Александр Золотько

Мент: Рождество по-новорусски

Глава 1.

Снег вкусно похрустывал под ногами. В другое время Олег Андреевич Фомин назвал бы такое похрустывание приятным, но когда нужно тихо следовать за объектом наблюдения, оценки очень многих вещей сильно изменяются. Вот как оценка легкого бодрящего морозца.

Это с утра, после теплой постели и крепкого кофе морозец был воспринят как бодрящий. А вот после восьми часов практически беспрерывных передвижений по заснеженному городу легкий морозец мелкими шажками успел неоднократно пробежаться по организму Фомина, не смотря на предусмотрительно надетое теплое белье.

С другой стороны, Фомин признавал, что если исключить возникшее сегодня у объекта желание к длительной пешеходной прогулке, то вел себя объект исключительно удобно. Он не выходил на пустынные улицы, не нырял в проходные дворы и не пытался скрыться в суете магазинов или рынков. Вел себя объект как положено обычному рядовому гражданину, не подозревающему о том, что вот уже почти две недели за ним ходит хвост. И не один.

Олег Фомин был профессионалом, и как профессионал великолепно понимал, что один, даже самый талантливый филер имеет слишком много шансов попасться на глаза. Посему Фомин работал бригадой, имея, на всякий случай, пару толковых ребят на подстраховке.

Хотя, если быть совсем честным, нынешний объект в подобном эскорте не нуждался. За две недели он продемонстрировал Фомину и его людям все свои привычки, большая часть из которых, по мнению Фомина, были вредными. Зато свидетельствовали о постоянстве характера объекта. Или клиента, как привык называть своих поднадзорных Фомин.

Утро у клиента начиналось достаточно поздно – часов около десяти. Клиент выходил из дому, зябко подняв воротник кожаной куртки, и следовал в бар, который находился метрах в пятидесяти от дома. Если в первый раз Фомин удивился, обратив внимание на неуверенную походку клиента, то после первого же дня наблюдения удивление сменилось брезгливостью.

Зайдя утром в бар, клиент заказывал стакан коньяку, выпивал его, гадливо морщась, а потом несколько секунд стеклянным взглядом смотрел на два кружочка лимона, приготовленные барменом. Иногда лимон съедался, иногда – нет. И это было единственным отличием в начале трудового дня клиента.

Следующую дозу в двести граммов коньяка он принимал около полудня, в кафе неподалеку от центрального рынка, закусив напиток половинкой пирожного-безе. Около двух часов дня клиент обедал в ресторане «Закат», заканчивая прием пищи, традиционным стаканом коньяку. Около шестнадцати ноль-ноль, независимо от погоды, клиент снова выпивал стакан коньяку, но уже возле небольшого кафе-киоска и к девятнадцати ноль-ноль прибывал в клуб «Кентавр», где либо уединялся с владелицей клуба в ее кабинете, либо развлекался игрой на бильярде. Как показало наблюдение, за время игры, до двадцати четырех часов, маленькими рюмками клиент принимал еще около трехсот граммов любимого им напитка.

Возвращался он домой своим ходом, чаще всего пешком, на ногах держался достаточно уверенно, но Фомин постоянно боялся, что однажды клиент упадет в сугроб, и придется его либо оставлять на верную смерть, либо тащить домой на себе.

Хотя заказчик строго предупредил о недопустимости засветки наблюдения.

А желание заказчика для Фомина всегда было законом. По ряду причин.

Еще работая на государство, Олег Фомин был особо отмечен тем, что имеет дар оставаться незаметным и не привлекать к себе внимания, и то, что он никогда не отклонялся от задания. И не уклонялся. Наблюдать за людьми Фомину даже нравилось.

Потом, став, как и многие его коллеги, частным детективом, Фомин умудрился стать очень частным детективом. Хотя детективное агентство юридически было совершенно независимым, но на практике оно выполняло заказы только одного человека. Заказов было не много, но оплата поступала даже тогда, когда непосредственной работы не было. Работать на кого-либо другого Владимир Родионыч запрещал. Но платил хорошо. И что больше всего нравилось в работодателе, ставя Фомина на след, он выдавал максимально полную информацию о клиенте. О подготовке, о привычках, о профессии… И так далее.

О нынешнем клиенте информация была не просто полной. Она была исчерпывающей. И поначалу – настораживающей.

Водить нужно было не просто человека бывалого. Ходить нужно было за опером с многолетним стажем и таким послужным списком, что будь у Фомина выбор, он бы поостерегся брать подобный заказ. Но выбора не было, да и напряжение прошло довольно быстро.

Бывший опер совершенно конкретно спивался, и было совершенно непонятно, как он умудряется еще оставаться на службе и даже посещать иногда областное управление милиции.

На лице бывшего опера постоянно имела место щетина, кожанка была постоянно выпачкана то ли мелом, то ли известкой, а черная вязаная шапочка видала свои лучшие времена несколько лет назад.

К своей работе Фомин старался относиться без эмоций, но к этому клиенту испытывал чувство жалости. Месяца три назад что-то случилось, и бывший капитан-оперативник вдруг стал подполковником и начальником какого-то загадочного оперативно-контрольного отдела. Даже до Фомина дошли слухи о том, что приказ об этом исходил чуть ли не от самого министра внутренних дел, а начальник штаба областного управления, в подчинении которого номинально находился новоиспеченный отдел, очень слабо представлял себе его функции.

И, как часто бывает, сделал для себя вывод Фомин, быстрый взлет бывший капитан пережил плохо. И будущего у него явно не было.

Фомин помотал головой и посмотрел на стоящую неподвижно возле фонарного столба фигуру клиента. Правильно, подумал Фомин, два бокала пива к стакану коньяку на таком морозе не минуемо заставят наплевать на принципы морали и нравственности. Улица, к счастью, пустынная, слабо освещенная, и можно было отправлять свои естественные надобности не торопясь. Если не бояться мороза.

Но клиент был уже в том состоянии, когда уходит страх не только перед обморожением, но и вообще перед чем бы то ни было.

Наконец фигура качнулась, обогнула столб и двинулась к темному провалу арки в пустующем по случаю предстоящего сноса, доме. Это было не хорошо, так как двор имел минимум два выхода на другие улицы. Кроме этого, клиент мог просто заблудиться в руинах. Заблудиться и замерзнуть.

Или случайно уйти из-под наблюдения.

Фомин достал трубку мобильного телефона.

– Да? – сразу же ответил Кирилл.

– Клиента понесла нелегкая в проходной двор, – сказал Фомин.

– В пятом доме?

– Да.

– Я подъеду к Садовой, а Гриша – к выходу на бульвар, – сказал Кирилл.

– Лады, – согласился Фомин. – Я пойду за ним следом. Если что – включу маячок.

– А на всякий случай, – предложил осторожный как всегда Кирилл, – я подтяну ко двору машину прикрытия.

Фомин посмотрел вслед уходящему клиенту. Того как раз здорово качнуло и бросило к стене. Но на ногах он удержался.

Подстраховка выглядела нелепо, но были правила, от которых Фомин и его люди не отступали.

– Подгоняй, – согласился Фомин и спрятал телефон в карман.

Клиент медленно двигался к арке.

Фомин тяжело вздохнул и потер руки, не снимая перчаток. Замерз. И обидно, что придется ходить за этим алкоголиком еще непонятно сколько. Во всяком случае, Владимир Родионыч, получая очередной рапорт, ни о какой отмене заказа не говорил.

Наконец клиент скрылся в арке.

Фомин усмехнулся. Новички в сложном искусстве наружного наблюдения бросились бы следом, чтобы не потерять клиента. И свободно могли напороться на него. И вовсе не обязательно, чтобы клиент стремился выяснить, следят за ним или нет. Клиент мог совершенно искренне ошибиться адресом, или укрыться в подъезде только для того, чтобы застегнуть без свидетелей ширинку.

Выждав еще с минуту, Фомин, не торопясь, подошел к арке, заглянул в нее и никого не обнаружил. Клиент прошел глубь двора.

Снег продолжал похрустывать, мешая слушать. Фомин замер. Клиент продолжал идти, скрипя снегом и бормоча себе что-то под нос.

Фомин пошел следом.

Пересек пустынный, засыпанный снегом двор, свернул за угол.

В лицо уперся луч света.

Это было так неожиданно, что Фомин дернулся, шагнул назад, зацепился ногой за сугроб и сел.

– Привет, – сказал голос из-за фонаря, и Фомин понял, что голос этот принадлежит клиенту.

Только вот был он спокойный и совершенно трезвый.

– Уберите фонарь, – потребовал Фомин, демонстрируя всем своим видом, что он, как и любой другой на его месте, испуган и возмущен такой нелепой и неуместной шуткой.

Фомин попытался встать.

– Сидеть, – коротко приказал клиент.

Можно было, конечно, наплевать на это требование, но из темноты за фонарем выдвинулась рука, в которой был пистолет.

– Со зрением все нормально? – спросил клиент.

Фомин кивнул, изображая растерянность и лихорадочно соображая, что теперь делать и как выходить их этой дурацкой ситуации. Похоже, алкоголик вдруг заметил слежку, и сработали остатки рефлексов.

– Вам нужны деньги? – неуверенным голосом спросил Фомин.

В конце концов, с точки зрения случайного прохожего, все это могло походить на банальное ограбление.

– Деньги нужны всем, – сказал клиент.

– Так возьмите, – Фомин медленно поднял руку ко внутреннему карману куртки.

– По-моему, у нас недоразумение, – сказал клиент, и фонарь немного переместился в сторону.

И приблизился на пару шагов. Фомин услышал, как злорадно хрустнул снег.

Сейчас рядовой обыватель должен ужа начинать впадать в истерику, решил Фомин и, дернув щекой и не забыв дрогнуть голосом, выпалил:

– Что вам от меня нужно? Я этого так не оставлю… Вы знаете, что я…

Фразы были нарочито нелепы и в подобной ситуации совершенно бесполезными или даже вредными. И строились эти фразы в расчете на то, что нападавший поверит, что за ним шли случайно. В конце концов, Фомин точно знал, что перед ним не урка какой-нибудь, а сотрудник милиции. Пусть даже спивающийся.

– Похоже, – сказал спивающийся сотрудник милиции. – И даже истерика звучит. Я бы поставил за артистизм пять-шесть. А вот за технику исполнения – около трех.

– Я…

– Ты, – подтвердил клиент. – Тебя зовут Олег Батькович Фомин, и знаешь, что это значит?

Хреново, подумал Фомин.

– И что это значит?

– А это значит, что ты сейчас очень медленно расстегнешь куртку, потом медленно ее распахнешь и осторожно, как стеклянный, достанешь свой пистолет. Двумя пальцами за рукоять. Если на каком-либо из этих простеньких этапов ты заспешишь, или, не дай Бог, дернешься, я тебя застрелю.

У Фомина мелькнула мысль поспорить, выигрывая время, или все-таки попытаться схватиться за оружие, но…

– Я бы на твоем месте не рисковал, – сказал клиент. – Тут понимаешь, какая фигня получается, ты в перчатках, да еще с мороза. А пистолет, как я полагаю, носишь на предохранителе. И без патрона в стволе. Ведь без патрона?

Фомин промолчал.

– Вот видишь, – фонарь чуть качнулся, словно державший его сочувственно пожал плечами. – Прикинь, сколько времени уйдет на то, чтобы его достать, снять с предохранителя, передернуть затвор… Я ведь и застрелить смогу. Запросто.

Фомин почувствовал, как пересохли губы.

– А ты губы на морозе не облизывай, – посоветовал клиент, – обветрятся и потрескаются на фиг. Ты давай, куртку расстегивай и ствол доставай.

Фомин сидел в снегу неподвижно.

– Товарищ не понимает, – констатировал клиент. – И это печально. Тогда – по пунктам.

Грохнул пистолет.

Пуля сорвала с головы Фомина шапку. Голове разом стало холодно, хотя лицо бросило в жар.

– Это я тебе демонстрирую виртуозную стрельбу. Теперь я тебе объясняю всю безысходной твоего положения. Я – сотрудник милиции… Только не нужно сейчас демонстрировать радость и рассказывать мне о случайности. Я сотрудник милиции и ношу с собой табельное оружие. Так?

Фомин пожал плечами.

– Так. И еще я имею право его применять. Согласен? Согласен. И мы оба знаем, что ты носишь в «босоножке» под курткой пистолет. И что этот пистолет не зарегистрирован. Так что, статья уже есть. Но и это не все.

Фонарь еще приблизился.

– Предположим, что я шел по важным ментовским делам, а на меня кто-то напал и выстрелил в меня из пистолета. Я применил оружие в ответ и, как полагается славному орлу-оперу, поразил супостата прямо в лоб. Со второй пули, потому что первой я только сбил ему шапку. Ты же работал в органах, Фомин, ты можешь оценить простоту и изысканность ситуации. Оценивай давай, а то простатит насидишь.

Свет фонаря резал глаза и доставал, как показалось Фомину, через глаза до самого затылка. И картинка, нарисованная клиентом, была очень логичной и завершенной. И совершенно безысходной. Или почти безысходной.

Фомин медленно расстегнул змейку на куртке, отодвинул полу в сторону. Нащупал пистолет.

– Аккуратно, – напомнил клиент.

Фомин взял пистолет двумя пальцами.

– Бросай его мне, – подсказал клиент. – Под ноги.

Пистолет негромко стукнулся о землю, покрытую снегом.

– Вот теперь продолжаем разговор, – довольным тоном произнес клиент. – Как меня зовут?

– Я не знаю, – пробормотал Фомин.

– Ответ неверный.

Пистолет снова грохнул, и снег взметнулся возле правой ноги Фомина.

– Это значит, что я, прежде чем стрелять на поражение, попытался попасть нападавшему по ногам, но не получилось, – сказал клиент. – Извини, но больше промахов не будет, а то мне будет стыдно смотреть в суровые лица коллег с такими результатами по стрельбе.

– Вас зовут Юрий Иванович Гринчук, вам еще нет тридцати семи лет, вы начальник оперативно-контрольного отдела в звании подполковника. Звание это получили три месяца назад. Имеете прозвище. И свои, и уголовники вас иногда называют Зеленым. И сами вы иногда этой кличкой пользуетесь. Не женаты. Поддерживаете близкие отношения с владелицей ночного клуба «Кентавр» … Можно я встану? Снег подо мной тает, холодно и мокро.

– Потерпишь, – сказал Гринчук.

Фомин сплюнул.

– Сам все накопал, или сказал кто? – поинтересовался Гринчук.

– Да какая разница.

Фомин начал волноваться и даже оглянулся через плечо. Группа прикрытия катастрофически опаздывала. Доставая оружие, Фомин нажал на кнопку тревожного маячка, и ребята, по всему, уже должны были прибыть на место. Тем более что грохот выстрела должен был долететь и до проходного двора.

– Я, собственно, о чем, – сказал подполковник Гринчук, подойдя почти к самому Фомину. – Я, собственно, о том, что за мной следить не нужно. И даже просто нельзя. Это опасно. Я не стану спрашивать тебя о заказчике, но передай ему, старому хрену… Постарайся дословно. Так вот, передай ему, старому хрену, что если он еще раз попытается выкинуть такой фокус, то неприятности будут не только у исполнителей, но и у него лично. Я человек простой, и друзья у меня люди спокойные, но свою личную жизнь мы будем защищать всеми имеющимися у нас средствами. И очень болезненными. Все запомнил?

– Все.

Куда подевались Андрей и Николай, блин, зло подумал Фомин. Или?

– Да, кстати, – словно что-то вспомнил Гринчук. – Отдай мне свою мобилу, документы, деньги…

– Да я…

Пистолет приблизился к лицу Фомина, и запах сгоревшего пороха стал совершенно явственным.

– Пожалуйста, – сказал Гринчук.

Фомин вынул бумажник, ключи, телефон. Гринчук ловко подхватил все это рукой с пистолетом.

– Пока, – сказал подполковник. – Приятно было познакомиться. Если у тебя еще появится лишняя волына, мобила или бабки – заходи, милости просим. Только не стоит это того. Медицина сейчас стоит просто безумных денег. Не окупится.

Фонарь погас. Заскрипел снег.

Перед глазами Фомина плавали разноцветные пятна.

Фомин взял пригоршню снега, приложил к лицу. Встал.

Хреново. Как хреново. Брюки были мокрыми, будто он обмочился от страха, да и страшно было на самом деле. Давно Фомину не доводилось испытывать такую ярость, смешанную с абсолютным бессилием. Давно его не унижали так явно и так бесстыдно.

Фомин посмотрел в ту сторону, куда ушел Гринчук. К бульвару. Там его должен поджидать Гриша. Телефона нет. Уже нет, поправил себя Фомин. Бежать вдогонку за Гринчуком – значило нарваться на неприятность.

Фомин побежал назад, через проходной двор к арке. В машине прикрытия есть телефон, нужно предупредить Гришу и Кирилла… В арке Фомин замер.

Возле стены, плечом к плечу сидели Андрей и Николай, группа прикрытия в полном составе. Фомин наклонился к ним. Дышат. Куртки расстегнуты, карманы вывернуты. Ни оружия, ни денег, ни телефонов.

Фомин выругался и, подхватив под мышки Андрея, сидевшего ближе к улице, потащил его к машине. Голова у Андрея болталась, из уголка рта протянулась ниточка слюны.

Как это он умудрился? Как этот чертов Гринчук…

Машина, специально оборудованная «БМВ», тоже пострадала. Лобовое стекло было выбито. Как, впрочем, и заднее. На капоте лежат вырванный руль, а ключ зажигания, как скоро выяснил Фомин, был заботливо сломан в замке.

Фомин выматерился, и продолжал отводить душу матом до тех пор, пока его группа прикрытия не стала приходить в себя. Это произошло минут через тридцать.

– Через пол часа, – рассказывая на следующий день всю эту историю Полковнику, Владимир Родионыч даже встал с кресла, что свидетельство о раздражении, сравнимому с яростью. – Через пол часа мой человек смог привести в чувство двух своих помощников и лишь для того, чтобы обнаружить двух других на Садовой и на бульваре в столь же плачевном состоянии и в столь же пострадавших машинах. Причем, если на бульваре наш человек…

– Ваш человек, – поправил Полковник.

– Что?

– Я говорю – Ваш человек.

– Да, мой человек. Вот мой человек сообщил о том, что к нему подошел один такой крупный парень, уголовного типа…

– Браток, – сказал Полковник.

– Что?

– Иван Бортнев, в просторечии – Браток. Ныне прапорщик, подчиненный подполковника Гринчука. В прошлом – работал на Гирю.

– Я это превосходно помню, – голос Владимира Родионыча чуть не сорвался на крик, но все-таки удержался в диапазоне чуть повышенного. – А на Садовой машину громила целая группа каких-то цыган…

– А вот это уже работа Михаила, – подсказал Полковник. – С цыганами – он близко дружен. И, кстати, я полагаю, что обоих из группы прикрытия вырубал, извините за выражение, тоже он. И что, вы говорите, Гринчук попросил передать заказчику?

Владимир Родионы замер, желваки на его лице вздулись и опали. Одернув манжеты белоснежной рубашки и поправив галстук, Владимир Родионыч сел в свое кресло за письменным столом.

– Вам кажется это смешным? – желчным голосом осведомился Владимир Родионыч.

– Нет, что вы.

Полковник взял со стола нож для бумаги и поднес его к глазам, будто что-то в этом предмете ужасно его заинтересовало.

– Я просто хочу понять, почему это вас так задело?

– Старым хреном, извините, меня не называли… Никогда меня так не называли, – взорвался, наконец, Владимир Родионыч. – И ваш этот сопляк…

– Наш сопляк, – поправил Полковник очень тихим и ровным голосом. – И я не стал бы называть подполковника Гринчука сопляком.

– А меня старым хреном вы называть бы стали?

– Нет, – Полковник вздохнул и отложил нож в сторону. – Вас я старым хреном называть не стал бы ни в коем случае. Но почему вы решили, что подполковник Гринчук имел ввиду именно Вас? Если никто и никогда Вас так не именовал. Он, может, и не знал, кто послал Фомина.

– Знал он все, – Владимир Родионыч немного успокоился. – Знал и Фомина, и о том, кто его нанял. И сделал все это специально, чтобы уязвить меня.

– Что вы говорите! – всплеснул руками Полковник. – А ведь мне он казался таким уравновешенным, методичным и спокойным. И, это, не склонным к нарушению субординации.

Полковник снова потянулся к ножу на столе.

– Да оставьте вы в покое этот нож, – вспылил Владимир Родионыч, схватил нож и швырнул его в сторону.

Нож завибрировал, воткнувшись в спинку кресла возле стены. Оба, и Полковник и Владимир Родионыч замолчали, немного ошарашено глядя на него.

– М-да, – сказал Полковник, – бывает. Но с другой стороны, вы ведь обещали и давали гарантии, что в работу Гринчука и его людей никто лезть не будет. Вы, помниться, говорили ему при личной встрече, что он будет подотчетен только Совету. А мне вы говорили, что наш мент для новых русских будет работать независимо от всех и выполнять свою работу по предотвращению и раскрытию преступлений именно в нашей с вами среде. Среди, извините за некоторую тавтологию, новых русских, как вы их изволили называть, дворян.

– Изволил. И говорил. Но…

– У Гринчука просто не было еще возможности проявить себя…

– Зато было более чем достаточно возможностей проявить себя в других областях. Беспробудное пьянство – вы читали отчеты Фомина – разгульный образ жизни, два пьяных дебоша в прошлом месяце. И его подчиненные отстают не слишком далеко. Этот ваш Браток… – Владимир Родионыч сделал паузу и посмотрел на Полковника, тот промолчал. – Ваш Браток принял участие в одном из дебошей своего шефа и дважды встревал в драку с охранниками наших новых русских дворян.

– И как результаты?

– Один-один. А что?

– Нет, ничего, продолжайте. А Михаил…

– Вот к Михаилу претензий почти нет, – Владимир Родионыч. – Никого не убил и не искалечил. Даже странно думать, что этот милый и улыбчивый парень психически нестабильный убийца. Причем, закодированный и отбракованный армией. За эти три месяца, как мне кажется, вся женская обслуга перебывала в его постели. И я очень удивлюсь, что дело ограничилось только обслуживающим персоналом.

– Были скандалы?

– Нет, и это странно. Это очень странно. Такое чувство, что дамы безумно счастливы получать от него знаки внимания, при этом совершенно не ревнуют его.

– Этому можно только позавидовать, – улыбнулся Полковник.

– Это можно прекратить в два дня, – резко бросил Владимир Родионыч. – Это уже даже не интересно. Все наши друзья уже даже перестали интересоваться деятельностью оперативно-контрольного отдела. Название, кстати, придумал ваш Гринчук.

– Какой я должен сделать вывод из всего сказанного? – спросил Полковник уже официальным тоном, вставая с кресла.

– Из всего сказанного вы должны сделать следующий вывод. Нам не нужны алкоголики и бездельники. И дело не в том, что я не желаю платить деньги впустую. Дело в том, что я, как и другие члены Совета, не желаю компрометировать нас всех, и вашу идею о необходимости должности Мента для новых русских. Посему… Какое сейчас число?

– Тридцатое декабря, – Полковник посмотрел на елочку, стоящую на письменном столе. – Завтра – Новый год. Все будут дарить друг другу подарки и прощать мелкие грешки.

– Я даю вашему алкоголику неделю…

– До Рождества, – сказал Полковник.

– До Рождества. Я даю неделю, чтобы он предоставил мне отчет о проделанной работе. И если этот отчет меня не устроит… Или если его еще раз увидят пьяным… Он и его люди останутся без работы. И без погон, – Владимир Родионыч удовлетворенно откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

– И, как я подозреваю, – вопросительным тоном произнес Полковник, – оставаться трезвым на праздники алкоголику невозможно, а отчет, в котором не будет ничего, вас, естественно, не устроит.

– Ну… – неопределенно пожал плечами Владимир Родионыч.

– Гринчук после Рождества останется без работы, Браток вернется в бригаду, а Михаил… Что прикажете делать с Михаилом? Ведь вы же прекрасно знаете, что любой срыв может привести его в боевой режим, а единственный, кто знает код выведения из него – это Гринчук.

– А это уже ваше дело. Это вы передали код Гринчуку. Так что устранение Михаила – тоже ваша забота. И это обсуждению не подлежит, – Владимир Родионыч даже хлопнул ладонью по столу, словно ставя точку.

– Я могу идти? – спросил Полковник.

– Я вас не задерживаю, – ответил Владимир Родионыч.

– До свидания.

Полковник повернулся к двери, подошел к ней и взялся за дверную ручку.

– Вы что-то сказали? – спросил Владимир Родионыч.

– Я? – удивленно обернулся Полковник. – Нет.

И вышел.

Хозяин кабинета смотрел на дверь некоторое время молча. Странно. Полковник всегда такой выдержанный, спокойный. Корректный. Он действительно не мог такого сказать. Тем более, вслух и в присутствии Владимира Родионыча. Если бы не все это, Владимир Родионыч мог поклясться, что уравновешенный и корректный Полковник, подойдя к двери, произнес…

Владимир Родионыч взял со стола кожаную папку. Открыл. И через секунду бросил на стол.

Но ведь он явственно слышал. Хрен старый.

Хрен старый, повторил Полковник, спускаясь в лифте. Старый пересохший хрен. Ясно, что решение принято однозначно. И понятно, что от решения судьбы Михаила не уйти. И понятно, также, что вина в возможной гибели Михаила есть и его, Полковника. И ведь хотелось все сделать как лучше.

И все складывалось нормально.

Полковник кивнул охраннику на выходе и вышел на крыльцо. Водитель заметил его и подогнал машину к ступенькам.

Как он мог ошибиться в Гринчуке? Как твердый, неподкупный и гордый капитан превратился всего за три месяца в спивающегося и опустившегося человека? Как?

Полковник сел на заднее сидение.

С другой стороны, Зеленый был человеком действия, человеком, живущим работой. И работа эта, постоянная борьба не столько с преступностью, сколько с идиотизмом начальства, была для него вместо наркотика. Отобрали наркотик, и Юрий Иванович решил заменить ее выпивкой. И заменил. И, считай, погубил себя окончательно.

И убил Михаила.

Полковник покачал головой. Бедняга Михаил. Вначале его втолкнули в армейскую программу психокодирования и стали готовить на суперубийцу. Потом, убедившись, что даже под внушением он не способен смириться с необходимостью убивать, его списали, дали новую личность и новую биографию.

А потом Полковник попытался использовать его для программы Мент для новых русских. Ментом должен был стать Гринчук, а Михаил, со своими способностями, должен был обеспечивать силовую сторону деятельности.

И вот – провал.

Черт. Полковник заметил, что машина все еще стоит перед крыльцом, а водитель терпеливо ждет, поглядывая в зеркало заднего вида.

– Поехали к большому дому.

Машина тронулась.

Полковник глянул на часы. Десять часов пятнадцать минут. По расписанию Гринчука – время приближается к завтраку. К первому стакану коньяка в баре неподалеку большого дома.

– Остановишься возле бара, – сказал Полковник.

Водитель если и удивился, то виду не подал. Он уже давно привык, что Полковник имеет привычку забираться в самые странные и неподходящие для людей приличных, места.

С Гринчуком в любом случае нужно было поговорить. И подготовить его к тому, что… Нет, к решению проблемы с Михаилом Зеленого лучше не привлекать. За эти три месяца они, похоже, успели сдружиться.

Гринчук, Гринчук, что же ты наделал! Если бы хоть не твоя последняя выходка. Назвать самого Владимира Родионыча… Нет, он, конечно, старый. И, возможно, хрен. Но выслушивать подобные заявления от кого бы то ни было Владимир Родионыч не станет. Так что вчера, расправившись с наблюдением и оскорбив уважаемого человека, Гринчук…

Машина остановилась. Бар.

Водитель вышел из машины, открыл дверцу, затем, закрыл ее за Полковником и, нажав на кнопку замка, двинулся в бар. Полковник тяжело вздохнул, пропуская водителя. Меры безопасности еще никто не отменял.

Бар был маленький, с пошарпаной стойкой и четырьмя столиками. Сонный бармен привычно перетирал стаканы, тихо играла музыка. Водитель прошел к первому столику и сел так, чтобы видеть одновременно и входную дверь и все помещение. Хотя наблюдать было не за кем.

За столиками никого не было, только на одном из трех табуретов перед стойкой сидел подполковник милиции Гринчук. На стойке перед ним стоял высокий стакан с прозрачной коричневой жидкостью. И маленькая тарелка с двумя кружками лимона.

На вошедшего Гринчук не посмотрел. Словно на что-то решившись, он разом опрокинул в себя стакан. Поморщился, взял с тарелки лимон и съел его, с видимым отвращением.

– Здравствуйте, Юрий Иванович, – сказал Полковник.

– Гутен морген, гер оберст, – ответил, не поворачивая головы, Гринчук. – Коньячку?

Бармен поставил на стойку маленькую рюмку. Уже с коньяком.

– Не с утра, – ответил Полковник.

– Напра-асно, – протянул Гринчук, взял рюмку и опрокинул в рот. – У Саши для своих есть оч-чень неплохой коньячок-с. Очень.

– Так я тут не свой, – сказал Полковник.

– Напрасно.

Гринчук повернулся на табурете лицом к Полковнику.

Н-да, подумал Полковник. Щетина, отросшие волосы и погасший взгляд. Три месяца назад это был совсем другой человек. Человек, способный противостоять сильным мира сего.

– Послушайте, Полковник, – Гринчук наклонился к Полковнику, и на того пахнуло запахом лимона и коньяка. – Мне кажется, что вы чем-то опечалены. Нет?

– Да, – сказал Полковник.

– А хотите, я угадаю, чем именно? – спросил Гринчук.

– Угадали, – Полковник потер переносицу.

– И что сказал старый хрен?

– Знаете, Юрий Иванович, это, в конце концов, просто не прилично, такое говорить о пожилом и уважаемом…

– Старом хрене, – закончил Гринчук.

– Владимир Родионыч был в ярости.

– Я тоже был вчера в ярости, – серьезно сказал Гринчук. – Если бы там был Владимир Родионыч, то я с удовольствием посадил бы его рядом с ребятами в сугроб. Мне ведь…

Гринчук вовремя сообразил, что переходит на крик, и понизил голос.

– Мне ведь было обещано, что никто не будет лезть в мои дела. И что? Лезут. Подсылают хвост, причем, вооруженный. Его, кстати, счастье, что я не сдал его в ментуру.

– Конечно, он ужасно счастлив, оставшись без машин, связи и денег. Вы, между прочим, сейчас являетесь обладателем нескольких не зарегистрированных единиц оружия. Тем самым вы нарушили закон, и я…

– Откуда такая информация, полковник? – Гринчук улыбнулся и развел руками. – Или вы имели контакты с теми, у кого я оружие изъял? Да и нет у меня ничего. Можете обыскать.

Гринчук поднял руки.

– Прекратите паясничать, – потребовал Полковник. – Ситуация слишком серьезная, чтобы просто вот так зубоскалить. Вы понимаете, что вы можете потерять работу? Что вы уже практически ее потеряли.

– И хрен с ней, – засмеялся Гринчук. – Найду себе другую. Вон, в охранники пойду.

– В охранники пропойц не берут.

– Не берут, – подумав, согласился Гринчук. – Вон, к Гире наймусь, вышибалой. Он, говорят, завтра выходит из дурки. Или к своей Нинке в клуб пойду.

Ему явно было наплевать на печальную перспективу. И он, Полковник был готов в этом поклясться, даже доволен такой перспективой.

– Юра, у вас был шанс. У вас и у Михаила. И вы сделали все, чтобы этот шанс просрать. Извините за выражение. Вам дали шанс…

– Мне дали шанс? – переспросил Гринчук. – Мне никто шанса не дал. Вы сказали, что я должен защищать всех этих крутых засранцев от самих себя и друг от друга, что я должен быть чуть ли не участковым среди них, следить за трудными и вмешиваться, если появиться такая необходимость. Так?

– Так, – кивнул Полковник, которому очень не понравилась улыбка Гринчука.

Недобрая какая-то, волчья.

– Не так, – Гринчук неожиданно скрутил фигу и сунул ее под нос Полковника. – Вот что вы мне дали.

Водитель вскочил со своего места, но Полковник жестом остановил его.

– Вы получили квартиры, транспорт, деньги, полномочия. Даже в областном управлении на вас смотрят с опаской, ожидая неприятности от шустрого капитана, проскочившего в начальство не без высочайшей протекции. Вы скажете, этого недостаточно? – спросил Полковник.

– Для того, чтобы тусоваться? Чтобы иметь время на коньяк и баб? Вполне. А для работы… – Гринчук поманил Полковника пальцем и наклонился к нему. – А как я должен работать? Вы или Родионыч – кто-нибудь меня представил? Как я, по-вашему, должен вламываться в хаты ваших дворян? Морды бить охране? Надевать на крутых ваших пацанов браслеты? Браток вон дважды сделал замечания. Один раз сопляку семнадцати лет за то, что тот ударил официантку. Не успел опомниться, как его уже избили охранники и выбросили на улицу. Думаете, они обратили внимание на то, что у него была корочка?

– Я слышал, он восстановил равновесие?

– С охранниками? Да. А пацан тот ходит спокойно и плюет на Братка. С охранниками, кстати, Браток уже помирился. Но замечания вашим золотым мальчикам делать больше не хочет.

Полковник кивнул. Это да. Это они не подумали. Для них все было просто и понятно. А ведь действительно, Зеленый никакого статуса не получил. И это значило, что вес его слова в обществе был равен нулю.

– Извините, – сказал Полковник.

– На хрен мне ваше извинение, господин Полковник. Как я могу делать в таких условиях хоть что-нибудь? Я ведь никого не знаю. И никто не знает меня. А уж, тем более, Братка и Мишу. Так что попрете меня – не заплачу.

– А Михаила?

– А что Михаила?

– Вы подумали о том, что его никто просто так не отпустит, что единственный человек, кто его должен был контролировать, спился до потери человеческого облика, – Полковник замолчал, заметив любопытный взгляд бармена.

Гринчук тоже его заметил, поэтому обернулся к бармену и коротко мотнул головой в сторону. Бармен кивнул и ушел в подсобку.

– Так что Михаил?

– Если вас просто вышвырнут, то Михаила просто уничтожат.

– Чего? – Гринчук встал с табурета, и Полковник краем глаза заметил, что из-за стола снова поднялся водитель.

– Что слышали. Я ведь вам еще тогда сказал, что вы решаете, жить ему или нет. Тогда вы решили, что жить. Сейчас сделали, что нет.

– Мишку я вам не отдам, – немного спокойнее сказал Гринчук.

И в голосе его было столько уверенности, что Полковник поверил – да, за Михаила Гринчук будет драться. И это шанс. Шанс для них обоих.

– И вы готовы на многое? – спросил Полковник.

– Да.

– И даже бросите пить?

Гринчук замялся, посмотрел на пустой стакан:

– И бросить пить.

– Я вам верю, – сказал Полковник.

– Вот спасибо, – улыбка Зеленого стала ироничной до сарказма. – Что бы я без этого делал?

Полковник откашлялся.

– Я согласен с тем, что виноват в некотором роде в том, что вы оказались в таком неприятном положении… И я согласен с тем, что вы действительно не могли решать поставленные перед вами задачи. И я готов принять меры для того, чтобы… Понимаете, Владимир Родионыч поставил условие – до Рождества вы не должны пить, и в те же сроки должны представить отчет о проделанной за три месяца работе. Честно говоря, ваша последняя выходка сделала эти условия невыполнимыми, но…

Гринчук молчал, с иронией рассматривая собеседника.

– Я попытаюсь его отговорить, а вы со своей стороны постарайтесь, ну… – Полковник развел руками, – прийти на какое-нибудь мероприятие, где будет все общество. Вот, на новогодний бал, хотя бы. Там, возможно, мы вас и представим. В любом случае вы сможете произвести на Владимира Родионыча благоприятное впечатление более… э-э… ухоженным видом и трезвым поведением.

Гринчук потер небритый подбородок, поморщился.

– И вы думаете, что меня пустят на этот бал?

– Я поговорю с Владимиром Родионычем. Прямо сейчас, по телефону. Но вы должны будете извиниться…

– За старого хрена?

– Именно за старого хрена, – Полковник достал из кармана мобильник. – Да или нет?

Гринчук вздохнул:

– Да.

Полковник быстро набрал номер:

– Владимир Родионыч? Это Полковник. Я сейчас беседовал с Гринчуком…

Гринчук хмыкнул.

Полковник строго посмотрел на него, и Гринчук замолчал.

– Он раскаивается в своей выходке. Да. Готов принести вам свои личные извинения. Я понимаю, что этого недостаточно, но он убедил меня в том, что и мы с вами виноваты в его пассивности… Нет, я не сошел с ума. Мы действительно не определили его статус в обществе…

Пока Полковник излагал собеседнику свое мнение о недоработках руководства, Гринчук вынул из кармана свой мобильник и быстро набрал на нем сообщение. Нажал кнопку и спрятал телефон в карман.

– Да. Я обещаю. Если он сорвется, то я лично подам в отставку. Да. И завтра я бы хотел, чтобы он имел возможность присутствовать… И на остальных мероприятиях тоже. Это его работа. Люди должны его знать. А он должен знать их… Трезвый. И побритый. Да, я понял, – Полковник взвесил на руке телефон и посмотрел в лицо Гринчука так, будто собирался бросить в него телефон. – Вы приглашены завтра на бал. И сможете, наверное, поговорить с Владимиром Родионычем.

– Премного вам признателен, – поклонился Гринчук.

– Я за вас отвечаю.

– Я слышал, – улыбнулся Зеленый.

– У меня с утра болит голова, – пожаловался Полковник.

Гринчук открыл было рот, но промолчал, отвернувшись.

– И это правильно, – одобрил Полковник. – Молчать и выполнять. И сейчас вы встанете, Юрий Иванович, и пойдете в мою машину. Я сделаю еще один звонок и вас догоню.

– Есть, – сказал Гринчук и вышел из бара.

Водитель вышел вслед за ним.

Вот такие дела, сказал Полковник. В результате всего происшедшего, он зачем-то взял на себя эту ответственность, поставил на карту свою дальнейшую судьбу, и только для того, чтобы спивающийся мент мог получить еще один шанс. Полковник начал набирать на мобильнике номер. Нужно было предупредить жену, что сегодня он приедет поздно. Полковник понимал, что разговор и инструктаж затянется надолго. Не смотря на то, что Гринчук опытный опер, что он сможет сориентироваться в любой обстановке быстро и освоиться в ней почти безболезненно. Вообще Гринчук никогда ничего не делал просто так, не обдуманно. Гринчук – это…

Полковник спрятал телефон в карман и встал с табурета. Из подсобки как раз появился бармен. Гринчук никогда ничего не делал без умысла. И это не тот человек, который допустит прокол. С такими качествами нужно родиться, и потерять их невозможно. Даже за три месяца беспробудного пьянства. Пьянства?

– Стоять, – приказал Полковник, не успев даже сообразить, что и для чего делает.

Бармен замер, держа в руке стакан Гринчука.

– Дай сюда, – приказал Полковник.

– Что? – не понял бармен.

– Стакан дай сюда, – Полковник протянул руку за стаканом.

– А, стакан, – бармен кивнул, посмотрел на входную дверь, протянул стакан Полковнику, и когда тот уже к стакану прикоснулся, но еще не успел взять, разжал пальцы.

Щелк – стакан разлетелся на осколки, ударившись о край стойки.

– Неудачно как получилось, – покачал головой бармен.

– Вас, кажется, зовут Сашей? – спросил Полковник.

– Да.

– И вам нравится работать в этом баре?

– Это мой, – сказал бармен.

– И вы сейчас имеете все возможности этот бар потерять, – почти ласково произнес Полковник.

– А что я такого сделал? – плаксивым голосом протянул бармен.

– От стойки отойди, – приказал Полковник.

Бармен попятился, потом, когда Полковник решительно зашел за стойку, вообще вжался в угол. Полковник взял коньячную бутылку, открыл ее и понюхал. Попробовал на язык. Сплюнул. Взял вторую. На третьей замер, попробовал еще раз и засмеялся.

– Эту бутылку я возьму с собой, – сказал он бармену.

Тот только тяжело вздохнул.

– Хороший человек Юрий Иванович? – спросил Полковник.

– Сейчас таких не делают, – хмуро ответил бармен.

– Да и раньше таких делали штучно, – сказал Полковник и вышел из бара.

На улице шел снег. Легкие белые хлопья бесшумно опускались на город. Полковник подставил руку под снег. Поднес его к глазам. Оглянулся и решительно отряхнул руку.

Водитель открыл перед ним дверцу, и Полковник сел на заднее сидение, возле Гринчука.

– Леша, прогуляйся немного, – попросил Полковник, и водитель, так и не сев на свое место, захлопнул дверцу.

– Знаете, Юра, – задумчиво произнес Полковник.

– Нет, но если вы скажете, – перебил его Гринчук.

– Расскажу, – улыбнулся Полковник. – Давным-давно, еще в эпоху социализма, не ставшего развитым, работал инспектор ГАИ, который безжалостно бомбил на своем участке водителей. За любую мелочь. И народ всячески пытался всучить ему деньги, лишь бы он не делал запись или не пробивал дырку. Но гаишник денег не брал. Когда бедняга нарушитель уже совсем опускал руки, полагая, что ничего поделать нельзя, старшина вдруг добрел и предлагал разойтись полюбовно. Рядом была кафешка, вот туда гаишник вел нарушителя и предлагал угостить его стаканом коньяка. Тот платил бармену деньги, старшина пил стакан, закусывал конфетой и возвращался на свой пост.

– Ну? – сказал Гринчук, когда Полковник сделал паузу.

– А ничего. Просто никак не могли понять, как это он умудряется не упасть пьяным к концу службы, и не могли его обвинить во взяточничестве. Выпивка взяткой не считается. Пока кто-то не сообразил поинтересоваться, что именно ему наливает бармен. И оказалось, что бармен наливает ему холодный чай. А деньги, которые набегали к концу дня за не выпитый коньяк, отдавал старшине.

– Интересная история, – сказал Гринчук.

– Очень, – подтвердил Полковник. – Но я так полагаю, что вы ее знали.

Полковник протянул Гринчуку бутылку, которую прятал под пальто.

– Сам придумал, – сказал Гринчук. – Как догадались?

– Вы слишком разумный человек. Я еще помню, как три месяца назад вы умудрились обмануть всех, даже очень осторожных и подозрительных людей. Кроме этого, вы слишком торопливо опростали ту рюмку коньяка, которую предлагали мне. Она выходит за вашу обычную норму, но вам было нужно, чтобы от вас пахло.

– Ага, – кивнул Гринчук.

– И все эти три месяца вы зачем-то дурили головы всем вокруг, изображали пропойцу. И если бы я сегодня вас случайно не застал в баре…

– Именно, – усмехнулся Гринчук, – сегодня. В баре. Средь шумного бара. Случайно.

– Вы бы так и продолжали… Стоп, – оборвал себя Полковник. – Что значит – случайно? Вы хотите сказать, что та рюмка была специально приготовлена для меня?

– Понимаете, Полковник, если бы внимательно почитали отчеты бедняги Фомина, то знали бы, что я обычно не задерживаюсь в баре. Принимаю свою дозу и ухожу.

– Вы откуда-то знали, что я…

– А куда бы вы делись? – спросил Гринчук. – После такого неприятного происшествия и после прямого оскорбления самого Владимира Родионыча.

– И ваша вчерашняя выходка была только для того, чтобы заставить меня с вами поговорить и… вы что хотели попасть на новогодний бал? – Полковник потрясенно смотрел на совершенно спокойного Гринчука. – Вы не могли найти более простого способа?

Гринчук широко улыбнулся:

– Понимаете, Полковник, теперь я не просто приглашен на бал, я еще приглашен лично Владимиром Родинычем. И если что-то теперь на балу пойдет не так – виноваты не вы. Виноват только он сам.

– Но ведь это я уговорил…

– Не будет же он об этом в голос кричать, – Гринчук потер руки. – Знаете, чего я не люблю больше, чем когда меня переоценивают?

– Кажется, знаю, – сказал Полковник, – это когда вас не ценят вообще.

– Правильно. Ну, мне пора. Много работы, – Гринчук открыл дверцу.

Рядом остановилась другая машина. Полковник присмотрелся – за рулем сидел Браток. На заднем сидении – Михаил.

Гринчук помахал рукой, обошел машину и сел на переднее сидение. Машина уехала.

Все произошедшее было так неожиданно и так обидно, что у Полковника появилась мысль достать телефон и позвонить Владимиру Родионычу.

* * *

– А если он позвонит этому, Родионычу? – спросил Браток.

– И что скажет? – вопросом на вопрос ответил Гринчук. – Что мы его кинули? И что САМОГО Родионыча тоже кинули? Теперь Полковник будет помалкивать.

– А нельзя было с ним просто договориться? Просто предупредить, – спросил Михаил. – Нормальный ведь мужик.

– Полковник? Нормальный мужик, только актер из него – никакой. Мы бы потеряли всю достоверность чувств и эмоций. К тому же, не думаю, что он разрешил бы то, что мы планируем на завтра.

– Я бы тоже не разрешил, – сказал Браток, – если бы власть имел.

– В том-то и дело, товарищ прапорщик. У кого больше звезд, тот и умнее, – засмеялся Гринчук.

– Так он, между прочим, полковник, – напомнил Михаил.

– В отставке, а это не считается, – Гринчук снова засмеялся.

Браток покачал головой.

– Там возле ателье стоянка разрешена? – спросил он.

– Товарищ прапорщик, вы все никак не привыкнете к тому, что вы прапорщик, – сказал Зеленый. – Мы можем останавливаться где попало и когда попало.

– Веселый вы сегодня, Юрий Иванович, – желчно сказал Браток. – Вот так на Новый год насмеемся, что к Рождеству плакать начнем.

– Ничего, – посерьезнев, сказал подполковник милиции Юрий Иванович Гринчук, – завтра все у нас получится.

А Полковник сидел на заднем сидении своего «мерседеса» и пытался себе представить, что именно произойдет завтра на балу. Он понимал, что Гринчук ничего не делает не обдумав. И вот это пугало особенно сильно.

Глава 2

Тридцать первое декабря – самый странный день в году. С одной стороны – вроде бы уже праздник, но люди продолжают работать, лихорадочно стараясь закончить хотя бы самые насущные дела. Встав в этот день рано люди к ночи не только не укладываются спать, а даже собираются в гости или гостей принимают. Накрывая стол, точно знают, что есть ночью все равно практически никто и ничего не будет, но накрывают, залезая в долги и проклиная всю эту суету.

Люди регулярно называют этот праздник семейным, но отмечают его чаще всего в многолюдных компаниях, отчего-то ставят перед собой задачу не спать всю ночь, не смотря на слипающиеся глаза, а потом, первого января целый день спят, вместо того, чтобы веселиться. Странный день. Сумбурный и суматошный.

Гринчук с самого детства испытывал по его поводу противоречивые чувства. Он честно ждал праздника целый год, наделся на что-то необычное, предвкушая подарки и угощения, а потом праздник наступал, принося с собой только усталость и легкое разочарование. И надежду на то, что в следующем году все будет по-другому. Иногда Гринчуку даже казалось, что именно из-за этого дня жизнь у большинства людей не складывается. Или идет наперекосяк.

Каждый год люди начинают с усталости, усталыми этот год проводят только для того, чтобы устало встретить год новый. Усталость.

Год за годом Гринчук давал себе слово плюнуть на условности и просто лечь тридцать первого декабря в постель часов в девять, почитать на сон грядущий скучную книгу и спокойно уснуть, не обращая внимания на праздничные вопли соседей, взрывы петард за окном, гимны и выступления президентов. И год за годом Гринчук это слово нарушал. Один раз, лет пять назад, ему почти удалось осуществить свою мечту, но интеллектуальный пацан Вася Ефимов, с интеллектуальной погремухой Болт, ткнул прямо перед новогодней елкой ножом не менее интеллигентного хлопца Гришу Кафеля, и капитану Гринчуку пришлось всю новогоднюю ночь мотаться по злачным местам, чтобы награда нашла героя.

А когда привез Болта в райотдел, пришлось писать кучу бумаг, борясь с совершенно новогодней усталостью.

Сегодня, в принципе, ничто не мешало Гринчуку лечь спать. Ничто. Кроме необходимости присутствовать на новогоднем балу самых крутых господ этого славного города. Успокаивало только одно – если все сложится как нужно, то будет изрядное количество людей, которым праздник понравится еще меньше, чем ему, подполковнику Гринчуку.

Гринчук встал с кровати, на которой сидел вот уже минут сорок, предаваясь печальным размышлениям и созерцанию новенького мундира. Своего новенького мундира, только вчера полученного в ателье. Нужно отдать должное, мастер постарался на славу, у Гринчука никогда раньше не было столь шикарного парадного мундира. Если быть до конца честным, что парадного мундира у него никогда не было, если не считать срочной службы в армии.

Гринчук подошел к висящему на стене мундиру и аккуратно стряхнул пылинку с погона. Странно, но обычно равнодушный к подобным вещам Гринчук, сейчас испытывал сильное желание… Вернее, два сильных, и, как обычно, противоположных желания. Ему одинаково хотелось поскорее надеть мундир и выбросить его в окно, прямо сейчас.

Странно, но практически такое же чувство испытывал в эту самую секунду еще один человек, совершенно не похожий на Гринчука. Человек этот стоял перед висящим на вешалке костюмом и размышлял, что будет лучше – надеть его и выйти на улицу, или выбросить к чертовой матери и остаться здесь. Здесь – это в научно-медицинском заведении, именуемом в просторечии дурдомом.

Человека звали Геннадий Федорович. Вернее, и Геннадий Федорович тоже. Еще его звали Гирей, и кличка эта точно передавала характер Геннадия Федоровича. Тяжелый был характер.

И мысли у Гири были тяжелые, малоповоротливые и опасные. Но если такая вот тяжелая мысль нарождалась в голове Геннадия Федоровича, то остановить ее было уже достаточно трудно. Мысль подталкивала к делам, а дела…

И за это тоже звали знающие люди Геннадия Федоровича Гирей. Лучше потом все восстановить заново, считал Гиря, чем искать обходные пути и ждать у моря погоды. Посему, когда чуть больше трех месяцев назад понадобилось заложить в украденную машину грамм сто взрывчатки, чтобы только припугнуть бывшего владельца клуба, Гиря решил, что динамита нужно больше. Гораздо больше.

И рвануло так, что погибло много народу, так рвануло, что, на воздух взлетело не только несколько десятков автомобилей на автостоянке, но и жизнь самого Гири взлетела на воздух.

Он уже должен был быть мертвым. Он уже несколько раз успел попрощаться с жизнью, но жизнь пока не спешила его покидать.

Погиб некто Андрей Петрович, контролировавший деятельность Гири от имени… Гиря и сам не знал толком, от чьего имени контролировал его Андрей Петрович. Гиря не знал, и не особо стремился узнать – иногда Гире удавалось предчувствовать грозящую опасность. Вот только тогда, с заминированной машиной он допустил ошибку. И, как потом понял, с поселком бомжей тоже. Бомжей прозывали Крысами, их поселок Норой, а располагалась Нора в овраге, как раз между клубом, купленным Гирей, и бывшей свалкой, на которой Гиря планировал разместить оптовый рынок.

Гиря так до конца и не понял, что именно произошло в Норе, кто именно взял на себя защиту никому не нужных Крыс. Он понял, что кто-то мог его, Гирю уничтожить, но почему-то не сделал этого.

И в дурдом Гиря попал после того, как обнаружил у себя в кабинете гранату. Не приготовленную к взрыву мину, и не тщательно поставленную популярную нынче растяжку, а «лимонку» с привязанной к чеке леской. И леска была просто обмотана вокруг корпуса гранаты.

Ужас, обида, жалость к самому себе в тот момент охватили Гирю с такой силой, что он рыдал и бился на полу до тех пор, пока ему не вкатили дозу успокоительного и не привезли сюда, в дурку.

Гиря поправил галстук на рубашке, висящей вместе с костюмом.

Выходить было нужно. Выходить было просто необходимо, так дела требовали его личного участия.

Закадычный конкурент Садреддин Гейдарович Мехтиев, хоть и не начинал войну за передел территорий, но давление его и его людей ощущалось постоянно. А подчиненные Геннадия Федоровича потихоньку расслаблялись и начинали поглядывать по сторонам. Некоторым из них – это доносили верные люди – было в падлу выполнять приказы пациента дурдома. И Гиря их понимал. Сам бы он никогда не стал гнуться перед чокнутым. И в другое время, даже месяца четыре назад, он не стал бы мешкать ни минуты с выходом из больницы.

Когда три года назад ему прострелили плечо и легкое, Гиря уже через неделю ходил сам, и лично принял участие в похоронах и стрелка, и заказчика.

И после этой гранаты в кабинете шок прошел достаточно быстро. Уже через пару дней Гиря успокоился и мог вспоминать обо всем происшедшем без ужаса и истерики. Еще через неделю врачи сказали, что нервы уже почти в порядке, насколько это вообще возможно с родом занятий Гири, через месяц эти же врачи констатировали значительное улучшение общего состояния пациента… Но Гиря все откладывал свой выход.

В отдельной палате клиники Гиря чувствовал себя в безопасности. Кто пойдет мочить сумасшедшего? В книге Фенимора Купера, еще в детстве, Гиря вычитал, что индейцы не трогали безумных. Еще тогда его поразила эта мысль, а после того, как ужас отпустил, и он мог спать спокойно по ночам, Гиря испытал чувство безопасности. Странное, забытое чувство.

Это чувство пьянило даже больше, чем выпивка и бабы. И чувство это давало возможность подумать не о том, что нужно выбивать бабки, забивать стрелки, контролировать бизнес. Чувство это позволяло просто подумать, без суеты и спешки, без необходимости принимать меры и срочно реагировать.

И все остальное вдруг стало казаться таким ненужным и далеким. Что из того, что Нинка, бывшая секретарша Гири, награжденная креслом директора небольшого ночного клуба «Кентавр», не берет на реализацию наркоту? Да, денег от этого становится меньше, но это там, за стенами спокойной и безопасной палаты. А здесь…

Гиря подошел к зарешетченому окну. Решетка, так раздражавшая вначале, теперь также рождала чувство покоя и безопасности.

На небольшом, огороженном белым кирпичным забором, дворе особого корпуса клиники стояло две машины. И машины эти приехали за ним, за Геннадием Федоровичем. И сам их вид раздражал Гирю. И фигуры охранников, маячащие возле машин, раздражали, и то, как они курят, как переговариваются друг с другом, жестикулируя и топорща пальцы.

Гиря оглянулся и с ненавистью посмотрел на костюм. Бросить все и уехать. Только…

Кому-то из ближайшего окружения может показаться удобным случаем для прихода к власти слишком уж долгое отсутствие шефа. И тогда даже палата не поможет. Не защитит.

И кроме этого, слишком уж настойчиво напоминал Гире Виктор Евгеньевич о необходимости личного участия в деятельности фирмы. И эта сволочь, похоже, тоже без особого сожаления отправит Гирю на живодерню.

Приходилось принимать решение. Болезненное решение.

И…

Зазвонил телефон.

– Да, – сказал Гиря.

– Здравствуй, дорогой! – жизнерадостным голосом произнес Садреддин Гейдарович.

– Привет, Саня, – Гиря беззвучно сплюнул.

– С наступающим тебя праздником, дорогой.

– И тебя туда же.

– Я слышал, что ты сегодня выходишь из… – Мехтиев сделал паузу. – Из санатория.

– Выхожу, – подтвердил Гиря.

– Очень хорошо, – обрадовался Мехтиев, – просто замечательно. Для меня это просто лучший подарок!

Радуется, сука, подумал Гиря. Что-то ему с меня нужно. Айзер чертов!

– Приезжай сегодня ко мне, дорогой, – радушно сказал Мехтиев. – Посидим, отдохнем…

– Отдохнул уже, – буркнул Гиря.

– Очень тебя прошу, – кажется, голос Мехтиева стал жестким.

Всего на пару секунд, но Гиря уловил.

– Я еще не решил толком, куда поеду. Разные были мысли… – Гире совсем не хотелось куда-нибудь ехать, тем более к Мехтиеву, но, похоже, Саня будет настаивать.

И это значило, что есть у него серьезный разговор. И обижать кавказца тоже не следовало. Пока, во всяком случае.

– Хорошо, – сказал Гиря.

– Спасибо, дорогой, – медовым голосом произнес Мехтиев. – Сегодня, часов в десять, да?

– Да, – сказал Гиря и выключил телефон.

– Сука чернозадая, – сказал Гиря, бросая телефон на кровать.

– Нет, какой козел, – покачал головой Садреддин Гейдарович. – Почему мне все время нужно иметь дела с такими козлами?

Али, помощник Мехтиева, только чуть усмехнулся.

– Ты вот улыбаешься, а мне не просто придется разговаривать с этим уродом, мне еще придется его развлекать и уверять в своей дружбе, – Мехтиев налил себе в стакан немного коньяку и отпил маленький глоток.

– Его давно нужно было убрать, – тихо сказал Али.

Али всегда говорил тихо, но собеседники обычно прислушивались к его словам.

– И что делать дальше? – осведомился Мнхтиев. – Воевать непонятно с кем? Ты же знаешь, что меня приглашал к себе этот… который крыша у Гири вместо Андрея Петровича.

– Виктор Евгеньевич, – подсказал Али.

– Да, это Виктор Евгеньевич, – Садреддин Гейдарович допил коньяк. – И ты знаешь, как он со мной говорил.

Али помнил, с каким настроением вернулся с той встречи Мехтиев. Помнил, как ругался его обычно спокойный шеф, как возмущался тем, что этот Виктор Евгеньевич оказался в курсе всей истории с гибелью своего предшественника, что знает, кто нанимал чистильщиков и даже сколько это стоило.

– Мне нужен Гиря, – сказал Мехтиев.

– А, может, лучше Зеленый? – совсем тихо предложил Али.

– Юрий Иванович? – Мехтиев задумчиво покрутил пустой стакан в руках, поставил его на стол и достал из кармана четки.

– Да. Ведь это же он тогда позвонил и сказал, кто заставляет Гирю наезжать на нас.

Мехтиев, опустив веки, задумчиво перебирал четки.

– Гринчук не станет с нами работать, – протянул Мехтиев. – Ты же знаешь.

– Знаю, – сказал Али.

Он прекрасно знал, что Гринчук взяток не брал. Знал также, что Гринчук человек умный и осторожный. Но теперь у него был слишком сильный аргумент, для разговора с круто поднявшимся ментом.

– Как вы думаете, Садреддин Гейдарович, – сказал Али, – а знают те, наверху, что это Гринчук нам сдал Андрея Петровича?

Пальцы Мехтиева продолжали, не торопясь, перебирать четки.

– Нам ведь нужно всего лишь, связаться с кем-нибудь из тех, кто над Виктором Евгеньевичем, и попытаться с ними подружиться.

– Попросим об этом все-таки Гирю, – сказал Мехтиев.

– Но ведь он и сам не знает, кто стоит за его крышей.

– Вот именно поэтому мы попросим Гирю. Гиря дурак, и если ему предложить красивую морковку, он побежит вперед, не задумываясь, – веки Мехтиева дрогнули, поднимаясь. – А с Гринчуком мы тоже поговорим. Потом. Когда начет суетиться Гиря. Зеленый, кажется, сейчас крутится как раз с теми, кто может повлиять на Виктора Евгеньевича. Зеленого нужно будет только немного подтолкнуть.

Мехтиев спрятал четки в карман.

– Ты вот что, Али…

– Да?

– Ты займись Зеленым и его друзьями. Посмотри осторожно, кто ему дорог, кто его приятель, любимая женщина… Все посмотри. Только очень аккуратно посмотри. Он очень осторожный и умный. И я бы не хотел, чтобы он заметил слежку и обиделся.

Али кивнул.

– Я очень не хочу, чтобы он обиделся, – Мехтиев встал из-за стола, – такие люди, как Юрий Иванович должны быть или друзьями, или…

Али снова кивнул.

– Пока я хочу с ним дружить, – сказал Мехтиев. – Пошли ему, кстати, подарок к Новому Году. Только…

– Что?

– Только такой подарок, чтобы он его принял. Не деньги-меньги, и не ящик коньяка… Придумай что-нибудь.

– Я придумаю, – сказал Али.

– И не в руки ему суй, как взятку, а…

– Я придумаю, – повторил Али.

– Придумай, – сказал Мехтиев, – праздник все-таки.

* * *

– Все-таки праздник, – сказал Гринчук в телефонную трубку.

– Праздник, – согласилась Нина. – Ты когда приедешь?

– И приеду ли я вообще…

– Знаешь, Гринчук, мне это начинает надоедать.

– Что именно? – невинным голосом осведомился Гринчук.

– Я, конечно, не твоя жена, и даже не любовница. Я так, баба для раз-два трахнуться…

– Это твоя версия.

– Это правда. И я не возражаю. Пожалуйста. Приезжай когда хочешь, делай чего захочется…

– В какой угодно позе… – подхватил Гринчук.

– Только говори, когда приедешь, чтобы я не ждала как дура, – Гринчуку показалось, что Нина всхлипнула.

– Ну не знаю, – сказал Гринчук. – Не знаю. Честное слово. Даже не представляю, что у меня будет этой ночью. Если смогу – приеду.

– А сможешь?

– Если жив буду – приеду, – Гринчук покосился на стоящего у двери Братка.

Тот укоризненно посмотрел на подполковника и ушел на кухню. Хлопнула дверца холодильника.

– Это опасно? – спросила Нина.

– Ага, – ответил Гринчук, – вначале для печени, потом для мозгов.

– Будь ты… – начала Нина, но Гринчук ее опередил.

– Не надо, Нина. Проклятия – дело такое, что и оглянуться не успеешь, как шерсть обсыпалась, и гробовщик мерку снимает. Я приеду. Постараюсь.

Нина повесила трубку.

Гричук тоже.

В комнату вошел Браток, держа в руках открытую бутылку пива. Посмотрел на Гринчука. Снова укоризненно.

– Что, Ваня, не нравлюсь? – спросил Зеленый.

– Не нравитесь, товарищ подполковник.

– И хрен с тобой, Ваня. Я не итальянская сантехника, чтобы всем нравиться. – Гринчук сунул руки в карманы и прошелся по комнате. – Да и итальянская сантехника нравиться людям потому, что в нее можно нагадить.

– Нинка ведь тоже – не унитаз, – сказал Браток. – Она ведь человек…

– Человек, – кивнул Гринчук, – а я тогда кто?

– Тоже человек, – Браток отхлебнул пива и присел на подоконник.

В комнате не было никакой мебели, кроме кровати и пары стульев, занятых одеждой.

– Ну, так имеет тоже человек право не выслушивать нравоучения? – спросил Гринчук.

– Имеет, – Браток сделал большой глоток и вытер губы. – Только и остальные человеки имеют право на то, чтобы о них не вытирали ноги.

– Что ты говоришь? – восхитился Гринчук. – С каких это пор мы стали такими тонкими психологами и борцами за женское счастье? Пьешь, между прочим, мое пиво, и меня же еще и учишь.

– Пиво, между прочим, это я вчера за свои бабки купил, принес и поставил в холодильник, – спокойно сказал Браток, – еще я туда поставил молоко, консервы и положил несколько пачек пельменей. Иначе у вас, Юрий Иванович, ни хрена в холодильнике не было бы. Это, во-первых. А во-вторых, товарищ подполковник, не хрен передо мной выпендриваться, сильную личность корчить. Сами боитесь с Нинкой определенности, оттого и жилы мотаете ей и себе.

– Это ты сейчас придумал? – спросил, помолчав, Гринчук.

– Это Миша сказал. Еще два месяца назад, – Браток поставил ополовиненную бутылку на подоконник рядом с собой.

Гринчук кашлянул, почесал в затылке и присел на край кровати. Вид у него был несколько смущенный. И это смущение было настолько необычным для Зеленого, что Браток поспешил отвернуться и посмотреть в окно.

– А где он? – спросил Гринчук.

– Миша? Пошел подарки покупать. Ему нужно много подарков купить. Бабе Ирине, Доктору, близнецам этим, Кошкиным. Нине твоей, между прочим, и еще там…

– Бабам его, – подсказал Гринчук. – Ты-то всем подарки приготовил?

– Сколько мне там их готовить? – Браток начертил на стекле какую-то загогулину.

– Вот и мне, – хмыкнул Гринчук, – и мне, в общем, некого осчастливливать.

– Нинку вон осчастливьте, – предложил Браток. – Позвоните вон и скажите, что, типа, любите, просите прощения.

– Слушай, а ты не хочешь пойти на фиг прогуляться? – осведомился Зеленый. – Пойти, типа, за подарками?

Браток молча встал и вышел из комнаты.

Гринчук постучал пальцами по спинке кровати. Взял телефонную трубку и набрал номер.

– Ало, Нина?

Открылась дверь, и в комнату заглянул Браток:

– От меня ей привет и поздравления.

Дверь успела захлопнуться, прежде чем в нее врезалась подушка.

Перед Новым годом обычно звонят много. Телефонные линии в этот день всегда перегружены поздравлениями и приглашениями.

Но и в такие дни бывают исключения.

Человек, звонивший из телефонной будки возле вокзала, вовсе не собирался поздравлять кого-либо. Человек этот был настроен очень серьезно. Он полагал, что работа должна выполняться, независимо от времени года, погоды и праздников.

– Это Кристина Генриховна? – спросил человек, когда после двух длинных гудков трубку сняли.

– Да, – ответил мужской голос.

– У нас все готово, – сказал человек.

– Завтра, – сказал мужской голос.

– Как договаривались, – подтвердил человек в телефонной будке и повесил трубку.

Вышел из телефонной будки, посмотрел на часы, потом, словно проверяя их, посмотрел на электронное табло перед вокзалом. Быстро пересек площадь и подошел к зеленой «девятке». Сел за руль.

На заднем сидении сидели двое парней. Того, что сидел справа, звали Лехой, второго – Кацо.

– Что скажешь, Володя? – спросил Леха.

– Завтра, – ответил Володя и завел двигатель.

– Твою мать, – сказал Леха, – теперь и не выпьешь толком. Весь праздник изгадили.

– И, если все будут тип-топ, – сказал Володя, – еще с неделю пить не будем.

Леха выругался, а Кацо засмеялся.

– И нюхать тоже не будем, – сказал Володя. – Потерпите за такие бабки.

– Куда теперь? – спросил Кацо, когда машина тронулась.

– Еще раз посмотрим хату, проверим запасной вариант и глянем, не слишком ли засыпало дорогу.

Володя был человеком предусмотрительным.

Предусмотрительным был и Граф. Весь высший свет звал его именно так, и в устах этих новых дворян Граф звучало не кличкой, а именно титулом. Граф не был одним из них, но он, безусловно, заслуживал уважения.

Граф был владельцем заведение, которое просто именовалось «Клуб». Без названия и вывески. Просто – Клуб.

Попасть туда мечтали многие, но попадали только те, кого с легкой руки Полковника именовали новыми дворянами. Граф держался со своими клиентами без панибратства, давая понять, что осознает дистанцию между собой и ими, но при этом возникало впечатление, что он не нарушает это дистанцию потому, что считает это для себя унизительным. Он был Графом.

И он был ответственным за Новогодний бал.

И, готовя праздник, Граф старался предусмотреть все.

Он заблаговременно арендовал приличный дом отдыха за городом, с большим залом, очень приличными номерами, баней, сауной, бассейном. Граф лично проконтролировал, чтобы елки, установленные в зале и во дворе, были настоящими праздничными елками.

Подробно проинструктированная охрана заблаговременно заняла свои посты, тщательно обследовав все помещение и близлежащую территорию на предмет неприятных и опасных сюрпризов.

Обслугу Граф поставил свою, из Клуба, дополнив ее ребятами из обслуги большого дома. Были заготовлены дрова для костра и мангалов. Тщательно отобраны участники концертной программы.

Граф прекрасно понимал, что всем этим новым дворянам не откуда брать традиций праздничных приемов, что свои знания о них новые черпали из книг и фильмов, посему и сам ориентировался на фильмы и книги.

В углу зала был расположен небольшой симфонический оркестр, а на сцене – достаточно популярная рок-группа. Были приглашены также и проститутки, но они должны были приступить к работе только в том случае, когда кто-то из гостей выразит такое желание, и если это не будет нарушать общей благопристойности торжества.

Гости съезжались на бал часов с девяти вечера.

Машины подкатывали к подъезду, гости торжественно выходили в свет прожекторов, поднимались по красной ковровой дорожке на крыльцо, где их лично приветствовал Граф. Мужчинам он пожимал руку, дамам руку целовал, успевал сказать комплимент и тут же переходил к следующей паре.

Общую торжественность нарушало только то, что гости следовали в сопровождении охранников, одного-двух крепких парней, но Граф был реалистом и понимал, что без секьюрити, своего собственного, родного, гости будут чувствовать себя просто голыми.

Около дести часов приехал Полковник.

– Гринчук еще не приезжал? – спросил он Графа после обмена рукопожатиями.

– Юра? – Граф чуть приподнял бровь, что у него выражало высокую степень удивления. – А разве он приглашен?

– Посмотрите список приглашенных, – печально произнес Полковник.

Граф открыл изысканную кожаную папку, перевернул страницу.

– Да, – подтвердил Граф, – Юрий Иванович Гринчук и сопровождающие его люди. Последняя строчка. Но еще позавчера ее не было.

– Не было, – вздохнул Полковник. – До распоряжения Владимира Родионыча. По моей просьбе.

– Вот и славно, – сказал Граф, шагнул вперед, приветствуя новую пару. – Вы сегодня, Лиза, просто неотразимы. Потрясающее платье.

Дама лет сорока, в розовом платье с открытыми плечами благодарно улыбнулась.

– Но, – Граф чуть наклонился к уху дамы, украшенному бриллиантом, – я бы рекомендовал вам расположиться в зале за столиком справа от сцены. Номер три.

– А что так? – так же тихо спросила дама.

– Пять минут назад приехала госпожа Липская, я предложил ей столик слева, номер десять. Она приехала также в розовом платье. Естественно, не в таком изысканном, но…

– Спасибо, Граф, – сказала Лиза. – Вы просто душка.

– Вы просто душка, – желчно произнес Полковник, нервно поглядывая по сторонам.

– Станешь тут душкой, – ответил Граф. – Вы помните, что произошло в прошлом году, когда эти две красавицы пришли в одинаковых платьях и оказались за одним и тем же столиком?

Это помнили все.

– Не нужно так волноваться, – сказал Граф. – Юра не может сделать ничего необдуманного.

– Да? – Полковника передернуло. – И он может просто так три месяца прикидываться пьяницей только для того, чтобы его пригласили на этот бал?

Граф удивленно посмотрел на Полковника.

– Представьте себе! – Полковник посмотрел на часы. – Я чувствую себя полным идиотом, понимая, что он меня, как и все других, разыгрывал. И понимая, что я не понимаю, для чего он это делал.

– Юру надо воспринимать серьезно, – сказал Граф. – Юру нельзя недооценивать и обижать. Юре нужно доверять.

– Взять бы вашего Юру за ноги, да головой об мостовую, чтобы он не играл в свои игры!

– Очень может быть, – чуть склонил свою голову с безукоризненным пробором Граф, – но я бы лично этого делать не стал. И вам бы не советовал.

– Я и сам это прекрасно знаю, – дернул подбородком Полковник. – Но знаете, как это неприятно, когда тебя в очередной раз делают дураком. Во сколько мы начинаем?

– В двадцать два ноль-ноль, – ответил Граф. – А вот, кстати, Владимир Родионыч.

Владимир Родионыч подождал, пока ему откроют дверцу, не торопясь вышел из машины и медленно поднялся по ступеням, опираясь на трость из красного дерева. Охраны с ним не было. Была его секретарь, тридцатилетняя ослепительная красавица Инга, которая была именно секретарем, и ни кем больше.

– С наступающим, – сказал Владимир Родионыч Полковнику и Графу.

Граф и Полковник также поздравили Владимира Родионыча.

– Мы как раз собирались начинать, – сказал Граф. – Через четыре минуты.

Владимир Родионыч благосклонно кивнул и прошел во внутрь, придержав дверь перед своим секретарем.

– Вы тоже проходите, Полковник, – Граф ободряюще тронул Полковника за плечо, – Гринчук никогда не сделает ничего необдуманного.

– Да, но, обдумав, он иногда вытворяет такое! – всплеснул руками Полковник и вошел в здание.

Граф задержался на крыльце, огляделся, словно мастер перед демонстрацией очередной работы. Повернулся к двери.

Во двор въехал «джип».

Охранники возле крыльца двинулись, было, навстречу, но из машины вышел Гринчук, и Граф окликнул охрану:

– Это гость.

– Это подполковник милиции Гринчук, – сказал Гринчук. – Начальник оперативно-контрольного отдела. В сопровождении сотрудников этого отдела.

Из джипа вышли Михаил и Браток.

Все трое держали в руках объемистые бумажные пакеты.

– Еще не началось? – спросил Гринчук у Графа.

– Вначале – небольшая оркестровая увертюра, на семь с половиной минут, потом приветствие конферансье, затем – первый номер шоу, – ответил Граф, внимательно рассматривая Гринчука. – А я думал, ты будешь с Ниной. Ей было бы приятно попасть в такое общество. Отдохнуть…

– Работа, Граф, работа и еще раз арбайт, – развел руками Гринчук. – У меня здесь, у нее – в клубе. Она – деловая женщина.

– А ты деловой мужчина, – закончил Граф. – То-то сейчас Полковник дергался, тебя высматривая.

– Высмотрел? – осведомился холодно Гринчук, поднимаясь по ступенькам и проходя мимо Графа.

– Большая личная просьба, – сказал ему вдогонку Граф. – Не стреляйте в пианиста.

– Драку на десять вечера заказывали? – спросил Браток.

– Но если уплачено, – тяжело вздохнул Граф, – какая разница?

Браток нервно хохотнул.

– Не волнуйтесь, Граф, – Михаил остановился возле него. – Все будет нормально. Вы, кажется, курите трубку?

– Да, – ответил Граф.

Михаил протянул ему пачку английского табака:

– С наступающим Новым Годом.

– С наступающим Новым годом! – воскликнул конферансье. – Счастья, удачи, радости и любви вам, господа.

Оркестр играл что-то изысканное, гости немного похлопали, поощряя конферансье. Гостям положено быть снисходительными к артистам на праздниках. Беднягам приходится работать, когда другие отдыхают.

Полковник еще раз посмотрел на дверь, почти неразличимую в полумраке. То, что Гринчук опаздывал, могло быть и хорошим знаком. И плохим.

– Налейте мне шампанского, Полковник, – капризным тоном потребовала соседка по столику.

– Да-да, конечно, – спохватился Полковник, взял бутылку и налил даме вина.

Он отвлекся вначале этим, потом необходимостью сказать тост и чокнуться с парой, сидевшей за тем же столиком. И пропустил тот момент, когда в зал вошел Гринчук и сопровождающие его лица.

Почувствовал подвох он только тогда, когда услышал пробежавший по залу шумок.

Все смотрели на Гринчука. И было на что посмотреть.

Гладко выбритый, аккуратно подстриженный подполковник милиции в парадной форме, не торопясь, проследовал к сцене, поднялся по ступенькам и остановился возле ошарашенного конферансье. Оркестр вначале сбился с ритма, затем, сделал паузу и вдруг заиграл «Наша служба и опасна и трудна». Дирижер подумал, что шутку уместно будет поддержать мелодией.

Теперь уже почти все в зале решили, что видят первый номер шоу и зааплодировали. Милиция для них была чем-то вроде части пейзажа или исполнителями ролей в милицейских сериалах. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, когда присутствующие в зале гости по делам лично общались с милиционерами. Даже с дорожной милицией, остановившей сгоряча шикарный лимузин, обычно все улаживали водители и телохранители.

Не аплодировали двое – Владимир Родиныч и, естественно, Полковник. Полковник поежился, поймав на себе жесткий взгляд Владимира Родионыча.

– Добрый вечер, господа, – сказал подполковник Гринчук в микрофон, отобранный у конферансье.

В зале снова зааплодировали и засмеялись, а конферансье попятился со сцены. Уж он-то точно знал, что ментов в программе концерта не было.

– Меня зовут Юрий Иванович Гринчук, – сказал Гринчук, не обращая внимания на смех и шум. – Я начальник оперативно-контрольного отдела.

В зале снова засмеялись.

В том, что сказал Гринчук ничего смешного, естественно, не было, но гости были настроены на развлечение. И готовы были смеяться даже от самых плоских шуток. А какая шутка может быть более плоской, чем наряженный в милицейский мундир актер, изображающий деловую активность на празднике.

Полковник представил себе, что Зеленый вот сейчас заявит что-то вроде «Караул устал» и еще стрельнет в потолок. Полковник застонал и закрыл глаза.

– Это один из этих? – спросила у Полковника соседка. – Из Ментов? Из актеров?

Гринчук переждал шум:

– Я уже три месяца нахожусь на этой должности и, к сожалению, не имел еще возможности представиться вам.

Аплодисменты. Смех.

– Владимир Родионыч, – Гринчук чуть поклонился в сторону столика, за которым сидел Владимир Родионыч, – пригласил меня на эту работу для того, чтобы я предотвращал и расследовал преступления и другие правонарушения, которые вы вдруг вздумаете совершать друг против друга.

Овации. Хохот.

– Владимир Родионыч предоставил мне возможность сегодня обратиться к вам всем, чтобы мне не пришлось посещать всех вас на дому.

– Посетите меня! – послышалось сразу несколько женских голосов.

– Он такой милый! – воскликнула соседка Полковника.

Тот, не открывая глаз, кивнул.

– Еще Владимир Родионыч просил меня предоставить отчет о проделанной работе, – Гринчук открыл папку, которую держал перед этим в руке.

Барабанщик из рок-группы выдал барабанную дробь.

Зал замер, ожидая развлечения. Понятно, что сейчас артист в мундире выдаст что-то особенно смешное. Или необычное.

– Здесь все, что я имею сообщить Совету, в лице Владимиры Родионыча – он с этим, я полагаю, познакомится завтра, после праздника, – Гринчук перевернул несколько листочков, – а я сейчас буду вынужден произвести некоторые действия, вызванные непосредственной необходимостью.

– Что сейчас чувствует Владимир Родионыч? – подумал Полковник, отстраненно так подумал.

В принципе, Гринчук выполняет распоряжения Владимира Родионыча. Он трезв и у него есть отчет. И он вполне укладывается в установленные сроки. Запрета на Новый год не было, а было даже приглашение. И, кстати, именно для более близкого знакомства с обществом.

Теперь Полковник ясно понимал, отчего у Гринчука по жизни с начальством складывались очень непростые отношения.

– Итак, – сказал Гринчук.

– Сейчас он достанет кролика из фуражки, – выкрикнул кто-то из гостей, почувствовавший себя на цирковом представлении.

Гринчук поправил фуражку и улыбнулся.

Господи, подумал Полковник, какая у него неприятная улыбка.

– Нет, я сейчас не буду доставать кролика. Я сейчас попрошу включить общий свет. Пожалуйста.

Зажегся свет.

– А теперь я попрошу охранников господ Студеникиных сдать мне не зарегистрированное оружие, которое они носят незаконно, – Гринчук посмотрел в сторону столика, за которым сидели Студеникины: муж, жена и две пятнадцатилетних дочки. Двое охранников семьи сидели на стульях возле стены.

Кто зааплодировал, но быстро замолчал, сообразив, что на шутку это не похоже.

Студеникин-старший, побагровев, начал подниматься из-за стола.

– Вы, Юрий Николаевич, можете не вставать, – сказал Гринчук, – а вот ваши охранники, Митя и Витя, пусть встанут, подойдут к сцене и сдадут мне оружие.

В зале вдруг наступила тишина.

Юрий Николаевич Студеникин открыл рот, глубоко вздохнул и посмотрел на охранников.

Охранники, массивной фигурой и короткими прическами похожие друг на друга как близнецы, медленно встали.

– Быстрее, пожалуйста, – сказал Гринчук ледяным тоном. – У меня слишком много работы.

Охранники немного растерянно посмотрели на хозяина, тот еле заметно кивнул. Лица охранников просветлели.

Медно грохнул в оркестре оброненный взволнованным музыкантом инструмент. Понятно было всем – Студеникин расценил милицейскую выходку как оскорбление. И разрешил своим людям самим найти приемлемый выход.

Никто из присутствующих дворян, естественно, вмешиваться не собирался. Приказывать чужим охранникам было не принято. Полковник оглянулся на Владимира Родионыча. Только он мог все остановить. Но Владимир Родионыч молчал с непроницаемым лицом.

Охранник медленно приближались к сцене, наслаждаясь, похоже, всеобщим вниманием. Они, в отличие от хозяев, ментов знали неплохо, и, как им казалось, от их беспредела, чисто конкретно были защищены. А вот мент, кажется, этого не понимал.

– Оружие, пожалуйста, вот сюда, – сказал Гринчук, указывая на край сцены.

Витя одним прыжком легко вскочил на сцену, за ним последовал Митя. Или это Митя первым прыгнул, а Виты вторым? Их вообще обычно путали.

Витя (или Митя?) протянул руку к Гринчуку. Второй охранник последовал его примеру.

Подполковник был такой чистенький, такой отутюженный, высокий, но при этом худощавый, что охранники опасности в нем не видели. А мундир…

Полковник покачал головой. Лично он, если бы сошел с ума и решил драться с Зеленым, делал бы это немного осторожнее.

Зал затаил дыхание, ожидая развлечения.

Его ожидание было одновременно оправданно и обмануто. Развлечение было, но длилось оно от силы секунд пять.

Гринчук уронил папку, она упала на сцену. Потом на сцену упали Митя и Витя. Гринчук наклонился и поднял папку. Витя и Митя остались лежать.

Пауза.

Потом кто-то неуверенно зааплодировал.

Гринчук оглянулся, заметил за сценой конферансье и поманил его рукой:

– Не могли бы вы извлечь из этих господ оружие? Пожалуйста.

Гринчук улыбнулся. Конферансье вздрогнул, затравленно оглянулся и подошел к лежащим охранникам. Гринчук подождал, пока он расстегнет смокинги охранников и выложит на сцену два пистолета.

– Там еще есть и запасные обоймы, – подсказал Гринчук, – подмышкой, справа.

Конферансье достал обоймы и положил их рядом с пистолетами.

– Спасибо, – сказал Гринчук. – Далеко не отходите, еще можете понадобиться.

Конферансье кивнул и отошел в глубь сцены, чуть не перевернув от сильной растрепанности чувств стойку микрофона. Ударник врезал палочкой по медной тарелке, конферансье схватился за сердце. Ударнику из рок-группы все происходящее очень нравилось.

Полковник его чувств не разделял.

– Теперь, – сказал Гринчук, заглянув в свои записи, – я хотел назвать еще трех охранников, но не стану. А лишь попрошу своего помощника, прапорщика Бортнева подобрать с полу три единицы огнестрельного оружия.

Браток, также как и Гринчук, выбритый, отутюженный и парадный, быстро прошел вдоль столиков и, извинившись, поднял с паркетного пола лежащие там пистолеты.

– А обойм там случайно нет? – спросил Гринчук.

Из-под столов, словно от удара ноги, на середину зала скользнуло несколько обойм. Все посмотрели на охранников, стоявших там возле стены, но лица у тех были бесстрастны и даже безмятежны.

– Очень хорошо, – одобрил Гринчук, – а ношение кобуры под одеждой нарушением закона не является. Для всех остальных, интересующихся, скажу, что все оружие и снаряжение ваших телохранителей и охранников нужно регистрировать. И тогда неприятностей не будет. А в знак своей доброй воли и в ознаменование приближающегося праздника, я не стану привлекать вот этих вот граждан…

Один из лежащих на сцене охранников пошевелился и застонал.

– Вот этих граждан за нападение на сотрудника милиции, да еще при исполнении им служебных обязанностей, – закончил свою мысль Гринчук и снова углубился в изучение своих бумаг.

Зал напряженно ждал.

Полковник вдруг с изумлением понял, что все сидящие в зале неприкасаемые сейчас лихорадочно перебирают в голове свои прегрешения, за которые странный и таинственный начальник оперативно-контрольного отдела может прямо сейчас сделать их прикасаемыми. И личные телохранители уже не выглядели такой уж надежной защитой.

Полковник почувствовал, как у него на лице начинает расползаться неуместная, нелепая и совершенно искренняя улыбка. Вам нужен был мент, подумал Полковник, их есть у меня.

– Это подождет, – пробормотал Гринчук про себя, но так, что все услышали. – Макаровы…

Все быстро посмотрели в сторону столика, за которым сидела семья Макаровых. Глава семьи явственно напрягся и ослабил галстук. Его жена прижала руку к груди.

– Это мелочь, – пробормотал Гринчук, – это потом.

Макаровы облегченно вздохнули.

– Месропян, Калинины, Райзман, Махмутов… – скороговоркой перечислял Гринчук, и названные вздрагивали и замирали, даже не пытаясь возмущаться или требовать объяснений.

Они просто боялись, понял вдруг Полковник. Боялись самым пошлым и беспомощным образом.

– Да, – оторвался от записей Гринчук, – я не буду называть имен, но если я еще раз узнаю, что некоторые дамы из здесь присутствующих…

Гринчук обвел взглядом зал, и под его взглядом все почему-то стали опускать глаза.

– …будут садиться за руль в нетрезвом состоянии, – кто-то выдохнул с явным облегчением, – то я приму меры, чтобы лишить их такой возможности. Если уж мужьям не жалко жен, то хотя бы пожалейте машины.

– Всем понятно? – спросил Гринчук, и зал ответил нестройным и каким-то блеющим «Понятно».

Полковник почувствовал, что сейчас захохочет. Сдерживаться было с каждой секундой все трудней. Краем глаза он заметил шевеление за соседним столиком и увидел, что двадцатилетняя дочь одного из самых влиятельных людей города торопливо, под столом, выбрасывает из косметички несколько сигарет. Уронив их на пол, девушка растерла сигареты ногой и облегченно вздохнула.

– В мои обязанности входит также ведение профилактических мероприятий, по предотвращению преступлений, – Гринчук говорил казенные слова казенным тоном, и это превращало все происходящее в какую-то абсурдную постановку.

– Лишне будет напоминать, что небольшие правонарушения могут привести к правонарушениям серьезным, а то и к преступлениям. В этом случае лучше перебдеть, чем недобдить. В связи с этим, я прошу господина Липского, – все посмотрели на Липского, – обратить особое внимание на своего сына. Если вы в ближайшее время не угомоните его…

– Да пошел ты! – выкрикнул семнадцатилетний Липский-младший.

– Сидеть! – повысил голос Гринчук, мальчишка замер, а возле него вдруг появился Михаил, тоже парадный и ухоженный.

Михаил чуть коснулся плеча мальчишки, и тот быстро сел на место.

– Это, кстати, еще один сотрудник моего отдела – лейтенант Михаил Иванович Мухачев, – представил Гринчук, и барабанщик поддержал представление дробью.

– Леня Липский повадился распускать руки по отношению к обслуге, к людям обеспечивающим его быт, – голос Гринчук стал ледяным. – Особенно ему нравится бить девушек, особенно когда этого не видит никто, кроме его охранников. Если подобное произойдет еще раз, я приму меры. И поверьте, это будут очень действенные меры.

Липский-старший зверем посмотрел на сына, а Липская-жена, в шикарном розовом платье, наклонилась к мужу и многие услышали, как она сказала: «Я тебе говорила, что он подонок». Липская была мачехой Лени, и то, что они друг друга не любили, знали многие.

– И, наконец, – Гринчук сделал паузу.

Долгую паузу.

Барабанщик понял, что пауза эта перед чем-то важным и разразился длинной дробью.

Полковник понял, что сейчас действительно произойдет нечто важное, и напрягся. Гринчук просто обязан был закончить свое выступление чем-то эффектным. Даже пришедшие в себя Витя и Митя оценили напряженность момента и тихо ретировались со сцены.

Гринчук чуть качнул головой, и дробь прекратилась. Тишина была просто звенящей.

– Я вынужден прямо сейчас задержать и удалить с праздника одного человека.

Гости переглянулись.

– Я обращаюсь к господину Чайкину, – сказал Гринчук и добавил быстро, даже торопливо, – ни к нему, ни к членам его семьи у меня претензий нет. Но у меня есть серьезные претензии к одному из их охранников. Громову.

Дальнейшее происходило в очень быстром темпе.

Громов стремительно бросился к выходу. Михаил, который все еще стоял за спиной у Липского-младшего, шагнул в сторону, вроде бы легко зацепил охранника правой рукой, сделал еще шаг, и Громов вылетел на середину зала, оставленного свободным для танцев.

На пути летящего Громова, тоже как-то случайно оказался Браток, который принял его двумя руками и, не давая остановиться, направил его к сцене. А там его уже ждал Гринчук.

Словно сам собой Громов развернулся и упал на колени, вывернув руки за спиной. Щелкнули наручники.

– Еще раз напоминаю, – сказал ровным голосом Гринчук, – мы будем очень жестко пресекать всякую попытку не выполнения приказа работников нашего отдела, или, боже упаси, сопротивления им.

Михаил и Браток подошли к Громову.

– Я приношу свои глубочайшие извинения семье Чайкиных, – сказал Гринчук, – но я не думаю, что они потерпели в своем ближайшем окружении торговца наркотиками.

Гринчук рывком поднял Громова на ноги, расстегнул на нем пиджак.

Михаил аккуратно извлек из внутреннего кармана пиджака увесистый пакетик с белым порошком.

– Суки! – взревел Громов, дернулся и застонал, снова опускаясь на колени.

Михаил передал подполковнику пакет.

– Мы можем полагать господина Громова уволенным? – спросил Зеленый.

Чайкин встал из-за стола. Его дочь, симпатичная девочка лет четырнадцати, попыталась вскочить, и даже выкрикнула что-то неразборчиво, но мать обхватила ее за плечи и удержала на месте.

– Да, конечно, – сказал Чайкин. – Я благодарен вам… э-э…

– Юрий Иванович, – подсказал, вставая Владимир Родионыч.

– Да, Юрий Иванович, – сказал Чайкин, – большое вам спасибо.

Михаил и Браток подняли Чайкина на ноги и вывели его из зала. Полковнику показалось, что тот пытается что-то кричать, но отчего-то не может.

В полной тишине Владимир Родионыч подошел к подполковнику Гринчуку.

– Вот, пожалуй, и все, – сказал Зеленый и добавил веско. – На сегодня.

– Я могу взять отчет? – тихо спросил Владимир Родионыч.

– Не весь, – ответил Гринчук. – Мне тут кое с чем еще нужно поработать.

Подполковник извлек из папки несколько листов, остальные отдал Владимиру Родионычу.

– Отчего-то я так и предполагал, – улыбнулся тот и обернулся к залу.

– Я искренне извиняюсь перед Юрием Ивановичем, что не представил его всем вам раньше, но он исправил мою ошибку. Теперь все мы, – Владимир Родионыч обвел взгляд залом и улыбнулся снова, – я так совершенно определенно, почувствуем себя в гораздо большей безопасности, чем раньше. Юрий Иванович будет исполнять в нашем обществе функции, если хотите, участкового инспектора. И я прошу вас всех…

Владимир Родионыч произнес это твердо, как приказ.

– Прошу вас всех выполнять требования господина подполковника. И помогать ему в его работе.

– Да чтобы я… – громогласно начал один из гостей.

– Господин Самойлович? – спросил Гринчук.

– Да, – опешил Самойлович.

– Вы не могли бы, Яков Абрамович, послезавтра связаться со мной по поводу вашей фирмы… Одной из ваших фирм, – очень вежливо улыбнулся Гринчук, и Самойлович осел.

– Если в действиях оперативно-контрольного отдела вам что-то покажется неправильным, – произнес Владимир Родионыч, – можете обратиться ко мне, или в Совет. Но перед этим требование выполните.

– Попробуй тут не выполнить, – прогудел из-за своего столика известный весельчак Ашот Ованесович Месропян.

И все засмеялись. Или почти все.

– С наступающим Новым годом, – сказал Юрий Иванович Гринчук. – Извините за беспокойство.

На сцену вышел немного успокоившийся конферансье. Погас верхний свет, и снова подал голос оркестр, играя что-то возвышенное и утонченное.

– Нет, какой мужчина, – сказала соседка Полковнику.

– Ого-го! – согласился Полковник и встал из-за стола.

У выхода из зала он нагнал Гринчука и Владимира Родионыча.

Владимир Родионыч подозвал официанта с подносом, взял два бокала вина, один протянул подполковнику:

– За взаимопонимание.

– Извините, – спокойно ответил Гринчук, – до Рождества – не пью. Всего хорошего.

– И с кем попало не пью, – грустно сказал Владимир Родионыч, глядя на закрывшуюся дверь.

Заметив подошедшего Полковника, он протянул ему бокал:

– А вы пьете с кем попало?

– И что попало в том числе, – Полковник взял бокал, – за что выпьем?

– За оперативно-контрольный отдел, – сказал Владимир Родионыч.

Выпили.

– И дай бог, – сказал Владимир Родионыч, – чтобы не попасть этому отделу под горячую руку.

– И под холодную, не дай бог, – добавил Полковник.

– Как вы полагаете, он на меня сильно обиделся?

– Я полагаю, что он сейчас полностью удовлетворен. Как автор сценария и режиссер. А вы как чувствуете себя в роли актера, Владимир Родионыч?

– А я себя чувствую деревянной марионеткой. В ловких и натруженных руках.

– Это пройдет, – сказал Полковник.

– Он перестанет нас просчитывать на восемь ходов вперед?

– Вы просто привыкнете. И я привыкну, и даже начну находить в этом удовольствие.

– Все-таки вы умеете, Полковник, подбирать людей!

– У меня вообще бездна талантов, – ответил Полковник. – Эту вашу фразу следует воспринимать как отмену приказа об увольнении Гринчука?

На середину зала вышли несколько бальных пар, заиграл вальс. Луч света упал на зеркальный шар под потолком, и по залу побежали мелкие зайчики. Некоторые утверждают, что они похожи на падающий снег.

Владимир Родионыч вернулся на свое место. Полковник двинулся к своему столику, когда в голову пришла мысль. Интересно, подумал Полковник, а что сейчас Гринчук делает с этим охранником, с Громовым?

А Гринчук, собственно, с охранником не делал ничего.

Браток остановил «джип» в метрах двухстах от дома отдыха и вышел из машины. Вместе с ним вышел Михаил, достал из багажника веревку. Подошел к заснеженному дереву. Следом подошел Браток. Взял веревку и, поколдовав над ней, попытался забросить на крепкий сук метрах в четырех над землей.

Веревка не зацепилась, а на головы Братка и Михаила посыпался снег.

– Чего это они делают? – спросил Громов у Гринчука.

– Веревку на дерево цепляют, – лениво ответил тот.

– Какого хрена?

– Да так, – пожала Гринчук плечами, – не в тюрьму же тебя вести.

Михаил отобрал у Братка веревку, и метнул ее вверх. Веревка перелетела через ветку, и Громов явственно увидел петлю, качающуюся в трех метрах над дорогой.

– Вы че, совсем охренели? – недоверчиво спросил Громов.

– Не совсем.

– Вас же за это посадят…

– Ну, это еще надо будет доказать… – протянул Гринчук. – А гостей ты завтра утром – развлечешь. Они не любят торговцев наркотиками.

Громов дернулся.

– Не было же у меня никаких наркотиков, не было! – закричал он. – Это же вы подсунули, суки! Вон летеха твой и подсунул.

В то, что его будут вешать, Громов поверил сразу. И в то, что эти странные отмороженные менты могут это сделать, он тоже поверил. Страх и обида. Обида и страх.

– Не мои это наркотики! Не мои!

– Знаю, – сказал спокойно Гринчук.

От такой наглости охранник задохнулся.

К машине подошел Браток, открыл багажник и достал табуретку. Обычную деревянную табуретку. Потом отнес ее к петле и поставил под ней.

– Не делай этого, подполковник, – простонал Громов. – Слышь, не делай. Ты же знаешь, что это не мои наркотики.

– Знаю, – ответил Гринчук. – а чего же ты тогда побежал?

– Я? Это…

– В туалет захотел, – подсказал Гринчук.

Громов снова дернулся и застонал.

– Молчишь, – констатировал Зеленый и вышел из машины. Подошли Браток и Михаил, молча вытащили Громова, подтащили к табурету. Водрузили охранника на него. Только почувствовав на шее петлю, Громов преодолел ступор, рванулся и захрипел, когда веревка пережала горло.

– Плохо? – спросил Гринчук.

Громов закашлялся.

– Плохо. А теперь представь, что бы с тобой сделал Чайкин, если бы узнал, что ты трахаешь его тринадцатилетнюю дочь?

– Так это из-за нее? – изумился Громов. – Да она сама… Я ведь не первый у нее… она знаешь, как ко мне…

– И это продолжается уже почти год, – сказал Гринчук.

– Ну и что? Что здесь такого? Я ведь не сильничал, мы…

– По любви, – сказал Гринчук.

– По любви, ага, по любви, – зачастил охранник. – Я бы…

– Женился бы, если бы папа разрешил?

– Женился бы, святой истинный крест – женился бы… – слезы потекли по лицу Громова.

Он уже и сам искренне верил, что любил эту Милу, что мечтал жениться на ней. И теперь ему нужно было только уговорить этого мента.

– Поверь… те, правда…

– Как в польском кино «Сара», – сказал Гринчук. – Благородный телохранитель и настойчивая влюбленная дочь мафиози. А деньги ты из нее тянул тоже по любви?

Откуда он это знает? Откуда? Громов почувствовал, что задыхается, и не мог понять, от веревки или от страха.

– Ты тянул из нее деньги. Девчонке было приятно, что ее любит такой сильный и взрослый мужик. Смелый. А мужик этот тянул из нее бабки, как последний альфонс. И если бы только это…

– Я… не хотел… она сама…

– Набросилась, изнасиловала и силой всучила деньги. А когда ее родители заметили пропажу, ты помог найти виновных. Тогда ведь уволили твоего напарника и горничную… – Гринчук расправил плечи, с хрустом потянулся. – Ты же их допрашивал! С пристрастием. У парня оказалась сломана рука, а девчонка продала квартиру, чтобы расплатиться.

Громов заскулил.

– Как оно, выбью табуретку с одного удара? – задумчиво сам у себя спросил Зеленый.

– Не надо, пожалуйста, не надо… – Громов стал бы на колени, но веревка не пускала.

– Жить хочется? – спросил Зеленый.

– Да.

– А жизнь стоит денег. Сколько ты денег вытащил у девчонки? Тысяч двадцать баксов?

– Ага… да.

– Придется вернуть. Мне.

– Да, конечно! – Громов уже просто рыдал, не обращая внимания на то, что слезы замерзают на щеках.

– Завтра к полудню. Ко мне домой, – сказал Гринчук.

– Да, конечно…

– И не шути. Я не достану, обиженный папа найдет.

Гринчук вернулся в машину. Михаил сел за руль. Браток снял с Громова наручники и сел на переднее сидение.

«Джип» осторожно объехал стоящего на табурете Громова. Прибавил скорости.

– Помните, Юрий Иванович, я вас когда-то назвал заподлистым человеком? – спросил Браток.

– Помню.

– Это я тогда еще мягко сказал.

– Тебе не нравиться? – спросил Гринчук. – А что ты предлагал сделать? Все сказать папе? То, что он грохнул бы подонка, тут и к гадалке ходить не нужно. А о девчонке та подумал? Каково ей было бы с таким клеймом? Или оставить все как есть?

– А деньги зачем из него тянуть? Вам зарплаты мало?

– А деньги, мил человек, нужно отдать той горничной уволенной, чтобы она хату себе купила, – Гринчук щелкнул пальцами.

– Но не петлю же одевать…

– Надевать, – поправил Михаил.

– На шею цеплять! – выкрикнул Браток. – Он же мог подохнуть там, на табурете.

– Мог, – согласился Гринчук.

Они немного проехали молча.

– Между прочим, – сказал Михаил, – уже полночь.

– Опоздал к Нине, – сказал Гринчук. – Она мне такое устроит…

– Тебя куда завезти? – спросил Браток.

– Я заеду к Ирине, обещал. К ней Доктор должен прийти. Юрия Ивановича в «Кентавр», а ты куда, Иван?

Браток промолчал насуплено.

– Тоже в «Кентавр», – распорядился Гринчук. – Его там ждут.

– Хорошо, – улыбнулся Михаил. – Там, кстати, сзади, для вас подарки. И Нине передайте. С Новым годом.

– С Новым годом, дорогой, – сказал Садреддин Гейдарович Гире.

– С Новым годом, – сказал Полковник своим соседям по столику.

– С новым годом, пацаны, – сказал Володя Лехе и Кацо. – Завтра мы начнем богатеть!

– Уже сегодня, – поправил Кацо. – с Новым годом.

Глава 3

Если даже не знать, что наступила полночь тридцать первого декабря, то это легко понять на слух. Если до полуночи на улицах и во дворах царит относительная тишина, и только сосредоточенно спешащие опоздавшие ее нарушают, то сразу после двенадцатого удара раздается дружный вопль, и начинают с грохотом рваться приготовленные накануне китайские петарды. Иногда взлетают сигнальные ракеты. Иногда даже пули летят в ночное небо. Но только после двенадцати часов.

До этого все празднуют, как правило, одинаково. Где-то за час до Нового года начинают провожать старый, желая друг другу нечто вроде «чтоб следующий был не хуже нынешнего», а после выступления президента начинают чокаться шампанским и поздравлять друг друга с Новым годом и с новым счастьем.

Вот этого Гринчук не понимал. Не смог он за свои тридцать семь представить, как это счастье может быть новым. Оно или есть, или нет. Иначе получалось, что в этом году ты мог быть счастлив от удач в работе, а в следующем – от успехов в личной жизни. А человек не может быть счастлив от чего-то одного, в этом Гринчук был уверен твердо. Человек может быть просто счастлив. Или не счастлив.

И из этих двух возможностей самому Гринчуку выпала вторая. Или даже не выпала. Она просто сопровождала его по жизни, начисто отметая первую возможность и полностью отвергая теорию вероятности.

Нет, ему иногда удавалось почувствовать себя счастливым. И нельзя сказать, что Гринчук был несчастлив. Но и счастья он не испытывал.

Это как влюбленность, подумал однажды Гринчук. Сколько раз влюблялся. А вот чтобы любить… После этого сложного житейского рассуждения Гричнук махнул рукой и не пытался строить свою философскую систему. Счастья это, правда, не прибавило.

И жизнь норовила повернуться самым непредсказуемым своим боком.

За все время работы в милиции, Гринчук четко понимал, что ему мешает человеческая глупость и непорядочность. И если бы вдруг удалось жить так, чтобы не нужно было преодолевать эти непорядочность и глупость, то это уже почти было бы счастьем. Можно было бы чистить грязь, не обращая внимания на то, как высоко эта грязь забралась, как она, эта грязь, расценивается очень высоким начальством, и не находится ли с ним, начальством, в родственных отношениях.

Когда Полковник вручил Гринчуку удостоверение и предложил новую работу, Гринчуку вдруг, чуть ли не впервые в жизни, показалось, что счастье возможно. А потом, как обычно, пришло отрезвление. Новым дворянам Гринчук был не нужен. Совершенно. Они просто не представляли, зачем им, властным и сильным, может понадобиться какой-то мент, еще вчера топтавший асфальт в поисках мелких жуликов и пьяных хулиганов.

Новые дворяне просто не ходили в одиночку по темным улицам и не должны были топтаться на остановках, дожидаясь общественного транспорта. У них просто не было возможности почувствовать желание броситься к телефону, чтобы вызвать милицию.

Это Гринчук понял сразу. И даже не стал пытаться разубеждать. Хотя понимал, что рано или поздно всем этим Новым придется столкнуться с проблемами. Такими, в которых сами Новые, как и их секьюрити разбираются слабо. И был выбор – ждать, пока у них появится необходимость в Гринчуке, или сделать так, чтобы к нему относились серьезно уже прямо сейчас.

Похоже, поздравил себя Гринчук, подъезжая к «Кентавру», ему это удалось. Новогоднее развлечение всем этим ухоженным мужчинам и женщинам должно показаться такой экзотикой, что помнить и говорить о нем, они будут долго. Так что – все получилось.

– Поздравляю вас, Юрий Иванович, – сказал Гринчук. – Искренне поздравляю с победой. С выдающимся достижением на ниве борьбы с преступностью. Борьбы и профилактики.

Гринчук поставил «джип» сразу возле входа в клуб, вылез из машины, но потом спохватился и полез назад, за подарками, своими и для Нины. От Михаила. И, как оказалось, от Братка. Еще там лежал подарки, которые Гринчук приготовил для Нины, для Михаила, для Братка… Теплые, почти семейные отношения, со злостью подумал Гринчук.

Он забыл отдать подарки Михаилу и Братку. Приготовил и забыл.

Почему забыл? И почему Браток в последний момент, когда Михаил уже вошел в подъезд, вдруг засуетился, отводя взгляд, и тоже вылез из машины.

– Я с Михаилом пойду, – сказал Браток. – Чего я там в клубе не видел?

– Как хочешь, – сказал Гринчук и пересел за руль.

– С Новым годом! – крикнул он вдогонку Братку, но тот не оглянулся.

Ну и пошел на хрен, подумал Гринчук. А я поехал.

Почему Гринчук почувствовал себя обиженным? И почему он не ощущал радости от этой сегодняшней удачи? Почему?

Гринчук захлопнул дверцу машины, нажал на кнопку пульта сигнализации. Машина мигнула фарами.

– С Новым годом, – сказал «джипу» Гринчук.

Как его встретишь, вспомнил Гринчук, таки и проведешь. Веселенький год предстоит. Обхохочешься.

Дверь в клуб была закрыта.

И правильно, одобрил Гринчук, не хрен пускать кого ни попадя. Постучал ногой, потому что подарки начинали выскальзывать из рук. Еще раз.

Дверь открылась. На пороге стояли братья Кошкины.

– Добрый вечер, – сказали братья в один голос.

Это производило всегда неизгладимое впечатление. Братья всегда были вдвоем и когда говорили – а говорили они редко – то либо говорили одновременно, либо дополняли друг друга. Но при всем при этом, мало кто мог заподозрить, что эти очень выдержанные и доброжелательные здоровяки еще три месяца назад были бомжами, и жили, как и несколько десятков других Крыс, в Норе, неподалеку от бывшей городской свалки.

Сейчас, правда, на месте бывшей свалки во всю строился оптовый рынок, в овраге, на месте Норы, уже закончили первый уровень подземных гаражей, а Крысы рассеялись по городу, в поисках нового места жительства.

Остались только Ирина, которой Михаил купил однокомнатную квартиру, Доктор Айболит, живший у Ирины и братья Кошкины, которых тот же Михаил устроил охранниками в «Кентавр».

И нужно было признать, что Михаил поступил мудро. Несколько заторможенные от природы, Кошкины не пили, строго выполняли распоряжение начальства в лице Нины, и им и в голову не могло прийти уйти с поста или заняться чем-нибудь помимо работы. Их кормили, одевали, предоставили жилье в том же клубе, а ничего больше им для счастья было не нужно.

Они признавали только тех, кто о них заботился: Ирину, Михаила, Нину и Доктора. И еще они безоговорочно признавали авторитет Гринчука. Почему, этого не понимал даже Гринчук. Вряд ли в головы Кошкиных могло вместиться такое понятие, как уважение к мундиру или должности. И страха они не ведали. Но Гринчука уважали.

Еще Кошкины ненавидели насилие. Единственным способом вывести их из себя, было устроить драку, или просто ударить кого-нибудь в их присутствии. Тут уж остановить Кошкиных было невозможно. Нарушитель в течение десяти секунд оказывался на улице, не взирая на свой авторитет или свою крутизну. Посмотрев, как работают в таких ситуациях братья, Гричук, сам неплохой рукопашник, решил, что кто-то талантливо заложил в Кошкиных несколько простых, но очень эффективных приемов. И сам Гринчук с ними спаринговать бы не стал. Это, кстати, поняли и клиенты клуба. Быстро. Так что жизнь «Кентавра» протекала в последние пару месяцев практически без разборок и потасовок.

– Привет, – сказал Гринчук.

Кошкины улыбнулись.

– Все нормально? – спросил Гричун, входя в клуб.

– Да… – сказал один брат.

– Хорошо, – добавил второй.

– А где госпожа директор?

Из зала доносилась музыка и какие-то дружные выкрики. Вечеринка была в самом разгаре, и эм-си отрабатывал свои деньги. Раньше этих эм-си именовали массовиками-затейниками, но времена менялись. И не всегда в лучшую сторону, отмечал Гричук.

– У себя, – сказал Кошкин, указывая рукой в сторону директорского кабинета, который теперь нужно было именовать офисом.

– Ждет, – сказал второй Кошкин и закрыл входную дверь на замок.

Теперь они оба смотрели на Гринчука выжидательно. С одной стороны, они ждали дальнейших указаний, а с другой стороны, им нужно было следить за порядком в зале.

– Идите, ребята, я сам, – решил их сомнения Гринчук, и братья скрылись в зале.

Музыка, ринувшаяся, было, в холл, затихла, снова придавленная дверью. Гринчук посмотрел на пакеты, которые держал в руках, потом перевел взгляд на дверь зала. Черт, братьям он, как раз, подарков не приготовил. Забыл. Просто не подумал. Хотя, они, кажется, счастливы, и без подарков.

Счастливы.

Снова это слово. И снова это дурацкое чувство неудовлетворенности. Все нормально, сказал себе Гринчук. Все в порядке.

Хреновый из него гипнотизер. Этот, аутотренер. Совсем никакой.

Гринчук подошел к двери кабинета. Постучал.

– Входи, – ответила Нина.

И Гричук вошел.

– Привет, – сказал Гринчук. – С Новым годом!

Нина сидела в своем кресле, за черным письменным столом, перед ней стояла бутылка шампанского и бутылка коньяку. И открытая коробка шоколадных конфет. Шампанское было еще не тронуто, а коньяк наполовину выпит.

– Явился, – улыбнулась Нина. – А я уж и не ждала.

Она развела руками, демонстрируя угощение.

– Решила начинать без тебя. И, – Нина подняла указательный палец, – заканчивать без тебя.

– И жить без тебя! – выкрикнула Нина. – Надоело.

Гринчук сложил подарки на столе перед Ниной, сел в кресло напротив:

– Что надоело?

– Все.

Обычно о выпившем человеке говорят, что он навеселе. Но Нина веселой не была. Она обычно, чуть выпив, становилась агрессивной.

– Тебя ждать надоело, клуб этот надоел – все надоело, – Нина взяла бутылку, плеснула себе и в хрустальный стакан для Гринчука. – Выпей.

Гричук взял стакан, покрутил его в руках.

– Или сказать, чтобы тебе принесли холодного чаю? – спросила Нина. – Будешь и дальше алкашом прикидываться?

– Уже можно не прикидываться, – сказал Гринчук, понюхав коньяк.

– Чего ты нюхаешь? – обиженно осведомилась Нина. – Хороший коньяк. На хороший коньяк у меня еще хватает денег. На коньяк – хватает.

Нина залпом, не чокаясь, выпила из своего стакана.

– Только на коньяк и хватает. А на ремонт клуба – хрен, не получается. И на новую аппаратуру – тоже. Может, у меня не денег не хватает, а ума? Мозгов, чтобы клубом руководить? Скажи, Гринчук, ты же умный.

Гринчук отпил из стакана.

Нина выжидательно смотрела на него, зрачки глаз были расширены, и в них Гринчук увидел себя.

– У тебя все есть Нина, – тихо сказал Гринчук. – Все. И ум, и внешность, и талант администратора. Только одного у тебя нет…

– Чего?

– Наркоты у тебя в клубе нет. Ты ее запретила продавать. А без наркоты такой клуб вытянуть не может никто. Чудес не бывает. Наркотики – обязательный пункт ассортимента таких заведений. Ты же это знаешь?

– Знаю. Но наркотиков продавать здесь не буду.

Гринчук допил коньяк.

– Тогда чем ты не довольна? Ты должна быть счастлива. Нет денег на ремонт? Зато нет наркотиков. И еще пару месяцев не будет. А потом либо ты сломаешься, либо придется продать клуб. А новый хозяин снова пустит сюда наркоту. И сменит твою обслугу.

– Думаешь, я этого не знаю? – Нина снова разлила коньяк в стаканы. – Ты мне что-нибудь хорошее скажи. Умное.

– Хорошее? – спросил Гринчук.

Он не ел с утра, и теперь коньяк начинал согревать желудок. И теплой волной стал пробираться в голову.

– Слышал, что сегодня из больницы выписался Гиря. Пардон, Геннадий Федорович. Ты, случайно, не по этому поводу напиваешься?

– И поэтому. Тоже. – Нина снова залпом выпила коньяк.

– Думаешь, он придет разбираться?

– Конечно. Придет. – Нина попыталась взять конфету из коробки, но не смогла. – Это ведь его клуб. А я. Только. Числюсь директором. Хреновым директором.

Гринчук отвел взгляд.

Нина было плохо. И еще хуже ей было оттого, что выхода не было. Хотя, один был. Нина о нем никогда не говорила вслух, но Гринчук знал об этом выходе.

Нужно было просто дать понять Гире, что теперь он, Гринчук, крыша Нины. И что теперь Гире нечего делать в «Кентавре». И самым неприятным во всем этом было то, что Гиря наверняка съехал бы с базара.

– Ты с ним поговоришь? – спросила, наконец, Нина.

– И что потом? У тебя потом появятся деньги без наркотиков? Или ты предлагаешь мне прикрывать эти наркотики? Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы Гиря сюда не приходил, – неожиданно трезвым голосом сказала Нина.

Гринчук выпил свой коньяк.

– Не получится. Он обязательно придет. И придет не потому, что захочет повидать тебя, – Гринчук отодвинул стакан. – Он придет повидать меня. Ему очень захочется поговорить именно с Юрием Ивановичем Гринчуком. Лично. Типа принести свои извинения, за то, что попытался меня конкретно подставить нашим борцам за чистоту рядов. Он захочет поговорить со мной, и я не смогу ему отказать.

Гринчук невесело усмехнулся.

– И знаешь почему?

– Захочет извиниться, – ровным голосом ответила Нина.

– Почему я не могу отказать.

– Из вежливости, – взгляд Нины стал неподвижным.

Она словно рассматривала нечто, невидимое Гринчуку.

– Потому, что теперь есть ты. И твой бизнес. И он всегда сможет предложить мне сделку.

– А лучше было бы, если б я исчезла?

– Глупости, – сказал Гринчук. – Никто не должен исчезать.

Просто сложилась обычная безвыходная ситуация. Так или этак. Только выпадало Гринчуку общаться с Гирей. С Геннадием Федоровичем. Которого, по хорошему, стоило давно грохнуть. За тех, кто погиб по его вине.

Блин.

Гринчук взял бутылку, налил себе в стакан коньяку, и выпил.

– С Новым годом, – сказала Нина. – С новым счастьем.

– Тебе там ребята подарки передали, – сказал Гринчук.

– Спасибо ребятам.

– И от меня подарок, вот.

– Спасибо и тебе, вот.

Гричук встал с кресла, прошел по кабинету. Нина продолжала смотреть куда-то в пустоту.

– Ну что вы сегодня взялись за меня! – сказал Гринчук.

– Тебе очень идет новая форма, – тихо сказала Нина.

– Подлецу все к лицу, – Гричук расстегнул китель.

– Все, – согласилась Нина.

– Что вам не нравится? Что? Не можешь свести в клубе концы с концами в клубе? Брось его на фиг. Бабки нужны? Давай я тебе буду давать деньги. У меня хватит. Я знаешь, какую зарплату получаю? – Гринчук полез в карман. – Дать денег? Сиди себе дома…

– И жди, пока соизволит приехать сам Юрий Иванович, чтобы трахнуть меня, от нечего делать, – закончила за него Нина.

– Да. Сиди. И жди. Или не жди… Делай что хочешь! Только не нужно меня обвинять. Не нужно на меня так смотреть! Ни тебе, ни Братку. Я ни в чем не виноват. Не виноват я в том, что все мы топчемся по одним и тем же улицам и мешаем друг другу жить. И не можем мы из этого круга вырваться! – Гричук понял, что кричит, замолчал и снова прошелся по кабинету. – Знаешь, почему нам так скучно жить? Потому, что мы все друг про друга знаем. Мы знаем, что в следующую минуту сделает другой. Вот через час, максимум, приедет сюда Гиря. Поздравлять и оговаривать наши с ним новые отношения.

– А у вас есть новые отношения? – спросила Нина.

– Да. Теперь есть. Теперь я буду с ним говорить почти ласково, потому, что воевать я с ним из-за тебя не хочу.

– Слишком мелкий повод?

– Я не стал его убивать, когда повод был куда больше, – Гринчук оборвал себя, чтобы не наговорить лишнего.

– Ты о том взрыве, возле клуба? – спросила Нина.

– Тебе Гиря сказал?

– Мне Браток сказал. И про гранату, которую вы поставили Гире в бар. Как предупреждение.

– Болтает Браток много, – махнул рукой Гринчук.

– Нет, это я из него по старой дружбе вытащила. Вы ведь тогда его могли и взорвать…

– И тебе было бы легче?

– Легче. Но ты не мог этого сделать.

– Мог, – Гринчук снова сел в кресло. – Меня тот же Браток отговорил. Не стоит оно того, сказал тогда Браток.

– Не стоит, – подтвердила Нина. – Браток вообще очень умный.

– Умный… Этот умный не захотел сюда ехать, и весь вечер только и ныл. То ему не так, это не так.

– Только этот вечер? – спросила Нина.

– Нет, и целый день. И вчера. И… – Гринчук замолчал.

С Братком творилось что-то странное. И уже давно. И Гринчук не обратил на это внимания. Прозевал.

– А что с ним? – спросил Гринчук.

– А это вы, гражданин подполковник, у него сами спросите, – сказала Нина. – Вызовите его к себе в кабинет, поставьте по стойке смирно. И прикажите рассказать все, как на духу. И гражданин прапорщик вам все расскажет. А вообще… Зачем вам его рассказы? Мы ведь все топчемся по одним и тем же улицам и знаем друг о друге все. Ты вон даже знаешь, что самое большее через час сюда приедет Гиря. А кто еще сюда приедет?

– А еще сюда приедет кто-нибудь от Мехтиева.

– Тоже поговорить обо мне?

– С подарком, – ответил Гринчук.

– С подарком… – понимающе протянула Нина. – А почему именно от него и обязательно с подарком?

– А ему очень хочется быть со мной в хороших отношениях. Он считает, что я ему очень помог, и он мой должник. А такие как Саня Мехтиев, не любят чувствовать себя должником. Об одолжении я его не попрошу, так что он пришлет подарок.

– И ты его примешь?

– Попробую не принять, хотя…

– Ты не уверен в своих силах? – удивилась Нина. – Неподкупный подполковник Зеленый, не уверен, что сможет отказаться от подарка.

– Неподкупный, – повторил за ней Гринчук. – Неподкупный.

– Да, неподкупный. А что?

– Ничего. Совсем ничего. – Руки Гринчука сжались в кулаки. – Я неподкупный. А еще я неустрашимый? Да?

– Да.

– И уверенный.

– Конечно.

– И счастливый?

– А почему бы и нет?

– А почему бы и да? Почему я должен быть счастливым от того, что делаю? Почему мне должно нравиться то, что я сделал сегодня?

– А что ты сделал сегодня?

– А сегодня я ломал людей. Снова. Как обычно. Только на этот раз я их ломал вроде бы из благих намерений. Чтобы они могли получить мою защиту. Чтобы они ее попросили, или не отказались от нее. И я их сломал. Я чувствовал, как трещат они все, как начинают бояться те, кто уже даже забыл, где у них страх растет. А еще я сломал одного засранца, который был уверен, что… Которому казалось, будто он все может. Я его превратил в кучу дерьма. Сейчас он, наверное, носится в поисках денег. Я был прав. Прав, – Гринчук ударил кулаком по столу, – и завтра я снова сделаю тоже самое. И послезавтра. И если понадобится, я по уши влезу в дерьмо, чтобы защитить кого-то, кто мне потом и спасибо не скажет. Но почему я должен быть этим счастлив? Объясни.

– Не знаю… – Нина потянулась к бутылке, потом махнула рукой. – Наверное, в этом твоя работа. Ты ее умеешь делать, и ты ее делаешь. И счастлив должен быть от того, что работа твоя приносит людям…

– Радость? Хрен там, а не радость приносит моя работа.

– Тебе разве не нравится, что ты можешь поставить на место какого-нибудь урода?

– А для этого обязательно быть ментом? Для этого обязательно иметь ксиву и ствол? Я умею это делать, я это делаю, но…

– Ты слишком все усложняешь, – сказала Нина.

– Усложняю? – переспросил Гринчук. – Давай по другому. Мне ты нравишься. Мне нравится быть с тобой. И я бы не хотел, чтобы мы перестали…

– Трахаться, – подсказала Нина.

– Нет. Чтобы мы перестали быть вместе.

– Но…

– Но почему я должен быть счастлив оттого, что первый раз ты легла со мной в постель по приказу Гири? – Гринчук понимал, что касается болезненной для Нины темы, но ничего с собой поделать уже не мог. – Ты ведь тогда меня кадрила, чтобы тебя Гиря не выпер с работы. И клуб этот получила в награду… Так?

Нина открыла сумочку, достала пачку сигарет, щелкнула зажигалкой, прикуривая. Пальцы ее дрожали.

– Ведь так? – еще раз спросил Гринчук.

– Так, – сказала, наконец, Нина. – И это что-то меняет?

– Да. Нет. Не знаю… – Гринчук снова налил коньяка и выпил.

– Тебе лучше остановиться, подполковник Гринчук, – произнесла ровным голосом Нина, скомкав сигарету в пепельнице.

– Иначе что? – зло спросил Гринчук.

– Иначе мы больше никогда не встретимся.

– Ты меня выгонишь?

– Дурак. Просто ты никогда ко мне не придешь. Ты мне никогда не простишь, что я слышала все это. И что я видела тебя таким, – Нина встала с кресла, обошла стол и подошла к Гринчуку. – Юра…

Гричук мотнул головой, отворачиваясь.

Нина провела рукой по его щеке.

– Знаешь, что женщины ценят в сильных мужчинах?

Гринчук не ответил.

– В сильных мужчинах женщины ценят уверенность. А знаешь, чего они никогда не прощают таким вот уверенным мужчинам? Они не прощают им когда… – Нина замешкалась, подбирая нужные слова. – Когда мужик не сомневается в своей уверенности. Понимаешь? Когда мужик железный, ни на минуту не задумывается, а идет напролом, не сомневается, это хорошо, за ним, как за ледоколом можно идти. Только если его зажмет льдами – ты вместе с ним погибнешь. А ты…

– Что я?

– А ты помнишь, тогда, в первую ночь… ты знал, что меня подкладывает к тебе Гиря… что я за это бабки получу от него… а тебе было нужно, чтобы он поверил в твою… чтобы… но ты ведь тогда попытался меня оттолкнуть… – Нина повернула к себе лицо Гринчука и наклонилась, заглядывая ему в глаза. – И я могла тогда уйти. И когда я осталась у тебя, то это уже не по приказу Гири. Это я сама решила. И я…

В дверь кабинета постучали.

– Что там? – Нина выпрямилась, опустила руки и обернулась к двери.

На пороге появился один из Кошкиных:

– Там…

Кошкин пришел один, без брата, и некому было заканчивать фразы.

– Пришел кто-то? – спросила Нина.

– Гиря, – сказал Гринчук.

– Здравствуйте, Геннадий Федорович, – сказала Нина, выйдя в холл.

Ночь, и без того не слишком веселая, была испорчена окончательно.

Вряд ли это успокоило бы Нину, но новогодняя ночь была испорчена не у нее одной.

Липский–старший переживал свой позор тяжко.

Он не привык, чтобы его тыкали, как провинившегося котенка, мордой в лужу. Причем, в лужу, к появлению которой он имел не самое прямое отношение. Олег Анатольевич Липский был человеком занятым, дела свои старался вести лично, не передоверяя их помощникам, дел было много, а это значило, что на все остальное времени не хватало.

Не хватало его и на наблюдение за жизнью Леонида, сына от первого брака. С его матерью Липский не жил уже семь лет, но все еще продолжал чувствовать себя виноватым. За тот развод, за новую, молодую жену, даже за двух детей от второго брака… За то, что не смог хотя бы примирить свою новую жену с Леонидом.

И теперь вот, после выходки странного и неприятного подполковника милиции, чувствовал себя еще и опозоренным. Если бы этот Гринчук просто подошел к нему, и посоветовал…

Липский считал себя человеком справедливым, поэтому, подумав, честно сказал себе, что просто так подойти к нему этот милиционер не смог бы.

За охрану Липский платил много, и среди охранников у него не было случайных людей. Это идиот Студеникин мог пользоваться услугами перекачанных дебилов, способных только опозориться и опозорить хозяина. Липский отбирал охранников так, чтобы они могли защитить и семью, и ее репутацию.

Кто же знал, что этот малолетний подонок воспользуется этим. И что охранники именно так поймут свои обязанности.

А Леониду на все наплевать, раздраженно подумал Олег Анатольевич. Он веселится так, будто ничего не произошло. Танцует вон, с дочкой Чайкиных. И она не комплексует по поводу того, что ее кавалер имеет привычку бить девушек из обслуживающего персонала. А Леньку, по-видимому, интересует информация об охраннике. И о наркотиках.

Олег Анатольевич раздраженно отвернулся.

– Может, потанцуем? – предложила жена.

– Не сейчас, Наташа, – пробормотал Липский. – Совершенно нет настроения.

Наташа понимающе посмотрела в сторону Леонида.

– Только не нужно снова начинать об этом, – предупредил Липский. – Я и сам все понимаю.

Жена кивнула и накрыла руку мужа своей ладонью. Она уже давно уговаривала мужа отправить Леонида куда-нибудь за границу. В частную школу. Отношения Натальи с пасынком не сложились и по ее вине тоже, но сейчас у нее появился веский аргумент.

Нужно было только правильно его использовать.

– Может, тогда поедем домой, – многообещающим голосом предложила Наталья.

– Домой… – задумчиво протянул Липский.

Это был вариант. Хватит с него этого показного сочувствия. Уже двое подошли, один с соболезнованием по поводу выступления милиционера, а другой – по поводу выходки сына.

– Пожалуй, – сказал Липский и жестом подозвал старшего из охранников.

– Да, Олег Анатольевич, – Дима наклонился к Липскому.

– Мы, пожалуй, поедем домой, – сказал тот.

– Все?

Липский посмотрел на сына.

– Похоже, что нет. Не думаю, что Леня все бросит из-за такого пустяка, как позор семьи. Позови его, пожалуйста, ко мне, и прикажи готовить мою машину.

– Хорошо, – кивнул Дима. – С вами поедет Рома и Ренат…

– А почему не вы, Дима? – вмешалась Липская. – С нами ведь всегда ездите вы.

– У Ромы что-то с желудком, – сказал Дима. – Пусть лучше едет. А я останусь с Григорием.

– Ладно, – кивнул Липский, – делайте, как знаете.

– И спасибо за подарки, – сказал Дима.

– Бронежилеты не жмут? – удовлетворенно поинтересовался Липский.

– В самый раз. И за премиальные огромное спасибо, – Дима подошел к Леониду, что-то сказал ему.

Тот недовольно оглянулся, увидел, что отец и мачеха встали из-за стола, и подошел к ним, что-то бросив своей партнерше по танцу.

– Домой? – спросил Леонид.

– А ты остаешься?

– Естественно. Я не идиот, чтобы срываться с праздника, – Леонид иронично улыбнулся мачехе. – Я себе, если что, даму и тут найду.

– Ладно, – сдержался Липский, понимая, что на них сейчас смотрят почти все в зале. – Завтра поговорим.

– В смысле, второго января, – сказал Леонид и снова улыбнулся.

И снова очень неприятно.

– В смысле, – первого, – сказал Липский.

– Второго, папахен, второго. И, кстати, денег не подбросишь? На праздник. Неохота у ребят одалживать.

Липский скрипнул зубами и, стараясь не смотреть на жену, достал из бумажника деньги:

– Хватит?

– Там посмотрим, – заявил сын и забрал деньги. – Со мной кто остается?

– Дима и Григорий. У твоего постоянного что-то с желудком.

– Нормально, – небрежно кивнул Леонид. – «Мерс» ты забираешь?

– Да. А ты обойдешься «тойотой», – Липский отвернулся и вышел из зала.

У самого выхода из здания попрощался с Графом, спустился к машине. Сел на заднее сидение, возле жены.

Машина плавно тронулась.

– Нам нужно будет что-то решать по поводу школы, – сказала жена.

– Давай об этом поговорим завтра, – предложил Липский.

– В смысле, второго января? – неприятным голосом спросила Наталья.

Липский молча отвернулся.

Машина выехала за ворота, но, проехав немного, затормозила.

– Что там? – спросил Олег Анатольевич.

– Не выходите, пожалуйста, из машины, – сказал Рома.

Липский с удивлением услышал, как лязгнули затворы автоматов. Рома открыл дверцу и вышел из машины, держа автомат в руках. Водитель опустил стекло возле себя и положил ствол своего автомата на край окна.

– Что это? – Наталья схватила мужа за руку.

– Что там? – спросил Липский водителя.

Тот молча указал рукой вперед. Посреди дороги, на нетронутом с прошлого года снегу, стоял табурет. И над ним весела веревочная петля. Медленно падал легкий снег, бесшумно влетая в освещенный фарами круг, и ложась ровным слоем на табурет.

Липский увидел, как Рома левой рукой достал из кармана рацию, что-то в нее сказал, медленно обводя стволом автомата деревья справа от дороги.

– Мне страшно, – сказала тихо Наталья.

Липскому тоже было неприятно, но вслух он этого не сказал. Лишь молча погладил руку жены.

Прошло минуты две. Свет фар сзади осветил машину Липского. Тот вздрогнул, но потом понял, что это прибыло подкрепление. Подъехал «джип», из него быстро выпрыгнули четверо людей с автоматами. Еще четверо появились сзади, из-за машины. Один из них осмотрел табурет и петлю. Остальные вошли в лес по краям от дороги, осматривая все вокруг.

Рома вернулся в машину.

– Похоже, чья-то дурацкая шутку, – сказал он. – Но на всякий случай, нас сопроводят до города.

До самого города Липский молчал. И в квартире молчал, до самой спальни. Лег, и только тогда сказа жене:

– Странно начался новый год. Ты не находишь?

– Давай куда-нибудь уедем? – вдруг предложила жена. – За границу. Далеко-далеко…

* * *

– Далеко-далеко, – сказал Али, поднимая бокал. – Так выпьем же за то, чтобы наши враги были нашими врагами, чтобы наши друзья были нашими друзьями, и чтобы и наши враги, и наши друзья нас уважали.

Гиря выпил с готовностью. Выпила Нина. Выпил Гринчук. Выпил Али и перевернул фужер, демонстрируя, что тот пуст.

– Слушай, Али, – сказал Гринчук. – Вам же закон запрещает пить.

Али еле заметно улыбнулся:

– Я очень давно живу здесь. И я знаю, что аллах не обидится на меня за маленький фужер вина, но никогда не простит, если я оскорблю уважаемого человека.

– Ты и с аллахом договоришься, Али… – сказал Гиря.

– Для того язык человеку и дан, чтобы договариваться с хорошими людьми. Руки человеку даны, чтобы плохого наказать, а хорошему – подарок подарить, – Али достал из сумки свернутый шелковый платок, обернулся к Гринчуку.

– Я знаю, – сказал Али, быстро, чтобы Гринчук не успел возразить, – знаю, что вы, Юрий Иванович, никогда не берете подарков не от друзей.

Гиря хмыкнул неопределенно, но Али на это не отреагировал.

– И я знаю, что вы никогда не назовете недостойного человека другом.

Гринчук пожал плечами.

– Садреддин Гейдарович, который к своему большому сожалению не смог сюда приехать, попросил меня передать вам от него самые лучшие пожелания. И найти такой подарок, который не оскорбит вашу честь и не унизит вас.

Гринчук снова попытался что-то сказать, но Али снова его опередил:

– Долго думал я над поручением Садреддина Гейдаровича. И вот что решил.

Али взял платок в две руки.

– Мой дед подарил это мне. А ему это подарил его дед. А его деду – его дед. Всегда он был в нашем роду. Всегда он защищал честь нашего рода. Много раз он поражал сердце врага, но никогда спину.

Али развернул платок.

– Возьмите этот клинок, пожалуйста. Ему триста лет. Когда хотят оказать честь человеку, дарят ему самое ценное. Когда хотят оказать честь дарителю – принимают подарок и тут же забывают о нем. И мне не жалко отдать этот клинок в достойные руки, – Али протянул кинжал Гринчуку.

Тот встал. Искоса глянул на Нину. Она улыбнулась.

Гричук вздохнул и протянул руку.

– Спасибо, Али.

Али передал кинжал и поклонился:

– А теперь мне нужно уходить. Меня ждет работа.

Али вышел. Гринчук сел на место и посмотрел на кинжал.

– Попал, Зеленый? – спросил Гиря.

– А мы что, перешли на «ты»? – осведомился Гринчук. – Мне придется вас Гирей кликать?

– А ты… вы за три месяца не подобрели, гражданин подполковник. И кстати, как это так быстро подполковником стали? – Гиря налил себе в фужер остаток коньяка и выпил. – За Андрея Петровича?

– За кого? – спросил Гринчук.

– Теперь уже ни за кого, – махнул рукой Гиря. – Теперь уже за жратву для червей.

Гиря выгреб из коробки конфету, закусил.

– А у тебя тут, Нина, хорошо. Уютно в клубе. Слышал, наркоту ты здесь перекрыла?

– Да, – коротко ответила Нина.

– Сама придумала, или Зеленый присоветовал? – Гиря посмотрел на Гринчука и вроде бы как спохватился. – Юрий Иванович.

– Сама решила.

– И как? Нормально?

– Потихоньку.

– Ну, тады – ой! – засмеялся Гиря. – А мне пацаны жалуются, забурела Нинка, всех посылает. Точно, мент у нее крышей. Нет?

– Нет, – ответила Нина. – Я сама. И я…

– Да ради бога! – замахал руками Гиря. – Хочешь – поиграйся еще. Пока бабки не кончатся. А потом, если продавать клуб будешь, ты мне его продай. Так по честному будет? А, Юрий Иванович?

Гиря обернулся к Гринчуку. Тот молча кивнул.

– Ну, тогда нет базара, – Гиря потянулся к коробке, – ничего, что я еще одну штучку съем?

– Хоть всю коробку, – ответила Нина.

– Не, всю нельзя, – Гиря демонстративно, двумя пальцами взял одну конфету, а коробку отодвинул. – Конфеты женщинам и детям.

Гринчук молча рассматривал подарок.

– Крутая вещь, – заметил Гиря, снова наливая себе водки. – Я в этом деле не особенно, но когда Саня спросил у Али – ваше здоровье – что тот надумал дарить, а тот показал ему пыру, Саня чуть не охренел на фиг.

Гиря снова налил и выпил.

– Это ж дамасская сталь, – сказал Гиря. – Он же, наверное, на вес золота стоит. А то и дороже. Ты шелком об него попробуй. Если настоящий – точно перережет. Обмоешь со мной?

Гринчук покачал головой.

– Ну, тогда я сам. В больнице врачи не давали, прикинь. Нервы, говорят, успокаивать нужно. А их только вот водочкой и успокоишь. Да, а с ножом фигня получается. Это, может, у них ножи дарить круто, а у нас острые вещи не дарят. У нас это плохая примета, – Гиря отхлебнул, на этот раз из бутылки. – Нужно было ему с тебя хотя бы копейку взять, вроде бы как за продажу. А так получается, что он вроде бы тебе свинью подложил. Этих горцев не поймешь! То этот Саня просто друзан классный, а то начинает такое нести…

Гирю, похоже, начинало развозить. То ли он приехал уже теплым, то ли действительно отвык за три месяца.

– А давай мы с тобой, Нина, выпьем за дружбу, – предложил Гиря. – За светлую и крепкую.

– Вам обоим уже хватит, – сказал Гринчук.

– Во! – обрадовался Гиря. – Мужик. Вовремя остановиться – это правильно. Ничего, Юрий Иванович, мы с тобой … с вами, типа, сейчас на улицу выйдем, прогуляемся по морозцу. Оно и попустит… Вы прогуляетесь со мной, Юрий Иванович?

Гринчук встал.

Гиря тоже вскочил. Качнулся, но удержался за спинку кресла.

– Извини, Нина, – сказал Гринчук. – я потом подъеду, днем.

– Извини, Нинуля, – помахал рукой Гиря, – я твоего друга заберу. Он меня домой проводит. Нельзя же меня в таком состоянии одного отпускать?

– До свидания, Геннадий Федорович, – сказала Нина.

– Пошли, подполковник? – Гиря остановился возле двери и, поклонившись по-шутовски, пропустил Гринчука вперед.

Потом оглянулся на Нину и подмигнул:

– Ты меня, Нина, прости, что праздник подпортил. Но вот зуб даю – больше не приду. Ты только позвони, как продавать эту фигню будешь.

Гринчук успел забрать из машины куртку и шапку, когда Гиря вышел, пошатываясь, на улицу.

– В тачке не поедим, – заявил Гиря. – Пешком пойдем.

– На метро, – сказал Гринчук. – Сегодня всю ночь поезда ходят.

– На метро? – Гиря засмеялся. – Прикинь, я уж и не помню, сколько на метре не ездил. Прикольно.

Гиря шагнул, поскользнулся, но, взмахнув руками, удержался и не упал.

– Ты б меня поддержал, Юрий Иванович, – попросил Гиря.

Гринчук подошел к нему и молча потянул за воротник вверх.

– Не, не, – запротестовал Гиря. – Под руку.

Откуда-то из темноты вдруг вынырнули два крепких парня.

– Стоять, – скомандовал Гиря. – Это свой человек. Это сам Юрий Иванович Гринчук. Он меня провожает до дому. А вы, пацаны – свободны. Слышали, что я сказал?

Парни потоптались неуверенно, потом снова скрылись в темноте. Зажглись фары, и машина уехала.

– Прикидываете, грааж… гражданин подполковник, я за них и забыл совсем. Блин.

– Может хватит? – спросил Гринчук.

– Чего хватит?

– Пьяным притворяться. Я ж вас знаю. Вас дня три поить нужно, чтобы до такого состояния довести.

– Умный… – с непонятным выражением сказал Гиря. – Ну, раз такой умный – тогда скажи, о чем я с тобой поговорить хочу.

– Да еще так, чтобы посторонние не услышали, – в тон ему сказал Гринчук.

– Чтобы не услышали, – подтвердил Гиря.

– С Мехтиевым что-то не поделили?

– С Саней? Не, С Саней мы сейчас кореши. Он, падла, у меня рынок овощной увел, «стометровку» откусил. Теперь хочет на оптовый рынок влезть. И в казино. Друзан, одним словом, – Гиря хохотнул. – Ладно, пошли. Где тут у вас метро.

– А при чем здесь я? – Гринчук оглянулся – пусто, только вдалеке какая-то компания весело строила снеговика.

– Если так глянуть, – Гиря наклонился и поднял пригоршню снега, – то ты как бы и не при делах. Но если глянуть по другому…

Гиря сжал руку, потом бросил получившийся снежок в ствол дерева. Снежок прилип точно посередине.

– Тебя, боюсь, это тоже коснется.

– Я должен испугаться?

– Ты? Нет. А вот подумать – стоит. – Гиря остановился и повернулся к Гринчуку. – Твои новые кореша знают, что это ты Сане про наезд на меня стуканул?

– Вы это о ком? – поинтересовался подполковник. – И о чем?

Гиря снова засмеялся:

– Веселый у нас с тобой базар получается.

– Новый год, – напомнил Гринчук.

– Праздник. Ты, кстати, я, понял, подарку не удивился. И моему приезду не удивился. Кто-то у Сани стучит?

– Зачем? Мехтиев с тех самых пор вокруг меня топчется, хочет дружить. На день милиции подарка не подарил, понимает, что в этот день взятки обычно идут. День рождения у меня в марте, ждать долго. Значит, Новый год остается. Я так и думал, что подсунет такое, от чего вроде и отказаться нельзя. С вашим визитом еще проще. Вы вышли из больницы – накопились дела. А Нина и «Кентавр» – ваши дела. Пацаны, и вправду, небось, мозги проели по этому поводу.

– Ты, кстати, Нинку не обижай. Она баба хорошая. Я это сразу понял, еще когда в секретарши ее к себе брал. Потому и сам не обижал, и пацанам запретил. И ты ее не обижай…

Гринчук сплюнул.

– Не сердись, Зеленый. Ты ведь не по злобе обидеть можешь. Просто забудешь, что ей может быть больно, – неожиданно серьезно сказал Гиря. – Ты крутой парень, умный. Меня тогда со взяткой просчитал, Андрея Петровича и следака своего, Чебурашку, подставил, чтоб он в ваше гестапо не стучал.

– Куда?

– Ну, в эту, внутреннюю безопасность, или как вы ее там называете.

Гирня резко обернулся на душераздирающий визг.

Из распахнувшейся с визгом двери, на снег вылетело человек десять, с бенгальскими огнями и бутылками шампанского.

– С Новым годом! – заорала какая-то дама и бросилась целовать Гирю и Гринчука.

Ее оттащили. Компания отправилась дальше по улице, где виднелись огни большой елки.

– Так вот, – вытерши снегом с лица помаду, продолжил Гиря, – ты мужик умный, но думаешь, что остальные, кто с тобой, такие же. А люди, они твари слабые. Они хотят, чтобы их жалели. Ты моих пацанов видел?

– Очень слабые и жалкие, – сказал Гринчук.

– Прикалываешься… А знаешь, что я на каждый праздник каждому из них подарочек вручаю? А на день рождения я накрываю ему стол. Любому, хоть своему водиле, хоть бригадиру, хоть быку… Ты у своей Нинки спроси, день рождения каждого, бабы его, жены там, или сожительницы, детей… – всю было записано. И каждого поздравляли.

– Дорого выходило? – спросил Гринчук.

Гиря резко обернулся к Гринчуку, потом засмеялся и погрозил пальцем:

– Не нужно меня доставать сейчас. Я, наверное, по твоим понятиям, типа урода… но ты меня послушай. Последняя тварь все для тебя сделает, если почувствует, что ты к ней относишься, как к человеку. Ты пойми, Зеленый, они ж все – с улицы. А там живым остаться – уже счастье. Ты не думал, почему ты и другие правильные менты, все правильно делаете, а народ к нам идет. Ко мне. Не прикидывал? Они ж знают, что я их не озолочу. Знают, что у меня и грохнуть могут, что я сам могу… всяко бывает. А идут ко мне, а не в дружинники. Знаешь чего? А того, что вы им предлагаете стать такими как все, а для меня они все исключительные. Въехал?

– Въехал, – сказал Гринчук.

Потом взял Гирю за отвороты дубленки и встряхнул.

– А теперь ты послушай, красавец. И не перебивай. По моим понятиям, ты – гнида, которую давно нужно было придушить. И если бы ты подох, дышать стало бы легче. И пацаны, которых ты делаешь исключительными, тогда, может, чем другим занялись бы. И уж во всяком случае, наркоты всякой на улицах стало бы меньше. И разговариваю я сейчас с тобой только потому, что…

– А почему? – спросил сипло – горло ему Гринчук сдавил – Гиря. – Почему? Интересно тебе? Тогда поставь меня наместо.

Гринчук разжал руки. Гиря откашлялся и поправил шарф.

До входа в метро они прошли молча.

– Может, такси? – предложил Гринчук.

– Нет, на метре так на метре, – упрямо сказал Гиря. – И мы еще не поговорили.

На станции Гиря глянул на специально вывешенное новогоднее расписание, потом посмотрел на часы:

– О, еще минут десять есть. Присядем?

Они сели на скамейку, стоявшую на платформе.

– Я тебя и поблагодарить забыл, – сказал Гиря.

– За звонок Мехтиеву? Забудьте.

– Не за звонок, – покачал головой Гиря. – Это ж ты тогда мне гранату в кабинет поставил?

Ничего не дрогнуло на лице Гринчука.

– За то спасибо, что шанс мне тогда дал.

– Для чего шанс?

– Подумать. Я в больнице посидел, подумал… И понял, что самое главное для меня. Да для любого это самое главное, – Гиря полез было за сигаретами, но передумал.

– И что же?

– Живым остаться. Не дать этим уродам себя замочить.

– Благое желание, – кивнул Гринчук. – Есть классный способ – замочить уродов раньше.

– И замочу. Замочу. Только…

В метро спустилась компания. Кто-то затянул «В лесу родилась елочка», кто-то с шумом открыл шампанское. Кто просто заорал от избытка чувств.

– Ты Сане не верь, – сказал Гиря.

– А я и не верю. И вам, кстати, тоже.

– И мне не верь. Но Сане не верь в первую очередь. Он на тебя виды имеет. На твоих новых друзей. На тех, кто тебе новые погоны надел. Он хочет, чтобы его туда взяли, чтобы…

– Куда взяли? – уточнил Гринчук.

– Не знаю, как это называется. Но ты все равно меня понял. Ты умный. Он меня на это зарядил, чтобы я поискал туда выходы, – заметив на лице Гринчука улыбку, Гиря тоже усмехнулся. – Вот и я про то. Какого хера он меня на такое стремное дело подписывает? Чтобы я к тебе пришел? Или еще чего? Не знаю. Только он это крепко решил. И если договорится с этими, то он здесь все подчистит.

– А вам-то что?

– А меня туда не возьмут при любом раскладе. Если его возьмут, он меня здесь тоже в живых не оставит. Понял? – Гиря посмотрел на часы. – И где ж этот поезд?

– Опаздывает, – сказал Гринчук. – Праздник.

Людей на платформе собралось уже десятка три.

– Праздник, – протянул Гиря. – Но Сане ты не верь. Все время оглядывайся.

– Хорошо, – кивнул Гринчук. – Только ты, Гиря, тоже запомни – у нас это с тобой последний такой душевный разговор. Самый последний. И если ты действительно хочешь выжить – лучше со мной не пересекайся.

– Это уж как карта ляжет, – сказал Гиря, вставая со скамейки. – Что-то мне перехотелось в метре ездить. Пока. Нинку не обижай.

Гиря, не торопясь, прошел по платформе. Встал на эскалатор, помахал Гринчуку рукой. Тот отвернулся.

Не хватало еще выслушивать поучения от Гири. Как-нибудь сам разберется со своими делами. И с Ниной, и с Братком. Жизнь – это как… Как, вон, поезд метро. Есть тоннель. И рано или поздно из тоннеля появится поезд. Не танк или самолет, а поезд.

Послышалась музыка. Баян.

Веселится народ. Радуется. Какая свадьба без баяна? Гринчук взглянул на стоящих на платформе людей. Странно, баяниста среди них не было, но звуки баяна явственно усиливались. Кто-то играл «Прощание славянки».

Те, что стояли на правом краю платформы вдруг оживились, что-то закричали. По эскалатору спустилась дежурная по станции и двое сержантов милиции. Гринчук встал со скамейки. Подошел к краю платформы.

Жизнь действительно похожа на метро. Ты будешь стопроцентно уверен, что должен появиться поезд, а появиться может все, что угодно. Например, пьяный мужик с баяном.

Как он попал в тоннель?

Шапка сбита на затылок, пальто расстегнуто, баян орет, а за спиной мужика медленно движется поезд. И лицо у машиниста не злое, а какое-то даже одухотворенное. Праздничное лицо.

Народ закричал радостно, сержанты начали слазить с перрона за мужиком, а тот все продолжал играть.

Гринчук вышел из метро. Осмотрелся. Достал из кармана телефон и набрал номер.

– Нина?

– Да.

– Бросай все, садись на такси и поехали к Мишке. К бабе Ирине. Там сейчас и Браток. Ты как, не против?

– Не против, – сказала Нина.

– Тогда я жду возле подъезда.

Гринчук вспомнил мужика с баяном и засмеялся. Праздничное настроение вдруг появилось само собой, словно подтверждая старое правило, что Новый год нельзя встретить, как запланировал. Даже если ты его решил для себя испортить. Это Новый год.

Гиря был, в общем, доволен. Мехтиев выслушал Али и тоже остался удовлетворен. Владимир Родионыч в компании Полковника даже позволил себе выпить немного больше чем обычно, Наталье Липской удалось в постели отвлечь мужа от печальных мыслей и даже повернуть их в нужном направлении.

Граф, провожая до утра гостей, был доволен, что ничего, кроме совершенно идиотской петли над дорогой и табурета, не омрачило общего течения праздника.

Даже Леонид Липский, проснувшийся в номере с проституткой в полдень первого января, был доволен. Это поняли и оба охранника, потому, что Леня, против обыкновения не делал въедливых замечаний и не придирался к обслуге.

Последнее, правда, могло быть результатом вчерашнего эксцесса, но этого Григорий и Дима обсуждать не стали.

Чтобы не портить себе настроения, они даже не возражали, чтобы Леонид сел за руль. До города, не дальше, как клятвенно пообещал Леонид.

Володя, Леха и Кацо тоже были довольны. Все пока складывалось по плану. Давно ожидаемый телефонный звонок прозвучал вовремя, машина завелась без проблем, снегу насыпало за ночь не много – все было чики-пики.

Нельзя сказать, что удовлетворен был бывший охранник семьи Чайкиных, Громов, но он об этом никому не сказал. Так уж сложилось.

Олег Анатольевич Липский за утренним кофе принял, наконец, решение отправить сына в Англию. Полковник решил, что с введением Гринчука в общество теперь проблем не будет. Граф решил, что такого удачного мероприятия ему проводить еще не доводилось.

Дима решил, что сегодня, сдав дежурство, он поедет к своей девушке, и до послезавтра не будет вылезать из постели. Григорий решил, что…

Все они что-то решали, будучи в полной уверенности, что от их решения что-то зависит. Оказалось, что если и зависит, то совсем немного.

Оказалось, что достаточно мелочи, чтобы жизнь сотен людей изменилась резко и бесповоротно.

Так иногда бывает.

Люди только об этом предпочитают не думать. Люди солнечным ярким январским днем предпочитают смотреть на ярко-голубое небо почти счастливыми глазами, замечать, как здорово смотрится на ветках берез тонкая вязь инея… И не замечать мелочей и ерунды.

Так, Григорий, сидя на переднем сидении «тойоты», возле Лени Липского, не заметил, как тот умудрился зацепить боком при обгоне видавшую виды зеленую «девятку». Спохватился Гриша только тогда, когда раздался неприятный скрежет.

– Твою мать, – Гриша представил себе, что теперь ему скажет старший Липский, а когда вспомнил, что Леню за руль пускать было вообще нельзя, то от хорошего настроения вообще ничего не осталось.

– Нет, ты видел, что этот лох на дороге вытворяет? – возмутился Леня. – Я ж ему мигал поворотом, он видел, что я шел на обгон.

Из остановившейся «девятки» вылез парень в темной куртке и присел, что-то рассматривая на левом заднем крыле.

Леня выключил мотор.

– Разберись с этим уродом, – приказал он Грише.

Тот оглянулся на Диму.

Тот посмотрел на суетящегося возле «девятки» парня.

– Лучше бы договориться, – неуверенно сказал Григорий. – А то…

Что именно «а то» Дима понимал и сам. Не хватало еще разбираться с Олегом Анатольевичем. А если водила «девятки» сунется в милицию с жалобой, то возможны неприятности. Для охранников, естественно.

– Сходи, глянь, – сказал Дима. – Не думаю, что там много бабок понадобится. На крайняк – предупреди, что он за «тойоту» будет платить.

Гриша выпрыгнул из машины, остановился, чтобы взглянуть на свои повреждения, а потом пошел к «жигулям».

– Что значит – забашлять? – стукнул по рулю Леонид. – Дать уроду в рыло и все. Чего с ним базарить.

Крутой пацан, со злостью подумал Дима. Все знает, все умеет. Машину только водить не научился. В рыло. Тебя бы туда послать разбираться.

Григорий что-то говорил, показывая в стороны «тойоты», водитель «девятки» пожал плечами и указал на свою царапину. Григорий выразительно покрутил пальцем у виска и оглянулся на машину, будто в ожидании поддержки.

Из «девятки» медленно выбрался еще один парень, в красной куртке. Посмотрел на повреждения и что-то сказал Грише. Гришино возмущение было видно даже на расстоянии.

– Вот они сейчас вдвоем начистят Грише рожу, а ты тут сидеть будешь, – сказал Липский.

– Не начистят, – уверенно сказал Дима. – Он сам кому угодно начистит.

– Ну, так и начистил бы, а то стоит такой лошок из «тойоты».

Гриша махнул рукой и пошел к своей машине. Двое из «жигулей» пошли следом, что-то говоря вдогонку. Из машины их голоса слышны не были, но видно было, как вырывается пар изо ртов. Коротко так вырывается, энергично.

Дима приоткрыл дверцу:

– Что там у вас?

– Что там у нас, – зло бросил Гриша. – Пять сотен баксов требуют. Совсем озверели!

– Сколько? – поразился Дима. – Да весь их тарантас не стоит столько.

– Ты думаешь, что крутой? – спросил тот из подошедших, который был в темной куртке.

Теперь стало понятно, что она темно-серая.

– Козлы сраные, – поддержал тот, что был в красной куртке. – Петушить вас некому.

– Давай, Дима, – сказал Липский. – Мыль задницу.

– Ну, ты им сам скажи, – попросил Гриша. – Как с цепи сорвались.

– Мужики, – сказал Дима и открыл дверь пошире. – Давайте разберемся спокойно.

– Ты пойди спокойно глянь, чего вы натворили, – «красный» добавил несколько сильных выражений, словно не боясь возможных последствий.

Так с Димой разговаривали редко. И он не привык терпеть подобное обращение. Каким бы придурком ни был Липский-младший, но идея начистить рыло уродам показалась Диме не такой уж плохой.

– Последний раз предлагаю спокойно разобраться, – начал Дима, выходя из машины.

Что-то он хотел сказать еще, но не успел.

В руке «темного» вдруг оказался пистолет.

Выстрел.

Пуля ударила Диму в лицо, выплеснув кровавое месиво на крышу машины. Гриша, стоявший к Диме лицом, успел обернуться к стрелявшему и даже дотянуться до пистолета в кобуре.

Пуля «красного» ткнула его в горло.

Гриша захрипел. Он был очень упорным человеком и, не смотря на рану, все-таки вытащил пистолет из кобуры. В глазах помутилось, но силуэты он еще видел. Если бы патрон был в стволе, то Гриша успел бы, может быть, выстрелить. А так он потратил остаток сил на то, чтобы просто давить на спусковой крючок.

Еще одна пуля ударила в лоб, отбросив его тело к машине.

– Вот и все, – сказал удовлетворенно Леха.

– Как два пальца об асфальт, – сказал Кацо. – Мальчик не собирается уезжать на машине?

– Не собирается, – сказал Леха, – он собирается тихонько перейти в нашу машину. Правда?

– Правда, – ответил Леонид Липский, зачарованно глядя на кровь.

На белом фоне, под яркими солнечными лучами, кровь смотрелась контрастно. Даже как-то празднично…

… Трупы возле машины обнаружил проезжавший мимо мотоциклист. Он вначале хотел, было, что-нибудь забрать из крутой тачки, но потом здраво рассудил, что так можно и неприятностей огрести. Посему мотоциклист предпочел доехать до ближайшего милицейского поста и сообщить о своей находке.

Еще через час приехали за подполковником милиции Юрием Ивановичем Гринчуком.

Глава 4

Когда в дверь квартиры позвонили, Гринчук еще спал. Домой он приехал поздно, в смысле, рано утром, препроводив вначале Нину домой. Остаток новогодней ночи прошел значительно лучше начала, даже Браток немного оттаял и рассказал несколько историй из своей срочной службы.

Доктор припомнил пару историй из своей давней лечебной практики, еще из тех далеких времен, когда его именовали по имени-отчеству, и когда он еще не стал полноправным членом славного общества бомжей.

Смеялись все. Ирина, которая после похорон своего мужа, Тотошки, вела себя замкнуто, пару раз улыбнулась. Хорошо закончилась новогодняя ночь.

И, как всякая хорошо проведенная новогодняя ночь закончилась она ранним визитом. Обычно приходят приятели, не догулявшие вчера. Это было первое, что вспомнил Гринчук, услышав звонок в дверь. Потом он вспомнил, что таких назойливых приятелей у него не было. Последние три месяца так точно. Представить себе, что, скажем, Гиря мог свободно припереться в охраняемый дом, в который переехал Гринчук, было сложно даже спросонья.

Гринчук оторвал голову от подушки и осмотрелся. Мундир он все-таки аккуратно повесил на вешалку, а не швырнул в угол комнаты. Особого хаоса в комнате не было, как, впрочем, и порядка. В целом, все как обычно.

Пистолет лежал на подоконнике.

Снова позвонили в дверь.

Гринчук сел на краю кровати, потер лицо. Явно кто-то из своих. Не друзей, но соседей. Чужие по дому не ходят. За чем другим, а за этим охрана следит строго. И если бы пришел кто-то со стороны, то охранник снизу, от входной двери, позвонил бы вначале Гринчуку и очень вежливо поинтересовался, а не возражает ли Юрий Иванович, чтобы к нему в гости пришел господин Пупкин.

Но на этот раз звонили прямо в дверь.

Гринчук встал. Не торопясь и не обращая особого внимания на участившиеся звонки. Если кто-то торопится, значит, это нужно ему. Гринчуку это не нужно. Во всяком случае, пока. Михаил или Браток открыли бы дверь своими ключами.

Гринчук подошел в дверь и посмотрел в глазок. Привычка эта у него выработалась давно, много усилий не требовала, а в жизни пригодиться могла.

Перед дверью стояло два молодых человека, которых Гринчук опознал, как работников службы безопасности. Не тех служб безопасности, которые заводили себе Новые, а той Службы, которая осуществляла меры по общей для всех Новых безопасности. Они охраняли большой дом, загородний дачный поселок, вечер в доме отдыха в новогоднюю ночь.

– Что нужно? – спросил Гринчук.

– Вас просил приехать Владимир Родионыч, – сказал один из охранников.

– Сейчас, – ответил Гринчук. – Я оденусь.

– Впустите нас, пожалуйста, – попросил охранник.

– Пописять? – спросил Гринчук. – Я же сказал, оденусь, выйду.

Нечего кому попало шляться по его квартире. Даже охранникам. Тем более, охранникам. В конце концов, подумал Гринчук, вначале показывают разрешение прокурора на обыск, а потом входят. Он это знал твердо. Хотя сам, частенько, входил и без разрешения. Правда, и впустить он не просил. Просто входил.

Охранники поняли бесперспективность переговоров через закрытую дверь и затихли.

Вот и славно. Это давало возможность Гринчуку спокойно одеться и заодно обдумать происходящее. Обдумывать происходящее, это тоже была давняя полезная привычка Зеленого.

Гринчук поднял с пола свой телефон, дважды нажал на кнопку. Подождал несколько секунд. Нажал еще одну кнопку и бросил телефон на кровать.

После вчерашнего показательного выступления оперативно-контрольного отдела Владимир Родионыч мог захотеть пообщаться с его начальником. Наметить перспективы сотрудничества и поинтересоваться, отчего же в своих разоблачениях подполковник Гринчук не затронул самых уважаемых членов сообщества. Или попросить выполнить какое-нибудь конкретное здание. Или намекнуть, что в дальнейшем оперативникам надлежит вначале думать, а потом уж действовать. Или спросить разрешение перед тем, как действовать.

Вполне мог Владимир Родионыч захотеть встречи.

Хотя обычно он связывался с Гринчуком через Полковника. Решил связаться напрямую? Очень может быть.

– Очень может быть! – громко сказал подполковник Гринчук.

Задумавшись на секунду, стоит принять душ, или лучше не тянуть время, Гринчук решил, что раз уж прислали людей, значит нужно поспешить.

Мундир надевать Гринчук тоже не стал. Хвати этого баловства. Пистолет… Гринчук взял пистолет с подоконника, отнес его в спрятанный

под кроватью сейф.

Джинсы, рубашка, свитер, куртка, шапка. Телефон.

Можно было бы позвонить Владимиру Родионычу, спросить, но личного телефона Родионыча Гринчуку узнать так и не удалось. За три месяца.

Звонить Полковнику? Ладно, не будем беспокоить пожилого человека.

Гринчук открыл дверь квартиры.

– Здрасьте поближе, – сказал он двум охранникам.

Трем. Один топтался возле лифта.

Охранники промолчали.

– Ох, рано встает охрана, – пропел Гринчук, дружелюбно улыбаясь.

Песню парни не подхватили и на улыбку не ответили.

Гринчук подошел к лифту. Вошел. За ним вошли трое охранников. Крепкие уверенные парни. В куртках. Куртки расстегнуты.

Интересное кино, подумал Гринчук, когда лифт поехал вниз, в подземный гараж. Офис Владимира Родионыча был на седьмом этаже. Гринчук жил на пятом.

Хотя, Владимир Родионыч мог еще в дом не приехать, а ночевать, скажем, за городом.

Охранники вышли из лифта и отправились к сиреневому «вольво». Двое сели вперед, один, пропустив Гринчука, сел возле него на заднее сидение.

– Надо было мне голову придержать, – не обращаясь ни к кому конкретно, сказал Гринчук.

– Это еще зачем? – спросил тот охранник, который сидел возле водителя.

Похоже, этот красавец в органах не служил, подумал Гринчук. И зовут его, кажется, Сергей. Точно, Сергей. Он занимается айкидо, левша, пистолет носит в поясной кобуре. Михаил утверждал, что по внешним признакам Сергей, скорее, силовик, чем аналитик или филер.

– А голову, голуба моя, нужно придерживать задержанному, чтобы он не стукнулся, не дай бог, а потом не подал жалобу на зверства органов. Ферштеен? – Гринчук искоса посмотрел на своего соседа справа.

Егор. Самбист. Спокойный и рассудительный. Не пьет и не курит.

А водителем сегодня – еще один Сергей. Прозвище – Ветер. Бокс и стрельба. И что это дает к общей картине?

Машина выехала из гаража, свернула налево, к выезду из города.

Трое охранников молчали, молчал и Гринчук. А о чем, собственно, говорить? Теперь уже от самого Зеленого ничего не зависело. Почти ничего. На месте все расскажут.

Блок-пост на выезде прошли, не задерживаясь. Отъехав еще с полкилометра, машина остановилась.

Ну-ка, ну-ка, подумал Гринчук. Место было уединенное, в самый раз для развития драматических событий.

Егор откашлялся. Сергей и Ветер оглянулись, причем Сергей, вроде как невзначай сунул руку под куртку.

– Давайте, служивые, выкладывайте, – поощрительно улыбнулся Гринчук.

– Мы извиняемся, Юрий Иванович, но мы должны надеть на вас наручники, – сказал Егор.

– А если я не извиню, то вы можете применить оружие? – спросил Гринчук.

– Можем применить шокер, – сказал Сергей. – Показать?

– И то верно, зачем машину портить, кровью заливать. Помните, как в «Криминальном чтиве»? Бац, и вся машина в киселе, – улыбка Гринчука стала просто лучезарной. – Давненько меня не арестовывали.

Зеленый соврал, не арестовывали его никогда, но настроение у подполковника вдруг значительно улучшилось и потянуло на шутки. Как, впрочем, всегда в экстремальных ситуациях.

Гринчук медленно, чтобы не раздражать напряженных охранников, протянул руки вперед, к Сергею. Но наручники защелкнул Ветер.

Толково, мысленно одобрил Гринчук. Сергей руку с оружия так и не убрал.

– Или вы хотите защелкнуть мне руки сзади? – осведомился Гринчук.

– Ничего, можно и спереди, – сказал Егор. – Можно?..

– Карманы посмотреть? Сколько угодно.

Егор быстро ощупал одежду Гринчука, вытащил бумажник, заглянул во внутрь и сунул его на место.

– Когда я еду с друзьями за город, – сказал Гринчук, – я оружия с собой не беру.

Машина тронулась. Все молчали.

Наручники и обыск ничего особо нового к общей картине не добавили. Понятно стало только, что кто бы ни присылал за Гринчуком посыльных, разговор планировал серьезный и малоприятный. И все обставил так, чтобы избежать излишнего риска. Правда, сам Гринчук уже отметил пару недоработок, но указывать на них охранникам пока не собирался.

Всему свое время. Пару часиков у них есть. Но не больше. И главное тут, при любом раскладе, не ошибиться.

* * *

– А мне кажется, – сказал Полковник, – что вы ошибаетесь.

Полковник не выспался. То, что был похищен Леонид Липский радовало мало, но то, что Владимир Родионыч решил действовать в этой непростой ситуации через службу безопасности, вообще злило.

– Ведь мы с вами для того и задумали…

– Извините, Полковник, но задумали все это как раз вы, а я пошел у вас на поводу, – устало сказал Владимир Родионыч. – Это, конечно, не снимает с меня ответственности, но позволяет самостоятельно принимать некоторые решения.

– Вот именно, – вмешался Олег Анатольевич Липский. – Этот ваш подполковник должен ответить…

Полковник раздраженно бросил на стол карандаш, который перед этим вертел между пальцев:

– Я искренне сочувствую вашему горю, Олег Анатольевич, но буду вам признателен, если вы оставите свое мнение при себе.

– Но позвольте… – возмутился Липский. – Это моего сына похитили, между прочим. И я хотел бы…

– Единственно, чего вы должны сейчас хотеть, так это увидеть своего сына живым и здоровым, – отрезал Полковник. – А для этого нужно дать возможность работать профессионалам.

– Вот именно, – кивнул Владимир Родионыч. – А Игорь Иванович – именно профессионал. И вы этого, Полковник, отрицать не сможете. Посему, мое решение о передаче этого дела Игорю Ивановичу правильно.

– И то, что он решил задержать…

– Пригласить, – поправил Владимир Родионыч. – Пригласить Юрия Ивановича Гринчука для разговора – это его право. И, если хотите, обязанность. И он может делать все, что угодно, лишь бы вернуть парня.

– Да… – попытался снова вставить свое слово Липский.

– Да замолчите, вы, – чуть повысил голос Владимир Родионыч. – Мы делаем все возможное.

– Я бы хотел сам присутствовать при допросе этого подполковника, – сказал Липский. – Я имею право.

Полковник ударил кулаком по ручке кресла.

– Не будет никакого допроса, – сказал Владимир Родионыч. – Будет просто беседа. Беседа двух профессионалов. Я полагаю, корректная беседа.

* * *

– И ногти, если будет нужно, я тебе сам рвать буду, – сказал профессионал Игорь Иванович Шмель профессионалу Юрию Ивановичу Гринчуку.

Шмель взял резкий тон с самого начала разговора. Гринчук держался спокойно и естественно, насколько это возможно для человека в наручниках.

В поселок они не приехали.

Машина свернула с дороги раньше, немного попетляла по лесу и остановилась у здания каких-то мастерских. Явно давно заброшенных. Серый бетонный куб готовился перейти из категории строений в категорию руин, но еще лет пять у него было.

Гричука извлекли из машины, заботливо пригнув голову.

Во дворе, перед входом в здание стояло три машины, и пара ребят из службы безопасности. Еще пару Гринчук засек в окно машины, когда ехали через лес.

Та пара маячила среди деревьев, держа под наблюдением дорогу. И, как успел заметить Гринчук, пара была вооружена автоматами. Из этого следовало, что все очень напряжено и готово к бою.

Начальник службы безопасности, официально зарегистрированной, как охранное агентство «Булат», Игорь Иванович Шмель, тоже был очень напряжен и готов к бою.

Во всяком случае, беседу профессионалов он начал просто и доступно. С угроз.

Игорь Иванович Шмель в нескольких словах разъяснил гостю, что он, Шмель, может ему, гостю, разорвать все, что вообще разрывается, если он, гость, не расскажет ему, Шмелю, что именно произошло с Леонидом Липским.

– А что, – спросил Гринчук, – с Леонидом Липским что-нибудь произошло?

– А ты не знаешь?

– Вы… – Гринчук сделал ударение на «вы», – полагаете, что я должен что-то знать о Леониде Липском? С каких это хренов? И вообще, я не совсем понимаю, с каких это… э-э… чудес, директор охранного агентства допрашивает подполковника милиции? Директору охранного агентства надоело быть директором охранного агентства? И захотелось на зону?

– Нету здесь никакого подполковника, – взревел Шмель. – Есть только урод, который каким-то образом получил от уважаемых людей разрешение лезть не в свои дела. Теперь вот, правда, уважаемые люди одумались, и попросили меня разобраться с тобой…

Гринчук приподнял бровь. Он умел классно приподнимать бровь. Он довел это свое умение до такого совершенства, что бывшее начальство приходило в ярость сразу же, увидев это движение.

– С вами, – поправил себя Шмель.

– И для этого нужно было тащить меня хрен знает куда, надевать на меня железяки, орать на меня благим матом и даже, извините, заплевать мне рукав куртки? – Гринчук умел быть очень обаятельным, когда хотел.

Сейчас он этого не хотел. Сейчас он хотел помочь Шмелю дойти до белого каления. В конце концов, тот и сам к этому стремится.

Вот сейчас было похоже, что сорокапятилетний директор охранного агентства взорвется. Во все стороны рванется шипящий обжигающий пар, а крышка черепа с жестяным дребезгом отлетит в угол ободранной комнаты. Или все это произойдет через секунду.

Но сам Шмель это тоже понял. Или почувствовал.

Он замолчал, поправил галстук и несколько раз глубоко вздохнул, закрыв глаза.

– Ну, могем, – не мог не отметить Гринчук, видя, как кровь медленно отливает от лица Шмеля, возвращая ему естественный цвет. – А теперь без крика, сорванного голоса и ногтей – что, где, когда. И в чем, собственно, меня обвиняют. И где, в таком случае, мой адвокат? И могу ли я воспользоваться своим правом на один звонок?

Шмель достал из внутреннего кармана пальто флягу, медленно, нарочито медленно, открутил крышку и сделал глоток.

– Мне не предлагайте, я брезгливый, – сказал торопливо Гринчук.

Шмель отхлебнул снова.

– Так что там о моем звонке?

– Потом позвони…те, – выдавил Шмель. – Потом. А что до всего остального… сегодня днем на дороге к городу была обнаружена машина Леонида Липского. Пустая. А за несколько часов до этого именно вы, гражданин Гринчук, угрожали ему при всех.

– Я угрожал? – очень натурально удивился Гринчук.

– Да, вы сказали, что примете меры, очень эффективные, если он снова…

– А он что, снова кого-то ударил?

– Нет, он никого не ударил. Он провело остаток ночи и утро в доме отдыха, потом сел в машину и поехал, как я полагаю, домой. Отец и мать…

– Мачеха.

– И мачеха. Они отправились домой раньше, после той безобразной сцены с угрозами и шантажом, которую вы устроили…

– Это я помню, – кивнул Гринчук.

– Липский Леонид Олегович до города не доехал, – Шмель говорил все это, не сводя взгляда с лица Гринчука, словно надеясь что-то в нем разглядеть. – Я хочу знать, почему он не доехал?

– Загулял, – сказал Гринчук. – Решил заодно припугнуть папу и наказать меня.

Шмель усмехнулся. У него вообще было малоподвижное лицо, а сейчас улыбка особенно медленно вползала на губы, протискиваясь между мышцами.

– Может быть и сам сбежал. Может быть. Только перед этим он, – Шмель достал из кармана пальто конверт с фотографиями и бросил его на колени Гринчуку. – перед этим он пристрелил двух своих телохранителей.

Гринчук осторожно взял снимки.

Качественные фотографии. Яркие. Вообще сочетание белого и красного очень яркое сочетание. Бросающееся в глаза. А красного на фотографиях было много.

– Впечатляет, – сказал Гринчук. – Но при чем здесь я?

* * *

– Вряд ли его это впечатлит, – заметил Полковник. – Гринчука трудно запугать дешевыми трюками, а Шмель специалист именно по дешевым трюкам. Он повезет Гринчука в старые мастерские. Там начнет на него орать, угрожать. Он так всегда поступает.

– И всегда это срабатывало, – раздраженно бросил Владимир Родионыч.

– Не разговаривать с ним нужно, а просто набить морду… – Липский даже с кресла вскочил. – Я сам мог бы…

– А не пошли бы вы вон, Олег Анатольевич, – ледяным тоном оборвал его Полковник. – Вы ждете звонка от похитителей? Подождите его в приемной. Можете там даже выпить. Только избавьте меня от выслушивания вашей истерики.

– Да как вы смеете?…

– Выйдите, пожалуйста, – сказал Владимир Родионыч. – И постарайтесь успокоиться. Вам и нам терпение еще понадобится.

Липский замер посреди кабинета, потом махнул рукой и, всхлипнув, вышел.

– Неужели вам его не жаль, Полковник?

Полковник потер руки.

– Совсем не жаль?

– Мне его жаль. Мне жаль его сына. Мне жаль вас, Владимир Родионыч. И я понимаю, что вы должны принимать меры. Но мне жаль себя и Гринчука, который мог бы сейчас не выслушивать вопли вашего Шмеля, а искать пропавшего пацана. Мне времени жаль, в конце концов.

– А мне жаль, что я вчера позволил себе восхититься вашим суперментом, – желчно проворчал Владимир Родионыч. – Да и, в конце концов, суперменты не попадают в такие ситуации. Они работают быстро, эффективно и без ошибок.

– Вы хотите, чтобы Гринчук нашел похитителей прямо сразу после нападения? Или еще лучше, до нападения? И вынул Леонида как кролика из шляпы?

* * *

– А пацан, между прочим, не кролик, – закончил свою краткую речь Гринчук.

В комнате было холодно, даже холоднее чем на улице. Промерзшие за ночь стены жадно высасывали тепло отовсюду, до чего могли дотянуться.

– И наручники пора уже снять. Руки замерзли, – Гринчук поднял скованные запястья вверх.

– Потерпишь.

– Что? – осведомился Гричук таким тоном, что Шмель вздрогнул и поправился.

– Потерпите. Браслеты я сниму только после того, как вытащу из вас все. Всю информацию.

– Вынужден в таком случае вас предупредить, – официальным тоном сказал Гринчук. – Если в течение пятнадцати минут вы не прекратите это безобразие, и не перестанете отвлекать меня от моей работы, я вынужден буде принять меры. И меры эти…

– Ты уже говорил это Липскому. И Липского украли. Теперь что, ты еще мне угрожаешь? – Шмель встал с ящика, который служил ему стулом.

– Я предупреждаю, – сказал Гринчук. – Ставлю в известность. Даю возможность избежать неприятностей.

– Через пятнадцать минут? – переспросил Шмель.

– Что-то около этого. Хотя… – Гринчук чуть замялся, – возможно, что уже поздно.

– В смысле?

– Ну, у вас нет уже пятнадцати минут.

Шмель механически глянул на свои часы. Перевел взгляд на Гринчука. Тот пожал плечами с несколько виноватым видом.

– Понимаете, я человек предусмотрительный, и на всякий случай… – Гринчук улыбнулся своей замечательной раздражающей улыбкой, – на такой как сегодня случай, принимаю некоторые меры безопасности. И меры эти включаются независимо от моего желания, или от желания моих собеседников. Таких, как вы.

Если бы вы позволили мне сделать один звонок и сняли бы с меня наручники, наш разговор мог бы продолжаться еще некоторое время. Но, поскольку вы…

Дверь в комнату распахнулась, и быстро вошел Егор. Он поманил к себе Шмеля и стал что-то тихо говорить ему на ухо, бросая быстрые взгляды на Гринчука.

– Проблемы со связью? – спросил Гринчук. – Дозор не отвечает?

Шмель обернулся к подполковнику.

– Ничего, это бывает. Один из парней отошел отлить, примерз струей, а второй стал его отдирать и тоже застыл. Оба не могут ответить на вызов. Возможны и другие варианты, но вы голубых, я полагаю, на службу не берете. Так? – Гринчук просто источал благожелательность и сочувствие. – А вы кого-нибудь пошлите проверить. Одного-двух. Как в фильмах ужасов. Я сам эту фигню не люблю, но знаю, что там поступают именно так. Один пропал, за ним посылаю второго. Потом третьего. Потом остается последний. И становится понятно, кто же главный монстр. Действуйте, Шмель.

Из пустого цеха, куда выходила дверь комнаты, донесся вдруг тревожный крик.

Егор бросился в ту сторону, Шмель оглянулся на Гринчука, потом неуверенно посмотрел вслед Егору.

– А может, – невинным тоном сказал Гринчук, – это действительно связь вышла из строя? Рация сломалась?

Рация не сломалась. Она исправно передавала встревоженный голос Егора двум охранникам на просеке. И охранники слышали этот голос. Как слышали звонки мобильных телефонов, через которые их товарищи пытались продублировать связь. Но ответить охранники не могли.

Очень трудно ответить на телефонный звонок или вызов по рации, когда у тебя руки не просто связаны за спиной, но еще и привязаны к дереву. А рот заткнут вместо кляпа собственной перчаткой. Технику здесь винить было не нужно. Как не виноваты были машины, стоявшие во дворе.

Один из пары охранников, дежуривших там, как раз остановился, чтобы прикурить, когда скат «вольво» вдруг лопнул. Зашипел, выходя, воздух, и машина осела на бок. Пробитое колесо шипела, как змея. Через секунду змей стало две, потом три. Четыре. Одно за другим лопнули колеса на двух других машинах.

Охранники быстро сообразили, что так весело лопаются шины только от попаданий пуль. Сообразили это охранники уже на ходу, вбегая в здание мастерских.

Когда дверь за последним из них захлопнулась, две пули звонко щелкнули по бетону возле двери, как бы намекая, что выходить здесь не стоит.

Ветер крикнул, подзывая Егора, который как раз докладывал Шмелю о проблемах связи.

Егор подбежал к Ветру, выслушал его. Потом осторожно, вдоль стены, подкрался к входной двери и толкнул ее. В щель тут же влетела пуля и весело отскочила от бетонного пола.

– Твою мать, – сказал Егор и так же аккуратно ушел от двери.

– Что там? – спросил Шмель.

– Там кто-то классно стреляет. Из ствола с глушителем.

– Блин, – сказал Шмель, посмотрел на часы и оглянулся на дверь, в которой оставил Гринчука. – Думаю, это за ним.

Егор тоже посмотрел на дверь. Потом перевел взгляд на окна, которых под потолком было много. Одного толкового стрелка хватило бы, чтобы вычистить цех. А стрелок в лесу был явно толковый.

– Забирай этого, – приказал Шмель, доставая пистолет. – Ветер держит дверь, а вы втроем… Тут еще есть выход?

– Сзади, – сказал Ветер. – Ворота.

– Тогда Сергей следит за воротами, а двое смотрят на окна, – Шмель обернулся к Егору. – Тащи Гринчука. Мы его сейчас, падлу, поставим к двери, а тогда поговорим с теми орлами.

– Сейчас, – сказал Гринчук тихо. – Вот сейчас мы все бросим и поставим Гринчука к двери.

Наручники он уже снял. Ключ на всякий случай он носил с собой всегда. Хорошие привычки очень способствуют сохранению здоровья.

Егор, говоришь… Самбист, говоришь…

Такое случается и с людьми опытными. И случается такое, когда опытный человек вдруг выпускает из виду пустяковое обстоятельство.

Когда Егор направился к двери, со звоном разлетелось единственное уцелевшее в окнах стекло. Осколки посыпались вниз, Шмель и охранники метнулись к стенам, поднимая оружие.

Егор сделал то, что в других обстоятельствах постарался бы не делать. Он влетел в комнату сразу, не посмотрев, продолжает ли задержанный сидеть на бочке, возле стены. И если бы посмотрел, то увидел, что задержанный как раз на бочке не сидит, а вовсе даже стоит возле двери. И держит в руках обломок доски.

Но Егор этого не заметил. Он вбежал в комнату. Ему еще могло повезти. Будь Гринчук человеком менее опытным, то удар обрушился бы либо на макушку, либо на затылок. В этом случае, меховая шапка вполне могла бы удар если не парировать, то смягчить.

Кожаная куртка вполне могла бы смягчить удар в пах или живот. Ну и мышцы, которые Егор с удовольствием тренировал, удар также могли остановить. В живот.

Но Гринчук ударил туда, где мышцы обычно не качают, шапки и куртки не носят. Гринчук ударил доской в лицо. Ребром. Не особо экономя силы.

Удар. Что-то хрустнуло. Егора отбросило назад, но дверь уже успела закрыться, и Егор ударился о нее спиной. Еще удар доской. На это раз плашмя. Егор отлетел от двери и рухнул на пол. Шапка отлетела в сторону, и следующий удар пришелся уже по затылку.

– Извини, брат, – сказал Гринчук. – Не люблю я возле дверей стоять.

Быстро обыскав потерявшего сознание охранника. Пистолет, обоймы, телефон, рация.

Гринчук набрал на телефоне номер. Ответили почти сразу.

– Это я, – сказал Гринчук. – Все нормально. Их пятеро. Один у входа, второй возле задних ворот. Остальные пасут окна. Ты через сколько можешь начать? Сразу? Тогда через пару минут. Слева.

Что-то Егор не торопится, недовольно подумал Шмель. И вообще, все не так. Все не правильно. Не правильно было тащить этого мента сюда. Хотя, с другой стороны, это было необходимо. Дай бог, чтобы теперь все закончилось без крови.

Шмель держал пистолет двумя руками и, не отрываясь, следил за окнами на противоположной стене. Под потолком. Два были забиты кровельным железом. Остальные – выбиты. Сквозь них было видно ярко-голубое январское небо и белые верхушки деревьев.

Где там Егор?

Дверь их комнаты распахнулась, и на пороге появился… Черт! Шмель дернулся, пытаясь прицелиться, но Гринчук уже выстрелил. Пуля ударилась в стену возле самой щеки Шмеля. Обожгло осколками.

– Брось пушку, – крикнул Гринчук и снова выстрелил.

Под ноги охраннику. Тот шарахнулся назад.

Над головой Шмеля грохнуло. Выбитая рама рухнула на середину цеха, а над головами двух охранников, стоявших у противоположной стены процокала автоматная очередь. Были слышны только удары пуль о стену. И стук затвора.

– Всем бросить оружие, – приказал Гринчук.

Шмель бросил пистолет, не раздумывая. Правую щеку немилосердно жгло. Текла кровь.

Стукнуло, падая, оружие остальных.

– Всем выйти на середину цеха и лечь на пол, – громко сказал Гринчук. – Это также касается Сергея и Ветра.

Ветер замешкался.

– Не дури, Ветер! – крикнул Шмель. – Делай, что сказали. Мы договоримся.

– И не нужно так нервничать, – сказал в этот же момент Владимир Родионыч. – Я думаю, они договорятся.

– Или не договорятся, – меланхолически произнес Полковник. – Я слабо верю в то, что Гринчук в таких условиях будет с кем бы то ни было договариваться. Кстати…

Полковник, не спрашивая разрешения у хозяина кабинета, снял трубку с телефона и быстро набрал номер.

– Это Полковник. Скажите, Михаил Мухачев дома? Вышел… Давно? Ничего. Спасибо. – Полковник медленно положил трубку на аппарат.

И было в выражении его лица нечто, что заставило Владимира Родионыча осторожно спросить:

– Все нормально?

Полковник почесал бровь.

– Михаил покинул большой дом через десять минут после прибытия людей Игоря Ивановича за Гринчуком. И минут за пять до того, как они дом покинули.

– И что это может значить? – спросил Владимир Родионыч.

– А это может значить все, что угодно, – ответил Полковник. – И дай бог, чтобы это не означало скорых похорон.

– Не нужно только драматизировать. Давайте, позвоним Игорю Ивановичу. Или вашему Гринчуку.

– Нет уж, – сказал Полковник, – теперь уж лучше подождать, пока они сами позвонят. Есть такая народная примета – кто позвонил, тот и жив. А кто-то из них обязательно…

– Они позвонили! – крикнул Липский прямо с порога.

– Шмель? – спросил Владимир Родионыч.

– Гринчук? – одновременно с ним спросил Полковник.

– Похитители позвонили, – уже тише сказал Липский. – Денег требуют.

Похититель звонил с телефона Леонида. И говорил спокойно, не нервничая. То, что его могут засечь, похитителя особо не пугало. По-видимому. Вначале позвонив Олегу Анатольевичу, он согласился побеседовать с Владимиром Родионычем. Причем, перезвонить согласился на обычный телефон, с громкой связью. Так что, и Полковник, и Липский разговор слышать могли.

Разговор, впрочем, был коротким и очень конкретным.

– Мы пацана взяли, – сказал мужской голос. – Понятно?

– Понятно, – сказал Виктор Родионыч.

– Милицию лучше не дергать, – сказал голос. – Понятно?

– Да.

– Не слышу?

– Понятно.

– Иначе…

– Понятно.

– Нужны бабки. Много. Тоже понятно?

– Сколько? – спросил Липский тихо.

– Сколько? – повторил его вопрос Владимир Родионыч.

– Два, – сказал голос.

Полковник покачал головой.

– Долларами? – спокойным голосом спросил Владимир Родионыч.

– Или евро по курсу.

– Когда и куда?

– Деньги приготовьте, скажем, до завтра.

Владимир Родионыч вопросительно посмотрел на Липского. Тот был бледен, но кивнул довольно уверенно.

– Хорошо, – сказал Владимир Родионыч.

– Еще раз повторяю – без ментов.

– Вас понял, – сказал Владимир Родионыч.

Связь оборвалась.

– Какие будут предложения? – спросил Владимир Родионыч, набирая номер телефона.

– Я поеду готовить деньги, – сказал Липский, вставая. – Я успею.

– Да подождите вы, – раздраженно бросил Владимир Родионыч, бросил телефонную трубку, достал свой мобильник и стал набирать номер на нем.

– Чего ждать? Они совершенно ясно сказали… – на бледном лице Липского проступил румянец. – Я отдам им эти проклятые деньги, заберу сына, и мы все уедем отсюда. До свидания.

Липский вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Потом вернулся, и забрал со стола свой забытый мобильный телефон. Снова вышел. Снова хлопнув дверью.

Владимир Родионыч задумчиво смотрел на свой мобильник. Нажал кнопку и перевел взгляд на Полковника:

– Как вы полагаете, что нужно делать?

– Они много просят, – задумчиво произнес Полковник.

– Могли бы попросить и больше – у Липского есть.

– Только он их за один день не собрал бы. А эта сумма, как я понял, у него особых затруднений не вызовет. Только…

– Что только? – спросил Владимир Родионыч, снова что-то набирая на мобильнике.

– Подозреваю, что похитители вряд ли вернут мальчишку.

– С чего вы взяли?

– Мне так кажется. Подозрение у меня такое. Они ведь понимают, что их будут искать.

– Еще как, – кивнул Владимир Родионыч, – прецедентов создавать нельзя. Но мне хотелось бы услышать что-то более конкретное. Из области конструктивного и реального.

– А это пусть ваши профессионалы вам говорят, конкретно и реально. – И после небольшой паузы Полковник добавил. – В натуре.

– Мои профессионалы на звонки не отвечают, – задумчиво ответил Владимир Родионыч. – Какой телефон у Гринчука? Он ответит, как полагаете?

* * *

– За базар нужно отвечать, – веско сказал Гринчук Михаилу. – Вот Егора этого – жалко. Лицо я ему поломал совершенно конкретно. Но тут выхода не было.

Михаил на секунду отвлекся от дороги, посмотрел на подполковника и молча кивнул.

Машина уже подъезжала к городу.

– У тебя все нормально? – спросил Гринчук.

– Что именно?

– Ну, это… – Гринчук дотронулся до виска.

– Нет, все в порядке, – улыбнулся Михаил. – Все нормально. Я себя контролирую.

Возле блок-поста они чуть притормозили, но милиционер скользнул по ним равнодушным взглядом, и отвернулся.

– А как это, быть под контролем? – спросил Гринчук. – Ты все помнишь?

– Все, – сказал Михаил. – Только я не под контролем. И не был под контролем. Я же объяснял. Обычные люди используют до трех процентов своих возможностей. Я могу довольно длительное время работать на тридцати. Могу минут тридцать тянуть процентов семьдесят-восемьдесят, в зависимости от физической формы. Наверное, минут пять смогу работать на сто процентов, но… После этого, скорее всего, умру.

Михаил говорил ровным спокойным голосом, словно о машине говорил, а не о себе.

– Тридцать процентов – это боевой режим. Семьдесят – экстремальный. Сто…

– Понятно, – Гринчук поежился. – Но ведь это же в тебя как-то заложили.

– В меня много чего заложили. Вот в вас тоже заложили. Вы же когда стреляете или деретесь, не вспоминаете законы физики, тактико-технические данные оружия или анатомическое строение тела противника. Вы просто работаете. И я просто… Я этого даже объяснить не могу. Ну, вижу я в толпе, кто меня пасет, кто на кого как смотрит, кто с кем знаком, а кто нет. Это вы, кстати, и сами умеете. И тоже не сможете объяснить, если вас попросят. А я кроме этого могу бесшумно пройти и так, чтобы меня не увидел совершенно здоровый и нормальный человек. И не смогу вам объяснить, как у меня это получается. Я только знаю, что убивать не хочу ни при каких обстоятельствах. Меня ведь и выбраковали из-за этого.

– Но ты же убивал, – тихо напомнил Гринчук.

– Да. Это в меня тоже вложили. И тут начинается конфликт. Есть приказ на убийство, но есть мое нежелание. И то подсознательное, и то. Мне Полковник сказал, что тогда, в той истории с Крысами, я должен был сгореть уже на третий день. Программа требовала убивать. А я… – губы Михаила чуть дрогнули.

– Ладно, замнем, – предложил Гринчук.

– Да нет, вам это лучше знать, раз уж мы вместе. Программа, которая у меня здесь, – Михаил постучал себя по виску, – наткнулась на программу, которая у меня здесь…

Михаил дотронулся до сердца.

– Начался конфликт. Если программе убийства удавалось найти веские аргументы, я убивал. Потом мучился, но убивал. И искал аргументы против убийства. Я ведь не помнил, что со мной. Я ведь к Крысам контуженый попал. Без памяти…

С заднего сидения послышался стон.

Гринчук обернулся, посмотрел назад:

– Приходит в себя. Давай быстрее к неотложке.

Михаил молча кивнул, прибавил скорости. Машина несколько раз проскочила между другими машинами, свернула направо, подрезав «мерс», и подъехала к больнице.

Подал голос мобильник Гринчука.

– Да, – ответил Гринчук, отходя от машины, чтобы не мешать санитарам.

Они открыли заднюю дверцу и вытащили окровавленного Егора.

– У вас все нормально? – спросил Полковник.

– Вашими молитвами, – ответил Гринчук.

Егор застонал, санитар что-то спросил у Михаила.

– Покажи ему «корочку», скажи, что мы его подобрали и будем этим делом заниматься. Мол, хулиганы, – крикнул Гринчук Михаилу.

– Что вы сказали? – спросил Полковник.

– Это я не вам.

– Вы сейчас где?

– Я сейчас в неотложке. А что?

– Что вы там делаете?

– Оказываю неотложную помощь, а вы что подумали?

– Михаил?

– Со мной Михаил. Если вас интересует Браток, то он не здесь, но с ним все в порядке, я думаю.

– А… А с… Шмелем? – неуверенно спросил Полковник.

– А Шмели зимой не летают. Им холодно зимой. Они зимой спят, наверное.

Михаил вышел из здания клиники, снова сел за руль.

– Что с Игорем Ивановичем Шмелем? – почти выкрикнул Полковник.

– А что с ним может быть? Мерзнет, наверно, и ругается.

* * *

– Сука, – выругался Шмель.

Последние двадцать минут он беспрерывно воспроизводил в слух свои весьма обширные познания в непарламентской речи.

Положение было не столько опасным, сколько обидным. Просто оскорбительным. Как еще может чувствовать себя взрослый и еще час назад самоуверенный человек, которому приходится вместе со своими подчиненными лазить по глубокому январскому снегу в поисках аккумулятора для телефона. Телефон Гринчук заботливо оставил на полу, а аккумулятор, широко размахнувшись, бросил в лес.

Собственно, в самих поисках ничего особого позорного не было, но делать это в одном нижнем белье было очень холодно и стыдно. Босые ноги уже начинали терять чувствительность, не смотря на то, что морозец был небольшим.

Нужно было найти аккумулятор, завернутый на всякий случай добрым подполковником в полиэтиленовый пакет, позвонить своим и вызвать подмогу с транспортом и одеждой. Все три свои машины стояли с пробитыми скатами, выбитыми стеклами и сломанными двигателями.

– Сука, – снова прошипел Шмель и сунул руку в сугроб.

– Есть! – радостно крикнул Ветер. – Нашел!

* * *

– Я так полагаю, что они сейчас решили проблему со связью и приступили к решению транспортной проблемы, – закончил свою информацию Гринчук. – Еще есть вопросы?

Полковник молчал.

– Але, Полковник! – позвал Гринчук.

– Да, Юрий Иванович.

– Что делаем дальше?

– Приезжайте, пожалуйста, в офис Владимира Родионыча, – после небольшой паузы сказал Полковник. – Мы вас будем ждать. Через сколько времени вы сможете приехать?

– Минут через пятнадцать.

Гринчук сел возле Михаила.

– Значит так, Миша, давай, пока я буду беседовать с очень высоким начальством, ты съездишь в дом к Липским, возьмешь у них фотографии засранца, сколько у них есть нынешних, заедешь в ателье сделаешь сотни по две копий. Есть?

Михаил кивнул.

– Если кто-то станет тебе мешать – действуешь аккуратно, но эффективно. К членам семьи мы относимся с уважением и сочувствием, к охране – без жалости и сантиментов. Потом фотографии ты доставляешь своим цыганам, лично просишь барона проконтролировать. Если он начнет выделываться…

– Не начнет, – улыбнулся Михаил.

– Если, я говорю – если. Если он начнет выпендриваться, – скажи, что лично я приеду к нему беседовать. Лично. И он свой бизнес будет с сожалением вспоминать лет десять-пятнадцать. Понятно?

– Я с ним договорюсь, – сказал спокойно Михаил.

– А, ну тебе виднее. Высади меня возле дома, а Братка потом пришлешь за мной. Барон пусть свой табор пустит по городу по двум темам. Первая – пацан. Может, кто видел, хотя я сомневаюсь. Вторая тема – чужие в городе. Обособленно живут, ведут себя странно, что-то скрывают…

– Похищают детей, – добавил Михаил.

– Что-то типа того.

Машина остановилась возле дома. Гринчук вышел, но прежде чем захлопнуть дверцу, наклонился и сказал Михаилу:

– Будет время, попроси, чтобы постирали чехлы с заднего сидения. И внимательно поглядывай по сторонам.

– И если через два часа вы мне не позвоните, я начинаю искать не Липского, а вас, – Михаил откозырял.

– Только без жертв и особых разрушений, – напомнил Гринчук.

Перед лифтом он постоял немного, собираясь с силами. Разговор, похоже, назревал нешуточный.

И ровно через три минуты подтвердилось, что Гринчук умеет предсказывать будущее.

Разговор действительно был нешуточный.

Вначале, первую минуту разговора, Владимир Родионыч старался говорить ровно, без напряжения. Но когда на его упоминание о надругательстве над Шмелем и его людьми, Гринчук тяжело вздохнул и сказал огорченно: «Так он еще и ябеда», Владимир Родионыч взорвался.

Гринчук слушал молча. Гринчук не возражал. Гринчук смотрел прямо перед собой, сидя в кресле и аккуратно сложив руки на коленях. Гринчук наклонился, поднял и вежливо подал Владимиру Родионычу «паркер», который тот бросил на пол. Гринчук даже не пытался вставить ничего, когда Владимир Родионыч перешел от выражение своего общего эмоционального состояния к описанию своего личного отношения к подполковнику милиции Гринчуку, который и подполковником-то стал случайно, и оставаться в этом звании ему осталось всего ничего…

– … которые действуют по моему личному распоряжению. – закончил Владимир Родионыч.

Ему явно стало легче, подумал Полковник, играющий пока в беседе роль молчаливого зрителя.

– Я могу кое-что уточнить? – спросил Гринчук.

– Спрашивайте, – небрежно бросил Владимир Родионыч.

– Так это лично вы приказали надеть на меня наручники, доставить в лес и угрожать физической расправой? – с ледяным спокойствием спросил Гринчук.

Полковник отвернулся и стал рассматривать позолоченные корешки книг в шкафу.

Владимир Родионыч пробормотал нечто вроде – да, я, но… не так жестко… Шмель несколько перегнул.

Тут снова заговорил Гринчук.

По памяти он процитировал несколько статей из Уголовного кодекса о нападении на сотрудников милиции, зачитал избранные места из инструкции о применении огнестрельного оружия, описал последствия этого применения для себя и для Шмеля со товарищи. Из краткого, но поучительного выступления подполковника следовало, что он, подполковник Гринчук вместе со своим подчиненным, проявляя массовый героизм и альтруизм, спасли напавшим на них идиотам не только свободу, но и саму жизнь, дороже которой на свете нет.

В последних словах своего выступления, Гринчук попросил Владимира Родионычу объяснить, в чем именно действия оперативно-контрольного отдела нарушили хоть какой-нибудь закон.

Залегла пауза, тем более тягостная, что Полковник ясно понимал, конструктивного выхода из нее нет. В принципе, должно было последовать извинение Владимира Родионыча. но извинения этого, естественно, ждать было невозможно, так как начальник оперативно-контрольного отдела, не нарушая правил приличия, сумел достаточно ясно объяснить начальству свое к нему отношение.

Владимир Родиныч молчал, выстукивая пальцами какой-то марш на крышке стола. Молчал и Юрий Иванович, демонстрируя всем своим видом, что ждет ответа на свой вопрос.

– М-да… – сказал Полковник, пытаясь придумать, как разрядить ситуацию.

Зазвонил телефон на столе перед Владимиром Родионычем.

– Слушаю, – величественно произнес Владимир Родионыч.

Выслушав, что ему говорили по телефону, Владимир Родионыч устало сказал:

– Хорошо, я разберусь. А вы сделайте, как он просит. Ну, или требует.

Полковнику показалось, что в уголке губ у Гринчука показалось подобие улыбки. Полковник тяжело вздохнул.

Но хозяин кабинета не взорвался. Он положил трубку на телефон и с выражением безмерной усталости посмотрел на Гричука:

– Это вы послали своего помощника к Липским за фотографиями Леонида?

– Да.

– И зачем они вам понадобились?

– Мы их отдадим цыганам. Они поищут.

– Похитители потребовали, чтобы мы не привлекали к этому милицию.

– Так вы определитесь, милиция я или не милиция, – предложил Гринчук.

– А если я скажу, что вы милиция, вы перестанете лезть в это дело?

– Нет. И даже если скажете, что я не милиция. Меня обвинили в том, что все это произошло из-за меня. Тут уж, извините, дело принципа.

– Но вы понимаете, что из-за вашего принципа может погибнуть ребенок?

– Я бы этого ребенка и сам удавил. Но по роду своей деятельности, я должен защищать не только тех, кто мне лично приятен. И вы, наверное, удивитесь, если узнаете, каких сволочей мне приходилось защищать.

– Не удивлюсь, – вздохнул Владимир Родионыч. – Но ведь они…

– Они не сделают ничего. Поясняю. – Гринчук встал с кресла и прошелся по кабинету.

– Первое. Кто-то убил двух тренированных телохранителей и похитил парня. Чисто, не засветившись. Второе. Здесь явно была засада, а это значит, что похитители четко знали, когда машина будет ехать. А, кроме того, что в тот день машина будет одна и только с двумя охранниками. Из этого следует, что кто-то навел ребят на Липского.

Гринчук остановился перед Владимиром Родионычем и вопросительно посмотрел на него. Тот пожал плечами. Полковнику пока рассуждения Гринчука казались логичными.

– Трудно себе представить, что похитители не понимают, что, получив деньги, они вынуждены будут прятаться. Сколько попросили?

– Два миллиона, – сказал Полковкник.

– Это вам не мелочь по карманам тырыть, – поднял палец Гринчук. – Это два миллиона. Таскаться с наличкой – себе дороже. Начать тратить – самоубийство. Провернуть через банк…

– Не получится, – сказал Владимир Родионыч. – Это я вам говорю.

– Нужно бежать. Как? К тому же, внезапное бегство пацанов мгновенно привлечет к ним внимание. Так? Так.

Гринчук пощелкал пальцами.

– И скажите мне, бестолковому, стоят ли два миллиона таких проблем? Это ж сколько нужно подумать, прежде чем решиться взять сына одного из ваших новых дворян?

– Случайно… – предложил версию Полковник.

– Засада, – напомнил Гринчук. – Отсюда следует, что похитители либо не боятся трудностей, либо просто не понимают, во что ввязались. Я думаю, второе. Кто-то пригласил со стороны специалистов, навел их, а потом расплатится с ними и заберет себе деньги. Лично я бы с ними не делился. Они ведь могут потом сболтнуть лишнего. А если заказчик один из ваших, то это ему будет стоить очень дорого. И Ленчик наш любимый в этом случае не нужен в живом виде. Это, кажется, все было у меня в выступлении под номером два. Теперь – номер три.

– Они требуют не привлекать милицию. Обычное, я бы сказал, банальное требование, почерпнутое из западных фильмов. Я очень люблю нашу милицию, но совершенно не понимаю, чем она опаснее ваших секьюрити. Они торопятся, это понятно, поэтому требуют два лимона, а не десять. Ясно. Теперь милиция в моем лице, или в чьем-нибудь еще начинает искать Леню. Действия ребят? Убить Леню – потерять деньги. И все равно рисковать попасться. Лучше немного попсиховать, поугрожать, но согласиться подождать… Это ничего, что я стихами?

– Вы большой циник, Юрий Иванович, – с некоторым, впрочем, одобрением в голосе, заметил Владимир Родионыч.

– Я стараюсь. Если мы все время будем требовать у них разговоров с Леней, то они будут сохранять ему жизнь до конца. Или до того момента, когда мы их найдем.

– А если они его убьют.

– А это будет значить, что они его собирались убить в любом случае. Ву компране?

– Вполне, – кивнул Владимир Родионыч.

– Значить, искать нужно в двух, стало быть, направлениях, – заключил Гринчук. – Первое, искать среди ваших, кто мог заказать. И почему. Его все равно бы украли в этот день. Просто все это случайно совпало с моим выступлением. Нельзя так быстро собрать команду. И, кстати, искать нужно среди тех, кто был на балу.

– Были почти все, – вздохнул Полковник.

– Тогда, кстати, выяснить, почему почти. Почему не приехали те, кто не приехал. Найдем заказчика, найдем Ленчика. И второе направление – тупо искать чужих в городе. И Леонида. Все. Еще, правда, можно молиться одному из богов. Или всем сразу.

Гринчук аккуратно поддернул джинсы и сел в кресло. Закинул ногу за ногу.

– И какова вероятность… э-э… удачного освобождения? – спросил Владимир Родионыч.

– Процентов десять, – сказал спокойно Гринчук.

– Вы только отцу этого не говорите, – предупредил Полковник.

В дверь кабинета постучали.

– Да, – ответил Владимир Родионыч.

В кабинет заглянула секретарша:

– Приехал Игорь Иванович Шмель.

Владимир Родионыч кашлянул и посмотрел на Гринчука. Тот улыбнулся. Очень мило.

– Пригласите, – сказал Владимир Родионыч.

– И чаю ему приготовьте, – громко сказал Гринчук. – И непременно – горячего.

– Приготовьте, – подтвердил Владимир Родионыч. – И коньяку.

Вошел Шмель. На правой щеке у него запеклась кровь.

– Присаживайтесь, Игорь Иванович, – указал Владимир Родионыч ему на пустое кресло, напротив Гринчука.

Шмель молча сел.

– Мы тут начали обсуждать проблему, – сказал Владимир Родионыч.

– И нам очень не хватает вашего холодного, как я надеюсь, разума, – добавил Гринчук.

– Где Егор? – спросил Шмель.

– В неотложке. На него напали хулиганы. Избили.

– Он об этом знает? – спросил Шмель.

– Когда мы уезжали – еще не знал.

Шмель молча достал из кармана куртки телефон набрал номер. Дал указания. Спрятал телефон.

Шмель умел держать себя в руках. И умел признавать поражение. Во всяком случае, временно. До тех пор, пока не появлялась возможность реванша. А пока пусть подполковник потешится. Может, оно все так произошло и к лучшему.

– Юрий Иванович нам здесь начерно обрисовал ситуацию, как она выглядит с его точки зрения, и даже предложил свои варианты решения. Я попрошу Полковника ввести вас в курс событий, а потом мы вместе все еще раз обсудим.

– Значит так, – тяжело выдохнул Полковник. – Они потребовали два миллиона.

Наталья Липская повторяла эту фразу уже почти два часа. Слова оставались без изменения, менялась только интонация. От ужаса до злости. И отчаяния.

Липская ходила по трехэтажному особняку, построенному по ее личному эскизу, и повторяла: «Два миллиона долларов». И что ее поразило больше всего, это то, что муж, Олег Анатольевич, сообщил, что легко может собрать такую сумму. К завтрашнему утру. Или даже к сегодняшнему вечеру.

А когда деньги нужны были ей, то приходилось просить, а потом и ожидать целыми днями. На последнюю свою шубу Наталья Липская денег ждала почти неделю. А это не два миллиона долларов.

Два миллиона долларов.

Два миллиона. Два миллиона. Эти деньги будут отданы неизвестным подонкам для того, чтобы выкупить подонка известного. Было, правда, во всем этом и нечто хорошее, обнадеживающее. Муж сказал что-то о том, что больше не собирается оставаться в этой стране, и что сразу после освобождения Леонида, соберет всех и увезет куда-нибудь на южные острова. Это было неплохо.

Но два миллиона долларов!

Горничная, повариха и няня старательно прятались. Когда Наталья в таком состоянии, ей на глаза лучше не попадаться. Последний раз она была в такой ярости, когда на приеме оказалась за одним столиком с дамой, дерзнувшей нарядиться в точную копию ее платья. Тогда истерика продолжалась неделю и привела к появлению нового, совершенно парижского и абсолютно эксклюзивного платья.

Теперь…

Два миллиона долларов.

Наталья Липская отправилась на кухню, наорала на повариху, которая не может, дебилка, поддерживать кухню в приличном состоянии. Повариха клятвенно пообещала, что сию же минуту начнет уборку, Наталья открыла, было, дверцу холодильника, но тут же одернула себя.

Лишние килограммы всегда будут лишними килограммами. А если они действительно поедут жить на острова, то купальники станут ее основной одеждой.

Наталья представила, как будет выглядеть ее шикарное загорелое тело на фоне тропической экзотики, и настроение почти улучшилось.

И, как это бывает в жизни и в кино, зазвонил телефон. Именно в этот момент.

Зазвонил не общий телефон, по которому иногда звонят даже горничной, а ее мобильный телефон, номер которого знают только самые близкие. Наталья взглянула на номер звонящего. Совершенно незнакомый набор цифр.

– Слушаю вас, – промурлыкала Наталья.

– Это я, – сказал Леонид.

– Леня? – воскликнула Наталья.

– Не ори. Они дали мне позвонить, а до отца я не мог дозвониться. Снова свой телефон посеял где-то. Скажи ему, что со мной все в порядке. Пока. Им нужны только деньги. Они их получат и меня сразу же отпустят. Передай это отцу. Пожалуйста. Пусть он заплатит. Они не шутят, слышишь? Не шутят. Они застрелили Гришу и Диму. Пожалуйста.

– Х-хорошо, – пробормотала Наталья.

Она совершенно не представляла себе, как и что нужно говорить Леониду в такую минуту. Нужно было, наверное, ободрить его.

– Папа сказал, что найдет деньги. Он сегодня вечером или завтра утром их привезет. Честное слово.

В трубке послышался какой-то шум, потом заговорил незнакомый голос:

– Слушай сюда, сука. Деньги собрать завтра до обеда. Если что не так – пришлем вначале палец вашего пацана, а потом, может, и что-нибудь посущественнее. Поняла?

– Да, поняла.

– И не дергайся, – сказал тот же голос. – Если что-то не сложится с этим пацаном, начнутся проблемы у тебя и твоих детей. Или ты будешь их в сейфе держать?

И связь оборвалась.

Руки у Липской затряслись. Она чуть не выронила телефон. Что-то закричала, замахала руками. Когда к ней бросилась повариха, а затем и горничная, стала отбиваться, выкрикивая что-то нечленораздельно.

Ее скрутили уже охранники, которых в доме за последний час стало значительно больше.

Наталью с трудом уложили в постель, дали каких-то противных лекарств. Истерика прошла, но все тело Липской продолжал бить озноб.

«Поняла?» – повторял голос.

Поняла? Поняла? И даже когда уши были зажаты подушками, голос все равно звучал.

Когда приехал вызванный охраной Липский, Наталья бросилась к нему, прижалась, обхватив за шею, и зашептала, словно в забытьи:

– Отдай им деньги, Олежек. Отдай. Они ни перед чем не остановятся. Они убьют меня. Или наших детей. Они сказали. Они могут. Пожалуйста.

Потом Наталья успокоилась немного и заснула.

Деньги привезли к полуночи. Все два миллиона. Полностью.

Липский сидел в кресле, рассматривая деньги, лежащие на столе перед ним.

Зазвонил телефон.

– Липский.

– Что ж ты, козел, делаешь? – спросил знакомый уже голос. – Я ж тебе сказал, что ни каких ментов. А ты?

– Я ни к кому не обращался… Честное слово…

– Не звезди. Это ты будешь своему менту, Гринчуку, лапшу вешать. Твой пацан уже наполовину подох.

– Но я…

– Ты, козел. Я мог бы уже твоему пацану пальчик отстричь, но я добрый. Я тебя накажу по-другому. Не два лимона теперь с тебя, а четыре. Понял? Четыре!

Липский дрожащей рукой взял со стола карандаш и написал на листке четверку. Приписал шесть нолей.

– Я не успею собрать до завтра все эти деньги. Просто не успею. И я, правда, ничего не говорил милиции. Это, наверное, произошло без меня. Я…

– Не ори. Хрен с ним, с ментом. Послезавтра подготовь четыре лимона. Я вечером позвоню.

– Я постараюсь, – тихо-тихо прошептал Липский.

– Ты уж постарайся, – сказал Володя и выключил мобильник.

Клиент уже созрел. И отдаст все, лишь бы его сынка отпустили живым. Теперь нужно было только подтолкнуть его к правильным действиям. Так следовало из плана операции.

Это значило, что завтра нужно будет провернуть еще одно дельце.

Володя выбросил мобильник в урну. Махнул рукой, останавливая такси. Попросил нетрезвым голосом отвезти к Лесопарку, и до самого Лесопарка молчал, подняв воротник и привалившись к двери. Сунул купюру и, не дожидаясь сдачи, вышел на улицу. Прошел по улице, внимательно следя за окружением.

Подошел к таксофону. Набрал номер.

– Слышь, корешь, – сказал Володя, когда на том конце ответили. – Я тебе вчера звонил. Ага. Все остается в силе. В доме напротив твоего, в третьем подъезде, за радиаторами, лежит пакет. Там ствол, аванс, инструкции и фотографии. Смотри, не спутай. Я шутить не буду. Все понял? Завтра.

Володя повесил трубку.

Все будет, как нужно. Все будет путем.

Глава 5

При достаточной тренировке казаться невозмутимым в любой ситуации – легко. А доводить окружающих до исступления – еще легче. Тренировки в этой области у Гринчука было более чем достаточно, посему и невозмутимость он проявил и ярости в окружающих вызвал в достаточном количестве.

Но казаться невозмутимым и быть им – разница была существенной. Гринчук с трудом дождался окончания тягостного разговора с Владимиром Родионычем, Полковником и Шмелем. Разговор этот практически ничего не дал, за исключением того, что Шмель, в общем, согласился с предположениями Гринчука. При этом, правда, он все-таки настоял, чтобы Гринчук и его помощники от этого дела держались в стороне, выполняя, разве что, распоряжения Шмеля.

В прессу и на телевидение было решено информацию о похищении не передавать. На всякий случай, убийство на трассе даже не попало в оперативные сводки. Гринчук при обсуждении этого выразительно пожал плечами, но вслух возражать не стал. Он даже безропотно согласился в дело не лезть и обо всем информировать Шмеля.

Взгляд Полковника при этом выразил очень сильное сомнение, но никто больше на это внимания не обратил.

– Тогда я пойду, – предложил Гринчук, когда разговор перешел на технические аспекты грядущей операции. – Я сегодня катастрофически не выспался. Если что понадобиться – за пивом сбегать, или стаканы помыть – звоните мне на трубу.

В дверях кабинета Гринчук остановился, щелкнул каблуками и коротко кивнул:

– Честь имею!

В приемной Гринчук задержался возле стола секретарши. Она вопросительно посмотрела на него.

– Вы верите в любовь с первого взгляда? – спросил Гринчук.

– Да, – спокойно ответила Инга.

– А я – нет, – сказал Гринчук. – Какая сволочь!

Гринчук вышел из приемной, а Инга задумчиво посмотрела на закрывшуюся за ним дверь.

По дороге на улицу, Гринчуку очень хотелось врезать изо всех сил в какую-нибудь дверь кулаком. Или спровоцировать кого-нибудь из охраны на драку. Сразу двух. Или трех. Драка с двумя-тремя противниками очень помогает выбросить из головы всякую ерунду.

«Джип» стоял напротив выхода из дома. Сидевший за рулем Браток спокойно читал журнал. На севшего в машину подполковника он даже не оглянулся, только аккуратно свернул чтиво и сунул его в бардачек.

– Куда?

– Не закудыкивай.

– Далеко? – невозмутимо переспросил Браток. – Где едем?

Гринчук задумался. Всех в городе на уши поставят без него. Сейчас уже наверное десятки, а то и сотни самых разных людей поднимаются по тревоге и отправляются на поиски. Неизвестно чего, честно сказал себе Гринчук.

Липского-младшего сейчас держат где-то на хате, перевозить его не станут, так что тут случайности исключены. Обыски и облавы… Вряд ли. Милицию решено не привлекать. Разве что на выезде из города усилят контроль, чтобы пацана не вывезли.

В этой ситуации самому Гринчуку, в общем, ничего не оставалось, как…

Гринчук достал из кармана мобильник, набрал номер.

– Слушаю, – сказал Граф.

– Ты сейчас где?

– Естественно, в Клубе.

– Тогда жди, – Гринчук спрятал телефон. – Поехали, Браток, в Клуб. Устриц поедим.

Конечно, хорошо бы сейчас съездить к Липскому, поспрашивать его и семью, обслугу, но что-то подсказывало Гринчуку, что Липский с ним разговаривать сейчас не станет.

– Возле Клуба нет стоянки, – напомнил Браток, когда машина подъехала к заведению Графа.

Всю дорогу от большого дома он молчал. Небольшая оттепель в его настроении, случившаяся прошлой ночью, исчезла без следа. Он снова был угрюм и неразговорчив.

– Вот тут останови, – сказал Гринчук.

Машина остановилась.

– Что случилось? – спросил Гринчук.

Браток оглянулся, посмотрел под ноги, потом вопросительно посмотрел на Гринчука.

– Не прикидывайся валенком, – сказал подполковник. – Колись, Браток.

Браток молчал.

– Ну, как знаешь, – Гринчук открыл дверцу и хотел выйти из машины.

– Юрий Иванович…

– Да?

– Вы помните, летом, когда я еще у Гири работал…

– Конечно помню. И помню, что тогда у тебя настроение было немного бодрее.

– Вы сказали, что я фигней занимаюсь, что другие пацаны меня только по кличке знают, а то, что меня зовут Иван Бортнев…

– Помню, – сказал Гринчук.

– А сейчас… Я Браток или Иван Бортнев?

– Ты… – Гринчук вдруг понял, что ответ на этот, в общем-то, дурацкий вопрос для Братка… Ивана Бортнева очень важен.

И отделаться шуткой тут уже не получится.

– Что у тебя случилось, Ваня? – тихо спросил Гринчук.

– Ничего у меня не случилось, – сказал Браток. – У меня все продолжается. Вас тут ждать?

– Пошли вместе.

– Я не голодный, – сказал Браток и достал свой журнал. – Я тут посижу.

– Как знаешь, – сказал Гринчук. – как знаешь.

Граф уже был в курсе.

Граф вообще старался держаться в курсе всего, происходившего в Обществе. Быть в курсе, но держаться стороны, поставил себе за правило Граф и правило это выполнял.

Гринчука Граф, как обычно, встретил у входа в Клуб и провел его в отдельный кабинет. В клубе почти никого не было, только одна пара сидела в общем зале, беседуя под шампанское и фрукты.

– Выпьешь? – спросил Граф.

– Мышьяку. Стакан. И закушу крысиным ядом.

– Извини, только из того, что есть в меню, – Граф положил перед Гринчуком шикарную кожаную папку.

Папка отлетела в угол кабинета.

– Понял, – сказал Граф, усаживаясь за столик напротив Гринчука. – разговор будет душевный и долгий. И, как я понимаю, о Липском и его окружении.

– Да. И как можно подробнее.

– Попробую. Ты, кстати, в курсе, что некоторые тебя в этом обвиняют?

– Например, Шмель.

– Не только. Черт тебя дернул устраивать этот концерт. Мог бы со мной посоветоваться.

– Вот я и пришел.

– Лучше позже, чем никогда.

Мысль эта была хоть и банальна, но совершенно здрава. Срабатывала она, правда, далеко не всегда, и в случае, например, с парашютом, раскрывшимся от удара об землю, утешала слабо.

Геннадий Федорович эту поговорку не любил. А в последнее время он не любил и само слово «никогда». Неприятное это было слово. Болезненное.

Геннадий Федорович приехал в свой клуб уже вечером первого января. Казино еще не работало, по этой причине не было в казино и клубе никого, кроме самого Гири и охраны.

Гиря медленно прошел по залу казино. Все отремонтировали, все сделали. Оставалось только собрать толпу, пригласить телевизионщиков и в их присутствии перерезать ленточку. Еще нужно было освятить центр порока.

На стенах под новой отделкой не было видно следов от пуль. Крови на полу тоже, естественно, уже давно не было.

Как не было крови и следов от пуль в вестибюле.

Три месяца назад все это было. И еще было два десятка трупов. И был Андрей Петрович, свешивающийся с кресла в кабинете. И была тоненькая струйка крови, соединяющая дырку у него в виске с полом. С лужицей крови.

Гиря поднялся на второй этаж, вошел в приемную.

Секретаршу на место Нины он еще не взял. Не успел. В дурке он отлично обходился без секретарши.

В кабинете также все успели убрать и отремонтировать. И даже кресло заменили. Сначала Гире даже нравилось смотреть на кресло, в котором закончился путь Андрея Петровича. Потом это стало безразлично. И даже неприятно.

Гиря подошел к бару.

Тут он нашел тогда гранату. Лимонку. Привет от Гринчука.

Это потом он понял, что от Гринчука, подумав на досуге. А тогда сорвался. Забился в истерике. И тогда, пожалуй, впервые, вдруг понял, что жизнь может оборваться в любую секунду. И от всей крутизны останется только крутой гроб из красного дерева.

Гиря открыл дверцу бара. Достал початую бутылку водки.

Для своих людей он организовал гулянку. Сейчас они сидели, как обычно, в «Космосе» и пили за его здоровье.

А Гире хотелось посидеть одному. Странно. Раньше он никогда… Гиря выругался. Раньше он любил веселую шумную компанию. Теперь…

Зазвонил телефон на столе.

– Чего? – спросил Гиря.

– Приехал этот, Виктор Евгеньевич, – доложил охранник снизу, от входа. – Пошел к вам.

– Сам приехал?

– Водила остался в машине.

Гиря положил трубку, оглянулся быстро, сел за журнальный столик и открыл бутылку, захваченную из бара. Сделал глоток водки прямо из горлышка, потом налил в стакан. Расстегнул пиджак.

Без стука открылась дверь, и в кабинет вошел Виктор Евгеньевич. Невысокий, с аккуратной прической. Небольшая бородка и усы делали его похожим на профессора, по мнению некоторых. Профессора-патологоанатома, как добавил кто-то, встретившись с ним взглядом.

– А! – радостно приветствовал гостя изрядно выпивший Гиря взмахом стакана. – С Новым годом! А я тут сижу в одиночку, водку жру. Так можно, блин, совсем спиться на хрен.

– Добрый вечер, – ровным голосом ответил Виктор Евгеньевич, садясь в кресло за письменным столом.

В хозяйское кресло.

Этой сволочи, как успел заметить Гиря, нравилось демонстрировать свое превосходство. Но пьяному Гире это было по барабану. Пьяный Гиря очень обрадовался, что у него появился собутыльник. Пьяный Гиря взял второй стакан, налил в него водки до половины.

– Выпьете, Виктор Евгеньевич?

– Нет, спасибо, – выражение лица гостя стало брезгливым. – Я к вам по делу.

– Деловой, значит, – усмехнулся Гиря, – с деловым, значит, визитом. В праздничный, твою мать, день.

Гиря оглянулся на окно. За ним уже была темнота. Фонари на улице по обыкновению, не горели.

– Или ночь, – сказал Гиря.

Выпил, оглянулся в поисках закуски, ничего не обнаружив, достал из пачки сигарету и понюхал ее.

– Так что случилось? – спросил Гиря.

– Произошло похищение, – сказал Виктор Евгеньевич. – Похитили парня семнадцати лет. И потребовали очень крупный выкуп.

– Ну? – спросил Гиря. – А я при чем?

– Милицию к этому делу решено не привлекать, а вот ваших людей…

* * *

– Никто ничего не найдет, – сказал Гринчук. – это понятно даже и ежу.

Граф молча кивнул. Ситуация выглядела действительно тупиковой. Найти новых людей в крупном городе да еще за один-два дня. Граф был совершенно согласен с Зеленым, что искать нужно не исполнителей, а заказчиков. Но тут тоже были проблемы.

– Понимаешь, Юра, – сказал Граф. – У Липских нет врагов. То есть, его могут не любить, но предпринять по этому поводу что-нибудь серьезное не станет никто. Система выстроена уже довольно давно и работает неплохо. Устраивать такие крутые разборки в Обществе, это все равно, что кидаться камнями в стеклянном доме. При любом раскладе посыплются осколки. Наезд снаружи… Для этого нужно иметь слишком много подробной информации изнутри.

– Это я и сам знаю.

– Это я для себя говорю, – сказал Граф. – Может, хоть пива?

– Обойдусь.

– Ну, ладно. Семья Липских не слишком счастлива, но это, как ты понимаешь, обычное состояние семей. Ленька от первого брака, развелся его папа с мамой лет семь назад и женился на своей, как водится, секретарше. Наталье двадцать пять лет, стерва еще та, но одарила супруга двумя детьми-погодками и прочно держит его в узде.

– За рога?

– Не знаю… Не исключено, хотя слухов по этому поводу нет. Совсем.

Граф поправил на столе вазу с живыми цветами.

– Бизнес у папаши Липского серьезный, ориентированный на заграницу. Почти совсем легальный. Недоброжелатели могут быть, но…

– Понятно, – кивнул Гринчук. – Информации – бездна.

– Если бы эта информация была такой доступной, ты бы сам ее уже знал, – заметил Граф.

– Не без того, – согласился Гринчук.

– Сам Леня, ты это знаешь, подонок уже почти законченный. Но таких врагов заполучить вряд ли успел. Не тот калибр. Рожу ему как-то начистили в гимназии соученики, так он каждого из той пятерки выследил и в компании со своими телохранителями отлупцевал. Да так, что трое лежали в больнице.

– Охранники… – протянул Гринчук.

– Рома и Григорий. Они всегда были с Леней. И всегда покрывали его и подчищали за ним.

– На Братка тоже они, помнится, наехали. Но сегодня Ромы с Леней не было. Был вместо него Дима.

– Не думаю, что это что-то значит, – сказал Граф.

– А нам думать и не положено, нам положено подозревать и искать, – Гринчук встал из-за стола и протянул Графу руку. – Пошел я. Если ты что-нибудь или как-нибудь…

– Я позвоню, – пообещал Граф.

Он проводил Гринчука до выхода, заглянул в зал, где по-прежнему сидела только одна пара, и отправился в свой кабинет. Там он придвинул к себе телефон и стал набирать номер.

Гиря своего гостя до выхода провожать не стал. Даже руки не пожал, которую, впрочем, Виктор Евгеньевич и не протягивал. Виктор Евгеньевич кратко изложил суть проблемы, потребовал, чтобы Гиря направил своих людей на проверку всех злачных мест, предупредил об очень высокой награде для нашедшего Леонида Липского, оставил фотографию и ушел.

Дав перед этим последнее указание, которое Гирю очень заинтересовало. Настолько, что, дождавшись, когда машина Виктора Евгеньевича уедет, Гиря спустился к своей машине.

По дороге он позвонил с мобильника и убедился, что Мехтиев, как обычно, в своем ресторане.

Мехтиев о похищении не знал. Слух о том, что кого-то убили на трассе до него, естественно, дошел, но такой информацией поразить кого-нибудь трудно. Особенно, такого опытного человека, как Садреддин Гейдарович.

А вот рассказ Гири его заинтересовал.

– Говоришь, дорогой, украли мальчишку оттуда?

– Из этих крутых, – кивнул Гиря. – Меня Виктор Евгеньевич лично просил, а это сам понимаешь…

– Понимаю. Хорошо понимаю, – Мехтиев задумался.

Али, присутствовавший при разговоре, все выслушал с невозмутимым видом. Он обычно в разговор без приглашения не вступал.

– И если мы этих негодяев, укравших мальчика, найдем, то сможем… – задумчиво протянул Мехтиев.

– Они бабки конкретные за это обещали.

– Деньги – это ерунда, – отмахнулся Мехтиев. – Деньги – это пыль. Я сам могу установить премию за этого… как его?

– Липского, – подсказал Али.

– За этого Липского. Я даже могу, – Мехтиев наклонился к Гире и понизил голос, – этот выкуп, сколько бы они там не попросили, сам заплатить. Стать другом у этого Липского – вот что интересно.

Гиря промолчал. Он не думал, что Липский при любом исходе дел станет дружить с Саней, но спорить не хотел.

– Тут еще одно… – сказал Гиря. – Виктор Евгеньевич приказал, чтобы всю информацию, все, что накопаем – ему сливать. И ни в коем случае – Гринчуку. А если Зеленый будет здесь лазить и под ногами путаться, тоже позвонить Виктору Евгеньевичу.

– Ай-яй-яй! – покачал головой Садреддин Гейдарович. – Как нехорошо выходит! У Зеленого проблемы…

– Виктор Евгеньевич даже намекнул, что Зеленый, типа, мог к этому руку приложить.

– Зеленый? – на лице Мехтиева появилось искреннее изумление, потом негодование. – Зеленый не мог в таком участвовать. Я никогда не поверю.

– Я что слышал, то и сказал.

– Ладно, я это запомню, – кивнул Мехтиев. – Ты, Геннадий, уже своих поднял?

– К тебе, Саня, приехал. Перетереть все это.

– Тогда езжай, дорогой, ставь своих. А я своих подключу. И вот, что еще… – Мехтиев полез в карман и достал четки. – Ты с Зеленым не говори об этом. Не надо.

– И не собирался.

Гиря вышел, не прощаясь.

Мехтиев молча перебирал четки. Али спокойно ждал.

– Али, – сказал, наконец, Мехтиев. – Ты поговори с Зеленым. То, се… Расскажи ему о том, что меня Гиря предупреждал не разговаривать с ним, что я очень хочу помочь Зеленому выбраться из этой переделки. Что если я чего-то найду, то ему скажу обязательно…

Мехтиев снова замолчал.

Али снова терпеливо ждал.

– Ты как полагаешь, Али, почему Зеленого отодвинули от этого? Он же умный, он может найти.

– Потому и отодвинули, – сказал Али. – Чтобы не нашел.

– Не знаю, Али, ой, не знаю! – покачал головой Мехтиев. – Если мы с тобой догадались, то и другие поймут. Сам Зеленый поймет…

– А если наоборот? Если хотят Зеленого заставить лучше искать? Ведь если он не виноват, то ему очень хочется это доказать.

– И он не откажется от помощи… – Мехтиев отложил четки и подвинул к себе блюдо с фруктами.

Отщипнул виноградину, съел задумчиво.

– И ему понадобится помощь. Ой, как понадобится!

– И мы ему поможем? – спросил Али.

– Мы скажем, что поможем, – ответил Мехтиев. – Скажем. И предложим ему меняться. Он найдет, нам скажет. Мы найдем, ему скажем. Всем хорошо.

– А если он и в самом деле замешан?

– Если мы это узнаем, тогда подумаем. Мне всегда хотелось, чтобы Зеленый ел у меня с рук. А тебе?

– Чтобы он ел с ваших рук? – спросил Али. – Конечно.

– Ладно, – вытер салфеткой руки Мехтиев. – Предупреди всех наших. Времени мало. Только ночь. Пусть поработают получше.

И люди начали работать.

Тщательно перетряхивались малины и притоны. Внимательно проверялись квартиры проституток, публичные дома, гостиницы и квартиры, которые сдавались внаем на сутки-двое. Проверялись вокзалы.

Не обходилось без ошибок и разборок. Удалось не слишком шуметь, но один гастролер, правда, схватился за нож, и его, гастролера, к утру возле дороги обнаружил милицейский патруль. Естественно, мертвого.

Реальной информации не было. Ни следов, ни данных, ни даже предположений. Мальчишка словно испарился.

Но поиски продолжались и утром. Даже цыгане не вышли на обычную работу. Женщины, старухи и дети, вооруженные фотографиями Леонида и наставлениями барона, рыскали по самым отдаленным закоулкам города. Впрочем, безрезультатно.

Гринчук продолжал методично искать хоть какую-то зацепку. Но большей частью от него шарахались, как черт от ладана. В особняк Липских его, естественно, также не пустили. Старший Липский распорядился об этом лично.

Максимум, что смог сделать Гринчук, это расположиться в «джипе» напротив особняка и ждать. Или демонстрировать свое присутствие.

Через сорок минут из-за калитки появился охранник и подошел к машине. Постучал в боковое стекло. Стекло опустилось.

– Какого хрена ты тут сидишь? – спросил охранник.

– Отдыхаю, – ответил подполковник. – Сидя. А ты, если не сменишь тон, будешь отдыхать лежа.

– Сваливай отсюда, – сказал охранник.

– Понимаешь, приятель, – доброжелательно улыбнулся Гринчук. – Сваливать можно или куда-то, или что-то. А отсюда – это не грамотно. Это указывает на то, что твоя учительница русского языка потратила свое время зря. Тебя после какого класса из школы поперли?

Но охранник не обиделся. Он даже улыбнулся в ответ.

– У вас будут неприятности, – сказал охранник.

– Мне нужно поговорить с Липским, – сказал Гринчук.

– Хозяин не будет с вами разговаривать.

– Он сына вернуть хочет?

– Хочет, но разговаривать с вами не будет.

– Тогда я еще посижу здесь. Имею, между прочим, полное право.

– Я вас предупредил, – сказал охранник.

– Ты меня предупредил, – подтвердил Гринчук.

Охранник ушел.

Сидеть было совершенно бессмысленно, понимал Гринчук. Абсолютно. Но это у него самого создавало иллюзию хоть какой-то деятельности. Сидеть дома и просто ждать развития событий было свыше сил подполковника.

Бог с ним, с папой Липским. Гринчуку гораздо больше хотелось поговорить с охранником Лени, Ромой. Он даже надеялся, что это именно Рома выйдет прогонять его от особняка, но вышел другой. Роме так легко вернуться в особняк удалось бы вряд ли.

Так сидеть можно было час, два, три – и все совершенно впустую. Даже Полковнику звонить было бессмысленно. Тот позвонил рано утром и сказал, что Липский вообще отказался от чьей бы то ни было помощи. Липский заявил, что само существование Гринчука представляет собой опасность для сына. И что он, Липский, все решит самостоятельно.

И Полковник рекомендовал Гринчуку к Липскому не приближаться. Гринчук и не приближался. Не смог.

У Липского возникало желание выйти на улицу, или даже пригласить наглого подполковника в дом, и поговорить с ним серьезно. В доме было восемь вооруженных охранников. Этого вполне хватило бы, чтобы отучить наглого подполковника быть таким наглым.

Но Липский решил отложить разговор на потом. Подполковник получит свое, когда Леонид вернется. Вот тогда…

А пока Олег Анатольевич пытался создавать видимость нормальной жизни в доме.

Жена к завтраку не спустилась, поэтому Липский завтракал втроем с дочкой и сыном. Дети, как обычно, устроили спор, Липский попытался навести среди них порядок, но махнул рукой и ушел в свой кабинет, оставив детей на попечение няни.

Та закончила завтрак и стала обдумывать, что именно делать после этого. В принципе, обычно после завтрака она выводила детей гулять.

Погода была хорошая. Солнца, правда, не было, но не было также и ветра. Мягкими хлопьями падал липкий снег. Миша и Даша хотели гулять.

Няня подумала немного и постучалась в дверь кабинета Липского.

Липский задумался.

Выпускать детей на улицу не хотелось. С другой стороны, неизвестные похитители должны были получить четыре миллиона. Это была достаточная сумма для того, чтобы подождать спокойно до завтра.

Четыре миллиона долларов были более чем достаточной суммой. Практически для чего угодно. И для кого угодно.

Хотя для Николая Ивановича Лосева, более известного как Коля Лось, абсолютно достаточной суммой был эквивалент тысячи баксов. Во всяком случае, для того, чтобы прогуляться приятным утром по хорошей погоде.

Деньги он взял с собой, и они ему согревали душу. Как согревала душу и мысль, что эта штука зеленых – только аванс. И что после этой прогулки к ней прибавиться еще пара тысяч. Что кинут, Коля Лось не боялся. Звонил заказчик по рекомендации старого знакомого. Старый знакомый перезвонил сегодня утром и подтвердил, что деньги уже него. Оставалось только прийти на место и выполнить работу.

Свою машину Коля оставил неподалеку от автобусной остановки. Дальше уже шла засыпанная снегом равнина. Через триста метров начинался кирпичный забор. Лось хорошо видел и его, и трехэтажный особняк, который забор окружал, и «джип», который стоял перед воротами.

Коля взглянул на часы. Ему не гарантировали, что все произойдет во время, но сказали, что обычно расписание соблюдается.

Кроме Коли на автобусной остановке стояло всего четыре человека. Автобус, понятное дело, задерживался. Это было даже к лучшему. Одиноко маячащий Коля вызвал бы подозрения. А так…

Гринчук посмотрел на ворота особняка, потом на часы. Тяжело вздохнул. Очень необычно ему было чувствовать свое бессилие. И обидно.

Гринчук посмотрел в сторону автобусной остановки. Стоят люди, человек пять. Ждут автобус. Счастливые, они хоть знают, чего ждут. И, скорее всего, дождутся. А Гринчук понимает, что ничего ему не светит. И дальнейшее ожидание будет все больше напоминать клоунаду.

Цирк уехал, клоуны, понятное дело, остались. Но клоунов это уже тоже задрало, и они уезжают. Как только подъедет к остановке автобус, клоун уедет домой, пообещал себе Гринчук.

Няня закончила одевать Мишу и Дашу. Дети вооружились лопатами и ведерками. Они собирались лепить снежную бабу. Им обещали, что они будут лепить снежную бабу, и они готовы были потребовать выполнения этого обещания.

Для охраны это значило, что детвору придется сопровождать за пределы двора, который еще с утра от снега был очищен. Хозяин не возражал, поэтому Рома и Саша оделись потеплее. Сами они бегать по снегу, естественно, не собирались. Мерзнуть – тоже.

Коля Лось похлопал руками. Мороз не сильный, но слегка пробирает. Или это от волнения. Коля потопал ногами. Все-таки, холод. Послышался звук мотора. Лось оглянулся. Автобус, натужно ревя, взобрался на горку и подъезжал к остановке.

Коля отбросил окурок и снова посмотрел в сторону дома. «Джип», похоже, тронулся с места. Точно. Ехал, правда, не торопясь.

Это хорошо, подумал Коля. Машина могла ему помешать. А так – все нормально.

Автобус остановился возле остановки. Четверо вошли в него, водитель глянул в сторону Коли, но тот покрутил головой. Дверь закрылась, и автобус поехал. Коля снова оглянулся на дом. В заборе открылась калитка.

«Джип» проехал мимо остановки.

Гринчук включил музыку. Мельком глянул вправо. Автобус уехал. На остановке остался стоять человек. Метрах в двадцати, за бугром, Гринчук заметил машину. Пустую «оку». От особняка она не просматривалась. Кто-то поставил машину почти посреди поля. Наверное, подумал Гринчук, тот самый парень, который стоит на остановке. Кого-то ждет.

Первым из калитки вышел Рома, огляделся и отошел в сторону. Следом выбежали Миша и Даша. Мент уехал, подумал Рома, и слава богу. Не хватало еще с ним базарить.

Дети, что-то весело вопя, бегали по свежему снегу. Сашка подошел к Роме. Няня старалась держаться к детям поближе.

– Как думаешь, – спросил Саша, – Леньку вернут?

– А я откуда знаю? – Рома достал из кармана сигареты, угостил Сашу и закурил сам.

– Повезло тебе вчера, – затянувшись, сказал Саша.

– Ага, – кивнул Рома. – А я, придурок, когда кишки прикрутило, еще расстроился. Все веселиться будут, а я в сральник.

– Да уж, – покачал головой Саша, – кому что на роду написано. Я когда срочную служил, у нас один деятель решил комиссоваться. На посту себе в ногу из АК-74 выстрелил. Прямо сквозь сапог.

– Козел, – оценил Рома. – Ногу ж могло на фиг оторвать.

– Два раза стрелял, – сказал Саша, – и оба раза пули между пальцами прошли. В дисбат придурка отправили.

– Бывает, – Рома оглянулся на детей и, увидев, что они отбежали уже метров на сто, крикнул няне, – Ленка, не отходите далеко!

– Попробуй их удержи, – ответила няня.

Охранники подбежали к детям.

– Ты еще долго с ними гулять будешь? – спросил Саша.

– Да мы же только вышли. Еще хотя бы час.

Рома оглянулся по сторонам.

Со стороны автобусной остановки выписывая неуверенные петли приближался одинокий пешеход.

– Саша, глянь, – сказал Рома.

– Алконавт, – сказал Саша.

– А куда он идет?

– Он и сам, наверное, не знает.

Саша оглянулся на дом. До него было не очень далеко, всего чуть больше ста метров. В доме были еще охранники, это внушало некоторую уверенность. Шатающаяся фигура опасности не внушала.

– Подойди, спроси, – сказал Рома, и его лицо напряглось.

Роман расстегнул куртку.

Саша последовал его примеру.

– Может, звякнем в дом? – предложил Саша.

– Спроси кто он, куда. И так в доме все на нервах.

Даша опрокинула брата в сугроб. Миша заплакал, и няня бросилась его успокаивать.

Саша пошел навстречу идущему парню. До него оставалось метров двадцать.

«Ока» не выходила из головы у Гринчука. Смысл оставлять машину в поле? Никакого. Разве что она сломалась. Или закончился бензин. Тогда нужно или искать бензин, или идти за помощью.

Гринчук остановил машину.

«Ока» стоит так, что ее от особняка не видно. Автобусы ходят редко, но тот мужик в него не сел. У него встреча на остановке? С кем? Там кроме особняка Липского и еще пары других домов ничего нет. А к Липскому и его приятелям на «оке» не ездят.

Идиот. Гринчук резко развернул машину. Какой идиот. На остановке никого не было. Зато на снегу неподалеку от особняка было людно. Дети, какая-то женщина. Три мужика. Один стоит возле детей, второй идет навстречу третьему. Третий, это тот, что не сел в автобус.

Гринчук надавил на газ.

Саша отодвинул полу куртки в сторону, чтобы не мешала доставать оружие. Патрон уже был в патроннике, оставалось только достать пистолет и снять его с предохранителя. На тренировке в тире Саша успевал за секунду выхватить пистолет и дважды выстрелить.

Он бы успел и здесь, будь у него секунда. Но секунды не было.

Коля Лось держал пистолет в руке.

Первые две пули ударили Сашу в грудь. Он упал на спину. Коля увидел, что охранник тянется к своему оружию, поэтому, проходя мимо него, выстрелил в голову. Саша замер.

Пистолет у Лося был без глушителя, грохот выстрелов Рома услышал. Выхватил пистолет, и бросился в сторону, чтобы прикрыть детей. Лось выстрелил. Пуля ударила Рому в грудь, напротив сердца. Но Рома удержался на ногах и выстрелил в ответ. Промахнулся.

Сзади что-то закричала Ленка.

– Ложись, – крикнул Рома, опускаясь на колено.

Нападавший выстрелил снова, и снова попал в Рому. И снова Рома не упал. И снова промахнулся.

Лось помнил, что в пистолете у него осталось три патрона. Нужно было скорее заканчивать с охранником и уходить. Почему охранник не падает? Черт. Бронежилет, понял Коля. Нужно стрелять в голову.

Он прицелился, но тут в спину что-то ударило. Лося бросило вперед. Звуки куда-то сразу пропали. Горячий снег обжег лицо. Коля перевернулся на спину. Сел. На дороге стоял «джип» и от него кто-то бежал.

Коля поднял пистолет, выстрелил. Мимо. Кажется, мимо. Выстрелил еще раз.

Пуля свистнула возле самого лица Гринчука. Запоздало уворачиваясь, он сбился с шага, споткнулся.

Убийца снова целился в него. Гринчук упал.

Снег залепил лицо. Гринчук перекатился, ожидая выстрела, но выстрела не было. Левой рукой протирая глаза, Гринчук поднялся на колени, но выстрелить не успел. Голова убийцы словно взорвалась. Красное полетело во все стороны.

Тело завалилось на бок.

Охранник, понял Гринчук. Второй охранник все-таки попал.

Гринчук встал, подошел к убитому. Наклонился и поднял его пистолет. Пусто. У него просто кончились патроны.

– С детьми все нормально? – спросил Гринчук.

Рома оглянулся:

– Да.

– А ты живой? – спросил Гринчук.

– Да. И даже целый. Спасибо хозяину за новогодний подарок, – Рома сел на снег.

От дома бежали четверо, разворачиваясь цепочкой.

– Брось ствол! – закричал один из них.

Гринчук не сразу понял, что это кричат ему.

– Я сказал – ствол брось! – повторил кричавший.

– Все нормально! – сказал Рома, но его никто не слушал.

Четыре автомата смотрели на Гринчука.

Гринчук бросил пистолет убийцы в снег. Потом бросил свой.

– Спокойно, – сказал он, протягивая руки вперед. – Все нормально – я из милиции.

От первого удара, удара в лицо, Гринчук уклонился. И даже умудрился ударить в ответ. Но следующий удар был нанесен сзади, в голову.

Гринчук его даже не почувствовал. Просто все вокруг исчезло.

Полковнику позвонил Шмель.

– Снова нападение на Липского. Похоже, попытка убить или похитить его младших детей. Убит один из охранников.

Полковник выругался, что с ним происходило не часто.

– Как дети? – спросил он.

– Мне сказали, что все нормально. Даже не слишком испугались. Там другой фокус… – Шмель замялся.

– Что там?

– Там был Зеленый.

– Что? – Полковник помертвел.

Гринчук стрелял? Этот Гринчук напал на детей?

– Конкретнее.

– Пока еще сам не знаю. Мне сказали по телефону, что Гринчук с самого утра терся у дома, пытаясь вызвать Липского на разговор. Потом вроде как уехал, но во время перестрелки оказался снова там.

– И что?

– Охрана его… вырубила. Сами понимаете, один охранник убит, второй получил две пули в бронежилет. Разбираться не стали, – Шмель говорил медленно, подбирая слова.

– Это он стрелял? – спросил Полковник.

– Он. Правда, уцелевший охранник сказал, вроде, что Зеленый стрелял в убийцу.

– Я выезжаю, – решительно сказал Полковник.

– Жду вас у подъезда, – сказал Шмель.

Гринчук стрелял в детей? Чушь. Бред. Но сейчас Липский, если захочет, сможет обвинить Зеленого. Или не сможет?

Полковник вышел к машине. Сел на заднее сидение возле Шмеля. Вслед за их машиной пошла машина с людьми директора охранного агентства «Булат» и машина Полковника.

– Что еще известно? – спросил Полковник.

– Что знал – все сказал, – Шмель протянул свой мобильник Полковнику, – звоните сами.

– Ладно, – отмахнулся Полковник, – на месте разберемся.

На месте разбираться, правда, особо не пришлось.

Рома все подробно рассказал, запись с камеры наружного наблюдения все подтвердила. Несколько раз просмотрев ее, Липский подумал, что, кажется, подполковник спас его детей.

Сам Гринчук узнал о смене настроения у Липского не сразу.

Вначале он почувствовал боль. Пострадавший затылок ломило немилосердно. Гринчук застонал и пощупал место удара. Не открывая глаз.

Шишка была огромная. На прикосновения бодро отзывалась вспышками боли.

– Господа бога душу… – Гринчук открыл глаза.

Лежал он на животе. На диване, немного поразмышляв, понял Гринчук. На кожаном. А диван стоит во внушительных размеров комнате. Справа камин. Прямо телевизор и елка. Слева…

Гринчук оперся руками о диван и сел, преодолевая пульсирующую боль.

– Все нормально? – спросил сидевший в кресле слева Рома.

Его левая рука висела на перевязи. Но выражение лица было, в общем, довольное.

– Я думаю, – сказал Гринчук, – со стороны виднее. Судя по ощущениям, шишка у меня на голове должна мигать синим цветом и издавать звуки сирены.

– Не, не мигает, – заверил Рома. – Все нормально.

– Насколько это возможно. Это они меня автоматом?

– Ага. АКС-74. Калибр пять сорок пять.

– Что ты говоришь? – изумился Гринчук и снова осторожно пощупал шишку. – А ощущение, будто все семь шестьдесят две. А где, кстати, мои девять миллиметров?

– У вас в головах, – указал рукой Рома.

– Только про голову – не нужно, – попросил Гринчук.

Пистолет действительно лежал на диване рядом. И он даже был заряжен.

Гринчук сунул его в кобуру.

– С детьми что?

– Живы дети, нормально.

– А твой напарник?

Рома промолчал. Потер левое плечо.

– Без бронежилета был? – спросил Гринчук.

– В бронежилете. Две пули в грудь, а третья – в голову.

– А тебе…

– А мне в грудь. В голову не успел. Спасибо вам.

– Носи на здоровье.

Гринчук попытался встать, но застонал, схватившись за голову, и сел на диван.

– Поймаю этого автоматчика – все пять сорок пять ему в задницу засуну, – пообещал он.

– Ребята психанули.

– Понимаю. Но…

– Вы, кстати, одному из них челюсть сломали, – сообщил Рома. – Тому, кто вас первый попытался ударить.

Гринчук посмотрел на свою руку:

– То-то я чувствую, что рука саднит, как ушибленная.

– Ага, а его увезла скорая. Врач, когда мне накладывал повязку, сказал что у вас все нормально, а у него сложный перелом со смещением. Увезли в челюстно-лицевую.

– Второй, – сказал Гринчук.

– Что? – не понял Рома.

– Так, ничего.

Гринчук достал из кармана мобильник, набрал номер Михаила.

– Я напротив дома, – сказал Михаил.

– Штурм отменяется, у меня все нормально, – Гринчук поморщился и снова дотронулся до шишки.

– Я так и понял, – сказал Михаил. – Минут двадцать назад приехал Полковник и Шмель. Полковник особо приказал мне не дергаться. Даже поставил возле машины двух парней Шмеля.

– Они еще живы?

– И здоровы. Контрольный звонок через час?

– Через час, – подтвердил Гринчук и спрятал телефон. – А где Полковник?

Рома молча показал пальцем в сторону лестницы на второй этаж.

– Беседует с Липским?

– Да.

– Тогда давай побеседуем с тобой, – сказал Гринчук.

Улыбка быстро сползла с лица охранника.

– Почему ты вчера уехал с хозяевами, а не остался с Леонидом? – не обращая внимания на гримасы Ромы, спросил Гринчук.

– Слопал чего-то, в кишках такое началось…

– Пучило, канючило и гагачило, – сказал Гринчук.

– Что? Ага. Я уже и таблетки у всех просил. Даже к Графу подходил. Думал, концы отдам… – Рома осекся и замолчал.

– А концы отдал вместо тебя Дима, – констатировал Гринчук.

– Дима.

– А потом Саша…

Лицо Ромы покрылось красными пятнами.

– Это вы меня обвиняете, что ли? Обвиняете?

– Не нужно кричать. А то охрана подумает черт знает что, сбежится и снова примется лупить меня по голове автоматами. Я просто удивляюсь.

– Если бы я пошел к тому типу навстречу, то сейчас бы вы с Сашкой разговаривали. И я, между прочим, вам тоже жизнь спас.

– Ошибочка, – поднял палец Гринчук, – ты тому засранцу голову разнес, когда у него патроны кончились. Пустая машинка в снегу лежала.

– А откуда я знал?

– Правильно. Не знал. Но все равно обидно. Мы б его сейчас допросили и узнали, где держат Леонида.

– Или не узнали, – задумавшись вдруг, добавил Гринчук.

В холл по лестнице с визгом сбежали Миша и Даша. Увидев незнакомого, они остановились. Мишка держал в руке игрушечный пистолет. Посмотрев внимательно на Гринчука, мальчишка поднял пистолет, прицелился ему в голову и оглушительно выкрикнул:

– Ба-бах!

Даша выхватила у брата из руки оружие и убежала вверх по лестнице.

– Один выстрел в голову, – сказал Гринчук. – Выстрел профессионала. И никакой бронежилет не поможет. Кстати, о брониках. У вас давно жилеты?

– С позавчера, – ответил Рома. – Шеф подарил всем на Новый год. Бабки дал и жилеты подарил. Как в воду глядел. Хочется, сказал, чтобы моя охрана могла меня закрыть своим телом не один раз.

– И не нужно мне вашей охраны! – сказал кто-то наверху.

Гринчук, поморщившись, оглянулся.

По ступенькам спускался Полковник в сопровождении Шмеля. Липский стоял над лестницей. Вид у него был самый решительный.

– Я сам смогу обеспечить свою охрану. Главное, чтобы никто не топтался здесь. И не мешал моим людям работать.

Заметив, что Гринчук уже в сознании, Полковник бросил через плечо:

– Пока вашим людям только помогли.

– А, – заметил Гринчука Липский. – Очнулись. Ваша помощь стоила мне еще одного охранника.

– Можете не благодарить, – Гринчук помахал хозяину дома рукой и встал с дивана. – Все в порядке. Привет супруге.

Липский отвернулся и ушел.

– Поехали, Юрий Иванович, – Полковник подошел к Гринчуку и пощупал его затылок. – Ничего, все целое.

– Осторожно, – предупредил Гринчук, – дырку проковыряете.

– Вы едете со мной, – безапелляционно заявил Полковник.

– Куда?

– Да хоть к вам домой. Нам нужно поговорить.

– А чего тут говорить? – сев в машину Полковника, сказал Гринчук.

Машина тронулась с места плавно. Следом за ней, Полковник специально оглянулся, тронулась машина Михаила. Потом тронулся «джип» Гринчука. За рулем сидел один из людей Полковника.

– Какой вывод можно сделать из сегодняшнего происшествия? – спросил Полковник.

– Голова у меня будет болеть с неделю, – сказал Гринчук.

– Это, конечно, очень важно, но давайте мы прикинем, что это нападение дает нам в деле о похищении Леонида.

– Вы меня как милиционера спрашиваете?

– Я вас спрашиваю, как Юрия Ивановича Гринчука.

– А. Тогда могу вам сказать, что похищение не направлено конкретно на Леонида. Им было все равно, кого из семьи Липских похищать. Просто того великовозрастного балбеса было проще всего.

– Зачем сегодня напали? Ведь если бы не вы, вполне могли похитить или даже убить еще кого-нибудь.

– Не знаю. Понятия не имею. С Липским еще похитители связывались? Ведь он должен был сегодня деньги отдавать.

– Вот тут он темнит. Сказал, что ему дали отсрочку. И сказал, что из-за вас ему вчера угрожали. И что сегодня напали потому, что вы терлись возле его дома. Ему по телефону сказали, что за ваше участие в деле накажут его семью. И чуть не наказали.

– Интересно, – пробормотал Гринчук.

– Что интересно?

– Ему вчера звонили и угрожали по поводу меня?

– Где-то в полночь.

– А кто знал, что я занялся этим вопросом? Что я не послушался ваших рекомендаций? Я знал. Вы знали. Владимир Родионыч. Шмель. Люди Шмеля знали только, что меня пугали, и что разговор закончился в кабинете Владимира Родионыча.

– На что вы намекаете? И вы, к тому же, забыли упомянуть Михаила и вашего бывшего уголовника Братка. Еще цыгане…

– Но говорили по телефону обо мне, или обо всем отделе?

Полковник задумался.

– Похоже, что конкретно о вас.

– Да, опять получается, что скорость стука у нас выше скорости звука. Кто же мог так быстро оповестить похитителей? И почему они так остро отреагировали?

– И почему Липский, – подхватил Полковник, – приготовил два миллиона, но не отдал, а стал собирать еще столько же?

– Похоже, что ему вчера повысили сумму выкупа.

– Очень похоже.

– Тогда сегодня напали, чтобы подтвердить серьезность своих намерений. Нужно срочно проверить, кто напал. Его связи, знакомых, друзей. Оружие.

– Этим уже занимаются люди Шмеля.

– А я все еще не могу принимать участие в этой праздничной суете?

Полковник промолчал.

– Владимир Родионыч настаивает? – спросил Гринчук.

– И Шмель тоже. И Липский.

– А что, еще не понятно, что я – только повод? Повод поднять выкуп, повод потянуть время…

– Мне – понятно, – буркнул Полковник.

– Тогда можно, я выйду? Тошнит. Не блевануть бы тут у вас.

Машина остановилась.

– До свидания, – очень вежливо попрощался Гринчук. – Своему красавцу прикажите «джип» мой отогнать в гараж.

– Хорошо.

– А погодка – сказочная, – сказала Гринчук, проводив взглядом машину Полковника и свой «джип».

Такую погоду Гринчук любил. Было что-то философское и трогательное в том, как снег, не торопясь, ложится на землю. Очень хочется молча бродить под таким снегом, просто бродить, ни о чем не думая. Просто наслаждаться жизнью. Не задумываясь над тем, что случится завтра. Учится у снега, который деловито пеленает землю, который не думает, что завтра его неторопливый полет, скорее всего, сменится оттепелью. И что вытканное за вечер и ночь покрывало утром покроется лишаем луж.

Михаил остановил машину рядом с Гринчуком и спокойно ждал, когда тот сядет в салон.

– Скажи мне, Миша, как профессионал, – Гричун сел в машину и осторожно прикрыл дверцу. – Если бы ты ликвидировал двоих вооруженных людей и знал, что у них нет бронежилетов. Куда бы ты стрелял?

– Дистанция, оружие?

– Пистолет, метров с десяти.

– Лично я – стрелял бы в голову. Практически в любом случае. Или в горло. Но, в принципе, если огневой контакт начат неожиданно и в высоком темпе, то лучше всего – пару пуль в корпус, а потом – контрольный в голову.

– Приблизительно так я и подумал, – кивнул Гринчук. – Охранников Леонида мочили именно в голову. А сегодня товарищ стрелял в корпус. В бронежилет. И только потом – в голову. Дистанция была почти та же самая. Если бы наоборот, вчера в корпус и голову, а сегодня, наученный горьким опытом, наоборот – я бы понял. А так…

– Если стреляли разные люди, – предположил Михаил.

– Ага, и еще не знакомые друг с другом. Ты бы вот меня предупредил о бронежилете? Грохнул двоих в голову, а мне бы что, не сказал бы о жилетах?

– Сказал бы.

– То-то и оно. Странно получается.

– Так куда едем? – спросил Михаил.

– А где сейчас Браток?

– Насколько я знаю, пытается задействовать конкретных пацанов для поиска Леонида. Только они уже и так ищут. Браток звонил мне пару часов назад. И люди Гири, и люди Мехтиева землю роют. Им пообещали премию.

– Еще интереснее. Им значит, можно, а меня держат на дистанции… Не смешно.

– Совершенно, – подтвердил Михаил.

– Слушай, Миша. Ты не задумывался над тем, что происходит с Братком?

– Я не задумывался, что происходит с Братком, – каким-то деревянным голосом ответил Михаил. – Я не хочу задумываться над тем, что с ним происходит. Мне кажется, что в этом должны разобраться вы, Юрий Иванович, и он. У меня он помощи не просил.

– У меня, представь себе, тоже, – зло бросил Гринчук.

Михаил промолчал.

– Я, ты, Полковник, Владимир Родионыч, Шмель, Липский, Браток, – сказал Гринчук. – Найдите лишний элемент.

– Или недостающий, – сказал Михаил.

– Или недостающий, – согласился Гринчук. – Есть предложения?

– Поехали к маме Ире.

– Поехали, – кивнул, не подумавши, Гринчук и тут же схватился за голову. – Только сначала заедем в аптеку.

– Хорошо. А голову пусть посмотрит Доктор.

– Этот твой еще Айболит, – пробормотал Гринчук, но возражать не стал.

Конечно, врач, которого лишили права лечить, особого доверия вызывать не мог. Тем более, если последние годы он бомжевал, добывая себе прокорм исключительно мелким воровством. С другой стороны, если этот врач умудрялся лечить своих собратьев по Норе и не допускать среди них эпидемий, не имея ни лекарств, ни просто санитарных условий – это не могло не вызывать уважения. Даже у много повидавшего Гринчука.

Доктор внимательно обследовал затылок пострадавшего, слабо реагируя на его стоны и шипение.

– Мы тут имеем ушиб средней тяжести и ссадину. Ссадина уже подсохла, можно даже ничем не обрабатывать. Шишку лучше было сразу накрыть холодным компрессом, но как я понимаю, компресс предложен не был.

– То есть, абсолютно, – подтвердил Гринчук.

Строгая Ирина молча накрывала на стол. Михаил привычно расположился в кресле напротив телевизора.

– Вы можете начать принимать компрессы прямо сейчас, – заключил Доктор. – Или не делать этого вообще. До следующего раза. А сотрясения у вас, похоже, нет.

– Была бы мозга, была бы сотрясения, – сказал Гринчук. – А можно, я ее просто аспирином?

– Можно, – разрешил Доктор. – Официальная медицина против аспирина не возражает. А еще официальная медицина не возражает в таких случаях против коньяка. Лучше хорошего.

– И против водки, спирта и самогона твоя медицина тоже не возражает, – сказала Ирина.

– Представьте себе, не возражает. А даже рекомендует. Причем, настоятельно. Помню, когда я еще оперировал, у нас один анестезиолог…

– Вы уже руки мыли? – спросила Ирина. – Официальная медицина как, против мытья рук не возражает?

– Грехи наши тяжкие, – сказал Доктор, вставая. – Пойдемте, господа, умоем руки.

Когда руки были вымыты и все вернулись к столу, Доктор торжественно, на правах старшего, разлил в стаканы коньяк. Ирине совсем чуть-чуть. Себе он, похоже, собирался плеснуть побольше, но, наткнувшись на суровый взгляд Ирины, налил себе столько же, сколько и Михаилу с Гринчуком – грамм пятьдесят.

И сам же предложил тост:

– Предлагаю выпить за то, чтобы такие вот ушибы были самыми тяжкими нашими болезнями.

Все выпили молча. Только Ирины, пригубив, не удержалась:

– Глупость самая твоя тяжелая болезнь.

– Не скажите, мадам, не скажите, – возразил Доктор. – Глупость – это не болезнь. Это призвание. Это, если хотите, счастье.

– Счастливый ты наш.

– К сожалению, но счастьем сим обделен, – печально развел руками Доктор. – Вот если бы имел возможность закусить коньяк лимоном, то очень сильно приблизился бы к этому состоянию.

– К глупости? – спросила Ирина.

– К счастью.

– Тогда пойди и возьми лимон на кухне в холодильнике.

– Ирина, в лимоне без коньяка, так же мало счастья, как и в коньяке без лимона, – вскричал Доктор.

– Мы вам еще нальем, – пообещал Гринчук.

Доктор встал и вышел на кухню.

Гринчук улыбнулся. В этом доме он отдыхал душой и прекрасно понимал Михаила, который приходил к маме Ире при каждом удобном случае.

– И где здесь лимон? – спросил с кухни Доктор.

– Я сейчас помогу, – крикнул Гринчук.

– Там, на дверце, – вдогонку подсказала Ирина.

– Говорят, тут на дверце, – сказал Гринчук, входя на кухню.

Доктор сидел на табурете перед открытым холодильником.

– Вот он, лимон, – указал Гринчук.

– Что значит мент, – одобрительно сказал Доктор. – Извините, милиционер.

– Как у Ирины со здоровьем? – тихо спросил Гринчук.

– А как у нее может быть со здоровьем, в семьдесят лет, после двадцати лет жизни на улице и после недавней смерти мужа? – так же тихо ответил Доктор. – Иногда мне кажется, что она живет только из-за Михаила. Знаете, она ведь Михаила должна винить в смерти Тотошки. Тотошка погиб защищая Михаила, когда тот лежал без сознания. А она…

Гринчук вздохнул. Его никто не упрекал, что в ту ночь он мог бы защитить Нору. Если честно, то шансов успеть в ту ночь у него практически не было. Но легче подполковнику от этого не было.

– Вы уж Михаила поберегите, – попросил Доктор.

– Постараюсь.

– Вы уж постарайтесь.

Они вернулись в комнату как раз в тот момент, когда по телевизору шла реклама.

– Реклама это ложь, – заявил сходу Доктор. – Наглая и неприкрытая.

– Да и сам ты не слишком любишь правду, – сказала Ирина.

– Неправда, – заявил Доктор. – Я люблю правду, только не могу себе позволить. Не по карману, знаете ли. Хотя…

– Что? – спросил Гринчук.

– Она, пожалуй, никому не по карману, – сообщил Доктор. – И приводит это к недоразумениям. Был один случай….

Доктор на всякий случай оглядел собравшихся – не станет ли кто-то возражать против очередной жизненной истории. Никто не возражал.

– Жили у частном секторе две соседки. У одной была любимая овчарка, а другая предпочитала разводить кроликов. И купила однажды она себе кролика исключительной породности. За безумную цену чуть ли не в триста долларов. Кроликом она, естественно, похвасталась перед соседкой, та повосхищалась..

– Кстати, – заметил вдруг Доктор, мне, кажется, обещали к лимону коньяк?

Михаил молча налил двадцать грамм в стакан Доктора. Гринчук нарезал лимон кружочками.

Доктор выпил коньяк, сунул в рот кружок лимона и закрыл глаза от удовольствия.

– Вот оно, счастье, – через несколько секунд сказал Доктор.

– А что там с кроликом? – спросил Гринчук.

– С кроликом? А, с кроликом… Через недельку, прекрасным летним вечером овчарка одной из соседок принесла с прогулки в дом того самого кролика. Только мертвого. Грязного и дохлого. Трехсотдолларового будущего производителя. Можете представить себе реакцию хозяйки собаки.

– Могу, – сказал Гринчук. – Как-то сосед соседа убил за пришибленную курицу.

– А тут – такой кролик! – продолжил Доктор. – Что делать? Дама оказалась умная и без особых комплексов. Взяла она покойного кролика, тщательно выстирала его в импортном шампуне, высушила и уложила шикарную его шерсть феном и, пробравшись осторожно на соседский двор, посадила покойника в угол его клетки. Ну, вроде бы, он сам умер. Во сне. Может быть, даже от инфаркта. Или острой сердечной недостаточности. Все нормально, но утром в дверь стук. Часов в семь утра. Входит та крольчатница – вся белая, как мел.

Соседка ей налила воды и спрашивает так, участливо, что, мол, случилось. А та и говорит, что позавчера импортный кролик, тот, за триста долларов, взял да и помер. Может, съел чего-нибудь. Или простудился. Погоревала хозяйка, но делать нечего. Она взяла и выбросила покойничка на мусорную кучу. А сегодня утром пришла кроликов кормить, а тот кролик сидит в клетке. Чистый, ухоженный и мертвый.

– Потом священника вызывали, крольчатница в какую-то секту подалась… – закончил свой рассказа Доктор.

– Про секту соврали? – спросил Гринчук.

– Только про секту, – признался Доктор.

– Ничего не расскажет, если не соврет, – сказала Ирина.

– Вымысел – это не ложь! – высокопарно заявил Доктор.

– Одно и то же, – сказала Ирина.

– Нет. Ложь – это корыстный умысел. А вымысел – это полет фантазии.

– С корыстным умыслом, – закончил Гринчук.

Зазвонил мобильный телефон Гринчука.

– Да, Нина, – ответил Гринчук. – Что? Сейчас буду.

Гринчук встал из-за стола:

– Поехали, Миша.

– Что случилось? – спросил тот, поднимаясь.

– По дороге расскажу, – сказал Гринчук и слегка поклонился Ирине. – Большое спасибо за угощение.

– Голову берегите, – посоветовал на прощание Доктор.

– Что случилось? – в лифте спросил Михаил.

– У Нины в клубе кто-то взорвал бомбу. Небольшую, но сортир разнесли вдребезги.

Глава 6

Туалет в «Кентавре» вдребезги, естественно, не разнесло. Не могла обычная ручная граната, брошенная в форточку, все разрушить. Но повредила она достаточно много. Во всяком случае, ни завтра, ни послезавтра клуб работать не мог. Сообщив об этом Гринчуку, Нина вроде даже как-то успокоилась и вернулась к себе в офис.

Гринчук с Михаилом осмотрели место взрыва и пришли к общему выводу, что рванула обычная РГД, и что следы, оставленные бомбистом в снегу во дворе возле окна, ничего особого дать не могут. И если они захотят найти злоумышленника, то искать придется среди тех, кому это выгодно.

С другой стороны, и в этом Гринчук с Михаилом также были солидарны, гранату могли бросить еще в конкретного человека, или просто, по-приколу. Или клубу отомстил тот, кто посчитал себя обиженным. Тот, например, кого из клуба выставили.

В принципе, можно было попытаться найти подонка. Нужно было понять – стоит ли искать.

Нина, например, считала, что искать бессмысленно, что и так все понятно.

– Это сделал Гиря, – с завидным упорством повторяла Нина. – Не сам, шестерке приказал.

Гринчук не спорил, хотя по этому поводу имел свое мнение, несколько отличное от мнения Нины. Но если владелица клуба свою версию озвучила очень категорично и точно, то версия Гринчука этими достоинствами не обладала. Зеленый не мог сказать, кто это сделал. Зеленый знал, кто этого точно не делал. И это, кстати, был тот же Гиря.

И спорить с Ниной Гринчук не стал.

Закончив осмотр, Гринчук закрылся с Ниной в кабинете и о чем-то с ней разговаривал почти полчаса.

Тяжелее всех переживали происшествие братья Кошкины.

В их головы просто не могло вместиться, как это кто-то мог нанести ущерб их месту жительства и работы. Как кто-то мог огорчить Нину. Как они сами могли допустить такое…

Браться Кошкины даже захотели принять меры. Братья Кошкины, переговорив между собой, направились было на выход, но натолкнулись здесь на Михаила.

Как и все ограниченные люди, Кошкины были людьми целеустремленными. И настойчивыми. И какой-нибудь пустяк, типа стены или бронированной двери их остановить не смог бы. Но Михаил, понимали братья Кошкины, это вам не дверь и не стена. Это Михаил.

Кошкины остановились перед ним и молчали, пытаясь придумать, как им обойти Михаила. Думать им Михаил не мешал.

– Что тут у вас? – спросил Гринчук, выйдя, наконец, из кабинета Нины.

– У нас братья собрались идти наказывать виновных, – спокойно объяснил Михаил.

– И кого вы собрались наказывать, братья-акробаты? – Гринчук обошел братьев по кругу. – Только честно.

– Это… – сказал Кошкин.

– Гирю, – добавил второй брат.

Гринчук покачал головой и посмотрел на Михаила:

– Что будем делать с мстителями? Я так полагаю, что закрывать их где-нибудь – бессмысленно – вырвутся. И с собой их таскать – тоже. Что будем делать?

– Зачем закрывать? Они давно не были в гостях у мамы Иры, – сказал Михаил. – Вот мы их сейчас и отвезем. Пусть погостят.

Решение было простым и изящным.

Ирина знала братьев давно, и ее они слушались беспрекословно. Похоже, они просто не могли себе представить, как можно ослушаться Ирину.

– Давай, – согласился Гринчук. – Забирай Кошкиных и отвози. А я…

В дверь клуба постучали. Громко и уверенно. Михаил отодвинул засов и отошел в сторону. На пороге появился прапорщик Бортнев.

– Мама родная, – протянул Гринчук ошарашено. – Я думал, что это у меня насыщенная личная жизнь, но вы, господин Бортнев…

Прапорщик выглядел если не живописно, то впечатляюще. Во всяком случае, внимание к себе привлекал.

Под правым глазом у него имела место ссадина. Нижняя губа была рассечена. В правой руке Браток держал комок снега, используя его вместо компресса. Снег был розовый. А рука, вернее костяшки пальцев, были разбиты в кровь.

Гринчук демонстративно принюхался.

– Я за рулем, – угрюмо сказал Браток и сел в кресло возле стены. – Не пью.

– Одобряю, – кивнул Гринчук. – И все же?

Даже Кошкины вопросительно уставились на Братка.

– Слышал, вы сегодня стреляли? – сказал Браток.

– И в меня. Но это не объясняет вашего внешнего вида.

– Знаете в кого стреляли? – спросил Браток.

Лицо Гринчука стало серьезным:

– В кого?

– В Колю Лося. Знаете такого?

Гринчук задумался, потом медленно покачал головой.

– Не помню. Нет.

– Помните в прошлом… в позапрошлом году стрельбу на стадионе?

– Помню. Только это было не в моем районе, я этим не занимался. Там, кажется, положили троих?

– Двоих, – Браток посмотрел на окровавленный снег в руке и обернулся к Нине. – Хозяйка, йоду не найдется?

Нина скрылась в кабинете.

– Двоих там положили, третий умер в больнице. А стрелка так и не нашли. Это и был Коля Лось. Он там по-пьяне поссорился с приезжими пацанами, схватился за пистолет… А потом решил, что стал киллером.

– А на самом деле?

Снова появилась Нина, уже держа в руках ватку с йодом и пузырек. Не говоря ни слова начала обрабатывать раны Братка.

– Твою мать, – прошипел Браток.

– Так что Лось? – снова спросил Гринчук.

– А его стали приглашать, если нужно было кого-то припугнуть. Приглашали целых три раза за все время. Стрелять, правда, ему не пришлось – добазарились на словах.

– А что так слабо? Нет для киллеров работы?

– Для киллеров – есть. Для идиотов нет. Этот придурок сегодня поехал на дело в своей тачке позорной. И даже документы все собой взял. И бабки. Полный козел. – Браток вздрогнул и застонал. – Осторожнее можно?

Нина невозмутимо залила йодом разбитые костяшки пальцев.

– И из кого ты выбивал информацию? – спросил Гринчук.

– Какая разница?

– Интересно. Что-то еще выяснил?

– А чего тут выяснять? У Лося друзей нет. Кроме одного, такого же придурка. Тот вроде бы должен собирать для Лося заказы. Кино насмотрелись, засранцы.

– Фамилию и адрес знаешь? – насторожился Гринчук.

– Да. Ерохин Сергей Петрович, улица Теплая, дом девять, квартира пять, – спокойно сказал Браток.

– Что ж тянул! – Гринчук застегнул куртку. – Нужно ехать.

– Не нужно, – также спокойно сказал Браток. – За ним уже поехали.

Браток немного ошибся. Ерохина уже даже успели забрать из теплой постели от теплой сожительницы и отвезти его в подвал офиса фирмы «Булат». И даже успели немного обработать.

Странно, но тщедушный Ерохин начал говорить о деле не сразу. Целых пятнадцать минут он голосил под ударами, клянясь и божась, что знать, блин, ничего не знает, и ведать, мать вашу, не ведает. Сгоряча даже ляпнул, что зуб дает, после чего зуб действительно потерял.

Не знает он никакого Лося. И Лосева не знает. И не знал… Ой, мама! Знал. Давно его не видел… Да что ж вы делаете? Блин… Позавчера, позавчера с ним разговаривал по телефону… Просто так, за жизнь… Честно… Ма-ать! Руку не ломайте! Руку… Ну да, вспомнил. Говорил Лось, что его… Рука! Я ему заказчика дал. Он позвонил… Заказчик, вашу мать, позвонил. Сказал, что хочет… Ну, правда… правда… Не видел я… не… А-а! Один раз. Один разочек. Он мне назначил встречу… В универмаге. В «Пассаже». Там, где пальто продают… слева от входа. Да. Он спросил, я сказал, что перетру с Лосем… Больно же! Потом Лось согласился за три штуки, и я дал его телефон заказчику… да не вру… точно.

На этом правдивые показания Ерохина закончились. И, как понял Шмель, он действительно ничего больше не знал. Даже не знал, в чем именно заключалась работа Лося. Сказал только, что деньги, две тысячи, остаток гонорара, лежат у него дома. И даже сказал где именно. За деньгами не поехали.

Вместо этого еще раз обработали Ерохина, для проверки. Новые показания совпали со старыми. Ерохин даже вспомнил, как выглядел заказчик. Высокий парень в кожанке и черной вязаной шапочке. Лет тридцать. На правой руке, возле большого пальца – наколка. Что-то типа орла. Глаза? Светлые глаза. Брови? Не помню. Сволочи! Честно, не помню.

Ерохина закрыли в подвале, на всякий случай.

Директора универмага «Пассаж» разбудили через полчаса. Серьезные парни в быстром темпе вывели его из квартиры, Шмель в машине объяснил ему, что собственно, от него требуется, и Яков Феликсович успокоился.

Универмаг свой он старался оборудовать по последнему слову техники. Видеотехники в том числе. Яков Феликсович и сам толком не знал, зачем оборудует залы камерами слежения, и почему приказал хранить записи в комнате охраны, но записи, тем не менее, имелись. В том числе, записи того, что происходило возле отдела верхней одежды.

Ерохин действительно встречался с высоким тридцатилетним мужчиной в черной кожаной куртке. Шапочка действительно была черной и вязаной, еще на парне были светлые джинсы и ботинки на толстой подошве. И перчатки на парне были кожаные и черные. И все. Разговор длился всего секунд тридцать. После чего парень и Ерохин ушли. Парня еще раз смогли обнаружить на записи камеры возле входа. Он прошел на стоянку и сел за руль «девятки». Номер разобрать не смогли.

Дежуривший в тот день на стоянке Никита Агеев не помнил ни машины, ни водителя. Не освежили его память ни деньги, ни пара тумаков. Поднятая около пяти часов утра продавец из отдела верхней одежды не смогла вспомнить ни парня, ни Ерохина.

Нужно было начинать искать «девятку» без особых примет, но таких машин в городе было много. Это понимали все. И все понимали, что найти «девятку» было очень трудно. Практически невозможно.

Оставалось ждать чуда.

Часам к шести утра было решено предупредить охрану Липского о приметах одного из похитителей и его машины. На телефонный звонок никто не ответил. Ни ответил ни телефон особняка, ни мобильный телефон Липского. К дому Липского немедленно отправили машину с двумя людьми Шмеля, Ветром и Сергеем.

На стук в калитку никто не открыл. Люди Шмеля прошлись вдоль трехметрового забора. Вернулись к калитке.

– Звоним Шмелю? – предложил Ветер.

– Подсади, – попросил Сергей.

Ветер сцепил руки в замок, прислонился спиной к стене. Сергей оперся ногой о сложенные руки, подпрыгнул и схватился за гребень стены. Рука попала на кусок стекла. Осколок располосовал перчатку и ладонь, Сергей взвыл и спрыгнул. Он всего с полсекунды мог видеть двор особняка Липского. И этого хватило, чтобы понять – возникли проблемы. Не станет человек так просто лежать в шесть утра третьего января посреди двора. Тем более, двое.

Ветер позвонил Шмелю.

В семь утра позвонили в дверь квартиры Гринчука.

Гринчук посмотрел на часы. Потом взял свой мобильник, который лежал на полу возле кровати, нажал несколько кнопок. После этого встал с кровати и подошел к входной двери. Посмотрел в глазок.

– Здравствуйте, Полковник, – сказал Гринчук, открывая дверь. – Ничего, что я в трусах?

Полковник молча вошел в квартиру. Гринчук выглянул на лестничную клетку. Никого.

– Вы своему Михаилу звякните, – сказал Полковник, – дайте отбой тревоги.

Гринчук закрыл дверь, вернулся в комнату, позвонил с мобильника Михаилу:

– Все нормально, Миша, это ко мне пришли господин Полковник. Отбой.

– Ума не приложу, – задумчиво произнес Полковник, рассматривая жилище Гринчука, – зачем вам три комнаты, если у вас из мебели только одна кровать и два стула?

– Во-первых, – сказал Гринчук, надевая брюки, – когда вы мне приказали сюда переселиться, меня никто не спросил, сколько мне комнат нужно. Во вторых…

Гринчук замолчал, натягивая свитер. Надел. Пригладил волосы.

– Во-вторых, у меня еще есть кухонный стол, три табурета, кухонный шкаф и холодильник. А, в третьих, какая вам разница, как я живу.

– Ни какой. Иначе я поинтересовался бы, зачем вы купили самую широкую из возможных кроватей, если по наблюдениям охраны дома женщин вы сюда не водите. – Полковник прошел по комнате и остановился возле окна. – Вы всегда звоните Михаилу, когда к вам приходят?

– Да. А он мне.

– А бедный Шмель об этом не подумал… В результате понес ощутимые моральные и материальные потери… – Полковник обернулся к Гринчуку, который как раз покончил с одеванием. – Юрий Иванович, вам не кажется, что с вашим характером происходят не совсем нормальные превращения. Мне вас характеризовали как очень спокойного и уравновешенного человека. И вы производили впечатление такого человека. И вдруг… Вы же могли не наносить такого ущерба ни людям Владимира Родионыча, ни людям Шмеля. Вы могли просто уйти, исчезнуть, объяснить… У вас же так хорошо получается объяснять людям, что они полные идиоты, и что им с вами лучше не ссориться. И вас не доставать. А вместо этого…

– Послушайте, Полковник! Мы обычно делаем не то, что должны. Вчера, вместо того, чтобы искать похитителей, я выслушивал наезды всякого рода умников. Потом мне пришлось стрелять в живого человека…

– Вы ему, кстати, прострелили легкое.

– Вот, прострелил легкое, хотя должен был перебить ноги. Потом вместо того, чтобы осматривать этого Колю Лося, я сломал челюсть охраннику Липского и получил по голове. Потом вместо того, чтобы допить свой коньяк, я ездил рассматривать взорванный туалет, а вместо того, чтобы приехать к господину Ерохину и поговорить с ним очень плотно, я принял участие в оказании первой помощи одному из своих подчиненных. А сейчас, вместо того, чтобы спать, я стою перед вами и несу этот бред.

Гринчук развел руками.

– Вы, кстати, обратили внимание, как я мягко выразился? Несу бред, а не выслушиваю чушь.

– Я это заметил, – кивнул Полковник. – Вы вообще большой дипломат. Только в последнее время – дипломат, близкий к нервному срыву. Вы не хотите показаться врачу?

– Я вчера уже был у своего врача, – сказал Гринчук. – Он считает, что со мной все в порядке и даже прописал мне коньяк.

– О! Мой врач обычно прописывает всякую гадость. Не познакомите меня со своим врачом?

– Поехали прямо сейчас? – предложил Гринчук. – Все равно спать уже не придется. Он вам еще чего-нибудь пропишет от бессонницы.

Полковник потер переносицу. Тяжело вздохнул.

– У вас, кстати, коньяку не найдется?

Гринчук молча полез под кровать, достал бутылку и протянул ее Полковнику.

– Сейчас принесу стаканы…

Полковник спокойно отвинтил пробку и глотнул из горлышка.

– Могу не приносить, – сказал Гринчук.

Он сгреб со стула свои вещи и подвинул его Полковнику:

– Присаживайтесь.

– Спасибо, – сказал Полковник и сел на стул.

Снова отпил из бутылки. Вид у него был усталый и печальный.

– Что случилось? – спросил Гринчук. – Что-то у Липского?

– У Липского? – переспросил Полковник, словно впервые услышал эту фамилию. – А, у Липского… У Липского – ничего. Вернее – никого. А если точнее – никого живого.

Гринчук сел на край кровати.

– Как это?

– Семь человек охраны, сам Липский, жена, дети, три человека из обслуги, – Полковник снова глотнул коньяку и протянул бутылку Гринчуку. – Выпьете?

Гринчук покачал головой.

– А я выпью, – сказал Полковник. – Настроение – мерзкое.

Горлышко бутылки стукнуло о зубы.

– Вам хватит, – сказал Гринчук.

– Да пошли вы… – буркнул Полковник.

Гринчук отобрал бутылку и поставил ее себе под стул:

– У вас больная печень.

– Коньяка жалко? – укоризненно протянул Полковник.

– А Шмель не ставил наружное наблюдение за домом Липского? – спросил Гринчук.

– Нет. Олег Анатольевич очень волновался и требовал, чтобы…

– Да. Дотребовался… А почему опоздали люди Шмеля?

Полковник молчал.

– Но ведь должен был позвонить кто-то… Я же видел дом, туда нельзя просто так попасть. Там все просматривается.

Полковник молчал.

– Ведь четырнадцать человек. И почти у всех есть телефоны, – Гринчук смотрел в лицо Полковника, но тот отводил глаза. – Минимум трое охранников должно было не спать.

– Им позвонили. Они не ответили. Туда послали людей. Калитку пришлось взламывать.

– И что там сейчас? – спросил Гринчук.

– Там сейчас Шмель. И там сейчас милиция.

– А вы пришли сюда, чтобы выпить коньяку?

– Я пришел сюда, чтобы просто поговорить…

– А не пошли бы вы! – сказал Гринчук и встал с кровати.

– Куда?

– Да куда угодно. Но так, чтобы не мешать мне работать.

Гринчук надел куртку, подошел к двери.

– Входную дверь захлопните, когда напьетесь и соберетесь уходить.

Гринчук зашел за Михаилом, и пока тот одевался, сжато обрисовал ему ситуацию.

– Значит, Нининым клубом заниматься сегодня не будем? – спросил Михаил.

– Похоже, что так. У нас будет на что посмотреть и чем заняться.

Возле дома Липских было людно.

Стояло несколько милицейских машин, деловито сновали милицейские чины. Работали эксперты. Зевак не было.

Первое оцепление было выставлено возле автобусной остановки. Вторая линия – вокруг дома. Место преступления успел посетить даже начальник областного управления с сопровождающими лицами.

Осмотрев все, генерал уехал, чтобы лично по телефону доложить обо всем министру. Было убито четырнадцать человек. Погиб влиятельный в стране предприниматель. Все это неизбежно должно было попасть под контроль министерства. И тот, кому выпадало счастье нести за расследование ответственность, мог уже сейчас прощаться со своей карьерой.

На начальника райотдела смотреть было больно. Подполковник даже особо и не суетился. Он сидел на крыльце, печально глядя перед собой. В таком положении его и застал Гринчук.

Знакомы лично они практически не были. Еще три месяца назад Гринчук был капитаном и опером в другом райотделе. До подполковника Константина Петровича Емельянова доходили время от времени слухи о выходках Зеленого, но знакомиться лично желания не возникало ни у одного, ни у другого. А после потрясающей истории о внезапном карьерном росте Зеленого и создании под него целого отдела при штабе областного управления, Емельянов тем более не стал искать личного знакомства. Но в лицо знал.

– Здравствуйте, Константин Петрович, – сказал Гринчук.

– Гринчук… – как-то даже осуждающе протянул Емельянов.

– И кто будет все этот расследовать? – спросил Гринчук.

– Угадай.

– Еще есть шанс, что дело заберет область или город…

– Или господь бог, – кивнул Емельянов. – Дураков нет глухаря на себя брать. А я…

– Понятно, – согласился Гринчук. – Не будете возражать, если мы тут пошарим немного?

– Давай, – махнул рукой Емельянов. – Только быстрее – мы будем покойников увозить.

Гринчук махнул рукой Михаилу.

– Слышь, Гринчук, – окликнул Емельянов.

– Чего?

– Это ты тут вчера киллера замочил?

– Не я. Я только его ранил. А голову ему разнес вот этот, который справа.

Рома лежал на снегу. Лицом вверх. Во лбу, между бровями чернела дырочка от пули. Входное отверстие. Крови, вытекшей из-под головы, из-за снега видно почти не было.

Снег ночью перестал идти уже около трех часов ночи, вспомнил Гринчук. Снегопад закончился как раз когда он приехал к своему дому. Выходит, что до трех часов ночи Рома здесь уже лежал. И его напарник – тоже. Только напарник лежал лицом вниз, возле самых ступенек. И, как понял, наклонившись, Гринчук, пуля ему попала в затылок.

Гринчук осторожно осмотрел убитых. Оба были в бронежилетах.

Подошел Михаил. Спокойный, но несколько бледнее чем обычно.

– Есть идеи? – спросил Гринчук.

Идей не было.

Гринчук вошел в дом.

Первая дверь справа от входа была распахнута. Комната внешнего наблюдения. Пульт сигнализации, мониторы слежения. Записывающая аппаратура. Мониторы, кстати, не работали. Охранник лежал на полу, возле опрокинутого стула.

Висок. Правый, ближний к двери. Стена напротив двери была заляпана красным.

На полу, возле самого пульта лежала одинокая гильза. Пистолетная.

Холл…

Гринчук замер. Вчера он сам лежал на этом вот диване. В этом кресле сидел Рома. По этой лестнице сбегали дети.

Сегодня…

Он видел многое. Он видел мертвых. Он видел убитых. Один раз ему даже самому пришлось убить. И вчера он выстрелил в спину человеку не задумываясь.

Одиннадцать человек. Одиннадцать трупов.

Из четверых охранников никто оружия не выхватил. Лежали возле стены. Липский и его жена вместе с детьми сидели на диване. И убили их, похоже, одной длинной автоматной очередью. А другой автоматной очередью изрешетили охранников.

Няня, повариха и горничная лежали тут же, в холе, но отдельно, возле лестницы.

И никто не был полностью одет. Словно люди одновременно поднялись из постелей, набросили первое, что подвернулось под руку, и спустились в холл. И, похоже, никто не успел испугаться.

И гильзы. Много скользких на вид коричневых автоматных гильз.

Гринчук прикрыл глаза.

Вчера он видел их живыми.

– Их добивали, – сказал Михаил.

– Что?

– Добивали. У некоторых головы пробиты в упор. И, кажется, уже после ранения в тело.

Охранники были без бронежилетов. Ребята, видимо, отдыхали. А в жилетах сильно не поспишь. Но оружие было при всех. И никто оружия не достал. Как и те двое во дворе. И как тот, что дежурил перед пультом.

Дети были в пижамках. У девочки на пижаме были далматинцы. У мальчика – покемон. Пижама девочки была – раньше была – розового цвета. У мальчика – зеленая. Была.

Гринчук почувствовал, как комок подкатывает к горлу.

– Еще будешь смотреть? – спросил откуда-то сзади, издалека, с расстояния нескольких километров, голос Емельянова. – Нам трупы увозить нужно.

– Увозите, – кивнул Гринчук. – Кто это дело будет вести?

– Лично, – сказал Емельянов.

– Денег в доме не нашли? – спросил Гринчук.

– Нашли. По карманам, в кошельках – тысячи четыре зеленых.

– А что-то вроде сейфа?

– В кабинете хозяина. Какие-то бумаги, ствол, кажется, не зарегистрированный, патроны. Дискеты, диски… Денег не было.

– Не было, – повторил Гринчук. – Ладно, я пошел.

Гринчук вышел из дома. Прошел через двор, ни на кого не глядя. Вышел на улицу.

Залитые кровью далматинцы. Простреленный покемон. Желтый, с острыми ушками.

Спокойные лица убитых.

Охранник, который видел на мониторах всякого, кто подходил к калитке и всякого, кто входил в дом. Пробитый висок – охранник даже не обернулся к открывшейся двери.

Бред какой-то.

Гринчук отошел в комнату, зачерпнул снегу и потер лицо.

– Через забор никто не мог перелезть, – сказал Михаил. – Калитка и дверь в доме открывается с пульта. У охранников в холле – оружие и телефоны.

– Они все сошли с ума, – сказал Гринчук. – Все одновременно. Их заколдовали. Загипнотизировали. Прошли сквозь стены.

Михаил промолчал.

Возле Гринчука остановилась какая-то машина. Он не обернулся.

– Вы уже были внутри? – спросил Полковник.

– Да.

– Четырнадцать человек? – зачем-то спросил Полковник.

– Считайте, пятнадцать, – сказал Гринчук. – Можете приплюсовать сюда и Леонида Липского. Теперь он похитителям не нужен. Деньги они, кажется, забрали.

– И это значит, – тихо выдохнул Полковник, – что похитителей мы никогда не увидим.

– Вы так полагаете? – резко обернулся к нему Гринчук.

– Вы полагаете иначе?

– Я полагаю… – сказал Гринчук. – Ни хрена я не полагаю! Вы дверь захлопнули?:

– Что? – не понял Полковник.

– Дверь в моей квартире захлопнули? – почти крикнул Гринчук. – У меня там очень ценная кровать и еще полбутылки коньяку, если вы не выжрали. Захлопнули?

– Да не беспокойтесь вы так, захлопнул, – растерянно ответил Полковник.

– Ну и пошли в жопу! – сказал Гринчук. – В глубокую и вонючую. Когда найдут младшего Липского – позвоните. Я думаю, что это будет не скоро.

Гринчук ошибся.

Через два часа его срочно вызвали в кабинет к Владимиру Родионычу.

– Что так срочно? – спросил Гринчук у секретарши Владимира Родионыча.

– Там увидите, – ответила Инга. – И кстати, – почему вы не верите в любовь с первого взгляда? И почему сволочь?

– Просто не верю. А почему сволочь? Могу трахаться с первого взгляда. И не влюбившись. Не сочтите это за предложение.

Гринчук распахнул дверь, вошел в кабинет и замер на пороге.

В кабинете, помимо, хозяина, был Полковник, Шмель и человек, которого Гринчук уж никак не был готов здесь увидеть. Мехтиев, блин, Садреддин Гейдарович.

Но не это заставило Гринчука замереть на пороге, а потом молча подойти к свободному креслу и сесть. Как раз напротив Леонида Олеговича Липского.

Со времени последней встречи с Гринчуком Леня осунулся, одежда была выпачкана мелом и пылью. Но младший Липский был жив.

– С подполковником Гринчуком, Леня, вы знакомы, – сказал Владимир Родионыч.

– Имел счастье, – пренебрежительно искривились губы Липского. – Что же вы меня не нашли? Или к вам не обратился мой папа вместе с мачехой? На них ваше выступление произвело впечатление тогда. Что ж вы так облажались, господин подполковник?

Гринчук молчал.

– А я выжил, – выкрикнул Липский. – Чудом, но выжил.

– Это очень интересно, – кивнул Владимир Родионыч. – Я бы попросил вас, Леонид, рассказать еще раз всю вашу историю.

«Опять!» – проползло по лицу мальчишки усталое выражение. Но Гринчук ясно видел, что ему приятно рассказать эту историю. Гринчук посмотрел на Полковника, но тот угрюмо отвернулся.

Из рассказа Липского-младшего следовало, что после расстрела на дороге, его пересадили в машину, зеленую «девятку».

Шмель кивнул.

Похитителей было трое, они не прятали своих лиц и, не скрываясь, называли друг друга по именам и кличкам. Володя, Леха и Кацо.

– Грузин? – автоматически уточнил Гринчук.

– Нет, просто кликуха. Его еще Леха подразнивал: «Кацо, Кацо, потерял яйцо!», – Липский брезгливо ухмыльнулся.

С похитителями Леонид ссориться не стал, справедливо полагая, что тем нужны деньги. С другой стороны, он понял, что с ним, скорее всего, церемониться не станут. И живым, похоже, не отпустят.

– Это ж понятно, – азартно взмахнул рукой Леня. – Я видел их лица, знал имена. Папа их из-под земли бы потом достал.

При упоминании отца Владимир Родионыч перевел взгляд в угол кабинета.

Привезли Липского на старый, полуразрушенный завод на окраине. Через блок-пост не проезжали, свернули на какой-то проселок, потом проехали по замерзшему озеру и въехали на территорию завода. Там отвели Леонида в здание толи бывшего заводоуправления, толи какой-то бытовки. Там было тепло и не сыро.

В угол бросили вместо постели какие-то тряпки, поставили ведро и пристегнули Леонида левой рукой к трубе. Наручниками. Тряпки служили ему постелью, а ведро – уборной, как-то уж очень по-книжному выразился Липский.

Он надеялся, что когда будет выносить ведро, то сможет бежать, но похитители оказались не брезгливыми и выносили ведро сами.

Окон поблизости не было. Кричать было бессмысленно, да и место пустынное.

Гринчук слушал молча. Похитители, похоже, знали, что долго все это тянуться не будет. Рано или поздно на заброшенный завод кто-нибудь пришел бы. Если бы поиски шли широко.

Липского заставили позвонить отцу, но он попал на мачеху. Потом Володя что-то кричал о менте. Рассказав это, Леонид с ненавистью взглянул на Гринчука и отвернулся.

Его угрожали убить из-за этого идиота, который сует свой нос, куда не следует. Слово «идиот» в исполнении Липского прозвучало веско. Гринчук поймал на себе взгляды Мехтиева и Шмеля.

Леха и Кацо все время были с Леонидом, не отходили от него. Правда, находились в соседней комнате, но постоянно заглядывали к нему. Впрочем, они могли особо не беспокоиться. Выход был только через их комнату.

У Леонида в помещении было зарешеченное окно, которое выходило то ли в цех, то ли в склад. Склад был заколочен. В заколоченном окне, на другой стороне склада, была щель сантиметров в пятнадцать. И дальше уже была свобода. Старая дорога, которая проходила мимо завода.

Володя частенько исчезал, привозил потом еду. Вчера вечером вернулся злым, ударил из-за пустяка Лонида. Потом уже поздно вечером все трое ушли. Это было необычно.

Леонид попытался вырваться, но ничего не смог сделать.

Под утро они вернулись. Очень возбужденные. Даже, похоже, изрядно приняв. Пахло от них спиртным очень сильно. И Леонид почувствовал, что все решиться еще до утра.

Еще было темно, когда в комнату к Леониду вошел Кацо. Он протянул ему бутылку и предложил выпить. Помянуть, как он сказал.

– Это он на меня намекал, – сказал Липский. – Типа, шутник такой. Помяни себя сам.

Пить Липский отказался, Кацо ушел.

Когда рассвело, что-то произошло в соседнем помещении. Липский под утро задремал, и проснулся оттого, что в соседней комнате началась стрельба. Ударил автомат, но сделал всего пару выстрелов. Кто закричал, потом рванула граната. И все затихло.

Из двери повалил дым. Потом вошел человек.

– И меня спасли, – закончил свой рассказ Леонид.

– Мои люди искали его по всему городу, – подхватил рассказ Мехтиев. – Начали обшаривать заводы. И увидели машину. Мальчишка в рубашке родился, потому что мои парни остановились, извините, отлить. Наткнулись на одного, тот вышел к машине. Закричал, когда увидел ребят, выстрелил из пистолета, но не попал. Его застрелили во дворе. Из комнаты стали стрелять, и мои бросили гранату. Я их за это чуть не повесил – могли же убить и мальчика. Но он даже не испугался, молодец. Мужчина. Вызвали меня, я приехал, забрал его и привез сюда. Я понимаю, что вы его искали…

Все это было похоже на дурной сон. Счастливое лицо Леонида Липского и залитые кровью лица его отца, брата и сестры. Четырнадцать обезображенных тел. А этот сопляк радуется, что убили трех человек. Трех подонков. Трех… И вообще не сожалеет о своих родных. И…

– Вы ему сказали? – спросил Гринчук, ни к кому конкретно не обращаясь.

Просто вытолкнул три слова из себя. С трудом. Но вытолкнул.

Слова эти ударились в стену и бессильно упали на ковер.

– Он совсем не испугался, – восхищенно сказал Мехтиев.

– Я даже не подумал, что меня могут убить, – похвастался Липский.

Где-то далеко похвастался, очень далеко. Гринчук еле разобрал его слова.

– Вы ему уже сказали? – Гринчук встал с кресла, словно боялся, что его не услышат и не увидят. – Вы ему сказали? Или просто сидели и задавали вопросы?

Никто не ответил. Казалось, никто даже и не слышал Гринчука. И что-то словно взорвалось в голове у подполковника.

Гринчук хватает Леонида за воротник, рывком поднимает его с кресла и поворачивает лицом к себе:

– Они тебе уже сказали?

Леонид пытается вырваться, но Гринчук держит крепко. Леонид замахивается, Гринчук перехватывает удар и повторяет, выкрикивает в самое лицо Липскому:

– Они уже тебе сказали?

– Что они должны были мне сказать? – орет Леонид. – Руки убери, мент поганый.

Они ему ничего не сказали. Они просто сидели и слушали мальчишечье хвастовство.

Покемон. Далматинцы.

Гринчук оттолкнул Липского. Тот споткнулся и потерял равновесие. Его успел подхватить вскочивший Шмель.

– Скажите ему, – потребовал Гринчук, обернувшись к Владимиру Родионычу.

Липский начинает вырываться, но Шмель держит крепко.

Владимир Родионыч медленно встает со своего кресла. Или это Гринчуку кажется, что он встает медленно.

Губы Владимира Родионыча начинают шевелиться.

Леонид… мужайтесь… вчера… вся ваша семья… мы скорбим…

Словно время идет рывками, цепляясь за неровные, жесткие слова. Глаза Липского расширяются, он смотрит на Владимира Родионыча, потом переводит взгляд на Гринчука…

Гринчук отворачивается, он не может смотреть в это лицо. В эти глаза.

– Нет, – тихо и как-то спокойно говорит Леонид – Чушь. Не врите.

Гринчук почувствовал, как судорогой сводит скулы.

– Не правда! – голос Липского взлетает и обрывается.

Крик, долгий нечеловеческий крик. И тишина.

Гринчук обернулся и увидел, как побелевший Липский сползает на пол, а Шмель пытается его удержать. Вскакивает Мехтиев, тоже бросается к Липскому.

«Врача!» – кажется, требует Полковник.

Гринчук медленно выходит из кабинета. Секретарша что-то торопливо говорит в телефон.

Вот и все. Все закончилось.

Гринчук вызвал лифт, спустился на первый этаж. Вышел из дома.

И никто уже ничего не сможет исправить. Никто и ничего. Подъехала машина и остановилась возле Гринчука.

Лучше пройтись, сказал Гринчук. Прогуляться. Он никогда не сможет объяснить Леониду Липскому, что не виноват в смерти его семьи. И никому не сможет этого объяснить. И самое лучшее, что он сможет сделать, это прямо сейчас все бросить и уехать из города. Куда угодно.

Все просто. Все очень просто.

Тут, кстати, есть бар. В нем Гринчук почти три месяца пил чай вместо коньяка. Может, пора наверстывать? Просто нужно расслабиться. Успокоиться и расслабиться. Отстранить от себя все это, истекающих кровью далматинцев и застывшего покемона.

– Налей мне коньяку, – сказал Гринчук бармену. – Только настоящего. Теперь можно.

– И мне, – сказал Михаил, присаживаясь возле стойки бара. – Столько же.

– Все, Миша, – сказал Гринчук. – Я ничего не смог сделать. И ты не успел.

Бармен поставил стаканы на стойку.

– Царство им небесное, – сказал Гринчук.

Они выпили.

Потом Гринчук рассказал Михаилу все, что узнал от Липского.

– Повезло пацану, – сказал Гринчук.

– Повезло, – согласился Михаил.

– Повтори, – попросил Гринчук.

Бармен повторил.

– Деньги нашли? – спросил Михаил.

– Деньги? Не знаю…

– Четыре миллиона, – сказал Михаил.

– Не знаю, – повторил Гринчук. – Может, спрятали…

– Может, – согласился Михаил.

Бармен снова налил, не дожидаясь приказа.

– Емельянову повезло, – сказал Гринчук. – Дело уже раскрыто, считай. Убийцы найдены, мотив понятен. Спрятанные деньги… Гадом буду, уже сегодня к вечеру все в этом городе будут искать новый клад.

– Да, Емельянову повезло, – согласился Михаил.

Гринчук вдруг подумал, что Михаил никогда с ним не спорил. Всегда соглашался. Только когда Гринчук спросил, что происходит с Братком…

– Миша, а почему ты не хочешь мне сказать, что происходит с Братком?

– Это его дело. И ваше.

– Это ты мне уже говорил. Это я уже слышал. Никита, – поманил Гринчук бармена.

– Да?

– Вот хоть ты мне объясни, почему все говорят загадками? Почему каждый норовит обмануть, скрыть правду, прикинуться дурачком…

– Не знаю, Юрий Иванович, – сказал Никита. – Так все устроено.

– А кто устроил все так? – спросил Гринчук.

– Наверное, тот, кому это выгодно, – улыбнулся Никита. – Мне тут недавно рассказали…

– Ну-ка, ну-ка, – подбодрил Гринчук.

– Сюда писатель один часто ходит, вот он и рассказал. В издательстве понадобилось срочно набрать объемный текст. Почти тысячу страниц. Быстро и качественно. Буквально, за день. Редактор сообразил, позвонил приятелю на радио, а тот запустил объявление о том, что редакции на постоянную высокооплачиваемую работу срочно требуется профессиональная машинистка с опытом работы на компьютере. Утром пришло человек двадцать. Редактор поговорил с каждым из них и сказал, что хочет выбрать лучшую. И в качестве испытания выдал каждой по пятьдесят страниц рукописного текста.

На завтра у него был набранный текст в тысячу страниц. Очень грамотный. Бесплатный. А двадцать машинисток остались ждать звонка из редакции.

– Молодец, – сказал Гринчук.

– Еще налить? – спросил Никита.

– Давай. Хотя… – Гринчук встал с табурета. – Хватит. Сколько с меня?

– За счет заведения.

– Спасибо.

Гринчук вышел из бара.

– Поехали, Миша, покатаемся, – сказал Гринчук.

* * *

– И где сейчас может быть ваш протеже? – спросил Владимир Родионыч у Полковника.

– Не знаю. Вполне может напиваться где-нибудь.

– Вполне. Мне показалось, что он был на грани истерики. Это произвело на меня неизгладимое впечатление.

– На меня тоже. Вся эта история вообще… – Полковник поморщился и помял правый бок, под ребрами.

– Печень?

– Я сегодня утром напрасно выпил коньяку. Много.

– Попросить у Инги лекарство? – спросил Владимир Родионыч.

– Не надо. Порок должен быть наказан. Буду вырабатывать у себя условные рефлексы. Выпил – мучайся. Пока не перестанешь выпивать, – Полковник поудобнее утроился в кресле. – Но мы можем считать, что все закончилось.

– Наверное. Мне сегодня сообщили, что оружие, из которого вчера был убит охранник Липских, то же самое, из которого убили первого января одного из охранников Леонида. Тут все сходится.

– Сходится.

– Теперь мы посмотрим, что там будет обнаружено на заводе, будет ли найдено оружие, из которого были убиты сегодня… – Владимир Родионыч не договорил.

– Посмотрим.

– Что-то вы сегодня непривычно покладисты? Печень?

– Печень.

– Ну, это уже совсем никуда не годится, – хлопнул ладонью по столу Владимир Родионыч. – Да, очень жаль Липских. Но нельзя же, в самом деле… Если бы Олег Анатольевич не отказался от защиты Шмеля, все были бы живы.

– Или если бы мы не отказались от работы Гринчука, – сказал Полковник.

– А вот это никому не известно. Известно только, что похитители…

– Да, похитители. Именно его требовали отстранить. Почему?

– Этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Сейчас мы можем только закончить это дело им забить о нем. Сделать выводы на будущее. Тут и Шмель, кстати, сказал, что имеет предложение по поводу усиления безопасности. И Шмель, что меня поразило, просил оставить Гринчука на месте.

– Вы собирались его вышвырнуть?

– Нет, естественно, но тем не менее, – Владимир Родионыч пробарабанил пальцами по столу. – Как вам Мехтиев?

– Никак, – ответил Полковник. – Я с уголовниками стараюсь дел не иметь.

– Я, представьте себе, тоже. Но здесь налицо желание сотрудничать. И, кстати, это ведь именно его люди нашли Леонида.

И это было неправдой.

Леонида случайно нашли люди Гири.

Три пацана, вдохновленные мыслью о премии, тщательно обшаривали окраины. Когда уже было совсем собрались прекращать поиски, Батон предложил заехать к заводу. Потом решил отлить. Дальше все происходило, как рассказывал Мехтиев. Гранату на выстрелы бросал Батон. Он всегда таскал с собой гранату. Только найдя Липского, Батон позвонил не Мехтиеву, а Гире. А вот тот уже перезвонил, как договаривались, Мехтиеву. Садреддин Гейдарович лично приехал за Леонидом.

Батон, Рогожа и Брюлик получили обещанную премию прямо на месте и чуть не двинулись по этому поводу крышей. Бабки были просто немилосердные. И это всего за два выстрела в урода возле машины, и одну гранату. С такими бабками завязывать было не только можно, но даже и нужно.

Правда, бабки такие сначала нужно было обмыть. И пацаны приступили к обряду вдумчиво и душевно.

Мехтиев же прямо от Владимира Родионыча приехал к Гире, чтобы поблагодарить лично. Телефон, естественно для такого важного момента не подходил.

– Ну, Геннадий Федорович, – сказал Мехтиев радостно, – ну, спасибо! Вот это друг! Вот это – мужчина!

– Да чего там, – махнул рукой Гиря. – Это ж ты хочешь к ним попасть, а мне эта фигня и задаром на хрен не нужна. Устал я.

– Я твой должник, – сказал Садреддин Гейдарович. – Ты только скажи, что нужно, я все сделаю.

– Отпусти меня поспать, – попросил Гиря.

– О чем разговор, – засмеялся Мехтиев. – Приезжай ко мне завтра. Я такой стол накрою!

Что подумал по поводу этого разговора Геннадий Федорович, осталось в голове Геннадия Федоровича. Что подумал Мехтиев…

– Не верю я ему, – сказал Мехтиев, садясь в автомобиль.

Али молча пожал плечами.

– Думаешь, дело закроют? – спросил Мехтиев.

– Это будем не мы решать, – ответил Али.

Решали действительно не Али и Садреддин Гейдарович. Решали люди официальные и облеченные властью.

– Все, слава Богу, – сказал подполковник милиции, начальник райотдела Константин Петрович Емельянов своему заместителю, узнав о том, что похищенный не только найден, но обнаружены также и трупы всех похитителей. – Все, не будет дела.

– А если, – неуверенно предположил зам, но Емельянов его оборвал.

– Мне звонили оттуда, – Емельянов указал пальцем на потолок. – Пацан подавать заяву не будет. И дело прекратится ввиду гибели подозреваемых.

После этого Константин Петрович Емельянов высказал в слух мысль о том, что не видит повода не выпить. И эту мысль воплотил в реальность.

По-своему он был прав. Глухарь есть глухарь, а такой глухарь может почище парового катка задавить любого неосторожного. И зачем это ему?

– А зачем это тебе? – спросил Граф у Гринчука. – Все же закончилось, если я тебя правильно понял.

– Правильно понял, – подтвердил Гринчук.

– И?

– Дашь мне ее адрес, или я найду сам?

Граф тяжело вздохнул:

– Ну почему всем людям достаются нормальные друзья, а мне Гринчук?

– Так нармальных до нармальных паслали, а меня к табе! – сказал Гринчук.

Граф снова тяжело вздохнул.

– Ну не вздыхай, ваше благородие.

– Высокоблагородие, – поправил Граф.

– Самовысокоблагородие, – Гринчук просительно посмотрел в глаза Графу.

– Хрен с тобой, – махнул рукой Граф. – Но ты хоть понимаешь, что здорово рискуешь? Если то, что ты мне рассказал – правда, то ты явно лишний человек на этом свете. Особенно после финта, который ты собираешься выкинуть.

– Знаю, – кивнул Гринчук.

– И все-таки…

– И все-таки.

Граф достал из кармана «паркер», по памяти написал в блокноте адрес, вырвал листок и протянул его Гринчуку:

– Я туда добавил ее телефоны. Сам поедешь?

– Михаила пошлю, это он у нас по женской части специалист.

– Лучше бы сам. Михаил парень молодой, в нем зрелости не хватает. А вот ты… Тем более что она твоя ровесница.

– У меня здесь тоже есть дела, – сказал Гринчук. – И по одному из них ты мог бы мне помочь.

– У меня есть выбор? – спросил Граф.

– Нет, – честно сказал Гринчук.

В кармане у него подал голос телефон.

Выбора также не было у Сашки Скока, одного из пацанов Гири.

Гиря его не бил, во всяком случае, пока. Главным в этом было то, что о возможной перемене способа общения Сашка Скок, или как его еще называли, СС, знал. И опасался. То, что Гиря говорил спокойно, Скока в заблуждение не вводило.

– Ты ведь знаешь, что этот «Кентавр» я сам отдал Нинке?

– Знаю.

– И то, что я сам буду решать, кто будет в нем хозяином, ты тоже знаешь, гнида?

Гнида молча кивнула.

– И я уже даже не вспоминаю про то что «Кентавр» на твоей территории, – Гиря взял в руки хрустальную пепельницу и взвесил ее на руке.

Скок вжал голову в плечи. Гиря по жизни был ненормальный, а после дурки он даже и отвечать не будет. Вломит в черепушку этой стекляшкой и кранты.

– Не знаю я, как это вышло, и кто это учудил, – Скок даже прижал руки к груди, демонстрируя, в каком он отчаянии от своей неинформированности.

– И на хрена тогда мне ты сдался? Кто попало может гранаты бросать, а ты будешь сопли жевать? Ладно, – сказал Гиря, – сейчас мы выясним, своими ногами ты отсюда уйдешь, или тебя понесут.

Гиря взял в руки мобильник и набрал номер.

Скок тоскливо оглядел кабинет Гири. Лучше бы его тогда замочили, подумал Саня о шефе. И испугался, что его глубокие чувства могут отразиться на лице.

– Юрий Иванович? – спросил Гиря.

– Типа.

– Здравствуйте, это Геннадий Федорович.

– Ну?

Гиря посмотрел на стоящего перед столом Скока. Тот вздрогнул.

– Я только сегодня узнал про то, что случилось у Нины в клубе. Честно.

Гринчук промолчал.

– За ту территорию отвечает у меня Саня Скок. Помните такого?

Саня Скок напряг слух, чтобы услышать ответ Зеленого. Сам он Гринчука помнил хорошо, особенно тот вечер полтора года назад, когда в темноте ошибся и попытался по пьяному делу сорвать злость на прохожем. Прохожим оказался Гринчук, настроение у него тоже было тогда не слишком хорошим.

Скок потер скулу.

– Так вот, он сейчас приедет в клуб, посмотрит, что там нужно отремонтировать и все организует. Или оплатит, если Нина решит сама нанимать людей. Хорошо?

– А это вы у Нины спросите, – сказал Гринчук. – Я здесь при чем?

– Лады, – засмеялся Гиря, – я у Нины спрошу. Но вы не возражаете?

– Не возражаю, – сказал в телефон Гринчук и обернулся к Графу. – Гиря после дурки здорово изменился.

– Повезло тебе, Саня, – усмехнулся Гиря. – Но если там еще раз что-то случится, я тебя…

Саня кивнул.

– Че ты киваешь, урод? Ты думаешь, ты знаешь, что я с тобой сделаю? Ты не знаешь, что я с тобой сделаю. Сказать почему?

Скок мотнул головой.

– А потому, что я и сам не знаю, что сделаю с тобой.

Скок вышел из кабинета, облегченно вздохнув.

Гиря с сомнением посмотрел на телефон. Поверил Зеленый или нет? Лучше чтобы поверил. Иначе могут начаться непонятки. А это в планы Геннадия Федоровича на ближайшее время не входило.

Как не входила в планы Михаила поездка в другой город. Но возражать он не стал. Молча выслушал распоряжения, внимательно посмотрел на листок с адресом и телефонами и вернул его Гринчуку.

– Вернешься послезавтра. Тебе хватит времени ее уговорить?

Михаил улыбнулся и кивнул.

– Смотри, это тебе не горничную в постель укладывать. Она может психануть.

– Может, – сказал Михаил.

– Вопросы есть? – спросил Гринчук.

– Да. Один. С чего вы взяли, что я горничных в постель укладываю?

– Так все… – немного растерялся Гринчук.

– Так все были уверены, что вы беспробудно пьете три месяца подряд.

– Ладно, – кивнул Гринчук, – вернешься, поговорим.

– Вы с Братком поговорите. И к маме Ире и Доктору зайдите, просто так, поболтать, чаю попить.

– Есть. Будет сделано.

Михаил как раз остановил машину. Гринчук пожал Михаилу руку и вышел. Машина тронулась с места. И тут Гринчук свистнул. Оглушительно и резко. Машина остановилась.

Гринчук подошел к ней, открыл переднюю дверцу.

– Миша, а тебе не показалось кое-что странным? – спросил Гринчук.

– В чем именно? – спросил Михаил.

– Ну… За всей этой суетой мы с тобой совсем забыли об одном персонаже. Который ведет себя непонятно.

Михаил на секунду задумался, потом кивнул:

– Может, мне к нему заехать?

– Не нужно, мы с Братком этим займемся. И если я прав…

– Я думаю – да, – сказал Михаил.

Гринчук хлопнул дверцей, дождался, пока машина уедет. Потом обернулся и помахал, подзывая, машину, стоявшую метрах в пятидесяти сзади, серый «опель».

«Опель» подъехал.

– Это кто тут у нас? – спросил Гринчук, открывая дверцу и заглядывая в салон. – Али. Чего тебя черт носит за мной следом?

Али вышел из машины, указала водителю пальцем вперед, «опель» тронулся с места и скрылся за поворотом.

– Меня просил с вами поговорить Садреддин Гейдарович.

Мимо них проехал красный «вольво».

– Ты глянь, – сказал Батон Брюлику и Рогоже. – Мент этот, Зеленый, и Али треплются посреди улицы.

– Ну, и пусть, – кивнул Брюлик с доброжелательностью, вызванной полбутылкой коньяка.

– А, может, они это… дружат? – подал с заднего сидения Рогожа. – Стали чисто побазарить.

– Может, – согласился Батон, который принял сегодня на грудь не меньше приятелей. – Только нужно позвонить Гире и об этом рассказать.

– Я позвоню, – сказал Брюлик и достал телефон. – У него три пять семь, или семь пять три?

– Семь, пять, три, – Батон всегда хорошо помнил цифры и числа.

– Але, – сказал в трубку Брюлик, – тут такая байда…

О всех событиях прошедшего дня Браток узнал только поздно вечером, когда к нему приехал Гринчук.

Слушал Браток молча, механически ощупывая припухшую губу и бровь. Когда подполковник от констатации фактов перешел к своим предположениям, Браток немного оживился.

– И мочкануть могут? – уточнил Браток.

– Могут. Я думаю, что обязательно постараются.

– Весело.

– Ты как?

– Деньги и звания нужно отрабатывать, – сказал Браток.

– Это шутка?

– Какая уж тут шутка…

– Ты мне совсем не нравишься в последнее время, – сказал Гринчук. – Абсолютно.

– А кому я нравлюсь? – спросил Браток. – Кому я сейчас могу нравиться? Если я и сам себе не нравлюсь?

– Мне не нужно, чтобы ты отрабатывал.

– А что нужно? Чтобы я хотел подохнуть с вами за компанию? Типа, из дружбы и братской любви? – Браток засмеялся. – И есть для вас разница? Я пойду под пули конкретно за бабки и погоны. Мишка тот и сам не знает, чего попрется. Сам решит, или в мозгах у него снова перемкнет. Да и вы ради чего в это дело полезете? Под пули или еще чего?

– Я…

– Вы. За что? Ради чего? Тоже бабки и погоны будете отрабатывать? Звание подполковничье? Или третью звезду получить захотите?

– Это мое дело.

– Тогда не лезьте ко мне в душу с поучениями, гражданин начальник. Браток я, понятно? И прапорщик Бортнев. И не Браток. И не прапорщик.

– Ты сам-то понял, чего сморозил?

– Я-то понял. Я понял. Я базар фильтрую. А вы не поймете, потому как были вы ментом – ментом и остались. Рвали задницу не понятно из-за чего, и снова рвете. Нет? Скажите, что я не прав.

– Не скажу.

– То-то и оно. Ладно, давайте прикидывать, как на свою задницу приключений побольше нагрести.

– А они сами подгребутся. Мы с тобой давай лучше прикинем, что будем делать с Громовым.

– С кем?

– С охранником, который еще позавчера должен был принести мне двадцать штук баксов. И не принес.

– Здрасьте, – сказал Браток. – У вас других дел сейчас нету.

– Пока нету.

– Прячется ваш Громов. Залег куда-то.

– Не похоже. Подумай сам, Ваня. Он перепугался совершенно конкретно. И для него это был нормальный выход. Куда он спрячется? Из города сбежит? У него тут и квартира, и барахла полно, ты ж сам выяснял. Чего ему все это бросать?

– Не знаю. А с чего ему было на хозяйскую дочку-малолетку лезть? Шалаву найти себе не мог?

– Правильно. Молодец. Соображаешь. Ты все очень точно сформулировал. Если человек ведет себя неправильно, то нужно разобраться, чего это он так. Ты же сам говорил, что Громов этот жмот редкостный. И ничего не сделает, если это ему не обещает прибыли. Говорил?

– Говорил.

– Вот, значит, мы пока и займемся этим Громовым. Пока наши с тобой неприятности не поднакопятся. А тогда будем их решать.

– Сомневаюсь я что-то, что Громов много нам скажет.

– А мы постараемся.

– Прямо сейчас? – Браток посмотрел на часы.

– Самое время. В проклятые годы культа личности все аресты проводились ночью. Вот мы и съездим к Громову поболтать. И я уж не знаю, кем ему нужно быть, чтобы не ответить на наши вопросы.

И они приехали на квартиру к Громову. И долго жали на кнопку звонка. И им никто не открыл, хотя с улицы они ясно видели, что окна в квартире Громова освещены.

Гринчук посмотрел на Братка. Тот пожал плечами. Отошел немного назад, разогнался и ударил ногой. Дверь распахнулась.

Громов был дома. Он никуда не убежал. Он даже не стал оказывать сопротивления. На ворвавшихся в дом Гринчука и Братка он смотрел молча.

Выглядел он совершенно спокойным. Мертвым вообще не свойственно волноваться.

Глава 7

Геннадию Николаевичу Громову было тридцать пять лет. Образование он имел высшее, закончил институт физкультуры и мог бы работать тренером по боксу. Но не работал он тренером в своей жизни ни одной минуты. Вот рэкетом – подрабатывал. Вышибалой был, потом охранником и телохранителем. Был.

Еще был любовником четырнадцатилетней дочки своего работодателя. Сволочью и жмотом. Опять, таки, был. У Геннадия Николаевича Громова теперь все было в прошедшем времени. Все, кроме пулевого ранения в виске.

Пистолет лежал возле кресла на полу, там, куда, по-видимому, выпал из мертвой руки. Дальше, почти возле самой стены лежала стрелянная гильза.

Странно, подумал Гринчук, почему-то те, кто решил покончить с собой с помощью пистолета, стараются это делать сидя. Травятся лежа, а стреляются обычно сидя.

По всему получалось, что Громов прервал свое земное существование что-то около суток назад. Точнее Гринчук определить не смог. Покойный сидел в кресле, кресло стояло напротив двери. Глаза были открыты и пристально смотрели перед собой.

– Слышь, Браток, – Гринчук оглянулся на Бортнева. – Не в курсе, можно самоубийцу покойным называть?

– А с чего нет?

Браток стоял в дверях комнаты и, похоже, не собирался в комнату заходить.

– Ну, как это с чего? Самоубийство – это грех. Их даже на кладбищах раньше не хоронили. А грех – значит ад. А там покоя не бывает.

Браток промолчал.

Гринчук осторожно проверил карманы покойника. Ничего существенного. Также ничего существенного не дал поверхностный осмотр.

– Что будем делать? – спросило Гринчук.

– Грехи замаливать, – ответил Браток. – Это ж, считай, мы его убили.

Гринчук удивленно посмотрел на Братка.

– Это мы его прижали, бабки требовали, угрожали. Вот он и…

– Угу, – кивнул Гринчук. – Конечно, мы. Как же без нас. Он, бедняга, решил скорее умереть, чем деньги отдать.

– А что – нет?

– Мне что-то не верится. Ой, как не верится… – Гринчук вышел из комнаты и направился на кухню. Браток услышал, как открылась дверца холодильника.

– Браток, подойди сюда! – крикнул Гринчук.

На кухне был порядок. В холодильнике было полно еды. Покойник любил при жизни хорошо поесть и выпить. На газовой плите стояла сковорода, прикрытая крышкой. Когда Гринчук приподнял ее, оказалось, что на сковороде находится яичница с ветчиной. Богатая такая яичница, на пять яиц, со щедрыми кусками ветчины. Нетронутая и засохшая яичница.

На кухонном столе в миске был обнаружен салат из овощей.

– А салатик тоже не тронутый, – сказал Гринчук. – Он его петрушечкой сверху притрусил, а не перемешал. И не ел.

– Ну и что? – спросил Браток.

– Испуганный и затравленный нами красавец приезжает домой, готовит себе ужин. Старательно, заметь, готовит, а потом вдруг, перед самым приемом пищи вспоминает, что деньги отдавать жалко, вынимает пистолет и пуляет себе в висок, – Гринчук потер мочку уха. – Вот если бы ты так сильно волновался…

– Я когда волнуюсь, есть хочу, – сказал Браток.

– Могу себе представить. Но салат-то ты себе не шинкуешь? Колбасы откусить, помидор сжевать. Так?

– Так, – не мог не согласиться Браток.

– Пойдем дальше, – сказал Гринчук и вышел с кухни. – Давай посмотрим спальню.

В спальне было что посмотреть. Комната, скорее, напоминала будуар, чем место сна одинокого мужчины. Широченная кровать, атласные шторы, зеркальный шкаф в полстены.

– Вот сюда он, наверное, и дочку Чайкиных привозил. Девочке тут, наверное, нравилось.

Браток неопределенно пожал плечами.

– И, как я подозреваю, не только ей.

Гринчук прошелся по спальне, открыл несколько ящиков в комоде. Заглянул в шкаф. Осмотрел его дверь изнутри, хмыкнул. Оглянулся на Братка.

– Самоубийца, говоришь? Ну-ну.

После этой глубокомысленной фразы Гринчук приступил к методическим поискам, стараясь, правда, следов не оставлять и вещи с места на место не перекладывать.

Осмотр дал очень странные результаты. Настолько странные, что Гринчук даже заулыбался, забывая обо всех сегодняшних переживаниях и волнениях. В туалетном бачке он обнаружил полиэтиленовый пакетик с наркотиками. Грамм сто.

– Ты представляешь, Браток, – сказал Гринчук, держа пакетик так, чтобы не накапать водой на пол, – Громов, оказывается, наркотой баловался. Мы ему в карман свою подбросили, типа, чтобы прижать гада, а он, оказывается, и свои запасы имел. Как же мы это с тобой проглядели?

Пакет с наркотиками Гринчук аккуратно положил на место.

– И вот что интересно – прятать что-либо в бачок даже уже и не смешно. Ты бы, Браток, куда бы наркоту прятал?

– В унитаз, – сумрачно ответил Браток. – И воду бы спустил.

– Правильное решение, – одобрил Гринчук. – Но теперь придется вызывать ментов. И лучше, чтобы с ними объяснялся я один. А ты, Браток, можешь быть свободен. Или даже нет…

Гринчук задумался.

– Ладно, иди. А вот завтра с самого утра пройдись по району, поговори с соседями, выясни, как тут этот Громов жил, учился и боролся. Не спеши, работай вдумчиво, но настойчиво. Справишься?

– Справлюсь, – сказал Браток и, не прощаясь, вышел.

Гринчук задумчиво посмотрел ему вдогонку. Потом позвонил и сообщил о самоубийстве. То, что это будет оформлено как самоубийство, Гринчук не сомневался ни секунды.

И еще он не сомневался, что этой ночью поспать придется совсем немного. Или даже совсем не придется. Нужно было внятно объяснить, что именно привело подполковника Гринчука к квартире Громова и заставило выбить дверь. Не сам же покойный его позвал, в конце концов.

Бессонной выдалась ночь не только для Гринчука.

Так и не смог уснуть Полковник. Печень давила безбожно, таблетки не помогали. И все время стояла перед глазами залитая кровью комната.

Полковник не стал спорить с Виктором Родионычем. Если все решили, что дело закончено, так тому и быть. А то, что у самого Полковника на этот счет были смутные сомнения… Или даже вовсе не смутные, сердито поправил себя Полковник, а вовсе даже конкретные. Самые, что ни на есть.

Когда четыре месяца назад Полковник предложил Владимиру Родионычу создать то, что сейчас называлось оперативно-контрольным отделом, все виделось несколько иначе. Подразумевалось, что пара-тройка людей будут проводить расследования мелких… Полковник даже не хотел называть это преступлением. Полковник предпочитал это называть проблемами.

Чтобы не охранники выясняли друг с другом непонятки, чтобы не новые дворяне затевали между собой свары, а чтобы доверенные, но максимально независимые люди все это решали и расследовали.

Когда в поле зрения попал Гринчук, это вообще показалось идеальным решением. Опытный оперативник, жесткий, циничный и при этом честный – что еще было нужно? Михаил, который мог при необходимости заменить целое подразделение. Еще Браток, которого привлек Гринчук. Все получилось. Все вышло.

Полковник встал с кровати и прошелся по комнате. Печень, память о Средней Азии, где Полковник прослужил почти пятнадцать лет.

Почему же все так вышло? Почему все пошло так странно?

Полковник ожидал, что слишком уж безоблачное существование Общества должно закончиться, и наделся, что подготовился к этому.

И оказалось, что все не так. Что все вышло куда кровавее и страшнее.

Оказалось, что главная опасность все-таки проистекает снаружи, из того мира, который, как иногда начинало казаться Полковнику, никакого отношения к Обществу не имеет, который изолирован от него… Или, скорее, Общество от него изолировано.

Дети новых дворян, те, что не уехали учиться за границу, учатся в специальной закрытой гимназии. Туда и учителей и даже уборщиц отбирали особо. Личная охрана каждого гарантировала безопасность семьи, а общая служба безопасности, под руководством Шмеля, обеспечивала безопасность общую.

Это если не вспоминать о спецгруппах, обученных и вооруженных для проведения, в случае необходимости, даже военных действий. Это и уголовники, которых контролировали и направляли, не давая особо зарываться.

Система выглядела надежной, защищенной от вмешательства со стороны.

Оказалось, что только выглядела.

И зашаталась эта система от первого же удара. И завтра Полковнику предстояло докладывать обо всем происходящем совету. Совет должен был принять окончательное решение по делу Липских. Понятно было, какое решение будет принято, понятно было, что решение это никого особо не устроит, но лучшего не было.

Все сходилось. Все подталкивало к этому решению. Но Полковник не любил, когда его подталкивают. В этом он был совершенно солидарен с Гринчуком.

С Гринчуком… Подполковника также пригласили на завтра в комнату совета. И как отреагирует Зеленый на это решение…

Не спал этой ночью еще и Шмель. Не спало еще много народу, собирая информацию и готовя документы. Леня Липский спал только потому, что получил укол снотворного. Михаил в поезде спал, потому, что умел засыпать в любой ситуации.

Мехтиев спал, спал Али.

Гиря смог уснуть только под утро. Ему было страшно. Он и сам не мог точно сказать, что именно так пугает, но угроза ощущалась постоянно. Угроза нарастала, это Гиря чувствовал каждой клеточкой своего тела. И отчего-то не приходило в голову никакого решения. Несколько раз Гиря порывался позвонить Зеленому, но всякий раз останавливал себя. Не о чем было пока говорить с ментом. Просто рассказать, что давит страх? Сказать, что не верит он, Гиря, своим людям? А когда-нибудь он им верил?

Еще этот Виктор Евгеньевич… Непонятно, чего он хочет. С его предшественником, покойным Андреем Петровичем было даже как-то проще.

Гиря долго ворочался в постели, прежде чем смог заснуть. В голову лезла всякая чепуха, и только когда сон все-таки сморил Гирю, мелькнула в голове одна дельная мысль. Настолько дельная, что Гиря даже попытался открыть глаза. Но не смог и уснул. Но утром мысль все еще оставалась в голове, засела накрепко, как бывало у Гири только с мыслями серьезными и правильными.

С мыслями и идеями, которые нужно было осуществлять безотлагательно.

Перед началом совета Владимир Родионыч успел просмотреть подготовленные Шмелем документы.

Члены совета собрались вовремя, заняли свои обычные места вокруг стола и углубились в изучение документов, подготовленных для каждого. Гринчук тоже прибыл вовремя, расположился в указанном ему кресле и, кажется, дремал.

На знакомство с документами членам совета понадобилось около часа.

И все, в общем, было понятно.

Леонида Липского похитили трое заезжих уголовников. При похищении были убиты два охранника. Похитители потребовали выкуп в два миллиона долларов, потом увеличили сумму вдвое. Чтобы заставить Липского платить, организовали неудачное нападение на младших детей Олега Анатольевича. Погиб еще один охранник и нападавший. Им оказался местный житель, Николай Лосев, а из оружия, которое нашли при нем, был первого января убит один из охранников Липских, на дороге, во время похищения. Олег Анатольевич, боясь за жизнь сына, деньги подготовил и от услуг службы безопасности отказался. Ночью, проникнув в дом Липского, преступники убили всех, кто там был. Расстреляли из автоматов.

Автоматы затем были обнаружены на заброшенном заводе. Там, где содержали Леонида Липского. Показания одного из сообщников Лосева, и видеозапись из магазина подтвердили, что заказывал нападение на младших детей Липского один из похитителей, по-видимому, лидер группы.

Место, где прятались похитители, было обнаружено уголовниками. В завязавшейся перестрелке все три похитителя были убиты. Липский освобожден.

– Читается как детектив, – сказал один из членов совета, отложив папку.

– Как скверно написанный детектив, – добавил второй. – Что, по-вашему, мы должны делать?

Вопрос был адресован Владимиру Родионычу. Тот некоторое время молчал, перекладывая бумаги в папке. Полковник оглянулся на Гринчука. Тот сидел, опершись на руку щекой и закрыв глаза. Дыхание было ровным и размеренным.

– Что я могу сказать по этому поводу… – Владимир Родионыч снял очки и обвел взглядом всех собравшихся. – Нам сейчас нужно решить, как поступать дальше в этом случае. Каждому из нас понятно, что оставлять это дело в таком виде – нельзя. Мы понимаем также, что похитители не могли действовать просто так, наобум. Они могли работать, только имея информацию изнутри. Из семьи Липских, если хотите.

Никто из членов совета не возражал. Это было понятно. Люди за столом собрались серьезные и в то, что совершенно посторонние люди могли все это спланировать и провести, никто из них не поверил.

– С другой стороны, мы не можем начать подозревать всех и позволить нашим официальным… – слово «официальным» было произнесено с сарказмом, – нашим официальным органам рыться в наших внутренних делах. Посему…

– Извините, – подал вдруг голос Шмель, сидевший молча неподалеку от Гринчука. – Я не успел кое-что внести в общий пакет документов. Разрешите?

– Пожалуйста, – кивнул Владимир Родионыч.

Шмель встал, подошел к столу.

– Во всем этом деле я с самого начала отметил несколько натяжек и несоответствий. Первое – охранник Липских, личный телохранитель Леонида, с новогоднего бала уезжает раньше, сославшись на отравление. В результате погибает не он, а другой человек. На следующий день именно он, этот самый Роман Ильченко, принимает участие в перестрелке с напавшим на детей Липских Колей Лосем, извините, Николаем Лосевым. Его напарник гибнет, он сам получает две пули в бронежилет. А потом разносит голову Лосю. Как верно заметил тогда подполковник Гринчук, – Шмель кивнул в сторону сидящего Гринчука, – нападавший был убит уже после того, как у него закончились патроны.

Гринчук глаз не открыл.

– Кстати, вопрос, а собирался ли Лосев вообще причинять вред детям? Да и зачем им был нужен еще один заложник? И как он собирался тащить ребенка к машине, которую оставил метрах в трехстах? У меня возникло впечатление, что не было у Коли Лося такой задачи. Ему, скорее всего, поручили застрелить охранников.

– Зачем? – спросил один из членов совета.

– Алиби, нужно было создать алиби для Ильченко. И заодно припугнуть Липского. И заставить его не только отказаться от сотрудничества с подполковником Гринчуком, но и отказаться от услуг моих людей. Думаю, что Ильченко в тот раз просто немного не повезло, он не смог с первого выстрела попасть в нападавшего. И если бы не вмешательство того же Гринчука и не бронежилет, Ильченко мог бы погибнуть. Случайно. Тогда все становится на свои места.

Ночью Ильченко вначале убивает охранника на пульте слежения. Потом выходит во двор и убивает еще одного охранника. Затем впускает убийц. А на прощание, уже когда все убиты, Ильченко становится лишним и получает пулю в лоб, – Шмель говорил уверенно, подчеркивая каждое слово.

– Вы говорите так, будто точно знаете, что все организовал этот самый Ильченко, – подал голос Полковник. – Или это только ваше предположение?

– Было только предположением, но уже перед самым началом нашей встречи, приехали мои люди, обыскивавшие квартиру Ильченко, – Шмель достал из папки, которую держал до этого в руке, небольшую пачку долларов, конверт и несколько листов бумаги.

– Вы сможете потом все это посмотреть, но сразу можно сказать, что это фотографии охранников, коллег Ильченко, план дома Липских и тому подобное. Ильченко разработал план, нанял исполнителей, мы пока не выяснили, откуда они приехали, а исполнители решили в последний момент, что деньги, все деньги, лучше оставить себе. Единственно, чего они не предусмотрели и не могли предусмотреть, это то, что на них могут натолкнуться уголовники.

– Из ваших слов следует, что дело можно считать закрытым? – спросил Владимир Родионыч.

– Можно, конечно, продолжать поиски, – Шмель аккуратно застегнул свою папку, – не мой опыт подсказывает, что искать больше нечего.

– Разве что четыре миллиона долларов, которые не были найдены возле убитых похитителей, – заметил один из членов совета.

– Они могли их спрятать в другом месте, – неожиданно подал голос Гринчук.

Все обернулись к нему.

– Забрали четыре миллиона и забросили их в надежное место по дороге на завод за Леней Липским, – сказал Гринчук. – И теперь кто-нибудь, когда-нибудь счастливчик найдет эти деньги и станет миллионером.

– А по поводу всего остального, изложенного здесь, – спросил Владимир Родионыч, – что вы можете сказать?

Гринчук потянулся, не вставая с кресла.

– Игорь Иванович выступил очень аргументировано и правдоподобно, – Гринчук с трудом сдержал зевок. – Извините, не спал всю ночь. Если и вправду все организовал Ильченко, то тогда все может быть.

– Вы сомневаетесь? – спросил Владимир Родионыч.

– В том, что сказал Игорь Иванович? Нет. Он сказал все правильно. Можно я пойду посплю? Или мы еще что-нибудь будем обсуждать? Если я вам не нужен, то, пожалуй, пойду.

Гринчук встал с кресла, церемонно поклонился и вышел из комнаты.

– Надо заметить, – сказал один из членов совета, – это очень странный подполковник милиции.

Гринчук вышел в приемную, остановился в дверях и задумчиво посмотрел на Ингу. Та вопросительно посмотрела на него.

– Вы можете убить человека? – спросил Гринчук.

– Наверное.

– А десять?

– Не уверена.

– А за четыре миллиона долларов?

Инга задумалась.

– Так можете или нет? – повторил вопрос Гринчук.

– Вы мне список сейчас дадите? Или продиктуете, кого именно нужно убить? – Инга взяла ручку, блокнот и приготовилась писать.

– Убьете, – удовлетворенно протянул Гринчук. – А как же «Не убий»?

– Четыре миллиона – это четыре миллиона, – сказала Инга.

– Пожалуй, да, – кивнул Гринчук. – И тут возможны разные варианты. Хотя, вы знаете, что может быть лучше четырех миллионов?

– Знаю, – сказала Инга, – пять миллионов.

– Браво, – сказал Гринчук. – Хотите сходить со мной в ресторан?

– Прямо сейчас? – деловито осведомилась Инга.

– Сейчас я иду спать, а вот вечером… Часов в восемь. Или даже девять.

Инга чуть улыбнулась.

– Начальник не позволяет? – спросил Гринчук. – Не повезло вам с начальником. Я знал одного, так тот свою секретаршу даже заставлял лечь в постель с неким опером.

– С вами?

– Угадайте.

– С вами, – Инга перелистнула страницу своего блокнота, задумалась, теребя кулон на груди.

– Какая вы проницательная!

– Сегодня в девять, – сказала Инга. – И где?

– Хотите в «Космос»? – спросил Гринчук. – Там гуляют конкретные пацаны.

Инга аккуратно записала в блокнот: «Ресторан «Космос» в 21-00». Подумала и дописала – «Гринчук».

– До вечера, – помахал рукой Гринчук. – Пока.

Инга посмотрела на закрывшуюся дверь, потом на свою запись. Дважды подчеркнула ручкой. Потом перевела взгляд на дверь кабинета Владимира Родионыча.

А Гринчук уехал, но не к себе домой. И не спать. По дороге он ни разу не заглянул в записи, адрес классного руководителя Леонида Липского, Раисы Изральевны Суржик, он помнил наизусть. Гринчук вообще старался больше запоминать и меньше записывать. Когда у него интересовались, откуда у него такая нелюбовь к записям, он указывал на тот факт, что процентов тридцать из лично им посаженного контингента сели именно из-за привычки вести записи.

Раиса Изральевна жила неподалеку от гимназии, в старом, «сталинском» доме, в комнате коммуналки. Как понял Гринчук, глядя на кнопки звонков на входной двери, соседей у Суржик было трое. Вернее, три семьи.

Гринчук надавил на кнопку звонка, подождал, пока дверь откроют.

Правда, времена, когда двери открывались сразу и широко давно прошли, посему Раиса Изральевна открыла дверь только настолько, насколько позволяла длина цепочки.

– Вам кого? – спросила Суржик.

– Вас, Раиса Изральевна, – Гринчук продемонстрировал улыбку и удостоверение.

– Вы, наверное, по поводу Леонида? – уточнила Раиса Изральевна, снимая дверь с цепочки. – Проходите. Хотя…

В комнату Раисы Изральевны вмещалась она сама, шкафы с книгами, диван-кровать и видавший виды гардероб. Посреди комнаты стоял большой круглый стол и четыре стула. Все было старое. Нет, не ношенное и обветшалое, поправил себя Гринчук, все было старое в смысле стиля, времени, из которого оно пришло. Даже похожий на зонт абажур у лампы над столом был матерчатый, из светло-коричневой ткани с бахромой по краю. И шторы на окнах были тяжелые, бархатные.

Сама Суржик очень гармонировала с окружающей ее обстановкой. Она казалась частью своей комнаты.

– Присаживайтесь, – сказала Суржик и указала Гринчуку на кресло. – Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – Гринчук сел в кресло и всем телом почувствовал, как уютно подаются усталые пружины старого кожаного кресла. – Я всего лишь на пару минут.

Раиса Изральевна села в кресло напротив, прикрыла ноги клетчатым пледом.

– Я слышала, что с ним произошло. Это ужасно.

Суржик зябко передернула плечами, взяла со спинки кресла пуховый платок и набросила его на плечи:

– Я все время мерзну, – сказала Раиса Изральевна. – В моем возрасте мир кажется состоящим из холода и сквозняков. А еще радикулита и повышенного давления.

Гринчук, конечно, мог бы сказать, что возраст еще у собеседницы не так чтобы очень большой, но промолчал, потому что Суржик явно не нуждалась в утешении и комплиментах. Она просто констатировала факт. В шестьдесят лет женщина может позволить себе такую роскошь.

– Я… – начал Гринчук.

– Извините, – улыбнулась Суржик, – я ничего вам не смогу сказать по этому поводу. По поводу Леонида… Поймите меня правильно, но я ничего не знаю о нем вне школы. Извините, вне гимназии. Ничего. Да и не только о нем одном. У нас очень специфические дети. Классные руководители в нашей гимназии вовсе не обязаны проводить родительских собраний и посещать учеников на дому. Я подозреваю, что меня многие родители вообще не знают в лицо… Специфика.

– Но что-то о характере Липского вы можете мне сказать, – попросил Гринчук. – Есть же у него друзья, девочка, которой он уделяет внимания больше, чем остальным.

– Умен, логичен, холоден, высокомерен, – перечислила Раиса Изральевна. – Это мало похоже на комплимент? Правда?

– Ну, – неопределенно пожал плечами Гринчук.

– Это совсем не похоже на комплимент, – Раиса Изральевна слегка, словно с укором, покачала головой. – Но это правда. И самое обидное в том, что подобную характеристику я могу дать большинству из своих нынешних учеников.

– Большинству? – переспросил Гринчук. – Не всем?

– Не всем. Есть еще одна категория. Я их называю беззащитными. Они слишком изолированы от внешнего мира, слишком укрыты от сквозняков. Им все слишком легко дается, они очень болезненно реагируют на любую… – Раиса Изральевна замялась, подыскивая нужное слово. – На любое…

– Я понял, – сказал Гринчук.

– Вы поймите меня правильно, – Суржик слабо улыбнулась. – Я не в упрек это им все говорю. Может, они как раз и правы, я всего лишь старая усталая идеалистка…

– А друзья или враги у Липского были?

– У него были одноклассники. Это все, что я знаю. Смог ли он заслужить друзей или врагов… Надеюсь, что смог. И уверена, что ни он, да и никто другой, не может заслуживать такого, что произошло с его семьей, – Суржик встала с кресла и подошла к окну, кутаясь в шаль. – Раньше я очень любила своих учеников. Всех. И это не поза, не кокетство. Я их любила. А сейчас…

Раиса Изральевна обернулась к Гринчуку:

– Знаете, какое я сейчас к ним испытываю чувство?

– Не знаю, – искренне ответил Гринчук.

– А сейчас я к ним испытываю жалость. Ко всем. И к беззащитным и к защищенным. Все они не имеют иммунитета. Они не могут… Как бы это объяснить… Они растут в мире, который для них создали их богатые и влиятельные родители. Жизнь их запрограммирована на много лет вперед, они точно знают, что с ними ничего страшного не может случится. Они не могут представить себе, как это, когда человеку больно. Не могут представить, что кто-то может причинить боль им. Они не могут себе представить, что кто-то живет не так, как они.

Раиса Изральевна вернулась в кресло, посмотрела в глаза Гринчука:

– Скажите, ведь вы, как милиционер, вы ведь, наверное, делите всех на преступников и тех, кто их ловит?

– Еще на пострадавших, – сказал Гринчук.

– Но ведь вы понимаете, что есть люди, которые не относятся ни к одной из этих категорий?

– Умом – понимаю.

– Вот и эти дети… Умом они понимают. А на самом деле… Если вдруг распадется кокон, который их защищает, большинство из них погибнет. А остальные… Маленькие наивные дети – очень нежные и беззащитные создания. И поверьте мне, старой учительнице, нет никого более жестокого, чем маленькие наивные дети. Они не сознают своей беззащитности. И не сознают своей жестокости.

Гринчук тяжело вздохнул.

– Не надо так сопереживать моим тяжелым мыслям, – сказала Раиса Изральевна. – Просто я очень не люблю праздников. Особенно – семейных. Может, все-таки чайку?

Возможно, Гринчук бы и согласился. Но тут подал голос его мобильный телефон.

– Юрий Иванович? – спросил Браток.

– Да.

– Я в микрорайоне у Громова… У участкового. У меня проблемы. Если можете…

В трубке послышался далекий голос, какой-то мужик требовал, чтобы Браток прекратил… Что именно должен был прекратить Браток, разобрать Гринчук не успел. Связь прервалась. Гринчук попытался позвонить Братку, но, если верить женскому голосу из телефона, Браток вдруг оказался вне зоны связи.

С утра Иван Бортнев отправился выполнять указание начальника. Соседи Громова о нем говорили с неохотой. Знакомых найти также не удалось, но Браток продолжал ходить по микрорайону, заглядывая в места скопления народа и задавая свои вопросы.

Не его это было дело. Не его. Не нравилось Ивану Бортневу выспрашивать и вынюхивать. Не получал он кайфа от того, что пытался собрать крупицы информации о человеке, которого… Что бы там не говорил Гринчук, но Браток был уверен, что в смерти Громова они виноваты. Это они, устроив подставу с наркотой, подтолкнули Громова к смерти.

Не мое это дело, подумал в который раз Браток. Завязывать с этим нужно. И со всем остальным тоже нужно завязывать. Закончить это дело, помочь Гринчуку и все. Сваливать нужно из этого города к свиньям собачим. И больше никогда не лезть не в свое дело.

– Руки убери, тварь! – раздался рядом сдавленный женский голос.

Браток оглянулся.

За забором местного рынка, возле контейнеров с мусором, два сержанта что-то выясняли с девчонкой лет двадцати.

– Убери руки, – стараясь не срываться на крик, повторила девчонка.

Один из сержантов замахнулся и ударил ее по лицу. Не сильно, так, чтобы напомнить, кто здесь хозяин.

А хозяином здесь себя считал естественно сержант милиции Шкурпит. Вместе с напарником, младшим сержантом Гореевым, они регулярно патрулировали этот микрорайон, знали многое о многих его обитателях и полагали, что небольшая зарплата может компенсироваться большими возможностями.

А Ленка вдруг решила, что может нарушать традиции. А такое терпеть не стоило. Такое дурно отражалось на поведении остальных.

После пощечины Ленка замолчала. Это значило, что можно было продолжать разговор спокойно и объяснить дуре, с кем можно ссориться, а с кем ссориться не следует. Но тут подошел какой-то фраер. С точки зрения Шкурпита – фраер слишком наглый и самоуверенный.

– Ты чего, сержант, охренел? – спросил фраер.

– Не понял? – Шкурпит обернулся к нему. – Это ты к кому?

– Чего к девке лезете? – фраер явно не понял, что нарвался на неприятности.

Гореев оглянулся вокруг. Сюда, к мусорным бакам, люди заходили не часто.

Ленка всхлипнула и двинулась, было, вдоль стены.

– Стоять, курва, – приказал Шкурпит. – А ты, козел…

Гореев ухмыльнулся и шагнул в сторону, обходя фраера. Редко, но появлялись желающие вмешиваться в работу сержантов. И сержанты знали, как с ними себя вести.

– Девку отпустите, – повторил фраер.

– А ты кто такой? – спросил Шкурпит. – Вы, гражданин, в нетрезвом виде. Предъявите документы.

– Да это же Браток, – узнал вдруг Гореев. – Помнишь, он у Гири тусовался.

– Так что же это ты, Браток, нюх потерял? – осведомился Шкурпит.

Он тоже вспомнил, что слышал историю о том, как пацан из бригады вдруг стал ментом.

– Иди себе, Браток, мимо.

– Я тебе, падла, не Браток, – сказал Бортнев, – я тебе, падла…

Гореев ударил резиновой палкой. У него был хорошо поставленный удар, резкий и стремительный. На него редко кто умудрялся отреагировать, особенно, если бил Гореев сзади.

Браток рухнул на грязный снег. Гореев повесил резиновую палку на пояс, достал наручники и защелкнул их на руках у Братка. За спиной.

– Смотай за водкой, – приказал Шкурпит.

Гореев обернулся за пару минут. Браток еще не пришел в себя. Шкурпит в двух словах объяснил Ленке, что ей нужно делать, и что она ничего не видела, потом взял принесенную бутылку, отбил горлышко и плеснул водку на лицо Братку и на одежду.

Гореев присел, приоткрыл Братку рот, чтобы водка попал и туда.

Обыскал Братка.

– Глянь, Воха, – сказал Гореев, протягивая напарнику удостоверение Братка.

– Прапор…

– Что будем делать? – спросил Гореев.

Браток застонал и пошевелился.

Шкурпит ударил его ногой в лицо. Не сильно, чтобы не искалечить. Но чтобы сорвать злость.

Браток открыл глаза. Из рассеченной губы текла кровь.

– Что смотришь, урод? – осведомился Шкурпит. – Решил, блин, что ментом стал? Ни хрена. Ты, Браток, только что в пьяном виде напал на сотрудников милиции при исполнении.

– У тебя моя корочка, – сказал Браток и попытался сесть.

Гореев ударил ногой, по печени. Браток завалился на бок.

– Какая корочка? – спросил Шкурпит. – Нету никакой корочки.

Он покрутил в руках удостоверение Братка и бросил его в мусорный бак.

– Ты еще и свою ксиву по пьяному делу потерял, Браток. Напрасно ты из бригады ушел. Ой, напрасно, – Шкурпит подмигнул Горееву. – Что будем делать?

– Задницы мылить, суки, – прорычал Браток, поднимаясь на колени.

– Не правильно, – Шкурпит ударил.

И снова ногой. Браток снова упал.

Ленка торопливо подобрала свои сумки и скользнула за угол.

– Мы тебя сейчас доставим к участковому, там составим протокол о злостном хулиганстве, – Шкурпит наклонился, сгреб Братка за волосы и повернул его лицом к себе. – Ты понял, Браток? Потом будешь рассказывать что угодно. И из органов, считай, ты уже вылетел.

Подобного мнения придерживался и участковый, майор милиции Гусак. Его помощник, лейтенант Трофимов также возражать не стал. Это их район. Это они устанавливают здесь законы, и никто не имеет права их не выполнять. То, что Браток стал ментом, ничего не значило. Во-первых, что-то решать с ним нужно было все равно, а, во-вторых, мог этот новоявленный коллега стукануть, что сержанты немного превышают свои полномочия. В таких случаях, лучше атаковать первыми.

Получив указание от Гусака, Трофимов по телефону вызвал двух дежурных свидетелей-очевидцев. Те написали свои показания, из которых следовало, что пьяный мужчина напал на патрульных сержантов. Те были вынуждены применить силу для пресечения противоправных действий. Задержанный был доставлен в опорный пункт правопорядка.

Затем, как добавили под диктовку Шкурпита свидетели, в помещении опорного пункта неизвестный снова попытался оказать сопротивление, напал на сотрудников милиции, и те были снова вынуждены применить силу.

В документы это не вошло, но силу сержанты применяли в комнате, пристегнув предварительно Братка к трубе батареи парового отопления.

В лицо старались особо не бить, но пару раз ногами все-таки попали.

Браток даже перестал кричать.

Все это было бессмысленно. Его были, и то, что он был прав, что он пытался защитить человека – ничего это не помогало. Для этих ментов он был и оставался Братком. Для этих ментов…

Снова удар, и боль заставила выгнуться все его тело. Браток понимал, что эти двое бьют не его, Ивана Бортнева, так они били бы любого, помешавшего им, но понимал он также, что братковское его прошлое крепко держит за руки, крепче, чем наручники, что теперь он никому и ничего не сможет доказать. Бывший урка снова взялся за свое, напился, потерял удостоверение…

– Суки, – выдохнул Браток, и это стоило ему трещины в ребре.

– Чай закипел, – крикнул из коридора Трофимов.

– Идем, – отозвался Шкурпит, и сержанты вышли из комнаты.

Браток застонал. Было больно, унизительно и до слез обидно. Он никогда не попадал в такое нелепое положение. Даже когда еще работал на Гирю. Тогда было все просто и понятно. Он не трогает ментов, а те не трогают его. Даже если при нем менты кого-то прессовали, Браток понимал, что не имеет ни какого права вмешиваться, и поэтому все обходилось нормально. Даже когда пару раз цепляли его, все выливалось в несколько тычков под ребра. На людей Гири напраслину старались не возводить. Сейчас…

Браток сел на полу, прислонившись к стене.

Сейчас он попал в такую ситуацию, потому, что… почему? Решил, что стал ментом? Решил, раз уж свои, бывшие приятели, перестали с ним здороваться, раз уж встреча с ними часто заканчивается разборкой, то теперь менты должны признать его за своего? А этого ты, Браток, не хочешь?

Палкой и ногами по ребрам?

Браток потрогал лицо рукой. Испачкал ее в крови. Несколько капель упали на пол. В горле словно застрял комок.

Обидно. Больно. Обидно.

Браток застонал. И ничего он не сможет сделать этим сержантам, потому, что майор и лейтенант их прикроют, потому, что для них он, Браток, чужой, потому, что он, Браток, нарушил правила…

Если бы на его месте был Гринчук…

Гринчук никогда не попал бы на его место, оборвал себе Браток. Юрий Иванович этих козлов…

Стоп.

Браток сунул руку в боковой карман куртки. Его обыскали, забрали табельное оружие, бумажник, но не заметили мобилы.

Браток нажал кнопку, выбрал нужный телефон и позвонил.

– Юрий Иванович? – спросил Браток. – Я в микрорайоне у Громова, у участкового. У меня проблемы…

– Трубу брось! – крикнул от двери Гореев.

Браток попытался что-то еще сказать, но Гореев ударил ногой, выбил трубку. Замахнулся на Братка, но тот перехватил свободной рукой его ногу и рванул в сторону.

Гореев упал.

В комнату вбежал Шкурпит. Браток попытался отбить удар его палки, но не смог.

– Куда ты звонил, падла? – спросил Шкурпит, когда Браток пришел в себя.

– Начальству своему, – прошептал Браток.

Губы его распухли и слушались плохо.

– Как думаете, – обернулся к Гусаку Шкурпит, – когда приедут за ним?

– Вначале, я думаю, позвонят, – сказал Гусак. – если он успел сказать где находится.

– Успел, – прошептал Браток.

– Значит, пока разберутся, доложат… Ты где работаешь? – спросил майор у Братка.

– Оперативно-контрольный отдел, – сказал Браток, – при штабе областного управления.

Гусак вздрогнул, обернулся к сержантам.

Те переглянулись.

– Вы что, не могли сначала выяснить?

– А что тут выяснять, – быстро сказал Шкурпит, у которого вдруг появились очень нехорошие предчувствия, – он же пьяный, напал… Документов у него не было, только ствол. Откуда я мог это знать? И здесь…

– Ты хоть мне горбатого не лепи, – Гусак посмотрело на окровавленного Братка. – Смотай за водкой, пока есть время, и налей в него столько, сколько влезет. Чтобы он пьяный был, а не только вонял водярой.

Но времени уже не было.

Подполковник Гринчук появился в опорном пункте через пятнадцать минут после звонка Братка. Гореев столкнулся с ним на пороге.

Опорный пункт размещался в двухкомнатной квартире девятиэтажного дома на первом этаже. В одной комнате находился кабинет участкового, в другой – Трофимова, в маленькой комнате, которая раньше была кухней, обычно находились или задержанные или те, кто пришел к участковому по делу.

Сейчас там был Браток.

– Закрыто, – недовольным тоном сказал Гореев, пытаясь отодвинуть неизвестного штатского плечом.

– Откроем, – пообещал Гринчук и тоже двинул плечом.

Сержант влетел в коридор, но на ногах удержался.

– Ты что, сука! – выкрикнул сержант, хватаясь за палку.

На крик бросились Гусак, Трофимов и Шкурпит.

– Что здесь происходит? – спросил Гусак.

– Вот этот… – указал палкой на Гринчука Гореев. – Ломится…

– Что вам здесь нужно? – спросил Гусак.

– Мне? – Гринчук обвел взглядом всех присутствующих. – Мне нужен мой подчиненный, прапорщик милиции Иван Бортнев.

– Это… – сказал Гусак и посмотрел на Шкурпита.

Тот отвел взгляд.

– Я не знаю… – пробормотал Гусак. – А вы кто, собственно?

Гринчук достал удостоверение и продемонстрировал его майору.

– Я начальник оперативно-контрольного отдела. И еще раз спрашиваю – где мой подчиненный?

– Мы не знаем, подчиненный он…

– У вас здесь так много посторонних? – спросил Гринчук ледяным тоном.

Все происходящее ему явно не нравилось.

– Мы задержали одного, который в пьяном состоянии напал на нас, – выпалил, наконец, Шкурпит. – И доставили его сюда.

– И он вам не представился? – спросил Гринчук.

– Мы его и так узнали, – вклинился Гореев. – Это человек Гири, кличка – Браток.

– И удостоверения у него не было? – осведомился Гринчук.

– Нет. У него не было ни каких документов. Только оружие.

– И он пьяный напал? – спросил Гринчук.

– Да, – кивнул майор, – и здесь попытался оказать сопротивление. У нас есть свидетели…

– А ключ от входной двери у вас есть? – спросил Гринчук.

– Какой ключ? – не понял Гусак.

– От входной двери, – повторил Гринчук. – Дайте мне его сюда.

– А по какому, собственно, праву? – решился, наконец, участковый. – Какое вы имеете право здесь что либо требовать? Приехали защитить своего подчиненного?

– Так подчиненного или Братка? – переспросил Гринчук.

Гусак замялся, но потом решился посмотреть в глаза подполковнику:

– Это не важно. Здесь вы…

– Хорошо, – кивнул Гринчук, – мы не хотим общаться со мной неофициально.

Гринчук достал из кармана телефон, набрал номер:

– Алло, это подполковник Гринчук. Да, с праздником вас, Алексей Васильевич. Ничего, я здоров. В меня не попали. Я бодр и полон решимости работать, работать и еще раз работать. Вот, кстати, решил провести проверку работы участкового инспектора. Да.

Гринчук посмотрел на табличку.

– Майора Гусака. Да.

Гусак не шевелился. Он лихорадочно пытался вспомнить, кто именно из начальства может быть Алексеем Васильевичем.

– По полной программе, – сказал Гринчук. – По самой полной. Да. Но майор интересуется моими полномочиями, а я, как на грех, не успел забрать предписание на проверку. Не могли бы вы… Да. Минуту.

Гринчук протянул мобильник Гусаку:

– Вас.

– Слушает майор Гусак. Да. Да. Понял. Есть, товарищ полковник. Понял. Конечно. Да, завтра. Лично заеду. До свиданья, – участковый вернул телефон Гринчуку.

– Вы все поняли? – спросил Гринчук.

– Да.

– Что с предписанием?

– Я завтра заеду за ним в штаб.

– Возможно, – кивнул Гринчук, – но проверку мы проведем сейчас. Сразу и начнем. Где ключ от входной двери?

Гринчук взял у Трофимова ключ, закрыл входную дверь, а ключ спрятал в карман.

– А теперь – где Бортнев?

Увидев Бортнева, Гринчук замер.

– Отстегните его, – мертвым голосом приказал Гринчук.

Шкурпит метнулся вперед, доставая ключ от наручников. Снял наручники и отошел в сторону.

Гринчук помог Братку встать.

– Сильно досталось? – спросил Гринчук.

– Нормально.

– Что случилось?

– В пьяном состоянии напал на сотрудников, потом здесь оказал сопротивление. Удостоверение потерял тоже по пьяне, – с трудом сказал Браток.

Кровь из разбитых губ стекала по подбородку на куртку.

– Кто задерживал? – спросил Гринчук, не оборачиваясь.

– Сержант Шкурпит и младший сержант Гореев.

– Где его удостоверение?

– У него не было удостоверения.

– Я спрашиваю в последний раз – где его удостоверение?

Молчание.

– Они его выбросили в мусорник, – сказал Браток. – Мусора выбросили мусорскую ксиву в мусор.

Браток даже попытался засмеяться, но застонал и схватился за бок.

– Он был пьяный, мы никакого удостоверения не видели, – подал голос Гореев.

– Значит так? – обернулся к Гусаку Гринчук. – Это ваша версия?

– Так и было, – запнувшись на секунду, сказал Гусак.

Он уже понимал, что дело пошло не так, как хотелось, но менять что либо было поздно.

– Дайте мне рапорта сержантов и писульки свидетелей, – с ледяным спокойствием потребовал Гринчук.

Трофимов выбежал из комнаты и через несколько секунд вернулся. Когда он протягивал бумаги Гринчуку, руки дрожали.

– А теперь, – объявил Гринчук, забрав бумаги, – я объявляю официальную версию происходящего. Я, как начальник оперативно-контрольного отдела получил информацию о противоправных и коррупционных действиях сотрудников милиции. Участкового и сержантов патрульно-постовой службы. По моему личному распоряжению прапорщик Бортнев прибыл для сбора информации, но был избит. Была также…

Гринчук поднял вверху руку с бумагами.

– Была также предпринята попытка дискредитировать моего подчиненного. Вот с этих позиций мы и начнем работать.

Гусак достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Трофимов побледнел и прислонился спиной к стене. Сержанты стояли, глядя себе под ноги.

– Сходи умойся, – сказал Гринчук Братку и обернулся к Трофимову. – Обработай ему раны перекисью и что там у вас еще есть.

Браток что-то невнятно пробормотал и вышел в ванную. Лейтенант ушел следом.

– Вы, майор, идите к себе в кабинет, а я пока переброшусь парой слов с сержантами.

Гусак вышел.

Постоял секунду за дверью, в коридоре. Потом вошел к себе в кабинет и сел за стол.

Вот и все, подумал Гусак. Нарвались. Вот и все.

Послышался чей-то невнятный крик, потом наступила тишина.

Открылась дверь кабинета, и вошел Гринчук. Молча прошелся по кабинету, потирая ребро правой ладони. Половицы скрипели.

– Такие дела, майор, – сказал, наконец, Гринчук. – Еще сегодня утром у меня к тебе не было претензий. И еще сегодня утром ты мог не бояться за свою карьеру…

Гусак слушал, сосредоточенно крутя в руках шариковую ручку.

– У нас с тобой есть два варианта, – сказал Гринчук. – Всего два. Первый – ты сам пишешь рапорт на увольнение из органов. Сам. По состоянию здоровья. В этом случае я тебе гарантирую, что твой рапорт будет принят, и тебя просто уволят. Второй вариант, ты не хочешь писать рапорт, и я вынужден буду принять меры, чтобы ты вылетел из органов. В этом случае я тебе не гарантирую, что все пройдет гладко. И самое главное – я не угрожаю тебе. Я констатирую факты. Если мы договоримся – ты даже еще с месяц сможешь поработать, чтобы не связывать твой уход с этим эксцессом.

Гусак молчал

– Ты меня слышишь, майор? – спросил Гринчук.

Гусак кивнул.

– Что выбираешь?

Молчание.

– Не слышу!

– Первое, – хрипло произнес Гусак.

– Хорошо, – кивнул Гринчук. – Тогда сейчас ты сядешь тут и напишешь вместе со своим лейтенантом рапорта, из которых будет следовать, что два напившихся сержанта напали на старшего по званию, нанесли ему телесные повреждения, а вы, господа офицеры, этих двух сержантов задержали.

Гусак вздохнул обреченно.

– Пиши, майор!

Гусак достал из ящика стола лист бумаги, положил его перед собой.

– Пиши, майор, – повторил Гринчук. – Потом дашь списать лейтенанту. Я его тут по одному важному делу пошлю. Когда закончите с писаниной – звякнешь в роту ППС и дежурному по району, попросишь забрать засранцев.

В кабинет сунулся Трофимов.

– У Бортнева все нормально? – спросил Гринчук.

– Это… Ссадины залили, лицо вытерли, кровь остановили… Оружие и вещи вернули.

– Ладно, – кивнул Гринчук, – тебе майор потом все объяснит, а пока ты отправишься к вашему рынку и в одном из контейнеров лично, подчеркиваю – лично – найдешь служебное удостоверение прапорщика Бортнева. Тебе на все это – двадцать минут. Я жду.

Браток стоял в коридоре, потирая запястье правой руки.

– Как самочувствие? – спросил Гринчук.

Браток отвернулся.

– Не хочешь зайти к сержантам, поговорить? – спросил Гринчук.

Браток молча вошел в комнату, где несколько минут назад был прикован наручником к трубе. Теперь его место занимали сержанты. Их куртки, оружие, рации и остальное снаряжение было сложено аккуратной кучкой в углу комнаты. Лица были бледны, а Шкурпит еще и держался рукой за бок.

– Мне выйти? – спросил Гринчук.

Браток молча подошел к сержантам.

Гореев заскулил, а Шкурпит попытался отползти.

– Извините, – сказал, заглядывая в комнату Трофимов. – Откройте, пожалуйста, входную дверь.

Гринчук недоуменно оглянулся.

– Вы забрали ключ, – напомнил лейтенант.

– А, – Гринчук полез в карман. – У вас тут есть водка?

– Нету.

– Не ври.

– Нету, вчера допили, а сегодня…

– Ладно, на обратном пути – купишь бутылку. Две.

– Понял, – Трофимов убежал.

– Так мне выйти? – еще раз спросил у Братка Гринчук.

– На хрен, – сказал Браток.

Отошел в угол комнаты и поднял то, что осталось от его мобильника.

– Телефон разбили, сволочи…

– У тебя есть личные пожелания по поводу сержантов? – спросил Гринчук.

Браток помотал головой и вышел из комнаты.

Гринчук нагнал его на улице, возле подъезда:

– Подожди.

Браток остановился.

– С ними я разберусь, – сказал Гринчук.

– А какая мне разница? – Браток обернулся к подполковнику. – Мне разница какая? Я от этого перестану быть Братком? Я стану ментом, и меня не будут вот так вот мудохать ногами по лицу? Так они знали, что я мент, они ксиву видели, но все равно я для них не был человеком. Я им помешал девку прессовать, а когда они меня начали топтать, девка молча слиняла, чтобы не связываться. Понимаете? Понимаете?

Браток это «понимаете» выкрикнул, и парень, осторожно шедший по утоптанному скользкому снегу оглянулся на этот крик. Поскользнулся и сел.

– Понимаю, – сказал Гринчук.

– Ни хрена вы не понимаете, – сказал немного тише Браток, оглянувшись на парня, который как раз поднялся на ноги. – Ни хрена. Я не стал ментом, когда вы мне дали корочку. Мне показалось, что я стал ментом. И вам показалось. А на самом деле все стало даже хуже. Я раньше не лез никуда, где не мог справиться. Я мог подписаться за девку на дискотеке, но там все было просто – набил уродам рожи и все. А здесь…

К подъезду подошла старушка.

– Простите, – спросила она у Гринчука, – а участковый у себя?

– Он занят, – сказал Гринчук, – у него письменный экзамен.

– Экзамен? – изумилась старушка.

– Ага, – кивнул Гринчук. – Сочинение на заданную тему.

Старушка задумалась.

– А скоро он освободится?

– Сегодня – вряд ли.

– А мне быстро, – сказала старушка, – мне только про соседа сказать.

– Завтра, бабуля, завтра.

– Так они завтра не будут работать, они только два раза в неделю…

– Будут, бабуля, – заверил Гринчук. – Завтра – точно будут работать.

Старушка недоверчиво покачала головой, посмотрела на дверь подъезда, словно прикидывая, будут ее останавливать эти странные парни, если она все-таки пойдет к участковому.

– Ладно, – махнула рукой старушка, – потом зайду.

Гринчук обернулся к Братку:

– Надоело быть ментом? Решил к Гире вернуться?

– К Гире? А меня туда кто-нибудь возьмет? Кто-нибудь из пацанов со мной вообще базарить станет? Я ведь ссучился… И каждая падла своим долгом считает мне об этом сказать. Ссученный Браток. Ментам стучит. Знаете, сколько у меня корешей было? Знаете? А сейчас сколько осталось?

Браток засмеялся. Подсохшая, было, губа треснула, и на ней выступила капля крови. Словно темно-красная ягода.

– И всем на хрен не нужно, кто ты на самом деле, человек или дерьмо. Поменяют на тебе бирочку и ты вроде как изменился. Вот вы, Юрий Иванович, вы ведь сейчас все это решили со мной, потому, что у вас есть ксива и связи наверху. А если бы вы были просто прохожим, вон как тот или тот, – Браток махнул рукой на прохожих, – что бы вы смогли сделать? Что?

– Ничего, – тихо сказал Гринчук.

– То-то и оно, – выкрикнул Браток. – Есть корочка – вы все можете. Нет корочки – вы что, стали дерьмом? Вы же не изменились, только название поменяли. И я… Пока был Братком – был классным парнем, имел много друзей и подруг. А потом стал ментом и что? Я ведь им ничего не сделал.

– А ты полез к сержантам почему? – спросил Гринчук.

– Дурак потому что!

– А если бы ту девку прессовали не сержанты, а твои бывшие приятели – полез бы?

Браток промолчал.

– Подлез бы, – сказал Гринчук. – Полез бы, как миленький. И с сержантами ты сцепился потому, что почувствовал себя ментом.

– Нет.

– Хорошо, не ментом, но уже и не Братком. Понимаешь? Корочка тебя изменить не может, но ты бы ее и не взял, если бы сам не хотел. А на счет того, что мне не понять… – Гринчук потер мочку уха. – Я когда только в органы пришел, думал, что теперь все будет правильно. Шел уже после работы домой, а там в парке, зимой как раз, трое девку… Не знаю до сих пор, насиловать они ее хотели в сугробе, или просто ограбить. Я, естественно, бросился туда и схлопотал удар ножом. В сантиметре от печени. Все убежали. Девка тоже убежала. А я остался лежать в снегу. Минус двадцать, я в курточке и с дыркой… Лежал и молился, чтобы девка позвонила в милицию.

– Позвонила? – спросил Браток.

– Два раза… – усмехнулся Гринчук. – Меня священник нашел из церкви на кладбище, отец Варфоломей. Он там вечерком на лыжах катался.

– Так вот, как вы познакомились…

– Ага. А девку ту я нашел потом. Вышел из больницы и нашел. Пацанов тех троих искать не стал, а ее нашел. Спросил, почему она в милицию не позвонила. И знаешь, что она мне сказала?

– Не знаю.

– А она не знала, что я из милиции. Вот если бы я ей тогда сказал, то она позвонила бы, а так… Любит у нас народ милицию. И знаешь, что я решил после этого?

– Что?

– А я решил после этого, что больше не подставлюсь так. Никогда. И стал заниматься рукопашным спортом. И понял, что я не ради вот них, – Гринчук указал на прохожих, которые шли мимо по улице. – Я понял, что работаю ради себя. Что мне не важно, как оценивают меня эти, пострадавшие. И что мне наплевать на мнение начальства. Главное, чтобы я знал, что живу правильно. Правильно. И делаю правильные дела. И мне от этого хорошо, понимаешь? От этого, а не потому, что я мент, и что у меня есть ксива.

– А люди?

– Люди… Мне сегодня одна учительница сказала, что она сейчас своих учеников не любит. Она их жалеет. Всех.

– И вы жалеете, Юрий Иванович?

– Вот, я нашел, – закричал Трофимов, подбегая к Гринчуку. – Вот удостоверение.

Лейтенант заботливо обтер удостоверение рукавом куртки и протянул его Гринчуку.

Гринчук взял удостоверение, повертел в руке.

– Лейтенант, слетай к майору, возьми у него рапорт и принеси мне. Минута времени.

Трофимов исчез в подъезде.

Гринчук протянул удостоверение Братку:

– Берешь?

Браток посмотрел на удостоверение. Поднял глаза и встретил взгляд Гринчука.

Взял удостоверение и молча сунул его в карман.

Из подъезда вышел Трофимов, протянул бумагу Гринчуку. Тот бегло просмотрел рапорт, кивнул и спрятал его во внутренний карман.

– Майору передай, завтра я приду с проверкой. По полной программе, от порядка в помещении, до бумаг и встреч с лицами, состоящими на учете. До последней буквы. Понял?

– Понял.

– Свой рапорт о сержантах я подам сам. Майор пусть сейчас разбирается с ними как может. Я его уже предупредил о возможных вариантах.

– Хорошо, – сказал лейтенант.

– Вот хорошего, как раз, совершенно ничего и нет, – ответил Гринчук. – Свободен.

Лейтенант исчез.

– Поехали, Ваня? – предложил Гринчук.

– А участковый уже освободился? – спросила старушка, вынырнувшая откуда-то из-за угла.

– Уже, – кивнул Гринчук. – Можно заходить.

– Ага, – радостно закивала старушка, – а то сосед мой, Гришка, совсем совесть потерял.

– Может, в больницу заедем? – в машине спросил Гринчук.

– Заживет, – ответил Браток. – Все заживет.

Снова пошел снег. Быстро стемнело.

– В этом году настоящая зима, – сказал Гринчук.

– Снежная, – согласился Браток. – Куда поедем?

– А поедем мы сейчас с тобой в одно хитрое место, называется центром восстановления психических и духовных сил.

– Силы будем восстанавливать? – спросил Браток.

– Что-то типа того. Во всяком случае, постараемся поговорить с его хозяином. Ты, часом, с Альфредом Генриховичем Полозковым не знаком?

– Бог миловал, – ответил Браток. – Пусть с ним психи знакомятся.

Глава 8

Но вот психов как раз среди знакомых Альфреда Генриховича Полозкова практически не было. Или, если быть точным, среди знакомых не было официальных психов. Своих пациентов Альфред Генрихович предпочитал называть отдыхающими. Или нуждающимися в отдыхе. Ведь именно отдых они у Полозкова и получали.

Первоначально, еще в советские времена, Центр был задуман и построен как загородный пункт отдыха руководящих партийных и советских работников области. Посему здание было возведено недалеко от города в лесопарковой зоне, имело всего с десяток номеров, бассейн, зимний сад, баню, сауну и много чего еще, жизненно необходимого для отдыха руководящих работников.

Официально эта дача значилась в бумагах как спортивная база, к партии отношения вроде как бы и не имело, поэтому после победы демократических сил комплекс вначале стал коллективной собственностью, а потом частной собственностью Альфреда Генриховича Полозкова.

Естественно, он не стал создавать психиатрическую лечебницу. Лечение психов особой прибыли принести не может, решил Полозков, по этой причине Центр специализировался на двух видах услуг.

Первая – отдых и разрядка, так сказать, в стационаре. Клиент приезжал в Центр, селился в номере и жил там, в тишине и покое, столько, за сколько мог заплатить. Номера представляли собой нечто вроде отдельных квартир с кухней, столовой и жильем для обслуживающего персонала, хотя обслугу отдыхающий с собой мог и не привозить. Специалисты любых – это Альфред Генрихович подчеркивал всегда – любых профилей могли предоставить свои услуги в любое время суток.

Второй вид услуг оказывался амбулаторно. Все, кто считал, что нуждается в консультации психоаналитика или мгновенном расслаблении, а это были обычно обеспеченные дамы, приезжали в Центр, где с ними беседовали и, выражаясь прилично, близко общались. Это уже зависело от желания клиенток. На сколько это приносило облегчение, сказать было трудно, но давало изнывающим от безделья дамам возможность чем-то себя занять. Или развлечь.

Альфред Генрихович был готов на все ради клиентов. Просто на все. Даже на нарушение закона. Но в этом ему повезло не особенно. Одна такая услуга Полозкова попала в поле зрения Гринчука и привела к личному знакомству. Альфред Генрихович имел все шансы на то, чтобы сесть.

Но не сел, а преисполнился такого уважения к оперу, что неоднократно предлагал тому переехать в Центр на постоянное жительство с полным пансионом. А уж принимать Гринчука у себя в кабинете был готов в любое время. Специалистки Центра, как всегда при встречах с Гринчуком сообщал Альфред Генрихович, просто жаждут познакомиться с милиционером поближе.

Поэтому, когда Гринчук приехал в Центр, то уже через три минуты был приглашен в кабинет Полозкова. Еще пять минут понадобилось Гринчуку, чтобы объяснить Полозкову что именно от того требовалось.

Альфред Генрихович согласился не сразу. Он даже попытался что-то возразить, но Гринчук был неумолим.

– Поймите, – сказал Гринчук почти нежно, – я прошу об этом для того, чтобы свести до минимума риск для вас лично. И для ваших отдыхающих. А займет это все времени только с неделю. Самое большее.

Полозков очень не хотел соглашаться, ссылался на обязательства и свое реноме. Тогда Гринчук заметил, что именно реноме уважаемого Альфреда Генриховича сможет пострадать, если некоторые мужья узнают о том, какие именно услуги их жены получают в Центре… И пострадать может не только реноме.

Альфред Генрихович тяжело вздохнул и согласился. В конце концов, он всегда готов откликнуться на просьбу уважаемого Юрия Ивановича. Но он надеется, что Юрий Иванович…

– Надейтесь, – разрешил Юрий Иванович. – А пациент, ваш новый зам и новые работники, приедут в Центр, как я надеюсь, завтра. Сразу после обеда.

Гринчук попрощался и вышел.

Альфред Генрихович вызвал к себе секретаршу и кратко изложил свое распоряжение.

– Быстро вы, – сказал Браток, когда Гринчук вернулся в машину.

– У нас очень много работы, – сказал Гринчук. – Поехали сейчас в бабе Ире и Доктору. А потом у меня свидание в ресторане.

– Нина знает? – спросил Браток.

– Пока нет, – сказал Гринчук.

Когда они подъезжали к дому Ирины, Браток, молчавший перед этим, вдруг спросил:

– А вам, Юрий Иванович, нравится то, что вы задумали?

– А как ты полагаешь, Ваня, много на свете людей, способных отказаться от четырех миллионов долларов? – вопросом на вопрос ответил Гринчук.

На Ирину и Доктора упоминание о четырех миллионах особого впечатления не произвело.

– Понимаете, – сказал Доктор, – четыре миллиона долларов в моем возрасте не потрясают, а вызывают печальные размышления. Даже если мне достанется один миллион, то для того, чтобы его потратить, мне придется очень сильно напрячься. А это неизбежно отразится на моем здоровье.

Браток, маячивший в дверях комнаты, удовлетворенно кивнул и отправился на кухню, к братьям Кошкиным. С ними Браток чувствовал себя спокойным и защищенным от разных дурацких философских разговоров. Правда, Кошкиных немного взволновало разукрашенное и припухшее лицо Братка, но также быстро они и успокоились. Когда-то Доктор сказал, что Кошкины живут по принципу индийских философов – помощь не навязывают, но в просьбах не отказывают.

– Не нужно тебе о деньгах говорить, – сказала Ирина. – Ты не за деньги людям служишь. Не доведет тебя это до добра.

– Да? – переспросил Гринчук. – Не доведет… А что доведет? Праведная жизнь? Убили четырнадцать человек, среди них женщины и дети. Четырнадцать!

Ирина перекрестилась.

– И что? Мои нынешние работодатели решили, что все понятно, что не стоит гнать волну и осложнять жизнь своим приятелям, новым русским дворянам. И они так торопились прикрыть это дело, что даже чуть не прикрыли его до получения веских аргументов…

– Так ведь есть веские аргументы? – отметил Доктор. – Вы ведь сами сказали, что они есть.

– Есть, – согласился Гринчук, – но это все значит также, что ни я, ни Михаил им не нужны. Абсолютно. Им хватит господина Шмеля с товарищами.

– Ты, Юра, не психуй, – сказала строго Ирина. – Лучше возьми и уйди.

– Я-то могу уйти. Даже рапорта писать будет не нужно, – Гринчук взял с вазы баранку и с хрустом сломал ее в кулаке. – Я-то уйду. А Мишка? Что с ним делать?

– А что Миша? – сразу насторожилась Ирина.

– А его не отпустят. Он слишком опасен, как они считают. Ему же в армии мозги кодировали, помните? Он ведь до сих пор не помнит, как его звали на самом деле, откуда он родом и осталась ли у него семья. Не помнит… И он может сорваться в любой момент… А остановить его могу только я, только мне отдал Полковник код, который может выключить у Михаила боевой режим. Меня отпустят, если что. А Мишку…

– Как-то вы, Юрий Иванович, смотрите на все слишком печально. Веселее нужно быть, – опасливо покосившись на замершую Ирину, сказал Доктор. – Вот, помню, был у меня случай…

– Меня уже предупреждали, – сказал Гринчук.

Доктор осекся и снова оглянулся на Ирину.

– А эти деньги… – медленно, словно во сне, спросила Ирина, – эти твои четыре миллиона, они помогут Мише?

– Я смогу ему помочь, – решительно сказал Гринчук. – Врачей найму, отвезу за границу, найму здесь кучу народа, чтобы они нашли его родных. Выверну армейские архивы, чтобы вытащить на свет божий тех уродов, которые у него в голове копались.

Ирина встала из-за стола и вышла на кухню.

– Это очень большие деньги, Юрий Иванович, – сказал Доктор. – Они могут убить. Когда мы жили в Норе, я ведь никогда не воровал, извините, ценные вещи. Только еду и выпивку. Еще что-то из одежды. А золото или кошельки – за это могли просто убить. А эти четыре миллиона долларов… Да их вообще, может, уже нет в городе. Вы же…

– Они в городе. Они где-то в городе. Их взяли трое похитителей, потом поехали на завод, где держали Липского и там погибли. Денег при них не нашли. Выходит, что спрятали они доллары где-то по дороге, – Гринчук постучал по столу ребром ладони. – И эти деньги можно найти. Нужно. И на них мы сможем сделать все – вылечить Михаила, купить Нине новый клуб, а не тот подвал, который сейчас у нее, даже вашу мечту можно осуществить, Доктор.

– А у меня есть мечта? – удивился Доктор. – И какая же?

– Хотите снова стать врачом?

Доктор замер, потом медленно вытянул руки перед собой, растопырил пальцы:

– Видите, Юрий Иванович?

Пальцы дрожали. Сильно.

– Я когда-то был неплохим хирургом, Юрий Иванович. Но сейчас если я возьму скальпель в руки, то стану убийцей.

– А не нужно оперировать. Вы сможете консультировать, ставить диагноз. Я вам смогу купить, если захотите, клинику. Мы даже восстановим ваш диплом врача.

Доктор улыбнулся.

– Вы ведь этого хотите? – спросил Гринчук.

– Мечта… То, что вы мне предложили – это не мечта. Это несбыточная мечта… Тем более что вы можете и не найти этих денег.

– Но поискать можно?

– Можно, – кивнул Доктор.

В комнату вошла Ирина, поставила на стол чайник.

– У нас где-то был коньячок, – сказал Доктор.

– Нету для тебя коньяка, – отрезала Ирина. – Попьешь чаю и пойдешь спать. Завтра нам на работу ехать, нужно отдохнуть.

– Вот видите, – развел руками Доктор, – за нас уже все решили.

– Ты обещаешь, что Михаилу поможешь? – строго спросила Ирина.

– Да, – кивнул Гринчук и встал из-за стола. – Мне пора. За вами завтра задет или Браток, или Михаил. Надеюсь, он завтра уже вернется. До свидания.

– До свидания, – Доктор помахал Гринчуку рукой.

Окликнув Братка, Гринчук вышел из квартиры и сбежал по ступенькам, не дожидаясь лифта. Было мерзко на душе. Хотелось принять душ, чтобы хоть как-то избавиться от ощущения грязи на теле.

Ты обещаешь? Да. Обещаешь? Да. Обещаю. Помогу. Так или иначе. Вот сейчас закончим с этим делом, если повезет, останемся живыми, а вот тогда…

Обещаю.

Вышел Браток.

– Ты домой? – спросил Гринчук.

– Не знаю, – пожал плечами Браток.

– Пойди поспи, – Гринчук натянул на руки перчатки, – тебе нужно отдохнуть. Даже можно выпить немного.

– Ага.

– Нет, серьезно. Нам придется с завтрашнего дня…

– Я смогу.

Снег валил сплошной стеной, бесконечным покрывалом, которое кто-то прял наверху и спускал на землю. На что он наделся? На то, что удастся прикрыть грязь и уродство? Что люди увидят, как это красиво и перестанут гадить и подличать?

Гринчук наклонился и зачерпнул снег. Поднес его к лицу. Красиво.

– Так значит, деньги будем искать? – спросил Браток.

Гринчук стряхнул снег с руки.

– Да. Будем. Искать. Деньги. А что?

– Ничего, – пожал плечами Браток. – Нам, татарам, все равно, что отступать – бежать, что наступать – бежать. Найдем – разбогатеем. Не найдем – живыми останемся.

– Может быть, – в тон ему добавил Гринчук.

– А что там, кстати, сказали о Громове?

– Самоубийство. Как и предполагалось.

– А вы все еще…

– Уверен, что это не так, – кивнул Гринчук.

– Зачем его мочить?

– Вот это интересно. Очень. Ты, кстати, – оживился Гринчук, – обратил внимание на то, чего мы не нашли у Громова?

– Не знаю… А чего?

– А того, чего нет и у тебя сейчас, – сказал Гринчук.

– Чего? Мобильника?

– Угадал. Мы ведь мобилу у Громова видели на Новый год. Так?

– Так.

– А у мертвого ее не было. Мы не нашли, и насколько я понял, никто ее не нашел. И никто не обратил внимания.

– И что? – снова спросил Браток.

– Почему пропал телефон? Кто-то унес? Зачем? Я еще с ночи зарядил человечка проверить, где подключен телефон Громова, чтобы посмотреть его звонки.

Гринчук снова зачерпнул снегу, слепил снежок и запустил его в столб. Промазал.

– Не зарегистрирован нигде телефон на Громова. Получается, что на чужое имя телефончик оформлялся. И кто-то очень не хотел, чтобы мы узнали, кто именно звонил Громову,и кому именно звонил он.

– Так я не понял, – Браток тоже наклонился, слепил снежок и бросил его в столб. – Попал. Я не понял, мы ищем деньги, или убийцу Громова?

– А это время покажет, – сказал Гринчук. – Время – покажет.

– Время – покажет, – в это же самое время, секунда в секунду произнес Полковник.

Вообще, жизнь устроена так, что очень многие вещи происходят либо одновременно, либо полностью друг друга повторяют. Весь тот объем совпадений, которые происходят с людьми просто нельзя объяснить собственно совпадениями

Например, когда Братка ударили ногой по печени, у Полковника случился новый приступ боли. Он, возможно, удивился бы совпадению, но о проблемах Братка просто не знал. Не задумывался даже.

А вот о том, как поведет себя Гринчук, Полковник думал. И даже делился своими соображениями с Владимиром Родионычем. И соображения эти касались не только Гринчука.

– А секретарша ваша, Владимир Родионыч, большая стерва, – сказал Полковник. – А я все ломал голову, почему она не вызывает у меня положительных эмоций.

– И чем вам не нравится Инга?

Владимир Родионыч отставил в сторону стакан в подстаканнике. Подстаканник был массивный, серебряный. От чая шел пар. Инга чай только что принесла. И буквально секунду назад закрылась за Ингой дверь кабинета.

– Я понимаю верность… э-э… хозяину.

– Шефу, – подсказал Владимир Родионыч.

– Спасибо. Шефу. Я понимаю мораль, нравственность и непокобелимость, извините за выражение, и сам приветствую такие качества в женщинах вообще и в секретаршах в частности. Но донести шефу о попытках представительного мужика назначить свидание… – Полковник развел руками.

– Что же здесь такого плохого?

– Не хочется принимать ухаживания – срази мужика отказом. Хочешь принять ухаживание – соглашайся и не умничай. Но прийти к шефу и сообщить, что целый подполковник милиции назначает свидание, что она, в принципе, не против, и только уточняет, что именно шеф хотел бы, чтобы на этом свидании выяснила его секретарша… Стерва эта ваша Инга. Стервиссима! Кстати, если надумаете увольнять, скажите мне.

– Зачем?

– Приглашу к себе на работу.

Владимир Родионыч засмеялся, помешал серебряной ложкой чай в стакане:

– Такая стервоза нужна самому. Вот как бы иначе мы с вами узнали, что подполковника Гринчука заинтересовала вдруг сумма в четыре миллиона долларов?

– Со временем бы узнали.

– Со временем! – поднял палец Владимир Родионыч. – И еще не известно, с каким временем. А время это такая странная штука, которая может вдруг исчезнуть. Его вдруг может не хватить. Вы обратили внимание на то, каким подавленным выглядел Гринчук на совете?

– Обратил, – кивнул Полковник. – Но я помню, каким убедительным он выглядел пропойцей целых три месяца. Гринчук вообще умеет выглядеть.

– Вы полагаете, он притворяется?

– А вы полагаете, что я могу что-то полагать? – спросил Полковник. – Это – Гринчук. И этим все сказано.

– Вы как-то уж совсем его демонизируете, – укоризненно покачал головой Владимир Родионыч. – Гринчук, извините, обычный мент. Толковый. Может быть даже, толковее многих. Но не более того. И мы превосходно можем…

– Да, – снова кивнул Полковник, – мы можем, например, установить за ним наблюдение. У вас есть ненужные наблюдатели?

– Наблюдателей он бить умеет, – не мог не согласится Владимир Родионыч, – но в ситуации действительно сложной, как в случае с Липскими, ничего сверхъестественного он продемонстрировать не смог. Разве что подстрелил киллера, который, по большому счету, и киллером-то не был. Липского нашли обычные уголовники. А этого охранника вычислил Шмель.

– Но тот же Шмель настаивал, чтобы отдел Гринчука продолжал работать. И это не смотря на личный конфликт.

– Да никто и не собирался увольнять Гринчука. Мы просто немного пересмотрели свое к нему отношение и пришли к выводу, что быть таинственным и резким вовсе не значит быть эффективным и неотразимым, – Владимир Родионыч отпил чаю. – И все-таки остается вопрос о четырех миллионах. Я не вижу возможности их найти. Разве что случайно.

– Но Гринчук почему-то заинтересовался ими, и даже зачем-то решил поухаживать за вашей стерветаршей.

– За моей Ингой, – поправил Владимир Родионыч. – Не знаю, как там на счет ухаживания, знаю только, что был разговор о ресторане.

– Ну, Инга доложит потом, – уверенно произнес Полковник. – Я не расслышал, вы ей дали разрешение только на ресторан, или еще и на постель?

– Она взрослый человек и сама решит…

– Что нужно ее шефу, – закончил Полковник. – Но ведь какие-то предположения у вас уже есть?

– О постели?

– О том, почему Гринчук озаботился деньгами. И как он надеется их найти. И, заодно, если он действительно решил искать клад, как мы должны на это реагировать? Деньги, если быть точными, принадлежат теперь Леониду Липскому.

Владимир Родионыч не ответил, пока не допил чай.

Полковник ждал.

Владимир Родионыч отставил пустой стакан. Провел ладонью по крышке стола, словно стирая невидимые крошки. Побарабанил пальцами.

– Я могу ему запретить, – сказал, наконец, Владимир Родионыч, – хотя прекратит он или нет – вопрос спорный. Я могу вмешаться после того, как он найдет…

– Если он найдет, – поправил Полковник.

– После того, как он найдет, – повторил Владимир Родионыч. – Но не знаю, чем обернется это мое вмешательство. Я все больше ощущаю себя человеком, выпустившим джина из бутылки.

– Бросьте, Владимир Родионыч! Он же обычный толковый мент. Всего лишь.

– Нехорошо иронизировать над председателем совета. Главное на сегодня – совет решил прекратить дело о похищении. Все действительно понятно. А Гринчук пока может заниматься тем, чем хочет. Хотя я думаю, что вряд ли у него что-то получится.

– Время покажет, – сказал Полковник.

Что именно должно было показать время – сказать было трудно. В двадцать один ноль-ноль, например, время показало, что и Гринчук и Инга одинаково точны.

Ко входу в «Космос» они прибыли одновременно.

Цветов Гринчук не принес.

– Добрый вечер, – сказал Гринчук, пожимая протянутую для поцелуя руку.

Выглядел это жест, естественно, нелепо, Инга, осознав это, руку высвободила несколько резче, чем полагалось воспитанной даме.

– Прошу в кабак, – сказал Гринчук.

У него начала болеть голова. От позавчерашней шишки боль толчками распространялась по всей голове, концентрируясь, однако, больше у висков.

Инга вошла в ресторан, молча скинула пальто на руки Гринчука и отошла к зеркалу.

Гринчук сдал вещи в раздевалку и, не оглядываясь, двинулся в зал. Инга пошла следом.

Губы ее были крепко сжаты.

Столик был забронирован, метр проводил Гринчука к нему. Гринчук оглянулся на Ингу, ухмыльнулся, но все-таки дождался ее, и придержал стул, когда она садилась. Потом сел сам.

Ансамбль на сцене наигрывал что-то неопределенное.

Подошел официант и зажег свечу. Положил перед Ингой и Гринчуком по экземпляру меню.

– Что будете есть? – спросил Гринчук.

– Я не голодна, – несколько холоднее, чем то разрешали правила хорошего тона, ответила Инга.

– А зачем тогда мы пришли в кабак?

– Потому что вы меня пригласили, – сказала Инга.

– И потому, что шеф не запретил, – добавил Гринчук.

В глазах Инги сверкнуло что-то такое, что Гринчук чуть было не пригнулся, словно от пули.

– Вы ведь сообщили шефу о моем приглашении?

– Да, – сказала Инга.

– И продали меня с потрохами по поводу четырех миллионов долларов?

– Да.

– Он очень удивился?

– Нет.

Подошел официант.

– Погуляй, пока, Коля, – сказал Гринчук, и официант ушел.

Инга холодно рассматривала Гринчука.

– А чего это вы на меня так недовольно смотрите? – спросил Гринчук. – Будто это не вы меня, а я вас сдал? В чем обида?

– В вашем поведении, – сказала тихо Инга.

Тихая ярость шла ей необыкновенно. Мужики с соседних столиков поглядывали в ее сторону все с большим интересом.

– В моем поведении? – удивился Гринчук. – Это значит я, как сука, бегаю стучать?

– Как стерва, – поправила Инга.

– В смысле?

– Полковник выразился обо мне, как о стерве.

– Он слабо разбирается в реалиях конкретных пацанов. Начать доносить – это значит ссучиться. А доносчик, соответственно, сука.

– К тому же звучит оскорбительнее, – Инга позволила себе чуть улыбнуться.

– Конкретнее звучит. Конкретнее, – сказал Гринчук.

– Вы знали, что я сука и, тем не менее…

– Пригласил вас в кабак.

– Да.

– Это все очень просто, милая моя Инга. Я вас пригласил для того, чтобы сделать вам предложение.

– Я не собираюсь замуж.

– А я и не предлагаю. С вами дружить, Инга, все равно, что с коброй в одной постели спать.

Это казалось невозможным, но Инга все-таки похорошела еще больше.

Кавказец за соседним столиком пробормотал что-то по-своему и уронил вилку. Подозвал к себе официанта и что-то начал ему говорить, не сводя взгляда с Инги. Официант кивал и записывал.

– Сразу хочу вас предупредить, – улыбка Гринчука была широкой и искренней. – Вы меня не возбуждаете. Трахнуть вас я, наверное, смог бы, но без особого желания. Так, на голой технике.

Кавказец за соседним столиком опрокинул на пол бокал. Зазвенело стекло, но Инга не отвела сияющего опасным светом взгляда от Гринчука.

– Вы должны были понять, что я собрался найти пропавшие деньги. Вы это поняли и донесли своему шефу. Теперь шеф будет думать, я вправду собрался искать деньги, или удумал чего-то другое. Например, трахнуть его стерву.

– Тогда уж суку, – напомнила Инга.

К столику подошел официант с подносом:

– Извините пожалуйста, вам просили передать вот это…

На подносе стояла бутылка вина и букет роз.

– Хорошее вино, – оценил Гринчук. – Будем пить?

– Это, как я понимаю, только мне, – сказала Инга.

– Да, вам, – подтвердил официант. – От кавалера из-за соседнего столика. В знак преклонения перед вашей красотой.

– Любезнейший, – произнесла Инга тоном наследной принцессы, – передайте кавалеру из-за соседнего столика, пусть он это вино вместе с букетом засунет себе в жопу.

Официант подноса не уронил. Удержал, но из последних сил. Затравленно оглянулся на кавказца. Подошел к нему и что-то сказал. Кавказец угрюмо кивнул.

– А ведь не дословно воспроизвел, ярыжка чертов, – заметил Гринчук. – слепил что-то вроде, дама не приняли.

Инга молча встала из-за стола, подошла к несчастному кавказцу, наклонилась и внятно, так, что, по-видимому, услышали все за столиком, что-то сказала.

Вернулась на свое место, оставив позади живописную композицию из окаменевших изваяний.

– Вернемся к нашей суке, – сказала Инга.

– В порядке констатации факта, – предупредил Гринчук, – вы необыкновенно красивы.

– Я знаю.

Кавказец что-то закричал, вскочил и вышел из зала.

– Испортили сыну гор праздник, – сказал Гринчук. – Ну, как вы не понимаете, что ваша красота – народное мужское достояние.

– Я лесбиянка, – холодно произнесла Инга.

– Не врите. Так обламывать мужика может только много повидавшая гетеросексуалка, извините за выражение.

– Гетеросексуальная сука, – сказала Инга.

– И стерва, – сказал Гринчук. – Вы хотите заработать денег?

– Четыре миллиона долларов? – спросила Инга.

– Обойдетесь и меньшей суммой. Мне нужно будет делиться со многими.

– Тогда сколько?

– Вот вы уже и торгуетесь, – улыбнулся Гринчук.

– Именно торгуюсь.

– Сто тысяч.

– Пятьсот.

– Но вы же не знаете, что я попрошу.

– За пятьсот тысяч вы можете попросить все, что угодно.

– Но вы же лесбиянка?

– Я гетеросексуальная и много повидавшая. Сука и стерва.

Гринчук поаплодировал.

– Поскольку я не стану у вас просить всего, то ограничимся суммой в двести пятьдесят тысяч долларов. За эту сумму вы будете держать меня в курсе всего, что будет касаться похищения Липского и пропавших денег.

– И деньги я получу только после того, как вы найдете четыре миллиона? Если найдете.

– Все мы рискуем, – сказал Гринчук. – Вы рискуете не получить деньги, я рискую потерять жизнь – по-моему риски распределены равномерно.

– А что я скажу шефу о нашей сегодняшней встрече?

– Скажете все, как было. И даже то, что я вас вербовал. Меня в детстве учили, что лучше всего говорить правду.

Инга позволила себе искреннюю улыбку:

– Шеф все равно не поверит.

– Именно. Именно, – заключил Гринчук. – А пока он будет прикидывать, что на самом деле за этим скрывается, я найду деньги.

– Договорились, – сказала Инга.

– Будем обмывать? – спросил Гринчук.

– Ни в коем случае. А то вы потом еще предложите трахнуть меня на голой технике, без особого желания.

Гринчук встал первым, помог подняться Инге. Подозвал жестом официанта и сунул ему купюру – за понесенные моральные убытки.

В холле Гринчук получил свою куртку и пальто Инги, помог ей одеться.

– Замечательный получился вечер, – сказала на крыльце Инга. – Бодрящий.

– Вас подвезти? – предложил Гринчук.

– У меня своя машина, – ответила Инга.

– Да… – печально констатировал Гринчук, – любви к себе я вам внушить не смог. Может, чем-нибудь могу компенсировать…

Откуда-то из-за снежных хлопьев вдруг вынырнул давешний кавказец. Гринчук успел заметить у него в руке нож, даже бросился на перехват, но Инга его оттолкнула.

Оказалось, что Инга женщина не только красивая, но и быстрая. Она не только успела остановить Гринчука, но и кавказца встретила вовремя.

Нож отлетел куда-то в сторону, кавказец, прежде чем упал навзничь, получил несколько ударов в наиболее чувствительные части тела. Последние три-четыре удара, мысленно отметил Гринчук, были уже лишние.

Инга глубоко и резко выдохнула воздух:

– Фу. Стало значительно легче. Значительно.

Кавказец лежал и не шевелился.

Ошалелый швейцар топтался на крыльце за спиной у Инги, пытаясь понять, что нужно делать – вызывать милицию или «скорую».

– Затащите красавца в тепло, – посоветовал Гринчук. – Замерзнет.

Швейцар торопливо спустился с крыльца, подхватил пострадавшего подмышки и потащил его в ресторан.

Голова кавказца безвольно моталась, а ноги прочертили в снегу борозду.

– А я все удивлялся, почему Владимир Родионыч ходит без охраны, – снова улыбнулся Гринчук. – А я здорово рисковал в ресторане.

– Солдат ребенка не обидит, – сказала Инга и, не прощаясь, ушла.

– Так то – солдат, – проворчал Гринчук. – И то – ребенка.

Посмотрел на часы. Оставалась еще пара дел.

А вот у Геннадия Федоровича дел уже не было. Во всяком случае, он так думал. Собственно, дел с самого утра почти не было. Казино и ресторан уже были готовы давно, и нужно было только устраивать открытие. Можно было устраивать открытие, но почему-то не хотелось. В голову лезли смутные подозрения и опасения. Он уже как-то собирался открыть именно это казино и именно этот ресторан. И чуть не поплатился жизнью. И загремел на три месяца в дурку.

Все дела, которые выполнял Геннадий Федорович уже который день, сводились к ожиданию неприятностей. Он не знал каких. Не представлял себе, с какой стороны эти неприятности нагрянут. Но отчего-то был уверен, что неприятности непременно будут. И очень важно будет их не преодолеть, а просто пережить. Очень важно. И трудно. Чертовски трудно.

Гиря сидел у себя в кабинете и смотрел на стрелки настенных часов.

Секундная стрелка легко скользила по кругу, наматывая время. Она суетилась, минутная и часовая стрелка от этой суеты выглядели спокойными и медлительными, но именно секундная стрелка делала циферблат живым.

К Мехтиеву Гиря так и не поехал. Саня позвонил, но Гиря сослался на то, что болит брюхо. Мехтиев посочувствовал, но не настаивал.

Сане Гиря не верил. Боялся и не верил. И ничего не мог поделать. Это раньше, когда был жив Андрей Петрович, Гиря мог смотреть на Саню несколько свысока, зная, что Андрей Петрович, если что, отмажет.

Покойный Андрей Петрович. И грохнули его люди Мехтиева. И получается, что самого Гирю спасли люди Мехтиева. Но легче от этого не становилось. И любви к Мехтиеву это не прибавляло.

Минутная стрелка наконец доползла до шестерки, а часовая до середины между десятью и одиннадцатью. Можно уходить домой. Хотя, можно было вообще не приходить.

Гиря посмотрел на бутылку водки, стоящую на столе перед ним. Даже пить не хотелось. Абсолютно. Пора уезжать.

Охрана тоже ждала, когда Гиря уедет. Охране не нравилось сидеть и ждать шефа под дверью кабинета. Раньше, до проклятых летних разборок, в которых погибло столько пацанов, Гиря жил значительно веселее. Веселее, соответственно, было и охране.

Сломался Гиря, шептались пацаны. Айзеры Гирю прижали. Вон как на рынках да на «стометровке» потеснили Гирю.

Пацаны шептались, но не спорили. Нужно ждать – подождем. Уходить от Гири тоже не спешили, справедливо полагая, что Гиря еще может прийти в себя, и тогда предателям не поздоровится.

Охранники, сидя в вестибюле, ждали. Ждали, когда Гиря спустится вниз. Но вместо этого кто-то постучал в дверь. Уверенно так постучал, по-хозяйски.

– Кто там? – спросил охранник и открыл окошко.

Что именно ему ответили с улицы, остальные пацаны не поняли, но охранник отшатнулся от двери и торопливо отодвинул засов. В холл вошел Гринчук.

Его все узнали сразу.

– У себя? – спросил Гринчук.

– Это… – растерянно протянул охранник.

Взмаха руки Гринчука никто не заметил, но охранник отлетел в сторону и упал.

– У себя? – повторил свой вопрос Гринчук, обращаясь к следующему охраннику.

– Да, – быстро ответил тот, не уточняя, кто именно интересует Зеленого.

Гринчук прошел через вестибюль к лестнице, остановился и очень мягко сказал, ни к кому особо не обращаясь:

– Не нужно звонить наверх.

Охранники звонить не стали. Они сидели и ждали. Ушибленный охранник попытался что-то сказать возмущенно, но ему еще раз сунули в рыло, и он замолчал.

Охранник, сидевший в приемной, возле самого кабинета, честно попытался остановить непрошеного гостя. То ли охранник был совсем тупой, то ли действительно не узнал Зеленого.

На грохот опрокинутого кресла в приемную вышел Геннадий Федорович.

– Здравствуй, Гиря, – сказал Гринчук.

– Привет, – ответил Гиря.

Охранник выбрался из-под кресла и медленно перебрался к выходу из приемной.

– Я ведь тебе говорил, чтобы ты не лез к Нине, – сказал Гринчук.

Лицо Гири стало удивленным.

– Я тебе говорил, чтобы ты оставил в покое ее клуб?

Гиря пожал плечами неопределенно.

– Говорил, что у тебя могут начаться проблемы? – спросил Гринчук.

– Слушай, Зеленый… – пробормотал Гиря.

– Поехали, покатаемся, – приказал Гринчук тоном, не терпящим возражения.

– Поехали, – Гиря выглядел растерянным. – Я все равно уже собирался ехать домой.

– В моей машине поедешь.

Охранники на всякий случай отошли в сторону, когда Гринчук спустился в вестибюль. Недоуменными взглядами проводили Гирю.

– Поедете за мной, – приказал на ходу Гиря.

Три охранника и водитель выбежали за ним на улицу.

Они видели, как Гиря сел в «джип» Гринчука. Когда «джип» тронулся с места, «мерс» Гири тронулся следом.

– Чего это Зеленый на шефа наехал? – спросил водитель.

– У его бабы, Нинки – помнишь? – кто-то гранату в клубе рванул. Шеф вчера уже пистон вставлял Сане Скоку.

– И теперь Зеленый, типа, приехал предъявить это Гире, – добавил второй охранник.

– А че, это наши гранату рванули?

– А хрен его знает. Зеленый думает, что наши.

«Джип» немного попетлял по городу и остановился возле «Кентавра». Гринчук и Гиря вышли из машины и вошли в клуб. Минут через десять вышли наружу, снова сели в машину.

– А откуда у мента такая тачка? – спросил водитель.

– Не знаю. Зеленый как заделался подполковником, так стал крут немеряно. И тачка у него крутая, и в доме живет в том, на проспекте.

«Джип» остановился возле дома Гири.

Гиря вышел из машины, что-то, охранники в «мерседесе» не смогли разобрать что именно, сказал. Аккуратно прикрыл дверцу.

«Джип» уехал.

Гиря стоял возле подъезда, дожидаясь, пока подъедет его «мерс». Охранники вылетели из машины.

– Что-то случилось? – демонстрируя озабоченность, спросил один из охранников.

– Найдите мне Скока и привезите завтра утром в клуб. Я приеду часам к десяти. Его вы привезите к восьми и немного обработайте. Без крови и переломов, но так, чтобы к моему приезду он уже был готов к беседе. Козел недоделанный.

Гиря еще минуты две перечислял недостатки Сани Скока, вдумчиво анализируя его привычки и наклонности. Высказал ряд предположений о непростой дальнейшей судьбе урода. И закончил свой монолог мыслью о том, что если завтра по какой-то причине Скок не окажется в клубе, то спросит он, Гиря, со своих нынешних слушателей.

– Твою мать, – подвел итог один из охранников, когда Гиря ушел к себе домой.

Остальные с ним согласились. Было высказано предложение, не откладывать на завтра то, что лучше сделать сегодня. Предположение было принято единогласно.

За Скоком решили съездить немедленно. В конце концов, привезти его можно и сейчас, а обрабатывать начать, как требовал шеф, с восьми утра.

Уже в «мерсе» кто-то из охранников заметил, что Гиря чисто и конкретно стал таким, как был до дурки. С охранником, в натуре, согласились все. Такой Гиря был не то, чтобы приятным, но, типа, понятным. И это, чисто, успокаивало. В некотором роде.

Гиря, как ни странно, выглядел после разговора с Гринчуком намного более уверенно, чем до него.

Дома, прежде чем принять ванну и лечь спать, Гиря позвонил Мехтиеву.

Садреддин Гейдарович не спал. Звонку Гири даже, вроде бы, обрадовался.

– Здравствуй, дорогой!

– Привет, Саня. Ты помнишь, что говорил о выкупе?

– А что я говорил о выкупе? – спросил Мехтиев.

– Ты говорил, что сам готов заплатить выкуп. Помнишь?:

– Помню, дорогой, а как же!

– А ты знаешь, сколько просили за пацана, которого ты отвез бесплатно?

– Да какая разница, Гена! Жизнь человеку спасли, хорошее дело сделали.

– Да? – переспросил Гиря. – Тогда ты мне должен, Саня. Согласен?

– Какой разговор! Конечно. Сколько там нужно было денег?

Геннадий Федорович улыбнулся своему отражению в зеркале.

– Четыре, Саня. За пацана просили четыре.

Зависла пауза.

– Слышал, Саня? Четыре.

– Четыре чего? – спросил Мехтиев несколько напряженным голосом.

– Четыре миллиона долларов, Саня. И знаешь, что самое главное? Их ведь те козлы получили. С трупов забрали. А при них этих бабок не нашли.

– Четыре миллиона баксов, – сказал без выражения Мехтиев.

– Ты ведь там был раньше всех. Я туда не приезжал, тебе сразу перезвонил. Помнишь?

– Помню, Гена.

– Я не жадный, Саня, совсем не жадный. Мне хватит двух миллионов, половины. Ты сам сказал, что готов конкретно заплатить, сколько они потребуют. Два миллиона баксов, Саня. Два миллиона. За базар нужно отвечать.

– Гиря…

– И не начинай базара, Саня. Я прямо сейчас свяжусь с нужными людьми, и если со мной что-то вдруг произойдет – ответишь ты. Понял?

Мехтиев понял. И даже возражать не стал. Его действительно никто не заставлял предлагать свои услуги. И действительно выходило так, что он мог забрать себе все деньги.

Мехтиев отбросил в сторону телефон и выругался. Телефон на пол не упал, его подхватил на лету Али.

– Что случилось, Садреддин Гейдарович? – спросил Али.

Но внятно ответить Мехтиев смог только минут через пять.

Али выслушал новую информацию невозмутимо.

– Что будем делать? – спросил Мехтиев.

– Гирю трогать нельзя, – сказал Али.

– Сам знаю, – Мехтиев привычным жестом достал из кармана четки. – Сразу повесят на меня. И заставят ответить.

– Деньги тоже платить нельзя, – сказал Али.

– Конечно, иначе все подумают, что я не просто услугу оказывал уважаемым людям, а решил на них заработать. И обидятся.

Мехтиев не представлял себе, чем именно для него может это обернуться, но ясно понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. И уж, во всяком случае, с мечтой о входе в высшее общество можно будет распрощаться.

Четки постукивали. Али молчал.

– Нужно найти деньги, – сказал Али.

– Как?

– Эти трое, которые нашли мальчишку. Люди Гири… Они ведь там были до вашего приезда.

– Да.

– И могли все обыскать.

– Да.

– Нужно их прижать. Пусть колются. Если они забрали деньги – пусть вернут. Если денег не было – они наше алиби.

Мехтиев спрятал четки в карман.

– Посылай людей. Найти этих… – Мехтиев пошевелил пальцами.

– Батона, Рогожу и Брюлика, – подсказал Али.

– Правильно. Найти и привезти сюда.

– Может, лучше на дачу? – предложил Али.

– Лучше на дачу, – согласился Мехтиев.

Поиски начались через полчаса. И шли до утра. И не дали ни каких результатов. Брюлик, Рогожа и Батон словно в воду канули.

С вечера их видели.

Их видели и вчера. Видели их целый день. Пацаны гуляли, так что свидетелей этого разгула было много, в большинстве кабаков города.

Последнее по времени пристанище троицы удалось обнаружить быстро.

Это был ночной клуб, славившийся богатым выбором наркоты и дешевых девочек.

Как сообщил вышибала из клуба, а это сообщение потом подтвердили бармен и официантки, все трое пришли часов в девять, хорошо выпили, сняли штук шесть девчонок и устроились вроде как надолго.

Но около одиннадцати часов вечера к ним подрулил какой-то чернявый парень, что-то сказал, и все трое вышли, оставив на столике выпивку и порошки. Девки их подождали, а потом разошлись, поделив добычу по честному.

Самое обидное заключалось в том, что люди Мехтиева появились в этом клубе всего через полчаса после исчезновения Брюлика, Батона и Рогожи.

Так что поиски прошли безрезультатно, если не считать того, что весь город узнал – трех пацанов Гири ищут люди Мехтиева. Зачем – это был вопрос. То, что именно эти пацаны нашли похищенного богатенького мальчишку знали многие. Скромность и молчаливость в список достоинств Батона с приятелями не входили.

Но, как показала ночь, терпение и мужество там тоже не значилось.

Пацаны собирались конкретно провести ночь. Но когда к ним подкатил какой-то цыганенок и сказал, что их на улице ждут, поднялись и вышли все втроем. Им сказали, что подъехал к лубу чуть ли не сам Гиря и горит желанием пообщаться с ними лично. Сколько пацаны ни успели принять за почти двое суток, но вниманием Гири пренебрегать они не стали.

Но принятое за почти двое суток свое действие все-таки на них оказало.

Машина, к которой их подвел цыганенок, оказалась микроавтобусом. На трезвую голову никто из пацанов не поверил бы, что в нем может быть сам Геннадий Федорович. Но то – на трезвую голову.

Не рассмотрев ничего в темном салоне через замерзшие окна, Батон, Брюлик и Рогожа подошли к двери. Из снежной темноты у них за спиной появилась темная фигура и трижды взмахнула рукой.

Потерявших сознание пацанов сложили в микроавтобус и увезли.

Пришли они в себя достаточно быстро. Метод приведения в чувство был выбран безотказный, хотя и несколько жестокий. Вода, которой обдали пацанов, была со льдом.

Очнувшись, они обнаружили, что все живы. И что руки у всех связаны. Завязаны также и глаза.

– Доброе утро, – сказал совершенно незнакомый голос.

– Какого хрена, – начал Батон, но застонал и заткнулся.

Два его приятеля не могли видеть причину этого, но звук удара услышали. И это заставило их свои эмоции сдерживать.

Потом Брюлика рывком кто-то поднял на ноги и вытащил из комнаты. Недалеко, похоже, в комнату соседнюю. Посадили на табурет. И начали задавать вопросы.

Брюлик отвечал с готовностью и даже с радостью. У него не выспрашивали ничего особенного. Просто несколько раз заставили повторить, что именно с ними всеми происходило в тот памятный день, когда они нашли пацаны, будь он не ладен.

Брюлика даже и не били. Почти. Так, пару раз ткнули под ребра, когда он начинал путаться в показаниях.

Затем стали допрашивать Рогожу. И спрашивали то же самое. И тоже очень подробно. Очень. С памятью у Рогожи было чуть хуже, чем у Брюлика, поэтому и досталось ему немного сильнее, чем приятелю. Но без перегибов.

Брюлик и Рогожа это обсудили. После допроса их не возвращали в комнату к Батону.

С Батоном они в ту вечер так и не встретились больше. И даже стали за Батона волноваться. Как могли.

А вот Батон о них даже и не вспомнил. Для него разговор вышел достаточно неприятным.

По словам Батона, они, типа, поехали посмотреть заводы, заехали, такие, во двор, отлить, после, значит, пивка. Типа, мочевой пузырь не казенный. А тут – тачка стоит, и мудак к ней вышел. Их, типа заметил, и за волыну схватился. А Брюлик…

В этом месте Батона прервали.

– Не Брюлик, а ты.

– Че в натуре? Брюлик достал ствол…

Батона ударили. Падать на твердый пол со связанными руками и завязанными глазами – удовольствие слабое.

Батон взвыл, ожидая, что сейчас начнут топтать. Сам он, обычно, упавшего добивал ногами.

Но его подняли и посадили на табурет.

– Кто первый выстрелил?

– Ну, это… Я, типа. Пацаны сказали, что я? Не помню. Если они сказали оба, в натуре, значит, я стрелял.

Потом, значит, в дом ломанулись, а оттуда – стрельба. Ну и мы гранату…

– Кто?

– Что «кто»?

– Кто кинул гранату?

Батон замолчал. Ему очень хотелось сказать, что гранату кинул кто-то из пацанов, но челюсть и бок до сих пор ныли.

– Типа, я, – сказал Батон.

– А убить мальчишку не боялся?

– А мне по фигу тогда было. Они в нас из автомата стрелять начали…

– Подумай, – предложил голос.

– А хрен тут думать, – повысил, не подумавши, голос Батон.

Удар, падение, стон, возвращение на табурет.

Батон закашлялся.

– Кто предложил заехать во двор? – спросил голос.

– Никто. Так, вместе реш…

Удар, падение, стон, удар, крик, возвращение на табурет.

– А кореша твои сказали, что ты предложил.

– Врут…

Удар, пол, табурет.

– Я сказал.

– А почему именно туда?

– Так просто…

Упасть Батону не дали, но почкам и печени досталось.

– Честно, в натуре, в первый попавшийся…

Сознания Батон не потерял, дыхание, правда, восстановилось не сразу.

– А бабки куда дели? – спросил голос.

– Какие бабки? – Батон сжался, ожидая удара, но его не последовало.

– Не было денег? – спросил голос.

– Не было, – белее уверенным тоном подтвердил Батон.

– А почему на тот завод поехали?

Батон тяжело вздохнул.

Говорить на эту тему совсем не хотелось. Но и молчать не получалось.

– Помочь? – спросил голос.

– Я сам, – сказал Батон. – Все расскажу, типа. В натуре.

И рассказал. Его не перебивали. И даже перестали бить.

Рассказ получился не очень долгий, но подробный и, самое главное, правдивый.

– Все, – закончил рассказ Батон.

– Вот и хорошо, – сказал голос удовлетворенно. – Теперь ты немного посидишь тут, руки и глаза тебе развяжут. Но если ты дернешься не по делу, то, брат, извини. Болеть будет не долго, до самой смерти.

Голос был спокойный, но внушающий доверие.

Больше Батона и приятелей не беспокоили.

Они даже смогли уснуть со временем, не смотря на мокрую одежду.

Не всем так повезло той ночью. Мехтиев, например, уснуть не смог. Лечь в постель – лег. А уснуть – не вышло.

Али всю ночь ездил по городу и тоже, понятное дело, не спал.

Не спала, также, Инга. Браток почти до рассвета бродил по квартире, раз за разом вспоминая свой разговор с Гринчуком.

Гринчук успел перехватить для сна всего пару часов, потом его поднял звонок в дверь.

Это приехал Михаил.

Гринчук впустил его в квартиру, а сам некоторое время стоял в коридоре, пытаясь окончательно проснуться.

– Что у вас нового? – спросил Михаил.

– Мы с Братком пообщались, – сказал, борясь с зевотой Гринчук.

– Все выяснили?

– Ну, свои проблемы он обрисовал достаточно конкретно, – Гринчук сделал несколько приседаний, застонал, демонстративно хватаясь за поясницу. – Старый я, больной. Измученный бессонницей. Уже, наверное, четвертую ночь практически не сплю.

Гринчук печально посмотрел на свою расстеленную постель, махнул рукой и стал одеваться.

– Как там погода на улице? – спросил Гринчук.

– Идет снег. Это, кстати, видно и в окно.

– У меня только и проблем, что в окно смотреть, – сварливым тоном ответил Гринчук. – Жрать хочешь?

– Можно.

– Тогда сходи на кухню и приготовь на двоих. А я схожу под душ. Может, проснусь.

Под холодным душем Гринчук проснулся окончательно. Тщательно вытерся, оделся и вышел на кухню. Михаил стоял возле печки. На огне стояла кастрюля.

– Что это будет? – спросил Гринчук.

– Это будут пельмени из пакетов, – ответил Михаил.

– Я очень люблю пельмени из пакетов, – заявил Гринчук и сел на табурет возле стола. – Прикинь, вчера был в кабаке и ушел голодный. Бегаешь, как собака, и никто тебя не накормит, кроме Михаила, никто не приласкает.

– Кроме?

– Просто никто.

Гринчук посмотрел на часы.

– Сволочь, ты, Миша. Разбудить человека в семь утра. После того, как он проспал всего два часа.

– Было велено товарищем подполковником по прибытии немедленно явиться с рапортом.

– Является только черт во сне, – поправил Гринчук.

– Если бы я сказал «прибыть», то получилась бы тавтология «по прибытии прибыть».

– Какой ты образованный! – возмутился Гринчук.

– Естественно.

Михаил выловил шумовкой из кастрюли пельмень и внимательно на него посмотрел.

– Готово? – спросил Гринчук.

Михаил выключил под кастрюлей огонь.

– Что с Громовым? – спросил Михаил, перекладывая пельмени из кастрюли в тарелки.

– Самоубийство. И пропажа личного мобильного телефона. И наркотики в бачке унитаза. Ты не видел, у меня в холодильнике нет сметаны?

– Только сливочное масло.

– Вот ведь Браток бездельник. Пельмени купил, а сметану нет. А я люблю пельмени со сметаной.

– Я могу съесть обе порции, – предложил Михаил.

– Ага, сейчас, – Гринчук подцепил пельмень и сунул его в рот. – Горячо, твою дивизию!

– А у пельменей есть одно необычное свойство, – невозмутимо сказал Михаил. – Если, вынув их из кипятка, вы подождете некоторое время, то есть вероятность, что они остынут. Не обращали внимания?

– У меня нет времени. И я не люблю холодных пельменей.

– Время у вас есть, все начнется часов в десять.

– Это у вас все начнется часов в десять, а у нас все начнется гораздо раньше. Мне нужно попасть в один высокий кабинет до десяти часов. И, кстати, – Гринчук достал свой телефон, – как полагаешь, некий участковый инспектор в звании майора уже на работе?

– Рановато, – сказал Михаил.

– Это для другого рановато, а мой должен еще быть на работе.

– Вы хотели сказать – уже.

– Я хотел сказать и сказал – еще.

Гринчук набрал номер.

– Да, – ответил Гусак.

– Еще на работе? – довольным тоном спросил Гринчук.

– Да, – ответил Гусак.

– Сержантов сдали?

– Сдал.

– И бумаги уже все подготовили для проверки?

– Да.

– Не врите, майор, за ночь всех бумаг участковый привести в порядок не может. Они так специально придуманы, эти бумаги. Вы еще скажите, что и с вашими подопечными в микрорайоне я смогу побеседовать, и они подтвердят то, что о них написано в ваших бумагах?

Гусак промолчал.

– Радуйтесь, майор, я приеду не с утра. Занят. Я буду где-нибудь к обеду. А сержантами поинтересуюсь лично. И я особенно интересуюсь при проверках порядком и чистотой в помещениях. И очень не люблю застать в кабинетах ответственных работников уборщиц со стороны. Намек уловили?

– Да.

– И заметьте, я не могу требовать от офицера милиции лично убирать в помещении и отдраивать сортир. Но если я случайно, явившись после обеда, или, заехав вдруг через час, замечу посторонних в вашем офисе, – будет большой скандал.

– Понял.

– Тогда – до встречи.

Гринчук выключил телефон.

– Что за участковый? – спросил Михаил.

– А не будет он нашего Братка обижать. Он уже провел целую ночь в подготовке к проверке, теперь проведет целый день в ожидании, потом целую ночь, а потом… Потом я еще что-нибудь придумаю. Он у меня, скотина, рапорт напишет об увольнении искренне и с удовольствием.

Гринчук наколол на вилку пельмень и осторожно сунул его в рот.

– Нормально. Ничто так не улучшает аппетит, как хорошо выполненная работа. У меня, кстати, накопились новости. Слушай и запоминай.

Михаил выслушал внимательно, не перебивая, лишь иногда уточняя детали.

– А где сейчас Леонид Липский? – спросил Михаил.

– Весь вчерашний день он проспал. Врач считает, что сон поможет ему преодолеть стресс. К нему никого не допускали, за этим внимательно следила милицейская охрана. Совет только вчера принял решение закрыть дело, менты еще не получали указания, так что охраняли его, как важного свидетеля. Утречком они охрану снимут, наверное. Так что ты подъедь туда, посиди возле палаты. Мне нужно с ним поговорить по поводу пропавших денег. Вдруг он что-то слышал из разговоров похитителей. И нам совершенно не нужно, чтобы с ним поговорил кто-то другой. Согласен?

– Абсолютно, – кивнул Михаил.

– Мы ничего не забыли?

– Кажется, нет.

– Вот и ладно, – Гринчук встал из-за стола. – Ты пока помой посуду, а я приготовлюсь к встрече с начальством. Начальство начнет задавать, как я полагаю, разные странные вопросы. Часиков, эдак, до десяти.

– Лучше ориентироваться на одиннадцать, – сказал Михаил. – В райотделах начальники не слишком торопятся принимать посетителей. Обычно.

– Это точно, – подтвердил Гринчук. – Мой бывший начальник на посетителей имел аллергию.

Подполковник милиции Константин Петрович Емельянов, аллергии на посетителей не имел, но не любил их искренне. Попытку посетителя проникнуть к себе в кабинет он воспринимал как личное оскорбление. Нужно было обладать совершенно уникальными пробивными способностями и повышенно цепкостью, чтобы не только пробиться в кабинет к подполковнику, но и удержаться там больше двух минут.

Дама, пришедшая в райотдел к десяти часам утра, этими качествами обладала, по-видимому, в высокой степени. На дежурного она потратила не более двух минут. Еще через минуту она вошла в кабинет начальника районного отделения милиции.

И оставалась там целых пятнадцать минут. Потом вышла из кабинета и величественно покинула райотдел.

Емельянов вызвал к себе в кабинет зама.

– Что случилось? – спросил зам, увидев выражение лица начальника.

Лицо не было кислым, на нем не было раздражения или разочарования. На нем ясно читалось отчаяние, потрясение и искреннее горе.

– Читай, – сказал Емельянов, подвигая заму листок.

Тот присел на стул и ознакомился с документом.

В заявлении излагалось требование возбудить уголовное дело по поводу похищения Леонида Олеговича Липского.

– С чего это? – спросил зам.

– А с того, что это требует мать.

– Так ее же…

– Совсем мозги потерял. Убили – мачеху. А требует мать. Надежда Юрьевна Сомова. Липскому еще нет семнадцати, так что она его попечитель. Понятно?

Зам быстро отложил заявление в сторону, будто уже оно угрожало его карьере. Хотя, в общем, так оно и было.

– Будем поднимать дело? – спросил зам.

– А ты как думаешь? – вздохнул Емельянов. – Она сейчас поехала в областное управление. Будет нам глухарь по полной программе. И даже не глухарь, а полный…

– За что, господи? – простонал зам.

Глава 9

В милиции не любят «глухарей». Как говорится, по определению. «Глухарь» портит процент раскрываемости и пагубно сказывается на карьере. Особенно, если «глухарь» по причине своей тяжести вдруг оказывается на контроле у министерства.

Обычно это выглядит так – после обнаружения преступления дежурный из областного управления внутренних дел сообщает о нем в министерство. Там это дело берут на контроль и следят за ним, оказывая помощь методическими и весьма полезными указаниями.

Тот, кому это дело достается, начинает биться как рыба об лед, старательно демонстрирует активность, понимая, что помочь ему может только чудо. Даже если объявляется всеобщая операция, и все переводятся на повышенную готовность, то активность эта может продолжаться до недели. Потом все понимают, что горячие следы, по которым чаще всего дела раскрываются, остыли и заледенели. Порыв и напор слабеет, наваливаются другие дела, пусть менее тяжкие, но требующие внимания, а раскрытие того преступления на контроле…

В общем, когда появляется возможность дело закрыть, его закрывают. Как в случае с Липскими. Имелись исполнители. Имелся заказчик. Имелся мотив. Заказчик и исполнители были мертвы. То, что Володю, Кацо и Леху убили люди Гири, было решено в дело не включать, дабы не тянуть расследование о том, как это добропорядочные граждане умудрились носить с собой стволы и гранаты. По рекомендации совета, было решено считать, что похитители убили друг друга «после совместного распития спиртных напитков», «в результате возникшей ссоры» да еще и «на почве личных неприязненных отношений».

И это устраивало всех. О факте передачи денег, или хотя бы их похищения, также было решено вслух не говорить. Дело приобретало завершенный вид, всех такой финал устраивал, и был этот финал, в общем, логичным. И удобным.

В общей суматохе все как-то забыли, что на свете существует родная мать Леонида Липского. Жила она в другом городе, связей с бывшим мужем не поддерживала, за исключением ежемесячных переводов им денег на ее нужды.

И черт ее принес в кабинет Емельянова как раз за пару часов до официального закрытия дела. Мамаша прямо в кабинете у подполковника написала заявление, в котором требовала продолжить расследование ввиду вновь открывшихся обстоятельств.

В таких случаях, обычно, наглую заявительницу пытаются отговорить. Ей объясняют, что лично ей и ее семье это ничего кроме проблем и лишней нервотрепки не даст, что даже жалко ее, заявительницу, что громадный жизненный опыт сотрудника милиции подсказывает ему, что никакого толку от этого не будет, что…

Если заявительница не понимает хорошего отношения, то ей могут начать мягко намекать на проблемы. У вас украли золото? А откуда вы это золото взяли? И вообще, отчего это ваша дочь (сын, брат, дядя) сами ходили в темном месте в позднее время? А не сами ли вы удавили своего благоверного? А есть ли у вас алиби? Нет, я, конечно, верю, но вот следователь и судья…

И третьим этапом, если заявительница продолжала настаивать, было принятие заявления с дальнейшей его утратой. Проходило некоторое время, и заявительница вполне могла услышать, что никакого заявления от нее не поступало, или что по нему ведется активная работа…

С Надеждой Юрьевной Сомовой все эти номера не прошли. Как бронебойный снаряд она прошла через все пояса обороны и достигла поставленной цели.

Она не просто пришла к Емельянову. Надежда Юрьевна не стала просить и требовать. Она сообщила, что ей позвонили по телефону и сказали, что в деле о похищении ее сына не все так просто, что она не должна лезть в это дело, иначе у нее будут проблемы. Этот звонок Надежда Юрьевна совершенно здраво расценила как вновь открывшиеся обстоятельства и на этом основании потребовала, чтобы дело не прекращалось, а вовсе даже продолжалось.

На тот случай, если начальник районного отделения милиции вдруг решил бы заявление потерять, Надежда Юрьевна предупредила, что прямо из его кабинета она отправляется в кабинет начальника областного управления. А потому, как она легко и мило побеседовала с генералом по своему мобильному телефону, Емельянов понял, что выбора у него, в общем, как бы и нет.

И будущего – тоже. Пенсия в данном случае выглядела идеальным выходом. Но до нее еще нужно было дожить. Емельянову ничего не оставалось, как сидеть в кабинете, держась за сердце, и ждать звонка от начальства.

Прошел час.

Емельянов выпил весь имеющийся в райотделе запас валерьянки и принялся за обнаруженный у начальника следственного отдела флакон валидола. Алкоголь принимать не стал, подозревая возможный вызов в кабинет наверх.

Еще через полчаса в кабинет Емельянову позвонил полковник из областного управления и, по дружбе, сообщил, что дело будет расследоваться, и что будет оно камнем висеть именно на шее у Емельянова. Но..

Емельянов насторожился.

– Есть у тебя одна возможность, – сказал полковник из областного управления. – Но это я тебе говорю неофициально.

– Давай-давай, – подбодрил Емельянов, хватаясь за соломинку.

– Ты слышал об оперативно-контрольном отделе штаба областного управления?

– Это Гринчука, что ли? – уточнил Емельянов, припоминая разом, как Гринчук приходил на место преступления и даже осматривал его.

– Именно, – сказал полковник.

– И чего?

– Понимаешь, Гринчук человек в управлении чужой, имеет, кажется, связи в министерстве.

– Ну?

– Вот если бы он взял на себя это дело…

– А он что, дебил? – удивился Емельянов.

С его точки зрения только полный дебил стал бы вешать на себя подобную радость.

– Не дебил. Но отдел существует уже три месяца, а еще ничего конкретного не сделал. Гринчук время от времени слоняется по управлению, а у нас, сам понимаешь, любимчиков министерства любят не особо. Сам Гринчук понимает, что ему нужно какое-нибудь громкое дело. Вот ты ему позвони, попроси вежливо. Уговори, – выделил голосом полковник из областного управления. – Пусть он только чирикнет. Один раз. На него тут же все и повесят. Понял?

– Понял, но…

– Если понял, то пиши номер его мобильника и звони сразу, чтобы он не успел взять чего-нибудь другого. Я Гринчука как раз видел в управлении. Все и решишь за пару минут.

– Пару минут, – проворчал Емельянов. – Слышь, Артем Петрович, а если он не захочет?

– Хуже тебе не будет, – сказал Артем Петрович.

– Куда уж хуже, – согласился Емельянов и позвонил Гринчуку.

– Гринчук, – сказал Гринчук.

– Это Емельянов, – пробормотал Емельянов. – Если помнишь…

– Помню, – легко вспомнил Гринчук.

У него, как показалось Емельянову, с утра настроение было хорошее, легкое. Он легко вспомнил Емельянова и неожиданно легко согласился взять себе дело о Липских. Относительно легко, так как пообещал в скорости заехать в райотдел и лично изложить свои требования.

– Не телефонный, сами понимаете, разговор.

– Приезжай, – радостно пригласил Емельянов.

Он был готов на все. Пусть этот ненормальный Гринчук просит что угодно. Хоть луну с неба. Емельянов чувствовал в себе такую радость, что мог достать и луну.

– Емельянов, небось, сейчас на седьмом небе, – сказал Артем Петрович.

– Я его понимаю, – кивнул Гринчук, пряча мобильник в карман.

– А вот тебя я не понимаю, – сказал Артем Петрович. – Звезды надоели?

– Легко пришли, легко и уйдут, – философски заметил Гринчук. – Вы генералу сами сообщите о моем странном предложении?

– Прямо сейчас и сообщу, – Артем Петрович взял трубку внутреннего телефона. – И генерала порадую заодно.

– А я тут пока в кресле подремлю, – сказал Гринчук и потянулся. – Не высыпаюсь просто катастрофически.

– Обнаглел ты, Гринчук, – осудил Артем Петрович.

– Сами же сказали, что меня в управлении не любят? Вот и не любите. А я посижу, помечтаю о пенсии… Кстати, – вдруг оживился Гринчук, – о пенсии. Можно я от вас позвоню?

– Давай, – кивнул хозяин кабинета.

– Гусак? – спросил Гринчук. – Трофимов? А где майор? По участку пошел? И это правильно. А ты уже сортир вымыл?

Артем Петрович взглянул недоуменно на Гринчука, но тут по внутреннему телефону ответил секретарь генерала.

– Уже? – удовлетворенно переспросил Гринчук. – Молодец, субординацию понимаешь. Не майору же нужники чистить. Передашь ему, что я могу приехать в любой момент. Как только освобожусь – приеду. Пусть ждет и трепещет. И не дай бог, я приеду, а вас нет. Понял? Ну, лады.

Гринчук положил трубку и посмотрел на Артема Петровича.

– Велено прибыть в кабинет к самому. Немедленно, – сказала Артем Петрович.

– Вот не выспатый и буду ходить, – пожаловался Гринчук, вставая с кресла.

– Сам напросился, – крикнул ему вдогонку Артем Петрович.

Гринчука он знал давно, но до сих пор не мог понять, что и когда выкинет этот ненормальный. И зачем.

– И зачем ты приехала? – спросил Леонид Липский у своей матери.

Этим утром он, наконец, проснулся. Лечащий врач решил, что хватит с него здорового сна, и укольчика делать не велел. Утром побеседовал с Леонидом, убедился, что тот находится в нормальном и спокойном расположении духа, и пообещал в ближайшее время выписать.

Сам Леонид чувствовал себя неплохо. Насколько вообще можно себя неплохо чувствовать после всего происшедшего. Выстрелы, кровь, убитые. Теперь, через два дня почти беспрерывного сна это уже вспоминалось как нечто далекое и отстраненное.

Было и прошло. Прошло. Теперь предстояло с этим жить. Но он справится. Справится, он сильный. Он сильный, не нужно ему мешать жить.

Леонид даже встал с постели и попытался выйти из палаты. Два сержанта с автоматами сумрачно посмотрели на него и попросили вернуться. Липский спорить не стал. Стоят – пусть стоят. Это уже все равно ничего не изменит.

Липский вернулся в палату и стал ждать, когда придет врач и подпишет все документы. Но вместо этого в палату пришла мать.

– А у тебя здесь мило, – сказала вместо приветствия Надежда Юрьевна.

– И зачем ты приехала? – спросил Липский.

– Ну, как «зачем»? – удивилась Надежда Юрьевна. – У тебя такое случилось! Как я, мать, могла тебя оставить в такую минуту?

– Со мной все нормально, – сказал Леонид. – Можешь ехать назад, к своим хахалям.

– Ну что ты такое говоришь! – возмущенно всплеснула руками Надежда Юрьевна. – Какие хахали? Я хочу побыть возле своего единственного сына, который такое пережил…

– Я уже пережил, – Леонид встал с кровати и отошел к окну. – Я уже все пережил без тебя и спокойно могу жить и дальше. Мне уже семнадцать…

– Тебе еще шестнадцать, – сказала Сомова. – А совершеннолетним ты станешь только в восемнадцать. А до тех пор я единственная твоя взрослая родственница. И кроме меня попечителем никто твоим быть не может.

– Что? – резко обернулся к ней Липский. – Ты собралась целый год указывать мне…

– Именно. Нельзя ведь все состояние, которое после смерти папы стало твоим, оставлять без контроля взрослого человека, – Надежда Юрьевна говорила все это мягким, материнским голосом. – И я несу за тебя ответственность.

– Никто за меня ответственность не несет, – выкрикнул Леонид. – Я сейчас выйду отсюда, меня уже выписали…

– Твой врач? Мы с ним уже поговорили. И решили, что тебе следует еще немного отдохнуть. Твои нервы…

Леонид вспыхнул.

– Вот-вот, – сказала Сомова. – Ты все еще очень возбужден. Это и понятно, такой стресс! Но отдыхать ты будешь не здесь, не в этой клинике. Я уже договорилась чтобы для тебя приготовили номер в одном Центре отдыха, почти возле самого города.

– Я никуда не поеду! – выкрикнул Липский.

– Извини, – сказала мать, – это будешь решать не ты. Это решит твоя мать. Когда тебе исполнится восемнадцать – милости прошу в свободную жизнь. А пока…

– Я никуда не поеду, – попытался спокойным тоном сказать Леонид. – Я не собираюсь ехать ни в какой Центр отдыха.

– Врач меня предупреждал, – вздохнула Надежда Юрьевна. – Возможна вот такая реакция. И даже предложил отправить тебя в институт неврологии, чтобы пройти месячный курс лечения.

– В дурку? – Липский вскрикнул, но сразу же замолчал.

Выходило, Леонид это понял сразу, что любой его крик может отправить его в дурку на месяц. С этой точки зрения загородный Центр был куда предпочтительней.

– А я доктору сказала, – невозмутимо продолжила Сомова, – что лучше ты поживешь недельку за городом, на природе. И доктор согласился, что это решать тебе…

Липский молчал.

– Так куда поедешь, Леня? – спросила Надежда Юрьевна.

– Не в дурку.

– Вот и отлично, – улыбнулась Надежда Юрьевна. – Превосходно. Машина уже ждет. Нам даже предоставили на всякий случай охрану.

– Этих двух сержантов?

– Нет, что ты! С нами поедет офицер, лейтенант. Он доставит нас на место, и посмотрит, насколько там безопасно.

– Черт с ним, – сказал Леонид.

От него все равно ничего не зависело. Неделя в санатории лучше, чем месяц в клинике.

Надежда Юрьевна подошла к двери, выглянула и сказала кому-то невидимому:

– Мы скоро выезжаем. Да. Что? А, конечно. Только не долго, пожалуйста.

Надежда Юрьевна обернулась к сыну:

– Пока тебе подготовят все документы, я разрешила поговорить с тобой человеку, который расследует это дело. Не буду вам мешать.

Сомова вышла из палаты. На пороге появился улыбающийся самым доброжелательным образом Гринчук.

– Здравствуй, Леня, – сказал Гринчук.

* * *

– Здравствуйте, Геннадий Федорович, – ответил на приветствие Гири Саня Скок.

Говорил он, с трудом переводя дыхание после утренней разминки с охранниками Гири. Охранники начали ровно в восемь, как и было приказано, но поскольку сам шеф запоздал, было решено не останавливаться в десять, а продолжить, сменяясь регулярно, до самого приезда Геннадия Федоровича.

Крови не было, синяков тоже почти не было, но как болело все тело! Даже простой поворот головы к вошедшему в подвал казино Гире вызвал непроизвольный стон.

– Вот такие дела, Саня, – сказал Гиря, усаживаясь в кресло, специально спущенное по такому поводу в подвал.

– Да я ж что? Я ж ничего… – попытался высказать наболевшее Скок. – Я же…

– Понимаю, – кивнул Гиря. – Я тебя понимаю, а вот этот зверь, Зеленый, не понимает. И вчера, сука, наехал на меня. И за что? За мой же собственный клуб.

– Ну…

– Вот именно, – кивнул Гиря. – Сечешь. Я тебе говорил, чтобы все было в твоем районе чисто?

– Го… – Саня закашлялся.

– Говорил.

– Так ничего же…

– Знаю, знаю. Но ты, Саня, должен знать, что я своих слов на ветер не бросаю… Так?

– Так.

– Я же этому Зеленому сказал, в натуре, что не буду лезть к клубу. А он не поверил. Так?

– Ну…

– И пусть теперь Нина не обижается. Хочешь быть хозяином «Кентавра»? – неожиданно спросил Гиря.

Потрясенный внезапным изменением темы, Саня гулко сглотнул.

– Хочешь?

– В натуре, – просипел Скок.

– Тогда решай этот вопрос сам. Пусть Нинка сама продаст тебе клуб. Усек?

– Ага, – кивнул Саня Скок и поморщился от боли. – Только это, как Зеленый на это посмотрит?

– А мне на это насрать, – сказал Гиря. – Я и ему скажу, что ты от меня откололся и сам дела ведешь. Ты же хотел из-под меня выйти?

– Нет, никогда… Гадом буду… Зуб даю…

– Зубы побереги, – усмехнулся Гиря. – Хочешь выйти из-под меня – попробуй забрать «Кентавра». Сможешь – отпущу тебя на вольные хлеба. Не сможешь – пеняй на себя, Саня. Я тебе все припомню.

– Но этот, мент поганый, ему…

Гиря пожал плечами и вышел из подвала.

* * *

– Что тебе нужно, мент поганый! – почти выкрикнул Леонид Липский, когда невозмутимый Гринчук спокойно вошел в палату и сел на стул.

– Почему поганый? – осведомился Гринчук. – Объясни.

– Потому, что ты сука! – чуть тише сказал Липский.

– Липский, запомните, сука – это самка, то есть женщина. А я – мужчина. И, как мужчина, начищу тебе хлебало, если ты еще раз попытаешься на меня гавкнуть. Я доступно объясняю?

– Ты… – начал Леонид, но Гринчук его торопливо прервал.

– Леня, подумай, я ведь слова на ветер не бросаю. Если сказал, что хлебало начищу, начищу. Плакать буду от жалости, но сделаю это добротно и мастерски. Понял? Лучше помолчи. А еще лучше – ответь на мои вопросы. Этим ты сведешь наше с тобой общение к минимуму. Мы ведь с тобой этого хотим оба?

Липский тяжело вздохнул.

– Я понимаю, что ты можешь относиться ко мне по-всякому. Я мерзавец, негодяй, сволочь – список можешь продолжить. Но твоим родственникам я зла не желал. И моей вины в их гибели нет.

Леонид вскинул голову и с ненавистью посмотрел на Гринчука.

– Мне наплевать, что ты обо мне думаешь, – сказал тот. – Но я хочу найти… Найти того, кто за всем этим стоит.

– Они же погибли…

– Вот, кстати, о них, о погибших. Ты их разговоры слышал?

– Какие?

– Разные. Любые. Типа, заедем в кабак, сходим к Васе Передрищенко…

– К какому Васе?

– Ну, не к Васе, так к Коле. Не к Передрищенко, так к Пупкину.

– Не помню…

– А ты вспомни. Вот когда они вернулись после убийства твоей семьи, – Гринчук сделал паузу, внимательно глядя на Леонида.

Липский скрипнул зубами, но промолчал.

– Когда они вернулись – ты не слышал, может, они заезжали куда-то? Упоминали место или хотя бы, район.

– Нет. Не помню. Не знаю, – сказал тихо Леонид Липский. – У меня начала болеть голова. Я хочу уехать отсюда.

– А я хочу найти того, кто все это организовал, – сказал Гринчук. – Кстати, тебя потрясет, если я скажу, что в доме у твоего телохранителя Романа Ильченко найдены планы вашего особняка, системы охраны, фотографии всех членов семьи и охранников? Потрясет?

– Роман? – переспросил Леонид.

– Роман. Люди Шмеля провели обыск в его квартире и нашли. Так что, если бы кто-то не стал угрожать твоей матери по телефону, то дело уже было бы закрыто. А так – я буду искать. И ничего тут не поделать. Я пока не найду, не успокоюсь. И, кстати, ты как думаешь, куда похитители деньги спрятали?

– Какие деньги?

– Большие. Целых четыре миллиона долларов. Если они прямо от вас приехали на завод, то деньги должны были привезти. Но денег не нашли. Как полагаешь, куда они могли их спрятать?

– Деньги? Деньги… – тихо пробормотал Липский. – Так тебе деньги нужны? Ты только из-за денег?..

– Спокойно, Леня, не нужно нервов. Какие деньги? Я хочу найти того, кто угрожал твоей матери. И кто все это организовал. А деньги… – Гринчук встал со стула. – Если я не найду организатора, то деньги меня бы утешили. Так все-таки, говорили что-нибудь твои похитители?

– Какая же ты сволочь, Гринчук, – процедил Леонид, глядя в глаза Гринчуку.

– Это я сволочь? Извини, милый. Это я перестрелял столько народу? Это я решил все прикрыть, чтобы не было лишних вопросов и проблем у благородных новых русских дворян? Это я умудрился нажить столько бабок, совершенно честным путем, заметь, как твой покойный папа? Это я избивал девок из обслуги только за то, что они отказывались принимать ухаживания прыщавого юнца, возомнившего о себе черт знает что. И это я попытался свалить все на мента, который дерзнул приструнить этого несовершеннолетнего подонка. Мне очень жаль твою семью. Жаль отца и мачеху. Детвору… – Гринчук потер переносицу. – Даже Ромку этого недоделанного тоже жалко. Он съехал крышей, постоянно видя, как вы живете. Как вы распоряжаетесь жизнями людей, и как считаете себя неуязвимыми. Он из-за этого пошел на убийство. Он сволочь и подонок. Я бы его сам пристрелил, и рука не дрогнула бы. Но его я могу понять и пожалеть. А тебя… Мне тебя не жалко, потому, что и тебе никого не жалко. Я захотел найти четыре миллиона долларов! Да, я захотел. И если я их найду – брошу на хрен все и всех. Я не стану гнуться перед вашим советом. Можешь, при случае, им это предать. Если я найду деньги, никто из них не сможет у меня отобрать эти миллионы. Я уже поделил их и мысленно потратил.

– И тебя жалеть я не собираюсь. Для тебя эти четыре миллиона – ерунда. Ты теперь очень богатый мальчик. Очень. И ты не о гибели отца думаешь, тебе на него было наплевать еще при жизни. Ты о своем будущем думаешь. О богатом, независимом будущем. Так почему я не могу подумать о своем будущем? Ты ведь все равно эти деньги, считай, потерял. Они к тебе все равно не вернутся. Не так?

Леонид Липский молчал.

Гринчук прошелся по комнате. Было видно, как он заталкивает свою злость вовнутрь себя. И было видно, что он очень не доволен тем, что сорвался.

– Запомни, засранец, – сказал Гринчук ужу почти спокойным голосом. – То, что я сказал тебе – я сказал только тебе. Если об этом узнает кто-то другой – пеняй на себя.

– Угрожаешь?

– А ты как думал? – усмехнулся недобро Гринчук. – Я именно угрожаю.

– И что ты мне сделаешь? – спросил Липский.

– А я тебя подставлю. Могу даже сказать как именно. Мне нужно будет просто найти ерундовину, из которой будет следовать, что ты принял участие в подготовке убийства. А?

Липский побледнел, его руки сжались в кулаки.

– Не нужно на меня так смотреть, – засмеялся Гринчук. – Ты подумай, что с тобой может произойти, если я, скажем, найду где-нибудь бумажку с твоим номером телефона. Вот те три урода, которые тебя отбили у похитителей. Они ведь могли на завод приехать не случайно. Их туда мог кто-то вызвать. А почему не ты? Договорился с похитителями, пообещал им бабки. А когда они все для тебя сделали, убрав, кстати, и Романа, ты вызвал мальчиков Мехтиева, и они подчистили еще раз. Они даже могли и не знать, кто их нанял. Думаешь, я не смогу слепить чего-нибудь правдоподобного?

Ленид стоял, закрыв лицо руками.

– Ты меня понял? – спросил Гринчук.

– Понял, – ответил Липский.

– Так ты подумай, где эти ребята могли спрятать деньги. И заодно прикинь, для следствия, кто мог угрожать твоей матери. Договорились?

Леонид кивнул.

– Вот и хорошо. Я пойду пообщаюсь с твоей мамой, а ты тут собирайся. И не делай глупостей.

Гринчук вышел в коридор.

Сержантов возле палаты уже не было. Был только Михаил, который внимательно посмотрел на Гринчука.

– Что уставился? – спросил подполковник.

– Тяжелый разговор был?

– А ты как думаешь?

– К чему-то пришли?

– Он подумает и вспомнит. Все вспомнит. Не сегодня, так завтра.

– Юрий Иванович, – окликнула со стороны лестницы Гринчука Надежда Юрьевна. – Можно вас на минуту.

– Иду, – сказал Гринчук.

Он выглядел очень усталым. На скулах проступили красные пятна.

Но с Сомовой он заговорил спокойно:

– Все решили с врачом?

– Да, – кивнула Сомова. – Он уже подготовил все бумаги. Я, собственно, хотела поговорить с вами.

– Не нужно так волноваться, – сказал Гринчук. – все будет нормально.

– А я и не волнуюсь, – ответила Сомова.

– Ну да, а грудь вон как волнуется. У вас очень выразительная грудь.

– Оставьте свои пошлости для девок на улице, – холодно сказала Сомова.

– Для девок так для девок. Только грудь действительно сильно волнуется и местами напряглась, – усмехнулся Гринчук.

– Послушайте, я сделала все, как просил ваш человек. Я придумала эти звонки с угрозами. Я приехала сюда, и вынуждена буду общаться с сыном, который меня ненавидит…

– Можно подумать, вы его любите…

– Тем более, – Сомова открыла свою сумочку, извлекла пачку сигарет и зажигалку.

Сунула сигарету в ярко накрашенный рот.

– Не стоит, – сказал Гринчук. – Это больница – здесь не курят.

Сомова выругалась шепотом, но очень энергично.

– Куда там девкам на улице, – снова улыбнулся Гринчук.

Красные пятна уже сошли с лица. Он уже совсем успокоился.

– Я написала заявление, была у ментовских начальников, согласилась отвезти Леонида в этот странный Центр… Я все сделала, как вы просили.

– И…

– Мне кажется, что вы несколько неверно делите деньги, – сказала Сомова.

– Можно чуть громче? Людям в палатах не слышно.

– Вы мне предложили пятьсот тысяч, – понизив голос до шепота, сказала Сомова. – но я считаю, что этого мало.

– Мало? – восхитился Гринчук. – Одна моя знакомая сказала, что за пятьсот тысяч она сделает все, что угодно.

– Меня мало волнует, что могут делать ваши дешевки. Я полагаю, что могла бы рассчитывать на половину…

По лестнице спустился врач:

– А, Надежда Юрьевна! Я принес бумаги…

– Давайте, – протянула руку Сомова.

– Здесь нужно расписаться…

– Давайте, – Сомова взяла ручку, чиркнула в указанном месте и вернула бумагу врачу.

– Всего вам доброго, – сказал врач.

– Хорошо-хорошо, – махнула рукой Сомова. – подарок я вам потом занесу.

Врач поджал губы, но возражать не стал. Просто ушел восвояси.

– Я могла бы рассчитывать на половину, но согласна на четверть. На один миллион. Понятно?

– Мои знакомые дешевки, в отличие от вас, прекрасно сознают, что ни одна, даже самая шикарная женщина, не может дать больше, чем имеет, – Гринчук демонстративно оглядел Сомову. – Вы, мадам, дешевка из дорогих. И вам наплевать на сына и бывшего мужа. Вас заинтересовали деньги. Именно пятьсот тысяч. Не нужно жадничать. Вы без меня никогда эти деньги не найдете. Никогда.

– Я могу…

– Ни хрена вы не можете. Вы можете только рассказать, что вам никто не звонил, что вы потребовали продолжения дела только для того, чтобы заработать пятьсот тысяч. В этом случае вы, извиняюсь, ни хрена не заработаете. Только массу проблем.

– Из-за жалких пятисот тысяч…

– Что вы говорите? Они уже у вас жалкие. А возможность целый год крутить капитал покойного мужа от имени сына? Это хрен собачий?

– Для этого вы мне не нужны.

– Правильно. Но все плюс пятьсот тысяч лучше, чем просто все. Пятьсот тысяч, не более. И не забудьте, на всякий случай, что вы единственная, кто выигрывает на этом убийстве. Вам не страшно, что кто-то заподозрит вас, милочка?

– Это ерунда!

– Наверное, – легко согласился Гринчук, оглянулся, потом вдруг протянул руку, захватил волосы на затылке Сомовой и притянул ее голову к себе.

Губы Гринчука хищно изогнулись:

– Запомни, шалава. Ты получила шанс. Возьми и не выделывайся. Если всплывет то, как ты развлекаешься с мальчиками, то хрен ты будешь чьим бы то ни было попечителем. Твой супруг с тобой развелся из-за этого?

– Он развелся из-за этой шлюхи-секретарши, на которой потом женился, – попыталась высвободиться Надежда Юрьевна.

– Конечно, это стало официальным поводом для развода. Липский поступил благородно и не стал рассказывать о ваших приключениях. Но ведь материалы сохранились. Я могу найти того частного детектива, который вас тогда сфотографировал. Понятно, что вам тогда было чуть меньше чем сейчас. Вы с тех пор изменили своим привычкам?

Гринчук разжал руку и отступил на шаг.

Сомова стояла неподвижно.

– Вот такие пироги, – сказал Гринчук. – Оценили, Надежда Юрьевна, насколько я хорошо к вам отношусь? Я ведь мог вас просто заставить, а я еще отдаю вам восьмую часть сокровища. Вы ведь это цените?

Сомова молчала.

– Цените?

– Ценю.

– Вот и помирились, – Гринчук посмотрел на часы. – Заболтался я с вами совсем. Мне ведь нужно встретиться со следователем, который будет ваше дело расследовать. Объясниться с ним. Вот, как с вами сейчас. С вами ведь у нас больше конфликтов не будет?

– Не будет.

– Очень хорошо. Причесочку поправьте, примялась с затылка.

Гринчук отошел к Михаилу, который невозмутимо наблюдал за происходившим в коридоре.

– Отвезешь их в Центр, сдашь Доктору и Ирине. До вечера побудешь там, а потом тебя сменит Браток.

– Хорошо, – кивнул Михаил. – Она стала требовать повышения?

– Как мы и предполагали. Все, к сожалению, идет так, как мы и предполагали. Ты не видел, куда я пакет дел?

– На стуле, возле двери, – указал Михаил.

– Склеротиком становлюсь, – пожаловался Гринчук, забирая полиэтиленовый пакет со стула. – Ты не в курсе, где здесь челюстно-лицевое отделение?

– Четвертый этаж, налево.

– Занесу крестникам передачку, – сказал Гринчук. – Человеку Шмеля и единственному уцелевшему охраннику Липского. Хотя охраннику – и не стоило бы. Не хрен было автоматом махать.

– Вышло, что вы ему жизнь спасли.

– Вышло.

Подошла оправившаяся Сомова.

– Мы можем ехать? – холодно осведомилась она.

– Вы должны ехать. Номер моего мобильника у вас есть?

– Есть.

– Вот и звоните, если возникнет необходимость. Только не вздумайте сами денежки искать. Иначе я обижусь.

– Я все поняла.

– Указания врача выполнять безусловно. Скажет связать Ленечку – связать. Своей материнской рукой.

Сомова ушла в палату.

– Красивая женщина, – сказал Гринчук.

– А все женщины красивые, – сказал Михаил. – Не бывает некрасивых женщин. Некоторые из них просто не верят в свою красоту.

– Интересная версия.

– Это не версия, это – правда.

– Конечно, – саркастически улыбнулся Гринчук. – Вот я сейчас подойду к какой-нибудь страхолюдине и сообщу, что она красавица. И она мне даст по роже.

– Даст. Если вы скажите это просто так. Но если вы заставите ее поверить в ее красоту, найдете именно ту черту, которая она согласится считать красивой, то она…

– Ляжет с тобой в постель, – кивнул Гринчук.

– Зачем? – удивился Михаил. – Она станет вашим другом. Она сделает для вас все, что угодно. Бескорыстно, только за то, что вы ее разглядели.

– Постой-постой, выходит, ты всех этих девчонок не трахал? – засмеялся Гринчук. – Они по тебе просто так с ума сходят?

Михаил молча улыбнулся.

– Фокусник, – сказал Гринчук. – Ладно, конвоируй маму с сыночком в Центр, а я схожу к инвалидам и поеду оформлять расследование. Дам указание следаку, пусть он бумаги ведет, и ни в коем случае не лезет в работу.

Гринчук помахал рукой и пошел к лестнице.

– Юрий Иванович, – окликнул его Михаил.

– Чего? – спросил Гринчук.

– Не нужно так нервничать.

– А кто нервничает?

– Все будет нормально, – сказал Михаил. – Мы же знаем, что правы.

– Ну да, ну да. Цель оправдывает средства. С этой точки зрения – все нормально.

– Нормально, – подтвердил Михаил.

– Миша, доживешь до моих лет и поймешь, что в дерьме тоже можно плыть и даже ставить высокие цели. Но как противно! И, это… – Гринчук щелкнул пальцами. – Ты говорил, что все женщины красивые… Так все люди красивые. Все абсолютно. И я красивый, и ты, и даже вон Леня Липский… Все вокруг красивые. Только какие среди них встречаются уроды…

Гринчук хмыкнул.

– Ладно, – подвел он черту. – Пора нам.

Совпадение за совпадением. Жизнь просто не может иначе. Люди слишком похожи друг на друга, слишком ограничен их словарный запас, поэтому они делают одно и то же, и говорят одно и то же.

Нет, Гиря не сказал свою фразу в то же мгновение, что и Гринчук. Чуть запоздал, секунд на десять, но у него был на то веский аргумент – он ел шашлык.

Прожевав кусок, он запил его вином и обернулся к сидящему напротив Мехтиеву. И только после это произнес фразу:

– Пора нам. Пора нам, Саня, перетереть эту непонятку.

– О чем разговор, Гиря, – всплеснул руками Садреддин Гейдарович. – Пора. Мне совсем не нравится это.

Мехтиев оглянулся на сидящего возле стены Али.

– Ты мне веришь, что я не брал тех бабок? – спросил Мехтиев. – Веришь, Гиря?

– А это никого не парит, – Гиря налил себе еще вина и залпом осушил фужер. – Верю я тебе, или не верю – четыре лимона – это четыре лимона. И все хотят получить долю.

– О чем ты говоришь, Гиря?

– А в общак отдать нужно? Или ты решил на всех положить?

– У меня нету тех денег. Мы ничего не нашли на заводе.

– Точно? Значит, искали все-таки? – глаза Гири приобрели хитрое выражение.

– Сегодня искали, после того, как не нашли твоих людей…

– И это тоже. Херня получается, братан. Три моих пацана находят и отбивают мальчишку, я тебе их отдаю, а они исчезают.

– Я им отдал премию, и они уехали, – сказал Мехтиев, нервно перебирая четки, – а я повез мальчишку.

– Правильно, ты захотел туда, наверх. На самый верх, чтобы потом на меня плевать, на всех плевать. А что люди подумают? Что ты решил и рыбку съесть и в кресло сесть? – Гиря снова налил вина. – Нужно делиться.

– Я мог бы отдать в общак долю, – сказал Мехтиев, – из своих денег.

– Вот и отдай.

– Но эти, – Мехтиев поднял палец вверх, – подумают, что я и вправду деньги забрал.

– А мне на это…

– Тебе! – взорвался Мехтиев.

Шнурок у него в руках лопнул, и четки покатились по полу.

– Тебе! Да кто ты такой, чтобы ко мне лезть? Самый умный, да? Самый крутой, да? Что ты затеял, Гиря? Меня подставить решил? Меня свалить собрался? Я тебе жизнь спас, забыл?

– Помню, я, Саня, все помню. И как твои люди Андрея Петровича замочили, и как ты рынок у меня забрал и «стометровку». Это ты меня, Саня, подставить хочешь. Ты хочешь закорешиться с теми, – рука указала вверх. – Ты, может, уже и с Виктором Евгеньевичем договорился меня списать? А?

Гиря не повысил голос. Улыбка не сошла с его лица. И только в глубине глаз таился опасный хищный отблеск.

– У тебя сейчас не то положение, Саня. Ты сейчас должен думать, как выкрутиться. Ты сейчас должен найти моих людей, это обязательно. Ты должен отдать бабки. А как ты будешь с верхними разбираться – смотри сам. Это меня не колышет. У меня своих проблем выше крыши. Какая-то сволочь меня с Зеленым поссорила. Надо прикрыться. Базар понятен?

Гиря встал из-за стола.

– Спасибо за угощение. За все спасибо. Пойду я.

Гиря вышел.

Мехтиев дышал тяжело. Взгляд уперся в скатерть.

Али молча ждал.

– Сука, – сказал Мехтиев.

Али молчал.

– Своей рукой ему кишки выпущу.

Али молчал.

– Он будет плакать и просить, чтобы я его убил.

Али молчал.

– Что ты молчишь? – спросил Мехтиев.

– Жду приказа, – ответил Али.

– Какого?

– Любого, – ответил Али.

Мехтиев рванул со стола скатерть. Посуда и бутылки с пронзительным звоном обрушились на пол.

На шум в кабинет влетел телохранитель.

– Пошел вон, – крикнул Мехтиев.

Дверь захлопнулась.

– Мне нужно встретиться с Гринчуком, – сказал Мехтиев.

– Хорошо, – согласился Али.

– Пригласи его на встречу.

– Хорошо.

– И найди мне тех троих. Не могли же они пропасть бесследно!

– Не могли, – сказал Али.

– Иди и работай, – приказал Мехтиев.

– Хорошо, – сказал Али и вышел.

И до этого разговора поиски велись активно, но после него все завертелось еще быстрее. Заброшенный завод перебрали чуть ли не по кирпичику. Сантиметр за сантиметром, дощечка за дощечкой. И все впустую. Обнаружили даже старую, еще советских времен, заначку под половицами. Десять тысяч сотенными купюрами с профилем Ильича. Кто-то спрятал от ревизии, а потом не смог забрать. Но долларов не нашли. Ничего не нашли, что могло бы пролить свет – куда делись деньги.

И ничто не пролило свет на то, куда подевались Батон, Брюлик и Рогожа. Словно испарились они в ту ночь. Чернявенького, подошедшего к сидевшим пацанам, никто не опознал. Кавказец он, или цыган, или просто брюнет выяснить не удалось.

Город методично переворачивали вверх дном, но когда к поискам Брюлика, Рогожи и Батона с легкой руки Гринчука подключилась еще и милиция, хаос наступил полный.

Гринчуку позвонил Али. Гринчук выслушал приглашение на стрелку без комментариев и попросило перезвонить ему через пару часов. Гринчуку позвонил Полковник, но ему также было предложено подождать.

Позвонила, наконец, Инга и от имени Владимира Родионыча вызвала Гринчука на ковер. Гринчук выругался в трубку, но приехал незамедлительно. Часов около восьми вечера.

Отвесил Инге поклон и вошел в кабинет.

Владимир Родионыч был один.

– Добрый вечер, Владимир Родионыч, – поздоровался как обычно вежливый Гринчук. – Как ваши почки?

– Спасибо, они у меня всегда весенние. Набухли и болят.

– Печально, – констатировал Гринчук. – Я могу чем-нибудь вам помочь?

– Почкам – нет.

– Тогда зачем вы меня вызвали?

Владимир Родионыч молча указал на кресло напротив.

Гринчук сел, забросил ногу за ногу. Вопросительно посмотрел на Владимира Родионыча.

– А вы не переигрываете? – спросил Владимир Родионыч.

– Ничуть.

– А мне кажется, что именно переигрываете. И слишком, – Владимир Родионыч подвинул к себе папку, лежавшую на углу письменного стола, но открывать не стал. Провел по ней ладонью правой руки. – Я не могу пока точно понять, как вам удалось заполучить это дело…

– А здесь нет ни какой тайны, – лицо Гринчука стало искренним и даже каким-то простодушным. – Перепуганный насмерть перспективой безвременной пенсии, начальник райотдела подполковник Емельянов, вспомнил, что видел меня на месте преступления, позвонил мне и слезно просил снять с него этого «глухаря». Обещал при этом все, что угодно. Я и поддался. Генерал не возражал, а даже настаивал. Его вообще смущает мое существование в областном управлении. В общем, все довольны. А вы?

– А я очень не доволен.

– И чем же конкретно?

– Я не доволен тем, что снова поднято из небытия пустое дело, которое уже признано законченным. Все ведь ясно. И самое большее, что вы можете сделать, это подтвердить правильность выводов совета.

– А вас это смущает?

– Меня смущает то, что вы зачем-то начали привязывать к делу трех бандитов, которые нашли Липского.

– Что значит зачем-то, – возмутился Гринчук. – Они его спасли, но они же и угробили похитителей. И я не смогу выяснить, кто тех похитителей нанял.

– А вам мало того охранника? Романа, кажется, Ильченко. Мало? Мало записей из магазина, которые все подтверждают, мало показаний того, который наводил этого киллера-неудачника? Найдено даже оружие, из которого убили Липских. Автоматы, на которых есть отпечатки пальцев двоих из троих похитителей. А у третьего найден пистолет, который стрелял при похищении Леонида. Вам и этого мало? Вы хотите дергать несчастного мальчишку, его мать, и всех нас, в конце концов? Вам не кажется, что вы вас не совсем для этого приглашали? Вы должны были обеспечивать безопасность и спокойствие. А вы…

– Но я не лезу в дела ваших дворян. Юный подонок Липский ответит мне на несколько вопросов… Его мать, кстати, уже увезла его в Центр. Его там лечат. А те трое пропали. И не спроста.

– Поймите, – Владимир Родионыч снова погладил папку, лежащую пред ним, – нами было сделано все, чтобы закрыть это дело. Наличие этих троих уголовников неизбежно вызвало бы возбуждение другого уголовного дела, о том, почему они оказались с оружием. Поэтому, в благодарность за спасение Леонида, мы подали все так, будто не было этих троих, будто похитители, убив заказчика, устроили разборку и перебили друг друга. Только поэтому.

– А почему те трое исчезли?

– Не знаю. Меня никогда не волновала психология уголовников.

Гринчук посмотрел на часы.

– Мы сможем договориться с матерью Липского, чтобы она забрала свое заявление. Нам не нужна эта разборка. Тем более что никто ей явно не звонил. Кроме вас или Михаила вашего. Его, кстати, не было два дня. Ровно столько нужно, чтобы съездить к Сомовой и запугать ее по телефону.

– Очень интересно, – подбодрил Гринчук выступавшего. – Только это все равно не поясняет, куда делись трое спасителей. И куда подевались деньги…

– Вот-вот, – поймал Владимир Родионыч Гринчука на слове. – Именно сейчас вы и упомянули главную причину своего интереса к этому делу. Деньги.

– Что деньги?

– Вам захотелось найти эти деньги и забрать их себе? Вы захотели стать миллионером. Из милиционеров, так сказать, в миллионеры.

Гринчук посмотрел на часы, потом на собеседника:

– Вы что-то сказали?

– Мы сказали, что вы слишком хотите разбогатеть. Слишком. И я бы на это посмотрел сквозь пальцы, если бы не втягивали в свои планы всех нас, не делали нас предметом изучения и излишнего внимания со стороны. Нам это не нужно. И поэтому я вынужден сделать то, чего еще сегодня утром делать не собирался, – Владимир Родионыч снова провел ладонью по папке, словно лаская ее.

– Где у вас пульт? – внезапно спросил Гринчук.

– Что?

– Пульт от телевизора. Сейчас как раз городские новости, – Гринчук огляделся, заметил пульт на журнальном столике, забрал его и снова сел в кресло.

– Я хотел…

– Вы можете еще похотеть минут десять? – поинтересовался Гринчук, нацелившись на телевизор пультом.

– ..К зимнему сезону, – сказала журналистка с экрана.

На заднем плане копошились рабочие с лопатами и кирками, маячил экскаватор – все наводило на размышления о проблемах зимнего сезона.

– Или воду прорвало, – сказал Гринчук, – или что-то отоплением. У нас всегда так.

– Послушайте, Гринчук, – начал медленно закипать Владимир Родионыч.

– Это вы послушайте, – поднял палец Гринчук. – Вот, самое интересное.

– А теперь о криминальных новостях, – сказала диктор и почему-то улыбнулась.

Возникало впечатление, что криминальные новости вызывают у восемнадцатилетней девушки самые положительные эмоции.

– Как все слышали, на днях в городе произошло тяжкое преступление. По каким-то причинам подробности этого дела были скрыты от широкой общественности, но сегодня наш корреспондент Виктор Грузинский смог получить эксклюзивное интервью у начальника оперативно-контрольного отдела областного управления внутренних дел подполковника милиции Юрия Ивановича Гринчука.

Владимир Родионыч явственно икнул.

– Водички подать? – не отводя взгляда от экрана, спросил Гринчук.

В телевизоре как раз сменилась картинка, и появился парень, держащий в руках микрофон. Быстро повторив то, что уже сказала ведущая в студии, он повернулся к стоящему рядом Гринчуку. Фоном для беседы служил забор усадьбы Липских.

Владимир Родионыч замер.

Гринчук, не волнуясь и не сбиваясь, пересказал вкратце события последних дней, поведал о похищении, об убийстве всей семьи и о чудесном освобождении мальчика из лап преступников. Причем версия излагалась именно та, на которой настаивал Владимир Родионыч – супостаты перебили друг друга. Вопрос о деньгах также был обойден стороной.

– И насколько вы продвинулись в своем расследовании? – поинтересовался журналист у подполковника Гричнука.

– Достаточно далеко, – уверенно посмотрел в объектив бравый подполковник. – Настолько далеко, что начинаю опасаться за судьбу этого расследования.

– Вам уже угрожали?

– Нет, но мне почему-то кажется, что властьпредержащие, – после сложного слова Гринчук улыбнулся, – могут попытаться закрыть это дело. Закрыть рот мне и остальным членам следственной группы.

– Все так опасно? – спросил, задыхаясь от предвкушения сенсации, журналист.

– Не знаю, насколько это опасно, но если вдруг я завтра или сегодня ночью решу выпрыгнуть в окно, или меня собьет случайная машина, или зарежут хулиганы на улице… Или я выпью не того и из не той бутылки – это будет значить, что не всех мы нашли, и что трое похитителей не просто так погибли, а были убиты сообщниками, который до сих пор на свободе. Если же меня просто отстранят от дела, которым я официально занимаюсь только один день, то все мы поймем, что там, наверху, не хотят, чтобы правда о загадочном и жестоком убийстве одного из богатейших людей, как минимум, нашего города, стала достоянием общественности…

Экран телевизора погас. Гринчук оглянулся на Владимира Родионыча.

– Сволочи эти журналисты, – сказал с чувством Гринчук. – Не успел оглянуться, как уже давал интервью. Акулы пера.

Владимир Родионыч взял папку и сунул ее в ящик стола. Внимательно посмотрел на Гринчука.

– Ничего теперь не поделаешь, придется терпеть мои поиски. Но вы обратили внимание, Владимир Родионыч, что я остался в рамках вашей версии? И что мои финальные предположения остались всего лишь предположениями. До тех пор, пока не произойдет со мной или делом чего-нибудь печального.

– Вы решили, – сказал Владимир Родионыч…

Зазвонил телефон на столе.

– Да? Смотрел. Представьте себе, Полковник, мы тут вместе с господином Гринчуком внимательно смотрели этот шедевр. Сейчас вот обсуждаем. Да. Потом поговорим. – Владимир Родионыч бросил трубку. – Вы почему-то решили, что вас теперь нельзя снять и вышвырнуть.

– Отчего же? Можно.

– Можно. И раз уж вы решили, что теперь с вами нельзя сделать ничего официального, то я ничего и делать не буду. Ошибаетесь. Именно официально мы с вами и поступим. Мы поступим с вами, как поступили бы с любым милиционером, завалившим такое дело. Через несколько дней, совсем скоро, вас официально попросят об отчете, а потом уволят по неполному соответствию. Вполне официально. Вы меня понимаете?

– Естественно, – улыбнулся Гринчук. – Как не понять. Через несколько дней. Ради бога, снимайте и выгоняйте. Через несколько дней. Я могу идти?

– Идите.

– А из квартир меня и моих людей еще не выгнали? Машины не вернуть?

– Пока не нужно. Мы же с вами решили все делать официально.

– Премного вам благодарны, – поклонился на пороге Гринчук. – Нижайше кланяемся. Наше почтение.

Когда дверь за Грнинчуком закрылась, Владимир Родионыч устало откинулся на спинку кресла.

Как там полковник характеризовал Гринчукак? Честный, неподкупный, циничный? Циничный, кто же будет спорить? А вот по всему остальному…

Грустно узнавать цену неподкупных и честных. Четыре миллиона.

Гринчук задержался возле стола Инги:

– Что там у него было в папке? Приказ на увольнение? Или мой рапорт?

– И еще конверт с выходным пособием, – сказала Инга.

– Могла ведь предупредить, – укоризненно сказал Гринчук. – Типа, предостеречь.

– Мне за это денег не платят. Мне платят за информацию о миллионах, – Инга широко улыбнулась, демонстрируя ровные и идеально белые зубы.

– Тоже вариант, – не мог не согласиться честный и справедливый Гринчук. – По понятиям – все чисто. Но нехороший осадок остался.

– Это ваши проблемы, – еще ослепительнее улыбнулась Инга.

– Исключительно, – согласился Гринчук. – Само собой. А теперь не наберете мне номер охранного агентства «Булат». И чтобы лично директора. Самого Шмеля.

Инга, не заглядывая в записи, набрала номер, переговорила с тамошним секретарем и протянула трубку Гринчуку.

– Да? – сказал Гринчук.

– Слушаю, – сказал Шмель.

– Еще сердишься на меня?

– Нет. Все честно.

– Нам нужно переговорить, – сказал Гринчук.

– Срочно?

– Да.

– Приезжай.

– Нет, лучше на нейтральной территории. Давай в клубе «Кентавр». Знаешь?

– Да.

– Через полчаса успеешь?

– Успею.

– Пока.

Гринчук протянул трубку Инге:

– А по интересующему нас с вами вопросу нет ничего?

– Абсолютно, – улыбнулась Инга.

– Все-таки, придется оштрафовать. За отсутствие рвения и информации.

– А может, я вам на сумму штрафа лучше минет сделаю? – спросила невинным тоном Инга.

– На такую сумму меня не хватит, – печально сказал Гринчук. – Не встретились мы с вами раньше, когда я еще был молод и полон жизненных соков.

– Как жаль, – сказала без сожаления Инга.

– А мне как жаль, – в тон ей ответил Гринчук. – Одно радует, меня еще не уволили, так что я буду иметь удовольствие вас иногда видеть.

Гринчук вышел.

Инга достала из сумочки зеркальце и внимательно посмотрела на себя. Вздохнула.

Владимир Родионыч набрал номер телефона Полковника.

– Ну, господин Полковник, как вам все происходящее?

– Вы имеете ввиду передачу?

– Я имею ввиду именно передачу. Я поначалу решил, и вы мне в этом решении помогли, что ваш любимый Гринчук поищет эти деньги, а потом успокоится. Да…

– Теперь вы думаете иначе?

– Теперь… Я хотел сегодня все закончить с ним мирно. Даже, старый дурак, приготовил ему выходное пособие в конверте…

– А он снова поступил по-своему.

– А он в последний раз поступил по-своему. Все. Мое терпение лопнуло. Вы, пожалуйста, подготовьте свою спецгруппу, – Владимир Родионыч чуть понизил голос. – Для Михаила. Решайте все через неделю, раньше я не смогу подготовить проверку работы отдела и отставку вашего подполковника.

Полковник промолчал.

– Да что вы там сопите на том конце провода, вы же понимаете, что он сорвался с нарезки. Он теперь уже ни о чем другом думать не может, кроме как о деньгах. Ни о чем. Это уже не тот капитан, который так поразил вас, Полковник. Мы думали, что он сломался и начал спиваться… А он сломался по-другому. Он возненавидел всех нас за то, что у нас есть деньги и власть. Вспомните тот новогодний вечер. Я тогда, каюсь, умилился, как он ловко прижал всех нас, как отводили взгляды властные и сильные дяди и тети. А он видел нас всех раздавленных и слабых. Он видел, как легко мы все превратились в грязь. И он это запомнил. Чем он хуже нас? Он ведь, если возьмет след, то уже не может остановиться. Он будет идти по следу, гнать свою жертву до тех пор, пока она не рухнет без сил. И наше счастье, что ему подвернулся этот кусок в четыре миллиона долларов. Иначе он нашел бы способ всех нас скрутить и прижать. В каждом из нас нашел бы слабину. И тогда мы умылись бы кровью. Каждый из нас. И вы, и я. Мы все. Вы меня слышите?

– Слышу.

– Слушайте, Полковник, – Владимир Родионыч замер, подбирая слова.

И удивился. Он сам не ожидал от себя такой вспышки, такой ярости и такого страха. Они все действительно беззащитны. Они не умеют реагировать вот именно на таких – уверенных в себе, ловких, жестких и прагматичных. И они не умеют обходится без таких. Они им нужны для защиты. И они – самая страшная угроза.

– Я даю на подготовку неделю. Через неделю Гринчук, – Владимир Родионыч задумался на секунду, потом вдруг облегченно улыбнулся. – Он получит новое назначение. Повышение за прекрасно проведенное расследование. И у него будет выбор – принять назначение, или уйти со службы. Я думаю – он уйдет. Если согласится… Вы уберете всех троих. Таких животных нужно уничтожать.

– Вы полностью уверены в своей правоте? – ровным голосом спросил Полковник.

– Да. Совершенно.

– Вы были уверенны в своей правоте, когда считали его алкоголиком и требовали увольнения. Вы были уверенны в своей правоте, когда говорили, что он может поискать деньги для своего успокоения. Теперь вы уверенны, что его нужно уничтожить. Вы хоть сами-то себя слышите? Вы ведь начали разговор со мной с того, что потребовали убрать только Михаила. А закончили приказом убрать всех троих.

– Ну и что?

– Ничего. Я не буду выполнять вашего приказа. Сегодняшнего приказа. Я выслушаю его завтра, когда вы придете в себя.

Владимир Родионыч вдруг понял, что не чувствует своей правой руки. Удивленно взглянул и увидел, что сжал телефонную трубку, словно пытаясь ее раздавить. Рука побелела, и ее свело словно судорогой.

– Я прошу вас, Владимир Родионыч, – сказал Полковник. – Я вас умоляю – просто сделайте паузу. Не отдавайте приказ сейчас. Подождите. Подумайте. Дайте ему день или два. Он не может так сойти с ума. Он не так устроен. Если это даже и срыв – он выберется. Я прошу вас!

– Хорошо, – сказал Владимир Родионыч, не сводя взгляда со своей руки.

– Я не расслышал.

– Хорошо, – повысил голос Владимир Родионыч. – Я подожду.

Он левой рукой нажал на рычаг телефона. Из трубки послышался ровный

гудок. Владимир Родионыч попытался разжать руку. У него ничего не получилось. На висках выступили капельки пота.

Еще раз. Пальцы не слушались. Они умерли, превратились в часть телефонной трубки. В пластмассу.

Владимиру Родионычу вдруг показалось, что омертвение начинает захватывать предплечье и плечо. Он весь становится пластмассовым. Весь. И через час Инга найдет в его кресле пластмассовую куклу. Замершую с телефонной трубкой в руке.

Владимир Родионыч левой рукой попытался отогнуть большой палец на правой. Палец не поддавался. Владимир Родионыч попытался снова. Он был упрямым. Благодаря своему упрямству он смог достичь своего нынешнего положения. И он никогда не уступит противнику. Даже если это его собственное тело.

Пальцы не поддавались.

Паралич? Его просто парализовало? Инсульт? Владимир Родионыч упрямо мотнул головой. Нет, это просто нервы. Он слишком долго сдерживался, не признавался себе, насколько тяжело воспринял и пережил эту историю с похищением и убийствами. Этот Роман, охранник, который перестрелял знакомых людей, женщин, детей, своих приятелей – только для того, чтобы заработать эти проклятые четыре миллиона? И Гринчук, который ради этих же проклятых денег готов пожертвовать всем, что раньше для него составляло смысл жизни.

Владимир Родионыч вдруг понял, что это преображение Гринчука было особенно страшным. Только сейчас Владимир Родионыч вдруг осознал, что уважал Гринчука. Уважал и завидовал, понимая, что сам уже никогда не сможет спокойно, дерзко и бесстрашно смотреть в глаза сильных мира сего. А Гринчук…

Словно сотни тысяч мельчайших иголочек впились в правую руку Владимира Родтоныча.

Только сейчас Владимир Родионыч понял, почему так тяжело воспринял поступки Гринчука. Тот предал – себя, своих друзей, Владимира Родионыча. Его ожидания. Веру в то, что не все и не всё продается

Предал.

Пальцы разжались, и трубка упала на стол.

Полковник прав. Не нужно так торопиться. Не нужно мстить Гринчуку за то, что он оказался не лучше остальных. Не нужно убивать его только за то, что он не смог оказаться достойным надежд, которые внушал окружающим.

Пусть он уходит. Пусть убирается из того мира, в который его позвали. Пусть отбрасывает шанс, который ему дали.

– Инга, – позвал Владимир Родионыч.

– Да, – секретарша возникла на пороге, увидела побледневшее лицо шефа и бросилась к нему. – Вам дать таблетки? Что с вами?

– Набери номер Гринчука, – попросил Владимир Родионыч.

– Хорошо, – Инга торопливо простучала по кнопкам мобильника и подала его Владимиру Родионычу.

– Гринчук? – хриплым голосом спросил Владимир Родионыч.

– Да.

– Ищи свои деньги, я не буду тебе мешать. И… – Владимир Родионыч тяжело перевел дыхание.

– Что, Владимир Родионыч?

– Будь ты проклят, Гринчук.

Глава 10

Возле «Кентавра» было если не людно, то, во всяком случае, машинно. Не смотря на то, что клуб не работал, на стоянке перед ним стояло штуки четыре иномарки.

Гринчук поставил свой «джип» с краю и присмотрелся к номерам. «Вольво» Шмеля, «опель» его конторы и два «джипа», кажется, пацанов Гири. Гринчук вытащил из кобуры пистолет и сунул его под сидение машины. Повел, разминая, плечами. Выдохнул воздух и вышел из машины. Не оборачиваясь, нажал на кнопку пульта сигнализации. «Джип» мигнул фарами, словно желая удачи.

Удачи. Удача ему теперь не нужна, подумал Гринчук. Удача была нужна резкому безбашенному оперу, который бежал по жизни, не обращая внимания на запрещающие знаки. Насколько было проще, когда никто не стоял у него за спиной, никто не нуждался в его защите. И ни на кого не могли надвить, чтобы заставить капитана быть менее самостоятельным.

Было время и прошло.

Сейчас ему удача уже не нужна. Ему нужно просто перетерпеть все происходящее, сцепить зубы и доиграть игру. И дать возможность соперникам проиграть. Выиграть Гринчук не может, это понятно. А вот его противники могут проиграть. И проиграют.

Из «вольво» вышел Шмель. Шагнул навстречу Гринчуку и протянул руку. Гринчук на рукопожатие ответил без паузы.

– Вечер добрый.

– Не знаю, – сказал Шмель. – У меня такое впечатление, что в клубе сейчас что-то происходит.

– Да? – Гринчук присмотрелся к «джипам».

В одной машине сидело четыре парня.

– Не рассмотрю, кто именно, – сказал Гринчук.

– Могу направить моих, – предложил Шмель.

– Не нужно, разберемся потом. Интересно, кто там в клубе.

А в клубе был, естественно, Саня Скок.

С ним было, помимо тех, что остались на улице в тачке, еще четыре пацана помощнее, на случай разборки с отмороженными нинкиными охранниками. Но их, к счастью, не было. Была только одна Нина, которая на появление Сани практически не отреагировала. Молча посмотрела на него, когда он вошел в кабинет.

Свою охрану Саня оставил в холле. Не хватало еще перед шалавой демонстрировать свои опаски. Если что, он и без пацанов ей объяснит, кто в доме главный.

А главным Саня считал себя.

– Ты поняла, Нина? – спросил он, закончив, вкратце, описание нового расклада.

Чисто конкретно, без балды, он теперь держал этот клуб и в натуре рассчитывал на бабки с него. На хорошие бабки. И он даже готов был оставить Нину на месте, если она перестанет выеживаться и вернет в клуб наркоту. И если будет умной.

Как должна вести себя умная баба по отношению к крыше, Саня представлял однозначно. Взгляд его шарил по фигуре Нины, ясно выдавая ход его мыслей.

Нина молчала.

– Не, я не понял, – обиделся Саня. – Ты кончай целку корчить. Я к тебе с нормальным базаром, без лишнего наезда.

Нина слабо улыбнулась.

– Нет, ты чего? Хочешь, чтобы я тебе все на пальцах объяснил? С тобой Гиря базарил? Обещал не трогать? И мент твой тут был, все слышал. Чего он на Гирю наехал? Крутой? А Гиря тоже не фраер. У него гордость есть. Какого хрена твой мент при всех на него наехал? Сам Гиря за базар отвечает и к клубу не полезет. Он мне его отдал. Понятно? А я пацан простой – всех этих непоняток терпеть не буду.

– И Зеленому все сам скажешь? – спросила Нина.

– А че? И скажу. Твой Зеленый мне что может сделать?

– Он много чего может сделать, – сказала Нина.

Саня внутренне содрогнулся, вспоминаю свою единственную близкую встречу с Зеленым. Тот его, спасибо, в ментовку не отправил. Но больница тоже не самый приятный объект.

– А я уеду. Меня тут типа даже и не будет. А клуб твой работать все рано не сможет. Сортир уже отремонтировала? – Саня усмехнулся. – Граната стоит всего ничего, а ремонт – крутые бабки. Сечешь? Или там наркоту у тебя тут найдут. Зеленый ведь не всемогущий. Вот смотри…

Саня демонстративно достал из кармана пакетик с белым порошком.

– Вот такую байду у тебя найдут менты. Отмажешься? Ни хрена. А если у тебя в клубе порежут кого? Опять разборки. Или пожар? Квартир в твоем доме нет, так что если все загорится, никто кроме клуба не пострадает. У тебя бабки на ремонт есть? Гиря дело говорил, подождать три месяца, и ты сама все продашь. А мне в падлу столько ждать. Я, Нина, все сделаю быстро. Еще пара ремонтов – и ты спеклась. Да, Нина? А я, типа, в Анталии буду, на пляжу. И твой мент сможет скакать на красной палочке…

Саня замолчал. За дверью кабинета послышалась какая-то возня, приглушенные выкрики и удары. Саня насторожился и сморщился. Тело помнило утренний разговор с Гирей и сейчас заныло, словно в предвкушении новых неприятностей. И Саня не ошибся.

Хотя виноват он был сам.

Заходя в кабинет, Саня приказал своим охранникам никого не пускать, чтоб не мешали базарить. Охранники попытались приказание выполнить. И им даже удалось на пару-тройку минут задержать Гринчука и Шмеля на подходе к кабинету.

Шмель и Гринчук честно разделили свое внимание между четверкой охранников. Два и два. Паре, доставшейся Гринчуку, даже удалось достичь некоторых успехов. Один из пушечных ударов пришелся в солнечное сплетение подполковника и заставил его согнуться. Последний оставшийся к тому моменту на ногах охранник, метнулся добивать, но напоролся сначала на удар Шмеля, а потом и на удар оправившегося Гринчука.

– Четыре – ноль, – сказал Шмель.

Гринчук прошипел что-то невнятно, держась за живот.

– Хорошо, – кивнул Шмель, – три с половиной на половину.

Открылась дверь кабинета, и в нее выглянул Саня Скок. И влетел назад в кабинет, опрокинув стул.

– Четыре с половиной, – сказал Гринчук. – На половину.

Саня застонал и попытался встать.

– Лежи, болезный, – посоветовал Гринчук, входя в кабинет.

Саня послушно лег.

– Знакомься, Нина, это Игорь Иванович Шмель, – представил Гринчук.

Шмель коротко кивнул, поднял опрокинутый стул и сел на него.

Нина молчала, глядя неподвижно прямо перед собой.

– Что здесь делает этот козел? – спросил Гринчук.

– Он объясняет мне, что теперь «Кентавр» под его крышей, и что мент по кличке Зеленый может прыгать на красной палочке, – ровным голосом произнесла Нина.

Скок закрыл глаза.

– Это правда? – спросил Гринчук.

Саня смог выдавить из себя только стон.

– Гиря, значит, моего разговора не понял, – разочаровано протянул Гринчук.

– Понял он все, – сказала Нина. – Он отдал территорию Сане. И тот пришел ко мне не как шестерка Гири, а как новый хозяин.

– Во-от оно что… – протянул Гринчук. – кадры растут… Знаешь что, кадр, ползи отсюда, пока я не рассердился окончательно. Забери своих орлов из клуба и тех, что сидят в тачке. И если ты еще раз сюда появишься…

Саня выполнил указания буквально, змеей выскользнув из кабинета.

– Чмо недоделанное, – сказал Гринчук.

– А ты? – спросила Нина неожиданно.

– Что?

– А ты – доделанное? – спросила Нина. – Ты сам понимаешь, что со мной сделал, Гринчук?

Нина продолжала говорить безжизненным голосом, не отводя взгляда от какой-то точки, расположенной далеко-далеко, за многие километры отсюда.

– Ты наехал на Гирю. Я тебя просила? Я просила тебя, чтобы ты мне помог, а ты сделал все еще хуже. Ты выгнал этого урода, но он не исчезнет. Ему нужны бабки, и он их добудет. Это Гиря мог позволить себе подождать, а у Сани Скока такой возможности нет. Он становится хозяином, и все должны понять, что он шутить не будет.

– Я с ним…

– Что ты с ним? – спросила Нина. – Разберешься? Ты его замочишь, Зеленый? Вот тогда он точно не полезет. А так… Он мне все понятно обрисовал – еще пару ремонтов, и деньги закончатся. И я продам клуб. Или даже просто отдам. Это Гиря по старой памяти собирался играть в благородство, а этот просто заберет, за полтора доллара. И ты ничего ему не сделаешь… Или, все-таки, убьешь?

Нина, наконец, посмотрела на Гринчука.

– Что ты сделаешь, Юра?

Гринчук не ответил.

– А ты ничего не сделаешь. Рожу ему бить бесполезно, а на большее у тебя крутизны не хватит. И у твоих подчиненных – тоже. Вы все контуженные, – выкрикнула внезапно Нина. – Все. Мишка, которого превратили в инвалида, Браток, который никак не может выпутаться из соплей и ты, двинутый на благородстве и честности. Не может сам подполковник Гринчук марать руки. Трахать хозяйку клуба – может. А помочь, когда это действительно нужно – слабо. Слабак ты, Гринчук.

– Слушай, Нина… – пробормотал Гринчук, косясь на Шмеля.

– Я тебя все время слушала, Зеленый, все время. И мне стало от этого легче? Кому-нибудь вообще становится возле тебя легче, правильный мент? Ты не можешь любить. Ты можешь только использовать других. И рано или поздно ты поймешь, что всех ты используешь только для себя. Для выполнения своих желаний. Тебе показалось правильным пригреть меня – пригрел, а то ведь не к кому было поехать перетрахнуться. Захотел, чтобы у тебя были безотказные шестерки – взял к себе Братка и Мишу. И тебе насрать, Гринчук, хорошо нам всем или плохо… Ты же знаешь, что для меня этот клуб. И знаешь, на что я готова была ради этого. Я хотела сделать все чисто и правильно. И от тебя только хотела, чтобы ты помог мне отчистить клуб от грязи и дерьма. А ты мне не помог. Ты приходил сюда, пока все нормально, а когда начались проблемы, ты не просто ушел, ты даже забрал отсюда Кошкиных. Ты меня оставил одну. Бросил меня…

– Нина, я ведь…

– Что? – выкрикнула Нина. – Что? Ты мне не можешь простить того вечера, когда я тебя подставила? Я сама его себе не могу простить. Но ты ведь тогда сам этого хотел, тебе было нужно, чтобы они все поверили… Ты мне тогда сказал, что и дальше будешь ждать моего предательства. Но предал сам. Ты меня предал, Гринчук.

– Что ты сказала? – помертвел лицом Гринчук. – Я предал? Я же тебя просил – оставить этот клуб в покое. Уйди и не возвращайся, пока я всего не решу.

– Да, конечно, ты даже пообещал мне купить новый клуб, еще лучше этого. Вот только найдешь эти свои проклятые деньги… Ты их найдешь, я знаю. Но мне они не нужны. Мне нужен мой клуб. Мой драный, взорванный и залитый дерьмом клуб. Я его заработала! Ты знаешь как. Ты знаешь. И эти твои четыре миллиона мне не нужны. Ты увел Кошкиных…

– Я уже объяснял – мне нужна охрана для Липского. Я туда всех отправил – и Ирину, и Доктора, и Кошкиных, и Михаила с Братком. Я могу доверять только им. Я не могу рисковать. Если Липский сболтнет чего-то другим… – Гринчук оборвал себя и быстро взглянул на Шмеля.

Тот сидел, демонстративно рассматривая какой-то журнал.

– Мне они нужны. Тебе нужно подождать еще пару дней. Всего пару дней и он расскажет все. И тогда я смогу найти… – Гринчук снова покосился на Шмеля. – Ну, ты пойми, Нина.

– Я не хочу понимать. И не собираюсь понимать. Я не хочу ждать два дня. Мне не нужен другой клуб. Мне не нужны Кошкины и не нужен ты. Я сама разберусь с Саней Скоком. Если надо – я верну сюда наркотики. Понятно тебе? Понятно. А ты сюда больше не приходи. Запомни, Гринчук, ты здесь больше не нужен. Я все решу сама.

– Ах, так? – Гринчук встал со стула. – Значит, так. Значит, ты не хочешь меня понять? Не хочешь понять, что для меня важно…

– Четыре миллиона, – сказала Нина. – Конечно, четыре миллиона долларов – это очень важно. Это безумно важно. Настолько, что ты кинул меня, кинешь, я думаю, всех остальных. И себя, в конце концов, кинешь. Ты ведь сразу же сбежишь, если найдешь деньги. Сразу же, даже не попрощаешься.

– Ты думаешь? – спросил Гринчук.

– Я уверена. Я уверена. Я уверена, – Нина закрыла глаза, зажала уши и повторяла не останавливаясь, мертвым голосом, раз за разом: – Я уверена, я уверена, я уверена.

– Ладно, – кивнул Гринчук. – Ладно. Ты сама все решила. Ты все решила за меня и за себя. Я больше сюда не приду. И ты не обращайся ко мне больше никогда. Не звони, не плач. Сама решай свои вопросы и разбирайся с крышей.

– Я уверена…

Гринчук вышел, хлопнув дверью.

За ним вышел Шмель.

На крыльце клуба Гринчук остановился, жадно вдыхая морозный воздух.

– Извини, – сказал Шмель.

– За что?

– Что я слышал…

– А, – махнул рукой Гринчук. – Фигня. Оно, наверное, и к лучшему. Все к этому шло. Если нет любви – нет и будущего. Не я так решил. Но и плакать не буду.

Гринчук подставил ладонь под падавший хлопьями снег.

Шмель тактично промолчал.

Гринчук подождал, пока снежинки растают и надел перчатку.

– Ты со мной хотел поговорить, – напомнил Шмель.

– Уже проехали, извини, – невесело улыбнулся Гринчук. – Я хотел, чтобы ты своих людей сюда поставил, на пару дней. Пока я закончу свои дела.

– Та я могу…

– Не нужно. У нас есть своя гордость. И мы можем только вычеркнуть из памяти адреса и телефоны, – Гринчук обернулся к Шмелю. – Нету больше никакого клуба и никакого директора этого клуба. Все прошло. Веришь?

– Верю, – кивнул, чуть помедлив, Шмель.

Он действительно верил Гринчуку, потому что и сам мог вот так вычеркнуть человека из своей жизни.

– Еще раз – извини, – сказал Гринчук. – Поеду я к Липскому, поговорю.

– Слышь, Гринчук…

– Что?

– Ты действительно думаешь, что мальчишка может знать, где те трое спрятали деньги?

– Очень большая степень вероятности. Я бы даже сказал – стопроцентная. Три пацана взяли крутые бабки, спрятали их по дороге на завод, потом выпили немного, даже Липскому предлагали помянуть семью, помнишь?

– Помню.

– Ну, вот теперь смотри, смогут они удержаться, чтобы не похвастаться перед покойничком? Они ведь точно знали, что Леонида грохнут. Вот и могли ему сказать. Даже обязательно сказали бы. Веселые были, судя по всему, пацаны. Они ж могли Липского сразу замочить, перед отъездом за деньгами. Но они ему оставили жизнь до утра.

– Просто боялись, что может что-то не выйти в доме Липских, оставляли шанс для дальнейших разговоров… – предположил Шмель. – Нет?

– Может быть – да. Но такие сволочи – болтливы. Особенно, если могут поиздеваться над слабым, – Гринчук невесело улыбнулся. – Поверь моему опыту.

Дверь клуба у них за спиной открылась, Нина вышла на крыльцо, закрыла за собой дверь на замок и ушла, словно не замечая Шмеля и Гринчука.

– Сказали, – засмеялся Гринчук. – Должны были покуражиться. Пацан, Липский, наверняка знает, где бабки, только не хочет говорить.

– А тебе скажет?

– А куда он денется? У него нет выбора. Его мамаша тоже хочет получить кусочек от денег. А юная психика – вещь хрупкая. Вдруг он не перенесет переживаний и таки съедет крышей? И отправится на всю оставшуюся жизнь в дурку? Маму это вполне устроит. Ей эти четыре миллиона не нужны, если появится возможность быть попечителем полоумного сына на всю оставшуюся жизнь. Леня это поймет быстро, Леня парень сообразительный. И он отдаст мне эти деньги.

– И ты мне так спокойно это рассказываешь? – спросил скучным голосом Шмель.

– А чего бояться? Ты пожалуешься на меня Владимиру Родионычу? Так он знает. Сам попытаешься у меня бабки перехватить? Не думаю. Совет не одобрит твое поведение, во-первых, а я и Миша – ты еще ведь помнишь Мишу – мы тебе денег не отдадим, это во-вторых. А вот после того, как у меня появятся такие бабки, мне могут понадобиться охранники. Намек понятен?

– Понятен, – кивнул Шмель и протянул руку. – Удачи тебе.

– Спасибо.

Гринчук пожал руку и пошел к своей машине. Нажал на кнопку сигнализации, потом вдруг оглянулся.

– Шмель!

– Да?

– Ты мне свой номерок не дашь? Только не секретутки своей, а такой, чтобы прямо к тебе можно было дозвониться. Вдруг мне понадобится поддержка, – Гринчук подошел к «вольво» Шмеля.

Тот достал из кармана визитку, черкнул на ней номер и протянул Гринчуку:

– Это моя мобила. Можешь звонить в любое время.

– В кредит поверишь? – спросил Гринчук, пряча визитку.

– Поверю, – кивнул Шмель. – Ты сегодня заходил к моему Егору в больницу?

– Счел своим долгом.

– Звони, если что, – сказал Шмель и сел в машину.

«Вольво» развернулась и выехала на улицу. «Опель» двинулся следом.

– Если что, – сказал Гринчук, задумчиво глядя вдогонку.

Потом Гринчук наклонился, зачерпнул снега и с силой и даже с какой-то злостью потер лицо. Словно хотел себя наказать.

Нестерпимо хотелось пойти и принять душ. Смыть с себя… Гринчук оборвал эту мысль. Он уже все решил. Все. И сворачивать поздно.

– Поздно пить боржоми, – громко сказал Гринчук, стирая с лица снег. – Нужно ехать к засранцу и заставить его вспомнить. Есть такой фильм «Вспомнить все».

Понапиваются и орут на улицах, подумал пенсионер, выгуливавший свою собаку возле стоянки. А потом садятся в машины и давят людей, подумал он, когда Гринчук сел в «джип» и уехал. Сволочи зажравшиеся, подумал пенсионер.

* * *

– Некоторые могут о вас думать нехорошо, – назидательным тоном сказал Доктор. – Скажем, зажравшейся сволочью могут назвать мысленно.

Дама бальзаковского возраста, лежавшая на кожаной кушетке, шумно вздохнула.

– Но разве это значит, что они не хотели бы оказаться на вашем месте? Они хотели бы, они очень хотели бы, но им не повезло. А вам – повезло. Тогда почему вас это волнует?

– Понимаете, доктор, – жалобно простонала дама, – но ведь они смотрят. Вы понимаете меня? Все эти массажистки, горничные, парикмахерши – они смотрят. И я понимаю, что они меня ненавидят. И я дико боюсь, что рано или поздно они меня убьют.

– Глупости, – решительно сказал Доктор. – Ерунда. Скажите, мадам, вы ведь их тоже недолюбливаете?

– Естественно. Эти их жадные глаза, эта зависть в каждом жесте. Кошмар, – дама закрыла глаза и застонала.

Все ее массивное тело содрогнулось от отвращения.

– Тогда почему вы их не смените? Найдите себе других.

– Да вы что? – Дама даже села на кушетке. – Вы знаете, сколько я потратила времени, пока нашла приличных мастеров? Знаете, как это трудно! Масса разных бездельников и обманщиков. Сотни и тысячи. Сколько мне пришлось пережить разочарований и ошибок, прежде чем я их нашла.

– Тогда в чем проблема? – Доктор поерзал в непривычно глубоком и удобном кожаном кресле.

– Как в чем? Альфред Генрихович уже несколько месяцев советует мне успокоиться, взглянуть на мир по-другому… Но это не помогает. Я нервничаю, у меня начинают седеть волосы… А вы говорите – нет проблем, – дама была возмущена и потрясена таким непониманием со стороны психоаналитика.

Доктор осторожно взял даму за руку:

– Милочка моя, не нужно так нервничать. Оглянитесь вокруг. Миллионы людей ненавидят друг друга, но не убивают. Мужья живут с нелюбимыми женами, жены – с отвратительными мужьями…

Дама вздохнула.

– Дело не в том, чтобы любить или не любить. Дело как раз в том, чтобы понимать… – Доктор погладил пухлую руку пациентки. – Понимать, что все равно деваться некуда. Вы боитесь и не любите всех этих мастеров и прислугу, но не меняете их, потому то не можете найти другую. Лучшую. А они никогда в жизни не сделают ничего такого, что могло бы оттолкнуть вас, милая моя. Они ведь живут за ваш счет. Поверьте, найти хорошего клиента куда сложнее, чем хорошего мастера. Пусть они вас не любят и завидуют вам. Но они сделают все, чтобы вас не потерять. Понимаете?

На лице дамы проступило выражение понимания. Даже открытия.

– Доктор, – только и вымолвила она.

– Так что, милочка, спокойно отправляйтесь домой, не забивайте себе голову и помните ту самую историю про женскую дружбу.

– Какую?

– О змее и черепахе. Черепаха плывет по морю и везет на себе змею. Хочет ее сбросить, но боится, что та успеет укусить.

– Я знаю, знаю, – заторопилась продемонстрировать свою информированность дама. – А змея хочет укусить черепаху, но боится, что утонет.

– Вот именно, – Доктор помог даме встать с кушетки и проводил ее до дверей кабинета. – Помните об этом, и с вами ничего не случится.

– Спасибо, доктор, – растроганно прошептала дама. – Я вам так благодарна. И так удачно, что сегодня меня принимали вы, а не Альфред Генрихович.

– Ну что вы…

– Нет, правда. Вам понадобилось только полчаса, чтобы все понять и объяснить, а он работал со мной уже почти год. И совершенно без толку. Еще раз спасибо.

Дама выпорхнула из кабинета, оставив в руке Доктора пятьдесят долларов.

Когда такое случилось с Доктором сегодня в первый раз, он попытался догнать клиенту и вернуть деньги, но к десяти часам вечера уже привык и успокоился.

Дамы шли косяком. Им было назначено Альфредом Генриховичем. Альфред Генрихович принимал их в это время всегда, поэтому дамы, когда им мягко намекали, что Центр некоторое время будет работать в другом режиме, начинали устраивать сцены и требовать самого Альфреда Генриховича. Вернее, кричали первые две дамы. Потом Доктор решил, что гораздо спокойнее будет вести прием возбужденных и расстроенных дам лично.

Альфред Генрихович, приняв около полудня Липского и сопровождающих лиц, представил всем обслуживающим работникам Центра Доктора как своего заместителя, и уехал. От греха подальше. Стационарных клиентов, к счастью, в Центре, на тот момент, не было, а о приходящих клиентках Альфред Генрихович в спешке как-то забыл.

Пришлось Доктору изображать из себя психоаналитика. И, как с некоторым смущением сообщил Доктор Ирине, изображать удачно.

– Вы понимаете, Ирина, они все, прощаясь, говорили как замечательно, что познакомились со мной, что Альфред Генрихович…

– Жулик твой Альфред Генрихович, – сказал Ирина.

– Да, но я ведь тоже не психоаналитик. В мединституте, конечно, я изучал общий курс психиатрии, но…

– Ты тоже жулик, но еще и дурак, – спокойно сказала Ирина.

– Позвольте, но…

– Че, понять не можешь? Сколько, говоришь, он эту последнюю дуру лечит?

– Год.

– И получает за один час болтовни пятьдесят долларов. Так? Сколько это за год вышло? Если один раз в неделю? А ты, бестолковый, ее за один день вылечил. Всего за полтинник. Понял?

Доктор обиженно промолчал. Хотя, с другой стороны, Ирина, конечно, была права. Но Доктор и не собирался вести с дамами длительное знакомство. И деньги, которые он заработал за сегодня, с его точки зрения были деньгами очень хорошими. Большими, можно сказать, деньгами.

– Мы что-то будем еще сегодня кушать? – спросил Доктор.

– Ты к пациенту сходи, – сказала Ирина.

– Но я привык кушать поздно. И я хочу поесть. В конце концов, я честно заработал сегодняшний ужин.

– Пойди к мальчишке, – повторила Ирина. – Я потом позову.

Обреченно вздохнув, Доктор вышел с кухни. Ирина есть Ирина и спорить с ней не решается никто.

Вон даже туповатые Кошкины.

Братья сидели на стульях возле комнаты Липского.

– Дежурите? – спросил Доктор.

– Дежурим, – сказал один Кошкин.

Второй кивнул.

– Хорошо, – сказал Доктор и вошел в комнату.

На палату это похоже было мало. Обеденный стол, кресла, телевизор, кожаный диван, музыкальный центр… Но особой радости от всего этого Липский не испытывал.

Он сидел в кресле перед телевизором и мрачно смотрел какой-то боевик. Стрельба, взрывы, крики.

– Добрый вечер, – сказал Доктор.

– Вечер добрый, – ответил Браток, сидевший на диване.

– Как дела у Леонида? – спросил Доктор.

– Нормально у него дела. Совершенно нормально. Сидит вон, кинуху смотрит.

Липский продолжал сидеть так, словно речь шла не о нем.

– Жалоб нет? – спросил Доктор.

– Я хочу лечь спать, – сказал Липский.

– К сожалению, придется подождать, – Доктор развел руками, – звонил Юрий Иванович Гринчук и сказал, что хочет с вами побеседовать.

– Я хочу спать, – сказал Липский и попытался встать с дивана.

– Сидеть, – ленивым тоном приказал Браток.

– Да пошел ты, – завелся Леонид, но Браток был невозмутим.

– Ты на мой портрет смотрел? – спросил он Липского.

На лице у Братка явственно читались последствия недоразумения с сержантами.

Леонид искоса бросил взгляд и отвернулся. Но обратно в кресло не сел.

– Как думаешь, – скучным голосом спросил Браток, – у меня настроение хорошее?

Липский промолчал.

– Думаешь, я буду повторять приказы?

Липский сел в кресло.

– Да вы не волнуйтесь так, Леонид. Вы успокойтесь, вам не следует переутомлять нервную систему…

– Ну не знаю я где деньги, – сказал Липский. – Ничего они не говорили мне. Не знаю.

– Это нас не касается, – поспешил заверить Доктор. – Я должен проследить, чтобы вы…

– Телефон мне дайте, – попросил Леонид. – Друзьям позвонить.

– Обойдешься, – сказал Браток.

– Извините, – попытался сгладить грубость Братка Доктор. – Вам не стоит ни с кем связываться. Нервы, знаете ли.

На экране что-то взорвалось. Липский взял пульт, нажал кнопку. Телевизор выключился.

– Ну, и где ваш подполковник?

– Приедет, – пообещал Браток. – Наш подполковник такой человек, что если обещал, то обязательно приедет.

– Это точно, – подтвердил Доктор.

– И если сказал, что найдет – то точно найдет. И с темы не съедет, пока не выяснит, кто твоей матери звонил. Все перевернет, все вывернет, а найдет. Можешь быть уверен.

– Да нечего же искать, – сказал Леонид. – Вы же слышали, что спланировал все Ромка.

– А деньги где? Уплыли? Нет, – лениво протянул Браток, – бабки кто-то забрал. Кто-то все это организовал, подставил Ромку и тех троих, а сам бабки унес. И кто-то этот рядом крутится. Из своих.

Лицо Липского сменило выражение. Оно перестало быть злым, а стало каким-то задумчивым. Он словно перебирал в голове мысли, что-то взвешивал.

– Вы думаете, что…

– Конечно, – засмеялся Браток. – А то как же? Чтобы такое заморочить – нужно иметь голову. Ромка такое придумал? И подставился по дурному? Нет, не выходит.

Леонид взъерошил волосы.

– Получается, что кто-то, кто организовал мое похищение и кто убил мою семью, до сих пор жив и даже, может быть, забрал себе деньги? – медленно проговорил Леонид.

– Леня, вам вредно волноваться, – предупредил быстро Доктор.

– Кто-то, кто хотел меня убить, до сих пор еще не наказан? – Липский оглянулся на Братка.

Тот ухмыльнулся.

– И он, наверное, уже сбежал?

– Вот это – хрен, – сказал Браток. – Хрен. Если сейчас кто-то из ваших знакомых попытается сделать ноги, за ним пойдут и эти самые ноги повыдергивают из задницы. Это умник будет сидеть, как привязанный. Будет ждать, пока все успокоится. А Зеленый…

– Кто? – не понял Липский.

– Ну, подполковник наш, его пока и вычислит. Придумает пару фокусов… Ты знаешь, как он умудрился недавно и взятку получить и не подставиться? Его Гиря хотел подставить, навел внутреннюю безопасность, или как там это называется, а…

– А если все-таки никого нет? Если только Ромка и те трое? – перебил Леонид.

– А бабки?

– Спрятали.

– Будем искать.

– Так вы убийцу искать собрались, или деньги? – зло спросил Леонид.

– Убийцу, если деньги у него, – сказал от двери Гринчук. – Или деньги, если нет больше никого.

Лицо Гринчука с мороза раскраснелось, и сам подполковник выглядел немного возбужденным.

– Добрый вечер, Юрий Иванович, – поздоровался Доктор. – Тут у меня целый день такое происходит.

– Знаю, мне баба Ирина уже сказала, – кивнул Гринчук. – Она вас, кстати, звала на ужин.

– Давно пора, – засуетился Доктор.

– И ты, Ваня, сходи похавай, – Гринчук снял куртку, отряхнул ее от снега и повесил на спинку стула. – А мы тут поболтаем с Леней.

– Вы точно уверенны, что организатор уцелел? – спросил Липский, когда дверь закрылась. – Или это только прикрытие?

– Умный ты пацан, – с одобрением произнес Гринчук, усаживаясь в кресло. – Для своих лет – почти гений.

– Мой возраст вас не касается, а вот убийца…

– Только не грузи мне, что хочешь ему отомстить за семью, – улыбка сошла с лица Гринчука. – Тебе на семью…

– Он хотел убить меня, – сказал Леонид.

Теперь Липский уже не выглядел подростком. В уголках рта залегли складки, а глаза смотрели зло и опасно.

– Он хотел убить меня. И я не собираюсь ему этого прощать, – процедил Липский.

– Какое доброе и милое поколение подрастает! – восхитился Гринчук. – Я просто фигею, дорогая редакция!

– Вы сами больше склоняетесь к какой мысли? – спросил Леонид.

– А я даже думать не собираюсь. Тут все предельно просто – бабки найду – нету заказчика. Бабок не найду, буду искать заказчика. И деньгу возьму у него. Так что, как в том анекдоте, тут не думать нужно – дерево трясти.

– У меня есть предложение.

– У Лени Липского есть предложение! И какое же есть предложение у Лени Липского?

– Найдите мне убийцу. Того, кто меня заказал. Ищите и найдите. Если найдете деньги – заберете себе. Я даже спорить не буду…

– А кто тебе спорить позволит? – искренне удивился Гринчук.

– Я не буду спорить, – повторил Липский. – Если нет убийцы – заберете четыре миллиона, когда найдете. Если есть – передайте его мне, и я вам заплачу… Вы сами потом скажите, сколько вам заплатить.

– А мама разрешит?

– С мамой я сам договорюсь, – пообещал Леонид. – Она согласится.

Гринчук внимательно посмотрел в глаза Липскому. Холодные глаза, с крохотными зрачками.

– Мысль хорошая, – после паузы сказал Гринчук. – Замечательная мысль. Только я ведь и без твоего разрешения все это сделаю. Времени у меня мало, поэтому извини – особо цацкаться с тобой не буду. А расскажу тебе сказку. Ты не дергайся, сказка короткая.

Гринчук встал с кресла и прошелся по комнате.

– В некотором царстве, в некотором государстве жил мальчик почти семнадцати лет отроду. И мальчик этот был умненький и подленький, – славный, такой мальчик. Вот не повезло, правда, мальчику, злые дядьки мальчика украли и потребовали за него большущий выкуп. Потом выкуп забрали, всех родственников мальчика убили, да и самого его чудо только спасло. Но прежде чем мальчика спасли, услышал он в разговорах злодеев, куда они выкуп спрятали. И решил мальчик, что раз уж семью порешили, так хоть денежки себе забрать. И никому про деньги не рассказал. И хотел жить-поживать, да добра наживать. Только такой здоровенный кусок ему в горло не полез.

Гринчук остановился возле Липского:

– Как тебе сказка?

– Чушь это, – ответил Липский.

– Может и чушь, только тут возможны варианты. Если злодеи были одни – деньги, кроме мальчика и еще одного благородного рыцаря, никто искать не станет.

– Благородного! – фыркнул Липский.

– Очень благородного. Но вот если главный злодей денег еще не получил, то он также захочет их найти. И тоже задумается на тему, а не мальчик ли те деньги прикарманил.

– А если он их уже забрал?

– Не думаю. Ты сам подумай – три пацана убили четырнадцать человек, в том числе – сообщника. Взяли бабки. И что – отвезли их заказчику? Зачем? Тем более, если заказчик есть, то он умный и осторожный. Он себе на это время алиби организовал железобетонное. Главный злодей должен был ждать, пока ему деньги в условленное место привезут. А пацаны должны были быть уверенными, что он их не кинет.

– А если они уже отвезли?

– А где их доли? – вопросом на вопрос ответил Гринчук. – На трупах денег не нашли. Не получив доли, они денег бы не отдали. Вот если бы…

– Что?

– Если бы найти тех трех, которые тебя отбили. Может, они забрали деньги? – Гринчук посмотрел на Липского. – Они тебя сразу от трубы отцепили?

– Сразу, – сказал Леонид. – После взрыва вошли и наручник сняли. А потом вывели меня к машине, и мы ждали, пока за мной приедут.

– И без тебя в дом не заходили?

– Нет.

– А ты ничего не слышал, где похитители могли прятать деньги? – быстро спросил Гринчук.

– Нет, – без запинки ответил Липский.

Быстро ответил. Очень быстро.

Гринчук улыбнулся:

– Ладно, нет так нет. Только ты сказку не забывай. У нее печальный был конец.

– Пошел ты в задницу! – сказал, зло ощерясь, Липский.

И добавил несколько выражений по-английски.

– Да ты еще и полиглот! – обрадовался Гринчук. – Твои учителя были бы счастливы. Права была твоя классная руководительница…

– Раиса, что ли?

– Раиса Изральевна, – подтвердил Гринчук.

– К ней-то зачем ходил? Или это она все организовала, коза старая?

– Вряд ли она, но вот о тебе она сказала верно. Да и о всех вас, новых дворянских детях. Жалко ей вас. Слабые вы, беззащитные, и оттого жестокие.

Липский отвернулся.

– Спокойной ночи, – пожелал Гринчук. – Не вздумай делать глупостей и выпрыгивать в окно. В детприемнике тебя не поймут.

Липский что-то пробормотал. Едва слышно, но Гринчук разобрал.

– Однообразно ругаешься, – сказал Гринчук. – Мало общаешься с народом. Не знаешь всех богатств и глубин русского языка. Дите еще. Ну, ничего. Если ночью что приснится или вдруг вспомнишь, где злодеи деньги спрятали – кричи.

Леонид Липский ночью не кричал. Он уснул почти сразу. А вот в семье Чайкиных ночь прошла беспокойно.

Четырнадцатилетняя дочка, Мила, ночью подняла тревогу.

Когда в ее комнату вбежали, она сидела, сжавшись в комок на кровати и, не отрываясь, смотрела в окно.

– Он, – прошептала Мила, когда у нее спросили, что случилось. – Он смотрел в окно.

Родители переглянулись. Окно было на третьем этаже, и заглянуть в него мог разве что Карлсон. Отец попытался Миле это объяснить, но та продолжала с ужасом смотреть в окно и повторять: «Он на меня смотрел».

Через полчаса уговоров и призывов взять себя в руки, Мила вдруг посмотрела на родителей и с просветленным лицом сказала:

– Он хочет меня похитить. Как Леню. Украсть меня и потребовать денег.

– Это ерунда, – сказал отец.

– Он вчера и позавчера за мной ходил. Я обратила внимание и даже сказала Виктору.

Вызвали Виктора, который охранял девочку вместо Громова, но тот решительно не помнил, чтобы Мила поднимала тревогу.

– Он врет! – выкрикнула Мила. – Он просто врет. Он… Он сам заодно с ним. Как охранник Липского. Они хотят меня украсть, а потом изнасиловать и убить.

Чайкин задумался.

Понятно, что это просто не выдержали нервы у дочери, но в свете последних событий ее заявление выглядело не слишком фантастично. Мать попыталась уговорить, но это привело только к истерике.

– Они нас всех убьют, – кричала Мила. – Всех. Нашим охранникам нельзя верить. Нельзя. Даже вон Гена оказался не тем. Даже он торговал наркотиками. Они все нас ненавидят. Все. Им нельзя верить!

Мила не слушала ни каких аргументов. Она даже попыталась бежать, не одевшись, на лестнице ее перехватил охранник, и это стоило ему разодранного в кровь лица.

– Ну что ты хочешь? – спросил отец.

– Смените охрану, – попросила Мила. – Смените охрану прямо сейчас. Они нас могут убить в любую минуту.

Можно было, конечно, вызвать «скорую помощь». Даже лучше было вызвать «скорую помощь», но хватало уже того, что под надзор врачей отправили Леню Липского. Это было бы похоже на эпидемию. Нужно просто успокоить девочку, сказала мать.

И родители позвонили Игорю Ивановичу Шмелю. Предварительная консультация с дочкой показала, что фирме «Булат» она верит. Дежурный из фирмы долго расспрашивал, есть ли реальная угроза, потом попытался предложить связаться с директором утром, но потом сдался и соединил Чайкина со Шмелем.

Шмель ситуацию понял сразу.

Минут через пятнадцать, к двум часам ночи, в дом к Чайкиным приехал сам Игорь Иванович с пятью охранниками.

Мила успокоилась. Немного. И потребовала, чтобы прибывшие обследовали все вокруг дома. Немедленно. И чтобы они взяли ее с собой, потому, что она хочет лично убедиться.

Шмель выразительно посмотрел на Чайкиных, но возражать не стал.

Вместе с Милой и своими людьми он в течение часа ходил вокруг дома, заглядывая в засыпанные снегом кусты. Закончив осмотр двора, Мила потребовала осмотреть улицу.

Осмотрели улицу.

Мила лично осмотрела каждое дерево и каждый сугроб метров на пятьдесят в стороны от калитки. Похитители обнаружены не были.

Мила решила вернуться домой и, не снимая полушубка, поднялась к себе в комнату.

– Все в порядке? – спросил отец.

– Они их предупредили, – ответила Мила.

– Кто?

– Эти, – Мила украдкой показала на Шмеля. – Он тоже здесь участвует.

Шмель, прекрасно слышавший разговор, демонстративно отвернулся. Один из его людей еле сдержал смех.

– Нам нужно другого охранника, – прошептала Мила.

– Я больше так не могу, – взорвался отец. – Это уже выходит за всякие рамки.

– Папа! – строго сказала Мила. – Наверное, отец Лени Липского тоже вот так не верил.

Отец застонал, схватившись за голову.

– Вы ничего не понимаете. Никто не понимаете. Вы все – слепые. Совсем слепые, – Мила бормотала это, не переставая, но вдруг замолчала.

Мать всхлипнула.

– Не все… – сказала Мила.

– Что? – насторожился отец.

– Не все слепые. Этот милиционер, который арестовал Гену. Вы два года ничего не замечали, а он сразу все понял. И он же спас младших брата и сестру Лени. Он один все понял. Если бы ему дали, он бы всех спас. А его не пустили. Не пустили, чтобы он не мешал, – сделав этот вывод, Мила обвела взглядом всех, собравшихся в ее комнате. – Папа, я тебя очень прошу, пожалуйста, попроси, чтобы он меня защитил. Он сможет. Правда, он сможет. Я тебя прошу!

Чайкин посмотрел на Шмеля. Тот пожал плечами.

– Как вы думаете, Игорь Иванович? – спросил Чайкин.

– Не знаю. По-моему, он сейчас здорово занят. И вряд ли согласится брать на себя такую обузу.

– Но если попросить? Через совет, или через самого Владимира Родионыча.

Шмель посмотрел на неподвижно сидящую Милу:

– Я попробую сам.

Шмель оглянулся:

– Можно с вашего телефона?

Мила достала из кармана свой мобильник, протянула его Шмелю.

– Я свой дома забыл, положил заряжаться и забыл взять, – извиняющимся тоном сказал Шмель.

Набрал номер.

– Юрий Иванович? Только не ругайся сразу, – попросил Шмель. – Понимаю, что пятые сутки. Но тут такое дело.

Гринчук слушал, не перебивая.

– Отец хотел обращаться к тебе через Родионыча, – понизив голос, сказал Шмель. – И я подумал, что тебе лишний раз с ним сталкиваться…

– И он может это использовать, как повод, – задумчиво сказал Гринчук.

– Может, наверное.

– Ладно, одним чокнутым ребенком больше, одним меньше, – вздохнул Гринчук. – Привози.

– Ты бы лучше сам приехал, а то она мне и своим охранникам не доверяет.

– Фигушки, – буркнул Гринчук. – Я спать хочу. А за ней приедет через час мой прапорщик, Бортнев.

– Браток?

– Только ты его так не называй, он в последнее время на эту погремуху плохо реагирует.

– За тобой сейчас приедут, – отдавая телефон Миле, сообщил Шмель. – И отвезут в надежное место.

– Хорошо, – сказала Мила, – я пока соберу вещи.

В коридоре Чайкин остановил Шмеля:

– Вы полагаете – это не опасно?

– На всякий случай я пошлю за ними машину, для подстраховки. Но думаю, что это просто нервы. Она попадет туда, где ей кажется безопасно, отдохнет. Может, пообщается с Леней Липским. Они, кажется, на празднике даже танцевали вместе. В Центре, кстати, есть и психологи. И охрана. Будем надеяться, что обойдется.

– А у нас нет выбора, – вздохнул Чайкин. – Нам остается только надеяться.

Фраза получилась категоричной. И, как всякая категоричная фраза, грешила неточностью. Выбор есть всегда. Можно было надеяться, а можно было, например, не надеяться.

Вот Батон с приятелями не надеялись. Они были людьми достаточно опытными и понимали, что похищают и допрашивают не просто так, а с каким-нибудь умыслом. Они не знали, сколько конкретно их продержали взаперти, но выходило, что около суток. С них сняли наручники и повязки с глаз. Даже посадили всех троих в одну комнату без окон и мебели. Вместо удобств в углу стояло ведро.

Пацаны уже несколько раз прокляли ту минуту, когда их понесло на завод. Они поняли, что проблемы возникли именно из-за этого, но почему конкретно понимал только Батон. И информацией с приятелями делиться не стремился.

Все трое даже уже и не строили планов и предположений. Они сидели и тупо ждали. И дождались.

В комнату через приоткрытую дверь бросили три пары наручников и попросили, чтобы пацаны сами их на себя надели.

Брюлик засомневался, но невидимый собеседник напомнил, что замочить их могут прямо тут. Аргумент был конкретный и доступный для понимания. Пацаны надели браслеты, по одному вышли в темноту за дверью и не возражали, чтобы им завязли глаза.

Вначале их вывели по ступенькам куда-то вверх, потом на улицу. Провели по довольно глубокому снегу и посадили в машину. Как им показалось, в микроавтобус.

Через полтора часа путешествия, машина остановилась.

С пацанов сняли наручники и выпроводили из машины, посоветовав минут пять повязки с глаз не снимать.

Пацаны и не снимали. Им хватало впечатлений и так.

Минут через пять, во всяком случае, Брюлик сказал, что пять сраных минут уже в натуре прошло, повязки были сняты и обнаружилось, что вернули Батона, Брюлика и Рогожу на то самое место, с которого забрали.

Пацаны потоптались на месте и решили завалиться к Батону, чтобы передохнуть, выпить и подумать, что делать дальше.

Из задуманного у них вышло только зайти в квартиру и оприходовать одну бутылку водки. Примерно через десять минут после того, как водка закончилась, входная дверь слетела с петель и в комнату вломились незваные гости.

Батон даже успел врезать кому-то из нападавших по кумполу пустой бутылкой. И отключился, как и приятели. Потом три бесчувственных тела быстренько вынесли из подъезда и забросили в машину.

И снова увезли. Правда – не далеко. В ресторан к Мехтиеву.

Там был укромный подвал очень хорошо подходящий для душевных разговоров.

Быстро придя в себя Батон, Брюлик и Рогожа смогли оценить антураж. Во-первых, было холодно. Во-вторых, на стенах были крючья, а на крючьях висели туши. И отчего-то возникала уверенность, что хозяевам все равно, кого на крюк цеплять – барана, или конкретных пацанов.

Глаз пацанам не завязывали, и это пугало. Наводило на разные странные мысли.

Вошли четверо крепких уверенных в движениях парней. Узнав их, Батон, Рогожа и Брюлик совсем опечалились. Парни входили в личную гвардию Мехтиеву, членов которой, ветеранов армяно-азербайджанской войны, называли за глаза, карабахнутыми.

Карабахнутых вообще некоторые считали людоедами. Чушь, конечно, но передавало общее отношение к ветеранам.

Батону связали руки и прицепили к крюку на потолке. Справа от него подвесили Брюлика, а слева, соответственно, Рогожу.

Достали ножи. Не затейливо отделанные финки, а простые и надежные мясницкие ножи.

Брюлик заскулил, Батон как-то странно взвизгнул, а счастливый Рогожа просто потерял сознание, когда с них всех срезали одежду. После чего пацанов оставили в покое.

Зато потревожили покой Садреддина Гейдаровича. Ему позвонили домой около пяти часов утра и сообщили, что трое пропавших – найдены.

Мехтиев приехал через десять минут, против обыкновения не выбритый и не причесанный. Даже галстука не было под пиджаком у Садреддина Гейдаровича.

– Здравствуйте, Садреддин Гейдарович, – дрожащим не только от холода голосом приветствовал вошедшего Батон. – Чего это вы?

Мехтиев спросил, где пропадали пацаны. Ему ответили честно, сообщив о похищении и об освобождении. Мехтиев выслушал не перебивая.

– А потом ваши вот… – закончил свой рассказ Батон.

– А деньги где? – спросил Мехтиев.

– Какие деньги? – спросил Батон.

Мехтиев тяжело вздохнул и кивнул карабахнутым.

Крики троих пацанов наверх, в помещение ресторана, не долетали. Тишина была бы полной, если бы не радио, которое слушал охранник у входа. Радио ему совсем не мешало следить за подступами к ресторану, поэтому подъехавший «мерседес» Гири он заметил сразу, не смотря на снег и темноту.

Охранник окликнул соратников, дремавших в креслах, те быстро проснулись и заняли места у окон.

Но из машины вышел один Гиря.

Подошел к двери и постучал.

– Что нужно? – спросил через дверь охранник.

– Позови Садреддина, блин, Гейдаровича, или Али, – спокойно сказал Гиря, не вынимая руки из карманов.

Охранник засомневался, потому что Мехтиев просил не беспокоить.

– А я тебе, сука чернозадая, оборву все, до чего дотянусь, – пообещал Гиря.

Гиря умел, если хотел, говорить доходчиво. Охранник достал из кармана телефон и позвонил.

Радости у Мехтиева сообщение о визите не вызвало, но игнорировать его Садреддин Гейдарович не решился.

– Доброе утро, Саня, – сказал Гиря, когда его впустили в ресторан.

– Здравствуй, – ответил Мехтиев.

Неприветливо ответил, без своей обязательной улыбки и рукопожатия.

– Ты мне типа не рад? – осведомился Гиря.

– Что тебе нужно?

– До меня слушок дополз, что ты нашел моих людей?

Мехтиев оглянулся на свою охрану. Кивнул.

– И я могу на них глянуть?

– Дай мне с ними разобраться, – почти попросил Мехтиев.

– Не жадничай, Саня! Все деньги хочешь забрать себе? А не много будет?

– Я тебе слово даю – не нужны мне деньги. Найду – тебе отдам. Только…

– Моих ребят я должен спрашивать, а не ты, – покачал головой Гиря. – Что остальные скажут? Бросил, скажут, Гиря, своих. Падла Гиря, своих черным отдает…

– Не наезжай, Гиря, – предупредил Мехтиев.

Охранники вроде бы невзначай окружили Гирю. Тот огляделся с усмешкой:

– Я к тебе по-хорошему пришел. Кроме меня в машине только водила. И я сам без ствола. А ты вот так на меня… Не хорошо, Саня. Не поймут тебя люди. Спросить могут, а чего это ты втихую допрашивал пацанов. И что ты скажешь?

– Гиря, Геннадий Федорович, – Мехтиев жестом отправил подальше охрану. – Я тебя когда-нибудь обманывал? Я слов нарушал? Не было такого никогда.

– Ну…

– Не мешай мне, прошу. Я с твоими серьезно говорить хочу, тебе лучше при этом не быть. Они могут подумать, что нечего бояться. А так я их припугну – они расколются. Повисят голые на крюках – все вспомнят, а не будут лажу пороть про то, что их кто-то похищал, глаза завязывал, на машине увозил.

Гиря задумался. Потом ухмыльнулся.

– Только ты не забудь мне их вернуть живыми.

– Обижаешь. Верну живыми. Слово даю.

– Ладно, – сказал Гиря. – Поверю тебе. Когда вернешь пацанов?

– Сегодня и верну, слово чести! – Мехтиев приложил руку к груди, там, где у обычных людей есть сердце.

Гиря, не прощаясь, вышел. Сел в «мерс» и уехал.

Мехтиев запахнул пальто и спустился в подвал. Он чувствовал себя плохо. Не выспался. И, кроме того, Мехтиева начинали преследовать нехорошие предчувствия. Он ощущал себе крысой, которую гонит кто-то, не спрашивая желания. И отчего-то казалось, что гонят его в тупик.

Привычный и знакомый мир начинал казаться ночным кошмаром.

Батон рассказал все, захлебываясь, давясь слезами и криками.

– Ну, ты и сука, – сказал Брюлик, узнав, как все оно было на самом деле.

Рогожа присоединился бы к мнению кореша, но был как раз без сознания.

– Я не думал плохого! – крикнул Батон. – В натуре, не хотел никому заподло делать. Только бабок срубить по-быстрому.

– Срубил? – тяжело спросил Мехтиев.

В подвале кроме него и пацанов не было никого. Мехтиев всех выгнал, когда Батон заговорил.

– Ну, кто же знал? Мне сказали просто приехать и замочить. Сказали, сколько их было и где…

– Кто звонил?

– Я… Не знаю. В мобильнике моем номер остался. В мобильнике…

Мехтиев порылся в том, что осталось от одежды Батона. Поднял телефон. Нажал несколько раз кнопки. Бросил телефон на пол.

Батон зажмурился, когда телефон стукнулся о бетон.

Мехтиев вышел из подвала.

Молча прошел через ресторан и вышел на улицу. Отмахнулся от кинувшегося следом за ним охранника.

Достал свой мобильник и набрал номер.

– Али?

– Да, Садреддин Гейдарович?

– Ты сейчас очень занят? – спросил Мехтиев.

– Я свободен, Садреддин Гейдарович, – ответил Али.

Если звонил Мехтиев, то Али был всегда свободен и готов выполнить любое распоряжение.

– Помнишь, я говорил тебе о том, что может понадобиться сделать одно дело?

– Помню. Вчера говорили.

– Сделай его сейчас. Прямо сейчас. И сделай сам, своей рукой.

– Хорошо, Садреддин Гейдарович, – ответил ничуть не удивившийся Али. – Я сделаю.

Закончив разговор, Али встал из постели, быстро оделся и вышел из квартиры. Сел в машину, которая стояла перед домом, прогрел двигатель и, не торопясь, поехал.

В городе было еще пусто. Только такси иногда проскакивали мимо, торопясь то ли по вызову, то ли уже отвозя клиента. Али посмотрел на часы. Пятнадцать минут шестого.

Али свернул в проходной двор, остановил машину. Вышел, осторожно прикрыв дверцу.

Прошел через двор, подняв воротник и спрятав руки в карманы. Он все еще никак не мог привыкнуть к местным холодам. Дома было теплее.

На улице в лицо ударил ветер. Снег уже не падал легкими невесомыми хлопьями, а сек лицо злой ледяной крошкой. В другой день Али это огорчило бы. Но сейчас это было на руку. Редкие прохожие шли, спрятав лицо в воротники, и им было не до того, чтобы всматриваться во встречных.

Дверь нужного подъезда надсадно скрипела. Ее терзал холодный ветер, в подъезд намело снега. Дом был старым, еще довоенным. А может даже дореволюционным, Али не знал, да и не задумывался.

Он поднялся на второй этаж по выщербленным каменным ступеням, остановился возле квартиры.

В доме, похоже, еще никто не проснулся.

Али достал из кармана отмычку, покопался в замке. Что-то металлически щелкнуло. Али оглянулся. Никого, только дверь в подъезде снова стукнула под порывом ветра.

Али вошел в квартиру. Он здесь никогда не был, поэтому остановился и прислушался.

Тихо.

Потом послышался то всхлип, то ли стон.

Али как можно тише двинулся на звук, стараясь ни на что не натолкнуться и ничего не зацепить.

Остановился перед дверью. Снова прислушался.

Хозяин квартиры спал. Храпел не слишком громко. Правда, когда переворачивался на бок, стонал, словно от боли.

Али вошел в комнату. Подошел к дивану.

Свет от фонаря за окном падал на лицо спящего. Он, удовлетворенно подумал Али. Это было хорошо. И хорошо было то, что хозяин квартиры был один. Иначе пришлось бы делать лишнюю работу. Али этого не любил.

Из внутреннего кармана пальто Али достал небольшую отвертку.

Оружия он с собой не носил, лицо кавказской национальности могли на улице остановить и обыскать в любой момент.

Али взял отвертку в руку, как кинжал. Жалом вниз. И ударил. Легко.

Дыхание спящего прервалось, тело забилось, но Али придержал его рукой. Подождал.

Тишина.

Мимо окна, завывая, проехал троллейбус.

Достал из кармана носовой платок, аккуратно обтер рукоять отвертки, торчащей из левой глазницы хозяина квартиры.

Али вышел из квартиры, осторожно прикрыл за собой дверь. Спустился по каменным ступеням вниз.

Вышел на улицу.

Ледяная крупа хлестнула по лицу.

Али снова поднял воротник и пошел вдоль улицы, держась ближе к дому, чтобы не попадать в свет редких уличных фонарей.

Шел он не в сторону оставленной во дворе машины, а в противоположную. На перекрестке свернул направо, потом еще раз и вышел к проходному двору с другой стороны. Сел за руль. Выехал на дорогу и спокойно поехал к ресторану.

Никакого особого чувства Али не испытывал. Убил. В этом было ничего необычного. И ничего нового.

Правда, Али давно уже не получал приказов сделать что-либо такое своими руками. Но Садреддину Мехтиеву виднее. Он старше и опытнее. И ему Али верил.

Насколько Али вообще мог верить.

Полностью он верил себе. Был еще один человек, которому Али мог бы поверить полностью. И это был, к сожалению, не Мехтиев.

Это был Гринчук, к которому Али испытывал странное чувство. Даже не доверия или уважения. Такого вот человека Али хотел бы называть своим другом.

И такой человек, Али это знал твердо и не собирался заблуждаться, такой человек никогда не назвал бы другом его, Али.

А это значило, что если Мехтиев прикажет убрать Гринчука, то Али уберет. Даже своими собственными руками. Будет чувствовать себя почти предателем, но убьет.

И то, что Мехтиев приказа убить Гринчука пока не давал, даже радовало Али.

Включились светофоры, и Али остановил свою машину на красный свет.

Хорошо, что не нужно пока убивать Зеленого. А то, что сейчас пришлось замочить Саню Скока… Об этом можно даже не думать.

Саню Скока хватились только часам к десяти утра.

Приехал один из его ребят, поднялся на второй этаж и стал звонить. Никто не открыл. Парень запсиховал, принялся колотить в дверь вначале кулаками, а потом и ногой.

Выглянул мужик из соседней квартиры. Его парень обматерил. Рванул дверь на себя. Раздался треск, и дверь открылась.

Пацан вошел в квартиру.

Саня лежал на диване. Мертвый.

Крови почти не было. Сколько ее может вытечь из-под отвертки? Ерунда. Впиталось в подушку.

Глава 11

Вообще-то ее звали Людмила. Но все должны были называть Милой. Если кто-то из новых знакомых, или учитель окликали ее Людой, то она честно не обращала внимания. Ее звали Мила, и все тут.

Мила умела настоять на своем. Она была очень настойчивая и волевая девочка. И знала это. И пользовалась этим. И она умела переносить обиды и удары. Могла прятать свои чувства и не подавать виду, если решила что-то скрывать.

Когда у нее началось ЭТО с Геной, никто даже подумать не смог, что вытворяет тринадцатилетняя девочка, улучив момент и оставшись наедине с охранником. Мила даже устраивала иногда Гене на людях сцены, чтобы никто не догадался, как на самом деле она к нему относится. Чтобы никто не понял, что она безумно влюблена, как может быть безумно влюбленной девчонка в своего первого настоящего мужчину.

Мальчишки из гимназии пытались к ней клеиться, но все они были уродами, не способными сильно любить. А вот Гена…

Он тоже скрывал свои чувства ото всех, он не хотел, чтобы у нее были из-за этого неприятности, чтобы родители услали ее куда-нибудь в другой город. И Мила была ему благодарна за эту заботу. Сильный, красивый, взрослый, умелый – и это все для нее, все ради того, чтобы она могла забыться, задохнуться от счастья, ощущая себя не просто взрослой женщиной, а любимой женщиной.

Мила умела скрывать свои чувства, и когда Гену вдруг скрутили на глазах у всех, когда нашли у него в кармане наркотики, она только на мгновение потеряла над собой контроль. Она ведь знала, что Гена, ее Гена, не мог сделать ничего плохого. Нужно было только подождать, дождаться его звонка, а потом… Убежать с ним.

Убежать и все.

И пусть ее родители устраивают истерики и сцены – Мила умеет настоять на своем.

Но Гена не позвонил.

Ей не сразу сказали, что он покончил с собой, выстрелил себе в висок, не вынеся позора и разлуки с любимой. Мила это понимала, но ничем не выдала своих чувств. Они все не дождутся ее слабости. Она…

Этой ночью она все решила. И решилась. Она сама сделала выбор, а то, что ей в этом помогали – ерунда. Она все сделает сама. Она сможет. А тот человек, позвонивший ночью – трус. Мерзкий и неприятный трус. Но он подсказал…

Какие они все лживые. Даже ее родители – врут и притворяются. И этот Шмель, который изображал беспокойство о ней, о ее безопасности. И этот подполковник, чистенький, ухоженный и высокомерный, не способный понять обычные человеческие чувства, который за одну секунду сломал ее счастье. И доктор, который встретил ее в Центре – тоже обманщик.

Как он засуетился вокруг нее, как улыбался, когда уговаривал принять успокоительный укольчик.

– Это не больно, это нужно, что бы вы немного успокоились, – старичок в белом халате суетился вокруг нее, давал указания заспанной медсестре, медсестре, которая делала укол, а потом испуганно спрашивала, не было ли больно Миле.

Им всем на Милу наплевать. Им нужно, чтобы ее папа, ее богатый и влиятельный рохля-папа не обиделся на них. Не Милу они хотели спасти, а успокоить ее отца и мать.

Ничего, сказала себя Мила. Все еще будет по-другому.

Оставшись одна в комнате, она, борясь со сном, успела распаковать свою сумку и спрятать то, что нужно было спрятать. Потом легла в холодную постель и уснула.

Миле ничего не снилось.

Утром она проснулась легко, со свежей головой и испуганно посмотрела на часы. Девять утра.

Мила встала с постели, осторожно выглянула за дверь. Никого, только охранник маячит в конце коридора.

Осмотрев свои вещи, Мила облегченно вздохнула. Все на месте. И все работает, Мила проверила это, поглядывая на двери комнаты. Палаты, напомнила себе Мила.

Потом Мила приняла душ, насухо вытерлась, достала косметичку. Покончив с косметикой, сняла с плечиков свое любимое платье. Гене это платье очень нравилось. Она очень нравилась Гене в этом платье.

Мила уже оделась, когда в дверь постучали.

– Да, – сказала Мила.

– Завтракать иди, – не здороваясь, сказала пожилая незнакомая женщина. – Ждут тебя уже.

– Кто?

– Юрий Иванович ждет, поговорить хочет, – старуха вышла.

Юрий Иванович – это тот самый подполковник, вспомнила Мила. Он хочет поговорить. Ну и славно. Вот и поговорим.

Мила остановилась перед зеркалом, поправила волосы и улыбнулась своему отражению. Гена был бы рад.

– Я хочу тебя, – сказал бы Гена.

Если бы был жив.

Мила взяла в руки свою сумочку и направилась на завтрак.

Охранник в коридоре посмотрел на нее и отвернулся.

Мила направилась к единственной в коридоре приоткрытой двери и не ошиблась.

За столом сидели трое: старичок-доктор и два мужика. Мила остановилась на пороге.

– О! – восхитился доктор, вставая со стула, – я потрясен.

Следом за ним встал со стула тот из мужиков, который помоложе. Он тоже был тогда на вечере. Он помощник Гринчука, вспомнила Мила. Он тоже заламывал Гене руки.

Гринчук, не обращая внимания на вошедшую, потянулся к вазе и взял апельсин.

– Присоединяйтесь к нам, Людмила, – щедрым хозяйским жестом пригласил доктор.

Мила подошла и села на свободное место, напротив Гринчука.

Доктор и Михаил сели.

– Как спалось? – спросил доктор.

Из боковой двери вышла старуха, поставила перед Милой тарелку с едой. Мила даже не стала рассматривать с чем именно. Ее это не волновало.

– Спасибо, Ирина, – сказал доктор, – а как же вы?

– Я уже поела, – бросила старуха и вышла.

– Так как же вы все-таки спали? – спросил Доктор у Милы.

– Спасибо, хорошо.

– Место укола не беспокоит?

Мила мельком взглянула на свою руку.

– Нет, все нормально.

– А чего ей будет? – подал голос Гринчук. – От таких уколов еще никто не умирал.

Мила посмотрела ему в глаза.

Гринчук улыбнулся самыми уголками губ. А глаза у него остались холодными и… Мила задумалась, подбирая определение. В голову лезли книжные слова типа «циничные» и «брезгливые».

– Враг в окно не ломился? – спросил Гринчук, и Мила вдруг поняла, что глаза у него насмешливые.

Он словно смеялся над ней, над ее вчерашними страхами. И над ее любовью он насмехается. И над сломанной судьбой…

Мила открыла сумочку и достала оттуда зеркальце.

Гринчук и его помощник, спокойно ели. Гринчук аккуратно разрезал апельсин на дольки и ел по одной.

Его помощник доедал бутерброд, запивая его чаем.

Мила поправила прическу и положила зеркальце в сумочку.

– Доктор, вам бы к Леониду сходить, – сказал Гринчук, отложив апельсиновую корочку в сторону. – Полная клиника ненормальных тинейджеров, извините за выражение. И каждый, того и гляди, совсем сойдет с ума. Покончит с собой или кого-нибудь попытается убить.

– Побойтесь бога, – замахал возмущенно руками Доктор, – скажете такое!

– А что? – Гринчук взял с блюдца еще одну апельсиновую дольку. – Вы когда-нибудь общались с малолетними преступниками? Не с несовершеннолетними, типа вот нашей дамы или того же Липского, а с малолетними.

– Ну, с некоторыми мне приходилось общаться довольно близко, – тихо сказала Доктор, – по ряду причин. Вы же сами знаете…

Доктор посмотрел на Гринчука. Тот кивнул.

– Нет, не с воришками или бродяжками, – Гринчук сделал паузу, доедая апельсиновую дольку.

Брызнул сок, И Гринчук, энергично пошевелив губами, вытер его с подбородка.

Мила снова взяла свою сумочку.

– Вот ты, Мила, – Мила вздрогнула и посмотрела на Гринчука. – Ты никогда не видела десятилетнего убийцу?

– Нет, – пробормотала Мила, отодвигая сумочку.

– Сосед в селе его за ухо отодрал. А мальчик взял в руки топор и ночью зарубил его, жену и полугодовалого ребенка.

Доктор отодвинул свою недопитую чашку.

– Я у него спросил, дите-то зачем? И знаете, что он сказал?

– Не знаю, – Доктор встал из-за стола.

– А че ему на свете сиротой жить, – Гринчук посмотрел Миле в глаза. – Ты полагаешь, он был не прав?

– Вы, Юрий Иванович, как-то слишком сегодня напряжены, – Доктор подошел к Гринчуку и даже попытался проверить у него пульс.

Гринчук руку убрал.

– Давайте, я вам дам успокоительного. Здесь есть великолепное успокоительное.

– Спасибо, Доктор, я лучше потерплю, а вечером приму водочки.

– Как хотите, Юрий Иванович. Как хотите, – Доктор двинулся к двери. Гринчук потянулся к следующему кусочку апельсина.

Мила положила руку на сумочку.

– Кто-нибудь еще хочет чая? – спросила Ирина, снова появившись в комнате. – Ты чего не допил, старый черт?

Старый черт немного покраснел и посмотрел на Милу.

– Знаете, Ирина, я считаю, что нужно вовремя остановиться и уйти из-за стола.

– Если бы ты от коньяка так же уходил, – сурово сказала Ирина, забирая со стола грязную посуду.

– Я и от коньяка также уйду, – гордо вскинул голову Доктор, – если почувствую, что уже наступил предел.

– Уже когда из ушей литься будет? – спросила Ирина и ушла, не дожидаясь ответа.

Доктор снова смущенно посмотрел на Милу, словно извиняясь. Мила убрала руку с сумочки.

Эта суета начинала ее раздражать.

Доктор потоптался возле двери. Было видно, что ему очень не хочется уходить, не оставив последнего слова за собой.

– Знаете, Михаил, – не выдержал, наконец, Доктор, – а я ведь еще со студенческой скамьи понял, что нужно себя контролировать и держать в руках.

Доктор подошел к столу и оперся о спинку стула.

– Я учился в мединституте, и у нас в общежитии обитали два друга. Совершенно не похожие, но, тем не менее, настоящие друзья. Что называется, не разлей вода.

Мила быстро взглянула на спокойное лицо Гринчука и отвела взгляд. Самодовольный мерзавец, подумала Мила. Убийца.

– Один из друзей был маленький такой, несколько даже плюгавый. Метр с кепкой. А вот его приятель – высокий красавец, блондин, только у него имелся один физический недостаток – не было глаза. В место глаза он носил стеклянный протез. Но этого его многочисленные подруги не знали и не замечали. Только вот когда этот красавец начинал пить, то не мог остановиться. И утром часто обнаруживал, что его стеклянный глаз потерян.

Гринчук посмотрел на доктора, потом на часы.

Доктор, увидев этот нетерпеливый жест, рассказ не прервал, а заговорил быстрее:

– И этот красавец попросил своего приятеля, буде тот заметит его пьющего, чтобы ничего не говоря, вытаскивал из него стеклянный глаз, которых запас уже практически закончился, и убегал подальше.

– Доктор, вас ждет, наверное, пациент.

– Еще никто из женщин на прием не приезжал, – сказал Доктор.

– А Липский?

Мила открыла сумочку, осторожно опустила в нее руку.

– А закончилась вся эта история печально – тремя обмороками с последующими истериками и отчислением обоих друзей из института.

– Это еще почему? – спросил Гринчук.

– Представьте себе, – окрыленный вниманием Доктор обернулся к Миле. – Сидит в кафе компания – наш красавец и три студентки. Красавец уже немного себя не контролирует. И тут откуда-то со стороны появляется маленький плюгавенький паренек, коршуном налетает на красавца и уносит его глаз.

– А отчислили за что?

– Они не смогли доказать, что это было не хулиганской выходкой. А в период строительства коммунизма комсомольцы не имели права на хулиганские выходки. Вот с тех пор я и понял, что нужно вовремя уходить из-за стола…

– И вовремя уходить к пациентам, – закончил Гринчук.

Апельсин он уже доел, поэтому просто сидел, играя столовым ножом. Нож мелькал у подполковника между пальцев, словно старался выскользнуть, но не мог. Мила стала медленно вынимать руку из сумочки.

– Я пойду, – сказал доктор и вышел.

Снова вошла Ирина, забрала у Гринчука нож, блюдце и чашку.

– Я помогу, – сказал Михаил, собрал остаток грязной посуды и вышел за Ириной.

Вот и все, подумала Мила. Вот теперь они остались вдвоем и между ними только стол. Меньше метра.

Мила вынула руку из сумки.

– Зажигалка? – спросил Гринчук.

– Нет, – сказала Мила. – Это не зажигалка.

– И я так понимаю, что и не пугач? – сказал Гринчук, внимательно глядя на пистолет в руке у девочки.

– Это пистолет. В нем – шесть пуль…

– Патронов, – поправил Гринчук. – Шесть патронов, а вот в патронах уже – шесть пуль.

– Это не важно, – сказала Мила. – Важно то, что вы сейчас умрете.

– А пистолетик – старенький браунинг, – Гринчук поцокал языком. – А пули не отравлены?

– Нет, – ответила Мила, – но я вас все равно убью, я умею стрелять. Меня…

– Вас Гена научил, – Гринчук пощелкал пальцами. – А пули точно – не отравленные? Хотя, да, ты не Каплан, а здесь не завод Михельсона.

– Я выстрелю вам в голову, – сказала Мила.

– Это хорошо, что не отравленные, – словно не слыша ее, продолжил Гринчук. – А то вон в одного стреляли отравленными пулями, мало того, что не убили, так еще и похоронить до сих пор не смогли.

– Вы что, не понимаете? Я не шучу!

– А что я должен делать? Просить, чтобы ты не стреляла? Это же ты мне должна сказать, чего целишься в голову. А я должен испугаться, проникнуться твоей правотой и либо позорно просить о пощаде, либо гордо принять пулю. Если я пока съем еще один апельсин – ты не будешь возражать?

– Это вы убили его. Вы!

– Мы – это я? – уточнил Гринчук. – А он – это Гена?

– Да, вы убили Гену, вы опозорили его, довели до самоубийства! – повысила голос Мила.

– Т-с-с, тише, пожалуйста, – Гринчук поднес палец к губам. – Ты же не хочешь, чтобы на твой крик прибежал мой помощник и прервал наш разговор? По глазам вижу, не хочешь. Ты хочешь меня убить. Не отвлекайся от темы.

Мила судорожно вздохнула, но дуло пистолета смотрело в живот Гринчуку, не отрываясь.

– Он был… лучший… самый лучший… он любил меня, а вы…

– А я что?

– Вы его…

– Ты уже говорила – я его убил. Дальше, не повторяйся, а то я умру, так и не дослушав все до конца. Только я его до самоубийства не доводил, Мила.

– Да, конечно, – выдохнула Мила, – это он сам решил все, сам выстрелил себе в висок.

– Этого я не говорил, – чуть улыбнулся Гринчук.

У него в кармане вдруг подал голос мобильный телефон, но Гринчук на это внимания не обратил.

– Что? – не поняла Мила.

– Самоубийства не было, – сказал Гринчук. – Было банальное убийство. Как не было вашей любви, а был элементарный обман.

– Не смейте! – выкрикнула Мила.

Ей было уже наплевать на то, что на крик может кто-то прибежать. Ей было все равно. Совершенно все равно.

Мила нажала на спуск.

* * *

– Гринчук не отвечает, – сказала Инга Владимиру Родионычу. – Вызов проходит, но он не отвечает.

– Хорошо, – кивнул Владимир Родионыч, – через несколько минут снова ему позвоните, а потом соедините со мной.

– Хорошо, – Инга мельком взглянула на сидящего в кресле Полковника и вышла из кабинета.

– Что вы можете сказать по этому поводу, уважаемый Полковник? – поинтересовался Владимир Родионыч. – Что скажете?

Полковник ответил не сразу. Он украсил лист бумаги перед собой еще несколькими зигзагами, отложил ручку и только после этого посмотрел на хозяина кабинета.

Выглядел Полковник усталым и немного раздраженным.

– Что скажете? – повторил свой вопрос Владимир Родионыч.

– Что скажу… А что вы хотите от меня услышать? Что я в очередной раз не понимаю Гринчука? Вы хотите услышать, что не вы один запутались в поступках и намереньях начальника оперативно-контрольного отдела? Хорошо, я это говорю. Я уже и сам не понимаю, что именно нужно Гринчуку. Еще вчера вы были уверенны, что он, как это у них говорят, ссучился, положил на все и решил урвать себе денег…

– А вы не были в этом уверенны?

– Не так сильно, но… – Полковник развел руками. – Мы ведь точно знали, что все нормально, что все чисто, что ничего непонятного в деле не осталось… И вдруг эти трое…

Полковник снова развел руками.

– Если все действительно организовал этот охранник Липских, то не понятно, кто навел, как это, – Владимир Родионыч запнулся, припоминая, – Батона на завод.

– Причем, очень конкретно и вовремя, – задумчиво добавил Полковник. – Указал не только место, но и время, когда нужно было туда явиться. Этот неизвестный точно знал, где содержат похищенного мальчишку.

– А Гринчук знал, что не все так просто… – закончил Владимир Родионыч.

Владимир Родионыч вдруг засмеялся.

– Анекдот вспомнили? – спросил Полковник.

– Вспомнил, как вчера в этом кабинете вдруг впал в истерику, – Владимир Родионыч достал из кармана носовой платок и промокнул уголки глаз. – Все было так понятно – Гринчук хочет найти деньги. А сегодня…

Владимир Родионыч снова засмеялся.

– А сегодня вы уже полагаете, что он не хочет найти деньги?

– А сегодня я точно знаю, что бессмысленно пытаться оценивать действия этого безумного подполковника до тех пор, пока он не достигнет задуманного результата. Во всяком случае, если бы он не устроил всего этого бардака в милиции и на телевидении, продолжить дело мы бы ему не позволили.

– И он не смог бы искать деньги, – подсказал Полковник.

– Вам нравится портить мне настроение? – спросил Владимир Родионыч.

– А у вас есть, что портить?

– Представьте себе! – Владимир Родионыч похлопал ладонью по столу. – Я сейчас с большим интересом жду, что еще вспомнят эти трое молодчиков. Думаю, что Игорь Иванович Шмель сможет выяснить у несчастного Батона все.

– Но меня больше интересует мнение по этому поводу Гринчука, – сказал Полковник.

– Инга! – позвал Владимир Родионыч. – Что там с Гринчуком?

* * *

Мила нажала на спуск трижды. И жала бы еще, если бы из-за плеча у нее вдруг неожиданно не появилась рука Михаила и не отобрала оружие.

– Так я все-таки возьму апельсинку? – сказал Гринчук. – Так получилось, что в детстве я их не наелся. У меня было трудное безапельсиновое детство.

Мила смотрела на него, не веря в случившееся.

Пистолет не выстрелил.

– Понимаешь, – сказал Гринчук, обдирая пальцами шкурку со следующего апельсина. – Обычно, если в пистолете вынуть боек, то пистолет не стреляет. Патроны в магазине есть, затвор передергивается, можно хоть всю обойму таким образом выщелкнуть. Но понять, что пушка не бабахнет, сможет только тот, кто разбирается в устройстве пистолета, а не только умеет нажимать на спуск.

Губы Милы задрожали, но она не заплакала. Сдержалась.

– Куда мы катимся? – спросил Гринчук, ни к кому не обращаясь. – Чтобы отомстить за подонка, малолетняя дура решает убить человека, который ее от этого подонка спас.

– Гена не подонок! – закричала Мила. – Это вы – убийцы. И уроды! Вы убили его!

– А ты меня убивать, значит, не собиралась? – уточнил Гринчук.

– А вы заслужили смерть. Заслужили! Вы…

– И почему на меня последнее время все кричат? – огорчился Гринчук. – Орут и орут. И каждый норовит в душу плюнуть. Обижусь я на вас на всех…

– Все равно ты подохнешь, – выкрикнула Мила. – Все равно!

– Все помрем, – Гринчук снова щелкнул пальцами. – Я тоже. Но планирую годам так к восьмидесяти и в постели с молодой красивой девушкой.

Мила вскочила со стула.

– Ты, Миша, дверь на ключ закрой, – попросил Гринчук, – чтобы наша девушка не побежала куда и глупостей не наделала.

– Я не побегу, сволочь, не побегу! – Мила уже плохо понимала, что говорила.

Она двинулась вокруг стола, словно собиралась броситься на Гринчука.

– Ты бы лучше сказала, где оружие взяла. Не постоянно ведь ты его у себя держала.

– Нашла! – сказала Мила. – На улице нашла!

– Не нужно ко мне подходить с таким выражением лица, – предупредил Гринчук. – Я ведь борец за равноправие женщин, могу и в рыло дать.

– Что? – спросила Мила. – Ты мне угрожаешь?

– Я делюсь с тобой своими убеждениями. Мы что, зря боролись за равноправие женщин? Могут асфальт класть, в драку лезут – значит и получить по сопатке готовы. Вот если бы ты на секунду пришла в себя, то я бы тебе сказал, кто именно замочил твоего обожаемого Громова.

– Он сам, – сказала Мила.

– Ага, – кивнул головой Гринчук. – Это ты кому-нибудь другому расскажешь. Такие, как твой покойный любовник, очень жизнь любят. – Из-за чего, ты думаешь, он мог пулю себе в висок влупить?

– Вы… его… – Мила почувствовала, что ей не хватает воздуха, что мир вокруг ее начинает вертеться.

– Да ты сядь, Фанни, – сказал Гринчук.

Мила почувствовала, как кто-то подхватил ее за плечи и отвел к дивану. В лицо брызнула вода. Комната замерла, только воздух все еще ни как не вдыхался.

Снова зазвонил мобильный телефон Гринчука.

– Что нужно? – спросил Гринчук. – Да что вы говорите? И кто же этот негодяй? Еще не известно? Шмель выясняет? Это правильно, Шмель выяснит. Откуда они взялись? Мехтиев? Лично? Вы ему медаль выдали уже за боевые услуги? Нет? Обидится, Саня, еще невзначай… Я тут пока занят. Честное слово. Изучаю стрелковое дело. Как только освобожусь… Только это, Владимир Родионыч, ежели вы еще раз попытаетесь меня проклинать… Извинятся потом будете, у меня до сих пор мороз по коже от страха и мистического ужаса…

– Какой есть, – закончил свой разговор Гринчук.

– Все таки он мерзавец, – сказал Владимир Родионыч.

– Не приедет? – спросил Полковник.

– Занят стрелковым делом.

– И к нему, кстати, отвезли Милу Чайкину.

– Знаю. Она потребовала, чтобы он ее охранял.

Владимир Родионыч задумчиво посмотрел на Полковника:

– И зачем, как вы полагаете?

* * *

– Зачем ты еще могла приехать сюда? – спросил Гринчук. – Ответ простой – меня замочить. Не так?

Мила промолчала. Она все еще не могла справиться с дыханием.

– Понимаешь, Милочка, я тут вчера выступил по телевизору и сказал, что ежели меня кто убьет, то это будет значить, что настоящий организатор похищения и убийства Липских до сих пор не найден. И из этого следует, что этот самый

неизвестный организатор не станет меня убивать напрямую – иначе все, что он так славно устроил, развалится. Но мочить меня нужно – аж кричит. Тогда он решает использовать тебя, раз ты ему все равно уже не нужна…

– Как… это… не нужна? – спросила Мила.

– А вот так. Пока ваши манцы с Громовым были тайной, и пока через него тебя можно было заставить делать все, что угодно – ты была нужна. Но мы Громова спугнули. Случайно спугнули. Мы даже и не предполагали, что такое вот закручивается. Мы видели урода, который присосался к малолетке и качает через нее бабки.

– Не… правда…

– Правда, Мила, правда. Мы тебя, дуру, пожалели, не стали отцу говорить, а подбросили кретину наркотики, чтобы уж наверняка его от тебя отшить.

– Вы подбросили, а он…

– А он не побежал стреляться, он стал звонить одному своему приятелю, чтобы денег быстро достать… – покачал головой Гринчук. – Мы с него денег потребовали…

– За что?

– Ты помнишь, как папины деньги отдала Громову? Помнишь? Потом ты уехала на море, а от вас ушли охранник и горничная?

– Да, – неуверенно кивнула Мила.

– А перед уходом горничная призналась, что украла эти деньги. Ты знала об этом?

Мила промолчала.

– Знала, но Гена тебя уговорил, что все нормально. Все в порядке. И я решил, что деньги вашей бывшей горничной нужно вернуть. Она ведь квартиру продала, чтобы отдать украденное. Тобой. А охранника вашего, по тому же подозрению, искалечили. У тебя очень суровый папа…

– Папа? Суровый? – в вопросе прозвучало недоверие и сарказм.

– Представь себе, девочка. Представь себе. Если бы он узнал о вашем романе – инвалидностью твой альфонс не отделался бы…

– Он не альфонс.

– Может быть, – легко согласился Гринчук, – но тебя он прикрутил крепко. Трусом был твой красавец, он тогда решил, что я его папе твоему сдам, вот и рванул через зал. Только, оказалось, что он не сам все это проворачивал. Срок я ему маленький дал, чтобы он двадцать тысяч приволок, вот он и кинулся звонить приятелю, тому, кто его на это дело направил…

– Никто его на это дело не направлял, – Мила медленно встала с дивана. – Он любил меня, и я сама, слышите, сама…

– И деньги ты ему сама дала.

– Сама.

– И в постель ты его сама уложила…

– Да. Сама. Мне нужен был мужик. Настоящий мужик, а не такие уроды, как вы. Вы думаете – малолетка? Думаете, меня нельзя полюбить? Только из-за денег?

– Извини, девочка, – устало произнес Гринчук, – но именно из-за денег. Не тех жалких двадцати тысяч, а других, маячащих на горизонте. Он слишком многим рисковал, этот настоящий мужик. Подохнуть за двадцать штук зеленых?

– А откуда вы знаете? – с непонятной интонацией спросила Мила. – А вы меня пробовали? Вы знаете, как я могу это делать? Все делать?

– Гена научил?

– Я сама. Я могу это делать с кем захочу, – Мила отошла от дивана и стояла перед Гринчуком, который так и не встал из-за стола. – Я даже с вами могу. С обоими одновременно. Хотите?

Голос ее сорвался на крик.

Гринчук взял еще один апельсин.

– Прямо тут!

Мила торопливо расстегнула платье, и когда оно упало на пол, переступила его. Отправляясь убивать Гринчука, она оделась так, как это нравилось Громову, и белье одела то, что так его возбуждало.

– Давайте! – хрипло выкрикнула Мила. – Я малолетка? Да?

Она быстро сняла белье, оставшись только в туфлях, чулках и поясе.

– Что замолчали? Давайте! – Мила шагнула к Гринчуку.

Взгляд подполковника скользнул по телу девчонки.

– Как тебе это, Миша? – осведомился Гринчук.

– Честно говоря, – сказал спокойно Миша, – я ожидал большего. Тело так себе.

– Дрябловатое, – согласился Гринчук. – И кожа не очень. Знаешь, как это бывает у молодых действительно красивых девчонок – упругая, гладкая. А тут…

Мила замерла.

– И ноги не очень… – сказал Михаил.

– Отчего же? – не согласился Гринчук. – Нормальные более-менее ноги.

– А вы посмотрите вверху, там, где они сходятся, – Михаил присел на корточки и показал пальцем. – Бедра довольно широкие, между ногами тут получается такой треугольник. Дырка.

– Ну, это дело вкуса, – рассудительно заметил Гринчук. – Я когда в школе учился, у нас пацаны считали, что такая вот дыра указывает на повышенный аппетит девчонки. В этих вопросах.

– Серьезно?

– Угу, а вот грудь – подкачала. Мне больше, например, нравится крупная, немного даже тяжеловатая. А тут…

– После ребенка…

– После ребенка она не станет больше, она растянется. И будут эти соски болтаться, – Гринчук цыкнул зубом. – А сейчас главная проблема – кожа. Эти прыщики меня настораживают. Вон там, в самом низу живота.

Михаил присмотрелся.

– Юрий Иванович, с вашим жизненным опытом вы и сами могли понять – девочка подбривалась. И это раздражение от бритвы. Так бывает.

– Вы что, с ума сошли? – спросила Мила.

Ее лицо горело, а руки скользнули, пытаясь прикрыть тело от взглядов мужчин.

– Слышь, Михаил, это мы с тобой сумасшедшие. Мы спокойно позавтракали, и сидим, общаемся. Она вначале хотела мне прострелить голову, потом вдруг сняла все, вплоть до трусов, начала требовать групповуху, а нас еще и чокнутыми обозвала.

Мила присела, подняла платье и попыталась его надеть, отвернувшись..

– И задница так себе, – отметил Гринчук.

– Сволочи, – выдохнула Мила. – Подонки.

Она заплакала.

– Трусы подбери, – приказал ей Гринчук, – а то вдруг войдет кто, стыда не оберемся.

– Сволочи, негодяи, мерзавцы, подонки…

Мила опустилась на колени.

Сдерживаться она уже не могла. И не могла остановиться, прекратить плакать.

Михаил отошел в угол комнаты, Гринчук отвернулся.

Открылась дверь из кухни, заглянула Ирина:

– Довели девчонку?

– Она сама себя довела, – сказал Гринчук.

– Дала бы я вам сейчас по рожам бесстыжим, – сказала Ирина.

– Ладно, – махнул рукой Гринчук, – мы разберемся.

– За что вы меня? – сквозь слезы спросил Мила.

– Здоровые мужики… – Ирина вышла, захлопнув дверь.

– За что?

– А иначе ты бы не поняла, девочка, – тихо сказал Гринчук.

Он встал со стула, подошел к Миле и сел возле нее на пол. Осторожно тронул за плечо.

– Отойди!

– Хорошо, – сказал Гринчук. – Я просто посижу.

– Я вас ненавижу!

– А я как себя люблю, – пробормотал Гринчук. – Тебе сегодня ночью позвонили?

– Ага.

– Сказали, что это я? Намекнули, что это я виноват?

– Д-да, – всхлипнула Мила.

– А оружие как тебе передали?

– Сказали, что пистолет будет лежать в сугробе возле второго дерева справа от калитки, – Мила продолжала всхлипывать.

– И ты готова была умереть ради него? – тихо спросил Гринчук.

– Я…

– Ладно-ладно, замнем, – Грнинчук оглянулся на Михаила, словно ища поддержки.

Михаил отвернулся.

– Извини меня, если сможешь, – сказал Гринчук тихо. – Не стоит он этого.

– Я его…

– Может быть… Придется тебе жить с этим дальше. Ты помнишь у него в спальне шкаф-купе?

Мила молча кивнула.

– Большое такое зеркало?

– Да.

– А ты не обращала внимания на то, что кусок этого зеркала, как раз напротив одной из полок, одностороннее?

Мила всхлипнула.

– Я не знаю точно, но там могла стоять видеокамера.

– Не правда.

– Не знаю. Честно – не знаю. И не знаю, что произошло бы с твоим отцом, если бы ему сказали об этом. Если бы предупредили, что порнофильм с тобой в главной роли скоро появится на рынке. Я думаю, отец заплатил бы любые деньги.

– Это не правда! – тихо-тихо повторила Мила.

Силы оставили ее. Мила могла только лежать на полу и скулить, как побитый щенок.

– Мы случайно на это напоролись. И только потом все это поняли. Потому тебя и направили ко мне, что только ты могла меня убить, не вызвав интереса к убийству Липских. Ты бы всем внятно объяснила, что мстила мне…

– Я бы не… не объясняла, – прошептала Мила. – Я бы тоже умерла. Как он.

Гринчук потер лицо.

– Убили его, Мила. Убили. Чтобы он не сболтнул чего-то лишнего. И я думаю, что и его и тебя – один и тот же человек.

– Какое Гена отношение имел к Липским? – спросила слабым голосом Мила.

– К самому делу, я полагаю, никакого. Тут все немного сложнее.

Гринчук осторожно коснулся волос Милы.

– Мне плохо, – сказала она.

– Поедешь домой?

– Можно?..

– Что?

– Я здесь еще немного останусь?

Гринчук тяжело вздохнул, оглянулся на Михаила.

– Извини, девочка, но мы здесь уже не долго будем. Максимум до завтрашнего утра. И тебе лучше ехать домой.

– Ладно, – сказала Мила.

Она встала, подобрала свое белье и пошла к двери. Михаил бросился вслед за ней, открыл замок. Мила вышла.

– Может скажешь, умник, отчего мне так плохо? – спросил Гринчук.

– С пола вставай, – скомандовала Ирина. – Как дите малое.

– Поеду я, пожалуй, – сказал Гринчук, встав с пола. – Нужно будет пообщаться с… Кое с кем. И вот интересно…

Гринчук достал из кармана мобильник, собрался, было, набрать номер, но потом передумал и спрятал телефон в карман.

– Вот интересно – мы боремся за свободу, демократию. Полагаем, что такие вот трубы нам дают свободу. А потом находится кто-то особо умный, обращается в телефонную компанию и получает распечатку всех телефонных разговоров. Все номера, как на ладони.

– Умные люди регистрируют телефоны на чужое имя, – сказал Михаил.

– Резонно, – подтвердил Гринчук. – Но, как известно, на особо изощренные задницы имеются невероятно хитрые приборы.

В подтверждение этого тезиса мобильный телефон Гринчука попытался привлечь к себе внимание.

– Я неизбежно слушаю, – сказал Гринчук. – Здравствуй, Игорь Иванович Шмель.

Шмель звонил, чтобы сообщить информацию от Батона. Гринчук выслушал молча, не перебивая.

– Их кто-то наводил, – закончил рассказ Шмель. – Последний звонок был что-то около трех часов ночи. Батон не знает, кто это был. Просто к нему кто-то позвонил на трубу и предложил заработать.

– Сколько?

– Десять штук. Плюс премия, которую учредил Мехтиев. Вышло неплохо.

– Телефон, с которого звонили – выяснили?

– Будешь смеяться. Я, собственно, потому и звоню.

– И кто же это?

– Саню Скока еще помнишь? – спросил Шмель.

– И?

– Это он и есть.

– Блин горелый, – выразительно произнес Гринчук.

– Правда, смешно?

– Нужно брать Скока.

– Поздно. Его сегодня утром нашли в постели с отверткой в глазу. Убили, похоже, под самое утро. Нет ничего. Возможно, были следы, но пока братаны Скока сообразили вызвать ментов, все следы успели затоптать.

– Да, – сказал Гринчук.

– А как там Мила?

– Нормально, успокоилась и едет домой. Ты когда к ней домой ночью ехал, никого на улице не видел возле ее дома?

Шмель помолчал, вспоминая.

– Нет.

– Ладно, – сказал Гринчук, – спасибо за информацию.

– Не за что. Если тебя это интересует, то Батон и его ребята денег не видели.

– Спасибо на добром слове, – Гринчук спрятал телефон. – Денег Батон и его друзья не брали. Представляешь?

– Безумно счастлив, – ответил Михаил.

– Пока останешься с Липским, а я тем временем, съезжу по делам. Часам к семи вечера Леня должен быть готов к неприятному и резкому разговору.

– Хорошо.

Гринчук снял с вешалки свою куртку, оделся.

Вышел в коридор. Поначалу хотел зайти к Доктору и попрощаться, но потом передумал. Помахал рукой издалека одному из Кошкиных. Тот старательно скопировал жест.

Возле входа в Центр местный охранник что-то втолковывал женщине лет тридцати пяти.

– Что значит – нет? – возмущалась женщина. – Как это так – уехал? Я всегда, вы слышите, всегда, приезжала в этот день и в это время.

– Вы к Альфреду Генриховичу? – спросил Гринчук.

– Да, – женщина смерила Гринчука взглядом и, видимо, решила, что с ним можно разговаривать. – Я всегда, один раз в неделю приезжаю к Полозкову на сеанс, а сегодня мне заявляют, что сеанса не будет!

– Альфред Генрихович уехал вчера в командировку, – скучным голосом сказал охранник.

– А зачем вам Альфред Генрихович? – спросил Гринчук. – Вместо него сейчас тут работает другой доктор. Я, как раз, от него. Просто волшебник.

– Правда? – недоверчиво спросила женщина.

Гринчук вытянул перед собой руки:

– Видите?

– Что?

– Пальцы дрожат?

Женщина посмотрела на пальцы Гринчука.

– А перед сеансом я вилку не мог в руках удержать. Волшебник, – повторил Гринчук.

И пошел к своему «джипу».

– Позовите ко мне заместителя Альфреда Генриховича, – потребовала пациентка.

Гринчук сел в машину. Хлопнул себя по лбу и быстро набрал номер на телефоне:

– Это Гусак? Пока еще майор? Как дела? Не соскучился? Нет? Прапорщик Бортнев заходил? И как? В сортир заглядывал? И как? Придется перемыть. Быстро, потому, что я как раз еду к вам. До встречи.

– Козел, – сказал Гринчук и спрятал телефон.

К участковому ехать он не собирался. Но Гусаку об этом знать было не обязательно.

Гринчук старался делиться с людьми информацией только в случае крайней необходимости. И в таких дозах, которые были необходимы. Ни больше, ни меньше. А всей информации Гринчук старался не давать никому. Совершенно. Достаточно того, что она ему портила жизнь, заставляя ненавидеть окружающий мир и себя самого.

А себя Гринчук сейчас ненавидел. Он еще слышал, как плачет ни в чем не повинная девчонка, видел, как ее лицо, шею, плечи заливает краска стыда, когда он хаял ее тело. И ее жалко.

Его только никто не жалеет. Никому в голову не придет, что Гринчуку сейчас ой как хреново. И что не нравится ему то, что придется делать.

Но придется. Придется.

Снег лепил в лобовое стекло, замерзая и превращаясь в лед. Дворники не справлялись.

Две пары – Липский и его охранник, Мила и Громов. В одно время. Случайно? Вряд ли. И убрали Громова не потому, что он засветился. Он мог помешать чему-то более важному? Вряд ли он знал о похищении. Он готовил Милу, готовил ее семью. И папа Чайкин заплатил бы неизвестному шантажисту сколько угодно, лишь бы не вышел наружу его позор. Или это Милу потом начали бы шантажировать? Потом, через несколько лет, когда она стала бы уже взрослой женщиной… Похоже? Похоже.

Сейчас папа Чайкин мог бы просто психануть и отыграться на дочери. А вот со временем… Девочка просто обречена выйти замуж за крутого и крепкого выкормыша нового русского дворянства. И вот тогда, тогда эти записи будут стоить ой как дорого!

И что это значит?

Это значит, что кто-то разворачивает долговременную программу по выкачиванию денег. Кто-то уверен, что и дальше сможет следить за судьбой Милы, Липского-младшего… Кто-то, кто находится совсем рядом и уверен, что никто его не найдет. Думает, что его невозможно вычислить.

Хрена вам, господин хороший! Куда ты денешься. Сейчас ты хочешь получить причитающиеся тебе бабки. А у меня по этому поводу совсем другие намерения. И будет так, как я сказал, подумал Гринчук.

«Джип» въехал в город.

– Он думает, что все будет, как он хочет, – Гиря потянулся к бутылке, но остановился. – Зеленый думает, что он самый умный. Может на меня наезжать, как хочет. Прикидываешь, снова явился в клуб, и заявил, что раз это Скок навел пацанов на похитителей, то это значит, что я за всем этим стою. Прикинь, Саня.

Мехтиев молча кивнул. Он все еще переживал события утра. Али, как обычно, был бесстрастен и спокоен.

– Вламывается ко мне этот мент, – продолжал жаловаться Гиря, – дает по сопатке моему пацану и начинает на меня наезжать. Помянул Нинку, клуб тот долбаный… Это ты, говорит, Гиря, похищение организовал. Тот, говорит, чьи люди работали, тот и виноват.

Мехтиев тяжело вздохнул.

Разговор получался тягостный и малоприятный. Снова Гринчук, снова Гиря, снова наезд и снова жалобы.

– Я ему на пальцах объясняю, что мне тот пацан без интереса. Если бы я хотел те бабки в натуре забрать, то сам бы за ними и приехал. На хрена мне тебе было передавать все? Я ему так и сказал.

– Что сказал? – насторожился Мехтиев.

– Слушай, у тебя есть нормальная водка, а не этот компот? – спросил Гиря.

– Али, принеси, – приказал Мехтиеви снова обернулся к Гире. – Что ты ему сказал?

– Я че? Я ему, типа, говорю, что если бы это на меня Скок работал, то я бы никогда тебе тех пацанов не передал. Ты ж просил, чтобы я, типа, тебе помог наверх подняться… О, водочка, – обрадовался Гиря, увидев бутылку в руках вернувшегося Али. – Ну-ка, ну-ка!

– И что сказал Зеленый? – спросил Мехтиев.

– А че он мог сказать? – Гиря открыл бутылку и хлебнул прямо из горла. – Вот это другое дело.

– И что он сказал?

– А он спросил, чего это не я, а ты отвез тех троих к этим, крутым. Что, спрашивает, мне не нужна от них, типа, благодарность? – Гиря снова приложился к бутылке. – А я и сказал, что это ты их нашел, я даже поговорить с ними с утра не смог. Допросил и отвез. Они тебе, часом, не сказали, где бабки?

– Не было денег, понимаешь? Не было.

– Ну и ладно, – легко согласился Гиря. – Только вот Зеленый думает, что были. И что еще он думает?.. Али, а ты все без оружия ходишь?

Мехтиев вздрогнул и покосился на Али.

– Зачем мне оружие? – спросил Али.

– И правильно, – Гиря снова отпил из горлышка. – Ты же у нас специалист! Это ж ты, как-то вилкой порешил беднягу с волыной в кабаке? Сунул в глаз? Я вот вспомнил, а Зеленый, блин, забыл. Или не знал? А?

Лицо Али не дрогнуло.

Мехтиев скомкал в руке салфетку.

– Задумался он крепко, этот Зеленый. Ой, как задумался. Бабки он решил найти, совсем голову потерял. Говорит, что тот, кто замочил Скока, знает, кто за этим похищением стоит. И боится, что Саня Скок все расскажет. И еще говорит, что быстро подсуетился кто-то. И даже переспросил у меня, когда к тебе привезли Батона, Рогожу и Брюлика. Я ж правильно сказал, часов около четырех?

– Правильно, – сказал Мехтиев.

– Что ж это за сука такая у нас объявилась? Четыре лимона зажал, блин, всех на уши поставил, меня, пидор, чуть не подставил, – Гиря допил водку и встал из-за стола. – Нужно перетереть все это с людьми. Искать нужно. Ты как, Саня, думаешь?

– Нужно.

– Вот и я о том базарю. И если того, кто грохнул Скока найдем, то и бабки найдем и беспредел этот прекратим. Бывай, – сказал Гиря.

Мехтиев не мог отвести взгляда от закрывшейся двери. Али молчал.

Мехтиев потянул ворот рубахи, ослабляя галстук. Полетела оторванная пуговица.

– Ты говорил, тебе звонил Зеленый? – спросил Мехтиев у Али.

– Полчаса назад, – сказал Али.

– Сразу после разговора с Гирей. Что хотел?

– Забил стрелку. Через час.

– Где?

– В сквере, за Лениным.

– В сквере… – Мехтиев посмотрел в окно.

Мело. Ледяная крупа словно метлой скрипела по окну.

– Зачем ты ему нужен?

– Не знаю… Хочет спросить о вилке, наверное.

Мехтиев снова посмотрел на окно. Али ждал.

– Ты понимаешь, что нужно делать? – спросил Мехтиев.

– Понимаю, – ответил Али.

– Сделай, – сказал Мехтиев.

– Хорошо, – ответил Али.

– Когда сделаешь, не сюда приезжай, а… – Мехтиев задумался. – Приезжай к мосту, там, где переход на новый рынок. Там, где недалеко казино Гири. Понял?

– Понял.

– С Гирей нужно поговорить, чтобы он не начал лишнего болтать. Ты думаешь, он просто так здесь пьяного изображал?

– Гиря пьяным не бывает, – сказал Али.

– Вот и я о том же. Он сволочь, животное, и ко мне приехал, чтобы я вместо него проблему с Зеленым решил. Торговаться он хочет. Придется от участия в казино отказываться и в оптовом рынке.

– Во сколько мы встречаемся?

Мехтиев задумался.

– Давай сделаем так, к нему в клуб не пойдем, а позвоним, чтобы он вышел туда же, к мосту через овраг. Ты туда приедешь на своей машине, а я подъеду на такси. Не нужно, чтобы об это знали другие. Если Гиря начнет не по делу базарить, придется его припугнуть или вообще… Не нужно, чтобы знали о нашей встрече.

– А если он придет со своими людьми? Или скажет, к кому идет?

– Не скажет. Это ведь мы мента уберем. Зачем ему с нами светиться? Поверь мне, Али, все так и будет. Сколько тебе понадобится времени, чтобы закончить с Зеленым?

– Через час я буду там. Потом – минут десять-пятнадцать чтобы все закончить. Потом еще минут двадцать на то, что приехать к мосту.

– Возьмешь ствол? – спросил Мехтиев.

– Зачем? Чтобы потом все спрашивали, почему я именно сегодня оружие взял? Я и так справлюсь.

– Я тебе верю.

Али встал со стула.

Мехтиев посмотрел на часы, потом – снова в окно. Метель все усиливалась.

Гринчук посмотрел на часы, отвернувшись спиной к режущему ветру. Снег с настойчивой злобой колотил в спину. С минуту на минуту Али должен прийти. Гринчук оглянулся и получил в лицо пригоршню снега.

Погода – то, что надо. Праздные люди по такой погоде не ходят, ходят только с определенной целью и умыслом. Он бы вообще отдал всем патрулям приказ брать любого, замеченного в такую погоду на улице. Ясно, что на преступление идет.

Как там отреагировал Али на приглашение? Сказал Мехтиеву? Мехтиева можно и пожалеть. Влез дурак не в свое дело, захотел высоко взлететь. Гринчук отошел за памятник. Ветер вроде бы стих. Только справа и слева от постамента неслась сплошная муть. Могло даже показаться, что это памятник несется сквозь вихри враждебные, увлекая за собой Гринчука.

Слева пелена пропустила темный силуэт, облепленный снегом.

– Здравствуй, Али! – крикнул Гринчук, чтобы перекричать шум ветра.

– Здравствуй, Зеленый, – ответил Али, протягивая руку.

Гринчук шагнул вперед, пожал ее.

– Знаешь, зачем я тебя позвал? – прокричал Гринчук, не отпуская руки.

– Пока не знаю, – ответил Али.

– Что? – переспросил Гринчук, наклоняясь вперед.

– Не знаю! – Али тоже наклонился вперед.

Хороший момент, подумал Али, но интересно все-таки было узнать, зачем его позвал Зеленый.

– Сейчас узнаешь, – пообещал Гринчук и резко рванул Али на себя.

На ногах тот не удержался. Гринчук чуть отодвинулся в сторону, прокручивая руку Али, так, словно наматывал ее себе на локоть. Прием был из стареньких, бесхитростный и срабатывал только с рукопожатия. Но если противник не успевал напрячь руку в первые полсекунды, то потом либо падал лицом вниз, с заведенной за спину рукой, либо опускался на колени – в зависимости от желания проводившего прием. В чистом виде этот захват позволял заломить противника одной рукой, но Гринчук не стал демонстрировать лихость.

Пока правая рука заламывала руку Али, левая рука рванула его за горло, запрокидывая голову. Али захрипел и потерял сознание. Всего на несколько секунд, но этого хватило Гринчуку, чтобы застегнуть у него на запястьях наручники.

Гринчук оттащил Али к самому подножью памятника, посадил его спиной к постаменту. Сел рядом на корточки.

– Вот, собственно, зачем я тебя пригласил, – сказал Гринчук.

– С ума сошел? – спокойно спросил Али.

– Не-а, в полном рассудке.

– Что ты от меня хочешь?

– Для начала, я хочу помешать тебе меня убить, – честно признался Гринчук.

– Я не собираюсь тебя убивать, – приходилось повышать голос, чтобы перекричать метель.

– Теперь – точно не собираешься.

– У меня и оружия нет, – крикнул Али.

– Только не надо меня парить, Али. Зачем такому специалисту, как ты, оружие? Не смеши.

– Тогда ты мне ничего не пришьешь!

– А зачем? – Гринчук наклонился к самому лицу Али. – И ты, и я знаем, что ты пришел меня мочить. Тебя Мехтиев послал. Так?

Али промолчал.

– Так. Он боится, что через тебя я выйду на него, на то, что это он приказал зачем-то замочить Скока. Сейчас ведь только четыре человека знают, что это сделал ты. И каждый из нас знает, почему ты это сделал. Тебе приказали. А вот зачем тебе приказали, это знает только твой хозяин. И догадываюсь я. Тебе не интересно?

– Не знаю, о чем ты.

– Понимаешь, все хотели осуществить свой маленьких гешефт. Скок хотел независимости от Гири, который парился в дурке. Гиря ему мешал. Мехтиев хочет тоже избавиться от Гири, который ведет себя странно, а еще Мехтиев хочет наверх, к ребятам, которые себя называют новыми дворянами. Понятно излагаю? Можешь не отвечать, Али, не нужно.

Гринчук глубоко вдохнул, хлебнул холодного ветра и закашлялся.

– Погодка, блин, и жить не хочется. Хотя нет, – поправил себя Гринчук, – хочется. А тебе?

Али не ответил.

– Хочется, я знаю. Идем дальше. Тебе, кстати, не очень холодно? Снизу не дует? И не холодит? Ну и славно. Так вот, как свалить Гирю, чтобы все остались довольны? Чтобы без шума и пыли? Подставить его. Все же знают, что случилось с ним летом, и многие догадались, что это я ему ту гранату передал. Догадались?

– Догадались, – решил подтвердить Али.

– А кто-то Мехтиеву рассказал еще и о Михаиле. О том, что Миша умеет делать. Что нужно? Поссорить меня с Гирей. Я не сдержусь, все ему припомню и если не посажу, то грохну. За Нину, хотя бы. Кто может меня поссорить с Гирей? Человек Гири. И еще добрый Садреддин Гейдарович через тебя мне рассказывал, как меня Гиря не любит. Что я должен был подумать по поводу гранаты в «Кентавре»? Тем более что это было очень похоже на нашу летнюю терку с Гирей.

Кто ж знал, что я на Гирю не обижусь? Кто? Я знал. Больше никто.

Мехтиев пообещал Скоку территорию Гири после разборки, а взамен попросил, чтобы тот выполнил одну просьбу чужого человека. Мехтиев даже не знал, что именно попросят у Скока. А оказалось, что у того по телефону попросили найти достаточно тупого быка из людей Гири, чтобы тот согласиться сыграть свою роль в похищении.

Только Мехтиев не знал всего этого. Ему тоже пообещали, что за хорошее поведение и помощь ему позволят подняться в благородные. И позаботятся, чтобы вместо убитого или посаженного мной Гири, на должность придворного бандита пригласили его, Мехтиева. Он и тебе, небось, говорил, что хотел попасть под надежную крышу вместо Гири. Говорил ведь?

– Говорил, – неожиданно даже для себя подтвердил Али.

Гринчук говорил правду, Али поверил ему сразу, тем более что некоторые моменты тайной для Али не были. Многие, но далеко не все.

– Следующий раз я тебе свидание в сауне назначу, – пообещал Гринчук. – Замерз на хрен. О чем это я? Да. Прикинь, как переполошился Мехтиев, когда понял, что это Саня Скок участвовал каким-то образом в похищении малолетнего миллионера. Ведь это сам Мехтиев рекомендовал Скока. И даже разговаривал с ним лично, когда агитировал. Получалось, что Скок мог угрожать Мехтиеву. Прикинь, в мобиле у Батона телефон Скока. Ясно, что к нему сразу же сунутся. Ясно?

– Ясно.

– А Саня может расколоться, что его разагитировал Мехтиев. Что нужно делать? Правильно, рубить концы. И Мехтиев быстренько отправил рубить эти самые концы своего незаменимого и верного помощника. Ты его не сдашь. Но тут является пьяненький Гиря, который намекает, что не все так шито-крыто, и сдает, сука, меня. А я, как на грех, сам назначаю свидание в пустынном месте. Вот ведь совпадение! Если бы у вас было время подумать, вы бы и сами все поняли. Ты бы понял. Но тебя Мехтиев все равно бы послал, а ты все равно бы пошел, потому, что ты человек слова. И человек верный. Да? Замочил бы меня и оставил бы, как ограбленного. Никто бы и не стал особо искать. Или даже искать стали, но попробуй найти, кто виноват. Тем более, что тебе, Али, на этот вечер свидание назначил Мехтиев. Один на один, в безлюдном месте, с соблюдением конспирации даже от своих. Так?

Али промолчал на этот раз, но промолчал красноречиво.

– Как думаешь, Али, ты бы с этого свидания вернулся? Мехтиев, конечно, человек пожилой, но ты ведь всегда без оружия ходишь. Снег, метель… Нашли бы тебя к оттепели.

Ветер продолжал усиливаться. Даже памятник, казалось, начинал подрагивать. Не было ничего на свете, кроме этого ветра, снега, памятника и двух мужчин возле постамента.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Али.

– Не знаю. Я ведь тебе хотел подарок сделать, – Гринчук полез во внутренний карман куртки и достал что-то, завернутое в шелковый платок. – Узнаешь?

– Ты хочешь мне его вернуть? – спросил Али.

– Можно и так сказать. А можно и по-другому. Ты мне его подарил по приказу Мехтиева. Значит, не от себя, не от души. Для меня это, если по цене судить, взятка в особо крупных. Я даже боюсь спрашивать, сколько он может стоить. Тем более что это тебе дед подарил. Вот я и подумал, что тебе он нужнее. Так что, подарок не это. Подарок – вот это.

Гринчук достал из того же кармана листок бумаги с печатью и положил его на колени Али, придавив сверху кинжалом.

– Есть у меня один знакомый эксперт, должничок. Я попросил, а он мне сделал справочку, что кинжал этот не является холодным оружием, а является просто произведением декоративного искусства. Можешь ты его спокойно носить с собой.

– И что? – спросил Али.

– Ничего. Носи на здоровье. И мне можешь не верить. Сходи на встречу.

– Ты меня отпустишь?

– А на хрена ты мне сдался? Сходи, поболтай с работодателем. Постарайся не умереть от счастья общения.

– А тебе с этого что?

– Не расслышал, – наклонился к Али Гринчук.

– Тебе с этого что, Зеленый?

– Если сможешь, спроси у Мехтиева, кто ему обещал протекцию в новые дворяне? Имя-фамилию, если получится. Хорошо?

Гринчук достал из кармана ключ от наручников, освободил Али руки, спрятал браслеты в карман.

– До встречи, Али. Ты мой телефон помнишь?

– Помню.

– Если успеешь, позвони сразу. Если не успеешь – я не обижусь. Потом поговорим. Да?

Гринчук встал, потянулся.

Али что-то сказал.

– Что ты сказал? – переспросил Гринчук, наклоняясь.

– Я позвоню через сорок минут.

– Отлично. Пока.

Гринчук поднял воротник и, как в воду, ушел в метель.

Али осторожно взял листок бумаги и спрятал его в карман. Потом взял кинжал. Встал и отряхнулся.

Оружие спрятал в карман. Мехтиев, наверное, уже ждет.

А Полковник никого не ждал. И очень удивился, когда в дверь его квартиры позвонили, и на пороге появился Гринчук.

– Добрый вечер, – сказал он, отряхиваясь. – Пустите в гости?

– Входите, – пригласил Полковник. – Какими судьбами?

– Не поверите – истосковался по вам – сил нет ни каких. Все думаю, как там мой самый любимый полковник, как там у него дела…

– Не рехнулся ли окончательно от обилия информации, – подхватил Полковник. – Вы вчера чуть не уложили Владимира Родионыча с инсультом.

– Но ведь не уложил! – разуваясь, похвастался Гринчук. – Зато, каким трагическим голосом он меня по телефону проклинал!

– А перед этим требовал, чтобы я уничтожил и вас, и Михаила и Братка вашего любимого. На кухню идите!

– Обидно, – сказал Гринчук.

– Что именно? – уточнил Полковник. – Что приказал, или что не убил?

– Старый я становлюсь, начинаю ошибки допускать, – Гринчук прошел на кухню, и остановился у газовой печки.

Подержал руки над огнем, потом потрогал чайник, убедился, что он теплый и стал греть руки на нем.

– Все сработали, как и предполагалось. Даже девочка меня приехала убивать строго по графику.

– Это вы о чем? – насторожился Полквоник.

– Не обращайте внимание, Полковник, это я о своем, о девичьем.

– Не хамничайте, Юрий Иванович.

– Ни в одном глазу, честное пионерское, – Гринчук переставил чайник на огонь. – Там все в порядке, я и девочка живы. А горюю я о том, что Инга, дай бог ей здоровья, ни слова мне о таких страшных действиях Владимира Родионыча не сообщила. И даже не намекнула. А я ей, наивный, аж двести пятьдесят тысяч долларов пообещал за шпионаж в свою пользу.

Полковник полез в холодильник, достал сыр, масло и колбасу, поставил на стол:

– Есть хотите, наверное?

– Не без того. Хотя я не жрать сюда пришел. Я здесь хотел подождать одного звонка. Можно было, конечно, в кабак закатиться, но потом все равно пришлось бы вас искать.

– Зачем?

– А пусть будет сюрприз, – засмеялся Гринчук.

– Как скажите, как скажите, – Полковник подошел к печке, поднял крышку на чайнике и заглянул под нее. – На пару чашек хватит.

– Вы давно с Владимиром Родионычем работаете? – спросил Гринчук.

– Да уже лет семь.

– Работа нравится?

– Вы меня допрашивать пришли?

– Нет, просто интересно, много людей хотели бы занять ваше место? – Гринчук разломил палку копченой колбасы пополам и с хрустом откусил от одной половинки. – Есть желающие?

– Откуда я знаю? – желчно осведомился Полковник. – Они ко мне бегут толпами, звонят по телефону и пикетируют с плакатами вход в мою квартиру. Освободи должность, идиот, дай и другим поработать! И колбасу, между прочим, можно было бы порезать.

– Вы еще сыр предложите на хлеб класть! – Гринчук разломил кусок сыра и стал откусывать попеременно, то от колбасы, то от сыра.

– Свинство в его апофеозе, – прокомментировал Полковник.

Чайник закипел.

– Кипяточку в пригоршню плеснуть? – спросил Полковник.

– Некогда. Мне с минуты на минуту позвонят, и придется снова заниматься делами.

– Так кто вам позвонит?

– Ну, – Гринчук снова откусил колбасу, поэтому пришлось сделать паузу, чтобы прожевать и проглотить.

И только он управился с куском, как зазвонил в очередной раз его мобильный телефон.

– У меня зазвонил телефон, – сказал Гринчук. – Да? Рад тебя слышать. Честное слово – рад. Я тебе не соврал? Он попытался? Ладно, не мое дело. Тогда чего звонишь? О погоде сказать? Нет? А… И что он ответил? Так прямо и сказал? Какой молодец. Жаль, наверное, лично я ему сказать этого не смогу. Ладно, ладно, не мое дело.

Гринчук спрятал телефон в карман. С интересом посмотрел на Полковника.

– Вы на меня так смотрите, будто хотите сообщить пренеприятнейшее известие. Только учтите, после знакомства с вами у меня резко ухудшилось здоровье.

– Вы можете вызвать охрану? – спросил Гринчук, откладывая в сторону еду.

– Здрасьте, естественно, это часть моей работы.

– Вам будет очень жаль, если вот прямо сейчас я вам сообщу, что умер один из ваших ближайших помощников?

– Боже, это вы о ком?

– Не знаю, как именно он умер, но, скорее всего, он наложил на себя руки. Например, повесился.

– Прекратите говорить загадками, – потребовал Полковник.

– Вы, Полковник, помимо всего прочего, занимаетесь тем, что ограждаете новых дворян от скверного влияния окружающей действительности. Не даете, так сказать, им скатиться вниз. А у вас есть человек, который работает с уголовниками, с тем же Гирей, и следит, чтобы они не слишком зарывались, и не лезли вверх?

– Да, – раздраженно сказал Полковник.

– И вы подбираете на это место человека лично?

– А вот чайником по голове хотите, уважаемый Юрий Иванович?

– А вот тогда посылайте своих людей к своему Виктору Евгеньевичу. Арестовывать, как бы, уже наверняка поздно, а вот обыскать квартиру на предмет, скажем, планов дома Липских. Или… Стоп!

Гринчук встал с табурета.

– Давайте мы лучше с вами поедем туда сами, да еще пригласим с собой Владимира Родионыча. Там могут оказаться штуки, которые лучше охране не видеть.

– Зеленый, за базар ответишь? – спросил Полковник неприятным голосом.

– Зуб даю, в натуре, гер оберст, век воли не видать.

Виктор Евгеньевич не повесился. Он, как положено настоящим мужчинам, выстрелил в себя. Из охотничьего ружья двенадцатого калибра. Похоже было, что голова взорвалась, но как ни странно, лицо почти не пострадало. Ошибиться было невозможно.

Глава 12

– Господи, – простонал Владимир Родионыч, – сколько это еще будет продолжаться?

– Это конкретно? – уточнил Гринчук. – Тут уже все закончилось. Вон, мозги на стене, покойник на спине, ружье…

– Ну-ка, ну-ка, рифмочку, пожалуйста, – Владимир Родионыч отвернулся от трупа и воззрился на Гринчука. – Что там с ружьем?

Гринчук задумался. Поднял взгляд к потолку.

– Вот именно, Юрий Иванович, вы снова, как обычно, хорошо начали, а потом…

– Ружье в стороне, в общем, все, как в кине, – продекламировал Гринчук.

– В кине, – повторил Владимир Родионыч, рассматривая кабинет покойного.

В кабинете было два сейфа, один, оружейный, был раскрыт.

Оно и понятно, если человек надумал стрельнуть себе в голову из ружья, то закрывать сейф после того как достал из него оружие – нужно быть совсем уж законченным педантом.

Второй сейф был закрыт, и ключи от него Гринчук обнаружил в карманах самоубийцы.

– Будем сами смотреть, или подождем, пока менты приедут? – спросил Гринчук.

– А вы кто? – поинтересовался Владимир Родионыч, стараясь не глядеть в сторону покойника.

– Я, конечно, тоже мент, но если бы вы знали, как мне по-жизни надоело писать протоколы. Вот приедет бригада, посмотрит здесь на все, а потом… – Гринчук осторожно переступил лужу крови и подошел к стоящим на тумбочке телевизору и видеомагнитофону.

– Как вы полагаете, Юрий Иванович, – спросил от двери Полковник, – он сам себя?

Гринчук оглянулся на труп. Пожал плечами.

– Очень может быть, что и сам… Или ему помогли. Тут фокус в чем, если бы он сейчас лежал на полу, то мы могли бы потом понять, стрелялся он стоя или лежа.

– То есть?

– Ну, предположим, заходит к нему приятель, здравствуй, говорит, Витя, сколько лет сколько зим! – Гринчук открыл тумбочку, заглянул туда, достал видеокассету, посмотрел на название фильма. – Любил покойничек эротику.

– Вы не закончили свою мысль о приходе знакомого, – напомнил Владимир Родионыч.

Он стоял перед сейфом и задумчиво взвешивал в руках связку ключей Виктора Евгеньевича.

– А, – Гринчук присел и начал быстро извлекать кассеты, просматривать надписи и ставить кассеты обратно. – И предлагает посетитель хозяину выпить, скажем, коньячку. Как в бессмертном фильме про Штирлица. И, как в том же первоисточнике, лупит болезного бутылкой в район затылка. Там, кстати, есть разные места, по которым бить можно легонько, особо не размахиваясь. Потом берет гость ружье, которое в начале пьесы вовсе даже не висело на стене, а стояло в сейфе и не собиралось стрелять, сует ствол в рот хозяину дома и его ручкой нажимает на спуск. Знаете в чем прелесть мероприятия?

Гринчук закончил просмотр кассет в тумбочке и оглянулся на Владимира Родионыча. Тот все еще не решился открыть сейф.

– И в чем прелесть? – спросил Полковник.

– А прелесть в том, что если ударить человека по голове, то на голове остается либо шишка, либо синяк, а то и все вместе. А в случае со стрельбой и синяк и шишка дружненько разлетаются по мебели, стенам и потолку. Как мы с вами можем наблюдать сейчас.

Гринчук подошел к Владимиру Родионычу, отобрал ключи и присел на корточки перед сейфом, прикидывая, с какого ключа начать.

– Я давно заметил, что в домашних условиях суецидники предпочитают стреляться сидя., – Гринчук выбрал ключ, вставил его в замочную скважину сейфа, повернул. – Наш, вон, тоже, в кресле сидит. И тут вполне может быть и убийство и самоубийство. Стрелялся бы стоя – орлы эксперты потом определили бы, сам стоял, или ему помогли. Оно ведь, на такие дела коллективом обычно не ходят, посему удержать в вертикальном положении человека да еще и воспользоваться при этом ружьем…

Дверца сейфа открылась.

Владимир Родионыч подошел поближе, заглянул через плечо Гринчука.

Какие-то бумаги, похожие на досье, папки, распечатки. Пистолет и патроны к нему.

– И пистолетик, похоже, не зарегистрированный, – сказал Гринчук. – Любят у вас играться с незаконным оружием.

– А это что, в углу? – спросил Владимир Родионыч, указывая рукой в сейф.

Это была портативная видеокамера. И стопка микрокассет к ней.

Гринчук достал видеокамеру и кассеты. Протянул их Владимиру Родионычу:

– Подержите, пожалуйста. Я пока загляну в конверт.

В большом желтом конверте оказались фотографии. Гринчук аккуратно перебрал снимки, поцокал языком.

– Владимир Родионыч, вы фотографии, найденные в доме у Романа Ильченко смотрели? – спросил Гринчук.

– Мельком.

– Не похожи? – Гричук протянул фотографии.

Владимир Родионыч осторожно взял снимки, просмотрел.

– Не знаю наверняка, но…

Полковник, наконец, оторвался от дверного косяка и подошел к Владимиру Родионычу, взял у него снимки.

Тяжело вздохнул и вернул.

– Что, Полковник? – спросил Гринчук.

– Они, – коротко ответил Полковник.

– А вы говорите, – неопределенным тоном сказал Гринчук и выпрямился. – Там в сейфе еще деньги. Тысяч тридцать зеленью. Никто не хочет забрать? Нет? Ну и ладно.

Гринчук закрыл сейф, аккуратно обтер его рукавом. Ключи положил на письменный стол.

– Если я еще разбираюсь в микробиологии, – сказал Гринчук, – то на кассетах мы имеем семейные видеосъемки. Еще совсем недавно домашнее порно было очень популярно на Западе.

Гринчук взял видеокамеру из рук Владимира Родионыча, убедился, что аккумуляторы заряжены, вставил одну из видеокассет и посмотрел на монитор. Протянул видеокамеру Владимиру Родионычу.

Тому хватило нескольких секунд, что сплюнуть и вернуть камеру Гринчуку.

– Вы это знали? – спросил Владимир Родионыч.

– Догадывался, – Гринчук выключил видеокамеру и достал кассету. – Были подозрения.

Владимир Родионыч потянул ворот свитера, в который был одет по причины внезапности отъезда:

– Жарко здесь.

– Я думаю, уже можно ехать, – сказал Гринчук. – Оставьте здесь кого-нибудь для беседы с милицией, а мы поговорить можем и в более серьезной обстановке.

Ехать от дачного поселка, где жил Виктор Евгеньевич, до города решили в «джипе» Гринчука. Владимир Родионыч сел на переднее сидение, а Полковнику досталось заднее. Поэтому, когда Гринчук заговорил, Полковнику пришлось податься вперед, чтобы все лучше слушать.

Собственно, первым заговорил Владимир Родионыч.

– Похоже, Юрий Иванович, вам все понятно, – то ли спросил, то ли констатировал Владимир Родионыч.

Гринчук мельком глянул на него и снова сосредоточился на дороге.

Мело немилосердно. Видимость заканчивалась в метре от капота, а включенные фары просто делали снежную пелену еще непроницаемей.

– Понятно… – протянул Гринчук. – Что-то понятно, что-то нет…

– Но вы же откуда-то узнали, что именно Виктор Евгеньевич… И что именно сегодня.

– Ну, то, что именно сегодня, это как раз самая маленькая загадка. Именно сегодня все сложилось таким образом, что так или иначе Виктор Евгеньевич должен был что-то решать.

– А можно немного подробнее.

Гринчук снова бросил короткий взгляд на Владимира Родионыча.

– Подробнее… Хорошо. Все началось с Нового года. Для нас с вами. А для некоторых представителей человечества все началось несколько раньше.

– Месяца три назад, – сказал Полковник.

– Почему именно три месяца? – оглянулся на него Владимир Родионыч.

– Три месяца назад Виктор Евгеньевич начал работать на этом посту, – объяснил Полковник.

– Понятно.

Гринчук посмотрел в зеркало заднего вида, пожал плечами:

– Хорошо, три месяца назад. Три месяца назад несколько человек решили резко улучшить свое социальное и материальное положение.

– Кто?

– Саня Скок, я вам про него говорил по дороге сюда. И Шмель говорил о нем…

– Да, вспомнил.

– Так вот, Саня Скок захотел быть самостоятельным пацаном, а не бригадиром у Геннадия Федоровича, еще именуемого Гирей. А для этого Сане Скоку нужен был, во-первых, влиятельный союзник, а во-вторых, гарантия, что после устранения Гири никто не станет претендовать на его территорию. Такую гарантию ему мог дать только главный конкурент Гири – Садреддин Гейдарович Мехтиев, крестный отец, извините, азербайджанского землячества.

Гринчук дернул руль вправо, мимо «джипа», навстречу пролетело что-то темное и большое.

– Твою мать, – сказал Гринчук.

Полковник оглянулся, но за снегом уже ничего не было видно.

– А потом доказывай, что лобовое столкновение произошло случайно, – Гринчук сделал несколько движений головой, разминая шею. – Да, а Садреддин Гейдарович очень хотел, во-первых, тоже избавиться от Гири, во-вторых, занять его место в вашей криминальной иерархии…

– Что вы имеете ввиду? – спросил Владимир Родионыч.

Гринчук засмеялся.

– Юрий Иванович имеет ввиду, – пояснил Полковник, – что именно Гиря под контролем сначала покойного Андрея Петровича, а потом Виктора Евгеньевича…

– Покойного, – вставил Гринчук.

– Осуществлял неофициальное прикрытие… Наших предприятий, объектов вложений финансов…

– Отгонял рекетиров, чистил мелкую шпану, был готов чистить не только шпану, – продолжил Гринчук. – Вы, Владимир Родионыч еще скажите, что не знали обо всем этом.

– Не скажу. Продолжайте.

– Вот. И в третьих, Садреддин Гейдарович очень хотел попасть в светлые ряды новых русских дворян, как вы их именуете.

Скрипели «дворники», работал мотор, снег стучал по машине.

– Еще был Виктор Евгеньевич, который тоже очень хотел перешагнуть границу от обслуги к дворянам. Вы же его не считали за ровню? Вот он и огорчался. А для этого ему нужно было…

– Вы еще скажите, что он собирался меня убить, – недовольно сказал Полковник.

– Не сейчас, – успокоил Гринчук. – Чуть попозже, к лету, может быть, или еще позже. Вначале должен был пройти первый этап.

– Вот спасибо!

– Вот пожалуйста.

Полковник задумался. Владимир Родионыч снова оглянулся на него, потом перевел взгляд на Гринчука.

– У вас очень устойчивая система, – сказал Гринчук.

– Какая система?

– Вашего общества. Вы почти приблизились к идеалу. Вверху вы, богатые, влиятельные, чистые… Как вы умудрились заработать все свои деньги всего за несколько лет – это уже никто не сможет выяснить. Да это и не важно. Вы собрались в общество, каждый из вас окружил себя личной охраной, потом все свое сообщество окружили охраной общей. Затем устроили буфер из уголовников, которые защищали вас от криминалитета и контролировали этот самый криминалитет. А потом еще организовали небольшие, но очень обученные группы для того, что уголовники, работающие на вас, не вздумали поднимать на вас хвост.

– Вы это говорите, словно осуждаете? – спросил Владимир Родионыч недовольным тоном.

– А я должен прыгать от радости? Я констатирую. И еще я констатирую, что вы, с подачи Полковника, решили, что вам нужен еще внутренний мент, который смог бы решать проблемы внутри новых русских дворян.

– Это вы мне решили что-то напомнить? – осведомился Владимир Родионыч.

– Это я решил сказать, что в устоявшуюся систему вы всунули новый элемент, причем элемент абсолютно непредсказуемый.

– Вот это точно, Юрий Иванович, что непредсказуемый, то не предсказуемый.

– Я не входил в систему изначально, поэтому мог взглянуть на все непредвзятым взглядом. И поскольку любой замысел или умысел скрывают от совершенно конкретных людей или структур… – я не очень сложно выражаюсь? – то новый человек мог заметить что-нибудь. Вот как заметил я странные отношения охранника Чайкиных с их дочкой.

– Случайно…

– Да, случайно. И как раз накануне первой операции наших заговорщиков… Или даже не заговорщиков, а… – Гринчук задумался, пытаясь подобрать нужное слово. – Во, вспомнил. Помните, как раньше говорили, что муравьи работают коллективно и совершенно сознательно тащат тяжести в муравейник. А потом выяснили, что муравьи на самом деле тянут куда попало, в разные стороны, а сложение этих сил дает общее направление. К муравейнику, например. И наши приятели вели себя как муравьи. Или как машинистки, которые хотели получить работу…

– Какие машинистки? – спросил Владимир Родионыч.

– Да так, вспомнил рассказ одного бармена, – отмахнулся Гринчук. – Мехтиев обещает поддержку Скоку, Виктор Евгеньевич обещает поддержку Мехтиеву, причем ни Скок, ни Мехтиев даже не предполагают, что их будут использовать в темную в очень опасном мероприятии. Но это, я вам уже говорил по дороге сюда…

– Говорили, Юрий Иванович.

– И у нас образовалась цепочка. Саня Скок, ничего не подозревая и ожидая помощи, уговаривает Батона, чтобы тот вроде как нашел украденного пацана. И при этом замочил похитителей. А просит об этом Скока Мехтиев, вроде как в аванс, за дальнейшее сотрудничество. А Мехтиева об этом просит, как я понимаю, Виктор Евгеньевич, который превосходно знает, для чего именно все закручивается. Исполнители…

– Да, исполнители… – Полковник положил руку на спинку переднего сидения и наклонился к Гринчуку.

– А что исполнители? Ваш Виктор Евгеньевич, между прочим, по роду деятельности имел колоссальные связи с уголовниками. И выход на личных телохранителей. На чем они сломали Романа Ильченко – не знаю. Может – деньгами. Большие деньги – это, знаете ли, соблазн, от которого трудно отказаться, – произнес Гринчук почти мечтательным голосом.

Владимир Родионыч отвернулся к окну, а Полковник смущенно кашлянул.

– Ильченко вначале могли всего не говорить, только потом, когда появились первые трупы… Или он сразу знал – это без разницы. Важно то, что он впустил в дом убийц и сам принял участие в расстреле.

– Понятно, – сказал Полковник, – Мехтиев ищет похищенного, потому что хочет понравиться нам. Он не знает, что будет столько трупов и будет столько денег. Он просто ждет, когда ему скажут куда ехать и откуда забирать спасенного.

– Именно. А потом вдруг оказывается, что пропали четыре миллиона баксов. И что убито четырнадцать человек. И что те ребята, которые вроде как помогли Мехтиеву – пропали. А Гиря начал давить, чтобы Мехтиев поделился украденными миллионами, и в общак процент не поступил, и вы можете подумать, что он, Мехтиев, все это не ради искренней помощи, а корысти для, – Гринчук хмыкнул и потер мочку уха. – Получается, что о деньгах могут знать Батон, Брюлик и Рогожа. Могут, но их никто не может найти, пропали пацаны. И появились только сегодня ранним утром, после того, как все узнали, что их ищет Мехтиев. Очень сильно ищет, старательно.

– И он их нашел, – сказал Владимир Родионыч. – И зачем-то передал нам, и Шмель вытряс из них…

– А перед этим это из них вытряс Мехтиев, – спокойно сказал Гринчук. – Батон простой и конкретный пацан, он молчать не станет, достаточно приложить минимум усилий. Я обошелся парой-тройкой тумаков.

– И мы узнали от этого Батона… Стойте, – Владимир Родионыч резко обернулся к Гринчуку. – Что значит – вам хватило пары тумаков?

– Не мне хватило, а Батону хватило, – невозмутимо пояснил Гринчук. – Я их вывез за город, кстати, туда же, куда отправили Леню Липского. Немного поговорил, а потом в нужный момент отпустил. И Батон мне сказал, что ни каких денег не видел, а выполнял указания человека по телефону. Сани Скока.

– Гринчук!

– А что? Я что-то не так сделал? – осведомился Гринчук. – Поговорил, отпустил.

– Нажали на Мехтиева, заставили суетиться, – продолжил за него Владимир Родионыч.

– Что-то вроде этого. Про героическую девочку с пистолетом я вам уже рассказывал… Ее послали для того, чтобы убрать меня, не привлекая внимания к похищению и убийству Липских. Девочка вроде как хотела отмстить за поруганную любовь. В принципе, нужно было рубить всю цепочку, но, во-первых, любая гибель человека, связанного с этим делом, неизбежно доказывала, что есть еще кто-то, кроме трех похитителей и продажного охранника. А во-вторых, рубить нужно было снизу, от Батона, но его не могли найти. А когда нашли, то пришлось передать их наверх, вам. Только Мехтиев, допрашивая, выяснил, что на завод Батона вывел Саня Скок. Номер его мобилы остался в телефоне у Батона. Этот номер Мехтиев знал, потому, что сам передавал его Виктору Евгеньевичу. Значит, если бы Скока прижали, то он поведал бы, что его с Виктором Евгеньевичем знакомил Мехтиев. Садреддин Гейдарович немедленно принимает меры, и Скока убивают.

– Вы это можете доказать? – спросил Владимир Родионыч.

– А зачем? Все как раз понятно, потому что после этого убийства Мехтиев вдруг узнает, что все равно под подозрением, что сволочь Гринчук все равно копает, да еще вокруг его особы. И что есть подозрения конкретно на окружение Мехтиева. А Мехтиев понимает, что убийца Скока единственный, кто может привязать Садреддина Гейдаровича к этому делу. И поручает сегодня… – Гринчук взглянул на часы, – вчера вечером тому самому убийце замочить подполковника милиции Гринчука Юрия Ивановича, не женатого, безпартийного. А сам собирается после этого своими руками мочкануть непосредственно убийцу.

– То есть убить вас, а потом… – уточнил Полковник.

– Меня, – невозмутимо подтвердил Гринчук.

– И как? – спросил Владимир Родионыч.

– Не получилось. Убийца оказался человеком разумным, выслушал аргументы с моей стороны и решил переговорить с заказчиком.

– И вы просто так отпустили убийцу?

– Почему просто так? – удивился Гринчук. – Я попросил его, когда будет беседовать с Мехтиевым, чтобы выяснил, кто именно обещал ему поддержку сверху, и кому он передавал контакт со Скоком. Вот когда я ужинал у Полковника, убивец мне и перезвонил, назвал Виктора Евгеньевича.

– А почему вы решили, что он уже мертв?

– Я так не решил. Я подозревал. Просто все вышло из под контроля, Виктор Евгеньевич уже не успевал на все реагировать, люди то пропадали, то появлялись, девочка соглашалась убить Гринчука, но потом отчего-то его не убивала – тут свободно можно впасть в панику. Бежать – бессмысленно. Вот вам и самоубийство.

– Притормозите, пожалуйста, – попросил Владимир Родионыч.

– По такой погоде не стоит торчать на дороге, кто-нибудь въедет в задницу, как в анекдоте…

– Ну, съедьте на обочину, зря что ли вам этот трактор купили, – раздраженно потребовал Владиммир Родионыч.

Настроение его портилось просто на глазах.

Гринчук осторожно вывел «джип» с дороги. Правая сторона машины просела. Правые колеса с хрустом провалились в снег. Салон наклонился.

Гринчук заглушил мотор.

Свист метели, скрежет снега по машине.

– Вы слишком спокойны, Юрий Иванович, – медленно произнес Владимир Родионыч.

– А мне нужно нервничать, дергаться и еще падать в обморок?

– Из-за вас погибли люди, вы отпустили убийцу, зная, что он пойдет убивать Мехтиева. Он же убил Мехтиева, ведь так?

– Не знаю, как он это оформил, но возможно, что и так, – невозмутимо подтвердил Гринчук.

– Вы похищаете людей, подставляете их. Вы ведь знали, что погибнут минимум двое…

– Догадывался.

– Вы ведь просто могли мне все рассказать. Все и сразу. Мы бы взяли Скока и Мехтиева, мы бы…

– Что? Потом сами их убили бы? Или решили их использовать дальше? Что бы вы с ними сделали? Все таки убили? Так они и так мертвые. Они убили друг друга. Что вам еще нужно?

– Вы не имели права этого делать! Это нарушение закона!

– А закон можете нарушать только вы? Стойте, если бы не моя суета, то вы вообще ничего не узнали бы. Этот наш свежемоченный самоубийца остался бы жив, Мехтиев слопал бы Гирю и приблизился к вам… Это нормально? И Виктор Евгеньевич потом спокойно достал бы из сейфа видеокассету и предложил бы ее Чайкиным? Или заставил бы девчонку что-нибудь сделать для него? Это законно? И то, что сегодня мамаша Леонида Липского…

– Которую вы, между прочим, сюда притащили, – напомнил Владимир Родионыч.

– И то, что сегодня мамаша Липского уболтала врача провести обследование обожаемого сыночка на предмет нарушения психики, – это тоже законно? И вы бы возмутились, что мама отправила сына в сумасшедший дом, чтобы остаться навсегда его попечителем? Бедная любящая мама!

– Это вам врач сказал?

– Это мне Браток выяснил. И заодно объяснил доктору, что экспертизу проводить не стоит. Это, кстати, я тоже сделал незаконно. Вы сами себя поставили вне закона, господа новые дворяне. Раз вы не подчиняетесь закону, то и он перестает вас защищать. Да любой из вас за день нарушает столько всего, что обычному человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь сесть на нары. Проехал на красный свет? Охранник выходит к менту, и тот быстренько съезжает с базара. Прапорщик Бортнев делает замечание Лене Липскому, и охранники Липского принимаются избивать представителя закона. И что, это кого-то поразило? И то, что два охранника кинулись на меня там, на вечере, это кого-то возмутило? Испугало и потрясло своей незаконностью? Бросьте! Вы что, не знали, как, обвинив свою горничную в краже и заподозрив в том же охранника, Чайкин приказал вытрясти из них пропавшие деньги? Не знали, что любой из вас может это сделать?

Гринчук невесело засмеялся.

– Вам ведь не нужен закон. Вы сами себе закон. Каждый из вас сам себе закон. И ваши детки – это подрастающие своды законов. Они еще и сами не знают толком, чего там нарегулируют, ваши беззащитные детки. И вы сами не знаете, что будет после вас. Вы тертые и повидавшие жизнь люди. Вас трудно провести на мякине. И вы уверены, что так будет всегда.

Гринчук обернулся к Виктору Родионычу:

– Вы патриот?

– При чем здесь это?

– Нет, просто ответьте – патриот?

– Ну…

– Будем считать, что патриот. В какой-то мере. Вы родились в этой стране, здесь заматерели, нажили деньги и даже немного любите эту страну. И так, по-видимому, все ваши новые дворяне. А как ваши новые дворянчики? Они себя кем считают? Они что, задумываются о том, что там происходит за стенами их комнат и машин? Им насрать на то, где живут. В смысле, в какой стране, а не в каком доме. У них нет родины, у них нет народа, у них ничего нет. А вы уверены, что у них есть семьи? Есть матери, отцы? Им не нужны отцы и матери. Им хватит денег, которые им дают матери и отцы.

Гринчук замолчал.

– Вас куда-то понесло в дебри педагогики, – с осуждением сказал Полковник.

– Вы здесь очень все живо описали, – сказал Владимир Родионыч. – Очень понятно и доступно, чуть даже слезу из меня не выдавили. А вы сами, борец за справедливость, вы все это ради чего затеяли? Ради справедливости и закона? Вы ведь не знали, что это Виктор Евгеньевич все спланировал. Вы просто и вульгарно заинтересовались деньгами. Вы ведь захотели забрать себе четыре миллиона долларов. И это только потом сработал рефлекс.

Гринчук хмыкнул.

– Или не сработал, – быстро поправил себя Владимир Родионыч. – Вы жалуетесь на мать Липского? Но ведь это вы ее вызвали. Вы предложили ей денег, как я понимаю, и никто ей не звонил с угрозами. Вы хотели продолжить расследование, получить возможность первым найти деньги. И не ваша вина в том, что вы их не смогли найти. А иначе вы просто махнули бы на все рукой, спокойно приняли отставку и уехали куда-нибудь на теплые острова, что бы вы там не плели о патриотизме. Нет? Вы приговорили к смерти этого глупого Скока и хитрого Мехтиева не потому, что так правильно с точки зрения вашего закона. Вы их обрекли на смерть, Юрий Иванович, потому, что хотели найти деньги. Кстати, когда вы отпускали Батона, Рогожу и Бриллианта…

– Брюлика, – поправил Полковник.

– Брюлика, – повторил Владимир Родионыч. – Когда вы их отпускали, то совершенно не задумывались – останутся они живыми или нет. Их ведь могли убить. Тот же Скок мог их убить. Это три человеческих жизни. И вы спокойно на это шли?

– Они сами все выбрали, – сказал Гринчук.

– И вы сами все выбрали. Сами. И мы – сами. И… И знаете, что из этого вытекает? – спросил Владимир Родионыч.

– Что?

– Из этого вытекает, что вы очень удачный выбор для нас, Юрий Иванович. Это раньше, когда вы были просто оперативником, то казались циником. А на самом деле это была беспринципность. Вы ведь даже свою женщину бросили, когда она стала мешать…

– Шмель сказал? – зло спросил Гринчук.

– Не только он. Это за вами опасно следить, а за вашей женщиной – можно. И микрофоны можно ставить у нее почти свободно. Это вы себя охраняете, а ее…

– Это не ваше дело!

– Но вы же читаете мне мораль. Позвольте уж и мне. Вы ее подставили и бросили. Вы ей сулили кусок от четырех миллионов, которые еще не нашли. А она отказалась. И теперь ей придется либо терять такой дорогой для нее клуб, или заниматься наркотиками. Вы талантливо используете людей, Юрий Иванович. Вы их используете, и если раньше это оправдывалось вашими высокими целями, то сейчас – только высокими ставками, – Владимир Родионыч улыбнулся.

Вежливо так улыбнулся, светски. С таким выражением лица придворные подсыпали яд в бокал сопернику. Или вставляли в спину стилет.

Гринчук не ответил.

Он молча завел двигатель, вывел машину на дорогу и молчал до самого города. Обоих пассажиров высадил возле большого дома.

– Не обижайтесь, Юрий Иванович, – выходя из машины, сказал Владимир Родионыч. – Все нормально. Мы только расставили все точки над «i». Я вам искренне благодарен за то, что вы помогли нам все раскрутить. Я понимаю, что без вас мы никогда не вышли бы на Виктора Евгеньевича. Все нормально. Все правильно. Я…

Владимир Родионыч запнулся.

– Нет, я не рад, что вы у нас работаете. Я доволен, что имею возможность использовать такой эффективный и точный инструмент. И я бы не хотел потерять этот инструмент. Я готов даже, если нужно, повысить вам жалованье, коли вам не хватает того, что вы получаете. Не принимайте скоропалительных решений. Подумайте некоторое время.

Руки Владимир Родионыч не подал. Просто захлопнул дверцу. Инструментам, даже самым точным и эффективным, руки не подают.

– Если честно, – сказал Владимир Родионыч, глядя вслед рванувшей с места машине, – мне его даже немного жаль.

Полковник сразу не ответил. Он немного помолчал, и только когда «джип» Гринчука скрылся из глаз, сказал:

– Мне его очень жаль.

Через полчаса Гринчук сорвал одеяло со спящего Леонида. Тот сел на постели, щурясь от яркого света и пытаясь понять, что происходит.

– Подумал? – спросил Гринчук.

– О чем?

Гринчук сел на край кровати, в ногах. Липский автоматически поджал ноги.

– Ты должен был напрячь память и вспомнить, где твои похитители могли спрятать деньги.

– Я не вспомнил. Мне нечего вспоминать, – Липский проснулся окончательно. – Я вам уже говорил.

– Не жадничай, Леня. Не нужно. Подумай сам – у тебя есть все. У тебя есть деньги и власть. У тебя есть гораздо больше четырех миллионов долларов. Эти бабки только для меня такие большие, а у тебя…

– Не знаю я. Не знаю.

– Ты должен это знать. Денег не было ни у похитителей, ни у тех, кто тебя спас. Ни даже у того, кто все это организовал.

– Что? – резко поднял голову Липский. – Вы нашли…

– Знаешь такого – Виктора Евгеньевича? Он занимался охраной и всякой прочей фигней, – Гринчук встал с кровати и прошелся по комнате, словно занятый своими мыслями.

– Кажется…

– Он пару часов назад себе в голову стрельнул, прервал, так сказать, свое бренное существование. Если бы деньги уже были у него – он бы сбежал. Просто уехал бы. В сейфе у него лежало несколько паспортов. В том числе и импортных. А он сидел и ждал. И от страха, когда оказалось, что могут накрыть, застрелился. Где деньги? – Гринчук рванул Липского за футболку с кровати. – Вспоминай, урод зажравшийся! Где?

– Убери руки, мент. Я тебе уже сказал. Все сказал. Пошел ты на хрен, мусор! Я не знаю, где деньги. Они мне не говорили, – Липский рванулся.

Футболка разорвалась.

Липский упал на кровать.

– Совсем голову потерял? – выкрикнул Липский.

Гринчук вдруг успокоился. Улыбнулся даже. Леонид почувствовал, как от этой улыбки ему становится холодно.

– Голову потерял? – уточнил Гринчук. – Это не я голову потерял, это у тебя с головой проблемы…

– Угрожаешь?

– Зачем? Наоборот. Я тебя спасти хочу. Знаешь, что вчера делала твоя мама?

– Трахалась опять с кем-то? – зло спросил Леонид. – Не с тобой?

– Не со мной, – покачал головой Гринчук. – И не знаю, трахалась ли вообще, хотя о матери я такого не говорил бы.

– Матери… – проворчал Леонид.

– Твоя мать решила сыграть ва-банк. Ты ведь у нас немного пострадал психически, такая травма для юной психики… Вот заботливая мама решила провести твое освидетельствование на тему психического здоровья. И даже стала договариваться с доктором. Если консилиум соберется, то тебя признают идиотом на всю оставшуюся жизнь. И она будет тебя опекать не год, чего ты так боялся, а всю жизнь. Ты будешь находиться в дурдоме, может быть даже очень хорошем дурдоме, где-нибудь на Багамах, с видом на море, а мама будет тратить твои денежки. И очень заботится о тебе. Соображаешь? – Гринчук прислонился к стене и скрестил на груди руки, демонстрируя совершеннейшее спокойствие.

Леонид недоверчиво покачал головой.

– Не правда.

– Отчего же? – осведомился Гринчук.

– Она этого не сможет…

– Прекрати, Леня. Почему она этого не сможет? Из материнских чувств? Или по закону? Так для вас законы не писаны, милый. И к тому же, по закону ей никто не может помешать. Понял? Никто. Она, обеспокоенная твоим состоянием, обращается к врачу. Тот помещает тебя в клинику, а там ты и сам забудешь, нормальный ты или нет. Возражай, Леня!

Липский сжал свои щеки руками. Его глаза неподвижно смотрели перед собой, а тело начало раскачиваться.

– Она… – пробормотал Липский.

– Именно. Она. Она очень хочет быть богатой и влиятельной. И года ей не хватит. А тебя будут очень старательно лечить. И никто не сможет помешать твоей матери тебя любить и лечить. Никто. Кроме…

Липский не сразу осознал это «кроме». Но когда понял, жадно посмотрел на Гринчука:

– Ты сказал…

– ВЫ сказали.

– Вы сказали, что…

– Тебя могу выручить я, – кивнул Гринчук. – И, похоже, только я. Понимаешь, кроме любящей мамы твое освидетельствование могу организовать я. Совершенно законно. В принципе, это может сделать следователь, который ведет это дело, но он с тобой, я полагаю, разговаривать не станет. Он тебя лично не знает. Никто из ментов тебя лично не знает. А уж ты и подавно не знаешь никого, кроме меня. Охрана ваша, во главе со Шмелем, не в счет. У них нет официального права на такую фигную.

– А я сам?

– Нет, ты еще несовершеннолетний. Через годик. Или по моему направлению. И если у тебя будет официальная бумага о том, что ты скорее нормален, чем нет, то твоей маме останется только год о тебе заботиться в расчете на твою взаимность, – Гринчук снова улыбнулся, на этот раз почти по-человечески.

С пониманием.

– А если я не вспомню…

– Тогда я подскажу эту мысль твой маме, – охотно пояснил Гринчук. – Пока с ее знакомым врачом побеседовал и отговорил мой угрюмый подчиненный прапорщик Бортнев – ты его знаешь – но все ведь возможно переиграть. В принципе, я с самого начала мог бы договориться с ней. Но она не сможет отдать мне четыре миллиона долларов сразу, в одной сумке. Нужно будет подождать, пока она соберет, а там она чего-нибудь придумает, сбежит, не дай бог. Мороки не оберешься. Но, если ты не вспомнишь, придется играться с твоей мамой и тянуть из нее деньги в рассрочку.

Леонид сидел, глядя в пол.

– Я бы мог еще подождать, – сказал Гринчук, – но сегодня был найден основной организатор, на этот раз – точно, а не подстава. Завтра у меня могут потребовать дело закрыть. И тогда между тобой и твоей мамой никто уже не встанет. Никто не отмажет тебя от дурки.

– Я…

– Да пошел ты! – взорвался вдруг Гринчук. – Мне надоело тебе все это объяснять. Надоело. Пошел отсюда, ублюдок. У тебя есть один день – я смогу все это удержать. Если нет, если ты действительно страдаешь склерозом, или если такой жадный, что решишь отправиться из-за этих бабок в сумасшедший дом – ничего не поделаешь, придется мне сторговываться с твоей матерью. Если же ты вспомнишь…

Гричук достал из кармана мобильный телефон, набрал номер:

– Ало, Шмель?

Леонид вздрогнул.

– Ты помнишь, как меня вчера поднял среди ночи? Ну, так долг платежом красен. Слышал о самоубийце? А, тебя туда Полковник погнал? Большая просьба, вырви кусочек времени и сам приедь в Центр. Или пришли кого-нибудь из своих, забери этого засранца, Ленечку Липского. Сделай одолжение… Что? Прямо сейчас. А то я его своими руками придушу. Мать? Я думаю, что матери лучше побыть еще здесь, да. У них тоже не особо отношения складываются. Да. Отвези его домой к нему… Там же прибрали уже? Не знаешь? Прибрали, я посылал людей. С Михаилом. Да. И пусть с Леней кто-нибудь посидит. А то у него что-то с нервами… Да ну его, придурка. Он и был-то не слишком нормальным, а сейчас… Ну, сам понимаешь. Меня достал, Мишу, Братка – всех. Не допусти убийства, прошу. Да? Сам приедешь? Ну, до встречи.

Гринчук спрятал телефон в карман.

– Какая ты сволочь, – пробормотал Липский.

– Я хочу быть богатой сволочью, – сказал Гричук. – Четыре миллиона для начала меня устроят. Ты пока собирай вещи, а я поговорю с твой любящей мамой. И ты начинай лихорадочно думать, куда спрятали деньги те уроды. Время пошло.

Гринчук вышел из комнаты.

Надежда Юрьевна была женщиной опытной и деловой. Возмущаться поздним визитом подполковника милиции она стала только поначалу, потом, поняв, о чем речь, немедленно успокоилась и стала слушать.

Гринчук говорил на понятном ей языке, не поминая морально-нравственные принципы, а четко и доходчиво раскладывая возможные перспективы на прибыли и убытки. Естественно, Сомову больше устраивал вариант, при котором Леонид отправляется в сумасшедший дом, а Гринчук, в услугах которого больше не нуждаются, соответственно, на фиг. Гринчука, понятное дело, этот вариант как раз не устраивал.

Пришлось Сомовой соглашаться ждать. Либо пятьсот тысяч и один год попечительства. Либо попечительство на всю жизнь, но с выплатой четырех миллионов в рассрочку под веские гарантии. О гарантиях обещал позаботиться сам Гринчук.

Гринчук был непреклонен, уговоры, намеки и как бы случайно обнажившиеся части тела Сомовой на него не действовали.

– Значит, – подвел итоги после получаса переговоров Гринчук. – Сынок сейчас едет домой, думает и рассуждает. Вспоминает. Вы, мадам, отдыхаете здесь. Под чутким руководством Доктора. Леонида дома охраняют, всячески о нем заботятся и обеспечивают режим максимального благоприятствования. Часам к пятнадцати-шестнадцати он точно сообщает, вспомнил или нет, после чего мы либо совместными усилиями доставляем его на обследование, либо забираем деньги. Жалобы, возражения и предложения есть? Нету.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Гринчук.

В комнату заглянул Кошкин:

– Это… Приехали… За…

Исчерпав припасенные для доклада слова, Кошкин ткнул пальцем в Сомову.

– Быстро Шмель прилетел, – одобрительно заметил Гринчук. – Как реактивный.

Игорь Иванович ждал в коридоре.

– Еще раз – привет, – сказал Гринчук, протягивая руку.

– Еще одна такая ночь – и я сойду с ума. Вместо Лени Липского, – пожаловался Шмель. – Пацан тебя так достал?

– Не то слово, – понизил голос Гринчук, – на мать бросался, урод. Хотя, если честно, мать та еще девочка.

Гринчук открыл дверь палаты Липского:

– На выход с вещами!

Леня вышел сразу, будто стоял прямо за дверью.

– Вот, Игорь Иванович тебя отвезет домой и покараулит, чтобы тебе не было страшно, – сказал Гринчук.

– Хорошо, – сказал Липский.

– А кто тебя спрашивает? – удивился Гринчук. – С мамой твоей я уже договорился, она, в общем-то, очень надеется, что тебе нечего вспоминать. Очень надеется.

Последнюю фразу Гринчук произнес с нажимом и угрозой, словно киношный злодей.

– Она очень торопится, но готова подождать до пятнадцати ноль-ноль. В крайнем случае – шестнадцать ноль-ноль. После чего она начинает ужасно волноваться и делиться своими опасениями по поводу твоей психики со всеми подряд. Чем это закончится – сам понимаешь.

Липский молча кивнул.

– Вот такие дела, – сказал Гринчук и снова протянул руку Шмелю. – Удачи тебе в работе и спорте.

– Пока, – пожал руку Шмель и, не оборачиваясь на Липского, пошел на выход.

Леонид поплелся следом.

Уже закрывая за собой дверь, затравленно оглянулся на Гринчука. Словно загнанный в угол звереныш. С ненавистью и тоской.

Гринчук этот взгляд выдержал.

Дверь закрылась.

Гринчук остался стоять в коридоре один.

Он не чувствовал своего тела. Руки повисли словно парализованные. Он превратился в одно большое сердце. Удары сотрясали каждую его клеточку.

От ударов вздрагивали стены коридора. И вздрагивал пол.

Его сердце.

Гринчук попытался приложить руку к груди, но рука не послушалась.

Залитая кровью комната, напомнил себе Гринчук. Люди, словно разбросанные злым ребенком куклы. Простреленный покемон. Залитый кровью долматинец. Кровь на стенах, на полу, на ковре, на лицах.

Кровь отражается в стеклянных шарах и мишуре на елке.

Девчонка держит в руках пистолет и жмет на спуск. Раз и еще раз. И снова. А выстрелов нет. Есть только расширенные зрачки четырнадцатилетней девчонки. И есть простреленный висок того, кто ее обманул, но кого она любила.

Гринчук опустился на корточки, прижался спиной к стене.

Браток, который смотрел на него уже даже не с жалостью, а с брезгливостью. Нина, которая… Глаза Али, стекленеющие от ненависти… Батон, скулящий не от стыда или раскаянья, а от ужаса и обиды… Ненавидящий взгляд Лени Липского… рукопожатие Шмеля, крепкое, надежное рукопожатие, рукопожатие ничего не подозревающего человека… брезгливая усталость в голосе Владимира Родионыча… клочья человеческой плоти на полу и стене… кровь… сладострастный изгиб девичьего тела на видеомониторе…

Гринчук закрыл глаза руками. Застонал.

Гиря, Мила, Али, Браток, Липский, покемон, долматинец, Скок, Шмель, Полковник… ненависть, ужас, боль, надежда, страх и отчаяние… И ни капли уверенности в своей правоте. И не к кому прийти и пожаловаться. И никто не сможет ему посоветовать, потому, что ничьего совета он не примет.

За все он ответит сам.

Гринчук встал.

Глубоко вздохнул, взмахнув руками.

Что, подполковник? Съехать с базара решил? Испугался? Хрен тут бояться. Действовать надо. Дерьмо черпать. Нет ведра? Черпай ртом. Захлебывайся, подполковник, но черпай. Очищай этот мир. Этот хреновый мир. Этот мир, в котором живешь ты, в котором живут миллиарды других… Тебя никто не спрашивал, хочешь ли ты в нем жить… И никто тебя не заставлял пытаться его исправить. Ты сам…

Гринчук упал вперед, упруго отжался от пола. Еще раз. Еще. Еще, еще, еще…

Не нужно стонать. Просто вспомни, что тебе говорили, просто вспомни, как они все на тебя смотрели… вспомни, что ты для них просто быдло, поднявшееся ниоткуда… равенство которого они не признают никогда… только в одном случае, когда вдруг поймут, что он такой же подонок, как они… тогда они поверят… признают за своего… А он этого хочет? Ты хочешь этого, Гринчук?

Ничего. Завтра все станет понятным. Все вернется на круги своя, только он, Гринчук, уже будет другим. Не таким.

Гринчук выпрямился, отряхнул руки.

Забрал с вешалки свою куртку и вышел на улицу.

Метель, наконец, стихла. Убила сама себя – ветер разорвал тучи и отбросил грязные клочья прочь.

Гринчук поднял голову и посмотрел на открывшиеся звезды. Яркие, как тогда, много лет назад.

Он лежал на спине, рана уже не болела, а тело было заполнено льдом. Гринчук лежал тогда и думал только о той девчонке, которую спас. Думал, придет или нет. А когда понял, что ждать бессмысленно, что помощи не будет, как вдруг затосковал он тогда. Как захотелось завыть волком, но сил не было. Можно было только лежать и думать. За что? За что?

– За что? – выкрикнул Гринчук вверх, звездам.

Не ответили.

Ладно, подумал Гринчук, потом. Потом. Осталось совсем немного.

* * *

– Осталось совсем немного, – сказал Шмель, когда Леонид не выдержал и попытался что-то сказать.

– Я…

– Успокойся, – сказал Шмель.

Леонид глубоко, со всхлипом вздохнул.

«Вольво» проскочило мимо пустой автобусной остановки, свернула к дому.

– Тут все время крутились менты, – сказал Шмель, – охраняли и следили, чтобы ничего не украли.

– Ага, – кивнул Липский.

– А сейчас охрану сняли.

– Мне Гринчук говорил. Совсем недавно.

Шмель остановил машину перед калиткой.

Улица была засыпана снегом. И перед калиткой следов не было.

Не было следов и во дворе.

– Ключи, – коротко сказал Шмель, протягивая руку к Леониду.

Открыл два замка. Уточнил и набрал код на третьем.

В доме было темно. Темно и тепло.

Шмель включил свет в коридоре. Подождал, пока Леонид зайдет, и закрыл за ним дверь.

– Проходи, – приказал Шмель.

Липский дошел до холла и остановился в дверях.

– Чего стал? – спросил Шмель. – Приведение увидел?

Липский протянул руку и нажал на выключатель.

В углу стояла елка.

Диван был прикрыт простыней, словно покойник саваном.

Ковер с пола убрали и кровь с обоев смыли. Но дыры от пуль на стенах остались.

Леонид осторожно прошел по комнате. Направился, было к лестнице на второй этаж.

– Спать собрался? – окликнул его Шмель.

* * *

– Спать собрались? – услышал Владимир Родионыч, поднеся трубку к уху.

– Нет, Юрий Иванович, не собрался, хотя это и не прощает ваш звонок в три часа ночи.

– Ничего, потрепите, – без выражения сказал Гринчук.

– Мне показалось, или это действительно было хамство? – осведомился Владимир Родионыч.

– Понимайте, как хотите, – ответил Гринчук.

– И вы позвонили мне среди ночи, чтобы нахамить? И все?

– Я позвонил вам среди ночи, чтобы поделиться с вами некоторыми соображениями.

Владимир Родионыч потер переносицу.

– Давайте вы это сделаете с утра? Часиков в девять, если вам неймется.

– Лучше прямо сейчас, вы ведь не захотите узнать все в последнюю очередь?

– Что узнать?

– Все. Например, то, что осталось немного непонятного во всем произошедшем. Вам ничего не показалось странным в самоубийстве Виктора Евгеньевича?

Владимир Родионыч посмотрел на часы, висевшие на стене. Три часа восемнадцать минут. Показалось ли ему что-то странным? А самоубийство вещь сама по себе не странная?

– Там было достаточно много странного, – сказал Владимир Родионыч. – Послушайте, Гринчук, если уж вам так не терпится поставить меня в известность о чем-то, то приезжайте прямо ко мне. Все равно спать не дадите.

– Лучше по телефону, – сказал Гринчук. – Лучше – по телефону, честное слово. Я тут могу быть немного занят.

– Ладно, давайте по телефону, – обреченно согласился Владимир Родионыч. – Что там было странного?

– Представим, что вы решили покончить с собой, – сказал Гринчук.

– Не с вашим счастьем, – желчно произнес Владимир Родионыч.

– Только представим.

– Хорошо. Я захотел покончить с собой.

– Отлично. У вас есть возможность выстрелить в себя из длинного и неудобного ружья, или из компактного, как бы специально для этого предназначенного пистолета. Ваш выбор?

– Ну… Мне трудно выбрать. У меня в этой области мало опыта. Наверное, пистолет.

– Правильно, – согласился Гринчук. – А Виктор Евгеньевич достал из оружейного сейфа мушкет, собрал его, потому, что нельзя ружья хранить в собранном виде, и стрельнул. А пистолет оставил лежать в другом сейфе. Скажите, кто стал бы стрелять из ружья, когда есть пистолет?

– Ну…

– Правильно, тот, кто не знает, что в сейфе есть пистолет.

– Вы хотите сказать, что его все-таки убили? – насторожился Владимир Родионыч.

Это начинало походить на фарс. Раз за разом у них появлялась уверенность в том, что все стало понятно, что они выяснили все потаенные пружины этого грязного дела, но настырный Гринчук раз за разом вытаскивал очередные скелеты из объемистых шкафов новых русских дворян.

– Его убили? – повторил свой вопрос Владимир Родионыч.

– Да. И Громова, охранника Чайкиных, который охмурял несовершеннолетнюю перед видеокамерой, тоже убили. Два раза имитировать самоубийство – однообразно и свидетельствует о недостатке фантазии. Кстати, вы явно не интересовались тем, первым самоубийством.

– У меня и без того множество проблем.

– Да. Согласен. А у меня на тот момент, спасибо похитителям, проблем было поменьше, и я тем самоубийством заинтересовался. То, что Громов не был склонен к таким решительным делам – оставим за кадром. Мало ли, что с ним могло случиться? А вот наркотики в бачке – перебор. Громов наркотиками точно не занимался, иначе нам не пришлось бы их ему подбрасывать.

Владимир Родионыч застонал.

– Что? – переспросил Гринчук.

– Вы так спокойно об этом говорите…

– А мне нужно было рассказать все, как было на самом деле? Сообщить всем, что Громов с корыстными целями трахает девчонку? Не смешите меня, Владимир Родионыч. Мы спокойно вывезли Громова в лес, устроили показательную подготовку к повешенью…

– Так это ваша работа – та петля?

– Наша, наша… Дело не в этом. Дело в другом. Каюсь, решил сыграть в Робин Гуда и заставить подонка вернуть деньги одной пострадавшей из-за него девушке.

– Как трогательно!

– Что сделал Громов? Он ведь, как оказалось, не сам планировал свои отношения с Милой. Он выполнял указания. И сразу же позвонил тому, кто его на это поставил…

– Виктору Евгеньевичу?

– Нет. Не Виктору Евгеньевичу. Громов позвонил другому человеку, который сказал, что зайдет к нему в гости. И зашел. Оставил Громову пулю в голове и наркотики в бачке. А унес с собой, помимо видеокамееры и кассет, еще одну очень важную для себя вещь.

Гринчук сделал паузу.

Владимиру Родионычу показалось, что там, в телефоне что-то щелкнуло, словно кто-то захлопнул дверцу машины.

– Гринчук! – окликнул Владимир Родионыч.

– Да, – отозвался Гринчук.

– Вы там что, в машине?

– Угадали, – засмеялся Гринчук, – призовая игра. Классная вещь эти мобильные телефоны. Звонишь откуда хочешь и куда угодно. Только вот…

– Что?

– Потом кто-то может взять и проверить, с кем вы разговаривали, получить все распечатки звонков и номеров телефонов, по которым вы звонили. Нарушение свободы, понимаешь. А в мобильнике Громова мог быть телефон того самого, убивцы. И уж, во всяком случае, зная номер Громова, даже если он регистрировал телефон не на свое имя, можно было узнать все номера, по которым он звонил. Я выяснял, Громов регистрировал свой телефон не на свое имя. Вот убийца и унес его аппарат. Не стал рисковать, умница. Ему было вовсе не нужно, чтобы запаниковавший и попавший в поле моего зрения Громов все испортил. Четыре миллиона долларов – вещь конкретная, а бабки, которые можно было срубить на шантаже Чайкиных – кусок тоже лакомый, но не сиюминутный. Тем более что кассеты Громов все равно отснял. И, по большому счету, был уже не нужен. Но если бы я натолкнулся на знакомую фамилию в списке абонентов Громова, то это могло все спутать.

– Но телефон унесли, а номера его вы не знали?

– Не знал. А выспрашивать у его окружения – не мог, чтобы не спугнуть. Но тут помог случай. Меня решили убить руками Милы. На почве личной неприязни.

– Я помню, вы мне объясняли. Единственный способ убрать вас, не привлекая внимания к делу.

– Совершенно верно. Организатор всего этого театра не был заинтересован в излишней рекламе. Он слишком хорошо понимал, что вам не интересно привлекать всеобщее внимание к вашим внутренним дворянским делам. И вы согласитесь с первой же более-менее удобной версией. С версией о Романе Ильченко.

– А вы делали все, чтобы заставить его шевелиться?

– Именно. С Гирей мы ссориться отказались. Мехтиев меня убирать бы не стал, у нас не было с ним точек трения. Автокатастрофа или еще какая глупость – все делала понятным и прозрачным. Все, даже вы, принялись бы искать организатора моего убийства, и стало бы понятно, что на Ильченко все не закончилось.

– Мы это уже обсуждали. И то, что вы обыскали вещи уснувшей Милы, и то, что испортили пистолет… Это выглядело очень мелодраматично.

– А еще я проверил ее мобильник. Уж у нее-то в телефоне номер любимого человека должен был сохраняться. Не станет же она каждый раз набирать все цифры любимого номера. И, не смотря на то, что милая Милочка также телефон на себя не регистрировала, в списке сохраненных номеров я обнаружил имя Гена. Геннадий Громов. К тому моменту, когда Мила проснулась и отправилась меня убивать, я знал уже не только номер Громова, но и номер того, кому он звонил незадолго перед своим загадочным самоубийством.

– А тот наивный свой номер регистрировал на себя?

– Конечно, нет. Но у меня, по случаю, его номерок был. И все совпало.

– Что совпало?

– Абсолютно все, – сказал Гринчук. – Абсолютно. И даже то, что Липского после похищения прятали на заводе. На заброшенном заводе.

– При чем здесь завод?

– У нас есть факт повтора методов – два самоубийства. В первом случае есть лишняя деталь в виде наркотиков. А во втором – ружье вместо пистолета. Человек пришел к Виктору Евгеньевичу, оглушил его, а потом достал ружье из оружейного сейфа. Он не знал, что в обычном сейфе есть пистолет. А когда прятал в обычный сейф, после убийства, видеокамеру Громова и часть кассет, на пистолет внимания не обратил. Торопился.

– А завод?

– Есть у нас еще одно совпадение в этом деле, напрямую с похищением не связанное. Секундочку…

Связь прервалась.

Владимир Родионыч посмотрел на телефон. Положил его на стол.

Что имел ввиду Гринчук? В голову ничего такого не приходило, и это рождало ощущение бессилия.

Завод. Совпадение. Самоубийства. Завод.

Снова зазвонил телефон.

– Да, Юрий Иванович.

– Вы детективы читаете?

– Иногда.

– Кто обычно виноват? Главный признак?

– Не морочьте мне голову!

– Алиби. Главный признак – очень твердое алиби. У Агаты Кристи убийца тот, на кого думаешь меньше всех.

– А у нас?

– А у нас за всем стоит человек, у которого также очень надежное алиби. Бронированное. Железобетонное. Он был на виду во время похищения. Он не мог участвовать в нападении. И он все время должен был находиться рядом с нами, держать, так сказать, руку на пульсе. Чтобы вовремя реагировать и иметь возможность принимать адекватные меры. В пределах своих возможностей, конечно.

– Таких достаточно много…

– Ну да, вы, Полковник, я, Инга… Продолжать список?

– Вы на меня намекаете?

– Нет, вы человек влиятельный, но на стратегическом уровне. Вы сами не сможете найти конкретных исполнителей, а потом еще своей рукой убить двух человек. Это если не считать того, что вы и шагу не можете ступить без охраны. А свидетели в таком деле – верная смерть. Полковник, кстати, не подходит на роль организатора всего этого бардака по той же причине.

– Вы, ясное дело, тоже, – с иронией в голосе сказал Владимир Родионыч.

– Это почему? Я, как раз, абсолютно подхожу. Может быть, я с вами разговариваю уже с борта авиалайнера, летящего через океан. Нашел деньги, загрузил их в багаж. Вы думаете, я не смогу такого провернуть?

– Не сможете.

– Спасибо за комплимент. Давайте остановимся на этой версии. И еще уберем из числа подозреваемых вашу Ингу. Она, во-первых, все время возле вас и не смогла бы надолго отлучаться. А во-вторых, она слишком вам предана. Даже обидно.

– И кто же тогда остается?

– Ну, пошевелите мозговой извилиной, Владимир Родионович. Прибавьте ко всему выше перечисленному то, что человек склонен к однообразным поступкам. Я же не зря вам говорил о заводе. Ну?

Заводе, подумал Владимир Родионыч. Заводе… Кто из людей, обладающих всеми нужными качествами, имеет отношение к заброшенным заводам?

Владимир Родионыч чуть не выронил телефон. Они ведь с Полковником разговаривали об этом. В первый день, в день похищения Леонида Липского. Как там говорил Полковник?

Гринчука трудно запугать дешевыми трюками… А он специалист именно по дешевым трюкам… Он повезет Гринчука в старые мастерские… А Шмель специалист именно по дешевым трюкам.

– Шмель?

– Он мне на днях дал номер своего мобильного телефона. Откуда он мог знать, что Мила сохранит номер Громова, а я получу распечатку, в которой будет фигурировать разговор Громова именно с номером Шмеля.

– Шмель… – повторил Владимир Родионыч.

Чушь. Чушь? Все сходилось. После того, как была названа фамилия, все сходилось. Все укладывалось, не оставляя зазоров и трещин. Шмель…

– Подождите, Гринчук, – внезапно вспомнил Владимир Родионыч. – Получается, что вы знали об этом уже давно?

– Со вчерашнего утра – наверняка.

– И молчали?

– Да.

– Его же нужно немедленно брать.

– Естественно, – легко согласился Гринчук. – Берите его.

– А сами…

– Сам я его вычислил. И знаю, где он находиться. Но подумал, что вы захотите поставить точку во всем этом лично? Возможно, вы не захотите делать достоянием гласности то, что организатором похищения и убийства стал тот, кто должен был все охранять? Это ваше, так сказать, внутренне дело.

– Я вам потом все скажу, – выкрикнул Владимир Родионыч. – А сейчас скажите, где находится Шмель. Вы ведь это знаете?

– Знаю. Он сейчас вместе с Леонидом Липским находится в особняке Липских.

– Что? Как он смог захватить Липского?

– Захватить он его не мог ни под каким видом. Извините, но я этого не допустил бы. Я лично попросил Шмеля отвезти Липского домой и обеспечить ему охрану.

Владимир Родионыч почувствовал, как оборвалось сердце.

– Вы… Что?

– Что слышали.

– Он же…

– Думаете, он может… Зачем ему убивать Липского? Он воспримет мои действия, как признак доверия. И выведет меня на деньги. Вот и все.

– Деньги? Деньги? Я с вами разберусь потом, Юрий Иванович. А сейчас…

Владимир Родионыч выключил телефон. Быстро набрал новый номер:

– Полковник? Немедленно спецгруппу к особняку Липских. Немедленно. И пришлите машину за мной. Потом объясню.

Владимир Родионыч вскочил с кресла, и открыл шкаф. Нужно одеться.

Гринчук… Жадная сволочь. Он переступил черту.

Глава 13

Липский вытер с лица кровь и попытался встать.

– Лучше лежи, – сказал Шмель. – Лежи и вспоминай, где деньги. Они мне нужны.

Липский дрожащей рукой дотронулся до губы. Она распухла и болела.

– Давай, милый, говори, – Шмель присел возле Липского. – Деньги ты отдашь мне, а не тому менту.

– Я… не могу, – Липский попытался сглотнуть, но комок так и остался в горле, не давая свободно дышать. – Мне нужно их отдать Гринчуку.

– Тебе нужно отдать их мне. Мне, Леня. И тогда ты останешься живым. Мы с тобой договоримся. Мне деньги – тебе жизнь. Давай.

* * *

– Давай, давай, давай, – старший спецгруппы подгонял бойцов, стоя у открытой двери микроавтобуса. – Время.

Один из бойцов споткнулся, но старший поддержал его:

– Просыпайся быстрее, блин!

Старший вошел в машину последним, закрыл дверцу и сказал в рацию:

– Выезжаем.

– Хорошо, – ответил в микрофон Полковник и обернулся к сидящему рядом Владимиру Родионычу. – Группа выехала.

– Знать бы, есть ли у нас время… – сказал Владимир Родиныч.

* * *

– Время у нас есть, – сказал Шмель. – У нас – масса времени. До трех часов следующего дня Гринчук сюда не появится. И никто не появится, потому, что некому. Все погибли.

– Правда, поймите, так будет лучше для нас всех, – сказал Липский. – Я скажу Гринчуку, что слышал, как похитители обсуждали, где прятали деньги. Они их заберет. А я потом вам все отдам. Даже больше…

– Извини, Леня, – покачал головой Шмель. – Меня это не устраивает. Ты слишком умный мальчик, и за год, пока твоя мама будет хозяйничать здесь, ты придумаешь что-то интересное. И год – это слишком долго. Я не уверен, что смогу еще год компостировать мозги Гринчуку. Мы с ним, конечно, сейчас почти друзья, но… Это Гринчук, понимать надо.

– Но ведь он тогда отправит меня в сумасшедший дом, на всю жизнь! – простонал Липский.

– А я тебя отправлю на тот свет, – широко улыбнулся Шмель. – На всю смерть. А перед этим ты сможешь убедиться, что может быть очень больно. Подумай. И, кстати, если мне придется оставить на тебе следы моих расспросов, то и в живых тебя лучше будет не оставлять. Кто-то может заинтересоваться.

– Не нужно, не делайте глупостей, Игорь Иванович, – торопливо забормотал Липский. – мы с вами сможем…

– Не сможем, – сказал Шмель.

Он полез в карман и достал зажигалку. Массивную «зиппо». Со щелчком откинул крышку, крутнул колесико.

Липский зачарованно смотрел на огонек.

Огонек приблизился.

Леонид дернулся, попытался отползти, но Шмель вдруг надавил ему на грудь коленом.

– А знаешь, как это больно, когда начинает шипеть кожа? Ты никогда не слышал запаха своей горелой кожи? – спросил Шмель. – Кажется, просто зажигалка, а как много разных ощущений она может доставить.

* * *

– Дайте мне зажигалку, – потребовал Владимир Родионыч. – И сигарету.

– Не курю, – ответил Полковник. – И вы не курите.

– А вы не можете просто выполнить просьбу? Без излишней болтовни?

– Саша, – попросил Полковник у водителя.

Тот, не оборачиваясь, протянул через плечо зажигалку и сигарету.

– Вам это вредно, – напомнил Полковник.

– А ваш Гринчук мне полезен!

Владимир Родионыч сунул в рот сигарету.

– Вы поймите, он со вчерашнего дня знал, что за всем этим стоит Шмель, но ничего не предпринял. И даже ничего не сказал. Он ждет, что Шмель выведет его на деньги. Понимаете? На деньги. А то, что может погибнуть Липский…

– Но он же вам объяснил, что ничего Липскому не угрожает, что Шмель…

– Гринчук объяснил, конечно… – Владимир Родионыч поднес к сигарете зажигалку.

Затянулся.

– Гринчук… – Владимир Родионыч закашлялся, схватился за грудь.

Полковник решительно отобрал у него сигарету, открыл окно в машине и сигарету выбросил.

– Только машину провоняете, – сказал Полковник недовольным тоном.

Владимир Родионыч откашлялся и тяжело вздохнул.

* * *

Липский закричал сразу, как только огонь коснулся кожи. Липский не хотел умирать. И он не хотел терпеть боль. Он не привык терпеть боль. Он просто не умел ее терпеть.

– Не нужно, прекратите!

– Где деньги? – спросил Шмель. – Где четыре миллиона долларов? Где они лежат? Только не рассказывай мне, что их отсюда увезли и спрятали где-нибудь возле завода. Я ведь тебе не поверю.

Зажигалка снова приблизилась к лицу Липского.

– Нет, нет, нет, нет! Пожалуйста…

– Деньги.

– Вы все получите, честное слово, я клянусь! Но деньги нужно…

– Отдать мне!

Зашипела кожа. Закричал Липский, попытался оттолкнуть руку Шмеля.

– Не будь идиотом, Леня! У нас нет повода для дискуссии. Либо ты мне все отдашь, либо умрешь. Быстрее соображай.

– Мать, моя мать, она действительно…

– Потерпишь. А там, глядишь, я тебе помогу. Твоя мамаша через годик тихо утонет где-то на южных островах. Поедет со своим очередным мальчиком, заплывет далеко от берега… И ты выйдешь на волю. И станешь снова богатым. Я никуда не денусь. Мне нет смысла прятаться. Мне лучше переждать здесь, чтобы не стали больше никого искать. Во всем виноват только Виктор Евгеньевич. Только он.

Язычок пламени снова лизнул щеку Липского.

– Мама!

– Маму зовешь, – усмехнулся Шмель. – Маму…

– Не нужно, пожалуйста, не нужно!

– Деньги.

* * *

Гринчук посмотрел на часы. Скоро должна прибыть кавалерия. У Полковника в спецгруппе работают ребята толковые и шустрые. Сейчас как приедут, как бросятся на штурм. Будет неприятный сюрприз Шмелю.

И не ему одному. Времени должно хватить, Леня не из тех деток, которые смогут долго выдерживать напор Шмеля. Тот умеет производить впечатление на неподготовленных людей. А Леня… Он слишком беззащитен, и оттого жесток, сказала старая учительница. Бедная старая учительница, которая жалеет всех своих учеников. Не любит, но жалеет.

Липскому было больно. Больно и обидно. И страшно. Был шанс выйти из всего этого чисто, решить все по-хорошему. Нужно было только отдать… Липский закричал, его левую руку пронзило болью.

– Это всего лишь суставчик, – сказал Шмель. – Маленький суставчик. Их у тебя еще очень много. Маленьких хрупких суставчиков.

Больно, подумал Липский. Это слишком больно. Дурак. Идиот. Зачем Шмель это делает? Ведь я не собираюсь его обманывать. Я и вправду отдал бы ему деньги. Потом. Как только мать убралась бы из его жизни. Он не хотел обманывать Шмеля… Он только не хотел попасть в сумасшедший дом. Не-ет!

Липский рванулся, задергался, извиваясь всем телом.

Так нельзя. Шмель уничтожает его! Он его… Не-ет! Больно!

– У тебе еще есть шанс, – сказал Шмель почти дружески.

Тихонько сказал, ласково.

– Скажем, что ты упал с лестницы и сломал два сустава. Или скажем, что ты просто попытался на меня напасть. На свою мать ты ведь бросался.

– Нет, ни на кого я не бросался! – простонал Липский.

– А Гринчук сказал, что бросался.

– Это он хочет, чтобы подтвердился диагноз! Он хочет, чтобы меня действительно признали буйным…

– Вот я ему и помогу. Только год, подумай. А потом – похороны мамы и возвращение в свет. К вашим недоделанным дворянам. А еще после дурки тебя в армию не возьмут. Подумай, сколько тут преимуществ. Зачем тебе терпеть вот это?

Леонид закричал.

Боль вытесняла из его мозга все – страх, надежду, расчет. Он очень хотел, чтобы боль прекратилась, чтобы она исчезла.

– Не тяни, Леня. Ты мне гораздо нужнее живой, чем мертвый. Но если придется… Я тебя просто так не отпущу. Ты умрешь, но все равно мне все скажешь перед этим. Мне придется делать ноги, но за двенадцать часов я смогу быть уже очень далеко. У меня будет новое лицо и новое имя… За четыре миллиона – это пара пустяков. И никто меня не найдет. Но я не хочу уезжать. Это крайний вариант. Я хочу остаться здесь. У меня еще разговор к Чайкиным. И еще кое к кому. Это деньги, пойми. И пойми, что мне не хочется их терять. Мне не хочется бросать на полпути дело, которое может приносить еще деньги. И власть. Пойми…

Лицо Шмеля наклонилось к самому лицу Липского. Леонид почувствовал его тяжелое дыхание на своем лице.

– Хорошо, – простонал Липский. – Ладно, я отдам деньги.

– Вот и славно, – усмехнулся Шмель. – Они в доме?

* * *

– Они точно в доме? – спросил Полковник у Владимира Родионыча. – Шмель и Леонид – в доме?

– Мне так сказал Гринчук. А как там на самом деле…

Полковник нажал кнопку на рации:

– Шторм-три, это Первый.

– Это Шторм-три.

– Возможно, и объект и заложник в доме. Не исключено, что пока заложнику ничего не угрожает. Тогда мы сможем просто войти.

– Вас понял, Первый. Работаем по варианту «Контроль».

– Хорошо, Шторм-три.

Полковник отложил рацию.

– Как думаете, Шмель действительно еще ничего не сделал Липскому? – спросил Владимир Родионыч.

– Не знаю. Вам же Гринчук сказал, что все будет нормально…

– Ну да, а ваш Гринчук никогда не ошибается, – язвительно улыбнулся Владимир Родионыч.

– Если Гринчук сказал, что все будет нормально, то все будет нормально, – очень серьезно сказал Полковник. – Но…

– Что «но»?

– Но я никак не могу приноровится и угадывать с первого раза, что именно нормально с точки зрения Гринчука. Поэтому, мне остается только надеяться.

* * *

– Я принесу деньги, – сказал Липский.

– Да, конечно, – кивнул Шмель, – а я пока приготовлю нам обоим кофе. Вместе пойдем. Это ведь в доме?

– Да, – кивнул Липский, – в доме.

– Очень хорошо. Просто замечательно. Пошли.

Шмель поднял за шиворот Липского с пола, поставил его на ноги и подтолкнул вперед.

– Веди.

* * *

Гринчук снова посмотрел на часы, потом перевел взгляд на дорогу. Зазвонил мобильник.

– Да?

– Они на подходе, – сказал Михаил.

– Понял, – ответил Гринчук.

Он застегнул куртку и вышел из машины.

Над городом стояло марево из рассеянного света, в котором вязли огоньки звезд, а тут, над пустырем, звезды были яркими и колючими. И ветер продолжал гнать поземку. И леденил лицо.

Гринчук поднял воротник.

Из-за бугра, со стороны автобусной остановки показался свет фар. Микроавтобус спецгруппы. Приехали.

Гринчук шагнул на дорогу и поднял руку.

* * *

– Первый, я Шторм-три, – подала голос рация.

– Я Первый, – ответил Полковник.

– На дороге человек. Поднял руку.

– Что за человек?

– Это Зеленый, – сказал Шторм-три. – Повторяю – это Зеленый.

– Остановитесь, – приказал Полковник и посмотрел на Владимира Родионыча.

Тот кивнул.

– Мы сами с ним поговорим.

Было видно, как микроавтобус, мигнув стопами, затормозил. Машина Полковника обогнула микроавтобус.

Гричнук стоял, сунув руки в карманы. Увидев, что к нему приближается машина, отошел в сторону. И стоял там, пока Полковник и Владимир Родионыч не вышли из машины и не подошли к нему.

– Славная такая ночь, – сказал Гринчук. – На четыре миллиона.

* * *

Липский шел первый. На втором этаже особняка, в правом крыле был небольшой зимний сад. Несколько пальм в бочках, лианы и одуряюще пахнущие цветы. Липский остановился возле пальмы:

– Вот здесь. Второе дерево.

– Дерево «во»! – показал руками Шмель. – И мужик в пиджаке.

– Я достану, – сказал Липский.

– Нет уж, лучше я, – сказал Шмель. – Где тут секрет?

– Сзади, на бочке выступ. Потянуть в сторону. Отойдет, а там уж… Давайте лучше я, – Липский даже наклонился, чтобы открыть тайник, но Шмель отшвырнул его в сторону.

Леонид упал, зацепив полку с цветочными горшками. Горшки обрушились на пол.

– Я сам, – сказал шепотом Шмель. – Я сам.

Он вытер со лба пот, стал на колени, нащупал выступ.

Крышка тайника легко подалась.

– Я сам, – снова прошептал Шмель. – Я сам. Твою мать!

Шмель вынул руку из тайника.

Пистолет.

Шмель яростно взглянул на Липского, который как раз пытался встать.

Шмель поднял пистолет, прицелился в один из горшков, висящих не стене, и нажал на спуск.

Грохот выстрела, горшок разлетелся осколками. Гильза ударила в стекло.

– Сам достанешь? – спросил Шмель. – Умненький мальчик. «Ствол» даже не на предохранителе. Наивный дядя Шмель ждал бы, пока добрый мальчик Леня Липский достанет деньги, а тот взял бы пистолет и всадил бы дяде пулю куда-нибудь сюда…

Пистолет выстрелил.

Липский рухнул.

Ему показалось, что кто-то просто вырвал из-под него пол.

* * *

– Я вас уже прямо заждался, – сказал Гринчук.

Владимир Родионыч шагнул к Гринчуку, словно собираясь ударить его. Гринчук ждал.

Владимир Родионыч остановился, оглянулся на Полковника.

– Где Шмель? – спросил Полковник.

– В особняке, – качнул головой в сторону дома Гринчук. – Только вы на машине лучше не едьте. Из дома этот отрезок хорошо просматривается. Лучше вы свою пехоту двигайте цепочкой, отсюда и со стороны поля. И постарайтесь отсечь возможность прорыва к соседним домам, если не хотите потом играть в заложников.

– А Липского для этой игры будет не достаточно? – зло спросил Владимир Родионыч.

* * *

– Переиграть меня задумал? – спросил Шмель. – Маленький ты еще. Умный, но маленький. Жизни не видел.

Липский стонал, схватившись за перебитую пулей ногу. Он не слышал Шмеля, так что ирония пропадала впустую. Леонид слышал только свой стон и свою боль. Слепящую безумную боль.

Шмель вытащил из тайника увесистый пакет, заглянул в него.

Вот они, четыре миллиона. Вот они.

Шмель оглянулся на Липского.

– Все в порядке, Леня, – сказал Шмель. – Деньги у меня. Все могло быть куда веселее, если бы ты не порол горячки. А теперь, извини, мне придется делать отсюда ноги. А тебе…

Шмель поднял пистолет.

– Не надо было тебе пытаться меня переиграть, Леня. Ты еще слишком сопливый.

Леонид посмотрел на Шмеля.

В зимнем саду было темно, и Липский рассмотрел только темный силуэт. И силуэт этот поднял руку.

– Нет, – сказал Липский.

– Да, – сказал Шмель. – Да.

Пистолет выстрелил. Потом еще раз.

Тело на полу выгнулось.

Еще выстрел. И еще.

Тело замерло.

Шмель прицелился и остаток обоймы всадил в голову Леонида.

Пакет с деньгами положил в сумку, которую прихватил заранее.

Быстро спустился на первый этаж.

Открыл дверь, вышел на крыльцо. Замер, прислушиваясь.

Тишина.

Шмель спустился по ступенькам. Подошел к калитке и снова остановился. Прислушался.

Взялся за ручку.

Легкий скрип. Так бывает скрипит свеженарезаная капуста, когда хозяйка разминает ее, делает мягче и сочнее. И еще так скрипит снег под осторожными шагами.

Шмель достал из кармана пистолет, снял его с предохранителя.

Вряд ли это пасли его, но лучше… Что именно лучше, Шмель додумать не успел. Краем глаза они заметил движение над забором слева от себя.

Тень двигалась бесшумно. Движение Шмель смог заметить только потому, что тень на секунду перекрыла звезды.

Шмель выстрелил.

Выстрел гулко прокатился по двору. Где-то неподалеку залаяли собаки.

Владимир Родионыч вздрогнул.

– У ваших глушители? – спросил Гринчук.

– Да, – коротко ответил Полковник.

Снова ударил пистолет.

– Значит, ваших выстрелов мы не услышим, – констатировал Гринчук. – Вы дали приказ брать живым? Или разрешили бить на поражение?

– По обстоятельствам, – ответил Полковник.

Возле особняка рвануло. Огненный клубок вспух на мгновение возле особняка.

– Граната, – сказал Гринчук.

* * *

Шмель выскочил на улицу сразу после взрыва. Его машина стояла немного в стороне, ее взрыв затронуть был не должен.

Снег отчаянно скрипел.

Слева послышался невнятный возглас. Шмель выстрелил на звук и побежал к машине.

Что-то сухо ударило в дерево рядом с Шмелем. Стреляют, понял он. Из бесшумного. Явно не менты. Кто тогда? Кто?

Щелк, щелк, щелк… Дорожка из снежных фонтанчиков почти бесшумно добежала до забора. Пуля с визгом отлетела от кирпича.

Шмель оглянулся, выстрелил туда, где, как ему показалось, что-то шевельнулось.

До машины оставалось всего несколько шагов, когда новая дорожка снежных фонтанчиков догнала Шмеля и ударила по ноге. Шмель упал.

Его хотели взять живым. Поэтому стреляли по ногам. В два автомата. Одна очередь свалила Шмеля. Вторая чуть запоздала и ударила уже по лежащему. Спина, бок, шея, голова.

Этого Шмель даже не почувствовал. Не успел.

* * *

– Вы знаете, что я с вами сделаю, если с мальчиком что-то случится? – спросил Владимир Родионыч.

Гринчук промолчал. Он молча шел справа от Владимира Родионыча, стараясь не отставать и не забегать вперед. Владимир Родионыч старательно держал темп, но слышно было, что давалось ему это с трудом. Он сипел так, что заглушал скрип снега под ногами. Полковник дипломатично держался чуть сзади.

– Не нужно так торопиться, – сказал Гринчук. – Судя по всему, ваши парни уже закончили.

Захрипела рация в руках Полковника.

– Слушаю, Шторм-три, – сказал Полковник.

– Что там? – остановившись, спросил Владимир Родионыч.

Он пытался справиться с одышкой.

– Шмель оказал сопротивление, и его убили. Случайно. У нас ранено три человека. К счастью – легко.

– Орлы, – тихо сказал Гринчук.

– По…помолчите, – потребовал Владимир Родионыч. – Что там с Липским?

– Еще не знают. Просят разрешения войти в дом.

– Пусть входят, – сказал Владимир Родионыч. – Пойдемте.

– Не нужно было бежать пешком. Прекрасно подъехали бы на машине, – сказал Полковник.

– Ничего, воздухом подышим. Но если…

– Я уже слышал, – сказал Гринчук. – Если что-то случилось с Липским.

– Я… И вся ваша наглость и хитрость не помогут вам, – предупредил Владимир Родионыч, поскользнулся, но его успел подхватить Гринчук.

– Руки уберите, – потребовал Владимир Родионыч.

Они уже подошли к калитке, возле которой темнел силуэт одного из бойцов, когда рация снова подала голос.

– Да, Шторм-три, – сказал Полковник. – Где? Понял.

– Что там? – спросил Владимир Родионыч.

Полковник не ответил и быстрее прошел через двор и поднялся в дом по ступенькам.

За ним вошел Владимир Родионыч и Гринчук.

В доме горел свет.

Тело Шмеля втащили в холл и положили на пол. Снег, смешанный с кровью потихоньку таял, и по полу ползла тонкая розовая струйка.

Лицо Шмеля кто-то прикрыл простыней с дивана. На белой ткани начинали проступать кровавые пятна.

Рядом с телом лежали пистолет и сумка. Обычная спортивная сумка из кожзаменителя.

Еще один боец стоял возле ступенек на второй этаж.

– Где он? – спросил Полковник.

Боец в черной вязаной шапочке-маске молча указал рукой наверх. Полковник пошел по ступенькам. Владимир Родионыч остановился и сделал несколько вдохов, держась рукой за грудь. Его неприспособленные к прогулкам по снежной целине туфли были облеплены снегом. Брюки тоже. До колен.

– Пойдете наверх? – спросил Владимир Родионыч.

– Что я там не видел? – Гринчук подошел к елке и поправил на ней гирлянду из крохотных лампочек.

Владимир Родионыч медленно поднялся по ступенькам наверх.

Когда через несколько минут он спустился вниз, Гринчук все еще стоял перед елкой. Огоньки горели.

Простыня на теле Шмеля пропиталась кровью.

Владимир Родионыч спускался медленно, крепко держась за перила. Подошел к Гринчуку и взял его за расстегнутую куртку. Тряхнул.

Голова подполковника безвольно качнулась.

– Ты понимаешь, что наделал? – спросил Владимир Родионыч и снова тряхнул Гринчука.

Тот оторвал, наконец, взгляд от мигающих огоньков и посмотрел в глаза Владимира Родионыча. И что в этом взгляде заставило Владимира Родионыча отпустить куртку Гринчука и отступить на шаг.

– Они сидели на диване, – тихо сказал Гринчук. – Вот там.

Палец подполковника дрожал, когда указывал на диван.

– Слева – мать. Она только успела набросить халат. Из-под него была видна ночная сорочка. Белая такая, полупрозрачная, – Гринчук подошел к дивану и сел. – Вот тут. А справа от нее сидел сын. В пижамке. С глупым желтым покемоном на груди. Пуля вошла покемону точно между глаз. Одна пуля. А вторая ударила мальчику в голову.

Гринчук дотронулся до спинки дивана, где в коже были видны пробоины.

– Дальше сидела его сестра. Тоже в пижаме. Только с далматинцами. В сестру попало три или четыре пули. И столько же ударило в отца. Ударом его отбросило в сторону, и он, наверное, упал бы на пол. Если бы не диванная подушка.

Гринчук встал и подошел к стене. Дотронулся рукой до выбоин от пуль. Крови почти не было видно. Только светло-коричневые разводы. Еле заметные.

– Тут стояли охранники, – сказал Гринчук. – Им всем на Новый год подарили бронежилеты. Но эти четверо вышли в холл, не надев подарков. Они отдыхали вон в той комнате.

Гринчук указал рукой на дверь.

– Никто из них не успел вытащить оружие. Их срубили одной очередью, но все равно, никто, похоже, не попытался даже схватиться за пистолет. Никто из четверых, подготовленных и тренированных.

Владимир Родионыч смотрел на Гринчука, словно завороженный. В каждом движении подполковника чудилась какая-то боль. Словно даже дышать ему трудно. Словно он каждым движением сдирает повязку с кровоточащей раны.

Полковник молча спустился вниз и остановился у лестницы.

– А вот там, возле входа на кухню, стояли три женщины: горничная, повариха и няня. Они были в халатах, словно и у них не было времени одеться, – Гринчук обернулся к Владимиру Родионычу. – Шмель – сволочь. Он подонок и убийца. У него не дрогнула рука, когда он убивал своих подельщиков. У него не дрогнула рука, когда он убивал Леню Липского… Но знаете, что меня мучило все время?

Гринчук перевел взгляд на Полковника.

– Что не давало мне спать? И что давило меня, словно… Словно… – Гринчук попытался найти слово, но потом просто махнул рукой. – Когда я приехал сюда, тела еще лежали на местах. Один охранник мертвый сидел перед мониторами. Еще два лежали мертвые во дворе. И никто из них не схватился за оружие. Никто. Вы помните, Полковник, в каком состоянии приехали ко мне домой?

– Помню, – глухо ответил Полковник.

– И помните, как я вам уже здесь, на улице сказал, что покойников можно считать не четырнадцать, а пятнадцать. Леню Липского тоже уже можно было считать мертвым. Помните?

– Да.

– Ему тогда повезло, – тихо-тихо сказал Гринчук. – Очень повезло. А я не мог понять, что же меня мучит… Я уехал отсюда, потом меня вызвали в кабинет к Владимиру Родионычу, и я сорвался…

– Я помню, – сказал Полковник.

– И только потом до меня вдруг дошло, – Гринчук посмотрел на Полковника, потом перевел взгляд на Владимира Родионыча. – Я вдруг осознал, что не понимаю, как это одиннадцать человек спокойно собрались вот в этом холле, под этой вот елочкой. Собрались второпях, но без паники. Я как будто услышал эту фразу… Единственную фразу, которая могла вот так их всех привести сюда. Одна единственная фраза: «Леня вернулся».

– Леня вернулся! – крикнул Гринчук. – Леня! Вернулся! И все бросились сюда. Все, кто был в доме. Все, кто ждал и надеялся. Они могли его не слишком любить, но этот крик – Леня вернулся! – все равно привел бы их сюда.

– Только представьте себе, – сказал Гринчук. – Вы легли спать с мыслью, что можете уже никогда его не увидеть. И вдруг… Нет? Вы не выйдете? Не выйдете?

Гринчук пробежал через холл, к входной двери.

– Он вошел отсюда. В руках у него была сумка. Скорее всего – сумка. Но никто не обратил на нее внимания. Все видели только Леню. А он им улыбался. Принимал поздравления и даже вытерпел поцелуи от женщин. Как тебе это удалось, наверняка спросил кто-то. Да, как ты спасся, поддержали остальные. Это было действительно важно – как он выбрался. Неужели сбежал?

– Наверное, он было немного взволнован, наш Леня Липский. Это понятно – он только что избежал смерти. Успокойтесь, сказал Леня Липский. Я все расскажу, сказал Леня Липский. Да вы сядьте, сказал отцу Леня Липский. Тут ко всем присоединился Роман Ильченко. Он уже застрелил из пистолета с глушителем охранника перед пультом, потом вышел и застрелил второго, во дворе. Роман, наверное, кивнул Лене. А потом поднял автомат.

Гринчук поднял руки, словно целясь из автомата.

– Видите? Он расстрелял охранников. Ему отсюда было очень удобно прошить своих приятелей одной длинной очередью. А потом положил трех женщин, вон там. Женщины даже испугаться не успели. А вот Леня…

Гринчук подошел к креслу, стоящему напротив дивана. Сел в него.

– А вот Леня стрелял отсюда. В отца. В его жену. В своих брата и сестру. В упор. А потом, пока Роман на всякий случай стрелял в головы и без того мертвых людей, Леня Липский поднялся в кабинет отца, забрал оттуда деньги, а потом спрятал их в зимнем саду. В папином тайнике. Леня был очень умным мальчиком. Он понимал, что его напарник, Шмель, за четыре миллиона долларов может, не задумываясь, его убить. Как он убил Романа Ильченко во дворе. Окликнул, наверное, Романа, а тот даже и удивиться не успел.

– Деньги, – сказал Гринчук. – Очень большие деньги. Но Леня умел считать. Четыре миллиона для Шмеля. А себе он собирался оставить все остальное. Только отдать эти четыре миллиона он собирался уже после своего чудесного освобождения, чтобы у Шмеля не появился соблазн убить Леню там, на заводе.

– Помните, – сказал Гринчук, – я говорил, что убийца в детективе тот, кто имеет самое мощное алиби. Алиби Шмеля было не самое прочное. Самое прочное алиби было у Лени Липского.

– Знаете, почему? – спросил Гринчук. – А потому, что вы не позволили бы мне на него нажать. У меня не было доказательств. Не было. И нет, кроме вот того тайника. Но для вас ведь этого мало? Что для вас слова какого-то мента для новых русских, против слова самого Леонида Липского? Ведь он только что пережил шок! Он только что потерял всю свою семью… Даже если бы я заставил Шмеля признаться, вы поверили бы мне? Скажите, Владимир Родионыч!

Владимир Родионыч отвернулся.

– А вы, Полковник? Вы меня поддержали бы? Согласились бы со мной? А если бы согласились? Что бы вы сделали Леониду Липскому?

Гринчук сжал кулаки.

– Леня был умным мальчиком. Он все хорошо придумал. Не Шмель его заставил, нет. Это Леня Липский уговорил Шмеля. Я знаю. Я знаю. Леня Липский слишком беззащитен. И потому очень жесток. Главное – не пустить все это во внутрь себя. Отец, дети – чушь, они там, снаружи. Они чужие. А для Лени Липского ценным может быть только Леня Липский. Единственное, что он научился уважать, это свои желания. Он просто не мог себе представить, что за осуществление желания его может ждать наказание. Он никогда не бывал наказан. Никогда!

– Знаете, – ровным голосом произнес Гринчук. – Вы не понимаете одной простой вещи. Ерундовой вещи. Вы, умные и богатые, сильные и влиятельные, не понимаете, а затраханные рутиной и начальством менты – знают. Знают очень точно, что не они останавливают большинство преступлений. А страх перед наказанием. Он живет в каждом человеке, и не дает совершать ошибки. Вы лишили своих детей страха. Вы лишили Леню Липского страха. Они не научились бояться.

– Права была его классная руководительница. Они беззащитны. Только не перед будущей жизнью. Они беззащитны перед самими собой. И потому жестоки.

– Я сам хотел его убить, – сказал Гринчук. – Своими руками. Но я… Я не имею права убивать. Не могу себе этого позволить. Я могу только разрешить им довести все до конца. Все – до конца.

– Четыре миллиона, – сказал Гринчук. – Это так много, что вы поверили. Вы поверили, будто все – ради них.

– Мне не нужны деньги, – сказал Гринчук. – Я плаваю в дерьме, и если я это дерьмо впущу в себя, то… То, что от меня останется? Я утону. А я не хочу тонуть. Я хотел, чтобы мне поверил Шмель и поверил Липский. А это значило, что в это должны поверить и вы. И Нина. И… Все.

– Вы думаете, что мне это было легко? – спросил Гринчук.

Никто не ответил.

– Пойду я, – сказал Гринчук. – А то там Михаил может начать нервничать.

Гринчук прошел через холл к выходу.

– Пойду я, – повторил Гринчук. – Очень хочется спать.

Гринчук вышел.

Владимир Родионыч вдруг понял, что, не отрываясь, смотрит на мигающие елочные огни. Смотрит не отрываясь. До рези в глазах. И что от напряжения на глазах выступили слезы. От напряжения, сказал себе Владимир Родионыч.

Гринчук неожиданно вернулся.

– Он его из пистолета убил? – спросил Грнинчук.

– Да, – ответил Полковник.

– Одной пулей? – спросил Гринчук.

– Нет, – ответил Полковник. – Он всадил в него всю обойму. В ногу, в грудь. Несколько пуль в лицо.

– Хорошо, – сказал Гринчук и вышел.

Владимир Родионыч кивнул. Замер и оглянулся на Полковкника. Но тот как раз отвернулся.

– Я, пожалуй, тоже поеду, – сказал Владимир Родионыч.

– Только сумку с деньгами возьмите, – попросил Полковник. – А я тут останусь, встречу милицию. Соседи, наверное, вызвали.

Владимир Родионыч вышел из дома, сел в машину. Сумку положил возле себя на заднее сидение.

Впереди мигнули огни «джипа» Гринчука.

Странно, подумал Владимир Родионыч. Странно. Он чувствовал себя очень странно. Понимал, что должен испытывать ужас или злость, а на самом деле испытывал только облегчение. Облегчение и слабость. И нечто, похожее… Владимир Родионыч слишком долго жил на свете, и слишком долго плавал в этом самом дерьме. В том самом дерьме, которое Гринчук не хотел впускать в себя.

А что, хрен старый, подумал Владимир Родионыч, тебе удалось не хлебнуть дерьма? Удалось?

Владимир Родионыч слишком долго прожил на свете, и уже думал, что разучился испытывать это чувство. Это почти неприличное чувство счастья.

Странно, подумал Владимир Родионыч.

И его размышления прервал звонок мобильного телефона.

– Слушаю, – сказал Владимир Родионыч.

– Это Гринчук.

– Да, Юрий Иванович.

– Эти деньги, что возле вас…

Владимир Родионыч открыл сумку и посмотрел на деньги:

– Да?

– Вы их лучше сожгите, – сказал Гринчук.

– Не понял.

– Сожгите эту бумагу, чтобы какой-нибудь ошибки не вышло. Это не те деньги. Это для меня напечатали на принтере знакомые умельцы.

– Как это?

Владимир Родионыч торопливо разорвал упаковку, достал купюру.

Бумага. Фантик.

– Понимаете, когда Михаил обыскал дом и нашел деньги, я решил, что лучше не рисковать. Все-таки большая сумма. Михаил положил в тайник фальшивые деньги и пистолет. Все равно Шмель не успел бы рассмотреть деньги как следует. Вы очень своевременно приехали.

– А… а где деньги? – спросил Владимир Родионыч.

– До завтра, – сказал Гринчук. – я поехал спать.

И связь оборвалась.

А когда Владимир Родионыч попытался дозвониться снова, женский голос сообщил ему, что абонент находится вне пределов досягаемости.

– Сукин сын, – с чувством сказал Владимир Родионыч. – До завтра, видите ли. Сукин сын. Спать он поехал.

А Гринчук не соврал. Он действительно отправился к себе, чтобы, наконец, выспаться. Сил больше не осталось.

Говорили как-то, что один пловец чуть не утонул после финиша – весь выложился.

Гринчук не упал. Он смог самостоятельно выйти из машины, подняться в квартиру. Хватило у Гринчука сил открыть дверь. Даже раздеться Гринчук смог самостоятельно.

А потом все выключилось. Он уснул. И спал долго. Весь остаток ночи. И утро. И день. Его телефоны не отвечали, а когда кто-то из людей попытался лично передать Гринчуку приглашение на встречу с Владимиром Родионычем, то добрался он только до лестничной клетки.

На площадке перед лифтом стоял журнальный столик. Возле столика стояло кресло. А в кресле сидел Браток. Прапорщик Бортнев, в парадной милицейской форме. Прапорщик, увидев охранника, отложил в сторону журнал и печально посмотрел на посетителя.

– Мне Гринчука, – сказал охранник и попытался просто пройти в квартиру мимо Братка.

– Стоять, – сказал Браток.

Охранник оглянулся, потом потянулся к кнопке звонка.

– Нажмешь – без руки останешься, – очень увесисто сказал Браток. – И без ноги.

Охранник попытался улыбнуться, но отчего-то улыбка не получилась. Он уже был наслышан о подвигах оперативно-контрольного отдела.

– Его САМ вызывает, – сказал охранник.

– Когда проснется – я передам, – пообещал Браток. – А ты часом не знаешь реку в Африке на букву Лы? Из семи букв.

– Не…

– Ну, так и пошел. Лимпопо он не знает, двоечник.

Всего этого Гринчук не видел. Он спал. И ему снились сны. И сны были приятные. Гринчук даже улыбался во сне.

Ему приснилось, что ровно в полдень в кабинет к Нине постучали, и на пороге возник безукоризненный Граф.

– Здравствуйте, Нина, – как всегда вежливо произнес Граф. – Я к вам.

– Присаживайтесь, – ответила Нина.

– Я по поводу клуба, – сказал Граф и сел на стул возле письменного стола.

– Не продается, – ответила Нина.

– И слава богу, – счастливо засмеялся Граф. – Я хочу у вас арендовать клуб.

– Что? – переспросила Нина.

– Клуб. У вас. Арендовать.

Граф положил на стол кожаную папочку, извлек из нее несколько листочков распечатанного на лазерном принтере текста и протянул Нине.

– Вот, даже подготовил договорчик.

Нина недоверчиво посмотрела на Графа. Потом взяла бумаги и стала читать. Граф молча ждал, благожелательно рассматривая Нину.

– На пять лет, – сказал Граф, когда Нина закончила чтение. – Сумма аренды там проставлена. Вы, как менеджер, нас полностью устраиваете. Деньги на ремонт выделяем мы, но я бы попросил вас лично проконтролировать процесс ремонта и оформления. Что с вашей толчки зрения понадобится для клуба – напишите, мы закупим.

Нина потрясенно смотрела на Графа.

– Он нашел деньги? – спросила Нина.

– Кто?

– Не прикидывайтесь. Гринчук, конечно. Он нашел свои проклятые четыре миллиона?

– Да, он нашел свои четыре миллиона.

– Тогда передайте ему, что мне его деньги не нужны, – выпалила Нина.

– Он нашел четыре миллиона, – спокойно повторил Граф, – но я к вам пришел не от него. Вы бывали в моем Клубе?

– Там? – махнула куда-то в сторону Нина.

– Скорее, там, – указал в другую сторону Граф. – Мне пришла в голову мысль, что мое заведение слишком консервативно, чтобы нравиться детям моих клиентов. Вы меня понимаете? А ваш клуб мне полностью подходит. Особенно тем, что вы являетесь его владельцем.

Не врите, – сказала Нина. – Гринчук, небось, за дверью сидит.

– За дверью сидит нотариус, который должен заверить наш договор. А Гринчук, насколько я знаю, сейчас дома.

– Вы вправду не от него?

– Вправду, – коротко кивнул Граф.

Он был где-то очень старомоден, поэтому свою правую руку держал за спиной, так, чтобы Нина не могла увидеть скрещенные пальцы. У каждого были свои причуды, а Граф не мог просто так врать симпатичной женщине. Даже если врал только наполовину. Идея действительно принадлежала Гринчуку. Но Граф ее внимательно обдумал и нашел весьма перспективной. И полезной. С точки зрения воспитания подрастающего поколения.

Но Нине, как здраво рассудил Граф, это знать было ни обязательно.

– Если к вам придет кто-то из этих… – Граф брезгливо встряхнул рукой, – смело отправляйте их ко мне. Но я думаю, что не придут.

– Ладно, – сказала Нина. – Хорошо.

– Я могу позвать нотариуса?

– Позовите, – радостно кивнула Нина.

Граф встал.

– А вы скоро увидите… – нерешительно начала Нина.

– Кого?

– Юрия Ивановича.

– Не знаю. Возможно, что и скоро.

– Вы не могли бы ему передать… – Нина передвинула договор на край стола и аккуратно выровняла листки бумаги. – Я ему наговорила здесь…

– Ничего, – улыбнулся Граф. – Он все понимает. Он мне сказал следующее. Однажды Нине показалось, что она меня предала. Потом ей показалось, что ее предал я. И еще ей казалось одно время, что она меня любит. Она снова ошиблась. Она просто держится за меня, чтобы не потеряться. Она не потеряется. Она сильная. Сильнее, чем сама думает. И она уже готова обойтись без костыля по кличке Зеленый.

– Он так сказал? – спросила Нина.

– Да.

– И он не обидится, если я…

– Вы взрослая самостоятельная женщина. Умная и красивая. И свободная.

– Это он сказал?

– Это я сказал. А он сказал, что однажды придет к вам и попросит вашей помощи. И очень надеется, что вы останетесь его другом.

– Хорошо, – сказала Нина.

Гринчук улыбнулся во сне. Он знал, что этот его сон – правдивый. Знал, что именно так все произошло на самом деле. И знал, что теперь и Нине, и ему отныне станет легче. Намного легче.

Потом Гринчуку приснился Гиря. Гиря был трезв, но, тем не менее, весел.

– Знаешь, – сказал Гиря, – спасибо тебе, конечно, что помог решить все мои непонятки, но будь ты неладен, Зеленый. Чтобы я еще хоть раз в жизни стал помогать менту…

Гиря помотал головой.

– Саня, конечно, меня бы не отпустил просто так, но, блин…

– Уеду я теперь отсюда, на хер, – сказал Гиря. – Завязать решил. Очень жить хочется. Как хочется жить…

А еще Гринчук улыбнулся, когда приснился ему другой сон, о том, как в кабинет к Владимиру Родионычу вошла Инга и, не говоря ни слова, поставила на письменный стол перед ним спортивную кожаную сумку. Точную копию той, которую Владимир Родионыч раздраженно швырнул утром в угол кабинета.

– Что это? – спросил Владимир Родионыч.

– Это вам просил передать подполковник Гринчук, – позволила себе улыбку Инга.

– Когда? – спросил Владимир Родионыч, заглядывая в сумку.

– Два дня назад. Но просил, чтобы я отдала непременно сегодня.

Владимир Родионыч что-то сказал, но Гринчук не разобрал, что именно. Его разбудили.

– А в глаз? – спросил Грнинчук.

– Уже вечер, – сказал Браток. – И к вам пришли.

Гринчук открыл глаза.

– Здравствуйте, гер оберст, – сказал Гринчук. – Такой сон мне перебили…

– О чем?

Полковник сел на стул возле кровати Гринчука.

– Представляете, Владимир Родионыч открывает сумку, заглядывает и начинает говорить. В слух. Представляете?

– Зачем же? – приподнял бровь Полковник. – Я это помню. Прошло всего несколько часов. И остальные члены совета помнят, как Владимир Родионыч высказывал свое отношение к вашей очередной выходке.

– На совете? – с мечтательным выражением переспросил Гринчук. – Инга не только стерва, но и большая умница.

– Еще какая, – согласился Полковник, – она вам тут передала баночку варенья. В нем много витаминов, как она утверждала, а вам они очень пригодятся. Что-то она там еще про жизненные соки говорила, но я не разобрал.

– Ничего, я понял, – сказал Гринчук.

– И еще Граф звонил, – сказал Полковник. – Совет решил, что это хорошая идея.

– Очень рад.

– Собираетесь и дальше устраивать аудиенцию в постели? – спросил Полковник.

– А вы и дальше собираетесь здесь сидеть? – спросил Гринчук.

– Представьте себе.

– Вам не говорили, что вы очень назойливый и грубоватый человек? – осведомился Гринчук.

– Только что, – невозмутимо сказал Полковник. – А вам давно говорили, что вас боятся люди?

– Это кто?

– Говорили?

– Боятся.

– Например, некто Гиря. Приходил сегодня ко мне, очень вежливо разговаривал. Так волновался, что даже материться перестал. А сказал, что очень вас уважает, всячески вам благодарен за вашу доброту, но сделает все, чтобы больше с вами не пересекаться. Он завтра-послезавтра уезжает из города. Навсегда.

– А чего это он к вам приезжал так запросто?

– А потому, что нету в живых Виктора Евгеньевича, а место до сих пор вакантно. И мне приходится…

– Тяжела она полковничья папаха, – с сочувствием продекламировал Гринчук.

Взглянул на часы, стукнул себя по лбу и сел на кровати.

– Что случилось? – спросил Полковник.

– Забыл. Блин горелый, забыл. Мне ж нужно было сегодня Гусака дернуть. Обидно…

– Да ладно, – заглянул в дверь комнаты Браток.

– Что значит – ладно? – возмутился Гринчук. – Я ведь сказал этому засранцу…

– К нему Миша сегодня ездил, – сказал Браток. – Я сам хотел, но нужно было тут дежурить. А Миша съездил…

– И что?

– Ему попытались дать взятку, – засмеялся Браток.

– Нет, ну это просто праздник како-то, – счастливым голосом сказал Гринчук и встал с кровати. – Я надеюсь, что Миша…

– У них там произошел разговор за закрытыми дверями. Миша вышел с рапортом Гусака. По состоянию здоровья.

– Кушать хочу, – сказал Гринчук, надев джинсы и джемпер. – Что там у нас есть?

– Только яйца и сосиски, – доложил Браток. – Яиц много. Могу сделать яичницу. Все равно ничего другого не умею.

– Давай яичницу, – согласился Гринчук. – На четыре… нет, пять яиц.

– На вашу долю жарить? – спросил Браток у Полковника.

– Простите? – не понял тот.

– Вы будете яичницу есть? – с невозмутимым видом спросил Браток.

Гринчук резко отвернулся к окну, будто увидел что-то очень интересное.

– На два яйца, – сказал Полковник.

– Только у Юрия Ивановича хлеба нету, – уже из кухни сообщил Браток.

Плечи Гринчук вздрагивали от смеха.

– Смеетесь? – спросил Полковник. – Как вы посмеетесь, когда узнаете, что Владимир Родионыч уже минут пятнадцать стоит этажом ниже и ждет, пока я его позову сюда.

– Ваня! – крикнул Гринчук. – Еще пару яиц жарь. Сейчас снова гость придет.

– У нас так стульев не хватит, – сказал Браток. – И сковороды. Придется два раза жарить.

– Вы как полагаете, – обернулся Гринчук к Полковнику. – Владимир Родионыч любит горячую яичницу или остывшую?

Полковник молча достал из кармана телефон:

– Владимир Родионыч? Можете подниматься. Они уже проснулись, и к ним можно заходить.

– А чего это такой скромный? – спросил Гринчук.

– А он как-то не привык, чтобы всякие прапорщики не впускали его в квартиры всяких подполковников.

– А что – не пускали?

– Владимир Родионыч даже пробовать не стал, человек себя уважает.

В дверь позвонили.

– Вань, открой! – крикнул Гринчук.

Браток что-то недовольно пробормотал и прошел ко входной двери.

– Здрасьте, – сказал Браток. – Яичница скоро будет готова.

Владимир Родионыч ошарашено посмотрел вслед Братку и вошел в комнату.

– Добрый вечер, – сказал Владимир Родионыч нейтральным тоном.

– И вас также, – ответил Гринчук. – У вас хлеба с собой нету?

– Простите, чего?

– Хлеба. А то яичница скоро поспеет, если прапорщик Бортнев не врет…

– Не врет, – крикнул Браток с кухни.

Что-то оглушительно заскворчало. Браток перекалил сковороду.

– Извините, – развел руками Владимир Родионыч. – У меня только портфель с бумагами. Про хлеб я как-то не подумал. Я могу куда-нибудь присесть?

Гринчук забрал со стула вещи и подвинул его гостю:

– Прошу.

Владимир Родионыч подошел к стулу, не спеша, оглядывая комнату. Скептически так оглядывая, даже с иронией. Присел на стул.

– Вам я сейчас табурет принесу, – сказал Гринчук Полковнику.

– Не нужно, – сказал Полковник. – У вас коньяк есть?

– Вань, – крикнул Гринчук, – ты коньяк покупал?

– Так его на днях допили, – Браток появился в дверях. – Вон, Полковник, кажется, и допил.

Браток вышел.

– Дисциплинка тут у вас, – пробормотал Полковник.

– Да вы присаживайтесь!

– Нет уж, спасибо. Я лучше пока в магазин схожу.

– За хлебом? – потрясенно спросил Гринчук.

– Хрен вам, а не за хлебом, – возмутился Полковник. – Полковники за хлебом не ходят. Пусть за хлебом вон прапорщики бегают. Слышал, прапорщик?

– А я не могу, – ответил с кухни Браток. – Я у плиты. И мне Миша твердо приказал от Юрия Ивановича ни на шаг.

Гринчук внимательно посмотрел на Полковника. Потом на Владимира Родионыча.

Владимир Родионыч сидел на стуле, рассматривая обои на стенах.

– Сходи, Ваня, – сказал Гринчук.

– Еще что-то купить? – спросил Браток.

– Сам посмотри.

– Хорошо, – кивнул Браток. – Только напоминаю, что Миша через два часа будет ждать нас у мамы Иры. Там Доктор выставляет угощение с первых гонораров. Не поверите…

Браток обернулся к Полковнику, который как раз шел к двери.

– Не поверите, ему сегодня с утра уже звонили психованные бабы и просили принять. Им подруги рассказали, как он их лихо вылечил. Прикиньте – пятьдесят баксов за прием.

Владимир Родионыч вздохнул.

– Ваня, ты за хлебом шел, – напомнил Гринчук.

– Уже иду, – Браток набросил куртку. – Теперь Доктору придется кабинет открывать, иначе бабы его и дома найдут…

Дверь закрылась.

Полковник нажал кнопку лифта.

– Не было у Доктора печали, – засмеялся Браток. – Теперь вот…

– Гринчуку очень плохо? – спросил Полковник.

– А вы у него спросите, – сразу став серьезным, сказал Браток.

– Я у вас спрашиваю.

– А как бы вам было, если бы вы пацана семнадцатилетнего убили? Даже если он подонок последний. Как бы вы себя чувствовали? Я и то… Когда мне Гринчук сказал о том, что это Ленька, сученок… Я и из клиники той уехал. От греха подальше. А Гринчук…

Открылась дверь лифта.

– А вы думаете, не нужно было мальчишку?

Браток вошел в лифт, подождал, пока следом за ним вошел Полковник. Нажал на первую кнопку. Дверь закрылась.

– Не нужно было мальчишку… – повторил свой вопрос Полковник.

– А что не нужно? Убивать? Та к Гринчук его не убивал. Казнить? Вы бы сами что сделали?

– Не знаю…

– И я не знаю, – серьезно сказал Браток. – Это Гринчук знает. Он решил. И ему с этим теперь жить. Он мне знаете, что как-то сказал? Мент для того существует, чтобы чужие грехи на себя брать. Чтобы обычным людям не понадобилось мстить. И еще Гринчук сказал, что обычные люди могут брать на себя ответственность. А менты обязаны ее брать. Если они менты.

Лифт остановился.

– Мне сколько погулять? – спросил Браток.

– Минут тридцать – сорок, – ответил Полковник. – Сюда подойдешь, а мне Владимир Родионыч перезвонит.

Браток потоптался на месте.

– Спрашивай, – разрешил Полковник.

– У Юрия Ивановича проблемы? Это серьезный базар?

– Серьезный, – кивнул головой Полковник. – И, полагаю, у Юрия Ивановича будет пара неприятных минут.

– Поаккуратнее бы там ваш бугор, – сказал Браток.

– Вы думаете, что Юрий Иванович…

– При чем здесь Гринчук? – искренне удивился Браток. – Будет он обижаться, нет – его проблема.

– А что тогда будет проблемой… э-э… моего бугра? – спросил Полковник.

– Я тогда буду проблемой. И дай вам бог с такой проблемой сталкиваться, – Браток сказал это так, что Полковник сразу же согласно кивнул.

Браток не шутил.

– Тады я за хлебом, – сказал Браток.

– А я тут в бар зайду, Юрий Иванович очень тамошний коньяк хвалил, – Порлклвник кивнул охраннику в подъезде и вышел на улицу.

Сверху, с темного неба, сразу из-за уличных фонарей на город опускалась серебристая снежная пыль. Хотя с таким же успехом эта пыль могла быть звездной. На нее все равно никто не обратил бы внимания.

Полковник перешел через дорогу и медленно пошел к бару.

* * *

– Я так полагаю, – сказал Гринчук, – что вы уже достаточно долго многозначительно молчите, уважаемый Владимир Родионыч. Можно приступать.

– Можно, – согласился Владимир Родионыч. – Можно. Забавная у вас квартира. Жалею, что не бывал тут раньше.

– И что бы это дало?

– А то, что я, наверное, тогда бы не поверил в вашу погоню за богатством.

– Поверили бы, – сказал Гринчук. – Захотели бы и поверили. Четыре миллиона – это не цацки-пецки.

– Это было даже весело.

– Что?

– Ваша выходка с четырьмя миллионами. Совет оценил. Входит Инга и грациозно ставит сумку с деньгами прямо на стол. И сообщает, что вы просили отдать.

– Я просил отдать вам, – честно признался Гринчук. – Но если бы знал, что сегодня будет совет – попросил бы сделать именно так. Инга у вас умница.

– Я знаю. Хотя умные секретарши не должны принимать от посторонних мужчин такие суммы даже на хранение. Она, кстати, просила передать привет и то, что на свою долю не претендует. Не заработала.

– Само собой – не заработала, – согласился Гринчук.

– А что вы собираетесь делать теперь? – спросил Владимир Родионыч.

– Прикажите паковать вещи и сдавать оборудование по описи? – щелкнул каблуками Гринчук.

– Рот закройте свой шкодливый! – взорвался Владимир Родионыч. – Хотя бы на пять минут. Вы вообще когда-нибудь бываете серьезны?

– Бываю. Но не люблю. Тогда очень хочется плакать. А иногда повеситься. У вас такого чувства не бывает?

– Особенно часто в последнее время, – голос Владимира Родионыча стал звучать тише и менее напряженно. – Полагаю, что вам события последних дней дались не просто.

– Хотите, разрыдаюсь на груди? Весь пиджак слезами залью.

– Не просто, – повторил Владимир Родионыч. – Не хотел бы я попасть на ваше место.

– А вы бы на него и не попали, – сказал Гринчук, глядя в глаза Владимиру Родионычу.

– Вы жестокий человек, Юрий Иванович.

– Почему жестокий? Я просто говорю финальную фразу возможного разговора. Меня в юности подмывало на вопрос начальства о том, почему это у меня, скажем, сапоги не блестят, ответить: «А вас это не трахает!» Но я честно отвечал вместо этого, что, мол, только что подметал мостовую и не успел… А начальство тут же мне говорило, что это его не трахает. Это потом я уже научился сразу переходить к финальной фразе.

– И это прибавило вам любви начальства.

– Еще как! Вот вам я мог бы ответить, что у меня не было другого выхода, кроме как сделать то, что сделал. Потому что не видел другого варианта. И не хотел его видеть, если честно.

– И вы довольны этим своим решением? Оно вас сделало счастливым?

– А почему оно должно меня сделать счастливым? Почему правильное решение должно доставлять удовольствие? И почему мы должны делать только то, что нам доставляет удовольствие? Хирург что, плачет от радости, разрезая брюхо пациенту? И акушер кончает от удовольствия, вытаскивая у бабы из междуножия что-то измазанное кровью и слизью? А мент должен быть на седьмом небе от счастья, лупцуя резиновой палкой урода, который не хочет говорить, куда спрятал труп? – Гринчук засмеялся. – Таких надо гнать из органов, и от органов, извините за дурацкий каламбур. И мои слова о том, что вы на мое место никогда не попали бы, заменяет ваши о том, что человек разумный не стал бы так поступать, не стал бы взваливать на себя такую ношу и ответственность, что вот, например, вы никогда не попали бы в такую ситуацию. Никогда не оказались бы на моем месте. Нет? Я упростил диалог?

– Очень. А теперь о наболевшем – что вы полагаете делать дальше?

– Не знаю. Честно – не знаю. Не задумывался. Не до того было. При чем здесь моя дальнейшая судьба, если…

– Понимаю, – кивнул Владимир Родионыч. – Очень хорошо понимаю. И совет, надо отдать ему должное, тоже все понял.

Владимир Родионыч встал со стула и подошел к окну. Подышал на стекло. Медленно пальцем что-то начал на стекле чертить. Гринчук не понял, было ли это что-то осмысленное, или просто черточки и завитушки.

– Нам не нужен наемный мент, – сказал, не оборачиваясь, Владимир Родионыч. – Наемный охранник рано или поздно начинает мечтать стать хозяином.

Владимир Родионыч сделал паузу.

Гринчук стоял лицом к стене, заложив руки за спину. Словно арестованный.

– Однажды работники английской королевской библиотеки попросили, чтобы выделили деньги на содержание кота, который должен был ловить мышей. Им отказали, потому, что если кот мышей ловит – его не нужно кормить. А если он голодный, значит, мышей не ловит, – Владимир Родионыч посмотрел на Гринчука, но тот стоял неподвижно. И молча.

– Совет проголосовал единогласно, а это с ним не часто бывает. И если уж совсем честно, то я воспринял это решение даже с некоторым мстительным злорадством, дорогой Юрий Иванович.

– Спасибо за честность, – чуть хриплым голосом сказал Гринчук. – Большое спасибо.

– Пожалуйста. Хватит вам меня ставить в идиотские позы и заставлять принимать решение в ситуациях, которые вы срежиссировали. Надоело мне, знаете ли. Годы мои не те. И суставы уже гнутся плохо. Вы меня поймете, когда вспомните как плохо гнется ваша собственная спина.

– Я вас понимаю.

– А меня это не трахает! – заявил Владимир Родионыч, поднял с пола свой портфель и щелкнул замком, расстегивая. – Сами вот теперь с этим разбирайтесь!

Что-то высыпалось на кровать.

Гринчук оглянулся.

Пачки денег. Долларов. На глаз – миллиона четыре.

– Решили не жечь? – спросил Гринчук.

– Мы еще не настолько зажрались, чтобы жечь такие суммы.

Гринчук подошел к кровати, взял ближайшую пачку.

– Прикалываетесь? – спросил Гринчук. – что мне с ними делать?

– А это теперь ваши проблемы, – сказал Владимир Родионыч. – Ваши деньги и ваши проблемы.

Гринчук посмотрел в лицо Владимиру Родионычу, но усмешки не заметил. Лицо было серьезным, лишь с некоторым оттенком злорадства. И злорадство это потихоньку вытесняло все остальные эмоции с лица Владимиры Родионыча.

– Мне деньги Липского не нужны, – Гринчук отбросил пачку стодолларовок.

– Это не деньги Липского. Это совсем другие деньги. Это ваша премия за то, что вы спасли нас всех от Шмеля и Виктора Евгеньевича. За то, что спасли Милу Чайкину. За то, что научили уму разуму меня, старого хрена. И самое главное, за то, что освободили нас всех от необходимости принимать решение о судьбе Леонида Липского. Мы все решили, что это не так мало, как кажется.

– Вы просто взяли те самые деньги…

– Нет. Это совершенно честно – другие деньги.

– Вы их поменяли.

– А это уже не важно, – довольным тоном произнес Владимир Родионыч.

Он заглянул в свой портфель, демонстративно вытряхнул оттуда еще одну пачку долларов и закрыл портфель на замок.

– Ну? – спросил после этого Владимир Родионыч.

– Заберите эти деньги, – неуверенно попросил Гринчук.

– И не подумаю. Вы еще начните мне их назад совать, в карманы, там, за пазуху…

– Что я сними должен делать? – растерянно спросил Гринчук.

Владимир Родионыч засмеялся. Счастливо засмеялся, потому что вид растерянного и захваченного врасплох Гринчука доставлял ему несказанное удовольствие.

– Можете выбросить, можете сжечь. Можете даже попытаться мне их подбросить или переслать по почте – это не поможет. Я их вам все равно верну. Меня в этом доме, кстати, покормят обещанной яичницей?

– На кухне…

– Отлично. А мне будет очень интересно, как вы будете выкручиваться. У новых русских и мент должен быть миллионером.

– Вы же меня выперли.

– Оглохли, батенька, – засмеялся Владимир Родионыч. – Я сказал, что нам не нужен наемный работник. В той же самой Англии на пост начальника разведки брали человека по двум признакам – богатый, чтобы его не могли подкупить, и из старинного дворянского рода, чтобы понимал, что такое честь. В вашем случае не хватало только богатства.

Гринчук растерянно почесал в затылке.

Владимир Родионыч поманил Гринчука пальцем и прошептал ему на ухо:

– Мне надоело подозревать вас в том, что вы хотите заработать денег. Достали вы меня.

Гринчук что-то прошептал. Почти бесшумно. Но Владимир Родионыч услышал.

Он вдруг сделал стремительное движение рукой, схватил Гринчука за ухо и сильно крутанул.

– Я на тридцать лет тебя старше, гражданин мент, и если ты еще раз попытаешься меня назвать старым хреном, я тебе оба уха на хрен оторву.

Владимир Родионыч ослабил хватку пальцев. Гринчук с шипением принялся растирать ухо.

– И где там Полковник с коньяком? – осведомился Владимир Родионыч.

А Полковник сидел на табурете в баре и медленно-медленно смаковал коньяк из широкого стакана.

– Знаете, Никита, – сказал Полковник, – а коньяк действительно хороший. И кстати, вы Никита или Саша? Я слышал два варианта.

– Саша – это имя. А поскольку фамилия у меня Никитин, то и кликуха – Никита, – ответил бармен.

– Понятно, – кивнул Полковник. – Так на бутылочку я располагаю?

– Для друзей Юрия Ивановича, – бармен сделал широкий жест, из которого могло следовать, что он готов весь бар отдать друзьям Гринчука.

– Вы мне когда-то сказали, что таких как Юрий Иванович уже не делают… Он что, сделал для вас что-то очень хорошее? И вы ему платите добром за добро?

– А Гринчук не делает добра, – сказал бармен. – Он просто приходит, когда нужно, берет человека за шкирку и вытаскивает его из дерьма.

– И вас вытащил?

– И меня.

– А ведь у Гринчука не так много друзей, – сказал Полковник. – Вот вы…

– А я ему не друг. У меня не хватит сил быть его другом, – сказал бармен. – Люди жмутся к нему, потому…

– Возле него безопаснее?

– Чушь, – засмеялся бармен. – Он ведь постоянно копается в дерьме, вытаскивая таких как я.

Бармен достал из-под стойки бутылку коньку. Поставил ее пред Полковником.

– Так что же? – спросил Полковник.

– Возле него себя человеком чувствуешь, – сказал бармен Саша Никитин, по прозвищу Никита. – А это сейчас большая роскошь.

Полковник забрал бутылку, положил на стойку, не смотря на протесты, деньги, и вышел.

Возле входа в дом топтался Браток.

Увидев Полковника, помахал ему рукой.

Позвонил Владимир Родионыч и позвал их наверх.

– А ваш бармен, – сказал Полковник Братку, – очень умный человек.

– Не то слово, – сказал Браток. – Не то слово.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Content

Александр Золотько
Мент: Рождество по-новорусски

Глава 1.

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13