Александр Зорич

Конан и Смерть

Через удушливый ельник, стеснивший мощеную дорогу до ширины третьесортной тропы, пробирались двое. Среди этих двоих огромным ростом, богатырским разворотом плеч, солдатской стрижкой а ля Тиберий и свирепостью лица, не смягченного подлыми благами цивилизации, выделялся тот, кто вышагивал позади.

Это был Конан, варвар из Киммерии.

– А правда, что датчане называют ясень «конем Одина»?

– Правда.

– А когда они хотят сказать «медведь», говорят «волк пчел»?

– Временами – да.

– А «море»? Они и впрямь говорят «дорога китов»?

– И еще «лебединая дорога».

Заморский король Конан недобро поглядел на нидерландского королевича Зигфрида.

– Не врешь?

– Вы хотите обидеть меня, король Конан. Я никогда не вру.

Последнее было желаемым, но отнюдь не действительным качеством натуры Зигфрида. Врал он часто, но по малости лет далеко не всегда искусно.

– А как будет «меч»?

– «Меч»? Ммм… «Жезл Одина».

– Жезл… Клянусь Митрой, это глупо.

Киммериец примолк.

Зигфрид расстроился. Если такой уважаемый, такой знаменитый человек как король Конан называет музыкальную речь датчан глупой – значит, так и есть. Вышло, что Киммериец назвал глупцами и Зигфрида, и его отца: оба датчан уважали.

– Обычно датчане говорят «меч», «море», «медведь». Это только в песнях у них все называется не по-людски, – попробовал оправдаться Зигфрид.

– Вдвойне глупо. Называть одно и то же по-разному! Предположим, я убил демона, спас дочь офирского визиря и захожу в харчевню. И там говорю: «Подать мне бочонок с промоканием горла! Да поживее!» А когда разносчик сообразит, что я прошу вина, говорю: «Иди прочь со своим жмыхом поноса!»

Конан расхохотался.

Уа-ха-ха. Пауза. Уа-ха-ха. Пауза. Уа-ха-ха.

Зигфрид неуверенно хихикнул. Обсуждение культурного своеобразия молодой датской нации его смущало.

– На Гнитайхеде лучше не шуметь, – предупредил он.

Киммериец сразу же посерьезнел и прикрутил громкость.

– Демоны? Эмпузы? Пикты? Понимаю.

Конан привычно сгорбился, собирая до кучи свою пышную мускулатуру, и опустил ладонь-лопату на рукоять кинжала.

– И виверны, – добавил Зигфрид.

Ни виверн, ни эмпуз на Гнитайхеде не водилось. О демонах Зигфрид представления имел более чем смутные, а о пиктах не слыхал вовсе.

Не принято было на этом острове реготать, озорничать, повышать голос без нужды – и все тут. Обычная дань уважения. Как в церкви.

– Виверны практически безопасны, – авторитетно заметил Конан.

Потом добавил:

– Но весьма страховидны.

«Не страшнее нас с вами», – подумал Зигфрид.

– Бывает и хуже, – обтекаемо заметил он вслух.

Конан сразу же оживился.

– Мне ли не знать!? Да будет тебе известно, в подземельях Пунта я выдержал схватку с самим Змеем Сах, порождением Хаоса!..

И до самого заката Киммериец уже не давал Зигфриду вставить ни словечка сверх легитимных «ого!», «да ну?», «вот это да».

* * *

Найти проводника здесь непросто. Батавы Нидерланда суеверны и вместе с тем до смешного бескорыстны. Услуга, которую в Пунте или Офире было бы легко приобрести за деньги, у этих варваров бесплатна. Но, презрительно отворачиваясь от золота, батавы одновременно отказываются и от дальнейшего общения с чужаком.

К счастью, нидерландская знать наслышана о Конане Киммерийце. Поэтому, когда я, отчаявшись, все-таки решился явиться ко двору короля Зигмунда и смог доказать, что являюсь тем самым легендарным Конаном, мне поднесли хорошую выпивку, сносную закуску и навалились со всех сторон с расспросами.

Когда я изложил свою просьбу, она вызвала удивление, но, хвала Митре, не встретила отказа. Хорошо быть королем, пусть даже и бывшим.

До самого логова Фафнира меня вызвался сопровождать Зигфрид, младший сын короля Зигмунда. Чтобы не обидеть своих гостеприимцев я сразу согласился, хотя предпочел бы общество валькирии. Но валькирий при нидерландском дворе я не приметил. Еще один повод не доверять «наидостовернейшим историям» о заморских странах. Сулят алмазных джиннов верхом на золотых симургах, а приезжаешь – непочтение к Митре, демонопоклонство, чернокнижие и вялотекущие формы гонореи. Офир и Куш в уцененных декорациях.

Зигфрид – нелюдимый малый лет пятнадцати. Кажется, он меня боготворит. Все время смотрит в рот и ничему не перечит.

Впрочем, перечить нечему. Снисходя к его отроческому уровню умственного и душевного развития, я стараюсь не говорить ничего такого, что – будь я у себя дома – уронило бы меня в глазах приличных, цивилизованных людей. Маги и мудрецы Пунта, гвардейцы и куртизанки Аквилона… Надеюсь, они скучают по мне больше, чем я по ним.

Старший брат Зигфрида – редкая сволочь, сразу видно. Одно имя чего стоит: Атаульф! Кукарекульф.

Зигфрида немного жаль. Из всех папашиных земель ему достанется хрен с изюмом. У батавов с этим строго: чтобы не дробилось нажитое ратными трудами королевство, все земли купно с движимым и недвижимым имуществом наследует старший сын. Ни герцогства, ни захудалой марки Зигфриду не светит.

Он волен выбирать между куцым списком придворных должностей, карьерой епископа (так здесь называют верховных жрецов) и дальними странствиями. Судя по отрешенности взора, Зигфрид готовится к жречеству.

О Фафнире он знает не больше моего. Или не хочет рассказывать. Последнее маловероятно, поскольку отроки обычно простодушны и сразу же спешат выболтать все, что знают, дабы возвыситься в глазах старших. Особенно столь авторитетных, как я. С другой стороны, он не настолько самодоволен и напыщен, как аристократы Аквилона. Те еще в пеленки мочатся, а уже гоношатся, как петух после случки.

Постараюсь все-таки Зигфрида спровоцировать.

– У вас в стране об этом не принято говорить, но Фафнир время от времени требует человеческих жертвоприношений.

– Откуда вам это известно?

– Слышал от одного знакомого дракона.

По лицу Зигфрида видно, что он не верит.

– Вероятно, тот дракон хотел очернить своего единоплеменника. Если б Фафнир требовал жертв, кто предоставил бы ему убежище?

Это что-то новое – насчет убежища. Главное, не подавать виду, что ему удалось меня удивить.

– Ха, «убежище»! Уверен – это никакое не убежище. Фафнира держат здесь, на Гнитайхеде, про запас. Приберегают либо для войны, либо для теургии. Либо для чего похуже. Мы друг друга отлично понимаем, Зигфрид, ведь так?

Удивительное дело: малец растерялся! Покраснел. Смотрит в сторону. Что-то я нащупал – чего мне, чужаку, знать не положено… Табу. Страшная тайна. Леденящая кровь загадка. В общем – моя родная стихия!

Правильно я сделал, что оставил свою шайку и махнул сюда, на Край Земли. Только здесь и осталось еще место настоящему подвигу.

«Это верно, – отвечает тут Зигфрид, собравшись. – Вы, король Конан, очень проницательны. И потому мне придется просить Фафнира взять с вас особую клятву никогда и ни с кем не делиться вашими подозрениями.»

И тут я снова смотрю на гаденыша и вижу, что от маленького варвара немногое осталось. Будто сам владыка времени Зерван снизошел в эту глушь и вылепил нового Зигфрида взамен прежнего. Статный, спокойный и страшный – такой, сдается, далеко пойдет. И отнюдь не в епископы.

* * *

Два дня восхождения на хребет Глербьёрг предоставили Зигфриду возможность наглядеться на заморского гостя вволю.

За пояс Конана, изготовленный из дивной – вероятно, линдвурмовой, кожи – был заткнут длинный кинжал с костяной рукоятью. Меч варвара имел такие невероятные габариты, что в поясных ножнах ему делать было нечего – они волочились бы по земле, оставляя корявый след. Поэтому Конан носил меч на плече, обмотав его сафьяном.

Самой броской деталью туалета варвара были шелковые шаровары – некогда, вероятно, роскошные. На ногах он носил чудные кожаные туфли с загнутыми кверху носками.

За спиной Конан тащил мешок с пожитками, которые, по его словам, были представлены «амулетами, талисманами и ядами». Однако, каждое утро и каждый вечер вместо амулетов и талисманов варвар доставал из мешка большое зеркало из полированной бронзы и замечательный бритвенный ножичек. Побрившись, он притирался мазями из двух склянок и молился на тарабарском языке неведомым Зигфриду богам.

В лицо, шею, руки киммерийца глубоко въелся невыводимый загар. При этом его торс и плечи, скрытые под рубахой и кольчугой, которую Конан невесть зачем все время таскал на себе, загорели куда слабее.

Когда варвар обнажился по пояс, чтобы сполоснуться в крошечном водопаде, Зигфрид не сдержал улыбки.

– Чего скалишься?

– Вы на актера похожи, который сажей намазался, чтобы эфиопа сыграть. Лицо и руки намазал, а грудь и плечи не стал – все равно их под одеждой не видно.

– Выдумаешь тоже… Подай полотенце.

– А где оно?

– Там, в мешке. Справа.

Насчет талисманов Конан все-таки не лгал. Кроме смены одежды и прочих атрибутов скучной повседневности в мешке болтались таинственные побрякушки. Вероятно, это и были заморские обереги на разные случаи жизни.

Под полотенцем обнаружился кубок из человеческого черепа на золотой петушьей ноге. В глазницах тяготились своей долей две жемчужины размером с вишню.

Зигфрид вложил в протянутую руку Конана скомканное полотенце.

– Идемте скорее, – поторопил королевич.

Через час они поднялись на лысый гребень Глербьёрга. Ели здесь уже не росли. Только трава и кустики анемичной брусники.

Долина у подножия хребта была подернута дымкой. Лес, оставшийся у них за спиной, не смог выбраться наверх, не смог он и спуститься в долину. Кое-где на северном склоне виднелись прозрачные рощи, да и все.

Мощеная дорога уходила влево, забираясь все выше по гребню Глербьёрга. От мостовой отщеплялись две тропы. Одна вела вниз, в долину, вторая – направо, в развалы серых валунов. Прямо перед Зигфридом и Конаном торчал придорожный камень, исписанный красивыми рунами.

Конан, не обратив ни малейшего внимания на рунический камень, проследил взглядом мостовую до самого конца. Она подымалась на вершину хребта, которая, собственно, и называлась Глербьёрг. Там выла на ветру заброшенная сторожевая башня, окруженная оплывшим земляным валом.

– Чья? – лаконично осведомился Конан, ткнув пальцем в сторону башни.

– Крепость наша, – не без гордости ответил Зигфрид. – Флейта Ветров называется. Ее римляне построили, потом хальвданы захватили, а теперь – крепость наша.

– «Кре-епость»… Ну-ну. Что ж там гарнизона не видать?

– Да нечего в крепости делать, – признался Зигфрид. – Неприятные вещи о ней рассказывают.

– Вот как?! Притон демонов? Любопытно! Пойдем-ка прогуляемся в эту вашу Флейту…

Не дожидаясь реакции своего проводника, Киммериец уверенно зашагал в направлении крепости. Зигфрид глазом не успел моргнуть, как враз скинувший два десятка лет варвар очутился от него едва не в броске копья.

– Король Конан! Погодите! Да что же вы, в самом деле!

Позвякивая кольцами ножен, Зигфрид помчался вслед за непоседой.

– Король Конан… туда нельзя… – Зигфрид, к стыду своему, сильно запыхался, пока догнал варвара.

– Эт-то еще почему?

– Потому что нельзя. Нельзя значит «нельзя».

– Херня какая, прости Митра мое скверноустие. Мне, Конану Киммерийцу, можно всюду, куда только возжаждется. Понял, малыш?

Зигфрид прикусил нижнюю губу. Давно его уже не называли малышом. А раз Конан назвал – значит, всерьез он его вовсе не воспринимает. И отговорить короля будет невозможно! Что делать? Что же делать!?

– Хорошо, – дрожащим голосом сказал Зигфрид. – Идите. Ваше право. А я пойду назад, к морю. И прикажу славному Рутгару отплывать домой.

– Кто такой Рутгар?

При огромном и, как начало казаться Зигфриду, не вполне здоровом любопытстве к местам обитания нечисти, Конан был невнимателен и нелюбопытен.

– Кормчий нашего снеккара, – напомнил королевич.

– Даже если мне придется задержаться в крепости до рассвета, я тебя все равно догоню. И обгоню, – сказал Конан веско.

Зигфрид в сердцах развернулся и зашагал обратно.

По его мнению, разговор был окончен. Пропади он пропадом, этот упрямец. Не станет отпрыск рода нидерландских владык препираться с варваром, узурпатором завшивленного аквилонского престола!

Бывшим узурпатором, вдобавок. А ныне – безродным искателем приключений, престарелым солдатом удачи!

– Однако, – раздалось за спиной Зигфрида, – победа над горными духами немного прибавит к моей славе. А вплавь я доберусь до большой земли разве только за неделю. Посему – твоя взяла!

Обиженный Зигфрид, не оборачиваясь, дошел до самого придорожного камня. За ним притопал присмиревший Конан.

– Не обижайся, малыш. У меня порода такая, буйная.

– Не называйте меня малышом. Можно подумать, я плохой проводник. Вот видите камень, с рунами?

– Где?

– Да вот же!

– Вижу.

– Не умеете читать руны?

– Не умею.

– То-то же. А я умею. Написано на камне вот что: «Налево пойдешь – забвение найдешь. Направо пойдешь – смерть найдешь. А прямо пойдешь…»

Зигфрид наморщил лоб, припоминая перевод. На самом деле, руны он еще читать не научился.

– «А прямо пойдешь…»

– Неважно, – оборвал его Конан. – Налево ты меня уже не пустил. Пойдем, стало быть, направо? Наверняка «смерть найдешь» – это про вашего Фафнира.

– Да нет же! Снова вы плетью косу правите. Ни в коем случае нельзя нам направо. Там действительно Смерть. Настоящая. Кто ходил налево – о тех ничего не известно. А кто направо – тех потом встречали. Только не их самих, а призраков. Понимаете? Налево – забвение, направо – Смерть.

– Чего ж тут не понять.

– Ну вот. Поэтому нам прямо – вниз, в долину. Там обычно топко, но сейчас пройти можно. Вам повезло: приди вы к нам весной или в начале лета, никто не вызвался бы вести вас к Фафниру. Опасно, можно сгинуть без следа.

– Хорошо, хорошо. Кончай тарахтеть. Ясно, что на твоем камне написано: «Прямо пойдешь – Фафнира найдешь». Так?

– Так.

Зигфрид через силу кивнул. Он вспомнил, что гласили руны: «Прямо пойдешь – могилу дурака найдешь.»

* * *

До самого логова дракона мы почти не разговаривали. Здесь королевич показал себя хорошим ходоком – мы почти сбежали с горы, причем ему даже удалось вырваться вперед.

Потом мы пересекли топи. Действительно, коварные. Тропа потерялась, но Зигфрид безошибочно чуял куда нужно ступать. Мои щиколотки остались сухими.

Стало ясно, что малец здесь бывал и раньше. Когда я спросил его прямо, он неохотно ответил, что да, бывал. Вместе с отцом. Но тогда он был совсем еще ребенок, а потому к Фафниру его не пустили. Сегодня он впервые повстречается с мудрым змеем, задаст ему вопросы и утолит свою жажду истины.

«Как и вы, король Конан», – гордо добавил Зигфрид. Гордость королевича была вполне объяснима: факт совместного путешествия к дракону как бы ставил его вровень со мной.

Да уж, будут тебе вопросы. Если там, в логове, вообще кто-то есть, этот кто-то едва ли рад своей незавидной доле – утолять отроческую «жажду истины». Варвары не отягощены пустым чадолюбием, а потому легко представить, что папаша твой Зигмунд загодя сговорился с Фафниром. Продал ему твою душу, а когда я подвернулся – решил воспользоваться удобным случаем и заплатить Фафниру по договоренности, да еще с походом в виде сытного киммерийца.

Как дневной свет ясно – не станет дракон, порождение Ангра-Манью, прохлаждаться в логовище без своего интереса. А какие интересы у порождений Ангра-Манью мы знаем… Да только не на того напали!

За топями снова началась чаща. Поганая, заваленная буреломом и очень сырая. Тропа задралась вверх, петляя между каменьями вдоль ручья, и наконец вывела нас из леса под открытое небо.

Мы остановились на краю просторной поляны. В ста шагах перед нами темнела широкая скальная стена. Задрав голову, я убедился, что ее верхний край теряется в сгустившихся тучах.

Удивительно – с вершины хребта, глядя через долину, я не видел ничего, похожего на этого каменного исполина. Я приободрился: место, значит, колдовское. Не жаль будет потраченного времени.

У подножия скалы, примерно в футе над поляной, краснела обильно сдобренная ржавчиной железная дверь – огромная, добротная. Ни петель, ни запоров и замков я не приметил.

«Как величают ваш меч?»

Зигфрид говорил тихо-тихо. Видать, боялся дракона. Боялся, несмотря на то, что находился под моей защитой. Да он сам не верил, что получит ответы на свои вопросы! Не верил, небось, даже в то, что ему вообще представится возможность эти вопросы задать!

«Чего?»

«Имя. У вашего меча есть имя?»

«Зачем?»

«Надо же как-то к нему обращаться!»

«А надо?»

Тут я вспомнил, что у этих варваров такой обычай: молиться своему оружию. Воистину нет ничего безбожнее – поклоняться железу, которое всечасно оскверняется нечистой кровью. Но это гиблое дело: разубеждать людей в заблуждениях, унаследованных ими от дедовских пращуров.

«Надо, – тем временем ответил Зигфрид. – Имя моего меча, например, Грам.»

Мне не оставалось ничего другого как припомнить первое подходящее местное слово.

«А моего – Ридиль.»

«Что же вы сразу не сказали?»

«Не люблю такие вещи попусту выбалтывать. Но коль уж ты имя своего назвал, то и я называю.»

«Хорошо. Подайте, пожалуйста, Ридиль сюда. Мне нужно с ним поговорить.»

Предельная серьезность королевича к глумлению не располагала. Я размотал сафьян и протянул Зигфриду свой меч, который – да-да! – отныне зовут Ридилем.

Зигфрид аж крякнул. Ясно, к таким игрушкам королевич не привык. Его собственный меч едва ли превосходил весом и длиною мой кинжал.

Кое-как взгромоздив Ридиль на плечо, Зигфрид отошел в сторонку, под древний ясень. Там он воткнул оба меча – и мой, и свой – в землю. Хотел я попенять ему на недостойное обращение с волосяной заточкой моего любимца, да промолчал. Когда я за собой прислеживаю, могу быть терпимым.

Королевич опустился на колено, молитвенно сложил руки и принялся бормотать. Пытался, небось, их на разговор вызвать – наши мечи. Умора!

Пора было и мне о деле подумать. Я достал из мешка шангарское ожерелье из черных коробочек убой-мака и ладанку с засушенным пальцем аграпурского колдуна Иовамбе. Ладанку вместе с ожерельем я надел на шею, а на указательный палец – перстень Эфирного Паука.

Подумал немного – и забросил мешок обратно за спину. Мало ли что? Конечно, без поклажи за спиной с драконом толковать сподручнее, но о вездесущем ворье забывать нельзя. Безлюдье здешних мест не должно усыплять мою бдительность. Воруют ведь не только люди. Многие духи, оборотни, те же виверны, в конце концов…

Зигфрид продолжал свои беседы с Грамом и Ридилем. Мечи, однако, не отвечали ему ни звоном, ни даже самым тихим писком. Ха, а он на что надеялся?

А вот меня услышат – потому что я знаю, к кому и как обратиться. Я повернулся лицом на восток и прочел из «Михр-яшт» слова, которые некогда приносили мне победу над целыми странами:

Мы почитаем Митру…

Он битву начинает,

Выстаивая в битве,

Выстаивая в битве,

Ломает войска строй;

И все края волнуются

На бой идущих войск,

Трепещет середина

У войска кровожадного;

Несет им властный ужас,

Несет им властный страх,

Он прочь башки швыряет,

Людей, неверных слову…

Когда я закончил свои приготовления, Зигфрид все еще стоял на коленях под ясенем. Я подошел к нему.

– До утра бормотать собрался?

Зигфрид вроде как не слышал.

Без лишних слов я схватился за рукоять своего меча и вознамерился вырвать его из земли. Хватит, отроче, наговорился.

Как бы не так. Ридиль сидел в земле так прочно, будто пустил корни. Или, как сказал бы старый гнусный Иовамбе, застрял в зубах у Нергала.

Я присел на корточки, подставил плечо под крестовину меча и попытался распрямиться. Я надеялся вызволить свое оружие хоть так.

Не помогло и это.

Зигфрид, на виду у которого я в угрюмом молчании предпринимал эти унизительные попытки, наконец проснулся:

– Король Конан, чем вы заняты?

Сдержать гнев мне стоило немалого труда.

– Не видишь – меч достаю. Что с ним?

– Ничего страшного. Железо поступило под покровительство священного дерева. Дерево отдаст нам мечи после того, как мы переговорим с Фафниром.

– И никакая сила не сможет его оттуда извлечь?

– Едва ли.

– А ты не боишься идти к дракону без оружия?

– Нисколько. Напротив: я боюсь идти к дракону с оружием.

Соображаю я неважно и даже готов это признать. Пред лицом Митры, по крайней мере. Но в тот миг я без труда сообразил, что спорить с Зигфридом, умолять его расколдовать наше оружие, взывать к его рассудку, а равно и к чувствам – бесполезно.

Тут же до меня дошло и еще кое-что: по таинственной причине Зигфрид не принимает в расчет мой кинжал. Или он полагает кинжал безопасным, или таковым его, по мнению королевича, полагает Фафнир. А скорее всего – Зигфрид о моем кинжале просто позабыл. Ведь, случается, какой-то предмет так замозоливает глаза, что перестаешь его замечать вовсе.

Но вдруг Зигфрид прозреет? Тогда он потребует, чтобы я оставил кинжал под священным ясенем!

Я – как мог непринужденно – улыбнулся и сказал:

– Хорошо же. Тогда отпирай, наверное, Фафнира, а я сейчас отойду в сторонку и скоро вернусь.

– Зачем в сторонку?

– Не могу же я помочиться под вашим священным вязом! Ведь, как сказали бы датчане, «негоже пеной чрева коня Одина сквернить». Верно?

Кажется, смешно получилось. Я расхохотался.

Отойдя в кусты и все еще похохатывая, я достал из своего мешка крохотную, в два наперстка, бутылочку. Эта махонькая вещица в свое время была оплачена жизнями целой пиратской ватаги.

И хотя жалел я, старый скряга, бесценных унций пота ракшаса-невидимки, все же без колебаний смочил содержимым бутылочки ножны и рукоять своего кинжала. Кожа на глазах точно выцвела, побелела и желтая слоновая кость. Утрачивая природный окрас, все субстанции, составлявшие ножны и кинжал, напитывались новым цветом – цветом невидимости.

Оружие на глазах растворилось в воздухе. И вместе с тем, я по-прежнему осязал гладкий костяной шарик на верхушке рукояти, два железных крючка у основания лезвия и серебряную нашлепку на законцовке ножен. Все на своих местах. Да и могло ли случиться иначе?

Пота ракшаса-невидимки надолго не хватит. Скоро он высохнет и зрительный образ кинжала, прорезавшись из пустоты, раскроет мои намерения…

– Король Конан! Король Ко-онан!.. Я вхожу в пещеру-у!..

* * *

Железная дверь поворачивалась на железном же столбе, проходящем ровно через ее середину. Замечательное изделие кузнеца Регина, помимо традиционных достоинств – прочности и вечности – обладало также великолепным механическим замком и сервоприводом с гидроусилителем.

Зигфрид смазал старым салом ключ и вставил его в скважину, скрытую за кустом ежевики справа от двери. Королевичу пришлось поднапрячься, чтобы привести механизм в действие. Для этого в головку ключа он был вынужден вставить вторую, вспомогательную деталь – футовый рычаг.

При первом полном повороте ключа четыре штифта вернулись в пазы замочного механизма и разблокировали дверь.

Теперь дюжина молодцев могла, багровея от натуги, повернуть железный монолит вокруг оси-столба. Однако, Регин не считался бы Архимедом своего небогатого гениями времени, если б для пользования его дверью требовалась дюжина молодцев или, тем паче, магия.

Зигфрид провернул ключ вновь – на второй полный оборот.

В толще базальта над дверью зарычал, пробуждаясь, рукотворный водопад. Резервуар, вмурованный в скалу, исторг десять тысяч бочек воды.

Захлюпало в лопастях водяного колеса, затарахтели шестерни передаточного механизма; дверь обстоятельно приоткрылась. Ровно настолько, чтобы в зазор мог протиснуться человек любой комплекции – даже амбал Конан.

Чтобы вновь заполнить резервуар, ключевой воде, струящейся потайными жилами скалы, требовались пять дней.

Второй резервуар, расположенный симметрично первому относительно дверной оси, по-прежнему был полон под завязку. Ему надлежало опорожниться во имя закрытия двери.

Вслед за Зигфридом в пещеру решительно шагнул Конан.

Просочившийся через дверь рассеянный свет осеннего дня сразу же взяли в оборот самоцветы, что в несколько пунктирных линий намечали стены и потолок просторного коридора. Коридор продолжался по прямой примерно шагов семьдесят, а потом плавным изгибом уходил вправо.

Яркий внутренний свет, которым вдруг воспламенились златожелтые, арбузовокрасные, зракосиние каменья насторожил Конана и оставил равнодушным Зигфрида. Варвар подозревал в лучистых, избыточно самоцветных самоцветах продукт святотатственной теургии, Зигфрид видел в них всего лишь остроумные светильники-указатели.

Смрада, липкой жижи отбросов, черепов и костей крупного рогатого скота – этих атрибутов неряшливого чревоугодия – приготовившийся к худшему Киммериец в коридоре не обнаружил.

Обитель Фафнира выдавала в его хозяине существо чистоплотное и даже творчески мыслящее, но флегматичное, ленивое, склонное действовать спорадически во время редких припадков вдохновения. Существо, не приученное к регулярной, систематической работе демиурга. Что было вполне объяснимо: ни демиургом, ни даже близким родичем демиурга Фафнир не являлся. Скорее уж двоюродным братом Орла, украшавшего римские легионные знамена и кокарды офицеров Luftwaffe.

Вдоль левой стены коридора кусками бокситовой руды размером с кулак было выложено: «Все люди слепнут во тьме. Фафнир во тьме зрит. Следовательно…»

Увенчать свой силлогизм выводом дракон поленился.

Дальше – больше. «Все разумные существа говорят. Все люди суть разумные существа. Следовательно…»

»…все люди говорят», – машинально додумал Зигфрид.

Однако это было неправдой, потому что многие люди все-таки не говорят. Например, немые.

Похоже, расхождение теории с практикой было очевидно и Фафниру. Но, не желая отказываться от преисполненной метафорической глубиною максимы «Все разумные существа говорят», дракон попытался сыграть не по правилам.

«Все говорящие драконы суть разумные существа» – написал Фафнир. При этом он с легкостью опустил необходимую по силлогистическим канонам посылку «Все драконы суть существа».

И так далее. Дракон мыслил и даже старался пособлять своим размышлениям при помощи опорных записей, но овладеть своей интуицией и отчеканить недавно сделанное экзистенциальное открытие звонким человечьим слогом никак не мог.

Изгиб коридора открыл драконоискателям одно из последних творений Фафнира – внушительную глыбу горного хрусталя. Только приноровившись к непривычному освещению и проникшись своеобразием художественного мышления творца в ней можно было опознать автопортрет в одну двенадцатую натуральной величины. Хрустальный дракон лежал на полу, по-кошачьи подвернув передние лапы под грудь и накрывшись с головой правым крылом.

За изготовлением левого крыла Фафнира как раз застал король Зигмунд, приехавший посовещаться с мудрым змием насчет финансовой политики королевства. Зигмунд спугнул фафнирово вдохновение, а потому автопортрет так и остался однокрылым.

Будучи от природы наделен весьма совершенным инструментом, ваятель пренебрегал традиционными орудиями скульпторского труда – пренебрегал в силу врожденной гордости. Для черновой обработки хрусталя Фафнир использовал алмазные резцы верхней челюсти. Проработка деталей производилась когтями передних конечностей, шлифовка – наждачной кожей хвоста.

«Фафнир, сын Хрейдмара» – такое выразительное имя дал дракон своему монументу. Но воплощать надпись в нетленном камне не стал, от творчества ломило зубы, зудели когти.

Конан поднялся на цыпочки и оценивающе постучал ногтем по кончику хрустального хвоста. Впрочем, Конан не обладал достаточно развитым абстрактным мышлением, чтобы опознать в глыбе хрусталя нечто, отличное от игралища горных стихий, а потому и хвост Фафнира оставался для него всего лишь причудливым сталагмитом.

– В чужом доме без позволения хозяина лучше ни к чему не прикасаться.

Конан счел, что эту фразу произнес трусоватый Зигфрид. Акустика в недрах волшебной горы была, само собой, волшебной. Далекие звуки казались близкими, близкие подчас вовсе не достигали слуха, биение собственного сердца можно было принять за шум раскаленной серы в подземных водопадах Утгарда.

– Да сколько можно меня учить! – вспылил варвар, резко оборачиваясь.

Никого.

Конан нервно схватился за кинжал, да вовремя одумался. Лязг стали мог прежде времени выдать его намерения. Если не Фафниру, то Зигфриду.

Киммериец обошел изваяние кругом и теперь сообразил, что хрустальная глыба в некоторых ракурсах отдаленно смахивает на прикорнувшую птицу Симург. Впрочем, это сходство оставило его равнодушным. Ему-то сейчас нужен был не хрустальный Симург, а мясной Зигфрид, который точно под землю провалился!

– Кто здесь? – спросил Конан.

– Именно: кто?

Голос не принадлежал Зигфриду, хотя и дребезжал теми же подростково-петушачьими колокольцами.

– Я – Конан, король Аквилона, благородный уроженец Киммерии, – ответил варвар, подобравшись.

– А я Фафнир, сын Хрейдмара, разумный уроженец Нифльхейма. Ты можешь задавать свои вопросы.

– Где Зигфрид?

– Получает ответы на свои вопросы.

– А где ты?

– Здесь.

– Почему я не вижу тебя?

– Ты видишь мой симулякр. Он разговаривает с тобой. Ты можешь получить ответы. Этого недостаточно?

– Нет.

Обладая иезуитской деловой сметкой, Конан не подал виду, что впервые в жизни слышит слово «симулякр». Хотя и начал догадываться, что, по всей вероятности, имеется в виду этот корявый хрустальный Симург. Возможно даже, предположил Конан, «симулякр» – это искаженный варварской речью и святотатственным мышлением «Симург», низведенный до имени нарицательного.

– Зигфрид вежлив, подобно своему отцу Зигмунду. Он безропотно довольствуется общением с моим симулякром. А ты – нет, – сказал Фафнир. – Полагаю, твой отец был такой же дремучей деревенщиной, как и ты…

Дракон не зря славился даром вещуна. Отец Конана, Ниун, действительно прожил небогатую новостями жизнь деревенского кузнеца.

– …Однако, – продолжал дракон, – у тебя, возможно, есть веские причины настаивать на личной встрече?

– Разумеется, проницательный сын Хрейдмара. Мне известно, что слюна дракона – превосходный яд. Я хотел бы приобрести четверть мины твоей слюны. За ценой не постою.

– Твой голос принадлежит воину. Не магу. Твое дело – разить железом. Домогаясь моей слюны, ты сворачиваешь на тропу чернокнижия. Это не доведет тебя до добра… – внятная манера изложения Фафнира вдруг деградировала до глухого дремотного бормотания, – вижу жизни твои, варвар… вот-вот-вот… жизни-рыбки… жизни-жизни… Ага! Вот он, самородочек на сорок пудов! – возликовал дракон. – Слушай же, голое животное: никогда еще не брал ты от небеснорожденного дракона ни слюны, ни пота, ни крови, ни желчи. Брал от ракшасов, брал от людей и виверн, от земляных змеев-линдвурмов богопротивных и от многих зверей богоугодных. По преимуществу брал кровь. И это было твое право, потому что стоял ты на своей стезе обеими ногами. А теперь…

– Довольно! Перейдем к делу. Что возьмешь с меня за мину своей слюны?

– Твою левую руку. По локоть.

– Это чересчур. Не достанет ли одного моего пальца? За четверть мины?

Минута тишины.

– Достанет. Но запомни мое предостережение: если сегодня оставишь у меня палец, через пять дней расстанешься с жизнью.

До сего момента Конан оставался глух к предостережениям Фафнира. Весь этот пустой разговор он вел только ради того, чтобы выманить дракона из убежища и заставить тварь предстать перед ним во всей зримой, осязаемой, уязвимой плотской полноте.

Однако, повторное предостережение дракона смутило даже его, варвара из Киммерии. В самом деле, смерть знаменитого искоренителя скверны – то есть его, Конана – должна быть на руку любому нечистому исчадию Зла. Какой резон ему, выблядку Ангра-Манью, отговаривать Конана от колдовской сделки?

Но даже Конан, хоть и был он не силен в схоластике, быстро отыскал каверзу: тварь постыднейшим образом лжет. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год с ним, Конаном, ничего не станется!

– Заметано! – смело выкрикнул Конан. – Мой палец – твой!

Когда-то Киммериец был свидетелем нападения огромной орды перелетной саранчи на царство Куш. Ему на всю жизнь запомнилось апокалиптическое тарахтенье прожорливого облака, обдирающего с ландшафтов пестрые заплаты полей и пастбищ, приводящего к общему пепельноцветному знаменателю посевы гороха и конопли, ячменя и пшеницы. Ничего страшнее этого неостановимого уравнителя Конан в жизни своей не встречал.

Саранчовая туча сконденсировалась в глубине пещеры и, спикировав из-под задрапированных темнотою сводов, рванула на бреющем прямо Конану в рожу.

Опыт, перенятый от перехожих калик Куша, швырнул Киммерийца наземь.

Когда оглушительный треск внезапно стих, оставив после себя лишь несколько прохладных ураганчиков, Конан поднял голову.

Перед ним застыл дракон. Застыл, гордо выпятив грудь – и впрямь более похожий на Симурга, чем на пресмыкающееся.

Крылья Фафнира – не вписывающиеся в коридор при полном размахе – стояли торчком над его крапчатой спиной, образуя букву V. Их задняя кромка показалась Конану окровавленной и растрепанной. Однако наблюдения номер два и три, предпринятые варваром на пятой и восемнадцатой секундах tete-a-tete, открыли истину: крылья дракона были покрыты перьями. Черными, алыми и желтыми.

Перья же, но более скромных колеров, утепляли задние лапы и затылок Фафнира. Два острых уха снаружи кудлатились густо-серым пушком, а внутри – отдавали голубизной. Как у молодого ракшаса, – отметил Конан.

Он также предположил, что именно богатая пернатость Фафнира была причиной угрожающего звукового сопровождения его, фафнирова, полета. Однако Конан ошибся. Громкий стрекот, которым пернатый отшельник возвестил о своем появлении, был всего лишь одной из многочисленных драконьих шуток. При желании Фафнир мог пропищать комаром, зашипеть ливнем, прогудеть болидом.

На груди, брюхе, внутренней поверхности бедер дракона жизнерадостно зеленели, точно грядки салата, отчетливо отделенные один от другого бледными кожистыми перетяжками сегменты ороговевшей кожи. Пожалуй, только это обстоятельство, да еще голый хвост с трехперой боевой глефой на конце и надменная крокодилья харя непромерной длины выдавали в Фафнире собственно дракона.

Росту в нем было не менее десяти локтей. Длину Киммериец оценить не брался. Мешало обманчивое освещение.

Невиданная масть. Волшебная порода. Конан едва не задохнулся от восторга. Бесценный трофей!

– Так вот ты каков, Конан, сын Ниуна!

Подлинный голос Фафнира, порожденный его живой глоткой, а не хладным симулякром, был шелковист. По нему хотелось провести рукой, а может быть даже – языком. Приложить к щекам, ко лбу, повязать себе на шею. Голос обаятельной бестии, совратителя принцесс, похитителя душ человеческих. Конан утвердился в мысли, что тварь коварна, кровожадна, лжива.

– Я таков. А что?

– Ты похож на моего отца. Бычишься, как он. И ростом вышел.

– Твой отец – человек?

– Мой отец – человек-не-человек. Но мне интересней другое.

Фафнир сделал два шага вперед и приблизил свой оправленный в роговое кольцо зрак вплотную к Конану.

Киммериец слыхивал, что драконий глаз, вопреки своей обманчивой уязвимости, не берут ни меч, ни стрела, ни копье. Была ли то правда или брехал вонючий евнух Лоламба?

Проверить хотелось, но риск перевешивал возможные выгоды.

– Скажи мне, Киммериец, хранила ли твоя мать верность отцу? – вдруг спросил Фафнир. – Не подставлялась ли она, задрав юбку, северному ветру? Не пила ли воды с червячками? Может, принимала золотой дождь в своих покоях? Или путалась в образе лебедки с черным коршуном?

Это было уже слишком! Рассудок Конана ослеп от ярости. Но глаза видели, а руки делали.

Он провел Фафниру правый хук.

Шея «небеснорожденного» не смогла удержать удар Конана, варвара из Киммерии. Голова Фафнира мотнулась в сторону.

– Не смей порочить мою мать! – заорал Конан.

Зря – тратить времени на театральные аффекты не стоило.

Подвижности фафнирова хвоста могла бы позавидовать гремучая змея. Фафнир продемонстрировал чудеса реакции и сбил Конана с ног в тот самый момент, когда варвар наносил третий по счету удар в серии: а именно, правый апперкот.

При этом костяная глефа на конце хвоста чиркнула по кольчуге Конана. Отскочила на два пальца. Продолжила движение по инерции. Немного развернулась вдоль продольной оси. Снесла Конану мизинец на левой руке, отведенной для четвертого удара. Снесла свое собственное скульптурное изображение на монументе «Фафнир, сын Хрейдмара». И, разбив чету самоцветов на стене коридора, ушла назад, влекомая продольной мускулатурой хвоста – чрезвычайно развитой у небеснорожденных драконов.

– Праздно любопытствующие мне глубоко противны! Противней линдвурмов! Оттого не терплю я, когда на меня пялятся незнакомцы! – пролаял дракон. – А ты противен мне втройне! Торгашеское семя!

Передняя лапа дракона – лишенная перьев, когтистая, прижимала шокированного болью Конана к полу. И заодно покрывала невидимый кинжал, к которому были устремлены все атомарно простые мысли варвара.

Левая рука Конана истекала кровью, а правая лихорадочно нащупывала рукоять кинжала.

– Получай свою слюну! Не четверть мины, а все четыре мины!

Фафнир в сердцах сплюнул.

Но его густой плевок не растекся пенистой лужей по полу. От соприкосновения с воздухом светящаяся жидкость бурно вспузырилась. Отдельные пузырьки, перекатываясь друг через друга и потрескивая, собрались вместе в большой шар. Внешняя оболочка шара затвердела. Содержимое же этого сосуда, отдаленно напоминающего стеклянные пчелиные соты, приобрело цвет лежалой кровяной колбасы.

Пока плевок претерпевал эти трансформации, а Конан повторно призывал Митру в союзники, Фафнир принюхивался. Вскоре запах крови помог дракону определить точные координаты отрубленного варварского мизинца. Убрав лапу с поверженного Конана, он шагнул вперед, вытянул шею и, скрутив хвост магическим кренделем, дохнул на мизинец.

Бесхозный кусочек человеческой плоти превратился в серебряную рыбешку, которую Фафнир тотчас же слизнул блестящим языком.

– Человечина заповедана… – пробормотал он. – Но никто не заповедал рыбку…

Дракон полагал сделку совершившейся, а разговор с непоседливым Конаном – завершенным. Но варвар придерживался другого мнения.

Левая передняя подмышка Фафнира находилась сейчас точно в зените над носом Конана. Киммериец скосил глаза. Костяная рукоять его кинжала уже возвращалась в мир зримого.

Правой, здоровой рукой Конан осторожно подал кинжал из ножен.

– Постойка-ка… это что за новости?.. – насторожился вдруг Фафнир, прислушиваясь к вещим токам, доходящим из желудка. – Судьба? Моя судьба?.. Эй, Конан!..

Дракон изогнул шею и заглянул себе под брюхо.

Там царил полумрак. Глаза Фафнира вспыхнули тысячеваттными фарами.

– Король Конан? Что происходит!?

Вопрос принадлежал Зигфриду. Две минуты назад королевич завершил общение с другим симулякром Фафнира, расположенным в небольшом зале, куда он попал, следуя ответвлением главного коридора за сто шагов от первого, хрустального симулякра.

Конан вскочил на ноги и выбросил руку с кинжалом вверх. Сталь разорвала стяжку между двумя роговыми сегментами на драконьем брюхе.

Клинок ушел в плоть Фафнира на всю длину лезвия. Затем туда же, в живые недра, сочащиеся пока еще не кровью, но какой-то мучнистой клейковиной, погрузилась и рукоять кинжала вместе с кистью Конана.

Фафнир сразу же заголосил. Причитания дракона были жалобны и неразборчивы. Глаза его дважды мигнули и погасли.

Конану почудилось, что утроба Фафнира сейчас засосет его целиком. Он вскрикнул от испуга и отдернул руку. Кинжал полностью остался в ране.

Киммериец пулей вылетел из-под дракона.

Зигфрид, который стоял под левым крылом Фафнира, получил размашистый шлепок по уху. Он все еще ничего не понимал.

Неожиданно Фафнир затих и рухнул на правый бок. Захрустело сломанное крыло.

Тотчас же с громким хлопком кинжал выскочил из раны. Его рукоять больно стукнула Зигфрида по ребрам.

– Конан, вы…

Зигфрид не окончил. В грудь королевича уперлась плотная и тугая, точно резиновая дубина, струя драконьей крови. Перед глазами Зигфрида зачастили спицы алого колеса.

Королевич на несколько мгновений провалился в обморок. Его тело сползло по стене на пол. Туша дракона дважды вздрогнула. Кажущаяся неиссякаемой кровавая струя окатила Зигфрида с макушки до пят.

Как только чудодейственные гемоглобины оросили темя королевича, Зигфрид глубоко вздохнул, с сипением втягивая повлажневший воздух, и очнулся.

Одновременно с Зигфридом очнулся и Фафнир.

– Рррр-ца, ырг-ррррца, – сказал дракон и, скрежеща распяленными когтями, поднялся на все четыре лапы.

Пока Фафнир умирал, а Зигфрид принимал душ, Конан только и успел, что возблагодарить Митру – на скорую руку. Теперь же выходило, что благодарности были преждевременными, Митра ему не помощник и единственный союзник Киммерийца – его верный кинжал. Где же он???

От омовения в драконьей крови у Зигфрида сразу же раззуделась кожа. Но главное – что-то произошло с его зрением. На месте выхода из пещеры он видел теперь яркую звезду, на месте Конана – светящуюся гнилушку. Фафнир представлялся продолговатым окошком, за которым серебрится ночное море. По морю, по лунной дорожке, плыла лодка. В ней лежал человек. На корме сидел некто в черном балахоне. В руках незнакомец держал неправдоподобно тощее весло.

Зигфрид закричал. От его крика некто в черном балахоне обернулся. Белые зубы, обнаженные десны, вечная улыбка костяка. Весло вышло из воды целиком и Зигфрид увидел, что это не весло, а коса. Пассажир, путешествующий в лодке лежа, был Зигфридом. Кормщик – Смертью.

Комит небесного воинства Иисус и его пресвятые центенарии, спасайте! Отведите сатанинские мороки!

Зигфрид вскочил и бросился наутек. Налетел на стену – вещественная геометрия коридора не совпадала с параллельной , на которой сфокусировалось зрение Зигфрида под воздействием крови Фафнира.

Шарахнувшись в сторону, Зигфрид пробежал вперед еще тридцать шагов и налетел на противоположную стену.

Проклятье!

Но выход был уже близко. Укрепившись духом, Зигфрид отважно нырнул в недра ослепительной звезды – и, не опалив даже кончиков волос, вынырнул уже по ту сторону параллельного зрения, встреченный объятиями вечерней сырости и мокрой травы.

В пещере рычал и бесновался Фафнир – воплощенная ненависть к роду человеческому.

Зигфриду почудилось, что дракон мчится за ним по пятам. Смерть от когтистой лапы раненого Фафнира была бы справедлива. Королевич признавал это. Тот, кто привел под видом друга убийцу, заслуживает и смерти, и посмертного проклятия.

Но жажда жизни выше справедливости, моральные категории чужды телу.

Тело Зигфрида, вместо того чтобы ожидать заслуженного возмездия, выпрямилось перед вставленным в скважину ключом. Руки Зигфрида схватились за футовый рычаг и повернули ключ: раз, другой, тре… тре…

Кровь Фафнира стекала по ногам королевича и, орошая траву, превращала ее в ломкие кристаллы золотистого шпата.

Вода из второго резервуара хлынула на лопасти приводного колеса. Дверь закрывалась.

* * *

Конан, неукротимый варвар из Киммерии, едва не оглох от драконьих завоев. Но самообладания, в отличие от Зигфрида, не потерял.

Когда Зигфрид побежал к выходу, а Фафнир, кукольно переставляя одеревеневшие ноги, наоборот – попятился в глубь пещеры – Конан отыскал и подобрал свой кинжал. После возвращения из драконьего нутра сталь приобрела невиданный вишнево-красный цвет, слоновая кость рукояти окрасилась лимонной желтизной.

Левая ладонь, оставшаяся без мизинца, болела нестерпимо. Обрубок кровоточил.

Конан вырвал из своего ожерелья разом три головки убой-мака и поспешно разжевал их. Обезболивающее действие офирского зелья сказалось почти сразу: онемели и руки, и ноги, и челюсть, и язык. Позвоночник словно заиндевел. Впрочем, конечности по-прежнему слушались Конана, а это было главным.

Киммериец отвернулся, зажмурился и, процедив сквозь сжатые губы заклинание, открыл перстень Эфирного Паука. С тихим гудением из полости в перстне, которая скрывалась под массивным рубином, выбрался дух по имени Эфирный Паук.

Он молниеносно принялся за работу и через несколько мгновений соткал из воздуха образ Конана – ни в чем от Киммерийца не отличимый. Рядом с Конаном теперь стоял, пошатываясь как пьяный, второй Конан.

Природа Эфирного Паука была такова, что он быстро растворялся в воздухе, если только его не защищала теллурическая магия рубина. А потому дух почел за лучшее пару раз глотнуть праны из уст своего хозяина и сразу же скрыться в перстне.

Конан надавил на рубин и тот со щелчком вернулся на место.

После этого Киммериец открыл глаза. Смотреть на Эфирного Паука в процессе работы хозяину возбранялось категорически. В противном случае Паук перехватил бы взгляд, внедрился в зеницу ока и поселился у Киммерийца в черепной коробке. Перспектива безрадостная – особенно если учитывать несносную болтливость духа.

Фафнир, движимый чем угодно, но только не жизненной силой, прекратил пятиться. Он во все глаза смотрел на Конана. Варвар, похоже, впал в столбняк. Руки его были опущены, голова склонилась набок.

Фафнир, в сознании которого уже тикали секунды последнего отсчета, с сомнением разглядывал фальшивого Конана. С тем, что из его крылатого тела ушла почти вся жизнь, а теперь уйдет и движение , дракон уже свыкся. Фафнира заботил лишь один вопрос: покарать Киммерийца за его вероломство немедленной смертью или вверить жизнь варвара неумолимой Судьбе?

А настоящий Конан готовился к последней схватке. Затаившись за хрустальным симулякром Фафнира, он выжидал, пока дракон атакует его, Конана, воздушное подобие. По его расчетам, при этом тварь должна была приблизиться настолько, чтобы сделался возможным последний, решающий удар кинжала – в глаз.

Если вонючий евнух Лоламба был прав и глаз дракона тверже стали – попытка не увенчается успехом и челюсти живучего исчадия Ангра-Манью, сомкнувшись на черепе Конана, выдавят мозг из ноздрей и глазниц. Но если Лоламба заблуждался… о, тогда он, Киммериец, дарует людям свободу от гнета пернатого тирана!

Все разрешилось быстро – как яйцо разбилось.

Фафнир прыгнул вперед.

Сотканный из воздуха фальшивый Конан разлетелся в клочья. Невесомые, разноцветные – они закружились в воздухе, возмущенном драконьими лапами.

Морда Фафнира проступила из этой цветастой круговерти в двух саженях от Конана. С боевым кличем офирской верблюжьей гвардии Киммериец бросился на дракона.

В посрамление Лоламбы острие кинжала с легкостью проткнуло роговицу твари. Глаз дракона взорвался изнутри: это выплеснулся наружу жизненный жар третьего внутрителесного кокона, соединявшего мозг Фафнира с его угасающим сознанием.

Поток сияющих частиц на несколько мгновений расцветил волосы варвара, полыхнул у него на щеках, затуманил взор.

– Я прощаю тебя. Но помни: сделка совершилась, – пробормотал Фафнир, опускаясь на брюхо и накрывая голову правым крылом – точь-в-точь как и его хрустальный симулякр.

Дракон затих. Сразу вслед за тем в воздухе погасли последние искорки его разбитого глаза и в обители Фафнира засияла слепым светом абсолютная тьма.

Поначалу Конан пренебрег этим обстоятельством.

Как и раньше случалось с варваром после победы над достойным противником, он ощутил, что кровь вспенилась в нем океанским прибоем, а в ушах заревели всепобеждающие фанфары жизнелюбия.

– Ты – отродье Отца Всех Лжей! И сам ты производил одну только ложь!

Конан обращался к духу Фафнира, который, по его мнению, сейчас топтался где-то поблизости.

– Не боюсь тебя, не боюсь твоих прорицаний! – спесиво резюмировал Киммериец и плюнул в темноту.

Затем Конан спел Песню Удачи и сплясал Танец Победы.

Акустика была великолепная: Конану подпевал целый хор его эхорожденных двойников.

А вот танцевать в темноте было несподручно. Трижды больно ударившись о стены и симулякр, Конан наконец соизволил обратить внимание на отсутствие Зигфрида и темнотищу.

– Эгей! Эге-гей, королевич! Выкручивай портки и скачи сюда! Я освободил ваше королевство от гада-кровопийцы! Вы теперь свободные люди! Сво-бод-ны-ы-е-е-е!

Конан прислушался. Отвечало только эхо.

«Какой нежный», – проворчал варвар. Он все еще верил, что королевич где-то поблизости. Может, в обмороке?

Пришлось перейти ко второму вопросу: куда пропал свет? Конан на ощупь добрался до выхода из пещеры и удостоверился, что дверь заперта. Ни один луч солнца или луны, светляка, болотного огонька, звезды или кометы не проникал внутрь, не воспламенял самоцветов на стенах.

Но раз дверь заперта и свет не может в пещеру войти, значит он, Конан, не может теперь из пещеры выйти.

«Наводит на мысли», – Киммериец поскреб затылок.

– Эй, кто бы ты ни был, кому бы ни служил, ты, Нергалов потрох, бессовестная скотина, знай: Конан Киммериец доберется до тебя! По земле или под землей, птицей или змеей – доберется и порвет голыми руками! Лучше открывай дверь, пока я не вышел из себя! Я сегодня в добром расположении духа – так и быть, пощажу недоумка!

Из-за двери донесся десятикратно ослабленный стальной толщей, но вполне разборчивый комариный крик королевича:

– Король Конан, не в моих силах открыть эту дверь. Теперь нам придется ждать пять дней и пять ночей. А сейчас – молчите. Вы совершили ужасное преступление. Я не хочу с вами разговаривать.

– Зигфрид, не глупи! Что значит – «не в твоих силах»!? Ты ее уже один раз открыл, уже один раз закрыл!.. Трудно открыть еще раз!? Я освободил вас от дракона, а ты!..

Но королевич больше не отозвался.

* * *

Всю первую ночь, проведенную под железной дверью, Зигфрид терзался муками совести.

В самом деле: вначале он убил славного Фафнира – не своими руками, руками Конана. А теперь убивает Конана, заточив его в пещере Фафнира. И опять как бы не своими руками, не своей волей: ведь дверь была заперта силою воды, он же, Зигфрид, был в тот миг уверен, что Конан мертв, а раненый Фафнир мечтает оторвать ему голову.

Было и еще одно важное обстоятельство, которое не давало Зигфриду покоя. За смерть Фафнира требовалось заплатить виру. Ее должны получить родичи дракона – в противном случае они, или их духи, или дух Фафнира сживут Конана со свету, да и на том свете спуску Киммерийцу не дадут.

Даже если эту проблему рассматривать через призму сугубо христианского разумения (а Зигфрид признавал, конечно, великую силу за комитом Иисусом, то есть самого себя считал убежденным христианином), все равно Фафнир рисовался тварью невинно убиенной, жертвой предательского удара, а Конан – Иудой, Иродом.

В такой ситуации следовало обратиться за консультацией к епископу. Но епископов-то как раз на Гнитайхеде и не было! Не было церквей и монахов, языческих базилик и храмов Юпитера, не было ни одного жреца Изиды, ни одного захудалого друида!

Выходило, что проступки Зигфрида не только губительны для жизней Киммерийца и Фафнира, но еще и небезопасны для посмертной судьбы короля Конана. Король по неразумию своему убил существо, которое убивать не следовало ни в коем случае. И теперь, будучи лишен возможности сразу же очиститься от скверны убийства, вынужден торчать взаперти, наедине со своими грехами и жертвой этих грехов.

Дуролома Конана королевичу было немного жаль. Ровно настолько, чтобы считать своим долгом прождать под дверью пещеры эти проклятые пять дней и повернуть ключ, освобождая силу накопленной воды и вместе с ней освобождая буйного варвара.

После этого Конану придется выбирать из двух зол: остаться на Гнитайхеде вечным изгнанником или предстать перед королевским судом. Если, разумеется, суд Божий не свершится раньше земного – ведь Конан посягнул не только на законы гостеприимства, но и на великий небесный план Конца Мира, в котором Фафниру была отведена важнейшая роль…

Странно. Конан вроде бы намекал на свою причастность к этому тайному знанию. Неужели его безумие зашло столь далеко?

Зигфриду не спалось. Он замерз. На священном ясене усердно скрипели жуки-усачи. Храпел Конан.

Королевич поднялся и, размахивая руками, запрыгал. Одежда, несколько часов назад пропитавшаяся кровью Фафнира и оттого задубевшая, натирала в подмышках и в паху. Теперь Зигфрид жалел, что не нашел в себе сил перед сном сходить к ручью, помыться, выжать рубаху и штаны, потом развести костер, обсушиться и обогреться.

Самым обидным было то, что он, надеявшийся заснуть сразу же, проводил пятый час в полудремотных этических упражнениях на границе между забытьем и невеселыми галлюцинациями. Голые логические конструкты вдруг облекались студенистой плотью видений, а юридические формулы вставали на задние лапы и расправляли крылья, как возмущенные грифоны.

Зигфриду показалось, что тело его еле слышно поскрипывает в унисон жукам-усачам. С чего бы это?

Королевич перестал прыгать и поднес черную от фафнировой крови ладонь к уху. Сжал ее в кулак. Разжал.

Действительно, не то скрипит, не то шуршит.

Ничего удивительного – поспешил успокоить себя королевич. Драконья кровь подсохла и превратилась в пленку – или, если угодно, корку – которая покрыла его родную кожу.

Именно эта пленка и поскрипывает гнусно, напоминая о погубленном драконе. Однако пройдет еще несколько часов, пленка растрескается и сама сойдет скорлупками и лохмотьями. Пожалуй, удастся даже обойтись без купания в студеном ручье.

Зигфрид почесал тыльную сторону ладони. И вздохнул облегченно: его ожидания подтверждались. Ногти без усилий содрали несколько крупных чешуек псевдокожи.

Когда королевич убедился, что прыжками согреться не удастся, он развел костер. Влажные сучья долго не загорались, хотя мелкий древесный мусор вокруг них полыхал вовсю.

Зигфриду пришлось подкормить огонь пучком ломких колючих стеблей, выдранных из мертвого ежевичного куста. Сучья недовольно зашипели, но все-таки занялись.

Королевич взгромоздил поверх сегментированных алыми угольками сучьев еще четыре сырых коряги и, обеспечив себя теплом до рассвета, вновь постарался уснуть.

На этот раз удалось. Но прежде чем заснуть, Зигфрид простил Конана и пообещал сделать все возможное, чтобы вытащить варвара из пещеры живым и невредимым.

* * *

– «Свет невечерний»! «Истина»! – передразнил Зигфрида Киммериец. – Какой «истины» можно ожидать от порождения Ангра-Манью, под началом которого, среди прочих проклятых дэвов, ходит сама Друдж, Мировая Ложь?

– Мы так не считаем.

– Упертый ты, как баран. Ладно, зачем я пришел к Фафниру, ты теперь знаешь. О чем же говорил с драконом ты?

– Вам это действительно интересно?

– Мне это действительно интересно! Клянусь дубинкой Сраоши, лучше болтать с тобой, чем сходить с ума от голода и жажды!

– Может быть, еще раз попробуете разрушить дверь? Пустите в ход какой-нибудь из ваших магических талисманов? Вы, кажется, пока еще не испытывали на двери чудесных свойств слюны Фафнира?

– Не торопи дохлого ослика, ему отдых нужен, – отшутился Конан типично офирской шуткой. – Ты мне пока рассказывай, а я с мыслями соберусь.

– Хорошо. Я, как и вы, беседовал с одним из симулякров. Только тот симулякр изображал не Фафнира, а нечто вроде контура дерева, выложенного из шариков белой глины. Дракон уверял меня, что этот симулякр называется «Фафнир без кожи».

– Безумное существо! Правильно я его железом пощекотал…

– Едва ли безумец сможет излагать последовательно и связно, – перебил Зигфрид варвара. – Мне легче поверить, что дракону было открыто потаенное. Интериорное, понимаете? И свои симулякры Фафнир строил в соответствии с этим знанием.

– Где ты таких слов набрался? – удивился Конан. – «Интериорное»… Этот твой «свет невечерний»… Пока мы сюда добирались, ты говорил как нормальный человек!

Варвар был прав. Впрочем, если бы Конан прямо не указал королевичу на это, сам Зигфрид, пожалуй, не заметил бы в своей речи ничего выдающегося. Но одно дело согласиться с варваром в душе, а другое…

– Ерунда. Я всегда так говорю. «Интериорное» значит на латыни «внутреннее». Ничего особенного.

– Ничего так ничего, – уныло согласился Конан. – Так что же этот «Фафнир без кожи» тебе наплел?

– Я хотел знать свое будущее. Точнее сказать, я шел сюда, чтобы узнать – какое именно будущее я могу для себя избрать.

– Спросил бы у меня. Это совсем простой вопрос. Для ответа на него не нужны лживые драконы.

– Вот как?

– Разумеется. У человека нет будущего, а потому знать попросту нечего. И у всего мира нет предначертанного будущего. И хотя среди служителей Ахура-Мазды в последнее время распространились еретические толки о неизбежности победы над Ангра-Манью, я считаю их пустым звоном. Я был бы рад им верить, да только котелок у меня еще варит. Думать головой надо, а не жопой! Думать! Ничто не предначертано, королевич!

Обычно Конан не говорил, а цедил сквозь зубы – с явным чувством своего духовного превосходства, с иронией или издевкой. Но тема мирового будущего воспламенила толстокожего варвара. Недра железной двери нет-нет да и отзывались словам Конана одобрительным гудением.

«А смерть? Смерть разве не предначертана каждому из нас?» – хотел спросить Зигфрид. Но сразу же отказался от этой затеи. Вопрос был чересчур грустен. Особенно в свете вчерашней гибели бессмертного дракона Фафнира.

– Я принимаю вашу точку зрения, – политично согласился королевич. – Но мы, батавы, так говорим . Хальвданы, саксы и франки тоже. У нас принято говорить о будущем так, как путники говорят о дальних странах. Мы считаем, что будущее можно выведать так же, как дорогу в Гиперборею. Хотя бы в общих чертах. Вас ведь не удивляет, что купец, отправляясь за три моря, хочет вызнать побольше о дальних горах и озерах, лесах и племенах, трактах и крепостцах? Даже если поездка в итоге и не состоится?

– Нет. Это меня не удивляет.

– Ну вот. Считайте, что я спросил у Фафнира, какие дороги чужбины для меня удобней прочих. Это традиция нашей семьи. Так же поступил мой старший брат Атаульф. До него – мой отец Зигмунд и мой дядя Рогнар. И многие другие наши родичи. Я хотел знать, в какую сторону мне можно направляться. А в какую лучше даже не смотреть.

– Так бы сразу и сказал, что хочешь узнать свое назначение. А то «будущее», «будущее»… Все-таки, чувствуется, что мы с тобой рождены в разных краях. И языки у нас разные.

– «Назначение» – у неодушевленных орудий. У плуга или седла. А у человека – «предназначение» или «призвание».

– Вот и договорились. Бьюсь об заклад, что быть королем – не твое призвание. Так Фафнир сказал?

– Та-ак… Откуда вы знаете!?

– Твой старший брат, Атаульф, убьет тебя, стоит ему заподозрить за тобой подобные претензии. Это совершенно ясно. Я такого навидался – страшно сказать! Вовсе не нужно быть драконом, чтобы судить о твоем призвании.

– Если так, скажите пожалуйста, что же предложил мне дракон?

– Дай-ка подумать… Ты можешь быть воином. Это очевидно. Очевидно также, что воин из тебя выйдет неважный. Далее, можешь пойти в жрецы Спасителя. В епископы, правильно? В епископы ты сгодишься, уж точно. «Свет невечерний», «открытое-сокрытое»… Складно поешь! Больше вариантов для королевича я не вижу. В сапожники или евнухи ты вряд ли захочешь. Не-ет, постой-ка. Есть третий путь! Можешь стать судьей. Представителем справедливости. Как Сраоша в войске Ахура-Мазды. Будешь ходить с дубинкой и молотить по головам мздоимцев и лиходеев.

У Конана был талант обижать людей. Возможно, границы применимости этого таланта были узки и распространялся он не на людей вообще, а лишь на батавов и хальвданов, то есть на народы, свято чтящие авторитет Фафнира? В любом случае, Конан в который уже раз уронил этот авторитет. Да еще и потоптался по нему преизрядно.

Потому что сказанное Конаном в точности совпадало с речениями Фафнира. Буквального соответствия не было, конечно. Но по сути – никаких отличий!

Зигфрид страшно обиделся. И сразу же заартачился.

– А вот и неверно. Ни о каком епископстве речь не шла! Фафнир говорил о том, что я могу стать Ловцом Стихий, то есть магом.

– Разница как между мулом и онагром, – безучастно отозвался Конан. – И даже меньше. Могу сообщить тебе, что в тех землях, где исповедуют истинное учение Заратуштры, служителей Ахура-Мазды и Спасителя как раз и называют магами. Так что ты, сам того не ведая, не перечишь мне, а лишь подтверждаешь мною сказанное.

Зигфрид совсем приуныл. Может, и впрямь не было у Фафнира особого знания?

Но тут же укорил себя за святотатственную мысль. Как это «не было»!? Что значит «не было»!? Ведь самое главное – не что, а как ! Фафнир не только открыл перед ним определенные перспективы, но и дал точные наставления к тому, как именно достичь желанных целей.

– Хорошо же… Пусть разницы нет… – голос Зигфрида срывался, но он изо всех сил стремился сохранить самоконтроль и старательно строил фразы. – Если вы, король Конан, притязаете на драконову мудрость… Скажите, что еще предложил мне Фафнир? Что?

В ответ Конан не по-человечьи заворчал. Или заурчал? Или забулькал? Зигфрид решил, что это у варвара от голодухи и недостатка воспитания.

– Вот что я тебе скажу, королевич, – спустя минуту отозвался Киммериец слегка севшим, но по-прежнему зычным голосом. – Можешь ты стать Ловцом Памяти. Нету в вашем языке лучшего названия, не скажешь попросту «воин», или «маг», или «судья». В самом деле: король – Ловец Власти, воин – Ловец Отваги. Маг – Ловец Стихий, судья – Ловец Справедливости…

С каждым новым словом Конана сердце королевича опускалось на три сажени. Теперь оно билось где-то далеко под землей. Колени королевича ходили ходуном, его лицо стало мраморным.

Киммериец повторял сказанное «Фафниром без кожи» слово в слово.

– …А Ловец Памяти может быть кем угодно. Скальдом, воином, ярлом, берсеркером, магом. Он может быть даже золотарем. Но когда-то Ловец Памяти подожжет один-единственный храм или будет распят на косом кресте. Он напишет «Метаморфозы» или сосчитает небесные сферы. И все это совершенно неважно. Важно лишь то, что он обязательно – обязательно! – запомнится. Войдя в мир, Ловец Памяти останется в нем навсегда. Как луна и звезды. Смерть его неизбежна, но память о нем нетленна. Потому и называется он Ловцом Памяти…

– Король Конан, замолчите! – сорвался Зигфрид, зажимая голову в тиски ладоней.

В своей жизни королевич дважды общался с вивернами. Единожды – с драконом. Собственно, Фафниром. Против своей воли омывшись в его крови, он испытал на себе последствия загадочной трансмутации зрения.

Пять лет назад королевич был свидетелем большой резни: отцовская дружина во главе с Атаульфом вырубила полторы тысячи саксов. Страшен был вид развороченных тел, но страшнее всего – крик умирающих лошадей.

Семь лет назад во сны к королевичу повадилась ведьма. Только смешанная коллегия из двух епископов-ариан и трех друидов смогла вычислить мерзавку и в ходе честной ордалии отправить ее на дно Беорзее за день до того, как та умыкнула у Зигфрида сердце.

В общем, королевич навидался всякого. Но Конан, недалекий Конан, который повторял буква в букву никогда не слышанные им речения вещего дракона!.. Как если бы варвар был не Киммерийцем вовсе, а самим Фафниром!

Но Конан будто только и ждал умоляющего вопля королевича. Он расхохотался и продолжил:

– А еще расскажу тебе о путях, которыми ты пойдешь, совершив свой выбор! Чтобы стать Ловцом Отваги – отправляйся прямиком ко двору базилевса ромеев и отыщи там аколуфа Никифора, которого после несчастливой встречи с готской стрелой прозвали Монофтальмосом, сиречь Одноглазым. Нанимайся на службу в его галатскую тагму, будь послушен во всем – и через пять лет выйдет из тебя отчаянный воин. А через пятнадцать – сам станешь аколуфом и, воюя с персами, дойдешь до Евфрата. Но помни: домой ты уже не вернешься…

Поскольку Конан не обращал на протестующие вопли Зигфрида ни малейшего внимания, королевич прислонился к двери и замолчал. Прагматика взяла верх над священным ужасом – Зигфрид заключил, что выслушать напутствия Фафнира повторно будет небесполезно.

– Чтобы стать Ловцом Справедливости, иди в Сирмий, ко двору царя гуннов Атли. Галлоримляне брешут о нем, как псы: он, де, людоед, дикарь, животное. Правда же их слов лишь там, где называют они Атли Бичом Божиим. Но в том и справедливость. Риторов и легистов Галлии забрал Атли силой. Академики Греции и гностики Азии идут к Атли самовольно, ценя его просвещенное правосудие и стоическую умеренность. Великолепие гуннского двора прирастает лучшими умами рассветной стороны. Найдешь в Сирмии неоплатоника Валентиниана, некогда семь лет пробывшего в плену у свевов. Сможешь с ним объясниться и будешь учить справедливость по Кун Цзы и Катону. Станешь судьей над гуннами и федератами, поедешь в Равенну и Константинополь. Но домой ты уже не вернешься…

Прославленная своей необратимостью река бытия словно бы повернула вспять. Зигфрид, со всей определенностью, вошел повторно в те самые воды, из которых вчера уже вышел.

А воды эти тем временем повествовали:

– Чтобы стать Ловцом Стихий, иди в Нибелунгенланд. Если дойдешь – считай себя везучим. В Нибелунгенланде найди Рюдеберг, на Рюдеберге разыщи Нифльзее. Если отыщешь – считай себя счастливым. По Нифльзее плавает круглый корабль, обшитый кожей линдвурмов. Кораблем правит карлик Альбрих. Если он оставит тебя в живых – считай себя избранным. Скажешь Альбриху, что Фафнир ему кланяется. Карлик возьмет тебя в ученики. Через пять лет станешь фюрером над всеми тварями и духами Нифльзее. Через пятнадцать лет ты превзойдешь свою природу и сделаешься Ловцом Стихий. К людям ты уже не вернешься.

Нифльзее, Озеро Мрака, вдруг представилось Зигфриду столь зримо, будто на его берегах он родился и вырос. Хотя, в действительности, его детство прошло на берегах Беорзее – Медвежьего Озера.

Вопреки названию этого черноводного горного ока, воздух над Нифльзее был прозрачен, как пасхальные мысли. Пара огромных рыбин играла совсем близко от береговых валунов. Рыбьи игры подсказывали, что Нифльзее – озеро глубокое, с дном ямистым и коварным.

Хотелось есть, но вот лезть из-за этого в воду Зигфриду не хотелось совсем – застудишь брюхо, намочишь перья. Поэтому, хлопнув крыльями и капризно оттолкнув от себя землю всеми четырьмя лапами, он взмыл в воздух, намереваясь перехватить рыбу-игрунью над самой водой, когда та, осуществляя собственное скромное стремление к полету, преодолеет границу двух стихий и…

Чужие воспоминания, воспоминания Фафнира, вошедшие в плоть Зигфрида вместе с драконьей кровью, отступили.

– Какая же я дубина! – воскликнул Зигфрид.

Королевич вдруг понял. Понял, что же случилось на самом деле этим утром, пока он умывался в ручье и завтракал ломтиками медвежатины, деликатно удалившись от входа в пещеру, чтобы не смущать голодного Киммерийца своим чавканьем.

Стал бы король Конан смущаться, как же! Да он сам мог смутить кого угодно!

Ни грана сомнений не оставалось у Зигфрида: этот мосластый каннибал вырезал у Фафнира сердце и закатил пир горой!

А ведь королевич его предупреждал. Заклинал. Умолял потерпеть пять каких-то несчастных дней без пищи и воды. В этом нет совершенно ничего страшного – и друид, и дисциплинированный монах сказали бы, что полный пятидневный пост не вреден, а полезен, и даже очень. Он поспособствовал бы духовному, да и телесному преображению варвара. Но не-ет…

Вот и ключик к пугающей загадке. Знание Конана – заемное, почерпнутое из сердца Фафнира. А все пророчества его – суть пророчества Фафнира.

Он причастился драконьими плотью и кровью, и со всей неизбежностью станет драконом. Живым или мертвым, просветленным или безумным – драконом, не человеком.

Через одну-две трапезы Конан начнет понимать язык деревьев и птиц. Ему откроются тайны Творения и Конца Мира. Но если природа дракона была этому знанию созвучна и, более того, сама являлась его неотъемлемой частью, то природа человека такой полноты заповедных сведений не выдержит.

И что же случится тогда? Конец Конана – вот что.

Знание о том, что ждет варвара, пришло к Зигфриду вместе с кровью Фафнира. Но королевич отделался гомеопатическими дозами драконовости, а Конан хлебнул этого сомнительного эликсира от души.

Удивительно, как еще Конан жив остался.

Или не остался? Вдруг по ту сторону двери уже обдирает с себя остатки лопнувших шароваров некий новоявленный монстр, дракон-антропоген? Ведь Конан, договорив до конца прорицание о Ловце Памяти, заткнулся и вот уже несколько минут из-за двери не доносилось ни звука.

– Король, как вас теперь правильнее называть!? Человек Конан или дракон Конан? А может, король Фафнир?

– Провались ты к дэвам, королевич, – безнадежным, похмельным голосом отозвался Киммериец. – Я – это я.

– Так о чем мы с вами говорили, король Конан?

– То есть как это о чем? Ты что – уже забыл?

– Не серчайте. Я лишь хочу проверить, внимательно ли вы меня слушали. Мне почудилось, что вы задремали.

– Каков наглец. Думаешь, если я до тебя не могу добраться, так можно выказывать недоверие старшему. И какому старшему! Конану из Киммерии!

– Я могу сейчас встать и пойти прочь. И тогда ни через пять, ни даже через пятьсот пять дней никто эту дверь не откроет. Помните: ключ с моей стороны.

– Долбодятел, – процедил Конан еле слышно.

Зигфрид молча ждал более содержательного ответа. И, как уже случилось возле Флейты Ветров, он варвара переупрямил.

– Знай же, жестоковыйный отрок: я слушал тебя более чем внимательно. Ты рассказывал мне со слов Фафнира о Ловцах. Куда тебе нужно направиться и что сделать, чтобы твои назначения сбылись.

– Это я вам рассказывал? – переспросил Зигфрид, нажимая на «я».

– Ты. Ты! Ты, чтоб мне сдохнуть!

Вот так-то. Трансмутация личности Конана шла полным ходом. И проходила она в высшей степени любопытно. Устойчивую связь с человеческой действительностью варвар стремительно терял. Но вторая, драконья, природа, овладевающая его сознанием, пока не открывала варвару своего присутствия, прикидываясь до времени чем-то внешним, далеким и безопасным.

* * *

На третий день началось самое интересное.

Конану, варвару из Киммерии, открылись тайны Творения и Конца Мира. Каковые он поспешил поведать Зигфриду в ходе очередного полуденного транса, в который он входил на этот раз особенно долго, помогая себе грозным рычанием и даже как бы клекотом.

Зигфрида постигло разочарование. Эти тайны ему в общих чертах уже были известны, поскольку совпадали с воззрениями хальвданов. Этот народ считался наиболее осведомленным в таких тонких материях по причине давней дружбы со все тем же драконом – ныне покойным.

Разумеется, варвар, как и в прошлые разы, счел рассказанное им от лица Фафнира некоей не заслуживающей доверия чепухой, услышанной от нечестивого фантазера Зигфрида.

– Говорил я себе: Конан, не ищи славы на склоне лет. Много ты злого погубил, а значит вдоволь уже добрых дел переделал. Нет, понесли меня дэвы на Край Земли. И здесь, среди грязи и убожества, пал я ниже низкого. Превратился в мальчишку, которого… – Конан саркастически хмыкнул и выдержал паузу, – …которого учит тайнам мироздания богоравный, мудрый как большая желтоухая собака философ Зигфрид!..

На Гнитайхеде Зигфрид улыбнулся дважды. Этот раз был вторым.

Зигфрида тронула не шаблонная ирония Киммерийца, нет. Но ультимативный идиотизм ситуации: варвар, драконоубийца и драконоед, пропитавшийся до самых корней волос фафнировым знанием и сам же этим знанием фонтанирующий, отделен глухой стеной от второй, драконьей половины своей новой личности и, более того, гласно подвергает ее, эту половину, диалектическому остракизму.

– …Скажите пожалуйста, учитель Зигфрид, – паясничал Конан, – если все сказанное вами правда, как же свершится ваш Рагнарек теперь, без Фафнира? Ведь вы сами сказали, что вместе с Ангра-Манью, который зовется у вас Локи, должны выступить против светлых богов дракон Фафнир и волк Фенрир?

– В том-то все и дело, – королевич не видел оснований более скрывать от Киммерийца сакральной сути совершенного им преступления. – Ваше бесцеремонное вмешательство нарушило установленный от века и тщательно оберегаемый нашими народами порядок вещей. Раньше Конец Мира был известен. Каждый знал, как и что случится. В великой битве погибнут и боги, и их присные. Но это ведь будет не гибель ради гибели, а начало обновления!

– Как сказано! Философ Зигфрид, немедля оставьте старикашку Конана подыхать и отправляйтесь учиться. В судьи!.. В священники!.. Расскажите людям правду!.. Подвижный язык соберет немало денежек!.. Главное – оборвать остатки ниточек между разумом и языком!.. Мелите больше!.. Плетите гуще!..

С каждым выкриком Конаном опускал свои молотобойные кулаки на железную дверь. Иногда подбавлял ногами. Сами небеса могли бы спутать рукотворные громы Конана с настоящими.

– А откуда у вас такая уверенность в полной гибели богов? – спросил вдруг варвар рассудительно. – Если сыщутся победители? Если этими победителями станут волки и драконы?

Контраргументов у Зигфрида не сыскалось. И правда, как разжиться гарантиями в таком щепетильном деле?

«Откуда-откуда»…

От Фафнира. Но Фафнир-то, если вдуматься, был лицом заинтересованным!

– Вот подумай, надутый лягушонок, кому были выгодны такие басни? Людям или Фафниру? Если Фафнир должен был выступать в битве последних дней против светлых богов, зачем твои родичи его оберегали?

– Чтобы сохранить симметрию. Фафнир был бы сражен рукой Бальдра, сына Одина. Но теперь Бальдр найдет другого врага. Воинство Одина получило перевес и кто-то в нем может выжить. А без полной гибели богов не будет обновления, – отчеканил Зигфрид.

– По-моему, все проще. Думаю, твои родичи – просто гебры , неверные. А Фафнир был ба-альшим хитрецом. Что, впрочем, не уберегло его от моей доблести. Так радуйся же – в моем лице ты встретил героя, в котором сочетаются сила и благомыслие. Радуйся, что я сократил войско Тьмы на одного дракона! О, дай мне только выйти отсюда, и я отведу тебя к настоящим магам! Не к каким-нибудь там горным ведьмакам, годным разве что лошадей от колик лечить! А к полноценным, мудрым людям. Фафнировы лжеучения забудь. Они тебе больше не понадобятся.

В тот час Зигфрид впервые посмотрел на ситуацию чужими глазами и впал в нерешительность, Можно сказать, лишился интеллектуальной девственности. А вдруг Киммериец прав?

* * *

На четвертый день речь зашла о силах, движущих мирозданием. Киммериец трещал без умолку.

Зигфрид понимал немногое. Увлекшись, Конан часто сбивался на язык небеснорожденных драконов. В пещере то и дело раздавались необъяснимые звуки. Не то лопались исполинские грибы-дождевики, не то ухал тысячеголосый совиный сброд.

Ни дождевики, ни совы не казались Зигфриду удовлетворительным оправданием для такой загробной какофонии, но зато эти домашние, уютные образы его успокаивали.

Поскольку язык небеснорожденных драконов насыщен магическими созвучиями вдесятеро от языка Адама и Евы, кругом творилось черт знает что.

Стрельнули ростками, зацвели и увяли, не завязав ягод, останки сухого ежевичника, который Зигфрид почти под корень извел на растопку костров.

Трава на поляне росла скорее отдельными пучками, нежели хрестоматийным «сплошным ковром». И вот некоторые из этих пучков одним махом скрутились в тугие колтуны, дико вывернулись и вросли в землю верхушками – да так, что шевелящиеся корни оказались наверху.

Зигфрид убрался подальше – не хватало еще, попав под волну магических вибраций, обнаружить себя закрученным в бараний рог и воткнутым в землю, как морковка.

Но Конан уже сменил регистр стихий. Несколько каменных зубьев пробились сквозь траву на два локтя. Потом втянулись обратно, оставив после себя круговые выбросы коричневого глинозема.

Варвар даже не фонтанировал – он извергался, как молоденький исландский вулкан. Его речь уже далеко ушла по пути превращения в Слово: созидательное, разрушительное, непознаваемое в своих целях, как искусство ради искусства.

К счастью для Зигфрида, да и для всего Гнитайхеда, воля Конана, способная придать Слову целенаправленность и, следовательно, настоящую силу, в этом макабре участия не принимала. А тело Конана – неустранимая переменная всех уравнений с участием человеческого существа и действительности, данной ему Богом в ощущениях – тело хотело лишь вырваться прочь из просмоленного тьмой, запечатанного железом драконьего склепа.

С двери начала осыпаться ржавая пыль. Зигфрид поначалу не придал этому значения. Но когда толстый ломоть воздуха перед входом стал непроницаемо рыжим, королевич струхнул. Потому что такого количества ржавчины на двери, конечно же, быть не могло.

А когда ржавый туман поредел и Зигфрид снова увидел железную плиту, Конан уже замолчал.

Но это не удивило королевича. Он был поглощен изучением поверхности плиты.

Моментальное впечатление – будто смотришь сверху на отлитые из железа холмы и горы Гнитайхеда. Затем Зигфрид пригляделся и понял, что очертания новоявленного барельефа не сообразны ни Гнитайхеду, ни какому-либо другому ландшафту. Таких «гор» и «холмов» в принципе не бывает.

На поляне стало совсем-совсем тихо. Королевич повременил еще немного, опасаясь рецидивов магического монолога Конана.

Но он уже догадывался, что рецидивов не случится. Зигфрид подошел к двери и остановился в пяти шагах.

Постоял. Подошел еще на четыре шага. Понял, что ближе подходить не стоило. Вернулся обратно.

Вот так. Оптимальное расстояние было подобрано.

Если бы железо двери размякло до состояния нагретого воска, если бы Конан бросился на дверь как бодливый баран и смог грудью пробить его толщу, одновременно сам превращаясь в это колдовское «восковое железо», то… то можно было бы если не понять, то в общих чертах представить себе, как получился барельеф, перед которым оцепенел Зигфрид.

Над поверхностью двери горбатились колени, ладони и голова Конана. В дополнение к тому кое-где выступали отдельные мелкие детали: складки рубахи, сегменты нашейного ожерелья, правое плечо и носок крючковатой туфли.

Ряд острых кромок и несколько серпообразных выемок в общую реконструкцию Конана не вписывались никак. То ли они были следами случайных возмущений, то ли обломками ребер – ведь магический шквал мог разорвать варвару грудную клетку.

Все эти детали, в их целокупности, и были первоначально приняты Зигфридом за горный пейзаж. Однако теперь верный гештальт был схвачен.

Варвар смотрел не прямо перед собой, а вниз, примерно в ту точку, где находились ступни Зигфрида. Соответственно, и голова его была наклонена вперед – так, что подбородок не образовывал самостоятельной детали, а почти полностью скрывался в толще железа.

Вот оно, разрешение всех диспутов. Вот он, решительный аргумент в пользу силы, а значит и правды дракона. Слова Конана – чужие, заемные слова, истинным владельцем которых являлся Фафнир – лишь едва-едва задели стихии Гнитайхеда, но и этого воровского прикосновения хватило, чтобы уловить далекий отголосок предсмертной творческой воли дракона и породить последний шедевр: «Конан, сын Ниуна».

Воплощенная сила стихий рвалась из железа к свету. Зримая, весомая, вселяющая трепет. Отвлеченные категории, судьбы мира, справедливость, будущее, честная воинская игра были смяты в воображении Зигфрида этой силой, раздавлены, перемолоты в песок. Мысли о ловле чужой памяти и вовсе вызывали недоуменное «гы?» Неужто Ловец Стихий не запомнится всем и каждому своим искусством, своей ошеломительной властью над водой и огнем, деревом и воздухом?

С детской простотой Зигфрид вдруг подумал, что, будь он Ловцом Стихий, в первую же ночь мог он вырвать проклятую дверь вместе с кусками скалы и спасти короля Конана из узилища прежде, чем тот принялся пожирать сердце дракона. Вот это был бы настоящий подвиг!

Помедлив, Зигфрид присел на корточки и заглянул в лицо короля Конана.

Он ожидал увидеть яростный оскал или, возможно, последнюю улыбку. Улыбку освобождения плоти из узилища пещеры, души – из узилища плоти.

Ее-то он и увидел.

Content

Александр Зорич
Конан и Смерть