Александр Золотько

Почерк дракона.

Глава 1.

Он твердо помнил, что его зовут Евгений. Женя. Жека. И фамилию свою он смог вспомнить практически сразу – Шатов. Это обнадеживало. Человек, способный, еще толком не проснувшись и не придя в себя после вчерашнего, вспомнить свои имя и фамилию, не совсем потерян для общества.

Шатов поздравил себя с таким замечательным выводом. Молодец. Не нужно было только вчера принимать участие в мероприятии. Тогда не пришлось бы добираться домой на автопилоте и не нужно было бы с утра прислушиваться к своему самочувствию, ожидая явления абстинет… Шатов, не открывая глаз, поморщился и облизал губы.

Совсем хреново, ваше благородие. Когда с утра заплетается язык – это плохо, но не катастрофически. Но когда начинают заплетаться мозги…

Еще раз – абстинент… Шатов сплюнул. Абстинентный синдром. То бишь – похмельный. Если верить популярной литературе, именно аб… похмелье свидетельствует о наступившем алкоголизме.

Но у него, кажется, пока все в порядке. Если не считать идиотской привычки после трудно проведенной ночи задавать себе странные вопросы и пытаться анализировать состояние организма. То, что пересохло во рту и першит в мозгах – не повод для страха и подготовки визита к врачу-наркологу.

Нужно просто дать себе страшную клятву не пить. Не пить.

Шатов попытался открыть глаза. С первого раза не получилось. Пришлось сесть на краю постели… Шатов пошарил вокруг себя руками и убедился, что вчера ночью у него хватило самообладания постелить себе постель.

Молодец. А теперь нужно просто открыть глаза. Медленно и не торопясь, миллиметр за миллиметром, так, чтобы яркое утреннее солнце не врезало по уставшим и не отдохнувшим глазам. Да кто здесь, в конце концов, хозяин, возмутился Шатов и решительно протер глаза. Подъем!

Получилось не очень убедительно, и Шатов повторил команду вслух и как можно решительнее: «Подъем!». Вышло значительно лучше. С первой попытки удалось нашарить тапочки.

Под люстрой посреди комнаты с противным жужжанием носились мухи. Шатов не мог понять, зачем эти звери каждый день кружатся именно здесь. Еще можно было понять, если бы они устраивали себе танцы на кухне, там хоть едой пахнет. Иногда.

Шатов взмахнул простыней, мухи лениво разлетелись в стороны и на секунду затаились. Обе стороны выполнили обряд и успокоились. Шатов привычно пообещал себе купить липкую противомушиную ленту, быстро свернул постель и сунул ее в диван.

Умыться, принять душ, позавтракать. Кому могла помешать такая минимальная программа, грустно подумал Шатов, убедившись, что воды в кранах нет. Ни горячей, исчезнувшей еще в мае, ни холодной, подачу которой обещали организовать по графику. И не смогли. Или не захотели.

Хотя, не исключено, что именно в этом график и заключался. Час утром и два часа вечером. Хоть электричество не отключают, поздравил себя Шатов и отправился на кухню. Это было правдой. Все дома вокруг отключали на четыре часа в день, а четыре дома, включая девятиэтажку Шатова, бог миловал. По какой-то очень сложной технической причине.

Завтрак. Шатов вытащил из холодильника свои запасы еды. Нормально-нормально, все в порядке. На завтрак будет яичница с колбасой, под помидоры и чай. Можно было соорудить яичницу с помидорами, но – лень. Суровая простота еды украшает мужчину.

Хлеба, кстати, он вчера не купил. Не до того было. А, собственно, до чего вчера было? С чего это в редакции была устроена очередная попойка? Шатов разбил и вылил три яйца на шипящую в сковороде колбасу и посолил.

А вчера в редакции шеф и главный редактор устроили прощальный ужин по случаю выхода их в отпуск и убытия на курорт. На целых две недели в Испанию.

Счастливого пути, скатертью дорога. Шатов прикрыл сковороду крышкой и выключил печку. И выставило начальство своим подчиненным очень неплохо. Будто поставило себе задачу напоить личный состав редакции на все две недели своего отсутствия.

Шатов замер над сковородой. Вот. Вот что он с самого пробуждения пытался вспомнить. Вот то хорошее, что с ним вчера произошло. Он в отпуске. Ему, как и всем остальным, вчера вручили деньги. Редакция в отпуске.

В отпуске. И теперь он, как порядочный человек, должен решить, как потратить две недели внезапно свалившегося безделья. Давненько он не был в отпуске. Уже лет пять. Все беготня, счастье общения, черт бы его побрал, какая-то закулисная и подковерная возня на тему борьбы за место под солнцем.

И вот теперь он может потратить две недели своей жизни так, как захочет.

Шатов улыбнулся. Первым желанием было вернуться к дивану, снова достать постель и продолжить сон. Столько, сколько выдержит. Но, как учил герой одного штатовского фильма, никогда не соглашайтесь на первое предложение. Даже если это ваше собственное предложение, дополнил заокеанскую мудрость Шатов. Свое собственное – в первую очередь. Ибо ленив Евгений Шатов. Настолько, что даже сам себе неприятен. Настолько, что время от времени устраивает себе экзекуции. Два раза в неделю поход в бассейн, с полуторачасовым залом тренажеров перед заплывом.

Кстати, неплохая идея – махнуть на какой-нибудь водоем за город. Или даже на море. Хотя, на море сейчас больше людей, чем медуз.

Так что, лучше ехать в совершенно дикое лесное место, подальше от ужасов цивилизации, и назойливости знакомых. Дикий отдых на дикой природе. И отпустить бороду. Обязательно отпустить бороду. Он неплохо будет смотреться в бороде.

И ввалиться в редакцию через две недели, пропахшим дымом, с двухнедельной щетиной и с выгоревшими волосами. Еще можно босым. Это будет выглядеть совсем шикарно – босой, нечесаный, небритый. В этом что-то есть. Почти гениальное. Ну или безумное.

Имеет Шатов право на безумие? Имеет. Некоторые вообще подозревают, что он находится в этом состоянии постоянно. Например, ни один нормальный человек не полез бы в этот дурацкий дрожжевой завод выяснять, сколько именно денег может нелегально заработать директор. И уж подавно не стал бы нормальный человек продолжать копаться в этом, искать документы и пробивать через шефа публикацию статьи на эту тему после того, как вырисовалась ежегодная сумма левых денег в триста тысяч американских долларов.

Нет, на минуту Шатову тогда стало даже страшно, но потом он плюнул на все и решил публиковать. Шеф и главный редактор оценили порыв и качество собранных документов настолько, что решили рискнуть. И вот вчера…

Нет, вчера газета была только сверстана и отправлена в типографию. Сегодня статья опубликована, можно собой гордиться и, если честно, перестать время от времени оглядываться на улице. Все, теперь, после публикации, можно особо не дергаться. Каждое слово задокументировано, теперь пусть директор завода нервничает и готовится отвечать на вопросы прокуратуры.

Это событие стоит обмыть, подумал Шатов и тут же оборвал такие крамольные мысли. Вчера он уже это обмывал. Хватит. Он вообще давал себе клятву, что перестанет пить. Хотя бы на две недели отпуска. Пусть и печень отдохнет.

Сейчас он спокойно помоет посуду, отправится в комнату и в кресле вальяжно предастся размышлениям о том, как провести отпуск.

Зазвонил телефон.

У меня отпуск, подумал Шатов. Телефон продолжал звонить.

– У меня отпуск, – крикнул Шатов телефону, но тот продолжал звонить, несмотря ни на что.

– Ну, хорошо, я сейчас подойду, – сдался Шатов и пошел к телефону.

Кто бы это мог звонить? Главный и шеф – в отпуске, и, кажется, уже даже на пути к Средиземному морю. Кто-нибудь из девушек? Неплохо, но вряд ли. Девушки обычно звонят чуть попозже.

А если это директор завода уже успел прочитать статью и теперь звонит, чтобы выразить свой восторг? Хоть сто порций. Что бы он там ни хотел, теперь он может Шатова только догнать, заломать и облобызать. В самые интимные места.

– Шатов слушает, – сообщил Шатов в телефонную трубку, предвкушая, как славно врежет сейчас директору славного дрожжевого завода господину Петру Ивановичу Васильеву.

– Евгений Сергеевич? – поинтересовался совершенно незнакомый голос из телефонной трубки.

– Угадали.

– Доброе утро, – незнакомый голос оказался еще и голосом вежливым.

– Доброе утро, – поддержал разговор Шатов, – с кем имею честь общаться?

– Вы меня все равно не знаете.

– Вот как? И что дальше? – Шатов почувствовал, что разговор будет долгим, и сел в кресло.

– Я часто читаю ваши материалы в газете, – сообщил незнакомец, – и они мне нравятся.

– Спасибо, – если разговор начинается с комплимента, жди неприятностей. – Как вас, кстати, зовут?

– Это не важно.

– Вам – может быть. А я как должен к вам обращаться? Демократичным «Эй, ты!» прикажете вас окликать?

– Как вам будет угодно. Только прошу принять во внимание, что у нас с вами очень мало времени, а вам еще нужно ответить на несколько моих вопросов.

Шатов даже заулыбался от удовольствия. Такое хамство встречается не часто. Такое хамство нужно смаковать и наслаждаться каждой секундой общения. Это ж сколько самомнения нужно иметь, чтобы так вести разговор с незнакомым человеком.

– Эй, вы, я вас слушаю.

– Очень хорошо, – сообщил хам, – скажите пожалуйста, ведь это вы автор статьи «Зелень, выросшая на дрожжах»?

Все-таки по поводу завода, вздохнул Шатов. Неужто уже адвокат? Хотя адвокаты обычно начинают с того, что представляются.

– Если там под статьей стоит моя подпись – значит, автор я.

– Так я и думал.

– С чем вас и поздравляю.

Есть два типа хамов. Один тип хамит, но требует, чтобы к нему обращались вежливо. Другой тип – позволяет хамить себе в ответ. Нынешний собеседник явно относился ко второму типу.

– Скажите, Евгений Сергеевич, вам не страшно связываться с такими большими деньгами? Ведь этот самый, как его, Васильев, совершенно спокойно может на вас обидеться и…

– Вас, случайно, не он послал, чтобы меня пугнуть? – поинтересовался Шатов.

– Ну что вы, Евгений Сергеевич, ни в коем случае. Мой интерес, так сказать, личный и продиктован, в некотором роде, любопытством. Как вопрос к пожарному о том, не боится ли он лезть в огонь. Не боитесь?

– В огонь?

– В большие деньги.

– Честно – боюсь. Но фокус в том, что по правилам игры нужно бояться только на стадии сбора материала и подготовки публикации. После выхода статьи в свет журналист уже как бы ни при чем, – Шатов сделал паузу и на всякий случай добавил, – а документы у меня все в порядке. В клевете меня не обвинишь.

– И не собираюсь даже. Я ведь уже сказал, что меня все эти истории касаются мало, ни в газете, ни на дрожжевом заводе я не работаю, как, кстати, не служу и в правоохранительных органах.

– Ну да, ну да, вы из чистого любопытства. Кстати, а где вы достали мой номер телефона? Я им не подписываю своих статей.

В телефонной трубке раздался легкий смешок:

– Скажем, у меня есть свои источники, и я достаточно информированный человек.

– С чем вас опять, таки, поздравляю. И вы решили позвонить ко мне, чтобы выяснить у меня какую-нибудь информацию?

– Нет, я позвонил вам, чтобы поделиться информацией с вами.

– О чем?

– В какой-то мере – о дрожжевом заводе.

– Не уверен, что вы сможете мне сообщить что-то особо новое.

– И тем не менее.

– Неужели Васильев явился с повинной, прочитав статью?

– Нет. Точно – нет. Хотя статью он прочитал с большим, насколько я знаю, интересом.

– И что же такового важного и нового произошло на заводе? – Шатов почувствовал легкий дискомфорт, предчувствие чего-то малоприятного легонько просочилось в его мозг.

– Нет, – спокойно сказал неизвестный, – я не собирался вам сообщать, что произошло на заводе. Я собирался вам сообщить, что не произошло у вас в газете.

– Не произошло… Где?

– У вас в газете. В ваших «Новостях», – голос в трубке был очень терпеливым и вежливым, даже мягким, как голос психиатра, беседующего с пациентом.

– И что же не произошло в наших «Новостях»?

– В ваших новостях не произошел выход в свет статьи «Зелень, выросшая на дрожжах».

– Как это? – Шатов даже помотал головой. Он вчера видел макет первой полосы, на которой большими буквами… – Я сам видел…

– Газету?

– Макет. И полосу верстали при мне.

– А газету вы видели?

Газету он не видел. И, кстати, не видел и пленок, выведенных для типографии. Когда версталась газета, и когда выводились пленки, он, как и все остальные, сидел за столом и поднимал тост за тостом.

Телефонная трубка помолчала несколько секунд, давая возможность Шатову обдумать все сказанное, потом спокойный голос констатировал:

– Газету вы не видели.

– Не видел, – подтвердил Шатов, осекся и торопливо добавил, – но откуда тогда вы знаете, что статья должна была выйти? И… Постойте, ведь вы сказали, что Васильев прочитал ее…

– Вот именно. И документы тоже у него.

– Документы я…

– Документы вы отдали главному редактору, и они, вам так было обещано, должны храниться в сейфе у шефа.

– Откуда вы…

– А на самом деле весь пакет ваших документов находится сейчас на столе перед директором дрожжевого завода Петром Васильевым.

– Это чушь, – надеясь, что голос звучит решительно, возразил Шатов.

– А откуда я все это знаю? – поинтересовался собеседник.

– А откуда вы это знаете? – зло переспросил Шатов.

– Пусть это будет моей маленькой тайной. Теперь вы мне ответьте – что ощущает журналист, попав в такую вот неприятную ситуацию? Вы там что-то говорили о правилах игры?

– Пошел ты, – Шатов бросил телефонную трубку и вскочил.

Спокойно. Это еще не факт, что все так, как сообщил этот телефонный гад. Не факт. Это вполне может быть милая шутка Васильева. Небольшая месть. Шатов вспомнил красную рожу директора завода и покачал головой – этот так шутить не будет. Просто не сможет. Слишком тонко. И как точно.

Кто-то из редакции? Вполне. Эти уроды могут пошутить еще и не так.

Шатов с некоторым удивлением заметил, что уже почти оделся. Нужно идти. Куда? Тоже понятно – в редакцию. Если то, что сказал этот гад, правда, то…

А что, собственно, то?

Если статья действительно не вышла, то у Шатова появляется уникальная возможность начать коллекционировать неприятности. Автоматически проверив газ и краны, Шатов вышел из квартиры. В редакцию. Там посмотрим. И там будем принимать решение, как именно себя вести дальше.

Нажав кнопку вызова лифта, Шатов замер. Стоп. Придется возвращаться, хоть это и плохая примета. Или все-таки…

Нет, нужно вернуться. Шатов медленно достал из кармана ключи от квартиры, открыл замки. Черт. Он разрывался между двумя чувствами, и это было ужасно неприятно. Ничего страшного не произошло, шептало что-то в душе у Шатова, просто нужно съездить в редакцию, там во всем разобраться, а потом спокойно вернуться домой. И все будет в порядке. А в квартиру сейчас возвращаться не нужно, тем более что это действительно плохая примета.

Шатов не был особенно суеверен, но в эту примету верил. Верил, но не настолько, чтобы отмахнуться от второй мысли, которая решительно всплыла из глубины его мозга и не собиралась уступать места без боя. Нужно взять из квартиры деньги и документы. Если все плохо – они понадобятся; лучше, чтобы они были под рукой. Просто на всякий случай.

На всякий случай. Случаи бывают всякие.

Первая мысль была приятнее. Вторая очень уж напоминала панику, а выглядеть паникером даже в собственных глазах очень не хотелось.

Ну и хрен с ним. Шатов решительно рубанул воздух рукой и вошел в квартиру. В крайнем случае, потом посмеюсь над своими страхами.

Снова пришлось повторить операцию с дверными замками, потом пришлось снова ждать лифта, который кто-то не хотел долго отпускать с нижнего этажа. Шатов терпеливо ждал, в миллионный раз рассматривая надписи и рисунки на стене. Наскальная живопись. В соседней квартире живет тинэйджер, и его приятели регулярно обновляют и дополняют граффити. Еще, как утверждают бабки, гадют, где попало.

Лифт продолжал дребезжать дверями где-то на пятом этаже. Снова его заклинило, подумал Шатов и пошел по лестнице пешком. Ничего, ноги не сломаются. Просто немного не повезло. Ясное дело, начинает сказываться то, что он возвращался домой, но на это можно наплевать. Наплевать.

Автоматически поздоровавшись со старушками, сидевшими на лавочке возле крыльца, Шатов мельком глянул на ручные часы и ускорил шаг. Потом резко изменил направление движения. Придется идти к конечной остановке автобуса. Там есть газетный лоток.

Ближе пресса не продавалась, а оставаться в неведении еще сорок минут Шатов не собирался. Купить «Новости» и убедиться в том, что утренний звонок – не более чем розыгрыш. Не более чем розыгрыш.

Шатову почти удалось убедить себя в том, что на первой полосе «Новостей» будет стоять его статья, что все нормально. Возле лотка с газетами сердце оборвалось. Брифинг мэра города. На том самом месте, где еще вчера версталась статья о заводе.

И вместо фотоколлажа из долларов и пачек с дрожжами сразу под заголовком маячила до боли знакомая физиономия мэра.

Шатов выгреб из кармана мелочь, вручил ее продавцу и взял газету с лотка.

К остановке подъехал автобус, Шатов бросился к нему, вскочил, прошел в самый конец салона и сел. Прежде чем открыть газету, зачем-то огляделся по сторонам, потер подбородок.

На внутренних полосах статьи быть не могло. Просто некуда было ее ставить – это Шатов знал точно. Статью о мэре взяли из выбракованных материалов и поставили вместо шатовской статьи.

Шатов, ругая себя последними словами, внимательно просмотрел газету, страницу за страницей. Как и следовало ожидать.

Твою мать! Что могло произойти? Ведь вчера все было нормально. Статью можно было заменить только на этапе верстки. И сделать это могли только шеф, главный редактор, ответственный секретарь и верстальщик.

Шеф и редактор были в курсе давно и, если бы хотели материал снять, вообще не затевали бы его. Ответсек… Маше наплевать на содержание газеты. Ее волнует только, чтобы вместилось все, подписанное редактором в номер. И она никогда не пойдет против мнения руководства. Верстальщик…

Сволочь мелкая. К этому Сереже Шатов всегда относился с неприязнью. Тихий ублюдок с жадными глазами. Этот мог. Давно уже мелькали подозрения, что Сережа приворовывает понемногу, но за руку его так и не поймали.

Все лицо помну, пообещал мысленно Шатов. Если это он подсуетился – разобью рожу. Вполне возможно, увидел Сережа статью, связался с Васильевым и предложил торговую сделку.

Выходя из автобуса, Шатов оставил газету на сидении. Сейчас ему хотелось одного – поскорее прийти в редакцию и пообщаться тесно с верстальщиком. Где-то в глубине души шевельнулось сомнение, но Шатов не стал обращать на него внимания. Все понятно – виноват Сережа. Вот он за все и получит.

В вагоне метро народу было немного. Все сидения заняты. Стоял, держась за поручень, один Шатов. Обычно он брал с собой книгу, чтобы не пялиться на рекламные плакаты, залепившие все стены вагона. Сегодня, чтобы не перечитывать призывы покупать презервативы, носить джинсы или пользоваться итальянской сантехникой, Шатов принялся рассматривать пассажиров.

Эта девушка могла бы быть посимпатичнее, этой стоило бы поаккуратней обращаться с косметикой, этот прыщавый юнец… Шатов отвернулся к окну и некоторое время смотрел на проносящиеся стены тоннеля. Нервишки, Женя, нервишки. Из-за одного козла не стоит весь мир воспринимать как скопище уродов. Спокойнее.

Шатов глубоко вздохнул и снова обернулся к людям.

Девушки как девушки, косметика – их личное дело, парень… Ну и черт с ним, с парнем. И странная пара, сидящая возле пацана… Ему лет сорок, но выглядит моложаво. Востренькие черты лица, прилизанные черные волосы, бегающие глаза. Одет аккуратно, брючки выглажены, туфли блестят. Одежка не новая, даже очень не новая, но ухоженная. Спутница его…

Шатов скрипнул зубами. Он уже сталкивался с подобными парами. Ровесники, но она выглядит настолько же старше своих лет, насколько он выглядит моложе. Испуганное, забитое выражение лица. Это она ухаживает за мужем, это она содержит в порядке его одежду, из последних сил стараясь выполнить его требования. А на себя уже не хватает ни сил, ни желания.

Наверняка, он ее бьет каждый день. Только для того, чтобы утвердиться в собственных глазах. Малейший повод или даже иллюзия повода. Просто захотелось ударить и ударил.

На люди они тоже наверняка вместе выезжают редко. Жена знает свое место… Она знает, что должна все терпеливо сносить, пока этот крысенок, ее муж…

Шатов снова отвернулся. Нехорошо так распускать нервы. Что-то его слишком зацепил утренний звонок и то, что не вышла статья. Есть шанс, что директор завода просто удовлетворится тем, что документы у него, и неприятностей не будет…

Уловив за спиной какое-то резкое движение, Шатов оглянулся. Чем-то жена не угодила крысенку, и он решил восстановить дисциплину в семье прямо в вагоне метро.

Он ее ударил не сильно, чистенькой маленькой ладошкой по лицу. И огляделся по сторонам. Видели? Он мужик, он глава семьи. И все должны восхищаться тем, как он наводит порядок, как он… Еще одна пощечина.

Жена даже не попыталась защититься или уклониться. Только ниже опустила голову. А супруг с гордостью огляделся. И встретившись с ним взглядом, остальные пассажиры опускали глаза. Им было противно или стыдно за то, что не вмешиваются, а крысенку казалось, что его боятся. И он ударил жену еще раз.

Шатов не успел сдержаться. Горло мужика вдруг оказалось у Шатова в руке. Мягкое влажное горло подалось под нажимом пальцев. Злость на себя и ненависть к этому мелкому подонку сводили руку как судорогой, и Шатов ясно понял, что сможет сломать это горло, смять его, будто оно из пластилина.

Глаза крысенка округлились. Он захрипел. Шатов дважды ударил его затылком о стену вагона и, наклонившись, сказал:

– Еще раз ее тронешь – убью. Размажу по стене. Понял?

Мужичонка кивнул.

Шатов резко выдохнул и разжал пальцы. Он его чуть не убил. Еще секунда…

Шатов вернулся на свое место и отвернулся. Еще секунда…

Вагон въехал на станцию. Нужно выходить. Шатов шагнул к двери, оглянулся. Крысенок отвернулся. Губы его жены шевельнулись. Чуть заметно.

Спасибо.

Шатов вышел из вагона.

Спасибо.

Они приедут домой, и муж даст волю своей злости. Она будет покорно терпеть его удары и знать, что бьют ее из-за этого ненормального в метро, решившего защищать справедливость. Но сейчас – спасибо.

Шатов походя врезал кулаком по мраморной колонне и не почувствовал боли.

Поднялся по ступенькам к выходу. Вокруг двигались люди, чем-то торговали, что-то просили, надсадно играла скрипка. Спокойно. Сегодня нельзя никого убивать. В конце концов, никто не виноват в том, что…

А если виноват – ему же хуже.

Шатов быстро дошел до здания НИИ, где «Новости» арендовали целый этаж, поднялся в лифте на шестой этаж.

– Привет, – первым поздоровался с Шатовым охранник.

– Здравствуй, Макс, – заставил себя улыбнуться Шатов, – кто в редакции?

– Так ведь все в отпуске…

– Что, никого нет?

– Начальства – никого. Из журналистов – тоже. Томашов на верстке. И кто-то из реализации, я не заметил.

– Томашов на верстке, – повторил Шатов.

Сережа работает с самого утра. Молодец. Подрабатывает в свободное время. Вот мы сейчас и выясним, как это ему пришла в голову такая славная идея продать статью.

Томашов не оглянулся на дверь, когда Шатов вошел в комнату. Что-то он там сооружал на мониторе, щелкая мышкой. На голове были наушники.

Музыку слушаем, ухмыльнулся Шатов, сейчас запоем.

Сразу бить Томашова Шатов не стал, хотя сдержался с трудом. Спокойно. Вначале просто поговорить, уточнить подробности. И только после этого. Кулаки сжались сами собой. Шатов заставил себя кулаки разжать и легонько похлопал Сергея по плечу. Тот вздрогнул, оглянулся и неуверенно улыбнулся, снимая наушники:

– Испугал.

– Извини, – улыбка застыла на лице Шатова, – я хотел у тебя спросить…

– Что?

– Сколько сейчас стоит внести изменение в макет газеты?

– В смысле?

– Ну, если кто-нибудь попросит верстальщика снять один материал из макета и поставить другой.

Лицо Сергея выразило легкое недоумения. Он пожал плечами:

– Нисколько, я ведь на ставке.

– Ты не понял, если тебя попросит кто-нибудь со стороны, не начальство.

– Как это?

Шатов задержал на мгновение дыхание. Спокойно.

– Вот, например, ты вчера снял мою статью с первой полосы. Сколько тебе заплатил Васильев?

– Как-кой Васильев? – Сережа попытался встать, но Шатов надавил на его плечо.

– Директор дрожжевого завода, которому ты продал мою статью.

Лицо Томашова стало испуганным. Он почувствовал, что сейчас может произойти все, что угодно и торопливо заговорил:

– Твою статью… вчера.

– Мою статью, вчера, – Шатов не удержался и легонько стукнул Томашова в челюсть. Чуть-чуть, только наметил удар.

– Шеф приказал, – выпалил верстальщик, – шеф. Перед самой отправкой в типографию зашел, приказал исправить и вывести новую пленку.

– Шеф, говоришь… – Шатов ударил чуть сильнее.

Томашов попытался оттолкнуть Шатова, но вместо этого сам слетел со стула и упал.

– Еще раз спрашиваю, сколько тебе заплатил Васильев? – Шатов не дал Томашову подняться и придавил его к полу коленкой.

Верстальщик дернулся и тут же получил оплеуху.

– Правда, шеф приказал, честно, – выкрикнул Томашов.

– Не свисти, – Шатов наклонился к Томашову.

– Да что я, с ума сошел? Пленки просматривает перед отправкой главный и Машка. Они же смотрят на все…

Шатов замер.

Да. Так оно и есть. Именно это крутилось у него в голове. Только главный или шеф. Только они могли внести изменения без риска.

– Во сколько ты заменял статью? – спросил Шатов.

– Около девяти вечера.

Около девяти веселье за столом как раз достигло своего апогея. И Шатов даже под угрозой смерти не смог бы вспомнить, выходил ли шеф из-за стола.

Значит, это все-таки шеф. Сволочь. Он ведь не мог не знать, какие проблемы возникнут у Шатова после того, как документы попадут к Васильеву. Не мог не знать и все-таки продал.

Не документы, он Шатова продал. Подставил его.

Подставил. И что теперь? Что теперь делать? Ждать, что решит делать с журналистом директор завода?

– Женя, тебя… – Макс замер на пороге, обнаружив, что журналист на полу слегка придушил верстальщика.

– Что? – Шатов выпрямился, отпустив Томашова.

– Тебя к телефону.

– Иду.

Шатов вышел в коридор, закрыл за собой дверь и с минуту постоял, закрыв глаза. А вот что делать теперь? Он решил приехать в редакцию, а потом уже действовать по обстоятельствам. Приехал. Что дальше?

Дальше…

Дальше нужно пойти и поговорить по телефону. Его ведь позвали к телефону. Интересно, кто?

– К какому телефону, Макс? – крикнул Шатов.

Охранник махнул рукой в сторону приемной.

– Да, – сказал Шатов, сев в секретарское кресло и взяв телефонную трубку.

– Вы там случайно никого не били? – спросил голос в телефонной трубке.

– Послушайте, – взорвался Шатов, – я не знаю, кто вы такой…

В трубке что-то щелкнуло и пошли короткие гудки. Сорвалось, подумал Шатов.

Эта сволочь нашла его даже в редакции. Хотя почему даже? В редакции ему как раз быть совершенно естественно. Бросить все по первому звонку неизвестного доброжелателя и приехать в редакцию.

Телефон зазвонил.

– «Новости», – Шатов понимал, что это, скорее всего, его неизвестный собеседник, но на всякий случай ответил официально.

– Если вы еще раз попытаетесь повысить на меня голос, то я перестану с вами общаться, и вы не сможете получить от меня важную информацию, – предупредил спокойный неизвестный.

– Я не буду повышать на вас голос, – пообещал Шатов.

– Вот и хорошо. Вы, значит, мне не поверили и приехали разбираться в редакцию.

– Приехал.

– А что, по телефону этого выяснить было нельзя? Ведь вы же прекрасно знали, что начальства в редакции нет. И если бы вы вместо того, чтобы бежать, просто посидели и подумали, то сами бы поняли, что утечка произошла на самом верху вашей газеты, – в голосе прозвучала ирония.

– Да, наверху. Это все, что вы хотели мне сообщить?

– Уважаемый Евгений Сергеевич, я мог бы вообще ничего вам не сообщать, если бы не имел в вас некоторой заинтересованности. Посему слушайте меня дальше.

Шатов усмехнулся, товарищ собеседник показывает зубы и сейчас, видимо, готовится перейти в атаку.

– В настоящий момент вы находитесь в приемной вашего уважаемого шефа, – констатировал голос, – и не знаете, что в течение ближайших пяти – десяти минут, в редакцию прибудут посланцы от господина Васильева.

– Что?

– Вы прекрасно слышали, что я сказал. Слышали?

– Да.

– И поняли?

– Да.

– Очень хорошо. У нас с вами наметился прогресс в общении. Вы не вскочили с места и не пустились в бега, а ждете, что я вам еще скажу. А скажу я вам следующее… – возникла пауза, длившаяся с полминуты.

Шатов терпеливо ждал. Его явно испытывают, дают понять кто здесь главный.

– Уже намного лучше, – в голосе на этот раз прозвучало удовлетворение, – но у вас осталось очень мало времени. Посему, вы пройдете к своему рабочему столу и в ящике возьмете для себя посылку. Небольшой бумажный пакет. После чего немедленно – я подчеркиваю – немедленно, отправляетесь вон из здания редакции и института. Я с вами потом свяжусь.

– А как?… – вырвалось у Шатова, но телефон уже пищал отбой.

Бежать, значит, за пакетом, а потом вон на улицу. С нами потом свяжутся…

Шатов посмотрел на стенные часы, потом на свои ручные. Если голос не врет, а он пока не врал, осталось совсем немного времени на то, чтобы без побоев убраться из редакции.

В редакционной комнате после вчерашнего еще не прибирали. Грязная посуда, объедки, на полу под столом – пустые бутылки. Да, неплохо погуляли. Шумно, если судить по обломкам стула, валяющимся в углу. Это что же мы здесь такое вчера устраивали, попытался вспомнить Шатов, разглядев среди обломков интимную деталь дамского туалета. Стриптиза не помню, почти огорчился Шатов, или это уже без меня догуливали?

Но мы не за этим сюда пришли, мы сюда прибыли за посылкой.

Пакет действительно лежал в ящике стола, заботливо прикрытый черновиком злосчастной статьи. Если это ирония, то достаточно злая.

Шатов рванул бумагу, облепленную скотчем. Что там у нас. На мгновение все вокруг показалось нереальным. Это уже было в кино – незнакомец по телефону, пакет в офисе и в нем мобильный телефон.

И после этого главному герою пришлось бежать прочь. И приключения ему выпали не самые приятные.

Бежать. Телефон в руке запиликал. Шатов поискал кнопку, нажал:

– Да?

– Вы еще в редакции?

– Угадайте.

– Есть очень большой риск, что вы там не одни. Прикиньте как будете выкручиваться. На всякий случай – через час будьте в парке. В районе ресторана «Старая крепость». Знаете, где это?

– Шутите? – зло переспросил Шатов.

После новогодней разборки со стрельбой и десятком убитых, «Старая крепость» стала городской достопримечательностью.

– Шучу. Удачи вам, Евгений Сергеевич.

Удачи. Шатов спрятал телефон в карман, подошел к двери и осторожно выглянул в коридор.

Вдалеке, за столом напротив лифта, Макс читал газету. Вроде бы еще не пришли. Шатов быстрым шагом прошел до лифта.

– Уходишь? – не поднимая головы спросил Макс.

– Ухожу. Отпуск у меня, – кнопка лифта светилась, лифт ехал и, похоже, вниз.

– Счастливый, – одобрительно кивнул охранник.

Лифт остановился. Двигатель снова заработал. Кто-то поднимался наверх, и Шатов догадывался, кто именно.

– Запасной выход открыт? – спросил Шатов у Макса.

– Открыт, а что?

– Я пошел туда, если меня сейчас кто-нибудь спросит, – Шатов мельком глянул в сторону лифта и почти бегом направился к двери на лестницу, – я…

– Что? – переспросил немного удивленный Макс.

– Выпрыгнул в окно, – крикнул Шатов и побежал по лестнице вниз.

Макс задумчиво посмотрел на захлопнувшуюся с грохотом дверь. Странно все это, подумал Макс. Хотя с журналистами всегда так. Творческие люди.

Открылась дверь лифта и перед Максом предстала пара крепких парней – спортивные штаны, кроссовки, майки, демонстрирующие внушительные мышцы рук и шеи.

– Вам кого? – спросил Макс.

– Шатова.

– Он… – Макс замялся, с трудом подавляя желание посмотреть в сторону лестницы.

– Где Шатов? – переспросил один из посетителей, тот, что был чуть повыше.

– Он… ушел.

– Куда?

– А вам какое дело? – решил все-таки поставить гостей на место охранник. – Редакция закрыта, Шатов в отпуске.

Удар отбросил Макса в сторону, второй пресек попытку встать и схватиться за резиновую дубинку.

Макс застонал.

Его резко подняли на ноги:

– Где Шатов, он же сегодня приезжал.

– Он… – Макс не хотел отвечать, он не привык, когда с ним разговаривают вот так. Макс вообще не любил, когда его били.

Раздался щелчок и перед глазами Макса появилось лезвие ножа.

– Где Шатов?

Металл коснулся щеки охранника.

– Он тебе что – родственник? Хочешь за него кровь пролить? У нас ведь просто: чик и глаза нету. Думай быстрее…

Макс сглотнул. Он не любил, когда с ним так разговаривают, он не любил, когда его бьют или когда ему угрожают, но нож был настоящий, был рядом, и под нажимом его острия на щеке выступила капелька крови.

– Он по лестнице пошел, минуту назад.

– Что ж ты сразу не сказал, козел! – страшный удар в лицо отшвырнул охранника к стене.

Лифт кто-то вызвал, и оба бритоголовых бросились к лестнице.

Шатов видел, как они метались по улице перед зданием института. Что они говорили друг другу, Шатов расслышать не мог. Сам он укрылся за деревом в сквере недалеко от здания и теперь наблюдал, переводя дыхание.

Крепкие парни. И решительно настроенные. Что, интересно, они собирались делать с ним в людном месте? Просто поговорить? Слишком они решительно настроены для разговора. Слишком.

Наконец, посланцы Васильева немного успокоились, сели в коричневую БМВ, и машина достаточно быстро исчезла в потоке других машин на проспекте.

Шатов нащупал в кармане телефон.

Куда-то нужно ехать. Куда? Домой? Что-то подсказывало Шатову, что туда, во всяком случае, пока, возвращаться не стоит.

Рвануть к кому-нибудь из знакомых? К кому? Кого не жалко… Ведь если его начали искать серьезно, а это, похоже, именно так, то искать будут и у знакомых.

К ментам? Шатов перебрал в уме несколько фамилий. И что он им скажет? Что его хотели убить? С чего он взял? А, ему по телефону неизвестно кто позвонил… Как интересно! А ты не слишком много детективов читаешь? Да еще по солнцу без головного убора ходишь? По тридцатиградусной жаре.

Ступай себе с богом, и не морочь занятым людям голову. Но если с тобой что-нибудь случится – мы конечно же будем расследовать причины и виновников твоего убийства.

Так что, выбора особого нет, придется двигаться к ресторану «Старая крепость». И ждать, что еще скажет по телефону заботливый незнакомец. И надеяться, что он скажет что-нибудь хорошее, внушающее оптимизм.

Шатов посмотрел на часы – у него еще есть сорок минут, чтобы добраться до ресторана. Если ехать на автобусе – можно не успеть, это на другом конце города. Придется ловить тачку.

С нынешним движением это будет ненамного быстрее, зато позволит немного оглядеться и прийти в себя.

«Жигуленок» отреагировал на первый же взмах руки, вывалился из общего потока и остановился возле Шатова.

– В парк, к «Старухе», – Шатов сел на переднее сидение и захлопнул дверцу.

– Осторожнее, – недовольно бросил водитель, – там хороший замок.

– Извини.

– Извини… Вот так целый день только и знаешь – хлоп-хлоп. Силу девать некуда.

– Ну я же сказал, больше не буду.

– Ладно, поехали, – смилостивился водитель.

Шатов потер костяшки пальцев на правой руке. Больно. Посмотрел и обнаружил, что на двух суставах имеются ссадины. Это когда он умудрился? А, в метро.

Водитель вел машину легко, ловко вклиниваясь в малейший промежуток в потоке и, самое главное, даже не пытался заговорить с пассажиром. Не имел такой привычки или просто обиделся на Шатова за дверцу.

Ну и хорошо. Шатов откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

Хорошо начался отпуск. Просто замечательно. И чем закончится – никому не известно. И закончится ли вообще. Может, нужно просто поехать на дрожжевой завод и попросить прощения? Пообещать исправиться, поцеловать в коленку… Что еще? Ну пусть побьет, если ему от этого станет легче.

Мысль была настолько соблазнительной, что Шатов еле удержался от того, чтобы не изменить маршрут следования. Потом. Он всегда может успеть заехать на завод. До вечера еще куча времени. Здоровенная. Такая громадная, что ее еще нужно каким-то образом преодолеть. Пережить.

– К самому кабаку подвозить? – спросил водитель.

Шатов посмотрел на часы. Быстро доехали, еще пятнадцать минут до назначенного времени.

– Высади здесь, я пройдусь, – Шатов сунул водиле купюру, вылез из машины и аккуратно прикрыл дверцу.

«Жигуленок» развернулся и уехал.

Шатов огляделся по сторонам. Народу мало, машин почти нет. Очень хорошо. Солнце палит немилосердно. Можно не торопясь пройти по тенистой аллее, заодно посмотреть, не идет ли кто следом.

Еще раз взглянув вслед удаляющимся «жигулям», Шатов замер. Со встречной полосы съехала коричневая БМВ, подрезал «жигуленка» и прижала его к обочине.

Двое из БМВ чертиками выскочили наружу, открыли дверцу «жигулей» и выволокли на дорогу водителя.

Голоса до Шатова не доносились, но он на всякий случай попятился за дерево.

Водителя несколько раз ударили. Сволочи, быки недоделанные. Потом оба быка оставили в покое водителя и оглянулись в сторону Шатова.

Он затаил дыхание. Купили его быки классно. Им было только нужно немного подождать в стороне, а потом проследить за ним по городу. Теперь к «Старухе» можно не идти – водила наверняка им сказал, куда именно собирался пассажир.

Быки тем временем сели в машину, она развернулась и, не торопясь, поехала вдоль кромки парка.

Шатов осторожно присел за кустом, радуясь, что одет не очень ярко. Ему показалось, что БМВ притормозила. Показалось.

С неудовольствием Шатов заметил, что затаил дыхание, будто его могли услышать эти уроды в БМВ. И вздрогнул, когда снова подал голос телефон.

– Да.

– Я не вижу вас на месте встречи, – недовольным тоном сказал телефон.

– Зато я вижу сейчас двоих крепких парней, которые каким-то образом проследили меня до парка.

– А вы как хотели? Чтобы за вами послали слепоглухонемых? Нужно было почаще оглядываться.

– Спасибо за совет.

БМВ остановилась напротив дороги, ведущей в глубину парка, к ресторану.

– Что вы замолчали? – поинтересовался голос.

– Смотрю, поедут ли к ресторану мои поклонники.

БМВ свернула на парковую дорогу, и его скрыли от Шатова кусты.

– Они поехали к ресторану.

– Что ж, придется назначать вам другое место встречи.

– Сделайте одолжение.

– Давайте через… Еще через час встретимся у нового универмага. Метрах в ста от него по проспекту есть заброшенное здание. Кирпичное, пять этажей. Знаете?

– Знаю.

– Вот там и встретимся через час. Место спокойное, масса выходов, так что, если вы снова проморгаете наблюдение, можно будет незаметно уйти.

– Где мы встречаемся конкретно?

– Где-нибудь внутри. Я вас найду. До встречи, – и связь прервалась.

Шатов поглядел в сторону скрывшейся БМВ.

Надо уезжать. До универмага недалеко, но лучше будет поплутать по рынку – на всякий случай. И несколько раз сменить транспорт.

Глава 2

…Синоптики не соврали. Погода действительно была ясная, сухая и с температурой до тридцати трех градусов. Шатов допустил оплошность, выпив пол-литра кваса. Жидкость, не задержавшись в организме ни на секунду, выступила неприятными пятнами на рубашке. Тело стало липким.

Но самым тяжелым оказалось не это. Труднее всего было постоянно помнить, что за тобой могут следить, что нужно постоянно оглядываться, пытаясь разглядеть в толпе кого-нибудь из пары головорезов. Идея поплутать по рынку, показавшаяся поначалу привлекательной, очень быстро стала выглядеть нелепой и обременительной.

В такой толкучке был, конечно, шанс оторваться от возможного хвоста, но куда большей была вероятность проглядеть любое количество соглядатаев. В галдящем и копошащемся муравейнике рынка совершенно незаметно могло укрыться до батальона английских гвардейцев, в полном парадном облачении, белых ремнях, медвежьих шапках, красных мундирах и с ружьями на плече.

Шатов несколько раз прошел по овощным и фруктовым рядам, пару раз резко оглянувшись и сменив направление движения. Вроде бы никого нет. Или кто-то есть, но Шатов не смог его разглядеть.

Сзади кто-то сильно ударил Шатов в бок, в районе печени. Шатов шарахнулся в сторону, оглянулся. Угрюмый мужик с ящиком наперевес, не извинившись, проследовал дальше. Черт. А если бы это был убийца? И если бы он ткнул не ящиком, а ножом? Или просто заточенной отверткой…

Шатов извлек из кармана брюк платок и попытался вытереть лицо. Платок был мокрым насквозь. Часы намекнули, что до встречи в заброшенном доме осталось ровно пятнадцать минут.

Нужно идти. Что бы там ни было – нужно идти. Заодно, проходя по достаточно безлюдной дороге мимо заводского ДК, можно оглянуться и убедиться, что сзади никто не топчется. Оставалось только надеяться, что, кроме боевой парочки, следом за Шатовым не ходит никто другой.

Хоть бы дождь пошел, что ли. Немного прибил пыль и остудил горячий асфальт. Шатову представилось, как капли дождя устремляются к земле, падают на раскаленные крыши, прилавки, тела людей и с шипением превращаются в обжигающий пар… Господи, примерещится же такое.

Сразу за рынком, по пути к ДК, вдоль аллейки расположились торговцы всяким старьем, от книг, до потемневшей от времени и невзгод бижутерии. Шатов остановился, делая вид, что рассматривает, присел возле книг и только через десять минут сообразил, что увлекся, что еще немного и требовательно подаст из кармана голос мобильный телефон. А обладатель мобилки будет в этом приюте бедности выглядеть, мягко говоря, чуждо.

И, кстати, он ведь собирался только оглядеться.

Ну не рожден Шатов для игр в сыщики-разбойники. Это нужно быть законченным параноиком, чтобы всегда быть в состоянии боевой готовности, анализировать все происходящее вокруг и мгновенно реагировать на любую возникшую опасность.

Черт с ним, пусть будет что будет. Шатов все-таки заставил себя по дороге к дому трижды оглянуться назад и почти минуту стоял возле самого дома, рассматривая тех, кто шел следом. Никого внушающего подозрения.

Вернее, никого, кто внушал подозрение особое. Подозрительно выглядели все, даже мальчишка лет двенадцати что-то уж слишком пристально рассматривал проезжавший мимо трамвай.

Среди машин на проспекте, насколько мог видеть Шатов, коричневая БМВ не фигурировала.

Поехали, прошептал про себя Шатов, время встречи пришло. Где ты, неизвестный спаситель?

Входная дверь была заколочена наглухо, как и окна первого этажа.

Шатов прошел вдоль фасада старой ободранной пятиэтажки, прикидывая, как можно проникнуть вовнутрь. Раньше здесь был то ли военкомат, то ли пересыльный пункт, потом размещалась какая-то воинская часть, а последние лет десять не было никого. Официально.

Неофициально здесь бывал кто угодно. Шатов вдруг вспомнил минимум три случая за последние два года, когда убитые были обнаружены именно в этом, когда-то красном здании.

Вот и сегодня… Шатов оборвал эту мысль. Все будет нормально. Все будет превосходно. Зачем-то меня хочет видеть этот телефонный тип. И, кстати, телефон, который он прислал Шатову, ведь не просто средство связи, но и знак того, что в Шатове заинтересован достаточно серьезный человек.

Эта мысль окончательно сформировалась у Шатова, когда он пролез сквозь дыру в заборе и обнаружил, что боковая дверь в здании приоткрыта. Двор был изгажен основательно. Идти пришлось, внимательно глядя под ноги, чтобы не вступить во что-нибудь или на что-нибудь не напороться.

Дверь подалась с трудом, проскрежетала по остаткам крыльца и наглухо заклинилась как раз так, чтобы Шатов мог протиснуться в щель, подобрав живот.

Шатов поздравил себя с тем, что не порвал ничего из одежды, и огляделся. Внутри дом выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Более того, если снаружи пять этажей вроде бы крепко держались друг за друга, то внутри битый кирпич покрывал пол в коридоре почти полностью, а от штукатурки остались только пересечения дранки на стенах. Перила с лестничного пролета куда-то подевались, стены первой комнаты, в которую заглянул Шатов сквозь дверной проем, оказались закопченными так, будто здесь ежедневно или еженощно жгли автомобильные покрышки.

И как теперь его искать, подумал Шатов. Крикнуть? Эй, ты! А если тут есть еще какой-нибудь бомж? С ним объясняться?

Черт. Ладно, пошел на компромисс с самим собой Шатов, пройдусь по первому этажу. Наверх не полезу. Нужно иметь склонность к суициду, чтобы отправляться по еле держащимся ступеням.

Прогулка по первому этажу тоже могла закончиться ушибами или переломами. Или побоями, сказал вдруг сам себе Шатов и замер. Входная дверь со скрежетом распахнулась. На пороге появилась темная фигура.

Шатов шарахнулся к лестничной клетке. Он не рассмотрел, кто именно распахнул заклинившую намертво дверь, но в душе что-то звякнуло, предупреждая. Это за ним.

За ним. И теперь нужно быстро решать, куда прятаться и что делать. Кровь бросилась в голову. Бежать… Куда? Центральная дверь заколочена. Есть ли тут другие выходы, Шатов не знал. Реальным был только путь наверх. На второй этаж, а там спрыгнуть. Повиснуть на руках и спрыгнуть. Дом старый, этажи высокие, но все равно должно получиться.

Шатов шагнул к ступенькам. Постарался поставить ногу тихо, но щебенка захрустела. Твою мать! Пришлось замереть.

От входа послышались шаги. Уверенные шаги человека, который не собирается прятаться и который точно знает, к чему стремится.

У Шатова мелькнула слабая надежда, что пришел тот, кто назначал свидание, но надежде выпала недолгая жизнь.

– Где этот козел? – спросил голос в коридоре.

– Где-то тут, – ответил другой голос.

– Глянь по комнатам, а я двинусь к лестнице.

Загремела пустая жестянка, что-то треснуло, с шорохом осело.

– Ты там осторожно, а то дом развалится.

– Принесло его сюда, урода, – пожаловался голос.

– Это ты ему сейчас сам все расскажешь, – хмыкнули в ответ.

Голоса звучали гулко, и каждый звук был слышен, отчетливо. Вот кто-то прошел по куску кровельного железа. Почти возле самого поворота к лестнице.

– Слышь, Мирон, – окликнул тот, что остался возле входа, – я двину наверх, а ты бегом проскочи коридор до конца и тоже поднимайся, по центральной. Усек?

– Усек, только ты тут сам бегай. Ноги можно на фиг поломать, – ответил Мирон.

– Поумничай еще! Я бабки так поделю, что потом…

– Я тебе поделю, – огрызнулся Мирон, но битый кирпич стал поскрипывать гораздо чаще.

Вот что значит материальная заинтересованность, помимо воли оценил Шатов. Раньше это называлось коэффициентом участия.

Только теперь ленивому Мирону осталось пройти всего пару метров, чтобы увидеть Шатова. А после этого…

Бесшумно подняться на второй этаж не получится, посему стоит постараться подняться просто быстрее. Шатов шагнул. Скрип. Еще шаг – шорох.

– Васек! – крикнул Мирон почти радостно, – он на второй этаж прется!

Не оглядываясь Шатов побежал наверх, молясь про себя, чтобы не поскользнуться и чтобы не провалилась лестница к чертовой матери. Непонятно, что именно собирались с ним делать Мирон и Васек, но убиться, упав с высоты пяти метров, также не хотелось.

– Стой, козел! – крикнул сзади Мирон.

Ага, сейчас, сейчас все брошу… Шатов чудом удержался на ногах, когда одна ступенька развалилась под ним. Ступню зажало, и Шатов испугался, что не сможет освободиться. Рванулся. Нормально. Несколько оставшихся ступенек он перемахнул одним прыжком, вылетел в коридор.

На лестнице чем-то грохотал Мирон. Васек… Что-то давно не подавал голоса Васек, не к добру. Шатов оглянулся налево, в сторону второй лестнице. Васек молчал, но времени зря не тратил. Он был уже в коридоре.

Шатов, не раздумывая, вбежал в комнату. И замер. Как он мог забыть, что это действительно был пересыльный пункт. Окна второго этажа были тщательно забраны решетками, сильно поржавевшими, но еще крепкими.

– Привет, – сказал Васек, остановившись на пороге комнаты, – хватит, побегал.

На полу не было ничего, чтобы могло стать оружием. Даже кирпичей на полу не было. Шатов попятился к окну.

Влип. Вот так жалко и нелепо попался. Как же они его вычислили, сволочи? Как он их проморгал?

– Что вам нужно? – выдавил из себя Шатов, понимая, что сейчас от него уже ничего не зависит.

Разве что крикнуть в окно, чтобы его бежали спасать. Только окно выходит в захламленный и поросший лопухами двор.

– Нам от тебя ничего не нужно, – улыбнулся Васек.

– А, вот он, сука… – отодвинув приятеля, в комнату ввалился Мирон.

Сердце у Шатова колотилось. Вот и все. Вот и наступил момент истины. Сейчас все станет понятно…

Прорваться? Шатов в юности занимался регби и понимал, что обежать обоих, или тем более, прорваться сквозь них, шансов у него нет. Абсолютно.

– Кто вас послал…

– А тебе какое дело? – осведомился Мирон.

Он немного расслабился, увидев, что жертва не собирается сопротивляться, а пытается вступить в переговоры. Сам он явно не был сторонником болтовни.

Шатов несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять сердцебиение.

– Не плачь, милый, – Мирон приблизился, чуть смещаясь в сторону, чтобы не пересекать дорогу Ваську.

Тот молчал, на лице играли желваки. Этот тоже разговаривать не собирался.

До них оставалось метра три, когда Шатов рванулся с места. К Мирону. Тот отреагировать не успел, толчок двумя руками в грудь застал его врасплох. Лучше было бы опрокинуть его в сторону, на Васька, но времени на всякие там подсечки и броски не было.

Шатов побежал. К двери. А там просто нужно не упасть на лестнице, проскочить по коридору…

В спину ударило будто молотом. Шатов почувствовал, что теряет равновесие, попытался удержаться на ногах, но следующий удар свалил его на пол. Лицом в пыль.

Шатов не успел ни сгруппироваться, ни перекатиться. Он ударился животом и грудью, дыхание пресеклось.

Полыхнуло болью в боку, еще раз. Ногами… Его бьют ногами. Нужно подтянуть колени к животу и прикрыть локтем бок. Еще удар.

Глубокий вдох, на губах вкус пыли, а выдох… Выдох из Шатова выбил очередной удар. В глазах потемнело. Только билась мысль – прикрыться, прикрыться.

Чьи-то пальцы вцепились в волосы и рванули голову вверх.

– Ах ты, сволочь! Ты на кого это попер…

Это Мирон обиделся, вяло подумал Шатов. Все тело было словно чужое, будто резиновое и совершенно не желало подчиняться.

Шатова перевернули. Солнечный свет из окна бил в глаза, поэтому обоих быков Шатов видел как темные силуэты где-то далеко вверху. Только голоса… Только голоса он еще различал, когда пробивались они сквозь шум в ушах.

– … молчишь, сука… чишь… – и удар, снова ногой, в грудь.

И шум крови в голове, и удары сердца. Сердце дробно стучало, словно взбесившийся метроном.

– … бегать… урод… решу…

И снова удар.

И снова вспышка боли, и снова тело пытается свернуться, сжаться в комок. И снова его настигает удар.

Тело согнул приступ кашля. Шатов лежал на боку, пытаясь прокашляться и унять боль, и заставить свое тело вздохнуть, хоть еще раз, хоть немного…

К нему кто-то наклонился. Мирон? Васек? Он уже даже голосов не мог отличить. Его снова перевернули на спину, чье-то лицо приблизилось к нему.

Сволочи, прошептал Шатов.

– Что? – спросило лицо.

– Сволочи, – Шатов повторил громче, так ему, во всяком случае, показалось.

Взгляд ни как не фокусировался, вместо лица размытое пятно.

Сволочи, думаете все? Думаете, конец Шатову? Он еще сможет, он еще…

Удар вышел скользящим, Шатов даже не сжал кулак. Он ударил изо всех сил, но не его вина была в том, что сил на большее не было. Растопыренными пальцами. В лицо.

И стон боли, и ругань, и новые удары.

Его голову снова приподняли за волосы, дважды ударили об пол затылком.

– Ублюдки, – Шатову удалось выдавить на этот из себя слова достаточно громко и внятно.

Наказания не последовало. Кто-то встряхнул его голову. Пощечина.

Шатов застонал и попытался уклониться от следующей. Тщетно.

– Слышишь меня? Слышишь?

– Ублюдки…

– Слышишь?

– Слышу…

– Тебе просили передать, чтобы ты понял… Не лезь не в свое дело… Ты понял?

– Передать… – прошептал Шатов.

– Ты понял?

– Понял, – он действительно понял, ему просили передать, а потом… – а что?…

– Чтобы ты понял, что полез не в то дело! Ты понял…

– Я понял, – уже осмысленно ответил Шатов, – а потом что?

– Потом…

Его подхватили подмышки, оттащили к стене и посадили, прислонив спиной. Шатов застонал.

– Потом сказали, чтобы мы привели тебя в чувство. Это обязательно. Чтобы ты оклемался немного. Ты оклемался.

Шатов попытался поднять руку, чтобы ощупать тело, но она не подчинилась.

– Ты все ясно понимаешь, козел? – это к разговору подключился Мирон. – Ясно?

– Понимаю, ясно, – сказал Шатов.

В голове действительно немного прояснилось. Настолько, чтобы увидеть и комнату, и лица обоих приятелей, загорелое, с родинкой на щеке, Васька, бледное, со ссадиной на щеке – Мирона.

Это он когда упал, ссадину получил, удовлетворенно подумал Шатов. Слабое утешение, но все-таки.

Васек легко присел на корточки:

– Ты все понимаешь, все видишь. Так?

– Да, я в твердом уме и крепкой памяти, – ответил Шатов.

Неужели это все? Неужели экзекуция закончилась? Просто попинали и все. И хватит. Он и так запомнит на всю жизнь – не лезь в чужие дела. Он запомнит.

– Я запомню…

– А вот это – не важно. Ты должен был оклематься, чтобы понять…

– Я понял…

– Нет, ты не понял… Тебя сейчас будут мочить, братан, – сказал Мирон, – и так мочить, чтобы ты до последней минуты помнил, за что умираешь. Понял?

Ленивым жестом Мирон достал из кармана нож, нажал на кнопку.

– Продезинфицировать? – по слогам спросил Мирон. Он, похоже, специально выучил это сложное слово, чтобы задать этот вопрос и увидеть, как расширяются от испуга глаза жертвы. Этого козла, который заставил их пробегать целый день, а потом даже умудрился сбить с ног его, Мирона.

– Можно было бы, конечно, ткнуть тебя в сердце, но ты бы слишком быстро умер. Чик – и готово. Я тебе горло перережу, медленно перережу, а потом юшка медленно вытечет из тебя…

– Не тяни, – бросил Васек.

– Успеем, – засмеялся Мирон.

– Не тя… – Васек оборвал фразу на полуслове и упал. Навзничь, как подрубленное дерево.

– Ты чего? – Мирон обернулся, и выражение его лица изменилось.

Что-то он там такое увидел, что-то неприятное и страшное.

– Ты что делаешь, сука? – вскричал Мирон, вскакивая с корточек и взмахивая ножом.

Его горло вдруг будто взорвалось. Из шеи, под затылком, вырвались красные брызги, и красный фонтан выплеснулся из дырки, появившейся вдруг на кадыке.

Мирон взмахнул руками, нож описал дугу и полетел куда-то в глубину комнаты. Тело Мирона упало, голова подпрыгнула, ударившись затылком об пол, повернулась вправо, лицом к Шатову, и он увидел, как гаснут глаза Мирона.

Изо рта потекла кровь.

Шатов поискал глазами Васька.

Неподвижен. Мертв.

– Евгений Сергеевич?

Шатов не сразу сообразил, что его назвали по имени.

– Евгений Сергеевич!

– Что?

– Вы можете встать?

– Встать?

По лицу Мирона прошла судорога, и оно застыло.

– Нам нужно торопиться, Евгений Сергеевич. Вставайте.

Это его просят встать. Шатов кивнул. Оперся на руку, встал на колени. Потом встал на ноги.

– Могу! – сказал Шатов громко.

– Пойдемте.

Шатов обернулся на голос. Мужчина средних лет. Крепкий. В светлых брюках и белой рубашке. В левой руке – небольшой кейс, в правой…

Пистолет. И с глушителем. Шатов снова кивнул – правильно. Он ведь не слышал выстрелов. И никто не слышал. Все прошло тихо.

– Как вас зовут? – спросил Шатов.

– Какая разница? – спокойно спросил в ответ незнакомец, пряча пистолет в кейс.

– Я ни куда не пойду, пока вы не скажете, как вас зовут, – упрямо потребовал Шатов.

– Если нас застанут здесь…

– Как вас зовут?

Незнакомец покачал головой:

– Арсений Ильич. Пойдемте.

Шатов осторожно сделал первый шаг. Оперся о стену.

– Проблемы? – спросил Арсений Ильич.

– Все нормально.

Потом стало немного легче. Шатов, не оборачиваясь, вышел из комнаты, спустился на первый этаж, без посторонней помощи вышел во двор.

– Минутку.

– Что?

– Подождите минутку, вам нужно немного привести себя в порядок, – Арсений Ильич извлек из кейса плоскую флягу, – подставляйте руки, я вам солью.

Стараясь не делать резких движений, Шатов аккуратно сполоснул руки, потер лицо.

– Вытряхните одежду, – подсказал Арсений Ильич.

– Ее только что вытряхивали, – прошептал Шатов.

– И тем не менее.

Медленно Шатов отряхнул брюки, рубашку. Застонал, зацепив ушибленное место.

– Более-менее, – удовлетворенно кивнул Арсений Ильич, – теперь между сараями на соседнюю улицу, пожалуйста. Дойдете?

– Дойду, – уже увереннее сказал Шатов.

…За городом машина прибавила скорости. Арсений Ильич несколько раз искоса посмотрел на Шатова, но тот на это внимания не обратил. Или не заметил. Шатов вообще был словно во сне – деревья проносящиеся за окном, редкие встречные машины – все это было словно в другом мире, словно было отгорожено от сознания Шатова невидимой преградой.

Шатов все видел, все понимал, несколько раз внятно ответил на какие-то вопросы своего спасителя, но не смог бы, даже если бы захотел, вспомнить, что его спрашивал Арсений Ильич, и что он, Евгений Шатов, на эти вопросы отвечал.

Сознание словно остекленело, было прозрачным, ясным, но совершенно неподвижным. Все что Шатов видел, слышал или ощущал, не проникало в глубину, а с легким шорохом скользило по поверхности и исчезало.

Только боль…

Шатов осторожно изменил позу в кресле. Боль отозвалась немедленно, охотно надавила куда-то на печень и остро укусила ребра справа. И при вздохе отозвалась где-то в груди. Сильно. Запершило, перехватывая дыхание, и Шатов, не удержавшись, закашлялся, раззадоривая боль все сильнее.

Прижав руки к груди, скрючившись на сидении, Шатов пытался унять кашель и хоть как-то погасить приступ боли, которая, словно пожар, захватывала теперь все новые уголки его тела.

Как больно!

Как его избили!

Его избили?

Прозрачная преграда в мозгу со звоном лопнула, разом освобождая его сознание и его память.

Засыпанный битым кирпичом коридор, гудящий сквозняком дом, удары, солнечный блик на лезвии ножа…

Его хотели убить… Слабая, словно отдаленное воспоминание, мысль вдруг полыхнула, сжигая и вышвыривая из мозга Шатова все другие мысли.

Его! Хотели! Убить!

Запоздалый ужас стянул кожу на лице. Шатов почувствовал, как начинают судорожно кривиться губы. Он должен был умереть… Там, в полуразрушенном, захламленном доме он должен был сейчас лежать мертвым, с перерезанным горлом, в луже собственной крови… Лежать до тех пор, пока кто-нибудь…

Его нашли бы не сразу – никто не шляется, рискуя свернуть шею на осыпающихся ступенях. И жара…

– Остановите машину, – выдавил из себя Шатов.

– Что? – не оборачиваясь, спросил Арсений Ильич.

– Машину остановите! – выкрикнул Шатов, – Машину…

Он должен был лежать мертвым… Сейчас, сию минуту он был бы уже не живым… Шатов открыл дверцу, вывалился наружу, упал на колени.

Уже не обращая внимания на режущую боль в груди, Шатов глубоко дышал, запрокинув голову. Дышал тяжело, со всхлипом, словно рыдая.

Но он не плакал. Глаза словно высохли и превратились в камни. Он мог думать только об одном – он мог умереть. Он мог умереть. Он мог умереть. Он…

Шатов ударил себя по лицу. Очнись!

Он мог умереть…

Очнись! И снова пощечина самому себе. Ты жив! Ты жив, козел, несмотря ни на что! Это не ты, это они умерли там на втором этаже, в пыли и удушливой духоте. Они, эти двое, которые хотели тебя убить…

Ты жив!

Шатов засмеялся. Вначале тихо, потом все громче. Смех и боль бурлили в теле Шатова, вытесняя все, кроме мысли о том, что он жив. Жив.

Хохот согнул тело Шатова. Хохот и боль швырнули его лицом в пожухлую придорожную траву. Шатов перевернулся на спину и прижал руки к лицу. Он жив, а они умерли.

Пуля разорвала горло тому, который держал в руках нож. Мирону, вспомнил Шатов, его звали Мироном. Его так звал Васек, который умер на мгновение раньше своего приятеля. Умер и остался лежать кучей дряни на развороченном полу.

А он жив! Жив!

– Все?

Шатов услышал вопрос, но внимания на него не обратил. Куда важнее было сейчас дышать, чувствовать спиной колкость травы, и даже боль, пульсирующая в теле, была куда важнее, чем все вопросы, вместе взятые.

– Пришли в себя? – вопрос прозвучал громче, и что-то коснулось плеча Шатова.

Шатов с трудом оторвал руки от лица.

– Я спрашиваю – вы уже пришли в себя? Истерика закончилась? – Арсений Ильич с брезгливым выражением лица посмотрел на лежащего Шатова, потом оглянулся на дорогу. – Вы хотите, чтобы кто-нибудь сердобольный поинтересовался у вас, чем это вы тут занимаетесь? Или чтобы кто-то сердобольный, но осторожный, поведал о нашей с вами мизансцене ближайшему милиционеру?

Смех прекратился. Разом. Шатов сел, не удержался и застонал. Ушел только хохот, боль осталась, безраздельно хозяйничая в теле.

– Помочь встать? – осведомился Арсений Ильич.

– Не нужно, я сам, – Шатов осторожно оперся о землю руками, подтянул ногу, перенес вес на нее, вздрогнул от нового росчерка боли и встал.

– В машину, – приказал Арсений Ильич.

– Я вас не поблагодарил… – пробормотал Шатов.

– Еще успеете, – пообещал Арсений Ильич, – и отработаете многократно. Садитесь, поехали.

Шатов сел в машину. Потер лицо. Замер. Потом аккуратно, сантиметр за сантиметром ощупал свое лицо.

– Что-то не так? – спросил Арсений Ильич.

Шатов молча повернул к себе зеркало заднего вида.

– Увидели что-то новое? – снова спросил Арсений Ильич.

– Лицо… – пробормотал Шатов.

– Не то лицо?

– То. Нет повреждений…

– Что вы говорите? Вот подонки! А где перелом челюсти? Где заплывший глаз? Где расплющенный нос или, на худой конец, разорванная губа?

Шатов вернул зеркало в исходное положение.

Лицо было чистым, без синяков и царапин.

Когда-то давно, еще в девятом классе, Шатов нарвался в темноте на сакраментальный вопрос «Закурить не найдется?». Его били, свалив на землю, били ногами, и ему пришлось почти две недели сидеть дома, чтобы не демонстрировать людям своего вспухшего пятнистого лица и размозженных губ. Очень трудно, избивая лежащего ногами, отказать себе в небольшом удовольствии пнуть несколько раз в лицо.

– Они ни разу не ударили в лицо, – сказал Шатов, глядя перед собой.

– Наверное, я им помешал. Извините.

– Когда вы появились, они уже меня не били. Они собирались перерезать мне… – запоздалый спазм подкатился к горлу.

Шатов сглотнул слюну.

– Вы грустите по этому поводу?

– Просто странно, – Шатов повернул голову влево, к водителю, – у меня профессиональная привычка обращать внимание на странности.

– Кстати, о привычках, – Арсений Ильич мельком глянул в глаза Шатову, – вам не кажется, что эта ваша привычка чуть не отправила вас на тот свет?

Шатов промолчал.

– Вы очень красноречиво молчите, – оценил Арсений Ильич, – мне в вашем молчании даже почудилось нечто вроде – отстань, не суй свой нос в чужие дела. Это даже невежливо. И молчание ваше невежливо. В конце концов, я по вашей милости принял на свою душу грех двойного убийства.

– Извините, – пробормотал Шатов.

– Не извиняю. Я вам уже говорил, что имею к вам небескорыстный интерес. Я хочу получить выгоду.

– Деньги?

– Вас точно не били по голове? – Арсений Ильич хмыкнул, – Лучше помолчите немного, пока мы не приедем на место.

– Куда?

– На место. Уже недалеко, – машина притормозила, сворачивая на заросшую травой и лопухами лесную дорогу.

Шатов внешне безучастно наблюдал за тем, как машина очень медленно и осторожно преодолела какую-то канаву поперек дороги. Здесь мало ездят. И выглядит все безжизненно и запущенно. И за рулем сидит человек, которого Шатов видит впервые в жизни и который, тем не менее, зачем-то не только спасает жизнь Шатову, но и убивает двух человек при этом.

Таких альтруистов на свете не бывает. Не бывает. Они просто не могут существовать. Они должны вымирать, так рискуя из-за совершенно посторонних людей.

Машина остановилась.

Арсений Ильич переклонился назад, взял с заднего сидения свой кейс.

У него там пистолет, мелькнула мысль, так и не ставшая панической. Хотя место очень подходило для того, чтобы вывести Евгения Шатова из машины, поставить его на краю болота и пустить ему в затылок пулю. Из пистолета с глушителем.

И даже вон та пичуга на ветке возле самых камышей не испугается. Хотя, тело, падая в воду, наделает много шуму, так что птичка все равно испугается и улетит. И это могло бы стать единственной эпитафией…

Арсений Ильич достал из кейса пистолет, чуть помедлил, оглянувшись на Шатова. Тот спокойно выдержал взгляд. Не нужно было его сюда везти, чтобы убивать. Достаточно было только не вмешиваться там, в доме.

– У меня к вам просьба, Евгений Сергеевич, – с легкой усмешкой произнес Арсений Ильич, – возьмите, пожалуйста, это орудие преступления.

Шатов сидел неподвижно.

– Аккуратно возьмите, чтобы не осталось ваших драгоценных отпечатков, и бросьте, пожалуйста, его в болото.

Шатов протянул руку.

– У вас есть носовой платок? – осведомился Арсений Ильич.

– Да.

– Тогда лучше возьмите пистолет платком.

– Зачем?

– Вы хорошо знакомы с криминалистикой?

– Не слишком.

– Тогда вы не в курсе, сохраняются ли в воде отпечатки пальцев на металле.

– А что, остаются?

– Это не важно, важно то, что вы могли совершить поступок, последствий которого вы себе не представляете. А вдруг вам не повезет, и пистолет упадет на сухое? Или на поваленное дерево? Болото маленькое, но очень топкое. Вы не сможете добраться на его середину и повторить попытку, – Арсений Ильич качнул пистолет, держа его за скобу на сгибе мизинца, – возьмите аккуратно платочком и выбросьте в воду. Не нужно даже далеко от берега. Тут трясины метров шесть, я мерил.

Шатов достал из кармана брюк платок. Застонал – ребро ему, похоже, все-таки сломали. Принял пистолет.

От оружия пахло смазкой и порохом.

Болото маленькое, топкий круг метров сорок в диаметре, поросший травой и камышом. Тусклая, заляпанная ряской поверхность была в нескольких местах проткнута стволами мертвых деревьев. Несколько поросших мхом древесных туш драконами тянулись из болота на берег.

Шатов передернул плечами, хотя было душно и влажно. Звенели комары. Несколько их ударилось в лицо Шатова.

Пистолет звонко булькнул, запустив по болоту круги. Шатов оглянулся на птичку. Сидит. Такой звук ее не испугал.

– Поехали, – окликнул Шатова Арсений Ильич.

– Сейчас, – Шатов запрокинул голову.

Небо было видно в круглый промежуток между дубов. По выгоревшему до стального цвета небу ползли не торопясь бледные облака. Шатову показалось, что это в небе отражается болото. Потом вдруг пришла мысль, что это он смотрит со дна этого самого болота, пытаясь рассмотреть, что там, за зеркалом…

– У нас мало времени, – напомнил Арсений Ильич.

Шатов сел в машину и молчал до тех пор, пока через полчаса петляния между деревьев она не остановилась возле небольшого двухэтажного дома.

– Приехали? – спросил Шатов.

– Да, выходите, – Арсений Ильич вышел из машины, не запирая салон, легко поднялся по деревянным ступеням крыльца, открыл замок. – Чувствовать себя как дома не предлагаю. Располагаться поудобнее – тоже.

– Вы свой кейс забыли, – автоматически напомнил Шатов.

– Ничего, никто его не тронет. Здесь очень глухие места. До ближайшего населенного пункта, деревни Хвостовка, более десяти километров. Но дороги к Хвостовке здесь нет – болота. Если честно, то я здесь за последние пять лет не видел ни одной живой души. Не стесняйтесь, проходите.

Дом стоял на взгорке, от него до деревьев было метров двадцать. Шатов осмотрелся. Провода. Из леса к дому тянулись провода. Перед домом не было колодца. Может быть, он за домом или неподалеку в лесу.

Да какая, собственно, разница?

Шатов поднялся на крыльцо. Возле самого порога остановился, спустился вниз и внимательнее посмотрел на окна.

Стекла отливали сизым, рамы были металлическими. Похоже, что в такой глухомани хозяин все же не поленился поставить пуленепробиваемые стекла. И двери…

Шатов снова поднялся на крыльцо и присмотрелся к двери. Бронированная. У богатых свои причуды.

Почти весь первый этаж занимало нечто вроде зала, с камином, низким диваном и тяжелым на вид столом посредине. На стене висели головы дикого кабана и лося. И несколько ружей.

Как в кино, поморщился Шатов, охотничий домик миллионера. В правом дальнем углу была винтовая деревянная лестница, слева – дверь.

Арсений Ильич расположился в кресле за обеденным столом.

– Прошу, – широким жестом он указал на диван, – уже успели осмотреться?

– Немного, – коротко ответил Шатов, усаживаясь на диван, слишком низкий и слишком мягкий для того, чтобы быть удобным.

– Ваше впечатление о хозяине?

– У меня очень болит… – Шатов осекся, – у меня болит все тело.

– Кроме лица! – напомнил хозяин.

– Зато дико болит голова.

– Сегодня магнитные бури, – сочувственно кивнул Арсений Ильич, – но мы сюда приехали не для того, чтобы это обсуждать.

– А для чего же?

– Я привез вас для того, чтобы иметь возможность на время спасти вам жизнь. Благодарностей, напоминаю, не нужно.

– А еще вы хотели получить от меня какую-то выгоду, – Шатов поморщился, массируя затылок. – А почему на время?

– Хороший вопрос, – Арсений Ильич откинулся на спинку кресла, – очень хороший, но немного несвоевременный. Я обязательно на него отвечу, но чуть позже. Вы постарайтесь сейчас напрячься и построить свои вопросы правильно. Представьте себе, что вы берете у меня интервью…

– Представьте себе, что это вы у меня берете. Подсказать что именно?

– Вот видите, – Арсений Ильич удовлетворенно улыбнулся, – еще недавно я спас вам жизнь, вы даже изволили по этому поводу впасть в истерику возле трассы. Вы даже, Евгений Сергеевич, порывались меня благодарить… И вот теперь – неприкрытое хамство. Отсюда я делаю вывод, что совершенно правильно просчитал ваш характер и намеченный мною план наших взаимоотношений – единственно верный.

– Вы можете строить какие угодно планы, но если вы считаете, что теперь я ваш раб навеки… – голова болела все сильнее, и Шатов с трудом сдерживался, чтобы не застонать. – Дайте воды!

– Не дам.

Шатов несколько удивленно взглянул на хозяина дома:

– У вас что, нет воды?

– Для вас – нет.

Лицо Арсения Ильича окаменело, глаза словно растворились в глазницах. Шевелились только губы – темное пульсирующее пятно на бледном лице.

– Вы еще не совсем поняли свое положение и наши взаимоотношения, – Арсений Ильич чуть наклонился к столу, – я вам объясню.

– А если я не стану вас слушать?

– А у вас нет выбора, – в тон Шатову ответил хозяин. – Если вы не будете выполнять моих приказов…

– Приказов?

– Именно приказов. Приказов, Евгений Сергеевич. Если вы не будете выполнять моих приказов, – повторил Арсений Ильич, – вы умрете меньше чем через двенадцать часов. Я не уверен, что это будет перерезанное горло, но смерть наступит обязательно. И не самая легкая. Вы разозлили господина Васильева только своим покушением на его благосостояние, а теперь вы еще и убили двух его наемных работников.

– Вы…

– Нет, милый господин Шатов, этих двух красавцев убили именно вы. Это за вами они гонялись целый день. Это вас они искали в редакции так настойчиво, что сломали челюсть охраннику. Максу, кажется? – Арсений Ильич погрозил пальцем, – Вы не испытываете угрызений совести по этому поводу? Вы ведь подставили бедного Макса. Он ведь вас пытался прикрыть.

– Я…

– Вы. Теперь, когда тела будут обнаружены, заказчику станет понятно, что вы гораздо опаснее, чем ему казалось, и вас начнут искать гораздо активнее. А сумма вознаграждения за ваше… гм-м… устранение, будет увеличена. И, кстати, молитесь, чтобы никто не догадался после обнаружения трупов выяснять, зачем это они вас искали в редакции газеты «Новости». Как вы это объясните в правоохранительных органах?

– Я скажу…

– Вы скажете, что это я убил тех двоих? И что? Вам поверят? Может быть, ко мне даже приедут сюда. И зададут, очень вежливо, несколько вопросов. И все. У меня не было повода убивать тех двоих. А у вас – был. И еще какой! Вы боролись за свою жизнь.

Шатов встал с дивана.

– Сядьте, – приказал Арсений Ильич.

Шатов медленно двинулся к выходу.

– Я сказал – сядьте. Я могу вас спасти.

Спасти, подумал Шатов, его может спасти этот странный человек, ведущий себя так, будто все действительно находиться у него в руках. Он слишком спокоен. И слишком уверен.

– У меня есть средства заставить Васильева прекратить погоню за вами при условии, естественно, что вы прекратите под него копать. Садитесь на диван.

Шатов помедлил.

– Садитесь, – повысил голос Арсений Ильич, – вы и так уже стоили мне и денег и усилий.

Шатов вернулся в кресло.

– Вы, Евгений Сергеевич, наверняка задаете себе вопрос, кто именно этот неприятный тип, затащивший вас в эту глухомань. Задаете?

– Да… – тихо ответил Шатов.

– Не слышу.

– Да, – громче сказал Шатов.

– Не слышу!

– Да, да, задаю я этот идиотский вопрос и все другие идиотские вопросы, которые вы хотите от меня услышать. Кто он, зачем меня спас, чего тянет жилы сейчас, что ему от меня нужно… Я что-то забыл?

– В общем – все точно. Круг очерчен верно, – Арсений Ильич похлопал ладонью по столу. – Я, пожалуй, отвечу на них. Пожалуй…

Арсений Ильич встал из-за стола и прошелся по комнате. Шатов не провожал его взглядом, глядя неподвижно в глаза чучела дикого кабана. Он слышал только легкие шаги, скрип половиц, голос. И пытался понять то, что говорит этот голос.

– Я очень любопытный человек. Кто-то, заработав немного денег, пускается в загул, кто-то втягивается в бизнес и не может думать ни о чем, кроме процесса. Некоторые отправляются путешествовать или даже эмигрируют… У меня другое хобби… – Арсений Ильич вернулся к столу, – я собираю информацию.

– Шантаж? – непроизвольно вырвалось у Шатова.

Это действительно многое объяснило бы. Очень многое. И то, как Арсений Ильич узнал о Васильеве, и то, как смог…

– Нет, не шантаж. Причем здесь это? Это неинтересно, хотя иногда полезно. Я рассматриваю всех вас… – Арсений Ильич сделал паузу, будто ожидая вопроса, но не дождался и продолжил свой монолог, – как обитателей джунглей. Банально?

– Что банально? – не понял Шатов.

– Сравнение с джунглями – банально?

– Более чем.

– И, тем не менее, точно. Джунгли. Экваториальный лес, если хотите, мангровые заросли. Тайга. И в этих дебрях копошится жизнь. Какая угодно – ползающая, летающая, прыгающая – любая. Одно общее – все жрут. Все хотят захапать как можно больше и слопать ближнего своего. Ухватить зазевавшегося и похрустеть его косточками в укромном уголке.

А если у кого не хватит сил сломать позвоночник жертве в одиночку, тот сбивается в стаи. А у кого не хватает сил или ума удержаться в стае, тот будет ползать вокруг трупа, чтобы отщипнуть немного мертвечинки.

– Можно ближе к делу? – не выдержал Шатов.

– А это и так – максимально близко к делу. Ближе не бывает. Пока вы все живете столь увлекательной жизнью, пытаясь сделать для себя исключение в законе джунглей, я наблюдаю за вами. Отслеживаю пути миграции, выявляю лежбища и берлоги. Определяю охотничьи угодья. Некоторых особей я помечаю, делаю контрольными. И более подробно выясняю их взаимоотношения с окружающими.

– Зоолог…

– Можно сказать и так.

– Скоро выпустите энциклопедию? «Жизнь людей»?

– Нет, – с каким-то сожалением сказал Арсений Ильич, – эта информация только для меня. Я испытываю удовольствие не от того, что информацию использую. Мне приятно обладать ею. Знать, куда ползет этот или другой гад, и кого переваривает этот удав.

– Нет желания насаживать на булавочку? – ехидно спросил Шатов.

Арсений Ильич быстро взглянул на него, лицо не дрогнуло, только чуть искривились губы:

– Нет. И чучела делать из них тоже нет ни малейшего желания. Эти двое сегодня… Они угрожали тому животному, которое я решил приручить. Сделать своей гончей. Вы хотите быть гончей?

– Нет, не хочу. И не буду.

– По первой позиции – может быть. Может быть, вы действительно не хотите бить моей гончей, но будете. Будете. У вас уже не получиться тихонько шнырять среди трупов и лакомиться выпавшим из пасти более крупных хищников. На вас уже обратили внимание. И вам либо придется менять место жительства, либо прибиваться к новому хозяину, либо подыхать… Уважаемый Евгений Сергеевич, – после небольшой паузы добавил Арсений Ильич. – Не нужно сейчас взбрыкивать и демонстрировать свою независимость.

Шатов кивнул.

В конце концов, ничто не мешает ему просто дослушать все сказанное и поступить так, как захочет сам Шатов. Что бы там ни говорил этот зоолог.

– Не волнуйтесь, – сказал Шатов, – я вас перебивать не буду.

– Зверек решил принюхаться, – засмеялся Арсений Ильич.

– Называйте это как хотите.

– Спасибо за разрешение. Так вот, я смог так наладить свою систему, что информация поступает ко мне бесперебойно, а большинство животных, информацию для меня выкапывающих, даже не подозревают, на кого работают. А недавно я сделал открытие… Знаете, какое?

– Не знаю.

– Мне вдруг стало интересно заставить обитателей этих джунглей подчиняться не своим инстинктам, а моей воле. Что скажете?

– Ничего. Я слушаю.

– Не рычите, любезный, – Арсений Ильич произнес это серьезно, с нажимом.

Шатов собрался было ответить, но сдержался.

– Возможно, я себе льщу, но на сегодняшний день я самый информированный человек в городе. Я знаю о его обитателях такое, что любого другого могло бы свести с ума или отправить в могилу. Все это у меня запротоколировано, снабжено бирочками и фотографиями. Я знал все, – Арсений Ильич сделал паузу.

Шатов вначале кивнул, молча. Потом насторожился и обернулся к Арсению Ильичу:

– Знали? В прошедшем времени? Как же это вы так?

– Да вот так! В моем заповеднике вдруг произошло нечто такое, чего я не смог понять и объяснить…

– И одна бирочка осталась без применения.

– Нет, это на кое-что у меня не нашлось бирочки. Обидно. Меня только коллекционер может понять, тот, кто собрал, наконец, полную коллекцию и вдруг обнаружил, что просто не может себе представить куда именно, к какому разделу отнести новое поступление. Тут поневоле начинаешь чувствовать себя профаном. А это, согласитесь, не самое лучшее ощущение.

– И вы решили обратиться к профессионалу…

– Это к вам, что ли?

– А разве нет?

Арсений Ильич дернул щекой, словно сгоняя с лица комара:

– Вы не смогли утаить даже статью о дрожжевом заводе. Какой вы профессионал? Максимум, что вы можете сделать, это распутать след. И только в том случае, когда вас предварительно ткнут в него носом.

– Тогда почему же я?

– Не обязательно вы. Мне нужен был человек, имеющий связи в органах внутренних дел, но не милиционер. Одинокий, но контактный. Нуждающийся в защите, но не полный дебил. Ну, и еще много разных критериев. Вы оказались первым, кто набрал нужное количество баллов и пришел в необходимое состояние. И я могу вас заставить раскопать нужную мне информацию.

– Вы в этом твердо уверены? – Шатов лихорадочно пытался все это время найти выход, дыру в тех логических построениях, которые воздвигал вокруг него Арсений Ильич, но пока что-то не получалось.

Оставалось только создавать видимость уверенности в себе.

– Я в этом совершенно уверен. У меня для вас есть и кнут и пряник. А это срабатывало всегда. Вам с чего начать изложение, с кнута или пряника?

– С пряника.

– Пряник громадный. Просто гигантский. Если вы выполняете мое задание, то вас оставляют в покое. Честно. Я вам уже это говорил и могу поклясться. Послушная гончая вернется к себе в будку живой и почти невредимой.

– Непослушная?

– Не вернется вообще. В этом заключается кнут. Но не только в этом. Кнут в моем восприятии – это не средство запугивания или наказания. Это средство ускорения. Так вот, условия вашей работы будут следующими – вы получаете от меня задание. Я даже не буду ограничивать время, за которое вы его обязаны выполнить. Решайте сами. У вас, кстати, отпуск на сколько дней?

– Две недели.

– Я думаю, что вам лучше всего будет уложиться именно в эти две недели. Иначе возникнут трудности на работе. Но, опять-таки, я не подгоняю. Просто вам придется одновременно искать, то, что прикажу я и прятаться от людей Васильева. С вашего хвоста я его сниму только после того, как все разузнаете. И не раньше.

Шатов задумался.

Арсений Ильич ставит его в жесткие рамки. В очень жесткие рамки. Либо он успеет, либо нет.

– Подождите, как же это я смогу перемещаться по городу, если в любой момент меня могут достать…

– Это ваши проблемы. Если вы решите все мои вопросы за один день – на следующий день вы уже будете в безопасности.

– А если меня найдут раньше?

– А это уже полностью зависит от вас. Я вмешиваться не стану. Хватит. В конце концов, мне не к спеху. Не сможете вы – сможет кто-то другой. Если бы вы знали, сколько разной живности сейчас просто жаждет нарваться на неприятности, из которых только я смогу их выручить. Можете быть либо быстрым и живым, либо… Вы сами понимаете. Кстати, если вы будете слишком пассивны в своих поисках, я могу вас сдать сам, лично. Еще и заработать на этом. Понятно?

– Понятно.

Ему все было понятно. Его держали за горло, и все выглядело так, как будто он не имеет другого выхода, кроме как с лаем броситься по команде «Апорт».

Выходило, что прикажи сейчас Арсений Ильич Шатову вцепиться в чье-то горло, Шатов обязан щелкнуть зубами на чьих-нибудь хрящах. Выход… Найти выход.

Шатов медленно поднял взгляд с пола к лицу Арсения Ильича. Выход…

Хозяин дома словно угадал мысли Шатова:

– Не стоит. Вы сейчас не в лучшей форме. А я свою регулярно поддерживаю. И даже если предположить, что вы просто сбежите не выполнив приказа, то где и сколько вы будете прятаться? Месяц, два… У вас не такие связи, чтобы купить новые документы на новом месте. По причине безденежья вам не светит заграница. И поверьте мне, вас все равно найдут. И убьют. А я вам даю шанс. Вполне реальный.

– Вы меня уговариваете? – тяжело спросил Шатов.

– Никогда. Унижаться до уговоров… Я вам объясняю. И предупреждаю. А потом прикажу.

Он может приказать, понимал Шатов, он может приказать, И Шатову придется выбирать не между гордостью и унижением, а между жизнью и смертью. Очень простой расчет. У него есть шанс выполнить задание, каким бы тяжелым оно ни было, и остаться живым, если…

– А где гарантия, что вы не обманете? Что у вас и вправду есть возможность меня отмазать? Я принесу вам в зубах, помахивая хвостом, то, что вы ищете, а вы вместо этого…

– А никаких гарантий. Совершенно никаких гарантий. Вы должны просто довериться… Стоп, не довериться, а просто выполнять команду, – Арсений Ильич говорил это неприятным голосом.

Он старается оскорбить меня как можно сильнее, подумал Шатов, чтобы не оставалось никаких иллюзий. И чтобы я твердо знал свое место. Гончей. Буду хорошим и послушным – буду жить.

– А вы не боитесь перегнуть палку? – Шатов проговорил это, глядя на свои руки.

Пальцы на руках дрожали, и Шатов не знал от чего: от страха или от ярости. Конечно, он сам виноват, что попал в такое дерьмо. Никто, кроме него. Сейчас нужно просто понять, что важнее всего. Что?

Выжить. Сейчас важнее всего выжить, и эта сволочь… Шатов искоса глянул на Арсения Ильича. Эта сволочь дает ему шанс. Мизерный. Дешевый шанс. Но все-таки реальный. Это потом можно будет разбираться, кто именно так его подставил. Шеф, главный редактор – они свое получат. Потом, а сейчас…

– Я не боюсь перегнуть палку, – сказал, помолчав, Арсений Ильич, – в отношении вас – не боюсь. Потому что вы такое животное, что начнете драться за жизнь только тогда, когда вас окончательно прижмут к стене. И особенно вы эффективны, когда разозлитесь. Вы ведь разозлились?

– Мы разозлились, – ровным голосом сказал Шатов, – мы очень разозлились.

Арсений Ильич засмеялся, смешком коротким, будто отрыжка. Словно насытился уже тем, что Шатов дошел до предела. Сытно пообедал.

– Можно уже переходить к заданию, – угрюмо напомнил Шатов, – ткнуть меня носом в след.

– Не нужно иронизировать, – Арсений Ильич встал с кресла и прошел к буфету, стоявшему у стены, между двумя окнами.

Дверца буфета открылась со скрипом. Потом закрылась. Арсений Ильич подошел к Шатову и протянул ему книгу.

– Библия? Я должен разобраться в том, кто убил Авеля?

– Каин. А вы должны разобраться в другом, – Арсений Ильич отобрал и открыл книгу, достал листок бумаги, лежавший между страниц. – Это список.

– Вижу, – Шатов взял листок.

Восемь строчек, напечатанных на лазерном принтере. Фамилии, имя-отчество, год рождения. Шесть мужчин и две женщины. Ничего особенного. Шатов перечитал список еще раз. Ничего выдающегося и никого знакомого.

– Номер третий и четвертый – муж и жена? – спросил Шатов.

– Муж и жена, – подтвердил Арсений Ильич.

– И что прикажете делать с этим списком?

– Эти восемь человек, – Арсений Ильич заговорил лекторским тоном и стал прохаживаться по комнате, – погибли. Так или иначе. Вернее, семь человек погибли, а один – умер.

– За один день?

– Нет, что за глупости? За один день! – Арсений Ильич даже остановился от такого возмутительного предположения. – Эти восемь смертей произошли в течение трех последних месяцев. Сейчас у нас август. Номер первый, Андрей Мазаев, погиб в автомобильной катастрофе в ночь с третьего на четвертое мая. Номер восьмой, Александр Фроленков, покончил с собой неделю назад, пятого августа. Остальные шесть, как вы понимаете, покинули этот мир в промежутке между четвертым мая и пятого августа этого года. Три убийства, два самоубийства, два несчастных случая и смерть от естественных причин.

Арсений Ильич замолчал, продолжая мерить комнату шагами, от холодного камина до стены с ружьями и обратно. Половицы поскрипывали, но не как обычно скрипят рассохшиеся полы, недовольно и визгливо, а как-то многозначительно и немного задумчиво. Скрип, скрип, скрип… Пауза, когда Арсений Ильич проходит по ковру, брошенному посреди комнаты, снова – скрип, скрип, скрип… Поворот.

– Еще раз спрашиваю, что мне со всем этим делать?

– Вам нужно выяснить, что общего между этими смертями. Вот и все, – Арсений Ильич остановился перед Шатовым, – Вот и все.

– И для того, чтобы узнать это, вы затеяли всю эту сложную комбинацию?

– Надо же с чего-то начинать. Почему не с этого, и почему не с вас? – Арсений Ильич улыбнулся, потом, словно спохватившись, посмотрел на часы, – О, вам пора, любезнейший. Вам нужно торопиться.

Шатов автоматически взглянул на свои часы – девятнадцать ноль-ноль:

– Куда именно мне нужно торопиться?

– На электричку.

– Вы не сможете меня подбросить до города?

– Извините – нет. Отныне мы с вами будем встречаться только тогда, когда я назначу встречу.

– Вы рискуете не успеть… – предупредил Шатов.

– Это в чем?

– Предположим, что я узнаю что-нибудь интересное, а меня прижмут парни Васильева? И я не успею вас предупредить?

– Как-то вы спокойно говорите о такой неприятной возможности, – сухо заметил Арсений Ильич.

– Начинаю привыкать.

– Не стоит, привычка обычно губит человека. Вы можете привыкнуть лезть не в свои дела… Хотя, к этому вы уже привыкли и начинаете расхлебывать проблемы. Мне придется смириться с такой возможностью, потерять свою гончую в самый последний момент.

Шатов скрипнул зубами.

– Кроме этого, вы будете оставлять на столе квартиры записи того, что делали за день, писать, так сказать, отчеты. И если с вами что-нибудь случится… – Арсений Ильич развел руками, – я смогу стартовать уже не с нуля.

– Если не секрет, кто следующий на очереди? За мной? – Шатов встал с дивана и потянулся.

– Это не ваше дело, – быстро ответил Арсений Ильич, – не ваше дело.

– Как скажите, – согласился Шатов, – а то, что моя квартира может быть под наблюдением, это мое дело?

– Ваше.

– И как же я смогу оставлять на столе отчеты? В квартире, которая под наблюдением?

– А вы и не будете оставлять отчеты в квартире под наблюдением. И, кстати, жить там вы тоже не будете, – Арсений Ильич вынул из кармана связку ключей и бросил Шатову.

Бросил резко, в лицо, но Шатов отреагировать успел. Связка больно ударила в ладонь. Шатов подбросил ключи на руке:

– Это от чего?

– Это от квартиры…

– Где деньги лежат, – подхватил Шатов.

– И деньги тоже. В квартире вас будет ждать некоторая сумма на расходы, но за ее трату вы также должны будете отчитаться.

– В письменном виде, – усмехнулся устало Шатов.

– В письменном, – подтвердил Арсений Ильич, – если меня отчет не удовлетворит – вы мне эти деньги вернете. Прежде чем я вас сниму с крючка. Особо покутить не рассчитывайте. Хотя, если будет необходимо, с деньгами не церемоньтесь.

– Адрес.

– Да, проспект Индустрии, дом девяносто три, квартира двадцать. Это пятиэтажный дом, однокомнатная квартира на втором этаже. Если спросят соседи – вы ее сняли на месяц у Гольдмана Исаака Яковлевича. Запомните?

– Гольдман Исак Яковлевич, на месяц, проспект Индустрии девяносто три, двадцатая квартира, на втором этаже.

– Хорошо. О мелочах поговорим на дворе, – Арсений Ильич открыл входную дверь и жестом пригласил Шатова на крыльцо.

Тени от деревьев косо лежали на траве, опирались о машину. «Волга», наконец обратил внимание на машину Шатов, двадцать первая.

Арсений Ильич открыл багажник, извлек ведро и старую брезентовую штормовку:

– Это вам.

Шатов взял штормовку, взвесил на руке:

– Зачем?

– А что вы делали в лесу? – поинтересовался Арсений Ильич.

– И что я делал в лесу?

– Вы собирали грибы.

Шатов заглянул в ведро и обнаружил там десятка полтора белых грибов.

– Вам не кажется, что вы немного переигрываете? – поинтересовался Шатов.

– Не кажется. Я не хочу, чтобы вы выделялись в толпе пассажиров электрички. Можно было бы, конечно, дать вам пару ведер и рюкзак с помидорами, но на огородника вы похожи еще меньше, чем на грибника. Берите и идите, вам еще нужно пройти около десяти километров до железной дороги. Полустанок «Триста первый километр».

– А ближе чего-нибудь нет?

– Боитесь перетрудиться?

– Боюсь заблудиться.

Арсений Ильич задержал на секунду дыхание, потом выдохнул, демонстрируя раздумья:

– Можно и ближе. По вот этой тропинке километра три-четыре до просеки. Там направо и еще через пару километров будет трасса. Там есть шанс сесть на попутку.

– Вы не возражаете?

– Нет. Думаю, что здесь вас пока еще не ищут.

– Я пошел?

– Еще одно, – Арсений Ильич остановил Шатова жестом, – на связке, которую я вам дал – три ключа. Два больших – от двери. Третий – от почтового ящика. Он справа от входа на первом этаже. Всякий раз, заходя в подъезд, вы вначале открываете почтовый ящик…

– В ожидании писем от вас?

– И по этой причине тоже. Кроме этого, в ящике, на стене, вы увидите небольшой светодиод. Если он не светится – все нормально. Если горит – немедленно уходите из дома, в квартиру кто-то проник.

– Я ведь тоже буду туда проникать, – напомнил Шатов.

– Только вы каждый раз будете нажимать кнопку на бра, висящем в прихожей. Пришли – нажали. Уходите – снова нажали. Только не спутайте. Не выключатель на бра, а кнопку, точно под абажуром. Запомните?

– Кнопка под абажуром, светодиод, почтовый ящик, квартира двадцать, второй этаж дома девяносто три на проспекте Индустрии, – терпеливо повторил Шатов, подхватил ведро и двинулся по указанной тропинке, не оборачиваясь.

– До свидания, – крикнул ему вдогонку Арсений Ильич.

Шатов не удержался от соблазна. Молча поднял над головой правую руку, сжатую в кулак и медленно разогнул средний палец.

Глава 3

Нужно выбираться. В лесу темнеет быстро. Очень хотелось зашвырнуть ведро куда подальше, но пришлось себя сдержать. Это все нервы. Все нервы и вибрация психики. И это ведро, и пахнущая сыростью штормовка – все это ерунда. Так, мелочи. Вряд ли Арсений действительно так уж заботится о его маскировке. Просто он еще раз хотел продемонстрировать…

Да какое ему дело до того, что хотел продемонстрировать этот прыщ!

Джунгли, мангровые заросли! Животные, копошащиеся под его микроскопом! Он может называть Шатова как угодно. Он может себя именовать как ему заблагорассудится. Это его право. Все это только мишура. Словесная мишура. Все корчат из себя бог знает что, пытаются завернуться в словеса, как в подарочную бумагу, и преподнести себя миру как нечто уникальное и ценное.

Арсений ловит кайф от того, что много знает о жрущих и копошащихся? Дрочит на свои папки с компроматом или на клавиатуру своего компьютера? Или у него просто нет аппетита, пока он вместо аперитива не примет историю о чьем-нибудь грешке или не подклеит в свой альбом чью-нибудь смерть.

Люди умудряются получать удовольствие от самых странных и необычных вещей и поступков. На то они и люди.

Здесь важно не это. Нужно отбросить все лишнее, отвлекающее внимание и эмоциональное. И оставить только то, что действительно значимо и важно.

Шатова наняли на работу. И предложили гонорар. И это главное. Гонорар очень высок. Очень-очень высок. И работа рискованная. Только и всего.

Нужно не психовать, а просто сделать то, что умеешь хорошо делать. Напрячься, плюнуть на эмоции…

Только помнить, что в любую секунду из толпы или из темноты может вдруг появиться некто, и твоя жизнь, Жека, вдруг прервется. Как уже могла прерваться. Как прервалась у тех двоих в доме.

Он назвал меня животным? Гончей? Ну и что? Он просто произнес вслух то, что наверняка думали другие, предлагающие деньги за мелкую услугу. Упомянуть в статье кафе? Не разносить в фельетоне чиновника? Да он же неоднократно делал это, делал и не чувствовал себя ни животным, ни продажным. Это бизнес.

И сейчас он получил новое задание. Его наняли, чтобы выяснить, что именно общего в восьми никак внешне друг с другом не связанных смертях. Три убийства, два самоубийства, два несчастных случая и одна смерть от естественных причин. Последний в списке Александр Фроленков, если не ошибаюсь.

Всего неделю назад он покончил жизнь самоубийством.

Шатов остановился, вынул из кармана список. Номер восемь. На момент смерти было Александру Игнатьевичу Фроленкову двадцать два года. Замечательно.

Самоубийство в двадцать два года, это круто. И это одновременно пошло. Из-за несчастной любви, из-за долгов. Обкурился, в конце концов, и перестал обращать внимание на земное притяжение. Отчего люди не летают? Или как там у классика? И хрясь головой об асфальт.

Придется начинать с него. С этого летчика.

Шатов снова сунул листок бумаги в карман, прошел несколько метров и остановился. Отчего это он решил, что Фроленков выбросился в окно? А почему не повесился? Почему не утопился? Поаккуратнее нужно с воображением. Так можно не выполнить задания и умереть. Ведь пообещал Арсений сдать Шатова, если что. И такое обещание он выполнит наверняка.

… К дому девяносто три Шатов попал к десяти. К двадцати двум. Во дворе между пятиэтажками народу не было. Шатов оглянулся по сторонам. Это понемногу становится у него привычкой – оглядываться по сторонам. Нужно проследить, чтобы это не выглядело слишком подозрительно. Нужно научить себя оглядываться осторожно, мельком, а не вести себя как идиот из плохого боевика.

Светодиод не горел.

Замки открылись легко, Шатов вошел в прихожую и нащупал справа от двери бра. Включил. Потом наклонился, отыскал взглядом под абажуром кнопку, крохотную, неприметную. Нажал.

Обряд выполнен. Теперь можно и осмотреться.

Прямо дверь на кухню, вправо – в комнату, налево, видимо, туалет совмещенный с ванной комнатой.

Шатов постоял нерешительно. Обнаружил на полке под вешалкой стоптанные серые от времени шлепанцы. Усмехнулся, снял туфли и надел тапочки. Повесил на крючок штормовку.

Сейчас нужно принять душ и надеть что-нибудь чистое, подумал Шатов и сплюнул, сообразив, что никакой одежды и чистого сменного белья у него с собой нет. Как и еды.

Дверь в комнату открылась бесшумно, от легкого толчка. Выключатель должен быть где-то слева от двери. Шатов пошарил по стене рукой на уровне своего плеча. Потом ниже.

Зажглась люстра.

– М-да, – протянул Шатов, рассматривая комнату, – это не Рио-де-Жанейро.

Посреди комнаты стояла кровать. Старая металлическая кровать с провисшей сеткой и никелированными шариками по краям спинок. Возле окна, задернутого плотными шторами находились белый стол из какого-то допотопного кухонного гарнитура и родственный ему табурет.

На кровати был матрац, подушка в дырявой наволочке и армейское одеяло с тремя полосками поперек.

Жухлые обои, засиженная мухами люстра на три изогнутых плафона, из которых светился только один, да и тот свечей на сорок, не больше.

– Это не Рио-де-Жанейро, – повторил Шатов, – это значительно хуже.

Хотя, чего именно он ожидал? Апартаментов?

Оставив кухню на потом, Шатов вошел в ванную.

Тусклая, когда-то белая плитка, унитаз в метре от чугунной ванны, зеркало над умывальником и газовая колонка. На полке под зеркалом – кусок самого дешевого туалетного мыла, зубная щетка в граненом стакане и тюбик отечественной зубной пасты.

Шатов огляделся и обнаружил рулончик туалетной бумаги. Он ожидал чего-нибудь вроде драной газеты на гвозде.

Зато вода из крана текла. И на крючке возле ванны имелось простенькое вафельное полотенце, с каким-то странным рыжим иероглифом в углу. На газовой колонке нашелся коробок спичек. Шатов открыл кран над ванной, зажег газовую горелку.

Давненько он не принимал горячего душа. Есть в старых домах свои преимущества.

Шатов мылся долго, несколько раз намыливал голову, тщательно терся обнаруженной на краю ванны мочалкой. Тщательно терся в тех местах, где не было повреждений и синяков. Двигаться было больно.

А ему еще предстоит спать.

Хотя сможет ли он сегодня уснуть – это большой вопрос. Очень большой вопрос. Шатов автоматически перекрыл кран, но спохватился вовремя, закрыл еще и кран на колонке. Не хватало спалить колонку.

Одеваться в пропотевшее Шатову не хотелось, поэтому, вытершись, он прошел на кухню нагишом. И там обстановка не поражала обилием.

Кухонный стол, сушка для посуды, снова один табурет, чашка, вилка, ложка, глубокая и мелкая тарелки. Черпак с обломленной почти у самого основания ручкой.

На печке стоял чайник, сковорода и небольшая кастрюля.

В углу дребезжал холодильник. Старый «ЗИЛ» с облупившейся краской на дверце и боках. На гвозде над холодильником весела связка сушек.

Шатов усмехнулся.

У Арсения странное чувство юмора, хотя в последовательности ему не откажешь. Только самое необходимое. Чтобы жизнь вдруг не понравилась его гончей.

Хотя… Шатов распахнул дверцу холодильника. Консервы. Слава богу, не собачьи. Килька в томате. Килька в томате. Шатов присел перед холодильником. Двадцать пять банок кильки в томате, десять банок фасоли, две пачки маргарина и, как в насмешку, бутылка шампанского.

– Гадом буду, – громко сказал Шатов, закрывая холодильник, – что в доме нет ни консервного ножа, ни вообще чего-то режущего.

Словно в ответ из ванной подал голос телефон, оставленный в брюках.

– Да!

– Добрались нормально?

– Вашими молитвами, – Шатов постарался обильно сдобрить свой ответ сарказмом.

– Это хорошо. Кстати, консервный нож лежит в ящике кухонного стола. Там же соль, сахар и спички.

– Премного вам благодарен, – снова съязвил Шатов, а Арсений Ильич снова проигнорировал его интонации.

– Зарядное устройство для мобильного телефона лежит под подушкой на кровати. Не забудьте подзарядить телефон.

– Хорошо.

– Вы уже в кладовую заглядывали? – поинтересовался Арсений Ильич. – Еще нет?

– В кладовую? – Шатов огляделся и увидел дверцу небольшой кладовой. – А что я там не видел?

– Посмотрите.

В узкое пространство кладовой были втиснуты две сумки, в который Шатов сразу узнал свои.

– После вашего поспешного ухода из дому, я позволил себе заехать и привезти вам вещи. Утюг там же, в кладовке, под сумками. Нашли?

Шатов выматерился.

– Не нужно так нервничать, вам ведь все равно пришлось бы что-то придумывать с одеждой.

– Ужасно вам признателен.

– Не стоит благодарностей. Постарайтесь отдохнуть. Надеюсь, у вас завтра будет много работы.

Шатов не успел ничего ответить, Арсений Ильич отключился.

Какая сволочь! Какая сволочь. Шатов вытащил из кладовой сумки, расстегнул на них молнии. Рубашки и брюки были втиснуты в сумки вперемешку с носками и бельем.

Скотина.

Там же была чистая простыня. Шатов извлек ее и отправился застилать постель.

Все это ерунда. Ерунда. Нужно сосредоточиться на главном.

Шатов чуть не уронил зарядное устройство на пол, вовремя успел его подхватить, подключил к телефону и воткнул в розетку.

Блин.

На полу, возле батареи, лежал потертый плюшевый коврик. На таких обычно спят собаки средних размеров. Там же стояла миска из тусклого алюминия. А на миске, рассыпанные веером, лежали деньги.

Шатов осторожно, чтобы не опрокинуться навзничь, сел на край кровати. Арсений явно переигрывал в своем желании унизить и оскорбить. Слишком нарочито было все, произошедшее сегодня. Слишком старался Арсений в выборе оскорблений и режиссировании унизительных ситуаций. В результате у Шатова в душе не было ни миллиграмма благодарности к человеку, спасшему, как бы там ни было, ему сегодня жизнь.

Ни миллиграмма, ни миллиметра. Только холодная ненависть и желание поскорее покончить с этой нелепой и страшной ситуацией. Выжить. Просто взять и выжить. Если для этого нужно ползать на брюхе – пожалуйста. Нужно жрать дерьмо – с удовольствием. Мы, если задуматься, делаем это регулярно с куда меньшими целями.

Сейчас нужно просто уснуть, а завтра… Утро вечера мудренее. Шатова эта присказка обычно раздражала своей неправильностью. Не потому, что с утра может болеть голова или еще чего. Мудреный – значит сложный, непонятный, запутанный. Радоваться утренней запутанности и сложности может только человек, склонный к мазохизму. Это к вопросу о загадочной славянской душе.

Нужно просто поспать, чтобы перечеркнуть все сегодняшние неувязки и стрессы. И утром начать жить заново. Древние утверждали, что сон – это маленькая смерть. Посему, проснувшись, мы начинаем жить заново. Все наши грехи списываются. У нас появляется шанс.

Итак, спать.

Шатов встал с кровати, подошел к выключателю на стене и замер. Спать не хотелось совершенно. То есть напрочь. Не хотел его организм уходить в маленькую смерть. Его еще не оставило предчувствие смерти большой, окончательной.

Так он может заполучить боязнь одиночества и манию преследования. И страх темноты. Шатов попытался себя заставить выключить свет и с ужасом понял, что не может. Не получается у него простое действие – передвинуть кусочек пластмассы из одного положения в другое.

Словно он приставил к виску пистолет и теперь пытается собрать в себе силы нажать на спусковой крючок. Он просто не может остаться один на один с собой и своими страхами.

Шатов убрал руку от выключателя.

Вот когда начались настоящие унижения. Арсений с его оскорблениями – просто ребенок. Он никогда не сможет заставить Шатова так ненавидеть себя самого, как это делает элементарная трусость.

Нет, он… А что он? Что, собственно, нет? Не можешь спать в темноте – ложись спать при свете. Шатов подошел к кровати. А если ему страшно просто закрыть глаза? Если ему точно известно, что в темноте к нему придут Васек и Мирон, чтобы закончить свое дело? Просто лежать и пялиться в потолок, отгоняя мысли и воспоминания.

Лучше уж заняться чем-нибудь.

Не физической работой, не отжиманиями на полу или глажением одежды. Нужно подумать. Настроиться на завтра. Прикинуть, где может быть нужная информация.

Прежде чем он найдет нечто, объединяющее все эти смерти, он должен найти всю информацию об этих смертях. На этот момент у него есть только список из восьми фамилий и информация о характере смерти двоих. Некто Мазаев погиб в автокатастрофе, а Фроленков наложил на себя руки.

Шатов сел на холодный табурет возле стола. Выдвинул ящик и обнаружил там запечатанную пачку писчей бумаги на пятьсот листов, набор фломастеров, ручки, кнопки, скрепки, клей, скотч и ножницы. И еще массу всякого канцелярского хлама. Тут Арсений Ильич не экономил. Тут он словно демонстрировал Шатову свою заинтересованность.

Шатов распечатал пачку бумаги, достал фломастеры.

Андрей Павлович Мазаев, сорок три года, автокатастрофа.

Александр Игнатьевич Фроленков, двадцать два года, самоубийство.

Егор Исаевич Чупин, пятьдесят лет.

Татьяна Игоревна Воеводина, тридцать лет.

Борис Валериевич Шпигель, двадцать восемь лет.

Надежда Борисовна Шпигель, двадцать девять лет.

Константин Аркадьевич Башкиров, тридцать четыре года.

Николай Станиславович Каневецкий, сорок семь лет.

Скудная информация. До предела скудная. Эта сволочь могла дать и более полную информацию. Не может быть, чтобы он сам, всеведущий и всезнающий Арсений Ильич не раскопал хотя бы адреса. И еще причины смерти.

Как там у нас, еще раз вспомнил Шатов, три убийства, два самоубийства, два несчастных случая и смерть от естественных причин. Интересно, кстати, какие причины можно считать естественными? И для кого?

Обожрался? Утонул в ванной? В ванной – несчастный случай. Перепил?

Или для уголовника естественным является нарваться на пулю? Тогда два гада на втором этаже заброшенной пятиэтажки, умерли самой естественной смертью.

И кто из списка умер какой смертью?

Убийства нужно искать в ментовских сводках, там же самоубийства и несчастные случаи. А смерть от естественных причин… Естественного покойника можно вычислить методом исключения.

Значит, завтра Шатову выпадает дальняя дорога в казенный дом за сводками. И как него посмотрят в Центре общественных связей областного управления министерства внутренних дел, если он попросит информацию за три последних месяца? Они и за последнюю неделю стараются информацию не давать.

Регулярность получения сводок стоит Шатову нервов и регулярных подарков мальчикам и девочкам из ЦОСа. Хранят ли они сводки? И как долго они их хранят?

Слишком много вопросов. Слишком много. У Шатова не так много времени, чтобы делать холостые выстрелы. Если мы не хотим терять времени даром, если мы хотим получить информацию быстро, если мы хотим получить информацию полную и если мы имеем деньги, чтобы за нее заплатить, то нам нужно посетить Васю-некрофила.

Шатов оглянулся на миску с деньгами. Нормально-нормально. Денег хватит. И Арсений Ильич не сможет сказать, что потрачены они впустую. И что самое главное, Васю можно дергать в любое время суток.

Никто и никогда не смог застать Васю спящим. Хотя, если быть честным, Васю вообще мало кто видел. Вася несколько последних лет предпочитал не выходить из своей берлоги и не особенно расширять круг своего общения. У него было увлечение, хобби, тайная страсть, которая одновременно была и источником его доходов.

Шатов прикрыл глаза, вспоминая Васин телефон. Последние цифры он всегда путал. Сорок два или двадцать четыре? Если ошибиться, то трубку берет какой-то старик, и в таких случаях Шатову бывало даже неловко. Вася отвечает на звонки только после захода солнца. И чем ближе к полночи, тем больше шансов застать Васю на месте.

Сорок два. Кажется. Шатов несколько раз пытался запомнить точно, но отчего-то постоянно ошибался. Даже пытался придумать какую-то зацепку для памяти. Двадцать четыре – год смерти Ленина. Тогда – двадцать четыре.

Шатов взял телефон в руки. Точно – двадцать четыре. Он должен был запоминать на чем-нибудь смертельном, на том, что считается Васиной сферой интересов.

Двадцать… Шатов хлопнул себя по лбу и стал набирать телефонный номер заново. Сорок два. Ему тогда показалось забавным проявить свои литературные наклонности, и он попытался поставить маячок в памяти из литературы. У Лавренева – роман «Сорок первый», а у Васи будет сорок второй.

Ждать пришлось минуты две, пока Вася соизволил поднять трубку. Это была еще одна привычка Некрофила, еще одна полоса обороны, чтобы отсеять случайные звонки. Только человек знающий мог столько ждать ответа.

– Да?

– Добрый вечер, Вася, – кашлянув, сказал Шатов.

– Это кто?

– Это Шатов, Женя. Помнишь? Газета «Новости».

– Помню. Пожар на бензоколонке, две фотографии и результаты вскрытия, – Вася своих клиентов запоминал не по именам и местам работы, а по выданной им информации.

Шатову полтора месяца назад Вася-некрофил предоставил фотографии двух обгоревших трупов и копию официального заключения паталого-анатома. Шатову это позволило написать неплохую статью о заказном убийстве. Денег, правда, это стоило тоже неплохих.

– Что тебе нужно, Женя Шатов из «Новостей»?

– К тебе подъехать можно?

– А нахрена?

– Есть разговор…

– Консультация – пятерка зеленью. Деньги вперед независимо от результата.

– Подходит.

– Что-то нужно подготовить к твоему приезду?

– Нет. Приеду – все на месте.

Вася положил трубку, не прощаясь. Он не любил лишних разговоров, они Васю раздражали своей бессмысленностью. А прощаться… Некогда.

Можно ехать, удовлетворенно подумал Шатов. Есть очень большая степень вероятности, что уже через несколько часов информация о восьми покойниках на руках у Шатова.

Шатов еще раз посмотрел на часы. Уж полночь близится…

Ехать в мятом или потном? Почти одинаково неприятно. Правда, ночью измятость не так заметна. Особенно если измята твоя одежда. Зато потная… Давным-давно, одноклассник изрек фразу, которую с тех пор Шатов повторял часто, по разным поводам. Когда мы скрыто потеем, то мы явно воняем.

Ехать придется в мятом.

Васе, в общем-то, наплевать.

Вася все равно – Некрофил.

Именно с большой буквы. И никак не от сексопатологической неприятности. Вася просто коллекционировал информацию о всех проявлениях смерти вообще и информацию о смертях в городе, в частности. Фамилии и имена ушедших из жизни, медицинские заключения, милицейские протоколы, приговоры судов, фотографии, описания, карты, схемы.

Существование Васи придавало некий смысл и пользу деятельности городской труповозки и морга. Снимок с места преступления или катастрофы Вася покупал, не скупясь, инкогнито источника хранил свято.

А то, что полученную информацию он потом перепродавал журналистам – коллекционеры обычно обмениваются дубликатами в своих коллекциях.

Шатов оделся. Оглянулся по сторонам. Вроде бы все нормально. Сосало под ложечкой. Очень неприятно, но терпеть можно. И не исключено, что сосет не только от страха, но и от голода.

Он ведь действительно не жрал целый день. Позавтракал… От мысли о еде Шатова замутило. Покойники не едят…

А он…

Не покойник, вслух сказал Шатов. Не покойник. Он жив.

«Пока,» – шепнул кто-то в ухо.

– Хрена вам! – почти выкрикнул Шатов.

Он просто жив. Жив и все тут. И у него есть способ остаться в живых. И руки у него вовсе не дрожат. Шатов глянул на пальцы. Почти не дрожат.

И ладони не потные…

Шатов вытер ладони о брюки. Не потные.

Все, если он останется в этой дурацкой квартире, то точно к утру сойдет с ума.

Он ничего не забыл.

Телефон, деньги, ключ от квартиры. Диктофон, на всякий случай. Шатов взял сумку с вещами, вытряхнул их на кровать. Если Арсений Ильич забыл сунуть вместе со шмотками диктофон – это, кроме всего прочего, докажет, что и он не может предусмотреть всего…

Может.

Шатов щелкнул кнопкой. Кассета в диктофоне была чистая.

Теперь – нажать на кнопочку перед выходом из квартиры. И к Васе.

На первом этаже, возле почтового ящика, Шатов притормозил, помялся секунд пять, но не смог преодолеть соблазна. Светодиод не светился.

Естественно, буркнул про себя Шатов, в квартире никого нет. Все ушли к Некрофилу. Хотя идти к нему довольно далеко. Пешая прогулка может занять не меньше часа.

Шатов вышел на край тротуара.

Жарко, липко, безветренно, противно. Прекрасная летняя ночь. Слева с воем пронесся припоздавший троллейбус.

Кто-то из них сильно торопится, водитель домой или троллейбус в стойло. В такое позднее время лучше быть либо дома в постели, либо в веселой компании. А не слоняться по темному городу или стоять на обочине в ожидании попутки, такси и несчастного случая…

Шатов попятился от дороги. Тряхнул головой. Не нужно так психовать. Издалека показались огни.

Легковушка. Иномарка. Не слишком крутая. Можно голосовать.

И «тойота», серое пошарпаное корыто с правым рулем, подчинилась первому взмаху руки.

– Добрый вечер, – сказал водителю Шатов.

– Вечер добрый, – ответил водитель, – далеко путь держим?

– Павловка, сразу за Центром досуга.

– Поехали, – водитель подождал, пока Шатов сядет на переднее сидение, тихо тронул машину с места, – дверцей посильнее, замок заедает.

Шатов хмыкнул и хлопнул дверцей сильнее.

– Что смешного? – поинтересовался водитель.

– Сегодня днем ваш коллега мне за дверцу выволочку устроил.

– Бывает. Ему днем работать. А мне – ночью.

– В смысле? – не понял Шатов.

– Мой металлолом днем никто останавливать не станет. Ночью – это, худо-бедно, иномарка. Днем – ужас и кошмар. Кстати, очень торопимся?

– Это что-то меняет?

– Обязательно, – засмеялся водитель, – едем через центр или по Клыковской, там ментов меньше обычно. Очень торопимся?

– Торопимся, но не очень, – ответил Шатов.

В свет фар попало несколько женских фигур. Одна взмахнула рукой.

Водитель чуть притормозил, и когда дама наклонилась к окошку, молча показал ей фигу. С улицы долетел мат, а водитель удовлетворенно засмеялся и пропел тонким неприятным голосом:

– Мужчина, не хотите удовольствия? Шалавы, блин.

– Могла бы и камнем запустить, – сказал Шатов.

– Могла, – согласился водитель, – потому что на дворе беспредел. Нету порядка. Как животные все. Свиньи, суки, кобели, падальщики…

Его голос стал злым. О наболевшем мужик заговорил. О жгучем…

Шатов передернул плечами. Нечто подобное он уже слышал сегодня. От Арсения Ильича. Звери, лес, падальщики. Только вот себя оба выступающих как-то выделяли из общей массы. У Арсения Ильича спросить как-то не получилось.

– А кто тогда мы? – спросил, не поворачивая голову, Шатов.

– Мы?

– Вы, я…

– Не знаю, кто вы, а я… – водитель сплюнул в окно, – я пока еще вроде человек.

– Среди скотов?

– Среди скотов. Но чувствую, что скоро завою. Или замычу.

– И что хуже?

– Жить так хуже.

– Нет, что хуже – завыть или замычать? – Шатову вдруг стало интересно, что скажет водитель.

– Когда человеком быть перестал – уже все равно, – бросил водитель, – ты и сам не поймешь, что уже перестал быть человеком. Пока понимаешь, что оскотиниваешься – еще нормально, а когда стало всем доволен – пиши пропало.

Шатов хмыкнул.

– Чего смеешься?

– Ничего. Просто так, – Шатов сказал это примирительным тоном, чувствуя, что водитель начинает закипать, – и, тем не менее, если бы был выбор, то кем бы ты стал – коровой или волком?

Водитель промолчал. Поправил зачем-то зеркало заднего вида, переложил с места на место ручку возле лобового стекла. Шатов молча ждал. Водила скажет. Он очень хочет сказать. Просто ему не очень нравится то, что он хочет сказать. Или он просто не уверен, что его слова одобрит слушатель. Или не хотелось очень уж откровенничать с незнакомцем…

– Помнишь, как прошлой зимой в городе Солдат погулял? – внезапно спросил водитель, не оборачиваясь.

Помнит ли Шатов зимний переполох?

Шатов усмехнулся. Это помнили все, кто пережил ту зиму. Девятнадцатилетний дезертир, перестреляв весь караул, сколотил из всякого хлама банду и два месяца отстреливал всяческих урок, деловых, продажных чиновников и скурвившихся ментов. Газеты тогда были вынуждены сотрудничать с Солдатом, перепечатывая его воззвания, ибо те журналисты, которые сотрудничать отказывались, становились мишенью Солдата и его отморозков.

И в методах борьбы за всеобщее наказание уродов Солдат себя не ограничивал. В дело шла взрывчатка, пули, шантаж и изнасилования. И что тогда поразило Шатова, так это очень вялая реакция властей, и восторженный прием солдатового беспредела обывателем.

Когда в Новогоднюю ночь в «Старухе» Солдата и его людей все-таки кто-то перемочил, хоронили героя со товарищи в другом городе и тайно, дабы не спровоцировать, не дай Бог, народных волнений.

– Так помнишь, или тебя не было тогда в городе? – прервал воспоминания Шатова водитель.

– Был.

– Так вспомни тогда, как все эти суки…– водитель сделал неопределенный жест рукой в воздухе, – как они притихли.

– Шалавы?

– И шалавы тоже. Даже менты и те перестали на трассах доить. Просто царство Божие. Тишь да гладь… А потом снова все вернулось на круги своя, – водитель постучал кулаком правой руки по рулю.

– Не стало угрозы, не стало порядка? – уточнил Шатов.

– А что – нет? – водитель притормозил машину и обернулся к Шатову. – Тебе те шалавы нужны?

– Спасибо, обойдусь.

– Точно. Нормальному мужику они не нужны. Нормальный мужик себе бабу всегда найдет и без денег, – удовлетворенно кивнул водитель.

Себя он явно относил к настоящим мужикам.

– И наркота, я так понимаю, тебе без надобности?

– Хватает водки.

– Во, слышу голос мужика. Еще скажи, тебе все эти казино, стриптизы, крутые магазины… Они тебе нужны? Ты ими пользуешься?

– Нет, не пользуюсь. И денег у меня на них не хватит.

– Не в деньгах дело, – оборвал Шатова водитель, – не только в них. Просто нужно всех этих сук, как в Гражданскую, посадить на баржу, вывести на середину реки…

– На нашей не получится.

– Хрен с нашей вонючкой, на север всех вывезти, в Баренцево море, и утопить на хрен. А в следующей барже – наркоманов. А в следующей… – водитель запнулся на секунду, прикидывая, кем заполнить третью баржу.

– Журналистов продажных, – подсказал Шатов.

– Ага, их, сволочей, – легко согласился водитель, – а в четвертую…

– А в четвертую – водил, которые играют в таксистов и государству налогов не платят, – спокойно предложил Шатов и приготовился к взрыву.

– И водил, которые налоги не платят, а ты как думал? Я что, с жиру бешусь, ночью разных уродов катая? Если такой базар начнется, я работу себе найду, не переживай.

– Сук на баржу сгонять?

– Сук. На баржу. И лично эти, кингстоны, открою, чтобы, значит, топить. А ты что, будешь стоять на берегу и плакать? Или драться за них начнешь?

– Не начну, – вздохнул Шатов, – я буду на третьей барже.

– Где? – не понял водитель.

– На третьей барже, там, где продажные журналисты.

Водитель хмыкнул. Потом еще раз. Потом засмеялся. Машина остановилась. Шатов огляделся.

– Приехали, приехали, – успокоил его водитель, – не переживай.

– Мне так часто советуют не переживать, – Шатов отсчитал деньги и протянул их водителю, – что я, пожалуй, в один прекрасный день возьму и не переживу. Тем более, что светит мне путешествие на Север, в морской круиз.

– Не боись, я тебя аккуратно с баржи выпущу.

– И на том спасибо, – Шатов открыл дверцу, хотел выходить из машины, но замешкался, – и все-таки, коровой или волком?

– Коровой не хочу. Лучше уж волком.

– А охотники?

– Ну и хрен с ними, с охотниками. Корову все равно рано или поздно под нож пустят, на котлеты. А волк… Лучше волком, – водитель протянул Шатову руку, – удачи!

– Спасибо на добром слове.

Шатов постоял на месте, глядя, как «тойота» разворачивается и уезжает.

Волком лучше.

Захотелось завыть.

Волком лучше, считает пролетарий баранки и монтировки. А глас народа – глас Божий. Шатову, правда, выбора не оставили. Человек решил, что быть Шатову гончей.

След, Жека, след. Нюхай…

Глава 4

Шатов покрутил головой. Освещением район обитания Васи городские власти не баловали. Улица освещалась светом из окон и огнями трех киосков, выстроившихся вдоль дороги возле автобусной остановки.

Васина берлога находилась в полуподвале старого, еще сталинской постройки дома в глубине микрорайона. Дом окружало нечто вроде остатков парка, изрядно вырубленного и изгаженного. Шатов прошел, аккуратно ставя ноги и тихо чертыхаясь.

Дверь в подъезде была также старая, высокая, массивная и на давно не смазанных петлях. Еще имела место старая пружина, превращавшая процесс открывания дверей в тяжкий труд, причем достаточно опасный. После того, как дверь нехотя открывалась, она имела привычку стараться пришибить неуклюжего прохожего.

Шатов подошел к Васиной двери, обитой старым дерматином. Особого впечатления дверь не производила, как не выглядела и надежным препятствием, но Шатов знал, что за ней стоит вторая дверь, бронированная. Вася любил работать, не опасаясь помех.

Чтобы Вася открыл дверь, нужно было вначале предупредить его о своем визите по телефону и получить разрешение. Потом дважды нажать на кнопку дверного звонка, выждать паузу и нажать еще трижды. После чего Вася подходил к двери и вступал в переговоры.

Шатов выполнил обряд. За дерматиновой дверью что-то стукнуло, и Васин голос поинтересовался, кого именно в такую пору принес черт.

– Это Шатов.

– Сейчас, – сказал Вася, снова что-то громыхнуло, и дверь открылась, – приперся?

– Да.

– Деньги принес?

– По курсу, – Шатов полез в карман и достал заранее отсчитанную сумму.

– Что нужно? – Вася мельком глянул на деньги, но руку за ними не протянул.

– Я войду? – спросил Шатов.

– Обязательно, – кивнул Вася, – потом.

– Не выпендривайся, Некрофил, – Шатов почувствовал, как в груди начинает что-то шевелиться. Словно начинает вибрировать пружина, готовая вот-вот сорваться. Или лопнуть. – Мы договаривались.

– Договаривались, – лениво согласился Вася, почесав в затылке, – просто ты сейчас двинешься за пивом на сумму в пять баксов, а я тем временем начну шукать.

Шатов сунул деньги обратно в карман, достал список:

– Восемь человек в течение трех месяцев.

– Опаньки, – без интонации сказал Вася.

– Что?

– Иди, милый, за пивом, – Вася сделал ударение на втором слоге, как в песне, и почти пропел, – за пивом, за пивом, за пивом…

Шатов демонстративно сплюнул Васе под ноги и двинулся к выходу.

– Слышь, Шатов! – бесцветным голосом сказал Вася, – там осторожно на улице. Местная сявота совсем оборзела, к серьезным людям лезет.

– Угу, – кивнул, не оборачиваясь, Шатов.

– Пиво – светлое, в бутылках.

– Хорошо.

– В дальнем киоске, с Винни-Пухом.

Встреча прошла в Васином стиле. Вася, похоже, получал удовольствие от того, что мог вывести посетителя из себя. Легко. Но все это Некрофилу прощалось.

Шатову выпало снова пройти через парк, разбудить задремавшего киоскера, получить здоровенную полиэтиленовую сумку с бутылками и вернуться назад, к Васе.

Правда, на последнем этапе Шатов убедился, что Вася довольно точно описал ситуацию в микрорайоне. Сявки действительно оборзели.

Шатов уже почти подошел к дому, как откуда-то из-за деревьев послышался смех. Громкий развязный смех. В три или четыре голоса. Что-то там ребятам показалось смешным.

Спокойно, приказал себе Шатов, это просто смеются пацаны. Лет по пятнадцать – шестнадцать. Им весело. Травят себе анекдоты. Веселятся.

– Слышь, мужик, – тень вынырнула из-за дерева и двинулась навстречу к Шатову, посвечивая огоньком сигареты.

Шатов перехватил сумку в левую руку и несколько раз сжал пальцы правой в кулак, разминая.

Спросят который час, или закурить, автоматически подумал Шатов.

– Мужик! – тень качнулась, и Шатов почувствовал запах. Неприятный сладковатый запах.

Это осложняло обстановку. Веселая компания, ночь, глухое место и травка представляли из себя смесь взрывоопасную.

Шатов остановился и аккуратно поставил сумку на землю. Потер ладони. Неожиданно накатило спокойствие. Даже стало зябко. Все нормально, сказал себе Шатов, все – нормально. Главное – не перебить бутылки с пивом.

– Мужик, одолжи денег, – сказал та тень, которая маячила спереди.

Две… Три тени придвинулись справа.

Если у кого-нибудь их этих красавцев найдется нож, то Шатов вполне может завтра к утру стать частью коллекции Васи-Некрофила. А как будут разочарованы Васильев и Арсений Ильич… Шатов почувствовал, что улыбается.

Да что они сегодня, все с цепи сорвались?

– Мужик, бабки гони, – гнусаво протянул кто-то справа.

– Не тяни, мужик, а то порвется, – сказал тот, что стоял спереди, и все засмеялись.

Один из признаков наркотического опьянения – повышенная смешливость. Им сейчас все смешно. Ткнуть ножом – смешно. А как прикольно полезут кишки из распоротого брюха.

– Давай мужик…

Шатов шагнул вперед.

Пружина в груди наконец лопнула, в ушах зазвенело. Шатов зацепил того красавца, что стоял впереди, за одежду и с силой рванул на себя, выставляя вперед колено.

Хотел в пах, но мальчик оказался невысоким, и колено пришлось в солнечное сплетение. Мальчик всхлипнул.

Справа кто-то невнятно крикнул.

– Чтобы не порвалось, – пробормотал Шатов и ударил еще раз.

Справа что-то мелькнуло. Возле самого лица.

– Драться? – поинтересовался Шатов, чувствуя, что мозг захлестывает багровая ярость. – Драться?

Потом все смазалось. Два или три удара Шатов пропустил, но не обратил на это внимания. Рука скользнула по плечу Шатова, он перехватил ее, вывернул и ударил ею себя по колену, словно ломая хворост.

Хруст и крик. Вопль боли.

Кто-то попытался схватить Шатова сзади, за шею. Удар локтем, вслепую. Горло отпустили.

Снова тень слева, и Шатов, не целясь, ударил кулаком. Туда, где могло быть лицо. Костяшки пальцев больно ударились обо что-то твердое.

Тень не упала. Шатов зацепил ее руками за волосы, рванул книзу и дважды ударил о колено.

Что-то чавкнуло, будто лопнувший помидор.

И тишина.

Шатов прижал руки к лицу. Сердце колотилось где-то в горле, его грохот отдавался в ушах.

Спокойно.

Куда подевались остальные? Или он вырубил всех?

Шатов присел. Один лежит. Второй. А было их четверо…

Сзади послышался хруст веток и невнятный вой. Шатов резко обернулся. Все в порядке. Это отступающие силы противника. Изрядно помятые.

Один из лежащих застонал.

– Курить – вредно! – сказал Шатов. – Очень вредно. От этого потом болит… От этого все что угодно может болеть.

Прогулка закончена, можно просто брать сумку и нести Васе пиво.

Шатов потер лоб.

А ведь он мог сейчас убить. И рука не дрогнула бы. Не повезло ребятам. Не вовремя они сунулись к Шатову. Еще вчера он бы сделал все, чтобы не связываться с четырьмя накурившимися тинейджерами.

Шатов нашарил сумку с бутылками.

Пошли. Все нормально, пошли.

– Пошли! – Шатов понял, что сказал это вслух, и хмыкнул.

День у него сегодня такой.

Снова застонал один из лежащих. Завозился, шурша травой и листьями.

Можно было бы добавить ногой, отстраненно подумал Шатов. Чтобы урок получился немного предметнее. От всей души, с носка, в рожу…

Потом. Сейчас нужно просто идти к Васе. Он, наверное, заждался пива. Сейчас и пойдем. Нужно только немного отдышаться.

Действительно, сявота совсем совесть потеряла.

Шатов подошел к подъезду. Дверь удалось открыть со второй попытки. Когда дверь захлопнулась, Шатов прислонился к ней спиной и закрыл глаза.

Открыл глаза и посмотрел на свой правый кулак. Ссадины кровоточили.

Когда это он дрался последний раз?

Лет пять назад… Нет, в прошлом году, летом, пришлось в баре подписаться за Бореньку. Но там все было немного проще. Выпившие коллеги, решившие объяснить Бореньке Дмитриеву основы журналистской этики. Очень интеллигентная драка до первого нокаута…

Шатов еще раз посмотрел на кулак. После того удара ссадин не было. Рожа Капустина была помягче.

Хорошие воспоминания. Приятные. Набить рожу Капустину всегда приятно. А завязываться с накурившимися идиотами – глупо. И еще глупо расшибать им физиономии о свое колено.

На джинсах имело место пятно совершенно определенного происхождения.

Блин, нужно срочно застирать.

И зашить рубаху…

Шатов судорожно сглотнул. На рубахе, слева, под нагрудным карманом, зиял разрез, сантиметров двадцать в длину. И сквозь него ясно была видна царапина. Просто тонкая красная полоска.

Достали самым кончиком лезвия. Кончиком остро наточенного лезвия.

А он не мог вспомнить, в какой именно момент его ударили ножом. Не заметил.

Комок застрял в горле, и никак не хотел проглатываться.

Шатов подошел к двери, обитой черным дерматином, и дважды нажал на кнопку звонка.

…-Ты козел, Шатов, – не оборачиваясь от компьютера сказал Некрофил.

– Козел, – сразу же согласился Шатов, – где подписаться?

– То, что ты козел, и так всем понятно. Какого черта ты полез в драку? Пыру захотел схлопотать под ребро?

– Не знаю, – честно признался Шатов, – как-то само собой…

– Само собой, – пропел Вася, – само собой. У меня есть знакомый – психоаналитик. Хочешь, познакомлю?

– На хрена?

– А он тебе постарается объяснить, что подсознательная тяга к смерти есть штука опасная, хотя и не всегда смертельная. Забудешь, скажем, отойти с пути трамвая, а он тебя не до смерти переедет. Ножки там по колено оттяпает, ручку одну-другую… А там, глядишь, «скорая» поспеет, и врач дежурный окажется не совсем пьяным и сгоряча тебе жизнь спасет. И будешь ты лежать живой, но некомплектный, со своей нереализованной тягой к самоубийству, – Вася наконец соизволил краем глаза посмотреть на Шатова, сидевшего на диване. – Дать телефончик психоаналитика?

– Обойдусь, – бросил Шатов.

Его начинало колотить. Пальцы дрожали, лицо время от времени словно сводило судорогой. Он боялся, что голос тоже дрожит.

– Они, видите ли, обойдутся! – Вася отхлебнул пиво прямо из бутылки. – Все так, между прочим, говорят. А потом – бац, суицид. Или вот еще, подавишь в себе тягу к самоубийству и начнешь мочить окружающих. Мировая практика просто напичкана такими случаями…

Шатов сжал кулаки и закрыл глаза. «Не тяни, мужик…» Хруст кости… тень, боль в руке, хлюпающий звук удара… А он даже не заметил, что там был нож.

Как бы это выглядело? Что бы он почувствовал? Ему стало бы больно?

Или просто толчок, а потом уже, потом, когда осознало бы рану, пошла боль? Он бы упал сразу или еще стоял бы, пока эти сволочи не свалили его на землю?

Внезапно запекло слева, под грудью. Там, где осталась тонкая красная полоска. Перехватило дыхание. Шатова согнуло вдвое, будто и вправду нож вошел в тело. Огненный клинок.

Раскаленное лезвие легко рассекло грудь и уперлось в сердце. Медленно приблизилось к лихорадочно пульсирующему комку страха. Медленно. Очень медленно. Жар, исходящий от ножа, коснулся сердца. Больно…

От этого жара кровь в сердце стала запекаться.

Умер.

Он умер.

Он умер. Уже дважды. Дважды за один день.

Шатов застонал, прижимая руки к груди.

– Выпей, – Шатов почувствовал в руках кружку.

– Я… – сказал Шатов и поперхнулся.

Больно…

– Выпей, – приказал Васин голос, – легче будет.

Шатов поднес кружку к губам.

– Залпом, так лучше, – подбодрил его Вася.

Залпом. Шатов влил в себя жидкость, не ощущая вкуса. Глоток.

Горло перехватило, дыхание пресеклось.

Словно огонь.

Шатов попытался вздохнуть. Закашлялся.

– Нормально? – поинтересовался Вася.

– Ка… – горло полыхало, Шатов не сразу справился с голосовыми связками, – какого черта…

– Это, брат, особый коктейль. Бодрящий. Чистый спирт с перцем и другими веселыми примесями. Берет за душу?

Шатов помотал головой, пытаясь восстановить дыхание.

– Берет, – засмеялся Вася, – от коктейля вначале умираешь, а потом рождаешься заново.

– Запить… – попросил Шатов, пытаясь стереть слезы с глаз.

– Ни боже мой. Нельзя. Пропадет лечебное действие.

– Сколько я принял? – спросил Шатов.

– Доза стандартная, кружечка в двести граммов.

– Это я сейчас бутылку водки принял?

– Чуть больше, – Вася снова сел за компьютер, – ты пока полежи, болезный, отдохни. А я поработаю.

– Не хочу, – быстро сказал Шатов.

Нельзя спать. Ему нельзя спать. К нему могут прийти эти двое, Васек и Мирон. Шатов тяжело поднялся с дивана:

– У тебя душ есть?

– Есть, по коридору направо.

– Я схожу?

– Давай-давай, только не мешай работать.

В голове начинало шуметь, огонь в горле почти погас и тепло перетек в желудок. Может развезти. Шатов не ел сегодня ничего, кроме яичницы на завтрак.

И пусть развезет. Пусть. Тогда он сможет забыть обо всем. И об Арсении, и о Васильеве. И о том, что в любой момент…

Шатов огляделся. Куда это он собрался? В душ. Кажется, он собрался в душ. Но мыться перехотелось. Он потер глаза.

Это спирт. Бодрящий коктейль. Сердце снова колотилось, но стук его был теперь не барабанный бой страха, а азартный перестук кастаньет. Чудо-эликсир.

На стене коридора, от самой двери висели листы ватмана. Шатов присмотрелся. Фамилии, имена. Даты рождения. И еще даты…

– Что это у тебя в коридоре, Вася? – спросил Шатов, – Список покойников?

– Там у меня стена скорби.

– То бишь? – Шатов вернулся в комнату и снова сел на диван.

Жар из желудка распространился по всему телу. Стало очень покойно и уютно.

– Там на стене список тех, кого я не могу включить в свою коллекцию. Так называемые пропавшие без вести. Ушли и не вернулись.

– До фига их там у тебя!

– До фига. Самое обидное, что большинство из них у меня в другой части коллекции наверняка есть. Среди неопознанных трупов. Но хрен их сопоставишь. Обидно, да?

– Не знаю, – покачал головой Шатов, чувствуя, как начинает заплетаться язык, – я такими делами не занимался.

– Нормальные дела!

– Ну, не знаю… – пробормотал Шатов, – смерть – это такая штука…

– Какая штука? – Вася оторвался от компьютера и вместе с креслом обернулся к Шатову. – Какая?

– Не коллекционная. Смерть – это…

– Смерть – это что? – Вася прищурился.

– Штука интимная, – Шатов облизал губы, – о ней не принято говорить…

– Не принято! – на Васином лице появилась гримаса отвращения. – О ней только и говорят. С каким удовольствием пипл хавает информацию о катастрофах и убийствах! Пальчики оближешь! Ты только дай ему посмотреть на лужу крови и кучку кишок, и пипл затащится, как от дозы наркоты. И тут привыкание почище чем к траве или ширке.

– Фигня, – сказал Шатов.

– Не фигня, милый, не фигня. Если бы фигня, ты бы у меня не покупал за хорошие бабки эти фотки и справочки.

– У меня есть сегодня необходимость, – все плыло перед глазами, Шатов с усилием выталкивал из себя каждое слово.

– Сегодня! Необходимость! А ты ко мне сегодня первый раз пришел? А?

– Сегодня мне очень нужно… – пробормотал Шатов, заваливаясь на бок, – очень нужно…

…И тут же открыл глаза. Васи за столом не было. По экрану монитора скользили какие-то абстрактные фигуры, меняя цвет и очертания. Шатов попытался встать, но сразу же отказался от этой попытки. Тело не хотело выпрямляться. Телу было очень больно. Оно болело все целиком, не размениваясь на ребра и почки. Каждая клеточка тела Шатова стонала и кряхтела.

Очень вредно спать в такой неудобной позе, подумал Шатов. Очень вредно спать в такой неудобной позе после таких чувствительных побоев. И самое обидное, что, как бы тело ни было право в своем нежелании вставать, ему все равно придется вставать. Придется выпрямляться, разгибать затекшие конечности и заставлять избитую плоть снова двигаться.

Особенно плохо справа, там, где оканчиваются нижние ребра. Шатов попытался вздохнуть поглубже, замер, пронзенный болью, и осторожно выдохнул сквозь зубы.

Больно-то как!

Вставать пришлось в несколько приемов. Аккуратно перекатиться на бок, спустить ноги с дивана… Кстати, когда это он умудрился разуться? Потом, прижимая руку к эпицентру самой острой боли, начал осторожно вставать. Осторожно. Еще осторожнее…

Мать твою! Шатов застонал и застонал громко, не сдерживаясь. Как же это он вчера не почувствовал, насколько сильно и качественно его обработали посланцы Васильева.

Кстати, рубаху он тоже вчера умудрился снять. И… Черт, какие красивые, с сильным уклоном в багрянец, у него синяки. Шикарные. Равномерно покрывающие грудь и бока.

А там, в доме, ему показалось, что били не очень долго.

– Шатов, – раздался из-за спины, от двери голос Васи, – ты козел.

– Я… – Шатов обернулся и зашипел от боли, – я уже подтверждал это твое наблюдение. Не оригинально.

– Ты козел, – повторил Вася, проходя мимо Шатова и усаживаясь в свое кресло. – И трепло. Насквозь лживый человек.

– Козел – понятно. А вот трепло и этот… – Шатов садиться на диван не стал, огляделся вокруг, нашел свою рубаху на полу возле дивана и наклонился за ней. Попытался наклониться, взвыл и замер в нелепой позе, в полупоклоне.

– Насквозь лживый человек, – подсказал Вася, прихлебывая из черной керамической чашки.

– По-че-му лживый? – заставил договорить себя Шатов, дотянувшись до рубашки правой рукой и медленно выпрямляясь.

– Ты мне сказал, что в потасовке отделался царапиной. А судя по синякам, на тебе сплясал кавалерийский эскадрон. Не снимая подков.

Шатов, мелко дыша через нос и постанывая, осторожно попытался натянуть на тело рубаху.

– Не мучайся, – сказал Вася, – все равно она порезана.

– Ничего, дойду. По темноте не заметно.

– Ты собираешься у меня сидеть еще почти сутки? – осведомился Некрофил.

– То есть? – Шатов почувствовал в словах Васи подвох, – сколько сейчас?..

– На ваш вопрос о времени – отвечаем, – Вася демонстративно поднес к глазам свои наручные часы, – пятнадцать минут восьмого.

– Я спал?

– Да. Правда, делая перерывы на раздевание. Вначале кроссовки, через полчаса рубаху…

– Так сейчас что, утро? Уже?

– Уже.

Шатов помотал головой. Такое чувство, что он только прикрыл глаза. Не выспался совершенно. Зато боль…

– В чем же мне идти? – Шатов наконец присел на край дивана, продолжая поглаживать ребра.

Некрофил хмыкнул, решительно допил свой кофе и бухнул кружку на стол возле клавиатуры:

– Я мог бы выставить тебя, таким, как ты есть – в синяках и порезанной рубахе. Я мог бы дать тебе ниток и иголку для мелкого ремонта одежды. Но я поступлю благородней, я дам тебе футболку со своего плеча, добавив к своему гонорару всего пять долларов. Можно по курсу. Хотя таким лжецам как ты, во всяком гуманизме следует отказывать.

Вася вытащил из-за компьютера черную футболку и бросил ее на колени Шатову.

– Премного… – пробормотал тот. – Только опять таки, с чего ты взял, что я лжу?.. Лгу. Я и вправду отделался легким испугом. В этой потасовке. В той, которая проистекала возле твоего дома. Но кто тебе сказал, что она была одна у меня вчера? Я что, не могу позволить себе роскоши нескольких драк?

– Можешь, – кивнул Вася, – этого права у тебя никто не отнимет. Интересная жизнь у вас, у журналистов. Побои, нападения… Телефончик психоаналитика дать?

– Засунь его себе знаешь куда?

– Психоаналитика? Кстати, это тебя не те ребята отделали, которые вашему охраннику челюсть сломали?

Шатов вздрогнул и, по-видимому, изменился в лице.

– Они? – повторил свой вопрос Вася.

– Без комментариев.

– Хозяин – барин, – согласился Вася, – у тебя с собой денег много?

Шатов изловчился, закусил губу и натянул через голову футболку.

– Денег, я спрашиваю, много?

– Некорректный вопрос.

– Корректный-корректный, – успокоил Шатова Некрофил, – с тебя по десять долларов с покойничка, плюс пять долларов за футболку… Итого – семьдесят пять баксов.

– Семьдесят пять. Почему семьдесят пять? Восемь трупов…

– Семь.

– Восемь.

– Я предоставляю тебе информацию о семи жмуриках. О Константине Аркадьевиче Башкирове консультация отменяется. Извините, – Вася спокойно улыбнулся, глядя в глаза Шатову.

– Что так?

– Без комментариев. Берешь в урезанном виде? Или играешь в принципиальность?

Шатов полез в карман, вытащил деньги и отсчитал нужную сумму:

– Держи.

– Взаимно, – Вася протянул Шатову семь пластиковых файлов, – читай, наслаждайся.

Шатов встал. Или он привык уже к боли, или она немного отступила, позволяя двигаться более-менее свободно. В некоторых пределах, естественно.

– Я пошел, – сказал Шатов, не подавая Васе руки.

– Не нужно благодарностей, – развел руками Некрофил, – не взыщи, если не оправдал.

– Не взыщу, – пообещал Шатов и двинулся к двери.

– Хочешь совет? – крикнул ему вдогонку Вася.

– Сам иди к аналитику! – отрезал Шатов.

– Я не об этом, хотя и это забывать не стоит.

– Тогда о чем? – Шатов обернулся и, чтобы не потерять равновесия оперся, прислонился к стене плача.

Некрофил остановился на пороге комнаты, почесал в затылке:

– Я тут собираю коллекцию разных странных случаев смерти. Необычных…

– И?

– И это наводит на некоторые философские размышления. Ну, я тебе рассказывал о трахавшейся на вершине горы парочке?

– Ту, в которую ударила молния?

– Именно. Я тебе сейчас еще одну историю расскажу, того же сорта.

– Может, в другой раз?

– Минутку подожди, – почти попросил Вася.

– Минутку, – согласился Шатов.

– Так вот, в зоопарке у слона произошел запор. Конкретный такой. Недельный. И один из обслуги… Или ветеринар – это уже не важно… Вначале дал слону здоровенную дозу слабительного, а потом, видя, что не сразу помогает, решил еще клизму поставить, – Вася сделал паузу.

Шатов подождал немного, потом спросил:

– И что?

– Все. Нашли беднягу через два часа, когда хватились. Нашли мертвого. Хреновая смерть, согласись.

– И что из этого?

– Почти ничего, – Вася снова почесал в затылке, – с моей точки зрения здесь мораль имеется. Не суйся с клизмой туда, где накопилось слишком много дерьма. Задавит.

Помолчали оба.

– Дверь откроешь? – спросил Шатов через минуту.

Некрофил прошел мимо него к двери, заглянул в глазок и загремел замками.

– Пока, – сказал Шатов, выходя из квартиры.

– Пока, – сказал Вася по прозвищу Некрофил и добавил вдогонку, когда Шатов снова стал сражаться с дверной пружиной, – аккуратно там с клизмой.

Глава 5.

Что же ты, Вася, темнишь? Что же ты не договорил, мелкий засранец? И кто же такой этот Башкиров Константин Аркадьевич, на информацию о котором наложено табу? И эта идиотская история о захлебнувшемся дерьмом ветеринаре… Что ты, Вася, имел в виду?

До своей новой квартиры Шатов добрался на такси без приключений. Таксист был к беседам не расположен, двор был пустынен, светодиод в почтовом ящике, мимо которого чуть было не проскочил Шатов, не светился. Все было нормально. Настолько нормально, насколько оно вообще могло быть нормальным в сложившейся ситуации.

Где-то пребывал господин Васильев, уже получивший известие о своих посланцах или еще пребывающий в неведении. Где-то лежали два трупа, которые уже либо нашли либо только собираются найти. Где-то был Арсений Ильич со своей информацией на всех людей в городе, ожидающий известий от Шатова.

Или не ожидающий. У Арсения Ильича как раз самообслуживание. Захочет получить известия от своей гончей – позвонит, чтобы услышать преданный лай. Или скулеж. Скулеж вероятнее.

Шатов набрал ванну горячей воды, разделся и примостил поперек ванны широкую доску. Хорошо.

Горячо, но все равно – хорошо. Шатов аккуратно опустился в воду. Вроде бы не рекомендуют греть синяки, но очень хотелось почувствовать себя нормальным живым человеком. Расслабиться в горячей воде, на гране дремоты и бодрствования…

Фигушки. Спать нельзя. Нужно работать, работать и еще раз работать, приказал себе Шатов и вытащил листы бумаги из первого попавшегося файла.

Егор Исаевич Чупин, пятьдесят лет, женат, имеет двух детей. Адрес. Временно не работает, по специальности – химик. Здесь же, возле биографических данных, имела место фотография. Человек как человек. Выглядит гораздо моложе пятидесяти лет, но это, видимо, просто старая фотография. Шатов отложил листок в сторону, взял другой и вздрогнул, чуть не выронив бумагу.

Оказывается, временно неработающий был человеком идеи. Увлеченным человеком. И занимался своей любимой химией дома, в сарае. Там его и нашла жена, вернувшись с рынка. Егор Исаевич, видимо доставал со шкафа пятилитровую бутыль с кислотой и неудачно ее опрокинул. На себя.

Судя по фотографии на втором листе, умирал Чупин невесело. Экспертиза утверждала, что некоторое время он еще жил и даже пытался добраться до двери. Потом сердце не выдержало.

Оба листочка Шатов бросил на пол возле ванны.

Весело. А чего он еще хотел? Ведь знал же, что ничего смешного в файлах не будет. Несчастный случай. Что в нем заинтересовало Арсения Ильича? Что могло быть странного и непонятного в этом несчастном случае? Ладно, об этом – потом.

Андрей Павлович Мазаев, сорок три года, предприниматель, директор небольшой торговой фирмы. Мелкие партии продуктов из сопредельных государств. Оборот так себе, особо крутым не был. И погиб не в шестисотом «мерседесе”, а в простых девяносто девятых «жигулях”. Не справился с управлением, врезался в дерево и размозжил грудную клетку о рулевое колесо. Умер сразу. И где здесь юмор? Где загадка?

Согласно заключению эксперта машина была исправна, резина немного лысовата, что в сочетании с туманом, мокрым шоссе и… Шатов взял другой листок. И с сильным алкогольным опьянением. И снова фотография. Даже три. Лично Мазаев, живой. Жигуль, упершийся смятым капотом в дерево. И лично Мазаев, но уже мертвый, навалившийся грудью на руль. Дело закрыто. Все решили, что авария в ночь с третьего на четвертое мая не таит в себе никаких загадок, все зверюшки нашего леса не заметили ничего странного, а прозорливый Арсений Ильич… Разберемся.

Шатов отправил файл к первому, на пол и прикрыл глаза. Пока – ничего особенного. В всяком случае, на первый взгляд. Но что наш первый взгляд по сравнению с мнением великих? Пока можно прийти только к одному выводу – список несчастных случаев закончился, и теперь все пойдет немного живее.

Муж и жена Шпигели были убиты. В одну ночь. Кто-то вломился к ним на дачу за городом, предварительно угробив кавказскую овчарку во дворе. Надежда Борисовна приняла смерть от тяжелого тупого предмета. Умерла в своей постели. Сразу. Насилию не подвергалась, об этом в досье говорилось особо.

Муж умер через три часа после своей супруги. От огнестрельного ранения в голову. Перед этим, правда, его пытали. И, похоже, он все сказал. Неизвестные не только унесли все из трехэтажной дачи Шпигелей, но и выпотрошили сейф в их городской квартире. Сейф был вскрыт без следом взлома. Код замка был явно выдан Борисом Валериевичем под пытками.

Шатов перечитал список повреждений и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Господин Шпигель был, по-видимому, человеком упрямым, терпел долго.

А при жизни занимался консультациями. Об этом говорилось невнятно. Консалтинговая фирма, муж – президент, жена – коммерческий директор. Он – психолог, она – экономист. Получается, что оказывать консалтинговые услуги сейчас выгодно, отстраненно подумал Шатов, и потому очень опасно.

Убийца или убийцы найдены не были. До сих пор. С десятого июня.

И дело достаточно банальное, и результаты расследования, по большому счету, тоже банальны. Никаких результатов.

Как не было никаких результатов в поисках того, кто перехватил Николая Станиславовича Каневецкого, сорока семи лет от роду, на пути от троллейбусной остановки к дому. Нож, причинивший смерть, был оставлен злоумышленником в ране, Каневецкий умер сразу, ни бежать, ни сопротивляться явно не пытался. Похоже было, что он даже не замечал своего убийцу до тех пор, пока нож не вошел сзади справа под ребра. Нож был без отпечатков пальцев, ширпотребовский был нож, китайская штамповка с барахолки. Ни следов, ни свидетелей.

Вода в ванне остыла, Шатов отодвинул доску, отложил не просмотренные бумаги и осторожно вылез из ванны. Вытерся, стараясь не побеспокоить свои ушибы и не забрызгать лежащие на полу бумаги.

Ладненько. С убийствами тоже более-менее разобрались. В них хоть есть некоторая загадка. Тут действительно мог Арсений Ильич заломить возмущенно бровь – отчего это сыскари злодеев поймать не могут? За что они деньги получают? Они дела не делают, а у порядочных людей в коллекции концы с концами не сходятся. А ну-ка, Женя Шатов, искать! След, Женя Шатов!

А Жене Шатову чертовски хочется спать. У Жени Шатова все очень болит, и Женя Шатов совершенно не понимает, чего от него хотят. Чтобы он нашел тех, кого не могут найти менты? Немного не по адресу обратился Арсений Ильич. Нужно будет ему попытаться объяснить это при первом же сеансе связи.

Шатов прошлепал мокрыми ногами на кухню. Зажег горелку, поставил на огонь чайник. Разломил сушку, не снимая связку с гвоздя. Сушка была ядреная, сломалась не сразу, с треском. Недели две тут висит, по-видимому.

Осталось два покойника. С Фроленковым – понятно. Самоубийство. А вот Татьяна Игоревна Воеводина могла либо покончить с собой, либо умереть естественной смертью. Шатов, не глядя на текст, попытался угадать.

Скорее всего – естественные причины. А самоубийство Башкирова было засекречено ввиду двусмысленности ситуации, или возможного убийства…

Шатов пробежал глазами напечатанное и поморщился. Вовсе даже наоборот. Госпожа Воеводина повесилась в своей квартире. И висела в теплой июльской комнате почти две недели, пока не приехала с моря ее подруга, имевшая ключ от квартиры. Подруге пришлось вызывать скорую. Труп был в состоянии, мягко говоря, неаппетитном.

И что же тогда получается? Что самый секретным случаем из восьми оказался смертный исход от естественных причин.

Чайник закипел.

Шатов погасил под ним огонь, задумчиво посмотрел на не съеденную сушку. Есть что-то не хотелось. Совсем. Более того, мысль о еде заставляла неприятно сжиматься желудок.

Есть не нужно. Нужно просто понять, что дальше делать со всей этой информацией, которая и так, наверняка, есть у Арсения Ильича. Кстати, давненько он не звонил. Не сломался ли, не дай Бог, телефон в ночной потасовке?

Шатов извлек телефон из кармана брюк, осмотрел. Вроде бы нормально. Позвонить? Шатов немного поколебался, но потом решительно набрал номер телефона Васи-некрофила.

– Да? – спросил недовольным тоном Вася.

– Это снова Шатов.

– Тебя сразу послать матом?

– Через полторы минуты.

– Пошлю через полторы минуты, – согласился Вася.

– Кто такой Константин Аркадьевич Башкиров? – спросил Шатов.

– Слушай, Шатов, я тебе объясняю последний раз. Знаешь такую игру – «Что? Где? Когда?». Это мой принцип. И не более того. Я отвечаю только на эти вопросы. Кто и за что – не в моей компетенции.

– У кого я могу это узнать? – понимая, что позвонил напрасно, спросил Шатов.

– Шатов, ты уже стоишь возле самой слоновьей задницы. Я тебя предупреждал. Если ты еще раз полезешь ко мне с некорректным вопросом – вычеркну тебя из списка клиентов. Вопросы?

– До свидания, – сказал Шатов.

Вася молча повесил трубку.

Телефон работает. Вася скрытничает, а Арсений Ильич безмолвствует. Или у барина поздний подъем?

Чем тогда заняться крестьянину?

Шатов разложил листы на кухонном столе и задумчиво уставился на них. Черт его знает, что делать дальше. Пройтись по адресам покойных? Смысл? И что он может спросить? Прошло уже хрен знает сколько времени.

Попытаться пошевелить мозговой извилиной и вдруг понять, что именно могло привлечь внимание Арсения Ильича к восьми достаточно банальным случаям ухода из жизни.

Районы, где проживали покойные? Никакой закономерности. Есть пара совпадений, не более того. Мазаев и Каневецкий жили в одном районе. В Октябрьском. В Октябрьском райотделе у Шатова есть Гриша Пащенко, который еще не рассчитался с Шатовым за прошлую услугу. К нему можно будет нагрянуть сегодня с дружеским визитом. Позвонить предварительно и нагрянуть. И постучать ему по нервным окончаниям.

Должок есть должок. С этим понятно. И еще можно получить информацию о Мазаеве через городское управление ГАИ, или как там оно сейчас называется. Майор Александр Быков человек компанейский и порядочный. Он поделится информацией. Хотя тут вроде бы и делиться нечем.

Шпигели жили в Киевском районе, а погибли в Пригородном районе области. В том же районе находится частное домовладение химика Чупина. Совпадение, ни о чем особом не говорящее. Как ни о чем не говорит то, что Воеводина также жила в Киевском районе. Контактов в тамошнем райотделе у Шатова не было, если не считать двухгодичной давности разборку с замначальника по поводу отбитых патрульных сержантов. Будем искать, вслух сказал Шактов, будем искать.

О! Шатов подвинул к себе информацию о Фроленкове. Этот прыгун… Не подвела, кстати, интуиция Шатова, Александр Фроленков действительно сиганул из окна своей комнаты в общежитии Инженерно-экономического института. С седьмого этажа.

А общежитие это находится всего в двух троллейбусных остановках от дома номер девяносто три по проспекту Индустрии. И поскольку свой последний полет студент совершил всего неделю назад, можно будет результативно пообщаться с его знакомыми по общежитию.

Начнем с Фроленкова.

И тут зазвонил телефон.

Как всегда не вовремя. Шатов от неожиданности чуть не выпустил аппарат из рук. Проснулся, гад, добрый работодатель, тренер охотничьих собак. Ладно.

– Гав, – сказал Шатов в трубку.

– Что? – удивленно переспросил Арсений Ильич.

– Гав!

– Это вы, Шатов? – голос из удивленного быстро стал недовольным.

– Гав-гав, – задорно пролаял Шатов в трубку, представляя, что сейчас должен ощущать очень серьезный и переполненный чувством собственной значимости Арсений Ильич.

– Прекратите паясничать! – потребовала телефонная трубка.

– А разве не вы намекали, что я для вас только собака? Гончая? Извините, хвостом повилять не могу. И руки, кстати, лизать не собираюсь. Могу, разве что, команду «апорт» исполнить.

– У вас с утра слишком игривое настроение.

– Да? А какое у меня должно быть настроение после вчерашних приключений? И я смог сегодня поспать что-то около четырех часов. И ночь у меня выдалась не самая легкая…

– Которую вы, кстати, провели вне дома.

– Да. Что? – ироничная улыбка разом сползла с лица Шатова. – Вы наблюдаете за мной?

– А вы как хотели, милый? И, если честно, то не за вами, а за квартирой. И не наблюдаю, а… Впрочем, какая разница? Просто воспримите это как должное. Просто запомните раз и навсегда, что не стоит меня недооценивать. И будьте поскромнее и исполнительнее. От этого зависит ваша жизнь. Вы помните?

– Помню. Каждую минуту и каждую секунду.

– Замечательно. Теперь я хотел бы узнать, когда вы собираетесь приступать к выполнению моего задания?

– Уже, – сказал Шатов угрюмо.

– Что уже?

– Уже приступил. Посвятил этому полезному занятию целую ночь.

– И какие результаты? – Арсений Ильич спрашивал ровным голосом, бесстрастно.

– Получил информацию о погибших и покончивших с собой.

– На всех восьмерых?

– На семерых. И очень хотел бы у вас поинтересоваться…

– Вы хотели? – теперь голос Арсения Ильича приобрел саркастический оттенок. – Вы можете хотеть только одного – остаться в живых. Остальное – только выполнение моих распоряжений. Приказов и команд.

Шатов вдохнул и задержал дыхание, перебарывая желание врезать телефоном об стену. Медленно выдохнул.

– Что-то еще? – осведомился Арсений Ильич.

– Я израсходовал на получение информации восемьдесят долларов из выделенных сумм. И так и не смог поучить ни малейшей информации о Константине Аркадьевиче Башкирове. Даже более того – мне дали понять, что дальнейшие расспросы на эту тему чреваты для меня большими неприятностями. Поэтому я…

– Поэтому вы прекратите болтать и немедленно приметесь за дальнейшую работу. Меня не волнует то, что вам говорят. Меня интересуют результаты.

– Не проще ли просто дать мне всю информацию?

– Не проще. Работайте.

Шатов очень медленно и аккуратно положил телефон на стол. Скотина. Скотина. Скотина.

Спокойно. Нужно сохранять спокойствие. Не дергаться. Эта сволочь, похоже, хочет за его счет еще и развлечься. Не доставим ему этого удовольствия. Никогда.

Но приступать к работе придется немедленно.

Шатов вспомнил, что вся одежда мятая, выругался и полез в чуланчик за утюгом.

Нужно забыть об этом уроде и спокойно делать работу. Будто это ему самому пришла в голову покопаться в этих делах. Например, ему стало известно, что все эти дела между собой связаны.

Кстати… Это действительно интересная мысль. Ведь что-то же заставило Арсения выбрать именно эти фамилии из достаточно обширного списка покойников. Как-то он их выбрал. И вовсе не факт, что все жмурики имеют отношение друг к другу. Может, задачей Шатова и является отсеять из этого списка тех, кто в него не вписывается по тем или иным причинам.

Это мысль. И мысль эта сразу же потянула за собой следующую. Арсений Ильич сказал, что Шатов – первая попытка в этом вопросе. И что, в случае чего, ему будет легко найдена замена. Очень просто и быстро.

Во второе верится легко и сразу. В первое…

Шатов поморщился. Очень уж неприятной показалась мысль, что перед Шатовым уже был кто-то, кто копался в этом дерьме, но не смог вовремя увернуться, или не оправдал доверия заказчика. Или лопнуло у Арсения Ильича терпение, и сдал он гончую номер один.

Шатов надел еще горячую после глажения рубаху. Прошел в ванную к зеркалу и расчесался. Был еще вариант, также не самый приятный. Могла первая гончая сунуться к загадочной естественной смерти Башкирова и утонуть в обрушившемся дерьме. Вася же предупреждал.

Посему – придется идти в общежитие Инженерно-экономического института. Туда, где еще не остыла память о господине Фроленкове, дерзновенно презревшем законы всемирного тяготения.

Шатов выполнил ритуал с нажатием кнопок и вышел на улицу.

На лавочке возле дома сидел старик. Как только Шатов появился на пороге подъезда, выцветшие глаза деда уставились на него.

– Доброе утро, – сказал Шатов.

– Доброе, – согласился дед, продолжая рассматривать Шатова.

– Я ваш новый сосед, – представился Шатов.

– У Гольдмана, что ли? – осведомился дед.

– У него, у Исаака Яковлевича.

– Ну-ну, – кивнул дед.

– Меня зовут Евгений, – сказал на всякий случай Шатов, боком проходя мимо скамейки.

– Ага, – кивнул дед и перевел свой взгляд на появившуюся из подъезда женщину средних лет.

Шатов прибавил шагу, но успел услышать, как старик упоминает Гольдмана, квартиру и его, Шатова, имя.

Бдительный старик. Соль социалистического общежития. Все видит, все знает. У Шатова от разговора с такими всегда по мороз по коже пробегал. Блин. Сейчас тоже, несмотря на жару, по телу уверенно забегали ледяные мурашки.

Энергию и таланты таких дедуль – да в мирных бы целях… А это, кстати, идея! Ее можно обдумать как следует. И действительно использовать.

Притормозив было на троллейбусной остановке, Шатов махнул рукой и пошел пешком. Ему нужно подумать. А что может быть лучше для этого, чем неторопливая прогулка по улице? И синяки не так уж и болят.

Итак, программа действий на сегодня.

Визит на место суицида. Очень хорошо. Поболтать, посмотреть, принюхаться.

Затем… Затем. Затем – к мадам Воеводиной. Будем последовательны и пойдем ко второму самоубийце. А там – посмотрим.

Либо в Октябрьский райотдел к Пащенко, либо в городское управление к Саше Быкову. В зависимости от их занятости и желания встретиться.

Потом… Потом нужно будет… Потом все и решится. По ходу действия. Только вот о Башкирове нужно будет выяснять в последнюю очередь. На всякий случай.

Общежитие Инжека представляло собой сложное сочетание стремления к прогрессу и победы варварства. Построенное еще при советской власти в стиле стекла и бетона, оно, по мере эксплуатации, превращалось в ночлежку, пропитанную запахами запревшего мусора, готовящейся еды, грязного белья и сырости.

Лифты в последний раз работали лет пять назад, поэтому все вертикальные передвижения по двенадцатиэтажному зданию требовали не только мужества, но и достаточной физической подготовки.

Душ, например, был один, и функционировал он только на третьем этаже.

Но дежурная на входе все еще дежурила. Словно символ былой дисциплины, царившей в этом здании. Шатова дежурная остановила сразу же, как только он появился в вестибюле:

– Куда?

– Доброе утро, – попытался наладить отношения Шактов, но попытка была проигнорирована.

– Куда? – в голосе прозвучал металл и последнее предупреждение.

Так могла взрыкнуть собака перед самым броском в горло. Кобра раскрыла свой капюшон.

Оставалось два пути. Официальный, подразумевавший демонстрацию журналистского удостоверения, требования коменданта общежития, топанья ногами и угроз. И путь интимный, душевный, требовавший настроя и актерского таланта.

На первый путь у Шатова не было времени, на второй – настроения.

Нужно было искать третий путь.

Шатов замялся.

– Чего топчешься? – дежурная отложила в сторону книгу без обложки и медленно встала из-за стола.

Зрелище было внушительным и пугающим. Шатов невольно вздрогнул.

– Мне нужно пройти… – сказал он.

– Не положено.

– Мне очень нужно, – почти простонал Шатов, понимая, что взял неправильный тон, что теряет инициативу, что нужно срочно принимать решение…

– Я тебя русским языком спрашиваю – к кому?

– К девушке, – выпалил Шатов, сознавая, что сморозил глупость, и что сейчас немедленно последует вопрос, на который он не сможет внятно ответить.

– К какой? – голосом часового из старого фильма «Королевство кривых зеркал» осведомилась дежурная.

– К какой-нибудь, – обречено выдохнул Шатов и поразился изменениям, происшедшим с дежурной.

С ее лица ушло угрожающее выражение, черты разгладились и даже попытались сложиться в подобие улыбки. Дежурная снова села за стол и подвинула к себе телефонный аппарат:

– Первый раз, что ли?

– Да, – кивнул Шатов, слегка обалдевший от такой метаморфозы.

– Что ж так рано? – поинтересовалась дежурная, набирая телефонный номер.

Трехзначный, отметил Шатов, внутренний.

– Маша? – громко спросила дежурная в телефонную трубку. – Тут к тебе пришел молодой человек… Да. А черт его знает. Говорит – первый раз. Хорошо.

– Что? – спросил Шатов после того, как дежурная положила телефонную трубку.

– Иди на третий этаж, вот здесь, – дежурная развернулась всем своим могучим телом, указывая на лестницу, – комната триста три. Маша. С ней обо всем и договоришься.

– Спасибо, – кивнул Шатов.

Час от часу не легче. Шатову не нужна никакая Маша, ему нужно попасть в комнату семьсот восемь, в которой проживал ныне покойный Фроленков. Может быть, просто прикинуться валенком и отправиться на седьмой этаж, минуя таинственную Машу и комнату триста три?

Любопытно, конечно, к кому это направили Шатова, но если у него есть выбор…

Выбора у него не было. На лестничной клетке третьего этажа стоял парень в спортивном костюме. И он явно не для перекура сюда вышел.

– Куда? – спросил парень.

Разнообразием лексики в сем жилище не страдают, подумал Шатов. Резкие и целеустремленные люди. И почему-то резко заныли ребра.

– К Маше, в триста третью комнату, – максимально вежливо ответил Шатов и даже смог улыбнуться.

Да что же за день такой сегодня. Все просто валится из рук. Все как будто задались целью осложнить и без того сложную жизнь Шатова. Потом Шатов снова улыбнулся, уже искренне. Сегодня тринадцатое число. Тринадцатое августа.

– Проходи, – кивнул парень на дверь.

– Спасибо.

Попадет он сегодня к Фроленкову в комнату или нет. Шатов прошел по коридору. Когда-то здесь помещался клуб общежития. Или красный уголок – Шатов никогда в общежитиях не обитал, поэтому в названиях особо не разбирался. Тут бушевала культурная и общественная жизнь. На стенах до сих пор сохранились ободранные стенды, а на центральном окне все еще указывал рукой путь к светлому будущему дедушка Ленин из красного стекла.

Но, отметил Шатов, чисто. Прибрано и ухожено. Напротив Ленина стояло несколько довольно приличных кресел, на стенах висели зеленые насаждения, правда, искусственные. Был телевизор и, Шатов поначалу даже не поверил своим глазам, видеомагнитофон.

Круто. Вот и верь после этого слухам о плачевном состоянии высшего образования.

Триста третья комната находилась в самом конце коридора. Двери на лестничную клетку там не было. Выходило, что попасть сюда можно было только по одной лестнице. По той, которую охраняли дежурная и спортсмен.

Забавно.

Шатов постучал в дверь.

– Входите, – голос, прозвучавший из-за двери, принадлежал даме.

Не бабе или женщине. А именно даме, обязательно красивой и обаятельной. Наверняка милой.

Лет тридцать, с парой-тройкой лишних аппетитных килограммов, блондинка… Нет, брюнетка. И еще – высокая.

Если портрет совпадет, загадал Шатов, все у нас сегодня получится.

И таки получится.

Действительно тридцать, действительно – брюнетка. И лишние килограммы размещены на ее теле в стратегически верных местах.

Дама восседала на диване. Шатов замер, едва прикрыв за собой дверь, рассматривая хозяйку комнаты.

– Со мной что-то не так? – правая бровь дамы немного приподнялась тщательно отработанным движением. Губы чуть приоткрылись.

– В порядке, – сказал Шатов.

Мгновенное очарование прошло. Исчезла дама и осталась мадам. Явная кандидатка в путешествие на барже. На первой.

– Присаживайтесь, – томным движением мадам указала на кресло.

Шатов разом ощутил запах пота, пробивающийся сквозь смесь духов и благовоний. Воздух был пропитан запахом… Порока, что ли. Разврата.

Брезгливый ты очень, Шатов, эта Маша тебе еще ничего плохого не сделала. И хорошего, слава Богу, тоже.

Шатов сел в кресло.

– Вы к нам пришли впервые? – спросила Маша.

– Впервые, – кивнул Шатов.

– Вам кто-то посоветовал?

– Знакомый, – не стоит вдаваться в подробности, мало ли кто из знакомых мог его сюда прислать.

В общем, все было понятно. Оставалось только принять решение, как вести себя дальше. Попытаться поговорить с мадам? Вряд ли. Тут еще где-то слоняется спортсмен, который явно предпримет усилия, чтобы выполнить распоряжение Маши. Любые и самые специфические.

Если Шатов хочет что-либо выяснить, ему придется двигаться до конца. Шатов внутренне ухмыльнулся, оценивая пошленький каламбур.

– Вам рассказали о наших правилах?

– Гм, да… То есть, нет. Сказали, что мне расскажут на месте.

– Вы к нам пришли на один раз, или хотите стать постоянным… – пауза, легкая улыбка, – … членом?

– Возможно, постоянным. Мне нужно осмотреться. Сами понимаете… – не нужно клеить из себя дурака, спокойнее.

Мадам согласно кивнула и поправила аккуратно уложенные волосы. Словно заведенная кукла, подумал Шатов. Тщательно отлаженный манекен.

– Возможен и такой вариант, – сказала мадам, – для первого посещения мы готовы предоставить скидку по сравнению с прейскурантом. Но, это только в том случае, если вы будете нашим постоянным клиентом. Можем поступить так, вы оставляете залог в размере полного сеанса, но за второе посещение – платите только половину.

– Ну, – неопределенно протянул Шатов.

– В любом случае вы ничего не теряете, – мадам улыбнулась, продемонстрировав белоснежные зубы.

– Ладно, – махнул рукой Шатов, – согласен. Сколько?

– Это зависит от того, кто вас заинтересует.

– Где смотреть? – Шатов решил, что можно продемонстрировать заинтересованность.

– Тут небольшая проблема, – мадам была просто очаровательна. До отвращения. – Вы хотите обслужиться прямо сейчас?

– А чего тянуть? Или это невозможно?

– Отчего же? Нет ничего невозможного. Вы пройдете на четвертый этаж, в комнату четыреста пять. По дороге передадите сумму, эквивалентную пятидесяти долларам охраннику…

– Вы говорили, что я смогу выбрать, – напомнил Шатов. Возбуждения он не чувствовал, но появилось чувство очень похожее на азарт.

В нем проснулся журналист, и журналист этот предвкушал интересную тему. Только публиковать этот материал ему будет негде, одернул себя Шатов. Вернее, попытался одернуть. Есть тема!

Ради этого чувства Шатов когда-то явился в журналистику, это чувство постоянно подзуживало его, и это же чувство постоянно втравливало его в неприятности. Одной больше – одной меньше.

– Что вы сказали? – переспросил он, поняв, что пропустил что-то из сказанного мадам.

– Сегодня вам придется довериться моему выбору. Но в подарок от заведения вы получите шампанское и фрукты, – мадам чуть прикрыла глаза, и улыбнулась. Очень сексуально.

Шатов никогда не видел надувную куклу из секс-шопа, но в этот момент у него мелькнула мысль, что выглядеть она должна именно так. Надменно. Что-то меня сегодня на каламбуры ведет, подумал Шатов. Не к добру.

Последнее время он только и делает, что попадает в нелепые ситуации и пытается не ткнуться мордой в дерьмо, хотя бы перед самим собой. Вот теперь ему, похоже, придется трахнуть проститутку только для того, чтобы попытаться получить информацию о студенте, который прыгнул в окно. И все для того, чтобы ублажить козла, который…

«Который, который…» – перемкнуло крутого журналиста, уже не может фразы нормальной составить.

Шатов улыбнулся мадам. Та ответила ему дежурной улыбкой. Нужно идти. Клиент получил инструкцию и может сваливать отсюда к чертовой матери. Посетителю теперь нужно только поблагодарить за беседу и уходить. Посетитель пришел за удовольствием и может его получать. Клиент…

В голову пришла сумасшедшая мысль. Спокойно, Женя, спокойно. Обдумывай не торопясь, со вкусом… Еще есть время. Значит, медленно встаем с кресла… Держим улыбку… Не нужно широкой голливудской. Просто несмелая улыбка человека, который первый раз пришел в публичный дом. Что может искать человек в публичном доме?

Правильно, отдохновения. А чего может опасаться? То-то и оно, милый. Бояться может такойклиент только неприятностей. Внезапный визит ментов такой неприятностью является? Обязательно.

Обручалки у клиента на пальце нет, но это ничего не значит. Заметут красавцы в масках и бронежилетах клиента, хрен потом открутишься. Еще просочится наружу…

– Это… – неуверенно протянул Шатов.

– Что-то не так? – брови мадам слегка приподнялись, лицо сложилось в гримаску участия и внимания.

– Такое дело… – не переигрывать, не нужно уж совсем лоха клеить, – … я еще неделю назад хотел зайти к вам.

– ?..

– Ну, неделю назад, пятого числа.

– И что же вам помешало?

– Тут у вас много милиции было. Я и подумал, что…

– Милиции? – что мелькнуло в глазах мадам – холодок, настороженность?

– Да, милиции. Какое-то у вас здесь несчастье случилось, или… – Шатова словно подтолкнуло что-то изнутри и слово выскочило наружу само собой, – убийство.

Даже тренированная мадам не смогла удержать на лице выражение безмятежности. Улыбка стала совсем бумажной, потом…

Нужно подсекать. Сходу. Сразу.

– Слух прошел, что убили у вас парня, выбросили в окно. Его еще звали… Сашка. Точно – Сашка. А фамилия у него как у моего сержанта в армии – Фроленков. Редкая был сволочь. Так его действительно убили?

– Н-нет. Я не знаю… – сквозь боевую раскраску на лице мадам проступила бледность, – я не знаю…

– Как это не знаете? – Шатов подошел к дивану, – Не может такого быть, чтобы вы не знали. Сюда же без вашего ведома невозможно попасть. Без разрешения дежурной. Да и при вашем роде деятельности не знать, что произошло в общежитии… Так вам всех клиентов могут распугать.

Лицо мадам исказилось. Она вскочила с дивана:

– Не ваше дело, любезный. Пришел трахаться – иди. Чего ты мне мозги компостируешь?

Хорошо, поздравил себя Шатов мысленно, очень хорошо. Немного неожиданно, но все-таки. Была бы ты, милая, не полной дурой, любезно бы улыбнулась на идиотский вопрос придурка-клиента, сообщила бы ему о том, что слухи, как всегда, преувеличены, что Фроленков взял да и покончил жизнь самоубийством, а не был убит…

Твою мать, он, что – действительно был убит?

Додумать эту мысль и удариться в панику Шатов не успел – распахнулась дверь и в комнату влетел охранник. Мадам отошла к стене, чтобы не мешать работать специалисту.

– Что тут, Маша? – спросил спортсмен, похлопывая резиновой дубинкой по ладони.

– Вопросы задает, – пробормотала Маша, – о Сашке.

– Вопросы задаешь? Нехорошо, – с неприятной улыбкой протянул охранник, – тут люди развлекаются, а не задают вопросы. И зачем тебе Сашка Фроленков?

Сейчас тебя снова будут бить, Жека Шатов. Сейчас тебя будут обрабатывать резиновой дубинкой, а потом… а потом может не наступить никогда.

Охранник не торопился. Отступать клиенту все равно некуда. Сзади диван и окно. И… черт!

Это уже было вчера. Вчера уже к нему вот так же подходили, не торопясь, спокойно и уверенно. Тогда его спасло чудо… Сейчас же рассчитывать не на что. Просто влип.

– Разберись с ним, Олежка, – требовательным тоном сказала Маша.

И допустила большую ошибку. Все большие ошибки допускаются из-за пустяков. Охранник не воспринимал клиента как опасного противника, посему, продолжая двигаться к нему, перевел взгляд на Машу. В любом другом случае это бы не имело бы печальных последствий, но Шатов был слишком… раздражен, испуган, разъярен…

Коктейль из этих чувств разом вскипел у него в мозгу, отдавая приказа действовать. Шатов прыгнул.

Между ним и охранником было всего метра два, и отреагировать спортсмен не успел. Он только повернул голову, когда Шатов врезался в него всей массой.

Дубинка, значит? Разобраться, значит? Опрокинув охранника на пол, Шатов резко ударил его головой в лицо.

Откуда-то издалека послышался женский визг. Маша. Шатов успел зацепить ее за ногу, когда она попыталась проскочить мимо него к двери. Мадам упала.

– Лежать, – выдохнул Шатов, поднимаясь, – лежать, сука.

Охранник лежал на полу, не подавая признаков жизни. Мадам ползла к двери.

– Куда ты, милая? – Шатов перешагнул через охранника и присел возле Маши.

– Не подходи… – мадам дернулась, пытаясь вскочить, но Шатов прижал ее к полу.

– Что же ты так не ласково с клиентом? А?

– Отойди! – Маша повысила голос, явно собираясь кричать. – Я…

– Я тебе сейчас… – Шатов на секунду замешкался, пытаясь придумать, чем можно пригрозить Маше, … я тебе сейчас вырву все, до чего дотянусь. Ты меня достала, милая. Не нужно было тебе вызывать охранника. Не нужно…

– Козел, я…

– Ага, – выдохнул Шатов, пытаясь унять сердцебиение, – сейчас.

– Что сейчас? – снова повысила голос Маша.

– Подожди, милая, – Шатов перевел дыхание, – подожди…

– Чего подожди? – голос поднялся до визга. – Я тебя…

Пощечина получалась сама собой. Звонкая и хлесткая. Пальцы правой руки словно обожгло.

– Я сказал – подожди. Подожди… Мне тут с твоим Олежкой разобраться надо.

Шатов встал, рывком поднял замолчавшую Машу на ноги.

Охранник не шевелился. Из разбитого носа по лицу текла густая яркая кровь.

– Я его не убил, часом? – отстраненно спросил у себя Шатов.

Мадам заскулила, держась рукой за лицо.

Шатов, не выпуская из руки запястье мадам, присел и пощупал пульс у охранника. Нормально, живой.

Мерзкая штука этот удар головой в лицо. Кто-то называл его гамбургским поцелуем. Если хорошо ударить, а Шатов ударил от всей души, то… а тут еще и пол под затылком был достаточно твердым.

– Живой Олежек. Может быть получил сотрясение мозга.

Маша попыталась вырваться.

– Еще в рожу хочешь? – поинтересовался Шатов.

– Нет, – быстро ответила Маша.

– Правильно, тебе еще этим лицом работать. Ты пока посиди на диване, – Шатов толкнул мадам, и та покорно села.

– Кнопочка сигнальная у нас где? – спросил Шатов.

– Тут, под ковром, возле дивана.

– Отлично. Значит, ножки от нее ты будешь держать подальше, хотя охранников, я полагаю, в такое раннее время, в твоем заведении немного. Так?

– Так, – кивнула Маша.

Да, подумал Шатов, а по лицу я ей здорово врезал. Синячок будет на полфизиономии. И куда только обаяние и сексуальность подевались? Ладно, пока разберемся с охранником.

Шатов ощупал карманы.

Мать.

Под спортивной курткой легко прощупывалась кобура. Поясная, стандартная.

Шатов расстегнул молнию на куртке. Точно – кобура. А в ней пистолет. Стандартный пистолет Макарова. И на ремне возле кобуры – наручники. И газовый баллончик. И все это было очень официально на вид. Стандартный ментовский набор.

Мадам всхлипнула.

– Заткнись, не до тебя, – не оборачиваясь, приказал Шатов.

Во внутреннем кармане оказался бумажник и удостоверение. Старший сержант милиции. Мило. Это получается, что Шатов не просто влез в драку, но еще и оказал сопротивление, напал на представителя правоохранительных органов. Час от часу не легче.

Шатов перевернул старшего сержанта лицом вниз, завел ему руки за спину и защелкнул на них наручники. Так будет спокойнее.

Через плечо оглянулся на Машу. Та сидела, поджав ноги, и не сводила с него взгляда. Раз уж так получилось, нужно попытаться извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

– Поговорим? – спросил Шатов.

– О чем? – прошептала Маша.

– Угадай.

– Не знаю.

– Не угадала. Еще раз, – Шатов расстегнул кобуру и вынул пистолет.

– Ты… ты чего? – голос слабо подчинялся мадам, она попыталась прокашляться, но это помогло мало.

– А что мне делать? Меня вчера пытались убить. Потом шайка обкурившихся малолеток пыталась меня зарезать. Мне постоянно звонит один урод и требует, чтобы я выполнял его приказы. С тобой я только хотел поговорить о Фроленкове. Просто поговорить. Ты устроила разборку, я чуть не угробил из-за мента. Мне нужно избавляться от свидетелей, милая.

Маша забилась в угол дивана:

– Не надо…

– У меня нет выхода, – Шатов снял пистолет с предохранителя и передернул затвор.

– Не надо… Я скажу! Я все скажу! Не надо стрелять.

– Тоже верно, – кивнул Шатов, присаживаясь возле Маши на диван, – зачем стрелять? Выстрел могут услышать, начнется паника. Прибежит еще кто-нибудь, опять придется мочить… Я тебя лучше придушу…

– Миленький, хороший, не надо, – торопливо запричитала Маша, – я что хочешь… Хочешь, бабки дам… Или… Я обслужу! По первому классу!

– Не то настроение, извини. У меня очень мало времени. Мне не нужны ни деньги, ни услуги шалавы с ушибленным лицом. Мне нужна информация. Договоримся?

– Да, да, договоримся. Я скажу… Только я мало что знаю… Сашка Фроленков…

– Так ты знаешь Александра Фроленкова?

– Немного. Я тут почти всех знала. И его тоже. Он иногда здесь подрабатывал…

– Гомик, что ли?

– Нет. Там, иногда его вызвали третьим. Иногда баба заказывала пацана…

– У вас тут широкий спектр услуг.

– Ага… Да, – Маша торопливо закивала, – мы все… Я все, что хочешь, могу… сделаю. Скажи только…

– Я уже говорил – некогда. Не отвлекайся.

– Хорошо. Сашка наркоту начал в общаге сбывать. Прямо тут. Я у своих девок нашла траву. Вначале просто дала им просраться. А потом… Потом одна дура обширялась чуть не до смерти. Я сказала…

– Кому?

– Олегу вот. Ему, – Маша ткнула пальцем в сторону лежащего сержанта.

– Он что, главный?

– Нет, он пошел к главному. Олега предупредили, но он был дурной, решил, что это не серьезно… – Маша замолчала.

– Не молчи, милая, – напомнил Шатов.

– Ну и пятого числа, вечером, к нему поднялись…

– Кто?

– Не знаю. Правда, не знаю! Не знаю! – закричала Маша, видя, что Шатов не верит. – Олег туда пошел, потом вернулся, сказал, что с Сашкой хотят поговорить… А через десять минут Альбина…

– Кто?

– Альбина, дежурная, пришла и сказала, что Фроленков из окна выпал.

– И все?

– Все, честно.

Застонал охранник.

– Ты смотри, живой, – сказал Шатов, – придется добить. Вначале разнесем ему голову через подушку, чтобы без шума. Потом разденем, насколько можно. Следом за этим выстрелим в голову тебе и вложим оружие в мертвую ручку. Вы занимались любовью с охранником, ты нацепила ему наручники для остроты ощущений, а потом не удержалась и грохнула…

– Ты чего? Я же все сказала! – Маша попыталась вскочить, но Шатов схватил ее за волосы и бросил на диван.

– Ты мне до сих пор не сказала, кто отдал приказ грохнуть Фроленкова. Кто? Кто хозяин борделя, и кто крыша? Быстро!

– Я не могу, не могу. Они меня замочат, как Сашку. Пожалуйста, не нужно. Ну пожалуйста… Не нужно меня убивать… Миленький…

Шатов встал с дивана. Постоял несколько секунд с закрытыми глазами.

Охранник снова застонал, попытался перекатиться на спину.

– Жить хочешь? – спросил Шатов у мадам.

– Конечно!

– Даю тебе шанс. Сделаешь все в точности – выживешь. Не так – подохнешь. Не сегодня, так завтра. Поняла?

– Да.

– Я сейчас уйду. Ты приведешь своего приятеля в чувство и объяснишь ему, что приходил человек, который очень интересовался Фроленковым. И что человек этот очень обижен на то, что Саша умер. Запоминаешь?

– Да-да…

– Если хотите оба выжить, лучше молчите. Лучше скажите, что он поскользнулся на ступеньках, а ты… Ну, нарвалась на садиста, любителя помучить партнершу.

– Я все скажу как надо, все! – торопливо выкрикнула Маша. – Как надо.

– Очень хорошо.

Шатов огляделся. Несколько раз передернул затвор пистолета. Вылетевшие патроны разлетелись по комнате. Мадам вздрагивала при каждом щелчке затвора, втягивая голову в плечи.

– Носовой платочек есть? – спросил Шатов.

– Что? – испуганно вскинулась Маша.

– Не важно, – Шатов вынул из кармана брюк свой носовичок, тщательно обтер пистолет.

К чему он еще в комнате прикасался? К двери? Тоже нужно вытереть отпечатки.

Пистолет пусть лучше останется здесь. Если мадам сумеет убедить сержанта никому не рассказывать о случившемся, то лучше пусть оружие будет у мента. Чтобы не возникало лишних вопросов. Табельное оружие, то – се… Кстати, то, что сержант дежурить в борделе с табельным оружием должно стать лишним поводом для размышлений.

– Ладно, мне пора, – сказал Шатов.

– До свидания, – пролепетала мадам, в которой уже не осталось ни грамма первоначальной сексуальности.

И в воздухе пахло не пороком и развратом, а животным ужасом.

– Дай тебе Бог, чтобы мы больше не встречались. И сержанту Слащеву скажи, что я его координаты запомнил. Продажные менты тоже ведь люди и могут умереть совсем неожиданно.

На лестнице Шатов не встретился ни с кем. Дежурная Альбина что-то сказала ему вроде «до встречи». Шатов, не задерживаясь, вышел на улицу.

Жарко. Комок подкатил к горлу.

Шатов быстрым шагом прошел к небольшому скверику в стороне от общежития.

Господи, хреново-то как!

Судорога согнула тело Шатова. Он оперся о дерево рукой. Спазм сжал желудок. Как все плохо! Он чудом выдержал все это. Еще спазм…

Шатова стошнило.

Как он не сорвался там, в борделе?

Желудок был почти пустой, и Шатово рвало желчью. Он ударил женщину, он чуть не убил человека. Он снова вляпался в мерзость. Ему недостаточно того, что кто-то уже хочет убить Шатова. Он раз за разом…

Руки и ноги разом ослабли, стали ватными.

Не свалиться. Теперь нужно не свалиться и побыстрее уйти отсюда. Неизвестно, как себя поведут Маша и очухавшийся сержант.

Будем надеяться, что они испугались. Или хотя бы не запомнили его слишком подробно.

Нужно уходить.

Холодно-то как!

Нужно уходить.

Шатов двинулся по направлению к проспекту Индустрии, но опомнился. Не хватало еще привести кого-нибудь к себе.

Нужно спуститься к Клыковской, сесть на трамвай и доехать до Центрального рынка. А оттуда…

По рынку гулять он больше не будет. Оттуда он пойдет погулять по улице Карла Маркса – она не страдает многолюдностью даже днем – внимательно осмотрится и пойдет в гости к майору Быкову.

Нельзя поддаваться слабости. Нужно все закончить побыстрее. Получить из рук Арсения Ильича индульгенцию и уехать отдыхать. На Юг. А потом вернуться и найти себе другую работу. Не в журналистике. Не дай Бог, в журналистике.

Глава 6

Майор Александр Быков трепаться с Шатовым был совершенно не расположен.

– Понимаешь, брат, дела. Совсем замотался, – сообщил Быков после рукопожатия, – через двадцать минут должен быть в другом конце города.

Шатов, не говоря ни слова, сел к письменному столу майора. Уговаривать майора было бессмысленно. Быков относился к той категории мужиков, которые терпеть не могут уговоров и требований. Он мог разбиться в лепешку, выполняя малейшую просьбу, но мог послать ко всем чертям нытика. Быков должен был сам захотеть помочь. Тогда бы нашлось и время, и возможности.

Быков собирал со стола бумаги, быстро пересматривал и некоторые отправлял в корзину для мусора, некоторые – в сейф, а некоторые – в портфель. При этом он, старательно избегая смотреть на Шатова, беспрестанно перемещался по кабинету и говорил:

– Начальство совсем озверело. Что ни день – новые фокусы. Месячник, операция, соревнование, конкурс… И везде должен быть я, чтобы освещать, информировать и отгонять вашего брата от наших дел.

Шатов демонстративно промолчал, разглядывая ногти на руках. Быкова он знал давно и сотрудничать с ним умел.

– Вашего брата – журналиста, – уточнил зачем-то Быков, – ваши тоже с ума посходили. Каждый божий день – дайте информацию, дайте информацию.

Пауза. Быстрый взгляд Быкова в сторону Шатова. Снова пауза.

– Ага, – продолжил майор, – хотя ваших тоже можно понять. Лето, никаких новостей, кроме криминала. Политики отдыхают, производство – отдыхает. Выборов нет. Вот мы и должны заполнять этот… информационный вакуум.

Быков защелкнул портфель и задумчиво оглядел кабинет, минуя взглядом посетителя:

– Вроде бы все…

Шатов достал из кармана ручку и принялся чертить бессмысленные загогулины на листе бумаги, лежавшем на столе.

Быков потоптался:

– Гм-м.

Шатов закончил заковыристый вензель и принялся аккуратно заштриховывать его петельки.

– Жень… – неуверенно протянул Быков.

– А?

– Мне это…

– Я знаю, нужно бежать.

Быков шумно выдохнул.

Пауза.

Наконец, Быков не выдержал:

– Чего ты хотел? Только быстрее – у меня нет времени.

– Мазаев Андрей Павлович, сорок три года. Ночь с третьего на четвертого мая этого года. Октябрьский район. Автокатастрофа. Погиб.

– Ну?

– Мне нужны подробности, – медленно сказал Шатов, – мне нужны самые мелкие подробности.

Быков глянул на ручные часы, почесал бровь:

– Давай завтра? Я поговорю с ребятами…

Шатов молча покачал головой.

– Твою мать!– Быков подошел к столу, снял с телефона трубку и быстро набрал номер. – Разбаловал я тебя на свою голову. Черт!

Быков хлопнул ладонью по телефону и снова набрал номер.

– Треплются, гады, – Быков бросил трубку на аппарат, снова посмотрел на часы, – пошли со мной.

– Куда? – вставая со стула, спросил Шатов.

– В задницу.

– В чью?

– В нашу, в нашу, – успокоил Быков, закрывая кабинет на ключ, – в следственный отдел отведу. С ними потолкуй. А мне – некогда.

В следственном отделе находился капитан. Капитан весело болтал по телефону, на Быкова отреагировал неопределенным взмахом руки. Шатова проигнорировал совсем.

– И что мы будем делать вечером? – спросил капитан в телефонную трубку.

Быков подошел к столу, нагнулся и выдернул из розетки телефонный штепсель.

– Ты чего, Быков, охренел? – взвился капитан.

– Понимаешь, Миша, – ласковым голосом сказал Быков, – сейчас почти час дня, но перерыв еще не наступил. Со своими шалавами ты сможешь пообщаться и в свободное от работы время. Если ты когда-нибудь хочешь стать майором, научись отделять личное от служебного. Хотя бы в присутствии прессы.

– Кого?

– Прессы, Миша, прессы, – Быков сделал широкий жест в сторону Шатова, – представляю тебе лучшего журналиста города Евгения Шатова. Он лично знаком с…

Капитан автоматически посмотрел на потолок, куда указывал палец Быкова. Палец был поднят столь многозначительно, что Шатов тоже помимо воли глянул в потолок. Так себе зрелище. Нуждается в побелке. Местами штукатурка угрожающе вспучилась.

– Вы пообщайтесь, – сказал Быков, – а я побегу. Мне уже и так некогда. Пока, Женя!

– Пока, – Шатов подвинул к капитанскому столу расшатанный стул и аккуратно устроился на сидении.

Капитан покрутил в руках молчащую трубку. Пристроил ее на телефон.

– Капитан Демин. Михаил.

– Евгений Шатов, «Новости», – Шатов пожал протянутую через стол руку и вынул из кармана записную книжку.

Демин некоторое время молча созерцал, как Шатов медленно перелистывает странички.

– Чем могу? – спросил капитан.

Люди его типа обычно тяжело переносили визиты ответственных лиц, особенно визиты, цели которых были капитану неизвестны.

– Можете, – сказал Шатов. – Пишите.

Капитан взял ручку, лист бумаги и записал под диктовку:

– …на четвертое мая. Так.

– Мне нужны любые подробности по этому делу. Протокол, результаты осмотра места. Показания свидетелей, если такие были. Неплохо бы фамилию тех инспекторов дорожного движения, которые прибыли на место аварии первыми, – Шатов подбирал слова официальные, серьезные, требующие к себе серьезного отношения.

Демин задумчиво посмотрел на листок бумаги.

– Я жду, – напомнил Шатов.

– Ага, я сейчас, – капитан встал.

– Что?

– Я посмотрю в бумагах.

– Сделайте одолжение, – разрешил Шатов, – только…

– Что? – оглянулся от сейфа Демин.

– Пока, чтобы не терять времени. Я могу посмотреть сегодняшнюю сводку?

– Это у дежурного.

– Так я могу?

Капитан замялся. Человек, имевший больший опыт общения с прессой, тот же майор Быков, послал бы зарвавшегося журналиста куда подальше от бумаг для служебного пользования. Демин такого опыта не имел, к тому же Быков туманно намекнул, что Шатов не просто журналист, а имеет связи Там…

– Я сейчас, – сказал Демин, – схожу в дежурку.

– Сделайте одолжение, – снова по-барски разрешил Шатов, чтобы удержать капитана в роли.

После того, как Демин вышел из кабинета, Шатов закрыл глаза и потер лицо. Когда же все это кончится?

Нервы, нервы… Пальцы дрожали. Шатову стоило больших усилий выглядеть уверенным и спокойным. В любое другое время он бы плюнул на все… В любое другое время и в любом другом случае. Сейчас время и случай не подходящие. Совсем не подходящие.

Холодно у них здесь, подумал Шатов и потер плечи. Слишком резко, напомнили ему ребра. Плавнее нужно, мягче. И не дергаться. Иначе ты, Женя Шатов, сойдешь с ума до того, как тебя убьют.

Кто тут говорит об убийстве? Кто? Никто. Никто не говорит об убийстве. Все озабочены только тем, чтобы успокоить Женю Шатова.

Не бойся, Женя Шатов, все будет хорошо. Все будет просто замечательно. Все у нас получится. Сейчас тебе дадут массу полезной и нужной информации…

Но до чего же холодно у них тут…

Или это его знобит? Шатов потрогал лоб. Черт его знает. Но колотит Шатова совершенно конкретно. Несмотря на жару.

На дворе, между прочим, август. И август жаркий.

– Я вспомнил! – с порога сообщил Демин.

– Очень за вас рад. Что вы вспомнили?

– По вашему Мазаеву, – Демин бросил на стол перед Шатовым распечатку утренней сводки и с самым счастливым выражением лица сел за стол, – у нас этого дела нет.

– Что значит – нет?

– Мы его передали третьего мая, я, когда ходил в дежурку, вспомнил. Сразу же утром к нам приехали ребята из ОПО и забрали, – лицо Демина было почти счастливым. Он нашел способ избавиться от журналиста, да еще так, что тот не сможет обидеться.

ОПО… Оперативно-поисковый отдел городского управления милиции.

– А почему?

– Не знаю. Поступил приказ – мы его выполнили… – пожал плечами капитан.

– Подожди, я правильно понял? Мы говорим об автокатастрофе, в которой погиб…

– Мазаев Андрей Павлович. На девяносто девятых «жигулях». Все точно.

– А какого рожна в этом деле нужно ОПО? Ведь везде значится, что авария по вине водителя… И дело закрыто почти сразу же.

– Не знаю. Я в дела ОПО не лезу, мне это не интересно. У меня своих дел выше крыши.

– Понятно, – разочарованно протянул Шатов и взял со стола сводку.

С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Шатов задумался на мгновение, вспоминая к какому району города относится заброшенная пятиэтажка. Заводской… Точно, Заводской.

Можно не вчитываться в каждое сообщение, а быстренько просмотреть наименования районов, в которых вчера происходили преступления и несчастные случаи.

Заводской. «… после совместного распития спиртных напитков…» – не то, «…на почве личных неприязненных отношений…» – мимо, «…в результате…» – снова распитие спиртного… И все. Дальше пошли кражи, легкие телесные повреждения, угоны, несчастные случаи.

Можно отнести пулевое ранение в голову к несчастным случаям? Или к легким телесным повреждениям? Вчерашние быки, конечно, особым интеллектом не страдали, но не настолько же. Пуля попала в голову, но жизненно важных органов не повредила. Чушь собачья.

Шатов еще раз перечитал сводку. Потом еще раз.

Трупы его давешних убийц найдены не были. Никто еще не сунулся на второй этаж дома?

Мать твою так… Что же это получается? Васильев еще не спохватился? Или… А что, собственно, «или»? Ничего, собственно. Это, собственно, значит, собственно, что Шатов, собственно…

Шатов разжал кулаки и аккуратно разгладил смятые листки распечаток. Увидел на лице Демина изумление и соорудил на своем лице нечто вроде извиняющейся улыбки.

– Извини, задумался.

– Ничего.

– Я пойду, пока!

– До свидания…

Шатов вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и постоял почти минуту, прислонившись спиной к стене.

Нужно идти. Нечего тут изображать из себя атланта с кариатидой. Вон и пробегающие по коридору менты оглядываются заинтересовано. Идти.

Шатов спустился по скрипучей деревянной лестнице. Вышел во двор.

Солнце. Дикое августовское полуденное солнце. Блики на стеклах и капотах машин. Раскрасневшийся и потный дежурный сержант в стеклянной будке возле ворот. И озноб, терзающий тело Шатова.

Неужто заболел?

Шатов шел медленно, осторожно переставляя ноги, чувствуя, как картинка в глазах начинает понемногу раскачиваться. Не хватало еще сверзиться в обморок. Этого Арсений Ильич ему никогда не простит.

Арсений Ильич может вообще решить, что заболевшая собака ему больше не нужна. Чертов Арсений Ильич. Сволочной Арсений Ильич… Ублюдочный Арсений Ильич…

Шатов обнаружил, что стоит, опершись о раскаленный киоск, и вслух ругает Арсения Ильича.

Боже, как хреново! Как хреново он себя чувствует!

Нужно что-то предпринимать. Что-то, что позволит не свалиться и не потерять сознание.

Где-то здесь должна быть аптека. Где-то здесь должна быть аптека… Где-то здесь должна быть… Шатов с трудом оборвал эту мысль. Он знает, что аптека… Спокойно, Женя. Аптека на соседней улице, в трех кварталах. Улица называется…

Черт, как называется улица? Он совсем недавно по ней шел, оглядываясь и проверяя, не идет ли кто следом. Очень хорошая улица, пустая.

Шатова качнуло так, что он чуть не врезался в женщину.

– Нажрался, скотина, – бросила ему вдогонку женщина.

Нажрался, скотина. Нажрался… Это о нем. Это он нажрался. Это он скотина. Он не скотина. Он Евгений Шатов. Он точно помнит свое имя и фамилию. Евгений Шатов.

– Я – Евгений Шатов, – сказал Шатов женщине, но она уже ушла.

Улица называется… Улица Карла Маркса. Ее не переименовали в свое время. И аптека находится на улице Карла Маркса. И он находится уже на улице Карла Маркса. И он находится уже перед аптекой на улице Карла Маркса…

– Добрый день, – сказал Шатов, войдя в аптеку.

– Добрый день.

– Мне нужен градусник. Термометр. Есть?

Шатов не мог рассмотреть никак, кто стоит за прилавком. После яркого света улицы в аптеке было почти темно. Кажется, девушка.

– Вот, – девушка положила на прилавок градусник.

Шатов, не глядя, вынул из кармана купюру и протянул ее девушке:

– Ничего, если я измеряю температуру прямо здесь?

Шатов осторожно извлек градусник из футляра и сунул его себе подмышку.

Холодно. Он это сказал вслух – холодно.

Девушка за прилавком отсчитывает ему сдачу и как-то странно смотрит…

– Вам говорили, что вы симпатичная? – спросил Шатов.

– Да.

– Вам врали. Вы не симпатичная, вы… – Шатов попытался сделать жест обеими руками, но вспомнил о градуснике, – вы красивая. Необыкновенно красивая. А я… Я не пьяный, честное слово. Мне просто что-то плохо… У меня, кажется, температура…

Шатов осторожно нащупал под рубашкой градусник, вынул его и поднес к глазам. Ни черта не разглядеть. Темно. И руки трясутся. И…

– Вы не посмотрите, девушка? – Шатов протянул градусник.

– Давайте, – чьи-то пальцы коснулись его руки, и Шатов изумился, какие они холодные.

– Боже мой, да у вас жар!

– Сколько там? – спросил Шатов.

– Сорок и пять.

– Это много? – спросил Шатов и сам себе ответил, – До фига!

– Я вызову «скорую».

– Нельзя, – сказал Шатов, – понимаете, девушка, нельзя. Понимаете…

– С такой температурой вы в любой момент можете умереть! – девушка вышла из-за прилавка и подошла к Шатову. – В любой момент!

– Это вы верно подметили, милая девушка. В любой момент. А если вы вызовете «скорую», то этот момент наступит очень скоро. Мне просто нужно подлечиться… – Шатов почувствовал, что ноги перестают его держать, – и еще мне нужно присесть куда-нибудь.

– Вот сюда, в подсобку.

В подсобку. Осторожно… Какие у нее холодные руки. И какая она сильная… Он уже просто не может идти самостоятельно, и она тащит его на себе. Куда? А, в подсобку…

Стул? Нет, он лучше сядет на пол. Так безопаснее, так он не упадет со стула. Как там было – Шалтай-Болтай сидел на стене…

Каким-то дальним участком мозга, еще не утратившим способности мыслить, Шатов понимал, что нужно удержаться на краю бездны. Нужно удержать ускользающее сознание и нужно, обязательно нужно, убедить эту девушку не вызывать «скорую помощь».

Он схватил ее за руку:

– Пожалуйста.

– Что? – девушка попыталась высвободить руку.

– Не нужно никого вызывать. Я вас очень прошу. Пожалуйста… Я вас очень прошу. Это действительно вопрос жизни и смерти… У меня не тиф… И не… Это нервы. Это просто нервы… Я вчера и сегодня здорово испугался… Это нервы… Такое бывает… Мне просто нужно принять таблетки. Много таблеток. Сбить температуру. Не нужно «скорой»… Пожалуйста…

Девушка высвободила руку.

Шатов почувствовал, что проваливается, что не смог удержаться, что…

– Пожалуйста, не нужно «скорой»…

– Хорошо, – откуда-то издалека ответил ее голос, – хорошо.

…Равнина. От горизонта до горизонта. Плоская равнина. Ровная плоскость. Безграничная. Ограниченная только горизонтом.

И в центре – Шатов. Как центр круга. Бесконечно малая точка. Где-то там, над головой – небо. Шатов не видит его. Шатов чувствует его тяжесть на своих плечах. На всем теле.

Оно очень тяжелое, это небо. Оно так тяжело навалилось на Шатова, что вдавило его ноги в землю. По колено.

Нет. Все не так. Это просто болото. Вся равнина – это болото. Он увяз по колено в этом болоте. И не может сделать ни шагу.

А ему нужно идти. Ему жизненно важно идти к… К чему? К кому? Ему просто нужно идти, иначе болото затянет. По колено, по пояс, по горло…

Потом он сам станет частью болота. Болото будет внутри его. Болото будет снаружи. Они станут частью друг друга. Шатов и болото.

Нужно идти. Пойдем. Кто говорит Шатову, что нужно идти. Чей-то незнакомый голос. И в голосе этом просьба и отчаяние.

Пойдем, миленький. Пойдем, хороший. Пожалуйста.

И Шатов делает первый шаг. С треском, с хлюпаньем, недовольным вздохом подается болото, отпускает ногу. И тут же снова хватает ее, как только Шатов снова ставит ногу. Чавк.

Следующий шаг. И снова – чавк. И снова. Каждый шаг похож на предыдущий. Каждый мучителен. Очень медленный, натужный шаг, который должен приблизить Шатова к цели, но Шатов не знает, какая у него цель. Он просто идет.

Его просто кто-то ведет. Кто-то поддерживает Шатова и со слезами в голосе просит не упасть, просит идти. Еще немного. Еще чуть-чуть. Совсем немного.

– Хорошо, хорошо, – отвечает Шатов. Или только думает, что отвечает?

Он будет идти по этому болоту. Плохо, что оно бесконечно, но он будет идти.

Он понимает, что болото может его проглотить в любой момент, но если остановиться, то оно проглотит его наверняка. Идти…

Шатов никогда не был раньше на этой равнине. Он никогда не брел вот так по бескрайнему болоту… Шатов вообще не любит болот… Никогда не ходил по болоту…

Только сейчас…

Миленький, еще немного. Еще немного. Хороший.

Он вчера был на болоте. Вчера болото стало его соучастником. Он сделал ему подарок. Подарок…

Шатов вчера бросил в болото пистолет. Кусок металла, спасший Шатову жизнь.

Болото… Бескрайняя равнина внезапно вздрогнула, края ее судорожно сжались, комкая горизонт. Опора под ногами внезапно просела, словно уходящий вниз лифт. Сердце метнулось к горлу. Болото проваливалось, а края его, шершавые от клочьев горизонта, взлетали над головой Шатова. Это не края болота, это лес. Деревья, кругом вставшие по краям маленького болота в лесу.

Это вчерашнее болото. На краю его стоит машина, и возле машины – двое. Арсений Ильич и он, Шатов. Странно как-то это все выглядит со стороны… Отсюда, со стороны болота.

Одна фигурка возле машины вдруг исчезает. Остается только Арсений Ильич. А где же я, удивляется Шатов. Он хочет спросить у Арсения Ильича, куда подевался Шатов, но вдруг холодная жижа наполняет рот. Шатов механически делает глоток.

Он же в болоте. И вода уже подступила к самым губам.

Болото больше не хочет поддерживать Шатова, оно медленно проглатывает его. Очень, очень медленно. Шатов поднимает голову и видит в небе отражение болотного круга, и себя, маленькую точку посреди круга.

– Руку давай!

Что? Кто-то требует его руку…

– Давай руку!

Это Арсений Ильич. Он стоит на краю болота и протягивает руку Шатову:

– Хватайся. Я помогу.

Шатов медленно высвобождает руку из болотной жижи и тянется к руке Арсения Ильича. Медленно. Слишком медленно. Он может просто не успеть дотянуться до этой руки.

Черная, испачканная грязью рука Шатова и рука Арсения Ильича… Она тоже испачкана, тоже кажется черной. Но на самом деле она красна. Она в крови. Шатов в последний момент отдергивает свою руку. Он не хочет пачкаться еще и в крови. Достаточно грязи. Достаточно.

Шатов теряет равновесие, запрокидывается назад и болото смыкается над ним. Шатов захлебывается, бьет руками, рвется вверх, туда, где остался воздух и свет. Где осталась протянутой окровавленная рука… Поздно. Шатов пытается закричать…

…На часах семь часов. Утра? Вечера? Часы висят на стене. Круглые настенные часы.

Шатов огляделся.

Небольшая комната, в углу телевизор. На стене, ниже часов, несколько полок. Книги, ваза с цветами. Несколько фигурок, но Шатов не может рассмотреть, каких именно. Окно зашторено.

Под полками – два кресла и журнальный столик. Торшер. Гардероб возле стены. Темно-коричневый, трехстворчатый. На шкафу – куклы. И огромный плюшевый медведь.

Диван.

На диване – Шатов. Ноги укрыты клетчатым пледом, в головах – подушка.

Эту комнату Шатов видит первый раз в жизни.

Но не больница, пришла в голову мысль. Точно – не больница. Девушка из аптеки не вызвала «скорую». Молодец. Но где он сейчас?

Шатов попытался встать и с изумлением убедился, что тело ему подчиняется, что, несмотря на легкую слабость, ноги его держат.

Рука подчинилась приказу и коснулась его лица. Мокрое. Пот. Потом покрыто все его тело. Он мокрый, словно только что вышел из-под дождя… Или вылез из болота, подсказала вдруг память, и Шатов вздрогнул, вспоминая свой бред.

Это был бред. Ему просто привиделось то болото, и взрывающийся черной бахромой край горизонта ему тоже привиделись в кошмаре. И окровавленная рука…

– Вам не нужно вставать.

– Что? – Шатов обернулся на голос.

– Вам не нужно вставать. Вам может быть плохо, – сказала девушка, стоящая на пороге.

– Мне уже хорошо. Я могу двигаться. Правда. Вот, смотрите, – Шатов сделал шаг, еще один. Остановился возле полок и присмотрелся к фигуркам. Маленькие стеклянные зверушки. – На них страшно смотреть.

– Почему? – девушка подошла и остановилась возле Шатова. – Они не могут обидеть.

– Они очень хрупкие. Они могут сломаться даже от тяжелого взгляда.

– На них нельзя смотреть тяжело. Они милые, – девушка протянула руку к фигуркам, коснулась одной из них самыми кончиками пальцев.

– Милые, – согласился Шатов. – Как я сюда попал?

– С трудом, – ответила девушка.

– Это ваш дом?

– Это моя квартира. Вы не хотели, чтобы я вызывала «скорую помощь», пришлось привезти вас сюда, – девушка обернулась к Шатову, – вызвала такси, закрыла аптеку… Водитель помог дотащить вас сюда. Извините, пришлось сказать, что вы мой муж и у вас тепловой удар.

– Муж, – протянул Шатов. – Это вы меня извините. Можно, я вернусь на диван?

– Конечно, – девушка попыталась поддержать Шатова, но тот легко отстранился.

– Все нормально. Просто мне нужно немного прийти в себя. Еще несколько часов назад я вас не знал, а сейчас – муж. Это очень серьезное изменение в личной жизни. Это нужно обдумать. Кстати, – Шатов сел на диван, – а как зовут мою жену.

– Лилия.

– Очень красивое имя.

– Мне не нравится, – Лилия села в одно из кресел, – отец выбирал, решил назвать болотным цветком.

Шатов вздрогнул:

– Мне оно тоже не нравится. Уже. У нас проблема.

– Какая?

– Как же мы теперь будем вас называть?

– Не знаю, – улыбнулась девушка.

– У меня есть идея, – очень серьезно сказал Шатов, – хорошая идея. Давайте я буду называть вас Витой.

– В честь старой любви?

– В честь жизни. Вита – жизнь, а вы спасли мне именно жизнь.

– Вита… – нараспев произнесла девушка. И прислушалась, словно надеясь услышать отзвук имени. – Хорошо, пусть Вита.

– А меня зовут…

– Вас зовут Евгением Шатовым, – сказала Вита.

– Вы смотрели мои документы?

– Нет, просто время от времени, пока мы вас тащили сюда, вы повторяли, что вас зовут Евгений Шатов. Было такое впечатление, что кто-то в этом сомневается.

– Нет, просто я иногда забываю, как меня зовут. Однажды даже примерещилось, что меня зовут Лучиано Паваротти…

– И что?

– Спел пару итальянских арий, но завистники назвали мое настоящее имя.

– Правда?

– Правда. И я снова лишился и слуха, и голоса.

– Какой ужас, Евгений Шатов… – улыбнулась Вита.

– Можно вопрос, Вита?

– Меня называли симпатичной, если вы снова об этом.

– Вам…

– Мне врали, я знаю. На самом деле я красивая. Невероятно красивая. Мне это тоже уже говорили. Сегодня.

– Вам снова соврали. Вы – прекрасны. Вы самая прекрасная девушка, с которой я встречался.

– В этом-то все дело, – грустно улыбнулась Вита, – встречаться – еще не значит жениться. Или хотя бы влюбиться.

– Вы изумительно прекрасны, – сказал Шатов, – но, если честно, я хотел спросить не об этом. Я всего лишь хотел спросить который час. Вернее, это утро или вечер?

– Вечер. Девятнадцать ноль семь. Это что-нибудь значит?

– Ничего. Это ровным счетом ничего не значит. Это значит только, что я провел несколько часов в чужом доме и даже толком не поблагодарил.

– Делай добро и бросай его в воду, – спокойно сказала Вита.

– Это из мультика…

– Да, есть такой старый армянский мультик. И, кстати, о воде – вы не хотите принять душ? У меня – газовая колонка.

– Вы ангел, – сказал искренне Шатов.

– Тогда я полетела включать воду. Вам погорячей?

– Не слишком.

Похоже, он еще не проснулся. Просто бред сменился прекрасным видением. Шатов снова встал и подошел к полкам.

Они милые. Шатов осторожно тронул одну из фигурок – щенка. Ощущение было такое, будто он коснулся чуть затвердевшего воздуха. Собственное тело показалось неуклюжим и громоздким.

Это сон.

Может же и ему, наконец, присниться что-нибудь хорошее. Видение…

– Можете идти, душ уже к вашим услугам, – сказала Вита, входя в комнату и открывая дверцу шкафа, – вот полотенце.

– И все-таки – это сон, – пробормотал Шатов, забирая из рук Виты полотенце.

– Это вы о чем, Евгений Шатов?

– Это я ни о чем. Это я о себе.

– Тогда я должна извиниться перед вами, Евгений Шатов, у меня не работает на двери ванной засов. Если честно – его вообще нет. Я живу одна, закрываться не от кого.

– Клянусь вам, что не стану выбегать из ванной мокрый, голый и в мыле, – Шатов клятвенно поднял руку.

– Отсюда следует, что вы можете выскакивать либо голым, либо мокрым, либо в мыле. Евгений Шатов, вы даете хитрые клятвы, которые легко обойти, – строго сказала Вита, – Евгений Шатов, я обещаю, что не стану подглядывать за вами и пытаться открыть незапертую дверь.

– Вита, вы, как и всякая женщина, даете такие клятвы, выполнение которых мучительнее, чем их нарушение.

– Вы эксгибиционист? Вам нравится, когда вас видят голым?

– Да, я иногда по вечерам бегаю голым в длинном плаще, распахивая его перед одинокими женщинами…

– И они вспоминают, что не все еще покупки сделали в продовольственном магазине. Идите мойтесь, Евгений Шатов.

Вода была теплой. И напор тоже был в самый раз. Вода ласково и осторожно обмывала синяки на теле Шатова, не причиняя при этом боли.

Хорошо. Все это хорошо и поэтому слишком странно. Слишком хорошо.

Шатов согнал с лица нелепую улыбку. Вита. Невысокая. Худощавая… Нет, не худощавая, у нее великолепная стройная фигурка. Спортивная. И очень женственная. Небольшая грудь, стройные длинные ноги. Чистое лицо, нос с легкой горбинкой.

Он ей сказал правду – она действительно прекрасна. И несвоевременна. Какая глупость, встретить такую девушку в такое время. Глупо и нелепо.

Шатов осторожно вытерся. Расчесал мокрые волосы. Глянул в зеркало – хорош. Под глазами круги, цвет лица скорее зеленый, чем бледный. Хорошо еще, что она не стала его раздевать. Эти задорные синяки по всему телу, как минимум, настораживают.

Лучше всего сейчас быстро попрощаться и немедленно покинуть этот дом. Как можно быстрее, пока не накликал беду на самую прекрасную из девушек.

Сейчас нужно выйти из ванной и как можно более деловым тоном сказать, что ему пора, что его ждут великие дела, что он, конечно же, позвонит ей, попросить ее телефон, а если телефона нет, то пообещать, что обязательно зайдет к ней в аптеку… Потом уйти отсюда и больше никогда не появляться. Во всяком случае, пока не решаться его проблемы.

Шатов поморщился. Сегодня он, кстати, потратил день почти впустую. Это если не считать того, что он чуть не убил мента и закатил оплеуху шлюхе. И узнал, что студент Фроленков торговал наркотой, за что и был отправлен в полет с седьмого этажа.

В дверь постучали.

– Кто там? – спросило Шатов.

– Это вы там, Евгений Шатов, а я – здесь. И вы там, Евгений Шатов, аккуратно выключите газовую колонку, чтобы она не прогорела.

– Обижаете, Вита, – Шатов вышел из ванной, придержав дверь, чтобы не задеть хозяйку, – как я могу причинить ущерб этому дому?

– Не можете? Тогда сполосните ванну и идите пить чай.

Сказано это было таким тоном, что Шатов разом забыл о своих намереньях быстро испариться. Наваждение какое-то. Нужно просто взять себя в руки…

– Вита, – начал Шатов сразу, как только вошел в комнату, – я вам очень благодарен за помощь и спасение, но мне…

Шатов осекся, увидев, как изменилось выражение лица Виты.

– Мне правда, очень нужно идти. У меня…

Вита не отводила своих глаз.

Они слишком блестят, подумал Шатов. В них дрожит отражение лампы. Это слезы.

– У меня очень важная встреча, – выдавил из себя Шатов.

– Да, конечно, – ровным голосом произнесла Вита.

Очень напряженным голосом.

– Я уже практически опоздал…

– Я понимаю.

Ну, не смотри ты на меня так! Просто улыбнись и скажи, что все нормально, что я могу идти. Скажи, чтобы я позвонил, как только доберусь домой, чтобы ты не волновалась…

– Я… забыла сказать, – ее голос чуть дрогнул, – я забыла сказать, что вам звонили. По вашему мобильному телефону…

По телефону. Шатова будто обдало жаром.

– Я сказала, что вы очень плохо себя чувствуете…

Шатов облизал губы.

– И не можете ответить. Ваш друг спросил, где вы сейчас находитесь, и пообещал сюда подъехать.

– Когда?

– Он сказал – через пару часов. Это было незадолго перед тем, как вы пришли в себя.

– Значит… – Шатов взглянул на часы.

– Вот уже скоро, совсем скоро. Через несколько минут. А ваш телефон – вот. Я его положила на диван, – сказала Вита, – вы ведь еще подождете несколько минут? Пока придет ваш друг. Подождете, Евгений Шатов?

– Подожду, – ответил Шатов.

У него не было выбора. За него уже все решил Арсений Ильич. Все решил. Он сказал Вите, что приедет сюда. А что произойдет на самом деле…

Он может просто сдать его Васильеву. Просто тупо позвонить и сказать, где именно прячется возомнивший о себе Бог знает что журналист. И сейчас сюда едут двое… или трое парней, которым уже сказали, что произошло с их предшественниками, и которые не станут разводить разговоров и пугать. Они просто убьют его и на всякий случай убьют свидетельницу. Это все будет выглядеть как ограбление…

Шатов опустился в кресло.

– Вам чай или кофе, Евгений Шатов? – повеселевшим голосом спросила Вита.

– Чай, – ответил Шатов.

Ожил телефон.

– Ваш сотовый, – сказала Вита.

– Слышу.

– Вам подать его?

– Я сам, – Шатов тяжело поднялся из кресла и подошел к дивану.

Взял телефон, оглянулся зачем-то на Виту и вышел на кухню.

– Да.

– Вы живы? – осведомился Арсений Ильич.

– Жив.

– Что с вами стряслось? Дама сказала, что у вас температура.

– Сорок и пять.

– Однако! С чего бы это?

– Я думаю, что это мои нервы. Стресс плюс то, что я плохо переношу высокую температуру. Секунда и уже начинаю видеть бред и нести околесицу.

Арсений Ильич помолчал.

– Но все это быстро проходит, – сказал Шатов.

– Вы хотите сказать, что уже температура спала, и вы готовы продолжить выполнять мое задание?

– Да.

– Но этот день вы предлагаете списать как потерянный?

– Не совсем, – коротко ответил Шатов.

Он не хотел, чтобы Арсений Ильич вдруг прекратил разговор, но и не хотел выглядеть очень уж испуганным и подобострастным.

– Не играйте со мной, мой милый друг, – предостерег Шатова Арсений Ильич, – это может плохо кончиться.

– А вы не давите на меня, не то у меня просто поднимется температура, и я не смогу с вами общаться.

– Как только вы не сможете со мной общаться, резкое понижение вашей температуры до комнатной будет неизбежно, – оборвал Шатова Арсений Ильич, – прекратите попытки отстоять собственное достоинство и переходите к делу.

– После нашего с вами утреннего разговора я отправился в общежитие Инженерно-экономического института. Там жил Фроленков…

– Я знаю, дальше.

– Оказалось, что там, на третьем и четвертом этажах функционирует публичный дом. Я задал вопрос о Фроленкове, и меня за это чуть не грохнули…

– Вопрос стоял так серьезно?

– Мне кажется – да. Фроленков на самом деле не выбросился в окно, а был выброшен. Возможно, за то, что продавал наркотики в общежитии…

– И вас сразу начали убивать.

– Со мной начал разбираться сержант в штатском, размахивая резиновой дубинкой.

– Он что, еще и удостоверением размахивал?

– Нет, удостоверение и пистолет в кобуре я у него обнаружил уже после того, как чуть его не убил.

– Вы опасный человек, как оказалось, – в голосе Арсения Ильича проскочила ирония.

– Я человек, которого потихоньку загоняют в угол.

– Опустим лирику. Что еще вы узнали в общежитии?

– Фроленков был убит после того, как сержант Слащев…

– Тот, которого вы чуть не убили?

– Тот самый. Этот сержант сообщил крыше публичного дома о том, что Фроленков начинает снабжать наркотой проституток.

– И после этого…

– И после этого Фроленков отправился в полет.

– Замечательно. И как вы вышли из щекотливой ситуации?

– Я предупредил мадам…

– Почему не сержанта? – снова прервал Арсений Ильич.

– Он как раз лежал без сознания.

– Вы его так крепко приложили?

– Я ему сломал нос и, кажется, организовал сотрясение мозга.

– Это серьезные повреждения…

– У меня не было выбора. Я сказал мадам, что являюсь представителем тех, кто поставлял Фроленкову наркотики. И предупредил, что в их интересах гораздо выгоднее промолчать о моем визите. Сказать, что сержант поскользнулся на лестнице.

– Н-да… – сказал Арсений Ильич.

– Что-то не так? Собака кого-то укусила без приказа?

– Собака сунула голову в медвежий капкан. И свободно могла остаться без головы. И прекратите эти идиотские шутки по поводу собак…

– Хорошо. Но вы же не перестанете вести себя так, будто я у вас на поводке.

– Не перестану. Я честный человек и формулировка, предложенная вами, наиболее точно отражает наши взаимоотношения, – отрезал Арсений Ильич. – Что было дальше?

– Дальше я посетил следственный отдел городского управление автоинспекции и узнал, что все материалы о гибели Мазаева в мае были переданы в Оперативно-поисковый отдел городского управления милиции. В ОПО у меня знакомых нет. Все.

– В смысле?

– В смысле, что почти сразу же после этого у меня случился приступ, и я на автопилоте добрался до аптеки, откуда меня сердобольная аптекарша доставила к себе домой.

– Эта ваша знакомая?

– Да не знакомая она мне вовсе. Вижу ее первый и последний раз в жизни, – взорвался Шатов.

Ему стало страшно, что кто-нибудь, пусть даже тот же самый Арсений Ильич, может связать Виту с Шатовым.

– Не надо так нервничать. Я ведь вам, по большому счету, добра желаю. И просто объясняю вам ситуацию, в которую вы поставили свою новую знакомую.

У Шатова оборвалось сердце:

– В какую ситуацию?

– В нехорошую. Я могу списать только на ваш стресс и высокую температуру то, что вы умудрились привести утром к своему дому хвост. И то, что вы потом его смогли привести к дому вашей новой знакомой.

У Шатова задрожала рука. Кровь бросилась в голову. Он привел за собой хвост? Откуда? От Некрофила? Не может быть. Он был очень осторожен. За ним от дома точно никто не шел. И он не мог проглядеть другую машину на пустой ночной улице.

– Откуда вы это знаете?

– Узнав адрес, по которому вы сейчас находитесь, я решил на всякий случай, зная с кем имею дело, пройтись вокруг и посмотреть.

– Вы хотите сказать, что вычислили того, кто меня пас?

– Нечто в этом роде.

– Тогда с чего вы решили, что он ходит за мной с ночи? А если он прицепился за мной от общаги?

– Исключено. Я с ним побеседовал, – скучным голосом ответил Арсений Ильич.

– И он сходу раскололся?

– У него не было выбора.

– И он сказал, что ехал за мной от самого проспекта Индустрии, а потом обратно?

– Он сказал, что ехал за вами ДО проспекта. Утром. Его привесили к вам рано утром. Вечером он должен был связаться с заказчиком и сообщить все о ваших приключениях.

– Васильеву? – Шатов не мог поверить в то, что директор завода смог так оперативно его вычислить. Никто не мог знать, что Шатов поедет к Некрофилу. Некрофил? Вася?

– Не Васильеву.

– Кому?

– А это вы сами выясняйте. Я вам не нянька. Я могу только подсказать вам, что среди информированных людей прошел слух, что ваша голова стоит десять тысяч долларов. Не исключено, что кто-то решил пополнить свой бюджет…

– Я могу поговорить с… Ну, с этим, который за мной следил?

– К сожалению – нет.

– Что же мне тогда делать?

– Ничего. Можете поближе познакомиться с вашей новой знакомой. Я разрешаю.

– А «хвост»?..

– Забудьте. Помните только, что ваш долг передо мной увеличился еще на одну единицу. До связи.

До связи, прошептал Шатов. До связи, твою мать.

Долг увеличился еще на одну единицу… Это значит, что еще один человек умер. Что еще один человек был убит Арсением Ильичом для того, чтобы Шатов мог докопаться до причин восьми смертей. Какой он был, этот третий? Молодой? Старый? Знал, что ему может угрожать? И зачем следит за Шатовым?

И кто его послал?

Вася? Вася-Некрофил отправил за Шатовым человечка, чтобы получить дополнительную информацию? Или для того, чтобы иметь возможность заработать еще десять тысяч долларов? Вася, Вася… Что же ты так, сволочь? Что? Где? Когда? Ты так называл ту игру, в которую играешь? И что теперь?

– Евгений Шатов! – позвала его Вита, – Ты где там? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Ровным счетом ничего, – ответил Шатов, пряча телефон в карман.

– Скоро остынет чайник.

– Я люблю холодный чай, – сказал Шатов, войдя в комнату и сев в кресло.

– А что еще ты любишь? – спросила Вита.

До Шатова не сразу дошло, что Вита обратилась к нему на «ты». А когда дошло…

– Не что, а кого.

Тишина взлетела к потолку и трепетала там, тонко звеня крылышками.

– Евгений Шатов, – слишком громким голосом сказала Вита, – если ты сейчас ляпнешь что-нибудь о любви – я тебя вышвырну из моей квартиры.

– Почему?

– О любви говорят только тогда, когда хотят обмануть.

– А тебя разве можно обмануть? – Шатов встал с кресла.

– А меня нужно обманывать? – Вита тоже поднялась с кресла и заглянула в глаза Шатову. Снизу вверх.

– Тебя нельзя обманывать, – сказал Шатов, – нельзя.

– Тогда что мы будем делать? Ты ведь собирался меня обмануть…

– Я? Обмануть?

– Да, ты, Евгений Шатов. Ты собирался меня обмануть. Сказать, что тебе некогда, что тебе нужно срочно убегать… Хотел? – Вита коснулась рукой щеки Шатова, повернула его лицо к себе. – Зачем? Зачем меня нужно обманывать?

– И зачем нужно от тебя уходить? – пробормотал Шатов.

– И зачем нужно от меня уходить! – почти выкрикнула Вита.

Ее рука продолжала касаться щеки Шатова.

– Это правда, что женщина любит мужчину настолько, насколько его благодетельствует? – спросил Шатов.

– Правда.

– У нас проблемы…

– Я знаю.

– Если я что-то скажу о любви – ты меня вышвырнешь из дому.

– Вышвырну, – шепотом сказала Вита.

– Как же мне быть? – Шатов взял руку Виты в свои ладони и поднес к губам.

– Соври что-нибудь.

– Я тебя ненавижу, – прошептал Шатов.

– И совершенно меня не хочешь? – тихо-тихо, одними губами спросила Вита.

– До отвращения, – шепнул Шатов.

Глава 7

Странное, нереальное состояние. Впервые в жизни Шатов словно оказался вне пространства и времени. Реальность исчезла, отступила перед бредом, который случайно, по чьему-то недосмотру, выбрался из горячечного забытья и заполнил собой Вселенную. Шатов не знал, где находится.

Он даже не представлял себе, в какой район города привезла его девушка… Имя которой он сам придумал несколько часов назад. Как произошло, что они оба поддались странному чувству, похожему на любовь, но которое не могло быть любовью… Потому что просто не могло ею быть.

Она пожалела, он… Он нуждался в ласке… В ласке? В любви? Просто в физической близости?

И Вита потребовала, чтобы он не смел говорить ей о любви… Кто-то здесь кого-то использует? Он – Виту? Или Вита – его? Или им обоим просто понадобилось прижаться…

Спина к спине, против всего мира, чтобы хоть на мгновение ощутить себя защищенным.

А что будет утром?

Правая рука затекла, но Шатов не мог ее передвинуть. Нельзя беспокоить Виту. Она только что уснула. Незаметно скользнула в сон, не предупредив, не пожелав спокойной ночи.

Только что тихим голосом рассказывала о своей жизни, а потом вдруг затихла. Шатов подождал несколько секунд, потом почувствовал, как чуть вздрогнуло ее тело, стало ровным и размеренным дыхание. Вита уснула.

А Шатов уснуть не мог. В голове роились мысли, отгоняя сон. Что будет утром?

Как нужно себя повести? Сделать вид, что ничего не случилось? Доброе утро, милая! Как спалось? Спасибо за проведенную ночь, но мне пора бежать?

Или вести себя так, будто они уже знакомы сто лет и еще сто лет собираются поддерживать отношения? Утром она сочно поцелует Шатова, вскочит обнаженная с постели, спросит, будет ли он кушать на завтрак яичницу, а потом, не стесняясь, займется своей косметикой…

И все это будет пошло. Как бы они себя ни повели – все это будет пошло и неестественно. И нет ни какого выхода.

Или это ему только кажется, что нет выхода? Он просто привык загонять себя в безвыходные ситуации. И остальные тоже повадились совать его в угол…

И Вита…

Нет, Вита здесь не при чем. Тут он сам виноват. А вот…

Вася-Некрофил…

Не были они никогда приятелями и тем более близкими друзьями. Один продавал, другой покупал. О доверии речь не шла, но какое-то уважение всегда было в их отношениях. Было точно известно, что Вася готов сделать за деньги, а что нет. Из принципа.

Принципы. Вот это слово, понял Шатов. У Васи были принципы, странные, извращенные, но, тем не менее, принципы. И их Вася не нарушал. Никогда. Во всяком случае, никто не слышал, чтобы Вася когда-нибудь отступал от своих принципов.

Никто и никогда. Кроме Шатова. Сегодня.

Десять тысяч долларов – достаточная сумма, чтобы продать человека? А чтобы уважать себя, достаточно знать, что кто-то готов выложить за твое убийство столько денег?

Вита вздохнула во сне и потерлась щекой о его плечо.

Кстати, если Вася решил продать Шатова, почему он просто не вызвал специалиста к себе на дом? Боялся нарушить экстерриториальность своей берлоги? Не хотел светиться? Не желал подрывать репутацию?

Чем еще он может напакостить Шатову? Адрес? Это не есть военная тайна. Васильев наверняка знает его. Что значит – наверняка? Просто знает. И место работы знает, и… И все. Больше он ничего пока не знает. Даже того не знает, что его пацаны убиты.

А что может к этому добавить Вася? Почти ничего. Почти.

Шатов чуть не вскочил с постели. Вася может сообщить, что Шатов интересуется восьмью покойниками. И Шатова смогут ловить по этим адресам. Если сегодня-завтра Васин человечек не вернется с информацией о Шатове, то Вася свободно сможет указать сферу шатовских интересов. В этом случае лучше отказаться от мысли о дальнейших поисках. Но тогда его сдаст Арсений Ильич.

Выхода нет.

Шатов скрипнул зубами. Снова нет выхода. На этот раз из-за Васи. Посмотреть бы ему в глаза… Просто глянуть в глаза, а потом… Убить?

Хорошее предложение, товарищ Шатов. Очень хорошее предложение. Взять Васю за горло и держать так до тех пор, пока он не перестанет дышать. Язык вывалится, глаза… Черт его знает, что произойдет с глазами.

Правая рука Шатова вспомнила, как мягко подавалось под пальцами горло того мужичонки в метро… Под ложечкой противно засосало.

Ты уже созрел Шатов. Ты уже созрел для того, чтобы убивать.

А ведь нужно просто посмотреть в глаза Васи-Некрофила. И задать несколько вопросов. И…

Ну конечно! Ну как это сразу не пришло в голову Шатову! Вася не захотел передавать Шатову информацию о Башкирове. Значит, за этим стоит какая-то тайна. Что-то, что не согласуется с Васиными принципами. И Вася решил подстраховаться. Выяснить, а зачем Шатову вообще копаться в слоновьей заднице. И Вася приставил к Шатову хвост. А хвост этот…

Шатова снова замутило.

Странно, раньше он много писал об убийствах, неоднократно копался в фотографиях убиенных и погибших. Но никогда не воспринимал это как что-то личное. Жмурик и жмурик. И черт с ним. Лишь бы материал вышел крепкий и жесткий. Народ любит читать о покойниках и их убийцах. И чтобы обязательно с подробностями. Сколько раз ударил топором… Насиловал просто так, или в извращенной форме…

Людям это было нужно, чтобы убедить себя… ну, хотя бы в том, что у них все не так плохо. В сравнении с неработающим тридцати лет, убитым в результате возникшей ссоры в ходе совместного распития спиртных напитков.

А для Шатова это было еще одним способом заработать.

Как все выходит логично и замечательно! Если занимать такую позицию и чуть ее расширить, то Вася совершенно прав. Абсолютно. И если прав Вася, если прав Арсений Ильич, то почему не встать на правую сторону и Шатову?

С Васей нужно просто перетереть эту проблемку. Обсудить и прийти к консенсусу. Нужно только заехать к Васе. Прямо сейчас.

Шатов осторожно высвободил свою руку. Вита еле слышно застонала. Шатов замер, подождал, пока Вита успокоится. Не нужно ее будить. Не нужно переносить нелепую утреннюю ситуацию на ночь.

Он просто уйдет. Прямо сейчас. У него есть необходимость уйти. Нужно. От этого зависит его жизнь. И, хоть Шатов и не хотел об этом думать, жизнь Виты.

Если они будут вместе, то…

Об этом лучше не думать. Хотя это позволяет ощущать себя чуть ли не благородным рыцарем, даже совершая подлые поступки. Он не оскорбляет ее, уходя среди ночи. Он делает это, чтобы защитить ее. Спасти жизнь. Виту.

Утром… То, что будет утром, его уже не касается. Будут слезы, или будет отчаяние – его это не волнует. Он будет слишком далеко. И он будет драться за свою жизнь. За Виту?

К черту! Шатов осторожно встал с дивана, собрал свою одежду, разбросанную по полу, и вышел на кухню. Одевайся быстро, Шатов, и беги подальше. А то вдруг ты, не дай Бог, успеешь задуматься, от чего бежишь. И чего ты боишься больше – умереть или полюбить.

Ты заговорил о любви, Евгений Шатов? Тебя пора вышвыривать из квартиры. Только не забудь забрать телефон. Иначе как тебе смогут отдавать приказы.

Беги, Шатов!

– Стой, Евгений Шатов! – Вита метнулась к нему. – Стой!

Даже сбежать у тебя толком не получается, идиот, подумал обреченно Шатов. Оттолкнуть ее? Просто отодвинуть? Или начать объяснять, что так нужно, что так будет лучше, что иначе она будет подвергаться опасности… И отвечать глупо на ее отчаянные вопросы.

Только Вита не спрашивала.

– Ты уходишь, Евгений Шатов, – сказала Вита неожиданно ровным голосом. Слишком ровным и слишком спокойным.

– Да, мне нужно… Я должен…

– Ты имеешь право, Евгений Шатов, – голос дрогнул, чуть слышно, еле заметно, но Шатов услышал этот затаенный крик.

– Хорошая… – Шатов осторожно коснулся ее волос.

– Ты имеешь право, Евгений Шатов, – повторила Вита, – имеешь право. А я не имею права тебя задерживать.

– Я…

– Молчи, Евгений Шатов, не выдумывай ничего и не оправдывайся. Я не буду тебя уговаривать. Не умею. И не требую, чтобы ты мне обещал вернуться. Не имею права. Я вообще не имею на тебя права, – голос дрогнул на этот раз явственно, но Вита справилась с собой, – но я имею право ждать тебя. Сегодня, завтра, всегда. А ты…

– Я…

– А ты – имеешь право вернуться. Сегодня, завтра – всегда.

– Вита! – но она будто не слышала и продолжала говорить тем же ровным безжизненным голосом.

– Только знай, если ты… Если ты, Евгений Шатов… Я… Если ты вернешься…

– Вита, я…

– Да замолчи же ты, Евгений Шатов. Не смей мне отвечать! Оставь меня с моими иллюзиями и моими правами, – Вита отпустила Шатова отошла с сторону, а потом нащупала его руку своей, – вот. Ключ. Если вернешься – откроешь дверь сам. Если нет – оставь себе на память.

– Хорошо…

– Можешь прийти когда угодно. Я буду ждать. Если перестану – сменю замок в двери. Тогда – не звони.

Шатов вышел на улицу. Несколько раз глубоко вздохнул. Лучше бы она плакала. Лучше бы хлестнула его по лицу и потребовала больше никогда не приходить.

Мир – это холодная пустыня, вспомнил Шатов чьи-то слова. То ли вычитанные когда-то, то ли просто кем-то сказанные. Мир – заледеневшая пустыня, а люди – дикобразы. Они жмутся друг к другу, чтобы согреться, чтобы получить хоть капельку тепла и ранят друг друга длинными ядовитыми иголками.

Ранят друг друга. Пытаясь согреться.

Ранят друг друга.

Шатов достал из кармана телефон. Набрал номер Некрофила.

– Мне нужна информация.

– Пошел ты, – ответил Вася, и его голос показался Шатову обычным недовольным голосом Некрофила. Он не испытал, похоже, никаких эмоций по поводу того, что звонит Шатов. Словно он не посылал за Шатовым человека.

– Я заплачу хорошо.

– Если ты по поводу вчерашнего…

– Нет, это не о Башкирове. Он мне не интересен. Мне нужна срочная информация… Я не могу по телефону. С меня – сотня зеленых.

– Забогател? – поинтересовался Вася.

– Какая разница?

– Никакой. Приезжай.

Приезжай, сказал Некрофил. Приезжай, Шатов. Приходи Женя. А Женя придет и…

И что же будет, когда придет Шатов? Не будут ли его ждать прямо возле Васиного дома? Или в доме?

Шатов остановил проезжавшую машину, назвал адрес, но не обратил внимания ни на марку машины, ни на водителя. Что там будет? Или Шатов сошел с ума и прется прямо в ловушку?

Нет, не должен Вася сдать Шатова прямо сейчас. Он не сделал этого прошлой ночью, не сделает и сейчас. Вася слишком любопытен. Он должен разузнать все подробно, а потом только принимать меры. Потом только решать – продавать Шатова или нет.

– Здравствуй, Вася, – сказал Шатов Некрофилу.

– Привет, – неприветливо ответил Вася, закрывая за гостем дверь, – говори, зачем пришел. Хреново, кстати, выглядишь.

– Спасибо на добром слове, Вася, – Шатов попытался успокоиться.

– Чего стоишь на пороге, проходи, – Вася повернулся к Шатову спиной и двинулся по коридору.

Сволочь. Гнида. Некрофил долбанный. Он ведет себя так, будто ничего не случилось, будто…

– Вася! – окликнул Шатов.

– Что? – Некрофил оглянулся и глаза его расширились.

Что-то почувствовал, Васенька, что ты увидел на моем лице? Что-то страшное. Шатов шагнул вперед и сгреб левой рукой Васину футболку в пригоршню.

– Ты чего?

Удар справа прошел по касательной. Васина голова мотнулась в сторону, Шатов удержал его и ударил снова.

Футболка с треском разорвалась, оставляя клочья ткани в руках у Шатова. Вася упал.

Упал, гад! Шатов отбросил тряпки в сторону.

– Ты чего, охренел совсем? – Вася попытался встать, но Шатов ударил ногой в грудь.

– Охренел, Вася, я охренел. А ты сейчас подохнешь! – Шатов поднял Некрофила за волосы с пола и снова ударил. Кулаком. В лицо.

Вася вцепился в руку Шатова, попытался вырваться. По лицу текла кровь. То ли из носа, то ли из рассеченной брови.

– Ручки убери, козел! – Шатов ударил ладонью, сильно.

Как ту шлюху в общежитии.

Вася ударил в ответ. Рукой в лицо. Попытался ударить рукой в лицо, а потом попытался ударить коленом.

– Ах ты, засранец мелкий! – Шатов швырнул Васю на стену. Тот ударился затылком и спиной, отлетел назад, к Шатову.

И получил новый удар – в живот. В солнечное сплетение. Согнулся вдвое и упал на колени.

– Нравится? – поинтересовался Шатов и не выдержал, сорвался на крик, – Нравится? Ты, торговец смертью! Тебе нравится, когда тебя убивают? Нравится?

Вася попытался ползти. В комнату.

– Ты хочешь к компьютеру? Тебе помочь? – Шатов снова схватил Некрофила за волосы.

– За что? – прошептал Вася.

– За что? – Шатов втащил Некрофила в комнату и бросил его на диван. На тот самый, на котором вчера спал. – Я тебе сейчас объясню – за что.

Шатов поискал глазами по комнате. Веревочку бы… Ага! Подойдет и телефонный шнур. Его нужно просто вырвать из розетки.

– Руки назад, – приказал Шатов.

Вася замешкался и получил оплеуху:

– Руки.

Вася сложил руки за спиной.

– Молодец, хороший мальчик, – Шатов вырвал шнур из телефона, и туго обмотал им запястью Некрофила. – Теперь – ножки.

Когда Шатов потянул со стола компьютерную «мышку», Вася попытался запротестовать. Ему даже удалось вывернуться из-под руки Шатова и встать на колени.

– Лежать, – рявкнул Шатов, и новая оплеуха опрокинула Васю на диван, – компьютера жалко? Себя пожалей хотя бы, раз меня не пожалел.

Связав Васе ноги, Шатов вскочил и прошелся по комнате. Так, шептал себе Шатов, так, теперь поговорим. Теперь ты, Вася, мне расскажешь все. Кто, кому, за что. Не твои принципиальные что, где, когда, а то, что нужно мне. Иначе…

Что иначе? Что?

– Что тебе нужно, Шатов? Ты чего взбесился?

– Что мне нужно? – Шатов схватил Васю за горло.

– За-х-душишь, козел… – простонал Некрофил.

– И что, кто-то заплачет? Кто-то пожалеет? Ты кого-нибудь в жизни жалел?

– Гор-ло… – еле выдавил из себя Вася.

– Хорошо, горло. Ладно, – Шатов заставил себя разжать руку, – но ты сейчас мне расскажешь все. Все, до капельки.

Вася закашлялся. По лицу текла кровь. И слезы. И Вася не отводил глаз от лица Шатова.

– Говорить можешь? – спросил Шатов присаживаясь возле Некрофила.

– Могу.

– Замечательно. Говори.

– О чем? – хрипло спросил Вася, – О Башкирове, что ли?

– Не строй из себя идиота большего, чем ты есть на самом деле.

– Тогда что тебе нужно?

– Ты послал за мной человека…

– Я? За тобой? – глаза Васи удивленно расширились. – С каких хренов?

Он это сказал достаточно искренне, даже возмущение мелькнуло в голосе, но Шатову не нужна была искренность, ему нужна была правда.

Удар. Ладонью по лицу. Наотмашь. Брызги крови пунктиром пропечатали покрывало на диване. Вася всхлипнул, пытаясь остановить кровь из носу.

– Ты послал за мной человека. Сегодня утром. Зачем?

– Я никого не посылал. Слышишь, козел? Не посылал. На хрена мне это?

– Вот именно, – сказал Шатов. – На хрена? Тебя еще раз ударить?

– Что хочешь делай, урод! – выкрикнул Вася. – Никого я за тобой не посылал. Нету у меня таких людей! Нету.

– Посылал, Вася. К сожалению, я это знаю точно. Очень точно. Ты послал за мной хвост.

– Ты не слишком много о себе возомнил? – Вася сплюнул кровь, прямо на диван.

– Ты, возможно, решил все выяснить, чтобы потом кому-нибудь стукануть по поводу моего интереса к смерти… к естественной смерти господина Башкирова. Ты ведь о нем отказался со мной разговаривать? О нем? Почему?

– Да никого я не посылал. Никто не интересуется теми, кто спрашивает о Башкирове. Просто эта информация из того перечня, который я не могу разглашать. Я ведь тоже под людьми работаю! Нельзя мне…

– Под людьми? – скептически переспросил Шатов, – Хочешь сказать, что у тебя есть крыша, которая снимает с тебя процент и регламентирует ассортимент твоих услуг?

– А то нет! – Вася шмыгнул носом.

– Звучит не слишком убедительно, Вася. Не слишком.

– Как есть, так и звучит.

– Ладно. На время я тебе поверю. Только на время. Есть у тебя крыша. Тогда, судя по всему, ты просто решил на мне заработать…

– На тебе, – губы Васи искривились, и лицо стало похоже на маску веселящегося ужаса. – Кто за тебя заплатит?

– Тебе виднее. Назову цифру – десять тысяч долларов. За мою голову.

– С ума сошел? Кто может за тебя заплатить такие бабки? И почему я должен за ними бросаться? Крышей поехал? Я не лезу в ваши разборки. Не лезу, слышишь?

– Я так тоже раньше думал, – сказал Шатов, с разочарованием ощущая, как уходит из него злость и ярость. – Но теперь…

– Что теперь? Что? Что изменилось? Мне наплевать на то, с кем ты зацепился. Насрать.

– Как тому слону, – подсказал Шатов.

– Какому?… А, да, как тому самому слону. Тому самому. Объясни толком.

– Толком? Меня захотели грохнуть. С первого раза не получилось, и теперь на меня открыт контракт. Десять штук зеленью. И выходит так, что ты решил на меня навести. За бабки. Нанял человека, пока я у тебя в отключке валялся, и когда я вышел, он двинулся за мной.

– Это ты двинулся. Головой. На хрена мне за тобой посылать человека, если я и так знаю, где ты живешь и где работаешь? И даже если на тебя и вправду открыли охоту, на фига мне за тобой следить. Нужно было просто тебя сдать, пока ты действительно валялся в отключке. Я Некрофил, но я не идиот, Шатов. Понимаешь? Не идиот. Читай по губам, блин, если оглох!

Шатов потер лоб.

Все так. Все действительно имеет смысл. Именно так все выглядит, как говорит Вася. Черт. Черт-черт-черт-черт… Голова идет кругом.

– А Башкиров твой любимый – это Костя Шкир. Слышал о таком? Веселый авторитетный парень Костя Шкир. Умер он двадцать восьмого мая в клинике «Гиппократ». Все, больше я ничего не знаю. Вскрытие производили в клинике. Там же готовили к похоронам. И все.

– Чего же ты играл в страшилки?

– Потому, что это страшилки и есть! Да развяжи мне руки, козел здоровый, я уже пальцев не чувствую.

– Потерпишь. В чем страшилки? – Шатов лихорадочно перебирал в голове информацию.

Костя Шкир. Как это он сам не сообразил? Точно, кто же не слышал в Городе о Косте Шкире? Костя внезапно умер в больнице. То есть, не в больнице, а в клинике…

На лице Васи явственно читалось изумление. Он явно не мог себе представить, что кто-то не знает всей подноготной истории Кости Шкира. Самого Кости!

– Не пялься на меня, говори, – приказал Шатов.

– Говори… – передразнил его Некрофил, – у меня руки затекли, ноги и горло пересохло.

Шатов бесцеремонно перевернул Васю лицом вниз, поддел узел, завязанный на шнуре, выругался в полголоса, сломав ноготь:

– Ноги сам развяжешь, потом.

– И на том спасибо, – буркнул Некрофил, растирая запястья.

– Так в чем там дело? В клинике?

– Ты серьезно не знаешь, что такое клиника «Гиппократ»?

– Слышал что-то…

– Это нейтральная зона. Там не убивают. И там менты не трогают пацанов.

– Просто рай.

– Просто нейтральная зона, понял?

– Это кто ж так приказал?

– Хозяин. Слышал о Хозяине?

Шатов поморщился. Конечно, он слышал о Хозяине. И даже приобщился к слухам, что прошлогодние новогодние разборки… Твою мать! Есть такая болезнь – склероз. Ничего не болит и каждый день новости.

Новый год, Хозяин… Жуткая перестрелка со взрывами на территории клиники… Именно клиники «Гиппократ».

– Вспомнил? Как, оцениваешь информацию? Полагаешь, что сейчас можно спокойно разговаривать о Шкире? И я об авторитетах информации не даю. Никогда.

– Не давал, – автоматически поправил Шатов.

– Не даю, ты ее у меня выбил.

– И что, ты теперь меня сдашь? – спокойно поинтересовался Шатов.

– Я не сдаю даже таких уродов, как ты. Усек? Я над всеми вашими разборками. Рожу мне всю разбил, идиот! Я ноги развяжу?

– Развязывай, – махнул рукой Шатов, – так что там по Шкиру?

– Его подстрелили двадцатого мая. Перед домом. Тяжело, но он выжил и был доставлен в «Гиппократ». Но через неделю вдруг скоропостижно отъехал в мир иной. В охраняемой зоне. Все очень удивились, но… – Вася развязал ноги, внимательно рассмотрел «мышку», швырнул ее в угол. – Козел!

– Кто?

– Ты, блин, своротил мне порт на машине.

– Я могу тебе еще своротить что-нибудь…

– Ладно, – поднял руки Вася, – проехали. Ты, смотрю, конкретно попал.

Шатов кивнул.

– Поделишься?

– С тобой, самым информированным человеком? Кстати, ты часом не знаешь некоего Арсения Ильича?

Вася потрогал свое лицо:

– Больно.

– Не знаешь?

– А фамилия как?

– Не знаю. Я и в имени-отчестве его не особо уверен, но он говорил, что это именно он самый информированный лягух в нашем болоте, – упомянув болото, Шатов осекся.

– Не знаю. А что говорит… Ты тоже говори. Еще ко мне вопросы есть? Только без побоев.

– Ты действительно не слышал, что на меня объявили…

– Не слышал. Да и не объявляют такого во весь голос. Не объявляют. Тихонько находят человека, платят аванс, а потом остаток суммы. По выполнению. Или всю сумму после выполнения. Сам, что ли, не знаешь?

Выходит, не знаю, мелькнуло у Шатова. Просто не подумал. Слишком много всего произошло. Слишком высокий темп. Он просто не успевает всего обдумать.

– Так кто мог тебя заказать? – Вася уже встал с дивана и, повернув к себе компьютер тылом, задумчиво рассматривал, почесывая в затылке.

– Рожу помой, – посоветовал Шатов.

– Таки порт волной накрылся.

– Я пошел.

– Ты мне торчишь бабки, – зло сказал Вася.

– Что? – переспросил Шатов.

– Бабки торчишь, за майку и за мышь. И за порт. Больше ни хрена информации не получишь, пока не расплатишься.

– А я ведь тебя грохнуть хотел, милый Некрофильчик. Может, ты мне должок за жизнь спишешь?

– За жизнь я тебе сотню баксов списал, которые мне пообещал за информацию. Свободен.

Только сейчас до Шатова дошла нелепость ситуации. Он пришел убивать, избил человека, неповинного, похоже, человека, а сейчас стоит и торгуется с ним, словно речь идет о чем-то отвлеченном, маловажном. Бред.

– Ладно, разберемся.

– Разберемся, – раздраженно бросил Некрофил, вытирая лицо остатками своей футболки. – Сваливай отсюда.

– Пока! – сказал Шатов.

– На хрен! – ответил Вася. – Глаза б мои тебя не видели!

– Ну извини!

– Пошел ты…

– Уже иду.

Шатов подождал возле двери, пока Вася откроет замки.

В подъезде было темно.

– Блин, соплячье снова лампу разбило, – выругался Некрофил, – придется вкручивать. Ладно, я подержу открытой свою дверь, пока ты нашаришь входную.

– Спасибо.

Дурацкий разговор, словно и не бил один из них другого. Какими нелепыми и банальными выглядят любые слова после сильных эмоциональных вспышек. Он не знал, что сказать женщине после первой близости, он не знает, что сказать человеку, которого хотел, действительно хотел убить…

– Ты скоро там? – окликнул Вася, темный силуэт на фоне желтого прямоугольника.

– А тут открыто, – сказал Шатов.

Дверь была распахнута. Но когда Шатов шел к Васе, дверь была закрыта. Она не могла не быть закрыта с такой-то пружиной. Странно…

Шатов шагнул на крыльцо. Мысль о неестественности такого положения двери как-то неуверенно проникла в его мозг…

Грохот оглушил его. Грохот оглушил, а вспышка полыхнула перед самыми глазами. Он ослеп. Это выстрел!

Шатов метнулся в сторону, слетел с крыльца, перевернулся, сшибая какие-то коробки. Второй выстрел. Пуля звонко врезалась в кирпичную стену над головой Шатова.

Еще выстрел – зазвенело стекло первого этажа.

Шатов вскочил и побежал, пригибаясь и благословляя тех, кто разбил все фонари в округе.

Выстрел, только теперь намного глуше. Будто в подъезде. Ни черта не видно, перед глазами плавают огненные пятна. Сердце… Удар в лицо бросил Шатова на землю. Нет! Шатов не вскрикнул, а как-то по-звериному взвизгнул, перекатился, прижимая руки к лицу… Это дерево. Он врезался в это чертово дерево и упал. Идиот.

Нужно уходить. Нужно бежать.

Вася, мелькнула мысль. Сам виноват, одернул себя Шатов, все-таки он хотел его подставить. Ждали Шатова. И стреляли в Шатова. Но не попали.

Шатов остановился, чтобы сориентироваться. Он пришел через сквер оттуда. Там, чуть в стороне, киоски. К ним тоже идти не стоит. Нужно идти в обход. И не наскочить бы на ментов. Их наверняка уже вызвали.

Вася… Все-таки обманул. Все-таки подготовил встречу Шатову возле дома. Гад. Как он теперь будет выкручиваться, раз все сорвалось? Его проблемы. Он хитрый, выкрутится…

…Вася услышал лишь первый выстрел. Что-то словно молотом ударило Васю в грудь, отшвырнуло к стене. Он даже не успел испугаться. И то, что это пуля, Вася тоже понял не сразу. Просто стало горячо и больно. И в ушах словно взревела тысяча водопадов.

Вася посмотрел на себя. Дырка. Нелепая кровавая дырка на груди. Аккуратная… Дышать больно. И просто нечем дышать.

Кто-то вошел в коридор. Вася увидел силуэт, но не смог рассмотреть, кто именно вошел. Может быть, кто-то знакомый. Или тот, кто хотел убить Шатова?

По дурацки все получилось. Хотели убить Шатова, а попали в него…

Из раны текла кровь. Тонкой струйкой. Тонкой пульсирующей струйкой. В такт ударам сердца. Или это все дрожит в его глазах?

Вася оторвал взгляд от раны, посмотрел вслед пришельцу. Он что-то ищет? Он думает, что Шатов спрятался здесь? Шатова здесь нет. Он ушел…

В комнате что-то грохнуло, потянуло дымом.

Там компьютер, вся база данных… Все равно. Васе уже все равно. Глупо получилось.

Кто-то потащил Васю за ногу. Голова больно ударилась об пол. Больно же…

Вася попытался сказать это, но не смог, язык не слушался.

Комната горела. Диван, пол, стулья уже были охвачены огнем. Быстро, подумал Вася. Наверное, что-то вылили. Сволочи. Где же я теперь жить буду, подумал Вася.

Кто-то приподнял его, почти поставил на ноги, а потом толкнул. В огонь.

Вася не смог даже закричать.

Он упал уже мертвым – тот, кто его толкнул, выстрелил из пистолета. «Во многом знании – многая печаль,» – сказал убийца.

Милиция и пожарные прибыли почти одновременно.

Шатов услышал сирены и замедлил шаг. Не нужно бежать. Раз его не настигли возле дома, теперь уже не найдут. Пока.

Это «пока» подкосило Шатова. Пока. Теперь все у него пока. Пока жив, пока идет, пока дышит. Пока любит.

Куда теперь идти? Куда?

Шатов сел на лавочку возле дома.

В милицию? Это он уже обдумывал. И с тех пор его положение не улучшилось. Его хотят убить. Его уже пытались убить. Его уже дважды пытались убить. А если считать попытку сержанта Слащева, то уже трижды. Рассказать об этом?

Что дальше? Он напал на сержанта. А зачем приходил к Некрофилу? Что, убить? И побои ему нанес. И Некрофил ведь не скажет, что устроил Шатову засаду за десять тысяч долларов перед входом в свои апартаменты. А еще есть труп, который лежит где-то возле дома Виты… Нет, не Виты, а Лилии. Фамилия? Не знаю фамилии… А в каких вы с ней отношениях? Серьезно? Любите? И она может подтвердить, что к вам звонил приятель? Тот самый, который спас вам жизнь? А зачем?

Бред. Бред. Полный бред.

Просто сбежать?

Все бросить и бежать? Куда-нибудь… Куда? Черт.

А Вита останется здесь. Ну и что? Она останется живой. Это тоже хорошо. Шатов достал из кармана ключ, который ему дала Вита. Размахнулся, но потом остановился. Нельзя. Никак нельзя. Он не сможет себя заставить. Не сможет…

Нужно идти. Как все перемешалось! Арсений Ильич, Вася, публичный дом, Костя Шкир…

«Гиппократ» – это круто. Это слишком круто для него. И даже Арсений Ильич не сможет его заставить пойти туда, на верную смерть.

Или не на верную смерть?

Завтра ему снова позвонит Арсений. Он узнает о случае с Васей и поинтересуется, зачем туда бросился Шатов. Зачем? Шатов вначале действует, а только потом думает. Как позавчера, в редакции. И чуть не попался так же, как и тогда.

Думать нужно. Если хочешь выжить – думай.

В милицию придется идти все равно. Нужно будет с самого утра попасть к Грише Пащенко. Может быть, хоть он прояснит некоторые моменты.

Восемь покойников. Мать вашу так. Восемь. А кто сказал, что Арсения Ильича интересуют все восемь? Может быть, его интересует только один? Тогда это вряд ли Фроленков, о нем уже информация более-менее получена. Более-менее. Скорее менее, чем более.

Может, все-таки Башкиров?

Или кто-то из тех, о ком Шатов еще ничего не узнал? Шпигели? Или химик, Чупин? Кто из них? Или все-таки все восемь.

Шатов остановился, недоуменно огляделся по сторонам. Куда это он забрел?

Смешно. Уходя от Виты, он специально не смотрел ни на дома, ни на названия улицы. В машине был погружен в свои мысли. И все же пришел к ней.

Судьба.

Его судьба или ее? Или обоих?

Прежде чем заходить в дом, нужно решить, что делать дальше. Или все-таки не заходить?

Завтра нужно будет пойти… Так, стоп. Не нужно тыкаться вслепую. Попытаемся быть логичными.

Сегодня они его проворонили. Спасибо Арсению Ильичу, информация о сегодняшних его контактах ни к Васе, ни к кому другому не попала. Вася мог или еще сможет сдать им список интересующих его лиц.

После нынешнего разговора с Васей тот должен был проникнуться мыслью, что Шатов в «Гиппократ» не полезет. А это значит, что…

Ну, не хочется ему идти в клинику. Ему вообще ничего не хочется делать. Ему хочется просто жить. Хочется проснуться утром и понять, что все позади. Или, еще лучше, что ничего вообще не было. Просто не было.

А проснуться хочется обязательно рядом с Витой. Обязательно.

Но он великолепно понимает, что все равно завтра придется делать то, что прикажет ему Арсений Ильич. Все равно. Так, может, подождать, что именно ему прикажет хозяин? И это позволит понять, чего хозяин хочет?

Шатов достал из кармана ключ. Покрутил его в руке. И остановился. Он забыл этаж.

Так и должно было случиться. С ним всегда именно так и происходит. Он забыл ее этаж. Третий или четвертый? Нельзя же ходить по квартирам и тыкать в дверь ключом. Что же делать?

Ехать на проспект Индустрии. А потом искать ее в аптеке? Она сказала прийти сюда.

Шатов вошел в подъезд. Медленно поднялся на второй этаж, прислушиваясь к своим ощущениям. Запах? Он помнил только, как пахнет ее тело – легкий запах сирени. Что еще? Что?

Свет горит только на первом этаже. На остальных – полумрак. Он не обратил внимания ни на цвет двери, ни на номер квартиры.

Третий этаж. Не здесь. Или все-таки эта дверь? Однокомнатной квартиры. Прямо. Или нет?

Ну, нельзя же быть таким идиотом. Нельзя. В него стреляли? Ну и что? Он убегал сквозь ночь? Ну и пожалуйста, только это не дает ему права забыть…

На лестнице четвертого этажа кто-то сидел. Прямо на ступеньках. Шатов вздрогнул. Потом присмотрелся и сел рядом.

– Извини, – сказал Шатов, – я забыл номер квартиры. Но я пришел. Хочешь, я открою замок?

– Не сможешь, Евгений Шатов, – жалобным голосом сказала Вита и прижалась лицом к его плечу.

– Ты уже сменила замок?

– Я дура, – заплакала Вита, – я в темноте спутала и отдала тебе ключ от аптеки. Я так испугалась, что ты не сможешь открыть дверь…

– Ты бы так и сидела? До утра? – комок подступил к горлу.

– Не знаю. Я когда поняла, что… Я ничего не соображала. Я просто хотела тебя дождаться. Правда, я дура?

– Никто, слышишь – никто, – Шатов осторожно поцеловал Виту в солоноватые от слез губы, – никто не смеет называть мою любимую женщину дурой. Никто и никогда.

– Даже твоя любимая женщина? – еле слышно спросила Вита.

– Она – в первую очередь. И дай мне, пожалуйста, ключ.

Глава 8

Проснувшись, Шатов не стал открывать глаза. Опущенные веки отгораживали его от реальности, от необходимости принимать решения и от необходимости выполнять приказы. В детстве он точно также любил лежать по утрам до тех пор, пока к кровати не подходила мама.

И это было необыкновенно приятно. Мама иногда осторожно касалась его щеки, а иногда будила его строгим голосом, но всегда, каждый раз его сердце сладко замирало, в предвкушении.

Потом он открывал глаза, вспоминал о всех трудностях, ожидающих его впереди, расстраивался или злился на то, что пришлось вставать… Но это было потом.

Он еще не проснулся. Что из того, что он лежит сейчас и разговаривает сам с собой? Глаза он еще не открывал, а это значит, что сон продолжается. Ему просто снится, что он лежит с закрытыми глазами и разговаривает сам с собой о том, что лежит… И так далее.

Шатов улыбнулся. Странно, но первое, что пришло в голову после пробуждения, был разговор на лестнице. Не приступ, не избиение Васи, не стрельба, не…

Ну вот, досадливо прикусил губу Шатов, вспомнил. Зачем? Ведь еще можно было лежать, наслаждаясь предвкушением…

– Евгений Шатов, ты знаешь, что стонешь по ночам? И очень страшно стонешь. Будто умираешь.

– Не знаю, – не открывая глаз, ответил Шатов, – в последнее время некому было контролировать меня в это время суток.

– Вы хотите мне сказать, что я единственная женщина, которая покусилась на это тело?

– Я не хочу вам этого сказать. Я хочу вам сказать, что за последнее время – довольное длительное – вы единственная женщина, которая рискнула остаться со мной на ночь.

– Что значит остаться? – возмутилась Вита. – Это я вам разрешила со мной остаться.

– Вита, – Шатов открыл глаза, – тебе не кажется, что у нас с тобой может выработаться скверная привычка врать друг другу по утрам? Мне кажется, что это не очень хорошая основа для длительных отношений.

Вита осторожно присела на край дивана в ногах Шатова:

– А кто вам сказал, что у нас будут длительные отношения?

– Никто, – честно признался Шатов, – это я сам придумал. Только сейчас.

– А мое мнение тут не учитывается?

– Зачем? Как было сказано в «Домострое» – жена да убоится мужа своего.

– Жена… Мужа… – Вита покачала головой.

– Не понял… – протянул Шатов, садясь на постели, – это после того, что ты со мной этой ночью сделала… После того, как я отдал тебе самое дорогое, ты не хочешь выполнить долг любого порядочного человека?

Вита молча рассматривала Шатова. Очень спокойно.

– Что? – возмутился Шатов, – Ты решила надругаться надо мной, а потом… Не выйдет, милая. Я внимательно читал документы о феминистках, так вот они придумали замечательный термин – посткоитальное несогласие. То есть я в принципе был согласен заняться любовью, а после передумал. И подал на тебя в суд за изнасилование. Ты сядешь, радость моя.

– И на кого ты будешь подавать в суд? Ты даже фамилии моей не знаешь, Евгений Шатов. Ты настолько неразборчив в связях, что даже не поинтересовался ни фамилией, ни возрастом. Ты – мужчина легкого поведения, Евгений Шатов.

– Это оскорбление. Прямое оскорбление, и оно может быть смыто только кровью! – Шатов попытался схватить Виту, но чуть замешкался, застигнутый внезапной болью в боку, и Вита увернулась.

– И это в моем собственном доме! Временный мужчина нападает на женщину, уделившую ему пару часов… Какое падение нравов, Евгений Шатов. Кроме этого, убивать тоже нужно эстетически, а не голым бросаться душить даму немытыми руками. И, кстати, где ты умудрился заполучить эти замечательные синяки? Уже пару дней, я вижу, прошло.

– Женщина, не пялься на голого мужчину. Мы на стриптиз не договаривались. А синяки – это как макияж, заменитель шрамов, которые должны были меня украсить и сделать неотразимым.

– Ладно, Евгений Шатов, тогда я вам сообщаю, что через час мне нужно уходить на работу. А это значит, что если ты через пять минут не будешь под душем, а через пятнадцать минут за столом, то останешься без завтрака.

– А если ты через секунду меня не поцелуешь, то я останусь без ума, – предупредил Шатов.

– Что вы говорите? – Вита подошла к Шатову и провела ладонью по его щеке.

– Ты меня не выгонишь из дому, если я заговорю о любви? – Шатов осторожно привлек Виту к себе.

– Я тебя просто убью, если ты не заговоришь об этом.

– У тебя зеленые глаза, – сказал Шатов.

– Да.

– И необыкновенно нежная кожа…

– Да.

– И необычайно вкусные губы…

– Я знаю.

– И, исходя из всего вышеизложенного, я тебя люблю.

– Минуточку, минуточку, – Вита чуть отстранилась, – ты меня любишь или целуешь?

– Люблю. И целую… И…

– И не забываешь, что через пять минут должен быть в душе, а через пятнадцать…

– А можно я обойдусь без душа и без завтрака, что-то мне не этого хочется.

– И, если честно, я могу выйти на работу не через час, а через полтора, – Вита прошептала это на ухо Шатову, нежно прикасаясь губами.

– А ты не можешь взять отгул? Или отпуск…

– Или уволиться с работы, – пробормотала Вита.

– Или уволиться с работы, – Шатов почувствовал, что задыхается, что все уходит куда-то, что в целом мире остается только он и Вита, что…

– Телефон, – выдохнула Вита.

– Черт с ним!

– Телефон! – повторила Вита, – Звонит твой телефон.

– Черт, – Шатов замер, опустив голову.

– Я принесу, – сказала Вита, вставая с постели.

– Зачем… – простонал Шатов.

– Ты всю ночь что-то бормотал о телефоне.

– Я хотел его разбить.

– Разбей, – разрешила Вита и положила телефон на подушку.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить.

Вита взяла с постели халат и оделась. Шатов взял трубку:

– Да.

– Доброе утро. Я полагаю, что вы еще у дамы, – утвердительным тоном спросил Арсений Ильич.

– Не ваше дело!

– Мое, господин Шатов, мое. Так как вы у нее, то вполне можете выйти на улицу и посмотреть на работу правоохранительных органов в районе строящегося дома.

– Это обязательно?

– Вовсе нет. Просто я хотел убедиться, что вы мне поверили и больше не будете обращаться к этому вашему источнику.

– И что найдут правоохранительные органы на стройке? – Шатов оглянулся на Виту, но она уже вышла из комнаты.

– Просто труп. Со следами насильственной смерти. А вы что думали?

– Не слишком ли много таких находок?

– Это вы у меня спрашиваете? – ударение было сделано и на «вы», и на «меня». – Все вообще могло закончиться только одним трупом. Одним единственным. Вашим. Или вы считаете, что цена слишком высока?

Шатов промолчал.

– Хочу вам напомнить о необходимости подзаряжать сотовый телефон. Для чего вам будет нужно на несколько часов заехать на проспект Индустрии. Но перед этим – мне нужна информация. Подробная информация о всех без исключения… Я подчеркиваю – о всех без исключения смертях из моего списка. И о Константине Башкирове тоже.

– О Башкирове, – Шатов оглянулся на дверь и понизил голос, – я получил некоторую информацию.

– Вот как? И когда? Или вы вчера не все мне рассказали?

– Все я вам вчера рассказал. А Башкиров – это авторитет по кличке Костя Шкир. Был ранен в конце мая возле своего дома, попал в клинику «Гиппократ», почти вылечился, но внезапно умер.

– Это все?

Да.

– Точнее, когда он был ранен? – голос Арсения Ильича стал жестким и требовательным. Он словно был недоволен тем, что Шатов не достаточно точен в своем докладе.

– Двадцатого мая его подстрелили, – сказал Шатов чуть громче, – через неделю – умер. В «Гиппократе». Это все, что мне удалось узнать. Еще – там же и проводилось вскрытие. Теперь – точно все.

– Точно все, – повторил Арсений Ильич.

– Да. Может быть, вы назовете мне того, кем стоит заняться в первую очередь? У меня есть некоторые опасения… – Шатов боялся, что Арсений Ильич оборвет его, как обычно.

– Опасения? Что именно?

– Тот человек, который отправил за мной служку…

– Что, не тяните!

– Он мог предупредить Васильева, кем именно я интересуюсь. У любого из семи непроверенных трупов меня могут ждать.

– Могут, – согласился Арсений Ильич.

– А это значит, что я просто не успею выполнить вашего задания.

– Ну и что? – спокойно поинтересовался Арсений Ильич.

– В общем-то, все.

– Это уже ваши проблемы, Шатов. Только ваши. Вас никто не посылал к этому Васе-Некрофилу за консультацией. Вы должны были все искать сами. И никто не смог бы определить вашего будущего маршрута. Вы решили облегчить себе жизнь – ваши проблемы. То, что она после этого усложнилась – обычное состояние нашего мироздания. Закон сохранения энергии. Вам придется быть немного быстрее и чуточку осторожнее. А пока вы немедленно отправляетесь работать, в шестнадцать ноль-ноль прибываете на проспект Индустрии, ставите телефон на подзарядку и ждете моих указаний.Подозреваю, что этой ночью вы можете быть заняты. Предупредите Лилию Петровну.

Какую Лилию Петровну, подумал Шатов. Лилию… Виту. Хозяин приказал предупредить Виту, что этой ночью песику придется побегать.

Шатов оделся.

Все равно придется уходить. Все равно.

Это произошло не вчера вечером, а произойдет сегодня утром. Но все равно произойдет. Как он скажет Вите…

Телефон снова зазвонил:

– Да.

– Я перестаю вам доверять, Шатов, – сухо сказал Арсений Ильич.

– Почему?

– Вы не все мне говорите. Это может привести к разрыву нашей договоренности.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Прекрасно понимаете. Вы ведь вчера были у Васи-Некрофила?

– Был, и я вам говорил об этом, – голос не дрогнул, но Шатов был застигнут врасплох.

– Вы мне говорили о первом визите. Но ведь был и второй? – и снова эта манера задавать вопросы утвердительным тоном, заставляющая Шатова лихорадочно решать, знает Арсений Ильич наверняка или только провоцирует его.

– Был второй визит, – сказал Шатов медленно, – ночью.

– Это не вы, часом, убили Васю и подожгли его дом?

– Убил? – Шатов вздрогнул. – Как убил?

– Если верить моим источникам, а им стоит верить, кто-то пристрелил вашего приятеля и поджег его квартиру. Свидетелей нет. Вот я и решил поинтересоваться, не вы ли. А то у вас появилась новая информация…

Все-таки он не знал, с досадой подумал Шатов. Просто взял на понт. Теперь придется говорить все.

– Я приехал к нему поговорить, немного сорвался, набил ему рожу…

– Вы предупредили его о своем визите заранее?

– Да.

– Вы не могли найти более простой способ самоубийства? Лечь перед трамваем, например?

– Когда я выходил от него, в меня кто-то стрелял. Пришлось бежать. Там темно…

– А разочарованный стрелок пристрелил Васю, – закончил за Шатова Арсений Ильич. – Собаке, как говорится, собачья смерть. Согласны?

Шатов промолчал.

– Ну, как знаете. Что делать сегодня – я вам уже сообщил. И Боже вас упаси от того, чтобы снова скрыть от меня какую-нибудь мелочь. Это было последнее предупреждение.

Последнее предупреждение. Шатов спрятал телефон в карман. Последнее предупреждение. А он успеет ошибиться еще раз?

Сейчас он поедет по одному из адресов, а там к нему навстречу выйдет некто… Или некто его догонит и всадит под ребро нож. Как одному из списка. Или толкнет под машину, или обольет кислотой, или…

Стоп-стоп-стоп-стоп. Как это он сказа сейчас? Или так, или иначе? Кто-то может его убить одним из перечисленных способов… Может убить его одним из перечисленных.

– Мне нужно идти, – сказал Шатов на пороге кухни.

– Иди, – не оборачиваясь от окна сказала Вита.

– Мне правда очень нужно бежать.

– Беги, ЕвгенийШатов. Не забудь взять только ключ со стола.

Шатов взял ключ, покрутил его в руке:

– А это тот ключ или снова ошиблись?

– Придется тебе в этом разбираться самому, – голос Виты дрогнул.

– Ты не передумала? – спросил Шатов.

– Что?

– Ну, я говорил о муже и жене…

– Тебе не кажется, что сейчас немного не время для таких разговоров?

– Кажется. Но я должен тебе сказать…

– Говори.

– Я хочу, чтобы ты была моей женой, но не хочу, чтобы вдовой, – Шатов резко повернулся и пошел к входной двери.

– Евгений Шатов – стой, – Вита догнала его в коридоре и повернула к себе лицом, – стой, Евгений Шатов.

– Мне нужно идти, – сказал Шатов.

– Что ты сказал? О вдове? – Вита требовательно заглянул в глаза Шатову.

– Мне нужно идти, – упрямо повторил Шатов.

Вита отступила в сторону:

– Иди.

– Я… – Шатов сделал шаг, обернулся и привлек к себе Виту, – я дурак. Прости меня, но я действительно дурак. Круглый идиот.

– Запомни, Евгений Шатов, – оторвавшись от его губ, строго сказала Вита, – никто не смеет называть дураком и круглым идиотом моего любимого мужчину.

– Даже любимый мужчина? – Улыбнулся Шатов.

– Он – в первую очередь.

– Я постараюсь вернуться, – шепнул Шатов.

– Я постараюсь дождаться, – ответила она и подтолкнула его к двери, – иди.

Странное чувство, когда тебя кто-то ждет, думал Шатов, спускаясь по лестнице и идя через двор. Давно не было у него такого. Очень давно. Или слишком давно? И было ли оно когда-то вообще?

Было. Но об этом лучше не вспоминать. Лучше помнить только о том, что в кармане лежит ключ. И что Вита ждет. И что…

И что нужно попытаться остаться в живых.

Куда пойти? В клинику? Хрен вам! Туда он еще успеет.

Тогда куда?

Шатов покрутил головой. В каком это он сейчас районе? Кажется… Нет, точно – в Киевском. Более того, если вспомнить адресок самоубийцы мадам Воеводиной, то это выходит почти рядом, всего в нескольких кварталах. Судьба? Ему со вчерашнего вечера стоит поверить в судьбу.

Значит, Воеводина.

Поспрашивать соседей, найти участкового. Что еще? Жила Татьяна Игоревна Воеводина, похоже, одна. Без семьи. Подруга, у которой был ключ и которая нашла самоубийцу. Может быть, соседи подскажут, где ее искать. Или тот же участковый?

Рановато только. От Виты он вышел около восьми утра. Гуляет почти час… Ладно, приличия соблюдены, можно идти будить соседей. Только нужно…

Черт, сколько же можно повторять? Нужно оглядываться по сторонам. Нужно время от времени менять направление движения и следить, не станет ли кто-нибудь также метаться по улице. Лучше плохо выглядеть на улице, чем хорошо смотреться в гробу.

Кто говорит, что летом город пустеет? Полные улицы народу! Шатов перешел через дорогу и зашел за угол дома. Подождал. Никого.

Шатова это в принципе устраивало. Можно двигаться дальше. Плохо только то, что этот район Шатов знал не очень хорошо. Вернее, практически совсем не знал. Наверняка здесь есть пара смешных проходных дворов и сквозных подъездов. В которых можно запросто потерять «хвост».

Ладно. Придется внимательнее смотреть по сторонам.

И снова Шатов, без приключений добравшись к дому восемь по улице Светлой, не мог сказать – хорошо или плохо то, что никакого наблюдателя выявить не удалось.

Это когда-то, еще на заре своей журналистской деятельности, Шатов осознал всю глубину официальной деловой лексики. Нарушения в магазине обычно не были выявлены. Возможно, они были, но выявить их не удалось. Или в истории болезни – патология не обнаружена. Не исключено, что она есть, но не обнаружена.

Слежка за Евгением Шатовым не обнаружена. Не выявлена. Не выявлена.

Жила Воеводина в квартире номер пять. Дом старый, квартир на этаже мало. По две квартиры на лестничной клетке. Выходит – третий этаж.

Квартира пять. И квартира шесть.

Лестничные пролеты высокие, двери – как в залах. Еще дореволюционная постройка. Воняет немного сыростью из подвала, но, в общем, все благопристойно.

И, что очень интересно, дверь в квартире номер пять не опечатана. Интересно. Очень интересно. И дверь имеет очень благопристойный вид – обтянута кожей, украшена всякими металлическими узорами. Квартира шесть – немного попроще. И звонков возле ее дверей целых три штуки. Коммуналка.

На какой звонок нажать? Шатов задумчиво постоял перед дверью.

Или вначале выполнить ритуал и позвонить в квартиру номер пять?

Монету бросать не хочется. Ладно, Шатов махнул рукой, квартира номер пять. Главное, чтобы не покойная открыла дверь.

Кнопка подалась легко, но до слуха Шатова не донеслось ни звука. Или звонок не работает, или дверь очень плотная. Скорее, дверь. Воеводина провисела в петле две недели, и никто не услышал запаха.

Еще раз нажать на кнопку? Или можно идти к квартире номер шесть? Шатов уже решил было идти к квартире напротив, когда за дверью пятой квартиры кто-то завозился.

Шатов обернулся и глянул на дверной глазок. Еще одна нелепая привычка – смотреть на глазок, пытаясь понять, смотрят на тебя сквозь него кто-то или нет.

Дверь приоткрылась:

– Кто?

– Мне нужна Татьяна Игоревна, – несколько неожиданно для себя самого выпалил Шатов.

И через секунду понял, что инстинктам нужно доверять. Если бы он стал объяснять, что из газеты, и пришел поговорить по поводу безвременной кончины, то с ним просто могли бы не разговаривать. Извините, я не могу говорить на эту тему. Еще слишком сильна боль утраты…

– А Тани нет, – сказал женский голос таким тоном, будто Воеводина только что ушла за хлебом.

– А когда она вернется? – Шатов попытался рассмотреть свою собеседницу, но смог увидеть только часть силуэта – цепочка отпустила дверь лишь на пару сантиметров. Если судить по голосу – достаточно молодая женщина. Лет до тридцати пяти. Хотя определять возраст женщины по ее голосу Шатов так и не научился толком. Как и по внешности, впрочем.

– Она не вернется, – женский голос стал чуть тише, словно женщина за дверью теперь попыталась, наконец, выразить свою печаль.

– Она совсем уехала? Куда?

– Она умерла, – наконец сказала женщина из-за двери.

– Боже! – не стоит слишком переигрывать. Не стоит. Удивление и легкое недоверие. – Я говорю о Татьяне Игоревне Воеводиной.

– Да, она умерла, – Шатов был поклясться, что особой печали в голосе собеседницы не было.

– Подождите, как она умерла? Месяц назад она была совершенно здорова. Мы с ней… – тут нужно замяться, чтобы собеседница смогла сама придумать, что именно они с покойной Воеводиной делали месяц назад. – Я могу войти?

Пауза. Какая негостеприимная женщина. Ей ведь ясно было продемонстрировано, что человек – старый знакомый Татьяны Игоревны, что он потрясен известием и хотел бы узнать, подробности.

– Я не совсем одета, – сказала женщина.

Теперь лучше промолчать Шатову. Называя причины, по которым что-либо не может быть выполнено, и не получая ответов, человек сам начинает искать способы эти причины преодолеть.

– И у меня немного не прибрано…

Вот теперь нужно подать реплику, очень осторожно:

– Я всего на минуту, – и жалобно, – пожалуйста.

Теперь возможна только одна причина, по которой его могут не впустить в квартиру – там уже есть один мужчина. Это если Шатову не повезет.

– Ладно, – подумав, согласилась женщина, – входите.

Дверь прикрылась, звякнула цепочка и дверь распахнулась.

Шатов немного демонстративно вытер ноги о половичок и вошел.

Хозяйка за это время успела ускользнуть в глубину квартиры и уже оттуда сказала:

– Проходите по коридору, налево. Подождите меня там.

Налево так налево. Всем мужикам свойственно ходить налево. Можно осмотреться и попытаться понять, с кем придется иметь дело и как себя вести дальше.

Но запах! Вся квартира была пропитана запахами духов и еще чего-то горьковатого. Не трупный запах, одернул себя Шатов, что-то такое экзотическое.

Точно – индийские ароматические палочки. И комната, в которую вошел Шатов, тоже отлично подпадала под определение «экзотическая». Хотя, поправил себя Шатов, не совсем так. Кто-то пытался сделать ее такой, но не хватило ума и вкуса.

Скорее комната напоминала театральную декорацию.

На окнах – тяжелые шторы. Темно-красные. На стенах – ковры. И не дешевые подделки, а добротные, внушающие уважение. И на полу ковер, с длинным густым ворсом.

Широкая низкая тахта, заваленная маленькими подушками и застеленная чем-то, похожим на шелк.

Будуар.

Шатов снял на пороге кроссовки и прошел по комнате. В углу – трюмо. Перед зеркалом – ряды бутылочек, баночек и прочей косметики.

Старый громоздкий буфет, полки которого были заставлены хрусталем и тускло блестящими фигурками экзотических божков.

Шторы плотно задернуты, комната освещалась двумя бра над тахтой.

Шатов оглянулся по сторонам. Фотографии. Над небольшим журнальным столиком в углу.

Главные героини фотографий – две женщины. Одна повыше и, кажется, чуть помоложе. Лет около тридцати. Вторая – ниже, чуть стройнее, чуть старше и чуть увереннее.

Кто из них Воеводина? Ведь ему сейчас придется продолжать объяснения, и неплохо было бы при этом поглядеть с легкой грустью в глазах на лицо своей знакомой. Покойной.

Хотя, как только появится нынешняя хозяйка квартиры…

Что-то во всем этом не так. Что-то Шатов не может перевести из разряда чувств в разряд мыслей. Все нормально, все пристойно. Квартира…

Большая квартира, если судить по коридору – комнаты на четыре. Ухоженная квартира.

Но… Шатов наклонился к фотографиям. И тут вроде бы все нормально. Подруги на берегу моря. Подруги на фоне какого-то фонтана. Отдельно фотография той, что повыше и отдельно – той, что постарше.

Снова они вместе, на этот раз – обнявшись.

Ну что его так не устраивает в этих снимках?

Стоп. Шатов еще раз присмотрелся к фотографиям. Хмыкнул. Да…

Это он собрался изображать сейчас огорченного влюбленного перед опечаленной подругой. Мы не хиппи и не панки, мы – подружки-хохотушки.

Или у тебя слишком разыгралось воображение, Женя Шатов? Ну подруги, ну живут вместе. Это же не значит, что они лесбиянки. Не значит?

Но если все-таки значит, то как себя вести нормальному гетеросексуальному мужику? И могла ли покойная в принципе завести близкое знакомство с существом противоположного пола? А вести разговор с позиций делового знакомого… Откуда он знает, чем могла по жизни заниматься Татьяна Игоревна?

Времени на размышление нет. Придется хвататься за первую версию и пытаться тянуть ее до тех пор, пока будет возможно.

– Я вас слушаю, – достаточно холодно сказал женский голос за спиной у Шатова.

Теперь, после своего небольшого открытия, Шатов мог предположить, в чем причина такой холодности.

– Я близкий друг Тани… – Шатов сделал паузу, словно подбирая слова.

– Вы еще один близкий друг Тани.

– Да… То есть?

– Не делайте удивленного лица, милейший. Как вас, кстати, зовут?

– Евгений.

– Боже, как банально – Евгений и Татьяна. Но ей должно было понравиться. Меня зовут Ирина.

– Очень приятно… – Шатов проводил взглядом женщину. Она прошла к тахте и села, поджав ноги.

Эта та, что постарше, узнал Шатов. Лет тридцать пять. Хотя, не исключено, что и сорок. Явно следит за собой. Волосы короткие, темные. Фигура, насколько позволяет судить просторный халат, весьма и весьма.

– Вы присаживайтесь, Евгений, – Ирина указала рукой на кресло возле журнального столика.

– Спасибо, – Шатов попытался сделать свой голос немного растерянным, но не настолько, чтобы выглядеть глупо.

– Вы изумлены? – поинтересовалась Ирина.

– Вы о…

– Я о многочисленных близких знакомых Татьяны. Если это вас устроит, то вы не одиноки в своем горе. И я тоже.

– Но что случилось с Татьяной?

– Все банально – самоубийство.

– Самоубийство?

– Да, – Ирина сказала это брезгливо и, как показалось Шатову, со злостью. – Повесилась.

– Как?

– За шею. На пороге кухни. Взобралась на табуретку, привязала петлю к крюку и табуретку оттолкнула. Вы когда-нибудь видели труп, провисевший две недели в жаре? Вам повезло, – Ирина передернула плечами. – Эти черви… Вы выпьете?

– Что? А, нет, спасибо.

– Тогда налейте мне. Коньяк там, в буфете.

Женщина явно не в сильной печали. Такое впечатление, что ее больше злит способ самоубийства, а не сам факт, подумал Шатов, доставая с полки початую бутылку коньяка и один из хрустальных стаканов. И это заявление о многочисленных приятелях!

– Вам сколько налить? – Шатов остановился возле тахты.

– Полный, – приказала Ирина.

Шатов вылил из бутылки коньяк, подождал, пока с горлышка упадет капля:

– Пустую бутылку куда?

– На пол, – приказала Ирина, принимая стакан.

Шатов снова сел в кресло и увидел, что Ирина залпом осушила стакан. Закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то.

Неплохой завтрак, оценил Шатов. Какие же должны быть обед и ужин?

– Так что вы хотели еще узнать о своей Татьяне, Онегин? Спрашивайте.

Он хотел знать многое, но явно не то, что собиралась ему поведать Ирина. Как бы направить ее на нужный путь…

– Когда это случилось?

– Что? Самоубийство? – снова брезгливость. – Я как раз была на курорте. Три недели. Вернулась двадцать восьмого июля. Оказалось, что она повесилась за две недели до этого. Что-то около четырнадцатого.

Таким тоном великосветская дама могла рассказывать о том, как ее собачонка нагадила на персидский ковер. Если это проявление любви, подумал Шатов, то я – мадам Помпадур.

– Вас интересует, кто я? – спросила Ирина.

– Ну… – это Шатова интересовало, но близкого приятеля Татьяны могло и не интересовать.

Ирине было наплевать на желание или нежелание слушателя:

– Я ее содержала. Как обычно – старый и богатый содержит молодого и неблагодарного. В случае с Татьяной – еще и глупого. Что так на меня смотрите? О покойнике или хорошо или ничего? Тогда считайте, что это я ее хвалю. Вы знаете, сколько ей было лет? – Ирина выронила стакан, и он, прокатившись по тахте, упал на ковер.

– Тридцать.

– А мне – сорок два. Двенадцать лет разницы. Это очень много. Особенно для женщины.

– Вы выглядите значительно моложе, – на всякий случай сказал Шатов, хотя не представлял, как должны реагировать лесбиянки на комплимент мужика.

– Я знаю. И только я знаю, во сколько мне это обошлось. И только я знаю, сколько стоило мне содержание этой сучки, – Ирина потерла кончиками пальцев виски. – Я вас не шокирую?

– А с каких это пор лесбиянка может шокировать мужика? – спокойно поинтересовался Шатов.

– Вот именно, Онегин, вот именно. Кому нужна пожилая лесбиянка? Даже шлюха, которую она содержала, изменяла ей, и не столько с другими бабами, сколько с мужиками. Вот вас огорчило то, что она сожительствовала со мной?

– На наших отношениях это не сказалось, – отрезал Шатов.

Коньяк, похоже, начинал действовать, Ирина говорила невнятно и делала большие паузы между словами. Нужно было или форсировать разговор, или уходить. Еще минут пятнадцать – и все, дама отключится. Тем более что стакан коньяка был явно не первой ее дозой за эти сутки.

– Не сказалось! – громко воскликнула Ирина. – И на наших с ней – тоже не сказалось. Я не могла понять, почему она отказалась ехать со мной к морю. На-от-рез! У вас с ней давно?

– Что?

– Вы давно с ней начали трахаться?

– В начале июля.

– В самом начале?

– В первых числах…

– Не врите, Евгений. Вы не могли с ней трахаться в первых числах. У нее в первых числах, как это говорят в рекламе, критические дни. Хотя, конечно, она могла вам предложить и нечто другое, – Ирина засмеялась, – она была большая затейница. И стерва.

– Стерва?

– Несомненно. Она, как оказалось, умудрялась еще и шантажировать своих любовниц. Заметьте, не любовников, а любовниц. Ко мне уже обращались три взбалмошные бабы, которые просили и требовали вернуть им снимки… Ну, вы понимает? А одна даже умудрилась записаться на видеопленку. Уж не знаю, чем они там занимались с Татьяной… Хотя, представить могу. У Татьяны было шикарное тело и полное отсутствие комплексов. Снимков и видеокассет, кстати, я так и не нашла. Обидно, мне обещали за них хорошо заплатить.

– Тогда почему она повесилась?

– Откуда я знаю? Взяла и повесилась. Почему она решила трахаться с вами? Просто захотела. Потом просто захотела и повесилась.

– А она не говорила ничего такого? Не жаловалась?

– Представьте себе – нет. Она планировала жить долго и счастливо. И за мой счет. И за деньги тех дур, которых она раскрутила и шантажировала. И почему это вы меня спрашиваете? Вы имели ее гораздо позже меня. Это она вам могла… что… нибудь… сказать… – Ирина опустила голову на грудь.

– Ирина, – окликнул ее Шатов, потом громче, – Ирина!

Только не сейчас, взмолился про себя Шатов, только не сейчас. Еще несколько минут.

– Ирина, – Шатов довольно бесцеремонно потряс женщину за плечо.

– Что? Что вы меня тискаете? – Ирина схватила Шатова за руку. – Или вы решили трахнуть еще одну лесбиянку? Давайте. Может быть, я пойму, что ее заинтересовало в вас.

Ирина потянула Шатова к себе.

– Потом, попозже, – отстранился Шатов и вздрогнул, случайно коснувшись груди Ирины.

Не хватало еще сцены с пьяной женщиной.

– Брезгуешь? Старая? Это только по паспорту. Посмотри, какое у меня тело. Посмотри! – Ирина попыталась развязать пояс на халате, но не справилась с узлом. – Дьявол! Помоги мне снять эту тряпку!

– Сейчас, – Шатов осторожно сжал запястья ее рук, – сейчас я тебя раздену и трахну. Ты мне только скажи, Ира…

– Ирен, – капризно потребовала Ирина, – я хочу, чтобы меня называли Ирен.

– Хорошо, Ирен, вспомни, было что-нибудь странное в этом самоубийстве. Странное!

– Странное! – Ирина попыталась высвободить руки, – У нее все было странное. Странное! У нее никогда не хватала ума понять, где ее счастье. Она всегда окружала себя странными людьми, странными существами… Бумажными драконами. Вот и когда вешалась, остался у нее в ногах бумажный дракон… Маленький бумажный дракон…

– Какой дракон? – Шатов снова потряс Ирину, но она уже спала.

Какой еще, к черту, дракон?

Ждать, пока проснется? Или прийти потом? Зачем? Чтобы узнать, что бумажный дракон – это просто фигура речи? Китайцы время от времени объявляют кого-нибудь бумажным тигром. В смысле уничижительном. Тигр из бумаги, пуля из дерьма.

Везет ему в последние дни с женщинами.

Козел, оборвал себя Шатов, нельзя Виту упоминать в этом ряду. Вита не такая. С ней ему действительно повезло.

Нужно уходить.

Шатов поправил на уснувшей женщине халат. Спокойной ночи, Ирина. Ирен.

Захлопнув за собой дверь, Шатов вышел во двор. Огляделся. Это уже становится привычкой. Полезной привычкой. Никого подозрительного, правда, во дворе не было.

Что делаем дальше? Куда идем? Где нас может ждать засада?

Шатов вышел к дороге.

Что мы имеем в результате посещения убитой горем Ирины? Воеводина была содержанкой у лесбиянки, извините за нелепый каламбур. И еще она подрабатывала немного шантажом, если верить сожительнице. И не собиралась кончать жизнь самоубийством. Еще одно самоубийство и еще одно подозрение, что не самоубийство это вовсе.

И в ногах ее остался бумажный дракон.

Шатов поднял руку, и «жигули» послушно остановились возле него:

– Далеко?

– Городской район. Прикотиловка. Туда и обратно.

Водитель задумчиво почесал подбородок. Шатов расшифровал жест:

– Плачу аванс, на месте еще и потом по возвращению в город.

– Сколько?

– Договоримся, – пообещал Шатов и сел на заднее сидение.

Он так и не выспался за эти двое суток. Спать в жаркой машине захотелось неимоверно, и Шатов уснул, сам этого не заметив.

– … документы!

– Что? – потряс головой Шатов.

– Ваши документы! – повторил милиционер, наклоняясь к открытой дверце.

В бронежилете и с автоматом, отметил Шатов. Водитель «жигулей» стоял возле сержанта и с напряженным вниманием смотрел на Шатова. Второй милиционер стоял чуть в стороне и держал автомат стволом к машине.

– Документы? – переспросил Шатов и вытащил из нагрудного кармана рубашки свое журналистское удостоверение.

Сержант прочитал содержание документа, сличил лицо Шатова с фотографией и неодобрительно покосился на водителя. Тот пожал плечами.

– Езжайте, – милиционер вернул удостоверение и махнул рукой своему напарнику.

Водитель сел за руль и машина тронулась.

– Я похож на бандита? – спросил Шатов.

Водитель молча пожал плечами.

– А стучать нехорошо, – продолжил Шатов.

– Ну, извини, друг, – сказал водитель, – ошибочка вышла. Знаешь, сколько нашего брата горит на таких выгодных клиентах? Сел, назвал адрес, приехали, а он удавку на шею. И если только припугнет, то, считай, повезло. За копейку сейчас могут удавить.

– Бывает, – согласился Шатов.

– Бывает, – кивнул водитель. – Вчера вон, возле парка, один наш высадил пассажира, только отъехал – его иномарка подрезала, выскочили два качка и давай метелить водилу. Им, значит, нужно было его пассажира найти. Загремел наш мужик в больницу с сотрясением мозга и сломанными ребрами.

– Да, – протянул Шатов, чувствуя, как мороз пробегает по коже.

– Поймал бы тех козлов – угробил бы обоих. И рука бы не дрогнула, – сказал водитель. – Без суда и следствия. Расплодилось этого дерьма – не выгребешь.

Машина въехала в поселок.

– Тебе куда? – обернулся водитель.

– Мне нужен участковый, – Шатов покрутил головой, высматривая, к кому бы обратиться с вопросом.

– Сейчас, – кивнул водитель и притормозил возле небольшого рынка, – участковый с утра должен быть или дома, или на рынке.

– Серьезно?

– Из личного опыта знаю. У меня фазенда в соседнем районе, – водитель высунулся в окно. – Слышь, пацан, где тут у вас участковый.

Пацан не знал, но старушка, торговавшая с земли семечками, информацией владела, и через пять минут Шатов оказался возле дома участкового инспектора старшего лейтенанта Анатолия Григорьевича Григорова.

Шатов дал деньги водителю:

– Подождешь?

Водитель замялся.

– В город торопишься? – понял Шатов.

– Ну…

– Ладно, езжай.

– Ну, ты не обижайся…

– Ладно, – Шатов отвернулся от машины к калитке и потянул за ручку.

Калитка была не заперта.

– Хозяева дома? – окликнул Шатов.

Справа от калитки послышалось низкое рычание. Из пристроившейся под кустом смородины будки медленно вылезала здоровенная черная псина. И то, как она демонстрировала свои клыки, улыбкой назвать было трудно.

– Черный, в будку! – раздался приказ из глубины двора, и пес, не переставая рычать и скалиться, медленно втянулся назад в свое жилище.

Участковый был, так сказать, на полпути к служебным обязанностям. Туфли и форменные брюки уже были на нем, выше пока еще была надета только майка. Сам участковый был уже немолод, приземист, коротко стрижен и мускулист.

– Я из газеты, – Шатов достал из кармана удостоверение, – поговорить хотел.

– Из газеты, – участковый взял удостоверение, внимательно его рассмотрел и протянул его назад, – чем могу помочь, товарищ Шатов?

Старший лейтенант смотрел цепко, и врать ему не хотелось.

– Меня интересуют подробности одного несчастного случая…

– Это что, вчерашней аварии?

– Вчерашней? А что, вчера была авария?

– Еще какая! – участковый улыбнулся широко, словно гордился вчерашней крупной аварией. – Дальнобойщик прицеп потерял прямо посреди поселка, фура перекинулась прямо на шестисотый «мерседес» одного местного крутяка. Шум, крик… Пока я подошел, крутяк уже сподобился вытащить пистолет и получить по роже от дальнобойщика. Ваши уже приезжали. Да вы не стойте, проходите. Я как раз завтракал. Молоком угостить?

– Не нужно, – Шатов прошел вслед за участковым в заросшую виноградом беседку.

– Чего там не нужно? Садитесь. И пироги. Жены моей сейчас нету – уехала в город. Так что – чем богаты, тем и рады, – участковый налил молока из трехлитровой банки в кружку и подвинул ее Шатову, – так вы по поводу «мерседеса»?

Шатов отпил молока. Хорошо. Прохладное молоко в жару… Хорошо. Как там зовут участкового?

– Анатолий Георгиевич…

– Григорьевич, – поправил участковый, почесывая грудь, поросшую густой седой шерстью.

– Извините. Анатолий Григорьевич, я вас побеспокоил не по поводу прицепа. Меня интересует другое происшествие, с Егором Исаевичем Чупиным.

– С химиком? – на лице старшего лейтенанта появилось какое-то странное выражение, нечто среднее между разочарованием и удовлетворением. – А что тут интересного?

– Я как раз и хотел узнать, что здесь интересного? Затем и приехал, – Шатов улыбнулся широко и дружелюбно.

Григоров налил себе еще молока, залпом выпил. Вытер ладонью губы. Движения у него все были уверенные, сильные, без суеты. Хозяйские.

– А чего тут узнавать. Прибежала ко мне его баба, Антонина. С криком, слезами. Я туда, к ним в хату. Они ее еще лет пять назад у родственников Петряевой купили под дачу. Петряева как раз умерла, и ее внуки хатку как раз и продали.

– Это когда было?

– В день, что ли, какой?

– Да, какого числа?

– Двенадцатого июня это было. Меня Антонина аккурат в одиннадцать часов с места сорвала.

– И что там?

– А ничего! Я туда лезть не стал. Глянул с порога – не дышит. И пошел вызывать из района людей. Они приехали через час. Все. Самого Чупина схоронили на нашем кладбище.

– А вы… – Шатов замялся. Что, действительно, спрашивать? Странности? Подробности?

– А вам не сказали потом, что именно там случилось?

– А что говорить? И так все понятно. Полез Егор за кислотой, она, банка, то есть, перевернулась ему как раз на голову. Не за столом будет помянуто. Я только мельком глянул – все равно потом три дня не ел, – Григоров покачал головой и налил себе еще молока.

– У вас очень внимательный взгляд, Анатолий Григорьевич. Цепкий такой.

– Что есть, то есть. Хочешь, скажу, какой номер на твоем документе, – хитро прищурился участковый.

– И какой?

– Номер у тебя тридцать седьмой, а сама бумага выдана полтора года назад. А на фотографии ты в клетчатой рубашке. Точно?

Шатов потрясенно кивнул. Затевая разговор о внимательном глазе собеседника, он хотел просто перебросить мостик к вопросам типа «а не бросилось ли вам что-нибудь в глаза».

– Вам ничего не запомнилось из обстановки? Каких-нибудь подробностей?

– Каких подробностей? Покойный Чупин лежал на животе, лицом… – Григоров дернул щекой, – головой к двери, метрах так в полтора…

– А не могли его, скажем, убить?

– А хрен его знает… – пожал плечами участковый. – Да кому он нужен, чтоб его еще убивать?

– Не знаю. Так не похоже?

– Не знаю. Дом у них на отшибе, если бы даже кто-то и пришел от леса – никто все одно не заметил бы. А через лес полчаса пехом – дорога. И вокзал.

– Понятно… Так что – могли.

– Могли. Только кто?

Теперь уже плечами пожал Шатов.

– То-то и оно, – тяжело вздохнул участковый.

– А жена… вдова его, где сейчас?

– Уехала. Сразу после похорон собрала вещи и уехала. Бабы говорили – к дочери. То ли в Сибирь, то ли аж на Дальний Восток. Дом, правда, не продала. Мне теперь лишняя морока – следить, чтобы не разворовали или не спалили. Еще есть вопросы, а то мне по делам идти нужно.

– Вопросы? Вроде бы все… – Шатов встал. – Пойду, наверное.

– Я тебя провожу, а то Черный не выпустит, – Григоров пошел вперед.

Спина его тоже была густо покрыта порослью.

– А скажите, – подчиняясь внезапному наитию, спросил Шатов, – не было возле мертвого бумажного дракона?

Участковый остановился и медленно обернулся:

– Чего?

– Дракона бумажного?

И снова на лице участкового появилось странное неопределенное выражение:

– Откуда у нас драконы?

– Так не было? – переспросил Шатов.

Участковый отвел взгляд:

– Была бумажка какая-то. Только я не рассматривал… Не запомнил.

– А какой у меня номер на удостоверении?

– Тридцать седьмой. И печать на фотографии немного размазана, как раз над подписью.

– И не помните, Анатолий Григорьевич?

Григоров потоптался. Шатову ужасно неловко было смотреть, как смущенно мнется крепкий пожилой мужик, но выяснить любые подробности нужно было обязательно. Жизненно необходимо.

– Что такое, Анатолий Григорьевич? Что-то не так?

– Так и не так.

– Был дракон? Бумажный? – у Шатова зачесалось внутри, в том месте, как он когда-то пошутил, где был азарт.

– Бумажка белая там валялась. Вроде бы как в виде дракона вырезанная. Небольшая, сантиметров десять.

– Какого дракона?

– А хрен его знает, какого. С крыльями вроде бы. Только вызывали меня в город и предупреждали, чтобы я об этой бумажке никому не рассказывал. И чтобы, если кто у меня спрашивать начнет, так я чтобы в город немедленно сообщал. И телефон дали. Ты уж не обессудь, но о тебе я сообщу.

– А мне бояться нечего, – выдавил из себя Шатов и улыбнулся. С трудом, но улыбнулся, – к кому там нужно позвонить?

– Майор Ямпольский, Юрий Алексеевич. Телефончик…

Шатов выхватил из кармана блокнот и ручку, протянул Григорову:

– Не у всех такая память, как у вас, Анатолий Григорьевич, запишите!

– Да я запишу, только все одно позвоню! – предупредил участковый.

– Да ради Бога, Анатолий Григорьевич, вот вам моя визитка, тут и рабочий телефон и домашний.

Участковый покрутил в руках листок картона, и Шатов подумал, что он опять скажет о необходимости позвонить неизвестному майору Ямпольскому, но Григоров спрятал визитку в карман и протянул руку:

– Удачи тебе, Шатов. И не обижайся, коли что не так.

– Где тут у вас лучше машину ловить? – спросил Шатов, отойдя от калитки.

– На город?

– Да нет, я хотел еще в Филипповку заехать…

– А туда зачем? – поинтересовался Григоров.

– По делам.

– А ну, погодь, – приказал участковый и подошел к Шатову, – ты, часом, не по тому убийству туда ехать собрался?

– По какому? – Шатов спросило спокойно, хотя внутри все заколотилось.

– На даче этой бабу убили и мужика. С фамилией еврейской. Как ее…

– Шпигель.

– Вот-вот, – старший лейтенант оглянулся и понизил голос, – не нужно тебе туда ехать.

– Это почему? – тоже почти шепотом спросил Шатов.

– Позвони майору Ямпольскому, парень.

– Он что, и там побывал и приказал?

– И там. У меня в Филипповке участковым кум… Рассказал, понимаешь…

У Шатова совсем пересохло в горле:

– И что там, в Филипповке? Неужели тоже бумажка в виде дракона?

– Я тебе ничего не говорю. У моего кума память не очень, и особо он не присматривается ни к чему, но майор велел и ему звонить в случае чего…

– Если кто-нибудь станет спрашивать о драконе?

– Если кто станет спрашивать об убийстве… и о бумажных фигурках. Кум мой тебе ничего не скажет, он человек обязательный.

– А подробностей вы нее знаете по тому делу?

– А их, милый, никто не знает – кроме покойников и убийц. Видел кто-то машину поздно вечером, кто-то вроде что-то слышал. И все, некогда мне, – оборвал разговоры Григоров.

– Спасибо, Анатолий Григорьевич, – искренне поблагодарил Шатов.

– Не за что. И майору я все равно позвоню, ты уж извини.

– Я ему теперь и сам обязательно позвоню, сегодня.

– Тогда пока, – старший лейтенант на секунду сжал протянутую руку Шатову, словно тисками и ушел во двор.

Не перевелись еще мужики, подумал Шатов. Только вот так и не сказал участковый, где лучше машину в город ловить.

– Я забыл тебе сказать, – калитка распахнулась и появился Григоров, – машину до города лучше ловить на трассе. Через поселок, мимо вокзала. Минут пятнадцать отсюда. Только ты иди на электричку, она через двадцать минут. В городе даже быстрее будешь.

Глава 9

Как там у классика? Трясясь в прокуренном вагоне… Трясясь в загаженном вагоне. Отвык Евгений Шатов от пригородных поездов. Совсем отвык. Оторвался от народа, от его чаяний и ежедневных проблем.

Старый лозунг о том, что чисто не там где убирают, а где не сорят, со временем нанес страшные разрушения всему народному хозяйству в целом и железной дороге в частности. Подразумевалось, что народ разом перестанет сорить, а посему можно не убирать. Во всяком случае, подумал Шатов, перестали часто убирать.

Вагон электрички был набит почти битком. Трудно было понять, то ли это огородники уже успели обернуться с утра, то ли едут те, кто ночевал на своих сельских угодьях.

Шатов пристроился в углу тамбура и попытался отвлечься от окружающего, чтобы немного поразмыслить. Было о чем.

Как в старом неприличном стишке: «Вдруг откуда не возьмись, появился…» и так далее по тексту. Удачно сегодня прошел день. Насыщено, я бы сказал.

Стало понятно, что госпожа Воеводина вполне могла промышлять шантажом… Если верить ее безутешной вдове – точно промышляла, а раз так, вполне могла напромышлять себе неприятностей. Классический вариант. И этот кто-то, накинувший петлю и выбивший табурет, еще и удосужился оставить у ее ног вырезанного из бумаги дракона. Фигня какая-то!

Если Воеводину замочили, то на кой ляд было оставлять бумажку? Хотя один раз бумажка могла и не вызвать особого ажиотажа у следствия. Мало ли что может валяться у взбалмошной лесбиянки в ногах?

Но на кой ляд тогда такую же бумажку оставлять у погибшего в результате несчастного случая химика? Два раза – это уже даже самый тупой журналист, типа Шатова, сможет сообразить, что имеет место некое сходство в обстоятельствах.

И уж совсем полным кретином нужно быть, чтобы и в третий раз не обратить внимания на происходящее размножение бумажных драконов. И, надо полагать, внимание на это обратили. Появился некий майор Ямпольский, который всем запретил разговаривать на бумажные темы.

А вот интересно, не находили ли бумажки у других покойников из списка Арсения Ильича? Вот, например, Фроленков вполне мог выпорхнуть в окно, прижимая к груди маленького бумажного приятеля.

Или Мазаев мог держать в бардачке такого зверя…

– Да не выхожу я на следующей! – взорвался наконец Шатов, после того, как дородная селянка в четвертый раз ткнула его в израненный бок корзиной.

– Так чего стал на проходе? – взвизгнула баба.

– А мне что, лечь здесь? Твою мать… – последнюю фразу Шатов прошептал сдавленным голосом, получив удар все той же корзиной в бок и ведром по коленной чашечке. Баба гордо прошла по его ногам и вступила в пререкания с кем-то другим, оказавшимся на ее пути.

О чем это он? Шатов погладил себя по ребрам. Спокойно, это еще не побои. Это только чувство единения со своим народом.

Двери вагона с шипением открылись, и в тамбур, сметая нерасторопных, вломилась новая порция пассажиров. Ничего, нужно потерпеть. До города осталось всего ничего. Минут десять. И лучше не дожидаться Центрального вокзала, выскочить на Карповке. А там – метро или машина. В любой конец города.

Осталось только выяснить, в какой.

Если вспомнить, что возле четырех покойников из восьми были маленькие бумажные дракончики, то совершенно логичным будет предположить, что и у четырех остальных также были эти мифические звери. Что это дает? А черт его знает.

Предположим… Только предположим, напомнил себе Шатов, что все восемь были убиты, и что все восемь были убиты одним и тем же человеком. Или одними и теми же людьми, торопливо добавил Шатов. Или одними и теми же людьми.

Остановиться на этом предположении или искать подтверждения? Продолжать топтаться по адресам погибших, рискуя, кстати, нарваться и на посланцев Васильева? Или дождаться звонка Арсения Ильича и спихнуть ему свою гипотезу в качестве решения? Может быть, его устроит предположение, что все смерти связаны одним этим бумажным драконом, что неминуемо приводит к предположению о существовании одного или нескольких убийц… И так далее.

Далее что?

Возможны варианты. Фантастический – Арсений Ильич удовлетворяется изысканиями Шатова в виде бумажного дракона, связывается с Васильевым, и тот перестает жаждать крови Шатова. Все довольны, все – смеются.

Реалистический вариант выглядел не так весело. Арсений Ильич успел произвести на Шатова впечатление человека настойчивого и последовательно-неприятного. Дракона, говорите? Бумажного? И хотите, чтобы вас за такую пустяковую информацию сняли с крючка? А вы забыли, что, охраняя вашу жизнь, мы, Арсений Ильич, уконтрапупили трех человек? Помните? Ну, раз у вас такая хорошая память, то вбейте в нее, что теперь вам стоит узнать, чьи именно ручки дракона из бумаги вырезали и на место преступления подбросили. Вперед!

Вперед, невесело протянул Шатов. Похоже, что именно так закончится телефонный разговор с работодателем. И, если честно, Шатов понимал всю логичность такой постановки вопроса. Если бы дело не было окрашено кровью, и не маячили бы за спиной мальчики, жаждущие получить десять тысяч долларов, Шатов ни в коем случае никому – ни себе, ни другим, не зачел бы материал как готовый, без хотя бы гипотетического преступника.

Электричка затормозила, и Шатов несколько запоздало понял, что если он решил не ехать до конечной, то ему лучше выходить. И еще он сообразил, что между ним и открытой дверью вагона десятка полтора тесно спрессованных дачников.

– Пропустите пожалуйста, – Шатов попытался протиснуться между двумя дородными дамами, но был отброшен на исходные позиции. – Позвольте!

Дамы медленно повернули к Шатову головы.

– Мне нужно пройти! – выкрикнул Шатов.

– Раньше нужно было думать, – спокойно ответила одна дама, а вторая согласно кивнула.

– Но… – двери с шипением закрылись.

Дамы удовлетворенно улыбнулись. Много ли им нужно для счастья? Вот так вот осадить молодого, наглого – и все, можно считать, что день прожит не зря.

Значит, попытался успокоить себя Шатов, не судьба ему выйти на Карповке. А судьба ему выйти на Центральном вокзале. Ну и пожалуйста. Шатов вообще в последнее время все чаще и чаще полагается на судьбу. Если суждено ему выбраться из этой истории живым, то помимо этого, станет он еще и фаталистом.

Если выберется. Сослагательное наклонение в отношении своего дальнейшего существования… Шатов покачал головой. Думать надо. Думать. Шевелить мозговой извилиной.

Кстати, попытаться понять, что нового в расклад вносит появление таинственного майора Ямпольского. Майор этот, судя по всему, имеет, во-первых, информацию о резных бумажках, а во-вторых, отчего-то считает бумажки эти очень важным моментом минимум в двух убийствах.

Стоп, не двух убийствах, а убийстве и несчастном случае. Пока не доказано, что Чупина грохнули, не стоит считать это убийством. Или…

Шатов прикусил губу. Ладно, черт с ним, пусть и Воеводину, и Чупина, и Фроленкова, и чету Шпигелей убили одни и те же руки. Что нам это дает?

Как вы полагаете, Ватсон, дает ли нам это хоть что-нибудь? Разумеется, Холмс! Это нам дает то, что кто-то в этом городе за последние два месяца отправил на тот свет восемь человек, пометив все убийства одним и тем же значком. Только вот зачем, Холмс?

Зачем? Предположим, решил убивца замочить одного двух, десяток… пусть хоть сотню. Поджало его подсознание. По Фрейду. И давай он тайное делать явным. Ножом, молотком, кислотой… Если бы он просто мочил, то все было бы понятно. Но зачем, если ты обустроил все как самоубийство или несчастный случай, потом укладывать рядом с покойным еще и особый значок?

Вот она, загадка. И явно ею заинтересуется и Арсений Ильич. И, похоже, ею заинтересуется и майор Ямпольский. Или уже интересуется. Еще раз стоп!

Жарко-то как! И душно… Мозги совсем не работают.

Он ведь так и не удосужился лично просмотреть сводки. Хотя… Вася… Покойный Вася-Некрофил не ошибался обычно в своих справках. Официальную милицейскую версию он обычно излагал точно и без отклонений. Тогда… Все равно жарко.

Тогда получается, что родная милиция и все правоохранительные органы игнорируют, во всяком случае официально, тот факт, что некий бумажный значок объединяет все эти смерти и превращает их в убийства. Которые, опять таки, непонятно зачем кто-то вначале маскирует, а потом… а милиция, вначале находит значки, а потом делает вид, что их не находила. Но внимательно следит за теми, кто драконами будет интересоваться приватно.

Шатов ляпнул о своем желании немедленно пообщаться с майором Ямпольским с ходу, не подумавши, но после некоторого размышления пришел к выводу, что общаться все равно придется. Вопрос только в том, делать это до разговора с Арсением Ильичом или после? А вдруг телефонный друг вообще не одобрит общения с официальными лицами?

С него станется.

Или вначале заехать к Грише Пащенко? Хотя зачем заезжать?

Шатов вытащил из кармана сотовый телефон. Ухмыльнулся. Классно он теперь будет смотреться в глазах окружающих! Бабы, не выпустившие его на остановке, теперь просто вырастут в собственных глазах. Не просто так мужика обломали, а того, который с телефоном!

– Слушаю! – ответил голос Пащенко.

– Гриша! – позвал Шатов.

– Говорите громче!

– Гриша, это Шатов! Ша-тов!

– А, – вроде бы обрадовался Гриша, – ты как с того света разговариваешь!

– Почти! – сказал Шатов.

– Не слышу!

– Почти! – крикнул в трубку Шатов.

– Чего разорался! – взвизгнула одна из баб.

– Моду взяли, орать на ухо, – поддержала ее напарница.

– Что там у тебя за шум? – спросил Пащенко.

– У меня здесь, товарищ подполковник, чрезвычайная ситуация! – как можно громче крикнул в телефон Шатов, – группа пассажиров сорвала операцию на платформе Карповка. Подозреваю, что они в сговоре с преступной группировкой. Разрешимте применить оружие?

– Ты чего, Шатов, крышей поехал? – неуверенным голосом спросил старший лейтенант Пащенко.

– Всего двоих, – просительно протянул Шатов, оглядываясь на двух склочниц.

Бабы разом затихли, и вокруг Шатова вдруг появилось пустое пространство.

– Прикалываешься, Шатов?

– Так точно, товарищ подполковник. Есть пока оружие не применять. Их возьмут на Центральном? Хорошо. А пока, не подскажете мне, кто такой майор Ямпольский? – отвернувшись к стене, уже тише спросил Шатов.

– Ямпольский? – переспросил Пащенко.

– Ямпольский. Мне очень нужно узнать, кто это такой и чем занимается.

По тамбуру за спиной Шатова пробежал говорок, а потом наступила тишина.

– Это… Ямпольский – начальник оперативно-поискового отдела.

– Какого?

– Оперативно-поискового отдела. Отдел было расформировали лет пять назад, а потом, в начале этого года, снова создали. Тебе зачем?

– Нужно. Мне еще вот что нужно, – Шатов оглянулся через плечо и с удовлетворением обнаружил, что все отвернулись и демонстрируют полную лояльность к гражданину, только что испрашивавшего по телефону разрешения убить двух огородниц.

Какой дисциплинированный у нас народ, в который раз восхитился Шатов.

– Мне еще нужно узнать, чем именно сейчас занимается этот отдел.

– А я откуда знаю? – в свою очередь спросил Пащенко.

– А кто знает?

– Ямпольский и знает!

– А он к вам в райотдел заходил в последнее время?

– Он? – в трубке послышались невнятные переговоры – Пащенко отвернулся от телефонной трубки и консультировался с соседями по кабинету. Насколько знал Шатов, их там имелось не менее пяти. – Слушаешь, Шатов?

– Да.

– Сам он не приходил, а его человек был, то ли в прошлом месяце, то ли в этом…

– Чем-то конкретным интересовался?

– Ты, Шатов, совсем наглость потерял! – засмеялся Пащенко, и Шатов осознал, что действительно несколько зарвался.

– Я сейчас продиктую две фамилии, а ты, пожалуйста, пробей в течение часа все, что сможешь…

– А если нет? – поинтересовался Пащенко.

– Пробей-пробей, только аккуратно, а я твой должок спишу! – тихо, прикрывая трубку рукой, сказал Шатов.

– Слово?

– Слово!

– Пишу, – сообщил Пащенко после секундной паузы.

– Андрей Павлович Мазаев, сорок три года, предприниматель. С третьего на четвертое мая. Автокатастрофа.

– Автокатастрофа… Дальше.

– Дальше – Николай Станиславович Каневецкий, сорок семь, убит ножом на улице, двадцать третьего июля.

– Принято, – деловым голосом сказал Пащенко, – и это будет последней информацией…

– Договорились.

– Через час позвони! – Пащенко положил трубку.

Жалко, конечно, отпускать на волю такого засранца как Пащенко, но иначе не получается. Значит, пусть плавает Гриша. Даст Бог, еще попадется.

Шатов спрятал в карман телефон и повернулся лицом к зрителям. Захотелось сказать что-нибудь бодрое, жизнеутверждающее. Типа – всем спасибо за сотрудничество. Но электричка как раз въехала на перрон Центрального вокзала, затормозила, и открылись двери. Как по волшебству расчистился проход от Шатова к выходу.

– Всем спасибо! – все-таки продекламировал Шатов и выпрыгнул на перрон.

И снова вопрос – куда пойти, куда податься?

К Пащенко – только через час. Домой? Судя по перронным часам, сейчас – начало первого. Арсений Ильич будет звонить только в шестнадцать ноль-ноль. Есть еще три часа на личную жизнь и поиск новой информации.

И еще хочется жрать. Такое впечатление, что с утра в желудке не было ничего, кроме молока. Что значит – складывается впечатление? Он сегодня действительно не принимал вовнутрь ничего, кроме молока в гостях у участкового.

Три часа. Заехать в аптеку к Вите? Не стоит. Он в последние дни слишком часто таскает за собой неприятности. К Вите можно будет пойти только после того, как все утрясется. А если не утрясется, то к Вите он просто не сможет пойти. Очень простой и душевный расклад.

Шатов через подземный переход вышел на привокзальную площадь. Поедем – поедим. На вокзале и в радиусе трех километров от него кушать рискованно. Даже если это новый Макдональдс. Тем более, если это новый Макдональдс, поправил себя Шатов. Один запах импортной забегаловки отбивал у Шатова всякое желание кушать.

Оставалась кафешка «Ураган», которую в просторечии именовали «Уркой». Двадцать минут пешком и на метро.

У входа в метро Шатов замер. Снова он забывает оглядываться, твою мать. Или он меньше стал бояться? Привык?

Шатов прислушался к своим ощущениям. Жить хочется. Это не новость. Это как раз уже должно было войти в привычку – хотеть жить. Бояться жизнь потерять? Вот об этом думать не стоит. Шатов почувствовал, что все в его душе переполнено ужасом, что каждая клеточка его тела живет в постоянном страхе перед смертью, и что только какой-то внутренний стопор удерживает сознание Шатова от срыва. Лучше не думать об этом, подумал Шатов. Не сметь думать об этом, приказал себе Шатов.

Думай о чем угодно. О бабах… О них – тоже не стоит. О работе… На хрен, думать о работе – это значит вспомнить о злосчастной статье и Васильеве. Выходит, чтобы не сойти с ума, ему можно думать только о выполнении задания Арсения Ильича. Только о нем. Больше ничего у Шатова не осталось. Только задание. И только после выполнения этого задания есть шанс, что к Шатову вернется все остальное.

И на эскалаторе, и в вагоне, и на выходе из метро Шатов продолжал шарить взглядом по толпе. Нету. Никого нету, успокаивал он себя. Иначе его попытались бы спихнуть под электричку. Самый простой способ спрятать концы в воду – сделать вид, что произошел несчастный случай. Или самоубийство. Никто искать не станет…

Черт, эту мысль он уже думал, только по несколько иному поводу. Это он думал по поводу списка. Зачем светиться лишний раз, если есть возможность остаться в тени?

Что по этому поводу говорят импортные и отечественные детективы? Убить, чтобы другим неповадно было. Понятно, это как раз понятно. Только кому должно быть неповадно в случае с Шатовым? Насколько он знает, никто больше не копался в слоновьей заднице под названием дрожжевой завод. Значит, Шатова могут убрать тихо, вроде бы случайно.

Как убрали Чупина, Фроленкова, Мазаева, Воеводину… Он этот список твердит целый день, не переставая. Твердит и твердит. И все с одним и тем же успехом. Если их убили, то…

Мысли скользнули в накатанную колею. Он это уже обдумывал. И не смог ничего придумать. Нужно сделать перерыв на обед.

Но поесть спокойно Шатов не удалось. Сразу после салата у столика материализовался Кеша Сомов из экономического отдела «Новостей»:

– Привет! У тебя здесь свободно?

Шатов кивнул, тем более что Сомов уже уселся за столик не дожидаясь разрешения.

– Плохо выглядишь, – сообщил Кеша.

– Как могу, – буркнул Шатов.

– А мы думали, что ты уже уехал из города.

– С чего бы это?

– Домашний телефон у тебя не отвечает, в редакцию ты не появляешься после того случая… – глаза Сомова вдруг расширились, – кстати, а что там у тебя получилось?

– По какому поводу? – Шатов отодвинул недоеденную котлету – разговор явно входил в неприятное русло.

– Ну, как же? Это же к тебе приходили те двое.

– Какие двое? – есть перехотелось совершенно. Принесло чертова Сомова не вовремя.

– Нет, подожди, – Кеша азартно хлопнул ладонью по столу, – Макс сказал, что двое амбалов ворвались в редакцию, потребовали тебя, а поскольку ты уже сбежал через черный ход, сломали ни в чем не повинному Максу челюсть. Колись, Шатов!

– Это тебе Макс со сломанной челюстью сказал? – Шатов допил залпом чай и встал.

– Это он ментам сказал. Тебя, кстати, менты ищут для дачи показаний. Домой к тебе ездили, но не нашли…

– Хорошо, мне некогда, бежать нужно…

– Ты подожди, Женя, – Кеша также встал из-за стола, – там еще Сергей, верстальщик, говорил, что ты на него наехал по поводу статьи о дрожжевом заводе…

– Все, пока! – Шатов махнул рукой, шагнул к выходу и чуть не снес соседний столик. Стакан с соком перевернулся, заливая платье какой-то девушки… Возмущенный вскрик, звон бьющегося стекла.

– Извините, – пробормотал Шатов и вылетел на улицу.

Удачно он поговорил. Просто замечательно. Нервы. Ведь можно было просто спокойно выслушать треп Сомова, потом, не торопясь, попрощаться, сообщить, что уезжает на Юг, что поезд сегодня вечером. И пусть себе Кеша распространяет эту информацию.

Теперь у него будет о чем пофантазировать. Блин. Но как все четко связалось у Кеши. За тобой приходили двое. И что, кстати, ты хотел от Сережи? А, Шатов?

Все будет до боли просто. Нервный Шатов – статья – двое накачанных парней – два трупа – испуганный Шатов.

Что делать дальше? Что?

Шатов свернул в сквер, минут пять шел бесцельно, потом опомнился, огляделся и достал из кармана телефон. Чуть не вылетело из головы – нужно связаться с Пащенко.

– Слушаю! – сказал Пащенко.

– Это Шатов.

– Понял. Ты далеко от райотдела?

– Минут через пятнадцать могу быть у тебя.

– Не нужно. Прогуляйся по нашему скверу к памятнику, я через десять минут буду там.

Вот и не верь после этого в судьбу, которая привела Шатова почти к тому самому месту, на котором ему назначил свидание Пащенко. Хотя, ничего особо странного в этом нет. Чаще всего о вещах интимных они говорили именно в сквере. Всего лишь бессознательное воплощение объективной привычки.

Шатов сел на скамейку. Как в лучших детективах, он подойдет к месту встречи только после Пащенко. И еще он внимательно осмотрится, нет ли вокруг кого-нибудь подозрительного. А еще, пока есть немного времени, он попытается решить, идти к Ямпольскому или нет.

Тут ведь тоже есть свои нюансы.

Ладно, он сможет промычать что-то более-менее связное на тему смерти химика. Кто-то проболтался о нем и о драконе. Приблизительно тоже самое можно будет сказать и о семействе Шпигель. Можно, но кто в это поверит? Он бы сам, например, не поверил.

Бог с ним, он еще может спалить свою встречу с пьяной Ирэн. Пьяная баба – себе не хозяйка, сболтнула лишнего, хотя и ей, наверняка, говорили, чтобы она о драконе не шептала никому. А как он узнал о Воеводиной? Тоже нашептали слухи? Замечательно. Все слухи и все об историях с бумажным драконом.

И Фроленков… Кстати, а ведь бессмертный сержант мог даже не хотеть калечить Шатова, он мог просто выполнять указания того самого майора Ямпольского о необходимости задерживать всех, кто будет много вопросов задавать по поводу Фроленкова.

Не исключено, кстати, что, получив информацию от участкового, Ямпольский на всякий случай проверит… или уже проверил… все случаи появления дракона. И быстро сообразит, что неизвестный, избивший сержанта, и журналист Евгений Шатов – одно и то же лицо.

Шатов поежился. В этом случае встреча с майором будет равносильна добровольной сдаче. А он еще умудрился ляпнуть мадам Маше, что пришел от тех, от чьего имени торговал наркотой Фроленков. Господи, выходит, что он запутался по самые некуда.

Теперь любое его движение будет работать против него же. Черт.

Выходит, что если даже он сможет выпутаться из истории с Васильевым, если его действительно сможет «отмазать» Арсений Ильич, то еще неизвестно, как оно обернется с Ямпольским.

Нападение на сотрудника милиции… У Шатова засосало под ложечкой. И ничего никому нельзя говорить. И так, и так – хреново.

А вокруг живут веселые свободные люди. Им совершенно наплевать на то, что мозг Шатова сдавил страх, что чувство безысходности выдавливает из груди воздух, что жилки начинают мелко трястись. Где выход?

Шатов потер щеки. Спокойно! Все можно преодолеть. Еще ничего не потеряно, до тех пор, пока он сам не опустил руки. Но это только слова. Жалкие нелепые слова. Жалкого, нелепого человека, скорчившегося на скамейке посреди сквера.

За что же это ему? Почему именно он? Почему? Почему именно на него обрушилась эта тяжесть? Почему, почему, почему…

– Вам плохо? – Шатов оглянулся.

Возле скамейки остановилась молодая мамаша с коляской.

– Все нормально. Немного нервов, – Шатов встал со скамейки.

– У меня есть валериана, – предложила мамаша.

– Спасибо, я обойдусь, – Шатов глянув в сторону памятника и обнаружил, что Пащенко уже стоит возле клумбы, – спасибо.

– Здравствуй, Гриша, – Шатов помахал издалека рукой.

– Привет, – Пащенко особого восторга не выразил, но руку протянул, – опаздываешь.

– Задерживаюсь, – мрачно ответил Шатов и быстро добавил, пресекая возможные замечания по поводу начальников и не начальников. – Выяснил?

– Выяснил, – кивнул головой Пащенко, – только…

– Не мнись, старлей, говори!

– Понимаешь, какое дело… – Пащенко очень не хотелось говорить всего, явно выяснил он что-то такое, что оказалось информацией запретной, и, одновременно с этим, запретная информация распирала Пащенко, желая выбраться наружу. Нужно было только помочь, дотронуться иголкой до этого шарика, надутого тайной.

– Хватит мычать, – сказал Шатов, – пора телиться.

– Ладно, – кивнул Пащенко, – хорошо. По поводу твоих фамилий…

– По поводу моих фамилий, – согласился Шатов, – давай только пройдемся и не будем маячить здесь.

– Давай. Значит, фамилии. Мазаев… – Пащенко почесал кончик носа, – Тут все вроде бы понятно и одновременно как-то не слишком.

– Точнее!

– Понимаешь…

– Пойму, как только ты мне все объяснишь толком.

– С точки зрения формальной – все в порядке. Авария, лысая резина, да еще и пьяный был как зюзя.

– Это я уже знаю, в автоинспекции выяснил.

– Ага… Дело как бы одновременно закрыли и у них забрали, – Пащенко снова замялся.

– В ОПО, – подсказал Шатов.

– В ОПО.

– Замечательно. И ничего дополнительно?

– Дополнительно? Дополнительно парни из ОПО топтались вокруг фирмы Мазаева, дома, родственников, связей…

– Но дело по убийству возбуждено не было?

– Не было.

– Отлично. Теперь об этом, как его…

– Каневецком.

– Да, о нем. Зарезали мужика, на ноже пальцев нет, в окружении желающих его пришить найдено не было, жизнь вел спокойную – это все, что удалось выяснить. А потом…

– ОПО? – спросил Шатов, делая удивленное лицо.

– ОПО, – снова кивнул Пащенко.

– И дальнейшая судьба дела покрыта мраком таинственности и неизвестности?

– Мраком.

– Все дела у тебя покрыты мраком неизвестности, Гриша. Это не к добру. Кстати, вопрос на общую эрудицию – ты что-нибудь слышал о Константине Башкирове?

– О ком?

– О Косте Шкире?

– Первый раз…

– Да, не слишком ты информированный мент, Гриша. Как тебя на службе держат? Но это не все, что ты успел накопать, – Шатов остановился и ткнул пальцем в грудь Пащенко.

Тот тяжело вздохнул, переступая с ноги на ногу.

– Гриша, тебе не идет детское выражение лица, – предупредил Шатов.

– Тут… Такое дело…

– Гриша, скоро заморозки ударят.

– Оба эти дела как бы закрыты, но с контроля не сняты…

– Не понял. Это что-то новое в практике юриспруденции.

– Любая информация по поводу этих закрытых дел… новая информация… должна немедленно сообщаться в ОПО.

– А то, что я интересуюсь этими делами, – закончил за Гришу Шатов, – как раз и есть новая информация по этим старым делам и должна быть немедленно доложена майору Ямпольскому. Например, тобой. Так?

– В общем, так.

– И тут мы плавно переходим к личности майора Ямпольского и его бесстрашного подразделения. Что у тебя есть по этому поводу? – любого другого человека с таким печальным выражением лица Шатов не стал бы допрашивать. Любого другого, но не Пащенко.

– Я уже тебе говорил, что оперативно-поисковый отдел был заново создан…

– Это ты мне уже действительно говорил. В связи с чем он был создан заново?

– Откуда я знаю? Создан и все. Подчиняется областному начальству.

– Ты что-нибудь об этом ОПО слышал еще? В связи с чем-нибудь, кроме этих двух дел?

– Ничего я о них не слышал, – чуть ли не со слезой в голосе сказал Пащенко, – знаю одно, с Ямпольским лучше не завязываться.

– Вот даже как? Такой крутой? Или у него там где-то наверху есть рука?

– Не знаю. Мне только вот сегодня, полчаса назад, опера посоветовали, – голос Пащенко стал жалобным, – темное это дело…

– И никто не гарантирует, что опера не сообщат Ямпольскому, что ты им интересовался, – что-то перепугался Пащенко больше положенного.

– Никто не гарантирует. Влип я из-за тебя, Шатов.

– И никто не гарантирует, что в разговоре со мной Ямпольский не узнает о наших с тобой теплых дружеских взаимоотношениях. То есть, если ты не сообщаешь в ОПО о моем любопытстве, то тебя могут долбануть по голове за нерадивость. А если ты стуканешь на своего приятеля Шатова, то приятель Шатов может совершенно спокойно рассказать о тех крепких узах, которые связывают продажного журналиста и продажного мента по фамилии Пащенко, – Шатов притянул к себе Пащенко за ворот рубахи, – и продажный мент по фамилии Пащенко не просто потеряет погоны, но даже и сядет.

Пащенко рванулся, но Шатов держал крепко, и рубаха затрещала.

– Сука ты, Шатов.

– А жизнь какая, товарищ старший лейтенант? Не бойся, милый. Я тебя не сдам. Ты мне еще понадобишься.

– Ты же обещал…

– Снять тебя с крючка? Только в обмен за информацию. А ты умудрился меня еще и заложить.

– Не закладывал я! – выкрикнул Пащенко.

– Какой ты молодец, – похвалил Шатов и отпустил воротник, – но ты ведь еще заложишь?

Пащенко отвел глаза.

– Не дрейфь, Григорий, я и сам собирался сегодня связаться с Ямпольским. Ему обо мне уже сообщили. Или сообщают вот в настоящий момент. Я и сам хочу с майором поболтать.

Пащенко облегченно выдохнул.

– Все, Гриша, свободен. Ту заветную кассету ты еще не заслужил, но уже на пути. Более того, выполняешь два условия и получаешь ее просто задаром.

– Какие условия? – быстро спросил Пащенко.

– Очень простые, – Шатов, не торопясь, огляделся, – во-первых, в течение ближайших трех-четырех дней сообщаешь мне о любой суете вокруг меня и этих дел, о которых мы только что говорили. А во-вторых, быстро сейчас мне говоришь все, что знаешь о бумажном драконе.

– О чем?

Встречный вопрос прозвучал спокойно, насколько Пащенко вообще мог говорить сейчас спокойно.

– Ни о чем, забудь, – Шатов потерял к Грише всякий интерес.

– А кассета?

– Я же сказал, через три-четыре дня. Точно.

– Тогда пока? – Пащенко протянул руку.

– Пока, – Шатов проигнорировал руку, – я тебе позвоню.

– Я пошел… – вид у Пащенко был несколько побитый.

Шатов посмотрел ему вдогонку. Плечи опущены, шаг неуверенный. Когда Пащенко оглянулся, в глазах его была безысходность и страх.

Он боится. Он устал быть постоянно в страхе перед тем, что Шатов в любой момент может просто обнародовать его грехи.

Так ему и нужно, подумал Шатов. Так и нужно. Нечего было… Шатов осекся.

Джунгли. Мангровые заросли. Сельва. Как там еще называл Арсений Ильич этот мир? Скопище животных, которые рвут друг друга на части, пытаются захапать побольше жратвы и самок, закрепить за собой большой участок земли. Смять слабого, сломаться перед сильным.

Звери – собаки, шакалы, черви…

И он, Шатов, один из них. Еще позавчера он был сильнее Васильева, вороватого директора дрожжевого завода, потому что мог рассказать всем о его промысле. Потом мгновенно ситуация изменилась, Васильев напомнил, что в джунглях правила другие, и что побеждает не самый горластый, а тот, кто это горло может перекусить. И Шатов побежал. Он перестал ощущать себя свободным хищником. У него осталась одна возможность – бежать, прятаться, быть на побегушках, – и все для того, чтобы другой хищник смог отогнать Васильева от его жертвы.

Шатов усмехнулся.

Как там у него было в метро? Мелкий паразит издевался над женой, пока не вмешался Шатов. Шатов мог избивать Васю-Некрофила до тех пор, пока из темноты не прозвучал выстрел и пришлось убегать. И у Шатова тогда не возникло желание остановиться и разобраться раз и навсегда. Он просто бежал.

Бежал, бежал, бежал… До тех пор, пока снова не почувствовал возможность пнуть Пащенко. И пнул, и даже получил от этого удовольствие.

И все только для того, чтобы снова пуститься в бега. По приказу более сильного. По приказу Арсения Ильича.

Вот такая занимательная зоология.

Шатов достал из кармана телефон. Позвонить Ямпольскому? Просто взять и позвонить майору Ямпольскому, договориться о встрече, потом в ходе разговора попытаться понять, может ли он помочь…

Замечательно. Нужно просто прикинуть и поменять хозяина. Покровителя. Понять, будет ли Ямпольский надежным покровителем. Крышей, которая сможет отмазать в случае чего.

– Слушаю, – ответил Шатову по телефону спокойный голос.

– Мне нужен майор Ямпольский, – Шатов еще раз заглянул в визитку, – Юрий Алексеевич.

– По какому вопросу?

– А это не все равно? – поинтересовался Шатов.

– Не все, Ямпольский занят.

– Я надеюсь, что для меня он найдет минуту времени. Это вас беспокоит журналист газеты «Новости» Евгений Шатов. Не исключено, что вам обо мне уже звонили.

– Еще раз спрашиваю – по какому вопросу? – человек в конторе Ямпольского был спокоен и непробиваем. Ему явно было плевать и на то, что звонит журналист, и на то, что фамилия этого журналиста Шатов.

– По вопросу бумажного дракона, – сообщил Шатов.

В телефоне повисла, наконец, пауза. Замечательно, поздравил себя Шатов, нам удалось привлечь к себе внимание.

– Слушаю, Ямпольский, – голос, прозвучавший в телефоне на этот раз, был значительно более уверенный и властный.

Такой голос мог принадлежать только человеку, способному принимать жесткие решения и претворять эти жесткие решения в жизнь.

– Это Евгений Шатов.

– Мне сообщали о вашем интересе к… к некоторым происшествиям.

– Григоров сообщал? – поинтересовался Шатов.

– Какая разница?

– Григоров?

– Григоров.

– И, кстати, не к происшествиям я проявил внимание, а к убийствам, замаскированным под происшествия.

– Это ваша версия, – без интонации сказал Ямпольский.

– Это будет версия каждого, кто узнает подробности этих дел, – Шатов почувствовал, что выбрал не самый лучший тон в разговоре, что это похоже, скорее, на наезд зарвавшегося журналиста, чем на звонок человека, нуждающегося в помощи.

– И тем не менее, это только ваша версия. Насколько я понимаю, у вас тоже не очень глубокое знакомство с подробностями этих дел.

– Достаточное, чтобы делать некоторые выводы.

Ямпольский помолчал, то ли подбирая аргументы, то ли собираясь с мыслями.

Шатов оглянулся. Сквер опустел, осталась невдалеке только мамаша с малышом и валерианой.

– Нам нужно встретиться, – сказал Ямпольский.

– Вам нужно встретиться? – переспросил Шатов.

– Нам с вами нужно встретиться, – повторил Ямпольский, – немедленно приезжайте.

Вот это «немедленно» было лишним. Шатов мог хорохориться, но встретиться с Ямпольским он хотел. Встретиться на равных, как собеседники, а не как участковый и несовершеннолетний хулиган, примчавшийся по первому свистку.

– Немедленно у нас не получится, – сказал Шатов, – мне некогда сейчас, у меня важные встречи. И как раз по поводу бумажных драконов.

– Послушайте, Шатов…

– А мне нечего пока слушать. Я занимаюсь совершенно законным журналистским расследованием. Информация, которую я получаю, не засекречена…

– Серьезно? – в голосе Ямпольского мелькнула ирония, – а то, что вы получили на руки сводки, и информацию о деле Мазаева? Это вполне официальный путь расследования?

Так, сказал себе Шатов, лихо это у них в ОПО. Быстренько все происходит. Демин, сука.

– Это Демин подсуетился?

– А какая разница?

– Все-таки Демин?

– Ну, Демин…

– Вот ведь скотина… Григоров, тот честно предупредил, что обязан стукануть. Вот Пащенко из Киевского райотдела, тот только что тоже честно предупредил, что с минуты на минуту будет вам перезванивать и стучать по телефону. А Демин, гад, мог бы сказать мне все еще позавчера, но не стал…

– Это что-нибудь изменило бы?

– Само собой, я бы еще позавчера связался бы с вами. И на сегодня не назначал столько важных дел, которые мешают мне насладиться личной встречей с вами.

– Нам нужно встретиться немедленно, – в голосе Ямпольского звякнул металл.

– Как только смогу, я вам немедленно перезвоню, – быстро сказал Шатов, – очень был рад с вами познакомиться, сегодня вечером позвоню обязательно.

– Шатов… – начал было Ямпольский, но Шатов выключил телефон.

В последнее время все просто словно с цепи сорвались – норовят приказывать Шатову и приказывать. Некоторые даже пытаются Шатова убить. Сволочи.

Шатов снова огляделся. Никого, даже сердобольная мамаша ушла. И ему тоже нужно уходить.

Черт, ему даже нужно бежать. Как можно быстрее.

Если майор Ямпольский действительно такой резкий, то он может оказаться в сквере очень быстро. Звонок Пащенко, его назвал сам Шатов, перепуганный Пащенко немедленно сообщает, что виделся он с Шатовым в сквере и через несколько минут… Хрен его знает, где расположен ОПО. Если даже в здании областного управления, то на машине Ямпольский сможет сюда попасть минут через десять.

Мысль эту Шатов додумывал уже на ходу.

Пять минут на телефонный разговор, пять – на то, чтобы сесть в машину и десять, чтобы доехать сюда. Итого – двадцать. И время уже пошло.

Только не бежать. Бегущий в такую жару человек привлекает внимание. И, кроме этого, бежать с отбитыми боками – не самое веселое времяпрепровождение.

Шатов вылетел из сквера, свернул в переулок, потом через проходной двор вышел к троллейбусной остановке. И к остановке немедленно подошел тридцать девятый троллейбус.

А теперь, майор Ямпольский, можете прочесывать сквер сколько угодно, удовлетворенно подумал Шатов, усаживаясь на раскаленное кресло с солнечной стороны. Теперь – домой, в тот уголок, который выделил своему верному песику Арсений Ильич. Пять остановок на троллейбусе.

Хорошо, что есть минуты, когда не нужно принимать решений, когда можно просто выполнять приказы. Мозги отдыхают, самолюбие отдыхает, нервы отдыхают… Шатов вздрогнул, когда к его плечу кто-то прикоснулся.

– Что? А… – Шатов выскреб из кармана рубашки мелочь, протянул кондуктору и получил билет. Не счастливый, разочарованно покачал головой Шатов, пересчитав цифры в номере. Фигня, конечно, но немного счастья ему бы сейчас не помешало.

И как жаль, что он не знает телефона аптеки Виты. Жаль. Но, наверное, это и к лучшему. Он и так еле сдерживается, чтобы не плюнуть на все и не поехать прямо сейчас к ней. Выйти на следующей из троллейбуса, вскочить в метро, через пару остановок пересесть на линию до рынка, а там…

Нельзя, сказал себе Шатов. Нельзя.

Что там у него сегодня получится, не знает даже сам всеведущий Арсений Ильич. Даже он не знает. Хотя на сегодняшний вечер он, кажется, планировал для Шатова какие-то развлечения. Что бы это ни значило, скучать, скорее всего, не придется.

Звонить Арсений Ильич будет в четыре. В шестнадцать ноль-ноль. Это значит, что еще можно будет принять холодный душ. Это при условии, что воду не отключили.

И еще одно, кстати. Нужно время от времени вспоминать о бдительности. Шатов сидел на своем месте до тех пор, пока все желающие ни вышли. Потом вошел новый пассажир с залитой солнцем остановки. В этот момент, Шатов встал с сидения, быстро прошел к двери и успел выскочить как раз за секунду перед их закрытием.

Как в шпионском боевике, поздравил себя Шатов. Очень ловко он отшил возможного наблюдателя. Это, правда, в том случае, если наблюдатель не ехал в машине сзади, а полез в троллейбус.

Шатов посмотрел на проезжающие легковушки. Ни одна из них не притормаживали, ни их одной не высовывался бинокль, фотоаппарат или ствол.

Будем надеяться, что хвоста нет. Будем надеяться. С этой мыслью Шатов сделал несколько небольших кругов по микрорайону, зашел в магазин, купил палку копченной колбасы, пакет томатного сока и булку. Есть жратву из холодильника ему не позволяла гордость. Арсений Ильич все сделал так, чтобы лишний раз унизить своего гончего пса. Значит, пес не должен питаться тем, что для него приготовили. То есть, абсолютно.

Это поможет сохранять слабое подобие чувства собственного достоинства. А еще он не любит кильку в томате. С детства. И еще…

И еще он забивает себе голову всякой ерундой, чтобы не думать о вещах болезненных и жизненно важных. Например, как будет выглядеть его сегодняшний вечер.

А действительно, как?

Есть два больших варианта. Вариант под знаком Арсения Ильича. Евгений, вы не выполняете норму посещений мест бывшего обитания покойных. Немедленно собирайтесь и двигайте в сторону… Кого?

Шатов еще не поклонился останкам двух покойников – Каневецкого и Башкирова. Башкирова и Каневецкого.

Обо всех остальных уже некоторая информация собрана. Некоторая. По некоторым – так даже достаточно полная. Ну, типа, не сам он помер, а помогли ему. Им.

И дракоша из промокашки свой след оставил как минимум у трех из… У четырех, муж и жена получили, скорее всего, одного дракона на двоих. Значит, четверо – точно с драконом. Дела трех из них находятся под контролем у господина Ямпольского. Замечательно.

То есть, трое из четверых подопечных майора – с драконом. Можно предположить, что и четвертый, то бишь автомобилист Мазаев также помечен этим зверем. Но…

– Добрый день, – автоматически поздоровался Шатов, и только через несколько шагов сообразил, что поприветствовал давешнего бдительного старика. Шатов оглянулся. Дед сидел на той же лавочке, в тех же рубашке и кепочке от солнца, в той же позе, словно и не уходил никуда на то время, пока новый жилец квартиры Гольдмана слонялся где попало.

Диод не светился.

А чего ему светиться? Никто, кроме Арсения Ильича, о сей берлоге не знает. А если бы Ильичу пришло в голову тайно посетить Шатова и поджидать его в квартире, то уж кто-кто, а он про светодиод великолепно знал.

Шатов похлопал себя по карманам.

Первым под руку попался ключ от квартиры Виты. Шатов осторожно переложил его в карман рубашки. Потом связка из трех ключей.

Вот вы и дома, приветствовал себя Шатов, закрывая дверь и нажимая кнопку на бра. Вот вы и дома.

В квартире пахло сыростью и чем-то химическим, словно после дезинфекции. Тараканов травили, подсказал себе Шатов, травили тараканов.

Что нужно сделать первое, по приходу домой? Хрен вам, господин Шатов, а не душ. Вначале нужно подключить к зарядному устройству телефон, чтобы не прервалась трепетная ниточка от сердца к сердцу.

Шатов нашел зарядное устройство на кровати, подключил телефон и огляделся. Теперь – душ. Долгий-долгий душ под холодной водой. Хотя жарко на дворе так, что где тут взяться холодной воде в трубах. Достаточно уже того, что она мокрая.

И все-таки – хорошо. Как мало нужно простому загнанному журналисту, чтобы забыть обо всех неприятностях. Смыть с себя пот и пыль. Смыть.

И ушибы не так чтобы особенно болели.

Вода в кране – холодная крайне, процитировал вслух Шатов. Это из Маяковского. Как там еще? Ну ж и ласковость в этом душе, тебя никакой не возьмет упадок… Пригладит волосы, почешет уши… Или это уши пригладит, а волосы почешет? Шатов всегда путался в этом месте бессмертного стихотворения. Впрочем, не важно, дальше у Маяковского про то, что вода течет промежду лопаток, но все равно лучше ванная. Разве что нет рыб и пароходов.

Кстати, о пароходах и Маяковском. У него еще есть стихотворение о Теодоре Нетте. Нетте был дипкурьером и его застрелили при исполнении. Где-то в Прибалтике.

И чтобы никому не пришла в голову написать что-нибудь подобное о Шатове, ему лучше не декламировать под душем, а думать. Думать, думать… Хотя без усилий ему думается только о пожрать и поспать. Шатов вспомнил, что за последние три дня поспал всего пару-тройку часов, если не считать обморока. И ел, правда, недавно в «Урке». Но вот хоть убейте, совершенно не помнил, что именно съел. Салат? Котлета?

Шатов закрыл душ, вылез из ванны и остановился перед зеркалом. Хорошее, большое зеркало. Почти в рост. И в зеркале этом не старый еще мужик, в не слишком блестящей спортивной форме, но еще не так чтобы совсем лишившийся признаков физической подготовки.

Лицо немного потоптано. Стоп. Это тело у него потоптано. Вон все в подтеках и синяках. А лицо у мужика только немного помято. Самую малость. Как после бессонной ночи. Двух бессонных ночей. Трех бессонных ночей.

Шатов встряхнул головой. Только бы не заснуть.

Ему еще нужно подумать.

Шатов вышел из ванной, взял из пакета колбасу и булку. Подумал, вытащил также пакет с соком и зубами оторвал у пакета угол. С хрустом откусил колбасы, вспомнил, что не очистил ее, выругался, поставил пакет на пол возле кровати, сунул зачем-то булку подмышку и принялся чистить колбасу.

Колбаса была сухая, чистилась плохо.

Он не закончил свои печальные размышления. То, что из четырех дел, курируемых майором Ямпольским, три про дракона, наводит на мысль, что и четвертое – тоже про резьбу по бумаге. Следующий шаг – все дела майора Ямпольского так или иначе связаны с драконом, а это значит, что сюда же можно отнести и дело зарезанного Каневецкого. А это уже шесть из восьми. Шесть. Вот если бы додумался и спросил во время телефонного разговора у майора в лоб, мол, не числится ли в ваших кондуитах дело летающего студента Фроленкова и авторитетного мужика Башкирова.

Так бы майор и проболтался, ждите больше. Шатов, наконец, очистил колбасу и с аппетитом откусил.

Всю эту мысль, не о колбасе, а о покойниках и драконах, нужно рассказать Ильичу. Тот внимательно выслушает, а потом скучным голосом скажет… И что он скажет? Что?

К кому податься Шатову – к Каневецкому или к Башкирову? К тому или к другому?

Шатов отхлебнул сока и поморщился. Не любил он томатного сока без соли, но идти на кухню за солью не хотелось. Ладно.

Что может повлиять на выбор Ильича? Выбор между простым Каневецким и непростым Башкировым. Каневецкого пошло зарезали на улице, ночью, без свидетелей. Да и кто там этот Каневецкий? А вот Башкиров умер в людном месте, и наверняка сохранилась и его история болезни, и результаты вскрытия. И свидетелей там должно быть… Свидетелей чего, одернул себя Шатов, скоропостижной и загадочной?

Куда бы он сам послал себя в таком случае, если бы хотел получить результат и если бы ему было наплевать на то, что случится с посланцем?

Гадом буду – в клинику. В частную клинику «Гиппократ», куда простым смертным путь закрыт. И если правда то, что говорили о клинике, то и милиция там не особо может разгуляться. Значит, начальник Шатов послал бы подчиненного Шатова именно в клинику.

Какие сволочи все эти начальники!

Шатов так возмутился, что пролил на себя сок, снова выругался, поставил пакет на пол и сходил на кухню за полотенцем, заодно захватив и соль. Соль пришлось всыпать аккуратно в дырочку от сорванного уголка. Потом еще пришлось аккуратно круговыми движениями взбалтывать пакет. И все только для того, чтобы после первого же глотка убедиться, что пересолил.

Ну и черт с ним.

То есть начальник Шатов отправил бы себя в клинику. Записали. Теперь, что может произойти с Шатовым в разговоре с майором Ямпольским, если вдруг Ильичу захочется отправить Шатова именно туда.

Итак, чтобы стал спрашивать майор Шатов у наглого, зарвавшегося журналиста Шатова.

– Имя и фамилию опустим, откуда у вас информация о бумажных драконах?

– Бумажных драконах? Да так, случайно узнал.

– От кого?

– От… От Васи-Некрофила. Он иногда подбрасывает мне за денежки интересные темы.

– От Васи-Некрофила? Не от того ли, что убит давеча у себя в квартире? А кстати, что вы делали той ночью? И фамилии свидетелей, пожалуйста.

Так не пойдет, сказал Шатов. Не пойдет.

Попробуем по-другому. Иначе.

– Итак, о бумажном драконе я узнал от розовой сожительницы покойной мадам Воеводиной. В приватной беседе.

– Что вы говорите! И от нее, надо полагать, вы узнали и о химике, и о семье Шпигелей, и об автокатастрофе с участием Мазаева. Тем более что, если мне не изменяет память, о Мазаеве вы начали справляться почти за сутки до того, как попали в квартиру Воеводиной. Итак, кто вас вывел на бумажного дракона?

– Арсений Ильич, фамилию коего я не знаю. Живет в лесу, связь со мной поддерживает посредством мобильного телефона.

– Ах, Арсений Ильич! А подать сюда Арсения Ильича!

И Арсений Ильич поведает, что видит Шатова первый раз, и надеется больше не видеть. И результатом этого станет безвременная смерть Шатова от руки наймитов Васильева.

Нельзя сейчас идти к Ямпольскому. Даже если этого потребует Ильич. У Ямпольского невозможно получить новую информацию, а вот неприятностей можно огрести в полный рост. Нужно идти все-таки в клинику. Хоть это, наверняка, тоже не сахар.

Шатов допил сок, и одновременно с этим подал голос телефон.

– Смольный, – сказал Шатов.

Глава 10

– Какого черта тебе сдался Костя Шкир? – в самом вопросе не было ничего болезненного.

Вся боль сосредоточилась в ударе, последовавшем за вопросом. От такого удара Шатов должен был отлететь на несколько метров. Но сзади была стена, так что Шатов только утробно всхлипнул и начал сползать по ней спиной.

Вернее, снова попытался сползти. Вопрос был не первый, и удар был не первый. Шатов их не считал, а пытался не вырубиться окончательно. Не потерять сознания.

Все-таки не нужно было идти в клинику. Ведь и ежу понятно, что Вася-Некрофил не станет пугать напрасно. Вася-Некрофил за свои слова всегда отвечал. И Вася не советовал идти в «Гиппократ» и вообще прикасаться к делу о безвременной кончине Кости Шкира.

Но все было очень логично, и Арсений Ильич очень настойчив. Внимательно выслушав Шатова, он сразу же согласился, что к Ямпольскому идти не стоит, во всяком случае – пока. А пока нужно идти в клинику «Гиппократ».

Шатов и пошел.

Поначалу даже и в клинике не было ничего особо страшного.

Очень цивилизованный и ухоженный парк, очень респектабельная и прочная на вид железобетонная будка у входных ворот. Даже охранники в строгих черных костюмах поначалу тоже не вызывали особых опасений.

Его очень вежливо пропустили в административный корпус, сопроводили к главному врачу, явно очень компетентному и интеллигентному специалисту. Главный врач, рассмотрев журналистское удостоверение, сделал удивленно-вежливое лицо и выразил сомнение в том, что сможет чем-то помочь. Услышав же о теме назревающего интервью, главврач посерьезнел и предложил поговорить по этому поводу с начальником службы безопасности клиники.

Шатов с начальников разговаривать не хотел. Гораздо предпочтительнее для него был разговор с врачом, но никто к желаниям залетного журналиста прислушиваться не стал.

Шатова вежливо, но настойчиво проводили в подвал, где, как поначалу думал Шатов, находится офис начальника службы безопасности. Но привели его не в офис, а в пустую чистую комнату, с кафельным полом и стенами. И надежной металлической дверью.

Вместе с Шатов в комнату вошел начальник службы безопасности в сопровождении пары крепких ребят в черных респектабельных костюмах. Пиджаки были аккуратно повешены на вешалку возле двери. Потом медленно были закатаны рукава белых рубашек.

Шатов насторожился, но испугаться не успел.

Удар. Разговор начал сам начальник. Охранники поддерживали Шатова, а он минут пять, не торопясь, обрабатывал кулаками грудную клетку посетителя.

Первый вопрос прозвучал только на десятой минуте общения:

– Зачем приперся?

– Я хотел просто выяснить, что именно случилось с Константином Башкировым, но если вы…

Удар. Резкий, хорошо поставленный удар, Шатов задыхается, пытается упасть, но стена и помощники приходят на помощь, и Шатов встречает новый удар стоя. И снова безуспешная попытка осесть.

– Ты, козел, не выначивайся, – посоветовал начальник службы безопасности, – просто скажи, кто тебя послал?

– Сам ты козел… – простонал Шатов и получил удар в район печени.

– Еще раз спрашиваю – кто послал?

Шатов никогда не замечал за собой такого упрямства под побоями. Он, в принципе, еще ни разу в жизни не оказывался в такой ситуации, но всегда предполагал, что слава молчаливых партизан в гестаповских застенках ему не по плечу.

Но тут его вдруг охватила такая ярость, что Шатов сам ужаснулся. Он ненавидел этих троих идиотов, которые задают ему дурацкие вопросы, на которые просто невозможно вразумительно ответить. Они были сильнее, они, по-видимому, могли сделать с ним сейчас все, что угодно, но Шатову это вдруг стало безразлично.

Ему было наплевать на боль, на угрозу быть искалеченным.

Когда от очередного удара дыхание пресекалось, а в глазах темнело, Шатов матерился в уме, медленно и старательно. Когда появлялась возможность дышать и говорить, Шатов произносил заготовленную фразу вслух и снова хрипел от удара.

– Мужики, – выдавил Шатов во время одной из пауз, – послушайте… мужики.

– Слушаю, – сказал начальник, потирая кулак.

– Мы… по-моему, – Шатов закашлялся, – мы, по-моему, зашли в тупик. В смысле, наш разговор. Я ни хрена вам не скажу… Не бей, дослушай. Я ни хрена вам не скажу, потому что и сам ничего не могу толком объяснить. Особенно в таких условиях.

Руки охранников напряглись, и Шатов, поняв, что сейчас будет нанесен очередной удар, заговорил быстрее:

– Вы, суки, можете меня сейчас здесь замочить. Забить до смерти.

– Можем, – согласился начальник службы безопасности.

– Тебя, кстати, как зовут? – спросил Шатов.

– Алексеем, а что?

– А меня – Евгением, – хрипло сказал Шатов. – Вот видишь, мы можем обмениваться информацией и без побоев, гнида.

Удар. На этот раз или особенно сильный, или очень уж точный. Или силы Шатова подошли к концу. Шатов потерял сознание.

…-Живой? – спросил кто-то сверху.

– Твоими молитвами, – сказал Шатов, прищурившись, чтобы рассмотреть говорящего. – А это ты, Лешик.

– Я, – Шатова подняли на ноги и прислонили к стене.

Это уже с ним недавно было. Совсем недавно. Только тех было двое. И они его не поставили к стене, а только посадили. И они совершенно ясно хотели только одного – убить Шатова. Эти же задают вопросы.

– С чего ты взял, что Башкирова убили? – спросил начальник.

– А я что, это сказал? – искренне удивился Шатов. Он действительно не помнил, как выдал эту информацию.

Но Алексей расценил это удивление как попытку иронии. И снова ударил.

– Ну, убьешь ты меня, а дальше что? – немного восстановив дыхание, спросил Шатов.

Ноги уже не держали, Шатов висел на руках у охранников. Начальник присел на корточки и заглянул ему в глаза:

– Ты крышей поехал? Чего ты выкобениваешься? Ответь, что и почему – и гуляй на все четыре.

– Ага, – кивнул Шатов, пытаясь собрать во рту слюну, чтобы плюнуть в эту гладко выбритую физиономию, – сейчас. Сейчас вы меня отпустите, ублюдки.

– Ублюдки, значит, – начальник похлопал Шатова по щеке.

– Ублюдки, пидоры… – Шатов задумался, вспоминая еще какие-нибудь ругательства, но ничего нового в голову не пришло, – пидоры. Ублюдки.

– Настырный сукин сын, – констатировал начальник выпрямляясь.

– Еще какой, – подтвердил Шатов, – ты еще не знаешь, какой я настырный. Я тебя, суку, еще…

– Что?

– Мы еще с тобой поговорим, тварь такая.

– Чо, подохнуть решил? – в голосе начальника на этот раз прозвучало неподдельное изумление, – я ж тебя, блин, угроблю…

– Не угробишь, – выдавил Шатов, – тебе, сука, не это приказали.

– Не это?

– Тебе, блин, сказали, немного мной заняться, чтобы я расклеился и потом, при разговоре с другим, знающим человеком, я был разговорчивее. А вот если я и с ним стал бы запираться, вот тогда ты мог бы меня и угрохать.

– Ты это с чего взял? – начальник поднял лицо Шатова за подбородок и заглянул ему в глаза. – С каких хренов ты так решил?

– А я не решил, – выдохнул Шатов, – я это в твоих мыслях прочитал. Я телепат, блин. И мысли твои, сука, и твоих бульдогов читаю запросто. У вас, шестерок, все мысли простые – как бы не проколоться, не перетрудиться, и чтобы хозяин не осерчал. Не так?

Залегла пауза. Неуверенная какая-то пауза, оценил Шатов. Что-то он задел такое болезненное. Душевное.

– Не знаю, что ты там насочинял, – неопределенным тоном сказал начальник, – но если ты сейчас не расколешься, то…

– То что? Я ж тебе уже сказал – зови своего главного, шестерка. Главного… – Шатов снова получил удар, но на этот раз дыхание не сбилось, и темнота не поползла из углов комнаты. – Я буду разговаривать тем, кто может решать. И отвечать за базар.

Последняя фраза вырвалась автоматически, но произвела на начальника Лешу некоторое впечатление.

– Со мной говори…

– Не-а! – снова мотнул головой Шатов. – С тобой – не буду. И с главврачом вашим – тоже не буду. Только с тем, кто отвечает за базар.

Удара не последовало. Начальник службы безопасности потоптался молча, потом махнул рукой одному из охранников:

– Сходи, глянь, приехал Михаил?

– А это… – спросил охранник, явно имея ввиду Шатова, которого нужно было поддерживать за руки.

– Ничего, милый, – сказал Шатов, – иди, поищи Михаила, я тут как-нибудь сам, с божьей помощью.

Охранник вышел. Шатов прислонился к стене. Нормально. Пол перестал качаться. И ноги снова стали твердыми и не гнулись, как резиновые шланги. Дышать! Какое счастье, что он может свободно дышать!

И он пока жив. Снова жив – и это радует. Просто невероятно. Который это раз его обрабатывали в рукопашную за последнее время? Скоро недоумение окружающих будут вызывать не синяки, а не ушибленные части тела. Например, лицо.

Шатов ощупал лицо. Нигде ничего не болело.

Шатов ощупал еще.

– Чего лапаешь, целая у тебя рожа, – бросил Алексей, опуская рукава рубашки, – портрет мы не трогали. Тебе еще, может, по городу ходить. А с покоцаной рожей…

– Верно подметил, фраер, – ухмыльнулся Шатов, – мне еще по городу ходить, с людьми общаться. Ты мне вот что скажи, засранец…

– Чего тебе? – устало спросил начальник, надевая пиджак.

На засранца он уже не реагирует, удовлетворенно оценил Шатов.

– Так вот, ты мне скажи, очень тяжело человеку в рожу не въехать?

– Точно, крышу сорвало у тебя.

– Нет, серьезно, – Шатов, морщась, ощупывал ребра, – вот, скажем, ты, двое твоих охламонов и такой симпатяга, как я. Ну, полез я не в свое дело. А ты, соответственно, решил меня приструнить.

– А не пошел бы ты…

– Никуда я не могу пойти. Мне вот интересно, как журналисту. Нужно над собой насилие совершать, чтобы морду уроду не раскровянить?

Начальник резко подошел к Шатову, поднес кулак к лицу:

– Изуродовал бы…

– Вот и я говорю, – поддержал Шатов, – трудно удержаться. Почти невозможно. Я, вон, не удержался недавно. А ты смог. Сила воли или приказ?

Начальник выматерился и отошел от Шатова.

– Правда, странно? – громче сказал Шатов, вдохнув и выдохнув несколько раз, – Ты уже не пацан, тебе лет сорок? Я спрашиваю, тебе лет сорок?

– Пошел ты.

– Лет сорок. У тебя некислая работа. Спокойная такая. И вдруг ты идешь бить какого-то журналиста, который задает дурацкие вопросы. Наверное, ты очень разозлился на журналиста. Но почему тогда не разбил ему рожу? Вот так не размахнулся и – хрясь. Глаз заплыл, зуб вылетел… Это же так приятно! Но – нельзя.

Отсюда я делаю вывод, что у тебя были инструкции по моему поводу. Ты их получил, прежде чем занялся мной. Верно?

Алексей прошел по комнате, не отвечая на вопрос.

– А я ведь даже не спросил у тебя, что ты думаешь о бумажном драконе… – Шатов вздрогнул, увидев, как резко бросилась краска в лицо начальнику службы безопасности. И охранник, стоявший за спиной у Шатова, вдруг затаил дыхание. Или Шатову это только показалось?

– О каком драконе? – переспросил начальник.

– О бумажном. Вырезанном из бумаги и подброшенном к телу Кости Шкира. Нет?

– Ты что…

– Не начинай заново задавать дурацких вопросов, – посоветовал Шатов, – кто, зачем. Будь мужиком и внятно скажи, что был таковой дракон у господина Башкирова. И вы все почему-то до всерачки перепугались этого самого дракона. Так?

Начальник ничего сказать не смог. Он набрал воздух, открыл рот, потом замер и воздух резко выдохнул. Глаза его впились в лицо Шатова.

– Чего уставился, голубчик? Или ты сейчас мне скажешь, что знать ничего не знаешь и ведать не ведаешь? Вот и получается, что ты не крутой перец, а последняя шестерка, – Шатов оглянулся на охранника и поправился, – предпоследняя шестерка.

Распахнулась дверь, вошел второй охранник:

– Михаил приехал, приказал этого в гостевую отвести.

– Вот видишь, – сказал Шатов, – отвести. В гостевую. Это значит, что я гость. И не у тебя, козла, а у…

Закончить фразу Шатов не успел. Алексей ударил. Шатов отлетел к охраннику, тот толкнул его вперед, и Шатов снова налетел на кулак начальника.

– Мать, – простонал Шатов, упав на колени.

– В гостевую его, – приказал начальник службы безопасности и вышел из комнаты.

Шатова подхватили и потащили следом. Самостоятельно переступать ногами Шатов смог только в коридоре второго этажа. Охранники остановились перед дверью. Один продолжал держать Шатова, а второй открыл дверь:

– Куда его?

– Пусть входит, – разрешил голос из гостевой комнаты.

Шатова подтолкнули. Он шагнул, покачнулся и вцепился рукой в дверь.

– Проблемы? – спросил тот, кто стоял посреди комнаты.

– Уже почти нет, – пробормотал Шатов, – все хорошо, мы идем самостоятельно. Шаг за шагом. Степ ту степ. Есть такой прием в журналистике, автор вводит читателей в тему статьи шаг за шагом. Поэтапно погружает его в атмосферу всего происходящего. Вот только меня немного слишком глубоко погрузили. И резко. Слишком резко меня погрузили…

– Помочь?

– Не нужно, все нормально. Без этих сопровождающих я свободно обойдусь. Мне без них будет немного больно, но с ними было больней, – Шатов закрыл за собой дверь.

– В кресло присаживайтесь, – предложил молодой мужчина лет тридцати пяти.

– Благодарствуйте, – Шатов осторожно опустился в глубокое кожаное кресло. – Представляться не будем?

– Отчего же? Пренепременно будем представляться, меня вот зовут Михаилом, – Михаил сел в кресло напротив Шатова, – а вас, как я прочитал в удостоверении, зовут Евгением Шатовым.

– Совершенно верно, – Шатов застонал, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее, – бить не будете?

– За кого вы меня принимаете? – удивление на лице Михаила было глубоким и искренним, переходящим в негодование, – только беседа, живая искренняя беседа. Для затравки предложу вам выпить… Или попить. Закурить?

– Нет, спасибо, я уже прикурил. В подвале.

– А, в подвале… – протянул Михаил, – понятно. Тогда просто приступим к беседе. Зачем вы вообще приехали в клинику?

– Не поверите, – устало улыбнулся Шатов, – задать пару вопросов.

– Не может быть, – изумился Михаил.

– Вас, кстати, как фамилия? – спросил Шатов.

– В статью вставить хотите?

– Нет, просто интересно.

– А фамилия у меня Хорунжий. Михаил Хорунжий.

Шатов прикрыл глаза, вспоминая:

– Не помню такую фамилию.

– Я и не стремлюсь к известности, – улыбнулся Хорунжий.

– Ну да, понятно, при вашем роде деятельности… – понимающе кивнул Шатов.

– А какой у меня род деятельности, по-вашему? – приподнял правую бровь Хорунжий.

Шатов пошевелил пальцами в воздухе:

– Нечто вроде тутошнего подвала…

– Стыдно, господин журналист, стыдно, – возмутился немного картинно Хорунжий, – такие скоропалительные выводы для такого серьезного журналиста… Вы же серьезный журналист?

– Ну…

– Не нужно скромности, вы серьезный журналист серьезной газеты… – Хорунжий сделал паузу, – насколько это вообще возможно в нашем любимом городе.

– Слабенький комплимент.

– А мы не для комплиментов сюда собрались. Мы сюда собрались… – без стука распахнулась дверь, и Хорунжий замолчал, оглянувшись.

Начальник службы безопасности, стараясь не встречаться с Шатовым взглядом, наклонился к Хорунжему и что-то тихо сказал.

Надо полагать, о бумажном драконе, прикинул Шатов. Вон как Хорунжий косяк бросил. Кстати, неожиданно симпатичный мужик этот Хорунжий. Ситуация к особой любви не располагает, но в Хорунжем есть что-то надежное. Уверенное.

– Да-а… – протянул Хорунжий, рассматривая Шатова, – эдак вы даже меня удивите…

– И вы начнете меня бить, – предположил Шатов.

– Зачем? Помните бессмертное произведение «Хождение по мукам»? Там командарм Сорокин произнес блестящую фразу: «Если они виновны, то будут расстреляны, но без всяких буржуазных издевательств».

– Мы перешли к угрозам?

– Мы перешли к очень болезненным и важным вопросам…

– И что будет, если я на них не отвечу? – у Шатова неприятно засосало под ложечкой.

– Ответите, господин Шатов, если мы возьмемся, как следует, то ответите на все вопросы очень точно и подробно. Могу поспорить.

Сказано это было очень просто, без нажима и игры интонациями, но у Шатова болезненно сжалось что-то внутри. Этот не врет, этот говорит правду, и ему самому правда неприятна. Совсем не приятна. Но он свое обещание выполнит.

– А какой мне смысл вам все рассказывать добровольно? – голос не дрожал, руки покоились на коленях и тоже не дрожали – молодец Шатов, держишься.

Ты и перед Ильичем держался достойно, пока не сломался.

– А смысл есть и очень большой. Глубинный смысл. Отвечая добровольно, вы можете ответить только на те вопросы, которые я вам задам. В противном случае вы расскажете все.

– Пальцы в дверь? Иглы под ноготь? Или теперь мы можем побаловать клиента и химией?

– Вам лучше не знать, чем именно мы можем вас побаловать. Вы уж извините, но я приехал сюда с несколько другой задачей, теперь же все немного усложнилось. Можно, я позвоню?

– А если я не позволю? – поинтересовался Шатов, проклиная в уме свою болтливость и идиотские наскоки.

– Слушайте, Шатов, вы мне дадите возможность хоть немного побыть интеллигентным человеком? Пусть мои вопросы риторические, но ведь можно было на них ответить вежливо: «Не возражаю», или «Ради бога»? – Хорунжий достал из кармана пиджака телефона и набрал номер.

– Ради бога я вам скажу, когда вы меня бить начнете, – буркнул Шатов и замолчал, когда Хорунжий поднял указательный палец.

– Саша? Это Хорунжий. Тебе нужно подъехать. Да. Интересно. Через сколько ты можешь быть? Лады, мы подождем. Пока! – Хорунжий спрятал телефон.

– Что значит – подождем? А если у меня нету времени здесь сидеть? Если я сейчас вот встану и просто пойду к выходу? – в голосе Шатова прозвучало вызова и уверенности немного меньше, чем он этого хотел.

Хорунжий развел руками:

– В этом случае я не смогу помешать вашей попытке, точно также, как не смогу помешать попытке охраны вас не выпустить.

– А приказать меня пропустить вы не можете?

– Извините. Вы несколько не правильно представляете себе мой статус. Я не могу приказывать, я могу только консультировать. А все остальные могут моих консультаций придерживаться или не придерживаться. А потом отвечать за последствия, возникшие в результате недоверия к моему мнению…

– А ваше мнение сейчас за то, чтобы меня отсюда не выпускать?

– Совершенно верно, – одобрил Хорунжий, – мое мнение сейчас за то, чтобы мы немного пообщались. Вы не против?

– Ага, откажусь, а потом придется отвечать. Ладно уж, давайте общаться, – Шатов подпер щеку кулаком и изобразил на лице полнейшее внимание.

Но как болело все тело! И совершенно невозможно было понять, болят новые побои или это беспокоят старые раны.

Как бы ни улыбался этот Хорунжий, как бы ни строил из себя рубаху-парня, он тоже из категории хищников. И хоть он явно не на самом верху иерархии, но уверенности и самостоятельности в нем хоть отбавляй.

– Начнем с простого. Так сказать, вводная часть, – Хорунжий соединил кисти рук кончиками пальцев, соорудив нечто вроде шара.

Руки на Шатова произвели должное впечатление массивными запястьями и набитыми суставами.

– Итак, вы прибыли в славную клинику имени Гиппократа и начали задавать вопросы. Тем самым нарушив два правила этой клиники. Сюда не приходят посторонние, и здесь не задают вопросов о пациентах. Тем более – о мертвых пациентах. Здесь – нейтральная территория. В клинике даже приостанавливается действие законов. Тот, кто успел сюда попасть, может спокойно рассчитывать на безопасное лечение. Безопасное, – Хорунжий подчеркнул последнее слово интонацией.

– И за все время существования клиники никто не посмел?

– Дважды. Или, если быть совсем точным, трижды.

– Это как?

Хорунжий усмехнулся:

– Один человек успел начудить здесь дважды за очень короткое время, прежде чем…

– Прежде чем?

– Прежде чем потерял возможность чудить, – Хорунжий скрестил руки на груди, – но все это я вам рассказываю в качестве вступительной части. Так, чтобы вы понимали, отчего вас так нервно приняли.

– Я бы даже сказал взволнованно, – поморщился Шатов.

– Итак, теперь ваша часть рассказа. Я внимательно слушаю.

Шатов задумался. Всего говорить смысла не было. Но, чем удовлетворится собеседник, также предсказать было трудно.

– Мне стало известно, – осторожно начал Шатов, – что со смертью Константина Башкирова не все так просто…

– Стоп, – поднял руку Хорунжий, – я вас очень прошу, не усложняйте работу мне и себе. Точнее и полнее, пожалуйста.

– Мне сказали… вернее… стало известно, что… нет, возникло предположение, что Башкиров, попавший сюда на излечение, не умер от естественных причин, а был убит.

– Именно убит?

– Да. И что возле его трупа был найден вырезанный из бумаги силуэт дракона.

– Что вы говорите? Как интересно! Дракон? – Хорунжий превратился в живое воплощение заинтересованности. – И кто же вам такое сказал?

Шатов тяжело вздохнул. Так он и предполагал. Любое слово по поводу его розысков неизбежно повлечет за собой только новые вопросы. Ответы на которые в свою очередь повлекут новые вопросы и так до… И так до тех пор, пока не вывалится наружу все то, что сам Шатов хотел бы пока припрятать.

– Мне этого никто не сказал. Я это сам предположил.

– Так, давайте немного успокоимся и попытаемся быть логичными, – предложил Хорунжий.

– Давайте.

– Вы сказали, будто сами предположили, что Башкиров был убит. И не просто убит, а еще каким-то хитрым образом в присутствии бумажного дракона? Так?

– Что-то в этом роде…

– Мне всегда казалось, что предположения можно высказывать, базируясь на каких-нибудь сведения. Или вам придется говорить немного яснее, или заявить, что вы ясновидящий. Выбирайте.

Легко ему говорить, подумал Шатов, у него не висит на шее такой груз. Тут чуть не так повернешься – и шея с легким треском переломится. Как сухая ветка. Но если ему не сказать… Шатов вспомнил подвал, начальника местной службы безопасности и подумал, что в случае отказа от сотрудничества, шея также легко может сломаться. Тресь.

– Тут такое дело, – Шатов откашлялся, – мне в руки попал список людей, о смертях которых было высказано предположение, что…

Черт, подумал Шатов, что я несу? Нужно пресекать этот словесный понос и переходить на нормальный человеческий язык.

– Да вы не волнуйтесь, – посоветовал Хорунжий.

– Короче, восемь человек за последние два месяца умерли странно. Один из них – Башкиров. Возле минимум четверых из них был обнаружен тот самый дракон. Я позволил себе предположить, что и у остальных мог быть такой дракон…

– Ага, становится немного понятнее, – кивнул Хорунжий, – вы говорите – восемь?

– Да. Причем официально убиты только трое из них. Двое погибли в результате несчастных случаев, двое – самоубийцы, и один, Башкиров, от естественных причин.

– От естественных… Ну, да, что может быть естественнее, – Хорунжий внимательно рассматривал Шатова, словно пытаясь разглядеть что-то на его лице. – Вы давно этим делом занялись?

– По Башкирову?

– Нет, по бумажному дракону.

– Три дня как…

– И за это время у вас еще не было особых проблем? – теперь на лице Хорунжего проступило удивление и некоторое недоверие. – Или вы пришли по первому адресу?

– Не издевайтесь, пожалуйста, в клинику всякий нормальный человек придет в последнюю очередь.

– Вот и я о тот же.

– А по поводу проблем… Это вы о майоре Ямпольском?

– О нем, естественно. Насколько мне известно, а мне известно достаточно много, именно майор Ямпольский сотоварищи организует проблемы для тех, кто лезет к бумажному дракону.

– Все так серьезно?

– Все серьезно еще и не так, господин Шатов. Вы, кстати, очень талантливо ушли от моих вопросов, и сами стали их задавать.

Шатов развел руками.

– Вы обратили внимание, что я не стал спрашивать, откуда у вас этот список?

– Я бы не хотел называть источник.

– И хрен с ним, с источником. Меня интересует, что вам удалось выяснить. Что именно. Мелочь, пустяк.

– В общем, ничего. Только сам факт существования дракона, то, что самоубийства и несчастные случаи, скорее всего, инсценированы. И то, что всем этим занимается возрожденный оперативно-поисковый отдел во главе с майором Ямпольским. И вот сейчас вы еще добавили, что этот майор лупит по рукам всех, кто пытается к этим делам приблизиться. И скажите, что, возле Башкирова действительно был этот самый дракон?

– Официально?

– Натурально.

– Натурально, – хмыкнул Хорунжий. – Натурально Башкиров умер от передозировки лекарства. И у него на груди утром действительно был найден силуэт дракона, вырезанный из бумаги. Тут ваше предположение сработало правильно. Только…

– Что? – насторожился Шатов.

– Вы только что получили информацию, которую не сможете никому передать. В случае чего, клиника в один момент открестится от ваших бездоказательных заявлений. Я, представьте себе, тоже.

– Я не думаю, что все это станет достоянием гласности. Хотя гарантировать не могу. Все складывается как-то так, что…

Хорунжий кивнул. Потом кивнул снова, и Шатову показалось, что Хорунжий кивает не его словам, а своим мыслям. И мысли эти не слишком приятны.

Просто какой-то сумасшедший дом. Все что-то знают, причем знают куда больше, чем знает Шатов, но каждый считает своим долгом не выдать Шатову свою информацию, а пытаются получить информацию у него, словно стараются проверить, не накопал ли Шатов чего-то такого, что ускользнуло от их внимания. Не накопал. Не на-ко-пал!

Шатову захотелось выкрикнуть это в лицо Хорунжему, Ямпольскому и Арсению Ильичу. Не накопал. Он просто не мог ничего накопать, потому что все это напоминает болото, трясину, в которой что-то свалено, с умыслом или без умысла, а Шатов вынужден копаться в этой зловонной жиже, ощупывать склизкие предметы странной формы и надеяться, что его самого эта трясина не проглотит. Надеяться, что ему подадут руку с твердого берега те, кто столкнул его в это болото.

– Что вы сказали? – переспросил Шатов.

– Я понимаю – вам нужно ехать? – спросил Хорунжий.

– Что?

– Ехать вам не пора? Мне кажется, что у вас может быть очень много дел.

– Вы решили меня отпустить? – не поверил Шатов.

– Я решил вас отпустить, – подтвердил Хорунжий. – Более того, я решил предложить вам машину, которая подвезет вас… Ну, куда вам будет нужно. И еще я решил принести вам свои извинения за все произошедшее…

– Так все-таки, это вы приказали меня обработать в подвале?

– Как вам сказать… – Хорунжий вроде бы даже замялся, – Алексею Игоревичу было приказано подготовить вас к разговору. Но было совершенно упущено из виду, что он воспринимает такие выражения несколько односторонне. Однобоко.

– Что-то я не слышу в вашем голосе раскаянья и сочувствия…

– Это потому, что его там нет, – холодно сказал Хорунжий, – и быть не может. Вы сами выбрали свою дорогу…

– А если не сам?

– Тогда у вас не слишком хорошие друзья. Вам еще могли вручить гранату без кольца. По степени опасности – это почти идентично.

– Может залить дерьмом, – сказал Шатов.

– Может. И не только вас. Вы, простите, полезли туда, где…

Открылась дверь, и в комнату вошел начальник службы безопасности:

– Машина пришла.

– Так что – машина ждет, можете ехать, но я вам со всей искренностью советую отбежать от этого дела, прикинуться ветошью и не отсвечивать. В этом случае, – Хорунжий встал и подождал, пока встанет Шатов, – мы не будем обижаться на вас и дальше.

Шатов выдержал прямой взгляд Хорунжего. Искоса глянул на начальника службы безопасности. Тот стоял неподвижно, глядя куда-то над головой Хорунжего.

– Еще раз приношу наши извинения, – доброжелательно улыбнулся Хорунжий, улыбнулся одними губами.

– Пусть вот он извинится, – Шатов кивнул в сторону начальника службы безопасности.

– Резонно, – согласился Хорунжий и обернулся к начальнику, – ну-ка, Алексей Игоревич, извинитесь перед нашим гостем за произошедшее недоразумение.

Желваки на лице Алексея Игоревича напряглись.

– Извинитесь-извинитесь, – подбодрил его Хорунжий.

Начальник службы безопасности шагнул к Хорунжему и процедил, не глядя на него:

– Извините, пожалуйста.

– И руку пожмите, – предложил Хорунжий.

Алексей Игоревич протянул руку. Шатов бросил взгляд на Хорунжего. Что-то у того во взгляде светилось. Вопрос, ожидание…

Шатов сжал руку начальнику службы безопасности, резко рванул на себя. Тот слишком торопился закончить неприятную процедуру, поэтому немного расслабился. В конце концов, действительно трудно ожидать прыти от человека, которого только что почти час собственноручно избивал. Поэтому рывок Шатова застал противника врасплох.

Колено впечаталось в пах. Начальник сдавлено вскрикнул и согнулся в поясе. Шатов ударил коленом еще раз, теперь в лицо, потом рывком швырнул начальника к стене. В сторону отлетел стул.

– Сука, – выдохнул Шатов и ударил ногой, куда-то в поясницу, справа. Еще раз. Потом еще.

Алексей Игоревич опустился на колени, потом стал медленно заваливаться набок.

– Крутой, говоришь? – Шатов ударил левой ногой, на этот раз в живот. – Я ведь тебя предупреждал…

Багровая ярость затопила мозг Шатова. Он уже не мог остановиться, а бил раз за разом, словно автомат. Бил, выдыхая только одно слово – сука. Сука, сука, сука…

В лицо, в живот, в грудь… Сука.

– Хватит! – приказал Хорунжий, но Шатов не расслышал.

Кто-то что-то сказал рядом с ним? Ерунда, ерунда. На свете их только двое – он и тот, кто сейчас лежит на полу, пытаясь прикрыть разбитое в кровь лицо.

– Мало? – Шатов замахнулся снова. Они решили, что могут делать с Шатовым все, что угодно. Все, что угодно. Вот вам.

– Прекратите, – рывок, Шатова развернуло. Его? Останавливают? А почему не останавливали этого подонка там, в подвале? Почему не остановили Арсения Ильича, когда он превращал Шатова в послушную гончую? Почему…

– Да прекратите же! – Шатов рванулся, почувствовал, что руку его зажало, словно тисками, потом резкая боль пронзила суставы. – Успокойтесь!

Шатов стоял на коленях, а над ним, заломив ему руку за спину, стоял Хорунжий. Шатов дернулся, но боль быстро отрезвила его.

– Еще одна попытка – и я сломаю вам руку, – пообещал Хорунжий.

Шатов закрыл глаза. Ярость уходила с толчками крови в висках, оставляя обожженное криком горло и кривящиеся в гримасе губы. Потом словно силы разом испарились из тела Шатова. Их хватило только на то, чтобы прошептать: «Все нормально» и встать после того, как Хорунжий отпустил руку Шатова.

– Все нормально, – громче сказал Шатов, пытаясь успокоиться.

– Куда уж больше, – откликнулся Хорунжий. – А вы, оказывается, опасный человек. Все нормально! Мы разберемся сами.

Это Хорунжий сказал вбежавшим на шум и крики охранникам, понял Шатов. Мы разберемся сами. Шатов слышал только голос Хорунжего. Перед глазами продолжало метаться что-то красное, не дающее сосредоточиться.

Руки начали дрожать. Шатов почувствовал, что задыхается.

– Успокойтесь, – тихо сказал Хорунжий и, в сторону, – уберите Алексея.

Шум, голоса. Чьи-то реплики. Шатов не разбирал слов. Он пытался удержаться на ногах. Красный туман перед глазами начал вращаться, обугливаясь по краям. Темнота стала заливать комнату.

Шатов оперся о стену.

– Вам плохо?

Ему плохо. Ему очень плохо. Он хочет просто подохнуть. Сейчас. Немедленно. Прав был покойный Вася-Некрофил, он хочет умереть. Он… хочет…

Мрак внезапно рассеялся. Осталась пустая комната и взгляд Хорунжего.

– Все нормально, – громко сказал Шатов, – извините.

– Я-то как раз извиню, – ответил Хорунжий, – а вот с Алексеем на эту тему вам лучше не беседовать. Вы вообще, как оказалось, очень вспыльчивый и рисковый человек. Вас ведь могли…

– Не нужно трындеть, – оборвал Шатов, – или зови своих быков, или покажи, где выход.

Шатов осмотрел себя. Пуговицы на рубашке расстегнулись.

Нехорошо, нужно следить за собой. Шатов провел рукой по волосам. На ковре возле стены виднелось темное пятно. Капли на стене, и широкий кровавый мазок, словно кто-то небрежно провел кистью, испачканной в сурик.

– Я вас провожу, – Хорунжий тронул Шатова за плечо.

– Хорошо, – кивнул Шатов.

Он только что избил человека. Он бил лежащего ногами в лицо. Он мог забить его до смерти. Ногами. В лицо. Дай бог, чтобы не искалечил.

Шатов остановился в коридоре, обернулся к Хорунжему:

– Что теперь будет?

– С кем?

– С ним, со мной? – Шатов облизал губы.

– Ничего, – пожал плечами Хорунжий, – ровным счетом ничего. Потому что ничего и не было. Это «Гиппократ». Здесь свои законы. Кроме того, Алексей, во-первых, сам виноват, перегнув палку в подвале. А во-вторых, это именно в его обязанностях – не допускать подобных инцидентов. И после того, как его немного подлечат, недельки через три-четыре…

– Я его так сильно? – Шатов почувствовал, как ком тошноты подкатывается к горлу.

– Достаточно сильно для того, чтобы местное руководство… И не только местное – внимательно присмотрелось к тому, насколько Алексей соответствует занимаемой должности. Это ведь не изнеженный журналист должен был искалечить самого крутого охранника, а вовсе даже наоборот. Я, честно говоря, думал, что мне придется вмешиваться на вашей стороне…

– Вы ожидали чего-то подобного?

– В общем, да. Нечто такое, но не настолько… – Хорунжий взмахнул руками, – не такое бурное и разрушительное.

В вестибюле стояли два охранника. Один из них был с Шатовым в подвале. Кажется. Шатов сжал кулаки. Охранник отвел глаза. Хорунжий за спиной Шатова хмыкнул, обогнал его и открыл дверь.

Возле крыльца стояла черная иномарка. Взгляд Шатова скользнул по зализанным обводам.

– Садитесь, – Хорунжий открыл заднюю дверь.

Шатов оглянулся на корпус клиники.

– Садитесь, пожалуйста.

– Спасибо, – выдавил Шатов и сел в машину.

Дверь тихо щелкнула замком.

Шатов потер лицо.

– Что-то случилось, Миша? – раздался голос рядом.

Шатов вздрогнул. Рядом с ним на заднем сидении был еще кто-то.

– Алексей перестарался. А наш гость воспользовался случаем и сдачу вернул, – это Хорунжий, понял Шатов, он тоже сел в машину, только на переднее сидение.

Шатов рассмотрел того, кто сидел рядом с ним. Лет тридцать пять – тридцать семь. Гладко выбрит, лицо… Лицо… Почему-то Шатова привлекло именно лицо. Что-то в нем такое было… Что?

– Меня зовут Александр, – негромко представился мужчина и приказал водителю, – поехали.

– Евгений. Высадите меня сразу за воротами, мне лучше пройтись.

– Вам лучше поговорить со мной, господин Шатов.

– Я себя не слишком здорово чувствую для серьезных разговоров.

– И тем не менее.

Машина притормозила возле ворот. Решетка медленно отъехала в сторону.

– Так и не проверили машину, – осуждающе сказал Хорунжий.

– Сделай замечание начальнику.

– Начальник сможет принять меры, я думаю, не скоро.

Машина свернула в боковую аллею парка и остановилась.

– Мне нужно идти, – повторил Шатов.

– Я займу вашего времени совсем немного, – пообещал Александр, – пять минут на то, чтобы Миша ввел меня в курс дела, и дальше – по обстоятельствам.

– Делайте что хотите, – сказал Шатов, чувствуя, как проваливается куда-то. – Делайте, что…

…Он снова тонул. Но это было не болото. Он словно плыл в тумане, необычайно плотном, душном тумане, вязко липнувшем к губам. Туман зыбко колыхался, раскачивая Шатова. Что-то или кто-то был рядом. Шатов чувствовал его присутствие, но не мог рассмотреть. Просто силуэт за молочной пеленой. Угрожающий силуэт.

От него словно тянуло холодом, и туман превращался в вихрь ледяных кристаллов, больно хлещущих по лицу.

Силуэт качнулся и приблизился к Шатову. Или это Шатова подтащило течением к нему?

Ужас. Шатов почувствовал, как неконтролируемый ужас, как ледяная вода, вливается в его открытый криком рот. Он захлебнулся этим ужасом.

– Привет, – тихо сказала тень, скользнувшая рядом.

– Кто? – смог выдавить Шатов.

– Я, – шепнула тень. – Я…

– И я… – подхватила другая.

– Да кто вы?

– Не узнаешь? – прошептала первая тень.

– Вася?

– Узнал, – тень хихикнула, – молодец. Видишь, что ты со мной сделал?

Туман на мгновенье рассеялся, и Шатов увидел лицо… Не лицо, а черно-кровавую маску.

– Это не я! – выкрикнул Шатов.

– Серьезно? – маска улыбнулась, по ней пробежали трещины, набухая алым. – А кто, по-твоему?

– Это ты сам, ты решил меня продать…

– Чушь, я никогда никого не продавал. Ты ведь это прекрасно знаешь, Женя. Прекрасно. Мой бизнес не позволяет много болтать, – по обугленной плоти одна за другой покатились капли крови. – Это за тобой приходили той ночью. По твою душу. Меня они только убили, а у тебя хотели забрать бессмертную душу.

Вася потянулся обгоревшей рукой к Шатову, тот Шарахнулся, взмахнул руками…

– Мы еще встретимся, – глухо, из-за тумана пообещал Некрофил.

– Не хочу…

– А это решишь не ты, это решит он…

– Кто? Кто? – Шатов рванулся назад, к Васе.

– А ты сам не знаешь? Ведь знаешь…

– Я не знаю…

– Знаешь, просто боишься признаться себе в этом.

Жуткий темный силуэт приблизился, замораживая туман.

– Кто ты? – спросил Шатов, с трудом шевеля замерзшими губами. Слова поплыли, словно комки льда.

– Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай… – мимо Шатова пронеслись тени. – Если ты узнаешь – умрешь.

– Кто ты? – упрямо повторил Шатов.

– Дракон… – тяжело пророкотало в тумане.

– Бумажный дракон?

– Дракон. Бумажный – только символ. Всего лишь символ. Но ты еще не знаешь, кто ты. Ты можешь ответить на этот вопрос. Кто ты?

Шатов попытался разжать губы. Они смерзлись. Намертво.

Кто я? Кто?

Шатов напрягся и, чувствуя, как лопаются губы, как выступает на них кровь, выкрикнул:

– Я человек.

– Ты только тень. Всего лишь одна из многих теней в моем мире. Тень, которую я отбрасываю на ваш мир. Ты – не человек. Ты даже не тень человека. Ты тень бумажного дракона. И тебе никогда не стать…

Туман разом превратился в ледяной дождь и обрушился вниз, куда Шатов не смог заставить себя заглянуть. Он не отводил взгляда от того, кто назвал себя драконом. И на короткое мгновение ему показалось, что он узнал… Показалось, что еще вдох, еще один удар сердца и…

– Вам плохо?

– Я просто долго не спал, – облизал губы Шатов. – Очень долго, извините. И еще нервы.

– Я понимаю, – сказал тот, который представился Александром.

– Понимаете? – Шатов обернулся к нему. – Что вы можете понимать? Чистенький, ухоженный… И все становятся перед вами по стойке смирно. Да? За какие заслуги? По праву рождения? Или вам удалось замочить кого-то и занять его место?

Александр потер переносицу:

– Я думаю, что нам стоит поговорить о деле. О деле, а не выплескивать друг на друга накопившиеся эмоции.

– О каком деле? У нас с вами что, есть общее дело? – Шатов сорвался бы на крик, если бы у него на это остались силы.

– Представьте себе, да. Есть. Или может быть. И не нужно себя накручивать. Мы с вами знакомы всего с полчаса, и нам нет необходимости становиться врагами.

– А зачем нам становиться друзьями? – спросил Шатов.

– Я вам не предлагаю и дружбы. Я прошу вас помочь нам, в обмен на информацию.

– На какую информацию?

– Вы все равно копаетесь в этом, Евгений. И не исключено, что вам удастся что-нибудь накопать…

– И вы хотите, чтобы я порылся в этом дерьме еще и для вас?

– Похоже, что так.

У его лица черты необыкновенно резки, подумал вдруг Шатов. Словно лицо напряжено. Словно он из последних сил сдерживается, чтобы не закричать. Этот Александр. Он не похож на сытого и довольного. Он похож на человека, пережившего собственную смерть, внезапно пришла в голову мысль. Он умер и продолжает жить. И он разговаривает сейчас с Шатовым вовсе не потому, что хочет этого. Он вынужден разговаривать с ним.

Что-то заставило его разговаривать с Шатовым.

– Расскажите, а я потом решу, сотрудничать с вами или нет, – предложил Шатов.

– Хорошо, – губы Александра чуть раздвинулись в легкой улыбке. В легкой болезненной улыбке. – Я на другое и не рассчитывал. Вначале информация, потом – ваше согласие…

– Или… – начал Шатов, но его быстро перебил Александр.

– Или несогласие.

– Мы погуляем, – предложил Хорунжий с переднего сидения.

– Пройдитесь, – кивнул Александр и помолчал, ожидая, пока Хорунжий и водитель не выйдут из машины.

Шатов сглотнул, борясь с подступающей тошнотой. Кашлянул и схватился за грудь.

– Досталось в подвале? – спросил Александр.

– Если бы только в нем.

Хорунжий и водитель остановились метрах в трех от машины, закурили.

– Рассказывайте, – сказал Шатов, – свидетели уже ушли.

– Они и так все это знают. Они ушли, чтобы не ставить вас в неловкое положение. Чтобы не давить на вас.

– Скажите пожалуйста, какая вежливость, – горло совсем пересохло, и слова получались хриплые, шершавые, словно дикие камни.

– Можете рассматривать это и так, – снова улыбнулся Александр, – но я не об этом. Я – совсем о другом. Помните, как проклинали друг друга древние китайцы?

– Чтобы ты жил в эпоху перемен, – сцепив руки, ответил Шатов.

– Или, в другом переводе, чтоб ты жил в интересное время. Китайцы считали, что чем скучнее жизнь, тем больше есть оснований отнести ее к временам счастливым. К сожалению, мы сейчас живем именно в интересное время. Вы как журналист сами знаете.

– Вы об экономических реформах?

– Нет, я о людях. После каждой революции, в ее ходе, появляются люди, которые пытаются оставить свой след в истории, в памяти человечества. Любым путем. Как угодно. Необычайное количество гениев и подонков поднимается на поверхность в период революций и войн. И еще преступников. Или безумцев.

– А можно без лекций?

– Можно. Вы обратили внимание, что наш с вами город живет очень интересной жизнью, даже на фоне интересной жизни всей страны. Вспомните конец прошлого года…

– Меня в последнее время постоянно просят вспомнить о конце прошлого года. И, как правило, именно в машинах.

– Вы о Солдате? – голос прозвучал особенно безжизненно и отстраненно.

– О нем, – Шатов обернулся к собеседнику. – Один водитель такси сказал, что очень жалеет о том времени. Все шалавы и прочая другая шушера ужасно боялись скорой и жестокой расправы. Он вообще предлагал всех посадить в баржи и утопить в Ледовитом океане.

– Да. Это не он один. Об этом сейчас мечтают тысячи тех, чьи надежды не оправдались и не исполнились. Странно… Они жалеют о подонке, словно нет никого другого.

– Почему о подонке? В конце концов, у Солдата была идея…

– Да не было у него никакой идеи, – резко оборвал Шатова Александр. – Ему просто хотелось покуражиться и убить как можно больше народу.

– Вы говорите тоном знатока…

– Я говорю о том, что знаю. И я думаю, что именно после того Новогоднего погрома все и началось.

– Все – это что?

– Все – это дракон, сделанный из бумаги.

Шатов вздрогнул. В ушах словно прозвучал отзвук голоса из сна.

– Так вы можете подтвердить, что действительно существует некто, помечающий свои жертвы этим дурацким значком?

– Могу. Я сам держал в руках такую поделку, – Александр прикрыл глаза, откинулся на спинку сидения и говорил словно медитируя. – Есть кто-то, убивающий людей. И этот кто-то действительно оставляет такой значок у трупа.

– И все восемь человек – убиты одним и тем же…

– Или одними и теми же.

– Подождите, – Шатов вспомнил свои сомнения, – но зачем дракон? Ведь он… они вполне могут представить все как случайности и самоубийства. Зачем?

– Не знаю. И никто не знает…

– Вы хотите сказать, что за два месяца никто не смог выяснить, что происходит на самом деле? – Шатов почувствовал, как кровь запульсировала в висках. – Ни милиция, ни чекисты… Стойте, но ведь даже пресса… Почему об этом не было сообщено?

– О чем? – спокойно спросил Александр. – О том, что гибнут люди? И что это даст? Панику? Ведь совершенно невозможно предсказать, кто будет следующей жертвой. Их не связывает друг с другом совершенно ничего. Словно их наудачу выбирают из списка живущих.

– Но восемь человек!

– Восемь… – совершенно бесцветным голосом повторил Александр.

– Да, восемь. И, как я понимаю, все восемь дел скрыты от… – Шатов замялся, пытаясь подобрать термин.

– От широкой общественности, – подсказал Александр, – от средств массовой информации. Скажу по секрету, даже наши правоохранительные органы не полностью в курсе. Каждый новый дракон сразу же изымается и дело передается…

– Оперативно-поисковому отделу, – закончил Шатов, – во главе с майором Ямпольским.

– Да, и девяносто процентов времени отдел посвящает тому, чтобы не допустить просачивания информации о драконе наружу. Иначе… – Александр замолчал.

– Иначе что?

– Иначе может начаться паника. Как в конце прошлого года. Только Солдат особо не прятался, а этот… Его практически невозможно поймать. У него нет своего стиля, у него нет почерка, у него нет четкого портрета потенциальных жертв. Но он хочет славы, наш дракон. Поэтому и появляются бумажные фигурки. Если бы не они, никто не смог бы связать все это вместе.

– Хочет славы. Но если бы предупредить людей, сказать о бумажном драконе… Ведь он их когда-нибудь вырезает? И фигурку могут заметить посторонние… До убийства.

– Могут, – легко согласился Александр. – Вы помните, что творилось в наших городах после показа в начале семидесятых – или в конце шестидесятых – французского фильма о Фантомасе?

– Смутно. Мне об этом рассказывали. Зеленая рожа стала очень популярной.

– Да, не было забора без латинской «эф», каждый шутник считал своим долгом позвонить по телефону и сообщить, что через несколько минут вас посетит Фантомас. «Мне нужен труп, я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас.» А сколько идиотов выходило на улицы по вечерам, раскрасив физиономию, или натянув на голову чулок. Или разрезанный надувной шарик… Попытайтесь себе представить, что начнется, если станет известно о драконе. Просто попытайтесь представить.

– Очень слабая у вас позиция, – заметил Шатов.

– Это не моя позиция. Это позиция официальных лиц. Согласен я с ней или не согласен – в данном случае значения не имеет. Полагаю, что если кто-то подберется к убийце слишком близко, тот сможет обнародовать эту информацию и скрыться в водовороте шуток и подделок. И заодно прославиться.

– Меня тошнит от такой логики.

– Это ваше право. Вас будет тошнить еще сильнее, когда я вам скажу, что меня интересует только одно убийство. Убийство Кости Шкира.

Шатов засмеялся.

– Вы напрасно смеетесь. «Гиппократ» – это не просто место, в котором можно отсидеться в случае необходимости. Это символ порядка, закона для многих людей, в любой момент против этого порядка готовых восстать.

– Урки? Авторитеты?

– Называйте их как хотите. Ваше право. Но то, что нашелся кто-то, наплевавший на запрет такого уровня…

– Ваш приятель говорил, что такое было минимум три раза.

– Три? А, да, три. Один герой даже умудрился сделать это дважды. Оба эти человека, нарушившие экстерриториальность клиники умерли, продемонстрировав таким образом силу запрета. В случае с Башкировым нарушение осталось безнаказанным. И это может породить соблазн.

– А вы, значит, человек, который отвечает за поддержание порядка среди уголовников, – Шатов съязвил, надеясь, что, обидевшись, Александр раскроется.

– С большой степенью допущения, – спокойно ответил Александр, – это так. И я заинтересован в том, чтобы дракона найти и уничтожить.

– Но только за Башкирова. Если б не это, вам и дела не было бы до всех этих убийств.

– А почему мне до них должно быть дело? Этот убийца может рассматриваться как еще одно проявление стихии, если хотите. Все его убийства оформлены так, чтобы не вызвать всплеск в сводках. Его как бы и нет. В обычную неделю в городе отправляется на тот свет человек десять-пятнадцать. Я имею в виду насильственную смерть плюс результаты аварий и самоубийств. Так вот, с драконом или без него цифра остается в пределах статистической погрешности. И если бы не фигурка из бумаги…

– Его бы вообще не заметили.

– Да.

Внезапно подал голос телефон Шатова.

– Извините, – торопливо сказал Шатов, – доставая телефон. – Шатов.

– У вас все нормально? – спросил Арсений Ильич.

– Да, – Шатов почувствовал, как кровь приливает к лицу, и с трудом подавил желание оглянуться на Александра. – Мне некогда сейчас разговаривать, извините.

– Некогда? Тогда просто слушай, Шатов. Мне нужно, чтобы сегодня вечером ты побывал у последнего покойника. В его семье. Понял?

– Понял.

– В клинике все выяснил?

– Да.

– Тоже дракон?

– Тоже.

– И нет вариантов, кто именно?

– Пока не знаю.

– Ладно, я перезвоню тебе через час.

Шатов спрятал телефон. Руки дрожат, зараза.

– Так что вы от меня хотите?

Александр помолчал с минуту. Поправил воротник белой рубашки.

– Так получилось, что вы единственный, кто смог получить информацию о драконах. Более-менее полную.

– Ну?

– Я не знаю, откуда вы получили эту информацию первоначально, но было бы глупо не воспользоваться ситуацией.

– Еще один хочет воспользоваться ситуацией, – пожал плечами Шатов, – еще один хочет покататься на моей бедной шее.

– Не хочу. Я хочу, чтобы вы в случае чего сообщили о результатах своего расследования еще и мне. И все.

– Еще и вам?

– И лучше бы – в первую очередь.

– А иначе?

– Иначе? Иначе я не смогу вам помочь.

– Помочь? Вы – мне? Не смешите, – Шатова вдруг словно озарило, – вы решили, что если я достаточно долго поковыряюсь в этом дерьме, то этот самый бумажный дракон попытается убить меня? И вы сможете задержать его возле моего бездыханного трупа?

– Интересный вариант. Только совершенно фантастический. Убийца, судя по всему, не дурак. Он не станет бросаться на вас. Более того, он даже может попытаться связаться с вами, прислать вам свои мемуары для публикации. Это – максимум. А то, что вы реально можете сделать для меня, это добавить еще одну крупицу информации. Или дать возможность взглянуть на все это с другой точки зрения. Вот и все. – Александр достал из кармана визитку и протянул ее Шатову.

«Александр Гаврилин», – автоматически прочитал Шатов. Имя, фамилия и телефоны.

– Вас куда подвезти? – спросил Гаврилин.

– Я пройдусь, – сказал Шатов и открыл дверцу машины.

– Как хотите, – Гаврилин не попытался ни отговорить, ни остановить.

– Все? – спросил повернувшись к машине Хорунжий.

– Все, – кивнул Шатов, – я пройдусь.

– До свидания, – Хорунжий помахал рукой и сел в машину.

Шатов захлопнул заднюю дверцу, постаравшись это сделать как можно громче.

Машина тронулась.

Хорошая тачка, подумал Шатов. «Вольво». Те, кто отвечают за порядок среди уголовников, не могут позволить себе ездить не на крутых тачках. Положение обязывает.

А хозяин требует нанести визит в семью убитого. Шатов, прикрывая глаза рукой, взглянул на небо. Вечереет, но жара не спадает. Блин. Не спадает. И ночь, судя по всему, будет жаркая. И как бы не было грозы. Очень уж парит.

Очень.

Шатов вытер пот со лба. Совсем расклеился Жека. И психованным стал. Это ж надо, так избить человека. Это ж надо…

Вот если б голова не кружилась, было бы совсем хорошо. Не пришлось бы стоять, опершись на дерево. Еще можно просто сесть на землю и отдохнуть. Шатов почувствовал, что ему просто жизненно необходимо присесть. И именно на землю, в траву. И даже лечь.

Земля вращалась. Как в детстве, когда Шатов с пацанами, раскрутившись, как следует, с закрытыми глазами ощупывали руками теплый летний асфальт.

Хозяин хочет, чтобы Шатов поспешил. Что это значит?

Значит ли это хоть что-нибудь? Неизвестно. Совершенно.

Ну и как вам клиника, господин Шатов? Так себе, если честно. Что вы говорите? А как вам господин Гаврилин? А что господин Гаврилин? Господин как господин. Их в последнее время вьется вокруг Шатова, как мух около кучи дерьма. Одним больше, одним меньше.

Что нам удалось узнать в результате визита в клинику? О, визит как раз оказался очень результативным. Мы выяснили, что Башкиров действительно был убит, что имел место бумажный дракон. Что вообще бумажный дракон имел место во всех восьми случаях, и что наши любимые власти разобьются в лепешку, чтобы не выпустить подобную информацию в люди. Сволочи.

Всякие власти по определению без сволочности обойтись не могут, но наши, кажется, превзошли все рекорды. Они, по сути, прикрывают серийного убийцу. Или даже группу серийных убийц. И так все надежно прикрывают, что только Шатов смог получить в свое распоряжение более-менее полную информацию.

И то только благодаря Арсению Ильичу, чтоб ему пусто было.

Шатов лег в траву, подложив руки под голову. Гроза, скорее всего, будет. Вон натягивает тучи. Одна из них скоро наползет на солнце. Жуткая, черная туча. Словно туша дракона из шатовского кошмара.

Господи, привиделось же такое!

Кто ты, Шатов? Одна из теней дракона?

Почему ему примерещилось это? Полный идиотизм. Он – тень дракона. И слова Васиной тени… Он ведь действительно не мог предать. Или мог? Или Шатов просто сходит с ума, пытаясь дать рациональное объяснение нелепому сновидению.

Шатов не верил снам. И не собирался начинать им верить. Он…

– Отдыхаем? – раздалось над головой.

Шатов открыл глаза.

Кто-то присел возле него.

– Ступай себе с богом, – посоветовал Шатов.

– Сейчас, – сказал присевший, – вот только шнурки поглажу.

Неприятный голос, мелькнуло у Шатова. Нужно вставать.

– Помочь встать? – спросил тот же голос.

Шатов сцепил зубы и встал. Только попытался, потому, что на него обрушился удар. Сбоку, за ухом. Шатов не успел отреагировать. Просто потерял сознание.

Глава 11

Голова болела немилосердно. Шатов очнулся уже с головной болью. И тошнотой.

Он был в машине. Снова был в машине и снова не один. С двух сторон его зажали крепкие парни, а на руках были защелкнуты наручники.

Тот из парней, который сидел справа, бесцеремонно обшарил карманы Шатова:

– Деньги, удостоверение, о – телефончик. Можно позвонить?

Шатов сцепил зубы. Машину тряхнуло, и боль отозвалась в голове.

– А мы тебя, брат, заждались, – сказал правый.

– Хотели брать еще на дороге туда, но решили повременить, – добавил левый.

– И чуть не прозевали тебя в тачке. Хорошо еще, что догадались проследить за машиной.

– Кому хорошо? – поинтересовался Шатов.

Они хотели брать его еще на входе. Это значит, что они знали о его возможном приходе в клинику. Люди Васильева? Тогда все очень хреново.

– Нам хорошо, парень, – левый похлопал Шатова по плечу, – а то пришлось бы тебя ловить по всему городу. Ты же дома не ночуешь. Ты почему дома не ночуешь?

– Имею право.

Парни заржали. У них было хорошее настроение.

– Пацаны, вы кто? – спросил Шатов.

– Мы? – правый изобразил обиду в голосе, – ты нас не узнал?

– Необразованный журналист попался. Ай-яй-яй, какой необразованный! – поддержал его левый.

– Прекратите фигней заниматься, – не оборачиваясь, приказал водитель.

Парни оборвали смех, правый вытащил из кармана рубашки удостоверение:

– Страшный лейтенант милиции Рыков, оперативно-поисковый отдел.

– ОПО… – вырвалось у Шатова.

– Опоньки, мы к вам! – хохотнул правый.

– Значит, милиция, – медленно произнес Шатов.

– Она самая.

– Тогда какого черта вы меня били и нацепили браслеты?

– Не нужно было сопротивляться, господин Шатов. Мы вообще могли оружие применить, а мы только очень вежливо применили наручники.

– То-то у меня голова болит… Снимите наручники!

– Извини, брат, по этому поводу у нас четкое распоряжение. Только в них, – будто извинился левый.

– Не нужно было отказываться от встречи, милый. Тебя ведь вежливо просили по телефону явиться для беседы. Тебя даже по всему скверу разыскивали. Подождал бы нас немного, уже бы и поговорили. А так – майор недоволен, – поцокал языком правый.

– А он у нас, когда недоволен – зверь, – поддержал левый, – правда, Митяй?

– Правда, Колян, – засмеялся правый.

– Ребята, кто-то над вами в детстве жестоко пошутил, – устало сказал Шатов.

– Чего? – не понял Колян.

– Вам кто-то сказал, что весь этот лепет и гоготание – признак юмора. Не хочется вас расстраивать, но на конкурсе дебилов вы бы заняли второе место, – шутка была старая, Шатов ее произнес скорее для того, чтобы отвести душу, а не для того, чтобы поймать ментов. Но Колян подставился:

– Почему второе?

– Потому, что дебилы, – отрезал Шатов.

– Умничаем? – Колян коротко, без замаха ударил Шатова в скулу.

– Морду не повреди, – бросил, глянув в зеркало заднего вида, водитель.

– Ямпольский сказал – без синяков, – подтвердил Митяй.

Колян сжал в кулак ухо Шатова и стал медленно поворачивать:

– Я не люблю таких умных. Слышишь?

– Это у тебя генетическое, – простонал Шатов, —

ты не виноват. Просто твоя бабка подгуляла с козлом и не сделала аборт.

– Что? – Колян крутанул ухо.

– Синяк будет, – предупредил Шатов.

– Отпусти его, – посоветовал Митяй, – потом поговорим.

– Хорошо, – прошипел Колян, отпуская ухо, – потом.

– Обязательно, – пообещал Шатов, – обязательно поговорим. Покалякаем о делах наших скорбных.

– Угрожаешь, крыса? – Колян потянулся рукой к лицу Шатова.

– Прикоснешься – убью, – тихо сказал Шатов.

– Что?

– Ты слышал.

Машина затормозила, водитель оглянулся:

– Выметайтесь, приехали.

Митяй открыл дверцу, вышел из машины и бесцеремонно потянул за наручники Шатова. Металл больно врезался в запястья.

Где это мы, мелькнуло у Шатова. Он не следил за дорогой и теперь не представлял себе, куда его привезли. Это не областное управление. Точно – не областное. И явно не центр города.

«Отдельный батальон охраны водоемов» – прочитал Шатов на доске возле массивной двери. Подобное название видел впервые в жизни.

Митяй набрал на цифровом замке код и открыл дверь. Колян подтолкнул Шатова. За дверью был короткий лестничный пролет, упиравшийся в пластиковую перегородку с турникетом.

За пластиком, в свободной позе возле стола сидел милицейский сержант. Увидев вошедших, он протянул руку к щитку на стене и нажал кнопку.

Колян провел Шатова через турникет, но не в коридор первого этажа, из которого тянуло крепкой смесью запаха новых сапог и ацетона, а на лестницу.

– Не споткнись, смотри, – посоветовал Митяй, и Шатов понял, что совет достаточно дельный. Если его сейчас, шутки ради, подсекут на лестнице, то сотрясение мозга обеспечено.

Шатов оглянулся.

– Не бзди, – понял его взгляд Колян, – я с тобой потом поговорю. При случае.

– Жду, не дождусь, – Шатов даже улыбнулся.

В общем, все как обычно. Человек полагает, а органы располагают. А он еще сомневался – идти к Ямпольскому или не идти. А все оказывается очень просто: удар по голове, машина – и приятная встреча с компетентным человеком.

Между первым и вторым этажами была еще одна дверь с цифровым замком. На этот раз код набрал Колян.

За дверью был небольшой квадратный коридор. Стены на полтора метра покрашены серой масляной краской. Выше – штукатурка. Старый добрый совковый официоз.

Четыре двери также были выкрашены серой краской. Шатова подвели к крайней справа.

Колян постучал, открыл и заглянул, не дожидаясь ответа:

– Мы приехали. Заводить?

Из кабинета что-то ответили. Видимо, разрешили.

Колян отошел в сторону и жестом регулировщика пригласил Шатова войти.

Ну, с Богом. Хуже не будет. Хуже не будет, еще раз напомнил себе Шатов, но уверенности что-то не было. Трудно сохранять уверенность после побоев, драки, нападения… Головная боль и тошнота также уверенности не добавляли.

Кто ты, майор Ямпольский? Привет.

– Добрый вечер, – сказал Шатов с порога.

– Садитесь, – не здороваясь ткнул хозяин кабинета рукой в сторону стула.

Выбора, собственно, не было. В кресле за столом сидел Ямпольский, напротив него, через стол, находился стул. Единственный.

Кабинет вообще подкупал спартанской простотой – стол, кресло, стул, компьютер и хлипкая этажерка в углу.

Окно выходило на запад, и багровые солнечные лучи, пробиваясь сквозь разрывы в клубящихся тучах, придавали комнате несколько зловещий вид.

– Я сказал – садитесь, – напомнил Ямпольский.

– Под Жеглова канаем, гражданин начальник? – съязвил Шатов, усаживаясь.

Ямпольский иронию проигнорировал. С первой секунды он произвел на Шатова впечатление человека решительного и твердого. Твердые черты лица, твердые, быстрые движения, твердый взгляд…

А вот тут нет, вот тут ты врешь. Со взглядом у майора не все в порядке. Взгляд свой майор отчего-то прятал, рассматривая то экран монитора, то бумаги на столе. Лишь раз глянул он на Шатова.

Быстрый, нервный какой-то взгляд.

Шатов сел на стул:

– Вы знаете, что переходите границы?

– Границы чего? – спросил Ямпольский.

– Я не знаю, чего именно вы переходите границы, но вот так нападать…

– Нападать? – Ямпольский улыбнулся, и Шатову показалось, будто что-то скрипнуло. – В нашем телефонном разговоре я вам предложил встретиться и поговорить…

– А я вам сказал, что мне некогда. И пообещал перезвонить вечером.

– Вы немного меня не поняли, – сухо произнес Ямпольский, – я не спрашивал вашего согласия. Вы обязаны были прийти для разговора. Обязаны.

Шатов вздрогнул. Обязан? Опять кто-то очень крутой считает, что может приказывать? И через секунду он потребует безоговорочного выполнения команд? А не хватит ли?

– Заткните эти обязанности себе знаете куда? – четко произнес Шатов.

Ему показалось, что воздух в комнате стал очень прозрачным и звонким. Как хрусталь.

– Никакие законы не могут меня заставить мчаться к вам по первому зову, помахивая хвостом и вывалив от усердия язык. И я не собираюсь оставаться ни секунды здесь. Вы хотите мне что-то сказать – говорите, но тогда, когда у меня будет время, – Шатов встал.

– Сидеть! – негромко, но очень веско приказал Ямпольский.

– Ах, сидеть! – Шатов наклонился к столу. – Это ты, майор, сиди, а я пойду.

– Ты будешь сидеть на этом долбанном стуле до тех пор, пока я не разрешу тебе встать! – Ямпольский вскочил и рванул Шатова за рубаху. – Пока я не разрешу.

– Руки! – процедил Шатов.

Ему было наплевать, что перед ним целый майор милиции, что за этим могут последовать какие-то неприятности. Наплевать. Он дошел до предела. Он больше не желал подчиняться всяким подонкам, в погонах или без.

– Руки… – очень тихо повторил Шатов, понимая, что еще секунда, и он врежет в лицо этому менту.

– Ах, руки? – Ямпольский резко оттолкнул Шатова.

Тот отлетел к стене, ударился спиной.

Снова? Снова побои?

Не задумываясь, Шатов подхватил опрокинутый стул и замахнулся:

– Убью, сука!

Распахнулась дверь, и в кабинет влетел Колян. Шатов успел краем глаза заметить стремительное движение, но уклониться не успел. Удар пришелся в горло. Шатов выронил стул и осел на пол, тщетно пытаясь вдохнуть.

Все разом исчезло, скрылось в мутной дымке. Что-то приказал Ямпольский. Ему что-то ответил Колян, еще кто-то.

Вдохнуть. Просто вдохнуть. Шатов захрипел. Они же убьют его. Просто убьют. Вдохнуть.

Наручники больно рванули запястья.

Где же воздух? Куда он подевался? Действительно стал хрусталем и теперь застрял у Шатова в горле?

Его куда-то подтащили.

Вдох… Больно, но где-то на самом пике боли в легкие просочилась тонкая струйка воздуха. Еще! Еще!

Снова он лежит, и снова кто-то стоит над ним, возвышаясь в недосягаемой дали. Тени дракона, услужливо подсказала память, их много в вашем мире…

Тени. И я только тень. Но разве может тени быть так больно?

– Не дергайся, – сказал… Колян?

Шатов вздохнул, выгнувшись телом и запрокинув голову. Больно!

– Не нужно нападать на офицера милиции, – это Ямпольский, он, видимо, тоже подошел к Шатову.

Шатов зажмурился на секунду, потом открыл глаза. В комнате сильно потемнело. Тучи, понял Шатов. Они заволокли все небо, эти тучи.

Колян расстегнул наручник на руке Шатова, потянул руку куда-то вверх, ему за голову, больно потянув плечо. Щелкнул браслет.

– Не хотите сидеть, гражданин Шатов, будете лежать.

– Пошел ты…

– К сожалению, не могу послать в ответ. Ваша участь на сегодня – лежать.

– Ты, козел, погоны потеряешь… Я ведь молчать не буду… – выдохнул Шатов.

– О чем молчать? – удивился Ямпольский, подвинул стул и сел на него верхом.

– Нападение… Твои дебилы…

– Неужели ударили?

– По голове. И я потерял сознание…

– И у тебя… извините, у вас есть свидетели? А вот то, что вы напали на меня и пытались даже ударить стулом, могут подтвердить как мои сотрудники, так и гражданские лица, случайно оказавшиеся у меня в кабинете, – Ямпольский потер руки, – я даже не буду вам объяснять, сколько положено по уголовному кодексу за нападение при исполнении. Или объяснить?

– Не нужно, – вывернутое плечо болело немилосердно, даже оттеснив на задний план головную боль.

Шатов попытался привстать, перевернулся на бок. Наручник был пристегнут к трубе парового отопления. Левой рукой Шатов дотянулся до браслета, подтянулся, чтобы сесть.

– А я сказал – лежать, – напомнил Ямпольский.

– А убить ты меня готов? – спросил Шатов.

– Убить?

– Да, замочить и выбросить на свалку. Я ведь все равно не стану молчать. Более того, я ведь пойду так высоко, что у тебя голова закружится, – Шатов ухватился рукой за трубу и сел. В голове всплеснулась боль.

– Никуда ты не пойдешь. Ты просто сядешь. Сядешь, – уверенно пообещал Ямпольский.

– Сяду, – кивнул Шатов, – только тебе от этого легче не будет. Каким бы ты крутым не был, но избивать задержанного – тем более журналиста, тебе никто не разрешал. Истязания в застенках – это с удовольствием подхватят и в столице, и западные свободные средства массовой информации.

– Какие истязания? Никаких истязаний, что вы, гражданин Шатов. Разве что синяки на запястьях, но тут вы сами виноваты – сопротивлялись, пытались меня искалечить.

– Знаешь, Ямпольский, за несколько последних дней я решил, что Жека Шатов – самый невезучий сукин сын в этом долбаном городе или даже на этой дерьмовой планете, – Шатов заставил себя улыбнуться, – но, слава аллаху, только что убедился, что это не так. Это ты самый невезучий человек в этом городе, майор Ямпольский. Самый невезучий… – Шатов попытался засмеяться, но только надсадно закашлялся.

– Не понял? – Шатову показалось, что по лицу Ямпольского проскочило выражение растерянности.

– А что тут понимать? Ты и твои подручные избили меня… Это неважно, что я на тебя нападал. На моем месте после таких побоев напал бы даже Махатма Ганди.

– Кто избил? О чем ты бредишь? – Ямпольский перешел на «ты», чувствуя какой-то подвох.

– А вы избили. Ты, страшный лейтенант Рыков – Митя, кажется, и его брат-близнец Колян, – Шатов левой рукой расстегнул на груди рубаху, – как ты полагаешь, экспертиза оценит это?

У Ямпольского изменилось выражение лица. Синяки и кровоподтеки на теле Шатова могли произвести впечатление.

– Более того, при снятии побоев, говоря на вашем птичьем языке, будет обнаружено, что вы избивали меня и вчера, и позавчера. Ву компрене? В смысле, я понятно объясняю?

Ямпольский оглянулся на дверь, шевельнул губами, словно пробормотав что-то.

– Не нужно зыркать на своих козлов. Это не они. Они как раз сработали аккуратно. Врезали по затылку. Разве что потом, в машине, попытались ухо открутить. Но, даже если ты повесишь на меня нападение и неподчинение, то вот это, – Шатов указал на синяки, – повиснет на тебе.

Шатову даже полегчало, когда он увидел, как меняется выражение лица Ямпольского. Неприятно почувствовать запах дерьма в собственном кабинете.

– Будешь дальше крутизну демонстрировать? Я ж тебе не урка мелкий, который скорее кровью захлебнется, чем соберется пожаловаться. Я – представитель свободной прессы, – Шатов демонстративно подергал наручник, – свободной.

– И почему мы тебя стали избивать? – спросил Ямпольский.

– А по кочану! Вам не понравилось, что я расследую восемь странных смертей, и вышел на информацию о бумажных драконах.

Вот тут Ямпольский вздрогнул. Явственно, всем телом.

– Плохая версия? Вы зажимаете эту информацию, скрываете ее от общественности. И я не удивлюсь, если и от министерства. А тут журналист Шатов внезапно накопал… А? Хреновый сценарий детективного романа? Вы начали преследовать журналиста, требовать, чтобы он нарушил свой журналистский долг, пару раз побили его, а когда поняли, что несгибаемый борец за правду все равно продолжает борьбу – схватили его, подвергли пыткам и попытались повесить на него преступление. Так что, как было сказано в фильме «Брильянтовая рука», сядем усе, – Шатов снова подергал наручник. – Железяку для начала сними.

Ямпольский молча отстегнул наручники, бросил их в угол кабинета. Металл коротко лязгнул. Майор вернулся в свое кресло.

– Мог бы и помочь, – брюзгливо пробормотал Шатов, со стоном вставая с пола. Горло все еще саднило.

Майор смят, теперь нужно стремительным наскоком опрокинуть его боевые порядки и выбираться на свежий воздух.

Шатов подвинул стул к столу, сел.

Помолчали.

– Так и будем в молчанку играть, гражданин начальник, – поинтересовался Шатов, – я очень занятой человек. Мне еще с семьей гражданина Николая Святославовича Каневецкого общаться нужно.

– Станиславовича.

– Что?

– Николая Станиславовича, – повторил Ямпольский, – и не хрен тебе там делать.

– Как же нет, когда есть. Есть что мне там делать. Поспрашивать, не давил ли на них майор Ямпольский в целях заставить не разглашать того факта, что в городе действует серийный убийца. Не давил? Вы, кстати, очень устало выглядите, гражданин майор.

– Тайна следствия… – выдавил, наконец, Ямпольский.

– А я и не лезу в следствие. Я провожу свое расследование и выяснил, что ты, майор, с ведома областного начальства или без него зажимаешь информацию минимум о семи убийствах. Плюс убийство Константина Башкирова, о котором ты мог официально и не знать. А вот о Воеводиной, Мазаеве, Фроленкове, супругах Шпигелях, Чупине, Каневецком – вот о них ты знал, майор. Знал и помалкивал, что какой-то извращенец убивает людей, – Шатов заметил, что Ямпольский собрался ответить и перебил его, – нет, я понимаю, конечно, что все это с ведома и по приказу начальства. Что нашему областному генералу не хочется привлекать внимание высоких инстанций к тому, что восемь смертей украшены бумажным дракончиком. Еще бы, на фига нам новый виток международной известности, если мы еще Солдатскую славу не пережили.

Ты тут журналиста по голове бьешь, а маньяк сейчас снова кого-нибудь готовиться замочить. Нет, майор? Восемь жизней! Вы за три месяца ничего не смогли найти. Три месяца, восемь жизней!

Спокойно, Жека, одернул себя Шатов, что-то тебя в патетику потянуло. Не к добру, вон как майор желваками заиграл. Ща как рванет!

– Восемь, говоришь? Три месяца, говоришь? – скулы Ямпольского побелели. – А полгода не хочешь? А тридцать семь трупов не хочешь? И не хрен мне тыкать свою заботу об окружающих. Тебя, видите ли, восемь трупов огорчили. Три месяца тебе, видите ли, долгий срок.

Майор вскочил и заходил по комнате:

– Что ты понимаешь, придурок! Не ищем… А как прикажешь его искать? Нет ни его описания, ни отпечатков пальцев, ни постоянного почерка – ничего. Он убивает по всему городу, разными способами. И если бы не подбрасывал значков, хрен бы мы его убийства вообще отличили бы от обычных сводок.

– Как – тридцать семь… – растерянно пробормотал Шатов.

– По-разному. Кого ножом, кого огнем, кто вроде бы умер сам собой. В компьютерах разбираешься?

– Да.

– Вот сам и посмотри, – майор развернул к Шатову монитор и подвинул «мышку», – давай, ищи. Директория «Дракон». Файлы от первого до тридцать седьмого, в хронологическом порядке. Давай, журналист, ройся в секретных документах.

«Мышка» щелкнула, открывая директорию. Файл ноль первый.

Зинаида Игнатьевна Матвеева, семьдесят пять лет, отравление бытовым газом. Второе февраля…

Мартиросян Ашот Мовсесович, сорок пять, предприниматель, убит при ограблении…

Семья Кочетовых, три человека, дочке три с половиной года, убиты…

Василий Андреевич Калинкин, двадцать восемь, временно неработающий, отравление суррогатом алкоголя…

– Нравится? – спросил Ямпольский.

Шатов промолчал.

– Конечно, нравится, – засмеялся Ямпольский, – это ж какое громкое дело. А если о нем стукануть в столицу? Да никто там не удивится! Даже ухом не поведут. Ты думаешь, что без их ведома можно было все это засекретить? Не будь наивным, Шатов. Все там прекрасно знают. Только выхода нет. Наводнить город патрулями? А кого искать? Мужика с бумагой и ножницами в кармане? А если это вообще баба?

– Так что, совсем нет выхода? Сидеть и ждать?

– Именно сидеть и именно ждать, – Ямпольский вернулся в кресло и веско припечатал ладонью стол, – он ведь славы хочет.

– Или она…

– Или они. Слава нужна. Если бы просто нравилось убивать и быть умнее всех, он бы мог всю жизнь этим заниматься. А он хочет, чтобы мы знали, кто нас за нос водит.

– Только вы?

– Пока – только мы. Захочет, чтобы все остальные узнали – позвонит такому уроду, как ты. И ты растрезвонишь по всему свету о героическом убийце. Не так?

«Не так» – хотелось ответить Шатову, но он не мог. Именно так. И он сам, и любой журналист вцепился бы в такую тему руками и ногами. Это же слава. И не только местная! И никакие запреты не остановили бы его.

– А чего вы ждете?

– Мы ждем? Мы ждем, когда его гордыня пересилит чувство самосохранения, и он сделает глупость. Ерундовскую. Пальцы оставит, или свидетель вдруг объявится. Да он сейчас вообще наверняка не знает, нашли мы его значки или нет. Поэтому мы все дела держим на контроле. Кто будет спрашивать, кто будет топтаться рядом и задавать много лишних вопросов.

– И тут появился я…

– И тут появился ты, мать твою… и, кстати, откуда ты узнал о драконе? – взгляд Ямпольского вцепился в лицо Шатова.

Спокойно, Жека, напомнил себе Шатов, не проболтаться. Спокойно.

– О драконах? Случайно. Сунулся в городское гаишное управление, а мне там и выдали, что дело Мазаева вроде как закрыто, а вроде как и изъято оперативно-поисковым отделом, – Шатов сделал паузу, понимая, что о всех остальных делах тоже нужно что-то придумывать.

– И? – подстегнул Ямпольский.

– Я до этого слышал, что баба повесилась одна… И дело ее, по слухам, тоже попало в ОПО. Решил пойти, поговорить. В конце концов, то, что вас возродили, тоже тема для статьи. Когда, зачем?

– А почему не прямо к нам? Через общественные связи?

– А ваши общественные связи имеют одну главную задачу – держать и не пущать. Вот я к любовнице этой Воеводиной и сходил. А та, по пьяному делу, чирикнула, что был дракон бумажный. Я еще поспрашивал у своих… источников, какие дела на учете у ОПО. Мне подбросили Чупина и Шпигелей… – пока неплохо получается лавировать между камнями, – ну и всех остальных. О Фроленкове сказали уже в «Гиппократе».

– К своим осведомителям относишь и Пащенко из райотдела? – почти спокойно спросил Ямпольский.

– Без комментариев, – быстро сказал Шатов.

– Без комментариев… – Ямпольский повернул монитор к себе и задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Что дальше делать собираешься?

– А что? Мне нужно у вас справиться?

– Не делай глупостей, отцепись от этой темы. Тебе же лучше будет!

– А что, снова двинете по голове и прикуете к батарее?

– Зачем? Пяти граммов наркотиков хватит обнаружить у тебя при обыске. Или патроны в квартире. А то еще бывают несчастные случаи на улицах, – майор чуть наклонился к столу, и Шатову показалось, что Ямпольский сейчас бросится на него.

– Не пугай, майор.

– А я и не пугаю. Сегодня тебе повезло. Я даже не спрашиваю, кто тебя так отделал. Но завтра… Или послезавтра, если ты не съедешь с базара, я могу гарантировать тебе массу неприятностей. Оставь это дело в покое. Пока тридцать семь убийств. А если вдруг тридцать восемь?

Шатов потер горло, сглотнул:

– Хочешь сказать, что меня могут ваши… Тот же Рыков?

– Я ничего не хочу сказать, кроме того, что уже сказано. Отцепись от этого дела. И осведомителям своим посоветуй. Настоятельно посоветуй.

Шатов закрыл глаза. Потом, не торопясь, открыл и посмотрел прямо в глаза Ямпольского. Пять секунд, десять, пятнадцать… Ямпольский отвел взгляд. Стоит удовлетвориться этой маленькой победой и уходить. Сегодня ему повезло и не нужно искушать судьбу. Взять ноги в руки… Вот еще рубашку застегнуть и заправить в джинсы.

– Я пойду? – Шатов встал со стула.

– Иди, – безразлично сказал Ямпольский.

– Я свои документы, деньги и телефон могу забрать?

– Забирай.

Странный голос у Ямпольского, безразличный, словно принял он уже решение и не интересно ему дальше общаться с журналистом Шатовым. Принял решение…

Шатов рассовал свои вещи по карманам.

– Митяй! – крикнул майор.

Шатов вздрогнул.

В кабинет ворвался Митяй.

– Проводи гостя, Митя. Вежливо проводи, без эксцессов.

Метяй несколько раз перевел немного удивленный взгляд с Шатова на майора и обратно.

– Что уставился? Проводи меня к выходу, орелик, – деревянным голосом потребовал Шатов, – барин разрешили.

– Пошли, – Митяй отступил в сторону.

– Пока! – Шатов помахал рукой Ямпольскому.

– Я тебя серьезно предупреждаю… – напомнил тот.

– Уже предупредил. Я напуган, подавлен и весь в раздумьях. С ног до головы.

Но Шатов действительно был напуган. Тридцать семь убийств. Тридцать семь. Не восемь, которые его ужасали, а на двадцать девять больше.

Шатов прошел мимо дежурного сержанта на улицу.

Почти кромешная темнота. И совершенно нет ветра.

Будет гроза. Будет. Это точно.

Шатов огляделся. Как теперь отсюда выбираться? Просто поймать тачку? Но машин не было. Только стояли шестые «жигули» орлов Ямпольского.

Ну и черт с ними, решил Шатов, пройдусь пешком. Очень полезно гулять пешком. Здорово успокаивает нервы. Идешь так себе по ночной улице, размышляешь потихоньку. Лучше о чем-нибудь приятном.

Шатова затошнило. Все нормально, это нервы. У тебя просто нервы ни к черту. Успокойся. Подави этот спазм и иди. Неприлично рыгать прямо на улице. Прилично рыгать дома, в своем родном туалете…

Кстати, о туалете. Что ты теперь будешь делать с этой кучей дерьма, которую талантливо накопал? Оставишь в покое?

Тридцать семь убийств. Тридцать семь убийств… Интересно, если сообщить Арсению Ильичу, что в его подсчеты вкралась ошибка – он снимет заказ или потребует отправляться по всем адреса? И по уже известным, и по тем, которые еще не успел узнать.

Тошнота немного отступила, и Шатов двинулся дальше. Город словно вымер. Фонари вдоль улицы не горели, окна зданий не были освещены. Какие-то конторы, закрытые по случаю общего экономического кризиса. И ни одной машины. Ни одной, твою мать.

Все-таки он сегодня устал. Тяжеленький выпал день. Сейчас бы все бросить и поехать к… Не нужно о ней. Не нужно. Еще рано.

Сейчас нужно…

Сзади послышался звук мотора. Шатов оглянулся и шагнул к обочине, поднимая руку. Машина не притормаживая пронеслась мимо.

– Чтоб ты перевернулся, гад! – крикнул сипло вдогонку машине Шатов и захлебнулся кашлем.

Горло нужно поберечь. Оно еще нам понадобится.

Тридцать семь. Тридцать семь. Это как звук шагов. Тридцать семь. Кто-то идет по темноте, приволакивая ногу. Усталый. Делает, не торопясь, широкий шаг – тридцать, а потом быстро приставляет ногу – семь. Тридцать семь.

Что дальше? Или Ямпольский прав? Они ведут себя единственно возможным образом? Ждать? А если он не ошибется? И что дальше? Еще год и семьдесят шесть трупов? И никто не заметит. Не обратит внимания, потому, что все укладывается в среднестатистические показатели.

Бросить это дело? Майор был недвусмысленен – неприятности будут. Да, не сегодня. Но завтра или послезавтра его вызовут… Или к нему подойдут и поставят условия… Сделают предложение, от которого он не сможет отказаться…

Попытаться на этом сыграть? Рассказать о Васильеве? Об убитых быках тоже расскажи, напомнил себе Шатов, не забудь. И об убитом возле дома Виты. И о том, как ты убежал из-под выстрелов, а Вася остался и умер. Расскажи.

Ладно, Арсений Ильич отмажет от Васильева. Отмажет, должен отмазать. Тогда можно будет забыть о Васильеве, о двух убитых. Тогда можно просто будет… Что? Соглашаться и молчать о драконе? И стать его тенью? Так?

Господи, как все было просто – ему нужно было выжить. Просто собраться с силами, плюнуть на гордость, брезгливость и выжить. Выпросить, заслужить у хозяина жизнь!

Теперь… Теперь он еще не заработал жизнь, но в голову уже лезут обрывки мыслей о свободе слова, о сенсационном материале, об ответственности перед миллионами… Идиот.

Куда это мы пришли? А, район рынка. Шатов кивнул себе, правильно, вон виднеется купол Вознесенского храма, вон – телевышка.

– Закурить не найдется? – спросил кто-то спереди.

– Не курю, – быстро ответил Шатов и пошел на другую сторону улицы.

– Мужик, ты куда? – спросил тот же голос.

Не останавливаться, приказал себе Шатов, не останавливаться. Только не ввязываться в разборки. Черт, надо же было забрести в один из самых неспокойных районов города. Сколько там этих курильщиков?

– Не, мужик, ты не прав, – еще один голос, – совсем не прав. Куда же ты от нас? Мы у тебя просто попросили закурить, а ты – бежать.

– Ты хочешь сказать, что мы похожи на бандитов? И от нас нужно убегать? – первый голос, характерный, с какой-то визгливой ноткой. И обладатель его шел к Шатову.

Шатов прибавил шагу. Не бежать, а то погонятся и будут гнать, пока не настигнут. А состояние организма у Шатова сейчас не такое, чтобы долго и быстро бежать. Да и в драке он долго не выстоит против двоих. Если честно, он и против одного не особо устоит.

Черт, он совершенно не знает этого района. Рынок слева, но туда ему не прорваться. Вправо – та самая темная глухая улица, по которой он сюда шел. Там ни помощи, ни укрытия.

Быстрее соображать, быстрее.

Шаги сзади приблизились, и Шатов побежал. Горло жгло, боль вцепилась в ребра. Или ему все-таки ушибли что-то из внутренностей…

Переулок… Кажется, к реке. Бегом…

Шаги сзади, легкие, целеустремленные. Сколько их там сзади, любителей ночных развлечений? Двое? Трое? Какая, на хрен, разница? Догонят – и все.

Шаги уже совсем рядом. Шатов с трудом подавил желание оглянуться. Нельзя. Потеряет темп – дрова. Хотя он и так потеряет темп.

Рывок вправо, через дорогу. Какие-то руины… Хорошо еще, что глаза немного привыкли к темноте. До реки – метров пятьдесят. Но добежать ему не дадут – ни преследователи, ни избитое тело.

Остаются руины. Дом недавно, видимо, начали сносить, старый, одноэтажный, еще дореволюционный дом. Дверь сорвать успели. Хорошо.

Шатов прыжком преодолел ступеньки крыльца и влетел в темный коридор. Пахло мочой, чем-то горелым и лекарствами. Что здесь было? Старая поликлиника? Или аптека?

Где может быть второй выход? Через окно?

На крыльце кто-то выругался. Это тот, с истеричным голосом. Они, кажется, остановились. Может, отстанут?

Шатов прижался спиной к стене. Бешено колотящееся сердце и хриплое дыхание не давали возможности услышать, что там говорят на крыльце.

Решают уйти? Или прикидывают, кому идти вовнутрь. Что же они так прицепились? Настырные какие!

В любом случае нужно уходить. Шатов медленно двинулся вдоль стены, молясь, чтобы не заскрипело ничего или не упало. Что-то эти двое – двое? – на крыльце решили. Но что?

Тишина. Где-то вдалеке прозвенел трамвай. И снова тишина. Ветра нет… Нет? Тогда откуда этот шорох?

Хитрецы! Все-таки пошли в дом. Один или двое? Или это без разницы?

Под ногой у Шатова что-то еле слышно лязгнуло. Шатов замер, осторожно присел, пощупал руками. Битый кирпич, щепки… Прут. Увесистый арматурный прут. Только не загреметь. Осторожно взять прут, поднять его и…

Хорошо! Что там у его преследователей? Нож? Кастет? Мы теперь почти на равных. Ну не станут же уличные урки носить с собой огнестрельное оружие! Не Дикий же Запад, в конце концов.

Слева, от входа мелькнул свет. Фонарь. Предусмотрительный урка нынче пошел. Ему хорошо. А Шатову – хреново. Сейчас луч сильного фонаря навылет прошьет коридор…

Не везет ему с разбитыми домами. Один раз он уже попал в ловушку – ушел только чудом. А чудо – оно потому и чудо, что может произойти только один раз.

Тут должны быть двери. Не может же быть такой длинный коридор без дверей. Не может.

Луч фонаря обшаривал стены в другой стороне коридора. Шатов сделал еще несколько шагов вдоль стены, пока не наткнулся на дверной проем.

Луч медленно скользил вдоль стены, теперь уже подбираясь к Шатову. Если дверь уцелела, то…

Нету. Нету двери. Шатов бесшумно скользнул в комнату. Далеко не входить. Лучше подождать тут, возле самого проема.

Шатов ощупал прут. Около метра. Хорошо. Врезать наотмашь. Шаги в коридоре приблизились, посветлело. Прут медленно поднялся. Вначале – по руке с фонарем. Потом…

Он никогда не бил человека металлическим прутом. Придется попробовать. Придется попробовать…

Шаги ближе. Осторожные шаги. Сколько усилий, чтобы отобрать мелочь из карманов позднего гуляки. Сколько усилий… Шатов замахнулся. Руки начали дрожать.

Не вовремя, блин. Бросило в пот. Шатов закусил губу – ну где ты там, парень? Давай! Где ты там?

Из коридора послышался какой-то крик. Луч метнулся в ту сторону. Шатов выдохнул.

Крик повторился. Невнятный голос, слов не разобрать. Это его преследователи перекликаются? В коридоре грохнуло. От неожиданности Шатов чуть присел. Крик. Еще грохот.

Твою мать, метнулась паническая мысль, ведь это стреляют. Стреляют. Арматурина в руке сразу показалась тяжелой и нелепой. Кастеты, говоришь? Ножи? Не Дикий Запад?

Выстрел, выстрел – два выстрела подряд. Голоса. Кто-то отдает какие-то команды, кто-то кричит, надсадным, предсмертным криком. Там кого-то убили. Кто-то умирает… Крик оборвался. Кто-то умер! Снова голоса. Теперь они что-то обсуждают. Что? Рассматривают трупы?

Шатов положил прут на пол, осторожно выглянул в коридор. Два фонаря освещали мечущимися лучами ободранные стены, какие-то обломки мебели.

Тени. Тени, извиваясь, прыгали по стенам и потолку. Шатов посмотрел в противоположную сторону коридора. Ему показалось, или там есть выход?

Шатов шагнул. Еще. Пригнувшись почти до самого пола, касаясь его кончиками пальцев, пробежал несколько метров. Выход. Вернее, здесь уже успели обрушить стену, открыв проход к реке.

Всего несколько шагов – Шатов влетел в кустарник, росший вдоль приречной аллейки. И теперь – как можно быстрее. Как можно быстрее. Куда угодно. Вон хотя бы к ярко освещенному мосту. Там возле реки – кафе. Там людно. Там ходят трамваи… Туда за ним не пойдут эти… Кто?

Это не просто уличные сявки, это Шатов сообразил уже, несмотря на боль в горле и боку. Сшибать денежки ночью с пистолетом в руках – глупость. И так гнаться за случайным прохожим…

Кто? Люди Васильева? Откуда? Пусть они смогли отследить его до клиники. Но потом, от клиники сюда? Менты должны были заметить хвост. Или они слишком были увлечены беседой с Шатовым?

Или это менты? А что? Совершенно спокойно они могли сесть в машину, кстати, в ту самую, которая не остановилась на призывы Шатова, обогнать и встретить его. Могли? Избить, припугнуть…

Шатов вцепился в эту мысль. Он прижал Ямпольского своими синяками и возможностью шантажа. Что нужно сделать, чтобы это оружие у Шатова отобрать? Очень просто, организовать нападение хулиганов. Скажем, к Шатову подошли двое, попросили закурить, а потом избили его до потери сознания. Евгения находят под утро с сотрясением мозга, он с месяц лежит в больнице. И когда на него наезжает снова ОПО, он уже ничего им противопоставить не может.

Шатов почти поверил в эту безумную версию. Почти. Менты могли попытаться с ним разобраться таким образом. Но стрельба в доме! Там ведь явно кто-то был убит. Так не может кричать нормальный человек. Убить менты не могли. Не могли. Тогда кто?

Просто случайность? На хрен, не бывает случайностей. Не бывает таких случайностей! Шатов присел на парапет возле реки. Нужно отдышаться. В пяти метрах от него люди веселятся. Им не приходится прятаться и бояться за свою жизнь. Им не приходится раздумывать над тем, кто сейчас хотел убить Шатова. А ведь его хотели именно убить.

Снова бросило в дрожь.

Васильев? Трижды проклятый директор трижды проклятого завода. Из-за паршивых трех сотен тысяч баксов он превратил жизнь Шатова в ад. Хотя… А во что хотел превратить Шатов жизнь Васильева? В рай?

Шатов сплюнул вязкую слюну. Отряхнул колени джинсов.

Как они могли его выследить? Только от клиники. Как его выследили и люди Ямпольского. Сидели возле «Гиппократа» две засады, одна сработала быстрее, а другая проследила машину до самого ОПО. Ведь вторая засада не могла знать, что это менты. На них этого написано не было. И привезли они его не в управление внутренних дел, а в какую-то контору под странным названием.

И в нее явно невозможно было просто войти, чтобы проверить.

Люди Васильева подождали, пока Шатов выйдет, потом обогнали его на той самой проехавшей машине и встретили. Как бы повел себя любой другой человек на месте Шатова после просьбы закурить? Трудно сказать. Но сразу броситься наутек мог только битый, напуганный человек. Такой, как Шатов.

А потом что-то случилось в доме, и убийцы начали стрелять, но не в Шатова. Шатова они, наверное, хотели зарезать, как это заказал Васильев еще незабвенной памяти Ваську и Мирону. А в доме на кого-то наткнулись. Может, на бомжей? Или менее удачливых коллег…

Шатов достал из кармана телефон. Сейчас позвонит Арсений Ильич. Сейчас он точно позвонит. Через секунду. Шатов не знал, отчего возникла такая уверенность, но точно знал, что вот сейчас…

Телефон зазвонил.

– Да?

– Вы уже были у Каневецкого? – не здороваясь, спросил Арсений Ильич.

– Не успел.

– Вы меня разочаровываете, любезный.

– Я себя и сам разочаровываю, милостивый государь.

– Но вы были в клинике?

– Был. Я вам уже говорил об этом…

– Без подробностей.

– Какие подробности? Действительно был дракон, действительно Башкирова убили. Со мной беседовал некто Александр Гаврилин, попросил, чтобы я и ему сообщил результаты своих поисков.

– И вы?..

– Я ему ничего не обещал. А что?

– Ничего. Я не хотел бы делиться информацией ни с кем.

– Похоже, что даже со мной, – вырвалось у Шатова.

– Что?

– Со мной вы тоже не хотите делиться информацией, Арсений Ильич.

– Вы получаете ровно столько информации, сколько я считаю нужным вам предоставить. И я не совсем понимаю, почему вы все-таки до сих пор не попали к в квартиру Каневецкому? – раздражение в голосе Арсения Ильича прозвучало очень явственно.

– А я не понимаю, почему я до сих пор не попал на тот свет.

– Проблемы?

– А вы как думали? Мне здорово вломили в клинике. У них там очень нервный начальник службы безопасности. Потом – беседа с Гаврилиным. Потом меня повязали люди майора Ямпольского, предварительно врезав чем-то по голове…

– Оперативно-поисковый отдел?

– Именно. Они ожидали меня возле клиники. И, как я понимаю, возле дома Каневецкого.

– Но вас отпустили? – голос Арсения Ильича приобрел некоторый академический оттенок. Коллекционер пополнял свою коллекцию фактов и фактиков.

– Отпустили. Пригрозили неприятностями и отпустили. И кстати, уважаемый Арсений Ильич, всплыл новый и очень неприятный аспект в вашем поручении…

Голос Арсения Ильича стал совсем ледяным:

– Какой именно аспект?

– Ваши сведения не полны, господин коллекционер. Не восемь человек за три месяца, а тридцать семь за полгода. За шесть месяцев.

– И это все?

Шатов опешил. Он ожидал от Ильича какой-нибудь живой реакции. Хотя бы легкого удивления. Волнения. Но никак не «И это все?».

– А этого мало? Вы хотели, чтобы я узнал все о восьми смертях. Я узнал. Я выяснил, что их убил один и тот же человек, маньяк, который, кроме них, отправил на тот свет еще двадцать девять человек – женщин, детей, стариков. Этого разве не достаточно? – Шатов почти кричал, не обращая внимания на то, что посетители кафе рядом начинают на него оглядываться.

– Еще раз напоминаю, – холодно сказал Арсений Ильич, – я приказывал вам выяснить, что связывает эти восемь смертей. Эти восемь. То, что вы сказали о маньяке, вовсе не значит, что вы выяснили, почему именно эти восемь человек были убиты за последние три месяца. Работа не выполнена.

– Послушайте!..

– Вы, кстати, не на улице разговариваете? – осведомился Арсений Ильич.

– На улице, ну и что?

– Тогда уменьшите громкость своей речи. И прекратите истерику. Если бы я знал, что вы склонны к таким нервным срывам, то ваши приключения закончились еще в то утро, у вас дома. Немедленно придите в себя и, если у вас все…

– Не все. У меня не все. После Ямпольского я столкнулся с парой уличных бандитов, которые попросили у меня закурить.

– Вам нужно быть аккуратнее на улицах. Сейчас такое время…

– Я знаю, какое сейчас время, – яростно прошипел Шатов в телефон, – эти двое хотели меня убить. Замочить!

– Вы уверены?

– Они гнали меня несколько кварталов, а потом пристрелили кого-то, не вовремя подвернувшегося!

– Это серьезно, – медленно проговорил Арсений Ильич.

– Конечно, серьезно.

– Кто, по-вашему, это был? Кто?

– Откуда я знаю? Это кто угодно мог быть! – Шатов снова повысил голос и понял, что нужно брать себя в руки. – Я думаю, что это были посланцы от Васильева.

– Как? – коротко спросил Арсений Ильич.

– Что – как?

– Как они могли вас вычислить и устроить засаду?

– Хрен его знает! Они могли пасти меня возле клиники, независимо от ментов.

– Могли, – подумав немного, согласился Арсений Ильич, – они от вашего приятеля Некрофила знали, по каким адресам вы можете пойти.

– И что прикажете делать теперь? – Шатов безжалостно мял рукой висок, пытаясь унять головную боль.

– А я приказа своего не отменял. Вы еще не побывали у Каневецкого, господин Шатов.

– Вы там охренели совсем? Они же…

– Вряд ли, – голос Арсения Ильича излучал спокойствие и деловитость. – Они только что попытались вас убить. Совершенно понятно, что после такой встряски вы заляжете и будете приходить в себя. Сегодня вечером вас никто не ждет. И у вас есть шанс.

– Шанс на что?

– Шанс на то, что вы еще сегодня выполните мое задание и спокойно отправитесь спать. А утром будете вспоминать о всем происшедшем, как о неприятном сне.

– Вы полагаете, что родственники покойного Каневецкого откроют мне загадку? Всех восьми убийств? – Шатову показалось, что он ослышался. – Я схожу к Каневецкому, поговорю с его вдовой и детьми, и после этого вы снимете меня с крючка?

– Вас это разочаровывает? – Арсений Ильич даже, кажется, усмехнулся. – Вы привыкли к постоянному выбросу адреналина? Это действительно засасывает. Я вас понимаю.

– Вы же только что…

– Я сказал, что вы не выполнили моего задания. Вы его не выполнили. Но в процессе вы проявили себя как достаточно послушное и толковое животное. И я, пожалуй, возьму вас на довольствие. Сниму с крючка, как вы изволили выразиться, и найму на работу. Не за страх, а за вкусную мозговую кость. И, получив информацию о Каневецком, вы будете распутывать это дело о восьми трупах…

– О тридцати семи.

– О восьми. Остальные меня не интересуют, – интонацией Арсений Ильич как бы подвел черту в прениях, – это будет завтра. Но если вы немедленно не отправитесь к родственникам Каневецкого, завтра у вас не будет. Никакого.

Короткие гудки.

Ну что, Жека, доволен? Тебя оценили как послушного и исполнительного. И даже решили принять тебя на псарню. Будешь выполнять команды за косточку? Жека – апорт! Жека – сидеть! Жека – лежать! Жека – умри…

Шатов спрятал телефон.

Нам наплевать на двадцать девять трупов. Нам нужна информация о восьми. Почему? А по кочану! Есть у него уже информация по тем убийствам. С чего ты решил, что только ты один в своре у Ильича? Он свободно мог нанять три-четыре таких, как ты, и отправить разнюхивать.

Не отвлекайся, Шатов, держи свой след. Ату!

Шатов встал с парапета. Покачнулся. Спокойно, еще не вечер. Еще один, последний визит. А потом…

Шатов поднял руку на обочине.

А потом хозяин решит, что с ним делать. Или просто настал момент, когда тактика кнута перестала быть единственно эффективной? Пришел момент поманить пряником?

Рядом с Шатовым затормозила машина, «опель» бог знает какого года выпуска.

– Далеко ехать? – спросил, наклонившись к правой дверце, водитель.

– К университету, – ответил Шатов, припомнив адрес Каневецкого, – со стороны общежития.

Глава 12

Последний визит. Вот сейчас он зайдет в дом, поднимется на… Какой, кстати, этаж? Черт… Квартира девяносто два. Девятиэтажный дом, по четыре квартиры на этаже… Пятый этаж. Девяносто вторая квартира – на пятом этаже, сразу налево от лифта. Трехкомнатная квартира.

Покойник ни чем особым, если верить сведениям Некрофила, не занимался. Так что и дом, и квартира особой крутизной не поразят. Обшарпанная дверь, стертый половичок перед ней. И вопрос из-за двери: «Кто там?».

И что он ответит? Журналист? Мне нужно задать вам пару вопросов о вашем муже? Или сыне, мать тоже вроде бы жила в одной квартире с Каневецким. Не было ли в смерти сына чего-нибудь такого, что могло бы заинтересовать изысканного собирателя фактов? А дракона бумажного рядом с покойным не было?

Очень содержательные вопросы. И ответы будут невероятно содержательными. В лучшем случае родственники просто скажут, что ничего не помнят. И что они могут помнить? Тело нашли только утром, и не они. Они узнали об этом только через три часа. А потом уже было не до того, чтобы наблюдать и анализировать.

Шатову предстоит совершенно бессмысленный визит. С нелепыми вопросами и недоуменными ответами. Все предыдущие, по большому счету тоже были бессмысленными, но там хотя бы шанс имелся. Иллюзия манила. А теперь?

Зачем его гонит Ильич сюда? Хочет еще раз покуражиться? Еще раз продемонстрировать свое превосходство? Еще раз преподать урок повиновения?

Шатов отпустил машину довольно далеко от дома Каневецкого – не хотелось плутать по микрорайону. Лучше пешком.

Начало одиннадцатого. Темно. Фонари не работают, свет – только тот, что из окон. А дом Каневецкого, естественно, на отшибе. Дальше – пустырь, утыканный какими-то кустами. И перед домом – никого. Мусорные ящики источают ароматы в ожидании утреннего вывоза.

По дороге пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дыхание. Укатали сивку крутые горки.

Шатов остановился перед третьим подъездом, несколько раз вдохнул.

Голова кружилась, болело все, что могло болеть. Горло пекло немилосердно. Ноги – ватные, и руки трясутся, как у алконавта, лишенного честно заслуженной опохмелки. И тошнит.

Жарко, душно, противно. И воняет мерзко. Вся его жизнь сейчас воняет мерзко. Лучше не задумываться дальше, чем на несколько часов вперед. Просто дотянуть лямку – и все. На большее сил все равно не хватит. Наверное, это же почувствовал и Арсений Ильич, раз так внезапно пообещал закончить экзекуцию.

Верится с трудом. Но приходится верить. Иначе – нет смысла жить дальше. Нужно верить, что не соврет, что сдержит слово. Нужно верить… И нужно держаться на ногах.

Просто держаться на ногах. Внимательно следить за сохранением равновесия, отслеживать работу легких. Вдох – выдох. Снова – вдох, и снова – выдох. И по ступеньках вверх.

Три ступеньки вверх. Потом – дверь подъезда. Потом снова ступени к лифту. Этапы большого пути. Этим нужно гордиться! Это он снова идет сам, переступая своими собственными ногами. Заставляя эти чертовы ослабевшие ноги переступать по очереди. Левой – правой.

В подъезде темно. Правильно, нет дураков за свой счет вкручивать в подъезде лампочку, которую все равно кто-нибудь разобьет или выкрутит.

Шатов нашарил кнопку лифта, нажал. Лифт, слава богу, работал. Хоть в чем-то повезло. Хоть в чем-то…

Стоп, чего это он жалуется? Ему пока здорово везло! Арсений Ильич вовремя предупредил о Васильеве, а потом еще и вовремя поспел к разборке в пустой пятиэтажке. Вовремя удалось увернуться от пули, удалось справится с тем ментом в борделе. И в клинике, и в ОПО, и снова в пустом доме… Его просто кто-то несет на руках. Кто-то там, наверху.

Лифтовая дверь открылась, осветив лестничную клетку. Неистребимый запах мочи.

Почему это подонкам так нравится оправляться в лифтах? Или это крайняя форма клаустрофобии? Замуровали, демоны – и оправиться прямо в штаны… Или просто вызов обществу, усугубленный чувством безнаказанности. В лифте никто не заметит. В лифте никто не докажет, даже если войдут сразу после тебя.

Как там предлагал ночной таксист? Всех на баржу – и утопить?

По этому пункту я бы его поддержал, решил Шатов, по этому пункту – свободно.

Черт, кнопка пятого этажа была сожжена. Поехали на шестой, приказал себе Шатов. Приходилось отдавать самому себе приказы, чтобы делать хоть что-нибудь. Сделай шаг. Повернись. Нажми кнопку.

Дверь закрылась, и лифт поехал. Шатов закрыл глаза. Под веками прыгали искорки, складываясь в прихотливые узоры. Все. Поговорить – и все. Поговорить…

На площадке шестого этажа света не было. Также, как и на пятом. Шатов спускался осторожно, стараясь не оступиться. Остановился перед дверью, нащупал кнопку звонка. Надавил.

Работает или нет? Дверь на ощупь была мягкой, дерматиновой. Звуки пропускала слабо. Сработал звонок или нет? Шатов подождал еще секунду и надавил на кнопку снова. Теперь вроде бы послышался отдаленный мелодичный перезвон. Или это в ушах? По голове ему сегодня настучали достаточно. Более чем.

– Кто? – глухо спросили из-за двери. Вроде бы женский голос.

– Каневецкие здесь живут? – спросил Шатов.

– Что?

– Каневецкие здесь живут? – повторил Шатов уже громче.

Дверь приоткрылась на длину цепочки. Женщина средних лет, в халате, посмотрела на Шатова снизу вверх:

– Здесь живут Каневецкие.

– Простите, – пробормотал Шатов, – я понимаю, что сейчас уже поздно. Да и не та тема, чтобы с кем-то обсуждать… Я из газеты…

– Что вам нужно? – громко спросила женщина.

– Я хотел кое-что выяснить о Николае Станиславовиче… – Шатов замялся, – можно мне войти?

– Что вам нужно? – женщина еще повысила голос. – Что вам от меня нужно?

– Просто несколько вопросов, вот мое удостоверение… – Шатов показал удостоверение, но женщина на него внимания не обратила.

Придерживая халат на горле, женщина смотрела не отрываясь в лицо Шатов, и губы ее странно кривились. Шатов покрутил удостоверение, спрятал его в карман:

– Я просто…

– Вам это просто! Просто прийти к нам в дом, просто задавать вопросы. Меня предупреждали… Предупреждали! – женщина сжала правую руку в кулак и стукнула ею по двери. – Вы ходите, выспрашиваете… Что вы хотите доказать? Что выясняете? Вы… вы…

Губы женщины задрожали.

– Вы – трупоеды… Мало вам нашего горя, мало, что мы… – женщина всхлипнула, – … вы приходите ночью задавать вопросы… Вам мало нашего горя?

Женщина кричала, прижимая правую руку к щеке. Шатов сцепил зубы, чтобы не завыть. За что? За что ему это?

– Вам мало одной смерти? Вы хотите, чтобы и мы тоже умерли? Вы этого хотите? Этого?

– Успокойтесь… – Шатов откашлялся, – пожалуйста, успокойтесь. Я не хотел…

– Ты не хотел? Вы все не хотели… Вы живы, а Коля…

– Вам что, угрожали? Уже кто-то приходил?

– Что? – женщина внезапно замолчала, и лицо ее побледнело. – Никто к нам не приходил. Нам не угрожали.

Голос стал холодным и безжизненным.

– Уходите. Немедленно уходите, иначе я позвоню в милицию. Слышите? В милицию, – дверь захлопнулась.

Что-то не так. Почему она так возбуждена? Не может успокоиться? Но времени прошло достаточно много… Много для чего? Для того, чтобы забыть убитого мужа?

Можно больше не стоять здесь, перед дверью. Можно уходить. Все. Он посетил всех. И теперь Арсений Ильич, позвонив, решит его судьбу. Когда он позвонит?

Шатов вызвал лифт, спустился на первый этаж. Остановился на крыльце. Хотя бы скорее началась гроза! Он ненавидел этот момент, когда все уже замерло, затаилось в ожидании удара молнии, а она выжидает, наслаждаясь этим всеобщим испугом. Молния ударит только в одну точку, но момента удара с ужасом ждут все. В эту минуту молния самая главная. И она наслаждается этим.

Словно безумец, дорвавшийся до ружья с одним патроном, держащий в страхе толпу. Он медленно, почти бесшумно ходит перед испуганными людьми, которые знают, что он может убить только одного из них, что достаточно всем им броситься, и этот бесконечный ужас пройдет. Но никто не хочет быть тем самым единственным, и все предпочитают медленно, секунду за секундой умирать от страха. Медленно, секунду за секундой дарить сумасшедшему наслаждение силой.

Куда теперь? Домой пока нельзя. К Вите? Тоже нельзя. На проспект Индустрии? Единственное место, где он может прийти в себя. Принять ванну. Лечь и закрыть глаза. Провалиться в сон. И пусть это будет даже кошмар. Пусть.

Шатов спустился с крыльца.

– Женя!

Шатов замер неподвижно. Его не могли окликать просто так. Если это были люди Васильева, то они должны были его просто убить. Подстеречь и убить. Зачем при этом окликать?

– Женя, ты? – спросил знакомый голос.

Медленно оглянуться. Не торопясь. Бежать он все равно не может. Нет сил. Этот окрик полностью опустошил его душу. Шатов обернулся всем телом.

– Слава богу, успел, – сказал тот же знакомый голос, и человек подошел ближе.

– Кто? – прищурился Шатов. Пащенко?

Вот кого он ожидал увидеть здесь меньше всего. Григорий Пащенко, старший лейтенант милиции.

– Я тебя все-таки застал, – выдохнул Пащенко, останавливаясь возле Шатова.

Тяжело дышит, подумал Шатов, но не запыхался, нет. Это тяжелое дыхание не может быть вызвано бегом.

– Что мы так волнуемся? А, Гриша? И как ты меня нашел?

– Потом, – махнул рукой Пащенко, – скорее отсюда.

– Что?

– Быстрее отсюда, потом объясню.

– Никуда я…

– У тебя неприятности, Шатов, не теряй времени, давай быстрее за мной, – Пащенко потянул Шатова за рукав, как ребенок, – быстрее.

Странно все это… Пащенко? Здесь? И что могло заставить его примчаться сюда, чтобы… Что? Спасти Шатова?

– Куда ты меня тянешь?

– Не останавливайся, – Пащенко крутил головой не останавливаясь, время от времени сплевывая и вытирая губы рукой, – живее.

Шатов тоже оглянулся. Никого. Вымерший район. Тусклый отсвет огней из окон квартир. Пащенко быстрым шагом направился на пустырь, к кустам.

– Что? – начал Шатов, но внезапно полыхнула ослепительно белая молния, и почти сразу за ней громыхнуло. Так, что сработала сирена у нескольких стоящих возле дома машин. И сразу же, без паузы, полыхнуло и грохнуло снова.

Шатову показалось, что молния ударила совсем недалеко, в кустарник, смутно виднеющийся вдалеке.

Словно артиллерийский салют, раз за разом, с интервалом в несколько секунд выстреливало черное небо молнии, словно пытаясь попасть в какую-то цель на земле.

– Куда ты меня тащишь?! – прокричал Шатов, сам не слыша своих слов. – Куда?!

Пащенко что-то ответил, но новый удар грома заглушил голос, только вспышка молнии осветила мертвенным светом его лицо.

– Не слышу! – крикнул Шатов.

И снова удар грома. Грозовой фронт был у него над головой.

– Сюда, – донеслось до Шатова, Пащенко указал рукой за куст, словно приглашая спрятаться.

Шатов шагнул, отодвигая ветку.

Полыхнуло, снова осветило лицо Пащенко. Он уже не шел, он стоял лицом к Шатову. Черные пятна на белом овале лица.

Опять вспышка, Шатов шагнул к Пащенко, намереваясь вытрясти из него объяснения. Шатов даже успел открыть рот и произнести:

– В прятки играешь?..

Его ударили сзади. Первый удар прошел косо, не вырубив Шатова, а только швырнув его на землю, в колючую пересохшую траву. Снова полыхнуло, и Шатов не успел понять – это снова вспышка молнии, или второй удар.

…Вода. Она тяжелыми каплями била Шатова по лицу. Дождь. Он лежит под дождем. Шатов открыл глаза и снова зажмурил их. Текло сплошным потоком. Больно.

Шатов попытался сесть. Вспышка перед глазами. На этот раз не молния. На этот раз – вспышка боли. Снова по голове, подумал Шатов, далась им моя голова…

Нужно встать. Не торопясь, по разделениям. Перевернуться на живот. Подтянуть ноги, опереться на руки и попытаться руки выпрямить. Вот так, хорошо, поздравил себя Шатов, замечательно.

Теперь еще подтянуть ногу, опереться на нее. Вспышка. На этот раз не боли – молнии. Шатов глубоко вздохнул, пытаясь нащупать равновесие. Молодец, Женя, вставай. Вначале нужно встать. И только потом пытаться понять, кто именно врезал тебе по голове. И как с этим связан Пащенко…

Пащенко! Сволочь такая. В засаду заманил? Шатов встал. Он-то здесь при чем, этот мелкий урод в милицейском мундире?

Голова, похоже, готова разлететься вдребезги от боли. Шатов ощупал затылок. Мокрый. И хрен поймешь – от крови или от дождя. Хрен поймешь. Тут все хрен поймешь. Зачем, что…

Земля раскрутилась просто как карусель, так и норовит вырваться из-под его ног. Так и норовит…

Шатов оглянулся. Свет. Луч света вырывался почему-то из травы и упирался в… Шатов шагнул к фонарю, наклонился. В голове будто взорвалась бомба. Спокойно, пробормотал Шатов, будем жить. Спокойно…

Что здесь у нас лежит?

Или кто… Шатов даже не испугался. Не испытал ни каких чувств, кроме усталости. Ни страха, ни брезгливости… А что он мог испытать?

Что должен испытать человек, обнаружив, что у его ног лежит мертвый человек? Мертвый Гриша Пащенко. Мертвый Гриша Пащенко…

Шатов медленно сел на землю. Мертвый… Лицо омыто водой, но тонкая струйка крови продолжает сочиться из уголка рта и стекать по щеке. Дождевые капли размывают ее, разбавляя до слабо-розового цвета, но кровь все течет.

Мертвый. Шатов подумал, что нужно закрыть глаза. Так положено. Таков обычай. Закрыть покойнику глаза. Хотя бы для того, чтобы не видеть, как разбиваются о зрачки капли дождя.

Кто? Зачем? Эти вопросы скользнули в мозгу Шатова, не задерживаясь. Какая разница? Есть мертвый Пащенко. Есть нож, все еще торчащий в его горле.

Есть Шатов, руки которого… Шатов почувствовал, как липнул друг к другу его пальцы. Испачкал? О фонарь? Кровь?

Вся правая рука была залита кровью. Вся ладонь. Кровью пропитался манжет рубахи. Он что, тоже ранен? Или…

Черт, это ведь кровь Панченко. Это совершенно точно – кровь Панченко. И на рукояти ножа наверняка отпечатки пальцев Шатова. Или нет? Или это ему примерещилось?

Просто встать и уйти? А если тот, кто вырубил Шатова и убил Пащенко, все-таки оставил отпечатки журналиста на орудии убийства. Не поделил писака что-то с ментом. Подрались они, и корреспондент газеты «Новости» ткнул ножом старшего лейтенанта милиции в горло. Нет? У вас есть другая версия?

Есть другая версия?

Шатов переложил фонарь в левую руку. Спокойно. Пальцы правой коснулись рукояти ножа. Вот теперь на ней наверняка появились отпечатки пальцев Шатова. Пальцы сомкнулись. Интересно, нож легко подастся, или его придется тянуть с силой? И не брызнет ли кровь?

Хотя крови и так много. Слишком много крови.

Капли воды на лице Пащенко – как слезы. Он успел понять, что его убивают? Или до последней минуты был уверен, что выполнил свою миссию, заманив Шатова в кусты?

Спокойно, Гриша, пробормотал Шатов. Это не больно. Нож скользнул из раны легко. Спокойно. Шатов посветил фонарем вокруг, проверяя, не потерял ли чего-нибудь. Глупо будет оставить возле трупа свои документы.

Ничего нет? Шатов осторожно, чтобы не испачкаться, ощупал карманы. Все вроде бы на месте.

Теперь нужно просто уйти. Уйти. Уйти.

Шатов повторил это вслух несколько раз, прежде чем до него дошел смысл. Уйти.

Шатов еще раз оглянулся. Все, нужно идти. Бежать.

Пащенко…

– Извини, – сказал Шатов, – мне некогда.

– Ничего, – сказал Пащенко, – я понимаю.

И Шатова это не удивило. Не удивило то, что мертвый ответил. Не удивило. Пащенко хорошо. Он теперь просто будет лежать под дождем. Спокойно лежать, дожидаясь, пока его найдут. Ему больше не будет страшно. И ему больше не будет больно.

Для Пащенко все стало просто.

Для Шатова…

Стоп. Он стоит над убитым милиционером, с ножом в руках, руки его в крови. И если тот, кто все это организовал, догадался еще звякнуть в милицию, то через минуту… Или вот сию секунду Шатова схватят. Опрокинут на землю, защелкнут наручники, а когда выяснят, что убитый – милиционер, то…

Лучше не думать.

Так, спокойно. Нож. Нож нужно будет куда-нибудь выбросить. Стереть отпечатки и выбросить. И фонарь. Стереть и выбросить.

А пока ему нужно спрятаться. Отсидеться и прийти в себя, пока не позвонит Арсений Ильич.

Шатов прошел по пустырю, пока не отошел от тела Пащенко метров сто. Куда? На проспект?

На проспект. Нож выбросить сейчас?

Куда его? Просто бросить? Стереть пальцы и бросить? Или что? Ну, нет у Шатова опыта в уничтожении орудий убийства. Нет.

Никогда он не попадал в такую ситуацию.

Шатов вышел к микрорайону. Несколько раз свернул из улицы в улицу. Оглянулся. Никого. Шатов посмотрел на свои руки и выругался. Он так и нес нож в руке. Просто так нес. Первый же прохожий…

Хватит. Хватит сходить с ума! Хватит. Нужно избавиться от ножа. Мусорный контейнер. Сойдет. Шатов присел возле мусорника, вытер лезвие ножа клочком бумаги. Бумагу мелко изорвал и выбросил. Лезвие сунул под контейнер, резко дернул рукоять вверх. Щелчок – нож сломался.

Лезвие в один контейнер, рукоять, предварительно обтерев, в другой. Теперь…

К Вите. Он просто не может ехать в другое место. Только к Вите. Хотя бы просто увидеть. Просто увидеть. Прижаться к ее рукам… А потом позвонит Арсений Ильич и все встанет на свои места.

Поймать машину?

Водитель может прицепиться с разговорами, а он сейчас не в форме. Не сможет внятно поддерживать разговор. Троллейбус. Здесь где-то неподалеку должна быть троллейбусная остановка.

Нужно только помыть руки и осмотреться… Стоп. Шатов наклонился над лужей, тщательно обмыл корпус фонаря. Зачем? Лучше выбросить… Но Шатов сунул фонарь за пояс.

Руки. Руки он также вымыл в луже. Несколько раз потер грязью пальцы. Тщательно вычистил под ногтями. Что еще?

Рукав. Манжет правого рукава испачкан. Шатов запрокинул лицо и с минуту ловил открытым ртом дождь.

Рукава можно закатать. Нам было жарко, а когда грянула гроза, нам просто было не до того, чтобы рукава…

Это все ерунда. Вопрос в том, кто его подставил? Ведь его подставили. Его просто тупо подставили, для того, чтобы… Для чего?

И кто?

Кто вообще может желать ему неприятностей?

Васильев. Понятно. К этой угрозе Шатов уже даже начал как-то привыкать. Этот мог хотеть. Мог. Но его люди только что… часа полтора назад пытались его убить. Могли они так быстро поменять свое решение? Зачем?

Они сейчас могли очень просто убить Шатова вместе с Пащенко. Или еще проще – убить одного Шатова. Оставить его с открытыми глазами под ливнем.

Кто еще?

Ямпольский, пришла в голову странная мысль. Чушь. Зачем? Зачем… Закрыть рот журналисту, чтобы он не трепался о бумажном драконе? Бред! Полный бред! Как бы милицейское начальство ни хотело скрыть сам факт существования серийного убийцы, но не ценой же убийства!

Так можно додуматься до чего угодно.

Шатов вышел на троллейбусную остановку, стал под навес и вытер ладонями лицо.

Кто еще? Ведь кто-то же убил Пащенко. Убил так, чтобы это можно было бы списать на Шатова. Оглушить Шатова, прирезать Пащенко. Сунуть нож в руку Шатову и вызвать милицию.

Похоже. Очень похоже. Только убийца не рассчитал, что дождь приведет Шатова в чувство слишком быстро.

Ударил порыв ветра. Неожиданно холодного. Мокрая одежда мгновенно облепила тело. Шатов вздрогнул.

Не люди Васильева и не менты. Кто? Арсений Ильич? Шатов невесело улыбнулся. В голову лезут самые бредовые мысли. Бредовые…

Возле остановки притормозил автобус с темным салоном. Дверь с лязгом открылась:

– До центра!

Шатов торопливо вошел, сунул, не глядя, купюру. Водитель зажег свет в кабине и присвистнул:

– У меня не будет сдачи.

– Давай, ты меня отвезешь по адресу, – предложил Шатов, – поиграем в такси.

– Далеко? – спросил водитель.

– На Студенческую, возле гастронома.

– Большого? – уточнил водитель, закрывая двери.

– Возле него, – Шатов тяжело опустился на сиденье.

Левый автобус – это не плохой вариант. Больше никого он подсаживать не будет. Высадит возле гастронома, а там, через пять минут, Шатов позвонит в дверь… Нет, у него есть ключ. Хорошо. Он просто сам откроет дверь и войдет…

Арсений Ильич. Бред? Мог он или нет? Чушь, конечно, но если все равно думать больше не о чем…

Нужно ли ему подставлять Шатова? Нет, он и так крепко держит писаку за кадык. Мог ли он убить? Наверное, мог. Шатова снова замутило, когда в памяти всплыло спокойно лицо Арсения Ильича после стрельбы в пятиэтажке. Легкая брезгливость – все.

Он только что убил двоих, но на него это впечатления не произвело. Не первый раз это делает Арсений Ильич, не первый раз отправляет на тот свет ближнего своего. Но… Как раскалывается голова. И снова озноб.

Так, Арсений Ильич, в принципе, мог бы убить человека. Но он не знал о существовании Гриши Пащенко. Не знал. Шатов не говорил ему об этом подонке. Теперь уже мертвом подонке.

Значит, не Арсений. Не Ильич. Не мог и не имел необходимости. Все?

Шатов перебрал всех претендентов? Еще эти двое, Гаврилин и Хорунжий… Они вообще ничего не знали о Шатове. И не могли знать, что он пойдет именно к Каневецкому. Отпадают. И о Пащенко они тоже не знали.

О Пащенко знал только Ямпольский. Майор?

Снова возвращаемся на круги своя, поздравил себя Шатов. Зачем майору убивать? Полная чушь. Подставить Шатова? Но он совершенно верно предупредил, что для подставы хватит понюшки наркотиков или двух-трех патронов. И не нужно убивать.

Каким боком здесь лепится Пащенко? Откуда он попал в этот странный расклад? Шатов обратился к нему за консультацией. Попросил информации… Встретился один раз и сведений особой важности не получил.

Шатов застонал, такой безвыходной показалась ситуация. Он не мог даже представить, что предположить. Что? Кого-то он забыл?

Перед глазами пронеслись лица тех, кого он видел за последние три дня. Участковый, Ирэн, Маша, сержант в спортивной форме, участковый, Вита… Шатов покачал головой.

Кто еще?

Ямпольский и его помощники, потом еще майор Быков и этот суетливый, Демин. Еще? Все? С кем-то он еще сталкивался, разговаривал… нужно только вспомнить. Вспомнить.

Холодно как. Будто снова вернулся в свой бред, и снова к нему приближается леденящая фигура. Мои тени в вашем мире, так он сказал. И ты, Шатов, тоже всего лишь тень.

Что? Дракон?

Шатов ударил себя по лицу. Дракон? Тот самый, кто оставляет возле своих жертв бумажный силуэтик? Тот, кого ищут все? Он оказался возле Шатова и нанес свой удар?

Как? Откуда? И почему Пащенко? Или…

А не мог ли Пащенко знать Дракона? Работать на него? Ведь мог. Ведь Дракону нужны были информаторы. А Пащенко мог им стать. Его легко можно было поймать на чем-то, а потом заставить работать. У Шатова это получилось.

Шатов стал топтаться возле убитых, стал задавать странные вопросы, а потом взял и обратился к осведомителю Дракона. Как должен был повести себя убийца? Терпеливо ждать? Все переполошились, а Дракон должен был остаться спокойным?

Фигня. Он должен был принять меры. А меры эти… Убивать? Но он же эстет, этот маньяк, убивший тридцать семь человек. Или уже тридцать восемь? Был возле тела Пащенко бумажный дракон? Он свободно мог быть в кармане – Шатов не обыскивал труп.

Интересное открытие. Кому бы о нем сообщить? Арсению Ильичу. Все-таки Шатов вышел почти к самому Дракону. Чудом, через задницу, но вышел. Или это Дракон вышел на Шатова? И что это дает?

Теперь известно, с кем контачил убийца – с Пащенко. Теперь можно потрясти окружение покойного старшего лейтенанта и получить хотя бы… Ну, хоть что-нибудь.

Ямпольский ждал ошибки маньяка и дождался ее. Теперь нужно только сообщить ему об этом. Как майор обрадуется… Случайность…

Автобус дернулся, резко затормозив.

– Приехали! – крикнул, не оборачиваясь, водитель.

– Спасибо, – Шатов сбежал по ступенькам.

Случайность.

Вся его жизнь состоит из случайностей. Все случайно. И это становится заразным. Он внес случайность даже в размеренную жизнь Дракона. Интересно, как давно Дракон вычислил Шатова? И следил за ним или нет?

Он мог прицепиться к Шатову… Когда? Думай, Женя, думай.

Только через Пащенко? Пащенко отвечал на вопросы Шатова о Каневецком, Мазове… Еще Шатов упомянул Башкирова.

Дракон выследил его от клиники? Тогда это похоже на фарс. Такое впечатление, что возле клиники за ним следили все, кому не лень, и даже не обратили друг на друга внимания. ОПО, люди Васильева, Дракон.

И как они все четко определили, куда именно в первую очередь пойдет Шатов! Хотя и Васильев, и Ямпольский могли снарядить две группы – к клинике и к дому Каневецкого. А Дракон, если он одиночка, должен был действовать наверняка.

Дождь стал мельче, но продолжал лить сплошным потоком. Сплошным ледяным потоком. Как во сне. И из глубины этого потока… На хрен, оборвал себя Шатов. Не нужно. Не нужно вспоминать, прикрикнул Шатов, но из памяти упрямо лезли слова: «И ты – моя тень!».

Шатов пошел, потом ускорил шаг. Ему внезапно стало страшно оставаться на темной улице. Страшно. Захотелось истошно закричать, зажать уши и бежать сквозь ночь… Бежать, бежать… К двери, ключ от которой лежит у него в кармане рубахи.

Шатов побежал, не обращая внимания на лужи и грязь. Вита! Вита!

Влетел на этаж, торопливо нашарил ключ.

– Вита! – позвал Шатов с порога.

Тишина.

– Вита! – Шатов осторожно шагнул в коридор. – Вита!

– Она просто спит, сказал себе Шатов. – Устала и прилегла. Откуда она могла знать, что именно этой ночью придет Шатов? Не могла.

– Вита, – на этот раз значительно тише позвал Шатов.

Тишина. Несколько капель воды со стуком упали на пол с его одежды.

Под ногой что-то зашуршало.

Шатов замер.

Где должен быть выключатель? Слева от двери или справа. Справа. Шатов нажал на клавишу.

Нет! Не может быть!

Комната была разгромлена. Диван исполосован и вывалил наружу свои внутренности. Стол перевернут, какие-то бумаги – обрывки и целые листы – валялись на полу. Посуда вывалена из шкафа вперемешку с вещами из гардероба. Обрывки ткани вместе с осколками стекла и хрусталя.

Шатов стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Полки на стене висели, но коллекция стеклянных фигурок…

«Они милые…» прозвучало в памяти Шатова.

– Они милые, – прошептал Шатов.

Вита.

Шатов обернулся, включил свет на кухне, в ванной. Везде хаос и разрешение. Повсюду. Посуда, мебель, вещи – все разорвано, сломано, разбито. И нигде нет ее.

Это хорошо или плохо? Хорошо или плохо?

Если бы ее убили, то оставили бы здесь. Похитили? Увезли? Кто? Кто?!

Шатов резко обернулся и ударил кулаком в стену. Кто посмел? Дракон? Дракон не знал, где живет Вита. Он мог проследить Шатова только от клиники, или от сквера, где они разговаривали с Пащенко. Сюда после этого Шатов не возвращался. Менты? Дались ему эти менты! Они не могли этого сделать. Да и зачем им Вита? Им нужен Шатов. Его молчание. А шантаж – слишком все это мелко.

Об этой квартире знал только один человек – Арсений Ильич. Он знал наверняка. Он даже убил здесь неподалеку человека.

Твою мать. Человека. Того, кто по приказу Васи шел за Шатовым. Человек, которого Шатов привел к дому Виты. Арсений Ильич сказал, что человек этот не успел передать никакой информации. Никакой. Арсений Ильич ему поверил. А если… А если он все-таки сказал о квартире? О Вите? Звякнул от нечего делать Некрофилу, а тот успел сказать заказчику. Только ему не повезло, его все равно убили. А потом опоздали немного заскочить за Шатовым, его поднял Арсений Ильич и погнал по своим очень важным делам.

И Шатова не застали. Куда они могли деть Виту? И кто об этом может знать? Арсений Ильич! Только он может выйти на Васильева. Только он может договориться о том, чтобы не только перестали убивать Шатова, но и чтобы отпустили Виту.

Отпустили Виту. Арсений Ильич потребует плату. Ладно, Шатов готов. Готов. Он заплатит все, что потребует Арсений Ильич. Искать Дракона? Хорошо. Драться с Ямпольским – ладно. Сесть за наркотики или патроны – только отпустите Виту.

Значит, вывод – нужно поговорить с Арсением Ильичем. И не по телефону. Шатов просто не сможет сидеть и ждать, пока Ильич позвонит. Шатов просто сойдет с ума.

Ехать, озарило вдруг Шатова, нужно просто все бросить и ехать. В охотничий домик. И если надо – пинать хозяина домика. Бить его до тех пор, пока он не станет сговорчивее. Шатов уже созрел. Он готов даже убить.

Стереть отпечатки пальцев на выключателях и дверных ручках? Его отпечатков и так полно по всей квартире. Бессмысленно.

Нужно просто оставить все как есть и ехать в лес. И прижать Арсения Ильича.

Шатов в последний раз оглядел квартиру. Ничего такого, что было бы предназначено ему. Ему предназначено все это, весь разгром. Исчезновение Виты.

Ладно. Пора ехать. На электричке? Потом десять километров через лес, и, к тому же, Шатов не знает дороги. Этой дороги. Шатов шел только от дома. По тропинке и потом не очень далеко по просеке. Даже ночью он не собьется. Даже ночью.

Шатов засмеялся. А он не выбросил фонарь. Как знал, что понадобится. Как знал. Это знак, что он принял правильное решение. Правильное.

Придется ловить машину и уговаривать водителя ехать в ночь за город.

Выключить свет в квартире, тщательно закрыть дверь. Есть…

Шатов вышел на улицу. Дождь, ветер… Гроза немного утихла. Все это ерунда. Все. Главное – найти Виту. Добраться до охотничьего дома. Остановиться и понять, что именно нужно сделать.

Машина – возле вокзала. Нужно заплатить много, иначе не поедет. Шатов сунул руку в карман и вытащил комок намокших купюр. Деньги есть. Что еще?

Дальнейшее для Шатова распалось на череду не связанных между собой эпизодов. Он ловит машину на улице, просит довезти до вокзала… Что-то отвечает на вопросы водителя, даже смеется… Он смеется, удивленно подумал Шатов… Вокзал… Шатов подходит к кучке таксистов, ждущих пассажиров… Просит отвезти… Недоверчивые лица… Деньги… Кто-то качает головой, и Шатов достает удостоверение. Показывает:

– Поехали, мужики, очень нужно!

Он даже, кажется, предложил оставить удостоверение в залог, чтобы не боялись ехать за город ночью…

Потом провал… Он сидит на переднем сидении, мимо проносятся темные тени и отдаленные огоньки… Ему все-таки удалось уговорить водилу… Блок-пост? Водитель что-то объясняет милиционеру, потом сержант… Кажется, сержант… Подходит, и Шатов достает удостоверение… Все-таки не оставил его возле вокзала…

Потом снова – ночная дорога, и Шатов внимательно смотрит на обочину, чтобы не пропустить нужного места. Не пропустить…

Потом, разом, мокрые листья по лицу. Шатов останавливается. Дождь и ветер перемешивают листву, как варево в громадном котле. И Шатов тоже варится в этом котле. Ему жарко… Жарко… Вокруг него – кипяток.

Фонарь прыгает в руке, световой круг скачет с травы на древесный ствол. Все правильно, Шатов не сбился с дороги. Шатов идет верно. Еще немного…

Но как болит голова! С какой силой кровь бьет в виски. Раз за разом – Вита, Вита, Вита…

Шатов прижался лицом к стволу дерева. Он выдержит и дойдет. Дойдет. Иначе не может быть. Не может. Он должен дойти, иначе…

Ему стало все равно – будет он жить или подохнет сегодня. Наплевать. Он даже смог удивиться, что так старался выжить все эти дни. Чушь. Нельзя так беспокоиться о своем выживании. Нужно драться за Виту…

А если Арсений не поможет? Если он обманул? Что тогда?

– А ничего! – выкрикнул Шатов в ночь, – Ничего!

Он знает, что будет дальше. Вначале он убьет Арсения Ильича. Он сможет. Он уже вынимал сегодня нож из смертельной раны. И теперь он спокойно сможет нож воткнуть. Не будет ножа? Он задушит голыми руками…

– Я перерву тебе глотку! – крикнул Шатов, но его голос был заглушен яростным шорохом листьев и шумом дождя.

А потом он пойдет к Васильеву. Просто пойдет к нему в кабинет, отшвырнет в сторону секретаршу… Они будут вдвоем – Шатов и человек, который уничтожил его жизнь. Который дерзнул замахнуться на Виту.

Они будут вдвоем. И не будет между ними ничего, кроме смерти. Если Вита не приедет в тот же кабинет через несколько минут, то Васильев умрет. Так же просто, как и Арсений Ильич.

А потом? А потом уже будет действительно все равно… Потом ничего уже не будет иметь значения.

Все станет простым и понятным. Простым и понятным.

Шатов замер. Он не заблудился? Кровь бросилась в лицо. Только не хватало теперь заблудиться.

Он вспомнил, что прошел по просеке, что нашел нужную тропу и свернул. Он не ошибся. Дом где-то уже рядом.

Совсем рядом. Буквально – рукой подать. Под ноги подвернулась коряга, Шатов споткнулся и выронил фонарь:

– Черт!

Ничего, уже совсем рядом, уже скоро.

– Я иду, – крикнул Шатов, и снова голос утонул в лесу.

Я иду. Иду. Шатов отодвинул в сторону ветку и засмеялся. Он не ошибся. Все нормально. Он – не заблудился.

Вот он, дом. Три окна ярко освещены. Горит фонарь над крыльцом.

Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом! Избушка!

Шатов медленно пошел к дому. И чем ближе он подходил, тем тяжелее становились шаги. Сейчас все прояснится. Как это называется? Момент истины. Момент истины.

Исчезло все – холод, ветер, дождь, заливающий глаза, озноб – все. Только дом, только Шатов. И истина, которая сейчас все расставит по своим местам.

Шатов поднялся по ступеням на крыльцо, попытался заглянуть в окно, но оно было занавешено. У него тут пуленепробиваемые стекла, вспомнил Шатов. И бронированная дверь. Если Ильич не захочет впустить, то…

Шатов рванул дверную ручку на себя. Если она заперта, подумал Шатов… Но дверь подалась. Арсений Ильич не запирает дверь на ночь. Он никого не боится, этот Арсений Ильич. Он уже несколько лет не видел здесь посторонних. Только не посторонних нужно бояться. Нужно бояться своих.

В лицо пахнуло теплом и запахом горящего дерева. Мы балуемся камином. Нам нравится живой огонь.

Дверь из сеней в комнату тоже не была заперта. Шатов легко толкнул, и она открылась, легонько скрипнув.

– Это я, – громко сказал Шатов, переступая порог.

И снова тишина. Только потрескивание горящих дров в камине, гул горячего воздуха в трубе и недоуменные взгляды чучел на стенах.

– Арсений… – голос изменил Шатову, и пришлось откашляться, – Арсений Ильич!

Он на втором этаже, подумал Шатов. На втором этаже. Или за той дверью, что слева. Где тут у него спальня?

Половицы только вот скрипят. Шатов остановился возле ружей, висящих на стене. Заряжены или нет? Или просто бутафория? Взять и посмотреть. Шатову вдруг показалось, что будет он выглядеть нелепо, заглядывая в пустые стволы. Глупо и нелепо. Он справится голыми руками.

Шатов толкнул дверь в боковую комнату. Кухня. Печь, газовый баллон, стол, полки с посудой. И две двери. Одна… Шатов открыл щеколду и заглянул. Кладовая. Пахло специями, чем-то копченным. И острый запах высушенных трав. Здесь Арсений Ильич не спрятался.

Вторая дверь в кухне была закрыта на засов и выходила на заднее крыльцо дома. Значит, на втором этаже.

– Арсений Ильич! – крикнул Шатов, поставив ногу на первую степень винтовой лестницы.

Ступени тоже звонко скрипели. Старые ступени. На втором этаже был коридор. И две двери в стороны. Справа – спальня. Постель не расстелена. Нервно засмеявшись, Шатов заглянул под широкую кровать и в шкаф. Как ревнивый муж после командировки. Нету никого.

Шатов вернулся в коридор. Вошел в другую комнату. А вот это – кабинет. Громадный письменный стол, компьютер. От пола до потолка – книжные полки. Горит настольная лампа. И нет хозяина. Нет.

Куда он мог подеваться?

Он же всего несколько минут назад был здесь. Дрова в камине еще не прогорели.

Может, он зачем-то вышел из дома? Например, за грибами.

Шатов заглянув в экран монитора. По нему медленно плавали, меняя цвет, четыре цифры. Точное время. Три часа десять минут.

Но он же должен вернуться. Должен? Не станет же он оставлять включенными компьютер и свет, если собирался уйти надолго? И…

Шатов потер лоб. Перед крыльцом не было машины. Не было серой допотопной двадцать первой «волги» с салоном, просторным, как сарай.

Ничего не понимаю, пробормотал Шатов. Ничего не понимаю.

Хозяина лучше всего ждать внизу, в зале. Сесть в кресло и подождать. Там и тепло, и… В общем, лучше подождать там.

Шатов вернулся к лестнице. Где у хозяина может быть аптечка? В кабинете? Или в зале, в буфете? Нужно срочно принять что-нибудь от головной боли. Он из-за боли начинает терять контроль над собой. Поташнивает и двоится в глазах. Не сверзиться бы по ступенькам.

Шатов спустился вниз, крепко держась за перила.

Где у него вода?

«Для вас – нет!» – услужливо всплыли в памяти слова Арсения Ильича.

– Добрый вечер! Или утро? – раздался сзади голос.

– Что? – Шатов обернулся.

– Вечер добрый, – повторил майор Ямпольский, – у меня такое впечатление, что вы нас не ждали.

Из-за спины майора вынырнул Рыков, быстро прошел через комнату к кухонной двери и скрылся за ней.

Колян, появившийся следом, отодвинул Шатова с дороги и поднялся по лестнице. В руке у него был пистолет.

Пистолет, подумал Шатов. И у Митяя. И у Ямпольского.

– Откуда?… – вырвалось у Шатова.

Майор улыбнулся углом рта. Шатов не смог разобрать выражения его глаз. Удовлетворение? Радость? Злорадство?

– К стене! – приказал Ямпольский.

Шатов подошел к стене, возле кабаньей головы.

– Лицом, руки на стену, ноги шире, – Ямпольский толкнул Шатова в спину, ударил по ногам.

– Что вам нужно? – устало спросил Шатов.

– Разговоры! – руки майора обшарили одежду Шатова.

– Здесь никого, – тихо сказал Рыков, скрипнув дверью.

– Наверху – чисто, – доложил Колян, – кабинет и спальня.

Откуда здесь Ямпольский? Откуда?

– Чей это дом? – Шатова развернули спиной к стене.

И это уже с ним сегодня было, шевельнулась мысль. Потом начнут бить. Но мысль эта Шатова не испугала. Будут бить… Ну и что?

– Я спрашиваю – чей это дом? – Ямпольский тряхнул Шатова за плечо.

– А вы угадайте! – выдавил из себя улыбку Шатов. – Вы же умные.

– Товарищ не понимает, – хмыкнул Колян.

– Совсем не понимает, – подтвердил Митяй, подходя к Шатову.

А у того в голове бродила только одна ленивая и нелепая мысль: «Кто ударит первым?». Колян? Он и в машине сдержался с трудом, не смотря на запрет майора. Колян?

Ударил Ямпольский. Не сильно, ладонью по лицу.

– Вот как? – ухмыльнулся Шатов, – обстоятельства поменялись и теперь можно бить и по лицу?

– Поменялись, – подтвердил Ямпольский, и новая пощечина обожгла лицо Шатова, – ты себе даже и представить не можешь, как поменялись.

– Вы получили разрешение… – Шатов сплюнул на пол.

– А нам разрешение не нужно, – сказал Ямпольский, – ты не поверишь, но нам разрешение совсем не нужно.

– А что же вам нужно…

– Нужно нам, чтобы ты нам все сказал, – вмешался Рыков.

– Все? Я всего не знаю, – губы не очень хорошо подчинялись Шатову, – а если бы и знал, то не сказал бы тебе, буржуин проклятый.

– А, Мальчиш-Кибальчиш! – кивнул майор. – Идут корабли – привет Мальчишу!

Удар обрушился на Шатова неожиданно. Слева, в подреберье. Как в подвале клиники, только здесь никто не стал поддерживать Шатова, когда он захрипел и упал на колени.

– Летят самолеты, – продекламировал Колян, замахиваясь ногой, – привет Мальчишу.

Острая боль пронзила Шатова. Он закричал.

– Больно? – осведомился Митяй. – А будет еще больней.

Снова удар по ребрам, снова будто разряд тока прошил тело Шатова.

– За что? – простонал Шатов.

– А просто так, – Рыков присел возле Шатова, – а нам просто нравится.

– Посадите его на стул, – приказал Ямпольский.

– Ага, – Шатова подняли, подтащили к стулу и усадили, пристегнув руки сзади наручниками.

Шатов застонал.

– Больно, – подтвердил Колян, – я так с носка ребра ломаю. И тебе, думаю, пару сломал. Больно?

– Крышей поехали? – еле слышно спросил Шатов.

Это безумие. Они ведут себя так, будто застрахованы от его жалобы. Они ведут себя так, будто Шатов никому не сможет рассказать об избиении… Чушь. Безумие.

– Это ты, брат, крышей поехал, – сказал Митяй. – Тебя ведь предупреждали, чтобы ты не лез в это дело.

– Кто хозяин дома? – снова спросил Ямпольский.

– Я не знаю.

– Серьезно? – Ямпольский лениво замахнулся. – Нам торопиться некуда. У нас – масса времени.

Удар чуть не опрокинул Шатова вместе со стулом, но его удержал Митяй.

Шатов почувствовал вкус крови. Губы разбил, сволочь.

– Еще раз спрашиваю – чей дом?

– Я его почти не знаю, – Шатов попытался сплюнуть кровь, но вязкая слюна потекла по подбородку, – только имя и отчество.

– И все? – в голосе майора прозвучал и скепсис и угроза.

– Все. Его зовут Арсений Ильич, – Шатов попытался уклониться от нового удара, но не смог.

Вспышка перед глазами.

– Зачем ты к нему приехал? – спросил Ямпольский.

– Мне… – Шатов осторожно ощупал губы языком, – мне нужно было с ним поговорить.

– Просто поболтать! – засмеялся откуда-то сбоку Рыков.

Шатов не оглянулся на голос, он не мог отвести взгляда от лица Ямпольского.

Глаза майора… Теперь он не прятал своего взгляда, как в кабинете. Теперь его расширившиеся зрачки жадно смотрели в лицо Шатова.

– О чем ты собирался говорить? О чем. Ты. Собирался. Говорить, – каждое слово Ямпольский сопровождал ударом.

Шатов задохнулся в кашле. Ямпольский отошел к стене, снял с крюка ружье, осмотрел:

– Серьезная вещь. А вот заряженной ее держать нельзя. Этот твой Арсений Ильич может здорово погореть. Кстати, а где он?

– Я… – Шатов с трудом пересилил кашель, – я его не застал.

– Не повезло, – сочувственно сказал Колян, усаживаясь в кресло, – в самую непогоду перся черт знает куда, и не застал своего приятеля.

– А чего ты ему не позвонил? – поинтересовался Митяй, расположившийся на диване. – Мобилку потерял?

– Я не знаю номера его телефона.

– Что-то ты, брат, врешь, – протянул Колян, – врешь или темнишь…

– Кто он такой, этот твой Арсений Ильич? – Ямпольский повесил ружье на место и вернулся к Шатову.

– Я… честно, не знаю… Не бейте! – вырвалось у Шатова.

– Не нравится, – засмеялся Рыков.

– А то ли еще будет, – мечтательным голосом пообещал Колян.

– Это хозяин дома тебе рассказал о бумажном драконе? – почти спокойно спросил Ямпольский.

– Нет, я же говорил, проболталась Ирэн, сожительница Воеводиной. А участковый подтвердил.

– Чего же ты приперся к своему Арсению, когда тебя припекло? Почему именно к нему?

Шатов закрыл глаза. Говорить? Говорить все? Они ведь не шутят. Они явно не шутят. Они… Они готовы на все. Они словно сошли с ума. Или просто пугают?

– Не нужно раздумывать, когда тебя спрашивают, – посоветовал Колян и встал с кресла, – отвечать нужно быстро, бойко, с огоньком.

Колян извлек из кармана мокрой куртки зажигалку:

– С огоньком. А не вести себя как отмороженный.

Щелчок – огонек зажигалки приблизился к лицу Шатова. Шатов почувствовал тепло, жар, потом боль. Шатов дернул головой, но боль осталась.

– Паленым начинает пахнуть, – сказал Колян.

Стон Шатова перешел в крик.

Ямпольский отодвинул в сторону руку Коляна с зажигалкой и наклонился к Шатову:

– Еще раз спрашиваю – зачем ты к нему приехал?

Зачем он к нему приехал? Зачем? Сказать, что хотел вначале требовать, а потом, если тот требований не выполнит, убить его? Это рассказать? Рассказать о том, что из-за него, Шатова было убито три человека? Это рассказать? О Вите? О Пащенко? Да кто ему поверит?

– А ведь я могу и глаз припалить, – прошептал на ухо Колян, – вначале загорятся ресницы, закипят слезы… А потом глазик может и лопнуть. Хочешь?

– Это он сказал мне о восьми убитых. Он приказал выяснить все, что связано с их смертью и то, что их объединяет! – выкрикнул Шатов. – Я больше ничего не знаю! Я не знаю больше ничего!

– Восемь человек? – спросил задумчиво Ямпольский. – Только восемь человек?

– Только восемь: Чупин, Мазаев, Воеводина, Фроленков, Шпигель, Башкиров и Каневецкий. Восемь! – Шатов выкрикнул фамилии как заклинание от боли и страха.

– Так ты, выходит, о всех восьмерых узнал сразу, – Ямпольский подвинул стул и сел напротив Шатова. – Все восемь – сразу?

– Да.

– А чего же ты мне плел о том, что узнавал обо всем по частям? – майор покачал головой и посмотрел на своих подчиненных.

– Все восемь сразу, – голос Коляна прозвучал как-то тревожно.

– Сука, – это Рыков подключился к диалогу.

– Все восемь фамилий тебе назвал твой Арсений Ильич? Сразу.

– Да, – Шатов оглянулся на Рыкова, тот сидел неподвижно, глядя в пол. Пистолет лежал рядом, на диване.

Колян выматерился и швырнул зажигалку в угол комнаты:

– Как же?..

– Рот закрой, – бросил Ямпольский.

– Так ведь…

– Я сказал – заткнись, – и к Шатову, – и ты просто пошел по всем адресам?

– Да.

– К кому первому?

– К первому? – все внутри у Шатова болезненно сжалось. – В общежитие, к Фроленкову.

– Когда? – быстро спросил Ямпольский, глянув на Коляна.

– Тринадцатого. Утром.

– Тринадцатого утром, – со странной интонацией протянул Рыков. – И с кем разговаривал?

Ладно, мысленно махнул рукой Шатов, хуже не будет:

– У меня вышла стычка с охранником…

– Со Слащевым?

– С ним.

– Вот ведь сучок! – вырвалось у Коляна. – Поскользнулся, упал!

– И что ты там узнал? – почти спокойно спросил Ямпольский.

– Тамошняя мадам сказала, что Фроленков приторговывал наркотиками, и его за это выбросили из окна…

– Так и сказала?

– Не так, намекнула. Довольно прозрачно… – Шатов закрыл глаза.

Стыдно. Он сдает всех и все. Что с ним? Или так хочется, чтобы все это закончилось? Хоть как-нибудь.

– Нужно поболтать с ними, – сказал Ямпольский, глядя в лицо Шатова.

– Сегодня схожу, – кивнул Рыков. – С утра.

Сказано это было таким тоном, что Шатов вздрогнул. Поговорить? С утра? Что здесь происходит? Это мало похоже на допрос.

– Ну, потом все более-менее понятно, – сказал Ямпольский, снова повернувшись к Шатову, – ходил, спрашивал. Кто сказал о драконе?

– Подруга Воеводиной.

– Ну, ладно, пусть подруга. А чего ты стал допытываться об ОПО?

– Мне сказали, что все эти дела…

– Ты уже это говорил. Это все?

– Все…

– И покойного Пащенко ты дернул только для того, чтобы узнать побольше о Каневецком и Мазаеве? И о нас? – Ямпольский уже не спрашивал, он просто констатировал.

– Да, – кивнул Шатов.

Болела голова, болело сломанное ребро, онемели скованные руки, и Шатов не сразу понял, что именно сказал Ямпольский.

– Покойный Пащенко?

– Сообразил, – тяжело усмехнулся Ямпольский.

– Догадливый, – засмеялся Рыков.

– Пойдите, прогуляйтесь, – приказал Ямпольский.

– Ну его на хрен, в такую погоду… – начал Колян, но натолкнулся на взгляд майора и молча вышел вслед за Рыковым.

– Это вы… Пащенко?… – выдавил Шатов.

– Мы. А иначе как бы мы тебя сюда пригнали?

Глава 13

Они его пригнали. Пригнали… Они вызвали Пащенко к дому Каневецкого, дождались, пока Шатов туда приедет…

Откуда они узнали, что он туда поедет? Мысли Шатова лихорадочно скакали в голове. Просто наобум сделали засаду?

Как они узнали о том, к кому он пойдет? Это как раз просто. Он сам сказал еще в кабинете Ямпольского, что знает и о Фроленкове, и об остальных. И сказал, что нужно поговорить с родственниками Каневецкого. Сказал…

И им нужно было просто…

– Вы за мной следили? – спросил Шатов.

– Следили, – кивнул Ямпольский, похлопал себя по карманам, извлек сигарету и зажигалку. Закурил. – Следили от самого батальона.

Они следили за ним, когда он вышел из здания, когда шел по улице, когда на него напали люди Васильева… Люди Васильева?

Какого черта, люди Васильева!

– Это твои меня остановили на улице? Попросили закурить?

– Мои, – Ямпольский затянулся, закрыл глаза и выдохнул дым тонкой струйкой вверх, – сказали, что ты неплохо бегаешь.

– Хотели меня убить?

– Зачем? Я еще в кабинете понял, что кто-то тебя навел на эти дела. Кто-то навел. И к кому-то ты должен был побежать, если на тебя надавить. Припугнуть…

– Но они ведь стреляли… – Шатов помнил тот истошный крик и готов был поклясться, что так притворяться нельзя.

– Стреляли. Пока ты прятался, подвернулась пара бомжей. Идиоты решили, что мои претендуют на их жилище и кинулись в драку. Очень вовремя, – усмехнулся Ямпольский, – и кричали, говорят, так, что ты, бедняга, сломя голову кинулся к реке. Потом сидел возле кафе. Пока сидел, тебе позвонили по мобильнику. Ты что-то кричал об убийствах. Потом поехал, – Ямпольский говорил медленно, полуприкрыв глаза, закинув ногу за ногу и медленно покачивая носком туфля. – Пащенко все это время сидел у нас в отделе. Потом в машине.

Если бы ты поехал домой, или где ты там прятался, мы бы вошли к тебе и все равно подбросили труп Пащенко. Так или иначе. Но ты поехал к Каневецкому…

Шатов опустил голову. Ему даже не пришло в голову оглянуться тогда, посмотреть, нет ли сзади хвоста. Он очень удачно выбрался из переделки и считал себя в полной безопасности. А все это время… Как же, люди Васильева.

– С Каневецкими я побеседовал к твоему приезду по телефону. На бабу даже не пришлось слишком давить. Твой друзан Пащенко прямо из штанов выпрыгивал, так хотел нам помочь тебя припугнуть. Чего это он так тебя полюбил?

– Мелкий рэкет. У меня была кассета с записью его наезда на фирмочку, – почти простонал Шатов.

Какой же он дурак! Какой дурак! Как он логично рассуждал, что не могли менты убить Пащенко. Им незачем, видите ли. Мог убить только сам великий Дракон! Не меньше! Только Дракон, который хотел испугать проницательного Шатова. Ментам незачем… А зачем?

– Зачем все это? – спросил Шатов. – Только для того, чтобы прикрыть распоряжение начальства? Только для того, чтобы я не лез дальше и не обнародовал все о бумажном драконе?

Ямпольский засмеялся. Резко оборвал смех:

– Я всегда был невысокого мнения о наших журналистах. Но ты, пожалуй, побил все рекорды, Шатов. Нам нужно было заставить тебя приехать к человеку, который дал тебе информацию. К нему. Ты метался под дождем, как контуженный, а мы просто шли следом. Когда ты приехал в тот дом, на Светлой, я уж было решил, что все, можно входить.

Шатова словно обожгло. Если бы Вита была дома, он бы остался там, и вслед за ним вломились бы эти парни, которые готовы убить человека для того, чтобы… Так для чего же?

– А ты вышел, как пьяный, поперся к вокзалу, потом за город. Мы насквозь вымокли, пока шли за тобой. Насквозь.

– И зачем все это? – выкрикнул, не выдержав, Шатов, – Зачем?

– А ты еще не понял? – Ямпольский подмигнул. – Не понял? Все ведь так просто. Безумно просто…

– Просто… – прошептал Шатов, чувствуя, что ужас заполняет его сознание. Он думал, что это Дракон убил Пащенко. И он был прав.

– Это вы убили всех этих людей, – голос Шатова сорвался, – и это вы подкладывали эти значки…

Ямпольский хмыкнул, улыбка оттянула углы его губ чуть вниз, придавая лицу, скорее, страдальческое выражение:

– Идиот.

– Не было никакого маньяка, – выдохнул Шатов, – только вы…

– Был маньяк, успокойся, был. И было тридцать семь трупов, помеченных драконом. Только двадцать девять убил этот маньяк, а восемь… Угадай, кто?

– Восемь…

– Восемь, восемь. За три месяца. Восемь! – Ямпольский закурил новую сигарету, встал. – Тут какое дело… Все по честному было вначале. Сформировали отдел, чтобы искать маньяка. Все правильно – нельзя о таком вслух. Начальство боится за свои кресла. Все боятся за свои кресла. Меня день за днем вызывают наверх и вставляют пистон. «Когда?» «Скоро?». А хрен его знает, отвечаю я. Хрен его знает. Его вообще невозможно поймать.

А мне приказывают – ищи. А у меня есть своя жизнь. Мне нужно еще и деньги зарабатывать. На зарплату сильно не протянешь. И порядок надо в бизнесе наводить жестко, в наше время иначе нельзя, – Ямпольский прикурил новую сигарету от старой и глубоко затянулся. – Я уж и не помню, кому из нас пришла первому в голову мысль поработать под маньяка. Но мысль-то классная!

Он ведь работает без шаблона, без предпочтений, без стереотипов. Убивает – и все, как судьба. И только бумажка на месте преступления указывает на его руку. Да что я, бумажек не смогу нарезать?

И смог.

Ямпольский раскраснелся, глаза блестели лихорадочно:

– Знаешь, сколько народу мечтает отправить ближнего своего на тот свет? Сотни. И чем эти люди богаче, тем меньше они хотят делать это своими руками. Нужно только найти заказчика. Договориться о цене – и все. Нужно только вовремя вырезать из бумаги дракона. И все. Появляется еще один «глухарь», добавленный к общему списку. И мы начинаем искать самих себя. И совершенно точно знаем, что первыми, кто получит информацию о настоящем маньяке, будем мы. Мы – оперативно-поисковый отдел.

Шатов слушал, зажмурившись, жалея, что не может зажать уши. Ямпольский говорит откровенно. Предельно откровенно. Это может значить только одно. Приговор. Смертный приговор. Через минуту, или через час. Мучительная смерть или легкая. Смерть.

– И понимаешь, вдруг появляется какой-то супер-перец, который спрашивает о покойниках только по списку. По нашему списку. Восемь из тридцати семи – это круто. Для совпадения – слишком круто, – Ямпольский отбросил окурок и подошел к Шатову, – похоже на фокус. Кто-то топчется по самым болевым точкам. Очень точно. Кто? Некто Евгений Шатов. Один из сотен журналистов, который по определению не может иметь этой информации. Или может? Где-то мы прокололись. Но где? Если он смог вычислить нас, то сможет и другой. А нам этого не нужно, сам понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Шатов.

Это он действительно понимал. Они действительно испугались. Очень сильно испугались. Запаниковали. Схватили Шатова, потом поняли, что с наскоку не получится, и решили его наспугать. Им нужно было все сделать как можно быстрее. А что может настолько ускорить действия Шатова? Кровь. Смерть кого-нибудь близкого. И они ускорили его бег. И он привел их к Арсению Ильичу. Вернее, одернул себя Шатов, только к его дому.

– Твой Арсений Ильич, он что, очень умный мужик? – словно услышав мысли Шатова, спросил Ямпольский.

– Не знаю, – неуверенно пожал плечами Шатов, – он сказал, что коллекционирует информацию обо всех в городе, и что эти восемь смертей не укладываются в схемы.

– Не укладываются! – Ямпольский взъерошил у себя на голове волосы. – Умный мужик! Что-то мы там во всех этих убийствах не доглядели. Что-то общее. А он рассмотрел и сразу въехал, что эти восемь – чужие. Но что? Не знаешь?

– Не знаю, – честно признался Шатов, – он с самого начала не сказал мне, что это убийства. Просто смерти…

– Это ты уже потом сам допер.

– Сам. После разговора в публичном доме.

– Никогда не доверял шлюхам, – поцокал языком Ямпольский, – никак за ртом уследить не могут. Ну да ладно, эти двое больше трепаться не будут. Завтра, самое позднее – послезавтра маньяк увеличит свой список еще на две жертвы. А сегодня…

– Убьешь меня? – для себя неожиданно спокойно спросил Шатов.

– Не сразу. Сразу не смогу. Вначале мне нужно убедиться, что ты сказал все. Все, а это может занять время, – Ямпольский похлопал Шатова по щеке, – знаешь, в старые времена показания, полученные не под пытками, во внимание не принимались. Не принимались. Ты уж извини.

– Ничего, на том свете сочтемся.

– Вот и славно, – кивнул Ямпольский. – Не хочешь сказать, куда делся твой проницательный Арсений Ильич?

– Без пытки?

– Пока без пытки.

– Не знаю. Я пришел – его уже не было, – Шатов передернул плечами. – Не можешь наручники снять – затекли руки совсем.

– А смысл? – устало спросил Ямпольский.

– Убедил, – пробормотал Шатов, вспомнив старую шутку.

– Значит, ты понял, что нас интересует? Как найти Арсения Ильича? И… – неожиданно зазвонил телефон в кармане Шатова.

– Кто тебя может искать? – спросил Ямпольский.

– По этому телефону – только Арсений Ильич.

– Ага! – майор вытащил телефон, поднес его к голове Шатова, – Поговори, скажи, что ждешь его здесь.

– Да, – сказал Шатов.

– Вы где?

– Я? – Шатов облизнул разбитые губы и посмотрел на Ямпольского, тот кивнул, – Я у вас в доме, Арсений Ильич.

– И что вы там делаете? – голос Арсения Ильича был спокойный как всегда. Холод и презрение.

– Жду вас. Нам нужно поговорить.

– Поговорить можно и по телефону.

– Нам нужно встретиться.

– Для этого вам нужно было дождаться моего звонка и попросить – именно попросить – о встрече, – наставительно произнес Арсений Ильич.

– Я знаю, кто убил всех восьмерых, – выдохнул Шатов, и Ямпольский снова кивнул. – Я знаю имя убийцы, и как его найти.

– Вот даже как? – Арсений Ильич произнес это не удивленным тоном, а так, будто хотел наметить легкое удивление. Сыграть его. – Кто же это?

– Я скажу вам это лично. Когда вы выполните свое обещание.

– Гончая, значит, ставит условия охотнику? – Арсений Ильич коротко хохотнул. – Это становится интересным. Очень интересным.

– Это мое последнее условие, – чуть дрожащим голосом сказал Шатов.

– Мне нужно подумать, – произнес Арсений Ильич.

– Думайте, я жду вас в доме.

– Придет? – спросил Ямпольский, убирая телефон.

– Не знаю. Лучше тебе убрать своих от дома.

– Сам знаю, – Ямпольский вышел из комнаты.

Что будет теперь, подумал Шатов. Что будет теперь? Арсений Ильич попадется в ловушку или нет?

А хочет ли Шатов, чтобы Арсений Ильич попал в ловушку, чтобы и его рвали на куски эти… Эти… Шатов помотал головой.

Умный, проницательный, брезгливый Арсений Ильич будет умирать возле глупого и наивного журналиста Шатова. Гончая своим лаем заманит хозяина в логово зверя.

Это докажет, что собаке тоже не чужда гордость? Или подтвердит, что животное остается животным?

В комнату вернулся Ямпольский. За ним вошли Колян, Митяй и еще кто-то незнакомый.

– Дима, ты с Митяем наверх, к окнам, – приказал Ямпольский, – что там с задней дверью?

– На засове.

– Хорошо. Учтите, сразу не стрелять. Он нужен живым, – напомнил Ямпольский.

– Думаешь, он тебе скажет, чем дела маньяка отличались от наших? – спросил тот, кого майор назвал Димой.

– Скажет.

– И на хрена нам маньяк?

– Идиот. Его мы тихо уберем, на всякий случай. Он умрет, а бумажные драконы останутся. Дальше объяснять? – почти выкрикнул Ямпольский.

– Не нужно, – пожал плечами Дима.

Знакомый голос, подумал Шатов. Он его уже где-то слышал. Совсем недавно. С какой-то истеричной ноткой голос. А, вспомнил Шатов, ночной курильщик.

– Давайте наверх, – напомнил Ямпольский, – он может появиться в любой момент. Шатов, ты, когда пришел, все так и было?

– Да, – коротко ответил Шатов.

– Дверь не заперта, свет включен, дрова в камине горели?

– Да.

– Ты точно ничего не трогал?

– Пытки применишь? – спросил Шатов.

Ямпольский шагнул к нему, но тут снова зазвонил телефон.

– Снова – да! – сказал в трубку Шатов.

– Я скоро приду, – сообщил голос Арсения Ильича, – минут через десять-пятнадцать. Ждите.

– Хорошо, – сглотнул слюну Шатов.

– Что там у вас с голосом? – поинтересовался Арсений Ильич.

– Ничего.

– Ничего? Больше ничего сказать не хотите?

– Ничего.

– Тогда ждите, – голос Арсения Ильича был спокоен.

Слишком спокоен, мелькнуло у Шатова. Он закрыл глаза. Где он может быть?

– Не суетись перед шторами, – предупредил майор Коляна, – пересади журналиста на диван. Чтобы этот его приятель сразу не заметил, что дело нечисто.

Колян волновался, потер щеку рукой:

– Его на диване не к чему будет пристегнуть.

– Руки за спиной защелкни и все, учить тебя? – майор передернул затвор пистолета.

Колян отстегнул наручники, защелкнул их снова и толкнул Шатова на диван:

– Лежи тут.

Ямпольский огляделся:

– Давай на кухню, дверь приоткрой… Или нет, не надо.

– Что?

– Возьми стул и поставь за входную дверь. Можешь сидеть. Я сяду в угол, в кресло.

– Там Бахмут вымокнет, – сказал Колян, подтягивая стул и усаживаясь на него.

– Не расклеится, – оборвал Ямпольский, – меньше трепа!

Шатов пошевелил плечами, стараясь устроиться хоть сколько-нибудь удобно. Ломило плечи, рук он просто не чувствовал. Ныли губы…

– Слышь, майор! – окликнул Шатов.

– Что?

– Ты не боишься, что мое лицо может не понравиться хозяину дома?

– Твою мать, – Ямпольский вскочил, – где тут у него вода?

– Для меня ее нет, – сказал Шатов.

– Сходи на кухню, – Ямпольский указал пистолетом на дверь, – поищи воду. Ведро, или там, в чайнике.

Колян вдоль стены, чтобы не отбрасывать тень на шторы, прошел к кухне.

– Тряпку намочи, – подсказал Ямпольский.

Тряпку намочи. Все происходящее в комнате отодвигалось от Шатова все дальше и дальше. Комната заполнялась чем-то упругим, эластично сдавливающим все тело. Шатов моргнул. Перед глазами плавала какая-то кисея. Словно призрачные тени каких-то предметов, которых Шатов ни как не мог опознать.

Вернулся Колян, несколькими движениями вытер Шатову лицо, бросил тряпку на пол за диван.

Шатов почти не обратил на это внимание. Странное чувство, будто он одновременно находится в двух разных местах, возникло у Шатова и никак не уходило. Один Шатов полулежал на диване, неловко согнув скованные за спиной руки. Другой…

Другой медленно двигался… По коридору? Какие-то стены… Деревянные стены… Это движение не зависело от желания Шатова. Его словно кто-то передвигал, или нес…

Шатов видел, как Колян, переложив пистолет в левую руку, правой чешет за ухом. Но одновременно с этим Шатов, другой Шатов, приближался к кому-то, к какому-то силуэту. Это было знакомое место, но Шатов не мог вспомнить, где это.

Безумие, подумал Шатов. Его мозг просто не выдержал всего произошедшего. Он просто не вынес ожидания смерти. Или такое видение может посетить каждого приговоренного к смерти?

Колян нервничает. Протер зачем-то пистолет рукавом куртки. Ямпольский вытащил пачку сигарет, поколебался минуту и сигареты спрятал.

Как там, наверху, эти двое? Тоже волнуются… А чего им волноваться? Они уже не в первый раз убивают. Не в первый раз. Кто-то из нихвсего несколько часов назад застрелил двух бомжей. А другой, или тот же самый, воткнул нож в горло Гриши Пащенко.

Чего волноваться?

Вон даже Шатов… Второй, призрачный Шатов поднял руку. В руке что-то есть, Шатов не чувствует тяжести этого предмета, не ощущает его поверхности, но знает, что в руке что-то есть. Своих настоящих рук Шатов тоже не чувствует, но это совсем другое. Совсем…

Силуэт перед призрачным Шатовым неподвижен. Он не замечает Шатова, не замечает, что рука уже поднята, что… И вдруг тот, призрачный Шатов раздвоился. Он продолжал подходить к кому-то и одновременно стал этим кем-то. Этим человеком, не знающим, что к нему приближаются, что…

Ямпольского и Коляна Шатов уже почти не видел. Не чувствовал своего тела. Все больше он перетекал в призрак, в два призрака… Шатов опустил веки и вдруг, словно только открытые глаза и мешали, второе его я, призрачное видение, стало вдруг почти реальным, почти настоящим.

Тот Шатов, который двигался, беспокоился, чтобы идти тихо, чтобы не заскрипели доски, и чтобы не оглянулся тот Шатов, который стоит возле окна, облокотившись о стену. Возле окна, в кабинете. В кабинете, наверху…

В руке у Шатова… Шатова? Нет, не Шатова, Шатов осознал, что он только наблюдает, что это чужое тело. Чужое… И в его руке продолговатый предмет. Металлический. До другого человека – всего полтора метра. Всего…

Шатов видит все с двух точек. С двух точек одновременно. Шатов не может понять, не может вспомнить, кто именно этот первый, подкрадывающийся. А второй… Старший лейтенант Рыков. Это Митяй. И все происходит в кабинете на втором этаже.

Вот Митяй что-то почувствовал… Просто решил оглянуться. Оборачивается. Шатов чувствует, как в голове Рыкова плывут медленно мысли. Очень медленно. Что-то о промокшей обуви, о простуде, о деньгах…

Потом, внезапно, удивление, страх… Он увидел… И Шатов его глазами увидел себя. Его глазами – себя. Свое тело. И одновременно – лицо Рыкова. Лицо Рыкова и лицо… Арсений Ильич.

Шатов-Рыков начинает поднимать пистолет, но Шатов-Арсений уже нажимает на тугой спуск ружья для подводной охоты. Щелкает резина, зазубренная стрела за мгновение преодолевает расстояние от ружья до горла.

Боль пронзает тело Рыкова. Мгновенная, ослепительная боль. И удивление. И растерянность. И… Шатов-Арсений подхватывает падающее тело и осторожно укладывает его возле стола. Бесшумно.

Тело вздрагивает. Чужие руки удерживают его на полу. Тело вздрагивает снова. Нога ударяет по ножке стола, и Шатов успевает ощутить боль. Перед его глазами – глазами Рыкова – проносятся какие-то видения, быстрее, быстрее, сливаются в сплошной поток, превращаются в тоннель… Шатов открыл глаза.

Сердце колотилось, в глазах все двоилось.

Бред? Бред.

Он лежит на диване и больше ничего не происходит. Здесь нет Арсения Ильича, здесь нет Рыкова. Нет Рыкова, отозвалось в мозгу. Нет Рыкова. Его нет среди живых.

Он умер.

– Да где же он? – шепчет Колян.

У него на лице поблескивают то ли капли дождя, то капли пота.

– Жарко, – жалуется Колян. – Жарко.

Ямпольский не ответил, он только провел рукой по лбу. Ему тоже жарко. Они боятся. Они чувствуют страх и смерть, сочащиеся сквозь потолок, но не могут понять этого, подумал Шатов и сам испугался этой мысли. А он понимает?

– Придет твой Арсений Ильич? – вполголоса спросил у Шатова Колян.

– А он уже здесь, – вырвалось помимо воли у Шатова.

– Где – здесь? – Колян недоуменно смотрит на Шатова, потом переводит взгляд на Ямпольского. – Где?

– Наверху, – прошептали губы Шатова. – Он наверху. В кабинете.

Ямпольский вздрогнул.

– Нет там никого, – сказал Колян, не отрывая взгляда от Шатова, – я сам проверял. Чисто.

– Он там. Он только что был там, – сказал автоматически Шатов, – сейчас он в спальне. Он…

– Что?

По телу Шатова пробежала дрожь, Шатов задохнулся, перевел дыхание:

– Он только что убил вашего Диму.

– Как у-убил? – Колян медленно встал и направил пистолет на лестницу.

– В сердце. Стрелой из подводного ружья. Вы разве не слышали? – Шатов удивился, что эти двое не слышали, как сталь впивается в плоть, и как дыхание устремляется куда-то вверх. – А Митяй умер три минуты назад. Тоже от стрелы, только ему она попала в горло.

– Что он говорит? – Колян держал пистолет двумя руками. – Что он несет?

– Умом он тронулся, вот что! – Ямпольский тоже встал.

– Может быть, – ровным голосом сказал Шатов, – может быть. Но у меня хватает ума понять – только что умерли два подонка.

– Врешь, – бросил Колян, пот струился по его щекам, но руки были заняты оружием, – скажи, майор!

– Врет! – сказал майор.

– Я же говорю – врет! – Колян попытался улыбнуться, не сводя взгляда с лестницы.

– Пойди, посмотри, – приказал Ямпольский.

– Что?

– Сходи, посмотри.

– Я? – Колян помотал головой.

– Сдрейфил? – брезгливая гримаса появилась на лице Ямпольского.

– Нет… А если и сдрейфил? Что? – Колян затравленно оглянулся на по сторонам. – Сам иди. Сам!

– Хорошо. Пойду я. А ты смотри за дверью, – Ямпольский поднял пистолет, – я сам.

Шатов улыбнулся. Они спорят. Они боятся. Это – не убивать людей. Это – бояться собственной смерти. Что-то странное произошло с Шатовым, что-то необъяснимое, но он знал, что это произошло. Знал, что произошло уже, и что произойдет сейчас…

Ямпольский и Колян не отрываясь смотрели на лестницу, поэтому они не увидели, как медленно отошла в сторону доска под самым потолком комнаты, над камином. Это видел только Шатов, потому что… Потому что просто посмотрел в ту сторону… потому что почувствовал, что нужно посмотреть в ту сторону.

– Майор! – окликнул Шатов.

– Что? – Ямпольский остановился на секунду.

Шатов и сам не знал, зачем позвал его. Просто позвал.

На лице Ямпольского, просто между глаз, вдруг появилось аккуратное темное пятнышко. Почти черное. Майор вздрогнул всем телом. Стена за его головой оказалась покрытой каплями чего-то красного. Кроваво-красного.

Колян крикнул что-то нечленораздельно. Не слова, а какой-то животный выкрик. Страх? Злость?

Он не видел, откуда стреляли. Он видел, как пуля ударила в лоб Ямпольского и выплеснула на стену кровь и мозг. Колян выстрелил наугад.

Зазвенело, разлетаясь, стекло в буфете. Еще выстрел. Еще. Гильза отлетела к Шатову, упала на колени, и Шатов почувствовал, как она горяча. Обжигающе горяча.

– Где ты, где ты, сука? – Колян выстрелил снова, пуля выбила осколки кирпича из камина и с визгом ударилась в стену.

– Где? – Колян переломился в поясе и отлетел к стене. Его глаза оказались на одном уровне с глазами лежащего на диване Шатова.

– Ты? – пробормотал Колян, поднимая пистолет.

Изо рта у него пошла кровь. Темная, густая. Пистолет медленно поднимался, и Шатов ждал, когда дуло окажется напротив его лица, и когда…

Рука Коляна словно сломалась у запястья, разлетаясь ошметками плоти и осколками кости. Пистолет упал на пол.

Колян закричал, кровь изо рта пошла толчками, заливая низ лица и грудь.

Распахнулась со стуком дверь, и в комнату вбежал человек. Водитель, узнал Шатов, тот, что напоминал Митяю и Коляну, что нельзя бить Шатову по лицу.

Водитель замер на секунду на пороге, и этого хватило, чтобы на груди у него появились три пулевых отверстия. Как троеточие – раз, два, три…

Тело упало навзничь, зацепив что-то жестяное в сенях. В сенях всегда стоит что-то жестяное.

Грохот выстрелов из пистолета Коляна оглушил Шатова, и он не расслышал, что именно говорит Колян. Просто шевелились губы. Просто текла кровь. Все очень просто.

Шатов попытался сесть на диване, у него не получилось, он неловко дернулся и упал на пол, вскрикнув от острой боли. Все равно нужно встать, приказал себе Шатов. Нужно встать. Несмотря на боль и на головокружение. Нужно встать, не смотря на то, что ужас захлестывает его мозг и сжимает сердце.

Ужас понимания. Шатов что-то понял. Что-то понял, что-то очень важное. Жизненно важное. Нужно только осознать это. Только осознать.

Шатов оперся грудью о диван, подтянул ноги. Встал. Оглянулся на Коляна. Тот все еще был жив, мелко сучил ногами и пытался зажать рану на правой руке пальцами левой.

– Вот ведь дерьмо какое, – расслышал Шатов. – Полное дерьмо! А живот – не болит. Совсем не болит. Только вот рука… Слышь, как тебя, перевяжи руку, а то ведь истеку кровью. Или руку потеряю. Мне ее починят, слышь, починят. Только нужно перевязать. Сейчас и не такие раны…

В горле Коляна булькало и хрипело.

– Извини, – сказал Шатов, – у меня наручники. Не могу.

– Сука, – сказал Колян, глядя мимо Шатова. Шатов оглянулся. Арсений Ильич не торопясь спускался по лестнице, держа в опущенной руке пистолет, с навинченным на ствол глушителем. Такой же, как тот, что Шатов выбросил в болото.

– Я не опоздал? – спросил Арсений Ильич.

Он был одет в тщательно отглаженные серые брюки и шерстяной пуловер. Лицо бесстрастно и спокойно.

– Не знаю, – пожал плечами Шатов.

– Похоже, что не опоздал, – чуть улыбнулся Арсений Ильич, – немного только не доработал.

Пистолет выстрелил. Тело Коляна выгнулось и замерло.

– Вот, в общем, и все, – сказал Арсений Ильич.

– Вот и все, – прошептал Шатов. Он так и не смог понять, что именно пришло ему в голову несколько минут назад. Какая-то мысль. Какое-то открытие.

– Расстегните наручники, – попросил Шатов.

– Конечно, конечно, – Арсений Ильич подошел к телу Ямпольского, вытащил у него из кармана ключ и расстегнул наручники.

Руки Шатова повисли, словно плети. Он их не чувствовал.

– Сколько их было? – спросил Арсений Ильич.

– Думаю, пятеро. Пятеро, – тверже сказал Шатов, – они говорили только об одном, сидящем в засаде под дождем. Об этом.

Арсений Ильич посмотрел на водителя, лежащего на пороге:

– Пятеро. Много.

– Много трупов?

– Много работы, – сказал Арсений Ильич. – Одному – долго возиться.

– Что? – спросил Шатов.

– Вам придется мне помочь.

– Я только гончая, – Шатов сел на диван, – я не умею таскать трупы.

– Умеешь, – лицо Арсения Ильича окаменело, – скажу – научишься.

– Ага, обязательно, – Шатов, поморщившись, положил руки на колени, – вот только руки вырастут.

Арсений Ильич ничего не ответил, вышел из дома, вернулся через минуту, хлопнув дверью:

– У нас небольшая проблема, господин Шатов.

– У нас? У нас даже появились общие проблемы?

– Да. У нас здесь лежат пять убитых сотрудников милиции…

– Убийцы.

– Да, убийцы, когда мы докажем это. А до тех пор – просто пять убитых сотрудников милиции.

– Оперативно-поискового отдела, – Шатов стал массировать запястья. – Вы, кстати, начали заниматься подводной охотой?

– С чего вы взяли? – быстро спросил Арсений Ильич, но Шатов готов был поклясться, что он растерян.

– Вы ведь тех двоих, – Шатов не смог поднять руку, поэтому кивнул головой в сторону лестницы, – вы ведь их убили из ружья для подводной охоты?

Арсений Ильич опустился на край дивана возле Шатова:

– С чего вы так решили?

– Того, что в кабинете – в горло. Второго – в сердце. Так?

– С чего вы это взяли? – еще раз спросил Арсений Ильич.

– Привиделось, – улыбнулся Шатов, – бред. Игра воспаленного воображения.

– У вас очень странное воображение, – задумчиво произнес Арсений Ильич, – очень странное.

– Я думаю, что вас не должно беспокоить мое воображение. Вас больше должно беспокоить выполнение своего обещания, – Шатов растирал руки, чувствуя, как кровь начинает пульсировать в кончиках пальцев.

– Ах, да! – всплеснул руками Арсений Ильич, – Я и забыл, что мы изволили повысить голос на дрессировщика. Если мы не пресечем этого сразу, то вы, того и гляди, вцепитесь мне в руку…

– В горло, – поправил Шатов.

– Ага, вот даже как… – глубокомысленно произнес Арсений Ильич. – В горло. Это надо понимать, как угрозу?

– Понимайте это как хотите. Можете… – Шатов хотел сказать «как угрозу», но рука Арсения Ильича вдруг сжала его горло.

Пальцы Шатова бессильно скользнули по напрягшейся руке.

– Вы имели ввиду нечто подобное? – Арсений Ильич легко отбил попытку удара. – Вы таким образом намеревались вцепиться мне в горло?

Шатов не смог ответить. Пальцы Арсения Ильича безжалостно сжимали горло. Слова, стоны – любые звуки застряли в горле. Шатов не смог даже захрипеть.

– Вот так подержать вас всего несколько секунд, с полминуты, и все. Мозг не подпитывается кислородом. Вы вначале потеряете сознание, потом – смерть, – Арсений Ильич наклонился к самому лицу Шатова. – Вы так мечтали умереть?

Пальцы разжались – Арсений Ильич встал с дивана.

– Не нужно угрожать, не имея возможности угрозу осуществить, – назидательным тоном сказал Арсений Ильич. – Любой блеф основывается на реальной возможности. Никто не поверит шавке, лающей на хозяина, но волкодаву достаточно просто заворчать. Вы согласны, Шатов?

Шатов не мог ответить, он пытался восстановить дыхание.

– Молчите, Шатов? Это правильно. Самое большее, что вы сейчас можете сделать – это наслаждаться жизнью. Вас не убили, – Арсений Ильич развел руками, – это странно, но вам удалось не просто выжить, но и даже найти убийц. Замечательно.

Арсений Ильич прошел по комнате и остановился возле тела Ямпольского, потрогал его носком туфли:

– Вот это и есть тот самый начальник оперативно-поискового отдела?

Шатов кашлянул, массируя горло.

– А это, надо полагать, его соучастники и подчиненные. Странно… Как вы полагаете, это очень странно?

– Что?

– Все это… – Арсений Ильич обвел руками комнату, – все эти люди, защитники закона, пытающиеся прикинуться маньяком… Так, кажется, вы именовали серийного убийцу? Можете не отвечать, берегите горло.

Дыхание практически восстановилось. Шатов вздохнул настолько глубоко, насколько позволила боль в боку. Он хотел прийти и надавить на Арсения Ильича. Вместо этого – сидит на диване в нелепой позе и выслушивает высокопарные рассуждения… Вита!

– Немедленно свяжитесь с Васильевым, – выдохнул Шатов, – немедленно!

– Зачем такая спешка? Вы здесь, в безопасности, можно подождать до утра… Сейчас как раз начало пятого. Часа через четыре…

– Немедленно! У них Вита.

– Кто?

А, вспомнил Шатов, да, это только для него она Вита.

– Лилия. Они забрали Лилию.

Арсений Ильич присел возле трупа Ямпольского, словно пытаясь разглядеть что-то в его лице, и небрежно спросил:

– Когда?

– Не знаю. Утром, после моего ухода.

– С чего вы взяли? – Арсений Ильич дотронулся пальцем к щеке Ямпольского.

– Я заезжал к ней домой, там все разгромлено. Все – вдребезги.

– Печально, – Арсений Ильич встал, – печально. Ваша дама будет расстроена, надо полагать.

– Ее надо вытащить. Если вы, – Шатов закашлялся, согнувшись, – если вы можете прекратить все мои дела с Васильевым, то вы сможете…

– Не смогу, – Арсений Ильич подошел к трупу Коляна, склонился над ним. – Вы обратили внимание, какое странное выражение глаз у убитых? У них не мертвые глаза…

– Причем здесь глаза, – хрипло выкрикнул Шатов и вскочил с дивана, – что значит, вы не сможете вытащить Виту… Лилию?

– А это значит, что ее неоткуда вытаскивать, – Арсений Ильич осторожно оттянул веко у трупа. – Они будто продолжают смотреть… Только они видят нечто, чего мы с вами видеть не можем. Пока.

– Вы сказала, что Виту… Лилию…

– Да называйте вы свою даму сердца как вам удобнее, – Арсений Ильич вытер пальцы о ворот рубахи Коляна, – все равно понятно, о ком мы говорим.

– Понятно, вам, конечно, понятно! Вам все понятно! Мы для вас только детали коллекции. Экспонаты… – Шатов шагнул к Арсению Ильичу.

– Вам лучше не приближаться, – предупредил тот, – у вас может возникнуть соблазн полезть в драку. Тем более что и руки у вас вроде бы начали работать.

Шатов взглянул на свои кулаки, с трудом разжал пальцы.

– Вот так-то лучше, – Арсений Ильич даже улыбнулся. Чуть-чуть, уголками рта. – Ведь все можно оговорить без побоев. У вас отобрали самку, и вы вне себя от ярости… Это можно понять. Можно… Ваша Вита – весьма симпатична. И, как это, сексуальна. И ее никто не похищал.

– Не похищал…

– Да, не похищал. После вашего ухода ко мне поступили сведения о возможных осложнениях. Беспокоить вас я не стал, чтобы не сбивать со следа. Я просто заехал туда и попросил… э-э… Виту переехать на время в более безопасное место.

– Куда?

– Да какая вам разница? Вы сможете увидеть ее уже сегодня утром. Успокойтесь, я не прячу вашу самку от вас, я укрыл ее от опасности. И мог бы рассчитывать на толику вашей благодарности. Но, увы, вы тварь неблагодарная…

– Я… Я благодарен вам, – выдавил Шатов, – если то, что вы сказали, правда…

– Правда. Это – чистая правда, – Арсений Ильич чопорно кивнул, – мне незачем врать по этому поводу. И вы, кстати, можете утром спокойно возвращаться к нормальной жизни.

Шатов тряхнул головой. Он ослышался. Этого не может быть. Что сказал этот…

– Что вы сказали?

– Все, вы свободны. Но только от преследования Васильева. Сразу после нашего с вами телефонного разговора, того, в ходе которого вы очень темпераментно кричали что-то о смертях, я перезвонил к… ну, можем считать, что к Васильеву, и попросил, чтобы заказ был снят, взяв на себя обязательства отговорить вас от публикации чего-либо по поводу дрожжевого завода, – лицо Арсения Ильича стало очень серьезным, – а я свои обязательства выполняю очень жестко. Вы меня поняли?

Понял ли он? Естественно, понял. Конечно. Всенепременно. Шатов засмеялся. Все. Все закончилось.

Шатов закрыл лицо руками и всхлипнул. Все. Все! Слышите – все! Он свободен. Он может больше не оглядываться на улицах. Он может больше не прикидывать, опасен этот разговор или этот визит.

Закружилась голова. Он не умрет. Он не умрет. Он никогда не умрет. Он будет жить вечно! Вечно!

– Сердечных капель не нужно? – осведомился Арсений Ильич.

– Нет. Извините. Спасибо, – Шатов вытер слезы, – как мальчишка.

– Ничего, бывает. Я вас понимаю. Это трудно контролировать. Животным трудно контролировать свои инстинкты.

Шатов вздрогнул. Сволочь. Он снова подстерег его. Снова ударил в самый неожиданный момент. Ему просто доставляет удовольствие вот так внезапно щелкнуть Шатова по носу.

– Помогите мне вынести трупы, – тоном, не терпящим возражения, приказал Арсений Ильич.

– Трупы?

– Да, один в кабинете, второй – в спальне, – Арсений Ильич поднялся по ступеням, не дожидаясь Шатова.

В кабинете и в спальне. В спальне и в кабинете. Тот, что в кабинете – со стрелой в горле. Другой… Шатов медленно поднимался по ступеням, пытаясь понять, что с ним происходит. Он не мог знать этого. Не мог, и все-таки знал. Арсений Ильич подтвердил это только что. Игра воспаленного воображения?

– Берите за ноги, – приказал Арсений Ильич.

Он взял покрывало с кровати и обмотал верхнюю половину тела. Крови на полу было немного.

– Раны от стрел, тем более слепые, не очень кровавы, – сказал Арсений Ильич.

– Вы обстановку сберегали? – спросил Шатов, – Боялись залить все кровью?

– Здесь еще жить.

– А второго вы убили в горло… – сказал Шатов, наклоняясь к трупу.

– Да, – Арсений Ильич поднял труп за плечи, – только как вы догадались?

Как он догадался? Хотел бы Шатов и сам это знать. Как? Тело все время выскальзывало из рук, которые еще не совсем уверенно двигались. И, пока они вытащили тело во двор, перед глазами начали порхать белые мухи.

Шатов остановился, чтобы отдышаться.

– Нам некогда, давайте быстрее, – бросил Арсений Ильич, возвращаясь в дом.

– Я сейчас, сейчас…

Дождь уже закончился, и ветер тоже стих. Лес стоял неподвижно и почти бесшумно. Только легкий стук капель. Будет туман, решил Шатов и глубоко вздохнул, не обращая внимания на боль.

– Где вы там? – позвал из дома Арсений Ильич.

– Иду, – ответил Шатов.

Все было хорошо. Все было невероятно хорошо. Почти нереально. Он выжил. Дождь кончился. С Витой тоже все нормально. Игра его воспаленного воображения? В такой ситуации могло примерещиться все, что угодно. И могло прийти в голову все, что угодно.

И что-то же пришло… Что-то еще, очень важное. Очень, очень важное.

Повеяло холодом. Как в бреду. Как в бреду…

Шатов оглянулся на лес. Между стволами что-то белеет… Туман… Туман.

Туман начинает выползать из глубины леса, чтобы окутать Шатова, чтобы позволить подобраться к нему дракону. Незаметно подкрасться…

Черная, маслянисто отсвечивающая туша, излучающая ужас и ледяной холод. Он уже сталкивался с этим кошмаров. Он не хочет сталкиваться с ним наяву.

Шатов попятился в дом.

«Ты – тоже моя тень…» – бесшумно выкрикнул лес голосом ночного кошмара.

Нет, покачал головой Шатов. Нет. Но что-то было еще в том сне… Что-то очень важное, почти такое же важное, как и то, что он не может вспомнить сейчас.

Что-то жизненно важное…

Куда-то ушла радость. Испарилась, смешалась с ледяным туманом кошмара и выпала мелкими блестящими кристаллами. Радость – тоже ложь, понял Шатов. И туман тоже ложь.

Он окутан ложью. И то, что ему сквозь этот туман мерещится – ложь. И то, что ему говорит Арсений Ильич…

Шатов прикусил губу. Не так. Не так…

Он вспомнит. Он поймет… Он уже…

– Да где вы там? – позвал из дома Арсений Ильич.

Шатов вошел в дом, поднялся на второй этаж, взялся за ноги старшего лейтенанта Рыкова и потащил тело к выходу – все это он делал механически, не замечая ничего, не обращая внимания на слабость в руках, на тяжесть мертвого тела, на боль.

Он думал. Он вспоминал. Пытался вспомнить, что такое сказал ему Ямпольский. Что?

Они положили тело Рыкова в траву. Туман сгустился. Туман сгустился, подумал Шатов. А во сне он рассеивался, выпадал льдинками в бездну, и Шатову тогда показалось, что он знает дракона, может его узнать. Может…

Вместе с Арсением Ильичем они вытащили из дома и положили в ряд все пять тел.

– Я подгоню машину, – сказал Арсений Ильич. Он, кажется, заметил настроение Шатова и не трогал его. Не беспокоил.

Шатов сел на ступени крыльца.

Тридцать семь трупов. Тридцать семь убийств, совершенных за последние полгода. Тридцать семь смертей… Почему он думает о них? Почему…

Из тумана донеслось низкое рычание. Дракон? Шатов затаил дыхание, потом устало улыбнулся. Это Арсений Ильич завел мотор своей «волги».

Это только Арсений Ильич…

Машина медленно выкатилась из тумана, и Шатову на мгновение показалась, что колеса сейчас наедут на трупы. Он даже услышал уже треск лопающихся костей. Но «волга» затормозила вовремя.

Арсений Ильич вышел из машины, открыл багажник:

– Попытаемся сложить все это сюда, в багажник.

– А потом? – Шатов встал с крыльца, отряхнул брюки и подошел к машине.

– Потом мы отвезем их к моему любимому болоту и аккуратно туда опустим. И концы, как говорится, в воду.

– В болото, – механически поправил Шатов.

– В болото, – легко согласился Арсений Ильич, – помогите укладывать.

– Я сейчас, – кивнул Шатов, – я вот только…

– Что? – резко спросил Арсений Ильич.

– Только… – Шатов почувствовал, как ледяной холод наваливается на него, охватывает все тело стылой испариной.

Тридцать семь убийств… Вы только мои тени… Ты тоже моя тень… Тридцать семь… двадцать девять и восемь… Что, я не мог бумажку вырезать?… А он умный мужик, твой Арсений Ильич… Чем отличались наши убийства от тех?..

– Я сейчас, – пробормотал Шатов.

– Что-то случилось? – голос Арсений Ильича прозвучал напряженно. Или это показалось Шатову? Туман всему придает нереальные очертания. И голоса делает гулкими и загадочными. Словно это не человеческие голоса, а голоса мифического существа… Дракона?

Шатов попятился.

– Идите сюда, – сказал Арсений Ильич.

– Да-да, я сейчас, – ответил Шатов, – сейчас.

Шаг к дому, еще шаг.

– Шатов!

– Что? – еще шаг к дому, осталось совсем немного.

– Стоять, Шатов! – громко сказал Арсений Ильич.

Нет, взорвалось у Шатова в голове. Нет. Нужно вернуться в дом. К свету и теплу. Вернуться.

– Идите сюда, – почти спокойно сказал Арсений Ильич.

Тридцать семь минус восемь. Двадцать девять.

– Двадцать девять, – пробормотал Шатов.

– Двадцать девять, – словно эхо отозвался Арсений Ильич и шагнул к Шатову.

– Ямпольский убил восемь человек.

– Восемь.

– Их нельзя было отличить от остальных…

– Нельзя, – Арсений Ильич подошел ближе.

– Их смог отличить только один человек.

– Да, только я, – до Арсения Ильича можно было дотронуться рукой.

– Самый умный? – спросил Шатов.

– Нет, – покачал головой Арсений Ильич.

Шатов нащупал ногой ступеньку.

– Не только поэтому. Поэтому, но не только.

– А как? Как можно отличить одни убийства от других? Как?.. – последний вопрос Шатов прошептал.

– Ты уже и сам догадался, – сказал Арсений Ильич. – Сам догадался. Наконец-то.

– Догадался, – прошептал Шатов. – Только одним способом.

– Да?

Ступенька скрипнула под ногой Шатова:

– Восемь убийств отличались от остальных только тем, кто их совершил…

– Правильно. И кто мог знать об этом? – спросил Арсений Ильич.

– Только один человек…

– Только один человек, – согласился Арсений Ильич.

– Тот, кто убил двадцать девять человек…

– Тот, кто убил двадцать девять человек, – кивнул Арсений Ильич, не отводя взгляда.

– Ты.

– Я, – сказал Арсений Ильич и ударил.

Глава 14

Шатов не потерял сознания. Тело просто перестало ему подчиняться и упало. Почти упало. Его подхватил Арсений Ильич и втащил в дом. Подтащил к дивану и посадил. Взял лежащие на полу наручники, надел их на руки Шатову.

– Скоро это пройдет, – сказал Арсений Ильич.

Тело Шатова самопроизвольно дернулось.

– Это ничего, это тоже пройдет. Это не надолго. Вот смерть – это надолго. Это навсегда.

Шатов застонал и пробормотал что-то неразборчиво.

– Не нужно спешить, Шатов. Теперь вы все успеете. Успеете все, что нужно, – Арсений Ильич подошел к камину и подбросил в него дрова, – все, что нужно. А нужно обычно сущий пустяк. Вот, чтобы не погас огонь, нужно всего лишь бросить в него кусок мертвого дерева. Это как жертвоприношение – чтобы получить от богов тепло и защиту, нужно убить кого-нибудь и принести его в жертву. Можно – дерево. Можно – животное. Можно – человека…

Шатов снова застонал. Тело снова начинало ему подчиняться и сигнализировало об этом болью.

– Уже легче? – спросил Арсений Ильич. – Тогда я вынужден принять некоторые меры.

– Как…кие?

– Когда у человека связаны руки, он иногда может попытаться пустить в ход ноги, – Арсений Ильич снял со стены ружье и подошел к Шатову. – Не нужно так бледнеть. Это еще не смерть. Это только немного боли…

Приклад с силой опустился на ступню Шатова. Крик боли.

– Не нужно так кричать, это не перелом, это только ушиб. Вы даже сможете ходить. Бежать не сможете… – Арсений Ильич прислонил ружье к стене и сел на стул.

– Как я… – вырвалось у Шатова.

– Ошиблись? Опростоволосились? Сваляли дурака?

– Зачем?

– Что – зачем? Зачем вы здесь? Или зачем двадцать девять трупов? Зачем бумажный дракон? Что – зачем?

– Зачем все?..

– Зачем… Вы еще спросите, кто виноват, – Арсений Ильич закинул ногу за ногу. – Кто виноват?

– Ты сумасшедший…

– Почему? Почему вы так легко вешаете ярлыки? Сумасшедший, безумец, маньяк… С чего вы взяли? Кто вам дал право? Вы, стая грязных вонючих животных, откуда вы можете знать о великом искусстве охоты? И о великом праве охотника? Что вы вообще можете знать?

– Охотника?

– Охотника! Охотника. Я ведь не убийца, нет, – Арсений Ильич поднял указательный палец и медленно покачал им, – я не могу считаться убийцей, потому что не убивал, а охотился.

– Какая разница? Ты убивал…

– Нет. Не убивал. Вы… Вы животные…

– Ты уже говорил это.

– Говорил. Я говорил это еще при первом твоем визите сюда. И ты не догадался? Не тогда, не сразу. Но как только ты узнал, что не восемь убийств, а гораздо больше. Почему тебе не пришло в голову это?

– Я не знаю, – устало ответил Шатов.

– Не знаешь… Вы не знаете. Вам не дано понять, что вас ведут на бойню, что на вас ставят эксперименты… Вы не против умереть десятками тысяч по чьему-то приказу. Нужно только назвать это войной, нужно придать этому некий ореол, и стадо с довольным блеяньем попрется на убой. Нет? – Арсений Ильич засмеялся. – Пойдете, а потом своих детенышей будете воспитывать на примере убитых баранов. Он отдал свою жизнь…

– Чушь, – сказал Шатов.

– Нет, не чушь, не чушь! Когда нет повода для войны, вы убиваете друг друга ради куска хлеба, самки, денег, места под солнцем… Просто из любопытства. От желания принести боль. А мне это не нужно. Нет. Вы привыкли побеждать толпой. Массой, вонючей, жаждущей хлеба и зрелищ. И за подачку, за полную кормушку вы готовы позволить себя доить всю жизнь, а потом и разрешаете себя убить.

Ты же знаешь, Шатов, что каждый день вы отправляете только в этом проклятом городе на тот свет полтора десятка человек. Вы иначе не можете. Вы давите друг друга машинами, травите, убиваете по пьяному делу, убиваете сами себя. А я…

– А что ты? Что ты? – Шатов звякнул наручниками, опираясь о диван. – А что ты?

– Я? Я охотник. Я один против вас всех. Один – против всех. Вас миллионы, а я один. Мне не нужны ваши дома, рабочие места. Я просто выбираю жертву, выслеживаю ее и убиваю. Один.

– Ради спортивного интереса?

– Нет. Ради… – Арсений Ильич пошевелил пальцами, – ты не поймешь, Шатов, хотя и мог бы. Ты мог бы понять…

– Объясни.

– Объяснить… Ты журналист. Что ты чувствуешь, когда после жалкой борьбы за гонорар, за рекламную статью, за подачку, ты вдруг наталкиваешься на настоящую тему. На опасную, смертельно опасную тему. Ты ведь не получишь за нее дополнительного гонорара. Никого вне твоего города не заинтересует история махинаций директора дрожжевого завода. Никого! Но ты все-таки лезешь туда, несколько недель собираешь материал, уговариваешь главного редактора рискнуть. Что тобой движет?

Шатов промолчал. Что он мог ответить? Азарт? Желание наказать порок? Неприятие грязных денег? Чушь. Азарт – да. А остальное… Он может назвать это в оправдание, но поверит ли он сам в это?

– Молчишь, Шатов? Тогда я тебе подскажу. Ты чувствуешь свое превосходство над остальными. Над толпой, которая ничего не замечает, над коллегами, у которых не хватило ума это раскопать, над идиотом директором, который не смог все это скрыть… ты чувствуешь себя полубогом. Ты – другой породы, – Арсений Ильич засмеялся. – Ты можешь представить себе, что чувствую я. Можешь.

Могу, подумал Шатов. Как ни странно – могу.

– Представить – могу, – сказал Шатов, – оправдать…

– Да кому нужно это твое оправдание? Кому? Тебе понадобилось много времени и сил, чтобы оправдать убийство двух человек ради твоего спасения? Нет?

– Они были убийцами, – произнес Шатов и тут же пожалел об этом. Зачем он спорит? Что это дает? Только возможность высказаться Арсению Ильичу. Только возможность рассказать о том, как все было на самом деле.

– Они были убийцами, – засмеялся Арсений Ильич. Куда только подевалась его сдержанность и чопорность. – Они были убийцами, и их наняли для того, чтобы убивать… Так?

Их наняли, чтобы убивать. Их нанял Васильев, чтобы убить Шатова. Об этом Шатова предупредил неизвестный, позвонив домой…

– Я охотник. Охотник, а все это, весь этот город, вся эта страна – только джунгли, сельва, в которую я вхожу, чтобы убивать. Это самое упоительное занятие – убивать, не оставляя при этом следов. Я попробовал – и никто не заметил. Никто ничего не заметил. Вы настолько тупы, что даже не заметили, как я убивал ваших соседей. Это было так легко, что быстро приелось. Слишком быстро. И я придумал нечто другое. Я продолжал вас убивать, аккуратно, незаметно. Так, что вы никогда не смогли бы докопаться до истины. А потом оставлять свою отметку. Дракона. – Арсений Ильич подошел к буфету, открыл дверцу, что-то достал и подошел к Шатову. – Ты их еще не видел?

Силуэты драконов. Десятки силуэтов, вырезанных из глянцевой бумаги, ударились в лицо Шатова и упали на пол, на диван, на колени. Шатов подхватил один листок. Вот он, дракон. Он слышал о нем, он искал его, но видит только сейчас. Простой силуэт, в профиль, зубчатые крылья развернуты, ловят ветер. Дракон. Он не похож на то чудовище, которое привиделось Шатову во сне. В том не было и намека на полет. Та лоснящаяся туша могла только леденить все вокруг себя, а потом пожирать замерзшую плоть.

– Я оставлял драконов, и это бесило вас. Не то, что я убивал. Не то… – Арсений Ильич уже почти кричал, – вас бесило то, что я бросаю вам вызов, что бросаю вызов вашему спокойствию и вашему уюту. Я заставляю вас искать меня. А вы не способны на это. Вы – не способны. У вас просто не хватит для этого воображения. Вызов и унижение – вот что я предлагаю вам. Вызов и унижение.

Арсений Ильич замолчал, раскачиваясь на стуле, словно в трансе.

Он словно пьян. Его пьянит возможность выговориться, возможность увидеть реакцию слушателя, подумал Шатов. Он никогда… Или он всегда разговаривает со своей очередной жертвой? Во всяком случае, когда это возможно. Это что, приносит ему дополнительное наслаждение?

– Унижение и вызов, – повторил, Арсений Ильич. – Но вдруг я узнал, что кто-то решил воспользоваться моим знаком. В моих угодьях и моим знаком. Я мог это стерпеть? Какая-то грязная скотина решила прикрыть свои мелкие делишки мной? Крыса, оставляющая следы дракона? Такое нельзя оставлять безнаказанным. Крысу нужно найти. Найти и уничтожить. Как?

Действительно, как, подумал Шатов. Пустить гончую? Нет, нужно выпустить приманку. Живца.

– Все очень просто. Нужно послать кого-нибудь. Нужно заставить, чтобы крыса поверила в реальность угрозы, испугалась и попыталась нанести ответный удар. Ты подошел идеально, Шатов!

– Естественно, Васильев…

– Какой Васильев? – зло выкрикнул Арсений Ильич. – Какой Васильев? Не было никакого Васильева. Был только испуганный журналист Евгений Шатов. У Васильева не хватило бы ума на то, что тебя нужно убить. Он бы дождался всех этих комиссий и купил бы их все. Это не он купил твоего главного редактора. Это я. Я! И тех двоих тоже нанял я. Ты разве не удивился, как они легко тебя находили? И возле ресторана, и в тех развалинах… Они не должны были тебя убивать. Они должны были тебя припугнуть. Им заплатили за это. Ты мне нужен был живой и напуганный.

Шатов почувствовал, что тошнота подступила к горлу.

– Ты их помнишь? Там в доме, они ждали моего появления, и того, что я их отпущу и останусь поговорить с тобой. Тебя удивляло то, что они не били в лицо. Помнишь?

– Они не били в лицо, – сказал Шатов, – я должен был иметь возможность свободно перемещаться по городу…

– Конечно. А разбитая физиономия слишком бы привлекала внимание. Ты мне нужен был с чистым лицом.

– И домой ко мне никто не приходил?

– Конечно нет. Я вырвал тебя из привычного окружения, вселил неуверенность в тебя. И потом только подбрасывал дровишки в огонь твоего страха. Неужели ты не смог этого понять?

Он не смог этого понять. Не смог. А ведь все было действительно на ладони. Он слепо выполнял приказы… даже не приказы, он просто бежал туда, куда его гнал кнут дрессировщика. И нес за собой смерть. Вася-Некрофил… Шатов, кажется, произнес это имя вслух, потому что Арсений Ильич снова засмеялся:

– Вася-Некрофил… Ты меня сам к нему привел. Я ведь не знал, к кому именно ты ходил за информацией. Я просто намекнул тебе, что тебя сдал твой же источник. И потом пришлось подождать немного возле дома, пока ты среди ночи помчишься разбираться. И ты помчался. А я поехал следом.

– Стрелял ты? – Шатову показалось, что его сейчас вырвет.

Он поехал к Васе и привел за собой убийцу. Выстрел был предназначен Васе, а не ему. Его просто подхлестнули.

– Я. Я убрал твоего Васю, потому что ты должен был искать информацию лично. Ты должен был привлечь внимание крысы. Лично ты.

– А тот, кто следил за мной? Ты говорил… – Шатов выдавливал слова с трудом, борясь с тошнотой и головокружением.

– Просто прохожий. Не вовремя подвернувшийся прохожий, – Арсений Ильич встал со стула, – но мы заболтались. Пора грузить трупы в машину.

– Без меня, – сказал Шатов.

– Хочешь остаться здесь? Тут слишком много оружия. И это не сцена. Ружье не выстрелит в последнем акте, хоть и висит здесь с первого. Пойдем на улицу. Уже светает.

Шатов не сопротивлялся, когда Арсений Ильич поставил его на ноги и толкнул к двери. Нога болела, но идти, прихрамывая, было можно.

Умный и предусмотрительный Арсений Ильич. Он сковал Шатову руки спереди, чтобы тот мог помочь в погрузке трупов.

Вот такой он, дракон. Охотник. Спокойный, уравновешенный. Страшный.

– Приступай, Шатов.

– А если нет?

– Я загружу на один труп больше.

– Какая разница?

– Почти никакой.

– Тогда…

– Тогда твоя Вита умрет медленно. Нехорошо умрет. Ее сегодня вечером настигнут какие-то подонки и будут пытать. Долго пытать, – Арсений Ильич заглянул в глаза Шатову, – Или она умрет быстро. Уснет и не проснется. Выбирай.

Убью, Шатов бросился на убийцу, но тот легко уклонился, дав Шатову пощечину:

– У тебя нет выбора, она умрет. Ты можешь заработать ей легкую смерть.

Легкую смерть. Легкую смерть. Легкую смерть. Слова бились в голове Шатова, пока он помогал укладывать тела в машину. Он не смог ее защитить. Он ничего не смог. Он не смог ничего. Он только смог выполнить замысел дракона.

– Что дальше? – спросил Шатов, когда Арсений Ильич захлопнул багажник.

– Дальше мы поедим кататься.

– К болоту…

– К нему.

– И там ты меня убьешь?

– И там я тебя убью.

– А зачем было всех тащить сюда? Ты же мог убить всех в городе? Откуда ты вообще знал, что я приеду?

– Садись на переднее сидение, – приказал Арсений Ильич.

– Нет, а если бы я не приехал сюда? Ты ведь не мог знать, что они убьют Пащенко.

– Кого? – небрежно спросил Арсений Ильич, открывая для Шатова переднюю дверцу.

– Старшего лейтенанта милиции Пащенко.

– Первый раз слышу, – Арсений Ильич захлопнул дверцу и, обойдя машину, сел за руль. – Это и не важно.

– Но ведь я мог…

– Мог. И убить тебя могли.

– Могли. Что же тогда стоили твои планы?

– Они стоили ровно столько, во сколько я их оценивал, не меньше. Браконьеры, – Арсений Ильич повторил это слово с видимым удовольствием, – браконьеры должны были идти за тобой до конца. Они должны были выяснить, почему, каким образом ты выделил из общего ряда их убийства. Когда ты сказал, что тебя пытались убить… Не мифические убийцы от Васильева, которых придумал я, а кто-то другой, я понял, что поплавок дернулся. Тебя повели и, что самое важное, стали подгонять. Они для этого убили твоего Пащенко?

– Для этого.

– Вот видишь.

– А если бы я не поехал после нападения? Испугался, послал бы тебя на фиг, и спрятался…

– К своей даме? Ее на месте не оказалось, правда? Я вначале ее отправил в надежное место, а потом посетил квартиру и немного поработал с мебелью. Ты, похоже, оценил.

Шатов сидел с закрытыми глазами. Машина медленно пробиралась сквозь туман, покачиваясь и вздрагивая.

– Ты ведь помчался ко мне, чтобы спасти Виту? Так? Вот видишь, как ты легко предсказуем. Как легко предсказуем… Страх, жажда жизни, самка… А у меня в доме нужно было собрать всех для того, чтобы получилось хорошее кино. Назидательное. Чтобы другим потенциальным браконьерам неповадно было гадить в моих охотничьих угодьях.

– Кино? – попытался удивиться Шатов.

– Кино. Видеокассету я перешлю местному руководству, пусть потешатся, – машина накренилась, и Арсений Ильич замолчал.

У дракона получилось все. Как и планировалось. Обидно. Обидно ведь, честное слово. И Вита…

Арсений Ильич вел машину осторожно, почти на ощупь. Туман. Шатов посмотрел на свои руки. Не получится.

Захотелось закричать от бессилия. Он умрет из-за глупости. Из-за чего умрет она? Из-за того, что он пришел к ней в аптеку? Из-за этого?

– Почему ты не можешь ее отпустить? – тихо спросил Шатов.

– Что? – не поворачивая головы, спросил Арсений Ильич.

– Зачем ее убивать? Виту. Чем она может тебе угрожать?

Арсений Ильич бросил быстрый взгляд на Шатова:

– Она видела меня. Знает о моем существовании.

– О твоем существовании знает не только она. Ты же сам собираешься передать видеокассету. Там я называю твое имя… – Шатов замолчал.

– Вот именно, – подтвердил Арсений Ильич, – мое имя. Ты называешь Витой Лилию. Почему бы тебе не называть Арсением Ильичом кого-нибудь с другим именем? И еще одно, самое важное.

Машина попала колесом в яму и рыскнула в сторону. Арсений Ильич резко повернул руль.

– Не хочется умирать? – спросил Шатов.

– И еще одно, – Арсений Ильич словно не слышал вопроса, – начальникам кто-то понадобится на роль маньяка.

– Что?

– Что слышал. Я решил перейти к третьей стадии игры. Больше не будет бумажных драконов. Это действительно попахивает мелодрамой. Это может просочиться в прессу, и десятки таких как ты станут рассуждать на тему, кто этот маньяк…

– Неприятно?

– Глупо. И я решил представить тебя в качестве своей замены.

– Тебе не поверят.

– Кто? Начальство? Оно и не должно верить. Оно будет точно знать, но ему ведь нужно сообщить на самый верх, что дело закрыто. Пусть о нем и не говорили. Даже в секретных историях должно быть более-менее удовлетворительное завершение. Вот они в своих совершенно секретных досье напишут, что тем самым драконом был журналист Шатов, – Арсений Ильич остановил машину и вышел наружу.

«Ты тоже моя тень», – сказал дракон. И вот только что подтвердил это. Шатов огляделся. Молочно-белый туман заполонил все вокруг. Машина утонула в этом молоке, застыла в белесом хаосе. И Арсений Ильич тоже исчез. Растворился. И больше не вернется.

Была такая книга, о тумане, в котором таились чудовища. Люди ждали, когда туман рассеется, но не могли дождаться. Они пытались бороться, но щупальца из тумана настигали их.

Исчезнуть в тумане.

Шатов осторожно нащупал замок на дверце. Надавил. Тихо. Только тихо. Не скрипи. Дверца подалась почти бесшумно. Хорошо смазанная дверца.

Теперь – выбраться наружу.

Туман пахнул сыростью. Не бодрящим запахом утреннего леса, а затхлостью застоявшейся воды. Где-то рядом болото. То самое круглое болото, в котором лежит пистолет. И в котором должен лежать Шатов.

И ни звука. Сколько Шатов ни вслушивался, сколько ни напрягал слух – ничего. Уже в метре не было видно ничего, кроме белой пелены.

Как во сне, вспомнил Шатов. Как во сне. Нужно бежать. Куда? Зачем?

Ему некуда прятаться. В милицию? Ему, наверное, поверят. Или нет? Или им действительно проще будет все списать на него?

И Вита…

Шатов попытался разглядеть что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Чего он топчется? Чего ждет?

Всего несколько шагов в сторону, и Арсений Ильич не сможет его найти. Всего несколько шагов в сторону…

Земля ушла из-под ног на втором шаге. Как в кошмарном сне – Шатов лишился опоры и закричал, всем телом вломившись в мелкий кустарник.

Ветки, холодные мокрые листья, острые сучки, снова чувство полета и удар о землю. Удар, выбивший дыхание из его груди.

Шатов, задыхаясь, открыл рот. Словно рыба.

Шатов перекатился на спину. Встать и идти. Он свалился в овраг. Болото – в этом овраге. Нужно уходить. Только не провалиться в болото.

Откуда сильнее пахнет сыростью? Шатов потянул воздух носом. Отовсюду. Шатов попытался встать, но не смог. Острая боль бросила его на колени. Ползти. Он будет ползти. Если остаться на месте, туман рассеется, и Арсений… И дракон найдет его.

Под рукой чавкнуло. Вода. Она пропитала все вокруг. Это из-за болота, или ночной ливень. Рука провалилась по запястье.

Он не туда ползет. Он ползет к болоту. Еще шаг, и он рухнет в трясину. И снова выполнит то, что ему предписал Дракон. В болото.

Нет. Шатов изменил направление, но через пару метров под рукой снова чавкнуло. Где же выход? Выход…

– Шатов, – донеслось откуда-то, – Шатов?

Непонятно откуда, туман искажал голос и скрывал направление.

– Шатов! Ты решил убежать? Не делай глупости, Шатов, – голос шел отовсюду, с боков и сверху. Струился вместе с туманом, нащупывая распластавшегося в грязи Шатова.

– Ты никуда не убежишь. Тебе некуда бежать, – прошуршал туман. – ты ведь не захочешь отдавать свою женщину на муки? Не захочешь? Или тебе все равно? Шатов!

Ему не все равно. Не все… Он… Он отдал бы все, чтобы Вита осталась жить. Он и так слишком много совершил ошибок…

– Через час туман рассеется, Шатов, и я тебя найду. Это как на охоте. Охотник и подраненный зверь. Я даже не думал, что получится так интересно, – голос приблизился, или это Шатову только показалось?

– Ты сорвался в овраг, Шатов. Сильно ушибся? Здесь мокрая земля, ты не должен был ушибиться сильно. Но и следы тебе в этой грязи не спрятать. Я выйду к тебе по ним, Шатов. Выйду и убью…

Шатов пополз в сторону, стараясь двигаться бесшумно. Выступающая вода еле слышно хлюпала, и Шатов каждый раз замирал.

– А мы ведь действительно чем-то похожи, – слова долетели издалека, подарив надежду, и тут же прозвучали почти над самой головой, – ты тоже мог бы стать охотником. Мог бы… Но не стал. Ты стал жертвой… А охотник… Это не ты здесь полз, Шатов? Будто гигантский червяк извивался здесь в грязи. Большой жирный червяк…

Шатов с трудом подавил стон. Он рядом. Совсем рядом. Он…

– Я чувствую тебя, Шатов. Ты воняешь страхом. От тебя разит безысходным ужасом. Я чую это. Я чую… А ты чувствуешь, как я приближаюсь к тебе? Ты должен, Шатов… Ты меня сегодня поразил. Откуда ты узнал о стрелах? Почуял? И у тебя есть чутье?… Ты лежишь в грязи, тебе страшно… Страшно… Я слышу, как дрожат твои руки, Шатов, как скачут в голове мысли… Почему я, думает Шатов, почему не кто-нибудь другой? А почему не ты? – голос внезапно пропал, и Шатову показалось, что все, что Дракон настиг его. Шатов замер.

– Тут ты попытался изменить направление… ты уже где-то совсем рядом… Ты случайно не провалился в болото? Было бы обидно… Но ты не провалился. Такие, как ты, не могут умереть молча. Такие как ты будут долго скулить, просить помощи… Шатов! Ты почему не отвечаешь? – Дракон засмеялся, – боишься, что на твой визг я приду скорее? Я иду не на визг, а на твой страх… Это самое главное в охоте, чувствовать страх добычи, видеть, как она борется за жизнь… И в самый последний момент, только в самый последний момент обрезать последнюю ниточку надежды…

Шатову показалось, что повеял ветер. Откуда-то справа. Легкое прикосновение к щеке. Так к его щеке прикасалась Вита…

– Поднимается ветер, – крикнул Дракон, – поднимается ветер. Через несколько минут туман исчезнет. И мы увидим друг друга. Охотник и животное. Лицом к лицу…

И солнце уже, наверное, взошло. Взошло солнце!

Шатов поднял голову. Да, туман вверху светился. И ветер усиливался.

– Всего несколько минут, Шатов. Всего несколько минут…

Нужно встать. Наручники мешают, но все равно нужно встать. Он не червяк. Он не червяк. Он человек. И… Под руку попало что-то округлое. Скользкое, как тело змеи. Шатов отдернул руку, потом нащупал снова. Палка, метра полтора. Кто-то срубил ее и бросил. Срубил наискось, как для… Какая разница, для чего. Шатов оперся на палку, встал.

Вокруг постепенно проступали силуэты. Деревья, кусты. Лес проступал сквозь туман, как изображение на фотобумаге. Неподвижные тени. Неподвижные… Одна шевельнулась. Качнулась, приближаясь к Шатову. Как во сне…

– Шатов? – спросила тень.

Шатов не ответил.

– Шатов, это ты, я знаю, – Дракон засмеялся, – ты готов? Я иду к тебе, Шатов…

– Ты безумец, – сказал Шатов.

– Нет. Я нормален. Я настолько нормален, что даже иногда становится страшно. Ты просто не понимаешь… ты не смог понять. Хотя… – тень приблизилась, – когда я на тебя вышел, мне показалось, что ты мог бы… Но это ерунда. Это мой охотничий участок. И я ни с кем его делить не собираюсь. Что бы там ни происходило… Кто бы там ни хотел на него вторгнуться… Деньги… Ерунда, эти деньги. Этого нельзя купить за деньги. Это… Это только для избранных. Для меня, для таких, как я…

– Ты единственный… – сказал Шатов, – таких не может быть несколько.

– Я тоже так думаю, что бы мне ни говорили…

– Кто? – спросил Шатов, всматриваясь в Дракона. – Кто тебе говорит?

– Кто? – переспросил странным голосом Дракон. – Действительно, кто мне мог такое говорить? Ведь я единственный. Уникальный… Я ведь уникальный, Шатов, исключительный?

– Исключительный подонок.

– Ты не понимаешь, Шатов, я просто живу в своем мире, и законы вашего мира меня не касаются. Вы не понимаете, не можете понять меня, вы меня не видите… Это только тени, которые я отбрасываю на ваш мир. Только тени… И ты тоже только моя тень, – Дракон вдруг оказался совсем рядом.

– Нет, – сказал Шатов.

– Что – нет?

– Это уже было. Ты уже говорил это…

– Я? Снова игра твоего больного воображения… Ничего, сейчас все закончится. Все закончится…

– Да, – выкрикнул Шатов и ударил палкой.

Не наотмашь, а словно штыком, резко, с выдохом и криком боли. И словно эхо – второй крик. Крик раненного Дракона.

– Ты… – Шатов ударил снова и почувствовал, как что-то подается под его оружием, услышал, как крик Дракона становится громче…

– Шатов!

– Да! – выкрикнул Шатов и снова ударил. Теперь уже замахнувшись, как топором.

В силуэт Дракона. В него! Улар, еще удар!

– Я только тень? Я. Только. Тень? – Дракон упал, но быстро вскочил, пытаясь заслониться рукой.

Удар. Сухой треск, сдвоенный сухой треск, разлетелась палка и рука повисла как плеть. Шатов отбросил обломок.

– Это ты – призрак. Это ты выполз из болота, – снова удар, на этот раз руками, сложенными вместе, утяжеленный наручниками. – Ты тварь, которую нужно убить. Не изловить, а убить…

Шатов почувствовал, что сил осталось совсем немного. Правая половина тела онемела, в груди полыхал огонь, сжигая легкие.

– Ты захотел убить Виту? – Шатов замахнулся, но не попал. Инерция бросила его на землю, под ноги Дракону. Но тот не бил.

Он стоял, прижимая левую руку к лицу, а из-под пальцев сочилась кровь. Правая рука висела как плеть.

– У тебя тоже идет кровь? – Шатов встал, выпрямился, закричав от боли. – Кровь?

Туман почти совсем рассеялся. Только за спиной Дракона еще клубилась белая масса.

– Ты – только смерть. И ты не можешь… – Шатов замахнулся, но замер.

Дракон опустил руку.

Рваная рана пересекала его лицо, от глаза до подбородка.

– Шатов, – сказал Дракон и отступил.

– Да, – сказал Шатов, и сделал шаг вперед.

– У тебя не получится, Шатов… – шаг назад.

– Я попробую, – шаг вперед.

– Ты не сможешь… – шаг.

– Смогу, – шаг.

– Ты… – Дракон оступился, взмахнул рукой и стал заваливаться назад.

Медленно, будто туман поддерживал его, не хотел принимать в себя его тело. Но сил тумана не хватило, тело исчезло, раздался крик и гулкий всплеск. Болото.

Шатов стоял с поднятыми руками.

– Шатов, – из тумана донесся голос и слабый всплеск.

– Нет, – сказал Шатов.

– Шатов!

– Нет.

– Я вернусь, Шатов… – голос осекся, всплеск, невнятный крик.

– Только в кошмаре, – сказал Шатов. – только в кошмаре…

Порыв ветра отшвырнул остатки тумана с поверхности болота, и Шатов увидел сорванную траву на самом краю, и волнующуюся ряску в двух метрах от берега.

И гладкое, покрытое мхом тело чудовища немного дальше. Мертвое дерево, вспомнил Шатов. Это не дракон. Это всего лишь рухнувшее в болото дерево.

Шатов повернулся к болоту спиной.

Нужно идти. Нужно жить. Нужно… Потом все объяснения. Потом недоуменные вопросы, потом нелепые ответы. Сейчас нужно выйти из этого леса. Нужно отряхнуть с себя остатки тумана, избавиться от леденящего ощущения в душе.

«Ты тоже только тень» – сказал Дракон в бреду.

– Ты тоже только тень, – сказал Дракон перед смертью.

Перед своей смертью.

Шатов не останавливаясь прошел мимо «волги» на самом краю оврага.

Он знал только одну дорогу отсюда. Только одну, мимо дома.

– Ты тоже моя тень, – сказал Дракон, догоняя Шатова.

Шатов не оглянулся.

– Дерьмовая жизнь, – сказал Вася, невесомо коснувшись плеча Шатова.

– Я вернусь, – сказал Дракон и превратился в легкий порыв ветра.

– Только в кошмаре, – упрямо повторил Шатов.

– Он вернется, – сказал майор Ямпольский.

– Он остался в тебе, – сказала Воеводина, которую Шатов видел только на фотографии.

– Он и был в тебе всегда, – прошептали голоса из-за спины Шатова. – И будет в тебе… Всегда.

Шатов не отвечал. У него не было сил на споры с умершими. У него были силы только на то, чтобы дышать и чтобы идти. И чтобы смотреть себе под ноги и удерживать равновесие.

Воздух с трудом, с неохотой расступался перед Шатовым.

Фонарь над крыльцом все еще горел. Дверь была открыта. А в доме – горит камин. И сейчас на крыльцо выйдет Арсений Ильич. Он выйдет на крыльцо, потому, что ничего не изменилось, потому что это его мир… Его… Ты можешь протыкать его тени сколько угодно, Шатов. Ты можешь сбрасывать их в болото и слышать, как они захлебываются. Но ты не сможешь его убить.

Ты не сможешь его убить.

Ты не сможешь…

Кто-то вышел на крыльцо, и Шатов покачнулся. Нет, не может быть… Все напрасно? Все?

Шатов поднял руки, скованные наручниками, и, растопырив пальцы, шагнул навстречу. В горло. Он может теперь только попытаться вцепиться в горло. Из последних сил сжать его…

– Шатов, – человек легко сбежал по ступенькам и бросился к Шатову, – держись.

Кто это? Руки опустились. Деревья качнулись, отбрасывая небо в недосягаемую высоту.

– Укол, – крикнул кто-то рядом, – быстро.

– Укол, – прошептал Шатов.

– Быстрее!

– Быстрее, – согласился Шатов.

Запахло чем-то резким… Спиртом?

Потом упругая волна вдруг качнула Шатова изнутри, заполняя его тело и мозг, вытесняя боль и усталость. И отчаяние.

– Шатов, ты меня слышишь?

– Слышу, – ответил Шатов.

– Можешь встать? Ты должен встать.

– Встать? – удивился Шатов. – Я могу… Встать.

Кто-то поддержал Шатова по руку. Наручников уже нет, удивился Шатов. Сняли.

– Ты меня помнишь?

– Тебя? – Шатов протянул руку к лицу человека, коснулся его лба. – Ты Хорунжий. Михаил Хорунжий. А где твой начальник?

– Нам нужно идти, – сказал Хорунжий, – пока укол действует. По тропинке машина не пройдет. Нужно идти к просеке.

– К просеке, – кивнул Шатов.

Все было нереальным. Абсолютно все. И этот Хорунжий… Хорунжий?

– Ты откуда здесь, Хорунжий?

– Где Арсений Ильич?

– В болоте. А ты откуда, Хорунжий? – повторил свой вопрос Шатов. – Следил за мной? За мной все следили… и Ямпольский, и Митяй, и Рыков, и эти… Только Васильев за мной не следил… Вот он – точно не следил.

А все остальные… Они умерли. Даже дракон умер. Утонул. А остальные…

– Там, по дороге, машина. В ней все… – Шатову вдруг показалось все это очень смешным, – в двадцать первой «волге». А хозяин ее – в болоте. Там, в овраге. Вы найдете… Там будто гигантский червяк полз…

– Пойдем, – позвал Хорунжий.

– Пойдем, – легко согласился Шатов. – Куда?

– К просеке. Там машина.

– Машина, – кивнул Шатов. – Я все время езжу на машинах. Я очень был занят последнее время…

– Я понимаю, понимаю…

Его вели куда-то сквозь лес, он что-то спрашивал, ему что-то отвечали. Он рассказывал им, что нож из горла Гриши Пащенко было вынуть очень легко. Очень легко. А Дракон – утонул. Он оступился и утонул в тумане. А туман превратился в болото. А еще мертвые сказали Шатову, что дракон остался внутри него…

Правда, глупость?

… Боль вернулась в машине, на выезде из леса. Тряхнуло на колдобине, и Шатов застонал.

– Еще укол? – спросил кто-то с переднего сидения.

– Нет, не нужно, – попросил Шатов.

Рядом с ним сидел Хорунжий.

– Ты здесь откуда? – спросил Шатов.

– Пришел за тобой.

– Следил… – протянул Шатов. – И как вы друг другу не мешали?

– Ты о Ямпольском?

– О нем. В доме осталась видеокассета… Там майор все объясняет. Перед смертью.

– Мы слышали, – Хорунжий протянул руку к Шатову и осторожно извлек из-под воротника что-то, похожее на булавку. – Мы слышали.

– Жучок? – спросил Шатов.

– Он самый.

– Когда успели? А, в машине… И уснул я тогда…

– Десять минут здорового сна. Без вредных последствий.

– Нашли своего дракона? Теперь уголовники могут спать спокойно? – Шатов с трудом отогнал темную пелену с глаз.

– Нашли. Мы только тебя потеряли в тумане. Вначале отстали в лесу под дождем. А потом вышли к дому через несколько минут после вашего отъезда. Но все слышали.

– Все слышали… А что… вы… хотели услышать? Услышали?

– Почти.

– А нельзя было его взять и просто вытрясти… – Шатов почувствовал, что проваливается, и вскинул голову.

– Нельзя.

– В загадки играете, – улыбнулся Шатов.

– Можно сказать и так. Он точно утонул?

– Дракон? Дракон упал в болото. Он говорил, что… Что это надежное болото, – Шатов перестал сопротивляться и темнота, словно вода, захлестнула его.

…Ему больно. Но не это мучает сильнее всего. Стыд. Стыд обжигает мозг и колотит в сердце. И стыд этот придется терпеть, затаить, пока не вернется ясность мышления, пока не зарубцуются раны. Терпеть. Ему, не привыкшему к этому. Стыдно.

Но он отомстит. Он отомстит. Он растопчет того, кто… Он отомстит. Это еще не конец…

– Я отомщу, – сказал Шатов.

– Что? – не понял Хорунжий.

– Ничего, приснилось что-то…

– Может, мы тебе еще укольчик вгоним?

– Такой как тот, первый?

– Нет, тот больше нельзя. Только в крайнем случае, понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Шатов.

Хорунжий, наклонившись к водителю, что-то тихо сказал.

Водитель кивнул.

– Куда едем? – спросил Шатов. – В клинику?

– Была такая мысль.

– На хрен.

– Вот и я также подумал, – согласился Хорунжий.

– Слышь, как тебя по имени? Забыл…

– Михаил.

– А меня Жека.

– Очень приятно.

– Ага. Миша, у меня проблемы, – Шатов потрогал губы, – я очень красив?

– Аполлон.

– А ведь поначалу мне лицо берегли, – пожаловался Шатов.

– Бывает… В чем проблема?

– Проблема, – Шатов нахмурился, – а, вспомнил. Я пока по городу шлялся, успел в несколько неприятностей вскочить… Могут…

– Не могут, – твердо сказал Хорунжий, – у тебя теперь должников полный город. Скажи, что именно.

У него теперь полный город должников. Семьи убитых? Нет, ерунда. Этому Мише на семьи убитых наплевать. Он думает о том, что теперь все дела можно закрыть. Все дела о бумажном драконе.

– Там возле дома Каневецкого… Ну, тоже по бумажному дракону… – Шатов говорил медленно, выталкивая слова с видимым усилием.

– Найдем.

– Там в кустах – убитый. Старший лейтенант милиции Григорий Пащенко. Его убили этой ночью. Кто-то из оперативно-поискового отдела. Найдете?

– Найдем.

– Хорошо. Еще…

– О двоих бомжах возле набережной мы слышали.

– Как? – Шатов удивился, потом вспомнил. – Вы же мне жучка прицепили… Слушай, а ведь это дорогая штука.

– Это точно, – кивнул Хорунжий.

– Сколько?

– Что-то около двадцати тысяч. Баксов.

– Ни хрена себе, – восхитился Шатов, – а если бы меня успели сунуть в болото?

– Потеряли бы двадцать штук, – спокойно сказал Хорунжий.

– Крутые вы уголовники…

– А кто сказал, что мы уголовники?

– Никто, – согласился Шатов. – Но не менты.

– Не менты, – подтвердил серьезно Хорунжий, а водитель засмеялся.

– Но и не чекисты?

– Скорее нет, чем да.

– Какие-то вы хитрые, – осуждающе покачал головой Шатов.

– Какие есть. А тебе очень плохо?

– Мне? Честно? Очень. Ой, ребята, как мне хреново.

– Давай-ка мы тебе еще укольчик влепим, смесь номер пять. Тебе не помешает.

Шатов отстраненно смотрел, как сгиб локтя его руки протирают ваткой, как выдавливают из шприца воздух, потом игла входит в плоть.

– А я так наркоманом не стану? – спросил Шатов, закрыв глаза.

– Даже если захочешь.

– Хорошо. Еще мне сказали, что разыскивали по делу избиения охранника в нашей редакции. Макса… Я вам потом объясню, можно?

– Можно.

– Завтра?

– Когда придешь в себя.

– Когда приду в себя…

– Правильно. Мы тебе сегодня через пару часов врача пришлем, чтобы посмотрел.

– Ему будет на что посмотреть, – пообещал Шатов.

Что-то он еще забыл. Что-то забыл… Укол начал действовать, боль не исчезла, Шатов чувствовал ее, но она… Она была, но… не болела, что ли. Шатов ощущал не боль, а только ее присутствие.

– Куда мы едем? – еще раз спросил Шатов.

– А есть пожелания?

– Не знаю…

– Тогда домой.

– Домой так домой, будем минут через пятнадцать. А ты пока отдыхай, Женя.

– Хорошо, – согласился Шатов, прикрывая глаза, но спохватился. – У вас в прокуратуре есть свой человек?

– А что?

– Нужно прижать одного засранца, директора дрожжевого завода. Ворует, гад…

– Больше не будет, – заверил Хорунжий, – успокойся.

– Да. Мне еще Виту найти…

– Хорошо-хорошо, отдыхай. Придешь в себя.

Добрый парень, этот Михаил Хорунжий. Добрый и отзывчивый. Просто молодец, подумал Шатов, снова проваливаясь в забытье.

Он закрыл глаза. Только закрыл глаза, как…

– Я тебя ненавижу, Шатов. Ненавижу! И я приду к тебе!

– Только в бреду, ответил Шатов. Только в бреду. Тут тебе место! Только тут.

– А ведь мы похожи, Шатов.

– Нет.

– Похожи. Ты тоже смог убить.

– Тебя? Это не убийство.

– Серьезно? А ты не играешь с собой в игры? Лишить жизни человека – это не убийство?

– Ты не человек…

– С твоей точки зрения? А чем твоя точка зрения лучше моей? Я охотился, а ты… Ты очищал этот мир от скверны?

– Да.

– И в чем же разница?

– Я защищался.

– Когда? Когда столкнул меня в болото? Я ведь уже не защищался. Ты мог бы меня удержать. А ты сказал, что таких как я нельзя судить. Таких, как я, нужно уничтожать. Ты ведь так сказал, Шатов. Мы похожи. Мы оба – убийцы.

– Не правда.

– И ты не готов был убивать других людей? Нет? Ты не за этим бросился к Васе?

– Я…

– Вася, он ведь собирался тебя убить?

– Не, я не в обиде. Его можно понять. Порт только в машине попортил, извини за каламбур. А так – без обид. Все путем…

…приехали, – Шатова потрясли за плечи.

– Что?

– Вот твой дом, приехали.

– Хорошо, иду, – Шатов нашарил ручку, замер, – слушай, Хорунжий, а тебе доводилось убивать?

– Без комментариев, – серьезным тоном ответил Хорунжий.

– Нет, я спросить хотел… Ты после этого с убитым не разговаривал? Нет? Или все-таки…

– Давай поговорим потом.

– Потом… Потом найдутся куда более важные дела. Вы стане выспрашивать у меня то, что хотели узнать у Арсения Ильича. А я ни хрена не знаю, честно.

– Иди, Шатов! – приказал Хорунжий.

– Иду.

Шатов вышел из машины, чувствуя, что асфальт вздрагивает под ногами, в любой момент готовый сорваться с места. И просто дойти до подъезда будет совсем непросто.

Ничего. Он немного поспит… Ему очень нужно немного поспать. Он почти не спал за эти дни. И нервы… Он поспит и отправится искать Виту. Она в надежном месте, сказал Дракон. Драконы всегда похищают прекрасных женщин.

На этот раз – самую прекрасную из всех.

Но Шатов не боится. Он войдет в пещеру, вызовет дракона на честный бой… Уже вызвал. По всем правилам. Один на один, копьем.

Смешно, но действительно все получилось как в сказке. Неустрашимый рыцарь и подлый дракон. И прекрасная дама ради жизни которой рыцарь бросил вызов. И победил.

– Здравствуй, Женя! – сказала дворничиха тетя Клава.

– Доброе утро, тетя Клава.

Уже к полудню весь дом будет знать, что Жека из сто третьей квартиры явился после длительной отлучки, еле держась на ногах.

Ну и хорошо. Это тоже версия. Он загулял на радостях по поводу отпуска…

А ведь у него отпуск, вспомнил Шатов. Еще почти десять дней отпуска. Найду Виту, брошу все, и уедем с ней, куда глаза глядят.

Если… Что значит – если? Когда найду. У меня теперь полный город должников. Скинуться по доллару. Полтора миллиона человек по одному доллару. Сколько это будет?

Чушь это все. Он просто бредет к лифту, а его мозг перебирает идиотские мысли, просто для того, чтобы убедиться, что еще жив.

Жив!

Нажав кнопку с цифрой восемь, Шатов стал искать ключи от квартиры. Будет смешно, если он посеял ключи. Обхохочемся. Шатов достал связку.

Это от квартиры на Индустриальной. Нужно будет съездить и забрать шампанское. И вещи.

Ключ от квартиры Виты. Он вышел из этой истории с полными карманами ключей. И с впечатляющим набором ушибов. И с… Дверь лифта открылась на восьмом этаже.

Еще он получил мобильный телефон. И не выбросил его. И не потерял. Ты смотри, удивился Шатов, я умудрился ничего не потерять. Ни ключей, ни телефона.

И в замочную скважину он попал с первого раза. Какой я молодец, пропел мысленно Шатов. Просто очень устал.

Шатов закрыл за собой дверь. Снял промокшие насквозь кроссовки. Грязищи-то сколько! Нужно помыть, сказал себе Шатов. Обязательно, пообещал себе Шатов, потом.

Рубашку – долой. Джинсы – прочь. И трусы.

Он хочет выкупаться. Смыть с себя грязь, боль, чужую смерть.

Шатов остановился перед зеркалом и заглянул в глаза неизвестного мужика.

– Привет!

Мужик выглядел плохо. На лице запеклась кровь, губы напухли. Бровь рассечена и до сих пор кровоточит.

– Досталось тебе, мужик, – усмехнулся Шатов, – крепко досталось. Но ты держишься молодцом. Вот мы тебя сейчас помоем холодной водой.

Шатов повернул кран, и вода с шумом полилась на дно пустой ванны.

– Прошу, – сказал Шатов, – мыться подано.

Он попытался поднять ногу, чтобы стать в ванну, но не смог. Присел на край ванны и подставил под струю воды руку. Вода разлетелась в стороны холодным веером.

– Тебе помочь, Евгений Шатов?

– Помочь, – не оборачиваясь, согласился Шатов.

Сегодня он свободно разговаривает со всеми, с живыми, мертвыми. С Драконом даже пришлось говорить.

– Ты пришел, Евгений Шатов.

Шатов смотрел не отрываясь в зеркало. Этого не может быть.

Теплые руки коснулись его тела:

– Что с тобой, Евгений Шатов?

– Ничего. Я вернулся.

– Я вижу, – сказала Вита.

– А ты…

– Мне дал ключи твой знакомый. Сказал, что тебе нужно, чтобы я ждала здесь. Я ждала, Евгений Шатов. И я дождалась.

– Я вернулся, Вита, – улыбнулся Шатов, и у небритого мужчины в зеркале из разбитой губы потекла кровь.

Женщина, прижавшаяся к плечу того мужчины, осторожно коснулась его лица:

– Зачем ты завел себе шрамы, Евгений Шатов. Ты мне нравился и без них.

– Так получилось. Там всем выдавали, а я от жадности попросил побольше.

– Так ты еще и жадина, Евгений Шатов!

– Еще какой!

– Это большой недостаток… – Вита осторожно поцеловала его в плечо.

– Я тебя люблю, Вита.

– Я знаю.

– Ты не понимаешь, – Шатов протянул руку к зеркалу и коснулся отражения ее лица, – я тебя люблю. И я хочу…

– Ты хочешь вымыться, Евгений Шатов, – решительно сказала Вита, – я тебе помогу.

– Помоги.

Шатов покачнулся, и Вита взяла его за руку.

– Все нормально, – сказал Шатов. – Или нет. Все не нормально, все великолепно. Все восхитительно. Все…

Он каждой клеточкой тела впитывал прохладу воды и нежность ее рук. Все остальное – чушь. Только эти руки. Только эти руки.

Он позволил себя вытереть и отвести в комнату.

– Ложись, Евгений Шатов.

– Я немного устал, – пожаловался Шатов, – я невероятно устал.

– Чем ты занимался все это время, Евгений Шатов?

– О, – чувствуя, что засыпает, улыбнулся Евгений Шатов, – я сражался с драконом.

– За сокровища?

– За жизнь прекрасной дамы.

– И кто же она?

– Она? – переспросил Шатов.

– Да, кто эта дама? Она красивая?

– Она… – Шатов напрягся.

Сказать Вите, что бесстрашный рыцарь сражался за ее жизнь? Сказать, какой опасности она подвергалась? Или свести все на шутку.

Теперь ему предстоит решать, рассказывать ей или нет. Рассказывать, что он убил…

Он все-таки убил.

И стал ли он убийцей после этого?

Шатов застонал от бессилия.

Он остался в тебе, сказала тень. Я вернусь, донеслось из тумана. Ты только моя тень, прошептал дракон.

Он останется во мне. Навсегда. В кошмарах. Или в душе? Или…

– Ты плачешь, Евгений Шатов, – тихо сказала Вита, – тебе больно?

– Нет. Мне…

Шатов сжал пальцы в кулаки. Он будет теперь жить, зная, что убил. Зная, что дракон коснулся его своим проклятьем. Зная, что и сам похож на дракона.

Это просто бред. Укол перестал действовать. Днем придет врач…

Я вернусь, сказал Дракон.

Он в тебе, сказала мертвая тень.

– Что с тобой, Женя? – прошептала Вита.

– Я видел дракона.

– Ты сражался с ним?

– Я… – Шатов хотел сказать, что убил дракона, что тварь подохла в затхлой жиже лесного болота, но слова не слушались. Звуки не желали располагаться таким образом.

– Не плачь, Женя, я прошу тебя, – слабым голосом попросила Вита, – мне страшно.

– Не бойся, Вита, – еле слышно сказал Шатов, – не бойся. Все будет хорошо. Теперь – все будет хорошо.

– Я знаю, – торопливо прошептала Вита.

– Я вчера заходил к тебе домой…

– Что там?

– Там хаос. Твои стеклянные фигурки… Они разбиты.

– Ко мне в дом ворвался дракон?

– Да… Нет… Забудь об этом. Нет ни каких драконов. Все это только игра моего болезненного воображения. И ничего больше. Дракона нет. И не было. И, самое главное, не будет. Слышишь, Вита?

– Слышу.

– Ты мне веришь?

Вита молчала.

– Ты мне веришь? – снова спросил Шатов.

– Конечно, – пробормотала Вита.

– Это главное. Жена должна верить своему мужу.

– Я верю, – повторила Вита.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Шатов, – а сейчас я усну.

– Спи, я буду рядом. Я буду рядом.

Она будет рядом. Теперь она всегда будет рядом. Шатов нащупал ее руку, сжал.

Всегда.

Он победил, проваливаясь в сон, думал Шатов, я победил.

Тело наполнилось теплом, которое исходило от рук Виты. Добрым уютным теплом. Спать, подумал Шатов, это так здорово, спать, сжимая руку самой прекрасной женщины в мире.

Рука дрогнула.

– Что случилось? – открыл глаза Шатов.

– Звонок, – сказала Вита.

– Какой звонок?

– Твой телефон. Звонит твой мобильный телефон. Принести?

– Нет, – попросил Шатов.

– Может быть, это твой друг? – сказала Вита.

– Нет, это кто-то ошибся номером, – Шатов сел на постели, – это просто кто-то ошибся номером.

Это кто-то ошибся номером.

Кто-то ошибся номером.

«Я вернусь!» – сказал дракон.

Телефон звонил.

– Это кто-то ошибся номером, – сказал Шатов.

Телефон звонил, не переставая. Потом замолчал.

А через минуту зазвонил снова.

Ноябрь, 2000 год.

Content

Александр Золотько
Почерк дракона.

Глава 1.

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5.

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14