Александр Зорич

Серый Тюльпан

На бранном поле, остро пахнущем гноем и кровью, сидел, обхватив руками колени, варвар по имени Фрит.

Его волосы были скрыты под кайнысом – бесформенным головным убором из некрашеного войлока, похожим на шляпку бледной поганки. Да и сам Фрит был бледным и поганым – последнее, конечно, относилось к его моральным качествам.

Мародеры, которых в той местности звали по-простому «дергачами», оставили поле еще вчера вечером. Некоторые едва шкандыбали, сгибаясь под тяжестью мешков с добычей. Другие – те, кто был достаточно удачлив, чтобы исповедовать лентяйский принцип двух «д» (драгметаллы плюс дензнаки) – шли налегке и посвистывали. Смекалистые делали из попон волокуши и, нагрузив их доспехами, оружием и златотканым платьем, содранным с благородных гиазиров, впрягались в них вместо лошадей и тащили добро, тяжело пыхтя, к реке. Там хлюпали брюхами вместительные лодки, отходили баркасы с остатками войск: победители вниз по течению, побежденные – вверх.

К ночи равнина совершенно обезлюдела – смельчаков, которые отважились бы провести ночь в Полях, как обычно, не сыскалось.

Потому, что в гробу карманов нет.

Потому, что жизнь дороже денег.

В общем, лишь воронье, проклятое-помянутое в сотнях сотен баллад и застольных песен – такие песни на свадьбах не поют, только на тризнах, – с опытным видом шарилось над остывающей сечей.

Про то, что творится в Полях первые три ночи после сражения, ветераны рассказывали страшные вещи – не диво, что они первыми драпали с Полей, когда становилось ясно кто кого. Даже калеки, и те старались поспеть затемно, хоть на своих троих.

Местное население ветеранским рассказам вторило. И хотя всегда находились образованные молодые люди из уважаемых семей, склонные всё презирать и подвергать сомнению (особенно же рассказы о призраках, демонах земли и хищном ветре), правду знал каждый: по истечении третьего дня трупы людей и животных, погибших в сражении, куда-то деваются.

Исчезают – и всё. Земля их что ли жрет?

Первая ночь с ее хмурыми чудесами прошла.

А поутру в Поля явился Фрит. В молодости он и сам пробавлялся дергачеством, так что вид сотен распотрошенных тел не был ему внове. Тем более, в отличие от других дергачей он знал, что из ловушки Полей, погруженных в трехдневное призрачное бешенство, все-таки можно выскользнуть. Нужно только быть чистым, не брать чужого и уметь говорить так, чтобы тебя слышали там. И знать лазейки.

Фрит пришел с рассветом и потратил почти полдня на поиски Эви – отменно сложенного серого жеребца чистых аютских кровей.

Нашел.

Нашел своего серого сокола, птицу быстролетную, лапушку-заю, дурилу хвостатого – как он его только не величал.

Некоторое время Фрит сидел себе аутичной обезьяной и смотрел в землю, ничего не говоря.

И лишь когда порыв ветра сковырнул шапку с его варварской башки, он распрямил спину и вытянул затекшие ноги.

– Уфф!

Он придвинулся ближе к коню и погладил его по узкой морде с белой проточиной до самых ноздрей. Черным алмазом горел застывший конский глаз – он смотрел прямо на Фрита.

Эви был мертв – еще в начале сражения ему перебили хребет двуручной секирой. Метили, конечно, в седока. Но лезвие безымянного наемника князя-самозванца Мергела окс Вергрина, оскользнувшись об оплечье добротного кожаного доспеха супостата, соскочило вниз, срезало бахрому с потника, ворвалось в тугое конское мясо и, протиснувшись между позвонков, перерубило горемычному животному спинной нерв.

Конь лежал, вытянув далеко вперед шею, свитую из холодных мускулов – будто готовился к последнему прыжку. Он подогнул под брюхо ноги с широкими копытами, опушенными поверху длинной серой шерстью, и сердито обнажил желтые зубы – не иначе как саму старуху-смерть укусить пытался, да не получилось.

– Эви-Эви, птица моя быстролетная… А ведь шестнадцать лет – не возраст! Не уберег… Не сохранил… – скорбно приговаривал Фрит, перебирая пальцами конскую гриву мягкости необычайной – куда до нее холеным косам иных красавиц. – Но ничего. Это еще не конец. Мы еще встретимся с тобой, погуляем. В Слепой Степи встретимся. Я, Фрит, обещаю! Клянусь!

Нет, он не принимал участия во вчерашнем сражении. Отсиживался в осиннике за несколько лиг к северу и трясся от страха – как бы княжеские разъезды не приняли его за шпиона, со всеми вытекающими.

Сыскав себе пустующую землянку зверовщиков, Фрит устроил у закопченого очага жертвенник. Кое-как разжег огонь, воскурил последнюю щепоть благовонной смеси. И торопливо зарезал на нем двух недомерочных, с тусклым летним мехом хорьков. А когда земля насытилась кровью, возложил на жертвенник четыре огромных желудя, прутик омелы и горстку сахару – все как положено. Он даже окропил жертвенник честным вином! Когда жертва была принята, Фрит обстоятельно помолился – он просил бога войны Куриша пощадить Эви, волею злого случая оказавшегося в Полях.

Не помогло.

Наверное, жертва показалась худосочной. Или на мольбы профессиональных трусов вроде Фрита Куришу, патрону всех отчаянных рубак, было плевать с высоты шестнадцатого яшмового неба, где, и это Фрит знал совершенно точно, располагались его чертоги, снизу доверху облицованные разбитыми в бою щитами.

А может жертву нужно было приносить, как и всегда, господину Рогу, богу-табунщику, покровителю всех всадников и коней на свете?

По рыжей проселочной дороге, которая поднималась на взъерошенный ветром холм, шли две девочки.

Одна – русая, ясноглазая, с кроличьей улыбкой – шлепала босиком.

Другая была обута. Ее тяжелые каштановые кудри художественно удерживались на затылке шпильками, а кожаные сандалии с чужой ноги хоть и были ношеными, но все же выглядели почти по-городскому.

Обувь была ей велика, да вдобавок и стара, кожаная подошва некстати расслоилась надвое. То и дело нижняя челюсть сандалии зачерпывала, как лопатка, сухой и мелкий дорожный песок, вздымая чихательное облачко. И тогда щеголиха —ее звали Гита – шипела «Ш-ш-шилол тебя задери!».

Ее русая спутница откликалась на имя Мелика.

Мелике было двенадцать. Гите – на полтора года больше. Обе жили в поселке, который остался у них за спиной.

– А что ты своим сказала? – спросила Гита.

– Что мы купаться.

– А что со мной, сказала?

– Не-а. Мать меня залает. Она говорит, что ты испорченная, – Мелика посмотрела на Гиту, как бы извиняясь, и пожала плечами.

– Ис-пор-чен-на-я? – с издевкой поинтересовалась Гита.

– Ну… вроде как ты… Это из-за твоей матери… Что она… ну за деньги, с мужчинами, – щеки Мелики запунцовели. Чувствовалось, что объяснение далось ей не без труда.

– А что тут такого? – с хорошо отрепетированным спокойствием парировала Гита и добавила. – Нам деньги нужны.

– Ну, вы могли бы выращивать земляной орех. Как все. В городе дают хорошие деньги…

– Тоже мне – деньги! Да моя мама за один вечер заработает столько, сколько они за месяц. Особенно если перед праздником… – Гита спесиво задрала нос. – И в грязи она не ковыряется. У нее белые руки.

– Ну Гиточка, ну маська, не злись! Пожа-а-алуйста! – прижав руки к груди, протянула Мелика и, остановившись, добавила:

– Я тоже думаю, что они это от зависти говорят. И ты никакая не испорченная.

Гита тоже остановилась и посмотрела в глаза Мелике – не лукавит ли?

– А я и не злюсь. Скажешь еще! – Гита нервно расправила оборки на линялом платьице, перешитом из некогда фасонистого туалета недорогой куртизанки, и снова зашагала. Сама невозмутимость!

Некоторое время они шли молча.

Гита нервно теребила стеклянные бусы с разноцветными костяшками и думала об огородничестве. Ей не нравилась грязь. И земляные орехи она тоже не любила. Впрочем, Гита не считала слова Мелики пустыми. Орехи не орехи, но можно ведь, например, шить. Бабушка рассказывала, что мама умеет шить. И что когда-то она была белошвейкой в поместье у одной благородной госпожи. И, верно, кроила бы по сей день рубахи, если бы не Один Подлец. Он подарил скромной белошвейке слишком нескромный подарок.

А Мелика думала о том, какой ужасный будет скандал, если родители узнают, где они с Гитой были.

Ходить в Поля было запрещено. И староста не далее как вчера обещал посадить на кол всякого, кто осмелится ослушаться запрета.

Потому что нельзя нарушать покой павших на бранном поле, пока не пройдет три лунных ночи и три дня.

Почему нельзя? Этого Мелика точно не знала.

«Наверное, потому что призраки.»

Но призраков Мелика не боялась – главным образом потому, что их не боялась Гита. «Днем призраков не бывает!» – уверяла она Мелику.

Это была идея Гиты – пойти в Поля сразу, не дожидаясь, пока минет положенное время.

Мелике нравилось все, что предлагала Гита. Мелике очень нравилась Гита.

Фрит был узкоплеч, высок ростом и глядел на мир орехово-карими глазами.

Одет он был опрятно и не без затей – на шее у него красовался амулет, чей скромный вид компенсировался невероятной магической силой. Концы же серо-голубого плаща скрепляла на правом плече застежка – гадюка, скрутившаяся кукишем.

Штаны, рубаха и ремень Фрита остро пахли хорошей кожевенной мастерской.

Если бы не шапка-кайныс, его можно было бы принять за северного грюта, тянущегося к наукам и прочему просвещению.

Но Фрит не собирался расставаться с шапкой. Настоящий мужчина должен носить кайныс, ибо кайныс был первым подарком богов людям-всадникам. Так считал Фрит. И точка.

Однако даже дикарский кайныс облик Фрита почти не портил. И люди просвещенные – например варанцы – часто делали Фриту комплименты: мол, для варвара он весьма элегантен.

Соплеменники, напротив, редко шли дальше малоумных обобщений – говорили «обабился».

«Да что с них, малохольных, взять, – думал Фрит. – Веру дедовскую забыли, обычаи не блюдут, от правды отпали. Даже жертвы пошли у них, как у всех „просвещенных“, – бескровные. Но разве богам нужны бескровные жертвы? Это как псов сторожевых гороховой кашей кормить…»

В общем, Фрит предпочитал общаться с варанцами и аютцами – те хоть и отступили от заветов дедовских, но, по крайней мере, этого не скрывали. Фрит не любил лицемерие.

К сожалению, кроме как о лошадях с деловыми аютскими мамашами Фриту говорить было не о чем. А варанцы чересчур любили воевать – и промеж себя, и с грютами, и с кем попало.

Когда дело доходило до междоусобий, на которые те времена были до мерзости богаты, Фрит отсиживался в провинции, предпочитая исторические городишки.

Он заметил: некоторые из них война, даже самая людоедская, упорно обходит стороной, обтекает – как ручей высокую кочку.

Скоро Фрит вывел свое личное Правило Безопасного Места. Правило было простым, но работало, как небесная механика – если городишко упоминается в «Хрониках Второго Вздоха Хуммера», написанных в пятьсотзачуханом году, значит там бояться нечего.

Город поленятся осаждать, в него не войдет неприятель, в нем не станет на зимние квартиры озябшая армия. Даже цены на зерно и масло вырастут лишь для проформы – вот, дескать, у нас тоже военная истерия и бесчинствуют спекулянты.

«Хроники» Фрит всегда возил с собой в дорожной сумке вместе с самым необходимым – жертвенной чаркой, лекарством для Эви, солью и честным вином.

Время было нервным, Фрит любил путешествовать, и не удивительно, что книгу эту он перечитывал многократно.

Некоторые особенно богатые топонимами места (вроде «егда бо грядеши на грютов Радагарны, Гирны, Согирны и Умугамы с войною» или «прохождаше между Урталаргисом и Белой Весью, искусиша воеводу лицемеры фальмские») Фрит успел заучить наизусть. Именно благодаря этому он не раз сходил за своего в компании действительно образованных людей.

Фрит ненавидел войну. Он приторговывал лошадьми, покупая здесь, перепродавая там. А на войне таким, как он, делать было нечего. На войне ничего не покупали, там тратили и изводили, словно на спор – кто быстрее, – купленное загодя.

Но главное, война, по мнению Фрита, была богам не угодна. Да, кровь там лилась рекой. Но река эта впадала не в то море…

В войне Фрит видел пустое расходование ценного продукта – человеческой крови. Что толку для Куриша, Рога или Гуда, бога небесной ярости, в том, что одна тысяча варанцев забьет в землю другую тысячу под истеричный грохот барабанов? Боги любят тонкости и тишину, боги любят слова, сказанные с чувством и вовремя. Боги любят, когда все совершается обстоятельно, а не с бухты-барахты.

Боги любят, когда кровь проливают ради них, а не ради спорного урочища, промысла или рудника…

В Поля Фрита не занесло бы никогда и ни за что, если б просвещенные варанские скоты именем Князя и Истины не конфисковали у него Эви, когда он следовал в абсолютно безопасный городишко Корсис (он упоминался в «Хрониках» дважды!)

Это произошло четыре дня назад.

Все четыре дня Фрит тайком следовал за войском князя Занга окс Ладуя – все пытался вызволить свою лапушку, свою серую птицу, Эви.

Звал его и свистом, и словом, и любимым его лакомством, выкладывая из земляного ореха целые пунктирные тракты, оканчивающиеся в безопасных кустах – авось заметит, поймет, вырвется. Пытался подкупить конюхов. Даже стражу пробовал усыпить.

Но хрен там.

Сопалатник окс Ладуя Ингар – тот самый, что затеял конфискацию, когда Фрит отказался взять за Эви предложенную баснословную цену (а затем отказался снова, когда Ингар цену удвоил), – знал толк в скакунах.

Его было не обмануть неказистой сбруей и нечищенными боками. Челядинцы Ингара не спускали с конфискованного коня глаз – ведь гиазир Ингар выразил желание идти на нем в смертный бой!

И что?

В Полях погибли и сам Ингар, и окс Ладуй, и Эви. И князь, так сказать, и истина.

А для Мелики и Гиты эта история началась вот как.

– Недавно у нас ночевал один мужчина. Его звали Лид, – рассказывала Гита. Они сидели на бревнышке у гнилого озерца и грызли семечки. – Мама говорит, он жрец храма Элиена Звезднорожденного. Мама его всегда хвалит. Он постоянный клиент. И потом, он хорошо платит и ничего не требует.

– Совсем ничего? – с подначкой спросила Мелика. Ей нравилось, когда Гита говорит цинично, и она использовала всякую возможность подбить Гиту на «правду жизни». Ей было интересно.

– Ничегошечки, – Гита отрицательно замотала головой. – Ему только надо, чтобы мама его слушала. А всякие нежности – это ему не надо.

– Он старый?

– Не очень. Просто ему не нравятся женщины. Вообще никакие.

– Вот дурак! – хихикнула Мелика.

– Нет, он не дурак, – серьезно возразила Гита. – Наоборот, Лид ужасно умный! Он знает, как называются все звезды. И может говорить, как иноземцы.

– И как варвары?

– А то! Он даже меня научил.

– Ну тогда скажи что-нибудь по-варварски!

Гита скорчила рожу – скривила губы, выпятила нижнюю челюсть и нахмурила брови – она хотела походить на Куриша, варварского божка войны, свирепую рожу которого видела однажды на нагруднике случайного маминого клиента. И патетически провозгласила:

«Гыгрыфыр фурбабыр!» А потом еще раз: «Гыгрыфыр фурбабыр!»

Впечатленная Мелика отреагировала не сразу.

– И что это значит? – спросила она, выдержав одобрительную паузу.

– Это значит «Мелика – коза», – взгляд Гиты враз озорился , если позволительно так сказать о двух озорных солнышках, что сверкнули в ее глазах. И она рассмеялась писклявым девчачьим смехом.

– Сама ты коза, – для виду надулась Мелика. Надолго ее не хватило – вскоре они хохотали вместе.

– И что этот жрец? – спросила любознательная Мелика, когда веселье унес порыв ветра.

– Рассказывал про Серый Тюльпан.

– Серый?

– Ага, – кивнула Гита и, по-родительски глянув на Мелику, добавила уже другим тоном:

– У тебя лушпайка на верхней губе прилипла. Сними.

Мелика мазнула пальцами по мордашке. Еще раз мазнула. Порядок.

– А что, разве бывают серые цветы? – спросила она.

– Сто пуд!

– И где тогда они растут?

– В полях. Таких, как наше Поле. Там, где была битва, – Гита понизила голос. – Серый Тюльпан вырастает в том месте, где умер человек, который подумал о цветах перед самой-самой смертью.

– Как-то непонятно это, – Мелика лениво зашвырнула в воду голыш.

– Что тут непонятного? – взвилась Гита. – Вот тебя проткнули мечом. Так?

– Так.

– И ты умираешь. Представила?

– Представила.

– И кишки у тебя вываливаются наружу, такие коричневые.

– Блуе-е… – Мелика закатила глаза, перегнулась пополам, вывалила черный от семечковой гари язык и спазмически дернулась – словом, сделала вид, что ее сейчас стошнит. Она научилась этой ужимке у Гиты и втайне ужасно гордилась тем, что смогла превзойти наставницу.

– Ну ладно. Кишки – это не обязательно, – с авторитетным видом заверила подругу Гита. – Главное, ты знаешь, что сейчас умрешь. Представила?

– Ну.

– О чем ты будешь думать?

Мелика гадательно закусила нижнюю губу и засопела, подыскивая ответ.

– Ну… Буду звать на помощь…

– Бесполезно!

– Тогда про папу. Или лучше стану думать, что сейчас я усну. А проснусь уже там, где бабушка. Или буду вспоминать, как тот благородный гиазир катал нас в своих санях с колокольчиками. Помнишь?

– Да помню! Я не про то! – Гита досадливо махнула рукой и добавила. – Вот у таких как ты Серый Тюльпан в жизни никогда не вырастет! Никогда!

– Это еще почему?

– Потому, что ты – приземленная! А Серый Тюльпан вырастает только рядом с теми, кто думал о тюльпанах.

– И что с того? Что с того, что тюльпан вырастает – подумаешь, радости такой! – Мелика сделала плаксивое лицо, ей стало обидно, что Гита, ее Гита, говорит о ней так пренебрежительно. – Да оно и не красиво – серый цветок!

– При чем тут «красиво»? Серый Тюльпан может оживлять мертвых, – со значением сказала Гита и пристально посмотрела на Мелику. – Это мне сказал Лид.

– Враки.

– Никакие не враки.

– Не верю!

– Ну и коза. Ты лучше подумай, что если правда? Лид говорил, что Серый Тюльпан – это дар. Дар Матери Трав тому, кто вспомнил о ее детях перед смертью. Может ты и в Матерь Трав не веришь?

Мелика закинула в рот целую жменю семечек и принялась сосредоточенно их перемалывать. Матерь Трав была покровительницей ее рода. И имя «Мелика» означало в древности «росистая». Росистая трава, надо полагать.

– И как его достать – Серый Тюльпан? – спросила наконец Мелика.

– Для этого нужно пойти в Поля на следующий день после битвы. И найти цветок. Лид говорил, что всегда, всегда есть человек, возле которого такой цветок вырастает. Всегда!

– Так почему твой Лид сам туда не пошел? Ему что, такой цветочек не требуется?

– Потому что нужно, чтобы человек был нецелованный.

– Как это – «нецелованный»?

– Тьфу ты! Нужно чтобы его никто никогда не целовал. И он чтобы никого.

– А мама считается?

– Мама не считается.

– Тогда все равно не понимаю, почему Лид сам в Поля не ходит.

– Потому что он целованный, дурочка ты с переулочка, – Гита дернула Мелику за тощую косицу.

– Ты же сказала, что ему женщины не нравятся! Кто же его тогда целовал?

– Мужчины. Что тут непонятного?

– Тю, – Мелика рассеяно сплюнула колючий шарик лузги, он ляпнулся прямо между ее босыми ногами.

– Все равно – Лиду нельзя. А нам – можно!

– Подожди-ка… Ты же говорила, что тебя тот благородный гиазир целовал?! – Мелика требовательно прищурилась.

– Ну… говорила.

– Соврала?

– Вроде того.

– Фу, какой страшный, – Мелика противно скривилась, указывая на мертвого молодого лучника.

Голова вояки со зверски выпученным красным, оплывшим глазом была аккуратно отделена от тела при помощи варанского меча хорошей заточки и лежала сравнительно близко от туловища, ухом вверх. Туловище и голову разделяло пол-локтя пустоты, но Мелике на секунду померещилось, что у молодчика длинная, невидимая шея.

– Этот еще страшнее, – Гита ткнула носком сандалии зарывшегося лицом в пыль толстяка. Его незащищенная доспехами спина была нещадно исполосована рублеными ранами, как подсохшая на солнцепеке лужа – тележными колесами.

Сандалия расклеилась еще больше, и ее носок стал похож на широко распахнутый клюв утенка. Гита наклонилась, чтобы этот клюв прикрыть. В ноздри ей ударил резкий аммиачный запах.

– Еще и описался тут…

– Папа говорил, это всегда так, – вздохнула Мелика.

– А откуда он знает?

– Он в солдатах был.

– Князь обрил?

– Не-е. Нанимался в дружину баронов фальмских.

– Небось денег заработал?

– Небось. Только они с дядьями все по дороге пропили.

Мелика ненадолго примолкла, присев на корточки над раздетым до подштанников щуплым благородным гиазиром с длинными кудрями цвета спелой пшеницы.

Гиазир лежал среди декадентских кустов прошлогоднего репейника в некотором, намекающем на занятную батальную коллизию, отдалении от основного скопления трупов. Ветер играл с его роскошной гривой в свои некрофилические игры.

Судя по тому, что на теле павшего было не различить смертельной раны, одни только синяки и ссадины, гиазир свернул шею, свалившись с ополоумевшего от страха коня. А уж потом дергачи помогли ему избавиться от платья.

Затем Мелика рассматривала татуировки на полном, мускулистом предплечье пехотного сотника: паук сладострастно смокчет мушиную кровь, ворон с аппетитом завтракает волчатиной, морская гидра душит в объятиях грудастую купальщицу с безобразно оттопыренными сосками. Еще были многообещающие короткие надписи. Впрочем, Мелика была неграмотной и насладиться глубиной философских обобщений, записанных на мертвом теле, ей не удалось.

– А что я нашла! – гордо провозвестила из кустов Гита. Ее карие глаза сияли.

– Покеж?!

– Вот!

– Меч? Ничего себе!

– Да ты прицени какой! – Зашуршала трава – это Гита, надув от натуги щеки, выволакивала из кустов настоящий полуторник. Преувеличенно массивное яблоко меча было облеплено зелеными гранатами разной величины и формы. Лезвие меча – чистое, незазубренное, неоскверненное – дало на солнце ослепительный блик.

– Ухтышка! – всплеснула руками Мелика. – И где он был?

– Да тут, в траве лежал. Эти балбесы его не заметили.

– А он… а он чей?

– Теперь – наш!

– Наш?

– А чей же еще?!

– И что мы с ним сделаем?

– Зароем где-нибудь, – решила Гита, к чему-то мысленно примеряясь. – Возле Тухлой Балки, на нашем месте. Там никто не найдет.

– А потом?

– А потом продадим! Деньги поделим, – Гита сделала паузу и пояснила: – Поделим поровну.

– А сейчас куда его девать? Он же тяжеленный! А нам еще Тюльпан искать… И надо бы пошевеливаться. А то как стемнеет, у-у, – Мелика угрюмо поежилась. – Сроду не была трусихой, но… понимаешь… мне тут иногда кажется, что меня кто-то сзади того… По шее пером щекочет…

– А давай его просто в землю воткнем! – предложила Гита, страхи Мелики показались ей ерундовыми.

– Ты что! Ты что! Мне папа говорил, этого нельзя делать ни в коем случае! – запротестовала Мелика.

– ???

– Потому что мечу это не нравится – торчать в земле!

– Подумаешь, не нравится! – Гита артистично закатила глаза. – В трупе ему, значит, нравится торчать. А в земле – нет, не нравится!

Гранатовое яблоко меча ответило словам Гиты приглушенным изумрудным сиянием, но ни одна из девочек этого тревожного обстоятельства не заметила. Обе были увлечены спором.

– Земля ему лезвие портит. Вот ему и не нравится! – пояснила Мелика. – Так что давай лучше в трупяка его воткнем. Тогда и видно его будет отовсюду!

– Как же! Отовсюду! Вот дойдем до вон того флажка – и ни фига уже нам видно не будет, – засомневалась Гита.

– Тогда давай заволокем труп на труп. А сверху еще один труп положим. Чтоб была башня. А в самого верхнего воткнем меч. Так мы точно его откуда хочешь заметим! – проявила сообразительность Мелика.

Так и сделали – татуированный стал фундаментом, одноглазый и пшеничноволосый – этажами.

Фриту было что вспомнить. Он гладил Эви по узкой морде, и прошлые дни являлись перед ним, как живые.

Он не утирал слез – ведь траур должен быть со слезами.

Про то, что «мужчины не плачут», пусть рассказывают изнеженные варанцы, которые чуть только кашель, мозоль или озноб – кличут врача с дзинькающими в сумке шарлатанскими микстурами и черными пиявками. Варанцы, которые считают, будто лошадь глупей конюха. Что ж… Вот они и валятся из седел, как погремушки из рук дитяти, стоит только коню скозлить или чуток подыграть задом, а уж если скакун понесет, то тут сразу «Шилол помоги!», а то и вовсе «мамочки!». Так говорят только ни во что не верящие варанцы, которые на застольях толкуют про пользу единодержавства и честят никчемных поэтов вместо того, чтобы обсуждать действительно насущные темы: как угодить богам, как обезопасить себя от завидущих и вооруженных до зубов соседей.

Фрит знал наверняка: мужчина должен плакать, когда умирает конь. Потому что нет у него никого дороже.

Сколько раз Эви уносил Фрита от разбойного люда, от песчаной бури, от чреватого низким чувством женского взгляда? Увы, Фрит умел считать только до ста.

А сколько раз чутье Эви выводило обессилившего от голода Фрита к человечьему жилью? Даже в непроглядное ненастье, даже в метель Эви умел находить дорогу. Он не боялся ни молнии, ни зверья, ни конокрадов.

Эх, сколько золотых монет было взято Фритом на спор – ведь Эви действительно был самым быстрым, самым выносливым, самым-самым…

С кем только Фрит об заклад не бился! Даже с племянницей аютской принцессы! И выиграл! Он всегда выигрывал!

И, между прочим, в одиночку, без такого помощника как Эви, торговое дело Фрит попросту не осилил бы. Это Эви стерег купленных лошадей, Эви водил их за собой и учил держаться гоголем перед покупателем, а когда Фрит никак не мог решить, стоит ли лошадка тех денег, Эви завсегда давал знак. Мол, «на вид хороша, а нрав гнилой»…

«А ведь поначалу-то не сказать было. Заморыш заморышем», – вздохнул Фрит и криво улыбнулся.

Когда Эви родился, кобыла не желала признавать сынка, даже морды к нему не поворачивала. А сам жеребенок уж до чего был слабенький – к сосцу материнскому и то подойти был неспособен…

Это он, Фрит, обсыпал склизкого нескладеныша отрубями да подволок к матке – и лишь тогда дурында облизала его, признала… Фрит помнил все, будто вчера, и запах прелого сена, в тот год такие дожди лили, что взопрели все сеновалы. Да что сеновалы! Даже перины в доме, и те…

Он заезжал и оповаживал Эви сам, никого к нему не допуская. Он выучил его всему, что должны знать верховые кони – и тайным посвистам, и ладному, собранному ходу. А когда Эви исполнился третий год и он вошел в стать и силу, Фрит покинул отчий дом, чтобы не возвращаться в него больше никогда.

Фриту не нужны были ни братья, ни сестры, ни жена, ведь у него был Эви. Разве сравнится пахнущий кухней поцелуй женщины с безгрешным тычком волосистой конской морды?

В Эви, высокого, крепконогого, неутомимого, вложила судьба все, что нравилось Фриту в земляках – и вольный нрав, и правдивую, нутряную преданность, и жизненную силу, идущую от земли к небу.

С таким товарищем как Эви можно было жить хоть бы и во всем мире сразу. И не скучать ни по ком.

Солнце уже вскарабкалось на свою полуденную верхотуру и теперь в окружении свиты тщедушных облачков следовало на запад.

Неожиданно Гита и Мелика собрали неплохой урожай: кошелек, нафаршированный медяками, и охранительный амулет, который пытливо зыркнул на Мелику своими глазищами-аквамаринами, но вскоре присмирел и прикинулся неодушевленным. Еще были найдены дамский кинжал с монограммой «исс Вергрин» и парчовая, расшитая чудными рыбами сумка, полная верительных грамот – молодой парень с простоватыми чертами честолюбивого провинциала перед смертью прижал ее к груди, будто в ней было все его спасение.

Сумку можно было и не брать. Но от глянцевитых печатей на грамотах веяло чуть ли не княжеским дворцом, а пергамен так приятно щекотал щеку… А уж рыбы и вовсе глаза забирали – они плыли сквозь голубую парчу в самые Чертоги Шилола такие важные, такие вельможные! «Лид говорил, рыбы приносят богатство», – прошептала Гита.

Однако избыток впечатлений быстро утомил девочек.

– Гита, а Гита… – заныла Мелика.

– Ну чего тебе? – Гита нехотя оторвалась от осмотра карманов упитанного латника, судя по гербу на нагруднике – из личной охраны Занга окс Ладуя.

– Я устала!

– Потерпи. Что я тебе – мамка, в конце концов?

– Есть очень хочется!

– Пожуй травки. Ты же у нас коза! – зло буркнула Гита.

У нее тоже от голода кружилась голова. Но не уходить же из-за этого с Полей, где столько всего!

– А попить у тебя есть?

– Да откуда?! Из лужи вон попей…

– Фу-у…

– Тогда кровушки пососи, – сказала Гита, с недоброй усмешкой присаживаясь возле трупа копейщика, чье лицо было старательно обезображено вороньем. – Я вот пососала – так мне сразу того… есть и расхотелось.

– Ну Гиточка! – заныла Мелика. – Не пугай меня!

– А ты не ной!

– Хорошо. Не буду, – сдалась Мелика. С минуту она молчала, подавленно рассматривая свои грязные ногти. А потом вдруг сказала, резко изменив интонацию:

– Знаешь, Гита, что я думаю? Я думаю, что, наверное, хватит все эти вещи брать… Это как-то нехорошо… Проклятое это дело – дергачество. Мне папа говорил, что дергачей потом проказа поедом ест.

– Да разве ж это дергачество? – возразила Гита. Получилось не очень-то убедительно. – Мы просто взяли то, что никому не нужно…

– Ну да. Только сдается мне… в общем, если мы сейчас же не прекратим, то это… проказа будет… Носы отвалятся. Если не чего похуже, – и Мелика всхлипнула так натурально, что даже Гиту пробрало.

– Чур меня! Чур!

– И руки-ноги будут все в чирьях… – добавила Мелика, как в сомнамбулическом трансе. Ее голос был таким тихим и по-новому убедительным, что Гита вдруг осознала: наивными устами Мелики говорит нечто такое… нечто такое, чего лучше послушаться.

– Тогда может давай все это выбросим? – предложила Гита.

– Давай.

– И кошелек тоже?

– И кошелек… Придется…

И, сложив свои трофеи кучкой, присмиревшие девочки продолжили поиски Серого Тюльпана.

– Тюльпа-ан! А, Тюльпанчик? Ты где?! – позвала Мелика.

Они доплелись до махрово-зеленой низины, где прошли последние часы ставки Сиятельного князя Занга окс Ладуя – правителя законного, но несчастливого.

Тут дергачи поработали особенно старательно – большинство покойников лишилось всей одежды, обуви и белья, а вместе с ними и той жалкой благообразности, которая бывает свойственна трупам – слишком уж тщательно их обыскивали, слишком часто переворачивали. Вот они и лежали раскоряками, раками, пьяницами, а вовсе не павшими героями. Вид сизых и розовых раздетых тел, не до конца утопленных в изумрудной шерсти земли, был сюрреалистичен, гадок. Зато Гиту и Мелику больше не искушали бесхозные кошельки и «потерявшиеся» кинжалы…

– Ты чего кричишь? – насторожено спросила Гита.

– Так, ничего. Просто. Тюльпан зову… В шутку!

– А-а, в шутку… А я уже думала ты того… В уме повредилась, – Гита задрыгалась, изображая расслабленного.

– А что, тебе этот твой Лид не объяснил, как быстрее Тюльпан искать?

– Не-а. Говорил, сам найдется, – Гита все больше мрачнела. В глубине души она уже начала раскаиваться в том, что повелась на жреческие побасенки. Да еще и подругу подбила.

– Ну, значит так оно и будет, – радостно согласилась Мелика. – Лучше давай подумаем, что мы с ним сделаем, когда найдем.

– Ну… Как это – «что»? Можно будет кого-нибудь оживить!

– Кого?

– Да кого угодно!

– Ну кого, например?

– Ну, например, Борака.

– Это кузнеца, что ли? Со Старой Заимки? – удивилась Мелика.

– Ну да.

– А зачем его оживлять? Он уже старый был, когда умер. И кривой… А неприветливый какой —жуть! Я ему в предзимье ножи носила, подточить. Стоял такой морозище… Воробьи на лету падали! А он даже не зазвал в хату. Так в сенях со свиньями до полудня и простояла, как колода – думала, мне там корочун придет. Зачем такого оживлять?

– Он маме денег должен!

– Много?

– Два серебряных авра!

– Ого…

– Так отож.

– Должен-то он может и должен… Только ты думаешь, что отдаст, если оживет?

– Может и не отдаст… С козляры станется… Пожалуй, жирно ему будет – Тюльпан еще на него тратить! – резюмировала Гита. – А ты б кого оживила?

– Я? Ну… наверное, бабушку.

– Так ее уже и черви слопали, небось, – скептически отозвалась Гита, загибая для счету пальцы на левой руке – сколько же это месяцев прошло? – И, остановившись на мизинце правой, она заключила: – Стопудово слопали! До самых до костей уже догрызлись…

– Ну… И что с того, что слопали? Ну, догрызлись даже – пускай. Нельзя, что ли, оживить?

– Нельзя.

– Это еще почему?

– Лид предупреждал, что оживить можно только того, кто умер не больше одной луны назад.

– Тю… Так бы сразу и сказала, – Мелика разочарованно поджала губы. – Тогда я бы оживила Лилу.

– Эту малую, что ли? – Гита недоуменно вытаращилась. – Которую Хромоножка по осени родила? Это еще зачем?

– Знаешь, Хромоножка так плакала, когда Лилушка умерла…

– Подумаешь, плакала! Она же дура! И на руку нечистая – это всем известно. Не пойму вообще, что ты в ней нашла! – ревниво заметила Гита.

– Зато она добрая, знает разные истории и… И мне ее жалко.

– Жалко у пчелки!

– Все равно. Все равно.

– А я может против – на какую-то Лилу переводить волшебный цветок! – объявила Гита и для убедительности подбоченилась. – Не станешь же ты Лилу оживлять без моего согласия? А моего согласия на эту Лилу нету!

– Ах вот ты какая?! – в глазах Мелики блестнули слезы.

– Да! Такая! Вот такая вот! – выпалила Гита, но, заметив, что Мелика готова разреветься, она спешно проявила благоразумие. Ведь все-таки она была старше. Тут, в Полях, только рыдающей Мелики не хватало. Но главное, что толку спорить как распорядиться Серым Тюльпаном, когда они его еще не нашли?

Гита великодушно заулыбалась и, переменив тон, сказала:

– Ладно, котенок, не дуйся, а? Ты лучше сама подумай. Вот оживишь ты Лилу. И что с ней Хромоножка делать будет? Разве Хромоножке станет легче? Ей и самой-то жрать нечего. Горшки она выносит за всякими уродами, а ей за это котелок облизать разрешают! Ну поплакала-поплакала, так зато она теперь снова свободная девица! Авось кто просватает. А с Лилу кому эта Хромоножка нужна? Так что ты лучше не про Лилу, а про Хромоножку свою побеспокойся. Да не реви же ты, дурочка!

Но увещевания Гиты на Мелику не подействовали – может потому, что слегка запоздали. А может потому, что Мелика чувствовала себя измученной, голодной и виноватой. Правда, плакала она недолго.

– А если, допустим, оживить жену старосты? А староста нам за это… ну что-нибудь хорошее сделает? – предложила Мелика и невинно высморкалась в льняной подол платья.

– Ага. Сделает он тебе хорошее, как же, – проворчала Гита. – На кол посадит. За то, что в Поля ходила, хоть заповедано это, – и Гита неожидано игриво подмигнула Мелике. Она была рада, что та наконец успокоилась. – Забудь ты про старосту! Я тут кое-что получше сообразила!

– ??? – Мелика любознательно хлюпнула носом.

– Давай оживим того парня, которого, помнишь, возле плотины застрелили солдаты!

– Помню…

Мелике вдруг увиделось все очень отчетливо. Через кусачие заросли крапивы продирается мужчина, оголенный по пояс – у него потом вся кожа вспузырилась чесучими крапивными волдырями. Широкий лоб перевязан выцветшей засаленной тряпицей. Задыхаясь, мужчина бежит в лес, который один только и может скрыть от преследователей затравленное неистовство его движений.

Мелика вспомнила и шрамы, которые заползшими под кожу червями извивались на его резко очерченных скулах. Что они с ним делали, интересно? Пытали? И розово-красные следы от цепи на шее и запястьях (правда, их они разглядели позже, когда беглец был уже мертв – арбалетный болт пробил ему горло навылет, побег в каком-то смысле удался). И двоих всадников – по виду служилых людей – несущихся по глинистой насыпи плотины с гортанным хищным гиканьем. Один из всадников раскручивал над головой аркан, каким ловят скотину. А его приотставший товарищ на скаку делал заметки на восковой табличке – и как только умудрялся?

– Тот хоть красивый был. И сильный.

– А что нам толку с того, что он сильный? – прагматично поинтересовалась Мелика.

Она решила бить Гиту ее же оружием – «пользой», «толком», «рассуждением».

– Ну… Он будет нам обязан. И станет нашим рабом. Будет исполнять наши прихоти… – протянула Гита, мечтательно теребя бусы.

– Как же, как же! Станет он тебе рабом!. Мне папа говорил, что он из Крепости сбежал. Видать, не по нутру ему было в рабах ходить. И тебе он служить не будет, я думаю.

– Откуда тебе знать?

– Ниоткуда. Просто, если его в Крепости держали, значит он был опасный. Может, ограбил кого-то. Или убил.

– Напугала, тоже мне! Да тут вот, – Гита обвела Поля широким жестом – каждый кого-нибудь да убил. Ты ж их не боишься…

В этот момент нить, соединявшая Гитины бусы, некстати лопнула и стекляшки разноцветным градом хлынули на землю. Отбарабанив по листу лопуха, бусины шустро бросились врассыпную.

Гита тотчас же принялась собирать.

Мелика тоже встала на колени и засуетилась, снося в ковшик ладошки несъедобные, несминаемые черничины, вишенки, волчьи ягодки. Но мысли ее были заняты совсем другим.

– Так что это получается, Гиточка?

– А?

– Получается, те, кто умерли, нам, живым, здесь совсем не нужны? Умерли – значит туда им и дорога? Пусть лучше там и будут? – серьезно спросила Мелика. – Выходит, справедливость есть?

– Справедливость? – рассеянно спросила Гита, она была поглощена поиском.

– Ну да. Выходит, хоть в жизни справедливости и нет, но в смерти справедливость очень даже есть?

– Ну ты как скажешь… Точно как Лид, Шилол тебя задери! – отмахнулась Гита.

Когда воспоминания оставили Фрита, он встал во весь рост и вынул из сумки флягу с терпким сладким вином.

Это вино называлось у варваров честным и выжато оно было из винограда, чьи лозы взросли на костях праведников. На вес серебра ценилось честное вино – что, впрочем, не удивительно, ведь и в стародавние времена, когда боги еще говорили с людьми запросто, праведников все равно было раз два и обчелся.

Следом из сумки вынырнула серебряная чарка для жертвоприношений – лишь ее взял в странствия Фрит из погрязшего в нечестии отчего дома.

Бока чарки были покрыты тонкой чеканкой – диким галопом гнали по серебряной пустоши ладные скакуны, гнали друг за другом, намечая бесконечный хоровод, своего рода круговорот коней в природе. Дно же чарки давно потемнело – ведь еще пра-пра-прадед Фрита унаследовал ее от своего деда (если, конечно, не соврал).

Лицо варвара враз посмурнело, будто кожа стала вдруг слюдяной – именно таким, по мнению Фрита, должно быть лицу мужа, обращающегося к господину Рогу.

Он медленно, чтоб не утерять ни капли, налил на дно чарки вина и, прошептав «прими!», плеснул вязкой винной сладостью в сторону западную. Затем окропил север, юг, восток. И пригубил из чарки сам.

Когда вино торжественно вползло в желудок, Фрит закрыл глаза и прислушался.

Теперь самое важное. Если птичий крик раздастся справа от него – значит, Рог принял жертву. Если слева – не принял.

Он ждал долго, пока не услышал со стороны дальнего оврага, заросшего нетронутыми битвой дикими злаками, перепелиный крик:

«Подь-полоть!», «Подь-полоть!»

Зов донесся отчетливо, но овраг, как ни крути, располагался от него слева…

«Наверное, вина господину Рогу мало. Что ж, и впрямь Эви заслужил большего!» – решил Фрит и аккуратно взрезал ладонь кинжалом. Хлынула кровь, которую Фрит аккуратно собрал в чарку. И тут же, не обращая внимания на рану, которая исправно кровила, повторил жертвоприношение – запад, север, юг, восток.

Но перепел снова возвестил: жертва Рогу не угодна.

В отчаянии Фрит отшвырнул чарку прочь.

Пожалуй, в тот миг не было никого несчастней Фрита под Солнцем Предвечным.

Ибо жертва эта свершалась ради Эви.

Больше всего на свете Фрит желал Эви хорошего посмертия. Чтобы Эви не пропал в Стране Теней, но возродился в Слепой Степи, где тысячи таких, как Эви, тысячи любимых коней Рога, его возлюбленные табуны, носились по сияющим неземным светом полям – вечно молодые и вечно сытые.

О, если бы Рог принял жертву, Фриту не о чем было бы беспокоиться! Он бы знал: Эви хорошо, он среди своих, ему не скучно, и он ждет его, Фрита, который придет за ним в Слепую Степь, когда умрет сам – как это делали самые смелые и удачливые из его предков. И тогда Фрит с Эви будут вместе навсегда.

Но господин Рог был неумолим. Господин Рог требовал от Фрита заповедной жертвы, как будто знал – ради Эви Фрит свернет горы. А впрочем, ведь не даром говорят, что боги все знают?

Нет, Фрит не даст своему Эви сгинуть – это только варанцы не оплакивают своих коней и не заботятся об их бесхитростных душах.

Он, Фрит, не такой. Ради Эви он устроит настоящее царское жертвоприношение.

Слепая Степь, где пылят сладчайшим нектаром цветущие травы и где ветер можно пить, как воду, того стоит.

И пусть ради этого придется просидеть в проклятых, безлюдных Полях несколько дней – он сильный, он дождется. Ведь премноготерпие угодно богам. Тем более – и это Фрит чувствовал очень явственно – Рог тоже не откажется от большой жертвы и поможет ему.

Наверняка поможет.

Чтобы скрасить ожидание, Фрит достал из дорожной сумы «Хроники» и принялся читать, водя пальцем по строкам.

Грамоте он тоже выучился благодаря Эви. Когда в столице объявили карантин – вовсю свирепствовал сап, и кони ложились целыми конюшнями, – Фрит безвылазно торчал у окна случайной гостиницы. Он не спускал глаз с Эви, для безопасности которого он выкупил у хозяина гостиницы всю людскую, которую самолично превратил в сносный денник. Фрит бдительно следил за тем, чтобы никто не приближался к Эви – ни дети, ни бабы, ни доброхоты. Убийственная зараза рыскала повсюду и даже, говаривали, умела перелетать с места на место по ветру.

В одной комнате с Фритом жил энергичный немолодой виршеплет – завзятый книжный червь, имени которого Фрит почему-то не запомнил. «Если ученье – свет, то книга – светильник. Да-да, молодой человек! Светильник!» – талдычил Фриту сосед, обуянный неутолимым преподавательским зудом… Когда стало ясно, что карантин продлится до весны, Фрит все-таки сдался. И выучил причудливый варанский алфавит, каковой, по уверениям гиазира поэта, являлся идеальным маслом для всякого светильника…

Они так постарались, собирая бусы, что даже вспотели.

К розовому, чистому лбу Мелики прилипла русая прядка.

Гита, на висках которой тоже блестели хрусталиками крохотные капли пота, подцепив двумя пальцами рюши на горловине своего платья, дергала его туда-сюда, туда-сюда – для охлаждения.

Ветер, донимавший их все утро, как назло куда-то исчез. В поисках ветра Гита бросила взгляд назад, через плечо. И обомлела. Солнце стояло над горизонтом, возвещая близкий вечер. И куда только подевалось столько времени?

– Может домой? И есть хочется… – снова принялась канючить Мелика.

– А мне уже расхотелось. И потом, до темноты еще часа три.

– А вдруг тут раньше смеркается?

– Знаешь… Просто жалко вот так уходить… Без Тюльпана… Мы еще вон там не были, – Гита указала в сторону кручи, что спускалась к самой реке.

И они зашагали быстрей, перепрыгивая через не вытоптанные конницей куртинки тимофеевки и лисохвоста, перешагивая через тела и сломанные пики.

– А как он выглядит, этот Серый Тюльпан?

– Как обычный тюльпан. Только серого цвета.

– А листья серые?

– Да нет. Листья, наверное, зеленые, – неуверенно сказала Гита. – У всех тюльпанов листья зеленые.

– У всех тюльпанов зеленые. А у этого – серые, – задумчиво сказала Мелика.

– У какого – у «этого»? – бдительно поинтересовалась Гита.

Она не видела никакого тюльпана. Там, где стояла Мелика, ничего не росло.

Там, возле перевернутой телеги, лежал молодой, безусый парень, одетый в неброское, светло-коричневое платье, такое старое, что даже «дергачи» им побрезговали.

Взгляд юноши был неуместно восторженным, почти живым – в том смысле, в каком можно назвать живым лицо на портрете, написанном большим мастером.

Однако на воина-профессионала тщедушный юноша никак не тянул – скорее уж на какого-нибудь гонца, молодого сопалатника, дальнего родственника разорившегося барона…

Гита пригляделась. В лице мертвого ни кровиночки. Заостренные смертью черты, нос острый и белый, как будто вырезан из куска дорогого мыла. Руки крестом сложены на груди. Рукава рубахи пропитаны кровью. Они стали бурыми и почитай затвердели – в груди мертвеца зияла широкая рубленая рана.

– Меч нечестивого вошел прямо в сердце, – тихим, не своим голосом произнесла Мелика. – И смерть пришла быстро.

– Эй, Мелика, ты чего верзешь? Трупа что ли никогда не видела? – нарочито грубо окликнула подругу Гита.

– …Ее дух был восхищен и легок. Она пришла в Поля без оружия и умерла беззащитной. – Мелика подняла к небу тяжелый, недевичий взгляд и замерла.

– Мелика… котенок… – голос Гиты дрожал, ей вдруг стало очень страшно. – Почему ты все время говоришь «она», когда это никакая не «она»?

Но и без объяснений подруги Гита, подошедшая ближе, наконец заметила под мужским платьем мертвеца две залитых спекшейся кровью груди.

– Живому кристаллу ее души больше не светить в черной ночи человеков, – медленно проговорила Мелика, даже тембр ее голоса теперь изменился, стал низким, хрипотным. – Но человекам останется Тюльпан, пыльцой которого оборотился серый бархат ее нежности. Он напомнит про нее всем. И благоухание Тюльпана однажды сделает живым то, что было мертвым…

– Да где же он, где? – почти кричала Гита. – Где Серый Тюльпан? Почему я его не вижу?

Но Мелика ей не отвечала.

Она неспешно встала на колени перед покойницей, закрыла глаза, протянулась к ее развороченной груди и, остановив руку совсем близко от раны, сжала двумя пальцами нечто упругое, невидимое.

С явным усилием Мелика повлекла это нечто кверху.

И лишь спустя несколько мгновений обомлевшая Гита начала различать в руке у подруги, которою по-прежнему владел (хотя и безмолвствовал теперь) вещий дух, словно бы призрак цветка – серебристый и дымчатый.

Недораспустившийся, сизо-серый бутон, бахромчатые лепестки которого походили на язычки сменившего колер пламени, был совсем невелик, вдвое меньше самого малого из тюльпанов садовых, что оптимистически пестрели деревенскими палисадниками всего месяц назад. И стебель его, толстый и короткий, был сплошь покрыт какими-то неопрятными, липкими как паутина волосками – почти как стебель колдовской сон-травы.

«Ну вот… Такой ценный – и совсем некрасивый…» – разочарованно подумала Гита.

– Нам, по-моему, слишком везет, – сказала Мелика. Она была очень бледна, но, по крайней мере, больше не говорила чужим голосом. – Тюльпан вот нашли…

– А чего, нельзя?

– Наверное, нельзя! Сама рассуди – если б было можно, тут бы, при дармовщине, уже все наши толкалась…

– А может, мы просто смелые? Смелые и везучие?! – с вызовом сказала Гита.

– Вот я и говорю, что какие-то мы слишком везучие, – Мелика шла, прижимая к груди цветок, который окончательно обрел материальность и походил теперь скорее на дорогую безделицу, сработанную ювелиром из серебра, стекла и тусклого февральского утра.

– Ничего не слишком. В самый раз. Может, все-таки дашь посмотреть? – уже в третий раз спросила Гита, кивком головы указывая на цветок.

– Пока нельзя. Вот из Полей выйдем – тогда будет можно.

Гита не стала спорить с Меликой – после всего, что было, разве с ней поспоришь? Все-таки правильно она придумала Мелику с собой взять. Самой ей Тюльпан было не найти, прошла бы в двух шагах – и ничего не увидела. Верно Лид говорил – нецелованным надо быть, нецелованным. Как Мелика.

Вот уже и лесок замаячил – совсем близко. А там – бегом домой, благо под горку идти легче. Небось уже и стадо с косогора привели… При мысли о теплом парном молоке у Гиты сладко засосало под ложечкой. Молоко, творог, дырчатый спелый сыр – Гита замечталась об ужине и едва устояла на ногах, оскользнувшись на луже наемницкой кровавой блевотины.

Теперь они шли молча. Экономили силы – Поля оказались слишком уж обширными.

– Вот сейчас за этот холм зайдем – а там уже и дорога, – пообещала Гита.

Но она ошиблась. Никакой дороги за холмом не было. Лишь новые невеселые картинки.

– А вот наш меч стоит… Постой, но он же в другой стороне вроде остался. Так?

Найденный и покинутый меч, венчающий татуированную, пшеничноволосую башню, светил мертвенным зеленым светом, от которого на глазной сетчатке словно бы тухлая испарина выступала – так казалось Мелике. А Гите привиделось, будто меч издевательски подмигнул ей своим вредным зеленым глазом – в этот момент ею овладело почти непреодолимое желание забрать найденыша, забрать несмотря даже на отчетливое, невесть откуда идущее «нельзя».

– Неужели заблудились? – не сводя с меча глаз, спросила Гита.

– На то похоже, – апатично отвечала Мелика, но вдруг замерла, привстала на цыпочки и перешла на шепот:

– Смотри, там, кажется, кто-то есть.

В двадцати шагах от них возле трупа серого с черной гривой коня сидел мужчина в дурацкой войлочной шапке. Мужчина выглядел совершенно невозмутимым и вдобавок… читал толстенную книгу!

«Варвар что ли?» – подумала Мелика и на всякий случай спрятала Серый Тюльпан за пазуху. «Хотя… разве варвары умеют читать?»

– Отличненько. Вот у него дорогу и спросим, – резюмировала Гита, нехотя отрывая взгляд от притягательной зеленой жути.

– Милостивый гиазир! – крикнула Гита. – Э-гей!

Варвар обернулся и жестом пригласил девочек подойти поближе – мол, не слышно.

Те тотчас послушались – сказать по правде, обе были до судорог рады встретить в Полях живого человека. Книга и опрятный вид незнакомца тоже внушали доверие. По крайней мере, не дергач какой-нибудь с отвалившимся проказным носом.

– Извините, милостивый гиазир, – сказала Гита, ее дыхание было тяжелым от волнения. – Но вы не знаете случайно, как отсюда выйти? Нам нужно к дороге, что на Корсис.

– К дороге?

– Да, – хором подтвердили девочки.

– К дороге – в другую сторону, – варвар указал на северо-восток. – Но на вашем месте я бы мне не поверил, – недобро усмехнулся он.

– А вы кто?

– Я – Фрит. Торговец.

– Как-то непонятно, – меланхолично сказала Мелика. – Почему на нашем месте вам нельзя верить, если вы не колдун и не дергач, а торговец?

– На вашем месте, я бы точно подумал, что разговариваю с призраком, – совершенно серьезно сказал Фрит.

– Но вы же не призрак!

– Не призрак.

– Значит, вам можно верить?

– Есть охота – верьте… Я указал вам верную сторону. Да что вам проку? Из Полей вам просто так не выйти.

– Это еще почему?

– Потому что это место – проклятое. Разве вам не говорили взрослые?

– Говорили. Только…

– Только мы в это не верим! – подхватила Мелика.

– Тогда ступайте, если не верите, – равнодушно сказал Фрит. – Все равно заблудитесь. Пропадете, когда стемнеет. Нужно знать лазейки, чтобы выйти. Так что доброго вам пути, ни во что не верящие!

– А если… А если мы верим? – осторожно спросила Гита. – Тогда что?

– Тогда можете остаться со мной. Мне еще рано уходить. Я хочу попрощаться с Эви. А потом мы пойдем все вместе. Втроем… Я знаю лазейки. Мои боги научили меня выходить из проклятых мест. Это не трудно, если твое сердце свободно от корысти, – объяснил Фрит.

– Я согласна. То есть мы согласны! – сказала Мелика.

Фрит смог расположить ее к себе. Во-первых, он был похож на ее двоюродного дядю, разве что лицо у Фрита было бледным и безбородым. А во-вторых, глаза варвара хотелось рассматривать, рассматривать запоем – как платья благородных барышень. Какая-то в них была важная, красивая тайна, как во взгляде той девушки, возле которой… из которой рос Серый Тюльпан. «С таким как этот Фрит можно дружить, – неожиданно подумала Мелика. – Такому, как он, можно позволить… ну, например, поцеловать ладошку – как это делают в городе. Интересно, варвары умеют целовать ладошку?»

Гита посмотрела на нее с любопытством – с каких это дел Мелика, всегда такая осторожная, вдруг взяла да и согласилась?

Гита хитро заулыбалась, и Мелика почувствовала неловкость. Пауза затягивалась. Ей начало казаться, что еще несколько секунд – и ее секретные мысли прочтет не только Гита, но и красивый варвар.

– Это… это ваш конь? – спросила Мелика, краснея.

– Мой, – сказал Фрит, и его губы плотно сжались, а лоб прорезала морщина. – Был.

– Вам, наверное, его немножечко жалко, – участливо предположила Мелика, чтоб не молчать.

Фрит поднял на нее взгляд, который вдруг стал обжигающим. Мелике показалось, что она сморозила чудовищную глупость и варвар сердится – ведь она дерзнула заподозрить его в девчачьем малодушии.

– Скажешь тоже – жалко! – хмыкнула Гита и, напустив на себя опытный вид, кокетливо подмигнула Фриту – дескать, не судите строго. – Это же скотина, а не человек! Вот тебе жалко свинью, когда ты ешь парциду с базиликом?

Мелика на секунду задумалась. Вспомнила пряный вкус парциды. Вспомнила сладкий розовый пар, идущий из хлева, в котором только что закололи кабанчика. Вспомнила, как однажды свинья по кличке Шонка укусила ее за палец. Взвесила все это в уме и сказала:

– Нет, не жалко.

И неожиданно для себя добавила:

– А вот коня мне было бы жалко.

Взгляд варвара вдруг застыл на ее, Мелики, переносице. Он выпрямил спину, подвинулся чуть вправо и освободил место рядом с собой.

– Ты добрая девочка, Мелика. Иди сюда, – сказал он, похлопывая по земле ладонью.

– Кто, я? – испуганно переспросила Мелика и посмотрела на Гиту в поисках моральной поддержки.

– Ты-ты. Кто ж еще!

– Зач-ч-чем?

– Просто посидим. Я хочу с тобой рядом посидеть. Не бойся.

Мелика сделала неуверенный шаг в сторону варвара и снова обернулась к Гите, как будто и впрямь надеялась, что буде Фрит захочет, к примеру, овладеть ею прямо на брюхе мертвого животного, Гита поможет, заступится.

Тело плохо слушалось ее, но Мелика все же села, подобрав под себя грязные, исцарапанные ноги.

Варвар приобнял Мелику за плечи, наклонился к самому ее уху и принюхался. Даже по привередливым меркам Фрита Мелика пахла отменно – свежим снегом, необмолоченным зерном, первой, любимой скворцами, садовой вишней. Фрит одобрительно оскалился. Да, именно то, что ему нужно. Именно она. Фриту очень захотелось рассказать Мелике про Эви.

Дыхание девочки участилось – все это было слишком непривычно. Но в каком-то новом смысле даже приятно. Ее никто и никогда не обнюхивал так тщательно – даже знахарь, к которому ее возили родители, когда она болела сенной нежитью.

– Посмотри на него, Мелика, – шепотом сказал Фрит, указывая пальцем в сторону бездыханного коня. – Видишь?

– Вижу, – испуганно подтвердила девочка. – Он мертвый.

– Правильно. Его убили. Он умер вчера. И вместе с ним умер Фрит.

– Так вы что – все-таки призрак? – непонарошку леденея, спросила Мелика и боязливо отпрянула, насколько могла, в сторону.

– Нет. Никакой я не призрак, – уголки губ варвара пошли вниз, и он властно, хоть и без грубости, вернул Мелику назад. – Но тот Фрит, что был жив вчера – умер вместе с Эви. Потому что Фрит без Эви – больше не Фрит. Когда я уйду с Полей, я возьму себе другое имя. Так будет честнее. И с этим другим именем я буду жить до тех пор, пока не встречу Эви снова – в Слепой Степи. Наверное, я говорю слишком сложно для тебя? – предположил варвар.

– Не знаю. Но я поняла, что Эви – это имя коня. Что вам его очень жалко. И что вы встретитесь с ним, когда умрете, – с ученической обстоятельностью повторила умница Мелика.

– Ты поняла правильно, – кивнул варвар.

Мелика по-своему, по-кроличьи просияла.

– А можно мне сесть с вами? – вдруг спросила Гита. – А то у меня ноги устали. И… мне страшно.

– Садись возле Мелики, – Фрит привстал с места. – А я пока сделаю важные дела. А потом мы пойдем. Все вместе.

– А попить у вас есть?

– Только вино… Но оно совсем некрепкое! – торопливо заверил девочек Фрит и потянулся за своей флягой.

Для этих девочек ему было не жаль честного вина. Для этих девочек ему вообще ничего было не жаль.

Стоило ему приметить две нескладные фигурки, кружащие по заколдованным Полям, как Фрит понял: вот она – жертва, угодная Рогу. Сама идет к нему.

И еще он понял: теперь за Эви беспокоиться нечего. Потому что искони не знал его народ жертвы лучше девственницы. А уж тем более – двух…

Недоброе, низкое ликование прямо-таки распирало Фрита, учащало дыхание, румянило ему бледные щеки. Но он быстро взял себя в руки. Ведь жертва – это не убийство. Жертва должна быть предложена как полагается – без слез и воплей, без грязи и страха.

Нельзя испугать славных Мелику и Гиту, невесть за какой выгодой забредших в самую пасть к Хуммеру. Лучше, если они сами не заметят как умрут. И здесь вино окажется очень даже кстати…

– Пейте, хорошие. Согревайтесь, – поощрил девочек Фрит.

Храбрая Гита присосалась к фляге и сделала три больших глотка.

Мелика ограничилась одним. Винная сладость была тяжелой, но приятной, ласкающей. Она пила спиртное в первый раз и, конечно, с непривычки поперхнулась.

Гита стукнула подругу по спине, приговаривая «дурочка, дурочка».

А Фрит лишь искоса поглядывал на них, разгуливая поодаль.

К жертвоприношению нужно было еще приготовиться – очертить круг, омыть руки, очистить огнем меч, обратиться к Рогу. Он, конечно, все видит, но вдруг что-нибудь неотложное отвлекло его – какой-нибудь запропавший в горах табун?

Наскоро собрав сухой травы и приблудных деревяшек явно обозного происхождения, Фрит принялся разводить костерок, время от времени с умилением поглядывая на Мелику и Гиту – он испытывал к обеим нечто вроде тихой, невыразимой по-человески нежности.

Девочки размякли от хмеля и теперь чирикали без умолку.

– А красивая шкура у Эви, правда? Такая мягкая, – говорила Мелика, поглаживая вдоль шерсти надувшийся, пыльный конский живот.

– Красивая. Сразу видно, кровленый конь! – с видом знатока причмокнула Гита.

– Как это «кровленый»?

– Это значит хороших кровей.

– А если б плохих кровей, то что?

– Плохих был бы похож на вашего Серко. Шея толстая, ноги короткие, с козинцом, хвост ободраный и рожа бандитская.

– Во-первых, Серко не наш… А дядин. – уточнила Мелика. – А во-вторых, он мне все равно нравится… Он, знаешь, какой хитромудрый! Хотя Эви, конечно, покрасивей будет…

Фрит расплылся в улыбке. Все идет чудно да гладко. Лучше и быть не может. Как хорошо, что девочкам нравится конь! Значит, их легкости будет нетрудно ради него уйти из этого неправильного мира в промытые Солнцем Праведных чертоги господина Рога. А ведь это так отрадно – когда жертва совершается естественно, без скрежета зубовного, без воплей. Фрит осторожно водрузил на трескучий дымный язычок костра лезвие короткого меча.

– Если бы у меня был такой конь, как Эви, и его бы убили, я бы, наверное, сильно плакала, – предположила Мелика.

– Да тебе плакать – что с горы катиться, – хохотнула Гита.

– А что тут плохого?

– А то, что на каждый чих не наздравствуешься. А на каждого покойника – не наплачешься.

– Какая же ты бессердечная! – строго сказала Мелика. – А вот если бы я умерла, ты плакала бы?

– Ясное дело!

– Честно? Вот скажи честно! – не отставала Мелика

– Да плакала бы! Плакала!

– Поклянись здоровьем!

– Клянусь. Здоровьем. Ну честно клянусь! И даже здоровьем мамы! – Гита подвинулась к Мелике и обняла ее за плечи, как недавно Фрит.

Сентиментально хлюпнув носом, Мелика обвила руками талию Гиты и прислонила голову к ее шее – еще по-отрочески худоватой, но уже по-женски томной. Она игриво потерлась носом там, где за ушком отмель белой кожи обтекал невесомый каштановый пушок не доросших до прически волос, и умиротворенно смежила веки. От Гиты пахло мамиными духами. Мелика набрала полные легкие сладкого апельсинового эфира и тихо-тихо заскулила – от усталости, от вина, от избытка чувств. А потом выпростала голову, уложила ее на плечо Гиты и закрыла глаза. Так ей было покойно и тихо, словно бы в волшебной колыбели или в июльской речной воде, да-да, в воде – теплой, желтой, пузырящейся и цветущей среди земляных берегов, ощетинившихся аиром. Гита тоже смолкла, притаилась и закрыла глаза.

Так они и сидели молча, обнявшись.

Алел закат, обливая равнину червленым золотом.

Аккуратно обтерев закоптившееся лезвие о край своего серо-голубого плаща, Фрит приближался к девочкам сзади. Он держал меч наготове.

Идеальный миг. Лучшего не будет.

Снести головы обеим можно одним ударом. Только замахиваться нужно со стороны Гиты. Потому что, если лезвие меча попадет на растрепавшуюся косицу Мелики, волосы пресекут скорость, и тогда визгу не оберешься. Церемонное благолепие момента куры лапами загребут.

Неслышно ступая, варвар шепотом воззвал к господину Рогу.

Жизненные соки прилили к его мышцам, сердце оглушительно грохнуло. В последний раз Фрит посмотрел на Эви, чуть задержавшись взглядом на проточине, что зрительно делала его длинную тонкую морду с черными кратерами ноздрей еще более длинной. Сколько лет он гадал, на что она, эта проточина, похожа! Но теперь отгадка пришла к нему сама. На засов она похожа. На засов, что запирает намертво Железные Ворота, через каковые только и можно попасть в Слепую Степь, туда, в рай коней. На засов, который ему нужно отодвинуть.

Фрит медленно поднял меч… И в последний раз спросил себя – все ли в порядке?

Слова сказаны, пусть и шепотом. Сердце – подвешено в священной пустоте. Оружие – чисто.

Но что-то все же не так.

Фрит помедлил. Ах, да! Шапка! Да кто же совершает жертвоприношение в шапке!

Свободной рукой Фрит стянул с макушки кайныс и, не глядя, зашвырнул его за спину.

Небрежно спланировав, шапка коснулась куста полевой ромашки и на нем уселась – гигантский гибрид южной бабочки с океанской медузой.

Возмущенно зажужжал запертый под войлочным куполом шмель. Когда мохнатый узник сообразил, что его глас не был услышан, он грузно стукнулся о войлочную стену всем своим полным телом и затем сделал это снова и снова – дескать, отоприте!

Смутно, дремотно уткнувшись носом в затылок Мелики, Гита подобрала под себя ногу, да как-то не слишком ловко – на ее сандалии тихо лопнул хлипкий ремешок.

Странное дело, но эти едва различимые звуки кое-что переменили в торжественном спокойствии мира.

Мелика подняла голову с коленей Гиты. Звонко чмокнула ее в щеку. И сказала:

– Знаешь, что я тут подумала?

– Ась? – Гита приоткрыла один глаз.

– Я уже все придумала!

– Что еще?

– Давай оживим Эви!

– В смысле?

– Ну, у нас же есть Серый Тюльпан! Вот и давай его оживим!

– Давай завтра… – глаза Гиты снова закрылись, не было сил бороться с дремотой.

– Такой прекрасный конь… Мне лично будет приятно… И Фрит – то-то он обрадуется! Он ведь его так любит! В сто раз больше нас! А в-третьих, если Эви оживет, мы быстро-быстро доедем домой! А то там, наверное, мои уже страсть как переживают…

Фрит опустил меч. Фрит затаил дыхание. Серый Тюльпан? Да откуда он у них? Да они что, на грядках самого Шилола огородничали, девоньки эти? Господин Рог, разве такое возможно? Разве такое… разве?

Мелика не стала дожидаться, пока Гита скажет «да» или «нет». Встав на четвереньки, она живо подползла к конской морде и вынула из-за пазухи чудесный цветок.

– Милый, миленький Эви, вставай, пожалуйста, – Мелика торкнула конский лоб венчиком Серого Тюльпана. А затем – удало провела им вдоль хребта, облизала языками серых лепестков все тело, да так уверено, на одном дыхании, словно занималась этим всю жизнь, от самого своего рождения. – Ты самый красивый! Самый быстрый. Ну пожалуйста, вставай!

Мир прожил несколько беззвучных минут. Шмель под Фритовым кайнысом притих, поворотился задом кверху и полез, цепляясь лапками за войлок – наугад в кромешной тьме.

Фрит с изумлением глядел на смелую девочку, которая не иначе как помазана была запросто творить чудеса, да она просто сделана была из небесной благодати, это же видно, у нее даже кожа светится! А может быть, это сам господин Рог принял обличье деревенской босячки, чтобы посрамить маловера Фрита? Не в силах вымолвить ни слова, Фрит опустился на колени. А Гита… Гита просто спала, сложив ладошки под щекой.

– Вставай же, дубина стоеросовая, – строго приговаривала Мелика, нахмурив брови. Она по-свойски тянула коня за хвост и пинала его по тяжелому, неодушевленному еще крупу босой ногой. – Вставай, ушастый! Не то я тебе сейчас такое! Я тебе сейчас такого! Мало не покажется!

В звонком голосе Мелики звучала несокрушимая вера и сомневаться в том, что все происходит правильно, просто не получалось.

А потому, когда брюхо Эви тяжело пошло вверх, когда его ослабевшие от слишком долгого сна передние копыта наконец оперлись о землю, когда он с усилием поднял холодную шею и, брезгливо фыркнув, искательно уставился на Фрита – мол, что они тут со мной вытворяют? – тому ничего не оставалось, как начать невпопад браниться.

Потому что никакие слова больше не подходили к случаю. Никакие.

Эви пронес Мелику, Гиту и Фрита через погружающиеся в сумерки Поля до самой лазейки.

Он шел медленно, истерически прядал ушами, то и дело спотыкался и однажды едва не упал, неловко сиганув через канаву с глинистыми, ненадежными краями. Но Фрит не смел ругать его – потому что даже сквозь мышистый туман, обстоятельно наползавший с реки, было видно: земля оживает. Попробуй-ка побегай по спине у кита, подхватившего пневмонию, даже на четырех ногах-то! Идти было трудно – дважды они едва не свалились все вчетвером в самые объятия к призракам, среди которых Мелика, будь она повнимательней, различила бы немало знакомых лиц, взять хоть например того самого гиазира с пшеничными волосами.

Но судьба хранила их и сохранила.

Когда они выбрались из Полей, Фрит неожиданно запел – громко и неблагозвучно.

Слов было не разобрать, да и пел он так плохо, что даже Эви прижал к голове уши с черными кисточками, которые-то и отличают чистокровных аютских скакунов от полукровок лучше всяких родословных грамот. Мелика и Гита не были научены прижимать уши, а потому им ничего не оставалось, как покорно внимать.

– Что это он такое поет, а? – спросила Мелика.

– Видать, какую-то колдовскую песню.

На самом же деле Фрит горланил гимн во славу господина Рога. А когда слова гимна окончились, он принялся приспосабливать к его грозной мелодии начало последней главы «Хроник»: «Никтоже есть в краю твоем иже силу сию вышнюю утерпит»…

Неспешный, убаюкивающий шаг коня и усталость быстро завлекли сознание Гиты в дремотные дали. Следя за тем лишь, чтоб не свалиться, Гита думала о найденном мече – может все-таки стоило его забрать, одних гранатов там – как виноградин в грозди. Но думать о мече было как-то жутковато, и она принялась сожалеть о потерянной сандалии – как назло пропала та, что была целой! И когда только пропала? А еще Гита размышляла о том, что варвар, хоть даже и одетый щеголем, все равно остается невеждой и дикарем, взять хоть эту манеру драть котофея, когда самое умное – просто помолчать. И что только Мелика в нем нашла?

А Мелика, ощущая крестцом теплый живот их спасителя, гадала, что скажет отец, если увидит их в обществе варвара или, того хуже, учует винный дух. Скандал небось закатит… Но, странное дело, Мелику это почти не тревожило.

В глубине ее души все еще саднило ощущение грозной опасности, которой они лишь чудом избежали. Там, среди немудреных домашних тревог и простых летних желаний, разлагались теперь громокипящие воспоминания о Сером Тюльпане – он исчез в тот миг, когда Эви спросонья чихнул.

В душе у Мелики колобродили теперь страх, желание и восторг. Как с ними теперь жить, зачем они ей?

– Давай лучше не будем говорить, что мы купаться ходили, – предложила Мелика, когда густая, еще безлунная чернота впереди прорвалась знакомым лаем поселковых собак.

– Давай, – широко зевая, согласилась Гита. – Все равно никто не поверит.

Content

Александр Зорич
Серый Тюльпан