Александр Золотько

ИГРА ВТЕМНУЮ

Вике Сафроновой с благодарностью и любовью

ЧАСТЬ 1

Глава 1

1 февраля 1995 года, среда, 12-00, Москва.

Хозяин кабинета отложил в сторону несколько сколотых листков бумаги, снял очки и некоторое время массировал переносицу.

– Как вы сами оцениваете достоверность представленной информации, Виктор Николаевич?

– У меня не было нареканий на достоверность информации, поступившей из этого источника. Мои аналитики с этим поработали и дали высокую степень вероятности.

– Вы, кстати, источник не указали, – хозяин кабинета демонстративно повертел листки в руках. – Конспирация?

– Выпустили при перепечатывании, – спокойно ответил Виктор Николаевич и выдержал взгляд собеседника. – Прикажете переделать?

Хозяин кабинета выдержал паузу. Виктор Николаевич выглядел гораздо старше своих лет. Его собеседник помнил послужной список Виктора Николаевича и прекрасно знал, что очередные звания тот получал вовсе не за выслугу лет. Точно также знал он и то, что все проблемы, возникавшие у Виктора Николаевича за время его карьеры, были вызваны вовсе не недостатком компетентности.

– Перепечатывать этого, естественно, не стоит. Лучше всего будет, если мы сведем к минимуму бумаги по этой проблеме. Какие сроки, по мнению ваших аналитиков, у нас есть?

– То, что знаем мы, позволяет ограничить сроки акции интервалом от конца мая до середины июля. Есть возможность уточнить сроки через другие ведомства. Хотя в этом случае возникает вероятность утечки. Мне необходима ваша санкция на действия в поле. Карт-бланш на Чечню и подготовительный цикл на Балканах.

– Вы собираетесь использовать наши официальные каналы?

– Сейчас в интересующем нас районе действует группа контрактников с сербским боевым опытом. Полагаю задействовать их с уровнем информированности около 0,5. Ну, и поддержать их нашей спецгруппой.

– Помощь нужна?

– Мне нужна ваша санкция.

– А что по Балканам?

– Будем готовить новый маршрут. Старый, через Тимишоары, слишком засвечен. Кроме того, значительно уменьшился поток добровольцев. Наиболее активные переключились на Чечню.

– Хорошо, будем считать, что мою санкцию вы уже получили. Вся информация по этой операции должна поступать непосредственно ко мне. Что-нибудь еще?

– Нужно только присвоить условное обозначение. Я предлагаю «Союз», – Виктор Николаевич встал.

– Ну, «Союз» так «Союз», – хозяин кабинета тоже встал и протянул руку. – Я полагаю, результаты мы получим достаточно быстро?

– По мере поступления, Александр Павлович, – гость пожал протянутую руку и вышел из кабинета.

Александр Павлович подошел к окну и некоторое время смотрел в него, постукивая пальцами по стеклу. Затем сел в кресло и набрал номер телефона:

– У нас возникли некоторые проблемы, – сказал он, как только на той стороне подняли трубку.

– У нас все время возникают проблемы, Александр Павлович, у нас с вами работа такая. Где именно проблема на этот раз?

– Ко мне поступила информация по программе «Шок». Засвечен первый этап. Утечка, похоже, где-то возле вас.

– В таком случае, предлагаю встретиться у меня.

В семь часов вечера.

Виктор Николаевич вышел из здания, сел в автомобиль на заднее сиденье. Водитель не оборачиваясь, спросил: «Что?»

– Думаю, на днях у нас начнутся проблемы.

– На Кавказе?

– Скорее на Южном направлении. На Кавказе нам будут помогать и очень интенсивно.

– Подстраховать первую группу? Пусть работают в повышенной готовности?

– Зачем, пусть спокойно едут. Совершенно спокойно едут.

Водитель внимательно посмотрел в зеркало внешнего вида, встретился глазами с Виктором Николаевичем:

– По маршруту?

«Волга» плавно тронулась, медленно набирая скорость в сторону центра.

2 февраля 1995 года, четверг.

Напоминаю о необходимости своевременной доставки сводок Управлений Министерства Внутренних дел в центр аналитической обработки. Накопленная в течение недели информация, должна быть доставлена в пункт сбора. В связи с грифом «Для служебного пользования» на подобных сводках, избегать официальных каналов пересылки информации.

При необходимости изыскивать возможность уточнения информации через другие источники. Особое внимание обратить на средства массовой информации Украины, в целях подбора кандидатов для сотрудничества. Прямой контакт с кандидатами только с ведома Центра.

Продолжить сбор материалов из открытых источников о состоянии Вооруженных сил и военно-промышленного комплекса Украины. Нелегальную деятельность в этом направлении свести до минимума, принять меры к выявлению подобных действий с любой другой стороны. При выявлении деятельности возможны меры по ее пресечению с использованием местных структур безопасности.

Оперативную работу по возможности проводить через представителей местных криминальных структур.

3 февраля 1995 года, пятница, 11-15 по Киеву, Город.

Никогда в жизни я не мечтал быть журналистом. Даже тогда, когда в девятнадцать лет впервые прочитал заметку со своей подписью в газете Северной группы войск, мне и в голову не пришло, что когда-нибудь я буду зарабатывать себе этим делом на жизнь. Доказательством моего легкомысленного отношения к газетной карьере может служить хотя бы то, что обе свои заметки из «Окопной правды» я потерял. Собственно газета Группы войск называлась как-то иначе, но в голове осталась только эта кличка – «Окопная правда».

Даже по прошествии пяти лет, которые я потратил на писанину, мне все еще не совсем верилось, что это теперь моя основная деятельность. Мне всегда казалось, что очень трудно пробиться на страницы газеты или журналов. Так же трудно, как поступить в очень престижный институт, скажем, театральный. Я и сам как-то хотел в театральный институт, уже после того, как завалил экзамен в военное училище.

Биография у меня вообще путаная. Но я до сих пор уверен в том, что самым ключевым моментом моей жизни было то, что я подал документы на инженерный факультет Киевского общевойскового училища, а не на разведывательный. На разведывательном факультете экзамены принимались по гуманитарному циклу, а я гуманитарий до мозга костей. Почему поперся сдавать две математики и физику? В результате этой ошибки я не воевал в Афгане и не носил до сих пор погон, а сидел на пресс-конференции, которая, как обычно, задерживалась.

Все пресс-конференции делятся на несколько частей: на одни ходят ради выпивки и закуски, на другие – ради жареных фактов и скандальной информации, а на некоторые – чтобы выполнить свой долг по участию в окологазетных тусовках. Я уже давно разочаровался в пресс-конференциях, которые проводятся политическими организациями. Все обычно сводится к вялому зачитыванию отчетов о собственных свершениях и к бодрому перечислению планов на будущее. Если бы я не был несколько ленив, а наша любимая газета – столь аполитична, то было бы просто замечательно сличить обещания политиков городского уровня с их воплощением в жизнь. Но – лень. Умноженная на нежелание нажить себе дополнительных врагов. Местная организация УНСО очень болезненно реагировала на малейшее упоминание о себе на страницах и экранах. Мои отношения с хлопцами из УНСО складывались своеобразно. Волей случая меня занесло в кабинет их начальника службы безопасности. Там я получил несколько удовольствий сразу. Мне прочитали небольшую лекцию о пользе национализма, подтвердили свою приверженность лозунгу: «Крым будет или украинским или безлюдным» и продемонстрировали папочку с многообещающим названием: «Материалы об антигосударственной и антиукраинской деятельности средств массовой информации». После этого я многократно попадал туда на пресс-конференции. У меня даже появилось несколько знакомых среди этих парней, на улице со мной очень мило раскланивались. Но в папочке я, пожалуй, фигурировал. Ну не смог я удержаться несколько раз от наездов на доморощенную национальную идею. В дружеской беседе меня предупредили о недопустимости столь легкомысленного отношения к важным темам. Потом я сам перестал заниматься политическими проблемами. Политикой у нас в газете занимались люди умные, а криминалом – талантливые. Это я так себя успокаивал. В общем, все время, пока руководство городского УНСО готовилось к началу пресс-конференции, я сидел в углу и мучительно решал, какого черта я здесь делаю. Нет, выбора у меня все равно не было. Наши политические обозреватели на пресс-конференции не ходили, а мои репортеры были еще слишком молоды, чтобы спокойно воспринимать все, что может на подобном сборище прозвучать.

Наконец пресс-конференция стартовала. Оказалось, что она посвящена проблеме Чечни, и я загрустил еще сильнее. Политические бури городского масштаба утомляли меня своими амбициями. Как и публикации открытых писем к главам государств на страницах областных газет. Если бы руководители стран читали все то, что о них или для них пишут, ни на что другое времени у них просто бы не оставалось.

На сей раз, после пятнадцатиминутного вступления на тему «руки прочь», выступивший для разнообразия перешел к практическим вопросам антиимперской борьбы. После двух первых фраз я вышел из состояния скуки и прислушался к выступающему. Еще через пару фраз я вцепился в блокнот и стал конспектировать.

А выходило очень забавно. УНСО, преисполнившись чувством братской солидарности с чеченским народом, приняло решение направить своих бойцов на Северный Кавказ. И там они будут бороться против экспансии. И, оказалось, уже борются. Еще с ноября прошлого года. Теперь их количество будет увеличиваться. С руководством Чечни достигнута договоренность и там украинских солдат уже ждут.

В процессе конспектирования я поймал себя на том, что время от времени поглядываю на входную дверь. Исходя из элементарных познаний в законодательстве, нужно было ожидать появления представителей власти с санкцией на обыск и арест. Мне казалось странным, что призывы к войне и подготовка вооруженных формирований для участия во внутреннем конфликте соседнего государства звучат так свободно. Ну ладно, мы все уже неоднократно читали о подобных «интернационалистах», но это было скорее пересказывание слухов. Тут все очень открыто и откровенно.

Я покосился на сидящего рядом Степана Миронова. Он посещал все подобные мероприятия и даже умудрялся на основе их материалов делать передачи для какого-то ранее враждебного голоса. То ли для Би-Би-Си, то ли для «Свободы». Судя по тому, с каким выражением лица Миронов слушал выступление, оно ему нравилось. А нравилось ему обычно то, что могло принести деньги.

– Как ты думаешь, он это серьезно? – тихо спросил я.

– А какая разница? Если им нравится рассказывать о своих героических подвигах в Чечне – это их право, тем более, что сами чеченцы фактов не опровергают.

– Шутишь? Как это, по-твоему, соотносится с вмешательством в вооруженный конфликт?

– А никак! Это и не нужно. Они там, может, и не воюют, просто добровольцы из других стран в глазах мировой общественности создают некий ореол романтизма.

– Наемники почти нигде не воспринимаются как романтики.

– А ты разве не обратил внимания, что наши всеми силами открещиваются от почетного звания наемника. Наши денег от Дудаева не получают. Они борются за идею.

– А если они и в самом деле воюют?

– А если они и в самом деле воюют, то в УНСО появятся боевики с опытом ведения партизанской войны и войны в городе.

Выступающий предложил задавать вопросы, но я решил этому призыву не следовать. Писать об этом я не собирался, факты и цифры записывал скорее по привычке, а комментарии Миронова меня совсем разочаровали. На тот момент я еще не осознавал, что на нашу жизнь оказывают влияние не одни лишь желания. В глубине души теплилась надежда, что вся эта высокая, средняя и низкая политика не касается людей, в эту политику не лезущих. Насчет меня убеждал собственный опыт. Мне еще предстояло приобрести новый опыт, чтобы убедиться в обратном.

4 февраля 1995 года, суббота, 13-25 по Москве, Чечня.

Вначале стало слышно вертолет. Облака были низкими и только двигатель вертолета выдавал его приближение. Звук усилился, затем стал удаляться, но снова вернулся. Вертолет вынырнул из облаков и сел метрах в ста от крайнего дома деревни.

От дома отделился человек в камуфлированной куртке поверх гражданского костюма и, придерживая шапку, подбежал к вертолету. В открытый люк высунулся ствол автомата. Подбежавший что-то крикнул, развел руки в стороны. Люк открылся шире. Человек приблизился к вертолету вплотную, вынул из-за пазухи небольшой пакет и протянул его вовнутрь вертолета. Затем, не оборачиваясь, побежал к деревне. Люк вертолета закрылся и вертолет взлетел, сразу же скрывшись в низких облаках.

Человек в камуфлированной куртке подошел к дому, постучал. Дверь открылась и на пороге появился человек в форме, но без знаков различия. Отступил в сторону.

Окна в комнате были плотно завешены, на столе горела керосиновая лампа. Кто-то в штатском сидел за столом, а двое в форме на расстеленном одеяле возле окна возились с рацией.

– Посылка ушла. Можно передавать, – сказал вошедший.

Тот, что сидел за столом, обернулся к рации, но ничего сказать не успел. В окно забарабанили. Невдалеке коротко ударил автомат.

– Похоже, чеченцы нас таки нагнали, – сказал сидевший за столом и встал. – Работайте спокойно – минут десять у вас есть.

Он ошибся. У радистов было всего семь минут. Времени хватило только для того, чтобы отправить сообщение. Они даже не успели обернуться к распахнувшейся двери. Длинная автоматная очередь прошила людей и рацию.

Последним погиб старший группы. Перебегая, он попал в тупик. Забор был всего около двух метров высотой, но подтянуться, как и стрелять, он уже не мог. За минуту до этого пули раздробили ему оба локтя. Он обернулся навстречу преследователям. Сдвоенный удар отбросил его на стену. «Хрен вам, сволочи! Мы успели», – мелькнула мысль уже перед самой смертью. К счастью, он так и не узнал, что гибель его группы и еще двух других групп до него была бесполезна. Вертолет не вернулся на базу, а когда его нашли, пакета на борту не оказалось.

4 февраля 1995 года, суббота, 13-40 по Москве, Чечня.

Пилот оглянулся, когда в кабину вошел майор. Он в этом полете командовал всем. Пилоту не нравился ни полет, ни майор, в котором за версту чувствовался особист. А к этой категории людей пилот относился с предубеждением.

– Все нормально? – спросил майор.

Пилот молча кивнул. Майор похлопал его по плечу и вернулся в салон. Техник дремал, а двое сопровождавших майора, о чем-то переговариваясь сквозь рев двигателя, вопросительно посмотрели на майора, тот показал большой палец и сел на лавку. Сунул руку в карман куртки, нащупал небольшую коробочку, вцепился в край лавки и, задержав на мгновение дыхание, нажал на кнопку.

Взрывное устройство в двигателе сработало чисто. Шум внезапно стих, но винт продолжал вращаться по инерции, поддерживая вертолет. Никто даже не успел испугаться. Через несколько секунд, вертолет ткнулся в холм, тяжело осев хвостом и съехав на несколько метров задом.

– Всем оставаться на местах! – крикнул майор. Увидев, что из кабины появился пилот, майор повторил команду уже для него. Взяв автомат, майор выпрыгнул из вертолета. Огляделся. Затем осторожно поднялся на холм, в который уперся упавший вертолет. Теперь он стоял напротив кабины. Пилот был на месте. Майор поднял автомат и выпустил половину магазина в стекло. Затем бегом спустился к люку, короткой очередью свалил выпрыгнувшего было техника.

– Это я, не стреляйте! – крикнул майор в люк. Убедившись, что двое сопровождающих оружие опустили, длинной очередью уложил обоих. Снова огляделся вокруг. Вынул нож, склонился над техником. Ударил тело несколько раз, подумал. Широким движением разрезал одежду. С усилием вогнал лезвие в живот и рванул круговым движением. Брезгливо отвернулся, вытер лезвие об одежду убитого. Вынул из кармана куртки гранату, сорвал кольцо и бросил гранату в люк. Успел отбежать от вертолета метров на пятнадцать, прежде чем граната разорвалась. Майор оглянулся назад. Покачал головой. «Какие звери эти чеченцы!» – пробормотал он.

В вертолете взорвалось еще что-то. Майор ускорил шаги и скрылся в лесу.

5 февраля 1995 года.

Филиал – Центру.

…Обращаю ваше внимание на подготовку группы боевиков для действий на территории Чечни. Одновременно проводится закупка оружия, похищенного со складов ВС Украины для оснащения этой группы. По имеющимся данным, есть возможность вооружить боевиков оружием на месте. Не используется также оружие, вывезенное из Приднестровья и нелегально складированное на территории Украины.

Допускается утечка информации как в силовые структуры, так и в средства массовой информации. При этом всех участников групп подготовки ориентируют на максимальное сохранение секретности. Создается впечатление преднамеренной утечки информации о действиях в составе сил Дудаева групп, сформированных на территории Украины, укомплектованных украинцами и вооруженных украинским оружием…

…Не исключаю, что в состав группы будут нелегально включены сотрудники украинских спецслужб с задачами сбора информации военного и политического характера о положении в Чечне и с целью контроля за действиями некоторых организаций Украины. Со своей стороны принял меры к включению в одну из групп своего информатора…

…Подготовительный этап «Спектра» закончил. Намечены приоритетные направления в контактах с украинскими средствами массовой информации, подготовлены подходы к лицам, указанным в вашем списке…

…Прилагаю перечень мероприятий, необходимых для начала осуществления первого этапа «Спектра».

Центр – Филиалу.

До дальнейших распоряжений «Спектр» заморозить. Основное внимание сосредоточить на теме «Чечня».

Глава 2

8 февраля 1995 года, среда, 12-00 по Киеву, Город.

Торговцы заметили новенькую сразу же. На платформе она появилась минут за пять до прибытия поезда и расположилась возле входа в тоннель. Ни наехать на нее, ни тем более успеть стукануть дежурному милиционеру на конкурентку никто не успел – диктор объявила прибытие и, отложив разборку на потом, торговый люд двинулся вдоль вагонов, наперебой предлагая закуску и выпивку. Пара торговцев газетами и парень с сервизами быстро перебросились парой слов с проводниками и вошли в вагоны – им работать на ходу, до следующей станции. Новенькую толкнули, но она не отреагировала, а медленно пошла вдоль состава. Возле двенадцатого вагона остановилась и, наконец, вынула из сумки жареную курицу и крикнула неожиданно пронзительным голосом: «Куры жареные, домашние!» Ее окликнул кто-то из пассажиров одиннадцатого вагона, но она не обернулась. «Курица жареная!» – еще раз крикнула торговка. В дверях двенадцатого вагона появился парень лет тридцати в атласной спортивной «пуме».

– И кто ж ее так жарил, красавица? – заорал пассажир.

– А вы понюхайте, как пахнет!

– Что ее нюхать, ее, милую, есть надо, под водочку, – пассажир спрыгнул на перрон и обнял за плечи стоящую тут проводницу. – Что, Валечка, придешь на курочку? Угостимся?

Проводница высвободилась из объятий и неодобрительно бросила:

– Ты с самого Курска угощаешься.

– За свои, между прочим, и не один. Ты, Красавина, мне самую вкусную выбери, с корочкой. И заверни.

Торговка поставила сумку на перрон, расстегнула молнию, вынула пакет и сунула в руки «пуме». Тот молча взял его в руки, оглянулся по сторонам и, не отдавая денег, поднялся в вагон.

Торговка не стала кричать или ругаться. Поезд тронулся. Пассажир в спортивном костюме немного постоял в тамбуре, потом, не задерживаясь, взял в своем купе полотенце и прошел к туалету. Скомканная бумага вылетела в окно. В купе пассажир вернулся со свернутым полотенцем, махровым, домашним, и сунул сверток в сумку. Оттуда достал полную бутылку «Кремлевской» и водрузил ее рядом с тремя бутылками пива на столике. «Ну что, мужики, продолжим?» – весело подмигнул попутчикам.

Новенькая исчезла сразу после отправления поезда. Никто из постоянных не заметил, куда именно. Да никто, собственно, ее и не запомнил.

8 февраля 1995 года, среда, 21-00 по Киеву, Город.

Когда в девять часов вечера вам звонит главный редактор и мягко так, ненавязчиво интересуется, насколько хорошо редактор отдела расследований справляется со своими обязанностями, вам, как редактору отдела расследований, остается либо признаться в собственной некомпетентности, либо молчать, ожидая продолжения монолога главного редактора.

А Главный редактор, уловив в моем молчании попытку превратить его вопрос ребром в вопрос риторический, в лоб поинтересовался, знаю ли я о том, что произошло в поезде «Москва—Симферополь» через один час пятнадцать минут после его отправки с одиннадцатого пути городского вокзала. А я не знал, более того, я даже не догадывался, к какой именно области деятельности моего отдела могло относится данное происшествие. В принципе, это могло быть все, так или иначе выходящее за рамки обыденного и способное попасть в нашу рубрику «Неприятности»: пожар, отравление, вымогательство, несчастный случай и скоропостижная смерть. Если то, что произошло в Симферопольском поезде, относится к категории «неприятностей», то особых проблем быть не могло, ну еще порычит немного Главный и успокоится. Если же происшествие потянет на рубрику «Расследование», или, не дай Бог, «Громкое дело», то мне еще долго придется отмывать свое доброе имя искателя сенсаций.

– Так значит, с твоей точки зрения, ничего привлекающего внимания в поезде не произошло?

– Я этого не утверждаю, просто я в этом поезде, как ты сам понимаешь, не ехал, а мои источники мне пока ничего не сообщали.

– А твои источники не забывают, что водку ты им ставишь на деньги редакции и о самых интересных событиях они должны информировать тебя в первую очередь?

– Они это помнят, более того, они даже сообщают…

– Как сегодня, например?

– Как, например, с прошлогодним убийством двух милиционеров. И, между прочим, мои основные источники находятся рядом с милицией возле УВД города и области. Есть еще в райотделах. Все то, что происходит на железной дороге, между прочим, попадает в ведение линейного отдела милиции и в транспортную прокуратуру. В сводки центра общественных связей это попадает только на следующий день, да и то часам к двенадцати. Если же дело достаточно серьезно, то и в сводках я его фиг увижу, пока героическая милиция преступника не изловит.

Честно говоря, я слегка врал. В группе по связям с общественностью УВД по железной дороге у меня был знакомый, но среда – это такой день, когда я совершенно не в состоянии не то, что заехать к нему, но даже позвонить. Главный это прекрасно знает, я сдаю свою полосу и с утра до самого вечера долбаюсь в редакции нашего Богом спасаемого еженедельника. И вообще, все, что на неделе происходит после раннего утра среды, в нашей газете появляется только на следующей неделе. Приблизительно так я и объяснил Главному, и Вадим слегка сбавил тон.

– По моим сведениям, в этом поезде кто-то устроил стрельбу и отправил на тот свет целое купе. Так что завтра с утра двигайся в ЦОС за более подробной информацией. Потом ко мне. Вопросы?

– Вопросов нет, разрешите выполнять?

– Разрешаю!

– Разрешите бегом?

– Твою мать! – попрощался Вадим и положил трубку.

Есть свои плюсы и минусы в том, что работаешь на старого знакомого. И я, и Вадим превосходно помним то время, когда я был старшим пионерским вожатым, а он – одним из самых наглых и беспринципных членов городского пионерского штаба. Такого скоростного изменения убеждений на прямо противоположные я не наблюдал с тех пор ни у детей, ни у взрослых, если не учитывать профессиональных политиков, для которых это обязательное качество.

Теперь Вадим стал не просто главным редактором, но даже учредителем, так что мне, получающему зарплату из его рук, гордыню усмирять приходится. Я даже научился спокойно выслушивать замечания, не обращая внимания на то, что мне тридцать два, а ему двадцать один. Но наступает такой момент, когда мы оба вдруг понимаем, что я больше терпеть не стану, и разговор сворачивается. После чего Главный почти неделю держится официально, а я работаю особенно продуктивно.

Так что завтра у меня день будет посвящен стрельбе в поезде, если она действительно была, а компетентные органы сочтут необходимым посвятить в подробности дела средства массовой информации. Ибо, если кто-то считает главной задачей Центра общественных связей подробную информацию широких масс общественности, тот глубоко ошибается. Ибо главной задачей работников ЦОСа является – ничего никому не сказать. Максимум, на что готовы ЦОСовцы, это прочитать из сводки пару-тройку сообщений типа «после совместного распития… на почве неприязненных отношений… в ходе возникшей ссоры… по горячим следам задержан». Так что мое появление на пороге ЦОСа – это отнюдь не финиш, а только старт. Вцепившись зубами в выхваченную информацию, всякий, выбравший в качестве специализации криминал, бросается перетряхивать свои источники с одним-единственным вопросом: «Что же, собственно, случилось?»

8 февраля 1995 года, среда, 13-30 по Киеву, поезд Москва—Симферополь, вагон 14.

Услышав щелчок замка, оба пассажира четвертого купе решили, что это проводник. Когда дверь отлетела в сторону, тот, что сидел слева, продолжал смотреть на бумаги, лежащие перед ним, и первые две пули вошли ему в висок. Второй – тот, что справа – успел повернуть голову к двери и даже испытывал перед смертью что-то вроде удивления. Пуля ударила между ключицами. Другая пробила череп под левым глазом. Убитый, он остался сидеть, откинувшись в угол.

Убийца сделал паузу. Потом крикнул: «Я вас, суки, предупреждал!» – и оставшиеся пули выпустил в окно. Три из них улетели в сторону поля возле дороги, а одна засела в стволе акации лесополосы.

Убийца сорвал стоп-кран и выпрыгнул из вагона. Проводница, убиравшая в туалете, пробежала по коридору мимо приоткрытой двери четвертого купе. Остановилась. Потом вернулась и заглянула. А потом закричала.

В какую сторону ушел убийца, не заметил никто.

8 февраля 1995 года, среда, 21-00 по Киеву, аэродром 502 авиатранспортного полка, Запорожье.

О внеплановом рейсе дежурного по аэродрому предупредили только за час до вылета. Экипаж прибыл в 20-00, а через пятнадцать минут появился подполковник Марченко с группой. Подполковник сразу же направился к дежурному, а пятеро членов группы не торопясь пошли к взлетной полосе.

– В 21-15 борт должен быть в воздухе, – сразу после обмена приветствиями перешел к делу подполковник.

– Экипаж на месте, самолет подготовлен, только…

– Что только?

– Мне казалось, что должен прибыть комполка.

– Если кажется, – резко оборвал Марченко, – звонить нужно.

Дежурный связался с командиром полка. Тот спокойно поинтересовался, почему, по мнению дежурного, он, комполка, должен присутствовать при каждом взлете. Этим полетом занимается подполковник Марченко – ему и карты в руки.

– Еще вопросы есть? – поинтересовался подполковник Марченко.

Вопросы у дежурного, естественно, были, но вслух он решил их не произносить. С каких это пор контрразведчики занимаются отправкой самолетов?! И что это за пятерка, ради которой гоняют «Ил-76»?

Марченко подошел к самолету. Пятеро пассажиров стояли возле трапа. Старший поглядывал на часы. Неподалеку топтался техник.

– Багаж загрузили? – тихо спросил подполковник.

Старший группы молча кивнул. Марченко протянул руку:

– Счастливо, всего наилучшего. На месте вас уже ждут.

Группа поднялась в самолет. Люк закрылся. Командир корабля вел переговоры с командным пунктом, когда бортинженер заглянул в кабину:

– Командир, ты в курсе, кого везем? Пятеро солдат с сержантом во главе. Весьма преклонного возраста, и что самое интересное – у всех эмблемы российской армии.

– Ничего особенного, – оглянулся второй пилот, – у нас и маршрут специфический.

– И куда же мы?

– В России давно был?

– Где-где?

– Все по местам и прекратили треп, – оборвал разговор командир.

Бортинженер двинулся на свое место, но его поманил пальцем штурман и молча ткнул пальцем в карту. Краснодарский край.

В пустом отсеке «Ила» пассажиры разместились плотной группой. Старшему, с сержантскими лычками, на вид было за тридцать. Остальные, от младшего сержанта до рядового, тоже не выглядели солдатами срочной службы.

Самолет оторвался от взлетной полосы. Набирая высоту, старший сержант показал большой палец и сказал, чуть повысив голос, чтобы было слышно в гуле моторов: «Начали вовремя. Даст Бог, закончим благополучно!»

Подполковник Марченко проводил взглядом взлетевший «Ил» не прощаясь с дежурным, сел в машину и уехал. Через полчаса он связался по телефону с Киевом и доложил об отправке группы.

Еще через пятнадцать минут один из руководителей военной контрразведки Украины связался по спецсвязи с Москвой.

– Виктор Николаевич? Наша группа около часа назад стартовала. Встречайте.

– Спасибо, их уже ждут. Мне нужно, чтобы на месте они были к полудню девятого февраля.

– Это уже зависит от ваших людей и от обстоятельств.

– Буду держать вас в курсе. До связи.

9 февраля 1995 года, четверг. 11-30 по Киеву, Центр общественных связей УВД.

Пессимист – единственный человек, который радуется, если его предположения не сбываются. В общении с ЦОСом – я пессимист и скептик. Но в данном случае подробности мне сообщили. Это плюс. Однако сообщили в виде протокольного образца. Почти совершенно понятно: что, где, когда, но с души воротит мгновенно. Сколько бы сатирики ни издевались, язык милицейских протоколов состоит из ста пятидесяти слов, и ничего тут не поделаешь. Инцидент со стрельбой в поезде выглядел так:

«8 февраля, около 13-30, в поезде «Москва—Симферополь» в результате возникшей ссоры гражданин России выстрелами из пистолета ТТ убил двух жителей Москвы, 1966 и 1961 года рождения, и попытался скрыться, сорвав стоп-кран. В результате оперативных мероприятий за это преступление был задержан житель Курска, 1963 года рождения, у которого был изъят пистолет ТТ. Ведется следствие».

Песня! Сказка! Просто хочется декламировать, как белые стихи! Однако, и на том спасибо. Совершенно спокойно могли бы ограничиться последней фразой: «Ведется следствие», что в переводе на общедоступный язык означает: «Никому ничего не сообщим, пока не передадим в суд». А в суде, кстати, информацию можно будет официально запросить только после вынесения приговора. Года через полтора после содеянного. За это время меня совершенно свободно выпрут из газеты, не глядя на заслуги. Так что я совершенно искренне сказал «спасибо» капитану Феоктистову, рассыпался в благодарностях перед полковником Кравчуковым и убыл в поисках телефонного аппарата. В принципе, только в принципе, я могу позвонить с одного из ЦОСовских телефонов.

Выглядело бы это приблизительно так. Я сажусь за стол напротив начальника Центра общественных связей, набираю телефон Гены Котляра из линейного отдела милиции и спокойно начинаю вытягивать из него сведения, украшенные грифом «Для служебного пользования». После такой выходки не то что ЦОС, душевный друг Гена перестал бы со мной общаться. Даже если бы остался на своей должности.

Именно по этой причине я и вышел из областного управления милиции и, по щиколотку утопая в мокром снегу, отправился к кафе. Во-первых, там можно попить кофе, а во-вторых, там масса телефонов-автоматов.

В этот день мне здорово везло. Кофе был в наличии, телефоны работали, а капитан Котляр находился на своем рабочем месте.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – вежливо сказал я.

– Слушает капитан Котляр, – официально отозвался Гена.

– Тебя беспокоит Заренко Александр Карлович.

– Слушаю вас, – не менее официально сказал Котляр, и я понял, что его сосед по комнате, кадровик ЛОМа, находится на месте.

– Слушай, Гена, а ты не хочешь срочно прибыть в кафе «Айсберг» на встречу, скажем, с группой представителей средств массовой информации?

На том конце провода Гена задумался, а потом сообщил, что сможет быть на назначенном месте через полчаса. А я пошел обратно в кафе, чтобы скрасить свое одиночество еще одной чашечкой кофе. Но в зале оказалось, что свое одиночество я могу скрасить не только кофе, но и обществом Сергея Мосина из братски конкурирующего «Полдня».

– В ЦОСе был? – осведомился Мосин и возбудил во мне нехорошие подозрения.

– В ЦОСе, – сказал я. – А ты?

– А я туда только иду. Нужно проверить кое-что.

– А я иду оттуда, чтобы кое-что выяснить, – съязвил я. Мы помолчали. Время шло, и мне совсем не хотелось допрашивать Котляра в присутствии Мосина. А мощный талант садиться «на хвост» – единственное достоинство Мосина, которое внушает мне уважение. Об интимном вытягивании информации из сотрудника и речи быть не могло в присутствии долговязого конкурента. И вообще, пусть сам ищет информацию, например, в Центре общественных связей.

Но настроение у Мосина было превосходным, он явно что-то знал о поезде и успевал эту информацию сунуть в ближайший номер. «Полдень» верстался на день позже нашего еженедельника.

– Ты уже разнюхал про стрельбу в паровозе? – неожиданно спросил Мосин.

– Ну…

– Я разговаривал с ментом на вокзале. Как в детективном фильме. Прикинь, два ханурика едут в «люксе», открывается дверь и с пушкой заруливает хмырь. Изрешетил обоих и свалил с поезда. Они с ним чего-то там в ресторане не поделили. А когда его взяли, оказалось, что он ехал в Крым кого-то мочить.

– Это тебе все постовой рассказал? – Мосин меня достал, но делать уже было нечего, все карты у него в руках и, кроме того, он успевал все опубликовать вовремя.

– А у него кум на дежурстве был в тот день. Так что стрельба была между Городом и Узловой. А насчет Крыма – так у хмыря во время обыска, кроме патронов и пистолета, нашли еще фотографию с Ялтинским адресом. А ты успел в номер сдать эту информацию? – заботливо спросил Сережа Мосин. – Скотина такая!

– Ну, я пошел за официальной информацией, – сообщил Мосин и убыл, разминувшись в дверях с Котляром.

Но добил меня в тот день все-таки душевный человек Гена Котляр, капитан милиции и выпускник журфака Киевского университета. У него было слишком мало времени для разговоров, и он по доброте душевной презентовал мне второй экземпляр своей заметки в областную молодежку. Об убийстве в скором поезде и задержании опасного преступника.

Таким образом, я и мой любимый еженедельник оказывались минимум третьими, кто будет писать о двойном убийстве. Причем через неделю после события. И я отправился в редакцию как можно медленнее. Мне нужно было придумать, как все подать Главному. Совершенно не хотелось очередного наезда на меня лично, на мой отдел, дышавший на ладан. И в конце концов, кто в этом городе самый крутой журналист?

Начнем по порядку. Имя убийцы, как сообщил Котляр, служебная тайна. Фамилия, адрес, а также род занятий ялтинского жителя – тоже мне неизвестны. Все, что мне по дружбе выложил Генка, и что не упоминалось в сводке, сводилось к следующему. Ехал себе поезд № 133, ехал и приехал на станцию Город-Пассажирский. В 12-15 он отправился на Юг, а два пассажира вагона № 14 и один пассажир вагона № 12 отправились навстречу друг другу и встретились в вагоне-ресторане между вагонами № 12 и 13. Встреча состоялась в теплой дружеской обстановке, поскольку пассажир двенадцатого вагона, подсевший в Курске, был уже изрядно навеселе и в вагоне-ресторане успел до Города побывать дважды. Что конкретно произошло в ресторане, осталось для меня загадкой. То ли пара из «люкса» послала курянина, то ли житель Курска оторвался на «люксовцах», но разошлись они не на шутку, звучали повышенные тона и обещания еще встретиться.

Ровно в 13-30, через полчаса после разборки, курянин собрал сумку и, одевшись, прибыл в четвертое купе вагона номер 14. Без стука открыл дверь и с истошным криком: «Я вас, суки, предупреждал!» – разрядил всю обойму в пассажиров «люкса». После чего сорвал стоп-кран – благо, он расположен между вторым и третьим купе – и выскочил во чисто поле.

Через час он на стоянке нанял машину до Запорожья и отправился дальше в южном направлении. В дороге развлекал себя и водителя стрельбой из пистолета по птицам. Взяли его на блок-посту на Симферопольской трассе спящим. Проснулся он от ласкового приветствия омоновца с автоматом. И вот тут началась истерика. Он требовал, чтобы сожгли фотографию ялтинца, предлагал деньги и угрожал. А в вещах у него обнаружили почти тысячу баксов. Так что картина ясная, загулявший киллер сорвал выполнение заказа мафии. Писать о таких делах – одно удовольствие, особенно если, как Генка, имеешь всю информацию прямо от непосредственных свидетелей. Так что в дураках остался не только я, но и хитроумный Мосин.

Редакция, как и разговор с Главным, приближалась, и мозг мой, как мозг старого кавеэнщика, работал все интенсивнее и интенсивнее. И возле бывшего Дворца пионеров, а ныне Дворца детского и юношеского творчества, меня озарило. Об убийстве напишут все, об убийце напишут многие, но, скорее всего, об убитых, так некстати подвернувшихся под пули, не напишет никто, кроме меня. Небольшое исследование на тему «от судьбы не уйдешь» позволит мне не повторять избитого и выгодно выделиться из общего потока.

Тут же, очень кстати, оказался и телефон-автомат.

– Здравствуй, Гена, – второй раз за день ласково поздоровался я.

– Привет, – сказал Гена, видимо, его сосед по комнате, кадровик, вышел по своим кадровым делам, и Котляр мог объясниться спокойно.

– Гена, я с удовольствием и с завистью прочитал твою статью, признаю фитиль и готов сказать это при всех. Все-таки, профессионал есть профессионал, с вами, кадровыми журналистами, не потягаешься. Слушай, Гена, только ты можешь меня выручить. Ты же не хочешь, чтобы меня выперли c работы? – Гена, естественно, этого не хотел и поэтому довольно быстро раскололся на информацию, практически не засекреченную, – имена и адреса убитых. А потом, чтобы проявить свою добрую волю, даже сообщил мне в качестве живых деталей статьи, что выстрелов было произведено восемь, из которых по два досталось пассажирам, а четыре попали в окно.

В редакцию я влетел птицей, сообщил Главному, что процесс пошел и принялся за счет редакции вызванивать в Москве своего бывшего сослуживца. В конце-то концов, что я, зря ему в восемьдесят втором в Польше жизнь спасал?

И таки спас. Правда, не под пулеметным огнем сторонников «Солидарности», а всего лишь в кочегарке, где Серега Парамонов был оператором большой совковой лопаты. Но, между прочим, угарный газ действует не менее эффективно, чем пуля. И лежащего между печами кочегара я нашел как раз вовремя, чтобы ему успели вернуть дыхание.

Так Парамонов мне жизнью обязан, а пользовался я этим совсем нечасто. Если быть точным, то только два раза – в августе 1991 и в октябре 1993, – когда он мне по телефону сообщал важные подробности по громким делам.

Если бы в тот момент я хотя бы догадывался, что звонок Парамонову так вывернет наизнанку мою жизнь, я был бы намного осторожнее в выборе тем для материалов. Но история не терпит сослагательного наклонения. А я так до сих пор и не выяснил: меня уже вели в тот момент или стали «пасти» только с 17 февраля. То, что с семнадцатого февраля у меня уже не осталось тайн в личной жизни, я знаю наверняка. Даже убедился документально. Парамонов мою просьбу выполнил и перезвонил. Правда, уже после того, как статья с названием «А кто мишень» и моей подписью уже увидела свет.

Глава 3

10 февраля 1995 года, пятница, 12-30, Москва.

– Мы его нашли и держим под наблюдением. Наш любимый майор присоединился к группе боевиков и после небольшой прогулки по горам и долам прибыл на заброшенную ферму, где и находится уже сутки.

– Чем занимаются? – Виктор Николаевич, как обычно, говорил спокойным голосом. В манере говорить проскальзывала некоторая лень, обычно раздражающая начальство и иногда вводящая в заблуждение оппонентов.

– Основное время они тратят на маскировку и сон. Параллельно ведут наблюдение за дорогой.

– Что за дорога?

Миша приподнялся со стула и показал пальцем место на карте, лежавшей перед Виктором Николаевичем.

– Ферма находится вот тут метрах в ста пятидесяти от шоссе. А по шоссе идет переброска войск.

– И никто не поинтересовался, что находится у них под носом? – констатировал Виктор Николаевич.

– У военных и так слишком много проблем. Им по тамошнему бездорожью нужно перебросить как можно больше войск и техники. Предпочтительно в светлое время суток. Так что, если в них не стреляют, то они и не особенно выискивают противника.

Виктор Николаевич задумчиво кивнул.

– Вы уже подготовили вариант наших действий?

– В принципе, да. Но тут есть нюансы. Наблюдение ведет наша группа в составе пяти человек. На ферме до сорока вооруженных боевиков, уровень подготовки которых мы определить, естественно, не можем. Исходя из того, что именно к этой группе присоединился майор Тупчинский, подготовка должна быть несколько выше средней.

– Вы считаете, что наша группа не справится?

– Наша группа справится. Но в этом случае, при самом беглом анализе столкновения, станет понятно, что действовали специалисты именно этого профиля. Нужно ли это нам?

– Нам это, естественно, не нужно. Мы вообще ничего не ищем в этом районе. В этом районе всем занимается Александр Павлович. И он, кстати, достиг очень интересных результатов. Не далее, как два часа назад, он сообщил мне, что его поисковая группа обнаружила останки майора Тупчинского. Его, оказывается, взяли в плен, а потом, изуродовав до неузнаваемости, бросили. Торопились настолько, что даже не нашли при нем того самого пакета. А поисковая группа – обнаружила. Так что самое позднее завтра к утру пакет будет в кабинете у Александра Павловича и мы сможем спланировать свои дальнейшие действия уже с учетом этой важной информации.

– И совершенно точной, – добавил Миша. – Нужно будет готовить святую воду. С призраками дело иметь придется.

Виктор Николаевич выжидающе смотрел на собеседника, не перебивая.

– Предложено следующее: после того, как боевики обстреляют колонну, армейское командование будет вынуждено эту ферму почистить. На завершающем этапе наши подключатся к этому эпизоду и призрака изымут. Если это будет по каким-либо причинам невозможно – попытаются взять пакет.

– И вы считаете, что такие осторожные ребята, как боевики из этой группы, все-таки откроют огонь?

– Пренепременно! По графику военного командования завтра утром и в течение всего дня в этом районе будут двигаться подразделения десантной дивизии. Вот по ним-то и стрельнут.

– А если боевики после стрельбы попытаются уйти? – Ну, для них это будет такой же неожиданностью, как и для военных, если не большей. Некоторое время они потратят на сборы. А потом обнаружат, что отход к лесу им перекрыли снайперы. И они попытаются отсидеться до темноты.

10 февраля 1995 года, пятница, 21-00 по Киеву, Город, Восточная Украина.

Должность редактора отдела помимо некоторого преимущества в виде жалования налагает, к сожалению, и некоторые обязанности. Приходится отвечать за деятельность тройки подчиненных и, кроме того, выступать в роли педагога-наставника. Забавно, но большинство людей на земле убеждены в том, что быть журналистом – проще простого. Нужно только прийти куда надо и записать что услышишь, или увидишь. Я сам был раньше уверен в том, что это именно так. Вообще мне казалось, что журналист должен вести расследования, прорываться сквозь препоны и кордоны, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете. Нет, я, естественно, не спорю – в крупных и известных газетах наверное есть журналисты, которые отправляются в дальние и опасные командировки, ползают под пулями или вместе с пожарными лазят по горящим домам. Я с такими журналистами не сталкивался. И не потому, что нет среди нашего брата парней, готовых рискнуть. Но – как совершенно правильно утверждали марксисты – вначале необходим материальный базис и только потом надстройка. А наши нынешние газетные боссы деньги обычно вкладывают не в то, чтобы добыть информацию, а в улучшение благосостояния собственных семей. И то, что наш еженедельник носит гордое звание республиканского еще ничего не значит. Мы должны уметь извлекать информацию даже из воздуха. Основные сенсации достаются столичными изданиями. На долю провинциальных газетчиков выпадают зависть и долгое ожидание звездного часа. А пока звездный час приближается, нам нужно регулярно исписывать необходимый объем, чтобы не загнуться от голода. И вот тут-то нам, работникам отдела расследований, и приходят на помощь милицейские сводки. И еще информация из всякого рода контролирующих служб и органов.

Приблизительно эти мысли я пытался внушить своим орлам – репортерам. В пятницу я иногда собираю этих бездельников, чтобы изложить свое видение наших проблем.

Они приходят, внимательно слушают, соглашаются, или, во всяком случае, не возражают, потом уходят и через некоторое время приносят мне такое, что приходится либо выбрасывать в корзину, либо полностью переписывать. Сейчас оба – и Слава, и Сергей – молча слушали. На их лицах мелькали следы понимания. Это меня окрыляло.

– Возьмем, к примеру, оперативные сводки милиции, – я выудил из стола пачку бумаг и предъявил их парням.

– Возьмем, – согласился Слава. Он обычно пишет о медицине, поэтому для него эта часть лекции носит характер теоретический.

– Напрасно ты так спокоен. В этих сводках также имеет место информация о несчастных случаях и отравлениях. Например, читаем, что в инфекционное отделение больницы поступило двадцать два ребенка из детского дома. Диагноз – пищевое отравление. Ваши действия?

Слава помялся, потом окинул тоскливым взглядом комнату. Ему было совершенно наплевать на все мои ухищрения. Он хотел на волю.

– Нужно узнать адрес, поехать в детский дом, переговорить с директором. Потом съездить в больницу…

– Ничего подобного. Там ничего не узнаешь, кроме того, что у тебя уже есть. Пошевели мозгами. У нас есть эта информация, и теперь нужно обращаться к тому, кто за все это формально отвечает. Например, к главному санитарному врачу города. Он так или иначе что-то скажет. Или подтвердит, или опровергнет. Или подбросит чего-нибудь интересного о трудностях его системы, и ты сможешь соорудить материал о проблемах наших борцов за санитарию. Заодно ты сможешь установить хорошие отношения с этим самым врачом и потом получать у него интересную информацию. Усек?

Слава возвел очи к потолку и обреченно кивнул. Сергей помалкивал, потому что подходила его очередь. Я всегда старался распределять свои усилия равномерно, чтобы никто из них не почувствовал себя обделенным.

– Смотрим наши бесценные сводки дальше. На прошлой неделе мы прочитали о том, что стрелка ВОХР убили и забрали у него «наган» и патроны. В таких случаях надо затаиться и ждать продолжения. И вот три дня назад мы получаем из того же источника сообщение о том, что взяли трех несовершеннолетних, которые ВОХРовца и задушили.

– Мы связываемся с милицией, получаем у них статистику преступлений среди несовершеннолетних, соединяем и получаем проблемный материал, – лихо отрапортовал Сергей.

– Умница! А если раскрытие не произошло бы?

– Тогда можно бы на этом примере сделать материал о неэффективной работе органов милиции, – Сергей совсем расслабился.

– Правильно, мы подготовим такой материал и больше никогда не получим никакой информации из Центра общественных связей. Спрячь эту информацию подальше и надейся. В этих бумажках, написанных еще хуже, чем ваши статьи, больше информации к размышлению, чем фактов. Вопрос на засыпку – в течение последних месяцев в сводках все чаще и чаще мелькают сообщения об использовании преступниками устаревших пистолетов ТТ. Что мы можем для себя из этого извлечь?

– Они военные захоронения раскапывают, – снова поторопился Сергей.

– Ничего подобного, хотя возможен и такой вариант. Мы берем эту информацию и сопоставляем ее с сообщением о том, что наша героическая милиция испытывает недостаток в патронах к пистолетам Макарова. Эти патроны делает Тульский завод, а Россия с поставками что-то не торопится. Милицейское руководство вынуждено передать на вооружение некоторых сотрудников милиции пистолеты ТТ, которые были законсервированы на складах на случай войны. Этих запасов у нас еще надолго хватит. Понятно?

– Нет, – чистосердечно признался Сергей. Ему уже надоело выглядеть школяром и он решил сокращать паузы до минимума.

– Кто нам в этом случае сможет помешать сделать заявление, подкрепленное фактами о том, что и преступники, и милиция получают оружие из одних и тех же источников? И мы получаем занимательное чтиво для читателей и не портим отношения с милицией. Но если сводки совершенно бесцветные и не дают ничего, кроме банальных краж, бытовых драк и случаев хулиганства, то тут включается чисто литературный дар. Мы внимательно перечитываем сводки и пытаемся во всех тамошних мелочах отыскать какую-нибудь общую черту или направленность, или игру названий улиц, или смешные должности и странный набор украденного. И все это вы излагаете игривым языком, как одно повествование. И обязательно с юмором.

– У людей, между прочим, неприятности, а мы их будем высмеивать? – не выдержал Славка. – По-моему, не стоит по этому поводу зубоскалить.

– Да? А ты посмейся не над жертвами. Ты ткни пальцем в преступника. Пусть все поймут, какой он козел, что украл пять бутылок водки и женские трусы пятьдесят шестого размера. Или поинтересуйся, какого черта мама отпустила своего двенадцатилетнего сына в школу с золотой цепочкой на шее и десятиграммовым перстнем на пальце. Не над людьми нужно смеяться, а над их глупостью. Все, свободны. Мне еще нужно работать.

Ребята ушли, а я героически приступил к статье об убийстве в поезде. В виду отсутствия подобной информации придется ее создавать. Или выдумывать. Тогда мне это показалось забавным.

11 февраля 1995 года, суббота, 10-15 по Москве, Чечня.

С водонапорной башни на территории фермы дорога просматривалась хорошо в обе стороны. Дога Шамсаев смотрел на проходящие мимо машины и боролся с сильным желанием расстрелять обойму своего автомата по сидящим в кузовах под тентами солдатам. И он знал, что этого не сможет сделать. Командир приказал сидеть тихо и предупредить только тогда, когда кто-нибудь свернет к ферме. Дога умел ждать. Он точно знал, что придет время и он сможет дать волю своим чувствам. Но не сейчас. Здесь все должно быть тихо.

Первого выстрела он не услышал. Просто один из «Уралов» вдруг пошел юзом и съехал в кювет. Из кузова стали выпрыгивать солдаты. Идущий следом грузовик резко затормозил, его занесло и развернуло поперек дороги. Длинная очередь прошила колеса. В кузове «Урала» людей не было. Вынырнувшая откуда-то от хвоста колонны боевая машина десанта (БМД) столкнула грузовик на обочину и освободила шоссе.

Шамсаев передернул затвор, но стрелять не стал. Его заинтересовало, кто же мог обстрелять колонну. Из леска возле дороги снова ударили, на этот раз трассирующими пулями. От колонны, наконец, ответили. Солдаты с подбитого грузовика рассыпались цепью и открыли беспорядочный огонь по лесу. Из-за деревьев снова ударили трассирующими, на этот раз стрелок переместился к ферме. Грохнула пушка с БМД. Взрыв свалил пару деревьев, но неизвестный стрелок снова ответил трассирующими, на этот раз уже от самого ограждения фермы.

Шамсаев попытался рассмотреть, кто же все-таки заварил эту кашу, но тут БМД броском преодолела открытое пространство и пробила каменный забор, окружавший ферму. Поднятая пыль еще не успела осесть, когда БМД выстрелила еще раз. Мотор взревел, БМД дернулась: то ли водитель попытался въехать во двор, то ли получил приказ вернуться к колонне, – от здания фермы ударил гранатомет и боевая машина десанта полыхнула. Из люка кто-то выпрыгнул. Дога не стал рассматривать подробности. Если начали стрелять с фермы, то он мог наконец перестать прятаться. Шамсаев вначале одиночным выстрелом снял выпрыгнувшего из БМД, а потом длинной, на весь магазин очередью прошелся вдоль шоссе. Слава Аллаху, он теперь может убивать врагов. «Уралы» задним ходом укрылись за садом, примыкавшим слева к ограде фермы. Солдаты возле дороги стали перебежками отходить к лесу.

Взорвались боеприпасы в горящей БМД.

«Я сегодня убил первого врага!» – с гордостью подумал Дога. Его приятно удивила та легкость, с которой они одержали победу. Вот у его ног горит бронированная машина, возле нее лежит тот, кого достала пуля Доги. И почти тридцать вооруженных мужчин бегут из-под его огня.

На башню поднялся Хасан. Он был помощником командира и единственным, кто уже сталкивался с русскими в открытом бою. «До этой минуты!» – мелькнула у Шамсаева радостная мысль. Теперь и он может с гордостью смотреть в глаза людей.

– Ты открыл стрельбу, шакал? – зло спросил Хасан.

– Я начал стрелять только после выстрела гранатомета.

Стрелял кто-то из лесу.

Хасан внимательно осмотрел все вокруг. Движения не видно. На дороге два «Урала» и в проломе ограды – БМД.

– Шарип приказал отходить. Через десять минут все собираются за фермой. Ты следишь за дорогой и подходами. Отходишь последним. Чтобы палец не чесался.

Хасан слез по лесенке вниз, а Шамсаев сплюнул. Он ожидал другой реакции. Дога сменил магазин в автомате. Остро пахло порохом. Чтобы как-то успокоиться, Дога стал собирать раскатавшиеся гильзы. «Уже почти остыли», – рассеянно подумал Дога. На дороге пусто. Часов у Шамсаева не было, и он, отсчитав приблизительно пятнадцать минут, забросил автомат за спину, спустился с башни и неторопливо, чтобы не выглядеть трусом, пошел через двор фермы к месту сбора. Дога вышел из-за угла как раз в тот момент, когда командир группы, Шарип Эльдарханов, отдал команду отходить к лесу.

Первыми, как обычно, пошли разведчики. Два человека, Дога так и не успел с ними познакомиться, перепрыгнули через забор и пригнувшись побежали к лесу.

Остальные успели сделать всего несколько шагов, из-за деревьев почти в упор по разведчикам ударила пулеметная очередь. Оба упали как подкошенные.

Командир ничего сказать не успел. Ему в голову попала пуля. Брызги крови остались на руках и лице Шамсаева. Как сквозь сон он услышал крик Хасана: «Окружили, все в дом!»

Кто-то подхватил тело Эльдарханова, кто-то толкнул Догу. Шамсаев, словно во сне, сделал несколько шагов к двери фермы, обернулся к лесу. В свои пятнадцать лет он еще не понял, что победа на войне – вещь очень непостоянная. И в оставшиеся секунды жизни понять этого ему было не суждено. Пуля снайпера попала ему в основание черепа, когда он уже входил в здание фермы. Испугаться он тоже не успел.

Тело мальчишки положили возле тела командира. Хасан, оставшийся главным, оглянулся на русского, который вот уже неделю был возле Шарипа.

– Что будем делать?

– Занимай оборону. Дом крепкий, попытаемся отсидеться до темноты, а потом уйдем.

Майор Тупчинский выглядел спокойным, когда боевики рассредоточивались по ферме. Но только выглядел. По роду своей деятельности, он принципиально не верил в случайности.

11 февраля 1995 года, суббота, 10-35 по Киеву, Город.

С самого утра у меня оказалось свободное время для писанины. Я вовсе не предполагал, что в субботу придется заниматься работой. Выходные – это почти святое. Я предпочитаю выполнять дела в рабочее время да и то в самый последний момент. Долгий и мучительный процесс подбирания слов и терминов не для меня. Статья либо пишется, либо не пишется. И в этом случае особенно помогает лимит срока. Сегодня на сегодня. Вот тогда моя лень не успевает включаться или отступает перед порывом и сложной ситуацией. Победить или умереть. Нет, естественно, приходится обдумывать материал, подбирать опорные точки и намечать общую стратегическую линию. Весь этот технический процесс должно выполнять подсознание. Я выработал пару приемов, которые помогают вести такую подготовку на уровне инстинктов, а потом выплескивать все полученное на бумагу. Подобные фокусы, правда, проходят только с небольшими по объему материалами. Над большими статьями приходится потеть. Как вчера я потел над статьей о стрельбе в поезде. Самое обидное, что лирика, которую я начал сочинять, может совершенно не пригодиться, если Парамонов не перезвонит. Понятно, конечно, что не очень просто явиться к родственникам погибших и начать их расспрашивать о том, что они чувствуют и какими были убитые при жизни. Но Сережа обычно свои обещания выполняет. Тем более, что «нарытое» он сможет творчески переработать для своих рассказов в компании. К нашей журналистской братии он, слава Богу, отношения не имеет и конкурентом не является.

Вчера вечер закончился не самым лучшим образом. По телефону меня вычислил редактор отдела политики и потребовал, чтобы я лично подготовил, отчет о пресс-конференции в УНСО. На мое предложение сделать это самому, на основе моих набросков, Пыжов глубокомысленно изрек, что ничто так не помогает при написании статей, как личные впечатления. И повесил трубку. Я героически подавил желание перезвонить ему и послать подальше, но сдержался. Пусть это будет моей последней неприятностью, подумал я. И мои пожелания остались пожеланиями. Утром инициативу в свои руки взяла теща, и после пятнадцатиминутного разговора я испортил отношения с тещей, женой и свое настроение.

Можно было, конечно, собраться и уйти куда-нибудь погулять, но гулять в такую погоду и с таким настроением – удовольствие ниже среднего. В таких случаях мы с женой обычно молчим. И это молчание у нас возникает все чаще и чаще. С ностальгией я вспомнил первые годы нашей совместной жизни, когда ссоры наши были пятиминутными и жена не исчезала каждую среду с утра на несколько часов, со словами: «Мне нужно на базар». Я трус. Трус настолько, что даже ни разу не попытался выяснить, куда на самом деле она ходит. А строить догадки не хотелось. Я тешил себя иллюзией, что незнание правды может помочь избежать трагедии. В минуты нашей молчаливой войны эти мысли приходили в голову особенно часто и бороться с ними можно было только двумя способами – либо забить голову работой, либо попытаться уснуть. Возвращаться с утра пораньше в постель не очень хотелось. Поэтому оставалось только работать.

Для начала я отбарабанил отчет о пресс-конференции. Пыжову хотелось – я изложил. Строгим протокольным языком. Не понравится – пусть переделывает, на то он редактор отдела. У меня и своих проблем по горло. Вот еще криминал нужно писать,

В обычном состоянии души работа с материалами Центра общественных связей управления внутренних дел милиции – мое любимое развлечение. Я как раз вчера пытался объяснить своим работничкам, как это делается. Как всегда, безуспешно. Девяносто пять процентов пишущих просто не способны отследить внутренние связи между совершенно несхожими событиями. Даже очень похожие события или происшествия, но разнесенные по времени или пространству, никак не включают воображения ни читателей, ни писателей, ни работников милиции. Так мне кажется. Иначе никак невозможно объяснить тех странностей, которые выплывают из скупых милицейских отчетов. Самые приятные воспоминания в этой области у меня связаны с несколькими вооруженными ограблениями на дорогах области. Я на этом слепил такой материал, что даже злопыхатели в редакции были вынуждены признать мой дедуктивный талант. Все получилось, как в кино. Выкапывая из милицейского косноязычия кусочки ценной породы, я обнаружил три, совершенно не связанных между собой, ограбления. Ночью трое с пистолетами подходили к остановившимся машинам и отбирали все, что выглядело ценным. Одному водителю даже прострелили ногу. И никто ничего не видел. Максимум информации – действовали лица кавказской национальности. А этих лиц у нас сейчас куда больше, чем на Кавказе. Я здорово разгулялся на этом скудном материале. Во-первых, сообщил читателям, что бандитов было не трое, а четверо, ибо один должен был быть за рулем. Что машина разбойников была обязательно четырехдверная, а значит, ни «восьмерка», ни «таврия» на эту роль не подходили. Я даже постарался вычислить место их проживания. Материал поставили в номер и в тот же день моя супруга принесла из ЦОСа новые сводки, одна из которых повествовала о дневном нападении на грузовик. Нападавших кавказцев было четверо, и приехали они на «девятке», а не на указанной ранее кем-то из пострадавших «восьмерке». Мой триумф длился целых полчаса. Потом пришел главный редактор и устроил истерику по поводу работы отдела расследований.

Это его право и приоритет. Если есть у начальника охота поскандалить – он скандалит. Хочет – закатывает истерику.

Кстати, об охоте. Появилось у меня желание передать всю нашу уголовную прелесть под соусом охоты и собирательства. Тем более, что воспоминания, родные и близкие создали очень подходящее настроение.

11 февраля 1995 года, суббота, 12-30, Москва.

Перед Александром Павловичем стояла трудная задача. Через пять минут ему нужно было докладывать о происходящем в Чечне, а у него сомнений было больше чем информации. События ускользали из-под контроля, нужно было что-то предпринимать, но что именно, Александр Павлович мог решить, только получив всю картину происходящего. Даже те факты, которые он уже знал, пока трудно трактовать. Можно передать все аналитикам, но это значило потерять время, которого и так не было.

Тяжело вздохнув, Александр Павлович снял телефонную трубку и набрал номер.

– Слушаю вас, – сразу же отозвался человек, которого Александр Павлович за глаза называл Монстром.

– Я только что получил из Чечни новую информацию по «Шоку».

– Снова утечка?

– Не знаю. Может быть, просто совпадение.

– Вы не можете этого определить? – в голосе Монстра ясно слышался сарказм.

– Я имею информацию только из армейских источников. Колонна наткнулась на группу, с которой двигался Крез. Завязалась перестрелка, а потом вдруг оказалось, что солдаты каким-то образом окружили группу. С минуты на минуту начнется операция по ликвидации.

– Кто бы мог ожидать такой прыти от военных? В Грозный бы этих орлов на Новый год. Вы, кстати, уверены, что это операция военных, а не люди Виктора Николаевича?

– В этом случае мы вообще никакой информации не получили бы до тех пор, пока все не закончилось. Кроме этого, все оперативные группы у нас под контролем.

– Резонно, хотя от нашего друга можно ожидать чего угодно. Весьма и весьма талантливый человек. Все у него получается. Или все-таки не все?

– У меня слишком много проблем, чтобы заниматься оценкой работы Виктора Николаевича. Нужно решать, что предпринимать в ближайшее время. Если Креза возьмут живым – мы имеем очень много проблем. Если он погибнет, но при нем найдут пакет – у нас практически все те же проблемы.

– Вы уже успели сообщить об обнаружении его тела?

– Совершенно точно. У меня уже даже этот пакет лежит на столе.

– Очаровательно! Вы что-то успеваете предпринять?

– У меня в этом районе почти никого нет, а те, кто есть, в лучшем случае будут на месте к ночи, – Александр Павлович продолжал говорить спокойно, но внутри у него начинала закипать злость. Монстр иногда вел себя совершенно бесцеремонно. Все это Александр Павлович мог понять сам, а свои возможности он знал лучше, чем кто-либо. Он рассчитывал на то, что собеседник воспользуется своим влиянием и остановит действия не в меру развоевавшихся военных. Но Монстр с самого начала года почти полностью прекратил свои действия и предпочитал обходиться силами Александра Павловича. А люди Монстра бездействовали. Или все-таки действовали, но так, что это полностью ускользало от внимания Александра Павловича. И это тоже его раздражало. Он уже давно отвык чувствовать себя беспомощным.

– Ну, Бог с ним, с Крезом. Пусть идет все своим путем. Что у нас еще нового вокруг «Шока»?

– По мере продвижения мы получаем все новые и новые осложнения. В Грозном мы имеем минимум трех западных разведчиков, еще двух мы сейчас идентифицируем. Ведут они себя достаточно агрессивно, благо, журналистов у нас сейчас любят.

– И что, проявляют интерес к «Шоку»?

– Все их контакты указывают на такой интерес. Мы с большим трудом успеваем расчистить все до их появления.

– Досадно, досадно, – Александр Павлович готов был поклясться, что Монстр сейчас ехидно улыбается. Он любил делать вид, что знает больше собеседника. Или действительно знал больше.

– Кроме этого, возле самого штаба Дудаева работают две группы. И тоже слишком интересуются фигурантами по «Шоку». И это надо полагать, еще не все.

– Ну, это мы с вами можем просто гарантировать. Их будет все больше и больше. Что слышно о добровольцах-интернационалистах?

– Мы имеем сведения из Украины о подготовке нескольких групп. Но они начнут прибывать не ранее чем через месяц.

– А те, что уже действуют? Там ведь тоже есть украинцы.

– Если верить газетам и радио, там воюет целый батальон УНСО. Но реально, я думаю, их значительно меньше. Кроме них – мусульмане, чуть-чуть прибалтов, – Александра Павловича начал тяготить этот разговор. В любой момент могло поступить сообщение из Чечни, а Монстр развлекался, выслушивая сведения, которые мог почерпнуть из газет.

– Ну хорошо, не буду вам мешать. Как только что-нибудь прояснится – перезвоните. Кстати, а вы не интересовались у Виктора Николаевича, по его сведениям, что происходит вокруг «Шока»? Он ведь весьма разумный человек. Один из самых талантливых в вашей системе. А вдруг он уже владеет полной информацией?

Александр Павлович несколько секунд слушал короткие гудки. Потом со злостью бросил трубку. Монстр слишком откровенно натравливает его на Виктора Николаевича. И что-то очень интересуется Украиной. А этим стоило поинтересоваться.

Глава 4

11 февраля 1995 года, суббота, 14-48 по Москве, Чечня.

Весь бой длился около пятнадцати минут. Вначале пулеметный огонь вымел двор перед зданием фермы. Кто-то из боевиков остался лежать, нескольким во главе с Хасаном удалось отойти под защиту фермы. Русские боеприпасов не жалели и держали под огнем все окна фермы. Оба пулемета боевиков были уничтожены прямым попаданием снарядов из орудий БМД. Единственной возможностью отвечать на огонь десантников оставалась стрельба вслепую, особых результатов она не приносила.

– Не высовывайтесь из окон! – крикнул Хасан.

Приготовить гранаты!

Совершенно ясно, что десантники готовятся к атаке. Понятно это было и майору Тупчинскому. Шальная пуля зацепила его правое плечо. Он сидел на куче битого кирпича, наложив жгут на раненую руку прямо поверх куртки.

– Слышь, Хасан, – окликнул майор старшего из боевиков. – Тебе не кажется странным, что они атакуют только в лоб?

– Сзади засада, ты же видел.

– Очень странная засада – они больше не сделали ни одного выстрела.

– Может быть, выжидают?

– Чего?

Рвануло внутри фермы. Едкий дым заполнил помещение, осколки снаряда и кирпича хлестко ударили по стене.

– Что ты будешь делать? Времени осталось всего ничего. Они тебя еще минут пять подержат под огнем, а потом подойдут вплотную.

Хасан все это прекрасно понимал, но ничего противопоставить подавляющему огневому преимуществу русских не мог. У него осталось только два долга – вывести отсюда этого странного русского и подороже продать свою жизнь. О первом его предупреждал Шарип, а второе вытекало из характера Хасана и сложившейся обстановки.

– Слушай меня внимательно, майор. Я сейчас подниму всех людей и мы атакуем тех снайперов, которые находятся у нас в тылу. До леса доберутся немногие, но это лучше, чем сидеть здесь и ждать. Через минуту после моей команды ты и трое моих осторожно пойдете чуть левее. Там до леса идти дальше, но там, скорее всего, не ждут. Тем более, что мы тут будем шуметь.

Тупчинский кивнул. Это было действительно единственно возможное решение. То, что Хасан готов жертвовать собой и своими людьми для его спасения, майор воспринял как должное. Он вообще считал, что всем чуркам свойственно небрежное отношение к собственной и чужой жизни. Звери.

В течение тех двух минут, пока Хасан отдавал последний приказ, Тупчинский лихорадочно обдумывал судьбу пакета. Наконец, решил оставить его у себя. Вернуться без пакета к месту назначения было равносильно самоубийству.

– Ну, все, – прокричал подошедший Хасан, – мы пошли. Я оставляю с тобой троих – они сделают все возможное.

– Хорошо, – сказал Тупчинский и двинулся к боковому выходу, не обратив внимания на протянутую Хасаном руку. Тот несколько секунд выжидающе смотрел вслед майору, потом сплюнул и отдал приказ атаковать. Бросок чеченцев был остановлен практически сразу. Им дали отбежать метров на пятьдесят от фермы, а потом группа уничтожения, вышедшая к ферме через лес, открыла огонь.

Первого сопровождающего Тупчинский потерял, когда они перелазили ограду. Двое других вместе с майором смогли добраться до леса и даже углубились в него метров на сто. Майор облегченно вздохнул. Сдвоенные выстрелы пистолета с глушителем были совершенно неразличимы на фоне стрельбы у фермы. Оба боевика упали. Тупчинский не успел вскинуть автомат.

– А мы за вами, товарищ майор, – раздался голос за спиной.

11 февраля 1995 года, суббота, 15-00, Москва.

– Что нового у нас по «Шоку»? – не здороваясь спросил Монстр. Он был явно не настроен на длительные разговоры и пространных объяснений тоже выслушивать не собирался. Сегодня Александра Павловича это устраивало. Информация была слишком обильной и, хотя несколько двусмысленной, но обнадеживающей.

– Судя по сообщениям военных, бой у фермы закончился быстро. Уйти никому из боевиков не удалось. Ни в числе пленных, ни среди мертвых интересующего нас человека не обнаружили. Есть основания полагать, что Крез погиб и пакет уничтожен.

– Как же это вам удалось такое предположить, не обнаружив тела, не имея подробной информации?

– Один из пленных подтвердил, что с группой был какой-то русский. Но когда боевики пошли на прорыв, он оставался в здании. А тех, кто остался в здании, опознать не удалось вообще – гвардейцы-десантники применили огнеметы «шмель». Могла бы помочь экспертиза, но тела убитых были переданы местным жителям для захоронения. Я думаю, что Крез мертв.

Александр Павлович вытер со лба пот и облегченно вздохнул. Неизвестность висела над ним, как дамоклов меч, а сейчас, изложив информацию, Александр Павлович окончательно убедил себя в собственной правоте.

– Как ведет себя Виктор Николаевич? И этот его помощник?

– С Виктором Николаевичем мы как раз обсуждали наши дальнейшие действия по теме «Союз». Пришли к выводу, что нужно активнее действовать на Кавказе. Достигли полного взаимопонимания.

– Это хорошо, взаимопонимание – это очень хорошо. Кстати, Украина никак не всплывала в ваших разговорах?

Александр Павлович несколько удивленно взглянул на собеседника. Слишком часто напоминает тот о существовании сопредельного государства.

– Естественно, возвращались. «Спектр» – тема общая и с «Шоком» внешне никак не взаимосвязана. О том, что «Спектр» был приостановлен, вы знаете. Ни у кого это не вызвало возражения. Даже на самом верху дали добро на паузу по «Спектру».

– Только по «Спектру». Я вас прошу обратить особое внимание на действия других секретных служб на территории Украины. И на военно-промышленный комплекс.

Александр Павлович с трудом сдержался. Его раздражали попытки Монстра влезать в самые мелкие проблемы и желание первым быть в курсе всех новостей и операций.

– Группа по этому вопросу работает, информация поступает в полном объеме и, опять-таки, не имеет никакого отношения ни к «Шоку», ни к «Союзу».

– Не надо так нервничать, Александр Павлович. Хотя я вас понимаю, у самого все эти переплетения иногда вызывают мигрень. Признаюсь честно – иногда забываю, что делается по команде сверху, а что по собственной инициативе. Вся эта путаница горизонтальных и вертикальных связей меня ужасно раздражает. Как вы полагаете, когда мы сможем отдохнуть?

– У меня такое чувство, что никогда.

– Не надо отчаиваться, дорогой, не надо отчаиваться. Шок иногда помогает выйти из состояния каталепсии или прострации. А наш «Шок», помимо прочего, еще произведет и некоторые подвижки на самом верху.

– Я уже и не представляю себе, как переживу эти выборы в Госдуму. А там еще и президентские… Извините, мне пора.

– До свиданья, – сказал Монстр и, глядя вслед уходящему, подумал: «А ведь я тоже себе не представляю, как ты эти выборы переживешь».

11 февраля 1995 года, суббота, 18-35, Москва.

– Ну что, Миша, – Виктор Николаевич казался почти довольным, – майор Тупчинский задержан и находится на одной из наших баз. И, что самое главное, У него был изъят тот самый пакет. В целости и сохранности.

– Полностью разделяю вашу радость, – совершенно безрадостным голосом сказал Михаил. Он здорово устал за прошедшую неделю и не скрывал этого от начальника. Или, во всяком случае, активно демонстрировал ему свою усталость.

Виктор Николаевич помешивал ложечкой чай и рассматривал Михаила. Тот демонстративно потер веки, подавил зевок и потряс головой, словно отгоняя сон.

– Миша, мы с вами знакомы довольно давно и успели изучить друг друга достаточно хорошо. Так что можете не разделять мою радость. Я не обижусь. Более того, я даже предоставлю вам возможность объяснить, чем именно вам не понравилась моя информация.

– Виктор Николаевич, вы меня провоцируете, причем самым неприкрытым образом. Как я, по-вашему, должен реагировать на информацию, которая, во-первых, поступила к вам через меня, а во-вторых, из-за которой я должен буду выезжать из уютной и милой сердцу каждого оперативника столицы? Тем более, что, как всем известно, на поле боя карьеру не сделаешь.

Виктор Николаевич улыбнулся и поудобнее устроился в кресле, отставив в сторону пустой стакан. Отношения, которые сложились у него с Михаилом, могли раздосадовать рьяного сторонника инструкций и уставов, но вносили оттенок доверительности в работу.

– С чего же это вы, Миша, взяли, что вам предстоит дальний путь, да еще на поле брани? Решение я принял всего несколько минут назад и ни с кем еще его не обсуждал. Или вы снова пытаетесь продемонстрировать интеллектуальное превосходство над прямым начальством?

– Никогда. Вы же знаете мое трогательное отношение к субординации. Я надеюсь, вы заметили, что я пожираю вас глазами и все время держу на вас равнение, даже сквозь усталость и сон.

– Заметил, заметил. В вашем послужном списке это будет особо отмечено. А теперь я все-таки хочу услышать ваши предположения.

– Докладываю. По сведениям, полученным от Александра Павловича, майор Тупчинский был захвачен после падения вертолета чеченцами и зверски замучен. Более того, вы имели возможность лично ознакомиться с информацией, найденной на теле убитого. Теперь же мы получаем известие о том, что майор жив и относительно здоров. И пакет находится при нем. Аксиома первая – в столицу майора доставлять не следует, чтобы не расстраивать прежде времени Александра Павловича. Аксиома вторая – допрос придется проводить на месте, а наша группа, судя по всему, недостаточно для этого информирована. Вывод: кто-нибудь, хорошо знакомый с проблемой, должен выехать на встречу с Тупчинским и прокачать его, горяченького. И на месте решить, что с ним делать дальше.

Виктор Николаевич одобрительно кивнул:

– Согласен, но почему такая уверенность в выборе именно вашей кандидатуры?

– Всем вышеназванным требованиям отвечают только двое – вы и я, по моим сведениям, во всяком случае. Вам еще предстоит разрабатывать планы с Александром Павловичем, исходя из полученной информации. Лететь нужно как можно скорее.

– Ну хорошо, убедили, отправляться придется именно вам. Только пара нюансов. Официально вы едете для того, чтобы подготовить базу и людей для возможной операции. Александр Павлович лично утвердил вашу кандидатуру для этой цели. Самолет через полтора часа, и вам нужно успеть собраться.

– Кто предупрежден, тот вооружен, Виктор Николаевич. Вещи у меня уже готовы, так что верных полчаса на раскачку есть. Только вот пара вопросов, если вы не возражаете.

– Я не возражаю, если они не интимного характера.

– Я никогда не смешиваю дела интимные и служебные. Но если серьезно, то было бы неплохо, если бы вы мне сообщили, что за группа работала по Тупчинскому. Ну, поиск и наблюдение провели добровольцы. На начальном этапе. Но точный выход и изъятие… насколько я знаю, подобные специалисты в Чечне не слишком часто встречаются. И все на учете у… у наших коллег.

Виктор Николаевич обернулся к столу и вытащил из ящика папку. Не раскрывая протянул ее собеседнику.

– С вами очень сложно работать, Миша. Вы слишком внимательны.

– Профессия такая.

– Мы действительно не смогли вывести из-под контроля ни одну из наших оперативных групп. Малейшее их движение – и никакая, даже самая достоверная легенда не помогла бы. Откройте папку. И посмотрите на фотографии. Вам в любом случае пришлось бы знакомиться с ними на месте.

Михаил открыл папку. Неторопливо переложил несколько фотографий, по несколько секунд задерживаясь над каждой.

– Некоторые лица действительно знакомы. Вот с этим вместе стажировались, а вот с этим участвовали в нескольких операциях. Но, если я не ошибаюсь, после девяносто первого года они остались на Украине. И, похоже, профессию не сменили.

– И даже совершенствовали свои навыки. Это фотографии членов разведывательной группы, работающей в Чечне. Сбор военной и политической информации. На территории Российской Федерации – нелегально. В случае необходимости могут уйти к Дудаеву, как члены украинской националистической организации. Имеют связь с чеченцами, с Киевом и с нами.

– Лихо, что-то подобное я предполагал, особенно в свете наших проектов по Украине.

– И, кстати, о проектах. Вы мне рассказывали о вашем перспективном кандидате. Он журналист?

– Журналист.

– Так может, попытаться его пригласить в Чечню для сбора информации? И там побеседовать.

– Отпадает. Наши психологи говорят, что он пока еще не готов к прямому контакту. Кроме того, сам он интереса к этой проблеме пока не проявляет. Он, как оказалось, интересуется убийством в симферопольском поезде. Причем, его – единственного из всех журналистов – заинтересовали личности убитых.

– Откуда такие сведения?

– Сведения из нашего аналитического отдела. По его просьбе некий господин пытался пообщаться с родственниками погибших. Сегодня с утра пораньше.

– Забавно. Вам не кажется, что этим вопросом следует заняться? Такая прыть не может оставаться без внимания.

– И не только без нашего. Когда человек, входящий в список кандидатов, начинает вести себя подобным образом – это может переполошить очень и очень многих.

– Ну хорошо, Миша, вы спокойно езжайте. Когда прибудете на место – свяжитесь со мной. А работу с этим любознательным хохлом продолжать в обычном темпе. Все остальное о нем пусть копают наши коллеги. Эта утечка касается их в большей степени. Оба встали, пожали руки.

– И последнее, – неожиданно сказал Виктор Николаевич, когда Миша уже открыл дверь, – осторожнее там.

– Я всегда осторожен, до трусости.

Собиратели и охотники в ракурсе милицейских сводок. «Еженедельные ведомости», № 6 за 1995 год.

Рассуждая о причинах падения урожайности, нехватки продуктов и других жизненно важных вещей, эксперты, на наш взгляд, упускают один очень важный фактор. Если во всем мире – в развитых и недоразвитых странах – общество делится на богатых и бедных, работающих и безработных, то у нас все общество разделилось на три основные части: огородников, охотников и собирателей. И если о деятельности славной когорты огородников мы узнаем на рынках или на примере своей семьи, то информацию о свершениях охотников и собирателей лучше всего дают милицейские сводки.

Итак, что отличает охотников от собирателя? Собиратель живет тем, что заботливо подбирает все оставленное без внимания. Причем особенную прелесть в собирательстве находят те, кто может тихо ходить и уносить, что плохо лежит.

Лучше всего заниматься собирательством в отсутствие хозяина, иначе можно вместо ожидаемой прибыли нарваться на неприятности. Так и случилось с неработающими, которые на вещевом рынке «собрали» у частного предпринимателя кожаную куртку. Их задержала милиция, за что они должны быть ей благодарны. Потому что за день до этого очень не повезло одному сорокачетырехлетнему собирателю, покусившемуся на джинсовую куртку приятеля. Вначале была выпивка, потом собиратель пытался уйти с чужой вещью, но был остановлен хозяином куртки и двумя его дружками. Вначале его били руками, отучая тянуть у своих, потом ногами. После неожиданной смерти воспитуемого, тело вынесли во двор и при помощи керосина пытались то ли сжечь, то ли зажарить. Такой печальный конец ожидал собирателя только потому, что он столкнулся с представителями другой составной части общества – охотниками. Если собиратель всячески старается избежать контактов с бывшим владельцем материальных ценностей, то охотник действует по принципу: «Не убив медведя, шкуры не снимешь». Причем тезис «Убить медведя» далеко не всегда принимается фигурально.

Охотник может охотиться с любым оружием. Отечественный охотник по широте ассортимента используемого оружия оставил далеко позади себя всех японских ниндзя. В уголовной практике города известен случай, когда женщина отправила к праотцам своего соседа всего одним ударом швабры. Двадцатидвухлетний охотник на днях убил своего собутыльника при помощи двух видов оружия – вначале оглушил бутылкой по голове, а потом довел жертву до состояния покойника резинкой от подтяжек.

Очень часто охотник не стремится получить ничего, кроме удовольствия. Таких можно назвать спортивными охотниками.

Кстати, о сафари. Если вы думаете, что для участия в африканском сафари нужно ехать куда-нибудь в район Нигерии, то вы глубоко заблуждаетесь. Оказывается, даже в нашем городе водятся настоящие нигерийцы. Более того, нашему местному охотнику удалось выследить нигерийского принца-студента одного из вузов в тот момент, когда тот хотел поменять тысячу шестьсот интернациональных долларов на украинскую национальную валюту. После этой встречи принц лишился кровных долларов – охотник не демонстрировал принцу ловкость рук, ограничиваясь мошенничеством, полагая, как видно, что принцу надо дать возможность и дальше менять родные доллары на наше радушие.

Если кто-то из читателей вдруг предположит, что слово «охота» произошло от названия Охотского моря, пусть напрасно не питает иллюзий. Этот термин происходит от скромной фразы: «Очень хочется».

Александр Заренко.

13 февраля 1995 года, понедельник, 17:30 по Москве, Чечня.

Виктор Николаевич с большим интересом изучал документы, которые Александр Павлович передал ему как найденные у якобы погибшего майора Тупчинского. Странное чувство испытывал он при этом. И карта, и текст производили впечатление подлинных. Более того, увиденное на Кавказе Михаилом косвенно подтверждало правдоподобность документов, которые по определению должны бы быть фальшивкой. Настораживало еще то, что Александр Павлович полностью передал всю разработку силовой акции в Чечне Виктору Николаевичу, переключив в его подчинение своих людей. Он слишком активно сотрудничал – это было необычно.

Михаил сообщил, что вошел в контакт с украинской группой и провел предварительный допрос Тупчинского. Тот не был особо расположен говорить правду, и Виктор Николаевич все больше склонялся к тому, чтобы принять предложение Михаила и дать добро на переброску Тупчинского в спеццентр под Москвой.

Необходимо было только обосновать возвращение Михаила, который одновременно с Тупчинским должен был доставить и пакет документов. Единственным способом понять, что именно планировал Александр Павлович было сличение подделки и оригинала. Михаил ждал решения Виктора Николаевича, а тот мучительно раздумывал над тем, как это сделать, не вызывая подозрения.

Наконец, приняв решение, Виктор Николаевич снял телефонную трубку и набрал номер:

– Слушаю, – после третьего гудка ответил Александр Павлович.

– Добрый вечер, Александр Павлович.

– Еще раз здравствуйте, Виктор Николаевич, – довольно приветливо ответил тот. – Чем занимаетесь?

– Пытаюсь решить вашу головоломку. По всем нашим прикидкам выходит, что без привлечения войск не обойтись. Иначе нам придется стягивать специальные группы со всей страны.

– А что сообщает ваш посланник? Он уже успел немного осмотреться?

– Я с ним только что говорил. Он утверждает, что для точного и эффективного воздействия необходимы тщательная проработка и взаимодействие с войсками. Все это отодвигает время нашей операции на неопределенный срок. У нас, исходя из предварительных данных и результатов работы аналитиков, есть запас времени до двух месяцев. Время терпит.

– Так вы полагаете, что в ближайшую неделю-две операция по уничтожению Центра в Чечне проведена быть не может? – уточнил Александр Павлович.

– Мы не сможем гарантировать ее результатов на сто процентов.

– Тогда давайте поступим следующим образом. Пусть ваш человек немедленно вылетает в Москву и возьмет на себя разработку операции. А все наши силы в Чечне нужно нацелить на сбор информации и наблюдение за деятельностью центра. Главное – не пропустить выдвижение первых групп к нам в тыл.

– Я прошу обратить внимание на возможное использование пленных в качестве исходного материала в работе Чеченского центра, Не хотелось бы рисковать. Я консультировался у наших ученых, они утверждают, что исследования группы «Сверхрежим» позволяли провести обработку исходного материала за пять-шесть месяцев. В случае использования наших пленных лаборатория Чеченского центра произведет первый выпуск к июню, что опять-таки подтверждает те сроки, которые были приняты нами, как вероятные. Но если они будут использовать тех, кто был захвачен в конце прошлого года, во время боев с антидудаевской оппозицией, то мы можем ожидать первого выпуска уже на днях.

– Что опять требует быстрых действий, – закончил Александр Павлович. – Отзывайте своего человека в Москву и как можно быстрее. Как вы, надеюсь, понимаете, на самом верху весьма и весьма обеспокоены.

15 февраля 1995 года, 15-25 , Подмосковье.

Раненых из самолета выгружали быстро, но без сует. Носилки с тяжелоранеными сразу ставили в машины – было ветрено и холодно. Возле трапа, чуть в стороне, чтобы не мешать потоку, стоял майор медицинской службы и внимательно всматривался в лица прибывших.

– Кого-то ждете? – спросил врач, дежуривший на аэродроме.

– Жду, особое распоряжение начальства, – ответил майор, не отрывая взгляда от трапа.

– Чей-то родственник? – понимающе спросил врач. Он уже неоднократно наблюдал, как вместе с тяжелоранеными привозили солдат и офицеров с легкими ранениями, но с большими связями.

– А мне не сообщили, – досадливо поморщился майор, – мне нужно доставить подполковника Никоненко прямо на операционный стол. Не дай Бог что не так – я себе даже не представляю, что со мной сделают.

– Полковник Никоненко? – врач полистал сопроводительные документы. Есть полковник Никоненко, тяжелое ранение в голову…

Врач присвистнул. Полковнику не повезло. Если он с такими повреждениями головы выживет, то лицо придется собирать по кусочкам. Да и в этом случае особо много не сделаешь.

– Похоже, полковник ваш имеет связи – он прибыл с сопровождающим, судя по документам.

Майор не ответил. На трапе появились новые носилки, а перед ними шел капитан, которого майор, по-видимому, знал в лицо.

Капитан и майор обменялись рукопожатиями и быстрым шагом прошли к стоящей неподалеку военной машине «скорой помощи». Носилки пронесли следом и быстро загрузили через заднюю дверь.

Дежурный врач успел заметить бинты, плотно облегающие голову, и шинель с погонами подполковника поверх одеяла.

«Скорая помощь» выехала через КПП и, включив мигалку и сирену, направилась к Москве.

Майор, севший возле водителя, обернулся к капитану:

– Добрались без приключений?

– Все прошло наилучшим образом. Мне даже не пришлось делать ему дополнительных уколов. Спит уже почти сутки. – Майор кивнул, потом наклонился к водителю: «Не проскочи поворот!» Водитель ничего не ответил. Через пять километров он выключил мигалку и сирену, сбросил скорость. Еще через два километра съехал с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую к лесу.

Метрах в трехстах от опушки «скорую помощь» ожидал микроавтобус «мерседес». Из «мерседеса» вынесли носилки и поставили их на землю. На освободившееся место поставили носилки из «скорой помощи». Потом «скорая» развернулась и ушла в сторону города. «Мерседес», в который переложили подполковника, выехал на просеку, потом через несколько километров вырвался на шоссе. Майор, сопровождавший раненого, обернулся к лежащему на носилках. Тот пошевелился и что-то невнятно пробормотал.

– Через сколько минут мы будем на месте? – спросил майор у водителя.

– Минут через десять.

Майор наклонился к перевязанному, поправил ремни, которыми тот был привязан к носилкам. Похлопал по плечу и тихо сказал, близко наклонившись к забинтованной голове:

– Спокойно, Тупчинский, еще несколько минут.

Тупчинский попытался что-то ответить, но майор не стал вслушиваться:

– Не нужно волноваться, еще несколько минут и вы сможете поговорить от души.

…Тело подполковника Никоненко было доставлено в госпиталь. Врач, бегло осмотрев его, удивленно взглянул на сопровождавшего капитана.

– Он уже несколько часов как мертв.

Глава 5

17 февраля 1995 года, пятница, 13-25 по Киеву, редакция газеты «Еженедельные ведомости», Город.

У меня зазвонил телефон. Вернее, меня позвали к телефону, сообщив, что междугородка. Из Москвы, наконец-то, звонил Парамонов.

– Ну, Серега, лучше, конечно, позже, чем никогда, но если ты звонишь по поводу тех двух покойников, то ты уже опоздал. Ну нельзя же, в самом деле, столько тянуть. Мне это было нужно не позднее пятнадцатого. А сейчас уже…

– Знаешь, Саша, я тебе звоню только потому, что неплохо к тебе относился. Похоже на то, что одного из нас здорово купили.

– То есть как?

– А вот так. Ты меня куда направил? Сережа, милый, посмотри, пожалуйста, в Москве на улице Киргизская, дом 8, и на улице Мастеркова, дом 3, семьи трагически погибших в поезде. Поспрашивай о привычках и семейном положении.

– И для того, чтобы эту просьбу выполнить, ты потратил столько времени?

– Я мог бы еще больше потратить. Меня чуть с пятого этажа не спустили.

– Родственники покойного?

– Сами покойные.

– Не понял.

– А чего тут понимать? Марков Владимир Сергеевич, 1960 года рождения, продолжает проживать по адресу: улица Киргизская, дом 8, квартира 96. А Веренко Андрей Иванович даже не собирался никуда съезжать со своей квартиры, тем более, в Крымском направлении. Живы они оба и здоровы. Кинули тебя, шакал пера, как пацана.

– Не могли меня кинуть, не могли. Я мог, в лучшем случае, ошибиться, но не по обоим же адресам.

– В любом случае, претензии не ко мне. Пока, – сказал Сережа Парамонов и отключился от связи, даже не передав приветы всем родным, хотя в спокойном состоянии он человек вежливый и воспитанный.

Я же, несмотря ни на что, успел написать материал, да еще с лихо закрученной интригой. Я оказался единственным в стране, кому пришло в голову, что киллерам несвойственно напиваться на работе. Я вообще не пью, то есть абсолютно ничего и даже не тянет. И за свои тридцать два понял, что пить на работе позволено только дегустаторам и журналистам. Еще, наверное, принять грамм сто разрешено дипломатам, но это уже вне моего информационного поля. А наемные убийцы вообще производили на меня впечатление людей трезвых и выдержанных. Получив заказ и аванс, киллер поездом отправляется в Крым и в дороге вдруг напивается самым пошлым образом. Странно. Дальше – больше. Он не просто напивается, а вступает в ссору и убивает вместо оплаченного мафиози двух ни в чем не повинных попутчиков. Интимная подробность: в обойму пистолета ТТ вмещается только семь патронов. Если кто-то желает выстрелить из ТТ восемь раз, то ему придется загнать патрон в ствол, потом вынуть обойму, дозарядить ее, и только после этого будет позволено нажать на спуск целых восемь раз. Один нюанс. ТТ имеет мерзкую особенность срываться с предохранителя от толчка или удара. Транспортировка патрона в стволе чревата последствиями. Надо быть по меньшей мере наивным человеком, чтобы тащить взведенный пистолет через таможню. Вывод: наемный убийца, прежде чем в слепой ярости броситься убивать двух врагов, спокойно проводит процедуру заряжения восьмого патрона и только после этого безошибочно направляется в четвертое купе вагона «люкс» и, открыв дверь, сразу же начинает палить из пистолета. Он так торопится, что целых четыре пули уходит через стекло окна. По две пули достаются врагам, сидящим по обе стороны от ствола. Ни одна пуля не попала ни в стену, ни в койку. И это еще не все. Выскочив из поезда, который шел на юг, «засветившийся» наемный убийца даже не пытается менять маршрут, он тупо нанимает машину до Запорожья и, на всякий случай, чтобы милиция не потеряла его след, палит по пролетающим птицам, производя неизгладимое впечатление на водителя. А затем просто засыпает в машине. Это уже потом он устраивает истерику в милиции, чтобы они, не дай Бог, не подумали, будто он ехал в Крым просто так.

Между прочим, классная история, особенно, если учесть, что высосана из пальца и преследовала собой только одну цель – восстановить мое реноме в глазах заинтересованной общественности. Ни в одном детективе еще никто не додумался прикрыть внешней видимой случайностью путь к главному, заказанному убийству.

И тут такой «сюрприз» со стороны Парамонова. Не исключено, что свинью подложил Гена Котляр – милиционер и журналист. Хотя он тоже принципиально не способен так подставить. С этой мыслью я проходил целый день, потом поел, обильно приправляя ужин размышлениями над тем, где же прокол. И только в постели меня вдруг озарило.

Я попал в положение художника, нарисовавшего портрет человека по воображению и встретившего своего героя на улице. Не бывает совсем, и только по той простой причине, что не может быть никогда. По всему выходило, что я умудрился ткнуть пальцем в самое уязвимое место. Похоже, что тот самый убийца действительно собирался убить не мафиози из Крыма, а двух простых челноков из четырнадцатого вагона. А помимо всего прочего, это значит, что меня, такого умного и замечательного журналиста, сейчас может сильно кто-то не любить. Причем нелюбовь этого неизвестного свободно может обернуться пулями в голове, печени и других болезненных местах. Спать мне совсем расхотелось. Мне захотелось опубликовать что-нибудь в виде извинения. Большими-большими буквами через все тридцать две страницы еженедельника: «Я больше не буду таким умным». Хотя, наверное, уже поздно. Если они чего-нибудь уже решили. Под утро я просто заставил себя уснуть. И это был не самый спокойный момент моей жизни. Один раз, только один раз в жизни я так реально ощутил испуг, когда мне передали пожелания одного очень-очень влиятельного человека организовать мне очень-очень большие неприятности. Меня тогда здорово выручило то, что он ляпнул это во всеуслышанье. А потом его с трудом отговорили друзья моих друзей. Здесь же я просто не мог себе представить, где искать эти «неофициальные каналы». Единственное, что успокоило меня – это нежелание возможных заказчиков того убийства особенно светиться. Ну, написал и написал. Мало ли что мог насочинять этот писака? А вот если писака вдруг загнется, то слишком многие могут обратить на это внимание. Журналистам думать вредно. Лучше всего писать статьи о магазинах и презентациях фирм. Там, во-первых, поят, а во-вторых, кормят. А за очень хорошую статью могут даже одеть и заплатить. Многие этим и живут, называясь писателями и журналистами.

Я всегда знал, что журналистика – вещь грязная. А теперь все больше и больше убеждаюсь, что она еще и опасная. С этими веселыми мыслями я и проснулся.

17 февраля 1995 года, 21-30, Москва.

Когда Монстр вызвал Александра Павловича к себе по телефону, тот по тону уловил, что разговор будет не слишком приятный. Уже перед самым коттеджем Монстра в голову Александра Павловича пришла мысль, что последнее время его разговоры с Монстром, как правило, касаются вещей неприятных. Причем, относилось это, в основном, к вопросам конфиденциальным. Обычная, рутинная работа проходила без сбоев и накладок. По дороге от машины к дому, а потом мимо охраны через длинный коридор к кабинету Александр Павлович размышлял над этим. Парадоксально, но если бы он не занимался этими операциями с Монстром, жизнь его была бы куда спокойнее. И уже перед самым кабинетом мелькнула странная мысль, которую он попытался немедленно отбросить – его аппарат, налаживанию которого он отдал столько времени и сил, работал без сбоев только тогда, когда выполнял свои основные задачи. Ни полностью отбросить эту мысль, ни оформить ее до конца Александр Павлович не успел – один из телохранителей Монстра распахнул дверь в кабинет.

Монстр был в состоянии, которое люди, хорошо его знавшие, расценивали как ярость, Люди непосвященные, в лучшем случае, заметили бы легкую игру желваков. Монстр сидел за письменным столом, перед ним лежали развернутые газеты.

– Добрый вечер, Александр Павлович. Простите меня, пожалуйста, за беспокойство в такое позднее время, но обстоятельства сильнее нас. Вы присаживайтесь, Александр Павлович.

«Боже мой, – подумал Александр Павлович, – он в таком состоянии, что может сделать что угодно». А что мог сделать Монстр, Александр Павлович представлял себе достаточно хорошо.

Монстр подождал, пока гость сядет в кресло напротив, и постучал пальцем по газетам:

– Вы читаете прессу? Хотя бы иногда?

– Если честно, то очень редко. Мне подбирают наиболее интересные материалы. Мой референт…

– А ваш референт просматривает газеты сопредельных государств? Для разнообразия?

– Иностранные газеты и журналы у нас обрабатывает аналитический отдел. По официальным каналам.

– И отслеживание акций по «Шоку» вы тоже поручаете аналитическому отделу по официальным каналам? – Монстр даже повысил голос, чего, на памяти Александра Павловича, с ним не случалось уже лет пять.

– Естественно, нет, – ответил Александр Павлович, лихорадочно пытаясь сообразить, что именно могло проскочить в средства массовой информации да еще сопредельных государств. И, как назло, ничего не приходило в голову.

– Почему, в таком случае, вы себя совершенно смело называете руководителем организации, основной задачей которой является сбор и анализ информации? Почему я раньше вас по своим каналам узнаю о ниагарском водопаде информацию, которая течет у вас под самым носом?

– Простите, пожалуйста, но я не могу отслеживать все газеты всех стран. У меня и без того практически нет свободного времени и людей. И новых людей я не могу подключать к этому делу. Или, во всяком случае, информировать. – Александр Павлович наконец не выдержал. Усталость и злость выплеснулись наружу, и он потерял на несколько секунд контроль над собой. – Вы лучше, чем кто-либо, знаете, в каких условиях приходится работать. Мне нужно следить за тем, чтобы обеспечить не только выполнение «Шока», но и за тем, что бы никто не смог вклиниться в операцию. Кроме этого, я веду разработку «Спектра», на этот раз, слава Всевышнему, официально, хотя бы на пятьдесят процентов. Это не считая всего остального. Извините, но мне надоели постоянные недомолвки и претензии. Нельзя эффективно вести две таких операции, как «Шок» и «Спектр», одновременно.

По мере того, как Александр Павлович говорил, Монстр успокаивался. Он был удовлетворен тем, что ему удалось заставить обычно осторожного в выражениях Александра Павловича раскрыться, хотя бы частично и признаться в своей недостаточной компетенции.

– С сегодняшнего дня можете обе операции объединить в одну. И «Шок», и «Спектр» начали потихоньку срастаться. И я не удивлюсь, если к ним будут добавляться все новые и новые компоненты. Если бы вам удавалось внимательно следить за украинской печатью, то вы бы с интересом прочитали в одной из приграничных газет интересное сообщение о происшествии в поезде «Москва—Симферополь» восьмого февраля этого года. Цитирую, – Монстр надел очки и подвинул к себе газету. – «Все перечисленные странности убийства в четырнадцатом вагоне заставляют задуматься над тем, а кого именно должен был застрелить киллер: тех, чьи фотографии были обнаружены при обыске, или тех двоих москвичей, которых он так оперативно и мастерски убрал? В конце концов, именно эти восемь выстрелов из семизарядного пистолета оказались единственными профессиональными действиями профессионального убийцы». Конец цитаты.

Александр Павлович сидел и сосредоточенно рассматривал свои ногти, стараясь дышать размеренно, чтобы уменьшить количество адреналина в крови. Прочитанное Монстром было слишком плохо даже для последнего времени, не слишком часто радовавшего удачами.

– Какие будут комментарии, Александр Павлович? – скупо улыбнулся Монстр. – Кто все это организовал для нас? Неужели вездесущий Виктор Николаевич?

Александр Павлович покачал головой. Как бы он ни подозревал своего подчиненного в противодействии, но согласиться с предположением Монстра он не мог.

– Очень трудно делать какие-либо предположения вот так, навскидку, но даже если бы Виктор Николаевич и вычислил, кто убрал его оперативников, то размещать об этом информацию в газете он стал бы в последнюю очередь. Эта публикация ему ничего не дает. Кто-то может попытаться спровоцировать нас…

– Хорошо, давайте себе представим, что утечка произошла не по воле Виктора Николаевича. Некто, достаточно хорошо информированный о наших внутренних делах, решил взорвать небольшую бомбу. Так или иначе, но Виктор Николаевич должен будет заметить эту статью и на нее отреагировать. Так или иначе. Согласны?

– Согласен.

– Очень хорошо. Мы с вами, кажется, начинаем достигать консенсуса. Не хотите обмыть это событие несколькими каплями коньяка? Я думаю, это нам с вами не повредит.

Не дожидаясь согласия Александра Павловича, Монстр встал и прошел через кабинет к бару. Взял бутылку коньяка и пару стаканов. Несмотря на свой возраст. Монстр двигался мягко и не без изящества. Монстр до сих пор поддерживал неплохую спортивную форму, что позволяло ему принимать активное участие в спортивной жизни руководства страны. Монстр любил бывать на виду, не избегал журналистов и совершенно не ассоциировался у общественности с принадлежностью к каким бы то ни было секретным организациям и операциям.

Разлив в стаканы коньяк, Монстр снова сел в кресло:

– А давайте мы с вами пофантазируем, Александр Павлович. Давайте предположим, что Виктор Николаевич тут не при чем. Назовем нашего оппонента Неизвестным. Что мы о нем знаем – он неплохо информирован о наших внутренних проблемах и, похоже, имеет некоторые интересы на территории Украины. Если мы отреагируем на этот материал – мы неизбежно насторожим Виктора Николаевича. Единственный выход на этого Неизвестного – журналист. – Монстр заглянул в газету. – Заренко. Какие будут предложения?

– Я думаю, стоит на всякий случай прогнать через компьютер эту фамилию. А вдруг у нас на него что-нибудь есть? Тогда и будем строить нашу стратегию.

Монстр удовлетворенно кивнул и пригубил коньяк.

– Я очень рад, что у нас с вами совпадают точки зрения. Сразу же после получения этой газеты я связался с нашими архивами.

Монстр сделал паузу и снова отхлебнул коньяка. «Сейчас достанет кролика из шляпы», – подумал Александр Павлович. И Монстр оправдал его подозрения:

– Уважаемый украинский журналист находится в поле зрения еще с тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

– Диссидент?

– Ни в коем случае. Особый отдел Северной группы войск пытался завербовать рядового Заренко для осведомительской работы. Он отказался.

– И что дальше?

– А дальше, что очень странно, он был включен в список кандидатов для вербовки в Комитет госбезопасности. И что еще более странно, перед самой демобилизацией ему было предложено поступать в Высшую школу КГБ и он снова отказался. Но и после этого он остался в списке.

– Есть пояснения в досье?

Монстр засмеялся и удовлетворенно откинулся на спинку кресла:

– Я был уверен, что вам понравится эта история.

Я, естественно, не успел ознакомиться с делом настолько подробно. Просто перечисление фактов. Еще одна попытка вербовки была осуществлена после окончания им университета, весной тысяча девятьсот девяносто первого года. Все это должно было происходить на сборах по подготовке офицеров запаса. Но товарищ Заренко в военкомат не явился, а в августе грянули те самые события. Вам не кажется, что все это звучит как детективный роман?

– Кажется, но все это может иметь и много других объяснений.

– Точно так же думаю и я, – согласился Монстр, – и я уверен, что более подробное знакомство с личным делом этого журналиста многое прояснит. Однако, уважаемый Александр Павлович, есть в этом деле еще кое-что, что заставляет меня объединять «Шок» и «Спектр», который совсем недавно мы несколько заморозили. По моей просьбе эту фамилию дважды прогнали через компьютер, она всплыла в списке возможных кандидатов для привлечения в ходе осуществления «Спектра». И это уже заставляет взглянуть на все несколько по-другому.

– Но этот список готовился официально.

– И его готовили люди Виктора Николаевича. Если я не ошибаюсь.

– Вы не ошибаетесь. Но это его работа, и задание его отделу давал я. И журналист, естественно, мог попасть в этот список.

К Александру Павловичу вернулось спокойствие. В своей жизни он неоднократно сталкивался с совпадениями, которые выглядели куда загадочнее.

– Я не буду настаивать. Но хочу попросить вас внимательно рассмотреть еще одно совпадение. Мы притормозили «Спектр», и на Украине из-под пера одного из фигурантов этой операции сразу же выходит очень и очень провокационное произведение. Я жду вас завтра здесь с предложениями и набросками.

Прощаясь, Монстр не подал руки, и Александр Павлович счел это плохим знаком. «Нужно подумать о безопасности», – мелькнула мысль.

12 февраля 1995 года, воскресенье, 12-15, Москва.

Александр Павлович пребывал в хорошем настроении. С газетой все неожиданно удачно прояснилось. После близкого знакомства с досье этого украинского журналиста многое стало на свое место. Как и предполагал Александр Павлович, Монстр сгущал краски. Не было в деле Заренко ничего особо настораживающего. Просто человек несколько раз оказывался не в том месте и не в то время. Характеристики действительно делали его очень желательным кандидатом на вербовку, но не более того.

Случай со статьей был первым и единственным активным вторжением Заренко в сферу деятельности специальных служб.

Став журналистом, он больше занимался криминалом, да и то слишком мелким для того, чтобы привлечь внимание общественности к своей особе.

Оставалась еще небольшая вероятность того, что вербовка произошла после девяносто первого года, когда специальные службы разделились по национальному признаку, а архивы большей частью были продублированы. Существовала большая степень вероятности, что кандидата для вербовки КГБ перехватила Служба безопасности Украины. Или еще кто-нибудь. Тогда статья объяснялась деятельностью спецслужб Украины, или еще кто там мог вмешаться. В той каше, которая сейчас варилась в приграничных районах Украины, могло произойти все, что угодно. Только служба Александра Павловича вела в том регионе несколько операций одновременно, постоянно наталкиваясь на следы деятельности других спецслужб. До недавнего времени все эти службы старались обходить друг друга стороной. Иногда даже обменивались информацией. Завершение «Спектра» должно было полностью изменить ситуацию в пользу России. И вот теперь некто демонстрирует свою осведомленность как минимум по нескольким позициям «Спектра».

Александр Павлович провел несколько часов в размышлениях, несколько раз возвращался к архивам и посылал запросы к смежникам. Тщательно проанализировал результаты подготовительного этапа «Спектра» и в его голове постепенно начал складываться план.

Как и следовало предполагать, многочисленные выходы на Заренко были. Прямые или косвенные, они позволяли достаточно эффективно воздействовать на него. Не исключено, что именно через один из этих выходов и поступила к журналисту информация о стрельбе. Тогда его используют втемную. Но и тогда Заренко оказывается единственной ниточкой, ведущей к потенциальному противнику. Александр Павлович поморщился. Он ужасно не любил всех этих околодетективных штампов, типа «ниточки к разгадке». Нужно было отреагировать на статью, но так, чтобы это было понятно только тем, на кого эта реакция рассчитана. Более того, если Заренко используют втемную, то и для него самого все это будет непонятно. Знакомство с другими материалами за подписью Заренко позволило четко определить круг его профессиональных интересов. Уголовники, мелкие жулики, местные проблемы и свершения. Первое, что было необходимо сделать – обеспечить некоторое число проблем журналисту. Через уголовников, так через уголовников. Это несколько притормозит возможную прыть газетчика и покажет тем, кто стоит за ним, что мы можем отреагировать. Кстати, в этом же номере, как подсказали аналитики, Заренко подготовил для себя потенциальную неприятность. Психолог утверждал, что все черты характера журналиста указывают на то, что он неизбежно ввяжется в потасовку. И в дело вступят силы, которые значительно осложнят жизнь писаке и иже с ним. Если эти таинственные информаторы только пошевелятся, чтобы помочь своему человеку, их можно будет засечь. Если же они не отреагируют, то тогда можно будет поступить в зависимости от обстоятельств. События нужно подхлестнуть. Александр Павлович собрал бумаги в папку и вызвал машину к подъезду. Об этих вещах лучше говорить с Монстром лично.

Из статьи в газете «Еженедельные ведомости» (№ 7, 17-24 февраля): «Скарб: сто и один учредитель».

Пока председатель правления банка «Скарб» находится в следственном изоляторе в ожидании решения Верховного суда Украины, в самом банке происходят события, мягко говоря, необычные.

Совет банка проголосовал за проведение аудиторской проверки. Одной из причин такого решения стало обвинение некоторыми членами совета председателя совета господина Лузьева в злоупотреблении служебным положением. По информации, полученной от одного из работников банка, обвинения основываются на следующем.

Всякий учредитель имеет право получения льготного кредита на сумму, равную величине его взноса. Внесший в уставной фонд миллион карбованцев может, но только один раз, взять в кредит миллион под десять процентов годовых. Г-н Лузьев, с 4 января исполняющий обязанности председателя совета банка, одновременно является исполнительным директором Межрегиональной ассоциации «АОП», которая внесла в уставный фонд «Скарба» изрядную сумму. На эту же сумму АОП получила самый льготный кредит как юридическое лицо. Господин же Лузьев решил получить немного сверх этого, и свое желание в марте-апреле прошлого года осуществил трижды, под забавные 25% годовых. Будучи при этом человеком компанейским и широким по натуре, Лузьев не возражал против того, чтобы еще два руководителя АОП получили в «Скарбе» льготные кредиты. Г-н Антонов – трижды под 15%, а г-н Рыженко – всего один, под те же симпатичные 15% годовых. Самый элементарный подсчет может показать, что в результате такого кредитования банк понес крупные убытки.

Очень своеобразно выглядит связь господина Лузьева с концерном «Темп».

По словам одного из членов совета банка и некоторых его учредителей, процесс установления контроля «Темпа» над банком «Скарб» шел довольно активно. По рекомендации того же Лузьева в число учредителей банка были приняты три фирмы: «Икс», «Щит» и «Виктория», входящие в холдинг «Темп». Кроме этого, учредителями стали еще сто два человека, передавшие по доверенности свои голоса президенту «Темпа» Валерию Новикову. Сам Новиков факта не отрицает, однако не соглашается с количеством. Те же из ста двух, с кем корреспонденту отдела расследований удалось поговорить, утверждают, что все бумаги на учредительство «Скарба» оформлялись людьми Новикова, лишь паспорта были представлены учредителями.

Дело в том, однако, что на сумму взносов, а это весьма внушительная сумма, был получен кредит (опять-таки, льготный), о чем «учредители» не догадывались. Из сего следует, что их подписи при получении кредита были подделаны.

Господин Новиков отрицает свое участие в афере, как отрицает участие своих капиталов в Межрегиональной ассоциации «АОП», исполнительным директором которой является Лузьев. По имеющейся информации, однако, в уставной фонд АОПа деньги были внесены от «Темпа». Таким образом, при голосовании – а в банке голосование происходит паями – г-н Новиков получал гарантированное большинство. Каким образом использовал свои возможности и как на это влиял Лузьев – покажет аудит, а там, глядишь, и уголовное дело.

Евгений Дымченко, Запорожье.

21 февраля 1995 года, понедельник, 10-30 по Киеву, Город.

Как повелось испокон веков, человек полагает, а Господь располагает. Я ожидал неприятностей на свою голову из-за собственной статьи, а плюха пришла совсем с другой стороны. На той же полосе, где я демонстрировал свои дедуктивные способности, стоял материал Жени Дымченко «Скарб: сто и один учредитель». Свой опус я воткнул в рубрику «Расследования», а Женькин материал отлично вписался в рубрику «Громкое дело». Воистину, когда боги хотят наказать человека, они лишают его разума. Я читал статью в рукописи, я видел ее после набора, еще раз просмотрел уже в гранках и не смог умножить два на два. Вернее, смог, но в результате получил что-то около восьми с половиной. Все было нормально, господин Новиков со своим концерном «Темп» перестал быть союзником «Еженедельника» уже месяца четыре, в банке «Скарб» у нас интересов тоже не было. Тем более, что об аресте председателя правления «Скарба» мы уже писали, так что все сложилось в контекст.

И вот я уже почти час выслушиваю от Вадима разъяснения по поводу родственных связей господина Лузьева со всеми и всякими прокуратурами. Обиделся, оказывается, Игорек Лузьев на Женю Дымченко и «Еженедельник», пышет огнем и брызжет ядом. Даже извинения, предложенные ему Вадимом в приватной беседе, не смогли удовлетворить разъяренного исполняющего обязанности председателя правления банка.

– Тебе придется идти с ним объясняться! – подвел промежуточный итог Вадим. – Пойдешь, извинишься, скажешь, что мы больше не будем, а автора накажем.

– Если я к нему пойду, то в первые же пятнадцать минут разговора просто пошлю его, знаешь куда?

– Слушай, господин Заренко, ну почему ты такой конфликтный человек? Ведь сам же виноват, что не посмотрел все как следует. Ну что ты все время умудряешься наступить кому-нибудь на мозоль? Черт с ним, с банком и «Темпом», хрен с ними, с учредителями и правлением. Ты что, действительно не знал, что это за Межрегиональная ассоциация «АОП»? Ты бы хоть смеха ради поинтересовался, как расшифровываются эти три буквы.

– Поинтересовался. Ассоциация оборонных предприятий – если полностью.

У Вадима перехватило дыхание.

– И ты что, не понял, чьи интересы представляет Лузьев? Да за ним может вообще черт знает кто стоять. Днепропетровские предприятия тоже входят в эту ассоциацию. Понимаешь? Днепропетровские. Там еще один кандидат в президенты раньше работал. Тот, который на выборах потом победил.

– Ну и что? Мы написали о мелком жулике Лузьеве, так пусть теперь АОП избавляется от поганых овец с нашей помощью. И вообще, мы написали про Запорожский банк, и слово «Днепропетровск» ни разу не прозвучало. Более того, мы на Киев даже и не намекали. Мы не хищники – мы санитары леса. Наших нарождающихся капиталистических джунглей. И Женьку я в обиду не дам. Можешь сообщить Лузьеву, что это мой псевдоним, пусть все претензии предъявляет ко мне и в лигу сексуальных реформ.

Вадим минут пять молча смотрел на меня. Его руки шарили по столу, в поисках зажигалки, как я надеялся, а не чего-нибудь тяжелого. И без того достаточно яркое лицо Главного наливалось кровью. Вот сейчас его хватит удар, и на моей совести будет смерть двадцатилетнего молодого политика. Но молодой организм справился с нагрузкой. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Вадим встал и прошелся по кабинету.

– Яне знаю, что там происходит с Лузьевым. Я не знаю, что конкретно за всем этим стоит, но я знаю, кто заинтересовался этим вопросом, и мне не очень весело. И я даже не могу себе представить, кто тут может нам помочь. У меня есть подозрения, что мои неприятности будут детскими игрушками по сравнению с неприятностями Дымченко и твоими, если дело не удастся замять.

Мне стало немного не по себе. Очень уж славная неделька началась. Я видел Вадима в разных ситуациях – и трезвого, и пьяного, и веселого, и злого, но мягко говоря, встревоженного – в первый раз. Собственно, так бодро в этой истории я держался только из-за того, что так испугался вчера. Нужно же чем-нибудь компенсировать душевные разочарования. А тут выходит, что неприятностей может быть и больше, чем предполагалось накануне. Правда, шанс у нас есть.

– Слышишь, Вадим, по-моему, есть на свете человек, который может нам помочь. Во всяком случае, он не захочет раздувать эту историю и дальше.

– Кого это ты имеешь в виду? – насторожился Главный и уселся снова в свое кресло. Сигаретка уже торчала у него во рту, но зажигать ее он не торопился. А может быть, просто забыл.

– Когда Женька приволок мне статью из Запорожья, там было на одну фамилию больше. Но как умный и опытный политик, я эту фамилию похерил.

Насчет политических мыслей я врал самым бессовестным образом. Просто окунать в дерьмо выскочку из бывших молодых ученых, молодых комсомольских работников и бывших политических бойцов – это одно, а вот чтобы сцепиться как следует с этим товарищем…

– В общем, я не стал упоминать Бориса Лазаревича Фрейдмана из объединения «Электрон» в Грибове. А он, во-первых, один из членов правления «Скарба», во-вторых, президент АОПа, а в-третьих, вот он наверняка близко знаком с ребятами «наверху». Что бы там ни говорили, а он все еще продолжает работать на космос, как бы мало не был нужен космос нынешней Украине.

Вадим наконец закурил свою сигарету, помолчал, потом резко встал и сказал:

– Пойдем в коридор, покурим.

Я, ко всем своим недостаткам, не курю, но постоять и подышать чужим дымом иногда приходится.

За окном сыпал снег, тусклый февральский день не вызывал никакого желания гулять по виднеющемуся невдалеке парку, но народу на площади было много. Меня всегда поражало, сколько народу у нас шастает по улицам в самый разгар рабочего дня.

– Что ты собираешься сказать Фрейдману?

– Ну, для начала я вспомню, что мы с ним заочно знакомы. Мне довелось летом восемьдесят девятого поработать старшим вожатым в их заводском пионерском лагере, а у Фрейдмана день рождения в июле. Так что, почетную обязанность организовать детское приветствие в стихах возложили на меня. Если надо – я ему процитирую пару куплетов. Вспомнит.

– Ну, а потом?

– А потом я попрошу его прокомментировать все происходящее в «Скарбе» и в АОПе, особо уперев на то, что многие вещи мы не пустили в печать из личного уважения к нему, Борису Лазаревичу. Я думаю, что он столь тонкий намек поймет. Мужик умный.

В этом как раз никто, мало-мальски знавший Фрейдмана, не сомневался. Стать заместителем Генерального директора объединения «Электрон» в 1983 году мог далеко не каждый, и уж совсем не каждый еврей мог вообще попасть на работу в «Электрон». Грибов – заводской и научный центрик, затерялся в сорока километрах от нынешней украино-российской границы. Генеральным в то время был Николай Петрович Егоров, генерал-лейтенант, дважды Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета СССР, член-корреспондент Академии наук Украины.

А вторым человеком после Егорова на предприятии, создававшем начинку для практически всех советских космических аппаратов, умудрился стать Борис Лазаревич Фрейдман.

Ходил тогда среди информированных людей анекдот о том, как сын Фрейдмана попытался после института поступить на «Электрон» в расчете, по-видимому, на неплохую карьеру под папиным прикрытием. В отделе кадров ему просто объяснили, что люди такой национальности у них не работают. «А как же мой папа?» – вскричал Фрейдман-младший. «А он не еврей, – спокойно ответил кадровик. – Он Фрейдман».

И вот, когда Егоров ушел по болезни на пенсию, Фрейдман стал Генеральным. Так что, ума ему не занимать.

– Ну, значит, так и решим – ты идешь к Фрейдману, если, конечно, сможешь получить его согласие навстречу. А я тут постараюсь решить вопрос с Лузьевым по своим каналам.

Вот на этой оптимистической ноте нас и прервали.

Открылась дверь, и в редакцию вошел Женька Дымченко. Можно было попытаться описать его выражение лица, но проще было сказать, что он весь был живым воплощением потрясения.

Вадим повернулся к Женьке, бросил окурок в ведро возле окна и, как о чем-то само собой разумеющемся, поинтересовался:

– Ну что, поговорил с Лузьевым?

Вместо ответа Женька судорожно сглотнул.

– Ну, пошли в кабинет, – сказал Вадим, – поговорим.

В кабинете Женька и поведал печальную историю своей встречи с исполнительным директором АОП Игорем Аркадьевичем Лузьевым.

В пасть к тигру Женьку направил, естественно, Главный. Еще до разговора со мной он отловил Дымченко и приказал немедленно явиться в штаб-квартиру АОПа, благо она расположена в десяти минутах ходьбы от нашей редакции.

Принимали Дымченко сразу два героя статьи – Лузьев и его зам, господин Антонов. Выдав список претензий, Лузьев потребовал разъяснений – откуда такие клеветнические измышления поступили к журналисту? Женька вначале своего канала не выдавал, но, прижатый к стенке напором Лузьева и собственной мягкостью, предъявил господам предпринимателям схему взаимоотношений в банке, начерченную собственноручно бывшим однокурсником Дымченко по военному училищу, а ныне одним из служащих «Скарба». Женька втайне от Вадима с моего неофициального разрешения ездил на неделю в Бердянск к родителям, а потом, по дороге назад, заехал к приятелю в Запорожье. Вот там, за бутылкой чая, и родилась мысль о злополучной статье.

«Это не доказательство!» – вскричал Лузьев. – «Мы думали, что у вас есть какие-нибудь документы, а не эта писулька». Да они нас всех в суд, они нас по стене размажут, они свое имя не позволят марать. «Но вы же нарушили закон с этими кредитами», – робко заикнулся Женька. Но все было совершенно напрасно. Вот в разгар этого разговора и прозвучала сакраментальная фраза господина Лузьева: «Мы с тобой еще встретимся!» Не было у него диктофона, как жаль, что не было! Наши орлы-журналисты не могут позволить себе приобретение такой роскоши, а «Еженедельник» их предпочитает не баловать.

– И тогда я уже перед самой дверью вспомнил, как мне посоветовал Горыныч, спросить у Лузьева, что такое фонд «Свободный воздух».

Мы с Вадимом охнули почти одновременно: «И ты спросил?»

– Спросил.

– А они?

– А они замолчали, минуты две переглядывались, а потом Лузьев мне тихо так: «Не знаю», и на зама смотрит, а тот тоже плечами пожал и говорит: «Понятия не имею!» «А почему вы у нас интересуетесь?» – спрашивают. Пришлось выкручиваться, сказал, что мне посоветовали у них поинтересоваться, на всякий случай. На том и распрощались.

Вадим смотрел на меня, я смотрел на Вадима, а Женька ошарашенно переводил взгляд с меня на него и обратно.

– Лена! – истошно заорал Вадим. В дверь кабинета заглянула секретарша, или, как мы ее за глаза называли, секретутка Лена.

– Горыныч в редакции?

– Он звонил, что сейчас дома, пленки проявляет.

– Соедини-ка меня с ним.

Пока Лена звонила, Вадим перекладывал бумаги на столе с места на место, а я развлекался, наблюдая за выражением лица Дымченко.

– Олег, это ты посоветовал Дымченко спросить Лузьева насчет «Свободного воздуха»? И какое отношение к этому имеет Лузьев? Что? Как физическое лицо? От АОПа? Это точно? – Вадим положил телефонную трубку, почесал в затылке. Я молчал, Дымченко молчал, и Вадим не выдержал:

– Информация к размышлению. Межрегиональная ассоциация оборонных предприятий является одним из учредителей фонда «Свободный воздух». Официально.

– А что такое этот фонд «Свободный воздух»? – спросил Дымченко, и я захохотал, от всей души и взахлеб. Почти истерически.

Глава 6

20 февраля 1995 года, понедельник, 12-00, Москва.

– Ну и как вы лично, Миша, оцениваете эти два документа? – поинтересовался Виктор Николаевич после того, как Михаил отложил в сторону папку.

– Знаете, Виктор Николаевич, после гибели трех групп и уничтожения вертолета, вкупе с бегством Тупчинского, мы с вами предполагали, что нас всячески стараются лишить очень важной информации. Но теперь получается, что оба документа, и тот, который мы считали поддельным, и тот, который вывезли из Чечни, практически совпадают. Координаты Центра, общая характеристика, предполагаемые силы прикрытия – полностью идентичны. Тогда возникает вопрос, почему наши коллеги так усиленно пытались не допустить нашего знакомства с оригиналом?

– Ну, во-первых, как мы с вами видим, оригинал несколько полнее. В нем, помимо Чеченского центра, имеется и краткое описание аналогичного Центра в Боснии. К сожалению, без подробного описания. Я полагаю, что с этим нам нужно очень плотно поработать. Мы предполагали что-то подобное на Балканах, но у нас не было такого подтверждения. Теперь оно есть.

– А во-вторых? – спокойно спросил Михаил.

– А во-вторых, мы проанализировали карту, прилагавшуюся к пакету. И получили весьма интригующие результаты. Специалисты просто клянутся, что карта получена путем фотографирования из космоса. Но, по всем характеристикам изображения, спутник не наш. Мы имеем все основания предположить, что источником поступления информации является зарубежная служба, аналогичная нашей.

– То есть, выходит, что Чеченским центром интересуется еще кто-то. Нет, мы знали об этом, но теперь имеем подтверждение и, кроме того, имеем информацию, что этот кто-то информирован куда подробнее, чем мы, – Михаил снова потянулся за папкой и стал быстро перелистывать страницы.

– Не надо цитат, Миша, – остановил его Виктор Николаевич, – это придется принять за основу наших рассуждений в любом случае. Заодно придется иметь в виду странные действия Александра Павловича. Он очень настоятельно подталкивает нас к работе по Боснии и одновременно старается скрыть от нас информацию именно по этому региону.

– Все это еще более странно, если вспомнить, что мы потеряли двух человек, следующих именно в Боснию. Это опять-таки должно было привлечь наше внимание к этому направлению.

– Кстати, о том происшествии в поезде. События приняли очень интересный оборот. Наш с вами журналист в своей статье предложил версию, по которой двое в купе были убиты не случайно подвыпившим киллером. Он предполагает, что именно эти двое и были основной целью. Как вам это нравится? Миша присвистнул:

– Насколько я понимаю, эта информация явно исходит не от Александра Павловича. И не от нас. И нам, и ему нет никакого смысла сообщать об этом вслух.

– Логично.

– Кто же тогда? И как, интересно, на это отреагирует Александр Павлович?

– Он уже отреагировал. В двухчасовом разговоре мы выяснили некоторые позиции. Я признал, что речь в статье идет о наших людях, и был отчитан за то, что расследование этого дела идет недостаточно интенсивно. Одновременно с этим нам предложено поплотнее заняться личностью журналиста и источником его информации. Таким образом, Александр Павлович полностью умывает руки в этом деле и демонстрирует самые благие намерения и желание выяснить всю правду. Не сочтите за труд, Михаил, но сегодня вечером вам придется тщательно проработать все возможные контакты этого журналиста. Подключите наши источники по «Спектру». Высокое начальство повелит проверить эффективность «Спектра» в деле.

20 февраля 1995 года, понедельник, 13-00 по Киеву, столовая Областного совета народных депутатов, Город.

Я хохотал так, что дальнейший разговор потерял всяческий смысл. Я вообще смеюсь достаточно заразительно, а истерика моя просто производит неизгладимое впечатление на окружающих. Даже слегка перепуганный Дымченко через тридцать секунд стал подхихикивать, совершенно не понимая, над чем смеется, и лишь отдаленно догадываясь, что Горыныч опять втравил его В очередную неприятность.

Из кабинета нас выставили. Вдогонку, не обращая внимания на присутствующих дам, Вадим на общедоступном матерном разъяснил наши задачи на завтра, пообещав личную машину и заодно растолковав почти все, что о нас думает. Возле своего стола я подхватил куртку и сумку и потащил Женьку обедать.

Обед, благодаря тому, что облсовет находится через дорогу от нас, в редакции превратился в своеобразный ритуал. Всякий, желающий вкусить от низких цен депутатской столовки, в районе тринадцати ноль-ноль прибывает в вестибюль бывшего обкома партии и на вопрос дежурного милиционера: «Куда?» бодро отвечает, что прибыл в комитет по делам молодежи. Почему мы приходим именно туда – объяснить трудно. Возможно, потому, что комитет находится на шестом этаже, а лифт расположен как раз на пути к столовой, причем вне поля зрения милиционера. Если кто-нибудь из неопытных попытается назвать другую причину, например, встречу с депутатом, то у него немедленно потребуют предъявить запись на встречу.

Не знаю, как на кого, а на меня бывшее здание обкома производит впечатление абсолютно тягостное. Шикарные ранее паркетные полы и ковровые дорожки потеряли уже свой праздничный вид и начинают терять вид рабочий. Полы с коврами тоже, наверное, понимают, что замены им не будет. Денег на полное обковрирование и полирование паркета шестиэтажной громады новые власти свободной и независимой Украины не найдут никогда.

От милиционера направо, через пятьдесят шагов, возле лифтов – налево, потом по коридору до конца и – вниз, в цокольный этаж, Там, еще С проклятых коммунистических времен, в обеденный перерыв всегда сидит кассир, который принимает деньги и выдает длиннейшую ленту чеков – по одному чеку на каждое блюдо, даже на хлеб и чай. Размахивая лентой, мы прибыли в зал, где нас обслужила официантка. В смысле, приняла чеки и принесла еду. После чего, чувствуя себя одновременно белым человеком и льготником, я приступил к просвещению неграмотного Дымченко.

– Понимаешь, Женя, ты поступил, наверное, совершенно правильно, последовав совету Горыныча. Лузьева нужно было поставить на место, и ты с этим прекрасно справился.

– Ага, ты знаешь, они так стушевались, язык сразу к заднице прилип. Лузьев даже угрожать перестал и сказал: «До свиданья», – Женька почувствовал облегчение и расслабился, чего ему нельзя было делать, даже над тарелкой с депутатским борщом.

– Проблема заключается только в том, что появление в данном контексте еще и фонда «Свободный воздух» придает легкий оттенок пикантности и остроты в пресной истории с жадиной Лузьевым и хитрецом Новиковым, – я постарался подвести Дымченко к проблеме как можно мягче.

– Как ты думаешь, Женя, чем может заниматься фонд с таким возвышенным названием?

– Охраной окружающей среды? – Женька на самом деле не такой наивный, просто так ему удается быстрее перевести меня от преамбулы к делу.

– Фонд «Свободный воздух», основанный три года назад, предназначен оказывать помощь гражданам Украины, вышедшим на свободу из заключения, а также поддерживает их семьи, пока кормильцы лежат на нарах. Раньше все это называлось простым и емким словом «общак». Теперь же, в эпоху всех и всяческих свобод, воровская касса стала легальной и получила соответствующее эпохе название и учредителей. Один из них – областное управление внутренних дел, скажем, одного из крупных областных центров. А сам фонд «Свободный воздух» зарегистрирован в Министерстве юстиции Украины.

Судя по тому, что второе – поджарку – Женя доедал с аппетитом, до него дошло либо не все, либо не сразу. Потом он замер.

– Ты хочешь сказать, что Лузьев внес деньги в воровскую кассу?

– Не хочу, я это уже сказал. А денежки, которые твой кореш Лузьев туда внес, – скорее всего деньги господина Новикова, который контролирует банк «Скарб» в Запорожье. А через этот банк можно совершенно спокойно перекачивать грязные деньги, поступавшие от ребят «Свободного воздуха». А фонд очень неплохо относится к своему учредителю – господину Лузьеву, который прикрывает своей Ассоциацией оборонных предприятий криминальные аспекты связи с Новиковым, а тот обеспечивает льготные кредиты и победу при голосовании в банке – в доме, который построил Джек! – За время монолога я успел доесть второе, выпить чай, раскланяться с тремя, прибывшими подкрепиться, журналистами и ни разу не поперхнуться съеденным.

Если Женя Дымченко когда-нибудь станет артистом, то самое лучшее, что он сможет сделать, это просто выходить на сцену и вот так молчать – обреченно и виновато, с легким оттенком ужаса и безысходности. И я его понимаю. Вообще было неприятно иметь дело с прокурорами – родственниками Лузьева и выступать в суде в качестве ответчика. Но иметь дело с коллегами Лузьева по фонду в качестве пострадавшего – совсем другой колер, кроваво-красный.

– Что же делать? – выдавил наконец Женька.

– А вот это уже – совсем другой вопрос. Сейчас ты героически отправишься писать об Украинских Вооруженных силах к славному празднику Советской Армии и Военно-Морского Флота, а, я методично переваривая пищу, буду звонить по международному телефону в славный город Грибов, что на Горожанщине. Может быть, откликнется на зов моего горячего сердца добрый дядя Фрейдман, большой не любитель разборок в прессе и, вообще, вслух. Если он поймет, что Лузьев тянет его в болото, может быть, он намекнет исполнительному директору АОПа, что лучше съехать с базара.

– Ты думаешь, тот послушает?

– Да.

– Ты уверен?

– Совершенно.

– У тебя есть план?

– Есть ли у меня план? О-о, у меня целый мешок великолепного пакистанского «плана». Борис Лазаревич Фрейдман будет играть на нашей стороне по той простой причине, что, помимо своего Генерального директорства в «Электроне», он еще президент АОПа и один из членов правления банка «Скарб». И кто нам мешает упомянуть, что в запале словесной баталии с тобой Лузьев помянул славное имя Генерального.

– До свиданья, – сказал я дежурному милиционеру, и мы вышли на площадь.

Тогда я был озабочен проблемой с АОПом и даже не догадывался, что это только часть большой и кровавой проблемы. Мне тогда даже и в голову не приходило, что я уже веду боевые действия и очень-очень скоро меня внесут как в списки друзей, так и в списки врагов.

Ни о чем таком я не думал. Вспомнилась цитата из сочинения одного моего ученика, когда я работал в школе, в 1985 году: «На центральной площади стоит памятник Ленину с протянутой рукой, что символизирует будущее нашей страны!» Устами младенца глаголет истина. Устами взрослых глаголет политика. А это две большие разницы.

– Не плачь, Женя, я тебе подарю свою старую статью об украинской военной доктрине. Добавишь чего-нибудь, и получится классный проблемный материал. А завтра будем брать Фрейдмана, если он сегодня согласится.

20 февраля 1995 года, понедельник, 14-55 по Киеву, Город.

Кто-то из моих знакомых утверждал: основным парадоксом двадцатого века является то, что, добравшись на самолете из Москвы за два часа, ты потом еще два часа добираешься от аэропорта до квартиры. Я внес еще одно определение в ряд парадоксов этого странного столетия. Ровно пятьдесят минут я потратил на то, чтобы с помощью нашей Богом спасаемой междугородней связи прорваться в кабинет господина Фрейдмана, и ровно пять минут мне понадобилось, чтобы уболтать генерального директора объединения «Электрон», президента Межрегиональной ассоциации предприятий оборонной промышленности, члена Совета банка «Скарб» Бориса Лазаревича Фрейдмана принять какого-то редактора отдела расследования мало кому известного еженедельника у себя в кабинете.

– Здравствуйте, Борис Лазаревич, – сказал я после того, как секретарь оторвал Фрейдмана от совещания. – Вас беспокоит редактор отдела расследований «Еженедельных ведомостей» Заренко Александр Карлович. – Я выработал такое длинное и официальное обращение после многократных проб и ошибок. После того, как мне удается произнести подобную фразу в кабинете какого угодно чиновника, у того возникает почти непреодолимое желание представиться со своей стороны. У Фрейдмана такого желания не возникло.

– Я слушаю вас, – спокойно произнес Борис Лазаревич.

– Борис Лазаревич, мы в прошлом номере опубликовали небольшой материал о банке «Скарб» в Запорожье. Вы имеете к нему определенное отношение – не так ли?

– Я мало чем смогу вам помочь. Несмотря на внушительно звучащий пост, который я там занимаю, дела банка проходят мимо меня. Сами понимаете – хоть промышленность и связана с финансами, но мое имя банку необходимо, в лучшем случае, для большей весомости.

– Борис Лазаревич, в связи с банком у нас всплыло такое название, как АОП. Господин Лузьев, к которому обратились за разъяснениями наши сотрудники, почему-то реагировал бурно. А в ходе беседы с ним неожиданно оказалось, что президентом АОПа являетесь вы…

– Ну, что вы, Александр, э-э…

– Карлович.

– Ну, что вы, Александр Карлович! Игорь очень энергичный молодой человек, а я при нем выполняю скорее функции свадебного генерала. Он совершенно самостоятелен в своих поступках и, к сожалению, в своих ошибках. Так что, и здесь вам ничем особенным не помогу. Извините, – и Фрейдман, по-видимому, решил распрощаться со мной эффективным образом – положить трубку.

– Одну секунду, Борис Лазаревич…

– Да?

– Я попадаю в очень неприятное положение. С одной стороны, моего сотрудника обвиняют во лжи, а с другой стороны, мне совершенно не хочется вести с Лузьевым борьбу, используя ваше имя. Поймите меня правильно – мне очень не хочется вмешивать сюда такого уважаемого человека, как вы, но Лузьев на совершенно законных основаниях может поинтересоваться, почему мы, сражаясь за правое дело, совершенно не упоминаем вас. Ведь он абсолютно спокойно может попытаться представить себя всего лишь вашим подчиненным.

– Чего конкретно вы хотите?

– Кое-что обсудить с вами лично. Примите меня, пожалуйста, завтра, всего на пятнадцать минут – и я больше не буду вас беспокоить.

– Ну, хорошо, завтра в десять ноль-ноль на проходной вас будет ждать человек. Напомните еще раз вашу фамилию.

– Заренко Александр Карлович. Я знаю, где у вас проходная, и буду там ровно в десять. Займу не больше пятнадцати минут, а потом вернусь к своим баранам из фонда «Свободный воздух».

– До свидания, Александр Карлович!

– До завтра, Борис Лазаревич!

Получился очень содержательный разговор. Судя по всему, и завтра я не получу от Фрейдмана более вразумительного ответа на свои вопросы, но на пару из них он уже пролил свет, незаметно для себя самого. Он не спросил, в чем конкретно провинился Лузьев и по какому поводу меня заинтересовал банк в Запорожье. А ведь даже совершенно посторонний человек должен был бы поинтересоваться, почему его имя оказалось под угрозой очернения. И еще один маленький нюанс: Фрейдман – человек, во-первых, занятой, а во-вторых, достаточно, как бы это сформулировать, влиятельный для того, чтобы послать на фиг любой печатный листок, как бы красиво он ни назывался. А меня они соизволили принять. В конце концов, завтра я поговорю с ним лично. И попытаюсь объяснить, что для нас всех будет лучше замять это дело о банке и АОПе. В случае для Лузьева будет достаточно одного звонка. Мы с Фрейдманом в одном телефонном звонке смогли даже обменяться намеками. Фрейдман сказал о возможной ошибке Игоря Лузьева, а я упомянул «Свободный воздух». Кому как, а мне кажется, что база для дальнейших переговоров подведена. Но почему Фрейдман так легко согласился на встречу, я понял только через десять минут, и вовсе не благодаря своему дедуктивному дару.

С благоговением положив телефонную трубку, я отправился в кабинет к господину главному редактору с докладом. Он, между прочим, в запальчивости пообещал снабдить меня личным транспортом для поездки в Грибов. Вот теперь пусть свое обещание выполняет.

Но Вадима на месте не было. Как мне сообщила их секретарь, они убыли для того, чтобы слегка пообедать. Это значило, что Вадим появится, если появится, часа через два-три, не раньше. Чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие начальства, я расположился в кабинете Главного. Тут удобно, хотя бы потому, что здесь практически единственное место в редакции, где никто не стоит у тебя над головой и не лезет под руку.

И в кабинете главного редактора я понял, что собственную газету иногда нужно читать. На полосе бизнеса в номере, из-за которого у меня образовалось столько проблем, наш экономический обозреватель поместил небольшую, но сенсационную, во всяком случае, для меня заметку. Если опустить все малопонятные и неудобоваримые экономические термины, то получалось, что некая американская фирма предложила вложить немного денег – миллиона два-три долларов – в производственное объединение «Электрон», где генеральным директором Борис Лазаревич Фрейдман. Два-три миллиона долларов – это уже объявлено. Да и фирма не маленькая. Я слабо разбираюсь в мировых производителях электроники и разработчиках космических технологий, но название «Вестингаус» слышал даже я. И денежки в «Электрон» должны были поступить либо от самой «Вестингауз», либо от кого-нибудь рядом стоящего.

Вот интересно, Вадим видел этот материал? Вернее, не так. Вадим уже связал статью отдела расследований со статьей отдела бизнеса и экономики? Судя по всему, еще нет, иначе реакция была бы куда более интенсивная. Теперь совершенно понятно, что Фрейдману абсолютно не нужны никакие проблемы с прессой. Это в нашей стране все знают, как легко игнорируются влиятельными господами любые публикации в прессе. А вот американцам, не дай Бог, может прийти в голову, что нельзя связывать свое доброе имя с предпринимателями, о махинациях которых шумит печать. Наверное, это хорошо. Фрейдман приложит максимум усилий для того, чтобы заткнуть Лузьеву пасть. С другой стороны…

Тут лучше всего посоветоваться со специалистами. И я, по максимуму используя отсутствие главного редактора, по внутренней связи вызвал на собеседование мелькавшего в редакции Олега Костина.

– Здравствуйте, здравствуйте, господин Костин, – приветствовал я Костина.

– Здравствуйте, здравствуйте, господин Заренко, – Костин уселся в кресло и закурил сигарету.

– А я, между прочим, вам не разрешал курить.

– А я, между прочим, вас и не спрашивал.

Что приятно в общении с Костиным, так это то, что его практически невозможно вывести из себя. Даже странно, что внешне он производит впечатление человека, вечно напуганного. Даже серьга в ухе, которую он недавно стал носить, не прибавила ему внешней уверенности в себе. Но если попытаться надавить на него, то господин Костин будет отнекиваться до конца и закончит разговор, в лучшем случае, обещанием подумать. А потом поступит все равно так, как сочтет нужным. Но дело свое знает туго и информацию получает из первых рук и свежую. Мы с ним даже иногда обмениваемся секретами или консультируем друг друга.

– Олег, я тут с огромным интересом прочитал твою статью.

– Что ты сделал?

– Прочитал твою статью! – меня тоже не так просто достать.

– Ну и что? – Костин почувствовал мой интерес и теперь будет пить мою кровь большими и жадными глотками.

– Слушай, Олег, мне срочно нужно понять, что ты имел в виду под всей этой ахинеей. Почему это твоя любимая «Вестингаус» не может просто так взять и вложить деньги в украинское предприятие?

– Понимаете ли, господин Заренко, по дурацким американским законам, ни одна тамошняя фирма не может войти деньгами в предприятие, которое хотя бы на один процент не было бы частной собственностью. С полностью государственными предприятиями американцы в инвестиции не играют. Таким образом, чтобы денежки достались «Электрону», нужно, чтобы «Электрон» был хотя бы частично приватизирован. Кратчайший путь – через акционирование. А для этого нужно именно то, чего у нас сейчас так не хватает, – деньги.

– Ты хочешь сказать, что нашу оборонку могут не просто приватизировать, но и даже частично отдать иностранцам?

– А пуркуа бы и не па? Как говорят друзья французы. Главное, чтобы Фрейдман получил на это добро в Киеве, а при его связях – это вопрос времени.

– И денег. Ему где-нибудь придется искать деньги на приватизацию доли. И, я думаю, не очень маленькие.

– Весьма, – Костин взгромоздил ноги на журнальный столик и мечтательно уставился в потолок. – Какой-нибудь банк совершенно свободно может подбросить денежек. Под проценты. Знаешь, сколько желающих будет помочь Фрейдману потратить деньги на переоборудование «Электрона»? Очередь выстроится, ногами пинаться будут.

– Знаешь, Олег, я помню время, когда по поводу появившегося в радиусе пяти километров от «Электрона» африканца немедленно вызывали милицию. А теперь, значит… – Но договорить я не успел, в кабинет прибыл хозяин. Костя убрал ноги со стола и был милостиво отпущен. Я пересел из хозяйского кресла в посетительское и приготовился внимать.

Но оказалось, что внимать приготовился и Вадим. Так что, я приступил к выполнению обязанностей докладчика.

Вадим слушал молча. Даже упоминание о миллионах долларов воспринял спокойно. И вообще, у меня возникло впечатление, что кто-то его сильно успокоил. А может, это действие коньяка, которым он так благоухал.

– Говоришь, в десять ноль-ноль? До Грибова отсюда километров сорок. Значит, Петрович заедет за тобой в девять. От Фрейдмана – сразу ко мне. И еще одно. Намекни ему, что есть структура, которая хотела бы помочь «Электрону» деньгами. Ну, в приватизации. Не называй, от кого исходит такое предложение, просто спроси, нужно ему это или не нужно.

Костин был прав. Очередь потенциальных инвесторов начинает выстраиваться. Но чьи деньги Вадим собрался предложить Фрейдману – загадка, в которую лично я лезть не собирался.

У меня просто бред какой-то начался. Пишешь об уголовном преступлении – попадаешь в шпионский роман. Только прикасаешься к финансовым махинациям, подчеркиваю, мелким финансовым махинациям, как тут же выявляются связи организаторов этих махинаций с крупными уголовными структурами, а на горизонте появляются некие международные осложнения. О чем же тогда можно писать?

С этими мыслями я вышел из редакции и самой страшной клятвой поклялся себе, что, прежде чем пропущу мимо себя материал Дымченко о родных Вооруженных силах, – десять раз перечитаю, самым безжалостным образом. Не хватало мне еще разборок с Министерством обороны независимой Украины.

День у меня выдался еще тот, насыщенный такой денек, и, судя по всему, завтрашний намечался никак не легче.

Историю с «Электроном» лучше всего забыть раз и навсегда. Темы для статей нужно выбирать осторожно и тщательно, просчитывать все возможные последствия. Обещаю исправиться!

20 февраля 1995 года, понедельник, 20-30 по Киеву, Восточная Украина.

Темно-синяя «мазда» ждала у обочины почти полчаса, прежде чем из смеси тумана и мелкого дождя вынырнула красная «тойота» и остановилась напротив. Из «тойоты» появилась крупная фигура и, ежась, приблизилась к «мазде». Стекло возле водителя опустилось:

– Ты, Малый? – спросил водитель.

– Извини, Роман, из-за этой слякоти опоздал.

– Садись в машину, живее, у меня нет времени. Малый обошел «мазду» и сел на переднее сиденье.

Вытер платком мокрое от дождя лицо.

– Малый, мне так кажется, что у вас там у всех головы набиты дерьмом. Какого черта в банке начали трепаться?

– А хрен его знает. Не было к этой суке никаких претензий. Да и что он там мог знать?

– Как оказалось, достаточно. Вы забыли, что было сказано – никакого кипеша без команды. Сейчас нужно сидеть тише воды, – водитель говорил негромко, но властно.

Малый молчал, глядя себе под ноги. Некоторое время тишину нарушало только шуршание «дворников».

– Я со стукачом могу прямо сегодня разобраться. Сделаю десяток сквозняков – и концы в воду, – наконец выдавил Малый.

– Ты только попробуй. Охренели совсем. После стрельбы весь банк перетрясут.

– Так что, пусть живет?

– Этот должен заткнуться навсегда. И лучше всего – завтра. Только все должно быть аккуратно. Сам придумаешь или помочь?

Малый потер подбородок и потянулся за сигаретами.

– Не вздумай дымить – всю обивку провоняешь, – недовольно сказал водитель. – Есть мысли?

– Завтра обязательно? Мне бы пару деньков.

– Завтра. Уже газеты начали по этому поводу суетиться. Им нужно пасти заткнуть.

– Ну, так и заткнем.

– Вот и заткни, козел. Газеты – не твоя забота, но завтра чтобы эта сволочь из банка уже не дышала. И чтобы не очень приметно. Только не вздумайте его тачкой давить, – засветите все. Думай, Малый, у тебя времени почти нет. Завтра.

– А я о чем? Думай, думай! Я думаю. Есть у меня пацан, так мне его надо в Днепропетровске ловить. Я даже если сейчас к нему рвану – только ночью смогу переговорить, – не выдержал Малый.

– Не мое это дело. Сам понимаешь, не я решаю. Но если ты скажешь, что не можешь, наверное, смогут обойтись без тебя. Совсем обойтись. Понял?

– Понял, – угрюмо буркнул Малый.

– Ну, так завтра?

– Завтра.

Малый открыл дверцу машины и вылез, не подавая руки. Он уже перешел дорогу к «тойоте», когда «мазда» мигнула фарами. Выругавшись, Малый вернулся к «маз-де» и наклонился к окну.

– Зимний сказал, чтобы завтра-послезавтра ему привезли ствол. Старый, но чистый. Усек?

– Послезавтра сам привезу. Еще что есть? – недовольно спросил Малый.

– Больше ничего нет. Можешь спокойно ехать. Малый повернулся, но водитель его снова окликнул.

– Какого… – начал Малый.

– На дороге осторожнее – мокро, – спокойно предупредил водитель, и стекло поднялось.

Малый с силой хлопнул дверцей «тойоты». Мотор взревел, «тойота» резко развернулась на дороге и исчезла в темноте.

Водитель «мазды» набрал на сотовом телефоне номер и, услышав ответ, сказал: «Договор будет заключен завтра».

Глава 7

21 февраля 1995 года, вторник, 10-00 по Киеву, г. Грибов.

Что бы там ни говорили недоброжелатели, но зима, слава Богу, заканчивается и снега почти не осталось. Даже дорога местами подсохла, так что Петрович доставил меня к проходной «Электрона» за десять минут до назначенного времени. Я уже года четыре не был в Грибове. Время идет, и все мы изменяемся не в лучшую сторону. Мусор на газонах перед главным корпусом обычно убирали ежедневно, а не по мере накопления. Весна – вообще самая грязная пора года, все, что накопилось под снегом за зиму, вылезает на поверхность после оттепели.

Когда-то за этим забором с системой видеокамер и сигнализации делали начинку для советских космических аппаратов. Никогда не забуду, как мой одноклассник жаловался, что в связи со срывом сроков запуска «Бурана» его отец не получил долгожданную премию. Но внешне все было спокойно и скромно. Вначале, это когда я еще был маленьким, это было номерное предприятие, потом завод с ничего не выражающим названием, а теперь, когда системы управления в космосе уже не являются предметом национальной гордости независимой Украины, плакаты на въезде в Грибов и на ближних подступах к объединению настойчиво разглашают эту еще недавно государственную тайну.

Предметом гордости ребят с «Электрона» была статья в каком-то из западных журналов с фотографией старого корпуса «Электрона» и подписью: «Гнездо советского шпионажа». Сколько лет бились спецслужбы, чтобы получить хоть какую-нибудь информацию из этих цехов. Оказалось, что теперь все эти секреты можно просто купить, причем совершенно официально.

Возле «стеклянного стакана» охранника меня ждал посланец Фрейдмана.

– Вы Заренко?

– Я Заренко, – и даже не проверяя документов и не требуя сдать сумку в камеру хранения, меня препроводили в кабинет генерального директора. Первая неожиданность – секретарь-мужчина. Даже некому поулыбаться, коротая время перед приемом. Хотя коротать его мне не пришлось.

– Прошу, – сказал сопровождающий, и я вошел в кабинет.

– Здравствуйте, Александр Карлович, – ответил Фрейдман. – Присаживайтесь.

Я сел на стул, а Борис Лазаревич встал. И в течение всего разговора он ни на минуту не присел, легко передвигаясь по кабинету. При моих 189 сантиметрах роста смотреть на человека снизу вверх доводится не часто. Фрейдман одним изящным психологическим ходом поставил меня в это неловкое положение. Худощавый, седой, лет шестидесяти. Производит впечатление ученого, интеллигента. Умеет разговаривать с людьми, независимо от числа слушателей и собеседников. С губ не сходит легкая улыбка, или усмешка. Это если писать о нем, как об отрицательном герое – то усмешка, если как о положительном – улыбка. Но лучше о нем вообще не писать.

– Я хочу поблагодарить вас за согласие со мной побеседовать, Борис Лазаревич.

– Не за что, но я, честно говоря, не знаю, о чем мы с вами можем беседовать.

Я мило улыбался, памятуя первое правило лояльного корреспондента: «Улыбайся и соглашайся, но гни свою линию», – решил брать быка за рога.

– И мне, и моему руководству совершенно понятно, что к фокусам АОПа и скандалам «Скарба» вы, естественно, никакого отношения не имеете, да и не могли бы иметь. Вы достаточно занятой человек.

Фрейдман кивнул и уставился на меня сквозь стекла очков. «Говори, наконец, зачем пришел, и проваливай», – ясно читалось в этом взгляде, но я позволил себе паузу. Такие большие люди привыкли к различным формам разговора. Те, кто ниже их, либо обращаются с просьбами, либо выслушивают директивы. Те, кто выше, – обращаются с указаниями или ставят задачи. А я не торопясь излагаю свою мысль и совершенно сознательно не вписываюсь ни в первую категорию, ни во вторую. Борис Лазаревич человек ученый, а значит, имеет склонность к систематизации. Надо только дать ему возможность отнести меня либо к равным, что смешно, либо к источнику возможных неприятностей, что меня, естественно, не устраивает, либо к деловым партнерам. Лучше всего попасть в последнюю категорию, но тут важно не перегнуть палку. Скажем так – я тот, кто может взаимообразно оказать некую услугу господину Фрейдману.

– Поймите нас правильно, Борис Лазаревич. Если Лузьев будет настаивать на расправе над автором статьи, мы будем вынуждены более подробно знакомиться сами и знакомить читателей с историей вопроса. Подскажите мне тогда, как мне умудриться, не называя президента АОПа, весь удар нанести по исполнительному директору?

– Ну, я не журналист. Вам должно быть виднее, как строить материал. Честно говоря, с моей точки зрения, это такая ерунда, о которой вообще не стоит писать. Вокруг столько всего происходит. На улицах убивают людей просто так, за старую шапку. Мне кажется, и сам Лузьев уже понял, что шум вокруг его имени популярности ему не прибавит. Он разумный человек. Наконец-то Фрейдман произнес ту фразу, ради которой я приехал. Лузьеву, наверное, уже посоветовали заткнуться. Можно раскланиваться и уезжать. Но у меня есть еще личная просьба главного редактора.

– Борис Лазаревич, скажите, пожалуйста, а это правда, что вы собираетесь приватизировать «Электрон»? – Сказано несколько, в лоб, но на особые дипломатические увертки у меня нет ни терпения, ни желания.

– Я бы не называл это так громко, но что-то вроде этого. Частичная приватизация.

– Через акционирование?

– Да, – Борис Лазаревич стал чуть выявлять нервозность.

– И вы будете работать на космос как частное предприятие?

– Да не частное. Всего несколько процентов будет акционировано. И вы напрасно думаете, что нет спроса на нашу продукцию. Совсем недавно москвичи предлагали правительству передать «Электрон» России в уплату за долги. За газ, за нефть. Вы представляете? Передать такое предприятие за границу!

Действительно, трудно себе такое представить. Хотя логика у Бориса Лазаревича слегка подкачала. Если Россия заграница, то что же тогда Америка? А с Америкой мы почему-то готовы поделиться «Электроном». Но об этом вслух лучше не говорить. Тем более, что я себе уже давал страшную клятву не лезть в неприятности.

– Меня это интересует только потому, что есть некая структура, которая готова была бы помочь деньгами, необходимыми для акционирования, – фраза, наконец, произнесена, просьба Главного выполнена, и я могу спокойно убираться восвояси, выслушав односложный ответ Фрейдмана. Но односложного ответа не получилось. Неожиданно для меня Борис Лазаревич сообщил о своей готовности сотрудничать со всеми желающими, поведал о многочисленных разработках производственного объединения «Электрон», типа долгосветящихся лампочек и экономичных выключателях, вкупе с электросчетчиками. Он так азартно все это мне излагал, что я ему почти поверил. И поверил бы совсем, если бы за все десять минут монолога Борис Лазаревич хотя бы взглянул на меня. Взгляд же генерального директора блуждал по потолку и стенам, падал на окно и снова переходил на потолок, минуя меня, грешного. Так что мы оба испытали облегчение, когда пообещали друг другу созвониться после возвращения Фрейдмана из командировки в США.

– Очень приятно было познакомиться, – сказал я и почти бегом помчался к машине.

Я люблю сидеть на переднем сиденье. На западе его называют местом смертника, но мы до сих пор предпочитаем место возле водителя. На этот раз я предпочел все-таки место сзади. До редакции ехать минут сорок, с пробками и светофорами. И я вполне смогу прослушать еще раз нашу содержательную беседу. Я умный и технически обеспеченный. Я сегодня взял диктофон у Короля с Госрадио. Умелец Король вывел микрофон в колпачок от шариковой ручки, который очень к месту смотрится в нагрудном кармане любого пиджака или куртки.

Как и ожидалось, ничего нового я не услышал. Выдав информацию о будущем молчании Лузьева, Фрейдман ловко уходил от сути вопросов, а я и не настаивал. Но запись натолкнула меня на мысль. Итак, господин Лузьев оказывается связующим звеном между банком «Скарб», Ассоциацией оборонных предприятий и уголовным фондом «Свободный воздух». Эта тройка подпирается корпорацией «Темп», которая контролирует через подставных лиц и дочерние фирмы банк «Скарб». Таким образом, денежки от «Свободного воздуха» свободно отмываются в банке, а через инвестиционную деятельность «Темпа» свободно могут вкладываться, уже отмытые, в некоторые предприятия. Все совершенно понятно. Но вот место Фрейдмана во всем этом раскладе меня смущало. Он присутствует и в банке, и в АОПе. Денег в банке ему отмывать не приходится, как бы ни было плохо украинской промышленности, но на «Электрон» деньги пока поступают прямо из Киева. Твою мать! Мне стало нехорошо. Только вчера я обещал себе, что не полезу ни в какие разборки. И сегодня, во время разговора, я помнил об этом своем обещании. И только в машине до меня дошло, что весь вчерашний день и все сегодняшнее утро я посвятил прогулке по минному полю. В ближайшее время Фрейдману очень понадобятся деньги для частичного акционирования «Электрона», иначе не видать ему долларов. Деньги на акционирование он может получить в банке или через АОП, а АОП и банк – это деньги «Свободного воздуха». Оборонное предприятие, предприятие, работающее на космос, для того, чтобы стать частично американским, должно предварительно стать частично уголовным. Лузьев, ясное дело, будет молчать и в разборки не лезть. В банке, естественно, наведут порядок, чем благополучно займется Новиков из «Темпа». Но вот интересно, кто решил через Вадима и меня, наивного, влезть в такую теплую компанию? Этот кто-то должен, по меньшей мере, быть готов к разборке с уголовниками. Как мне все это надоело! Мало того, что я сам, как дурак, регулярно подставляюсь, так еще, спасибо, доброжелатели помогают. Будем надеяться, что эта моя встреча с Фрейдманом – последнее соприкосновение с делом «Скарба» и всеми его учредителями. И снова я ошибался. На тот момент это была не самая большая моя проблема.

21 февраля 1995 года, вторник, 11-30 по Киеву, Запорожье.

Геннадий Превезенцев, тринадцати лет, ученик 8 класса, приехал из Днепропетровска в Запорожье рано утром. До 11 часов побродил по Малому рынку, потом на трамвае доехал до трампарка и остановился возле киоска. Накануне он долго рассматривал фотографию клиента, потому, когда тот появился со стороны Козацкой улицы, Гена засек его сразу. Ладони вспотели, но внешне волнение, охватившее Превезенцева, было совершенно незаметно. Подождав, пока клиент подойдет к остановке вокзального маршрута, Гена подошел к нему и остановился за спиной. Минут через десять подошел трамвай. Клиент и Гена поднялись через заднюю площадку. Народу, как всегда, было много, и Гене на мгновение показалось, что до клиента добраться будет невозможно, но тут какая-то тетка вспомнила, что пора выходить и напролом бросилась к двери. В возникшей сутолоке клиента просто прижали спиной к Гене. Трамвай тронулся. Гена нащупал за пазухой рукоятку длинного шила и осторожно потянул его книзу. Зеленая куртка клиента надежно закрывала правую руку Превезенцева от посторонних глаз. На следующей остановке народу вышло меньше, чем вошло. Генка стал присматривать проход к двери. Когда трамвай подошел к следующей остановке, Гена дождался, когда торможение качнет клиента к нему, и ткнул шилом в спину, справа внизу, до упора. Потом, резко дернув рукоять шила вниз, обломил заранее надпиленную иглу. Клиент вздрогнул, тело обмякло, но передвигающиеся по вагону люди прижали его к поручню. Отчаянно работая локтями, Превезенцев выскочил из трамвая и скрылся в толпе.

То, что с одним из пассажиров что-то не в порядке, поняли только минут через десять. Когда в вагоне стало немного свободней, тело сползло на пол, и одна из старушек высказала предположение, что у парня что-то с сердцем. «Нажрался с утра пораньше!» – сказала вторая.

Только на конечной, возле вокзала, когда контролеры, привычно блокировав все двери вагона, стали проверять билеты, оказалось, что лежащий не реагирует на обращение и, кажется, не дышит. Его вынесли на тротуар, кто-то вызвал «скорую». Приехавший через полчаса врач констатировал смерть, видимых причин смерти не обнаружили. Только через несколько часов, в морге, при тщательном осмотре тела было обнаружено небольшое пятнышко запекшейся крови.

К тому моменту, когда в убийстве не осталось ни малейшего сомнения, Гена Превезенцев уже был в Днепропетровске. Мать поинтересовалась успехами в школе, а отец отправил готовить уроки. Деньги за поездку в Запорожье Гена спрятал за кассетами на полке возле письменного стола. Он собирал деньги на классную аудиоаппаратуру.

21 февраля 1995 года, вторник, 19-25 по Киеву, Город.

Информацию о беседе с Фрейдманом Вадим воспринял без комментариев. Сообщение о готовности Фрейдмана сотрудничать со всеми желающими встретил умеренно оптимистично. Диктофона я Главному слушать не давал, даже не упоминал о его существовании. Пуганый я стал. Пуганый и осторожный. Насколько мне этого хватит – судить трудно. Но на сегодня с меня достаточно. И вообще, у меня масса работы по подготовке номера. Завтра все должно быть сдано на верстку, а у меня в отделе, как обычно, бардак и совершенно не творческий беспорядок.

Так что остаток рабочего дня мне пришлось возиться с рукописью Примаченко, который своим почерком сводит с ума набор, а лексикой – меня и литературного редактора. Была бы моя воля – выпер бы Примаченко к чертовой бабушке. Но у паразита есть связи в медицинской сфере и информацию он приносит интересную.

Дымченко отсутствовал почти весь день, что свидетельствовало о кропании материалов на статью к двадцать третьему февраля. Я преподнес ему свой материал о военной доктрине Украины двухлетней давности, а он отправился в одно бывшее военное учебное заведение, где когда-то учился. Преподаватели по старой памяти еще любили его. Я, собственно, тоже. При всей внешней простоте и непосредственности, граничащих с наивностью, Женька обладал хваткой и напористостью. Не знаю, какого офицера в его лице потеряла армия, но журналист из него мог получиться неплохой.

К 17-00 он прибыл в редакцию и клятвенно пообещал мне, что статья о нынешнем состоянии украинской армии будет ровно к 19-00. Обещание свое он сдержал с опозданием на двадцать минут. Но настроения цепляться к Женьке из-за ерунды у меня не было. И, кроме все прочего, его нужно было просто успокоить. Дымченко оставался единственным из действующих лиц, кто не знал о заключенном перемирии,

– Ты, Женя, не переживай и спи спокойно. Можешь еще спокойно есть, пить и гулять. Только не забывай о работе. Конфликт улажен на самом высоком уровне. Мы больше не знаем о существовании никаких банков, фондов и корпораций. Мы занимаемся милыми и простыми убийцами, ворами и мошенниками. До следующих указаний. Я сам чувствовал себя несколько успокоенным: удалось практически без потерь решить сложную проблему и не вляпаться в новую. Хотя, конечно, немного обидно. Иметь на руках такую бомбу и молчать в тряпочку. Но совершенно ясно, что никто в Украине не станет публиковать подобный материал, а если кто и согласится, то вряд ли я сам решусь на его публикацию. Тайна псевдонима – это еще одно из заблуждений эпохи демократии. Совершенно понятно, что корешки тянутся к вершкам, а контролировать, как высоко эти вершки забрались, – один из самых изощренных способов самоубийства.

– Точно, никаких проблем не будет? – переспросил Дымченко.

– Никаких, – почти по буквам, раздельно произнес я.

– Тогда я позвоню в Запорожье и передам приятелю, что все в порядке. Я ему вчера перезванивал – он тоже волнуется. Мало ли что у него там произойдет с работой. Еще выпрут за разглашение коммерческой тайны. – Женька отправился звонить с редакционного телефона. Сам он обитает в общежитии института, куда его пристроили за хорошее отношение, символические деньги и много бутылок водки коменданту общежития. Так что все как личные, так и деловые междугородные, звонки – из редакции.

Я придвинул к себе статью Дымченко. Заголовок сразу придется менять, на треть статья моя хоть и двухлетней давности, но, в общем, читать можно. И, что самое главное, можно публиковать.

– Знаешь, товарищ Дымченко, твой класс растет, и еще лет двадцать… – начал я, но выражение лица Жени Дымченко меня остановило.

– Ты что, привидение увидел?

– Убили Сережу.

– Како… Прости, что, твоего друга, в Запорожье?

– Я с мамой разговаривал. Его днем в трамвае ударили в печень чем-то вроде шила. Говорят, умер сразу. Непонятно, за что, почему. Его маме сказали, что, может, он с карманниками зацепился. А они и ударили.

– Женя, ты никому не говорил о том, что информация о банке пришла от Сергея?

– Нет, только тебе.

– Я тоже никому не говорил, можешь мне поверить.

Женька сел на стул слева от моего стола и замолчал. Я тоже молчал. Может быть, и правда – случайно подвернулся под шило охранник запорожского банка «Скарб»? Не хотелось думать о том, что мы стали причиной его гибели. Как его вычислили, да еще так быстро? Зачем было убивать, ведь дело полюбовно закончилось? Я ехал в Грибов, беседовал с Фрейдманом, а Серега, я даже его фамилии не знаю, был еще жив и ехал в трамвае к своей смерти.

– Ладно, Женя, ты иди. – Женька, как лунатик, молча поднялся со стула и вышел.

Почему? За что – понятно. Но почему и как его вычислили? Я вынул из сумки диктофон, перемотал пленку. Диктофон сильно шипел при воспроизведении, но голос Фрейдмана был слышен четко: «…Вокруг столько всего происходит. На улицах убивают людей просто так, за старую шапку».

На улицах убивают людей, просто так… Это случайно сказал Фрейдман или не случайно? Не может человек такого уровня принимать подобных решений. Вряд ли он дал приказ убрать болтливого охранника. Да и не наказанием было это, скорее всего, а предупреждением нам, живущим. И выходит так, что погиб Сережа от того, что держали мы его имя в секрете. Не прозвучало оно в статье. Тогда бы его просто уволили. А так ничего я не смогу доказать. Ничего.

И кроме всего прочего. У нас перемирие. Мы не пишем больше о банке «Скарб».

Чувство полной безысходности. Господи, что происходит вокруг? Почему нельзя просто пошевелиться, чтобы не наткнуться на еще одну кучу дерьма или лужу крови? Или это талант у меня такой, или не осталось у нас сейчас безопасных расследований? Похоже, что гниет все, сверху донизу, и только наши, тренированные носы перестали чувствовать эту вонь. Ненавижу! Осталось сделать последнее. Я не могу публиковать ничего из накопанного, но я никому не обещал, что сожгу всю информацию.

Есть еще Володя Косарев, мой бывший ученик. Он сейчас работает в службе безопасности Украины. И, если не врал, обеспечивает именно экономическую ее безопасность. На работе иногда Володя сидит допоздна. Так что шанс перехватить его по телефону у меня есть.

Телефон редакции был, как обычно, занят. Наш корректор Татьяна Васильевна в который раз объясняла сыну, где находится ужин. Наконец телефон освободился. Я снял трубку, открыл записную книжку на букву К, но тут, повинуясь какому-то инстинкту или неосознанному порыву, внезапно набрал свой домашний телефон. «Слушаю», – как обычно сказала жена.

– Таша, это я. Мне никто не звонил?

– Нет. Ты скоро будешь?

– Задержусь немного, буду часов в девять.

Я оделся и отправился звонить из телефона-автомата. Во вторник 21 февраля 1995 года впервые стал ощущать, что вокруг меня происходит что-то опасное.

21 февраля 1995 года, вторник, 22-00, Москва.

Виктор Николаевич вызвал к себе Михаила неожиданно. Тому пришлось срочно бросать дела и нестись на другой конец Москвы. Обычно встречи назначались заблаговременно и проходили, как правило, либо в кабинете у Виктора Николаевича, либо на улицах города. Сейчас Виктор Николаевич вызвал на частную квартиру, которой пользовался в особых случаях.

Миша открыл дверь своим ключом. Свет горел только на кухне – это Миша заметил со двора. Виктор Николаевич, что поразило даже Михаила, возился у плиты. На кухонном столе стояли сахарница и чашки.

– Здравствуйте, Миша, – оборачиваясь, поздоровался Виктор Николаевич, – чайку хотите?

– Здравствуйте, Виктор Николаевич, очень хочу. На улице мокро, холодно и мерзко.

Михаил устроился у стола и молча наблюдал, как Виктор Николаевич разливает заварку и кипяток по чашкам.

– Сахар можете положить па вкусу, – сказал Виктор Николаевич, помешивая у себя в чашке. – Сто лет не сидел вот так на кухне за чашкой чая. Утеха целого поколения – посидеть на кухне с приятелем и потрепаться на околовсяческие темы. Чаще всего на политические. Мы это называли «вечерним чаизмом».

Михаил тактично не перебивал и ждал, когда начальник перейдет к делу. Но тот не торопился.

– В нашей работе одно из самых неприятных, на мой взгляд, явлений – это то, что приходится защищать интересы народа и при этом жить не так, как этот народ живет. Вот так мы превращались из людей в карающий меч и надежный щит. Вы думаете, мы могли себе позволить тратить время на пустую болтовню и праздные разговоры? Расклад очень простой – или ты пытаешься поймать своего собеседника на фальши, либо твой собеседник. Пешеходные прогулки, прогулки по городам – не для того, чтобы познакомится с достопримечательностями, а чтобы убедиться, что сзади никто не идет. Миша, вам нравится ваша работа?

Михаил спокойно отпил чай из чашки и вопросительно посмотрел на Виктора Николаевича.

– Согласен, – кивнул Виктор Николаевич, – вопрос действительно странный. И неуместный. Что у нас по Чечне?

– Никаких изменений. Наши наблюдатели ползают рядом, следят и докладывают. Всех, кто оттуда направляется в населенные пункты, проверяют негласно. Пока никто из обработанных не выявлен. Точно также не удалось выяснить точного места акции.

– Что наши украинские коллеги?

– Наши украинские коллеги продолжают действовать нелегально. Группа ведет самостоятельный поиск. Связь со своим Центром поддерживает независимо от нас. Не исключено, что через них идет военная информация.

– Ну, Миша, за все нужно платить. В конце концов, и им нужно как-то объяснить перед своим руководством, что они делают на чужой территории. Как себя ведет журналистский корпус в Чечне?

Миша допил чай и отодвинул чашку:

– Копают информацию, производят съемки, передают сообщения о зверствах российских оккупантов – все как обычно. К району наших интересов по «Союзу» особенно не приближаются. Мы установили явный интерес к «Союзу» пока только у троих. Две съемочные группы и фотокорреспондент. Их очень интересовало здание, где раньше находилась лаборатория.

– Что-нибудь нашли?

– Нет, тем более, что от дома осталась лишь куча обломков. Рвануло совсем недавно. Официальная версия – сработала неразорвавшаяся авиабомба. Есть пара нюансов, кроме этого.

– Например? Еще чаю? – спросил Виктор Николаевич.

– Спасибо, не нужно. Мне кажется заслуживающим внимания тот факт, что практически все прибывшие в Чечню добровольцы так или иначе оказываются недалеко от района Чеченского центра. Не исключено, что среди них отбирают возможных кандидатов на обработку. Но пока нет никакой информации.

Виктор Николаевич встал из-за стола и подошел к плите, налил себе чашку чая.

– Это мы постараемся выяснить. Насколько мне известно, украинские разведчики включают нелегально в такие группы своих людей. Если в этом направлении что-нибудь делается, то мы будем знать. В Киеве тоже будут не особенно счастливы получить обработанных боевиков. Так что тут у нас интерес общий. Но вызвал я вас сюда не за этим. И даже не для того, чтобы попить чаю. Нам с вами, Миша, сейчас нужно будет принять одно решение, которое, как я подозреваю, может иметь далеко идущие последствия.

Виктор Николаевич встал, подошел к окну и присел на подоконник, скрестив руки на груди.

– Александр Павлович, судя по всему, решил использовать нашего украинского журналиста в качестве подсадной утки. Он, по-видимому, решил, что откуда бы ни происходила та информация об убийстве, ее существование заставит прийти в движение некие силы. И нас в том числе. Я совершенно с ним согласен. Даже если этот Заренко высосал все из пальца, а наши аналитики не исключают этой вероятности, он уже попал в поле зрения заинтересованных групп. И это нужно использовать. Один из возможных вариантов – можно сделать вид, что это наш человек, что это мы дали ему информацию. Теперь, когда он так засветился, любая опубликованная им строчка будет тщательно анализироваться. Таким образом, скармливая ему нужную нам информацию, мы приобретаем рычаг воздействия на обстановку в Украине. И не только. После того, как вокруг него засуетятся, мы сможем попытаться понять, кто там возится вокруг «Союза» и «Спектра». И заодно активизируем нашу работу по осколкам «Сверхрежима».

– Простите, Виктор Николаевич, но я, честно говоря, не совсем понимаю, что именно вас так заинтересовало в этом газетчике. И даже если мы проведем эту операцию с подсадкой, то максимум, чем это нам грозит, – потеря самого журналиста. И все. Но даже в этом случае я не понимаю, почему выбор остановился именно на нем.

– Есть у меня предчувствия, Михаил. Их не подошьешь к делу и не прогонишь через компьютер. Вы наверняка знаете, что в стеклах есть точки напряжения. Ткнешь туда легонько, а стекло разлетается вдребезги. Так вот, вольно или не вольно, но этот корреспондент стал такой точкой. Все складывается очень удачно для использования его именно в этом качестве. Практически без усилий мы сможем через него связать «Спектр» с «Союзом» и «Сверхрежимом». Его связи позволяют непрямо вывести его на нужную информацию. И когда он только двинется, все ниточки связей придут в движение. И если мои предчувствия подтвердятся хотя бы на треть – может взорваться все с такой силой, что даже нас с вами зацепит. Почему я говорю об этом с вами? Дело в том, что, в случае вашего согласия, раскручивать этого журналиста придется вам. И я уже сейчас могу гарантировать вам повышенную опасность.

– Виктор Николаевич, вы меня просто запугиваете, похоже. Мы ведь с вами не в отделе социальной защиты, – улыбнулся Михаил, – справлюсь.

– В этом я как раз не сомневался, Миша. Старость, наверное, подступает. Становлюсь сентиментальным. И начинаю верить в предчувствия.

Попрощавшись, Михаил вышел на улицу и сел в машину. Он мог поверить в самую невероятную внешне новость. Но в сентиментального Виктора Николаевича…

Неприятно, когда тебя используют, но время все исправляет.

Глава 8

22 февраля 1995 года, среда, 11-30 по Киеву, Город.

Володя Косарев свое вчерашнее обещание выполнил. С утра пораньше он встретился с коллегой, курирующим именно объединение «Электрон». На всех оборонных предприятиях все еще продолжают работать молчаливые парни из Службы безопасности. В свете последних событий я вообще не понимаю, зачем это нужно, но инерция всех отечественных построений принимает иногда самые необычные формы.

Вчера вечером мы с Володей встретились на троллейбусной остановке и переговорили. Я рассказал ему все, даже о запорожском убийстве. Он молча выслушал, кивнул.

– Я ничего тебе не обещаю. Завтра в половине двенадцатого давай встретимся, а я к тому времени передам твою информацию и, может быть, что-нибудь узнаю.

И узнал. Мы шли по пустынной аллее от ресторана «Каскад» к Оперному театру и Володя делился со мной информацией для служебной пользования.

– Он работает по Фрейдману. Собирает материал, пишет докладные. Об акционировании знал уже давно. Более того, он даже умудрился выяснить, что конкретно собираются выпускать американцы на «Электроне». Ты не хочешь знать, что именно?

– Ну уж, во всяком случае, не начинку для космических кораблей.

– Откуда такая уверенность? У тебя что – свой человек в правлении завода?

– У меня мозги в голове. Если американский инвестор – звезда космических технологий, то на кой ляд ему развивать украинскую космическую промышленность? Мне вообще кажется, что вся эта акция с «Электроном» имеет два направления – переориентировать его на выпуск ширпотреба и не позволить России подключить «Электрон» к своей космической программе. Россия потерю «Электрона» наверстает и компенсирует. Но это будет стоить денег и времени. А бизнес на месте не стоит.

– Неофициально тебе скажу – ты угадал. Что-то вроде этого сейчас и происходит. Так что сам понимаешь: максимум, что мы сейчас можем сделать, – это прибавить твою информацию к уже существующей. И ждать.

– Чего ждать? Явления Христа народу? Когда американцы вкупе с уголовниками скупят все, вплоть до армии? А потом что?

– Мы ждем приказа. Вот так просто работаем и ждем приказа. Раньше только писатели писали в стол. Сейчас мы исписываем целые горы макулатуры и передаем все это в архив.

Володя остановился и закурил. Я огляделся по сторонам. Метрах в ста гуляла мамаша с коляской. Тихо и спокойно.

– Я тебе расскажу одну историю, так, не для печати, а для общего развития. Ко мне недавно приятель приезжал. У них в городе праздник – новый начальник милиции. Перевели его туда из нашей системы. А в нашу систему попал из милиции. Жутко забавная история получилась. Отдел, в котором работал мой приятель, иногда называют отделом «К», сокращенно от «коррупция». И они очень плотно работали по начальнику отдела борьбы с экономическими преступлениями. Столько было всего накоплено – ужас. Можно было не просто начинать расследование, а сразу брать с поличным. А потом этого начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями из милиции перевели в СБУ, и знаешь, на какой пост?

– Начальником городского СБУ.

– Это было бы печально, но не смешно. Он стал начальником отдела «К». Половина ребят сразу же подала в отставку, половина заткнулась. А вот теперь его снова возвращают на работу в милиции, только теперь уже начальником. У них там у всех праздник теперь. Ужасно радуются, – Володя отбросил окурок и зябко потер руки. – А еще нам запретили постоянное ношение оружия. Для того, чтобы получить свой табельный пистолет, нужно написать рапорт, в котором необходимо пояснить, для какой-такой цели он тебе нужен и с чего ты решил, будто тебе угрожает опасность. Вот такие пироги.

– Вот такие пироги… – повторил и я. – Ты, Володя, просто зарядил меня оптимизмом. Просто петь хочется от радости за наше великое и свободное государство.

– И не только за наше. Ты думаешь – у россиян намного лучше?

– У них хоть какие-то действия происходят, кого-то ловят.

– У нас тоже. Ты милицейские сводки читаешь?

– Имею счастье.

– Что тебе показалось самым странным во всех этих раскрытиях и задержаниях? Так я тебе подскажу. Опять-таки, неофициально. Самое странное во всех милицейских сводках – мизерное количество изъятых наркотиков, перехваченных грузов и изъятой контрабанды. Мы же самый крупный железнодорожный узел в целом регионе. И мы находимся на самой границе, и одновременно на пути из России и в Россию. А ловим – там килограмм, там грузовик. У нас очень тихий город. Слишком тихий для такого крупного промышленного центра и огромной численности населения У нас как на западном фронте у Ремарка «Без перемен!». Нам на гербе города нужно поставить это самое «Без перемен». Потом можешь назвать меня идиотом, но эта тихая заводь может оказаться пороховой бочкой. Рванет так, что мало никому не покажется.

Мы молча прошли к метро, и Володя, попрощавшись, ушел. Я бесцельно побродил по площади, через парк снова вернулся к «Каскаду». По небу несло обрывки туч, подмораживало. Все-таки, февраль есть февраль. Я вытащил из сумки диктофон, перемотал ленту. «Вокруг столько всего происходит, – сказал голос Фрейдмана, – на улицах убивают людей просто так, за старую шапку».

«Столько всего происходит!» – еще раз повторил диктофон. Я вынул кассету, рванул из нее ленту и запустил по ветру словно серпантин. «Без перемен!» – захотелось крикнуть мне изо всех сил. Но я промолчал.

Нужно идти в редакцию и заканчивать свою полосу. Отдел расследований должен поддерживать свою марку и находить сильные материалы и острые темы для любимого читателя. На столе лежит Женькина рукопись, а сам он едет в Запорожье. У нас все спокойно и тихо. По сравнению с Россией мы – провинция, без каких-либо громких процессов и шумных скандалов. Мы спокойны и уравновешенны.

Наступает иногда у меня такой момент, когда хочется бросить все, завалиться на диван и не вставать. Отгородиться от всего одеялом и уснуть. А потом проснуться, как в детстве, а болезнь уже прошла, уже все хорошо, и голова не болит, и не знобит.

А потом понимаешь, что надо все равно работать, вернее, зарабатывать. Жена и дети – достаточно веские причины для того, чтобы продолжать жить, и для того, чтобы продаваться. Можешь психовать и срываться, можешь скрежетать зубами, а все равно пойдешь и будешь писать статью или делать интервью о том и так, о чем и как прикажет редактор. Более того, еще и сам прикрикнешь на корреспондента, влезшего не в те дела или не под тем углом их подавшим.

Конец лирики. На работу шагом марш, шаг влево – шаг вправо считается попыткой самоубийства. Когда Женька вернется из Запорожья, скажу ему, что передал всю информацию в компетентные органы. И самое смешное, что ни капли при этом не совру. Действительно, только правда, правда и не вся правда. Завтра – День Советской Армии. Великолепный повод, чтобы напиться. Жаль, что не пью.

23 февраля 1995 года, четверг, 10-00, Москва.

– С праздником всех советских мужчин, дорогой Виктор Николаевич, – приветствовал Александр Павлович входящего в кабинет, – если бы я не знал точно, что в рабочее время вы не пьете – предложил бы вам выпить по этому поводу весьма неплохого коньячка.

Виктор Николаевич пожал протянутую руку и сел на стул возле письменного стола Александра Павловича.

– Вы верите в символические значения некоторых событий, Виктор Николаевич? – улыбаясь спросил Александр Павлович.

– Мне случалось замечать некоторые совпадения.

– Вы, как всегда, очень осторожны в выражениях, Виктор Николаевич. А я вот, знаете, несмотря на всю суровость нашей с вами действительности, остался романтиком и продолжаю верить в приметы и символы. И что самое замечательное, жизнь продолжает убеждать меня в правоте этих моих сентиментальных привычек. Не могу рассматривать иначе как символическим тот факт, что наше высокое руководство именно сегодня с утра пораньше приняло решение о проведении операции по уничтожению Чеченского центра. И даже установило нам конечный срок – первого марта сего года мы должны отрапортовать о результатах. Причем только о положительных.

– Насколько я помню, мы предполагали вначале подержать Центр под наблюдением. И только потом принимать меры. А такая торопливость может только повредить.

Александр Павлович встал и прошелся по кабинету, нервно потирая руки.

– Наши политики решили, что лучше будет пресечь деятельность Центра на этапе подготовки, чем отлавливать его выпускников по всей Руси великой. Более того, наши отцы народа решили из всего этого устроить интернациональное шоу. К разбору материалов решено пригласить представителей спецслужб сопредельных государств. Продемонстрировать, так сказать, последствия неконтролируемой интернациональной помощи.

– А если мы не получим информацию подобного рода? Ну, уничтожат они архивы. Или у них таковых вообще нет? – Виктора Николаевича, на самом деле, не столько интересовал ответ, сколько реакция собеседника. Александр Павлович не скрывал своего хорошего настроения:

– Кто-то внушил нашим руководителям мысль, что нужная информация будет получена в любом случае. Да и что, в самом-то деле, неужели наши орлы не справятся с элементарной полувоенной операцией? Нам обещали поддержку армии в неограниченном количестве. Вообще, все должно выглядеть как операция военных по очистке местности. Центр будет найден случайно.

– У нас есть пять дней – вы считаете этот срок достаточным? – поинтересовался Виктор Николаевич.

– Так считает высшее руководство. А значит, так оно и есть. В любом случае, если, паче чаяния, чисто сработать не удастся, мы с вами сможем со спокойной совестью списать это бельмо. И все будут довольны, – Александр Павлович посерьезнел, – и у меня совсем нет желания вдаваться в подробности высокой политики. Наша с вами задача – выполнять приказы и обеспечивать деятельность наших государственных и политических структур.

– Наша с вами задача – защита интересов Родины.

– Виктор Николаевич, высокопарность очень часто вредит работе, – с иронией сказал Александр Павлович.

– Это не высокопарность, – устало сказал Виктор Николаевич, – это не высокопарность… Кто отвечает за операцию?

– За операцию отвечает… За операцию отвечаю я, – настроение у Александра Павловича немного испортилось, и тон его стал официальным, – так что вы, Виктор Николаевич, пожалуйста, передайте моим людям все свои наработки. Очень жаль, что этот ваш помощник, Михаил, сейчас, кажется, уехал в Украину. Его опыт был бы очень полезен. Он ведь там лично побывал.

– Если хотите, мы можем его срочно отозвать.

– Упаси Бог, как ни парадоксально все это звучит, но у нас центр интересов постепенно перемещается все ближе к Европе. Пусть ваш человек продолжает работать. Кстати, как у него складываются отношения с украинскими коллегами? Если нужно, я могу его подстраховать. У нас есть возможность.

– Не премину воспользоваться. Но пока все идет нормально, да и пора уже проверить «Спектр» в действии. Вчерне, в качестве наброска.

– У меня складывается странное впечатление, Виктор Николаевич. Погибли, между прочим, ваши люди. Под угрозу поставлена ваша операция на Балканах. И вместе с тем, вы ведете себя слишком спокойно. Или это такое железное самообладание?

– Мы с вами оба очень хорошо представляем специфику нашей работы. Потери в ней совершенно неизбежны, особенно в той обстановке, в которую все мы с недавнего времени попали. И раз уж у нас возникла такая лирическая пауза, я хочу у вас спросить то, что уже давно хотел спросить, – Виктор Николаевич сделал паузу и вопросительно посмотрел на Александра Павловича.

– Неужели есть вещи, которых вы не знаете? – с ироничным удивлением поинтересовался Александр Павлович. – О вашей обычной осведомленности складываются легенды. Если что-то не знаете вы лично, то это выяснят ваши люди.

– Представьте себе, Александр Павлович, – ответил Виктор Николаевич и встал. – Я не знаю, как вы на самом деле ко всему этому относитесь и какую задачу вы ставите перед собой. Помимо обслуживания политических интересов тех, кто наверху. Но это, как я понимаю, вопрос чисто риторический. До свидания, Александр Павлович. Удачи вам. И с праздником защитников Отечества.

Александр Павлович не ответил.

Газета «Еженедельные ведомости», № 8, 24 февраля—2 марта 1995 г .

Праздник со слезами на глазах: меняются праздники и армии.

Целых два года обходилась независимая Украина без собственной военной доктрины. И политики, и генералитет спокойно рассуждали о независимости и самостоятельности, великолепно обходясь без определения таких незначительных объектов, как потенциальные противники. Только известные события октября 1993 года заставили украинское руководство обнародовать столь необходимый военно-политический документ, как «Военная доктрина Украины». Прошло полтора года с этого знаменательного момента, и единственное, что можно смело сказать о Вооруженных силах Украины, это то, что они практически полностью соответствуют военной доктрине.

С первых же строк доктрина провозглашает, что «…имеет оборонный характер, Украина исходит из того, что она не является потенциальным противником ни одного конкретного государства». Пикантность формулировки состоит в том, что наше государство расписывается за все страны мира. Никто нас не считает потенциальным врагом, слава Богу. Похоже на то, что авторы доктрины уверены в хорошей информированности мировой общественности о состоянии национальных вооруженных сил. Попытка определить своего потенциального противника вылилась в гибко-растяжимую формулировку: «…своим потенциальным противником Украина будет считать государство, последовательная политика которого представляет военную опасность для Украины, ведет к вмешательству во внутренние дела Украины, покушению на ее территориальную целостность и национальные интересы».

Под эту формулировку могут быть подогнаны либо все государства планеты, либо ни одно. Политики расписались в полной неспособности предвидеть развитие политической ситуации и практически обрекают военных на выбор: разрабатывать новую доктрину уже в процессе боевых действий, буде они начнутся, или определить для себя потенциального противника самостоятельно, негласно готовить вооруженные силы к боевым действиям, не ставя в известность Верховный Совет и народ Украины.

Хотя, с другой стороны, зачем вообще определять потенциального противника, если «главная цель Украины в возможной войне состоит в отражении вооруженной агрессии, защите государственного суверенитета, политической независимости, территориальной целостности и скорейшем прекращении политическими и дипломатическими средствами военных действий».

В этом случае Украине очень нужны быстрые дипломаты. По мнению некоторых старших офицеров украинской армии, для дипломатического решения военного конфликта у дипломатического корпуса – всего лишь две-три недели. Именно столько времени сможет продержаться украинская армия в случае боевых действий против любого противника. В настоящий момент украинская армия представляет собой скопище людей в форме, флот, изношенный на 80%, и авиацию, изношенную на 90%.

Но никто не собирается шибко воевать, чтобы отразить супостата. Мы его попытаемся уговорить, пока он будет перемалывать нашу героическую армию. В любом случае территориальные размеры Украины и ее густонаселенность не позволяют совершать армии масштабные маневры в ходе боевых действий. Вести боевые действия Украина может только в союзе с одним или несколькими сопредельными государствами. Иначе говорить о безопасности для населения или возможности эвакуации в тыл промышленного потенциала нельзя, ввиду того, что современная гаубица, установленная, скажем, в Белгородской области, сможет поражать своим огнем объекты в Донбассе.

Белгородская область упомянута не случайно. Некоторые силы на Украине рассматривают Россию как реального претендента на почетное звание потенциального противника. Что немаловажно, скажем, для жителей приграничья. Если учесть, что расстояние от границы с Россией такое же, как от нас до ближайшего украинского танкового соединения.

Стартуя в одно и то же время, украинские и российские танки неизбежно встречаются в районе города. Чтобы предотвратить встречный танковый бой на его улицах, предусмотрительными военными определены два рубежа встречи, куда потом благодарные горожане смогут приносить цветы воинам любой из армий. При условии, что их выпустят из города бойцы Национальной гвардии, действующие по плану «Рубеж».

Самое поверхностное знакомство с положением Украинских вооруженных сил свидетельствует об их полной ненужности для руководителей страны и неспособности выполнять свои задачи. Если отбросить такие несущественные детали, как отсутствие горючего и боеприпасов, изношенность техники и необученность личного состава, многие сомневаются в желании армии пролить кровь за государство, всеми силами стремящееся продемонстрировать свое негативное отношение к собственной обороне. Словно кто-то пообещал Киеву необходимую защиту в случае кризиса. Интересно – кто и на каких условиях? Если правда то, что музыку заказывает тот, кто платит, значит, кому-то выгодно исключение Украины из списка государств, способных к эффективной самозащите. Или кто-то хочет нас завоевать, или кто-то желает нас облагодетельствовать. Кто же этот неизвестный?

Александр Заренко, Евгений Дымченко.

24 февраля 1995 года, пятница, 12-00, Москва.

– Нам что-то нужно предпринимать по отношению к Виктору Николаевичу. У меня сложилось впечатление, что он с трудом сдерживается, чтобы не высказать всего, что у него накопилось по поводу нашей деятельности.

Александр Павлович нервничал и, что самое обидное, осознавал, что именно это состояние становится для него основным в последнее время. Он не анализировал причин, но раздражение поднималось все чаще и чаще. Иногда Александр Павлович не мог даже точно сказать, кто больше раздражал его: Виктор Николаевич или Монстр. Реакции и того и другого были обычно непредсказуемыми, и хотя один из них был его союзником, а второй – противником, общаясь с обоими Александр Павлович ощущал дискомфорт и скрытую угрозу. И это злило его еще больше.

– С трудом сдерживается? – переспросил Монстр. – Очень жаль, что все-таки сдерживается. Я надеюсь, что вы достаточно внятно изложили ему мысль о неудовлетворительности хода расследования того убийства?

– Именно после моих слов на эту тему он и вспылил. Есть там все-таки что-то, чего мы не учли. Я это чувствую, и меня это раздражает.

– Александр Павлович, мы ведь с вами договорились, что будем выводить из равновесия Виктора Николаевича. – Монстр перегнулся через стол и похлопал Александра Павловича по руке. – Как, кстати, у него идут дела с этим украинским журналистом?

– В Украину отправился… – начал было Александр Павлович, но к столику подошел официант и пришлось ждать, пока он не сменит посуду.

– В Украину отправился помощник Виктора Николаевича. Официальная версия – знакомство с обстановкой на месте и корректировка действий по «Спектру».

– Вы полагаете, что есть и неофициальная задача? – поднял голову от тарелки Монстр.

– Естественно. Я передам вам после обеда очень любопытные материалы, которые мы вчера получили от своего экономического отдела, и вы с интересом, я думаю, прочтете, как наш подопечный газетчик снова умудрился влезть в дела, для которых он наверняка мелковат габаритами.

– Вы имеете в виду статью в той злополучной газете рядом с размышлениями по поводу убийства в поезде? – как бы между прочим поинтересовался Монстр и, не скрывая насмешливой улыбки, посмотрел в глаза Александру Павловичу.

Монстр снова продемонстрировал информированность и превосходство. Чтобы не выдать своих чувств, Александр Павлович налил минеральной воды и медленно ее выпил.

– Совершенно верно. Статья о банке. Наши экономисты утверждают, что реакция на все вопросы, связанные с этой темой, на месте может быть взрывоподобной.

– И это очень интересно. И кто же, по нашему мнению, может стать участником склоки?

– Пока, по нашей информации, суетиться начнут Украинская Служба безопасности и уголовники. Если вплывет еще кто-нибудь, я вас проинформирую.

– И вы считаете, что в связи с этим делом человек Виктора Николаевича отправился за кордон?

– Все похоже на то, что Виктор Николаевич решил заняться безопасностью своего подопечного. А это свидетельствует об особой заинтересованности Виктора Николаевича в этом журналисте. А его положение становится достаточно неопределенным.

– Похоже, мы были правы, предполагая, что утечка все же произошла по инициативе Виктора Николаевича. Это вам не напоминает объявления войны?

– Кого с кем? Я сильно сомневаюсь, что амбиции Виктора Николаевича простираются столь далеко. При всем моем к нему уважении. Кроме того, совершенно не понятны цели такой войны.

– Может быть, Александр Павлович, все может быть. Давайте отметим, что Виктор Николаевич ведет себя несколько странно, и перейдем к проблеме по «Шоку». У нас осталось четыре дня. Успеваем? И что говорят военные?

– У военных очень щекотливая ситуация. С одной стороны, их часть «Шока» подразумевает демонстрацию полного бессилия. С другой стороны, им придется снять маску самодовольных фанфаронов и сработать энергично, эффективно – иначе проведение «Шока» сильно затруднится. Вот они и ищут сейчас возможность провести операцию и не очень сильно при этом отличиться.

– Ну, военным подправили мозги. Бормотания на тему недостатков не будет. Кроме того, параллельно будет проведена и обычная операция, с результатом неудовлетворительным. Ведь наши свободные средства массовой информации не очень жалуют успехи российского оружия, зато с аппетитом смакуют его посрамление.

Александр Павлович некоторое время молчал, взвешивая варианты, и наконец, решившись, спросил:

– Меня беспокоит реакция США. Вы не боитесь, что они свяжут нашу операцию с исчезновением группы своих агентов в Чечне? Они ведь первыми вышли на информацию о Чеченском центре. И о Балканском проекте тоже.

Монстр не торопясь доел мясо и удовлетворенно откинулся на спинку стула. Он был, как всегда, спокоен и ироничен:

– Что подумают по этому поводу США – их дело. Их реакция нас будет интересовать только на финальном этапе «Шока», а к тому моменту они уже будут достаточно подготовлены к правильному восприятию обстановки. Все идет, как и должно идти. И придет куда нужно. Что будем заказывать на десерт?

24 февраля 1995 года, пятница, 15-00 по Киеву, Город.

Всякая болезнь проистекает от нервов, особенно у меня. Слава Богу, что на этот раз я отделался очередным гипертоническим кризом, а не своим очаровательным приходящим приступом. Тогда бы я полностью вырубился из окружающей действительности. Вот уж когда ничего не можешь воспринимать, кроме собственных «приятных ощущений» – дикая головная боль от глаза к затылку и решительное нежелание съеденных продуктов оставаться в желудке. Старый добрый криз – просто душка. Можешь бродить по квартире, слегка придерживаясь за стену, можешь смотреть телевизор или можешь даже читать, или писать. В ранней юности, до того еще, как я начал зарабатывать на жизнь писаниной, мне ужасно нравилось печатать на машинке. При темпе одна буква в минуту я умудрялся заполнять целые страницы. И вынес стойкое убеждение в том, что всякая ересь, напечатанная на машинке, а тем более воспроизведенная типографским способом, приобретает черты достоверности и некой философской завершенности. Наверное, по этой причине и понес меня черт в журналистику.

Боже, сколько восторга я испытал, впервые увидев свою фамилию в газете. Совал эту газету всем знакомым и с замиранием сердца выслушивал их комплименты.

Но с тех пор, как пишущая машинка стала не развлечением, а орудием труда, вид ее у меня иногда вызывает ощущение дискомфорта. Профессиональный журналист, во-первых, не любит читать газеты, а во-вторых, ненавидит писанину. Может быть, есть из этого правила исключения, но мне с ними сталкиваться не доводилось.

Я – ярчайший приверженец этого правила. Заявить о своем отвращении к печатному слову – очень богемно и стильно. «Я и свою-то газету не читаю», – и так томно глазами упереться в глаза собеседника (собеседницы).

Когда припечет желание почитать, я совершенно спокойно могу взять с полки что-нибудь из своей любимой фантастики. Однако, есть у меня слабость, в которой никогда не признаюсь. Если никого нет рядом и делать, собственно, нечего, я могу достать свои старые статьи и перечитывать. И доставляет удовольствие. Иногда. А иногда находишь даже темы для новых статей в статьях старых.

Я достал из письменного стола папку и вытащил лист наугад. Это был мой прошлогодний материал о наркотиках в инфекционной больнице. Олег, одноклассник, загремел туда с желтухой, а с лечения вернулся просто ходячей энциклопедией жизни наркоманов.

Потом мне в руки попалась статья о Белом братстве и над ней я застрял. Веселое было время. Пишешь статью, а потом получаешь живую реакцию читателя. Ко мне тогда приперлись два «белых брата» с требованием разместить на наших страницах обращение Марии Дэви и Юоанна Свами. Настроены они были достаточно терпеливо, но я умудрился довести их до такого состояния, что, прощаясь, братья прокляли меня, судя по всему, соблюдая все формы обряда. А потом, прибыв в редакцию во второй раз, они нарвались на пьяного заместителя главного редактора и были спущены со ступенек. При всей своей неаккуратности, я хранил черновик, тщательно сколотый с брошюрой Юсмалос «Пророчество ветхозаветного пророка Иеремии о конце славянских народов». Книжечку я исчеркал очень тщательно, знакомился с первоисточником подробно, вникая в детали.

Так повелось еще с университетской поры – вначале тщательно к чему-нибудь готовишься, заучиваешь статью наизусть, а сдал – через неделю уже ничего и не помнишь. И напрасно. Волосы на голове у меня слегка зашевелились, когда я открыл страницу пятую бессмертного опуса. Моей рукой красным карандашом было исчерканы две страницы. И какие! Братец Юоанн и Мария Дэви избрали весьма продуктивный и забавный метод написания произведения. Полностью воспроизводится что-либо из пророчеств пророка Иеремии, а в скобках, сразу за нужным предложением следует комментарий. «Иерусалим» – Киев, «Иудея» – Украина. Как я потешался, впервые получив эту брошюру в руки! С какой тщательностью предсказал, и таки, совершенно верно, попытку самоубийства Марии Дэви.

Но как мало тогда, весной девяносто третьего, я обратил внимание на содержание брошюры.

«Бегите, не останавливайтесь (уже нет времени – торопитесь), ибо Я приведу с севера (из России) бедствие и великую гибель. Выходит Лев из своей чащи (самая страшная красно-коричневая чума – тоталитаризм, которая поразит Россию, видимо, в конце 1992 г . или в самом начале 1993 г .). И тогда выступает истребитель народов (Антихрист, который станет после Ельцина лидером в России), он выходит из своего места (его коронуют в Иерусалимском храме и затем он займет, видимо, место Папы римского и получит всемирную власть), чтобы землю твою (славянскую) сделать пустыней города твои (Украина) будут разорены, останутся без жителей. Посему, перепояшитесь (народы Украины) вретищем…»

Можно к этому откровению относиться по-разному. Версия о том, что Юоанн Свами работал в программе зомбирования людей, высказывалась и неоднократно. Откуда только такая уверенность у ребят в белом, что в 1993 году к власти кинутся красно-коричневые? Ошибся автор всего на полгода. Или не ошибся? Может, просто изменились у кого-нибудь планы и передвинули пришествие уничтожителя?

То ли от давления, то ли от прочитанного, но стучать в голове у меня стало сильнее. Откуда такая точность? Уже даже не приходит в голову мысль о том, откуда такие деньги у юсмалиан на типографские работы. Бог с ними, с типографскими работами. Откуда такая осведомленность?

И откуда такая острая необходимость противопоставить Украину России? Первоначально Белые братья развернулись в России и лишь потом перенесли основной упор на Украину.

«Кто останется в этом городе (Киеве) – умрет от меча (оружия), голода и моровой язвы (Дети мои, юсмалиане, как только в России не станет Ельцина, то в ближайшее время уезжайте из Киева до нашего появления…)»

Тогда, весной девяносто третьего, меня просто удивила такая привязанность юсмалиан к Президенту России. Из трех упоминаемых в брошюре вождей два – Ленин и Сталин, были названы как сатанисты, а имя Ельцина дважды упоминалось в связи с приходом Антихриста. Вернее, как помеха его приходу. Если бы тогда события в Москве повернулись чуть-чуть по иному, страшно себе даже представить панику, которая могла бы начаться в Украине. И на вершине этого шквала всем было бы преподнесено пророчество Белого братства.

«Вот, Я приведу на Вас (Антихриста) из дома Израиля (русский народ, который закодируется сатаной), – народ издалека, народ сильный, народ древний, народ, которого языка ты не знаешь (не понимаешь из-за вражды) и не будешь понимать (это не для Белых братьев), что он говорит (только о сатанизме-фашизме).» Вообще-то, все это совершенно спокойно могло быть квалифицировано как разжигание межнациональной вражды, которое, между прочим, преследуется по закону, но среди обвинений, предъявленных Юоанну и Марии Дэви, именно этого и не было. И снова – почему?

Меня просто носило по комнате. Вот так иногда случайно подцепишь мысль и она от тебя не отвяжется, пока не перенесешь ее на бумагу. Но ведь темка-то уже отработанная. Сейчас если кого и заинтересует материал о Юсмалос, так это только в связи с тем, сколько им суд даст лет отсидки.

Это же настоящая бомба, которую я тогда не рассмотрел! Сенсация, мимо которой пробежал, только затронув по верхам. Но вот была ли это утечка информации или спланированная акция? Хочешь – воспринимай как агитку в поддержку действий Ельцина, хочешь – как провокацию международного масштаба, а хочешь – как попытку подорвать авторитет Бориса Николаевича, замарать его возможными связями с Белым братством.

«…Юоанн и Матерь Мира Мария Дэви не рекомендуют сегодня ходить в храмы, церкви, костелы, на сходки и собрания различных конфессий – там вы будете закодированы!» Неужели я единственный, кому это пришло в голову? Умен, правда, задним числом, но тем не менее? На глазах у всех некто загадочный провел операцию почти глобальных масштабов и никто не обратил на это внимание. Если я сейчас попытаюсь, хотя бы для себя, составить список заинтересованных лиц или стоящих за ними сил, то список должен получиться просто гигантский.

Если бы тогда в Москве победил парламент, то возможно было проявление небольшого хаоса в соседнем с Россией государстве. Президент России, в случае своей победы, становится защитником мира от Антихриста, одновременно превращая всех других претендентов на президентский пост в Разрушителя. Причем все это настолько грубо и откровенно связывается, что не может не вызвать раздражения в адрес столь явной попытки купить Ельцина поддержкой Белого братства. А такую глупость, даже в случае большой заинтересованности, аппарат Ельцина не допустил бы. И уж, во всяком случае, это не рука парламента.

В международном плане в случае изменений тогда, в девяносто третьем, в руководстве России, совершенно реальной была попытка дестабилизировать отношения между Украиной и Россией, а, значит, все потуги восстановления империи были бы парализованы.

Вот бы сейчас посидеть в хорошей библиотеке и порыться в подшивках тогдашних газет.

Правда, кроме всего прочего, совершенно не хочется выглядеть в чужих глазах идиотом.

Но такой изящный «почерк» у неизвестного, стоящего за подобной аферой, если это действительно афера! Сколько разных интересов подключено к одному событию, сколько предохранителей заложено в схему и как просчитаны все варианты и последствия!

Детективы бы писать на таком материале! Прогреметь на весь мир! Причем в прямом смысле. Как Холодов в Москве. «Бах!» – и ты тема первых полос всех газет. После того, как действительный взрыв грянул в Москве, месяца два в редакции любимой шуткой был вопрос, обращенный ко мне как редактору отдела расследований: «А ты сегодня уже свой дипломат открывал?» И сотрудники разбегаются во все стороны от моего стола.

На этой оптимистической ноте и кончился мой праздник. Что-то стало ввинчиваться в правую глазницу, подал о себе голос желудок и я понял, что начался мой любимый приступ. Единственный выход – спать! И уже на самой грани забытья мне вдруг пришла в голову мысль: вся операция со «Скарбом» и «Электроном» чем-то очень напоминает мое построение о Белом братстве. Или эту версию о международном заговоре против России и Украины я придумал под влиянием последнего скандала. Или оба феноменальных материала родились как плод собственной шизофрении. А вообще, при наступлении приступа лучше сразу уснуть.

Глава 9

25 февраля 1995 года, суббота, 11-25 по Киеву, Город.

Малый нервничал. Он успел вовремя отправить своего мальчишку в Запорожье и тот, надо отдать ему должное, сработал хорошо. Все было сделано в лучшем виде. Но потом вышла заминка. Зимний требовал ствол, старый, но чистый, а с этим обычно бывают проблемы. Почти неделю назад, на трассе, Малый уверенно взялся доставить необходимое к сроку, но когда бросился искать пистолет, то тут дело застопорилось. В конце концов удалось найти еще довоенный ТТ у «археолога» из Днепра. Тот его вырыл из могилы еще в прошлом году и за зиму успел довести до ума. Даже патроны, которыми ТТ был заряжен, тоже были из земли. Малый отобрал наиболее сохранившиеся и несколько штук проверил в подвале дома. Все было вроде в ажуре, но срок выдержать не удалось. Успокаивало только то, что Зимний не напоминал о заказе.

Малый оставил «тойоту» возле дома, а сам прошел через калитку. Зимний предпочитал жить в частном секторе и на отшибе. «Не люблю высотки», – говорил он часто. И Малый в этом был с ним согласен. В случае чего уйти из высотного здания достаточно сложно. Не то, что из коттеджа.

Малый кивнул дежурившему возле калитки Палтусу и через двор прошел к дому. Возле двери его приветствовал Колотый:

– А мы тебя уже заждались. САМ сказал, что завтра будет тебя искать. Загулял?

– Работал.

– Слышал, классно ты это сделал, как в кино.

– В кино так не умеют, – не удержался Малый. – Зимний не занят?

– Все нормально, заходи.

Малый вошел в дом, потоптался в сенях, решая, снимать ли ботинки или нет. Решил не разуваться и потянул дверь.

– К тебе Малый, – неожиданно из-за спины крикнул Колотый.

– Мудак, – бросил через плечо Малый и пошел навстречу вышедшему из комнаты Зимнему.

– Наконец-то вы соизволили приехать, красавица, – обнимая Малого сказал Зимний. – Неужто сам волыну на станке строгал?

– Тут такое дело вышло, – начал Малый, но Зимний слушать не стал.

– Ладно, привез?

– Вот, – Малый вытянул из бокового кармана куртки завернутый в бумагу ТТ, – как ты просил. Чистый и старый.

– Ну, тогда совсем молодец, проходи. Жрать, небось, хочешь?

– Можно, – Малый кивнул, крутя в руках пакет с пистолетом. – Волыну куда?

– А ствол у себя оставь. Ты у нас вроде как провинился, будешь отрабатывать. Садись, все объясню.

Зимний сел за стол рядом с Малым и положил на стол фотографию:

– Лицо запомни, адрес выучи. Вот этот мужик не должен дожить до конца месяца. Там особо до срока не крутись – есть шестерка, он подсуетится. Он тебя и по адресу отведет. Фамилию, имя этого хмыря я написал на обороте фотки. Ты сейчас все выучишь и мы эту бумажку сожжем. Вопросы есть?

– Обязательно стрелять? Может, пером? Все ж таки в городе, в доме стрелять – можно и на мусоров нарваться.

– Именно стрелять. Ствол потом отдашь «шестерке», его Шуриком звать. И смотри – мочить только того, что на фотке. Потом сразу же поедешь, отдохнешь. Лады?

– Куда ж я поеду, менты все перекроют после стрельбы.

– На поезде поедешь, домой. Тачку свою потом заберешь, она до тех пор здесь постоит, – Зимний хлопнул ладонью по столу, заканчивая разговор. – Примешь с дороги пять капель на грудь?

– Давай, – кивнул Малый, – сколько той жизни.

25 февраля 1995 года, суббота, 15-30 по Киеву, Город.

Жить нужно так, чтобы не было мучительно больно. С этим я согласен на все сто процентов, или, как говорят наши репортеры, «на сто пудов». Я героически перенес мучительную боль вчерашнего приступа, утром даже смог съесть предложенную тещей картошку и понял, что сил моих хватит на посещение клуба любителей фантастики. Жена эти посещения не одобряет, приятели относятся к этому как к блажи. Я же, человек увлекающийся и практичный одновременно, извлекаю из участия в работе КЛФ несколько выгод сразу. Во-первых, это единственное место, где я могу общаться с людьми, которым совершенно до лампочки род моих занятий и уровень зарплаты. Им совершенно безразлично также, старше я их по возрасту или младше, и что там у меня с образованием. Во-вторых, мне действительно интересно поболтать о фантастике, тем более, что диплом на филфаке университета я умудрился защитить по внеплановой теме «Жанровая специфика творчества Аркадия и Бориса Стругацких». Так что если отбросить не свойственную мне скромность, я один из немногих дипломированных специалистов по научной фантастике. Во всяком случае, других я пока не встречал.

И, в-третьих, в клубе бывает много разных людей, всегда удается выловить пару-тройку интересных тем. Чем я регулярно и занимаюсь. Ну и, кроме всего прочего, при возникшей у меня мании преследования и подозрительности, это вполне безопасное место, где я могу спокойно побеседовать с Пашей Ковальчуком, капитаном-оперативником. Очень было бы неплохо узнать мнение профессионала обо всем происходящем. А для встречи с Пашей на заседании клуба даже не нужно предварительно пользоваться столь подозрительной для меня телефонной связью. Паша сам регулярно бывает в клубе.

Посещение заседаний клуба превратилось у нас в целый ритуал. Сбор начинается за пятнадцать минут до назначенного времени у входа. Старожилы, а нас осталось человек семь, неторопливо обмениваются рукопожатиями и мнениями о новинках литературы. Вся молодежь тихонько общается друг с другом либо внимает рассудительному разговору мэтров. Мне повезло. Паша явился без опоздания, и я усадил его подальше от выступающего, в углу. Прелесть общения в клубе любителей фантастики заключается еще и в том, что посторонний сюда просто не может явиться незамеченным, для подслушивания нужно будет специально оборудовать все аудитории университета.

– Паша, – сказал я тихонько, чтобы не привлекать ничьего внимания и не мешать председателю вести заседание. – У меня кажется, начались проблемы, по которым меня может проконсультировать только специалист твоего профиля.

– Все, что угодно, только прости, конфиденциально и не для печати. – Паша выдерживает дистанцию между товарищескими отношениями и служебными обязанностями. Я его понимаю и благодарен хотя бы за то, что он однажды взял меня с фотографом на задержание вымогателя. Я получил тогда массу удовольствия в процессе и неплохой материал для газеты. Пока докладчик излагал свой взгляд на новые фантастические идеи, я излагал Ковальчуку свои отнюдь не фантастические проблемы. Чувствовал при этом я себя не слишком лучшим образом, но обстановка позволяла без предубеждения рассказать о своих самых бредовых измышлениях. Паша слушал терпеливо и не перебивал. Я не стал вдаваться в подробности банковских операций, а основной упор сделал на смерть в Запорожье и свое предположение о подслушивании телефонов, как минимум, в редакции.

– И вот теперь я не знаю, как себя вести и что делать. Меня начинает трясти от подозрительных телефонных звонков, а шаги за спиной, даже среди белого дня, бросают в дрожь.

– По порядку и по степени важности для тебя – если ты попытаешься определить, прослушивают аппарат или нет, то не делай этого по щелчкам в трубке. У нас щелкает не потому, что все на контроле, а потому, что все не ремонтируется. И кроме этого, есть масса способов услышать твои самые сокровенные переговоры, не сажая своего человека на телефонной станции. Да, и запомни, у нас кто угодно может слушать телефонные переговоры – от нашей системы службы безопасности до обыкновенных уголовников. Далее, если то убийство действительно связано с вашей статьей, то скорость и эффективность указывает на неплохую организацию связи и исполнения, – Паша вытащил из кармана ручку и стал чертить какие-то иероглифы на листе бумаги. – Я бы на твоем месте был немного поосторожней в выборе тем и в организации досуга и творческого процесса.

Это я понимал и сам. Я, конечно, не капитан милиции, но детективы, слава Богу, иногда почитываю, хотя и без особого удовольствия. Паша, словно читая мои мысли, продолжил:

– Если ты читал детективы, то запомни раз и навсегда: вести себя так, как ведут главные герои, – верный способ не дотянуть до финала. Тебя грохнут где-нибудь в предисловии или, максимум, в начале первой главы. Тебе совершенно противопоказаны сейчас знакомства с женщинами на улицах и пребывание с малознакомыми дамами в укромных местах. Изнасилование – единственная статья, по которой достаточно свидетельства потерпевшей. Сядешь надолго. Далее, внимательно осмотри свою квартиру и выбрось все, что может подпасть под ту или другую статью.

– Что ты имеешь в виду? Наркотиков у меня нет.

– Я у тебя видел патрон от АК-74. Уголовная ответственность может наступить и при одном патроне. Всю и всяческую порнуху подари кому-нибудь, можно и мне.

– Здрасте! Вот уж чего сейчас полно, так подобного добра, – я не выдержал и еле сдержался от разговора во весь голос.

– Ну, семейному человеку неприлично держать дома такую гадость, – ханжески пробормотал Паша. – И статью о порнографии еще никто не отменил. Как, кстати, статью о валютных операциях. Нас всех держат в режиме перманентного нарушения законов. Понадобится тебя приструнить – и все, что тебе напоминалось, будет предъявлено как обвинение.

– У меня еще есть нож, охотничий, без удостоверения, – пояснил я.

– С собой носишь? Нет? Тогда можешь спать спокойно. – Хранение холодного оружия не является уголовным преступлением. Только ношение.

– Спасибо.

– Пожалуйста. И ни в коем случае ни от кого не принимай на улице пакетиков и коробочек. Там может быть что угодно: от наркотиков до боеприпасов.

Председатель закончил вступительную речь и передал слово новому выступающему. Меня распирала злость на окружающий мир, но выдал я ее только тем, что барабанил по столу пальцами.

– Что еще? – спросил сам себя Паша и ответил тоже сам себе. – Если ты идешь по улице и замечаешь за собой слежку или тебя просто окликнет кто-нибудь незнакомый, даже если это будет одноногий или однорукий слепой, ты начинаешь удаляться в сторону ближайшего милиционера или просто к ближайшей группе людей. Если от тебя не отстанут – беги, не стесняясь и не обращая внимания на свой излишний вес. Попадется на пути река – форсируй вплавь, и ни в коем случае не лезь в уличные ссоры. Даже если на твоих глазах будут избивать женщину. Лучше позови милицию. Не стесняйся кричать в случае опасности.

– И как долго?

– Лучше всего – в течение всей оставшейся жизни. Целее будешь. Ты сейчас должен думать не о своем достоинстве, а о своей жизни, даже если это просто перестраховка.

– Я буду теперь чувствовать себя полным идиотом. Шарахаться от собственной тени. И, между прочим, того парня в Запорожье убили в битком набитом трамвае, не дав ему даже шанса добежать до ближайшего милиционера.

– Тогда слушай вторую часть лекции на тему, как выжить в нечеловеческих условиях. Убивают сейчас не просто так.

– Расскажи это кому-нибудь другому. Я читаю ваши сводки. Убивают где попало и чем попало. Даже палкой от швабры, в ходе возникшей ссоры, на почве острых неприязненных отношений. Могут еще бутылкой или шнурком от куртки. Или пристрелить как собаку.

– Как ты умудряешься писать о преступлениях, оставаясь таким дремучим? Если бы я решил убрать неприятного типа, я бы вспомнил о другой графе сводок – самоубийства и несчастные случаи. Их обычно за сутки происходит больше, чем насильственных смертей или тяжких телесных повреждений. Можно организовать отравление некачественным алкоголем, можно попасть под машину, можно утонуть во время купания, можно поскользнуться и разбить голову о ступеньки, можно что угодно. Это только мелкие урки или добропорядочные граждане действуют так непосредственно и в лоб. Все остальные – нажимают на спусковой крючок только в особых случаях.

– Тебя послушать – мы имеем дело с ЦРУ.

– Мы имеем дело с теми людьми, которые за убийство получают деньги. Ты не станешь для собственного удовольствия писать гневную статью о человеке, наступившем тебе на ногу в трамвае! Они тоже. Если того охранника убили столь явно – это значит, что очень хотели передать тебе послание.

– Ты тоже поверил в мою версию?

– Я следую твоему принципу: «Быть логичным в рамках предложенного бреда». Если ты прав, то логично предположить, что они могут действовать против тебя. Если ты ошибаешься – мы немного поупражнялись в логических построениях и просветили тебя, неграмотного.

– Ты меня очень утешил. Лучше скажи, к кому я могу обратиться? – Я сам люблю легкие беседы, но когда юмор затрагивает такие малоподходящие темы, как моя жизнь и здоровье, лучше оставаться серьезным.

– Можешь обратиться в милицию. Но охрану к тебе не приставят – не надейся. Примут заявление. Если тебя убьют – проверят алиби лиц, которых ты назовешь. Тебе станет от этого намного легче? – Паша был спокоен и, как всегда, немного циничен.

– Это ты называешь оптимизмом?

– Пессимист – это хорошо информированный оптимист, – подвел черту Ковальчук. – А к нам приближается Владимир Александрович. Ты же не хочешь расстраивать нашего председателя подобными подробностями?

Я действительно не собирался расстраивать хорошего человека и впутывать в свою дурацкую историю еще кого-нибудь.

– Как вам выступление, Александр Карлович? – спросил Владимир Александрович.

– Блестяще, – сказал я. – Просто фантастическое.

– У вас неприятности? – спросил Владимир Александрович, человек чуткий и всегда готовый прийти на помощь.

– А как же без них? Надо бежать и голова разболелась. Я вчера провалялся целый день, думал, сегодня уже прошло, но ошибся.

– Обязательно покажитесь врачам и подлечитесь. У нас в следующую субботу доклад о возможности программирования людей. Должно быть интересно.

Разговор на интересующую меня тему затих очень естественно в присутствии Владимира Александровича. Он один из немногих людей, кто совершенно искренне принимает близко к сердцу проблему ближнего своего и даже пытается помочь. Причем это у него получается очень естественно и совершенно не унизительно для нуждающегося. Три года назад он помог мне устроиться охранником в тот момент, когда работы не было не только в прессе, но вообще никакой. Я, конечно, готов с ним поделиться своими проблемами, в смысле рассказать, но лучше быть неразговорчивым и необщительным человеком. Но, во всяком случае, вежливым. Поэтому разговор с Владимиром Александровичем пришлось поддерживать. Он имеет привычку интересоваться мнением собеседника.

– …и он совершенно серьезно говорит об этом. Я ему верю, потому что раньше это был действительно толковый ученый, а сейчас, похоже, толковый предприниматель. Во всяком случае, ко мне он заезжал в чем-то ужасно иностранном. Проездом из Москвы в Киев. Он там занимается компьютерами.

– Торгует? – глубокомысленно поддержал я разговор, как оказалось, мимо темы.

– Он занимается компьютерным диагностированием и лечением, – счастье, что Владимир Александрович много преподает для разных возрастов, так что тупые слушатели для него не новинка. Он готов терпеливо повторять:

– Это мой старый знакомый. Был неплохим ученым, имел публикации. В связи со всеобщим занятием бизнесом ушел из университета. И неожиданно стал зарабатывать.

– И не он один. Сейчас на базаре доктора наук уступают численностью только кандидатам всяческих наук.

– Этот умудрился зарабатывать на научных разработках. Я тоже раньше думал, что все замыкается на торговле. А оказалось, что он со своими ребятами, для начала, взял и разработал пару моделей развития независимой Украины. В очень специфическом контексте. Перспективы высшей школы и образования. Вы знаете, Александр Карлович, мне он показывал выдержки из результатов полтора года назад. Поверьте мне на слово. Сейчас я с каждым днем убеждаюсь, что он был прав.

– Гадание на кофейной гуще с применением компьютеров?

– Угадывание, Александр Карлович, угадывание.

– И этим он зарабатывает?

– Нет, тот состав лаборатории развалился. Начались проблемы. И он перенес основной упор своих работ на Россию. И, как я понял, перестал заниматься предсказаниями. Из разговора я составил представление, что его нынешняя работа так или иначе связана с попытками программирования сознания.

– Владимир Александрович, – устало сказал я, – мы с вами знаем, что фантастика – это не образ жизни, а литературное творчество. Мы его с вами так и рассматриваем. Зомби – это уже далеко не оригинально. Даже фантастика этим уже не увлекается. Простите меня, ради Бога, у меня дико раскалывается голова.

– Вы идите домой, отдохните. А по поводу зомбирования – подлечитесь, и я вам обеспечу встречу с этим человеком или с кем-нибудь из его бывших коллег. – Владимир Александрович проводил меня до выхода из университета.

Я стал совсем плох. Приступ, длящийся два дня кряду, – это что-то особенное. Никогда у меня такого не было. Как говорит один мой знакомый: «Меня пучило, канючило и гагачило». Дикая головная боль и тошнота, волнами подступающая к горлу. В такие минуты нельзя думать ни о чем, кроме этой самой головной боли. Не упасть и постараться, чтобы не стошнило в людном месте. Единственная цель – добраться до квартиры. Или успеть выбежать на улицу.

25 февраля 1995 года, суббота, 19-15 по Киеву, Город.

Словно в мареве мимо меня проходили бесцветные силуэты. Все было совершенно неважно. Малейший толчок – и я судорожно сглатывал свой обед в который раз подряд. Женский голос по радио объявил очередную станцию метро, и я, не выдержав, пулей вылетел из вагона. Мне предстояло ехать еще две остановки, но физически это становилось проблематично. У меня еще хватило ясности мышления для того, чтобы выйти из метро не к вечернему рынку, а к жилым домам. Там я едва успел сделать два десятка шагов. Потом меня согнуло вдвое. Мерзкое ощущение и чувство полной беспомощности. Очень тянуло стать на колени, но такого я себе не мог позволить даже в нынешнем положении.

– Нажрался! – констатировал женский голос сзади.

– Не нужно было смешивать, мужик, – посоветовал молодой мужской голос.

Несмотря на то, что мне полегчало, я не отвечал, а отплевывался и вытирал губы носовым платком.

– Закурить есть? – спросил тот же мужской голос. – Слышь, мужик?

– А он не хочет с тобой разговаривать, – прокомментировала женщина.

– Я к тебе обращаюсь, – настаивал мужской голос, и меня довольно болезненно стукнули в спину.

«Сразу же бежать, бежать и бежать!» – или как там говорил Паша Ковальчук? Но оказалось гораздо проще повернуться, чем бежать – ноги держали не очень уверенно. Возле меня стояли трое: два парня лет двадцати и, мягко говоря, дама лет тридцати. Так мне, по крайней мере, показалось в темноте. Немного позже, вспоминая всю эту историю, я понял, что их ввело в заблуждение мое состояние. Со стороны мои неуверенные шаги от метро можно было действительно принять за признаки приличного алкогольного опьянения. А пьяные – иногда неплохое развлечение. Но не в данном случае. Во мне почти сто девяносто сантиметров роста и веса больше ста килограммов. Спортом я давненько не занимаюсь, но в старших классах играл в регби. Драться не люблю и даже очень. Мне неприятно, что на лице могут остаться синяки или ссадины. Потом каждому придется объяснять, что победа осталась за тобой, синяк ясно свидетельствовал бы о недостаточной расторопности в драке. Брюс Ли, например, из всех драк выходил без синяков.

– Ребята, – как можно мягче сказал я, – я не курю.

– От тебя воняет! – заявил один из парней и подошел ко мне ближе. – Тебе говорили, что пить – нехорошо?

– Да что ты с ним разговариваешь? – подключился второй и попытался приблизиться ко мне справа. Такие штучки я знаю. В наставлении американских пехотинцев, которое я нашел в каком-то журнале, всем, дерущимся против одного врага, рекомендуется постараться поставить его между двух огней. И там же, кстати, говорилось, что если вам в одиночку выпало разбираться с двумя, то просто жизненно необходимо поставить одного из противников между собой и вторым противником. Так сказать, разделяй и властвуй в масштабах драки. Драться мне никак не хотелось, особенно после наставлений Паши и знакомства по милицейским сводкам с содержанием карманов вечерних гуляк. Но и бежать здесь явно не выходило. Тот, что был слева от меня, принял позу, напоминающую стойку, но, к счастью, не боксерскую. В уличных разборках, как мне объяснил в свое время Сережа Венгер, боксер выглядит гораздо круче, чем представители восточных единоборств. Да и квалифицированного боксера на улице гораздо легче встретить, чем каратиста. Противник слева явно мнил себя Джеки Чаном и, похоже, планировал начать разборку с удара левой ногой. Его напарник в стойку не становился, доверяя начало приятелю. Делая шаг в его сторону, я ясно ощутил под ногами лед и понял, что основной проблемой будет необходимость удержаться на ногах. Каратист на лед внимания не обратил, как не успел пересмотреть своих планов из-за моего отсутствия на линии удара. Тем более, что за ходом разборки наблюдала дама. Он попытался изменить направление удара, но его подвел февральский лед. Каратист рухнул как подкошенный и, как мне показалось, ударился о тротуар локтем правой руки. Как он заорал! Второго я зацепил за лацканы пальто и снес подсечкой. Закричала дама и, что самое обидное, раздался милицейский свисток.

А вот тут, как мне совершенно правильно говорили знающие люди, необходимо «сделать ноги» в максимально быстром темпе. Милиция сгоряча могла набуцкать дубинками, потом начать разбираться и составлять протоколы. Исход сегодняшнего конфликта меня, в общем, устраивал, и вносить в его финал разборку с представителями закона не входило в мои планы. И я побежал в проход между девятиэтажками. Сзади погони слышно не было, но я на всякий случай пересек по диагонали весь микрорайон и выбрался к автобусной остановке. Сердце колотилось, и все конечности тряслись. А если они подошли не просто так, не случайно? Я прислонился к киоску и попытался унять сердце. Куда только подевалась головная боль. «Хулиганье!» – с чувством произнес я себе под нос. Ситуацию я пережил и даже вышел без потерь, но в дальнейшем темных мест придется избегать. Лед даже на наших неубираемых улицах попадается под ноги нападающих далеко не всегда. Подошел мой автобус.

Глава 10

26 февраля 1995 года, воскресенье, 10-15 по Киеву, Город.

Сколько раз я обещал себе начать новую, правильную жизнь, жизнь, наполненную правильными поступками и верными мыслями. Проблема заключается в том, что разумные мысли, с моей точки зрения, не всегда выглядят таковыми с точки зрения моей жены и практически никогда не совпадают с точкой зрения тещи.

Если отбросить все мелочи, то я действительно счастлив в браке. Я уже одиннадцать лет женат на самой красивой из женщин, которые попадались мне на жизненном пути. До сих пор я вижу в ней ту самую восемнадцатилетнюю девочку, которой я, совершенно неожиданно для себя, предложил выйти замуж. Потом я долго не мог поверить в свое счастье. А потом очень долго не мог поверить в то, что это счастье закончилось. Самое обидное то, что я продолжаю ее любить не смотря ни на что. Например, на ее нежелание прислушиваться к моему мнению, на полный приоритет мнения ее матери над здравым смыслом, не смотря даже на то, что Таня неоднократно уже говорила мне: «Не люблю». А я не верю. Особенно мне не хочется верить в это сегодня, в день одиннадцатой годовщины нашей свадьбы. Сегодня придут друзья, теща и Татьяна возятся на кухне, а я мужественно пролежал в постели до десяти часов, игнорируя попытки сыновей поднять меня на ноги. Но вставать все равно придется, на моей совести выбивание ковров и помощь на кухне. У нас есть пылесос, но мама жены считает, что палас нужно обязательно выколачивать. Может быть, она и права, но в ее присутствии любая, даже самая простая операция превращается в мучительную борьбу, преодоление вселенских трудностей. Деревья должны быть обязательно посажены на расстоянии двух метров пятнадцати сантиметров друг от друга. Изменение дистанции подобно смерти. «Мне умные люди сказали!» – с потрясающей убежденностью отвергает она всякие попытки внести зерно разума в некоторые догмы, одновременно исключая из числа умных людей и себя, и меня.

Дорожки мы выбиваем со старшим сыном. Сан Саныч перенял у меня нежелание методично трудиться, дополнив его отрицанием всех и всяческих экспромтов, присущим его матери. Младший, Сева, подвижен и напорист. Пять лет разницы совершенно не мешают ему одерживать победы над Сашкой. Так что, когда эта парочка собирается вместе, скучать не приходится.

Но пути Господни неисповедимы, мне было отдано распоряжение навести порядок в своей комнате, аккуратно расставить книги и убрать бумаги.

Раскладывая по ящикам и папкам накопившиеся за две недели бумаги, я вдруг остро захотел упорядочить, наконец, свой архив. То, что брошюра Белого братства так долго не привлекала моего внимания, подогрело это желание. Завести себе архив, в маркированные папочки сложить вырезки и свои старые материалы по темам и время от времени просматривать их, обновляя и подыскивая новые связи и сюжетные линии. Просто так, для себя. Даже если я не смогу этого опубликовать, то, во всяком случае, всегда можно будет оправдаться перед собой: «Я сделал все, что мог!» Как в истории с «Электроном». Сколько ведь разных историй прошло через мои руки, сколько грязного белья пришлось перетряхнуть на глазах изумленной публики!

Нужно будет завести себе для начала три папочки: «Армия», «Экономика», «Политика». Нет, лучше четыре. Нужна еще папка «Криминал». Хотя в этом случае материалы всех остальных папочек можно будет упрятать в четвертую. Попробуй отличи экономический материал от политического или криминального. Куда прикажете сунуть «Электрон»? Сколько интересов одновременно тут смешалось, причем, на первый взгляд, самых противоречивых.

В дверях появилась жена и предложила весь хлам сложить в одно место и заняться делом. Она тоже работает в «Еженедельнике», но газета для нее – только повод пройтись по улице. Все больше и больше мои супружеские обязанности сводятся к написанию за нее статей и заметок. Она снисходительно разрешает ставить свою подпись под написанным мною. Это приносит нашей семье дополнительные деньги, но приводит к недоразумениям. В последние два года супружества все приводит к недоразумениям. Теща, натолкнувшись на мое активное нежелание признавать за ней исключительные права главы нашей семьи, добивается своих целей, воздействуя на Таню. Я не желаю стоять раком в огороде, и мне кажется, что зарабатываю я достаточно, чтобы картошку покупать на базаре. Но в случае моего отказа Тане придется самой носить тяжелые ведра, и я отправляюсь на огород не как подневольный зять, а как любящий муж. Я называю это методом непрямого воздействия. Это устраивает всех: тещу, жену, которая жаждет переложить ответственность на меня, а право решать – на свою маму, и, в конечном итоге, меня, пытающегося хоть как-то заслужить одобрительный взгляд супруги. А в конечном итоге выигрывает кто-то другой, как это было два года назад. Я подрабатывал ночным сторожем, приносил домой деньги, меньше виделся с тещей, встречался с женой как после столетнего расставания и не мешал этому сопляку Сереже замещать себя в ночи дежурств. «Вы рогоносец, Бонасье!» – я честно терпел это из чувства справедливости. В конце концов, как и большинство мужиков, я достаточно виноват перед своей женой. Но настал момент, и мне пришлось вытягивать жену из этой кучи дерьма. Сережа начал относиться ко мне, как к досадной помехе для своего приятного времяпрепровождения, и высказывал это вслух. Все закончилось небольшой потасовкой. Это тогда мне показалось, что все закончено. Я простил Татьяну, но весь фокус был в том, что она мне не простила этого. Я встал на пути ее любви. Она не слышала, как в разговоре со мной отзывался о ней это ничтожество, но если бы даже и слышала, мне кажется, что и тогда она нашла бы способ оправдать его. Так мы и жили с тех пор. Завидная пара для окружающих, любимая женщина для меня и досадная помеха в жизни для нее. Но снаружи все выглядело очень добропорядочно.

Добропорядочно. Вот то самое слово, которое наиболее точно характеризует нынешние требования к семейной жизни и политике. Мой дурацкий мозг умеет удивительно непоследовательно перескакивать с одной мысли на другую, причем не связанную с первой.

Я имею на руках два дела, совершенно не схожих друг с другом. Убийство в поезде и дело с «Электроном». Но ведь и дело по «Электрону» тоже состоит из целого набора фактов, никак не связанных, на первый взгляд. Только несколько ракурсов, объединенных вместе, позволили мне увидеть за этим общую закономерность. И случайность.

Что же связало для меня две эти истории, что притягивает меня в брошюре Белого братства?

Разные масштабы, разные персонажи, разные уровни. Но за всем этим мерещится что-то общее. Словно рука одного автора написала и рассказ, и повесть, и роман. «Виновен тот, кому выгодно!» – так или почти так звучит одно из правил римского права. И именно виновного невозможно вычислить во всех трех историях. Такое чувство, что собралась большая конференция и после многодневных прений решила, какой именно ход действий окажется выгодным максимальному количеству людей и организаций. А так не бывает. Обязательно должен быть кто-то, кто извлекает основную выгоду.

Когда лошадь выигрывает скачки, венок достается жокею, приз – владельцу лошади, кассовые сборы – владельцу ипподрома, а сверхприбыли – тому, кто контролирует букмекеров.

Во всех трех историях есть некто, все контролирующий и получающий сверхприбыли. Я недостаточно информирован для того, чтобы его вычислить.

Все мы наделены даром предвидения. Только не все доверяют этому своему дару. Я давно понял, что нужно прислушиваться к этому странному чувству предвосхищения будущего. Отпускаешь воображение на волю, и оно неожиданно приносит видение, которое никак невозможно объяснить, пока не столкнешься с ним наяву. Хотя и после этого не всегда можешь объяснить пути своего предсказания.

Так и сейчас, я чувствовал, что все это как-то связано. У меня рождалась уверенность в том, что я случайно увидел некий узел, пучок проблем, который пока никак не могу объяснить, но ясно вижу нити, тянущиеся от этого узла в разные стороны, а мое разгулявшееся воображение дорисовывает связи между разными узлами.

Я все-таки умудрился сделать первый шаг к вершинам архивного искусства. Сам еще не зная зачем, я тщательно уложил вторые экземпляры всех записей по поводу «Электрона» – «Скарба» и АО Па в старый желтый конверт и аккуратно положил его поверх остальных бумаг в верхний ящик письменного стола.

А потом приступил к исполнению супружеских обязанностей по подготовке празднования годовщины совместной жизни. Как оказалось, последней годовщины. Но этого я тогда не предвидел, несмотря на врожденную склонность к логическому мышлению. Может быть, просто не хотел об этом думать. Хотя, на тот момент это не было моей основной проблемой.

27 февраля 1995 года, понедельник, 10-00 по Киеву, Город.

Когда в дверь позвонили, сын выглянул из ванной и крикнул: «Папа, открой, это, наверное, ко мне!» Отец, Андрей Олегович Лушниченко, подошел к входной двери и спросил: «Кто там?»

– Як Владиславу, – ответил молодой голос.

– Одну секунду, – Андрей Олегович щелкнул замком и распахнул дверь. На пороге стояли двое: парень лет двадцати трех и мужчина лет сорока.

– Здравствуйте, – сказал тот, что старше, – нам нужен Слава.

– Проходите, он в ванной, сейчас выйдет.

Пришедшие аккуратно разулись и прошли в гостиную.

– Вы извините, у нас тут беспорядок – жена уехала к родственникам.

– Обычная история, – улыбнулся старший. Молодой подошел к окну и отодвинул занавеску.

В ванной перестала шуметь вода, щелкнул крючок на двери. Молодой отошел от окна и остановился возле двери в комнату.

Андрей Олегович обернулся к вышедшему сыну: «Это к тебе, Слава!»

– Мы к тебе, Слава! – сказал старший. Владислав, продолжая вытирать голову полотенцем, шагнул в комнату. На его лице появилось недоумение, но сказать он ничего не успел – младший из вошедших, оказавшийся у него за спиной, коротко, почти без замаха ударил.

– Что это значит? – Андрей Олегович обернулся к старшему, и взгляд его наткнулся на дуло пистолета.

Выстрел одновременно услышали соседи Лушниченко по лестничной площадке и соседи снизу.. Сосед по лестничной клетке на минуту прислушался и вернулся к ремонту телевизора. Сосед снизу позвонил в милицию.

27 февраля 1995 года, понедельник, 10-00 по Киеву, Город.

«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Особенно, когда точно знает, во сколько прийти. Меня, например, наверняка можно застать дома только около десяти. Потом я могу исчезнуть до самого вечера, а то и до полуночи. Тем, кто вдруг пожелал бы меня увидеть, лучше всего сначала позвонить по телефону и предупредить о своем приходе. Можно попытаться меня поймать еще в редакции, но туда, обычно, лучше приходить наугад – телефон занят намертво.

Есть один человек, который практически никогда не звонит мне по телефону предварительно, но, тем не менее, регулярно застает меня дома. Мне даже иногда становится досадно, что есть на свете человек, который вычислил меня с такой точностью. Утешает то, что Юра Швец таким же образом просчитал и весь окружающий мир. Сколько я его знаю (где-то с весны восемьдесят первого), Юра всегда наперед ведает, где и что происходит. Другой на его месте уже давно стал бы миллионером или президентом. Но Швец – философ и максимум его усилий направлен на то, чтобы свести жизненные хлопоты к минимуму.

Я получил массу удовольствия, когда ротный попытался из ефрейтора и старшего стрелка Юрия Швеца сделать сержанта и командира отделения. Отмеченный столь явным расположением командира, Юрка сделал финт хвостом и как-то в караульном городке заявил капитану во всеуслышанье, что сержантом быть не собирается. Схватка длилась месяца полтора, пока ротный не смирился. Юрка уехал на дембель ефрейтором. Когда кто-то проезжался по поводу его ефрейторства, Швец с высокомерным выражением говорил: «Все вокруг – собаки, один я ефрейтор».

После армии он благополучно проскочил мимо поступления в институт, а потом и мимо женитьбы. Свое нежелание окольцеваться он объяснил отсутствием острой необходимости спать каждую ночь с одной и той же женщиной. «Она просто не поймет моих принципов существования!» – заявил в приступе откровенности Швец. И был совершенно прав. Ни одна женщина никогда не сможет понять Юрку. Он всегда остается на уровне достаточного, и если лучшее действительно враг хорошего, то Юрку устраивает победа хорошего. «Деньги должны заканчиваться перед следующей получкой – и не днем позже!» – сформулировал Швец свою финансовую политику. И придерживался ее неукоснительно. При этом на моей памяти у него еще ни разу деньги не заканчивались до срока. Даже праздники и необходимость дарить подарки не заставляли его выйти из состояния финансовой стабильности – он все рассчитывал предварительно. «Жизнь настолько однообразна и циклична, что ее совершенно не трудно просчитать заранее!» – эта фраза Швеца однажды поразила меня настолько, что я целую неделю пытался вычислять последствия своих поступков, чем привел свои дела в полное расстройство.

«Нельзя, чтобы денег было мало, и совершенно недопустимо, чтобы их было много. Денег должно быть достаточно!» – когда меня выпрут из газеты, я запишу Все высказывания Юрки и опубликую. Но до этого, слава Богу, далеко. И хотя жена и теща считают, что денег у нас мало, на свежий чай для Швеца у меня пока хватает.

Как обычно, Швец появился без предварительного звонка. Ровно в десять ноль-ноль он возник у меня на пороге и я сразу же повел его на кухню.

– Во первых словах своего выступления, – заявил с ходу Швец, – я хочу поздравить тебя с одиннадцатой годовщиной твоего брака.

– Мог бы прийти вчера, поздравить, заодно и повеселиться.

– Честно говоря, я был занят. Между прочим, стою на рынке время от времени. И воскресенье – совершенно необходимый для этого день.

– Во-вторых, – продолжил за него я, – вчера нужно было принести подарок, а это не есть жизненно необходимо.

– Не есть, ой, не есть! – согласился Швец, вытаскивая у меня из шкафа свежую заварку, чайник и сахарницу. Я организовал тем временем завтрак из остатков вчерашнего изобилия. Швец поставил на огонь чайник и уселся на мое место возле окна. – В-третьих, – продолжил он перечисление, – мое поздравление вчера затерялось бы в толпе других.

– А угощение?

– А что угощение? Вчера я был сыт. И почему ты полагаешь, что сегодня я съем меньше, чем съел бы вчера? И опять же, я не испортил праздник твоей жене. Это мой лучший подарок твоей супруге.

Тут он совершенно прав. Татьяна на дух его не переносит, хотя и старается не подавать виду. Она вообще старается демонстрировать свое хорошее отношение и радушие даже тем, кого не особенно любит. Но Юрка в таких вещах разбирается с первого взгляда.

– У тебя ко мне дело или ты просто так пришел?

– Я пришел к тебе с приветом…

– Можно подумать, что вообще живешь без привета, – съязвил я.

– С ним, родимым, а время сейчас какое? Без привета или без полной шизы сейчас можно запросто сойти с ума. Куда ни ткнись – полно нашего брата чокнутого. Да и ты сам не без легкой придури.

– Спасибо, родной. Это с чего же я придурок?

– Ты не придурок, слава Аллаху, ты с придурью. Могу доказать с ходу и совершенно однозначно.

– Давай, давай, только не забывай кушать, – подбодрил я философа. Как ни странно, но мне нравилось выслушивать от него нравоучения. Где-то с восьмого класса я повадился спрашивать у приятелей, как они ко мне относятся. Юрка излагает свое видение проблем совершенно откровенно. И процентов пятьдесят его суждений я принимаю сразу, а еще процентов двадцать после размышлений.

– Твоя основная проблема, Саша, что никак не можешь понять, чего же ты конкретно хочешь от жизни. Славы? Ты за нее не сражаешься. Денег? Так чего же ты до сих пор не заработал? Власти? Почему ты не выступаешь на митингах? Может, ты хочешь успеха у женщин?..

– Чайник закипел, заваривай, – буркнул я.

– И заварю. Слушай, ты всегда иронизировал над моим образом жизни – я-де ни к чему не стремлюсь. А сам? Только не надо мне рассказывать о семейных ценностях и служении обществу. Дети вырастут и уйдут. Обществу наплевать и на тебя, и на твое служение. Твои статьи через месяц никто не вспомнит, а сам ты превратишься в прах, не прожив и ста лет.

– Спасибо.

– Носи на здоровье. Господи, да ты, в принципе, можешь горы своротить, если захочешь. Но ты не хочешь. А вот чего ты хочешь – ты и сам не знаешь. Твое занятие прессой…

– Мое занятие прессой ничуть не хуже твоего занятия рынком в качестве способа заработать деньги.

– Не хуже, но и не лучше. Грабежом ты бы заработал гораздо больше. Более того, что-то я не слышал о писаках, которые получали бы большие деньги за написание криминальных очерков. Сам ведь говорил, что даже ваш молодняк на втором месяце работы понимает – заработать можно только на заказных материалах и на рекламе.

– Говорил. И сейчас скажу.

– А вы, подсудимый, помолчите. Вам слово еще никто не давал. Зная все это, ты продолжаешь методично ковыряться в криминально-преступном дерьме и пытаешься получить от этого удовольствие. Если ты хочешь вынести на общественное осуждение пороки, то почему ты их не выносишь? И, кстати, разрешит ли тебе это главный редактор и одобрит ли это решение спонсор? Я бы еще понял, если бы ты жаждал богемной жизни и тщательно посещал бы все тусовки. Но ты хочешь быть выше их. Ты хочешь сказать, что иначе ты заработать не сможешь? Чушь. Сможешь. Тебе нравится запах опасности? Стань рокером, лазь по скалам. О чем ты пишешь?

– О чем хочу – о том пишу, – Швец, наконец, начал меня доставать. Именно тем, что говорил правду.

– Врешь, ты пишешь, о чем можно. Иногда, только иногда, ты пишешь что-нибудь действительно важное. И снова возвращаешься на проторенную тропинку. Собрался бороться со злом – борись изо всех сил, не обращая внимания на потери и опасности. Собрался зарабатывать деньги – тоже нужно упереться. А ты хочешь все сразу и так, чтобы не менять своего образа жизни. Тебя всегда тянуло к военно-политической тематике, но ты даже не попытался попасть в Чечню. Ах, наш фотограф туда поехал.

– Его тормознули на контрольно-пропускном пункте.

– Но он попытался, а ты – нет. Я знаю, что ты писал о некоторых болезненных моментах. Но ты же их описывал не потому, что очень хотел их искоренить. Это был интересный материал – вот и все. Сколько раз ты мне рассказывал о разных аферах, как милицейских, так и уголовных. А сколько раз ты об этом написал?

– Что ты в меня вцепился? На себя посмотри! – не выдержал я.

Юрка помолчал немного, потом отодвинул тарелку и задумчиво посмотрел на меня.

– Я с тобой совершенно согласен. Я тоже не герой. Я – обыватель. Но я и не ношу почетного звания представителя четвертой власти.

– Знаешь, Юра, я, может быть, не очень подробно разъяснял тебе взаимоотношения между прессой и государством. Не знаю, как там в столицах и других странах, но у вас в городе самым мощным оружием против умников из прессы являются даже не репрессии, а полное безразличие. Ты можешь писать все, что угодно, на это просто не обратят внимания. И кроме всего прочего – наши газеты время от времени разоблачают аферы.

– С чем я вас и поздравляю. Вот именно из-за этого я и имел смелость заявить о том, что ты не без придури. Сам ведь все знаешь, сам устроил себе такой образ жизни, сам организовал себе милую семейную жизнь и теперь жалуешься. Вы кокетничаете, милостивый государь, кокетничаете.

– Да пошел ты…

– Сам дурак.

– Не дурак, а с придурью.

– Ладно, с придурью. Но согласитесь – я прав.

– Я тебе ничего не скажу. Я тебе просто покажу сейчас одну штуку, а ты мне подскажешь, что с ней делать. – И я сделал то, чего обещал себе не делать. Я вынул из стола желтый конверт. Потом подумал и добавил к нему брошюру о конце славянских народов. – Ты посмотри, а я пока помою посуду!

Швец вытащил бумаги, а я тер тарелки в умывальнике и злился на самого себя. Швец был, разумеется, прав, и мне не следовало так злиться, и уж тем более тянуть его в свои проблемы. Но очень уж точно в своих рассуждениях он уловил мои переживания.

27 февраля 1995 года, понедельник, 10-25 по Киеву, Город.

Старший сержант милиции Геннадий Сиднев оставил напарника возле входа в квартиру, а сам осторожно толкнул незапертую дверь. Никакого движения внутри, только слева, из комнаты, доносились неясные звуки. Сиднее, мельком заглянув в кухню, осторожно двинулся вдоль стены, держа палец на спусковом крючке автомата.

Звуки стали громче, кто-то пытался подать голос. Сиднее остановился на пороге, повел стволом автомата. В поле зрения попал лежащий на полу человек со связанными руками и кляпом во рту. Именно он и пытался кричать. Лицом к лицу с ним на полу лежал пожилой мужчина. В первую секунду Сидневу показалось, что он тоже связан, но потом в глаза бросилась кровь, подтекающая из-под головы.

Сиднев позвал младшего сержанта милиции Токарева, а сам вытащил кляп изо рта у парня, на вид лет восемнадцати.

– Кто? И куда пошли?

– Не знаю, я их не знаю, – парень не сводил взгляда с лужи крови.

– Сколько их, быстрее, – старший сержант встряхнул парня. Токарев по телефону связался с дежурным и «скорой помощью».

– Двое – лет сорока и мой ровесник, У них пистолет.

– Во что одеты, вспоминай живее.

Токарев наклонился над раненым. Потрогал шею, стал искать пульс на руке.

– Оставь ты его в покое, – сказал Сиднее. – Жив?

– Пульса нет.

– В чем они были?

– Куртка, на молодом была красная куртка.

– Останешься здесь – до приезда наших никого не пускать, развяжи ему руки, – сказал Сиднее Токареву и побежал по лестнице вниз к машине.

27 февраля 1995 года, понедельник, 11-00 по Киеву, Город.

Швец пролистал мои материалы довольно быстро, но, судя по тому, что раз или два возвращался к уже просмотренному, прочел он материалы внимательно. Так же внимательно он выслушал и мои рассуждения на тему: «Что-то прогнило в Датском королевстве» и не поморщился, когда я изложил свою безумную идею об одном и том же происхождении никак не связанных между собой происшествий.

Потом молча налил себе еще чашку чая и так же молча ее выпил. Потом с интересом посмотрел на меня.

– Весело живешь?!

– Да уж, веселюсь от души.

– И на кой черт тебе все это надо?

– То есть? – не понял я.

– Ну и зачем ты все это решил сохранить? Собираешься все-таки опубликовать?

– Может быть, и опубликовать.

– Тогда объясни мне, в чем трагедия. Ты же решил обнародовать свои изыски. Молодец, смелый парень. А если ты все-таки решил не опубликовывать этого, то опять-таки молодец, умный мальчик. Можешь не публиковать – не публикуй.

– Шутки, между прочим, хреновые. Из-за этого человек погиб.

– Люди умирают и из-за насморка. Ты и сам не знаешь, от чего он умер.

– Ладно, но те двое?..

– Ну, это вообще твои фантазии, как и Белое братство. Ты смотри глубже и ширше. Тебе показалось, что тут есть общий почерк. А где его нет? Оглянись вокруг. Посмотри на наше образование, нашу экономику, нашу армию. «Верблюд, а почему у тебя шея кривая?» – «А что у меня прямое?» Эпопея с Черноморским флотом, борьба с собственной армией, бездарное проедание кредитов и полное нежелание поддерживать собственную промышленность. Попробуй выяснить, кому это выгодно, и ты тут же сойдешь с ума.

– Ты утрируешь!

– Это я утрирую? Господи, да все вокруг не укладывается ни в какие рамки. Думаешь, в России намного лучше? У них, правда, это можно списать на политическую борьбу. Меняются кабинеты с министрами, готовятся выборы и так далее. На первый взгляд, никакой логики. А потом вспомнишь Маяковского: «Если кто-то что-то зажигает, значит, кому-нибудь нужно погреть руки!» Или как там у него? Просто все так плохо. Плохо – и все. И нечего тут особенно копаться. Помнишь эту историю о трех мудрецах и слоне? Так вот ты сейчас находишься в положении зрителя, недоуменно взирающего на трех мужиков, которые тянут на себя слона за разные части тела. И слон не понимает, что происходит, и ты не понимаешь, что происходит, и мудрецы тоже ни черта не понимают. Они пытаются объять необъятное.

Юрка так увлекся нарисованной картиной, что замолчал.

– Им, как минимум, кто-то разрешил это делать, слоны бесхозные тоже на дороге не валяются, – мрачно сказал я.

– А у тебя в этот момент кто-то карманы чистит, пока ты на этот цирк глазеешь.

– Слушай, Швец, давай серьезно.

– Давай. Ты открыл для себя какую-то общую схему, действующую в различных условиях. Молодец. Теперь возьми и попытайся эту схему проверить на других примерах. Если сработает – можешь обобщать. Ты сделал вывод, что кто-то хочет скупить Украину и не возражает, чтобы столкнуть ее с Россией. Помозгуй, только, ради Всевышнего, не начинай свои исследования с того, чтобы стрельбу в поезде воспринимать как провокацию. И, вообще, мне пора уходить.

27 февраля 1995 года, понедельник, 10-50 по Киеву, Город.

– Может быть, эти? – сказал водитель старшему сержанту милиции Геннадию Сидневу. – Двое, один постарше. Молодой – в красной куртке.

Сиднев обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как двое сворачивают в переулок.

– Давай за ними, – сказал Сиднев и снял автомат с предохранителя.

«Уазик» на повороте взвизгнул тормозами.

Тот, что в красной куртке, оглянулся, и оба ускорили шаг. Старший внезапно свернул в проходной двор, а молодой побежал вдоль домов.

– У красного пистолет, – сказал водитель.

– Давай за ним, аккуратно только, народу полно.

Погреться на предвесеннем солнце вышли многие, особенно много было мамаш с детьми.

– Как на демонстрации, – проворчал водитель.

Парень в красной куртке свернул во двор и легко взбежал по ступенькам крыльца.

– Тормози, – Сиднев, не дожидаясь полной остановки, выпрыгнул из машины. Пересек двор, распахнул дверь подъезда. Две пули почти одновременно ударили в лицо, и старший сержант упал на спину. АКС-74у выпал из рук и загремел по ступенькам, к самым колесам подъехавшего «Уазика». «Красный» метнулся было к автомату, потом повернулся и снова скрылся в подъезде. Водитель не сразу понял, что его спасла случайность – при падении у автомата отлетел магазин.

И только после того, как «красного» взяли, выяснилось, что водителю повезло дважды – после второго выстрела в «ТТ» у убийцы перекосило патрон. Старший сержант Геннадий Сиднев был убит на месте. «Красного» скрутили в квартире на последнем этаже, где он пытался взять заложника. Старшего из этой пары не нашли.

27 февраля 1995 года, понедельник, 21-30, Москва.

Монстр почти светился от скрытого торжества. В таком состоянии Александр Павлович видел его всего пару раз за несколько лет знакомства. Монстр очень хорошо скрывал обычно свои эмоции от окружающих, и даже люди, хорошо его знавшие, впервые натолкнувшись на эмоциональную реакцию Монстра, приходили в замешательство. «Улыбающийся танк» – мелькнуло в голове у Александра Павловича. Он очень устал, работа по обеспечению операции в Чечне измотала его слишком сильно. И самое обидное, Александр Павлович и сам не знал, то ли так тяжко сказалась пара бессонных ночей, то ли давила мысль о совершенном им очередном предательстве. Александр Павлович обычно даже в мыслях избегал подобных слов, но последнее время все чаще и чаще возникали сомнения. К грязным методам Александру Павловичу было не привыкать. «Чистые» методы в его работе были такой же экзотикой, как глухонемые в шоу-бизнесе. Но разрушение, сложившееся за годы работы, оценки «свой-чужой», использование в собственной стране методов, которые всегда применялись к врагам, вносили в душу Александра Павловича дискомфорт. Возникала злость на самого себя, сентиментальность. Подавляя возникшую слабость, Александр Павлович в такие минуты действовал особенно жестко. Была только одна вещь, в понимании Александра Павловича столь же опасная, как и проявление эмоций, – попытка выйти из игры. И Александр Павлович продолжал играть.

– Как это ни странно, но наша героическая армия справилась с поставленной задачей достаточно успешно, – с удовлетворением сказал Монстр. – Пушки стреляли куда надо, офицеры помнили, куда именно нужно двигаться, а солдаты… К солдатам, слава Богу, претензий нет. Генералы отрапортовали сегодня, что уничтожен опорный пункт боевиков, склады боеприпасов и взято в плен несколько человек. Чем вы можете дополнить эту победную реляцию?

– В общем, все так и выглядело. Пока военные гонялись за чеченцами, наши люди вычистили банки данных и под видом освобождения заложников вывезли научный персонал. После чего лабораторные помещения были взорваны. В докладе военных это выглядит как подрыв склада с боеприпасами.

– Кто из информированных об истинном характере деятельности центра попал к военным?

– Трое, но уже после окончания операции, неизвестный снайпер открыл огонь, убиты двое солдат и пятеро пленных. Среди них – трое, интересующие нас.

– А неизвестный снайпер знал, почему ему пришлось стрелять именно по этим людям? – осведомился Монстр. – И, кстати, что с ним потом произошло?

– Снайпер не успел отойти, был схвачен. У него обнаружили прибалтийский паспорт и, по существующей традиции, десантники расстреляли его на месте.

– Более чем удовлетворительно. Более чем. Как вы полагаете, Виктор Николаевич получил какую-нибудь другую информацию, помимо официальной?

Александр Павлович замешкался с ответом на несколько секунд. Очень трудно было гарантировать что-либо в отношении Виктора Николаевича. Если даже кому-нибудь из его людей и удалось наблюдать за ходом операции, то среди тех, кто непосредственно работал с лабораторией, посторонних не было.

– У меня есть все основания предполагать, что нам удалось предотвратить утечку информации. Пока все чисто.

– Тогда я вас поздравляю. Не забудьте тщательно отфильтровать из общего числа пленных и освобожденных лабораторный материал. И организуйте их переброску в Россию. После этого у нас останется только Балканская часть проблемы, – Монстр улыбнулся, «Шок», похоже, сработает.

28 марта 1995 года, вторник, 12-15, Москва.

– Разрешите войти? – подчеркнуто официально спросил Виктор Николаевич на пороге кабинета.

– Входите, Виктор Николаевич, присаживайтесь. У меня для вас две новости – плохая и хорошая. С какой начать?

Виктор Николаевич прошел к столу, сел на стул, аккуратно поддернув брюки. Александр Павлович молча ждал, внимательно рассматривая лицо вошедшего. Виктор Николаевич выдержал этот изучающий взгляд и ответил:

– Начинайте с хорошей, Александр Павлович, их в последнее время так редко приходится слышать.

– Операция, о рискованности быстрого проведения которой вы говорили, прошла успешно, при минимуме потерь и очень оперативно.

– Это не может не радовать, – согласился Виктор Николаевич, – а какая же плохая новость?

– А плохая новость состоит в том, что не было там никакого Центра. Мы не обнаружили ничего, что могло бы связать тамошние действия со «Сверхрежимом» и с «Союзом». Ничего. Обычные склады, казармы, тренировочные площадки. Так что, одно из двух – либо ваша информация нуждается в тщательной проверке, либо центр действительно находится на Балканах.

– Я отвечаю за достоверность предварительной информации по «Союзу». Акция готовится, и сроки ее проведения укладываются в рамки периода с мая по начало июля. И очень высока степень вероятности того, что в подготовке акции принимают участие бывшие сотрудники «Сверхрежима».

– Я великолепно помню ваше сообщение на эту тему, Виктор Николаевич, – поморщился Александр Павлович, – и, как вы сами видите, согласился с вашей точкой зрения. Но факты – вещь очень упрямая. Вы, естественно, можете продолжать свои поиски в Чечне, но у меня есть веские основания предполагать, что работу нужно вести в Боснии.

– Если это не секрет, Александр Павлович, на чем основывается ваша уверенность?

– Не секрет, совсем не секрет, как ни обидно сознавать собственную ошибку. Мы так торопились с операцией, что не достаточно хорошо проработали информацию. Сегодня ночью по моему распоряжению были тщательно изучены и текст тех самых материалов, найденных на теле майора Тупчинского, и дискеты, на которых эти материалы были записаны. Похоже, что это подделка. Просто подделка. Дезинформация с целью отвлечения нас с вами от основной задачи. Мы поддались на фальшивку и потратили массу времени. Поэтому в Боснии нужно действовать особенно энергично. Действовать, действовать и действовать.

– А когда же мы будем думать? – невозмутимо поинтересовался Виктор Николаевич. – Мы отстаем и изо всех сил пытаемся догнать тех, кто нас опередил. А, может быть, нам нужно просто срезать дорогу? Поискать другой путь?

– Вы меня просто обвиняете в волюнтаризме, Виктор Николаевич. Даже обидно. Мы с вами слишком хорошо знаем, что нас ожидает в случае прокола. Слишком хорошо знаем. И мы не имеем права рисковать. И, кстати, что слышно из Украины? Та статья действительно имеет отношение к «Союзу»?

– Я жду доклада. На днях Михаил должен вернуться в Москву. Тогда мы будем знать подробности. Я могу идти? – спросил Виктор Николаевич и, не дожидаясь ответа, встал.

– Да-да, конечно. – Александр Павлович протянул руку, приподнявшись в кресле. – Если появится что-нибудь новое – немедленно сообщите мне.

– Обязательно, – Виктор Николаевич кивнул и вышел из кабинета.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

28 февраля 1995 года, 16-55 по местному времени, наблюдательный пост сил ООН «СЬЕРРА НОВАМБР», южная часть Сараево.

Наблюдатель из состава 8-го парашютно-десантного полка морской пехоты Франции засек движение на ничейной территории, сразу за европейским кладбищем. Передвигались два человека, не обращая особого внимания на светлое время суток и возможность обстрела с обеих сторон. Наблюдатель сделал запись в журнале наблюдений и снова припал левым глазом к оптическому прицелу универсального пулемета N F-1.

Среди разбитых домов двигались двое. На первый взгляд казалось, что они не вооружены, во всяком случае, ничего крупногабаритного наблюдатель у них не заметил. Похоже, что двигались они со стороны «Бутина» – бывшего жилого дома, поделенного в результате боев между сербами и боснийцами. И двигались они к позициям боснийцев.

«Нашли время для прогулок», – пробормотал наблюдатель и связался с Кокто, который отвечал за связь наблюдательных пунктов с постом.

Заканчивая доклад, наблюдатель заметил, что парочка остановилась. Из-за деревьев к ним подошли еще двое. Наблюдатель готов был поклясться, что двое других пришли от «Бананы», – здания, контролируемого боснийцами.

«Похоже, что они здесь затеяли переговоры», – подумал наблюдатель, но доложить не успел. Один из пришедших со стороны боснийцев вдруг побежал назад. Второй бросился было следом, потом остановился, вскинул автомат. Бежавший споткнулся и упал. Стрелявший подошел к упавшему, наклонился, потом выпрямился и выстрелил в него из автомата.

Двое с сербской стороны стояли все это время неподвижно. Оставшийся в живых босниец подошел к ним и, как показалось наблюдателю, обменялся рукопожатиями. Затем все трое разошлись: двое – в сторону сербов, один – в сторону боснийцев. Четвертый остался лежать на ничейной территории.

28 февраля 1995 года.

В 16-55 по местному времени в Сараево в районе еврейского кладбища произошла перестрелка. Один человек, предположительно, убит. Источники с обеих сторон не сообщили подробностей.

Район перестрелки совпадает с местом предполагаемого контакта Доктора со связным. В контрольное время ни Доктор, ни связной на связь не вышли. Предполагаем возникновение нештатной ситуации. Необходим запрос в штаб сил ООН по поддержанию мира для уточнения подробностей. Одновременно задействуем вариант подстраховки. Скату прибыть в Сараево не позднее 2 марта, работать по программе «Интерпол» – «Пресса». Техническим службам подготовить отход по схеме «Север».

Сроки исполнения – не позднее 20-00 1-го марта текущего года. Команда к исполнению – «Пароль».

28 февраля 1995 года.

Информация из штаба 8-го парашютно-десантного полка морской пехоты Франции подтверждает гибель одного, подчеркиваю, одного человека в районе предполагаемого контакта Доктора со связным. Есть основания предполагать, что погиб Доктор. Установить местонахождение связного не представляется возможным.

Скату действовать самостоятельно, в контакты вступать только в случае крайней необходимости.

28 февраля 1995 года.

Подтверждаю готовность к выполнению команды «Пароль».

1 марта 1995 года.

Приступить к исполнению команды «Пароль».

2 марта 1995 года, четверг, 9-15 по Киеву, Город.

Два дня, целых два дня у меня не происходит ничего знаменательного. Жизнь решила, что за последнее время я израсходовал достаточно нервной энергии и пора переходить в режим релаксации или, скорее, накопления этой самой энергии. Более того, даже в нашей лучшей в мире газете для меня наступила пауза. Кто-то очень богатый, или просто очень знакомый с главным редактором, благополучно заменил материалы отдела расследований на заказной кирпич объемом в полосу и даже с фотографией.

И я просто счастлив. Корреспондентам гораздо хуже – они живут от гонораров, а мне наш Главный, он же учредитель, платит, во всяком случае, должен платить, ежемесячно, независимо от написанного. У меня большое преимущество. Особенно приятно ощущать это именно в такие моменты. Писать не надо, а зарплата идет. Ни во вторник, ни в среду, несмотря на то, что действительно начинается весна, все течет и все изменяется. По этому поводу я настолько расслабился, что перестал читать газеты, смотреть телевизионные новости и уперся в видушник. Спасибо друзьям из Голливуда. Боевик на экране – это гораздо интересней, чем боевик в жизни. Маленький человек сражается с системой и побеждает. Либо у них маленькие люди – самые мощные в мире, либо систему надо менять. Вообще, американцев я давно подозревал, поначалу чисто теоретически, поскольку живого американца пока в глаза не видел. Но год назад мне удалось преодолеть этот пробел в своем образовании. К нам в редакцию приехал консультант из Соединенных Штатов. Старый газетчик вышел на пенсию и при поддержке какого-то фонда явился в независимую Украину поднимать независимую прессу. Наш еженедельник, куда американец попал на целый месяц, был, по общему мнению редакции, на недосягаемой высоте и без вмешательства западных профессионалов. Личным негласным распоряжением Главного американца прикрепили ко мне. От него я наслушался всякого, но главное, что вынес из бесед, – это полное непонимание американцами нашей специфики. Семидесятилетний пенсионер свято верил, что мэр города в связи с выборами будет очень болезненно реагировать на критические выступления в прессе. Он был уверен, что информация о наших спортсменах, победивших на Олимпиаде, должна находиться на первых полосах. Я чуть не свел с ума переводчицу, на примерах объясняя наивному иностранцу нашу специфику. Но окончательно я прозрел после разговора за столом у меня дома. Теща и жена принесли на стол наши вареники, которые жена Джека обозвала итальянскими равиолями, а мы, поговорив о политике, перешли к истории. Оказалось, что Джеку довелось воевать в Корее.

– Эти северные корейцы, – в завершение разговора сказал Джек, – ведут себя совершенно недопустимо. Они отказываются выполнять наше требование о свертывании ядерных программ.

– А почему они должны выполнять ваши требования? – прикинувшись наивным, спросил я и тут же испугался за состояние здоровья гостя.

Американец чуть не поперхнулся вареником и назидательно сказал:

– Они должны выполнять наши требования!

– Ладно, предположим, республика Гана потребует, чтобы США прекратили всяческие атомные разработки.

– А почему это Гана полезет в наши внутренние дела?

– А почему Америка лезет во внутренние дела Северной Кореи? – вопросом на вопрос ответил я и налил Джеку вина.

Тот задумался и размышлял, пока не осушил два бокала. По его лицу я понял, что он в совершенно искреннем недоумении. Он действительно никогда не задумывался об исключительном положении своей страны.

– Действительно, – наконец сказал он, а я перевел разговор в другое русло.

С тех пор я смотрю на американцев как на недостаточно информированную нацию. Зачем им знать, как оно на самом деле. Им достаточно того, как оно все видится им. Из общения с тем же Джеком я понял, что свои боевики американцы смотрят с таким же интересом, как и мы. Для них это тоже нечто фантастическое и невероятное.

Целых два дня я наслаждался покоем и даже начал забывать о своих переживаниях. И, как оказалось, напрасно. Чертова жизнь лупит, если не сразу в лоб, так с вывертом по печени. Очередной этап моих неприятностей снова начался со звонка Главного. В 9-15 он вытянул меня из-за стола.

– Ты вчера вечером телевизор смотрел?

– Да, смотрел, – ответил с небольшой заминкой я, но на счет видушника уточнять не стал.

– Как ты относишься к тому, что убили Листьева?

– Плохо… Кого убили?

– Вчера в девять часов вечера убили Влада Листьева.

– Так… – протянул я. Нельзя сказать, что меня поразило горе. Смысл сказанного до меня дошел не сразу.

– Ты понимаешь, что нужно ехать?

– Понимаю, – сказал я, и тут до меня дошло: мне нужно ехать в Москву.

– Бери вещи, приезжай в редакцию, надо решать вопросы с билетами, но завтра ты должен быть в Москве.

– Все нормально, успеваем. Вчера убили, завтра начнется прощание, как положено. Значит, ехать надо на три дня, не меньше: день – прощание, день – похороны, неизвестно, во сколько они закончатся, и день на всякий случай.

– Давай в редакцию, здесь решим все вопросы. Пока, – Главный положил трубку.

С этой минуты меня вел не рассудок, а азарт. Далеко не каждое событие вдохновляет нашего Главного на командировку. И далеко не каждая командировка выпадает мне. Я с трудом представлял, что именно можно накопать в Москве за три дня такого, чего не будет написано в московской прессе. Даже если бы кто-нибудь из друзей и родственников Листьева и согласился ответить на мои вопросы, то уж во всяком случае, не в день похорон и прощания. Я складывал вещи в сумку, потрошил холодильник и собирал бумаги, а в голове, пощелкивая, выстраивался план предстоящих действий в Москве. Останкино – это понятно, дом и квартира, хотя бы снаружи, – тоже наверняка. И кладбище – хоронить будут скорее всего на Ваганьковском – Листьев был не самым последним человеком в этой стране. Но вот что странно, собираясь и прикидывая, я как-то не задумался над самим фактом. Принял известие о смерти не как информацию к размышлению или повод к грусти. Возник азарт и предкомандировочный мандраж. Прав был Юрка Швец, для газетчика главное в любом событии – масштаб и вытекающие возможности. Времени на переживания не остается. Вырвать клок, пока другие не растащили.

Это уже потом, через пару дней после возвращения и выхода из стрессового состояния, в голову пришла простая мысль о трагедии и непоправимости произошедшего. Но даже тогда все это виделось ненастоящим и нереальным.

В то утро меня смог по телефону поймать еще один человек. Владимир Александрович позвонил в тот момент, когда я открывал входную дверь.

– Добрый день, Александр Карлович, – сказал Владимир Александрович. – Извините, что я вас побеспокоил, но у меня к вам есть большая просьба.

– Ради Бога, Владимир Александрович, – наш председатель далеко не каждый день обращается с просьбами. Да и в любом случае оказать ему услугу всегда приятно и необременительно.

– Если бы вы смогли по своим каналам выяснить кое-что по поводу убийства…

– Я сегодня как раз по этому поводу еду в Москву. Вернусь – расскажу, – состояние предстартового мандража не лучшим образом сказывается на умственных способностях, иначе я сразу же понял бы, что Владимир Александрович звонит не по поводу убийства Листьева.

– В Москву? – переспросил Владимир Александрович.

– Я сегодня еду в Москву в связи с убийством Листьева. Приеду в воскресенье. Если дело терпит, то в понедельник я к вашим услугам.

– Я, собственно, по поводу убийства в понедельник. Там еще милиционер погиб.

– Простите, ради Бога, я сейчас на старте и два дня не ходил в милицию за информацией. Давайте все-таки созвонимся с вами в воскресенье вечером или встретимся в понедельник.

Я положил трубку и вылетел на улицу.

Весь оставшийся день слился в сплошную полосу переходов и переездов. Деньги, билеты, обменные пункты, снова деньги. В процессе выяснилось, что еду в Москву не один, а с видеооператором, и буду снимать фильм – не меньше. А в свободное от основного задания время буду искать возможность организовать еще интервью с разными людьми, возможно, артистами, если мой сослуживец Парамонов мне в этом поможет. На него, кстати, было возложено и почетное право забронировать нам гостиницу. Во всей этой беготне я сам не понял, когда и, главное, зачем сунул в сумку свой желтый конверт. Наверное, рефлекс.

2 марта 1995 года, четверг, 10-00 по местному времени, аэропорт восточнее Сараево.

Прибывшего русского сопровождал офицер из штаба сил по поддержанию мира в бывшей Югославии. За два часа до его появления штаб выходил на связь и предложил оказывать всяческое содействие корреспонденту из России. Сопровождать корреспондента было поручено офицеру по связи с прессой из штаба 8-го парашютно-десантного полка морской пехоты, и лейтенант сразу же проводил гостя к бронеавтомобилю «панард», обменявшись с русским рукопожатием. За время общения с представителями средств массовой информации лейтенант Антуан Тома научился с первого взгляда относить приехавших к той или иной категории по своей классификации. У русского сразу чувствовалась уверенность в себе, уравновешенность и опыт. Спокойно разместив свою дорожную сумку, корреспондент молча одел предложенный бронежилет и белую каску. Потом оглянулся на сопровождающего из штаба сил ООН и кивнул. Сопровождающий отдал честь. Тома терпеливо ждал. Русский сел в бронеавтомобиль, лейтенант – следом, захлопнул дверцу.

КПП на выезде проехали не останавливаясь – солдаты знали машину французских парашютистов. Ехали молча, неподалеку от двух сербских танков, сгоревших еще во время первого штурма, русский обернулся к лейтенанту:

– Где сейчас находится полковник?

– Полковник в штабе четвертого батальона, – ответил Тома. Русский говорил на французском чисто. У него чувствовался даже характерный нормандский выговор.

– Штаб все еще в «Скандарии»? – уточнил русский.

– Да, как и прежде. Это в центре города, – начал было пояснять Тома, но русский уже отвернулся от него и снова сосредоточил свое внимание на дороге.

Через все КПП бронеавтомобиль прошел без приключений. Тома приветствовали как старого знакомого, документы русского проверяли внимательно, но не долго. На чей-то вопрос он ответил на английском, как показалось Тома, чисто и без акцента.

«Панард» выехал на Воеводе Путника – длинную прямую магистраль с четырехрядным движением. Высотные дома вдоль шоссе были новыми, но носили на себе явные следы войны. Оспины от пуль и осколков густо покрыли фасады многих из них, а там, где в дома попадали ракеты, зияли закопченные проемы.

– Скоро «Аллея снайперов»? – снова нарушил молчание русский.

– Километр-два, – ответил Тома и усмехнулся про себя. Русский оказался все-таки не железным, и его проняла слава «аллеи». Собственно, опасаться было чего – снайперы обеих сторон с особым удовольствием простреливали этот участок Воеводе Путника.

– Особенно часто снайперы работают вон из тех четырех высотных домов, – сказал Тома, показывая пальцем.

– Четыре белых высотных дома, – не глядя в окно, сказал русский.

«Панард» разогнался, чтобы побыстрее выйти из зоны обстрела. Когда «аллея» закончилась, Тома почувствовал, как помимо воли затаил дыхание, и с облегчением выдохнул. Водитель-капрал оглянулся на пассажиров, понимающе взглянул на лейтенанта и слегка пожал плечами, натолкнувшись на спокойный взгляд корреспондента.

«Будь я проклят, – подумал капрал, – он такой же корреспондент, как я балерина». На балерину капрал Жак Бри из Марселя был похож меньше всего.

2 марта 1995 года, четверг, 18-55 по Киеву, граница Украины и России.

Только на самой таможне я наконец понял, что успел на поезд и вообще еду в Москву. Со всеми этими переездами и обменами редакционная машина выбросила нас возле вокзала в 18-03. На наше счастье, московский поезд отправляется с первого пути и отпадает необходимость бегать по подземным переходам. Дверь в вагон, правда, уже была закрыта, но мы врезались в нее с такой силой, что проводница предпочла дверь открыть. Поезд тронулся, а мы стали искать запропастившиеся куда-то билеты, одновременно оттаскивая проводницу от стоп-крана. Второй раз нам пришлось загораживать от нее красную ручку после того, как оказалось, что на билетах у нас стоят не те фамилии. Вернее, моя была переврана, а вместо фамилии оператора стояла совершенно «левая». И я, и оператор Ваня Носалевич размахивали удостоверениями, клялись в своей порядочности и требовали бригадира. А тот милостиво разрешил следовать до пункта назначения.

Потом мы прибыли в свое купе, рассовали сумки и видеокамеру под полки, снова доставали сумки из-под полок, чтобы вынуть забытые зубные щетки и ужины, а затем снова рассовывали все это по местам. Наконец, стали знакомиться с нашими попутчиками, которые все это время наблюдали за нашими манипуляциями. С нами в купе ехала дама. Причем, не просто дама, а Дама, с большой буквы. Из той категории женщин, которые не меняются в интервале от двадцати пяти до сорока пяти лет. Не то, чтобы красавица, но внешность впечатляющая. И, что особенно приятно, не собирающаяся играть роль ни дурочки, ни умницы. Полку над ней занимал парень в неизбежном спортивном костюме лет тридцати-тридцати пяти. Сам он представился Володей, а даму – Ниной.

Все время, пока мы ехали до границы, Носалевич пытался произвести впечатление на Нину.

Что-что, а это у него получается особенно успешно. Он просто создан для того, чтобы производить впечатление как на женщин, так и на мужчин. Но далеко не всегда хорошее. Лично на меня в свое время произвели впечатление его белые джинсы. Он умудрялся каждый день ходить в джинсах, причем в белых, и они у него оставались белыми. Загадка решилась случайно.

Он проболтался, что джинсов у него на самом деле шесть пар, и он их меняет по мере необходимости. Основной темой его рассказов обычно является то, как он «вот этими самыми руками хипповал». А хиппи у нас до сих пор не любит никто.

– Сейчас припрется пограничник и начнет лазить по сумкам, – мрачно сообщил Носалевич, выглянув в коридор.

– Не пограничник, а таможенник.

– Один перец, – сказал Ваня, испытывавший к людям в форме непреодолимое отвращение.

– Не один, – назидательно сказал я. – Если припрется пограничник, то смотреть он будет только документы. По сумкам будет лазить таможенник. А если это захочет сделать пограничник, то можешь смело послать его на фиг.

– Это почему? – заинтересовался Володя, который все это время предпочитал молча читать газету на верхней полке.

– Я писал на эту тему материал, – ловко ввернул я, заявив тем самым о своей журналистской профессии, и покосился на Нину. – Так вот, согласно правилам и законам, пограничник только документы проверяет. Если он прицепится к тому, что у тебя в сумках, то выйдет за пределы своих полномочий. Одного вот так повязали на взятке. С челнока требовал за провоз товара. И судили не за взятку, а за использование служебного положения.

– Не один палец? – сказал Ваня, решивший в этот вечер быть не особенно вежливым.

– Не один, – сказал я. – За использование служебного положения осуждают без конфискации. А вот таможенника бы судили за взятку.

– Так им, сволочам, и надо, – заявил Носалевич.

В купе вошел таможенник.

– Саша, ты наркотики куда спрятал? – спросил Ваня.

– Дома забыл, – ответил я.

– Оружие, взрывоопасные предметы, наркотики, валюту, предметы старины, произведения искусства везете? – глядя перед собой, спросил таможенник.

– К сожалению, не имеем возможности, – ответил Носалевич.

– Поднимите, пожалуйста, полки, опустите, откройте сумку, можете закрывать, – и таможенник двинулся дальше по вагону.

– Саша, пойдем покурим, – с загадочным видом сказал Носалевич, великолепно знающий, что я не курю.

На перроне было темно и холодно. На каждую фигуру, появившуюся в дверях вагона бросились торговцы, наперебой предлагая выпить, закусить, покурить и вообще раскошелиться.

– Саша, нам просто необходимо шампанское.

– Вам – это тебе и еще кому?

– И тебе!

– Носалевич, прекрати юлить и называй вещи своими именами. Похоже, что ты собирался закадрить Нину.

– Ну почему сразу закадрить? Что за дикие отношения с женщинами. Кадрить или не кадрить. Просто общаться, как с приятной собеседницей.

– И со всеми приятными собеседниками ты пьешь шампанское? – я мог позволить себе язвить, потому что все деньги были пока у меня.

– С остальными я пью пиво.

Уловив в разговоре волшебные слова «шампанское» и «пиво», торговцы стали подтягиваться к нам.

– Тогда я куплю шампанское для твоей утехи и жареную курочку для своей.

На самом деле судьба курицы была мной решена давно. Это была не просто курица, это была неизбежная Приграничная Курица, и отказаться от нее было выше моих сил.

Мы купили все эти «излишества» и отправились в купе. Там нас подстерегала неожиданность: на столике уже лежала курица, еще что-то из еды и стояла бутылка шампанского. Нас ждали.

Дальнейшее путешествие прошло в теплой дружественной обстановке. Появление российского пограничника прошло почти незамеченным. Под шампанское шли обычные анекдоты. За компанию я тоже принял чуть-чуть, в нарушение правил. Нина молча слушала Носалевича, а мы разговорились с Володей. И сразу же потянуло запахом родных неурядиц. Ничего особенного – инженер на заводе. Делал танки, неплохо зарабатывал. Сейчас ездит в Россию за товаром.

– На заводе осталось процентов тридцать рабочих. После девяносто первого года исчезли заказы, не стало денег. Мы еще кое-как вертелись. Даже разработали новый танк.

– Военные тайны раскрываешь?

– Ага, совершенно секретная информация. Мы их даже две штуки построили. По нашим прикидкам, мы были лет на пять впереди планеты всей. Все эти «леопарды» и «абрамсы» не дотягивали до наших разработок на целую пятилетку.

– Ну и?..

– А у Украины нет денег на новые танки – это раз. Россия производит танки для себя сама – это два. А в-третьих, мы у себя производили только железо. Начинку всю нам присылали из той же России. Наших запасов хватило только на два танка. И все.

– И нигде нельзя больше эту начинку производить?

– Можно, на оптико-механическом. Только на его переоборудование уйдет пять-шесть лет. И наш танк будет уже не самым-самым в мире.

– А России новые танки не нужны?

– Не знаю. Может быть, и нужны. Только вот нужна ли нам Россия? Это ведь заграница, – Володя разлил по стаканам шампанское.

– Я слышал, вы теперь начали выпускать ковры?

– Ковры. В Нижнем Тагиле выпускают Т-72, в Ленинграде, пардон, Санкт-Петербурге, выпускают Т-80, с нашей башней, кстати. А мы выпускаем ковры. По слухам, наши два танка купили американцы через подставную иорданскую фирму. И их сейчас гоняют на полигонах.

– Может быть, еще все изменится? – предпринял я слабую попытку внести в разговор нотку оптимизма.

– Поздно уже. Недавно директор сказал: раньше мы не могли работать без денег, а теперь даже при наличии заказов не сможем ничего выпускать. Кадров нет, разбежался пролетариат, по рынкам. Вот такие дела.

– Такие дела, – повторил я за ним следом. И засмеялся от неожиданно пришедшей в голову мысли.

– Это сколько бы понадобилось бомб или взрывчатки, чтобы уничтожить такой завод, как ваш?

– Мало что взрывчатки. Еще бы пришлось инженеров отстреливать. Я недавно с парнем из КБ разговаривал. Наши попытались разработать новую башню. Исходя из нынешних финансовых и технических возможностей, пришлось заложить в проект сварную башню. Мы после войны ни разу не делали сварных, только литые. А сейчас уже не под силу. Убей, не пойму, это все выгодно. Что там наверху думают? Или не думают вовсе?

И такой безысходностью вдруг повеяло. Я вспомнил свой желтый конверт в сумке и вспомнил слова Юрки Швеца: «А где у нас сейчас порядок? Все развивается по твоей схеме, все по ней разваливается». И остается подвешенным в воздухе вопрос о том, кому это выгодно. Римское право совершенно перестало действовать в современном мире. Абсолютно. Или, может, просто я не владею всей информацией? Или, может, кому-то все-таки это надо?

2 марта 1995 года, четверг, 16-00 по местному времени, штаб 4-го батальона парашютно-десантного полка морской пехоты Франции, спорткомплекс «СКАНДАРИЯ», Сараево.

Лейтенант Антуан Тома был сильно удивлен, когда, после доклада полковнику о прибытии корреспондента, тот отложил в сторону бумаги и приказал пригласить капитана Шарля Рено из разведки, а потом встал, поправил ремень и сам вышел встречать русского в приемную. Мгновение рассматривал пришедшего, и вдруг неожиданно шагнул вперед и обнял русского. Тома, шедший за капитаном Рено, готов был поклясться, что полковник назвал русского по имени. И это было не русское имя. Хосе. «У русских не бывает такого имени», – подумал Тома. По дороге в кабинет Рено и тогда, когда вместе с капитаном шли к кабинету полковника, Тома раздумывал над всем тем странным, что окружало русского. Некоммуникабельность, во всяком случае, так показалось лейтенанту и так ему продолжает казаться, неплохая осведомленность в местных делах, но, что самое странное – полковник для встречи корреспондента не только решил потратить свое личное время, но и вызвал разведчика. Тома хорошо запомнил: его должность придумана для того, чтобы держать прессу подальше от командования. Впервые на его памяти полковник отказался от услуг Тома как буфера между собой и представителем средств массовой информации.

Изумление лейтенанта стало еще большим, когда в кабинете полковника он обнаружил, кроме русского корреспондента, старшего сержанта Франсуа Лану. Старший сержант стоял и что-то тихо говорил, показывая объекты на карте. Русский внимательно слушал, иногда уточняя детали. Полковник не вмешивался.

Лейтенант и капитан остановились в дверях. Полковник жестом пригласил их пройти и указал на стулья.

Тома, как зачарованный, смотрел на старшего сержанта – одного из самых крепких орешков в четвертом батальоне. Несмотря на прекрасный послужной список и боевой опыт, неуживчивый характер Лану делал его малоприятным собеседником для большинства офицеров. Только полковник был для него непререкаемым авторитетом, да еще два-три офицера во всем полку могли рассчитывать на уважение старшего сержанта. Но то, как Лану говорил со штатским, – не лезло ни в какие рамки его обычного поведения. Он не просто внимательно выслушивал замечания корреспондента, но делал это с таким неподдельным уважением, что Тома не знал, что и думать. Наконец, обсуждение было закончено, старший сержант выпрямился и отошел от стола.

– Вы закончили? – спросил полковник.

– Да, – подтвердил русский, – все более или менее ясно.

– Тогда лейтенант Тома проводит вас в вашу комнату.

– Я схожу за вещами, – сказал Лану, чем поверг Тома в состояние шока. Непримиримый сержант в роли носильщика – такого на памяти Тома не было ни разу.

– Спасибо, – сказал русский, – я схожу сам.

В приемной Тома тронул идущего впереди сержанта и тихо спросил:

– Откуда такая любовь к штатскому? Решили прославиться в прессе, Лану?

Лану с высоты своего роста окинул лейтенанта взглядом и, наклонившись, тихо сказал:

– За отдельных штатских можно отдать дюжину иных лейтенантов. Вы у нас недавно, а те, кто был в Чаде, хорошо помнят Хосе… Я хотел сказать, русского корреспондента, очень хорошо. Если он попросит, чтобы я отнес не его вещи, а его самого – я это сделаю с удовольствием. И не рекомендую вам шутить по этому поводу. При всем должном уважении, мой лейтенант!

Сержант вышел из приемной, оставив лейтенанта переваривать услышанное.

Глава 2

Из выступления президента России Бориса Ельцина на вечере памяти Влада Листьева в Останкино. 2 марта 1995 года.

Произошла трагедия, трагедия для всего «Останкино», для всех журналистов России, для всей России. Трагедия бандитского убийства, трусливого, злобного убийства одного из талантливейших телевизионщиков. Я не мог не прийти к вам в эту минуту и склоняю голову как один из виновников – руководителей, которые недостаточно приняли мер для борьбы с бандитизмом, коррупцией, взяточничеством и преступностью.

Из интервью Андрея Макаревича информационному телевизионному агентству России. 2 марта 1995 года.

Каждый раз после очередного убийства – набившая оскомину фраза: «По мнению экспертов, здесь работали профессионалы». Ну, хорошо, они – профессионалы, а вы кто? Я не знаю, что делать, – ощущения два: надо нормальным людям отсюда бежать, или вместо того, чтобы платить налоги, надо на эти деньги купить стволы и начать стрелять первыми. Может, нас тогда больше окажется.

3 марта 1995 года, пятница, 11-00, Москва.

– Чуть свет я на ногах, и я у ваших ног, – вместо приветствия сказал Михаил и протянул руку Виктору Николаевичу. Тот ответил на рукопожатие и предложил стул.

– Как съездили, Миша? Что нового в свете?

– В свете вот такое диво! – начал Миша, но был прерван Виктором Николаевичем.

– Миша, несмотря на всю мою загруженность, я иногда перечитываю «Сказку о царе Салтане» и могу вам сказать, что цитируете вы ее с большими погрешностями. Давайте будем краткими.

– Я могу просто подготовить доклад в письменном виде, если необходимо.

Виктор Николаевич недовольно поморщился.

– Извините, Миша, я не по вашему поводу выражаю недовольство. Это я по своему поводу злюсь. Еще раз извините.

– Какие-то проблемы в Чечне?

– В Чечне у нас больше нет проблем. Нет Центра – нет проблем.

– Вы хотите сказать, что Центр мы уничтожили?

– Я хочу сказать, что в результате операции выяснилось, что никакого Центра и никаких лабораторий там не было. Был просто базовый лагерь. И его благополучно уничтожили.

Миша присвистнул. Ему казалось, что он готов к любому развитию сюжета, но этот финал застал его врасплох.

– Это, судя по всему, сказано в официальных сводках? А что по этому поводу сказал Александр Павлович?

– Александр Павлович по этому поводу сказал, что весьма недоволен нашей работой и собранной нами информацией. По нашей милости дезинформация была принята как святая правда. Заодно выяснилось, зачем наши братья по крови так усиленно прятали от всех пакет Тупчинского. Он и сам не знал, что все это было заварено только с одной целью – всучить нам совершенно точную информацию на совершенно поддельных носителях. А мы еще голову ломали – зачем. Вот такие вот пироги. Но что самое странное, по нашим сведениям, никакой задержки операции по «Союзу» не предвидится. Такое чувство, что и не было разгрома Чеченского центра. Не было, и все. Те же самые сроки акции, что и месяц назад.

Михаил полез в карман за сигаретой, но потом вспомнил, что Виктор Николаевич не любит табачного дыма, передумал.

– Куда же, в таком случае, делся научный персонал и подопытные? Или их тоже списали в расход?

– И меня этот вопрос заинтересовал. Оказывается, пленных россиян, освобожденных в ходе операции, направили в самые разные госпитали для реабилитации. А потом – неизвестно, кого куда. Боевиков пока держат в лагере для пленных, но вчера произошел небольшой инцидент и несколько десятков захваченных чеченцев были освобождены их отрядом при транспортировке. Красиво?

– Просто сказочно. Чем Александр Павлович объяснил такую торопливость в проведении операции?

– Желанием наших политиков продемонстрировать всему миру, какая угроза для безопасности многих стран вызревала на территории всеми любимой Чечни.

– А после проведения операции такая необходимость, естественно, отпала. А ведь очень красиво получается – мы тщательно наблюдаем за всеми передвижениями возможных пациентов Центра, следим, чтобы обработанные люди не просочились на нашу территорию, а наши коллеги их транспортировку на себя берут. Случайно?

– Тогда совершенно необъяснимо, как это на эвакопункте не записали тщательно фамилий, имен и адресов большинства освобожденных. Общее число освобожденных составило двести пятнадцать человек. Сколько Из них могут составлять потенциальную угрозу, я подсчитывать не берусь. И похоже на то, что узнать, «кто из них есть кто», кто на самом деле, будет очень и очень трудно. А официально мы не можем этого выяснить, так как не было Центра и лаборатории. Не было. Остается только центр в Боснии. Гипотетический центр. И нас всячески нацеливают на его поиски. А потом вдруг произойдет нечто подобное тому, что произошло в Чечне. А нам, пока, совершенно не понятно, что именно происходит вокруг «Союза» и вокруг останков «Сверхрежима». Ну да ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Что в Украине?

Миша набрал воздуха и медленно выдохнул. Последняя информация несколько отвлекла его от мыслей о своей командировке. Еще несколько минут назад они казались ему столь важными.

– В Украине происходят события интересные и странные. Мне не удалось даже предположительно установить, откуда именно он мог получить информацию о том, что действительно произошло в поезде. Я начинаю склоняться к мысли, что это он действительно все сам вычислил. В этом случае наша паника несколько безосновательна. Есть пара нюансов, правда, но в общем…

– Мы все равно его используем. Нам просто необходимо его засветить. И покопайтесь в нюансах. Я внимательно ознакомился с его биографией – интересные совпадения в ней имеют место.

– Хоть так, хоть этак, но этот самый журналист все равно получит свою порцию неприятностей. Один из упомянутых мной нюансов заключается в том, что господин Заренко по уши увяз в одном очень забавном деле. Тут уж сработал «Спектр». Наш подопечный широкими шагами движется в разборке международного уровня. И снова в скандал он влип очень странно. Подробнее я изложу все письменно. Общее впечатление от поездки – «Спектр» уже в нынешнем состоянии может выполнять ряд интересных задач.

– Очень хорошо. Вы поставили задачи по прикрытию этого Заренко? У меня есть веские основания предполагать, что в ближайшее время, буквально на днях, он примет участие и в событиях, связанных со «Сверхрежимом». Информация получена при помощи «Спектра» и подтверждена здесь, на месте. Как вам нравится такой расклад?

– Если это правда, то все выглядит еще загадочнее, чем вначале. Как вы можете это объяснить?

Виктор Николаевич рассеянно передвинул папку с бумагами с места на место, поправил карандаши, стоящие перед ним:

– «Есть многое на свете, друг Горацио…», если что-то выглядит слишком загадочным, то лучше всего подождать и дать ему немного развиться. Было бы очень неплохо пообщаться с журналистом поближе. Как бы это устроить?

– Вы будете смеяться, Виктор Николаевич, но я приехал вместе с Александром Заренко в одном поезде. Он сейчас в Москве. Насколько я понял, в связи с убийством Листьева.

Виктор Николаевич удивленно поднял бровь:

– Все просто невероятно удачно складывается.

Прикиньте возможность войти с ним в контакт или даже провести работу по вербовке. Пусть Александр Павлович понервничает. Но сделайте это мягко и ненавязчиво.

Михаил встал и, попрощавшись, направился к двери.

– Миша! – окликнул его Виктор Николаевич.

– Да?

– С вербовкой, пожалуй, не нужно. Просто поводите его. И ни во что не вмешивайтесь. Пусть все идет так, как должно идти.

Михаил кивнул и вышел из кабинета. Виктор Николаевич поднял телефонную трубку и набрал номер:

– Игорь, ты в курсе передвижений нашего подопечного? Отлично. О всех неожиданностях меня информируй, пожалуйста. И еще, за ним будут ходить мои люди – не столкнитесь. И, кстати, не они одни.

3 марта 1995 года, пятница, 15-00 по местному времени, Сараево.

Темно-синий «фиат» притормозил на углу улицы, метрах в пятидесяти от кафе. В «фиате» сидели четыре человека: двое спереди и двое сзади. Один из тех, что сидел сзади, казалось, дремал, сдвинув шляпу на глаза. Второй внимательно огляделся по сторонам и вышел из машины. Прошел несколько шагов в сторону кафе, посмотрел вниз по улице. Затем кивнул тому, что сидел возле водителя. Тот обернулся к сидящему сзади, снял с него шляпу. Глаза сидящего сзади были залеплены пластырем, руки спереди связаны шнурком.

– Ты меня слышишь, Здравко? – спросил обернувшийся.

Здравко кивнул.

– Сейчас я тебя освобожу и ты пойдешь на все четыре стороны, как мы и обещали. Но чтобы к утру тебя в Сараево не было. Увидим – умрешь.

Со Здравко сорвали пластырь, разрезали шнур. Тот, что осматривал улицу, вернулся и помог Здравко вылезти из машины, подтолкнул в спину: «Пошел!»

Мотор взревел, и «фиат» скрылся за поворотом. Освобожденный потер затекшие руки, одернул ярко-желтую куртку и неуверенно пошел в кафе. За столиками сидело человека три, они не заметили, как подошел новый посетитель, оглянулись только тогда, когда услышали характерный звук выстрела мощной винтовки. Парень в желтой куртке стремительно взмахнул руками и упал на мостовую лицом вниз. На помощь ему никто не бросился – снайпер мог подстрелить и других, к этому уже привыкли. Однако на этот раз снайпер повел себя странно – еще одна пуля ударила в спину лежащему, разрывая ткань куртки. Третья пуля выбила искру из камня, четвертая попала в голову.

Стоявший на перекрестке французский бронетранспортер отреагировал быстро. Вначале его стрелок, прицелившись, всадил разрывную пулю калибром 12,7 в окно на восьмом этаже, откуда стрелял снайпер. Дом был нежилой и поэтому антиснайперская команда не была связана в выборе средств. Двадцатимиллиметровая автоматическая пушка с бронетранспортера несколькими очередями обработала соседние окна. С десяток снарядов прошили комнату, из которой стрелял снайпер.

Стрелок заметил движение в другом оконном проеме и выстрелил туда из винтовки «макмиллан». Всякое движение в доме прекратилось.

Старший антиснайперской команды сделал заметку в журнале.

Из домов на улицу высыпали зеваки, однако быстро разошлись. Убит снайпером – этим в Сараево поразить трудно. Минут через тридцать подъехала «скорая помощь» и тело увезли. Хозяин кафе вышел на улицу с ведерком песка и аккуратно присыпал лужу крови, чтобы никто не испачкался.

Стрелок из бронетранспортера постучал костяшками пальцев по каске старшего: «Думаешь, попали?»

– Сходи посмотри, – ответил старший.

– Я думаю – попали, – сам себе ответил стрелок удовлетворенно и был прав. В двухстах метрах от них, на восьмом этаже дома лежал снайпер. Первая же пуля разнесла ему грудь, осколки снарядов и бетона рвали уже мертвое тело. Помощник снайпера был еще жив, когда в проеме двери появился силуэт. Помощник попытался позвать, он не заметил автомат. Вошедший и приставил автомат к груди, поэтому выстрел получился негромкий, снаружи его не услышали.

3 марта 1995 года, пятница.

3 марта 1995 года в 15-10 по местному времени в Сараево снайпером был убит человек, описание которого сходно с внешностью связного Доктора. Пуля попала в голову, поэтому точная идентификация возможна только после получения отпечатков пальцев. Местные источники сообщают, что при убитом не было обнаружено ни денег, ни документов, позволяющих установить его личность.

Предлагаю провести тщательный осмотр тела и вещей убитого в городском морге, одновременно получить отпечатки пальцев. Произвести осмотр места расположения снайперов.

О результатах немедленно доложить. О предполагаемой гибели Доктора сообщить Скату.

3 марта 1995 года, пятница, 14-25, Москва, Останкино.

Все складывалось относительно благополучно. Мы расстались на вокзале с попутчиками, встретились с Парамоновым и поселились в «Кузьминках». Все под общим лозунгом: «Бегом-бегом!». На ходу я успевал только рассматривать газеты на лотках и время от времени переругивался с Носалевичем. Все газеты вышли с фотографиями Листьева. Траурные рамки, некрологи. Поддавшись настроению, я высматривал вокруг признаки общенародного горя, но, как ни странно, их не находил.

Люди как люди, у всех свои проблемы, все куда-то, как обычно, торопятся. И плакаты через улицу – с пожеланиями счастливой масленицы. Мы вынырнули из метро, и на троллейбусной остановке я заметил первые признаки траура. Некоторые из старающихся влезть в троллейбус были с цветами. И у всех в букетах было четное количество цветков. Траур.

И серое мрачное небо. Носалевич расчехлил камеру в троллейбусе и, оказалось, был совершенно прав. Четыре остановки перед Останкино мы проехали не останавливаясь. От Останкино, вдоль пруда, на протяжении всех четырех остановок тянулась очередь. Я не особенно силен в подсчете голов, но несколько тысяч там было наверняка. Люди стояли в несколько рядов. Вся очередь была заботливо огорожена металлическими ограждениями, стояли милиционеры. Было похоже, что сюда пригнали всю милицию Москвы. Они стояли вдоль ограждения, редкой цепочкой разместились на противоположной стороне улицы и группами перекрывали оставленные в ограждении проходы.

– Украинское телевидение! – кричали мы, размахивая удостоверениями, и нас пропустили ко входу.

Собственно, входов в Останкино было несколько. Тот, через который шла основная масса людей, нам, естественно, не подходил. И ежу было понятно, что раньше, чем через несколько часов, к гробу нам не попасть. Был еще один вход – служебный. Вот туда-то мы и рванули. Оказалось, что не одни мы такие умные. Туда почти никого не пускали. Нас, например, не пустили. На Носалевича, который попытался поснимать в вестибюле возле бюро пропусков, кинулся милиционер в бронежилете и с автоматом: «Нельзя снимать, выйдите на улицу!»

Не помогли ни ссылки на свою принадлежность к украинскому телевидению, ни удостоверения прессы.

Здесь пропускали только работников студии, родственников и близких работников студии, близких родственников и родственников близких. У дверей, перед самым входом в вестибюль, стояла большая фотография Листьева, лежали цветы. Носалевич снимал входящих и выходящих. Мимо нас мелькнул Александр Буйнов, еще пара знакомых лиц. «Не попадем мы вовнутрь!» – пессимистически тянул Парамонов, но от нас не отходил. Кроме всего прочего, он пообещал отвести нас в Дом кино, на премьеру. Так что судьба у него была на этот вечер с нами общая.

– Стоит кто-то известный, – сообщил, не отрываясь от видоискателя, Ваня. Он принципиально не запоминал имена и фамилии нынешних звезд. Возле фотографии Листьева курил Вадим Козаченко. Если бы кто-нибудь меня попросил сейчас вспомнить что-нибудь из его песен, я бы попал в затруднительное положение, но он был один из тех, кого легко опознают зрители. А значит, его можно интервьюировать. От интервью Козаченко не отказался. Лично с Листьевым он знаком не был, но уважал его за то, что тот делал. Он просто пришел. Так отвечали еще многие известные и неизвестные, проходившие мимо нас. Просто пришел.

– Как вы считаете – найдут убийц? – спросил я.

– По аналогии со всем происходящим, по всей видимости, не найдут, – не задумываясь, ответил Козаченко.

– Вам не кажется, что последнее время слишком часто стали убивать журналистов?

– Не наше дело рассуждать, часто или не часто, но это происходит. И пока жизнь не стабилизируется, наверное, так и будет происходить.

Банальные вопросы, банальные ответы. Я ругал себя последними словами, обещал найти сильные вопросы, но их не было. Что спросить у человека, лично не знакомого с Листьевым? И как это спросить у его друзей? На ходу, в сутолоке, в совершенно деловой атмосфере прорыва в траурный зал. Общее настроение выразил Носалевич, заявивший, что даже на панихиду одни попадают в порядке общей очереди, а другие – слева.

Не знаю, зачем шли люди. Некоторые наверняка прибыли только для того, чтобы увидеть несколько знаменитостей. Их ожидания полностью оправдались. Здесь прошли все звезды. Мы удостоились лицезреть Аллу Борисовну с супругом, прошел Макаревич.

Нанайцев, вынырнувших уже из Останкино, я решил все-таки остановить. Четверка артистов рассыпалась полукругом, а на вопросы отвечал Алибасов. Все какое-то ненастоящее. Концертные костюмы вместо траурных, изумительно белый и длинный лимузин. И не поймешь, может, так и надо, может, на всех светских мероприятиях царит теперь такая деловая обстановка, или только нанайцы так заняты, всегда на посту. Алибасов был краток, помимо всего прочего, он продемонстрировал трезвый взгляд на обстановку в стране:

– Как можно оценивать убийство? Как и все: нет государства, нет страны.

– Это исключение или правило?

– На сегодняшний день это правило. Нанайцы раздали немного автографов и убыли.

– Нам надо вовнутрь, – сказал Носалевич.

– Еще бы, – подтвердил я, – но как?

– Сколько здесь милиции! Как на фронте – в бронежилетах и с автоматами.

– У них сегодня день особый, – вмешался Сережа Парамонов. – По телефону выступал Ельцин и сообщил, что начальник московской милиции снят с занимаемой должности. За неэффективную работу. Так что новый начальник должен продемонстрировать оперативность и компетентность.

– Давай попробуем быть логичными, для разнообразия, – предложил Ваня.

– Давай! – согласился я.

– Люди идут через главный вход, но у них мало шансов туда попасть.

– Логично.

– Те, кто имеет некоторый вес в обществе, идут чуть левее.

– Очевидно.

– Может быть, стоит поискать вход еще более специальный? Самый левый из всех входов в Останкино.

– Еще левее есть служебный вход, от автостоянки, – раздался у меня из-за спины голос.

Пока мы решали стратегические вопросы, к нам подошел парень лет двадцати восьми—тридцати, кожанка, джинсы. И какое-то чувство общности взглядов. По глазам читалось, что он из нашей дурацкой братии журналистов, что телевизионных, что газетных.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – присоединился Иван Носалевич,

– Привет, я так понял, что вам нужно в зал? Вы откуда?

– Украинское телевидение, – привычно сообщил Носалевич.

– Нам нужно быть там, а мы все еще здесь, – сказал я честно.

– Я тут работаю, на «ВИДе», – сказал парень. – Святослав.

– Саша, – представился я.

– Иван, – присоединился Носалевич.

– Бумаг у вас нет никаких? – констатировал Святослав.

– Ясный штепсель! – заявил Носалевич.

– Я не могу вас провести по своему удостоверению. Давайте сделаем так. Идем к служебному входу, я показываю свою ксиву, а вы идете вслед за мной, будто и у вас точно такие же.

– Я вас жду здесь, – сказал осторожный Парамонов.

– Интересно, ментозавр будет сразу стрелять или все-таки даст предупредительный выстрел? – задумчиво сказал Носалевич.

Первым мимо часового в неизменном бронежилете и с автоматом прошел Святослав. Следом с видеокамерой наперевес двинулся Носалевич. Замыкал группу прорыва я, с фотоаппаратом Парамонова в руках. Но, судя по всему, милиционеру за целый день так примелькались телевизионщики, что он смог только заглянуть в протянутое Святославом удостоверение.

Мы нырнули в подвал и через подземный тоннель пошли к залу. Оказалось, что и внутри телестудии тоже соблюдается очередность доступа. Возле лифта имел место небольшой ажиотаж. На этот раз формировалась группа телеведущих. Мы втроем присоединились к ним и, прибыв на третий этаж, вклинились вместе с остальными в общий поток. Музыка, тихий говор и масса всяческих камер – от фото до видео. Мне удалось впихнуть Носалевича за ограждение, и он, мгновенно приняв деловой вид, стал искать необходимые точки съемки и ракурсы.

– Иван, если что – тебя возле входа будет ждать Парамонов, – шепотом сказал я. Вместе с потоком прощающихся мы прошли мимо гроба и отправились к выходу.

3 марта 1995 года.

При осмотре тела в городском морге Сараево установлено, что смерть наступила в результате трех пулевых ранений. Одна пуля попала в область сердца, одна – в позвоночник и одна – в голову. По мнению врача, все три ранения были смертельны. На руках убитого обнаружены следы от веревки. На правом плече – родимое пятно круглой формы диаметром пять сантиметров. Отпечатки пальцев сняты.

По нашему мнению, действия снайпера в данном случае нехарактерны для местных условий, особенно при наличии антиснайперских команд ООН.

В результате на месте выстрела снайпер подвергся обстрелу со стороны специальной группы сил ООН по поддержанию мира и, предположительно, был уничтожено. Подробное обследование места расположения снайпера невозможно в результате противостояния боевых групп конфликтующих сторон.

3 марта 1995 года.

Полученные сведения позволяют с большой степенью достоверности предположить, что убитый в Сараево и связник Доктора – одно и то же лицо. Вызывает сомнение тот факт, что связной был убит случайно. Предлагаю информировать Ската о возможном провале цепочки связи и представить ему самому определить целесообразность контакта с источником информации. Продолжать действовать по программе «Интерпол-Пресса». Передать Скату всю информацию о расположении опорных точек схемы отхода «Север».

3 марта 1995 года, пятница, 18-00, Москва, Дом кино.

Получилось как-то само собой, что Святослав отправился с нами в Дом кино. Обычно я пресекаю все попытки садиться нам на хвост, но в данном случае долг платежом красен. Если я человеку должен, то должен. Тем более, что особой конкуренции Святослав не представлял – у нас разные рынки сбыта. И нет на свете ничего более бесполезного, чем тележурналист без телекамеры.

В Доме кино был праздник. По контрасту с Останкино вообще показалось, что люди просто прожигают жизнь. В здание вальяжно входили виновники торжества, веселые и счастливые. Их нельзя ни в чем обвинять. Премьера была назначена уже давно, стол для банкета накрыт – нужно праздновать, а траур… Как бы телевидение и пресса ни старались в те дни пред ставить траур всенародным, не то что весь мир – вся Москва жила обычной жизнью.

Мои сомнения подтвердил Святослав, которого я поил кофе в баре на первом этаже Дома кино. Парамонов с Носалевичем отправились на свободную охоту, намереваясь разжиться интервью, а мы сели за столик в полумраке и пили кофе, наблюдая за тем, как возле стойки ест Евгений Моргунов.

– Запомни, Саша, – со снисходительностью столичного жителя к провинциалу говорил Святослав, – когда говорят, что пришла вся Москва – это значит, что мероприятие посетили родные и близкие плюс постоянная тусовка. Актерская или там музыкальная. Если упоминают, что не осталось ни одного равнодушного – желающих попасть на мероприятие было больше чем мест в зале. Ну, а если пользуются такими словами: «всенародный», скажем, отклик – ну, тут в дело пошли двадцать тысяч политически активных жителей Москвы и Подмосковья. Заговор кровавого ГКЧП против всенародно избранного парламента, равно как и заговор кровавого парламента против всенародно избранного президента, вызвал на улицы те же самые двадцать тысяч. Эти же люди пришли сегодня к Останкино, чтобы принять участие и поглазеть. Когда ты находишься внутри этой толпы – все в порядке, – ощущаешь себя в самой гуще жизни народной. А когда сравнишь эти цифры с количеством населения в Москве и ближнем Подмосковье – понимаешь, что страшно узок их круг и страшно далеки они от народа. И в результате побеждает не тот, кто защищает права народа и пользуется его поддержкой, а тот, кто лучше организован и лучше подготовлен ко всякого рода неожиданностям.

– Или в лучших отношениях с армией.

– Ничего подобного. Суди сам. В девяносто первом году несколько сотен единиц бронетехники, или даже несколько тысяч, не смогли взять Белый дом. В девяносто третьем году тот же Белый дом был взят при поддержке десятка танков. Побеждает тот, кто лучше усвоил правила. Кто знает, когда нужно выступать поборником демократии, а когда применить силу.

– Это ты о вашем президенте?

– И о нем в том числе. Но фокус заключается в том, что, в принципе, на его месте мог быть кто угодно.

Если толком взяться, то убедить толпу можно в чем угодно. Хочешь пример?

– Хочу, – сказал я и пошел еще за кофе. Местные цены наносили тяжелые удары по моему бюджету, но тут уж было дело принципа. Похоже, я нашел родственную душу.

– Итак, пример. Помнишь революцию в Румынии?

– Я там не был. Разве что по телевизору.

– Пусть по телевизору. Вспомни, сколько всяких слов было сказано в адрес проклятого Чаушеску! Сколько народу погибло от рук его боевиков. Служба безопасности просто утыкала все крыши Бухареста своими снайперами и расстреливала героев-антикоммунистов. Вспомнил? Что-то около трех тысяч тогда погибло в Румынии. Чаушеску с супругой грохнули без суда и следствия. А потом, через пару лет, оказалось, что не было никаких коммунистических снайперов. Несчастная госбезопасность пряталась по норам, чтобы не попасть под горячую руку освобожденного народа. А все эти перестрелки происходили, как было заявлено по телевидению, между различными группами восставшего народа. Понимаешь?

– Понимаю, – подтвердил я и решил подколоть красноречивого москвича. – Ты мне лучше объясни, куда подевались ваши собственные снайперы, которые в девяносто третьем проливали кровь на московских улицах? О них столько говорили. Скольких из них поймали и судили?

– Я не знаю точной цифры.

– Ну-ну…

– Ну хорошо, нет такой цифры вообще. Нет, – Святослав допил вторую чашку кофе, но из-за стола вставать не собирался. – Знаешь, я и в девяносто первом, и в девяносто третьем немного занялся расследованием, чисто для себя. Даже не расследованием, так, выяснением некоторых моментов. И получились забавные вещи.

– Ты знаешь, я тоже для себя провел сеанс вычислений, пообщался с некоторыми участниками и военными. Получились действительно забавные моменты. Может, сравним?

– Поехали. Девяносто первый год – на улицы Москвы въезжают танки, но не стреляют танки три дня стоят на тротуарах, а потом и вовсе отказываются выполнять приказы. И нет никаких снайперов на крышах.

В сторону Белого дома не произведено ни одного выстрела.

– И, что самое странное, со стороны Белого дома тоже, а там было полно возбужденных молодых людей с оружием в руках.

Святослав покрутил в руках пустую чашку, и я расценил это как прозрачный намек. Святослав дождался моего возвращения с новой порцией кофе и продолжил.

– Кстати, о молодых возбужденных людях. Единственным эпизодом зверства правительственных войск в те дни был инцидент с БМП. Когда боевая машина пехоты преодолевала баррикаду, а один из борцов за демократию открыл сзади десантный люк и получил пулю. Я разговаривал с несколькими военными…

– Представь себе, я тоже. Все в один голос говорят, что тоже выстрелили бы в любого, кто сунулся бы в БМП через заднюю дверь.

Святослав неторопливо пил кофе. И говорил медленно, словно тщательно взвешивая слова. И тут мне пришла в голову мысль. Сначала она только замаячила глубине мозга, а потом полезла на передний план, нагло распихивая все остальные мысли. До меня вдруг дошло, что напротив меня сидит не просто любитель кофе за чужой счет. Рядом находится человек, способный помочь мне пристроить информацию из моего желтого конверта где-нибудь в московской прессе. Эта мысль показалась мне вполне реальной. Действительно, насколько я себе представляю, россияне с удовольствием посмакуют подробности распродажи украинского военно-промышленного комплекса. Тем более, что украинская пресса тоже с удовольствием полощет при случае Россию в грязной воде. И почти никакой опасности. Мало ли откуда может получить информацию российский писака. Может, вообще, от своих спецслужб. Тем более, что по сведениям, полученным неофициально от сотрудника СБУ, активнее всего на территории Украины работают разведки России и Польши. И пока я прикидывал, как лучше начать этот разговор, вдруг оказалось, что Святослав тоже молчит и очень сосредоточенно смотрит в чашку. «У меня к тебе есть одно дело», – решил начать я, но Святослав успел это произнести раньше.

– У меня к тебе есть одно дело. Несколько странное, но я надеюсь – ты мне поможешь.

– Ты будешь смеяться, но я тебе хотел сказать почти то же самое. Но раз ты начал первый – первый и говори.

– Понимаешь, Саша. Когда мы вошли в Чечню… в смысле, наши войска, мне пришла в голову дурацкая мысль покопаться вокруг этого. Ну, там, поискать на фоне всех наших неудач и потерь чего-нибудь сенсационного. Поговорил с некоторыми ребятами, которые были там, кое с кем из теоретиков. Вышел случайно на одного парня из военной разведки. И стал накапливаться неплохой материал. А потом внезапно количество перешло в качество. Я получил на руки материалы, которые никак не смогу опубликовать здесь. Я имею в виду Россию.

Я присвистнул, но, скорее, чтобы подбодрить Святослава. В конце концов у меня тоже материал, который я не могу опубликовать. Даже госбезопасность от него отказалась.

– Чтобы не вдаваться в подробности – произошла небольшая утечка информации из Министерства обороны. И эти документы, вернее, их копии попали ко мне в руки.

Теперь уже я присвистнул совершенно искренне. И я таки понимаю Святослава. В конце концов, утверждают, что Холодов работал именно с материалами из Министерства обороны.

– Может быть, я совсем сошел с ума, но выводы, которые я сделал на основании этих документов, меня несколько насторожили, выражаясь аккуратно. Я попытался их уточнить, но тот источник, через который я копию получил, исчез.

– Это как?

– Ну, уехал в длительную командировку, а я искать его по вполне понятным причинам не могу. Чтобы и самому не засветиться и его не подставить. Когда я после этого попытался прозондировать почву на предмет обнародования документов, мне знающие люди посоветовали не умничать и поберечь здоровье.

– Видно, действительно, знающие люди, – сказал я и удивился, насколько сходно мы действуем в экстремальных ситуациях. Вначале – набор информации без всякой опаски, затем проверка выводов, осознание опасности и консультация у знающих людей. Потом – решение следовать умному совету и дикое желание все-таки опубликовать полученную информацию.

– Можешь назвать это глупостью, можешь назвать это патриотизмом, но я считаю, что эти документы стоит обнародовать. Такую документированную информацию получают раз в жизни.

– Угу, после чего жизнь сразу заканчивается. Чем я могу тебе помочь?

– Если я не могу опубликовать всего у нас, то на Украине, мне кажется, это опубликуют с удовольствием. Понимаешь, это касается высшего армейского руководства и, не исключено, кое-кого из руководства политического.

– Ты хочешь чтобы я?..

– Может быть, ты сможешь? Нет – и я плюну на все это. Можно, конечно, передать информацию «за бугор», но мне почему-то кажется, что там ее не опубликуют.

Мы помолчали. С одной стороны, очень интересно. С другой стороны, наш «Еженедельник» республиканским называем только мы. Обычная городская газета с амбициями. Не уверен, что публикация этих документов у нас произведет нужное Святославу впечатление. И я изложил ему все это.

– Если честно, то мне не приходится выбирать. Опубликуете у себя, а там, глядишь, еще кто-нибудь перепечатает.

– Тогда так – я тебе отдаю свои бумаги, с моими проблемами такого же рода, а ты мне показываешь свои документы. По рукам?

Святослав замялся. Потер ладони, нервно огляделся по сторонам.

– Я не смогу тебе сразу дать документы. Давай завтра встретимся где-нибудь, и я отдам тебе свои наброски по поводу их содержания. Если тебя заинтересуют мои выводы, отдам копии документов. Если ты решишь, что подобные документы не заинтересуют, – разойдемся миром.

В бар ввалились Носалевич с Парамоновым. Они уже были сыты по горло околокиношной тусовкой и вообще проголодались. А вот кормить их в этом баре у меня не было никакого желания. Мне вообще начало казаться, что, приучив себя питаться по московским расценкам, я совершенно спокойно смогу воспринимать цены на Манхеттене.

– Все, идем в гостиницу, – сказал я.

– Это вы идете в гостиницу, а я иду домой, – заявил Парамонов. – Вы тут, между прочим, на работе, а что здесь делаю я, никому не понятно.

– Ты оказываешь нам традиционное российское гостеприимство, радушие и заботу, – успокоил его я.

– Тогда давай отложим его дальнейшие проявления на завтра. Ты, если я не ошибаюсь, собирался на Ваганьковское. Похороны, кажется, в три. Я заезжаю за вами в гостиницу с самого утра, часов в девять.

– В десять, – сказал Носалевич.

– В десять, – согласился Парамонов.

Я обернулся к Святославу, который молча следовал за нами к раздевалке, а затем к выходу: «Как мы завтра встретимся?»

– Вы где остановились? В «Кузьминках»?

– Номер 602.

– Я тогда тоже заеду где-то около девяти тридцати. Вы когда собираетесь обратно?

– В воскресенье.

– Успеем, – сказал Святослав. И мы разошлись. Он отправился к Белорусскому вокзалу в метро, а мы двинулись по Тверской вниз. Причем, я получал два удовольствия – просто гулял и одновременно наблюдал, как Носалевич тянет на себе сумку с телекамерой.

Глава 3

3 марта 1995 года, пятница, 23-50, Москва, гостиница «Кузьминки», № 602а.

Носалевич уснул быстро. Сказались предыдущая бессонная ночь, день на ногах и полбутылки коньяка, купленного за счет газеты. А у меня включился режим бессонницы. После напряженных дней я, обычно, сразу же «вырубаюсь» или не могу уснуть всю ночь. И что самое очаровательное – просыпаюсь на следующее утро я одинаково разбитый, как в первом случае, так и во втором.

Телевизионные программы настраивают философски. Снова контраст: рассказ о погибшем Листьеве по одним каналам и боевики – по другим.

Грешно смеяться, но нас с Носалевичем повеселили портреты предполагаемых убийц. Это кто же умудрился в темном дворе рассмотреть лица убийц настолько, что смог составить портрет? «С таким зрением – и до сих пор живой!» – съязвил Носалевич. А меня насторожило другое. Предъявленные портреты совершенно могли сойти за описание внешности жителей Кавказа, той же Чечни. Слишком все быстро получается. Парамонов не соврал: начальника московской милиции действительно сняли. Причем, так торопливо, что у меня сложилось подозрение: смерть Листьева не причина, а повод. Мгновенно появляются портреты убийц, с обыском отправляются опять-таки мгновенно, но не ко всем учредителям ОРТ, а только к одному. Причем, никаких обвинений и роются почему-то в бумагах. Может, ищут квитанцию на законное убийство? И вот уж совершенно непонятно, почему выступающие стараются объявить убийство покушением на гласность и демократию. В кого бы тогда ни стреляли, а убили-то чиновника. Да и не олицетворял никогда Листьев гласность и свободу слова. Да – отличный менеджер, да – неплохой шоумен, да – классный организатор. И спасибо уроку Паши Ковальчука. Если хотят просто убрать неудобного человека – его убирают. Сердечный приступ, авария, ограбление. А тут действовали очень целенаправленно. Расстреляли на ступеньках собственного дома и при этом даже не попытались изобразить ограбления. Если бы не было запланировано именно громкое убийство, совершенно свободно могли бы в том же подъезде ткнуть ножом после небольшой потасовки и вытащить из карманов деньги. Ничего подобного. Если бы мне пришлось писать сценарий фильма на тему такого убийства, то скорее всего я бы преподнес его, как предупреждение одной группы – другой. «Мы настроены очень серьезно!» – говорит один крутой мафиози другому крутому мафиози. А убирать нужно не самого главного в конкурирующей организации, а самого яркого и заметного. И сразу же на память пришел «Крестный отец». Там убили лошадь и подложили ее голову в постель хозяину. И тот понял, что Церемониться не станут. Главных убивать не нужно – с главными придется договариваться после небольшого обмена пулями и минами.

Снова старое правило: сделал тот, кому это выгодно. Кому это выгодно? Похоже, что всем. Кому-то мешал начальник городской милиции, кто-то хотел вести передачу Листьева, кто-то мечтал дестабилизировать обстановку в стране, кто-то просто хотел почитать о громком деле… Кто-то захочет перевести все дело на чеченские рельсы. Теракт, скажем. И портреты убийц позволяют. Вот это-то как раз проследить будет легко, если потянется ниточка на Кавказ… Хотя, и в этом случае фиг отличишь провокацию от террора и политического или заказного убийства. И тут я понял, что Чечня неотступно лезет мне в голову. Подействовал разговор со Святославом, фамилию которого, как оказалось, я не спросил. И, кстати, не сообщил ему свою. Слава Богу, хоть назвал правильно номер. Итак, Чечня. Что могло «утечь» сквозь плотные двери Министерства обороны? Спать я все равно не мог, поэтому ничто мне не мешало выключить свет и спокойно пофантазировать на тему военных тайн. Что я знал о Чечне, кроме географического положения? И что могло быть военной тайной российской армии в чеченских делах? Бардак? Извините, но армейский бардак, что российский, что украинский, что советский, ни для кого не может быть секретом. Если проводить соревнования по бестолковости среди вооруженных сил мира, то наши займут первое место с большим отрывом. Совершенно спокойно могут не туда стрельнуть или не туда поехать. Может ли быть военной тайной нехватка горючего? Не может. Тогда по порядку. Чечня – это нефть. Правильно. Чечня – это маршруты транспортировки наркотиков. Совершенно правильно. Чечня – это мафия. И с этим никто спорить не будет. Ну, и Дудаев, если верить нашим свободным средствам массовой информации, вел себя по отношению к своему народу не лучшим образом. Хотя, народу в данном случае виднее и на стороне россиян национальные формирования не действуют.

К нашим свободным средствам массовой информации я отношусь с большой подозрительностью, особенно с тех пор, как сам начал в них работать. Образцом и символом методов их работы для меня стал репортаж о штурме Белого дома в октябре девяносто третьего. У нас в Украине это выглядело следующим образом: пять минут показа Москвы – десять минут трансляции чешского фильма-сказки «Король-дроздовик». Выезжают танки на огневую – идет трансляция, только развернули стволы – «Король-дроздовик». На телестудии в суете даже забывали остановить фильм на момент показа боевых действий. Поэтому дыры были и в московских событиях, и в сюжете сказки. Так что средства массовой информации я не люблю. И если оценивать это понятие с точки зрения значения слов, то единственно верное слово там – «средства».

Таким образом, можно констатировать, что о Чечне я не знаю практически ничего и чего может касаться информация Святослава, представить себе не могу.

Мы о ней, о Чечне, не писали. Это внутреннее дело России, а туда наша газета не лезет. Ну разве что политический обозреватель раз или два проедется по внешнему облику России на международной арене в связи с боевыми действиями в Чечне. И все. Меня, собственно, напрямую это не затрагивало. И я тогда еще не знал, что мой бывший ученик уже в Грозном и жить ему осталось меньше месяца. Коля Андреев. Я помнил его еще с четвертого класса. Он часто приходил ко мне в пионерскую комнату. Потом, после восьмого класса, больше стал проводить времени у военрука, после десятого – поступил в Хабаровское военное училище. Потом морская пехота. После развала СССР остался в России. Я потерял его из виду и даже не предполагал, что выпадет ему судьба погибнуть в Чечне. Не знал я всего этого и относился к той войне безразлично. Так просто реагировать на войну, когда она где-то далеко. Очень далеко. А когда она вдруг пришла к нам домой? Причем в самом прямом смысле. Я не знал тогда, что в Москве уже дана команда и уже пошел отсчет моего участия в войне, не знал, что уже попал в мобилизационные списки. Я все еще полагал, что действую самостоятельно. А время шло. Оказывается, были люди, рассматривающие меня как потенциального противника, и были люди, которые включали меня в список своих друзей. Войной пахло в воздухе, я чувствовал этот запах, но тогда мне казалось, что его приносит издалека. И самое большее – мне грозит быть современником войны. Я ошибался. Мне выпало быть ее участником. И никуда от этого нельзя было спрятаться. Никуда.

4 марта 1995 года, суббота, 0-35, Подмосковье.

Человек ворвался в комнату через окно. Осколки стекла не успели еще упасть на пол, когда человек перекатился по полу и длинная автоматная очередь пересекла четыре силуэта возле обеденного стола. Распахнулась дверь, и на пороге появилась фигура с автоматом в руках. Но пули прошили вошедшего снизу доверху. Стрелявший в то же мгновение оказался рядом с дверью и метнул в коридор гранату. Рвануло. Свет в комнате погас, но стрелок продолжал двигаться уверенно. В коридоре он расстрелял еще несколько противников, бросил в каждую из трех дверей по гранате.

Когда он распахнул четвертую дверь, на него сверху упало что-то тяжелое и прижало к полу. Стрелок вывернулся и несколько раз ударил ножом. Вскочил. Сделал пару быстрых шагов вперед.

Внезапно под потолком зажглись лампы дневного освещения. Из динамика, спрятанного в стене, прозвучали первые такты триумфального марша. Человек остановился, аккуратно положил автомат на пол. Снял с пояса ремень с подсумками, бросил рядом с автоматом. Вышел в коридор, остановился, ориентируясь, не торопясь вернулся в первую комнату с разбитым окном, лег на диван и закрыл глаза.

– И теперь несколько часов здорового, восстанавливающего силы сна, – удовлетворенно сказал Монстр, обернувшись от монитора к Александру Павловичу. – Как вам это нравится?

– Мне случалось видеть вещи куда более впечатляющие. Я бы поставил за технику исполнения в лучшем случае четверку.

– Совершенно с вами согласен, Александр Павлович. Профессионал должен работать куда как эффективнее. Мой восторг по этому поводу оправдывает только одно – это не профессионал. Солдат срочной службы, четыре месяца после призыва и неделя пребывания в Чечне. Попал в плен и был подготовлен в тамошнем Центре.

– Подготовлен?

– Точнее будет сказать, обработан. Этой ночью мы бы имели десяток трудов, а утром человек, который сделал это, ничего не вспомнит о своих подвигах.

Заметив выражение лица Александра Павловича, Монстр улыбнулся:

– Если вы мне не верите, то завтра я смогу организовать с ним личную встречу. Можете использовать любые средства. Он вам будет говорить, что спал всю ночь. Это весьма обнадеживающие результаты деятельности лаборатории «Сверхрежим», доведенные до совершенства в лабораториях Чеченского центра.

Монстр включил монитор. Выключил видеомагнитофон, вынул кассету с записью и спрятал ее в свой «дипломат».

– По моему приказу этого солдата перебросили в наш тренировочный центр. Похоже, мы очень своевременно приняли решение об операции на Кавказе.

Александр Павлович промолчал, несмотря на явное приглашение к разговору. Теперь Монстр мог оценивать произошедшее, как ему было угодно, но никто не мог заставить Александра Павловича поверить всему, что говорил Монстр. И участвовать в дискуссиях на эту щекотливую тему.

Монстр подождал немного.

– Александр Павлович, у вас очень усталый вид. Может быть, вам стоит немного отдохнуть? Похоже на то, что подготовительный цикл «Шока» прошел успешно. Меня сейчас волнуют два вопроса – поиски Боснийского центра и все эти таинственные совпадения с украинским журналистом. Насколько я знаю, в Сараево прибыл ваш человек. Кажется, Скат. А что с украинцем?

– А украинец прибыл в столицу России в командировку. Мы его опекаем. Если нужно – можем его взять для беседы.

– Пока пусть походит. Выясните, когда он уезжает. И зафиксируйте все его контакты. А нам пора отправляться по домам.

Александр Павлович пожал протянутую руку и вышел.

4 марта 1995 года, суббота, 19-00 по местному времени, Сараево, район еврейского кладбища.

Русский корреспондент провел почти двое суток на наблюдательном пункте сил ООН по поддержанию мира «Сьерра Эхо». Лейтенант Тома, который вместе со старшим сержантом Лану все это время сопровождал русского, уже давно понял, что к прессе тот имеет весьма отдаленное отношение. Интервью русский не брал, ничего не фотографировал. Почти все время проводил либо возле стереотрубы, либо вместе с Лану перемещался от одной возвышенности к другой, не расставаясь с биноклем. Два-три раза за неделю он связывался со штабом полка. В полдень в субботу ему привезли рацию, после чего сеансы связи русского корреспондента со штабом французских парашютистов совершенно вышли из-под контроля Тома. Не мог лейтенант даже установить, только ли со штабом полка общается загадочный корреспондент. С именем русского возникла путаница. Лану упорно продолжал называть его Хосе, а русский, казалось, не возражал. В документах же корреспондента значилось, что зовут его Иваном Драгуновым, и на это имя он отзывался без колебания. Когда Тома сунулся было с расспросами к капитану Рене, тот задумчиво посмотрел куда-то в переносицу лейтенанту и сказал: «У меня был один знакомый лейтенант, который настолько любил задавать вопросы, что так и не стал капитаном». И у Тома отпала всякая охота к расспросам.

В конце концов, доведенный до крайней степени любопытства, Тома решил обратиться к самому корреспонденту. Тот как раз сидел на верхушке бункера и с безучастным видом наблюдал, как парашютисты укладывают мешки с песком, поваленные разрывом мины.

– Иван, – сказал Тома, – или вас лучше называть Хосе?

– Называйте как вам удобно, – ответил русский, – можете называть меня даже Мишелем, если это доставит вам удовольствие. За свои сорок лет я привык не обращать особо внимания на такие мелочи, как имена людей. Как ты его ни назови, а он все остается прежним.

Тома вдруг понял, что задать следующий вопрос просто не сможет. «Как вас зовут?» – уже спросил. «Кто вы на самом деле?» – это вообще сложный вопрос.

– Вам будет гораздо проще, если вы будете называть меня тем именем, которое значится в документах, Вы, во всяком случае, не будете чувствовать себя неловко.

– Вы были знакомы с нашим полковником раньше?

– Я знаком с очень многими людьми. О некоторых знакомствах я бы даже хотел забыть, но не получается.

Меня неплохо побросало по миру и я побывал в разных ролях.

– И в Чаде?

– И в Чаде.

– И чем вы там занимались?

– Жил. Чем занимаюсь сейчас, и чем собираюсь заниматься еще как можно дольше. И вам советую.

– А что?.. – начал Тома, но Иван-Хосе прервал его, взглянув на часы.

– Нам пора перейти в более спокойное место, и вашим парням тоже.

Русский отряхнул брюки и неторопливо пошел к канониру. Тома двинулся за ним. Парашютисты прекратили работу и разошлись по укрытиям. Через десять минут начался обстрел. Чаще всего Тома доводилось читать в прессе, что Сараево обстреливают сербы. Это было практически официальной версией мировой политики, но и рассказы старожилов, и его небольшой опыт заставляли лейтенанта смотреть на вещи по-другому. И у мусульман, и у сербов одинаковое вооружение, доставшееся в наследство от Югославии, поэтому ни по звуку, ни по осколкам совершенно невозможно определить, какая из сторон стреляет. Тома несколько раз своими глазами читал рапорты разведки, но, словно по волшебству, из официальных сводок исчезали всякие упоминания о действиях мусульман. Получалось, что стреляют только сербы, а в этом у всякого, пробывшего в составе сил ООН в Сараево хотя бы месяц, возникало сильное сомнение.

– Мой лейтенант! – вынырнул из темноты солдат.

Срочно зайдите к капитану Рено.

Внизу грохотало и сверкало, пули время от времени залетали в расположение поста и глухо впивались в стенки из мешков с песком.

Рено сидел за складным столиком и вертел в руках карандаш. «Садитесь, лейтенант», – предложил он.

– Что-то случилось? – спросил Тома.

– У вашего департамента неприятность, готовьте рапорт.

– Что случилось?

– Кажется, наш общий знакомый, русский журналист, пропал без вести. – Рено взглянул на часы и поправился: – Пропадет без вести минут через десять!

– Как это пропадет?

– А что, здесь мало пропадает людей? Вот и корреспондент Иван Драгунов из Владивостока пропадет без вести во время ночного обстрела. И именно эту версию вам придется изложить в рапорте. Вы же у нас отвечаете за связь с прессой.

– Вам, как минимум, придется мне все объяснить, либо сейчас, либо в присутствии полковника.

– Послушайте, Тома, для вашей дальнейшей карьеры будет куда как полезней не сомневаться в правоте старших по званию. Я мог бы просто связаться сейчас со штабом, но я гуманист и приоткрою завесу над страшной тайной. Вы что-нибудь слышали о такой организации, как Интерпол?

Вошел Лану.

– Русский корреспондент пропал без вести точно по графику. Просил передать привет.

– А «Интерпол» иногда проводит тайные операции. И это все, что нам с вами следует знать.

4 марта 1995 года, суббота, 21-00, Москва.

Это был не просто безумный день. Это был тест на выживание. Утром заехал Святослав и оставил довольно объемистый пакет. Взамен я сунул ему свой желтый конверт, и мы договорились встретиться в воскресенье возле дома Листьева, на Новокузнецкой, в 12-00. Потом прибыл Парамонов, и мы отправились на Ваганьковское. Народу было много. Точнее трудно определить то скопление перед входом на кладбище. Плотное оцепление вдоль дороги и возле ворот. Гроба нет, люди стоят почти тихо, слышно, как хрипят голоса в милицейских рациях. Много цветов. На домах, на ограде кладбища, на ветках деревьев – повсюду висят плакаты. Всем или почти всем хочется выразить свое мнение о случившемся, почувствовать свою причастность к происходящему.

Мы час стояли по щиколотку в холодной воде, не имея возможности сдвинуться с места. Потом, используя волшебное заклинание: «Мы с украинского телевидения», нам удалось попасть за ворота. Когда привезли гроб, люди перестали быть людьми. Стоило открыть проход для всех, толпа чуть не смела милицейское оцепление, крики, вопли и голос милиционера в мегафон: «Ну вы же люди, не стадо баранов!»

Каким-то чудом нас не оторвало друг от друга, а Носалевича от камеры. Ему даже удалось снять кадр, который можно считать символом всей нынешней жизни, Листьева хоронили почти рядом с Высоцким (через две могилы). И какой-то наблюдатель, чтобы, не дай Бог, не пропустить ни малейшего эпизода, влез на могилу Высоцкого. Вот так просто стоял на могиле одной звезды, чтобы заглянуть в могилу другой.

Выбрались мы с кладбища потрепанные, но счастливые. Нам удалось снять все, ради чего мы сюда приехали. Повезло! Есть повод порадоваться. Дурацкая работа. Радуешься даже чужому горю. Ни одному нормальному человеку не придет в голову заявить с улыбкой: «Мне повезло, попал на пожар». Только мы, шакалы информации, радуемся подобным вещам. Даже, не радуемся. Скорее, срабатывает инстинкт гончей, которая вышла на след и настигла-таки жертву.

«Мы сделали дело!» – значит, мы обошли всех, мы даже выросли в собственных глазах. Из отснятого может получиться фильм – здорово!

Потом я отправился прочесывать Москву по своему любимому книжному маршруту – от Лубянки, через Столешников переулок, на Тверскую, а потом через метро на Калининский к Дому книги. Подарки – детворе, книги – себе. Я вообще умудряюсь привозить полные сумки книг отовсюду, куда меня только не заносит нелегкая. Только к девяти вечера добрался до гостиницы. И только здесь я вспомнил, что все это время таскал с собой бумаги Святослава. Продолжая воспитывать силу воли, я не стал торопиться открывать пакет, а накрыл на стол, принял душ, съел ужин, чокаясь стаканчиком йогурта с коньяком Носалевича. А потом, заставив Ивана убирать со стола, сам взялся за пакет.

И был несколько разочарован. Там не было ни фотографий, ни бланков с надписями «Совершенно секретно». Был просто напечатанный на пишущей машинке текст, через полтора интервала. Некоторые строки и абзацы были подчеркнуты карандашом, некоторые – выделены розовым маркером. На меня это произвело впечатление некоего реферата, причем, незавершенного, без титульного листа и библиографии в конце. Но когда, несмотря на все попытки Носалевича отвлечь меня от чтения, я стал вникать в суть, то мне сразу стало понятно, почему Святослав не решился публиковать подобное в России. Я даже не сразу смог себе представить тот объем документов, которые «утекли» к Святославу.

Недавно я был напуган собственной информацией! Продажа нашего космического производства, конечно, дело достаточно высокого уровня, но оно ни в какое сравнение не шло с прочитанным. Ничего похожего я раньше не держал в руках и думал, что подобные вещи случаются с журналистами только в фильмах. При достаточном воображении можно было сказать, что я держал в руках судьбы многих народов. Это было моим первым впечатлением, потом стало понятно, как Святослав решился предложить это первому встречному. Без документов, или хотя бы без их фотокопии, вся эта информация превращалась в досужие размышления «по поводу». «Не принимай ни от кого никакого пакета на улице!» – сказал Ковальчук, а я сейчас поступил именно так. «А ведь в нем действительно могло быть что угодно», – думал я. Чушь, мои проблемы показались такими махонькими в сравнении с содержанием «меморандума», как я тут же окрестил бумаги Святослава.

Я читал их долго и тщательно, иногда возвращаясь к прочитанному, сверяя одну страницу с другой и стараясь хотя бы приблизительно представить себе форму документов, из которых подобную информацию можно было почерпнуть. Мне стало казаться, что и Святослав имел не подлинные тексты документов, а лишь их изложение, а возможно, и только комментарии к ним. Как ни мало я был знаком с военным делопроизводством, я не мог себе представить, что все документы находились рядом в тот момент, когда их подбирали для копирования. И уж совсем не верилось в то, что кто бы то ни было мог спокойно собирать такую подборку, перебираясь из одного кабинета в другой. И хотя в «меморандуме» были сделаны выводы, мне показалось, что сам факт утечки информации должен наводить на размышления. Но, что самое главное, у меня ни на секунду не зародилось сомнения в истинности предложенной информации. Давались такие простые и убедительные объяснения многим событиям, что верилось сразу.

Все всегда очень просто, если вначале знать ответы, а потом подгонять под них вопросы. Наверное, Святослав получил всю информацию сразу. Более того, информации было столько, что часть ее упоминалась просто походя, как вполне известные факты, не нуждающиеся в более подробном анализе.

Практически ни одного имени, ни одного номера части, ни одного конкретного адреса или населенного пункта не упомянуто. Более того, нет пересказа событий, нет анализа конкретных операций. Только итоги и выводы, но зато выводы весьма и весьма необычные. Настолько, что после минутного раздумья у меня тоже возникло сомнение о возможности их публикации. И, черт возьми, снова невозможно понять, кому выгодно такое течение событий. Вернее, снова очень много кандидатов на получение выгоды.

А моя болезненная подозрительность, судя по всему, все прогрессирует и прогрессирует. Теперь мне стало казаться, что чеченские события тоже укладываются в мою схему. Единственная проблема – я еще сам четко не определил всех нюансов своей схемы. Так, предчувствие общих закономерностей. Действительно, может «поехать крыша». Особенно, если рассуждать на такие сложные и огнеопасные темы далеко за полночь. И я, аккуратно сложив листки, отправился спать.

4 марта 1995 года, суббота, 23-35 по местному времени, Сараево.

В квартире было темно и тихо, но никто не спал. Тишину нарушали дыхание, иногда легкое металлическое постукивание, тихий шум включенной рации. Никто из находящихся в квартире не курил, тот, что стоял у окна, жевал сигарету.

Двое сидели возле входной двери, еще двое – возле двери балконной. Старший расположился в кресле и, казалось, дремал.

В рации щелкнуло, потом еще два раза. Через пятнадцать секунд щелчки повторились. Старший приподнялся и тихо сказал: «Внимание, идет!» Пара у входа встала по сторонам двери, сдвоенно щелкнули предохранители на АКМах. Один из сидевших возле балкона легко толкнул дверь и, пригнувшись, вышел на балкон.

Через три минуты в дверь тихо постучали. Один из стоявших возле нее выждал паузу, потом спросил: «Кто?» Из-за двери неразборчиво ответили.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, полыхнуло бесшумное пламя. Двое у двери получили по пуле в тот момент, когда инстинктивно прикрыли глаза руками. Автоматная очередь веером прошла по комнате, отбросив тело старшего к стене. Жевавший сигарету был сражен, так и не успев обернуться, точно так же, как и стоявший возле балкона. Только тот, что был на балконе, выпрямился и поднял автомат, но на спуск не нажал – брызнуло стекло, и две пули пробили ему горло. Стрелявший медленно прошелся по квартире, не включая света и не снимая прибора ночного видения. Задержался возле старшего группы, проверил его карманы. Быстро обернулся к двери, когда она распахнулась и в квартиру ворвались двое из группы поддержки. Глушитель на автомате погасил звуки выстрелов, и оба вбежавших рухнули в полной тишине. Стрелявший переступил через тела и скрылся в темноте.

Из меморандума Святослава.

«…Главный и основной вывод, возможный из анализа боевых действий в Чечне, – бессилие и плохая боевая подготовка российских вооруженных сил, неспособность решать сложные стратегические задачи. Командование продемонстрировало неумение руководить большими массами войск в бою. Армия выглядит как плохо оснащенные и слабо обученные формирования. Об этих же недостатках идет речь и в выступлениях политиков, и в заявлениях высших военачальников. Критикуются существующие в армии порядки, но не упоминаются плохая оснащенность и выучка.

Штурм Грозного войсками «оппозиции» показал, что основной упор делается на отсечение живой силы противника от бронетехники с последующим уничтожением танков и бронетранспортеров на улицах города. Российские войска в новогоднем штурме продемонстрировали ту же самую тактику – прорыв бронечастями в центр города. Результат – тяжелые потери и необходимость вести упорные уличные бои на уничтожение противника.

Окружение Грозного не было полностью завершено. Неоднократно указывалось на то, что ввиду слабости вооруженных сил минимум одна дорога из Грозного использовалась боевиками Дудаева. По ней, исходя из сообщений средств массовой информации, в Грозный поступали боеприпасы и снаряжение для боевиков, а также живая сила.

Сопротивление дудаевских войск настолько упорно, что тяжелые потери несут такие элитные части, как морская пехота. Части регулярно попадают в окружение, подразделения не умеют вести боевых действий в условиях города. Велики потери от огня собственной артиллерии и действий авиации. Отсутствует надежная связь между родами войск. Полный развал и хаос…

…Во время гражданской войны в Никарагуа Самоса пытался осуществить тактику втягивания сандинистов в прямое столкновение с правительственными войсками. Так называемый первый штурм Манагуа – попытка «выкачать» сандинистские подразделения из труднодоступных участков в предместья никарагуанской столицы. Неполная блокада Грозного – предоставление возможности дудаевцам перебрасывать войска в город и перемалывание этих войск в открытых столкновениях с федеральными войсками.

Обеспечение подобных действий российских войск требует создания у руководства противника видимости ошибочности и непреднамеренности подобных действий, порождает иллюзию возможности победы в условиях уличных боев. Для этого может быть осуществлена операция по дезинформации через средства массовой информации: «Российская армия слаба настолько, что не сможет даже взять столицы Чечни». И чеченцы принимают лобовые столкновения с федеральными войсками. Каждый погибший в результате уличных боев дудаевец – экономия времени и сил при очистке горных районов.

…Введение в бой частей морской пехоты. С точки зрения обывателя, морская пехота – воплощение боеготовности и эффективности. Если такие потери несут самые подготовленные части, то что говорить об общевойсковых формированиях. Однако, части морской пехоты – части первого броска – на своем вооружении не имеют тяжелого оружия, недостаточно насыщены бронетехникой. Втягивание их в долговременные бои в условиях города – явное использование морской пехоты не по назначению. …Для введения противника в заблуждение относительно боеготовности российских войск, тяжелые потери в частях морской пехоты явно излишни, однако позволяют создать иллюзию слабости войск У международной общественности и у собственных парламентариев. Что немаловажно в оправдании требования выделения средств на нужды армии…

…По результатам боев в Чечне руководство армии сможет:

1) С полным основанием потребовать увеличения расходов на армию.

2) Убедить парламент и демократические круги в России, а также за ее пределами, в неэффективности ВС России, а значит, неспособности их принять активное участие во внутренней политике страны.

3) Позволить ввести в подготовку армейских подразделений такого направления, как ведение уличных боев и боевых действий в населенных пунктах.

События августа 1991 года продемонстрировали армии, что можно не подчиняться прямым приказам правительства.

События октября 1993 года продемонстрировали армии то, что можно вести боевые действия в столице государства и использовать танковые орудия для решения политических кризисов.

События конца 1994 – начала 1995 года могут продемонстрировать армии то, что государство не может обеспечить все насущные потребности армии. В таких условиях, а также при легальном введении в программу обучения войск боевым действиям в городе, армия может превратиться в орудия осуществления внутренней политики либо самостоятельно, либо в союзе с какими-либо политическими силами.

…С точки зрения экономической – решение проблем в нефтеперерабатывающей промышленности.

…С точки зрения внутренней политики:

– демонстрация решительности центра в борьбе за целостность страны;

– демонстрация населению страны причин экономических проблем;

– одобрение парламентом и народом увеличения расходов на оборону.

…С точки зрения международной политики – Россия устраняется из международных политических процессов, в частности, на Балканах…

…Таким образом, в России создаются предпосылки к усилению влияния армии, превращению армии в политическую силу и, в конечном итоге, установлению в стране военной диктатуры, открытой или завуалированной.

Принимая во внимание выборы в Госдуму России в конце текущего года и выборы президента в следующем году, следует особое внимание уделить созданию среди общественности мнения о необходимости поддержания порядка в стране, даже путем отказа от некоторых свобод. «Твердая рука», как залог порядка и единственная возможность выхода из кризиса, позволит эффективно влиять на результаты выборов.

…Таким образом, любые результаты выборов неизбежно приведут к росту авторитета и влияния армии. Круги, уже сейчас требующие силовых решений во внешней политике, заинтересованы в поддержке сильной армии.

Те политические течения, которые в настоящий момент выступают с демократических позиций, в результате усиления в общественном мнении требований ужесточения внутренней и внешней политики, а также угрозы союза армейского командования с самыми радикальными политическими силами, будут вынуждены идти на уступки в отношении вооруженных сил и их руководства.

…Контрольными точками должны служить даты выборов 1995 года и выборов 1996 года. В случае изменения сроков тех или других выборов, правительство будет заинтересовано в лояльности ВС.

…Первые контакты с политическими противниками нынешнего руководства возможны только после выборов в Госдуму и определения промежуточных результатов операции.

Глава 4

5 марта 1995 года, воскресенье, 10-00, Москва.

– Извините, что вызвал вас в выходной, Виктор Николаевич, но я только что получил информацию из Сараево по операции «Союз», – Александр Павлович внимательно смотрел в лицо собеседника, но никаких эмоций не заметил. Виктор Николаевич молчал, ожидая продолжения.

– Явка, на которую должен был прибыть Скат, подверглась нападению. Хозяин явки был обнаружен мертвым. Его убили ножом, имеются следы пыток. Причем, похоже, что убили его в то время, когда на явке должен был находиться Скат. Его следы не обнаружены. Как вы полагаете – это связано с провалом Доктора и его связника?

– Не думаю. Ни Доктор, ни его связной адреса не знали. Это начало маршрута отхода по варианту «Север», который был подготовлен специально для Ската. Адрес был известен всего трем лицам, двое из которых сейчас находятся в этом кабинете.

Александр Павлович задумчиво вертел в руках очки, искоса поглядывая на Виктора Николаевича.

– Вам не кажется, что Балканская часть «Союза» наталкивается на сильное противодействие?

– Ну, зато в Чечне нам пока сопутствует удача. Такое впечатление, что кто-то сосредоточил все усилия на Балканах.

– Вас это настораживает?

– Естественно, мои аналитики определяют место акции в районе Кубань—Дон, а с Балкан туда добраться достаточно сложно. Оперативная база должна быть в Чечне.

– Она может быть и на Балканах. В Чечне может быть создана промежуточная база. Так, во всяком случае, говорят мои аналитики, – Александр Павлович сделал акцент на слове «мои». – Я бы рекомендовал вам все-таки сосредоточить основные усилия на Балканах. Перебросьте туда подкрепление и активизируйте местную сеть.

– Хорошо, – сказал Виктор Николаевич. – У вас больше нет никаких сведений по Скату? Он должен был выйти на связь сразу после посещения явки.

– Пока ничего. Остается только ждать. Так что вы, Виктор Николаевич, пока можете отдыхать – все-таки воскресенье.

– Обязательно, вот только поработаю немного и сразу отправлюсь отдыхать, – Виктор Николаевич пожал руку хозяину кабинета и вышел.

Александр Павлович еще раз перечитал сообщение из Сараево и поморщился. Первый сбой – перестрелка на явке и никаких следов Ската. Но что самое странное – Виктор Николаевич никак не отреагировал на информацию о провале явки. Неужели и правда в Сараево успели чисто прибрать в квартире? В таком случае вы, Виктор Николаевич, допустили большой прокол. К сожалению, не фатальный. Но все впереди.

Виктор Николаевич решил пройтись пешком. Машина ушла вперед, а Виктор Николаевич не торопясь прошел до ближайшего сквера и присел на скамейку.

– Может быть, не стоило демонстрировать такую неосведомленность? Это не ваш имидж.

– А вы, Миша, не рассчитывайте на то, что я вас не заметил. И внезапное появление перед начальством – не лучший путь к карьере, даже в нашей системе. Завтра я получу новые сведения из Сараево и мы вместе с Александром Павловичем будем поражаться такому сбою в системе информации. А Скату сообщите, что он может действовать автономно. И жестко. Хотя это он и сам знает. И действует. Нам нужен лагерь. Пусть идет к нему. И переключите на него группу наших добровольцев.

5 марта 1995 года, воскресенье, 12-00, Москва, улица Новокузнецкая.

К дому Листьева мы, несмотря на отсутствие транспорта, попали, как и планировали, к одиннадцати. Обычная пятиэтажка, масса проходов во все стороны – видно, реконструировали район и снесли двухэтажные недомерки.

Во дворе переносное ограждение, милиция, толпится народ. Количество людей не идет ни в какое сравнение с толпами, что были возле Останкино и на Ваганьковском. Куда как меньше, но в большинстве своем это жители близлежащих домов, для которых за последние три дня этот двор стал чем-то вроде клуба. Обнародование портретов предполагаемых убийц начало давать результат – многие в толпе уже делились подробностями встреч с преступниками. Женщина лет сорока пяти столкнулась с ними накануне во дворе, а потертого вида старик, оказывается, с одним из них сидел за столом в пельменной. «Если бы я тогда знал!» – с сожалением и совершенно серьезно жаловался старик. Я представил себе наемного убийцу, накануне убийства подкрепляющегося в пельменной, и в который раз поразился нашей общей наивности.

В подъезд я не пошел, достаточно, что туда прорвались Носалевич и Парамонов. Я прошелся по двору и вокруг дома. Дом как дом, двор как двор. Единственное, что давало некоторую его элитность, так это пристроенный снаружи к пятиэтажке лифт, которым, кстати, Листьев в ту ночь не воспользовался. В статьях об убийстве, которых очень много появилось в газетах, и в выступлениях по телевизору не сообщали практически никаких подробностей – и это естественно. Милиция – она везде милиция, что у нас, что в Москве – делиться информацией не торопится ни с кем, в том числе, с прессой. С ней, кстати, в первую очередь. Ну и совершенно незачем ей информировать широкие круги общественности. Общественности достаточно и портретов, которые опубликованы во всех газетах. Бдительность народа – орудие, в силу которого продолжает этот самый народ верить, одно из самых могущественных орудий, направляющих действия этого самого народа.

Мои действия пока никто не направлял, во всяком случае, так мне казалось, и поэтому я пытался спокойно представить себе, что здесь происходило. Я, конечно, не профессионал в области убийств, но составить свое мнение дилетанта мне никто не мешал. Очень трудно было представить этот двор пустым. Известно, что Листьев поставил машину и прошел через двор к подъезду. Где именно он машину поставил – неизвестно, но где бы она ни была припаркована – особых вариантов пути домой не наблюдалось. Так, ждали они его в подъезде, на лестничной клетке. Место, конечно, хорошее, теплее, чем на улице, но сколько же народу могло пройти по этим ступенькам до Листьева? Или они вошли в подъезд всего за несколько минут до убийства? Откуда же они знали, во сколько именно он пройдет? Значит, как минимум один человек околачивался во дворе и подал сигнал. А кто-то, возможно, сообщал о последних передвижениях Листьева. Столько мороки и столько привлеченных сил! Ведь куда проще, скажем, заминировать машину. «Гадом буду, если заказали не только убийство, но и его способ!» – подумал я, увидев приближающегося Носалевича.

– Нас чуть не спустили по ступенькам. Кто-то из родных и близких.

– И правильно бы сделали – нечего лезть в людские переживания, – сказал я. – Ас лестницы слетать – это твой профессиональный риск.

– У всех твоих знакомых, похоже, спускаться с лестницы – любимое занятие. Причем, при выполнении твоих поручений, – встрял в разговор Парамонов.

Послать его подальше я не успел, подошел Святослав.

– Ребята, вы никуда не хотите сходить, размяться? – не совсем тактично предложил я Носалевичу и Парамонову.

– Я давно собирался сходить в «Олимпийский» – полюбоваться книжной ярмаркой.

Святослав молчал, ожидая, пока я решу кадровые вопросы.

– За книгами я не хожу, – заявил Носалевич, – у меня уже одна дома есть.

– Я с ним погуляю, – обреченно согласился Парамонов. Он был очень сговорчив, мучиться ему оставалось совсем недолго, посадить нас в поезд и плюнуть вдогонку последнему вагону. Достал я его за эти три дня вполне основательно, а он еще не совсем остыл после неприятностей с адресами живых покойников. Встретиться мы договорились в шестнадцать ноль-ноль возле «Детского мира» – мне еще нужно было докупить подарки сыновьям, а универмаг очень удачно работал в воскресенье.

До метро «Павелецкая» мы дошли вчетвером, так что разговора о меморандуме не начинал ни я, ни Святослав. Только после прощания с ребятами Святослав спросил:

– Прочитал?

– Прочитал, – ответил я.

– Ну и каково твое мнение?

– Даже не знаю, с чего начать, – ситуация была несколько странная, почти нереальная – два журналиста стоят на станции метро, в толпе и обсуждают совершенно секретные документы.

– Понимаешь, – начал я, – все очень интересно. Но в том виде, в котором информацию получил я, она совершенно безосновательна. Не подкреплено ничем, ни одним документом.

– Документы есть.

– Я их не видел.

– Они у меня.

– Это очень хорошо, но я их не видел. Кроме того, насколько можно понять, речь идет об утечке информации из Министерства обороны. А у меня возникло впечатление, что там есть еще небольшая утечка из спецслужб, как российских, так и заграничных. Нет?

Святослав замолчал, я так и не понял, обдумывал он ответ или просто помешала подошедшая электричка. К разговору вернулись, только выбравшись со станции метро «Проспект Мира».

– Так что скажешь – прав я или нет? – напомнил я.

– Ты прав, в этом вся проблема. Я действительно получил документы от человека из Министерства обороны. Это он их подобрал из разных архивов и по разным каналам. А вернуть их ему я не успел.

– Ты говорил, что он уехал в командировку.

– В Сараево, и оттуда не вернулся. Сообщили, что снайпер случайно убил.

– А ты ничего не выяснил?

– Я? – Святослав даже остановился. – Я не знаю, куда их деть, эти документы проклятые.

– Что, не хочешь и ты съездить в командировку?

– Думаешь, это смешно? – обиделся Святослав.

– Извини, глупо получилось. Я сам почти в такой же ситуации. Тоже человек погиб из-за моей информации.

– А я не говорил, что мой источник погиб из-за информации. Случайность, в Сараево не он один погиб таким образом. В министерстве, я, естественно, уточнять не стал. Подумал-подумал и решил связаться с кем-нибудь за рубежом. Вот ты подвернулся, извини.

– Ладно, как ты думаешь мне эту информацию передать? Твой меморандум мне, конечно, было почитать интересно, но… сам понимаешь. И, кстати, ты советовался – никто не заинтересовался моими проблемами?

– Знаешь, Саша, если бы ты привез это месяц-полтора назад – мы бы соорудили небольшую сенсацию. А сейчас – знаешь, еще сколько будут листьевскую тему перемывать? К тому времени, как она отгремит, твоя информация уже устареет. Там у вас ведь тоже не полные идиоты работают. Тем или иным способом, глядишь, ваших уголовников с их аппетитами несколько приструнят. Или предпринимателей прижмут. Вот кого точно не тронут, так это директора «Позитрона».

– «Электрона», – автоматически поправил я.

– Его, родимого, – согласился Святослав. – Потерпи недельки две – оно и полегчает.

– Ладно, Бог с ними, с моими делами. Как ты мне передашь документы? Или они у тебя с собой?

– Ты в каком вагоне отбываешь?

– В двенадцатом.

– Вот там я тебе все и передам. И твои бумаги в том числе.

– Ты мне мое художество сейчас отдашь? Не хочу никому навязывать свою точку зрения.

– Ладно, тогда без пятнадцати девять я жду тебя возле вагона, – и тут сам черт дернул меня за язык. – Твоих бумаг, прости, я не захватил – в гостинице оставил.

Я так и не понял, зачем соврал. Наверное, померещилось, что меня собрались кинуть. Потом сообразил, что ни мои бумаги, ни сочинение Святослава на вольную тему мне не пригодятся. Но отрабатывать назад было поздно.

– Давай вечером возле вагона все сразу и отдам.

– Лады, – сказал Святослав, – встретимся возле двенадцатого вагона. Ты прости, я с тобой в «Олимпийский» не пойду. Увидимся без пятнадцати девять.

Он махнул рукой и двинулся в сторону метро. Но прошел метров пять и вдруг вернулся.

– Саша, – тихо сказал он. – Я тебя очень прошу – отнесись серьезно к тому, что прочитал. Я там не упомянул еще одну вещь. Если вдруг то, что я тебе дал почитать, – правда, и я дам тебе реальные документы, то подумай – кто самый первый кандидат для приложения усилий в случае установления у нас чего-нибудь типа военной диктатуры. Белоруссия отпала. Остался единственный пока кандидат – Украина.

– Если это так, то я подозреваю, что не в моих силах этому помешать. Мал слишком.

– Вот и подумай, где эти документы пристроить. Но так, чтобы с резонансом,

Святослав протянул руку.

– Пока, кстати, а фамилия как твоя?

– Иванов, – ответил Святослав и снова пошел в сторону метро. Я двинулся к «Олимпийскому». Сзади раздался, как пишут в романах, визг тормозов и чей-то крик. Уже зная, что увижу, я подбежал к дороге. Народ собраться еще не успел, и я сразу увидел Святослава. Он сидел на асфальте возле самого тротуара. Я настолько втянулся в детективный антураж, что больше всего удивился, увидев Святослава живым. Он сидел вытянув правую ногу, штанина была порвана, а правый рукав куртки мокро блестел. Похоже, что машина только толкнула его и он отделался довольно легко. Первым моим порывом было помочь Святославу, но неожиданно я натолкнулся на его взгляд. Едва заметно он покачал головой. Губы чуть шевельнулись. «В девять» – прочитал я по губам. Прохожие заслонили Святослава. По дороге к «Олимпийскому» вдруг понял, что меня удивило в Святославе. У него совершенно не было неподражаемого московского выговора. Ни малейшего намека.

5 марта 1995 года, воскресенье, 13-00, Москва, спорткомплекс «Олимпийский».

Нельзя сказать, что я был потрясен. Просто ощущение нереальности происходящего, исподволь подбирающееся ко мне, разрослось, стало достоверным. Этого просто не могло происходить со мной. Не могло, несмотря на то, что со мной происходили разные вещи. В тот момент, когда я увидел сидящего на мостовой Святослава, все словно отодвинулось от меня и стало немного расплывчатым. Перед тем, как потерять сознание, я обычно прохожу стадию черного колодца. Все стремительно удаляется от меня, все, что я вижу, сжимается в небольшой круг, а потом – бац! – и я встаю с пола. Тут было почти то же, только все остановилось на стадии черного колодца. Я слышал звуки, доносившиеся снаружи, видел какое-то движение перед собой, но не пытался осознать и расшифровать их. А потом по телу прокатилась волна невосполнимости потери, необратимости действия. Это как будто разбил вазу – понимаешь, что склеить нельзя. Вот тут, шаг сделан, а вернуться назад уже невозможно. В ту минуту я понял, что жизнь моя полностью изменилась. И одновременно сработала система защиты – мозг заботливо стал подсовывать версию нереальности. «Неправда, с тобой этого случиться не могло, – заботливо шептал он мне, – это все только кажется таким страшным».

Ноги автоматически принесли меня к «Олимпийскому». Мной управляло только давнее желание попасть на книжную ярмарку. Если бы не оно, я стоял бы там на тротуаре еще очень долго. Стоял и молчал, соображая, что же мне выгоднее – найти объяснение случившемуся или принять все как есть – со всей опасностью и непредсказуемостью. Любому человеку доводилось слышать о вещах, куда более страшных. Каждый знает, что на свете вершатся дела грязные и кровавые. Я не был исключением – более того, через меня проходила информация, рассказывающая о каждодневном насилии. Но все это было как-то далеко от меня. Из-за этого большинство обывателей любят читать криминальную хронику. На самом деле мало кому интересны подробности убийства на бытовой почве. Бутылкой или ножом, пять ударов или шесть – все ерунда, главное – это произошло не со мной, далеко от меня и моей семьи.

А вот теперь – произошло со мной. Теперь именно я оказался объектом приложения насилия. Такое ощущение совершенно не понравилось. Всего несколько дней назад мне казалось, что чувствовать вину за гибель человека – самый непосильный груз, который может выпасть на долю человека. Оказалось – не так. Если из-за тебя погиб человек – это неприятно и страшно, но если возникает угроза твоей собственной жизни, если ты вдруг понимаешь, что твои действия завели тебя в тупик, из которого нет выхода – ноша становится просто невыносимой. И, самое главное, совершенно непонятен источник угрозы. Я лихорадочно пытался сообразить, кто и как может меня прикрыть в этой ситуации, и понимал – никто и никак. Прийти, предъявить меморандум и на основании журналистских измышлений попросить защиты? Надо мной стали бы смеяться как над очевидцем приземления летающей тарелки. Да и сам меморандум жег меня даже сквозь сумку. Если машина сбила Святослава не случайно, то в больнице, куда его наверняка доставят, может выясниться, что свои бумаги он кому-то отдал. И кандидатом на место разыскиваемого, естественно, становлюсь я.

Как лунатик, бродил я по «Олимпийскому», купил пару книг, а мысли вращались вокруг одного вопроса – когда со мной что-нибудь случится? Сейчас, в метро или в поезде? А может, мне дадут возможность доехать до дома и уже там примут меры. В тот момент мне пришла в голову собственная статья о двух убитых в купе. Действительно – как просто – рывок двери и пара нажатий на спусковой крючок. Хотя, где-то в глубине души теплилась надежда, что все еще образуется, что Святослав просто поскользнулся, а все его бумаги – вымысел. Мало ли на свете графоманов? Как тот, который приволок в редакцию толстенную пачку полупорнографической писанины на экзотическом фоне Тихого океана и утверждал, что передает нам подлинные мемуары эмигранта в Астралию. Может, и Святослав заменил отсутствующие документы вымыслом? Очень хорошая версия, только вот верилось в нее слабо. От всего происходящего пахло и очень неприятно. Мне никогда не доводилось носить с собой взрывчатку. Интересно бы сравнить ощущение опасности, исходящее от бумаг в сумке, с ощущением опасности от пары килограммов динамита.

Я выбрался из «Олимпийского», прошел к метро, доехал до «Детского мира», продолжая двигаться автоматически. Хорошо, когда человек планирует свои действия заранее. Уже перед самым магазином я почему-то вспомнил, как выбросил кассету с записью беседы с директором «Электрона». Тогда я не ощутил, что совершил непоправимое. Почему же я не выбросил бумаги? Наверное, надеялся отдать их на вокзале в девять часов Святославу. Как же он сможет за ними прийти, после удара машины? Но автопилот был включен и решал все уже только он. Вокзал, в девять, возле вагона.

5 марта 1995 года, воскресенье, 19-10, Москва.

– Мы проверили номер гостиницы, но никаких бумаг не обнаружили. Они явно были у Заренко в момент его встречи с этим парнем, – Александр Павлович говорил спокойно, но напряженно ожидал реакции Монстра. Появление неизвестного человека возле журналиста вызвало определенный интерес, но когда этому неизвестному дважды удалось уйти из-под опеки специалистов, после того, как выяснилось, что он обсуждал с Заренко достаточно щекотливые темы и передал ему какие-то бумаги, отношение к нему изменилось.

– Старший группы принял решение проверить москвича.

– Как, кстати, его зовут? – спросил Монстр, пока не выдавая своего настроения.

– Святослав Иванов. Так, во всяком случае, гласит запись в травмопункте, куда его доставили после действий нашей группы.

– Ваши сотрудники, Александр Павлович, вы уж меня извините, не смогли его даже покалечить толком. Что там обнаружили врачи – ушиб и вывих?

Александр Павлович не стал спорить, как не стал объяснять, что Иванов ушел от машины, или почти ушел, весьма и весьма профессионально. И уж во всяком случае, Александр Павлович не стал уточнять источников столь хорошей информированности Монстра.

– В общем, нам удалось проверить Иванова, и оказалось, что у него при себе были бумаги, которые Заренко привез с собой. Бумаги содержали информацию экономического характера и проливали некоторый свет на проблемы военно-промышленного комплекса. Была там и та самая статья о стрельбе в поезде, и анализ одного очень старого дела.

– Какого конкретно?

– О Белом братстве. С акцентом на возможное использование Братства в целях дестабилизации политической обстановки в Украине.

Александр Павлович замолчал, заметив реакцию Монстра.

– Не обращайте внимания, Александр Павлович, передайте мне, пожалуйста, копии эти материалов. Извините, что перебил.

– Да, в общем, больше ничего и не произошло. Святослав Иванов уехал из больницы на такси. В центре пересел в другую машину, номера таксист не запомнил, и исчез.

Монстр похлопал ладонью по столу. Александр Павлович, скрестив руки на груди, ждал.

– Что предпринял Заренко? Кстати, пора ему уже дать обозначение. У меня такое чувство, что мы еще довольно долго будем наблюдать за ним. Давайте назовем его Хохлом – просто и верно.

– Хохол погулял по книжной ярмарке, посетил «Детский мир». Возможности проверить его лично нам не представилось. На несчастный случай со своим знакомым почти не отреагировал.

«Похоже, мы его недооценили», – подумал Александр Павлович. Обычный газетчик имеет доступ к секретной информации, прибывает в Москву, чтобы обменяться информацией с профессионалом высокого класса. И не оставляет ни одной зацепки.

– Может быть, есть смысл взять его прямо на вокзале? Мы знаем, когда и как он отправляется. Хотя предъявить ему обвинение будет достаточно сложно. Он все время с оператором и своим московским приятелем, Сергеем Парамоновым.

– Не нужно его беспокоить. Пусть спокойно едет. Россия, слава Богу, велика, а за ночь, до границы, может случиться все, что угодно.

Александр Павлович понял, что Монстр принял решение. В этом случае спорить с ним было бессмысленно.

5 марта 1995 года, воскресенье, 21-00, Москва.

Как и следовало ожидать, к поезду Святослав не пришел. Я честно отстоял время возле проводника, шарахаясь от пробегающих опоздавших. Мою сумку в купе затащил Парамонов, которого мои перемены настроения достали окончательно. Он даже не стал дожидаться отправления поезда, пожал мне руку и исчез в толпе. Я еле успел поблагодарить его и пригласить в гости. Я всегда его приглашаю, а он никогда приглашением не пользуется. Перед тем, как он убежал, я успел дать ему одно задание. Парамонов поморщился, энергично пошевелил губами, но выполнить просьбу мою пообещал. А это значит, что он сделает все возможное.

Наконец, было объявлено, что наш поезд отправляется, проводник загнал меня в вагон и я отправился на свое место. И там меня немного тряхнуло от неожиданности. Кроме Носалевича и мужчины лет сорока – сорока пяти в купе находилась наша попутчица Нина. Иван заливался соловьем по поводу судьбы, весьма и весьма к нам снисходительной, а Нина молча улыбалась, не давая возможности понять, насколько она счастлива или огорчена видеть нас снова.

– Очень рад видеть вас снова, – выдавил я с трудом. В другое время я бы и сам выразил восторг по поводу неожиданной встречи, но в тот вечер я болезненно воспринимал всякие неожиданности. Я не особенно приглядывался к ней по дороге в Москву и как-то пропустил мимо ушей то, что она говорила Носалевичу о себе и своей жизни. У меня вообще осталось впечатление, будто она ничего и не говорила, кроме того, что ее зовут Нина.

Я замер в дверях купе и ощутил, что если проклятый меморандум останется у меня еще пять минут – я сойду с ума. Мания преследования прогрессировала с каждой секундой, и я был почти уверен в том, что Нина за мной следит. В ту минуту мне не нужно было никаких доказательств. Она следит, а наш второй попутчик – наемный убийца. Носалевича уже подкупили или запугали и, вообще, надо бежать. Потом мне все это показалось смешным, но в тот момент главной моей мыслью было избавиться от опасных бумаг, даже если эта опасность только воображаемая. Буркнув что-то невразумительное, я двинулся было к туалету, но вовремя вспомнил, что он будет закрыт, пока не выйдем из санитарной зоны. Окна в коридоре по причине марта еще были закрыты, а засовывать листки в мусорное ведро мне показалось неосторожным. Оставался еще один выход – сунуть проклятые бумаги в щель в переходе между вагонами. Я открыл дверь в тамбур вагона, там, слава Богу, никто не курил, и уже между вагонами меня посетила замечательная мысль порвать меморандум, прежде чем выбросить. Если бы в тот момент кто-нибудь проходил из одного вагона в другой, я бы выглядел далеко не лучшим образом, – с порванной бумагой в руках, согнувшись в три погибели, я лихорадочно засовываю клочки бумаги в щель. Если честно, то это выглядело, как попытка справить естественные надобности в несоответственном месте, и я даже предположить не могу, что бы я говорил проводнику в таком случае. Но встречи избежать удалось, чему я был несказанно рад. Вспотевший от напряжения, я ввалился в купе.

– Фу, жарко и душно, – с ходу заявил я и только потом понял, что вступил в разговор несколько не в лад. Разговор в купе завязался вокруг столь популярного в наше время зомбирования. Мало о чем другом сейчас говорят с таким воодушевлением и знанием дела. Еще пять лет назад многие и слов таких не знали, а те, что знали, относили все это в область вымысла, литературы и кино. Причем, литературы далеко не первосортной, а кино – не самого элитарного. Но все изменилось, антикоммунисты обвиняют в зомбировании коммунистов, те – своих оппонентов, а все вместе, при активной поддержке остальных граждан, обвиняют в этом грехе спецслужбы. Спецслужбы хранят молчание, которое все вольны понимать как угодно. Нашему соседу по купе, Олегу Юрьевичу, угодно было понимать их молчание как подтверждение.

– Все очень просто, – продолжил свою мысль Олег Юрьевич, после того как я замолчал, – никто никого не принуждает. Давно всем известно, что даже под гипнозом человек просто неспособен сделать того, чего он не хочет совершать в нормальном состоянии. Если вам кто-нибудь скажет, что можно заставить человека под гипнозом просто так пойти и кого-нибудь убить – не верьте.

– Не поверим, – заявил Носалевич, – я даже могу плюнуть ему в глаза.

– Извините, – вмешался я. После того, как бумаги были выброшены, я обрел некоторое душевное равновесие, которое неизбежно привело к тому, что я встрял в спор. – Но ведь хорошо известно, что человек под гипнозом может даже убить. Нужно только правильно ему этот приказ подать.

– Сказать, что это игра, например, – подтвердил Олег Юрьевич. – Вы совершенно правы, только согласитесь, что верно направить человека даже таким окольным путем – задача достаточно сложная. К человеку нужно подобрать ключик, а это уже сложный процесс. Вот этим зомбирование и отличается от гипнотизирования. Психика человека – очень хитрая штука. Не нужно на него давить, достаточно слегка подправлять легкими прикосновениями. Вы наверняка знаете этот старый фокус с лишним кадром в кино.

– Знаем, ясный штепсель, – за всех ответил Носалевич.

Судя по всему, пиво, которое они в изобилии принимали с Парамоновым, оказало свое действие, и Носалевич был бодр и весел, к особым умственным упражнениям не склонен. Понял это и Олег Юрьевич, переключивший свое внимание полностью на меня.

– Вы, как я понял, журналист и должны бы знать некоторые простейшие приемы зомбирования публики. Подобранная лексика, определенным образом построенная фраза неизбежно программируют реакцию читателя. Или вот еще классический пример того, как средства массовой информации формируют, причем на уровне подсознания, общественное мнение. Война во Вьетнаме. Американские телевизионщики очень редко снимали крупные планы, все больше панорамы и общие планы. А на этих планах все выглядело очень мелким и малозначимым – взрывы, люди, огни, вся эта война.

– Ну, в Афгане тоже неплохо телевидение поработало, – вставил Носалевич. – Наши там или строили что-нибудь, или раздавали народу подарки, ну, или, в крайнем случае, добивали остатки банды на заднем плане.

– Совершенно верно. Более свежий пример вторжения в массовое сознание – Белое Братство. Но тут вам, как украинцам, виднее.

Я промолчал по поводу Братства, но в голове уже включился опознаватель опасных тем. Пусть надолго моей осторожности не хватит, но я решил быть поосмотрительней.

– Все это понятно, – выручил Носалевич. – Но это не зомбирование, это, скорее, профилактика, правда, Ниночка?

Ниночка промолчала, улыбнувшись, а на вопрос ответил Олег Юрьевич:

– Правда. А что тогда называть зомбированием? Оживление трупов? Вы журнал «Техника – молодежи» читали раньше? – неожиданно сменил тему Олег Юрьевич.

– Нет, не читал, – ответил Носалевич.

– Смотря что, – ответил я.

– Незадолго перед известными событиями августа девяносто первого в журнале кто-то поместил маленькую заметку с заголовком, упоминающим золото партии. Любимейшая тема того времени. Кто-то иронизировал по поводу слухов, пробежавших по Москве, о том, что золото партии, на самом деле, переплавлено в статую Дзержинского перед зданием КГБ. Более надежное место придумать просто невозможно. Написано было с иронией, – Олег Юрьевич сделал мастерскую паузу, выдававшую в нем некоторый опыт выступлений перед аудиторией. С полминуты и я, и Носалевич, и даже Нина молча смотрели на то, как оратор выкладывает из сумки на столик пакетики с едой.

– Ну, и в чем тут зомбирование? – решил уважить Олега Юрьевича я.

– Может быть, зомбирование здесь и не при чем, но одним из немногих памятников, снесенных в тот август, оказался памятник «железному Феликсу». Вы можете гарантировать, что ни у кого из тогдашних низвергателей не было в голове заложенных слухов о золоте? Такой махонький логический мостик: снести памятник – выгодно.

– Достаточно смелое утверждение, – заметил я.

– Согласен, только в таких делах, обычно, самые смелые утверждения оказываются мелочью по сравнению с реальным положением вещей. Вы рыбак?

– Бог миловал.

– Ну все равно поймете. Вот вы сидите на берегу реки и видите, как мелочь выпрыгивает из воды. Играет. Потом вы слышите, как в камышах что-то тяжело плеснуло, замечаете, как по поверхности воды идут круги. И вам совершенно невдомек, что на самом деле происходит там в глубине. Кто кого, извиняюсь, жрет, кто кого насилует. Вообще, рыбалка – один из самых драматических видов спорта. И, кстати, охоты. В лесу все более-менее ясно – у охотника задача подстрелить, у загонщика – загнать, а у собаки, в крайнем случае, – облаять. А зверь бежит или прячется. Рыбалка – совершенно другое дело.

– Ничего особенного – рыба и рыбак, – перебил Носалевич. – И никакой философии.

– Неверно. Вы упускаете из виду такое важнейшее, действующее в рыбной ловле лицо, как червяк на крючке. С его точки зрения, все затеяно ради того, чтобы помучить его особу. Вначале сажают на крючок, потом пытаются утопить и скормить хищным рыбам. И ему совершенно невдомек, что на самом деле он никому не нужен и что против него лично рыбак не имеет ничего. На него ловят кое-кого большого и вкусного. Ну, а червяк при этом – неизбежные потери. И вообще, давайте кушать, – подвел черту Олег Юрьевич. – У меня как раз рыбка.

Я так и не понял в тот момент, на самом деле или мне это только показалось, но я поймал на себе прищуренный взгляд попутчика. Испуг просто так не проходит, это известно каждому. Я понимал, что мне теперь еще долго будут мерещиться ужасы, но когда Олег Юрьевич разглагольствовал о философском значении червяка на крючке, я был готов поклясться, что смотрел он на меня. Начавшееся было исправляться, настроение было испорчено еще раз и на этот раз на весь оставшийся вечер. Мы с Носалевичем потянули из-под полок сумки и стали вытаскивать купленное в дорогу питание, но тут Нина потребовала, чтобы все мужчины убирались из купе и дали ей возможность переодеться. Мы стояли в коридоре, за окном мелькали огни. Попытку Олега Юрьевича вернуться к разговору о зомби я не поддержал, а с Носалевичем говорить на такие возвышенные темы он не решился. Мы помолчали минут десять, пока Нина переодевалась. И только когда она открыла дверь купе, Олег Юрьевич как-то с нажимом сказал, глядя в пространство:

– Напрасно вы так несерьезно относитесь к проблемам программирования мозга. В вашем Городе в свое время работала очень интересная группа. Вы бы полюбопытствовали.

Глава 5

6 марта 1995 года, понедельник, 0-35 по местному времени, северно-западная окраина Сараево.

Силуэт человека на фоне светлой скалы возник настолько неожиданно, что наблюдатель пару секунд не реагировал на его движение. Потом, не оборачиваясь, толкнул локтем напарника, который дремал рядом. Напарник проснулся и потянулся к автомату.

– Видишь? – еле слышно спросил наблюдатель. – На той стороне?

– Может, наши?

– Нас бы предупредили.

– Голубые каски здесь тоже не появляются в такое время.

Наблюдатель не отрывал взгляда от силуэта, боясь, что тот может раствориться в темноте. Он уже неоднократно намекал командиру на то, что с прибором ночного видения, как у ООНовцев, было бы значительно удобнее, но командир всякий раз переводил разговор на другое или просто высмеивал. В свои восемнадцать лет наблюдатель воспринимал многие вопросы слишком серьезно и к ночному сидению возле тропы относился с преувеличенной ответственностью. Командир, конечно, был прав – у них в отряде даже патронов иногда не хватало, не то что ночных биноклей. Но вот сейчас нужно было принимать решение. Помощник, на год младше наблюдателя, начал осторожно подтягивать автомат к плечу.

– Стреляем? – шепотом спросил у старшего.

– По моей команде! – ответил тот.

Помощник осторожно снял автомат с предохранителя и тут вспомнил, что патрона в патроннике нет.

– Слушай, мне нужно передернуть затвор, – виновато прошептал он.

– Мне тоже, – так же тихо ответил наблюдатель.

– Что делать?

– Давай вначале ты, только как можно тише.

Помощник осторожно потянул затвор своего АКМа и плавно, чтобы затвор не стукнул, проводил его рукой. И он, и его напарник забыли, что в этом случае безотказный обычно АКМ перекашивает патрон. Затвор замер, не дойдя до конца.

– У меня заклинило! – запаниковал помощник. И умер. Одновременно с наблюдателем. Старшего ударили ножом в сердце, а его помощнику плавным движением перерезали горло.

Силуэт на той стороне расщелины замер.

– Мы орлы, – раздался голос, – ты кто?

– Барин приехал, – тихо ответил силуэт.

– Заждались уже, Барин.

– Пришлось задержаться. Что у вас здесь?

– А у нас здесь мусульманский пост. Был. Барин подошел к убитым.

– Чисто сделано. Как вас звать, орлы?

– Сашка Черный и Аспирант.

– Вы, ребята, оружие и патроны заберите и карманы выверните – пусть думают, что сербы работали.

– Уже почистили. Нужно уходить, до группы еще часа четыре хода.

Трое скрылись в темноте. Убитых нашли только утром, когда пришли сменять. Особых эмоций это не вызвало – к таким вещам привыкли уже давно. Война есть война. Ни следов, ни убийц искать не стали, только сообщили в штаб. Там отметили потери в сводке, а в качестве ответа было принято решение снять сербский патруль. Спокойно и по-деловому.

6 марта 1995 года, понедельник, 5-30 по Москве, вагон № 12.

Я так, наверное, никогда и не пойму, какой черт поднял меня в такую рань. И Олег Юрьевич, и Нина высадились в Курске, мы что-то буркнули им на прощание, а потом мне зачем-то понадобилось залезть в карман куртки. До того, как я засунул руку в карман, я точно помнил, что именно ищу, но в тот момент, как мои пальцы нащупали там что-то постороннее, из головы все вылетело разом: и сон, и мысли. Некоторое время я тупо рассматривал маленький такой полиэтиленовый пакетик с белым порошком, которого я себе в карман не клал. Мысль о том, что это может быть лекарство мне даже не пришла в голову. Мне ни разу не доводилось видеть наркотики, но благодаря телевизионному образованию сразу же мелькнуло одно: «Наркота».

Применяя методы физического насилия, я поднял Носалевича. Он несколько секунд вертел пакетик, а потом спросил:

– Это что, проводник разносил? Или ты с собой привез?

– С ума сошел? Это ведь…

– Ясный красный. Один мой знакомый наркоман за такую дозу свободно может пришить.

– А один мой знакомый таможенник за такую дозу может и посадить. Таможня скоро, что, не соображаешь?

– В кармане нашел? – наконец проснулся окончательно Иван.

– В кармане.

– А в другом кармане смотрел?

– Твою мать! – я бросился перетряхивать остальные карманы куртки.

– И в сумке посмотри! – сказал Носалевич.

– А ты в своих не хочешь посмотреть?

– Ясный штуцер, – сказал Носалевич и стал тщательно проверять свой багаж и вещи.

Результаты были весьма обнадеживающие. У себя в сумке я обнаружил еще пять таких пакетиков. Один из них был вложен в паспорт, и если бы я стал его предъявлять, то сцена была бы еще та. И Носалевич, и его багаж были девственно чисты.

На всякий случай мы тщательно проверили все полки и почти каждый сантиметр пола. Чисто.

– У тебя есть тайные доброжелатели, – сказал Носалевич. – Такие подарки тебе делают – просто умираю от зависти. Мой знакомый наркоман…

– Если мы сейчас это добро куда-нибудь не выбросим, то своего знакомого наркомана ты увидишь еще очень не скоро. Я ведь скажу, что мы вместе все это везем.

– Доверься мне, – сказал Носалевич, сунул пакетики в карман белых джинсов и убыл в сторону туалета.

Вернулся он минут через пятнадцать, тщательно вытер мокрые руки и лег на свое место.

– Все в порядке? – спросил я.

Носалевич помахал в воздухе рукой и закинул ногу на ногу.

– Я умен и быстр, – заявил он. – Я успел все завершить до того, как проводник закрыл сортир перед въездом на границу. Так что скоро таможня.

И мы стали ждать таможенников с пограничниками. Если все шло как положено, то нам предстояла встреча с российским таможенником, через некоторое время, с украинским пограничником. Чтобы успокоиться, я попытался читать, но получалось это слабо. И даже не просто слабо, а вообще не получалось. Как бы тщательно мы ни обыскали купе, никто ведь не мог гарантировать, что проклятый порошок не лежит где-нибудь еще. И ведь никому ничего не докажешь. Во мне плескалось столько адреналина, что я даже не попытался решить, откуда все это взялось. Просто сидел и тупо ждал контроля. И только когда в коридоре послышался разговор таможенников, наступило спокойствие.

– Ко мне как-то менты прицепились, им показалось, что снял что-то секретное. Пришлось в видеокамере специально для них пленку засвечивать.

– С ума сошел? – спросил я и от неожиданности перестал думать о контроле. – Видеопленку засвечивал?

– Ага, вынул кассету, открыл крышку. Сержант был безумно счастлив.

– Здравствуйте, – сказал появившийся в дверях таможенник и быстро скороговоркой перечислил то, что мы не имели права везти через границу. – Откройте сумки.

Я открыл свою, продемонстрировал ее содержимое и собрался было сумку закрыть.

– Что у вас за бумаги? – неожиданно спросил таможенник.

– Рабочие записи, личные записи, а что?

– Разрешите взглянуть, – потребовал таможенник и позвал из коридора своего коллегу. – Вы знаете, что нельзя вывозить из страны некоторые виды информации.

И таможенники углубились в изучение текстов. А я смотрел на них, у меня по желудку ползало нечто ужасно холодное, просто ледяное. И слабость стала разливаться по всему телу, когда я вспомнил, что мой желтый конверт остался у Святослава, а его меморандум разлетелся где-то по Подмосковью. А остальные бумаги пусть они читают на здоровье. Когда официальные лица перевернули последнюю страницу, на их официальных лицах ясно проступило некоторое неудовлетворение и они перевели взгляд на Носалевича. Иван же, пока контролеры перетряхивали меня, выложил все из своих сумок в один ряд на полке. Сам встал рядом во фрунт. Когда таможенники обернулись к нему, Носалевич широким гостеприимным жестом пригласил их к своим вещам.

– Не стесняйтесь, ройтесь как в своем. Бумаг, извините, нет – по причине полной неграмотности. Могу предложить только туалетную.

И таможенники ушли.

На украинской стороне проблем не возникло никаких. Мы позавтракали остатками ужина. У Носалевича настроение было просто великолепное, а я был погружен в самые мрачные мысли.

То, что таможенники у меня искали бумаги Святослава, ни малейшего сомнения не вызывало. Я далеко не первый раз езжу через границу, и впервые кто-то из людей в форме поинтересовался содержанием рукописей. И мое воображение было совершенно бессильно представить себе, что произошло бы со мной, если бы меморандум Святослава оказался у меня. А если бы он успел передать мне копии документов? Я представил себя в роли украинского шпиона, арестованного российскими спецслужбами. «Кто дал вам эти документы?» – спросили бы у меня. И что бы я им ответил? Святослав, по фамилии Иванов, редкая такая русская фамилия. Где живет – не знаю. Работает, кажется, в телекомпании «ВИД», хотя в документы я не смотрел. Интересно, думал я, а в российской Службе безопасности пытают или нет? Вспомнил старый, еще студенческий анекдот. Кто-то из офицеров военной кафедры, не получив от студента ответа на вопрос о тактико-технических данных пистолета Макарова, громогласно заявил:

– Курсант Петров, начнется война, вас возьмут в плен и спросят: «Расскажите ТТХ пистолета Макарова». А курсант Петров не сможет, и его будут пытать.

И курсанта Заренко будут пытать. Кто-то меня вел и очень серьезно. Странно только, что решили задержать курсанта на границе. Куда эффективнее было бы арестовать его в момент получения бумаг от изменника родины в гостиничном номере. Тут же подозреваемого крутили как-то не совсем по правилам, с какого-то странного ракурса зашли официальные структуры. А тут еще наркотики в сумке и кармане. Факт совершенно не влезал ни в какие ворота. Если меня решили подставить, то понять это можно. Не понятно только, за что именно. И кто конкретно. Ясно, Нина или Олег Юрьевич свободно могли обеспечить меня наркотиками, особенно Нина, когда оставалась одна в купе для переодевания. Более того, ехала она вместе с нами в Москву и случайно оказалась вместе с нами на обратном пути. Тогда она могла все сделать еще по пути в Россию. Никто ей не мешал провернуть эту операцию. И если действовала она от имени моих друзей из банка и фонда, тогда понятно, почему… Хотя, опять ничего не понятно. Не стоило ей ехать туда и обратно – слишком подозрительно. И не могла она знать о том, что я получу бумаги от Святослава. По бумагам, это уж скорее Олег Юрьевич мог постараться. Правда, подсаживать человека в купе вместо того, чтобы просто позвонить на таможню, – чувствуется во всем этом некоторое излишество.

Не исключено, что бумаги здесь вообще не при чем. Ну, заклинило у таможенника башню, а может, лицо ему мое не понравилось. Но нет никакой возможности дать простое, не криминальное объяснение появлению наркотиков. Букет получился бы с этими наркотиками просто восхитительный – шпион был задержан из-за того, что при паспортном контроле в паспорте у него была найдена доза героина, или чего там еще. И в жизни не отмоешься. Сидел бы я вместо того, чтобы жить и наслаждаться жизнью. В этом месте рассуждений меня стал бить озноб и перед глазами замелькали белые мотыльки. В таком состоянии я прибыл на перрон, в таком виде на такси был доставлен домой. Но самое большое потрясение за этот день я испытал в тот момент, когда мне уже поздно вечером позвонил Носалевич и сказал: – Некоторые шутят совершенно по-дурацки. В тех пакетиках, знаешь, что было? Сахарная пудра. Мой знакомый наркоман меня чуть не зарезал. Я ему пакетики в унитазе провез. С сахарной пудрой.

Глава 6

6 марта 1995 года, понедельник, 14-03, Москва.

– Таким образом, Александр Павлович, мы имеем прямое указание на то, что у нас где-то образовалась громадная дыра и через нее уходит информация.

– Случайность вы совсем исключаете, Виктор Николаевич? – Александр Павлович говорил спокойно и даже несколько лениво. – По моим сведениям, хозяин квартиры имел какие-то связи с тамошними криминальными кругами. Вы не просчитали такого варианта?

Виктор Николаевич молча крутил в руках свой «паркер» и не торопился обсуждать версию начальника.

– Я вас слушаю, Виктор Николаевич, – напомнил Александр Павлович.

– После всех ваших приключений в Чечне я готов поверить во все, что угодно, – хоть в немедленное начало второго пришествия. Но в то, что на квартире в Сараево произошла уголовная разборка, я не поверю никогда.

– И все-таки я бы вас попросил проверить и эту версию. Заодно прикиньте сами и озадачьте своих аналитиков вопросом – не работал ли хозяин квартиры заодно и на сербскую разведку? Пошлите туда еще группу – мне нужна полная информация.

– Хорошо, Александр Павлович, я проверю эти варианты…

– Но?..

– Но в первую очередь, мне кажется, нужно проверить возможность, во-первых, утечки, а во-вторых, противодействия.

Александр Павлович встал из-за стола и прошелся по комнате, подошел к окну.

– Погода мерзкая, прямо-таки мартовская. Вам какая погода больше всего нравится?

– Осень, октябрь, самое начало. Но только не в Москве.

– Не в Москве. Не патриотично, Виктор Николаевич, совсем не патриотично. А рассуждения на эту тему утечки и противодействия давайте предоставим Игорю Петровичу. Это по его части. Вы ему передайте всю информацию по этому вопросу и спокойно занимайтесь Скатом и его операцией. И, как я Понимаю, с вас не сняли до сих пор работы по Украине. Слышал, у вас довольно большие достижения. Я вам даже завидую, Виктор Николаевич. Я совершенно закис в кабинете, а у вас такой простор для деятельности. Честное слово, завидую.

– Я, Александр Павлович, как вы наверняка знаете, вынужден работать сразу по нескольким направлениям. Не могу сказать, что я очень счастлив такой загруженностью. Может быть, у вас появилась возможность разгрузить мой отдел?

– Ну, Виктор Николаевич, от кого я мог этого ожидать, так только не от вас. Если я не ошибаюсь, вы у нас дважды отказывались от отпуска. Неужели даже вы начали уставать? Наверное, время.

– Скорее, его отсутствие.

– Ну вот и договорились. Передайте информацию Игорю Петровичу, а сами сосредоточьтесь на Югославии, Полностью.

Виктор Николаевич поднялся из кресла и, коротко попрощавшись, вышел из кабинета.

Александр Павлович поднял телефонную трубку, набрал номер.

– Как и договорились, я его немного придавил и намекнул на его украинские дела.

– Посмотрим, как наш друг будет реагировать. Слишком уж он стал скрытным.

– Может быть, установить наблюдение?

– Непременно, но пусть это будут люди Игоря Петровича, в рамках, так сказать, внутреннего расследования. За самим Виктором Николаевичем и за кем-нибудь из его людей, по вашему усмотрению. И было бы совсем неплохо, если бы действия Игоря Петровича натолкнулись на противодействия прямо здесь, в Москве.

7 марта 1995 года, вторник, 10-15 по Киеву, Город.

Меня поразило то, что я смог уснуть и спал без сновидений. До самого утра, до тех пор, как за мной пришел Севка, мой младший. Вообще, он четко понимает, что когда папа спит, то будить его нельзя. Поэтому он использует свои методы, ненавязчивые, но точные. Вначале он открывает дверь в мою комнату и некоторое время молча смотрит на меня. Потом заходит и смотрит на меня уже поближе. А потом тихо-тихо спрашивает: «Папа, ты уже не спишь?» Иногда я нахожу в себе достаточно сил, чтобы заявить: «Да, сплю!», и Сева убегает, громко стукнув дверью, чем будит меня окончательно. Чаще всего я признаюсь, что уже проснулся, и выполняю просьбу включить телевизор.

Я и телевизор – мы живем в одной комнате. Теща с тестем – в другой, а жена и двое наших сыновей проживают в третьей.

Первоначально все выглядело немного по-другому. Мы с женой спали вместе, а рядом стояла кровать нашего младшего.

Потом, уж и не помню по чьей инициативе, Таня перешла спать к детям, а я был размещен в зале, на диване. Действительно, я мог допоздна читать или писать, смотреть телевизор. А детям нужно было пораньше ложиться спать. Как и моей жене. Все чаще у нее возникала необходимость побыстрее отойти ко сну, заглянув ко мне в комнату и пожелав спокойной ночи. Все реже мы целовались, и все чаще находился повод для того, чтобы испортить друг другу настроение. И это при том, что я продолжал ее любить, да и она, наверное, в то время еще неплохо ко мне относилась. Кризис, однако, назревал, как бы мы не хотели его замечать.

К тому времени, когда Сева пришел требовать порцию утренних мультиков, я уже почти не спал, а находился в блаженном состоянии между пробуждением и тем моментом, когда нужно было открывать глаза. Такие минуты люблю больше, чем процесс погружения в долгожданный сон. Еще когда служил в армии, встав по какой-нибудь причине среди ночи, испытывал просто неземное блаженство, возвращаясь в еще не остывшую постель. А вот чего там не было никогда, так это дремотного утреннего состояния. Такое счастье возможно только на гражданке, да и то тогда, когда никто тебя не зовет в магазин, на огород и в другие места жизненно важных интересов. Я наслаждался остатками ночного покоя, но был уже обречен на быстрое и полное пробуждение. Сразу после визита сына в комнату заглянула Таня и напомнила, что я обещал сходить на базар, а через пять минут зазвонил телефон. Сегодня я на совершенно законных основаниях мог рассчитывать на полный день в семейной обстановке. Завтра праздник, по этому поводу наш «Еженедельник» в свет было решено не выпускать. По этому же поводу Сева не был отправлен в детский сад, а теща не пошла на работу. По этой же причине я не спешил вставать. Был, конечно, шанс, что звонят теще, но когда после обычного «Слушаю» жена сказала: «Здравствуйте, Владимир Александрович!», стало совершенно понятно, что требуют меня.

– Здравствуйте, Владимир Александрович! – достаточно бодро сказал я.

– Доброе утро, Александр Карлович, я вас не разбудил?

– Нет, что вы, – почти не соврал я и подавил зевок, – я уже на ногах, бодр и весел.

Жена, проходившая мимо, хмыкнула.

– Как там в Москве? – спросил Владимир Александрович.

– Стреляют.

– Ну, этого добра и у нас хватает. Я, кстати, по поводу стрельбы и звоню. Помните, я просил вас поинтересоваться, если это будет возможно, обстоятельствами убийства?

– Помню, – снова почти не соврал я. – Это связано с милиционером.

– Да-да, только меня интересует не убийство милиционера, а то, с чего все это началось. На проспекте Ленина, в квартире.

Бот чего я совершенно не хотел, так это обсуждать любые серьезные вопросы по домашнему телефону. Я и до поездки в Москву подозревал, что в моих телефонных переговорах участвует некто в качестве слушателя, а после всех московских приключений мания преследования просто не отпускала меня, временами дружески похлопывая по нервным окончаниям.

– Владимир Александрович! – бодро сказал я. – Вы сейчас очень заняты?

– Да в общем, не очень.

– Тогда давайте с вами встретимся где-нибудь в районе рынка, а потом заедем ко мне в гости. У меня тут где-то завалялась бутылка. Заодно и книги новые покажу.

– Это было бы неплохо, я бы вам ваши книги отдал… Вы во сколько выезжаете?

– Сейчас… Таня, сколько там на часах?

– Десять двадцать пять.

– Сейчас почти половина одиннадцатого. Если все будет нормально – встречаемся в метро, на Центральной в половине двенадцатого.

– Давайте лучше встретимся чуть позже. Вам на базар сколько времени нужно?

– Час – полтора.

– Тогда встретимся в метро, на рынке в час.

– Идет, – согласился я, и тут мне в голову пришла замечательная идея – хорошо бы еще попытаться вызвонить кого-нибудь из клуба.

– Я попробую, – сказал Владимир Александрович. – Ну ладно, не буду вас задерживать, до встречи.

Я положил трубку и, наконец, отошел от холодильника. Телефон у нас стоит на холодильнике в коридоре поэтому всякий говорящий по телефону представляет собой живое препятствие на пути всех идущих из комнат в кухню и туалет.

Несмотря ни на что, я был доволен. Я ведь знаю Владимира Александровича. Он, конечно, позвонит нашим клубменам, и в первую очередь обязательно Ковальчуку. Таким образом, если наш знакомый оперативник сегодня свободен, – а при нашей последней встрече он говорил о том, что собирается в отпуск, – то я смогу увидеться с ним, даже не упоминая его имени по телефону, как бы случайно. Я почувствовал себя просто замечательно.

– Ты что, кого-то пригласил? – спросила Таня, и настроение у меня ухудшилось.

– Владимир Александрович должен заехать, ну, и еще кто-нибудь из клуба… – промямлил я.

Жена некоторое время колебалась в выборе реакции, но неплохое отношение ее к Владимиру Александровичу перевесило-таки нежелание возиться с гостями в предпраздничный день.

– Только тогда ковры тебе придется выбивать завтра, – подвела она итог и убыла на кухню, к маме.

А я собрал сумки и убыл в сторону рынка и на встречу с Петровским. Он действительно редко обращался ко мне с просьбами, а с такими вот, криминального характера, ни разу.

7 марта 1995 года, вторник, 11-05, Подмосковье.

То, что Виктор Николаевич не любил длительные прогулки по мокрой погоде, под моросящим дождем, Миша знал очень хорошо. Работа приучила его к тому, что сложные задания не становятся легче при отличной погоде, а выходные остаются выходными при самых страшных ливнях. Если Виктор Николаевич выбрал эту насквозь промокшую рощицу для прогулки, то это могло значить только одно – это место по какой-то причине на сегодня предпочтительнее. Миша даже догадывался, по какой.

– Миша, вы обратили внимание на то, что в нашей с вами жизни появилось со вчерашнего дня?

– Вы тоже обратили на это внимание? – улыбнулся Миша. – Я-то думал вас сегодня поразить.

– Ну, Миша, это уже почти хамство – напоминать начальству о том, что давненько оно не водило за собой по городу хвосты. И тем не менее, хочу вас поздравить – нам действительно прикрепили наблюдение. Вы когда его обнаружили?

– Затылок у меня начал чесаться часов эдак с семи вечера, а к двадцати одному мы уже этих ребят вычислили.

– У меня практически так же. И вы, Миша, пытались выяснить, от кого посланцы. Какие будут предположения?

– Обижаете, Виктор Николаевич, – Миша широко улыбнулся, – какие могут быть в нашем деле предположения? Только твердая, подкрепленная фактами, уверенность.

– Миша, насколько я вас знаю, вы никак не можете обойтись без эффектных пауз. Вам бы на сцене работать. Жечь сердца глаголом. И никогда не высказывайтесь пренебрежительно о предположениях. Особенно в присутствии начальства, склонного к теоретизированию. Вы вчера посвятили время проверке, а я – размышлениям. Сверим результаты?

– Пожалейте, Виктор Николаевич, – Миша поднял руки, – я больше не буду.

Виктор Николаевич похлопал собеседника по плечу. Оба великолепно знали друг другу цену, и такие шутки стали своеобразной разминкой перед серьезными разговорами.

– Наши коллеги перешли к следующей фазе взаимоотношений с нами. Нас стали жать совершенно откровенно. В лучших традициях. И с соблюдением внешней логики. Начальство просто обязано остро реагировать на такие проколы, как в Сараево. И реагирует.

– Оно должно было начать реагировать еще месяц назад, когда мы начали плутать в Чечне.

– Тогда еще полагались на правильность наших решений. А вот теперь лопнуло терпение. Начали подключать дополнительные силы. Мне приказано перебросить на Балканы дополнительную группу.

– А нашим орлам – контрразведчикам – приказано искать утечку. Все очень логично. Мы оказываемся под колпаком совершенно официально, а ребята из контрразведки вынуждены терять время и силы на слежку за нами.

Виктор Николаевич кивнул. Где-то вдалеке прогудела электричка, и снова стало тихо. Только ветер и капли дождя нарушали покой.

– Какие из всего этого мы можем сделать выводы? Сразу же и однозначно – нас хотят обескровить во всех этих операциях. Заодно засветить все наши кадры. Так?

– Одновременно устроить головную боль контрразведчикам с теми же результатами.

– В Чечне наши уважаемые оппоненты ограничивались тем, что подбрасывали нам дезинформацию и ориентировали нас на Балканы. Официально мы все свои силы на Северном Кавказе уже засветили. Плюс неожиданно большие потери. Перебросить людей из Чечни в Боснию мы так просто не сможем. Значит, нужно посылать тех, кого мы держим в резерве. А если у нас уже все лимиты исчерпаны? Может, просить у отца родного подмоги? Не сможет же он отказать в такой ответственный момент.

– Я уже прикидывал такую возможность. Вариант номер один – он соглашается и просит меня передать всю информацию по Югославии, всю нашу сеть. Причем, требует совершенно официально. Вариант два – он просто указывает нам на то, что мы совершенно спокойно можем использовать в целях подкрепления позиций на Балканах наших людей в Украине.

– Он даже об Украине с вами говорил?

– Обмолвился, прямо и недвусмысленно. Он вообще всеми силами старался продемонстрировать, что со мной больше церемониться не будут.

– Похоже на то, что времени у нас осталось совсем немного. Похоже на то, что все произойдет в те сроки, которые мы определяли как минимальные. Три месяца.

– Очень странно, не правда ли? Ведь, вроде бы, лагерь и лабораторию в Чечне уничтожили. Срок должен бы передвинуться. Месяца на полтора-два. А он остался неизменным. Вас это не смущает?

– Виктор Николаевич, если бы я сообщал вам обо всех тех вещах, которые у меня вызывают смущение, – вам бы слушать надоело. Меня вот сейчас смущает этот дождь и это место для беседы. Это же сколько сейчас народу по кустам сидит да за нами наблюдает, людей вам не жалко?

– Вы бы взяли и напрямую спросили, Миша. Какие могут быть тайны между старыми приятелями. Нет тут никого в кустах, ни наших, ни чужих.

– А как же наблюдение?

– А я слово волшебное знаю. Против наблюдения. Или не верите?

– Виктор Николаевич, я с начальством не спорю, возраст уже не тот, пора подумать о карьере.

– Вот что мне в вас нравится, Миша, так это искренность и непосредственность. Вы серьезно полагаете, что я могу поверить в эти ваши откровения?

Миша засмеялся:

– Я, Виктор Николаевич, опять-таки с вами совершенно согласен. Ничего не могу с собой поделать.

– И не делайте ничего. Такой имидж вам очень идет. А нам всем очень пойдет имидж дисциплинированных и исполнительных служащих. А посему – немедленно подготовить группу для Балкан. И перебрось те ее как-нибудь красиво и оперативно. Но только не Симферопольским поездом.

– Понял. Полетят на самолете Москва – Белград.

– Отлично. Там пусть они изо всех сил ищут Ската. И через пару недель обнаружат, что мы Ската не контролируем, что по какой-то причине он у нас начал действовать самостоятельно. И тогда начинайте искать, на кого именно. Заодно нам придется потрясти местные кадры. Ведь Скат, по большому счету, не то, чтобы наш человек. Он, скорее, из людей Александра Павловича. Вот пусть и поищут. Только уже у себя.

– Не думаю, что это их особенно подкосит.

– А нам это и нужно. Пусть они немного поразмышляют – мы на самом деле начали играть в бюрократические игры, или притворяемся. И обязательно начните готовить наши группы в Чечне к переброске. Готовьте основательно и решительно. Закажите у смежников транспорт. Мы их собираемся перенацелить на Балканы. И аккуратно подключайте нашу вторую сеть. Все будет проистекать с Кавказа. Ищите. У нас еще три месяца.

Из-за деревьев показался коренастый мужчина в плаще. Он неторопливо, прогулочным шагом приближался к разговаривавшим. Остановился метрах в двадцати и прислонился плечом к березе.

– К нам гость, Виктор Николаевич, – сказал Миша.

– Не к нам, а ко мне. А у вас, Миша, много работы в городе. До свидания. А вечером – ко мне. С набросками. Вопросы есть?

– Вопросов нет. Более того, я даже теперь знаю ваше волшебное слово против наблюдения.

– Миша!

– Все, я уже ушел. А Игорю Петровичу передайте от меня привет, если сочтете нужным. Не думал, что он тоже любит прогулки под дождем и по грязи.

Виктор Николаевич некоторое время смотрел вслед уходящему. Потом обернулся к подошедшему Игорю Петровичу.

– Здравствуй, Игорь.

– Здравствуй, Витя. Как жизнь, как здоровье?

– Ну, это тебе и твоим ребятам со вчерашнего дня виднее.

– Заметили? Молодцы. А то я весь испереживался даже – вдруг прошляпите наблюдение. Что же я тогда делать буду?

– Ну, знаешь ли, после твоего звонка не заметить твоих людей…

Игорь Петрович улыбнулся. Улыбка у него была совершенно открытая и обезоруживающая. Виктор Николаевич вдруг понял, что Миша очень напоминает Игоря Петровича в молодости.

– Что, Витя, свою правую руку ты отпустил готовиться к празднику? Как Михаил отреагировал на моих ребят?

– Он на них не отреагировал. Он их вычислил и опознал как твоих. Их уже, если я не ошибаюсь, пасут наши. В качестве взаимности.

– Это, пожалуй, лишнее.

– Завтра снимем и будут прилежно работать под твоим неусыпным оком, а от Миши тебе поклон. Как тебе нравится развитие событий?

– Пока все идет согласно плану. Не так ли?

7 марта 1995 года, вторник, 11-30 по Киеву, Город.

Странное дело пытаться жить обычной жизнью в то время, как она становится совершенно непредсказуемой.

Несмотря ни на что, жизнь совершенно спокойно продолжалась. Я славно ел, неплохо спал – и все это в тот момент, когда по всем детективным канонам должен был лишиться и сна, и аппетита. Более того, даже страхи отступили куда-то в тень. Меня все еще волновала судьба Святослава, продолжал зудеть в голове вопрос о появлении в купе идиотских пакетиков с сахарной пудрой, но я шел на рынок, раздражали лужи и толкотня в трамвае. Простояв пятнадцать минут на остановке, я был зол на трамвайно-троллейбусное управление не меньше, чем на Лузьева и всех, распродающих украинскую оборонку. В какой-то момент мне удалось взглянуть на проблему со стороны, даже испытать некоторое удивление по этому поводу, но это было именно удивление. Просто ленивое удивление. Не знаю, насколько утро вечера мудренее, но гораздо спокойнее и уравновешеннее – точно. А когда я встретил своего знакомого мафиози, ко мне стало возвращаться чувство юмора. Как это ни странно для журналиста моего профиля, среди лично знакомых представителей «той стороны» было немного. И не потому, что не нашел возможности. Скорее, не хватало желания. Когда ты общаешься с уголовниками, лучше всего делать вид, что не догадываешься об их основной работе. Если крепкий мускулистый парень с расплющенными ушами и сломанным носом скажет, что занимается бизнесом, только очень наивный газетчик поинтересуется каким именно. Не стоит принимать от подобных парней и их старших товарищей подарков, даже когда их предлагают искренне. Они четко знают – кто принимает деньги, автоматически попадает в категорию обязанных. И тут уж возможно всякое. Самый оптимальный способ взаимоотношений с деловыми ребятами – взаимные услуги. Вот как у меня с Давидом Абрамовичем. Я догадываюсь, что далеко не все время у него уходит на коллекционирование книг, и я нисколько не сомневаюсь в его образованности, как и в том, что отсидку он получил вовсе не за драку на улице. Хоть он очень убедительно рассказывает о роковой потасовке в Москве, но я не столь наивен, как иногда кажется. Давид Абрамович и сам великолепно понимает, что моя вера в его рассказы не безгранична. Вот так и дружим. На день рождения я презентовал ему «Крестного отца» Пьюзо. Он посмеялся, но не опроверг мой намек, как и не подтвердил. Мы иногда обмениваемся любезностями: он рассказывает о продажных журналистах, а я…

По дороге на рынок мы встретились с Давидом Абрамовичем на станции метро. Странная привычка у моего знакомого мафиози ездить только общественным транспортом, хотя во дворе его офиса стоит микроавтобус. Может быть, это экономия, может – расчет.

– Здравствуй, Саша, – сказал Давид Абрамович, подходя ко мне сзади.

Еще вчера я бы взвился и шарахнулся в сторону. А сейчас оглянулся и поздоровался.

– Ты, я смотрю, за покупками? – спросил Давид Абрамович.

– Приказ жены – закон для супруга, особенно если он исходит от тещи.

– Я тебе уже говорил, Саша, почему я так счастлив в браке?

– Нет.

– Мне повезло, я женился на сироте. Никогда, ты понимаешь, никогда мы не ссорились из-за ее родственников. У нее их нет. Поэтому все шуточки по поводу тещ и зятьев я воспринимаю как нечто смешное, но ко мне отношения не имеющее. Чисто академический интерес.

– Я человек не завистливый, но тут завидую.

– Ты мог бы еще позавидовать моей библиотеке.

– Меня пока устраивает моя собственная. Жаль, квартира маловата.

Подошел поезд, и мы вошли в вагон.

– Ты, кстати, обратил внимание, как я прост в обращении? – неожиданно спросил Давид Абрамович. – Езжу в метро один, без охраны.

– А разве все, кто в вагоне, – не ваши люди?

– Ты всегда со своими подковырками, Саша, а я ведь серьезно. Думаешь, у меня нет врагов?

– Обижаете, Давид Абрамович. Что-что, а это я знаю. Мне, если помните, от них тоже немного досталось. – Я совершенно сознательно напомнил Давиду Абрамовичу историю, когда после его информации в нашем еженедельнике на меня чуть не подали в суд. Надо отдать должное, когда запахло жареным, и адвокат врага связалась со мной по телефону, чтобы назначить встречу в суде, Давид Абрамович предоставил письменные показания, заверенные нотариусом. После чего потенциальный истец должен был либо подать в суд на Давида Абрамовича, либо заткнуться. Истец почему-то выбрал второе.

– У тебя плохое настроение? – насторожился Давид Абрамович.

– Можно сказать и так… – я почувствовал, что сейчас ляпну что-нибудь не то, но удержаться не смог. – У меня есть к вам просьба.

– Я слушаю.

И сразу же вернулось ощущение нереальности происходящего. Невозможно, чтобы я сказал это, чтобы у меня возникла необходимость в подобной услуге, чтобы я просил об услуге такого человека. И одновременно пришла уверенность в правильности моего поступка. Я нуждался хотя бы в элементарной безопасности или хоть в какой-нибудь защите.

– Со мной случилось несколько странных происшествий. Я не смогу вам всего этого подробно объяснить, – я помолчал, и Давид Абрамович не стал меня ни подгонять, ни перебивать. Он просто молча сидел рядом, глядя под ноги.

– Если уйти от подробностей и деталей, то ситуация выглядит так: у меня появилась мания преследования, ощущение, что меня просто могут убить. – Я посмотрел на Давида Абрамовича, но он никак не отреагировал. И я продолжал.

– Я не знаю, как именно готовятся убийства. Надеюсь, не очень много в нашем городе людей, готовых их осуществлять. И еще меньше тех людей, кто дает разрешение на такие дела. Мне хотелось бы вовремя знать, если вдруг такой запрос поступит на мое имя.

– Не очень понимаю, почему ты обратился именно ко мне… – увидев выражение моего лица, Давид Абрамович осекся и замолчал. Потом вдруг вскочил:

– Чуть не проехал мимо, совсем мы заболтались с тобой, – он протянул мне руку и, чуть наклонившись, тихо сказал:

– Я тебя когда-то здорово подвел. Я это помню. – И вместе с толпой вышел из вагона, а я остался с надеждой, что не совершил очередной глупости. Хотя, хуже чем есть, уже не будет. Вот если бы в пакетиках оказалась действительно наркота… Или, если бы там все-таки был сахар, его обнаружил бы любознательный таможенник. Трудно точно представить всю процедуру, но меня бы наверняка арестовали и препроводили в совершенно официальное и достаточно изолированное место. Там бы меня допрашивали, жизнерадостно посмеиваясь над оправданиями. «Простите, господа начальники!» – сказал бы я, а мне сказали бы: «Тамбовский волк тебе господин!» Й держали бы там, пока не прибыли бы результаты исследования порошка. Часов в семь меня бы задержали, прошли бы все формальности, минул бы весь день. К вечеру, в лучшем случае, пакетики попали бы в лабораторию, а работа над ними была бы отложена до следующего дня. То есть, до сегодняшнего. А сегодня как раз седьмое марта, и девочки из лаборатории предпочитают лить не реактивы в пробирки, а шампанское в бокалы. Плюс – короткий день, предпраздничный. То есть, можно на законном основании уйти часа в два. Исследования порошка откладываются до послезавтра, до четверга. К вечеру четверга анализы были бы проведены и оформлены.

В пятницу при нормальном течении жизни результаты поступили бы на стол следователя к обеду, или после обеда. И он, если бы я был у него единственным подследственным, вызвал бы меня пред свои ясны очи только на следующий день. А это уже суббота. Следом – воскресенье. Я сижу до понедельника, в лучшем случае. Целую неделю отсидки мог обеспечить мне неизвестный доброжелатель во вшивых клоповниках, да еще нервотрепка и необходимость объяснений. Плюс возможные осложнения из-за международных отношений. И никто не станет слушать нытья газетчика о подставке. И мне не останется ничего, как плюнуть на все и представить произошедшее как не совсем удачный журналистский эксперимент. Взгляд, так сказать, изнутри.

Если следовать моему же принципу и оставаться логичным в рамках предложенной версии, то все это напоминает очень серьезное предупреждение. Кто-то меня предупредил. Кто-то, кто не хочет моего полного устранения, моего полного уничтожения. Он хочет, чтобы я пока перестал дергаться. Пока. Это «пока» меня так передернуло, что я, наконец, вышел из состояния прострации и заметил, что проехал до конечной и сижу в пустом вагоне.

Перебираясь на другую линию до рынка, петляя между пешеходами, в вагоне метро и на эскалаторе я взвешивал мысль, пришедшую мне в голову. Кто-то хочет, чтобы я пока замолчал. Значит, наступит момент, когда он захочет со мной поговорить или сделает это через кого-нибудь. Любит он меня или ненавидит, но не хочет полностью вырубать. Он что-то еще имеет ко мне, так что здесь я напрасно сунулся к Давиду Абрамовичу с просьбой. С другой стороны… Этого я даже обдумывать не стал, просто отправился за покупками.

7 марта 1995 года, вторник, 12-30, Москва.

– Вы обратили внимание, Александр Павлович, что мы с вами стали встречаться гораздо чаще? И встречи эти в последнее время лишены былой конструктивности. Большей частью мы предаемся размышлениям о причинах больших и малых проколов. В Боснии Скат ведет себя, как слон в посудной лавке, и мы ничего не можем поделать. В Чечне мы чуть не попали впросак с Крезом. Теперь мы взяли под наблюдение журналиста и даже в этом случае не можем его толком обработать. Такое впечатление, что над нами тяготеет проклятие.

Александр Павлович слушал эту тираду Монстра не перебивая. Если все проколы на территории Москвы допустили его люди, то операцию в поезде обеспечивал лично Монстр по своим каналам и тоже с нулевым результатом. Радоваться по этому поводу особенно не приходилось, но равновесия в отношениях с Монстром это все-таки добавляло. «По крайней мере, сегодня не придется выслушивать его саркастических замечаний», – подумал Александр Павлович.

– Радует хотя бы то, что вещи Хохла мы проверить смогли и никаких бумаг там не оказалось. Правда, и ссадить его с поезда тоже не получилось. Загадочная личность этот наш корреспондент! Но работу с ним мы прекращать не будем, – Монстр откинулся в кресле.

Александр Павлович был удивлен. Монстр вел себя столь необычно, что это внушало сильное беспокойство. Он чего-то недоговаривал. И эта скрываемая информация очень интересовала Александра Павловича. Слишком многое было поставлено на операцию «Шок» и слишком много узлов завязалось вокруг нее.

Александр Павлович решил уходить, но Монстр всем своим видом демонстрировал нежелание прерывать разговор. Даже молчащий, он требовал к себе внимания. Тягостная пауза затянулась. Наконец, Монстр задумчиво постучал ребром ладони о край стола:

– Мы с вами очень давно знакомы и можем друг другу доверять.

«С первым согласен полностью, а вот со вторым – такой глупости я не совершу никогда!» – подумал Александр Павлович, но вслух возражать не стал.

– Скажите мне, Александр Павлович, как вы оцениваете шансы на успех «Шока»? Вам никогда не приходило в голову, что мы взялись за неблагодарную и почти не выполнимую задачу? Мы решились сделать такой пустяк, как навести порядок в хлеву, именуемом Россией. Вернуть ей былое могущество и звание Великой державы. А разве это кому-нибудь нужно? С каким восторгом вся эта братия топтала славу и продавала интересы России! Миллионы проголосовали за ее уничтожение. Миллионы! И вот теперь мы должны заставить эти же миллионы проголосовать за сильную власть. Но даже если это и произойдет, даже если толпа потребует ежовых рукавиц и крепкой узды – кто выгадает от этого? Аналитики утверждают, что выборы в Госдуму выиграют коммунисты. Что это даст нам всем? Вам никогда не приходило это в голову?

Естественно, в голову Александру Павловичу это приходило. Он ясно представлял себе ближайшие последствия «Шока», но никогда не пытался проанализировать дальнейшие последствия. Если даже им удастся сдвинуть этот камень с места, то не исключено, что этот же камень их и раздавит. Уже давно Александра Павловича мучило ощущение собственной зависимости. Он повиновался некой силе, не понимая ни целей, ни последствий происходящего. Иногда у него даже возникало желание заняться тщательным изучением этой проблемы и выяснить, кого конкретно представляет Монстр, но всякий раз срабатывало чувство самосохранения. Монстр подобного любопытства не простил бы никогда. Он регулярно проверял лояльность всех своих сотрудников и союзников. А какие цели он преследовал на самом деле – не знал никто.

– Но, впрочем, все это не более чем риторические вопросы. И мы уже не в том возрасте, чтобы вдаваться в лирику. Давайте о деле. Нашим Хохлом можете не заниматься – им займутся другие. Тем более, что для этого намечается удобный повод. Обратите внимание на деятельность Виктора Николаевича в Боснии, хотя и там, я думаю, скоро будет восстановлен статус кво. Самое главное сейчас – это работа в Чечне. Все наши отвлекающие маневры стоили нам слишком дорого, чтобы проводить новые. Почистите Чечню самым безжалостным образом. Пусть борцы за независимость готовят свою операцию без малейшей помехи. Подстегивайте Виктора Николаевича с переброской всех сил на поиски в Боснию, но помните, информацию о Втором близнеце мы должны получить первыми. И первыми успеть принять меры. Вам все понятно?

– Мне понятно все, – Александр Павлович встал со стула и вышел из кабинета.

Монстр проводил его насмешливым взглядом и открыл лежавшую перед ним папку. На свое счастье, Александр Павлович не представлял истинных масштабов «Шока» и, похоже, искренне полагал, что его основной задачей является переориентация общественного мнения на установление более жесткой и властной структуры.

«Сколько бы рыцари плаща и кинжала ни терлись возле политиков, в большинстве случаев им до самой смерти приходится оставаться орудиями в руках умных, – подумал Монстр. – До самой смерти».

Александр Павлович, спускаясь по широким ступеням вестибюля, думал о том же самом.

7 марта 1995 года, вторник, 13-00 по Киеву, Город.

Мы оба оказались точны: и я, и Владимир Александрович. Практически одновременно мы подошли к месту встречи с разных сторон и, не сговариваясь, после рукопожатия направились в книжный магазин, расположенный в двух шагах от станции метро. Я не пью и не курю, что в моих глазах оправдывает траты на книги. Жена, в принципе, не возражает, хотя иногда, в момент особенно интенсивных закупок литературы, у нее в глазах проскальзывает нечто вроде мысли: «Уж лучше бы пил».

С Владимиром Александровичем мы обменялись любезностями и, пока ходили по магазину, рассказывали о новых приобретениях и новостях жизни. Естественно, я был не особенно разговорчив и больше упирал на новинки литературы. Владимир Александрович рассказывал о наших общих знакомых и не переходил к своему криминальному разговору. А я не торопил. Криминал – дело сугубо конфиденциальное и интимное. Иногда о нем лучше промолчать, это я вынес из собственного опыта.

– Ну что, поехали ко мне? – спросил я Владимира Александровича на крыльце магазина.

– Знаете, Александр Карлович, давайте просто погуляем где-нибудь и поговорим. Я помогу вам нести сумки.

– А может, все-таки, ко мне? Таня должна что-то приготовить, у меня остался еще коньяк с прошлого раза, – мне не очень хотелось слоняться по городу с покупками, но Владимир Александрович был непреклонен.

– Где будем гулять? – обреченно спросил я.

– Давайте сходим в парк. Погода хорошая и недалеко.

Погода действительно была неплохая, а решительное нежелание Владимира Александровича ехать ко мне домой вкупе с тем, что никого из наших он на встречу не пригласил, ясно указывали на серьезность предстоящего разговора.

Некоторое время мы шли и молчали. Владимир Александрович то ли подбирал слова, то ли прикидывал, стоит ли начинать разговор на эту тему.

– Помните, на заседании клуба у нас с вами начался разговор о моем знакомом, бывшем ученом, а ныне предпринимателе?

У меня столько было разговоров в последнее время, что тот клубный в моей памяти несколько выцвел и поблек, тем более, что проходил он под знаком моей депрессии, плюс подбирающийся приступ, плюс последующие передряги. В общем, лучше было сделать вид, что вопрос я воспринял как риторический. Я неопределенно хмыкнул, что вполне могло сойти за утвердительный ответ.

– Я вам тогда рассказывал о человеке, весьма серьезно занимающемся проблемами зомбирования людей.

«И вы туда же, Владимир Александрович!» – подумал я и вспомнил Олега Юрьевича. Как он мне изрек при прощании? «Вы поинтересуйтесь, поинтересуйтесь!» – и что-то насчет местных разработок. Если бы я знал Владимира Александровича чуть хуже, то мог бы принять все это за части одного общего плана. Заговор всего мира против моей нервной системы. В отношении же нашего председателя темные мысли могли прийти только в последнюю очередь. При всех его возможных недостатках он неоднократно доказывал свою странную для текущего исторического момента филантропию и гуманизм.

– 27 февраля в своей квартире был убит Андрей Олегович Лушниченко…

– Вы меня, ради Бога, простите, – сказал я, – но мне было совершенно некогда выяснять подробности по этому делу. Я помню, как вы мне звонили перед отъездом, но… Извините меня, пожалуйста!

– Да дело, собственно, пока не в этом. Вернее, не только в этом. Дело заключается в следующем. Поинтересоваться подробностями меня попросил тот самый бывший ученый.

– Специалист по зомби?

– Да, именно он. Причем просил сделать это неофициально, во всяком случае, не привлекая к этому особого внимания. Потому я не стал обращаться к Павлу Ивановичу, а решил переговорить с вами, как человеком опытным и знающим.

– Ну, я думаю, Паша мог бы вам рассказать куда подробней… – начал было я, но потом сообразил, что если было поставлено условие не привлекать внимания, то Паша мог бы засветиться. А мой интерес к этому вопросу был бы наиболее естественным и объяснимым – журналист полез копаться в криминале.

– Вы мне говорили по телефону, что там еще и милиционер погиб?

– Да, погиб сержант, но это было уже потом. А перед этим в собственной квартире застрелили Андрея Олеговича Лушниченко, хотя об этом я уже, кажется, говорил.

– Давайте зайдем в кафе и возьмем по чашечке кофе, – видеть, как мучается хороший человек, было просто больно, и я решил, что смена обстановки поможет Владимиру Александровичу проще перейти к делу.

– Все это очень странно. Понимаете, этот Лушниченко, я его не знал при жизни, работал одно время с тем самым предпринимателем. По образованию он биофизик, но приехал в город всего пять лет назад и с университетом практически не общался, как, собственно, и с другими научными учреждениями. До августа девяносто первого время от времени он ездил в Москву, а после путча работал в местном филиале фирмы моего знакомого.

– Это вам все рассказал ваш знакомый?

– Он позвонил мне утром 28 февраля, а первого марта уже был в городе и назначил мне свидание в гостинице «Мир». Там он мне все и рассказал.

– Все?

– Все, что я об этом знаю. Ему удалось тогда выяснить – убили Лушниченко совершенно случайно. Пришли к его сыну по поводу долга и в возникшей потасовке пуля досталась отцу. Сын остался жив, сейчас лежит в больнице с травмой головы. При погоне за убийцами под пули попал милиционер. Вот такая загадочная история.

Я, честно говоря, ничего загадочного в этой истории не заметил. Таких убийств в сводках за год бывает несколько десятков. Тут, правда, погиб милиционер, но лезть под пули – это часть их работы. Так я изложил свою мысль Владимиру Александровичу. Может быть, чуть более нервно, чем стоило. В конце концов, мои проблемы волновали меня больше, чем чьи бы то ни было. Подумаешь, сыночек нахватал денег в долг, а расплатился за все, притом по самой высокой процентной ставке, отец.

– Я с вами целиком согласен. К сожалению, происходят такие вещи довольно часто, гораздо чаще, чем: нам того хотелось бы. Но тот, кто просил меня помочь в этом вопросе, назвал вас, Александр Карлович, как человека, который может ему помочь.

До меня все сказанное дошло не сразу, но я сообразил, что происходит что-то неординарное. Пока в все переваривал, Владимир Александрович молча пил кофе и старался не смотреть на меня.

– Мы что, с ним знакомы?

– Не думаю, чтобы вы когда-нибудь встречались. Но вы писали об этом происшествии.

– Я писал об очень многих. К какой именно категории относится приятель вашего знакомого?

– Взрыв в жилом доме. Там еще случайно погибло два милиционера. В начале прошлого года.

«Ничто на земле не проходит бесследно», как поется в известной песне. За последнее время мне не удавалось сделать ни шагу, чтобы не напороться на его последствия. И вот теперь меня стали догонять события прошлогодней давности. Если так пойдет и дальше, то можно будет ожидать появления людей, которым я что-нибудь должен еще с времен детского сада.

– Владимир Александрович, это давняя история, уже даже убийца осужден, насколько я знаю. Не могу представить, как моя старая публикация может кому-либо помочь.

– Мой знакомый считает, что этот случай имеет прямое отношение к нему. Лушниченко работал вместе с ним по проекту «Сверхрежим». Еще на Министерство обороны СССР. Что там конкретно произошло – я не знаю, но вся их группа, несколько десятков человек, срочно выехала за пределы России. Кто в Среднюю Азию, кто – на Кавказ, кое-кто в Белоруссию, Прибалтику. Часть рассредоточилась по университетским городам Украины. Я подозреваю, что они продолжали свою работу под прикрытием разных коммерческих формирований. Нечто вроде компьютерного диагностирования и лечения. Даже зарабатывали. А потом стали возникать некоторые проблемы. То слишком частые проверки, то рэкет. В общем, погибший Лушниченко – один из сотрудников этой группы. Второй был найден месяца полтора до этого мертвым в собственной машине – отравление суррогатом алкоголя. Случайность. Лушниченко тоже погиб вроде случайно. А в той истории со взрывом милиционеры погибли случайно вместо третьего члена группы. Если все события расположить по времени, то вывод напрашивается сам собой. Во всяком случае, так считает мой знакомый бизнесмен от науки.

Пока Владимир Александрович говорил, я усиленно старался не замечать его желания не называть таинственного знакомого по имени и заодно вспоминал детали старого преступления. Достаточно банальная история. Некто Брыкалов пообещал одному своему знакомому покупку квартиры из фондов мэрии, буквально за бесценок. И вроде бы даже часть денег передал какому-то чиновнику. А потом чиновник вдруг резко сменил место работы. Такое бывает слишком часто, и к этому все привыкли. Знакомый потребовал от Брыкалова вернуть деньги. Тот попытался отделаться обещаниями, потом стал прятаться, а когда его прижали, решил покончить со всем разом. Пригласил к себе на вечер домой того, кому был должен, в тамбуре своей квартиры примотал изолентой два бруска тола с электродетонатором, и когда приятель стал стучать, позвонил в милицию и сообщил о нападении вымогателей. А потом вмешалась судьба. Тот, кто должен был пасть жертвой, вместе с женой вышел из дома, чтобы посмотреть, есть ли свет в окнах. А в этот момент по звонку прибыли два сержанта милиции. Постучали в квартиру Брыкалова, а тот сунул провод в розетку. Милиционеры погибли сразу – почти килограмм взрывчатки взорвался на высоте полутора метров. Фотографии в судебном деле были просто страшные. Когда я просматривал дело в областном суде, не обратил особого внимания на тех, кому так повезло. Оказывается, совершенно напрасно. Хотя в тот момент это и не могло привлечь внимания. Стоп!

– Что с вами, Александр Карлович?

– Ничего, все в порядке, просто вспомнил одну вещь, – ответил я. Нужно будет показаться если не психиатру, то хотя бы психологу. Я так увлекся воспоминаниями и так был поражен своей последней мыслью, что вскочил. Слава Богу, что не снес столик.

– Может быть, пойдем? – осторожно спросил Владимир Александрович.

– Наверное, пора, – согласился я. Мне действительно пора домой, работа не ждет.

И мы отправились к метро. Я поддерживал разговор, судя по реакции Владимира Александровича, поддерживал достаточно связно, но на самом деле не запомнил ни одного слова. Мы попрощались, договорились созвониться, я сел в вагон и пришел в себя только тогда, когда попал домой. Все это время я лихорадочно соображал. Знакомый Владимира Александровича был прав, да и ему, естественно, виднее, какие там у них нравы были в Министерстве обороны СССР. Тут и думать нечего – совершенно понятно, что три случайности подряд, направленные против членов одной группы, вещь совершенно фантастическая. За этими случайностями кто-то стоит. Кто-то решил, что дальнейшее существование группы не приносит пользы, или наносит вред. Никто, кроме членов группы, не смог бы уловить зловещей закономерности. Три совершенно банальных смерти. В первом случае имеет место прокол в связи со слишком быстрым прибытием милиции, второй прошел совершенно чисто, как прошел бы и третий, но тут у «сверхрежимщиков» лопнуло терпение и они решили принять меры. Меры, мягко говоря, странные. В качестве главного следователя моя кандидатура лично у меня вызывает смех сквозь слезы. Вселенная словно с цепи сорвалась и понесла меня по кочкам мироздания. Но не эта мысль подняла меня на дыбы в кафе. Снова тот же самый сценарий, та же самая манера убирать людей, как и в поезде. И снова я совершенно случайно оказываюсь причастным к заварухе. А я давно не верю в случайности. Не верю. И если мне хочется сохранить свою психику, придется попытаться до чего-нибудь докопаться.

7 марта 1995 года, вторник, 15-00 по местному времени, Босния.

Командир отряда русских добровольцев напоминал скорее типичного сельского интеллигента, недоставало только пенсне на веревочке, чтобы он походил на чеховского дядю Ваню. Но тех, кто его знал достаточно хорошо, внешность в заблуждение не вводила. Высокую оценку командиру отряда «Царские орлы» давали как сербские, так и боснийские командиры. Ходили упорные слухи, что объявлена награда за голову Врача. Когда Черный и Аспирант привели Барина к командиру, тот колдовал над картой.

– Здравствуйте, Барин, – Врач встал навстречу гостю. Тот ответил на рукопожатие, но молчал, пока командир не отправил Черного и Аспиранта.

– Я уже начал волноваться, – сказал Врач.

– Ваши ребята все сделали правильно, просто у меня были дела в городе, а потом пришлось пережидать возле шоссе, – Барин сел и откинулся на спинку стула. Немного притомился.

Врач внимательно посмотрел в лицо гостя. Гость не торопился называть пароль, и Врач решил его не торопить. Барину виднее, он главный. Если, конечно, тот, за кого себя выдает. Описание внешности сходится, промежуточный пароль он назвал ребятам правильно. Время не торопит.

Гость рассматривал хозяина. Фотография, которую ему пришлось изучать, немного отличалась от оригинала. Однако это был именно тот человек.

– Перекусите с дороги? – спросил Врач.

– Нет, спасибо, чуть позже. Вначале я бы хотел узнать, что слышно о лагере. О Втором близнеце.

Пароль назван, Врач удовлетворенно кивнул.

– Мы продолжаем его искать. Есть районы, которые особенно привлекли наше внимание. Один вот здесь, почти возле нас, а второй практически на границе с Хорватией. Вот они обозначены на карте.

Барин повернул карту к себе. Потом удивленно взглянул на Врача:

– Что это за карта? И почему именно эти два района?

– Это очень забавная история. Как только мы получили задание на поиск лагеря, сразу же попытались определить возможные районы поиска. Таких у нас образовалось около десяти. Подключили свои связи среди сербов, они помогли нам сократить количество вариантов до четырех. А потом мы получили сообщения, что поисками района занимаемся не только мы. Объявилась группа, которая активно шныряла в наших местах. Пришлось этой группой заняться.

– Результат? – Барин не был настроен выслушивать подробности.

– В результате двое раненых с нашей стороны, пять трупов с той стороны и двое пленных. У одного из них и оказалась эта карта. С пометками в интересующих нас местах. Но у них было только два варианта. Отсюда делаем вывод – эти районы предпочтительнее.

– Где пленные? Кто такие?

Врач довольно улыбнулся. Ему все-таки удалось произвести некоторое впечатление на столичную штучку.

– Один из местных, проводник и охранник. Второй… Тут все посложнее.

– В чем именно?

– На мой взгляд, он из Штатов. И, судя по оборудованию, ваш коллега. Держится исключительно самоуверенно. Начал, правда, немного сдавать. По документам – журналист. По повадкам – зверь.

Барин задумчиво покрутил карту в руках. Встал. Прошелся по комнате.

– У вас есть комната, где я мог бы незаметно на него посмотреть? Так, чтобы он меня не видел. Вы его погоняете по моим вопросам, а я послушаю.

– Давайте так: вы пока отдохните, перекусите. Жить будете на отшибе. С вами будут те, кто вас привел. Незачем остальным, как я понимаю, вас видеть. Вечером устроим допрос американцу, а вы посидите в соседней комнате, без света. Дверь оставим приоткрытой. Все увидите и услышите.

Барин кивнул и направился к двери. Взявшись за дверную ручку, оглянулся:

– Нужно в оба района отправить ваших людей. Пусть походят. Скажете, нужно найти базы подготовки боснийцев. Во всяком случае, внешне это похоже.

Врач подождал, пока закроется дверь. Некоторое время сидел неподвижно, что-то насвистывая. В ближний район он, естественно, пошлет своих, а вот к границе с Хорватией… К границе пусть сходят сербы. По его сведениям, в тот район собирались отправлять группу. Что-то там еще и сербов интересует. «Надо будет сказать Барину», – подумал Врач, но решил отложить это на вечер. А вечером оказалось поздно. Остановить отряд не успели. Предупредить о возможных сложностях – тоже.

Глава 7

8 марта 1995 года, среда, 00-35, Москва.

Виктор Николаевич перечитал радиограмму, принесенную Михаилом, несколько раз. Все это время Миша ходил по кабинету, разминая спину и массируя шею.

– Миша, вы уже субординацию совсем ни в грош не ставите. Перед начальством нужно стоять по стойке смирно или, если оно позволит, сидеть, но тоже по стойке смирно. А вы разве что только приседаний не делаете перед лицом своего прямого начальника. А ведь совсем недавно вы утверждали, что решили заняться своей карьерой.

Миша сел на стул и улыбаясь заявил:

– Вы, Виктор Николаевич, немного не правы. Как себя должен вести подчиненный, вызванный пред светлы очи шефа?

– Как?

– Он должен лихорадочно соображать, зачем это среди ночи его вызвали?! И должен бояться, что начальству стало известно о нем что-то очень компрометирующее. Вот я и демонстрирую, во-первых, уверенность в себе, а во-вторых, что я очень засиделся над бумагами, выполняя ваши указания. В обоих случаях это должно привести начальство, то есть вас, в хорошее состояние. И со временем эти мелочи, повинуясь одному из законов диалектики, приобретут новое качество и вы меня поощрите.

– Да, вы меня, Миша, убедили. Я подумаю. А то ведь действительно, вот чувствую, что отношусь к вам все лучше и лучше, а не могу понять отчего это. Уже даже беспокоиться начал. Ну, а теперь о деле. Новости начинают поступать сплошным потоком. Скат встретился с американцем, а тот, оказывается, тоже ищет Второго близнеца. Похоже на то, что события будут разворачиваться в ускоренном темпе. Скат считает, что можно попытаться войти в контакт с американцами по этому поводу. Если это у нас получится, то скоро Вторым близнецом будут заниматься интернациональные силы. Французы уже продемонстрировали свою готовность к сотрудничеству.

– Ну, для французов терроризм – далеко не пустой звук. И иметь Второго близнеца под самым боком, в центре Европы они не захотят. Американцы, похоже, тоже относятся ко Второму близнецу только как к обычному центру по подготовке террористов. Если бы они подозревали об истинном характере его деятельности, то тот район уже был бы наводнен десантниками и морскими пехотинцами.

– А вот это не факт. Если вдруг в прессу просочится информация о том, что в самом центре Европы находится лаборатория по психокодированию людей… Вы можете себе представить реакцию Европы на то, что в любой момент сотни людей могут превратиться в машины для убийства? И этих людей практически невозможно определить, даже при помощи детекторов лжи и химии. Сами эти люди тоже не подозревают о своем предназначении. Начнется паника, равной которой еще не было. Так что операция против Второго близнеца проводилась бы в любом случае без лишнего шума. Тут возникает только угроза того, что кто-нибудь попытается взять под свой контроль эту программу. Вот это – действительно угроза.

– Вы полагаете возможность чеченского сценария? Уничтожить строения и эвакуировать ученых и подопытных?

– Не исключаю. Поэтому так и форсируют наши действия на Балканах. Как внезапно форсировали их в Чечне. Но главное сейчас для нас, все-таки, будет происходить в Украине.

Миша несколько удивленно взглянул на Виктора Николаевича:

– По моим сведениям, не предвидится ничего, о чем бы стоило беспокоиться. Безопасность нашего журналиста обеспечивает «Спектр». В случае возникновения проблем мы будем информированы.

Виктор Николаевич выжидательно молчал.

– Я давно хотел спросить, – Михаил сделал паузу и посмотрел в глаза Виктору Николаевичу. Тот был совершенно бесстрастен.

– Я давно хотел спросить вас вот о чем…

– Миша, смелее задавайте вопрос. Если бы вы сегодня не подняли этой проблемы, я бы в вас сильно разочаровался. У вас должно было накопиться очень много информации к размышлению. И вы неизбежно должны были прийти к некоторым выводам. И эти выводы должны были вас насторожить.

Миша открыл дипломат, стоявший возле его стула, и вынул оттуда пластиковую папку. Молча протянул ее Виктору Николаевичу. Виктор Николаевич открыл папку, бегло просмотрел. Затем он отложил папку в сторону и с интересом взглянул на Михаила:

– Вы собрали очень подробную информацию, Миша. Я вам просто аплодирую. И в который раз убеждаюсь, что вы большой дипломат. Изложив факты, вы сознательно отказались предоставлять мне свои выводы.

– Я бы хотел услышать их от вас, Виктор Николаевич. Мы превосходно знаем, что собранная информация далеко не полная. А в таком случае делать выводы – очень и очень рискованно. С полным основанием могу говорить о наличии планов по применению «Спектра» не только в качестве системы предварительного сбора информации и оповещения. Далее, я могу предположить, что предотвращение акции, которую мы ожидаем в июне-июле, тоже не главная задача «Союза». Спецслужбы Украины принимают активное участие в «Союзе», не исключено, и в «Спектре». Появление этого Заренко на нашем горизонте не было для вас особой неожиданностью. А реакция Александра Павловича заставляет думать о том, что в ближайшие дни произойдет еще нечто. Таковы предварительные выводы.

– Браво, Миша! Пять баллов. Как ни осторожны вы в своих выводах – они достаточно точны. Для дальнейших действий мы в любом случае должны были посвятить вас во все происходящее более подробно.

– Это как-то связано со «Сверхрежимом»?

– Я буду говорить весьма громкие слова вперемешку с банальностями, за что заранее прошу у вас прощения. То, что сейчас происходит, нельзя разделить на отдельные операции. Если хотите, назовите это битвой или сражением. Но происходящее охватывает такие территории и такое количество людей, что назвать это просто операцией очень трудно. Вам никогда не казалось странным, что какая бы власть ни была в России – ее враги практически всегда одни и те же? Кто бы не сидел на российском троне – его политические задачи были практически одинаковыми. Это не совпадение. Это факт. Деление истории на периоды мира и войны – это заслуга историков и политиков. Война продолжается беспрерывно. Падение империй и союзов – это не более чем временная перегруппировка сил. Если вы спросите меня, кто же ведет эту войну и против кого, – я не смогу вам конкретно ответить. В нынешней ситуации я не могу подняться на самый высокий уровень этой схватки. И не надо на меня так удивленно смотреть. Даже те, кто уверен в своем высшем положении, не могут знать всего. Силы, которые включены в такую войну, настолько велики, что целые государства – всего лишь средства в этой борьбе. Вам придется посвятить весь праздник изучению проблемы. Машина ждет внизу. Нам пора ехать.

Виктор Николаевич вышел из-за стола. Михаил продолжал сидеть. Потом вздохнул и сказал:

– Мне нужно позвонить и предупредить, что я уезжаю с вами.

– А ведь вы всегда хвастались своей доверчивостью, Миша.

– Для того, чтобы выжить, одного хвастовства недостаточно.

10 марта 1995 года, пятница, 14-15 по местному времени, боснийско-хорватская граница.

Группу сербов перехватили во время дневного отдыха. Трое часовых были сняты ножами, четвертый получил две пули из пистолета с глушителем. Этот четвертый успел заметить движение у себя за спиной и вскочил. Пули ударили его в грудь. Падая, он взмахнул рукой, и его автомат загремел по камням вниз, к отдыхавшему отряду. Это спасло жизнь тем двоим, которые отошли к ручью за водой.

Отдыхавшие на грохот упавшего автомата отреагировали вяло, кто-то едва успел схватиться за оружие и только один успел выстрелить. Нападавшие использовали автоматы с глушителями, поэтому тишину над ущельем разорвала единственная очередь из АКМа и крики умирающих сербов. Напавшие вели прицельный огонь по отряду сверху, со скал, никому не удалось укрыться от выстрелов. Один из сербов побежал, но пуля настигла его и ударила в затылок. Остальные остались лежать там, где отдыхали.

Через две минуты после того, как все стихло, со скал спустились четверо в маскировочных костюмах. Они быстро осмотрели тела и вещи убитых. Один из спустившихся добил выстрелом в голову еще живого серба.

Еще через две минуты нападавшие исчезли так же бесшумно, как и появились.

Двое сербов, которых выстрелы застали у ручья, в ста метрах от стоянки, были людьми опытными и в расположение своего отряда осторожно вернулись в сумерках. Убедившись в разыгравшейся трагедии, они ушли на юг.

Тела убитых были обнаружены на следующий день патрулем хорватского батальона «Пума». Ни документов, ни каких-либо прямых указаний на то, что погибшие – сербы, обнаружено не было, поэтому власти Хорватии не заявили официального протеста Сербии по поводу инцидента с нарушением границы.

11 марта 1995 года, суббота, 10-25 по местному времени, Сараево.

Капитан Шарль Рено прибыл в кабинет к полковнику сразу же, как только расшифровал радиограмму с подписью Хосе. Полковник внимательно прочитал текст радиограммы и вопросительно посмотрел на разведчика:

– Что вы предполагаете делать в связи с этим?

– Согласно предварительной договоренности, мы должны оказать Хосе содействие. Предварительно уведомив наше командование.

– А вы уже его уведомили? – спросил полковник.

– Я решил вначале обсудить это с вами. Наверху могут сразу же потребовать план наших действий, хотя бы предварительный.

– Согласен, – кивнул полковник. – Хосе указал район встречи и дату. У нас еще есть пара дней, поэтому давайте уведомим штабных о том, что нам нужно будет как можно скорее, но не привлекая особого внимания, провести воздушную разведку района. И, на всякий случай, пусть подготовят коммюнике для прессы. Мне не хотелось бы, чтобы журналисты по этому поводу подняли шум. Так ведь, если не ошибаюсь, распорядилось ваше руководство.

Капитан Рено уловил ударение, сделанное полковником на слове «ваше». Полковник, несмотря ни на что, не жаловал разведчиков, особенно штабных. Исключение из этого правила он делал для самого Шарля Рено и, как понял капитан, для этого русского.

– Мне кажется, что журналисты полностью удовлетворятся версией о нашем сопровождении двух русских журналистов, которые прибыли для поисков Ивана Драгунова, пропавшего ровно неделю тому назад. Эти двое прибудут завтра, и я думаю, что наш маленький Антуан через пару часов в панике появится с этим сообщением. Он очень тяжело перенес все, что случилось с Драгуновым, но надо отдать ему должное – вопросов после нашей беседы не задает.

Полковник понимающе улыбнулся. Тома слишком близко к сердцу принимал свои обязанности и еще не успел привыкнуть к тому, что реальный мир отличался от официальных сводок.

– Я думаю, группу должен возглавить сержант Лану, – предложил полковник, – было бы, конечно, лучше, чтобы возглавили вы, но тогда явно обозначится специфический характер операции. И пусть Лану сам отберет пять-шесть человек – больше ему не понадобится.

Капитан Рено пошел к выходу, но на полпути остановился.

– Что еще, капитан?

– Мне кажется, что необходимо подготовить роту. На всякий случай. Если наша группа столкнется с чем-либо непредвиденным – вполне естественным будет вылет вертолетов для освобождения заложников.

– Я поговорю с начальником штаба, но боюсь, что командование силами ООН будет не в восторге от операции в составе роты. Во время вечернего сеанса связи передайте Хосе привет лично от меня.

Рено козырнул и вышел из кабинета. Проходя через приемную, он успел услышать, как полковник приказал вызвать к себе сержанта Лану.

У себя в кабинете капитан разложил подробную карту района. «Возле самой хорватской границы», – подумал он. Это сильно ограничивало возможности маневра и увеличивало риск случайного столкновения с хорватами. С сербами, судя по всему, у Хосе проблем не будет. Остается выяснить намерения мусульман в этом районе.

«И тщательно проинструктировать Тома», – подумал капитан Рено. Полковник прав – не стоит привлекать внимание к операции, так рекомендовали сверху. Капитан поморщился. У него была одна черта, роднившая его с полковником, – капитан Шарль Рено очень не любил штабную братию.

12 марта 1995 года, воскресенье, 8-05, Москва.

Александр Павлович провел бессонную ночь. С завидной усидчивостью он почти сутки внимательно анализировал всю имеющуюся информацию по «Шоку», «Сверхрежиму» и «Спектру». Вооружившись карандашом и линейкой, он кропотливо нанес на лист бумаги все известные ему связи, затем наложил на полученную схему все неожиданности последних дней и уже к самому утру понял, что стоит перед необходимость сделать выбор.

Александр Павлович медленно скомкал исписанный лист, достал зажигалку. Медленно, будто во сне, он положил бумагу в пепельницу и поднес огонь. Пока бумага не прогорела, он не отрываясь смотрел на огонь.

То, что Монстр его использовал, Александр Павлович знал всегда. Но в последнее время все чаще и чаще Александр Павлович ощущал, что его используют «втемную», а если даже Монстр и разъяснял цели, то Александр Павлович в эти разъяснения не особенно верил. Тем более, что слишком часто в последнее время Монстр демонстрировал свою высокую информированность в таких вопросах, в которых раньше полностью полагался на консультации Александра Павловича.

Оставаясь руководителем мощной организации и профессионалом высокого класса, Александр Павлович ощущал себя просто исполнителем, пешкой в чужой игре. И это его не устраивало. Вступив в противоборство с Виктором Николаевичем, Александр Павлович поначалу был уверен в своих действиях, но постепенно эта уверенность исчезала. Как и всякий профессионал, он верил в интуицию. А интуиция подсказывала, что в этом противоборстве он все чаще и чаще становился прикрытием для Монстра. А когда он это осознал, сразу же возникло желание разобраться в сложившейся ситуации с точки зрения стороннего наблюдателя. Раньше Александр Павлович очень часто использовал этот способ, отбрасывая подробности для того, чтобы понять, как это выглядит в целом. Этот метод приносил свои положительные результаты почти всегда. На сей раз полученная картина испугала Александра Павловича.

Все выглядело так, будто именно он саботировал операции в Чечне. Майор Тупчинский получил указания лично от него, и от него же, официально, исходила идея проведения войсковой операции по уничтожению Чеченского центра. И это его люди проводили захват и эвакуацию научного персонала. Именно он, Александр Павлович, отдал распоряжение о наблюдении за людьми Виктора Николаевича. Кстати, настораживала и реакция Виктора Николаевича на все происходящее. Он выглядел слишком спокойным, слишком уверенным. И что самое подозрительное, ни разу вслух не усомнился в правильности решений Александра Павловича. Кроме того разговора о цели работы.

Александр Павлович сам заварил себе кофе. Очень крепкий, какой привык пить еще со времен работы на Востоке. Кофе взбодрил его, но не внес ясности в мысли. Все указывало на то, что подготовка «Шока» подходит к концу. Как бы ни складывались дела в дальнейшем, процесс необратим. Монстр получил в свое распоряжение две сотни кодированных исполнителей и теперь сможет провести акцию устранения практически в любом масштабе. А Александр Павлович и его люди превращались в свидетелей и балласт. Любое расследование немедленно укажет на Александра Павловича. А оправдаться ему не дадут ни в коем случае. Инфаркт. Или инсульт.

Сразу же возникла мысль о защите, но все складывалось так, что надежда выжить в этих условиях выглядела достаточно призрачной. Оставался шанс, но очень маленький, а с недавних пор Александр Павлович сделал его еще меньше. Но этот шанс был последним. Александр Павлович допил кофе, вернулся к письменному столу и набрал номер:

– Виктор Николаевич? Извините, что так рано вас беспокою. Нам нужно поговорить.

13 марта 1995 года, понедельник, 11-00 по Киеву, Город.

С Сережей Долженко мы встретились у входа в следственный изолятор. Когда я позвонил ему утром, я сказал, что мое предложение о посещении камеры смертников остается в силе, Долженко был скептичен и недоверчив, что, собственно, свидетельствовало о знании проблем исправительных заведений. Если журналисту приходила в голову блестящая мысль посетить кого-либо из осужденных прямо в камере, то ему для начала нужно было встретиться с судьей, который вел это дело. Если судья не возражал, то следующим был визит к председателю областного суда. С момента вынесения приговора и до отправки документов в Верховный суд решения о свиданиях принимал суд областной, после отправки – только Верховный. Документы Брыкалова по какой-то причине были все еще в канцелярии областного суда, так что в этом мне повезло. Вторым, очень существенным, элементом моего везения оказалось то, что ЦОС, несмотря на обычное нежелание сотрудничать, неожиданно оперативно обеспечил мне свидание с начальником Управления исполнения наказаний областной милиции. И что самое потрясающее, генерал, приняв меня, ровно через пять минут разговора поднял трубку и самолично переговорил с начальником СИЗО. В народе это заведение именуют гостиницей «Белый лебедь». К вечеру я уже имел на руках письмо, подписанное начальником УИН и председателем областного суда. В пятницу утром меня в собственном кабинете принял начальник СИЗО и назначил время посещения на понедельник. В понедельник мы и встретились с Долженко возле пропускника.

Тысячи раз проезжал я мимо этого серого здания, построенного еще по приказу Екатерины Великой, и никогда особенно не вглядывался в подробности его архитектуры – стены как стены. Только вблизи становится понятно, что стены эти не только мешают покинуть «гостиницу», но и достаточно эффективно могут противостоять попыткам вторжения. Во всяком случае, амбразура возле въездных ворот недвусмысленно контролировала единственный подъезд к зданию. Начальник тюрьмы задерживался, и мы могли минут двадцать наблюдать за передвижениями на пропускнике. Как воплощение демократических перемен и общей гуманизации общества, на окне, за двойной решеткой, висело объявление о порядке передачи родственниками телевизоров для осужденных. Сразу становилось понятно, что во времена Екатерины подобный гуманизм к падшим был просто немыслим.

Слава Богу, что со мной был Сережа, а не, скажем, Горыныч. Или, еще чего доброго, Носалевич. Там, где Долженко спокойно поддерживал разговор, эта парочка устроила бы концерт с истерикой для одного зрителя. И тут прибыл полковник. Для начала он пригласил нас в кабинет, и, пока мы беседовали под всполохи фотовспышки, в кабинете собиралась группа посещения. Это раньше я думал, что можно посидеть в камере один на один с убийцей и посудачить о видах на будущее. Ничего подобного. Помимо меня и фотографа в путешествие по помещениям СИЗО отправился зам. начальника по воспитательной работе и пара внушающих доверие ребят в камуфляжных костюмах, с резиновыми дубинками на поясе. Человек бывалый рассказывал мне, что такие вот ребята в случае каких-либо заварушек надевают черные маски с прорезями и дубинками наводят во взбунтовавшихся камерах законность и порядок.

Первое, что бросилось в глаза, – двери. Обилие закрывающихся на массивные замки проемов. Замки щелкали, пропуская нас, и захлопывались у нас за спиной. Жуткое чувство, хоть и понимаешь, что пришел лишь на время, но каждая дверь словно отрезает тебя от всего окружающего мира. Щелк – и между тобой и обычной жизнью оказалось еще несколько сот километров. И воздух. Воздух совершенно неподвижный. Нет, не душно совершенно, но впечатление такое, что этим же воздухом дышали и двести лет назад. Я не очень впечатлителен, но тут был готов поклясться, что весь ужас, вся злость, все слезы за двести лет впитались в стены и пол здания. Было жарко, но внутренняя дрожь, появившаяся после щелчка первого замка, не отпускала. Не сразу я нашел определение для внутренней атмосферы. В течение первых десяти минут я понял, что в Уголовном кодексе отсутствует очень важная форма наказания – экскурсия по тюрьме. Можно гарантировать, что часовая прогулка по этим коридорам подействовала бы на некоторых молодых подонков куда как эффективней, чем двадцать четыре часа беспрерывных лекций.

Полковник охотно пояснял все, что мы недопонимали. Единственно, в чем он сам сразу и решительно отказал, – в посещении бывшей расстрельной камеры. Была такая здесь до пятьдесят шестого года. С тех пор, если верить начальнику СИЗО, ее никогда не открывали. Просто проклятая комната в старинном замке с привидениями. Кстати, о привидениях. Неожиданно откуда-то сбоку, из-за какой-то очередной двери выглянула ведьма. От неожиданности я вздрогнул, а Сережа не успел щелкнуть фотоаппаратом. Маленького роста, сморщенная женщина неопределенного возраста в мятом мундире проскочила мимо нас, застегиваясь на ходу. Наверное, она работала в женском отделении, но выглядела, словно персонаж из жуткой сказки. Ее полубезумное хихиканье долго еще звучало у меня в ушах.

Отделение смертников. Мы прибыли, полукругом расположились возле двери камеры. Один из камуфлированных открыл окно для раздачи пищи. «Руки!»– к своему стыду, я не знал, что последует после этого. Не успел отреагировать и фотограф. Брыкалов, повернувшись спиной к двери, просунул руки в «кормушку» и на них тут же защелкнули наручники. «Снимай!» – выдохнул я, Долженко вскинул фотоаппарат, но руки уже исчезли. Это был кадр. Ради него одного можно было сюда идти – и мы его проворонили. Все это так ясно причиталось на наших с Долженко лицах, что даже видавший виды полковник понял – прессу надо спасать. «Еще раз покажите руки – надо проверить наручники», – приказал он, и Брыкалов покорно высунул скованные руки в «кормушку» еще раз. Кто-то из официальных лиц легко подергал цепочку, Долженко нажал на спуск.

«В угол!» – снова поступила команда, и приговоренный к смертной казни за убийство двух милиционеров со скованными за спиной руками отошел в угол камеры. Там его блокировали два спецназовца, и только потом нам было разрешено войти внутрь. Можно было начинать откровенный разговор с глазу на глаз.

– Можно убрать охранников из кадра? – спросил Долженко.

– Можно, – согласился на небольшое нарушение процедуры полковник, и ребята переместились к двери. По дороге к камере мне было строго-настрого запрещено требовать у осужденного интервью, если он его давать не захочет. Поэтому, стараясь быть как можно мягче, я попросил разрешения у Брыкалова на включение диктофона и фотосъемок. Разрешение было дано.

Еще знакомясь с содержанием дела, я внимательно рассматривал фотографию убийцы. Сейчас, впервые увидев его, я поразился, насколько резче стали те его черты, на которые я обратил внимание еще на фотографии. Короткая стрижка подчеркнула угловатость черепа, уши казались еще более оттопыренными, тонкая шея и огромные запавшие глаза. «Он похудел», – подумал я. И вспомнил, что в этой камере, без нрава прогулок Брыкалов провел почти год. Его счастье, что тюрьма переполнена. В десятиместных камерах сидело по сорок-пятьдесят человек. По всем правилам, смертник должен быть заключен в одиночку. В камере Брыкалова было две койки. На одной из них постели не было, но это пусть кого-нибудь другого тюремные власти попытаются обмануть. На столике, возле кирпича черного хлеба и пачки табака стоят шахматы. Есть, есть сосед у Брыкалова, только на время визита прессы его куда-то перевели.

Странный это был разговор. Я задавал банальные вопросы типа: «Как к вам здесь относятся?», а бедняга Брыкалов, косясь на начальство, сообщал, что просто счастлив возможности общения с такими порядочными и гуманными людьми, как тюремное руководство. Он даже хорохорился и, вспомнив о трех курсах погранучилища, заявил, что личного ходатайства президенту писать не станет, а по-офицерски, с честью примет пулю в лоб. И как заведенный: «Я не знал, что такое количество взрывчатки может убить человека!» Не знал. И наплевать ему на то, что в деле есть справка, что он прошел в училище курс обращения со взрывчаткой. «Не знал».

– Жалко убитых?

– Жалко. Но я не знал. Это случайность.

– А те, другие ваши знакомые, для которых все это готовилось? Их не жалко?

– Да не знал я, что так получится. Думал напугать, чтоб не вымогали.

Я, на всякий случай, принес с собой фотографии погибших милиционеров – одного со снесенным до зубов черепом и другого с обезображенным лицом. Мне очень хотелось сунуть фотографии этому ничтожеству в лицо и потом уже, сбитого, раскручивать на разговор о причине подготовки убийства человека из группы «Сверхрежим». Но быстро понял, что этот ничего не скажет. Даже не безумие светилось в его глазах, а просто патологическая уверенность, в своей правоте. В своем праве отстаивать свою выгоду каким угодно способом. Его не нужно было специально готовить или подталкивать к совершению преступления. Достаточно было создать именно такую ситуацию – угроза его деньгам. Такой ни перед чем не остановится. Идеальный исполнитель, предназначенный для использования втемную, он надеялся выжить даже сейчас. И совершенно не умиляли фотографии его детей на окне. Не должна жить такая мразь, не должна. А он самозабвенно рассказывал о том, что пишет здесь стихи. Я взял в руки тощую тетрадку. Чистое графоманство, рифма гуляет так же, как и ритм, зато сколько пафоса: «Я Родины солдат!» Я совершенно подкупил его просьбой переписать для себя одно из его стихотворений: «Я готов пойти на преступленье, если Родина отдаст такой приказ…» Зачем он это писал – не понимаю. Может быть, играл сам с собой? Он даже улыбался, когда мы прощались. И я не сдержался – уже почти в дверях обернулся и спросил: «А как вы себе представляете сам процесс казни?» Брыкалов осекся, улыбка с его лица сползала очень медленно. Он промолчал и только потом, на фотографии, которую сделал в тот момент Долженко, я увидел этот взгляд. Взгляд волка.

По дороге к выходу я спросил полковника:

– Что, совершенно нет возможности разговаривать с арестованными один на один?

– С осужденными? Ни малейшей. Поймите, каждый лишний день, прожитый им, – счастье, совершенно негаданное для него. Если ему удастся убить или хотя бы покалечить сокамерника или посетителя – это новое уголовное дело, а значит, еще несколько месяцев жизни.

– И что – пытаются?

– Бывает. По инструкции запрещено давать пищу, если осужденный не стоит в противоположном углу камеры.

– Даже при закрытой двери?

– Даже при закрытой двери. В одной камере малолетки умудрились захватить руку нашего сотрудника. Они привязали ее простынями к решетке.

– И что, ничего нельзя было сделать?

– У нас двери открываются наружу. Чтобы открыть дверь в таком случае, нужно было оторвать руку нашему человеку. Еще есть вопросы?

Вопросов не было. Тем более, что мы пришли к выходу. И там меня ожидала приятная неожиданность – мой знакомый оперативник и любитель фантастики Паша Ковальчук как раз получал назад свой пистолет, на пропускнике.

– Выпустили? – спросил я.

– Сдал клиента, возили на следственное действие.

– И как действовал?

– Как следует.

Мы вышли из помещения. Сережа тактично держался в стороне и старался поглядывать на часы не слишком часто. Меня всегда поражала его тактичность. Просто интеллигент на фоне всей нашей богемы. А ведь ему нужно было срочно бежать домой и печатать фото графии.

– Сережа, ты, наверное, езжай домой, а я тут пообщаюсь с профессионалом.

Долженко попрощался, а профессионал несколько удивленно уставился на меня.

– Вообще-то я на работе… – начал он, но я был настойчив и непреклонен.

– С тех пор, как мы с тобой говорили последний раз, ты как-то изменился. Здоровье? – Паша взял быка за рога, как только мы устроились в кафе. И я перешел в режим монолога. Паша слушал молча. Я закончил свой рассказ, а он все еще минут пять молчал.

– Ты когда собираешься на заседание клуба? – неожиданно спросил Паша.

– Понятия не имею, надо поговорить с Владимиром Александровичем, – в конце концов, если опытный человек строит разговор именно таким образом. Тем более, если этот человек капитан милиции и оперативник. Кстати, о его оперативных талантах. Он как-то взял меня на дело и вместе с фотографом. Мы честно постарались не пропустить кульминации, но к моменту нашего прибытия на несчастных жуликах уже были браслеты. Об одном с тех пор я сожалею – прокатиться по главной пешеходной улице города с таким ветерком мне уже никогда не придется.

Мы еще потрепались немного. Паша к моему вопросу не возвращался, я не настаивал. Мы спокойно вышли из кафе. Попрощались, я даже успел сделать несколько шагов в сторону станции метро, но тут Паша меня окликнул:

– Чуть не забыл. К тебе на работу может подойти человек с интересным предложением. Послушай внимательно.

13 марта 1995 года, понедельник, 11-00 по местному времени, Босния.

Сержант Лану сверился с картой и поднял руку. Группа остановилась. Двое парашютистов сняли ранцы и разошлись в разные стороны. Лану и трое других парашютистов сели на камни. Радист развернул рацию. Сержант прислонился спиной к скале и расслабился. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал за русскими. За все время их пребывания с группой они не обменялись с Лану и десятком фраз, но его распоряжения выполняли беспрекословно. Сейчас они так же спокойно устраивались на отдых, как и французы. Лану скупо улыбнулся. Когда он впервые увидел этих русских, вылезающих из бронеавтомобиля вслед за лейтенантом от журналистики, они не произвели на него особо благоприятного впечатления. Лану перевидал множество корреспондентов из разных стран, и эти двое ничем не отличались от остальной братии. Болтливые, развязные, слишком вызывающе одетые. За то время, пока они ехали от аэропорта до «Скандарии», эта пара умудрилась совершенно достать своими вопросами и Тома, и капрала Бри. Лану знал, что ему придется бродить по местным скалам с двумя русскими. Поэтому рассказ капрала и собственное впечатление настроения ему не улучшили. Однако, как только группа ушла в горы, стала осторожно обходить посты сербов и мусульман, русские изменились. Движения их стали ловкими, болтливость исчезла. Особенно они подкупили сержанта тем, что передвигались практически бесшумно, а полученное в Сараево оружие несли свободно и профессионально. Во время движения держались они так, чтобы контролировать обстановку с двух сторон. Людей опытных Лану умел отличить от новичков.

Лану посмотрел на часы. Они прибыли вовремя, и теперь оставалось только ждать. Сержант решил было вздремнуть, но тут почувствовал чей-то взгляд. Этим своим чутьем Лану гордился и доверял ему. Он открыл глаза и увидел, что русские тоже что-то заметили. Они почти не изменили своих поз, продолжали так же переговариваться, но руки их уже лежали на оружии. Лану потянулся, зевнул и встал. Солнце стояло высоко, и рассмотреть что-либо вверху на скатах было сложно – слепило.

– Здравствуй, Франсуа, – сказал Хосе, выходя из-за камня.

Трое парашютистов схватились за оружие, но Лану поднял руку:

– Здравствуй, Хосе. Что ты сделал с моим часовым?

– Обижаешь, Франсуа, я никогда никого не трогаю без особой необходимости. Я просто прошел мимо.

– Ну, тогда мне придется тронуть часового после возвращения. Парашютисту глаза даются для того, чтобы видеть, а уши для того, чтобы слышать.

Хосе засмеялся:

– Ты неисправим. Наверное, это единственный способ с тобой поссориться – плохо отозваться о твоих парашютистах.

Лану засмеялся в ответ и обнял Хосе:

– Чтобы так к этому относиться, с этим нужно жить. Я привел твоих коллег, – тихо сказал сержант.

Хосе хлопнул Лану по плечу и двинулся навстречу русским. Те встали с камней и ждали, когда Хосе к ним подойдет. Поймав их взгляды, Лану кивнул и отошел к своим людям.

– Прибыли в ваше распоряжение, – сказал русский.

– Очень ждал. Что-нибудь просили мне передать?

– Только одно – все должно быть закончено до конца месяца.

– У меня такое чувство, что все это закончится значительно раньше. Вам говорили об американце? Тогда я вас с ним познакомлю. И введу в курс дела. Как вас зовут?

– Петр.

– Павел.

Хосе удивленно приподнял брови:

– У нашей конторы прорезалось чувство юмора? Ладно, апостолы, так апостолы. Нам нужно двигаться.

Хосе повернулся к парашютистам и увидел, что они уже готовы двигаться. Лану отвел в сторону часового и тихо, но энергично что-то ему выговаривал. Часовой угрюмо молчал, изредка поглядывая через плечо сержанта на Хосе. Тот помахал ему рукой и улыбнулся. Парашютист отвел взгляд.

Лану обернулся:

– Все в порядке? Мы можем идти? Показывай дорогу.

Хосе кивнул и пошел к почти незаметной тропке, круто ведущей вверх. Через минуту его догнал Лану.

– Извини, забыл спросить, как мне тебя называть?

– Иваном Драгуновым, журналистом из Владивостока.

– Хорошо, – сказал Лану, – посмотрим, каким ты будешь русским. Испанец мне нравился.

Драгунов засмеялся и ускорил шаг. Лану пропустил мимо себя всю группу и пошел замыкающим. Он не слишком хорошо знал, что им предстоит на этот раз, но воевать он привык давно, умел это делать и партнеры по этой операции ему нравились.

– Но когда вернемся в Сараево, малыш Дюкло получит свое по полной программе. То, что Хосе, то есть Иван, – профессионал высокого класса, еще не значит, что парашютисты имеют право не замечать его приближения, – Лану кивнул сам себе и двинулся вслед за группой.

13 марта 1995 года, понедельник, 14-05, Москва.

– Признайтесь, Миша, для вас такой поворот событий был неожиданным?

Миша виновато развел руками и склонил голову:

– Каюсь, я просто потрясен. Такого финта от Александра Павловича я просто не ожидал. Но если быть до конца честным, то мне кажется, что и для вас это было неожиданностью.

Виктор Николаевич внимательно посмотрел в глаза Михаила:

– А если я вам скажу, что готовился к этому моменту уже несколько лет, – вы мне поверите?

– До восьмого марта – не поверил бы. Сейчас – пожалуй. Но не так быстро, и не таким способом. Я прав?

– А теперь задумайтесь, если это было неожиданностью для нас, то как удивится тот, кто стоял за Александром Павловичем. Вот уж на чьем месте я не хотел бы быть.

– А почему бы нам просто не принять меры официально? У нас есть такой объем доказательств, что никто не сможет их опровергнуть.

– Михаил, вам придется привыкать к тому, что далеко не всякая операция, в успехе и необходимости которой вы убеждены, будет проведена. То, что Александр Павлович взял отпуск по состоянию здоровья и находится под нашим контролем – еще ничего не значит. Отбросив все лишние детали, мы можем сказать, что противник в результате действий Александра Павловича лишен возможности использовать наших же оперативников. Особенно на интересующей нас территории Украины и на Балканах. И теперь наши оппоненты будут вынуждены включить в действие свои силы второго эшелона. И вот именно по этой причине вам и нужно немедленно отправиться в Украину и позаботиться о том, чтобы и этот второй эшелон был парализован. У нас есть возможность заставить противника начать использовать свои резервы. И только ради этого уже мы можем рискнуть.

Михаил слушал молча. Он еще не до конца переработал весь объем информации, переданной ему Виктором Николаевичем. В принципе, ничего из ряда вон выходящего он не узнал. Поражали только масштабы происходящего и расстановка сил. То, что раньше воспринималось Михаилом как неизбежные столкновения внутриведомственных интересов и как разборки между политическими группировками, теперь представало в ином свете. Но времени на привыкание к новой обстановке не было. Необходимо было действовать. Но если не было времени для рассуждений у них, то и противник был вынужден действовать быстро и экспромтом. Александр Павлович умудрился покинуть корабль противника именно в тот момент, когда это исчезновение было особенно болезненно.

Когда Виктор Николаевич сообщил Михаилу о том, что Александр Павлович лично приехал к нему и предложил свой нейтралитет в драке взамен на безопасность, Михаил испытал чувство сопричастности с невероятным. Даже сказочным. Еще за день до этого они тщательно взвешивали возможность выведения Александра Павловича из игры, тщательно перетряхивали компромат и пытались вычислить реакцию Александра Павловича на шантаж. Предложение же о перемирии внезапно давало им в руки возможность продолжить игру в значительно улучшенной ситуации. Люди Александра Павловича выполняли приказы Александра Павловича и, как бы ни были влиятельны на политической арене те, кто стоял за его спиной, они не могли им ничего приказать. Для перемещений в руководстве организации нужно было время, а его у противника как раз и не было. Если Александр Павлович точно изложил факты, то тот, кого он очень точно называл Монстром, будет вынужден менять свои планы в процессе игры. И это была не последняя неожиданность, которая была для него подготовлена. Скат в Боснии получил подкрепление и теперь вплотную приближался к финалу своей части операции, а Михаил должен был координировать все действия в Восточной Украине.

– Если у вас в ближайшее время возникнет уверенность в победе, – словно прочитал мысли Михаила Виктор Николаевич, – вы просто выбросьте это из головы. Может произойти все, что угодно. Кроме этого, жизненно важно, чтобы на этом этапе не всплыло наше участие. Мы работаем в рамках операции Службы безопасности Украины. И наша роль должна проявиться только в случае крайней необходимости.

– Я очень внимательно ознакомился с планом операции, Виктор Николаевич, – сказал Михаил, – не беспокойтесь. Если произойдет что-нибудь неожиданное – я сразу же сообщу.

Виктор Николаевич проводил Михаила до двери и вернулся к столу. Впервые за несколько лет у него появлялась возможность на равных противостоять Врагу. Максимум через две недели он сможет убедиться в эффективности действий организации, которая создавалась в течение последнего десятилетия. И он, и его товарищи ждали этого момента очень давно, кропотливо готовили. И все-таки это произошло неожиданно. Так и должно было произойти. Новая структура должна была вырасти словно растение, незаметно и без подталкивания. Он действительно чувствовал себя в какой-то мере садовником. Он верил в то, что все будет нормально, расчеты указывали на высокий процент вероятности успеха, но… Виктор Николаевич слишком хорошо знал цену этим «но». Он не имел права недооценивать противника, тем более, что игроки такого уровня всегда имеют в запасе козырь. И еще одно твердо знал Виктор Николаевич – в этой войне на полную победу рассчитывать нельзя. Никогда.

14 марта, вторник, 12-00 по Киеву, редакция «Еженедельных ведомостей».

Паша Ковальчук – человек не только слова, но и дела. Ко мне действительно пришел человек. Даже двое. И с действительно интересным предложением. Оценил только я его не сразу. Был несколько не готов к тому, что прямо на место работы ко мне явятся два мальчика околоспортивной наружности. Лет по восемнадцати, но весьма, весьма многообещающе выглядящие. Я просто сидел за своим любимым столом в творческих муках.

– Саша, – сказал кто-то голосом нашего редакционного стажера.

– Я вас слушаю, – автоматически ответил я, пытаясь отделить семена от плевел в репортаже о пожаре.

– Тут к тебе пришли.

– Ко мне?

– Ну ты же у нас занимаешься криминалом, значит, к тебе.

Я поднял голову и увидел выражение лица стажера. Не то, чтобы ужас читался на его лице, так, легкое предвкушение грядущего кошмара. Наверное, так приблизительно выглядело бы его лицо, если бы я отправился в соседнюю комнату разбирать противотанковую мину. Лично ему это ничем не грозит, но жахнет мощно.

– Запускай, – сказал я, – кому там нужен криминал.

В дверь вошли они. Почти братья-близнецы. Оба под метр восемьдесят, с одинаковой короткой стрижкой на одинаковых круглых головах, в одинаковых кожаных куртках. В голове у меня закрутилось и защелкало. Пока два живых воплощения здоровья нации приближались к столу, я лихорадочно перебирал в голове возможного отправителя этой посылки. Странно, но вариантов не было. Не то, чтобы совсем, но прислать пару качков на работу среди бела дня…

– Простите, пожалуйста, – неожиданно тихо и вежливо сказал один из близнецов. – Это вы занимаетесь криминалом?

– Я, – подтвердил я чистосердечно, у меня и выбора, собственно, не было. – Вы по какому вопросу?

– Понимаете, мы не знаем, куда еще обратиться. Мы уже были в паре мест, но там, это, отказали типа.

Парни неприятно нависали надо мной, и я решил предложить им сесть. Пардон, присесть.

После того, как парни примостились на скрипучих редакционных стульях, у них возникла новая проблема. Пока они стояли, руки спокойно находились в карманах курток. Сидя держать их там оказалось очень неудобно, и парням пришлось решать проблему, куда их все-таки пристроить. Они так увлеклись этой проблемой, что пару минут молчали. Я их тоже не торопил. Наконец, один из них сжал руки в кулаки, кулаки поставил на край стола и более-менее внятно изложил проблему.

Проблема была мужа его сестры. Типа родственника. Его подставили. Повязали. За что? Ну, типа, за убийство. Он чисто защищался, а его хотят под вышку. В натуре. А все боятся писать. Он крутого замочил. В смысле убил. А пацан хороший. Может, вы чего-нибудь поможете. А то, говорят, прокурор вышку будет требовать.

Вот такие пироги. Нет, с одной стороны, лезть в такие дела – чревато, типа опасно. Чисто можно залететь с братвой. С другой стороны, дело, судя по всему, громкое и, стало быть, интересное. Опять же, черт его знает, как пацаны отреагируют на отказ. Но самое главное, что меня заставило принять их просьбу к рассмотрению, это предупреждение Паши Ковальчука. Просьбы хороших людей надо выполнять.

– Давайте так, – сказал я, – вы мне сейчас подробно излагаете всю историю, а я потом скажу, что конкретно можно сделать в данном случае.

– Не, мы лучше давайте с вами встретимся завтра, где вам будет типа удобно, и поговорим. Мы за вами даже можем заехать на машине. Вы где живете?

Ага, разогнался. Сейчас я все типа брошу и чисто все вам изложу. Я конечно, понимаю, что вы из самых лучших побуждений, без задней и, похоже, без передней мысли, но…

– Давайте мы с вами завтра встретимся часов в десять, возле «Ласточки». Знаете, где это?

– Знаем, мы завтра в десять будем. Извините за беспокойство, до завтра. – Парочка убыла, а я облегченно выдохнул. Надо будет Паше устроить выволочку за такие сюрпризы. Надо было хотя бы намекнуть. С моей расшатанной нервной системой можно запросто совсем свихнуться. Я совсем было собрался снова приступить к работе, как в дверях появился наш стажер. Мина не жахнула, но он, кажется, не терял надежды.

– К тебе пришли, – снова сообщил он.

– Снова по криминалу?

– Не знаю, к тебе лично.

В отличие от первой пары посетителей, новенький был не столь впечатляющ. Но весьма и весьма уверенный в себе. Собран, насколько позволяла судить куртка, подтянут. Одет аккуратно, но не броско. Очень внимательный взгляд.

Я встал, протянул руку. Он крепко пожал ее:

– Добрый день! Вам вчера Паша Ковальчук говорил обо мне. У меня возникла небольшая проблема. Не исключено, что вы сможете мне помочь.

Не исключено, но какого черта я тогда впутался в историю с этими уголовниками? Интересно, сколько раз в жизни ошибается журналист? Пора бы уже ума набраться.

Посетитель спокойно начал разговор.

– У меня два дела, одно служебное, другое – личное. С чего бы вы посоветовали начать?

– Давайте со служебного, – ответил я, хотя самым сильным моим желанием было послать оба его желания туда, откуда они обычно не возвращаются. Он, кстати, и не представился. Не люблю таких загадочных.

– Я не представился. Зовут меня Сергеем, фамилия Петров. Я работаю в военном училище и в этом качестве, собственно, излагаю служебное дело. На дворе март, как сами вы, наверняка, заметили. И наш любимый выпускник начинает прикидывать, куда бы ему подать документы. Мы были бы очень заинтересованы в нескольких статьях об училище.

– Вы имеете в виду…

– Да, именно реклама, но, как вы сами понимаете, денег у нас на нее нет. То есть абсолютно. В паре газет мы уже были, нам обещали помочь.

– Я, собственно, тоже ничего не имею против. Мне просто нужна будет причина для написания статей. На нашем птичьем языке это называется информационным поводом. Ну там, юбилей, парад, соревнования, драка, кража, хотя два последних, пожалуй, не подойдут.

– Повод мы вам дадим. Какой угодно, вы только скажите, какой конкретно. Нам очень важно ваше принципиальное согласие.

– Принципиальное согласие у вас уже есть, – уверил я Петрова и несколько демонстративно стал перекладывать бумаги на столе. Вторник он и есть вторник. Мне сегодня полосы сдавать. И еще мне пора обедать, на что недвусмысленно указывали стрелки часов и недовольство желудка.

– Простите, а когда у вас перерыв на обед? – поинтересовался посетитель, второй раз за пять минут разговора прочитавший мои мысли.

– Уже идет, – сообщил я. – Скоро уже закончится.

– Может, мы тогда с вами вместе сходим пообедаем и я изложу личное дело. Я угощаю. На деньги, можно сказать, армии. В ознаменование будущего сотрудничества.

«Да пошел ты со своим сотрудничеством!» – подумал я, но решил быть вежливым до конца. И черт его знает, может, он снова прочитает то, что я подумаю.

Одеваясь на ходу, я прошел по редакции, сообщая всем заинтересованным лицам, что пришла пора обедать и что вернусь я где-то через час.

– Куда пойдем обедать? – поинтересовался я, когда мы вышли на улицу. – Где нам не помешают заняться вашим личным делом?

– Да не моим личным делом, а вашим, Александр Карлович. Вашим личным делом.

И мне стало нехорошо. Как-то он многозначительно это сказал и увесисто. Совсем не тем тоном, которым просил написать об училище. Кстати, о каком конкретно? Я умудрился так и не поинтересоваться этим в разговоре. Все страхи и опасения вернулись одновременно. Он мог прийти по любому поводу: и по вопросу «Электрона», и по московским приключениям, и…

– Что именно вы называете моим личным делом? – наконец выдавил я.

– А это я вам сообщу там, куда мы с вами сейчас пройдем.

– Никуда я с вами не пойду, – не выдержал я. – Что за идиотские разговоры? Или вы меня будете арестовывать? Пистолет достанете?

Я-таки сорвался. Все эти вывихи судьбы, вместе с семейной невнятицей и московской историей, меня довели. Я, правда, еще не решил, что конкретно нужно делать: то ли бросаться в драку, то ли делать ноги, то ли падать в обморок. Хотя, нам, здоровым мужикам, в обморок падать неприлично.

– Уважаемый Александр Карлович. Меня попросил поговорить с вами наш общий знакомый, Павел Иванович Ковальчук. Если у вас есть основания ему не доверять – давайте разойдемся. Если вас хотя бы интересует, на какую тему я собирался с вами говорить, – давайте зайдем в такое место, где нам действительно никто не помешает. Если вы не хотите идти в место незнакомое, то предложите свой вариант. Я займу у вас не больше часа, – гражданин Петров умел разговаривать с заведенными субъектами. Почти профессионально он вывел меня из истерики, даже заставил шевелить мозговой извилиной. Не знаю, как для кого, а для меня начать решать какую-либо проблему значит перестать психовать.

– Может быть, просто прогуляемся по парку, тем более, что погода позволяет, – ну совершенно мне не хотелось оставаться с ним в закрытом помещении. Просто какая-то клаустрофобия на фоне личной аллергии.

– Это не самый лучший вариант, – задумчиво сказал Петров, – но, пожалуй, возможный.

И мы отправились в парк. Медленно, прогулочным шагом и молча. Минут пять никто из нас не начинал разговора, я – потому, что не знал о чем, а он —… Черт его знает о чем он думал эти пять минут. Скорее всего, давал мне возможность успокоиться.

– Начну по порядку, – наконец прервал молчание Петров. – Павел обратился ко мне вначале вовсе не по вашему поводу. По просьбе одного своего знакомого он хотел уточнить некоторые подробности одного весьма странного дела. По старой дружбе, так сказать. Еще недели две назад.

Он замолчал и внимательно посмотрел на меня. А я твердо решил без особой необходимости его монолог в диалог не превращать.

– Обратился он ко мне неофициально. По роду своей деятельности я иногда интересуюсь событиями странными и необычными.

– Это на работе в военном училище? – не утерпел я.

– Ну, во-первых, училища бывают разные, а во-вторых, я ведь вам и соврать мог. Нельзя в вашем возрасте и при вашей профессии быть таким доверчивым. Я, может, в американской разведке работаю. Или в египетской.

– Или в польской и российской одновременно, – этот тип вызывал у меня самые противоположные чувства: сволочь, он конечно, большая, но чем-то очень родственным от него веет.

– Давайте для простоты остановимся на мысли о том, что работаю я в некой специальной службе, и даже имею военное звание. И когда ко мне Ковальчук обратился с просьбой о помощи в деле о группе «Сверхрежим», я этим очень заинтересовался. По нескольким причинам сразу.

– Утечка информации?

– Никакой утечки. «Сверхрежим» – программа еще советских времен, очень специфическая. Кадры этой группы разъехались по всему СНГ и дальше, так что эта самая утечка скорее всего напоминает Ниагарский водопад после сильных дождей. Тем более, что значение эта тема имела узкоспециальное.

– Хорошенькая специализация – управление психикой людей, кодирование и зомбирование!

– Это вы в отчетах группы прочитали? Тогда вы информированы куда лучше меня. По моим сведениям, группа занималась вещами куда более прозаичными. Эту историю про бабулю, пожар и тяжелый шкаф вы помните?

– Это когда от страха становишься и быстрее, и сильнее?

– Так точно. «Сверхрежим» занимался проблемой включения в необходимый момент конкретно взятого человека на полную мощность.

– И человек сможет заменить полтора компьютера и два экскаватора?

– И человек сможет выжить в самой экстремальной ситуации. Разработки были достаточно интересны. Но мы не об этом. Мы почти совсем о другом. Структуру, которую в настоящий момент представляю я, заинтересовала группа «Сверхрежим» только после того, как мы стали получать информацию о странностях, происходящих с ее бывшими сотрудниками.

– Странностями вы называете смерть?

– Странностями мы называем странные вещи, происходящие со сверхрежимниками. И смерти в том числе. Грубо это можно себе представить так – существует список людей, по той или иной причине попавших в наше поле зрения. После этого всякая информация сличается с этим списком. В результате как бы далеко друг от друга ни находились наши фигуры, как бы ни были разнесены по времени и по характеру происшествия с ними – мы можем получить сигнал в неких закономерностях. И решить, как нам на это отреагировать.

– Или решить, стоит ли на это реагировать вовсе, – все четко, аккуратно, красиво и понятно. Не ясно только, при чем здесь я.

– Волей судеб и начальства, некоторое отношение к контролю именно этой темы имею я. И я попросил Пашу от своего имени и имени своего начальства оставить в покое эту скользкую тему. И своему знакомому посоветовать. И Паша, кстати, к моему совету прислушался, тем более, что у него и своих дел по горло. Но вчера он связался со мной и в интимном разговоре сообщил о ваших проблемах и вашем интересе к этому вопросу. И я решил с вами встретиться.

– Почему бы вам просто не передать мне это через Пашу?

– Вы знаете, я так бы и поступил, если бы не два «но».

– Каких же именно? – я надеюсь, что мне удалось задать этот вопрос достаточно спокойно, не люблю я эти «но» и не люблю эти многозначительности и недоговорки. А кроме всего прочего, мне просто стало страшно.

– Первое «но» – я надеюсь, что у меня это получится убедительней.

– А второе?

– Второе? Второе – меня об этом попросило мое прямое начальство. Это, если хотите, – прямой приказ. А их у нас принято выполнять беспрекословно, точно и в срок.

На улице хорошая погода, почти просохло, даже вроде бы свежей зеленью пахнет. Птицы поют, полный парк студентов и пенсионеров. Просто идиллия. И собеседник рядом, который совершенно спокойно сообщает, что его загадочное начальство интересуется мной, недостойным.

– Может быть, купим по пирожку? – спросил я. – Действительно хочется есть.

– Я стараюсь на улице съестного не покупать, если вы хотите – ради Бога.

– Есть в одиночку, на глазах у других, мне воспитание не позволяет. Оно у меня немного провинциальное и консервативное. Какой-то комплекс выработался. Я с ним борюсь изо всех сил.

– Как боретесь сейчас с любопытством? Ведь вам же очень хочется спросить, почему мое начальство заинтересовалось вашей персоной.

– А вы сами это скажете, без моих наводящих вопросов. Ваше начальство прямо приказало, беспрекословно, точно и в срок. Так что ждем-с.

– Вам говорили, что вы тяжелый в общении человек?

– Жена мне об этом говорит постоянно. Остальные периодически. Так что вы не оригинальны. Пришли пугать – давайте пугайте. У меня уже нет никакого терпения. Решили предупредить – пожалуйста. Решили запугать – я уже сам себя запугал до полной невменяемости. Вот только завербовать не получится. Я в ваши игры не игрок. – Самое странное, я смог произнести этот монолог ровным голосом, не привлекая постороннего внимания.

– Вас никто не собирается запугивать или вербовать. Во всяком случае, я таких указаний не получал. В вашем случае сработала совершенно рутинная система контроля. Проблема в том, что вы в числе прочих включены в наш список в связи со «Сверхрежимом». И мы пришли к выводу, что вокруг вас начало происходить слишком много странностей.

– Вы хотите сказать, что за мной следят и контролируют каждый мой шаг?

– Вы меня так и не поняли. Нет никакой необходимости следить за каждым вашим шагом. Один раз вы попали в поле нашего зрения. Может быть, совершенно случайно.

– Например?

– Ну, к примеру, в военкомате вы получали доступ к секретной информации?

– Лет восемь назад на меня что-то подобное оформляли.

– Вот тогда, может, и обратили на вас внимание. Я этого точно не знаю. А теперь давайте вместе с вами прикинем: вы работаете в республиканской газете, так что шансов привлечь чье-либо внимание у вас достаточно. К тому же, вы пишете на острые, горячие темы. Так что шансов столкнуться с интересной для нас проблемой у вас тоже предостаточно. Согласны?

Естественно, согласен. И по поводу газеты, и по поводу тем. И симферопольский поезд, и «Электрон», и еще черт знает что. С этим я настолько согласен, что даже не стал спорить. Просто утвердительно кивнул.

– Вы лично связываетесь с директором грибовского «Электрона». Потом едете к нему в гости. А это, знаете, уже рядом с нашими профессиональными интересами. Совсем рядом.

– Вы меня еще в шпионаже обвините. Лучше бы просто проследили, кому все это секретное предприятие продается. Без всякого шпионажа.

– А вас никто в шпионаже и не подозревает. Я ведь сказал – рядом с нашими профессиональными интересами. Рядом. Мы, естественно, внимательно анализируем этот забавный факт и неизбежно наталкиваемся на публикацию вашего сотрудника о запорожском банке. И совершенно однозначно получаем из Запорожья данные о трагической судьбе одного банковского охранника. Не считая подробностей о всяких там ассоциациях разных предприятий. Следите за моей мыслью?

– А вы, наверное, следите за мной?

– Боже упаси. У нас и так очень много работы, людей просто не хватает. Дальше – больше. Вы отправляетесь в Москву, об этом мы узнаем из источников, как пишут в вашей газете, близких к российской таможне.

– Это уже интересно.

– Еще как интересно. А вы обратили внимание, что мы вовсе не интересуемся, чем же это вы так активно занимались в столице братской России, что вызвали настоятельное желание внимательно осмотреть ваш багаж? Мы этим не интересуемся.

– Людей не хватает? Или ждете, что я вам сам скажу?

– Да какая нам разница? Для нас важны в данном случае не причины, а следствия. В конце концов, Бог с ней, с таможней, тем более, как я понял, все равно никто ничего не нашел.

– Ничего и не было.

– Вот видите, все так славно для вас складывается. Вы приезжаете домой и практически сразу же, с корабля, так сказать, на бал, начинаете интересоваться нашим любимым «Сверхрежимом».

– Это еще как вы узнали?

– Вы меня простите, но когда журналист ставит на уши половину города только для того, чтобы попасть в камеру к человеку, дело которого перестало быть сенсацией больше года, неизбежно встают некоторые вопросы. Например, связано ли это со «Сверхрежимом». Вопросы в камере вы задавали достаточно нейтральные, так что лишь Пашин вопрос позволил четко определить ваш интерес к данной проблеме. И вот тут мы решили просить вас остановиться. И просить вас остановить подобную деятельность ваших знакомых.

– Иначе?

– Иначе даже мы не можем спрогнозировать последствия. Поймите, вас кто-то использует. И вас, и вашего знакомого, и Пашу. Кто-то пытается всеми вами манипулировать.

– Вот сволочь!

– Напрасно вы иронизируете. «Сверхрежим» уже принес достаточно неприятностей своим сотрудникам и тем, кто вольно или невольно с ним столкнулся.

– Но вы же сами мне только что сказали, что этот «Сверхрежим» – узкая задача. Почему столько шума вокруг нее?

– А кто вам сказал, что только вокруг нее?

И я заткнулся. Что-то я действительно расслабился. Я беседую с человеком, которого вижу первый раз в жизни и даже точно не знаю, к какому ведомству он относится. И вообще, относится ли к какому-нибудь. Я с этим треклятым «Сверхрежимом» завязался совершенно случайно, у меня других дел по горло и выше крыши. Кем бы этот тихушник с редкой фамилией Петров ни был, знает он достаточно много для того, чтобы произвести на меня впечатление. Я могу ему верить или не верить, но выслушать его можно, хотя бы из чистого любопытства.

– Слишком много народу уже отправилось в мир иной по разным причинам. И чаще всего – совершенно случайно. И слишком много всяких шевелений вокруг этого. Мы вас очень просим – и это в ваших же интересах – примите во внимание все мной изложенное и перестаньте этим делом интересоваться.

– Какая забота! Может быть, я вам просто мешаю?

– Если честно – да, мешаете. Вы создаете лишние шумы вокруг кого-то, кто работает очень тихо и настойчиво. И не прямо. Вы его невольно прикрываете, а значит, мешаете нам. Вот такие вот пироги.

– И я должен молчать об этом нашем с вами разговоре? В интересах дела?

– Нет, и более того, я бы очень хотел, чтобы этот наш с вами разговор вы передали тому, от кого к вам пришла эта просьба.

– А если я не стану делать этого? Просто отвяжусь от вас обещанием, а сам продолжу. У меня, может, есть личные причины заниматься этим вопросом? И уж во всяком случае, я не обязан никому передавать ваших пожеланий.

– Вы сами рассудите – продолжить – выгоды никакой, а возможный риск очень велик. Не передать этого нашего с вами разговора? Лучше бы вам предупредить этих парней, что вы попали в поле зрения спецслужб. Впрочем, я не настаиваю, решайте сами.

– И еще, – добавил он, немного помолчав и глядя мимо меня на памятник в парке, – я вас очень прошу, примите мои слова как можно серьезней. И постарайтесь быть осторожнее в выборе тем. Вам даже не нужно знать характер угрозы. Просто имейте в виду, что вам могут угрожать неприятности. И если вы вдруг почувствуете что-нибудь этакое – позвоните по этому телефону. Скажете – для меня.

И Сергей Петров убыл, оставив меня в состоянии прострации. Еще он передал мне свою визитку.

14 марта 1995 года, вторник, 12-20 по Киеву, Восточная Украина, шоссе.

Машину автоинспекции Малый заметил слишком поздно – «жигуленок» стоял в лесополосе и над дверцей его торчал радар.

Малый инстинктивно сбросил скорость и тут же получил толчок в бок. «Одурел? – заорал сидевший рядом Колотый. – С ментами решил поболтать?»

От патрульной машины шагнул милиционер и поднял жезл. Малый вдавил педаль тормоза. «Тойоту» немного повело.

– Ты что, сука, – взвыл Колотый, – у нас же в машине куча стволов.

– Заткнись, мусоров только двое, если не откупимся – замочим. Да спрячь ты волыну, успеешь.

«Тойота» остановилась метрах в пятнадцати от «жигулей». Старший сержант неторопливо двинулся к нарушителю. Второй, сержант, остался возле радара.

Малый вышел из машины и, держа в руках права и техпаспорт, с улыбкой двинулся навстречу милиционеру.

– Все понимаю, виноват, прошу прощения, начальник! – заторопился Малый. – Ну очень торопимся. Время, сам понимаешь, деньги.

– С какой скоростью ехали? – спокойно спросил инспектор.

– Ну не считал я эти километры, виноват. У вас же все на радаре. Сколько скажете – столько и будет.

– Что в багажнике? – старший сержант никак не отреагировал на неприкрытое предложение взятки.

– Товар, всего понемногу, – Малый улыбнулся заискивающе. Из машины вышел Колотый.

– Сержант, ну не томи, нам ехать нужно, – Колотый держал руку возле пояса и медленно приближался к Малому и милиционеру.

– Багажник откройте, – спокойно приказал старший сержант. Он был полностью поглощен документами и не замечал, как Колотый встал между ним и вторым милиционером.

– Давай разойдемся по-хорошему. Мы тебе зелень – ты нам зеленый свет.

Старший сержант спокойно положил документы в карман куртки.

– Вы, ребята, не психуйте. Но дальше вы не поедете.

– Не понял, – сказал Малый.

– И не поймешь, – ответил старший сержант. Колотый не смог выхватить из-за пояса «вальтер», а Малый просто не успел отреагировать. Старшему сержанту хватило двух ударов. Малый захрипел и осел, Колотого удар бросил лицом на дорогу.

– У тебя все нормально? – от «жигулей» спросил напарник.

– А ты как думаешь? – улыбнулся старший сержант. – Надо убрать этих двоих с дороги, пока не приехали посетители.

Из кустов вышел человек в штатском. Он молча взял за руки Малого, Колотого в кусты затащил старший сержант. Там обоих загрузили в микроавтобус. Старший сержант снял куртку и фуражку, бросил на сиденье. Потом взял из машины кожанку, одел.

– Ну, пока, Андрей! – сказал водитель микроавтобуса.

– Пока, – ответил старший сержант.

Он прошел через кустарник и сел за руль «тойоты». Завел двигатель, через минуту рядом с ним сел тот, кто в форме сержанта возился с радаром.

«Тойота» медленно выехала на дорогу. Водитель плавно нажал на педаль газа.

– Не гони, – сказал пассажир, – на гаишников наскочим.

Глава 8

14 марта 1995 года, вторник, 19-30 по Киеву, Город.

Бывают такие мерзкие дни – тянутся-тянутся, подбрасывают все новые и новые неожиданности и начинает казаться, что никогда они не кончатся, что мироздание вечно будет тянуть это занудство, заботливо подсыпая в котел с дерьмом новые пакости. Не смотря ни на что, я сдал полосы и свой долг перед родной газетой выполнил. Я даже умудрился ни с кем не поругаться, несмотря на заведенность. Мне даже на несколько минут показалось, что все плохое на сегодня позади и дальше будет немного легче. Фигушки. К 18-00 меня вычислил Сергуня Пименов, активнейший телевизионщик нашего любимого города, и стал пытать. Его телевизионное величество очень интересовало, что я делал в следственном изоляторе и для чего мне это нужно. Версию о том, что я присматриваю себе уютную камеру на будущее, Пименов отверг сразу. «Ну зачем тебе этот Брыкалов?» – двадцать раз подряд в разных вариациях вопрошал Сергуня, и на двадцать первый раз я не выдержал.

– Понимаешь, Сережа, – с отчаянно откровенным видом продекламировал я. – Надоело мне заниматься ерундой в нашем боевом листке, хуже горькой редьки надоело. Вот я и решил начать подготовку к одному телевизионному проекту. Только ты никому, пока я все не подготовлю.

– Ну, Саша, ты же меня знаешь – что-то, а язык за зубами я держать умею.

– Представляешь себе телевизионный цикл – интервью со смертниками СИЗО? Людям осталось жить считанные дни, а я с ними разговариваю о смысле жизни. Класс?

– Да как тебе сказать? Мне что-то кажется, не очень. Так себе, кому это интересно?

Мы живенько распрощались, и Сергуня убыл. В экспромтах я особенно силен, теперь наш гений голубого экрана будет страшно переживать мое гипотетическое вторжение в его епархию. Черт, только после того, как Пименов ушел, мне в голову ударила мысль, простая, как коровье мычание. Это же теперь Сергуня как пить дать попрется в СИЗО и начнет по-быстрому эксплуатировать свежерожденную идею. Связей у него достаточно, и стопку разрешений на свидания со смертниками Пименов получит быстро. И первый, к кому он попрется с видеокамерой, будет именно Брыкалов. Раз уж я успел о нем написать в нашей газете, то Сергуне понадобится доказать, что над этой темой он уже давно работает, что это не он у меня идею украл, а я у него. Сволочь. Самое досадное, что теперь господин Петров со начальники вообразит себе всякое. Будто я специально Пименова натравил на эту тему, будто это я пренебрег их предупреждениями. А я ведь совершенно искренне решил со «Сверхрежимом» завязать. «А жить так хочется, а ножки тонкие», – пропело в голове очень противным голосом фразу, которую я обожал цитировать своим приятелям в сходных ситуациях. И я поперся звонить по телефону, указанному на Петровской визитке. Причем, из автомата. Как быстро формируются хорошие привычки. Еще пару месяцев назад мне бы и в голову не пришло, что мои телефонные разговоры могут кого-нибудь интересовать. А сейчас. Я даже разговор с Петровым более-менее переварил. Вот только подстрахую себя и несчастного Пименова и отправлюсь домой отдыхать.

К Петрову я дозвонился сразу. Но на той стороне мне ответили не что-то типа: «Слушает дежурный по причалу торпедных катеров!», а очень приятный женский голос сказал: «Але?» таким тоном, что у меня возникло подозрение, не ошибся ли я номером. Попал, например, на секс по телефону. Однако оказалось, что нет. Петрова действительно там знали и обещали передать для него любую информацию. И тут я встал в тупик. Просто продиктовать девушке информацию и повесить трубку? А если от этого будет только хуже? Просить, чтобы он связался со мной? Как и где? И вообще, пусть он сам расхлебывает и выкручивается. Я сообщил девушке, что у меня для Петрова есть информация, и повесил трубку. Пусть он сам теперь ломает голову о том, как эту информацию у меня изъять. А мне пора домой, завтра можно отдохнуть и расслабиться!

И вот именно в этот момент мне и пришла в голову мысль, что завтра я вовсе не смогу отдыхать. Завтра у меня с утра пораньше встреча с пацанами. А это значит, что завтра моих неприятностей может стать значительно больше. Сдача полос и разговор с представителем силовых структур меня настолько затуркали, что я не нашел времени, чтобы уточнить, какое же именно дело об убийстве сейчас настолько интересно. Крутого замочили. Я что-то давно не слышал о таких убийствах. И проконсультироваться не у кого. Все уже отдыхают. Черт, черт, черт… Хотя, безвыходных ситуаций не бывает. Не бывает и все тут. Надо просто этот выход рассмотреть. Нужно только построить логическую цепочку – убили крутого, знать об этом должен другой крутой. А их не так уж много на свете, а среди моих знакомых – тем более. Жаль, что я отпустил Пименова, тот наверняка знает. Единственный, кто мне мог бы подсказать, был Давид Абрамович. Тем более, что последний наш разговор с ним в метро получился слишком сумбурным и скомканным. Он вообще мог сделать из него самые странные выводы. Так что, похоже, я нашел достаточно приемлемый повод для встречи. И я позвонил Давиду Абрамовичу в офис. И получил приглашение прибыть лично.

– Знаешь, Саша, – сказал Давид Абрамович после того, как мы поздоровались, – я никогда не предполагал, что ты настолько яркая личность. Честное слово! Я, конечно, понимал, что ты ужасно талантливый и одаренный, но что ты пользуешься такой известностью среди широких слоев общественности…

– Это среди каких? – поинтересовался я.

– Среди широких. Я даже тебе позавидовал. Иметь столько лиц, заинтересованных в твоей судьбе – это надо быть очень талантливым человеком.

Нам принесли кофе, так что мне пришлось отложить на пару минут свой вопрос. А когда секретарша вышла, Давид Абрамович снова заговорил, не дав мне вклиниться.

– Мы с тобой, Саша, тогда поговорили в метро, я решил поинтересоваться и узнал очень интересные вещи. Просто замечательные вещи, просто уникальные.

– Давид Абрамович, вы меня уже достаточно заинтриговали. Если можно, конкретнее.

– Время сейчас такое, Саша, все мечутся, все куда-то торопятся, все суетятся. Берите пример с меня, с книжного червя. Меня совсем не интересуют эти политические манцы. Абсолютно. Я веду размеренный образ жизни, у меня крепкий сон и неплохое здоровье. У меня есть жена, но мне хватает сил, чтобы обращать внимание еще и на других женщин. Я никогда не разговариваю о делах за обедом и стараюсь не общаться с неприятными мне людьми. А что делаете вы? Вы, журналисты вообще, и ты в частности?

– И что же мы делаем?

– Вы ищите себе неприятности. Изо всех сил стараетесь, чтобы как можно больше людей вас не любило. И не надо со мной спорить. Я понимаю, что донести до народа информацию – это святое дело. Я сам за полную свободу слова. Но нельзя же перегибать палку.

– Вы хотите сказать, что у меня неприятности?

– А еще вы, журналисты, обожаете делать скоропалительные выводы. Всему свое время. И если я захочу сказать, что у тебя неприятности, то я это так и скажу. А я сейчас беседую. Излагаю свой взгляд на жизнь и на свободу слова. Я что, не имею права изложить свой взгляд на свободу слова? Или кто-то хочет сказать, что я плохо знаю жизнь? Я жизнь знаю так хорошо, что иногда мне не хочется жить. Но даже в этом случае, я никому об этом не говорю. Вы ведь наверняка знаете, сколько на свете народу, готового помочь расстаться с этой надоевшей жизнью. Знаете? Тогда какого черта вы продолжаете наживать себе врагов? Саша, ты знаешь, сколько у тебя в городе кровников?

– Не задумывался.

– Вот именно. А кто тебя заставляет их наживать? Ты сколько зарабатываешь у себя в газете? Можешь не говорить, сейчас почти все работают на унитаз. Эти копейки что, компенсируют все возможные неприятности?

– Так у меня все-таки проблемы? – иногда разговорчивость Давида Абрамовича меня просто выводит из себя, а когда он вот таким образом ходит вокруг остро интересующих меня лично проблем, исчезает всякое терпение.

– Давай по порядку. Что плохого сделал лично тебе фонд «Свободный воздух»?

– Ничего, я даже им не интересуюсь.

– Правда не интересуешься? Тогда почему твой человек о нем расспрашивал?

– Какой чело… Вы о той истории с Лузьевым? Там получилась небольшая накладка. Человек тогда ляпнул не подумавши. Мы с ним этот разговор обсудили. Нас фонд не интересует.

– Серьезно? А тут все просто звенит от речей кое-кого по этому поводу. Причем, совершенно конкретно называют тебя, как главного расследователя деятельности фонда.

– Я похож на сумасшедшего?

– Нет, но не все с тобой знакомы так близко, как я. И люди волнуются. Им эти разборки совершенно ни к чему, – Давид Абрамович больше не улыбался. Очень серьезно смотрел на меня. Очень и очень серьезно.

– Вам моего слова хватит для того, чтобы вы поверили? Или нужна страшная клятва?

– Мне, – Давид Абрамович сделал ударение на этом слове, – хватит. Остальным хватит моего слова.

– Слава Богу.

– Тогда еще один вопрос – почему тобой интересовались люди из СБУ?

У меня выражение лица изменилось, видимо, достаточно сильно. А сердце дало сбой.

– У кого интересовались? – выдавил я из себя.

– Как минимум, у меня. Ты же знаешь, что ко мне частенько заходит товарищ оттуда. Вот он и поинтересовался, что, мол, известно о господине Заренко и как он общается с героями своих статей.

– И как?

– Это уже совершенно не важно. Важно другое. Ты просил меня узнать и сообщить тебе, если кто-то попытается нанять специалиста для тебя.

Давление у меня, кажется, поднялось до трехсот, а то и больше. Сейчас он скажет, что заказ уже сделан и что жить мне осталось, покуда пуля не долетит. Сердце. Оно колотилось так, что удары его отдавались во всем теле. Наверное, оно просто расширилось и заполнило собой все мое тело. Только бы не свалиться!

– Понимаешь, Саша, вокруг тебя сейчас действительно происходит что-то странное. С одной стороны, кто-то усиленно пытается убедить всех в том, что ты решил покопаться в делах «Свободного воздуха». Этим уже недовольны и деловые, и некоторые в погонах. Раз. С другой стороны, появились слухи о том, что ты ссучился и стучишь в ментовку. Это два. Наконец, тобой интересуется Служба безопасности. Это три.

– Не тяните кота за хвост. Когда ко мне придут?

– А никогда. У тебя просто не может быть теперь неприятностей. Никаких. Братва теперь будет обходить тебя десятой дорогой.

– Не понял. Что это значит?

– Каким-то образом и неизвестно почему, но кто-то, кто имеет на это право, передал всем заинтересованным лицам информацию о том, что ты – лицо неприкосновенное. Кто-то почти на самом верху решил взять тебя под защиту. Этим ты даже меня поразил. На моей памяти такого не было ни разу. Весь город по этому поводу волнуется и переживает. Просто весь город. Те, кто тебя знают, очень удивлены, а те, кто не знают, очень хотят познакомиться. Но издалека.

Легче мне не стало. Сердце и голова. Голова и сердце наперегонки старались вырубить меня окончательно, но я пока держался. С такой славой мне долго не прожить. А вот то, что заниматься газетной деятельностью с такой характеристикой я не смогу, так это с гарантией.

– И что из всего этого вытекает, Давид Абрамович? Мне что – радоваться? Или плакать?

– А это уже дело вкуса. Как хочешь, так и поступай. Сам понимаешь, я немного утрировал все это. Естественно, эта информация поступила не ко всем шестеркам в этом городе. Но авторитеты знают все. Или почти все. А, значит, это же знают и многие парни в погонах. Во всяком случае, имеют такую возможность. Боже, как меня все любят! Мной интересуются все, кому не лень: и те, кто «в законе», и парни из СБУ, и таинственный Петров, и даже российская таможня. Все всё обо мне знают. Один я такой неинформированный. Неужели весь этот шум, вся эта суета только из-за моего интереса к «Сверхрежиму»? Да не может быть, не может быть. Тут должно быть что-то еще. Но что конкретно?

– Можешь жить спокойно, Саша, и радоваться жизни. Вот только мой тебе совет: поищи какие-нибудь другие темы для своих статей. Не берись за большие дела. Просто игнорируй их.

Тут я наконец вспомнил, зачем вообще пришел в этот кабинет, увешанный старинным оружием и старыми картинами.

– А ведь ко мне несколько часов назад обратились именно по какому-то большому делу. Причем кто-то из деловых. Через шестерок.

Давид Абрамович удивился, удивился достаточно искренне, чтобы я ему поверил.

– Не то, чтобы я совсем тебе не поверил, но не думаю, что кто-то стал бы тебя беспокоить по действительно важному поводу.

– Давид Абрамович, ко мне прибыла пара мальчиков-переростков с отмороженными лицами и на пальцах объяснили, что их приятелю светит вышка за убийство кого-то очень крутого. Может быть, вы мне подскажете, какое такое дело сейчас идет в городе настолько интересное, что несколько газет уже отказались от освещения его на своих страницах?

Давид Абрамович задумался. На самом деле задумался и даже погрустнел. Ясно было видно, что он не вспоминает это дело. Его смущает что-то, даже не смущает, а, скорее, беспокоит.

– Что это за дело – я знаю. Более того, ты тоже о нем должен помнить. Только вот не мог никто к тебе подходить по этому поводу. Никто не мог. Но встрять в неприятность ты можешь совершенно однозначно. Тут даже твои опекуны помочь не смогут. Ты действительно не знаешь, что сейчас в областном суде слушается дело об убийстве брата Зимнего?

– Не знаю. Вы не поверите, но я даже не знаю этого дела вообще. Кто такой этот Зимний? И, если можно, подробнее, у меня завтра с утра встреча с этими ребятами.

– А жить ты хочешь? – очень обыденно спросил Давид Абрамович.

– А что, вопрос стоит настолько серьезно?

– Серьезно и весьма. Очень хорошо, что ты пришел ко мне. У тебя появился шанс.

14 марта 1995 года, вторник, 21-20 по Киеву, Восточная Украина.

Красная «тойота» Малого остановилась возле домика лесничего. Из машины никто не выходил и света в салоне не зажигали.

– Какого черта? – недовольно спросил Жук у стоящего рядом Толяна. – Малый что, решил поспать с дороги?

– Может, случилось что? – насторожился Толян. Его опасение передалось и Жуку. Он вытащил из-за пояса пистолет и передернул затвор. Толян потянул из надплечной кобуры свой пистолет. В «тойоте», по-видимому, заметили движения охранников. Фары дважды мигнули, и дверца открылась.

– Сходи посмотри, – приказал Жук Толяну, – похоже, Малый осторожничает.

Толян медленно пошел к машине, остановился метрах в двух.

– Ты, что ли, Малый? Давай, выходи, – окликнул он, не опуская пистолета.

Дверца возле водительского места открылась шире, и водитель опустил ногу на землю.

– Чего орешь? – недовольно спросил водитель.

– А Малый где? – ошарашенно спросил Толян. Водитель сплюнул и неторопливо вылез из машины.

– А Малый поклон просил передать – приболел он.

От дома лесничего донесся звук, будто упало что-то тяжелое. Толян недоуменно оглянулся. В темноте видно было плохо.

– Что случилось?

Водитель машины внезапно оказался возле Толяна, резко дернул его за руку. Толяна подбросило, потом он почувствовал сильный удар спиной о землю и услышал недовольный голос:

– Что случилось. Обморок случился у твоего приятеля.

Следующий удар отправил Толяна в нокаут. Водитель недовольно посмотрел в сторону дома:

– Тебя, Ковальчук, только за смертью посылать. Сколько я могу с этими идиотами в молчанку играть?

– Не шуми, – ответил Ковальчук, подтаскивая Жука к Толяну, – сам бы по этой темноте поползал. И вообще, у меня отпуск. Я сейчас отдыхать должен.

– Загрузи мальчиков на заднее сиденье и отдыхай, Паша, в собственное удовольствие.

Пока Ковальчук заталкивал Жука и Толяна на заднее сиденье, водитель машины вынул из кармана рацию и тихо сказал:

– Объект почистили. Присылайте транспорт за багажом.

– Вас понял, высылаю. Двигайтесь домой. Дверцы «тойоты» хлопнули, и машина осторожно тронулась по просеке.

Через пятнадцать минут после ее отъезда из темноты вынырнул тентованный «ЗИЛ». Подъехал задом к сараю. Из кузова выпрыгнуло несколько человек. Один из них кувалдой сбил замок на двери сарая. В полной тишине приехавшие на грузовике перенесли из сарая два десятка увесистых ящиков и загрузили их в кузов. Лязгнул закрываемый задний борт, и грузовик скрылся в темноте.

14 марта 1995 года, вторник, 22-15 по Киеву, Город.

Как бы долго ни тянулся день и какие бы события он в себя ни вмещал, но наступает момент, и ты отправляешься домой. После нескольких телефонных звонков и пары непонятных разговоров с неизвестными мне лицами, Давид Абрамович наконец заявил, что утро вечера мудренее.

– Сегодня попытаемся найти Зимнего или кого-нибудь из его людей и выясним, что они по этому поводу могут предпринять. И этого родственника подсудимого тоже постараемся вычислить. А ты завтра на встречу не ходи – лишнее это. А если снова вдруг появятся – говори, что у тебя с ментовкой вышел неприятный разговор по их поводу, а я советовал тебе из этого дела выходить.

К концу дня я уже соображал не очень хорошо. Все слишком туго завязалось вокруг меня. Настолько туго, что я стал задыхаться. Сил моих хватало только на то, чтобы молча наблюдать за действиями Давида Абрамовича.

– У тебя завтра день очень насыщенный?

– У меня только одна встреча завтра… – я натолкнулся на печальный взгляд Давида Абрамовича и заткнулся.

– На которую ты, Саша, не пойдешь, как бы тебе ни хотелось. Ты сможешь пару дней посидеть дома и, по возможности, даже мусор не выносить?

– Смогу, надо только будет предупредить ребят в редакции.

– Вот и умница. Сейчас тебя Боря подбросит домой на машине, ему все равно в ту сторону. А завтра я тебе перезвоню.

– Не надо по телефону, Давид Абрамович! – я не совсем еще одурел, чтобы забыть свои подозрения по поводу телефонной связи.

Давид Абрамович удивленно приподнял брови:

– Саша, ты меня радуешь все больше и больше. У меня такое чувство, что ты со своим талантом еще и мне сможешь организовать пару-тройку неприятностей.

– Ну, Давид Абрамович, поймите меня правильно, Я и сам толком не понимаю, что происходит. Я уже боюсь всего на свете и больше всего на свете мне хочется, чтобы все это прекратилось, раз и навсегда.

– Тут я тебя понимаю. Езжай, Саша, домой и отдыхай. Если завтра тебе позвоню я или мой секретарь и назначим встречу здесь, значит, все в порядке, и можешь совершенно спокойно ходить по улицам нашего славного города.

И меня повезли домой. На моей памяти это был единственный случай за все время знакомства с Давидом Абрамовичем, и уже одно это говорило, что дела у меня сложились совсем плохо.

До дома Боря меня подбросить не смог – дороги делают ночью наш район ловушкой для любой техники, так что мне пришлось высадиться возле универмага и двинуться к месту обитания пешим порядком. Боря попытался было напроситься в провожатые, но я отказался, как оказалось через пять минут, совершенно напрасно.

Возле детского сада, ровно на полпути от универмага к дому, меня ждали. Трое, в лучших традициях жанра. Только вот закурить они не попросили. Не издавая ни звука, они осуществили охват с флангов с последующим ударом с фронта. Если бы сзади меня не стояло дерево, я бы упал самым пошлым образом. Били, спасибо, не по лицу, но дыхание вырубили начисто. В глазах потемнело, но воспринимать их слова это не мешало, скорее, даже наоборот. В такой ответственный момент меня приятно удивило отсутствие в текстовой части обращения жаргона и мата. «Ведь могут, когда хотят, и без ругани», – мелькнула совершенно идиотская мысль. Без ругани, как видно, группа приветствия обойтись могла, но вот без рукоприкладства – нет. После третьего удара меня удерживало уже не дерево, а заботливые руки нападавших. В голове звенело, а все происходящее виделось несколько отстраненно.

– Ты меня хорошо слышишь? – спросил тот, который стоял прямо передо мной.

– Угу, – на более длинную тираду у меня воздуха не хватило, и я попытался сесть на землю. Меня снова заботливо поддержали.

– Пока ты еще меня слышишь хорошо и пока ты еще можешь соображать, попытайся хорошо запомнить – нечего тебе лезть в дела, которые для тебя слишком крупные.

Еще один. Все сегодня будто с цепи сорвались. Все меня призывают к скромности и осмотрительности. Но у этих все получается как-то внушительней. Одна загвоздка – о каком конкретно деле они говорят. При моем напряженном графике неприятностей определить конкретного отправителя предупреждения было достаточно сложно. Собрав остатки воздуха в изрядно уже помятой грудной клетке, я попытался в двух словах объяснить это выступавшему, но договорить не успел. Он продолжил как устно, так и в рукописном варианте.

– Ты не напрягайся, – заботливо сказал он и врезал в район солнечного сплетения, – мы тебя не забьем до смерти. Так, для предупреждения. А в конце подбросим еще чего-нибудь на долгую память.

– Да о чем вы? – прохрипел я. – Какое дело…

– Спрашиваете – отвечаем, – и я получил снова, на этот раз где-то возле печени.

– Тебе вредно ходить в суды. Понял?

Давид Абрамович был прав. Это дело действительно нельзя было откладывать в долгий ящик. И утро вечера оказалось не мудренее. Как быстро и как больно отреагировал не известный мне Зимний. Оперативно и очень, очень доступно. Сколько интересного узнал я сегодня за день, особенно здесь, в двух шагах от дома, массу интерес… Очень трудно рассуждать, когда время от времени хорошо физически подготовленный товарищ периодически прикладывается кулаком к достаточно болезненным точкам моего тела. Хотя последний раз у него получилось не слишком технично. Боль я, конечно, почувствовал, но дыхания не потерял. Как там мне говорил Паша – бежать и бежать. Три секунды после этого не слишком эффективного удара у меня в голове лихорадочно метались две мысли: «Как отодвинуть с пути этого спортсмена и как может изменить ситуацию человек, приближающийся к нашей живописной группе со стороны дома?» Первая мысль отпала сама собой, после того как мне снова врезали. На этот раз я сползал спиной по дереву, никем не поддерживаемый. «Испачкаюсь!» – подумал я автоматически. Наверное, в это трудно поверить, но я еще успел подумать о том, что сейчас меня будут обрабатывать ногами и надо бы прикрыться руками, но руки принимать участие в разборке отказались. Тут вмешался тот, который шел от моего дома. Человек приблизился к нашей компании и, не останавливаясь, кажется, ударил. Самого удара я не заметил, но, судя по тому, что одного из моих собеседников скрючило – удар был болезненный. А потом у меня перед глазами что-то вспыхнуло, и я перестал принимать участие в происходящем даже как зритель…

На улице тихо, голова гудит и подташнивает. По лицу от носа вверх распространяется онемение, на фоне которого начинает проступать боль. Ногой меня все-таки достали, в лицо. На долгую память о разговоре. Сволочи, наверное, кровь из носа всю одежду зальет. Я стал понемногу приходить в себя. Ничего этого не отстираешь. Потом до меня стало доходить, что сижу я не там, где упал. Подо мной не земля, а скамейка, в руках носовой платок и кто-то сидит рядом. Я попытался сосредоточить на нем свой взгляд. Это не сразу, но получилось. Получилось настолько хорошо, что я даже узнал сидящего рядом.

– Господин Петров? – выдавил я из себя.

– К вашим услугам.

– А вы какого черта здесь делаете?

– В настоящий момент сижу рядом с вами на скамеечке и прикидываю, сможете ли вы сами добраться до телефона, или мне опять придется вас тащить. На пятый этаж – это довольно трудно. А вам нужно вызвать скорую.

– Ерунда, кровь пройдет и сама.

– Это вы сами в зеркало увидите. Вам здорово досталось. И нос придется, по-видимому, зашивать. Вы платочек от лица не отнимайте. Давайте я вам помогу дойти до квартиры. И еще одно, скажите лучше жене и врачам, что упали. Поскользнулись или там потеряли сознание.

Ноги мои на удивление двигались, Петрову почти не пришлось меня нести. На лестнице, между четвертым и пятым этажом, меня озарило.

– Послушайте, Петров, и все-таки, как вы сюда попали?

– Но вы же сами позвонили по моему телефону и сообщили, что для меня есть информация. Вот я подъехал и стал ждать. Вы сами до квартиры дойдете? Я, если вы не возражаете, зайду к вам завтра, во второй половине дня.

Я не возражал. Я сосредоточился на ногах, ступеньках и своей голове. Подошел к двери, постоял неподвижно секунд десять и нажал кнопку звонка.

Глава 9

15 марта 1995 года, среда, 13-00, Москва.

Виктор Николаевич не торопясь шел по улице. Он довольно часто позволял себе такой отдых среди рабочего дня, так что никакого подозрения это вызвать не могло. Правда, на этот раз прогулку подстраховывало несколько человек – приходилось принимать во внимание возможную реакцию Монстра. Виктор Николаевич согласился с Михаилом в том, что прозвище это, придуманное Александром Павловичем, очень хорошо подходит этому человеку. От Монстра можно было ожидать чего угодно. Уже несколько раз он пытался связаться с Александром Павловичем по телефону. Кто-то звонил жене Александра Павловича и справлялся о его местонахождении. Уже сейчас Монстр должен был испытывать дискомфорт и потребность в оперативных действиях.

Рядом с Виктором Николаевичем остановилась «волга», открылась задняя дверь.

– Вас подвезти, Виктор Николаевич? – спросил сидевший на заднем сиденье Игорь Петрович.

– Если нам по пути, сделайте одолжение, – довольно громко ответил Виктор Николаевич и сел на заднее сиденье.

«Волга» тронулась.

– Что у вас нового, Игорь? – спросил Виктор Николаевич.

– Как мы и предполагали, были задействованы уголовники. Двоих мы засекли возле дома Александра Павловича. Выяснили, на кого они работают, и провели профилактическую встречу с их главарем. Одновременно выяснили, что тот получил заказ на переброску в Украину своих стрелков.

– И что со стрелками?

– Большую часть успел остановить сам главарь, несколько «бойцов» с транспорта сняли мы. Двух задержали наши пограничники. Одной группе удалось прорваться через границу, но там их встретили местные коллеги и под стволами автоматов объяснили, что на территории суверенной Украины в их услугах не нуждаются. Стрелки вернулись в родные пенаты.

– Это обнадеживает. Вы уверены, что больше никто не получил подобного заказа?

– Это взялся отследить тот, с кем мы беседовали.

– Я смотрю, твои люди умеют внушать доверие, – улыбнулся Виктор Николаевич. – Они случайно не выяснили, кто конкретно делал заказ?

Игорь Петрович сделал паузу.

– Что-то не так?

– Мы выяснили, через кого был сделан заказ. Посредник. Мои ребята отправились с ним пообщаться, но час назад обнаружили в квартире его труп.

– Не слишком хорошо.

Игорь Петрович согласно кивнул:

– Не слишком, но есть одна интересная деталь. Почерк убийцы. Все сделано очень и очень профессионально. Похоже на первый признак использования противной стороной своего резерва.

– Не исключено. Они так торопятся, что пришлось действовать напрямую, а не чужими руками. Возможно, наши предположения воплощаются в жизнь.

– Если это так, то в ближайшие дни в Боснии и в Украине может стать очень горячо.

– Уже началось. Кстати, действия украинской братвы в случае с командой стрелков – проявление этого. Уже сейчас украинцы при нашем участии занимаются расчисткой восточных районов. С сегодняшнего дня и на территории Украины противнику придется работать напрямую, собственными силами. Это должно дать нам и украинским коллегам большой объем информации для анализа. Сейчас наша основная задача здесь – найти следы Чеченского центра и вывезенных людей.

15 Марта 1995 года, среда, 13-10 по Киеву, Восточная Украина.

Колотый кричал долго и страшно. Ему никто не Наткнул рот, и его крик бил Малого по нервам куда болезненнее резиновой дубинки, которой его обрабатывали с самого утра. Все тело превратилось в сплошной синяк. Лица, правда, не трогали. Это оставляло Малому шанс. Судя по всему, Колотому доставалось в соседней комнате гораздо сильнее. Когда Палтус на минуту вышел из той комнаты за сигаретой, руки его были в крови. Слон, телохранитель Зимнего, сунул ему в рот сигарету. Палтус, дожидаясь огня, подмигнул Малому: «Все будет ништяк!»

Слон спрятал зажигалку и вернулся к Малому:

– Давай, сука, с самого начала. Ты вез стволы к леснику. Так?

Малый кивнул. Он уже двадцать раз рассказывал эту историю, пытаясь убедить Слона и Зимнего поверить в нее, но прекрасно понимал, что поверить во все происшедшее не сможет никто.

– Менты, меня менты остановили. Я хотел вначале откупиться, а потом собрались их мочить.

– И что же тебе помешало, Маленький?

– Слон, ну я же говорил – нас этот мусор вырубил, старший сержант. Ну гадом буду, если вру.

Слон сочувственно покачал головой:

– Двух здоровых мужиков вырубил один гаишник. А потом взял и перевез вас вместе с машиной аж почти под самый дом Зимнего. Ты меня за кого держишь?

Слон несколько раз ударил Малого дубинкой по ребрам. В соседней комнате крик Колотого взлетел до визга и смолк, будто захлебнувшись.

– Это я с тобой еще чего-то вошкаюсь, Зимний сказал тебя поберечь. Может, сам тобой вечерком займется? Как думаешь, Малый? – Слон похлопал Малого по затылку.

– Ты бы пока вспомнил, как это на твоей машине ездили к леснику. И что такое вышло с Толяном и Жуком? Не знаешь?

Малый обреченно мотнул головой. У него уже не было сил даже ворочать языком. Мысль о том, что вечером его будет допрашивать сам Зимний, приводила Малого в ужас. Он слишком хорошо знал, как умеет тот развязывать языки и на какую изощренность способен в придумывании пыток и казней.

В дверях появился забрызганный кровью Палтус. Слон протянул ему сигарету:

– Перекур у меня. Бедняга Колотый отрубился.

– Все то же самое городит? Ничего не видел, ничего не знаю? – спросил Слон.

– Ни хрена. И откуда вещи Жука и Толяна в машине оказались, и кто ящики вывез – ни хрена не помнит.

– Может, им тот гаишник мозги поотбивал? – усмехнулся Слон. – Это ж надо на такого крутого нарваться на дороге. Повезло вам, слышь, Малый, ой как повезло!

Малый не ответил. Мысли в голове ворочались вяло. Большей частью они сводились к одному – когда будут кончать? И как? Жалко было себя и тоскливо. По всему выходило, этот подвал будет последним, что увидел Малый в своей жизни. Не было даже мысли о спасении. Просто хотелось, чтобы убили быстро. Но на это рассчитывать не приходилось.

Слон расхохотался – Палтус рассказал анекдот. Из-за этого оба не услышали, как открылась входная дверь. Малый сидел лицом к двери, и его глаза округлились, когда он увидел лицо вошедшего.

– Я вас не побеспокоил? – негромко спросил вошедший.

Слон и Палтус разом обернулись, но ничего сделать не успели – пистолет с навинченным глушителем был у посетителя в руках. Он дважды нажал на спусковой крючок. Палтуса отбросило к стене, а Слон осел прямо на колени привязанного к стулу Малого. Вошедший аккуратно прикрыл за собой дверь и подошел к Малому. Сбросил с него тело Слона.

– Узнал, я смотрю?

– Я бы тебя и через двадцать лет узнал, сержант. Классно ты нас на дороге положил.

– Молодец, память хорошая. Твой напарник где?

– В соседней комнате.

Бывший милиционер подошел к двери, заглянул через порог.

– С тобой еще по-божески обошлись, – заметил он, вернувшись к Малому.

– Из-за тебя все, курва.

Тот не ответил. Выбрал чистый стул, поставил его напротив Малого и сел.

– Поговорить с тобой хочу. Ответишь правду – уйдешь со мной. Начнешь шутки шутить – оставлю здесь. Ты потом все будешь объяснять своим приятелям. Усек?

– Понял, – кивнул Малый, – за яйца меня взял.

– Значит, понял. Тогда рассказывай для начала, кто убил Лушниченко?

Малый замялся.

– Учти, у меня очень мало времени. Я могу сейчас просто встать и уйти. Кто убил Лушниченко?

– Я.

– А кто приказал?

– Зимний. Он же и шестерку ко мне приставил. Я не знал, что он мента убьет..

– Очень хорошо. У тебя появилась возможность уехать со мной. Оружие куда возил?

– Знаю складов пять. Могу проводить, если надо.

– Тогда давай будем отсюда выбираться.

– А что с Колотым?

– А Колотому уже хуже не будет. Переусердствовали твои ребята.

15 марта 1995 года, среда, 14-30 по Киеву, Город.

Проснулся я поздно. У меня обнаружилось небольшое сотрясение мозга. И после больницы лег я уже под утро. Сразу же после того, как жена увидела меня на пороге квартиры, бледного и окровавленного, я был раздет и отправлен в ванную с перекисью водорода в руках. Там зеркало меня окончательно убедило в том, что память об этой встрече на моем лице сохранится надолго, может быть, на всю оставшуюся жизнь. Эта сволочь исхитрилась ударить меня так, что сантиметра три кожи вместе с мясом свисало у меня от переносицы к кончику носа. Когда я это увидел, то в животе что-то оборвалось. Как в детстве, когда чашка, которой ты долго играл, вдруг упала и разбилась. Все, больше изменить ничего нельзя, свершилось необратимое и теперь остается лишь переносить последствия случившегося.

И я стал их стойко переносить. Надо отдать должное, мне было что переносить. Для начала в больнице мне объяснили, что анестезии не будет, иначе шрам останется слишком заметный. Потом мне сообщили, что самый кончик лоскута кожи придется отрезать, так как он уже омертвел и приобрел серый цвет. Ну, а потом стали готовиться к операции. Подготовка вылилась в поиск лампочки, которую нужно было вкрутить над местом предполагаемой экзекуции. На три рабочих места в операционной была в наличии одна функционирующая лампочка. Меня усадили на стул и стали шить. Швов должно было быть наложено пять, но наложить успели только четыре. Как только начали шить пятый, оказалось, что первые три уже разошлись. Наступила некоторая пауза, в ходе которой было выяснено, что имеющаяся в наличии нитка не того номера и мою рану держать не сможет. А вот нужной толщины в наличии нет. Я особо не расстроился, мне было настолько плохо, что если бы решили ампутировать несчастный нос, я бы не стал особенно возражать. Тут кто-то из врачей вспомнил, что в кабинете начальства должна быть заначка. Общими усилиями к двум часам ночи я был заштопан и выпровожен из больницы. Жена, приехавшая со мной, с трудом нашла такси, и я наконец-то смог попасть в постель.

Версия о моем обмороке удовлетворила всех. Дома мне поверили, зная мое давление, а в больнице даже в подробности особенно не вдавались. Упал так упал. Влепили на всякий случай противостолбнячную сыворотку.

Спать пришлось на спине, поза, которая еще с армейских похождений была для меня достаточно тревожной. Когда приходилось дежурить начальником караула, то, чтобы проверяющий не обнаружил на лице следов от преступного сна в неположенное время, нужно было спать только по стойке «смирно» и быть начеку. Теща ушла на работу, жена ушла на работу, старший сын – в школу, а младший – в детский сад. Мне никто не мешал лежать. Впервые за долгие месяцы никто не сомневался в тяжести моего заболевания, ибо факты, как говорится,– были на лице. Тесть лежал в своей комнате и мучился остеохондрозом. А я мучился разными мыслями. Читать вовсе не хотелось. Честно говоря, больше всего хотелось найти большой пулемет и пару-тройку сволочей изрешетить. Но даже это справедливое желание было очень вялым. Самым правильным в этой ситуации было бы спать, но голова моя имела собственное мнение.

Мысли носились в голове, сталкиваясь друг с другом, и высекали искры из моих многострадальных мозгов. На главные вопросы российской литературы «Что делать?» и «Кто виноват?» мне удалось ответить практически сразу. Во всех своих неприятностях я виноват сам, и лучше мне раз и навсегда перестать соваться в те вопросы, которые для меня слишком глобальны или остры. Я всегда подозревал, что супермена из меня не получится и что лучше бы заниматься спортом, а не чтением или, там, писанием. Развязавшись таким образом с классическими вопросами, я перешел к вопросам насущным. И вот тут меня стало клинить. Изо всех сил.

Понятно, что вчера меня обрабатывали люди Зимнего, о существовании которого я узнал только за пару часов до разборки. Еще мне известно, что кто-то убил его брата. Причем, этот кто-то оказался одновременно и дальним родственником одного из моих посетителей. Этот самый родственник вместе со своим товарищем отправились по газетам для того, чтобы привлечь внимание общественности к грядущей расправе над мужем сестры. И тут нашелся кретин, который дал согласие на встречу. Стоп. Но ведь я дал согласие только на встречу, а она еще не состоялась. Кроме того, своего адреса я не сообщал, а меня ждали именно возле дома. Около тринадцати ноль-ноль я впервые слышу об этом деле, а в 22-30 меня по этому поводу уже бьют, зная, где и когда меня можно встретить.

Каюсь, у меня в голове даже мелькнуло предположение о том, что участие в этом принял и Давид Абрамович, но, рассудив здраво, насколько это вообще было возможно в моем состоянии, эту версию я с облегчением отбросил. При моем наборе увечий ничего путного из размышлений произойти не могло. Были факты, но в таком количестве, что сопоставлять их друг с другом не было никакого смысла. Хотя… Если долго думать об одном и том же, то можно совершенно выпустить из виду все остальное. Меня ведь перед домом ждали не три человека, а четыре. И четвертым был мой новый знакомый Сергей Петров. Офицер и джентльмен. Ему я, кстати, своего адреса тоже не сообщал. Но с ним проще. Он, в конце концов, мог все это узнать по своим специфическим каналам, или как они это там называют. И возле меня он появился достаточно своевременно. Было бы, конечно, гораздо лучше, если бы он прибыл минут на двадцать раньше. Я бы отделался легким испугом, и коновалы не занимались бы вышивкой по моей физиономии. А кто вообще сказал, что Петров меня спасал? Этот тип меня предупредил о возможных последствиях, и последствия наступили достаточно оперативно и однозначно. Может быть, балбес Пименов уже успел пошуметь вокруг Брыкалова, начальники Петрова решили перевести мои возможные неприятности из состояния гипотетического в состояние воплощенное.

Нос болел, голова кружилась, желудок отплясывал рок-н-рол, а я морочил себе ушибленную голову вопросами, на которые не мог найти ответов.

Пришел из школы Сан Саныч, прибыла с работы жена. Оба проявили озабоченность моим состоянием. Татьяна даже выкроила несколько минут из времени, отведенного на хозяйственные работы, чтобы посидеть возле меня. Она с детства волокла в дом всяких обмороженных воробьев и контуженых собак. Теперь она ухаживала за мной, почти как в молодости, и на минуту мне показалось, что у нас все еще может наладиться. Я накрыл ее руку своей. Она вытерпела секунду-другую, а потом вдруг вспомнила, что у нее масса дел. Спокойно, главное не психовать и не волноваться. Что бы там ни было – она моя жена, а это, как мне тогда казалось, навсегда. Так мне тогда казалось…

Я закрыл глаза и тут же их пришлось открыть – огни под веками вращались с такой скоростью, что морская болезнь дала о себе знать сразу. Не хотелось ни читать, ни писать, ни плакать, ни выть. Жить тоже не хотелось. Пустота. Вообще, было такое чувство, что и карьера, и личная жизнь подошли к финишу одновременно.

Раздался звонок. Пришел кто-то посторонний – свои обычно стучат по дверной ручке – привычка, возникшая еще тогда, когда грудной Сан Саныч проводил большую часть дня во сне. Таня открыла дверь. «Здравствуйте!» – мужской голос, кажется, незнакомый, хотя нет, он же обещался прийти после обеда. Не голос, мой спаситель Петров, глаза бы мои его не видели.

15 марта 1995 года, среда, 14-30 по Киеву. Восточная Украина.

Зимний не торопясь прошел по подвалу. Три трупа. Не хватает Малого. Зимний обернулся к стоящему у дверей Вадику:

– Никто из соседей ничего не слышал?

– Ничего.

– Предупреди наших на улице – сейчас уезжаем. Свяжись с ментами – пусть они мне Малого из-под земли достанут. И наших предупреди. Пусть роются в каждой куче дерьма – Малый не мог далеко уйти. Искать!

Вадик кивнул и шагнул за дверь. Зимний носком туфли перевернул тело Палтуса, покачал головой. Малый получит свое в любом случае. Таких вещей нельзя прощать еще и потому, что это может плохо отразиться на репутации Зимнего. За спиной стукнула распахнувшаяся входная дверь.

– Что там у тебя? – не оборачиваясь спросил Зимний.

– Это ваше? – спросил незнакомый голос. Зимний резко обернулся. Поддерживая одной рукой Вадика, на виске которого красовалась ссадина, в дверях стоял высокий парень лет тридцати. Уважение к нему сразу же внушала и та легкость, с которой он поддерживал массивное тело Вадика, и пистолет, который он держал в правой руке.

– Нам нужно поговорить, – сказал парень, толкнул ногой дверь и опустил тело Вадика на пол.

– Что с Вадиком? – спросил Зимний.

– С этим красавцем? Ничего страшного, пока обыкновенный нокаут. Это все, что вас интересует?

– Какого черта тебе здесь нужно? – спросил Зимний почти спокойно. Он прекрасно понимал, что своего пистолета достать не успеет, а если бы гость просто хотел его убить, то сделал бы это и без предварительного разговора.

– Нам нужно поговорить, – повторил гость. – Очень серьезно поговорить.

15 марта 1995 года, среда, 15-00 по Киеву, Город.

Первым моим желанием было послать Петрова. Однозначно и бесповоротно. Сдержало только то, что я привык себя считать человеком в некоторой степени порядочным и в определенных границах благодарным. Пришлось признать, что не стоит поминать всуе мать человека, который практически на своих руках доставил меня в бессознательном состоянии домой и, кажется, этими же руками оградил от усугубления повреждений на моем лице. В общем, как минимум, его нужно было выслушать на свежую голову. На мою относительно свежую голову. – Вы вчера ночью что-то говорили по поводу нашей встречи возле моего дома, – форсировал я разговор сразу после обмена приветствиями с Петровым, но тот был настроен говорить спокойно и обстоятельно.

– Как самочувствие?

– Такое впечатление, что меня кто-то здорово отметелил ногами по лицу. С чего бы это?

– По-моему, вы еще неплохо отделались. Могло быть значительно хуже.

– Хуже, это когда голову совсем отбивают?

– Что-то в этом роде. Вот вашим вчерашним посетителям, судя по всему, повезло значительно меньше.

– Кого из них вы имеете в виду?

– Тех ребят, что приходили к вам в редакцию. Они оба не появились вчера на квартире, которую снимали. И до сих пор еще не дали о себе знать. Спасибо большое. – Это «спасибо» относилось к моей жене, которая как раз принесла для гостя чашечку кофе. Кофе позволил Петрову устроить небольшую паузу, чтобы дать мне время подумать.

– Подождите, может быть, они просто загуляли? Или их задержала милиция?

– Могу вам гарантировать – милиция, равно как и другие официальные службы, ваших вчерашних посетителей не задерживала. Более того, они сейчас очень тщательно их разыскивают. Можно сказать, с ног сбились. И без результатов. Как, кстати, и противоположная сторона. Вы, я думаю, уже догадались, что эта парочка действовала не просто дуэтом.

– Да уж, – вынужден был согласиться я, – но в таком случае и те трое, что меня вчера обрабатывали, тоже не случайное трио.

– Совершенно верно. Вы все очень быстро схватываете. У вас способность к обобщению и анализу. Я – и это совершенно искренне – большой поклонник вашего творчества. Я имею в виду рубрику в «Ведомостях».

– И активно принимаете участие в моих неприятностях личных.

– Я вас очень прошу, уважаемый Александр Карлович, не принимайте все так близко к сердцу.

– А к чему прикажете принимать? К лицу, или к печени? Два последних месяца я живу как на полигоне. Либо загнешься, либо приступишь к новым испытаниям. Ну, а вот теперь по мне еще начали топтаться в прямом смысле этого слова. И что самое приятное – практически все что-нибудь знают и никто не хочет объяснить, что именно происходит, – я, видимо, несколько перебрал с тоном выступления, потому что в комнату заглянула жена и спросила, зачем я ее зову. Я извинился и замолчал.

Господин Петров аккуратно поставил чашку на край письменного стола, потер руки и спокойно заговорил:

– Для начала давайте поставим точки над всеми буквами. Именно вы позвонили мне вчера и сообщили о том, что хотите предоставить мне информацию…

– Правильно, ко мне после вашего ухода явился Пименов. Это наша местная телевизионно-криминальная…

– Да-да, я знаю. Вернее, слышал о нем.

– Так вот, он вчера приперся в редакцию, чтобы выяснить, что это я делал в СИЗО. Он очень ревниво относится к вторжению в свою сферу деятельности.

– И что вы ему сообщили?

– Мы ему сообщили, что собираемся заняться телевизионной деятельностью и готовим цикл видеоматериалов о смертниках в городской тюрьме.

– Для экспромта – весьма неплохо! – одобрил Петров.

– Настолько неплохо, что он тут же бросился осуществлять это мое намерение.

– Ай-яй-яй, какое коварство! – покачал головой Петров.

– А не пошли бы… – начал было я, но вовремя остановился. – Вы начали ставить точки над буквами, а я вас прервал. К вам я позвонил только для того, чтобы предупредить – появление Пименова у Брыкалова не моих рук дело. Вернее, не совсем моих.

– Ну так вот. А я после нашей беседы прибыл к своему начальству и сообщил о ее содержании. И тут оказалось, что вы не только по делу «Сверхрежим» можете нас интересовать. Вчера всплыла информация о том, что кто-то из самых верхов нашего уголовного мира не только знает о вашем существовании, но даже и весьма озабочен его продлением. На моей памяти – это практически единственный случай такой неприкрытой заботы о простом журналисте.

– Редакторе отдела.

– Извините – редакторе отдела. Когда мы проконсультировались со знающими людьми, оказалось, что не только эта информация бродит о вас среди…

– Да знаю я это, со вчерашнего вечера знаю. Стукачом меня ославили.

– Вот-вот. Именно стукачом. А по моим сведениям, достаточно точным, вы этим почти не занимаетесь.

Я почти минуту ждал продолжения, а потом до меня потихоньку стало доходить.

– Что значит «почти»? Никогда не стучал и стучать не собирался. Не нравится мне это дело. Меня еще в армии по этому поводу обхаживал наш особист, и хрен что у него вышло.

– Ну, капитан Спиркин был, естественно, не прав, пытаясь сделать из вас доносчика. Тут я с вами совершенно согласен. Если не ошибаюсь, его преемник, майор Чупин, поступил куда более разумно.

Петров меня достал. Меня действительно на первом году службы в армии наш особист капитан Спиркин очень хотел сделать осведомителем. Я его послал и в благодарность он завел на меня дело и даже проводил допросы моих сослуживцев, не рассказываю ли я политических анекдотов, не слушал ли я на гражданке враждебных «голосов». Когда Спиркина заменили майором Чупиным, за месяц до дембеля, он предложил мне поступить в высшую школу КГБ, а потом, после моего отказа, за пять дней до приказа об увольнении организовал мне разжалование и снятие с должности заместителя командира взвода. И вот теперь некто, которого я вижу второй с половиной раз в жизни, рассказывает мне об этом, как о вчерашних событиях. Прошло уже, слава Богу, двенадцать лет. Так я Петрову и сказал.

– Совершенно с вами согласен, довольно давно это было. Но, тем не менее, было и никуда от этого не денешься.

– Идите вы, я тогда стукачом не стал и не собираюсь становиться им сейчас.

– Правильно, вас никто и не заставляет. И никто не обвиняет. Просто совсем недавно вы пытались некоторую информацию передать в… Ну, в компетентные органы.

Я чуть было не ляпнул о СБУ, но тут мне в голову пришла мысль, что в Москву я тоже свой конверт таскал и даже там его оставил. А проклятый Петров так и не удосужился сообщить мне, какую организацию представляет.

– Я прекращаю с вами всякие разговоры, пока вы мне не предъявите свои документы.

– Без бумажки я букашка, так, кажется, пел поэт и артист Михаил Ножкин, – улыбнулся Петров. – Ну какая вам разница? Ну, если вдруг окажется, что я работаю в Службе безопасности Украины, это будет намного лучше, чем если бы я работал в ФСБ России? Или в Центральном разведывательном управлении США? Зачем вам так нужно повесить на человека бирку? И кто вам сказал, что на бирке будет написана правда?

– Документ, или проваливайте отсюда на фиг. Буду разговаривать только в присутствии адвоката. Ваше счастье, что у меня рожа помята, а то бы я встал и выставил вас за дверь.

– Или бы попытались это сделать. Но я не об этом. Вас любое удостоверение личности устроит?

– С вашей фотографией, фамилией и печатью. Официальной.

– Вот, пожалуйста, – Петров протянул мне удостоверение. – Тут есть все, что вам нужно – фамилия Петров, моя фотография и печать.

– Вы хотите меня убедить в том, что вы действительно пожарный инспектор? Не смешите.

– Я вас ни в чем не собираюсь убеждать. Вы попросили документ – я вам его представил. Сличайте.

– По-моему, вы слишком информированы для пожарного инспектора.

– Вы это тоже заметили? Надо же, какой информированный пожарник вам попался, – эта скотина даже умудрилась сделать наивное лицо, но у меня было чем испортить ему настроение.

– Уважаемый Петров Сергей… э-э… Сергеевич. Вынужден вас огорчить. С этой ролью вы справляетесь совершенно бездарно.

– Это еще почему? Все хвалят. Даже начальство.

– Да будет вам известно, милостивый государь, ни один работник пожарной охраны не позволит в своем присутствии обозвать представителя огненной профессии пожарником. Пожарник – это тот, кто погорел. Понятно?

– А как же их называть? – Петров несколько опешил, и я с удовольствием его добил.

– Не их, а вас, господин пожарный инспектор. Вас всех нужно называть пожарными. Разницу уловили или записать на бумажке?

Петров расхохотался. Громко и искренне. Я присоединился к нему улыбкой, потому что швы на носу не позволяли очень уж гримасничать и трясти головой.

– Вы это серьезно? В жизни бы не подумал. Всю жизнь их так называл. Вы ничего не спутали?

– Вы мне баки не забивайте, а спокойно излагайте ответ на мой вопрос.

– Неужели это для вас так важно? Ну смиритесь с тем, что вам придется иметь дело со мной лично. В конце концов, я вам обещаю, что как только вам надоест наше общение, то я сразу же удалюсь.

– Оно мне уже надоело, до свидания. Вернее, прощайте. Обязуюсь явиться по повестке. Честь имею, – все, даже мое терпение имеет предел.

Петров встал, прошелся по комнате, остановился перед стеллажом с книгами.

– Судя по всему, вы любите читать.

– Имею неосторожность. Это все?

– Ну предположите, что вы получили книгу, в которой есть ответы на многие интересующие вас вопросы. Если на обложке не будет указан автор, а сзади не будут пропечатаны выходные данные, вы что, не станете ее читать?

– Слушайте, Петров, если для того, чтобы узнать ответы на вопросы, нужно залезть с головой в дерьмо – то я не полезу. И вашу книжку ни при каких условиях читать не стану.

– Почему?

– Обложка не нравится.

Петров хладнокровно вернулся в кресло возле моего дивана и закинул ногу за ногу. Сцепил пальцы на колене.

– Все это напоминает детскую обиду, но я вас понимаю. Предлагаю следующее: в течение пятнадцати минут я дам вам некоторую информацию. После чего вы решите, продолжаем мы разговор или прекращаем. Обещаю, что в течение этого времени вы в любом случае скучать не будете. Такое условие подходит?

– Подходит, но через пятнадцать минут вы уйдете.

– Не торопитесь, уважаемый, не спешите. Как бы вы ни изображали из себя оскорбленную гордость, вас распирает любопытство. Не каждый день встречаешься со своим прошлым…

– И с совершенно неприкрытой наглостью. За обвинение в стукачестве во все времена били по морде.

– Согласен, но тут, во многом, дело личного восприятия ситуации. С точки зрения римских властей в Иудее Иуда был только информатором. Платным информатором.

Петров дал мне время возразить, но я молча указал ему на настенные часы.

– Тогда ближе к делу. Начнем издалека. В прямом смысле. Без названий и почти без имен. Только самый минимум. На другом конце Украины в одном из красивых индустриальных городов живут два разных человека. Одного из них друзья зовут Зимним. Очень обаятельный человек. И ужасно деловой. Любит доставлять удовольствие людям. Если кто-нибудь очень хочет понюхать наркоты или уколоться – никаких проблем. Желаете пострелять – любая система на выбор. Девочки, мальчики – напрокат, сбыт ворованного, игорный бизнес и так далее. И все это контролирует господин Зимний. Вернее, почти все. Потому что в том же прелестном городе есть господин Карнаух, который очень хочет увеличить свое участие в облагодетельствовании народа за счет территорий Зимнего. В общем, все как обычно, на уровне мировых стандартов. До смертоубийства основных лиц конфликта не доходило, расплачивались жизнями исполнителей. И вот в один прекрасный день Карнауха сажают. Рынок очищается, но радуется Зимний недолго. Ровно через два месяца его брата в потасовке ножом на тот свет отправляет один из людей Карнауха.

– История была бы интересной, если бы не была настолько банальной. Она даже национальности не имеет, эта история. И в Африке она выглядела бы точно так же.

– Да я и не спорю. Все как везде. История, в общем, глупая, но с далекими последствиями. Сам убийца настолько перепугался, когда узнал кого убил, что пустился в бега, и не просто так, а в стольный град Киев, где и сдался в Генеральную прокуратуру. По его версии, братан Зимнего первым схватился за нож и первым ударил своего оппонента. Тот отобрал нож и ударил в ответ. Просил убийца, чтобы дело рассматривалось где угодно, только не в родном городе. И он был прав. В их родном городе суд вряд ли решил бы выступить против мнения Зимнего. К тому моменту, когда дело передали в наш город, оно бродило по судам уже четыре года. Трижды передавалось из одного суда в другой. И обратите внимание – дело-то ведь, в общем, бытовое. Была пара забавных нюансов.

– Например?

– Невозможно определить, правда ли то, что убийца получил удар от брата Зимнего.

– Как это, а кровь на одежде?

– И у убийцы, и у убитого оказалась одна группа крови с совершенно одинаковым резусом. Смешно?

– До слез, – рассказчик из Петрова был не плохой, только напрасно он пытался быть настолько ироничным. Это хорошо в статьях и совершенно не подходит при изложении серьезных проблем.

Глава 10

15 марта 1995 года, среда, 15-00 по Киеву, Восточная Украина.

– Если я не ошибаюсь, мне выпала честь беседовать с Артемом Игнатьевичем Морозом, которого друзья кличут Зимним? – начал разговор посетитель.

– Угадал, – криво улыбнулся Зимний, – Артем Игнатьевич Мороз. А тебя как зовут?

– А меня никто не звал, я сам пришел. Но если вам очень нужно, то зовите меня Мишей. Да, и не ломайте себе голову над тем, как достать пистолет из-под пальто. Я выстрелю раньше.

Зимний засунул руки в карманы пальто и прислонился спиной к стене. Он ждал, когда улыбающийся Миша сам скажет, зачем пришел.

– Если быть честным, то положение у вас сложилось достаточно щекотливое. Я застаю вас над трупами.

При обыске вашего парня обнаружат пистолет, из которого стреляли, и вам будет очень трудно объяснить, как это все могло произойти. Если такая перспектива вас не пугает, то пистолет найдут при обыске у вас. И, что самое главное, это не вызовет сомнения ни у кого даже из ваших друзей. Вы человек горячий, и совершенно спокойно могли перестрелять этих парней за то, что они упустили Малого.

Зимний молчал. Он не собирался подавать голос до тех пор, пока Михаил не перейдет к делу. А наговорить можно всего. Зимний всегда очень хорошо понимал, когда начинаются переговоры о деле. Это был именно такой случай.

– Я вижу, что пока мои слова у вас не вызывают несогласия. Тогда пойдем дальше. На самом деле, я бы мог пойти еще дальше – нажать пару раз на спуск и оставить вас здесь до лучших времен. Это бы выглядело даже еще лучше. В этом случае все бы решили, что вас убрали те, на кого стал работать Малый. Но я этого делать не буду. Нам с вами нужно договориться. Вам придется согласиться на мое предложение.

– Ты меня уже испугал, – спокойно сказал Зимний, – переходи к делу.

– Так я вас не пугаю. Фокус заключается в том, что если мы даже сейчас просто разойдемся, о вашей судьбе побеспокоятся те, на кого вы работали.

– Я ни на кого не работал.

– Совершенно согласен. Если вы ни на кого не работали, то вам и нечего бояться последствий разгрома складов с оружием на территории Восточной Украины.

– Каких складов? – Зимний ничем не выдал своих чувств.

– Ну, как минимум, тех, о которых знал Малый. А там цепочка потянется и к остальным. И свалить все это на Малого вы не сможете – мы не дадим.

– Кто это «мы»? – угрюмо спросил Зимний.

– Мы – это те, кто может вам сейчас предложить шанс выжить. И даже не сесть. Если вы думаете, что для такого авторитета, как вы, зона – не угроза, то глубоко ошибаетесь – для вашего заказчика это пара пустяков. Если вам в голову когда-нибудь приходила мысль о том, что этот ваш заказчик платит из-за того, что у самого не хватает сил, то вы ошибались. Вас просто подставляли. И ваше счастье, что у нас нашлось сегодня время для беседы. Завтра было бы поздно.

– Еще раз, чего тебе от меня нужно?

– Конкретно? Мне нужна ваша откровенность в беседе с несколькими людьми. После этой беседы и после того, как вы ответите на все наши вопросы, мы обсудим с вами дальнейшую судьбу господина Зимнего. Вас такая повестка дня устраивает?

– Ты слишком много болтаешь.

– Это я волнуюсь. Боюсь отказа. Но если вы не возражаете, то в знак своей доброй воли осторожно выньте из кармана пистолет и передайте его мне. Рукоятью вперед.

15 марта 1995 года, среда, 16-05 по Киеву, Город.

Через пятнадцать минут Петров, естественно, не ушел. И не только потому, что я решил его оставить. Для эксперимента я напомнил ему, что пятнадцать минут истекло и ему пора, тогда он вспомнил, что ему должны позвонить по моему телефону с минуты на минуту. Я скептически улыбнулся, потом сразу же чуть не сморщился от боли в носу. Я в жизни не предполагал, что так гримасничаю во время разговора. Швы дергались не переставая, постоянно напоминая, что клоунада в суровые времена совершенно неуместна. Пока я под сочувственным взглядом Петрова шипел от боли, действительно зазвонил телефон. Жена сняла трубку и пригласила гостя к телефону. К телефону в квартире моей тещи. Когда Петров вернулся, я поинтересовался:

– Надеюсь, звонили по служебному делу?

– По личному, по вашему личному делу. Я бы себе никогда не позволил воспользоваться вашим телефоном по другому поводу.

– У вас, Петров, очень ограниченный набор ораторских приемов. Эту хохму насчет моего личного дела вы уже вчера использовали.

– Серьезно?

– Совершенно, а еще вы, наверно, за столом рассказываете одни и те же анекдоты и провозглашаете одни и те же тосты?

– Угадали. Я их даже просто по номерам провозглашаю – тост номер один, ну, как в анекдоте. Экспромт, особенно за столом, не моя стихия. Тут я вам сразу же уступаю пальму первенства. И продолжаю разговор.

– Давайте, продолжайте.

– Господин Зимний очень тщательно следил за течением судебного разбирательства. Эти четыре года он ездил из города в город и уговаривал судей быть к убийце построже. Совершенно понятная ситуация. Вы со мной согласны?

– Не особенно. Если этот ваш Зимний настолько крут, то зачем ему дожидаться решения суда?

– А что, прикажете ему штурмовать тюрьму?

– Только не прикидывайтесь наивным человеком. С вашими замашками Джеймса Бонда это выглядит глупо. Или вы стремитесь продемонстрировать мне таким образом свое неуважение?

– Ну что вы, в вашем доме, после того, как воспользовался вашим телефоном, пил ваш кофе… Никогда.

– Ведь куда проще Зимнему было бы просто дождаться приговора, пусть хоть одного года общего режима, а в зоне все это решить. Или вы попытаетесь меня убедить в том, что в исправительных заведениях у вас царят законность и порядок?

– Не буду, хоть к исправительным заведениям отношения не имею, – Петров продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Тогда зачем все эти скачки по городам и весям? Насколько я знаю, в таких случаях есть два способа решения проблемы – по закону и по понятиям. Причем, один способ исключает другой.

– И какой же, по вашему мнению, он использует в этом случае? – почти искренне заинтересовался Петров.

– Зимний хочет наказать убийцу именно этим способом. Может, ему просто нравится ездить по городам и участвовать в процессе в качестве свидетеля обвинения. Непривычная для него это роль, приятная. Как вам такая версия?

– Вы это только что придумали, или знали заранее?

– Только что.

– Отлично, просто великолепно. Это при минимуме информации; теперь я понимаю, почему вас решили убрать.

– Спасибо за комплимент… – я соображал в тот вечер действительно туго. – Что со мной решили сделать?

– Убрать, – и на лице у Петрова не осталось улыбки. – Вас решили убрать, как бы печально это ни звучало.

– Убить? – какое это шершавое слово, когда произносишь его относительно себя, – еле прошло сквозь горло.

– Вы обедать будете? – спросила моя жена, заглядывая в комнату, – у меня уже все готово.

– Может быть, позже? – вяло спросил я.

– Все остынет, вам здесь накрыть, или на кухне? У меня там все разбросано. Я вам накрою прямо здесь.

И она стала накрывать на стол. Петров не возражал, всем своим видом демонстрируя, что ему очень у нас нравится, а я – просто идеальный собеседник. Естественно, он это не репетировал заранее, но получилось просто шикарно. Вначале сообщают, что жить тебе недолго, а потом целые десять минут ты ничего не можешь спросить.

– Ваша жена очень вкусно готовит, – похвалил Петров после первой ложки.

– Я сейчас не настроен на гастрономические разговоры. Меня хотят убить?

– Я разве сказал убить? По-моему, я сказал убрать.

– Вы видите в этом какую-то разницу?

– Естественно. Убить – это слишком однозначно. А вот убрать или устранить – это несколько расширяет выбор вариантов. Запугать, искалечить, посадить в тюрьму, выкрасть, подкупить. Ну и так далее.

– Мне почему-то кажется, что подкупать меня будут в последнюю очередь.

– Напрасно вы так думаете. Сегодня в десять часов вас собирались именно покупать, пардон, подкупать. За самую минимальную услугу подсудимому вы бы получили достаточно большие деньги. Все остальное сложилось бы по обстоятельствам. Вас взяли бы на месте или потом предъявили бы вам видеозапись всей операции.

Нет, борщом я не поперхнулся и в обморок не упал. Трудно в это поверить, но только в ту минуту я прочувствовал, что подразумевается под фразой «мешком из-за угла». Я положил ложку на стол и принялся переваривать полученную информацию. Петров не мешал. Петров был полностью поглощен обедом. Петров наслаждался отдыхом. Петров весь отдался вкусовым ощущениям. Сволочь, мент поганый. Особист хренов. Шпион недорезанный. И почему именно со мной должна была произойти эта история? Стоп, этот вопрос я себе уже неоднократно задавал и ответа не нашел. Попробуем с другой стороны.

– Я надеюсь, вы мне сообщите, почему именно я стал центром этих странных событий.

– Разве я сказал о том, что вы центр?

– Вы же только что сказали…

– Я вам только что сказал, что вас хотят убрать и что вас собирались шантажировать. Но почему вы решили, что именно вы в самом центре?

– Хорошо, перефразируем мой вопрос – почему меня решили убрать и на кой ляд им меня шантажировать? – я достиг верхней точки кипения и постарался тоном дать это понять Петрову. В дверях появилась Татьяна и принесла второе. Я громко втянул воздух через зубы. «Плохо себя чувствуешь?» – спросила Татьяна. Я выдохнул. Татьяна вышла.

– Я слушаю.

– Это я слушаю. И очень внимательно. Мне очень интересно, как вы прожили два последних месяца. Вы же сами играете в секреты и детективы, а потом жалуетесь, что ничего не можете понять. И никогда не сможете. У вас ведь нет полной информации. И не будет, пока вы не соизволите сообщить все о двух ваших последних месяцах жизни. Вы гляньте в зеркало и поймете, до чего вас ваши игры довели.

– Мои игры? А может быть, ваши? Я просто занимался своим делом, просто писал и зарабатывал себе на жизнь. А потом вдруг запахло уголовно-политическим дерьмом и кто-то меня стал настойчиво в него макать. Нет у меня никаких секретных информации. Нет и быть не может. Я не вращаюсь в этих сферах, и я не понимаю, чем я привлек внимание. Не понимаю! Объясните мне это и тогда я смогу, может быть, понять сам и объяснить вам то, что вам интересно. Вы все время добивались того, чтобы мне было по барабану, какую службу вы представляете. Так вот, вы добились этого. Мне уже все равно, кто мне все объяснит. Я хочу знать. И вы мне это можете рассказать. Вас сюда для этого прислали. Не знаю почему, но вы именно это собирались мне объяснить. А потом что-то у меня за это потребовать. Давайте, я готов, я созрел. Но я должен узнать правду.

Петров не торопился с ответом. Он почти спокойно продолжал обед, однако это уже было не просто спокойствие отстраненного созерцателя. Петров производил перегруппировку сил и готовился к финальному броску. Меня просто судорогой сводило в это время и колотил озноб. Как перед прыжком. У меня это состояние бывает редко. Обычно я заботливо обставляю свою жизнь так, что даже проигрыш не означает катастрофу. Я за всю свою жизнь дрался всего несколько раз. Может быть, это чувство азарта, может быть, страха. Ты вступаешь в действие, результат которого не просчитывается, а проигрыш очень болезнен.

– Я жду, – напомнил я после того, как Татьяна вынесла грязную посуду и внесла приготовленный чай, нам больше жена мешать не будет. Я жду.

– А что вы хотите от меня услышать? Вы действительно полагаете, что я сам знаю все на свете? Я знаю очень и очень мало и только в пределах своей компетенции. И даже из того, что я знаю, большая часть – секретная информация. Попытаюсь изложить вам, что смогу. Если вы сделаете какие-нибудь выводы – это ваше дело. Ни опровергать, ни подтверждать ничего я не буду. С чего начинаем?

– Давайте по порядку – с Зимнего.

15 марта 1995 года, среда, 15-15 по местному времени, Босния.

– Днем дальше соваться нет смысла. Тут такая система охраны, что запросто можно шею свернуть, – закончил доклад Лану.

– Сербский отряд тут уже действительно шею свернул, – согласился Иван Драгунов. – Какие будут варианты?

Лану промолчал. Промолчали и «апостолы». Получив задание, старший сержант знал, что оно будет непростым, но даже не предполагал, что придется столкнуться с такой подготовкой у противника. От командира русских добровольцев он услышал о судьбе сербского отряда. Конечно, с точки зрений старшего сержанта Лану, все эти полугражданские формирования годны лишь для мелких акций или для бестолковой перестрелки, но рассказ произвел должное впечатление.

– Что скажете, мистер Блок? – Иван обернулся к американцу, который в разговоре участия не принимал и демонстративно сидел в стороне. После того, как Центр разрешил более откровенно поговорить с Блоком, оказалось, что американец действительно искал Второго близнеца. Он только не знал его истинного предназначения. Или делал вид, что не знал. Американцу разрешили связаться со своим руководством через рацию парашютистов, и Блок получил разрешение работать в составе группы. «Наблюдателем», – подчеркнул американец. И теперь он всячески старался выдержать свой независимый статус.

– Я думаю, что совсем нет смысла двигаться туда всей группой. Если вашей основной задачей действительно является разведка, – американец подчеркнул голосом «действительно», – тут есть смысл подумать о захвате пленных, мгновенном броске двух-трех человек на охраняемую территорию и быстром отходе вообще из этого района. Можно еще вызвать сюда войска и покончить со всем этим раз и навсегда.

Лану выслушал американца и вопросительно посмотрел на Драгунова. Тот развернул карту:

– Франсуа, покажи, где ты видел посты. Старший сержант взял из его руки карандаш и поставил несколько крестиков:

– Посты там постоянные, неплохо оборудованные. На каждом по три-четыре человека. В течение дня смен не было. Возможно, смена происходит раз в сутки.

– Как насчет идеи снять один из них без шума? Твои парашютисты справятся?

Лану ответил не сразу, что оценил Драгунов:

– Пойду я вместе с ними, наверное. Как я понимаю, вовнутрь пойдешь ты и твои ребята? Я обеспечиваю прикрытие и отход.

Драгунов посмотрел на американца:

– Мистер Блок, вы с какой позиции хотите наблюдать за нашими действиями?

– Наверное, я значительно больше сумею увидеть, если пойду внутрь вместе с вами, господин Драгунов, – по-русски ответил Блок, – если вы не возражаете.

– Полагаю, вашей квалификации будет достаточно для участия в этой прогулке, – подвел черту Драгунов.

Лану отошел к своим солдатам, Блок расстелил спальный мешок в стороне и лег. Драгунов склонился над картой. Оба «апостола» подсели к нему поближе.

– Может быть, нам стоит еще погулять вокруг, – сказал Петр, – может, у них где-нибудь еще есть уязвимые места?

– Давайте, я схожу посмотрю, – предложил Павел, – время у нас есть?

Времени у них уже почти не оставалось, но они об этом пока еще не знали.

15 марта 1995 года, среда, 17-25 по Киеву, Город.

Если бы мне представилась возможность услышать все это о ком-нибудь другом, я бы, может, и оценил тонкие ходы и неожиданные повороты. Но когда каждую фразу примеряешь к себе, когда вдруг осознаешь, что блестящие действия, изящно спланированные и аккуратно проведенные, явились причинами твоих собственных неприятностей, удовольствия это доставляет мало и как-то смазывает общее восхищение. Дело было симпатичным и неординарным, как на мой не слишком искушенный вкус.

После того, как Зимний узнал о просьбе убийцы своего брата предстать перед судом где угодно, только не в родном городе, первым его желанием было все решить в местах лишения свободы. Дешево и сердито. Но вдруг, Петров не особенно внятно это объяснил, некто обратился к Зимнему с очень странной просьбой – решить все дела с убийцей законным путем. И чем дольше этот процесс будет длиться, тем лучше. Очень странное предложение, но еще более странно то, что Зимний на него согласился. Поскольку об этой просьбе узнали не сразу, то для всех, в том числе для специальных органов, действия Зимнего были весьма необычными. Он с группой сопровождения ездил из города в город, присутствовал на судебных заседаниях, давал показания и изо всех сил стремился продемонстрировать свое желание закончить все законным путем. Поскольку его дела в родном городе продолжались, то Зимнему приходилось очень часто ездить туда и обратно, гонять в качестве посыльных своих ребят. На все это уходило так много времени и сил, что большинство посвященных пришли к выводу, что Зимний совсем тронулся мозгами. А потом стали просачиваться странные слухи. Неожиданно в тех городах, куда переводилось слушание дела об убийстве брата Зимнего, происходили странные подвижки в местных криминальных группах, появлялось в обороте новое, прямо со складов, оружие, произошло несколько странных смертей. Людям подобных масштабов и с такой славой, как у Зимнего, очень трудно что-либо предпринять незаметно. Если ему даже удалось бы сделать что-нибудь втайне от милиции, то свои собратья вычислили бы его сразу же. Но у него появился железный аргумент для пребывания в других городах и для постоянного передвижения по стране. И он слишком светился, слишком был на виду для того, чтобы вызывать подобные подозрения. Тем более, что большинство странностей были между собой не связаны, выяснить то общее, что их объединяло, было практически невозможно. Да и тот самый некто, который порекомендовал Зимнему такое странное времяпрепровождение, оказывал ему весьма действенную поддержку на самом высоком уровне. Зимний превратился в человека, который хладнокровно действовал у всех на глазах. Но тут, – Петров снова стал невнятным, – в дело вступила еще некая сила, которая была информирована несколько лучше, чем остальные. Информированность этой силы была такова, что ей удалось связать воедино все разрозненные происшествия и выяснить их побудительные мотивы. Зимнего вычислили, но трогать не стали. Было совершенно понятно, что он на кого-то работает, но на кого? Это было сложной проблемой. Наконец, дело об убийстве попало к нам в город и вот тут Зимний ввязался в операцию, которая была на особом контроле многих силовых структур. Все события вокруг бывших членов «Сверхрежима» были так или иначе связаны с Зимним или его людьми. Бедняга Брыкалов получил предложение о возможной продаже квартиры сверхрежимщику через людей Зимнего. Тот, что отравился суррогатом алкоголя, за неделю до своей смерти познакомился с дамой, которую Зимний привез с собой, ну а последнее убийство… Оно тоже, вроде бы, связано с Зимним. Тут я почувствовал, что Петров не слишком убедителен и откровенен. Что-то с третьим членом местного филиала «Сверхрежима» было непонятно. Где-то в это же время в сфере интересов Зимнего мелькнуло и мое имя. Когда Петров дошел до этого места, я, естественно, поинтересовался, а как именно и в связи с чем оно возникло.

– Очень странно. Словно бы ниоткуда. В один прекрасный день вдруг оказалось, что люди Зимнего трутся возле вас.

– Давайте здесь притормозим, любезнейший. Для того, чтобы выяснить, что возле меня трутся люди Зимнего, нужно было, как минимум, за мной следить. По вашей же вчерашней версии я не был в поле вашего зрения и попал в него только неделю назад.

– С вами очень трудно вести разговор.

– Со мной очень трудно вести разговор, имея камень за пазухой. Выкладывайте все, что знаете.

– Вы серьезно уверены в том, что мой ответ прояснит для вас вопрос и не создаст новых?

– Если вы перестанете юлить, то уверен.

– Тогда пожалуйте. Любая организация, как официальная, так и неофициальная, очень заинтересуется человеком, который регулярно поддерживает отношения с офицером, извините, сотрудником силового ведомства из близлежащих государств.

Я слегка офонарел. Я, оказывается, сотрудничаю с какой-то разведкой и об этом не догадываюсь. Чушь, у меня до последнего времени даже мыслей о такой возможности не возникало.

– Кого вы имеете в виду?

– Вот видите, я ведь вас предупреждал. На этот вопрос вы либо сами найдете ответ, либо вам придется подождать до лучших времен, – невесело улыбнулся Петров.

Мне даже на мгновение показалось, что он смотрит на меня с сочувствием.

– Мне продолжать? – спросил Петров.

– Да, пожалуйста. Только, если можно, немного понятнее.

– Как получится. В общем, вышло так, что пару человек Зимнего стало вас, извиняюсь, пасти. К сожалению, мы так и не поняли, что их конкретно интересовало – ваши московские приключения, или группа «Сверхрежим», или что-то еще. Ну а когда мы узнали, что о вашей персоне стали беспокоиться так высоко, что даже российская таможня была задействована… Тут уж нам пришлось заняться вашим делом всерьез. Вы следите за ходом моих мыслей?

– Изо всех сил.

– Отлично. Рассказываю дальше. Вы приезжаете домой, а вслед за вами появляется информация, что на самом верху, только уже криминальной пирамиды, кто-то очень хочет вас защитить. И одновременно кто-то пускает слух о вашем сотрудничестве с милицией. Мы было решили, что это из двух разных источников, Оказалось – нет, из одного. Совершенно непонятно. Но потом стала вырисовываться логика. Должны были к вам зачем-то прийти не ходатаи за убийцу. Они, как вы понимаете, были из группы Карнауха. И им кто-то посоветовал, что нужно попытаться заручиться поддержкой влиятельной фигуры, связанной со средствами массовой информации.

– Нашли влиятельную фигуру, идиоты.

– Извините, но люди Карнауха здесь мало кого знают. У них, по определению, здесь не такое надежное положение, как у Зимнего. А тут всплывает информация о таком крутом парне, как вы. Тем более, что, как я полагаю, им еще и посоветовали в индивидуальном порядке. О том, что их подставили, свидетельствует хотя бы то, что ровно через полчаса после вашей беседы ребят зацепили люди Зимнего и вывезли в неизвестном направлении. Их пытали. А потом убили.

– За что, они-то здесь при чем?

– А удовольствия здесь сразу два. Во-первых, все видят, кто хозяин положения. Во-вторых, при более внимательном рассмотрении этого дела окажется, что вы попали Зимнему под горячую руку, без вмешательства той самой неизвестной силы. С вами после этого можно было делать все, что угодно. Более того, ведь ребята исчезли сразу после визита к вам. Попробуйте теперь докажите, что это не вы продали их Зимнему. И совершенно не исключено, что теперь люди Карнауха очень захотят выяснить, за сколько же такой крутой журналист продался. Я думаю, что если они окажутся не очень расторопными, то им просто подскажут эту мысль. Далее, милиция очень заинтригована вашей славой крутого человека. Если бы вас очень сильно побили, или, не дай Бог, убили бы люди Карнауха, то милиция добралась бы до них очень скоро. Налицо причина убийства. У людей Карнауха еще проблемы, а вас хоронят с чувством брезгливости, как продажную сволочь. Как вам такая возможность?

– Никак, мне уже все без разницы. При таком раскладе мне придется прятаться всю оставшуюся жизнь.

– Может быть, и так. Хотя, вас любит Бог. По сценарию, вы вначале должны были получить взятку от людей Карнауха. Все это должны были снимать люди Зимнего. А потом уже, имея пленку, вас бы поставили перед выбором. Умереть стоя или жить на коленях. Помните такой лозунг? И ребят должны были брать только после вашего сегодняшнего разговора.

– Вы мне о ком рассказываете? Об уголовниках или о самой крутой спецслужбе на этом свете? Такие приготовления, и ради чего?

– Вот это и нас очень интересует. Вчера у них произошел сбой. Кто-то изъял из свободного обращения одного из приближенных Зимнего. Одного из тех, кто ходил за вами. Он просто испарился, а ведь был в курсе этой вот операции по вашему поводу. И Зимний запсиховал. Этих шестерок замучили, но ничего толком не узнали. Никто, включая и милицию, не знал, что случилось с этим человеком. И вас решили притормозить.

– А почему не шлепнуть или не украсть?

– Это с вашей славой? Тем более, что она вроде бы начала подтверждаться. Как вы лихо избавились от наблюдения!

15 марта 1995 года, среда, 18-05 по Киеву, Город.

Нет, не то, чтобы все это выглядело совсем плохо. Может быть, моя доверчивость просто испарилась, может быть, очень трудно быть доверчивым с головной болью, а может быть, просто я наконец начал взрослеть, но плакать от умиления, восхищаясь искренностью Петрова, мне совсем не хотелось. Не хотелось и все тут. Я, естественно, понимал, что вокруг меня происходит нечто странное, из ряда вон выходящее. Но с пионерского детства я выучил, что кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая. Та схема, которую столь искренне преподносил мне «пожарный инспектор», скорее напоминала вологодские кружева. Загадочный Зимний охотился за мной и заодно торговал оружием, одновременно уничтожая несчастных экс-сотрудников полумифической труппы «Сверхрежим». Его поддерживала одна сила, которой противостояла другая сила, а обе эти силы изо всех сил дрались друг с другом, вокруг Зимнего из-за меня. Манией величия я почти не страдал. Максимумом моего самомнения было то, что из-за меня когда-то сняли председателя областного совета профсоюза. И мне этого было совершенно достаточно, тем более, что особого политического капитала мне это не принесло. Петров заливался соловьем, говорил проникновенно и страстно. В нем пропадал великий актерский талант, но совершенно отсутствовал талант проповедника, обращающего в свою веру. Вербовщиком он был паршивым, мягко говоря.

– Вот такой вот расклад сложился вокруг вас. И, похоже, нам удалось спасти вам жизнь, – закончил свой монолог Петров.

– Огромное вам спасибо, – прочувствованно сказал я, – я теперь вам по гроб жизни обязан, только скажите, где я могу защитить вас от пули своим телом. Или давайте, я вам лучше уступлю для пересадки часть своего серого вещества.

– Знаете, уважаемый господин Заренко, у меня такое чувство, что вы просто горите желанием меня оскорбить. Или хотя бы унизить. Этот ваш выпад по поводу моего серого вещества просто… Я не нахожу слов.

– А вы соврите что-нибудь, и вам станет легче. Из всего вашего рассказа очень последовательно выплыла бы версия минирования моего дома ядерным фугасом, специально привезенным для этой цели с Дальнего Востока. А сделали это арабские фундаменталисты по личному распоряжению Саддама Хусейна. Не стесняйтесь.

Петров несколько минут рассматривал меня молча. Лицо его ничего не выражало, почти. В этот момент до меня дошло, кого он напоминает. Я не очень хорошо знаком с военными врачами, а с военным психиатром вообще никогда не сталкивался, но в тот момент я себе почему-то ясно представил Петрова в белом халате поверх мундира со змеями в петлицах. И одновременно всплыла старая армейская хохма с расшифровкой этой армейской эмблемы – хитер, как змей, и выпить не дурак.

– Вы смотрите на меня, как на врага, и в мыслях не особенно добры, – прервал молчание Петров. – Я только что рассказывал вам совершенно секретные сведения, изо всех сил, можно сказать, нарушал присягу и массу инструкций – и вот такая благодарность. Это просто немыслимо. У вас редкостная способность восстанавливать душевное равновесие. Я много повидал людей, но такого быстрого перехода от паники к агрессии не наблюдал. Вы просто феномен. Поздравляю.

– Моя профессия приучила меня к тому, что чувство меры – это и есть то самое фантастическое шестое чувство, которое помогает выжить в любой обстановке. Вы все время перегибаете палку. А производите впечатление человека трезвого и разумного. Странно.

– Внешность обманчива.

– Но только не в этом случае. Вы изо всех сил пытаетесь разбудить мое любопытство, но когда вам это удается, то начинаете громоздить одно на другое в совершенно неумеренных дозах. С чего бы это?

– Вы уверены? По-моему, вы просто устали и слишком волнуетесь. Может быть, нам действительно стоит прерваться до завтра?

– Фигушки, – мне надоело играть в прятки, и я решил попытаться его прижать. Он слишком много знал обо мне, чтобы просто так увильнуть от разговора. – Давайте по порядку.

– Давайте.

– И этот порядок буду определять я.

– И зачем вам это нужно? – обреченно вздохнул Петров. – Но у меня нет выбора.

– Прекратите паясничать. Первое, что я вам скажу, – вы меня сами изо всех сил подталкиваете к вспышке. Вот уже второй день вы меня тестируете на пригодность для чего-то. Интересно, для чего именно?

Петров молчал, демонстративно глядел в потолок. Слишком демонстративно. Он, наконец, добился чего хотел, я, наконец, решил выразить свое отношение ко всему сказанному и происшедшему.

– Ваш визит слишком точно совпал с визитом двух накачанных посетителей. Вы утверждаете, что они убиты, – пусть так. Но вы не зря пропустили их вперед. Обидно, конечно, что вы меня так просчитали, но вы знали, что я жду визитера от Паши Ковальчука и, скорее всего, соглашусь на это дело с судом. А в другое время я и без Пашиного предупреждения ухватился бы за эту историю. Я широкими шагами вошел в капкан,

– Это ваша версия.

– А я и не жду от вас подтверждения. Я рассуждаю вслух. Пока все правильно. Затем, вдруг, я связываюсь с вами и сообщаю, что у меня есть для вас информация. Звоню по вашему телефону из автомата. Так что меня подслушать не могли. Я правильно рассуждаю?

– А вы не ждете от меня подтверждения. Рассуждайте, рассуждайте!

– Большое спасибо. Если бы я тогда сразу же поехал домой, все было бы понятно – меня встретили, избили. Люди Зимнего ждали бы меня возле дома. Но они ждали меня на подходе, причем, не на подходе от трамвайной остановки, а на дороге, которой я почти не пользуюсь. Меня совершенно случайно подвезли на машине. Странно.

– Ну мало ли как бывает! – развел руками Петров.

– Мало! Вы вот, например, сидели и ждали меня возле подъезда. А они на подходе. А так могло получиться только, если бы за мной следили весь вечер. Я вышел из машины, а они меня обошли. Разумно?

– Не знаю, не знаю. С вашей точки зрения я про это беспрерывно вру и выдумываю, сверх всякой меры. Так что спокойно рассуждайте себе. У вас иногда поучается забавно.

Он говорил спокойно, но я почувствовал, что пока следую верным курсом. Следили за мной. Следили, как минимум, последний вечер. И не уголовники.

– Не уголовники за мной следили, а кто-то, кого вы наверняка хорошо знаете.

– Это уже почти обвинение. Вы еще меня обвините том, что это мои ботинки прогулялись по вашему лицу.

– Не ваши, не ваши. Лица той троицы я рассмотрел достаточно хорошо. Не ваш тип.

– И на том спасибо.

– Пожалуйста. Кто-то видит, как двух парней, заходивших ко мне в редакцию, забирают в машину, – что-то в лице Петрова дрогнуло, и я тут же поправился, – или этих двоих забирают не люди Зимнего, а кто-то, заинтересованный в том, чтобы стравить Зимнего и людей Карнауха. Второе даже вероятнее. Если тех пацанов действительно убили, то это сделали не люди Зимнего. И меня тогда били тоже не люди Зимнего. И не люди Карнауха. А кто-то другой. Кто-то, кто знал, кому я нанес визит вчера вечером.

– И к кому же вы вчера заезжали? – оживился Петров.

– А это вам виднее. Это вы у нас представитель таинственных силовых структур. И это вы у нас занимаетесь делом о группе «Сверхрежим». И я не удивлюсь, если узнаю, что вся эта каша с Зимним, Карнаухом и моей разбитой рожей заварилась именно по этому поводу.

– Не узнаете. Если вы уж решили заняться интеллектуальным тренингом, то попытайтесь свести концы с концами. А все эти встречи с вами, а готовящийся шантаж? А…

– А все это мне сказали вы, и я вовсе не уверен, что в том была хоть капля правды. Если бы меня хотели шантажировать, то уж никак не таким идиотским способом. Итак, мы приходим к тому, что, помимо уголовников, во всей этой истории принимает участие еще минимум две стороны. Достаточно влиятельные и очень энергичные. Если интересы и конфликт уголовников, скорее всего, упираются в деньги, то конфликт этих двух неизвестных организаций, похоже, гораздо глубже.

– И выше. Настолько выше, что нам с вами и не снилось.

От неожиданности я замолчал. Петров перешел от одной роли к другой просто мгновенно. Еще секунду назад он скептически улыбался, а сейчас снова смотрит серьезно и говорит достаточно озабоченным тоном.

– Можете мне верить, Александр Карлович, или не верить, но то, что происходит вокруг вас и с вами, – это просто проекция очень серьезных событий на вашу повседневную деятельность. Как в геометрии. Есть плоскость. Над ней размещена некоторая фигура, тень от которой падает на плоскость. Так вот вас эта тень коснулась.

– Я думаю, что тут дело не в проекции. Моя плоскость пересеклась с другой плоскостью, а я – одна из точек линии пересечения. Или еще проще – высокий блондин в черном ботинке. Ловушка для дураков. Ловушка, наделенная излишней активностью. Что-то такое в купе говорил мне попутчик. Червяк на рыбалке.

15 марта 1995 года, среда, 21-10 по Киеву, Днепропетровск.

Гена Превезенцев отдыхал. Уроки на завтра он приготовил сразу же после прихода из школы. Учился он хорошо и относился к своему образованию очень серьезно. Мысль о том, что в этой жизни дорогу придется пробивать самостоятельно, пришла ему в голову довольно давно. Родители тянули лямку и уже даже не пытались изображать перед знакомыми ситуацию материального благополучия. Они честно пытались удержаться на ногах. Иногда отец даже беседовал с Генкой о преимуществе честного образа жизни и о необходимости уважать себя и свою работу. Генка не спорил, он молча выслушивал, соглашался и отправлялся либо делать уроки, либо на тренировку. Поддержание спортивной формы входило в общую программу построения нормальной жизни. Угнетало только сознание того, что еще долго придется выдумывать версию для родителей о том, как ему удается находить деньги на довольно дорогие покупки.

В дверь постучали. «Да?» – не вставая с тахты, спросил Генка. В семье сложилось так, что родители старались не мешать Генке жить самостоятельной жизнью. Отец и мать чувствовали в Генке странную силу, А он не давал им повода для беспокойства. Он был очень серьезен для своих тринадцати лет.

– Тебя к телефону! – из-за двери сказала мать. Генка прошел в прихожую и взял трубку:

– Слушаю. Хорошо, сейчас выйду.

Спокойно оделся, обул кроссовки. Заглянул на кухню:

– Ма, меня позвали на несколько минут. Давай я захвачу мусорное ведро.

Генка вышел во двор, сходил к мусоросборнику, вытряхнул мусорное ведро и только после этого подошел к сидевшему на лавочке знакомому. Тот выглядел несколько помятым.

– Добрый вечер, – поздоровался Генка.

– Привет. У тебя завтрашний день не очень занят?

– Не очень, в школе ничего особенно важного нет.

– Нужно съездить в Запорожье.

– Мне некогда, – сказал Генка, – если можно, давайте конкретно.

– Ты серьезный парень, – констатировал знакомый, полез в карман и внезапно сморщился.

– Что с вами? – спросил Генка.

– Ушибся. Вот тебе фотография, на обратной стороне – место встречи и номер машины. Запомнишь сегодня, а завтра, как обычно, отдашь.

Генка кивнул.

– Ты из пистолета стрелял когда-нибудь? – спросил знакомый.

– Из спортивного, несколько раз.

– Это почти одно и то же, справишься. Ствол получишь завтра. Нет возражений?

Генка выжидательно молчал.

– Понял, – кивнул знакомый, – гонорар увеличивается вдвое. Годится?

Генкино лицо не дрогнуло. «Все?» – спросил он.

– Еще такое дело, – замялся знакомый, – я сегодня к тебе, наверное, в последний раз прихожу. Нужно уезжать. Ты не возражаешь, если я твой адресок дам одному своему знакомому? Все будет как надо, это серьезный человек и может хорошо платить.

– Завтра я буду работать уже для него? – спокойно спросил Генка.

– Для него.

– Хорошо, – сказал Генка, – я не возражаю.

– Пока, что ли, – сказал взрослый.

– Пока, – ответил Генка Превезенцев, тринадцати лет от роду, и не оглядываясь вошел в подъезд.

– Ну что, Малый, он согласился? – спросил водитель, когда Малый сел возле него.

– Согласился. Я после каждого разговора с ним как холодной водой облитый. Будто это не он сопляк, а я.

– Что поделаешь, – сказал водитель, – дети сейчас быстро взрослеют.

15 марта 1995 года, среда, 23-35 по Киеву, Город.

Главным и наиболее действенным лекарством при сотрясении мозга является сон. Во всяком случае, я об этом неоднократно слышал и даже читал. У человека с сотрясением мозга должна быть повышенная сонливость. Организм сам старается применить самое действенное лекарство. Вот только до сих пор мне не приходилось читать, как именно реагирует страдающий сотрясением мозга на свою травму, если количество адреналина в его крови удвоилось. Меня всего крутило и колотило. Наступила какая-то странная реакция на все происходящее. Вместо паники и отчаяния, которые сегодня меня уже посещали, неожиданно пришла жажда деятельности и горячее желание во всем разобраться самому.

Выпроводить Петрова удалось только после того, как я клятвенно пообещал ему никуда из дома не выходить и разрешить ему завтра или послезавтра еще раз меня навестить. Выходить на улицу я и сам не собирался, а визит меня уже не пугал. При всех попытках Петрова меня запугать, воздействие на мое настроение он оказывал скорее положительное, чем отрицательное. И кроме того, отдельные вещи, которых он касался в разговоре, натолкнули меня на забавные мысли.

Я совершенно не собирался верить всему тому, что он городил мне о жизни украинской мафии в тени спецслужб. Кое-что я смогу уточнить у Давида Абрамовича, А вот некоторые моменты можно просчитать прямо в постели.

Петров ляпнул что-то об офицере некой разведки. Или контрразведки. Причем, с бойцом невидимого фронта я поддерживаю отношения вот уже несколько лет. Далеко не так много людей, с которыми я общаюсь, могут подходить под эту категорию. И еще одно – во всех, или почти во всех моих приключениях существует нечто, объяснимое только наличием этого самого загадочного разведчика.

Какого, к чертовой матери, разведчика. Стукача несчастного. Это же надо – вести себя как ни в чем не бывало и одновременно закладывать невиновного человека. Если бы я только мог взять его за горло. Потом я успокоился. Или почти успокоился. И решил изо всех сил оставаться спокойным и хладнокровным.

Мы имеем то, что имеем. Попытаемся проанализировать свои болевые точки. Нос можно не трогать, с ним более-менее все в порядке. Начнем с самого начала. Я высосал из пальца версию двойного убийства. Ну, тут я лез в дерьмо совершенно самостоятельно и меня никто не подталкивал. Кроме главного редактора. Кстати, именно он меня на это дело натравил. И если бы не его страстное желание видеть материал об этом на страницах своей газеты, я бы не особенно и выпендривался. Первый подозреваемый. Неплохое начало. Затем я с высоко поднятой головой вступил в другую кучу дерьма, под названием АОП. Тут мне помог Женька Дымченко. А его на это дело подвигнул бывший однокурсник, которого впоследствии убили. А после того, как я вмешался, о моих неприятностях могли заботиться очень и очень разные люди. Как только мне показалось, что проблема преодолена, я отправился в Москву. И там у меня снова получилось все не слава Богу. Хотя…

Я сел в постели, почти не обращая внимания на головокружение и боль в лице. Именно в день отъезда, когда я еще даже и не представлял себе, чем может обернуться командировка, впервые возникло то самое дело, об убийстве сотрудника группы «Сверхрежим». Точно, мне позвонил Владимир Александрович и что-то там говорил об этом деле, но я торопился и значения этому не придал. Более того, мне впервые о существовании такой темы сказал опять таки Владимир Александрович на заседании клуба. Это было в тот день, когда у меня состоялась драка на улице. Владимир Александрович объяснил мне свой интерес к этой проблеме вначале знакомством с одним из работников группы, а потом и личной просьбой этого работника. И в том, и в другом случае он не назвал ни его имени, ни его координат. Плюс ко всему этому, мой попутчик по дороге из Москвы тоже рекомендовал мне порыться в этом вопросе. И каждый раз меня подталкивали к этой теме все энергичнее и энергичнее. Пока, наконец, я не прибыл в СИЗО для беседы с убийцей. И вот тут-то меня взяли в оборот.

Очень и очень интересно, что конкретно имели в виду те трое, которые обрабатывали меня перед домом? И ведь действительно, за мной следили.

Голова шла кругом, но откуда-то из глубины поднималась уверенность в том, что я могу все это разгадать.

Почему это я преисполнился уверенности, что мои неприятности начались с появления статьи в печати? Вначале я позвонил Парамонову в Москву, и он нашел моих покойников живыми и здоровыми. А ведь за их домами должны были следить. И – стоп – он слишком долго тянул со звонком ко мне. Куда логичнее было бы, натолкнувшись на подобное дело, сразу же мне перезвонить, ведь знал, что мне эта информация нужна была срочно. Если бы он позвонил вовремя – не было бы никакой статьи. Не исключено, что я бы не решился браться за это. Ведь когда он это все мне сообщил, я впервые испугался. Сережа Парамонов. Старый мой знакомый, еще со времен службы. В отдельном местном стрелковом батальоне охраны. И он же заказывал нам обратные билеты из Москвы. И он же сопровождал нас к Останкино. И он же…

Я лег. Мне стало немного хуже. И резко потянуло в сон. Возбуждение ушло, как вода в песок. Осталась только головная боль и тошнота. Чем дальше – тем дерьмовее. И, похоже, это не предел моих возможностей. Ненавижу.

ЧАСТЬ 3

Глава 1

16 марта 1995 года, четверг, 3-45 по местному времени, Босния.

Лану справился со своей задачей. Пост был занят быстро и без потерь. Из часовых живыми удалось взять двоих. За пять минут интенсивного допроса они рассказали о внутреннем расположении зданий в лагере.

Перед самым броском Драгунов вдруг решил идти в лагерь только вдвоем с Блоком. Петр и Павел остались вместе с одним из парашютистов. Узнав об этом, Лану пристально посмотрел в лицо русского, но промолчал.

– Вы готовы, господин Блок? – спросил Драгунов у американца.

– У нас не так уж много времени осталось до рассвета, – ответил Блок.

– Значит – вперед, – скомандовал Драгунов.

И, уже сделав несколько шагов, обернулся к старшему сержанту:

– Работаем как договорились.

– Все будет в порядке, – кивнул Лану, – аккуратнее там. С этими парнями лучше всего держаться настороже.

– Учту, – улыбнулся Драгунов, – но на всякий случай – прощай.

Драгунов и Блок бесшумно исчезли в темноте, и Лану одобрительно кивнул. В Хосе он был уверен давно, теперь и американец доказал, что ночные прогулки ему не в диковину.

К зданию лаборатории американец и русский вышли без проблем. Дважды пришлось пережидать патрули, но Драгунов ожидал чего-либо более серьезного. С каждой минутой напряжение росло – слишком просто все выходило. Даже вторжение в компьютерный центр не вызвало тревоги у обитателей лагеря.

Только после того, как Блок включил компьютер, под потолком вспыхнули лампы и в дверях появилось несколько человек с оружием наизготовку. Драгунов смог уклониться от двух выстрелов, но два маленьких дротика свалили его и Блока.

16 марта 1995 года, четверг, 10-30 по Киеву, Запорожье.

Игорь Лузьев очень не любил водить машину на большие расстояния. Обычно он ехал с водителем, а время в дороге проводил либо рассматривая бумаги, либо отдыхая. За последние недели он устал. Дела складывались не самым лучшим образом. Операция с банком отняла неожиданно много времени и сил. И стоила очень много нервов. После появления той статьи состоялось несколько неприятных разговоров. За то, что охранник начал болтать, Лузьев, естественно, не отвечал. Но мелкий гешефт с льготными кредитами, который всплыл, вызвал недовольство. «Ты жадничаешь!» – сказал один из боссов. Лузьев поморщился. Он старался забыть свои ощущения, возникшие в ходе того разговора. Действительно поступил глупо, погнавшись за этими копейками, но в тот момент очень нужны были деньги.

Лузьев неторопливо въехал в Запорожье. Он очень аккуратно водил машину и не хотел неприятностей на дороге. Ему хватало неприятностей в делах. Когда охранника убили, Лузьев стал ожидать, что и мальчишка-журналист получит свое, но вместо этого прикрикнули на Лузьева и потребовали: никаких попыток свести счеты! Больше всего поразило Лузьева, что требование исходило сразу с двух сторон – от коллег по Ассоциации оборонных предприятий и от людей из фонда «Свободный воздух».

Лузьев выехал на проспект Ленина. Самый длинный проспект в Европе вызывал у Лузьева, как у водителя, эмоции положительные: широкий, без сложных перекрестков и позволяет проехать почти через весь город без поворотов. Можно было еще двинуться по набережной, но ее Лузьев не любил, да и добираться оттуда к офису концерна «Темп» было не очень удобно. А в «Темп» нужно было попасть как можно скорее. Накануне позвонили и сообщили о том, что все бумаги и файлы «Темпа» арестованы и Служба безопасности Украины с ведома прокуратуры ведет опрос сотрудников. Одновременно в банк прибыли проверяющие и очень тщательно стали знакомиться со списком вкладчиков. Неприятности грозили достичь катастрофических размеров. Удивило Лузьева и то, что его, председателя Совета учредителей банка, никто из официальных органов не побеспокоил.

Прежде чем ехать в «Темп», Лузьева попросили заехать к местному представителю «Свободного воздуха». Возле университета Лузьев свернул направо и через два квартала затормозил. Сам Лузьев в квартиру обычно не поднимался. Человек Фонда выходил к машине и после этого они либо ехали по нужному адресу, либо разговаривали прямо в «вольво» Лузьева. Ради этого разговора Лузьеву пришлось сегодня обходиться без водителя.

Как только машина остановилась, к ней подошел мальчишка с бутылкой воды и тряпкой в руках. Не обращая ни малейшего внимания на водителя, он плеснул воду на лобовое стекло и не торопясь стал возить засаленной тряпкой.

«Совсем обнаглели!» – подумал Лузьев и жестом потребовал непрошеного мойщика уйти. Тот не отреагировал. Бутылку он поставил на капот и левой рукой продолжал двигать тряпкой по стеклу. Лузьев опустил немного боковое стекло, чтобы сказать пару ласковых слов мальчишке. Неожиданно мальчишка сунул в щель ствол пистолета с глушителем и три раза нажал на спусковой крючок. Хватило бы и одного выстрела, но Генка Превезенцев не был уверен в своих стрелковых навыках и поэтому решил не рисковать. Тело исполнительного директора Ассоциации оборонных предприятий, председателя Совета учредителей банка «Скарб» Игоря Лузьева завалилось набок.

Геннадий Превезенцев спрятал пистолет под куртку и не торопясь отошел от машины. Тряпку и бутылку он потом аккуратно засунул в ящик для мусора в соседнем дворе, а пистолет, с некоторым сожалением, бросил в мусорный контейнер.

16 марта 1995 года, четверг, 11-00 по Киеву, Восточная Украина.

Группа собралась точно в срок. Десять человек разместились в небольшом зале ЖЭКа и тихо переговаривались в ожидании транспорта. В зал заглянула уборщица, оценивающе посмотрела на собравшихся и на стоящие возле стены удочки.

– На рыбалку собрались? – спросила уборщица.

– На рыбалку, мать, – ответил тот, что сидел ближе к выходу.

– Отдыхать будете? – не унималась уборщица.

– Ага, активный отдых у нас!

– А работать кто за вас будет? Четверг на дворе!

– Мы, мать, в отпуске, за свой счет. Можем отдыхать, сколько влезет! Может, и ты с нами?

– Это у вас отпуск, а мне за такими, как вы, убирать надо! Платят копейки, а грязи выгребаю, как из конюшни. Вы тоже вон натащили грязи, мне этот зал после вас мыть! – уборщица хлопнула дверью.

Сидевшие в зале посмотрели на закрытую дверь.

– С рыбалкой мы, и правда, не слишком здорово придумали, – сказал один из рыбаков.

– А кто знал, что все так быстро начнется. То притормозили на неопределенный срок, а то прямо за три часа приказали собираться.

– Нервничаешь?

– Нет, все нормально. Только ты мне объясни, кто поверит, что нормальный человек сейчас поедет на рыбалку?

– А что ты у меня спрашиваешь? Ты у командира спроси!

– И спрошу. Что за хренотень выходит? Командир, невысокий, сухощавый человек, поморщился:

– Этот вариант мы готовили на зиму. Еще на февраль. Никто не знал, что выезд отложится и что весна будет такой теплой. Это первое. А второе – вы слишком много трепетесь. Еще и не началось ничего – а вы уже болтаете. Я последний раз все это слушаю. Если кто в боевой обстановке начнет сомневаться – лучше сами пулю в лоб себе пустите. Вопросы?

Все промолчали, избегая глаз командира. Только здоровяк, не принимавший участия в разговоре, улыбнулся:

– Не переживай, Андрей Иванович, мы им быстро мозги вправим. Все поймут правильно. Тем более, что прямо сегодня…

Здоровяк осекся, наткнувшись на взгляд командира. Наступила тишина. Дверь в зал распахнулась, вошел парень, одетый в военную форму без знаков различия, наклонился к командиру:

– Машина пришла, все нормально. Можно ехать.

– Багаж загрузили?

– Нет, за ним сказали заехать после того, как вы погрузитесь.

– Лады, – командир встал. – Поехали, все в машину, быстро, но без суеты.

Рыбаки разобрали вещи и вышли на улицу. Там их ждал видавший виды «ЗИЛ-130» с крытым брезентом кузовом. Командир подождал, пока все загрузились, и сел в кабину.

– Маршрут знаешь? – спросил он у водителя. Водитель молча кивнул.

– С Богом!

«ЗИЛ» осторожно объехал стоявшие на дороге возле дома легковушки и выехал на трассу.

Человек, сидевший в одной из легковушек, немного наклонился и тихо сказал в микрофон:

– Они выехали. Номера на машине прежние. Следуют в направлении к центру.

16 марта 1995 года, четверг, 11-15 по Киеву, Город.

Утро продемонстрировало целых два положительных момента. Мое состояние ясно дало понять, что сотрясение было не таким уж серьезным. Вторым положительным моментом было то, что нос мой многострадальный не болел, а лишь немного зудел и чесался. Это не могло не вдохновлять. На свете бывают и хорошие моменты. Моя супружница отправилась на работу, и я попросил ее выполнить пару моих поручений, Татьяна не возражала. Она вообще вела себя в высшей степени лояльно и ровно. Так ровно и лояльно, что хотелось завыть. Она старательно отводила взгляд и на мои вопросы отвечала односложно. И эта ее ровная холодность словно оттесняла меня от нее. И ничего нельзя было поделать. Полная холодность и агрессия в ответ на любую мою попытку объясниться. За последние месяцы Татьяна стала особенно близка со своей матерью. Они постоянно шептались о чем-то на кухне и демонстративно замолкали при моем появлении. Правильно говорят люди, хочешь знать, с кем будешь жить через пятнадцать лет после свадьбы, – посмотри на тещу. Вообще, достаточно просто в нашей семье определить, как именно относится в настоящий момент ко мне жена. Достаточно проанализировать, что именно демонстрирует теща. С гордостью нося звание простого человека, теща не считала необходимым скрывать свои чувства и щадить чувства окружающих. Достаточным условием любых свершений для тещи было ее желание. А самым сильным ее желанием, которое я очень ясно читаю в ее глазах, было желание не видеть меня никогда. И я очень хорошо знал, что неминуемо приближается момент, когда произойдет, наконец, разговор, который поставит жирную точку в чем-то, что тянулось уже очень долго. Я ждал этого момента и надеялся, что он наступит еще не скоро. Не сегодня. Завтра или послезавтра. Даже все страхи и опасения последнего времени не смогли оттеснить ужас разрыва в глубину моего сознания. Саднило, болело, несмотря ни на что.

Хоть самочувствие мое улучшилось, но коротать день я предпочел в горизонтальном положении. Тем более, что для выполнения задуманного мне нужно было немного прийти в себя. Набраться сил. Я спокойно лежал на своем диване, переваривая одновременно завтрак и события прошедшего дня. Завтрак переваривался значительно лучше. А вот воспоминания о вчерашнем дне вызывали приступы тошноты и слабости.

Можно было поверить в глобальность происходящих событий, можно было понять, что всяческие организации ведут на территории Украины и моего города между собой борьбу. Но убедить себя в том, что на моей достаточно скромной особе сошлись интересы чуть ли не государственные, было очень и очень сложно. И вместе с тем, слишком убедительно все это выглядело. Слишком убедительно и однозначно. Сережа Парамонов! Вот в это было особенно трудно поверить. Мы никогда не были особенно близки, ни на службе, ни после нее, но что-то заставляло меня поддерживать с ним отношения. Или кто-то. Неужели еще там, в Польше, он начал постукивать в особый отдел? Тогда многое становится понятным. Даже то, каким образом наш особист узнал о той драке, в результате которой я лишился должности заместителя командира взвода и сержантских лычек. Ах ты ж, радость моя, Сережа Парамонов! Так это ты отрегулировал мою биографию таким образом. Из-за этого забавного случая я не получил рекомендации для поступления на подготовительные курсы университета и поступил на вечернее отделение. А там познакомился со своей нынешней женой. Второй узловой момент моей биографии – военное училище и стук Сережи Парамонова.

Теперь, когда немного прояснилось, кто принял участие в моих недавних свершениях, в полный рост поднимался вопрос, зачем он это сделал. Вчера, на ночь глядя, я попытался себе это представить, но сил не хватило. За ночь мои мозги, проработав в контролируемом режиме, выдали некоторые рекомендации, и утром я решил придерживаться этих рекомендаций.

Пункт первый моей повестки дня должен был прибыть самостоятельно с минуты на минуту. И я ждал его с нетерпением.

Петров явно хотел чего-то от меня добиться. Не зря он столько времени потратил на переговоры с контуженным журналистом. Очень настойчиво регулировал меня в направлении, ведомом только Петрову и его начальству. И, судя по всему, преамбулу он уже закончил. Сегодня можно ожидать основной части.

В дверь, наконец, позвонили. Я встал с дивана и неторопливо прошествовал к двери. Перед тем, как открыть замок, изобразил на лице гримасу, которая должна была свидетельствовать о не очень хорошем самочувствии. За дверью, как и ожидалось, стоял Петров.

– Доброе утро, Александр Карлович! – бодро и жизнерадостно приветствовал он меня. – Разрешите войти?

– Входите, – как можно кислее пригласил я и, не оборачиваясь к нему, прошел на исходную позицию в свою комнату. Я буду лежать, а Петров пусть изображает из себя посетителя больного.

– Вы не очень хорошо выглядите, – заявил Петров, усаживаясь в кресло. – Мне вчера показалось, что вам удалось легко отделаться, а сегодня я вижу: не все так просто.

– Знаете, что я вам скажу, Сергей Сергеевич, – начал я, но Петров меня прервал.

– Не знаю, но выслушаю вас с удовольствием.

– Вы вчера устроили мне такой допрос, что и без участия тех троих доброжелателей я бы сегодня был не в очень спортивной форме. Надо же иметь сострадание к больному и покалеченному человеку, даже если он вражеский шпион. Вам никогда не говорили, что наши герои-следователи при допросах обходятся без пыток? Это же не наш метод.

– Я так давно учился всему этому, что начисто все перезабыл. По-моему, мы с вами вчера просто побеседовали «за жизнь». Я и в мыслях не имел никакого насилия. Честное пионерское!

– Это ваша версия произошедшего вчера. Моя версия выглядит несколько по-другому. Сегодня вы опять приперлись меня пытать?

– Мне вчера показалось, что вы сами хотели мне задать некоторые вопросы. И я пришел сегодня на них ответить.

Приблизительно так я себе это и представлял. Убедившись вчера, что я не особенно склонен отвечать на вопросы, Петров должен был неизбежно попытаться заставить меня задавать вопросы. Я сам иногда пользуюсь этим приемом, когда нужно раскрутить на информацию особенно несговорчивого товарища. Получив возможность задавать вопросы, тот, кто молчал как зарезанный, становится подозрительным и от того болтливым. Чем дольше он спрашивает, тем больше выбалтывает. Стало даже немного обидно. Так дешево меня покупает Петров, так дешево меня оценивает как оппонента. Но нужно пользоваться тем, что есть. Там более, что я приготовил несколько вопросов, специально по этому поводу. На этом этапе наши интересы с Петровым совпали.

– Ну, раз вы уже решили быть честным и откровенным, товарищ капитан пожарной охраны, я, естественно, воспользуюсь предоставленным мне случаем. Только, умоляю, не следуйте старому еврейскому правилу отвечать вопросом на вопрос.

– Обязуюсь говорить правду, правду и…

– И еще кроме правды! – подвел черту я. – Вопрос первый: сколько процентов из того, что вы мне вчера сообщили по моему поводу, соответствует действительности?

– Процентов тридцать, – невозмутимо ответил Петров.

– Странно, я уж было решил, что там было около пятидесяти, – почти искренне удивился я.

– Но я же обещал вам сегодня говорить чистую правду.

– Вопрос второй: кого вы имели в виду, когда говорили о сотруднике чужих спецслужб? Меня интересует имя. Это ведь не военная или государственная тайна?

Петров замялся. Еще явно не настал момент начинать снова врать.

– Я надеялся, что вы сами поймете, кого я имею в виду.

– И у меня появилась кандидатура. Мне нужно просто сверить свои мысли с вашими утверждениями.

– Наверняка вы подумали на того человека, о котором я говорил, – Петров даже руку к сердцу прижал, демонстрируя свою искренность.

– Притворяться простаком у вас хуже получается, чем человеком-загадкой. И куда хуже, чем пожарным инспектором. Вам от меня что-то нужно. Иначе вы бы не шлялись ко мне как на работу. Или мы разговариваем, или сразу переходите к делу. У меня очень сильно болит голова. И минут через двадцать я просто пошлю вас к чертовой бабушке.

– Я говорил о вашем бывшем сослуживце, о Сергее Парамонове, проживающем ныне в Москве. Совпадает?

– Совпадает. Тогда объясните мне, чего, по вашему мнению, Парамонов от меня хочет? И какое это имеет отношение ко всему, со мной происходящему?

– Все достаточно просто. Похоже на то, что ваш приятель просто через вас получает некоторую информацию, В приватных беседах. Вот вы всего две недели назад вернулись из Москвы. Вы ведь с Парамоновым там встречались? И он вас наверняка о чем-то спрашивал?

Началось. Петров сунул мне наживку и теперь, как бы между прочим, начинает тянуть из меня информацию. Фиг тебе с маслом. У меня на сегодня другие планы. Нужно только продержаться до подхода дополнительных сил. Если Татьяна выполнила мои просьбы, то скоро у меня будет еще один гость.

16 марта 1995 года, четверг, 19-30 по местному времени, Босния.

– Как отдохнули? – спросил мужской голос с ярко выраженным московским говором, как только Драгунов открыл глаза.

– Спасибо, лучше, чем за несколько предыдущих ночей, – ответил Драгунов и сел на кушетке. Он не был связан, поэтому смог, не вставая, сделать несколько упражнений, одновременно рассматривая помещение. Окна в комнате были забраны решетками. Из мебели была только кушетка, на которой сидел Драгунов, и кресло, в котором расположился обладатель московского выговора.

– Ваш американский коллега также жив и здоров и также легко перенес снотворное. С ним сейчас беседуют, – сообщил москвич, не дожидаясь вопросов от Драгунова, тем более что тот все равно молчал.

– Вам вообще повезло, что вы попали к знающим людям, и мы можем сейчас не тратить времени на идиотские вопросы об имени-отчестве и роде занятий. Даже о задании мы спрашивать не будем, Скат.

Хозяин сделал паузу и выжидательно посмотрел на гостя.

– Либо вы не плохо владеете собой, либо все происходящее для вас не является неожиданностью. Можно, я вас для простоты буду называть Скат? Ну а вы меня сможете именовать, скажем, Ильей. Мы с вами почти ровесники и можем обходиться без лишних условностей. Вы не возражаете? Будем считать ваше молчание знаком согласия. Кстати, если вы хотите есть или еще чего-нибудь, не стесняйтесь – достаточно одного вашего слова. И пытать мы вас не станем. Считайте, что вы и ваш заокеанский приятель у нас в гостях.

Скат неожиданно улыбнулся и несколько раз хлопнул в ладоши:

– Браво, вы неплохо ведете разговор, чувствуется хорошая, я бы даже сказал, добротная подготовка. Даже ваш московский выговор весьма и весьма впечатляет. С Блоком, надеюсь, сейчас беседует коренной техасец. Если бы вам в руки попал кто-нибудь из французов, Мы бы тоже говорили только с характерным выговором, Это внушает доверие и располагает собеседника к откровенности. Либо потому, что человека, не способного преодолеть неправильности и особенности языка, нельзя относить к особо интеллектуальным собеседникам, либо потому, что очень уж родным такой человек выглядит.

Илья выслушал тираду Ската молча, а потом засмеялся искренне и громко:

– Жаль, что мы с вами познакомились так поздно и при таких обстоятельствах. У нас с вами, похоже, много общего. Например, подготовка. Как ловко вы запустили свой вопрос о французах! Но я же вам говорил, что вы у нас в гостях, поэтому можете задавать любые вопросы, какие только сочтете нужными. А на ваш скрытый вопрос о судьбе группы сопровождения могу ответить совершенно честно – ушли. Ушли красиво, в лучших традициях. Когда наши люди прибыли на захваченный пост, там уже никого не было, кроме двух связанных часовых. Не волнуйтесь, на стоянке мы тоже никого не застали – ходят ваши люди профессионально.

Илья стал серьезным:

– Я ответил на все ваши вопросы?

– Более чем. Я бы никогда не рискнул задавать в своем нынешнем положении столько вопросов. Ваше гостеприимство выше всяческих похвал. Единственное, что меня сейчас смущает, – почему ваше гостеприимство распространяется и на меня? Ведь вы явно не меня ждали. Меня вы всячески старались остановить. Я прав?

Илья задумчиво посмотрел на Ската. Потом встал и пошел к двери. Потом вернулся, подошел к кушетке:

– Все в этом мире меняется. И очень быстро. Очень!

16 марта 1995 года, четверг, 12-00 по Киеву, Город.

В дверь позвонили.

Не знаю точно, какое именно выражение появилось у меня на лице, но на лице Петрова, как это ни странно, отразилось беспокойство:

– Вы кого-нибудь ждете?

– Нет, вроде бы, – соврал я, даже не успев понять, почему именно решил поступить так, а не иначе. Симпатий Петров у меня особых не вызывал, и его неожиданная реакция меня просто подтолкнула. То, что это Женька Дымченко прибыл по моему вызову, полученному от Татьяны, я знал почти наверняка. Но решил воспользоваться предоставленной возможностью, чтобы оценить серьезность отношения самого Петрова к происходящему.

– Если вам не трудно – откройте, пожалуйста, – довольно слабым голосом попросил я.

Петров встал и расстегнул пиджак. Волосы у меня зашевелились, когда я увидел, что Петров сунул руку, как в надоевших мне боевиках, и достал из-под полы пиджака пистолет. Я не очень большой специалист в огнестрельном оружии, но то, что извлечен был не вульгарный девятимиллиметровый пистолет Макарова, я понял сразу. Я был настолько заинтересован системой оружия, что не успел толком испугаться. Петров щелкнул затвором, глянул на меня и снова сунул пистолет в кобуру. Чтобы не выходить из образа тяжелобольного, я не мог встать и проследить за действиями Петрова, поэтому мне пришлось довольствоваться слухом. Петров поскрипел половицами возле входной двери и тихо выругался. Я с ним совершенно согласен – полы в нашей квартире совершенно исключают тихое и незаметное перемещение. Потом Петров затих, видимо, разглядывал посетителя в глазок. Наконец спросил: «Кто там?» Пауза, что там ему из-за дверей ответили, мне слышно не было. «Простите, кто?» – переспросил Петров. «Только бы он не начал пальбу через дверь», – успел подумать я.

– К вам пришел Евгений Дымченко, – чуть повысив голос, сказал Петров.

– Вы что, собираетесь отказать ему в праве посетить своего покалеченного начальника и товарища? – как ни в чем не бывало осведомился я.

– Вы хозяин, – попытался сохранить лицо Петров и лязгнул замком.

– Здравствуйте, – очень вежливо сказал Женька, – мне нужен Александр Заренко.

– Я здесь! – крикнул я. – Это мой знакомый. Петров прошел назад в комнату и уселся в кресло, пока Женька раздевался и менял ботинки на тапочки.

– Привет! – сказал Женька, заглядывая в комнату. – Я тут посещу кое-что и зайду.

– Будь как дома, – сказал я. Петров сунул руку под полу.

– Только без стрельбы, Сергей Сергеевич, – сказал я, – пожалейте молодого журналиста, которому совсем немного осталось до полного расцвета сил.

– Вы напрасно иронизируете, уважаемый больной и контуженый, – недовольным тоном произнес Петров.

– Куда уж тут иронизировать, когда посетители друг на друга с пистолетами бросаются. Это, кстати, что за система? Ведь не Макаров?

– Не Макаров. Это ПСМ, калибр пять сорок пять.

– Шикарно живете. Я знал только одного человека, носившего подобную роскошь. Так он был зам. начальника городского отдела милиции. Это в каком же вы у нас звании ходите?

– Это что, продолжение беседы? Так на вопросы о личной жизни я отвечать не буду.

– С каких же это пор звания стали личной жизнью? – поинтересовался я.

– Да вы что, – мастерски изумился Петров, – да я только этим и живу. Ночь не ем, день не сплю.

– Ваша последняя фраза – цитата из бессмертной комедии «Шельменко-денщик» и особой оригинальностью не блещет, – съязвил я. – И вообще…

– И вообще, – перебил меня Петров, – если вы серьезно планируете избавиться от меня в связи с приходом коллеги, то вынужден вас огорчить. Я пришел всерьез и надолго.

Я плюнул на свое намерение изображать смертельно больного и довольно резко сел в постели.

– Если вы возомнили, что ПСМ за пазухой дает возможность вести себя подобным образом, то…

– То вы отхлестаете меня по щекам, – совершенно по-хамски закончил за меня Петров. – Как человек объективный, вынужден вам заметить, что наблюдение за вами доставляет мне гигантское удовольствие. Вы так мастерски корчите из себя дурака, что мне иногда в голову приходит мысль: откуда у вас такое близкое знакомство с темой? Вы действительно полагаете, что все происходящее вокруг направлено только на вас и все хотят вас обмануть? Вернитесь на землю, будьте для разнообразия хоть немного серьезнее. И тогда у вас появится шанс не попасть на небо раньше времени.

– Послушайте…

– Нет, это вы послушайте. Вы живы только благодаря случайному стечению обстоятельств. И помочь сейчас могу вам только я. Меня прислали для того, чтобы вы могли выжить хотя бы пару дней. И если мне это удастся, то я буду ужасно удивлен. Не скажу, чтобы обрадован, но удивлен. И чтобы вы хоть немного поверили в то, что я вам говорю, добавлю: еще до сегодняшнего утра обсуждалась возможность задержать вас и препроводить в тщательно изолированное помещение, где возможность делать глупости была бы сильно ограничена.

Я встал с дивана и медленно прошелся по комнате, неторопливо считая до десяти. От того, чтобы дать Петрову в рожу, меня удерживали только швы на моем носу и мысль о том, что Петров явно обладает какими-нибудь навыками в рукопашных разборках.

– И что же вас остановило? – досчитав, спросил я. – Не нашли повода?

– Не нужно нас недооценивать, – ответил Петров и тоже встал. – У вас на полке за третьим томом Жюль Верна лежит обойма с пистолетными патронами. Ее туда вчера положил я.

Я метнулся к полке, отодвинул стекло, вытащил книгу. За нею действительно лежала обойма. С маленькими такими патронами. Калибра пять сорок пять. Я вынул обойму и протянул ее Петрову:

– От вашего?

– От моего, – кивнул Петров и осторожно взял у меня обойму из рук. – Но отпечатки пальцев теперь на ней ваши.

Я сел на диван. Петров вернулся в кресло и удовлетворенно кивнул. У него снова появилась возможность разговаривать со мной с позиции силы. И он дал мне это оценить. Потом Петров вынул из кармана носовой платок и тщательно вытер обойму.

– Это я вам показал, чтобы вы мне все-таки поверили. Если бы мы не передумали – вас сегодня же утром арестовали бы за незаконное хранение боеприпасов.

– И что же вас остановило? Надо полагать, гуманизм и филантропия.

– Ничего подобного. Просто сегодня утром стало известно, что в СИЗО в своей камере покончил жизнь самоубийством осужденный Брыкалов. Есть предположение, что у него не выдержали нервы в ожидании ответа Президента на его прошение о помиловании.

– Мне он сказал, что в случае отказа в помиловании он не будет просить еще раз, а с гордостью примет пулю в лоб.

– Не знаю, с гордостью или нет, но Брыкалов повесился в камере смертников. И даже не оставил посмертную записку.

– Ну как твое самочувствие? – жизнерадостно спросил Женька, входя в комнату. – Мне Татьяна сказала, чтобы я к тебе зашел. Позвонила мне в общагу. Очень торопила.

– Здравствуй, Женя, – с чувством сказал я, – она тебе откуда звонила?

– Я так понял, что звонила она из редакции. Мне передавала привет от ребят. И тебе, кстати. Твоим самочувствием Главный интересовался.

– Значит, она звонила из редакции, – обреченно сказал я.

Я ведь просил Татьяну все сделать с телефона-автомата. Позвонить Женьке и еще кое-кому. Судя по всему, она решила сэкономить время и силы. Позвонила из редакции, с телефона, который, я в этом был уверен, прослушивается. Сегодня я действительно мог никуда не выходить из дому.

– Женя, если тебя не затруднит, пожалуйста, пойди на кухню и поставь чай. Мне нужно минут десять поболтать, а потом пообщаемся с тобой.

Женька внимательно посмотрел на меня, на Петрова и вышел из комнаты. Дверь он тщательно за собой прикрыл, что ясно указывало на правильное понимание им текущего момента.

– Мы остановились на самом интересном месте в нашей беседе. Брыкалов повесился в своей камере. Он этот героический поступок совершил ночью?

– Поздно вечером. Контролер слишком поздно заглянул в камеру.

– А как же его сокамерник? Он что, ничего не видел?

– Какой сокамерник? Брыкалов находился в одиночке, как положено смертникам.

– Был у него сокамерник. Был. Я когда интервью брал, видел шахматы на столе. Перед нашим приходом постель напарника убрали, чтобы все выглядело, как будто он просто сидел в двухместной камере один.

– Может быть, так оно и было?

Я не смог уловить в голове Петрова фальши или иронии, потому ответил честно:

– В переполненном СИЗО, в камерах которого сидит в четыре раза больше арестованных, чем положено, один человек в двухместной камере – непозволительная роскошь. Тем более, что, помимо шахмат, в камере были сигареты. А Брыкалов не курил. Он сам заявил, что бережет здоровье, несмотря ни на что.

– Ну, как бы там ни было, – подвел черту Петров, – Брыкалов умер. Нам показалось, что подобные места для вас могут оказаться ненадежными.

– И поэтому вы здесь. Как и вчера днем.

– Как и сегодня ночью. Уже вторые сутки возле вашего дома дежурят наши люди, охраняя ваш покой и сон. Поэтому я так отреагировал на вашего визитера. Все слишком серьезно, чтобы мы рисковали. И поэтому мне очень хотелось бы знать, что именно происходило с вами в последнее время.

Он хотел бы знать, что происходило со мной в последнее время! Я бы и сам этого хотел. Но я не был уверен, что Петров тот человек, который смог бы мне все объяснить. Он пытается использовать меня втемную, а это самый непродуктивный способ сотрудничества со мной. Я молчал, и Петров молчал. Он ждал, а мне ждать было нечего. План, который еще утром казался мне эффективным и правильным, сейчас выглядел несколько бледно. Можно играть в детектив, если это ничем не грозит. Но если в результате неверного шага можно оставить этот бренный мир, то все приобретает несколько иную окраску. Как говорилось в одной детской дразнилке: «А жить-то хочется, а ножки тонкие!» А ножки тонкие.

В коридоре зазвонил телефон. «Я возьму трубку», – сообщил Петров и вышел.

Разговор длился всего пару минут. Петров вернулся в комнату, и по его лицу я понял, что меня ждут новости. Я понял, что сейчас Петров скажет что-нибудь типа: «Уважаемый Александр Карлович, мне только что сообщили, что ввиду изменившихся обстоятельств…» Такое чувство предвидения будущего мне знакомо очень хорошо. Особенно ярко у меня запечатлелась в памяти ночь на 13 декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Я стоял дневальным, когда в роту прибыли все офицеры и прапорщики, и ротный приказал поднять всех, кто был свободен от нарядов, на полтора часа раньше положенного. Рота построилась, ротный прошелся перед строем, строгий и серьезный, а у меня в голове четко прозвучало: «Товарищи, за последнюю ночь обстановка в Польской Народной Республике резко обострилась, и введено военное положение». Слова эти вначале прозвучали у меня в голове, а через минуту их произнес ротный.

– Уважаемый Александр Карлович, – очень серьезным тоном сказал Петров, – мне только что сообщили, что ввиду изменившихся обстоятельств…

– Давайте проще, – прервал его я, – что случилось и что в связи с этим я должен сделать?

– Что случилось – я сообщу вам немного позднее, а пока я вынужден вас просить срочно уехать из дому вместе со мной на несколько дней. Я понимаю, что звучит это необычно, но я вас прошу не задавать лишних вопросов, а просто собрать вещи. Через десять минут приедет машина.

В душе у меня было пусто и холодно. Настолько пусто и холодно, что я даже не отреагировал на это предложение так, как должен отреагировать любой нормальный человек. Я тупо кивнул.

– А как же семья?

– Если вы уедете – им ничего угрожать не будет. Вы для них самая большая угроза. Вернее, ваше присутствие. Собирайте вещи.

– Сколько у меня еще есть времени? – обреченно спросил я.

– Машина будет через десять минут, я смогу добавить еще минут пятнадцать на сборы, максимум через тридцать минут нас здесь не должно быть.

Не продолжая расспросов, я полез в шкаф, выволок свою походную сумку и стал укладывать в нее белье.

– На сколько дней собираться? – на всякий случай поинтересовался я.

– Максимум неделя. Полевые условия жизни не предполагаются. Продукты можно не брать – питание мы берем на себя, – ответил Петров.

Какая широта и щедрость проявляется нашими спецслужбами. Хотя, может быть, и не нашими, а вражескими. И через пару дней выяснится, что меня завербовала разведка Берега Слоновой Кости. О том, что через пару дней меня просто могут найти в сильно подпорченном виде, думать не хотелось. И оставшиеся полчаса я решил потратить на то, чтобы выполнить свой вчерашний план хотя бы частично. И я позвал из кухни Дымченко.

– Слушай, Евгений, – начал я сразу же, как только Женька вошел в комнату, – я тебя сейчас буду допрашивать, не отрываясь от основного занятия, а ты будешь отвечать мне правдиво и искренне. А то я на тебя Петрова натравлю.

Женька покосился на Петрова, а Петров весьма неодобрительно посмотрел на меня. Но «Остапа уже понесло».

– Будь человеком, Женька, и вспомни, как именно ты подавал в редакцию свой материал о банке. Только вспомни как следует, с подробностями.

– Ну как? Я собрался ехать к своим в Бердянск. Пришел к тебе, чтобы отпроситься. За день до отъезда мне позвонил из Запорожья Серега и попросил заехать, сказал, что для меня есть интересная информация о банке, – дальше Женька замялся, и мне пришлось его подтолкнуть.

– И что ты сделал после этого?

– Я не смог тебя найти и пошел к Вадиму.

– И?

– И он мне дал добро на этот материал. Даже деньги выдал на командировку.

Это да, это я не подумал тогда. Я-то ведь точно знаю, сколько у Женьки в месяц выходит гонораров. Почему я сразу не сообразил, что Дымченко просто не хватило бы заработка на все эти путешествия. У меня тогда мелькнула мысль об этом, но я решил, что ему подбросили родители. А ведь у них с деньгами не особенно благополучно.

– После приезда ты показывал свою писанину Главному? – спросил я, хотя ответ знал почти наверняка.

– Я отдал Вадиму статью. Он вернул ее на следующий день, сказал передать тебе и, если возникнут проблемы с размещением, – обратиться к нему. А что?

– Да нет, ничего. Просто уточняю.

Выходило очень интересно. Мы с Женькой практически одновременно ввязались в неприятности. В его случае Вадим дал добро, а в моем – просто нацелил меня на тему. Может быть, совпадение?

Я утрамбовал свой багаж в сумку и стал одеваться. Петров сидел в кресле и выглядел очень заинтересованным. Женька томился и оттого спокойно сидеть на стуле не мог – все время порывался встать и пройтись по комнате, но сразу же возвращался на место.

– Женя, тебе Сережа не объяснял, почему он хочет передать тебе эту информацию? Почему именно тебе? И что ему это давало? Он что, на кого-то в банке обиделся?

Женька даже замер на своем стуле. На лице его вначале появилось выражение беспомощности, а потом это выражение сменилось удивлением:

– Я не знаю. Ну, по дружбе он решил мне это сообщить, я у него единственный среди приятелей журналист.

Возможно, в этом есть некоторая логика, я тогда тоже отнесся к этому как к совершенно достаточной причине. Но сейчас… Охранник коммерческого банка получает информацию не только о положении дел в банке, но даже о махинациях господина Лузьева, проживающего в другом городе. Статья могла быть написана при наличии информации, которую можно было получить только у кого-нибудь из членов правления банка.

– Женя, попытайся вспомнить, тебе твой друг ничего не говорил о том, как к нему эта информация попала?

Женька неуверенно покачал головой:

– Нет, не помню. Точно нет. Только…

– Что – только?

– Только на его похоронах мать, когда гроб опускали в могилу, сказала сквозь слезы что-то типа: «Зачем нам эти деньги?» А может, мне показалось.

– Может, и показалось, – согласился я.

В таком случае очень легко ошибиться, тем более, что для Женьки вся эта история уже закончилась. Я ему, естественно, ничего не говорил о своих неприятностях. А вот для меня все это начинает приобретать очень своеобразную окраску. Петров демонстративно посмотрел на свои часы.

– Уже можно выезжать, – успокоил его я и отправился сообщить тестю о своем отбытии. Главное, чтобы он впустил в квартиру Сан Саныча, когда тот вернется из школы.

– Ладно, Женя, ты иди, скажешь в редакции, что я взял на три-четыре дня отпуск за свой счет. И, главное, не бери дурного в голову.

Выпроводив Женьку, я написал записку Татьяне, одел куртку и остановился на пороге. Петров спокойно стоял в дверях моей комнаты:

– Вы забыли позвонить своей жене в редакцию, – сказал он. – Сообщите ей, что вам срочно нужно выехать со знакомыми и как только прибудете на место, обязательно ей перезвоните.

Глава 2

16 марта 1995 года, четверг, 12-30 по Киеву, Город.

Алексей Александрович Гуров, врач-психиатр, вышел из квартиры как обычно, ближе к обеду. С утра работы у него не было, всех клиентов Алексей Александрович к этому приучил. Он был совой и, засиживаясь допоздна, не мог отказать себе в том, чтобы встать с постели попозже.

Гуров тщательно закрыл дверь квартиры и подошел к лифту. Несколько секунд подождал, пока лифт освободится, затем нажал кнопку вызова. Лифт подъехал, открылась дверь. Когда Гуров уже вошел в лифт, с лестницы донесся мужской голос:

– Подождите, пожалуйста!

Гуров придержал дверь лифта и подождал, пока в лифт вошел высокий, крепкого сложения мужчина.

– Я услышал с верхнего этажа, что лифт остановился у вас. Спасибо, что подождали! – сказал вошедший.

– Не за что! – ответил Гуров и нажал на кнопку первого этажа.

– Вы случайно не Алексей Александрович Гуров? – внезапно спросил вошедший.

– А что? – насторожился Алексей Александрович.

– Если не ошибаюсь, вы до девяносто первого года работали в группе «Сверхрежим»? – спросил мужчина и нажал на кнопку «стоп». – Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем говорить, – резко сказал Гуров и попытался нажать кнопку.

– Ну, не о чем, так не о чем, – примирительно сказал мужчина и резко ударил Гурова ребром ладони по горлу. Тот захрипел и сполз на пол. Ударивший наклонился к Алексею Александровичу и тихо сказал: «Вежливее надо быть, доктор!» Потом ударил еще раз. Гуров вздрогнул и обмяк.

Убийца нажал кнопку двенадцатого этажа. Когда лифт остановился, он вытащил за шиворот тело Гурова и посадил его, оперев спиной о стену. Потом вернулся в лифт и спустился на первый этаж.

Возле дома никого не было. Убийца не торопясь пересек двор и подошел к киоску возле дороги. Перебросился несколькими словами, внешне лениво выбрал себе сигареты, расплатился, принял сдачу. Распечатал пачку, вынул сигарету и прикурил. Посмотрел на часы. Медленно прошел к газетному лотку и стал выбирать газету, но выбрать не успел. У него за спиной затормозил «ЗИЛ». Убийца подошел к кабине.

– Все в порядке? – спросил Андрей Иванович.

– Точно по расписанию. Командир группы взглянул на часы:

– Давай в кузов, с добровольцами особо не болтай. Через полчаса мы должны быть на месте.

– Куда после этого?

– Есть два-три варианта. Все будет зависеть от того, куда повезут твоего крестника. И повезут ли его куда-нибудь вообще.

– Лучше бы повезли, у него во дворе охрана, без стрельбы не обойдется, а там кругом полно народу, в двух шагах детский сад.

– Я думаю, его повезут за город, – сказал командир, – куда конкретно – сообщат позднее.

– Лады, я в кузов.

– Роман, – окликнул командир собеседника, когда тот уже отошел от кабины.

– Что? – вернулся Роман,

– У тебя сигарета есть?

Роман протянул начатую пачку. Командир убедился, глядя в зеркало заднего вида, что Роман залез в кузов, и приказал трогаться.

– Приняли еще одного пассажира, – сказал в микрофон водитель «нивы», следовавшей за «ЗИЛом», – продолжаю наблюдение.

16 марта 1995 года, четверг, 14-10 по Киеву, Город.

Я чувствовал себя достаточно необычно, когда с сумкой в руках спускался по лестнице вслед за Петровым, который не застегнул плаща и пистолет свой снял с предохранителя. Но еще больше я проникся ответственностью момента, когда увидел, что водитель «жигуленка», приехавшего за нами, стоял возле машины тоже в расстегнутой куртке и очень внимательно осматривал окна нашего дома и подходы к нему.

– А ну, красивая, поехали кататься, – продекламировал я, забросив сумку и усаживаясь на заднее сиденье.

– Любите путешествовать? – спросил Петров, занимая место возле водителя.

– Обожаю, почти так же, как сидеть дома.

– Я вас понимаю, – заявил Петров, – сам такой. Дома хочется в поездку, в командировке – очень тянет домой.

Машина тронулась с места, но проехать нам удалось всего метров сто – сто пятьдесят. Потом из-за соседней пятиэтажки выкатилась «девятка» и очень надежно перекрыла проезжую часть. Надо отдать должное, я был единственным в нашей машине, кто не схватился за пистолет. У меня его просто не было. Поэтому, как наименее занятый из всей нашей компании, я успел рассмотреть, кто выпрыгнул из «девятки».

– Не стрелять! – завопил я. – Это ко мне.

Из блокировавшей нас машины вышел Боря, человек Давида Абрамовича. То, что Давид Абрамович ко мне неплохо относился, еще ничего не значило. Но о своем желании поговорить с Борей я уже заявил, пистолеты так и остались в кобурах, и мне пришлось выходить из машины. Под недовольным взглядом Петрова.

– Здравствуй, Боря! – почти радостно приветствовал я знакомого.

– Привет, – ответил Борис, не отрывая взгляда от нашей машины, – у тебя все нормально?

– Почти все! – сказал я. – Разве что цвет лица подкачал.

– Слышали о твоих неприятностях. Меня Давид Абрамович чуть не растерзал за то, что я тебя до самой квартиры не довел.

– Ничего, не переживай, меня встретили и проводили.

– А потом две ночи караулили дом. Я тебе ни позвонить не мог, ни зайти. Ты куда собрался?

Я оглянулся на машину, помахал рукой Петрову:

– За мной заехал приятель, мне нужно будет пару дней пожить в другом месте.

Борис не возражал, тем более, что именно это и просил передать мне Давид Абрамович. С Зимним он никак не мог связаться и поэтому хотел предложить мне пожить на своей даче.

– Я уже приглашен, – сказал я, – я поживу у приятеля.

Боря еще раз пристально посмотрел в лобовое стекло нашей машины:

– Ты точно уверен, что нет никаких проблем? Я не хочу получить от шефа еще раз по голове. Может быть, все-таки пересядешь ко мне?

Я чуть было не согласился. Петров не вызывал у меня особенной симпатии, но от него я рассчитывал получить куда больше информации, чем от Давида Абрамовича. Кроме того, я просто не был уверен, что Петров и его водитель будут приветствовать такое изменение моих планов на ближайшее будущее. У них испорченные нервы и пистолеты под мышками. А что у них в багажнике и в голове – я даже представить себе не мог.

– Все в порядке, Боря, передай привет Давиду Абрамовичу.

– Лады, – сказал Боря, – если что – звони, телефон Давида Абрамовича у тебя есть. Держи мобильный, потом отдашь.

Я сильно вырос в своих глазах. Впервые в жизни я стал обладателем, пусть временным, мобильного телефона.

Боря пожал мне руку, кивнул моим попутчикам и вернулся в машину. Пока я усаживался на свое место, «девятка» развернулась и уехала. Я, пожалуй, немного преувеличил нервозность Петрова, он целых полторы минуты не задавал мне вопросов. Только когда я поинтересовался его мнением о возможной погоде на завтра, Петров не выдержал:

– Кто это был?

– А разве вы не знакомы? Он так вежливо с вами раскланялся. Я уж было решил, что вы старые приятели.

Петров немного помолчал. Он явно считал про себя, чтобы успокоиться. Я бы за такой отрезок времени успел не торопясь досчитать до двадцати. Нет, до двадцати пяти.

– Еще десять минут назад мне казалось, что вы осознали всю сложность и опасность ситуации. Эта выходка могла стоить вам жизни.

– Да? И почему же тогда вы не пристрелили его сразу? Это бы решило все наши проблемы.

– У него в машине сидели еще три человека.

– Тогда что же вы ко мне цепляетесь? У вас все равно не было выхода. Ну, кроме перестрелки. Это был мой знакомый.

– Этот ваш знакомый мне очень напомнил боевика.

– А я и не утверждал, что он член опекунского совета. Я в его личные дела не лезу. Между прочим, из нас двоих более информированным в этой области должны быть именно вы. Ву компране? В смысле, ферштейн?

Петров не оценил моих лингвистических познаний, отвернулся и некоторое время молча смотрел на дорогу. Если он снова считает, то на этот раз не меньше, чем до сотни,

– Что он вам дал? – наконец спросил Петров.

– Телефон, чтобы я мог ему позвонить через пару часов.

– Дайте, я его хоть осмотрю, на всякий случай, – предложил Петров.

– Только не поломайте.

16 марта 1995 года, четверг, 12-15 по местному времени, Босния.

Скату и Блоку разрешили прогулку. Это было странно, но укладывалось в общую схему. За пленными следили, но не беспокоили.

– Такое впечатление, что нас действительно рассматривают как гостей, – тихо сказал Блок, – мило беседуют, практически ни о чем не спрашивают. О вас они тоже знают многое?

– Все, обо мне они знают все, – ответил Скат, – и это очень странно.

– Вы полагаете, что вы для них менее заметная фигура, чем я? Или в вашей конторе дела с конспирацией обстоят лучшим образом?

– Ничего подобного. Все мы одним миром мазаны. Тем более, что меня они вели очень плотно уже достаточно давно.

– Вы хотите сказать, что это из-за вас нас взяли настолько легко? Вы знали, что за вами шли, и тем не менее спокойно потащили всех за собой? Это не профессионально и не очень порядочно по отношению к остальным, – Блок говорил не торопясь и не глядя на собеседника. И это не было попыткой уйти от прослушивания – оба знали, что как бы тихо они ни разговаривали и как бы уединенно ни выглядело место прогулки, каждое их слово будет зафиксировано. Американец просто констатировал происходящее. Если об этом заговорил русский, значит, он полагал, что ничего нового наблюдатели не узнают.

Скат выглядел совершенно безмятежным. Блока это немного беспокоило, но делать все равно было нечего.

– Я с вами совершенно согласен, мистер Блок. В обычной обстановке я бы сам действовал иначе. Мы бы играли с нашими хозяевами как взрослые, и в случае моего задержания со мной поступили бы так же, как и с сербской группой. Тем более, что остановить меня уже пытались.

Блок меланхолично созерцал окружающие лагерь горы.

– Как вы полагаете, Скат, долго продлится наш горный курортный отдых?

– У вас много дел?

– Мне не нравится, когда за меня решают, – не меняя ленивого выражения лица, сказал Блок, – я просто ненавижу, когда мной манипулируют. Мы с вами знакомы не так давно, и симпатизировать друг другу вроде бы не с чего. Но тем не менее, мы должны ощущать себя хотя бы союзниками.

– У нас с вами разные ощущения, Блок. И постарайтесь не расходовать на меня ваше обаяние. Сегодня днем вы нравитесь мне куда меньше, чем накануне.

Скат встал с камня, отряхнул брюки.

– Вы, Блок, обвиняли меня в непрофессионализме. Возможно, я и произвожу впечатление дилетанта, но не надо изображать из меня идиота. При нашей с вами профессии, да еще в достаточно зрелом возрасте, наивно рассуждать об ущемленном самолюбии и нежелании смириться с грязными методами работы спецслужб… И еще одно – для вас я должен бы оставаться Иваном Драгуновым, или, в крайнем случае, Барином. Похоже, что с вами зачем-то поделились информацией. Вы мне не скажете – зачем? Быть союзниками нам не светит. Теперь вы работаете, а я являюсь наблюдателем.

Скат развел руками.

– Такая странная жизнь. Прав был тот, кто вел со мной утреннюю беседу, – все меняется очень быстро. Настолько быстро, что мы даже не успеваем этого заметить.

Блок ничего не ответил. Он отвернулся от Ската и покачал головой. Из дома вышел Илья.

– Господа, не нужно так волноваться. Худой мир лучше доброй ссоры. Мне не хватает только, чтобы перессорились мои гости. Время обеда. Потом снова вернемся к деловым переговорам. У нас очень насыщенная программа. Если все пойдет нормально, никто не пострадает.

16 марта 1995 года, четверг, 14-20 по Киеву, Город.

Трое незнакомых вынырнули из-за угла. Марат покосился на них и на всякий случай сунул руку под полу кожанки. После того, как позавчера пропали Жук и Толян, а вчера нашли Палтуса и Слона убитыми, все начали психовать. Пропал Зимний. Вначале все решили, что ему закрыли глаза, но под вечер он перезвонил и сказал, что с ним все в ажуре. «Может быть, и в ажуре, – подумал тогда Марат, – только Палтусу и Слону от этого не легче». Слишком много стало происходить разного. Если кто надумал воевать с Зимним, то это придурок или очень крутой. А таких Марат не мог себе представить.

Неизвестные приблизились метров на пятнадцать и сворачивать вроде не собирались. Марат решил стукнуть в окно, чтобы предупредить, но тут из-за угла появился Роман и приветственно взмахнул рукой. Марат автоматически поднял руку в ответ. Один из троих рывком преодолел оставшиеся метры и ударил Марата ножом. Подхватил его и удержал на весу, пока не подошли двое других. Роман ускорил шаг и присоединился к группе.

– Все по плану – Максим, ты остаешься здесь, вы оба – со мной, – напомнил Роман и постучал в калитку.

– Кто? – спросили изнутри.

– Это я, – ответил Роман.

Охранник с той стороны щелкнул замком и открыл. Пуля бросила его на спину. Роман пропустил вперед человека с автоматом, потом вошел сам, держа пистолет с навинченным глушителем стволом вверх. За ним следом вошел третий, тоже вынимая из-под куртки АКС-74у.

Во дворе никого не было. Второй охранник стоял возле крыльца и не успел схватиться за оружие. Увидев автоматы, он замер, потом осторожно поднял руки.

– Правильно, – сказал Роман, – но немного не вовремя.

Охранник недоуменно посмотрел на него. Роман дважды нажал на спусковой крючок.

Входная дверь была не закрыта. Роман подождал, пока автоматчики вошли, и тщательно прикрыл за ними дверь. Дом был добротный, рамы двойные и с пуленепробиваемыми стеклами – поэтому длинные автоматные очереди на улице почти не были слышны. Стрельба закончилась быстро. Роман вошел в дом, прошел по коридору, переступив через два тела. В большой комнате лежало еще четверо: трое людей Зимнего и один из автоматчиков. Второй стоял на пороге спальни.

– Как это он? – спросил Роман.

– Повернулся спиной к двери.

Роман кивнул и прошел по комнате, всматриваясь в лица убитых. Застали всех, кроме Зимнего. Роман покачал головой.

– Ладно, уходим.

– Что с ним будем делать? – спросил автоматчик и указал на убитого напарника.

– Пусть лежит, – ответил Роман, – пусть себе лежит.

Вышли во двор, пряча на ходу оружие. Остававшийся у калитки Максим втащил тело Марата во двор. Увидев, что идут только Двое, вопросительно посмотрел на Романа.

– Не повезло, – на ходу бросил Роман, – закрой калитку на ключ и бегом за нами – опаздываем.

Максим нагнал их через три минуты, когда они уже подошли к стоявшему в переулке «ЗИЛу».

Командир отряда стоял на дороге возле заднего борта и курил.

– Как дела? – спросил он.

– Марченко не едет.

– Мужики, что мы по городу катаемся, – выглянул из-под тента один из сидевших в кузове, – три часа уже мерзнем.

– Можешь согреться из фляги, – не оборачиваясь сказал командир, – еще одно дело, и можно ехать.

Максим и второй автоматчик запрыгнули в кузов. Роман задержался возле командира: «Зимнего не было. Остальные – все!»

16 марта 1995 года, четверг, 16-25, Москва.

Игорь Петрович предварительно позвонил по телефону, поэтому в квартиру смог войти без стука – дверь была открыта. Виктор Николаевич назначил встречу на конспиративной квартире не только для того, чтобы соблюсти высокую степень секретности. Его кабинет тоже был надежно защищен от прослушивания, но исчезновение с рабочего места лишало Монстра возможности вызвать Виктора Николаевича к себе официально. Уже было несколько попыток затребовать у Виктора Николаевича подробный отчет о происходящем, а Александра Павловича просто целенаправленно разыскивали. С Виктором Николаевичем уже пытались беседовать три депутата Госдумы, но ему удалось уклониться от разговоров, сославшись на оперативную обстановку и занятость. Официально в настоящий момент Виктор Николаевич проводит допрос одного из фигурантов по делу, никак не связанному с Чечней и Боснией. Он сам мысленно именовал свое положение полунелегальным. Все указывало на то, что нервы у противника уже начинают сдавать.

– Что нового, Игорь? – вместо приветствия сказал Виктор Николаевич.

– В Боснии Скат вышел на Второго Близнеца, но, похоже, захвачен. Группа отошла без потерь. Вместе со Скатом взят и американец.

– Кстати, об американце. Что говорят наши архивы об этом субъекте?

– Не очень много. Работает чаще головой, чем руками. В поле выходит очень редко. Специалист по переговорам и многоходовкам. Его психотип почти полностью совпадает с психотипом руководителя группы американцев, погибших в Чечне, у которых мы изъяли информацию о Центрах и карты районов их дислокации.

– Как мы, в общем, и предполагали. Они шли для переговоров. Вот только остается непонятным – по собственной инициативе или по приглашению. Ну, подождем информацию от Ската.

– Ты не боишься, что он просто не выйдет из лагеря?

– Пока все развивается по плану. Если так пойдет и дальше, то мы можем рассчитывать на удачное завершение, – Виктор Николаевич улыбнулся. – Наблюдение за Монстром что-нибудь дало?

– Почему ты его так зовешь, все хотел у тебя спросить?

– Эту кличку прилепил ему Александр Павлович. Мы решили, что схвачено очень точно. Так что у него?

– Монстр активно проводит встречи с очень многими людьми. Выглядит несколько утомленным. Пытался через свое доверенное лицо войти в контакт с нашими смежниками. Те почувствовали запах пороха и предпочли занять нейтральную позицию. Министерство внутренних дел также в это дело не полезет.

– А король-то голый! – задумчиво сказал Виктор Николаевич.

– Не думаю, не думаю, – не согласился Игорь Петрович.

– Мы же с тобой знаем, что у него есть очень весомый козырь. Очень весомый. От него зависит очень многое.

– А тут уже можно спорить. Монстр может задействовать пациентов Чеченского центра, но как это соотносится с общим сценарием «Шока»? Монстр должен понимать, что его коллеги там, наверху, очень неодобрительно отнесутся к его желанию использовать эту силу в собственных целях. По собственной версии, он только на днях познакомился с возможностями психокодирования и не может пока пустить в дело закодированных. Иначе наружу вылезет, кто стоял за этим проектом. А там уже любой поймет, что «Шок» имел несколько уровней, и результаты может дать самые непредсказуемые. Рано еще Монстру демонстрировать свое умение, но выхода у него, наверное, нет.

– Осталось дня два?

– Не больше.

16 марта 1995 года, четверг, 17-20 по Киеву, район российско-украинской границы.

Вначале мы долго путешествовали по городу. Такого продолжительного катания по улицам родного города у меня в жизни не было. Мы петляли и пару раз проезжали по одной и той же улице. Только первый раз сверху вниз, а второй – наоборот. Пересекли границу города в западном направлении, но потом выехали на объездную трассу и двинулись в противоположном направлении. С трассы свернули на проселок и часа полтора прыгали по колдобинам. Петров молчал, водитель молчал, а я решил не выделяться из коллектива. Командор сам все скажет. Пару раз Петров оборачивался ко мне, но разговора не затевал. У меня возникло время для размышлений, чем я и воспользовался.

Дымченко изложил очень интересную информацию. Все, оказывается, было не так загадочно, как мне казалось. Выходит, Женька сам напросился на ту поездку, которая зачем-то была нужна нашему главному редактору. А потом все последствия пришлось расхлебывать именно мне и Женьке. Это если не считать женькиного приятеля, которого убили. С этого места начинаем высасывать из пальца. Некто, заинтересованный в разглашении информации по запорожскому банку, узнал, что приятель охранника работает в газете. Ничего загадочного пока нет. Некто даже дает охраннику деньги за возможность связаться с Женькой. Почему именно в нашу газету, а не в столичную? Потому, что именно у нас в городе находятся штаб-квартира АОПа и лично господин Лузьев. Значит, реакция на статью должна последовать стремительно. Лузьев просто взял и позвонил своему знакомому главному редактору. А его знакомый главный редактор сделал очень удивленное выражение лица и все свалил на журналиста и редактора отдела. И стал усиленно теребить редактора отдела на тему, как из этой неприятности выбраться. И я, и Женька в этой ситуации выглядели очень естественно. Я был очень злым, а Женька очень испуганным. А после того, как убили охранника, уже никто не мог проследить цепочку поступления информации. Таким образом, выходит, что смерть охранника была выгодна друзьям Лузьева – утечка информации прекратилась. А врагам Лузьева это было выгодно, поскольку заказчика статьи вычислить стало невозможно. Но! Если уж я смог на основе двух разных статей определить, что через банк должны были пройти грязные деньги для приватизации «Электрона», то об этом должны были подумать и другие люди. А кто является единственной связующей ниточкой между банком, Ассоциацией оборонных предприятий и фондом «Свободный воздух»? У меня появилось беспокойство за судьбу Лузьева. В сложившейся ситуации он скорее мешает своим друзьям, чем помогает. Достаточно одной маленькой неприятности в банке или в концерне у Новикова, и Игорек может здорово пострадать. Туда ему и дорога. Что касается меня…

Я героически взялся распутывать стрельбу в поезде. То, что здесь принял участие Вадим, я себя уже убедил. Очень хотелось посмотреть ему в глаза, но с этим придется подождать. Сережа Парамонов. Этот случай значительно тяжелее. Парамонов подключился ко всей этой истории только по моей просьбе. И все выглядело очень естественно. Убей меня Бог, если не окажется, что заказ на эту статью поступил от людей, связанных с Парамоновым. Оба материала появились в одном номере. И должны были привлечь внимание друг к другу. Если бы я даже не нарыл информации и не создал бы статью в своем воспаленном воображении, знающие люди все равно пристально познакомились бы с материалами. Хотя это возможно только в том случае, когда обе эти сенсации между собой связаны, пусть неявно. Если так предположить, то все остальное неплохо укладывается. После выхода злополучного номера я был просто обречен на широкую известность в узких кругах. Либо так, либо эдак, но мной должны были заинтересоваться. И заинтересовались, на что указывает прослушивание моего телефона и телефона редакции. Хотя тут снова только предположения. Я ухмыльнулся в затылок Петрову. Сегодня он косвенно очень сильно подтвердил это мое предположение. Тот еще хитрец Петров! Он настойчиво подбрасывает мне информацию и с большим интересом следит за моей реакцией и жадно выслушивает мои выводы. Как, интересно, он отреагирует на результаты моего автомобильного размышления?

После того, как я полыхнул в статье своей осведомленностью, мне стали настоятельно скармливать информацию о группе «Сверхрежим», о которой я до того ничего и не слышал. Информацию я об этой группе получил через Владимира Александровича, а затем от Олега Юрьевича в поезде. Потом снова через Владимира Александровича. Петров, в самом начале нашего знакомства, прокомментировал эту ситуацию следующим образом: меня кто-то использовал для прикрытия суеты вокруг остатков группы. И он, Петров, был первым, кто произнес название «Сверхрежим».

Во какой детектив получается, если предположить, что Парамонов работает на россиян, но Петров, скорее всего, работает на украинскую сторону. Билеты в Москву я покупал через человека нашего главного редактора. А обратно мне их доставал Парамонов. И в обоих случаях я ехал вместе с Ниной. Предварительный вывод – Парамонов и Главный имеют общих знакомых.

Если Олег Игоревич действительно нацеливал меня на «Сверхрежим», то можно предположить, что он связан с Парамоновым. Хотя… Это не факт. Ситуацию следует обдумать тщательнее. «Твою мать!» – внятно сказал я, когда машину подбросило, и толчок отозвался на моих швах. Петров оглянулся, но, не обнаружив особых разрушений, снова отвернулся. Он вообще стал очень неразговорчив после нашего отъезда.

Итак, продолжим. В Москву я повез свои наблюдения по двум темам – «Электрон» и АОП плюс «Белое братство». Там я эти наблюдения и оставил, Взамен мне были вручены анонсы кучи секретных документов, заставляющих предположить, что в России готовится чуть ли не установление военной диктатуры. Анонсы я, слава Богу, выбросил, но мои бумаги вполне могли попасть в чужие руки после того, как Святослава забрали в больницу. Должны же были его отвезти в больницу после аварии. Тут мне стало стыдно. Я забыл о Святославе. Человек так много для меня сделал. Обеспечил мне, совершенно незнакомому типу, проход в Останкино, целый день со мной потерял, познакомил с этими самыми секретными бумагами и все это на глазах Парамонова, который, как мы уже знаем, работает в тихой организации, которая приняла меры к тому, чтобы я понял свою ошибку с публикацией статьи о стрельбе. Тут я еще раз сказал: «Твою мать!», хотя машина прыгнула не очень сильно. Петров хмыкнул и не обернулся. А я сидел на заднем сиденье обшарпанного «жигуленка» и прикидывал, как будет выглядеть телевизионный журналист Святослав Иванов в военной форме. Ведь он наверняка коллега Парамонова. Сережа вывел меня на него и обеспечил возможность плотно пообщаться. Как он заботливо уводил Носалевича от нашей пары.

А может быть, и эта авария была частью спектакля? Не похоже. Парамонов не знал, во всяком случае, я ему не говорил о том, что меня уже просили заняться делом об убийстве Лушниченко. Тем более, что в моем восприятии это убийство ну уж никак не связывалось с не известной мне тогда еще группой «Сверхрежим». Вернее, названия этого я не знал, но о существовании ее я уже слышал. Едем дальше. Парамонов и Святослав пытаются передать мне информацию. Информацию очень скандальную, и хотят передать ее мне, человеку, который засветился перед шпионским сообществом не без их помощи. И это никак не связывается со «Сверхрежимом». Разве что попутчиком у меня в купе, кроме загадочной Нины, оказывается еще и словоохотливый Олег Игоревич. Правда, отработал в этом направлении на все сто процентов. И еще кто-то из них попытался меня подставить с пакетиками сахара. Кому это выгодно? Черт его знает, честно подумал я и стал поглядывать на дорогу. За окном шли дикие и лесистые места.

– До Москвы еще не доехали? – спросил я Петрова.

– Еще и Тулы не было, – спокойно ответил Петров.

– Нам еще долго трястись? – продолжал я расспросы. Раз уж Петров взялся меня катать, то пусть хотя бы экскурсию проводит.

– Вы как относитесь к пешим прогулкам? – вопросом на вопрос ответил Петров.

– Если вы хотите меня высадить с тем, чтобы я шел домой пешком, то лучше сразу пристрелите!

– Домой вы вас отвезем, со временем. Я о пешеходной прогулке спрашиваю потому, что километров пять нам придется пройти – дальше машина не проедет.

– И скоро нам маршировать? Машина затормозила.

– А вот прямо сейчас и пойдем. Вы не переживайте, тут все время идти по ровному. Дорога неплохая и грязи почти нет.

И это он говорит после того, как заявил о полной невозможности полевого образа жизни. Я решил, что счастья на свете не бывает, а порядочного человека найти практически невозможно. Я очень вежливо поблагодарил водителя за приятное путешествие, забрал сумку и вылез из машины. Петров о чем-то переговорил с водителем, тоже вылез из машины и открыл багажник. Оттуда он тоже извлек сумку. Закрыл багажник, поставил сумку на землю и извлек из нее автомат. Покосился на меня, хмыкнул. Вставил магазин и передернул затвор.

– Ну что, пойдем? – бодро сказал он.

– Вы автомат на предохранитель не поставили, – напомнил я.

– Знаю, – ответил Петров и пошел вперед. Я пошел следом.

16 марта 1995 года, четверг, 18-40 по Киеву, Восточная Украина.

Старший сержант милиции Юрий Браташ всегда старался взвешивать свои поступки. Работа в ГАИ давала ему очень много возможностей для пополнения семейного бюджета, но эти возможности Браташ старался использовать очень аккуратно. Он старался не доить машины на автострадах. С одной стороны, «дойка» приносила реальную прибыль регулярно, с другой стороны, нашлось бы слишком много желающих вытеснить Браташа с хлебного места. Браташ конфликтовать по мелочам не любил. Но и упускать свой шанс не собирался. После того, как между Россией и Украиной неожиданно возникла граница и появились таможенники, Браташ понял, что неизбежно появятся и контрабандисты. В связи с этим дежурство на проселочных дорогах стало довольно прибыльным. Деньги поступали неплохие, но Браташ великолепно понимал, что все деньги не заработаешь, а посему всегда делился со своим напарником, младшим сержантом Касьяненко. Так было безопаснее.

Последние два дня выдались безрыбные, и на сегодняшний вечер Браташ возлагал особые надежды. Из своего жизненного опыта он вынес, что неудача не может тянуться вечно. После двух постных дней должно было наступить разговение. Поэтому, когда Касьяненко, прислушавшись, вдруг сказал, что идет машина, Браташ не испытал ничего, кроме удовлетворения – то, что это потенциальные клиенты, он не сомневался.

Браташ не торопясь вылез из патрульных «жигулей» и встал почти на середине дороги. Касьяненко расположился за машиной.

– Грузовик идет! – сказал Касьяненко.

– Похоже, «ЗИЛок», – кивнул Браташ.

Потрепанный «ЗИЛ» с брезентовым тентом вынырнул из-за лесополосы. Скорость он не превышал, это было видно и невооруженным глазом. На этом проселке разогнаться особой возможности и не было. Браташ подождал, пока «ЗИЛ» подъедет поближе, и помахал жезлом, указывая на обочину. Грузовик затормозил и послушно съехал на указанное место. Браташ уверенно двинулся к машине, но не к водительской дверце, а к дверце пассажира. Обычно в таком случае клиенты сразу понимали, что права и путевые листы можно не предъявлять, нужно сразу переходить к делу.

На этот раз на лице пассажира не появилась дежурная заискивающая улыбка. Он спокойно ждал старшего сержанта, даже не пытаясь выйти из машины.

«Засранец! – подумал Браташ. – Не знает, с кем связался!» – и, на ходу обернувшись к Касьяненко, сказал:

– Посмотри, что у них в кузове.

– А в чем, собственно, дело? – неожиданно спросил пассажир. – У нас все документы в порядке, мы ничего не нарушили,

– Вот мы сейчас и посмотрим. Выходите из машины, – приказал Браташ.

Пока водитель и пассажир вылезали из машины, Браташ спросил у Касьяненко:

– Что у них в кузове?

– Тут люди, человек десять.

– Далеко собрались? – повернулся Браташ к водителю.

– На рыбалку.

– На рыбалку, – удовлетворенно повторил за ним Браташ, – в такую пору?

– Что дальше делать? – спросил из-за машины Касьяненко.

– Проверь вещи. Они вроде бы на рыбалку в наши края собрались.

Касьяненко засмеялся и полез в кузов.

– Ваши документы? – наконец перешел к официальной части Браташ.

Водитель сунул ему в руки свои бумаги,

– И паспорта тоже.

– Это еще зачем? – недовольно спросил пассажир.

– Приграничная зона, – пояснил Браташ.

– Ну, как знаешь, – медленно сказал пассажир, и в лице его что-то изменилось. Браташ почувствовал беспокойство. Не отрывая взгляда от руки пассажира, медленно приближающейся к карману, Браташ попятился, попытался нашарить застежку кобуры, но не успел ни расстегнуть ее, ни вытащить пистолет.

Из кузова донесся приглушенный крик, но Браташ не обернулся. Он был загипнотизирован дулом пистолета в руках пассажира.

– Своим делом надо заниматься, – сказал пассажир. Браташ кивнул.

– Сержант, вы тут одни? – поинтересовался пассажир.

– Д-да.

– Не повезло вам, мусора, не повезло, – сказал пассажир, и пуля разнесла старшему сержанту голову.

Из кузова выпрыгнул Роман:

– Что делать со вторым?

– Тебе объяснять?

– Там добровольцы запсиховали.

Командир быстро подошел к заднему борту. Младший сержант сидел, прижавшись к стойке тента, и с ужасом смотрел на автомат в руках Максима. Двое держали Касьяненко за руки, остальные смотрели на это почти с таким же ужасом, как и милиционер.

– Что замерли? – спокойно спросил командир. – Назад дороги нет. Или вы все хотите сесть? Я вас предупреждал – война уже началась.

– Так мы же в Чечню… – невнятно пробормотал один из добровольцев.

– Туда еще попасть нужно. А если не разберемся с ментами – никуда, кроме зоны, не попадем. Снимайте «свистак» с машины. А ты, Макс, присмотри за остальными.

Максим повернулся к остальным сидящим в кузове и демонстративно поправил автомат на коленях.

Касьяненко стащили с кузова и прислонили к машине – ноги его почти не держали. Командир оценивающе оглядел его, потом перевел взгляд на сидящих в кузове:

– Ты, Дима, что-то насчет боевой обстановки говорил сегодня? Давай сюда, спускайся.

– Я, Андрей Иванович… зачем? – начал было здоровяк, но, взглянув в глаза командира, замолчал и спрыгнул на землю.

– Пойдем, – сказал командир и подтолкнул Касьяненко. Тот пошел к «жигуленку», но замер, увидев лежащего Браташа и его изуродованное лицо. Желудок младшего сержанта свело, и его вырвало.

– Давай, Дима, – сказал командир и протянул здоровяку пистолет.

– Не надо, – между приступами рвоты выдавил Сасьяненко.

– Дима!

Дима взял из рук командира пистолет и повернулся к милиционеру. Прицелился ему в затылок, оглянулся на командира. Тот молча наблюдал. Внезапно Касьяненко побежал на негнущихся ногах. Он бежал слишком медленно, пытаясь оглянуться на бегу. Это словно подтолкнуло Диму, и он нажал на спусковой крючок. Пуля ударила младшего сержанта в плечо и развернула его лицом к стрелявшему. Дима механически нажал на спуск еще раз. Вторая пуля опрокинула Касьяненко. Дима сделал три шага вперед и выпустил в корчащуюся на земле фигуру оставшиеся в обойме патроны.

– Очень хорошо, – сказал командир и забрал пистолет, – иди в машину.

Дима недоуменно посмотрел на командира.

– Все в порядке, – сказал командир, – эти сволочи позорили нашу страну. Мы просто их наказали.

Понял?

– Понял, – кивнул Дима.

– Рома, ты здесь все прибери, потом нас на «жигуленке» догонишь, – сказал командир и сел в кабину.

«ЗИЛ» уехал. Роман затащил обоих милиционеров на заднее сиденье, сел за руль и уехал вслед за «ЗИЛом».

Глава 3

16 марта 1995 года, четверг, 18-05 по местному времени, Босния.

Илья выключил видеомагнитофон и оглянулся на зрителей в ожидании реакции. Скат обернулся к Блоку, приглашая его высказаться первым. После разговора на прогулке Скат действительно вел себя как наблюдатель и так, будто все происходящее его не касалось. Это заставляло Блока нервничать. Илья не обращал на это внимания.

– Вы только что посмотрели наш рекламный ролик, – наконец сказал Илья. – Там, где люди погибают, – они погибают на самом деле. Но должен вам заметить, что за все время показательных выступлений погибло всего три человека. А условия были очень суровые.

Блок согласно кивнул. Увиденное действительно впечатляло: люди в ярко-красных комбинезонах действовали под плотным огнем автоматического оружия. Скорость их перемещения была такова, что в некоторых случаях приходилось пользоваться покадровым просмотром пленки.

– Это была демонстрация боевых качеств наших воспитанников. А теперь, если хотите, мы покажем их волевые качества, – продолжил Илья и вставил в магнитофон новую кассету. На этот раз людей в кадре было меньше, но то, что они делали, могло впечатлить даже опытного человека. Один из «воспитанников» собрал из подсобных материалов взрывное устройство, снарядил его, а потом подошел к другому «воспитаннику», наблюдавшему процесс сборки, и взорвал и себя, и своего напарника. Тот даже не пытался бежать, а лишь с любопытством следил за действиями минера.

– Вот так они умеют умирать, – прокомментировал Илья. – А вот так они умеют убивать. Наши воспитанники в форме сербов.

Этот сюжет был гораздо худшего качества, но тем не менее было четко видно, как солдаты проводят экзекуцию в небольшом поселке. Несколько крупных планов продемонстрировали казни в мельчайших подробностях.

– Зачем вы нам это показываете? – не выдержал Блок.

– А ведь действительно впечатляет? – спросил Илья и выключил запись. – Но ведь именно это вас интересовало. Вы столько усилий затратили, чтобы познакомиться с нашими результатами. Вы же предполагали увидеть нечто подобное. Вы, господин Блок, может быть, искали центр по подготовке террористов. Просто террористов. Без кодирования и внушения.

– Предположим, – согласился Блок.

– Вы их и нашли. Какая разница, что толкнуло убийцу убивать: политические убеждения, жажда наживы или внушение. Он в любом случае убийца, выполняющий чью-то волю. Нам просто удалось устранить основную причину провалов большинства террористических групп. Очень трудно в этом изнеженном мире подобрать достаточно крупную группу, способную действовать особо жестко. Вернее, собрать-то ее можно, только при этом переполошатся все спецслужбы мира. Такие специалисты находятся на учете. И даже если их удастся вывести из-под контроля, их все равно могут достаточно легко опознать. Весь мир напоминает паутину. Невозможно даже пошевелиться, чтобы ниточки не задергались во всех направлениях.

Илья встал и прошелся по комнате, возбужденно жестикулируя. Было видно, что он уже не в первый раз произносит подобную речь и на него самого она производит сильное впечатление.

– Вы профессионалы и должны знать, какие трудности нужно преодолеть, чтобы внедрить своего агента в новую среду. Годы, а то и десятилетия без гарантии на успех! Каждая система очень болезненно реагирует на появление новых, чуждых компонентов. Попытайтесь засунуть в двигатель мину, и первый же осмотр ее обнаружит. Трудно убить президента любой страны уже потому, что приходится привозить убийцу издалека и проклятая паутина начинает дергаться, предупреждая всех вокруг. И даже после того, как акция проведена – остается опасность провала. Выход из операции не менее сложен, чем ее начало. Эту проблему пытались решить по-разному. Исполнители умирают, но это, в свою очередь, вызывает сложности в подборе новых исполнителей. Все службы безопасности эффективны не потому, что они вездесущи. Они имеют великолепную сеть оповещения и обнаружения. Чтобы террорист начал действовать, ему надо приблизиться, а для этого нужно двинуться с места. Вот это движение его и выдает. И вот теперь все это в прошлом. Никто не сможет обнаружить организацию, которой вроде бы и нет. Нет раковой опухоли в организме общества. Просто в нужный момент вдруг печень перестанет действовать. Или в желудок начнет поступать вместо желудочного сока – соляная кислота! Никто не сможет опознать убийцу только потому, что у него есть склонность к насилию. Убивать станут те, кто этой склонности не имеет. После выполнения задания этот человек не сможет проболтаться даже случайно. Его не нужно будет устранять, он просто все забудет. Не будет сложных цепочек связников, сети конспиративных квартир, из-за которых проваливаются самые толковые разведчики. Будет просто звонок по телефону и беспрекословное выполнение самого опасного задания, даже ценой собственной жизни. Нам удалось приблизиться к идеалу.

– У вас все равно остается уязвимое место – база данных и аналитический центр, – неожиданно перебил Илью Скат, – я бы нанес удар по ним.

– Я вижу, вас тоже проняло, – удовлетворенно улыбнулся Илья, – согласен, наш Центр вы нашли, как и в Чечне, насколько я знаю. Там все было даже уничтожено. Ну и что? Все, что вы видите вокруг, – это временное. Нам удалось проработать несколько лет. Этого на первом этапе достаточно. Вы никогда не сможете определить, сколько людей живет во всем мире в подсознательном ожидании приказа. И не надо думать, что их можно включить только телефонным звонком. А вдруг мы запрограммировали начало акций на определенный срок? Или сигнал включения подаст человек, который неожиданно для самого себя разместит в газете объявление определенного содержания? Вам теперь придется жить на пороховой бочке, а вашим службам безопасности нужно будет, не ожидая дрожания паутины, окружать своих боссов бронированными стенами. Вот тогда и начнется основное веселье! И даже само появление информации о такой возможности в газетах и на телевидении вызовет у населения панику. А это и есть основная задача любого террора.

Илья подошел к карте, висящей на стене.

– Обратите внимание, в каких районах были размещены наши центры. Чечня. Из нее так удобно перебрасывать людей в страны Азии, бассейна Черного моря, Средиземноморья. Там идут бои, и очень легко списать отходы нашего производства на боевые действия. Босния. Через нее можно покрыть сетью наших людей всю Европу и опять же можно действовать, не опасаясь проверок ООН.

– И что из этого следует? – спокойно спросил Блок. Из этого следует, что с нами нужно считаться.

Мы стоим выше политических интересов. И теперь от нас зависит безопасность каждого из жителей этого маленького шарика. Вам придется прислушиваться к тому, что мы скажем…

– Или платить вам за совершение того, чего мы сами совершить не сможем, – закончил за него Скат. – По-моему, совершенно понятно, что сейчас вы просто предлагаете мне и господину Блоку свои услуги. Мы сможем распустить свои спецподразделения и только платить вам за ваши услуги. Так, по-моему, действовали во все времена кланы наемных убийц? Безликий террор, не имеющий никаких стимулов, кроме финансовых. При любом раскладе вы не сможете противопоставить себя всему миру. Вы хотите быть частью его организма. Вы, конечно, можете попытаться, но эта экологическая ниша уже занята.

16 марта 1995 года, четверг, 20-30 по Киеву, район российско-украинской границы.

Мы все-таки пришли. Несмотря ни на что, я не отстал от Петрова и не заблудился в этих дебрях. Я даже не предполагал, что в этих краях могут быть такие дикие места. То, что Петров назвал неплохой дорогой, на самом деле оказалось едва заметной тропинкой. Когда стало темно, мне показалось, что только фонарик Петрова остался на всем земном шаре как источник света. Я понял, почему Петров не разрешил мне брать с собой Еды. Иначе я мог бы бросать на землю крошки хлеба, чтобы, подобно сказочному персонажу, по ним, как по следу, выбраться из этих дебрей. Обратной дороги нет – это я тоже успел сообразить всего за полтора часа нашего блуждания. Надо отдать должное моему проводнику, он вел себя как Данко, а не как Сусанин. Правда, молчал он. Так что, пристроившись ему в кильватер, я смог даже порассуждать о делах своих скорбных.

Судьба мне выпала горькая. Даже тот самый сахар в пакетиках мне ее не подсластил. Кстати, еще раз о сахаре. То, что я мог благодаря этому целую неделю прокантоваться в российском КПЗ, я уже понял. Это была попытка вывести меня из игры на несколько дней. Зачем? И что, собственно, за эти дни произошло? А ведь действительно интересно. Если бы меня тогда ссадили с поезда, то я бы полностью выпал из игры. Я бы не успел заняться убийством Лушниченко, я бы не поперся в СИЗО, ко мне бы, скорее всего, не явились бы два накачанных мальчика и, вполне вероятно, не было бы на лице шрама и я бы не брел через лес за вооруженным Петровым. Как я обрадовался тогда в купе, что мне удалось обнаружить эти злосчастные пакетики. И в результате я получил по роже! Вот и радуйся после этого мелким удачам. Выходит, тот, кто подложил мне этот сахар, пытался меня оградить от неприятностей. И очень не хотел, чтобы я принял участие в суете вокруг «Сверхрежима». Можно определить, кто именно из попутчиков подложил мне белый порошок. Если Олег Игоревич настоятельно подталкивал меня к теме зомбирования, то явно не в его интересах было выводить меня из состава участников. Значит, Ниночка. Молчаливая и загадочная попутчица в моем путешествии туда и обратно.

Кто мне ее навязал? Главный редактор или Парамонов? Обратно – точно Парамонов. А туда? Взять бы Вадима за горло! Кто-то его плотно держит.

Что-то затеплилось у меня внутри, и я уже почти понял, о чем речь, но тут Петров остановился, и я врезался ему в спину.

– Однако! – сказал Петров, поднимая с земли выбитые мною фонарик и автомат.

– Извините, задумался! – очень вежливо сказал я.

– Ничего, – сквозь зубы успокоил меня Петров, – тут развилка, мне нужно осмотреться. Вы меня подождите здесь, я через пару минут вернусь. Ладно?

Вот так точно и папа поступил с мальчиком-с-пальчиком. Завел в темный лес и оставил на ужин для людоеда. Я подождал, пока Петров не скроется с глаз, а потом осторожно отошел на несколько метров от тропинки. Под ногами чавкнуло. Я стал за дерево и прислонился плечом. Если Петров сказал, что ему надо разведать дорогу, это значит только, что он это сказал. Чем он там на самом деле занимается, я даже и знать не хочу. Мне даже не интересно. Может быть, у него здесь встреча назначена?

Что же мне почти пришло в голову перед самым столкновением со своим проводником? Взять Вадима за горло! Взять Вадима за горло? Стоп. Наш главный редактор, как я уже предположил, связан одновременно с делом об убийстве в поезде и с банковской аферой. В обоих случаях он действовал не напрямую и не исключено, что и сам он не знал всего до конца. Его на чем-то зацепили и сейчас могут заставлять действовать вслепую. Но это не важно. Здесь важно совсем другое. За всю мою жизнь я ни разу не попадал в скандалы такого масштаба, как за два последних месяца. А тут два скандала возникли практически одновременно и с одними и теми же действующими лицами. Очень большая степень вероятности, что оба эти дела как-то связаны. И не исключено, что и дело «Сверхрежима» тоже примыкает сюда же. Как все это можно связать до купы? Олег Игоревич меня толкал к «Сверхрежиму». Нина меня пыталась из этой игры исключить. Парамонов обеспечил мне возможность знакомства со Святославом, дал мне Нину в попутчицы. Мораль? Никакой морали! Впервые о «Сверхрежиме» мне сообщил внятно Петров. Это был разговор именно о группе, а не об убийстве ее бывших сотрудников. И потом, во время своего трепа по моему поводу, семьдесят процентов которого было липой, он что-то конкретно говорил об убийстве Лушниченко. Или я плохо запомнил? К этому делу имел отношение Зимний, люди которого должны были меня убрать. Не помогло даже объявление меня очень крутым как среди братвы, так и среди милиции. Оля-ля, как сказали бы братья-французы. Если бы я тогда попал в российскую таможню, то после своего освобождения я бы тоже получил статус неприкасаемого! Я бы прославился и ко мне никто бы не подошел с такой щекотливой просьбой. Таким образом, получается, что те ребята, на которых работают Парамонов и Нина, которые держат под контролем вопрос с «Электроном» и банком, имеют очень неплохие связи и в криминальных структурах, и в милицейских. Слух обо мне ни распустили оперативно. Но это не помешало людям Зимнего обработать меня на улице. Или таки это были не люди Зимнего? И вообще, причем здесь этот уголовник? Голова у меня все-таки разболелась. То ли от ушиба, то ли от дурацких мыслей. Две минуты, обещанные Петровым, прошли уже давно. «Уж полночь близится, а Германа все нет!» – продекламировал я. И тут из темноты вынырнул Петров. Он поводил вокруг себя фонариком. Я молчал. Нечего оставлять людей посреди дикого леса. Пусть хотя бы окликнет. У меня даже возник соблазн что-нибудь бросить в Петрова, но я вовремя вспомнил про автомат в его руках, который он так и не поставил на предохранитель.

– Где это вы гуляли? – спросил, наконец, я, поняв, что Петров первым голоса не подаст.

Петров ничего не ответил, молча подождал, пока я выбрался на тропинку, и, не говоря ни слова, пошел вперед. Я двинулся за ним. На этот раз идти пришлось не долго. Минут через десять мы вышли на поляну, где стоял домик. Особнячок. Этажа на три. Окна были ярко освещены. От леса домик был отделен трехметровым забором, поверх которого, как мне показалось, были протянуты какие-то провода. Калитка открылась при нашем приближении. Мы прошли через двор, и мне в глаза бросились две легковушки, стоящие возле дома: «волга» тридцать первая и «девятка». Я демонстративно остановился перед этими средствами передвижения. Петров посмотрел на меня.

– Вы продолжаете утверждать, что сюда можно попасть только партизанскими тропами? – как можно суровее спросил я.

– Вам – да! – невозмутимо ответил Петров.

– Прежде, чем я зайду, мне хотелось бы знать, куда вы меня привезли? И, если можно, зачем?

– Я привез вас в то самое место, где вам смогут ответить на очень многие вопросы, – устало сказал Петров.

– И здесь я проведу несколько дней?

– И здесь вы проведете несколько дней, – кивнул Петров.

– Спасибо за подробную информацию, – как можно ироничнее сказал я. Голова болела все сильнее, и я даже начал опасаться, что нагрянул мой любимый приступ.

Петров наконец-то поставил автомат на предохранитель и открыл дверь. Я последовал за ним.

16 марта 1995 года, четверг, 22-10, Москва.

Виктор Николаевич сидел за письменным столом в своем кабинете и ждал. От него лично уже ничего не зависело. Механизм операции запущен, и уже ничье вмешательство не могло его остановить. Кроме Божественного. В ближайшие часы должен был прорвать гнойник в Боснии, так или иначе. Все варианты были предусмотрены, во всяком случае, аналитики утверждали это достаточно категорично. Неожиданно эффективно сработал принцип, который сам Виктор Николаевич называл необходимой случайностью. Если в Украине его очень долго и тщательно готовили, то в Боснии все вышло почти случайно. Никто не знал, что возле Второго близнеца окажется американец, этого никто не готовил, но такая возможность была, и эта случайность все равно сработала. Схема только тогда работоспособна и эффективна, когда частная задача решается так же, как и общая, а введение новых параметров эффективности не снижает. Скат правильно сориентировался на месте. С Блоком все должно пройти несколько проще, но и без него один из трех вариантов все равно бы сработал.

В случае с Чеченским центром все было немного проще и одновременно сложнее. Первоначально подразумевалось, что демонстрация его возможностей заставит всех относиться к вопросу терроризма серьезнее. Но потом Чеченский центр просто исчез, будто его и не было. И если это была самодеятельность Монстра, то достаточно его сотоварищам на самом верху услышать об этом, и у Монстра будут очень большие неприятности. Это в том случае, если он хотел использовать операцию «Шок» в собственных интересах. С другой стороны, если бы все материалы Чеченского центра были переданы на самый верх, пропала бы всякая возможность использовать этот козырь эффективно. Террор нужен только в нормированном виде, только тщательно выверенными дозами. И так, чтобы решение о его применении мог принимать только очень узкий круг людей и только коллегиально.

Очень трудно, практически невозможно поступить с Боснийским центром так же, как и с Чеченским. Монстру просто не поверят. Слишком многие знали о деятельности группы «Сверхрежим» при Министерстве обороны СССР. То, что эту группу расформировали, ничего не гарантировало. Сотрудники группы разъехались кто куда, но собрать их снова было достаточно просто. Было бы желание. Вот тогда-то и вынырнуло предложение Монстра о поиске бывших членов группы и проверки, не начал ли кто-то работать в этом направлении.

Виктор Николаевич очень хорошо помнил, какая началась паника, когда выяснилось, что несколько человек из «Сверхрежима» пропали без вести, а большая часть покинула этот мир по тем или иным причинам. Работа по розыску оставшихся была официально одобрена, и Монстр через Александра Павловича получил возможность начать кропотливо строить свою систему.

Виктор Николаевич встал и прошелся по кабинету. Тот кусок, который хотел подмять под себя Монстр, был достаточно лакомой частью советского наследия, но Виктор Николаевич еще тогда, в девяносто первом, принял решение о разработке другого плана. Для всех остальных это выглядело, как создание сети информаторов на территории сопредельных государств, и получило наименование «Спектр». Об истинном предназначении «Спектра» догадывалось очень немного людей, но в них Виктор Николаевич был совершенно уверен.

Уже гораздо позже Виктор Николаевич начал понимать, что и в «Сверхрежиме», и в «Спектре» есть существенные недостатки. Он приложил максимум усилий, чтобы в «Спектре» их преодолеть. И вот теперь оставалось только ждать результатов. От него уже почти ничего не зависело. Почти ничего.

16 марта 1995 года, четверг, 21-30 по Киеву, район российско-украинской границы.

У меня был праздник. Было тепло, сухо, светло. Я сидел за обеденным столом и вкушал весьма и весьма неплохо приготовленный ужин. Справа от меня сидел Петров, слева – спортивного вида парень приблизительно моих лет, он представился Михаилом, напротив Михаила размещался мужчина лет сорока пяти, осанки почти благородной, но с выражением лица несколько неприятным. Его называли Артемом Игнатьевичем, но он большей частью молчал. Место возле него было не занято. Там стоял прибор для дамы, но в настоящий момент она выполняла функции хозяйки. Первое мы уже съели, и она ушла за вторым. Не считая Петрова, она была единственная знакомая из всей компании. Звали ее Нина. Когда я увидел ее в доме, в желудке у меня все перевернулось. Недаром же весь вечер вспоминал о ней. Вот оно – живое воплощение моих проблем. Я с трудом поборол желание поискать под кроватью в выделенной мне комнате спрятавшегося Парамонова или Святослава. Подчеркнуто вежливо поздоровался и получил очень милую и ничего не выражающую улыбку. Перед ужином мы не перебросились и словом. Плюнув на все, я решил просто ждать дальнейшего развития событий. Меня зачем-то сюда привезли, а значит, рано или поздно должны хоть что-нибудь мне сказать. Заботливый Петров сразу же по прибытии настоятельно порекомендовал мне позвонить жене, потом на работу. Потом по собственной инициативе я позвонил Владимиру Александровичу и выяснил, что он в командировке. Паша Ковальчук оказался в отпуске. Я было собрался звякнуть еще Давиду Абрамовичу, но решил его не беспокоить. На вопрос жены, где именно я нахожусь, ответить было довольно трудно, но я сказал, что нахожусь в лесу, и это ее полностью удовлетворило. Больше никуда звонить я не стал и не потому, что жалко было чужих денег в уплату за междугородные переговоры, а потому, что начал догадываться о причинах такой предупредительности Петрова в обеспечении бесперебойной телефонной связи между мной и телефонами, потенциально стоящими на прослушивании.

Наконец Нина принесла второе и устроилась за столом напротив меня. Скажу честно, в другое время и в другом месте я бы повел себя в такой ситуации немного более оживленно. Но я не забывал о том, что Нина – лицо наверняка официальное и каждую секунду помнил, что мое лицо очень напоминает плохо зашитый футбольный мяч. Настроение это, естественно, не улучшило.

– Какие у нас планы на вечер? – тихо спросил я у Петрова.

– По обстоятельствам, – ответил Петров.

Я не переставал удивляться общительности этого человека и его готовности поделиться с ближними любой информацией.

– А у меня к вам несколько вопросов, – закинул я удочку.

– Если можно – после кофе, – легко согласился Петров. Бодрости мне это не прибавило. Знаем мы, что стоит за такой легкостью. Снова начнет врать и изворачиваться. Но выбора у меня не было. Был вариант порасспросить Нину, но тут тоже гарантии не было. Если бы мне пришлось подбирать актрису на роль сфинкса, я бы без колебаний выбрал Нину. Очаровательная улыбка и целый шлейф тайн и загадок. Ее присутствие, тем не менее, оставляло шанс. Не зря ведь она здесь. Случайности эти люди не допускают.

– Александр Карлович, – внезапно окликнул меня Михаил, – я слышал, вы недавно были в Москве? И даже фильм снимали.

– Снимал, – согласился я, – а вы разве москвич?

– Не то, чтобы коренной, но живу там уже давно. Тоже хотел подъехать на панихиду по Листьеву и на кладбище, но так и не собрался. Как вам Москва?

– Город контрастов.

– Вам так показалось?! – изумился Михаил. – Это просто ужас какой-то, контраст на контрасте, просто плюнуть некуда.

У меня возникло впечатление, что надо мной издеваются.

– А этот кошмарный шрам у вас на лице – это не из Москвы? – поинтересовался Михаил.

– Нет, это я уже дома. Оказалось, что и у нас тоже город контрастов.

– И кто же вас так? – сочувственно покачал головой Михаил.

– В процессе я как-то не поинтересовался, а потом мне сказали, что рихтовкой моего портрета занимались люди некоего Зимнего.

Артем Игнатьевич кашлянул и положил вилку. Такой явный интерес меня подбодрил.

– Есть у нас уголовник, кличка Зимний. Вышло как-то так, что ему понадобилось меня чуть ли не убить.

– Какой ужас! – восхищенно сказал Михаил. – Правда, Артем Игнатьевич?

Артем Игнатьевич промолчал и вернулся к прерванной трапезе.

– Честно говоря, – заметил я, – у меня есть сомнения, которыми я уже поделился с Сергеем Сергеевичем. Если то, что я знаю и могу предположить, правда, то Зимний не мог этого сделать. Не исключено, что его просто очень хотели подставить.

– Вы представляете себе, Артем Игнатьевич, будто детектив читаешь. Так интересно! – восхищение Михаила просто не имело границ. – До чего увлекательна работа журналистов.

– Михаил, – сказал я тихо, наклонившись к самому уху соседа слева, – я не очень люблю, когда из меня пытаются сделать идиота. Это меня унижает.

– Это нас роднит, – ответил Михаил, – я думаю, у нас будет, о чем сегодня поговорить. Я давно хотел с вами познакомиться.

16 марта 1995 года, четверг, 22-02 по Киеву, район российско-украинской границы.

Прежде чем уйти в лес, командир приказал загнать машины под деревья и замаскировать как можно тщательнее. Милицейский «жигуленок» закатили в старую воронку, заросшую кустарником, и присыпали прелыми прошлогодними листьями. С «ЗИЛом» пришлось повозиться, и маскировать его закончили уже в темноте.

Командир разрешил всем отдыхать, отошел в сторону с Романом. Присвечивая фонариком на карту, лежащую на коленях, с полчаса совещался тихим голосом. Максим с напарником молча взяли на себя роль часовых, но далеко не отходили и больше следили за добровольцами, чем за окружающей местностью.

Добровольцы молчали. Дима сидел в стороне и что-то про себя бормотал. Внешне он был почти совершенно спокоен, только время от времени, сам того не замечая, вытирал ладони о брюки.

Наконец, командир закончил совещание, подошел к сидящим добровольцам и присел на корточки:

– Значит так, говорю только один раз и больше повторять не буду. Сейчас мы двинемся через лес. Вперед пойдут Роман и Олег, – командир кивнул в сторону водителя. – Остальные двигаются по одному, дистанция не больше метра. Замыкаем движение я и Максим. В трех километрах отсюда – граница России. На той стороне, через пару километров нас будет ждать транспорт. Дальше уже будем следовать с русскими документами. Во время движения по лесу вести себя тихо и аккуратно. Не забывайте, что мы вступаем на территорию противника. И помните, что в Чечне нас ждут. Вопросы есть?

Добровольцы переглянулись и промолчали. Командир удовлетворенно кивнул и выпрямился.

– Тогда – с Богом!

16 марта 1995 года, четверг, 23-05, Москва.

Когда телефон зазвонил, Виктор Николаевич вздрогнул. И недовольно покачал головой. Нервы. Это как раз то, что сейчас нужно было меньше всего. Хотя Виктор. Николаевич действительно не ожидал звонка в столь поздний час именно по этому аппарату. Не слишком много людей знало о существовании этого номера, и, кроме того, дозвониться к нему можно было лишь со специальных телефонных аппаратов. Виктор Николаевич поднял трубку:

– Не спится? – звонил Монстр, и в голосе его слышалась почти радость. «У него тоже нервы на пределе, – подумал Виктор Николаевич. – И его можно понять».

– Много работы.

– По «Спектру» или по «Союзу»? – поинтересовался Монстр.

Монстр демонстрировал информированность в тех областях, которые не входили в сферу его компетенции. И Виктор Николаевич в другое время просто сделал бы вид, что не понял собеседника, но сейчас в голосе Монстра было столько неприкрытого торжества, что Виктор Николаевич решил не сдерживаться:

– Нет, не по «Спектру» и не по «Союзу». Там все идет согласно плана.

– Действительно? И что же вас тогда заставило так поздно сидеть в кабинете? А тут еще и Игорь Петрович тоже занят настолько, что я даже не смог выяснить, где он сейчас находится. Так что же вас волнует больше, чем «Спектр» и «Союз»?

– Меня сейчас больше всего волнует «Шок», Но я думаю, что в ближайшее время все разрешится.

– Действительно? – Монстр был не столь спокоен, как хотел казаться. Опытный оратор, он никогда в обычной обстановке не позволил бы себе дважды подряд повторить это вычурное «действительно».

– Действительно, – сказал Виктор Николаевич.

– Я вас, собственно, вот зачем побеспокоил. Давно хотел с вами побеседовать. Не будете возражать, если я к вам сейчас заеду?

Глава 4

16 марта 1995 года, четверг, 22-05 по Киеву, район российско-украинской границы.

– Вот теперь мы можем спокойно побеседовать, – сказал Михаил, устраиваясь в кресле напротив меня. Он выглядел очень довольным собой. Я, конечно, факультетов психологии не заканчивал, но выражения лиц собеседников читаю достаточно хорошо. Мне это даже мешает в обычной жизни. Ну как можно наслаждаться семейным счастьем, когда жена улыбается с застывшими глазами и, шутливо уклоняясь от объятий, брезгливо передергивает плечами. «Слишком ты умный!» – с осуждением говорили некоторые доброжелатели, и мне поначалу казалось, что они делают комплимент. Потом уже я начал понимать, что фраза эта на самом деле – смесь неодобрения и соболезнования. Будь проще, и к тебе потянутся люди. А люди в последнее время все больше тянулись от меня. Иногда глядя в зеркало, я вдруг замечал, что мое лицо и глаза выражают разные чувства. Я даже стал понимать выражение «больные глаза». Так вот, у довольного и улыбающегося Михаила были именно больные глаза. Он был совершенно не похож на меня, но временами, глядя на него, мне казалось, что я смотрюсь в зеркало.

– Нам никто не помешает и даже торопить никто не станет, – сказал Михаил. Словно в подтверждение его слов, в комнату заглянул Петров и, зафиксировав нас взглядом, удалился.

Я некоторое время перебирал в голове разные варианты ведения разговора. С Петровым я беседовал скептически-иронично, но это произошло само собой, без анализа и самоконтроля. Михаил был не так прямолинеен, как Петров, однако в располагающей манере общения Михаила чувствовалось желание вывести собеседника из равновесия именно иронией. Если не вывести, то хотя бы дать возможность вступить в пикировку. Это тоже понятно, ибо сам я достаточно часто прибегал к подобной манере общения. Что не прибавляло мне приятелей. Если Михаил сочтет возможным общаться со мной в подобном стиле, я в меру своих сил постараюсь его поддержать.

– Честно говоря, – улыбаясь сказал Михаил, – даже не представляю себе, с чего начать разговор. Вам такое чувство наверняка знакомо. Совершенно определенно знаешь, что именно хочешь сказать, и совершенно не представляешь себе, с чего начать.

– Начните банально – с представления, Хотя, лучше не надо, а то наверняка у вас окажется фамилия Сидоров, и вы по документам будете числиться лесником. Давайте я сейчас выйду, потом постучу в дверь и скажу, что прибыл по повестке. А может быть, вам будет привычней, если я произнесу какой-нибудь пароль, а вы мне отзыв, тогда уж разговор пойдет сам собой.

– Вы мне еще предложите загонять вам иголки под ногти для поддержания разговора, – не переставая улыбаться, сказал Михаил.

Я вежливо молчал, давая возможность Михаилу выразить свои положительные эмоции.

– Вы знаете, только теперь я понял, почему многих людей раздражает моя манера вести разговор, – отсмеявшись, сказал Михаил, – не будь я уверен, что вы меня видите впервые в жизни, решил бы, что вы меня блестяще спародировали. Надо будет поаккуратнее выливать на окружающих свою желчь. Мелкими порциями и, лучше всего, в режиме диалога. Неплохо бы часть раздражения перевести из словесного ряда в мимику – легкую усмешку, ироничный подъем брови…

– Демонстративное копание спичкой в зубах, – продолжил я, – подкладывание сахарного порошка в карман командированных журналистов. Ну и так далее…

– Насчет сахара вы напрасно так реагируете. Ничего бы плохого не произошло. Вы бы попали просто на эту дачу на неделю раньше и вам бы удалось избежать многих неприятностей.

– Это я уже понял, спасибо, сам сообразил. К сожалению, уже задним числом. Но мне также удалось понять, что если бы я не поддерживал отношений с бывшими однополчанами, то проблем у меня было бы еще меньше. И, кстати, о проблемах. Как здоровье Святослава Иванова? Когда я видел его в последний раз, он сидел на мостовой после того, как его сбила машина.

– Вы хотите честно или вас устроит дипломатично? – спросил Михаил.

– А вы действительно можете честно?

– Ладно, хотите – верьте, хотите – нет, но я сам узнал об Иванове и Парамонове практически одновременно с известием о вашем существовании. Верите?

– Вам честно или вас устроит дипломатично?

– Это ваше дело, можете не верить. Потом, конечно, я познакомился с вашим делом подробнее. Иванов, насколько я знаю, отделался очень легко, сейчас уже бегает и даже, может быть, прыгает. Я вам не обещаю скорой встречи.

– И на том спасибо. Я еще после той встречи в себя никак не приду. Меня интересует, он случайно тогда под машину попал или…

– Не случайно. Случайно, что легко отделался.

– Спасибо, успокоили.

– Не за что, – Михаил уже не улыбался, и выражение его глаз больше не контрастировало с выражением лица.

– Я хочу услышать от вас – то, что происходит со мной, действительно часть чего-то, гораздо более важного и значимого?

– Вы ожидаете от меня подробного ответа?

– Тогда я сформулирую точнее. Я наживка? Подставка в чьей-то игре?

– Как в детективных романах… – тихо произнес Михаил. – Неужели вы не понимаете, что не может быть однозначных ответов. Вы же сами, насколько я знаю, пришли к выводу, что большинство событий имеют различные результаты и затрагивают интересы многих. Это же ваше собственное открытие!

– Значит, мое открытие втянуло меня в такой клубок проблем? Давайте поговорим серьезно.

– Если сможем.

– Это предупреждение?

– Ни в коем случае. Просто на эту ночь назначено еще одно небезынтересное мероприятие. И, кроме того, я не исключаю возможности, что не на все ваши вопросы я смогу ответить. И не потому, что не захочу. Я владею далеко не всей информацией. Хотите – верьте, хотите – нет.

Он говорил искренне. Кроме того, верить ему заставлял сам факт моего пребывания на этой даче. Если бы мне пытались врать, то могли бы это делать с меньшими трудностями. С другой стороны, может быть, мне хотели врать по-крупному. А это уже мания величия. Кто я такой, чтобы так передо мной выпендриваться и так вокруг меня суетиться?

– За последние дни я убедился в том, что количество людей вокруг меня, сотрудничающих со всякого рода силовыми организациями, превосходит все разумные пределы. Парамонов, Ковальчук – эти точно. С очень большой степенью вероятности – наш главный редактор. И похоже, что сотрудничают они со спецслужбами достаточно давно. По вашему выражению лица я догадываюсь, что список далеко не исчерпан. Единственное, что этих людей связывает между собой, помимо спецслужб, это я. Между собой они не знакомы.

Михаил молчал. И молчал очень красноречиво.

– Давайте начнем с самого первого вашего знакомства с тогдашним КГБ, – наконец предложил Михаил.

– Вы имеете в виду армию? – Петров уже достаточно подготовил меня к тому, что о моих армейских битвах с особым отделом помнят до сих пор.

– В армии вы впервые познакомились с КГБ. А Комитет познакомился с вами немного раньше. Вы ведь догадывались, что тех, кого отправляли служить за границу нашей великой Родины, отбирали особенно тщательно. Могу вам сообщить, что в список кандидатов на вербовку вы попали еще до того, как успели произнести присягу.

– Верится с трудом.

– И тем не менее, Вы ведь были подходящим кандидатом. Если я не ошибаюсь, в школе вы были членом комитета комсомола и даже командиром школьного комсомольского отряда «Юный дзержинец». Было?

– Наша работа сводилась к дежурству на дискотеках в школе, – попытался оправдаться я.

– Да какая разница, – махнул рукой Михаил. – Капитан Спиркин не случайно увидел вас в коридоре казармы, он специально шел, чтобы это сделать. Неужели вы сами тогда не обратили внимания на то, что он слишком настойчив в своих предложениях?

– С тех пор прошло четырнадцать лет.

– И тем не менее вы наверняка помните, чем именно аргументировал свой интерес к вам особист капитан Спиркин?

– Ну, говорил он что-то вроде того, что я человек компанейский, что ко мне неизбежно потянутся ребята, что…

– Вот именно это я и хотел, чтобы вы вспомнили. Вы человек компанейский и к вам потянутся. Вас не случайно взяли тогда на работу в хозчасть.

– И так же неслучайно оттуда поперли.

– А что вы хотели? Восемнадцатилетний сопляк вдруг отказывается от сотрудничества даже тогда, когда перед вторым предложением его определяют на очень теплое и хлебное место. У товарища Спиркина от обиды даже злость на вас появилась. Он в рапорте очень живо вас характеризует.

– Догадываюсь.

Само собой как-то получилось, что я вспомнил восемьдесят первый год и писаря штаба группы войск, который предупреждал меня о том, что его по моему поводу вызывали в особый отдел и очень интересовались моим морально-политическим обликом. Не рассказываю ли политических анекдотов, например. Я даже, помню, испугался тогда здорово. Но потом неприятности как-то сами собой закончились. Я даже написал пару заметок в нашу групповую «Окопную правду», благодаря знакомству с корреспондентом этой газеты, женщиной лет сорока, имя и фамилию которой я напрочь забыл.

– Но ваши неприятности кончились, и вы даже стали кандидатом в члены КПСС. Почти сразу же после смерти Брежнева. Вы действительно полагаете, что это случайность? В веселый период андроповской борьбы за дисциплину и порядок особый отдел проморгал, как политически незрелый мальчишка лезет в святая святых – партию? А потом этот же особый отдел не возражал против вашего служебного роста. Вы ведь стали заместителем командира взвода и сержантом? А ведь по тем временам это почти гарантия карьеры на гражданке. Вам ведь перед дембелем делали разные предложения?

Михаил действительно внимательно познакомился с моим личным делом. За месяц до демобилизации на меня просто посыпались привлекательные варианты. Комсорг батальона вызвал меня и предложил готовить документы в высшую школу ЦК ВЛКСМ, врач батальона предложил мне оставаться старшиной санчасти, а… действительно. Я потом часто думал об этом, но как-то не мог найти правильного ответа. Каким образом наш новый особист, майор Чупин, вдруг решился предложить мне, неблагонадежному, поступать в высшую школу КГБ? Когда он мне это сказал, я офонарел до такой степени, что только и смог поинтересоваться у него, в курсе ли майор Чупин о моих взаимоотношениях со своим предшественником.

– Знаю, – ответил мне тогда майор, – я знакомился с твоим делом. Но ты же не виноват?

– Но вы опять отказались от сотрудничества с КГБ.

– Очень хотелось домой, а в случае поступления в школу КГБ я бы еще минимум на четыре года загремел бы в казарму. И меня за это вздрючили. Особый отдел передал на меня в штаб группы войск материалы о неуставных отношениях, и с меня срезали лычки. Конец карьере.

– Серьезно? – скептически спросил Михаил. – А как же ваша партийная деятельность? Вам тогда не показалось странным, что наказание прошло только по служебной линии и совершенно не коснулось вашей партийной биографии? Вам даже замечания не сделали.

– Я не совсем понимаю, к чему именно вы ведете.

– К чему? Вы очень компанейский человек, и к вам неизбежно потянутся окружающие. Почему вы не вспомнили сейчас или не произнесли вслух того, что ваша журналистская карьера началась в армии? А ведь вас тогда прикрыла именно журналистка. По совместительству, правда, сотрудник КГБ. Я очень тщательно готовился к сегодняшнему разговору и с большим интересом узнал о том, о чем не догадывался даже за все время работы в нашей конторе. Если хотите, я обрисую все, что с вами происходило в те дни, в несколько другом ракурсе, ну и на фоне общей политической обстановки того времени.

И Михаил обрисовал. Я слушал и в душу закрадывалась дурацкая жалость к самому себе и еще тысячам мальчишек, которые так или иначе попали в эту историю и потом жили, полагая, что жизнь они свою строят только своими руками. Очень хотелось думать, что Михаил говорит неправду, но другого варианта не было. Все слишком хорошо сходилось. И все слишком тщательно было между собой связано.

Тогда, в восемьдесят первом, когда в Польше происходила революция, результаты которой стали очевидны для всех гораздо позже, на самом верху возникло понимание того, что система социализма рухнет, как только какая-нибудь соцстрана свою политическую ориентацию изменит. Время танков в Европе прошло. Наступало время более тонких методов и непрямых способов воздействия. Начался отбор будущих кадров, подготовка смены, способной работать в изменившихся условиях, другими методами. Тех, кого удавалось завербовать, вербовали. Некоторых направляли на учебу, а некоторых использовали в качестве информаторов. Но одновременно с этими традиционными способами было принято решение использовать людей не прямо. К выбранному и тщательно проверенному кандидату прикрепляли постоянного наблюдателя. Кандидат – обычно человек, отказавшийся сотрудничать – жил обычной жизнью, заводил знакомства, менял места работы, женился. И делился своими проблемами и чаяниями с достаточно близким человеком, наблюдателем. И все, кто попадал в поле зрения наблюдателя, тщательно просеивались с точки зрения перспективности использования. И их использовали, прямо или косвенно, вербуя или просто наблюдая и отслеживая.

Я жил, общался с людьми и совершенно не думал о том, что являюсь разносчиком болезни. И не предполагал, что меня подталкивают и направляют. Очень тонко и очень тщательно. Четырнадцать лет. А ведь я очень много знал о своих знакомых. И действительно многое из того, что я знал, могло быть использовано против моих знакомых. Или для того, чтобы найти к ним подход. Я сидел посреди болота и крякал, ко мне слетались утки, а их отстреливали. Стоп. Я даже это вслух сказал. Михаил прервал свой рассказ и вопросительно уставился на меня.

Стоп, стоп, стоп. Я не сразу сообразил, что из тех, кто точно работает на спецслужбы из моего окружения, ни один не подходит на роль наблюдателя. Парамонова, по-видимому, завербовали еще в армии, но он слишком далеко жил от меня и мы просто не могли общаться настолько интенсивно, насколько это нужно наблюдателю. Я вообще не знал адреса Парамонова. Если бы Юрка Швец не сообщил мне тогда московский телефон Парамонова, я бы просто не смог позвонить… Не может быть. Не может быть, чтобы еще и Швец. Независимый и чудаковатый Юрка Швец.

– Вы специально мне сейчас дали понять, кто именно мой… куратор?

– А я его не знаю. После развала Союза и раздела спецслужб ваш куратор стал работать на Украину.

– А как же тогда объяснить, что и Парамонов?..

– Все очень просто. С вами работали и со стороны Украины, и России.

16 марта 1995 года, четверг, 23-55, Москва.

– А у вас тут обстановка почти спартанская, – констатировал Монстр, осмотрев кабинет Виктора Николаевича. – Но кресло удобное.

Виктор Николаевич развел руками.

– Зато ничто не мешает работать. Могу предложить вам кофе. Специально заварил к вашему приезду. К сожалению, без коньяка.

Монстр удовлетворенно улыбнулся и открыл свой портфель:

– Приблизительно так я себе все и представлял. Зная вас как человека трезвого во всех отношениях, я предположил, что кофе у вас будет, вы не можете не знать о моем пристрастии к этом напитку, но коньяка не будет. Не станете же вы ради такой мелочи гонять своих людей. Тем более, что они у вас сейчас очень заняты. Кофе с коньяком у нас будет в складчину. Не возражаете?

– Я от коньяка воздержусь, а вы не стесняйтесь. Надеюсь, кофе устроит и такого специалиста, как вы,

Монстр открутил пробку на бутылке, принюхался и закрыл глаза, демонстрируя наслаждение.

– Вы очень много теряете, Виктор Николаевич.

– Вся наша жизнь – сплошные потери. Приходится с этим мириться. Тут уж ничего не поделаешь.

– Действительно, ничего не поделаешь, – Монстр отлил немного из бутылки в кофе и, осторожно подняв чашечку, понюхал.

– Да. Должен констатировать, да. Это кофе! Такой аромат нужно вдыхать трепетно и с наслаждением. Я даже не стану у вас спрашивать рецепт. Просто разрешите мне иногда приезжать к вам на чашечку кофе, И если кто-нибудь заинтересуется моими визитами, ему можно будет просто дать попробовать этого кофе, И он все поймет.

Виктор Николаевич церемонно склонил голову и сел в кресло рядом с Монстром.

– Вы как человек деловой и занятой, наверняка, сейчас думаете – зачем этот музейный экспонат вломился почти в полночь к вам в кабинет, – отпив кофе, сказал Монстр. – Ведь не кофе же с коньяком пить. И не в поисках же собутыльника. Хотя, среди отечественных политиков пристрастие к горячительному становится весьма и весьма модным. И вы знаете почему?

– Почему?

– А иначе трудно объяснить, каким образом у нас принимаются решения. На трезвую голову, знаете ли, такое не придумаешь. Это нужно быть очень большим мерзавцем, чтоб на трезвую голову такое проделывать с людьми. А вот по пьянке – милое дело. И даже эти несчастные люди все поймут правильно. Согласны?

– Мне трудно об этом судить, поскольку я не пью, то очень легко могу попасть в категорию больших мерзавцев.

Монстр кивнул и глотнул кофе:

– Отлично сказано. Как-то мы с вами давно не общались напрямую. Очень жаль. Сейчас так трудно одновременно встретить умного и порядочного человека. Почему?

– Ну, наверное, они занимаются разными делами. Порядочные – своими, а умные – своими.

– Так вы полагаете, что умный человек не может быть порядочным?

– Может, только если он действительно умный, то спрячет свою порядочность подальше. Иначе все заподозрят его либо в глупости, либо в очень большой хитрости,

– Согласен, – сказал Монстр и допил кофе. – Но особенно странно и нелепо выглядит тот, кто, прожив жизнью умного человека, вдруг в один прекрасный день вспомнит о своей совести и начнет по этому поводу суетиться,

– А вдруг это он так поступает, чтобы добиться чего-то очень важного? – спросил Виктор Николаевич.

– Именно так все поначалу и подумают. А потом все равно разберутся и на таком человеке просто будет поставлен крест.

– Вы имеете в виду кого-нибудь персонально или говорите об обобщенной модели?

– И о том, и о другом. Я, например, знал Александра Павловича очень давно. И он производил на меня впечатление очень умного человека.

– На меня тоже.

– Ну вот видите! И вдруг в самое горячее время он берет отпуск по состоянию здоровья. Разве можно такое понять? Тут возможно только одно из двух – либо Александр Павлович перестал понимать всю важность происходящего, либо он действительно серьезно заболел. В обоих этих случаях он не может выполнять свои прямые обязанности. Как вы полагаете?

– Я полагаю, что говорить о своих начальниках, даже имея гарантию того, что об этом разговоре никто не узнает, несколько непорядочно.

– Вы заговорили о порядочности. Исходя из ваших же слов, можно подумать, что у вас появились какие-то очень большие цели. Я не могу вас вывести из категории умных людей.

Виктор Николаевич улыбнулся:

– Все это очень относительно, как вы сами понимаете. И говорить о возможности для Александра Павловича продолжать руководить нашей структурой можно будет только после того, как он выйдет из своего отпуска. И говорить об этом нужно будет не со мной. Я слишком занят работой.

– А я вам мешаю, – подхватил Монстр, – понимаю, сочувствую, но прошу меня не выгонять из вашего кабинета. Нам еще многое нужно обсудить. И то, что уже произошло, и то, что еще произойдет. Может быть, в эту ночь. Не возражаете?

– Нет. Я и сам не собирался сегодня ложиться спать. А так у меня будет собеседник, с которым действительно можно будет обсудить быстро меняющуюся обстановку. Заварить еще кофе?

16 марта 1995 года, четверг, 23-00 по Киеву, район российско-украинской границы.

Роман вынырнул из темноты и бесшумно подошел к командиру:

– Охрана только во дворе. Периметр оборудован сигнализацией. Людей не много. Во дворе я видел одного. Наверное, в доме есть смена. В окнах свет – еще не спят. Олег остался на опушке. Продолжает наблюдение.

– У нас еще есть время. Все, кто нам нужен – в доме. Не забудь – твоя задача не упустить Зимнего и своего крестника. Если остальные побегут – их проблемы. Эти двое – в первую очередь.

Роман покосился в сторону добровольцев:

– А с патриотами когда?

– Это после. Разберемся с дачей – потом решим все вопросы здесь.

Роман осторожно отломил тонкую веточку и задумчиво ее покусывал. Командир не видел выражения его лица, но почувствовал, что Роман напряжен.

– Что-то не так?

– Предчувствия у меня нехорошие.

– Бояться стал? – улыбнулся командир.

– Не умею, – почти с сожалением сказал Роман. – Так, просто мысли разные в голову лезут. Не могу понять, почему это так все складно выходит – мы сегодня чистку провели, только двоих не достали. И вот теперь этих двоих привозят в одно и то же место и именно в тот день, когда мы собрались всю эту историю заканчивать. Чем это можно объяснить?

– Только тем, – сказал командир, – что на той стороне кто-то нам очень подыгрывает. Мы как инструмент. Чик – и готово.

– Ну да, чик – и выкинули инструмент. Они сейчас все больше одноразовые.

– Мы с тобой относимся к многоразовым. Мы дорого стоим. Ладно, хватит лирики. Двигай к Олегу. У нас еще есть час-полтора.

16 марта 1995 года, четверг, 23-00 по Киеву, район российско-украинской границы.

Может быть, Михаил – хороший человек, а Петров – отличный семьянин. Может быть. Может быть, они действительно хотят мне добра. Я где-то слышал, что в проклятой загранице, даже, кажется, в братской еще тогда Восточной Германии, матери старались сделать так, чтобы их дочери становились женщинами при участии одних мужчин, а замуж выходили за других. Это объясняли тем, что в процессе, извините, дефлорации девушка получает психологическую травму, которая потом может мешать ей искренне любить своего супруга-первооткрывателя. Я всегда сомневался в правдивости этих психологических изысков, но после того, что со мной сделали Михаил и Петров, я никогда не смогу к ним относиться хоть с капелькой искренности. Мало того, что вся жизнь моя нынешняя оказалась исковеркана, так еще и прошлое мое было изгажено. И друзья. Вдруг пришла мысль, что все те мои друзья, с которыми я расстался за свою жизнь, не просто так разошлись со мной. А вдруг кто-нибудь из них понял, из-за кого к нему пришли вежливые рыцари плаща и кинжала. А кто-то решил меня таким образом защитить от возможных неприятностей со стороны этих самых рыцарей. Я закладывал своих друзей и знакомых. Я ведь действительно рассказывал Юрке все о себе и своих приятелях и недругах. Теперь понятно, как Могли прижать главного редактора. Я ведь сам поведал заинтересованному другу ту историю об оружии. И Швец приобщил Главного к коллекции, пришпилив его этой информацией. А после того, как я рассказал о том, как Паше Ковальчуку давали деньги за защиту, Пашку тоже прижали. Господи, да кого же я еще подставил? За эти четырнадцать лет? Гордый, свободный и независимый человек! Который звучит так гордо!

Михаил сунул мне в руку стакан газировки. Это такая вода с пузырьками газа. Кажется, углекислого. Его добавляют в воду, чтобы придать ей резкость и забористость. Мне рассказывал знакомый, что от газировки тоже можно захмелеть. Вроде бы, газ через стенки сосудов попадает в кровь, там красные тельца его облепливают, и весь этот комок переносится в мозг, где на время и закупоривает мельчайшие кровеносные сосуды. И мозг начинает вести себя странно, не получая положенного по норме кислорода. Бедные кровеносные тельца, бедный мозг. А каково этому самому пузырьку газа, к которому все тянутся?

– И вы полагаете, что я должен быть в восторге от всего вами сказанного? – спросил я у Михаила.

– Не думаю. Я вас даже понимаю…

– Что вы говорите! Вы меня понимаете! Вы кто там по званию? Майор? Подполковник? Вы меня понимаете? И все это вы мне рассказали только для того, чтобы помочь мне от этого избавиться? Или чтобы приподнять мне настроение? Вы меня понимаете? Все, чем я жил, во что верил. Или это для вас слишком высокий стиль? Или слишком непонятные слова?

Меня прорвало. Все, что накопилось во мне за эти проклятые два месяца, все, что накопилось во мне за всю жизнь, вырвалось наружу. Это был не взрыв. Я не полыхнул. Словно треснула корка нарыва, и весь этот гной, густой и липкий, потек из меня, медленно и тягуче. Ни слез, ни истерики, только отчаяние, которое затопило собой все. И тут я увидел глаза Михаила. И замолчал. А он заговорил:

– Мне вас, конечно, не понять. Для меня это слишком сложно и возвышенно. Куда мне до вас, до благородного и чистого. Рухнуло все, во что вы верили? Согласен, это больно, но и одновременно не совсем точно. Что рухнуло? Вы стали другим? Вы увидели у себя на руках кровь? Ерунда. Вы, наверное, предположили, что всех ваших приятелей шантажировали полученной от вас информацией и заставили стать мерзавцами? Ничего подобного. Через вас находили людей, которые могли, слышите, могли сотрудничать с нами. Находили людей, которые хотели сотрудничать с нами. И находили таких, которых нужно было заставить работать во благо обществу. И не нужно гримас отвращения. Обществу нужна зашита. Какой бы флаг не реял над страной, у государства есть интересы, которые нужно защищать. Вы думаете, что в такой громадной машине, как КГБ, могли работать только циники, подонки и совершенно аморальные типы? А теперь представьте себе, насколько преданным своей Родине должен был быть человек, годами работающий за рубежом и видящий, насколько лучше там живут люди. И преданным именно Родине, а не партии или правительству. Защищал он Родину не из-за того, что был коммунистом, а потому, что знал: его Родину ненавидят вовсе не за то, что у нее красный флаг, а на нем серп и молот. Не из-за идеологии его Родину хотели уничтожить. И когда в девяносто первом, через десять лет после начала подготовки сети под названием «Спектр», в которую вошли и вы, грянул гром, что должны были испытать эти люди? Патриоты, в самом высоком смысле этого слова. Люди, которые вдруг оказались не нужны народу, которых обвинили во всех смертных грехах. И каково им было знать, что вся эта волна праведного гнева направлена вовсе не на уничтожение тоталитаризма, а на уничтожение их родины. И направлена она очень умной рукой тех, с кем все время шла борьба. И что нужно было в себе преодолеть этим людям, чтобы, не смотря ни на что, остаться на своих местах и продолжать борьбу. Не за цвет знамени, а за свою родину. Или это для вас слишком высокие материи?

Михаил замолчал. Я тоже молча смотрел перед собой. Все было слишком сложно. Слишком сложно…

Михаил встал с кресла и стал ходить по комнате. Он загонял свою злость внутрь, туда, где она долго копилась.

– Извините, – сказал Михаил ровно за секунду до того, как я сам успел произнести это слово.

– И вы меня тоже, – сказал я. – Мне теперь относительно понятно, как попадают во все эти истории, но мне совершенно непонятно, почему я в них попал. Вы мне поверите, если я вам скажу, что пару последних дней изо всех сил пытаюсь это выяснить. И пока у меня достаточно скудные результаты.

Михаил собрался мне ответить, но дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Петров:

– Миша, на минутку.

Михаил подошел к двери. Петров что-то очень тихо ему сказал, Михаил так же тихо ответил. Потом обернулся ко мне:

– Вы меня простите, мне надо на несколько минут отлучиться. А для размышлений над тем, зачем вас во все это втянули, у вас есть почти вся необходимая информация. Если же чего-то не хватает, то, я боюсь, еще до утра у вас появится. Вернусь я минут через десять.

Я остался с вопросами наедине. Почему меня во все это втравили? Михаил мне сообщил, что я был включен в некую сеть под названием «Спектр», что владею практически всей информацией, необходимой для решения. Попытаюсь.

Теперь можно всю историю начинать с гораздо более раннего периода. Как минимум до девяносто первого года я входил в сеть, которой руководил КГБ СССР. И, думается мне, не один я использовался таким хитрым образом. Значит, изначально подразумевалось, что эта сеть будет состоять из элементов активных и пассивных. Я относился к элементам промежуточного типа, но управлялся дистанционно. После девяносто первого года мой куратор перешел в Службу безопасности Украины. Как гипотезу можно принять, что все происходящее – свалка между украинскими соколами и российскими орлами. Пожуем эту мысль. Аргумент «за» – российские спецслужбы действуют на территории Украины. Контраргумент – действуют они достаточно спокойно и, похоже, Петров не входит в эти российские спецслужбы. Все его действия вокруг меня, охрана дома и все остальное свидетельствует, что он работает на Украину. Значит, на мне сошелся не конфликт этих двух сторон, а общие интересы. А что есть общего в деятельности и тех, и других, да еще такое, о чем я знаю? Сеть под названием «Спектр». До начала развала Союза она просуществовала десять лет. Во всяком случае, мне так сказали. И пользоваться ею в одиночку при сложившихся обстоятельствах не может ни Украина, ни Россия. Вот и может появиться совместное предприятие по эксплуатации «Спектра». Это достаточно вероятно. Речь Михаила была достаточно эмоциональной, в ней еще и информация содержалась. Ведь интересы Украины и России могут по многим позициям совпадать даже после отделения. И кто, как не этот самый «Спектр», может стать инструментом своеобразной коллективной защиты. Тоже не получается. Слишком уж активно бывшие республики-сестры демонстрируют желание сделать друг другу пакость. Причем, на самом высоком уровне.

Кто-то очень прозорливый и мудрый еще в восемьдесят первом году решил формировать организацию, которая будет особенно нужна после политического развала Союза. Стал бы этот очень прозорливый и мудрый рассказывать об этом своем начинании окружающим? Очень и очень избирательно. В те времена за такие вещи по головке бы не погладили. Информирован был только самый минимум людей. После развала вертикальных структур в дело вступили горизонтальные связи. И, похоже, есть повод подумать, что существует некая сила, считающая невозможным разделять интересы отделившихся стран. Ибо, как сказал Михаил, противник остался прежний и он хочет нас уничтожить вовсе не за то, что мы совсем недавно были коммунистами,

Горячо, очень горячо. Еще немного – и передо мною откроются страшные тайны. Ужасные тайны и вселенские заговоры. Чтобы не поехала на этом деле крыша, нужно постоянно ловить себя за ногу и стаскивать на землю.

Кстати, о таинственных силах и их противостоянии. Одна из воюющих сторон представлена «Спектром». Кто же тогда способен выступить против? Государственные службы исключаются. Как я уже понял, Украинской стороне и Российской тут делить нечего. Тогда кто-то должен быть заинтересован в уничтожении подобной организации. Назвать по имени этого глобального врага я никогда не смогу, но нужно попытаться представить себе, кто может действовать в его интересах, Что-то мне говорил Петров о Зимнем и противостоянии двух сил. Зимний ездил по Украине и продавал оружие, устранял людей и предпринимал какие-то меры по людям из «Сверхрежима». Тут нужно начать вешать бирочки. Петров – «Спектр», а он меня от темы «Сверхрежим» усиленно оттягивал. Мораль – «Спектр» занимался «Сверхрежимом», но кто-то еще копался в этом вопросе и даже пытался подставить меня. Люди «Спектра» не стали бы меня тиранить без острой необходимости. Значит, афера с банком и «Электроном» – дело рук противной стороны. «Спектр» ввел меня в дело для того, чтобы заставить зашевелиться противника. А противник, чтобы меня убрать, всячески старался втянуть меня в дело «Сверхрежима». Но так, чтобы внешне все выглядело так, будто меня грохнули в мафиозных разборках. Роль чистильщика в деле по «Сверхрежиму», если верить Петрову, предназначалась Зимнему. Все как в пинг-понге. Меня вбрасывают в игру. По двум направлениям сразу (для гарантии), и не вина подающего, что по обоим направлениям эту подачу приняли. И ответили они по теме «Электрон» и банк. «Спектр» аккуратно подрезал на приеме, и после беседы с моим бывшим учеником и сотрудником СБУ меня попытались приберечь. Но процесс пошел, и я поехал в Москву. Так очень легко объясняется неожиданная щедрость и предприимчивость главного редактора.

За мной следил противник и решил, что эта поездка – очень тонкий финт «Спектра». Святослав, вступивший в контакт со мной, также был засвечен совершенно сознательно. А я еще припер с собой в Москву информацию по «Электрону» и старую историю о Белом братстве. И сделал я это после беседы с Юркой, моим куратором от «Спектра». Я не помню того нашего разговора полностью, но как-то он меня подстегнул.

Святослав дает мне бумаги, которые для любого, кроме посвященного в эти вопросы человека, будут казаться полным и беспардонным вымыслом. Но меня с ними знакомят. И, судя по действиям таможенников, кто-то очень хотел либо их забрать, либо просто выяснить, что же в этих бумагах. Никто не мог знать, что они у меня, кроме Святослава и того, кто следил за мной. Святослав не мог не знать, что за нами следят. И перед самым наездом он хотел у меня бумаги забрать. Но не смог – я соврал, что они у меня в гостинице. У него остались мои бумаги, и я не удивлюсь, что во время встречи со мной Святослав тоже держал их при себе. Нужно было, чтобы противник убедился в том, что я начинаю получать информацию для публикации. Как в случае с убийством в поезде, так и в случае с банком и «Электроном». Информация должна была очень испугать противника. Отсюда… Отсюда следует, что все то, что было написано в меморандуме, было правдой, и такая утечка очень сильно угрожала многим. Главный вывод, который можно сделать из меморандума, сводится к тому, что в России кто-то очень хочет обеспечить приход к власти представителей курса «сильной руки». Тут есть небольшое противоречие, но к нему можно вернуться потом. Просто начинает вырисовываться облик врага. У глобальной системы и враг должен быть глобальным. Итак, пока мячик по фамилии Заренко несется на другую половину стола, противник прикидывает, как бы этот мячик убрать совсем или попытаться выиграть партию именно этим мячиком. В поезде меня усиленно уговаривают заняться группой «Сверхрежим», вернее, ее украинской частью, к тому моменту уже практически выбитой. И если эти люди предназначены для уничтожения, то никого не удивит, если заодно грохнут и журналиста, в это дело полезшего. Но почему они решили, что я этим делом так заинтересуюсь? У Святослава оставались мои бумаги, а там была история о Белом братстве и возможностях психокодирования и попытки дестабилизации обстановки в Украине в случае отстранения Ельцина от власти в девяносто третьем году. Выходит, противник смог с этими бумагами ознакомиться. Тем более, что и так они уже вышли на меня через Владимира Александровича, которого кто-то использовал как детонатор. Еще один нюанс. Если тот, кто хотел воздействовать на меня, решил это сделать с применением «Спектра», то этот неизвестный также работает в российских спецслужбах на достаточно высоком уровне, который позволил ему получать доступ к «Спектру». А это подтверждает мое гениальное озарение о том, что война идет внутри одних и тех же структур. Меня попытались вывести из игры очень красиво, подложив пакетики. Меня бы привезли в этот домик и тихо побеседовали со мной, пока бы у нас в Украине происходила разборка. Значит, сроки этой разборки были известны заранее. Значит, нужно было заставить кого-то поверить в то, что с минуты на минуту произойдет международный скандал. Материалы, с которыми я должен был засветиться, касались Чечни, но достаточно оказалось и моего желтого конверта. Что могло выглядеть таким же опасным для противника, как утечка информации о подготовке военного переворота? Если отбросить все невозможное, то останется только один правильный ответ: Белое братство. Зомбирование, дестабилизация отношений с Украиной, группа «Сверхрежим». Но мне говорили только о том, что эта группа изучала возможности включения человеческих способностей на полную мощность. Даже без его на то желания. Оп'ля. Поклон в сторону зала. Как бы безумно это ни звучало, помимо чисто военных приготовлений, план введения «твердой руки» подразумевает еще и приготовления с применением технологии психовнушения. И я не уверен, что это относится только к методам манипулирования психологией толпы. Олег Игоревич говорил о зомбировании.

Я подошел к окну, отодвинул штору и прижался лбом к холодному стеклу.

Глава 5

16 марта 1995 года, четверг, 23-50 по Киеву, район российско-украинской границы.

Роман лежал у подножия сосны на самом краю леса и внимательно рассматривал дом в бинокль. Люди по дому перемещались мало, а к окнам почти не подходили. Шторы были не очень плотными, и силуэты людей вырисовывались достаточно четко. Несколько раз из дому выходил, как показалось Роману, один и тот же человек и перебрасывался несколькими словами с часовым во дворе. Часовой был почти незаметен из-за высокого забора, но иногда он поднимался на веранду и тогда можно было рассмотреть в его руках автомат. «Вернее, пистолет-пулемет», – поправил сам себя Роман. Что-то из новых российских разработок. Внимание Романа привлекло окно на втором этаже дома. Несколько раз по шторе скользнули тени. После небольшой паузы кто-то снова принялся вышагивать по комнате. Потом неожиданно штора отодвинулась, и человек приблизил лицо к стеклу. Что-то в этом человеке показалось Роману знакомым. Он осторожно отполз в глубину, к Олегу, возле которого оставил снайперскую винтовку Драгунова. Подняв винтовку, навел прицел на лицо за стеклом. Действительно, знакомый. Хотя со времени последней встречи сильно изменился. Максим тогда действительно сильно приложился ногой к его лицу. Память останется надолго. Тогда, во дворе, Роман рассмотрел его не очень хорошо – был занят. А фотография, по которой пришлось ориентироваться, была довольно старой. «Интересно, – подумал Роман, – зачем понадобилось его вначале бить, а потом убивать, через несколько дней?». Все вполне можно было закончить там, во дворе, и даже тот тип, который полез в драку, ничего бы не успел сделать. Дрался он, правда, неплохо. Олег оценил его удар. Потом Роман снова видел его возле дома, на следующий день он выставлял охрану. Но в ту ночь спокойно позволил им уйти.

– Ты в кого целишься? – спросил шепотом Олег. – С ума сошел?

– Заткнись, – сказал Роман и положил винтовку. – Я схожу к нашим.

17 марта 1995 года, пятница, 00-05 по Киеву, район российско-украинской границы.

– Отойдите, пожалуйста, от окна, – довольно резко сказал Михаил и после небольшой паузы добавил, – пожалуйста.

– Снайперов опасаетесь? – спросил я и задернул шторы.

– А как вы догадались?

– У вас шнурки завязаны так, будто вы уклонялись от возможного выстрела снайпера через окно, – как можно серьезнее ответил я и вернулся в свое кресло.

Мысли Михаила были довольно далеко, но он все же посмотрел на свои ноги. Потом посмотрел на меня и улыбнулся:

– Это действительно элементарно, Холмс. Что показали ваши размышления?

– Мои размышления показали… Вам только результат сообщить или вы хотите услышать весь ход моих мыслей?

– Только выводы. Ход мыслей – это личное дело каждого. И когда Шерлок Холмс рассказывает, наконец, Ватсону, как именно он обо всем догадался, от загадки не остается ничего, кроме раздражения. Итак…

– В своих размышлениях я пришел к тому, что в ближайшие часы должно произойти нечто из ряда вон выходящее. И это так или иначе должно быть связано со «Спектром», с группой «Сверхрежим», с готовящимся в России военным переворотом, с объединением «Электрон», тут я не исключаю очень больших неприятностей у некоего господина Лузьева и у предпринимателя господина Новикова и его концерна «Темп». Кроме этого, будет интересно проследить судьбу господина Зимнего.

– Обширная программа. Тогда я внесу коррективы. Значит, так… – начал было Михаил, но потом с подозрением посмотрел на меня, – а вы сегодня радио не слушали?

– И даже телевизор не смотрел. Не говоря уже о газетах. С утра было некогда. А потом негде. Вернемся к коррективам.

– Вернемся. С чего вы взяли, что должны возникнуть проблемы у Лузьева?

– Мне об этом еще в Москве сказал Святослав, Он прогнозировал начало через пару недель или месяцев. В общем, на днях все решится само собой. А то, как вы активно начали работать, и по шевелению, которое происходит вокруг меня, я делаю вывод, что срок великих потрясений уже наступил. За последнее время я убедился в том, что у нас все происходит сразу. Одним движением сразу решается множество проблем. А то, что все перечисленное между собой связано, – это следует из моей печальной участи.

– Но почему Лузьев?

– Он принимает участие сразу в трех мероприятиях: в банке, в Ассоциации оборонных предприятий и в контактах с фондом «Свободный воздух». Уберите Лузьева – и эта связь исчезнет. Простите, я еще выпустил из виду контакт Лузьева с концерном «Темп» с целью передачи ему контроля над банком «Скарб».

– Ну, еще есть Фрейдман, – не сдавался Михаил.

– Вы же сами, при моей помощи, подставили Лузьева. Или вы забыли?

– Ладно, сдаюсь. Значит так. Сегодня, – Михаил посмотрел на часы и поправился, – вчера, в Запорожье, в собственной машине был застрелен Игорь Лузьев. В концерне «Темп» СБУ и прокуратурой проводится проверка. Арестованы все бумаги. Так что жить концерну недолго.

Мне стало немного не по себе. С одной стороны – я угадал, с другой – погиб человек, и в его смерти я косвенно был виноват.

– Не нужно расстраиваться, – успокоил меня Михаил, – господин Лузьев очень много часов посвятил передаче заинтересованным лицам информации о вашем расследовании деятельности фонда «Свободный воздух». Нам даже пришлось вмешаться.

– Так это вы ославили меня одновременно крутым мафиози и милицейским стукачом?

– У нас не было выхода. Это единственное, что мы могли сделать после того, как у нас не получилось снять вас с поезда за перевозку наркотиков.

– Вы вообще понимаете, что этим вы изуродовали мне карьеру? Мне теперь очень трудно будет работать в журналистике.

– Если это вас успокоит, то я не участвовал в этом решении. Но подозреваю, что другого выхода не было.

– Или так нужно было поступить в целях моего дальнейшего использования? – Может быть, Михаил и вправду не знал всего, но мне от этого было не легче.

– Переходим к следующему моменту. Чем именно вас заинтересовала судьба Зимнего?

– Хотя бы тем, что меня, как и всех остальных, попытались убедить в опасности, исходящей именно от этого человека. Петров мне самозабвенно врал о происках Зимнего. Один очень хорошо информированный человек рассказывал мне, насколько Зимний действительно опасный человек. И последнее, дело об убийстве его брата подходит к концу. Больше переездов не будет. Эти его переезды использовались явно не «Спектром». Убийства людей «Сверхрежима» проводили его парни.

– Не убеждает! – сказал Михаил.

– Ну что еще? Вы объявили меня очень крутым, и таким образом продемонстрировали мне две вещи одновременно: то, что вы хотели меня прикрыть именно от уголовников, и то, что у вас есть выходы на самый верх уголовной иерархии Украины. Действительно, ни один уголовник не тронул бы меня после такого предупреждения. Но ваши оппоненты, поставив перед собой задачу уничтожить всех, связанных со «Сверхрежимом», и заодно устранить возможный источник утечки болезненной для них информации, нашли выход. Более того, они даже решили использовать этот ваш план для того, чтобы тихо расстаться с Зимним. Ко мне приходят какие-то парни и говорят, что один из них родственник подсудимого. Что бы мне там ни рассказывал Петров, это мог быть, кто угодно. Просто люди должны были заметить этот визит, а я должен был сообщить кому-нибудь, тут даже не важно, кому что именно, меня просят помочь в защите убийцы брата самого Зимнего. Чтобы дополнить общую картину, меня встречают возле дома и бьют, на всякий случай, если я сам не догадаюсь, приговаривая, что мне не нужно идти в суд. Ну, ясный перец, что это могут сделать только люди Зимнего. Интересно, чем еще занимался Зимний, помимо убийств несчастных «сверхрежимщиков»? Я уже не спрашиваю, зачем их вообще убивали. Тем более, что, как мне кажется, это «Спектр» должен был стремиться уничтожить всю группу. Или нет? Такое чувство, что «Сверхрежим» каким-то боком привязан к планам военного переворота.

Михаил улыбался очень искренне и очень открыто. У него на удивление симпатичная улыбка и здоровые зубы. Но это не значит, что он готов рассказывать мне все подряд:

– Зимний производил поставки оружия для отрядов УНСО, особенно для тех, которые собирались отправляться в Чечню. Кроме этого, оружие складировалось по всей территории Восточной Украины. Не далее, чем вчера…

– Вы имеете в виду шестнадцатое марта?

– Да. Так вот, вчера Служба безопасности Украины обнаружила некоторые из этих складов и сейчас ведется следствие по этому делу. На дом, в котором проживал Зимний, когда приезжал в наш город, вчера же было осуществлено нападение. Несколько убитых. Один из нападавших погиб и был опознан. Это член отряда УНСО, вчера отправившегося через Россию в Чечню.

– А Зимний?

– Зимний, после того, как позавчера погибло несколько человек из его окружения, скрылся, и убийцы его не смогли найти. По «Сверхрежиму» вы тоже оказались правы. Последний уцелевший член группы вчера был убит в подъезде собственного дома. Теперь вы понимаете, почему вас вывезли сюда?

– Понимаю. И еще я, кажется, понимаю, почему вы прогнали меня от окна.

Все-таки, несмотря на высокие слова о борьбе против вселенского зла, меня самым пошлым образом подставили в виде приманки. Вот сейчас они сидят и ждут, когда за мной придут. И тогда всех их захватят. Очень уж они меня высоко ценят. Из-за меня противник пойдет на штурм этого дома? Свежо предание. Вот за Зимним, судя по всему, они бы точно пришли. За Зимним. А если вместе с ним буду и я, такая цель неизбежно привлечет группу посетителей.

– Миша, – почти сладким голосом произнес я, – тот товарищ за столом внизу – он что, действительно тот самый Зимний? И то самое интересное мероприятие, которое запланировано на эту ночь, – это штурм особняка группой УНСО?

– Угадали. Я все думал, когда же вы изъявите желание познакомиться с новым человеком. А вы даже не отреагировали на него.

– А как же насчет убийц, которые могут прийти за нами?

– Мы надеемся, что этого не произойдет.

– Очень хочется верить. Но Петров меня сопровождал через лес с автоматом в руках, а вы почти оттащили меня от окна. А это свидетельствует о том, что дом как минимум могут обстрелять прямо из леса. Пара выстрелов из гранатомета – и полный порядок. Или у вас в лесу за каждым кустом стоит по танку?

Михаил промолчал, на этот раз демонстративно.

– Подождите, подождите, все верно. Ведь Петров не зря меня все время гонял звонить домой. Меня должны, были засечь на случай, если сами они не знают этого места. Ловля тигра на громко кричащего козленка. Только я, на этот раз, не козленок, а полный козел.

– Вы напрасно обвиняете меня во всех грехах. Я, например, сижу с вами в одной комнате. Так что рискуем мы одинаково. По поводу нападения: мы не исключаем такой возможности. Но в любом случае, я думаю, ждать нам осталось недолго.

– Это, по-видимому, должно меня радовать особенно.

– Это не должно нам мешать продолжить общение. Пока мы выяснили с вами, как в старом гадании, что было, теперь нам с вами нужно обсудить, что будет.

17 марта 1995 года, пятница, 01-15, Москва.

– Давайте поговорим, наконец, серьезно и без лишних недомолвок, – прервал затянувшееся молчание Монстр.

Виктор Николаевич отложил в сторону папку, которую перед этим рассматривал.

– Простите, у меня действительно много дел, – тоном, в котором совсем не было извинения, сказал Виктор Николаевич.

– А вам не кажется, что вы несколько переигрываете? – спросил Монстр. – У вас в кабинете находится не самый незаметный человек в этом государстве, а вы, государственный служащий, ведете себя как бюрократ перед просителем. Ведь вы прекрасно понимаете, для чего я приехал. Мы оба понимаем, что разговор должен состояться именно сегодня. Завтра может быть поздно.

Виктор Николаевич демонстративно посмотрел на часы.

– Завтра уже наступило. Больше часа назад, Так что выходит, разговаривать на интересующую вас тему уже поздно.

– Не играйте словами. Вы прекрасно понимаете – у вас нет против меня компромата. Я слишком хорошо знаю Александра Павловича, чтобы поверить в его безоговорочную капитуляцию. В самом худшем случае – он произвел обмен или заплатил за свой нейтралитет какой-то информацией. Проблема в том, что информации у него не много. Александр Павлович был неплохим исполнителем. Но у него оказались слабые нервы.

– У него оказался хорошо развитый инстинкт самосохранения. Он наконец понял, что единственным для него результатом первого этапа «Шока» будет смерть. А он, несмотря ни на что, хочет жить. Вас вряд ли очень удивит то, что он подготовил внушительное досье на всех участников «Шока». И на вас в том числе.

– Вы видели это досье? – спокойно поинтересовался Монстр.

– Видел. Оно у меня, если вас это интересует.

– Тогда вы должны понимать, что ничего это досье вам не даст. В этом деле участвуют практически все. Или вы полагаете, что подобную операцию можно планировать без участия наших силовых политиков и предпринимателей? Бросьте, вы слишком умный для этого человек. Если вы попытаетесь опубликовать эти материалы, то тем самым вы нанесете своему любимому отечеству тот самый смертельный удар, от которого сами же его и пытаетесь спасти. Самым мелким и простым результатом такой глупости будет гражданская война. А вы на это не пойдете. Тогда зачем вам все это? Вот вопрос, ответив на который, мы сможем получить решение почти всех наших проблем. Так зачем вам это все?

Виктор Николаевич рассматривал Монстра демонстративно и немного брезгливо. И испытывал удовольствие от того, что впервые за долгие годы может не притворяться.

– Что вы молчите? – не выдержал Монстр. – Вам обидно, что вас не привлекли к подготовке «Шока»? Или вы надумали с нами торговаться? Так это у вас не получится. Александр Павлович – очень осторожный человек. Когда он отдал вам досье, он не просто застраховал себя, он еще и вам связал руки. Если до этого у вас еще могли быть иллюзии, то после этого – никаких. У вас в руках слишком разрушительное оружие, чтобы обрушивать его на одного человека. Для того, чтобы уничтожить грызунов на поле, не сбрасывайте атомную бомбу. Вы можете накопать еще чего угодно, но лучше вам от этого не станет.

– Тогда почему это вас так волнует? Вам же нечего бояться. Живите себе спокойно и радуйтесь жизни. Ведь чем бы ни закончилась эта ночь, вы все равно будете в безопасности. Или все-таки страшно?

– Я давно отвык бояться. Я повидал много на своем веку, и это было достаточно страшно. А теперь я работаю в команде, и команда не сможет, да и не захочет терять меня. А вы – у вас еще есть возможность встать на нужную сторону.

– И для этого я должен буду отдать вам Александра Павловича? Зачем? Ведь он уже продемонстрировал свое бессилие. Или он мне не все сообщил?

17 марта 1995 года, пятница, 00-15 по Киеву, район российско-украинской границы.

– Все по-прежнему? – спросил командир у Романа, который бесшумно появился из темноты.

– Все тихо.

– Тогда пора. Действуем так: ты, Олег, Максим с гранатометами размещаетесь напротив ворот. Это единственный проход в заборе. По моей команде разносите все, что получится. Потом я и пулеметчик присоединяемся к вам и чистим руины. После чего возвращаемся к остальным.

Роман молча выслушал, немного подумал.

– Давай так. Только чтобы не бродить парами, я возьму гранатометы и пойду вперед, минут через десять посылай за мной Максима с остальными «мухами» и еще через минут пять двигай за нами с пулеметчиком. Неспокойно мне. Лучше подстраховаться.

Помолчав еще немного, Роман еле слышно спросил у командира:

– Что ты добровольцам скажешь? Ведь греметь будет так, что и мертвый услышит. А до Чечни далековато.

– Скажу, чтобы не умничали. Они после гаишников и с места не двинутся, пока я не прикажу, а старшим я с ними Диму оставлю. Он справится. Интересно, все в доме? Жалко будет, если кто-нибудь опоздает.

– Не знаю, как Зимний, а мой журналист там. Я его у окна видел. Пятьдесят процентов задачи, считай, есть.

– Я думаю, что и вторые пятьдесят процентов там же. Все будет нормально. Действуем по плану, с твоими дополнениями.

Роман подхватил трубы одноразовых гранатометов и исчез в темноте.

Когда он подошел к Олегу, тот даже не оглянулся, только спросил шепотом:

– Скоро?

– Скоро, – ответил Роман, осторожно положил гранатометы на землю, – уже начали. – Вынул нож и плавным движением перерезал Олегу горло.

17 марта 1995 года, пятница, 00-25 по Киеву, район российско-украинской границы.

– А что будет? – переспросил я. – Вы полагаете, что у меня возникнет желание иметь с вами еще какие-нибудь дела после того, что я и так четырнадцать лет работал на вас? Больше никто, даже из самых высоких побуждений, не сможет заставить меня делать то, чего я не хочу. Не заставят. И вы не сможете меня заставить. Что вы сможете мне предложить? Воинское звание? На хрен! Деньги? Я не настолько скурвился в этом мире, чтобы получать такие деньги. Для меня сейчас важна моя семья, мои дети, моя мать, сестра. Вам уже удалось при моем участии убить человека. Пусть он был подонком, но это ничего не меняет. Сколько человек погибло при нападении на дом Зимнего? Это тоже частично на моей совести. Вы меня использовали. Больше этот номер не пройдет. Вот Зимний с вами работать будет. Только вам придется его куда-нибудь пристроить. На Украине это будет проблематично. Так ведь? В Россию вы его тоже вряд ли пустите, там и своих хватает. Отправьте его за границу. В Польшу или Венгрию. И он там снова будет организовывать склады оружия. А меня увольте. Мне будет очень не хватать Юрки Швеца и Сережи Парамонова, но я с этим как-нибудь смирюсь. Мой работодатель тоже входит в Спектр»? найду другое место. Даже несмотря на вашу заботу о моем прикрытии. Или вы сейчас мне скажете, что у вас длинные руки? Я прятаться не буду.

– И не прячьтесь. На страхе невозможно построить преданность. Вы считаете, что говорите сейчас смело? А теперь представьте себе, что я буду угрожать жизни ваших детей, или вашей матери, или сестры. Поймите, все слишком сильно в этом мире связано. Слишком сильно и невероятно сложно. Вам кажется, что вы независимы и максимум, что вам могут сделать, это отобрать у вас жизнь? Ошибаетесь. Человеком управлять, к сожалению, очень легко. И его действия ужасно предсказуемы. Вы будете работать на кого угодно, когда окажется, что у вас нет денег на то, чтобы прокормить детей или помочь матери и сестре.

– И все-таки вы мне угрожаете. Не удержались. А так все интеллигентно начиналось.

Он действительно прав, этот уверенный в себе Михаил с больными глазами. Я действительно слишком сильно повязан. Слишком прочно. Михаил внимательно смотрел мне в лицо, а я медленно прокручивал перед своим внутренним взглядом пленку: я бросаюсь с балкона, я надеваю на шею петлю, я режу себе вены в ванне и медленно ухожу из жизни. Или быстро ухожу из жизни. А потом – лица моих сыновей, лицо матери и сестры. Что потом? Они-то останутся, даже если я исчезну. И им придется жить без меня. Жизнь – очень остроумная ловушка. Так просто она начинается и так сложно ею распорядиться.

– Вы заставите меня работать на вас?

– На кого – на нас? Ведь вы же поняли, что «Спектр» – это интернациональная программа. Она столько же российская, сколько и украинская.

– На вас – это на тех, кто все пытается решать за нас.

Михаил вскочил и снова стал нервно ходить по комнате. Это у него так волнение выражается.

– Поймите же вы в конце концов, что никто вас не будет заставлять делать того, чего вы просто не способны сделать.

– Почему это? Я, наверное, великолепно справлюсь с подглядыванием и подслушиванием. Смогу, наверное, бомбу подложить куда-нибудь. Я даже смертником смогу, наверное, стать. Вы ко мне ключик подберете. Или еще лучше, закодируете при помощи компьютера по программе, разработанной группой «Сверхрежим». А ведь действительно, «Сверхрежим» просто сказочно бы дополнил «Спектр». Вы своему начальству доложите, и оно вас поощрит за проявленную смекалку. Только вот жаль, всех «сверхрежимщиков» уже перебили.

Я от неожиданности даже замолчал. Так может быть, это действительно основная причина всех этих убийств и гонок. Соединить «Сверхрежим» и «Спектр» – и получится такая силища! Додумать я не успел, за окном ударили автоматы – дружно, длинными очередями.

17 марта 1995 года, пятница, 2-00, Москва.

Виктор Николаевич ждал ответа на свой вопрос. Монстр молчал. Вопрос был отчасти риторическим, но только отчасти. Монстр действительно не знал, что именно рассказал Александр Павлович, торгуясь с Виктором Николаевичем. И это вносило элемент неопределенности в напряженный разговор.

– Вы не можете ответить или не хотите? – поинтересовался Виктор Николаевич. – Ведь это вы приехали ко мне ночью и изъявили желание со мной поговорить. Значит, вы решили, что настал такой момент, когда я буду сговорчивее. Тогда – вперед, излагайте свои убийственные аргументы. А вдруг я и вправду не смогу устоять перед силой вашего ораторского дарования и логических построений?

Монстр продолжал молчать. Он чего-то ждал, что-то могло изменить равновесие в его пользу.

– Вы, случайно, не информацию из Украины ожидаете? – спросил Виктор Николаевич. – Тогда я могу вам помочь. Операция по устранению остатков «Сверхрежима» в Восточной Украине закончена сегодня. Ваши люди убрали последнего оставшегося в живых. Можно докладывать о завершении. После уничтожения Чеченского центра теперь можно утверждать, что все последствия «Сверхрежима» устранены. Вы кого предполагали назначить ответственным за такую чистку? Можно, я попытаюсь угадать?

Монстр никак не реагировал на слова Виктора Николаевича. Внешне. Он понимал, что Виктор Николаевич никогда бы не начал подобный разговор, не имея на руках козырей. А вот каких именно, Монстр не знал.

– Вы ведь очень давно знали о существовании двух Центров. Еще бы, ведь все это с самого начала находилось под вашим надзором. Ваши партнеры по «Шоку» даже не предполагали, что вы взялись разыскивать самого себя. Очень простой и красивый расчет. На руинах сверхдержавы валяется заготовка сверхоружия. Целый научный центр не знает, чем заняться, что вкладывать в головы людей, какую идеологию. Но у них наработано много разных интересных и уникальных вещей. И вы, надо отдать должное, первым оценили всю возможную мощь этого недокованного оружия. И вы, не без помощи, конечно, Александра Павловича, начинаете из сотрудников «Сверхрежима» готовить сотрудников «Шока». Но таких людей просто так не вывезешь. И началась охота. Кого-то убивали, кто-то пропадал без вести. Я проанализировал этот список и оказалось, что больше всего убитых среди тех, кто ушел из группы до ее официального развала, то есть среди наименее информированных сотрудников. Зато наиболее талантливые и одаренные большей частью исчезали без вести. Но по аналогии с десятками убийств их тоже списывали как убитых. А вы их просто вывозили в Чечню и на Балканы. Что вы пообещали чеченцам? Чем вы занимались в этих центрах по мнению руководителей стран пребывания? Как оплачивали? Это и не важно. Вам почти удалось надежно спрятать подготовительный этап своего плана. Даже Александр Павлович не догадывался о настоящих целях вашего «Шока».

– Вы очень интересно рассказываете, Виктор Николаевич, – медленно произнес Монстр, – после того, как выйдете на пенсию, сможете зарабатывать себе на жизнь написанием романов и повестей.

– А нам ведь пока все равно делать нечего. Послушайте тогда страшную историю, тем более, что время для этого самое подходящее.

– С удовольствием. Вы только дайте мне рюмочку для коньячка, и я буду вас слушать хоть до самого утра. Каюсь, неравнодушен к плодам литературного вымысла.

– Вы ведь не сами искали тех, кто уничтожил «Сверхрежим», вы только курировали эту деятельность. Вы получали информацию и могли ее корректировать или искажать. У вас появилось оружие, но его нужно как-то использовать. Нужна цель.

– Несомненно. И какую же цель вы придумали для меня? Наверняка очень и очень большую и коварную, – засмеялся Монстр.

– А цель у вас была очень банальная – власть. У вас появилась возможность приобрести исполнителей, практически идеальных исполнителей. Но! В вашем оружии был очень большой недостаток.

– Какой? Вы меня просто заинтриговали, Виктор Николаевич, – Монстр пригубил коньяк, – как жаль, что вы не хотите попробовать этот божественный напиток.

– Очень существенный недостаток. Ваше оружие могло быть эффективным только в том случае, если о нем знают люди. И если эти люди верят в его эффективность. Угроза применения такого оружия куда страшнее, чем само применение. Но тут вам помогли. Слишком подмочили свою репутацию демократы. Время митингов прошло. Если в девяносто первом хватило народного негодования, то в девяносто третьем уже понадобились танки. Вы ведь наверняка помните, кто первым применил пушки для разгона уличных демонстраций? Генерал Бонапарт таким образом продемонстрировал всем, в том числе и финансистам, свою твердую руку и умение обуздать стихию анархии. И кое-кто сообразил, что есть самый лучший способ использовать волю народа и завоевания демократии: нужно заставить народ проголосовать за диктатуру. Вначале скрытую, а затем – какую угодно. Народ нужно подготовить к тому, что он сам очень захочет порядка и стабильности любой ценой. Так появились наброски плана, которому, для простоты, вы присвоили название «Шок». Серия шокирующих общественное мнение событий на фоне всеобщего развала – и на выборах побеждает носитель самых радикальных идей, приверженец самых энергичных мер. В газетах все это прозвучало бы как террор против собственного народа. Но это оказалось выгодно всем. И руководство армии, и политическое руководство – да все поняли, что план «Шок» может принести реальные прибыли. И вы получили карт-бланш. Бедняги-заговорщики даже не предполагали, что схема, которую они признали идеальной, на самом деле имеет двойную цель. Как только эти люди смогут контролировать государство, вы сможете контролировать их. И тоже при помощи террора. Или угрозы его применения. Но вычислить вас было бы очень трудно. У вас есть идеальные исполнители и отсутствует угроза утечки информации.

– А, кроме всего прочего, отсутствует малейшая возможность доказать все это, даже в случае утечки, – сказал Монстр. – Вы ничего не можете доказать. Ведь для того, чтобы вас хотя бы выслушали, вам нужно будет всем этим «шоковикам» продемонстрировать свои сведения об их антигосударственной деятельности. Такие умные и информированные люди долго не живут.

– Ну вот мы и заговорили без надоевшей всем уклончивости.

– Пришло время.

– Да. Все шло просто отлично. Но вдруг возникла утечка. Боже мой, возникла утечка там, где ее быть вообще не могло. Хорошо еще, что с этой информацией я прибыл к Александру Павловичу. Хотя поволноваться вам пришлось. Одни эти пронырливые американцы чего стоили. Они умудрились получить информацию о ваших Центрах. Если бы не майор Тупчинский, все могло бы обойтись для вас значительно дороже.

– Ерунда! – заявил Монстр и снова налил себе коньяка. – Ничего бы это не изменило. Вы получили бы информацию о Боснийском центре немного раньше и успели бы туда раньше американцев, которых мы все равно хотели там видеть. Вы правы, о таком оружии потенциальные враги должны знать. Все равно операция по уничтожению Чеченского центра находилась под нашим контролем, и что там было на самом деле, узнать очень трудно. Да и нужна нам эта секретность была только на некоторое время. Александр Павлович все правильно понял. В моих интересах было, наконец, сообщить всем заинтересованным лицам о том, что на самом деле было в Чеченском центре. И указать возможного виновника – нашего уважаемого Александра Павловича. Ведь это же его люди пытались разобраться во всем деле. Это Александр Павлович работал с Тупчинским и вставлял вам палки в колеса. Это он и его люди подменили информацию и скрыли от нас всех, что подобный Центр находится еще и в Европе. Американцы должны были первыми добраться до Боснийского центра и там получить информацию, подтверждающую наши общие опасения по поводу Чечни. Ведь это их информацию искажал Александр Павлович. И, получив такую угрозу террористической деятельности по всему миру, американцы связались бы и с нами. Вот когда бы все всплыло! Ведь красиво же, черт побери!

– Поэтому вы пытались притормозить нашу работу в Боснии. Вот зачем все эти засады и нападения!

– От американцев эта информация была бы более внушительной, чем от человека, который работал на Александра Павловича. Но после такого скандала даже самый непонятливый на свете политик понял бы две вещи – существует организация, которую невозможно вычислить обычными методами, и то, что одним из руководителей этой организации был покойный Александр Павлович.

– Покойный?

– К тому времени, скорее всего, покойный.

– Но потом что-то изменилось?

– С чего вы взяли?

– Ну как же? Вы то и дело останавливали Ската, нанесли удар по нашей сети в Боснии и вдруг спокойно допустили, что вместе с американцем он сейчас находится в лагере на Балканах.

– Ну кто же мог предполагать, что американскую группу захватят сербы?

– Не сербы, а отряд русских добровольцев «Царские орлы». И предполагать это мог, например, я.

Монстр прищурился и посмотрел в глаза Виктора Николаевича, выражение его лица несколько изменилось.

– Понимаете, – сказал Виктор Николаевич, – на той свалке, где вы подобрали «Сверхрежим», валялось еще одно оружие. Вы почти не обратили на него внимания, и его подобрал я.

– Вы имеете в виду свой хваленый «Спектр»? Мы за ним следили.

– Знаю. Я ведь курировал этот проект, и меня к нему время от времени подталкивали, когда нужно было отвлечь мое внимание от «Шока». Но, тем не менее, это есть оружие. И вы можете убедиться, насколько оно мощное.

– Я начинаю уставать, – признался Монстр, – наверное, поэтому я не могу понять сразу, каким образом в качестве оружия вы сможете использовать сеть для сбора информации в условиях противодействия со стороны того же Александра Павловича?

– Многое вы сделали сами. Для начала я вам продемонстрировал утечку по теме «Шок». И вы неизбежно забеспокоились. У вас возникло, не могло не возникнуть, впечатление, что это я вышел на ваш след. Нет, не лично на ваш след, в этом вы были слишком уверены. Я вышел на след большой операции «Шок». Вам это не грозило почти ничем. Если бы Россия находилась в вакууме, то вам бы это, возможно, вообще ничем не грозило. Но в сценарий большого «Шока» входил еще и конфликт с Украиной, и противостояние с ней. Вот тут утечка могла бы вам здорово помешать. Ведь если не осуществится общий план «Шока», то и осуществление вашего личного плана с использованием «Сверхрежима» тоже было бы поставлено под угрозу. А ведь вы уже включили часовой механизм. Уже была уничтожена американская группа в Чечне, уже поднимали пакет с информацией, уже мои люди и Скат шли по следу Боснийского центра. И для вас жизненно важным стало перекрытие канала утечки. Вот тут и всплыл этот несчастный украинский журналист со своей подозрительной информированностью. Неужели вас не взволновало то, что он появился на горизонте в самый неподходящий момент? И возле очень важных для «Шока» районов. Скупка украинского военно-промышленного комплекса уголовниками. Вы ведь так тщательно готовили эту бомбу! А тут журналист начинает топтаться возле банка и возле Ассоциации оборонных предприятий Украины. К сожалению, вы так и не узнали, что этот журналист получил на руки часть информации о месте Чеченской войны в подготовке «Шока». Даже мы не могли предусмотреть действия журналиста, но зато вы смогли подробнее познакомиться с тем, что этот журналист накопал по украинской оборонке, и, на это мы даже не рассчитывали, оказалось, что он зачем-то вытащил на свет материалы об отходах производства «Сверхрежима», о Белом братстве. Ну где же ваша хваленая осторожность и предусмотрительность? Ну как вы не сообразили, что он слишком идеально подходит для осуществления и ваших планов. Через него можно было и найти загадочную утечку информации, и осуществить еще одну акцию в рамках «Шока» на территории Украины. И еще кое-что. При этом подставляя не себя, а ту организацию, которую он, возможно, представляет. Вам ведь что-нибудь говорит кличка Зимний? Наверное, это неплохая идея – используя его организацию, создать видимость подготовки вооруженного восстания на территории Восточной Украины. А потом убрать и Зимнего, и надоевшего журналиста руками вроде бы УНСО, чтобы еще немного продвинуть выполнение «Шока». Тут опять вам сопутствовала удача. Зимний и журналист находятся в одном и том же месте. Сегодня группа добровольцев УНСО, следующая в Чечню, должна атаковать нашу базу. И оставить на нашей территории неопровержимые доказательства враждебных действий террористической организации, базирующейся на территории Украины. Вы слишком уверены в своей гениальности. Одним точным движением решить несколько проблем сразу. «Дайте мне точку опоры!» И вы получили точку опоры. Только вам ее дал я. Скандала не будет, Не будет взрыва негодования по поводу военно-промышленного комплекса Украины, не будет скандала по поводу нападения УНСО на территорию России, не будет даже обвинения в адрес УНСО в подготовке вооруженного выступления против правительства Украины. Вы слишком торопились.

– А сейчас слишком торопитесь вы, Виктор Николаевич. У вас нет никаких доказательств. А у меня есть сила.

Зазвонил телефон на письменном столе.

17 марта 1995 года, пятница, 01-10 по Киеву, район российско-украинской границы.

Стрельба длилась недолго. Автоматные очереди были перекрыты взрывом, и после небольшой паузы хлопнуло несколько пистолетных выстрелов. Я не успел ни упасть на пол, ни даже толком испугаться. Стреляли где-то совсем рядом, но оконные стекла не разлетались вдребезги, а по стенам не стучали пули. Я оглянулся на продолжавшего сидеть в кресле Михаила.

– К окну, как я понимаю, подходить не стоит?

– Пока нет. Я думаю, что через несколько минут все успокоится, и мы сможем спокойно продолжить наш прерванный разговор.

– Так нападение все-таки состоялось?

– Нет, не состоялось. То, что вы слышали сейчас, – это была акция спецподразделения Украины против украинской же террористической группы.

– Случайно не той, которая напала на дом Зимнего?

– Случайно той. Кроме того, именно эта группа организовала убийство последнего из «Сверхрежима», проживавшего в вашем городе. И трое из вам хорошо знакомых, они обрабатывали вас возле дома.

Я автоматически дотронулся до швов на носу. Похоже, все подошло к логическому концу. Те, кто должен был замолчать, – замолчали, те, кто должен был исчезнуть, – исчезли.

– Ну, теперь-то вы можете пояснить мне, что же происходило на самом деле?

– Но ведь вы сами все прекрасно поняли. Наши аналитики особенно указывали в своих разработках по вашему поводу на то, что у вас необыкновенно сильно развита интуиция. В расчете на нее было построено очень многое. И расчет оправдался.

– В таком случае, моя интуиция мне подсказывает, что я никогда не узнаю о том, что именно произошло со «Сверхрежимом». Да и об остальном смогу только догадываться. Или, приказывая мне в будущем, вы будете по чуть-чуть приоткрывать завесу над тайной?

– Вам никто не будет приказывать. Я уже пытался вам это объяснить. Мы слишком тщательно изучали вопрос, чтобы сделать такую ошибку. До недавнего времени вы были частью «Спектра», но были его пассивной частью. Теперь же начался новый этап. И вам придется решить – работать в «Спектре» или отойти от него…

– Я уже сделал выбор. Я не собираюсь больше заниматься этими грязными делами.

Михаил улыбнулся. Странно как-то улыбнулся. Они слишком хорошо меня изучили?

– Вы говорите штампами. Вам это не свойственно. Смотрите на вещи трезво – все встанет на свои места. Вы ведь только сегодня узнали о том, что являетесь частью «Спектра». Мы могли бы и дальше использовать вас в прежнем качестве, и вы никогда бы ничего не поняли. Даже все происходящее не открыло бы вам глаза на реальное положение вещей. Да вы бы и узнали только о смерти Лузьева и о неприятностях в концерне «темп». Вы искренне полагаете, что вся информация, на основании которой вы сделали свои выводы, была вами получена случайно? Вы просто сдавали экзамен на пригодность в новом качестве. Я вам уже говорил, что война, которую все называли холодной, продолжается. Только теперь она будет идти тихо, потому что ее уже нельзя будет объяснить идеологическими разногласиями. Эта война идет уже сотни лет, и конца ей не видно. Ни цвет кожи, ни религия, ни отношения к собственности в ней не являются причинами. Жизни отдельных людей в этой войне даже во внимание не принимаются. Судьбы целых государств в этой войне – не более, чем разменная монета. Война идет на разных уровнях, пронизывает практически все слои общества, и большинство ее участников даже не догадываются, что участвуют в ней.

– Это все довольно общие рассуждения. Объясните что-то на живом примере.

– Хорошо. Вы достаточно подробно знакомы с историей банка «Скарб» и украинской оборонки. Давайте попытаемся определить, где в ней размещены чьи интересы. Предприниматель, господин Новиков решает установить свой контроль над банком «Скарб». Это его интерес. Тут все понятно. Исполнительный директор Ассоциации оборонных предприятий Игорь Лузьев заинтересован в приватизации предприятий оборонного комплекса из чисто корыстных соображений. Для этого он хочет найти деньги, и эти деньги он может получить у криминальных структур, через фонд «Свободный воздух». Интересы всех достаточно понятны. Далее, директорам оборонки тоже очень хочется приватизировать свои предприятия и начать, наконец, зарабатывать не только ордена и медали. Но как заставить государство пойти на такой шаг? Ничто так не популярно в наших с вами странах, как привлечение иностранных инвестиций. Американские законы, как вы знаете, очень сильно стимулируют приватизацию тех предприятий, которые нуждаются в инвестициях. Зачем все это нужно американцам?

– Это понятно, это я уже вычислил. Устранить конкурента с мирового рынка космических технологий.

– Правильно! Но это еще не все. Правительству Украины все это тоже достаточно выгодно, так как позволяет привлечь на свою территорию инвестиции Запада и заинтересовать таким образом Запад в поддержании стабильности в этом регионе. А Западу, в свою очередь, очень важно усилить здесь свое влияние и сделать Украину рычагом воздействия на Россию. Призрак возрождения Союза не может не пугать. Но и Россия тоже прилагает здесь руку. Там, в Москве, кто-то решил, что для оздоровления нации нужно применить шоковую терапию.

– Им недостаточно войны в Чечне? – не выдержал я.

– Война в Чечне будет продолжаться до тех пор, пока не отпадет в ней надобность и пока из нее не будет получена максимальная прибыль. Получение прибылей от любой войны слагается из трех составляющих: выгода на начальном этапе, выгода на ее ведении и выгода из ее завершения. Как можно блокировать процесс медленного втягивания Украины в сферу зависимости от Запада? Нужно выждать, а потом придать гласности тот факт, что американские предприниматели вкладывают деньги в украинскую оборонку вместе с уголовниками. Мне кажется, что это произведет должный эффект во всем мире. И, кроме этого, западные предприниматели не станут вкладывать деньги в промышленность тех государств, которые стоят на пороге гражданской войны. Значит, России выгодно, чтобы обстановка в Украине была дестабилизирована. Это, с одной стороны, усилит позиции России в этой части Европы, но с другой – полностью парализует российские усилия в других частях света. Ну и так далее. Эту цепочку можно продолжать и дальше.

Михаил замолчал.

– Но ведь сейчас все это изменилось? Я имею в виду, что Лузьев…

– Лузьев должен был погибнуть потому, что воровал у своих же, потому, что был связующим звеном в этой операции между криминальным миром и чиновниками, потому, что объективно мешал российским интересам, потому, что оказался замешанным в ваших проблемах, потому… Потому, что должна была произойти акция по дестабилизации как внутренней обстановки в Украине, так и в отношениях между Россией и Украиной, дискредитация украинских националистических организаций. Это бесконечное сцепление колесиков и разных интересов и есть проявление той глобальной войны, о которой я вам говорил. Главная проблема – обнаружить противника, понять его устремления и парализовать, хотя бы парализовать их. Вот для этого и создан «Спектр». Вот потому он интернационален. Мы имеем возможность координировать свои усилия и помогать друг другу.

– И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? Я ведь совершенно не уверен в том, что в вашей речи есть хоть одно слово правды. Или вы это тоже предусмотрели?

– Вы до конца так и не осознали, что попали в очень опасное положение.

– Нет, почему же? Меня били, кто-то убил Лузьева. Даже те два убийства в поезде тоже были реальными.

– Пойдемте, прогуляемся на свежем воздухе, – неожиданно предложил Михаил и резко встал. – Я заранее хочу вас предупредить, что поставлю вас в положение, нестерпимо мучительное для журналиста, – вы увидите сенсационное событие, но опубликовать отчет о нем не сможете.

Я встал и вышел из комнаты вслед за Михаилом. Мы спустились на первый этаж. Михаил заглянул в холл:

– Вы уже готовы?

Из холла вышли Петров и Зимний. У входа стоял человек, которого я раньше не видел. В руках у него было какое-то экзотическое огнестрельное оружие и рация.

– Все в порядке? – спросил у него Михаил.

Тот кивнул. Михаил взял с полки здоровенный аккумуляторный фонарь, протянул мне, а себе взял еще один такой же. Мы прошли через двор, мимо еще одного вооруженного человека, миновали ворота и двинулись в лес. Мы с Михаилом впереди, Петров и Зимний немного поодаль. На самой границе поляны Михаил обернулся ко мне и сказал:

– Забыл вас предупредить. Зрелище может быть достаточно неприятным.

Он отступил в сторону, и я увидел лежащего человека. Он лежал лицом вниз. Я подошел ближе и только тогда заметил, что листья, прошлогодние вялые листья покрыты чем-то черным, отражающим свет фонаря.

– Это один из тех, кто хотел вас убить, – сказал Михаил.

17 марта 1995 года, пятница, 2-30, Москва.

– Вас или меня? – спросил Виктор Николаевич.

– Вас, – ответил Монстр, – мне бы звонили по правительственному.

Виктор Николаевич встал с кресла, не торопясь обошел письменный стол, сел и только тогда взял трубку:

– Да.

Пока Виктор Николаевич выслушивал то, что ему говорили по телефону, изредка коротко отвечал, Монстр налил себе очередную рюмку коньяка. Полуприкрыв глаза, смаковал напиток, забыв, казалось, обо всем на свете. Даже когда Виктор Николаевич закончил разговор и вернулся на свое место, Монстр не взглянул на него. Только очень медленно, мелкими глотками допив коньяк, Монстр обернулся к Виктору Николаевичу:

– Что-то новенькое?

– Ничего неожиданного. Группа боевиков была настигнута украинской спецгруппой и уничтожена.

– Что вы говорите?

– И никого не сможет поразить то, что вся группа была сформирована из украинцев, что вооружена она была оружием с украинских складов. Никто не узнает, что в состав ее входили члены УНСО, что руководство УНСО даже не предполагало о возможности такой акции. И даже то, что боевики были уничтожены на российской территории, не станет достоянием гласности.

– И это меня должно расстроить?

– Не больше, чем то, что не грянул скандал в Украине по поводу военно-промыш…

– Вы мне это уже говорили. Я и сам знаю, что украинцы обделали свои делишки тихо и без шума. Теперь я понимаю, что не без вашего участия. Интересно, как они расплатились с вами?

– Со мной? Вы помните блестящую войсковую операцию против Чеченского центра? Помимо всех известных вам участников, там еще находилась и разведывательная группа из Украины. Очень хорошие специалисты.

В глазах Монстра что-то мелькнуло. Даже не страх, а больше похожее на недоверие.

– Они были в Центре. И они передали мне списки. Те самые списки, в которых перечислены все обработанные в лабораториях и ключи к каждому. И они, кстати, были тем самым фактором, который вызвал ту перестрелку возле шоссе в Чечне. Вы поторопились похоронить Тупчинского – он у меня.

– Тупчинский был человеком Александра Павловича. А что до списка… Вы уверены в его подлинности?

– Уверен. Более того, через некоторое время я смогу его дополнить второй частью. Из Боснии.

– Ну, вы у нас просто победитель, триумфатор. И что же вы теперь со всем этим будете делать? Обнародуете? И все-таки непонятно, почему украинская сторона была с вами так щедра?

– Украинская группа не могла уйти из Чечни без моего разрешения. Кроме того, мы с украинцами обменялись списками. Они нам отдали не очень нужный для них список, а получили взамен списки ваших людей, склады с оружием, ну и предотвратили скандалы, которые вы так тщательно готовили.

– Можете засунуть эти свои сведения знаете куда? – взорвался Монстр.

– Это еще не все. Знаете, чем был так занят в последний день Игорь Петрович? Он проводил операцию по получению сведений о вашей основной деятельности. И я думаю, что эти сведения им уже не только получены, но даже переданы по назначению.

– Какие к черту сведения? Вы подготовили какую-то фальшивку? У вас не может быть ничего существенного.

– В таком случае, вам совершенно нечего бояться.

– Что вы сообщили и кому?

Виктор Николаевич улыбнулся уголками губ и промолчал. Монстр вскочил и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Виктор Николаевич поднял телефонную трубку, набрал номер и, дождавшись ответа, сказал:

– Он вышел от меня. Все в порядке.

Положив трубку на место, Виктор Николаевич, чуть поколебавшись, снял трубку с другого телефона, набрал номер. Ответили сразу, видно, ждали звонка.

– Вы познакомились с теми документами, которые я вам передал через Игоря Петровича? – не представляясь, спросил Виктор Николаевич.

– Да, и у нас возникло несколько вопросов.

– Я готов прибыть к вам прямо сейчас, чтобы ответить на все. У меня только что закончился разговор с…

– Мы знаем. Это теперь наша забота. Жду вас у себя. Прямо сейчас.

Виктор Николаевич положил трубку, через селектор приказал подать машину и вышел из кабинета.

17 марта 1995 года, пятница, 02-00 по местному времени, Босния.

Когда дверь в комнату открылась, Скат уже не спал. Он услышал шорох за дверью и что-то, похожее на сдавленный стон. Скат успел одеться до того, как тихо щелкнул замок, открывающий дверь.

В комнату кто-то вошел и осторожно прикрыл дверь. Вошедший сделал всего один шаг от двери и замер. Скат ждал.

– И даже не пытайтесь убедить меня в том, что вы спите, господин Драгунов, – очень тихо сказал вошедший голосом капитана Рено.

– Не сплю, – так же тихо ответил Скат и подошел к капитану.

– У нас не очень много времени – нужно немедленно уходить, – сказал Рено.

– Я предполагал максимум послезавтра выйти отсюда самостоятельно. Мы же с вами договаривались.

– Сегодня на рассвете отсюда будет только один выход – на небо.

Скат не задавал больше вопросов, вышел вслед за капитаном из комнаты. Возле порога он остановился и взял оружие у лежащего на полу часового. Двор удалось пересечь бесшумно. Перед броском через периметр охранения Скат приблизил свою голову к голове капитана и одними губами спросил:

– Что с Блоком?

– Его выводит Лану.

Скат кивнул и больше не проронил ни слова до тех пор, пока линия охранения не осталась позади. Только тогда, не останавливаясь, он спросил у Рено:

– Что все-таки случилось?

– Авиация НАТО будет сегодня на рассвете наносить бомбовый удар по этому объекту. Получены сведения, что это крупный склад боеприпасов и вооружения. По моим сведениям – никто и ничто не сможет здесь уцелеть. А потом здесь еще все прочешут американские «зеленые береты».

– Методом Александра Македонского, – сказал Скат.

17 марта 1995 года, пятница, 03-00 по Киеву, район российско-украинской границы.

У меня и сопровождающих меня лиц прогулка заняла почти два часа. И за эти два часа мне действительно продемонстрировали, что ко всей истории нужно относиться весьма и весьма серьезно. Тот убитый, лежавший на самой опушке леса, был вообще первым убитым, которого мне довелось видеть в своей жизни. А то черное и блестящее возле его головы оказалось кровью. Когда я это понял, меня повело. К горлу подступила тошнота. Я оглянулся на Михаила и встретился с ним взглядом. Я сдержался только из-за того, что не хотел доставлять ему удовольствия. В темноте рассмотреть выражение его глаз было просто невозможно, и я так и не понял, ждал ли он от меня истерики, или смотрел сочувственно, или ему просто было наплевать, как именно я поведу себя возле человеческого тела с перерезанным горлом.

Зимний присел возле убитого на корточки, посветил вокруг фонарем, потом перевел фонарь на лицо Петрова:

– Его кончил свой. Чужой бы не смог так подойти. И тот, что замочил, знал свое дело. Чисто сработано.

– Уберите свет! – недовольно сказал Петров, прикрывая глаза рукой. – Какая вам разница?

– Никакой, – ответил Зимний и посветил на лежащие возле убитого трубы, похожие на небольшие чертежные тубусы защитного цвета, – а вот и то, чем он собирался стрелять.

Я посмотрел на гранатометы и снова перевел взгляд на убитого.

– Я его не знаю? – спросил я у Михаила.

– Не исключено, что это один из тех, кто вас бил. Пойдемте дальше.

И мы пошли дальше в лес. Шли мы недолго. Через пятнадцать минут я почувствовал запах гари и кислый запах сгоревшего пороха. Мы прошли еще несколько метров, и Михаил сказал:

– Осторожно, не испачкайтесь.

А дальше я помню все очень смутно. Лучи фонарей выхватывали из темноты тела и лица, залитые кровью, и мне показалось, что все вокруг состоит из этих окровавленных тел. Сколько их было? Не знаю. Их было слишком много для меня. Мне никогда не доводилось принимать участие в бою, но эти тела, лежавшие одно на другом, не производили впечатления боя. Это скорее напоминало бойню, расстрел. Лишь один или два убитых держали в руках оружие.

– В упор били, – прокомментировал у меня за спиной Зимний, – вон как все порвало. Эти моих ребят постреляли?

– Кто-то из них, – глухо сказал Петров. – Из них только пятеро знали, на что идут. Остальные искренне думали, что едут в Чечню, защищать ее независимость. Готовы были даже умереть за идею. А должны были умереть тут. Так или иначе.

– Это как? – переспросил Зимний.

– Их использовали. Мы с вами на российской территории, а домик наш – это один из российских засекреченных объектов. После того, как дом был бы уничтожен, добровольцев перестреляли бы возле руин. И во всем бы обвинили УНСО и украинские власти, попустительствовавшие националистам.

Фонарь неожиданно осветил знакомое лицо.

– Я его, кажется, знаю. Вернее, видел. В УНСО, на пресс-конференции.

– Все правильно, его и должны были легко опознать. У них еще и документы должны быть с собой, чтобы опознание прошло наверняка.

– И что же дальше?

– Ничего. Они все исчезнут. И те, кто пришел нас убивать, и те, кого привели на смерть.

– Просто исчезнут? А как же их семьи? Что они узнают о судьбе этих убитых?

– Ничего, – сказал Михаил. – Никто ничего не узнает. Ничего не произошло этой ночью на границе между братскими славянскими народами. Пойдем назад?

Я механически повернулся и пошел. На дорогу я не смотрел, мне было наплевать, куда именно я выйду. Просто очень хотелось уйти подальше от этого места, которое тошнотворно пахло смертью. И уйти от этих деловых разговоров. «Они профессионалы, – понял я, – все трое: и Михаил, и Петров, и Зимний. Они поймут друг друга». А я…

Шел сквозь лес, не обращая внимания на направление и на время.

– Вам не стоит далеко уходить, – прозвучал голос Михаила совсем рядом.

– Среди них был ваш человек? Молчание.

– Я спрашиваю: вы их вели с самого начала? Еще до того, как они начали убивать людей там, в городе?

Молчание.

– Неужели нельзя было все это остановить в самом начале? Просто арестовать их. И тогда многие люди сегодня бы не умерли. Ведь это же так просто.

– Просто. Их бы арестовали и предъявили обвинение. Какое? Подготовка к выезду для участия в боевых действиях? А так – все вырвано с корнем.

Я обернулся на голос и поискал лучом фонаря. Михаил стоял спиной ко мне, прислонившись плечом к дереву.

– Цель оправдывает средства?

– Оправдывает. В данном случае оправдывает. Нам удалось предотвратить международную провокацию. И одновременно решить несколько частных проблем.

– И все тихо, не привлекая особого внимания. А вы уверены, что за всем этим не стоит еще что-нибудь? Что предотвращение этой провокации не является прикрытием для основной операции? Как тогда в поезде? Не кажется? Зачем было убивать последнего из уцелевших участников проекта «Сверхрежим»? Не объясните мне? А вам это не напоминает операцию с банком и заводом? Все наверняка останется по-прежнему. «Электрон», а за ним и вся оборонка будут приватизироваться, только уже другими людьми. В результате всех этих закулисных действий и высоких слов просто сменился хозяин всей операции. Или все с самого начала было так задумано? Может быть, я тогда в комнате сгоряча не зря сказал о том, что объединение «Спектра» и возможностей по зомбированию людей имеет смысл? Вы же сами сказали, что интуиция у меня необычно хорошо развита. Не только меня использовали втемную. Может быть, и вас тоже в настоящий момент подставляют? Для достижения высокой цели и защиты идеалов. Цель ведь оправдывает средства.

– Опустите фонарь, – сказал Михаил и обернулся. Я перевел луч под ноги.

– Вы правильно говорите. Вы, наконец, начинаете разбираться в правилах игры.

– Кто много знает – долго не живет, – закончил я за него.

– Вы же понимаете, что в этой игре невозможно победить. Просто невозможно. Вас включили в операцию, понять которую до конца вы не сможете никогда. И вы не можете понять, какой выигрыш или проигрыш вам выпал. Вы остались живы. Вы до сих пор не можете поверить в то, что вам действительно угрожала смерть. А вы выжили. Неожиданно для меня, если честно. Если бы что-нибудь пошло не так (не здесь, не в лесу или в вашем городе, а в Москве или еще дальше), чистка бы проходила уже не под нашим контролем. И вас бы тогда просто убили возле дома. Вы смогли понять неожиданно много, но вы никогда не смогли бы понять всего. Для этого вам бы не хватило всей жизни. Посмотрите вокруг – деревья, воздух, земля – это ваш выигрыш в жуткой свалке. Можете отмечать этот день как свой второй день рождения.

– Тогда зачем мне продолжать играть в эти игры? Второй раз мне может так не повезти.

– Я буду говорить очень высокие слова, – тихо сказал Михаил, – но вы должны поверить, что я их говорю искренне. У вас есть возможность стать человеком, от которого что-то зависит. Человеком, который может сделать что-то для того, чтобы… помочь выжить себе, своим близким, детям. Своей родине. Я не предлагаю вам воинских званий, не предлагаю вам деньги. Я предлагаю вам возможность влиять на свою судьбу. Вы будете просто жить, просто работать, общаться с людьми и внимательно смотреть вокруг себя.

– Стучать? И ко мне потянутся люди?

– Да не стучать. Вас же убивало ваше бессилие. Вы что, уже забыли, как метались от одного своего знакомого к другому с материалами по «Электрону»? А я вам предлагаю возможность предотвращать подобные вещи.

– Зачем я вам нужен? У вас же есть свои кадры. Ведь только от вашего желания зависит, уничтожить организованную преступность или сотрудничать с ней, дать по рукам этим крупным жуликам, распродающим все вокруг, или просто поменять их, да еще так, чтобы никто не подумал, что это ваших рук дело?

– Вы – часть организма, так же как и эти жулики, так же как и эти мафиози. Это живой организм, и нельзя просто так вырвать из него часть, не причинив организму боль. Даже мафия – и та имеет свои функции в этом организме. И чтобы противостоять противнику в той войне, о которой я вам говорил, нужно мобилизовать все силы, даже те, которые не выглядят силами добра.

– И в этом организме мне предлагается место бдительных ушей и глаз?

– Скорее, рецептора. Вам не нужно искать, вам нужно чувствовать, ощущать скрытые связи отдаленных друг от друга событий.

– А почувствовав, немедленно бежать к вам? Разве это не шпионаж?

– Что это такое – вы решите сами. Всю информацию вы сможете сообщать и украинской стороне и нам – одновременно. Связь с нами через Парамонова, связь с украинской стороной – по усмотрению. Вам решать. Могу вам пообещать, что ваше имя исчезнет из списков кандидатов на вербовку как у нас, так и у ваших соотечественников.

– Двойные агенты долго не живут, – пробормотал я, но уже скорее по инерции.

– Если вам понадобится помощь – обращайтесь. Это же касается любой информации, необходимой для ваших наблюдений. Не нужно решать сейчас, подумайте месяц, два – сколько вам понадобится.

У меня появилось много вопросов, но я их решил не задавать. Я пошел вслед за Михаилом к дому. Только когда мы вышли на опушку, я его окликнул:

– Миша…

– Да?

– Ты несколько раз в разговоре перечислял близких мне людей, но ни разу не упомянул моей жены. Почему?

– Мы очень тщательно следили за твоей жизнью и жизнью твоей семьи. Так было нужно для дела, – поколебавшись, сказал Михаил.

– И что же вы обнаружили? Что там не в порядке с моей женой?

Михаил молчал.

– Ты не хочешь говорить? – спросил я.

– А ты хочешь это знать? – спросил в ответ Михаил.

– Извини, – сказал я, – извини. – И мы молча вошли в дом. У меня хватило сил подняться в свою комнату, раздеться и лечь в постель. Засыпая, я думал не об убитых в лесу, не обо всем, что со мной случилось, а пытался спросить у своей Тани: почему все так, за что мне это? Она, естественно, не отвечала, а лишь брезгливо отодвигалась от меня. Я понимал, что это уже начался сон, но мне от этого было не легче.

Глава 6

17 марта 1995 года, пятница, 19-00 по местному времени, аэропорт в Сараево.

Русский корреспондент сидел на ящиках недалеко от транспортного самолета ООН и ждал, пока закончится погрузка. Весь его вид демонстрировал полнейшую апатию и расслабленное состояние. Русского в аэропорт привезли на французском бронетранспортере, и часовые оказались свидетелями прощания корреспондента со старшим сержантом парашютистов. Уже перед тем, как французы собрались уезжать, русский снял с руки часы и протянул их старшему сержанту.

– Отдыхаете после приключений? – спросил подсевший на те же ящики Блок.

– Жду самолета, – не поворачиваясь ответил русский.

– Напрасно вы на меня сердитесь, вы должны меня понять, я ведь тоже выполняю приказы.

Русский не торопясь повернул голову, посмотрел на американца и ничего не сказал.

– Сегодняшний день я никогда не забуду, – сказал Блок, – когда нас спасали французы, я не поверил информации о бомбардировке. Но то, что произошло потом, было впечатляюще. Там ничего не могло уцелеть в той долине. Камни плавились.

Американец сделал паузу.

– Но то, как ваш сержант держал гранату со снятым кольцом возле головы пилота, – произвело на меня не меньшее впечатление.

– Вы напрасно пытались доставить меня на вашу базу. Я ведь ясно сказал, что очень тороплюсь. А ваш пилот упрямо не слушался.

– Но я тоже торопился! Такую информацию нужно сообщать своевременно. Или вы думаете, что эта бомбардировка обрубила все нити? Не знаю, как на вас, а на меня мысль о существовании этих закодированных боевиков…

– Производит большое впечатление, – закончил за него Скат. – Мне пора, погрузка заканчивается. Я думаю, что к вам еще обратятся, если они действительно серьезно настроены.

– И к вам, – сказал Блок, – и к вам.

– Может быть, и к нам, – согласился Скат и, не прощаясь, пошел к трапу.

Блок смотрел ему вдогонку и недовольно морщился. Слишком много осталось вопросов. Можно, конечно, поверить в то, что все закончится этой бомбардировкой. Можно попытаться убедить себя в том, что все позади, но… Так и не удалось узнать, куда подевались двое русских, Петр и Павел, после неудачной попытки проникновения на территорию Центра. Вывезти Ската к себе не удалось, и как сообщили местные источники, отряд русских добровольцев «Царские орлы» неожиданно сменил дислокацию и исчез в горах.

Блок медленно шел к зданию аэропорта. Решать, конечно, не ему, но он бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что сам Скат только отвлекал на себя внимание, а основную операцию выполнили Петр и Павел. Блок сплюнул и обернулся, чтобы посмотреть на взлетающий самолет. А потом неизвестно зачем махнул ему вслед рукой.

«Все уже состоялось, – подумал Блок, – мы больше не сможем жить по-прежнему». Отныне слово террор вновь обретает свое первоначальное значение – «Ужас», безликий и всепоглощающий. И еще подумал Блок, глядя вслед улетающему самолету, о том, что в мире появилась ценность, равной которой до этого не было. Список закодированных. Вот чем будут заниматься секретные службы мира – поисками этого сокровища.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, – вслух сказал Блок, – добро пожаловать в ад!

17 марта 1995 года, пятница, 20-00, Москва.

– Поздравляю с повышением, Виктор Николаевич, – сказал Михаил, входя в кабинет, – вы еще не переехали в новое помещение?

Виктор Николаевич молча протянул руку и указал на стул:

– Присаживайтесь, Миша, вы, наверное, сегодня тоже устали.

– Поспать почти не пришлось. Проконтролировал отправку тел и уехал, даже не попрощавшись с гостями.

– И какое на вас впечатление произвели гости?

– Зимний готов сотрудничать. Мы обсудили варианты и остановились на Центральной Европе.

– Вы полагаете, он не будет особенно возражать?

– У него нет другого выхода. Что делать с его подчиненным, малым, можно решить попозже. В конце концов его можно послать нелегально вслед за Зимним, для гарантии.

Виктор Николаевич потер виски.

– Вы меня извините, Миша, чертовски болит голова. Давайте о журналисте поговорим завтра. Я введу вас в курс последних событий.

– Я уже краем уха слышал, – сказал Михаил.

– Александр Павлович подал рапорт с просьбой об освобождении от занимаемой должности. Пока рапорт рассматривается – я исполняю его обязанности.

– А как самочувствие Александра Павловича? – осторожно спросил Михаил.

– Думаю, еще поживет. Врачи рекомендуют уединение и покой. Ему стоит поберечься, все может случиться. Вот, например, Монстр сегодня ночью неожиданно скончался. Кровоизлияние в мозг.

Виктор Николаевич молча выдержал взгляд Михаила.

– Мы можем подвести черту под затянувшейся историей. И, кстати, у меня уже спрашивали кандидатуру на мое место. И угадайте, кого я рекомендовал?

– Подозреваю, что меня.

– Вы, Михаил, так и не научились доставлять начальству небольшие радости. Единственный выход – сделать вас самого начальником.

– Что на Балканах?

– На Балканах? Авиация НАТО нанесла удар по месту расположения Боснийского Центра. Все сровняли с землей. Сербы выступили с заявлением, наше правительство этот протест поддержало. Скат, к счастью, лагерь покинуть успел. Следует домой.

– Значит, Центр уничтожен? – медленно спросил Михаил. – Все это здорово напоминает приказ на уничтожение Центра в Чечне.

– Будем искать корни. «Спектр» полностью переходит под ваше оперативное руководство. Подготовьте свои соображения по этому поводу. На завтра. Или нет, давайте сделаем себе праздник. Встретимся в понедельник, после выходных. Идет?

– Идет. Что слышно по силовой акции? Ничего не прояснилось?

– Миша, давайте обо всем поговорим в понедельник, на свежую голову, – Виктор Николаевич встал, заканчивая разговор.

– В двух словах, Виктор Николаевич!

– В двух словах? А в двух словах контроль за проведением этой акции возложен на нас с вами. – Виктор Николаевич подчеркнул слово «контроль».

– И мы уже выяснили, где будет нанесен удар?

– Да, и будет он нанесен не зомбированными боевиками, а самыми обычными чеченцами.

– И до какого этапа мы ее контролируем? – Миша тоже сделал ударение на «Контроле».

– До получения дополнительных инструкций, – сказал Виктор Николаевич, – а пока – приказываю отдыхать.

Миша пожал протянутую руку, четко повернулся и прошел до двери. Оглянулся и спросил:

– А где это будет?

– Ставропольский край. Точнее пока не известно. Михаил попрощался, вышел из кабинета, спустился на улицу. Неторопливо пошел по тротуару. На лице появилась невеселая улыбка.

Вспомнил слова украинского журналиста о том, что сочетание «Спектра» и «Сверхрежима» может стать мощнейшим оружием. И что-то там еще сказал этот парень?

А может быть, борьба за контроль над «Сверхрежимом» и была основной целью всего происходящего? Забавно. Надо будет как можно быстрее убрать журналиста из списков. Хотя вряд ли это ему особенно поможет.

«Красиво я тогда сказал ему о единственно возможной награде в этой борьбе. Выжить, вот что главное», – подумал Михаил.

– А что же выпало мне? – вслух сам себя спросил Михаил.

Вздохнул полной грудью и произнес громко, так, что услышал проходивший мимо старик и опасливо прибавил шагу:

– Доживем до понедельника!

17 марта 1995 года, пятница, 21-00 по Киеву, Город.

В город я попал только поздно вечером. Михаил к тому моменту, как я проснулся, исчез, как и Зимний. Мы прошли с Петровым через лес и сели в поджидавшие нас «жигули». Ни я, ни Петров не проронили ни слова до самого города.

– Вас куда? – спросил водитель.

– В редакцию, – ответил я.

Сам не знаю, зачем я поехал именно туда. Машина притормозила прямо на площади. Я зацепил свою сумку и вышел из машины.

– Вас подождать? – спросил Петров. – Могу подбросить домой.

– Нет, спасибо, – ответил я и вошел в здание редакции.

На втором этаже было шумно, играла музыка. Я зашел в коридор.

– Что за веселье? – спросил я у несколько ошалевшего охранника.

– Привет, – сказал он, – день рождения отмечают, – и потом уже вдогонку добавил: – А мне сказали, что ты заболел.

– Заболел, – не оборачиваясь согласился я. Личный состав редакции был в той стадии веселья, когда норма принятия спиртного уже перейдена, но катастрофические последствия еще не начали проявляться. Было накурено и очень шумно. На мое появление никто не отреагировал. Тогда я похлопал по плечу нашего стажера, возившегося с магнитофоном. Он обернулся, и глаза его удивленно расширились.

– Где моя Татьяна? – спросил я.

– Там, – махнул он рукой вдоль коридора, – в корректорской.

Я уже двинулся в том направлении, когда он вдруг, словно вспомнив что-то, спохватился:

– Я ее позову!

– Я сам, – ответил я и толкнул нужную дверь. Вот и состоялось. Вот о чем я не хотел думать и о чем мне так и не сказал Михаил в ночном лесу. Их качнуло друг от друга, оба как-то одинаково кукольным движением взмахнули руками и испуганно посмотрели на меня.

– Ничего, – сказал я, – не стесняйся. Не ты первый, не ты последний.

Ни обиды, ни разочарования. Я слишком долго играл сам с собой в прятки.

– Где дети? – спросил я, глядя между ними.

– Саша поехал к твоим на выходные, – пробормотала Татьяна..

Я вышел в коридор. Музыка молчала, и почти все сотрудники редакции смотрели на меня. Я прошел сквозь их взгляды к двери. Возле стола охранника остановился:

– Веселитесь спокойно, неприятностей в этой газете больше не будет.

И вышел на улицу.

На дворе весна. И с этим не поспоришь. Хорошо жить на свете. И еще хорошо, что мужики не имеют права плакать. Неожиданно перед глазами встала картина: один из молодых местных политиков, подобрев от принятой дозы, спрашивает меня:

– А тебе не обидно, что мы, такие молодые, уже многого достигли, а ты – нет?

– Вы достигли? – глубокомысленно спросил я. – Это я достиг. У меня любимая жена, двое детей и интересная работа.

Защемило сердце. Я прижал его ладонью и почувствовал под рукой сотовый телефон, который мне дал Боря. Вот и пригодился. Я вынул из кармана телефон и набрал номер Давида Абрамовича.

– Да? – спросил Давид Абрамович.

– Добрый вечер, – поздоровался я. – Вы меня не выручите – очень нужна на часок машина.

– Добрый вечер, Саша, – сказал Давид Абрамович, – куда ее прислать?

– К редакции.

– Жди. Как выздоровеешь – заходи ко мне, поговорим.

Я сунул телефон обратно в карман и пристроился на ограждении.

Пусто и зябко в душе. Пусто и холодно. И что там впереди?

– Привет, Саша! – Дымченко шел в редакцию, но, заметив меня, резко изменил курс. – Как дела? Ты слышал про Лузьева?

– Слышал, – ответил я, – слышал. Ты иди веселись, потом поговорим.

– Саша, – Женька потоптался возле меня.

– Что?

– Отдел наш сегодня расформировали. Совсем.

– Туда ему и дорога, нашему героическому отделу расследований.

Возле меня остановилась Борина «девятка».

– Пока, Женя, – я помахал Дымченко рукой и сел в машину.

– Домой?

– К лесопарку. Улица Продольная.

Боря кивнул, и мы поехали. Я открыл глаза, когда машина остановилась. Приехали. Я вылез из машины, прошел к подъезду. Вспомнил и вернулся к машине.

– Чуть не забыл, – передай телефон Давиду Абрамовичу.

– Может, пусть у тебя пока побудет? – спросил Боря.

– Не нужно, ибо голым приходит человек в этот мир.

Я вошел в подъезд, подождал лифт и нажал кнопку с цифрой «восемь». На восьмом этаже я вышел из лифта и остановился перед дверью квартиры. Позвонил.

Дверь открыл Сан Саныч.

– Привет, – поздоровался он.

– Привет, – ответил я и вошел в квартиру.

– Папа пришел! – крикнул Сан Саныч в комнату.

– Здравствуй, мама, – сказал я, – не выгоните?

1996—1997 гг

Content

Александр Золотько
ИГРА ВТЕМНУЮ

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6