Татьяна ГАРМАШ-РОФФЕ

МЕРТВЫЕ ВОДЫ МОСКОВСКОГО МОРЯ

Автор выражает огромную признательность за консультации участникам форумов на сайте больных диабетом http://www.dialand.ru/ и на сайте судебно-медицинских экспертов http://www.sudmed.ru

Глава 1

– …Умер дорогой мне человек… – Сидящая напротив женщина посмотрела Алексею в глаза и повторила с нажимом: – Очень дорогой. И я хочу узнать, почему!

Она позвонила час назад. Солнце беспардонно лезло в комнату сквозь плотные занавески, и стыдило, и к совести нещадно взывало, грубо намекая, что рабочий день уже давно начался. Начался-то он начался, кто же спорит, на часах одиннадцать, – но сегодня у обоих в кои веки выдался день спокойный и неспешный, и они все еще нежились в постели, то ласкаясь, то снова засыпая…

Приподнявшись на локте, он ухватил трубку. Александра, полупроснувшись, обвила его рукой. Ужасно не хотелось, чтобы это утро кончалось…

– Новая клиентка, – проговорил он с сожалением, положив трубку на место. – Будет здесь через час.

– В таком случае у тебя есть еще полчаса для меня, – плотоядно облизнулась Александра, не размыкая век.

– Неужто тебе получаса хватит?

– Размечтался! Недостачу я вечером взыщу, – засмеялась она, притягивая его к себе.

В душ Алексей помчался только пятнадцать минут назад, заглотнул на ходу чашку кофе с первым подвернувшимся печеньем; с разбегу вскочил в костюм и теперь восседал на рабочем месте, строгий и подтянутый. Благо бежать было недалеко: из спальни своей большой старой квартиры на Смоленке он просто переместился в соседствовавший с ней кабинет. Ласки Александры все еще отзывались в его теле блаженной ленью, и Алексей надеялся, что его строго подтянутый вид не слишком фальшив, а щеки не излишне румяны.

– Надо понимать, что официальный диагноз вас не удовлетворяет? – обратился он к клиентке.

– Именно.

Она умолкла – видимо, решила предоставить детективу право задавать вопросы. Алексей тоже помариновал паузу: он предпочитал, чтобы клиент выдавал ему поток сознания, не направленный его руководящей рукой. Пока что он, отгоняя от себя сладостную лень, разглядывал женщину. Высокая брюнетка, смуглая, худая, с широкой костью, – про таких иногда говорят: «лошадь». Выглядит лет на сорок, ухожена; одета в бирюзовый брючный костюм, дополненный шейным платком, заколотым сбоку брошью из бирюзы, и крупными серьгами из того же камня.

За годы практики Алексей научился обращать внимание на одежду: она говорила о характере, а характер – о складе ума. Непомерное желание нравиться, заметное в одежде, рассказывало о болезненном тщеславии, – и тогда детектив готовился услышать немало лжи: подобные люди будут подавать события исключительно в свете, выгодном для них, нимало не заботясь о том, как все происходило на самом деле.

Полное пренебрежение к одежде почти всегда было свидетельством асоциальности, трудного и негибкого характера, который непременно сказывается на мышлении человека, приводя к неповоротливости ума.

Что же до вкуса (который Алексей ощущал как некую гармонию в сочетании вещей), то люди, им не обладающие, обычно плохо сопоставляли различные факты и не «секли» нюансы…

Этой клиентке детектив проставил плюсы во всех графах, кроме одной: ей почему-то решительно не шел бирюзовый цвет. Детектив не знал, в чем тут фокус, но этот цвет был отдельно от нее, вот и все.

Дама не представилась, но и Алексей не торопился: ее имя значило куда меньше, чем дело, с которым она к нему пришла. И именно о нем он хотел услышать. Однако клиентка по-прежнему молчала, и Алексею пришлось взять инициативу на себя.

– О каком человеке идет речь? Кто вы ему? И как он умер?

– Этот человек всегда занимал крупные посты. Он был хорошо известен в определенных сферах, хотя публично его имя упоминалось редко… Я назову вам его фамилию только в том случае, если вы возьметесь за дело.

Редко или нередко, но некрологи в газетах недавно были, и Кисанов немедленно догадался, о ком идет речь. Однако смущать посетительницу не стал.

– Я ему была… Как сказать… В русском языке нет достойного слова, чтобы обозначить такого рода отношения… Я была ему женой, но отношения мы не регистрировали.

Алексей понимающе кивнул. У него у самого была похожая ситуация: любимая женщина, с которой они не оформляли брак по тысяче мелких причин – ни одной веской среди них не имелось. Поначалу он запинался, когда представлял Александру знакомым. «Гражданская жена» пахло протоколом, «подружка» – инфантилизмом, «сожительница» – пошлостью, а «любовница»…

Одна его давняя клиентка, психолог, как-то сказала: «Не надо стесняться этого слова, оно хорошее. «Любовница» происходит от слова «любовь», а «жена» – так, всего лишь от старинного обозначения женщины, не более…» Однако совершать переворот в русском языке (или менталитете?) Алексей не рискнул и называл Александру просто «любимой женщиной», что наиболее точно соответствовало ее статусу в его жизни.

– …Мы разошлись больше трех лет назад. Но он остался для меня дорогим человеком, даже если наши отношения прекратились. Теперь о том, как он умер: это никому не известно. Он должен был уехать в отпуск, и никто его не искал. Спустя неделю его племянник пришел проведать квартиру, а нашел почти разложившийся труп.

Она говорила лаконично, сдержанно, последовательно. Наверняка развитый интеллект: цепко держит мысль, не отвлекается. Скорей всего, научный работник, защитила диссертацию, пишет статьи…

– Заключение о причинах смерти есть?

– Разумеется. Ишемическая болезнь сердца.

– И оно вас не устраивает.

– Нет. Это достаточно стандартный вывод в тех случаях, когда судебный эксперт не может установить причину смерти. А учитывая состояние трупа, он не мог ее установить. Но я сама медик. И я знала этого человека. У него было здоровое сердце. Он занимался в спортзале, очень следил за собой.

– Но вы расстались три года назад…

– Иногда созванивались, реже встречались. Меня интересовало его здоровье. Кроме того, вы можете легко получить подтверждение у его лечащего врача.

– Значит, вы как медик полагаете, что…

– Именно. Сердце тут ни при чем.

– Он жил один?

– С дочерью… Но она в этот момент находилась в отпуске. Впрочем, она и сейчас там находится. С ней не сумели связаться, и похороны прошли без нее.

– У вас плохие отношения с его дочерью? – предположил Алексей, уловив особую сухость тона в последней фразе.

– У меня с ней никаких отношений. Мы расстались вскоре после того, как она переехала жить к отцу.

За ее словами чувствовалась целая история и даже, возможно, целая драма. Но любопытствовать было преждевременно. Пока что детектива интересовали самые первые и основные факты.

– Следы взлома квартиры имелись?

– Нет, насколько мне известно. Учтите, что я все знаю только со слов его племянника.

– Учту. А следы борьбы в квартире?

– Тоже нет.

– Следы насилия на теле?

– Очень сложно сказать, учитывая состояние трупа. Если и были, то исчезли. Аутопсия проводилась стандартно, а в милиции палец о палец не ударили для осмотра места происшествия. Все ограничилось приходом участкового и отправкой тела в морг. Если бы экспертиза показала, что это убийство, то следствие бы начали, конечно. Но экспертиза не показала. А милицию это очень устроило, как я понимаю.

Надо признать, что понимала она верно. Алексей Кисанов сам много лет проработал на Петровке, да и теперь связь с коллегами не потерял. Потому и хорошо представлял, что убийство крупной шишки чревато для милиции постоянным намыливанием шеи со стороны начальства и неприятным зудом в другом месте, через которое обычно влезают журналисты. Куда радостнее списать смерть на естественные причины…

– В квартире ничего не пропало?

– По словам племянника, нет.

– Вам известно, в каком положении он нашел тело?

– Как если бы человек упал, не дойдя до кровати.

– И вы при всем при этом подозреваете убийство? – спросил он женщину в бирюзовом костюме, которая до сих пор ему не представилась.

– Он был болен диабетом. Вам известно, что это такое?

– В самых общих чертах. Уколы с инсулином.

– Смотря какой диабет. Уколы обязательно делаются при диабете первого типа. Он возникает у людей достаточно рано, иногда в детстве, и чаще всего объясняется генетической предрасположенностью. Диабетом второго типа заболевают обычно после сорока. При нем больные могут лечиться таблетками, хотя со временем тоже переходят на уколы. Но у него был диабет первого типа. То есть он должен был постоянно делать уколы с инсулином. Думаю, что подробней вам не надо.

– Пока нет, – согласился детектив.

Женщина одобрительно кивнула, и Алексей Кисанов подумал, что она наверняка преподает: так кивают студентам на экзамене, пока они не несут чушь.

– Я подозреваю диабетическую кому.

Алексей посмотрел на нее повнимательнее. Черты ее лица вполне приятны, но выражение сухой строгости делает его неженственным. Оно напоминало запертую на замок дверь, открывавшуюся трудно, редко и со скрипом.

– Я не медик, – напомнил он. – Вам придется мне объяснить.

– В двух словах. У больного диабетом очень строгая зависимость от приема пищи и уколов с инсулином. Все должно быть точно дозировано и принято четко по расписанию. Если нарушить этот порядок, то может случиться гипергликемия или гипогликемия. То есть избыток глюкозы в крови или ее недостаток.

– Это смертельно?

– Нет, если сразу принять меры. И все диабетики прекрасно знают, что делать в таких случаях. Кроме того, они имеют при себе глюкометры, которые…

– Как вы сказали? Глюко-метры?

– Именно, – она поджала губы. – Это не для того, чтобы измерять «глюки». Это для измерения глюкозы.

– Извините.

– …которые показывают точный уровень сахара в крови. Сахар – это и есть глюкоза.

Детектив кивнул: мол, я в курсе, еще в школе проходил… Но почувствовал раздражение от ее менторского тона.

– Вы преподаете? – спросил он.

– Да. Я профессор, доктор медицинских наук. Это имеет отношение к делу?

– Имеет. Мне не нравится ваш тон. Я не студент.

Она удивленно уставилась на него. И вдруг улыбнулась.

– Вы правы. Я знаю за собой этот недостаток…

Атмосфера словно разрядилась с ее улыбкой. Детектив и посетительница обменялись потеплевшими взглядами.

– Вы остановились на глюкометрах…

– Они значения не имеют. Важно другое: диабетик не только сам прекрасно распознает неполадки в организме, но и может их с точностью диагностировать при помощи глюкометра и разных других тестов. После чего он принимает срочные меры. Либо выпьет сладкий сок, либо добавит порцию инсулина.

– Сладкий – чтобы повысить сахар, а инсулин – чтобы понизить?

– Верно. Вы способный студент, – улыбнулась она.

«Странно, – озадачился детектив, – когда она улыбается, ей начинает идти бирюзовый цвет!»

– Как вас зовут?

– Ляля. Елена то есть.

Имени «Ляля» бирюзовый цвет шел еще больше. Но детектив фамильярничать не стал и выбрал строгое «Елена».

– Иными словами, Елена, вы подозреваете, что кто-то мог помешать ему принять необходимые меры, отчего и случилась кома? Из которой человек уже не вышел?

– Именно.

– В таком случае мне понадобится осмотреть квартиру погибшего. Причем в вашем обществе – без медика я могу упустить важные детали. У вас есть ключи?

– Если бы они у меня были, я бы уже давно сама все исследовала.

Алексей усмехнулся: выходит, Ляля его нанимала на добычу ключей?!

– Там укрепленная дверь?

– Да, и с сейфовыми замками – изготовлена по индивидуальному заказу.

Значит, отмычки, о которых первым делом подумал детектив, отпадают. Стало быть, придется добывать настоящие ключи. Они имеются у племянника – коль скоро именно он явился в квартиру и обнаружил тело. И еще у дочери покойного – коль скоро она жила в той же квартире. Но ее нет в городе.

– А племянник?

– У него ключи есть. Проблема, однако, в том, что я уже давно никто его дяде и не могу вот так явиться и попросить ключи… У меня нет никакого предлога. А объяснять ему мои истинные намерения я не собираюсь.

– Вы полагаете, что он мог бы…

– Не могу этого исключить. Он неплохой мальчик – но в жизни очень много «неплохих мальчиков», способных на подлости…

В глазах ее зажегся недобрый огонек. М-да, немало досталось, должно быть, этой бирюзовой лошади с нежным именем Ляля за ее жизнь…

Алексей помолчал, раздумывая. Ляля ждала, не проявляя никакого беспокойства. Все-таки приятно иметь дело с умным человеком: он понимает, что, кроме разговорной деятельности, существует еще и мыслительная.

Плод своих размышлений он выдал минуты через три.

– Вы сможете явиться к племяннику вместе со мной и представить меня как своего друга?

– Зачем это? – с подозрением спросила Ляля.

– Вы звоните племяннику… Как его имя, кстати?

– Иннокентий. Кеша.

– Вот, Кеше. И говорите, что нашли у себя ключи от квартиры покойного и хотите ему вернуть. У вас дома наверняка завалялись какие-нибудь старые ключи, вот и подберите связочку. Желательно похожую на искомую.

– Это не так просто. Пара ключей очень хитрые.

– Вы имеете право забыть за три года, как они выглядят. Кеше скажете, что не совсем уверены, что это ключи от квартиры покойного…

– Его звали Афанасий Павлович Карачаев.

Видимо, Ляля сочла, что коль скоро детектив взялся за столь сложное дело, как добыча ключей, то ему можно доверить и имя «дорогого человека». Что ж, Алексей не ошибся: именно на смерть Карачаева он читал некрологи.

– После чего вы под это дело напрашиваетесь к Кеше на чашку чая, являетесь к нему в моем обществе, представляете меня как друга – типа мы с вами заехали к Кеше по дороге в… ммм… ресторан, например…

Ляля посмотрела на детектива заинтересованным взглядом – словно прикидывала, как бы они смотрелись рядом, если б и в самом деле отправились в ресторан. Уголки ее губ тронула легкая улыбка, и она кивнула – не как преподаватель кивнула на этот раз, но как женщина. Надо думать, детектив выдержал экзамен на ресторанного спутника с оценкой никак не менее «удовлетворительно».

– …И просите показать связку ключей от квартиры Карачаева, чтобы сверить, – закончил несколько смущенный детектив.

– Но Кеша скажет, что ключи не те!

– Верно. Но зато я узнаю, где он хранит «те».

– Вы их выкрадете?

– Это уж моя забота. Ключи у нас будут – вот и все.

– Ваш гонорар?

Кисанов порадовался этому вопросу. К нему не так уж редко обращались люди, которые до сих пор полагали, что «все вокруг народное, все вокруг мое». Когда детектив называл стоимость своих услуг, с ними случался шок. В начале своей карьеры он еще объяснял: у нас капитализм нынче, сударь (сударыня). Бесплатно вам и кусок хлеба в магазине не дадут, не так ли? Всякая работа денег стоит и должна быть оплачена, вы ведь тоже не за бесплатно работаете…

Но больше агитацией он не занимался: пустое дело. Совок не поймет, а не-совок к нему и сам приходит с правильным пониманием вещей. Теперь он только произносил сакраментальную фразу: «Мой гонорар… Плюс оплата издержек…»

Исключением, – когда он работал без оплаты, – были редчайшие случаи с близкими людьми.

Сумма, которую он назвал Елене, была невелика: пока что он брался только за добычу ключей и осмотр квартиры. Ляля согласно кивнула и отсчитала деньги.

– Если дело продвинется дальше, то вы мне назовете следующую сумму, – строго сказала она.

Алексей Кисанов охотно заверил ее, что именно так и поступит.

Глава 2

Она позвонила через день. Встреча с Кешей была назначена, и Алексей, повязав ненавистный галстук (статус «друга» профессорши обязывал), отправился с Лялей к племяннику погибшего Афанасия Карачаева.

– Тетя Ляля! – воскликнул в прихожей Кеша. – Проходите, проходите, рад познакомиться, – это уже Алексею.

Елена успела шепнуть, что «тетей Лялей» Иннокентий повадился ее называть, когда она жила вместе с Афанасием, его дядей, – вроде как на правах «тети».

Кеша показался Алексею типичным анекдотным интеллигентом. Тщедушный, в очках, он, как выяснилось, был аспирантом исторического факультета. Его мать, сестра могущественного Карачаева, умерла несколько лет назад, и дядя опекал племянника, как мог.

Детектив предоставил Елене вести «родственный» разговор, вопросов не задавал: они преждевременны. Вот если что-то обнаружится в квартире, тогда и посмотрим. На данном этапе его задача ограничивалась ключами.

…Все прошло как по маслу. Дядину связку Кеша снял с ключницы в коридоре, показал: «Видите, тетя Ляля, ничего общего!»

Вот и чудненько: слепок стоил детективу всего лишь одного похода в туалет.

…Два ключа из четырех действительно оказались очень «хитрыми», и пришлось Алексею ждать пару дней, пока задушевный друг-слесарь изготовит ему точные копии. Даже универсальные отмычки для детектива он срабатывал быстрее!

Но все же через два дня они с Еленой входили в квартиру Карачаева на проспекте Вернадского.

«Следов взлома квартиры Карачаева не обнаружили», – вспомнил детектив, приноравливаясь к замкам. В это Алексей охотно поверил. Такие замки по зубам только избранным специалистам. Но подобные специалисты взламывают их с целью ограбления, а в квартире Карачаева ничего не взяли. А вот зато копии с ключей сделать можно, хоть и непросто: он только что сам убедился в этом… Впрочем, об этом размышлять еще рано.

– Ни к чему не прикасайтесь. Если увидите что-то подозрительное, зовите меня, – предупредил детектив, входя в квартиру.

Елена обещала, и Кисанов доверился ее мозгам, которые работали весьма четко. Они разделились: Ляля отправилась изучать содержимое холодильника и показания глюкометра, Алексей же внимательно осматривал, предмет за предметом, всю квартиру.

Она была огромной. Помимо четырех просторных комнат (гостиная, кабинет и две спальни), здоровой кухни и бесконечного коридора, в ней имелось три глухих чулана. В комнатах царил порядок, одна спальня выдавала мужское присутствие, другая – женское: дочери, стало быть. В гостиной на одной из полок стояло несколько фотографий. Кучерявый, темноволосый, массивный, но подтянутый мужчина, присутствовавший на всех них, был, без сомнения, сам Карачаев. Алексей бы не удивился, если б оказалось, что Карачаев родом из кубанских казаков. На одной фотографии он узнал Кешу, еще подростком; женщина рядом была, со всей очевидностью, его матерью, то есть сестрой Карачаева, уже покойной. На другой фотографии Карачаев стоял, обнимая за плечи темноволосую девушку лет восемнадцати, очень миловидную. Следующая фотография запечатлела родителей Карачаева – сам он, совсем молодой, стоял между маленькой кругленькой матерью и высоким крепким отцом. Три последних снимка зафиксировали Карачаева с еще одной девушкой, постарше первой, но на нее похожей: прямые каштановые волосы до плеч, темные глаза, красиво очерченный рот… Одна из них дочь, другая любовница? Или дочь подросла и немного изменилась?

Алексей гадать не стал – сейчас его интересовало исключительно состояние квартиры и возможные находки, которые могли бы пролить свет на причины смерти Афанасия Павловича. По той же причине он не заинтересовался и бумагами на письменном столе в кабинете.

Закончив осмотр, он обнаружил, что Елена стоит в гостиной спиной к окну – руки сплетены на груди, а взгляд примерз к стене.

– Елена? – потревожил ее задумчивость детектив. – Вы что-нибудь нашли подозрительное?

…Она не нашла. В холодильнике имелось все, что нужно диабетику, начиная от коробок с картриджами для «длинного» и «короткого» инсулина и кончая продуктами. Она ни к чему не прикасалась, коробок не открывала, как велел Алексей Кисанов, но для просмотра показаний глюкометра испросила разрешение детектива. Глюкометр зафиксировал нормальное для диабетика содержание сахара в крови, а дата на приборе указывала на последний вечер перед смертью.

Кисанов затребовал комментарии к «длинному» и «короткому» инсулину.

– «Длинный» создает под кожей «депо» и впитывается медленно, постепенно, на протяжении нескольких часов. «Короткий» поступает сразу в кровь. Поэтому «длинный» колют большими дозами, а «короткий» – малыми. Люди с диабетом обычно имеют два разных шприца-ручки… Кстати, в холодильнике я видела только один.

– Второй нашел я.

– Так вот, два шприца, каждый на свой тип инсулина, – чтобы не перепутать.

– А что, их легко перепутать?

Она почему-то отвернулась к окну. Алексей чувствовал, что с ней что-то творится, но не совсем понимал, что именно.

– На самом деле нет, – донесся до него приглушенный ответ от окна. – «Длинный» инсулин – непрозрачный, тогда как «короткий» – прозрачный. Разница видна на глаз.

– Посмотрите, Елена. Я нашел это под кроватью. – Алексей показал ей шприц-ручку, держа его носовым платком со стороны иглы. – Он содержит прозрачную жидкость.

Елена едва обернулась, и Алексею показалось, что у нее покраснели глаза.

– Значит, это «короткий».

– Название марки не видно…

– Мне оно все равно много не скажет… Я уже три года как не живу с Афанасием… – Ее голос едва заметно дрогнул. – С диабетиком то есть… А новые лекарства появляются как грибы…

Все понятно. Ляле, видимо, сейчас очень непросто находиться в квартире, где она когда-то жила с любимым человеком… Которого уже нет.

Надо заканчивать на сегодня, уводить ее отсюда, подумал Алексей. Он собрал заинтересовавшие его предметы в портфель и заявил, что пора уходить. И только на улице, пока они шли к припаркованным рядом машинам, он вернулся к расспросам.

– Как принимаются эти два типа инсулина?

– «Длинный» – утром и вечером, два раза в сутки. В дополнение к нему «короткий» – трижды, перед едой. Итого – пять уколов в день. Такова распространенная схема, хотя бывают и другие.

– Вам известно, кто видел Карачаева живым последний раз? И когда?

– Кеша. Он был у Афанасия вечером… Судя по данным судебной экспертизы, Карачаев скончался в последующие сутки. Точнее они сказать не смогли.

– Странно… А время, в которое Кеша ушел, не знаете?

– Дайте подумать… На кладбище Кеша плакал и сокрушался, что провел с дядей такой славный вечер, вместе смотрели футбол, и, уходя, он и помыслить не мог, что видит его последний раз живым… Время он вроде бы не называл…

– Футбол, – ответил Алексей. – Я узнаю время по программке.

– Вы сказали «странно». О чем вы?

– Шприц, который я выудил из-под кровати… По логике вещей, из него был сделан последний укол. Потому что Карачаев, по непонятным пока причинам, почувствовал себя плохо сразу после него. Шприц выпал у него из рук и закатился. Но в шприце «короткий» инсулин, по вашим словам, то есть прозрачный. И, по ним же, его колют днем. А он вечером еще был жив-здоров!

– Не днем, а перед едой… Он мог поесть поздно.

– Однако во всех случаях укол был сделан после ухода Кеши! Иначе бы Афанасий потерял сознание у Кеши на глазах, и тот должен был бы оказать ему немедленную помощь или хотя бы вызвать «Скорую»… Чего не случилось.

– Я вспомнила: Кеша говорил, что ужинал с дядей!

– Так-так… Стало быть, «короткий» инсулин он ввел себе перед ужином, верно? И продолжал быть жив-здоров… Непонятно тогда, отчего упал шприц… Но всяко бывает. Может, не упал, может, его позже нечаянно смахнули с тумбочки, к примеру… А вот что интересно: кто помыл посуду после ужина?

– Кеша наверняка. Он очень выслуживался перед дядей – ведь тот ему постоянно подкидывал на жизнь, причем немало. Афанасий чувствовал себя в долгу перед умершей сестрой…

– В таком случае почему Кеша не помыл три стакана, которые я обнаружил в мойке? Дядя пил с племянником позже? Под футбольный матч? Но тогда третий стакан чей? Или кто-то другой навестил его в тот же вечер?

– Найдите мне ответы на эти вопросы, Алексей. – Ляля повернулась к нему, и детектив снова увидел недобрый огонек в ее глазах. – Сколько бы это ни стоило!

Вопросов у Алексея образовалось еще множество, но он не стал грузить ими Лялю, которая и без того выглядела подавленной. Они распрощались, и детектив поехал к себе на Смоленку, чтобы как следует подумать.

Шалопая Ваньки, его жильца и ассистента, дома не было. В последнее время он все чаще пропадал у какой-то девицы. Похоже, малец вырос, а Алексей как-то и не заметил… Ванек жил у детектива уже несколько лет, выполняя несложную ассистентскую работу в качестве платы за жилье. Алексей привык к нему. Нет, не так: он привязался. Они с Ванькой давно стали друзьями, несмотря на разницу в возрасте. И сейчас, войдя в пустую квартиру, детектив вдруг подумал, что Ванюшка, того и гляди, заведет семью и съедет из его большой квартиры на Смоленке…

От этой мысли сделалось тоскливо и захотелось позвонить Александре, любимой женщине, да пойти поужинать с ней в ресторан… Но у Александры, известной журналистки, сегодня имела место какая-то светская тусовка, от которой никак нельзя было уклониться. А ему самому следовало серьезно поразмыслить. И потому, перекусив в одиночестве, Алексей устроился на самом «размыслительном» месте в мире: в большом черном кожаном кресле перед компьютером. Сигареты на месте, кружка кофе тоже – можно начинать!

Больше всего его пока занимал найденный шприц. Из него ли был сделан последний укол? В таком случае шприц выпал из рук и закатился, когда Карачаев падал, теряя сознание. Что вполне соотносится с местом нахождения тела: в спальне.

Но, по словам Ляли, в нем находился «короткий» инсулин, который колют перед едой. А ужинал Карачаев с Кешой и был жив. Тогда одно из двух: либо Кеша соврал, либо укол тут ни при чем.

Если Кеша соврал, то дело нечисто. Просто даже так-таки грязно: в таком случае он причастен к смерти Карачаева, случайно или намеренно. Иначе ему врать было бы незачем.

Если же Кеша не соврал, то Афанасий Павлович был вполне здоров, когда племянник уходил, и собирался спать. Перед сном же ему следовало сделать еще один укол: с «длинным» инсулином. Вторая ручка-шприц находилась в холодильнике. Стало быть, и этот укол не произвел на диабетика никакого мгновенного отрицательного действия: ведь он в таком случае сходил и положил ручку на место в холодильник… Тогда допустим, что найденный под кроватью шприц упал не из рук Карачаева, а с тумбочки, к примеру.

Как детектив понял из объяснений Елены, гипогликемическая кома может случиться от значительной передозировки инсулина. Сахар снизится мгновенно (если введен быстродействующий «короткий» инсулин), и человек может «вырубиться» на месте. Но с какой стати опытный диабетик будет себе передозировать инсулин? И перепутать его он не мог: один инсулин прозрачный, другой мутный…

Голова детектива вспухла от избытка новой и еще малопонятной информации. Он был уверен только в одном: Карачаев следующего дня после ухода Кеши не прожил: мусорное ведро было абсолютно пустым. Надо думать, что услужливый Кеша, прибираясь после ужина на кухне, вынес его. И больше Карачаев в него ничего не бросил. Потому что утром уже был мертв. От живых людей много мусора скапливается – и откуда только берется…

Хорошо, передозировать инсулин Карачаев, диабетик с большим стажем, не мог. Перепутать тоже. Ну а если кто-то впрыснул яд в картридж? Допустим, не самого быстрого действия, что позволило Карачаеву аккуратно положить на место шприц-ручку… И дойти до спальни, чтобы там упасть, смахнув заодно и предыдущий шприц, оставшийся на тумбочке в спальне…

Да, но если он такой аккуратный, то почему не убрал и этот шприц в холодильник после укола? Обычно такие действия отработаны до автоматизма…

В общем, завтра придется топать в одну услужливую лабораторию, где за хорошие бабки ему сделают исследования в кратчайшие сроки. Так что глянем, что содержится в шприце да чьи отпечатки на нем, и на трех стаканах заодно. Хорошо бы с Кешей побеседовать, но Ляля настоятельно просила пока не действовать открыто. «Пока» – это до того момента, когда не будут найдены доказательства насильственной смерти. Если они будут найдены, конечно…

Глава 3

Ванька позвонил очень кстати.

– Кис! – завопил он в телефон. – Кис, можно я к тебе со своей девушкой приду?!

«Кис» – сокращение от фамилии, давняя кликуха, еще школьная, – крепко прилепилась к нему в компании друзей. Непочтительный Ванька ее быстро подхватил, а Кис прощал своему юному другу сию фамильярность.

– Валяй, – ответил детектив. – Когда?

– Прямо щас!

Кис поскреб буйно поросшую непослушной шевелюрой голову. Он был довольно суров в отношении тусовок, на которые Ванька был обязан испрашивать кажинный раз разрешение своего работо– и квартиродателя. Не хватало Кису только полуголых девиц поутру, шастающих по квартире в поисках недостающих предметов нижнего белья! Но на пробирающуюся иногда застенчивой тенью в Ванькину комнату очередную «подружку» он смотрел сквозь пальцы: не тискаться же мальцу по подъездам, в антисанитарных условиях, верно?

Но сейчас Ваня сказал: «Можно я к тебе приду?» Это означало, что парень хочет ему представить свою последнюю пассию. Алексей как-то негласно выполнял функцию не только друга, но и «двоюродного папы» для Ваньки. Если учесть, что своих детей у него не имелось, то… Короче, похоже, что намечались смотрины.

– Прямо вот так вот – «щас»? – уточнил он на всякий случай.

– А что, тебе в лом?

Нет, Алексею не было в лом. Он быстренько сгонял в магазин за пирожными, подмел на кухне, заварил чай и осмотрелся: кажись, к приему все готово!

Чаепитие шло весело, молодежь острила, втягивая Киса в словесные пикировки, и он радовался за Ваню: девчушка как раз примерно то, что нужно. С ней уютно, легко и дружно – а Ваня был воспитан наглядным примером отношений Алексея и Александры, где юмор, дружность и легкость создавали обаяние их пары. Конечно, это было лишь верхушкой айсберга, в глубинах их отношений водилось еще много всякого ценного, и Ванька если этого и не знал с точностью, то чувствовал. И не было бы преувеличением сказать, что свое представление о счастливой паре он сформировал по их образу и подобию.

В общем, «двоюродный папа» остался смотринами доволен, и Ваньке, поначалу немного смущенному, несколько раз подмигивал: все путем, мол, не дрейфь!

Тем не менее под конец чаепития Кис стал совсем рассеянным, выпадал из разговора, и Ванька немедленно отреагировал:

– Что, крутое дельце попалось?

Алексей лишь кивнул, подробностями грузить ассистента не стал: парню сейчас не до сыщицких дел. Да и то, ассистентом он был больше номинально, Кис привлекал его крайне редко, в случае острой необходимости. Впрочем, именно в этих случаях помощь шалопая была бесценна… Пока Ванек еще аспирант и пока к девушке только присматривается, а вот начнет работать, женится – и что ж тогда, нового ассистента искать?!

Он снова ощутил легкий укол тоски – наверное, так чувствуют себя родители, когда взрослые дети покидают дом… Но мысли быстро вернулись к шприцам и уколам и принялись опять прокручивать так да сяк кусочки информации, пытаясь найти места стыковки… Когда чаепитие было закончено, Алексей вышел из квартиры вместе с ребятишками. Ванька спросил:

– К Александре? Чмокни от меня!

– Да нет… Надо кое-что проверить… – уклончиво ответил детектив.

– Ну все, «Кис в сапогах»! – заржал Ванька и принялся объяснять своей девице про то особое сыщицкое состояние, в котором детектив…

Кис эту хохму знал наизусть, так что дослушивать не стал, хлопнул Ваньку по спине в знак прощания, пожал теплую ладошку девушке и снова поехал на квартиру Карачаева. Что-то он упустил, что-то недопонял – и желал восполнить пробел незамедлительно.

Свою ошибку он понял очень быстро: занятый найденным под кроватью шприцем и несколько сбитый с толку подавленностью Ляли, он не проверил холодильник сам . А именно в нем-то вся отгадка и обнаружилась. Надев перчатки, он аккуратно открыл две коробки с инсулином и увидел, что обе содержат картриджи с прозрачным инсулином!

На них стояла маркировка разного цвета, но детективу она ни о чем не говорила, как и названия. Он просто сделал пометки в своем блокноте, но ясно, что один из них «короткий», другой «длинный». И какой же в таком случае в шприце из-под кровати?

Ответ на этот вопрос он нашел в тот же вечер, вернувшись домой и войдя в Интернет. «Лантус», относительно недавно выпущенный на рынок, был «длинным» инсулином и при этом прозрачным , – чего не знала Ляля: расставшись с Карачаевым, она больше не следила за новинками на фронте борьбы с диабетом. Но именно он содержался в шприце из-под кровати, судя по его цветной маркировке.

Замечательное открытие. Только куда оно нас продвигает?

«Длинный» инсулин – это тот, что колют на ночь и утром. Теперь понятно, что Карачаев сделал себе укол из подкроватного шприца перед сном. Стало быть, Кеша не врал об ужине с дядей.

И, скорее всего, этот укол его и скосил: шприц он уронил, а сам, сделав шаг к кровати, упал, не дойдя до нее. Но почему??? Уж не яд ли, в самом деле, в нем содержался? И где в это время находился Кеша?! Успел покинуть квартиру или остался, глядя, как корчится дядя в предсмертных муках, чтобы удостовериться в том, что его план сработал?

Ну что ж, наберемся терпения – подождем анализа криминальной лаборатории. Эксперты пообещали ответ через день.

И через день Алексей его получил.

Во-первых, картридж, как уже понял детектив, соответствовал по маркировке «длинному» инсулину. То есть тому, который вводится в больших дозах и действует медленно.

Во-вторых, в картридже «длинного» инсулина под маркой «Лантус» содержался на самом деле «короткий» инсулин!

В-третьих, на шприце и картридже имелись отпечатки Иннокентия. Алексей предусмотрительно забрал у Ляли ключи, которые Кеша сверял со связкой дяди, – чтобы иметь «пальчики» Кеши на случай чего. И, нате вам, случай случился: эксперты подтвердили, что Кеша приложился и к тому, и к другому.

Правда, на стаканах запечатлелись чужие пальчики. Точнее, их оставил сам Карачаев (Алексей прихватил его стакан из спальни, чтобы эксперты смогли отличать отпечатки гостей от хозяйских) и еще кто-то – но не Кеша. Из стаканов пили виски. Следовательно, кто-то навестил Карачаева поздно вечером… Скорее всего, уже после ухода Кеши, так как Кеша оставил за собой чистую раковину и чистое ведро. Карачаев сам отнес стаканы в мойку (об этом свидетельствуют его отпечатки), после чего сделал себе смертельный укол…

Хоть Алексей, углубившись в тему о диабете, уже и представлял себе картину, он все же решил свериться с Лялей, которой немедленно позвонил. Она апробировала его понимание схемы, и в результате получалось вот что.

«Длинный» инсулин действует медленно и потому вводится большими дозами. «Короткий» же действует мгновенно – и потому вводится крохотными дозами. Теперь, если человек убежден, что делает себе укол «длинного», то он вводит существенную дозу… Но, не зная о подмене, он вводит себе на самом деле ЧРЕЗМЕРНО ВЫСОКУЮ дозу быстродействующего «короткого» инсулина.

Наступает резкая гипогликемия, тем более на фоне алкоголя, то есть резкое снижение сахара в крови. Сначала обморок, потом кома, потом смерть… Человека можно было бы спасти кусочком сахара, стаканом сладкого сока. Но для этого нужно, чтобы кто-то находился рядом. И чтобы этот «кто-то» желал его спасти.

Встреча с Кешей представлялась Алексею неотложной.

Ляля дала ему «добро».

Иннокентий изумился:

– Так вы не друг тети Ляли? Вы частный детектив?!

– Одно другому не мешает, – уклончиво ответил Алексей. – Расскажите мне подробно, как прошел ваш последний вечер с дядей.

– А почему вы… А что такое?

– Елена не удовлетворена медицинским заключением о причинах смерти. Впрочем, судебные медики сделали все, что могли, учитывая состояние трупа.

– Значит, тетя Ляля считает, что медики не смогли установить истинные причины смерти – а частный детектив сможет?!

– Иннокентий, прения по этому вопросу считаю закрытыми. Вы имеете право не отвечать на мои вопросы, но тогда я стану подозревать, что вы в чем-то виноваты. Выбирайте.

У Кеши за очками заметались в испуге глаза. Алексей не удивился. В худобе, тщедушности, в мелких чертах лица этого парня таилась генетическая трусость. Та трусость, с которой рождается слабая особь и всю последующую жизнь занимается самоохранением: усиленно следит за здоровьем, питается непременно как-то особенно, становится адептом какой-нибудь хитрой гимнастики, не затрачивает свою душу на сильные эмоции (кроме тех, что связаны с ним самим, разумеется). Его трусливой нервной системе необходимо покровительство сильного, под сенью которого он чувствует себя в безопасности, – и потому такая особь легко становится услужливой и льстивой. Именно так, по описанию Ляли, вел себя племянник с дядюшкой.

– Ну? – грозно рыкнул Кис.

– Ну-у… Я пришел… Дядя предложил в шахматы поиграть и вместе поужинать…

– Дядя вас сам пригласил или вы проявили инициативу?

– Я ему позвонил… – Глаза Кеши снова испуганно заметались: он судорожно пытался определить, откуда исходит опасность. – Позвонил, а он говорит: приходи! Дядя не любил ужинать один…

Кеша не врал. Такой ответ был для него невыгоден. Если Кеша причастен к подмене инсулина, то он должен был сам проявить инициативу и напроситься к дяде в гости. А он как раз и напросился, даже если не прямо: знал, что дядя позовет к себе. И только что признался в этом. Стало быть, Кеша либо не виноват, либо не сообразил вовремя, что надо соврать.

– Дальше!

…Дальше они играли в шахматы; выиграл, как почти всегда, Кеша. Потом ужинали. У дяди было все готово, ему принесли еду из ресторана, Кеша только помог накрыть на стол.

– За ужином дядя о моем будущем философствовал – не нравится ему моя профессия историка, он ее бесперспективной считает… – хмыкнул Кеша с иронией интеллектуала, чувствующего свое превосходство над «простым бизнесменом».

Интересно, хмыкал ли он так же в дядином присутствии?

…Потом они сели смотреть футбол. Но матч был скучный, и дядя задремал в кресле. Кеша от нечего делать убрал со стола, вынес мусор и вымыл посуду, но тут дядя проснулся и сказал, что спать в кровати куда лучше. Велел Кеше принести ему шприц, а сам пошел умываться. Кеша, уже хорошо знакомый с обиходом диабетика, поменял картридж – прежний кончился – и принес дяде шприц-ручку. Вот и все.

– Из какой коробки вы взяли картридж?

Кеша удивился:

– Из той, где «длинный» инсулин… Я же знаю, что он колет себе на ночь!

– Расскажите о том, как нашли дядю, – сменил тему Кис.

Кеша совсем растерялся. Может, оттого, что не понимал, к чему все эти расспросы, – а может, как раз оттого, что прекрасно понимал. Но на этот раз он ничего не спросил и принялся неохотно рассказывать.

…Афанасий Павлович собирался в отпуск. Уезжать он должен был через день. Кеша с ним с того последнего ужина больше не созванивался. Спустя неделю он пришел к нему в квартиру – дядя сам просил: цветы полить, их немного, три кактуса, но все же; да глянуть, все ли в порядке. Мало ли, вдруг труба где потекла, бывает же такое.

Когда отпер замки, почувствовал неприятный запах. Он в тот момент подумал, что дядя перед отъездом мусор забыл выбросить, и пошел прямиком на кухню. Но мусорное ведро оказалось чистым. Тогда Кеша пошел в комнаты… Дальше все немного в тумане, так как шок был сильнейший: тело на полу, головой к кровати, и такое тело уже… Серо-синее… И оно пахло… В общем, Кеша бросился вон из квартиры на улицу. А когда отдышался немного и пришел в себя, то позвонил в «03». Позвонил сдуру – врачи дяде уже ни к чему, – но в тот момент Кеша не сообразил.

В «03» толком ничего не поняли – у Кеши зуб на зуб не попадал, вразумительно объяснить не сумел, – но приехали. Кеша пустил их в квартиру, а сам ждал на лестничной площадке, сгибаясь от болезненных схваток в животе… Помнит, что они его расспрашивали о дядиных болезнях, Кеша ответил о диабете… Потом они уехали, а ему велели ждать милицию. Милиция явилась в лице одного милиционера, вроде бы участкового, который принялся выспрашивать у Кеши, была ли квартира заперта на все замки, ничего ли не пропало… Потом участковый потоптался в комнатах, в которых царил идеальный порядок, и сел писать протокол. Затем приехала машина, тело вынесли…

– Послушайте… ээээ… Как вас звать? – Кеша вдруг приосанился и взял тот тон иронического превосходства, который уже однажды мелькнул в его рассказе о дяде. – Ага, Алексей Андреевич… Так вот, Алексей Андреич, это, собственно, все! Больше мне нечего добавить!

– Нет, не все. Вы что-нибудь наследуете после дяди?

Кеша насупился:

– Не знаю.

– Что, Карачаев завещания не оставил?

– Я послал запрос в нотариальную палату. Ответа пока не получил.

– А дома искали?

Глаза Кеши снова испуганно заметались за очками.

– Иннокентий, искать завещание покойного – это не криминал. А вот пытаться подделать его…

Алексей шарил вслепую, наудачу. Вдруг попадет?

– Как же! – вдруг зло произнес Кеша. – Дядя все жить собирался, следил за собой – спорт, питание, то, се! Нету завещания! Я все облазил! И не удивлюсь, если у нотариусов ничего не найдут!

Стало быть, по закону наследует дочь, подумал Кис. И у Кеши, следовательно, мотива нет. Хотя…

– А на словах дядя никогда не давал понять, что отпишет вам какое-то имущество?

– Не припомню такого, – буркнул Кеша.

– Боюсь, Иннокентий, что вам придется срочно восстановить память. Вашего дядю убили.

Кешины глаза снова заскакали за очками, затем вдруг остановились и напряженно уставились на детектива. Они повлажнели и покраснели, но Алексей прекрасно знал, что слезы могут выступить и у убийцы в тот момент, когда он понимает, что разоблачен.

– Откуда вы знаете?!

– В лаборатории по моей просьбе выяснили, что инсулин был подменен в том картридже, который вы самолично подали дяде.

– Я ему не подавал! Дядя его сам взял, я вспомнил! – попытался было дать задний ход Кеша.

– Вы пять минут назад сказали…

– Я перепутал! Я не…

– И на картридже, и на шприце ваши отпечатки.

Племянник Карачаева совсем сник.

– Поскольку вскрылось убийство, я буду обязан передать все полученные мною сведения следственным органам. Так что готовьтесь к встрече со следователем, Иннокентий…

Едва закрылась за детективом дверь, как Иннокентий бросился к телефону.

– Катастрофа! – проговорил он нервно в трубку. – Оказывается, Ляля наняла частного детектива! И он установил, что дядю убили! И на шприце, конечно же, мои отпечатки!

Некоторое время он слушал, что отвечал ему успокаивающий голос в трубке, затем отодвинул ее от уха и потряс, словно хотел высыпать из нее этот голос, говоривший лишнее, ненужное, пустое. Потом снова прижал к уху и произнес:

– Ты ничего не понимаешь. Это конец.

И нажал на кнопку отбоя.

Глава 4

Алексей полагал, что коль скоро он выполнил просьбу Елены и установил причины смерти Карачаева, то и миссия его окончена. И, по правде говоря, с удовольствием расстался бы с этим мутным делом.

Но вышло иначе. Ляля пришла к нему вся в черном, словно именно теперь решила справить траур по «дорогому человеку». Да и сама будто почернела, и лицо ее застыло в жестком выражении какой-то решимости.

Забыв поздороваться, она с порога заявила, что желает знать, кто убил Афанасия. Посему просит Алексея Кисанова продолжить расследование.

– Но ведь милиция и прокуратура будут искать… – попытался открутиться Кис.

– Вы сами-то верите в то, что говорите?! Они вцепятся в Кешу, которого вы им собственноручно подарили как идеального кандидата на роль убийцы, вместе с его отпечатками! Меня это может устроить только в том случае, если Кеша действительно убил Афанасия. Если вы мне сейчас скажете, что уверены, что это он, то я согласна оставить вас в покое!

– Нет. Теоретически нельзя исключить заводской брак. В этом случае милиция окажется намного эффективнее, так как у меня нет реальной возможности проверять изготовителя.

– Это крайне маловероятно, – произнесла Ляля. – Инсулин выпускают крупные зарубежные фирмы. Подобный брак стал бы для них полным крахом. Поэтому у них контроль за качеством и соответствием нормам крайне жесткий, на него денег не жалеют.

– Кроме того, – кивнул Кис, соглашаясь, – инсулин в картридже мог быть подменен и раньше. И убийцей может оказаться некий другой человек.

– Вот вы мне его и найдите! – жестко произнесла Ляля, поднимаясь с кресла для посетителей. Ее черные зрачки смотрели на детектива пистолетными дулами.

Алексей проводил ее до дверей. Черный цвет ей так же не шел, как и бирюзовый, и в этом была какая-то загадка. Но Ляля ему была симпатична. Несмотря на всю ее «лошадиность», на решительно не идущие ей цвета, на ее внешнюю скупость в эмоциях, что-то в ней было… В ней угадывался мощный глубинный темперамент – и даже если к ней не прикладывалось слово «женственная», она была женщиной, умеющей страстно любить и страстно заниматься любовью. И, может быть, мстить?..

– Елена! – окликнул он ее уже в дверях.

Она обернулась, вскинула на него глаза, и детектив снова увидел два черных дула ее зрачков.

– Надеюсь, вы будете благоразумны…

Она еще секунду смотрела на Алексея, затем молча прикрыла за собой дверь, так и не спросив, что он имеет в виду. Стало быть, поняла…

Кис еще некоторое время думал об этой женщине, оставившей у него легкий холодок в груди – холодок тревоги и одновременно восхищения. Он хорошо представлял, что именно привлекло в ней Карачаева. Любопытно было бы узнать, почему они расстались…

Впрочем, это не его дело. Ему убийцу Карачаева надо искать и в первую очередь разобраться с Кешей. Он не обманул парня, сказав, чтобы тот ждал встречи со следователем. Сообщив об убийстве в следственные органы, Алексей, естественно, передал им и шприц-ручку, и подмененный картридж, и даже стаканы из-под виски. На стаканах были чьи-то третьи отпечатки, и этим тоже необходимо заняться. Потому как Кеша тянул на идеального подозреваемого, и вряд ли с ним станут долго чикаться и искать иную кандидатуру.

Загвоздка же была в том, что Кис и в самом деле не знал – верить Кеше или не верить?

Алексей поставил себя на место Иннокентия: если дядя попросил его принести новый картридж (старый кончился), заправить в шприц-ручку… У племянника, как и у Ляли, за годы общения с диабетиком появились навыки обращения с лекарствами и шприцами. И пошел Кеша за новым картриджем, взял его из коробки, вставил в шприц, подал дяде, ничего не подозревая, – и ушел… В точности как он рассказывает…

Могло такое быть? Могло!

А мог ли Кеша врать? Мог!

Кем бы ни оказался убийца, для него Алексей отвел весьма точно очерченную нишу: во-первых, этот человек хорошо знаком со сложностями жизни диабетика, а во-вторых, вхож в квартиру Карачаева.

Елену детектив уверенно исключил из подозреваемых, и не только потому, что он ей симпатизировал. И даже не потому, что у нее уже три года как нет доступа в квартиру Карачаева, – в конце концов, Ляля могла умолчать о некоторых подробностях своих отношений и встреч с Карачаевым. Куда важнее то, что она пришла нанимать его, частного сыщика. Нужно быть полной идиоткой, чтобы, будучи убийцей, запрячь в дело частного детектива. Особенно если учесть, что никакого следствия по делу о смерти Карачаева не было начато. Но Ляля идиоткой не была.

Пока что на роль убийцы идеально подходил Кеша: он отвечал обоим условиям.

Кроме него, этим условиям отвечала дочь Карачаева. Она тоже должна быть в курсе тонкостей жизни диабетика, и она имела массу реальных возможностей для подмены. Правда, к моменту смерти Карачаева она находилась уже дней десять в отпуске на каких-то островах.

С другой стороны, подмена инсулина в картридже могла произойти как в вечер убийства, так и загодя. В самом деле, ведь подмененный картридж мог лежать в коробке уже некоторое время, дожидаясь своей очереди… Алексей уже знал, что картриджа с «длинным» инсулином хватает на неделю, плюс-минус. В упаковке пять картриджей. Кеша говорит, что распаковал второй. И он оказался подмененным. Кто-то высосал из него «длинный» инсулин и влил в него «короткий». И это вполне могла сделать и дочь Карачаева перед отъездом.

Поначалу такая идея кажется бредом: она ведь первая подозреваемая! У нее и наследство в качестве мотива, и возможность подмены.

С другой стороны, преступник мог предвидеть именно тот расклад событий, который и случился: что Карачаев дойдет до подмененного картриджа прямо перед своим отпуском и никто не забеспокоится, считая, что он уехал… А когда найдут его труп, то медэкспертиза ничего не обнаружит.

Так что и дочь могла, вполне могла!..

Нельзя, однако, забывать, что люди убивают не только ради наследства. В бизнесе, к примеру, водится множество разных счетов и обид, нередко смертельных. Были ли компаньоны Карачаева вхожи в его дом? Достаточно ли знали об инсулине и его применении, чтобы произвести подмену?

Далее, с Лялей Карачаев расстался три года назад. А как там насчет новой любовницы? Если судить по фотографиям, Карачаев принадлежал к тому типу мужчин, которым не требовался длинный список разбитых сердец, чтобы увериться в своем мужском достоинстве. Что отнюдь не исключало возможность новой любовной связи или интрижки, породившей мстительницу на почве ревности…

Потенциальные мотивы для убийства ветвились, как молекулы в органической химии. «Дело – раз плюнуть», – порадовался Кис. Стоит всего лишь проверить всех коллег и партнеров по бизнесу, всех женщин, состоявших в любовной связи с Карачаевым, найти его дочь и расколоть ее на чистосердечное признание (поскольку, если что, доказательств ее причастности нет и не будет – отпечатки-то Кешины, хотя настоящий убийца мог работать в перчатках). Глядишь, не пройдет и года, как он разведет руками и признается Ляле в своей несостоятельности.

…Сияние августовского дня уже угасало в мягких розовых тенях приближающегося вечера, и Алексей, сверившись с часами, решил, что наступило время для личной жизни. На сегодня был намечен ужин в ресторане – дивный вечер вдвоем с Александрой, редкая роскошь по причине постоянной нехватки времени.

Ему хотелось рассказать ей о Ваньке, о его новой подружке и о том, что скоро парень заживет самостоятельно да съедет… И о том, что при этой мысли у него появляется внутри какое-то пустое, обескровленное место, и оно почему-то саднит… И еще о детях, которых у них нет, – ни вместе нет, ни по отдельности; и о том, что это, может быть, и неправильно; и о том, что надо все-таки решить жилищный вопрос и съехаться, чтобы жить вместе…

Но он ничего этого не сказал. Они погуляли по Нескучному саду, потом уселись на террасе одного из ресторанов, где любовались густеющим вечером, ели что-то страшно вкусное и болтали о разных пустяках. Это был отдых , настоящий отдых для души, и Алексей не захотел разрушать его магию. В конце концов, Ванька пока не закончил аспирантуру и пока не собирается жениться. Чего волну гнать?

Глава 5

С утречка, перебрав ворох вчерашних размышлений, детектив свел их к трем пунктам, по которым ему требовалась дополнительная информация: потенциальная любовница Карачаева, его партнеры и его дочь. Поскольку от избытка источников информации детектив явно не страдал, ему пришлось снова позвонить Елене.

– Если таковая и была после меня, – ответила Ляля, – то мне об этом неизвестно. Но уверена в одном: Афанасий мог завести интрижку только тайком от дочери. Она сделала все, чтобы развести нас с Афанасием, и новой женщины бы не потерпела.

– А вы, конечно, от перехода на тайные встречи с человеком, с которым жили семьей, отказались…

– Разумеется.

– Елена, я пытаюсь очертить круг лиц, отвечающих двум условиям: знающих о тонкостях диабета и имевших доступ в квартиру Афанасия. Что скажете о его коллегах?

– Коллеги, точнее, компаньоны, в мои времена были вхожи в дом запросто, иногда и без звонка. Особенно двое. По моей памяти, они о наличии диабета у Афанасия знали, но вряд ли в подробностях. В подробностях разбиралась как раз его секретарша – ведь Афанасий был вынужден делать себе уколы и на работе. Но зато она в дом вхожа не была.

Весело. У каждого по кусочку возможностей. Впрочем, если компаньоны Карачаева и не разбирались в подробностях, то могли легко восполнить недостачу знаний. Интернет, знакомые врачи – сумел же детектив просветиться за каких-то пару-тройку дней!

– Вернемся к Кеше. Мог ли он, с вашей точки зрения, надеяться на дядино наследство?

– Раньше мог, – ответила Ляля. – И даже надеялся, причем очень сильно. Я почти физически чувствовала, как Кеша боялся, чтобы Афанасий на мне не женился. Ведь в этом случае я бы стала законной наследницей.

– А завещание?

– Афанасий суеверно относился к этому. Ему казалось, что если он напишет завещание, то словно смирится с идеей смерти. А он смиряться не хотел… Я давно заметила, что люди с серьезной хронической болезнью – неважно какой – намного острее воспринимают жизнь, чем здоровые. Последние живут без оглядки на смерть, зато «хроники» постоянно, ежедневно уворачиваются от ее зазывно распахнутых объятий. И потому никогда не забывают, что жизнь – это эксклюзивный дар Случая, благодаря которому каждый из нас появился на свет. Даже если поверить в реинкарнацию, в последующие рождения, все равно вы в следующий раз воплотитесь в иной оболочке… Поэтому каждое существование уникально: оно «здесь и сейчас». Другого такого не будет. В силу этого мироощущения Афанасий был человеком жадным до жизни – и потому так и берег свое здоровье, не ленился делать все необходимое, чтобы находиться в отличной форме.

– Понимаю… Из этого следует, что завещание он, скорее всего, не написал?

– Скорее всего, нет.

– Ладно. А почему вы сказали, что Кеша «раньше мог» надеяться? Теперь не может?

– Потому что у Афанасия появилась дочь.

– В каком смысле «появилась»? Родилась? Но вы как-то упомянули, что она переехала жить к отцу…

– Давайте встретимся, Алексей. На Пушкинской, в пять, – вас устроит?

Кису показалось, что шпоры на семимильных сапогах тихо зазвенели. Он прилетел на встречу на пятнадцать минут раньше срока, но и обязательная Ляля пришла на пять минут раньше. Сегодня она была в зеленом, и зеленый цвет ей тоже почему-то не шел.

Они нашли кафе, где галантный Кис заказал для нее капуччино и пирожное, себе эспрессо и принялся слушать, ловя каждое слово.

…Яна – ее зовут Яна – появилась в жизни Афанасия неожиданно. До этого была другая дочь, которую звали Ася, – разводясь с женой, Афанасий оставил пятилетнюю девочку у себя. «Что ты можешь дать ей? – говорил он жене, которая возвращалась в свою родную Вятку. – Оставь ребенка мне – я ее выращу, не беспокойся. Девочке будет лучше в Москве!»

Ему тогда было всего двадцать пять, но он уже чувствовал, что многого добьется в жизни. Афанасий был очень честолюбив, напорист, легко заводил знакомства, умел нравиться и вызывать доверие. И в свои двадцать пять – недавно из института – он уже стал комсомольским вожаком крупного завода.

Ляля, которая познакомилась с Афанасием много лет спустя, долго не могла понять, почему он, тогда совсем пацан, решил оставить девочку у себя. Да, он ее любил – но как любят молодые отцы? Так, поиграть, повозюкаться полчаса и забыть… А косички утром заплести, а из садика вовремя забрать (когда твоя компашка зовет попить пивка!), а ужин приготовить, в ванночке искупать, спать уложить?! Ляля не знала ни одного мужчины, тем более столь молодого, способного заменить ребенку мать, причем добровольно.

И лишь со временем она поняла, что для честолюбивого Афанасия ореол отца-одиночки, заботливого и любящего, был великолепным имиджем. Он умилял поголовно всех женщин и вызывал глухое, смешанное с недоумением и сочувствием, но все же уважение мужчин. Это был знак его высокой порядочности, это была его визитная карточка. А Карачаев смолоду умел создавать себе репутацию.

Разумеется, жене он этого не объяснял. Он этого никому не объяснял – Ляля сама догадалась, узнав его поближе.

Жена согласилась с его аргументами в пользу будущего девочки. Кажется, такая ситуация ее даже удовлетворила: без ребенка на руках ей было легче устроить свою жизнь. Она вернулась в Вятку и практически исчезла из жизни Афанасия. О ее существовании напоминали только денежные переводы, которые он, несмотря на то что ребенок остался с ним, регулярно отсылал бывшей жене. Дочка же ездила иногда к маме на каникулы, и от нее Афанасий знал, что мама снова вышла замуж и родила еще одну девочку… Но особой охоты повидать маму Ася почему-то не выказывала. Афанасий не задавался вопросом, почему именно: его это устраивало.

Асю он баловал безмерно. Девочка росла красавицей, он ею гордился, часто брал ее с собой куда только мог: они прекрасно смотрелись рядом, молодой статный папа и прелестная кудрявая девчушка с художественно завязанным бантиком. Все были уверены, что их бросила мать-ехидна и Афанасий мужественно несет отцовский крест, – и эта роль эффектно оттеняла его врожденное обаяние и умелое обхождение.

«Однако, помимо честолюбия и расчета, в его душе водились настоящие чувства, искренние привязанности», – с неожиданной горячностью добавила Ляля. И Афанасий действительно сильно привязался к дочурке. Он устраивал ее в лучшие школы, обучал языкам, водил в кружки, проверял уроки и ходил на родительские собрания. Ася выросла, превратилась в настоящую красотку – вы ведь видели на фотографии, верно? – и нежный папа «поступил» ее в МГИМО, как только она закончила школу. Событие отпраздновали, и он подарил дочери роскошную машину, маленькую «бээмвэшку».

На которой Ася разбилась насмерть три месяца спустя. Фотография, стоящая на полке в гостиной, запечатлела ее с отцом незадолго до смерти…

Ляля с Афанасием уже встречались к тому времени года два, но их отношения сцементировала именно гибель Аси. Спустя несколько месяцев он предложил Ляле жить вместе.

Афанасий был жалок. Спасался только работой. Немногословная, деятельная и темпераментная, Ляля стала его доброй феей. Она взяла на себя командование его холостяцким бытом, который после трагической гибели дочери пришел в полное запустение. Будучи медиком, она навела и порядок в его образе жизни, питании, занятиях спортом. Афанасий полностью отдался на ее попечение.

И так протекло несколько счастливых для Ляли лет. Афанасий давно оставил завод, где был директором, уже успел побывать и в заместителях министра, затем подался в частное предпринимательство, – у него все получалось, ему все удавалось: и карьера, и бизнес. И все шло чудесно – до тех пор, пока он не поехал в Вятку. Это была обычная запланированная командировка, но после гибели дочери он стал сентиментальнее – и известил о приезде бывшую жену…

Он захотел посидеть с ней и помянуть Асю. Их общую дочь, – подчеркнул он Ляле, когда та, снедаемая непонятной тревогой, попыталась отговорить его от визита к бывшей жене.

«Асю это тебе не вернет, только душу разбередишь», – говорила Ляля.

«Единственный человек в мире, который способен по-настоящему понять меня, – это мать Аси, – отвечал Карачаев. – Не волнуйся, мы просто посидим с Любой, помянем доченьку…»

Ляля тогда испугалась, что Афанасий вернется к жене. Но она ошиблась. Вышло все иначе.

…Дверь квартиры бывшей жены ему открыла девушка, при виде которой у Афанасия Карачаева сдавило в груди.

«Ася-а-а…» – простонал он, хватаясь за дверную притолоку.

Девушка испуганно отпрянула назад, из комнаты выскочила Люба, бывшая жена, и, ухватив Афанасия за руки, подвела его к стулу. «Иди, иди сюда, садись, я тебе сейчас все объясню….»

Оказалось, что жена при разводе и сама не знала, что беременна от мужа, а когда поняла, то ничего не сказала Афанасию. У нее уже наличествовал новый поклонник, и она предпочла убедить его в отцовстве.

И то – деньги Афанасий посылал щедро и исправно. Большего она не могла бы получить даже через суд. Так что сообщи она Афанасию об отцовстве – ничего бы не выгадала. Посему, выйдя вторично замуж, она продолжала хранить свою тайну, и Ася, навещавшая иногда мать, полагала Яну младшей сестрой, рожденной от другого отца…

После поездки в Вятку Афанасий пребывал в таком шоке, что Ляля его еще два месяца отхаживала. А на третий он снова поехал в Вятку и принялся торговаться с бывшей супругой. Старые аргументы, приправленные новыми возможностями: «Ей будет намного лучше в Москве… Я ее обеспечу… Престижное образование… Молодые люди из хороших семей…»

Бывшая жена категорически возражала. Намекала, что он виноват в смерти Аси: если бы так не баловал, если бы не подарил машину…

Но Афанасий просто заболел дочерью. Ее появление в его жизни ему казалось Провидением, Божьим знаком: Яна ему послана, чтобы искупить вину перед погибшей Асей… Он звонил чуть ли не каждый день в Вятку и умолял жену. Просил позвать к телефону Яну, просил отправить ее к нему хотя бы на недельку – это же ЕГО ДОЧКА!

Тщетно. Бывшая жена была непреклонна. Она обзавелась определителем номера и перестала брать трубку, когда звонил Афанасий.

– И тут, Алексей, я сделала роковую ошибку, – сказала Ляля. – Мне просто было невыносимо больно смотреть на Афанасия… Хоть и чуяла, что мое доброе дело к добру не приведет… Но я любила его! И потому помогла. – Она грустно усмехнулась. – Мужчины, видите ли, даже самые умные, отличаются редкой тупостью, когда имеют дело с хитрыми женщинами. Я взялась объяснить Афанасию, что…

…Ляля быстро ухватила суть. Люба, бывшая жена, уже пребывала во втором разводе. Второй муж платил ей алименты на Яну, но, конечно же, не так, как щедрый Карачаев. Яне уже было семнадцать, оставался еще год до совершеннолетия, и если бы Люба отпустила дочь на содержание к настоящему отцу, то второй муж имел бы право просить суд пересмотреть вопрос об алиментах. А Люба их терять не желала.

– Намекни ей, что прибавишь денег. И вопрос с Яной решится, гарантирую, – подсказала Афанасию Ляля.

Карачаев ее послушал и пообещал жене прибавку к пансиону. Люба, однако ж, возмутилась и заявила, что дочерью не торгует.

– Не расстраивайся, – утешила его Ляля. – Она просто кочевряжится. Неприлично сразу согласиться. Наберись немножко терпения…

И впрямь – о чудо! – через пару месяцев жена позвонила сама и усталым голосом сообщила, что не имеет права лишать дочь такого шанса, который готов предоставить ей отец… И что Яна тоже думает, что в Москве она сможет лучше реализовать свои таланты… Что она мечтает учиться в архитектурном институте, и делать это надо, разумеется, в столице, да и в плане будущих женихов Москва, конечно, интереснее….

В общем, бывшая жена согласилась на переезд Яны к отцу под его клятву, что он ей никогда, НИКОГДА не купит машину.

И вскоре Яна поселилась в папиной московской квартире.

Как и предчувствовала Ляля, она не ужилась со вновь приобретенным дитятком. С точки зрения Ляли, девица была типичной провинциалкой-рвачкой. А с точки зрения Яны, Ляля была лишней в их доме.

Афанасий из двух женщин выбрал дочечку. Яна была для него чудом реинкарнации – Яна сконцентрировала в себе его любовь к погибшей Асе и его новую любовь к самой Яне… В ней действительно не осталось места для Ляли.

Через несколько недель Ляля это поняла и тихо ушла. Афанасий принял ее жертву молча. Не звал назад, не благодарил за понимание…

– Поэтому нам было так легко остаться в дружеских отношениях и изредка перезваниваться: ведь мы даже не поссорились… – тихо добавила Ляля, глядя в стол.

– Могла ли она, на ваш взгляд, подменить инсулин? Вы все-таки немножко пожили вместе с Яной… Могла?

Ляля подняла голову и посмотрела детективу в глаза.

– Могла. Она ведь наследует после отца. А характером, видимо, в мать пошла: провинциалка и рвачка.

Алексей имел представление о снобизме москвичек по отношению к провинциалкам. Поэтому счел нужным уточнить:

– Рвачка? В чем это проявлялось, если не секрет?

– Во всем!

– А точнее?

– Да сами посудите: какие у нее могли быть чувства к недавно обретенному отцу? Откуда? Чужой дядька, вот и все! И если она переехала к нему – то понятно, ради чего…

Что ж, логика в словах Ляли имелась. Ошибочная или нет, но Кис взял ее на заметку.

– Удивительно, как легко рассказывать обо всем этом вам… – Глаза Ляли вдруг потеплели. – Обычно я совсем неразговорчива.

Алексей смущенно улыбнулся. Ему частенько говорили об этом клиенты, особенно женщины, но он никогда не знал, как реагировать на подобные признания.

Ляля коснулась его руки.

– Не напрягайтесь, ответа не требуется. У вас ведь наверняка есть еще вопросы, верно?

– Верно… – Кис оценил Лялину помощь. – Карачаев Яну удочерил?

– Уж надо думать. Пылинки сдувал с дочечки.

– Объясните мне, как так вышло, что Яну не нашли, чтобы сообщить ей о смерти отца?

– Она уехала отдыхать куда-то на острова с компанией друзей. Это все, что я знаю. Кеша пытался связаться с ней по мобильному, но ее телефон, должно быть, не ловит в этих диких местах… Вам лучше его самого расспросить.

Это вполне соответствовало намерениям детектива – особенно если учесть, что другие источники информации для него пока не обнаружились.

Глава 6

Иннокентий догуливал на свободе последние дни, если не часы. Все зависело от того, насколько быстро официальная экспертиза подтвердит информацию частного детектива об отпечатках. Но криминальные лаборатории, как всегда, перегружены, всем требуется «срочно!», а в результате из вещдоков, проходящих по разным делам, выстраивается длинная очередь на несколько дней, а то и недель. Алексею это было на руку – вернее, Кеша пока был под рукой.

Под рукой-то под рукой, да не совсем. Иннокентий быстро захлопнул дверь, как только увидел в щель детектива.

– Не валяйте дурака! – произнес Алексей. – В ваших интересах…

– В моих интересах?! – закричал из-за двери Кеша. – Я вам что-нибудь скажу, а вы опять против меня используете! Милиции передадите! Нет уж, уходите! Я не обязан с вами разговаривать, уходите!

– Хорошо, – миролюбиво согласился Алексей. – Но имейте в виду, что у меня с милицией разные методы работы. Их вполне устроят ваши пальчики на шприце и на картридже, и время терять на поиск иных кандидатур, кроме вашей, они не станут. Я же рассматриваю все возможные варианты, просеиваю их до полной ясности. И пришел я к вам, Иннокентий, с целью узнать как можно подробнее об окружении Карачаева. Если вы хотите использовать шанс и повернуть мой сыщицкий интерес в другую сторону, то вам имеет смысл быть со мной полюбезнее!

Дверь открылась, и недовольный Кеша пропустил детектива в квартиру.

…Любовница у Афанасия Карачаева была. Во всяком случае, Кеша так полагал. Он пару раз случайно заставал у дяди дома женщину и по каким-то неуловимым признакам решил, что это его новая любовница. Но она долго не задержалась. В последний год Кеша ее ни разу не видел.

– Уж на что у тети Ляли характер сильный, а и то Янка их с дочкой выжила. А эта была так, слабачка.

– С какой дочкой? Я что-то потерял нить…

– Да с тети-Лялиной дочкой, с Мариной!

– У Елены есть дочка?

– Ну да, Марина. Она жила с ними некоторое время вместе, с дядей и с тетей Лялей. А потом сняла квартиру пополам с какой-то подружкой, когда уже студенткой стала. Но приходила к ним часто, как у себя дома была.

– Простите, я вас правильно понял? У Елены есть дочь Марина, и она жила вместе с матерью в квартире Карачаева некоторое время? А потом стала жить отдельно, но хаживала к маме и к Карачаеву, как к себе домой?

– Так точно. И Яна их обеих выжила.

– Выжила? Что вы имеете в виду?

Кеша подумал и, поправив очки, ответил:

– Она, конечно, специально не выживала, но Яна имеет поразительное свойство захватывать все пространство вокруг себя. Другим просто не остается места в зоне ее экспансии.

Кеша вежливо-снисходительно улыбнулся, словно заранее извиняя собеседнику неспособность понять его мудреную фразу.

Алексей тоже вежливо улыбнулся:

– Иными словами, Яна выжила и вас?

– Ну почему… Мы с ней дружим…

«Дружим». Конечно, Кеша с ней «дружил»: поссориться с Яной означало потерять доступ к дяде. А дядя, помимо весомых материальных благ, представлял для Кеши единственного родного человека. К тому же такие слабаки, как Иннокентий, всегда непроизвольно тянутся к уверенным в себе, сильным и властным натурам, каковой являлся Карачаев. И Кеша наверняка Яну недолюбливал уже хотя бы потому, что она встала между ним и дядей. С ее появлением Кеше стало доставаться меньше и родственного тепла, и финансовой поддержки…

– Ждал ли дядя кого-то в тот вечер?

– Насколько я знаю, нет.

– А кто мог прийти к нему экспромтом? Или позвонить в такое позднее время и напроситься?

– Я у дяди допоздна обычно не задерживался. Вам лучше у Яны спросить.

– Хорошо. На какие острова она уехала? И где должен был с ней встретиться ваш дядя?

– На Московские.

– Московские?! – брови Алексея поползли вверх.

– На Московском море, – усмехнулся Кеша, беря реванш возможностью превзойти своей осведомленностью детектива.

– Московское море… Московское море… – бесплодно тужил память Кис. – А в Москве есть море?!

– Под Москвой, – любезно откликнулся Иннокентий. – Водохранилище в верховьях Волги. Затопленные территории: когда строили плотину, то затопили целые деревни. А из холмов образовались острова. Любители дикого отдыха там летом разбивают палаточные городки.

– И туда поехала Яна?

– Именно. С компанией друзей. А дядя собирался ее оттуда забрать, после чего они должны были лететь на острова. На этот раз на экзотические, на Мальдивы.

– Стало быть, они должны были вернуться в Москву – на Московском море аэропорта нет, как я понимаю. Скорее всего, сначала домой, может, на день-другой: после дикого отпуска набирается чемодан грязных вещей, и их нужно постирать перед отъездом, приготовить для нового вояжа…

– Ну что вы, у Яны достаточно вещей, чтобы оставить грязные дома и улететь на курорт с новым чемоданом!

«Ага, – сказал себе Кис, – надо глянуть, не стоит ли где готовый чемодан».

– А подробно я их планы не знал, – добавил Кеша. – Я же племянник, а не сын…

В его голосе прозвучала скрытая горечь и упрек: то ли судьбе, то ли Карачаеву за то, что Кеша имел его не отцом, а всего лишь дядей…

– Но почему же Яна не появилась, увидев, что отец за ней не приехал?

– Откуда мне знать? Я пытался дозвониться ей по мобильному, но он не отвечает.

– Это нормально. Вряд ли на островах есть электричество, чтобы подзарядить сотовый.

– Верно, – удивился Кеша. – А я не подумал…

Яна не появилась, потому что знала, что ее отец должен был погибнуть от подмененной ампулы? Но это довольно неосторожно с ее стороны. Для такого хитроумного убийства было бы слишком большой глупостью остаться на островах в компашке друзей и не побеспокоиться о «пропавшем» отце. По хитрой логике убийцы, она должна была примчаться домой в панике: где папа? Почему за мной не приехал? И потом рыдать и рвать на себе волосы от горя – разумеется, вымышленного.

Однако она этого не сделала. Почему? Неужто так глупа? Так неосторожна? Или, напротив, совесть ее совершенно чиста, к убийству Карачаева она не имеет ни малейшего отношения, а на островах застряла по девическому легкомыслию… А то и романчик с кем завела – какой уж тут папа, тут любая родня побоку…

– Где Карачаев должен был подобрать Яну?

– Не в курсе.

– Вы на этих островах бывали? Имеете о них представление? Как туда добираться, на чем?

– Дядя Яну отвозил на машине по Ленинградке, до какой-то деревни, название не помню. А дальше катером. Но если электричкой, то выходить нужно на станции Завидово. А дальше снова катером. Либо своим, либо внаем. Там местные извозом подрабатывают.

– А ее друзья? Вы кого-нибудь из них знаете?

– Нет. Видел как-то у них дома, но едва знаком. Так, только представились, и я тут же ушел.

– Почему?

– У меня свои дела, знаете ли.

Понятно. Не Кешина компания. Друзья Яны отчего-то воображались детективу плечисто-мускулистыми, нахально-самоуверенными, дорого упакованными, и интеллектуальное превосходство Иннокентия, его единственный козырь, был им глубоко по барабану, как нынче говорят…

– С соседями Афанасий Павлович дружил, не знаете? Может, и Яна с кем-то в доме?

– Понятия не имею.

М-да… Охотников облегчить задачу детективу что-то не наблюдалось. И в институт не наведаешься: каникулы.

Алексей взял на всякий случай номер мобильного Яны и расстался с Кешей.

Итак, наметилось несколько ходов для проработки: потенциальная любовница, Лялина дочка, компаньоны и Яна.

Чуток поразмыслив, детектив решил, что любовница находится вне зоны его интереса: по словам Кеши, она уже год как в отставке, а ему нужен человек, вхожий в дом на день смерти Карачаева. Впрочем, совсем забывать о ней не будем – ведь Кешины сведения могут оказаться неточными…

Далее. Дочь Елены, Марина, могла иметь мотив. Например, она надеялась на свадьбу мамы с Карачаевым и на определенные блага с его стороны… Но Яна поломала ей все надежды, а Карачаев оказался неверным изменником и предателем в ее глазах. Ладно, допустим. Но ждать три года возможности отомстить? И потом, по женской логике, Марина отомстила бы скорее Яне, чем Карачаеву. Яне, которая выжила ее маму из теплой квартиры Афанасия… Ну и прибавим сюда Маринину «невхожесть» в дом в последние годы…

Кис не видел особых перспектив во встрече с дочерью Ляли. Куда как интереснее было бы покопать вокруг Яны и компаньонов.

Отпечатки на стаканах виски оставлены наверняка именно ими. Нет сомнений: Карачаев погиб от укола из того картриджа, что ему подал Кеша, – из чего, однако, прямо не следует, что именно Кеша и произвел подмену. И даже не следует, что в этом картридже инсулин уже был подменен до него. Можно предположить и такое: что поздний гость произвел подмену инсулина прямо в шприце, готовом для укола. Пошел Карачаев в ванную или туалет, а в это время его гости и подсуетились… И своих отпечатков не оставили – грамотный убийца работает в перчатках…

Подобный вариант казался почти невероятным. Для него потребовалась бы самоуверенность, граничащая с наглостью, и очень хорошее знание всех тонкостей диабета. Ляля считала, что компаньоны в них не разбирались. Но то было три года назад…

Короче, пора к ним наведаться.

Глава 7

…Бизнес Карачаева оказался весьма туманным. Официально это даже не являлось бизнесом – так, некий фонд под ничего не значащим названием «Третье тысячелетие». Кое-какая скромная коммерческая деятельность имела целью поддержание существования фонда: заработанные средства шли на его развитие. На первый взгляд, никаких личных паев и долей в нем не существовало, и компаньоны, собственно, были его содиректорами. Смерть Карачаева ничего им принести не могла.

Но только на первый взгляд. Кис тут даже копать не стал: он не раз сталкивался и знал по опыту, что такими невыразительными фондами нередко прикрывается большой – очень большой! – бизнес. Да и само слово «компаньоны» возникло не случайно – ни Кеша, ни Ляля не могли его ввести в обиход, только сам Карачаев. Но так называют совладельцев, а не просто коллег. И сколько там неучтенных средств тихо осели в офшорах на счетах совладельцев , благополучно миновав фонд, и какие по этим средствам счеты между компаньонами?

Надо полагать, что, имея исключительный доступ к секретным счетам в неведомых банках, они теперь просто разделят долю Карачаева между собой, и никто об этом даже не узнает. Что есть вполне хорошенький мотив для убийства. Прехорошенький даже. Только совершенно теоретический на данном этапе…

Компаньоны Карачаева оказались двоюродными братьями. Они принадлежали к одному типу внешности (холеные лысеющие брюнеты маленького роста, средней комплекции; потливы, румяны и улыбчивы не в меру), и даже их фамилии были созвучны. Ни дать ни взять лиса Алиса и кот Базилио!

Юрий Блинков и Георгий Воротников дружно смотрели на детектива честно-хитрыми зеленоватыми глазами.

– Ну что вы, в нашей отчетности все прозрачно! – вещал Блинков.

– Мы налоги платим по-белому, – вторил ему Воротников.

– Кто бы сомневался… – проворчал про себя Кис.

Ясно, что к скрытым счетам его никогда не подпустят, и наличие у братцев мотива для убийства он никогда не докажет. Пока что Алексей решил, за невозможностью проверить мотивы, проверить физические возможности для подмены. Он собирался прихватить незаметно какую-нибудь ручечку из офиса, чтобы отдать в лабораторию и сравнить с отпечатками на стаканах виски. Однако эта уловка не понадобилась. Братцы ответили ему сразу же:

– Да, мы заходили к Афоне в субботу вечером. Одну бумажку надо было срочно подписать, а он ведь в отпуск собирался….

Братцы поведали, что Афоня находился в отличной форме, хоть и был несколько сонным, что они посидели с ним полчасика, обсуждая дела фонда, выпили по «височки» и разошлись. Афоня спать, а братцы восвояси по домам.

Кис еще немного покопал на предмет диабета, но оба компаньона дружно заявили, что в этом деле черт ногу сломит и что понятия они не имеют ни малейшего, как, что и когда Афоня должен был себе колоть.

«М-да… А ты на что рассчитывал? – строго поинтересовался у самого себя детектив. – Что ща они тебе на шею с признаниями кинутся?!»

Секретарша, о которой Кис спросил напоследок, пребывала в отпуске. А после отпуска будет уволена.

– Романчик Афоня с ней так-таки завел, верно, – скорчил гримасу Блинков. – Мы с Георгием даже были вынуждены ему заметить, что это мешает работе… Вроде ничего была девушка, пока Афоня с ней не спутался. А вот с тех пор обнаглела. Чувствовала себя под его защитой.

– А разве романчик не закончился годик тому назад? – поинтересовался Кис.

– Закончился, как же! Но Ольга уже стала неисправимой. Афоня хоть с романчиком и завязал, но чувствовал себя перед ней как бы виноватым… Уволить ее нам не давал и все время перед нами ее оправдывал. Мол, женщина с ребенком… Он был немножко Робин Гуд, наш Афоня. – На этих словах компаньоны переглянулись с усмешкой. – Бывшую жену содержал до последнего, хоть дочка с ним росла… Скажите на милость, кой черт платить бывшей жене, если дитятко папаша содержит?! Ну, в общем, старых понятий мужик. В наше время знаете, почему надо женщину пропускать вперед? А чтоб она вам нож в спину не всадила!.. Надеюсь, что вы не заподозрите нас, господин сыщик, в убийстве Афони с целью избавиться от секретарши?

На этих словах Блинков с Воротниковым весело засмеялись, все так же переглядываясь с большим взаимным пониманием.

– Вы собираетесь ее теперь уволить? – уточнил Алексей.

– Мы ее уже уволили! Она ушла в отпуск и из него – тю-тю! В наш фонд не вернется.

Ну что ж, из этой информации следовало две вещи: во-первых, что у секретарши Ольги не было интереса устранять Карачаева, служившего ей гарантом ее рабочего места; а во-вторых, что она, без сомнения, настроена против двоих директоров и охотно расскажет детективу все, что знает. Кроме того, ребенок…

– Ребенок у нее не от Карачаева?

Тут весельчаки снова переглянулись, но на этот раз, кажется, с неподдельным удивлением. После чего заверили детектива, что так далеко Афоня все-таки не зашел.

Алексей покинул компаньонов Карачаева с некоторым чувством гадливости и в придачу с подозрением, что эти двое вполне могли бы устранить Карачаева, если у них в этом имелся серьезный интерес. Однако факты и доказательства этого интереса пока не давались ему в руки. Секретарша находилась где-то на Кавказе в отпуске – что вы хотите, август! – и детектив счел целесообразным, прежде чем копать в глубь отношений между содиректорами загадочного фонда, покопать в сторону Яны.

С ее отъезда на Московское море уже прошло больше месяца, а она до сих пор не появилась. И в ее исчезновении было что-то нелогичное – хотя внезапный роман мог бы все объяснить. Но в таком случае надо убедиться, что он случился…

Кис не имел представления о том, где может находиться Яна в данный момент. По-прежнему на островах?

На этот вопрос никто не мог ему ответить. И потому Алексей предпринял еще один визит в квартиру Карачаева. На этот раз его задачей было обнаружить все, что могло иметь хоть малейшее отношение к Яне.

Он обнаружил, как и предположил Кеша, чемодан, набитый вещами, – хотя, с точки зрения детектива, внимательно изучившего его содержимое, он был еще недокомплектован: в нем отсутствовало нижнее белье и купальники. Видимо, Яна намерена дособирать чемодан после своего возвращения с Московского моря.

Где-то в таком случае должны быть и неиспользованные билеты на Мальдивы, верно? Только если Яна не отправилась в путешествие в одиночку, что было бы весьма и весьма любопытно… Недособранный чемодан – еще не доказательство, чемоданов и вещей у Яны много, как сказал Кеша…

Кис направился наугад в кабинет и не ошибся. В одном из ящиков письменного стола он нашел два билета на Мальдивы. И два загранпаспорта. ДВА! Дате вылета уже исполнилось почти три недели. Почему же Яна не вернулась?

Он посмотрел на определитель номера: последний звонок датировался понедельником, в который Карачаев должен был забирать Яну с островов. На автоответчике сохранилось три сообщения – два от компаньонов, по делам, в даты, когда Карачаев еще был жив; и одно, последнее, в воскресенье, от Яны: «Папулечка, где ты? Не могу тебя застать ни на мобильнике, ни дома. Ну, я просто звоню подтвердить, что жду тебя завтра в Мелкове, как договорились!»

Алексей представил, как звучал ее бодрый голос над уже остывшим трупом Карачаева, и поежился.

После Яны не поступило ни одного звонка, что понятно: все были в курсе, что Карачаев уезжает в отпуск. О том, что Афанасий Павлович никуда не уехал, что его мертвое тело лежало здесь, на полу, недалеко от столика с телефоном, знал только один человек: убийца.

Интересно, почему больше не звонила Яна, за которой не приехал отец? Ведь, судя по ее сообщению, она о встрече с отцом не забыла, собиралась на нее приехать, – значит, романчик не закружил ей голову… Тогда где она? Почему молчит?!

Алексей переписал последние входящие номера и вернулся в комнату Яны. Ее записную книжку он нашел без труда и, вчитываясь в ее размашистый и неразборчивый почерк, обнаружил то, что его интересовало в первую очередь: телефон ее матери.

– Как где? – ответила Любовь Захаровна. – Яночка на Мальдивах, с отцом!

– Когда вы с ней разговаривали в последний раз?

– Не помню… Еще в июле, по-моему. Яночка уже большая девочка, в мамочке теперь каждый день не нуждается… А почему вы ее ищете?

Только сейчас детектив сообразил, что мать Яны, скорей всего, не в курсе смерти Карачаева. В самом деле, ни Ляля, ни Кеша не знали ее телефона, да им и в голову не пришло: не их это дело – бывшей жене звонить; а Яна и сама не знала о смерти отца, судя по всему.

– Видите ли, Афанасий Павлович скончался. Я ищу Яну, чтобы сообщить ей об этом.

Он не стал выслушивать восклицания Любови Захаровны, равно как и отвечать на ее градом посыпавшиеся вопросы. Посоветовав связаться с племянником Карачаева Иннокентием, Алексей быстро распрощался. Записная книжка Яны манила его надеждой на богатый улов информации, и Кис приступил к прозвону немедленно.

Пыл его, однако, быстро поубавился. Номера либо не отзывались вовсе, либо сообщали родительскими голосами, что их дитятко убыло на каникулы в Лондон… Париж… Хорватию… Италию…

Наконец Алексею повезло. Юра – так звали его собеседника – подтвердил, что отдыхал с компанией на Московских островах. Но распространяться на тему о Яне он не пожелал. «Когда я уехал с островов, она была еще там», – сдержанно сообщил он.

За этой сдержанностью, похоже, крылись некие отношения – или некое отношение Юры к Яне, но коль скоро Яна находилась не с ним, то и эти отношения ценности для детектива не представляли.

Несмотря на очевидное нежелание беседовать с детективом, Юра все же оказался юношей достаточно хорошо воспитанным и ответил, хоть и сквозь зубы, на вопросы Алексея. В результате у детектива оказался на руках небольшой список из восьми имен – члены компашки, облюбовавшей отдых на Московском море, а точнее, на Иваньковском водохранилище. Где они находились в настоящий момент, Юра не знал – или врал, что не знает. Но список фамилий уже сам по себе являлся ценностью, и Алексей вновь сосредоточился над записной книжкой Яны.

Оказалось, что до Юры он уже прозвонил четыре номера из восьми с результатом 2:2 – то есть два не ответили, два сообщили родительскими голосами, что нынче дите отдыхает в местах куда более комфортабельных, чем палатка на диком острове. Пятым был номер Юры, а из оставшихся трех откликнулся только один.

– Что вы говорите, Яна пропала?! – воскликнула женщина. – Конечно, конечно, я вам дам мобильный моего сына, Никиты… Как? А он ездит его заряжать куда-то, так что работает, будьте спокойны… Надеюсь, что с Яной ничего не случилось, – такая хорошая девочка, и отец у нее замечательный…

Кис распространяться про отца не стал, записал номер Никиты и распрощался с дамой.

Ее сын откликнулся сразу.

– Нет, Яна уехала давно, – ответил он на вопрос детектива. – Недели с три уже.

– Видите ли, дело в том, что в Москву Яна не приехала. Пропала. И я ее ищу.

– От Яны всего можно ожидать, – усмехнулся Никита. – Искательница приключений на свою голову…

Он легко согласился встретить Алексея на Ленинградском шоссе и привезти на остров, где еще находились двое других ребят. Кис быстро собрал сумку и тут же рванул в сторону Московского моря.

Глава 8

Никита оказался рослым, плотным, флегматичным блондином. Он любезно подсказал детективу, куда поставить машину, после чего они сели в моторку и поплыли. Под ее тарахтение Алексей рассматривал проплывавшие по сторонам пейзажи. Он никогда здесь не был раньше, на этих затопленных территориях, и сейчас с удивлением созерцал необъятные просторы тяжелой, мутно-зеленой воды, омывавшей многочисленные островки, большие и совсем малюсенькие. Местами на воде маячили ярко-зеленые поляны ряски, в иных буйствовала осока с камышами. Кое-где из воды торчали черные скелеты коряг – останки затопленных когда-то деревьев.

– Вон там фарватер, – объяснял Никита, указывая рукой, – мы обычно на него не выезжаем, по нему прогулочные теплоходы ходят. Свои тут знают кратчайшую дорогу, между островами… Вы увидите, как тут классно!

Похоже, сообщением об исчезновении Яны он нисколько не был обеспокоен. И Кис решил его слегка обеспокоить.

– Дело в том, что отец Яны умер. И никто не сумел с Яной связаться, чтобы ей сообщить об этом. Его даже успели похоронить. Без нее.

– Вот как? И что с ним случилось?

– Он болел диабетом… Вы в курсе?

– Нет. Яна никогда не говорила.

– Куда она могла, по-вашему, направиться с островов?

– Ни малейшей идеи. Кажется, ее должен был встретить отец…

– Ко времени их встречи он уже умер.

– Да? Тогда Яна, увидев, что папа не приехал, могла сесть в любую попутку и уехать в любом направлении. У нее в голове ветер странствий и охота к перемене мест…

Он коротко хохотнул.

– У Яны были с кем-то из вашей компании близкие отношения?

– Близкие? Что вы имеете в виду?

– Любовные.

– Нет. А дружила она со всеми… Ровно так дружила. Она девчонка смешная, веселая, заводная – вроде бы все к ней относятся хорошо, но никто не сближался. Или, точнее, Яна никого к себе слишком близко не подпускала. У нее даже подруг нет, насколько я знаю.

– А Юра? – спросил детектив, памятуя особо активное нежелание последнего отвечать на его вопросы по телефону.

– Юрка-то? Ну, он пытался к ней подъехать. А не получилось. Яна даже его не отшила, а… Знаете, у нее как-то все ладно получалось, не обидно: быстро перевела его в друзья, вот и все.

– Юре тоже не обидно?

– Ну, ему, может, и обидно… Но против Яны не попрешь. Она как танк… Ласковый такой, дружеский танк…

Услышанное от Никиты никак не вязалось с тем, что Кис уже знал от Ляли и от Кеши. Но он прекрасно понимал, что любой человек поворачивается разными сторонами к друзьям и к родителям, к противоположному полу и к своему же. Посему он выводов делать не стал, просто заложил информацию в мозг. Анализировать будем потом.

Минут двадцать спустя они причалили к одному из островов, имевшему пологий берег. Никита ловко перескочил на твердую почву, подтянул лодку и подал руку Алексею. На берегу их встретили двое: Ира, очень худая девушка в желтом купальнике, с темными волосами, прихваченными на затылке в конский хвост, и Костя, невысокий парень в шортах и без майки. И то: август выдался жаркий и влажный, а здесь, на воде, влажность была еще выше.

Кис осматривался, ведомый своими тремя словоохотливыми гидами. Сразу же за отлогим песчаным берегом простиралась большая ровная поляна, местами поросшая вереском, за ней теснился смешанный лес. В центре поляны стояли рядком три цветные просторные палатки – дорогие, импортные. На натянутой между деревьев веревке сушилось белье.

– А вот тут у нас кухня.

Навес, сооруженный из стволов деревьев и покрытый полиэтиленовой пленкой, защищал грубо сколоченный обеденный стол с двумя лавками; переносную газовую плиту, к которой примыкал рабочий стол; а также выкопанную в земле яму с крышкой, служившую погребом. Возле плиты стояли корзинки с картошкой, морковкой, луком и свежими отборными грибами – белые и подосиновики, явно только что собранные. Чуть поодаль, на импровизированной полке, находились приметы цивилизации, как-то: рулоны бумажных полотенец и туалетной бумаги, фольга и пленка для пищевых продуктов. Рядом висела большая матерчатая сумка, набитая пластиковыми пакетами, и горкой возвышались картонные тарелки и пластмассовые стаканы. Хозяйство увенчивалось объемистым зеленым мусорным мешком.

– Мы мусор вывозим на берег, в контейнеры, – гордо сказал Никита. – А вот здесь у нас баня!

Гиды привели его к выкопанной в высокой части берега пещере, где и в самом деле находились лавка и печка с камнями. Пещера закрывалась плотной полиэтиленовой занавеской, наподобие тех, что продаются для ванных.

– Можжевельник и вереск здесь в избытке, – поясняла молодежь, – и банька душистая получается! А потом, разогревшись, шасть в речку!

У Киса шевельнулось чувство, близкое к зависти. Эх, ему бы так пожить хоть недельку!

Молодежь, в заботах о физической форме, проводила на природе весьма спортивный отдых: волейбольная сетка маячила по правую руку за тремя развесистыми деревьями, отделявшими «жилую» поляну от «спортивной». У берега валялись водные лыжи, ракетки для бадминтона лежали у одной из палаток, у другой тускло блестели круглыми боками гантели.

Судя по фотографиям Яны, она никак не тянула на любительницу спартанского образа жизни в палатках. Но нынче «здоровый образ жизни» стал чуть ли не знаком элитарности, и детектив вполне мог представить, что компания очень обеспеченных детишек очень обеспеченных родителей устроила себе такую палаточную романтику.

Закончив обследование местности, он собрал всех троих на «кухне», где, подчеркнув, что Яна исчезла крайне загадочным образом, потребовал комментариев.

Комментарии ребят сводились к следующему: около трех недель назад, во второй половине дня понедельника, Яна покинула остров на своей моторке. Точнее, моторка принадлежала не ей: Яна ее взяла в аренду у кого-то из местных, но у кого именно, никто не знал. Она всем объявила, что убывает с папулей на экзотические острова и что папуля должен подобрать ее в деревне Мелково, выходящей на Ленинградку. Никаких иных намерений она не высказывала либо не стала ими ни с кем делиться. До сих пор все были уверены, что Яна давно отдыхает на Мальдивах, и ее исчезновение всем в новость. Хотя, по зрелом размышлении, особо и не удивляет: характер у девушки еще тот – способна на любые авантюры.

– Например? – ухватился детектив.

Никита усмехнулся.

– Вы только не подумайте, что речь идет о взятии банка. Это все в мелочах проявляется. Яна – девица взбалмошная, в голове у нее ветер. То она всю компанию заводит потащиться куда-то на окраину, чтобы посмотреть редкий фильм, то сама посреди дороги заявляет, что передумала, – и поворачивает обратно… – Никита добродушно усмехнулся.

– И за ней поворачивают все остальные! – Ира тоже усмехнулась, но отнюдь не добродушно.

– Яна – лидер в вашей компании? – невинно поинтересовался детектив, намеренно поддразнивая ребят, чтобы разузнать побольше.

– Да ладно тебе, Ир, – примирительно произнес Никита. – Нет, она не лидер, – это уже Алексею. – В нашей компании всего несколько девушек, и мы считаемся с желаниями наших дам!

– Просто ей нужно быть постоянно в центре внимания, – произнесла неприязненно Ира. – Ей все равно, что делать, лишь бы выделиться из остальных, лишь бы все занимались только ею!

– Вы с ней в ссоре? – поинтересовался Кис.

– Я с ней не в ссоре. И не в мире. Я с ней никак.

– Да ладно тебе, – вмешался Никита, – нормальная она девчонка!

– Я разве сказала, что ненормальная? – огрызнулась Ира. – Она только вас всех гипнотизирует, а так все нормально, отлично просто!

– С кем из вашей компании Яна дружила больше?

– Ни с кем, – ответил молчавший до сих пор Костя, а Никита подтвердил его слова энергичным кивком. – Она со всеми одинаково общается.

– Ага, только кто-нибудь к ней намылится, так она, как обмылок, из рук выскальзывает! – подала реплику Ира.

– Уж не Юру ли вы имеете в виду?

– Именно его! – при этих словах Ира почему-то бросила уничижительный взгляд на Костю.

Понятно. В коллективе, как водится, свои разборки. Свои симпатии и антипатии, ревность и соперничество… Из этого наворота Яна вырисовывалась как человек одновременно весьма дипломатичный и крайне импульсивный. Редкое сочетание, и, надо думать, в нем и заключается особое обаяние Яны, которое так раздражало Иру уже хотя бы потому, что мужская часть компашки была к этому обаянию явно чувствительна…

Впрочем, на данный момент детектива куда больше интересовало исчезновение Яны, чем ее характер.

– Иными словами, – остановил он перепалку, – вы считаете, что среди вас нет человека, который может быть хорошо осведомлен о планах Яны?

Троица подтвердила, что такого человека не имеется. Хотя бы уже по той причине, что Яна о своих планах ничего не знает сама. Они рождаются и умирают в пределах одной минуты.

– В день отъезда Яна была как-то особенно обеспокоена? Или задумчива? Или, наоборот, очень оживлена?

– Да нет вроде, – ответил Никита. – У нее всегда хорошее настроение. И в тот день тоже было хорошим.

– Я иногда задаю себе вопрос, – проговорила Ира, – дорожит ли она хоть чем-нибудь? По-моему, она просто пофигистка. А у пофигистов всегда хорошее настроение, потому что им все по фигу…

Расспросив об одежде и багаже Яны в день отъезда, Кис покинул остров в сопровождении все того же любезного Никиты. С тем, чтобы пуститься в расспросы в деревне Мелково на Ленинградке, у которой он как раз и припарковал свою «Ниву».

Вооружившись фотографией Яны, прихваченной из квартиры Карачаева, он обошел местный магазин, жалкое придорожное кафе и даже окрестные дома.

И повезло! Один мужичок по имени Федич признал:

– Она! Она самая! Яной звать. Взяла она у меня моторку напрокат! И до сих пор не вернула!

Как оказалось, Яна мужичку заплатила с верхом, так что он особо не дергался. И паспорт ее лежит у него под залог.

– И вы не побеспокоились? А вдруг что случилось с девушкой?

– А чо с ней может случиться?

Нормальная, здоровая психика, не обременяющая себя лишней суетой.

– Она же должна была уже три недели тому назад вам лодку вернуть, не так ли?

– Ну, так у меня же ее паспорт. Куда она денется?

– А если она утонула и вашу лодку потопила?

– Дык… – Мужик заерзал. – Народ бы говорил уже… Уже мне бы сказали…

– И кто же это – сказал?

– Дык милиция…

– А кто ж в милицию, по-вашему, сообщил?

– Дык… Кто ж нибудь видел!

Интересный подход. Вопрос напрашивался более чем простенький: как тут можно увидеть что-нибудь, на этих безмерных водных просторах?

– А если она вашу лодку заначила? Или бросила где ни попадя?

– А паспорт-то как же?

– Вот и я о том же. Не случилось ли чего с девушкой?

– А лодка моя? Где ж ее искать теперь?

– На воде, я полагаю. Или у воды.

Сумерки уже стали оседать над морем, завивая туман в камышах. Приниматься сейчас за поиски не имело смысла. Море было действительно огромным, а вот его подробной карты у Алексея не имелось. Работы предстояло не на один день…

Вздохнув тяжко, он попросился к Федичу на ночлег. Тот согласился и пустил детектива в свою избушку-развалюшку. Лет пятьдесят назад она была выкрашена ярко-голубой краской, от которой остались только тоскливые воспоминания в стыках бревен. Внутри оказались четыре захламленные комнатушки – Федич был вдовцом, жил один. Они поужинали колбасой с черным хлебом и солеными огурцами, после чего Федич освободил маленько от хлама одну из клетушек, где имелась кровать, и выдал детективу вполне даже чистое, хоть и неглаженое белье.

Утром Федич решил вопрос с лодкой, и они принялись обплывать прибрежные деревни, в которых Кис обходил причалы, дома, магазины, повсюду показывая фотографию Яны и описывая моторку Федича. Ясное дело, всю Волгу он исследовать не собирался: так, немного вверх по течению, немного вниз…

Федича их хождение по морю прошибло, и он совсем сник, с каждой неудачей все громче и жалостней оплакивая свою моторку. Кис же все больше мрачнел: исчезновение Яны ему резко не нравилось и давало пищу для самых разных, но одинаково пессимистических предположений.

На четвертый день поисков Федич вдруг заорал:

– «Ямаха»! Ласточка! Кормилица!

«Ласточка» оказалась привязана к причалу одной из деревушек выше по течению. Кис пустился было попавшемуся у берега народу вопросы задавать, как вдруг один мужик лет сорока, назвавшийся Колей Вальковым, с ходу засуетился, принялся стучать себя в грудь и клясться, что лодку не крал. Видимо, фразы «частный детектив» и «я веду следствие» вызвали у него прямую ассоциацию с милицией, и его немедленно потянуло на чистосердечное признание.

Оказалось, что лодку он нашел «на большой воде» – она уткнулась в камыши. Коля, по его словам, огляделся, пошарил вокруг, никого не обнаружил и взял лодку на буксир.

Внутри лодки, как рассказал Коля, находилась большая спортивная сумка «Адидас», полная женских вещей, свернутая палатка и еще сумка из кожи, вроде маленького портфельчика, ремень через плечо. Он хотел было в милицию сообщить – ей-богу, вот-те крест! – да дочка глаз на шмотки положила… И жена отговаривала: тут много всяких богатых нынче развелось, на нашей воде, – небось не обеднеют! А твоя моторка совсем прохудилась, целыми днями только и чинишь, – а эта смотри, нестарая еще, и мотор хороший…

Попутал Колю бес, в общем. А точнее, бабы попутали, с ними всегда так, бабы до добра не доведут!

Кис чистосердечному признанию порадовался и, придав голосу официальную строгость, потребовал показать найденные в лодке вещи. Федич остался на берегу, облизывая и обнюхивая свою вновь обретенную «ласточку». Судьба исчезнувшей Яны его, со всей очевидностью, ничуть не волновала.

Кис, ведомый Колей, вскоре оказался в его избе. Женская часть семьи Вальковых наличествовала дома, и Алексей попросил принести все вещи Яны, заверяя, что ничего из них экспроприировать не собирается. Он немножко лукавил, зная, что сообщит об этом деле в милицию, а уж как они распорядятся найденными вещами, бог весть. Но по поводу себя детектив был честен: он и в самом деле не имел намерения изымать что бы то ни было. Он желал только ознакомиться.

Сумка «Адидас» была пуста. Лодку Коля нашел уже пару недель назад, и с тех пор жена и дочка успели часть вещей приспособить для себя, а часть продать. Скорчив недовольные мины, женщины принялись сносить уцелевшие вещи Яны из разных углов, полок и шкафов и складывать их перед детективом на стол, где Алексей сортировал их по назначению: верхняя одежда, нижнее белье, носки, купальники, косметика, гигиенические принадлежности… Закончив с сохранившимися вещами, детектив попросил описать проданные, составив, таким образом, более-менее полный «портрет» Яниного багажа.

Затем наступил черед кожаной сумки-портфельчика. Ею завладела Валькова-младшая, девица шестнадцати лет от роду, и сумка уже была набита ее личными вещами. Алексей воспроизвел процедуру: пустую сумку выложил на стол и потребовал снести туда же все, что уцелело из вещей Яны. Вскоре перед ним выросла горка косметических принадлежностей, крошечный флакон духов «Нина Риччи», карманного формата книжка (детектив), ключи от квартиры, маленький фонарик…

Семейство бодро забожилось, что никакого кошелька в сумке не наблюдалось, а уж тем более денег! Мы честные люди, нам чужого не надо! Если б были деньги – отдали б…

Какое – «отдали б»! Уже давно небось потратили все, что нашли…. Впрочем, семейство, для разнообразия, честно призналось, что там находился мобильный телефон, который они продали.

Неудивительно, что телефон Яны не отвечал: он давно находился в чужих руках, а перекупщику никакого интереса отвечать на входящие звонки не было. Скорее всего, использовал деньги на счету до упора, после чего сим-карту Яны попросту выбросил.

Палатка Яны уже тоже была продана, но по списку, составленному у друзей Яны, не хватало еще одной сумки.

– Мне доподлинно известно, что в лодке находился еще и рюкзак, тоже марки «Адидас». Где он?

– Не было такого, – заявил глава семейства. – Я хорошо помню, у меня как сейчас перед глазами: лодка на воде, а в ней две цветные сумки: эта вот, – кивнул он на зеленый «Адидас», – и другая, палатка, она как сумка выглядела. И еще эта маленькая, черная, кожаная, на воде такие странно смотрятся… А другой никакой не было, клянусь, начальник!

Похоже, Коля Вальков говорил правду. Алексей еще раз окинул взглядом стол. Судя по всему, сумка «Адидас», с учетом уже проданных вещей, содержала все необходимое: и зубную щетку, и косметику, и купальники, и нижнее белье – в общем, весь ее багаж. Что могло находиться в рюкзаке и где он, оставалось только гадать. А пока что среди выложенных перед ним предметов Алексей заинтересовался ключами. Помимо «хитрых» ключей от квартиры Карачаева, которые он легко узнал, на связке Яны имелся еще один ключик. Маленький, словно игрушечный, – таким отпирают ящички или шкатулки.

Алексей попросил связку, и его просьба была немедленно и безболезненно удовлетворена. В ней практичное семейство Вальковых не видело никакого толку.

Договорившись с Колей на завтра о совместном путешествии к месту нахождения Яниной моторки, Алексей вернулся на берег к счастливому Федичу, который уже прицепил свою «ласточку» на буксир. Они тронулись в обратный путь.

«Итак, – размышлял Кис, возвращаясь с Федичем в его избенку, – вещи Яны находились в лодке, а ее паспорт – у Федича. И лодку нашли не у берега, а на воде». Из этих фактов вывод даже не приходилось делать – вывод вытекал сам, расплываясь густым черным пятном на деле Карачаева.

…Иными словами, до берега Яна не добралась.

Наутро Коля Вальков отвез детектива на то место, где нашел бесхозную лодку. Это оказались густые заросли камышей и осоки между островом, где проводила отпуск Яна, и деревней Мелково, где ее должен был встретить отец.

Кис, как сумел, осмотрел камыши, но там ничего интересного не оказалось. По крайней мере, на поверхности воды.

Разочарованный, Алексей вернулся на остров к друзьям Яны и принялся уточнять обстоятельства ее отъезда. Кто-то вспомнил, что к тому времени начал клубиться туман. Детектив заинтересовался.

– Вообще-то Яна здесь хорошо ориентируется, а туман был еще несильный… Это потом он уже сгустился так, что пальцев собственной руки не видно было… – пояснил Никита.

– Да, точно, – подхватил Костя. – Вы не можете себе даже представить, что такое настоящий туман! Это плотная пелена, которая пожирает не только образы, но и звуки. Голос гаснет и растворяется в тумане, словно вы произнесли слова в подушку… Легкий туман тут бывает практически каждый день, вы, наверное, видели, – а вот такой настоящий бывает реже. Но это надо видеть, так не поймешь…

– А вы не заволновались – вдруг Яна потерялась?

– Я помню, мы тогда еще прикинули, она должна была уже достичь берега.

Но Яна, со всей очевидностью, его не достигла, вот в чем загвоздка!..

Федич на днище своей лодки обнаружил глубокую царапину. Где могла упасть Яна с лодки и почему, представлялось полной загадкой. Кис еще раз изучил маршрут от острова до деревни Мелково, наблюдая, сколько опасностей поджидает человека на пути: кое-где из воды торчали коряги, а в иных местах ряска представляла собой прочную, цепкую паутину, в которой легко могла застрять моторка. Если, допустим, Яна стояла в рост в лодке, пытаясь разглядеть в начинающемся тумане окрестности, и в это время лодка налетела на корягу или резко тормознула в ряске, то девушка могла легко упасть в воду. Плавала-то она хорошо, как сказали ее друзья… Оставалось только гадать, запуталась ли она в водяных травах, или ушиблась о корягу, или просто не нашла свою лодку в тумане и не сумела выплыть к берегу?

Что же до недостающего рюкзака, он, видимо, разделил участь своей хозяйки по той простой причине, что был надет на ее спину…

Местная милиция отнеслась без энтузиазма к идее поиска тела: куда водолазов-то посылать? На каком участке искать? В центре течение довольно сильное, прошел уже месяц, – если тело попало в течение, то оно уже в Каспийском море небось! А если по заводям да по закуткам – так их здесь вон сколько! Место нахождения лодки отнюдь не указывает на место падения Яны в воду: за прошедшее время со дня исчезновения Яны лодку могло отнести…

Ну, насчет Каспийского моря, положим, местные пинкертоны сильно преувеличили: водохранилище имело несколько плотин с системой шлюзов. Что же до заводей, то, святая правда, работы тут немало…

Кис попросил поставить его в известность, если вдруг тело найдется. А сам, озадаченный, вернулся в Москву после недельного отсутствия.

Глава 9

Он счел, что заслужил выходной, а Александра сочла, что заслужила его общество, – и они провели один блаженный день за городом, устроив в лесу пикник.

У обоих имелись дачи, но захотелось именно в лес. Дачи изрядно заброшены: профессия каждого не оставляла времени на прелести сельской жизни. Ведь даче ты хозяин и потому за все в ответе: за покосившийся забор, за прохудившуюся крышу, за бурьян в саду и одичавшие яблони… Ты хозяин – стало быть, тебе и засучивать рукава да вкалывать. И даже наняв рабсилу, все равно сам будешь вкалывать да нервные клетки бездарно растрачивать в руководстве рабсилой…

В лесу же ты на правах гостя, да еще дорогого: то малинкой угостят, то грибочек подкинут под ноги – только наклонись, сорви. И вся твоя задача – гулять, дышать, слушать птичек; а потом сыскать полянку поживописней, бросить на травку одеяло, разложить на нем всякие вкусности да наслаждаться природой, едой и близостью друг друга…

Жизнь ли их так устроилась, с ее постоянными разлуками, или характеры их так совпали, но они не уставали друг от друга. Они ссорились, случалось, как все на свете пары, они мирились, как все на свете пары, – но никогда не изменяло им желание близости, душевной и физической. Их союз был предметом сплетен и оживленных дискуссий («это потому, что живут не вместе», «это потому, что у них нет быта», «это потому, что они сошлись уже в возрасте, с опытом») и жгучей зависти.

А они – они просто любили друг друга…

Утром следующего дня Алексей позвонил Ляле и сообщил, что Яна утонула.

– Вот как?..

Алексею почудилось облегчение в ее голосе, которому он удивился.

– А Кешу арестовали по подозрению в убийстве…

– Этого следовало ожидать, – заметил Кис.

– Но я не верю в его виновность. А вы?

– Сожалею, Елена, но я пока не готов ответить на ваш вопрос. Исключить этого не могу, но не более.

– А как насчет Яны?

– Признаться, я ее весьма подозревал и пытался найти ответ на Московском море. У нее был прямой интерес: она наследница. Но теперь, когда она утонула, все мои вопросы остались без ответа.

– Я почему-то была уверена, что это Яна…

Ляля заметно расстроилась, а Алексей напрягся. Не так давно она была полна решимости найти убийцу и чуть ли не дала понять, что расправится с ним собственными руками, даже если им окажется Иннокентий. И вдруг все перекинулось на Яну.

– Если бы я был уверен, что Яна утонула сама по себе, то я мог бы оставить подозрения за ней. И даже попытаться их доказать. Однако мне кажется весьма странным подобное совпадение: смерть Карачаева, а затем его дочери.

– Вы считаете, что это не случайно?!

– Слово «считаете» здесь, пожалуй, очень преждевременно. Но меня заинтриговало, что в обоих случаях просматривается одна и та же логика. Смотрите сами: Карачаев убит тогда, когда все были уверены, что он уехал в отпуск, – и Яна утонула в тот день, когда все были уверены, что она…

– Понимаю! Иными словами, никто не беспокоился ни об отце, ни о дочери?

– Именно.

– То есть вы думаете… Вы подозреваете, что Яна не утонула? Что ей помогли утонуть?

– Я такую возможность допускаю, да.

– Ну что ж… – произнеся эти малозначащие слова, Ляля умолкла.

Алексей ждал. Теперь все зависело от того, что она скажет дальше. Расследование оплачивала Ляля, и если она по каким-либо причинам передумала, то…

Интересно, по каким таким причинам? Что-то не то было сегодня в ее голосе, что-то не то. Как будто какая-то дума запала ей в душу, какой-то страх.

Какой?!

Ляля все молчала.

– Я буду держать вас в курсе, – Алексей попытался спровоцировать ее на конкретный ответ. – Как только будут новости, то сразу отзвоню.

– Хорошо, – бесцветно откликнулась Ляля. – Хорошо, Алексей…

Положив трубку, Ляля обернулась к дочери:

– Яна погибла. Утонула.

– Меня это не удивляет.

– Вот как?!

– Она гадина! А зло рано или поздно бывает наказано, ты сама всегда так говорила!

– Ты ее до сих пор не простила?

– «Простила»?! Мама, ты о чем? Она мне что, на ногу наступила? Она тебе жизнь поломала, тут слово «прощать» неуместно! Влезла, как кукушкин птенец, в чужое гнездо и выкинула оттуда всех, кто там жил. Тебя, меня, Кешу… Одно слово, гадость!

– Ты злая, Марина. Могла бы быть повоздержанней на язык, ведь Яна погибла… Почему ты такая злая, в кого? Ни твой отец, ни я…

– Мама, перестань! Мой отец такая же дрянь, как Афанасий, и не надо на него глянец наводить. Бросить тебя с трехлетним ребенком, чтобы прицепиться к юбке какой-то шлюшки?

Ляля поразилась. Таких слов она никогда не слышала от дочери. Марина на нее мало похожа – она была резкой, негибкой… Казалось, дочь взяла от Ляли и от своего отца только отрицательные качества, напрочь отсеяв все положительные. Даже внешне она собрала не лучшие родительские черты: к высокому росту и широкой кости Ляли прибавилось тяжелое, мужеподобное лицо, в котором легко угадывались черты ее отца. Впрочем, определенные достоинства, конечно, в Марине водились: она обладала высоким интеллектом во всем, что касалось точных наук, и была одной из ведущих студенток на физмате МГУ, который уже заканчивала. Но в обычной жизни дочь часто казалась Ляле неумной, категоричной, прямой и тяжелой, как гимнастическое бревно. С ней было трудно разговаривать. Марина считала, что знает все на свете и лучше всех и к собственной матери относилась с жалостливой снисходительностью.

Ляля с трудом подавила удивление, смешанное с мимолетной неприязнью. Да, все было так, как говорила Марина: ее отец бросил семью и ушел к совсем юной и разбитной бабенке, студентке, вцепившейся мертвой хваткой в заведующего кафедрой и известного хирурга… Но тон дочери убивал Лялю. Дело было не в фактах – дело было в тоне! Он выдавал ее отношение к жизни, к людям. Дочь была нетерпима, и это огорчало и пугало Лялю: как она будет жить дальше? У нее и так мало друзей – ее характер отталкивал…

– Оставь Афанасия в покое, пожалуйста, – тихо проговорила Ляля. – Я тебе запрещаю так отзываться о нем!

– Ма-моч-ка! Да очнись же! Ты живешь, как под наркозом! Да посмотри ты наконец правде в глаза: с ним случилось то же самое, что с моим папусиком! Разница только в том, что одна б..дь к моему папусику в койку прыгнула, а другая к твоему Афанасию в душу влезла, ловко сыграла на его чувстве вины перед покойной Асей… Не смотри на меня так, мама, – она заслуживает этого слова! И Афанасий дрянь, такая же дрянь, как твой муж, мой отец, – предатель и слабак!

Ляля побледнела. Этот разговор был не первым за три с лишним года, которые протекли с ее расставания с Карачаевым, и каждый раз дочь больно ранила ее своими комментариями. Марина жестока – вот что удивительно! Сама Ляля была суховата, иногда излишне назидательна, иногда излишне холодна с посторонними, но жестокой не была никогда! Она бы не смогла сказать подобных слов любимому человеку – а Марина могла. При том, что Ляля знала: дочь любит ее.

Но в этот раз Марина перекрыла все лимиты.

– Ты бесцеремонна, Марина. И неделикатна. Ты ведь знаешь, что делаешь мне больно, однако тебя это не останавливает…

– Я?! Нет, это не я, мамочка, это твой Карачаев сделал больно! Тебе – и мне!

– Тебе он ничего не сделал, Марина. Вернее, тебе он сделал много хорошего. И мне он ничего плохого не сделал. Я сама ушла.

– Ты?! Ушла?! Мама, не смеши меня! Тебе не оставили выбора! Янка заняла собой все пространство, в квартире стало нечем дышать, кроме ее ядовитых испарений… А он – он не должен был тебя отпускать! Не имел права! Он тебя любил! И ты его любила! И я его любила! Он нас обеих предал!

Ляля изумилась. Никогда раньше она не слышала от дочери слов о том, что она любила Афанасия. Марина всегда была девочкой скрытной, независимой, и ее ровное, прохладное поведение никоим образом не наводило на мысль о том, что она привязалась к Афанасию… Поразительно, Ляля никогда не замечала этого, считая, что дочь просто спокойно и рассудительно приняла маминого гражданского мужа как данность.

Афанасий был с Мариной всегда ласков, но ровно так, без особых эмоций. Спрашивал об уроках, делал подарки, иногда играл в шахматы или ходил с ней в кино вдвоем, когда Ляля была занята. Но, надо думать, его ласковое внимание, пусть и не слишком горячее, пробралось в детское сердечко подрастающей без отца Марины. И сейчас, когда Ляля услышала эти слова, она вдруг поняла: Марина-то, оказывается, была деликатна тогда! Она скрыла от всех свои чувства – от Афанасия, от матери, – побоялась ими обременить? Побоялась, что будут лишними?.. Не разделенными?!

Ляля посмотрела в лицо дочери, исказившееся гримасой боли и ненависти.

– Мариша… – Ляля протянула руку. – Иди сюда, девочка моя… Сядь рядом. – Ляля обняла дочь за плечи. – Я понимаю, для тебя это было травмой… Ты успела привязаться к Афанасию за те годы, что мы жили вместе. По сути, у нас была настоящая семья, и ее разрушение причинило тебе боль. Но с тех пор уже прошло больше трех лет, ты повзрослела, Мариша. Пора научиться принимать людей такими, какие они есть, вместе с их слабостями… Нужно уметь прощать, доченька.

Марина вскочила, стряхнув с себя материнскую руку.

– Прощать? Бог простит! А я… Я… Я очень рада, чтоб ты знала! И что он умер, и что Янка! Они этого заслужили!

Ляля почувствовала, как ее руки и ноги стали вдруг ледяными. Смутная мысль, пугавшая ее последние несколько дней, вдруг стала кристальной, прозрачной и острой, как осколок льда.

– Марина… Это ведь не ты?.. Ты ведь не могла?.. Или вы с Кешей?!

Дочь смотрела на нее несколько мгновений, словно до нее не сразу дошел смысл. Затем лицо ее вдруг преобразилось, разгладилось, стало спокойным.

– Ну что ты, мамочка! Конечно, не я! И Кеша не мог, он же тюфяк, сама знаешь. Ты как скажешь, тоже…

Ляля была рада этим словам дочери, да только руки и ноги так и не согрелись. Ум готов был поверить, но на каком-то темном, глухом, клеточном уровне острый осколок льда оставил рану, и она все еще саднила…

Глава 10

Кис прекрасно отдавал себе отчет, что дело это крайне сложное. Впервые за всю его практику у него все еще не намечался портрет убийцы за целый месяц поисков.

Даже в самых сложных, в самых витиеватых делах он, отсекая одну за одной негодные гипотезы, постепенно очерчивал для себя характер преступника. Он в него вникал, он в него влезал, как в костюм, как актер в роль. Еще не зная, кто это, Алексей уже копался в его логике и в его психологии, действуя как «профайлер»…

Сейчас же он находился в тумане – в таком тумане, как описал Янин приятель, где начинаешь сомневаться в наличии у себя плотской оболочки…

И сквозь туман пока просматривалось одно – словно выпроставшийся из белого плена и поднесенный близко к глазам указательный палец: Яна, точно так же, как и ее отец, погибла в тот день, когда никто о ней не волновался, – она должна была уезжать на встречу к отцу, а затем с ним в отпуск. И вероятность того, что ей помогли утонуть, не столь уж мала…

Если бы перед Яной не был убит Карачаев, то Алексей занялся бы скорее ее друзьями. Интриги в компашке водились – да в какой же компашке они не водятся? Завистливая подружка или отвергнутый ревнивец могли свести счеты с гордячкой Яной. Кроме того, ориентировалась компашка на водных просторах Московского моря куда лучше, чем какой-нибудь пришлый недоброжелатель.

Впрочем, и пришлому не столь уж трудно сориентироваться, при желании-то. А желание всегда прямо пропорционально заинтересованности…

Остаток дня Алексей потратил на поход к следователю. Следователь был незнакомый, но Алексея Кисанова, частного детектива и бывшего опера с Петровки, в милицейской среде более-менее знали и на сотрудничество с ним шли, хотя и далеко не всегда охотно: гонорары «частного сектора» обычно неимоверно раздражали «сектор государственный».

Тем не менее обмен информацией есть залог дружественных отношений, а в них заинтересованы обе стороны. Впрочем, Алексей особо на информацию не рассчитывал, больше шел делиться своей, хоть и знал, что не порадует он ею органы следствия и дознания: им только гибели Яны не хватало!

Он не ошибся: следователь хмуро его выслушал и еще более хмуро обронил, что не видит никакой связи. И что пока нет трупа, нет и дела. И что Иннокентию уже предъявлено обвинение в убийстве его дяди. Неча, мол, товарищ частный детектив, «сбивать с такта весь Париж».

– Хе, кактусы он пришел поливать! – делился своими соображениями следователь. – Какие кактусы, е-мое, кто их поливает? Он нарочно выдержал недельку, чтоб трупешник разложился и никто следов инсулина не нашел!

Кис не знал, кто поливает кактусы, но аргумент показался ему неубедительным.

– Не поторопились ли? – осторожно спросил он. – На одних отпечатках да на кактусе дело хиловатым будет…

– Да ладно. Мы тут тоже не пальцем деланные. У него дома деньги нашли, доллары, и две банковские карточки Карачаева, «Мастер Карт Голд» и «Америкэн Экспресс». Потратить он ничего не успел – но взять-то взял!

– Он мог их позже взять, – разумно заметил Кис. – Из соображений, что «дяде все равно не понадобится».

– Вы мне тут достоевщину не разводите, Алексей Андреич! А то щас еще тяжелое детство приплетете и сиротские слезки?! Этим пусть его адвокаты занимаются! Не надо нас за дураков держать, мы свое дело знаем! Мотив у него есть, понятно? Самый прямой: он все наследует!

– А дочь как же?! – изумился Кис.

– То-то, сыщик, сам не проверил, да?! А Карачаев удочерение не оформлял! Так что все племянничку должно было достаться. Он хоть и пытается выкрутиться – знать, мол, не знал, – да кто ж ему верить будет?!

Вот те новость! Совершенно озадаченный, Кис покинул следователя и снова связался с Лялей.

– Для меня это неожиданность… Но думаю, что Кеша говорит правду… – Голос Ляли звучал натужно, вымученно, будто каждое слово давалось ей с трудом. – Он не знал, я уверена… Видя любовь Афанасия к Яне, мы все были убеждены, что она удочерена… Вернее, никому просто не приходила в голову иная возможность!

Что верно, то верно. Кис и сам видел, что в обоих паспортах Яны значилась другая фамилия: Голубева. Но мысль о том, что Карачаев не оформил удочерение, лишь бледно промелькнула где-то на периферии сознания детектива, вытесненная немедленно другой: Яна наверняка не захотела менять фамилию, чтобы не обидеть мать.

– Выходит, что у Яны не было никаких мотивов, – пробормотал Кис в раздумье. – Ей ровным счетом ничего не перепадало в случае смерти отца – напротив, она могла лишь все потерять. Все блага Карачаев давал ей из рук в руки, и рубить кормящую руку было бы полной бессмыслицей… Ну что ж, вот хотя бы одно бесперспективное направление отсеклось… И тем больше внимания надо уделить мысли о том, что обе смерти связаны…

– Алексей! – прервала его бормотания Ляля. – Теперь, значит, они ухватятся за Кешу и никого иного искать не станут?

– Боюсь, что да. И что даже уже ухватились. Карачаев был довольно крупной фигурой, следствие будут подгонять, тем более что убийство они прошляпили. А висяк им не нужен.

– Вот как…

Зависла странная пауза, в которой клубилось какое-то сомнение. Алексей не понимал, что творится с Лялей.

– А если это не Кеша? – наконец выдавила она из себя.

Будь Кис в одной комнате с Лялей, он бы просто развел руками. Но они говорили по телефону, и жестом никак нельзя было отделаться.

– Вряд ли они станут… – он запнулся, ища наиболее мягкий вариант оформления своей мысли.

– …осложнять себе жизнь, вы это хотите сказать?

– Примерно.

– И тогда Кеша, даже будучи невиновным, может угодить под суд? И в тюрьму?

– Хороший адвокат, может быть, сумеет уберечь Кешу от тюрьмы. Но от суда ему вряд ли отвертеться.

Ляля снова умолкла, гоня от себя дурные мысли. Нет, это не Марина! Такого просто не может быть, чтобы ее дочь…

…Под конец их трудного семейного разговора Марина попросила мать платить детективу и дальше, чтобы доказать невиновность Кеши. С ним Марина дружила еще с тех самых пор, когда все они крутились в орбите Афанасия. Их роднило, видимо, чувство своего интеллектуального превосходства и одновременно чувство исключенности из круга сверстников. Оба они, увы, не вышли внешностью, и оба они, увы, не сумели компенсировать физические недостатки легкостью характера и обаянием в общении.

Как бы то ни было, Марина с Кешей остались близкими друзьями и часто встречались, и мыслями делились, и в шахматы играли… Но никакого намека на любовные отношения, к Лялиному удовлетворению, не наблюдалось. Да и то, трудно было представить тщедушного Иннокентия в качестве любовника рядом с гренадершей Мариной. Хотя, по словам Марины, на Кешу, однако ж, нашелся спрос: у него водилась подружка. Но Ляля ее никогда не видела и мнения о ней не имела.

Иными словами, Кеша был для ее дочери дорогим человеком, а что такое «дорогой человек», Ляля хорошо знала. Темперамент и преданность – будь то делу, другу или мужчине – Марина унаследовала от нее.

Ляля согласилась, разумеется. Она и сама не собиралась отступать от поисков убийцы Афанасия. Но просьба дочки ее сильно окрылила: она ей служила доказательством, что Марина не замешана в смерти Карачаева.

«Уф, – подумала Ляля с облегчением, – какие мысли странные иногда в голову приходят!» Как она только могла заподозрить дочь?! Немыслимо, просто немыслимо!

– Я не хочу, чтобы засадили невинного человека, – прорезалась Ляля в ответ. – Мне нужен убийца, а не козел отпущения.

– Я вас понимаю.

– Прошу вас, продолжайте расследование. Я оплачу, разумеется.

– Э-э-э… Послушайте, Елена… Насчет оплаты…

– Не беспокойтесь, я очень хорошо зарабатываю.

– Погодите, послушайте меня: давайте так…

– Назовите сумму!

– Не перебивайте меня! – рассердился Кис. – Я занимаюсь этим делом уже месяц и до сих пор…

– Алексей, это лишнее. Назовите сумму, пожалуйста.

Кис окончательно осерчал. Его голос сделался сухим и строгим, и он отчеканил:

– Условия диктую я, а не вы, прошу вас запомнить! В данном случае моим условием будет являться фиксированная плата – вне зависимости от того, сколько времени я потрачу на поиски убийцы. Если слишком много – это будут мои проблемы, а не ваши. Я понятно выразился?

Ляля неразборчиво хмыкнула в телефон, и детектив назвал ей сумму. На том и порешили.

Отключившись, Алексей открыл файл в компьютере и в таблице под названием «Яна» вычеркнул графу «мотив». Он бы с удовольствием вычеркнул еще что-нибудь из своих таблиц, чтобы отсечь бесперспективные направления – да вот хоть Кешу, к примеру! – но никак не мог позволить себе этого. Рано Кешу вычеркивать, рано.

Кис до сих пор не чувствовал убийцу. И, что самое странное, его интуиция молчала, предательница, словно бросила его, как неверная жена, и, собрав все свои причиндалы, ушла к другому. Так что, в отсутствие предательницы, приходилось раскручивать сухую логику – возможно, совершенно бесплодную… Ну что ж, приступим.

Яна. Алексей не сомневался: она утонула. Если бы выплыла, то объявилась бы. Областная милиция наводила справки по больницам, но девушку нигде не обнаружила.

Далее: сама утонула – или ей помогли? Строго говоря, никаких особых причин считать, что Яну столкнули в воду, у Киса не было, кроме одной: она погибла, как и ее отец, именно в тот день, когда о ней никто не беспокоился. И это было слишком странным совпадением, чтобы его не учитывать. Если интуиция-изменница что-то и нашептывала сыщику, то именно вот это: Яна не просто утонула. Кто-то приложил к этому руку.

Кроме того, в свете новой информации возникало доказательство «от противного»: в случае, если две смерти между собой не связаны, то любые мотивы для убийства Афанасия Карачаева отсыхают на корню.

У Яны не было мотива: она-то знала лучше всех, что ей ничего не перепадет, поскольку она не удочерена.

Кеша же был уверен, что Яна удочерена, – следовательно, для убийства одного дяди у него мотива не имелось. Если преступник он, то обе смерти связаны.

То же самое можно сказать и о компаньонах. Либо они, как все, были уверены, что Яна удочерена, – и тогда обе смерти связаны. Либо они знали, что она не наследница, – но тогда бы наследовал Кеша, в силу чего он бы сейчас не в тюрьме сидел, а, по логике охотника за карачаевским наследством, в морге лежал…

Вот так-то, детки. Логика – хорошая вещь. И к тому ж никогда не изменяет – не то что ветреная интуиция!

Кис подлил себе кофию и прикурил следующую сигарету, мельком подумав в миллион тысяча первый раз, что надо бы бросить курить. Но с сигаретой хорошо думалось, и этот союз никотина с мыслительным процессом не так-то просто было разрушить.

…Теперь, если мы решили связать две смерти в одну цепочку (а мы с логикой уже решили!), то друзья Яны отсеиваются: им Карачаева убивать совсем ни к чему! И остаются у нас в решете Кеша с братцами-компаньонами.

Впрочем, Алексей не был уверен, что искать нужно только по цепочке финансового интереса, а не, к примеру, страшную вендетту со стороны какой-нибудь женщины, оставленной Карачаевым из-за Яны. Лялю он, слава богу, исключил, но у самой Ляли имелась дочь, которая, как знать, могла давно вынашивать планы мести… И существовали еще где-то секретарша и та женщина, которую видел Кеша (она же и секретарша?). Как знать, возможно, их тоже выжила Яна?

Женщины становятся убийцами куда реже мужчин – но зато как они в таких случаях изобретательны! Как талантливы они в актерской игре! Как ловко расставляют сети жертвам и следствию! Как безмятежно-равнодушны к чужой жизни – они, женщины, природой назначенные жизнь даровать, а не отнимать… Алексей знал об этом по собственному опыту и, честно говоря, предпочитал иметь дело (если подобное выражение уместно) с преступниками-мужчинами.

Но женщин-мстительниц, сказал себе детектив, оставим на потом. Если не повезет с мужской частью творческого коллектива, проходящего кастинг на роль убийцы.

Итак, Кеша. Он утверждает, что не знал, удочерена ли Яна, но не сомневался, что да. В отличие от следователя, Алексей был склонен ему верить. Отсюда возникала незатейливая цепочка Кешиного мотива: убрать обоих – и дядю, и его наследницу. И тогда все валится прямиком в Кешин карман. Логично? Логично.

Теперь компаньоны. Они могли иметь виды на долю Карачаева – на те суммы, которые висели где-нибудь в офшоре. И ежели так, то им нужно было устранить не только Карачаева, но и его наследницу. А по поводу прав Яны на наследство, похоже, никто не сомневался… Впрочем, это надобно уточнить, – и Алексей сделал себе пометку в таблице под названием «братцы».

Кроме того, как обронил однажды в разговоре Кеша, Афанасий Павлович постепенно вводил дочурку в курс дел своего фонда, готовя ей по окончании учебы теплое родственное местечко в бизнесе. К слову, ни в какой архитектурный институт Яна не поступала, а училась она менеджменту в частном и дорогом учебном заведении, откуда в бизнес ей была прямая дорога, устланная к тому же коврами стараниями папочки. Стало быть, Яна могла уже кое-что знать об иных счетах в иных странах и предъявить на них права. Что никоим образом не улыбалось компаньонам.

Да, но… Но в таком случае Кеша тоже может оказаться в опасности! Ведь теперь наследник – он!

Впрочем, если его признают виновным в убийстве дяди, то наследства ему не видать как своих лопаток. А видать Кеше нары…

Был ли тут дальновидный расчет? Могли ли компаньоны предполагать, что, избавившись от Карачаева и его дочери, они упекут Кешу на скамью подсудимых и тем самым нейтрализуют и его, последнего в цепочке наследника?! Хорошенький вопросик, хоррррошенький…

Ладно, оставим пока рассуждения о мотивах и порассуждаем теперь о возможностях.

Если у Кеши имелась превосходная возможность подменить инсулин, то о компаньонах это можно сказать лишь с натяжкой. Но все же такая возможность у них в тот вечер была. Один, к примеру, отвлекал Карачаева, пока второй занимался подменой.

Куда сложнее все выглядело в случае с Яной. Чтобы «помочь» ей утонуть, необходимо было подстеречь ее по дороге к берегу, а затем либо стащить ее в воду, либо сильно качнуть лодку. Предположим, туман еще только-только начинался, видимость была вполне приличной, и вдруг Яна замечает по ходу своего маршрута лодку со знакомым человеком, которого она ожидала увидеть здесь меньше всего. Что делает Яна? Она, естественно, тормозит и выключает мотор. И становится в рост, это важное примечание. Ведь для того, чтобы выбросить сидящего человека из лодки, нужно было ее очень сильно накренить, но тогда б и часть сумок непременно упала в воду, особенно объемистая палатка, которую под сиденье не запихнешь. А они остались в полной сохранности, кроме заспинного рюкзака. Стало быть, Яна стояла в лодке в тот момент, когда кто-то ее сдернул или резко качнул лодку, что и облегчило задачу убийцы.

Итак, знакомец приближается к Яне якобы пообщаться: «Что ты тут делаешь?» – «А ты?» – и вершит свое черное дело.

Но для этого «знакомцу» необходимо было, во-первых, точно знать, когда она отправится с острова на встречу с папой.

Во-вторых, нужно ориентироваться на Московском море.

И, в-третьих, нужно уметь водить моторку.

Теперь начнем с конца. Научиться управлять моторкой крайне легко – если человек умел управлять хотя бы велосипедом.

Разведать местность? Тоже не бином Ньютона. При хорошей зрительной памяти и одного разведывательного броска хватит.

И уж совсем просто было узнать о планах Карачаева. Он их, похоже, не скрывал от близких…

Глава 11

Почти весь следующий день Алексей потратил на то, чтобы выяснить, зарегистрированы ли водоплавающие средства на имена Кеши и братцев.

Оказалось, что нет. Из чего следовало, что придется ему снова тащиться на Московское море и пытаться выяснить, не брали ль напрокат интересующие его личности моторку у какого-нибудь очередного Федича…

Фотографиями братцев он обзавелся без особого труда, сообщив им в лоб, с какой целью их просит. Блинков, с которым он говорил по телефону, ничуть не дрогнул, выразил свое понимание сыщицких задач и готовность «быстренько сорганизоваться». Он и впрямь быстренько сорганизовался и даже самолично подъехал к Алексею Кисанову на Смоленку, вручив ему два вполне приличных снимка.

Фотографию же Кеши детектив взял из квартиры Карачаева, и на следующий день он вновь катил в направлении Московского моря, проклиная это глухое дело. Под настроение была и погода: серый денек с мелким, как пыль, дождичком, предвестник скорой осени, – август уже перевалил за вторую половину. Заканчивалась пятая неделя его поисков, а истина все еще была скрыта от детектива августовским дождичком да речным туманом…

На место Кис прибыл в самом дурном расположении духа. Со знакомым Федичем подъехал на остров в надежде еще застать там троих ребят.

Застал он их чудом: они снимали лагерь и сворачивали палатки.

– Знаете новость? – спросил его Никита после вежливых приветствий. – К нам приезжала милиция.

Милиция приезжала к ним не с пустыми руками. По словам Никиты, тело Яны до сих пор не нашли, но зато нашли на дне одну кроссовку «Рибок» да застрявшую у какой-то коряги летнюю рубашку из натурального шелка карминного цвета, которую Яна накинула поверх летней маечки, уезжая с острова. Рубашка была изорвана: видимо, кому-то на винт подсела, – тем не менее друзья Яны опознали обе вещи.

Ну что ж, этого и следовало ожидать. Кис вытащил фотографии из портфеля, показал троице.

– По-моему, это двоюродный брат Яны, – указал Костя на фотографию Иннокентия.

– Он здесь бывал, на острове?

Нет, Кешу на острове не видели. Равно как и обоих братцев-компаньонов. И вообще в районе Московского моря их не видели. Ну что ж, у Алексея еще оставалось полдня, чтобы опросить владельцев лодок в этой зоне. Если управится, то хорошо, а если нет, придется ему снова к Федичу на ночлег проситься…

Поскольку у Кеши машины не имелось, то вполне логично предположить, что приезжал он (если приезжал, конечно) на электричке. У братцев же машины были, и потому Кис пустился сразу же в обход домов в районе деревни Мелково, называя марки машин и показывая фотографии компаньонов, ну и Кеши на всякий случай. Не выудив ничего интересного, он переместился в окрестности станции Завидово, где вновь пустился в расспросы.

Уже сумерки осели на пошедшую паром воду и в прохладной сырости вечера зазвенели озверевшие комары, когда вдруг Алексею несказанно повезло.

– По-моему, этот парнишка к нам приходил, – ткнула пожилая толстая женщина на фотографию Кеши. – Сейчас я вам своего позову, погодите.

Она скрылась на минуту в глубине дома, и оттуда выполз не совсем трезвый мужчина.

– Этого? Видел, как же! – обдал он детектива запахом пива, соленой рыбы и лука. – Он мне денег заплатил, чтобы я его свозил на остров один тутошний…

По словам мужика, Кеша на остров не выгружался, попросил остановиться на приличном расстоянии и минут двадцать наблюдал за ним, а потом снова уехал. Дату Кешин шофер припомнить не смог, но уверял, что это было никак не меньше месяца назад, а то и больше.

Все это порождало только новые вопросы у детектива. Он вернулся в Москву поздним вечером и рухнул, не поужинав и даже не позвонив Александре, в постель…

С утречка Алексей дал себе поблажку: позавтракал неспешно и откушал кофию в свое удовольствие. Созвонился с Александрой, насладился журчанием любимого, чуть хриплого голоса, после чего приступил к делам. Ему требовалось свидание с Кешей, и он его вполне виртуозно добился в тот же день.

– Да, ездил… – признал Иннокентий, отводя глаза. – Еще когда дядя жив был, в первую неделю Яниного отпуска. Хотел поговорить с ней… Но так и не решился.

Кеша выглядел плохо или, скорее, жалко. Алексей даже почувствовал себя немного виноватым: ведь это он фактически сдал Кешу…

– Когда ты взял деньги и банковские карточки дяди?

– Уже когда дядю похоронили…

– Ты не подумал, что это незаконно?

Кеша помялся.

– Я в тот момент думал о том, что Янке и так все достанется. Мне сказали, что на самом деле наследником должен быть я?

– Да.

– А мне грозит тюрьма… Да?

– Да. Если ты действительно не причастен к смерти Карачаева, то ты как минимум повел себя крайне неразумно с этими деньгами и карточками… О чем ты хотел поговорить с Яной?

– О моих отношениях с дядей…

Парень отвечал уклончиво. О чем он недоговаривал? О том ли, что собирался выторговать милость у Яны, просить не отлучать его от дяди, – и теперь стыдится в этом признаться? О том ли, что пытался осмотреться на местности, планируя второе убийство?

– Хорошо. А что ты делал в тот понедельник, когда Карачаев должен был забирать Яну с Московского моря?

– У вас календарик есть?

– Держи, – Алексей вытащил из своей записной книжки глянцевый прямоугольник с рекламой известного печатного издания, где работала Александра.

– Утром мы с Мариной и Соней гуляли по центру. Я им исторические места Москвы показывал, особняки старинные, девочки мои экскурсии любят…

– Кто это такие?

– Марина – это тети-Лялина дочка, мы дружим… А Соня – это моя девушка.

– Давай все четко: имя, фамилия, координаты. Как ты понимаешь, мне надо будет проверить твои показания.

Кеша грустно продиктовал. Убирая записную книжку, Алексей поинтересовался:

– А во второй половине дня?

– Дома был. Играл по Интернету.

– Кто-нибудь может подтвердить?

– Не знаю… Не помню… Может быть, какого-нибудь соседа встретил? Спросите у них, вдруг припомнят… – Кеша совсем сник. Сегодня даже глаза его не бегали, а как-то невразумительно-вяло плавали из стороны в сторону.

– Спрошу, а как же. И с подружками твоими встречусь. Так что, надеюсь, ты мне правду сказал.

Кеша вдруг поднял голову и посмотрел Алексею прямо в глаза.

– Я не убивал дядю… Я его любил.

Алексей встал и, легонько хлопнув Иннокентия по плечу, произнес:

– Если так – то я это докажу. Будь уверен.

Вслед ему едва слышно прошелестел выдох: «Спасибо…»

Кеша был малосимпатичен Алексею. Да и кому он мог быть симпатичен, этот закомплексованный и трусоватый юноша, с его отчаянными эскападами интеллектуального высокомерия, которые отнюдь не прибавляли ему обаяния? Интересно, как относился к племяннику Карачаев? Да вот так, наверное: несколько презрительно, хоть и уважал образованность племянника и высокий уровень его игры в шахматы… Смотрел с родственной жалостью на его мелкие черты, хилое тело, бегающие глаза и думал: «Если бы судьба подарила мне сына, он был бы не таким…»

Подобное снисходительно-презрительное отношение дяди должно было вызывать у Кеши чувство униженности, что могло бы вполне прибавиться к уже имеющемуся у него мотиву в виде наследства. Что же до Яны, то Кеша полагал ее наследницей, так что мотив остается в силе. А к нему имеется также располагающий эмоциональный фон: Яна открыто издевалась над ним и сделала все, чтобы отдалить от дяди. Их былые шахматные турниры стали крайне редкими, Кеша уже давно не вхож к Карачаеву запросто, по-домашнему, как это было во времена тети Ляли, которая к нему относилась вполне дружелюбно. Кроме того, он зачем-то ездил на острова. Разведать местность? Чтобы потом подстеречь Яну и сбросить ее в воду?

Все это говорило отнюдь не в пользу Иннокентия.

Тем не менее Алексей был склонен ему верить. Не только потому, что он показался на этот раз искренним, но за него «голосовали» сами его недостатки. Его трусость в сочетании с умом и навыками хорошего шахматиста подсказывала, что Кеша должен хорошо продумывать ходы. Там, где храбрый дурак полезет напролом, там умный и трусоватый выстроит все наперед и до конца. Но тогда бы Кеша не оставил своих отпечатков на картридже с инсулином. Не поехал бы на взятой внаем лодке к Яне на остров. Запасся бы алиби, пусть и фальшивым. Не стал бы так по-детски красть из дядиной квартиры банковские карточки. Иными словами, как человек умный и трусоватый, он бы повел себя куда осторожнее.

Кроме того, в Кеше была одна серьезная слабина как в кандидате. Он относился к тому типу людей, которые осуждают других, черпая истоки своего высокомерия в собственной интеллектуальности. Но это не люди действий – это люди слов. Умственные люди. У них все происходит в мозгу, в сладких мечтах и грезах. Это там они дают достойный отпор соперникам и лихо соблазняют девушек, добиваются успеха, признания и богатства. Они, умственные люди, страстно любят обо всем этом помечтать, особенно почему-то в туалете, в котором запираются надолго, развивая в воображении сцены своего триумфа – подробно, сладострастно, смакуя каждое придуманное слово и каждый жест.

Но эти мечтатели никогда не переходят к действиям. Они даже не способны познакомиться с девушкой так, как им пригрезилось и примечталось. У них все происходит в виртуальном пространстве воображения, там и только там, никогда не пересекаясь с реальным миром…

Ну, и последний аргумент, на этот раз чисто физический. Это только в теории мужчине легко справиться с женщиной. На самом деле смотря какой мужчина да смотря с какой женщиной. Хилый Кеша был едва выше Яны – то есть он не мог взять массой. Он мог взять хитрым приемом (если владеет), но все эти приемы хороши для твердой поверхности. А убийца должен был подплыть к Яне либо на другой лодке, либо вплавь, затем каким-то образом стащить девушку в воду…

И не забудем, что в этот день начал сгущаться нередкий в здешних местах туман. Задача сориентироваться на местности и по времени, подстеречь Яну, а затем ловко ее утопить, представлялась почти джеймсбондовской. А Кеша никак не тянул на агента 007.

Иными словами, Иннокентий куда лучше вписывался на стульчик у компьютера, чем в дикие просторы Московского моря.

«Иннокентий» – надо же, как забавно, ведь его имя означает «невиновный»…

Отметя Кешу, детектив тем самым обрек себя на страшные муки: у него не осталось больше ни одного подозреваемого. Нет, он не забыл, что «в решете» у него застряли еще братцы, – но чтоб они, бизнесмены, не проверили, наследует ли Яна? Кис подобное полностью исключал. Любой опытный бизнесмен уже сам почти юрист. И первым вопросом при мысли об устранении Карачаева для них стало бы официальное удочерение Яны. Узнав же, что она не удочерена, они немедленно теряют мотив для ее устранения.

Это, конечно, следовало подтвердить, но Кис был абсолютно уверен в собственной правоте. Вяло, без всякого энтузиазма, он набрал номер их офиса. Трубку взял Блинков.

– Кто наследует после Афанасия, вам известно?

– Конечно. Его племянник Иннокентий.

– А дочь как же?

– Так Афоня не оформил свое отцовство!

Вот и все. Им незачем было устранять Яну. Кис даже не испытал никакой радости от своей правоты. Он остался без подозреваемого. Неужто он ошибся и обе смерти не связаны между собой?

М-да… Ну и дельце…

Но, несмотря на фиаско, Кис упрямо связывал обе смерти между собой. Помимо того, что и отец, и дочь погибли в такой день, в который их заведомо никто не мог искать, – помимо этого, обе смерти выглядели как несчастный случай: Карачаев сам умер, Яна сама утонула. И интуиция упорно гундосила, что это неспроста.

Интуиция! Когда-то, еще в студенческие годы, какие жаркие споры шли насчет интуиции! Алексей тогда рьяно отрицал ее существование как ненаучное и издевался над девчонками, верящими во всякую «чепуху».

С тех пор интуиция научнее не стала, но Кис теперь твердо знал: она существует. Надо только научиться слышать ее. Слышать – вот ключевое слово!

За годы практики – сначала опером на Петровке, потом частная сыскная деятельность – он этому научился. И теперь возлагал на это ненаучное явление большие надежды. Пусть интуиция есть ветреная изменница, пусть она иногда бросает его или играет в молчанку – зато когда она говорит, то она не просто говорит, она ГЛАГОЛЕТ. Истину.

И сейчас она настырно зудела: связаны обе смерти, связаны! И Кис ей верил.

Глава 12

Выторговав ключи от Кешиной квартиры у бывших собратьев-ментов, Кис отправил туда Ваньку с заданием обшарить Кешин компьютер и найти, по возможности, для него алиби: следы присутствия Кеши в мировой паутине в тот роковой понедельник.

Сам же Алексей исправно обошел весь подъезд. Увы, память человеческая несовершенна, и вспомнить некий понедельник, случившийся более месяца назад, никто не сумел. Кешу, разумеется, видели, да часто видели, – но вот в ТОТ понедельник?!

Ваня все еще копался в компьютере Иннокентия, а детектив, не теряя времени, созвонился с Лялей и попросил встречи с ее дочерью Мариной: ввиду отметенных кандидатур Кеши и братцев следовало перейти к женщинам-мстительницам.

Ох, не рада была Ляля его просьбе, отнюдь не рада! Что только усилило желание Алексея повидаться с девушкой. Нехотя, словно ее приговорили к каторге, Ляля все же согласилась позвать дочь к телефону.

Марина, однако же, отнеслась с энтузиазмом к предложению встретиться. И оная встреча была назначена на тот же вечер.

Благодаря опыту своей сыщицкой деятельности, а также частым обсуждениям с Александрой, щедро делившейся с ним нюансами своего, куда более тонкого женского восприятия, Кис довольно быстро опознал проблему, с которой столкнулась в жизни Лялина дочь. Высокая, крупная, черноволосая и голубоглазая Марина страшно комплексовала из-за своей внешности. А внешность на самом деле вполне ничего была. На любителя, пожалуй, но тем не менее. Серьезный, как у ее матери, взгляд, но редкой красоты и яркости глаза… Тяжелое, но гармоничное лицо, в котором крупноватый нос и великоватый рот вполне соразмерно вписывались в овал. Если бы она чуть больше верила в свои женские достоинства, если бы взгляд ее чуть лучился кокетством, женственностью, то Марина бы очень даже могла нравиться…

Алексей знавал женщин, сумевших с блеском превращать свои недостатки в индивидуальность , от которой успешно тащилось приличное стадце поклонников. Но Марина то ли не догадывалась об этих женских премудростях, то ли не хотела ими пользоваться. Последнее тоже случается, Алексей знал. Приходилось ему сталкиваться с дамами, которые не желали нравиться, полагая отчего-то, что и так сойдет. Точнее, они лгали себе, что не желают – в силу разных заморочек, а чаще из обыкновенного страха не преуспеть на этом поприще. И сами страдали от этого, не понимая причин своих страданий.

Впрочем, и среди мужиков водились подобные экземпляры – так что без обид, бабоньки, вы не одиноки! По части комплексов неполноценности у нас наблюдается сплошное равноправие!

…Разговаривать с Мариной было тяжело. На ее фоне мама, то бишь Ляля, могла показаться образцом общительности и любезности. Тем не менее, невзирая на все коммуникативные трудности, Алексей стоически выдержал диалог с Мариной, получив от нее то, что и требовалось: подтверждение совместной утренней прогулки в тот самый понедельник. Что, однако, не обеспечивало Кеше алиби на вторую половину дня.

Однако на этом разговор не был исчерпан – сама Марина интересовала детектива не меньше, чем алиби Кеши. И потому, придав голосу самые бархатные интонации, он закинул удочку:

– Простите за нескромный вопрос, но у вас с Иннокентием, я думаю, близкие отношения? Вы очень привлекательная девушка, вряд ли Кеша мог устоять перед вашим обаянием…

Нет, Алексей не забыл, что в подружках у Кеши имелась некая Соня. Но он беззастенчиво льстил Марине, надеясь ее расположить к себе и заставить разговориться.

Брови Марины надменно поползли вверх.

– Вы зачем мне льстите?

Умница, садись, «пять». Но надменность ее была наигранной, Кис это учуял.

– Нисколько, – ответил он серьезно. – Вы принадлежите к тому типу женщин, чье обаяние не бросается в глаза сразу, но привлекает к себе в процессе общения… Вы умны, у вас интересная внешность… Не говорю, что вы красавица, но, поверьте мне, мужчине с большим опытом: красавицей быть совсем необязательно. В женщине куда больше ценится то, что называют «изюминкой», и в вас она есть…

Марина с трудом удержала довольную улыбку, спрятав ее за деланым равнодушием.

– Нет, мы с Кешей просто друзья. – Голос ее потеплел – лед тронулся. – У него есть девушка, Соня… Мы дружим втроем.

– Давно она появилась, Соня эта?

– С год примерно… А Кешка как мужчина совсем не в моем вкусе, – вдруг добавила она. – Вы же видели его, он дохлик рядом со мной…

– Да, – подхватил Кис, – вы-то наверняка занимаетесь спортом! Готов спорить, что греблей ! – И он устремил свой взгляд на развитые плечи Марины, давая понять, откуда подобная догадка.

– Не угадали, – улыбнулась Марина, – я занималась плаванием.

Что ж, плавание тоже неплохо, пометил для себя детектив.

– А Соня?

– Что Соня?

– Кеша рядом с ней – не «дохлик»?

– Нет… – Марина медленно улыбнулась, словно представляя себе какую-то сцену. – Она маленькая такая… И потом, она… У нее с Кешей взгляды совпадают. Я-то с ним часто спорю, иногда чуть не ссоримся. А Соня, она покладистая.

Кис на самом деле Соней пока не интересовался – это был его обходной финт, чтобы расслабить настороженную Марину. Он счел, что финт удался, и спросил в лоб с самым невинным видом:

– Какие у вас отношения с Яной?

– Никакие, – насупилась Марина, и лицо ее немедленно закрылось, брови сошлись на переносице в одну широкую полосу, пригасив синий огонь глаз.

– Вы ее не любили, верно? И Кеша не любил. И Соня, ваша подружка и Кешина девушка, она тоже должна была не любить, хотя бы из солидарности… Яна лишила вашу маму, и вас вместе с нею, всех тех благ, что привнес Афанасий Карачаев в вашу жизнь. И Кеша пострадал из-за Яниных капризов точно так же. Как вы думаете, Марина, было бы логичным допустить мысль, что вы втроем сговорились и устранили предателя-Карачаева и его дочь, эту вредную Яну, виновницу ваших лишений?

Марина окинула детектива внимательным, спокойным, испытующим взглядом.

– Вот оно что… А я гадаю, к чему это вы тут соловьем разливаетесь… А вы, оказывается, нас подозреваете?

Она задумалась. Алексей ей не мешал.

– Вот что, Алексей Андреевич… Я не собираюсь бить себя в грудь и уверять вас, что я Яну любила. Я ее ненавидела. И Карачаеву не простила, что маму и меня бросил, как дырявые носки… Мы же люди, разве можно так с нами? Мама его любила… С того света почти вытащила! И я его любила, дуреха маленькая… Он плохо с нами обошелся, очень плохо! И виной тому Янка, гадина, кукушонок мерзкий… Но он, он тоже виноват! Он же взрослый дядя был! Мог и своими мозгами думать, а не идти на поводу у своей дочечки-сучечки! Так что эта тварь, Янка, сама по себе, а он сам по себе. С обоих спрос равный! Но – НО! – если вы думаете, что я или мы всей компанией замешаны в их смерти, то вы ошибаетесь! Мстить им спустя три года? Это психбольным надо быть!

– А предположим, Марина, что дело не в мести… Предположим, Кеша рассчитывал на наследство. И обещал с вами поделиться, если вы поможете ему устранить Афанасия Павловича и его дочь, которую Кеша полагал наследницей…

– В квартире Афанасия я три года не была, с тех пор как мама с ним рассталась! И ключей у меня от его квартиры нет! – повысила Марина голос.

– А вам и не надо, – миролюбиво ответил Алексей, – они имелись у Кеши. Он, допустим, дяде инсулин сам подменил. А вы сбросили Яну в воду. Вы ведь отлично плаваете… Как вам такая мысль?

– У меня на день, когда она утонула, есть алиби! Спросите у мамы – я весь вечер была дома!

Как же, как же, неужто бирюзовая мама Ляля не подтвердит алиби дочки? Теперь Алексею стали понятны задним числом ее паузы в недавнем разговоре… Ляля сама боялась за дочь, вот оно что! Но подтвердить алиби Марины – подтвердит, конечно, кто бы сомневался…

– А откуда вы знаете, в какой день утонула Яна?

– Мама сказала! Вы же ей сами все рассказали!

– Марина, вы верите в интуицию?

– Нет!

– Вот и я тоже не слишком… Она ветрена, как девушка. Она мне, к примеру, нашептывает сейчас, что вы слишком интеллектуальны, чтобы мстить. И что вы слишком негибки, чтобы виртуозно врать сейчас, тем более с ходу. Но я в данный момент с интуицией в разводе и верить ей не могу. Так что давайте поступим следующим образом: вы сами найдете себе алиби понадежнее, чем свидетельство вашей мамы. Например, вы выходили гулять с собачкой, и вас видели соседи…

– У нас нет собачки!

– Я в курсе, – спокойно ответил детектив, который намеренно выводил Марину из себя, словно хотел увидеть ее с изнанки. – Это только к примеру. Или вот еще: соседи. Может, вы к кому за солью заходили? Или с подружкой болтали по телефону? Или паслись на каком-нибудь чате… Там время фиксируется, вы это знаете? Оно могло бы стать вашим алиби…

Марина вдруг залилась краской до корней волос. Она отвернула голову от детектива, но даже ухо ее горело, – как жгучая тайна, нечаянно подсмотренная чужим осуждающим глазом. Интернетный роман? Почему бы и нет – для такой трудной девочки, как Марина, виртуал, с его анонимностью, мог стать тем пространством, в котором она совсем иная… Легкая, смешливая, откровенная… В виртуале нет комплексов – вернее, их легко спрятать… А может быть, даже и избавиться от них?

Хм, виртуальное общение как психотерапия – чем не тема для диссертации? Где вы, психологи и психиатры, скорее сюда! Я дарю вам тему для блестящего диссера, осталось только наскрести материал и оформить его несколькими умными фразами! Даже библиография вас не напряжет, нет ее по этому вопросу пока, – так что вспахивайте целину, ее завоюет первый из вас!

– Я играла… – проговорила Марина. – В сетке. С Кешей. Это стратегическая игра, мы любим такие…

Интересно, могла ли Марина успеть сговориться на этот счет с Кешей до его ареста?

– В вашем компьютере остались следы? Дата и время записи сохраненных файлов?

– Нет. В Интернете не записывается.

– Значит, и алиби нет. Марина, давайте не будем валять дурака. Вы же понимаете, что я заметил, как вы покраснели. И вы же понимаете, что я понимаю, что не из-за стратегической игры. Я ни о чем не спрашиваю – поверьте, мне не нужны ваши секреты. Мне ваше алиби нужно. Посему повторяю: поищите в вашем компьютере то, что может доказать ваше присутствие дома в тот понедельник, когда утонула Яна. Причем во второй половине дня. Когда и если найдете, позвоните мне. Этим вы поможете и мне, и себе. Я приду, увижу, что вы сидели в чате в интересующее меня время, и забуду о вас. Все.

Глава 13

Дома Алексея ждал сюрприз. Под его дверью толокся незнакомый молодой человек – невысокий русый парнишка с тонким девичьим румянцем и ясными глазами, который, завидев детектива, направлявшегося, вне всякого сомнения, к этой самой двери, сразу же нервно заговорил:

– Вы Кисанов Алексей Андреевич? Я Юра, Юрий Нечаев, вы мне звонили, помните?!

Кис отпер дверь, жестом пригласил Юру в квартиру, провел его в кабинет и указал на кресло для посетителей.

– Чем могу быть полезен, Юра?

– Мне Никита звонил… Яна утонула… Это правда?!

– С высокой вероятностью, да. Хотя было бы некорректно это утверждать, пока не найдено тело.

Алексей кратко описал сделанные находки: от Яниной моторки до опознанных остатками компашки двух вещей, выловленных водолазами.

– Они ее ненавидели!..

Парня трясло. Он побелел, его челюсти сжались, что выглядело неожиданно и странно на его нежном, почти девичьем лице.

– Я… Только послушайте меня, только поверьте: Яна не могла утонуть! Она отлично плавала! Она бы выплыла! Это они, они!

– Кто «они», Юра?

– Они все! Ее никто не понимал, кроме меня… Она такая ранимая, она выше их всех, она просто не умеет жить в этом жестоком мире… Она, она…

Он заскрипел зубами – громко и отчетливо, на весь кабинет. Похоже, что парнишка едва сдерживал слезы.

Алексею стало его жалко. Из всех рассказов о Яне, из разрозненных реакций и мимолетных выражений лиц он уже сложил впечатление о дочери Карачаева: она была тем, что кратко называется «стервой». Словечко неоднозначное, обладающее для иных притягательностью, но для Киса оно означало в первую очередь одноклеточный эгоизм.

Составляя собственное мнение, Алексей уже давно доверял куда больше оценкам женщин, чем мужчин. Это раньше, во времена работы опером, он был убежден: бабы в большинстве своем завистливы и рады вывалять соперницу в грязи.

Не то чтоб он изменил данное мнение глобально, нет. Но научился, во-первых, отличать завистливых баб от независтливых, – а стало быть, отличать «поливание грязью» от более-менее объективной отрицательной оценки. Во-вторых, даже за субъективными оценками завистливых Кис научился без труда вылавливать определенную информацию к размышлению. Болезненное самолюбие последних служило превосходной лакмусовой бумажкой, моментально диагностирующей обидное для этого самолюбия поведение соперницы, что давало детективу немалую пищу для анализа.

К этому открытию Алексея привел (помимо общения с Александрой) многолетний опыт частного детектива. Уйдя от иерархии Системы, Кис стал существовать сам по себе. И сам по себе он оказался и швец, и жнец, и на дуде игрец: и опером, и следователем, и даже психологом. Что позволяло ему проследить характер от начала и до конца, от первых недобрых (хоть вроде бы и пустячных) жестов до окончательной диагностики зла.

И за эти годы он понял одну бесценную истину: в характерах людских нет ничего разрозненного и случайного . Если человек пнул ногой кошку или опозорил прилюдно друга, то человек это дурной, о чем вывод следует делать незамедлительно. Хотя, разумеется, он необязательно преступник.

Но знал Алексей также и то, что подавляющему большинству мужчин сия истина неведома. Попадая под женское обаяние, они способны умиляться мелким недобрым выходкам предмета восхищения, – впрочем, они даже не находят их недобрыми, считая их то детской проказой, то криком раненной неизвестно кем души. Это потом, когда они прочно попадают под шпильку своего идола, обнаруживают, что «детские проказы» вдруг оборачиваются против них, верных рыцарей ими же возведенной на трон королевы…

Теперь испытанные на собственной шкуре «проказы» уже не кажутся столь детскими и столь безобидными. А предмет восхищения, вчера еще столь нежный, столь трогательный, столь беззащитный, сегодня оказывается бесчувственным, эгоистичным и беспощадным… Но поздно! Уже повязан мужик узами брака, а то и детьми, – и стерва держит его на коротком поводке, и он, дурень, ментально зависимый от нее по гроб, только редкими проблесками сознания охватывает сложившуюся картину и снова тонет в пучине зависимости…

Посему Кис всегда внимательнее и доверчивее прислушивался к женским реакциям, чем к мужским. Сексуальное влечение им не застит глаза, и к недобрым волнам они крайне чувствительны. И в данном деле портрет Яны складывался в первую очередь из объективно-грустного рассказа Ляли, из беспомощно-агрессивных характеристик Марины, из уязвленных реплик Иры…

…Юра, кажется, уже сладил с подступившими слезами, которые стыдливо пытался скрыть от детектива.

– Так почему вы думаете, Юра, что Яну могли утопить? Ее настолько не любили? Тогда за что?

– Ни за что! Понимаете, есть женщины – прирожденные королевы, – сглотнул он.

«Вот-вот! А есть мужчины – прирожденные пажи», – подумал Кис.

– Яна никого не обижала, просто она была такой… Яркой, независимой!

– Что вы имеете в виду под словом «независимой»? Материально? – Алексей нарочно задал «тупой» вопрос, чтобы спровоцировать Юру на подробности.

– Господи, о чем вы! В нашей компании все «независимые материально». Вернее, зависимые, но от родителей. Просто Яна – она непосредственная, наивная… Она иногда говорила обидные вещи, не понимая этого. Она говорила то, что думала!

«То, что думают, говорят только умственно отсталые люди, – мысленно ответил ему Алексей. – Любой нормальный человек отдает себе отчет в том, что он произносит. И раз говорит обидное – значит, хочет обидеть … Поймешь ли ты это когда-нибудь, парнишка? Во всяком случае, я тебе этого желаю, чтобы ты не закончил свою жизнь, раздавленный следующим «королевским» каблуком, который тебе непременно вскорости попадется на пути, – ведь ты прирожденный носитель шлейфа…»

– И за что же ее ненавидели? Причем до такой степени, чтобы убить?

– Ненавидели, да! Девчонки, те вообще серого цвета становились, когда Яна появлялась. А парни… Сначала все в нее влюблены были… Но она слишком независимая, понимаете? И ранимая… Яна болезненно реагировала на невнимание или шутки в ее адрес. Она виду не показывала, просто становилась равнодушной, холодной… Только изредка говорила что-нибудь такое… Пренебрежительное как бы… Они на нее обижались. Но на самом деле Яна просто защищалась! Потому что не выносила, когда ее не любят! Только я об этом знаю, она делилась со мной, другие ее не понимали!

– Мне показалось, что вы с Яной тоже пребывали не в лучших отношениях, когда я вам звонил, – заметил Кис.

– Она сказала, что устала от меня, – у Юры снова заблестели глаза. – Что… В общем, это не имеет значения.

«Она сказала, что ты ей надоел, мальчик, – дополнил мысленно Алексей. – Оно и понятно: ведь в твоих глазах она забронировала для себя место «непосредственной и наивной», а перманентно играть эту роль ей было утомительно. Вот тебя и сослали временно – до следующего раза, когда снова понадобится паж…»

Из дальнейших его восклицаний и сбивчивых эмоций Алексей извлек только одно: ни Юра, ни кто-либо иной из компании не имел никаких веских причин для убийства. Избавиться от Яны жаждали, видимо, многие, особенно девушки, – но избавиться как-нибудь мирным путем, чтобы она сама куда-нибудь провалилась, отвалилась от компашки, отсохла… Решительно же отвернуться от нее никто не смел: и экспансивный характер Яны, и ее лидерство (которое не приветствовалось, но признавалось), и положение ее отца, Афанасия Карачаева, держали компашку в Яниной орбите.

Все остальное для детектива было неинтересно. Он дослушал из вежливости жалкую исповедь Юры и расстался с ним с изрядным облегчением. Сам Алексей Кисанов в благосклонности-подачке никогда не нуждался, себя не мог и помыслить ни пажом, ни шутом при «королеве» и к этой породе мужчин относился с брезгливым состраданием.

После визита Юры он чувствовал себя опустошенным, словно парнишка высосал из него все силы. Максимум, что можно было выудить из рассказанного Юрой, – это то, что детектив не ошибся в характеристике Яны и что был прав, сняв все подозрения с ее друзей.

…Это очень мило, конечно, сознание собственной правоты, но оно никуда, увы, детектива не продвигало.

Голова была самым подлым образом пуста. Он отмел компашку Яны, он отмел братцев, он отмел и Кешу, и Марину, – но после этого упражнения по вычитанию в разности оставались практически одни нули…

Ну и ладно! Кис решил не дергаться. Молчит интуиция? Не страшно! Нет никакого хода, при котором он был бы готов воскликнуть «эврика!»? Не беда! Будем шуровать направо и налево – чего-нибудь да выскочит само в результате….

Стараясь не поддаваться разочарованию, детектив придал лицу выражение нахально-циничной самоуверенности. Неважно, что его никто в этот момент не видит! Ему самому нужно! И, прочно закрепив его на лице, он снова принялся пролистывать свои компьютерные записи.

Пересмотрев их, он вдруг наткнулся на пометку «ключик?».

Ключик. Маленький ключик, висевший на Яниной связке. От ларчика, от шкатулки, от ящичка с драгоценностями… Почему Яна увезла его с собой на острова? Чтобы папа не нашел и не залез в ее отсутствие в заветную шкатулку? В таком случае интересно узнать, что там хранила Яна?!

…Квартира Карачаева была как-то особенно пуста и неприкаянна. Таким неприкаянным бывает только пространство, лишившееся хозяев. Оно бесхозным псом тычется мордой по углам, еще не утратившим окончательно родной запах, и неслышно воет на одной невыносимо тоскливой ноте.

Кис отогнал от себя жутковатое ощущение и приступил к делу. Поскольку ключик имелся на связке Яны, логично было предположить, что и открывал он нечто, находящееся в ее комнате. Перерыв шкаф, он довольно быстро нашел ларец из слоновой кости, оправленный серебром (наверняка индийской работы), которому ключик был родной. Но, к огромному разочарованию детектива, ларец был абсолютно пуст – все его три «этажа» из красного бархата, снимавшиеся один за другим.

По всем приметам, ларец предназначался для хранения украшений. Драгоценных украшений, учитывая замок. Кроме того, при желании туда можно было положить что-то плоское. Например, не слишком толстую пачку денег… Или письмо… Или банковскую карточку…

Карточка, черт! А ведь у Яны наверняка тоже водилась карточка! И где она?

Обыск, проведенный самым тщательным образом, не дал никакого улова. Если карточка у Яны и водилась, то пребывала она отнюдь не дома.

Это вызывало вопросы, и с ними следовало срочно разобраться. Как – Алексей пока не представлял. Средства для такого поиска имеются у милиции, а не у частного детектива, но милиция не хотела и слышать о Яне: «нет тела – нет и дела».

Ну да ладно, этот вопрос он как-нибудь утрясет – задействует хотя бы свои связи с Петровкой. Но в данный момент воображение детектива куда больше интриговал вопрос: были ли драгоценности в ларчике Яны? И если да, то зачем Яна забрала их с собой на острова, на дикий палаточный отдых? Чай, не Канны – перед кем выпендриваться?!

Или там было нечто иное, но ценное?

И, главное, куда все это делось?! Ничего ценного в вещах Яны, выловленных в семье Вальковых, не обнаружилось.

Ну что ж, придется ему сделать два звонка: один на Петровку, давнему дружбану Сереге с просьбой о помощи в поисках кредитной карточки Яны, а другой – в областное отделение, занимавшееся поисками тела утопшей Яны, с просьбой прижучить семью Вальковых.

С этой практической мыслью Кис привычно достал свой мобильный, но обнаружил, что батарейка села: забыл подзарядить. Чертыхнувшись, детектив направился к телефону Карачаева, задаваясь вопросом, не отключен ли он.

Нет, телефон не был отключен. Видимо, аккуратный Афанасий Павлович, собираясь в отпуск, заплатил за него вперед. Но сюрприз состоял не в том, что телефон работал. Сюрприз заключался в том, что на автоответчике обнаружились четыре сообщения. Кто мог их оставить? Кто еще не знал – за прошедшие пять недель, – что Карачаев умер?

Первое сообщение оставлено шесть дней назад. Кис включил кнопку прослушивания.

– Афаназий, я жду твоего звонка… Куда ты пропал?

Голос женский, хрипловатый, приятный. Интонация несколько замедленная. Странное «з» в имени «Афанасий». Входящий номер не зафиксировался.

Второе сообщение – четыре дня назад. Голос тот же:

– Меня беспокоит твое молчание… Надеюсь, что ты благополучно вернулся с Мальдивов… Позвони мне!

Третье и четвертое принадлежали тому же волнующему голосу, в котором от сообщения к сообщению нарастала паника.

Кто это мог быть? Что за женщина, столь хорошо осведомленная о планах Карачаева, требует от него звонка?

Это вносило коррективы в намерения детектива: первым делом он позвонил Ляле и попросил ее подъехать в квартиру Карачаева. Ляля обещала через час, и детектив принялся названивать, как собирался, на Петровку и в областное отделение.

Закончив переговоры, он посмотрел на часы: до приезда Ляли оставалось еще сорок минут. Кис решил посвятить их изучению семейных фотографий в надежде, что хоть одна из них выдаст интимный секрет Афанасия Карачаева…

Фотографий последнего водилось крайне мало. Зато уйма снимков, на которых позировала Яна. Как все хорошенькие женщины, она явно любовалась собой. Наверное, не осталось в ее гардеробе ни одной вещи, в которой не сфотографировалась бы девушка: и в купальнике, и в белье, и в ночной сорочке, и в смешной кокетливой пижамке, и в таком платье, и в сяком, и в брючках, шортах, майках, пиджаках…

На снимках же, запечатлевших ее отца, женщины возникали только в общих компаниях. Банкеты, приемы – все официально. На одной Кис обнаружил братцев, Афанасия и молодую женщину, улыбавшуюся большим ртом так, словно она собиралась заглотнуть объектив фотоаппарата вместе с фотографом. Секретарша, надо думать… Уж не ее ли голос остался на автоответчике? Мало ли что братцы считают их отношения с Карачаевым законченными, – Афанасий мог их законспирировать!

Он сунул фотографию в нагрудный карман, и как раз вовремя: раздался звонок в дверь. Приехала Ляля.

– Возможно, вы его узнаете, – вел ее Алексей к автоответчику. – Прослушайте все четыре сообщения сначала, а потом скажете мне, слышали ли вы когда-нибудь этот голос.

Однако, к большому разочарованию детектива, Ляля голос не узнала.

– На ваш взгляд, какого примерно возраста эта женщина? – Кис пытался извлечь хоть какой-нибудь толк из Лялиного приезда.

– По таким хриплым голосам трудно судить… Лет тридцать, я бы сказала. Но не поручусь.

Ляля погрустнела, и Алексей понимал: она все еще любила Афанасия. Умная женщина, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что своим уходом три года назад дала Карачаеву полную свободу, и ни на что не претендовала. Что не избавляло ее, конечно, ни от запоздалой ревности, ни от печали.

«Лет тридцать». Секретарша на фотографии выглядела примерно на этот возраст.

– Хотя… – вдруг заговорила Ляля. – Вы не обратили внимания? У нее легкий говор какой-то… Включите еще раз, пожалуйста.

Они вслушивались внимательно оба. Действительно, интонация речи была несколько непривычной для московского уха, хотя сам выговор был правильным. Кис с Лялей переглянулись.

– Не могу угадать, – помотала головой Ляля.

– Мне тоже ни о чем не говорит, – согласился детектив.

– А это важно, Алексей?

– Не знаю. Найти бы ее – вот тогда бы и стало ясно, важно или нет…

Вернувшись, Алексей с удовлетворением обнаружил дома Ванюшку, которому вручил ключи от карачаевской квартиры и цифровой диктофон, наказав незамедлительно переписать все сообщения с автоответчика.

День заканчивался, оставляя тяжелое послевкусие неудачи. Неуютное это было дело – в нем детектив наобум совался в каждое подобие двери и, больно стукнувшись, обнаруживал, что дверь-то была, как в детской сказке, нарисованной, а за ней находилась каменная кладка, об которую он только набивал шишки на своем сыщицком самолюбии.

Ему срочно требовалась хорошая доза релаксации в виде общества Александры, и посему он, послав к черту компьютер с его рабочими файлами, с его синим мертвым мерцанием, отправился к Александре. Она ждала его у себя с ужином, с теплом, с легким смехом, с завитками каштановых волос на гибкой шее, с красным вином при свече, с нежными пальцами и чувственными губами – с любовью, с любовью, с любовью.

Глава 14

Есть семьи, в которых по вечерам друг другу не рассказывают о том, как прошел день. Есть семьи, в которых, напротив, это непреложное правило: таким образом и тема для разговора имеется, и возможность быть в курсе дел супруга, и знак внимания ему оказать.

У Алексея и Александры никакого правила на сей счет не водилось. Оба так уставали от общения с разными людьми за день, от суеты и беготни, что ничего рассказывать уже не хотелось. Они право «не докладывать» уважали, отчета не требовали – чаще развлекали друг друга забавными сценами из последних встреч, в которых особенно виртуозна была Александра. С присущим ей литературным талантом и сарказмом, она нередко делала смешные и саркастические «зарисовочки», а Алексей слушал с любопытством, отдыхая от своих мыслей.

О делах говорили только тогда, когда требовался совет или помощь. Причем Александра завела одно суровое ограничение: не за ужином! Ужин был их оазисом на двоих, убежищем от суеты, маленьким храмом наслаждения едой и обществом друг друга, освещаемым ритуальной свечой.

Алексей отнюдь не собирался нарушать сегодня «устав» – ему пока не требовалась ни помощь, ни совет Саши – и с удовольствием ел какую-то потрясающую рыбу под соусом, слушая ее едкий рассказ о посещении элитного стриптиз-клуба.

– …Стены обиты красным бархатом, – говорила Александра, – то ли ассоциация с красной тряпкой для быка, то ли с кварталом красных фонарей в Амстердаме, – уж не знаю, что творилось в головах дизайнеров, оформлявших клуб. Но представь и без того рдеющие мужские морды, разгоряченные алкоголем и видом почти голых девочек, елозящих чреслами по шесту! Красный цвет обивки придает этим мордам убийственный оттенок приближающегося апоплексического удара… И весь вечер мне непроизвольно хотелось набрать «03», – смеялась она.

У Александры был чуть хрипловатый голос и безумно эротичный смех. Мысли Алексея уже улетели далеко – в сторону скорой ночи и объятий любимой женщины…

Недавно он прочитал в интервью Джона Леннона, впервые опубликованном: «Я через что только не прошел, но нет в мире выше наслаждения, чем когда тебя обнимает человек, которого ты любишь». Эта фраза была подхвачена и растиражирована в прессе, где она цитировалась к месту и не к месту. Алексей никогда не понимал: почему людям нужна ссылка на слова авторитета, чтобы высказать простые истины? Они забывают о них, пока чужие слова им не напомнят? Или боятся произносить их сами – из страха показаться смешными и сентиментальными?

Алексей не боялся. Эти страхи остались в поре юной самолюбивой глупости, когда его мнения были еще зависимы от чужих оценок. Он давно стал взрослым и самостоятельным и называл теперь любовь – любовью, любимую женщину – любимой, желание – желанием и счастье – счастьем. И, уловив циничную усмешку в ином взгляде, он только думал: «Пока ты, приятель, не назовешь вещи своими именами – любовь любовью, а счастье счастьем, – у тебя их и не будет. Ведь то, что не названо, того и не существует…»

– Саша, а отчего бывает такая хрипотца в голосе? – вдруг встрепенулся Алексей. – Как у тебя?

– От природы, от бронхита, от повреждения связок… И еще спросонок, – улыбнулась она.

Это точно, спросонок Саша говорила чуть ли не басом. Ее даже пару раз принимали за Алексея. Но у той женщины в телефоне голос был не спросонок…

– А что, Алеша? Это важно? Я могу попытаться узнать.

– Нет, что ты, родная, совсем нет…

Он протянул ей руки, и она подалась всем телом навстречу, перебравшись со своего стула к нему на колени. Ее пальцы зарылись в жесткие завитки волос на его затылке, его ладони скользнули под легкую кофточку, на гибкую, нежную спину…

Кажется, ужин они так и не закончили.

Если учесть, что после упражнений по вычитанию у Киса ничего в разнице не оставалось, то понятно, что телефонный хрипловатый голос очень заинтересовал его. Год назад некая женщина хаживала к Карачаеву – ее видел Кеша. Она уже исчезла из орбиты Карачаева? Порвал ли он с нею? Или прятал свою любовницу, не слишком привечал ее дома, зная собственнический характер Яны? Но кто она? Секретарша Ольга?

Если учесть, что братцы ее уволили, то после отпуска она вряд ли заходила на свое прежнее рабочее место. А перед отпуском могла и не успеть узнать о смерти Афанасия Павловича, ее защитника и благодетеля. В силу чего записи на автоответчике вполне могли принадлежать ей. Как бы то ни было, по срокам секретарша уже должна вернуться с Кавказа, и ее следовало навестить. Кис покопался в бумагах, выудил из них телефон Ольги, предусмотрительно взятый у братцев, и позвонил.

Она согласилась на встречу быстро и весело, даже не задав классический вопрос: «А в чем дело?» – словно ее позвал ухажер провести приятный совместный вечерок. Это радовало предстоящей легкостью беседы и одновременно огорчало: ему придется сообщить ей о смерти Карачаева… Не любил Алексей быть вестником дурных новостей.

Впрочем, из всей гаммы чувств, вызванных в нем кратким телефонным разговором с секретаршей, самым сильным была досада: ее голос, звонкий и чистый, ничуть не напоминал тот, что оставил записи на автоответчике Карачаева.

Да, это была женщина с фотографии, найденной у Карачаева дома: большеротая молодуха лет тридцати. Она встретила его на пороге своей квартиры, словно ждала под дверью. Кис даже не нажал кнопку звонка – дверь сама распахнулась, едва старый гремучий лифт остановился на четвертом этаже, и в ее проеме появилась женщина, одетая в открытое летнее платье, больше похожее на широкий пояс: декольте проходило по кромке лифчика, а подол юбки едва прикрывал трусы.

– Ну что, пойдемте? – игриво спросила она его, едва завидев.

– Куда? – обалдел Кис.

– Ну не знаю, в ресторан или в кафе – не дома же сидеть? Вы ведь пригласите даму? – Большой ее ярко напомаженный рот расплылся в щедрой улыбке.

– Эээээ…. Конечно, – согласился Алексей. Выбора у него явно не имелось.

За спиной у Ольги, которую детектив мысленно окрестил «Эллочкой-людоедкой», за эти несколько секунд протекли три разные личности, и Кис вдруг сообразил: коммуналка! Он бросил взгляд на звонок: так и есть, кнопок было четыре, и у каждой водилась табличка с фамилией. Ольга, значит, устроила для соседей демонстрацию под названием «ко мне пришел мужчина». Что ж, забавно.

Они спустились вниз. Галантный Алексей предложил ей выбрать заведение на свое усмотрение – благо это был центр Москвы, Покровка. И уже через десять минут они сидели за столиком одного из тех заведений с кавказской кухней, что в изобилии расплодились по Москве за последние годы.

Алексей выждал, пока его дама сделает заказ, после чего приступил к делу.

– Знаете ли вы, что Афанасий Павлович умер?

– Да?! – сказала она, намазывая кусочек черного хлеба горчицей в ожидании заказанных блюд. – Жалко!

Придется признаться, что бывалый детектив оторопел. При упоминании о смерти, тем более близкого человека, люди обычно как минимум скорбели. Или – как минимум миниморум – изображали скорбь. Секретарша же не утрудила себя даже наигранным сочувствием.

«Ладно, – сказал себе Кис, – ты, девушка, играешь в открытую? Я тебе, голуба, подыграю в таком случае».

– Это не вызывает у вас никаких эмоций? – спросил он в лоб.

– Вызывает. Значит, он больше не будет мне денег давать, а это очень обидно.

– И почему же он давал вам деньги?

– А я ему наврала, что ребенок от него.

В этот момент принесли закуски и вино, и Ольга с большим интересом принялась ковырять вилкой запеченные рулетиком баклажаны, рассматривая, что там внутри.

– Он вам поверил?

– Не знаю. Но деньги давал.

– Он не оставил вам завещания на случай своей смерти? Не говорил вам, что намерен как-то обеспечить будущее ребенка?

– Насчет завещания не имею понятия, но не думаю. Афоня ненавидел бумаги даже на работе, по делу. Он их боялся, как черт ладана, все на братанов сваливал. А уж они только рады были – химичили там по-черному. Ему, бывало, на подпись сунут – подмахивал, не читая! Он хороший был, Афоня. Только глупый. Вообще не понимаю, как с таким опытом и с такими высокими постами за плечами он мог быть таким доверчивым. Его окрутить ничего не стоило!

Ольга отправила баклажанный рулетик в рот и запила его красным вином.

– Вы с его дочерью были знакомы?

– С Яной-то? Он несколько раз приводил ее на работу.

– И что скажете о ней?

– А чего говорить? Дочка как дочка. Балованная. Вела себя скромно, но я же чувствую нутром: наглая девка. Из Афони веревки вила. Почище меня будет.

– Карачаев прекратил с вами отношения из-за нее?

– Он мне не докладывал. Сказал однажды: «Олюнчик, завязываем». Ну и завязали. А мне чего? Одной заботой меньше: оргазм не симулировать. Деньги давал, и ладно.

– Вы его не любили?

– Люби-ила? – Ольга взметнула брови вверх. – А кто меня любил, чтоб я его любила?! Это что вообще за чувство такое – любовь? Кто это выдумал, блин?! В жизни все просто: мужчина хочет женщину – мужчина имеет женщину, а женщина имеет от мужчины подарки! Деньгами, или шубами, или женитьбой, в конце концов, – уж какая как управится. Вот и все. Где тут любовь, при чем тут?!

– Вы пытались женить на себе Афанасия? – уклонился от философских дебатов Кис.

– Ага. Пыталась. Не получилось.

Она уже приступила к шашлычку из осетрины, который ела с аппетитом, помогая себе намазанной горчицей корочкой хлеба и прихлебывая вино.

– Из-за Яны?

– Я же вам сказала: знать не знаю! Афоня сказал: расстаемся. И мы расстались.

Ольга вдруг положила вилку и корочку хлеба и взглянула пытливо на Алексея.

– А что это вы все к Янке клоните? Уж не случилось ли, часом, и с ней чего?

В проницательности ей нельзя было отказать. Кис решил продолжать игру в открытую и посему ответил просто:

– Случилось. Она утонула.

– Вот оно что… А теперь вы, значит, норовите узнать, не могла ли я Янку утопить, так, что ли? Типа мотивы хотите мои выведать?

– Ага, – согласился Кис. – Именно так.

Ольга вновь вооружилась вилкой и коркой хлеба и принялась есть.

– Мне на нее нас…ть с высокой колокольни. Афоня мне нравился, хороший мужик был, – а если у него дочка выкручивала, то мне до нее дела нет. У других мужиков жены крутят или мамашки – что же, их всех топить, что ли?

– Вы нашли другую работу? Другого любовника?

– А как же! – Ольга вдруг резко подперла снизу ладонями свое декольте, отчего груди ее чуть не выпрыгнули из лифчика. – Неужто с таким богатством не найду? Обижаешь, начальник!

Кис усмехнулся. Ее искренний цинизм ему, пожалуй, импонировал.

Ольга опрокинула бокал в себя, и тут же подскочил официант, услужливо наполнил бокал новой порцией.

– Дома вы у Карачаева бывали? С Кешей, племянником его, знакомы? – продолжал расспросы Алексей.

– Никогда. Никогда дома не бывала, никогда племяша не видела. Афоня постеснялся бы меня знакомить – вульгарна я для него.

– Это он вам так и говорил?

– Так – не говорил. А слышала я как-то разговорчик – вы ж понимаете, секретарша умеет ушки на макушке держать, верно? Так вот, братанчики наставляли Афоню: мол, чего ты с ней связался, она же вульгарна! А Афоня им в ответ: вульгарна, спору нет. Но мне она нравится!

Ольга засмеялась излишне громко и опустошила свой бокал, который снова немедленно наполнил бдительный официант. Надеется, бедолага, что в таком ритме посетители закажут еще одну бутылку. Непомерно дорогостоящую бутылку якобы французского вина. Но Кис сам почти не пил – он за рулем, – и второй бутылки не видать ни Ольге (хватит с нее), ни официанту.

– Ну, хорошо. А с кем еще дружил, с кем общался Карачаев?

– Какая дружба, шутите? Одни нужники, вот вам вся дружба.

Что верно, то верно – на таком уровне доходов понятие дружбы мутирует, Кис это не раз наблюдал…

– Все эти шуры-муры, любовь-дружба, – продолжала Ольга, – все это для старшего дошкольного возраста. А он давно вырос… И то я еще удивляюсь, что таким душевным мужиком сохранился… Все остальные – законченные сволочи!

Яркий рот ее вдруг дрогнул, скривился, и губы выпустили странный булькающий звук, отдаленно напоминающий короткое рыдание.

На вопрос «по ком звонит колокол?» Алексей знал четкий ответ: Ольга не Афанасия Карачаева оплакивала – себя. Свою несостоявшуюся любовь и своих состоявшихся «нужников»…

Он доставил секретаршу, совсем захмелевшую, домой, где она, торжествующе покачиваясь, прошествовала по коридору, привлекая внимание соседей по коммуналке, и исчезла за последней дверью, откуда послышался детский возглас.

Потянула бы она на два убийства, включая Яну? Дочурка как пить дать отвадила от нее Карачаева, – помимо коллег, которые не одобряли его связь. Могла ли Ольга отомстить?

Нет, не тянет… Такая не станет мстить. Она станет делать только то, что ей принесет выгоду. А месть – вещь непрактическая…

Иногда Алексей, человек отнюдь не меркантильный, раздумывал о том, что мир был бы куда здоровее, если бы был практичнее. Тогда бы пацанва не пополняла криминальные группировки, понимая, что дожить до уровня авторитета (причем «дожить» во всех смыслах, прямом и переносном) им вряд ли доведется. Тогда бы предприниматель не жадился, понимая, что нужно уметь инвестировать до того, как начнешь снимать с бизнеса сливки. Тогда бы молодые девки не выходили замуж за богатых стариков, понимая, что расплачиваться придется не только телом, но и душой. Тогда бы…

Тогда бы можно было избежать стольких ошибок! Но парадокс этой жизни заключался в том, что те, кто пытался урвать максимум от жизни, вовсе не отличались практичностью! Они отличались, напротив, слепым нетерпением, жаждой жить красиво здесь и сейчас, жаждой поскорее урвать свой кусок парной плоти власти и денег, забывая обернуться и осмотреться по сторонам да трезво оценить, чем они рискуют…

Однако секретарша Ольга была как раз человеком практичным. Месть ей не принесла бы никакой пользы. Сия польза могла бы стать мотивом для убийства, если бы Карачаев написал завещание, в котором Ольга была бы упомянута. Но официального завещания нет, нотариусы проверили, а будь у Ольги завещание на руках (допустим), она бы его уже предъявила.

Можно, конечно, предположить, что у нее хранится завещание, срок подачи которого, шесть месяцев, еще не истек. Но она бы сильно подставилась, если бы предъявила завещание с таким опозданием, – а убийство совершил человек расчетливый и предусмотрительный, мыслящий на несколько шагов наперед, как в шахматах. Да и верил детектив Ольге. Она была с ним откровенна, комедию не ломала… Интуиция его если и отказывалась решительно подсказывать ходы, то, по крайней мере, отметала тупиковые, за что уже спасибо…

Шахматы… В шахматы у нас играет Кеша. Но и Кешу детектив практически отмел.

У Кеши есть подружка Соня. Однако Кис не видел никакого смысла во встрече с ней. Она не знала ни Яну, ни Карачаева. Куда больше занимал Алексея голос на автоответчике. Ляля его не опознала, но вдруг опознают братцы-компаньоны? Или Кеша?

…Чему Алексей и посвятил весь следующий день, прихватив сделанную Ваней запись с собой. Но напрасно: ни Кеша, к которому он в очередной раз прорвался на свидание, ни братцы голоса на диктофоне не узнали.

Расстроенный вконец, Кис позвонил в областное отделение, занимавшееся поисками Яны.

– Пока не нашли, – отрапортовали ему. – Но мы получили сообщение о том, что обнаружено тело женщины-утопленницы. Ниже по течению, у шлюзов. Опознать невозможно, рыбы объели. Но по росту и по возрасту не исключено, что это Яна Голубева. Там другое отделение пока трупом занимается – проверяют заявления о пропавших без вести. Но если никто не признает труп своим, то переправят нам…

– А что Вальковы? Вы их расспросили о ценностях?

– Божатся, что ничего такого не видели. Деньги взяли, не отпираются, но только из кошелька, там было несколько тысяч рублей. Драгоценностей или тугой пачки долларов не было. Письма или чего иного такого, – мы спросили, как вы велели, – они тоже не нашли.

Не нашли. Кис вот тоже ничего не нашел. Ну и дела… Может, друзья с Петровки чего-нибудь интересное наскребли?

…Они таки наскребли! У Яны Голубевой водилась кредитная карточка! В вещах Яны ее не обнаружилось, зато некто снял с нее сумму, равную двумстам долларам. Причем в банкомате, расположенном в непосредственной близи от места проживания Кеши!

«Боже! Только не надо начинать все сначала, а?! Ведь я уже себе доказал, что Кеша НЕ МОГ!!! Неужто снова проверять все элементы в поисках вины Кеши? – возопил Кис. – Неужто я ошибся?! Неужто изменница-интуиция подвела опять?!»

Стыдно признаться, но впервые Алексей Кисанов ничего не понимал в порученном ему деле. НИ-ЧЕ-ГО.

Конечно, он снова пошел на свидание к Кеше. Зная заранее, что тот будет божиться и клясться, что банковскую карточку Яны в глаза не видел.

Так оно, конечно, и вышло. Но если это не Кеша… Кто-то ведь снял эти деньги! Причем в подозрительной близости от Кешиного жилья. Кто это мог сделать, кроме него?!

«Никто, – ответил сам себе Алексей. – Ты ему поверил, как дурак, и напрасно. Кеша тебя обвел вокруг пальца, как мальчишку. Он жалкий, да, а ты, ты жалостливый му…ила. В этом-то твоя беда, Кис», – осудил себя детектив.

Да, но pin-код? Откуда мог его знать Кеша? Впрочем, учитывая, как давно и как часто терся Кеша в карачаевской семье, он мог сто раз его подслушать или подсмотреть… К тому же у Яны где-то непременно хранится банковский документ с указанием pin-кода, а у Кеши имелись в распоряжении ключи от дядиной квартиры и уйма свободного времени, чтобы его разыскать в спокойной обстановке.

Что из этого следовало? А вот что: карточка должна быть где-то у Кеши дома. Он не мог ее выбросить, она представляла огромный интерес: на счету у Яны водились значительные суммы. Кеша начал с двухсот долларов – намеревался, без сомнения, снять потом еще. Арест помешал ему.

Но раз так – то карточку надо найти! Это полностью докажет вину Кеши и поставит точку в этом муторном деле.

Кис кликнул на помощь Ивана, и они вместе отправились к Кеше домой. Где, проведя весь остаток дня и перерыв вверх дном всю квартиру, они ничего не нашли.

То ли Кеша был куда хитрее, чем предполагал детектив, и спрятал карточку не дома, то ли он и впрямь не причастен ни к убийству Яны, ни к снятым в банкомате суммам… С другой стороны, ежели он такой хитрый, то отчего же не запрятал две кредитки Карачаева, которые нашла при обыске милиция?!

Глава 15

Кис уже ненавидел это дело лютой ненавистью. Он себя в нем ощущал беспомощным пацаном, Незнайкой, водимым за нос дурачком. Самое же печальное заключалось в том, что он не имел ни малейшего понятия, кто его водит за нос.

В полной прострации он снова отправился на квартиру Афанасия Карачаева: посмотреть, нет ли новых сообщений на автоответчике за последние два дня.

Они были. Целых три:

«Афаназий, если ты меня разлюбил, то скажи мне об этом прямо!»

Двумя часами позже:

«Хорошо, раз ты молчишь, я сама к тебе приеду!»

И на следующий день:

«О боже, ты не болен? С тобой ничего не случилось? Умоляю, Афаназий, отзовись!»

Алексей прослушал их несколько раз, удивляясь странной мелодике речи. Женщина говорила медленно, хорошо артикулируя слова, – так говорят заики, наученные доктором, как избежать заикания при помощи растягивания, «пения» слов. И это «з» в имени Афанасий. Почему «з»? У нее дефект речи? Это из-за него она говорит так медленно и нараспев?

Как бы то ни было, в ее речи было что-то завораживающее, что-то диковинное, нездешнее, волнующее… И эта тревога, звучавшая в голосе, растворенная в его замедленном ритме, приобретала магическое качество заклинания… Или это тайна так волновала детектива, так действовала на его воображение?

«Ты меня разлюбил» – эта фраза не оставляла никаких сомнений в характере отношений незнакомки и Карачаева.

«Я тогда сама приеду» – интересно, откуда? С другой московской улицы? Из другого города? Другой страны?

Нет, ясно, что женщина звонит не из Москвы: иначе бы она уже давно приехала. Она проживала на определенном расстоянии от Карачаева, сомнений нет. На немалом расстоянии… Может, она из Прибалтики?

Дождаться ее следующего звонка? Снять трубку, спросить, кто она?

Нет, так ее можно только спугнуть. Надо подождать естественного развития событий… И посмотреть, куда они вырулят.

Приняв это мудрое решение, Алексей отправился к себе домой почивать. С тем, чтобы завтра снова наведаться на квартиру Карачаева…

Однако назавтра автоответчик был тих и безмолвен. Загадочная незнакомка не позвонила.

Алексей почему-то возлагал на нее большие надежды. Нет, он прекрасно отдавал себе отчет, что женщина, живущая столь далеко, наверняка имеет стопроцентное алиби и при этом ровно ничего не знает об остальных лицах, окружавших Карачаева. Но все прочие двери были уже наглухо задраены, а здесь еще в щелочку просвечивал лучик надежды: а вдруг?

Он снова перебирал по кругу людей, с которыми познакомился. И снова приходил ровно к тем же выводам. Ляле гарантом служило ее обращение к частному детективу, и это было безупречным аргументом: ведь будь она убийцей, ее бы более чем устроил диагноз естественной смерти! Кроме того, Ляля любила Афанасия Карачаева и при этом была человеком великодушным, щедрым. Никакого зла на него не держала, и такой грязи, как месть или корысть, в душе ее не водилось.

Вот один из аспектов, который не нравился Кисанову во времена его работы в милиции: стандартное мышление, при котором считалось, что любой человек способен на преступление, если у него имеется интерес и подворачиваются благоприятные для свершения черного дела обстоятельства.

Нет, Алексей теперь точно знал: не любой . Есть люди, не допускающие зла в свои души. Те самые, которые никогда не пнут собаку и никогда не подставят друга. И Ляля была как раз таким человеком.

Кеша? Что-то меленькое, подленькое просвечивало в нем иногда. Шло это меленько-подленькое от его комплексов, от обиды на весь мир за свою внешность, за свою слабость, за свою трусость. Сейчас он квитался с этим миром своим интеллектуальным пренебрежением, но вполне мог лелеять в душе мечту поквитаться с ним совсем иначе. Например, если бы ему дядино состояние… Если бы Кеша был богат, то все бы ползали у его ног. Девчонки бы липли к нему, парни искали бы его дружбы. Подобная мечта прекрасно вписывалась в его характер, как, собственно, в любой характер закомплексованного человека, не сумевшего справиться самостоятельно со своими внутренними проблемами. Так тщедушные мальчишки мечтают о большой собаке: вот если бы была у него овчарка, да он ходил бы с ней гулять, командовал «стоять!» и «к ноге!», – вот тогда бы над ним больше никто не смеялся, пинков бы не давал, тогда бы обидчики его враз убоялись…

Но было в Кеше и другое: настоящая привязанность к Афанасию Павловичу. Недополучивший отцовской любви, он ее по крохам добирал у дяди, который был для Кеши отнюдь не только источником материальных благ – он был единственным в мире большим, сильным и значительным мужчиной, который любил его, Кешу… И в итоге Алексей поверил Кеше.

Оставалась загадка со снятыми в банкомате деньгами вблизи Кешиного дома. Кис решительно не знал, куда ее поместить. Произошло это на следующий день после того, как Яна утонула. То есть тогда, когда еще даже тело Карачаева не нашли и никто не знал о его смерти. Кроме убийцы, разумеется. А заполучить карточку Яны и снять с нее деньги мог только он. И если это не Кеша – значит, убийца нарочно пытался его подставить…

Далее: братцев Кис тоже исключил. Для них бы подобное двойное преступление было «юридически неграмотным».

Марина, теоретически, могла утопить Яну, но никак не могла подменить инсулин у Карачаева. Разве только в сообщничестве с Кешей, но Алексей мысленно реабилитировал Кешу.

Секретарша Ольга вообще не тянула на роль убийцы, и возможностей у нее для этого не имелось никаких.

Вот мы и снова заехали в полный тупик.

Оставалось надеяться только на незнакомку – на новую информацию, новый ход. Иначе придется признать, что детектив грубо ошибся, связав между собой обе смерти, и тогда придется заново приглашать всех действующих лиц на второй тур кастинга на роль убийцы…

В следующие три дня автоответчик не подавал никаких признаков жизни. И все же терпение детектива было вознаграждено: на четвертый день волнующий голос медленно, чуть нараспев, сообщил: «Я прилетаю послезавтра. Если захочешь меня встретить – рейс, как всегда. Остальное при встрече». В голосе слышалась нешуточная обида.

Наконец-то! Она приедет и, несомненно, позвонит Карачаеву. Из Москвы ее номер зафиксируется на определителе, и тогда Алексей ее разыщет!

Не зная, каким рейсом, откуда и в какое время прилетает женщина, Алексей решил навестить квартиру на следующий после ее приезда день, надеясь увидеть оставленное на автоответчике сообщение уже из Москвы.

Он привычно отпер дверь своими ключами – вернее, ключами, оставшимися у детектива в распоряжении с тех пор, как он сделал слепки с Кешиной связки. Почему-то дверь оказалась заперта только на один замок – Кис всегда аккуратно закрывал все четыре. Но эту мысль он додумать не успел, в глубине квартиры раздался шорох, звуки шагов и…

– Афаназий! Наконец-то!

И вслед за этой фразой на него вылетела девица в распахнутом солнечно-желтом банном халате – считай, что голая, – с тюрбаном такого же яркого полотенца на голове.

Увидев Киса, девица застыла на месте. Страх исказил ее красное после ванны лицо. Она даже забыла запахнуть халат, – выкинув руки вперед, словно защищаясь, она закричала:

– Кто вы такой?! Что вам нужно в моей квартире?! – Голос ее дал петуха и сорвался.

«В моей квартире»! Интересно.

Кис отступил на шаг назад, давая понять, что он нападать не собирается.

– Я не вооружен, не волнуйтесь… И не грабитель. Я – частный детектив. Извините меня за это вторжение, но я не подозревал, что в квартире кто-то находится… Вы, собственно, кто такая?

– А вы кто?!

– Частный детектив, я же вам сказал!

Тут девица наконец додумалась запахнуть халат, что было очень кстати, – детективу нелегко было отвести взгляд от ее прехорошеньких грудей и лобка, покрытого узкой полоской светлых волосков.

Она вдруг съежилась, натянула потуже полы халата на талии, завязала пояс.

– Почему?.. Что такое?.. Если вы действительно…

Кис протянул удостоверение.

– Пройдите в гостиную… Я сейчас…

Это была она, незнакомка из телефона! Теперь, когда она немного успокоилась, ее голос снова обрел странную медленность и мелодичность, которой не мешала легкая хрипотца.

Она исчезла в одной из комнат и вышла оттуда минут через пятнадцать. Светлые мокрые волосы лежали короткой волнистой гривой, на лице никакого макияжа, на теле все тот же халат, – что она могла делать в комнате пятнадцать долгих минут, если все изменения сводились к снятию тюрбана-полотенца с головы?! Нет, не постичь Алексею женщин, не постичь…

Вернувшись в гостиную, она села в кресло напротив Алексея, который уже успел расположиться в одном из них и только чуть привстал при ее появлении.

Закинув ногу на ногу и проведя рукой по мокрым волосам, она спросила:

– Вы – частный детектив. Почему вы здесь? И где Афаназий?

– Скажите сначала, кто вы. И кем приходитесь Афанасию Павловичу. И на каких основаниях вы находитесь в его квартире.

– Я его жена! Теперь отвечайте моим вопросам!

Жена? Ничего себе! Откуда еще жена взялась? Карачаев не был женат!

«Отвечайте моим вопросам ». Странная замедленность речи. Она прилетела из-за границы, сомнений нет.

– Покажите ваш паспорт, – велел Кис.

– Сначала скажите, что здесь такое? Где Афаназий? И откуда у вас ключи?!

– Не торгуйтесь со мной. Паспорт. И билет.

Она постояла несколько мгновений, буравя детектива светлыми прозрачными глазами едва ли не с ненавистью, но потом все же вышла из гостиной и вернулась туда уже с билетом и паспортом. Темно-красным французским паспортом.

Ну конечно! Теперь Алексей сообразил, что ему напоминало это «з» в имени «Афанасий»: точно так же французы произносили имя «Анастасия» – Анастазья. Все дело в их фонетике, объяснила ему Александра. Буква «с», помещенная меж двух гласных, произносится как «з»…

«Мадам Жюли Лафарж, в супружестве Каратчаев» – гласил паспорт. Город проживания – Дижон.

Билет свидетельствовал о том, что мадам Жюли Лафарж вылетела из аэропорта Пари/Шарль де Голль вчера. И прибыла в Москву, соответственно, вчера же.

– Стало быть, вас зовут Жюли…

– Да… По-русски Юлья.

– То есть Юлия?

– Я это и сказала… Что-то не так?

– Все так, Жюли… – Кис собрался с духом. – Я вынужден сообщить вам плохую новость: Афанасий Карачаев умер.

Она подалась всем телом вперед, будто намеревалась вскочить, но не вскочила, а откинулась на спинку с глухим стоном:

– Не-е-ет!

Кис рассказывал, пытаясь мягкостью тона хоть немного компенсировать удар, и видел, как менялось выражение ее лица. Она закусила губу, сдерживаясь, затем глаза ее наполнились слезами, но они словно заледенели на глазных яблоках – ни одной не скатилось по щекам.

Она сгорбилась в кресле, зажав ладони между колен, и в ее высоко поднятых плечах чувствовалось такое отчаяние, что у Алексея перехватило горло.

Он закончил. Она подняла к нему лицо:

– Где его похоронили?

Кис не знал, но обещал узнать.

– Уйдите теперь. Мне надо быть одной.

– Извините меня, Жюли. Не могу. Я оставлю вас на час, но через час вернусь. У меня к вам много вопросов. Слишком много, чтобы я мог позволить себе их отложить.

С этими словами, не дожидаясь ответа, он покинул квартиру.

Спустя час он нашел Жюли одетой и причесанной – если можно назвать прической простой хвостик на затылке, в который она стянула свои короткие волосы. Несколько светлых прядей, уже высохших, выбивались и вились вдоль шеи. Только нос ее оставался красным и припухшим, как и час назад. Она молча запустила его в квартиру и указала на кресло.

– Произносите ваши вопросы. Только поскорее, если возможно.

На данный момент Алексея больше всего интриговал этот немыслимый треугольник: Карачаев, его собственница-дочь, выжившая из круга папы всех остальных, – и вдруг жена! Яна не могла ее принять – или детектив жестоко ошибся по поводу дочери Карачаева.

– Вам известно, где находится Яна?

– Яна??? – В голосе женщины ему послышался почти ужас. – Она должна быть в Лондоне! Надеюсь, что ее нет в Москве?!

В Лондоне? Как бы не так… Не доплыла Яна до Лондона, даже до берега Московского моря она не доплыла…

Похоже, что и Жюли спохватилась, что не клеится что-то с Яной.

– Афаназий должен был ее отправить в Лондон сразу после отпуска – на стажировку по английскому… Я бы не приехала, если бы думала, что Яна здесь! Но где же она?! Если Афаназий умер… Выходит, они не улетели на Мальдивы?

– Не улетели. Дело в том, что Яна утонула на два дня позже, чем погиб ее отец.

Ему снова пришлось пуститься в пояснения. Жюли слушала его с жадным вниманием – чем-то она напомнила Алексею его самого в те моменты, когда мысль работала во всю мощь.

– Вы думаете, что это есть два убийства, которые связаны? Я бы, например, так подумала.

Кис кивнул.

– А кто это мог сделать?

Пришлось признаться, что детектив пока не располагает ответом на этот вопрос.

– Я надеялся, что вы мне поможете. Что вы знаете что-то такое, что…

– Но я не знаю ничего, сожалею… Я даже Яну никогда не видела. Афаназий хотел, чтобы я приехала, когда ее не будет в Москве… То есть сейчас как раз, даже раньше, пока Яна в Лондоне. Он хотел легализировать наш брак в России… Он обещал поговорить с Яной, пока они будут на Мальдивах, и подготовить ее к такой новости, что он женился…

– То есть Яна до сих пор ничего не знала о вашем существовании? О вашем браке с Афанасием?

– Нет, вы что! Она бы все сделала, чтобы разрушить! Она собственница. Так говорил Афаназий.

– Вы уже приезжали в Москву? Или это ваш первый приезд?

– Один раз, полгода назад… Когда Яна уезжала на зимние каникулы отдыхать в Эмираты.

– Иными словами, Яну вы никогда не видели?

– Нет.

– А Кешу, племянника Афанасия? Лялю?

– Не видела никого. Про Кешу слышала, Афаназий говорил. А Ляля – кто это такая?

– Как давно вы женаты?

– С прошлого декабря… Если можно, заканчивайте поскорее ваши вопросы. У меня сейчас истерика начнется.

– Я вас понимаю… Еще чуть-чуть, прошу вас. Где вы познакомились?

– В Париже. Он туда часто летал. Какие-то дела у него были. А с ним по делам встречался муж моей тети. Я как раз приехала к ним в Париж на Ноэль… Дядя пригласил Афаназия домой. Так мы и познакомились. А через год поженились.

– Во Франции?

– Во Франции, да… Афаназий как раз хотел сейчас легализировать наши отношения в России… Чтобы наш брак тут считался действительным… И с Яной хотел меня знакомить, когда она из Лондона вернется… Он думал, что сумеет на Мальдивах ее приготовить к этой новости.

– Как надолго должна была лететь в Лондон Яна?

– На месяц. Они на Мальдивах собирались провести три недели, потом неделю дома, потом она должна была улететь, а я приехать… Я ждала от Афаназия звонка, как мы договорились. Но не дождалась… Теперь понятно, почему… Сама ему звонила – не заставала. Боялась, что разлюбил, боялась, что Яна возымела в его сердце больше места, чем я…

В ее речи самым умилительным образом сочетались старинные русские слова – почерпнутые, видимо, в русской литературе, – с легкой неправильностью.

– А отчего он решил отложить разговор о вас до лета, коли вы поженились еще в декабре?

– Афаназий считал, что Яна может отреагировать крайне резко. И на этот случай он собирался ей сказать, что снимет ей квартиру, чтобы жила отдельно… Но он хотел дождаться конца учебного года, чтобы не помешать ей хорошо учиться. Он по гороскопу Рыбы, а это не есть решительный знак… Ему надо было созреть, если вы видите, что я хочу сказать…

– У вас русские корни, Жюли? Или вы чистая француженка?

– Я русская… Мама русская, папа тоже был, но мама вышла замуж второй раз за француза… Уехала жить во Францию, я еще маленькая совсем была. Моя мама меня выросла во Франции… – Жюли вдруг осеклась. – Я, кажется, не так сказала… Выросла? Нет, тут другое слово… Вырос… Вырастила! Вот как нужно!

– А фамилия?

– Отчим меня удочерил.

– Вернемся к Яне. Афанасий не говорил вам о каких бы то ни было людях, которые недолюбливают его дочь?

– Нет… Он говорил, что она трудная девочка… Что она выросла с отчимом, который ее не особенно любил… Что она иногда излишне резко требует к себе внимания, потому что она его недополучила в детстве… Что она на самом деле неплохая и что надо ее просто понять. И приручить. Только я всегда боялась этой Яны… Я тоже выросла с отчимом… И он тоже не слишком мною интересовался… Но мне никогда не приходила в голову мысль найти своего родного папу и его приватизировать. Может быть, потому, что мой папа не занимает такое интересное положение, как Афаназий? – Жюли горько усмехнулась. – Я никогда не встречалась с Яной, но мне почему-то представляется, что это очень заинтересованная девушка… Я неправильно сказала, сейчас, погодите… Вот, «меркантильная»! Я ее всегда боялась.

– Жюли, это очень важно, очень! Подумайте еще раз: не говорил ли вам Карачаев, что трудный характер Яны вызывает недоброжелательство к ней? Наживает врагов? Вспомните, прошу вас!

– Вы знаете, господин детектив, вы злоупотребляете моим мужеством… Я держусь из последних сил, чтобы не выставить вас вон, понимая, что вы ведете следствие… Но и вам также надобно понять, что я в очень большом шоке от известия о смерти Афаназия… И всю себя держу в кулаке, чтобы отвечать на ваши правомерные вопросы. Оцените это, пожалуйста, и не злоупотребляйте. Я хочу плакать и хочу это делать наедине с собой. Вам пора уходить.

Она была права, Алексей понимал. Он и вправду злоупотребил вниманием Жюли. Кроме того, ему и самому сейчас требовалось одиночество, чтобы переварить полученную информацию. Посему он покладисто откланялся, предупредив, что может позвонить назавтра, если потребуются уточнения…

Он покинул Жюли, пребывая в изрядном смятении. Она тронула его. Хотелось ее как-то защитить, поддержать… Приехала в чужую для нее страну, незнакомую и пугающую, – приехала к любимому мужчине, к мужу… Для того чтобы узнать, что он умер! Да не просто умер – убит!

Алексей очень оценил то мужество, с которым она уступила ему и ответила на вопросы. Но именно на фоне этого мужества особенно резко проступала ее беззащитность… Видимо, именно это сочетание и соблазнило Карачаева.

Ляля была сильной, слишком сильной, однозначно сильной. Мужество и великодушие – удел сильных людей – восхищают, но не вызывают трепетного чувства заботы, желания защитить. Яна же была эгоисткой – требовательной, капризной, утомительной. Судя по всему, о ней не надо было заботиться – она заботу брала сама, как в древности брали города.

…Нет, Алексей не случайно включил в ряд женщин, с которыми у Карачаева были отношения, его дочь. Кто бы что ни думал, а он уже давно понял: душа человеческая задействуется, реализует себя в самых различных отношениях. И там, где она не находит удовлетворения в одном типе отношений, – там она добирает необходимое ей в другом.

Он не соглашался с Фрейдом в его теории либидо. Алексей был убежден: не либидо, не половое влечение, не эдипов комплекс является причиной странных и порой болезненных отношений, нет! Просто душа желает жить в том типе отношений, который ей потребен на данный период. И если мужчине необходимо реализовать себя как защитника и покровителя, то он интуитивно ищет в женщинах натуру, которая позволит ему соответствовать этой роли. Весьма вероятно, что если бы эта роль была сполна отыграна в отношениях с предыдущей женщиной или с дочерьми, насытив его потребность быть защитником и покровителем, то для Жюли не оказалось бы места в его душе. Но это место оставалось до сих пор пустым. А свято место, как известно…

Впрочем, если очень честно, если самому себе в глаза, как мужчина мужчине, – то придется признаться, что Жюли просто-напросто обладала убойным обаянием. Не красавица, с красным носом, без макияжа, без малейшего кокетства, – она меж тем завораживала. Понять, чем именно, было совершенно невозможно – но ее хотелось утешать, гладить, баловать… Обнять ее всю своей заботой, как дорогими мехами…

В общем, Алексей вполне понимал Карачаева.

Глава 16

Однако дружба дружбой, а служба службой. Как бы ни сочувствовал, как бы ни верил детектив Жюли, а проверить ее показания следовало. Ведь у погибшего Афанасия Карачаева не просто вдова объявилась, а наследница !

Как Кис и обещал, на следующий день он связался с Лялей и выяснил у нее, на каком кладбище похоронили Афанасия Карачаева.

– Вы хотите навестить его могилу? – удивилась Ляля.

– Не совсем… Ляля, вы мне говорили, что со времен вашего разрыва очень редко, но все же встречались с Афанасием?

– Да. За три с лишним года раза четыре, наверное.

– Когда последний раз, не припомните?

– Отчего же, весной.

То есть когда Карачаев уже женился на Жюли.

– А до этого?

– Прошлой осенью… Да, точно, в октябре.

– Не знаете ли, ездил ли Карачаев в декабре во Францию?

– У нас уже не те были отношения… Афанасий уже давно не ставил меня в известность о своих планах, – усмехнулась Ляля. – А чем вызваны ваши вопросы, могу я полюбопытствовать?

– Да, Ляля, можете, – Алексей незаметно для себя стал называть ее «Лялей», что являлось признаком его полного доверия. – Дело в том, что Афанасий Павлович оказался женат.

– Вот как?!

Иногда Алексей жалел, что научился так хорошо видеть скрытые движения человеческих душ. Меньше знаешь – крепче спишь, как известно. Вот и сейчас он прекрасно понял, что творится в голове у Ляли, и это понимание отозвалось в нем сочувствием, совершенно излишним в работе. Она, без сомнения, сейчас думала о том, что на ней Афанасий не женился – а вот на другой…

И борется сейчас Ляля с желанием выспросить, кто такая да какова она – женщина, на которой Карачаев женился ! Но самолюбие ей мешало, не хотелось Ляле выглядеть перед детективом уязвленной брошенной любовницей…

Кис решил ей помочь.

– Как я понимаю, в данном случае у него не было выбора. Эта женщина – иностранка, француженка русского происхождения. Он не мог бы с ней жить вместе ни в той, ни в другой стране, не оформив законным образом отношения. Они женаты с прошлого декабря, ей около тридцати лет, – выдал Кис всю информацию, которую, по его мнению, хотела узнать Ляля.

Какая-нибудь дура сейчас бы соврала: «Меня это совершенно не интересует!» Но Ляля дурой отнюдь не была и потому только усмехнулась, оценив маневр детектива.

– Вы очень любезны, Алексей… А как же Яна? Неужели приняла новую жену Афанасия?

– Она не знала. Отец скрывал от нее свою женитьбу, он собирался ей сообщить новость как раз во время отдыха на Мальдивах. А вам, стало быть, Афанасий ничего не сказал?

– Ни словом не обмолвился… И что теперь? Что она будет делать, жена эта?

– Полагаю, что оформит бумаги, получит наследство и вернется к себе во Францию. Впрочем, я у нее не спрашивал.

– Ах да, наследство, конечно… Очень она вовремя появилась, вы не находите?

– Нахожу. Но пока все выглядит довольно убедительно. Буду проверять. Как только появится что-то новое, непременно вам отзвоню.

Кис ни на минуту не забывал, кто его клиентка и кому он должен отчет.

– Да… – далеким эхом, затерявшимся в ущельях своих дум, откликнулась Ляля. – Буду ждать…

– Что случилось, мама? – спросила Марина. – На тебе лица нет!

Марина никогда не говорила «мамочка», разве что иронически. Только сухое «мама». Ляля часто спрашивала себя, виновата ль она в том, что дочь выросла такой колючей… И не находила ответа на свой вопрос. Вроде бы делала она все правильно: и за уроками следила, и по душам разговаривала, и в положенное время – трудное подростковое время! – объяснила про менструацию, про деторождение, про секс и любовь…

Не то чтобы у нее с дочерью не было контакта, нет… В общем и целом они общались нормально. Но Марина реагировала на все с агрессивным неприятием, не милосердно, не великодушно… Ее мир был нарисован всего лишь двумя красками, черной и белой, – девочка не признавала оттенков… И Ляля в который раз спрашивала себя, была ли в том ее вина. Ляля ее не видела, но, будучи умным человеком, допускала, что ее вина есть, просто ей не удавалось ее ухватить, очертить, назвать правильными словами?.. Или это какое-то сочетание генов, в силу которого мышление Марины оказалось столь негибким?

Как бы то ни было, Марина была очень колючей, трудной. Произнося любую фразу, обращенную к дочери, Ляля никогда не знала заранее, как она отреагирует. И потому осторожно, словно входя в ледяную воду, она начала издалека:

– Я говорила с Алексеем Кисановым…

– У тебя есть что-то новое? – перебила ее дочь. Она перла прямо к цели, не церемонясь и не оставляя времени на обходные маневры.

– В некотором роде. Афанасий, оказывается, женился в прошлом декабре.

– На ком?

– Ее зовут Жюли, – поясняла Ляля, – француженка русского происхождения… Вот только что прибыла в Москву…

Ляля намеренно не стала делиться своими подозрениями с Мариной. Дочери ни к чему негатив – у нее и своего предостаточно!

Последнее утверждение, видимо, было особенно верным, так как Марина не замедлила среагировать:

– За наследством явилась?! Да в какой удачный момент!

Строго говоря, дочь отреагировала точно так же, как и сама Ляля. И все же разница была существенной, по крайней мере, для Ляли: если сама она деликатно обставляла любое предположение разными «возможно», «не исключено», «весьма вероятно», не почитая себя истиной в последней инстанции, то Марина безжалостно припечатывала своим мнением. И это меняло ВСЁ. Марина была безапелляционна, она судила и осуждала других, далеко не будучи сама идеалом…

А была бы идеалом – то не судила бы. Слово это, впрочем, глупое, идеальных людей нет, – но чуток подмести в своей душе, повыбрасывать из нее кое-какой мусор вполне возможно… Однако для этого нужно уметь видеть собственные недостатки, для чего, в свою очередь, нужно быть достаточно критичным к себе… Марина же куда больше критиковала других. У дочери имелись серьезные комплексы, и ее безжалостные приговоры всем на свете являлись лишь способом самоутверждения.

И снова Ляля спрашивала себя, виной ли ее воспитание такому ущербному восприятию дочери, да пройдет ли это у нее с возрастом?

– Наследовать должен Иннокентий, – заявила Марина. – А обвинение против него – чушь! Даже последнему идиоту ясно, что Кешка не мог убить дядю! Хоть Афанасий того и заслужил своей подлостью…

– Марина!

– Он тебя предал, мама. А собаке – собачья смерть.

«Так нельзя! – хотела воскликнуть Ляля. – Нельзя, дочка, нельзя так говорить о людях, их судить, их приговаривать к смерти!»

Но к чему восклицания? Ими мировоззрение Марины не изменишь. Она абсолютно уверена, что знает все лучше всех, а тот, кто не разделяет ее убеждений, есть лишь жалкий глупец, не понимающий жизни…

– Марина, выбирай, пожалуйста, выражения, – произнесла Ляля. – Афанасий умер. А о мертвых…

– Мама! Мне плевать с высокой колокольни на лицемерные правила общества! Он тебя предал, и все, и баста, и нет ему никакого оправдания, ни живому, ни мертвому!

Дочь любила ее, вот в чем парадокс. Она страдала из-за разрыва Ляли с Афанасием, переживала за мать, – на это Марине хватало тонкости… Но все ее рассуждения, вытекающие из благого чувства сопереживания, – они страшны, они просто чудовищны! Как может из доброго вытекать злое? – не понимала Ляля.

– И меня он предал! Я глупой маленькой дурочкой была, я его тоже любила, мама! А он нас обеих, как паршивых котят, вышвырнул из-за Янки!

– Я сама ушла, Марина, – тихо ответила Ляля. – Ты это прекрасно знаешь.

– Мама, мы уже говорили на эту тему… Ты утешаешь себя иллюзиями, что ушла … А на самом деле тебя ушли . И ушла тебя Яна! И меня тоже! Вот и все. – Посмотрев на мать, Марина добавила: – Извини, мама. Я не хотела тебя расстраивать…

– Я понимаю.

– Вернемся к делу. Коль скоро Яна утонула – вернее, как ты мне сказала, ее «утонули», – то обе смерти связаны между собой и являются делом рук одного и того же лица! А на день, когда Яна утонула, у Кешки есть алиби, есть! Я говорила с Соней, она вспомнила, что именно в тот понедельник провела вечер и ночь с Кешкой! К сожалению, никак нельзя доказать, что Кеша не подменял инсулин…

Боже всевидящий, отчего у дочери такой тон, словно она поучает малолетних детей?! Как объяснить ей, что это тон нехороший, что это он отталкивает от нее мужчин, подруг, что этот тон всезнайки обрекает ее на одиночество?!

– …Но если бы твой детектив – и где ты только выкопала такого придурка, мама?! – если бы он сумел убедить милицию в том, что оба дела связаны…

– Маринка, он вовсе не придурок, – мягко произнесла Ляля. – Просто наша милиция довольно специфична, это целая машина, причем очень устаревшая, и усилий одного человека недостаточно…

– Мама! – повысила голос Марина. – Ты наивна, мама! Он был обязан выложить им на стол доказательства! И тогда милиции некуда было бы деваться!

– Марина, это ты наивна… Невозможно предъявлять аргументы тому, кто затыкает уши, детка. Пойми же это, наконец! Почему тебе кажется, что все можно сделать по щелчку пальцев? А если кто-то не сумел – то простофиля, придурок, ничтожество? Если следовать твоей логике, то я должна была уже давно быть директором института, – а раз не сумела, то идиотка?!

– Нет, мама, конечно, нет… – Марина сбавила обороты. – Ты очень талантливый врач, ученый и преподаватель… Просто система такова, что для занятия должностей нужен не талант, а пробивная способность…

– Пробивная способность зависит не только от характера, доченька. Она зависит еще от многих других вещей… Как, к примеру, от того, есть ли у тебя кто-то за спиной. Тот, кто почему-либо захочет тебя проталкивать.

– Я знаю это, мама.

Марина все всегда знала. Отчего Лялю брала оторопь.

– Сейчас стало хуже, чем при советской власти, – продолжала Марина.

Боже мой, ну что она знает, что она помнит о советской власти?!

– Тогда тоже многое делали по блату, но все же скрывали, прятались. А теперь ничего не стыдятся. Совсем люди совесть потеряли! – воскликнула Марина.

…Кеша ей мозги вправил? Но Кеша старше Марины на два года – всего ничего! Что он знает, что помнит о советской власти, чтобы столь уверенно рассуждать?

Впрочем, преподавательский опыт Ляли показывал ей, что молодежь лихо судит обо всем, чего не знает, причем безапелляционно. Да и то, разве сама она не была такой в их возрасте? Тогда она судила о другом – так и время другое было. Но безапелляционность была точно такой же – непомерной, не знающей сомнений, примеривающей к себе истину в последней инстанции… «Ничего не меняется, – сказала себе Ляля. – Меняются только предметы обсуждения. Но пафос самоутверждения остается ровно тем же».

От этой мысли ей полегчало.

– Марина, – произнесла она примирительно, – давай не будем вдаваться в историю. Важно лишь то, что на сегодняшний день дела обстоят именно таким образом: Алексей Кисанов, будучи известным и хорошим , – это слово Ляля произнесла с нажимом, – частным детективом, имеет определенное влияние в органах. Однако не настолько, чтобы милиция приняла его подсказку, способную сильно осложнить ей жизнь. Это понятно?

– Понятно, – хмуро признала Марина. – А все-таки наследовать после Карачаева должен Иннокентий. Он не убийца. И твой детектив должен был настоять на том, что смерть Яны связана с убийством Афанасия. Тогда бы Кеша не сидел в тюрьме! Потому что на день смерти Яны у него есть алиби! Соня вспомнила!

– С чего это вдруг она вспомнила?

– Ну… Я с ней говорила… Она и вспомнила.

– Марина… Ты с ней говорила ? Или ее убедила ?!

– Ничего я ее не убеждала! Просто она подумала и вспомнила! Соня поначалу была в большом шоке – ей Кеша позвонил самой первой, сказал, что ты наняла детектива… Он сразу понял, чем дело кончится! А Соня, даже если к ней Кеша и относится как…

Марина запнулась.

– Как? Ты ведь говорила, что Кеша в нее влюблен?..

– Я не говорила… Вернее, я говорила, что Соня его подружка. Ну, он ее вообще-то любит. Просто она немножко глупенькая…

Ясно. Ляля даже покраснела от стыда за слова Марины. Вот что роднит ее дочь с Кешей: для них все на свете «немножко глупенькие». Пренебрежением к остальным они пытаются отвоевать свое место в мире, которое не сумели занять иным, более красивым способом. Бедные дети. Надо найти хорошего психолога – сама Ляля никогда не сумеет достучаться до дочери… Только очень хорошего психолога, потому что Марина умна, она заткнет за пояс любого, кто допустит оплошность. И Кешу тоже к психологу отправить. Если еще не поздно… Пусть это дорого, но это надо сделать!

– Ты меня не слушаешь? – требовательно произнесла Марина, вернув Лялю к реальности.

– Задумалась. Повтори.

– Соня в Кешу влюблена и поэтому очень сильно переживала. Шок, понимаешь? Поэтому она не сразу вспомнила. Почему ты мне не веришь, мама?

«Потому что все это выглядит странно. Потому что за прошедшие полтора месяца Соня ничего не вспомнила и вдруг, после убедительного разговора с тобой, дочка, она «вспомнила! ». А ты для Сони наверняка не меньший авторитет, чем Кеша. Вы на пару с ним приобрели себе маленького пажа, которой смотрит вам в рот, грея ваше раненое самолюбие», – хотела ответить Ляля, но не решилась.

– Я верю… – произнесла Ляля, и видит бог, как трудно ей далось это вранье! – Может, Соне стоит поговорить с Алексеем Кисановым? Уж он-то наверняка выслушает ее со вниманием! Хотя…

– Что – «хотя»?

«А то, что ваш запоздалый сговор с Соней только насторожит его, – вот что…»

Этого Ляля не произнесла. Ее снова терзали самые худшие подозрения.

– Хотя, – пояснила она не слишком искренне, – он все равно не сумеет повлиять на милицию. Там торопятся закрыть дело и передать его в суд… Так что все это пустые хлопоты, – натужно закончила она.

«Если Марина, – билось в ее голове, – если она хоть как-то причастна… Пусть просто словами одобрения и поддержки в задуманном Кешей плане…»

Она уже не знала, что и думать. Разговор с дочерью полностью выбил ее из колеи. Эти юные категоричные существа с их всеотрицающим пафосом, они ведь способны решить, что им по праву принадлежит все то, что нажил Афанасий, немного задолжавший этим детям… Раскольников бессмертен, он никуда не делся, он до сих пор убивает вредную старушку-процентщицу, оправдывая преступление высокими материями…

Ляле стало очень плохо от этой мысли, очень. Но она знала, что ничего не скажет детективу. Не хватало только еще…

Не-е-ет! Она сошла с ума!!! Она допускает, что ее дочь…

Нет, нет и еще раз нет! Подобное невозможно, потому что невозможно. Пусть ее дочь колючая, пусть она не всегда умеет правильно относиться к вещам, но убийство? Ни за что. Никогда. Не такова ее Марина, нет. И даже не стоит морочить голову детективу. Пусть ищет в другой стороне, на другом поле, другую ягоду. А Марина здесь ни при чем. Это яснее ясного.

Глава 17

Алексей решил позвонить Жюли ближе к вечеру – у него имелись свои на то соображения. В оставшееся рабочее время он снова прорвался на свидание к Кеше. Однако на сообщение о новоявленной супруге Карачаева он отреагировал с неподдельным изумлением. Дядя ни разу, ни словом не обмолвился о женитьбе!

– Из-за Яны, наверное, – предположил Кеша. – Она бы и новую жену выжила…

Впрочем, Иннокентий помнил, что Карачаев ездил в Париж накануне Нового года – и прошлого, и позапрошлого. Стало быть, расхождений с рассказом Жюли не имеется: в первый декабрь познакомились, во второй поженились. У Жюли наверняка есть какие-то бумаги, подтверждающие их брак: ведь Карачаев хотел его легализировать в России, – стало быть, она необходимые документы должна привезти. Алексей был уверен: если он попросит их предъявить, Жюли их предъявит.

И все же ее возникновение на сцене выглядело как deus-ex-machina, который, как известно, появлялся всегда в самый подходящий момент. А момент сейчас как нельзя более подходящий: и Карачаев, и его дочь устранены – и никаких препятствий к оформлению наследства у вдовы теперь не имеется…

Но «деус-экс-машина» – явление театральное. «Бог» в нем всего лишь актер, появляющийся из «машины» – лебедки, спущенной на веревках… А за веревки тоже кто-то дергает – человек, не бог… И не будем об этом забывать!

Сделал он и еще один звонок, на этот раз в Париж, где обитал его друг и коллега, равно как и член семьи по имени Реми Деллье. Когда Алексей пытался кому-то объяснить, кем приходится ему Реми, то вечно путался.

Реми и впрямь был хорошим другом, но при этом собратом по профессии, а именно французским частным детективом, в силу чего им иногда приходилось выручать друг друга. В то же время Реми был женат на младшей сестре Александры, Ксюше. Как-то давно свело их одно загадочное дело, в котором сыщикам пришлось попотеть, чтобы вытащить обеих сестричек из беды. [1] А потом вон оно как повернулось: Кис теперь жил с Александрой в Москве, а Реми с Ксюшей в Париже.

Короче, Реми был свой в доску, и Кис знал, что на него можно всегда положиться. Посему и позвонил с просьбой проверить информацию о некоей Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев.

Закончив всю эту беготню, Кис наконец позвонил Жюли ближе к вечеру, как и намеревался: хотел быть уверен, что Жюли не рванет на кладбище сегодня, пока он занят. Детектив желал убедиться собственными глазами в том, что Жюли туда поедет. А для этого ему требовался свободный день.

– Спасибо вам, – ответила Жюли, записав «адрес» могилы Афанасия Карачаева на Троекуровском кладбище.

Голос ее сегодня был еще более хриплым, чем накануне, словно она целый день проплакала.

А может, и проплакала, как знать?

– Я туда завтра же съезжу, – добавила она, чему Алексей и порадовался.

Именно это входило в его завтрашние планы.

Он не знал – не успел выведать, ранняя ли пташка Жюли. И потому прибыл к ее дому спозаранку. Осмотрелся, нашел местечко, где можно было поставить машину подальше от посторонних глаз, и принялся ждать.

Август приближался к концу, и осень уже окрасила дни в свои печальные цвета. Замелькала желтизна в листве, как ранняя проседь, и мелкая морось висела в воздухе. Сырость пробирала до костей, температуру заклинило на шестнадцати градусах. Через час ожидания он включил мотор, прогрел немного салон и снова выключил, чтобы не привлекать к себе внимания. Еще через час повторил процедуру. Благо он предусмотрительно прихватил с собой термос с кофе и бутерброд с сыром – от холода или от скуки ужасно захотелось есть.

Бутерброд был прикончен, и термос опорожнен наполовину, и снова он включал и выключал мотор, а Жюли все не появлялась.

Кажется, он задремал ненадолго. Подскочил, незнамо отчего, словно в сиденье завелся кровожадный клоп. Осмотрелся полуслепыми, сонными глазами.

Жюли уже заворачивала за угол дома, неся в руках огромный пластиковый пакет, по виду нетяжелый.

Алексей потер глаза, похлопал себя по щекам, хлебнул холодного кофе (и как только эти термосы делают, что через пару-тройку часиков в них все остывает!) и тихонько двинулся за ней. У дороги Жюли выбросила руку, тормозя машину, – она быстро сориентировалась в российской действительности, в которой совсем необязательно высматривать на улице такси: любой и первый же водила остановится, а дорогой прикид француженки очень располагал к ней частных извозчиков, согревая надеждой, что дамочка торговаться не станет.

Однако то ли она торговалась, то ли извозчика не устраивал маршрут, но села она только в четвертую машину. Алексей двинулся за ней.

Он не ошибся, она действительно ехала на кладбище. Поговорив о чем-то с водителем, – по жестам Алексей догадался, что водитель будет ее ждать «вот там», – она направилась к воротам кладбища, неся в руках большой венок из живых цветов (вот и объяснение большому нетяжелому пакету), – насколько имел представление детектив, очень дорогой.

Застегнув поплотнее куртку, он выбрался из машины и последовал за вдовой.

Одежда на ней была не траурная, не черная, – серого с голубоватым отливом цвета и курточка, и перчатки, и невысокие сапожки. Головного убора не имелось, и ее светлые волосы свободно развевались на ходу. Но Алексей никогда не придавал значения подобным формальностям, веря только в истинность траура в душе. Да и то, Жюли не предполагала, что визит в Москву к мужу обернется визитом на его могилу, и вряд ли в ее чемодане имелись вещи, соответствующие кладбищенской атмосфере…

Наконец она нашла могилу Афанасия, а Алексей нашел удобное место, из которого он мог наблюдать за ней. Натянув на голову капюшон – водяная пыль по-прежнему валилась с подернутых серым мороком небес, – он смотрел, как она уложила венок, как поправила ленты… Издалека показалось, что на лентах написаны слова по-французски. Жюли не хочет, чтобы каждый прохожий сумел прочитать ее прощальные слова мужу?

Затем, порывшись в сумке, Жюли вытащила из него пустой целлофановый пакет, из тех, что дают в супермаркетах, и, постелив его на камень, присела.

Просидела она довольно долго, трогая иногда фотографию улыбающегося Карачаева на надгробье…

Алексей не стал дожидаться финала – он увидел все, что хотел. Жюли вела себя естественно, как любящая жена. И вряд ли это было спектаклем по той простой причине, что вряд ли она могла предполагать слежку за собой.

Совершенно продрогший, он вернулся в Москву и отправился прямиком к Александре – отогреваться в ее объятиях. Как иногда говорил друзьям и приятелям Кис, и даже не в шутку: лучший метод борьбы со стрессом, усталостью и болезнями – это любовь!

Самое же интересное заключалось в том, что, видя отношения Алексея с Александрой, друзья и приятели ему верили. И тихо завидовали. А иногда и не совсем «тихо». Как-то однажды объявился бывший одноклассник Алексея. Осмотрелся, можно даже сказать, обжился в их семье. И через несколько дней, улучив момент, когда Александра находилась на кухне одна (Алексей работал в кабинете, а приятель ошибочно полагал, что оттуда ничего не слышно), завел речи:

– Везет же Кису… Такая женщина, как ты…

– Везет? – удивилась Александра. – При чем тут везение?

– Ну, как же, такая женщина, как ты…

– Ты ошибаешься, – сухо ответила Александра. – Дело не в том, что «такая женщина», как я. Дело в том, что ТАКОЙ МУЖЧИНА, как Алеша. Вот когда ты, голубчик, станешь ТАКИМ мужчиной – тогда и тебе повезет!

Утро следующего дня ознаменовалось звонком Реми, который сообщил, что Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев, действительно проживает в Дижоне и судимостей не имеет. Последние слова означали, что никакими дополнительными сведениями полиция о ней не располагает. «Если еще понадобятся справки, звони, дружище!»

Это еще ничего не значит, обнадежил себя Кис. Все преступники когда-то совершают свои преступления в первый раз. Первая кража, первое изнасилование, первое убийство…

Алексей сам себе не договаривал до конца свою мысль. Хоть и знал, в чем она заключается, – как и то, что была она, эта мысль, для него отнюдь не лестной: он цепляется за Жюли только потому, что у него не осталось ни одного другого кандидата на роль убийцы.

Да, Жюли обладала сумасшедшим шармом; да, ему хотелось ей верить… Но он ни на минуту не забывал, что самым безоговорочным мотивом обладала именно она.

Однако мотив – это ноль без палочки. Нельзя же утверждать, что каждый наследник и есть убийца, верно? К нолю следовало пририсовать палочку, а именно: возможность двух убийств.

Полистав записную книжку, Алексей нашел заветный телефончик одной очаровательной таможенницы, работавшей в Шереметьево-2, и попросил ее разузнать, не прилетала ли мадам Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев, в Москву в последние полтора месяца. А сам отправился к вышеуказанной мадам на квартиру. Без звонка, как это у него водилось: застать человека врасплох было его любимым методом проведения доверительных бесед.

Жюли была ему отнюдь не рада, что легко читалось по ее лицу. Однако она не торговалась, впустила его в квартиру. И даже предложила что-нибудь выпить – от кофе до крепких напитков.

Она говорила еще более хрипло, и нос ее был по-прежнему красным и даже еще более распухшим: Жюли постоянно выдергивала бумажные носовые платки из коробки и аккуратно сморкалась. Без сомнения, она простудилась на кладбище. Еще тогда, глядя, как она садится на холодный камень, подстилая пакетик, он подумал: простудится ведь! Но по своему опыту визитов за границу он знал, что европейцы с легкостью рассиживались на каменных ступеньках и на холодной земле газонов. Они и в Москву в разгар зимы приезжали без шапок и жалко мерзли, все, как один, с красными носами и полуотмороженными ушами… Кис не понимал, в чем тут фишка: то ли здоровье у них крепче, то ли они менее сведущи в правилах гигиены и профилактики здоровья, чем россияне? Но рассопливившаяся Жюли подсказывала ему, что вторая гипотеза ближе к истине.

– Жюли, я, конечно, веду следствие, но ничто человеческое мне не чуждо… – произнес Кис придуманную дома фразу. – Я вам искренне сочувствую и представляю, как вам сейчас трудно одной, в незнакомой стране. Вы, видимо, собираетесь легализировать ваш брак с Афанасием, верно? Он хотел это сделать сам, но не успел, и теперь все хлопоты, все административные демарши легли на ваши плечи.

– Какие демарши?

– Ну как же, необходимо подтвердить ваш брак в России, иначе вы не сможете наследовать после Афанасия его состояние. Я мог бы быть вам помочь: порекомендовать грамотного юриста…

– А разве его дочь не наследует?!

– Даже если бы она наследовала, то только половину. Другая половина по российским законам принадлежит супруге.

– Почему вы сказали «если бы»?

– Дело в том, что Афанасий не удочерил Яну. И она не имела никаких юридических прав на наследство.

– Поразительно… – пробормотала Жюли, шурша платком у носа. – Как это возможно? Он так любил дочь…

– Затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Похоже, что Афанасию была присуща большая нелюбовь к разного рода бумагам. Род паранойи. Он не написал завещания и не удочерил Яну. Так что вы как жена наследуете все его имущество. И я готов вам посодействовать. Вам понадобится юрист и нотариус, я могу вам…

– Я поняла! Вы меня проверяете, да? Вы хотите увидеть, насколько я заинтересована наследством, – верно? Потому что вы пытаетесь угадать, могла ли я подстроить убийство Афаназия с целью его наследства… Ну что, я угадала?

– Не без того, – не стал спорить Кис.

– Так вот, чтобы вы знали: мне плевать на наследство! Я любила Афаназия, а не его деньги! Таких мужчин больше нет!

Алексей в ответ не сказал ни слова. Это тоже был один из его маленьких приемов: в отсутствие его реплик человек начинает невольно заполнять паузу и говорит куда больше, чем в ситуации «вопрос – ответ».

Так оно и случилось. Помолчав, Жюли продолжила:

– Спасибо за предложение помочь… Но я сама управлюсь. Я проконсультируюсь во французском посольстве, как сделать, чтобы российские власти признали наш марьяж, заключенный во Франции… Не думаю, что это сложно. Я знаю, в России надо давать под столом… – Увидев озадаченную физиономию сыщика, она поправилась: – Надо давать взятки! Я их дам.

Алексей молчал.

– Я понимаю, это ваша работа – подозревать всех. Но меня не наследство интересует! Я хочу, чтобы все знали, что я его жена! Понимаете вы это?!

Кис согласно кивнул, и Жюли продолжила:

– И пусть Яна это тоже знает!

– Яна утонула, – напомнил ей детектив.

– Я помню. Но от нее всего можно ожидать! А вдруг не утонула? Вдруг уехала в Сочи, к примеру?

– Без багажа? Без паспорта?

– Не знаю! Так Афаназий говорил: от дочки всего можно ожидать! Он поэтому не хотел, чтобы я приезжала! Он боялся ей сказать обо мне! Понимаете, он – большой мужчина – боялся! Мне это было, честно скажу, обидно… Но мы любили друг друга… Афаназий был удивительным человеком, удивительным мужчиной… Сильный, нежный, щедрый… Я не о деньгах – я о душе… Если вам понятно, о чем речь.

Она несколько подозрительно окинула взглядом Алексея: что он способен просечь в таких тонких материях?

Кис что-то вякнул: понимаю, мол. Но ее это, видимо, не удовлетворило, и она добавила:

– Если вы думаете, что я купилась на его деньги, то вы ошибаетесь. Хотя не буду врать: приятно, когда вам делают подарки. Деньги – это не просто сумма в рублях или евро. Деньги – это возможность сделать жест. Тот, у кого их нет, не в состоянии произнести свою любовь в подарке. Вот этот браслет – видите? – это дар любви… У меня высокие требования к мужчинам, но деньги в них отнюдь не делают приоритет. Тем не менее они очень украшают жизнь. Если вам это кажется циничным, то я ничем не могу вам помочь!

– Мне не кажется циничным, – заверил ее Алексей. – Так вы будете оформлять наследство?

– Если вы говорите, что оно мне полагается…

– Полагается.

– …То почему бы и нет?

– Получить его раньше, чем через шесть месяцев, вы не сможете, – это срок, который дается с целью выявить прочих наследников, если таковые имеются. Но подготовить необходимые документы и отдать их нотариусу имеет смысл сейчас. Если через шесть месяцев никто иной не предъявит свои права (завещание, к примеру), то вы наследство получите… К слову, ввиду предстоящих вам разъездов: у вас нет машины, и я мог бы вас повозить по инстанциям.

«И последить, куда ты, Юлечка, поедешь да зачем…» – мысленно добавил Кис.

– Я возьму метро. Не беспокойтесь.

Ну, метро так метро, «возьмешь» так возьмешь. Алексей еще разочек напомнил, что готов ей посодействовать, и больше не стал обременять Жюли своим присутствием.

«Ну и что? – думал он, заводя свою «Ниву». – Что ты почерпнул из этого разговора? Да ни-че-го!!! Любая вдова оформила бы наследство, из чего никоим образом не следует, что она же мужа и убила…»

Жюли убить Карачаева, да еще и Яну, никак не могла. Хотя бы по той причине, что, как с точностью установил Кис, ее не было в Москве в это время. Могла ли она нанять киллера? Причем такого хваткого, который сумел бы сам сориентироваться на местности? Ведь Жюли, не находясь в Москве, никак не могла дать ему необходимую информацию – только самую общую наводку о планах Карачаева и Яны…

Подобное предположение выглядело маловероятным. Но и не совсем невозможным. Киллеры всякие бывают, хотя подавляющее их большинство суть пройдохи, решившие, что подобным промыслом можно легко поживиться. И все же, пусть даже самый профессиональный киллер, как он мог втереться в семью Карачаева, разведать, кто, куда и когда едет, узнать все о диабете, пробраться в квартиру, подменить инсулин, с точностью до минуты подстеречь Яну на Московском море?! Киллер – это не более чем наемный убийца, а отнюдь не волшебник. Найти место для выстрела, чтобы подстеречь жертву, выходящую из своего подъезда, – это да. Тем более что заказчик дает сразу и имя, и адресок жертвы… Но провести самостоятельно подобное следствие, не вызвав подозрений?

Существовали, конечно, и специалисты по «несчастным случаям». Но и в таких делах, насколько знал Алексей, подобные профессионалы получали достаточно полную информацию на блюдечке, из рук заказчика, – это раз. А два: подобные специалисты очень редки, и выйти на них обычному человеку, далекому от криминальной среды, крайне трудно…

Так что в слове «маловероятно» куда больший удельный вес имела часть «мало», чем часть «вероятно».

Глава 18

Крутилась у него еще одна мыслишка, куда более невероятная, чем найм из Парижа киллера в Москве. Мыслишка заключалась в том…

По правде говоря, Алексею было даже стыдно ее произнести вслух, до того она казалась нелепой. А все ж она крутилась. И он отважился сформулировать ее для себя: А НЕ МОГЛА ЛИ ЯНА ИНСЦЕНИРОВАТЬ СВОЮ СМЕРТЬ? Не могла ли она добраться вплавь до берега? И теперь где-то прятаться?

В таком случае концепция преступления существенно меняется: тогда мы уже имеем дело не с двумя убийствами, а с одним. И тогда Яна снова входит в число подозреваемых: она могла подменить инсулин как раз перед своим отъездом, правильно рассчитав, что очередь до этого картриджа дойдет в те дни, когда ее не будет дома. Что его подаст Карачаеву Кеша собственными руками, предвидеть было невозможно. Скорее в таком раскладе она предполагала, что любимый папа сам возьмет и сам себе укол сделает, как это было всегда…

Но Яна не могла наследовать после Карачаева, вот в чем загвоздка! Она не удочерена. Зато наследует Жюли – внезапно возникшая жена Карачаева…

Оставалось только допустить еще одну и еще более бредовую мысль: что Яна – это и есть Жюли. Вернее, что Жюли – это Яна.

И, между прочим, если вдуматься… то некоторое сходство, хоть и отдаленное, между двумя женщинами имеется… Кис судил по фотографии Яны, так как «живьем» ее никогда не видел, – тем не менее он что-то смутно уловил. Помнится, он тогда еще подумал: Карачаев даже жену выбрал примерно того же физического типа, что и дочь…

Волосы она могла перекрасить. На глаза можно надеть линзы. Правда, Жюли старше Яны на несколько лет, дата рождения указана в ее паспорте… В таком случае надо подозревать поддельный паспорт… Но Реми проверил, что Жюли Лафарж существует… Может, попросить его съездить в Дижон? Может, там живет другая Жюли Лафарж?

«Стоп, – сказал он, открывая свою квартиру. – Ты переутомился, Кис, и потому окончательно сбрендил. Ведь Реми не просто Жюли Лафарж нашел – он нашел «Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев»! Никакой другой такой быть не может. Точка».

Все снова вернулось на круги своя, и снова перед ним встали два убийства, и снова глаза колол беспощадный факт, что у него не имеется не только кандидата в убийцы, но даже и скудного намека на него…

И все же мысль, несмотря на всю ее бредовость, продолжала крутиться в его голове. Он плохо спал, ворочался, вставал курить, – хорошо, сегодня один, не то бы разбудил Сашку…

– Волосы она могла, конечно, перекрасить, но не на лобке же! – сказал он себе на первой бессонной сигарете.

– А, собственно, почему бы и нет? Если красить, так уж повсюду, для страховки! – возразил он себе на второй бессонной сигарете. – Господи, ну и чушь! Не мог же Карачаев жениться на СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ!!! – загасил Кис третью сигарету.

Хотя…

Сам Алексей представлял, что если бы у него была дочь, то он бы с радостью пустился в постижение неизвестных ему ощущений совершенного бескорыстия любви мужчины к женщине: любви отца к дочери.

Но он многое повидал и знал, что отношения складываются по-разному. Он видел отцов похотливых, желавших своих дочерей. Он видел отцов тщеславных, выставлявших напоказ своих дочерей. Он видел отцов нежных, отцов безразличных, отцов-«наседок», вполне способных заменить не просто мать, но и пяток нянек в придачу. Он многое повидал и потому был способен допустить даже такой, совсем уже патологический вариант…

Кис выпил воды и пошел спать. На этот раз окончательно – то есть до зловредного звонка будильника.

«Позвать Лялю, – подумал он, едва открылись его глаза. – Пусть посмотрит на Жюли. Вдруг она что-то заподозрит?»

Ему было почти стыдно это делать, но он все же решился. Для начала позвонил Жюли и принялся настырно напрашиваться к ней для очередного разговора. Жюли никакого энтузиазма не проявила, принялась ссылаться на занятость: ей и туда надо поехать, и сюда, дел много… Кис настырничал и таким образом исхитрился разузнать о планах Жюли на сегодняшний день, что, собственно, и являлось его целью.

После чего он вызвонил Лялю и попросил ее о встрече в час дня: он точно узнал, что Жюли должна уходить из дома в половине второго.

Ляля не спросила зачем. Просто пообещала подъехать.

Они встретились в районе метро «Парк культуры» – Ляля приехала с Красной Пресни, Алексей со Смоленской. Он посадил ее в свою «Ниву» и направился на проспект Вернадского, где находилась квартира Карачаева.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели на Жюли, жену Афанасия.

– ?!

– Вдруг вы ее уже когда-нибудь видели?

– Вы ее в чем-то подозреваете, Алексей?

– Нет, я брежу… – ответил он невесело.

Ему казалось, что Ляля с трудом скрывает разочарование от нулевых результатов его почти двухмесячных трудов. В последние годы Алексей стал достаточно известен, особенно после знаменитой истории на телевидении, [2] и его частенько рекомендовали знакомым. Ляля услышала его имя от кого-то у себя на кафедре, и ей, без сомнения, его подали как звезду частного сыска… И вот тебе «звезда»!

Одно утешало: что настоял на фиксированном гонораре за работу, не зависящем от времени, которое детектив потратит на поиски убийцы. Иначе бы сейчас горел от стыда…

Жюли вышла из подъезда. Ляля подалась вперед, вглядываясь сквозь стекло машины в силуэт. Жюли направилась в сторону проспекта, и Кис тихо тронул машину за ней. Вот она встала на обочине, и Алексей развернул машину таким образом, чтобы Ляля могла увидеть ее лицо.

Наконец Жюли поймала машину и исчезла из поля зрения.

– Ну что? – повернулся к Ляле детектив. – Она вам кого-нибудь напоминает?

– Нет… А кого она должна мне напоминать?

– Не знаю, – слукавил Кис. – Я думал, вдруг вы ее уже где-то видели?

– Вряд ли.

– А все же подумайте еще!

– Что у вас на уме, Алексей?!

– Я же вам сказал: бред.

– Ладно… Тогда я тоже в порядке бреда. В ней есть что-то, отдаленно напоминающее Яну… Хоть я ее не видела с тех самых пор, когда мы расстались с Афанасием. Все наши с ним встречи происходили в городе, в ресторане, – Яна не потерпела бы моего присутствия дома… Вы это хотели услышать? Или что-то иное? В чем состоит ваш бред?

– Примерно в том же.

– По правде говоря… Алексей, извините, это, наверное, не соответствует вашим ожиданиям… Но вы не представляете, как Афанасий любил своих дочерей. Он Асю любил безумно. И я даже не возьмусь сыскать эпитет, который способен охарактеризовать его любовь к Яне. Если помните, я говорила вам о том, что Яна стала для него реинкарнацией Аси. И тем самым удвоила его страсть… Отцовскую, разумеется. И я не удивлюсь, если он стал искать в женщинах подобие своих дочерей…

Она отвернулась, чтобы Алексей не смог увидеть то выражение обиды и печали, которое завоевало ее лицо на некоторое время.

Но Алексей, и не видя, понимал, что чувствует Ляля. Она щедро отдавала себя Карачаеву: любовь, внимание, поддержку, помощь. А он предпочел тех, которые у него брали . Обидно и несправедливо. Но, увы, жизненно. Алексей и сам когда-то пережил подобную ситуацию. Его жена, первая и единственная, с которой он разошелся задолго до Александры, она в конечном итоге выбрала не его, отдававшего ей по полной программе, а другого… Который подставил жадный роток под кормящую грудь.

То ли мазохизм, как утверждают психологи, то ли жертвенность, которая в крови у многих (и женщин, и мужчин), были тому причиной, он не знал. Как бы то ни было, она предпочла другого – того, кто потребовал от нее больше заботы и больше ласки, чем мог позволить себе требовать деликатный и совестливый Кис.

Ляля, по мнению Алексея, оказалась примерно в такой же ситуации. Ее, щедро отдающую, променяли на щедро берущую. И ей не может не быть обидно, что ее так глупо и неблагодарно променяли…

И еще Алексей подумал о том, как ему повезло встретить Александру. Она была такой же, как он. Отдавала щедро и просила меньше, чем отдавала…

Говорят, люди сходятся по противоположности. Верно – но в юные годы. Потом, с опытом, нахлебавшись противоположности , – потом уже ищется такого, как ты сам, близкого и похожего, а отнюдь не противоположного… Так они с Сашей и нашли друг друга. И были удивительно счастливы вместе.

– Да, Ляля… Я и сам думал об этом. Спасибо за то, что потратили время. Для меня ваше мнение ценно.

А на что он, собственно, рассчитывал? Что Ляля закричит, увидев Жюли: «Да это же Яна!»? Смешно, ей-богу. Жюли не могла быть Яной, не могла. Это даже ребенку понятно!

Но все же, может, провести генетическое исследование? Взять в квартире Карачаева образцы… Отдать в лабораторию… Дорого, конечно, а главное, это все бред… Не может быть такого, не может! Слишком сложно, слишком громоздко, а настоящая версия, она как короткий, сухой щелчок пальцев: «Эврика!»

Но ужас всей ситуации заключался в том, что детектив решительно не знал, что ему еще делать. Никакой «эврики» у него и в помине не было. И он даже не знал, куда еще, к кому еще идти и какие вопросы еще задавать. Если не попытаться разработать эту, пусть и бредовую, версию, ему останется только признать, что убийцей является Кеша. Подкинуть следователю историю о том, как Кеша ездил на острова Московского моря, равно как и информацию о двухстах долларах, снятых недалеко от его дома, – и пойдет Кеша под суд за двойное убийство…

Он снова вспомнил трусоватый Кешин вид, его бегающие глаза, его растерянность и нелепое высокомерие закомплексованного человека, его хилые плечи и эту фразу: «Я не убивал дядю, я его любил».

И детектив чувствовал, что это правда.

Если Ляля не могла убить Афанасия Карачаева, то даже не потому, что его любила, – а именно потому, что просто не могла убить. Точка.

Ляля была светлым человеком. Точка.

Кеша же, напротив, не мог убить дядю именно потому, что его любил. Кис бы не поручился за него, если бы речь шла о недоброжелателе, постоянно унижавшем Кешу. Кеша не был светлым человеком – Кеша мог замыслить убийство…

Но тут вступало еще одно «но», кроме любви к дяде. Это двойное убийство было очень трудоемким, авантюрным, изобретательным… И смелым. А Кеша был трусишкой. И Кис чувствовал, что такое преступление Кеше не по зубам.

…Если бы кто-нибудь спросил Алексея, как это он «чувствует» людей, он не сумел бы ответить. Когда-то он и сам смеялся над подобной терминологией – «интуиция», «чувствую», – приписывая эти «штучки» женщинам, страдающим, как всем широко известно, отсутствием логики.

А вот поди ж ты, с опытом снизошло и на него это загадочное «чувствование» – словно он влезал в шкуру другого человека и разглядывал его душу изнутри, как свою собственную…

Как-то провели они приятный вечер с одной подругой Александры, писательницей. И она рассказывала: «Я словно становлюсь на некоторое время моим персонажем и каким-то неведомым образом чувствую, что будет для него фальшиво, а что нет. И даже если мне очень хочется ему приписать нужную мне по сюжету черту – я не могу! Это будет неправдой для данного характера. Словно звучит некий камертон, который предупреждает меня… Впрочем, скорее это звук ножа по стеклу: фальшь ! И тогда я должна менять либо характер, либо сюжет…»

Вот-вот, Алексей чувствовал примерно то же самое, хоть писателем не был. Что-то предупреждало его в случае с Кешей: фальшь! Не мог Кеша убить Карачаева! Фальшь… И надо было менять либо характер, либо сюжет. Но поскольку Кеша был не вымышленным персонажем, подвластным воле автора, то его характер изменить никак не представлялось возможным.

Стало быть, надо было менять сюжет – то есть собственную концепцию. Проблема же в том, что в его концепции водились исключительно отрицательные конструкции: это НЕ Ляля, это НЕ Кеша, это НЕ Марина и даже НЕ братцы.

И ни одной утвердительной конструкции.

Ну что ж, на безрыбье и рак рыба. Кис решил заняться генетическим исследованием хотя бы для того, чтобы не сидеть сложа руки.

Глава 19

И эту ночь он провел почти без сна. Яна, Ляля, Жюли и Марина сливались в какой-то единый образ, единый женский лик, к которому он ощущал одновременно доверие и настороженность, любовь и отвращение, сострадание и отторжение.

Утром, несмотря на ночные кошмары, он помнил, что решил довести свою бредовую идею до конца, до логического финала. Этот финал назывался «генетическим анализом».

Он не хотел, чтобы Жюли оказалась в курсе его намерений. Зная, что у нее немало хлопот, связанных с оформлением разных документов, он подъехал к ее дому с утра пораньше и стал ждать. Бессонная ночь давала себя знать: глаза закрывались сами.

Странная вещь бессонница: в удобной кровати и в отведенное для сна время почему-то не спится, а вот в неудобном сидячем положении да на, можно сказать, боевом посту глаза предательски закрываются… Он их открывал с усилием, запрещая себе спать: если он проворонит Жюли, то весь день насмарку!

К счастью, она вышла из подъезда через час. Кис тихо тронулся за ней вслед, просто чтобы убедиться, что Жюли всерьез и надолго покинула квартиру. И она не обманула его ожиданий: требовательно выкинув руку, она тут же поймала частника и куда-то двинулась. А Алексей двинулся в карачаевскую квартиру.

…В ванной имелась электрическая зубная щетка с надписью по-французски, и Алексей вполне правомерно предположил, что принадлежит она Жюли. Однако никакой иной зубной щетки там не наблюдалось. Видимо, Жюли не захотела созерцать каждый день предмет туалета убитого мужа и от его щетки избавилась.

Детектив открыл ящички небольшого шкафика в большой ванной. Там водилась масса вещей, причем масса достигала критического состояния в женских ящиках – видимо, Яниных. Лишь один был мужским, и в нем имелись бритвы, кремы, запас мыла и какого-то особого шампуня против перхоти и выпадения волос… И – о удача! – электробритва! Которую Кис тут же опустил в приготовленный пакет.

Следующим номером программы был «генетический след» Жюли, учитывая, что ее зубную щетку он не мог изъять, не наведя ее на мысль о чьем-то постороннем вторжении в ее квартиру. Этот трюк дался детективу без труда: на раковине лежала щетка для волос, а в ней путались светлые волосинки. Сомнений нет, принадлежавшие Жюли. Детектив поскреб резиновое основание щетки, стряхнув в отдельный пакетик сероватые комочки свалявшейся пыли, перхоти и жира. И со спокойной душой покинул квартиру.

Путь его лежал прямиком в лабораторию. Договориться со знакомыми экспертами он еще не успел, но знал, что ему не откажут: он платил всегда вперед и щедро. Передав свои образцы и потрепавшись с экспертами, он вышел на улицу с чувством отвратительной пустоты в душе и в желудке.

Последняя проблема решилась легко: кафе виднелось на другой стороне улицы. А вот первая… Эксперты обещали выдать результат завтра – и если он будет отрицательным…

Кис притащился к себе на Смоленку вконец расстроенный. Вынул стопку писем и бессмысленной рекламы из почтового ящика, поднялся в квартиру, рекламу тут же выбросил, не глядя, в ведро, письма кинул к себе на письменный стол. Секретарши у него не было. С тех пор как убили его первую и единственную секретаршу, [3] он не мог, он просто больше не мог нанять себе ни секретаршу, ни даже секретаря. В своей профессии он имел право рисковать только собой.

На автоответчике мигал огонек: ему оставили сообщение. Алексей прослушал: глухой мужской голос извещал его, что труп женщины, найденный у плотины, не соответствует по росту и возрасту никаким иным заявлениям о пропавших без вести в районе, кроме Яны. В связи с чем вызвана для опознания ее мать, которая прибудет завтра.

Ну да, а проверить пломбы на зубах по стоматполиклиникам – так у них людей нет. А следы переломов или какого-нибудь хирургического вмешательства – все это было слишком сложно для неповоротливых умов областного отделения. Куда проще и дешевле пригласить мать, чтобы она, увидев объеденное рыбами и раками лицо, сумела опознать свою дочь…

Милицейская машина, унаследованная от советской империи, была безжалостна и бездушна. Мизерные зарплаты производили свой незатейливый естественный отбор: в милицию, а тем более областную, шли полуграмотные деревенские парни, купившиеся на скудные и сомнительные льготы государственной службы. И в особенности на то ощущение власти, которое дает им милицейская униформа.

Алексей немедленно перезвонил в отделение. Мать Яны, Любовь Захаровна, должна прибыть завтра к трем часам дня, сказали ему. Кис решил прибыть в Завидово к тому же часу. Любовь Захаровна до некоторой степени занимала его – хотя бы тем, что за все это время от нее не было ни одного звонка дочери.

Да, конечно, Яна пребывала в постоянных разъездах, но вот ведь планировалась, как рассказала Жюли, неделя ее домашнего проживания между Мальдивами и Лондоном… Неужто Яна не делилась планами с матерью? Неужто матери не пришло в голову хоть разочек спросить: «Как ты поживаешь, доченька?»

Сказать по правде, случился у Алексея порыв, когда он понял, что Яна утонула: позвонить матери Яны в Вятку. Но, рассудил Кис, незачем волновать женщину раньше времени. Тем более что она не слишком-то и волнуется…

Как бы то ни было, теперь ее вызвала милиция, и Алексей с чистой совестью собрался ехать завтра в Завидово. По крайней мере, ему было чем заняться. Если бы не этот звонок из областной милиции, он бы с ума сошел завтра – от тупого, непозволительного безделья, от отчаяния, что он не знает, куда направить свои стопы и колеса своей «Нивы».

Теперь он четко знал: в Завидово.

Но с утречка его и без того скудный энтузиазм сильно поубавился. Позвонили из лаборатории: принесенные Алексеем Кисановым образцы неумолимо свидетельствуют о том, что Жюли Лафарж не является дочерью Афанасия Карачаева.

Идея была бредовой, конечно, он и сам это знал. Теперь же получил тому окончательные доказательства, окончательные, как приговор, не подлежащий обжалованию.

И сразу лишилась смысла его поездка в Завидово и встреча с матерью Яны. На кой хрен ему вникать в отношения дочери и матери, если первой уже нет на свете? Преступницей Яна быть не могла, а ее характер сам по себе интереса не представлял. Он же детектив, а не психолог, пишущий диссер по проблемам взаимоотношений мать – дочь…

Но он поехал в Завидово. У него просто не имелось ни-ка-ких иных идей. Никаких – вот так-то.

В морге он попросил халат и маску – не хотел торчать откровенным наблюдателем. Любовь Захаровна приехала со значительным опозданием, местный следователь маялся в ее ожидании, равно как и понятые.

Но наконец она появилась, пробормотав оправдания насчет электрички. Следователь показал ей найденные на трупе предметы, упакованные в целлофан, а именно: колечко, сережки и сохранившиеся обрывки одежды. Мать молча кивнула, только глаза ее расширились и потемнели.

– Я думаю, – сказал следователь, – что мы можем ограничиться опознанием этих вещей. Подпишите протокол опознания, и хватит. Все равно труп в таком состоянии, что вряд ли вы сумеете узнать дочь…

Однако Любовь Захаровна настаивала. Она хотела увидеть тело дочери. Ей хватит мужества. Она должна обязательно поцеловать дочь в последний раз!

Началась процедура опознания, во время которой Кис – если воспользоваться жаргоном Ваньки, жильца и ассистента, – «выпал чисто конкретно в осадок».

Трупов он навидался немало за свою сыщицкую жизнь, и зрелище это всегда было тяжелым – зрелище утраченной жизни, горя, боли, беды. Тем не менее он к нему постепенно привык, и у него выработался определенный иммунитет, повысивший порог его чувствительности. Но это черное, непомерно раздувшееся, объеденное тело с почти голым черепом, которое показалось из-под простыни, повергло его в шок. Оно выглядело нереальным, бутафорским – его сознание кричало, защищаясь: такого не бывает! Такое не может случиться с человеческим телом!.. Ужас же заключался именно в том, что никакой бутафорией здесь и не пахло, это был настоящий труп, настоящий морг и настоящий следователь, невысокий лысеющий мужчина с острыми скулами, своим присутствием как бы заверявший реальность происходящего, равно как и подлинность огромной черной туши с выеденными местами до костей кусками плоти, которая еще недавно была красивым телом молодой девушки.

Кис отнюдь не был слабонервным, но сейчас он предпочел не приближаться к телу. Напротив, сделал три шага назад, уперся лопатками в стенку, и очень вовремя, так как ощутил слабость в коленях и острую нужду в опоре.

Мать Яны, посмотрев на труп, вдруг резко развернулась и побежала назад, к выходу. У двери замерла, постояла, словно спрашивая себя, что она собралась делать и куда собралась бежать… Затем вернулась, снова медленно приблизилась к телу, не отрывая от него глаз…

– Вы в состоянии продолжить опознание? – спросил следователь. В голосе его слышалось участие.

Любовь Захаровна молча кивнула, и следователь скомандовал санитарам, чтобы они перевернули тело. Что там увидела женщина, Алексей не знал, но она вдруг завыла, упала на труп, снова отскочила (Кис представил, каково ей коснуться ледяного мертвого тела), снова вернулась… Кто-то принес ей воды, она, не глядя, отмахнулась от стакана, чуть не выбив его из рук санитара. Затем вдруг присела на корточки, уцепившись пальцами за край стола, и громко зашептала: «Доча! Доченька!!!» Снова поднялась, укрыла тело простыней, тщательно подоткнув, как укрывают спящих детей, и вот так, поверх простыни, его обняла, почти легла на него…

Алексей больше не мог смотреть на мать, распростершуюся над страшным бутафорским телом. Он вышел на улицу, достал сигареты, но передумал: его слегка подташнивало. Он вернулся в помещение морга, нашел туалет и напился воды из-под крана. Снова заглянул в зал морга: санитары отрывали Любовь Захаровну от трупа, подвигали ей стульчик, настойчиво совали стакан с водичкой и даже предлагали глотнуть разбавленного спирта…

Кис почел за благо ретироваться. Какие, к черту, сейчас вопросы: «А почему вы не позвонили Яне?» Он только попросил следователя взять координаты Любови Захаровны в Москве, как только она придет в себя, – и то скорее по инерции…

Вечер он провел в полном бездумье и полном одиночестве у телевизора. Ванька где-то болтался, Александра уехала на два дня в командировку. Все-таки неправильно, что они не завели общее жилье, неправильно это… Да, у них не было никаких веских причин, чтобы съезжаться, но именно сейчас Алексей неожиданно нашел одну. Очень вескую. В доме должно быть присутствие любимой женщины! Должны обитать ее вещи, ее запах, заведенный ею порядок, какое-нибудь пустячное: «Ставь свои ботинки вот сюда!» – чтобы он вспоминал об этом, разуваясь, даже когда ее нет, когда она отсутствует, когда в командировке…

Остаток вечера он посвятил обдумыванию этой мысли и, уже засыпая, все еще рассуждал: не нужно продавать наши квартиры, пусть останутся, – для Саши важно, чтобы у нее был личный и неприкосновенный уголок, даже если она им никогда не воспользуется… Надо просто купить третью, новую квартиру! Которая станет их общим домом… Спальня, гостиная, два кабинета, для него и для Саши, и какая-нибудь комнатенка для одежды, глажки и прочих хозяйственных премудростей, Сашка говорила, что это важно… Квартира, где он будет ставить туфли в прихожей, как просила она , – а она будет готовить на ужин то, что любит он … А он будет покупать для ужина вино, которое любит она… И они будут слушать музыку, которую любят оба…

Под эти мысли задремалось легко и быстро, и сон был блаженным и отдохновенным, и снилось ему, что Александра рядом, родная и теплая, и он обнимал во сне подушку, нагретую его собственной щекой…

Следователь из Завидова, как обещал, взял координаты Любови Захаровны в Москве, – она остановилась у какой-то подруги, – и Алексей, проклиная все на свете, набрал ее номер.

Представился, пробормотал извинения, но все же задал свой вопрос:

– Любовь Захаровна, когда вы в последний раз видели Яну? И когда в последний раз говорили с ней по телефону?

– Давно… Видела я дочу уже полгода назад… А говорила с ней… Запамятовала…

Ее голос напрягся, сделался сдавленным в подступающем плаче, а Кис почувствовал себя извергом.

– Яна… Она… Она… Звонила мне… Но она же молодая девушка… Что вы хотите… Она в столице увлеклась столичной жизнью… Просила меня не приставать… С расспросами… Я знаю, о мертвых или хорошо, или ничего… Но Афанасий… Он ее просто купил… Деньги, будь они неладны…

Больше Кис ничего не добился от плачущей матери. Но и без того было ясно: не Любовь Захаровна тому виной, что Яна не держала ее в курсе своих планов. Просто Яна променяла маму на папу – на папу в столице, с положением и деньжатами…

Разговор с матерью Яны не подарил ему никаких откровений. Ну, понял он (в очередной раз), что девушка Яна была весьма меркантильной. Ну, понял он, что не мать является причиной редких звонков, а сама Яна, просившая ее не беспокоить… Но какой во всем этом смысл, коль скоро Яна утонула, в чем теперь развеялись последние сомнения?! И все его версии летели в тартарары, даже самые бредовые.

Кис бесплодно ерошил волосы перед компьютером, на экране которого все его файлы, все его перекрещивающиеся таблицы фактов и дат глухо молчали, не давая ему ни свежей мысли, ни нового поворота сюжета…

Глава 20

Поворот в сюжете случился неожиданно. Раздался звонок телефона, и на том конце провода взволнованный голос Жюли:

– Вы сказали, что если есть проблема, то обращаться к вам! У меня другой персоны здесь нет! – Жюли, со всей очевидностью говоря по-русски, делала перевод с французского. – Поэтому я обращаюсь к вам. Меня сегодня хотели убить! На меня почти наехала машина. Она удивительно не попала в меня (то есть промахнулась, понял Кис), но я ясно понимаю, что она хотела меня убить!

– Кто был за рулем, вы видели?

– Девушка. Брюн. Брюнетка, я хочу сказать…

– Номер запомнили? Марку?

– Номер не запомнила, а марку… Я не разбираюсь в русских машинах. Что я должна делать? Должна ли я сообщить в русскую полицию?

– Жюли, я бы хотел поговорить более обстоятельно. На ваше усмотрение: либо я подъеду к вам, либо вы ко мне.

– Приезжайте, – ответила Жюли. – Я боюсь этой страны. Я знаю, что она моя родина, но я с ней незнакома… Она страшная, эта родина, – она хочет меня убить!

Минут сорок пять спустя Алексей входил в квартиру Афанасия Карачаева, ставшую пристанищем его вдовы. Жюли встретила его в строгом темно-синем костюме, юбка – блузка – пиджак. Золотая брошь в виде жука-скарабея на лацкане. Золотая тонкая цепочка на шее. Волосы подобраны на затылке – на этот раз не хвостиком, а сдержанной заколкой. Минимум макияжа – она и без него была хороша. Несколько портил ее лицо по-прежнему красный нос, но на этот раз не от слез: Жюли все еще была простужена, и коробочка с бумажными носовыми платками стояла прямо на диване.

Алексей запросил подробностей несостоявшегося наезда. Но Жюли мало что сумела ему рассказать: машина рванула прямо на нее, когда она переходила дорогу недалеко от дома. Жюли так испугалась, что ей не до номера было, не до марки. Помнит только, что машина была старая, темно-зеленого цвета.

– Почему вы решили, что машина покушалась именно на вас? Это мог оказаться просто водитель-лихач, у нас таких тут, в Москве, немало, Жюли…

– Не знаю. Такое у меня было ощущение. Он ехал прямо на меня. И он нажал на педаль газа, машина сильно зашумела и помчалась вперед… Я уверена, что он хотел на меня наехать!

– «Он»?

– Шофер. Я не видела, кто в машине.

– А свидетели были?

– Конечно! Там много людей было, они все смотрели на меня, когда я побежала на тротуар!

– Вы не подумали записать их телефоны, имена?

– Нет… А надо было? Ну конечно, надо, я теперь понимаю… Но тогда у меня был шок, я не подумала… А что теперь делать? Должна ли я обратиться в русскую полицию?

– Должны. Это мало что даст, но все равно следует сделать. Ведь племянник вашего мужа сидит в тюрьме по обвинению в убийстве… Покушение на вас может заронить сомнения в пользу его невиновности.

– Это хорошо, – ответила ему Жюли. – Если человек не виноват, то неправильно, чтобы он сидел в тюрьме. Но кто же мог на меня покушаться, Алексис?!

– Не представляю, – признался Кис. – Мы со следствием по-разному трактовали факты, но одинаково исходили из заинтересованности в наследстве после Афанасия.

Он чуть было не сказал «Афаназия».

– Если бы преступником был Иннокентий, – продолжал Кис, – то сейчас…

– Я понимаю: он сейчас в тюрьме и не мог устроить покушение на меня, правильно?

– Да. В принципе я с самого начала не верил, что это Иннокентий. Но кто? И каков тут мотив, если не наследство? Ни я, ни полиция… то есть милиция – увы – до сих пор не додумались… Поэтому они ухватились за племянника, а я все голову ломаю.

– Ну неужели у вас нет никакой догадки?!

– Догадок у меня хоть отбавляй, Жюли. Вот только ни одна из них не тянет на версию. Стройную, убедительную версию, в которой не имелось бы противоречий.

– Вы будете искать? Знаете, я могла бы вам заплатить за эти поиски, вы ведь частный детектив…

– Мне за это уже заплатили. Не беспокойтесь. Что же до вашего обращения в милицию, то я готов вас сопроводить…

Он и сопроводил – естественно, в районное отделение, занимавшееся делом об убийстве ее мужа. В милиции с иностранкой были вежливы, смотрели на нее с хорошо замаскированным любопытством. Укладывая заявление Жюли в папочку, капитан метнул на детектива смеющийся взгляд: надеюсь, коллега, ты не рассчитываешь, что мы станем кого-то искать? Мы тут в бирюльки не играем, и без того дел по горло, а это даже не дело, так, детский лепет: ни номера, ни марки, ни свидетелей…

Алексей только пошевелил бровями в ответ. Будь и свидетели, вряд ли бы это что-то изменило. Официальное следствие шло полным ходом, милицейская машина уже раскочегарилась, раскрутилась, и никакие силы теперь не в состоянии изменить ее ход.

Жюли, казалось, была удовлетворена – ее воспитанная на Западе гражданская совесть выполнила свой гражданский долг. Но Алексею удовлетворяться было никак нечем. Этот новый поворот ставил его в тупик. У кого есть старая темно-зеленая машина? Жюли сказала: «Я не разбираюсь в русских машинах». Сие означает, что она подсознательно определила, что машина российского производства. Или, точнее, не опознала в ней известные ей европейские марки.

Машинами Кис до сих пор не интересовался – повода не было. Но теперь он вдруг испытал жгучий интерес: кто из окружения Карачаева водит машину? Ляля имела «Фольксваген» темно-синего цвета, Алексей его уже видел. Но кто же имел темно-зеленую «поношенную» машину неевропейской марки? Если Жюли, конечно, не приняла тупое лихачество за покушение…

Но пренебрегать ощущением Жюли он не мог. Такие вещи чувствуются на подкожном уровне. Вероятность ошибки, конечно, имеется, но пока что Алексей решил принять ощущение Жюли за факт. А из этого факта следовало…

Собственно, из него следовало несколько предположений. Первое: либо Жюли пытались убить – и сделал это тот, кого он как раз столь безрезультатно ищет уже два месяца. А именно тот, кто жаждет прикарманить все состояние Карачаева. В таком случае сидящий в тюрьме Иннокентий тут решительно ни при чем. А Жюли сильно рискует в ближайшем будущем возобновлением попытки.

Второе: Жюли никто не пытался убить, и «наезд» был чистой пугалкой. Подобное предположение отбрасывает нас назад, в сторону подозрений о виновности Кеши. Потому как сделать это мог только тот, кто хотел отвести подозрения от племянника, находящегося под следствием. В данном раскладе Жюли ничем не рискует, разве только очередной «пугалкой»…

И третье предположение… Оно было смутным. Оно сопротивлялось формулированию, «вербализированию», как выражалась частенько Саша, то есть переводу на язык слов. Алексей чувствовал жгучий интерес к этому третьему предположению, но, сколько ни бился, так и не сумел его «вербализировать».

Как повелось, он позвонил Ляле. Он ей доверял: Ляля не подведет.

На его вопрос она задумалась. И думала отчего-то очень долго. Марина, как сказала наконец Ляля, машины не имела и водить не умела. У Кеши машины тоже не было: близорукость не позволяла ему сдать на права. Увы, вряд ли Ляля сумеет помочь детективу.

Кис отключился, разочарованный, а Ляля еще долго металась по квартире, невесть зачем хватаясь за какие-то вазочки и трогая книги, словно собиралась их переставить в другое место…

Ничего она переставлять не собиралась – просто мысли ее были далеко, а нервная энергия выливалась в бессмысленные, бессознательные жесты. Она ждала Марину, которая должна была вот-вот появиться. Она ее очень ждала! Она хотела спросить у дочери: что это все значит?! Ведь такая машина существовала, Ляля ее видела! И существовала она в распоряжении Кешиной подружки Сони… Да не только Кешиной – Марина с Соней тоже дружили, и троица редко разлучалась! И теперь наезд, вернее, попытка наезда на жену Афанасия… Как? Кто? Почему?!

Когда Марина пришла домой, Ляля с трудом сдержалась, чтобы не засыпать дочь вопросами с порога. Но все же она благоразумно выждала, пока Марина умоется, переоденется, приготовит чай.

– Мам, хочешь чаю? Я свежий заварила!

Ляля ответила, что хочет. Пришла на кухню и села за столик, на котором уже стояла чашка – смешная чашка со слоником, подарок Афанасия, который Ляля, навсегда покидая его жилье, прихватила с собой.

Марина выложила сдобное печенье, которое купила по дороге домой. Ляля промолчала, хотя и была недовольна склонностью дочери к мучному: ей и без того не мешало бы чуток похудеть. И, лишь отхлебнув горячего чая и отщипнув кусочек печенья, Ляля произнесла, стараясь придать голосу непринужденную интонацию:

– Если я не ошибаюсь, у Сони есть машина?

– Да. Ей отец свою старую отдал. А что?

– Какая у нее марка?

– «Жигули», а что? – настороженно ответила дочь.

– Какого цвета?

– Мама, что случилось? К чему эти вопросы?

– Какого цвета, ответь, Марина!

– Да я не знаю!

Это было неправдой. Ляля точно помнила, что дочь ездила несколько раз на машине Сони: «Не волнуйся, мам, меня Соня подвезет!» И теперь – «не знаю»? Боже, что все это значит?!

Марина направилась к плите, подлила себе чаю и спросила, не оборачиваясь:

– Тебе подлить, мам?

Дочь хочет уйти от разговора, поняла Ляля. Почему?!

– Дело в том, что Жюли пытались убить. Мне звонил Алексей Кисанов. Была совершена попытка наезда. На старой темно-зеленой машине. Так какого цвета «Жигули» Сони?

– Совершенно пустой вопрос, мама, – Марина снисходительно улыбнулась. – Какого бы цвета ни была машина, ты же понимаешь, что эта Жюли Соне на фиг не нужна!

Не хватало только похлопывания по Лялиному плечу: и как тебе, глупышка-мама, такие мысли в голову приходят? Она ненавидела подобный тон дочери.

– А если она сделала это ради Кеши?

– Какой смысл?

– Вернуть наследство Кеше и одновременно показать, что существует другой охотник за наследством, который все еще на свободе… Зачем ты делаешь вид, что тебе это непонятно, Марина? Ведь ты просчитываешь варианты со скоростью компьютера!

В ту паузу, в которую Марина обдумывала свой ответ, поглядывая исподлобья на мать, Ляля успела перебрать все самые страшные подозрения, умереть под их грузом и снова воскреснуть, начисто отвергнув их как невозможные. Марина не могла быть в сговоре с Кешей, а Кеша не мог убить Афанасия… Нет!

Видимо, Марина пришла к какому-то решению, потому что, сдвинув черные брови, она произнесла:

– Хорошо. Я тебе объясню. Но при одном условии: поклянись, что ничего не скажешь ни детективу своему, ни милиции.

Ляля слово дала – а что ей оставалось делать? Она хотела знать правду.

– Так вот, рассуди сама, мама. Допустим, твое предположение верно: Соня хотела задавить Жюли. Тем самым обвинение против Кеши сильно поколеблено, становится ясно, что охотник за наследством все еще на свободе, так? И дальше, по такой логике, Соня снимает с Кеши подозрения, и он не только выйдет на свободу, но и получит снова право на наследство. Так, мама?

Ляля кивнула.

– А теперь подумай сама: какой такой охотник за наследством может еще существовать в природе? Да никакого! Если это не Жюли, то это автоматически Кеша. Все просто как дважды два. И посему любой милицейский тупица поймет в одно мгновение, что кто-то действует в интересах Кеши. Иными словами, его сообщник или сообщница. И, по-твоему, это Кеше поможет?!

Пришлось Ляле признать, что логика дочери безупречна… Однако это ведь ее логика! Совсем необязательно, чтобы точно так же рассуждала Соня! Этой мыслью Ляля не замедлила поделиться с Мариной.

– Ты просто не знаешь Соню, мам. Она робкая и несамостоятельная. Она бы никогда не придумала такой план, а уж тем более на него не решилась бы. Тебе в таком случае только остается предположить, что план придумала я и к тому же повлияла на Соню, – усмехнулась Марина. – Но, как ты могла только что убедиться, я слишком хорошо вижу несовершенство подобной идеи… Скорей всего, этой Жюли просто пригрезилось, что на нее хотели наехать. Какой-нибудь лихач, вот и все!

Ляля, совершенно успокоенная, кивнула. Марина помыла чашки, смела крошки со стола.

– Пойду посижу на Интернете… Что у нас сегодня на ужин, мам?

– Курица, тушенная в белом вине… Марина, а почему ты взяла с меня обещание ничего не говорить ни Кисанову, ни следователю? Что тут такого?

– Ничего, – ответила Марина, выходя с кухни. – Просто у Сони темно-зеленая машина.

Итак, первый вариант: Жюли действительно пытались убить, – докручивал в это время Алексей Кисанов свою цепочку. В этом случае ни Кеша, ни его подружки ни при чем. Запомни Жюли номер машины или зацепи она очевидцев, милиция бы в два счета добралась до подружек. В результате подобной «помощи» они бы сами попали под следствие, а в виновности Кеши следователь бы утвердился еще больше. Марина же была достаточно умна и, главное, логична, чтобы пойти на подобную безумную затею.

Второй вариант: сделал это тот, кого Кис столь безрезультатно ищет уже два месяца. Тот, кто жаждет прикарманить все состояние Карачаева и, главное, имеет такую возможность.

Подобное предположение влекло за собой другие. Например, мог существовать человек, имеющий до сих пор завещание на руках. Срок его предъявления – шесть месяцев, и теоретически держатель оного мог не торопиться. Однако в таком случае завещание должно было ставить некоторые условия насчет Жюли: например, «в случае преждевременной кончины моей законной жены прошу считать наследником(цей) имярек…». Только такой расклад мог бы логически объяснить попытку наезда на Жюли.

Что до братцев, Алексей уже себе доказал, что смерть Яны связана со смертью ее отца, а такого юридического ляпа братцы допустить не могли – это народец вострый, глаз-алмаз, и там, где пахнет деньгами, он зрит всегда в корень, как завещал незабвенный Козьма Прутков. Впрочем, добросовестный Кис дал себе слово выяснить, не пыталась ли Жюли сунуть нос в дела мужа и не напугала ли братцев своим потенциальным вторжением в их очень личные денежные интересы.

Что же до потенциального держателя завещания, то Алексею крайне плохо виделся Карачаев, не пожелавший связываться даже с бумагами по удочерению драгоценной дочери Яны, в роли подобного скрупулезного завещателя.

Тогда, сказал себе детектив, рассмотрим другую гипотезу: Жюли хотели просто напугать . А точнее, не столько напугать ее (какой смысл?), сколько подкинуть повод для сомнений следствию и заставить его поставить под вопрос виновность Кеши. Это вариант совсем детский уже хотя бы потому, что следовательский палец сразу же уткнется в заинтересованных лиц, а именно Марину и Соню. И снова вступает в силу уже проговоренный аргумент: невозможно было предвидеть, что Жюли не запомнит номер машины и что свидетелей не найдется. Это чистая случайность. Затевать подобную «пугалку» было бы глупостью. Алексей решительно не представлял себе в этой роли умную Марину.

Но почему бы не Кешину подружку Соню? А вдруг она пустилась в эту авантюру единолично, не посоветовавшись с Мариной?

Надо ее навестить наконец – вот что!

Глава 21

Сказано – сделано. Кис сговорился по телефону и навестил.

Соня была маленькой, крепенькой. Короткая стрижка без изысков – темные пряди одинаковой длины по обеим сторонам треугольного личика, челка, кроткий взгляд карих пугливых глаз.

Алексей не стал напрягать ее вопросами о машине с самого начала: первым делом он хотел составить свое мнение о характере Сони, о ее отношениях с Кешей и Мариной. В отличие от последней, Соня говорила довольно охотно, во всяком случае, без враждебности. Она была дочерью очень обеспеченных родителей, как понял детектив, но отношения с ними были у девушки напряженными. Отец ею просто-напросто мало интересовался, а мать бросилась в последние годы в религию, проводила время в церкви, молитвах и в нравоучениях дочери, которых последняя не понимала и не любила, хотя почтительно слушала, не смея перечить.

Кеша стал для Сони авторитетом уже потому, что учил ее умению отстаивать свою точку зрения. Только благодаря Кеше Соня сумела отвоевать свое право не ходить в церковь, к примеру. Да ладно бы еще службы – куда хуже было то, что мать таскала ее на какие-то собрания общины, на которых сама она с огромным пафосом обличала современную бездуховность, особенно молодежи, разумеется. Соня чувствовала нутром, что это не так, что это неправда, но никогда не находила слов, чтобы защитить свое право не только на взгляды, но даже на простые желания. А вот Кеша – он дал ей эти слова! Он дал ей позицию , с которой Соня сумела противопоставить себя матери. Он ей казался едва ли не пророком, слово которого укреплял ее дух, когда она решалась сказать «нет».

Кеша говорил: «Эти малодушные люди, прячущие за фальшивой религиозностью свои политические амбиции, цена которым, в конечном итоге, те же деньги и власть…»

Кеша говорил: «Ханжество и лицемерие этих неофитов от религии, которые с немалым тщеславием подносят дары церкви, прекрасно зная, каким нечистым путем деньги эти были добыты…»

Соня чувствовала, что Кеша прав. Его слов она, конечно, ни отцу, ни матери повторять не осмеливалась, но у нее появился наконец свой взгляд на вещи. Позиция! То, чего ей до сих пор так остро недоставало.

Разумеется, Соня считала, что Кешу она любила. Но Алексей прекрасно понимал, что ее чувство имело совсем другую природу. Кеша стал для этой девушки, с ее беззащитной, открытой всем влияниям психикой, фактически духовным гуру .

Говоря о Марине, которая осмеливалась даже спорить с Кешей , Соня подрагивала от восхищения. Она преклонялась перед обоими и была счастлива, что эти удивительные, умнейшие люди дружили с ней и относились к ней как к равной.

Темно-зеленая машина у Сони имелась. Она сообщила об этом детективу без малейшего напряжения, в круглых карих глазах читалось только любопытство: «А что?»

А ничего, сказал себе Кис. Такое вот создание природы не способно затеять ни злое дело, ни проработать его схему. Для первого она слишком добра, для второго недостаточно умна, недостаточно крепко ее мышление…

Вот только разве в компании с Мариной?

Но Марина, напротив, была слишком умна, чтобы не усмотреть пробелы и не просчитать наперед, что подобная акция только наведет еще большие подозрения на голову Кеши, не говоря уж о ней самой и о Соне.

Встреча с подружкой Иннокентия ничего не прибавила в копилку его рассуждений – ровным счетом ничего. Но, помнится, была у детектива третья гипотеза – такая смутная, невнятная… Кис попытался было ухватить ее за шкирку, но мыслишка шарахнулась, что твоя газель, и резво ускакала по холмам и скалам, мгновенно растворившись во мгле подсознания. Мыслишка была связана с Жюли, это точно. Но как связана? Почему связана?! Он пока не понимал…

Алексей, пользуясь любыми предлогами, чтобы держать руку на пульсе дел Жюли, знал, что она торопится закончить все бумажные хлопоты и покинуть негостеприимную Россию как можно скорее. Она все еще была простужена, все еще хрипела, и нос ее все еще был вспухшим и красным, что, впрочем, совершенно не умаляло ее обаяния и привлекательности. Если не прибавляло.

Она избегала пользоваться помощью детектива – он знал эту черту западных людей, чьим принципом было «не одалживаться». Она самостоятельно обратилась в Министерство иностранных дел и в Министерство юстиции, получила нужные инструкции, нашла переводчиков и носилась каждый день по каким-то инстанциям, торопясь развязаться с ними и уехать к себе домой, в понятную ей страну Францию, в которой ее не поджидали сюрпризы в виде неопознанных машин, норовящих ее задавить.

Алексей же страшно не хотел, чтобы Жюли уезжала. Он никак не пытался замедлить ход ее дел, да и не располагал он такой возможностью, – но чувствовал, что разгадка связана с ней. Лично с ней, или, точнее, с ее личностью… Как? Он не представлял. Просто электрическая цепь замыкалась именно в точке Жюли. И именно благодаря этому замыканию электричество начинало бежать по проводам…

Возможно, ничего бы так и не сдвинулось с мертвой точки, и мыслишка-газель так бы и продолжала скакать на недоступных ему склонах логики, к которой он не имел ключа, если бы не второе покушение.

…Жюли позвонила ему из больницы, куда ее доставили истекающую кровью. Она была ранена ножом в плечо – это случилось в толчее ГУМа, куда Жюли заглянула после беготни по делам. И на этот раз, к несчастью, никто не сумел заметить руку, воткнувшую нож в плечо Жюли. Она истошно закричала, хватаясь за плечо, – и с этого момента взгляды всех покупателей оказались прикованы к ней. А за те несколько секунд, в которые самые догадливые поняли, что стряслось, и принялись обшаривать взглядом толпу, преступник успел в ней раствориться. Возможно, он уже пробирался к выходу; возможно, он был одним из тех любопытно-сочувствущих лиц, что окружили бедную Жюли. Никто не мог указать пальцем и сказать: это он! Или она… Разумеется, и милиции практически нечего было записывать в протокол.

Кис немедленно выехал в больницу. Жюли госпитализировали в первой попавшейся хирургии, и Алексей счел своим долгом проследить, как там обращаются с иностранкой и не требуется ли перевести ее в другую больницу, частную или даже при французском посольстве? Впрочем, он не знал, существует ли последняя, но готов был разузнать.

Обращались с ней вроде бы неплохо. К его приезду рана Жюли в плече была продезинфицирована и зашита (задеты, к счастью, только мягкие ткани), и врач обещал минимальный шрам. По его рекомендациям, Жюли следовало провести ночь в больнице, чтобы убедиться, что осложнений (температуры, к примеру) не возникнет. Кроме того, она потеряла некоторое, хоть и не очень значительное, количество крови, и даже если переливание крови ей не требовалось, а все же полежать под капельницей с животворным раствором витаминов и солей не помешало бы.

Жюли же хотела домой, на чем всячески настаивала, а Алексей ее пытался увещевать, солидарный с врачом.

– Вы простужены? – спросил хирург, поглядывая на ее распухший нос и слушая ее окончательно охрипший голос.

Жюли кивнула. Операция не требовала общего наркоза – ограничились местным, – и Жюли была вполне в состоянии общаться.

– Тогда тем более! На фоне респираторного заболевания, которое, без сомнений, ослабляет ваш иммунитет, я вам НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую провести эту ночь у нас!

Алексей не знал, была ли и впрямь медицинская необходимость в том, чтобы Жюли осталась на ночь, или хирург пытался удержать в сачке платежеспособного мотылька, случайно залетевшего в их убогое заведение. Для нее все услуги являлись платными, и Кис пообещал себе тщательно проверить завтра выставленные Жюли счета за лечение и пребывание, но оспаривать мнение хирурга не посмел.

Жюли неохотно сдалась. Алексей вызвался привезти ей любые необходимые вещи, но она только попросила доставить ей зубную щетку с пастой, халат и несессер со средствами макияжа.

Он обернулся за час. Жюли, с недовольной миной, забрала у него вещи и заявила, что желает отдохнуть. В больнице для нее нашлась одноместная палата – за отдельную плату, разумеется. Кис на продолжении разговоров настаивать не стал – все основное он уже услышал и узнал.

Мыслишка – строптивая газель – все никак не давалась, но после второго покушения позволила сыщику приблизиться к себе на мгновение и прочитать на ее шкурке вполне внятное клеймо: «Жюли!» Все каким-то образом связано именно с ней, сомнений нет!

Кис еще немножко подумал, угнездившись в любимом кресле за любимым письменным столом с любимым компьютером, покрутил эту мысль – и результатом его размышлений стал звонок в Париж Реми, обладавшему сложносочиненным статусом друга, собрата по профессии, а также члена семьи.

– Жюли Лафарж, она самая. Сможешь найти ее родителей? Если получится, съезди к ним, расспроси, фото возьми, – в общем, ты и сам знаешь, что в таких случаях надо…

Реми пообещал разузнать о них завтра же. ЗАВТРА. Вот так поступают настоящие друзья, к тому же отчасти родственники.

Алексей улыбнулся, отключившись. Надежность дружбы радовала, особенно в наши ненадежные времена.

Впрочем, у него во все времена было мало друзей, или, точнее, он это слово употреблял осторожно и взвешенно, не путая его со словом «приятели». Звание друга он выдавал лишь избранным, как Нобелевскую премию, – тем, в ком чувствовал сходные со своими принципы и понятия. Наверное, потому они, друзья, и сохранились до сих пор. И ненадежное время им не указ. Принципы не меняются от смены политических режимов или моды, на то они и принципы. Или, как еще говорят, иерархия ценностей. Никакой особой иерархии у Алексея Кисанова не было, он даже не очень хорошо понимал, что под ней имеется в виду. Если, к примеру, под ней понимаются такие простые вещи, как не обижать, не предавать, не продавать, – тогда да, он бы согласился, что и у него есть «иерархия ценностей». Возможно, что она заключалась в том, что ставишь эти понятия на первое место, а потом охраняешь их в своей душе, чтобы ни выгода, ни мелочный эгоизм не смогли поколебать их первостепенность?

Но, строго говоря, все ведь сводилось к простейшим, детским понятиям добра и зла, которым всех учили мама с папой, воспитатели и учителя! Есть человеческие отношения – дружба, любовь, – и они святы. Есть понятие справедливости, и оно тоже первостепенно. Есть понятие долга – и оно не подлежит сомнению. Все остальное вытекало из этих простых вещей. Алексей никогда никого не подставлял ради карьерных интересов – не только друзей, но даже и недругов; он держал данное слово; он старался быть внимательным ко всяким душевным переживаниям тех, с кем сталкивала его работа… С Александрой старался быть бережным – он охранял свое понятие любви. С друзьями был терпим и щедр, охраняя свое понимание дружбы. И дружил, и любил он тех, кто имел сходные понятия. Вот и все. Никакой «иерархии ценностей» не существует: ценности в этом мире всего две. Одна называется «хорошо», вторая называется «плохо». И каждый человек ежедневно и ежесекундно делает свой выбор между ними.

…Впрочем, он отвлекся. Философствовать ему некогда, это непозволительная роскошь! Жюли вот-вот покинет Россию, а он еще даже не начал окучивать свою смутную мысль!

Итак, что там у нас водится, в наших скудных сусеках? Братцы, которые перепугались, что наследница сунет нос в их дела? Ну, вот с них и начнем!

Братцы страшно удивились, узнав о том, что у Карачаева объявилась супруга. Засыпали детектива вопросами – их изумление казалось неподдельным. Однако Алексей навидался столько поддельных «неподдельных» изумлений, что он бы им ни за что не поверил, если бы в реакции компаньонов не промелькнул страх . Вот он-то был не только неподдельным, но и плохо контролируемым. А братцы, как мы уже поняли, изрядные хитрецы, и будь они причастны к двум убийствам, а теперь еще к покушению на Жюли, то оказались бы готовы к подобным вопросам. И никакого бы страха не выказали. Но их меж собой переглядушки недвусмысленно вопрошали: вдова?! Наследница?! Которая может сунуть нос в наши дела?!

Эти переглядушки были крайне неосторожны, они полностью выдавали шкурный интерес братцев: не допустить никого к их кормушке и предполагаемой скорой дележке карачаевской доли. Но именно поэтому Алексей счел, что они впрямь ничего не знали о Жюли – по той простой причине, что их никто не информировал…

Однако детектив Алексей Кисанов никогда не был самонадеянным болваном и потому подвергал любую свою догадку сомнению. В силу чего, невзирая на уверенность в сложившемся о братцах впечатлении, он возжелал его проверить. И нагрянул к Жюли: не забыла ли она выяснить, что ей причитается как наследнице из фондов мужниной фирмы?

Жюли смотрела с непониманием.

– Вы связались с компаньонами мужа? – спрашивал Кис голосом заботливого папочки.

– Не имею никакого понятия, – ответила ему Жюли, – о ком вы говорите…

– А Афанасий – он вам разве не рассказывал?

– Нет… То есть он упоминал, но я не слишком поняла. Какие-то ассосье… компаньоны, я знала, существуют, да, – но я тут в полной темноте. Э-э-э… для меня это темный лес. Никогда не пыталась вникнуть в его дела.

– Иными словами, вы с ними связаться не пытались, о своем приезде не сообщали и делами мужа у них не интересовались?

– Совершенно правильные слова. Так оно и есть. Я даже не имею представления, как с ними связаться. У меня нет ни адресов, ни телефонов, ни даже их имен… Вы все думаете, что я ради денег за Афаназия замуж вышла, да? Хотя мне индифферентно, что вы думаете. Это все? Или у вас есть еще вопросы?

– У вас есть догадка, кто мог покушаться на вашу жизнь?

– У меня нет такой догадки, я вам уже говорила.

– В таком случае у меня и вопросов больше нет.

Ну что ж, Алексей с самого начала знал, что братцы тут ни при чем, по той простой причине, что они никогда бы не стали пытаться переехать Жюли на улице и лезть к ней с ножом в магазине. Фи, как это непрофессионально! Нет, холено-розовые кузены наняли бы хорошего киллера, обеспечив лично себе устойчивое алиби на время убийства. Но Алексей был доволен, что проверил эту гиблую версию до конца: он любил отметать ненужное.

В сыщиковых «сусеках», в графе «возможно», было еще проставлено еще одно ненужное, гиблое предположение: что у кого-то имеется на руках завещание со специальной клаузой, касавшейся Жюли, и что это завещание до сих пор не предъявлено.

На самом деле мысль эта была совершенно фантастической. Во-первых, Кис уже неплохо изучил окружение Афанасия Карачаева и знал все лица наперечет. А среди них он совершенно не видел кандидатуру на подобного избранного, которого ненавидевший бумаги Карачаев осчастливил бы столь продуманным завещанием.

Во-вторых же, – допустим, что такая персона все же существует, – эта персона сильно, крайне рисково подставляется, пытаясь устранить Жюли. Ведь она делает это ради завещания Афанасия, но в тот сладострастный момент, когда она наконец возникнет с ним у нотариуса, чтобы оформить свое право на наследство, все следственные взгляды обратятся именно в ее сторону: ага, вот у кого был интерес убрать вдову! И тут персону под белы руки, и видеть ей небо в клеточку вместо завещания…

Персона, строго говоря, могла оказаться и полной дурой, не способной предвидеть последствия своих шагов. Такое случается, причем куда чаще, чем можно предположить. Но в окружении Карачаева Алексей решительно не видел дураков или дур. Марина, Ляля, Кеша были достаточно интеллектуальны и логичны, чтобы с легкостью усмотреть бесперспективность подобных действий. Братцы же и секретарша были достаточно практичны и хитры, чтобы не прийти к подобному же выводу…

Впрочем, Алексей прекрасно знал, что в жизни случаются всякие неожиданности и одной логикой всего наперед не вычислишь. Посему он оставил это допущение где-то в камере хранения своей памяти. Вычислить держателя подобного завещания на данный момент не представлялось возможным, и, стало быть, незачем тратить на него энергию. Пока что с наибольшим энтузиазмом он тратил свою энергию на ожидание звонка из Парижа: если прыгучая мыслишка его не обманула, то Реми непременно что-то накопает! Хоть самый кончик ниточки, волосиночки, шерстиночки из шкурки газельки…

Глава 22

Завтра наступило, но длилось страшно долго, и Алексей, замаявшись от ожидания, уже настроил логические громады пока что совершенно безосновательных цепочек. Ведь в отсутствие фактов умопостроения являются не чем иным, как натяжками… Впрочем, и с их наличием ловкачи от политики ухитряются все переврать и натянуть, подтасовать факты и произвольно прицепить к ним нужные выводы. Но Кис же не политик, чтобы так беспардонно обращаться с фактами и логикой, верно? Посему надо набраться терпения и ждать, ждать, ждать…

Звонок из Парижа раздался только вечером.

– Я их нашел, – заговорил Реми с места в карьер. – Не близко от Парижа, в Нормандии, но я все же исхитрился к ним съездить. В общем, это выглядит примерно так: мать Жюли Лафарж, в девичестве Белова, русская по происхождению, находится последние четыре года в психиатрическом лечебном заведении. Это что-то вроде дома для пенсионеров (так во Франции деликатно называлось то, что в России звалось «домами престарелых»), но специализированного, для людей с психическими отклонениями. Далее. Ее отчим, муж матери, Ивен Лафарж, француз по происхождению, удочеривший Жюли и давший ей свою фамилию, имеет с ней плохие отношения. Особенно с тех пор, как мать попала в психушку. Жюли ушла из дома три года назад, и он не знает, где она с тех пор обитает. Но его жена, то есть мать Жюли, получала открытки от дочери к каждому Рождеству и ко дню рождения из… Австралии!

– Когда была последняя? – быстро спросил Кис.

Говорили они по-английски, иногда вставляя русские слова, которые уже знал Реми (особенно матерные, конечно), или французские, которые уже знал Кис (особенно матерные, конечно). Английский Алексея сильно оставлял желать лучшего, но друг друга они понимали без проблем.

– В апреле этого года, – ответил Реми, – на день рождения матери. Узнать у нее, почерк ли это ее дочери, невозможно. Дама не в себе.

– А что фото?

– Отчим Жюли сказал, что у него не имеется фотографий падчерицы. Ни одной.

– Тебе это не кажется странным?

– В рамках их плохих отношений – нет.

– Дружище, я даже не знаю, как тебя благодарить…

– Не впадай в сантименты, Кис!

– При чем тут сантименты… А, понял: Ксюха достала?

– Не «достала». Ты неправильно выражаешься. Ты грубый русский мужик (последнее слово было произнесено по-русски). Мне только иногда трудно поспевать за ней. Я ведь не обладаю загадочной русской душой!

Ясно. Старые муары. Эмоциональная Ксюша, впадающая с места в карьер в бурную дружбу с любым мало-мальски интересным человеком, вызывала неуемную ревность со стороны Реми. [4] Загадочность русской души заключалась для французов именно в ее эмоциональном отношении ко всем и ко всему вокруг (а не только к своей семье, что в глазах западного человека было нормально и оправданно). Посему русская душа считалась сентиментальной – иными словами, обладавшей избытком чувств, ничем не оправданным .

Любить мужа – это понятно. Любить друзей? Нет, непонятно. С друзьями проводят приятно время. Друзья взаимно помогают друг другу, когда надобна несложная помощь. Друзьям пишут открытки из отпуска или к празднику. Это все за скобками слова «любовь». Женщина любит своего мужчину. Мужчина любит свою женщину. Почему русские любят еще кого-то?!

Но Кис не стал вдаваться в философско-мировоззренческие дебаты. Он отлично видел, что Реми свою жену боготворит, – стало быть, сумеет рано или поздно ее понять и к ней приспособиться. Ксюшка тоже старалась приспособиться к менталитету Реми, Кис это знал, – стало быть, у этой парочки есть все для счастья. А временные трения не в счет – это даже не трения, а так, всего лишь притирка…

Открытки из Австралии. Итак, Жюли Каратчаев на самом деле не является настоящей Жюли Лафарж! Или, проще говоря, она самозванка.

Этот факт требовал нового обдумывания. Во-первых, следовало понять: Жюли самозванка только как Лафарж? Или как Каратчаев тоже? Иными словами, где подделка? Только ли в личности Жюли? Или в ее статусе жены Афанасия Карачаева?

Если учесть, что она имела ключи от квартиры Карачаева, звонила ему, беспокоилась, то любовные отношения у них должны были реально наличествовать. И коли так, то нет никаких причин, чтобы сомневаться в юридической реальности их брака. В силу чего Алексей был склонен подозревать самозванство Жюли именно на уровне идентификации личности, а не в статусе супруги Афанасия Карачаева.

Откуда вытекал другой вопрос, но очень важный: зачем? Почему некая молодая девица взяла себе имя Жюли Лафарж? С какой целью? И каким образом?!

Подумав, Алексей снова набрал парижский номер Реми.

– Какова там у вас вероятность подделки документов?

– Почти нулевая. Вернее, это я так думал до недавнего времени, пока твои сограждане к нам не наехали. Понимаешь, законопослушный французский гражданин даже не пытается подъехать к государственному чиновнику со взятками. А чиновник с ним строг и вроде бы до хера – это слово с особым шиком Реми произнес по-русски – принципиален. И невдомек французу, что если начать дело по соблазнению чиновника, то можно его вполне успешно и закончить. Но у русских последнего времени, у ваших новых , другой менталитет. Они не мнутся, предлагая подарки, род взятки. А то и прямиком взятки, то есть деньги… Они заранее уверены, что это пройдет! И вот иногда проходит, представь себе… Я столкнулся с этим не только по своим делам, но и по дошедшим до меня в личном порядке фактам: многие новые русские добились, например, не положенных им виз. Они приглашают девушек из администрации в рестораны или на шоу, завозят им на дом шампанское ящиками… Знаешь, сколько стоит билет в «Лидо» с ужином? Они там, наши служительницы закона, сроду не бывали, им не по карману… А хочется.

– То есть фальшивые документы можно сделать?

– Альёша, я сам не видел фальшивых документов, но я видел, что русские ухитряются получить то, что им не положено по закону. Отсюда можно делать выводы, я думаю.

– Короче, ты допускаешь, что если исхитриться, то можно получить фальшивые документы? Удостоверение личности и паспорт?

– Допускаю. Это возможно в любой стране, даже при самом строгом контроле. Только я хочу разделить: существуют фальшивые документы в точном смысле этого слова, то есть сделанные подпольно умельцами. А есть настоящие документы, но они выданы с нарушением правил, по блату. Не хватало, к примеру, справок – и их заменил ящик шампанского. Теперь, если вернуться к твоему вопросу: на самом деле достаточно и сделанного по знакомству удостоверения личности, а на его основании уже легко получить паспорт. Он даже будет настоящим. Если никто, конечно, не заподозрит, что основа у него ложная. Мне как французу это неприятно осознавать, однако я не могу говорить тебе неправду… Мои сограждане не пытаются коррумпировать власти, и потому власти в их глазах представляются неподкупными. А твои сограждане пытаются, причем настойчиво, – и нередко добиваются положительного результата, к моему большому разочарованию…

Наверное, мало кто в России сумел бы, как Алексей, оценить во всей полноте мужество Реми, признавшегося в таком страшном национальном грехе. Нет, даже не в коррупции, а только в возможности коррумпировать отдельных представителей закона. В России это было нормой. Во Франции – редким и болезненным исключением.

Но все ж оно имело место быть. И именно это исключение интересовало Алексея. «Ваши новые русские …» Это очень важное уточнение. Очень, очень важное! От него тянулась ниточка, которую Алексей принялся немедленно разматывать.

И вдруг совершенно в новом, ином свете предстали все действия, жесты и слова Жюли за последние дни. Вспомнился и пакетик, подстеленный ею на кладбище, и пойманные ею «тачки», и ее отказ от его, Алексея Кисанова, помощи и сопровождения в административных делах, и многие иные мелочи… Все они одномоментно стали подозрительными, во всех них вдруг усмотрелся второй смысл.

Александра! Вот кто ему нужен сейчас!!!

Она уже вернулась из командировки, и сегодняшний ужин был запланирован в ресторане. Алексей собирался сказать ей сегодня про ботинки, про то, как он будет их ставить на место в ее отсутствие и как вот такая мелочь, такое ею заведенное правило сделает их общий дом – домом …

Но всегда так выходит, и вот почему они до сих пор жили отдельно: им было некогда! Отвратительно и примитивно некогда обсудить их личные, семейные проблемы. Сегодня – Алексей это уже понимал – придется говорить о деле, а это никуда не годный фон для лирических отступлений. Значит, он их снова опустит, выжидая иного момента, иной оказии для подобного разговора…

Интересно, наступит ли однажды эта оказия? Или им так и суждено пожизненно раздираться между делами, профессиональным долгом – и чувствами?! Не умея пожертвовать ни тем, ни иным?

…Конечно, Александра, как всегда, поняла его с полуслова. И на утро был назначен совместный культпоход к Жюли. На этот раз Алексей позвонил ей предварительно, пробормотав в телефон, что ему срочно требуется задать ей пару вопросов, на что Жюли, хоть и недовольно, согласилась.

Он ввалился к ней в квартиру с Александрой. Извинился, придумал предлог, оправдывавший присутствие Александры (они едут вместе за город – вот прям сейчас, едва выйдя от Жюли!), и Саша аккуратно приземлилась в кресло, безмолвная до поры до времени.

– Вы мне говорили, Жюли, что приезжали в Москву только один раз, – верно?

– Да… А почему?..

– И поженились вы с Афанасием во Франции?

– Да. В Дижоне, где я живу.

– Ваши родители были на вашей свадьбе?

– Какое вам дело до этого?

– Раз спрашиваю – значит, дело есть.

Жюли помолчала, исподлобья глядя на детектива тяжелым неприязненным взглядом.

– Не приезжали, – молвила она наконец. – И у меня не родители . У меня мама и отчим… Мама очень больна, а отчим… Я не хочу с ним видеться.

– Они живут в Дижоне?

– Нет, в… Это маленький город в Нормандии.

– Но вы хоть сообщили маме о замужестве?

– Какое вам дело, не пойму? Вы убийцу ищете или моих родителей?! При чем тут моя свадьба?!

– Я вам объясню, но не сейчас. Ответьте на мои вопросы.

– А я должна?

– Нет, но если вы не захотите отвечать, я стану вас подозревать.

– В чем? Что это я убийца?! Что я прилетела в Москву и убила Афаназия? А потом улетела обратно и снова прилетела сейчас? Так это, к вашему сведению, легко проверить! Билеты продаются по паспорту! Вам стоит только навести справки!

– Я уже навел, – невозмутимо ответил Кис.

– Значит, уже знаете, что я не прилетала! К чему тогда эти вопросы?

– А в Австралию вы не летали, случаем, в прошлом апреле?

– В Австралию?!

– Где находится ваша мама сейчас? – сыпал вопросами Кис.

– Понятно… Вы уже все о маме знаете… Тогда зачем спрашиваете?

– Где, Жюли?

– В сумасшедшем доме, вот где! И, если вы это знаете, зачем вы меня травите?!

– Так что насчет Австралии? Вы там были в прошлом апреле?

– Почему я должна там быть?! Идиотизм какой-то, я не верю своим собственным глазам! Правильно говорил Афаназий, что в России лучше не жить!

– Тогда каким образом ваша мама могла получать от вас открытки из Австралии?

– Вы бредите! Моя мама… – Она вдруг умолкла на полуслове. – Вот оно что… Я совсем забыла… Это по моей просьбе. Я три года назад отдала одному приятелю десять открыток: пять на Новый год, пять на день рождения… Чтобы он отсылал маме.

– И зачем это, Жюли? – куда мягче спросил Кис, сраженный тем, что в ответах Жюли все безболезненно сходится с информацией, полученной от Реми. Неужто и эта его догадка, мыслишка-газелька, не стоит и гроша ломаного?

– Мама все равно не понимает ничего… Она совсем больная. У нее маниакально-депрессивная шизофрения, она живет в каком-то ином мире… Ей все равно, навещаю я ее или нет, шлю открытки или нет… С ними я придумала для отчима. Чтоб не искал меня. С тех пор как мама заболела, он начал ко мне приставать… Пришлось бежать из дома. И подальше. Поэтому я придумала с Австралией…

У Жюли на глазах появились слезы, а Кис почувствовал себя извергом. Но уже ничего нельзя было изменить, сценарий придется доиграть до конца. Сейчас зазвонит телефон, и…

И он зазвонил, его мобильный. Извинившись, Алексей вышел из гостиной в коридор, притянув за собой дверь.

– Спасибо, дружище, – сказал он тихо в трубку. – Можешь отключаться. Я поболтаю сам с собой.

Дружище по имени Серега, с которым Алексей работал еще на Петровке, отключился, и Алексей принялся подавать реплики на средней громкости в выключенный мобильник.

Александра меж тем вступила в свою роль.

– Как я поняла, вы во Франции родились?

– Да, – рассеянно ответила Жюли. Слезы еще не просохли на ее глазах.

– J’aime la Françe, – продолжала Александра. – J’aime la langue française. Je n’ai pas tellement d’occasions de pratiquer mon français. Cela ne vous ennuie pas si je profite maintenant de cette occasion? [5]

Весь последующий диалог продолжался на французском. Александра расспрашивала о Дижоне, в котором никогда не бывала, о достопримечательностях и ценах в гостиницах, если туда вдруг поехать, – в общем, незначительный треп, призванный заполнить паузу. Жюли отвечала скупо, но отвечала.

Вернувшийся Кис положил конец этому трепу. Извинился за причиненное беспокойство, сослался на срочность дел и, подхватив Александру под руку, покинул расстроенную Жюли.

Машина не хотела заводиться. Кис был зол, а когда он злился, машина на него обижалась. Она любила ласковое обращение.

– Это совсем не то, чего ты ожидал, да, Алеша? – спросила Александра.

– Совсем, – скупо ответил он, сосредоточившись на ключе зажигания.

«Нива» наконец изволила завестись. Впрочем, это совсем не ее вина была, а хозяина – нечего было так нервно дергать ключ!

– Ты мне не все подробности рассказывал, но, как я поняла, ты рассчитывал, что эта Жюли – самозванка и что она не сумеет ответить на твои вопросы… Да?

– Да, Саша, – ответил Кис, выруливая со стоянки.

– Но ведь можно допустить, что она просто хитрая самозванка. И что, взяв себе имя другого человека, она предварительно все разузнала о нем.

– А Австралия?!

– Алеша, хитрые люди тем и отличаются, что быстро соображают, как можно выкрутиться. Ты сам допустил оплошность – не подстроил ловушку! Я понимаю: ты начал ей верить, когда увидел, что ее ответы совпадают с тем, что ты узнал от Реми… И сказал ей об открытках. Во множественном числе. Она – я не утверждаю, что так было, но это вполне возможно, – она быстро нашла решение и рассказала тебе, что три года назад оставила готовые открытки приятелю. А вот если бы ты ее спросил только об одной , последней открытке – она, как знать, преподнесла бы тебе другую версию… О том, что просила приятеля отправить одну открытку, к примеру.

Алексей вдруг затормозил и встал у обочины тротуара.

– Ты что-то нащупала, да?

– Не исключено, – улыбнулась Александра. – Но я не уверена. С какого возраста Жюли живет во Франции, не знаешь?

– По сведениям Реми – с пяти лет.

– В таком случае акцента у нее не должно быть.

– А тебе показалось, что есть?

– Да, показалось . Но мое мнение об этом недостаточно компетентно. Я сама говорю с акцентом – даже если французы хвалят на все лады мой французский – и могу ошибаться… Надо спросить у Ксюшки. Выучить язык с учителем – это одно, а вырасти в стране носителей данного языка – это совсем, совсем другое. Кроме того, существуют диалектная фонетика. На юге Франции, к примеру, говорят не так, как в Париже. Слово «утро» звучит на юге как «матэнь», а в Париже как «матан». А я училась классическому произношению, за которое принят столичный, парижский выговор. Как в России: фонетической нормой является московское произношение, прочие варианты считаются диалектами… Хотя в Москве уже большинство говорит на диалектах, – хмыкнула Александра невесело. – Короче, Алеша, я могла принять диалектный выговор за акцент. Но Ксюша, живя во Франции, должна куда лучше разбираться.

Алексей, который даже притормозил в предчувствии важной информации, казался ужасно разочарованным. Он снова тронул «Ниву».

– Ты же понимаешь, что я не могу сюда вызвать Ксюшу, чтобы она послушала Жюли… – обронил он.

– Так и не надо. А вот это зачем существует?

С этими словами Александра торжествующе вынула из кармана малюсенький цифровой диктофон.

– Сашка! Ну, ты даешь! Какая же ты умница! А я вот сам не додумался!

– Я не умница, я просто журналистка. Профессиональная привычка, – усмехнулась она. – Сейчас перегружу запись в компьютер, отправлю ее Ксюшке, и через несколько часов мы с тобой узнаем окончательный диагноз. Она сумеет отличить носителя языка от того, кто этот язык выучил в школе или с учителем, пусть даже очень хорошо.

– Сашка-а! – простонал Алексей. – Я просто… Ну, слов нет!

Он потянулся ее поцеловать, но Александра отстранилась с легким смехом.

– Смотри на дорогу, Алеша, ты чуть не проскочил на красный!

Глава 23

В остаток дня детектив решил назначить отдых мозгам. Правда, они, как последние отщепенцы, пытались что-то крутить и выкручивать, тщась объяснить факты. «Цыть! – прикрикнул на них Кис. – В отсутствие информации можно накрутить только бред! А ну, по местам!»

Он ждал ответа от Ксюши. Но отчего-то ему не верилось, что она подтвердит впечатление старшей сестры. Нет, он никоим образом не подозревал Сашку – умную, проницательную Сашку, лишенную всякого «бабства», в том, что она могла отнестись к Жюли отрицательно из женских сопернических чувств. Саша всегда была выше этого, всегда. Она просто рассуждает, стараясь помочь Алексею, – и рассуждает правильно. Ее кажущееся впечатление необходимо проверить мнением младшей сестрицы, все логично.

Проблема была отнюдь не в Александре, а в нем самом: он поверил Жюли. И ее непосредственные реакции, и информированность исключали подвох. Если бы она была самозванкой, она бы не знала столько о «своей» семье и не реагировала бы так естественно… Или она была ОЧЕНЬ ХИТРОЙ, как предположила Александра?

И все же детектив почему-то верил Жюли. К своему большому несчастью. Потому как в таком раскладе и недавняя версия-газелька ускользала у него из рук. А ведь она являлась его последней надеждой…

Ксюшка, как назло, молчала. Куда-нибудь, зуб даю, думал Кис, умотала: Сашина младшая сестрица развила в Париже активную общественную деятельность и вела бурную светскую жизнь, давая Реми немалые поводы к ревности. Впрочем, тот, кто ревнив по натуре, поводы всегда найдет…

Ему ужасно хотелось позвонить Александре, но это было полностью лишено смысла: он знал, что, как только Саша получит информацию, она перезвонит Алексею немедленно сама.

Промаялся детектив таким образом до второй половины дня, когда наконец раздался звонок. Но отнюдь не от Александры, отнюдь не от Ксюшки, нет!

Звонок был от Жюли, и голос ее поверг детектива в трепет. Он казался потусторонним.

– Приезжайте, – глухо произнесла Жюли. – На меня напали…

– Жюли! Вызовите милицию! Я тоже выезжаю!

– Не могу… – донеслось до него. – Я совершенно голая… И связанная…

Он нашел Жюли на полу, как она и сказала, совершенно голой, со связанными руками. Кинулся первым делом снимать путы, старательно дисциплинируя свой мужской взгляд, непроизвольно цеплявшийся за соблазнительные выпуклости ее тела. Впрочем, еще больше взгляд цеплялся за яркий рубец от удара ножом, с которого пока не сняли швы.

– Я вошла в квартиру… На меня, сразу в прихожей, набросился мужчина в маске… Он вышел из гостиной… – говорила она, трясясь от нервного возбуждения.

Кис отыскал ее халатик, накинул на плечи. Жюли вдела развязанные руки в рукава и целомудренно запахнула халатик на груди.

– Он меня повалил. Сорвал одежду и связал. Я думала, что собирается изнасиловать… Но он только сказал: «Ты намеков не понимаешь, да? Тебе мало дырки в плече? Тогда говорю словами: не вздумай оформлять наследство! Уматывай в свою Францию, да поскорее! Если хочешь жить, конечно. А то в следующий раз я тебя изнасилую, а потом задушу! На том свете тебе наследство будет до… до…» Он какое-то слово употребил, наверное, матерное, я его не вспомню.

Она разрыдалась, упав головой на плечо детектива.

– Вы не понимаете… – бормотала она сквозь всхлипывания. – Я не знала своего отца. И ненавидела его за то, что он поступил так подло – бросил маму и меня… За то, что я его не знала… Я ненавидела отчима, который ко мне приставал. Я не люблю мужчин – я ненавижу мужчин, Алексис! Афаназий был не таким… Только он смог меня сделать полюбить его… Ох, не так… Я имела в виду, что только его я смогла полюбить… Он был мне как папа – любящий папа, ласковый, добрый, надежный… Думайте что хотите, но я именно так вижу мужчину: это человек, который дает мне свою заботу…

Ее голова лежала на плече Алексея, и он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть ее откровения.

– Пожалуйста, обнимите меня… Вы хороший человек, вы как Афаназий, я чувствую… У меня больше нет его, нет никого…

Алексей обвил рукой ее плечи. Мало-помалу Жюли перестала дрожать, расслабилась и приникла теплым телом к нему. Он замер. Он держал ее бережно, невесомо, как тот самый папа… Вернее, не «как тот самый» – а вместо того самого…

Жюли прижималась к нему все крепче, и его отеческое объятие каким-то непонятным образом перешло в другую ипостась. Кис сам не понимал, как случилось, что его рука уже гладила ее нежную спину. Жюли тихо застонала и приспустила халатик (отчего грудь обнажилась почти полностью), подставляясь под его ладони. Пойди он дальше – она его не остановит, это было совершенно очевидно.

Он знал – великая вещь опыт! – что такое случается с девочками, недолюбленными или преданными отцами: они, как бездомные котята, готовы отдаться тому, чья рука их приласкает. Но он не имел права приручать к себе бездомных котят.

Алексей выпростал руку и натянул упавший халатик ей на плечи.

– А как же вы сумели позвонить мне, если были связаны?

Жюли, словно не заметив его жест, все еще полулежала на плече Алексея.

– Носом. Я подобралась к телефону и клюнула в него носом. Ваш номер стоит у меня под цифрой «два». А милиция… Ты же понимаешь, Алексис, что я не могла позвать милицию, когда я голая… Только тебя. Я только тебе доверяю.

Это «ты» вдруг окончательно отрезвило Алексея. Он аккуратно оторвал от себя Жюли и посоветовал ей пойти одеться. Она привстала, обиженно запахнула халат и ушла к себе в комнату.

В этот момент зазвонил его сотовый. Александра!

– Алеша, Ксения говорит вот что: акцент точно есть. Но она не может его определить. Возможно, она выросла в другой франкоязычной стране. Но имей в виду, Алеша, что способности к языкам у всех разные. Иные русские, давно живущие во Франции, не способны выговорить даже французский грассирующий «р». Зато Ксюшкин легкий акцент часто принимают за канадский или бельгийский, а она-то выучила его в России! Так что, понимаешь, это ничего не значит… Вернее, значит лишь одно: Жюли выросла не во Франции!

Жили вернулась из спальни. Она была одета в светло-серые брючки и черную майку – очень соблазнительную майку с глубоким V-образным вырезом, нырявшим острым концом меж округлых грудей. Прошествовав по комнате прямиком к Алексею, Жюли села на пол у его ног, обхватив его колени.

– Я знаю, вы мне не верите. И не надо, я ничего не прошу. Просто дайте мне еще пять минут иллюзии, что я не одна в этом мире… Мне очень плохо, Алексис.

Она замерла на полу, прижавшись щекой к его коленям. Кис не выдержал, погладил золотистую головку. Жюли прижалась еще теснее, испустив нервно-счастливый вздох. Алексей снова погладил ее по волосам…

– У вас были родители, Алексис? Нормальные родители, нормальные папа с мамой?

– Да.

– Тогда вы не поймете меня.

– Вы ошибаетесь, Юлия, я вполне понимаю вас…

Она обняла его колени еще судорожнее. «Спокойнее, Кис, – сказал он себе. – Эта женщина вызывает у тебя сочувствие, что вполне нормально, и желание, что вполне естественно. Но не будем забывать, ребята, для чего мы здесь находимся!»

«Ребятами» он назвал некоторые участки своего тела, недисциплинированно порождавшие посторонние эффекты.

Сбрасывая наваждение, он произнес:

– Вы выросли во Франции, Жюли? У вас не совсем французское произношение…

– Вы хорошо говорите по-французски, чтобы судить? – Она подняла лицо к нему.

– Я – нет. Но…

– А, понимаю!.. Вы привели сюда вашу подругу… С тем, чтобы она оценила мой французский, да? Так вот, я вам скажу одну вещь, Алексис: подозревайте меня сколько угодно, если вам так нравится! Я ничего не стану вам доказывать!

Жюли отодвинулась от него, горестно уставившись в ковер.

– Если вы вдруг захотите докопаться до истины, а не слушать мнения малокомпетентных людей, то спросите у тех, кто живет во Франции, – добавила она. – ЖИВЕТ, понимаете? И спросите у них, как говорят русские, даже выросшие во Франции. У всех ведь разные таланты к языку… Мое произношение часто относят к канадскому. Из этого не следует, что я не во Франции выросла. Из этого следует только одно: что у меня нет слуха. А у меня его нет. Вот у вас есть?

Нет, у Алексея слуха не было. Он уже давно не пытался петь, но когда-то, по молодости, в общих застольях пел. Если можно назвать столь пафосным словом его, вопреки всем нотам, подвывания общему хору, после которого друзья частенько просили его больше никогда не участвовать в песнопениях.

– Я знаю, как нужно правильно произносить слова, – продолжала Жюли. – Но меня подводит голос. Он меня не слушается! Это как в музыке: мелодию помнишь, а воспроизвести не можешь… Ваша подруга очень хорошо говорит по-французски. Хотя у нее акцент сильнее, чем у меня. Вы тут делаете ошибку, Алексис. Вы решили, что ваша подруга может быть экспертом. Но она не может им быть. Она меньше меня знает, как говорят русские, живущие во Франции!

Девушка демонстрировала редкую проницательность. Не каждая бы догадалась о цели визита Александры.

– Но ведь я проверю, вы понимаете, Жюли? Я расспрошу тысячу жителей Франции, если понадобится.

– Пожалуйста, спрашивайте в ваше удовольствие! Нормальные люди вам скажут: все зависит от слуха. Мнение вашей подруги – не доказательство. Она сама говорит, как иностранка, и судить не может. И здесь, в Москве, русские, посмотрите: чуть не каждый говорит с каким-нибудь акцентом! Вы же по этой причине не станете подозревать их в том, что они иностранцы?

– Хорошо, – ответил Алесей. – Я буду это иметь в виду.

Он не стал говорить Жюли, что Сашина сестренка Ксюша уже выступила в роли эксперта. Он уже не знал, что думать. Ведь Жюли только что сказала едва ли не словами Саши: в Москве чуть не каждый говорит с каким-либо акцентом. Помимо кавказцев, столицу наводнили люди из разных уголков России, и наводнили ее своими говорами, привезенными из дальних краев и деревень… Однако это не повод считать их не русскими.

Он снова мучился, ощущая доверие к Жюли, даже если другая часть его души вопила о том, что эта девушка, без сомнения, замыкает собой «электрическую цепь». Мыслишка-газелька по-прежнему игриво манила его с соседнего холма, и на шкурке ее было вытеснено клеймо: «Жюли!»

– Все-таки необходимо сообщить в милицию о покушении на вас. Это уже третье.

– Какой смысл? – дернула плечиком Жюли. – Они попросят описать человека, который напал на меня, а я не смогу: ведь он был в маске! Ваша милиция хочет, чтобы свидетели работали вместо нее.

Строго говоря, Алексею было без разницы, станет ли Жюли делать заявление в милицию. Он дал ей положенный по долгу совет, но и сам сомневался, что там станут искать того, кто покушался на нее.

Она снова прижалась к его коленям.

– Не гоните меня… Позвольте еще чуть-чуть… У меня останется хоть один хороший сувенир… одно хорошее воспоминание об этой поездке… Я люблю таких мужчин, как вы, Алексис. Надежных, сильных, добрых. Ваша подруга должна быть счастлива с вами… Завидую! Я ведь даже не успела пожить со своим мужем, как уже стала вдовой…

Жюли подняла лицо и посмотрела на детектива. Ее взгляд затуманился мечтательным выражением, словно ее воображение продлевало начатый монолог о достоинствах Алексея. И все то, что она не отважилась произнести, угнездилось в чувственной ямке полных губ.

«Она со мной играет, – подумал Алексей. – И, раз играет, значит, у нее есть цель».

Что она предпримет дальше, интересно? Начнет его откровенно соблазнять? Чтобы затем попытаться манипулировать им, подсовывая выгодную для нее трактовку фактов? Чтобы заставить его поверить, что она действительно выросла во Франции? Что она действительно Жюли Лафарж?

Впрочем, обратного пока еще никто не доказал, а сомнения – это лишь пустая игра ума, бесцельно жонглирующего непроверенными фактами.

Пара минут протекла в молчании. Жюли просила «еще чуть-чуть» – Алексей ей предоставил прошеное. Она не шевелилась и, похоже, не собиралась предпринимать никаких действий, направленных на соблазнение детектива. То ли он ошибся, то ли она была слишком проницательна, слишком хорошо понимала мужскую психологию.

– Постарайтесь все-таки мне описать напавшего на вас мужчину, – нарушил тишину Кис. – Как он был одет? Какого роста? Цвет волос, глаз?

– Высокий, в старых джинсах и в рубашке в клетку, что-то серое с коричневым… На голове вязаная шапка с дырками для глаз, поэтому цвет волос я не могу вам назвать. Глаза светлые, голос грубый… Какое все это имеет значение? Вы ведь его никогда не найдете. Кому-то очень нужно апроприировать деньги моего мужа… Или эту квартиру? Или его бизнес? Мне все равно, Алексис. Я не буду оформлять наследство. Уеду, как этот человек приказал. Я небогата, и деньги мне бы очень пригодились, но ради них я жизнь терять не хочу.

«Если она уедет, я лишусь последней зацепки, – думал Алексей. – Если она жертва, то она нужна мне в качестве приманки; если она преступница, то я должен это доказать. Нельзя ее отпускать, нельзя!»

Но он не находил аргументов, чтобы удержать ее. По крайней мере в данный момент. А может, она лжет? Может, она уже успела сделать все бумаги, которые дают ей право на наследство, и теперь торопится уехать? А всю эту историю с покушением вообще придумала?!

Но если придумала – то зачем? Алексей не знал. Не знал, не знал…

– Жюли, вы сказали, что мужчина в маске подстерег вас в прихожей. Но как же попал к вам в квартиру? Замки целы!

– Именно! У него почему-то есть ключи, иначе я не вижу объяснения! Мне страшно. Не надо мне никакого наследства, пусть они им подавятся! Я возьму билеты на завтра, на первый же свободный рейс. Так что на всякий случай я прощаюсь с вами, Алексис. Я буду хранить о вас лучшую память, поверьте. Даже если понимаю, что вы меня постоянно подозреваете. Прощайте.

Она грустно и сдержанно расцеловала его в обе щеки четыре раза – так принято во Франции, Алексей знал. И ему ничего не оставалось, как ретироваться.

– Позвоните мне, Жюли, как только закажете билет домой.

– Обязательно, – ответила она, закрывая за ним дверь.

Глава 24

На сегодня был намечен ранний обед с Александрой – не обед даже, а так, перекусон. Ей предстояло идти на важную для ее журналистских дел светскую тусу, но между мероприятиями ужасно хотелось сбежаться. Урвать «кусик» – как иногда выражалась Александра – личной жизни. Любимых глаз, любимого лица, голоса, разговоров… Интересно, а если они станут вместе жить, не потеряют ли ценность такие мгновения?..

Александра обняла его, шумно втянув воздух.

– От тебя пахнет чужими духами…

– Жюли, должно быть.

– Она тебя обнимала?!

– Немножко. Она нервничала….

– Хм… Все нервничающие женщины должны обнимать незнакомых мужчин?

– Я неточно выразился, не придирайся, Сашка. На самом деле она была в шоке. На нее напали…

Алексей вкратце рассказал приключившуюся с Жюли историю.

– Голая? – переспросила Александра. – А зачем, если ее хотели просто предупредить?

– Чтобы унизить, полагаю. Голый человек себя чувствует особенно беззащитным.

– А голая женщина особенно вызывает расположение мужчины, – заметила ехидно Алекс. – У нее грудь тоже силиконовая?

– Не знаю… Я не заметил. А почему «тоже»?

– У нее силиконовые губы.

– Это как?

– Алеш, неужели ты не знаешь?

– Да нет же!

– Ну, про силиконовую грудь ты слышал?

– И даже видел. По телевизору.

– Некоторые женщины желают нарастить объем губ, как другие – объем груди. И вкалывают себе в губы силикон, чтобы придать им объем.

– И Жюли?..

– Нет сомнений.

– Сашка… Ты ревнуешь, что ли?

– Разве у меня есть основания для ревности?

– Нет.

– Тогда почему этот вопрос?

– У тебя очень неприязненный тон, когда ты говоришь о Жюли. Обычно ты относишься с сочувствием, а тут…

– А тут что-то много голой девушки. То из ванной вышла, забыв запахнуть халатик. То на нее напали и зачем-то раздели.

– В первый раз она не могла знать, что приду я. Она ждала Афанасия… А сегодня она тем более подстроить не могла. Не сама же себя она связала, согласись.

– Ну, тебе виднее, Алеша, – у Александры голос вдруг сделался усталым. – Ты сыщик, а не я… Просто, видимо, мне это напомнило историю с твоим похищением… [6] Извини.

Что-то было важным в этом разговоре. Но что именно?

Он так и не сумел понять тревожный сигнал, прозвучавший в этом разговоре. Этот сигнал объяснился позже, намного позже…

Пока что Алексей, и без того мучимый затянувшимся расследованием, отчетливо осознавал, что теперь время пошло не на дни, а на часы. Придя домой, он отключил все телефоны – и мобильный, и стационар. Никто не имел сейчас права беспокоить, срывать, возмущать мыслительный процесс, даже Александра, обладавшая эксклюзивными привилегиями.

Итак, сказал он себе, угнездясь в любимом кресле за любимым компьютером, версий, пусть и худосочных, у нас две.

Первая: Жюли Лафарж есть Жюли Лафарж, а все его сомнения – от лукавого. Эта версия требовала всего-навсего доверия, которое, в свою очередь, требовало отсутствие сомнений. Но они имелись.

И потому Алексей Кисанов сосредоточился на второй версии, гласившей: Жюли Лафарж не есть Жюли Лафарж. В таком случае, учитывая комментарии Реми, французские документы ей помогли сделать исключительно ОЧЕНЬ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ лица. Допустим, Жюли была любовницей префекта – в таком случае префект является таким очень заинтересованным лицом. Но зато у него нет никакого интереса в том, чтобы Жюли выходила замуж за Карачаева.

Напротив же, в получении Юлией французского гражданства с последующим ее выходом замуж за Карачаева мог очень быть заинтересован некий «новый русский мужчина». С тем чтобы по устранении последнего Жюли сделалась его наследницей.

Из чего следовало, что в ближайшем будущем она, став строго по плану вдовой, должна как-то передать унаследованное имущество заинтересованному лицу. Путем нового замужества или иным способом, неважно. Будущее покажет… Вернее, могло бы показать, но у Алексея не имелось времени, чтобы ждать будущего.

Однако в противоречие с этой версией вступал тот факт, что на Жюли покушались. Кому-то поперек горла стояло ее наследование. На сцене появилась некая вторая сила, чьи интересы противоположны первой?

Алексей уже достаточно знал о Карачаеве, чтобы считать, что ему известны все заинтересованные лица. Они, строго говоря, делились на два лагеря: «родня» – «бизнес». В первую категорию Кис включил Кешу и всех вокруг него (Марину, Соню), а во вторую, понятно, компаньонов Карачаева.

Совершенно очевидно, что личности из лагеря «родня» никак не могли выступить в качестве «нового русского», приложившего немало сил и денег для того, чтобы «прописать» Жюли во Франции. На эту роль тянули только братцы.

В таком случае на роль «второй силы», организовавшей покушения на Жюли, могли как раз тянуть лица, заинтересованные в том, чтобы наследство досталось Кеше.

Однако и тут не состыковывалось. Если Жюли – фальшивка и подстава, то за ее спиной стоит, пользуясь выражением Реми, «новый русский мужчина», координирующий весь план. А первыми шагами этого плана являлись убийства Карачаева и Яны. В таком случае никто из лагеря «родня» ни к каким убийствам не причастен, в силу чего не мог сейчас пуститься в покушения на Жюли. Точнее, как мы теперь знаем, это были предупреждения. Но предупреждения с ножом? Им еще, между прочим, владеть надо, чтобы с целью именно предупреждения, а не убийства попасть быстро и точно в плечо, задев только мягкие ткани… Кого-то наняли? Как и мужика, приходившего к Жюли и связавшего ее? Он поджидал ее в квартире, но замки не повреждены. Значит, кто-то дал ему ключи… Кроме Алексея, ключами располагал Кеша, но он зато не располагал возможностью дать их кому бы то ни было по той простой причине, что сам был заперт на ключ. Большой такой, тюремный. Тогда у кого есть доступ к Кеше в квартиру? У братцев, которые врут, что нет?

Одни головоломки, блин…

Короче, сказал вконец осерчавший на себя и на всех Кис, либо детектив ошибся, и Кеша есть убийца с двумя смертями на совести, и теперь кто-то из его лагеря пытается напугать вдову Карачаева и вынудить ее отказаться от наследства. И в таком раскладе Жюли Лафарж настоящая.

Либо она поддельная, и тогда убийца стоит за ней. И снова зависает огромный, как оттопыренное ухо, вопросительный знак после слова «КТО». Кто угрожает Жюли, пытаясь выдавить ее из Москвы?

А вот еще вопросик, тоже очень миленький: почему Жюли поддалась шантажу и согласилась на отказ от наследства? Ведь оно в данном раскладе является целью столь сложно кем-то задуманной цепочки, в которой Жюли получила французские документы и вышла замуж за Карачаева! Никак она не может от наследства отказаться, никак!

Башка шла кругом. Пепельница наполнялась окурками, от кофе уже тошнило.

Алексей поплелся на кухню, заглянул в холодильник. В морозилке обнаружились пельмени, – видимо, Ванек купил. Он вскипятил воду, забросил в нее полпачки пельмешей, достал сметану, соевый соус (он любил добавлять несколько капель в сметану), отрезал себе кусок хлеба… Когда наконец дымящиеся, гладкие, пузатые пельмени покрылись нарядной шапкой сметаны с черными вкраплениями соевого соуса, вот тогда он себе сказал: баста. Все недоразумения, все непонятности, вопросы побоку. Кроме одного, самого важного: подделка Жюли Лафарж или нет? Все остальное объяснится само собой, как только будет найден ответ на этот главный вопрос!

Приняв это мудрое решение, Кис значительно повеселел, с аппетитом умял пельмени, сделал себе чаю (на кофе уже смотреть не мог) и даже включил мобильник. Жюли необходимо любым способом задержать в Москве, и у него появилась мысль, как это сделать. Он набрал номер.

– Ванька, ты где?

– Как где? Дома!

– Не понял?..

Входная дверь распахнулась, и Иван, держа у уха свой сотовый, осветил прихожую своей бесшабашно-веселой улыбкой.

– Ты очень кстати, – сообщил ему Кис без предисловий. – Дело есть.

– Погоди, жрать хочу, мне на пустой желудок нельзя о делах говорить!

– Я тебе полпачки пельменей оставил.

– Добряк. Если бы я их не купил, что бы ты ел, интересно?

– А разве в холодильнике ничего больше нет?

– А ты туда смотрел?

– Смотрел… Вообще-то я сразу в морозилку полез… Не заметил.

– Кис, я могу, конечно, тебя усыновить, но все же будет лучше, если вы с Александрой поженитесь наконец!

– В каком смысле «усыновить»? – тупо спросил Кис, бывший значительно старше Ваньки.

– Это шутка, Кис. Проехали. Давай вываливай, что там у тебя, а то, смотрю, невменяемый ты сегодня.

За время этого диалога Ванька уже успел вымыть руки и теперь практично разогревал кастрюлю с водой из-под пельменей, оставшейся от обеда Алексея.

– Рассказывай, – Ваня сел за стол.

Кис резюмировал проблему: уложился, пока закипала вода.

– Понятно. И чего я должен сделать?

– Ее ограбить. Главное, отнять у нее паспорт. Хорошо бы прямо сегодня вечером.

– И как, по-твоему, я должен проводить твою идею в жизнь?

Задание Ваньке явно не нравилось.

– У меня есть два варианта. Она быстро сообразила, как ездят по Москве, и останавливает первого же извозчика. Им можешь оказаться ты. Завезешь девушку в темный уголок и лишишь сумочки.

– А она потом в милицию сообщит. И если меня найдут, то…

– То я тебя из милиции вытащу, – похлопал его по плечу Кис. – Не дрейфь. На самом деле у этого варианта есть недостаток: ждать. Придется стоять и ждать недалеко от ее дома. А когда она выйдет и выйдет ли сегодня, я не знаю.

– Ну, так узнай, – оскалил зубы Ванька. – Позвони и скажи: мой грабитель тут притомимшись, вы когда изволите выйти, мадам?

– Гы, – сказал Кис, – очень смешно.

– Давай второй вариант, Песталоцци.

– Почему Песталоцци?

– Потому что ты меня воспитываешь.

– А я тебя воспитываю?

Ванька возвел очи горе и тяжко вздохнул.

– Ты мне с профессорским видом дал понять, что мой юмор неуместен.

– Так он и неуместен.

– Ты с чувством юмора временно поссорился или пожизненно развелся? – поинтересовался Ванька ехидно.

– Ванюша, – проникновенно произнес Алексей, – у нас семь вечера. Жюли сказала, что постарается улететь завтра же. Сколько у нас с тобой времени, по-твоему, чтобы шутки шутковать?

– Ну ладно, не нервничай… Щас все обсудим.

– А в следующий раз зови меня не Песталоцци, а Макаренко, так как мой метод воспитания – это исправительные работы. И к ним ты приступишь безотлагательно, то есть прямо сейчас! Причем, заметь, я тебе предоставляю два варианта – королевский выбор!

– Ладно, Макаренко. Давай второй вариант.

– Вот он, – Кис вытащил ключи из кармана. – На нее сегодня уже нападали днем, так что девушка тренированная. Тебе только остается повторить удавшийся номер. Надеваешь старые джинсы, клетчатую рубашку – я тебе дам, если у тебя нет, – а также в виде бонуса мою черную лыжную шапку. Раздевать девушку нужды нет, но можешь ее связать, если будет брыкаться. Главное, утащи ее сумочку. Паспорт наверняка в ней – только все ж проверь сначала.

– А если его там нет?

– Посмотришь в другой сумочке. Девушки все носят в сумочках, ты разве не знаешь? Именно поэтому их любят грабить: очень удобно. То ли дело мужик, у которого все по карманам рассовано… Главное, сумку бери целиком, с деньгами, – она не должна догадаться, что тебя интересует именно паспорт. А то, не приведи черт, ты как истинный рыцарь еще деньги ей вернешь со словами: «А это мне без надобности, мадам, прошу извинить за беспокойство».

– Я, по-твоему, такой тупой?

– У тебя как там с чувством юмора: ты с ним временно расстался или пожизненно развелся?

Ванька фыркнул и принялся поедать пельмени.

– Да, второй вариант лучше, – проговорил он с набитым ртом. – С машиной хуже и потому, что ждать, и потому, что неизвестно, как она себя поведет. Вдруг начнет из машины рваться или меня сумкой по голове бить? Я-то руль должен держать, ерунда получится, не отправлять же девушку в нокаут.

– Превосходно.

Замурлыкав какую-то песенку, Алексей отправился на поиски лыжной шапочки и клетчатой рубашки.

– Кис! – донеслось до него с кухни. – У тебя слуха нет, не мучь мои уши!

– У Жюли, кстати, тоже! – беспечно откликнулся Алексей, пребывающий в прекрасном расположении духа. Если все получится сегодня с «ограблением», то он выгадает еще несколько дней и непременно, непременно, непременно раскроет это дело!

– Она тебе что, пела?

– Не, я ей на слово поверил…

Жюли была дома – Алексей позвонил ей, чтобы узнать «новости».

– Я улетаю завтра, – сдержанно сообщила она. – Провожать меня не надо. Приятно было познакомиться.

– Взаимно, – любезно ответил детектив. – Счастливого пути!

Его машина уже стояла недалеко от дома Жюли. Он высадил Ивана, а сам занял положение напротив подъезда: хотел быть поблизости от «места преступления», чтобы в случае чего откорректировать ситуацию.

Иван, распихав шапочку и ключи по карманам старых обвисших джинсов, проговорил:

– Я девчонок с четвертого класса не бью! И даже за косички не дергаю! – В голосе его звучала укоризна шефу за такое неджентльменское задание.

– Так кто ж тебе велит бить? Главное, скрути ее сразу, чтобы нейтрализовать. После чего бери сумку и сваливай.

Ваня только скорчил мину, означавшую, что жизнь он влачит тяжелую и беспросветную под игом такого изверга-шефа, вздохнул и направился к подъезду. Уже на подходе к нему Ванькина походка напружинилась, стала собранной и легкой, – он забыл об «изверге-шефе», переключившись мыслями на предстоящее дело.

Как только его спина скрылась в дверях, Алексей вытащил сигареты. Он мысленно дал Ваньке примерно минут двадцать на операцию, а если не все получится гладко, то полчаса. На самый крайний случай было условлено, что пацан подаст ему знак в одно из окон, выходящих во двор, где притаился детектив.

Он нервничал. А вдруг Жюли станет защищаться? По счастью, Ваня несколько лет занимался дзюдо, и Алексей очень надеялся, что парень нейтрализует девушку раньше, чем она расцарапает ему морду…

Прошло десять минут, и Алексей потянулся за новой сигаретой, как вдруг Ванька появился в дверях подъезда. Руки его были пусты. Где-то случился сбой, блин!

Как они договорились, он направился к улице, а детектив двинулся за ним. Шедший впереди шалопай протянул руку к заднему карману джинсов и чуть-чуть вытащил из него что-то – ровно настолько, чтобы Алексей сообразил, что это красный французский паспорт.

Ввалившись в машину, Ванька заявил:

– Чтоб мне всегда так везло!

– А где ее сумочка? Почему не взял? Я ж тебе велел: вместе с деньгами, чтобы она все списала на ограбление!

– Да ты не волнуйся, вышло еще лучше: Жюли твоя распрекрасная в ванной плескалась, когда я вошел, – меня не слышала и не видела. Даже масочка не понадобилась! Потому я и решил вытащить только паспорт: она подумает, что где-то потеряла, забыла, не туда положила. А если бы я взял сумку, то стало б ясно, что кто-то в квартиру влезал. Ну, неправильно рассудил, скажешь?

– Правильно, Ванек.

– Премию дашь?

Алексей хотел было сострить, вспомнив анекдот, но раздумал и только потрепал «двоюродного» сына по загривку. Мысль о том, что еще годик-другой и Ванька съедет из его квартиры, отдалась в груди такой болью, что он сам изумился.

Глава 25

Все утро Алексей ждал звонка от Жюли: полагал, что она поделится с ним известием о вынужденной задержке в Москве. Однако она молчала. Алексей набрал ее номер: долгие гудки были ему ответом. Ее нет дома? Она в ванной и не слышит звонка? Она не хочет снимать трубку?

Он посмотрел на часы: четверть первого. Для начала надо понять, каким рейсом улетает Жюли. Может, вечерним, и в таком случае она еще просто не хватилась паспорта?

Он позвонил своей таможенной приятельнице и попросил выяснить, на какой рейс взяла билет Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев: в эпоху тотальной компьютеризации такие сведения незамедлительно поступали из агентств в аэропорт. И – да здравствует технический прогресс! – полчаса спустя он получил ответ: на рейс Эр Франс, вылетающий в шестнадцать десять. В таком случае, рассудил Алексей, она должна быть в аэропорту никак не позже пятнадцати десяти, а для этого должна выйти из дома никак не позже четырнадцати. На самом деле это время более чем впритык, с проспекта Вернадского за час не доедешь, да и в Шереметьеве очереди на таможне случаются здоровущие, в час не всегда уложишься. Но Жюли могла всего этого не знать (допустим!) и просчитать время по минимуму. Значит, можно ей предоставить еще часок на то, чтобы она обнаружила пропажу паспорта. И, главное, сообщила о ней детективу.

Сам же он этот час терять не стал. Алексей знал, что в случае пропажи или кражи паспорта схема выглядит следующим образом: сначала нужно подать заявление в милицию о его утрате, после чего с бумагами, полученными в милиции, необходимо обратиться в консульство. Да, понадобятся еще фотографии, и все это вместе займет немалое время. Сегодня Жюли не улетит, зуб даю, думал Кис, да и завтра, скорей всего, тоже: просто не поспеет со всей бумажной волокитой. Кроме того, из его затеи с паспортом выходил один непредвиденный плюс: в консульстве будут связываться с Францией, проверять личность Жюли, – и если что не так, то Алексей об этом узнает!

Он был уверен, что Жюли обратится в районное отделение милиции, занимающееся делом Карачаева, уже хотя бы потому, что она там уже однажды побывала в сопровождении Алексея и видела вполне любезное к себе отношение. Посему он туда позвонил и уговорился, что о визите француженки ему сообщат. Более того, ему пообещали учинить волокиту по полной программе с тем, чтобы в консульство Жюли сегодня уже не поспела.

Следующей жертвой его деловой активности пала Александра. Известная журналистка, она была вхожа во многие посольства, а с французским пресс-атташе так просто дружила. За что и получила от Алексея общественную нагрузку в виде задания узнать, появится ли в консульстве Жюли Лафарж и когда. Да с каким результатом, главное, оттуда уйдет.

Ну вот, удовлетворенно отвалился Кис от раскочегарившегося телефона, теперь он, можно сказать, установил радары слежения за перемещениями Жюли.

«Ах, попалась птичка, – стой,

Не уйдешь из сети!

Не расстанемся с тобой

Ни за что на свете!»

Спев себе этот старый, неизвестно каким образом завалявшийся в его памяти стишок, он посмотрел на часы: два пятнадцать. Время для звонка Жюли вышло. Иными словами, она решила не информировать детектива о задержке в Москве. И это что-то значило.

Во-первых, это значило, что Жюли не догадалась, куда подевался ее паспорт, – иначе бы не стала прятаться от детектива. Во-вторых, она именно пряталась: хотела, чтобы детектив считал ее убывшей из города Москвы в город Париж и тем самым перестал совать нос в ее дела.

Ну что ж, Жюли есть что скрывать, и это уже не ново, но приятно лишний раз получить подтверждение в правильности своих догадок. Все эти покушения послужили для нее прекрасным поводом торопиться с отъездом, и она утверждала, что никаких бумаг для получения наследства оформлять не станет. Однако Жюли находилась в Москве уже десять дней, а бумаг-то с нее требовалось – всего лишь доказательство ее супружества с Афанасием Карачаевым. Для этого нужно было только перевести на русский ее документ о браке – насколько Алексей знал, во Франции таким документом служит «семейная книжка», он видел такую у Ксюшки. Действительно, небольшая книжица, в которой находятся все сведения о регистрации брака, а затем идут выдержки из закона о правах и обязанностях супругов. Жюли требовалось сделать заверенный перевод и, кажется, поставить на него печать то ли МИДа, то ли Минюста, то ли еще чего. Печать сама по себе значения не имела – важен был лишь факт, что дело это отнюдь не хитрое и десяти дней для него более чем достаточно. После чего Жюли стоило только отдать данную бумаженцию нотариусу, и ее права на наследование таким образом легко и непринужденно узаконены. Беда ж заключалась в том, что нотариусы связаны клятвой хранить тайну клиентов, и никаких левых подходов к этой братии у Алексея не имелось. Придется ждать истечения срока на открытие наследства, а срок ему в шесть месяцев, из которых истекли только неполных два.

Что ж до самих покушений, то их Алексей под сомнение не ставил: крайне маловероятно, что Жюли могла саму себя ранить ножом (ножа на месте покушения не обнаружилось), а уж саму себя связать она точно никак не могла. Из этого следовало, что на Жюли и впрямь покушались, и Алексей пока не представлял, кто именно.

Либо надо предположить, что у Жюли есть сообщник, который и устроил мнимые покушения, чтобы отвести от нее подозрения. И чтобы у Жюли появился вполне достоверный повод поторопиться с отъездом – подальше от детектива и милиции. И сообщник этот, без сомнения, мог только быть тем самым «новым русским», которого обрисовал Реми: тот, кто «организовал» для Жюли французские документы; тот, кто дальним прицелом имеет наследство Карачаева.

В ее телефоне, между прочим, номер детектива стоял под номером 2. А кто под номером 1? Ну конечно же, самый первый, самый главный для Жюли человек: ее сообщник!

Из чего, между прочим, следовало, что…

Болван! Как это он раньше не сообразил! Конечно же, если сообщник существует, то Жюли, попав сейчас в непредвиденные затруднения с пропавшим паспортом, к нему кинется! Она ведь решила не ставить детектива в известность о задержке в Москве и убеждена, что Кисанов считает ее уже убывшей во Францию. Так что теперь Жюли уверена, что за ней больше никто не следит!

В этот момент зазвонил телефон, и Алексей Кисанов был проинформирован о том, что Жюли Лафарж явилась в милицию подавать заявление о пропаже паспорта.

Бегом! Скорее! Если она собирается встретиться со своим сообщником (или, точнее, инициатором всей аферы, которому Жюли была сообщницей), то еще не поздно их подловить! Кис рванул из дома, завел свою «Ниву» и вскоре занял пост напротив отделения милиции, где находилась Жюли.

Вышла она оттуда не скоро: мужики ее лихо проволокитили, как и обещали. Рабочий день уже заканчивался, о поездке в консульство не могло быть и речи. Ну, Жюли, давай, у тебя весь вечер свободен, поезжай к своему опекуну и благотворителю! Пожалуйся ему, посоветуйся, поругай российскую бюрократию, – молодой девице нужна поддержка и руководящая рука! Давай, милая, приведи меня прямо к нему!

Жюли поехала домой, на карачаевскую квартиру. Кис был жестоко разочарован. Просто жесточайше. Они созвонились по телефону? Они столь осторожны и предусмотрительны? Или Кис вообще выдумал это «новорусское» лицо, и Жюли это Жюли, и никакого отношения к убийству и наследству Афанасия она не имеет, а Кис, будучи не в силах найти разгадку этому преступлению, цепляется за последний бред?

Эта неудача немного отрезвила его утреннюю эйфорию, в которой ему казалось, что он сумел обложить Жюли силками и не далее чем к концу дня найдет ответ на все вопросы. И снова перед ним встал уже не новый, но центральный вопрос: все-таки Жюли Лафарж самозванка или нет?

Количество, как известно, переходит в качество. И если одна деталька, одно сомнение, одно подозрение – ничто, то хорошенький их комплекс вполне тянул на аргумент. И на этот раз у Алексея появилось ощущение, что все элементы, все кусочки пазла собрались наконец до кучи, все в полном комплекте, – оставалось только пошевелить мозгами и найти для каждого из них единственно правильное место.

Ну что ж, будем шевелить мозгами.

Ксюша утверждала категорически: произношение Жюли свидетельствовало о том, что она выросла не во Франции. Жюли, помнится, лихо оспорила это мнение, приведя в пример говоры, в изобилии встречающиеся в русском языке: «Мнение вашей подруги – не доказательство. Она сама говорит как иностранка и судить не может. И здесь русские, посмотрите: чуть не каждый говорит с каким-нибудь акцентом! Вы же по этой причине не станете подозревать их в том, что они иностранцы?»

Да, но ведь Жюли сама говорит «как иностранка» по-русски! Она выросла во Франции. Как же она, следуя ее собственной логике, может отличить многообразие русских акцентов и говоров в таком случае?! Вот Саша не берется судить о выговоре французов с их диалектами, потому что ее нетренированное ухо (причем музыкальное, прошу заметить, в отличие от Жюли!) их почти не ловит. В таком случае, если Жюли и впрямь всего лишь второй раз в Москве, то и она «судить не может»! Тем более что у нее нет слуха!

Зато ее русский всем хорош и правилен… Она почти не искала слова, лишь изредка оговариваясь – только речь ее была очень медленной… Да, странная, замедленная интонация, словно нараспев, как учат говорить заик… Французы говорят страшно быстро, к слову. Откуда у нее это? Она заика? И старается это не выдать? Или чего-то другого не выдать… Например, присущую ей интонацию речи… Родной речи! То есть интонацию русского из России, потому что русские, выросшие в Америке или Европе, говорят иначе – и в первую очередь интонационно иначе! Подделать эту интонацию она не сумела, но зато родную замаскировала?!

А стоит только вспомнить, как она на кладбище пакетик подстелила под попу, садясь на могильную плиту! Нет, дело не в том, что подстелила, – дело в том, что этот пакетик обнаружился в ее сумке! Ну кто еще в этом мире носит с собой пакетики на всякий случай? Французу и в голову не придет – нет там ни магазина, ни даже просто лотка, где бы вам не положили товар в пластиковую сумочку. Ну, нет как класс! Носить с собой пакетик на всякий случай – типично русская привычка, и она могла сформироваться только в России!

…А вот еще: как быстро она освоилась с ловлей тачек на московских улицах. Кто ее научил? По своим визитам во Францию Алексей знал, что французу, если речь идет о пределах города (а не о дальних трассах), и в голову не придет голосовать на дороге. Он просто не поднимет руку останавливающим жестом, если только не увидит такси. И этот французский менталитет не соответствовал менталитету Жюли, лихо стопанувшей первую же тачку. Да к тому же она с водилой явно торговалась. Но откуда же настоящей иностранке знать, каков реальный уровень цен, – чтобы торговаться?! Причем она, несмотря на предложение детектива, от его помощи отказалась. И очень самостоятельно, вовсе не как настоящая иностранка, отправилась на проезжую часть голосовать… Научилась в свой прошлый приезд в Москву? Но помилуйте, каким образом? Тогда был жив Афанасий, и тогда все проблемы извоза решались при помощи его «БМВ»…

А ее самостоятельность в хождениях по инстанциям? В них она тоже отказалась от помощи детектива, она повсюду пошла, как большая, – а в чужой стране все мы как дети! Реми и тот, приезжая в Россию, чуть не за ручку с Ксюшей ходил, не зная, куда ступить и как сказать.

А вот еще, еще! Помнится, Алексей к ней пришел: Жюли была ему отнюдь не рада, что легко читалось по ее лицу. Однако она не торговалась, впустила его в квартиру. И даже предложила что-нибудь выпить – от кофе до крепких напитков. Вот она, ошибка: какой француз предложит вам крепкие напитки в неурочный час? У них же все расписано, все по часам: есть время для чая, есть время для виски, есть время для коньяка! Кис достаточно часто бывал во Франции, чтобы знать такие вещи.

Впрочем, важно не то, что бывал , – важно то, что живал . То есть бывал он там не туристом, а жил в семье Реми и Ксюшки и с ними принимал гостей, с ними ходил к их друзьям – и оттого видел эту жизнь изнутри, со всеми ее примочками и прелестями… А вот наша Жюли, похоже, там не живала , а именно бывала , и оттого не знает множество нюансов, крохотулечных мелочей, ее выдающих, – при том, что девица она весьма осторожная…

Крайне осторожная – стоит вспомнить, к примеру, ее добросовестную поездку на кладбище с часовым сидением на могиле: подстраховкой на случай слежки, пониманием, что внезапное появление в Москве вдовы Афанасия Карачаева вызовет самое пристальное внимание…

Но никакая предусмотрительность не заменит тех знаний и привычек, которые впитываются вместе с воздухом страны, вырастившей тебя. А у Жюли оказалось об этой стране еще меньше знаний, чем у Алексея Кисанова.

Ну, конечно.

Ну, вот оно что.

Ну, теперь все понятно.

Жюли никакая не француженка. Жюли – это просто Юля, Юля из России, и все остальное – вранье, легенда!

Но добросовестный Кис желал превратить девяносто девять процентов своей уверенности во все сто и потому снова позвонил Реми.

Выкраденный у Жюли паспорт продолжал подкидывать нежданные плюсы: последним стала фотография, которой именно сейчас Алексей уделил самое пристальное внимание. На фотографии Жюли казалась какой-то хмурой или злой: лоб наморщен и губы поджаты. Тем не менее Кис сканировал фото и отправил электронной почтой Реми с просьбой снова навестить отца Жюли Лафарж.

Разумеется, Реми пообещал просьбу друга выполнить завтра же. Однако «завтра» могло оказаться очень коротким: в отличие от милиции, на французское консульство Алексей не имел никакого влияния, и справку, заменяющую утерянный паспорт, Жюли могла получить довольно быстро. После чего рвануть в Эр Франс и сесть на первый же рейс.

К счастью, у Алексея уже имелись его девяносто девять процентов уверенности, его полный набор фрагментов паззла, и он должен был, кровь из носу, к утру продвинуться в складывании картинки.

Сообщник Жюли. Алексей не видел никакой иной кандидатуры, столь сильно заинтересованной в имуществе Афанасия Карачаева, – а стало быть, и в его смерти, – кроме братцев. Но братцы отлично знали, что Яна не наследует, и убивать ее не имело никакого для них смысла.

Но если допустить, что Яна убита не ради наследства, а ради того, чтобы освободить поле действия для невесть откуда взявшейся жены. Зная стервозный характер дочери Карачаева, они могли понимать, что ни одна женщина не сможет не только распоряжаться на территории Карачаева, но даже и просто дышать там в присутствии Яны.

Допустим, это так, и мы нарыли мотив братцев для убийства Яны. Сами эти две холеные штучки вряд ли потащились на Московское море – кого-то наняли. Кроме того, на роль «нового русского», обеспечившего Жюли французские бумаги, они вполне подходили, в розницу и оптом.

Кроме того, в Москве Жюли действовала тоже не одна. Даже если представить, что попытку наезда она выдумала, что ножом она сама себя пырнула (и его лихо спрятала куда-то, так как ножа на месте покушения не нашли), но связать саму себя она никак не могла. А связана Жюли была по-настоящему – Кис сам распутывал веревки и сумел оценить добротность узлов. Значит, сообщник обязательно есть. Братцы?

Ими мог руководить только интерес, пролегающий в зоне скрытых доходов безобидной ассоциации «Третье тысячелетие». Ради личного состояния Афанасия они бы не стали затевать план столь дальновидный, громоздкий, витиеватый, с привлечением третьего лица в виде Жюли, с оформлением для нее французских документов с ее последующим подсовыванием Карачаеву.

О потаенных счетах ассоциации Карачаева ему никто не расскажет, но Кис и без того зуб давал за то, что они имеются, причем в особо крупных размерах, учитывая масштаб операции. Положим, раскрутит он уволенную секретаршу, подтвердит она наличие офшоров – ну и что? Другое дело, если она…

Алексей еще немного поразмыслил и набрал ее номер.

– Кто из содиректоров часто бывал во Франции в течение последних двух лет, – после приличествующих извинений за беспокойство спросил он. – Блинков или Воротников? Или оба?

– Эти? – засмеялась Ольга. – Эти все больше по теплым островам любители разъезжать. Афанасий часто бывал в Париже, а эти… Кажется, Блинков был там один раз в прошлом году, а Воротников уже лет пять назад ездил в последний раз.

Такая информация детектива никак не устраивала. Для затеянного дела с русской девушкой Юлей, которая должна была себя выдать Карачаеву за французскую девушку Жюли, имеющую, конечно, нужные для аферы документы, одной поездкой в Париж никак не обойдешься. Не тот кусочек паззла он пытается втиснуть в данный фрагмент картинки.

А что, если… Если он ищет совсем не там? И разгадка находится…

Да, но ведь… Как же такое возможно… Не может быть!

Хотя… А если… Например, она сговорилась… И тогда понятно, почему…

Глава 26

Алексей всю ночь напролет складывал свой паззл, и к утру картинка была практически готова. Благодаря связям Александры его обещали проинформировать из французского консульства, как только Жюли закончит оформление справки, пригодной для пересечения границы. А пока что, соснув пару часиков после бессонной ночи, он по пробуждении сделал несколько крайне важных звонков и даже успел встретиться с Соней.

Разговор с ней не принес ожидаемых плодов, зато надоумил детектива направить мысль несколько в иную сторону. И…

И всё. Вот она, «эврика!» Вот единственное, стройное, по всем швам гладенькое и отлично сидящее на фигуре убийцы объяснение! Загляденье просто, конфетка! Ай да Кис, ай да сукин сын!

Кис в творческом экстазе еще раз прошелся по своей версии рукой мастера – по своим кружочкам и стрелочкам, по своим таблицам и заметкам, – он ее заново обнюхал и облизал, попробовал на вкус и на зуб, проверяя прочность: все было прочно, вкусно и вообще отлично!

День перевалил за двенадцать, когда, в полном упоении самим собой, он связался с дружбаном Серегой, или Сергеем Петровичем, как его называла Александра, под отчеством имея в виду место работы на Петровке, где когда-то служил сыщиком и Кис. Связался по телефону и тут же подъехал.

Дело изложил, не жалея красок, Серега аж рот открыл.

– Ну что, берешься? – спросил после мощного, эффектного финального аккорда Алексей.

– Кис, все красиво, стройно и логично – просто блеск! Но доказательства-то где? Улики, вещдоки, то-се? А еще лучше – чистосердечное признание.

Алексей подумал.

– Хорошо, – ответил он через некоторое время, – будет тебе и чистосердечное признание, и вещественные доказательства. Давай сделаем так…

Алексей принялся излагать свою мысль, с удовольствием наблюдая, как меняется выражение Серегиного лица.

Серега был хорош собой, высок и строен, рус и сероглаз – женщины от него тащились, особливо от его смешливого и ласкового взгляда, которым Серега их прям-таки обволакивал, обещая вечное блаженство в раю своих объятий. Редко кому из «малышек» (как называл Серега всех дам своего сердца, не рискуя перепутать их имена) доводилось видеть трансформацию, которую не раз наблюдал Кис в критических случаях, требовавших от Сереги большой концентрации умственных и физических сил. Тогда серые лучистые глаза его темнели, приобретая цвет нержавеющей стали со ртутным ядовитым оттенком, и если его разом посуровевшее лицо еще что-то могло обещать в такой ситуации, то отнюдь не райское блаженство.

– Ну, Кис, если все выгорит, как ты рассказываешь, я за эту цацку, твое дельце, буду считать себя в долгу!

– Ты и так у меня в долгу, – пожал плечами Кис. – Эк удивил…

Наконец прорезалась Александра. Ей только что сообщили, что Жюли Лафарж, в замужестве Каратчаев, вот-вот получит необходимый документ, максимум через полчаса. Основные проверки закончены, осталось только бумажку написать да печати поставить.

Ну что ж, и эта информация прекрасно ложилась в «эврику» Алексея: бумаги Юли были фальсифицированы на каком-то раннем этапе, на уровне получения удостоверения личности, скорей всего. А паспорт, выданный на его основании, уже был настоящим. И подделка была добротной: по словам Александры, консульство связывалось с мэрией по месту проживания, в данном случае с мэрией Дижона, в которой подтвердили наличие данной персоны по данному адресу. Отличная работа, браво, ничего иного и не скажешь.

Алексей посмотрел на часы: три часа пополудни, во Франции на два меньше. Рано еще ожидать звонка Реми. Однако вполне подходящее время, чтобы побеспокоить милашку-таможенницу. Кис уже припас для нее бутылку отличного полусладкого шампанского отечественного производства (настоящее шампанское, французское, девушка находила слишком кислым, а Алексей, естественно, считался с ее вкусами) и роскошную коробку конфет – все это было знаком добросердечных отношений, сверх деловых ста долларов, которые он обычно платил ей за информацию. На сей раз он поручил девушке справиться, на какой рейс Жюли Лафарж закажет билет. Кис полагал, что Жюли закажет его немедленно по выходе из консульства: она старалась как можно скорей покинуть Россию. Посему милашка-таможенница получила строгий наказ: сию минуту запустить вопрос к девочкам из Эр Франс, – отчего-то Алексей был уверен, что Жюли не полетит Аэрофлотом.

Он высвистал Ваньку. Пацан якобы сидел в библиотеке – типа диссертацию готовил. Кис сильно сомневался в подобном рвении: Ванька обладал недюжинной памятью и отлично подвешенным языком. Стоило ему прочесть пару книженций по диагонали, как он уже был готов натрепать (написать) целый трактат на обозначенную тему, пополнив библиографический список именами авторов, цитируемых в этой самой паре книженций. Так что «библиотека», скорей всего, служила кодовым названием для любовных свиданий.

Короче, шалопай был оторван от важных дел, как бы они ни назывались, и отправлен на другое важное дело: на пост наблюдения за агентством Эр Франс на Мытной. Кис рассчитывал, что, выйдя из французского посольства, Жюли отправится именно туда менять билет.

У самого Алексея оставалось еще одно небольшое дельце – небольшое, но крайне важное! – до отъезда Жюли. И, прихватив листочек бумаги с накорябанным на нем адресом, он вышел из дома. Только бы его не подвела логика, – молил он в пути, – только бы «эврика» его не обманула!

Она не подвела, не обманула. Искомая персона находилась точно по искомому адресу, подсказанному логикой. Алексей вошел в квартиру – его туда пустили при предъявлении удостоверения – и произнес:

– Я все о вас знаю. Отпираться бессмысленно.

Он говорил еще минут пять, не больше. Сожалел, что Жюли уже улетела во Францию , обратив ее собственный маневр (ведь Жюли не поставила его в известность о задержке, и детектив должен был считать, что она уже благополучно улетела) в свою пользу; а также о том, что не имеет полномочий для немедленного ареста данной персоны. После чего, не внемля восклицаниям и вопросам, покинул квартиру.

Покинул и притаился недалече. Он не мог, увы, прослушать телефонные разговоры, но был уверен на все сто, что сейчас персона отчаянно названивает Жюли. Однако, по его расчетам, Жюли дома не было (не подведи, логика!) – в данный момент девушка должна была пастись в агентстве Эр Франс, а мобильным она не обзавелась в России. Следовательно, персона поедет непосредственно к месту обитания Жюли (то есть к карачаевской квартире), что Алексею и требовалось.

Она вскоре вышла из дома и направилась к метро, но Алексей точно знал, куда интересующая его особа собралась, и потому без всякой опаски оставил слежку и отправился к дому Жюли на проспекте Вернадского.

По ходу позвонил Сереге, проинформировал. Серега подтвердил боевую готовность.

Едва он отключился, как его мобильный прорвало. Первым прозвонился Реми: отчим Жюли утверждает, что девушка на фотографии с паспорта Жюли не имеет ничего общего с его падчерицей. Ну что ж, спасибо, Реми. Кис это уже и так знал (ну, на девяносто девять процентов), но всегда приятно получить компетентное и реальное подтверждение своим абстрактным размышлениям и выводам.

Вторым был Ванюшка: Жюли минут пятнадцать назад исчезла в утробе агентства Эр Франс и пока оттуда не выходила.

Третьей, чуть позже, стала душенька-таможенница: Жюли Лафарж заказала билет на самый поздний рейс компании Эр Франс на девятнадцать тридцать. Крайне неосторожно с ее стороны, рассудил Кис, посмотрев на часы: время близилось к половине пятого, а в аэропорт ей следовало отправиться никак не позже, чем через час, и то впритык. Стало быть, у Жюли остается всего час, чтобы закончить хлопоты с билетом, добраться домой, схватить чемодан (который наверняка уже сложен) и выехать в аэропорт. Откуда следовало, что она сейчас вся в мыле и панике.

Вот и отлично. Теперь оставалось только дождаться душераздирающего зрелища выяснения отношений. К этому зрелищу были готовы все: и он сам, частный детектив Алексей Кисанов, и Ванюшка, следовавший неотступно за Жюли, и Серега с нужной ему командой.

Тем не менее Кис всех прозвонил для пущей уверенности. Он нервничал. Вся его «эврика» проходила проверку на вшивость именно сейчас. Если он ошибся…

Об этом лучше не думать. Если и ошибся, это выяснится в конце, ПОТОМ. А сейчас, в расчете на неошибочность его «эврики», нужно действовать строго по плану. И все сомнения – прочь!

Пока что, вполне строго по его плану, особа, за которой он следил самолично, позвонила в квартиру Жюли, но не дождалась ответа. В силу чего данная персона вернулась во двор, к подъезду, и принялась ждать Жюли.

И вдруг его прошиб холодный пот. Ведь Жюли наверняка приедет на машине! На ее месте Алексей бы сразу поймал машину, которая завезет ее домой, подождет и тут же направится в Шереметьево-2. Скорей всего, на своем месте практичная Жюли именно так и рассудит. Остановится прямо перед подъездом, и вся ожидаемая сцена будет смазана! Ее такси наполовину перекроет обзор, а три метра тротуара от дверцы машины до подъездной двери Жюли преодолеет в секунду и исчезнет за ней, отрезав всех наблюдателей от наблюдения!

Нужно что-то срочно придумать – но что?! Сколько у него еще времени в запасе? Ваня что-то не звонит. Впрочем, у этого факта имелось наиболее вероятное объяснение, которое Алексея вполне устраивало, так как оно подтверждало ход его мысли: Жюли уже схватила тачку, Ваня следует за ней на своем мото, и посему звонить ему несподручно. Зато у него имелся наушник, и принять звонок он вполне был в состоянии. Алексей тут же позвонил ассистенту и выяснил, что машина с Жюли резво движется по проспекту Вернадского в сторону карачаевской квартиры. По расчетам Алексея, езды ей оставалось минут на пять-десять. Так что же предпринять, чтобы предполагаемая сцена произошла на улице, в присутствии всех свидетелей?

И вдруг он ринулся к своей «Ниве» – мощной, похожей на джип (впрочем, Александра находила, что она больше похожа на бульдозер), которую он припарковал в укромном месте. Завел мотор, развернулся и въехал во двор Жюли. Остановил машину посреди проезжей части за два подъезда до того, где находилась карачаевская квартира, и, не выключив мотор, так машину и оставил с настежь открытой дверцей, а сам занял наблюдательный пост среди ближайших кустов.

Серега тут же ему отзвонил:

– Она на машине притащится, что ли? Ага, понял. Это ты ловко придумал! Сколько еще ждать?

– Она вот-вот появится. Вы там давайте концентрируйтесь.

– Есть, шеф! – заржал Серега. – Ты чего предпочитаешь: концентрированные супы или концентрированное молоко?

– Етить твою в дышло! Мозги сконцентрируй, Серега! Гляди, машина въезжает – не наша ли девушка в ней?

Кис не ошибся. Жюли возвращалась из своих мытарств по французскому консульству и по французской же авиакомпании. Уткнувшись в зад Кисовой «Ниве», водитель попытался объехать ее по тротуару, сунулся было уже носом, но понял, что не протырится, подал назад и встал у кромки тротуара, выплюнув Жюли на асфальт. Она почти бегом направилась в сторону своего подъезда.

Ну, сейчас! Либо пан, либо пропал!!!

Ему выпал «пан». Не протопала Жюли и пяти метров, как со стороны ее подъезда бросилась ей навстречу женщина и раздался громкий истошный крик:

– Янаааааа!!!!

– Мама!!! Что ты здесь делаешь?!

– Яночка, они нас вычислили! Они хотят меня арестовать, и тебя тоже, через Интерпол!

…Ну вот и всё. Двух изумленных женщин окружило несколько мужчин, неизвестно откуда вынырнувших, и обеих ласково под ручки препроводили в машины, а затем на Петровку.

Глава 27

– Признаться, мысль о том, что все это могло быть затеяно самой Яной, меня посещала и раньше, но я позволил ввести себя в заблуждение тем, что ее мать якобы опознала утопленницу, – рассказывал он у Ляли дома жадно внимавшим ему Кеше, освобожденному только вчера, Марине, Соне и самой хозяйке дома.

На лице у Марины читалось торжество, у Сони – непонимание, у Кеши – чувство собственной значимости в данных обстоятельствах и у Ляли – философская печаль от низости человеческой.

– И как же вы все-таки ее вычислили? – спросил Кеша. – Если вы поверили «опознанию» матери, то интересно узнать, по каким причинам вы поставили его под сомнение?

Любитель шахмат, Кеша желал выверить логические ходы. Марина смотрела на детектива с не меньшим любопытством, но с куда большим удовлетворением – удовлетворением ее мстительным чувствам.

– Когда я понял, что Жюли – русская, я еще был далек от мысли, что это Яна. В тот момент она называлась у меня «некая Юля». Но ясно было одно: она должна иметь в Москве сообщника. Точнее, что она сама чья-то сообщница – пешка в чужой игре. А в главные игроки я прочил некоего мужчину и бизнес-партнера, заинтересованного в присвоении карачаевского наследства. Однако компаньонов Афанасия по ряду причин я отмел – уже хотя бы потому, что они во Францию практически не наведывались. И никакого иного мужчины на эту роль фатально не имелось на горизонте.

Тогда я сказал себе: кроме этого гипотетического мужчины, больше всех заинтересована в получении наследства сама Жюли. И зачем искать далеко, вместо того чтобы попробовать переместить ее с места исполнительницы на место организатора всего действа?

После перемещения Жюли на центральное место стало совершенно очевидно, что никакой Юлей она быть не могла: такой персоны не водилось в окружении Карачаева, а поставить сие действо можно было только при условии очень близкого знакомства с самим Афанасием и его бытом. Таким образом, Яна, как бредово это ни звучало, оказалась единственным кандидатом на данную роль. Нет, я не забыл, что Яна утонула, я не забыл, что анализ ДНК показал, что Жюли не дочь Карачаева. Я просто плюнул на «бредовость» этой гипотезы и сказал себе: я дорою эту траншею до конца. Я должен найти ту логику, которая объяснит ВСЁ.

И, как только я позволил себе допустить всерьез мысль о Яне, все пошло само по себе, объясняясь по ходу рассуждений. Подменить инсулин ей было раз плюнуть. Она это сделала и укатила на острова в расчете на то, что очередь до подмененного картриджа дойдет в ее отсутствие. Вся премудрость ее подмены состояла в том, что Яна действовала в перчатках, а Кеша, у которого не было нужды в предосторожностях, – нет. И он оставил на шприце и картридже свои отпечатки, отчего и вся линия следствия повелась в ложном направлении.

Далее, могла ли Яна инсценировать собственное утопление? Теоретически да. Добралась вплавь до берега, причем вместе с нею из лодки исчез один рюкзачок. Любой бы предположил, что Яна упала в воду вместе с этим рюкзачком, она на это и рассчитывала. Но предположить, что Яна с ним добралась до берега, – тоже вполне логично, коль скоро мы решили следовать, вопреки сложившимся подозрениям насчет Кеши, гипотезе Яниной инсценировки.

Рюкзачок, надо думать, водонепроницаемый, хорошо защищенный, и в нем могла иметься смена одежды, деньги, какие-то документы, еще один поддельный паспорт – почему бы и нет? На связке Яны, найденной среди вещей в моторке, имелся ключик, который меня интриговал одно время. Он подходил к одной шкатулке в ее комнате, но она оказалась пуста. Я тогда бесплодно ломал голову над вопросом: зачем Яна увезла с собой ключ от пустой шкатулки? Или она увезла с собой и ее содержимое? Но никаких ценностей-драгоценностей в лодке не обнаружено… Но тут я вдруг прикинул, что шкатулка могла содержать именно тот самый поддельный паспорт, который Яна увезла с собой на случай дотошного обыска милиции в ее отсутствие.

Не забудьте: Яна предполагала, что любимый папа в ее отсутствие умрет, а как станут развиваться события, она с точностью знать не могла, хотя и рассчитывала, что никто не хватится Афанасия, уехавшего якобы в отпуск…

Итак, Яна выплыла, имея при себе минимум необходимых вещей, включая новый паспорт. Свой родной она оставила лодочнику Федичу, кинула пару своих вещичек в воду, их позже нашли: рубашку и одну кроссовку. Остальное бросила в лодке, точно просчитав, что, когда лодку найдут, все сочтут ее утонувшей. Очень вероятно, что Яна даже туман наперед просчитала, так как в этих местах туманы очень часты.

Допустим, Яна добралась до Москвы автостопом или электричкой, успела заскочить к себе домой, где убедилась в том, что очередь до подмененной ампулы благополучно дошла, так как тело Карачаева еще лежало в квартире. Схватив какие-то нужные ей вещи, она отправилась в аэропорт, по дороге намеренно завернув к дому Кеши и сняв по своей карточке деньги из банкомата: она предвидела и то, что подозрения падут на племянника, и подкидывала следствию очередную улику. Ей было выгодно убрать Кешу с дороги: с одной стороны, следствие, получив «преступника», больше не занималось поисками и не интересовалось Яной, а с другой стороны, Кеша был нейтрализован на случай ее возвращения в Москву в качестве Жюли. Ведь он единственный виделся с Яной до последнего времени и имел больше шансов опознать ее в Жюли, несмотря на все ее ухищрения.

– Вполне логично, – одобрительно кивнул Кеша, и в его голосе снова мелькнула неприятная высокомерная нотка.

Алексей пристально посмотрел на него и очень живо представил, как эта интонация раздражает окружающих и наживает Иннокентию врагов. Неглупый парень, местами и умный, а вот не понимает простых вещей. Объяснять бессмысленно: и не поймет. Впрочем, на Соню эта Кешина важная манера, кажется, действовала по прямому назначению: на ее личике было написано глубочайшее уважение к «гуру».

Неожиданно Марина, словно учуяв мысли Алексея, произнесла недовольно:

– Кеша, твоими оценками здесь вроде бы никто не интересовался! Не мешай слушать. Алексей Андреевич, вы не обращайте на него внимания, это он перед Соней важничает! Пожалуйста, рассказывайте дальше!

Ляля обняла дочь за плечи, словно в знак молчаливого согласия.

– Итак, на этом этапе моя версия выглядела вполне правдоподобно. Яна умело обставила сцену своей мнимой гибели в пучине вод Московского моря, а сама срочно отправилась за границу, во Францию. Где она там обитала, не знаю, но следователь нам в скором времени расскажет подробности. А во Франции у нее уже была назначена…

…Пластическая операция, конечно же! Я вспомнил, как Александра (это моя любимая женщина) обронила после встречи с Жюли, что у нее силиконовые губы. Но никаких шрамов у Жюли нет, я специально вглядывался, а за полтора месяца ее отсутствия швы не могли исчезнуть без следа. И тогда я себе задал вопрос: почему у Жюли непроходяще красный нос? Позвонил знакомому пластическому хирургу, как-то с ним консультировался по другому делу. Спросил: может ли краснота иметь отношение к пластической хирургии? И, представьте себе, может! Когда делается внутреннее вмешательство, то есть изнутри носа! Заодно я выяснил, что можно быстро и бесследно изменить овал лица, высоту скул и прочие формы мягких тканей при помощи все того же силикона. Вот так и стало понятно, каким образом Яна превратилась в Жюли. Да, и волосы, конечно, она перекрасила. Даже в интимном месте, на случай чего, – на редкость предусмотрительная девушка. Ну, и линзы, сделавшие ее карие глаза голубыми.

– А как же она французское гражданство сумела сделать? – спросила Ляля. – Я слышала, что это крайне трудно.

– До этого мы еще дойдем, – откликнулся Кис. – Пока что вернемся в здешние, московские события. Итак, по линии исчезновения Яны и ее превращения в Жюли все более-менее выстраивалось. Но ведь, как вы все помните, ее тело опознала мать! Не могла же она ошибиться?! И тут я вспомнил состояние крайнего шока, в котором находилась не только она, но даже я… Тело черного цвета, по размерам напоминающее небольшого слона. Что такое труп, пролежавший шесть недель в теплой, почти стоячей водице, – этого лучше не знать. В общем, я решил, что во всем виноват шок и Любовь Захаровна приняла случайную утопленницу за свою дочь. Оставалось теперь понять, каким образом Афанасий Карачаев женился на Яне.

– Вы хотите сказать, что это не подделка? Афанасий действительно женился на Яне? На собственной дочери? – воскликнула Марина.

– Именно. Подделка документов произошла на каком-то раннем этапе. А на их основании были получены все последующие, уже совершенно настоящие, – и паспорт, и свидетельство о браке. Эти документы прошли через серьезный контроль во французском посольстве и нашем МИДе, – маловероятно, что подделка смогла бы проскочить. Впрочем, следователь об этом узнает больше, я думаю. Но Афанасий действительно женился на Яне. Только… – Алексей обвел глазами своих слушателей. – Только Яна не его дочь .

Переждав шумные восклицания, Алексей продолжил:

– Я практически сразу сделал анализ ДНК и убедился, что Жюли не является дочерью Карачаева. Только в тот момент я сделал ошибочный вывод, что она при этом и не Яна. Вчера же, раскручивая свою «бредовую» гипотезу, я неизбежно пришел к выводу, что коль скоро Жюли не дочь, но при этом Жюли – Яна, то и Яна не дочь…

До меня вдруг дошла одна простенькая истина. Я вспомнил ваш рассказ, Ляля. Афанасий заболел Яной, потому что она похожа на его первую, погибшую дочь Асю, свою старшую сестру, верно?

Но ведь обе девушки похожи на мать ! Они действительно похожи между собой, что и смутило Афанасия, – и, конечно, они сестры… Но по матери!!! Иными словами, Яна рождена от другого отца. И Любовь Захаровна нисколько не заблуждалась на сей счет. Она сознательно солгала Афанасию: видимо, хотела пристроить дочку к богатому бывшему мужу.

– Откуда вы знаете? Что бывшая жена его обманула?! – спросила Ляля, подавшись на стуле вперед, словно хотела вскочить, но удержалась.

Алексей примерно понимал, что чувствует сейчас Ляля. В тот день, когда Карачаев узнал о существовании Яны (второй дочери, как он думал), – в тот самый день кончилось счастье Ляли. Потеряла она любимого мужчину, разрушился их семейный союз – и все из-за дочери… А теперь ко всему выясняется, что все случилось из-за лжи, из расчета, из чужого меркантильного интереса…

– Я этого не знаю, я только предположил, – мягко ответил он. – Факт, что Жюли, то есть Яна, как мы теперь это знаем, не является дочерью Афанасия, установлен при помощи анализа ДНК, полученного из так называемого генетического отпечатка. И результат сомнению не подлежит.

Теперь на вопрос, знала ли об этом Любовь Захаровна, я отвечаю положительно по той простой причине, что не представляю себе нормального мужчину, который женился бы на собственной дочери. Даже если чувства Карачаева к Яне стали переплавляться в мужское влечение, то вряд ли он бы все же зашел так далеко, чтобы сочетаться с ней браком.

Следовательно, о том, что она не дочь, ему сказала сама Яна, когда поняла, что отцовская страсть достигла апогея, и сообразила, какую выгоду из этого можно извлечь. А знать правду Яна могла только от матери… Вы согласны?

Его слушатели были согласны, и Алексей, воспользовавшись очередным всплеском шума, попросил стакан воды. Ляля, спохватившись, скомандовала молодежи. Через десять минут был накрыт стол с чаем, закусками и сладостями. Надо признать, что так разговаривать было куда веселее, а, главное, ему удалось переключить Лялины мысли. Пустяк, конечно, – ничего это ни в ее прошлом, ни в ее настоящем не изменит, – но все же ему удалось согнать выражение боли с ее лица и разрядить немного атмосферу.

Кроме того, оказалось, что Кис и в самом деле голоден, и он с аппетитом принялся поедать бутерброд с ветчиной, запивая чаем, затем соорудил себе второй и только тут заметил, что все смотрят на него в ожидании.

– Щас, – произнес Кис с набитым ртом.

– Вы ешьте, ешьте! – в один голос воскликнули Ляля с Мариной и даже Соня тонким подголоском.

– И вот тогда они совместно разработали план, – дожевывал Алексей. – Афанасий не мог позволить себе шокировать общественность, давно привыкшую видеть в Яне его дочь. И они вместе с Яной разработали план, как заставить исчезнуть «дочь», а вместо нее явить миру жену Афанасия, Жюли. Тайность их брака они собирались свалить, конечно же, на отвратительный характер Яны, которая терроризирует всю семью. И Яна сама, в роли Жюли, с большим удовольствием разыгрывала страх перед этой несносной дочерью, наводившей ужас на все окружение.

– Вы хотите сказать, что Афанасий сам задумал мнимое утопление Яны? – спросила Ляля.

– Ход придумала наверняка Яна. А он только согласился, одобрил ее план. Мужчины редко бывают столь изощренны в своих фантазиях, как женщины. Изощренность же Яны простиралась куда дальше: она использовала этот совместный, разработанный до мельчайших деталей план для того, чтобы избавиться от любящего папеньки, а затем мужа, завладев при этом его состоянием. В общий план была добавлена всего-то небольшая корректировка от Яны: подмененный инсулин. Представьте, как ловко вклинилась эта поправка в уже готовый сценарий: дочь Яну никто и заподозрить в смерти отца не сможет, так как она сама утопла, это раз; к тому же она юридически не наследует, это два.

Но Афанасий, конечно же, и представить не мог, какую участь уготовила ему любимая всеми фибрами души женщина. Тогда он был активным и заинтересованным участником этой авантюры. Он-то, собственно, и стал «новым русским», нашедшим нужные подходы для обеспечения Яне французских документов, которого я столь безуспешно искал.

– А откуда взялась Жюли Лафарж из Дижона, с русской сумасшедшей мамой и отчимом?

– Не знаю пока. Но думаю, что они где-то историю о настоящей Жюли услышали. И она им как нельзя лучше подходила для заимствования, особенно если учесть, что настоящая Жюли Лафарж, скорей всего, действительно уехала в Австралию, полностью утратив связь с семьей, если не считать редких открыток матери.

– Фантастика, – произнесла Ляля. – Афанасий всегда был немножко авантюристом, но пойти на такое? С трудом верится, если честно.

Алексей мог бы ответить: Карачаев был влюблен до атрофии разума! Если Яна-дочь стала для него инкарнацией погибшей Аси, доведя его отцовскую любовь до апофеоза, то в Яне-жене он, не перечеркнув отцовскую любовь к Яне-Асе, обретал еще и любимую женщину, и юную любовницу: Яна в новом статусе удовлетворяла всем его потаенным влечениям, страстям, фантазиям и что-там-еще-водится в списке старика Фрейда. Кроме того, Афанасий был на двадцать пять лет старше Яны и, без сомнения, хотел ей доказать, что он «может», что ему по плечу такие захватывающие, безумные игры, которые нравились Яне.

Но Алексей этого не сказал. Ляля наверняка все прекрасно понимает в глубине души, а если ей не хочется в это верить – что ж, ее право.

– Впрочем, – добавила Ляля, – ради юных любовниц мужчины нередко совершают безрассудства.

– Мама, при чем тут юная или нет? – строго произнесла Марина. – Ты же знаешь, что с самого начала, когда Яна только появилась и была еще «дочкой», она удивительно умела влиять на Афанасия! Она как комар, который сначала впрыскивает свой яд, чтобы потом спокойно сосать кровь. Не знаю, как объяснить этот ее дар, но она просто гипнотизировала всех на своем пути, а особенно мужчин.

Вот уж верно. Об этом сказала еще Ира на острове, но Алексею довелось испытать и на себе гипнотические чары Жюли… Впрочем, говорить об этом он счел лишним.

– Но все дело именно в этом, мамочка, – горячилась Марина, – в ее таланте окручивать мужчин, а не в том, что Яна моложе или красивей, совсем нет!

В Марине поразительно сочетались деликатность, желание утешить мать – с прямолинейной назидательностью. «Тактичный танк», – Алексей улыбнулся найденному сравнению. Прет напролом, но при этом подвязывает сломанные по дороге ветки.

– А почему вы Соню подозревали? – хмуро спросил Кеша. – Почему на нее подумали?

Соня страшно смутилась и уткнулась лобиком в Кешино плечо. Марина с Лялей недоуменно уставились на Кешу, потом на детектива.

– Речь идет о сообщнице Яны, – пояснил Кис. – У нее непременно кто-то был в Москве, кто передавал ей информацию о ходе следствия, кто ранил ее ножом и, наконец, кто связал ее в день мнимого нападения. Поначалу, как вы знаете, я искал мужчину и, собственно, инициатора всей аферы, полагая Жюли пешкой в чужих руках. Но как только я поставил на центральное место Яну, диспозиция резко изменилась. Это она нуждалась в ассистенте. И я поначалу подумал, что таким ассистентом могла стать Соня.

– Так почему же?

– По двум причинам. Во-первых, у Сони имелась темно-зеленая машина, которая, по словам «Жюли», пыталась ее сбить. Во-вторых, Соня довольно внушаема, как мне показалось. И Яна с ее гипнотическими талантами могла ее убедить. Но версия эта по многим иным причинам не тянула – уже хотя бы потому, что Соня отнюдь не была информирована о ходе моего расследования и в этом смысле не могла быть полезна Яне. Однако на тот момент у меня не имелось другого кандидата. Я поехал к Соне, переговорил с ней. И окончательно понял, что она совершенно не подходит на роль Яниной сообщницы еще по одной причине: она боготворит Иннокентия и дорожит дружбой Марины. Она не могла бы предать вас двоих. И тогда я снова стал мысленно шарить вокруг всех событий, ища сообщника Жюли. Я вернулся к истокам всей аферы, когда приехавшему в Вятку Афанасию юная Яна была подана как дочь.

Иными словами, с самого начала мать и дочь были сообщницами. Отчего же им не продолжать и дальше? Тогда я заново и придирчиво пересмотрел ситуацию с опознанием трупа. Труп, конечно, был чужой, совершенно случайный, не предусмотренный в сценарии Яны, зато удачно в него вписавшийся. Как только Любовь Захаровна получила сообщение о том, что найдена утопленница и ее приглашают на опознание, тут же ими и было решено, что мать должна этот труп «опознать». Как я вам говорил, опознавать там было нечего, объеденное почти до черепа лицо и вздутое жуткое тело. Шок был сильный даже у меня, видавшего виды… Но вещи – вот что я упустил! Любови Захаровне предъявили вещи, найденные на трупе. В том числе и украшения.

И тогда я перезвонил в Завидово, попросил список вещей, снятых с трупа. Среди них оказалась одна сережка и кольцо, обе вещи не из драгоценных металлов, дешевые рыночные побрякушки. Разве бы стала Яна носить такое? Но я все же справился у ее друзей. Они подтвердили: сережек Яна не носила вовсе, однако кольцо у нее было, золотое с сапфиром, и золотая цепочка вокруг шеи с кулоном из сапфира же.

Золотые украшения, а не рыночные побрякушки, как я и предполагал! Стало совершенно ясно, что Любовь Захаровна солгала на опознании.

– С тех пор как Яна жила у отца в Москве, ее мать могла и не знать, какие украшения носит дочь… – вдруг застенчиво прорезалась Соня.

– В таком случае она и должна была сказать: «Не знаю», верно? – ответил Кис.

– Верно…

– Здесь не было ошибки, Соня. Здесь была намеренная ложь Яниной матери и сообщницы. И дальше именно она ассистировала Яне во всем, включая «покушения». Однако понятно, что для этого Любовь Захаровна должна была находиться все еще в Москве, а отнюдь не в Вятке, как считалось. И я решил проверить ее присутствие по тому московскому адресу, который она оставила во время опознания. Матерью Яны никто до сих пор не интересовался, и она вполне могла расслабиться, не позаботиться о смене места обитания. Ну я и поехал. И убедился в правильности своей догадки: она все еще обитала в Москве, Любовь Захаровна. Мне оставалось только убедить в моей гипотезе людей из милиции.

Поэтому я и напугал Любовь Захаровну. Сказал, что их преступление раскрыл, что задержать ее я не могу, поскольку я частный сыщик и не обладаю такими полномочиями, но что за этим дело не станет: ее арестуют сегодня же, а Яну арестуют в Париже, что в дело включится Интерпол… Громкие названия производят впечатление. Ну, она и бросилась в полной панике ловить дочь. А мы подготовили свидетелей. Вот и все, собственно.

Ему задавали еще вопросы, все что-то восклицали, рассуждали вслух, дописывая детали, до которых не снизошел сыщик в своем рассказе; а Алексей смотрел на них, на Елену, Иннокентия, Марину и Соню, и думал о том, что вот так приходят в его жизнь люди и он проживает вместе с ними какой-то отрезок времени, вникая в их секреты, характеры, мысли, чтобы вскоре уйти, исчезнуть навсегда. Эти люди вызывали у него различные чувства: одни большую симпатию, как Ляля, другие антипатию или просто нейтральное отношение. Но, расставаясь с ними, Алексей всегда испытывал легкую грусть, словно с ними уходила в прошлое какая-то часть его жизни. Исчезали свидетели этого отрезка жизни, а без них прошлое приобретало оттенок нереальности, вымысла, фантазии.

Вот и сейчас ему было немного грустно. Нет, Елена ни с какой стороны ему не нужна, продолжать дружеские отношения совершенно незачем, – Алексей и со старыми-то друзьями едва успевает видеться, куда уж ему новых заводить! Однако он очень явственно ощущал в ней что-то родственное – внутреннюю силу, великодушие – качества, которые он ценил в людях безмерно, тем более что встречаются они редко. И ему было бескорыстно жаль, просто жаль, без всякой практической пользы жаль, что вот такой близкий по душевному устройству человек не останется в его кругу.

Однако Алексей прекрасно понимал, что они вышли из возраста, в котором предлагают «давай дружить», да и выглядело бы это искусственно, да и вообще у него нет времени на общение, – это так, легкая дымка печали расставания, она у него всегда бывает, когда жизнь сводит с людьми неординарными… Он иногда себя сравнивал с бебиситтером, покидающим своих питомцев. Чужие дети, да, – но он какое-то время их растил, существовал бок о бок и потому привязался. Но ведь смешно же пытаться сохранить отношения с чужими детьми, которые о тебе вскоре забудут, не так ли?

Вот-вот, сказал себе Алексей. Смешно.

Он поднялся.

– Мне пора. Дальше вас в курсе будет держать следователь.

Ляля бросила на него взгляд, в котором он прочитал точно такие же мысли. Он улыбнулся. С людьми, которые так хорошо понимают друг друга, даже поговорить не о чем. Хватает всего лишь улыбки. А какая же дружба без дружеского трепа?

Он мужественно выстоял поток благодарностей и комплиментов и взялся за ручку двери.

– Алексей, если вам понадобится консультация медика, я сочту за честь возможность вам помочь! – окликнула его Ляля с легкой понимающей усмешкой. – Мои телефоны у вас есть.

– Спасибо. Наверняка понадобится. Мне постоянно что-нибудь надобится, – улыбнулся он.

Он уже вышел, но придержал дверь и обернулся:

– Кеша, вы как-то хвалились, что у вас с логикой хорошо…

– Не жалуюсь! – Кеша напрягся, не понимая, к чему клонит детектив.

Алексей улыбнулся.

– Он великолепно играет в шахматы! – кинулась выручать друга Марина.

– Ага, я помню. В таком случае вы уже сообразили, что наследником всего имущества Афанасия Павловича Карачаева являетесь вы?

С этими словами детектив закрыл за собой дверь. Судя по бурным восклицаниям, раздавшимся за ней, с логикой у Кеши обстояло не так уж блестяще…

Примечания

1

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Шантаж от Версаче».

2

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Ведьма для инквизитора».

3

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Роль грешницы на бис».

4

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Вечная молодость с аукциона».

5

Я люблю Францию. Я люблю французский язык. У меня не часто бывает возможность попрактиковаться во французском. Вас не обременит, если я сейчас воспользуюсь этой возможностью?

6

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Ведьма для инквизитора».

Content

Татьяна ГАРМАШ-РОФФЕ
МЕРТВЫЕ ВОДЫ МОСКОВСКОГО МОРЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания