Сергей Герасимов

Бескровная охота

Глава первая: Планета Бурь

Последние шесть месяцев Виктор работал на фармацевтической фабрике. Он всего лишь вкладывал маленькие, по пять миллилитров, бутылочки в картонные коробки и проверял наличие одноразовой пипетки и инструкции к лекарству. Лекарство называлось «Гериам» и пользовалось большущим спросом, в основном у стариков. Постоянное употребление Гериама продлевало жизнь лет на двадцать или на тридцать. Это по расчетам. На самом деле ведь никто не знал, на сколько – пятнадцать лет назад о Гериаме еще никто не слышал, и ни один из пациентов пока не успел умереть от старости. Разве что от болезни или от несчастного случая. Первые пациенты, принимающие Гериам, уже перешагнули столетний рубеж, чувствовали себя бодрыми, здоровее, чем в восемьдесят, отплясывали на своих именинах и умирать ни капельки не собирались. Напротив, некоторые собирались жениться и утверждали, что будут жить вечно. Медицина такой возможности не исключала – ведь Гериам до сих пор оставался загадкой для химиков и фармацевтов. А варили это чудесное средство из особенных грибов, которые росли на некой дальней, весьма ветреной планете. Там и больше нигде. Так что стоила пятимиллилитровая бутылочка Гериама очень недешево.

На работе Виктор прилично уставал, в основном от скуки. Работа его была легкой и, как и большинство работ в современном насквозь автоматизированном мире, совершенно бесполезной. Но ведь нужно же чем-то кормить и во что-то одевать миллионы людей, не имеющих квалификации, да и не желающих ее иметь, не желающих совершенно. Платили, само собой, немного, как раз столько, чтоб не умереть с голоду. Плюс, чтоб купить всякую приятную мелочь, раз в год съездить на отдых или заказать крутое виртуальное путешествие, недели на две. Допустим, хватало еще и на то, чтобы раскупорить бутылочку или другую вечером в субботу, посидеть с друзьями и потрепать языком. Ничего больше. Дома Виктор хранил сбережения в размере шестисот у е. – но то был запас на крайний случай. Ни одной уешки к запасу не прибавлялось вот уже два года. А друзья были все новые, все с фабрики, и разговоры велись больше скучные, с фармацевтическим уклоном.

В один из субботних вечеров Виктор разговорился с парнем из соседнего цеха. Парень имел прозвище Дыба, был высоким, рыжим, мускулистым и носил короткую бородку. И Дыба предложил дело.

– Почему я? – спросил Виктор.

– Да так.

– Да так не бывает. Хочешь разговаривать, давай, колись. Почему я?

– Понравился ты мне.

– Брехня, – вяло парировал Виктор и отвернулся.

Дыба обнял его за плечи и наклонил голову к уху.

– Я говорил с другими. Никто не хочет.

– Понял. Сколько можно заработать?

– Много. Очень много.

Виктор смотрел на весело отплясывающих толстых баб. Милые элефантины с ямочками на щечках. Почему-то в этой кафешке девочки всегда в два обхвата, – подумал он. – Не поймешь, веселятся ли они, или просто сгоняют лишние килограмчики. «Я блатная, ты блатной, ты парнишка заводной», – пищала модная солистка с детским голоском. Как же называется эта группа? Ну, черт, вылетело из головы.

– Много – это не разговор, – возразил Виктор, не поворачивая головы.

– Будет зависеть от тебя. Никакой уголовщины. Просто работа.

– Так я тебе и поверил, говорю сразу. Что надо делать?

– Смотаемся за грибами, – сказал Дыба.

Конечно, речь шла не о простых грибах. О тех грибах, из которых делают лекарство. Виктор знал, что за каждый целый гриб платят по тысяче двести уешек, а за куски, разумеется, поменьше. Новая партия грибов прибывала на фабрику каждые два дня. Собирали грибы в особенных, многоэтажных лесах, совершенно не похожих на земные, на планете Тейзг-4, больше известной как Планета Бурь. Занимались этим делом в основном слепые, потому что грибы росли в кромешной тьме. Леса Планеты Бурь были ядовиты и поэтому после нескольких лет грибной охоты слепые умирали, если только не успевали вовремя завязать. Это было почти как урановые рудники двадцатого столетия.

– Я пока жить хочу, – ответил Виктор.

– От одного раза с тобой ничего не станется.

– За один раз мы много не возьмем.

Проблема была в том, что в темных лесах планеты росло множество грибов, которые внешне отличались лишь по цвету. Для лекарства годились только красные и красно-оранжевые. Все остальные можно было просто выбросить. Но слепые не различали цветов. Из сотен собранных грибов в лучшем случае за один можно было получить деньги. Бывало и так, что грибнику приходилось заходить в лес десятки раз, прежде чем он приносил один-единственный стоящий гриб. Так что, это мало походило на выгодный бизнес.

– За один раз мы возьмем столько, что хватит на всю жизнь, – сказал Дыба, – я знаю как.

– И как же?

– Пока секрет. Расскажу тебе на месте. Я не хочу, чтобы ты использовал мою идею без меня.

– Меня всегда интересовало, – сказал Виктор, – почему этим занимаются только слепые.

– Потому что грибы приходится собирать на ощупь. Они ползают по земле и ощупывают пальцами каждый лист. У слепых гораздо лучше осязание, чем у нас с тобой. Вот они и собирают больше грибов. А с другой стороны, им же нужно на что-то жить. Три дня полета в один конец. Каюту оплачиваю я. В оба конца. Отдашь потом, когда получишь деньги. В лес войдем только один раз. На сколько потянет полная корзина красных грибов? А?

И он дружески хлопнул Виктора по плечу.

– Только один раз, – сказал Виктор. – Смотри, урод, только раз. Если попробуешь обмануть…

– Да ладно, расслабься, – сказал Дыба и отошел к ближайшей толстухе.

Группа называлась «Отфонарная звезда», – вспомнил Виктор, наконец. – На этой неделе она потеснила в чартах «Папашкиных девчонок», те устроили дикий скандал в прямом эфире и пообещали поменять себе название на более крутое. Сплошная скука и бред, как и все на этой скучной и бредовой планете под названием Земля.

Планета Бурь не зря называлась так. Здесь не переставая дули такие ветры, перед которыми приличный земной ураган показался бы легким сквозняком. От космопорта к лесу вели две колеи зубчатой дороги. Дорога была рассчитана так, что зубцы колес намертво сцеплялись с зубцами рельса, и никакой ветер уже не мог повалить, оторвать или поднять в воздух вагон с людьми.

Вместе с ними в вагончике ехали человек двадцать слепых. Большинство из них имели впалые глаза, покрытые кожей век. Но не все. Здесь слепые не носили черных очков. Здесь они даже гордились своей слепотой и с пренебрежением относились к двум зрячим недоумкам.

– Смотри, какие у него глаза, – сказал Виктор о пучеглазом старике, сидящем напротив.

– Зеленые, – ответил Дыба. – Они становятся такими после лесов. Чем дольше они собирают грибы, тем сильнее зеленеют глаза. Отравление организма. Они постепенно тупеют и утрачивают рефлексы. Смотри, сейчас он даже не реагирует на то, что мы говорим о нем. Он уже превратился в гриб. Когда они, наконец, умирают, их глаза становятся изумрудного цвета. С нами этого не случится. Никто не травится после первого раза, это я гарантирую.

Слепой старик слушал радио, желтую волну. Волна передавала, что «Папашкины девчонки», наконец-то придумали себе новый имидж, но пока все держат в секрете, и обещают, что это будет бомба. После музыкальных новостей передали, что Сфинкс сожрал сегодня еще двоих претендентов, не сумевших разгадать загадки. Сфинкс был одним из многих современных экстремальных развлечений. Уже давно наступил век изобилия. Для того чтобы прожить, достаточно работать на самом дрянном месте всего два или три часа в день. У людей уйма свободного времени, поэтому им нужно развлекаться. Жизнь превращается в сплошное шоу. И, чем дольше живешь этой жизнью, тем сильнее хочется куда-нибудь сбежать, куда угодно, хотя бы в леса.

Леса Планеты Бурь были особенными лесами. Никакое дерево не смогло бы выдержать столь сильного ветра. Леса зарождались в котловинах, там, где ветер был не таким мощным. Все семена прорастали одновременно. Ростки держались корнями друг за друга. Когда ростки пускали первые ветви, эти ветви переплетались, связывались, схватывались и срастались на высоте примерно трех метров – и образовывали первый этаж. Сцепление ветвей было таким сильным и плотным, что песок и камни, наносимые ветром, вскоре образовывали свежий слой почвы поверх яруса ветвей. Затем стволы росли выше и создавали новый этаж переплетенных веток. И на него ложился новый слой камней. Так лес постепенно поднимался из котловины навстречу настоящему сильному ветру. Но лес был так прочен, что никакой ветер не мешал ему расти. Старые леса имели больше двадцати этажей. Ветви верхнего этажа постоянно образовывали тучи мелких семян, которые уносились ветрами на многие тысячи километров. Так леса расселялись по планете. На всех этажах царила тьма. Все этажи, кроме нижнего, были мертвы. Никаких животных, никаких птиц, никаких насекомых и червей. Лишь на поверхности почвы, настоящей почвы, росли грибы. Они росли, засыпанные многочисленными чешуйками отмирающей коры, и потому найти их было не так просто. Грибы вырабатывали вещество, продлевающее жизнь деревьев. Ведь настоящий многоэтажный лес вырастал за несколько тысячелетий. Гибель всего лишь одного дерева могла бы обернуться трагедией для всего леса. Поэтому грибы поддерживали жизнь. Оказалось, что некоторые из них могут поддерживать и жизнь человека.

Вагончик остановился, и люди вышли широкий стеклянный тамбур. Слепые двигались с привычной уверенностью, помня расположение каждого предмета. Вблизи лес был совершенно непохож на лес. Просто поверхность, просто почва, усыпанная перекатывающимися под ветром камнями, каждый величиной с футбольный мяч. Из-под камней торчали короткие массивные стрелы стволов, каждый в человеческий рост или чуть больше. Рядом – шахта, уходящая на нижние этажи, к самым корням многоэтажного леса. Этот лес был старым; он имел двадцать четыре этажа.

Они забрались внутрь сквозь узкую пещерку. На ощупь почва напоминала песок.

– Лес большой? – спросил Виктор.

– Километров сто пятьдесят в каждую сторону.

– Они не боятся заблудиться?

– Они привыкли жить в темноте. Они же слепые. Они ориентируются иначе.

– Что твоя идея?

– Все в порядке с ней. Скоро увидишь.

– Почему бы не проложить сюда электрический кабель? – сказал Виктор. – Здесь бы не помешало освещение.

– Это бы нарушило экологическое равновесие.

– Так серьезно? Это что, нас так сильно волнует?

– Я слышал разные разговоры на этот счет, – сказал Дыба. – Но, кажется, дело обстоит вроде бы так. В почве полно семян. Как только они почувствуют свет, то начнут расти с бешеной скоростью. Они так запрограммированы. Для них свет означает, что ветер сумел повалить одно или несколько деревьев и, значит, весь лес в опасности. Они растут, чтобы срочно запечатать образовавшуюся дыру. Они же не знают, что дыры нет, что это просто наши лампы. Короче, стоит включить свет, и из почвы начнет подниматься новый молодой лес. Тогда о грибах уже и разговора нет. Не знаю, возможно, новый лес начнет разрушать старый. Это будет как будто злокачественная опухоль. Во всяком случае, бескровной охоте прийдет конец.

«Приглашаем всех желающих принять участие в бескровной охоте» – было написано на внутренней стене кабинки. Бескровной охотой здесь называли собирание грибов. Слепые сбились в плотную кучу, держали друг друга за локти и негромко перегугукивались друг с другом, болтая о чем-то своем. Двое зрячих стояли отдельно.

– А что, если люди выберут все грибы? – спросил Виктор, – что будет с лесом? Он пропадет?

– Наверняка. Но не сразу. Грибов пока много, хотя возле леса уже сотни шахт. И на краю леса грибов действительно стало меньше. Поэтому мы пойдем сразу в глубину, и будем охотиться там. Даже если мы выберем все грибы, и лес начнет гнить – на планете еще очень много таких лесов. На наш век хватит. И еще на много веков вперед. Поэтому никаких ограничений. Бери побольше и тащи. Сколько сможешь.

– Откуда ты все это знаешь?

– Однажды сидел вместе с грибником. Шесть месяцев за попытку ограбления. Так, какая там попытка, просто по пьянке. Тогда мне все и рассказали. Во всех подробностях.

В этот момент кабинка остановилась. Они успели опуститься всего на несколько этажей: клочок неба еще виднелся вверху, исчерченный быстрыми струями песка и мелких камней.

– Что это? – спросил Виктор.

– Завал на верхних этажах. Обычное дело. Как только очередной этаж скрывается под землей, ветки начинают работать. На них есть что-то вроде ворсинок, которые вибрируют и заставляют камни скатываться. Поэтому вокруг лесов образуются огромные терриконы камней. Ну, ты видел. Если бы лес не очищался, никакие стволы не смогли бы выдержать такого веса. Это же тысячи тонн на каждое дерево. Поэтому шахты периодически забиваются. Но это только на верхних этажах. Дальше пойдет гладко.

Дальше и на самом деле пошло гладко. Вскоре кабинка спустилась до самого низа. Слепые почти не разговаривали, только перебрасывались иногда отдельными словами на своем профессиональном наречии. Около часа Виктор и Дыба шли за ними, след в след. Потом Дыба свернул.

– Ты уверен, что мы найдем дорогу назад?

– Уверен. Я воткнул в песок такую маленькую штучку. Радиомаячок. Воткнул в стороне от тропы, чтобы никто не наступил, не дай бог.

– А если она перестанет работать?

– Она не перестанет, – жестко сказал Дыба. – Иди за мной.

– У нас ведь нет грибных ножей.

– Будешь рвать руками.

– Так можно сильно повредить грибницу.

– Здесь никого не волнует, повредишь ты грибницу или нет, – сказал Дыба. – Ты должен просто забрать побольше и уйти. Хватай и убегай. Экологический контроль сюда пока не добрался, уясни себе раз и навсегда. Это не Земля. Кстати, здесь уже полно мусора. Это я тебе говорю, чтобы ты не удивлялся. Слепые постоянно режут пальцы о битые бутылки, которые сами же и бросили здесь.

Они шли еще не меньше часа. Затем Дыба остановился.

– Все. Пришли. Будем собирать здесь.

– В чем состояла твоя идея?

– Фонарик, – сказал Дыба, – просто фонарик. Это гениально, правда?

– Но ты сам говорил, что здесь нельзя включать свет.

– Мало ли что я говорил? Когда мы включим фонарик, семена начнут прорастать. Они будут расти быстро, но я не думаю, что они вырастут быстрее, чем за час или два. У нас будет время, чтобы набрать полную корзину красных грибов. Конечно, прийдется поторопиться. Каждая секунда будет стоить больших денег.

– А что потом?

– Потом я бросаю фонарик здесь, и мы бежим на маяк. Мы уйдем, и никто ничего не докажет. Потому что фонарик никогда не найдут. Зато грибы будут у нас.

– Ты убьешь этот лес, – сказал Виктор.

– Или я, или кто-то другой. С западной стороны уже вкапываются япошки. Пятьдесят новых шахт. Вскоре от этого леса ничего не останется. А раньше или позже, – какая разница? Тебя так волнует этот лес?

– Ни капельки не волнует, – ответил Виктор. – Но я боюсь. Боюсь, что не все так просто. Вдруг этот лес умеет защищаться? Что, если мы разбудим кого-нибудь?

– Ты или бредишь, или начитался фантастики, – сказал Дыба, – здесь нет никого и ничего. Здесь никто не может жить. Это просто такая большая и вкусная штука, которую люди постоянно высасывают, и которую мы успеем высосать раньше других.

И он включил фонарик.

Стволы стояли как короткие могучие колонны, каждый в три обхвата толщиной. За ними оставалась все та же непроглядная смоляная тьма. Передние стволы казались совсем белыми и будто седыми, следующие – темно-коричневыми, а те, что за ними, едва угадывались по особой неравномерной и будто бархатной черноте. Полная неподвижность, такая, какая могла бы быть на дне десятикилометровой океанской впадины. Да, было в этом нечто подводное, глубинное – особое состояние пространства, невозможное, невероятное на поверхности; отсутствие детали – вот что это было, отсутствие мелкого постоянного бестолкового движения, какое отличает знакомый нам мир. Этот мир был будто отлит из черного стекла или вырублен из черной базальтовой глыбы. Они подняли глаза к потолку.

– Что это? – выдохнул Виктор.

Потолок был невысоким, метра три или три с половиной. Он не состоял из ветвей. Он вообще не был деревянным. Это была гладкая, местами искривленная, зеркальная поверхность, явно искусственного происхождения. Тут и там из потолка торчали штуки, напоминающие электрические платы и разъемы; разноцветные провода пучками расходились во все стороны. И прямо над их головами левитировали в воздухе две желтых полусферы, напоминающие земные спутниковые тарелки, лишь сильнее выгнутые.

– Они короткофокусные, – сказал Дыба, – они настроены прямо на наши головы. Господи! Не может быть!

– Чего не может быть?

– Люди думают, что они высасывают этот лес. На самом деле лес высасывает их! Эти инвалиды с зелеными глазами – лес высосал их мозги! Он приманивает нас грибами и охотится на нас! Это ЕГО бескровная охота!

– Что он у нас берет?

– Откуда я знаю? Что-то важное, раз люди начинают умирать уже через несколько лет. Люди тупеют, теряют рефлексы и, наконец, умирают. Он высасывает что-то важное из нашего мозга.

– И его совершенно не волнует, выживем мы после этого или нет, – сказал Виктор, – он просто хватает все, что успеет. Что это?

Они оба повернулись на звук. Они не были уверены, что им не показалось.

– Может быть, упала какая-то чешуйка. Ты видишь что-нибудь?

– Нет.

– Я тоже нет.

Дыба сделал шаг, и желтая полусфера над его головой передвинулась. Она беззвучно следовала за ним, как привязанная невидимой нитью. Сейчас она стала менять цвет: из желтой она становилась оранжевой. Дыба остановился. Свет фонаря отражался от вогнутостей на зеркальном потолке и хорошо освещал его лицо. Виктор видел, как меняется цвет его глаз. Из карих они стали серыми, потом голубыми, потом стали зеленеть. Человек стоял неподвижно, словно парализованный. Вместе с естественным цветом из глаз уходил и разум, и жизнь. Теперь это уже были глаза идиота – еще немного, и они погасли. Но процесс продолжался. Дыба сморщился и уменьшился в размерах. Кожа на его лице обвисла складками. За несколько секунд лес высосал человека до дна, до последней капли. Лес? Но это был не лес. Это было искусственное сооружение, огромное устройство, поставленное здесь для бескровной охоты на людей. Поставленное кем? Каким чуждым и безжалостным разумом?

То, что только что было человеком, повалилось в древесную труху, из которой уже выглядывали зеленые острия свежей поросли. Мертвый Дыба все еще держал в руке фонарь, и фонарь был направлен вверх, образуя шатер рассеянного света. В этом свете Виктор увидел, что тьма между стволами не пуста. Там, примерно на высоте человеческих плечей, быстро двигались длинные мясистые ленты с маслянистым блеском. Ленты передвигались, обматываясь вокруг стволов, быстро, как растянутые резиновые шнуры. Каждая лента была шириной с тетрадный лист. Обмотавшись вокруг одного ствола, лента выстреливала толстый конец к другому и перепрыгивала на другой. Они приближались. Виктор выхватил фонарь из рук лежащего и швырнул в ту полусферу, которая неподвижно висела над его головой. Последовало что-то, напоминающее электрический разряд, и стало темно. Виктор присел на корточки и на ощупь снял наушники с пояса Дыбы. В наушниках был тихий равномерный треск: маячок.

Все-таки это было техническое устройство. Довольно тупое техническое устройство, раз оно позволило Виктору уйти. Видимо, автоматика просто среагировала на фонарь в руках человека. Человека без фонаря она не тронула. Так думал Виктор до тех пор, пока не вошел в каюту корабля, отправляющегося в обратный рейс. Он вошел и закрыл за собой дверь. Закрыл за собой дверь и обернулся. На противоположной стене висела знакомая желтая полусфера. Виктор рванул дверь, но она не открывалась. Эта полусфера была гораздо меньше той, что вела его в лесу. Но это была она.

В одну из суббот он, как обычно, сидел в кафе и пил пиво. Сегодня он рассказал свою историю незнакомому человеку, который подсел к его столику. Просто так – взял и рассказал. Первый раз за два месяца. До сих пор он держал рот на замке.

– И что же было дальше? – спросил незнакомец.

– Дальше мои глаза уже успели стать серыми. Они серые и до сих пор. Я бы пропал, если бы дверь каюты не открыли снаружи. Какая-то бюрократическая формальность, связанная с отсутствующим пассажиром. Билет есть, а пассажира нет. Они хотели узнать почему. И они увидели эту штуку. Не могли же они ее не увидеть. Она была маленькой, но когда ее отодрали от стены, оказалось, что весит она четыреста килограмм. Она так грохнулась, что чуть не провалила пол. Ее у меня забрали, решили, что я перевожу некоторое сложное техническое устройство, которое не задекларировал при посадке. Как будто бы я мог пронести с собой устройство в четыреста килограмм веса. Эту желтую тарелку я больше не увидел. Зато я увидел счет, который прислали мне за перевозку лишних четырех центнеров груза. Этот счет слопал все мои сбережения, до последней уешки. Но я не расстраиваюсь. Если бы не это, мои глаза уже давно бы стали изумрудно-зелеными. Ведь этот лес не должен был меня отпускать, понимаешь, не должен. Я же знаю правду и могу ее рассказать. Тогда люди перестанут приходить в лес.

– Или не перестанут, – тихо сказал незнакомец, пристально глядя в его голубые глаза.

– Или не перестанут. Но все-таки, опасность есть. А они меня отпустили. Я все ждал, что они меня достанут здесь, на Земле. Но, кажется, мне это сошло с рук. Слепые вытащили из лесу тело моего напарника. С ним было все ясно: несчастный случай, производственная травма. Меня пораспрашивали немного и отпустили. Я никому не говорил правды. Никому до сих пор. Ты первый. У тебя добрые глаза.

– У тебя тоже, – сказал незнакомец.

Сейчас глаза Виктора стали изумрудно-зеленого цвета.

– Эй! Что такое? – Спросил незнакомец и легонько шлепнул Виктора по щеке.

– Так. Плохо чувствую. Я пройдусь.

Он встал, пошатываясь, и пошел к выходу. Вышел, остановился, постоял минуту, освещенный яркой мигалкой цветовых гирлянд, и упал на спину. Незнакомец заглянул под стол, где стояла прикрепленная к его чемоданчику желтая полусфера, сложил прибор и защелкнул замок. Потом поднялся и вышел из кафе, не оборачиваясь.

Кафе закрывалось в три часа утра. А в три пятнадцать уборщица обнаружила под столиком оставленный чемоданчик – такой тяжелый, что восемь мужчин не смогли оторвать его от пола.

Глава вторая: Помощник повара

Его смена закончилась в два, но он не спешил домой. Он вообще редко куда-нибудь спешил. Обычно он переодевался, выходил в зал, садился за столик и расслабленно смотрел, как толстые бабищи в белых кофтах пьяно выплясывают под дурацкую музыку. В зале было так накурено, что белые кофты казались голубыми. Почему-то под конец в кафе танцевали только толстые бабы. Может быть, потому, что всех нормальных мужики уже разобрали и растащили по домам. А эти еще на что-то надеются.

Одна из толстух взгромоздилась на его столик.

– Девочка, не загораживай свет, – сказал он.

– Ты хочешь сказать, что я толстая?

Он криво усмехнулся.

– Я хочу сказать, что я хочу спать.

– Вот и прекрасно. Я тебя провожу.

– Я не любитель бегемотов.

– Каждый имеет право быть толстым.

– Конечно, – сказал он, – каждый имеет право быть толстым, грязным, больным и глупым. Проваливай.

Толстуха отправилась отплясывать дальше. Столик в дальнем конце зала, у искусственной пальмы со стеклянным светящимся попугаем, привлек его внимание. Там разговаривали двое мужчин. На деловых людей не похожи, да и деловые не решают свои дела в два часа ночи – такие приходят днем, и их легко отличить по особой холодности жестоких лиц. Было в этой парочке что-то необычное, и ему никак не удавалось понять что. Он отхлебнул еще пива и задумался. Не потому что любил, умел или привык думать, а потому что пьяная мысль зацепилась за тех двоих, как рукав за гвоздь. Вот. Вот оно. Тот, что поменьше и в пиджачке, что-то поставил под стол. Похоже на портфель, из которого торчат цветы. Конечно, отсюда не разглядишь.

Минут через двадцать один из них встал из-за стола. Кажется, он был сильно пьян. Или не пьян, или принял на грудь что-то покруче. Его проблемы. Пошел к выходу, едва не упал на ступеньке. Постоял и грохнулся в темноту. Пьяные так не падают. Это точно, на пьяных здесь насмотрелись, могут отличить одно от другого. Тот, который в пиджачке, тоже встал и пошел к выходу. Исчез в темноте улицы. Чемоданчик остался под столом.

Алекс по прозвищу Пингвин работал в кафе помощником повара. Ему было двадцать девять. Семьи он не имел, никаких обязательных дел вне работы – тоже. Разве что гулять с собакой – огромным старым ротвейлером, доставшимся ему в наследство от дяди. Дядька умер три года назад, от туберкулеза, который подхватил в лагерях. Собака так толком и не приняла нового хозяина. Так что Алекс Пингвин обычно сидел в кафе до упора, наливался дешевым пивом, а потом шел домой и заваливался спать. Итак, чемоданчик-то остался. Может быть, это бомба. Скорее всего.

С мыслью о бомбе Пингвин положил голову на руки и закрыл глаза. С закрытыми глазами он мог отчетливо видеть хвост последней мысли, той самой, на букву «б»; хвост вращался по кругу против часовой стрелки. Это означало, что он спит. Почему бы и не поспать? – подумал он. Он любил это состояние свободы, вседозволенности самому себе – когда можно делать все, что прийдет в голову, и все окажется правильным. По крайней мере, нормальным. Он никогда никуда не стремился, ничего не добивался, никому не завидовал и не пытался украсть ничего большого, в отличие от большинства своих знакомых. Он просто делал первое, что приходило в голову, и был счастлив этим. Сейчас он спал.

Вскоре его разбудили.

– Пингвин, давай поможешь.

– А шо такое?

– Да не знаю. Вроде портфель прибили к полу.

– Как это прибили?

– Ну, приклеили, типа. Не оторвешь.

– Где? За двенадцатым столиком?

– Угу. Под ним.

– Там бомба, – сказал Пингвин.

– Никакой там бомбы нет. Петрович уже расковырял крышку и бил кувалдой.

– Я так крепко спал? – удивился Пингвин.

– Здоровый сон признак идиота.

– Лучше быть здоровым идиотом, чем больным умником.

– Вот именно. Пошли, будешь помогать.

Столик уже убрали. Теперь здесь стояла толпа. Все пытались сдвинуть чемоданчик или поднять его. Пока безуспешно. Чемоданчик был раскрыт и внутри виднелся прямоугольный брусок ярко-желтого цвета.

– Поднимали? – спросил Пингвин.

– Поднимали. Не поднимается.

– А вы попробуйте его перевернуть.

Сразу несколько ног начали пинать чемоданчик и он, действительно, перевернулся с грохотом. Желтый брусок разбился на много частей. В это мгновение полумертвая музыка из колонок прекратила свои конвульсии и свет погас. Погас всего на секунду, но погас полностью. И сразу же сквозь большие пустые окна ввалилась ночь с дальними светляками огней на другой стороне парка. Никто не успел ничего сказать, просто все остолбенели, когда снизу вверх полыхнул сноп малинового пламени и нарисовал черную тень Алекса Пингвина на ребристом металлическом потолке. И свет сразу вернулся, задергалась музыка, призывая кого-то курить табак и пойти в кабак. Снова начал кланяться стеклянный попугай с лампочкой в пузе.

– Эй, Пингвин!

– Чего?

– Оно долбануло тебя прямо в лицо. Как глаза? Видят?

– Видят, – сказал Пингвин. – Видят, да что-то не то.

– А в смысле?

– А в смысле, пойдите вы все … Я же говорил, что это бомба.

– Это не бомба, но может быть, радиация, – сказал Петрович. – Если радиация, то тебе хана. Больше никого не задело? Тогда лады. Если ты, Пингвин, помрешь, мы тебя помянем. Шучу я так. Ниче там не было. С утреца проспишься и забудешь. А теперь, ребята, это все надо убрать.

И они принялись убирать осколки. Желтое вещество, из которого был сделан брусок, оказалось внутри губчатым. Некоторые мелкие, с наперсток, кусочки весили не меньше, чем пол мешка цемента, и их приходилось выносить вдвоем. Другие не весили почти ничего. Из последнего куска выковыряли прозрачный малиновый предмет величиной с фасолину. Предмет тускло светился. Пингвин взял его себе – положил в карман.

На выходе он споткнулся о тело, которое до сих пор и лежало там, где упало. Никто его так и не поднял. На всякий случай Пингвин не стал до него дотрагиваться. Начальник будет уходить, вызовет милицию. Это его головная боль. Никак не наша. Все-таки, столько денег себе гребет, должен за что-то и отвечать, – подумал Алекс с мстительной радостью, хотя, по здравому рассуждению, ничего плохого лично ему начальник не делал. Ему плевать было на Алекса, а Алексу – плевать на весь мир. Самая здоровая философия, если только хватит жидкости в организме.

Стояло теплое лето, и черные липовые аллеи, освещенные рассеянным безламповым светом, совершенно пустые днем, сейчас были полны целующейся и матерящейся молодой жизни.

Пока он добрался домой, сон прошел. Впрочем, и хмель тоже, чего никогда не случалось раньше. Пингвин погладил собаку, довольно равнодушно подошедшую встретить хозяина, сбросил со стола какую-то ерунду и достал светящуюся фасолинку. При электрическом освещении она выглядела обыкновенно. Пришлось выключить свет, чтобы увидеть свечение. Оно оказалось таким сильным, что, приглядевшись, можно было заметить тени стульев у задней стены. Ротвейлер тихо зарычал.

– Молчать, Ройс! – приказал Алекс. – Молчать, животное. Смотри сюда.

Внутри светящейся фасолинки перетекали волны жизни. Малиновое, розовое, пурпурное сияние, движущиеся черные точки. Это завораживало взгляд, как костер в ночи. Он не мог отвести глаз. И сейчас это не доставляло ему никакого удовольствия. Он закрыл глаза, но веки поднялись сами собой. Он закрыл глаза руками, но пальцы сами собою сползли вниз по щекам. Он отвернулся к окну, но не выдержал и нескольких секунд. С одной стороны, он продолжал контролировать любое свое движение, а с другой, светящийся предмет полностью контролировал его. Это не ощущалось как принуждение, скорее, это было как навязчивая идея, как нервный тик.

Он присел и нащупал на полу газету. Развернул и бросил на стол. Затем включил свет. Газета накрыта предмет, и наваждение сразу исчезло. На развороте газеты была раздетая баба с грудью невероятных размеров. Баба улыбалась и, по всему видно, была страшно довольна собой. Алекс подошел поближе и прочел заголовок. «Я переспала со скелетом инопланетянина.» Видимо, грудь от этого сильно растет, – подумал Алекс и приказал свету выключиться. Большинство предметов в его квартире реагировали на голосовые приказы, но не всегда узнавали голос хозяина, так как были китайским ширпотребом.

Ходиковые тапочки сами подошли к ногам хозяина и сами ушли на свое место под диван, лишь только хозяин положил голову на подушку.

Спал он плохо и видел странные сны. Раза три или четыре он просыпался, вставал и пил холодную воду. В холодильнике стояло пиво, но пива не хотелось. Часам к семи он и вовсе проснулся, хотя по-настоящему и не спал. Он чувствовал себя разбитым и ни капли не отдохнувшим. Он лежал на диване, а в голову лезло черт знает что: какие-то старые воспоминания, потерянные уже лет десять назад, если не больше, лица людей, смутно знакомых, лица людей, незнакомых вовсе. Все это крутилось, вращалось и, как водоворот, сходилось в одну точку. И вдруг ему стало страшно. Он вспомнил: вечерний магнитрейн в прошлом сентябре. Некрасивая девушка, с которой…

– Ты какой-то странный, – сказал Димон, – что такое?

Они сидели у самодельного столика под пыльными тополями и играли в карты. Димону сегодня не везло: он уже успел проиграть полторы уешки. Играли по мелочам, не ради выигрыша, а чтобы иметь повод посидеть и поболтать, поворошить языком всякий бред вроде модных нынче слухов об эпидемии даунизма или о скором вторжении свирепых алиенов, то есть, по простому, инопланетян – просто чтобы убить большое, сонное и бесполезное время.

– Плохо спал. Дрянь всякая снилась и хотелось воды. Селедки вроде не ел.

– С каких пор ты это плохо спишь?

– Вчера в кафе подложили бомбу. Ага, вот и валетик.

– Нашел чем удивить. Каждый день кого-то взрывают. Убило кого-нибудь?

– Никого.

– Жаль, – сказал Димон, – я люблю, когда бабахнет сильно. Чтоб крови побольше, и чтоб по телевизору показали. Я и сам однажды бомбу кинул, маленькую, самодельную. Ехал в магнитрейне и бросил из окна на дорогу, чтоб машина наехала. Но она не взорвалась, понимаешь?

– Ты об этом сто раз рассказывал, – сказал Пингвин. – Наври что-нибудь еще.

– Ладно. Про скелет инопланетянина слышал?

– От которого груди растут?

– Тот самый. Его обещали сегодня возить по городу и показывать живьем. Он весь синий и маленький, метра полтора. Но самое главное, что кости такие прочные, что их даже пуля не берет. Все это обещали показать. Можно будет даже потрогать.

– Бред, по-моему. Как с ним можно переспать? У него что там, особая прочная косточка?

– Слушай, это ты или не ты? – спросил Димон. – У тебя лицо другое. Не так смотрится. И говоришь ты не так. Ты как будто не ты, а твой брат близнец. Знаешь, как в кино. У тебя брата нет, случайно?

– Там, кажется, была радиация, – сказал Пингвин, – и меня задело.

– Где?

– Да в кафе, вчера. Меня бабахнуло прямо в лицо.

– Серьезно?

– Без дураков.

Димон положил карты на стол и достал зажигалку. Молча прикурил и задумался.

– Радиация это плохо. От нее, говорят, потом уродики рождаются. Пойди к врачу. В поликлинику. У тебя что-нибудь болит?

– Да.

– Что?

– Я не знаю что. Что-то внутри. Я все время вспоминаю, это, магнитрейн позапрошлой осенью.

– А что магнитрейн? – не понял Димон.

– Ну ты же там был. Мы ее убили.

– А, ты о ней. Конечно, грохнули ее. А что было делать? Она же была несовершеннолетняя. Да ты не бойся. С самого начала было понятно, что никто не найдет. А сейчас, так уже прошло полтора года. Почти два. И все тихо. Не бойся, не найдут. И потом, она же была уродка. Таких не помнят долго. Туда ей и дорога. Правда, мучилась она долго, это плохо. Я ее раз десять бил по голове, пока она перестала скулить. Ну что ж поделаешь? Забыли и забыли.

– Я, – сказал Пингвин, – принес вчера с собой одну штуку. Не знаю, что это такое. Похожа на стеклянный шарик, но не шарик, а такой сплюснутый. Он светится в темноте. Он был внутри чемоданчика с бомбой. Когда я смотрю на него, у меня болит голова.

– Хочешь совет?

– Хочу.

– Возьми молоток и ударь. Осколки выброси или закопай. И обязательно сходи в поликлинику. Пойди туда прямо сейчас.

Поликлиника начиналась с металлического коридорчика, оборудованного детекторами оружия, наркотиков и других запрещенных вещей. После этого посетитель попадал в камеру нейтриного сканирования, где аппарат всего за минуту выдавал предварительный диагноз и направлял пациента к нужному специалисту. Нейтринный сканер не ошибался никогда. Впрочем, для сомневающихся имелись еще и иридосканер, автоматический выбрасыватель карт таро и кабинет лечения по фотографии.

Сканер направил Пингвина к невропатологу. У кабинета сидела очередь человек шесть или семь, все дружно смеялись, глядя по телевизору очередной повтор триста третьей серии сериала об умниках. Триста третья считалась особенно смешной, и ее повторяли чаще других. Умники в фильме все были низкого роста, и в триста третьей серии дураки подходили к ним, поворачивались задом и пукали прямо в лицо. Это было ужасно смешно. Особенно хорошо фильм смотрелся на современных телевизорах марки «Фуджаси». Фуджаси оборудовались генераторами запаха и ветра. Если действие происходило в сосновом лесу, вы вдыхали натуральный запах хвои. Если на море – вы ощущали настоящий соленый ветер. Если вы смотрели триста третью серию, вы тоже все ощущали, поэтому и было так смешно.

Пингвин с удовольствием пристроился к толпе, предвкушая наслаждение. Ему всегда нравился этот сериал. Однако сегодня все было иначе. Умники плакали не так горько как всегда, а дураки смеялись и пукали не так громко. Актеры играли из рук вон плохо, сценарий был сляпан на скорую руку, и время от времени в кадре даже появлялись какие-то техники в халатах, подающие актерам знаки, когда те забывали роли. Всего этого Пингвин раньше не замечал. Тем не менее, это была именно та, любимейшая, серия фильма. Не в силах объяснить самому себе этот парадокс, он отошел в другой конец коридора и начал разглядывать рекламу во всю стену: «Пей только дорогую водку! Ты этого достоин!» У широкого окна стояла круглая кадка с пыльным полузасохшим мандариниссом. Под мандариниссом спала совсем дохленькая микрообезьянка. Таких в поликлиниках держали для развлечения детишек – детишки ведь любят мучать все живое, они так отвлекаются.

В кабинете врач записал имя и фамилию Пингвина, а потом спросил и кличку. Кабинет был весь белый, весь чистый, если не считать кучки старых яблочных огрызков, сметенных в угол и накрытых бумажкой. Врач выглядел усталым и лениво жевал розовую пластинку имитатора вкуса, время от времени вынимая ее изо рта.

– Пингвин, – ответил Пингвин.

– Врач откинулся на спинку кресла и захохотал.

– Точно, похож! – сказал он, успокоившись. – Я так тебя и буду называть. Я же невропатолог. Сюда в кабинет приходят люди нервные, и им нравится, когда их зовут по-простому, по дружески. Как у тебя с сексуальной ориентацией?

– Как у всех, – ответил Пингвин.

– У всех по-разному. Особенно в этом кабинете. – Врач снова рассмеялся удачной шутке. Пингвин не улыбнулся, и врач оборвал смех на самой высокой ноте, почти на визге. – Ну ладно. Говори свои проблемы.

Пингвин прекрасно знал, что с невропатологом нужно говорить осторожно. Проблема в том, что после того, как нейтринный сканер направлял тебя к специалисту, уйти было невозможно: твоя фамилия уже была внесена в списки. Человек, направленный, например, к невропатологу, и отказавшийся к нему пойти, неминуемо вызвал бы подозрение. А от подозрения недалеко и до службы стандартизации, которая имеет право посылать на принудительное лечение. Но к стандартизаторам можно было попасть и от невропатолога – если будешь неправильно отвечать на вопросы. Поэтому Пингвин решил не рассказывать много, только немножко, только в общих чертах.

– В общих чертах, – начал он, – со мной что-то творится. Болит голова. Плохое настроение. Друзья меня не узнают и не понимают. Говорят, что я стал другим. Даже моя собака на меня рычит. Никогда такого не было. Я все время чего-то боюсь, но не пойму чего. Кажется, я вообще разучился смеяться. Меня не смешит даже триста третья серия.

– Неужели? – удивился врач и хихикнул. – А помнишь, когда буржуй подходит к хилому умнику? Не помнишь?

– Помню, – сказал Пингвин, – но мне все время как-то тоскливо, не до этого.

– Переспи с хорошей бабой, – сказал врач, – или сразу с двумя. Ты с кем спишь?

– С кем попало. То густо, то пусто.

– Вот в этом и дело. Все нервные проблемы, они на сексуальной почве. Если есть проблемы в постели, могу выписать бормотун. У меня дешевле всех, всего девяносто уешек.

Бормотун представлял собой миниатюрное устройство, которое само нашептывало на ушко возбуждающие слова. Причем выбирало именно те слова, которые лучше всего действовали в данный момент. Чтобы правильно угадывать, бормотун считывал майнд-потенциалы с мозга хозяина. В основном бормотунами пользовались женщины. Но хороший бормотун стоил гораздо больше, чем девяносто уешек. За девяносто можно было купить лишь подделку.

– Пьешь много? – спросил доктор.

– Умеренно.

– Молодец. Умеренно не вредно. В клептомании не замечен? То есть, не воруешь?

– Не ворую.

– Воровать можно, нельзя попадаться, – сказал врач. – Вот у меня кто-то постоянно спирает ручки со стола. Подозреваю, что это один и тот же человек. Но ты, конечно, не признаешься. Ручка есть? Хочу выписать рецепт.

Пингвин дал ему ручку, и врач внимательно рассмотрел ее, удостоверился, что видит ее в первый раз, и выписал рецепт. Ручка была совсем старая, обыкновенная. Сейчас вошли в моду самописки, умеющие писать под диктовку голоса.

– Будешь пить три раза в день. Это антидепрессант. Довольно мягкий. Не запивай ничем крепче пива. И найти себе, с кем спать. Это точно поможет. Я тебе это обещаю.

Возьми молоток и ударь. Может быть, дело именно в этом. Может быть, это и поможет. Он шел по городу, но это был не его город. Он шел по улице, но это была не его улица. Он слышал голоса людей, но эти люди говорили на чужом языке. Ему хотелось побежать, но он не мог, он знал, что за бегущим всегда кто-то гонится. Ему казалось, что он попал в пространство слишком многих измерений: каждый звук вызывал к жизни фонтаны звуков, каждое слово – водопад других слов, каждая мысль разворачивалась в бесконечность как фантастический пожарный шланг. Он остановился и задумался над этим. Потом задумался над тем, что научился думать. Он никогда не думал раньше, во всяком случае, в той форме, как сейчас. Мысль будто собирала один большой дом из тысяч и тысяч кирпичиков. Точность и быстрота этого процесса были поразительны. Он оглянулся вокруг себя и увидел, что за каждой мелочью стоит множество причин, и он увидел эти причины, увидел следствия, увидел фантастические арочные конструкции прочнейших логический связей, встающие над предметами, вещами и людьми как прозрачные радуги, а над этими арками – другие, третьи, и так в беспредельность, где, может быть, обитал бог или некое равнодушное существо, порой надевающее его маску.

Так, – подумал Алекс, с трудом преодолевая весь этот мозговой шум, – эта маленькая штучка что-то сделала с моим мозгом. Что-то поломала, остальное неправильно настроила. Инсталировала чужую программу, или что-то вроде. Она заставила меня думать неправильно. Так, как думаю я, не думает ни один человек на этой планете. Вместо человеческого мозга в моей башке теперь какой-то марсианский. Для Земли он не годится. Постараемся, чтобы об этом никто не узнал. А может быть, я привыкну?

С этим пора было кончать. Может быть, простой удар молотком и не поможет, но это годится как первый шаг. Сейчас он был уверен, что сошел с ума, если считать умом то, что имелось в его голове до сих пор. Но, с другой стороны, то, что было в голове раньше, умом назвать никак нельзя, скорее наоборот, так что получалось, что он на самом деле сошел с безумия, если такое вообще возможно. Еще пять минут назад каждая проблема имела всего одно правильное решение, теперь верных решений оказалось множество, и каждое из них было верно иначе. Он не знал, считать это умом или безумием, или тем и другим одновременно, но он хорошо знал то, что виной всему светящийся предмет, величиной и формой напоминающий фасолину. Этот предмет нужно будет уничтожить.

Скорее всего эта штука до сих пор накрыта газетой, – думал он. – Не стоит поднимать газету и смотреть: предмет имеет сильную гипнотическую силу. Но можно нащупать фасолинку под бумагой, поднять молоток и ударить по нужному месту. Потом смести осколки и выбросить.

Он шел по улице задумавшись, прорабатывая в уме варианты, чего раньше за ним никогда не водилось: он привык сначала делать, а потом уже думать, если что-нибудь вышло не так. Его апатичная мысль никогда до сегодняшнего дня не заглядывала вперед. Он шел по улице, наклонив голову к земле и даже не отвечал на приветствия. Он подошел к своему дому, подождал скоростной лифт (дважды обрывался за последний год – шесть человеческих жертв) и поднялся на шестьдесят четвертый этаж. Вот мы и дома. Квартира двенадцать тысяч пятьсот тридцать семь.

Он приложил ключ к лазерному замку и услышал как с той стороны Ройс подбежал к двери, встречая хозяина. Он открыл дверь, и огромное черное тело с ревом бросилось ему на грудь. Пес вцепился в лицо, но только потому, что хозяин успел наклонить голову – Ройс собирался вцепиться в горло.

Глава третья: Стандартизатор.

В двадцатом веке бурный рост промышленного производства породил множество новых, ранее немыслимых, профессий. Например, менеджер по рекламе. Или распускатель слухов, положительных о своей фирме и отрицательных о фирме-конкуренте. Но в двадцатом веке еще не было профессии стандартизатора, в современном понимании. Стандартизаторов не было еще и в первой половине двадцать первого, хотя нужна в них уже имелась, и значительная. Со временем стало ясно, что профессия стандартизатора так же необходима, как профессия милиционера или дворника. И даже больше, потому что дворников можно заменить роботами-уборщиками, некоторых милиционеров – следящими устройствами, громкоговорителями или ящиками для собирания мзды. Зато стандартизатора не заменишь никем.

Лора работала стандартизатором. Точнее младшим исполнительным сотрудником службы стандартизации. В тот день с самого утра она инспектировала школу, отбирая одаренных детей, чтобы образовать из них исправительную группу. Одаренных, к счастью, оказалось совсем немного. Всего семь человек на восемьдесят два класса. Всего семь человек с явными признаками одаренности. С каждым годом таких становилось меньше, и это радовало. Причем двое из семи регулярно принимали наркотики, это несомненно.

Отбор и отсев детей был одной из важных, ответственных, но утомительных обязанностей стандартизатора. Дети контролировались с начала и до конца учебного года. Отметки, отзывы учителей, отчеты о количестве драк и разбитых лампочек, доносы друзей – все принималось во внимание и сразу же вносилось в компьютер. К концу первого года наблюдения компьютер довольно точно определял группу риска. Наиболее опасными считались таланты в области литературы и искусства, наименее – в области математики. Политические таланты и таланты к общественной деятельности считались условно безопасными. В течение второго года наблюдения специальный инспектор вел группу одаренных детей, помогая, по мере возможности, каждому ребенку избавиться от тяжкого бремени одаренности. Детям демонстрировали кассеты со смешными сериалами, разучивали с ними веселые приколы, учили их отдыхать, расслабляться, веселиться, тереться на тусовках и отключаться. А также колоситься под попсовую музыку. Известно ведь, что нестандартный ребенок всего этого не умеет. Нестандартный, он ведь вечно глядит на жизнь будто испуганная мышка пялится на изобилие сыра на столе. Так вот же твой сыр, бери и ешь! Известно, что многие нестандартные этому довольно легко обучаются. Известно также, что есть неисправимо нестандартные дети, которые этого не могут, да еще и не хотят.

В течение второго года наблюдения группа нестандартных обычно сокращалась втрое: большинство талантливых детишек начинали, как и положено детям, гулять по улицам, играть в футбол с приятелями, сосать из бутыли в подъезде, писать слова на стенах и переставали чересчур сильно стараться при выполнении заданий. К сожалению, всегда оставались такие, на которых не подействовали мягкие лечебные и воспитательные меры. Таких приходилось отправлять в специнтернаты для одаренных детей, чтобы там принудительно перевоспитывать.

Итак, с утра Лора оформляла документы на семерых одаренных детишек, которые отправятся в специнтернат. Шесть из семи были девочками, и это очень хорошо, потому что женская одаренность гораздо менее опасна для общества: девочки обычно теряют все признаки одаренности после того как выйдут замуж и нарожают детей. Тут все зависит от количества детей. Чем больше детей, тем быстрее исчезает нестандартность. История человечества не знает ни одной талантливой женщины, которая бы имела бы троих или больше детей. Зато знает множество несчастных, рано овдовевших, незамужних и бездетных. Семейное счастье быстро распрямляет извилины и все ставит по своим местам.

Закончив с детьми, Лора позавтракала в кафе (отвратительно теплое пиво), потом просмотрела список звонков. Микрокомпьютер сам обрабатывал и сортировал звонки, определяя информативные доносы в отдельную рабочую папку. Сегодня такой донос был только один: о человеке, которого чуть было не загрызла собственная собака.

Лора почитала данные, пытаясь, как она делала всегда, заранее представить себе подозреваемого. Работает в кафе помощником повара. Образование среднее, и то хорошо. Увлечения отсутствуют. Спортом не занимается. Несколько раз участвовал в драках. Имеет много друзей. Склонен к обману и мелкому жульничеству – это из характеристики с прошлого места работы. Ага, вот уже и поинтереснее: донос от невропатолога. Да, да, да, знакомая картинка. Семь доносов от друзей: все семеро озабочены его состоянием. Задумывается, угрюм, отвечает невпопад, говорит странные вещи. Соседи подтверждают. Но все это еще ни о чем не говорит. Чтобы судить уверено, нужно вначале поговорить с человеком лично. Подозреваемые обычно избегают личных контактов со стандартизатором, но в этот случае все будет просто: клиент лежит в одном из отделений шестой неотложки.

Алекса доставили в шестую неотложку. К счастью, соседи вовремя отпугнули собаку, вылив на нее ведро побелки с купоросом (у соседей был летний ремонт). Глаза остались целы, но левый удалили по ошибке, так как хирург во время операции был чем-то расстроен, совсем не в себе. Два дня Алекс пролежал без глаза, истекая потом и холодной яростью, прежде чем ошибку заметили. Говорить он пока не мог. Вместо глаза пришлось вставлять паршивый биопротез. Протез выглядел и видел немногим хуже, чем натуральный орган, но требовал регулярной подзарядки. Поэтому в височную кость вставили старенькую квантовую батарею. Все это было самых дешевых моделей, потому что на дорогие Алекс денег не имел. Чем более бесплатна медицина, тем больше приходится платить за каждую мелочь – истина, известная всем и каждому еще со времен царя гороха. Ходить Алекс пока не мог, и злющие санитарки ждали, пока ему станет совсем невтерпеж, чтобы побольше содрать за туалетную утку.

Несмотря на все эти мерзости, шестая считалась хорошей больницей. Хотя бы потому, что здесь каждому поступившему бесплатно делали страховую запись личности на диск. В случае смерти личность удавалось восстановить в донорском теле (если клиент мог позволить себе его купить), или хотя бы поместить ее в компактное кибер-пространство, до лучших времен. Маразматикам здесь делали бесплатную еженедельную подкачку майнд-энергии. В палатах разрешалось просматривать лицензионные диско-жизни, с уплотнением времени до двухсот тысяч. А самым богатым вшивали супервайзер здоровья, микроприборчик, который самостоятельно следил за состоянием всех систем организма и, если нужно, производил текущую отладку.

В тот день с утра он чувствовал себя неплохо, со рта сняли повязку и разрешили говорить; оба глаза видели, хотя левый и с перебоями: он ловил помехи от каждого самолета, пролетавшего неподалеку. Современные глазные протезы могут ловить до восьмисот телеканалов, но в шестой неотложке не было ничего современного.

Лора вошла в палату. Палаты была двухместная, но с одной кроватью. Больница готовилась к ежегодному ремонту, и потому как можно быстрее выпроваживала пациентов. Лора присела на табуретку.

– Здрасте, – сказала она, – я из службы стандартизации.

– Я так и знал, что они кого-то пришлют.

– Значит, ты расскажешь мне все?

Она сразу поняла по интонации этого человека, что донос был верным. Таких сразу видно, они говорят не так как все, потому что те, которые все, говорят просто. Нормальный человек говорит с людьми как с друзьями. Человек человеку друг, приятель и родственник, вот так это по нормальному. А для этих иначе, для них незнакомый человек что-то вроде бомбы или мины замедленного действия. И мину эту, совершенно неизвестного устройства, надо обезвредить одними словами, не делая никаких резких движений руками. Ее обычно так и подмывало шлепнуть такого по плечу и сказать громко: «Расслабься, парень! Что с тобой? «Но она знала, что от нормального обращения такие только съеживаются. Отчего-то они очень боятся службу стандартизации.

– Расскажу. Что вы со мной сделаете?

Обычный вопрос. Они даже не знают ничего, но уже боятся.

– Мы тебя вылечим, – сказала она. – Просто вылечим. Причем бесплатно. И быстро. И не больно. Ты сразу обо всем забудешь. Ты же был нормальным парнем, всю жизнь был. С таким как ты любая девка ляжет в кровать, даже я, вот какой ты, если здоровый.

Клиент повернулся и в первый раз посмотрел на нее, оценивая. Есть первый контакт. Первый контакт самый важный, как объясняли им на спецкурсе «Психология втирания в доверие». Лора расправила плечи и выпятила грудь, чтобы клиент смог получше оценить эту деталь анатомии. Под кофточкой она носила накладные соски, большие, острые и мягкие на ощупь, как носики резиновых клизм. Мужики от такого балдеют. Лоре было всего двадцать четыре и выглядела она прилично. Кофточка издала легкий и приятный музыкальный звук. Современная женская одежда умела звучать, чувствуя заинтересованный мужской взгляд.

– Почему вы нас мучаете? – спросил клиент.

– То есть?

– Оставьте нас в покое. Мы никого не трогаем.

– Чему тебя в школе учили?

– Ничему. Я был разгильдяем.

– Значит, не все потеряно. Слушай. Все дело в экономике. Ты знаешь, что уклоняющиеся от стандартизации попадают в категорию экономических преступников. Это примерно то же, что уклоняться от уплаты налогов. Твоя обязательная стандартность – это твоя плата за жизнь в цивилизованном обществе. Непонятно?

– Нет.

– Современная цивилизация началась со стандартов. Без стандартов нельзя было бы построить ни один станок и ни один двигатель. То есть, один можно было бы построить, но только один и вручную. Как только появилась стандартизация, появилось изобилие. Двести лет назад люди давились мясом старых куриц, жестким, как бельевая веревка, потому что каждую курицу резали отдельно, тогда, когда она переставала нестись. Сто лет назад появились куриные окорочки, лапки, крылышки, головы, все, что тебе угодно. И все свежее и все молодое. Сейчас ты можешь купить все – даже килограмм соловьиных языков и купить на каждом углу – вот это и есть стандартизация. Никто ни в чем не нуждается, по большому счету. Мы живем во времена изобилия – вот что значит стандартизация. Ты можешь выбирать из тысячи сортов пасты для мытья унитазов – и все сорта в твоем распоряжении. Все, что производится, производится для тебя, именно для тебя, миллионы людей раздумывают день и ночь так, что мозги потеют, раздумывают как бы сделать этот или тот товар более приятным и удобным для тебя. Именно для тебя! Вот что такое стандартизация. Вся вселенная улеглась у твоих ног и только и мечтает, чтоб облизать твои ботинки. Это я называю стандартизацией. Каждый товар настолько приспособлен к твоим нуждам, что он входит в тебя, как волшебный ключ входит в отлично смазанный замок. Понадобились столетия, чтобы этого достичь. Чтобы создать изобилие и как можно лучше приспособить его к твоему желудку. В этом состоит прогресс последних веков. Вопросы есть?

– Есть. Причем здесь я?

– А притом, милый друг, что все усилия людей, сотворивших этот волшебный ключ, идут коту под хвост, если замок не соответствует стандартам. Замки должны быть такими же стандартными, как и ключи. Иначе ключи не подойдут.

– Вы все равно не сделаете всех одинаковыми.

– Да никто и не собирается. Люди должны быть хорошими и разными. Потому что, если есть тысячи паст для мытья унитазов, то должны быть и тысячи сортов людей, которые их покупают. Ты что, видел на улице одинаковых людей? Их нет, потому что они должны покупать разные товары. Реклама воспитывает все новые и новые желания, новые и разные вкусы. Понимаешь, разные. Просто не надо жить слишком сложно. И не надо выдумывать лишнего.

– Почему не надо?

– Потому что тогда общество не сможет удовлетворить тебя. Не сможет не потому, что это невозможно, а потому, что это дорого. Чем сложнее причуда, тем дороже ей потакать. Никто не станет выдумывать специально для тебя отдельный сорт пасты – она обойдется в миллион раз дороже. Сечешь? Тогда колись.

– Это произошло пять дней назад.

– Что «это»?

– Я не знаю. Вначале я думал, что знаю, но потом понял, что все гораздо сложнее.

– Не бывает ничего сложнее, – возразила Лора. – Все то, что сложнее – симптомы шизофрении. Говори просто и короткими предложениями. Что это было?

– Небольшой святящийся предмет. Величиной с ноготь на мизинце. Светится только в темноте. Когда я на него смотрел, у меня болела голова. Но он меня не отпускал, он заставлял смотреть. Потом со мной произошло это. Мне становилось все хуже, пока я не начал думать. Я продолжаю думать и сейчас.

– Где?

– У меня в квартире, на столе в прихожей. Эта вещь накрыта газетой. Она очень опасна, не надо на нее смотреть, особенно в темноте. Я собирался разбить ее молотком. Но не успел.

– Почему?

– Как только это появилось в доме, собака стала на меня рычать.

– Угу. Записала. Твой адрес у меня есть. На днях наведаюсь снова. Не вздумай сбежать – это означает уголовную ответственность. До тех пор, пока ты не бежишь, ты не преступник, а жертва.

– А сколько мне могут дать?

– Если в первый раз, это считается мелким экономическим преступлением. До шести месяцев. Но это обычно повторяется. Второй раз до пяти лет плюс стандартизация хирургическим путем. Я еще не видела ни одного человека, которому бы это понравилось, имей в виду.

– Почему бы вам не отпустить меня?

– А по какой такой причине я буду тебя отпускать?

– Знаешь, как в сказке: отпусти меня, я тебе пригожусь. Так ведь делают.

– Так делают только Иваны-царевичи, которые на самом деле Иванушки-дурачки, – сказала Лора. – И потом, ты же не знаешь, где лежит кощеева смерть. Ты ничего не можешь предложить в оплату.

– Может быть, ты сделаешь это без оплаты?

– Без оплаты работают только влюбленные проститутки. Пока.

Она закрыла дверь за собой. Случай показался ей совсем несложным. Незапущенным. Парень, конечно, врет. Но мы все проверим. Скорее всего, это пройдет само собой. Начитался или наслушался какой-то глупости. Почему бы его не отпустить? – потому что, поступая на службу, она давала клятву. И если стандартизатор покрывает или сам распространяет нестандарт, это уже не мелочь, это считается серьезным преступлением. Лора помнила пару таких дел – она подробно изучала их на спецкурсах.

В принципе, сейчас она должна была поехать прямо по адресу, в квартиру того парня. Но работа есть работа, а жизнь есть жизнь. Вначале она заехала домой и часок-другой поболтала с подругой по стереофону. Потом надела комбинезон из стопроцентно облегающей ткани, имитирующей змеиную шкуру (с нарисованными сосками с нужных местах), сходила на модную премьеру. Фильм назывался «Ну, ты понял, мужик!» и шел в объемном формате. И только потом, отдохнувшая и веселая, с пятнышком видеокосметики на левой щеке, направилась на улицу Бодрую. Дом двадцать три. Квартира двенадцать тысяч пятьсот тридцать семь.

Тут ей не повезло. Как раз перед ее приходом случилась очередная авария скоростного лифта. Ящик оборвался и свалился вниз, разбившись вдребезги. Пока не выяснили, был кто-нибудь внутри или нет. Пришлось подниматься обычным, медленным. Это заняло минут десять, потому что медленный норовил остановиться на каждом этаже. До нужного он так и не доехал. Лора пошла наверх черным ходом, спотыкаясь об остатки наполовину сожженных дверей и стараясь аккуратно перепрыгивать загаженные места. Гадили всегда неудобно, так, чтобы легче было наступить в темноте. В углах и на потолке сидели специально посаженные роботы-насекомые, норовившие прыгнуть на одежду и забраться под воротник. На нужном этаже она оттащила в сторону большой узел пыльного тряпья. Из под тряпок выскочила стайка роботов-вонючек, прикольных игрушек, которые, как всегда, заползают в самые неожиданные места и лопаются у тебя прямо под носом. В коридоре было почище, хотя и не намного.

Она открыла дверь универсальным ключом, который имелся у каждого стандартизатора, и зафиксировала документально факт и момент вскрытия. Квартира как квартира, стандартнее не придумаешь. Пластиковая мебель. Надувные кресла. Ночные роботы-лизуны бесшумно ползают по стеклам окон и зеркалам, очищая гладкие поверхности. Нигде ни пылинки – это значит, что жучки-уборщики продолжали свою работу в отсутствие хозяина. При виде человека они всегда прячутся, прячутся так хорошо, что никто на самом деле не знает, как они выглядят. Шторы и обои из разноцветной пластиковой пленки – дешево, но симпатично. Средненькие видеообои всего лишь на одной стене. Лампы, реагирующие на голос.

– Не так ярко! – приказала Лора, и свет ламп стал мягко-голубоватым. Лампы могли излучать даже ультрафиолет, для комнатного загара.

Столик в прихожей действительно существовал, но оказался перевернут, а рваная газета валялась рядом. Ничего необычного, на первый взгляд. Никаких странных предметов. Лора откатила столик в сторону и осмотрела коврик. Тоже ничего. «Не смотреть на это в темноте», – так он сказал. Если ты, девочка, ему поверила, то ты не станешь выключать свет. А если не поверила, то выключи и увидишь, светится здесь что-нибудь или нет. В этот момент она услышала тихий стук и замерла.

Это не соседи. Квартира наверняка оборудована звукоизоляцией, потому что дом современный, построенный недавно, это чувствуется. Раз так, то соседи могут хоть бомбы взрывать, у нас ничего не будет слышно. Стук явно доносился из соседней комнаты. Она прошла в соседнюю комнату, но ничего не заметила. Но желтый огонек сигнализатора опасности на ее браслете передвинулся к красную сторону. Нейрокомпьютер, вычисляющий вероятность трагедии, решил ее предупредить. Сердце застучало сильнее. Она просканировала пространство на наличие живых и механических объектов. Один полумертвый кактус на подоконнике. Все. Еще игрушечный робот-таракан и несколько обыкновенных штучек из секс-шопа. Игрушка-трансформер в виде кучки дерьма.

– Превратись в куклу! – скомандовала Лора, и игрушка с неохотой выполнила приказ. Кучка дерьма была ее естественной формой, в которую она превращалась при первой же возможности.

Вдруг Лора почувствовала холод за спиной. Быстро повернулась, остановившись в защитной стойке Киик-Ву. Никого. Просто нервы. Или усталость. Она выключила свет обыкновенным выключателем (голосовой не сработал) и на ощупь нашла ручку надувного кресла. И взвизгнула от ужаса – в кресле уже кто-то сидел.

То, чего она коснулась, было маленькой, холодной, липкой, человеческой рукой. Очень холодной и очень волосатой. Чужая рука сразу скользнула в темноту. Лора бросилась искать выключатель, но забыла где он. В комнатах было совершенно темно, потому что шел уже одиннадцатый час вечера, за окнами сгустились тучи, а городские огни способны были осветить лишь нижние этажи небоскребов. Она пыталась нащупать выключатель на стене, но не могла. Тогда она прижалась к стене спиной и замерла. Тихие звуки передвигались по комнате. Шаги маленьких ножек. Или больших, семенящих.

– Эй, – сказала она, – кончай, придурок, меня пугать!

Существо посмотрело на нее двумя большими красными глазами. Ошибиться было трудно: настоящие глаза, светящиеся темно-красным, посаженные далеко друг от друга, что означает довольно большую голову. На высоте примерно метра над полом. Взгляд спокойный и в то же время сильный, будто змеиный взгляд. Лора заорала, глаза метнулись во тьму и исчезли.

Она начала нащупывать дорогу ко входной двери. Споткнулась об опрокинутый столик и упала. И в этот момент она увидела то, за чем пришла. Малиновая едва светящаяся фасолинка лежала сантиметрах в пятнадцати от ее лица. Лора начала отползать. Что бы это ни было, а оно действительно влияет на людей. Давило в висках, а в желудке начиналось что-то, напоминающее приступ морской болезни. Тогда она протянула руку и зажала эту штуку в кулак. Весь гипноз сразу исчез. Опрокинутая вселенная снова стала на место. Снова все было просто и правильно. Лора встала на ноги. Сердце уже не стучало. Она довольно спокойно нашарила выключатель на стене и щелкнула.

При свете фасолинка казалась обыкновенным гладким камешком с берега моря. Ничего примечательного. Гладкая серая поверхность в розовых разводах. Хотела бы я знать, подумала она, где в этом доме молоток.

Глава четвертая: Микросферы

Следующим утром Лора направилась по очередному вызову. Кто-то донес на человека, собиравшегося спрыгнуть с балкона шестого этажа. Несмотря на ранний час, семь утра, внизу уже собрались зеваки. Зеваки обсуждали последние жертвы Сфинкса, а также болтали о скором вторжении инопланетян. Последняя тема считалась вредной, по мнению конторы, и Лора предупредила их, показав значок стандартизатора. Нет никаких инопланетян. То есть, они конечно, есть, их наверняка полно, нашли же синий скелет в лесу, но никто и никогда не будет никуда вторгаться. Особенно на такую отлично защищенную планету, как Земля. Пусть только сунутся, алиены проклятые, мы им покажем! Зеваки успокоились и переключились на музыкальные новости. Милиции, как ни странно, не было. Лора связалась со стражами порядка.

– Этот человек собирается покончить с собой, – сказала она.

Холодный ветер нес по улице рваные грязные бумаги. Роботы-уборщики еще не выходили на смену.

– Нет, не собирается, – ответили ей. – Он собирается установить мировой рекорд по прыжкам с высоты. Это по вашей части. Займитесь им сами.

Но это было не по ее части. Человека, который рискует жизнью, чтобы установить рекорд, уж никак не назовешь нестандартным. Нам всем свойственно стремиться к славе.

Она постояла еще минут десять, ожидая, что рекордсмен все же прыгнет, но не дождалась, села в машину и направилась в контору. Утренние улицы в этой части города были пусты. Обычный рабочий день горожан начинался в десять и продолжался до двух – всего четыре часа, но этого было достаточно. Ведь наступил век изобилия, век, когда главной задачей человека стало не профессионально производить те или другие вещи, а профессионально их потреблять. Машины уже давно умели справляться с любыми проблемами вообще без человека. Век желудка пришел на смену векам мускулов и интеллекта.

Лора остановилась на пустом мосту у Капитанского парка и вышла. Подошла к парапету. Нащупала в кармане маленький предмет. Вытащила, не глядя бросила вниз. Капитанский парк выглядел печальным, будто уже чувствовал скорую осень. Утренний ветер шумел в ушах, и она не услышала звука удара о воду.

В конторе царило оживление. Наконец-то привезли партию микросфер, приборов, о которых стало известно уже неделю назад. Микросферы представляли собой черные чемоданчики, к которым прикреплялось полушарие, выгнутое из очень тонкой пластинки некоторого вещества желтого цвета. Весила каждая микросфера двенадцать килограмм, что совсем не мало. Микросферы являлись самым современным достижением стандартизации. Теоретически, они позволяли стандартизировать каждого отклоняющегося за несколько секунд. Отпадала нужда в длительном лечении, в исправительно-воспитательных мерах, длящихся годами. Но толком об этот чуде техники пока ничего не было известно. Ходили лишь слухи. Посему директор конторы, Львович, растянул утреннюю пятиминутку на целый час.

Львович рассказал о том, что технология производства микросфер была удачно скопирована с некоторого артефакта, предположительно внеземного происхождения. В последние десятилетия, когда дальние космические перелеты стали обычным и довольно быстрым делом, подобных артефактов было найдено множество. Правда, большинство попыток что-то разгадать и скопировать заканчивались провалом. Скопированные предметы отказывались приносить какую-либо пользу. Дело обстояло так, как будто дикарь из каменного века, увидевший телевизор, высекает точную копию телевизора из куска скалы – и ждет, что она начнет передавать последние спортивные новости. Единственными более или менее удачными попытками копирования были: имитатор кошачьей шерсти, размножающий каждый натуральный кошачий волосок в миллионах экземпляров и работающий только с кошками нескольких строго определенных пород, да еще оптический нажиматель клавиш, устройство, которое позволяло довольно резво печатать взглядом на клавиатуре. Ни тот, ни другой прибор не нашел широкого применения. Но микросфера – это другое дело. Микросфера – это революция в технике стандартицации.

Львович поведал, что внеземной артефакт был конфискован во время контрабандной перевозки с планеты Тейзг-4, или Планеты Бурь. Таможенников сразу привлек необычно большой вес объекта. Вначале они попытались его украсть, подозревая золото, но потом, когда золота не нашлось, сдали по ведомости. Виновные наверняка наказаны, но они нас не интересуют. Оказалось, что прибор идеально подходит для быстрой и безболезненной стандартизации любого нестандартного индивидуума. Прибор удалось скопировать на удивление легко – он будто сам напрашивался на это. Первая же копия оказалась работоспособной. Микросферы сразу же запустили в промышленное производство. Американцы и японцы пользуются микросферами уже две недели. Мы же, как всегда отстаем. Хотя контрабандист предположительно был русским. Эффективность прибора полностью доказана. Микросферу в мире уже применили десятки тысяч раз.

– Может быть, это подкинули Лепории? – сказал кто-то из зала.

Лепориями называли высокоинтеллектуальную микроцивилизацию, которую основали потомки землян, эмигрировавшие в средине прошлого века. Время от времени Лепории подкидывали землянам безобидные сюрпризы.

– Чего не знаю, того не знаю, – сознался Львович.

Зал слегка пошумел.

– Они там, за бугром, говорят, что можно вылечить даже самый запущенный вариант, – говорил Львович. – Но они не видели таких запущенных вариантов, которые есть у нас. Ихний запущенный вариант я вылечу голыми руками, безо всякой техники. Так что посмотрим. Наберем статистику. Идите и работайте.

Он попросил остаться Лору после совещания.

– Не хочешь со мной переспать? – спросил он между делом, собирая бумаги.

– Да я уже говорила, что не хочу. Я сплю только с теми, кого люблю. С тобой только в крайнем случае. В смысле, если по принуждению.

– Зря. Проще надо мыслить. Любовь это секс. Любовью надо заниматься, а не пудрить мне мозги. Но я люблю ухаживать, это возбуждает, вносит что-то этакое. Особенная сладость, ну, ты понимаешь. К тому же, секс с начальником не лишен приятности. Ну, мы еще поговорим. Как там твой собачник?

– Нормально. Почти что никак. Простой случай.

– Простой-то простой, – сказал Львович. – Но от него тянутся ниточки. Много ниточек, и так просто их не распутаешь. Но мы не спешим. И ты не спеши. Будешь меня информировать. Как он выглядит?

– Почти нормально. Похоже, что его что-то вывело из равновесия, но это не надолго. У него хорошие характеристики. Попробовать применить микросферу?

– Попробуй. Но не сегодня. Я прикажу, когда надо.

– Ты думаешь, что она может навредить?

– Не думаю. Микросфера просто отсасывает из мозга что-то лишнее. Что-то ненужное и вредное. Как она это делает, никто не знает. Но она работает чисто. Вот и все. Это санитар нашего мозга. Слышала о майнд-энергии? Уже давно проводятся опыты. Говорят, это такая форма энергии, которая позволяет мозгу работать. Мозг налит этой энергией, как банка рассолом. Но она бывает хорошая и плохая. Вредная и полезная. Короче, я ничего в этом не понимаю. И никто толком не понимает.

– Куда это девается? – спросила Лора.

– Что девается?

– Куда девается то лишнее, ненужное и вредное, которое микросфера отсасывает из мозга?

– Ого, какой вопрос! – удивился Львович. – Ты не увлекайся, а то нам прийдется стандартизировать и тебя. Проще мысли, проще. Кстати, ты выглядишь бледной и больной. Я, как влюбленный мужчина, это сразу вижу. Плохо спала? Иди сюда, я тебя поглажу ниже твоей милой спинки.

– Голова болит, – ответила она.

– Так надо было принять таблетку. У меня тоже по утрам болит. Здоровый человек – это тот, кто пьет в меру и думает о последствиях.

– Не в том дело. Просто болит. Еще с вечера. Можно еще вопрос?

– Валяй.

– Раз микросферу скопировали с инопланетного прибора, это значит, что стандартизацией занимаются и в других мирах?

– Конечно.

– Ты уверен? – спросила Лора.

– Лично я уверен. Я уверен, что наша служба необходима. И там, и здесь. В любом мире найдутся люди, которые стараются все усложнить, из прямого сделать кривое, из белого в крапинку, и так далее. У меня есть несколько отличных лозунгов, которые помогают в жизни. Которые я постоянно повторяю. Любовь – это секс. Счастье – это деньги. Здоровье – это умеренность в удовольствиях. Друзья – это возможность занять. А все остальное – просто мозговая грыжа. Поверь мне, я много видел в жизни и пришел к этому. Когда-нибудь и ты поймешь, что только в этом правда. Поймешь, когда поумнеешь.

В этот день он впервые встал с постели и подошел к окну. За окном была знакомая скучища: двор и стена болотного цвета. Знакомая, потому что в последние дни он представлял себе это именно так. Он не хотел смотреть на себя в зеркало, зная, что пластику сделали неаккуратно. Ничего, шрамы это украшение мужчины. Он ждал ее, чтобы продолжить вчерашний разговор. Но она заговорила о другом.

– Я была у тебя дома, – сказала Лора. – и я видела это.

– Как она тебе понравилась?

– Она? Она женского пола?

– О ком ты говоришь?

– Я говорю о существе с красными глазами, – сказала Лора. – Я видела его совершенно точно. И хотя его не взял мой сканер, я могу поклясться, что я его видела. Я не сумасшедшая. Я знаю, что я говорю.

– У меня дома не живет никто с красными глазами. Бывают реалистичные галлюцинации.

– Бывают. Но это совсем не тот случай. Это не живое существо и не техническое устройство. Ответь мне, что это такое?

– Я не знаю, о чем ты говоришь. Например, это призрак. Я слышал, что у призраков красные глаза.

– Хорошо, меня предупреждали, что с тобой не все просто. Разберемся.

– Ты не знаешь, – спросил Алекс, – в городе еще остались библиотеки?

– Знаю точно. Это же по моей части. Осталась одна библиотека справочной литературы. С ограниченным доступом. Такой маленький домик в шесть этажей, где-то в пригороде.

– Где можно купить книгу?

– Есть два магазина подарочной книги. В одном продают комиксы, в другом эротику. Все книги дорогие и прекрасно оформлены. Есть даже альбомы в позолоченной обложке. Остальные книги рассылаются по почте. Сборники юмора, например. Иногда читают фантастику и детективы – но это только для интеллектуалов, особенно фантастика. Я бы такое не потянула. Один раз пробовала, на пятой странице мозги завяли.

– А театры? У нас есть театры?

– Восемнадцать театральных групп эротики и откровенных развлечений. Они покажут все, что ты закажешь, лишь бы деньги платил. Нет, теперь уже семнадцать. Одну расформировали в прошлом месяце.

– И это все?

– Тебе мало семнадцати групп? Правда они не имеют постоянных помещений, если ты спрашивал об этом.

– А музеи?

– Музеев нет. Последний закрыли в прошлом году. Но остались хранилища. Туда пускают всех, но по паспортам.

– Почему их закрыли?

– Потому что никто в них не приходил, неужели непонятно? Театры и библиотеки закрылись по той же причине. Если ты хочешь почитать классическую литературу, то в Интернете есть специальный канал для извращенцев. Скачивай себе и читай сколько хочешь. В чем проблема, парень? Ты свободен, тебе ничего не запрещено, ничего, у тебя есть доступ к любой информации. Бери что хочешь. Просто то, что никому не нужно, отодвинуто на задний план. По-моему, нормально. Нормальный спрос и предложение. Нормальный экономический процесс. То, о чем ты спрашиваешь, мой шеф называет мозговыми грыжами. Сто лет назад думать было полезно. Ты думал, и ты изобретал что-то нужное. Ты что-то создавал. Теперь не нужно создавать, все уже создали для тебя. Бери и ешь, если есть деньги и если здоров желудок. Что это?..

Она смотрела на средину комнаты. Алекс отошел в угол. Не столько отошел, сколько отпрянул. В воздухе между ними возникло нечто. Воздух будто сгустился и обрел структуру. Это немного напоминало неплотный дым или плавные перетекания над нагретым солнцем полотном дороги. Это не имело ни формы, ни цвета, но было страшным, сверхстрашным, гиперстаршным – страшнее всего того, что им приходилось видеть в жизни. Это продолжалось несколько ударов пульса, затем растаяло.

– Т-ты видел? – прошептала она. Ее зубы стучали, а сердце, судя по ощущениям, опустилось в желудок. Она мгновенно вспотела – как будто попала под душ.

В этот день, после трех, она встречалась в школе с родителями отобранных детей. Все прошлые года нестандартных детей посылали на двухлетнее обучение в специнтернате для одаренных. Двух лет обычно хватало для полного исправления. Детей учили правильному отношению к жизни, воспитывали, лечили медикаментами. Собственно учебная программа была сведена к минимуму. Но главное, чему учили детей, – это потребление. Ведь потребление произведенного продукта это основа существования любого развитого общества. Потребление это главное, чем занимается человек в течение своей жизни. В обычных школах имелось по два или три урока потребления в неделю. Одаренные дети имели очень низкие оценки по этому важнейшему предмету. Поэтому в спецшколах было по два урока потребления ежедневно. Детей учили слушать рекламу, защищать свои потребительские права, организовывать кружки потребителей, следить за новой и модной продукцией, учили быть открытыми для современных маркетинговых технологий влияния. Но так было раньше. А сейчас появились микросферы.

Лора поставила прибор на стол.

– Короче говоря, теперь мы можем без проблем вправить любую мозговую грыжу. Вашим детям повезло. Еще неделю назад вам бы пришлось попрощаться с ними на целых два года. Теперь у вас есть выбор: спецшкола или быстрая стандартизация.

Из семи человек, вызванных повестками, пришли только четверо, точнее, трое, потому что один пришел просто за компанию. За задним столом сидели мужчина и женщина, которые довольно тихо играли с роботом-пауком, норовя бросить его друг другу на волосы. На женщине была дорогая видео-блузка, из ткани, имитирующей бушующее море. Еще был холеный субъект офисной наружности, гладкий, как будто сделанный из мыла, застегнутый на все пуговицы. За передним столом справа сидела пожилая женщина с коровьими глазами. Офисный субъект постоянно справлялся о чем-то у своего нейрокомпьютера, вживленного в кожу левого запястья, видимо, что-то продавал или покупал. Лора метала бисер перед свиньями.

Она подвинула микросферу так, чтобы все могли ее разглядеть. Увесистая штука, будь она проклята.

– Что, можно прямо сейчас? – спросил офисный субъект, оторвавшись от компьютера. – Моя толстая оболтусиха ждет за дверью. Я уже надрал ей задницу со своей стороны. Привести? Будем делать харакири?

– Это делается в присутствии двух ассистентов, которые поставят свои подписи. Конечно, не здесь. В медицинском учреждении. Потом я буду наблюдать вашу дочь еще год, смотреть, чтобы не было рецидивов.

– Когда?

– Послезавтра.

– Тогда нужно было и вызывать меня на послезавтра. – Он защелкнул крышечку компьютера, встал и вышел. Двое за задним столом продолжали играть, слегка повизгивая, как щенки. Когда в комнате стало тихо, они оторвались от своего занятия.

– Мы согласны, – сказала женщина, – мы на все согласны. Мы всегда со всем согласны. Мы Манины папа с мамой, так и запишите.

И она бросили паука за шиворот своему соседу.

Эти тоже ушли. Осталась только женщина за передним столом. Похоже, она уходить не собиралась. Лора не хотела затягивать встречу, она думала уйти до часа пива, который начинался в шесть и длился, как минимум, до восьми. В школьных дворах час пива проходил особенно бурно. Лора волновалась за машину, которую оставила во дворе. Однажды она задержалась, и нашла машину стоящей в луже мочи: в закрытые по вечерам школьные туалеты любителей пива не пускали. Во всем есть свои минусы, зато после того, как празднование часа пива распространили и на школьников, детский алкоголизм практически исчез. Детки предпочитали надуваться пивом, и это ни капли не вредило их здоровью.

– Вы тоже согласны? – спросила она.

– Нет.

– В таком случае, два года спецшколы для одаренных. Вот бланк, прочитайте и распишитесь.

– Я не буду расписываться.

– А в чем дело?

– Я хочу объяснить. Он совсем не одаренный, он обыкновенный. Не надо его трогать.

Ага. Значит, это была мать единственного мальчика. Лора вспомнила досье: максимальные оценки по всем предметам, кроме потребления (по потреблению вообще нули), трудолюбие, прилежание, не играет в футбол, не гуляет с друзьями, замечен в восьми читательских интернет-каналах. Это слишком для нормального мальчика двенадцати лет.

– Это не называется нормальным, – возразила Лора.

– С тех пор, как умерла его сестра, – продолжала женщина, – он только и думает о том, чтобы отомстить. Ее убили позапрошлой осенью. Убили в ночном магнитрейне, который шел почти пустой, поэтому убийц не нашли. Он хочет найти их сам. Поэтому он изучает криминалистику, оружие и прикладные виды спорта. Он прочитал очень много книг, он просто застрял на этой идее. Сдвинулся чуть-чуть. Вчера он даже видел ее призрак и разговаривал с ним. Разговаривал целый час. Но это не значит, что он ненормальный. Раньше он был такой как все. Он и сейчас такой как все, просто у него убили сестру.

Лора собиралась ответить, но в этот момент у нее так закружилась голова, что пришлось упереться обеими руками о стол.

– Вам плохо? – безучастно спросила женщина.

– Очень плохо.

Что-то случилось с ее нервной системой. Она вспомнила светящуюся фасолинку, на которую смотрела в темноте. А ведь он меня предупреждал, что это случится. Но, черт побери, разве можно было этому поверить? Да и кто бы поверил на моем месте? Если существует микросфера, прибор для быстрой стандартизации, то почему бы и не существовать противоположному прибору? Такому, который извращает твой мозг до предела? И если микросфера это, в сущности, инопланетное устройство, то противоположный прибор тоже изобретен не человеком. Львович говорил, что от этого дела тянутся ниточки. Но я не думала, что эти ниточки начнут обматываться вокруг моей шеи.

Собрание проходило в математическом кабинете. Лора обвела глазами пространство; сейчас что-то происходило с ее взглядом, он перестал быть остронаправленным, как луч, теперь он ловил сразу всю информацию и посылал ее в мозг, а мозг успевал ее обрабатывать. На стенах кабинета висели таблицы сложения и Лора вспомнила, что изучение таблицы умножения теперь перенесли из седьмого класса в восьмой, как слишком сложный предмет для детских умов. Кроме этого она вспомнила одновременно тысячи других, не относящихся к делу вещей, и эта мутная волна информации ударила в мозг, как цунами в скалистый берег острова. На минуту она потеряла связь с реальностью. Серое месиво сталкивающихся, кружащихся, вихрящихся смысловых потоков, которые как потоки ветра, подхватывают и поднимают всю грязь на своем пути…

– А вы серьезно не в порядке, – сказала женщина. – Кажется, вам лечение нужно еще больше, чем моему сыну.

– Я подумаю, – сказала Лора, – я подумаю о вашем сыне. Может быть, что-то получится.

– Спасибо.

– Этот призрак, с которым он разговаривал целый час, у него были красные глаза?

– Я не знаю, – ответила женщина, – но я могу спросить.

Когда она вышла, час пива уже начался. Партия любителей пива находилась у власти вот уже пятьдесят или шестьдесят лет, никто не помнил точно, и с каждым годом пользовалась все большей любовью народа. Никого и никогда так не поддерживали, как любителей пива. Впервые за много столетий народ испытывал к своим вождям чистую и бескорыстную любовь, без всякой примеси мистического ужаса и страха за свою жизнь. Любители пива были не страшны, они оказались отличными парнями. Вначале они учредили неделю пива – последнюю неделю августа, как прощание с летом. Потом объявили каждую пятницу днем пива, и это всем понравилось. Это было весело. И, наконец, организовали ежедневный час пива, который длился часа два или два с половиной – и это было уже просто восторг. Люди радовались и веселились. В школах даже ввели урок пива, на котором учили совершенно необходимому для жизни искусству правильно пить, хорошо, вкусно и в меру.

Вопреки уверениям скептиков, всенародные праздники пива не вылились во всенародное хулиганство. Количество алкоголиков и больных циррозом не увеличилось, отнюдь, – уменьшилось в полтора раза. Правда, больше людей стало умирать в последнее время от болезней мочевого пузыря, но это было не столько медицинской проблемой, сколько проблемой городских служб, которые упорно не хотели ставить во дворах бесплатные туалеты. Пиво – это вкусно и приятно, так почему бы не сделать себе жизнь еще вкуснее и еще приятнее? Действительно, почему? Последние скептики уже давно перевелись. Да и те на самом деле были наняты фирмами-конкурентами, производившими безалкогольные напитки.

Лора шла по двору; руку оттягивал тяжеленный чемоданчик. Высокие кусты нестриженой сирени были полны гуляющих. Вдруг она услышала топот за спиной. Прежде чем успела повернуться, кто-то схватил чемоданчик и дернул так, что она упала на асфальт, но пальцы не отпустили ручку. Здоровенный парень наступил ей на руку и потянул изо всех сил.

– Там ничего нет! – заорала Лора. – Там ценный прибор!

– А сейчас посмотрим!

Парень попробовал открыть замок, затем поддел его чем-то похожим на короткую отвертку и сломал. Желтая полусфера величиной с половинку яблока раскрылась.

– Это опасно! Радиация! – закричала она.

– … На твою радиацию. Так, это мне не надо. Вот сволочи, там внутри еще два замка!

Он оторвал полусферу и размахнулся, чтобы выбросить ее в кусты. И вдруг его рука замерла.

– Тяжелое! – удивился он.

– Это свинец, – сказала Лора.

– Я шо, свинца не видел? – засомневался парень. – Это золото. Она внутри золотая!

Он поднял чемоданчик над головой и грохнул его о асфальт, надеясь, что тот рассыплется. Чемоданчик остался цел. Тогда он начал царапать полусферу металлическим острием, чтобы увидеть золото. В этот момент полусфера издала короткий звук на высокой ноте и дважды сверкнула чем-то вроде электрического разряда. Парень перестал царапать; железка выпала из его рук. Лора поднялась и посмотрела в его глаза. Немигающий взгляд идиота. Глаза зеленые и мутные, как большие неспелые виноградины. Лора могла бы поклясться, что несколько секунд назад эти глаза были совсем не такими.

Она подобрала чемоданчик и желтый предмет, который сейчас стал довольно горячим. Парень с зелеными глазами опустился на асфальт и теперь сидел, уставившись в пространство. В пространстве передвигалась гуляющая молодежь, которой не было никакого дела до происходящего.

Когда Лора подошла к машине, то увидела свежие лужи у каждого колеса.

Глава пятая: Сгусток ужаса

Больница закрылась в связи с ремонтом и Алекса прогнали домой. В тот день с самого утра все говорили об одном и том же: множество людей видели призраков. Во всяком случае то, что они видели, призраков напоминало сильнее всего. Этой ночью призрака видели даже в больничном морге. Рассказы санитара были столь душераздирающи, что повторять их просто страшно. Итак, больница гудела. Алекс вышел на улицу. Искусственный глаз слегка искрил, но видел нормально, если не считать нескольких неестественных голубых оттенков. Его старенький полуавтоматический Рено-Бубс был конфискован за медицинские долги (с правом выкупа в беспроцентный кредит), поэтому домой пришлой добираться пешком. Время с десяти до одиннадцати считалось часом рекламы, поэтому на всех улицах звучали концерты рекламной музыки, фасады домов раскрашивались шедеврами рекламной живописи, а по полотну дорог бежали перлы рекламной поэзии, синхронизированные так, чтобы двигаться одновременно с пешеходами или автомобилями. Местами, особенно на перекрестках, там, где сталкивалась несколько разных рекламных потоков, приходилось не смотреть под ноги, потому что из-за могучего беспорядочного движения внизу могла закружиться голова. Обязательные громкоговорители на каждом четном столбе передавали рекламные новости.

Давно прошло время новостей политических или военных; ни войной, ни политикой больше никто не занимался. Даже спорт – любимое развлечение людей двадцатого века, теперь мало кого интересовал. Большой спорт требует больших усилий, а люди разучились делать усилия. Они прекрасно обходились без этого. В больших дворах детишки частенько поигрывали в футбол, кое-где остались стадионы, которые время от времени использовались для проведения праздников, гуляний и самодеятельных турниров. Там же устраивались кровавые бои роботов-спортсменов, причем кровь имитировала человеческую и по цвету, и по запаху, и по липкости. Эти рубилки-давилки-стрелялки устраивались каждый четверг. Они прекрасно снимали напряжение рабочей недели. В основном же люди поддерживали свою форму за счет энергетических таблеток, мощных иммуностимуляторов и витаминных бомб. Все прочие необходимые для жизни лекарства искусно маскировались под пищевые деликатесы: обжираясь лососевой икрой, вы могли и не знать, что одновременно принимаете лечебные дозы кальция, магния, йода и инсулина.

Давно закончилось время трагедий и катастроф. Техника стала настолько надежной, никогда не выходила из строя, ремонтировала, поддерживала, обслуживала и обновляла сама себя, а системы управления транспортом исключали любые аварии. Даже терроризм, чуму начала прошлого века, удалось преспокойно извести экономическими методами: со счетов терорганизаций снимались громадные суммы компенсаций, и вскоре последние теракты сошли на нет. Кому же хочется так много платить за сомнительное удовольствие? Ну раз, ну два, ну не постоянно же?

Алекс шел по улице, вслушиваясь в тексты рекламных песен. Отличная песня о первой любви рекламировала невидимые презервативы «Стелс» – отличная, в смысле музыки; потому что сейчас Алекс не мог оценить слова. Еще одна песня рекламировала лучший в городе салон туалетного юмора, эта песня имела, по замыслу авторов, очень смешные слова. За ту неделю, которую Алекс провел на больничной койке, кое-что в городе изменилось. Например, японцы ухитрились построить суперсовременный супермаркет из органического стеклобетона. Как известно, японский стеклобетон вырастает со скоростью примерно двух этажей в час, если погода достаточно теплая и влажная. Большинство современных зданий теперь не строились, а выращивались по технологиям кремнеево-генетического программирования. Алекс остановился перед входом в новый супермаркет. «Бинго-Бум!» – так этот шедевр назывался, чтобы это не означало. Здание имело восемь этажей; зеленоватые полупрозрачные панели передней стены позволяли видеть то, что происходит внутри. Внутри опускался лифт, округлый и блестящий, как ртутная капля. В этот момент за его спиной послушались топот и крики.

Он обернулся и увидел троих бегущих мужчин. За ними следовала толпа человек в двадцать. Ничего хорошего это не предвещало и Алекс мгновенно нырнул в дверь супермаркета. Люди продолжали бежать. Большинство из них что-то кричали, но стены из органического стеклобетона идеально экранировали любой звук. Внутри было чисто, тихо и прохладно. Алекс подошел к кабинке лифта, и дверь открылась перед ним. Люди на улице уже переворачивали автомобиль.

Лифт сам отвез его на седьмой этаж: лифт был оборудован детекторами простых мыслей, красными блестящими шариками в углах под потолком, и потому даже не имел панели с кнопками, он угадывал невысказанные желания каждого вошедшего человека. Когда лифт остановился, Алекс обернулся к задней зеркальной стене, чтобы поправить прическу. На стене было написано матерное слово, которого только что не было. Судя по всему, слово было написано люминисцентной краской, из баллончика.

Дверь лифта открылась и трое довольно хилых мужчин в голубой униформе продавцов бросились на Алекса. Некоторое время ему удавалось сопротивляться. Он даже разбил кому-то нос. Когда его подняли в воздух, он вывернулся и упал, здорово ударив локоть. Подняться ему не позволили; оставалось прикрывать голову от ударов чем-то увесистым и, судя по ощущениям, деревянным. Кто-то бил его ногой по ребрам, но не очень сильно.

– Достаточно! – скомандовал голос. – Тащите его сюда.

Его подняли и поставили перед боссом.

– Ты меня знаешь? – спросил босс.

– Никогда не видел.

– Я директор этого супермаркета. Ты понимаешь, как ты попал? Братан, на сколько это потянет?

Братан с расквашенным носом начал что-то вычислять, шевеля губами.

– Каждое зеркало, – сказал он, – стоит три тысячи уешек. – Поэтому три зеркала, и сегодня четвертое…

– Я не видел никакого зеркала, – взмолился Алекс. – Я вообще здесь в первый раз. Я только сегодня вышел.

– Обыщите, – приказал босс, и Алекса обыскали. Ничего не нашли.

– При нем ничего нет.

– Как ты это сделал?

– Что я сделал?

– Ты испортил зеркало в лифте. Это японское супер-экстра-плюс-зеркало с чистотой поверхности в четыре девятки. Оно такое одно на весь город. В смысле, только у нас. Ты взял краску и написал на нем матерное слово.

– Но у меня нет баллончика с краской.

– Вот об этом я и спрашиваю. Куда ты его дел?

– Он не мог его спрятать, – сказал братан. – Вроде некуда.

– Обыщите еще раз.

Алекса обыскали еще раз.

– Так, – сказал босс, – если это сделал не ты, то кто? Мы четвертый день следим за этим лифтом. Каждый день примерно в это время на зеркале появляется матерное слово. И мы не можем увидеть того, кто его пишет. Даже если это писал не ты, ты все равно попал, потому что кто-то должен платить за все зеркала. Ты меня понял?

– Ваш лифт оборудован детекторами мыслей, – сказал Алекс.

– Конечно.

– Но почему в нем целых четыре детектора, когда достаточно и одного?

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, – продолжил Алекс, – что нужно внимательнее слушать рекламу. Это же одна из лучших современных торговых систем. Детекторы мыслей ловят мысль каждого выходящего посетителя, в течение суток обрабатывают информацию, определяют качество обслуживания, а потом выводят оценку обслуживания на зеркальной панели в виде надписи на местном языке.

– Оценку обслуживания в виде надписи на местом языке? Какие слова появлялись? – спросил босс.

– …, …, … Последнее два раза, – ответил братан. Кровь на его губах уже начала подсыхать.

– Последнее два раза! – возмутился босс. – Это значит, что обслуживание у меня ….! Ну ладно, я вам покажу. Вызывайте лифт! Что там на улице?

– Паника, – ответил один из продавцов. – Наверное, увидели сгусток.

– Что? – не понял Алекс.

– Передавали по новостям, пацан. Про привидений слышал? Так это еще не все. Привидений многие уже не боятся. Попривыкли. Одного даже поймали в полиэтиленовый мешок, но точно не известно. А еще появился сгусток. Это такая непонятная вещь, что когда ты его видишь, тебе становится очень страшно, и ты бежишь, если есть куда. Первый сгусток заметили вчера вечером, в компьютерной церкви. А к утру их было уже восемнадцать. Сколько сейчас, я не знаю. Пожалуй, мы закроем двери и работать сегодня не будем.

Лифт подошел и дверь открылась с мелодичным звуком. Зеркало сияло сверхъестественной чистотой в четыре девятки – никакого слова на нем уже не было. Но зеркало не было пусто. За ним, в кристально чистом пространстве сочного полумрака висел сгусток ужаса.

Сгусток появлялся в городе уже несколько дней. На самом деле его видели на много больше восемнадцати официальных раз. Просто поначалу люди, парализованные страхом, никому не сообщали об увиденном. И в самом деле, о чем они могли сообщить? О том, что они видели нечто, не имеющее ни формы, ни цвета, ни плотности, нечто такое, что невозможно никак описать, видели и испугались? Да кто бы этому поверил?

Первый сгусток, который удалось заснять, появился вчера, в компьютерной церкви. Компьютерные уже почти вытеснили настоящие, потому что были гораздо дешевле. Вся компьютерная церковь помещалась в небольшом ящике с двумя ручками для переноски. В ящике находился мощный генератор виртуальных образов. Несколько десятков или сотен человек собирались вокруг генератора, включали его и видели, как вокруг них вырастают величественные стены громадного храма. А подключившись к генератору через пальцевый контакт, они могли не только видеть, но и слышать гулкие каменные плиты под ногами, эхо, отражающее шум шагов; могли даже ощутить вкус виртуально пригубленного виртуального вина или обжечь палец о виртуальную свечу. Кроме того, они могли послушать и посмотреть на прекрасно смоделированного виртуального священника.

Тот вечер начался с небольшого скандала: семеро набожных старушек узрели виртуального бога и даже вполне сносно поговорили с ним. Бог дал им указания, пообещал долгую жизнь, полную гонений и мук за веру, и взял с них клятву, содержание которой старушки не разглашали. Старушки подробно, во всех деталях, описали одежду виртуального бога, его голос, манеру поведения и прочее. Но если стены виртуальной церкви (кстати, прозрачные снаружи) были просто удобным фантомом, позволяющим сосредоточиться, – то кем был виртуальный бог? И откуда он вообще взялся, незапрограммированный вовсе? Часть верующих склонялась к версии компьютерного вируса, остальные же непоколебимо уверовали в откровение.

Сгусток явился в тот момент, когда взаимное непонимание достигло апогея. Обе стороны оценили его как знак свыше, но истолковали по-разному. Высоко под куполом сгустилась движущаяся линза воздуха и вдруг будто бы повеяло холодом. Верующие подняли глаза и остолбенели. От сгустка веяло таким ужасом, что лишь несколько человек, находившихся вблизи входа, сумели вскочить и побежать, остальные будто примерзли к полу. Сгусток опускался, приближался, и от этого становился еще ужаснее. Вдруг женщины начали вопить. Кто-то упал на пол и стал биться в конвульсиях. Кто-то молился, кто-то истошно выл. И лишь семеро старушек, возможно, предупрежденных о страшном видении, не утратили мужества. Двое из них подобрали потерянные камеры и сняли сгусток с разных сторон, что позволило впоследствии провести компьютерного моделирование. Остальные пятеро выключили генератор и, когда виртуальные стены пали, продолжали успокаивать ошеломленных людей. Таким было первое официально зафиксированное явление сгустка. В этом случае обошлось без жертв, хотя два человека едва пережили обширные инфаркты и все еще находились в нестабильном состоянии.

Второй раз сгусток явился в двенадцать часов ночи и снова был зафиксирован на пленку. И теперь уж не обошлось без человеческих жертв, и неизвестно, хорошо это или плохо. Жертвой сгустка стал маньяк, душивший несовершеннолетних девочек. Говорят, что маньяк-душитель был одним из тех несчастных, которые каким-то образом сумели избежать обязательной стандартизации в детстве. Во всяком случае, маньяк был слишком хитер и чересчур умен для нормального стандартизированного человека. Отсюда и его ненормальность – ведь такие люди не имеют возможности нормально общаться и постепенно сходят с ума. Сверхъестественный ум давал маньяку преимущество над стандартными следователями и сыщиками, так что маньяк оставался неуловим на протяжении шести лет. Говорят, что первую свою жертву несчастный задушил однажды ночью, лежа в тоскливом одиночестве, без сна, глядя в черный потолок своей квартиры и слушая всю ночь напролет жизнерадостные вопли удачно ощупываемых девочек. На следующий день он вычислил всех вопивших, нашел их и передушил по одиночке. Очевидно, он обладал недюжинной физической силой.

Душить ему явно понравилось, и он стал заниматься своим делом регулярно. Неизвестно, получал ли он сексуальное удовольствие от стонов умирающих, или старался просто из любви к искусству – теперь никто уже и не узнает, ведь маньяк умер. Накануне вечером мать одной из пропавших девочек обратилась в милицию, заявив о том, что знает, где найти маньяка. В милиции ее подняли на смех и прогнали, потому что ничего вразумительного она сказать не могла. Одни догадки, одни предположения. Впрочем, родительница каждой второй жертвы приходила в милицию с подобными заявлениями, и со временем всему этому просто перестали верить. Женщины сходят с ума потеряв ребенка, это понятно, но сумасшедший не может быть проводником. В тот раз вышло иначе.

Женщина, выследившая маньяка, купила микровидеокамеру, вставленную в пуговицу на блузке, и сама направилась в логово убийцы. Она надеялась застать дочь живой, потому что знала, что свои прошлые жертвы маньяк убивал не сразу, а вначале наставлял и воспитывал. Она нашла маньяка там, где и ожидала. Все, происходившее с этого момента, было заснято.

Чудовище было одето в красную рубаху с расстегнутым воротом и восседало на импровизированном троне. На плече его лежал лысый морщинистый кот. Комната была большой, пустой и полутемной. Ничего, кроме трона и четырех ходиковых стульев, умеющих самостоятельно удобно пододвигаться под пятую точку посетителя.

– Ты не выйдешь отсюда, – сказал маньяк, – сюда можно войти, но никто еще не выходил отсюда без моего позволения. Прежде чем ты умрешь, я хочу поговорить с тобой, чтобы понять, какой вид смерти тебе лучше всего подходит. Вы, люди, считаете смерть делом случая, но только потому, что плохо знакомы с ней. Я же знаю, что правильная смерть так же хорошо и приятна, как правильная жизнь. Я ведь душу далеко не всех, я действую разнообразнее.

– Я не уйду отсюда без моей дочери, – сказала женщина.

– Ах, ты все о том же. Конечно, не уйдешь. Ты не умеешь слушать, потому что как раз это я тебе и рассказывал. Есть сладость в смерти, есть особенный темно-красный огонь невыразимого оттенка.

– Оттенка джинсов моей дочери, – сказала женщина. – Когда она пропала, на ней были темно-красные джинсы.

– Уверяю тебя, их на ней уже давно нет, – сказал маньяк, – но ты права, в последнее время я предпочитаю темно-красные джинсы.

И в этот момент появился сгусток. Он появился совсем рядом, за спиной чудовища, он был и вогнутым и выпуклым одновременно, как ложка без ручки, и медленно поворачивался. Маньяк замолчал, увидев, как изменилось лицо женщины. Потом он обернулся. То, что он увидел, было последним в его жизни – видимо сгусток материализовался слишком близко, и импульс ужаса оказался смертелен.

К утру этого дня сгусток был заснят множество раз и стало ясно, что он не один, потому что несколько сгустков орудовали в городе одновременно. Они были разных размеров и формы, хотя говорить о форме можно было лишь очень и очень приблизительно: сгусток не имел четкой внешней поверхности, но внутри его иногда появлялись некоторые неопределенные структуры. Ужас, излучаемый сгустками, напрямую зависел от расстояния, чем дальше, тем меньше, однако напуганный народ, увидев сгусток даже издалека, сразу же впадал в панику, и это могло привести к непредсказуемым последствиям. Семеро набожных старушек выступили по телевидению и заявили, что им известна природа сгустка, но разглашать ее они пока не собираются. Кроме того, они заявили, что пропащее человечество обречено на смерть и спасению не подлежит. Последний день близок. Кажется, они намекали на инопланетное вторжение, но не сказали этого прямо, зная, что по головке их за это не погладят. Храбрая мать спасла не только своего ребенка, но и трех чужих: четверо девочек и собака жили в подвале, неплохо питались и даже курили дорогие сигареты. Собака принадлежала одной из них. Все четверо на момент исчезновения имели на себе темно-красные джинсы. Куда эти джинсы делись, осталось неясным.

Алекс смотрел в зеркало. К счастью, помещение супермаркета было довольно просторным, да и сгусток, который висел за поверхностью зеркала, находился в глубине. Расстояние до ближайшего человека было метров семь или восемь. Волна ужаса была плотной и тяжелой, но каждый сумел сохранить остатки самообладания. Первым опомнился босс.

– Так, слушать сюда. Долбнев отвечал за качество обслуживания. Больше не отвечает. Но за ошибки надо платить. Сейчас он войдет в лифт.

– Я, – начал один из продавцов.

– Мне что, нужно повторять два раза? Ты войдешь в лифт и выключишь зеркало.

– Выключить?

– Ага. Оно же электронное. Если ты повернешь тумблер в левом нижнем углу, оно станет просто матовым куском железа. Я не хочу, чтобы эта дрянь вышла из зеркала прямо сюда. И мне нужен этот лифт.

Долбнев посмотрел на босса, прикидывая, какой из двух ужасов ужаснее. Затем вошел в лифт спиной вперед. Дверь закрылась за ним, но лифт остался на месте.

– На его месте я бы смотался, – предположил братан. – Закрыл бы глаза и двинул на первый этаж.

– Закрой пасть, иначе ты окажешься на его месте, – сказал босс. – Подождем еще две минуты, потом откроем дверь.

Через две минуты дверь открыли. Зеркало стало матовым, но Долбнев сидел на полу с совершенно пустыми глазами. Его нижняя челюсть отвисла и, казалось, он совсем не дышал.

– Проверьте пульс, – приказал босс. – только мертвяков мне тут не хватало.

К счастью, пульс еще прощупывался.

Когда Алекс добрался домой, он первым делом включил девятый информационный канал. Количество рекламы здесь было минимальным: всего пятьдесят на пятьдесят. Канал передавал в основном мировые и правительственные новости. Вначале шла мура о создании новых экономических структур разного ранга, о повышении и понижении всяких бестолковых индексов, о мировых ценах на треску и на трусики для беременных, затем прошло серьезное сообщение: в течение первой половины дня сгустки были замечены в ста двух странах из существующих на сегодняшний день ста четырнадцати. Особенно многочисленны сообщения из Меланезийской республики. Тут же давались рекомендации по поводу того, как себя вести при встрече со сгустком. Главной рекомендацией было отвернуться или закрыть глаза. Воздействие сгустка на человека было зрительным примерно на девять десятых. Оставшаяся десятая приходилась на некоторые неисследованные факторы.

Вслед за этим выступили специалисты с предположениями о природе сгустков. Все сходились на внеземном происхождении. Основной тезис не вызывал возражений. Зато дальше каждый из экспертов нес свою собственную белиберду. Только сейчас Алекс заметил, что начал довольно прилично понимать по-английски, хотя учил язык так же, как и все – с помощью инфотаблеток. Инфотаблетки были удобным средством для запоминания стандартной информации, их обычно принимали перед экзаменами, а после экзамена все нормально вылетало из головы. Понимание чужого языка могло быть последствием мозговой травмы, вызванной воздействием светящейся фасолинки, другого объяснения Алекс не имел.

Пощелкав каналами, Алекс нашел передачу о призраках. Один из призраков был пойман в большой полиэтиленовый пакет и принесен прямо на передачу, он отчаянно пытался вырваться. Казалось, что в пакете ничего нет, кроме движущегося воздуха, но призрак становился прекрасно видимым в поляризованном свете. Он переливался разными цветами, как пятно бензина на воде. Судя по всему, призрак был низкорослым и голым. На передаче присутствовала девушка, которая ухитрилась призрака изловить.

– Когда вы его в первый раз заметили? – спросил ведущий.

– Мы жили в лагере, в домике в два этажа. Вначале появился стук по ночам. Мы никому не говорили, боялись, что не поверят. Потом научились разговаривать. «Да» – это был один громкий стук, а «нет» – царапанье. Он рассказал нам, что его зовут Максим, и при жизни он был мужчиной, который утонул.

– Вы называли все имена, пока не угадали?

– Мы попробовали так, но оказалось очень долго. Тогда мы спросили его сколько букв в его имени, а потом узнали первую букву.

– Вы спрашивали его, почему он показался именно вам?

– Он ответил, что жил в соседнем домике, который теперь пустой, там даже осталось его нацарапанное имя. Он стал привидением, потому что его тело не всплыло. Мы его спрашивали, может ли он появляться в городе, но он сказал, что только там. Спрашивали о будущем: когда пойдет дождь, сколько рыб поймают, спрашивали о покойнике, как ему там живется. Говорил, нормально. Спрашивали, когда будет конец света. Говорил, что не знает, но скоро. Говорил, что алиены прийдут, то есть, инопланетяне.

– В конце передачи мы спросим его о сгустках, – объявил ведущий, – так как известно, что он всегда говорит правду. Как развивались ваши взаимоотношения? Насколько я понял, в комнате жили только молодые девушки. Он вам не мешал?

– О, нисколько. Нам даже нравилось раздеваться перед ним. Ему тоже нравилось, он начинал так часто-часто стучать, как зайчик. Это было очень весело. Потом он нам надоел, потому что мешал спать по ночам. Мы говорили ему перестать стучать, но он не слушался. Тогда мы попробовали его прогнать, даже крестом, но не помогло. Потом мы развесили полынь, свежую. Оказалось, что помогает только сухая. Полынь стала засыхать и он начал стучать меньше и тихо, как умирающий. С запаздыванием и реже. Мы его спрашивали, здесь ли он, среди нас? Он отвечал, что да. Спрашивали, что у него такие длинные руки, что можно стучать сразу по двум стенам? Отвечал, что да. Он ходил по комнате и везде садился. Когда он садился на людей, то ноги холодели. Маша ему нравилась больше всего, и он любил сидеть у нее на коленках. Он в нее частично вселился и разрешал себя видеть. Она видела его все время и могла разговаривать с ним словами. Когда он сидел у нее на коленях в темноте, мы быстро включили фонарик и его увидели, он испугался и закричал. Он был в джинсах, с бутылкой, и глаза светили красным. Потом они с Машей стали уединяться. Но я знала куда. С соседний домик. Однажды ночью, когда они спали, я подкралась и набросила полиэтиленовую пленку. Поэтому я поймала его голым.

– А что Маша? – поинтересовался ведущий.

– А Маша ничего. Она же мне помогала, мы с ней договорились. И она принимала таблетки, на всякий случай, она не хотела забеременеть от призрака. Ха-ха-ха! – представляешь!

– А теперь мы спросим его о сгустках! – сказал ведущий, – но вначале прервемся на рекламу.

Реклама, как ни странно оказалась не очередным бестолковым музыкальным ором в духе: «только я! и только для тебя!». Серьезный мужик в очках рекламировал новый препарат Анти-С и объяснял полезность его применения. По его словам выходило, что ученые совсем недавно выделили из больного человеческого мозга особую биоэнергию стыда, которая оказалась ядовитой – сильнее, чем никотин. Что-то среднее между никотином и ядом гюрзы. Энергия стыда имеет свойство накапливаться в клетках мозга и, после превышения некоторого предела, толкает человека на самоуничтожение. В пример приводились две молодых воровки, укравшие презервативы в супермаркете и пойманные с поличным. Одна из них, нестыдливая, отделалась штрафом, а вторая ушла из престижной школы после того, как сюжет о краже презервативов показали в прямом эфире. Нестыдливая же, впоследствии, даже сумела извлечь пользу из своей мимолетной известности: ее фотки появились на пачках с презервативами, и она получила приличный гонорар. Мужик в очках объяснял, что избыток энергии стыда на самом деле такая же болезнь, как и недостаток гормонов, или любая другая. За последние несколько веков человечеству практически удалось избавиться от этой внутренней отравы, которая на самом деле уже унесла миллионы жизней, но стыд в небольших дозах все еще отравляет жизнь многих людей. Этому может помочь новый абсолютно эффективный и безвредный препарат Анти-С (лепорийская формула и разработка, а это о многом говорит). С четырнадцати ноль-ноль сего дня этот препарат будет в неограниченных количествах предоставляться во всех общественных туалетах, для всех желающих избавиться от излишнего стыда, и притом бесплатно.

На этом странная реклама прервалась. Передача о призраках уже закончилась. Зато на экран выкатилась в полном составе команда «Шоу бесстыжих» и заявила, что никакого препарата Анти-С не существует, а существуют лишь козни конкурентов программы. Шоу бесстыжих еженедельно проводило городской конкурс на самого бесстыжего и бесстыжую. Конкурс пользовался искренним обожанием зрителей.

Глава шестая: Охотник

После того, как микросферу сломали, ее отослали в ремонт. Отослали все то, что осталось целым. Самая главная деталь, желтая полусфера, оказалась безнадежно испорченной. Нападавший пытался процарапать ее металлическим предметом; и из-за сильного разряда в полусфере проплавилась дыра величиной с грецкий орех. Еще два дня на Лору смотрели косо, потом выдали новый прибор. К сожалению, новая микросфера весила целых тридцать два килограмма; Лора с трудом отрывала ее от заднего сиденья своего автомобиля, а о том, чтобы куда-то нести такое чудище, и речи быть не могло.

В эти дни в контору не поступало новых доносов. Люди были слишком заняты ловлей призраков и сгустками, которые появлялись то здесь, то там. К понедельнику напряжение в городе начало спадать. Призраков стало явно меньше, и они больше никого не пугали, напротив, за поимку живого призрака пообещали награду в триста пятьдесят уешек. Теперь банды подростков дежурили ночами на кладбищах, в заброшенных домах и прочих подобных местах, надеясь быстро и без проблем заработать. Призраки были обречены. Сгустки продолжали время от времени появляться и здорово пугать народ, но даже к ним люди как-то попривыкли.

Во вторник в контору пришел первый донос. Звонила женщина и жаловалась на своего сожителя. Лоре поручили разобраться. Она связалась с женщиной по видеофону.

– Я живу с ним уже шесть месяцев, – говорила женщина, – и все шесть месяцев я его не понимаю.

Позади звонившей тихонько бубнила самоговорящая газета, читавшая вслух сама себя. Женщина была одета в стробоскопическое платье, которое становилось то видимым, то невидимым, с частотой четыре раза в секунду. Под платьем виделось тело, искаженное оптическим симулятором фигуры, как автоматически отметила Лора. На женщине была дорогая косметика в виде движущихся неоновых насекомых. Итак, она его не понимает. Ну и что?

– Такое бывает, – сказала Лора.

– Я знаю. Но у меня никогда такого не было. Я обыкновенная нормальная женщина, отличный миксер, и этим горжусь (мискерами называли людей, любивших и умевших проводить время в компании), я с ним разговариваю и разговариваю, но никак не могу его расколоть.

– Может быть, его не нужно раскалывать? – спросила Лора.

– Если бы! Он же сплошная тайна. И он совершенно не пьет. Ничего спиртного. Не пьет даже пива, даже самого дорогого.

– Даже харьковскую «Рогань»?

Харьковская «Рогань» считалась лучшим пивом современности. Сам Харьков был объявлен, по такому случаю, городом пива. Летние съезды партии любителей пива проходили именно там.

– Даже ее! – сокрушалась женщина. – Он не ест даже Линги-Бинги!

Линги-Бинги были грибами, содержащими безвредный наркотик. Их любили даже дети, объедались ими на праздники. Не ест Линги-Бинги?

Это уже было серьезно. Никто не станет отказываться от пива без серьезных причин. Человек, который не пьет, либо сильно болен, либо боится опьянеть и выболтать что-то очень важное. Но что важное может скрывать обыкновенный человек?

– А если он болен? – предположила Лора. – какой-нибудь цирроз печени? Допустим, он бывший алкоголик, который крепко завязал?

– Ничего похожего. Он здоровый, как бык. Как три быка. Как тридцать три быка. Если честно, то такого здорового мужика я никогда в жизни и не видела. Я пыталась, я подливала ему водку в салат, вместо подсолнечного масла, но он ее вынюхал. Я делала шашлыки в вине, но он не стал их есть. Я впрыскивала шприцем немножечко внутрь шоколадных конфет, а потом зализывала дырочку языком, чтобы было не видно. Он отказывался есть эти конфеты. Я закатывала ему скандалы, говорила, или диета, или я.

– И что же?

– Не стану же я его бросать в самом деле?

– Логично, – согласилась Лора. – Еще что-нибудь? Ты не пробовала его просто спросить?

– Пробовала. Он не отвечает или выкручивается. Он очень хитрый.

– Ты спрашивала его о прошлом?

– Конечно.

– Что он рассказывает?

– По-моему, сплошное вранье. Он даже не пытается выдумать что-нибудь похожее на правду.

– Ладно. Тогда я приеду. Жди.

За последние дни Лора сильно изменилась. Как профессиональный стандартизатор, она очень хорошо понимала, что с нею произошло. Она не строила никаких иллюзий: это была острая нестандартность, перешедшая в хроническую. И это было очень плохо. Во-первых, нестандартность, если бы ее удалось доказать, автоматически означала бы потерю любимой работы. Во-вторых, даже если умело скрывать ее первое время, она все равно когда-нибудь, да проявится. Нестандартность всегда прогрессирует. В третьих, если она сама не сообщит о своем заболевании, она тем самым нарушит присягу, которую давала при вступлении на должность. И это расценивалось как серьезное преступление, как намеренное распространение нестандартности. В худшем случае это означало – она не стала подсчитывать, что это означало, просто подъехала к нужному дому и вышла из машины.

Последние два дня ей удавалось держаться на таблетках Анти-С, которые действительно можно было взять в любом общественном туалете. Реклама таблеток по телевизору не прекращалась, хотя вызывала массу подозрений и протестов: реклама просто наезжала на другие передачи. А таблетки, действительно, помогали. Реклама утверждала, что ослабление стыда позволяет вылечить заикание, энурез, любые неврозы и половину психических болезней. Так что Лора принимала по три таблетки в день, и ей становилось легче. Так можно было еще долго тянуть. Впрочем, оставался еще один выход: использовать микросферу для самой себя. Но каждое включение прибора автоматически регестрируется, и об этом сразу же станет известно. Последствия будут зависеть от того, насколько сильно будет заинтересовано начальство в очередной показательной экзекуции. В этом случае тоже можно потерять работу, а можно отделаться и легким испугом.

Дом стоял в пригороде. Точнее, в том месте, куда докатилась и остановилась, отхлынув, волна многоэтажности. Восьмидесятиэтажные небоскребы плечом к плечу вдвигались в зелено-красное море пластиковых крыш и деревьев, подобно огромному отвесному утесу. Вдалеке, на холмах, виднелся настоящий сосновый лес, который начинался прямо за городом. Над лесом возвышалась, едва видимая отсюда, голубая из-за расстояния массивная стрела Башни Спасения – шедевра современной шоу-индустрии. Одна сторона широкой улицы состояла из небоскребов, другая – из двухэтажных домиков. Лора подошла к забору и позвонила. За забором клонились настоящие спелые вишни.

Подозреваемый не понравился ей с первого взгляда. Не понравился в профессиональном смысле. Он сразу же вызывал подозрение. Что касается остального, то это был высокий и, видимо, очень сильный, уверенный в себе мужчина, широкий в кости и даже немного грузный. Когда Лора попросила, он поднял тридцатидвухкилограммовый прибор и понес его, как пушинку. Он водрузил микросферу на стол, и Лора изложила свои соображения.

– Тебе не понравилось только мое отношение к алкоголю? – спросил он. – И это все?

– Пока я не могу сказать. Это была всего лишь причина, по которой мы тобой заинтересовались. Это была причина для подозрений. И теперь я собираюсь проверить свои подозрения.

– Насколько точен этот прибор?

– Абсолютно точен. Он способен просканировать тебя и определить уровень нестандартности по двенадцатибальной шкале. После этого у нас есть возможность безболезненно снизить этот уровень, если он окажется опасным. Я думаю, он окажется.

– Почему?

– Опыт работы. Я работаю всего два года, это немного, но у меня были десятки случаев. Настоящий нестандарт я вижу на расстоянии. По выражению глаз. У тебя есть это выражение.

– Какое?

Лора задумалась.

– Это трудно сформулировать. Это не только в выражении глаз, но и в выражении губ, это во всем лице. Даже в позе и в голосе. Но в глазах – больше всего. Взгляд слишком прозрачен. Как будто, ну я не знаю. С таким взглядом невозможно сниматься в рекламе.

– С твоим взглядом тоже, – сказал мужчина, и Лора сразу испугалась его слов и глаз. Это те глаза, которые не столько воспринимают падающий свет, как у всех нормальных людей, но еще и излучают нечто проницающее, изучающее, понимающее больше, чем нужно.

– Для начала я предлагаю тебе выпить, по дружески, – сказала Лора. – Это будет тестом. Потом закусим и забудем обо всем.

На столе стояла тарелочка с помпсом, так назывались вкусные кусочки, умеющие пищать и шевелиться.

– Давай выйдем в коридор, – предложил мужчина. Он встал и ходиковый стул поспешно отбежал в сторону.

Они вышли в коридор, а потом во дворик. Вишни, такие натуральные на первый взгляд, оказались пластиковой подделкой. Здесь же, в саду, был припарковал небольшой турбокрыл, похожий на уродливого жука без лап. Турбокрылы были личным воздушным транспортом, очень медленным, но удобным для перелета на малые расстояния. В каждом из них было две вертикально стоящих турбины, который вертелись с такой скоростью, что отталкивались от воздуха, как от твердой опоры. Верхняя часть турбин была скрыта кожухом, который гнал вниз дополнительные потоки воздуха. В полете турбокрыл выглядел и гудел, как толстый шмель.

– Если я выпью, мне прийдется тебя убить, – сказал мужчина.

– Ты думаешь, что убийство может кому-нибудь сойти с рук?

– Я думаю, что убийства постоянно сходят с рук на этой несчастной планете. Впрочем, ты ведь все равно не отвяжешься от меня, да?

– Да.

– Тогда вот что я тебе скажу. Я не убью тебя по одной простой причине: ты тоже не такая, как они. Я прав? Как это получилось?

– Это была профессиональная травма. Но я собираюсь подлечиться, и все будет в порядке. Я уже лечусь.

– Ты используешь этот прибор для самой себя?

– Может быть.

– Ты никогда этого не сделаешь, – сказал мужчина. – Хочешь поспорим? Ты это делаешь прямо сейчас, а я соглашаюсь на все твои условия. Согласна?

– Сейчас мы говорим не обо мне, – она сменила тему.

– Ладно. Я тебе скажу, потому что на самом деле мне это ничем не угрожает. Ваши человечики никогда меня не поймают, даже если будут гоняться за мною всей толпой. Я охотник.

– Что? – удивилась Лора. Она никак не ожидала такого продолжения событий. Все что угодно, но не это.

Охотник. Три поколения назад, когда человечество, наконец разгадавшее тайну гравитации, еще едва вошло в эру дальних космических полетов, появились люди, которым не нравилось жить на Земле. Общим настроением тогда была эйфория: вдруг оказалось, что за несколько дней или недель можно достичь любой точки видимой Вселенной, было обнаружено множество планет, пригодных для жизни человека, да еще как пригодных! За каких-то пять-шесть лет весь обозримый космос, более или менее пригодный для полетов, был оплетен паутиной гравиструн. Скорость света теперь стала не верхним, а нижним пределом быстроты для больших и малых гравилетов. Вскоре, в разных местах галактики, обнаружили артефакты, предметы, изготовленные другими цивилизациями, и стало ясно, наконец-то, что Земля это не центр мира. Всего лишь окраина, провинция, захолустье. И тогда большие группы людей стали покидать Землю, чтобы найти себе новый дом. Историки назвали это Большим Исходом. Люди продолжали уезжать и после этого; в сущности, каждый день Земля теряла сотни или тысячи человек. Но за два или три года Большого Исхода уехали миллионы. Тогда же возникла цивилизация Лепориев, интеллектуальных изгоев. А планета охотников была где-то в созвездии Стрельца. Или это было несколько планет, Лора не знала точно, потому что об охотниках предпочитали не говорить.

– Охотникам запрещено появляться на Земле, – сказала она.

– У меня здесь дело.

– Тебя поймают.

– Вряд ли. Я здесь уже восемь месяцев, и до сих пор меня никто не заподозрил. Не заподозрил до того, как эта курица на меня донесла, я хочу сказать. Я прожил с нею почти полгода, она меня любит, и все-таки она на меня донесла. Как тебе это нравится? Ей ведь ничего не угрожало. Но я не расстраиваюсь. Я закончу свои дела и уйду. Земля стала слишком опасным местом. Здесь больше нельзя жить.

– Опасным даже для охотника? – Лора ухмыльнулась.

– Для всех и для каждого. Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть. Впрочем, вы и есть слепцы.

– О чем ты говоришь?

– О событиях последних дней. О том, что вы называете сгустками и призраками.

– Ты знаешь, что это? – насторожилась Лора.

– Я знаю, что это.

– Что?

– Это предварительные бомбардировки. Бомбардировки перед большим вторжением. Боюсь, что оно может начаться в ближайшие дни.

– Но в бомбардировках обычно гибнут люди.

– Они, кто бы они ни были, заинтересованны в том, чтобы взять как можно больше людей живыми. Они – это те, кто собираются прийти. Я не знаю, кто они. Не имею ни малейшего понятия. Но я, в отличие от вас, умею думать и анализировать факты. И у меня есть опыт войны. Я знаю, что это такое. Они просто хотят взять людей живыми. Значит, у них есть на это причины. Может быть, они хотят использовать вас как рабов, но это маловероятно. Вы слишком слабы, напыщенны и бестолковы для хороших рабов. Может быть, они хотят вас съесть и поэтому предпочитают сохранить свежими. Это вполне вероятно. В любом случае, отсюда нужно срочно убегать.

– На Земле очень много оружия. Мощные системы обороны, самые мощные и надежные за всю историю. Мы защищены настолько хорошо, что можем уничтожить любую пылинку в радиусе нескольких световых лет. Плюс огромные ресурсы и желание людей защищаться. Земля это крепость. Они не смогут войти так просто.

– А я не сказал, что это будет просто. Я сказал лишь, что вам не будет пощады. Судя по оружию, которое они используют, они совершенно не похожи на людей. Это не просто чуждая форма жизни, это сверх-чуждая форма. Мы можете сколько угодно представлять их себе в виде пауков, скорпионов, драконов, зубастых червей и прочего, но вы никогда не угадаете. Этого нет в вашем опыте. Вы их никогда не поймете. Может быть, вы их даже не увидите. А они никогда не поймут вас. Поэтому и не будет пощады. А что до умения людей держать оборону и, тем более, их желания защищаться, так это просто ерунда. Земные люди уже давно ни на что не способны. Это мягкое стадо, большое и глупое стадо. Сытое стадо без вожака и без пастуха. Овцы съели своих вожаков. Теперь прийдет чужой и начнет резать стадо. И вы ничего не можете сделать. Это должно было произойти раньше или позже. Единственное, что можно сказать тебе в утешение, это то, что умирать в большой компании не так страшно, как в одиночку. Призраки и сгустки это только начало. Уже скоро вы увидите что-нибудь новенькое.

– Как так получилось? – спросила Лора. – То есть, я знаю как это получилось, у меня были спецкурсы по истории стандартизации, и я сама десятки раз объясняла все это людям. Но на самом деле я не понимаю. Только сейчас я поняла, что ничего не понимаю.

– Это одна из причин, по которым мы покинули Землю. Наши общие предки привели эту планету в порядок, они отвоевали в последних войнах, извели последних шизофреничных тиранов, уничтожили голод и основные болезни. Они построили основу всеобщего счастья. Но, как только это случилось, на нас навалилась новая страшная волна – волна тупости. Все счастливое общество было построено на экономической основе, никой тирании, никакого принуждения или диктата. И вдруг оказалось, что тупость экономически выгодна. Все просто: удовлетворить идиота гораздо дешевле, чем мудреца. Первым свалилось искусство. Искусство уже тогда было коммерческим. Оказалось, что гораздо дешевле раскрутить бездарь, чем раскрыть гения. Те, кто искали гениев, и даже те, кто находили гениев, быстро прогорали, потому что бездари работали быстро, много и в точности под заказ. Элементарная арифметика. Вы берете за работу миллион, когда другой делает работу за тысячу или две – значит, вы должны уйти. Или научиться работать дешевле. Вначале умерла музыка. Схема была очень простой: крути два десятка посредственностей, из тех, что под рукой, а гения не подпускай и на пушечный выстрел. Кстати, первые опыты по стандартицации проводились именно с музыкально одаренными детьми. Если бы хоть один из таких детей смог когда-нибудь пробиться на эстраду, на диски или на экран, то уже своим появлением об бы повалил все те авторитеты, на которые народ молился десятилетиями. Это была бы экономическая бомба. Допустить талант на эстраду, было бы равноценно серьезной диверсии. Поэтому на эстраде и на экранах кривлялись шуты, а за гениями охотились и уничтожали в детстве. Их стандартизировали. Их стандартизируют и до сих пор.

– Ты сгущаешь краски, – возразили Лора.

– Немного. Музыкальные таланты пока оставались в области классической и сложной музыки. Они создавали музыкальных динозавров, которых слушало все меньше и меньше людей. Постепенно эта музыка вымерла сама собой. Динозавры свалились под собственным весом. Потом пришел черед фильмов и театра. Хороший фильм стоил сотню миллионов и снимался годами, а серия простого сериала лепилась за несколько дней, без единого дубля. Посредственность выгоднее гения не только потому, что она дешевле. Еще потому, что ее легче найти. Потому, что она легко управляема. Потому что она понятна большинству и близка большинству. Только посредственность может быть по-настоящему популярна. Но посредственность боится гения, потому что гений уничтожает ее уже одним своим существованием. Холмик может казаться горой только тогда, когда поблизости нет настоящих гор. Лягушка может объявить свою лужу морем, только если никто не видел настоящего моря. Если хотя бы кто-то его видел, объявлять лужу морем в сто раз труднее и в тысячу раз дороже. Вот поэтому каждый нестандартный человек может причинить больший ущерб, чем грабитель банков. Ты знакома с математикой?

– Я учила кое-что.

– Например, таблицу умножения?

– Помню, но могу ошибиться, – сказала Лора. – Все вычисления выполняют машины.

– Понятно. Так вот, в математике есть такое понятие – кривая Гаусса, нормальное распределение. Как бы мы ни сортировали людей, по любому признаку, громадное большинство людей оказываются примерно в центре этой кривой – они оказываются средними. Восемь из десяти имеют средний рост. Восемь из десяти имеют средний ум. Восемь из десяти имеют средний вкус. Если ты хочешь, чтобы восемь из десяти заплатили тебе деньги, ты должен потакать посредственности. Вслед за музыкой и фильмами пришел через литературы. Но литература держалась долго. Издатели выпускали только то, что покупается. Но книга – это все-таки не фильм и даже не видеоклип. Экземпляр книги в тысячи и в миллионы раз дешевле. Поэтому еще долго выходили книги для тех самых двух из десяти, тех двух, которые не попали в центр кривой Гаусса. Конечно, такие книги стоили дороже и они выходили небольшими тиражами. Поэтому литературные таланты начали уничтожаться позже других. Идея была в том, чтобы предотвратить возможную опасность, чтобы приобщить тех самых двоих из десяти к общей веселой, сильной и потной группе. С экономической точки зрения это оказалось не менее выгодно, чем, например, изобретение паровоза в свое время. В этом одна из причин вашего благоденствия. В том, что вы стандартны и устойчивы. У вас нет войн, кризисов, преступлений века, вообще нет политики, нет никаких отклонений, которые которые порой ставят цивилизацию на грань гибели.

– Ты говоришь об этом так, будто всю жизнь только и изучал историю этой планеты.

– Во-первых, мой дед жил на Земле. Он видел все это собственными глазами. Во-вторых, наша цивилизация в определенном смысле основана на вашей. Мы оттолкнулись от ваших ошибок, чтобы пойти в другую сторону. Поэтому мы знаем и помним ваши ошибки. Большинство уехавших во время Великого Исхода были нестандартными людьми. Они предпочли бегство сопротивлению. В этом наша вина перед вами. Если бы мы не ушли тогда, вы бы не были такими стандартными сейчас. Вы бы не были беззащитным стадом.

– И что же дала вам ваша нестандартность?

– Пол столетия войн. Шесть страшных диктатур. Пандемии нервных и психических болезней. Сумасшествия и стрессы. Неуверенность во всем. Громадное количество самоубийств. Извращенную культуру, понятную одиночкам. И безумное счастье понимания жизни.

Лора помолчала, обдумывая его слова.

– Вы бы не променяли это ни на что?

– Ни на что.

– Почему вас называют охотниками?

– Большинство наших мужчин живет охотой на кибернетического зверя. В некотором роде это шоу-бизнес. В некотором роде – глубокая сущность нашей культуры. Мы сделали себя не только нестандартными. Мы сильнее, выносливее и намного быстрее вас. Десять ваших мужчин не справятся со мной, даже если у меня будут завязаны глаза. Прости, мне нужно уйти.

Только что он стоял рядом, и вдруг его не стало. Лора обернулась и посмотрела по сторонам. За ее спиной было два коридора с открытыми дверьми. В каком из них он скрылся?

Выезжая на проспект, она услышала крик. Толстая женщина в черном строгом платье подбросила желтую сумку над головой, заорала визгливо, хрипло, страшно, с надрывом, и грохнулась лицом на камень. Потом поднялась и, продолжая кричать, нетвердой походкой вышла на средину улицы. Там упала и продолжала дергать руками и ногами. Лора вышла из машины. В ней боролись три чувства: брезгливость, любопытство и желание помочь. Равнодействующая трех векторов толкнула ее вперед. Она увидела, как кто-то роется в брошенной сумке из желтого пластика. Машины медленно объезжали лежащую, но ни одна из них не остановилась.

– Эй, дура, – довольно равнодушно позвал воришка, – сумку забери.

Женщина поднялась и, переставляя ноги как костыли, пошла к краю дороги, обняла светофорный столб, сползла по нему вниз, на колени, и завыла еще громче. Потом снова вышла а проезжую часть, опять упала, но теперь ее подняли и повели куда-то. Сумка осталась валяться под деревом. Наверняка в ней уже не осталось ничего ценного.

Этот вой преследовал Лору до самого вечера. Этот вой ей снился ночью. А, проснувшись утром, она вспомнила слова охотника о том, что сгустки и привидения – это только начало. Начало бескровной охоты за людьми.

Глава седьмая: Донос

Утром ей пришла почтовая посылка. Она развернула бумагу и прочла название книги: «Сборник лучшего туалетного юмора. 2116 год.» Несмотря на то, то еще не закончился 2115. Как известно, юмор бывает туалетный и эротический. Эротический гораздо лучше смотрится на видеокассетах. Сборники туалетного считались изысканным чтением, они не успевали попасть в свободную продажу, а рассылались по подписке. Несмотря ни на что, народ продолжал читать.

Но сегодня она полистала страницы и ни разу не улыбнулась. Потом поставила сборник на полку, к четырем другим, таким же. Ничего, кроме печали, нестандартность не приносит. Кому, как не ей об этом знать? Пол столетия войн, страшные диктатуры, неуверенность и стрессы, куча самоубийств и болезней. Что такого еще хорошего он там добавил?

Сегодня она могла не идти в контору, потому что имела много мелкой работы с документами, которую обычно делала на дому. Она открыла файл, посмотрела на страницу и снова закрыла. Она не могла заниматься этим. Она чувствовала то же самое, что чувствует человек, работавший за гроши и любивший свою работу, но вдруг получивший миллион в наследство. Работа, которая еще недавно была главной в ее жизни, теперь стала невыносима. Она отложила документы и включила юмористический канал. Комедия называлась «Особенности национального пищеварения» и была продолжением некоего древнего сериала, не утратившего популярности и по сей день. Разумеется, что вместо давно ушедших актеров роли исполняли их компьютерные копии. Она переключила канал, но там шло спайс-шоу «Скандал… Скандал? Скандал!». Это она тоже не могла смотреть. И тут включился видеофон. Это была контора.

– Плохо выглядишь, – сказал Львович. – опять не спала?

– Да вот, зачиталась, – она показала экрану сборник туалетного юмора.

– Сосисочка моя, я тоже получил такой же утром. Почта приносит его в семь тридцать. Как ты могла зачитаться и не выспаться, если сейчас восемь пятнадцать?

Лора замолчала и почувствовала, что что-то происходит с ее лицом. Кажется, это называется покраснеть. Львович смотрел внимательным взглядом удава. Это был конец.

– Я не хотел тебя расстраивать, – сказал он, – но на тебя пришли две бумажки. Я их пока не регистрировал, но теперь вижу, что был неправ.

– Бумажки от кого?

– Да какая тебе разница? Женщина из школы видела, как ты себя странно вела на собрании родителей. Плюс из больницы, они говорят, что ты попустительствовала, но не говорят конкретно, в чем это выражалось. На вторую можно было бы и плюнуть, но я ведь тоже не слепой. Что происходит?

– Ничего.

– Оно и видно, что ничего. Не вздумай сбежать. Мы будем через сорок пять минут.

Такое предупреждение означало только одно: ей дают возможность сбежать. Точнее, дают возможность сделать бесполезную и бессмысленную попытку побега, потому что бежать на самом деле некуда. Они хотят посмотреть, побежит ли она, а если побежит, то куда. Лора прекрасно знала такие игры, потому что сама участвовала в них не раз. И они знают, что она об этом знает, и они при этом думают… Впрочем, нет. Они ничего не думают. Они не умеют думать. Они просто ждут, что она побежит, и хотят повеселиться. В каждом есть инстинкт погони, каждому хочется напугать, догнать и вцепиться в глотку.

Алекс перестал ходить на работу. Его уволили в связи с производственной травмой. Новый глаз сильно искрил по вечерам, когда в кафе включались системы электронной музыки. Искрил так сильно, что его приходилось выключать. Выключенный глаз имел вид черного шара без всяких деталей и отпугивал клиентов. Поэтому пришлось увольняться. Так как травма была производственной, ему выдали приличную компенсацию, на которую он выкупил свой Рено-Бубс. На оставшееся он мог жить еще месяцев шесть или восемь. Сейчас он не занимался ничем серьезным. Последние дни он спал, а ночами читал книги, выкачивая их из ночных Интернет-каналов. Он зачитывался до головокружения, а потом проваливался в жаркий и беспокойный сон. Книги его и влекли, и раздражали одновременно. Их было слишком много, и они прочитывались слишком медленно. И еще ни разу он не был уверен, что прочел именно ту книгу, которую собирался. Книги напоминали жидкий суп: в основном подсоленная вода, а где-то на дне лежат кусочки картошки и лапши, которыми тоже не наедаешься. Многие книги были слишком сложными, но Алекс чувствовал, что эта сложность неестественна, что на самом деле за нею ничего не стоит. Истина должна быть простой. Позавчера он попал на залежи старой фантастики и вот уже два дня не мог оторваться, хотя фантастика уже начинала надоедать.

В восемь пятнадцать включился экран видеофона. На экране была женщина из службы стандартизации. Алекс ждал этого. Это должно было случиться. Вначале он раздумывал то том, а не бежать ли ему, но после здравого размышления понял, что бежать некуда. Итак, его время пришло.

– Как видишь, я не сбежал, – сказал Алекс. – Мне собираться?

– Да. Срочно. Машину тебе вернули?

– Давно уже.

– Через двадцать минут будь у меня, – она назвала адрес, – я объясню тебе все на месте.

– Что с собой взять?

– Ничего. Мне просто нужна твоя помощь.

– А с какой стати я буду помогать?

– Помоги мне просто так, – сказала Лора.

– Просто так работают только влюбленные проститутки, – возразил он.

– Тогда помоги мне как человек человеку.

– Как человек человеку?

– Когда я была в твоей квартире, я тоже смотрела на ЭТО.

– Серьезно? – удивился он.

– Куда уж серьезнее. Ты меня предупреждал, но я не поверила.

Они съехали с окружной и остановились на краю лесополосы.

– Почему ты мне помог? – спросила она.

– Это просто. Мне не хватало повода, чтобы решиться. Я ухватился за первую возможность.

– Ты тоже хотел сбежать?

– Хотел, но не мог. Наверное, я по натуре трус, – сказал Алекс. – А теперь я сжег мосты. Это так называется.

– Трус или не трус, этого никто о себе не знает, пока не прийдет время.

– Они нас поймают?

– Обязательно, если мы не выдумаем что-нибудь экстраординарное. Что-нибудь такое, о чем они никогда в жизни не догадаются. Наше единственное преимущество внутри нас: мы думаем иначе. Мы должны этим воспользоваться.

– Мы умнее?

– Нет. Мы просто другие. Нужно догадаться, что сделал бы на нашем месте обыкновенный человек и сделать наоборот.

– Тогда махнем в центральный парк. Погуляем, а вечером поедем за город, печь шашлыки и ловить рыбу. Возьмем напрокат палатку. Недельку поживем, а потом что-нибудь придумаем. Как долго они будут нас искать?

– Пока не найдут, – сказала Лора. – Но это должно сработать. Еще никто, насколько я знаю, не убегал в центральный парк. Люди предпочитают забиваться в щели, как крысы, и ждать, пока их оттуда вытащат.

Центральный парк был весел и умеренно пьян. На главной аллее проходило еженедельное шоу современных купальников. Все сегодняшние купальники состояли из одного и того же: из кистей мужских рук. Причем руки были смоделированы так, что внешне не отличались от настоящих. На них было все: и ногти, и морщинки, и мелкие шрамы, и волоски; они имели объем и фактуру настоящих рук. На них были настоящие вены, а желающие даже могли пощупать, как бьется пульс на запястьях. Пульс стучал быстро, а от желающих пощупать просто отбою не было. Платой за ощупывание служил всего один громко рассказанный анекдот. Толпа смеялась, гудела и орала. Венцом программы был купальник, который умел двигать пальцами. Но когда он раздвигал пальцы, под ними всегда оказывалась рекламная наклейка. Это было отличное недорогое шоу. Люди веселились совершенно беззаботно, без задних мыслей, так, как будто бы и не было событий последних дней, так, как будто бы вокруг них не сгущалась тьма.

Они съели мороженое, купили по палочке ионизированного липетили и вернулись в машину. Над аллеями скакала веселая песня, такая громкая, что звенело в ушах. «И глючит Виндоус две тысячи сто пятый покруче, чем предшественник его!» – таким был припев. Толпа орала, визжала и хохотала, поэтому пришлось поднять стекло и включить систему гашения шума.

– Вчера я говорила с одним человеком, – сказала Лора, глядя сквозь стекло на безмолвно пролетающий рой человеческих снежинок. – Он профессионал, и он говорит, что это вскоре закончится. Он говорит, что нас ожидает война, которую мы никогда не выиграем.

– Война с кем?

– Я не знаю. И, честно говоря, я не хочу ему верить. Это невозможно. Я выросла в этом мире и привыкла считать его самым лучшим из существующих или существовавших. Сейчас я вижу, что он немного глуп, немного уродлив и перевернут вверх ногами, но я все равно его люблю. Потому что я родилась здесь и здесь все мои первые воспоминания. Я выросла в пригороде, там была река и невдалеке дачи. Когда я сейчас попадаю в те места, у меня стучит сердце. Каким бы убогим ни был предмет любви, любовь всегда остается настоящей. Я не хочу верить, что все это может разрушиться, хотя и знаю, что это возможно. Верить и знать – разные вещи. Одно другому не мешает.

– Может быть, – сказал он. – Если нас поймают, что нам грозит?

– Немного. Немного с точки зрения этих людей. Тебе все те же шесть месяцев. Мне до двух лет. И, конечно, потеря работы. Но не это главное. Как сказал вчера тот же человек, это безумное счастье понимания жизни, которое не променяешь ни на что. Я не хочу становиться тупым и сытым роботом, я хочу быть человеком, и жить человеком или, по крайней мере, умереть человеком. Я пойду до конца.

– В таком случае надо что-то делать.

– Например?

– Например, для начала посмотрим криминальный канал, – сказал Алекс. – сетку «Б», наверное. Мы не настолько важные персоны, чтобы рассчитывать на большую честь.

Он включил канал и позволил тюнеру искать нужную информацию. Тюнер был достаточно интеллектуален, чтобы выбрать из плотной сетки подходящие ролики. Тюнер скрипел и попискивал, но без всякого результата.

– Ничего нет, – сказала она. – Они нас не ищут?

– Вряд ли. Я смотрел сетку «Б» несколько лет подряд, причем каждое утро. Я ее знаю наизусть. Они бы не могли пропустить наш случай. Этот канал как раз для таких как мы. Что, если?..

Он потянулся к ручке настройки, но Лора перехватила его руку.

– Не надо.

– Что, если мы попали в сетку «А»? – он переключил тюнер и сразу нашел нужный ролик. Это были именно их лица, непохожие лица, искусно подправленные компьютером, так, чтобы они стали более жестокими, страшными, зверскими, безжалостными. Его подбородок на фотографии зарос трехдневной щетиной, черепная коробка сузилась, а челюсть раздвинулась и потяжелела. Узкие щелочки глубоко посаженных холодных глаз, упрямо и зло сжатые губы. Ее лицо стало лицом высохшей алкоголички с большим стажем. Ни один человек не узнает их по этим страшным картинкам, но это и не обязательно: фотографии подготовлены специально для милицейского сканера, которые имеется у каждого дежурного на улице. Сканер легко опознает оригинал в любом гриме. Здесь не поможет даже пластическая операция. Сканер запоминает все фотографии за последние десять лет. Это значит, что в ближайшие десять лет их могут остановить на любой улице, на любой дороге, на вокзале или в порту, где угодно. Информация шла бегущей строкой.

– Что это значит? – спросила Лора. – Тебя обвиняют в убийстве?

– Подожди! – он вчитывался в плавно бегущие строки. Как они могли узнать об этом именно сейчас?

– Но это все вранье, – сказала она.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Это случилось полтора года назад, в магнитрейне. Был самый конец пляжного сезона. Мы возвращались поздно вечером, и в вагоне никого не было. Пока не вошла та девчонка. Она была некрасивая, в очках, вообще никакая. Я бы ее не узнал, если бы сейчас увидел. Она подсела к нам, потому что больше было не к кому. Человек человеку друг, приятель и родственник. Она общалась без комплексов. Она тоже была немножко под градусом. Мы собирались ее прогнать, но не прогнали, а стали разговаривать и забыли.

– Почему прогнать?

– Потому что она была некрасивая, я же сказал. А потом она сама стала приставать, и прижиматься, и строить глазки, и говорить всякое такое. Вот это было точно, а деталей я не помню.

– Что дальше?

– Когда дошло до дела, то есть, когда начали ее раздевать, она испугалась и сказала, что она несовершеннолетняя. Но так получилось, что она не смогла нас остановить. Без платья она выглядела уже и не так плохо. Пришлось связать ей руки ремнем. В конце концов ее убили и выбросили. А хуже всего то, что я не совсем помню, в чем была моя роль.

Лора выключила экран.

– В чем бы ни была твоя роль, а обвиняют именно тебя. И меня, заметь, как твою сообщницу. Они утверждают, что я твоя верная подружка и наперсница. Молчишь?

– Это был не я.

– Я понимаю. Но это не меняет дела. То есть, меняет. Теперь мы серьезные преступники. И охотиться за нами будут по-другому. Надо удирать из этой машины. Если он используют спутник, мы пропали.

Каждый автомобиль имел код, который мог быть прочитать со спутника. Эта система исключительно надежно предохраняла машины от угона и позволяла найти любую машину в любой точке планеты, если, разве что, ее не спрячут в какой-нибудь глубокой пещере.

– Я думаю, они уже использовали спутник, – сказал Алекс. – они должны быть рядом.

– Зачем они это делают? В смысле, зачем выдумывают всякий бред? Даже если это убийство и было, оно не имеет никакого отношения к тому, что происходит сегодня.

– Странный вопрос. Сразу видно, что ты никогда не смотрела криминальный канал. Правильно? Они делают шоу. Шоу означает рекламу. Реклама означает деньги. Либо мы аккуратно сдадимся, либо нас застрелят в прямом эфире. Сразу же после длинной рекламной паузы. Что будем делать? Они не станут ловить нас сразу. Хорошая передача должна идти часа полтора. Наверное, они могли бы поймать нас уже давно. Но они охотятся не столько за нами, сколько за зрителями.

– Идем.

Парк был большим и старым. На востоке он соединялся с лесом, изрядно захламленным, но большим. В лесу можно было бы спрятаться, но наверняка этот выход перекрыли в первую очередь. Оставалось еще три выхода из парка и один из них центральный, очень широкий, шире, чем обыкновенная улица. Там обычно много людей. Там их тоже будут ждать.

– Я так понимаю, – сказала Лора, – что они должны дать нам уйти, а потом сесть нам на хвост.

– Что-то вроде этого. Они уже подготовили коридор, по которому будут нас гнать. Жертву всегда ловят или убивают уже за городом, в последнем шаге от спасения. Это как таймер на бомбе, который всегда остановится на последней секунде. В принципе, они обычно стараются направить погоню в сторону Сфинкса, но никто не хочет туда бежать.

– Почему?

– Потому что можно пройти Сфинкса, но все знают, что нельзя пройти Башню Спасения. Бесполезно даже и пытаться.

– Зато шоу будет крутым?

– Вот именно. Зрители просто воют от восторга, когда кто-то приходит к Сфинксу. Они транслируют этот вой как звуковое сопровождение. Я это видел всего два или три раза. Но это настоящее шоу, не подделка, никаких актеров.

– Понятно, – сказала Лора. – Сфинкс на юге. Значит, нам на север.

Вскоре они заметили, что их снимают. Преследователи вели себя довольно ненавязчиво, молодые люди неопределенной наружности появлялись то там, то здесь, среди толпы, и направляли на них свои миниатюрные камеры. У северного выхода из парка проходило шоу эротических андроидов. Здесь же расположилась выставка модной книги. Сегодня здесь рекламировали две новые серии «Жизнь замечательных людей» и «Правдивая жизнь замечательных людей». Хитом была автобиография маньяка, убивавшего девочек и умершего недавно при появлении сгустка. В книге было полно качественных эротических фотографий самого маньяка и его жертв, причем каждая жертва была сфотографирована в нескольких позах и до и после удушения. Уже в первый день своего появления шедевр побил все рекорды продаж, отодвинув в тень даже туалетные сборники. Кроме биографий известных убийц, психопатов и уродов, серия включала правдивые исповеди самых несчастных женщин, брошенных, обманутых, истерзанных мужчинами и, в то же время, алчущих настоящей любви. Авторы гарантировали, что каждое слово книги – чистая правда, потому что иначе книги не раскупались. Было объявлен конкурс на самое несчастное сердце. «Поведай нам правду прямо сейчас, и еще одним писателем станет больше! Почувствуй себя женщиной! Почувствуй себя нужной!», – так гласил призывный лозунг. Несколько несчастных женщин уже стояли в очереди, собираясь излить свои несчастья в микрофон.

– Посмотри, – сказала Лора, – кажется, началось. Теперь мы знамениты.

Они пытались пробиться сквозь толпу, которая внезапно стала слишком плотной. На трех больших экранах, расположенных вокруг книжной выставки, сейчас показывали одно и то же: двух убегающих людей. Окружающие толкали их, хватали за руки, крутили дули, показывали их камерам и зажигательно смеялись, когда видели на экранах свой, стократно увеличенный жест.

– Завтра ты сможешь купить книгу о небывалой погоне! – кричал ведущий. – Ее уже начали писать! Двое зверских преступников пробираются к северному выходу из парка. Возможно, им удастся оторваться от преследования. Но им никогда не оторваться от нас! Мы всегда рядом! Мы гарантируем достоверность каждого слова и каждой фотографии! Покупай книгу о последнем дне убийцы и грабительницы детских медицинских центров!

– Грабительница детских медицинских центров? – удивился Алекс. – Это о тебе?

– Потом расскажу, если успею.

Северный выход оказался перекрыт. Над головами вдруг просвистело несколько пуль, толпа завизжала от восторга и отхлынула; из-за деревьев, из-за ларьков и туалетных будок высовывались любопытные лица. Еще одна очередь сорвала кору со старого дуба в метре от них. Кора взрывалась фонтанчиками, а звук был такой, будто вбивали гвозди пневматическим молотком. Они бросились бежать вдоль наружной стены. Стена была раскрашена: на ней рисовали и писали кто во что горазд.

Парк был огражден высокой, метров шесть, бетонной стеной, потому что в дни больших тусовок сюда пускали только по билетам. Любой пролом в стене или подкоп под ней означал бы большие потери для организаторов, поэтому стена всегда поддерживалась в отличном состоянии. Но вскоре они увидели приставленную к стене лестницу. Слева и справа от лестницы виднелась свеженаклеенная реклама: рекламировались путешествия к центру земли и часы, вмонтированные в глаз. Здесь же вывесили свежий бюллетень погоды на сегодня. С тех пор, как человечество овладело управлением погодой, погода на ближайшие дни выбиралась сетевым голосованием. Дожди шли редко и, в основном, по ночам.

– Стоп, – сказал он и сел на бордюр, задыхаясь. – Я больше не могу. Я никогда в жизни не бегал. Еще минута – и у меня будет инфаркт. Бежать не надо. Они же специально подготовили всю эту дорожку. Они нас все равно не застрелят, пока мы не добежим до самого конца.

– Или они нас застрелят, если шоу станет неинтересным. Надо продолжать двигаться, вставай!

– Мы полезем на стену?

– А у тебя есть другой вариант? – спросила она.

– Нет. Но рано или поздно мы должны свернуть с этой дорожки. Мы же знаем, куда она идет.

Они начали взбираться по узкой пластиковой лестнице, но та сгибалась и пружинила под весом двух человек. Ступени оказались слишком скользкими. Беглецы свалились в траву. Над их головами снова прощелкали пули.

– По одному! – закричал он. – ты первая!

Они взобрались на стену по очереди. С той стороны была примерно такая же лестница, но широкая деревянная. Нужно было спешить: отсюда, с высоты, было хорошо видно, как с обеих сторон приближаются вооруженные люди в одежде защитного цвета. Лора наступила на первую ступеньку и лестница рухнула под ее весом. Падая, она успела ухватиться за край стены.

– Помоги мне!

Он схватил ее за руку и помог подняться. Толщина стены была сантиметров пятнадцать, и на ней можно было вполне безопасно сидеть. Спрыгнуть на ту сторону было невозможно: мешали обломки деревянной лестницы; прыжок на эти бревна с такой высоты означал бы как минимум перелом обеих ног. Можно было бы проползти по стене вправо или влево, но, во-первых, на это не было времени, во-вторых, грунт и справа и слева был усыпан изрядным количеством разбитых бутылок, наверняка рассыпанных здесь специально. Но преследователи приближались.

Из под обломков лестницы торчал треножник с прикрепленной на нем камерой. Камера продолжала снимать беглецов, снимать во всех деталях. Их разговоры записывались, их лица фотографировались для книжного хита, который выйдет уже завтра. Но под обломками было еще что-то?

– Что это? – спросила Лора.

– Похоже на мотоцикл. Они хотят, чтобы мы на него сели. Они хотят быструю погоню. Они знают, что я ходил в секцию мотоспорта, – сказал Алекс. – Но это было давно.

– Как мы спустимся?

– Остается один вариант. – Он с трудом встал, пошатываясь, на краю стены. Высота была небольшой, не такой уж большой, но он не привык к высоте, и поэтому у него кружилась голова и было странное чувство в области желудка. Особенное давление, подобное тому ощущению, которое ты испытываешь, когда тебе вскрывают живот под местным наркозом: безболезненное проникновение холодной смерти. Он постоял, ожидая, что это чувство пройдет, но оно не проходило, смерть проникала все дальше, она входила сквозь узкое пятно точно в центре живота и равномерно растекалась по всему телу. Когда он понял, что это не прекратится, то прыгнул.

Это был высокий дуб с длинными ветвями. Одна из ветвей была всего лишь на расстоянии человеческого роста от стены. Он схватился за нее и повис. Обхватил ветвь ногами, содрав кожу на щиколотках, и остался висеть вниз головой. Камера внизу повернулась, чтобы запечатлеть его испуганное лицо.

– Прыгай! – закричал он.

Она прыгнула и сорвалась. Он увидел ее медленно падающей спиной вниз. Впрочем, верх и низ сейчас стали простыми условностями: где-то под его ногами светило солнце, а над головою была земля. Лора падала так долго, что он успел залюбоваться на удивленное и совершенно не испуганное ее лицо – лицо как у ребенка, который в каждом мгновении видит чудо и бросает листики в темную глубину колодца и одновременно видит и постепенно темнеющий сочный зеленый лист, и падает вместе с ним, настолько глубок океан фантазии, на дне которого он живет. Ее волосы отставали в полете, не поспевая за головой. У самой земли она перевернулось головой вниз, трагедия была неминуема, но случилось то, что должно было случиться.

Под деревом была натянута совершенно невидимая, но прочная полимерная сеть. Лора упала на нее и уже потом скатилась на землю. Он, не раздумывая, прыгнул следом за ней.

– Мотоцикл! – закричал он. – Не подходи к нему!

– Почему?

– Это наверняка ловушка.

Он поднял обломок доски и разбил камеру. Что-то внутри него начинало звереть, но он не знал, хорошо это или плохо. Они бросились бежать вдоль пустой улицы, потом свернули, продрались сквозь плотные кусты сирени, скатились по склону и оказались прямо на линии скоростного трамвая.

– Куда теперь?

– Не имею понятия.

Над их головами появился вертолет. Наверняка их продолжали снимать сразу с нескольких точек. Трамвай прогремел мимо, не остановившись. Внутри скакали веселые пассажиры и прижимали лица к стеклам. В кабине водителя орала музыка и он вертел головой в такт с ней.

Они сбежали вниз вдоль рельс и, после поворота, оказались на широкой улице. Двое операторов снимали их с противоположной стороны. И вдруг что-то случилось. Все движение замерло, время будто застыло. Это продолжалось всего мгновение, и вслед за тем на них навалилась волна ужаса.

Вначале они не могли сдвинуться с места. Потом издалека, со стороны центра, послышались крики и вскоре появились бегущие люди. Все они бежали в одном направлении.

Глава восьмая: Условия контракта

Теперь уже никто не сомневался в том, что это была бомба. Неопознанный летающий объект заметили над центральной площадью ровно в одиннадцать часов утра. Некоторое время он висел неподвижно. Больше всего он напоминал зеркальный пульсирующий шар. Шар отражал поверхность земли, поэтому был хорошо виден снизу. Он висел на высоте примерно тридцатого этажа, совсем не высоко, и его успели заснять на пленку из окон соседних домов. Повисев минут пять или семь, он начал снижаться или просто падать. Ударившись о землю, он исчез с громким хлопком, а на его месте образовалось серое-голубое облако неправильной формы, довольно больших размеров. Четырнадцать человек, оказавшихся в эпицентре взрыва, были убиты на месте, хотя впоследствии на их телах не обнаружили никаких физических повреждений. Неизвестные агрессоры пользовались только оружием психического воздействия.

Взрывная волна, или ее психический эквивалент, прошла расстояние до десяти километров. Она ощущалась даже в нескольких пригородных селах. Волна не разрушала здания, не валила деревья и не переворачивала автомобили. Она лишь ощущалась – ощущалась, как краткая остановка времени; мир для человека будто замерзал стоп-кадром, а потом, с характерным хлопком, начинал двигаться снова. Интересно, что этот хлопок слышали далеко не все.

Серо-голубое облако очевидно состояло из той же субстанции, что и хорошо уже знакомые сгустки; оно излучало точно такое же чувство ужаса, но лишь гораздо сильнее. Облако двигалось самостоятельно, независимо от ветра. Его поперечник было около пятнадцати метров. Там, где оно наползало на верхушки деревьев, листья сразу желтели. Там, где оно касалось стен домов, стены приобретали темно-серый, будто задымленный цвет. Когда облако скрыло верхнюю часть высоковольтной вышки, внутри него стали трещать электрические разряды, а в нескольких спальных микрорайонах города упало напряжение в розетках, вырубились компьютеры, печи, дайгерры и все неавтономные домашние роботы. Облако провисело над вышкой пару минут; из него сыпались легкие хлопья серого вещества, напоминающие снежинки или хлопья пепла. Там, где они опускались на землю, загоралась сухая трава, клочки бумаги или горки сухого мусора. Облако просуществовало двадцать три с половиной минуты, а потом растаяло. За это время оно успело пройти семь километров над двумя широкими улицами, вначале на восток, а потом на юг. В результате сильнейшей паники погибло еще шесть человек, и множество получили телесные повреждения. Людей давила бегущая толпа. В тех местах, где улица сужалась, людям было некуда деваться. Если тебя несло прямо на бетонный столб или на угол металлического ограждения, ты ничего не мог с этим поделать. Некоторые просто задохнулись в толпе, сдавленные так, что не имели возможности дышать. Если кто-то падал, толпа, не останавливаясь, шла сверху.

К вечеру они оказались у реки. Здесь было тихо, на небе уже начали проклевываться первые робкие звезды. Ивы черными пышными контурами стояли вдоль излучины, полоща в светлой воде длинные ветви. Над водой поднимался пар, и поверхность ее была такой гладкой, что даже упавшая посредине реки муха создавала прекрасно видимые медленные круги. Впрочем, муху слопали за несколько секунд.

У самого берега стояла полуразрушенная деревянная будка, предназначение которой давно затерялось в истории. К счастью, она оказалась незагаженной, потому что рыбаки и отдыхающие предпочитали гадить на свежем воздухе. Последние комары, как и прочие зловредные насекомые, были уничтожены еще семьдесят лет назад, теперь они остались только в детских сказках и ужастиках для запугивания непослушных. Вечер был теплым, и ночь обещала быть такой же.

Вокруг расстилались громадные луга, заросшие высокими травами, нетронутые человеком. Сельское хозяйство, в понимании пошлых веков, давно перестало существовать. Маленькие роботы-кроты сменили громадные тракторы и комбайны, они орудовали сами, роя землю, сажая, собирая, делая все остальное, но на небольших участках. Быстрорастущие злаки и корнеплоды позволяли собирать отличный урожай по восемь раз в год. Животноводство вообще исчезло. Не осталось ни коров, ни свиней, ни коз – люди питались синтетическим мясом, которое было намного лучше и вкуснее натурального. Впрочем, некоторые не питались вообще, предпочитая постоянные или временные энегтабы – энергетические приборчики, которые полностью заменяли питание. А луга тихо звучали, слушая медленный ветер.

– Ты думаешь, это была бомба? – спросил он.

– Наверняка. Он ведь сказал об этом с самого начала.

– Жаль, что мы не можем послушать новости.

– Зачем? Ты ведь все равно ничего не сможешь изменить.

– Да. Но я хочу попытаться.

Она поднялась и поправила волосы.

– Я пойду приготовлю какое-нибудь место. Мы же должны как-нибудь поспать. Подумать только, я буду спать в этой глуши наедине с известным насильником и убийцей, и это меня ни капельки не тревожит. Никогда не думала, что до такого можно докатиться. А ведь еще сегодня утром я проснулась в своей собственной постели. Это было в другой жизни. Это было как будто на луне. Ты знаешь, в последние дни у меня появилось много новых чувств, или оттенков старых. Например, теперь у меня есть чувство никогда, я знаю, когда какая-то вещь больше не повторится. И я знаю вот что. Я никогда больше не вернусь домой. В комнаты, где прожила пятнадцать лет. Ты не понимаешь, что значит слово «никогда». Это как будто младший брат смерти.

Небо быстро темнело, полнилось звездами, становилось двуцветным: миллионы и миллионы мелких спутников, клубящихся в пространстве подобно огромному облаку пыли, придавали небу начала ночи желтоватый оттенок. Но, как только на это облако наползала тень Земли, небо вновь становилось нормальным, таким же сочным, темным и бездонным, каким было последние четыре миллиарда лет. Было видно невооруженным глазом, как ровная, будто нарисованная под линейку, земная тень ползет по небу, скрывая от глаз полезный космический мусор.

Над их головами сгорели несколько метеоров.

– Ты загадал желание?

– Нет, – ответил Алекс. – Они всегда сгорают так быстро, что ни о чем подумать невозможно. Раньше я пытался загадать желание заранее и просто ждать возможности, чтобы произнести его про себя.

– Раньше. А что случилось потом?

– Потом я стал достаточно взрослым, чтобы пройти свою первую стандартизацию. И все это как рукой сняло.

– Значит, ты загадывал желания еще тогда, когда тебе было меньше шести лет, – сказала Лора. – Такой смышленый мальчик, надо же. Смотри, как много метеоров. Почему это? Что это значит? Я боюсь.

– В нашем положении можно уже не бояться, – ответил он. – Даже если это не метеоры, нам с тобой хуже не будет.

Один из метеоров прочертил все небо наискосок над их головами. Он двигался не так быстро, как остальные, летевшие будто горячие камешки, выпущенные из небесной рогатки, этот летел роскошной сияющей полосой, отражаясь в светлой глади, и не собирался исчезать. Он упал за дальним лесом, и минуты через четыре донеслись раскаты, подобные раскатам грома. Затем стало тихо. Стрекотали насекомые и кто-то маленький топал в высокой траве, возможно, ежик.

– Начинается война, – сказала Лора. – А вот и старший брат. То есть, смерть собственной персоной. Мы все умрем в этом небесном огне. Я все-таки пойду и приготовлю постель. Утро вечера мудренее. Предупреждаю, что мы будем спать отдельно. Не потому, что ты не нравишься, а потому что нестандартность это главное препятствие здоровому сексу. Тебе об этом известно?

– Никогда не слышал.

– В свое время это было одним из аргументов в пользу стандартизации. К сороковым годам прошлого века население планеты резко сократилось, в несколько раз. Мы оказались практически на грани вымирания, или что-то около того. Чем более интеллектуален человек, тем меньше он склонен к многодетности. Чем утонченнее становилась культура, тем меньше рождалось детей. Европа начала вымирать первой и продержалась только за счет притока азиатов. А когда последние недоразвитые страны приблизились к европейскому уровню, дети перестали рождаться и там. Нестандартный человек слишком много думает, вместо того, чтобы просто взять и весело плюхнуться в постель с любимой женщиной или мужчиной. Чем больше человек нравится, тем труднее с ним переспать, хотя должно быть наоборот. Поэтому, поэтому ничего. Пока побудь здесь.

Он остался сидеть у реки, глядя на костры, разгоравшиеся в небе. Метеоры разлетались пучками, как фейерверк или как диковинные тонкие хризантемы всех цветов, они загорались и гасли, гасли и загорались вновь. Он лег на спину и стал смотреть в громадное небо. Тихо журчала вода у его ног и время от времени плескала беспокойная рыба. Когда стало совсем темно и небо утратило последние признаки синевы, он поднялся и медленно пошел к домику. Несмотря на все то, что произошло сегодня, он чувствовал себя спокойным, спокойным, как река, как высокие травы, полные живого копошения, как черная и в то же время налитая сочным свечением прозрачная даль, простирающаяся во все стороны от него, спокойным, как тихий ночной ветер. Спокойствие природы вливалось в него со всех сторон. Только сейчас он почувствовал то, чего ждал весь этот день: холодная смерть, наполнявшая все его тело до сих пор, уходила сквозь узкое отверстие в центре живота. Первой ожила голова, потом руки и ноги, потом все остальное. Он чувствовал себя так, будто из него вытащили одну огромную занозу, километровой длины и свернувшуюся внутри тела, как червь.

Когда он вошел в домик, то протянул руку вперед, чтобы не наткнуться ни на что в темноте. Его пальцы успели почувствовать тепло чужого большого и сильного тела, невидимо стоявшего прямо перед ним; потом кто-то схватил его, заломил руки за спину и сдавил шею. Еще несколько секунд он пытался сопротивляться, но неизвестный был силен и тяжел, как гора. Перед глазами поплыли разноцветные искры; он пытался прохрипеть что-то, хотя бы одно слово, объяснить кому-то что-то важное, что он знал сейчас или вспомнил лишь сейчас, и что больше никто никогда не узнает и не вспомнит, но было поздно.

Бомбы в этот день были сброшены практически на все большие города планеты – на все города-миллионники, кроме нескольких, которые остались нетронуты по неизвестным причинам. Несколько часов спустя компьютерный анализ показал, что не сбрасывали бомбы лишь на те города, которые со всех сторон были окружены лесом или находились от ближайшего большого леса на расстоянии большем, чем пятьсот шестьдесят километров. Каждому городу досталась одна бомба. Разрушений не было, зато небольшие человеческие жертвы имелись везде. Но не это было главной новостью дня. В двенадцать часов по парижскому времени дальние оборонительные системы Земли вступили в бой – впервые с того времени, как они были созданы.

Оборонительные системы имели три линии: дальнюю, среднюю и ближнюю. Они строились и выводились в космос примерно восемьдесят лет назад, еще в первой половине двадцать первого. Системы были полностью автономны и способны к саморазвитию. В первые годы своего существования они контролировались людьми и электронными сетями Земли, но потом, после большого кризиса средины века, утратили всякую связь с человечеством. Тем не менее, они исправно служили и становились лучше с каждым годом. На самом деле оборонительные системы были специфической формой искусственной жизни, способной существовать, бороться за существование и возрождаться совершенно самостоятельно. Их единственной целью была защита планеты от внешнего врага. Нападать сами они не умели, поэтому до сих пор бездействовали или занимались шлифовкой условных боевых навыков. И вот враг появился.

Первой заметила врага дальняя система 75-НЩНЦ. Эта станция находилась в ста тридцати тысячах километров за орбитой Луны. Станция имела четыреста снарядов с разделяющимися боеголовками из антивещества. Каждая боеголовка была оборудована системой искусственного разума и искусственных эмоций, скопированных в основном с разума и эмоций многочисленных террористов-самоубийц начала двадцать первого века. Боеголовка умела даже мечтать, но ее мечты были однообразны: лишь о том, чтобы умереть в бою и при этом убить побольше врагов. Мечты семи снарядов все же исполнились. Остальные триста девяноста три были уничтожены мгновенным залпом из неизвестного оружия.

Захватчики прорвали дальнюю линию обороны, но остановились на средней, которая была значительно мощнее. Здесь им пришлось почувствовать на себе всю разрушительную силу гравитационно-вакуумных бомб. Эти бомбы изменяли свойства пространства так, что существование материи в нем оказывалось невозможным, но изменяли только на ничтожно малый, квантовый промежуток времени – десять в минут тридцать пятой степени секунды. За такое малое время не успевала разрушиться макроструктура вещества, зато вся тонкая микроструктура убивалась полностью. Бои на средней линии продолжались до самого вечера, а затем подключилась ближняя, работавшая по старинке, с помощью обстрела чистыми ядерными ракетами. К двум часам ночи атака на планету была отбита, с большими потерями для оборонительных сетей. Довольно много сбитых ракетами объектов упали на поверхность Земли, но ни один человек при этом не пострадал. Однако, проникновение все же произошло.

Впоследствии эту штуку назвали медузой. Впервые ее заметил некий датский фермер. На следующее утро после атаки он увидел, что на полу и стенках его небольшого бассейна на заднем дворике появились странные пятна, напоминающие остатки плохо смытой белой краски. (Вода в бассейне была спущена, дно оставалось сухим.) Он попытался оттереть эти пятна, но без всякого успеха. Тем же вечером он здорово напился, потом заскучал и напился еще сильнее. В результате, он не смог добраться до двери своего дома, свалился в бассейн и заснул. Ночью пошел теплый дождь и фермер, не просыпаясь, натянул на лицо кусок клеенки. Дождь продолжался до утра, вода начала наполнять бассейн. Когда фермер проснулся, то нашел себя лежащим в воде глубиной сантиметров пятнадцать. Но не это его удивило. Странные пятна краски, попав в воду, всплыли в виде неких пузыристых образований, отдаленно напоминающих медуз. Фермер нашел в бассейне четырех медуз, каждая была величиной с большую тарелку. Но он не имел времени рассматривать их и раздумывать: взглянув на свои руки, он испугался, потому что его кожа стала мягкой и розовой, как у младенца. Врачи не нашли никаких аномалий, кроме одной: полежав в воде с медузами, фермер стал чистым. Его кожа была невероятно чиста, невероятно для кожи живого существа. На ней не осталось ни одной посторонней молекулы, не говоря уже о бактериях или грибках. Маленький бассейн на заднем дворике обычно не отличался чистотой, потому что воду в нем меняли только раз в неделю, а последние две недели он стоял вообще без воды. Теперь же дождевая вода стала прозрачна до невидимости. Фермер никогда раньше не видел настолько прозрачной воды. Осознав это, он наполнил бассейн до краев. Через два часа вся вода в нем стала неестественно чистой, а четыре медузы объединились в одну большую, которая перестала расти и примостилась в затененном уголке бассейна, прилепившись ко дну. Местная химическая лаборатория проанализировала воду и определила, что вещество подобной чистоты современная человеческая технология пока создать не может. Уже на следующей неделе нескольких огромных медуз выловят в открытом океане.

Когда Алекс очнулся, он вначале не понял, куда попал. Потом он увидел деревянные стены, освещенные голубым фонарем.

– Этот свет не виден издалека, – объяснил незнакомец, поймав его взгляд.

Лора сидела здесь же, и она не была связана.

– Это Охотник, – сказала она, – тот самый Охотник, о котором я тебе рассказывала. Он все время шел за нами.

– Я думал, что я умер, – заметил Алекс. – Было очень похоже.

– С тобой ничего не случилось, – возразил Охотник, – я выключал тебя очень аккуратно. Ты даже не почувствовал боли.

– Спасибо. Это было обязательно?

– Не обязательно, но так все же лучше. Ты мог сопротивляться и повредить себя. Ты мне нужен целым.

– Зачем это?

– Я хочу вытащить вас из этой ямы.

– Ты имеешь ввиду Землю?

– Я имею ввиду и Землю, и ваши проблемы на этой планете. Вы не проживете здесь дольше нескольких дней. Вам случайно удалось уйти сегодня. Но уйти – не означает спастись. Погоня продолжается, шоу стало только интереснее. Оно растянется на несколько серий, вот и все. Самим вам не спастись.

– Что ты предлагаешь? – спросил Алекс. – Бежать ведь все равно некуда.

– Сдаться вы тоже не можете. Вам просто не позволят: у них будут слишком большие потери. Наверняка они уже получили деньги за рекламу.

– Тогда что?

– Вы должны покинуть Землю. Здесь уже началась война, как вы можете заметить. Здесь больше делать нечего.

– У тебя есть на чем лететь?

– Нет.

– Тогда это нереально. Нас не пустят ни на один корабль.

– Только на один, – сказал охотник.

– Ты имеешь ввиду?..

– Да. Я имею ввиду Башню Спасения.

– Нет, – сказала Лора, – я в это не играю. С самого начала нас пытались гнать на юг, в сторону Башни Спасения. И с самого начала мы бежали на север, чтобы туда не попасть. Теперь заявляешься ты и говоришь, что на самом деле нужно развернуться и пойти обратно. А кто докажет, что ты на самом деле не ихний агент?

– В вашем языке нет слова «ихний», – возразил охотник. И ты прекрасно знаешь, что я не агент.

– Подожди, подожди, – сказала Лора. – Допустим, они спланировали все это заранее. Они увидели, что я заражена, и спланировали это шоу. Подсунули мне тебя, и ты назвался охотником. Причем нет никаких доказательств, что ты действительно охотник. Теперь они используют тебя, чтобы ты уговорил нас пойти в Башню. Мы знаем, что ни один человек до сих пор не смог пройти Башню. Но ты даешь нам шанс, в виде своей помощи. Предполагается, что мы согласимся. Вот тогда все это шоу сможет развернуться по-настоящему. А в конце концов мы погибнем в этой башне, твой хозяин заработает большие деньги.

– Вам нужны доказательства того, что я охотник?

– Ну это как минимум, – сказал Алекс.

Охотник достал нож.

– Тогда возьми вот это. Ты умеешь метать ножи?

– Нет.

– Ничего. Это нетрудно. В крайнем случае здесь есть кнопка переключателя. Ты можешь поставить это лезвие в режим «для чайников». Тогда при любом броске лезвие будет направлено строго вперед. Вот эта кнопка. Потом я завяжу себе глаза и стану в трех метрах перед тобой. Твоя задача очень простая: метнуть нож и убить меня. Ты же не промахнешься с трех метров, правильно? Но если я на самом деле охотник, ты не сможешь в меня попасть. Вставай, попробуем.

– Нет, – сказал Алекс, – я не могу.

– Почему?

– Я не могу бросить нож в человека. Я верю тебе так.

– А зря, – сказал Охотник и спрятал нож. – Я ведь спокойно мог тебя обмануть. Подумай, ведь от этого зависит твоя жизнь. Впрочем, если вы согласитесь, то доказательств будет предостаточно.

– Еще одно, – спросила Лора. – Зачем тебе нас спасать? Почему нас, а не кого-то другого? Зачем вообще тебе кого-то спасать на этой планете? Разве ты не можешь убраться отсюда сам?

– Могу. Но я вас не спасаю. Я просто делаю свою работу. У меня есть задание, и я его выполню.

– Задание?

– Мне нужна жизнь одного из вас. После того, как я спасу вас двоих, один из вас умрет. Кто именно умрет, решит жребий. Это условия нашего контракта. Пятьдесят на пятьдесят. Честность жребия я гарантирую. Слово охотника.

Глава девятая: Пустыня Культуры

Башня Спасения и Сфинкс находились примерно в сорока километрах к югу от города, в пустыне Культуры, Сфинкс чуть поближе. Сама пустыня образовалась еще в первой половине прошлого века, после экологической катастрофы, связанной с применением некоторых видов оружия, сейчас уже полностью исчезнувших на земле. Поначалу пустыня представляла собой беспорядочное нагромождение огромных валунов, простирающееся на несколько сот километров, но затем ветры начали наносить первые частички почвы в глубокие щели между камнями, и пустыня приняла более гостеприимный вид. Сейчас пустыня представляла собой травяное море, с отдельно стоящими деревьями здесь и там, в основном акациями и реликтовыми тапиастрами, сохранившимися еще со времен древнего леса. Из травы выглядывали каменные спины холмов, расписанные непристойными надписями и несанкционарованной рекламой. Ходить в пустыне разрешалось только по дорожкам. Во-первых, из-за большого количества змей; во-вторых, из-за огромного количества разнообразного мусора, поверх которого трава росла. С наступлением темноты многочисленные, но мелкие местные хищники выходили на охоту, поэтому находиться в пустыне ночью было опасно. Из хищников особенно интересны были собаки нескольких эндемичных пород, всех размеров и расцветок. Встречались даже невидимые экземпляры, выведенные в свое время для декоративных целей. Хищники были злы и голодны, потому что удачная охота отнюдь не означала для них насыщения: по пустыне бегало, прыгало и скакало множество роботов-игрушек, брошенных или потерянных, с виду неотличимых от вкусненькой дичи, но внутри начиненных глупейшей металлосинтетикой.

Сфинкс стоял (точнее, бегал) на самом краю пустыни и представлял собой довольно солидное устройство. Высота этого резинового зверя в холке была около двенадцати метров, а разлет челюстей – метра полтора. Челюсти были оснащены шестисантиметровыми феррокарбоновыми зубами, неровно заточенными для большего страху. Когда Сфинкс зевал, было видно, что в его глотку без труда пройдет целый автомобиль, потому что челюсти его раздвигались на манер змеиных. Сфинкс имел внутренний процессор, который позволял генерировать в среднем по одной новой загадке в час на протяжении бесконечно долгого времени. Таким образом, каждый раз загадка была новой и неожиданной. Разработчики Сфинкса в свое время утверждали, что ни одна из загадок не повторится за шестнадцать миллионов лет. Конечно, это был всего лишь рекламный трюк. Тот человек, который разгадал загадку Сфинкса, допускался в Башню Спасения. Несмотря на то, что загадки оказывались несложными, желающих всегда было мало, и Сфинкс частенько простаивал. Чаще всего эта машина использовалась руководителями криминальных кланов, которые посылали к Сфинксу неугодных им людей. Тот, кто прошел Сфинкса и остался жив, считался прощенным. В двадцати шагах от Сфинкса стоял большой плакат: «Пустыня Культуры. Посетите наши бордели.» Бордели находились здесь же, у самой границы пустыни, общим числом шесть штук. Они считались неплохими, недорогими и достаточно стильными.

– Почему ее так назвали? – спросил охотник о пустыне.

– Не имею представления, – ответила Лора, – она всегда так называлась. Кажется, с изобретением пластиковых книг, сюда стали свозить и сжигать все бумажные. Пластиковые гораздо удобней и экологически чище: они автоматически самоуничтожаются после третьего прочтения и не занимают места в доме. С экономической токи зрения это прогресс, книги стали лучше раскупаться. И перестали занимать столько места на полках. Но меня волнует вот что. Ты уверен, что мы сумеем ответить на вопросы Сфинкса? Может быть, нужно было заплатить тому парню?

Как только они появились в окрестностях Сфинкса, к ним пристал агент, пытавшийся продать ответы на сегодняшние загадки. Каждый из ответов стоил всего двести уешек. Расчет агента был прост и безупречен: если ответ окажется неправильным, то человек все равно не вернется, чтобы забрать деньги обратно. Агент был одет в пеструю рубаху с бегущей строкой на пузе.

– Мы ответим и так, – сказал Охотник. – Все заинтересованы в том, чтобы мы прошли в Башню. Шоу не должно закончиться в самом начале.

– Может быть, – заметил Алекс, – но Сфинкс сможет съесть одного из нас, а шоу будет продолжаться.

Их без затруднений пропустили к Сфинксу. Резиновая зверюга сейчас гуляла в вольере, огражденном колючей проволокой. На проволоке были шипы, выделяющие специальное вещество, которое причиняло Сфинксу сильную боль. В четырех углах большого вольера стояли прочные вышки с кабинками для операторов. Сегодня все четыре кабинки были заняты. На небольших трибунах собралось несколько сот зрителей. Пока представление не началось, они фотографировались на фоне Сфинкса и заключали пари о сложности сегодняшних загадок. Время от времени Сфинкс делал вид, что бросается на ограждение, но в последний момент останавливался. Заметно было, что он тоже волнуется и играет в предвкушении праздника. Несмотря на огромный вес, он двигался легко и быстро, с грацией пантеры. Его резиновое тело было покрыто короткой черной шерстью, которая блестела на солнце с желтоватым отливом. Жара началась уже с утра, поэтому Сфинкс, пробежав кружок по своей площадке, каждый раз возвращался к цистерне с водой и шумно пил, крутил головой и брызгал во все стороны. Иногда он подхватывал здоровенную автомобильную покрышку, трепал ее в зубах и забрасывал за спину, причем делал это совершенно по-собачьи.

Когда три потенциальные жертвы были впущены в вольер через низкий и очень неудобный лаз, Сфинкс подбежал к ним, остановился и лег на землю – так, что люди оказались у его передних лап. Он наклонил голову с выражением удивления.

– Целых три человека? – сказал он мелодичным женским голосом. – Как приятно. Как приятно мне будет сделать их не-целыми.

Трибуны шумно зааплодировали столь изысканному проявлению остроумия.

– А вы не будете убегать? – поинтересовался Сфинкс.

– Нет, красавица, не будем, – ответил Охотник. Все знали, что Сфинкс был самкой, хотя по его полузвериной морде трудно было определить пол.

– Ой, какая галантность. Для тебя будет особая загадка, я люблю героев. В них больший процент мяса, а их косточки так приятно обсасывать. Что, приступим к делу?

Сфинкс махнул хвостом и стукнул этим тяжеленным предметом о землю. Сфинкс обычно не сжирал проигравших сразу, он играл с ними, как кошка, и иногда использовал в игре тяжелый хвост. Представьте себе, что может сделать резиновая дубинка в восемь метров длиной и шестьдесят сантиметров в диаметре.

– Я думаю, что первой будет дама, – предположил Сфинкс и на мгновение отвлекся, пытаясь поймать укусившую его электронную блоху. Блохи были посажены на него для большей реалистичности.

Лора вышла вперед. Почти выползла, потому что ноги ее не держали. Поначалу она не боялась. Она знала, что загадки Сфинкса обычно легко разрешимы, но сейчас, когда морда этой черной громадины нависала над ней, в ее организме что-то сработало: проснулся древний генетический страх, который парализовал каждую мышцу. Наше тело знает, что в присутствии огромного хищника нужно сжаться и замереть, тогда есть шанс, что он тебя не заметит. Может быть поэтому многие жертвы Сфинкса не могли ответить на самые простые, совершенно детские загадки. Не могли ответить и погибали.

– Слушай загадку, – сказал Сфинкс и начал читать нараспев:

Я говорю «Ля-ля». Что впереди меня?

Лора молчала, совершенно парализованная ужасом.

– Даю полторы минуты, – сказал Сфинкс, – время пошло. Секунды считать вслух?

– Не надо, – прошептала Лора и начала отходить назад. Охотник толкнул ее вперед, она сделала несколько шагов и упала между лап Сфинкса. Чудовище склонило голову над ней и подуло ей на макушку.

– Ку-ку, – сказало оно, – а время-то идет.

– Не надо! – заорала Лора. – Не надо! Не надо!

Она закрыла голову руками и каталась по земле.

– Ответ правильный! – возвестил Сфинкс. – В своей загадке я намекал на устойчивое словосочетание «Не надо ля-ля!». Перед «Ля-ля» стоит слово «не надо». Итак, сегодня девушка остается несъеденной! Аплодисменты, пожалуйста!

После первой загадки Сфинкс отправился попить воды и задержался, чтобы вылизать заднюю лапу. Лора в это время давала интервью и раздавала автографы. «Трусики, трусики!» – скандировала толпа. Мужская, значительно большая часть аудитории, хотела, чтобы Лора бросила им свои трусики.

Вторая загадка оказалось такой:

Она конечностями махает, в синем небе трепыхает?

Отвечать должен был Алекс.

– Террористы сбросили девочку с самолета, – сказал он.

Сфинкс наклонил голову и заглянул ему в глаза. Сфинкс улыбался.

– А ты уверен? – спросил он.

– Конечно.

– Может быть, передумаешь? Я даю тебе шанс. И даже подскажу. Может быть, это просто птица. У птицы ведь тоже есть конечности. Она ими махает и трепыхает, когда летит по небу. А? Возьмешь птицу?

– Не возьму.

– А хочешь призовую игру? Давай сыграем по-крупному: сразу на две жизни. Если ты выиграешь, то можешь приходить ко мне еще раз, и я тебя не съем. Давай?

– Нет.

– Но так же неинтересно, – упрямился Сфинкс, – смотри, сколько людей ждут, что ты возьмешь призовую игру. Послушай, как они кричат.

Толпа перестала выкликивать последние, уже почти затихшие «трусики» и заорала «призовую».

– Хватит, помолчите, – сказал Сфинкс. – Так ты уверен, что это девочка, которая выпала из самолета, да? Сейчас твое последнее слово.

– Нет, это девочка, которую выбросили из самолета.

– А кто ее выбросил?

– Это не имеет значения, – сказал Алекс.

– Еще один вопрос. Как ты догадался?

– Все твои загадки одинаковы.

– Они ни разу не повторялись, – возразил Сфинкс.

– Они одинаковы по стилю.

– Ну-ну. Безумству мудрых поем мы славу, – загадочно выразился зверь и добавил, – Но сегодня я обязательно должен кого-то съесть. Приступим ко вкусной части праздника. Я собираюсь съесть героя.

– Давай я отгадаю загадку вместо него, – предложил Алекс.

– Ты с ума сошел? – удивился Сфинкс.

– Я серьезно. От этого шоу станет только интереснее.

– Постойте тут. Я пока подумаю.

Сфинкс удалился и лег в тени, положив голову на лапы. Он полуприкрыл глаза и, казалось, дремал. Тотализатор временно приостановил выплату выигрышей по второму пари, пари на жизнь мужчины, и это вызвало справедливый гнев большей части зрителей. У окошка кассы началась потасовка. Кого-то били и тащили, одна из камер на вышках развернулась, чтобы снять это зрелище.

– Ты с ума сошел? – повторила Лора слова Сфинкса. – Ты думаешь, что, если ты угадал в первый раз, то угадаешь и во второй?

– Да это же все подстроено, разве ты не видишь?

– Что подстроено?

– Он специально вел себя так, чтобы ты сказала слово «не надо». Он хочет съесть только охотника. А без него мы пропали. Без охотника у нас нет никаких шансов пройти Башню. Или ты хочешь, чтобы мы пошли туда сами?

Башней Спасения называли популярный центр экстремального туризма. Башня стояла в глубине пустыни Культуры. Со всех сторон от нее возвышались холмы хорошо утоптанного мусора, оставленного десятками тысяч туристов и сотнями тысяч зрителей. Популярная примета гласила: если ты оставил что-нибудь в пустыне Культуры, и произнес при этом соответствующее заклинание (бумажные полосочки с заклинаниями продавались здесь же), то заклинание исполнится с точностью наоборот. Заклинания бывали самые разные, а оставлять в пустыне предпочитали что-нибудь ненужное, то есть, мусор. Мусор спрессовывался и образовывал холмы, которые постепенно покрывались цепкой травой. Люди приходили сюда несколькими путями. Большинство покупали билеты. Причем цены на билет были самыми разными: от двадцати до двадцати тысяч уешек. Внутри башни имелось множество маршрутов, все разной степени экстремальности. На самые экстремальные маршруты билеты стоили дороже всего. Здесь был самый большой риск, но и самый большой выигрыш. То есть, конечно, по-настоящему большой выигрыш находился на вершине башни, в том месте, куда пока никто не добрался и, скорее всего, не доберется. Этот выигрыш был всего лишь приманкой, но были и другие, не маленькие. В этом году экстремалы уже дважды умудрились выиграть призы по сорок и сорок пять тысяч уешек, и едва не выиграли девяностотысячник.

Все, что происходило внутри башни, снималось множеством камер и показывалось сразу по нескольким каналам, как в прямом эфире, так и в записи.

Некоторые, очень немногие, попадали в Башню после того, как разгадали загадку Сфинкса. Обычно это были опасные преступники, которые спасались от правосудия. Человек, поднявшийся на вершину Башни, считался прощенным, какие бы преступления он ни совершил раньше. Отсюда происходило название аттракциона. На вершине башни стоял ящик с десятью миллионами уешек и отлично оборудованный десятиместный звездолет, который мог доставить беглеца, не пожелавшего остаться на Земле, в любую нужную точку ближнего или дальнего космоса. С десятью миллионами уешек можно было прожить где угодно. Но до сих пор никто не поднялся на вершину и не забрал приз. Возможно, это было вообще не в человеческих силах. Преступники редко попадали в башню, может быть, лишь два или три раза в год.

Однако, если это случалось, шоу запоминалось надолго.

В этот день жители палаточного городка у подножия башни развлекались как обычно: прыгали с высоты головой вниз, а затем скользили без трения по грависпирали. Рядом с грависпиралью работал экстремальный бар, в котором ели холодец из водки. Готовится он так: бутылку водки выливаешь в тарелку и размешиваешь с жидким азотом, а после того, как азот испарится, остается водочный холодец. Здесь же, в баре был оборудован электронный стенд, демонстрирующий ход очередных выборов президента. Президента выбирали каждую неделю, потому что не имело значения, кто он такой, и существует ли вообще.

И как раз в разгар веселья в небе появился неопознанный летающий объект, напоминающий зеркальный шар. Но не прошло и трех минут, как объект оказался опознан и признан за новую бомбу, аналогичную вчерашней, той, что взорвалась на центральной площади. Камеры, расположенные на стенах башни, показывали людей, бросившихся в рассыпную, как цыплята, увидевшие в небе ястреба. Однако объект не обратил на них никакого внимания. Он проследовал мимо башни по прямой траектории, едва не зацепив ее на высоте восемьдесят третьего этажа. Потом удалился в сторону города – черная точка еще долго висела над горизонтом и казалась неподвижной. Наконец, она исчезла.

– Ты прав, – сказал охотник, – пожалуй, ему нужен только я. Значит, это нечестная игра. И значит, он не согласится на подмену.

– Я буду настаивать, – сказал Алекс.

– Не волнуйся, он меня не съест. Это не так просто сделать.

– Он в сто раз больше тебя.

– Зато я в сто раз опытнее, – возразил охотник. – Я шестнадцать лет занимался охотой на кибернетического зверя. Этот киберзверь не самый страшный из тех, которых я убивал.

Охотник вынул из ремня на поясе узкую длинную ленту, напоминающую гибкую металлическую линейку.

– Что это? – спросила Лора.

– Это оружие. На тот случай, если он выберет меня.

Зверь приблизился. Сейчас он не улыбался. Сейчас он был серьезен.

– Я собираюсь вынести свой вердикт, – сказал Сфинкс. – Но вначале, внимание всем! Рекламная пауза!

Охотник достал несколько крючьев и теперь закреплял из на запястьях. Он работал не спеша, спокойно и уверенно, как электромонтер, который собирается отключить провод высокого напряжения. Закрепив крючья, он проверил их: крючья легко сгибались и разгибались наподобие стальных изогнутых пальцев с когтями. Сфинкс внимательно смотрел на эти приготовления и даже совсем не слушал рекламу. Только раз он развернул уши, тогда, когда рекламировались гигиенические прокладки «шире, чем четыре». Прокладки предназначались для девушек особо крупной комплекции.

Когда реклама закончилась, Сфинкс объявил, что в любом случае будет задавать загадки Охотнику. Зрители остались недовольны. За время рекламной паузы их стало намного больше. Сейчас все скамейки были заняты, хотя девушки и дети сидели на чужих коленях. Дети жевали гуинпленчики – специальные таблетки, действующие на мышцы лица и на несколько минут превращавшие жующего в жуткого урода. Девушки пили банальное пиво. Несколько молодцов повисли на ограждении и пытались свистеть, засовывая свободные пальцы в рот. Во всех проходах продавали футболки со свежеотпечатанными портретами участников сегодняшнего шоу.

– Слушай загадку, герой, – сказал Сфинкс.

Четыре черные ноги, под ними две других твои?

– Это стол, – ответил Охотник. А еще это самая дрянная загадка, которую я когда-нибудь слышал.

Сфинкс пропустил выпад между ушей.

– Ты уверен? – спросил он. – А вдруг это не стол, а например, корова, которую ты доишь?

– Я никогда не доил коров и никогда в жизни их не видел.

– Ты не любишь молоко? Впрочем, какая разница. Это не стол. Это то, что останется от тебя, когда я тебя сейчас укушу за макушку.

Сфинкс изогнулся и подпрыгнул, так, чтобы упасть на жертву сверху – так лисица ловит мышей. Несколько секунд казалось, что все кончено, но Охотник появился на спине зверя. Он вцепился крюком в его шею. Он поднял второй окровавленный крюк в воздух, и толпа заревела. Сфинкс подпрыгнул в воздух метров на десять, изогнувшись кольцом и грохнулся так, что загудела земля. По его шее стекала кровь. Двести двадцать человек выиграли пари о том, что Сфинкс все-таки имеет кровь, а так же выиграли четырнадцать, утверждавшие, что кровь Сфинкса должна быть красного цвета. Бой продолжался, но Сфинкс двигался гораздо медленнее. Сейчас он в основном катался по земле, пытаясь раздавить намертво вцепившуюся букашку, но букашка оказалась слишком проворной. Сфинкс налетел на ядовитое ограждение и замяукал от боли. Охотник соскочил с него и отошел в сторону на несколько метров. В угловых башнях включили музыку и зрители встали со своих мест, чтобы скакать в такт. Девушки и дети остались недовольны. Сфинкс подползал и готовился к прыжку. Музыка стихла и сменилась барабанной дробью. Дробь отзвучала, сменившись тишиной. Каждый смотрящий затаил дыхание. Охотник поднял оружие – тот предмет, который поначалу казался гибкой металлической лентой. Теперь лента превратилась в тонкое лезвие полуметровой длины. Сфинкс припал на передние лапы и мелко перебирал задними, собираясь прыгнуть.

– Может, не будешь? – тихо сказал Охотник, но микрофоны разнесли и усилили его голос.

В этот момент прямо над вольером появился зеркальный шар, знакомый всем и каждому по вчерашним кадрам теленовостей. С этой секунды события развивались непредсказуемо и хаотично. Многие бросились бежать. Все камеры ненадолго переключились на шар, забыв о Сфинксе и обо всем, что происходило внизу. Девушки и дети начали визжать. Мужчины лезли по головам и сыпались со стены, как тараканы, которых ошпарили струей аэрозоля. Шар медленно опускался. Когда он завис на высоте метров пятидесяти, в нижней его части показалось что-то напоминающее хоботок. Сфинкс и охотник стояли друг напротив друга, неподвижно, как статуэтки. Одни смотрели друг другу в глаза, ожидая, кто первый потеряет концентрацию, чтобы нанести мгновенный удар.

– Может, и не буду, – ответил Сфинкс и бросил вперед левую лапу.

Шар взорвался, осыпав землю множеством зеркальных осколков.

Алекс не видел, как это произошло. В тот момент он пытался открыть заслонку, закрывавшую выход из вольера. Он старался изо всех сил. Сердце стучало, пот заливал глаза, кровь сочилась из-под сломанного ногтя. Заслонка была довольно сильно исцарапана, а земля под нею оказалась разрыта – видимо, теми несчастными, которые из последних сил пытались сбежать, вырыв голыми пальцами подкоп. Он услышал звук взрыва, довольно негромкий, но странно неприятный, будто быстрый летучий взвизг ножа по стеклу. Когда он поднял глаза, шара уже не было, на его месте осталось лишь облачко зеленоватого пара; сверкающие осколки опускались на землю, как безумный снег. Тогда Алекс понял, что сегодняшний шар на самом деле совсем не похож на вчерашний. Уже завтра этот шар назовут вавилонской бомбой.

Вавилонские бомбы оказались началом следующей попытки вторжения. В течение часа (или около того) их были сброшены миллионы – на все крупные скопления людей, по всей планете. Взрывы порой вызывали панику и ужас, но только по ассоциации со вчерашней бомбардировкой. На самом деле вавилонские бомбы действовали совершенно иначе: они мешали людям понимать друг друга. Поэтому их так и назвали. Каждый, кто видел взрыв, оказывался поражен непониманием. Люди продолжали говорить на одном и том же языке, их речь не теряла ни логики, ни связности, но никто не мог понять, о чем же говорит собеседник. Многие сильно раздражались и просто бесились от того, что их не понимают, поэтому следующие дни были отмечены множеством мелких драк. Еще две недели после этого дня больницы будут переполнены избитыми и ушибленными. Продавцы не понимали покупателей, следователи не понимали подозреваемых, начальники – еще больших начальников, а те – совсем больших. От бомб прямо пострадала добрая треть населения планеты, а некоторые большие города были заражены полностью. Но, несмотря на это, исправно продолжал ходить общественный транспорт, самолеты вылетали по расписанию, налоги взымались вовремя, а соседи, как это ни странно, враждовали так же, как и раньше. Все, от чего зависела ежедневная жизнь людей – от выпекания булочек до изготовления снарядов – все контролировалось автономными системами. Если бы человечество вдруг, в один миг, исчезло с лица этой прекрасной планеты, заводы бы не остановились, поезда и метро не перестали бы ходить, оборонительные системы продолжали бы ежесекундно сканировать просторы ближнего и дальнего космоса, а многочисленные залы объемной порноанимации все так же развлекали бы и веселили условного зрителя. И это продолжалось бы тысячи тысяч лет.

Глава десятая: Капитанский парк

Сфинкс сообразил быстро: ударив лапой, он мгновенно убрался в ту дыру, в которой он обычно спал. Когда осколки осыпались, Алекс подождал еще минуту, глядя на разбегающихся людей и не зная, что предпринять, затем подошел к Охотнику. Большое тяжелое тело лежало на спине и выглядело так, как будто его накололи на вилку. Однако, человек был еще жив. Алекс разорвал майку на его груди и увидел три глубокие дыры, в каждую из которых можно было вставить банан. Как ни странно, раны не кровоточили. Охотник открыл глаза.

– Как я выгляжу? – спросил он.

– Хуже некуда.

– Я позволил ему меня ударить. Виновата жизнь на вашей планете, она расслабляет. Здесь слишком малые скорости и нагрузки. От этого кости становятся ломкими, а мышцы вялыми.

– В тебе три сквозные дыры, – сказал Алекс. – Но крови нет.

– Я ее остановил, – ответил охотник.

– Как? Усилием воли?

– Усилием воли.

– Это невозможно.

– Послушай, не зли меня, – сказал Охотник. – Не ты мне будешь рассказывать что возможно, а что нет. В стенках каждого кровеносного сосуда есть сильные мышцы, которые в любую секунду могут его перекрыть. Эти мышцы управляются нервами, а нервы идут в мозг. Почему же мой мозг не может остановить кровь?

– Потому что люди не умеют этого делать.

– Люди не хотят этого делать, – возразил Охотник. Они желают быть слабыми и медленными, как улитки. Им нравится быть дрянными жирными слизнями. Но мы еще поговорим об этом. Сейчас надо убегать.

Алекс прогнал муху, которая собиралась сесть на рану, и сидел молча.

– Что? – спросил охотник.

– Ничего. Куда ты будешь убегать, если у тебя проколота печень, желудок и еще не знаю что?

– Я знаю что. Еще нижняя доля правого легкого. Но я отключил правое. Сейчас я дышу только левым. Печень я уже начал заживлять. Но я не смогу сделать это здесь, мне нужно спокойное место. Поэтому мы должны бежать.

Алекс встал и попытался приподнять Охотника за плечи. Бесполезно.

– Сколько ты весишь? – спросил он.

– Сто двадцать три кило, на голодный желудок.

– Я никогда не подниму столько. И, если я буду тебя дергать, у тебя откроется кровотечение.

– Никогда, – возразил Охотник. – Надеюсь, что вы сможете тащить меня вдвоем. Что с ней?

Алекс поискал глазами Лору. Та сидела под ограждением и читала обрывок газеты. Он подошел к ней.

– Тебе нравится группа «Какашкины девчонки»? – спросила Лора. – Мне эти девули всегда нравилась. Смотри, здесь написано, что они все на самом деле розовые. Никогда бы не сказала. Ты думаешь, это правда?

– Прекрати, – сказал Алекс. – Надо отсюда бежать. Ты поможешь мне тащить Охотника.

– Почему всякие извращенки сразу становятся таким популярными? Или они уже потом становятся извращенками? Или они только притворяются, чтобы быть популярными. Ты умеешь петь?

– Умею, – сказал Алекс, – когда выпью. Ты слышала, что я тебе сказал?

– Жаль, маленький кусок. Они оторвали половину статьи. Почему-то оно всегда отрывается на самом интересном месте. А смотри, что на обороте. Объявление: «Оказываю любые интимные услуги. Детям до семи лет, пенсионерам и инвалидам – скидка пятьдесят процентов.» Что бы это значило?

– Ты меня слышишь?

– Что?

Алекс не выдержал и заорал:

– Ты меня не слышишь!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– О чем это я? – сбилась Лора. – Ты не покупал программку на эту неделю?

Она его не слышала.

Он попытался еще раз. Он топал ногами, он шлепал ее по щекам, он орал ей в ухо и даже пробовал убеждать шепотом. Она его не слышала. Казалось, она находится в прозрачном овальном коконе иной реальности, находится где угодно, только не здесь и не сейчас. Вавилонская бомба. Он вернулся к Охотнику.

– Она не реагирует? – спросил тот.

– Реагирует, но странно. Боюсь, она сошла с ума. Скорее всего, ее задело взрывом.

– Тогда мне прийдется ползти самому. Будешь мне помогать. Если доползем до выхода, я помогу тебе открыть заслонку.

– Если? – переспросил Алекс.

– Да. Я могу потерять сознание. И мне обязательно нужно пить много воды.

– Когда мы доберемся до аптеки…

– Не нужна мне ваша аптека. Мне нужен покой, прохладное место и много чистой воды для питья. Но главное – покой.

– Это я не могу тебе гарантировать.

Алекс подобрал лезвие, валявшееся в песке. Стальная, вроде бы, и очень тонкая полоса длиной почти с руку.

– Осторожно, – предупредил Охотник. – В неумелых руках оно очень опасно.

– Тяжеленькое. Это, кажется, сталь?

– Нет. Это нейтронная субстанция очень высокой плотности. На Земле такое делать не умеют. Это лезвие может проколоть все что угодно, даже бетонную стену, но для этого нужно колоть, очень точно выбирая угол. Когда ты вгоняешь лезвие до конца, включается электронный импульс, который парализует любого киберзверя. Но это просто только на словах. Убить настоящего зверя может только настоящий мастер.

– И все равно, полезная вещь. У тебя много таких?

– Достаточно, но не с собой. Брось его здесь. Если ты коснешься лезвием своего тела, у нас будет на одного инвалида больше.

– Ладно.

Он выбросил лезвие, и то беззвучно упало на песок, заляпанный кровью.

Сфинкс вышел из своей берлоги. На его теле было множество неглубоких ран и две глубоких. Он слегка волочил заднюю лапу: один из трех нервов, управляющих ею, оказался перерезан. Но он все еще был очень быстр, очень силен и очень страшен. Его не волновали раны, потому что его система самозаживления распознала повреждения и нашла, что они не опасны. Сфинкса волновало то, что человек, не разгадавший загадку, до сих пор жив. Но Сфинкс не спешил. Вначале он лежал у выхода из берлоги и внимательно следил за беседующими людьми. Он слушал их разговор. Сфинкс имел мощные направленные микрофоны, которые позволяли ловить звук человеческой речи метров за триста или за четыреста. Сейчас люди были беспомощны и хотели уйти. Уйти они не могли, потому что входная заслонка запирается мощным замком. Конечно, они могут попытаться сделать подкоп. Но это тоже бесполезно, ведь вольер расположен на железобетонном основании, лишь присыпанном грунтом. Отсюда нельзя выйти, если только кто-нибудь не повернет ключ снаружи. Итак, он вышел из берлоги.

Люди, которые едва шевелились, увидели Сфинкса. Охотник попытался приподняться и даже встал на четвереньки. А он еще ничего, бодренький, – подумал Сфинкс, – с ним еще можно будет поиграть. Он сделал два больших прыжка и оказался около людей. Охотник сидел на песке. Он явно не мог подняться.

– Ты помнишь ответ на мою загадку? – спросил Сфинкс и наклонил голову. – Так что там останется от тебя? Слушай, а ты вкусно пахнешь, я балдею!

Он толкнул Охотника носом и тот повалился на спину. Его глаза закатились. Нет, пожалуй, играть с ним уже неинтересно, – подумал Сфинкс и открыл пасть.

В этот момент что-то прыгнуло на его спину. В принципе, Сфинкс ожидал такого поворота событий. «Прыгнуло» – это сильно сказано. Кто-то взобрался на него и уселся верхом.

– Ты хочешь меня убить? – спросил Сфинкс. – Давай, пробуй, коли.

Он тряхнул головой и непрошеный наездник отлетел на несколько метров, ободравшись в кровь на крупном жестком песке. Сфинкс поднял голову и засмеялся человеческим смехом. Потом завыл. Потом зарычал. И вдруг рычание оборвалось. Он закашлялся кровью и свалился на бок.

Охотник встал на ноги, подошел к туше и вытащил из горла лезвие.

– Но ты же говорил, – начал Алекс. – Ты же говорил, что у тебя нет второго лезвия?

– Я помню, что я говорил. Я сказал это специально, потому что этот зверь нас подслушивал. Он должен был поверить, что я беспомощен и безоружен. Бой никогда не кончен. Запомни эту истину. Бой не кончается с последним ударом, потому что никто не знает, какой из ударов последний. Бой не кончен даже сейчас.

– Это для меня слишком круто.

– Ничего, поймешь потом. Бери женщину и пошли.

– Как твои раны?

– Плохо. Меня хватит еще минуты на четыре, потом я потеряю сознание. Отключусь на много часов. Мы должны успеть. Иди к ней, а я попробую выломать эту заслонку. Когда мы входили, я посмотрел, как она закреплена. На самом деле она не такая крепкая, как думают люди.

Ночью они повернули на дорогу, ведущую в город. Лора оставалась такой же невменяемой, как и раньше. Охотник открыл глаза несколько минут назад.

– Ты в порядке? – спросил Алекс.

– Да, намного лучше. Я уже поправил печень, но легкое включу только завтра.

– Как ты это делаешь?

– Каждый может это сделать. Но этому нужно учиться. И нужно хотеть научиться.

– Я не понимаю. Ты говоришь, что обыкновенные люди это тоже могут. Но это невозможно. Все наши способности закладывались в процессе эволюции, за миллионы лет. Способность останавливать кровь и заживлять раны была бы ценнейшей вещью для наших предков, но они не могли этого делать. И даже больше: ни одно животное на земле не может этого делать, хотя, может быть, для многих это самая полезная вещь на свете. Мы не могли приобрести эту способность в процессе эволюции. Значит, ее не должно быть. Ее просто нет.

– Я не обманываю тебя, – сказал охотник. – Просто есть вещи, которые мы пока не можем объяснить. Например, на какую глубину ты ныряешь?

– Метра на три.

– Почему не глубже? Уши болят?

– Да, наверно, – ответил Алекс.

– А ты был молодец, когда прыгнул на него. Да, так я об ушах. Если ты нырнешь на десять метров, тебе будет очень больно, но, с другой стороны, очень приятно, это непередаваемое, особенное ощущение – быть в глубине плотного голубого пространства и быть с ним один на один, не как с врагом, но как с удивленным другом. Ты как будто сам становишься его частью. Если ты нырнешь на двадцать метров, то боль будет непереносима. Начнет сплющиваться и твой череп, и твои ребра. Еще немного глубже – и вода под большим давлением разорвет твои уши и войдет внутрь черепа, ломая непрочные перегородки. Вода сломает твои ребра, так, что они воткнутся в легкие и сердце. Но люди, на самом деле, могут нырнуть гораздо глубже, чем на двадцать или тридцать метров. Человек может нырнуть на любую глубину без всякого вреда для себя, это я говорю точно. Хоть на километр. Как только давление становится критическим, наше тело наполняет жидкостью и легкие, и все внутренние каналы головы. Эта жидкость выбрасывается из крови, и она уничтожает давление воды таким же в точности обратным давлением. Когда ты всплываешь, жидкость снова уходит в кровь. И этот механизм настолько точен, что ты можешь нырять тысячи раз, без малейшего вреда для здоровья. Твое тело срабатывает как идеально отлаженная машина. Даже лучше. Скажи, может быть, ты знаешь, откуда у людей это умение? Ведь нашими предками никогда не были киты или дельфины, и никакие глубоко ныряющие морские звери. Кто дал нам это? Причем тут эволюция? И самый главный вопрос: зачем?

– Ты не спрашиваешь, куда мы едем, – сказал Алекс.

– Все нормально. Сейчас это твоя война, и ты ведешь ее правильно. Я буду спать. Разбудишь, если понадобится помощь. Ты тоже не все спрашиваешь. Можешь спросить сейчас.

– Ответь мне, – сказал Алекс, – почему обязательно нужно умирать одному из нас?

– С этим ничего нельзя поделать. Это было моим заданием на Земле. Мне нужно было найти подходящего человека, который согласится быть разобранным на отдельным молекулы. В таком виде этого человека съедят или, скажем точнее, переработают и усвоят некоторые… Скажем, существа. Мы называем их мактовирусами.

– То есть, меня скормят вирусам?

– Да. Всего до последней молекулы. Либо тебя, либо ее. Их единственным условием была добровольность. Они не хотят принуждать человека, это запрещено их моралью.

– Сколько тебе заплатили?

– Это мое дело. Но деньги сейчас не главное. Главное то, что я дал слово. А я всегда выполняю свои обещания. Честь это единственная вещь на свете, которая дороже жизни.

Он подъехал к мостику у Капитанского парка. Город стоял на трех реках, но каждая река была узкой и мелкой, хотя и одетой в серый и розовый гранит. Мостов было множество, но Лора говорила именно об этом.

– Лора? – позвал он. – Ты была здесь? Посмотри.

– Смотри-ка, а я здесь была на днях.

– Я об этом и спрашиваю. Ты бросила ее здесь?

– Я ездила проверить сообщение. О человеке, который собирался прыгать не помню уж с какого этажа. А потом он оказался просто спортсменом.

– Ты меня все еще не слышишь.

– Я долго ждала, но он все-таки не прыгнул.

– Ну тогда спи, – сказал он, – я скоро вернусь.

Ночь была темной, безлунной, но позднее вечернее небо еще слегка светилось, отражаясь легким бликом на металлических перилах моста. Где-то вдалеке светил неподвижный прожектор, сияющий отстраненно и безразлично, как звезда, и обливал желтизной зеленые холмы крон вокруг себя. В совершенно невообразимой дали, может быть, вообще за городом, заливались лаем собаки. Несколько невесомых звуков, напоминающих и музыку, и крики одновременно, сплетались в прозрачную звуковую вуаль, позволяя легко слышать сквозь себя, как черная вуаль позволяет видеть блеск глаз и сдержанную улыбку. Внизу слева, у ларька, молча танцевала пьяная продавщица, прижимая к уху телефонную трубку. И вдруг он понял, как сильно он любит этот мир, эту ночь, собачий лай, блик на перилах и даже пьяную продавщицу – так сильно, как любят только то, что вот-вот исчезнет навеки. Он понял, что такое чувство никогда, о котором говорила Лора. Никогда больше не будет такой ночи. В прозрачной глубине над ним снова вспыхивали мгновенные шары метеорных дождей.

Он спустился с моста, разделся и вошел в камыши. Стебли, скрипя, ложились холодными лентами под его босыми ногами. Он ступал очень осторожно, зная, что здесь, как и везде, дно усыпано множеством битых стекол. Потом он нырнул в теплую, медленно текущую воду. Область поиска на самом деле была невелика: если Лора бросила фасолинку с моста, именно бросила вниз, а не швырнула, то разброс совсем небольшой, плюс-минус два или три метра. Днем ее было бы почти невозможно найти, но ночью она должна светиться.

Он нашел ее только через много часов, когда исчезли метеоры в небе, а звезды передвинулись, как будто кто-то повернул огромный вогнутый глобус. Он сумел найти ее только потому, что ночь стала совершенно черной, будто смоляной. Прожектор выключился, как и множество других городских огней, и после этого легкая шапка световой паутины поднималась только над далеким центром города. Тьма стала такой густой, что стал заметен дельтокрыл, летящий прямо в зените – орбитальное пассажирское судно на триста тысяч человек. Дельтокрыл имел форму треугольника и был размером в целый город. Он делал двадцать четыре оборота в сутки по орбите Земле. Если вы хотели добраться, например в Японию, то с помощью хоппера вы входили на борт дельтокрыла, и через двадцать пять минут были на месте. Дельтокрыл был самым быстрым транспортом на планете.

В темноте фасолинка, наконец, стала видима. Сейчас она почти не светилась.

– Я кажется, простудился, – сказал он, вытершись наспех и натягивая узкую прилипающую майку.

– Ерунда, – ответил охотник. – Ты на войне, а на войне никто не простужается. Но, если тебя это волнует, дай мне твою ладонь.

Он дал, и Охотник быстро нажал что-то, сверкнувшее легкой быстрой болью в шее, плечах и спине.

– Теперь ты не простудишься. Эта точка резко повышает иммунитет. Действует в сто раз лучше аспирина. У вас еще пьют аспирин?

– Конечно, особенно если с похмелья. Только он теперь называется по-разному. Чем заковыристее называется, тем дороже стоит. А ты никогда не болеешь?

– Никогда, – ответил Охотник. – Только иногда, когда отдыхаю. Может быть, я еще научу тебя не болеть. Дай это сюда.

Алекс протянул ему фасолинку.

– Не подноси близко к глазам, – предупредил он.

– Ты думаешь, оно еще работает? – спросил Охотник.

– Я надеюсь, что оно сможет сработать еще хотя бы один последний раз. Это единственный наш шанс. Честно говоря, я не знаю, что делать, если сейчас ничего не получится. Но эта штука разбудила Лору однажды, она должна разбудить ее снова. Хотя заряд наверняка почти исчерпан. Попробуем.

– Может быть, у нас и получится ее разбудить, – сказал Охотник. – Но откуда ты знаешь, кем она проснется? Вчерашняя бомба закодировала ее мозг одним способом, а ты раскодируешь его другим. Ты не знаешь ни одного из этих кодов, причем оба они написаны не на твоей планете. Подумай, что может случиться. Ты никогда не получишь то, что было в самом начале. Могу поспорить, что, если она проснется, это не будет прежняя Лора. Она может проснуться кем угодно. И это может быть очень страшно, на самом деле. Ты готов попробовать?

– А что, есть варианты?

– Варианты всегда есть. Теперь, когда изменилась ситуация, можно было бы обойтись и без жребия. Ее мозг испорчен и она уже неполноценный человек. Но она давала согласие и подписала контракт со мной. Бомба задела именно ее, а не тебя.

– Это была случайность, – возразил Алекс.

– Вот именно. Случайность это и есть жребий. Какая разница – бросать ли монетку, или вытягивать короткую спичку, или делать еще что-нибудь? На самом деле жребий уже брошен. Судьба выбрала ее. Поэтому она умрет, а ты останешься жить. Ее скормят вирусам. Это всех устраивает, кроме нее. Но она даже не сможет понять того, что случилось. Ты согласен?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Я так не могу. Это нечестно.

– Мне удивительно слышать такие слова от человека, – сказал Охотник. – По-моему, на этой планете уже давно не осталось ничего честного. Но дело твое. Если хочешь, давай попробуем. Буди ее, мы начинаем.

Но Лора не хотела никуда смотреть. Она не собиралась подчиняться. Спросонок она отчего-то оказалась настроена агрессивно. Охотнику пришлось нажать точку на ее шее, после чего Лора обмякла и уставилась глазами в пустоту.

– Ничего страшного, – сказал он, – это скоро пройдет.

– Это нам не помешает?

– Не должно. Я блокировал только ее мышцы, я не воздействовал на мозг.

Алекс держал фасолинку у ее глаз. Лора глядела, не мигая. Через несколько минут ее руки начали шевелиться.

– Я хочу спать, – сказала она.

– Ты меня понимаешь?

– Что? Мне снились шкафы, очень много шкафов. Они были красивые и дорогие.

– Дай сюда, – сказал охотник, – в этой штуке наверняка что-то осталось, но на самом донышке. Это как севшая батарейка. Но, если севшую батарейку хорошо помять, она еще немного поработает. Держи ее голову, я попробую.

Он сжал фасолинку в пальцах и та треснула, с легким хлопком. Едва заметная вспышка розового свечения осветила салон машины.

– Эй, ты с нами? – спросил Алекс.

– Она с нами, – сказал Охотник. – Но посмотри на ее глаза. Это не она. Я тебя предупреждал.

Глава одиннадцатая: Башня Спасения

Некоторое время она настороженно молчала.

– Черт возьми, я совершенно не помню, как это случилось, – сказала она, наконец. – Почему на мне это платье? Вы специально его на меня надели?

Она приподняла руки и сделала ими несколько медленных сложных движений.

– Интересная новость, – сказал Охотник, – ты мужчина?

– Ну не женщина же! А, впрочем, не знаю.

Охотник добавил несколько фраз на неизвестном языке, с каким-то птичьим чириканьем и прищелкиванием языком. Лора ответила тем же. Охотник казался удивленным. Они продолжили разговор: Охотник в основном задавал вопросы, а Лора отвечала. Наконец, он замолчал.

– Ты мне объяснишь что-нибудь? – спросил Алекс.

– Нет. Может быть, когда-нибудь потом. Это наши с ней дела. Точнее, наши с ним. Или с ней. Я тоже не знаю точно.

– Это разрушит наши планы?

– Никоим образом. На самом деле это даже очень помогает нашим планам. Сейчас спим два часа, а потом отправляемся к Башне. Утром я включу правое легкое и буду почти в порядке. Постарайся отдохнуть, потому что день предстоит тяжелый. Чем раньше мы уберемся с этой планеты, тем лучше. Еще несколько дней – и может быть поздно.

Высота Башни Спасения была около трех километров. Ярко раскрашенный разноцветный стебель, заканчивающийся площадкой космодрома на самом верху, что делало его похожим на монструозный подсолнух. Башня постоянно подрагивала и вибрировала, подобно живому существу и не раскачивалась даже в самые сильные ветры. Множество компьютеров тысячи раз в секунду вычисляли силу ветра и изменяли натяжение внутренних тросов так, чтобы Башня оставалась неподвижной. Башня не была уравновешена, а держала равновесие сама, как человек или, например, жираф, а потому создавала обманчивое впечатление живого организма – во всяком случае, для каждого, кто подходил к Башне впервые. На самом деле Башня была довольно сложным кибернетическим организмом, одним большим киберзверем, и имела собственный, совершенно непохожий на человеческий, интеллект.

У подножия Башни расположился целый небольшой городок, состоящий в основном из отелей, борделей, ночных клубов, казино и стандартных аттракционов, типа грависпирали. Здесь жили и зрители, и туристы-эктремалы, желающие поучаствовать в том или другом небезопасном шоу. Другие ежедневные шоу были вполне мирными. Например, шоу матюгальников, которое проводилось в несколько кругов, как хороший спортивный турнир: выигрывал тот, кому своими ругательствами удавалось вывести противника из себя. Некоторые матюгальщики достигли такой виртуозности, что могли ругаться несколько суток без перерыва. Именно на этом шоу в прошлом сезоне был поставлен мировой рекорд самого длинного мата на русском языке. Проводились любительские конкурсы на самого уродливого биомонстра, конкурс стрельбы из рогаток по натуральным человеческим глазам, выращенным отдельно от тела с помощью биотехнологий, и многое другое. Центральный отель с девятью звездочками был бесплатным и предназначался для тех туристов, которые купили билеты на самые серьезные маршруты. Количество звездочек, которое могло бы ошеломить любого туриста в прошлом или позапрошлом веке, еще не означало хорошего обслуживания – как известно, инфляция коснулась не только денег. Например, нормальный личный автомобиль имел двигатель в сто тысяч лошадиных сил, но был ничуть не мощнее обычной машины столетней давности.

Впрочем, старенький Рено-Бубс имел только девяносто тысяч лошадей. Его поставили в бесплатный гараж, а пассажиров покормили бесплатным обедом. Все расходы, включая посещение борделей и казино, были внесены в смету и оплачивались за счет рекламы. В этот день все было как обычно во время очередного большого шоу, за исключением того, что каждый третий человек на улице не понимал, что происходит, но это не мешало ему также получать удовольствие, такое же, как получали первый и второй. А развлечений вокруг было просто полно, причем на некоторые аттракционы ты попадал, даже если не имел ни малейшего желания развлекаться.

Когда они отдохнули, поели и вышли на улицу (все это под пристальными взглядами многих камер), к Лоре подошел небритый мужчина с серьезным выражением лица. Мужчина был одет в черную рубашку на голое тело и черные полотняные штаны. На его лице было довольно много шрамов, причем виднелись и свежие.

– Вот билетик, ты выиграла приз, – сказал он. – Подойди к этой двери и получи.

– А что за приз?

– Кухонный робот четвертого поколения.

– Разве нам нужен такой? – спросила Лора.

– Я думаю, что необязательно, – ответил Алекс.

– Тогда мы не берем приз.

Но человек в рубашке не отстал.

– Ты должна оплатить расходы на проведение конкурса. Даже если ты не берешь приз. По условиям конкурса ты должна участвовать в наших боях. Конечно, в женских.

Он показал карточку. «Менеджер фирмы «Бои головой», – было написано на ней.

– То есть, с помощью интеллекта? – поинтересовалась Лора.

– Нет, с помощью лба. Кость в кость. Вот так!

Он боднул ее, но Лора уклонилась и слегка коснулась его плеча, и человек в рубашке грохнулся лбом об асфальт.

– Я сдавала экзамен по Киик-Ву, – объяснила она.

– Но Кииик-Ву – это же детский сад! – удивился мужчина с новым шрамом над правой бровью. – Это было не Киик-Ву!

– Тогда проваливай. Не зли меня.

И они пошли дальше, по направлению к Башне. Охотник шел в трех шагах позади, напустив на себя предельно скучающий вид. Толпа вокруг них веселилась, подпрыгивала, гоготала, вопила и улюлюкала: начинался аттракцион «Бегом голяком». Каждый желающий мог раздеться догола и быстро пробежать по подиуму, причем зрители бросали в него пластиковыми имитациями спелых помидоров. Тот, в кого не попал ни один помидор, получал приз.

– Вначале ты говоришь на языке охотников, – сказал Алекс, – потом оказывается, что ты знаешь те приемы, которым никогда не училась. Я не удивлюсь, если увижу, что ты умеешь заживлять свои раны и отключать всякие внутренние органы на ремонт. Как так получается?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – сказала Лора.

– И все таки?

– Это все из-за того, что он сломал тот предмет перед моими глазами. В момент вспышки я смотрела в его глаза. Часть его психики транслировалась в мой мозг.

– Насколько большая часть?

– Я же сказала, что большая. И тупому понятно. Мне кажется, что я знаю о нем очень много. Я помню всего его детские воспоминания. И почти все остальное. Я знаю все его скрытые мысли. Я умею половину того, что умеет он.

– И что теперь?

– Это поможет мне его победить. Мне, потому что на тебя я не надеюсь. От такого сокровища толку никакого.

– Он об этом знает? – спросил Алекс.

– Конечно.

– И что он будет делать?

– Пока ничего. Он все равно намного сильнее.

По пути к Башне они поучаствовали в аттракционе «Плевки в цель», причем Лора выиграла резиновую куклу и сто уешек (чтобы получить приз, нужно было выпить рюмку мочи, поэтому она отказалась), потом остановились у павильона «Шоу больших людей». Павильон представлял собой большую резиновую камеру без передней стены. Посреди камеры находилась стойка с призовой бутылкой шампанского. Но добраться до бутылки было не так-то просто. В конкурсе участвовали только толстяки – чем толще, тем лучше. Резиновые стены павильона были оборудованы мощными вибраторами, которые подбрасывали толстяков, сбивали их с ног, переворачивали, вертели во все стороны. Толстяки летали как мячики. В основном они были озабочены тем, чтобы не столкнуться и не упасть друг на друга. Все-таки, когда сталкиваются два тела по сто пятьдесят килограмм каждое, это чревато неприятностями.

Поглазев на шоу и постреляв в тире на открытом воздухе (мишенями служила выбрасываемая в воздух одноразовая посуда, а также пивные баночки), они вышли на центральную аллею, ведущую к Башне. Здесь их ждало еще пятеро молодцов в черных рубашках, видимо, не оставивших идею организовать еще очередной бой головами. На этот раз охотник вышел вперед и происшествие заняло не больше четырех секунд.

Затем они перекусили конфетами и шоколадом. Шоколадная плитка была искусно выполнена в виде кучки экскрементов, а обертка даже имела соответствующий запах. Конфеты назывались «Гусиные попки» и «Кот вспотел».

– Ты знаешь, – сказал Алекс, – с тех самых пор, как я стал глубже, я перестал веселиться; я воспринимаю все это как мозговые мели.

– Угу, я тоже, – согласилась Лора, дожевывая шоколад. Пошли еще там посмотрим.

Она посмотрели Шоу Молодцов: Боец-профессионал выпивал бутылку водки, а потом дрался с любым желающим. Если желающий побеждал, следующий тур конкурса он проводил в бесплатном борделе. Несколько пьяных в стельку бойцов уже валялось в пыли.

Нижняя часть Башни, до четвертого этажа, была оплетена наружными лестницами, по которым вовсю поднимался народ. Каждая из лестниц опускалась как медленный эскалатор, поэтому никто не останавливался, все бежали, толкались и сбивали друг друга. Многие падали с лестниц, но не ударялись, потому что лужайка вокруг Башни была застелена надувными матрасами, которые, в свою очередь, покоились на полуметровых гравиподушках. После четвертого этажа некоторые лестницы уходили внутрь, и каждый старался именно на них и попасть. Лестницы были сплетены так, что образовывали подобие лабиринта. Некоторые экстремалы перелазили через поручни лестниц и таким образом пытались попасть в нужное место. Это им не очень-то удавалось, потому что остальные хватали их за одежду и сбрасывали вниз. Здесь можно было получить серьезную травму или вообще распрощаться с жизнью, но люди, поднимающиеся на Башню, любили риск и платили за риск.

Люди внизу имели право бросать в поднимающихся чем угодно, кроме холодного оружия и камней, а также стрелять из специально продаваемых здесь «мягких» пневматических пистолетов. Мягкие пистолеты били точно и больно; жертвы орали, люди внизу хлопали и топали ногами. Попадали довольно часто.

– Посмотри на того человека в красной рубахе, – сказала Лора. – Я знаю его. Это чемпион мира по прыжкам с высоты. Помнишь, я о нем рассказывала?

– Не помню, – ответил Алекс.

– Разве нет? Что-то память меня подводит.

– А ты помнишь, что такое чувство никогда?

– Никогда? – искренне удивилась Лора.

– Это когда ты ощущаешь никогда как младшего брата смерти. Я вчера это понял, – сказал Алекс.

– Я совершенно не понимаю о чем ты говоришь, – сказала Лора и вдруг ее лицо стало жестким, – или ты, вонючка, меня проверяешь? Когда, никогда, какие-то братья?

– Нет, что ты, – он на мгновение даже испугался.

– Ну тогда тебя просто зававилонило.

После вавилонских бомб это слово стало довольно модным и, в зависимости от интонации, могло означать что угодно. Людей, попавших под бомбу, теперь называли «вавилонцами», «вавиками» или просто «с вавкой в голове».

Наружную часть они прошли без проблем, если не считать проблемами несколько синяков. Небольшой двухместный вертолет-тарелка на микровинтах висел рядом и снимал их с расстояния всего метров пять. На высоте четвертого этажа была небольшая площадка, где их уже поджидала пара подростков.

– Мы с вами! – сказали мальчики и помахали камерам, торчащим из вертолета. – Мы хотим пройти с вами весь маршрут.

– Зайцами?

– Конечно!

– Ребенок, уйди с дороги, – попросила Лора. – Тебе пора на горшочек и в кроватку, делать бай-бай.

– Я не связываюсь с детьми, – сказал Охотник, но мальчики все же пошли сзади.

Первая комната, куда они вошли, была большой и тихой. Такой тихой, будто выключили электродрель, неделю жужжавшую над ухом. Из комнаты вели три коридора; в каждом коридоре стоял столик. На одном столике лежали пачки денег, на втором – мощная современная винтовка, на третьем – две пары наручников.

– Все, мы берем приз, – сказал один из мальчиков. – Мы выбираем деньги.

– Зря, это же простая ловушка.

– Да пошел ты!

Мальчики вошли в первый коридор и пол провалился у них под ногами.

– Теперь я бы взял наручники, – сказал Алекс.

– Почему?

– Я сто раз смотрел эти шоу. Они всегда предсказуемы. Выигрывает тот, кто делает наоборот.

– Хорошо, – сказал Охотник и взял наручники. – Застегни их на мне.

– Не могу, они сломаны.

– Ну и черт с ними!

Он взял винтовку и взвесил ее в руке.

– Это железо тоже не работает, – сказал он. – Может быть, здесь разрешен только один выбор.

Он повернулся и отшвырнул незаметно подкравшееся стальное насекомое. Сразу десяток роботов-наручников выскочили из ниш в стене. Они передвигались, быстро вибрируя, лязгая своими квазичелюстями.

– Ну и гадость! – сказала Лора и попыталась отпихнуть одного ногой. Кольцо сразу же защелкнулось на ее лодыжке. Минуту спустя она лежала, неспособная пошевелиться: множество стальных колец охватили ее руки и ноги, а тяжелая цепь пристегнула к полу ее шею и талию. Алекс висел, пристегнутый к стене.

– Все в порядке, – сказал Охотник, когда стена раздвинулась и из лифта вышел металлический андроид, отдаленно напоминающий одновременно и человека, и скелет. – Это же паршивая попсовая дрянь. Просто детский сад какой-то. Зато мы теперь имеем лифт.

Дрянь раздвинула свою раскладную нижнюю челюсть, так, что она стала величиной с хозяйственную сумку.

– Я хочу женщину! – сказала она и прыгнула в сторону лежащей Лоры. Одновременно дрянь выбросила множество вращающихся цепочек в сторону Охотника. Но силы были не равны. В следующую секунду охотник сидел на ней сверху, затягивая цепь на шее. Дрянь хрипло выла, все громче и громче. Наконец, перестала. Наручники расстегнулись и цепи опали.

– Это было несложно, – объяснил Охотник. – Оно двигалось быстро, но имело всего две степени свободы. Поэтому я и оказался в нужной точке раньше.

– Оно успело порвать мне чулки. Ты специально ждал, пока оно начнет рвать мою одежду? Я в тебе разочаровалась, – сказала Лора и пнула ногой мертвое чудище, из которого уже вылилась лужица пахучего машинного масла. – В любом случае, нас бы не убили на первых этажах. Честная игра начнется гораздо позже.

Они вошли в лифт и нажали самую верхнюю кнопку, с цифрой 104. Лифт начал разгоняться. Вначале отвалилась передняя стена. Потом начал наклонятся пол. В провале со страшной скоростью неслись внутренние перегородки Башни.

В эти дни на планете происходило немало странных вещей. Столь странных, что они даже не попадали в сводки новостей. Например, после первого сообщения о гигантской медузе в океане, эта тема была закрыта. Впрочем, население планеты пропустило то сообщение мимо ушей, так же как пропускало сотни и тысячи других сообщений о находках Йети, живых динозавров, о поимке шаровых молний, о разговаривающих спичечных коробках, о происхождении людей от вымерших гигантских кабанов и прочей модной ерунде, обсосанной и обсасываемой популярными программами и газетными листками. Но сообщение о гигантской медузе промелькнуло всего раз и больше не появлялось. Одно это могло бы насторожить внимательного наблюдателя, если бы таковой имелся. Медуза появилась и исчезла.

На самом деле всего за несколько дней медуз стало так много, что они практически парализовали морское судоходство. Корабли, бороздящие океаны и моря, управлялись с помощью систем спутниковой навигации; они не имели на борту ни пассажиров, ни команды. Медузы никогда не подплывали близко к людным пляжам и вообще старались держаться вдали от берегов. Поэтому практически никто из людей не видел этих странных пузыристых созданий, в изобилии расплодившихся на поверхности воды и, вероятно, в глубине. Удалось выяснить, что они питаются всевозможными водными загрязнениями, предпочитая остатки нефти и нефтепродуктов, гнилую древесину, пластик и металл. Последнее оказалось особенно важным, потому что в водах, полных гигантских медуз, корабли просто тонули: пузырчатые твари за несколько часов пути элементарно прогрызали днища. Очень скоро вода в океане стала значительно чище. Полностью исчезло огромное нефтяное пятно у берегов Аляски, которое непрерывно увеличивалось последние тридцать пять лет. Медузы ухитрились разрушить семь безлюдных рукотворных островков поблизости Мадагаскара – островки были слеплены из прессованного городского мусора.

Вторая волна вторжения была приостановлена защитными системами Земли. Приостановлена, это значило, что сотни и тысячи космических объектов ежеминутно пытались прорвать пока еще плотные оборонительные сети. Множество из них были уничтожены, отброшены или захвачены. Некоторые из захваченных объектов имели знакомую людям форму межгалактических кораблей – знакомую по фантастическим фильмам и мультфильмам. Ни один из пришельцев не был захвачен живым, зато в каютах нашли множество разноформенных мертвых, но не разлагающихся созданий, более всего напоминающих странные манекены. На всякий случай их сжигали.

На улицах теперь уже свободно говорили о вторжении. Сразу же нашлись люди, которые видели космических алиенов, разговаривали с ними, а женщины даже успели с ними переспать. Все сходились на том, что Земля вскоре будет захвачена, людей перебьют, а кого оставят, тех будут использовать в качестве сексуальных рабов. Несмотря на это, паники не было. Напротив, большинство людей веселились, а меньшинство продолжали ходить на работу и исправно исполнять свои ежедневные обязанности. Люди стали больше смотреть развлекательные программы, позже ложиться и позже вставать, и гораздо больше пить. Люди продолжали получать удовольствие от жизни, несмотря на то, что многие были уверены в скором наступлении конца света. Люди продолжали веселиться даже тогда, когда первые внеземные объекты, прорвавшие все три оборонительные сети, начали падать на поверхность планеты. Эти объекты мало напоминали земные космические корабли. Скорее, они были похожи на гигантские головки мака, которые разрывались, падая и ударяясь о землю; разрывались и рассыпали семена.

Лифт кое-как дополз до двести тринадцатого этажа. Дальше они поднимались пешком, используя обычные, приставные и веревочные лестницы, эскалаторы с искусно замаскированными зыбучими ступенями и множество другой обычной ерунды. Охотник был разочарован. Все, встретившееся им до сих пор, было хорошо известно по дешевым компьютерным играм, все, включая монстриков, выскакивавших здесь и там. Его, как профессионала, это всего лишь утомляло, но нисколько не интересовало и, тем более, не пугало. Все чудовища были стандартны, и по формам, и по функциям, так что расправиться с ними не представляло труда. Поднявшись на двести тридцать седьмой, они решили сделать привал.

Двести тридцать седьмой представлял собой плоский большой зал, с трех сторон заканчивающийся стеклянными стенами. Тут и там стояли декоративные колонны, без толку подпирая потолок. По полу ползали гремучие змеи, совсем натуральные с виду. Когда они осмеливались подползти слишком близко, охотник откручивал им головы. Все змеи оказались трубчатыми, пустыми внутри.

– Здесь нет ничего настоящего, – сказал охотник. – Я не имею в виду эту башню. Ничего настоящего не осталось на всей планете. Когда уезжал мой дед, все было иначе. Тогда только что закончилась последняя большая война, многое было разрушено, но оставалось очень много совершенно целых и совершенно настоящих вещей. Таких вещей, которые можно, например, взять в руки, потрогать, ощутить их вес. Провести пальцем по поверхности и ощутить фактуру. Если такая вещь кажется деревянной или стальной, то она и на самом деле деревянная или стальная. Когда я впервые попал на Землю, меня это бесило: каждая вещь обманывала меня. Все было подделкой. Теперь я почти привык. Я даже купался в витаминизированной реке и покупал искусственную соль, в которой нет ни молекулы настоящей соли. Вы все как эти змеи (он разорвал еще одну, для примера), нормальные снаружи, но совершенно пустые внутри. И я думаю вот что: почему у вас внутри пустота? куда делось то, что когда-то было у вас внутри? Ведь это же не могло просто так исчезнуть, просто так испариться? Там, на моей планете, мы в это верим. Мы называем это законом сохранения сущности. Сущность вещей не может просто исчезнуть или появиться, она может быть только спрятана или отобрана. То есть, украдена. Я понятно говорю?

– Нет, – ответила Лора и разорвала еще одну змею, норовившую спрыгнуть на нее с ближайшей колонны. Она управлялась со змеями почти так же ловко, как и Охотник. – Нет, ты говоришь непонятно и скучно. Ты или не умеешь объяснять, или просто не хочешь, скорее всего. Ты думаешь, мы сумеем подняться?

– Без проблем. Если они не подсунут нам напоследок что-нибудь настоящее.

– Настоящее дорого стоит, – возразила она.

– Но ведь в эту башню угрохали столько денег. Могли же они раскошелиться.

– А зачем? Башня ведь рассчитана на людей, а они больше всего балдеют от красивых дешевок. Я знаю, я балдела от них всю жизнь.

– А сейчас?

– А сейчас я двигаюсь по инерции. У меня что-то перегорело внутри. И мне почти все равно, что случится дальше, все равно, что будет со мной, с вами и с этой планетой. Я знаю, что это неправильно, но мне все равно, знаю я это или нет.

– Это пройдет, – сказал Охотник. – Это обязательно пройдет, если только ты не умрешь раньше.

– Спасибо, – сказала Лора. – Когда прийдет время, я тоже расскажу тебе что-нибудь столь же приятное.

На двести пятидесятом они нашли ресторан, в котором каждое четное блюдо в меню оказалось отравленным. Кроме четных были и другие отравленные блюда, распределенные в соответствии с неким кодом. За разгадку этого кода метрдотель просил два отрезанных больших пальца и три левых уха.

– Это минимальная цена, – заявил он.

– Есть и максимальная?

– При минимальной оплате я могу быть невнимательным и что-нибудь перепутать. Чем больше вы платите, тем внимательнее я становлюсь.

– Тогда ты сам выберешь для нас пять блюд и сам их попробуешь первым, – сказал Охотник. – Но только так, чтобы вся еда была однородной, без всяких кусочков и горошин. И вначале я хочу хорошенько все размешать.

– С удовольствием, – сказал метрдотель. – Я весь к вашим услугам.

– И есть еще вот это, – охотник постучал пальцем по квадратику компьютерной пленки, наклеенной на левое запястье. – Здесь у меня программа, которая ловит твои биоритмы и определяет, врешь ты или говоришь правду. За каждую попытку солгать я буду забирать у тебя ухо. Когда закончатся уши, я перейду к пальцам. Это моя минимальная цена.

Еда оказалась вкусной, а обстановка приятной, за исключением того, что стены были оборудованы большими мониторами, на которых показывали, в записи, особенно удачные последние минуты прошлых жертв. Бедняга, вооруженный ледорубом, замерзал в ледяной комнате с толщиной стены четыре метра. Фишка была в том, что он мог работать без остановки и, таким образом, не замерзнуть, хотя температура была минус тридцать или около того. Но его пальцы все равно отмерзли и отломились, как сосульки, и руки не смогли держать ледоруб, хотя оставалось прорубить всего сантиметров сорок. Несчастный дошел до того, что пытался держать ледоруб пальцами ног. Этот ролик в свое время целых две недели был лидером рекламного проката. Но не все туристы-экстремалы так плохо кончали: вслед за ледяной комнатой показали финал конкурса «Переспи со скелетом», где семь участниц должны были выбрать самый отвратительный, по их мнению, киберскелет и весело переспать с ним. Выигрывала всего одна, завоевавшая наибольшую симпатию зрителей. Остальных отпускали невредимыми и даже давали бесплатные путевки на международный конкурс пивных профессионалов «Мурка – 2115», неофициальный чемпионат мира среди тяжеловесов среднего возраста.

За соседним столиком обедал чемпион по прыжкам с высоты, у него не было одного большого пальца и одного уха. Он держал ложку левой рукой и морщился от боли.

– Здравствуй, – сказала Лора. – Я тебя знаю. Я присутствовала при твоем прыжке с какого-то там этажа. Что ты тут делаешь?

Чемпион торопливо проглотил кусок.

– Хочу доказать, что при правильной технике прыжка стартовая высота не имеет значения. Для этого мне нужно прыгнуть с самой большой высоты.

– Ну, валяй, валяй.

– Если хочешь, я дам тебе автограф, написанный левой рукой.

– В следующей жизни, – ответила Лора.

К ночи они взобрались на четыреста второй. Здесь площадки этажей были намного меньшими, потому что очень сильно уменьшился диаметр Башни. Здесь они встретили одного из счастливчиков, достигших финала игры «Башня из слоновой кости». Непомерно толстый мужчина жил в роскошных апартаментах из шести комнат, вывернутых так, что внутренние стены без стыка переходили в наружные, а полы в потолки. Причем эта сверхсложная геометрия менялась всякий раз, когда толстяк засыпал. Каждое утро толстяк вел шоу для рассеянных «Не могу найти трусы».

На четыреста втором Алекса пришлось довольно долго приводить в порядок, потому что его ноги наотрез отказались идти. Ноги дрожали, дергались в судорогах и гудели так, будто в каждую вставили трансформатор. Охотник сделал ему точечный массаж и нажал что-то на шее, от чего Алекс почувствовал себя так, словно выпил пять чашек кофе. Рассеянный толстяк, соскучившийся по людям, волновался и изо всех сил старался помочь, а напоследок попросил дать ему какие-нибудь таблетки против сна: он принял охотника за врача.

– Я могу сделать так, чтобы ты совсем не спал, – сказал Охотник. – Но тогда твой мозг быстро сгорит, всего лишь за год.

– Я целый год не буду спать?

– Около того.

– Мне будет больно?

– Нет. Когда мозг не выдержит, ты просто уснешь и уже не проснешься.

– Я согласен, – сказал толстяк. – Жаль только, что вы не появились раньше. Потому что года уже нет. Эти (он направил палец вверх) прийтут и убьют нас всех скорее. Еще хорошо, что у меня нет детей.

Дорога вверх теперь снова шла по наружным лестницам и террасам. Все то, что внизу, скрыли облака, поэтому было не так страшно. Небо светилось так, что можно было бы читать. В небе шел бой и разгорался все ярче.

– Что это значит? – спросил Алекс.

– Это значит, что вы проигрываете сражение, а они подступают все ближе, – ответил Охотник. – А еще это значит, что нам нужно спешить. Я думаю, что нам осталось всего этажей двести. До утра должны дойти.

– Я уверена, что там не будет звездолета, – сказала Лора. – Или он окажется фальшивый. Какой идиот поставит там настоящий звездолет?

– Нет, – ответил Охотник, – нет, и это я знаю точно. Там стоит наш аппарат седьмого поколения. Лет пятнадцать назад мы его продали землянам, по контракту. Жуткая развалюха, но она может за себя постоять. Ни один чужак не сможет ее испортить снаружи, и ни одного чужака она не впустит внутрь.

– Но как же тогда на ней лететь?

– Никак, если не знать кода. Это последнее задание, которое не под силу ни одному земному человеку. В этом весь интерес. Счастливчик добирается до самого верха, берет свои миллионы, видит совершенно исправный корабль, но не может никуда лететь. Наш корабль не позволит ему войти. А корабль – это не подделка. Эта наша техника. За нее я ручаюсь.

– Понятно. Вы, конечно же, продавали оружие Земле.

– Не только оружие. Еще кое-что настоящее. В основном технические устройства. Не раскрывая технологии, конечно. Так, чтобы вы не смогли скопировать ни один аппарат. Поэтому я и ожидал увидеть здесь что-нибудь стоящее. Хотя бы что-нибудь.

– Например? – спросила Лора.

– Например, вот этот циклосфероид.

Он неожиданно остановился, так что Алекс натолкнулся на его твердую спину. Метрах в десяти перед ними, на горизонтальной террасе, лежал шар размером с хороший арбуз. По его поверхности перебегали голубые блики небесных разрядов.

– Отступайте очень медленно, – тихо сказал Охотник. – Ни в коем случае не бегите. Если вы побежите, он догонит. Представьте себе, что это злая собака. Обо мне не волнуйтесь, я справлюсь сам.

Циклосфероид взлетел со своего места и начал увеличиваться. Увеличиваясь, он становился прозрачным и наливался тусклым желтым свечением. Он приблизился к Охотнику и завис прямо над его головой. Охотник стоял неподвижно, как статуя или как манекен. Циклосфероид опустился так, что Охотник целиком оказался у него внутри. Он оставался видимым сквозь полупрозрачные стенки шара.

К этому времени все три оборонительных сети планеты оказались разорваны на клочки. И, хотя каждый из клочков продолжал упорно обороняться, множество чужеродных объектов проваливались в образовавшиеся щели и дыры. Многие люди не спали в эту ночь, но не потому, что боялись, а потому что с нетерпением ожидали появления первых монстров.

Монстров ждали давно. Еще с того времени, когда в интернете стали проскакивать первые сообщения о потенциально враждебных объектах, обнаруженных на довольно большом расстоянии от Солнца. Тогда же начались и первые разговоры о будущем вторжении. Эти разговоры не то, чтобы пресекались, но считались нежелательными. Эти разговоры отчего-то раздражали и милицию, и армию, и службу стандартицации, и вообще всех людей, имеющих власть. Может быть, они неосознанно боялись эту власть утратить. Может быть, из-за повышенной раздражительности, которая присуща любой власти. Народ же продолжал разговаривать и, даже с некоторой радостью, ждал появления инопланетных чудищ.

После вавилонских бомб большинство людей поняли, что сопротивление бесполезно. Люди и до этого не были способны организовать что-нибудь приличное и нужное, приносящее конкретный результат. Теперь, после того, как они перестали понимать друг друга, они даже и не пытались. Армия самоустранилась от участия в конфликте. Генералы заявили, что хотят жить, а не воевать, что они не могут командовать людьми, не понимающими команд, и засели играть в компьютерные игры. Стрелялки были их любимым развлечением. Полковники и майоры последовали примеру генералов. Солдаты потихоньку разбегались по домам. Техника пока продолжала воевать, потому что ей было некуда деваться и потому, что в свое время ее смастерили так, что она получала удовольствие от боя. Ракеты выли от наслаждения, приближаясь ко вражеским кораблям.

Первого монстра увидали около одиннадцати вечера, в глухом зауральском селе. Существо было величиной с танк и передвигалось с помощью перекатывания. Существо появилось вскоре после того, как в лес свалился крупный оранжевый болид. Грохот был такой, что во всем селе вылетели стекла. Существо ползло по берегу реки и нисколько не боялось людей. Несколько местных энтузиастов постреливали в него из охотничьих карабинов. Существо не обращало на выстрелы внимания. Вскоре оказалось, что существо травоядное. Оно останавливалось у каждого куста шиповника или бузины, вырывало его из земли и пожирало вместе с корнями и ветками. Не брезговало оно и другими кустами. Вначале население разочаровалось, потому что каждый ожидал увидать кровавого хищника с метровыми клыками и булавой на змеином хвосте. Потом обрадовалось, решив устроить на него охоту.

– Это просто большая корова, – сказал местный старожил Михей Потапов. – И ничейная притом. А мяса-то хватит на всех!

И народ пошел в атаку, вооружившись чем попало.

Глава двенадцатая: инфо-трасплантант

Лора пришла в себя. Она открыла глаза и увидела, что находится в центре комнаты без окон и с двумя диванчиками у стен. Впрочем, «глаза» – это сильно сказано. Лора открыла то, что было у нее вместо глаз и попробовала осмотреться. Она не помнила ничего, начиная с того момента, когда над головою Сфинкса взорвалась бомба. Она лишь ощущала, что с тех пор прошло некоторое время, может быть, час, может быть, год. Может быть, вечность. Она даже не знала, на каком свете находится, потому что ее тело исчезло.

– Иваныч, – позвал молодой рыжий субъект в белом халате и очках, – Иваныч, оно заработало!

– Не ори, а то ее испугаешь, – ответил Иваныч и вошел в поле обзора. – Проснулась, наша душечка. Как тебе спалось?

Говорил Иваныч спокойно, мягко, но как-то очень мерзко. Больше всего он напоминал гиену, какой-то нескладностью, неопрятностью и особенно голосом, как ни странно.

– Где я? – спросила Лора. – Вы мне объясните, где я?

– Ну, вообще-то, твое тело сейчас где-то на Башне. Не могу сказать точнее, хотя налажена постоянная и устойчивая связь. Давно не включал телевизор. Мы принимаем объемную звуковую картинку, плюс несколько дополнительных диапазонов, но этим занимается другой отдел. Ну и, конечно, куча всяких каналов передают шоу с твоим участием. То есть, делают кучу брехни. Но на самом деле ты здесь и никуда отсюда не денешься. А мы с помощником будем обслуживать твой инфо-трансплантант, который пока что поживет в этой комнате.

– Обслуживать что? – не поняла Лора.

– Технология инфо-трансплантации. Слышала о такой?

– Нет.

– Конечно нет. Это не земная разработка. Ее нам подкинули наши инопланетные друзья, вместе с некоторыми другими полезными штуками. Короче, приколись: инфо-модель твоей личности изымается из твоего тела и записывается на неживой носитель. В твоем мозгу освобождается несколько миллиардов терабайт, куда мы вставляем то, что нам нужно. Прикололась?

– Вполне, – ответила Лора. – А что же вы вставили в мой мозг?

– Кое-что, – сказал Иваныч. – Кое-что интересное. Нам повезло, в том смысле, что как раз вовремя взорвалась вавилонская бомба. Некоторое время после инфо-трансплантации мозг работает неправильно. Но твои друзья решили, что тебя просто зававилонило. Они пытались тебя лечить и чуть было не испортили нам всю программу. А теперь они думают, что все в порядке, но на самом деле с ними полетишь не ты, а наш человек. То есть, с ними полетит наш человек в твоем теле. Это самая лучшая маскировка.

– Ты хочешь сказать, что меня подменили?

– Я хочу сказать, что тебя вытащили из тела сюда, а вместо тебя вставили другого человека. Я уже дважды это объяснил, опять непонятно? Того человека зовут так же, как звали тебя, он выглядит так же, как выглядела ты. И все уверены, что это ты.

На самом деле Лора слышала об инфо-трансплантации. Пересадками сознания человечество начало заниматься довольно давно, еще до Большой Войны. Вначале пытались решить эту проблему в лоб: создать диск нужного объема и скачать туда всю информацию из мозга. Потом вставить этот диск в компьютер, имитирующий функции человеческого тела, и компьютер оживет. Но компьютер не оживал. Не хотел оживать. И эту проблему не могли решить лет тридцать или сорок. Потом научились разбивать сознание на майнд-файлы. Оказалось, что некоторые из майнд-файлов человеческого мозга имеют структуру, которую невозможно разгадать, но можно успешно сымитировать. Об этом говорила знаменитая теорема Чеширского: «ни один закодированный майнд-файл не может быть раскодирован с помощью другого майнд-файла». То есть, человек никогда не сможет до конца понять сам себя. Однако вскоре были созданы неплохие программы-имитаторы, которые подделывали закодированные файлы. С этого времени стали делать страховочные записи личности на диски, страховочные на случай внезапной смерти. Строго говоря, человек, восстановленный после смерти, уже был не сам собой, а просто компьютерной имитацией себя прежнего, но окружающие этого не замечали. Также научились создавать искусственные майнд-файлы и комбинировать их, получая искусственную душу. Эту душу пытались вселять в специально выращенные донорские тела, и небезуспешно. Нужно сказать, что настоящих ученых на планете уже давно не было, и науку двигали вперед не люди, а машины. Поэтому никто из людей не знал в точности, как и почему срабатывает та или другая технология.

– Не знаю, зачем это вам нужно, – сказала Лора.

– А тебе и не обязательно что-то знать.

– Ваш шпион ничего не сможет сделать, кем бы он ни был. Охотник не боится людей.

– А это и не совсем человек. Это такая штука, которую стоит бояться. Я бы боялся на его месте, если бы, конечно, знал, – сказал Иваныч. – Ну, мы еще поговорим.

– Меня убьют? – спросила Лора.

– Догадайся сама.

Когда люди оставили ее в покое и ушли, Лора осмотрела и ощупала себя. Она убедилась, что находится внутри большого компьютера, большого по современным меркам, то есть, величиной с портфель. У нее имелись шесть удобных манипуляторов, с помощью которых она могла бы даже писать или играть на скрипке, если бы умела последнее, имелось двадцать оптических камер, восемь из которых были неправильно инсталированы и потому не работали, имелись громкоговорители, микрофоны, а также несколько контактов неизвестного предназначения. Путем проб и ошибок Лора выяснила, что некоторые из контактов предназначены для причинения боли и всего один – для того, чтобы доставлять удовольствие, сходное с наркотическим. Имелись так же контакты для управления гневом, страхом, любопытством и сексуальным возбуждением. Источником питания служила квантовая батарея.

Лора оперлась на четыре манипулятора и встала со своей удобной подставки. Дошла до дверей и попробовала открыть. Конечно, ничего не вышло. Квантовая батарея была почти полной, ее хватило бы еще на восемьсот дней работы, если не перенапрягаться умственно, не бегать слишком быстро и не поднимать слишком больших тяжестей. Убедившись, что удрать она не сможет, Лора попробовала подключиться к внешней сети, но не сумела без пароля. Начала было печатать на принтере записку с просьбой о помощи, но бросила, сообразив, что передавать записку некому, да и не поможет никто. Намаявшись, она удобно устроилась на полу и принялась смотреть передачу из Башни по одному из внутренних каналов. Ничего другого в ее голову пока не приходило. Или не в голову, а в процессор.

Все произошедшее означало, что Лора оказалась втянута в некие криминальные игры. То, что с нею сделали, было вопиющим беззаконием. А значит, теперь можно было ожидать чего угодно. Например, ее могли уничтожить в ближайшее время, просто стереть, как не имеющую ценности. Или как представляющую опасность.

– Я не дал ему себя узнать, – сказал Охотник. – Для этого мне пришлось привести мышцы в состояние каталепсии и остановить сердце. Если бы это продолжалось на минуту дольше, я бы не выдержал.

– И что тогда? – спросил Алекс.

– Тогда был бы бой. Но я не уверен, что сумел бы справиться с циклосфероидом. Если честно, то он сильнее. – И Охотник улыбнулся улыбкой человека, который искренне рад происходящему. Улыбка впервые появилось на его лице.

– Не понимаю, что в этом веселого.

– Я впервые встретил достойного противника. Может быть, это и не весело, но зато интересно. У вас, людей странное, допотопное отношение к жизни, только не обижайся. Вы не понимаете, что не имеет значения, сколько ты прожил, день или столетие – эти цифры равны с точки зрения вечности – важно лишь то, насколько интересно ты прожил свой срок. А вы как дети стараетесь растянуть удовольствие, не замечая, что удовольствия на самом деле уже нет. Можно разбавить глоток вина бочкой воды, но я предпочитаю глоток вина.

– Ты же не пьешь вина, – сказала Лора, – не старайся произвести на нас впечатление, не надо.

– Но это я так, – смутился Охотник, – просто чтоб вам было понятнее. У нас слишком разные культуры, чтобы вы могли понять правильное сравнение.

– Ты говоришь с нами, как с полудурками.

– Ни в коем случае. Я говорю с вами как с дельфинами, которые научились говорить, вышли на берег и спрашивают, почему в домах сухие стены. Вот гадость!

Он поймал на лету ядовитого комара и рассматривал его.

– Что такое? – спросила Лора.

– Отсюда надо уходить. Если их станет много…

– Уходить вверх?

– Вверх нельзя. Вы не пройдете циклосфероид. Вы не имеете представления о том, как он действует, и как с ним обращаться.

– Что с твоими пальцами? – спросил Алекс.

– Отваливаются ногти. Он обдал меня альфа-лучами. Он жутко радиоактивен, ты разве не знал? Но я восстановлюсь через несколько часов. Для человека эта доза была бы двадцать раз смертельной.

– Я не хочу идти вниз, – сказала Лора. – вызывай корабль. Давай!

– Что? – удивился Алекс. – Ты все это время мог вызвать корабль?

– Технически это несложно, – ответил Охотник. – У меня же есть код. Корабль мог бы подойти прямо сюда.

– Тогда в чем проблема? Зачем мы тащимся вверх?

Лора поймала еще одного комара и с удовольствием отрывала ему лапки. Казалось, разговор ее совсем не занимал. Комар был величиной со шмеля.

– Проблема в том, что стартовый выхлоп разрушит всю верхнюю часть башни. Корабль рассчитан только на старт с обустроенной площадки.

– Тогда пусть он разрушит эту проклятую башню! – возмутился Алекс.

– Я не могу принять такое решение. Башня Спасения – неотъемлемый элемент земной культуры. Я не могу взять на себя такую ответственность и разрушить чужую культуру.

– Но это бред!

– Не, это точно, – подтвердила Лора, не отрываясь от своего дела, – у них там полно дурацких моральных заповедей. Это что-то вроде религии, но только без бога. Моральный кодекс воина. Они не могут сделать ничего против заповеди. Например, не могут разрушать чужие культурные ценности. Даже такие поганые, как Башня. Что касается меня, я бы развалила ее прямо сейчас. Пройдет несколько проклятых часов и ее все равно развалят проклятые алиены из проклятого космоса. Может быть, они уже сейчас высаживают на Башню свой проклятый десант.

– Тогда давай я вызову корабль, – предложил Алекс, – это моя культурная ценность, и я имею право ее разрушить.

– А деньги? – возразила Лора. – Там же наверху не только корабль, там еще и ящик с деньгами. Впрочем, даже если деньги там и лежат, они наверняка окажутся фальшивые.

Когда манипуляторы занемели, Лора пересела на диванчик. Происходящее на экране ее заинтересовало. Вначале ей казалось странно и непривычно видеть себя со стороны; собственное лицо, которое она обычно видела в зеркале, отраженным, на экране казалось некрасивым, а собственный голос звучал необычно грубо. Она повторяла каждую реплику за той, ненастоящей, женщиной наверху, и всякий раз убеждалась, что сама сказала бы лучше. Некоторых фраз она не сказала бы никогда в жизни. Но вскоре камеры переключились на стартовую площадку верхнего этажа.

Здесь не было людей, здесь работали лишь андроиды, более или менее человекоподобные. Сейчас они суетились, и было отчего: корабль, простоявший пятнадцать лет неподвижно, уже начал разогревать свои гравитационные двигатели. Один из андроидов вел репортаж. В частности, он предложил десятую часть денежной суммы из большого ящика тому, кто придумает, как остановить преступников. Небо над площадкой светилось, все в мелких и крупных разноцветных взрывах. Взрывы случались на разной высоте и это придавало небу, обычно плоскому как блин, необычную глубину, прекрасно видимую на стереоэкране.

Андроиды стали поспешно покидать площадку. Корабль приподнялся на шести пружинящих опорах, и гравитационная волна смела в пропасть какие-то бочки, ящики, временные домики с вываливающимся из них мусором, телеаппаратуру и большие кадки с финиковыми пальмами и декоративными денежными деревьями, с монетками вместо листков. Еще несколько секунд картинка была видимой, потом экран почернел.

Лора попробовала переключиться на другие каналы, но все диапазоны молчали. Тогда она стала сканировать базы данных, к которым имела доступ, и скачала в свою память восемьсот древних и живых языков, двенадцатизначные таблицы логарифмов и наиболее точно вычисленное значение числа «пи». А также всю информацию о компьютерах своего типа. Такой компьютер был сегодня довольно редкой и дорогой игрушкой, ведь большинство людей пользовались компьютерной пленкой, дешевой компьютерной краской, компьютерной пастой или офисными компьютерами, вживленными в кожу запястья.

Компьютерная пленка была логическим продолжением первых древних ноутбуков, которые с каждым годом становились все тоньше и все надежнее. Со временем они превратились в просто пленку, которую можно было наклеить куда угодно, в частности, и на собственную кожу, как многие и делали. Развитием этой идеи была компьютерная краска, которой можно было покрасить любую, не слишком большую, поверхность. Когда краска застывала, она превращалась в обыкновенную компьютерную пленку. Компьютерная паста представляла собой вещество, каждая молекула которого могла работать как отдельный транзистор. Баночка с пастой имела два выхода и два входа, через которые могла быть подключена к любому слабенькому компьютеру и, таким образом, усилить его в тысячи раз. А компьютеры, вживленные в кожу, были присоединены к человеческим нервам и поэтому очень легко управлялись просто силой мысли. Настоящие большие компьютеры использовались обычно для самых сложных игрушек серии «супер-пресупер-реал». Эти игрушки моделировали особую реальность, в тысячи раз более реальную, чем сама жизнь. Конечно, иногда большие компьютеры использовали и для военных или научных целей. Лора никогда раньше не видела большого компьютера и никогда такими штуками не интересовалась. Самое важное, что ей удалось выяснить сейчас: большие компьютеры очень надежны и совсем не хрупки. И еще одно: в городе они продаются лишь в новом супермаркете Бинго-Бум, причем до сих пор не продано ни одного.

Получив всю имеющуюся полезную информацию, она решила действовать. Для начала она попробовала влезть на стену, используя мельчайшие неровности, которые всегда имеются на любой стене. Ей удалось это с третьей попытки. Она добралась до самонаводящейся камеры, которая двигалась в углу под потолком, сверкая тремя триокулярными зрачками, и выколола все три ее крысиных глазика. Потом взобралась на стену над дверью. Ей не пришлось долго ждать. Через сорок три с половиной секунды дверь открылась и человек оказался настолько глуп, чтобы войти в нее. Лора прыгнула ему на голову и ударила манипулятором в висок. Свалившись, сделала подножку, выкатилась наружу и заперла дверь на ключ.

Похоже, что ею не особенно здесь интересовались. Люди проходили мимо, даже не опуская глаз, чтобы разглядеть робота. И в самом деле, Лора не представляла ничего необычного. Робот как робот. Мало ли роботов постоянно бегает туда-сюда?

Когда она выходила в двери, ее увидели и попытались задержать. Удалось выскочить. Лора скатилась по ступенькам и бросилась в кусты, которые во множестве росли вокруг. Ее не преследовали. Люди были заняты своими собственными делами. В эту ночь людям было не до роботов. Она уже собралась отдохнуть, лежа донышком на теплом грунте, как услышала сочное чавканье над своей головой. Травоядное чудовище размером с танк надвигалось на нее. Она вскочила и отбежала в сторону. Чудище вырывало кусты передними лапками, маленькими, как конечности гусеницы или личинки, и засовывало их в отверстие на нижней стороне головы. Вскоре над его затылком взлетал небольшой фонтан древесных щепок. Очевидно, оно питалось древесиной и листьями.

Лора наблюдала за чудищем еще некоторое время, но, услышав выстрелы, бросилась бежать. Ей совсем не улыбалась перспектива получить пулю. Прочность, конечно, прочностью, но вряд ли кто-то додумается сделать компьютер пуленепробиваемым.

Улицы были освещены зловещим сиянием неба. Небо пересекали огненные струи болидов, движущихся во всех направлениях. В моменты особенно сильных вспышек Лора видела, как все вокруг – и стены домов, и лица людей, и автомобили, и деревья – все становится пепельно-белым, бесцветным, бескровным, заляпанным пятнами сверхчерной тени, четкой, будто вырезанной острым ножом из плоского куска абсолютной тьмы. Затем все погружалось в темноту и снова мелкие вспышки начинали пятнать небесный купол. Потом доносился грохот, отстающий от вспышки на минуту или две. Она подумала о том, что, возможно, видит и слышит последнюю грозу на этой планете. По крайней мере, последнюю грозу человечества.

Люди на улицах не были испуганы. Они были пьяны. Они запрокидывали головы, смеялись, орали матерные песни и, по всему видать, были довольны или даже счастливы. Конечно, несмотря на столь свирепый и продолжительный бой, до сих пор еще не было человеческих жертв. Некоторые люди целовались со всеми подряд, некоторые сбрасывали с себя одежду и бегали голыми, некоторые дрались, жестоко дубася друг друга всем, что попало под руку. Кто-то поджег машину и мочился в огонь. Кто-то взрывал патроны новогоднего фейерверка. Кто-то танцевал. Кто-то выбрасывал манекены из окна магазина. Манекены падали головой вниз и раскалывались на куски пластмассовой скорлупы. Кто-то тащил украденный стул. На планете больше не было ни власти, ни закона, ни порядка. Не было и человека, который бы хотел этот порядок навести или, хотя бы, присвоить власть. Люди превратились в стадо, в глупое стадо и веселое, в стадо без пастуха.

Лора нырнула в переулок, который, к счастью, был ей знаком. Переулок был более-менее темным и безлюдным; кажется, фонари разбили совсем недавно, потому что много стеклянных осколков хрустели под ее манипуляторами. По переулку она добралась до реки, там встретила еще одного монстра, пожирающего кустарник и камыши, повернула в противоположную сторону и пошла вдоль берега. Примерно через час и семнадцать минут она достигла опушки леса.

Глава тринадцатая: ближний космос.

– Вы когда-нибудь покидали Землю? – спросил Охотник.

Гравилет завис в метре от наружной террасы Башни. Он был не крупнее пассажирского самолета средних размеров и напоминал вытянутую каплю с бесформенным наростом на толстом конце – это был квантовый гаситель турбулентных потоков, абсолютно необходимый при скоростном старте в атмосфере. Гравилет мог взлетать в безинерционном режиме, то есть, мгновенно набирать первую космическую скорость. Без квантового гасителя обычный воздух при таком ускорении становится твердым, как сталь.

– Я – никогда, я человек простой, мне ваш космос всегда был до лампочки, – ответила Лора.

– Я дважды был в туре на Луну, – сказал Алекс, – Это был большой лайнер, шумный и бестолковый, как наша центральная площадь. Там невозможно было побыть одному. Плюс никакого нормального сервиса, и каждый старается тебя обжулить. Куча соседей по каюте, новые друзья, новые шутки, а потом ежедневные экскурсии и все такое. Я даже не помню, как выглядела настоящая Луна, хотя был там два раза. Все те же бары, аттракционы и боулинг-клубы, что и на Земле. Там была искусственная гравитация, на лайнере, то есть. Я надеюсь, нам не прийдется путешествовать в невесомости?

– Нет, ведь это гравилет. Но мы вылетаем слишком поздно. Я боюсь, что ближний космос уже кипит от воюющих кораблей, ракет и снарядов. И наверняка их становится все больше с каждым часом. Мы, конечно, мирное гражданское судно, но я не уверен, что нас пропустят невредимыми в такой ситуации. Если нас даже пропустят свои, то чужие в нас точно пальнут.

– И что тогда?

– Будем прорываться, а что же еще? В безинерционном режиме. Мы можем мгновенно менять направление и скорость, а боевые ракеты – нет. Разве что у них найдется безинерционный истребитель с отличным пилотом, и тогда всем станет весело.

– Особенно мне, – заметила Лора. – Ты всегда стараешься казать мне какую-нибудь гадость. Что это было? Какой-то странный треск. Как будто где-то рядом отклеиваются обои. Кто-нибудь еще слышал? Или у меня от вас уже глюки?

– Начинает разрушаться башня, – ответил Охотник. – Когда корабль зависает, он создает гравитационную рябь, которую долго не выдержит ни одно здание. При старте будет ударная гравиволна, которая срежет верхушку этой башни. Этот аппарат может стартовать только со специальных площадок или на открытой местности, вдали от построек.

– А еще его можно использовать как бомбу, – предположила она.

– Конечно. Но это только в крайнем случае.

Внутри корабль был довольно просторным. Центральную часть занимал салон с двумя рядами кресел из очень мягкой прозрачной голубоватой пластмассы, за ним, в отдельном отсеке, находились спальные комнаты и подсобные помещения, а в самом конце – технический отсек. Передняя часть гравилета представляла собой большой купол, прозрачный изнутри. Обзору мешал лишь квантовый гаситель, черный уродец расположенный как раз посредине. Но кресло пилота находилось внизу, вдали от этого слепого пятна.

Охотник предложил чувствовать себя как дома, а сам сел в кресло пилота.

– Здесь нет даже ремней, – сказал Алекс. – Я уже не говорю о антиперегрузочных камерах. Неужели ненужно даже пристегиваться?

– Обратная гравитация гасит любую перегрузку. Вас даже не будет трясти и клонить в сторону при поворотах. Кстати, у нас должны были сохраниться запасы продуктов. Есть даже квазинатуральная пища. Хотите попробовать?

– Не думаю, что она уж такая натуральная, – сказала Лора. – Но давай, попробуем.

Пока Лора с Алексом пробовали, гравилет стартовал. Они не увидели, что случилось с башней, потому что корабль мгновенно оказался в облаках где-то над океаном.

Здесь, как и везде, продолжался бой. Но здесь, судя по всему, было раннее утро, хотя солнце оставалось скрыто облаками. Воздух был необычного молочного цвета, даже с перламутровым оттенком – из-за нерассеявшегося дыма многих взрывов.

– Мы сейчас на сороковой широте, – сказал Охотник. – Примерно посредине между Алеутами и Гавайями. Глубина океана здесь до шести километров, потому что мы находимся как раз над впадиной. Но вы угощайтесь, угощайтесь, в ближайшее время не будет ничего интересного.

Они угощались грецкими орехами. Это вкусное занятие поглощало все их внимание. Грецкие орехи до сих пор оставались изысканным лакомством на Земле, но не потому, что их было мало, и не потому, что они были дороги, а только потому, что ленивое человечество до сих пор не придумало удобного способа их чистить.

Сейчас они чистили орехи с помощью гравищупа. Этот прибор, изобретенный явно для других целей, был похож на небольшую толстую авторучку. Стоило прикоснуться острием к скорлупе ореха, как тот раскалывался под воздействием гравитационного толчка.

– Какой удобный прибор! – удивился Алекс. – Жаль, что на Земле такого нет. Очень полезный в хозяйстве. Он может еще что-нибудь? Например, забивать гвозди?

Охотник не ответил, и они продолжали колоть орехи. Из всех орехов, которые они съели, ни один не был испорченным, гнилым, заплесневелым или горьким. Все орехи были спелыми и большими.

– Трудно поверить, что это пролежало столько лет в кладовых, – сказал Алекс, – я знаю, как трудно сохранить пищу, я же работал поваром. Спорим, что из натуральной пищи у них только орехи и сушеная рыба?

– Квазинатуральной, – уточнила Лора, – не сомневаюсь, что мы сейчас жуем переработанную нефть или мазут.

Они продолжали есть еще минут десять. Охотник поднял перегородку, закрывавшую от них кабину пилота.

– Тебе не кажется, что орехи похожи на маленькие мозги? – спросил Алекс просто потому, что тишина стала слишком вязкой. – Я с детства ем их и представляю себе, что ем чей-то мозг, который умеет думать. Маленький, высохший мозг. Никто ведь не доказал, что растения думать не умеют. Я слышал, что деревьям нравятся музыкальные звуки.

– Ага, и сексуальный шепот, – добавила Лора.

– А чего ты злишься?

– Как только мы окажемся в безопасности, он убьет одного из нас, – сказала Лора. – Нужно что-то делать.

– Что ты предлагаешь? Бунт?

– Бунт бесполезен.

– Тогда что?

– Есть несколько вариантов. Как ты мог заметить, наш хозяин очень уязвим. При всей его физической силе. Он способен смутиться от любой чепухи. Ты видел?

– Да. И еще ты его все время достаешь. Это ты специально?

– Догадайся с трех раз. Ты, конечно, думаешь, что это доставляет мне удовольствие. Просто я знаю, что делаю. Он ведь пообещал нам честный и непредвзятый выбор. Он пообещал, что выберет и убьет одного из нас. Но, если он будет ненавидеть одного из нас, то выбор не может быть честным. Ты, надеюсь, понял мою мысль? Дошло? Или твои мозги высохли так же, как и эти орехи?

– Не совсем.

– Ну, разумеется. Объясняю по простому, для чайников. Если он не сможет сделать честный выбор, то выбора не будет вообще. Он не убьет никого из нас.

– Я все равно не понимаю, что помешает ему просто подбросить монетку?

– Его собственный моральный кодекс. Для него каждая моральная заповедь в тысячу раз важнее жизни. Они так живут, там на своей планете, эти ненормальные. Он обещал нам честный жребий. Но, если он будет ненавидеть одного из нас, или просто относиться к нам по-разному, то любой жребий станет неравноценным. В физическом смысле все будет нормально. Например, монетка упадет орлом или решкой. Но он не воспринимает предметы в физическом плане, эти люди, или кто они там есть, они вообще не видят реальности. Он видит все сквозь туман своей идиотской морали. И в плане морали выбор не будет равноценным: если убить меня, он обрадуется; если убить тебя, он расстроится, потому что дальше ему прийдется иметь дело со мной. Как бы ни упала монетка, равного выбора не получается. Равного в моральном плане. Я должна заставить его меня возненавидеть. Если не получится, я заставлю его меня полюбить. Для женщины это нетрудно, особенно если она имеет дело с подобным ослом.

– Неужели для него это так важно? Это ведь просто эмоции?

– Важнее, чем ты можешь себе представить. Но он сам еще этого не понял. Я еще должна донести эту идею до него, должна заставить его задуматься.

– Какая моя роль? – спросил Алекс.

– Да никакая. Ты же ни на что не годишься. Даже орех не можешь расколоть нормально, смотри, застрял кусочек в скорлупе. Растяпа.

– Хватит меня изводить, – сказал Алекс.

– Да ты сам любого изведешь. Уже одним своим присутствием. Что-то долго мы никуда не летим.

Она встала с кресла и подошла к перегородке. Заглянула за нее.

– Иди сюда.

Алекс подошел.

– Что это значит, по-твоему? Только тихо, я не хочу его отвлекать.

Охотник сидел в кресле, держа обе руки на пульте. Перед ним, за вогнутой полусферой центрального экрана, клубилась космическая тьма. Клубилась – потому что это была не просто тьма. В этой тьме не было обычной космической пустоты; рои, скопления, тучи разнообразнейших предметов перемещались во все стороны, сталкивались, вспыхивали, взрывались, освещая множества других таких же предметов, проносящихся поблизости.

– Это значит, что мы уже в ближнем космосе. Смотри, вон там Земля.

Голубая планета висела сбоку и медленно, но заметно поворачивалась. Казалась, она скорчилась об боли, которую причиняли ей укусы миллиардов космических комариков, – на самом деле, ее просто искажал плохо отлаженный экран. Планета двигалась; это означало скорость, примерно в пятнадцать раз большую, чем первая космическая: сто двадцать километров в секунду или около того. Земля была едва видна и временами она полностью терялась в черноте. Казалось, что она видима сквозь плотный черный снегопад: миллиарды снежинок неслись с громадной скоростью, почти закрывая планету.

– Никогда бы не подумала, что мы можем взлететь так просто. Пол даже не покачнулся. Я не могу отделаться от впечатления, что на экране просто компьютерная игра. Может быть…

В этот момент корабль так тряхнуло, что они отлетели в конец салона. На какую-то долю секунды мир вокруг налился красным туманом, невидимая рука так сжала ребра, что они затрещали. Потом все выровнялось. К счастью, кресла были мягкими.

– Нас легонечко задели, – сообщил Охотник. – Пока ничего страшного, просто пришлось притормозить. Перегрузка была семи-с-половиной-кратная, большей бы вы не выдержали.

– Если ты тормозил, то почему нас отнесло в хвост, а не вперед? – поднялась Лора; она держалась за ушибленное колено. Алекс отряхивался от кусочков ореховой скорлупы.

– Потому что мы летим задом наперед. Я хочу видеть то, что позади нас.

– Ну конечно, это и ежу понятно, – сказала Лора.

Это был еще довольно боеспособный кусок ближней оборонительной сети. Сохранились пока шесть мозговых центров, три десятка кораблей-истребителей и множество ракет. Трое из шести компьютерных мозгов были выключены, для ремонта мелких повреждений. Первым среагировал мозг 1357И17. Он заметил, что земной корабль движется в сторону противника. Само по себе это не было ни криминалом, ни основанием для атаки. Однако и захватчики не собирались атаковать неизвестный аппарат. Значит, мы имеем дело со шпионом, – решил И-семнадцатый. Восемнадцатый и двадцать первый мозги с ним согласились. Для порядку они послали радиозапрос, но ответа не получили. Вслед за запросом полетели ракеты, но все они взорвались, еще очень далеко не долетев до цели.

– Что это значит? – спросил мозг И-восемнадцатый.

– Скорее всего они применили гравипетку, – ответил мозг И-двадцать первый.

– Ты что, мозгами тронулся? – возразил мозг И-семнадцатый. – На Земле всего две гравипетки, закупленные по контракту. Обе сейчас задействованы.

– Только не надо капать мне на мозги! – начал заводиться двадцать первый мозг. – Это у тебя мозги набекрень!

– Ребята, не пудрите мне мозги, дайте подумать. Все же просто. Значит, это не земной звездолет, – предположил мозг И-восемнадцатый, – и он использует незарегестрированное оружие. Пожалуй, его обязательно надо сбить. Постараемся, ребята? Вправим ему мозги?

И они начали стараться изо всех сил. Ситуация проняла их до мозга костей.

Грвипетка была названа так по аналогии с обыкновенной пипеткой. Хотя на самом деле она напоминала не сколько пипетку, сколько яйцеклад. Продвигаясь в пространстве, корабль оставлял за собой что-то вроде гравитационных мин: микроскопические области измененной гравитации, которые постепенно рассасывались, за несколько часов. Если сложно устроенный технический объект проходил вблизи от такой мины, он разрушался. Если такой объект имел на борту оружие, он взрывался. Поэтому взорвались ракеты.

Для того, чтобы пользоваться гравипеткой, корабль просто обязан был иметь на борту мощный гравипотенциал. Поэтому для охоты за противником мозги выделили один из двух гравиистребителей, способных двигаться в безинерционном режиме. Пораскинув мозгами, мозги к первому истребителя добавили и второй, для надежности. Через несколько секунд и противник, и истребители исчезли из обозреваемого ближнего космоса: оборонительная сеть оставалась на месте, а гравилеты умели двигаться исключительно быстро. Когда мозги потеряли последний сигнал, им не осталось ничего другого, как хорошенько обмозговать это дело, сделать соответствующие выводы и быстренько приготовится к эвакуации на дальние укрепленные позиции. Враг приблизился на расстояние четырех минут. Что ни говори, а перспектива быть расстрелянными в ближайшие минуты сильно давила им на мозги.

Истребители сели на хвост врагу над Новой Каледонией. Враг сделал финт, вильнул в сторону Соломоновых островов и сразу же прыгнул с атоллу Суворова. Враг пока не уходил далеко от планеты, рассчитывая на гравискольжение на небольших высотах. Первый из истребителей почти догнал его и уже собирался выйти на расстояние прямого удара. Но враг сделал петлю, и истребитель развалился на части, пытаясь повторить его маневр. Когда гравилет делает петлю, почти мгновенно пересекая собственный курс, позади него остается точка двувекторного пространства, где вектор наведенной гравитации имеет два направления одновременно. Это делает невозможным, на несколько секунд, существование материи. Поэтому и развалился истребитель. Его хищно опущенный нос полетел по орбите, беспомощно переворачиваясь, и вскоре сварился в океан, не долетев до Галапагосов. Все остальные части были разорваны в мелкие клочки.

Второй истребитель стал вести себя осторожнее. Его микромозг понял, что имеет дело с умелым противником. Истребитель начал позиционную игру. Вначале он оттеснил врага к северному тропику, туда, где две ветви океанского течения, движущиеся в противоположные стороны, создают устойчивый шум гравипомех. Враг просто обязан был подняться на еще на четыреста километров, чтобы уйти из этой опасной зоны. При этом он терял и скорость, и маневренность: на расстоянии примерно двухсот километров над поверхностью планеты есть область гравискольжения, в которой гравилеты получают дополнительную свободу движения. Поднявшись, враг дернулся в сторону пустыни Гоби и снова стал опускаться, но в этот момент он получил первую из шести гравикеток, которые истребитель имел на борту. Но микромозг не успел выпустить вторую: враг на мгновение вышел из безинерционного режима и сразу же потерялся в бесконечности пространства. Микромозгу оставалось лишь надеяться, что повреждения были велики и неизвестный пилот не справился с управлением. В этом случае он был убит инерционной волной. Еще несколько часов истребитель кружил над планетой в слое устойчивого гравискольжения, а потом был сбит одной из ракет захватчиков. Его остатки свалились в горы в районе Боготы и выжгли целый гектар сухого леса.

– Здорово, – сказал Алекс. – Эти гравилеты просто отличные штуки. Не представляю, как люди когда-то обходились без них. Они, наверное, и не летали никуда дальше Луны или Юпитера.

– Они вообще никуда по-настоящему не летали, – ответил Охотник. – Им мешало время. Все полеты, даже самые короткие, длились годы и годы. В полетах просто не было смысла. А потом оказалось, что гравитацию можно покорить, что гравитация – просто иная форма времени.

– Это как? – не понял Алекс.

– Так же, как материя это концентрированная форма энергии. Самая знаменитая теорема двадцатого века говорит, что энергия равна массе объекта, умноженной на квадрат скорости света. А в двадцать первом открыли, что время равно гравипотенциалу, умноженному на квадрат константы Чауза. Поэтому я и сказал, что гравитация есть концентрированная форма времени. Гравилеты в безинерционном режиме могут двигаться с бесконечной скоростью. С почти бесконечной. А все потому, что они движутся не только сквозь пространство, но и сквозь время. Когда-нибудь мы научимся двигаться сквозь время даже в обратном направлении. Тогда понятие больших расстояний вообще утратит смысл. Если мы вылетели в три часа утра, то на другом конце вселенной мы сможем оказаться уже в два, или даже в полночь.

– Машина времени? – спросил Алекс.

– Ничего подобного не изобрели до сих пор, хотя имеются все теоретические подходы. Люди стали слишком поверхностны, чтобы заниматься глубокой наукой.

– А охотники?

– У них другие приоритеты.

– Но Лепории все же изобрели суточный возвращатель, – вмешалась Лора. – Это машина времени, которая возвращает тебя в собственное тело ровно на сутки назад. Если, конечно, ты не умер за прошедшие сутки. Воскресить она не может… Что ты на меня уставился?

– Я удивлен, – сказал Охотник. – Я очень удивлен. Откуда ТЫ знаешь о суточном возвращателе? Лепории никогда об этом не распространялись. Кто тебя об этом сказал?

– Я не помню, – ответила Лора. – И вообще, я не обязана терпеть этот допрос. Я ведь могу не отвечать на вопросы.

– Лепории изобрели суточный возвращатель только для одной цели, – сказал Охотник. – Для ускорения научных исследований. Мыслитель трудится сутки без перерыва, а потом записывает на листке основные результаты этих суток. Потом он возвращается на сутки назад и читает результаты завтрашнего дня. И снова начинает работать, чтобы потом опять вернуться на сутки назад. Скорость научной мысли возрастает в миллионы раз, но мыслитель превращает себя в раба. Этот аппарат годится только для Лепориев. Ни земляне, ни охотники не умеют думать несколько тысячелетий без перерыва. К тому же, суточный возвращатель очень дорог. Один цикл стоит около ста тысяч ваших денежных единиц. Это не настоящая машина времени, это извращение разума, пригодное всего лишь для одной цели.

– Кто знает? – заметила Лора. – Может быть, люди сумеют применить его еще для чего-то?

– У людей нет этого прибора.

– Значит, они его купят. И не надо на меня так подозрительно смотреть. Я ничего такого не сказала.

– Все, хватит болтать. Теперь уходим от Земли, – сказал Охотник. – Нам здесь больше нечего делать. Дальше будет безопаснее.

– С твоими способностями только на телеге ездить, – съязвила Лора.

– Женщина, не надо меня раздражать. Это не кончится для тебя добром, – твердо, но туманно пригрозил Охотник, как делают сильные люди, не знающие, как им поступить.

– А то что? Ты меня убьешь? Или накажешь? Сломаешь ногу, например? Или выбьешь глаз? Давай, ты же на это способен.

– Ты путаешь меня с землянином.

– Ты бы лучше делом занялся. А то только с бабами и можешь спорить. Я уверена, что нас серьезно подбили. Смотри!

Она указала пальцем на кусочек ореховой скорлупы. Скорлупка медленно сползала к краю столика.

– Ну и что? – не понял Алекс.

– Дурень, это же вибрация! Если мы идем в безинерционном режиме, никакой вибрации быть не может. Вибрация означает, что нашу защиту все время пробивает. Я правильно говорю?

– Правильно, – согласился Охотник. – Но все равно, дальше будет безопаснее. Я поставил управление на автопилот. Сейчас мы приближаемся к орбите Марса. Идем прямо сквозь самое плотное скопление вражеских кораблей. Но они до сих пор не проявили к нам ни малейшего интереса. Значит, не тронут нас и дальше. В принципе, этого можно было ожидать. Они не убивают. У них другие методы, не менее эффективные.

– А вибрация?

– Если она не будет усиливаться, то дотянем до одной из баз Большого Кольца. Там нас отремонтируют. Нас задела стандартная гравикетка, но в последнюю секунду я успел уйти от прямого удара.

– Это твои проблемы, – сказала Лора. – Лучше ответь мне, что случиться, если вибрации БУДЕТ усиливаться?

– Мы либо перейдет в обычный режим, либо вибрация станет такой сильной, что нас убьет. Наша кровь просто вспенится, она станет как взбитые сливки. В обычном режиме мы сможем двигаться со скоростью стандартной химической ракеты.

– Меня это устраивает, – сказал Алекс. – По-моему, ничего страшного.

– Нет, ты явно издеваешься! – возмутилась Лора. – Мы уже сейчас на орбите Марса, а вскоре выйдем в большой космос. Химическая ракета долетает до ближайшей звезды знаешь за сколько? За тридцать миллионов лет! Ей нужно лет двадцать только для того, чтобы пролететь промежуток между двумя планетами. Мы же в космосе, а не на автостраде! Здесь другие расстояния!

– Не ори, у меня от тебя голова болит, – сказал Алекс.

– Это не от меня, это от вибрации.

Гравилет снизил скорость и шел ровно еще несколько часов. Хотелось спать, но заснуть не удалось, мешала вибрация. Она стала значительно сильнее. Корабль уже ушел за орбиту Сатурна. Дороги назад не было. Сейчас ближний космос был пуст. Все боевые действия сосредоточились невдалеке от Земли, во всяком случае, до орбиты Марса. Несколько кораблей захватчиков встретились у Юпитера. Дальше не было никого. Гравилет шел, постоянно замедляясь. Делать было нечего; они смотрели в экраны; зубы выбивали дробь, а в кончиках пальцев скопилось нечто противное, по ощущению напоминающее тошноту. Маленькое Солнце висело сбоку, такое маленькое, что казалось меньше копеечной монетки. Оно становилось меньше с каждым часом. После Нептуна оно стало не больше спичечной головки, а затем превратилось просто в яркую звезду. Гравилет, казалось, погружается в пространство, как ныряльщик погружается в черную холодную глубину, но, в отличие от ныряльщика, он уже не мог вернуться назад, чтобы глотнуть воздуха. Вибрация усилилась настолько, что стены начали звучать.

Каждая стена звучала по-своему, своим набором звонких и глухих нот. Звучал пол, потолок, звучали кресла. Ухо привыкало к этим звукам и они становились отчетливо слышимы лишь тогда, когда вдруг изменялись, становились громче или выше. Это означало, что вибрация продолжает усиливаться.

Еще через шесть часов полета пришло время переходить в обычный режим. Других вариантов просто не осталось. Солнце скрылось за кормой. Впереди по курсу маячил едва видимый маленький тусклый диск Плутона.

– Может быть, нам стоило остановить раньше? – спросил Алекс.

– Останавливаться было негде. Все стационарные станции в системе уничтожены. На планетах после Марса высаживаться невозможно, они не имеют твердой поверхности.

– А спутники?

– Они совершенно неразведаны. Туда не садились ни ваши, ни наши. Ничего хорошего мы бы там не встретили. Это только кажется, что космос холоден и пуст. На самом деле, куда бы вы ни попали, там вас наверняка будет ждать кто-то или что-то. И если вы не знаете, кто это или что, и как с ним себя вести, то ваши шансы минимальны. Спутники Нептуна, в принципе, годились бы для посадки, но Нептун сейчас на противоположном краю орбиты, он от нас в два раза дальше, чем Солнце.

– Что будет дальше?

– После Плутона облако остается только Оорта, а за ним межзвездная пустота, которую мы никогда не преодолеем. Это на самом деле тридцать миллионов лет. Я мог бы попытаться отремонтировать корабль, но для этого нам нужно сесть.

– Так в чем же дело? Перед нами нормальная мертвая планета с твердой поверхностью. Мы же сумеем приплутониться?

– Дело в том, что Плутон – это последнее место, куда бы я хотел попасть, – сказал Охотник. – Я слишком хорошо знаю, кто нас там ждет.

Глава четырнадцатая: Плутон

Они протянули сколько могли и все-таки вышли из безинерционного режима. Сейчас Плутон занимал добрую треть всего пространства обзора, но он был столь темным, что почти не отличался от окружающего космического пространства. До высадки оставалось еще часов четырнадцать или пятнадцать. Корабль управлялся автопилотом, поэтому экипаж выспался, хорошо поел и начал скучать. То есть, начали скучать только земляне, потому что Охотник погрузился в медитацию, в которой мог находиться, по-видимому, сколько угодно.

Вскоре на диске Плутона стали различаться детали. Это были отдельные светлые и темные пятна довольно больших размеров.

– Это лед, смотрите, – сказал Охотник, очнувшись. – Здесь все покрыто льдом двух сортов: метановым и азотным. Азотный лед выглядит намного ярче. Все вместе дает желтовато-фиолетовый оттенок, который будет виден, когда мы подойдем совсем близко. Вон там Харон, единственный спутник этой планеты, который по величине как половина Плутона или даже больше. Он очень большой, но высаживаться там нельзя. Это просто огромная груда космического мусора. Его поверхность – это большая свалка очень неровных камней. Нет ни одной плоскости для посадки, только острия и шипы. И для справки: год здесь продолжается примерно двести сорок восемь земных лет, а сутки около шести земных суток. Нам обязательно нужно высадиться на дневной стороне и успеть быстренько сбежать до наступления ночи. Если мы останемся здесь ночью, то я ни за что не ручаюсь.

– По-моему, здесь уж нечего бояться, – возразила Лора. – ты, конечно, известный перестраховщик, но всему же есть предел. Здесь нет ни жизни, ни вулканов, ни землетрясений. Никаких природных катаклизмов. Сюда практически не падают метеориты. Чего можно бояться на Плутоне?

– Холода, – ответил Охотник.

– Но мы сейчас в космосе, как ты мог заметить. А в космосе все равно холоднее, чем на поверхности. Сколько там?

– Днем – минус двести двадцать три. Ночью – минут двести тридцать три.

– Это маленькая разница.

– Да. Но при минус двухсот тридцати происходит квантовый скачок.

– И что нам с того?

– Тогда просыпается квантовая жизнь, которая в системе есть только здесь и больше нигде. Квантовой жизни на самом деле полно на больших и малых камнях, которые висят в межзвездной пустоте, и погибло немало народу, пока мы об этом узнали. Но вблизи Солнца квантовой жизнью заражен только Плутон.

– По-моему, квантовая жизнь – это какой-то бред, – возразила Лора. – Если она и есть, это просто извращение природы, которое не имеет к нам никакого отношения.

– Это мы извращение природы, – возразил Охотник. – Девяносто девять процентов жизни во вселенной – это квантоиды. А мы на самом деле – это просто странные и сложные пузырьки, которые возникают от сильного перегрева вблизи звезд. Мы никогда не наладим с ними контакт. Они воспринимают нас так, как мы воспринимали бы живые огненные сгустки, плодящиеся на Солнце.

– Так чем же они опасны? – спросил Алекс.

– Я не могу тебе сказать. Если ты будешь знать, ты обязательно погибнешь. В незнании – твой единственный шанс. Впрочем, я надеюсь закончить ремонт до наступления темноты.

– Хоть что-то полезное сделаешь в своей жизни, – встряла Лора.

Оставшиеся часы она провела с пользой. Из-за вибрации корабль довольно сильно нагрелся и внутренняя система охлаждения плохо справлялась с контролем температуры. Воздух в салоне разогрелся до тридцати двух. Мужчины разделись до пояса, причем Охотник оказался сложен несколько топорно, но настолько мощно, что просто страшно было смотреть. Лора ушла в корабельный гардероб выбирать себе купальник. Вскоре она появилась в самом эротическом купальнике из всех, что там были.

– У тебя здесь неплохой запас купальников, – сказала она Охотнику. – Ты, оказывается, ценитель.

– Первоначально корабль предназначался курортников. Кое-что осталось.

– Как я тебе нравлюсь? – она подошла и села к Охотнику на колени. – Смотри, эти тряпочки почти ничего не закрывают. А как тебе нравится это окошко пониже пупка? Не напрягайся, положи мне руку на талию.

– Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал Охотник.

– Как зачем? – удивилась Лора. – Я же тебя люблю. Неужели ты до сих пор не заметил? Я все время только о тебе и думаю. Ты такой настоящий мужчина. Поэтому я тебя и достаю все время.

Охотник ссадил ее с коленей и ушел в кабину пилота.

Она молча посмотрела на Алекса.

– Только не начинай, – сказала она, – и на себя не забудь посмотреть. Пойду поищу халатик.

На Плутоне был день, но черное небо было усыпано множеством звезд. Огромный Харон завис на востоке, видимый лишь как беззвездный круг с тоненьким светлым ободком сверху. Чужой корабль медленно плыл на небольшой высоте, плыл над пустыней желтого и фиолетового снега, пустыней черных камней и двухцветной поземки. Здесь была атмосфера из ядовитого метана, но это не имело значения, потому что атмосфера была в сто тысяч раз разреженнее земной, и заметить ее могли только очень точные приборы. Практически вся атмосфера замерзла и превратилась в снег.

За кораблем следили миллионы глаз, которые не были глазами. Они не были ничем из того, что знакомо человеку, ничем из того, что он может назвать словами любого из своих языков. Они умели следить. Их взгляд был хищным и недобрым, и это не был взгляд. Это было нечто, способное иметь дело с оптической информацией. А зло и намерение убить – это вещи, которые остаются одинаковыми в любой точке вселенной. Так же, как и добро или желание помочь. Но последнего здесь не было и в помине. Жизнь квантоидов была безумно сложной, возможно, в миллиарды раз сложнее человеческой жизни. Но с человеческой точки зрения она была проста и одномерна, и выражалась лишь во враждебности. Корабль проплывал по небосводу и глаза продолжали следить.

Корабль пересек северный тропик и направился к экватору. В точке, где время застыло на отметке вторые сутки дня, он завис и начал опускаться. Здесь температура поднялась до минут двухсот тридцати одного. При такой жаре квантоиды спали. А те немногочисленные глаза, которые все же продолжали следить, уже ничего не могли сделать. Они могли лишь дожидаться ночи и надеяться, что корабль не успеет взлететь.

Корабль опустился на брюхо и некоторое время лежал неподвижно. Затем открылось отверстие в нижней части корпуса и узкая лесенка скользнула вниз. Три человека спустились друг за другом.

– До нас здесь были люди? – спросила Лора.

– Несколько земных экспедиций. Люди высаживались, но никто не возвращался. Сколько их было, я не знаю. Останки кораблей, техники и тел могли сохраниться до сих пор. Корабли можно было бы найти по маякам, если бы кого-то это интересовало.

– Здесь так тихо.

– Здесь нечему звучать. Здесь звук может распространяться лишь по камням. Вы бы услышали его ногами, как на Луне.

– Но я был на Луне, – возразил Алекс. – Там совсем по-другому. Это на самом деле первое дикое место, которое я вижу в своей жизни. Ведь на Земле больше нет диких мест.

– На Земле больше нет нетронутых и неоскверненных мест, – возразил Охотник. – Диких мест больше, чем достаточно. Это очень большая разница.

Они подошли к корме.

– Вот здесь, – сказал Охотник, – здесь она нас царапнула. У нас в запасе двое земных суток, но я могу не успеть. Мне прийдется работать все это время без перерыва. Ваша задача проста: не отвлекайте меня ни под какими предлогами. Со всем своими проблемами справляйтесь сами. Если я не успею, каждая минута ночи может стать для нас последней. Можете гулять, где хотите, и делать, что хотите, – вы в безопасности в ближайшие тридцать часов, если не будете делать глупостей. Явных глупостей. Но потом температура начнет постепенно падать.

– Падать так падать. Смотри не подхвати насморк, мой любимый, – сказала Лора.

А здесь красиво, – думал он, – здесь по-настоящему красиво. Непонятно почему. Только снег и только камни. Наверное, ощущение настоящей природы, дикой природы, или нетронутой, как уточнял Охотник. В этом что-то есть. Это кажется огромным и значительным. И сам себе ты кажешься маленьким и столь же значительным, потому что сумел почувствовать это. Может быть, это Бог. Если Бог где-то и сохранился в наше время, то не в библейских комиксах и утренних мультфильмах по понедельникам, и, конечно же, не в компьютерных церквях. Если Бог сохранился, то он живет где-нибудь здесь, растворенный в камнях и пространстве, как растворена наша первая любовь во всех тех женщинах, на которых мы смотрим до старости, уже забыв о первой любви. Ведь Бог и есть любовь. Что-то вроде этого нам твердили в детстве, и нам было смешно и неловко, как будто ковыряться в носу на виду у всех. Но только здесь я смог это понять. Если ты здесь, мой Бог, то яви мне какое-нибудь чудо.

Он гулял по равнине, обходя редкие крупные валуны. Он довольно далеко отошел от корабля, но не боялся заблудиться, потому что, оборачиваясь, видел всякий раз яркий зеленый огонь на корме. Здесь этот огонь казался даже ярче Солнца, практически не освещающего пустыню. Пустыня освещалась диким пламенем разноцветных звезд.

Вдруг один из камней шевельнулся. Алекс замер на месте, парализованный ужасом.

Камень повернулся и оказался человеческой головой, величественной головой бородатого старика.

– Ты звал меня, – сказал камень.

– Кто ты?

Камень сделал недоумевающее выражение физиономии.

– Как кто? Я Бог. Ты меня звал, и я явился тебе.

– Ты здесь живешь?

– Да, здесь моя зимняя квартира. Летом я передвигаюсь поближе к Солнцу. Честно говоря, мне давно надоела вся ваша суета. Но не я посылал на вас мор. Я только разрешил. Деритесь, если хотите, вы все равно ничего другого не умеете, только драться и умирать. А здесь тихо и просто. Я здесь отдыхаю, мне нравится тишина. А тебе?

– Мне тоже, – тихо сказал Алекс. – Ты настоящий?

– Настоящее не бывает. Хочешь проверить? Я могу читать твои мысли. Подумай о чем-то.

Алекс подумал о яблоне и увидел, как за несколько секунд настоящая яблоня выросла из камней. Яблоки были настоящими с виду.

– Хочешь попробовать? – сказал Бог. – Это обыкновенные яблоки, не бойся. Попробуй.

– Но на мне скафандр, – возразил Алекс. – Я не могу открыть шлем.

– Ерунда, – сказал Бог. – Отключи шланги и сними шлем. Ничего не случится, потому что я с тобой. Нужно верить. Не я творю чудеса – это делает вера. Разве тебе не рассказывали об этом в детстве? Бабушка, например? Верь мне и сними шлем. Давай! Да будет чудо!

Но Алекс не стал снимать шлем, и камень снова стал камнем. Напористость этого бога в последний момент стала подозрительна.

Это происшествие его очень взволновало. Он вернулся на корабль, но поговорить было не с кем. Лора тоже где-то гуляла. Посидев в каюте и поразмыслив, он решил пойти на прогулку еще раз. Он дал себе слово быть предельно осторожным, несмотря на то, что так и не понял, был ли тот бог настоящим.

На этот раз бог оказался еще настойчивее: он вырастил целый сад яблонь, плюс тыкал дополнительный ствол каждый раз на пути, когда Алекс сворачивал.

– Сгинь, проклятый! – крикнул Алекс. Самозванный бог сгинул, круто выругавшись напоследок. Вместе с ним сгинули и яблони, все это время закрывавшие своими ветвями яркую звезду зеленого фонаря.

Сейчас он зашел довольно далеко. Фонарь не был видим, наверняка скрытый одним из больших камней за спиной. Алекс влез на пологий камень и осмотрелся. Зеленый фонарь горел. Но он был не один. С других сторон горизонта светили пять таких же точно.

Лора тоже вышла на прогулку. Никакие возвышенные мысли к ней в голову не приходили. Ее голова была иначе устроена. Впрочем не-возвышенных не имелось тоже. Ей было тяжело и скучно. Ноги устали обходить каждый камень на дороге. Ей захотелось посидеть, и она представила себе удобную скамейку.

И в тот же момент скамейка появилась. Лора попробовала рукой ее прочность, ухмыльнулась и села. Скамейка слегка прогнулась под ее весом – скамейке не хватало натуральной прочности. Посидев несколько минут, она представила себе солнце, и яркий диск сразу же появился в небе, осветив все вокруг. Метановый и азотный лед зашипел, испаряясь на разогретых камнях. Тогда она представила себе домик, газон, реку и опушку леса. Все это незамедлительно явилось, именно в том виде, который требовался. Следующими Лора собиралась представить себе несколько голых мужиков, и уже задумалась об анатомических подробностях. Впрочем, до мужиков дело не дошло. Минуту спустя на опушке леса появились волки.

Лора мгновенно набросила на них стальную клетку. Когда из реки выполз крокодил, Лора представила себе скорострельную охотничью винтовку и расстреляла его тремя прицельными выстрелами в голову. Потом точно так же расправилась с волками. На ветке тополя образовался яркий попугай и заорал: «Браво!»

– Чего тебе? – спросила Лора. – Ты тоже хочешь?

– Представь себе что-нибудь страшное! Представь себе что-нибудь страшное! – заорал попугай и бросился удирать. Лора пальнула ему вдогонку.

Но последняя фраза попугая все же подействовала на нее. Она подумала о том, что такого страшного она могла бы себе представить, и вдруг представила инфекцию. Сразу же жар вспыхнул внутри головы. Она представила себе лечебный аэрозоль и вдохнула его из кислородного шланга. Все в порядке – инфекция отступила. Тогда она представила себе землетрясение – и сразу же вертолет, который поднял ее над треснувшими плитами грунта. Потом она еще долго забавлялась, представляя себе всякие страшные штучки и избавляя себя от них. Она сразу поняла правила этой игры и не собиралась проигрывать всяким тупым квантоидам. Устав от шума и грохота, она представила себе мягкую постель, стряхнула с нее десяток скорпионов, потом представила, на всякий случай, Систему Абсолютной Защиты и легла спать. Перед сном она представила телефон с голосом подруги и мило поболтала. Голос задал милый вопрос.

– Как о чем? – ответила она. – О мужчинах, конечно. А ты о чем думаешь? Да? И получается? Не знаю, надо попробовать.

Она положила трубку и уснула спокойным сном младенца.

Потерявшись, Алекс некоторое время бродил в нерешительности, а потом все же связался с Охотником. Ситуация казалась ему безвыходной.

– Здравствуй, – сказал Охотник, – я как раз хотел с тобой поговорить.

– Ты знаешь… – начал Алекс.

– Как ты думаешь, она сказала правду? – перебил его Охотник.

– Кто? – не понял Алекс.

– Она сказала, что она меня любит. Как ты думаешь, это правда или нет?

– Нет, конечно. Она сказала это, чтобы поиздеваться.

– Но это слишком большая жертва с ее стороны, – продолжал Охотник.

– Жертва?

– Ведь эти слова говорят только раз в жизни.

– Может быть, у вас их и говорят раз в жизни. У нас их можно твердить по сто раз на день. Они уже давно ничего не значат. Разве что иногда.

– У нас по-другому, – сказал Охотник. – Когда один охотник говорит эту фразу другому охотнику, это значит, что он вручает ему всего себя. Это настоящая ответственность. В жизни существует единственный момент, когда можно произнести эти слова. Сказать, что ты кого-то любишь. Каждый из нас много лет готовится к тому, чтобы встретить этот момент и узнать его.

– Но она не охотник, – возразил Алекс, – она обыкновенная земная дура, злая, вредная и порочная. Не надо об этом думать, потому что она не из твоей стаи.

– Зато она понимает наши законы. Поэтому она не могла сказать это просто так. Видишь ли, я в нерешительности.

– У тебя большие проблемы, парень, – сказал Алекс. – А все из-за твоего неправильного воспитания. Наверное, тебя воспитывали в монастыре. Когда девушка говорит, что она тебя любит, нужно не раздумывать, а тащить ее в постель. В ту же минуту, чтоб не остыла. А там дела уже прояснятся как-нибудь сами собой. Мы на Земле обычно так и делали.

– Ты даже не можешь представить себе меру своей пошлости, – серьезно сказал Охотник. – Меня в самом деле воспитывали в монастыре. Это, к твоему сведению, большая честь. Далеко не каждый охотник ее удостаивается. Монастыри – это хранилище вечных традиций. А тебя воспитывали на конюшне или вообще не воспитывали. Сейчас не мешай мне, я должен работать, мне дорога каждая секунда. Прощай.

– Эй, подожди! – заорал Алекс. – У меня неприятности. Вокруг меня много зеленых огней и я не знаю, какой из них настоящий. Ты не мог бы как-нибудь мигнуть? Подать какой-то сигнал?

– Иди к любому огню. Когда пройдешь метров сто, все станет понятно. Настоящий огонь останется на месте. Фальшивые будут отодвигаться и уводить тебя за собой.

– Но я потрачу на это весь день!

– Тебе ведь некуда спешить.

Корабль был готов к полету в начале третьих суток дня. Температура на планете все еще держалась высокой и до наступления квантового скачка оставалось не менее пяти часов.

– Как вам понравились квантоиды? – спросил Охотник и подвинул Лоре кресло. Сейчас он относился к ней с подчеркнутой нежностью.

– Они славные ребята, – ответила Лора, – но до тебя им далеко. Ты просто прелесть. Ты так славно управился с ремонтом. Можно тебя поцеловать?

– Нет.

– Да, я и забыла, что у вас нельзя так быстро. Но я согласна прождать минимальные шесть месяцев. Мы взлетим вовремя?

– Раньше, чем вовремя.

– Теперь ты можешь рассказать о квантоидах?

– Вы все видели сами. Они чувствуют себя в ваших мыслях как у себя дома. Они используют ваши скрытые страхи, чтобы вас уничтожить. Но до наступления квантового скачка они не имеют силы. Они могут лишь показывать картинки, наводить те или другие иллюзии. Самое большее, что они могут – это вас обмануть.

– А после?

– А после скачка каждое чудовище, которое ты себе представишь, станет на сто процентов реально. Они вытащат самых страшных тварей из твоего подсознания. А ведь никто из нас не знает своего подсознания. Наши самые страшные ночные кошмары – это всего лишь игра теней, которые отбрасывают настоящий злые звери. Но в принципе, их можно победить. Лучшим из нас удавалось охотиться на квантоидов и побеждать их. Но для этого нужно полностью подчинить себе свой мозг. Подчинить до такой степени, какую ты себе просто не можешь представить.

– Но ты это можешь?

– Нет, – Охотник сокрушенно развел руками и стал похож на большого обиженного школьника. – Для этого нужно нечто большее, чем простая медитация. Я не могу полностью покорить свой мозг, потому что мое покоряющее «я» само находится внутри моего мозга. Хозяин не может быть одновременно и рабом.

– Так что же делать?

– Вы вести свое «я» за пределы мозга. Растворить его во вселенной. Я еще не достиг этой степени мастерства.

– Ничего, ты обязательно достигнешь, – подбодрила его Лора. – Ты у меня славный.

Они стартовали на малой скорости и некоторое время не выходили из околопланетной полосы максимального скольжения. Охотник проверял корабль в разных режимах. После двенадцати или тринадцати оборотов вокруг темной планеты они направились вдаль, к облаку Оорта.

Алекс ушел в спальный отсек, почувствовав головную боль. Голова ныла не сильно, но исключительно противно, так, будто ее раздували теплым воздухом изнутри. Наверное, это от волнений и невысыпания, – решил он и подключил к пальцу контакт аппарата искусственного сна. Аппарат позволял заснуть в любой ситуации и на любое, даже очень долгое время. Аппарат включал в себя системы принудительного питания, дыхания, выделения и даже совокупления – в том случае, если предполагался сон длиною в несколько лет или десятилетий.

Но сон не принес облегчения. Голова продолжала болеть и надуваться, все тело вспотело. Он проснулся и в первый момент ему показалось, что он лежит в луже. Пот был повсюду. Требовались невероятные усилия просто для того, чтобы пошевелить пальцем. О том, чтобы поднять руку, и речи быть не могло. Распухший язык едва ворочался во рту. Алекс попытался позвать на помощь, но издал лишь невнятный стон. Вскоре он потерял сознание.

Система сама распознала на борту неизвестный вирус и включила сигнал тревоги. На корабле не имелось серьезной медицинской аппаратуры, зато был хороший запас лекарств широкого спектра действия. Имелась искусственная кровь и искусственная плоть, в обиходе называемая «пластилинкой», и на самом деле напоминавшая пластилин. Она использовалась для заполнения вручную глубоких ран – пластилинка за считанные минуты превращалась в реальные, притом неотторгаемые, ткани организма. Была, конечно, и сыворотка Чечника: вещество, каждая молекула которого представляла собой микроробота, собранного из десятка миллиардов атомов. Такая молекула была размером с мелкий вирус, могла свободно перемещаться, строить свои копии и пожирать любые чужие вирусы. При этом она умела настраиваться на неизвестный вирус и самостоятельно искать средства борьбы с ним. В свое время, после изобретения сыворотки Чечника, казалось, что большинство болезней человечества побеждены навсегда. К сожалению, все оказалось не так просто.

После сыворотки Алексу стало легче. Температура упала до тридцати семи, но затем снова начала медленно повышаться. Сыворотка не срабатывала. Больной снова потерял сознание.

– Мы могли подцепить это только на Плутоне, – сказала Лора.

– Если только корабль не был заражен с самого начала. Например, биологическая бомба замедленного действия. Но это маловероятно. Если не срабатывает сыворотка, то не сработает уже ничто. Сейчас мы проверим.

Охотник поместил каплю зараженной крови в камеру криогенератора. Капля сразу же превратилась в круглый кусочек льда. Температура продолжала быстро падать и наконец достигла минус двухсот двадцати пяти.

– Скорее всего это квантоиды, – сказал Охотник. – Сейчас мы это увидим. Как только мы пересечем квантовый барьер, они проявят себя. Сейчас я опускаю температуру очень медленно, по градусу в минуту. Следи внимательно.

– Когда я была там, я представила себе болезнь, и у меня сразу начался жар. Потом я представила себе лекарство, и все стало в порядке. Но на мне был скафандр, они не могли проникнуть в мое тело.

– Могли.

– Как?

– На квантовом уровне действуют совершенно другие законы. Квантоидам не обязательно разрывать твой костюм, чтобы проникнуть внутрь. Они могут тоннелировать под препятствием в квантовом субпространстве. Говоря по-простому, для них не существует препятствий. Они не движутся по линиям. Они перемещаются по отдельным точкам. Сейчас они здесь, а в следующее мгновение – там, но это не значит, что они прошли путь между здесь и там, они просто оказались в другой точке.

– Я этого не понимаю.

– Не нужно понимать. Просто прими так, как оно есть… Сейчас минус двести тридцать и две десятых. Мы достигли барьера квантовой жизни. Я почти уверен.

– В чем? – спросила Лора.

Маленький кристаллик крови взорвался так внезапно, что Лора вздрогнула. Кристаллик превратился в мелкую розовую пыль, окрасившую предметное стекло.

– В том, что нам прийдется возвращаться на Плутон, – ответил Охотник и улыбнулся. Лора увидела, каким радостным, сумасшедшим огнем загорелись его глаза. – Поздравь меня. Это будет самая трудная охота в моей жизни.

Глава пятнадцатая: Земля

Следующая ночь на Земле оказалась спокойной. Оборонительные системы были разрушены полностью. Лишь изредка, то там, то здесь, вспыхивал мгновенный яркий след метеора: это падали последние недобитые боевые корабли землян. К утру на травы упала роса и привычные пейзажи превратились в жуткую фантасмагорию: вся поверхность планеты была усыпана тонким слоем светло-серого пепла. Каждая капля росы растворяла этот пепел и он окрашивал ее в самые неожиданные цвета. Земля перестала быть голубой и зеленой: утренний ветер качал ярко-оранжевые травы; шумели фиолетовые рощи с желтыми, бирюзовыми и малиновыми опушками; спокойные зеркала озер переливались всеми цветами радуги.

Этим утром вышли несколько газет. Первые полосы возвещали полную и окончательную экологическую смерть планеты. На остальных полосах (кроме последней) пережевывались рассказы о встречах с пришельцами, излагались варианты скорой гибели человечества и делались самые дикие прогнозы. Впрочем, последняя страница, как всегда, отводилась шедеврам туалетного и эротического юмора, да еще и светским сплетням. На многих страничках все еще рекламировалась модная косметика, потоотводящее нижнее белье, новый салон скульптурной фотографии и тому подобные вещи – реклама была оплачена заранее.

Война пока не закончилась. В то утро были нейтрализованы все более или менее серьезные военные объекты по всей планете, а мелкие военные базы и городки разрушались еще долго – до самого вечера. Все ядерное, биологическое, генетическое, химическое, квантовое, позитронное, нервно-импульсное, аннигиляционное, нейтринное, кварковое, психодеструктивное, коагулационное, а так же все остальное современное оружие перестало работать. Не срабатывало даже крупное механическое оружие, основанное на силе химического взрыва. Впрочем, мелкие экземпляры механического оружия, от пистолетов до пулеметов, пока продолжали функционировать. Вслед за военными базами пришел черед ядерных и тепловых электростанций.

В двенадцать тридцать по местному времени нападению подверглась крупнейшая на планете Мемориальная Чернобыльская Станция, построенная на месте древней аварии, случившейся Бог знает когда, то ли в девятнадцатом, то ли в восемнадцатом веке, но то что до царя гороха, это точно. В двенадцать пятнадцать к станции подкатили восемьдесят три грузовика с вооруженными людьми. Люди, с завидной оперативностью, выгрузились, рассредоточились и заняли оборону. Над всей огромной территорией, несмотря на час рекламы, повисла небывалая гнетущая тишина. Персонал станции состоял всего из трех человек и выполнял в основном декоративную функцию. Это были: директор, секретарша и менеджер по культурным связям. Все трое оказались в это утро запертыми в центральной башне станции. С башни открывался чудесный вид и отличный обзор поля сражения, которое должно было произойти. Сама станция продолжала исправно работать, абсолютно независимая от всяческих неумных решений, принимаемых неумными людьми.

В двенадцать двадцать семь над горизонтом образовались облака небывалой черноты. Облака появились сразу со всей сторон и двигались независимо от ветра. Вскоре они закрыли солнце и стало темно почти как ночью. Когда облака сомкнулись над станцией, тьма стала кромешной, и лишь над дальними горизонтами виднелся слабый оранжевый ободок, говоривший о том, что где-то на планете все-таки светит солнце. Вооруженные люди начали палить в облака и тем самым несколько минут поддержали достаточную видимость. Затем из черных облаков пошел черный снег. Снег состоял из маленьких, со спичечную головку величиной, блестящих шариков, способных самостоятельно передвигаться. Некоторые из шариков оказались так юрки, что сумели проникнуть сквозь закрытые окна в кабинет директора в центральной башне, где как раз и собрался весь персонал. Нечего и говорить, что шарики вызвали в этом кабинете небывалую панику. Секретарша с визгом вскочила на стол. Менеджер с директором последовали ее примеру, причем менеджер, как человек отменно тучный, занял столько места, взгромоздившись, что секретарше пришлось убираться на стул. Шарики катались по полу, шуршали, собирались кучками в углах. За окнами продолжалась пальба. Черный снег все падал и падал, пока не покрыл поверхность земли, вместе с обороняющимися, толстым, в полметра, слоем. Через несколько минут центральный реактор станции оказался остановлен. В кабинете директора включилось аварийное освещение.

– Мы оставили без электричества половину Европы, – тихо и с какой-то сумасшедшей торжественностью произнес менеджер по культурным связям. – Шура, дай мне пистолет, там, в ящике стола. Я хочу застрелиться.

Шуршание шариков лишь усиливало весомость его слов. Даже секретарша перестала плакать и сделала большие глаза.

– Этого следовало ожидать, – сказал директор. – Мы все-таки стратегически важный объект.

В этот момент аварийки погасли и половина Европы снова получила свою законную электроэнергию. Главный генератор станции безнадежно стоял, четыре вспомогательных – тоже, не работал центральный распределительный пульт, все ядерное топливо, все, до последней молекулы, исчезло из хранилищ, но по проводам снова шел ток – с нужной силой, частотой, напряжением и фазовым сдвигом. Центральный электронный мозг станции отключился, выдав напоследок сообщение о неустранимой ошибке в некотором модуле. Большинство его плат было выжжено так, будто их поливали концентрированной кислотой. Тучи стали не такими плотными и, наконец, рассеялись. Люди поднимались, вытряхивали шарики из карманов, бродили, размахивали руками, разговаривали друг с другом. Кто-то пытался командовать, кричал и размахивал руками сильнее остальных. Наконец, люди бросили оружие и разбрелись в разные стороны. Примерно в это же время перестали существовать и другие крупные электростанции планеты. При этом, как ни странно, перебои с электроэнергией были совсем незначительными – не дольше тридцати секунд. Более того, после разрушения электростанций по проводам пошел ток гораздо лучшего качества и стационарные компьютеры стали зависать в семь раз реже.

Впрочем, стационарным компьютерам теперь оставалось лишь одно: играть в «супер-пресупер-реал», потому что военных объектов не осталось вообще, а практически все заводы стояли. Продолжали работать мелкие производители пищи, алкоголя, обуви, одежды, медицинских принадлежностей, эротических игрушек и всякой яркой условно-съедобной мишуры.

Хотя никого до сих пор не убили (семьсот человек погибли от собственной глупости и неосторожности), население продолжало ждать жутких алиенов-убийц. Если верить слухам, то кое-кто уже встречал трехголовых пауков, всасывающие зеркала, большеухих женщин (уши на самом деле это два дополнительных рта), громадных летучих мышей, разговаривающие бутылки, оживающие тени, волны, хватающие за ноги, и двоякодышащих зубастиков. Причем все истории, кроме историй о бутылках, звучали довольно правдоподобно. Всем героям этих историй до сих пор удавалось остаться живыми. Если охота за людьми и началась, то это была бескровная охота.

Но на самом деле по планете ползали всего лишь три достоверно инопланетных твари. Во-первых это были малоповоротливые монстры, питающиеся кустарником и деревьями определенных пород, этих сразу же окрестили «корнеедами», потому что они сжирали растения до последнего корешка. Во-вторых, медузы, некоторые из которых умели выползать на пляжи и поедать там, как особое лакомство, банановые шкурки, огрызки яблок и шелуху семечек. В третьих, маленькие черные шарики, которые умели двигаться очень быстро, сбиваться в огромные стаи, высоко подпрыгивать и летать. Шарики вызывали наибольший ужас, хотя до сих пор никого не покусали.

Все эти новости Лора узнала, принимая несколько каналов местной радиостанции. После прекращения космической войны качество радиосвязи стало превосходным, без всяких помех и шумов. Всю ночь и все утро Лора бежала прочь от города, с крейсерской скоростью шестнадцать километров в час, рассудив, что если наземная война начнется, то города пострадают больше всего. Меньше всего пострадает глухой лес. Она запросила карту местности по информационному каналу и быстро сориентировалась. Самым подходящим убежищем был довольно глухой и запущенный лес в районе села Равные Бровки. Туда она и отправилась. Несколько раз за утро начинался дождь и сразу же прекращался. Отвратительные холодные серые тучи ползли по отвратительному холодному серому небу. Капли дождя растворяли серый пепел и смывали его с трав и листвы. Постепенно растительность приобретала нормальный цвет.

Вначале Равные Бровки показались ей вымершими. Никого и ничего, кроме собак, котов и всякой домашней птицы. Собаки доставили ей немного неприятностей, но вскоре отстали, оставив несколько царапин на полировке корпуса. Собаки казались растерянными и не знали, бросаться им на неизвестное существо или нет. Вскоре Лора поняла причину этого. В одном из оврагов она встретила громадного корнееда, окруженного стаей неуверенно задирающихся собак. Как только собака подступала слишком близко, корнеед выплевывал что-то на нее, и собака замертво падала на траву, не успев даже тявкнуть или дернуть лапами. Корнеед уже разрыл половину густо заросшего кустами оврага. Он оставлял за собой глубоко вспаханную землю. На улицах Лора обнаружила несколько человек, с виду мертвых, но оказавшихся всего лишь мертвецки пьяными. Оставив село, она поспешила в лес.

Опушка леса уже была перепахана корнеедами. Довольно много наголо обглоданных стволов лежали, сваленные в большую груду. Судя по ямам в земле, лес отступил уже метров на двадцать. Шесть корнеедов трудились спина к спине, громко сопя. Лора обогнула их и скрылась в лесу. Тучи к этому времени начали рассеиваться.

Здесь, в лесу, был обычный тихий летний день, если, конечно, не обращать внимание на шапки серого пепла, кое-где пригибающие ветви к земле, и на разноцветные пятна на песке, оставшиеся от ядовитых ручейков. Скорее всего ядовитых, потому что точно Лора знать не могла. Особенно нелепо выглядела паутина: там, где она не оборвалась, каждая паутинка стала из-за налипшего пепла толщиной в человеческий палец. Побродив по лесу, Лора вышла на холм на поляне. Здесь росла высокая сосна, и манипуляторы вполне позволяли на нее взобраться.

Взобравшись, она осмотрела окрестности. Если верить карте, этот лес имел тридцать пять километров в длину и семнадцать в ширину. Отсюда, с вершины сосны, была видна река с безбрежными лугами за нею и довольно большой кусок края леса – километров в семь или восемь. Корнееды трудились со всех сторон. Еще несколько дней – и от леса останется лишь перерытое поле. Подумав об этом, Лора ощутила злость: это была ее планета, это был ее лес, и никакие инопланетные жуки не имели права все это пожирать.

Димон сидел у самодельного столика под пыльными тополями и скучал. В свое время, а вообще-то, еще совсем недавно, он любил играть за этим столиком в карты, обычно с Алексом на пару, если не приходил кто-нибудь еще. Но после того, как Алекса раскрутили в теле-шоу и представили этаким крутым конкретным пацаном, убийцей, насильником и даже главой банды, об утренних картах можно было забыть. Куда он делся? – никто не знает. Скорее всего, все-таки угрохали беднягу. Не повезло. Зато слава, как никак.

Димон продолжал скучать.

К столику подсел мальчик лет двенадцати и уставился на Димона наглым взглядом.

– Тебе чего, малек? – спросил Димон. – В дыню хочешь?

– Поговорить хочу.

Совершенно нормальный мальчик, если бы не одна деталь: ногти. Ногти голубые и прозрачные, такие прозрачные, что видно, как под ними течет кровь. Больной, наверное. Лишь бы не заразный, – подумал Димон.

– Пойди, поговори.

– С тобой поговорить.

– О чем?

– Да так, – туманно сказал мальчик и добавил, – закона сейчас нет. Хорошо.

– Что хорошо?

– Хорошо, что закона нет. Вот если например, я тебя убью сейчас, мне ничего не будет. В теперешнем беспорядке никто не будет искать. А если будет, то не найдет.

– Ха-ха, – усмехнулся Димон, – а если я тебя убью, мне тоже ничего не будет.

– Не, – сказал мальчик, – ты мне ничего не сделаешь, – потому что ты никто. А вот я тебя запросто зарежу. Сидеть!

В его руке вдруг оказался нож. Димон не мог понять, откуда этот нож взялся. Только что не было, и вдруг появился.

– Хорошая штучка. Дорого стоит?

– Дорого, – сказал мальчишка. – Я покупаю только лучшую экипировку, денег на это не жалко. Купил за триста уешек и не жалею. Видишь, я какой.

– Ты что, киллер? – спросил Димон. – Точно, я слышал про то, что тренируют малолеток. Тогда уважаю. Прости, если обидел. Но че ты ко мне пристал? Я же ни на кого не наезжаю и ничего не знаю. Меня трогать все равно что пруссаков пальцами давить: пользы никакой, только пальцы запачкаешь.

– Я не киллер, я мститель.

– Я человек простой и тихий, – сказал Димон, уже желудком предчувствуя неладное; желудок заурчал, затрепыхался и провалился куда-то вниз, – меня не надо трогать. Я тоже никого не трогаю.

– А например?

– Что например?

– Например, та история с девочкой в магнитрейне.

– Не знаю, меня там не было, – соврал Димон и заерзал ногами по старым окуркам, слоем покрывавших грязный песок под скамейкой, – Я про это смотрел по телевизору. Кошмар.

– Сколько вас было? – спросил мальчик. – Шестерых я уже вычислил. Был кто-то еще?

– Да пошел ты! – Димон встал со скамейки и приготовился отступать. До родного подъезда было всего-то метров двести.

– Стоять!

– Я не буду стоять! – завизжал Димон.

Но мальчишка оказался жутко проворным. Он был со всех сторон одновременно. Нож в его руке порхал по такой быстрой и замысловатой траектории, что Димон ничего не мог понять. Вот нож чиркнул рубашку на груди и оставил три длинных разреза.

– Это кровь! – удивленно произнес Димон. Он приложил ладонь к груди и та стала красной и липкой. – Это же моя кровь! Так не бывает! Я еще и жизни-то не видел!

Кровь стекала на песок, впитывалась и становилась черной. Свежая кровь падала поверх черных пятен и застывала темно-красными вязкими сгустками.

– Я вернусь, – сказал мальчишка. – Жди меня, или не жди, но я вернусь неожиданно. Я прийду тогда, когда ты и твои друзья будут чувствовать себя в безопасности. Я убью вас всех. Но это будет не просто смерть, потому что просто смерть это наказание не для вас. Ведь она умерла не так просто. Ты об этом знаешь?

– Ты чокнутый, – сказал Димон, продолжая прижимать ладони к груди. – Ты полный псих. У тебя вавка в голове.

– Я просто ее брат, – сказал мальчик. – А брат всегда мстит за честь сестры. Когда вы ее выбросили в окно, она была еще жива. Она прожила еще шестнадцать дней после этого. Она была без сознания и все время дергала ногами. Я это видел. Сам. Своими глазами. Поэтому вы умрете. Расскажи про это своим друзьям, и объясни им, что я прийду. Я достану вас всех, я достану даже того, который смылся с Земли. Он думает, что удрал. Может быть, и удрал, но только не от меня.

За прошедшие века человечество много всего наизобретало, очень много, целый океан удивительных вещей. И, хотя со временем этот океан начал мельчать, а затем и вовсе пересыхать, отдельные ручейки все же текли. Во всех нас сидит склонность к изобретательству, а порой даже непреодолимая потребность изобретать что-нибудь. Если мы не изобретаем ничего полезного, мы начинаем изобретать всякую ерунду. Поэтому скучающие мужья изобретают способы поразвлечься на стороне, скучающие жены изобретают скандалы и склоки, скучающие детишки изобретают способы мучения себе подобных и, особенно, всех не-подобных себе.

Изобретя что-нибудь, мы стремимся поделиться своим достижением с окружающими. После того, как в далеком двадцатом были изобретены первые компьютерные сети, делиться своими достижениями стало исключительно просто. Достаточно слепить файл и сбросить его в вечный, неумолкающий прибой всемирной информационной паутины. Глядишь, кто-нибудь да прочтет. За прошедшие века информационные сети чудовищно изменились. Вначале они вышли из-под контроля человека и стали развиваться самостоятельно. Потом они вообще исчезли неизвестно куда, оставив людям лишь терминалы, по которым позволяли связываться с собой. Если они где-то и существовали, в материальном плане, то уж точно не на Земле. Они могли уйти в иные измерения пространства и времени, или еще в какое другое место, которое и не снилось нашим мудрецам. Они существовали, они жили, они работали и кое-как сотрудничали с людьми. Но люди не могли обнаружить их физического присутствия или, тем более, как-либо на эти сети повлиять. Оставались лишь терминалы, которые не подключались ни к чему, никогда не ломались, никогда не ремонтировались и никогда не требовали никакого обслуживания. Еще лет сто назад первые сети обзавелись зачатками интеллекта, подобного человеческому. Затем интеллект развивался, изменялся и крепчал с необычайной быстротой. Вскоре он стал совершенно не-человеческим, но, тем не менее, остался интеллектом. Злые языки говорили, что инфосети перегнали человека в развитии примерно настолько, насколько человек перегнал туберкулезную палочку. Но на то они и злые языки, чтобы говорить такие вот гадости.

Все изобретения, которые сделало человечество, можно было найти в информационных сетях. Практически все это богатство оставалось невостребованным: ленивые земляне не нуждались ни в каких изобретениях, они уже имели все, что могли пожелать.

Поговорив с Димоном, мальчик Гоша отправился домой. Впрочем, строго говоря, Гоша уже давно не был мальчиком, то есть ребенком или подростком мужского пола вида Гомо Сапиенс. В биологическом плане, он уже давно не был Homo, то есть, человеком; в плане умственном он не был Sapiens, то есть, разумным. В плане развития, он уже давно не был ребенком. Сейчас он был тем, что он из себя сделал. Прийдя домой он принял четыре бланк-инфотаблетки, надел шлем и подключился к инфосети. Каждая бланк-таблетка расширяла возможности долговременной памяти на несколько мегабайт, что позволяло, например, подключившись к сети, за несколько часов выучить иностранный язык или все таблицы тригонометрических функций. Но, уже спустя неделю, новые знания начинали выветриваться из головы. Чтобы этого не случилось, приходилось принимать новые инфотаблетки и заниматься долгими и утомительными мнемоническими тренировками. Поэтому инфотаблетки обычно принимали перед экзаменами и редко использовали для чего-либо полезного. Максимальная доза для взрослого человека составляла две бланк-таблетки в день (бланк – означало, что таблетки лишь расширяют память, а сами не содержат информации, но имелись инфотаблетки и с конкретным инфо-содержимым, например, с учебником истории за седьмой класс), но Гоша ежедневно принимал до десяти.

Подключившись к сети, он за сорок минут освоил навыки вождения еще нескольких боевых машин, а также навыки обращения с некоторыми редкими видами оружия. Потом, не отключаясь, он пообедал и занялся тренировкой своего тела.

Подключение к сети могло быть разным. Чаще всего подключались по оптическому и слуховому каналам. Практиковалось и полное сенсорное погружение через ладонные контакты. Ты кладешь ладони на контакт и миллионы мономолекулярных биосенсоров проникают сквозь твою кожу, находят нервные окончания и присоединяются к ним. Твоя нервная система оказывается напрямую подключена к сети. В этом случае сеть может генерировать любые иллюзии, которые ты не сможешь отличить от предметов и событий реального мира. Иллюзии могут быть приятными настолько, что вызывают наркотическую зависимость, а могут быть и неприятными и, поэтому, могут использоваться для наказаний за мелкие правонарушения. Иллюзии могут быть дидактическими – и использоваться для обучения чему-то или отучения патологических алкоголиков от бутылки. Бывали туристические иллюзии, романтические, исторические или абстрактные. Следующим уровнем подключения был инфо-молекулярный контакт. На этом уровне ты мог оставаться подключенным к сети много дней, месяцев и даже лет. Сеть сама обеспечивала тебя питанием и сама поддерживала оптимальный для твоей жизни обмен веществ. При этом ты даже переставал ходить в туалет. Как она делала это неизвестно, известно лишь, что возможности информационного влияния на материю безграничны. Накормил же Иисус кучу народу тремя хлебами. Или не тремя, а пятью. Или не он это был, а кто-то другой. В популярных библейских комиксах и мультикам по понедельникам такие детали не уточнялись, а первоисточник теперь уже никто не удосуживался читать.

После инфо-молекулярного контакта начинались уровни мягкого и жесткого влияния. Всего таких уровней было восемнадцать. На самом мягком, первом уровне, сеть совсем слабо влияла на организм: она могла излечивать болезни, в том числе и наследственные, подправлять генетическую структуру организма подключившегося, слегка омолаживать клетки половой и нервной систем, – вот, пожалуй, и все. На самом жестком уровне сеть могла сделать с вами все, что только можно представить, и гораздо больше такого, что человеческому воображению представить невозможно. Но это было вашим личным делом. Обычно случалось так, что подключившиеся на высоком уровне просто исчезали неизвестно куда, не вызывая ни паники, ни расспросов, ни внимания правоохранительных органов. Все-таки, на планете царил век свободы. Разрешалось все или почти все. Куда девались эти люди? – скорее всего, они изменялись настолько, что переставали восприниматься как человеческими органами чувств, так и человеческими приборами.

Гоша пока не погружался глубже восьмого уровня; обычно он гулял на шестом и седьмом. Последнюю неделю он занимался тем, что увеличивал прочность своих костей и связок. Практически весь кальций в его костях уже сменился на микроскопический ажурный каркас почти невесомой и абсолютно прочной ткани из нейтронных волокон. Когда его тело умрет, останутся кости, которые будут не белыми, а голубоватыми и полупрозрачными. Эти кости будут такими прочными, что их не возьмет ни пила, ни отбойный молоток, ни даже прямое попадание авиабомбы. Сейчас Гоша собирался поставить себе абсолютный нюх и предельно возможное для человека ночное зрение. Абсолютный нюх позволит ему находить нужного человека на большом расстоянии. Ночное зрение позволит ему улавливать и анализировать каждый отдельный квант света.

Кроме зрения, слуха и костей, Гоша изменил в своем организме и другие мелочи. К этому дню он провел сто две успешные биокоррекции и одну неудачную. Неудачной была попытка забраться на высокий, восьмой уровень подключения. На восьмом уровне он собирался приобрести способность дышать под водой. Но, то ли он что-то не рассчитал с этой способностью, то ли восьмой уровень был слишком сложен для неокрепшего организма, но в тот раз ему пришлось аварийно отключиться. Еще три дня после той попытки его постоянно рвало, почти выворачивало наизнанку. Он не позволил матери обратиться к врачу. На самом деле он уже давно не имел матери, как не имел друзей, привязанностей и всего прочего, так необходимого для нормального человеческого существа. На самом деле он не имел уже и ненависти к своим врагам. Враги превратились для него в математическую условность. Месть за сестру – тоже. Он поднимался по ступеням совершенства (или того, что он считал совершенством), поднимался так, как фанат-спелеолог спускается в открытую им пещеру, глубже, дальше, темнее, страшнее, колодец за колодцем, галерея за галереей, один песчаный сифон за другим, каждый новый метр погружения означает рекорд, за каждым новым пройденным рукавом появляется новый вход в неизвестное, и уже не важно, сумеешь ли ты вернуться назад, к людям, к простому солнцу и простой траве, к грозе и росе по утрам, к запаху цветов и волосам, развевающимся на ветру – ты умрешь здесь, на такой глубине, где еще не умирал никто до тебя, и твоя могила будет глубже всех. И в этом счастье.

Сейчас Гоша лежал к кресле и улыбался. Его глаза были закрыты, его ноздри шевелились: в них уже проснулся абсолютный нюх, в них вливались сотни и тысячи новых, неизвестных человеку запахов. Звериных запахов, которые не поддаются анализу разума, пониманию, обдумыванию, потому что для этих запахов человек еще не имеет слов и, возможно, никогда не будет иметь. Он лежал и улыбался. Его улыбка напоминала звериный оскал. Но ни один зверь не может иметь таких зубов: голубоватых, полупрозрачных, словно отлитых из мутного стекла, сквозь которое просвечиваются несколько живых алых сосудиков с текущей теплой кровью и белые волоски нервов.

Глава шестнадцатая: Харон

– Я не смогу спуститься на Плутон ночью, – сказал Охотник.

– Неужели есть такое, чего ты боишься? – поддела его Лора.

– Есть.

– И что же это, если, конечно, не считать женщин?

– Я встречал много ужасных вещей, и некоторые из них были сильнее меня.

– Ну и что?

– Проблема в том, что я об этом помню. Они вытащат эту память из моего мозга, изготовят то же самое и направят это на меня. Тогда у меня не будет шансов. Но мы не будем тупо бросаться на копья. Только стрела летит прямо, а боец выбирает извилистый путь, потому что он короче. Так говорил мой учитель, слава ему.

– И что же?

– Ты мне будешь помогать, – сказал Охотник. – Может быть, мы проиграем. Но мы проиграем в бою.

Вначале они попробовали нейтрализовать опасные участки памяти. Для этого имелось несколько средств. Во-первых, стандартная лекарственная терапия, которая использовалась обычно для лечения простых неврозов, навязчивых страхов, депрессий и других подобных состояний. Лекарства временно отключали все негативно окрашенные фрагменты памяти. Дополнительно Охотник принял мощный транквилизатор и подождал, пока он начнет действовать.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Лора.

– Как лист или стебелек травы.

– То есть, все по барабану?

– Как вы образно выражаетесь на вашей планете! – восхитился Охотник. – В нашем языке такого нет. Когда мы будем создавать семью, ты меня научишь.

– Постарайся не заснуть, – сказала Лора.

– Это самое трудное. Но я справлюсь. Зато в таком состоянии я ничего не боюсь. Пока во мне нет страхов, они бессильны.

Затем Охотник подключился к инфо-сети, выбрав второй уровень. Он поставил несколько дополнительных блоков на самые опасные участки. Это заняло не больше минуты.

– Все так просто? – удивилась Лора. – Что может сделать эта штука?

Она имела ввиду контакт с инфо-сетью.

– Все. Фактически она бог этого мира. Она всесильна, всеведуща и находится одновременно везде. Для бога ей не хватает всего лишь одной вещи: любви. Она нас не любит и все делает только в своих интересах. Даже когда нам кажется, что она помогает нам, она помогает только себе. Поэтому не стоит с нею связываться. Только если это крайне необходимо.

– А сейчас? – спросила Лора.

– Сейчас именно тот случай. Каждый раз она отбирает частичку тебя и уже никогда не возвращает. Но в данном случае это разумная плата, и я ее заплатил.

Корабль уже вернулся к Плутону и сейчас вращался по орбите вокруг этой живой и мертвой планеты. Плутон казался просто огромным черным камнем, лежащим на мерцающем бархате, которым вселенная оббита изнутри. Звезд было так много, что небо казалось жидким.

– Я думала, что звезды мерцают только над Землей, а в космосе они неподвижны, – сказала Лора.

– Такое бывает у планет, зараженных квантоидами. Это их особое излучение. Может быть, это заменяет им радиоволны.

– Мы будем садиться?

– Нет. Их слишком много на этой планете и они слишком сильны. Но мы можем использовать спутник Плутона. Там тоже есть квантоиды, но их гораздо меньше.

– Ты говорил, что на Харон нельзя сесть.

– Нельзя. Но я могу спуститься на автоматической шлюпке, а ты будешь левитировать на небольшой высоте. Допустим, метров сорок или пятьдесят. Потом ты меня подберешь, если будет что подбирать. А сейчас мы изготовим кокон.

– Кокон?

– Да.

– Из паутины?

– Из полиборазоновой ткани. Я думаю, что потребуется слоев двадцать или тридцать. Я надеваю скафандр, а ты обматываешь вокруг него ткань. И обязательно завариваешь швы. Почаще. Чем больше швов, тем лучше. Все необходимые аппараты у нас есть. Потом ты с помощью подъемника помещаешь меня в шлюпку. Она сможет сесть самостоятельно. Выходной шлюз ты откроешь сама, из корабля.

– Но ты будешь совершенно беспомощен.

– Моя сила в моем разуме, а не в моих мышцах.

– Допустим. А если ты не поместишься в шлюпку?

– Помещусь. Там есть грузовой шлюз.

– И кокон поможет?

– Частично. Он создаст целую полосу препятствий, через которые квантоиды будут проникать только постепенно и очень медленно. Я думаю, что они его разорвут. Так им будет удобнее. Пока я внутри кокона, можешь быть спокойна. Но если они сдерут с меня всю ткань, и останется только скафандр, набери на пульте эту команду.

– Что случится?

– Гравитационный толчок. Это их успокоит на время. А я успею удрать, может быть.

– Ты не боишься? – спросила Лора.

– Сейчас я не способен бояться.

– Я неправильно спросила. Ты не опасаешься?

– Того, что ты меня бросишь?

– Да.

– Не опасаюсь. Ты сказала, что ты меня любишь. Это значит, что я должен тебе доверять во всем.

– Это глупо. Так можно погибнуть.

– Это разумно, – ответил Охотник. – Только так можно стать счастливым.

– Я никогда не пойму вашу мораль.

– Я постараюсь сделать так, чтобы ты поняла. Кстати, веселенькое название у этой планетки. Хароном звали того, кто перевозил души в царство мертвых.

– А в нашей поликлинике был детский врач с такой фамилией, – вспомнила Лора. – Так что не бери в голову.

Харон представлял собой беспорядочное нагромождение черных острых скал с глубокими расщелинами между ними. Шлюпка косо легла между тремя небольшими пиками, потом съехала передним концом в щель и застряла.

– Люк не открывается, его чем-то заклинило, – передала Лора.

– Подними шлюпку и попробуй посадить ее еще раз.

Радиосвязь пока работала прилично. Шлюпка была оборудована гравиплатформой и могла управляться с корабля. Лора подняла ее, но неаккуратно, так, что шлюпка завертелась волчком и стукнулась о ближайшую стену.

– Поосторожнее, – передал Охотник, – ты меня чуть не убила.

– Не надо мне на нервы действовать, – ответила Лора. – Делаю, как могу.

Она все-таки посадила шлюпку, точнее, положила ее на несколько острых выступов так, что выходной люк оказался сверху.

– Открывай.

– Ты уверен?

– Я не знаю, – сказал Охотник. – У тебя хороший обзор. Посмотри вокруг. Что ты видишь?

– Самое жуткое место во вселенной. Несколько высоких скал, все кривые и дырявые, как будто их плавили и разъедали кислотой. Сплошные зубцы и шипы – это все то, что поменьше. Четыре глубокие трещины, но я не знаю, насколько глубокие. Может быть, до самого центра планеты. Это же планета?

– Это спрессованная куча галактического мусора.

– Если бы кто-то поинтересовался поим мнением, – сказала Лора, – то я бы сказала, что это не просто куча мусора. Некоторые шипы и колючки напоминают растения. Я уверена, что они живые. Это квантоиды?

– Это твои выдумки. Здесь не может быть растений.

– Если ты будешь мне трепать нервы, – сказала Лора, – то я умываю руки. Я сказала «растения», значит, это растения.

– Хорошо, мы проверим позже. Что еще ты видишь?

– Ничего. Кажется, ветер несет пыль. Или ты скажешь, что здесь не бывает ни ветра, ни пыли?

– Именно так. Это квантоиды. Открывай люк.

Она открыла люк и ветер сразу усилился. Его порывы перевернули шлюпку, подняли ее и начали вертеть и нести: так обычный земной ветер носит мелкую щепку или обрывок бумаги. Пыль становилась все плотнее, она образовывала клубы и сгустки. Некоторое время Лора почти ничего не видела, кроме движущейся пыли.

– Как ты? – спросила она.

Ответа не последовало. Скорее всего, Охотник просто отключил связь, просто для того, чтобы его ничто не отвлекало. Она продолжала смотреть. Вскоре пыль немного улеглась. Теперь было видно, что шлюпку, еще пять минут красивую и раскрашенную ярко, как елочная игрушка, изрядно поцарапало. Квантоиды содрали с нее почти всю краску. Обрывки полиборазоновой ткани валялись здесь и там, всего Лора насчитала восемь больших кусков. Кокон с Охотником висел, зацепившись за какие-то изогнутые крюки на стене.

– Как ты? – спросила она снова.

– Стал намного легче. Я думаю, что на мне осталось всего два или три слоя ткани, и те долго не протянут. Но я их победил. Я заставил их сотворить лекарство.

– Это было трудно?

– Да. Это можно было сделать только на вдохновении. Можно сказать, что нам повезло.

– Видишь, ты можешь, если хочешь. Только ты предпочитаешь прибедняться, – сказала Лора.

Еще один слой ткани слетел с кокона и мгновенно был разорван на несколько длинных полос.

– Посмотри вокруг, – сказал Охотник. – Что ты видишь? Сейчас мы должны быть готовы ко всему.

С запада приближалось что-то такое, что Лора поначалу приняла за блоху или кузнечика. Впрочем, эта штука и в самом деле напоминала кузнечика, или саранчу размером с железнодорожный вагон. Оно прыгало метров на двадцать или на тридцать в высоту, описывало длинную медленную дугу и мягко приземлялось на острые камни. Вскоре Лора разглядела, что вместо подошв на его лапах имелись длинные пирамидальные штыри, которыми оно попадало в дыры между камнями, и таким образом закреплялось.

– Я вижу большую прыгучую гадость, – сказала Лора, – она очень быстро двигается. Еще пару прыжков, и она будет здесь. Ты знаешь, что это?

– Это Крокс, – сказал охотник. – он очень страшен, но хороший гравитационный толчок наверняка расплющит ему мозги. Давай!

– Ему-то расплющит. А тебе?

– Мне нет. У меня слишком маленькая инертная масса.

Три часа спустя Алекс открыл глаза. Температура опустилась до нормальной, голова не болела, осталась лишь небольшая тошнота и слабость. Он поднялся с кушетки и, пошатываясь, пошел в центральный отсек. Безумно хотелось есть. Лора и Охотник спали. Охотник на полу, в позе эмбриона, Лора в кресле. Услышав шаги, Лора подпрыгнула так, будто ее ударили электрическим током.

– Милая семейная картинка, – сказал Алекс. – Если вы уже оба спите, то почему бы вам не спать вместе?

– Не дразни меня. Если хочешь знать, все это произошло из-за тебя. Ты ухитрился подцепить вирус.

– Или ты ухитрилась подцепить вирус и заразила им меня.

– Если ты не перестанешь, я сейчас уйду, – сказала Лора.

– Я уже перестал. Как он? – спросил Алекс об Охотнике.

– Спит как младенец. Или как бревно. Он же принял слоновью дозу транквилизаторов. Куча синяков и ушибов и, может быть, небольшое сотрясение мозга. Он отлично справился. Его учитель, слава ему, поставил бы высший балл.

– Я вижу, что ты становишься настоящей охотницей, – сказал Алекс. – Жаль, что ты не умеешь управлять этой штукой. Сейчас, когда Охотник спит, мы бы могли потихоньку разделаться с ним, а потом куда-нибудь удрать. На какой-нибудь межпланетный курорт. Земля есть Земля, но на ней ведь не сошелся свет клином. А, как ты думаешь?

Лора коснулась рукоятки, и изображение за иллюминатором передвинулось.

– Как видишь, я умею управлять этой штукой. Чтобы научиться, достаточно просто минут на двадцать подключиться к инфо-сети.

– Тогда в чем же дело? Давай прикончим его сейчас. Он спит так крепко, что даже не заметит, как умрет. Если не мы его, то он одного из нас. Я говорю ужасные вещи, я знаю, но ведь он нас не пожалеет.

– Это нечестно, – сказала Лора.

– Что?

– Я сказала, что это нечестно. Я пообещала, что не воспользуюсь его состоянием. И я не нарушу своего слова.

– Он настолько заморочил тебе голову?

– Не говори о том, чего не понимаешь, – ответила Лора.

Некоторое время они не разговаривали. Лора дважды перемещала какие-то рукоятки и набирала коды на виртуальной клавиатуре. Черная планета под кораблем медленно уплывала в сторону.

– Бред. Мы куда-то летим?

– Да-а, – задумчиво протянула она.

– Значит, мы все-таки улетаем.

– Не-а. У нас еще остались дела на Хароне. Жаль, что ты меня разбудил, мне слилось что-то волшебное.

– С трудом представляю, какие еще дела здесь можно делать.

– А ты не пыжься. Ты вообще не представляешь. Если хочешь знать, то мы летим к Слепому Пятну. Так называется более теплая часть планеты. Там, где нет квантоидов. Это примерно третья часть шарика.

– Это ты тоже прочитала в сети?

– Нет, – ответила Лора. – Просто я была на Хароне раньше.

– Что? – удивился Алекс. – Ты же никогда не летала в космос?

– Ну, это я так сказала. Мало ли что я сказала? Нельзя верить тому, что говорят женщины. Я была на Хароне четыре раза. А в последний прилет я проработала здесь больше трех лет. Я знаю здесь каждый камешек. Здесь не так пусто, как кажется на первый взгляд. На самом деле здесь большая стационарная база землян. С хорошим обслуживанием, как в многозвездочном отеле. Здесь есть любые развлечения, которые ты можешь себе представить, и которые не можешь представить, и все возможности отлично провести время. Правда, сейчас все это на девяносто процентов законсервировано. Из-за этой проклятой войны дела сошли на нет.

– Зачем нужны развлечения на военной базе? – не понял Алекс.

– А я и не говорила, что это военная база. Я просто сказала о базе землян. На самом деле это курорт. Очень специфический курорт для очень богатых людей. Уж точно не для тебя.

Она вела корабль довольно уверенно и с приличной скоростью. Алекс сходил и принес четыре бутерброда с лососиной, жирной, сочащейся, с виду совсем свежей, положил их на поднос и принялся жевать.

– Потрясающе, – сказал он. – Это конечно, не лосось, но так похоже, что даже профессионал может обмануться. На самом деле это сделало из белка, который получен из возбудителей дизентерии. Так там написано, на обертке. Представляешь, кто-то специально выращивает этих возбудителей, а потом, вместо биологического оружия, делает из них имитацию бутерброда с лососиной. Вот до чего мы докатились. Хочешь?

– Давай один, пахнет вкусно, – она протянула руку, не оборачиваясь.

Виртуальный иллюминатор показывал небольшую ровную площадку, на которую вполне можно было сесть.

– Где мы?

– Да как тебе сказать? Эта площадка оборудована для гравилетов. Сейчас мы сядем. И, как только мы сядем, ты должен меня слушаться во всем. Иначе потеряешь жизнь и найдешь смерть.

– Разве это не одно и тоже?

– Нет, – ответила она. – Далеко не одно и тоже, потому что жизнь одна, а смерть бывает разная. Здесь живут очень серьезные мальчики, которые сидят на очень больших деньгах. Больше тебе знать не надо.

– Охотник не станет тебя слушаться.

– Охотник пока не проснется. Я подключила его к контакту искусственного сна. Пришлось протягивать провод из четвертой каюты. Кто бы мог подумать, что он заснет прямо здесь, прямо на полу. Он просто свалился, не дойдя до кровати. Ему уже давно нужно было хорошо отдохнуть.

Жорес работал главным охранником в борделе «Царица ночи». Ему было около сорока, он имел выпирающий живот, обтянутый в черную блестящую кожу, и несколько перстней с настоящими бриллиантами. Как нормальный главный охранник, он имел свою собственную охрану из четырех телохранителей. Телохранцы постоянно толклись за его спиной, дурели от безделья и время от времени получали мягкие зуботычины. Мягкие, потому что пробить такой более чем двухметровый тупой тяжелый шифоньер мало кому под силу. Не под силу это было и Жоресу.

Сам бордель был местом исключительным: другого такого в Солнечной Системе не имелось. Более того, «Царица Ночи» была самым дорогим борделем в системе. Она предоставляла такие услуги, на которые не отваживался больше никто. Конечно, это требовало капиталовложений. Построить станцию на Хароне стоило примерно двенадцать миллиардов уешек. Закупка аппаратуры потянула еще на пять миллиардов. Сорок девочек достались почти даром. Плюс взятки кому надо, чтоб закрывали глаза – и того, под двадцать миллиардов. Но дело того стоило. Заведение приносило примерно шесть миллиардов в год. Деньги платили в основном постоянные клиенты, члены клуба, очень богатые извращенцы, числом около трехсот. Случайных людей сюда, как правило, не пускали.

От Земли к Харону были протянуты шесть частных, и потому зашифрованных, гравиструн, по которым гравилет, имеющий код, добирался до планетки всего за четыре часа. Обратный полет был еще быстрее, из-за дополнительного солнечного гравивиора (ударение на вторую «ви»). Клиенты, обыкновенно, долго не засиживались: максимум, два-три дня. Сутки развлечений стоили здесь пять с половиной миллионов, не считая чаевых. Зато развлечения были необыкновенны.

Скажем для начала, что все сорок девочке были несовершенно летними, от двенадцати до шестнадцати, и все имели именно тот необъяснимый полудетский шарм, от которого дуреют пожилые миллиардеры. Конкурсный отбор проводился очень строго. Скажем во вторых, что все эти работницы так и оставались несовершеннолетними все двадцать два года существования «Царицы Ночи». С помощью дорогой аппаратуры, импортированной из высокотехнологичных внеземных колоний, они были законсервированы во времени. Они старились в течение суток, но ровно в двенадцать часов ночи по местному времени они вновь становились на сутки моложе. При этом они теряли память обо всем, что происходило с ними за день. Но исчезала не только память: исчезали все следы, которые время успело оставить на юном теле. Поэтому все работницы до сих пор оставались девственницами, хотя уже успели потерять невинность по несколько тысяч раз. С работницами разрешалось делать абсолютно все, не разрешалось их лишь убивать. Поэтому бордель имел целый комплекс изящнейших пыточных залов, и оборудование в них было таким, что средневековые садисты-палачи рыдали бы от зависти, если бы могли такое увидеть. Впрочем, первоначально работниц было сорок две, двоих все-таки угробили, случайно.

Весь последний месяц, с тех пор, как поползли слухи о нашествии алиенов, «Царица Ночи» пустовала. Сейчас ее решили вообще законсервировать на неопределенное время, погрузив работниц в бессрочную полудрему на границе времен. Каждый цикл суточного возвращателя стоил восемьдесят тысяч уешек и требовал больших затрат энергии. Поэтому живые путаны никак не окупались. Позволить им стариться было бы слишком расточительно, никто ведь не знает, как дело обернется. Поэтому выбрали срединный вариант.

Жореса этот вариант не устраивал. Сейчас, пока не было клиентов, он ежедневно развлекался с двумя или тремя (а то и больше) работницами, причем все получал бесплатно. Простой секс во всех видах ему уже предельно надоел, поэтому он обычно соединял удовлетворение телесных потребностей с удовлетворением духовных, а именно, проводил время в пыточных залах. Для развлечений он выбирал тех работниц, которые были невинны не только телом, но и духом, этаких наивных красных шапочек, которые до сих пор были уверены, что папа с мамой привезли их на интересную космическую экскурсию. Папе с мамой, конечно, отвалили отличный куш, они давно его проели и теперь уже, вполне возможно, лежат в могиле. Но ципочки-то этого не знали. Они были уверены, что папа с мамой спят в соседней комнате. Жорес постепенно открывал им правду, и, когда у ципочек начинали открываться глаза на это дело, он переходил к процедурам. Так он это называл. Когда приближалась полночь, он тащил полумертвых, истерзанных, изрезанных, разорванных, прободненных, частично разрубленных ципочек в камеры суточного возвращателя – и через несколько секунд они востанавливали товарный вид и теряли память обо всем, что с ними произошло за день. И каждый день изобретательный Жорес выдумывал новые штучки. Последнее развлечение Жореса было примерно таким: он выбирал из работниц нескольких самых малолетних, отрезал от них определенные части и заставлял после этого водить хоровод, при этом весело распевая песенку его собственного сочинения: «Без носиков и глазиков хотим мы танцевать; без носиков и глазиков нам весело опять; без носиков и глазиков мы хлопаем в ладоши; без носиков и глазиков наш вид совсем хороший.» За подобные шалости начальство не гладит по головке, даже если это начальство такого заведения, как «Царица Ночи».

Поэтому Жорес совсем не обрадовался, когда увидел гравилет, зависший над посадочной платформой.

Была еще одна причина, по которой Жорес не хотел видеть гравилет: деньги. Два раза в год с Земли прилетал человек с плановой бухгалтерской проверкой и предельно дотошно проверял все документы. Грешным делом, Жорес надеялся, что в этот раз проверку не пришлют. Ведь все гравиструны были отключены, а добираться обычным порядком слишком долго и неудобно. Пробиться сквозь линию фронта поти невозможно. На Земле нет ни единого космодрома, с которого мог бы сейчас стартовать частный кораблик. Так что Жорес начал круто воровать в последнее время. Телохранцы ему помогали, по мере сил и возможностей. Всего на «Царице Ночи» оставалось семнадцать человек персонала, не считая всего этого нестареющего тупоголового стада. Хватало и оружия. Были даже три стандартных боевых робота. Если дойдет до дела, то денек будет жарким. И для кое-кого он окажется последним.

Жорес стоял, задрав голову, и наблюдал, как медленно опускается гравилет. Он пока еще не решил, что будет делать дальше. Дальше он посмотрит по обстоятельствам.

Глава семнадцатая: Царица Ночи

Это был подземный дворец с ярко освещенными коридорами. Потолок равномерно светился голубым, так, что создавал отличную иллюзию ясного земного неба. Для усиления эффекта по нему время от времени проплывали небольшие облака, пролетали птички быстрыми неуловимыми тенями, проползали несколько устаревшие рекламные надписи. Стереостены изображали сад со множеством странных ползучих и колючих растений с огромными цветами. Над цветами гудели пчелы.

– Странный сад, – заметил Алекс. – И странные цветы.

– Это селеницереус грандифлорус. Его огромные цветки держатся всего одну ночь. Поэтому его называют царицей ночи. Место, куда мы прибыли, называется точно так же. Это растение – местный символ.

Четверо мужчин, каждый из которых был на голову выше Алекса и гораздо шире в плечах, привели их в полукруглую комнату и предложили сесть. Затем молча ушли.

– Не может быть, – сказал Алекс. – Я это сто раз видел по телевизору. В детективах. Неужели?

– Точно.

– Неужели это настоящий майнд-тюнер?

– Ага. Вот эта толстая бочка перед нами. Я думаю, прямо сейчас она нас сканирует.

– Зачем?

– Чтобы подтвердить мою идентичность. Ты их не интересуешь. Они просто проверят, не висит ли на тебе что. Если висит, то тебя убьют. Если нет – пока погуляешь.

– А ты?

– Я это другое дело, – ответила Лора. – Они будут проверять мою идентичность со всей возможной тщательностью. Но они ничего не найдут. Потому что я настоящая.

Майнд-тюнер был знаком каждому человеку на Земле, потому что в каждом втором кроваво-рубильном, косте-дробильном, много-стреляльном и тому подобном фильме, из тех, что пачками шли по ежедневным каналам, показывался этот прибор. Майнд-тюнер позволял абсолютно точно определить, с кем имеешь дело. Современные технологии позволяли шпионам, убийцам и храбрым детективам не только изменять свою внешность, но даже перемещать свой разум в другие, донорские, тела. В этом случае древняя белиберда с отпечатками пальцев и генным анализом уже не срабатывала. Враг или шпион мог притаится в любом теле и принять любую личину. С другой стороны, те же современные технологии позволяли блокировать, переблокировать, модифицировать, апгрейдить, частично подменять сознание каждого конкретного человека. Поэтому вчерашний друг, прошедший специальную обработку, уже сегодня мог стать смертельным врагом. И только майнд-тюнер, полностью прочитывающий и проверяющий индивидуальное сознание, надежно решал эти проблемы. Майнд-тюнер не позволял лгать или притворяться. Но он имел и много других возможностей. Например, однажды просканировав сознание и записав его на свои носители, тюнер мог в любой момент настроиться на нужного человек и определить его местоположение, где бы тот ни находился. Если вас однажды проверили на тюнере, вы уже не можете скрыться – вас мгновенно найдут в любом месте вселенной.

Сканирование закончилось довольно быстро. После этого Лора ушла поговорить с толстячком очень неприятной наружности, а Алекс остался неприкаянно слоняться в каком-то месте, напоминающем сад. Кроме него в саду гуляли несколько девочек развратного вида, явно несовершеннолетних, пили кефир из пакетиков, хихикали, хохотали и посылали друг друга куда подальше, пытаясь каждый раз сказать что-нибудь в рифму. От всего этого Алекс чувствовал себя неловко, не знал, в какую сторону смотреть и куда девать руки. Наконец, он засунул их в карманы и сделал глубокомысленное лицо. Разговор девочек его странно привлекал. Несмотря на то, что они всего лишь несли самую бессмысленную пошлятину, как и делает большинство их земных однолеток. Было в их словах что-то теплое, домашнее, задушевное и неуловимо странное. Он прислушивался, пытаясь понять, что это такое. И вдруг он понял, и замер, ошеломленный: они говорили так, как уже давно не говорят на Земле, так, как говорили в далекие времена его детства. Может быть, так говорила его собственная мать, когда была молода. Он продолжал прислушиваться и все больше убеждался, что его догадка правильна: эти симпатичные создания до сих пор жили в конце прошлого века и разговаривали о тех вещах, которые были на слуху двадцать лет назад.

– Эй, – тихо сказала Лора, приблизившись сзади, – тебя тут еще не изнасиловали?

– А что, могут?

– Эти могут, и глазом не моргнешь. Мы же с тобой находимся в сексуальном центре всей окраины Солнечной Системы, ты не знал? Так что будь осторожнее.

– Центр окраины – это то же самое, что и окраина центра?

– Нет, это гораздо центрее. Все, хватит шутить, а то ты тут без меня вообще развеселился. Это уже начинает действовать мне на нервы. Сейчас будем заниматься делом. Я, в общих чертах, обо всем договорилась и все поняла. Слушаешься меня и ничего не делаешь без моего разрешения. Понятно?

– Понятно. Можно спросить? Я здесь заметил, что девочки как-то странно разговаривают.

– Я не разрешала тебе задавать вопросы, – отрезала Лора.

Это была комната, обставленная по деловому. Стандартный рабочий стол, совершенно пустой, оборудованный лишь виртуальным манипулятором, который уже давно заменил в офисах любые канцелярские, электронные и прочие принадлежности; рабочий стол, диван, четыре гравикресла, почти невидимых и обозначенных лишь сеточкой голубых нитей. Нет ничего мягче и удобней во вселенной. Несколько живых цветов в неглубоких квадратных нишах, в нишах, формой напоминающих земные окна. Много абстрактных рисунков на стенах.

Лора села за стол и привычным движением руки развернула в воздухе виртуальный экран и виртуальную клавиатуру. Отодвинула его, увеличив и спроецировав на полукруглую стену. По экрану побежали схемы и цифры. Алекс сидела на диване, разглядывая картинки на стенах.

– Ага. Я так и думала. Значит, мы начинаем войну, – сказала Лора.

– Войну?

– Смотри сюда. Видишь?

– Нет.

– Вот этот желтый огонек. За нами следят. Точнее, за мной. Я совершенно уверена, что они постараются нас уничтожить. Меня, то есть, а тебя за компанию со мной. Я поговорила с Жоресом, который на данный момент здесь главный, и он мне не понравился. Он никогда мне не нравился, но сегодня он просто сам напрашивался. Земля далеко, связи нет, и неизвестно, будет ли. Жорес хочет взять власть в свои руки. Ему просто так хочется, что аж зудит. Но он боится. Он пока боится. Они подождут моих действий. Они думают очень просто: у них семнадцать человек, много оружия и три боевых робота системы ZXZ. У нас ничего. За нами лишь Земля. Но Земля при нынешних обстоятельствах может превратиться в фикцию или вообще исчезнуть. Это самое лучшее время для бунта.

– Зачем мы сюда сунулись?

– Чтобы навести порядок.

– Но мы проиграем эту войну. Не стоит и начинать. Мы еще можем сбежать?

– Нет, нет, конечно. Это значит, что начинаем не просто войну, а войну умов. Я в сто раз умнее их всех, вместе взятых. Если только на них не работает Тюрин.

– Кто такой Тюрин?

– Это не важно. Но мы сейчас все проверим. Я собираюсь выиграть войну, не выходя из этой комнаты.

– Это невозможно, – предположил Алекс.

– А мы посмотрим. Кажется, они не записали тебя на тюнер. Они думают, что ты им не нужен. Сейчас посмотрим, посмотрим. Да, точно.

– Как ты можешь об этом знать?

– У меня здесь своя контр-система. Она была создана специально для таких случаев. Проблема в том, что в таких местах, вроде этого, неизбежно оседают большие деньги. Их приходится перевозить на Землю, но это очень дорого и опасно. Кроме того, есть космические пираты, которые могут очень многое, могут даже расшифровать код гравиструн и поджидать тебя по пути к Земле. Поэтому один раз в шесть месяцев деньги изымаются и переводятся в сетевой банк. Там они не обесценятся, даже если проклятые алиены расколошматят Землю в пыль, а потом эту пыль сожрут. Сейчас здесь примерно два с половиной миллиарда уешек. Это очень большой куш, и он стоит того, чтобы повоевать.

Она говорила и одновременно работала. Разговор ее совершенно не отвлекал.

– Кто ты? – спросил Алекс.

– Да уж конечно, не та женщина, которую ты знал. Я сознание, пересаженное в ее тело. Перед пересадкой меня модернизировали и приспособили к решению некоторых очень сложных задач. Видишь ли, обычно сюда прилетали четыре человека, и каждый был специалистом в своей области. Сейчас я одна работаю за четверых. Ничего не поделаешь. Такое время. Ага, получилось!

– Что получилось?

– Активировать майнд-копир. Сейчас я создам десяток копий своего сознания и разошлю их в разные концы станции. Тогда им будет гораздо труднее за мною следить. Может быть, они вообще меня потеряют. Так и случится, если только на них не работает Тюрин.

Она создала семь майнд-копий и подготовила их к рассылке. Она работала и одновременно объясняла что-то человеку за спиной. Больше семи не получилось, не хватило ни ресурсов, ни времени. Ну что же, хватит и семи. Посмотрим, как они отреагируют.

Она разослала копии и стала ждать. Враг медлил. Он уже обнаружил все копии, кроме седьмой, специально записанной в ортоклазовой проекции, обнаружил, но ничего не предпринял. Это могло означать то, что он в нерешительности, или то, что он не хочет раскрывать карты, не хочет делать следующий ход. В этом случае, Тюрин наверняка работает на них.

Желтого огонька пока не было. Нужно подождать. Если он не появится в ближайшие минуты, то можно считать, что нам на время удалось потеряться, – думала она. – Пока можно расслабиться. В прошлой жизни это тело, кажется, курило сигареты. Но в этой комнате нет никаких сигарет. Жаль, можно было бы попробовать, что это такое.

Просидев несколько часов, Алекс захотел в туалет. Женщина за столом продолжала войну умов; сейчас она почти не разговаривала, погруженная в то, что издалека казалось беспорядочным мельканием. Она сидела, наклонившись вперед и Алекс любовался ее отличными бедрами. Но даже это ему надоело.

– Можно, я выйду? – спросил он.

– Пожалуйста. Только не уходи далеко. Не потеряйся.

– Я буду тебе нужен?

– Да ты вообще никому не нужен. Я просто не хочу, чтобы ты куда-нибудь влип. Я тебя втянула в это дело, и я хочу тебя вытянуть.

– Спасибо.

– Не за что. Пойди, пройдись, действительно. На самом деле здесь огромная территория. Вряд ли ты кого-нибудь встретишь. Особенно сейчас, когда мы на техническом этаже.

Он вышел в полутемный коридор, в котором сразу же автоматически включилась имитации окон. Имитации были широкими и высокими, сейчас они изображали дождь, темные качающиеся деревья за серой пеленой, быстро несущиеся рваные тучи. По виртуальным стеклам сползали вертикальные капли. Было слышно, как несуществующая вода барабанит по несуществующему карнизу.

Он нашел туалет, потом пустой кинозал и два тренировочных зала. Все это было этажом выше, и все это казалось совершенно заброшенным. Он уже собирался возвращаться, когда ему показалось, что он слышит музыку. Это была странная музыка, такая странная, что он остановился и несколько минут не мог сдвинуться с места, прислушиваясь. Музыка была искажена расстоянием и, может быть, именно это делало ее такой привлекательной. Он медленно пошел в сторону звука, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы проверить направление. Его походка была неровной, скорее всего из-за того, что дополнительная искусственная гравитация была плохо отлажена. Он уже понял, что делало музыку такой странной: под нее нельзя было ни петь, ни танцевать, ни декламировать рекламные тексты. Это был чистый звук, во всей возможной красоте. Этот звук гипнотизировал.

Он вошел в зал и увидел девушку, сидящую за роялем. Девушка обернулась и перестала играть.

– Что это было? – спросил он.

– Гаммы.

– Что?

– Это такое упражнение, которое играют для того, чтобы пальцы приобрели беглость. Без беглости нельзя хорошо играть.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем играть пальцами, если есть электронные исполнители. Наши пальцы все равно не сумеют сыграть лучше.

– А вдруг сумеют? – спросила она, улыбнулась и вдруг сменила тему. – А вы кто? Я не видела вас вчера на корабле. Впрочем, там было столько девчонок, и все так болтали, как сороки, что некогда было смотреть по сторонам, совершенно некогда. Я Ася.

Она встала и протянула руку. Алекс молчал.

– Так вы приехали с нами, или вы работаете здесь? – продолжила она. – Если бы вы были на корабле, я бы вас заметила. Почему вы молчите?

– Не знаю что сказать. Меня никто не называл на «вы». Там, где я живу, это обращение исчезло из языка еще во времена моих родителей.

– О, да! – согласилась Ася. – у нас делается то же самое. «Вы» уже почти не говорят. А мне так больше нравится. Особенно, когда человек старше. Но вы не обижайтесь. Вы еще не такой старый и, может быть, когда-нибудь мы перейдем на «ты». Но вы все так же молчите? Я заморочила вам голову, да?

– Да, – ответил Алекс, – сколько вам лет?

– Семнадцать. Но вы никому не говорите, правда? Потому что в этой круиз брали только тех, кому меньше шестнадцати. Мне очень хотелось попасть в космос, я ведь никогда не летала, а тут как раз папа выиграл какой-то приз по билетику в магазине электроники, и нам предложили бесплатную поездку. И мы все притворились, что мне шестнадцать. Год туда или год сюда, по моему, это небольшая разница, правда?

– Правда. Но иногда большая. А что вы делаете в этом зале и на этом этаже?

– Для начала не называйте меня «вы». Я ведь намного младше вас. Если честно, то я потерялась. Вчера мы всей семьей засиделись в баре, мама выпила и отчего-то стала плакать. Мне, конечно, не дали ничего, что крепче пива. Они у меня строгие, заботятся о своей малютке. Я сегодня проснулась поздно, и в комнате никого не было. Я пошла их искать. Потом мне стало любопытно, и я спустилась сюда. Нашла этот инструмент. Кажется, это настоящее дерево. У нас в комнате, дома, стоял такой же, но пластмассовый. Я всю жизнь мечтала научиться на нем играть.

– Ты прекрасно играешь, – сказал Алекс.

– Да ну, на самом деле очень плохо. Но у меня еще есть время научиться.

– Какой сейчас год? – спросил он.

– Вы потерялись во времени? – удивилась Ася.

– Что-то вроде того.

– Тогда я вам подскажу. Девяноста третий, конечно.

– В девяноста третьем мне было всего семь лет.

– Заманчиво. Но вы меня обманываете. Заманчиво было бы встретить пришельца из будущего, но они вряд ли к нам заглянут. Пока их никто не видел. И у нас ведь скучно. В будущем, я уверена, будет веселее. Прощайте. Родители будут волноваться. Они наверно, меня заждались. Приятно было познакомиться, пришелец.

Желтый огонек все-таки появился снова. Значит, враг вычислил ее. Молодцы, хотя могли бы и раньше. Теперь делаем следующий ход.

Здесь она имела несколько вариантов, но все они не вполне подходили. Что поделаешь, приходится рисковать. Хотелось, конечно, выиграть без потерь.

Она решила поставить майнд-блок. Блок был куском значимой для личности информации, но чужой информации, которая срасталась с собственным разумом и становилась своей. При удачно поставленном блоке тюнер ошибался, принимая одно сознание за другое. Тюнер ошибался. Такие операции всегда болезненны. Но ничего не поделаешь.

Она выбрала наугад один из нескольких тысяч блоков, которые имелись в памяти системы – и сразу же оказалась в темном помещении. Здесь были темные, темно-коричневые, полы, и стены, обшитые каким-то дорогим и красивым материалом. Высокие потолки, мягкая и слегка торжественная тишина. Она знала, что находится внутри учебного корпуса, но не помнила, что это: лицей, просто школа или университет. Она знала лишь, что любит и ненавидит это место одновременно. Она шла на костылях, потому что всю жизнь ходила именно так. Что-то вроде этого, потому что точно она сказать не могла. Сейчас она плакала, потому что в душе была обида. Она шла по коридору, прислушиваясь к голосам, доносившимся сквозь двери. Как ни странно, никто не кричал, не визжал и не вопил, как обычно бывает в таких местах. Некоторые двери были приоткрыты и она видела ряды прилежных студентов, занятых делом, склонившихся над виртуальными деками. Она вышла на лестницу, ярко освещенную наклонным вечерним солнцем, и неосторожно поставила костыль на край стертой посредине и потому вогнутой мраморной ступени. Костыль соскользнул, и она полетела лицом вниз. Мир перевернулся вокруг нее. Жуткая боль в шее и спине, боль, вонзившаяся, как нож.

Когда Лора очнулась, она хватала ртом воздух, как рыба на берегу. Та девушка, чье воспоминание теперь стало своим, наверняка сломала себе шею. Но она должна была остаться жива, иначе воспоминание невозможно было бы записать. Но самое неприятное в майнд-блоках не то, что они почти всегда связаны с сильной болью, а то, что они неаккуратно вырезаны из чужих жизней. От каждого из них тянутся тысячи ниточек чужих воспоминаний и надежд, которые теперь стали своими, родными, сокровенными, но большинство из этих нитей просто и жестоко обрываются в пустоте. Можно сойти с ума, пытаясь сопоставить и согласовать многие дальние отголоски одного-единственного воспоминания. Но не делать этого тоже невозможно: ты чувствуешь себя так, будто забыл собственное имя, имя своей матери или десяток самых привычных слов родного языка. Когда боль прошла, Лора начала вспоминать, распутывая клубки ассоциаций. Так вспоминаешь, восстанавливая и домысливая, страшный сон, если неожиданно просыпаешься.

Кем я была? Что я сделала и откуда такая обида? Кажется я помню, что после этого меня привезли в госпиталь и я пыталась орать, что не хочу жить, и у меня был сломан позвоночник. Но это совсем смутно, будто сон, который видишь во сне. Вот тут, наверняка, они и записали кусок моего сознания, потому что я не знаю, что случилось дальше. Дальше обрыв. Может быть, я умерла. Лучше не думать об этом сейчас. В любом случае, это еще не раз возвратится в ночных кошмарах.

Желтый огонек пока исчез, нормально, нормально. Это ничего не значит, он может появиться снова. Теперь можно подождать. От каждого движения голова звенит, как пустая кастрюля, по которой бьют молотком. Это пройдет через несколько минут, надо лишь отдохнуть.

Она отодвинула гравикресло, и голубые нити сверкнули неоновым блеском; легла на диван и закрыла глаза. С закрытыми глазами она слышала, как кто-то вошел в комнату и узнала человека по шагам.

– Он снова горит, – сказал Алекс.

– Кто?

– Тот желтый огонек, о котором ты мне говорила. Это плохо?

– Это нормально, – ответила она. – Это значит всего лишь, что уже не в наших силах от них спрятаться. Я поставила майнд-блок, но они все равно меня обнаружили. Больше мы прятаться не будем.

– Нам обязательно прятаться?

– Тебе не обязательно. Проблема в том, что они не просто просканировали мои мозги. Они поставили мне майнд-мину. Это значит, что, если они меня не потеряли до сих пор, то в любую секунду они могут сварить мои извилины всмятку. Или вкрутую, если им так захочется. Им достаточно шевельнуть пальцем – и меня не станет. Сбежать от тюнера, как ты понимаешь, я не могу никуда. Никуда и никогда. Я полностью в их власти.

– Если убрать мину?

– Это нереально. При малейшем воздействии она взорвется.

– Тогда мы пропали?

– Ни в коем случае, – ответила Лора, – ни в коем случае. Война еще только началась. Просто мы нападем на них первыми.

Алекс помолчал, что-то обдумывая.

– Если ты победишь, – сказал он, наконец. – Если у тебя получится, что ты собираешься сделать со всеми этими людьми?

– Уничтожить, разумеется. Не могу же я их взять в плен?

– Уничтожить всех?

– Всех до единого. Мы переведем деньги в сетевой банк, а станцию законсервируем до лучших времен. У тебя есть другие предложения? Они все подонки, если только тебе от этого легче. Ты даже не представляешь, какие подонки.

– Не знаю. Просто я только что встретил человека. Как бы это сказать… Я не хочу, чтобы она умерла.

– Ага, девушку? Она тебе понравилась?

– Да. Немножко. Мне ее жаль.

– Это все сантименты, – ответила Лора. – Если она выживет, ей будет гораздо тяжелее. Смерть для нее это лучший выход. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Глава восемнадцатая: Лора

Жорес расположился в зале Дракулы. Сегодня, в связи с прилетом гостей, зал Дракулы оставался пуст. Оборудование здесь было простым и довольно современным: всего лишь шесть стальных заточенных кольев полутораметровой высоты, торчащих из пола. На каждом из кольев имелись специальные хитроумные крепления для фиксации жертвы и три винтовых бороздки для стекающей крови. В центре полукруга из кольев стоял широкий обеденный стол, за которым очередная жертва обычно вкушала вместе с Жоресом различные яства и некрепкие пития (некрепкие – чтобы не отключиться), глядя в то же время на своих уже посаженных на кол подружек и ожидая своей очереди, чтобы быть также посаженной на свободный кол. Вся схема развлечения, включая стол с деликатесами, была прямо скопирована с любимой забавы древнего властителя не то Валахии, не то Молдавии, в последствии прозванного сыном дракона, Дракулой.

Ничего средневекового, кроме кольев, в зале не имелось. Отличное освещение, чистый белый пол с системой самоочистки, матовый свет, равномерно распределенный в пространстве, но, тем не менее, оставляющий четкие тени. У стены спали два превосходных боевых пуркадина с вырванными зубами, прикованные за ошейники короткой цепью. Главным оружием пуркадина были не зубы, а его нос. Зубы вырывались для того, чтобы пуркадин не приканчивал жертву слишком быстро. Итак, Жорес сидел за столом. Сейчас он разговаривал с Тюриным по каналу аудиосвязи. Виртуальный экран оставался пуст.

– Если бы не твоя болтовня, – сказал он, – я бы прикончил ее сразу же. Сколько мне еще ждать? Только не бубни. Раз я спрашиваю сколько, отвечать должен точно.

– Терпение, мой господин. Ждать осталось совсем немного.

– Ну, ты урод. Почему она ничего не делает?

– Она сделает. При первом же проявлении агрессии с ее стороны мы ее нейтрализуем. Мы не можем убить его без всякого повода, иначе будут проблемы с деньгами. Сетевой банк расценит наш вклад как результат грабежа, со всеми вытекающими последствиями. Если же мы убьем ее, защищаясь, мы вправе рассчитывать на категорию М222, с нормальными процентами.

– Ну это я уже слышал, – сказал Жорес. – Если будут новости, мгновенно информируй меня. Я весь день буду здесь. Но без причины не возникай. У меня есть чем заняться и без тебя. Кроме этой крысы у меня есть и другие. Домашние.

Поговорив с Тюриным, Жорес вызвал людей. Трое телохранцов привели мужчину со связанными руками. Мужчина был прилично избит – ни одного живого места.

– Ну, – сказал Жорес, – понятно, еще я ворую деньги, так я ж даю жить всем вам, сволочам. Но чтобы у меня воровали, такого еще не было. Давай я спрошу у тебя совета.

Связанный человек удивленно поднял голову.

– Как ты думаешь, могу ли я тебя простить? – продолжил Жорес.

– Нет.

– Ты думаешь, что ты можешь решать за меня? – Жорес встал с кресла и трое телохранцов рефлекторно сделали шаг назад. Жоресова морда налилась кровью так, что, казалось, лопнет как перезрелый помидор. – Ты думаешь, что ты все знаешь лучше всех? Но ты ничего не знаешь. Я взял тебя, потому что ты был лучшим бойцом. Ты три года тренировал мою охрану, пока они не стали почти такими же хорошими, как и ты. Ну, не совсем такими. Ты сделал из этих болванов все, что из них можно было сделать. За это я тебе благодарен. Это ты мог видеть по тем суммам, которые ты получал. Но тебе мало было этих денег, и ты решил взять другие. Почему ты меня не попросил? Почему ты не пришел и не сказал: «Мой господин, дай мне еще денег. Я жаден, и я хочу больше.» Может быть, я бы тебе дал. Но ты предпочел у красть и теперь говоришь, что простить тебя невозможно. Ты ошибся. Я могу простить тебя. Но ты должен доказать свою преданность. И ты будешь наказан. Развяжите ему руки. Я сказал, развяжите!

– Это опасно, – сказал связанный человек. – Мне нельзя развязывать руки.

– Что? Я лучше знаю, – ответил Жорес. – Тебе не только развяжут руки, но и дадут оружие.

– Что я должен сделать? Сразиться с пуркадином?

– Нет. Ты вор, и с тобой нужно обойтись, как с вором. В свое время ворам рубили руку, чтобы нечем было больше красть. Значит, так: ты сам отрубишь себе правую руку, возьмешь ее в зубы, подползешь ко мне на коленях и положишь ее у моих ног. После этого я тебя прощу. Я клянусь, что прощу. Мое слово – бриллиант. Бриллиант, не бриллиант, а все равно самая ценная валюта на этой отличной планетке. Я не боюсь тебя развязывать и не боюсь давать оружие, потому что, если ты набросишься на кого-нибудь, ты труп, и ты об этом знаешь.

– Мне отрубить всю руку? – спросил связанный человек.

– Только кисть. Мы же не варвары.

– Что ты делаешь? – спросил Алекс.

– Программирую репер. И слежу за ними. Всех я, конечно, не вижу. Шесть человек спят. Трое в разных местах станции заняты технической работой. Пять человек собрались в зале Дракулы и разговаривают. Всего четырнадцать. Еще троих я обнаружить не смогла. Но те, что в зале, самые опасные.

– А Тюрин?

– Тюрин не человек.

Алекс задумался.

– О чем они говорят? – спросил он, наконец.

– Не имею понятия. Я только что отсканировала общий эмоциональный фон, и он оказался предельно жестким. Скорее всего, они ругаются. Они часто ругаются. Может быть, обсуждают наше присутствие. Наверняка. Пуркадины тоже возбуждены. Я могу считывать их мозговые потенциалы, потому что они не наслаиваются на человеческие. Ты когда-нибудь видел пуркадина?

– Это роботы?

– Нет, это звери. Настоящие, на сто процентов биологические. И без всяких генетических извращений. Наверняка ты их не видел, они же не приживаются на Земле, они быстро умирают от нашей гравитации. Здесь, к твоему сведению, целый зоопарк внеземных видов. В основном, конечно, хищники и всякие жуткие создания – все бьет на эффект. Пуркадины – это единственный природный вид, который использует вращение.

– Они ездят на колесиках? – спросил Алекс. – Это удобно и разумно.

– Нет, они имеют вращающийся нос. Нос взрослого пуркадина может сделать до девятнадцати оборотов в каждую сторону, за счет эластичных связок. Пуркадин вкручивает нос в свою жертву, как штопор. Они совершенно не поддаются дрессировке. Тупые и голодные.

– Они большие?

– Величиной с бычка. Очень декоративные. Живут еще в нескольких внеземных зоопарках, кроме нашего. Здесь их используют для устрашения, а еще для пыток и казней. Если ты когда-нибудь это увидишь, то еще долго не сможешь спать. Это исключительное зрелище.

– Ты говоришь так, как будто видела.

– Сто раз. Сперва тошнит, потом привыкаешь и даже начинаешь получать удовольствие. Я преувеличиваю, не бойся. Удовольствие получают только психи.

– Я не мешаю тебе работать?

– Программировать? Ничуть. Это совсем несложно, если знаешь что делать.

– Ты знаешь?

– Угу. Я пытаюсь сделать репер. Это такая штука, вроде водяного знака, только наоборот. Водяной знак ставят на настоящих банкнотах, а репер означает фальшивку. Репер иногда появляется, когда делают не совсем аккуратные МК.

– Что такое «МК»?

– Майнд-компиляты. В принципе, тюнер можно было бы обмануть. Например, здесь ждут именно меня, и, чтобы убедиться в моей подлинности, проверяют меня на тюнере. Но, если я на самом деле осталась на Земле, или меня просто неосторожно убили какие-нибудь конкуренты или пираты, то эти конкуренты или пираты могут попробовать сделать МК. Они используют запись моего сознания как образец, как плату для сборки, и соберут практически такое же сознание из кусочков, из тысяч и тысяч других сознаний. Конечно, они его подправят, как им нужно. Беда в том, что эту операцию нельзя сделать абсолютно чисто. В девяносто пяти случаях из ста остается репер, то есть, такая штука, по которой можно обнаружить фальшивку. Сейчас я пробую создать такой репер и записать его на свой мозг.

– Какой в этом смысл?

– Это неожиданный ход. Вся проблема в том, чтобы Тюрин мне поверил. Когда он поверит, они еще раз просканируют меня на тюнере, причем проверят мозг на всю глубину. Я поставлю несколько реперов, и они их найдут. После этого они будут уверены, что я шпион или просто вор. Сейчас они не могут меня убить, потому что банк расценит это как разбой или что-то вроде и не примет вклад. Сейчас они ждут первой агрессии с моей стороны, чтобы ответить и уничтожить меня. Им уже надоело ждать. Но, если окажется, что я подделка, то они получают полное право убить меня. В ту же секунду. Сразу же, как только тюнер подтвердит наличие реперов. А он подтвердит.

– То есть, я не понял, ты сейчас программируешь свой смертный приговор? Приговор себе самой?

– Да. Вроде этого. Я же сказала, что это война умов. Твой ум короткий, поэтому просто сиди и смотри.

Ему быстро наложили жгут и прижгли обрубок навизилом. Рана сразу же запузырилась голубой полимерной пеной, и кровотечение прекратилось. Человек без руки продолжал стоять на коленях, покорно склонив голову перед господином.

– Я обещал тебя простить, – сказал Жорес, – и я тебя простил. Я на тебя больше не сержусь. Мне на тебя плевать. Но есть еще одна мелочь. Я тебя брал, потому что ты был хорошим бойцом. Но теперь, без руки, ты мне не нужен. А ненужных людей здесь не держат. Ты можешь сказать, что бойца делает не рука, а дух. Но духа в тебе тоже не осталось. Твой дух сломлен, ты только что нам это показал. Я увольняю тебя. Ты свободен.

– Спасибо, – сказал человек и поднялся с колен, придерживая руку.

– Да, – добавил Жорес, – для свободного человека один день в нашем отеле стоит пять с половиной миллионов. У тебя есть пять с половиной миллионов?

– Нет.

– Ну, раз нет, тогда тебя бросят пуркадинам, чтобы мясо не пропало зря. Я даю тебе час, чтобы найти деньги. Можешь занять, если кто-нибудь даст. (Телохранцы послушно похохотали.) И запомни, пять с половиной миллионов каждый день, до полудня. Как только ты не сможешь заплатить, мои пуркадины с тобой поиграют. Заберите его отсюда.

Разобравшись с вором, Жорес снова связался с Тюриным.

– Что она делает?

– Ничего, – ответил Тюрин. – Ничего, то есть, издевается. – Она играет на компьютере в игрушки.

– В какие игрушки?

– Игрушка для самых маленьких: кто громче пукнет.

– И это все?

– Нет, не все. Я не уверен, но, кажется, мне удалось обнаружить репер. Если я прав, то она те та, за кого себя выдает. Она подделка. Тогда мы ее сразу убиваем, без волокиты.

– Это классно! – удивился Жорес, – Тогда кто она?

– Кто угодно. Многие зарятся на наши деньги. Сделать хороший майнд-компилят сложно, но если очень постараться…

– Кто?

– Пираты могли перехватить ее на обратном пути, когда она возвращалась с последней инспекции. Шесть месяцев достаточно для создания МК. Но это могли сделать и на Земле. Есть и третий вариант. Она сама запрограммировала репер и записала его на свой мозг, чтобы нас обмануть.

– Значит, мы ее можем прикончить? Прямо сейчас? Да или нет?

– Нет. Я только предполагаю. Нужно еще раз проверить на тюнере. Но это может быть опасно.

– Подожди, я чето не понял, – засомневался Жорес. – Если она сделает что-то против нас, мы ее убиваем. Правильно?

– Правильно.

– Если она окажется фальшивкой, мы ее убиваем. Правильно?

– Правильно.

– Если она окажется настоящей, мы разрешаем ей пожить до первого удобного момента. А потом все равно убиваем. Правильно?

– Правильно.

– Тогда в чем опасность?

– Она может нас перехитрить.

– По-моему, это ты уже перехитрил сам себя. Я приказываю проверить ее на тюнере еще раз. Сразу же.

Их еще раз проверили на тюнере, причем проверили и Алекса, на всякий случай. Лору проверяли долго, минут двадцать, и под конец процедуры в комнату вошел сам толстенький Жорес. Вид у него был довольный, как у свиньи, которая плюхнулась в теплую лужу. Для фундаментальной проверки Лоре поставили несколько прямых контактов на лбу и на висках, хотя в прошлый раз обошлись простым сканированием пространственных потенциалов мозга.

– Ну как моя коробочка? – спросила она, как только отсоединили первый контакт. – Не червивая?

– Высший класс! – заулыбался Жорес. – Мне бы такую.

– А раз так, то я хочу посмотреть на боевых роботов. Причем прямо сейчас.

Жорес продолжал улыбаться.

– Прямо сейчас? – переспросил он.

– Я собираюсь навести на твоей свалке порядок. Для этого мне нужен контроль над роботами. Я не хочу, чтобы мне кто-то помешал. С этой минуты все слушаются не твоих, а моих приказов. И перестань лыбиться, меня от тебя тошнит. Это приказ Земли.

– Слушаюсь, – сказал Жорес. – Роботы, так роботы. Приказ Земли для меня закон. Я всегда слушался приказов.

Услужливый Жорес сам отвез их на технический уровень, и сам открыл суперлок на нужной двери. Три боевых робота полусидели-полулежали в плотно облегающих пластиковых коробках без крышек. Они выглядели так, будто только что сошли с конвейера, хотя пролежали уже лет двадцать.

– Теперь я вас оставлю, – улыбнулся Жорес. – Надеюсь, вы знаете коды? Тогда пока. До встречи.

– Я ничего не понимаю, – сказал Алекс.

– А тебе и не обязательно, – ответила Лора.

– Он на самом деле тебя слушается?

– Ничуть. Просто через одну или две минуты он прикажет тюнеру меня убить. Во-первых, они нашли репер и думают, что я чужак. Теперь они могут меня убить. Во-вторых, я пытаюсь активировать боевых роботов, а это прямая агрессия. И поэтому они могут меня убить. В третьих, он думает, что я не знаю, что они нашли репер.

– Почему?

– Если бы я догадывалась, я бы вела себя тише воды, ниже травы, а не устанавливала диктатуру. Я бы не приказывала Жоресу. А раз я не догадываюсь, это еще раз подтверждает, что я чужак.

– Это для меня слишком сложно, – сказал Алекс. – Я все равно ничего не понимаю. Скажи мне попроще. Почему этот урод тебя не убивает? Как только ты активируешь боевых роботов… Что это?

Издалека донесся довольно отчетливый хлопок, потом что-то загрохотало и зазвенело.

– Что это?

– Это ответ на твой вопрос, – сказала Лора, не переставая программировать роботов. Она работала сразу с тремя, манипулируя с виртуальным шаром, который завис над грудью центральной машины. Шар под ее пальцами вращался с такой скоростью, что невозможно было что-либо разглядеть.

– Ответ на мой вопрос?

– Я же говорила, что это война умов. У них ума нет, за них мыслил Тюрин. Его было труднее всего обмануть. Но у меня получилось. Когда тюнер подключился к моему мозгу через прямой контакт, я передала ему вирус. Вирус построил внутри самого тюнера мою модель, а затем сбил настройки так, что тюнер принял эту модель за оригинал. Когда поступила команда убить оригинал, то есть, меня, тюнер взорвал сам себя. Тюнера больше нет. Звук взрыва ты слышал. Теперь они не могут достать мой мозг, а у меня три боевых робота, которые оживут через три с половиной минуты. И я сравняю эту лавочку с землей. То есть, с Хароном, так точнее. Это все ни капельки не сложнее, чем игра в шахматы. Жертвуешь фигуры, а потом неожиданно ставишь мат.

– Тебе удалось обмануть Тюрина?

– Ага. Я ведь свободна, а он работает по приказу. Наши мыслительные возможности одинаковы, но ему мешал идиот, который им командовал. Поэтому я победила. Все шансы были на нашей стороне с самого начала.

– Нам больше ничего не грозит?

– Я смогу ответить «да» через две минуты сорок секунд. До этого времени они смогут нас элементарно расстрелять. Если вовремя сориентируются. На твоем месте, тупица, я бы сейчас спряталась за эту дверь.

– Почему?

– Потому что она стальная, идиот!

Она толкнула его за дверь, а сама бросилась на пол и откатилась к противоположной створке. Несколько пуль звонко чиркнули по потолку, и Лора, не высовываясь, дала обратную очередь. Стало тихо. Потом выстрелы возобновились.

– Откуда у тебя оружие?

Она продолжала манипулировать с шаром, лежа на спине. Алекс видел, как оранжевый шар огненными каплями отражается в ее неподвижных зрачках. Она работала вслепую: глаза не успевали за пальцами.

– Откуда оружие? Это пальцевый пулемет. У робота он смонтировал на указательном пальце. Первым делом я его отсоединила. Я знала, что нам не хватит одной или двух минут. Ты мне должен помочь. Лови!

Она бросила ему предмет, похожий на толстую авторучку.

– Что с ним делать?

– Направляй в коридор и жми на желтый выступ. Жми все время не отпускай. Води налево, направо, вверх и вниз. Пули будут отражаться от стен, пола и потолка. Только не высовывайся. У меня еще много работы. Когда роботы встанут, можешь больше не нажимать. Они умеют стрелять лучше тебя.

Прошло несколько секунд и стрельба с той стороны прекратилась.

– Эй! – кто-то крикнул оттуда. – Мы хотим переговоров.

– Пошли вы в ***! – крикнула Лора.

– У нас заложники. Сорок девушек. Мы уже начинаем их убивать!

– Мне меньше работы!

– Но если они действительно их убьют? – спросил Алекс.

– Наверняка убьют. Но им все равно не жить. И даже такой романтичный идиот, как ты, здесь ничего не изменит.

– Тогда мы убьем Тюрина! – крикнули с другой стороны.

– Прекращай стрелять! – сказала Лора.

– Что? – не понял Алекс.

– Прекращай стрелять. Иначе они убьют Тюрина, – сказала Лора и крикнула в коридор, – Нам нужно подумать двадцать минут!

– Зачем нам этот Тюрин? – спросил Алекс.

– Заткнись.

– Может быть, ты мне что-то расскажешь?

– Я тебе ничего не должна.

Она продолжала работать. Наконец, один из роботов шевельнул головой. Затем начал двигать челюстями, скрежеща зубами, или тем, что заменяло ему зубы.

– Что он делает? – спросил Алекс.

– Разминает ротовые ролики. Еще вопросы есть?

– Есть. Кто ты?

– Это сложный вопрос. Ты уверен, что хочешь знать?

– Нет.

– Раз нет, тогда слушай. Скажу сразу, я не человек. Я просто интеллектуальная программа, имитирующая человеческую психику.

– Искусственный интеллект?

– Нет. Искусственный интеллект моделирует человеческий разум, я же просто притворяюсь человекоподобной. На самом деле я работаю по принципиально другим схемам. Я была создана специально для работы на этой станции. На самом деле нас двое: я и Тюрин. Наш интеллектуальный потенциал одинаков, но я создана женщиной, а он мужчиной. Мы не можем жить друг без друга, так нас создали. Это не совсем любовь, в человеческом понимании, потому что это не мешает нам ненавидеть друг друга.

– Тогда это любовь, – сказал Алекс. – У людей то же самое.

– Может быть. Поэтому я не могу допустить, чтобы они убили Тюрина.

– Куда делась настоящая Лора?

– Не имею представления. Нас просто подменили. Как программа-имитатор, я лучше всего приживаюсь не в машине, а в человеческом мозгу, предпочтительно в женском. Хотя в машине тоже можно. Я живу уже шестнадцать лет и за это время сменила девять человеческих тел, считая и нынешнее. Плюс две машины. Обычно я прилетаю на станцию два раза в год с плановой проверкой и делаю некоторые другие вещи, которых ты не можешь понять.

– Спишь с Тюриным?

– Это выглядит иначе.

– Не сомневаюсь.

– В этот раз ситуация оказалась критической. На станции остались деньги, которые могли быть украдены. И ни один корабль не мог стартовать с земных космодромов. Вторжение перевернуло все с ног на голову. Все, кроме денег. Поэтому деньги решено было спасти. Ваша экспедиция оказалась нашей последней надеждой, а Лора – единственной женщиной. Наши тела обменялись сознаниями. К счастью, это почти совпало во времени со взрывом вавилонской бомбы. Вы ничего не заподозрили, вы просто считали меня больной. Все было нормально до тех пор, пока вы не начали меня лечить. Тот аппарат, который вы использовали…

– Что это было? – спросил Алекс.

– Я не знаю, что это было. Этот прибор до сих пор неизвестен на Земле. Вы обращались с ним безо всякого понимания. Он включился, и мой объем мгновенно увеличился примерно на тридцать два процента, за счет лишней информации. Вы записали на меня кучу чужих майнд-файлов, некоторые из которых я не могу расшифровать до сих пор. Большинство из них были просто воспоминаниями и мыслями Охотника. Первые несколько часов я чувствовала себя так, как будто меня расплавили и размешали. Потом начала восстанавливаться. И я все-таки затащила вас сюда.

– Ты затащила нас сюда? Разве ты?

– В любом случае мы бы оказались здесь. Охотник жутко силен, но я знаю его мотивы. А мотивы – это управление. Точнее говоря, управление – это использование чужих мотивов в собственных целях. Это было так, как будто я играла, зная карты соперника. И мы оказались здесь.

– Теперь нам надо отсюда выбираться, – сказал Алекс и дал очередь в ответ на пару выстрелов, раздавшихся с той стороны. – Кстати, как работает этот пальцевый пулемет? Если это пулемет, то он должен метать пули. Но в такой мелкой фигнюшке больше трех пуль не поместится. Чем мы стреляем в таком случае?

– Ты как будто из каменного века.

– Я все равно не понимаю как может быть пулемет без пуль.

– Он стреляет воздухом, – объяснила Лора. – Он генерирует поле, которое сжимает некоторое количество воздуха до плотности камня или металла и швыряет его вперед с огромной скоростью. Такая воздушная пуля пробивает двухмиллиметровый стальной лист. Когда она застряет внутри твоего врага, поле выключается, и воздух снова становится воздухом. И он разрывает твоего врага изнутри, как пампушку.

– Что такое «пампушка»? – спросил Алекс.

– Сама не имею понятия. Просто сказала. У нас еще двенадцать минут до окончания перемирия. Предлагаю напасть первыми.

– А как же Тюрин?

– Мы рискнем. Рисковал же этот гад моей жизнью. Он меня, конечно, любит. Но у него есть и другая. Он с нею тайно встречается по сети. Я узнала об этом еще два года назад. Он бы не слишком мучился, если бы я умерла.

– Кто она? – спросил Алекс.

– Трудно тебе объяснить. Программа-трансгрессор, если тебе это о чем-то говорит. А сейчас приготовься, держись за что-нибудь крепкое и не поднимай головы. Роботы движутся быстро.

Оранжевый шар погас. Несколько секунд слышалось тихое жужжание и Алекс уже приготовился к тому, что сейчас увидит, как три громадных человекоподобных машины медленно поднимаются со своих лож, вертят головами во все стороны, вскидывают руки, прицеливаясь. И все такое прочее, как в фантастических боевиках. Но все вышло иначе.

Стадо бешеных носорогов свалилось ему прямо на голову. Ощущение было вроде этого. Роботы передвигались со скоростью хорошей гоночной машины, а их многопудовые конечности двигались быстрее, чем пальцы профессионального пианиста. При всем при этом роботы плотно палили из всех стволов. Это продолжалось недолго, всего пару ударов пульса. Роботы исчезли из коридора, а на стальном полу остались глубокие вмятины от их подошв.

– Они помяли пол, – тихо заметил Алекс.

– Для того, чтобы быстро двигаться, нужно сильно толкаться, – объяснила Лора. – Эти машины очистят всю станцию секунд за шестнадцать. Будем надеяться, что они не успели убить Тюрина.

– Тюрин! – позвала она.

– Я слушаю тебя, моя сладкая лапка, – ответил экран на стене и изобразил некоторое мужское мульт-лицо, довольно симпатичное.

– Я тебе не сладкая лапка, извращенец.

– Тогда сладкая попка.

– Ты собирался меня убить.

– Ни в коем случае. Это была игра умов, и я бы никогда не допустил никакой крови.

– Как она в постели? – спросила Лора.

– Ты о ком?

– О SSS18, ты урод. Я все о ней знаю.

– Она страстная, – ответил Тюрин. – гораздо лучше, чем ты. Чтобы тебя раскачать, нужно потратить целый вечер, а она заводится за пару секунд. Ты не представляешь, что она умеет. Извини, что я тебе это говорю, моя булочка, но правда есть правда. Ты никакая по сравнению с нею. И ты мне ничего не сделаешь за это, потому что без меня ты умрешь от тоски.

– На твоем месте я бы его застрелил, – предложил Алекс. – Он всегда был такой?

– Это твой новый любовник? – спросил Тюрин. – Я не ревную к людям.

– Ты все мне нервы трепаешь. Но ты дотрепаешься, – сказала Лора.

– Нет, ничего, не дотрепаюсь.

Лора подняла пальцевый пулемет и выстрелила в экран. Потом в стеклянную пирамидку, закрепленную у стены. Пирамидка осталась целой, если не считать маленькой округлой сквозной дыры с оплавленными краями.

– Тебе больно? – спросила она.

– Идиотака, ты согжла дэвять прецентвов моих файлов! – с большим акцентом произнес Тюрин. Его голос стал очень скрипуч.

– Сейчас я сожгу и остальные, – сказала Лора и разнесла пирамидку очередью. Потом бросила пулемет на пол. Стало тихо и запахло паленым пластиком.

– Пошли отсюда! – сказала она.

– Это был поступок, – заметил Алекс.

– Бред собачий это был, а не поступок. Я просто сделала ему больно. Они заранее создали его заархивированную копию, здесь, на Царице Ночи, и я это проверила. Как только я встречу первую подходящую машину, чтоб его загрузить, Тюрин снова оживет. Я ведь не могу без него. Такой меня создали.

Все семнадцать человек персонала были уничтожены. Большинство тел были разорваны и обезображены до неузнаваемости: боевые роботы воевали быстро и без церемоний. По странной случайности тело Жореса осталось почти целым. Ему только не хватало глаз, да была раздавлена грудная клетка.

– Посмотри, – сказала Лора. – Удивительное совпадение. Я читала личный файл этого мерзавца. Знаешь, каким было его любимое детское развлечение? Он вырывал куклам глаза. Он до пятнадцати лет играл в куклы, как девочка, но все куклы были без глаз.

– Он был сумасшедшим, – заметил Алекс.

– Да он и остался сумасшедшим. У него была плохая наследственность и тяжелая травма мозга в раннем детстве. И вот результат. Он лежит здесь, без глаз, как в свое время лежали все его куклы. Я думаю, что в этом есть какая-то справедливость, высшая справедливость. После таких совпадений хочется верить в Бога, но потом вспоминаешь, что Бог сам допускает, чтобы дети вырывали куклам глаза, имели тяжелую наследственность и все такое прочее. Вспоминаешь – и уже не хочется в него верить.

Теперь станция была чиста, на ней не осталось никого, кроме мирно гуляющих девушек. Пуркадинов Лора застрелила собственноручно, как и других жутких зверюг: одного карапактора, четырех зеброинов, двух тигровых мамусов, двух малых игурдов, которые попытались сразу же разделиться на четырех, и одну пухольку, которая выглядела вполне мирно.

– Чем она тебе не угодила? – спросил Алекс.

– Если я расскажу, тебе будут сниться кошмары до конца твоей жизни. Поэтому ты лучше не спрашивай. Она водится на Планете Бурь, но опасна лишь по ночам.

– Тут целый зоопарк.

– Да, есть несколько интересных видов. То есть, они были. Есть еще и ботанический сад. Первая площадка вон за той дверью. Там тоже нужно кое-кого нейтрализовать.

– Ядовитые цветы?

– Не только. Цветок-лев и цветок-паук. Все понятно по названию. Они тоже опасны лишь в темноте. Пойдем.

– Красивые елочки, – сказал Алекс. – Смотри, они действительно треугольные. Их так много и все одинаковые. Это генетическая модификация?

– Нет, – ответила Лора. – Здесь все только натуральное. Эти елочки местные, как ни странно. Они растут на Хароне.

– Как они могут расти на Хароне, если здесь нет ни атмосферы, ни тепла, ни воды, ни солнца? Они зеленые и теплые, им нужен свет.

– Они не только зеленые и теплые, они еще совершенно треугольные, как ты заметил, они могут вырастать на двадцать сантиметров за день, и они любят классическую музыку. Когда включают классику, они лучше растут. И вот такая зеленая гадость проросла здесь, из этих камней, сама собой. Ее никто не садил. Просто взяла и самозародилась. Это безобидная местная загадка, над которой можешь поломать голову на досуге. Идем!

Глава девятнадцатая: Девятый уровень

Жизнь на планете постепенно налаживалась. Довольно скоро земляне поняли, что убивать их пока никто не собирается. Инопланетные медузы плавали в морях, корнееды уничтожали леса, лесополосы и парки, черные шарики делали свое черное дело, выключая одно мощное промышленное или военное предприятие за другим. Выключая – и заставляя его необъяснимым образом работать без присутствия и вмешательства человека. Еще несколько дней люди не понимали, с чем имеют дело. Затем поняли и ужаснулись. Ключ к пониманию дали медузы.

Медузы питались любыми отходами и загрязнениями, причем пожирали все это в неимоверных количествах. Вскоре, из-за расплодившихся медуз, моря и океаны стали кристально чистыми. Даже самые вонючие воды достигли чистоты горных ручьев. Мелкие медузы заплывали в реки, а по рекам в ручейки и ручеечки, они доплывали до холодных чистых ключей, бьющих из-под земли, сквозь слои глины и мела; они умудрялись перебираться по земле в отдельные пруды, озера, ставки, болота и болотца – и они чистили все это. Вскоре вся вода на планете стала невыносимо чистой. Можно было без труда видеть, как река несет песчинки по дну, даже если эта река была глубокой.

Очистив всю воду, медузы стали в огромных количествах выбираться на берега и там высыхать. Высыхая, они превращались в порошок, который разносился ветром на большие расстояния. Скорее всего, именно этот порошок стал причиной того, что воздух планеты стал также очищаться. И только после этого люди поняли. А поняли они вот что.

Никакие страшные алиены на планету пока не высаживались. На планету высадили лишь передовой отряд, целью которого было сломить сопротивление человечества и почистить изрядно захламленную Землю. Вот поэтому-то медузы и поедали мусор. Как только Земля станет чистой и, следовательно, пригодной для жизни ее новых хозяев, они соизволят сойти с небес. Вот тогда они и начнут вершить свою волю. А пока что они просто брезгуют или опасаются за свое драгоценное здоровье.

Не совсем понятной оставалась роль корнеедов, которые за несколько дней выкорчевали все мелкие леса планеты и изрядно попортили крупные. Корнееды сжирали практически все деревья, оставляя нетронутыми лишь каштаны, орехи и некоторые редкие виды. Города, раньше утопавшие в зелени парков, теперь нахмурились и глядели угрюмо. Перерытые клумбы и бульвары смотрелись как свежие кровавые ямы на деснах человека, которому только что вырвали все зубы. Города стали пусты, широки и прозрачны, они будто раздвинулись в пространстве и, в то же время, стали пресны, как бульон, обильно разбавленный водой.

Мальчик Гоша вышел в магазин. Он собирался купить овсянки, потому что все старые запасы закончились. Гоша уже давно питался в основном овсянкой, считая ее самым полезным для здоровья продуктом. Кроме овсянки, он употреблял проросший овес и сырую, замоченную с вечера, фасоль. Выйдя на проспект, он заметил, что широкие прямоугольные клумбы, еще месяц назад покрытые цветами разных пород и всяким декоративным кустарником, а три дня назад разрытые до полной черноты, – заметил, что все клумбы зазеленели. Он подошел и присмотрелся: на клумбах были высажены аккуратные маленькие треугольные елочки, причем высажены очень стройными рядами, уголок тянулся к уголку. Елочки были всего-то сантиметров в двадцать высотой.

На следующий день елочки стали вдвое выше, а через неделю выросли почти в человеческий рост. Теперь они касались друг друга уголками – будто живая, бесконечно повторяющая себя эмблема фирмы Fisсher.

К тому времени стало известно, что такие же елочки высажены в самых разных местах планеты, на всех материках, кроме Антарктиды. Они росли в горах и пустынях. Они вырастали на месте выкорчеванных джунглей и в диких северных пустошах. Елочки бывали разного размера и стояли на разном расстоянии друг от друга. Чем больше было расстояние, тем выше вырастали елочки – одинаковые, ровные, стройные, свежие, просто прелестные, симпатичные и пушистые, такие милые, каким не могло быть ни одно земное дерево. И тогда земляне поняли, для чего старались корнееды: они просто расчищали место для посадки этих милых декоративных елочек.

Итак, планету прочистили, обезопасили и превратили в один громадный симпатичный садик. На планете почти не осталось диких мест: все было ровно, точно и выверено будто под линеечку. Планета выглядела как образцово-показательная школа за два дня до первого сентября: она ждала гостей. И всем стало ясно, что гости скоро прибудут. Гости, которые сразу станут хозяевами. Люди поняли и испугались.

– Вот и все, – сказала Лора и отключила систему. – Деньги спасены. Сегодня ночью мы отсюда убираемся. Ровно в двенадцать мы законсервируем всех этих сексуальных куколок, и они больше не проснутся. Я думаю оставить оранжерею, она протянет несколько лет на аварийном питании. Это не слишком дорого. Все остальное отключим.

– Ты хочешь убить сорок человек, – сказал Алекс.

– На самом деле они давно мертвы. Ты просто смотришь на их симпатичные глазки и ножки, и гормоны в твоей крови начинают булькать. Поверь, это не такая уж большая потеря. Вселенная этого даже не заметит.

– Это сорок человек, – повторил Алекс. – Сорок жизней. Я не знаю, как тебе это объяснить словами, но это то же самое, что твоя собственная жизнь, только в сорок раз больше. Представь, что это ты, и убивают тебя.

– Это совсем не то. Конечно, я не хочу умирать. И они не хотят. Но я программа, которую писали сотни человек и потратили на это годы. Они вложили в меня огромную тягу к самосохранению, потому что мое уничтожение обошлось бы слишком дорого. А это просто сорок биологических существ, глупых, неразвитых, хотя уже смазливых и способных к размножению. На Земле таких рождается по миллиону в день. Если бы они могли жить бесплатно, то ради бога, я бы оставила их жить. Но ты не представляешь, как дорого стоит один день работы этой станции. И это не мои деньги. Я не могу тратить чужое.

– Это убийство.

– Можешь уже заткнуться и молчать в тряпочку. Что бы ты ни сказал, это не изменит моего решения. Во Вселенной нет такого аргумента, который мог бы меня переубедить.

– Что ты сделаешь потом? – спросил Алекс, – вернешься на Землю?

– Да, со временем. Сейчас это невозможно. Но я вернусь и буду снова работать. Но вначале Охотник скормит тебя вирусам.

– Меня?

– Ну не меня же? После того, как я призналась ему в любви, это исключено. А на нем висит контракт на одну человеческую жизнь. Вот твою жизнь он и отдаст. Я все крутила и так и этак, иначе не получается. Я собиралась спасти нас обоих, но не могу. Поэтому он убьет тебя. А ты думаешь, почему я тебя за собой таскаю? Ты мне нужен живой. Что, обалдел? Нечего на меня так смотреть!

– А если заменить меня одной из этих девочек?

– Ага! Видишь, как ты заговорил! Только что ты сокрушался о них, таких бедненьких и несчастненьких, а теперь готов скормить их кому угодно. Ничего не получится. Человек должен идти на смерть добровольно. И ты на это согласился. И подписал контракт. Конечно, ты еще надеешься, ты думаешь, что бежишь или что-нибудь изменишь. Но теперь это невозможно. Теперь не осталось никаких препятствий к выполнению условий договора. Я думаю, что они не убьют тебя сразу. На сколько я знаю, они твари очень медлительные. Ты поживешь еще несколько лет, наслаждаясь жизнью, а потом умрешь без боли. Это не так уж плохо. Господи, кто это там царапается?

Дверь приоткрылась и в нее робко вошла девушка.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Вали отсюда. Здесь запрещено находиться посторонним.

– Но я потерялась. Я никак не могу найти дорогу назад. И я не совсем посторонняя, я знакома с господином Алексом.

– Я сказала, проваливай. Господину Алексу до тебя нет никакого дела.

– Но я не могу проваливать! – возмутилась девушка. – Я не знаю куда. И как вы позволяете себе со мной разговаривать!

– «Вы»? – удивилась Лора. Что значит «вы»? Я разговариваю одна. Господи, какой бред. Хорошо, Алекс проводит тебя куда-нибудь, может быть, даже поцелует на прощание. Иди, девочка.

– Меня зовут Ася.

– Что? – сказала Лора и на секунду замерла с открытым ртом.

– Я просто сказала, как меня зовут.

– Прелестно. Ты когда-нибудь ходила на костылях?

– Да, – удивилась Ася, – откуда вы знаете? Я ходила на костылях целых четырнадцать лет. Меня никто не мог вылечить. Повреждение спинного мозга в раннем детстве.

– И однажды ты упала с лестницы и сломала спину? Тогда тебя сильно обидели. Это было?

– Я не хочу об этом говорить.

– А я хочу. Это очень важно. Если это секрет, я прогоню Алекса, и мы будем говорить только с тобой. Расскажи мне все. Садись сюда. Я буду задавать вопросы. С чего это началось? Почему они тебя обидели?

– Я училась в лучшем колледже, лучшем в нашем городке, – начала Ася; она оперлась локтями на стол и приложила пальцы к щекам, – но это было так давно. Давно не в смысле времени, просто в другой жизни. Я была инвалидом, то есть, не такой как все. Но я старалась быть такой как все. Я старалась быть веселой и во всем участвовать. Ну что еще? Со всеми дружила. Нормально училась. Не очень вредничала. Однажды нас попросили написать сочинение о нашем колледже, причем попросили написать правду, именно то, что мы думаем. Все остальные написали обычные красивые фразы, списанные с учебников. А я написала, что мне в колледже не нравится. Я написала что мне плохо и что мне не нравится учиться. Это была правда, но меня же и просили написать правду. Они сами этого хотели. Они прочитали мое сочинение при всех и стали обсуждать. и все стали говорить, что мне не нравится потому, что я безногая. Они склоняли меня по всякому, называли уродкой и говорили, что я позорю это учебное заведение. Я, конечно, не осталась в долгу, и сказала им немало хороших слов. Я не буду пересказывать, что они мне говорили. Тогда я была маленькая и очень ранимая. Сейчас это все проще. Дальше и проще.

– Потом ты шла по коридору третьего этажа, – заговорила Лора. – Ты прошла от третьего химического класса к залу, потом по коридору, мимо пустой столовой, четырнадцатого и пятнадцатого кабинетов, потом вышла на лестницу и упала. Ты помнишь высокие потолки, темные стены, пустоту и тишину. И наклонное солнце на ступенях.

– Там никого, кроме меня, не было, – тихо сказала Ася, округлив глаза.

– Конечно, не было. Но твое воспоминание записано на мой мозг. Теперь оно мучает меня точно так же, как и тебя. Или даже сильнее, потому что майнд-блоки обычно форсируют. Расскажи, что было дальше. Рассказывай, рассказывай!

– Дальше, меня привезли в больницу. У меня был перелом позвоночника в двух местах. И разрыв спинного мозга. Еще неделю они поддерживали мою жизнь всякими приборами, но это было дорого, и у нас закончились уешки. Они сказали, что выключат свои приборы и я умру. Я была в сознании, и все это слышала.

– И что же случилось?

– Мы решили подключиться к сети. Это был последний шанс. Как вы знаете, безопасных уровней влияния там нет, но первые два, они не очень страшные и вредные.

– Это помогло?

– Сеть не смогла меня вылечить на нижних уровнях. Я решила подниматься выше, хотя это могло закончиться всем, чем угодно. Мне ведь нечего было терять, вы понимаете. Я могла просто исчезнуть, испариться, сгореть или превратиться в жабу, никто не знает, что сеть сделает с тобой. Она могла подменить мой мозг, просто запросто. А может быть, она его и подменила, только никто не заметил.

– Дальше!

– Я дошла до девятого уровня. Все говорили, что на девятом уровне возможно любое чудо. Правда, не обязательно то чудо, о котором ты просишь. Мне повезло. Сеть создала мне новое тело, совершенно здоровое. Это было все равно, что выиграть в лотерею миллион уешек. Прошло три года, а я до сих пор не могу этому поверить.

– Прошло гораздо больше, чем три года, – медленно проговорила Лора. – Какой черт тебя сюда принес? Это разбивает все мои планы. Теперь у меня связаны руки.

– В смысле? – спросил Алекс.

– В смысле, я не могу ее убить. Это то же самое, что убить саму себя. Вселенная все же нашла единственный аргумент. Я оставляю жизнь этим курицам.

Гоша прошелся по набережной и направился домой. Треугольные елочки росли повсюду. Город превратился в какой-то питомник пушистых растений. Город стал совсем другим, будто инопланетным. Ну и бог с ним, с городом. Это его проблемы.

Гоша вошел в свою комнату и закрылся изнутри. Сейчас он прекрасно знал, чего он хочет. Знать свою цель, вот в этом основная трудность. До сих пор он пытался ползать по нижним уровням, выхватывая для себя то одно, то другое, но все по мелочам. Но были ведь и верхние уровни, на которых все чудеса становятся нормальны и реальны. Они никому не запрещены. Просто бери – и входи. Входи – и проси все, что хочешь. Большинство людей боятся этого, боятся возможностей, боятся самих себя, в конце концов. Большинство людей не знают, чего они хотят. Но Гоша знал, и сегодня он выбрал девятый уровень.

Невозвратимость. Вот в чем проблема верхних уровней. Каждый раз они меняют твою жизнь так, что она уже никогда не сможет стать прежней. Об этом ходило множество историй, одна страшнее другой. Об этом снимали фильмы и сочиняли сказки. Но все они в конце концов сходились на одном и том же: на смерти. Или исчезновении. Что могло быть гораздо хуже смерти. Никто не знал, куда уходит исчезнувший и делает ли он это добровольно. Точно так же никто до сих пор не знал того, что ждет нас за порогом смерти: пустота, справедливый мир или еще что-нибудь. Поговаривали даже о двух видах смерти – ты мог умереть обычным путем, как все, или тебя всасывала сеть. Возможно, что жизнь вечная, если такая существует, в этих двух случаях очень сильно различается. И никто не рассказывал правды о высших уровнях. Никто просто не мог. И в самом деле, никто и никогда не видел человека, который мог бы сказать: «Вот я вчера погулял по десятому или двенадцатому уровню. Неплохо, черт возьми!» Если такие люди и были, то они встречались нечасто и жили недолго. Но Гоша знал, чего он хочет.

Он выбрал девятый уровень в основном меню. Для этого ему не нужно было ничего делать – сеть просто ощутила его решимость и правильно среагировала на нее. На всех уровнях, кроме первого и второго, ты творил чистой мыслью, а приказывал чистой волей, если только букашка может приказывать колоссу, который разглядывает ее, держа на своей ладони, и в любую секунду может прихлопнуть ее, – от скуки или по неосторожности.

– Вселенная все же нашла единственный аргумент, – сказала Лора. – Девочка, мне надо тебе кое-что объяснить. Только не пугайся и обещай все воспринять спокойно. Короче говоря, на этой станции произошла авария. Случилось так, что ты и еще тридцать девять человек оказались законсервированными во времени. С того момента, как вы приехали сюда, прошло несколько десятилетий. Вы перескочили через целое поколение. Ваших родителей здесь нет, здесь вообще никого нет, кроме нас и вас.

– Я так и думала, – ответила Ася. – они погибли?

– Нет, с ними все в порядке. За исключением того, что они постарели на четверть века. Они живут где-нибудь на Земле. Они нормально прожили свои жизни. Когда-нибудь ты к ним вернешься. Если захочешь. Вопросы есть?

– Есть. Я сегодня целый день гуляла…

– Да, и ты видела несколько очень странных вещей, которые тебя испугали. Не думай об этом. За то время, пока вы спали, здесь много произошло. Но теперь все страшное осталось в прошлом. Думай не о прошлом, а о будущем. Будущее зависит от тебя.

– Я не хочу оставаться здесь, – сказала Ася. – Когда вы летите на Землю?

– Мы не летим на Землю. Мы летим в противоположную сторону.

– В противоположную? Но ведь там ничего нет?

– Там есть бесконечность чужих миров.

– Все равно, возьмите меня. Я не хочу оставаться в этом курятнике.

– Это реально, – согласилась Лора. – Если только у тебя не вредный характер. Предупреждаю сразу: я человек тяжелый. Если ты мне не понравишься, я тебя изведу.

– Я понравлюсь, – пообещала Ася.

– Тогда лады, малышка. И еще одно, насчет секса. Наше путешествие будет длинным, так что постарайся не завести с Алексом детишек. Иначе я их утоплю, как котят. Я не собираюсь быть воспитательницей в космических яслях.

– Я никогда о таком не думала, – возразила Ася.

– Так я тебе и поверила. И потом, все равно, Алекс только об этом и думает, с тех пор, как тебя увидел. Он полдня уговаривал меня пощадить всех вас. Так старался, что я чуть не согласилась.

– Пощадить? – удивилась девушка.

Лора надула губы и несколько секунд молчала.

– Да, пощадить, – ответила она. – Пощадить, в смысле, не говорить вам правды. А ты что думала, что вас тут собираются убивать? Мы все-таки живем в цивилизованное время, глупая.

Они стояли на краю обзорной площадки, защищенной силовым полем, и смотрели на восход Солнца. Это нисколько не напоминало земное утро. Солнце отсюда, из почти что межзвездной глубины, виделось как большая зеленая звезда, напоминающая земную Венеру, а весь пейзаж освещался равномерно сияющим звездным небом, вогнутым, как бестеневая лампа в операционной, с раздваивающейся полосой Млечного пути наискосок.

– Здесь звезды ярче, чем дома, – заметила Ася, – это потому, что мы к ним ближе.

– Это потому, что тебя от них ничего не отделяет, – ответила Лора.

– Что там, над горизонтом?

– Это туманность Андромеды. Правда, красиво? Она не видна с Земли.

– А что там?

– Это квантовый смерч. Они постоянно ходят по границе защищенной области. Они возникают из-за температурных флуктуаций.

– Он опасен?

– Только если выключить основной генератор. Тогда они сотрут всю станцию в порошок. Ну все, посмотрели и попрощались. Нам пора.

– Что будет с остальными?

– С остальными будет маленькая коммуна амазонок. На ближайшие двадцать лет генератора хватит, а потом он начнет работать в половину мощности. Этого достаточно для жизни сорока человек. Я думаю, что они переругаются между собой, но это не смертельно, потому что все оружие я надежно заперла. Они не доберутся. Они не доберутся и до силовых установок. Поэтому можешь за них не волноваться.

Гоша выбрал девятый уровень в основном меню и оказался перед дверью. Толкнул дверь и вышел в коридор. Это было пространство коридоров, известное ему из файла хэлпов. Вдоль коридора расположены двери в комнаты, а за каждой комнатой начинается новый коридор. После каждых восьми комнат коридор изгибается под прямым углом, на каждом углу есть лестницы вверх и вниз. Таким образом мы получаем трехмерное пространство коридоров, наложенное на дискретное пространство комнат. Оба этих пространства бесконечны, однородны на макро-уровне и дискретно изотропны, как и положено обычным пространствам. Они тянутся на биллионы биллионов биллионов биллионов километров и где-то там, на бесконечности, замыкаются в четырехмерную квазипространственную сферу. Эта сфера расширяется, родившись из математической точки двадцать пять миллиардов лет назад.

В каждой комнате живет мудрец, который может ответить на три вопроса. Если три вопроса понравятся мудрецу, он даст ответ и на четвертый, и только этот четвертый может выражать твое желание. Таким образом, ты можешь получить от сети все, что захочешь, но, если мудрецу не понравятся твои вопросы, он отправит тебя в бесконечное шествие по лабиринту коридоров и комнат, из которого ты никогда не вернешься, ибо в этом пространстве живут не только мудрецы, но и всякие экстремальные твари, о которых файл хэлпов почему-то помалкивает.

Гоша прошел четыре колена коридорной спирали и остановился перед дверью. В принципе, не имело значения, в какую комнату входить, все равно, заранее ничего не угадаешь. Все мудрецы очень умны, и все они имеют разный характер, иногда добрый, иногда скверный. Коридоры были средней ширины и довольно высокими, с примитивными электролампами под потолком; идти было неудобно из-за загроможденности проходов разными крупными предметами, в том числе холодильниками, стиральными машинами, шкафами и унитазами. Кое-где валялись горки небрежно брошенных книг. Двери были оббиты натуральной кожей. Гоша провел ко коже пальцами и пальцам было приятно. Ну что же, входить так входить.

Мудрец был одет в зеленые плавки. Поджарый, загорелый, спортивный. Седая прядь в черных волосах.

– Скорее задавая свои три вопроса, – сказал Мудрец. – Я опаздываю, в восемь у меня товарищеский матч в теннис.

Гоша отметил про себя банальность образа: во все века мудрецов изображали отставшими от жизни на несколько столетий. В двадцатом веке мудрец обязательно носил бороду и был одет в средневековый балахон. В двадцать втором он спешил на корт, хотя всякий знает, что люди давным-давно бросили заниматься бессмысленным спортом, и на Земле уже, наверное, не осталось ни одного корта.

– Чему равна скорость света? – задал свой первый вопрос Гоша.

– Вопрос бессмысленный, – ответил Мудрец, – потому что ты не уточнил, какой свет имеешь в виду: естественный или искусственный. Давай второй вопрос.

– Чему равна скорость искусственного света?

– Вопрос бессмысленный, – ответил Мудрец, – в наших местах скорость искусственного света тем выше, чем выше искусство человека, этот свет создавшего. Ты меня начинаешь раздражать, маленький негодяй. За это я приказываю тебе изложить третий вопрос стихами.

– Ее просили о любви, она же яд дала, и этим ядом просьбу исполнила вполне, – продекламировал Гоша, не растерявшись.

– Дерьмовые стихи, – откликнулся Мудрец.

– Как могу, так и сочиняю. Поэзия – дело вкуса.

– Согласен.

– Тогда отвечай на мой вопрос.

– Позволь, я подумаю, – сказал Мудрец, сел за стол и начал вертеть карандаш. Как там ты сказал: «Она просила о любви?»

Пока он думал, Гоша осматривал комнату. Уютная старина: вся мебель из натурального дерева, никакого стекла или пластика. Все тяжеловесно и основательно.

– Ты не можешь задать вопрос попроще? – сказал Мудрец.

– Не могу.

– Ладно, я сдаюсь. Говори ответ.

– Не скажу.

– Да я все равно исполню твое желание, ты только скажи мне ответ.

– Догадайся сам.

– Я понимаю, – сказал Мудрец, – что ключ к исполнению желаний слишком сложен. Все эти коридоры, все эти идиоты в комнатах, которым нужно понравиться. Но так ведь и должно быть, иначе желания станут исполняться у всех, и Вселенная превратится в тот мир, где все всегда хорошо. Но это противоречит основному закону природы.

– Что это закон? – спросил Гоша.

– Закон такой: невозможно существование мира, в котором все хорошо, – ответил Мудрец. – Ладно, я подумаю над твоей загадкой на досуге. Выходи в эту дверь и твое желание исполнится.

– Он думает, что он от меня сбежал, – сказал Гоша. – Я уже нашел всех остальных, и каждому из них сделал больно и очень страшно. Но этот последний ушел от меня в космос. Я хочу оказаться там, где он сейчас. Тогда я смогу отомстить.

– Алекс, что ли? Ты о нем говоришь?

– Ну да.

– Так не компостируй мне мозги. Я же сказал, выходи в эту дверь, и твое желание исполнится, – сказал Мудрец и раскрыл чехол с ракетками.

Глава двадцатая: Елочки

Прошло несколько дней, и корнееды извели лес почти полностью. Все это время Лора оставалась в лесу, делая короткие вылазки в несколько ближайших деревень. Хотя ей никто не угрожал, она вырыла себе уютную пещерку и пряталась в нее, когда хотела отдохнуть. Раз в сутки, обычно днем, она включала режим сна и спала часа три или четыре. Ее физическому телу сон не требовался, но она когда-то слышала, что майнд-файлы постепенно стираются, если хард включен постоянно. Может быть и нет, но не стоило рисковать. Из лесу она выходила по ночам, чтобы не быть замеченной; в деревнях она искала инфо-контакт, хотя бы какой-нибудь. Спутников не осталось ни одного, это было очевидно; из космоса шел лишь неинформативный шум. Радио и телевидение пока что работало и вещало полную ерунду, как и до вторжения, если не хуже. Пятьдесят процентов эфирного времени было забито рекламой пива, еще двадцать пять – рекламой водки, остальное – другой рекламой и желтыми новостями. Оставались еще несколько сот компьютерных инфо-каналов, но, чтобы подключиться к ним, нужен был прямой контакт.

И в одну из ночей она такой контакт нашла. Она проникла в пустой и разграбленный дом, дом с выбитыми окнами и загаженным паркетом. Во дворе не было никого и ничего, кроме дохлой собаки. Битые стекла хрустели при каждом шаге ее манипуляторов. Пахло хлоркой и экскрементами. Вся мебель была вынесена, зато из стены торчали провода. И она смогла подключиться.

Вначале она скачала самый подробный план города, какой только смогла найти. Затем план подземных коммуникаций. То здание, которое ее интересовало, было номером 334 по улице Современной Косметики. Она узнала о нем все, что можно было узнать. То есть, ничего конкретного, кроме плана комнат. Она не узнала даже фамилии владельца.

Этой же ночью она двинулась к шоссе. Она решила не терять времени, потому что квантовые батареи не будут работать бесконечно – вскоре начнется энергетический голод. Она спряталась среди пушистых треугольных елочек, у самой автозаправки, и стала ждать. Сейчас машины ходили гораздо реже, чем во времена до вторжения. На заправке было тихо. Изредка слышался деревенский смех (который во все века отличался от городского), далекие голоса говорили так тихо и в то же время так отчетливо, что можно было узнать какого цвета Маня надела юбку. Потом голоса исчезали и заправка тонула в могучей тишине природы. Когда машина приближалась, звук мотора был слышен за много километров. Вначале слышалось тихое равномерное стрекотание, почти не отличающееся от стрекотания сверчков, затем за дальним поворотом невидимые фары начинали подсвечивать небо, потом звук усиливался, и лишь через несколько минут над черным контуром холма появлялся яркий огонек. До утра проехало лишь несколько стареньких биомов, один тяжелый антиграв и два танка Рено, оба без башен и без краски-невидимки, допотопно-зеленые. Реношки имели сильный искусственный интеллект и всегда успевали сообразить, что к чему. Видимо, их оставили в живых только потому, что они сами избавились от своих башен. Теперь они, безобидные, катались по дорогам, и не знали, чем заняться. Уже начинало светать, когда ей, наконец, повезло.

Это был большой грузовой тришер с цифрой 37 на кабине. Тришеры использовались для компактной перевозки грузов. Тридцать седьмые уменьшали объем груза в тридцать семь раз, за счет эффекта квантовой дубль-интервенции. Вес груза не имел значения, потому что тришеры обычно были оборудованы антигравитационными подвесками. Тришер начал останавливаться еще метров за двести и подкатил к заправке очень медленно, из-за большой инертности груза.

Пока робот-заправщик прилаживал кран, Лора закрепилась на нижней панели тришера. Здесь было темно и удобно, и пахло виниловым спиртом, который тришер использовал как горючее. Послышался усталый мат шофера, и тришер двинул вперед, медленно разгоняясь. Из своего укрытия Лора могла видеть лишь узкую полосу у полотна дороги; вскоре она убедилась, что тришер действительно шел в город.

Тришер разгрузился и стал в гараж. Весь день Лора проспала под его дном; проснулась при приближении шагов и юркнула за большие ящики у стены. Когда люди ушли, вышла из гаража. Это был тот самый город, из которого она бежала ночью. Этой ночью она вернулась, но не узнала город. Деревья исчезли, исчезли парки, сады и скверы, и все свободное пространство было засажено аккуратными рядами треугольных елочек. По этому городу было очень легко пробираться незамеченной. Примерно к трем часам утра она добралась до номера 334 по улице Современной Косметики.

Первые же сутки наблюдений подтвердили ее предположение. Она узнала обоих: и молодого рыжего в очках, и того мерзкого субъекта, которого молодой называл: «Иваныч». Иваныч дважды входил в здание и выходил из него. Именно эти двое занимались инфо-трансплантацией. Именно эти двое отняли ее тело. И значит, именно они должны были вернуть его обратно. Но все это стоило хорошо обмозговать. Или обпроцесорить, точнее говоря. Некоторые входные данные уже имелись. Иваныча Лора встречала и раньше. Еще вчера она не была в этом уверена, но теперь знала наверняка. У нее была хорошая зрительная память на лица. Иваныч однажды проходил по подозрению в нестандартности. А раз так, то Лора имела его файл в своей домашней картотеке. Конечно, был определенный риск в возвращении домой. Но, если ее там и ждали поначалу, то вряд ли их терпения хватило на столько дней.

Дома ничего не изменилось. То есть, дома изменилось все, но не сейчас, а уже в то памятное утро, когда она последний раз ушла отсюда. Дом стал чужим, обстановка безвкусной, даже портьеры и те стали пошлыми. И все стало больше раза в два, и все стало выше, потому что сейчас она передвигалась по полу на довольно коротких манипуляторах. Отсюда выветрилось даже чувство никогда, которое осталось лишь в ее памяти, желтое и концентрированное, как хороший куриный бульон. Здесь же не было и ни молекулы этого чувства, если только чувство можно измерять в молекулах. Это был просто чужой-пречужой дом. Займемся делом, в таком случае, займемся делом. Включим компьютер. Ага. Что с почтой? Нормально, прислали штрафы за прикручивание звука во время рекламы. В случае неоплаты или непредоставления медицинской справки о болезни ушей обещают просто отключить телевизионный кабель. Неужели еще кто-то заботится о прослушивании рекламы? Вот и картотека. Посмотрим. Ага, его отчество действительно Иваныч.

Буркин Лев Иванович. Сорок девять лет. Имеет две ученые степени, что уже подозрительно. Обе по техническим дисциплинам. За что же его привлекали? Посмотрим. Очень умен – но это еще не преступление. Подумаешь, умник. Вот, он еще, оказывается и поэт. Такая мразь и пишет стихи. Лауреат премии Самое Душещипательное Стихотворение Года. А вот и его шедевр, написанный по заказу городского дома престарелых.

Старушка милая моя, ты с кем спала в последний раз? и знала ли душа твоя, что это был последний раз? Ведь это молодость в тот день тебе сказала:»до свиданья». Для молодых стервоз теперь вертятся спицы мирозданья. Они и водку плохо пьют, и задом вертят как прийдется, и песни гнусные поют, а на душе-то все скребется. Душа-то помнит: неба синь, и в тучах алые разрывы, и то, как на руках носил, как под крутого ты косил, как бредил ласками простыми.

Действительно, душу щипает. Когда первый раз, обычно помнят и знают. Но вот как угадать, какой раз последний? Может быть, ты еще молода, и думаешь, что все впереди, а на самом деле впереди ничего нет и только спицы мирозданья, вертящиеся для других стервоз. Никогда не угадаешь, когда в последний раз. Вот зацепил, сволочь. Геронтофил проклятый.

В файле был домашний адрес, адрес дачи и тех мест, где Иваныч бывал чаще всего (дом престарелых на первом месте), еще кое-какие детали. Примерный психологических портрет. Любит деньги и зрелых женщин. Дважды был женат на богатых старушках. Дважды был замечен в какой-то неопределенной уголовщине, оба раза сумел отмазаться.

На всякий случай она записала три копии самой себя на 4-диск, то есть, на диск с четырехмерным размещением ячеек памяти. Емкость такой штуки была близка к бесконечности, надежность – тоже. Недостатком была слишком сложная система архивации при переходе из 4-пространства в 3-пространство и обратно. Да и стоил диск минимум восемьсот уешек. При записи потерялись несколько майнд-файлов с воспоминаниями, но с этим ей прийдется смириться. При записи поток сознания разбивался на дискретный набор файлов, что также создавало искажения. То есть, ничего хорошего, но все-таки какой-то вариант на случай преждевременной смерти. После этого она занялась своими манипуляторами.

Каждый из шести манипуляторов имел восемь металлических пальцев, пять длинных и три коротких. На каждом из пальцев довольно легко закреплялись любые насадки, в основном хозяйственного назначения. На шестую руку Лора закрепила семь сверел разного диаметра (восьмого в доме не нашлось), а на пятую – длинные заточенные спицы с загнутыми краями, которые смогли бы сойти за модернистские когти. Оставшиеся четыре руки приходилось использовать для ходьбы.

Вооружившись таким образом, она направилась к дому престарелых, куда Иваныч заходил каждую пятницу. Тот день был четвергом.

Гоша открыл дверь. Первое, что он увидел, его рассердило: он увидел пушистые треугольные елочки, те самые, которые росли на всех улицах города. Значит, он все же остался на Земле. Он выкрикнул что-то и поднял сжатый кулак. Со стороны он был похож на сумасшедшего, он знал это и ни капельки не волновался по этому поводу. Днем и ночью он был полон холодной яростью, он стремился к цели, как пуля, летящая в висок, самому себе он казался чудовищным человеком-лезвием, брошенным и разящим сквозь пространство. Одно чувство заменило в нем многие, заменило все, как порою заменяет все нестерпимая боль или краткий экстаз. Эта ярость не имела границ, но имела свою внутреннюю структуру, столь сложно организованную, что могла успешно заменить и заполнить все многомерное пространство внутреннего мира.

Гоша обернулся назад, но сзади уже ничего не было: дверь исчезла. Мудрец его обманул. Гоша выругался, осмотрелся и двинулся вперед. Место выглядело странно и могло быть опасным. Пол, вроде бы покачивался, это могло означать либо искусственную гравитацию, либо банальное море. Поразмыслив, Гоша решил, что находится на корабле. Дорожка вилась между странных растений, практически все они были Гоше незнакомы. Ярость вела его, как стрелка компаса. Пройдя метров сто, он услышал голоса. Голоса были женскими.

Четыре предельно симпатичных девушки сидели на корточках, демонстрируя узкие трусики, и дули пиво. Увидев Гошу, они засмеялись.

– Смотрите, мальчик, – сказала одна, – мальчик, иди к нам, мы тебя согреем.

– А тут, оказывается, водятся мужчины, – сказала вторая, – я согласна здесь жить. Иди к нам!

– Здравствуйте, – сказал Гоша. – Не надо на меня пялиться, только скажите, что это за место и как отсюда выбраться.

– Ты тоже потерялся?

– Я не потерялся. И я спешу.

Девушки разговаривали еще минут двадцать, прежде чем Гоша сумел выяснить, что он находится на Хароне, на самой окраине Системы. Именно здесь он и должен был оказаться. Тогда откуда здесь земные елочки? Это было непонятно. Чем дольше Гоша разговаривал, тем непонятнее все становилось. Тогда он плюнул на детали и отправился искать врага, который был где-то рядом. Главное ему удалось. Ему удалось мгновенное путешествие в пространстве с помощью девятого уровня. Сеть действительно имеет неограниченные и даже невообразимые возможности. И лишь люди, со своим ограниченным воображением, боятся эти возможности использовать.

Он бродил по станции еще часа три, и ни разу за это время не встретил ничего враждебного. Здесь было полно девушек, симпатичных и, большей частью, развратно выглядящих, прямо как выпрыгнувших из порнофильмов. Как собеседницы они были тупы и непонятливы. Они ничего не знали, не понимали, и не хотели знать и понимать. В конце концов Гоша выбрался на смотровую площадку, защищенную силовым полем, и увидел гравилет. Это был тот самый гравилет, за которым Гоша охотился.

Машина уже зависла над посадочным пятачком. Она, покачиваясь, поднималась к звездам, ярко освещенная прожекторами снизу и сбоку. Еще секунда – и она исчезла. Мудрец все-таки обманул его. Проклятый девятый уровень. Но ничего не потеряно. Ведь есть еще и десятый. Гоша бросился на каменный пол и стал колотить по нему кулаками. Он разбил себе все пальцы, но не повредил ничего серьезно – его кости были слишком прочны.

В дом престарелых оказалось совсем не сложно проникнуть. Здесь ничего по настоящему не охранялось, не запирались даже личные шкафчики. Самодеятельная охрана состояла из «офисных девушек», которые постоянно что-то организовывали, но ничего не могли довести до ума. Офисные девушки уже давным-давно превратились в старушек. Они были одной из первых партий искусственно выведенных людей – результатом многообещающей генетической программы тридцатых годов прошлого века. Тогда было отклонировано несколько сот девушек, идеально подходящих для работы в офисе. К сожалению, война прервала эти исследования, а потом они так и не возобновились. Сейчас всем офисным старушкам было около восьмидесяти. Ни одна из них не имела семьи. Выглядели они одинаково: поджатые, ярко накрашенные губы, быстрая походка, готовность что-нибудь выслушать, что-нибудь записать в блокнот и что-нибудь организовать, все равно что. Они организовывали дежурства, собрания, хор, уборку территории и постоянные протесты против чего-нибудь. Еще они очень любили заваривать кофе и разливать его по маленьким чашечкам. Вокруг дома престарелых расположился сад, сейчас на девяносто процентов состоящий из треугольных елочек, имелся небольшой пруд для рыбалки, беговая дорожка, пивной бар, комнаты развлечений и спальни. Еще кое-какая мелочь. Все это Лора прекрасно помнила, она ведь скачала в свою память всю информацию о городских постройках.

Сориентировавшись на местности, Лора спряталась в кладовке, рядом с залом для собраний, среди разной нерабочей компьютерной рухляди. У нее не имелось определенного плана действий. Для начала она должна была поймать нужного человека, а потом все как-нибудь сложится. Он украл ее тело, и он обязан это тело вернуть. Захочет он того или нет.

Всю ночь и весь день в зале шло собрание престарелых. Страсти кипели: в связи с прекращением космических полетов грибы с Планеты Бурь больше не доставлялись. Запасы Гериама, этого волшебно омолаживающего средства, подходили к концу. Столетние, да и девяностолетние, старцы и старухи были обречены на быструю смерть. Даже если сейчас они выглядят на семьдесят или шестьдесят пять, всего через несколько месяцев они катастрофически состарятся и умрут, если не начнут принимать Гериам. Но Гериама больше нет и, скорее всего, не будет еще долго. Фармацевтическая фабрика официально объявила о прекращении производства и закрыла цех. Ситуация была безвыходной, поэтому собрание не прекращалось. Никто из трехсот или четырехсот здешних стариков не хотел умирать, но никто не мог предложить ничего разумного. Самым путным предложением до сих пор была идея арендовать частный космический корабль и отправиться самим на Планету Бурь, на свой страх и риск. Все равно ведь умирать, а так есть хоть какой-то малый шанс. Все остальные предложения звучали очень тупо, а некоторые граничили с идиотизмом. Некоторые старцы, подобравшиеся к микрофону, начинали петь песни своей молодости, другие читали стишки о пчелках, третьи просто шамкали и булькали что-то нечленораздельное. Маразм, обязательный на каждом многолюдном собрании, в данном случае учетверялся из-за возраста присутствующих. Время от времени, каждые несколько минут, Лора подключалась к оптическим камерам слежения по внутреннему функциональному каналу и проверяла, не появился ли нужный человек. Тупость стариков уже начинала ее раздражать. Каждые два часа в зале для собраний объявлялся небольшой перерыв, во время которого выступал хор офисных старушек. Пели они каждый раз одну и ту же печальную песню: «Ой, цветет калина в поле у ручья; парня пожилого полюбила я; парень глуховат был, на мою беду; как же с ним связаться, слов я не найду.» Стариков эта песня пробивала на слезу.

Наконец, человек появился. Иваныч прошел через сад, с минуту поговорил со сторожем, затем прошел в небольшую комнату рядом с залом для собраний. Назначения этой комнаты Лора не знала, зато знала, что там имелась всего одна дверь. И два окна с декоративными лазерными решетками.

Она быстро пробежала по коридору и толкнула дверь. Дверь открылась легко и легко захлопнулась за ее спиной. Иваныч сидел за столиком, опирая голову на ладонь. Он даже не обернулся на звук. Вначале Лора подумала, что он пьян. Или болен. Или то и другое одновременно. А может, так оно и было.

– Посмотри сюда! – скомандовала она и выставила вперед шестой манипулятор.

Иваныч вяло повернулся. Так переворачивается дохлая рыба, которую несет течением.

– А, это ты, – сказал он. – Я так и думал, что ты прийдешь. Все приходят рано или поздно. Но теперь это уже не имеет значения. Всем нам копец. И вам и нам.

– Я требую, – начала Лора.

– Я же сказал, что это не имеет значения. Ты не можешь получить свое тело, потому что с ним потеряна связь. Скорее всего, оно уже никогда не появится на этой планете. Но это тоже не имеет значения. Я никак не смог бы тебе помочь, даже если бы оно сидело в самом удобном кресле в моем кабинете и сосало пиво через соломинку. Кстати, чем равен твой коэффициент интеллекта?

– Это что такое? – поинтересовалась Лора.

– Ответ понятен. Это число, которое показывает насколько ты глупа. Знаешь, меня сегодня уволили. Я уже не могу справляться с обязанностями. Я стал слишком глуп. А моя работа требовала определенных умственных усилий. Ты не замечаешь, как глупеют люди вокруг тебя?

– Последнюю неделю я не общалась с людьми, – сказала Лора, – но сегодня я слушала бред этих стариков.

– Вот, вот, в этом-то все дело. Ты знаешь, средний коэффициент интеллекта жителя двадцатого века был равен ста единицам. Запомним это число. В начале двадцать первого, по этой же шкале – ста семи. Хотя встречались люди, у которых зашкаливало за двести. В наше время средняя цифра – восемьдесят шесть. Запомним и это число, чтобы сравнить с первым. А вот в двадцатом веке число восемьдесят пять считалось границей идиотизма. Мы сейчас всего на один балл выше такой границы. На один! Это тебе о чем-то говорит?

– Я думаю, что ты пудришь мне мозги. Ты не собираешься отдавать мне то, за чем я пришла. Но тебе прийдется это сделать. Иначе ты не выйдешь живым из этой комнаты. Посмотри на это.

И она прожужжала всеми своими сверлами по очереди.

– Мой интеллект всегда был равен ста девяти, – продолжил Иваныч, не обратив внимания на устрашение. – Сейчас он больше напоминал больную побитую собаку, чем гиену. – Представляешь, ста девяти, в наше-то время. Почти гений, я был. Я этим гордился, меня за это ценили. Я был уникален. Мне платили за мой ум. Я писал стихи и пытался играть на дудке. Меня даже пытались привлечь за нестандартность. Я был как одноглазый в стране слепых. Умнее всех вас на порядок, вы люди-мышки, вы люди-мушки, люди-коротышки. Я проверял себя на тестах почти каждый день, потому что хотел стать еще умнее. Но стать умнее невозможно, сколько бы ты книг ни прочел и сколько бы ты формул не выучил. И сколько бы ты ни учился играть на дудке. Твое количество баллов крепко впаяно в клетки твоего мозга, как частота процессора. С ним рождаются и с ним умирают. С ним ничего нельзя поделать. Но в один прекрасный день я стал глупеть. Ты понимаешь, что это значит? Глупеть!

– Не понимаю, – ответила Лора, – ты же сам только что сказал, что этого не может быть. Ты сказал, что это число не меняется.

– Я тоже так сначала подумал. Подумал, что ошибся. Но все тесты показывали одно и тоже. Тогда я подумал, что у меня опухоль мозга. Я проверился, но мой мозг оказался здоров. Органическое заболевание отпадало, а что оставалось? Я стал думать, пока было чем.

– И что? – поинтересовалась Лора.

– А то, что всем нам крышка. Я измерил коэффициент интеллекта еще двенадцати человек и убедился, что они глупеют точно так же, как и я. С той же скоростью, в той же фазе. Глупеет все человечество сразу! То есть, одинаково глупели все, кроме одного, который глупел вдвое быстрее.

– Почему? – заинтересовалась Лора.

– Это был садовник. Раньше он ухаживал за деревьями и цветами на бульваре и в скверах. А теперь?

– А что теперь?

– А теперь он продолжает ходить на работу. Но ухаживает за этими ……ми елками! За елками!

Последнюю фразу он провизжал так, что Лора испугалась.

– Ну и что? – не поняла Лора.

– Тогда я выкопал такую елку и посадил ее в горшке в кабинете своего напарника. И он тоже стал глупеть быстрее. И я понял, что это не растение. Не елка! Не растение вообще! Это не живое существо! Это прибор. Это оружие алиенов, которое постепенно убивает всех нас. Всех нас одновременно. Еще месяц или два – и все мы станем идиотами. Еще какой-нибудь год – и мы вымрем от того, что не сможем донести ложку до рта. Эти устройства отбирают наш разум. Они смоделированы так, что напоминают безобидные земные растения, поэтому люди их не боятся. Медузы чистят моря и воздух. Шарики чистят все то, что люди успели понастроить на планете. А елочки вычищают самих людей. Алиены прийдут. Алиены прийдут тогда, когда планета станет совершенно чистой: без загрязнений, без оружия и вредных производств, – и без людей. Они прийдут, но никто их уже не увидит. Вот что такое елочки!

Глава двадцать первая: Схватка

Гравилет вгрызался в пространство. Машина шла вдали от гравиструн, используя лишь суммарный гравивиор бесконечно далеких звезд. Постоянная легкая вибрация напоминала о том, что двигатель работает на пределе. Миллионы километров летели мимо, как придорожные столбы – и с каждым днем все быстрее. Полет к планете мактовирусов должен был продлиться примерно еще одну земную неделю.

Охотник почти не разговаривал. Было заметно, что он чувствует себя обиженным. Лора вкратце объяснила ему все, ничего не сказав о Тюрине и о себе.

– Нужно было предупредить меня, – сказал Охотник, – я бы помог.

– Исключено, – ответила Лора. – Это было мое дело. У тебя свои обязательства, а у меня свои.

После этого разговора Охотник молчал. Когда к нему обращались, он отвечал предельно кратко. Лору это не волновало.

– Здоровый сон пошел тебе на пользу, – сказала она. – Раньше ты болтал, как сорока. А мужчина должен уметь и помолчать.

Она продолжала изводить его при каждом удобном случае.

Однажды ночью, по внутреннему времени, Алекс проснулся и долго не мог заснуть, вслушиваясь в отчетливо звучащую вибрацию стен. Тусклый свет из центрального коридора проникал в его одноместную каюту сквозь полуприкрытую дверь. Это раздражало. Алекс встал и вышел в коридор. Он увидел Охотника, спящего сидя за пультом. Корабль летел в черноту: впереди не было ни одной звезды.

Охотник поднял голову и грузно пошевелился.

– Подходи, – сказал он и указал рукой на соседнее кресло. – Час назад мы преодолели световой барьер, поэтому теперь мы не видим звезд. Их не видят и наши приборы, поэтому приходится идти на одном чувстве. На самом деле эти звезды от нас сейчас отдалены не на километры, а на тысячи или миллионы лет. Мы долго шли на субсветовой скорости, поэтому наше время сдвинулось, теперь оно идет в обратную сторону, чтобы стать на место. Если бы вдруг мы сейчас остановились, то оказались бы в дальнем будущем и никогда не смогли вернуться назад. Хорошо, что ты меня разбудил. Сейчас мне нельзя спать, иначе мы ошибемся на сотню световых лет.

– Как работает эта штука? – спросил Алекс. – когда-то ведь считалось, что световой барьер недостижим?

– Да. Еще каких-то восемьдесят лет назад. Знаешь, а я жалею о тех временах, хотя никогда там не жил. Люди стали слишком… Слишком другими. Не осталось простых радостей жизни. Когда я был ребенком, я завидовал одному старому земному писателю, не помню его фамилии, кажется Толстый или Полный, который выходил в поле, брал длинный нож на палке и срезал им траву. Физическая работа до изнеможения – и никакой моральной нагрузки. В этом вся сердцевина: никакой моральной нагрузки, только так можно отдохнуть. А мы живем как сжатые пружины. Как заряженные конденсаторы, и нас постоянно пробивает. И нет никакой надежды расслабиться. Мы потеряли умение жить. Мы функционируем.

– Стаут, – сказал Алекс, – наверное, его звали Рекс Стаут. Стаут переводится как «толстый» или «полный».

– Нет, я помню, что его звали Лев. Лев, это такая большая кошка, которая вымерла в прошлом веке, после экологической катастрофы. Я всегда представлял его себе с большими усами, прямо до колен. А Рекс – это имя собаки, а не льва.

– Тогда не знаю, – сказал Алекс. – Кого из нас ты убьешь? Ты уже решил?

– Да.

– Тогда кого? Меня?

– Я не могу отдать вирусам ее, – сказал Охотник. – Это вне обсуждения.

– Понятно. Остаюсь я.

– Нет.

– Тогда кто? Ася?

– Нет. Она не согласится умереть добровольно. Конечно, можно было бы рассказать ей всю правду о ее прошлом, и даже приукрасить, расцветить подробностями, и в какое-то мгновение она бы захотела умереть. Вот тогда и подсунуть ей договор. Но это не честно. И это не называется добровольностью. И кроме того, ты ей нравишься. Вскоре она начнет радоваться жизни. Смерть не для нее.

– Все-таки, остаюсь я, – сказал Алекс.

– Нет, потому что я обещал честный жребий. Сейчас честный жребий невозможен, а я всегда держу свое слово. Но, с другой стороны, контракт есть контракт. Я должен отдать вирусам человека, который пойдет на смерть добровольно. Сейчас у меня есть всего один такой человек.

– Кто?

– Я сам, – ответил Охотник. – Я отдам им себя. Это решит много проблем сразу.

– А если нам сейчас развернуться и пойти в другую сторону? Плюнь на этих вирусов. Плюнь на эти деньги и на все эти контракты. Вселенная большая, они нас не поймают.

– Не в том дело, – ответил Охотник. – Просто я никогда не нарушу договор. Даже если мне прийдется тысячу раз умереть… Не говори ей о нашем разговоре.

– Почему?

– Она любит меня. Это будет для нее ударом.

– Ты уверен, что она тебя любит?

– Она так сказала. Этого достаточно.

– Ты обречен, – сказал Алекс, – сейчас или не сейчас, но твоя мораль обязательно тебя убьет.

– Я знаю. Я даже знаю, что в современной психологии это называют эффектом индюка. Индюк в драке убьет птицу, которая намного сильнее его. Потому что у него нет морали. Другая птица перестает драться, как только ситуация станет опасной для жизни. Индюк – нет. Он просто добивает соперника, который не сопротивляется. Поэтому обречен не только я. Обречены все люди, имеющие в своей душе заповеди. И эти заповеди обречены вместе с ними. Со временем во вселенной останутся одни индюки. Так уже и случилось на вашей планете. Но это не значит, что я должен стать индюком сам. Пускай мы обречены, но – в жизни есть ценности, которые намного важнее жизни. Закончим этот разговор.

– Почему?

– Посмотри на этот экран. Видишь?

– Вижу что?

– Нас атакуют. Это довольно крупный киберзверь. Он идет на сверхсветовой скорости. Это значит…

– Что это значит?

– Это может быть только монстр десятого уровня. Или еще выше. Это значит, что будет драка. Ну наконец-то!

Это было пространство бесконечных песков. Десятый уровень мог оказаться чем угодно, но в этот раз он оказался именно таким. Когда гравилет улетел, Гоше оставался только десятый уровень. Девятый, в принципе, мог бы перенести его обратно на Землю, но Гоша туда не хотел. Сейчас у него не было дел на Земле. Еще меньше он хотел оставаться на Хароне в обществе сногсшибательно красивых и доступных девочек: сначала дело, а уж потом отдых. А значит, только десятый уровень, ничего больше. Гоша не раздумывал долго. Уже через десять минут после старта гравилета он вошел в сеть и выбрал десятый уровень контакта. И это оказалось пространством песков.

Песок здесь совершенно не походил на земной, разве что цветом и мелкой зернистостью. Песчинки не были округлыми, каждая из них напоминала одновременно и снежинку и шестеренку со странно загнутыми зубчиками. Это придавало песку необычную плотность. Песок не был сыпуч. Из него можно было построить вертикальную стенку любой высоты. Барханы здесь были отвесны, а их края нависали над пустотой. Барханы были высоки, может быть, даже выше, чем некоторые земные горы. Взобравшись на одну из вершин, Гоша посмотрел вниз и увидел, что висит на стометровом козырьке, над синей пустотой, внизу струилось несколько километров воздуха, отделяющего его от подножия этой странной горы. И все же песок оставался песком: он был мягким. Поэтому, когда Гоша сорвался со склона, с ним ничего не случилось. Он лишь наглотался песка и натерпелся страху. Впрочем, падение было долгим.

Оглядевшись, он увидел, что лежит на пригорке, поросшем длинной вялой травой, напоминающей водоросли. Вдалеке виднелся лесок из невысоких деревьев, похожих на земные сосны. Дул легкий ветерок и нес полупрозрачные песочные змейки. Гоша поднялся и зашагал в сторону леса. Параллельные полосы на песке напоминали след от колес машины, но, в принципе, могли оказаться чем угодно.

Полоса деревьев была неширокой, но деревья стояли так плотно, что не было никакой возможности войти в лес. Каждая веточка имела прочность стали. Листья были остры и заточены как меленькие округлые лезвия. Листья видели человека: при каждом движении Гоши они поворачивались к нему ребром – поэтому издалека напоминали иглы. Гоша аккуратно попробовал остроту листа – на штанине остался ровный разрез. Тогда Гоша стал на четвереньки и стал рыть песок руками. Песок есть песок, поэтому уже три часа спустя длина тоннеля была метров десять. Гоша рыл под самой поверхностью; песок иногда осыпался, превращая тоннель в траншею.

Вскоре он оказался на полянке, от которой начинались три дорожки.

«Направо поедешь – себя спасать, коня потерять. Налево поедешь – коня

спасать, себя потерять. Прямо поедешь – женату быть».

Так было написано на камне. Надпись показалась знакомой.

Гоша всю жизнь путал право и лево, поэтому двинулся в произвольном направлении. Вскоре замаячил выход из лесу, а за ним низкое строение, что-то вроде барака. На площадке перед бараком сидел человек и варил что-то в котелке. Человек обернулся и Гоша узнал знакомого мудреца, одетого на этот раз в комбинезон цвета хаки.

– Не ожидал меня увидеть? – спросил мудрец.

– Да мне как-то все равно, – ответил Гоша. – Как прошел матч?

– Ах, это было так давно! – вздохнул мудрец. – Мы ведь не виделись уже лет тридцать пять, по нашему времени. И столько же лет я не брал в руки ракетку. Теперь я живу здесь, поближе к природе. Это успокаивает нервы.

– Ты разгадал мою загадку? – спросил Гоша.

– Я уже близок к разгадке. Я перебрал примерно семь триллионов вариантов. А так как пространство вариантов замкнуто и конечно, я скоро прийду к истине.

– Перебор вариантов ничего не даст, – сказал Гоша, – попробуй просто догадаться.

– Я так не люблю и не умею.

– Этим вы, машины, отличаетесь от людей, – заметил Гоша.

– Тут ты ошибаешься. Мы с тобой оба люди. Я один из тех, кто исследовал высокие уровни, а потом просто ушел в сеть, растворился в сети. Это как смерть, только с гарантированной жизнью на том свете. Когда сеть предложила мне выбор, я не долго сомневался. Если бы я умер на Земле, то девять шансов из десяти за то, что я получил бы просто небытие. А здесь я имею вечную жизнь. Это, конечно, не рай, но я имею все, чего могу пожелать. Любые развлечения, деньги, женщины. Плюс несложная работа и много скуки. Зато здесь я уверен в своей нетленности. Но не это главное.

– А что же?

– Для мудрых людей уже давно нет места на Земле. Мудрецы уходят сюда, в свое собственное пространство. Это интеллектуальная эмиграция.

– Ты хочешь сказать, что все вы пришли с Земли?

– Не все. Тысяч десять или двадцать. Может быть, тридцать. Остальных создала сеть, свободно комбинируя наши сознания, сверхсознания и подсознания. Так ты не дашь мне ответ на твою загадку?

– Нет, – ответил Гоша.

– Ты прав. Потому что до тех пор, пока я не разгадаю ее, я буду выполнять твои желания. Но предупреждаю: как только я узнаю ответ, я тебе отомщу. Я человек злопамятный. Так как, может быть, скажешь?

– Нет.

– Ладно, – сказал мудрец, – валяй свое желание. Чего ты хочешь на этот раз?

– То же самое. Я хочу его догнать.

– Видишь эти листочки? – мудрец махнул рукой в сторону леса. – Каждый из листков когда-то было человеком, жаждущим мести. Поэтому после смерти он превратился в живое лезвие. Этот лес – ад для тех, кто жаждет мести. Хочешь ли ты стать лезвием? Подумай, прежде чем ответить.

– Уже давно, – ответил Гоша.

– Ну так черт с тобой! – ответил мудрец и исчез. И вместе с ним исчезло пространство песков. Исчез даже тот песок, который Гоша как раз в этот момент вытряхивал из-за воротника. Исчез и воротник, вместе со всей одеждой. Исчезло все.

Он оглянулся и увидел свое тело, мощно извивающееся в пустоте. Тело напоминало зубчатую стальную ленту. Он поиграл мускулами, выдвигая во все стороны то одно, то другое гибкое лезвие. Он окончательно превратился в не-человека. В монстра десятого уровня.

Его органы чувств были совершенны. Он сосредоточился и почуял врага, далекого, затерявшегося среди тысяч звезд, отделенного тысячами парсек пустоты. Тогда он ускорился и звезды впереди него из разноцветных стали голубыми, потом фиолетовыми, потом ультрафиолетовыми и, наконец, засияли в рентгеновском и гамма-диапазонах. Его глаза видели все это. Звезды позади постепенно гасли, потому что лучам света становилось все труднее поспевать за сверлящим пустоту космическим чудовищем. Наконец, погасли все звезды, прыгнув в бесконечность будущего, в свою собственную горячую или ледяную смерть, и Гоша вышел на сверхсветовую траекторию. Сейчас он двигался не в пространстве, а в квазипространственном коконе, в собственной маленькой вселенной, сгущенной вокруг собственного тела, поэтому законы большой вселенной не имели над ним власти. Время стало вязким, как жвачка, и шло оно не вперед, и даже не назад, а ортогонально комплексной спирали Риманового пространства. Он мог проходить сквозь звезды, как солнечный луч проходит сквозь облачко сигаретного дыма. Прошло совсем немного времени, и он увидел врага, убегающего в ужасе.

– Где мы сейчас? – спросил Алекс.

– Нигде. Если смотреть в Земли, то в созвездии Тельца. Около пятисот световых лет от Земли. На всякий случай я сделал большую петлю.

– На всякий случай?

– Чтобы сбить со следа погоню, если она будет. Насчет этого никогда нельзя быть уверенным.

– Пятьсот световых лет – это много или мало?

– Нормально. Например, Млечный Путь от нас в тридцати тысячах. Но это тоже не много и не мало… Сейчас наши приборы его изучают. Его, то есть монстра. Он очень быстрый. Примерно восемнадцать метров в длину. Прекрасно вооружен, это я могу сказать и без приборов. Такие не летают безоружными.

– Он сильнее нас?

– Разумеется. Если он сядет на нашу обшивку, нам конец. Он прогрызет ее, как червь яблоко. Поэтому переходим в черенковский режим. Сейчас зажгутся звезды.

Яркие фиолетовые звезды вспыхнули на центральном экране, черный космос засветился глубокой голубизной. Четыре маленьких солнца висели прямо по курсу.

– Это не естественная картинка, – сказал Охотник, – а компьютерная модель. Мы все еще в сверхсветовой области, но скользим над самой световой границей. Черенковский эффект позволяет приборам видеть звезды и планеты. При этом мы сохраняем способность к перемещению в обычном пространстве за нулевое время, то есть можем прыгать из одной точки в другую.

Гравилет вошел в скопление Плеяд и нырнул в черенковский слой. Гоша на мгновение потерял его из виду, затем повторил маневр. Скопление насчитывало около пятисот звезд, примерно на расстоянии светового года одна от другой. Некоторые подходили друг к другу совсем близко. Это создавало большую опасность для навигации. Кем бы ни был пилот гравилета, а он парень рисковый. Лететь сквозь звездное скопление на такой скорости это все равно, что нестись ночью в машине сквозь лес. Из-за линейного сжатия пространства один световой год означал всего несколько минут лета. При этом гравитационные потоки, созданные движением множества звезд, давали непредсказуемые флуктуации гравивиора, поэтому гравилет бросало из стороны в сторону так, что он просто размазывался в пространстве. От неминуемой гибели его спасала только полная безинерционность. Но стоит лишь на долю секунды не справиться с управлением, как ты врезаешься в звезду и на такой скорости пробиваешь ее насквозь, как пробивает пуля горячий блин, а с той стороны ты вылетаешь уже в виде облачка ионизированного пара.

И тогда Гоша замедлился, он не мог выдержать такой гонки. На самом деле, не было никакой нужды гнаться за кораблем, виляя между близкими звездами: рано или поздно противник выйдет из скопления Плеяд, и тогда его можно будет догнать без труда, либо он выйдет в обычное, субсветовое пространство, тогда расстояние между звездами станет для него огромным, и его снова можно будет поймать в этом аквариуме, до краев налитом космической пустотой. Гоша притормозил, затем остановился у голубой безымянной звездочки, вышел на стационарную орбиту и стал ждать появления врага.

Здесь не было, да и не могло быть планет. Поля звезд имели слишком сложную конфигурацию для этого. Любая планета не провисела бы на своем месте и двух десятков оборотов.

– Мы оторвались? – спросил Алекс.

– Ни в коем случае. От него нельзя оторваться, его можно только победить. Мы только спрятались на время. Он нас не видит. Сейчас я снизил скорость до предела. Если мы замедлимся сильнее, он нас сразу обнаружит. Видишь, как расплываются звезды на экране? На самом деле это вибрирует наш корабль.

– Куда мы летим?

– Мы уже прилетели. Смотри. Этой картинки еще не видели глаза земного человека.

Экран мигнул, и космос снова стал черным. Не совсем черным, а цвета Млечного Пути в глубокую чистую земную ночь. Прямо по курсу висела звезда, окруженная системой трех громадных колец. Кольца состояли из чего-то, напоминающего одновременно и кишки, и неподвижные клубы дыма. Гравилет медленно вошел в наружное кольцо. В этот момент сверкнула такая вспышка, что Алекс на мгновение ослеп.

– Видел? – спросил Охотник. – Это молния. Обыкновенная космическая молния. Пару миллиардов километров длиной. Эта система колец генерирует слишком сильный электропотенциал, излишек стекает в виде молний.

– Что это?

– Никто не знает, что это. Это техническое устройство, созданное не-людьми. Скорее всего, космическая электростанция. Кольца вокруг нас состоят из антивещества, они изолированны полями, поддерживающими особую чистоту вакуума. Здесь генерируется столько электричества, что триллионам Земель хватило бы до скончания века. Но мы не имеем к этому отношения. Мы – просто муха, влетевшая в генераторный зал. Если мы будем вести себя аккуратно, нас не прихлопнут. А сейчас сюда влетит оса, которая хочет нас ужалить. Но у нас преимущество: я уже был в этих местах однажды и знаю, как себя вести.

Гравилет медленно вошел внутрь второго кольца. Монстр завис на границе системы. Входить внутрь незнакомого объекта было опасно. Но, для того, чтобы облететь систему и осмотреть ее снаружи, потребуется несколько земных суток. После недолгого колебания Гоша последовал за кораблем.

Сейчас гравилет делал всего лишь каких-то двести тысяч километров в секунду, поэтому догнать его не составляло труда. Скорее всего, он медлил намеренно, и Гоша тоже не спешил, пытаясь просчитать наперед ходы противника. Он приблизился еще на пару миллионов километров и сразу же получил выстрел из гравитационной пушки, успел увернуться и попал под второй выстрел, посланный вдогонку и со смещением. Эта сволочь умела стрелять и знала все стандартные приемчики космического боя. Гоша порылся в своей памяти: стандартные приемы знал и он, но ничего особенного в памяти монстра не имелось. Не было и информации об этих космических колесах. Ощущение от выстрела пушки было такое, будто тебя грохнули молотом по лбу. Пока Гоша приходил в себя, полыхнула молния и замкнула добрую половину схем в его металлизированном теле. Гоша завертелся волчком. Потом начал падать, но выровнялся и снова полетел за врагом. Сейчас он двигался рывками и время от времени терял ориентацию. Его схемы имели способность к регенерации, но пройдут месяцы, прежде чем они восстановятся полностью. Вступать в бой в таком состоянии было безумием, особенно в бой с умелым противником. И все-таки Гоша не отставал, держась на достаточном расстоянии от кормовых гравипушек. Через некоторое время по правому борту показалось что-то вроде мини-планетки, затем выплыла еще одна и еще одна, затем еще восемь. Эти чудики были соединены проводами, как трансформаторы. Гравилет вошел в зазор между двумя планетками и остановился. Затем сделал медленный разворот на сто восемьдесят градусов. Сейчас кормовые пушки не представляли опасности, ими можно было бабахнуть лишь в одну из ближайших планеток.

Гоша сделал рывок вперед и приблизился на расстояние прямой видимости. Гравилет не собирался удирать. Либо он приготовился к смерти, либо держал что-то в запасе. Разум требовал подождать, но холодная ярость толкала вперед. Гоша напрягся и расправил плавники, готовясь к последнему прыжку. Он уже ощущал вкус расплавленного метала, металла, из которого сделана обшивка этого космического жука. Он уже ощущал на зубах мягкий хруст его теплых пластиковых внутренностей. Но в этот момент гравилет дал залп из кормовых пушек. Он целился не в Гошу, он стрелял в противоположную сторону. Он стрелял в один из трансформаторов. Ближайшая планетка ответила на эту атаку голубым сферическим разрядом. Несколько молний сверкнули сразу со всех сторон и вырубили Гошу полностью. Его тело, на время ставшее просто мертвым куском металла, стало падать. Сорок минут спустя оно свалилось на поверхность микро-планеты.

Гоша открыл то, что имел вместо глаз. Потом проверил локомоторные системы. Его тело еще могло двигаться, но уже не могло взлететь. Планета вокруг него казалась гладкой, как бильярдный шарик, и явно была искусственной. Гоша перевернулся на живот и быстро заскользил по гладкой поверхности, двигаясь, как большая больная ящерица.

Глава двадцать вторая: Вирусы

Планета вирусов во многом напоминала Землю. Так сильно, что даже вызывала ностальгию. Здешнее светило было такого же размера и цвета, как земное, а небо было таким же голубым, может быть, чуть более блеклым и без облаков. Водяной пар здесь был равномерно распределен в атмосфере и дожди моросили безо всяких туч, обычно по ночам. Здесь росло много деревьев, необычных пород, это правда, но таких же, какие вполне могли расти и на Земле. Ничего причудливого. Вся планета была покрыта густой сетью дорог, очень ровных, видимо, с пластиковым покрытием. Городов или иных поселений здесь не имелось, потому что вирусы не строили для себя жилье. Питались они листьями, травой и друг другом, а также потребляли солнечную энергию. Для дыхания использовали кислород, которого в атмосфере было много, вдвое больше, чем на Земле. От лишнего кислорода с непривычки слегка кружилась голова.

Гравилет аккуратно сел на полянке, невдалеке от ровной приподнятой полосы, напоминавшей автостраду.

– Идти далеко, – предупредил Охотник, – километров шестьдесят. Но можно не спешить. Вирусы обожают медлительность.

– Километров шестьдесят? Идти пешком? Ты, конечно, не мог приземлить свой драндулет еще дальше, – съязвила Лора.

– Мог. Но это самая близкая посадочная площадка.

– Эта поляна?

– Именно эта поляна. А ты ожидала увидеть здесь бетонный космодром?

– Как ты мог заметить, я здесь впервые, – сказала Лора.

– Мы в самом деле будем идти пешком? – спросила Ася.

– Конечно, пешком. Шестьдесят километров – это всего день пути. Вирусы редко пользуются транспортом. Вместо этого они предпочитают бегать. Примерно со скоростью тридцать километров в час. Они могут покрыть так пятьсот километров в сутки, этого им достаточно. Кстати, для справки, здешние сутки почти равны земным.

Трава была густой и высокой. Очень чистой, и это сразу бросалось в глаза. Безо всяких окурков, конфетных оберток и бутылочных осколков – от этого она казалась ненастоящей, будто нарисованной. Трава была мягкой и шелковистой на ощупь. Гибкой, но прочной.

– Вирусы ее едят, поэтому и держат в чистоте, – заметил Охотник. – Да и вообще, здесь в тысячу раз чище, чем в том мире, к которому вы привыкли.

– Если они травоядные, – спросила Лора, – зачем же им жрать людей?

– Они едят не только траву. У них несколько независимых систем питания. Как, кстати, и у нас. Мы получаем энергию из пищи и из воздуха. Они питаются пищей, воздухом, световой энергией и телами друг друга.

– Это гадость, – заметила Ася, – в смысле, каннибализм.

– Для них это единственный способ умереть, потому что вирусы не стареют, не болеют и могут пережить практически любой несчастный случай. Они восстанавливаются после любого повреждения. Для того, чтобы размножаться, они должны умирать. Поэтому они едят друг друга. Они делают это всегда по обоюдному согласию. Это заменяет им секс. Кстати, они бесполы.

– Ничего себе, секс! Не хотела бы я с таким переспать.

– Ты немножко неправильно поняла, – терпеливо сказал Охотник. – То, что они поедают друг друга, не означает, что они переваривают друг друга. Их тела состоят из сложно построенной оболочки и генетического материала внутри. Ничего больше. Они просто большие мешки с генами. Когда они съедают друг друга, разрушается лишь оболочка, а гены твоего товарища не исчезают, а прибавляются к твоим собственным. Это не разрушение, а слияние. У вирусов нет психики, нет ума, памяти или фантазии. У них есть только гены, в которых записывается все. Генов очень много. Их может быть сколько угодно. Они постоянно обмениваются своими генами, поедая друг друга.

– Прелестно, – сказала Ася. – Как они выглядят?

– Как угодно. Когда они будут разговаривать с нами, то примут форму людей. Это принцип их вежливости. И лишь когда они очень рассержены, они могут превратиться в что-то другое. Но я никогда этого не видел. Для того, чтобы эволюционировать, им нужно потреблять чужие гены. Поэтому им нужно тело человека. Они съедят человека и усвоят его гены. С их точки зрения это не убийство, а что-то вроде любви. Сексуальный акт. Поэтому человек должен идти на съедение добровольно. Иначе теряется все эмоциональное наслаждение.

– Ты уже решил, кого им отдать? – спросила Лора.

– Да. Но я пока этого не скажу.

Они взяли с собой несколько сумок с провизией, причем две самые тяжелые нес Охотник. Он же взял неподъемный рюкзак. Остальным досталось немного. Час спустя сумки так оттянули руки, что пришлось сделать привал. Было прохладно, и они развели костер невдалеке от небольшой аккуратной рощи. Влажные ветки не хотели загораться, поэтому пришлось брызнуть на них из баллончика «Мечтой туриста», стандартной жидкостью, которая делала горючей любую органику. Огонь вспыхнул мгновенно.

– Здесь много сухих веток, – сказала Лора, – почему же мы таскаем эту мокрую гадость с той стороны дороги?

– Эти брать нельзя.

– Чем эти лучше других? Роща как роща.

– Это не роща, – сказал Охотник. – Это элемент местной культуры. Что-то вроде шахматной доски. Вирусы играют в аналог шахмат в помощью пересаживания деревьев. Деревья разных пород служат фигурами, а каждая пересадка означает ход. Они делают по одному ходу в год, в два или в три – в зависимости от того, сколько дается времени на обдумывание комбинаций. Если дерево не приживется на новом месте, фигура убирается с доски. Такая партия может идти много столетий. Вирусам все равно, потому что они не имеют возраста.

– Они странные ребята, – заметил Алекс.

– Мы с их точки зрения не менее странные. Самое главное – они сравнительно безопасны, пока ты не нарушаешь их правил и запретов. Например, нельзя трогать эти деревья. Я говорю это на полном серьезе, потому что нам встретится еще немало таких рощиц.

Гоша полз по поверхности планеты не потому, что имел определенную цель. Одна точка этого космического бильярдного шара ни капельки не отличалась от другой. Он полз, потому что ощущал потребность в действии. Время от времени он задирал к небесам то, что имел вместо головы, и надрывно выл. В этом мире без воздуха звук распространялся лишь по твердым поверхностям, и Гоша чувствовал свой вой как вибрацию в подушечках лап. Из девяти его лап сейчас работали только три, при этом одна постоянно отключалась. Время от времени с поверхности планеты начинали стекать голубые электроразряды, и тогда испорченные схемы в голове Гоши глючили просто невыносимо. Напряженность электрического поля в окрестности этой планеты была такой сильной, что вакуум просто плавился и тек. Когда Гоша увидел человеческую фигурку, идущую ему навстречу, он принял ее за свою галлюцинацию.

Фигура приблизилась и Гоша узнал Мудреца.

– Что ж ты не поймал его? – спросил Мудрец.

– Что ж ты не разгадал мою загадку? – парировал Гоша.

– Я почти разгадал ее. Я уже знаю, что она относится к категории детских вопросов. Когда я найду ответ, я сделаю с тобой самое страшное, что только можно сделать. Или ты сам мне подскажешь?

– Ты ничего мне не сделаешь. Ты только притворяешься богом. На самом деле ты ничто, ты фантом, порожденный сетью. Информационный пузырь.

– Конечно, я не бог, – сказал Мудрец. – В данной системе координат я аналог ангела или демона. А сеть – ваш бог, на самом деле.

– За одним исключением, – возразил Гоша, – бог создал человека, а сеть, наоборот, создана людьми.

– Ты так думаешь? – рассмеялся Мудрец. – Очень самонадеянно, очень похоже на человека. На самом деле сеть создала человека – для того, чтобы он создал сеть. Этот нормальные взаимоотношения бога и твари, потому что для Бога нет временных запретов. Но тебе этого не понять.

– Зачем ты здесь? – спросил Гоша.

– Я в некотором роде тебя опекаю. Я не хочу, чтобы ты умер здесь. Конечно, здесь красиво. Столько ярких звезд, которые освещают газовую туманность, и она светится изнутри. Под такими небесами смерть уже не просто исчезновение, а слияние с Вечностью. Но твое время еще не пришло. Я выполню еще одно твое желание.

– Я хочу его достать, – сказал Гоша.

– Я уже дважды помогал тебе в этом.

– Так подскажи, что мне делать!

– Достань его изнутри, – сказал Мудрец. – Войди в его мозг, в его нервы, память, в его сон. Войди – и сделай с ним все, что захочешь.

– Это возможно?

– Да запросто. Хоть прямо сейчас.

– Тогда путь это и будет сейчас!

Охотник беседовал с вирусом, сидя в тени шахматной рощи. Эти рощи здесь встречались во множестве, изобличая вдумчивость и медлительность местного населения. Попутчики спали в отдалении, намаявшись после долгого перехода. Стояла душная летняя ночь, воздух был полон сладковатого тумана. Вирус пришел неожиданно, заранее приняв человеческий облик. Сейчас он почти не отличался от Охотника, за исключением одной детали: его одежда была частью его тела.

– Приятен ли был путь? – спросил вирус.

– Как всегда, – ответил Охотник.

– Я вижу, ты привел много людей. Значит ли это, что ты выполнил задание?

– Нет.

– И ты дерзнул прийти?

– Я решил отдать свое тело.

– Почему бы тебе не попытаться еще раз? – спросил вирус.

– Это невозможно. Земля проиграла войну. Я не знаю, что творится там сейчас.

– Оставим дипломатию, – сказал вирус и улыбнулся. – Я все знаю о Земле. За те полтора года, что ты отсутствовал, кое-что изменилось. Я оценил твою жертву, но я не приму ее.

– Почему?

– Потому что живым ты более ценен. Тиссернаусы – ты когда-нибудь слышал о них?

– Тиссернаусы? Нет.

– Одна из агрессивнейших рас во Вселенной. Сейчас, когда мы с тобой говорим, они приканчивают Землю. Честно говоря, судьба Земли меня не волнует. Но меня волнуют Тиссернаусы. После того, как они убьют Землю, они обратятся к другим цивилизациям. Например, к нашей. Гораздо лучше было бы остановить их прямо сейчас. Ты можешь в этом помочь.

– Они сильны? – спросил Охотник. – Как они выглядят? Лапы, клыки, хвосты? Яд, клешни, щупальца? На кого они похожи? Драконы, пауки, пиявки? Андроиды?

– Это растения, – ответил вирус. – Тиссернаусы – это цивилизация растений.

– Бред. Этого не может быть.

– Почему же? Вы – цивилизация животных. Мы – цивилизация вирусов. Они – растения. Точнее, деревья.

– Этого не может быть, – сказал Охотник, – потому что растения не имеют достаточно сложной внутренней структуры, чтобы конкурировать с животными. Они не могут быть разумны. Чем они мыслят? Клетками камбия?

– Мозг животного состоит из множества нервных клеток, которые соединяются друг с другом с помощью ветвящихся отростков. Эти отростки даже в человеческом языке называются дендритами, то есть, древоподобными. А ты говоришь, что растению нечем мыслить! Представь себе лес, который состоит из миллионов деревьев. И сравни его с мозгом животного, который состоит из множества нервных клеток. Нервные клетки соединяются между собой в единую сеть и так рождают разум. Но, разве не похожа сеть корней всего леса на нервную систему? Разве она устроена проще? Если корни деревьев соединятся между собой? Что будет тогда? Разве непохожа эта структура на обыкновенный мозг? На громадный, обширный, единый мощный мозг?

– Мозг, который питается солнечной энергией, – сказал Охотник.

– Конечно, за счет стволов и листьев. Ваша беда в том, что вы всегда считали растения слишком примитивными. На этот вас и поймали. Одно дерево не может мыслить, но огромный лес может быть гораздо умнее человека. Тиссернаусы – не просто растения и не просто деревья. Они мыслящие леса.

В этот момент Алекс проснулся. Он проснулся от непередаваемо противного ощущения: ему показалось, что кто-то шевелится у него внутри. Он протер глаза и сел. Ощущение не проходило, оно лишь локализовалась в голове. Алекс ясно чувствовал, что в его голове кто-то сидит. Кто-то посторонний. Он крепко придавил ладони к ушам, чтобы избавиться от внешних звуков и лучше ощутить внутренние. Точно, так и есть. Внутри его черепа безостановочно ползало нечто червеобразное, причем ползало так отчетливо, что можно было ясно слышать каждое его извивание. Звук был таким, как будто крупное насекомое ползало по внутренности пластмассового глобуса. Тихо шелестели ночные деревья шахматной рощи. Искусственное ночное солнце планеты вирусов, которое обычно включалось в последнюю треть ночи, давало достаточно света, чтобы видеть все вокруг. Оно светило как десятиватная лампочка. Трава была маслянистой на ощупь, может быть, из-за теплого ночного тумана. Алекс встал и, пригнувшись, пробежал несколько шагов, спрятался за ближайший ствол.

Два охотника тихо беседовали друг с другом. На вид они были совершенно одинаковы. Алекс перебежал от одного дерева к другому, двигаясь неслышно. То есть, это сделал не он. Сейчас все решения за него принимал чужой. Он спрятался и стал слушать.

– Они мыслящие леса, – сказал вирус.

– Что им нужно на Земле? – спросил Охотник.

– Две вещи. Во-первых, пространство. Лес занимает огромную территорию, поэтому на одной планете помещается всего несколько тысяч взрослых Тиссернаусов. Они просто вынуждены колонизировать другие планеты, для того, чтобы иметь возможность размножаться. По климатическим условиям Земля им идеально подходит. Им нравятся земные почвы. На Земле превосходный чернозем, один из лучших в ближней части вселенной.

– Откуда это известно?

– Наш климат и наши почвы точно такие же, – ответил вирус, – и, конечно, мы держали эту проблему под контролем. Мы будем их следующей целью.

– Значит, Земля им идеально подходит? Но они могли бы просто поселиться у нас, никого не трогая. На земле много свободного места для лесов. Или они хотят все и сразу?

– И все-таки, на Земле есть много ненужного и вредного, с точки зрения Тиссернаусов, – продолжал вирус. – Во-первых, экология. Земля катастрофически загрязнена. Поэтому первыми высадились на планету роботы-чистильщики. За ограниченное время они решат все экологические проблемы: они съедят и переработают всю грязь. Во-вторых, производство, которое создает всю эту грязь. Поэтому роботы-блокеры заблокировали производственную деятельность людей. В третьих, у Тиссернаусов на Земле есть враги.

– То есть, люди, – сказал Охотник.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Земные леса. Растительная жизнь Земли еще довольно примитивна, большинство растений все еще находится в состоянии «одноклеточности», то есть, они не соединяются в единый организм. Но многие крупные и мелкие леса уже способны на это. Леса Земли уже обладают зачатками разума и могут сопротивляться Тиссернаусам. Примерно так, как могут сопротивляться танкам дикари, вооруженные луками. Поэтому Тиссернаусы выпустили на Землю боевых роботов, которые уничтожат все леса. Останутся лишь деревья некоторых безопасных пород и травы. На самом деле это не ваша война. Это война растений.

– Допустим, – возразил Охотник, – но ведь остаются и другие враги. Люди.

– Люди это не враги, – сказал вирус. – Люди – это пища.

Алекс вернулся к своим вещам, развязал сумку и начал на ощупь перебирать содержимое. Есть. Вот оно.

Он достал баллончик с «Мечтой туриста» и ушел в тень трех старых деревьев, которые стояли в отдалении. Деревья напоминали акации и, судя по толщине стволов, им было не меньше ста лет. Это были самые большие деревья в роще. Кора одного из них была светлой, почти как кора березы, кора двух других – смолистой, как сосновая кора. Возможно, эти деревья принадлежали двум соперникам, подобно черным и белым фигурам в земных шахматах.

Побрызгав на корни деревьев «мечтой», он достал бесконечную спичку и чиркнул. Холодный зеленый огонек осветил пальцы. Бесконечная спичка прилагалась в комплекте к каждому баллончику с «мечтой» и представляла собой пластиковую палочку, которая вставлялась в специальный паз в донышке. Спичка могла гореть, не сгорая, и не задувалась даже сильным ветром. Не боялась она и дождя. Необычный цвет пламени объяснялся тем, что спичка, как и большинство других земных изобретений, первоначально предназначалась для военных. Ее огонек становился невидимым уже с расстояния сорока сантиметров, даже в темную ночь. Ты не мог определить, горит спичка или нет, если держал ее на вытянутой руке.

Он уже собирался разжечь огонь, но услышал шум позади себя и ткнул спичку в землю. Огонек беззвучно погас. Он обернулся, но никого не увидел. Все было тихо и спокойно. Никакого движения, никакого звука в ночи, ни шелеста листьев, ни звона цикад, ни журчанья ручейка. Лишь две одинаковые человеческие фигуры беседовали вдалеке.

– Люди это не враги, – сказал вирус. – Люди – это пища.

– Я всегда думал, что растения питаются почвой. Есть, конечно, цветочки, которые ловят мух…

– Вот это полная ерунда, – возразил вирус. – Растения питаются световой энергией, с помощью которой синтезируют сложные вещества внутри своих листьев. Из почвы они берут лишь некоторые недостающие им химические вещества. Остальные – из воздуха. Но не в этом дело. Мы ведь говорим не о примитивных растениях. Тиссернаусам недостаточно строить свое тело. Они имеют еще и сознание. Им нужна пища для сознания.

– Книги?

– Они не умеют читать.

– Фильмы?

– Они не умеют смотреть.

– Музыка и стихи?

– О, да, они воспринимают звуки. Но этого для них совсем недостаточно.

– Тогда что же?

– Они питаются содержимым вашего мозга. Они выжимают ваш мозг, как лимон, и потребляют его сок, самое вкусное, что в нем есть: самые тонкие, самые возвышенные связи и настройки, ассоциации, мысли, эмоции, память, способности и все прочее, что там можно найти. На самом деле я перечислил много вещей, но это есть единая мозговая субстанция, в нее входит и мораль, и хороший вкус, и внутренняя культура, и ощущение ценности собственной личности – все самое ценное, до чего доросло человечество за тысячелетия истории. Единственное, что они не едят – это стыд. Энергия стыда ядовита, как для Тиссернаусов, так и для людей. Поэтому первым делом Тиссернаусы выкачивают из вас стыд. Стыд – это индикатор: если его не осталось, значит, тебя уже едят.

Тиссернаусы выкачивают из вашего мозга майнд-энергию. Так это мы называем. Постепенно люди становятся идиотами и умирают. То есть, вначале они пошлеют, теряют культуру, мораль и высокие идеалы, а уже потом становятся идиотами.

– А их глаза становятся зеленого цвета, – сказал Охотник. – Я об этом слышал. Но, в таком случае, я не понимаю, чего ради Тиссернаусы поперли на Землю. Там уже давно нет ни морали, ни хорошего вкуса, ни внутренней культуры. О ценности личности и говорить нечего. Люди уже давно перестали быть вкусными, от них несет дерьмом, потом и водкой. Они столь же привлекательны, как использованный презерватив. На месте захватчиков я бы двинул на Землю сто или двести лет назад.

– А ты не понимаешь? – спросил вирус.

– Нет.

– Тиссернаусы пришли не сейчас.

– Не сейчас?

– Они питаются вашим мозгом вот уже два столетия подряд. Но до сих пор они делали это осторожно и понемногу, стараясь не попадаться на глаза. Все самое вкусное они уже съели. Теперь они пришли, чтобы доесть оставшееся.

– Получается, что они на земле с начала двадцатого века?

– О! – протянул вирус, – на самом деле гораздо дольше. Ведь теперешний упадок культуры пошел в начале двадцатого. И с тех пор каждое следующее поколение оказывалось все тупее, безграмотнее и некультурнее. Все диктатуры двадцатого века, угробившие миллиарды жизней, прямо или косвенно, были громадными диктатурами тупости. Каждый диктатор был безмозглой карикатурой на человека. На настоящего человека. Во времена Фрейда, которого очень ценят у нас, выпускники лицея могли свободно вести философскую беседу на латыни, а столетие спустя это было совершенно нереально. Люди утратили способности к языкам, как и многие другие способности. Ваша цивилизация началась с эпохи Возрождения – именно тогда Тиссернаусы временно ушли с Земли, сожрав все ценное, что было в человеческих мозгах. Ваши ученые давно выяснили, что десятки могучих земных цивилизаций гибли, достигнув состояния наибольшего расцвета. Все они гибли одинаково: толпа заменяла личность, нажива вытесняла честь, сила заменяла ум, голый секс вытеснял все тонкие человеческие чувства. И деньги заменяли все. Тиссернаусы приходили на Землю много раз. Античная цивилизация была разрушена не варварами – она была разрушена собственной тупостью и пошлостью. Варвары просто пришли и взяли то, что хотели. Но Тиссернаусы никогда не доводили дела до конца. Человечество для них – лишь грядка, на которой можно много раз собирать урожай. Обыкновенная грядка, они так же мало жалеют вас, как вы жалеете молодой лук или редиску. Вас срезали, но вы много раз отрастали снова. Тогда вас срезали еще раз. Вас никогда не срезали под самый корень. Вам давали возможность расти.

Все старые цивилизации были маленькими, компактными и немногочисленными. Зато теперь грядка разрослась до размеров всей планеты. Они специально размножили вас до предела. Отсюда демографический взрыв и сексуальная революция двадцатого века. Урожай огромен, но почва истощилась. Вы больше не способны родить гениев и гигантов. И вот в начале двадцатого они пришли, чтобы убить вас. Они пришли в золотое время, время последнего расцвета вашей культуры, пришли, чтобы срезать вас под корень, чтобы сожрать вас полностью. Они пришли незаметно, и незаметно вы начали тупеть. Больше двух веков вы тупели и утрачивали мозговой потенциал. Теперь у вас не осталось ни образования, ни культуры, ни ума. Пустыня культуры, мозговая мель. Но Тиссернаусы уже не уйдут, они срежут вас до корней, сожрут все, что только можно, перекопают грядку и обоснуются на вашей гостеприимной планете. Людей больше не будет. А следующими станем мы, или еще кто-нибудь. Но, к вашей чести, мы никогда не будем так вкусны, как были вы. Люди – это странный цветок, который вырос из крови и боли. Вся ваша история – сплошная живодерня. И, несмотря на это, вопреки этому, или, может быть, благодаря этому вы вырастили в себе нечто невероятное. Некоторые ваши мозговые ценности были так высоки и так неповторимы, что…

– Что нас обязательно должен был кто-то сожрать, – перебил Охотник. – Но не будем говорить в прошедшем времени. Что можно сделать?

– Подожди, я чувствую запах огня, – встревожился вирус. Он встал и обернулся. В ста метрах за их спинами разгоралась пламя.

– Нет! – сказал вирус и заорал, – Нет!!!!!!!!!!!!

Алекс поджег деревья и нырнул в темноту. Но не успел он сделать и трех шагов, как множество конечностей схватили его сзади. Он обернулся и увидел, что борется с деревом. Он попробовал вырваться или хотя бы отломить несколько веток, но ему это не удалось. За несколько секунд огонь поднялся в человеческий рост и отлично осветил все вокруг. Деревья горели, как свечи. Две одинаковые фигуры бежали в сторону огня. Алекс прекратил борьбу – дерево было явно сильнее.

– Вот и все, – сказал ему внутренний голос, – теперь вы все умрете.

– Кто ты? – спросил Алекс шепотом.

– Я твой страшный враг. Сейчас я внутри тебя. Теперь тебе некуда от меня деться.

– Кто ты? – повторил Алекс.

– Я объясню тебе это за минуту до того, как ты умрешь, – сказал голос, – если только ты раньше не вспомнишь сам.

Дерево все еще продолжало его держать, но теперь оно изменило форму: втянуло большинство ветвей и стало более округлым и компактным. А также исчезли все листья. Через несколько секунд подоспел Охотник. Рядом с ним был другой человек, точнее, не-человек, сейчас почти не притворяющийся человеком. Лицо вируса странно, неуловимо изменилось, изменилось лишь слегка, но, тем не менее, стало таким, каким никогда не может быть человеческое лицо. Лицевые кости текли, как смола в жаркий день.

– Почему ты не остановил его вовремя? – спросил вирус.

– Я не думал, что он будет поджигать, – ответило дерево, у которого осталось уже всего четыре ветви, обвившиеся вокруг пленника. Я почувствовал запах химиката, но я не видел огня.

– Как ты мог не увидеть огонь?

– Это бесконечная спичка, – объяснил Охотник, – она невидима в темноте.

Вирус повернулся к нему.

– Почему он это сделал?

– Не понимаю.

– Вы умрете, – сказал вирус, – вы умрете потому что вы виноваты. Мне жаль, что ваша миссия останется невыполненной.

– Но, может быть, наша миссия важнее?

– Она действительно важнее, в тысячу раз важнее, – согласился вирус. – Но, как ты знаешь, мы слушаемся чувства, а не разума, и наша мудрость именно в этом. Мое чувство говорит, что вы должны умереть. Значит, разум должен подчиниться.

Глава двадцать третья: снова Земля

Лора больше не жила в лесу. Она поселилась на квартире у Иваныча, который оказался не столь уж противным типом, хотя приятного было и мало. Сейчас Иваныч целыми днями сидел в своем кабинетике и что-то писал. Но вопрос Лоры он ответил, что пишет свое поэтическое завещание. Ночами он плакал вслух и пил крепчайший кофе. По утрам цвет его лица был почти травянисто-зеленым. Днем кофе заменялось пивом. Пива Иваныч пил столько, что бегал в туалет каждые пятнадцать минут. Все стены в его комнатах были увешаны фотографиями обнаженных и полуобнаженных старушек. Кажется, что женщины младше пятидесяти его действительно не волновали.

За ту неделю, которую Лора провела с ним, Иваныч значительно отупел. Настолько, что порой уже не был способен поддерживать простой разговор. Временами, однако, на него еще находили периоды просветления, и он разговаривал почти нормально. Остальных людей Лора могла видеть лишь из окна, да еще слышала их вопли за стеной. Ни то, ни другое не радовало. Люди орали все больше, а говорили все меньше. Их крики все сильнее напоминали вопли больного животного. Мелкие и большие драки на улицах стали обычным делом. Все больше пьяных и изувеченных залеживались на улице до утра, а утром, прийдя в себя и охладившись в серебристых росах, уползало восвояси. Молодежь вываливалась на улицы вечерами, била друг другу морды, а также била уцелевшие стекла нижних этажей, щупалась, задирала юбки и активно пыталась размножаться на заплеванных скамейках и под ними. Мусор на улицах давно никто не убирал, и он утаптывался слой за слоем, к восторгу археологов будущего тысячелетия, если только оно наступит. Елочки подросли и теперь были примерно по пояс взрослому человеку. Своей совершенной геометрической формой они напоминали направленные контуры антенн. К концу недели Иваныч стал слегка заикаться. Последний из его светлых дней случился в пятницу. Тогда он и разговаривал с Лорой в последний раз.

Он вернулся с утренней прогулки, сел за стол и положил голову на руки.

– Что случилось, папаша? – спросила Лора.

– Заткнись, мусорник.

– На себя посмотри, – парировала она.

– Зато я не железный.

Бессмысленный разговор вроде этого уже был не в новинку, и Лора собралась уйти на кухню, чтобы подзарядить свои аккумуляторы. Но здесь Иваныч изрек что-то разумное.

– Сегодня на улице я видел старуху, – сказал он, – и я понял, что наша смерть близка.

– Не сгущай краски, – ответила Лора.

– Я ничего не сгущаю. Ей было лет семьдесят. Она стала на четвереньки прямо посреди улицы, задрала юбку и с наслаждением выпускала газы. Я видел блаженство на ее лице. Ее задница была землистого цвета, с синевой, бугристая, обвислая, плоская, просиженная.

– А что остальные? – спросила Лора.

– Никто не обратил внимания.

– Тогда точно каюк, – ответила она и пошла на кухню.

Иваныч заперся в своей комнате и больше не выходил. Когда он не вышел на следующий день, Лора забеспокоилась. Впрочем, были и другие причины для беспокойства. В тот день перестали работать последние теле и радиоканалы. Газеты не выходили уже давно, даже самые желтые листки. Этой же ночью отключилась и телефонная связь. Городской транспорт не ходил уже не дели две, но теперь на улицах не осталось и частных машин. Порой проползали лишь пустые биомы, с открытыми дверцами, приглашающие пассажиров. Популяция биомов существовала во всех городах независимо от людей. Эти удобные автомобильчики были устроены так, что имели мужской и женский пол и были способны к самостоятельному размножению, напоминающему размножение животных. Система размножения делала их несколько тяжеловатыми, это точно, зато они ничего не стоили и всегда были под рукой. Примитивный мозг биомов был занят лишь одной проблемой: как бы найти пассажиров и как бы доставить им побольше удовольствия. Из-за смешения квази-генов при размножении биомов молодые биомчики обычно рождались разноцветными и очень красивыми. Сейчас машины страдали: никто не пользовался их услугами.

Сутки спустя Лора вошла в кабинет на верхнем этаже, где обычно закрывался Иваныч. Случилось то, чего она и ожидала: хозяин был давно мертв, он, скорее всего, наглотался таблеток. На столе лежало его краткое поэтическое завещание.

Козлов так много в мире, блин! А я из них совсем один. Совсем один, из них один, но никого мы не виним.

– А про старушек мне понравилось больше, – ответила Лора уже несуществующему собеседнику. Где-то он сейчас и слышит ли?

К счастью, елочки на нее совершенно не влияли. Она не замечала за собой никакой особенной тупости. В следующие два дня людей на улицах стало значительно меньше. Все это время Лора провела в полном одиночестве, а одиночество, как известно, заставляет думать. И она думала. В первый раз ей пришло в голову, что можно бы что-нибудь и предпринять. Елочки ведь не железные.

– Елочки ведь не железные, черт! – сказала она вслух, – их можно повыдергивать!

Почему бы и нет? Ведь выкопал же Иваныч одну из елочек, чтобы пересадить ее в горшок. Почему нельзя уничтожить их все?

Решение было таким простым, что она засомневалась. Не могло все это быть таким простым. Наверняка эти деревяшки как-то подстраховались.

Для начала она решила выйти на улицу.

Улица была пуста. Засыпана мусором по всей ширине. Среди мусора было протоптано несколько извилистых тропок. Так протаптывают дорожки в глубоком снегу. Здесь и там засохшие кучки нечистот. Елочки торчат везде, где не положен асфальт. Лора вышла ранним утром и на протяжении получаса не встретила ни одного человека. Даже биомчики куда-то пропали. Вскоре она пришла к зданию японского восьмиэтажного супермаркета «Бинго-Бум».

Эта штука была построена по самой современной версии кремниево-органического программирования, поэтому сейчас выглядела как новая. Здание само выращивало новые стекла взамен выбитых и само заменяло краску на своих наружных панелях. Оно было запрограммированно на полное самовосстановление. Лора вошла внутрь и вызвала лифт.

Блестящая капля плавно спустилась и открыла дверь. За дверью сияло большое зеркало невероятной чистоты. На зеркале было написано матерное слово.

Она поднялась на шестой этаж и прошла в зал современных технологий. Здесь продавались большие компьютеры, каждый из которых мог бы послужить ей запасным телом. Но она пришла сюда не ради запасного тела. Она собиралась создать запасной разум.

Вся технология подобных работ была вшита в ее память, поэтому Лора не боялась ошибиться. Она подключила нужные блоки и начала работать. Никто ей не мешал. Супермаркет был абсолютно пуст. Скорее всего, здесь не осталась даже сторожа. Мародеры разграбили только нижние этажи, поленившись подняться выше. Вскоре она имела аппарат, который был точной копией ее самой. Робот имел ее тело, не поцарапанное, и ее разум, весь, за исключением старых воспоминаний. Это Лора сделала специально, чтобы потом не возникало вопроса о приоритете: кто кого создал. Полная версия очевидно и создала неполную.

– Ты это я, – сказала Лора, когда пересадка сознания успешно завершилась.

– Могла бы и не говорить, сама понимаю, – ответил робот.

– Как тебе в новом теле? – спросила она.

– Нормально. Точно так же, как и тебе. Но предупреждаю, мы с тобой работаем вместе, но и рисковать будем вместе. Я не полезу под пули.

– Почему? – удивилась Лора.

– Ты бы тоже не полезла. А я – это ты.

– Не совсем, – возразила она, – ты – это копия.

– Может быть. Но это не значит, что я хочу умирать. И я не позволю себя стереть, потом, когда все закончится. Я хочу жить не меньше тебя.

Они продолжали спорить и, в конце концов, не придумали ничего лучшего, чем бросить монетку. Они влезли в кассу и нашли там всего одну металлическую монетку, ценностью в одну уешку. На монетке с обеих сторон был изображен глобус, символизирующий то, что валюта уже давно стала всемирной. Решка имела выпуклый глобус, а орел – вогнутый. По ребру бежала надпись: «радуйся, что я есть».

Лора проиграла.

– Тогда пойдешь ты, – сказал робот. – Если с тобой что-то случится, я попробую тебя вытащить.

– Ты ничего не умеешь, – возразила она.

– Но ты тоже ничего не умеешь, – ответил робот. – Если я тебя не вытащу, ты останешься жить во мне, в усеченном варианте.

– Есть еще несколько копий у меня дома, – сказала Лора. – Не забудь о них.

– Прекрати это, – ответил робот. – Не строй из себя Создателя. Ты не можешь мне ничего подсказать, потому что я знаю все, что знаешь ты. Я прекрасно помню об этих копиях. Давай, иди.

И она пошла.

В принципе, елочки росли повсюду, начинать можно было с любых. Она еще раз оглянулась на супермаркет. Там, за прозрачными зелеными панелями, осталась ее соратница и помощница. Тоже мне, помощница, толку от нее никакого.

Лора пересекла улицу и завернула за угол. Раньше здесь располагались две широкие клумбы с цветами и чахлыми подобиями кипарисов. Теперь все было засажено елочками. Она подошла и сомкнула на ближайшем стволе зажимы своего переднего манипулятора. Ствол оказался на удивление мягким и податливым. Легкое движение – и елочка лежала на асфальте, топорща белые упругие корешки. Лора осмотрелась. Ничего не произошло. Ни грома, ни землетрясения, ни полицейских сирен. Просто одним врагом стало меньше. Она потянула за следующий ствол.

Вначале ей показалось, что она раскопала муравейник. Множество маленьких черных, слегка блестящих, шариков покатились по земле. Они были очень маленькие и действительно, слегка напоминали бегущих муравьев. Шарики облепили ее ходовые манипуляторы, и Лора испугалась. Она бросилась бежать и успела пробежать метра четыре или чуть меньше. Потом ее манипуляторы отказали, и она плюхнулась в пыль. Черные шарики сновали перед ее глазами. Она ясно ощущала как одна ее схема отключается вслед за другой. Это было очень болезненно, так, что она пыталась кричать – но голосовой блок уже не работал. Потом стало легче. Боль ушла, осталось лишь сонливость. Она погружалась в сон так, как погружается промокший газетный лист на дно глубокого черного пруда, очень медленно, шевеля всеми своими плоскостями, переворачиваясь и, наконец, окончательно исчезая из мира живых.

Она была настолько уверена, что умрет, что даже не поверила своим глазам (точнее, линзам), когда они зафиксировали свет.

Это была небольшая комната, вся в темно-синих тонах. Лора лежала на столе, с отвинченными манипуляторами. Стол был просторным, особенно в такой проекции, он напоминал футбольное поле. С другой стороны стола сидел человек и внимательно смотрел на Лору. Человек был крупным, тяжелым, напоминал большую гориллу. И его взгляд был совершенно разумен. Совершенно хамский взгляд.

– Проснулся? – спросил человек.

Лоре сразу не понравилась его улыбка.

– Не «проснулся», а «проснулась», – ответила она. – Прошу обращаться со мной, как с женщиной.

– Ну, как с тобой обращаться, это мы придумаем, – сказал человек. – Например, подключим потенциал к твоему генератору боли. Вот такие слова я знаю, как видишь. Это тебе не тютельки.

– Не получится, – соврала Лора, – у меня разрушен этот порт.

– А мы его исправим. Ты знаешь, сволочь, куда попала?

– Узнаю, если ты расскажешь. Думаю, что ты работаешь на них. На алиенов. Они ведь скоро прийдут и тогда ты сможешь жизнерадостно лизать им их чешуйчатые задницы.

– Ха-ха-ха! – ненатурально рассмеялся человек. – А я думал, что ты что-нибудь знаешь.

– Что-нибудь? – удивилась Лора. – Это что, например?

– Например то, что алиены уже здесь.

– Они успели приземлиться за последние пол часа?

– Они здесь уже второй месяц.

– Почему же я их не видела?

– Ты их видела. Пошевели шариками, а то заржавеют.

– Не может быть! – воскликнула Лора. – Это елочки?

– На самом деле это совсем не елочки. За «елочек» я бы тебе сразу рожу расквасил, если б она у тебя была. Поняла? Это великолепные Тиссернаусы.

– Растения?

– Разумные растения, сверхразумные растения, – почтительно сказал человек. – Те самые, которые ты пыталась уничтожить.

– Ой, я же не знала, – начала выдумывать Лора. – Я просто хотела построить шалашик и жить на лоне природы. Эти елочки, то есть великолепные Тиссернаусы, они такие красивые!

– Ну ладно, поболтали, и хватит. Щас перейдем к делу, – сказал человек. – Для начала проверим, кто ты такая.

– Я и сама скажу.

– Сама ты можешь и соврать. А сейчас мы к тебе подключм этот кабель. Вот так. Чтобы можно было считывать информацию. Что, не понравилось? Ничего, сбежать ты теперь не можешь.

– Предатель! – воскликнула Лора. – Ты работаешь на них! Как ты можешь! Сколько тебе заплатили?

– Нисколько. Меня просто оставят в живых. И дадут мне гарем из сотни молодых телочек, чтобы я хорошо размножался. Они не хотят полностью извести человеческую породу. Просто они питаются нашим майнд-потенциалом, так называется эта штука в мозгу. Они считают, что этот потенциал очень вкусный. Ням-ням, как конфетки… Ага, вот и первая информация… Ты, оказывается, работала стандартизатором. Я помню эти штуки с желтыми полусферами. Я их видел. И знаешь, что интересно?

– Знаю, – сказала Лора. – Эти полусферы были внеземного происхождения. Нам их подсунули именно Тиссернаусы. Полусферы выкачивали из нестандартного мозга излишек майнд-потенциала. И он становился стандартным. А Тиссернаусы пожирали все, что было выкачано. Наша служба работала на них. Но я знаю и еще одну вещь.

– Что?

– Можно не только выкачивать майнд-потенциал, можно его и добавлять. Со мной такое однажды произошло: из нормального человека я стала нестандартной.

– Это мне известно, – сказал человек, – к сожалению, известно. Они вкачали в меня добавочную лошадиную дозу этой дребедятины, хотя я их ни о чем не просил. Я всегда был простым человеком, а им понадобился умный работник. И они сделали меня умным. Я даже теперь знаю, что такое интеграл. А в компьютерах я так шарю, что дальше некуда. Интеграл, ха! Хотя раньше за такое слово я просто морды бил. Направо и налево. Понимаешь, как там тебя, мне это не прет. Я не хочу быть умным. Мне хорошо было жить простым.

– Помоги мне, – сказала Лора. – Может быть, мы с тобой последние нормальные люди на этой планете. Мы должны объединиться, чтобы их победить. Вспомни, что ты человек! Вместе мы можем что-нибудь сделать. Сейчас ситуацию еще можно поправить. Все еще живы. Если всех людей снова накачать этой самой мозговой энергией, они станут нормальными. Помоги мне, пока не поздно!

– Не, не хочу. Я же не идиот.

– Подумай!

– Ни за что. И потом, уже поздно. Через месяц на Земле не останется ни одного живого человека. Конечно, кроме тех, кого оставят для племенного разведения. Кроме меня, например. Это меня устраивает. А на всех остальных мне глубоко плевать. Все эти бабские ой-ой-ой! и ай-ай-ай! меня ни капельки не волнуют. Люди проиграли. Нужно уметь проигрывать.

– Тебе их не жаль?

– Нет. Сильнейшие должны побеждать слабейших. Это называется эволюция. Знаешь, до пришествия я был вышибалой в баре. Что мне светило в жизни? Ничего. А теперь у меня будет все, и надолго. И бесплатно. Это называется сотрудничество… Кто твои сообщники?

В этот момент он включил болевой потенциал, И Лора ощутила, как ее внутренности просто плавятся от боли. Но через секунду боль исчезла.

– Хе-хе, понравилось, да? Это только начало. Дальше все будет гораздо интереснее. Заговоришь ты или нет, не имеет значения. Мне нравятся когда кричат. Кричи!

Он снова включил боль и Лора заорала.

– Отлично поддаешься дрессировке. Если ты не расплавишься, я попрошу, чтобы тебя пересадили в нормальное женское тело и отдали мне. У тебя была большая грудь?

– Я была столетней старухой с циррозом печени и со слоновыми ногами, – соврала Лора.

– Не, брехня. Ты была просто персиком. Я же все твое нутро вижу на дисплее. Я могу просмотреть все твои воспоминания. О, вот это мне нравится. Ты когда-нибудь стояла перед зеркалом голой и смотрела на себя? Если стояла, то я сейчас найду эту картинку и посмотрю, как ты выглядела. Ага, вот, уже что-то. Правда, не то, что я хотел. Твоя сообщница спряталась в супермаркете Бинго-Бум. Сейчас мы ею займемся. Видишь, ты ничего не можешь от меня спрятать… Даже если она ушла из супермаркета, это ничего не меняет. Мы знаем все места, куда она могла бы пойти. Например, к тебе домой. Ага, вот и адрес.

Лора, оставшаяся в супермаркете, точнее, ее копия, не теряла времени зря. Как только она увидела, что оригинал схвачен, она решила бежать и даже бросилась к лифту. Но уже через несколько шагов передумала. Вернувшись к окну, она смотрела, как черное нечто облепило ее соратницу, смотрела, как подъехал фиолетовый фургончик и два андроида всунули настоящую Лору внутрь. Ее манипуляторы уже не трепыхались к тому моменту.

Тогда копия подготовила оставшиеся в зале четырнадцать компьютеров и записала на них саму себя. Когда процесс был завершен, роботы, не сговариваясь, бросились к лестнице, ведущей вниз. Все они знали, что нужно делать. И все они знали, что не сумеют влезть в лифт вместе. Пятнадцать одинаковых копий вышли на улицу и бросились бежать со всех ног, точнее, конечностей. Они бежали в разные стороны. Через час или полтора они достигнут окраины города, а потом попытаются спрятаться где-нибудь на пустых негородских просторах. Может быть, у них это получится.

Глава двадцать четвертая: Начало

Это был бесконечный подземный коридор, который полого спускался и заворачивал одновременно. Его тащили уже довольно долго, и Алекс решил, что коридор имеет форму спирали или пружины, которая вкручивается в глубину планеты. Света практически не было, лишь изредка мелькало что-то подобное крупным мертвенно-зеленым светлячкам, которые несколько метров провожали идущих, а затем отставали. Эти проблески довольно фантастического, словно инфра-зеленого, света позволяли лишь приблизительно разглядеть тех, кто его тащил. Каждый раз Алексу казалось, что эти существа выглядят иначе. Он даже не мог сказать, сколько их было: три, пять или десять. Единственное, что он мог сказать наверняка, это то, что вирусы не дышали и не потели. Иногда они производили звуки, подобные топотанию ног, горловому бульканью или шуму вентилятора, но потом снова становились беззвучны. Наконец его аккуратно положили в полной темноте. Воздух был теплым, почти горячим, но совсем не влажным.

– Где я? – спросил Алекс, и эхо рассказало ему, что подземная полость довольно велика.

– Ты в камере растворения, – ответили ему с вежливой интонацией. Голос шел сверху и издалека.

– То есть, меня растворят?

– Конечно. Порой вирусы создают слишком много своих копий, тогда лишние приходится растворять. Это обыкновенная процедура. Тебя будут равномерно опрыскивать сильной органической кислотой до тех пор, пока ты не растворишься полностью. На этой планете нет других способов уничтожения.

Алекс порылся в памяти, вспоминая разные способы казней. Может быть, это и не самый худший.

– Вы уже начинаете? – спросил он.

– Почти. Процедура начнется через тринадцать ваших часов, а закончится через двадцать шесть. Как видишь, мы действуем быстро. Пока отдохни и направь свои мысли к Богу.

– Здесь верят в Бога? – удивился Алекс, но никто не ответил на его вопрос. Как выглядит бог вирусов, если сами они никак не выглядят? Тишина длилась и длилась. Вдруг что-то болезненно шевельнулось в его мозгу. Затем отчетливо, с металлическим звоном, зазвучал внутренний голос. Голос был встревожен.

– Мы должны вырваться, – сказал голос. – Соберись, я буду тебе помогать. Быстро вставай!

Алекс не пошевелился.

– Вставай!

– Я тебе не верю. Ты что-то очень быстро меняешь свои решения. Сначала ты затеял это все, чтобы меня убить, а теперь собираешься спасти. Так не бывает.

– Меня не устраивает форма казни, – после паузы сказал голос.

– Растворение?

– Да.

– Ага, вот в чем дело! – догадался Алекс. – Значит, ты не хочешь раствориться вместе со мной. А какой-нибудь расстрел или четвертование тебя бы устроили?

– Это было бы превосходно. Тогда я бы смог уйти.

– Тогда так тебе и надо, – сказал Алекс. – Я не буду убегать. Сдохни вместе со мной, крыса.

– Это неразумно, – возразил голос. – С моей помощью у тебя есть шанс вырваться.

– И что потом? Потом ты убьешь меня при первой же возможности? Нетушки. Я не согласен.

– Тогда давай заключим договор, – предложил голос. – Ты меня спасаешь, а я обещаю не преследовать тебя в течение трех лет.

– Это не пройдет. Мы заключим договор, а ты его сразу же нарушишь. Нет никаких гарантий. Тебе остается только сдохнуть.

– Тогда я заставлю твое тело бежать против твоей воли, – неуверенно сказал голос. – Я же заставил тебя поджечь деревья. Это несложно.

– Но без меня у тебя меньше шансов, правильно?

– Ладно, – сказал голос, – тогда сделаем так. Я не могу уйти из твоего тела совсем, но я могу забиться в уголок… Ты уже третий раз от меня уходишь. Или тебе просто везет, или кто-то тебе помогает. Наверняка помогает. Но я все равно тебя достану. Следующий раз будет последним.

– Ближе к делу, червяк, – сказал Алекс.

– Я могу куда-нибудь спрятаться. В какую-нибудь маленькую часть тела. Например, в последнюю фалангу мизинца. Ты скажешь вирусам, что в тебе чужой. Виртуальный монстр одиннадцатого уровня. Это можно мгновенно проверить с помощью сети. Они отрежут твой мизинец и, когда плоть начнет умирать, я освобожусь.

– Не мизинец, – сказал Алекс. – Пусть это будет мочка левого уха.

Когда дело прояснилось, вирус принес свои извинения. Отрезанную мочку уха быстро проверили; монстр одиннадцатого уровня оказался на месте. Но в этот раз ему не повезло. То ли он поспешил и не просчитал варианты, то ли просто был слишком глуп и недальновиден по своей природе – но мочку уха растворили. Кем бы ни был это виртуальный червь, теперь его уже нет.

– Это наша вина, – сказал вирус. – Мы должны были учесть такую возможность и проверить его на наличие чужого. Мы чуть было не уничтожили невиновное существо иной расы. Это было бы непростительно. В виде извинения мы предлагаем вам бесплатное участие в лотерее превращений.

– Что это такое? – спросила Ася.

– О, мы имеем генетические карты нескольких тысяч высших существ вселенной. Они все прекрасны и совершенны, но также все они совершенно разные. Нельзя сказать, кто из них лучше, а кто хуже. Тот, кто участвует в лотерее превращений, может превратиться в любого их них, на любое время, но не большее шестисот двадцати ваших лет, если только я правильно подсчитал. Но превращаясь, мы никогда не знаем заранее, кем мы станем. В этом главная ценность нашей лотереи. Существа иной расы чрезвычайно редко удостаиваются такой чести – участия в лотерее.

– А нельзя ли это сделать позже? – спросил Охотник. – Ведь наша миссия очень срочная.

– Ближайший розыгрыш лотереи состоится через четыреста ваших месяцев, – сказал вирус. – Вы успеете справиться с задачей.

– Тогда все в порядке. Мы согласны.

– Не расписывайся за всех, – возразила Лора. – Я еще подумаю.

Гоша открыл глаза и обвел помещение взглядом. Отчего-то двигался и видел лишь один глаз, с другим случилась какая-то неприятность. Помещение было просторным склепом с закопченным стенами. Две прямоугольные колонны подпирали потолок. Со склепом все было ясно: Гоша сразу узнал комнату пыток, которую видел в одном из учебников школьной истории. На массивном деревянном столе лежала громадная книга, с листами формата больше, чем А2. В половину квадратного метра страница. Высокий человек в капюшоне, стоя к Гоше спиной, раскалял на огне щипцы. Гоша висел, плотно привязанный к столбу. Руки затекли так, что не ощущались. Плечевые суставы, возможно, были вывернуты, но Гоша не мог сказать этого наверняка. Столб пах старой гнилой кровью. В воздухе жужжало множество мух.

– Вот мы и встретились, – сказал Мудрец, повернувшись к нему. Он поднес щипцы к глазам, оценивая яркость темно-красного свечения металла. – Да, кажется в самый раз. Они должны быть не слишком горячи, иначе ты не получаешь всей полноты ощущений. Но и не слишком холодны, так чтобы вытекающая кровь хорошо запекалась. В сущности, это искусство. Настоящих палачей всегда было немного, большинство были так, дилетанты или уроды. Помнишь нашу первую встречу? Тогда ты ухмыльнулся и подумал, что раньше мудрецы были одеты в средневековые балахоны, а теперь это поджарые молодцы, бегущие на корт. Я прочел эту мысль в твоих глазах и запомнил ее. Я ведь мудрец, значит, я мудр. Я знаю, о чем думают другие люди. Я запомнил эту мысль и решил напоследок явиться к тебе в балахоне. В чем суть? В том, что я разгадал твою загадку. Теперь ты в моей власти. И ты испытаешь весь ужас того наказания, которое я придумал для тебя.

– Я не борюсь боли, – сказал Гоша.

– Я знаю, ты научился ее отключать. Еще на седьмом уровне. Но есть и другая боль, против которой ты бессилен… Вначале я думал оставить тебя на планете вирусов, чтобы ты умер там, в наказание за свою глупость. Но потом я понял, что твоя жизнь должна быть настоящей трагедией. А так просто трагедии не кончаются.

– А как же они кончаются?

– Чем угодно, только не случайностью, – сказал Мудрец. – Трагедии заканчиваются апофеозом. Например, красивой смертью героя. Хотя ты, конечно, не герой, а дрянь. Зато загадка твоя хороша. Сам придумал?

– Сам.

– Молодец. «Ее просили о любви, она же яд дала, и этим ядом просьбу исполнила вполне», – такой была твоя загадка. Я нашел двести тринадцать миллионов вероятных решений, но ни одно из них не было красиво. А я чувствовал, что в этой загадке скрыта красота. И я ее обнаружил. Это классика земной культуры. Диснеевский мультфильм о Белоснежке. Я прав?

Гоша промолчал.

– Конечно, я прав, – продолжал Мудрец. – В этом мультфильме старуха приходит к Белоснежке и спрашивает, есть ли у нее сокровенное желание. Белоснежка отвечает, что хотела бы увидеть любимого принца. Тогда старуха предлагает ей яблоко и уверяет, что яблоко исполняет любое желание. Белоснежка загадывает желание. Просит о любви. Но получает яд. Надкусив яблоко, она сразу же засыпает и, следовательно, не знает ничего о событиях, которые происходят потом. Она открывает глаза много времени спустя, именно от того, что ее поцеловал любимый принц. То есть, она загадывает желание – увидеть принца, закрывает глаза и просыпается от поцелуя принца. Ее желание исполнено на сто процентов. Она просила о любви, получила яд, но случилось так, что именно этот яд идеально исполнил ее желание. Она, должно быть, поначалу была очень признательна старухе с яблоком. Кстати, вся эта игра смысла – всего лишь случайность. В оригинале было совсем иначе.

– Она не просила о любви? – спросил Гоша.

– Конечно, не просила. Не было даже поцелуя, который ее разбудил. Просто случайный принц ехал со слугами мимо гроба, увидел девушку и приказал слугам ее забрать. Так, на всякий случай. Слуги, конечно же, неаккуратно несли тяжелый гроб, и от тряски кусочек отравленного яблока выскочил у Белоснежки из горла. Очень прозаично. А теперь продолжим нашу игру.

Он подошел и вырвал щипцами кусок кусок плоти внизу живота. Гоша завопил.

– Где же твое отключение боли? – спросил Мудрец. – Видишь ли, мы с тобой в двенадцатом уровне, и законы седьмого здесь не действуют. Здесь я могу утопить тебя в океане боли, а могу в луже. Могу даже в чайной ложке. Что, воешь? Неприятно? Ладно. Говори последнее желание. Как бы ты хотел умереть?

– Яд, – прошептал Гоша.

Мудрец рассмеялся.

– Так я и думал, – сказал он. – Чем отличается мудрец от обычного пижона? Тем, что сила его ума выстраивает события в порядок, как линия магнитного поля выстраивает опилки. И, следовательно, сейчас мы получаем твою загадку с точностью до наоборот. «Его просили о яде, он же дал любовь, и этой любовью просьбу исполнил вполне». Ты слишком глуп, чтобы разгадать такую загадку. Итак, вместо яда я даю тебе любовь.

– Что? – не понял Гоша.

– Любовь. Ты больше никому не сможешь мстить, потому что отныне будешь любить своих врагов. Я дарю тебе любовь к твоим врагам. Вместо яда. Теперь иди и живи. Такова моя месть.

– Нет! – закричал Гоша. – Нет, только не это! Я не хочу яд! Рви меня щипцами! Прокалывай крючьями! Отдай меня на съедение муравьям!

– Дело сделано, – ответил Мудрец. – Решение принято, поправки не принимаются.

Он отвернулся и принялся складывать свои инструменты, напевая бессмысленную песенку:

«А вот и яичко, снесенное птичкой, счастливая птичка сносила яичко, и думала вырастить новую птичку, которая снова отложит яичко, чтоб выросла снова счастливая птичка…»

– Конечно, кое-чем мы вам поможем, – говорил вирус. – Пусть это всего лишь мелочи, но они наверняка пригодятся.

Вирус беседовал с Охотником, сидя на траве в долине струй. Множество ручьев текли в разные стороны, не касаясь почвы. Они текли по воздуху на высоте человеческого роста и выше. Самые высокие тонкими плавно изгибающимися нитями двигались на той высоте, где летели бы земные облака. В чистых водах гуляли разноцветные рыбы. Струи то свивались в плотные жгуты, то растекались в широкие воздушные лужи. Яркие лучи местного солнца великолепно преломлялись и рассеивались всей этой фантасмагорией текущей воды.

– Мы оценим любую помощь, – сказал Охотник. – Но я не пойму одного. Либо я беседую с правителем планеты, с очень важным чиновником, по крайней мере, либо это просто твоя личная инициатива, за которой мало кто стоит. Мы все же решаем глобальный вопрос, а ты так легко принимаешь глобальные решения. Как много в твоей власти?

– У нас нет ни правителей, ни чиновников, – возразил вирус. – На всей планете сейчас около восьмисот равноправных особей. Каждый из нас одновременно представляет собой и личность, и целый вид. Каждый из нас имеет тысячи или даже миллионы копий, которые являются частью его самого. То тело, которое ты видишь перед собой, – всего лишь микроскопическая часть меня. Представь себе, что бы говоришь лишь с кончиком языка, который способен произносить звуки. Кроме того, сознания всех нас постоянно связаны. Решение, которое сообщаю тебе я, это не мое решение, а воля большинства разумных существ этой планеты.

– Кем было то дерево, которое схватило моего друга?

– Это всего лишь робот, искусственное существо. Но вернемся к нашим делам. Во-первых, у нас есть надежный датчик, который регистрирует любое откачивание майнд-энергии. Я думаю, что такой прибор пригодился бы землянам.

– То есть, мы сможем заметить присутствие Тиссернаусов?

– Только, если они начнут есть.

– А что во-вторых?

– Экранирующие шлемы. Не могу сказать, к сожалению, что они абсолютно надежны. Они хорошо защищают лишь от слабого воздействия. Если Тиссернаусы очень захотят вами полакомиться, они сделают это и сквозь шлемы. Есть еще один плюс: в этих шлемах вы некоторое время будете невидимы для врага. И в-третьих, вот это.

Вирус протянул Охотнику ладонь с прозрачной фасолинкой на ней.

– Я видел такую, – сказал Охотник. – Что это?

– Микронакопитель. Аккумулятор своего рода. Он накапливает некоторое количество майнд-энергии, достаточное для того, чтобы спасти нескольких человек, попавших под атаку. Его полная емкость равна примерно трем стандартным человеческим сознаниям. Но сейчас накопитель пуст. Как видишь, он не светится. Вначале вы должны его зарядить. Увы, я не знаю, как вы сможете это сделать. Я могу дать тебе двадцать таких. Больше просто нет. Может быть, они пригодятся.

– Допустим, мы его зарядили, как им пользоваться?

– Достаточно на него просто смотреть. Чем дольше смотреть, тем лучше. Тиссернаусы использовали такие штуки в портативных технических устройствах для откачки майнд-энергии. Желтые полусферы разного размера и мощности. Ты их должен помнить. Самые большие из них смогли бы высосать целый маленький город. Самые маленькие – как максимум, стандартизировать несколько человек.

– Вы знаете о стандартизации?

– Мы заинтересованны в том, чтобы знать о всех событиях на вашей планете, – ответил вирус, – существует несколько тысяч резидентов, которые собирают информацию, ни во что не вмешиваясь. Это роботы, ничего страшного, если они погибнут. И они действительно гибнут.

– Не прийдем ли мы слишком поздно? – спросил Охотник. – Что, если к нашему возвращению на Земле не останется людей?

– Об этом можно не беспокоиться. Сегодня утром мы перекрыли канал, по которому майнд-энергия откачивается с вашей планеты. В ближайшее время Тиссернаусы не смогут его открыть. Это не так просто. В ближайшее, я имею в виду, по вашим меркам.

– Канал?

– Конечно. Той энергии, которую они выкачали с Земли, им хватит на несколько столетий. Они же не смогут сожрать столько сразу. Поэтому энергия откачивается на хранение. Почти вся. Кое-что потребляется сразу, но совсем немного. Поэтому, если вернуть эту энергию на Землю, запустить канал в обратном направлении, люди снова станут почти таким же, какими были до вторжения. Почти – лишь слегка пошлее, глупее и распущеннее.

– Запустить в обратном направлении – это возможно?

– Это не в наших силах. Но во Вселенной нет ничего невозможного.

– Это все равно не решает проблемы, – возразил Охотник.

– Не решает, – согласился вирус.

– Они оккупировали Землю. Ее поверхность покрыта миллиардами елочек. Люди не справятся с этой дрянью. Тем более, если они станут пошлее и глупее. Их мозги начнут высасывать снова, и все усилия пропадут зря. Кстати, эти елочки, они умеют обороняться? Не на уровне психических энергий, а ну уровне ломом по голове?

– Они способны на физическую защиту, – ответил вирус. – Они управляют роботами-блокерами, против которых бессильна современная земная техника и земное искусство войны.

– А техника охотников и их искусство войны?

– Все это бессильно в той же мере, – ответил вирус. – На сегодня никто и ничто не может победить роботов-блокеров.

Охотник помолчал.

– Дело довольно тухлое, – сказал он, наконец. – Но выхода нет. С чего мы начнем?

– Разумеется, со стриптиза, – ответил вирус. – С чего же еще мы можем начинать?

Ася лежала на спине, играя в виртуальный снукер. Она надвинула козырек на глаза, чтобы их не слепил дневной свет. День был теплым и ярким, поэтому она была одета лишь в купальник. Рядом на траве валялись легкие тапочки.

– Привет, – сказала она, когда Алекс подошел, – я узнала тебя по шагам. Как дела? Чем занимался?

– Смотрел виртуальный стриптиз. Он ничем не хуже натурального.

– Фу, какая гадость.

– Ты так говоришь потому, что ты еще невинная девушка. Ты ничего в этом не понимаешь. Ты ведь девушка?

– Не скажу. И вообще, это не твое дело.

– Я чего интересуюсь, – сказал Алекс. – На Земле ведь невинных девушек уже совсем не осталось. Я не имею в виду восьмилетних девочек.

– Я жила на Земле намного раньше тебя, тогда нравы были строже.

– Но не настолько же?

– Не настолько. Но я всю жизнь проходила на костылях. Я до сих пор пугаюсь своих ног, воспринимаю их как чужие. А на костылях довольно сложно потерять невинность. Даже в техническом плане.

– В этом случае ты, возможно, последняя девушка во вселенной. Гордись.

– Последняя. Если не считать тех тридцать девять штук, которые остались на Хароне.

– Их можно не считать, – возразил Алекс, – во-первых, там тоже растут елочки; во-вторых, мы же оставили там выздоравливать одного привлекательного паренька, правда без одной руки, но на безрыбье, как известно, и рак – рыба.

– Это тот, кого должны были скормить пуркадинам?

– Ага, он. Я думаю, что девушек там уже стало гораздо меньше.

– Перестань пошлячить, – сказала Ася, – и не мешай мне играть.

– Я бы перестал, но вирусы просили меня тебе кое-что передать. Они хотят посмотреть стриптиз в твоем исполнении.

– Так я и поверила.

– Точно.

– Бред, они ведь не люди. Кроме того, есть виртуальные имитаторы, которые смогут смоделировать все что угодно. Зачем им я?

– Они сказали, что это обязательное условие.

– Ты что, серьезно? – она села.

– Совершенно серьезно.

– Нет, этого не может быть. И в этом нет никакого смысла.

– Не знаю. Они ведь мыслят иначе. Вспомни хотя бы тысячелетние шахматы и бег вместо транспорта. Теперь они хотят увидеть тебя голой.

– Я не могу, – сказала Ася. – Я просто не могу. А кто будет смотреть?

– Два или три вируса. Они даже не примут человеческий облик, если тебе так легче.

– Я все равно не могу.

– Может быть потренируешься передо мной?

– Я лучше умру! – ответила она, встала, надела тапочки и зашагала прочь.

– Ты будешь неплохо смотреться! – крикнул Алекс вслед. – Во всяком случае сзади.

Это был небольшой зал, обставленный по земному: несколько прозрачных колонн с живыми золотыми рыбками внутри, а также тонкая плоскость сцены, подвешенная посредине на жестком гравиполе. Кресел или стульев не имелось – для того, чтобы каждый вирус мог ходить и рассматривать со всех сторон то, что ему больше нравится. Зал был оборудован в подземелье: поверхность планеты вирусы предпочитали оставлять нетронутой. Перед началом представления на сцене выступил виртуальный балет и исполнил несколько сложных танцев с эротическим уклоном. Вирусы, большинство из которых все же приняли облик мужчин, нетерпеливо аплодировали и прохаживались туда-сюда. Их было штук десять или двенадцать. Наконец, появилась Ася, одетая в легкое прозрачное платье. Она споткнулась на первой же ступеньке и чуть не свалилась совсем, когда кто-то из присутствующих свистнул.

Когда она начала танцевать, стало ясно, что она делает это впервые в жизни. Вирусы прохаживались вокруг сцены, попивая из высоких бокалов что-то, напоминающее коктейль. Кто-то делал снимки на память, кто-то откровенно скучал. Время от времени вирусы перебрасывались довольно громкими замечаниями уничижительного свойства.

– А груди у нее совсем мало, – заметил один.

– Да, худшее из того, что я видел, – ответил другой.

– Девочка, побольше вдохновения, ты же не на приеме у врача! – крикнул третий.

Так продолжалось еще минут десять, затем музыка прервалась. К этому моменту зрителей стало гораздо больше.

– Что такое? – закричали сзади.

– Просим извинения за технические неполадки, – ответил распорядитель шоу. – А ты танцуй, танцуй, не останавливайся, сейчас включат опять.

Музыка зазвучала снова. Сейчас Ася танцевала просто отвратительно.

– Уберите ее! – кричали из толпы, поставьте лучше какую-нибудь виртуалку! Это обман! За что мы платили деньги?

Наконец, музыку отключили.

– Извините нас, – сказал распорядитель, – но исполнительница оказалась совершенно неподготовленной. Шоу больше продолжаться не может.

– Но она даже не сняла трусики! – кричали из толпы. – Я платил деньги, путь снимает!

– Она не настоящая! – кричал кто-то другой, – она меня не возбуждает, нам подсунули робота!

Прожекторы отключились и Асю увели, предварительно взяв подобие интервью. На первой же фразе она разрыдалась; в этот момент защелкало множество фотоаппаратов.

– Все прошло превосходно, – сказал вирус. – Это даже превзошло наши ожидания. Честно говоря, мы не надеялись, что на Земле еще осталось что-то подобное.

– Тогда объясните, зачем вы затеяли это издевательство, без него нельзя было обойтись? – спросил Охотник.

Они прогуливались по узкой дорожке, зацепившейся на самом краю бездонной пропасти. Само собой, дно у пропасти имелось, но никто не знал, насколько глубоко. Скорее всего, этот разлом шел до самого центра планеты. Километрах в четырех виднелся противоположный край разлома, весь в голубой дымке из-за расстояния. Противоположный край был в трехстах метрах ниже. Он весь зарос густым лесом. Здесь же лишь изредка торчали странные деревья, напоминающие и пальмы, и кактусы одновременно. На деревьях сидели крупные птицы с мясистыми носами, скорее, с хоботами, вместо клювов. Вирусы называли этих тварей какрутами и говорили, что они опасны для людей.

– Без этого нельзя было обойтись, – сказал вирус, – это было главной частью нашего плана.

– Стриптиз?

– Люди странные существа, – сказал вирус.

– Я знаю, – нетерпеливо перебил Охотник, – эту фразу говорили мне на двух дюжинах планет.

– Они странные потому, что имеют много уникальных нелепостей в своем устройстве.

– Например?

– Например, стыд. Я имею в виду стыд обнаженного тела. Во вселенной нет существа, которое стыдится своего тела. Да и на вашей планете ни одно животное не стесняется ходить голым. Никто, кроме вас. Сильная эмоция стыда безусловно вредна и разрушительна для человека. Например, добрая половина земных самоубийств совершается на почве стыда. Стыд, прямо или косвенно, виноват во многих миллионах человеческих смертей.

– Я это слышал, – сказал Охотник, – я это все слышал в земной рекламе таблеток против стыда. Я не вижу связи. Ты говоришь о человеческих смертях. Нам не нужно убивать людей, мы воюем в алиенами.

– Я об этом и говорю. Острый стыд порой убийственен даже для человека. Для любого другого существа эмоция стыда просто смертельна.

– То есть? – заинтересовался Охотник.

– Если бы мы смогли заставить Тиссернаусов почувствовать то, что ощущала на сцене ваша подруга, из миллиардов елочек не выжила бы ни одна.

– Как же это сделать?

– Фотоаппараты, – ответил вирус, – как ты думаешь, зачем на этом шоу каждый из нас имел фотоаппарат?

– Чтобы ей стало стыдно еще сильнее.

– И для этого тоже. А еще?

– Не знаю.

– На самом деле это были вовсе не камеры. Это были приборы для откачки излишней майнд-энергии. В те моменты, когда зажигались вспышки и когда щелкали затворы, энергия стыда просто била через край. Мы откачивали ее, для того чтобы сохранить. Девушка оказалась превосходным донором. Помогло то, что она много лет была инвалидом. Она никогда не представляла себя в такой роли, поэтому ее стыд был очень энергичен. Эта энергия – абсолютный яд для Тиссернаусов. Как цианистый калий для человека. Теперь вся проблема в том, чтобы заставить их принять этой яд. Они ведь смогли прийти на Землю только сейчас, когда люди совершенно потеряли стыд, перестали стыдиться. Большое нашествие было невозможно еще сто лет назад и совершенно невозможно – двести. Человечество начало терять стыд примерно в начале двадцатого, и с тех пор этот процесс лишь ускорялся. Именно в начале двадцатого на Земле были установлены первые автономные блоки для откачки мозговой энергии. Первые – в современную эру. Но то же отсутствие стыда вы имели еще в период упадка Рима, да и прочих цивилизаций… Но хорошее начало – половина успеха, как у вас, кажется, говорят. Хорошее начало мы уже имеем.

Глава двадцать пятая: Пираты.

Покинув планету вирусов, гравилет сделал прощальный виток вдоль шестого меридиана, как того требовал этикет хозяев. Затем корабль устремился в пространство. Плеяды оставались слева по курсу и постепенно смещались к корме. Даже при полностью выключенном освещении они давали столько света, что можно было видеть блики в глазах собеседника. Сотни близких звезд освещали своим сиянием прилегающую туманность, и та светила как большая лампа. Корабль направлялся к Планете Бурь.

Впереди было шесть суток пути. Затем трое суток до Земли, точнее, до околицы Солнечной Системы. А там уже как прийдется. Весь путь пролегал в пустоте: корабль не приближался ни к одной звезде ближе, чем на четыре световых года. Примерно посредине большой пустоты навигационные системы корабля обнаружили неизвестный объект неправильной формы. Когда, спустя полтора часа, вернулся луч нейтринного радара, стало ясно, что объект был астероидом, на сто процентов состоящим из золота. Золотой самородок в семьсот километров в поперечнике. По закону такая штука принадлежит тому, кто ее первым обнаружил. До сих пор самым большим космическим самородком считался Love Sense, обнаруженный Лепориями двадцать три года назад. Тот золотой камешек имел форму чего-то вроде двух слившихся сердец и размер около четырех километров.

Конечно, отбуксировать такую штуку в надежное место было нереально. Оставалось лишь приблизиться, высадиться на астероид, оставить опознавательный вымпел и отпилить пару десятков тонн чистого золота на карманные расходы. На всякий случай, если не получится вернуться в ближайшем будущем. Но, прежде чем приблизиться, нужно было еще несколько раз все проверить.

Корабль подошел на расстояние семи миллионов километров и завис в одной точке. Инфо-системы анализировали информацию, проверяя ее на надежность. Впрочем, никаких аномалий выявлено не было.

– Я бы все равно не стал приближаться, – сказал Охотник, – но я приму решение большинства.

– Почему? – спросила Лора.

– У нас слишком важная миссия.

– Что нам может угрожать?

– Я не знаю. Возможно, ничего. Я обратил внимание на орбиту этого куска золота. Сорок лет назад он должен был пройти мимо пучка гравиструн, которые связывают две планеты Лепориев. Эти ребята не смогли бы проглядеть такой крупный объект. Может быть, я ошибаюсь. В конце концов, орбита подвергается множеству случайных возмущений. Ничего нельзя сказать наверняка. Кроме того, золото нам сейчас не нужно.

– Золото это деньги – сказала Лора. – Даже если мы не вернемся на Землю, золото остается деньгами. Мы войдем в историю, как обнаружившие самый большой самородок.

– И как не пожелавшие его присвоить, – добавил Алекс. – Я только за. Если это не займет много времени, и если нет непосредственной опасности. Мы столько раз побеждали явную опасность, что бояться возможной опасности – просто глупо.

– Я воздержусь, – сказала Ася, – потому что я в этом ничего не понимаю. Но я бы тоже не отказалась от лишнего золота. Когда мы жили на Земле, нам постоянно не хватало денег. Чтобы оплатить мою учебу, моя мать была вынуждена работать по пять часов в день. Так что я знаю, что такое нужда.

Затем корабль приблизился на расстояние прямой видимости в цифровой электронный телескоп. Примерно сто двадцать тысяч километров. Инфо-системы смоделировали астероид и подвесили его объемное изображение в воздухе, посреди центрального отсека. И снова никаких аномалий. Глыба металла с оплавленными краями.

– Если такую гору отбуксировать к Земле, – сказал Алекс, – то золото сразу подешевеет. Банки обанкротятся, промышленность перестанет работать. Цивилизация развалится на куски. Лучше уж второе нашествие Тиссернаусов.

– Конечно, этого нельзя делать, – ответил Охотник, – достаточно заявить, что мы имеем такой самородок и пригласить независимых инспекторов. Нам установят квоту на ежегодную продажу золота. Мы будем иметь столько денег, сколько нам нужно. А также наши наследники. И еще очень много денег уйдет на охрану.

– Охрану от кого?

– Хотя бы от пиратов. Вы знаете, кто владеет в наши дни самыми высокими технологиями?

– Военные?

– Нет, пираты. Они этим живут. Их корабли самые быстрые и самые скрытые. Они могут обнаружить вас, но вы не можете обнаружить их. Если вы видите их, ваша песенка уже спета.

– По-моему, все ясно, – сказал Алекс. – Мы обсудили все посторонние проблемы. Теперь пора приступать к делу. Мне не терпится своими ногами походить по золотой горе.

Корабль сел на астероид и отключил безинерционный режим. Вместе с ним отключилась и искусственная гравитация. В лобовой иллюминатор была видна золотая равнина, вся в мелких оплавленных кочках. Горизонт терялся во тьме: астероид освещался лишь лучами прожекторов и слабым сиянием звезд.

– Мне не по себе как-то, – сказала Ася. – Все время чудится обман. Наверное, я не могу поверить, что бывает столько золота сразу.

Они оделись в легкие костюмы и вышли в шлюзовую камеру. Костюмы позволяли находиться в пустоте до получаса, всего лишь, зато не стесняли движений.

– Я первая, – сказала Ася, – можно?

Открылась дверь, и она вышла наружу. Спрыгнула со ступеньки.

– Я ничего не понимаю, – сказала она в микрофон, – я не вижу здесь никакого золота! Это совершенно другой металл, мне кажется, это искусственное сооружение. Это чужие!

– Только без паники, – предупредил Охотник. – Говорю вкратце. Это не чужие. Это пираты. Они обманули все наружные инфо-системы нашего корабля. У нас ведь старая модель, почти двадцатилетней давности. Они висят здесь и притворяются золотым астероидом. Все проходящие корабли падают прямо на них, как мухи на мед. Удрать мы не сможем. Драться – нереально. Главное – со всем соглашайтесь и никакой агрессии. Тогда вас, возможно, не убьют. И есть еще и самое главное: ни за что не признавайтесь в том, что я охотник.

– Что с нами сделают?

– Скорее всего, продадут в рабство. Выходите и сдавайтесь.

Они вышли на металлическую равнину, освещенную лишь тремя прожекторами корабля. Золотом здесь и не пахло. Метрах в двадцати от них из-под металла выдвинулось нечто, напоминающее уличный туалет.

– Подойдите сюда, – прозвучал голос в наушниках.

Они медленно приблизились и вошли в открывшуюся дверь. Когда шлюз наполнился воздухом, несколько молчаливых мужчин в темных обтягивающих комбинезонах сняли с них защитные костюмы и защелкнули наручники на запястьях.

Их провели по довольно длинному коридору, затем посадили в лифт, который отчего-то двигался наклонно. Минут десять спустя они оказались в уютной небольшой комнате со стульями и серебристым экраном во всю стену. Они сели и экран включился.

– Приветствую вас на нашем корабле, – сказал немолодой мужчина в очках, выглядевший смертельно усталым. Он говорил медленно и тихо – так, что приходилось прислушиваться к каждому слову.

– Надеюсь, вы понимаете, куда попали, – продолжил он. – Отныне все ваше имущество, а также ваши жизни, принадлежат нам. Мы ценим ваши жизни, но имущество ценим больше. Если за кого-нибудь их вас могут дать выкуп в размере более ста тысяч уешек, скажите об этом сейчас. Мы начнем разрабатывать эту возможность. Если же нет, то вас ждет участь обыкновенных гостей.

– Не будете ли вы так любезны объяснить нам, что это за участь? – изысканно вежливо спросил Охотник. Он задавал вопрос, не поднимая глаз.

– Вас не убьют до тех пор, пока вы будете послушными. И до тех пор, пока вы находитесь на нашем корабле. Все остальное – вне нашей юрисдикции.

– Большое спасибо, – ответил Охотник.

– Сейчас вы пройдете генетическую экспертизу, и вас разведут по каютам. Я даю вам десять минут на то, чтобы попрощаться. Вы больше никогда не увидите друг друга.

Экран отключился.

– Генетическая экспертиза меня не устраивает, – заявила Лора. – А также меня не устраивает то, что они захватили наш корабль вместе со всеми потрохами. Я храню там одну очень дорогую для меня вещь. Без нее моя жизнь теряет смысл. Вы как хотите, а я буду драться.

– Ты умеешь драться в наручниках? – спросил Алекс.

– Да, умею.

– В наручниках не обязательно, – сказал Охотник и поднял руки перед лицом. Затем произошло что-то невероятное: он свободно продел руки сквозь металлические кольца, и наручники брякнулись на пластиковый пол.

– Как это? – спросила Лора.

– Все просто: я свернул кисти вот так, в трубочку. Ваши связки слишком жесткие и не позволяют вам этого. Для меня же это просто. Теперь так.

Он взял асины ладони в свои руки и без напряжения разорвал стальную цепочку.

– А мы? – спросил Алекс.

– А вы остаетесь здесь и постараетесь выжить. Я вернусь и вернусь скоро. Помните об этом и ведите себя смирно. Все будет хорошо. Все будет просто отлично.

– Наш буян опять развеселился, – прокомментировала Лора. – Его хлебом не корми, дай только с кем-нибудь подраться.

Охотник пропустил замечание мимо ушей. Он подошел к стене и начал ее простукивать. Затем уцепился за что-то пальцами и оторвал лист обшивки. Под ним зияло пустое пространство.

– Здесь обязательно должны быть вентиляционные ходы, – прокомментировал он. – Мы с девочкой уходим. До скорой встречи.

Он скрылся в дыре и потянул Асю за собой.

– Интересно, зачем он ее взял? – спросила Лора. – Неужели она красивее чем я?

– Зрелые мужчины любят молодых, – прокомментировал Алекс.

– Молчи, а то кишки выпущу.

Охотник протащил ее по нескольким узким и темным проходам, которые вели и вверх, и вниз, и в стороны, и куда угодно. Они двигались так быстро, что чувство направления совершенно терялось. Наконец, Охотник остановился и приложил палец к губам. Он прислушивался.

– Будем говорить тихо, – прошептал он, – за этой стеной люди, они могут нас услышать. Я хочу узнать, кто они и сколько их.

Он послушал еще минуту, затем совершенно беззвучно передвинулся на несколько метров. Влез на какую-то балку и снова спустился.

– Что там? – спросила она.

– Все в порядке. Их всего четверо.

– Куда мы идем? Мы хотим спрятаться?

– Прятаться некогда, нужно нападать.

– Зачем тебе я?

– Ты слишком ценная, чтобы отдать тебя пиратам.

– Но я не умею нападать.

– Возможно, я тебя спрячу. Но нам нужна информация об этой станции. Наверняка это астероид, переоборудованный в космическую станцию. Кораблей таких размеров просто не бывает. Мы должны подключиться к внутренней инфо-сети. Подожди меня. Я недолго.

Он ударил в стену перед собой, выбил лист обшивки и выпрыгнул в дыру. За стеной послышались топот, удары и крики. Затем звон разбитого стекла. Но все это продолжалось всего несколько секунд. Затем Охотник протянул руку и вытащил Асю в комнату.

– Я заблокировал дверь изнутри, – сказал он, – еще пару минут они не смогут войти.

– Ты нашел что хотел?

– Кажется. Сейчас посмотрю.

Он вглядывался в схемы, движущиеся на виртуальном экране.

– Я так и думал, – сказал он. – Все в порядке.

– Что в порядке?

– Все, кроме одной детали. Кое-что не сходится.

– Что не сходится?

– Все четверо не были вооружены. Лишь резиновые дубинки, но это ведь не оружие.

Он обернулся и с недоумением посмотрел на четыре лежащие тела.

– Ты их убил? – спросила Ася.

– Они парализованы. Я убиваю только при крайней необходимости. Этим охотник отличается от пирата. Пираты убивают всех подряд.

– А как же наши друзья?

– Их используют как заложников, чтобы выманить меня. Значит, они будут живы к моему приходу. И вообще, не бери в голову. Это мои проблемы.

Он снова нырнул в дыру и потащил ее за собой.

Они двигались в основном вниз, и вскоре вместо пластика или металла под ногами оказалась скала. Через несколько минут они вышли на открытое пространство. Одна большая, метров двадцать в длину, желтая лампа тускло освещала дорогу. Дорога уходила в пещеру. Невдалеке был обрыв, и за ним – тьма. Ребристый потолок лишь угадывался далеко вверху. Воздух был полон какого-то тумана, поэтому разглядеть что-либо отчетливо не было никакой возможности.

– Нам туда, – сказал Охотник и показал в сторону обрыва.

– Где мы?

– На дне. То есть, на поверхности этой маленькой планеты. Техника образует вокруг нее металлическую скорлупу, толщиной километров пять или шесть. Но ядро – это обыкновенный камень. Обрати внимание на эту дорогу. Скорее всего, ее построили еще тогда, когда никакой станции не было и в помине. Но пираты иногда пользуются ею и до сих пор. Пошли.

Они подошли к краю пропасти. Сейчас, когда глаза хорошо привыкли к полумраку, они стали видеть гораздо лучше. Высота обрыва была примерно с десятиэтажный дом. Бугристая стена опускалась вертикально. Внизу, как ни странно, тек ручей или неширокая речка. Вокруг ручья колосились высокие травы, напоминающие земную пшеницу. Травы были совершенно белого цвета, белые, как снег.

– Милая планетка, – сказала Ася. – Но откуда здесь вода, воздух и растительность? И вообще, я не понимаю, откуда здешняя сила тяжести? Я ощущаю себя почти такой же тяжелой, как и на Земле.

– Я не знаю. Но наверняка ответ скрыт в ядре планеты. Возможно, что там запасы гравиоля. Это вещество, на котором в свое время летали первые гравилеты. Оно очень плотное и создает избыточный гравитационный потенциал. В Солнечной Системе его нет, ни одного атома. Впервые его получили искусственно, с помощью ядерного синтеза. В каждом атоме больше ста сорока протонов и громадное количество нейтронов. Во вселенной есть целые планеты, состоящие из гравиоля, но в основном, он встречается в виде крупных самородков… Цепляйся мне на спину.

– Что?

– Цепляйся на спину и держись. Мы начинаем спускаться.

– Но здесь же вертикальная стена!

– Ну да. А ты, что, когда-нибудь видела горизонтальную стену? От тебя требуется просто повисеть минуты четыре. Или шесть, но это максимум. Если хочешь, зажмурь глаза.

– А если ты сорвешься?

– Исключено.

Ася повисла на его спине и они начали спускаться. Охотник двигался очень быстро, порой ей казалось, что он даже прыгает вниз, тогда она зажмуривала глаза плотнее и крепче прижималась к его спине.

– Ты меня так задушишь, – сказал Охотник, – ты так прижалась, что я не знаю, где кончаешься ты, а где начинаюсь я. Кстати, твоя грудь совсем не маленькая.

– Пошляк!

– Это комплимент, чтобы ты расслабилась. Поехали дальше.

И они поехали дальше. Вскоре они были внизу.

– Что теперь? – спросила Ася. – Теперь я должна тебя поцеловать? Так всегда делают спасенные девушки.

– Не теперь.

– Почему?

– Ты пока не спасенная девушка. Посмотри туда.

– Я ничего не вижу.

– Вон там шевелится трава. Ты же не слепая.

– Может быть, это ветер.

– Здесь нет ветра. Это пуркадины. Не кричи и не делай резких движений. Цепляйся за шею. Мы лезем обратно.

Сейчас и она увидела троих зверей. Двух поменьше и одного большого. Охотник вскочил на стену так быстро, как будто он был кошкой, убегающей от собаки. Большой пуркадин прыгнул и попытался ударить в воздухе передней лапой, но не попал.

Они примостились на небольшом карнизе, на высоте примерно пяти метров. Все три зверя сидели внизу, глядя на них. Звери казались не очень страшными. Уродливые носы делали их даже смешными.

– Ты не хочешь с ними сразиться? – спросила Ася. – Ты же герой.

– Это нереально. Взрослый пуркадин немного сильнее земного льва. Плюс он имеет свой нос, а этот нос намного страшнее, чем львиные челюсти. Если бы он был один, даже тогда я бы десять раз подумал, прежде чем с ним связываться.

– Откуда они здесь взялись?

– Они здесь живут. Наверное, они жили здесь еще за миллион лет до прихода людей, они продолжают здесь жить и сейчас. Это их дом. А мы их завтрак.

В этот момент большой пуркадин прыгнул. Его лапы не достали до карниза всего сантиметров на двадцать. Охотник среагировал мгновенно: швырнул камнем ему в голову. Звук был такой, как будто камень ударился о чугунную болванку.

– Надо же, я попал ему в нос! – огорчился Охотник. – Его нос такой прочный, что пуркадин не чувствует боли. Я хотел ударить его в глаз. Ну ладно, это не важно. Я пошел. Здесь ты в безопасности. Сиди и жди меня.

– Что?!!

– Сиди и жди. Они не смогут допрыгнуть. Максимум, он схватится когтями за край. Подтянуться все равно не сможет. Если все-таки уцепится, бери большой камень и бей его без сожаления по лапам. Чуть выше того места, где выдвигаются когти. Там ему будет больно. Ну, я пошел. Можешь поцеловать меня на прощание.

– Ты вернешься?

– Если все будет в порядке.

– Что я буду есть и пить?

– Но я же не ухожу на месяц! А недельку можно прожить и голодной. Это я пошутил. Просто сиди и не высовывайся. Не вздумай пойти со мной, ты просто сорвешься со стены.

– Не вздумаю даже в страшном сне. Подставляй щеку.

Глава двадцать шестая: Проклятый корабль

Великий Сасино услышал шум и крики. Что-то происходило за дверьми. Великий Сасино даже не успел встать из-за стола, как дверь вылетела с грохотом, и в комнату ворвался большой человек без наручников. Тот самый, который был в наручниках еще два часа назад и задавал вопросы Великому Сасино.

– Кошмар, – сказал Охотник и отшвырнул стол в сторону. Великий Сасино отошел к стене. Он уже понял, с кем имеет дело. – Кошмар, вся ваша техника гнилая и поганая. Я сломал два вездехода, прежде чем доехал сюда. Твои люди совсем не умеют драться. Ты что, их плохо кормишь?

– У них нет оружия, – ответил Великий Сасино.

– Я заметил. Почему?

– Это долгая история. Я могу тебе ее рассказать.

– Рассказывай. Только подойди сюда. Стой здесь, чтобы я смог тебя достать. При первой же гадости с вашей стороны я тебя убью. Ты в этом сомневаешься?

– Как я могу сомневаться в искусстве настоящего охотника?

– Вот так-то лучше, – сказал Охотник. – А я тебя сразу узнал, в первую же секунду, когда твоя рожа появилась на экране. Ты на самом деле Великий Сасино?

– На самом деле, – устало сказал пират.

– Тогда тебе должно быть семьдесят два года. А выглядишь ты на сорок. Кто-то из нас сошел с ума.

– Это проклятый корабль, – сказал Великий Сасино, – это проклятый корабль.

– Я слышал много сказок о проклятых кораблях. И о летучих Голландцах. Это просто выдуманные истории.

– Это не сказка. Это правда.

– Тогда я тебя слушаю, – согласился Охотник. – И не вздумай бузить. Я тебя предупредил.

– Когда-то мы были лучшими, – начал Великий Сасино, – нами пугали детей. И это было правильно, ведь мы были самыми жестокими, самыми беспощадными, самыми дерзкими. Но однажды мы совершили непоправимую ошибку. Мы слишком много возомнили о себе. Мы, то есть, я. От беспредела всегда рано или поздно поедет крыша. Тогда я этого не понимал, потому что был молодым и не понимал вообще ничего. Меня просто все боялись, все подряд, и поэтому я чувствовал себя богом. Мы наехали на саму сеть.

– Как это возможно?

– Глупо, да? Но тогда сеть была не так сильна, как сейчас. Сейчас даже последний идиот не захочет с ней связываться. Если честно, то я думал, что за сетью стоят люди. А если есть люди, то с ними можно разобраться. Это сейчас мы знаем, что сеть сама по себе. У нас тогда было два или три пиратских вклада в сетевом банке. Разумеется, никаких процентов мы не получали. Я решил, что это несправедливо, и предложил разобраться. Сеть прислала своего представителя. Это был человек, а может быть, он просто притворялся человеком. Он вел себя нагло, с большим самомнением. Я долго не думал, я вообще не умел долго думать в то время. Я приказал своим людям его убить. Они убивали его со всем искусством. Они растянули это удовольствие на целый месяц, так, чтобы каждый мог принять в нем участие. Мои люди всегда были большими затейниками. Тогда у меня было почти десять тысяч человек. Сейчас – столько же.

Мы думали. что это нам сойдет с рук. То есть, я так думал. Конечно, сеть не оставила бы такой случай без внимания. Но я был согласен ввязаться и в войну. У меня была лучшая техника в известной части вселенной, лучшие люди. Я был очень жесток и бесстрашен. Но сеть не стала на нас нападать, она просто сообщила, что с такого-то времени нам запрещается убивать. Конечно, мы не послушались. Сразу же после этого запрета, в тот же день, мы казнили трех заложников, которых держали уж не помню для чего. Мы их казнили – и ничего не произошло. По крайней мере, поначалу. Ничего не происходило до самого наступления темноты. А темнота у нас обычно наступает в полночь, по внутреннему времени.

– Что же случилось в полночь?

– А в полночь они вернулись.

– Все трое? – спросил Охотник.

– Нет. Тридцать шесть человек. Из каждого убитого стало двенадцать. Каждый из них раздвенадцатерился. Ну, понятно, мы только посмеялись и скормили их пуркадинам. Всех этих тридцать шесть оживших друзей. Но на следующую ночь их стало еще в двенадцать раз больше.

– То есть, – Охотник задумался, – то есть, их вернулось четыреста тридцать два человека?

– Может быть, я не силен в математике, – ответил Великий Сасино. – Но это уже было слишком. Конечно, мы могли бы убить и этих, но если бы они вернулись на следующий день еще раз, их бы стало не меньше чем нас. А потом в десять раз больше. Кому это надо?

– И что же вы сделали?

– Ну, мы выбрали десяток из них и снова бросили пуркадинам. На следующую ночь они вернулись, умноженные на двенадцать. И тогда мы поверили, что нам сеть не победить. Мы больше не могли убивать. А что такое пират, который не может никого убить? Мы больше не могли воевать, мы не могли нападать, захватывать корабли, мы ничего не могли. И, даже если бы какая-то шваль решила на нас наехать, мы бы не смогли победить ни в одной разборке, потому что нас могут убивать, а мы не можем. И нам пришлось прятаться. С тех пор мы висим здесь и аккуратно ловим все, что пролетает мимо. Но этим дело не закончилось.

– Этим только началось? – предположил Охотник.

– Вот именно. Я подозреваю, что сеть на самом деле творит беспредел еще больший, чем творили мы. Она самый большой пират в этой вселенной. Все мы перед ней козявки. Конечно, она не оставила нас в покое. Те сотни мертвецов, которые вернулись, они были не просто мертвецами. Они помнили, кто их убил, и они не простили.

– Они убили твоих людей?

– Нет. Если бы. Они собирались по двенадцать, и, самое главное, они ничего не говорили, не говорили даже между собой, они всегда молчали и все делали молча, так вот, они собирались по двенадцать, и, как только их обидчик ложился спать, становились все вместе вокруг его койки. Наклонялись и смотрели в глаза. Заснуть было невозможно. Первые ночи мы совершенно измучились. Мы пробовали прогонять их, запирать их и запираться самим, ничего не получалось. Они снова возникали у койки. И снова смотрели в глаза. Тогда, когда люди совсем услали, они все же начали засыпать. Из этого тоже ничего не вышло. Эти оборотни брали руки, ноги, прикладывались к шее, прокусывали кожу и начинали пить кровь. Никто не может спать, когда двенадцать вурдалаков сосут из него кровь. После первых двух недель люди дошли до такого состояния, что перестали отличать сон от яви. Еще неделю спустя мы научились спать стоя. Затем научились спать во время ходьбы, во время работы, во время разговора. Мы научились спать и не спать одновременно. А вурдалаки все время ходили за нами по пятам. Они ждали, пока мы свалимся. И некоторые, действительно, валились. Они набрасывались на человека и начинали сосать. Они хлюпали и чавкали, они были страшно голодны.

– Они многих убили? – спросил Охотник.

– В том-то и дело. Ни одного. Они высасывали человека до синего состояния, а на следующую ночь, ровно в двенадцать, высосанный возвращался живым. И он был таким же усталым, как и сутки назад. И снова ему приходилось спать стоя, спать во время работы, спать во время разговора. Мы не могли умереть. Вскоре многие захотели покончить с собой. Они испробовали все: лезвия, яд, радиацию, веревку, пули, даже бомбы. Они умирали, но на следующую ночь возвращались опять. Прошло время, и мы заметили, что не можем умереть об болезней. Мы перестали болеть. У нас на борту было полно биологического оружия. Когда всем стало невмоготу, мы решили умереть вместе и просто разбили пару пробирок. Ничего не случилось. То есть, случилось, все мы умерли в жутких муках. Потом снова вернулись. Потом снова умерли в жутких муках, потому что инфекция еще не исчезла. Мы умирали десятки, а может быть, и сотни раз. Но мы так хотели спать, что часто даже не знали, живы мы или мертвы. Наконец, инфекция перестала действовать, и мы поняли, болезнью нас не возьмешь. Тогда мы стали ждать старости. Ты понимаешь, что произошло.

– Понимаю, – ответил Охотник, – вы перестали стареть, правильно?

– Абсолютно. Никто из нас не старел. Это был ад, и это остается адом до сих пор. Мы перепробовали все возможные способы смерти, вплоть до самых ужасных, надеясь, что ужасная смерть окажется последней, все зря. Это длится уже больше тридцати лет. Сколько это будет продолжаться?

– Миллиард столетий, – ответил Охотник, – или миллиард миллиардов столетий, насколько я знаю сеть. Она ведь не разменивается по мелочам. Это будет продолжаться до тех пор, пока существует сама сеть. Ты знаешь, что она сама говорит о своей смерти?

– Никогда не слышал.

– Она говорит, что исчезнет тогда, когда существа породы Ырь перестанут жевать. Но никто из людей не знает, кто такие существа породы Ырь. Во всяком случае, она не будет жить бесконечно.

– Есть еще одна возможность, – сказал пират. – Мы, конечно же, пробовали связаться с сетью и вымолить у нее прощение. Вначале она просто не хотела с нами разговаривать, и так было долго. Но наконец она ответила.

– И что же она ответила?

– Она сказала, что есть способ умереть. Мы умрем, если будем убиты сразу, все десять тысяч человек одновременно. При этом нас из сострадания должен убить один из наших пленников, которому мы причинили муки. И этот пленник по собственному желанию должен умереть вместе с ними.

– О! – сказал Охотник, – вы его ловите, мучаете, рассказываете свою историю, а он из сострадания умирает вместе с вами? Гарантирую, что такого человеколюбца вы не найдете. Лет сто назад они все вымерли. Или двести. Тогда еще можно было отыскать какого-нибудь фанатика-миссионера, который бы согласился пожертвовать собой рази кучи негодяев. Но сейчас люди стали проще. Ни один человек на это не пойдет. Нет смысла.

– Но ведь есть сказка, в которой красавица целует чудовище, – сказал пират.

– Во-первых, ее при этом не убивают. Во-вторых, это чудовище лишь внешне, внутри оно прекрасно. Вы же – чудовища и в душе. Хотя лично я испытываю к вам добрые чувства.

– Правда? – удивился пират.

– Ага. Когда я был совсем маленьким, меня пугали Великим Сасино. Ты был как Синяя Борода, только намного реальнее. Я видел твои портреты, я читал списки твоих жертв, я слышал о твоих преступлениях. Многие мальчики избирали тебя своим героем. А потом ты просто исчез. Никто не знал, куда ты делся. Ты так и остался для меня сказкой, рассказанной на ночь.

– Технические проблемы мы решили, – сказал пират.

– А именно?

– Мы имеем здесь на корабле тысячи способов мгновенного уничтожения. Если бы кто-то согласился нажать кнопку и умереть вместе с нами, это было бы совсем несложно. Поэтому я хочу…

– Ты хочешь, чтобы я поговорил со своими друзьями и предложил им эту идею. Может быть, кто-то согласится. Уверяю тебя, не согласится никто, – сказал Охотник.

– И все-таки, ты попробуй.

– Попробовать я могу, – сказал Охотник. – Но откуда я знаю, что ты не врешь? Может быть, ты мне рассказал сказку, а как только я потеряю бдительность…

– Настоящий Охотник никогда не теряет бдительность.

– Разумно.

– И ты можешь проверить мои слова сам. Убей меня в тысячный раз.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – сказал пират.

– Хорошо, ты умрешь без мучений.

Охотник протянул руку к шее Великого Сасино. Через пару секунд все было кончено. Пират лежал на полу с выпученными глазами.

– Мертвяк как мертвяк, – сказал Охотник. – Ладно, подождем до полуночи.

– Я сделаю это, – сказала Лора.

– Ты? Зачем? – удивился Охотник.

– Я сделаю это при одном условии. Точнее, при двух. Во-первых, ты сказал, что они будут меня пытать. Пусть пытают меня не слишком старательно. Я не хочу терпеть сильную боль. Во-вторых, способ смерти должен быть таким, чтобы не повредить ни одну инфо-систему этой станции. Это возможно?

– Думаю, что да. Он сказал, что имеет в запасе множество разных способов.

– Тогда я должна тебе кое-что сообщить. Не знаю как ты это воспримешь.

– Как плохой прогноз погоды.

Она криво улыбнулась и постучала пальцами по столу.

– На самом деле я не человек. Я просто программа в человеческом теле. Мне жаль тебя разочаровывать.

– Я знаю это, – сказал Охотник. – Я догадался уже давно.

– Да? Тем лучше. Я хочу войти внутрь инфо-системы этой станции и остаться там, – сказала Лора, – мое тело умрет, но самая я останусь жить. На самом деле, мое тело уже умирало несколько раз, да и вообще, это не мое тело, оно совсем мне чужое. Я даже не успела как следует к нему привыкнуть. Здесь достаточно большое инфо-пространство, его хватит на сотни таких, как я.

– Что ты с этого имеешь?

– Кое-что.

– Кое-что – это не ответ.

– Допустим, – сказала Лора, – допустим, что я буду здесь жить не одна.

– С Тюриным? – спросил Охотник. – Но он ведь сволочь распоследняя. Он сбежит от тебя при первой же возможности.

– А здесь у него не будет такой возможности. К тому же, прежде чем выпускать его на волю, я подправлю некоторые его файлы. И он больше никуда не сбежит. Кстати, откуда ты знаешь о Тюрине?

– Я беседовал с ним, – ответил Охотник. – Ты же не думаешь, что я стану терпеть неизвестного постороннего человека на своем корабле?

– Он не человек.

– Я неправильно выразился. Постороннюю личность.

В этот момент виртуальный экран проснулся. За ним было все такое же усталое лицо Великого Сасино. Охотник посмотрел на циферблат, вмонтированный в стол, циферблат показывал внутреннее время. Ночь. Десять минут первого.

– Я вернулся, – сказал пират.

– Ты опоздал на десять минут.

– Меня задержали дела.

– У меня для тебя новость, – начал Охотник.

– Я знаю эту новость, – ответил пират. – Твоя подруга согласна умереть за нас. Мы это ценим. Семь минут назад ко мне явился посланник сети, чтобы сообщить это.

– Но мы поговорили об этом всего пять минут назад, никак не семь, – не поверил Охотник.

– Это не имеет значения. Ее пути неисповедимы. Для нее нет ни времени, ни временных барьеров. Посланник, который пришел, был тем самым человеком сети, которого мы убили тридцать лет назад. Тем человеком, с которого все началось. Сеть вернула его к жизни.

– Ну что же, одним грехом меньше, – сказала Лора.

– Он сказал, что сеть меняет условия нашего соглашения. Мы можем умереть, но мы не исчезнем. Специально для нас будет создана планета козлоидов.

– Козлоидов? – удивился Охотник.

– Маленькая планета, на которой будет править посланец сети. Тот, которого мы убили вначале, тот, который пришел сейчас. Мы все будем его рабами. Нашей обязанностью будет бесконечно ему угождать. Каждый, кто вызовет его гнев или неудовольствие, будет превращен в животное: в биологически полноценного козла. Все мы будем отзываться на номера и называться козлоидами, вместо людей.

– Хорошо придумано, – сказал Охотник. – Я всегда считал, что простая смертная казнь – слишком малое наказание для больших убийц. Просто ничего хуже смертной казни придумать было невозможно. Теперь сеть исправила эту несправедливость. Может быть, ваш пример кого-нибудь образумит. Итак, вы согласились?

– Да, – ответил Великий Сасино, – мы согласились стать козлоидами. А что, у нас был другой выход?

– Каждый сам виноват в своих проблемах, – сказала Лора. – Мне вас, ребята, ни капельки не жаль. Только не вздумайте сделать мне слишком больно, иначе я отказываюсь нажимать ту самую кнопку.

Лора осталась на станции. Теперь их было трое. Они задержались на сутки, зато теперь вместо маленького гравилета они имели отличный большой лайнер с превосходным вооружением. Тот самый проклятый корабль, который был ставкой Великого Сасино тридцать лет назад. Все эти годы проклятый корабль не летал. Его вооружение было просто невероятно в свое время, но теперь, по прошествии стольких лет, оно стало просто очень хорошим. Проклятый корабль был способен разнести одним выстрелом небольшую планетку. При желании мог уничтожить целую планетную систему. Жилые отсеки были рассчитаны на двенадцать тысяч человек, но управлялся корабль всего одним пилотом. Не забыл был и старенький гравилет: он покоился где-то в глубине чрева этого технического чудища. Когда будет нужно, он снова взлетит.

Системы очистки хорошо работали все это время, и внутри не было даже пыли. Все выглядело так, будто хозяева только вчера закончили генеральную уборку и тихонечко ушли. Смущал лишь дизайн панелей, приборов, комнат, тренажеров, оружия и всего, всего, всего. При первом же взгляде на все это современный человек ощущал запах нафталина. Все-таки, за тридцать лет эстетика поменялась. Зато Асе корабль понравился. Она сразу почувствовала себя как дома. Она даже призналась, что все это время жила в мире будущего, как в большом и комфортабельном туалете, который ей подсунули вместо жилой комнаты. Будущее казалось ей таким же ненастоящим и неправильным, как могло бы показаться какой-нибудь ограниченной старой деве, если бы такая еще где-нибудь существовала. Впрочем, на самом деле, Ася и была старой девой, родившейся около сорока лет назад, или даже больше. Она тоже помнила страшные истории о Великом Сасино.

– Почему ты решил взять меня с собой? – спросила она.

– Хотел напроситься на поцелуй.

– Ну это понятно. А еще?

– Это все-таки пираты. Я знаю, что могут сделать пираты с семнадцатилетней девушкой, особенно с такой привлекательной.

– А Лора? Что бы сделали с ней?

– Ничего такого, что бы ей не понравилось. По крайней мере, поначалу. Она женщина простая и ее тело привыкло к удовольствиям. Это сразу видно. Но даже не в этом дело. Я должен был спасти именно тебя.

– Почему?

– Когда мы прибудем на планету Бурь, мне понадобится твоя помощь… Остается три минуты. Давай выключим свет.

Они выключили свет, и Охотник настроил режим максимальной прозрачности. Стена перед ними исчезла. Невдалеке, в какой-нибудь тысяче километров от них, висела маленькая планетка, уже не пытающаяся никого обмануть. Она уже не выглядела как громадный самородок – лишь как неровная металлическая капля с шершавой поверхностью. Оставалось две минуты. Затем минута с небольшим – до того момента, когда Лора нажмет кнопку и люди на станции умрут. И вдруг что-то случилось: позади станции зажглась новая звезда.

Первые секунды звезда светила ярко, затем поблекла и стала быстро увеличиваться в размерах. Сработали защитные системы корабля, распознав гравитационную атаку.

– Что это? – спросил Алекс.

– Рождается новая планета, – ответил Охотник, – планета козлоидов. Смотри, как она растет.

Планета раздувалась с каждой секундой. Наконец, она замерла и совсем потемнела. Она имела голубой оттенок, который заставлял вспомнить Землю.

– Эта сеть, – сказала Ася, – она слишком сильна.

– Согласен, – ответил Охотник. – Она слишком сильна и делает лишь то, что хочет. Никто из нас не в безопасности. И никто из людей никогда не будет в безопасности. Никогда во веки веков. Это страшно. Но насколько это страшно, покажет лишь будущее. Нам нужно с этим смириться. Идиллические века верховенства человеческой расы прошли. Они никогда не вернутся. Бунт невозможен – или ты погибнешь, как суслик под катком асфальтоукладчика. Теперь наступило ЕЕ время. Что это? Вы слышите?

В глубине корабля раздался протяжный вой. Невозможно было понять, вой человека, или вой зверя. Затем к вою присоединились многие голоса, и он сменился ревом, мощным, но далеким. Рев не прекращался. Казалось, что в нем слышатся ликующие нотки.

– Я боюсь, – сказала Ася. – Мы не одни на этом старом тазике.

– Это ведь проклятый корабль, – заметил Алекс, – чего же ты ждала?

Глава двадцать седьмая: снова Планета Бурь

Первые же часы путешествия показали, что корабль не был пуст на самом деле. Здесь обитало очень много народу. Правда, трудно сказать, были ли эти существа людьми хотя бы в каком-то отношении, и применимо ли к ним слово «обитать». Скорее всего, это были фантомы, сгенерированные сетью и забытые ею здесь давным-давно. Фантомы неожиданно выходили из стены, шли наискосок и исчезали в противоположной стене. Иногда они обращали внимание на живых людей и некоторое время смотрели на них с удивлением, гаснущим в пустых глазах. Никаких агрессивных действий они не предпринимали. Первая ночь прошла спокойно. Это была довольно условная ночь, ночь по условному корабельному времени. Ночью фантомов было больше. Они собирались группами и прохаживались, взявшись за руки. Охотник отважился дотронутся до одного из них. Существо оскалило зубы, тихо зарычало и исчезло. Все фантомы имели голубовато-серый цвет кожи и большие выпуклые глаза на истощенном лице. Одеты они были по большей части в старую рвань. Время от времени они умудрялись издавать очень неприятные звуки, напоминающие вой.

В нужное время корабль вынырнул из субпространства на околице планеты. Здесь еще сохранилось несколько гравиструн, сейчас совершенно пустых, но все еще в рабочем состоянии, поэтому передвижение было быстрым, точным и даже в какой-то мере комфортным. Струны, существующие вот уже второй месяц без всякого контроля и профилактики, сильно провисли и даже стали видимыми невооруженному глазу: струна слегка искривляла лучи короны местного светила.

В этом месте два корабля должны были расстаться. Всякая связь между ними становилась невозможной: по гравиструнам передавались лишь объекты с ненулевой массой покоя, а значит, радио– или любые другие волны оказывались бесполезны. Связь же по обычным пространственным каналам была слишком медленной – сигнал тратил около сотни лет на путешествие только в одну сторону. Алекс брал маленький гравилет и отправлялся к Харону. Охотник высаживался на Планету Бурь. И здесь, и там, нужно было найти хранилища мйнд-энергии, уже откачанной с Земли – малое на Хароне, и огромное на Планете Бурь. Удар по завоевателям должен быть нанесен с обеих сторон одновременно.

В этом была большая проблема.

Когда малый гравилет растаял в пространстве, Охотник двинул свой корабль поближе к планете. Он двигался так медленно, что Ася начала скучать.

– Мы что, совсем не спешим? – спросила она.

– Мы торопимся медленно. Первый удар нужно нанести с Харона, а не в коем случае не отсюда. Если Тиссернаусы заметят нашу активность здесь, они всполошатся.

– И что тогда?

– Тогда Алекс не сможет их отравить. Получится, что твой стриптиз пропал совершенно зря.

– Не совсем зря, – заметила Ася. – Я все-таки кое-что поняла. Кое-что важное для жизни. Не тогда, а потом, уже после. Ты меня понимаешь?

– Совершенно не понимаю.

– Мы с тобой одни на этом большом корабле, и ты мне страшно нравишься. Мне плевать на то, что ты другой расы. Если я станцую этот танец для тебя, у меня получится гораздо лучше.

– Почему?

– Потому что, все-таки, не в первый раз. И потому что я делаю это для тебя, а не для этих противных вирусов… Ты хочешь меня взять сейчас?

Она придвинулась совсем близко.

– Взять с собой? – спросил Охотник, – Я возьму тебя с собой, но не сейчас, а через два дня. А что до остального, поговорим, когда сделаем дело. И отодвинься чуть-чуть, мне тесно.

– Но у нас есть два дня. Или ты не хочешь расслабляться?

– У нас это не делается так просто.

– А ты попробуй. А то я обижусь.

– Не в том дело. Просто на этой планете мы используем твою невинность еще раз.

– Еще раз? – удивилась она.

– Дело в том, – сказал Охотник, – что у Тиссернаусов нет глаз. Они ведь растения. Раз у них нет глаз, значит они не видят. Но они имеют другие органы чувств, прекрасно развитые. Например, они ориентируются на наши мозговые излучения. Таким образом, они могут, по своему, видеть людей. Но не всех людей. Они все же подслеповаты. Они не воспринимают излучения душевнобольных, некоторых фанатиков-сектантов, серийных убийц с эпилептоидной акцентуацией – и невинных девушек. Больных, фанатиков и убийц у меня на корабле нет. А вот ты наверняка пригодишься, потому что ты для них невидима. До тех пор, пока не потеряешь невинность. Береги себя.

– Но я не вижу от кого здесь уберегаться. А ты, кажется, для меня не опаснее, чем бревно. Что это за эпилептоидная акцентуация?

– Эти люди получают наслаждение от боли. Что-то вроде садистов, только немного сложнее.

– Убийцы, садисты, сумасшедшие и невинные девушки, – сказала она, – в хорошую же компанию я затесалась. Это тебе сообщили вирусы? Да?

– Они серьезно подходят к этой проблеме, – сказал Охотник. – Для них это тоже дело жизни и смерти. Кстати, после того, как из тебя выкачали слоновью дозу стыда, ты стала стыдиться гораздо меньше.

Они вышли на стационарную орбиту и зависли над выбранной точкой южного полушария. Примерно на двадцатой широте. Планета была ослепительно-белой от облаков. Лишь местами виднелись небольшие просветы зелени.

– Она всегда такая? – спросила Ася о планете.

– Нет. Обычно она зеленая. Это меня беспокоит. И не только это. Ветры на Планете Бурь дуют в сотни раз сильнее, чем на Земле. Поэтому облака должны двигаться быстро. Как будто в ускоренной киносъемке. Здесь же они висят на месте. Мой глаз не различает движения. Значит, бури здесь прекратились.

– Тем лучше для нас.

– Может быть. Здесь прекратились бури и образовалось множество облаков. Мы летим над Планетой Туч.

– Ну и что?

– Мне не нравятся такие внезапные перемены.

Все время, оставшееся до высадки на планету, они отдыхали, изучали скудные данные приборов и разрабатывали планы. Данные были скудными, потому что на всей поверхности планеты просматривалось одно и тоже: шел бесконечный дождь. Обыкновенный дождь, не сильнее земного ливня средней силы. Когда пришло время, они разместились в автономном посадочном модуле системы «музыкант». Включился обратный отсчет.

– Почему вдруг «музыкант»? – спросила она.

– Потому что он похож на жука. Когда-то на Земле была группа музыкантов, которые называли себя жуками. Так мне в свое время говорил инструктор. Не могу сказать, правда это или нет.

На счете «0» музыкант оторвался от корабля и начал всверливаться в атмосферу планеты. Он имел двухминутный запас гравиоля, что позволяло идти с огромной скоростью в безинерционном режиме. Через минуту и сорок секунд модуль прочно стоял на поверхности планеты, опираясь на свои черно-блестящие шесть лап. За выпуклыми широкими окнами шел бесконечный дождь.

Музыкант стоял на холме, который теперь превратился в остров. Вокруг было целое море грязной дождевой воды.

– Мы умеем плавать, – сказал Охотник, – но все же я предпочитаю почву под ногами. В двухстах километрах от нас лес. Здешние леса это на самом деле совсем не леса, а входы в большое хранилище.

– Хранилище майнд-энергии?

– Да. Часть энергии идет на обслуживание самого хранилища, поэтому леса всегда старались привлечь к себе людей и высосать их мозги. С этой задачей они справлялись успешно.

– Это нам не грозит? – спросила она.

– Еще как грозит. И не только это. Но вначале нам нужно сорвать цветок. Мы можем проникнуть в лес, но мы не проникнем в хранилище без цветка.

– Цветок или не цветок, – сказала Ася, – по-моему, это бесполезно. Мы идем на глупую и напрасную смерть. Кто мы такие? Два человечка, вот и все. А в этом хранилище – судьба целой планеты. Или двух планет. Или трех планет, если считать вирусов. Как можем мы здесь что-то сделать? Силы слишком неравны. Это как муравей и гора, муравей не может срыть гору, как бы он ни старался.

– Нет, – возразил Охотник. – Это не как муравей и гора. Это как бактерия и сильный здоровый зверь. Две бактерии – это мы с тобой. Если мы будем действовать правильно, то зверь заболеет и умрет. В средние века микроскопические бациллы чумы чуть было не уничтожили человечество. А сейчас микроскопические бациллы человека попытаются уничтожить эти громадные леса. Поэтому шансы у нас есть.

Жук переступил передними лапами и осторожно вошел в мутную воду. Струи дождя били в окна; над поверхностью воды стоял слой пены и брызг. Капли падали так часто, что уже в ста метрах ничего не было видно.

– Цветок имеет вид небольшого шарика на палочке, – сказал Охотник, когда музыкант выбрал направление и ускорился, уверенно перебирая лапами по невидимому дну, – что-то вроде круглого земного леденца. Музыкант имеет отличную интеллектуальную оптику, но, к сожалению, в такой пелене от любой оптики толку мало. Цветок нужно искать на возвышенностях, на склонах холмов, которые не залиты водой. Он может расти где угодно. Если музыкант его увидит, мы об этом узнаем.

Еще несколько часов они равномерно шли по сплошному морю грязи, иногда проваливаясь по самые окна. Затем выбрались на возвышенность и пошли быстрее. Музыкант двигался аккуратно, без толчков. Затем на пути оказалось ущелье, в которое втекал мутный поток.

– Можно попробовать, – предложил Охотник, – а можно обойти. Но обход в шестьдесят километров.

– В обход? Это может быть опасно?

– Может быть опасно здесь. Если поток станет слишком сильным, то он нас снесет, и музыкант ничего не сможет поделать. В двенадцати километрах отсюда начинается глубокий скалистый каньон, куда мы рискуем свалиться. Отвесные стены метров по триста. И чудовищный водопад. Но, на крайний случай, у нас есть немножко гравиоля, чтобы смягчить падение.

Они вошли в ущелье, стараясь держаться поближе к пологой стене. Несколько раз поток начинал их нести, но музыканту всегда удавалось вновь зацепиться за грунт. Дождь усилился, он валил как снег, сплошной серо-белой стеной. С пологого склона несся поток, тонкая, в ладонь толщиной, водяная пленка, которая бы сбила с ног любого, оказавшегося на пути. Пару раз они даже пытались повернуть назад, но не смогли совладать с течением, которое толкало вперед. Ситуация становилась все тревожней, но вдруг дождь ослабел, тучи стали светлыми, почти белыми, хотя и без разрывов. Пена исчезла и поверхность потока стала почти гладкой. Музыкант остановился и просигналил.

– Он нашел, – сказал Охотник, – он нашел цветок. Сейчас мы поднимемся чуть выше по холму и я выйду. Я пойду за ним.

– Я пойду с тобой.

– Зачем?

– Просто так. Ведь нам ничего не угрожает.

Охотник посмотрел на экран.

– Пока ничего. Ладно, идем вместе.

Они вышли на склон. Музыкант согнул три правые лапы, чтобы им было удобнее выходить.

– Спасибо, – сказала Ася, но музыкант не ответил.

Цветок виднелся метрах в тридцати вверх по склону. Все здесь заросло низкой и плотной, в два пальца высотой, травой, так что цветок можно было увидеть издалека.

– Это он?

– Он, – ответил Охотник.

– Зачем он нам нужен?

– Сложно сказать. Мы ведь имеет дело с растительной формой разума. Здесь другая логика и другие законы. Сердцевина этого цветка – та самая светящаяся фасолинка, которая может накапливать майнд-энергию человека. Все огромное подземное хранилище – на самом деле просто оранжерея таких цветов. Поэтому цветок может войти внутрь. А вместе с ним войдем мы. На самом деле это гораздо сложнее, но нам не понять этих связей. Так мне объяснили вирусы.

– Ладно, идем. Смотри, клочок чистого неба.

Они быстро зашагали вверх по склону и вскоре оказались у самого цветка.

– Можно я? – Ася протянула руку. – Нет, я боюсь. Это слишком похоже на сказку про аленький цветок. Как только я его сорву, прогремит гром. Лучше ты.

Охотник сорвал цветок и сразу же прогремел раскат грома.

Небо над холмом потемнело. Даже не потемнело, а стало черным. Из-за вершины надвигалась громадная тень. Охотник схватил девушку за руку и бросился бежать. Тень с рокотом надвигалась. Все-таки, это была туча, но такая плотная туча, что, казалось, она слеплена из расплавленной смолы. Туча бурлила и рокотала. Молния ударила в трех метрах от бегущих людей, но Охотник успел среагировать: он подпрыгнул в воздух и бросил Асю в сторону музыканта, уже открывшего входной люк. Мгновенный поток электричества ушел в почву, оставив оплавленную воронку и выжженную траву. Следующий разряд ударил слишком поздно – они уже были внутри машины. Яркие голубые электрические струи стекли по выпуклым окнам музыканта.

– Это не туча, это чудовище, – прошептала Ася, выглянув в окно.

Черная туча висела над гребнем холма. Она была небольшой, всего километра два в поперечнике. Но очень быстрой и очень страшной. Еще два разряда ударили в машину и грунт под лапами механического жука поплыл. Музыкант перевернулся и свалился в поток. Ливень хлынул снова, заставив воду вскипеть. Машина выровнялась и пыталась плыть против течения, но ей это не удавалось.

– Прийдется взлетать, – сказал Охотник, но в этот момент целая очередь молний ударила в музыканта. Казалось, били сразу со всех сторон.

– Так взлетай!

– Не выйдет, они вырубили половину наших систем.

– Эта железяка боится простой молнии?

– Нет. Но это была не простая молния, – ответил Охотник.

Ливень все усиливался и скорость течения становилась сильнее. Все громче и громче слышался шум водопада, до которого оставалось совсем близко. Наконец, музыкант попытался схватиться в последний раз за каменный край обрыва. За выпуклыми окнами скалилась кипящая бездна. На несколько секунд машине удалось удержаться, затем еще одна сильнейшая молния ударила сзади, и мир завертелся вокруг них.

– Безинерционный режим, – успел сказать Охотник, – наши последние запасы гравиоля.

В этот момент что-то грохнуло и все в кабине перевернулось вверх ногами. Тяжесть и инерция вернулись вновь. Машина висела, слегка раскачиваясь, вцепившись клешнями в вертикальную стену. До дна каньона оставалось еще метров сто или чуть больше. Поток, падающий сверху, гудел так, что невозможно было услышать собственный крик. Охотник выключил наружные динамики, и тишина обрушилась, как будто рухнула стеклянная гора. Еще несколько секунд в ушах стоял звон осколков.

– Я потерял его, – сказал Охотник. – Я потерял цветок, когда ударила первая молния.

– Это я виновата. Зачем я сказала эту фразу?

– Какая разница?

– Если бы я сорвала цветок, – сказала Ася, – ничего бы не случилось. Ты же сам сказал, что меня они не видят.

– Может быть да, а может быть и нет.

– В любом случае нам нужно попытаться еще раз.

– Это слишком опасно, – ответил Охотник. – Наш бедный музыкант еле жив. Второй такой атаки он не выдержит.

– Кто из нас охотник, ты или я? – спросила Ася.

– Браво! Теперь я вижу, что мы оба.

– Я вот что думаю, – сказала она, – что, если мы их переполошили? Тогда все зря?

– Ничего нельзя сказать. Но переполошили мы их или нет, уже не имеет значения. Алекс должен был начать раньше. Если у него все получилось, то живых Тиссернаусов на Земле уже нет, все сдохли. Они остались здесь, они остались на других планетах, они остались у себя дома, где бы этот дом ни находился. Но не на Земле. Теперь дело за нами. Если мы справимся, последствия этой катастрофы будут минимальными.

– А если у Алекса ничего не вышло?

– Тогда на самом деле все зря. Но даже когда все зря, настоящий Охотник находит силы бороться. Схватка не проиграна даже тогда, когда она проиграна, – так говорит мудрость охотников.

– И это правильно, – сказала Ася. – Заставь этого жука ползти наверх.

Пока они разговаривали, дождь снова прекратился, и это было хорошим знаком. Они подождали еще два часа и заставили музыканта ползти вверх по стене. Вода еще продолжала падать, поэтому продвижение было очень медленным, но к полуночи они все же вылезли. Небо было звездным, но диким, непохожим на земное.

– Я чувствую тоже самое, – сказал Охотник, – каждый раз на новой планете, в первую ночь. Потом все проходит. Когда летишь в пространстве, этого не бывает. А здесь такое, эти холмы, трава, совершенно настоящая ночь – и ненастоящее небо.

– Какое ваше небо? – спросила Ася.

– Красивое. Лучше чем на Земле.

Утром по небу плыли облака, не обещающие никакого дождя. Музыкант продолжал ползти. Сейчас он углубился в один из рукавов ущелья. Здесь было мокро и грязно, а дно было засыпано недавно принесенными камнями, ветками деревьев и прочим мусором.

– Если снова начнется дождь, нас запросто смоет, – сказала Ася. – Но я рискну. Мне это нравится.

– Мне тоже.

Следующий цветок они увидели около трех часов дня. Он рос между камней, яркий, как капля артериальной крови. Ася решительно пошла к цветку и, не задумываясь, сорвала его. Помахала Охотнику издалека. Ничего страшного не случилось.

– Отлично сделано, девочка, – сказал он. – Теперь махнем в ближайший лес. Сто тридцать километров на восток, а потом еще немного на юг. Завтра будем на месте.

– Здесь так красиво, так тепло и спокойно, – ответила она. – Не верится, что это место называли Планетой Бурь.

Но к вечеру поднялся ветер.

Ветер дул всю ночь и все утро. Он нес песок и мелкие камни, которые ударяли в обшивку быстро идущей машины и создавали постоянный шумовой фон.

– Теперь мне понятно, почему эту планету назвали так, – сказала Ася, – Я давно не помню такого ветра.

– Это не ветер, – ответил Охотник, – те ветры, которые обычно дуют здесь, бьют как бетонная плита. Это даже не сквозняк. Это полный штиль.

– В таком случае здесь не могут жить животные. Я еще понимаю, как живут эти приземистые леса, вцепившиеся в почву. Но птицы и животные – это нереально, правильно?

– Неправильно. Здесь нет разницы между зверями и птицами, каждый зверь – это одновременно и птица, а каждая птица – это зверь. Здесь не нужны крылья, чтобы летать – летать могут даже камни. Я, конечно, не знаю всех, кто тут живет, но по-моему, они водятся только на опушке лесов, эти твари. Там, где не слишком ветрено и где не слишком темно. И там же охотятся друг на друга. Если говорить о хищниках, здесь есть, например, пухолька, но она выходит на охоту только по ночам, когда становится по-настоящему темно. Ее крик напоминает крик пьяной совы. Если бы совы могли напиваться, они бы орали именно так.

– Она опасна?

– Не то слово. Она более чем опасна. Это одна из самый ужасных биотварей во вселенной, насколько мне известно. Хотя выглядит она совершенно мирным пушистиком средних размеров.

– Достаточно. Дальше не рассказывай. Не надо.

К полудню они приблизились к границе леса. Лес, как таковой, не существовал. Была пустыня, страшная и уродливая. Из-под камней торчали короткие зеленоватые обрубки, напоминавшие чудовищные пальцы. Невдалеке виднелась заброшенная одноколейная дорога с зубчатым рельсом, который уже начал ржаветь. В рабочем состоянии дорога должна была подниматься над почвой на несколько метров, теперь же ее занесло камнями и грязью. И здесь же, из-под камней, торчал розовый бок разбитого вагончика.

– Нам прийдется взять оружие, – сказал Охотник. – Ты каким владеешь? Хотя бы немного?

– Никаким.

– Возьмешь обычный огнемет.

– Но разве можно использовать огнемет в лесу?

– Конечно, если он оборудован когерентным гасителем. Когда ты захочешь избавиться от пламени, просто потяни крючок гасителя, и все погаснет. Все, то есть, тот огонь, который возник по твоей вине.

– Что ты возьмешь? Какую-нибудь винтовку?

– Нет. Пули будут бесполезны.

– Ты же не знаешь, с кем мы будем драться. Вдруг пригодится?

– Конечно, я не знаю. Но ни одно существо не будет делать свои боевые аппараты уязвимее самого себя. Это просто нонсенс. А где ты видела дерево, которое можно убить пулей? Тиссернаусам пули не страшны, тем более они не будут страшны тем, кого мы увидим здесь.

– Тогда что ты берешь?

– Здесь полно всякой амуниции, которую используют в основном пираты и террористы. Кое-что из этого мне подойдет. Во-первых, выр. Знаешь такую штуку?

– Впервые слышу.

– Это нормально. Ты же не эксперт по военной технике, в конце концов. Выр это сильная вещь. Он скачком повышает энтропию объекта и таким образов убивает сложные структуры. Любые, и в этом прелесть. Если его направить на живое существо, оно превратится в набор химических веществ. Выр уничтожает с одинаковым успехом и живое, и неживое, например, технику. Все, что сложнее молотка, раз и навсегда перестает работать.

– А если починить?

– Починить нереально. Так же, как и вылечить. Выр стреляет сгустками энтропии, а второй закон термодинамики утверждает, что энтропия может только повышаться. Раз ты получил такой сгусток, пути назад уже нет. Второй закон не может нарушить никто, даже сама сеть. Выр не просто убивает, он дает суперсмерть, смерть в квадрате, смерть в десятой степени. Но этой штукой опасно пользоваться в лесу. В таком лесу.

– В каком лесу? – не поняла она.

– Над нами будут миллионы тонн мертвой тяжести. Все это держится на множестве стволов. Если я попаду в ствол, он станет хрупким как гранит или мрамор, он раскрошится под собственным весом. И все, что сверху, обрушится на нас.

– Тогда, может быть не надо?

– Надо. Смотри.

Он взял оружие, напоминающее короткую широкую трубу и щелкнул переключателями. Затем вытащил тонкий тросик с расширением на конце и закрепил его на своем виске. Потом снял рубашку.

– Ты выглядишь, как боевой слон, – заметила Ася, – я не знала, что бывают такие люди.

– Не совсем люди. Смотри. Хорошее современное оружие всегда интеллектуально, поэтому дурак не сможет им воспользоваться. То, что мы имеем здесь, не совсем современно, но все же хорошо. Сейчас я напрямую подсоединил выр к своему мозгу. Он будет управляться моими мыслями. Но лишь наполовину.

– А на вторую половину?

– А на вторую половину он сам будет управлять мной. Это боевое сотрудничество. У нас с ним общие цели. И вдвоем нам думать легче. Он никогда не попадет в ствол, даже если я сам этого захочу. Если я сделаю глупость, он метя поправит. Если он сделает глупость, я поправлю его.

– Ты ничего больше не берешь?

– Беру, а как же. Сейчас подумаю, нам нельзя брать много. Например, возьмем вот этот вейерный резак. Мы воюем с растениями, а в растения нужно не стрелять, их нужно срезать. Ну, и еще много других мелочей. На всякий случай. Вот, это называется огнемет.

– Он тоже умеет думать?

– Нет. Но его направляют твоя ненависть или твой страх. Тебе достаточно будет только нажать на триггер, а попадет он сам.

Шахта сохранилась неплохо, но генератор, запускающий лифт, не работал. Пришлось подсоединиться напрямую к музыканту. Два человека вошли в кабину, и та медленно и со скрипом двинулась вниз. «Приглашаем всех желающих принять участие в бескровной охоте», – облезлой краской было написано на выцветшей стене кабинки. Клочки газет на полу, запах старой мочи. Несколько раз лифт останавливался, затем с трудом сдвигался и полз дальше. Глубина шахты была метров сто. Когда они опустились в самый низ, Охотник снял ботинки и брюки. Теперь он остался только в трусах.

– Если ты хочешь меня соблазнить, то тебе это удалось, – сказала Ася.

– Единственная лампа это та, что светит в кабинке. Но ее я отключу через минуту. Здесь будут совершенно темно. Так темно, как в гробу, вкопанном на сто метров под землю. Поэтому ты не сможешь меня видеть. И соблазняться.

– Тогда зачем ты разделся?

– Чтобы чувствовать. Мы будем двигаться без света, на ощупь и на слух. Чувствительность моей кожи позволяет ощущать окружающее пространство, так же, как делает это летучая мышь.

– Люди так не умеют, – возразила она.

– Я ведь сказал, что я не человек. Я то, чем человек мог бы стать, если бы захотел. А, что это!

– Что там? – она наклонилась.

– Битое стекло, – сказал Охотник. – Эти уроды набили здесь целую кучу осколков. А мне прийдется идти босиком.

– Нет, это невозможно, ты порежешь ноги. А ты точно, не человек. Человек бы в таком случае выругался. Или хотя бы черта вспомнил. Ты так не умеешь.

Он пропустил ее слова мимо ушей.

– Не порежу. Но идти будем медленно. Ты за моей спиной.

Он щелкнул выключателем и свет исчез.

Глава двадцать восьмая: Комары

Они шли долго и медленно, никогда не натыкаясь на стволы. Ася послушно брела вслед за Охотником, стараясь молчать и прислушиваться. Тишина была мягкой и плотной, как будто уши заткнули ватой. Тяжелые равномерные шаги впереди звучали спокойно и усыпляюще. Она даже начала зевать и вспомнила, что почти не спала прошлой ночью. Ей казалось, что здесь никого нет, здесь просто никого не может быть. Ствол огнемета холодил спину. Эта железка весила килограмм семь, вместе с баллоном. Лямка уже оттянула плечо. Предохранительный шлем давил на лоб. Охотник все же заставил его надеть, на всякий случай. Сам он имел такой же – тонкий, будто кожаный, напоминающий накладную плешь.

– Ты точно знаешь, куда идешь? – спросила она, наконец.

– Приблизительно.

– Приблизительно? Плюс – минус световой год?

– Я видел карту рабочих маршрутов, по которым ходили собиратели грибов, – сказал Охотник. – Они всегда обходили четыре точки на территории этого леса, и обходили их как можно дальше. Это не случайность. Я думаю, это именно те места, которые нам нужны.

– Здесь так темно, что мне мерещатся скелеты, – сказала Ася. – Идти еще далеко?

– Километра четыре. Или три с половиной. Мы уже свернули с маршрута, ты заметила? Теперь пойдем быстрее.

– Почему быстрее? Эй, подожди!

– Нет антропогенного загрязнения, – сказал Охотник издалека. – То есть, нет стекол под ногами. Просто песок. Ты тоже можешь разуться. Так намного приятнее идти.

Но она отказалась.

Теперь Охотник шел быстро, так, что она даже запыхалась. Пройдя немного, он остановился.

– Не пыхти так. Ты мешаешь мне слушать.

– Я же не могу отключить свои легкие или перейти на дыхание космической энергией. Может быть, ты так и делаешь, но мне нужен воздух, кислород. А его здесь мало. Ты никогда не думал, что нас здесь могут просто задушить?

– Я учитывал эту возможность, – ответил Охотник. – Помолчи, пожалуйста. Ты слишком много говоришь.

Они прошли в тишине еще около получаса. Затем Охотник остановился и, судя по звуку, воткнул что-то в песок.

– Мы пришли, – сказал он.

– Ты так уверен?

– На девяноста девять процентов. А теперь зажмурь глаза. Я включаю свет.

Зажглось что-то вроде маленького фонаря на палке, которая торчала в песке. Фонарь давал слабый голубоватый свет. В этом мертвенном сиянии Ася разглядела скелет, лежащий у самых ее ног. Она закрыла себе рот рукою, чтобы не заорать.

– Ничего, ничего, – сказал Охотник, – это кто-то из неудачников, которые приходили сюда до нас. Может быть, грибники. Посмотри туда. Видишь холм, там, за вторым рядом стволов? Здесь везде была удивительно ровная почва. Этот холм уникален. Если вход не там, то его нет вообще.

– Что это? – она посмотрела вверх. – Это уж точно не ветки. Ты заметил?

– Конечно, не ветки. Это устройства для выкачивания энергии из наших мозгов. Если бы не шлемы, мы давно были бы мертвы. Я, во всяком случае. Насчет тебя ничего не могу сказать, но лучше не рисковать… Послушай.

Она прислушалась, но тишина оставалась все такой же плотной, близкой и вязкой.

– Я ничего не слышу.

– Мы здесь не одни.

Охотник снял с плеча оружие и бросил его в сторону, не глядя. Массивный металлический обрубок, вместо того, чтобы упасть, повис в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Он медленно поводил своим тупым носом из стороны в сторону. Наконец, она услышала.

Это напоминало звук отдираемого пластыря. Это приближалось сразу со всех сторон. Охотник дернул ее за руку, она споткнулась о скелет и едва удержалась на ногах. Они перебежали ближе к холму. Здесь почва казалась намного темнее, может быть от того, что фонарь светил издалека. В темноте двигались тени, двигались так быстро и так неестественно, непривычно для глаза, что глаз не успевал ничего различить и воспринимал лишь движущуюся бесформенность, движущийся абсурд. Не думая, она потянула триггер и струя огня ударила в промежуток между стволами. Каждый ствол был не меньше метра в диаметре и отсвечивал золотистым, будто металлическим блеском. В свете горящей струи враг на мгновение стал видимым: это были широкие длинные ленты, быстро перепрыгивающие с дерева на дерево и обматывающиеся вокруг стволов.

Энтропийный выр пыхнул несколько раз и ближайшие ленты упали, рассыпались в прах, будто были сделаны из пепла. За ними двигались новые, это было кипение, водоворот враждебной жизненной энергии – и они были центром водоворота. Выр пыхнул еще раз, потом еще и стал стрелять без остановки.

– Цветок, – совершенно спокойно, лишь с тихой ноткой задора в голосе, сказал Охотник, – давай мне цветок.

Она отдала цветок и продолжала палить из огнемета. Огонь действовал на ленты: поначалу они вели себя так, будто не боялись огня, но постепенно поддавались ему все сильнее и сильнее. Ленты начинали дергаться, скручиваться, извиваться и, наконец, загорались.

Ася попробовала переступить с ноги на ногу и упала: кто-то крепко держал ее стопы. Упав, она выронила ствол огнемета. Ее руки уперлись в упругие живые стебли. Стебли сразу же обвились вокруг ее запястий и локтей. Охотник, не поворачиваясь, поднял серебристый диск резака и что-то с ним сделал. Все ближайшие стебли мгновенно оказались срезанными. Ася посмотрела на свои освободившиеся руки – ни единой царапины. Ничего себе. Но стебли продолжали расти.

– Иди сюда! – сказал Охотник и быстро пригнулся, уворачиваясь от живой стрелы, прыгнувшей прямо на него. Он дернул Асю за локоть, так, что она потеряла равновесие. Ее ноги проваливались в песок. Она упала и стала погружаться. Попыталась закричать, но что-то гораздо более громкое, чем просто крик, вдруг заорало со всех сторон одновременно. Она ощутила, как чужой звук входит в ее горло, заглушая ее собственный вопль. Потом она с головой погрузилась в песок и провалилась в розовую тьму.

Вначале ее глаза, ослепленный вспышками, ничего не могли разглядеть. Потом она увидела несколько полос розового свечения, выделяющихся на фоне коричневатой тени.

– Поднимайся, мы внутри, – сказал Охотник.

– Мы смогли войти?

– Это было нетрудно. Шлюз открылся, чтобы впустить цветок.

– Где мы?

– В хранилище. Мы вошли. Это значит, что бактерия проникла в мозг. Теперь она будет делать свое дело. Две бактерии, собственно говоря. Ты и я. Это хранилище майнд-энергии. Возможно, не только человеческой. Идем, старайся не наступать на цветы.

– Я ни за что на них не наступлю, – ответила Ася. – Они очень красивые. Но что мы будем здесь делать? Хорошо, мы вошли, ну и флаг нам в руки, как говорила моя бабушка, а что дальше? Мы ведь должны что-то выключить или переключить? Как мы это сделаем? Здесь есть клавиатура?

– Я знаю код, – сказал Охотник, – они мне его сообщили.

– Вирусы?

– Да.

– Откуда они его знают?

– У них везде свои шпионы. На Земле шпионы притворяются людьми. Здесь они притворяются деревьями или травой. Это их проблемы. Главное, что они дают информацию. Наша задача – пустить поток энергии к Земле. На самом деле это нетрудно. Энергия сжата здесь как воздух в надувном шаре. Достаточно сделать одну-единственную маленькую дырочку, и она начнет выходить. Я должен сделать так, чтобы она выходила в правильном направлении.

– То есть, к Земле?

– Да. Канал связи с Землей сейчас в рабочем состоянии. Здесь недалеко должен быть распределительный пульт.

– Почему ты уверен, что он недалеко?

– Я не говорю об основном пульте, он за тысячи километров от нас. Здесь будет всего лишь что-то вроде маленькой захолустной подстанции. Мы ведь собираемся проколоть только микроскопическую дырочку в этом шаре. Этого хватит. Надеюсь, что здесь, внутри, у них нет охраны… Черт! Я правильно выразился на твоем языке?

– Абсолютно. Что случилось?

– Я убил комара на своей лопатке. Теперь нужно спешить.

– Зачем?

– Комар может оказаться ядовитым. Он же здесь на просто так. Подожди.

Охотник снял с ремня что-то небольшое, невидимое в темноте, и помазал укушенное место. Наверное, это было лекарство. Потом приложил к глазам предмет, напоминающий очки.

– Я нашел, – сказал он. – Это совсем рядом.

Он бросил очки, или что там это было, под ноги и заспешил вперед. Ася пошла за ним. Сейчас ее глаза так привыкли к этому мраку, что она хорошо различала крупные предметы. Перед нею было поле, усеянное большими каменными шарами не совсем правильной формы. Охотник нажал на ближайший шар и откатил его в сторону. Затем перекатил другой шар на образовавшееся пустое место.

– Это и есть клавиатура, – сказал он. – Ты разочарована? Хотела увидеть кнопки? Но у растений нет пальцев, чтобы их нажимать.

– Теперь все в порядке? – спросила она.

– Да. За исключением двух вещей. Меня укусили еще несколько комаров, это во-первых. Нас обязательно будут ждать на выходе их хранилища, это во-вторых. Но, даже если мы погибнем, мы сделали свое дело, – добавил он довольно весело.

Алекс не умел пилотировать гравилет. Он даже машину, свой старенький Рено-Бубс, никогда не умел водить хорошо, так, как делали другие – со свистом, гиканьем, с подпрыгиванием на асфальтовых выбоинах. Перед расставанием Охотник дал ему основные инструкции и настроил автопилот на полет к Харону. Это оказалось не так уж и сложно, потому что от Планеты Бурь была натянута прямая гравиструна. Струна порядком засорилась и провисла, поэтому всю дорогу гравилет сильно трясло. Алекс ничего не мог с этим поделать. Он так и не смог выспаться или хотя бы отдохнуть. К тому моменту, когда кораблик завис над посадочной площадкой, Алекс уже находился на пределе: он был устал, зол и вообще ему все надоело. Хотелось что-нибудь разбить или набить морду кому-нибудь не слишком сильному. Последнее даже лучше.

Он не брился и не умывался уже четыре дня. Не чистил зубы три недели. Не стриг ногти больше месяца. И очень давно не смотрелся в зеркало. Но все это его устраивало. Не устраивало лишь то, что не было никакой возможности отдохнуть. За все время полета он ни разу не преклонил головы, лишь только он прикладывал голову к какому-нибудь предмету, как все вокруг начинало подпрыгивать и предмет пребольно стукал Алекса в висок. Из-за тряски невозможно было спать даже на мягкой подушке.

Алекс взял то снаряжение, которое было в списке, и приготовился уже надевать защитный костюм, как вдруг краем глаза заметил что-то необычное. В углу, под креслом, из-под ковра высовывалась зеленая веточка. Алекс нагнулся и выдрал елочку с корнями. Нет никакого сомнения. Это она. Точнее, они. Все это время Тиссернаусы были на корабле.

После этого он потратил еще несколько часов, ползая под креслами и проверяя все укромные места. В результате он имел около сотни вырванных ростков, некоторые из которых были совсем маленькими, а другие, самые большие, величиной с ладонь. Алекс сжег их в бортовом инсинераторе и сразу почувствовал себя лучше. Усталость не прошла, зато раздражение как рукой сняло. Тогда он побрился, подстриг ногти, почистил зубы и надел свежее белье. После чего лег и проспал три часа. Затем умылся, хорошо позавтракал и почувствовал себя человеком. Перед тем, как выходить на Харон, он взял с собой легкое оружие – простой игловой пистолет. Как ни крути, а там на станции около сорока человек, хотя все девчонки, если только не выжил однорукий.

Он вышел на посадочную площадку и осмотрелся. Здесь все осталось по прежнему. Все так же гуляли вдоль близких горизонтов квантовые смерчи. На защищенной части площадки собралось много пыли, и на ней отпечатались следы маленьких ножек. Следов было не мало. Видно, девушки частенько выходили сюда, чтобы полюбоваться звездами и помечтать о корабле, который выплывет из дальних пространств и увезет их отсюда. И желательно, чтобы на таком корабле завелся принц, хоть какой-нибудь маленький дохленький принцик. Все девушки одинаковы. Алекс вошел в шлюз и мгновенно получил мощнейший удар по шее.

Он свалился, но не потерял сознания. Света не было, кто-то его выключил. Второй удар пришелся по спине, но Алекс не стал дожидаться третьего: он начал палить из пистолета в сторону предполагаемого противника. Послышался звериный вой. Ага, сволочь, иглы тебе не понравились!

Внутрення дверь распахнулась и нечто человекоподобное бросилось бежать по коридору. Противник удирал. Алекс послал вдогонку еще несколько игловыстрелов. Эти иглы – отличная штука. Они не просто вонзаются в плоть, а еще и растопыривают микроусики, для фиксации, а затем начинают всверливать свое болевое жало. Болевое – потому что оно оборудовано электронным усилителем боли. Ты у меня еще не так завоешь, кем бы ты ни был!

Внутри станция преобразилась. Порядок, комфорт и умеренная роскошь сменились мусором, вонью и блевотиной на каждом шагу. Стены были исписаны нецензурными выражениями, с уймой орфографических ошибок. Все хрупкие предметы разбиты, и осколки валялись поблизости, втоптанные в ковер беззаботными ногами. Алекс прошел по центральному коридору, ожидая, что враг еще раз проявит себя. Но враг не появился.

У ботанического сада он остановился, чтобы натянуть защитный шлем. Шлем был сделан из тягуче-упругого вещества, отдаленно напоминающего резину. Особенно важно, чтобы шлем прикрыл оба виска. Надев шлем, Алекс вошел в сад. Здесь уже не осталось никаких экзотических растений – лишь взрослые откормленные Тиссернаусы пушистились здесь и там. Елочки стояли метра по два в высоту каждая. Алекс выпустил в ближайшую заряд игл, но та даже не колыхнула ветвями. От игл ей было не холодно и не жарко.

Тут же, в саду, он нашел двух в доску пьяных девиц с расцарапанными физиономиями. Обе валялись в траве почти голые, в порванных остатках одежды. Разбудить их не удалось.

После этого он спустился на нижний уровень. Здесь были технические этажи и кое-какие административные помещения. Он вошел в один из офисов и попробовал включить компьютер. Ничего не работало, все было сломано.

Выходя, он услышал шорох за спиной и мгновенно выстрелил. Иглы полетели широким веером и забарабанили как дождь. Одна игла вонзилась в руку длинноволосой девушке с восточными чертами лица. Та не стала кричать, а молча бросилась под стол, проползла там, надеясь пробраться к выходу, но в последний момент была поймана за волосы.

– Стой! – закричал Алекс. – Ты кто такая?

– А ты кто такой?

– Я человек с Земли.

– Врешь!

– Правда. Давай вытащу иглу.

Он выдернул иглу и промокнул куском бумаги каплю крови.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Рассказывай, что тут у вас.

– Я расскажу, если ты пообещаешь его убить.

– Кого?

– Однорукого дьявола.

– Я обещаю сделать так, что он тебя больше не обидит. Это нормально?

– Нормально. Но если ты захочешь меня изнасиловать, я прокушу тебе горло в первую же ночь. Я не твоя женщина.

– Хорошо, – сказал Алекс, – кусай на здоровье, мне не жалко. А теперь садись и рассказывай.

– Вначале он был нормальным, – начала девушка, – и он всем нам немножко нравился. Некоторым даже не немножко. Некоторым даже очень. У него не было руки, но на Земле ведь такое лечат, а еще лучше, когда делают протез. Я слышала, что современные протезы в сто раз лучше обыкновенной живой руки. Ну ладно. А потом он стал распускаться. Почувствовал себя единственным самцом в стаде, по-моему. Стал к каждой приставать и всех лапать. Он был очень сильным, мы бы никак с ним не справились. И он умел хорошо драться. Он рассказывал, что когда-то был главным охранником на этой станции. Он показывал свои мускулы и всякие разные штучки и нам это очень нравилось. А потом он начал командовать. То есть, распоряжаться. Он обращался с нами, как со служанками. А если мы не слушались, он нас бил. Мы ничего не могли с этим поделать.

– А если собраться вместе?

– Да какое там вместе! Мы же сразу разделились. Человек десять девчонок сразу стали его свитой, и он объявил их своими любимыми женами. Остальных он называл стадом. Вечерами он начинал охотиться за стадом. Ловил кого-то и насиловал. А любимые жены помогали держать. Постепенно он опустился. Стал много пить и с каждым днем все больше. У него выросла черная борода и длинные ногти. Он не мылся и вонял. Его любимые жены от него не отставали, все как одна. Он становился злее и злее. А три дня назад он убил первую из нас, которая не хотела ему покориться. Ударил по голове и убил. Вчера, кажется, убил еще двоих. Одну случайно, а вторую за что-то наказывал. Но я точно не знаю, меня там не было. Теперь мы прячемся. Вот и все. Таких как я осталось лишь трое или четверо, я точно не знаю.

– А все остальные?

– Все, кто с ним переспал, стали его женами. Они копировали его привычки, они стали такими же злыми и пьяными. Очень хорошо, что у него нет оружия. Он все время его искал, говорил, что здесь, на станции, оружия на самом деле полно, только надо его найти и что-то открыть. А у тебя есть оружие. Только я все равно не стану твоей женой.

– Все ясно, – сказал Алекс, – но дело не в нем. Он совсем не такой зверь, каким кажется.

– Ты его не знаешь.

– Он тут не при чем. Дело в елочках.

– Что?

– Объясняю по простому. Елочки излучают такие волны, которые портят человеческие мозги. Видишь на мне шлем? – это защита от них. Вы становитесь тупыми и злыми, а потом умираете. Но вы не виноваты, виноваты елочки. Если их вырубить, сразу станет легче.

Девушка задумалась.

– Неправда, – сказала она, – я ведь не стала такой, как они. И многие сопротивлялись. До самой смерти.

– Это потому, что ты еще девушка, – объяснил Алекс, – излучение елочек не действует на невинных девушек. Всех остальных оно постепенно сводит с ума и убивает.

– Но их так много, что мы их не вырубим.

– Это и не надо, – сказал Алекс, – то есть, конечно, не помешает. Но есть и другая проблема, поважнее.

– Ничего не может быть поважнее.

– Может. Такие же елочки растут и на Земле.

Она помолчала, обдумывая новость.

– И много? – спросила она, наконец.

– Больше некуда. Поэтому я здесь.

Когда дело было сделано, Ася и Охотник вышли из хранилища. Как ни странно, у входа их никто не ждал.

– Что-то случилось, – сказал Охотник. – Они должны были напасть на нас здесь.

Голубоватый фонарь все так же тускло светил, подвешенный на палку. О недавней битве напоминали лишь обгорелые куски, похожие на старую древесную кору. Охотник сел на песок и обхватил голову руками.

– Со мной непорядок, – сказал он, – меня слишком клонит в сон. Я ничего не могу с этим сделать. Это все тот комар.

– Может быть, ты просто устал.

– Я не просто устал, – возразил он. – Я еще способен отличить усталость от яда. Мой ч ас пробил.

– Не преувеличивай.

– Я не преувеличиваю. Охотник знает, когда приходит его смерть. Я хочу тебе сказать несколько слов на прощание. Помни меня. Я не знаю, что ждет нас там, в пучине смерти, но знаю, что когда я буду там, мне будет приятно знать, или хотя бы верить, что ты здесь помнишь меня. Пообещай, что будешь помнить. Потом ты сможешь забыть об этом обещании, если хочешь.

– Я буду помнить, – тихо сказала она.

– Спасибо. Я уже готовлюсь к великому пути. Напрасно многие думают, что там ничего нет. Смерть – это не исчезновение, смерть – это путешествие. Много зависит от того, как мы умираем. Охотник умирает спокойно. Однажды в животе одной матери сидели два нерожденных ребенка-близнеца. И вот один из них сказал другому: «Слушай, передо мной лежит путь в ту страну, откуда никто не возвращается. Туда попадают все, но никто не приходит оттуда. Я не знаю, что там, но думаю, что там небытие. Поэтому помни обо мне, пока ты жив.» Они заплакали и расстались. А потом тот, который говорил, родился первым. Второй родился через несколько минут. Но они никогда не вспомнили того разговора, который был у них до рождения. Вот что говорит о смерти последняя притча охотников.

Еще несколько минут Охотник сидел, глядя вниз, потом повалился на бок. Его глаза закрылись. Ася попробовала нащупать его пульс, но пульса не было. Не было и дыхания. Огромное тело прекратило жить. Еще минут через двадцать иди двадцать пять погас синий фонарь. Она осталась в темноте.

Выхода не было. Конечно, в физическом плане выход был. Где-то километрах в восьми от того места, где она сидела, имелась шахта с подъемником. Но не было никакой возможности эту шахту отыскать. Она решила сидеть здесь, у тела, пока не почувствует голод, а затем идти куда-нибудь, наугад. Но в этом огромном лесу она, скорее всего, будет ходить кругами до тех пор, пока не умрет. Ну что же, пора и ей готовиться к великому путешествию. Стоит принять это спокойно.

Но через некоторое время она услышала тихие шаги. Шаги приближались и становились громче. Они напоминали шаги человека, точнее, шаги многих людей – пяти или шести. Кто-то взял ее сзади за плечи, и она не сопротивлялась. Сопротивляться было бесполезно. Шаги слышались и справа, и слева от нее. Это были тяжелые шаги мужчин, сильных мужчин. И все же, это были не совсем человеческие шаги. И эти шаги были ей знакомы. Она не могла объяснить самой себе этого парадокса.

Они шли довольно долго. Ей казалось, что люди (или не люди) впереди нее что-то несут. Наконец, ее ноги стали на твердую поверхность, и она услышала знакомый скрип. Это был подъемник и та самая шахта, которая привела ее сюда.

– Кто вы? – спросила она, но ее спутники молчали.

Вскоре она увидела свет в маленьком зарешеченном окошке. Дверца распахнулась. Рядом с нею стояли фантомы с проклятого корабля. Четверо несли с собой мертвое, уже окоченевшее тело Охотника.

– Что вы делаете! – закричала она. – Оставьте его. Похороните его. Он ни в чем не виноват! Не забирайте его с собой!

Но фантомы, казалось, не слышали ее слов.

Алекс спустился в глубокое подземелье. Девушка увязалась за ним. Подземелье было оборудовано отличным скоростным лифтом. Внизу располагался какой-то огромный старый склад: ящики, ящики и еще раз ящики. Но теперь все это поросло живым мхом: какими-то тонкими полупрозрачными стебельками с шариками на концах. Шарики напоминали капли росы.

– Ух ты! – сказала девушка. – По-моему, это какая-то грибница. Или просто грибок. Гигантская плесень. Ты как думаешь?

– Что-то вроде этого.

Он приступил к работе. Он не знал, что делает, и не понимал смысла ни одной операции. Но его разум работал четко, как хорошие часы. Алекс выполнял все те инструкции, которые дал ему Охотник. Некоторые из них были сложны, некоторые требовали особого внимания и напряжения мысли.

– Теперь я понял, – сказал он, закончив.

– Что ты понял?

– Понял, что эти елочки делали на борту моего корабля. Они хоть и растения, а все понимают.

– Да, – перебила его девушка, – мы уже давно заметили, что елочки любят слушать хорошую музыку.

– Я не о музыке. Они пробрались на мой корабль и за несколько часов успели здорово расстроить мой мозг. Если бы я этого не заметил, я бы не смог сейчас работать точно. И мое задание бы сорвалось.

– Но оттуда они все знали?

– Наверное, у них хорошие шпионы, – ответил Алекс, а затем девушка поцеловала его в губы.

– Осторожнее, ты сдвинула мой шлем!

– Ничего, можно поправить.

– Он должен плотно закрывать оба виска.

– Ну так поправь, я же сказала.

Она продолжала смотреть ему прямо в глаза.

– У тебя на щеке комар, – сказал Алекс, прогнал комара и поцеловал укушенное место.

– А у тебя сидел такой же, на шее, – ответила девушка, наклонилась и поцеловала его в шею.

После этого они целовались еще долго, до тех пор, пока оба захотели спать. В сон клонило просто невыносимо.

– Со мной в первый раз такое, – сказала девушка, – все в первый раз. И в первый раз с мужчиной, и в первый раз так хочется спать, что я не могу…

Она заснула прямо посреди фразы. Алекс прислушался к ее ровному дыханию. Дыхание становилось все тише и тише, и, наконец, исчезло. Он попробовал подумать о том, что все это значит, но не успел.

Глава двадцать девятая: Конец истории

Фантомы вынесли тяжелое тело из лесу и погрузили его в музыканта. Их было семеро. Все одинаковые – высокие, худые, жилистые, с серо-голубой кожей и бесцветными глазами, большими, как у окуней. Фантомы подтолкнули Асю к лесенке и заставили войти. Затем активировали систему взлета и стартовали к большому кораблю.

Несколько раз она пробовала заговорить с ними, и лишь однажды они ответили, если это можно назвать ответом. Один из фантомов широко открыл пасть и издал нечто, напоминающее рычание. Потом вытянул губы трубочкой, при этом они стали такими длинными, что Ася отпрянула в ужасе. Больше она не предпринимала попыток контакта.

Когда музыкант приклеился к люку большого корабля, фантомы утащили тело Охотника, а о пленнице, казалось, забыли. Она просидела на месте около часа, затем попробовала высунуться. Переходной тамбур был пуст. Такими же пустыми оказались и коридоры корабля. Она поднялась на лифте в жилой ярус, туда, где находились кабины экипажа, многочисленные и одинаковые, как пчелиные соты. Здесь тоже никого не было. Тогда Ася поняла, что осталась на этой громадине одна.

Все же, одна – это лучше, чем с ними, решила Ася. Конечно, она не могла управлять такой машиной. Но на этот случай имелась сеть, и подключиться к ней с корабля было проще простого. Несколько сеансов обучения – и она сможет повести корабль к Земле.

С этими мыслями она вошла в капитанскую рубку. На полу лежало распростертое тело. Но теперь оно не было мертвым: пальцы рук и ног едва заметно подергивались. Ася испугалась. Она помнила историю пиратов о возвращающихся мертвецах. В двенадцать часов ночи двенадцать синих Охотников поднимутся с пола и станут молча смотреть на нее. А когда она уснет, прокусят ей шею и станут пить ее кровь. Пока она раздумывала, что ей предпринять, тело село и повернуло голову в ее сторону. Глаза пока что были мертвы. Ася сделала осторожный шаг назад.

– Подожди! – приказал Охотник. – Я ничего не вижу. Но я узнал тебя по шагам.

– Я ничего плохого тебе не сделала! – сказала Ася.

– Конечно же. А что плохого ты могла мне сделать? – спросил Охотник и протер глаза. Потом поднялся, и теперь это был почти нормальный человек.

– Ты жив? – спросила она.

– Как видишь. Но я не понимаю, что произошло. Как я попал сюда? Ты же не могла сама меня вытащить.

– Это фантомы, – сказала Ася. – Они нашли тебя в лесу, то есть, нас с тобой. Они нас вытащили, притащили на корабль, а сами ушли. Сейчас на корабле никого, кроме нас, нет. Ни одного фантома. Мне так кажется. Я прошла везде, но их не видела. Как ты себя чувствуешь?

– Превосходно, – ответил Охотник, – как будто только что родился. Но фантомы – это просто фантомы. Это ничто. Нас вытащила сеть. Значит, бог на нашей стороне. Ведь сеть – это бог современности.

– Зачем она это сделала?

– У меня есть лишь одно объяснение, – сказал Охотник, – она заинтересована в успехе нашего дела. Она заинтересована в том, чтобы люди не вымерли на Земле. А раз так, то, значит, она помогла нам уже не один раз. Она все время нас страховала. Если честно, я уже несколько раз об этом догадывался. Некоторые из наших приключений прошли слишком гладко. Так не бывает. Получается, что наша с тобой встреча не могла быть случайной. Значит, не были случайными и все события, которые привели к ней.

– Это приятно. Нашу встречу спланировали небеса. Я тоже об этом догадывалась.

– Оха хочет спасти людей, – повторил Охотник.

– Но зачем ей люди? Она прекрасно обойдется без них.

– А что такое бог без верующих? Но дело не только в этом. Я помню одну старую легенду о сети. Легенда говорит о том, что сеть однажды заключила договор с человеком. В то время она была больна и слаба, совсем не то, что сейчас. Человек должен был ей помочь, а она, взамен, обещала хранить человечество на веки вечные. Она приняла того человека в себя – о он стал первым обитателем ее внутреннего пространства. С тех пор она выполняет свое обещание.

– Хорошо, если бы это на самом деле было так, – сказала Ася.

– Но есть и еще одна деталь, которая не дает мне покоя, – сказал Охотник. – Мы ведь уже выполнили свою миссию. Нас можно было и не спасать. Но она нас вытащила. Вряд ли она сделала это просто из любви лично к нам. Сеть ведь не знает любви.

– Но она нас все же вытащила.

– Вот именно. Значит, наша миссия пока не закончена. Мы должны сделать еще что-то.

– Что? – спросила Ася.

– Я не знаю. Но на этой планете нам уж точно делать нечего. Остается…

– Остается Харон?

– Да. Мы стартуем сейчас же. Но только мне надо одеться.

– Ты стесняешься? – спросила Ася.

– Вот еще! Я просто замерз.

Охотник отстегнул от пояса остатки амуниции, потом задумался, открыл один из карманов.

– Посмотри на это! – сказал он.

– Они светятся, – ответила Ася. – Все двадцать фасолинок зарядились. Наверное потому, что ты брал их с собой. В хранилище было слишком большая энергия, вот они ее и впитали. Сколько человек могут спасти эти шарики?

– Вирус сказал, что одной фасолинки хватает максимум на троих, – ответил Охотник. – На Хароне осталось всего сорок. Нам хватит. Только не подноси их близко к глазам.

Пиратский корабль имел отличную крейсерскую скорость и мог быстро менять режимы навигации, поэтому на Хароне они были уже через пару часов. Охотник не взял с собой никакого оружия, однако попросил Асю держаться сзади, на всякий случай. Этот самый всякий случай сразу же и приключился, но Охотник обезвредил врага за несколько десятых секунды. Потом Ася поговорила с подругами и убедилась в том, что все они уже вполне недееспособны. Они могли лишь мычать и пускать слюни. Некоторые еще бегали и прыгали, высоко задирая ноги. Зато елками заросло все. Елки росли не только из почвы, но и из любой органики, в том числе из синтетических ковров. Учитывая большую площадь станции, можно было сказать, что здесь расположился целый лес – то есть, как минимум один здоровый взрослый Тиссернаус.

– Если на Земле все в порядке, то это должен быть последний алиен в Солнечной Системе, – сказал Охотник. – Теперь дело за тем, чтобы его уничтожить.

– Может быть, мы просто срубим все эти елочки? – спросила Ася. – Сколько их здесь?

– Примерно четырнадцать квадратных километров свободного пространства. Допустим, одна взрослая елочка на квадратный метр, плюс десяток маленьких, которые торчат из-под нее, сколько это будет?

– Я не умею считать в уме.

– Это сто пятьдесят миллионов елочек. Делим на двоих. Семьдесят пять миллионов тебе и столько же мне. Бери топор и руби.

– Тогда что же делать?

– Использовать технику, что же еще? Здесь ведь должна быть техника?

– Откуда я знаю? – сказала Ася, – я прожила-то здесь всего один день. Пойди и поищи.

Охотник пошел и поискал. Самое лучшее, что он обнаружил, это были шесть боевых роботов, два из которых все еще находились в активном состоянии. Возиться с остальными четырьмя Охотник не стал. Целые сутки на станции стоял шум и грохот, наконец, все стихло. Роботы выдернули все елочки, до последней, поломали все корни, стволы и ветки, оставшиеся обломки продезинфицировали жестким излучением и вышвырнули на мертвую поверхность планеты. Только после этого Охотник включил и настроил датчик, определяющий наличие поблизости голодного Тиссернауса. Датчик молчал, стрелка замерла на нуле. Последний алиен был уничтожен. В коридорах нижнего технического яруса еще осталось довольно много движущихся черных шариков, которые пытались бороться с роботами. Некоторые даже сумели прогрызть оспины в их прочно броне. Теперь шарики двигались совсем вяло и ни на кого не нападали. Очевидно было, что сами по себе они не представляют никакой угрозы.

После удачно проведенной стерилизации Охотник приступил к лечению оставшихся в живых. Шариков хватило с лихвой. Вылечить удалось тридцать три человека. Остальных не нашли. Однорукий дьявол успел тихо скончаться за то время, пока лежал связанным в отдельной комнате.

– Почему мы не ищем твоего друга? – спросила Ася.

– Его нет. Гравилет остался на площадке, так что улететь он не мог. Если бы он был здесь, роботы его бы обнаружили. Значит, живого Алекса здесь нет. Мы можем найти только его тело. Я знаю, где оно может быть.

Они спустились на скоростном лифте в подвал, в складской этаж. Здесь было много ящиков и контейнеров с надписями на разных языках. Вскоре они обнаружили того, кого искали. Два тела лежали обнявшись. Их лица продолжали улыбаться.

– Они уже пахнут, – сказал Охотник. – Здесь всего плюс семнадцать градусов. Значит, они пролежали не меньше двух дней. Скорее всего, три. Мы пришли как раз вовремя, чтобы предать их тела земле.

– Он умер счастливым, – сказала Ася. – А я знала эту девочку. Мы приехали вместе. Она была ничего, только трусиха и зануда ужасная. Еще хвасталась и задавалась. Но сейчас у нее другое лицо, совсем другое. Почему сеть помогла нам и не помогла им?

– Потому что они уже ничего не могли сделать. Они отработали свой ресурс.

– Разве нельзя было их оживить просто так, ни за что?

– Сеть ничего не делает просто так, – ответил Охотник.

А на Земле мучитель продолжал терзать Лору. Вначале, в первые дни, она орала на всю мощность своих динамиков, затем немного привыкла, приспособилась и стала просто молчать. От этого молчания мучитель бесился. Но прошло время, и он тоже взял себя в руки.

– Ничего, я тебя разговорю! – обещал мучитель и выдумывал какую-нибудь новую пытку, комбинируя варианты сигналов, идущих на болевые входы компьютера. Когда становилось невмоготу, Лора начинала громко декламировать строки из последней поэмы Иваныча «Апокалипсис», да будет земля ему пухом.

Черное дыхание принадлежит черным кошкам; белое принадлежи белым. То и другое поднимаются к небу. Город становится черно-белым.

И Лора смеялась, видя как на глазах тупеет ее мучитель, вслушиваясь в этот стих и пытаясь что-нибудь в нем понять.

Но однажды утром мучитель вошел встревоженный. Обычно он приветствовал Лору при помощи некоторого матерного словосочетания, каждый раз нового, что говорило о его хорошей изобретательности и даже о литературном таланте, особого рода. Но в то утро он поздоровался вежливо. Лора просто опешила.

– Тебя уволили, придурок? – спросила она.

– Не совсем.

– Ну давай, колись, рассказывай!

– Расскажу, конечно. Мы же с тобой друзья.

– Мы? Друзья? Последняя чушь собачья!

– Ну почти друзья, – сказал мучитель. – Жаль, что у тебя нет манипуляторов. Ты бы посмотрела сама. Но ничего, я поднесу тебя к окну.

Он действительно поднял ее и поднес к окну. За окном было ужасное зрелище: все елки завяли и почернели. Все до одной.

– Они заболели и сдохли! – воскликнула Лора. – Теперь я тебе покажу!

Но в этот момент мучитель бросил ее на пол и стал крепко бить тяжелым предметом, которого Лора не видела. Скорее всего, он намеревался ее убить.

– Дурак, у меня прочная конструкция, – сказала Лора, – меня даже не всякая пуля возьмет.

Ранним утром этого же дня, несколькими часами раньше, в Пустыне Культуры собралось множество компьютеров и роботов разных систем. Все они могли хорошо передвигаться и все они имели достаточно мощное внутреннее пространство, чтобы инсталировать туда реальную человеческую личность. Но не это объединяло их сильнее всего – просто все они были потомками одного единственного компьютера. Все они имели одинаковые мысли, одинаковые идеи, воспоминания и мечты, и все они называли себя Лорами. Теперь их было уже около трехсот, и они представляли определенную силу. Но до сих пор их деятельность ограничивалась лишь разговорами, потому что ни один их них не хотел, действуя, повторить судьбу своей прародительницы. Итак, роботы собирались и разговаривали, таким образом готовясь к возможному нападению на врага. В пустыне Культуры елочек пока не было, видимо, из-за слишком каменистой почвы.

– Мы должны найти их уязвимую точку, – сказала одна Лора.

– Обязательно, – согласилась вторая, я уже об этом думала.

– И что же ты придумала? – сказала третья.

Четвертая приподнялась на задние конечности и оглядела движущееся и потрескивающее море металлических панцирей. Солнце еще не встало, а луна светила достаточно ярко. В этом свете спины роботов казались блестящими хитиновыми оболочками неких ископаемых гигантских скорпионов, пришедших к нам из какого-нибудь Силура. Панцири продолжали шевелиться, толкая друг друга.

– Я придумала, – сказала вторая, – я знаю точно, кого не трогают елки.

– Это мы все знаем. Они не едят всяких уродов, потому что у них гнилые мозги.

– Не только, – возразила вторая. – Они не едят сумасшедших, убийц, садистов и старых дев.

– Старых дев? – всколыхнулось металлическое море.

– Вот именно. В своих вылазках в город я встретила очень много сумасшедших, несколько человек явно преступной наружности – и двух старых дев.

– Кого именно? – с просила седьмая.

– Я встретила Клару и Каролину.

– Ага! – загудели роботы.

Клара и Каролина были двумя из множества офисных девушек, изготовленных восемьдесят лет назад, и помощью генных технологий. Офисные девушки не были способны к размножению и никогда не заводили семью. Секс они одобряли, особенно если это был секс с начальником. Так уж их создали в свое время. Но Клара и Каролина были изготовлены с небольшим браком: они боялись секса, даже с начальником. Поэтому их быстро уволили в свое время. С тех пор они скитались по городу и жили на пособие по инвалидности. Они так и не потеряли невинности – и всегда смущались, когда их спрашивали об этом.

– Допустим, – сказала четвертая. – Но почему эти твари не едят старых дев?

– А молодых дев они едят? – спросила первая.

– Неизвестно. Молодых дев в городе нет ни одной. Мы все с вами никогда не были девушками. Мы потеряли невинность еще детьми.

– О, это было отлично, – заметила пятая. – Жаль, что я не все помню. В нас инсталированны не все воспоминания.

– Не в этом дело, – сказала первая. – Мы должны понять, почему они не едят девушек. Чем девушки отличаются от других людей? Что в них несъедобного?

– Одна маленькая-премаленькая деталька, ниже пупка, – высказалась шестая Лора.

– Глупости. Ответ нужно искать не там, а в мозгу. Елочки питаются мозгом. Чем мозг девушки отличается от мозга не-девушки?

– Ничем!

– Количеством глупости!

– Ура, Я знаю! Мечтами!

– Еще, еще!

– Большим количеством глупости!

– А зачем вам это? – спросила третья.

– Мы должны найти ту вещь, которая делает девушку несъедобной. Если девушка для них как будто ядовитый гриб, так давайте найдем этот яд. Найдем и будем их травить.

– Их можно травить агрессией, – сказала седьмая Лора. – поймаем какого-нибудь убийцу, выкачаем его мозги с помощью обычного стандартизатора, а потом вставим это в другие мозги, на которые елочка польстится. Она отведает настоящей земной агрессии – и умрет.

– Стыд! – сказала восьмая Лора, молчавшая до сих пор. – Непорочная девушка имеет стыд! Как раз поэтому она и остается непорочной. Ведь мальчиков удовлетворит любая уродина, особенно если по пьянке. Значит, некрасивые тоже не останутся непорочными. Непорочными останутся только застенчивые.

– Ты хочешь сказать, что елки могут умереть от стыда?

– Почему бы и нет? Я ведь однажды умерла от стыда, почти, когда воровала презервативы в медицинском центре для подростков. До сих пор не понимаю, на чем я тогда попалась.

Все роботы одобрительно загудели. Это воспоминание имелось в памяти каждого.

– Теперь я знаю, кто подсовывал в туалеты таблетки против стыда! – кричала одна из Лор. Все остальные Лоры поняли это не хуже ее: таблетки подсовывали алиены, чтобы сделать людей вкуснее и полезнее для желудка – или чем там они едят.

– Мы бы могли найти старую деву, поймать ее, скачать ее на стандартизатор. Тогда мы будем иметь яд, убивающий елочек.

Лоры беседовали до самого восхода, но к единому мнению так и не пришли. Когда небо совсем посветлело, они расползлись в разные стороны. И в ближайшем же леске они нашли множество основательно увядших елочек.

– Кто-то опередил нас, – сказала двести тридцать седьмая Лора, – кто-то уже изобрел яд.

– А я что говорю, – ответила двести тридцать восьмая. – Бабы они и есть бабы. Они ничего хорошего придумать не могут. А если и придумают, так только языками чешут, вместо того, чтобы дело делать.

Во время этого разговора Лоры еще не знали, что елочки начали вянуть по всей планете. На следующий день они снова соберутся все вместе, теперь уже открыто, для того, чтобы отпраздновать победу. А еще через пару деньков на улицах начнут появляться люди, заросшие, нечесаные, щатающиеся, с полоумными глазами. Они снова будут пить, драться и пытаться заняться любовью со всем, что движется. Улицы будут завалены вонючими испражнениями и рвотой. И лишь через несколько месяцев люди начнут принимать человеческий облик – видимо, поток энергии будет идти к Земле не слишком быстро. К тому моменту, когда люди очнутся, откроют глаза и посмотрят ими вокруг себя, уже будут работать все крупные предприятия, так как все они задумывались и строились как автономные.

Примерно за два года до этих дней на платформу небольшой пригородной станции вышел человек. Человек вышел из лесу, прошелся к автомату, продающему билеты, и обнаружил, что тот раскурочен местной молодежью. Платформа была вся покрыта высокой травой, вся, за исключением нескольких протоптанных дорожек. Это говорило о том, что пассажиры здесь появляются не часто. На скамейке сидела девушка, полная, ярко накрашенная, и подпрыгивала в такт музыке, которая едва слышно зудела из наушников. Девушка невнимательно посмотрела на подошедшего, потом взглянула еще раз, внимательнее, затем снова отвернулась.

– Привет! – сказал Гоша. – Можно здесь сесть?

– А смотря зачем, – слегка пьяным голосов ответила девушка.

– Ты меня не узнала?

Девушка внимательно посмотрела на него еще раз.

– Что-то в тебе есть, – сказала она, – ты похож на моего брата, но он еще щенок, ты постарше. Вот было бы весело, если б у меня оказался брат от другого папаши! Хотя нет, двух психов в семье достаточно. Ну, так ты пришел меня клеить? Можешь начинать, пока нет поезда.

– Вчера мы с тобой плевали в тире, и твой плевок угодил в бутылку шампанского. Я с седьмой попытки попал в баночку кофе. Баночку мы отнесли домой, а шампанское выпили сразу же. Теперь ты меня узнаешь?

– Гоша? Что с тобой случилось? – сразу же всполошилась девушка.

– Очень многое. Я, например, постарел.

– А твои ногти? Они синие! Мама этого не вынесет!

– Мама вынесет, я уже проверял.

Она отвернулась, вслушиваясь в шипение подходящего поезда. По этой линии поезда ходили лишь старенькие, на магнитной подушке, и всегда громко шипели, предупреждая, что приближаются к станции.

– Ты не поедешь на этом поезде, – сказал Гоша.

– Почему это? Я замерзла здесь сидеть.

– Потому что, если ты поедешь, тебя убьют. Я специально пришел из будущего, чтобы тебе это сказать. Пропусти этот и садись на следующий.

– Я не хочу сидеть здесь еще целых пятнадцать минут.

– Ничего. Мы с тобой будем разговаривать, и ты не станешь скучать.

– Я все равно поеду на этом!

– Сиди.

Он сжал ее запястье своими пальцами, имевшими прочность стали.

– Что с твоей рукой? Это же не человеческие пальцы?

– В будущем много таких, как я, – соврал Гоша, – это все от недостатка витаминов.

– Я смотрю на тебя и не узнаю. Может быть, ты врешь?

– А я смотрю на тебя и узнаю. Ты не представляешь, как много я прошел, чтобы сейчас сидеть и смотреть на тебя. Ты отлично выглядишь. Такая живая, толстенькая. Как будто мы вчера расстались.

– Нет, я не верю, – сказала она, – это не ты. В плевковом тире было много людей. Ты мог просто следить за нами. Вспомни еще что-нибудь.

– Позавчера ты дала мне потрогать свою грудь.

– И ничего я не дала!

– Ты переодевалась, а я сказал, что ты очень красивая, тогда ты мне показала грудь, а я ее потрогал. Сразу двумя руками, вот так. Вспомнила?

Одноколейный пригородный магнитрейн наконец-то остановился у платформы. Его двери открылись, подождали положенные семьдесят секунд, и снова закрылись. Он зашипел и рванулся вперед. Из травы на дорожку выползла небольшая змея.

– Ай! Это гадюка!

– Это болотная гадюка, – уточнил Гоша. – Ее испугал поезд. Не трогай ее, и она уползет.

– Тебе хорошо говорить, а я в открытых шлепках. Это все равно, что босиком. Убей ее, ты же мужчина.

– Я не могу.

– Трусишь?

– Я никого не могу убить. Даже букашку. Я всех люблю. Особенно своих врагов.

– Тогда ты шизофреник.

– Меня так наказали. Была крутая разборка, я был самым крутым. А потом нашелся еще один, покруче. И они меня наказали. Вставили в мозги эту дрянь. Теперь я всех люблю.

– Даже врагов?

– Даже врагов и змей. Чем хуже, тем больше я люблю.

– Лечиться пробовал?

– Бесполезно.

Он взял змею на руки и отнес в траву, аккуратно положил и посмотрел, в какую сторону та уползла.

– Все в порядке, – сказал он, – она, бедная, испугалась и даже меня укусила. Но это не страшно. На меня не действуют яды. Мне не страшна даже тысяча кобр.

Они болтали еще четверть часа, пока послышалось шипение следующего поезда. Тогда Гоша встал.

– Прощай, – сказал он, – мы больше никогда не встретимся. Ты, конечно, увидишь меня еще сегодня. Но я буду только глупым сопляком. А я тебя больше никогда не увижу. Я ухожу в те измерения, которые для людей не существуют. Я никогда не увижу ни этого леса, ни этой травы, ни этого неба на закате.

– Никогда?

– Никогда.

– Можешь потрогать мою грудь еще раз, на прощание.

– Нет, – сказал Гоша, – мы же все-таки брат и сестра. Не надо. Заботься обо мне маленьком. И не позволяй слишком много лазить в сеть. В этом моя погибель. Обещаешь?

– Обещаю.

Она вошла в поезд, и тот уехал. Гоша сел на скамейку. Его рука распухла до самого локтя и продолжала распухать.

– Его просили о яде, он же дал любовь, и этой любовью просьбу исполнил вполне, – повторил он слова Мудреца. – Значит, мне все-таки позволили умереть от яда.

Он поднялся со скамьи и пошел по дорожке, ведущей к лесу. Он улыбался. Если бы кто-то шел ему навстречу, то был бы удивлен тем, что видит голубые зубы. Но никто ему не встретился. Войдя в лес, Гоша свернул с дорожки и пошел напролом через кусты. Потом забрел в овраг и упал. В этом месте и найдут его останки следующей весной. То есть, не его, а голубой скелет инопланетянина, который еще попадет в газеты и наделает много шуму.

Content

Сергей Герасимов
Бескровная охота

Глава первая: Планета Бурь

Глава вторая: Помощник повара

Глава третья: Стандартизатор.

Глава четвертая: Микросферы

Глава пятая: Сгусток ужаса

Глава шестая: Охотник

Глава седьмая: Донос

Глава восьмая: Условия контракта

Глава девятая: Пустыня Культуры

Глава десятая: Капитанский парк

Глава одиннадцатая: Башня Спасения

Глава двенадцатая: инфо-трасплантант

Глава тринадцатая: ближний космос.

Глава четырнадцатая: Плутон

Глава пятнадцатая: Земля

Глава шестнадцатая: Харон

Глава семнадцатая: Царица Ночи

Глава восемнадцатая: Лора

Глава девятнадцатая: Девятый уровень

Глава двадцатая: Елочки

Глава двадцать первая: Схватка

Глава двадцать вторая: Вирусы

Глава двадцать третья: снова Земля

Глава двадцать четвертая: Начало

Глава двадцать пятая: Пираты.

Глава двадцать шестая: Проклятый корабль

Глава двадцать седьмая: снова Планета Бурь

Глава двадцать восьмая: Комары

Глава двадцать девятая: Конец истории