Сергей Герасимов

Дуэль

Серж Капитанов родился на свет больным. Болезнь его не была конкретной и определенной, как, например, плоскостопие, опущение желудка или недостаточность почечного кровообращения. Серж Капитанов с детства ощущал запах мандарин и не мог отделаться от этого запаха. В первые годы жизни мать водила его к врачам, но врачи не могли даже записать болезнь в карточку, так как болезнь не имела названия. Лечить же без записи в карточку они не умели. Когда Капитанов стал постарше, его начали водить к психотерапевтам. Все психотерапевты были со странностями: например, один питался только проросшей пшеницей, которую растил в аквариумах, отчего рыбы толстели; второй мазал лысину ароматическим маслом, чтобы космическое электричество свободнее искрило на голове; третий всегда опаздывал, а четвертый лечил щекоткой и даже изобрел бензиновый аппаратик для удобного щекотания. Аппаратик плохо заводился и громко трещал.

Психотерапевты, в отличие от обыкновенных врачей, никогда не разводили руками и не говорили, что случай сложен – все случаи, попадавшиеся им, были просты и излечимы. Каждый обещал излечить Сержа Капитанова, гарантировал результат, давал честное слово, сообщал, что таких случаев у него было около двух десятков и каждый больной успешно выздоровел. Если же Серж Капитанов позволял себе сомневаться в результате, то терапевт обычно говорил: «Я даю честное слово. Вы что, сомневаетесь в моем честном слове?» Результатов, однако, не было. С каждым годом Капитанову становилось все тяжелее жить. Болезнь разрасталась; давала новые симптомы каждую весну, а запах мандарин усилился настолько, что от него иногда мутило, особенно по ночам. По ночам мандарины даже материализовались на тумбочке, а к утру сгнивали, подтекая соком. Каждое утро Капитанов выбрасывал их ведрами.

Однажды, раннею весной, когда Капитанову было особенно плохо, он увидел афишу, сообщавшую о лечебных сеансах с участием внеземных цивилизаций. Он остановился и перечитал афишу несколько раз. Действительно, так и написано:

«Целитель межгалактической категории (далее следует перечисление заслуг и титулов) дает лечебные сеансы с участием внеземных цивилизаций. Гарантируется излечение от любых болезней, особенно от неизлечимых. Людям, являющимся следствием обстоятельств, дается шанс стать следствием себя.»

Нужно быть сумасшедшим, чтобы поверить в такое лечение, – подумал Капитанов, но все-таки пошел лечиться.

Сеанс проходил в зале бывшего кинотеатра, заполненном наполовину. Целитель, облаченный в обрядовые одежды, выступил с беседой и дал честное слово, что излечит каждого страждущего. Билет на сеанс стоил немного, но с каждого страждущего взымался дополнительный благотворительный побор. Рядом с Капитановым сидела неподвижная женщина в зеленом, похожая на крупное насекомое.

Женщина изредка шевелила головой, но эти слабые движения лишь подчеркивали общую неподвижность. Целитель вызвал из зала желающего (желающий страдал заиканием) и на глазах у публики излечил его. Во время лечения целитель надувался, краснел, выпячивал нижнюю губу и перебирал пальцами блестящую цепочку с висюльками.

Голову он держал слегка задранной, чтобы легче принимать сигналы цивилизаций.

Сигналы цивилизаций, как слышалось и виделось Капитанову, спускались сверху в виде знаков азбуки Морзе, но все цивилизации сигнализировали о разном, так что разобраться в этом смешении было трудно.

После индивидуального лечения контактер благословил зал и сообщил, что все присутствующие здоровы. Капитанов втянул воздух: запах мандарин нисколько не ослабел. Мандариновый сок крупными каплями стекал с кончика галстука под стул.

Под стулом уже была целая горка шкурок.

– Это безобразие! – сказала зеленая женщина, не меняя выражения лица. – Я сейчас встану и так и скажу!

В зале встал хорошо одетый человек с умным выражением лица.

– Вы хотите поделиться впечатлениями? – спросил контактер.

– Да, я, понимаете ли, директор фирмы «Арсолоп», вот моя визитка, передайте. Мне очень понравился ваш сеанс. У меня полностью прошли боли и рассосался шрам на руке. Вот смотрите, кожа совершенно чистая. – Закатив рукав, он показал руку близсидящим. Видимо, кожа действительно была чистой.

– Я так понимаю, что вы человек деловой, – сказал контактер со сцены, – может быть, у вас есть конкретные предложения?

– Я бы мог помочь вам со спонсорством, – ответил деловой человек, – мой телефон на карточке.

На этом сеанс закончился.

– Интересно, сколько ему заплатили? – спросила зеленая женщина Капитанова.

Женщина была вся в тонких металлических цепочках; цепочки выходили из всех отверстий одежды и расходились в стороны, торча, как наэлектризованные. При этом они постоянно меняли длину и направление. Капитанов удивился, но виду не подал, разве что спросил, для определенности:

– Вы инопланетянка?

– Да, – сказала женщина, зазвенев, – но я здесь с детства.

– Вы думаете, он специально подсажен?

– Но это же очевидно. Давайте подождем его на выходе и спросим.

– Может быть, это неэтично? – спросил Капитанов.

– Я согласна взять грех на душу.

Они подождали делового человека, пропустили его и пошли сзади.

– Что вы все за мной идете! – возмутился деловой человек. – Я из-за вас нервничаю.

– Меня зовут Богомолова, – представилась женщина, похожая на насекомое, – я бы хотела узнать, сколько вам заплатили за участие в сегодняшнем спектакле.

Ее цепочки потянулись в сторону собеседника, но, прикоснувшись, безжизненно упали. Она стала наматывать их на палец.

– Восемнадцать, хотя обычно платят двадцать. Меньше чем за восемнадцать я не работаю. Вы хотите меня нанять?

– Нет, я просто интересуюсь. Вам не стыдно?

– Я, дамочка, – сказал деловой человек, – зарабатываю себе на хлеб тяжелым трудом. Меня уже трижды били и много раз пытались догнать. Ведь на сеансы ходят одни и те же люди. Я рискую собой, как гладиатор, чтобы обеспечить своих детей.

У меня двое и оба хотят есть. Прощайте. И нечего трогать меня вашими цепями.

Он удалился.

– Кошмар, – сказала Богомолова, – не осталось ни одного честного человека.

Никому нельзя верить. Ведь он соврал про двух детей. Я по глазам увидела, что соврал.

– А может быть, правда.

– Нет, неправда, везде одна ложь. Я могу чувствовать ложь на расстоянии, так что я знаю что говорю. Все только и делают, что лгут. Хотите пари?

– Не хочу.

– Но все равно, давайте проверим.

От эмоций ее цепочки топырились сильнее.

Они прошли вдоль улицы, читая объявления.

– Вот это, – сказала Богомолова. – Продается бумага по цене 6 гр. Я сейчас позвоню и проверю. А еще лучше – вы позвоните и проверьте.

– Я вам вполне доверяю, – сказал Капитанов.

– Телефон работает? – спросила Богомолова старушку, отходившую от автомата.

– Не работает.

– Значит, работает, – сказала Богомолова, сняла трубку и стала набирать номер. Телефон работал.

– Я по поводу бумаги. Нет, я не знаю, буду ли покупать. Да. Меня интересует цена. Как не скажете? Хорошо, я куплю одну пачку. Да, я обещаю, что куплю одну пачку. Сколько? Ну, я так и думала. А почему же написано шесть? Ах, оптовая скидка. Значит, только за восемь? Хорошо, я приеду.

– Вы собираетесь купить бумагу? – спросил Капитанов. – Она вам нужна?

– Не нужна, но я пообещала, значит куплю. Даже за восемь. Должен же хоть кто-нибудь исполнять обещанное. Вы меня проводите?

– Охотно. Если не секрет, какая у вас болезнь?

– Что-то с головой.

– У меня тоже что-то с головой, – обрадовался Капитанов, – мне все время чудится запах мандарин. Иногда это раздражает, просто нестерпимо.

Они съездили по адресу, указанному в обьявлении, и купили пачку бумаги.

Пачку им продали за девять – дешевая, по восемь, уже закончилась.

– Теперь вы видите, что честных нет? – спросила зеленая женщина.

– Пока не вижу.

– А я вам докажу.

* * *

Инопланетная знакомая оказалась женщиной деятельной и решительной.

Капитанову она сразу понравилась – потому что была некрасива, а некрасивых женщин он не боялся. Богомолова была очень худа, всегда носила одно и то же длинное зеленое пальто; ходила она быстро, но мелкими шагами – часто перебирая ножками, при этом все остальные части тела оставались неподвижны. Иногда в движение включалась и левая рука – в этих случаях рука махала сильнее, чем нужно. Ее цепочки вырастали прямо из кожи и могли растягиваться на приличное расстояние: метров до пяти. Вначале Капитанова пугал вид металла, высовывающегося прямо, скажем, из локтя или из шеи, но вскоре он привык.

Цепочками инопланетянка обычно ощупывала людей и утверждала, что с их помощью способна видеть в темноте.

– Меня часто запирают в темные комнаты, – сообщина она.

– Зачем? – удивился Капитанов.

– Для развлечения, конечно, ведь земные люди жестоки. Еще из любопытства.

Им интересно сколько я выдержу. Они ведь редко видят инопланетян.

– И что?

– Ничего. Сижу там по три или четыре дня. Даже без еды. Однажды простудила почки. Они хотят меня сломать. А вас?

– Меня сломали давным давно.

– Это ничего, еще срастетесь, – утешила Богомолова и улыбнулась. В ее рту не было зубов.

– Это инопланетное? – спросил Капитанов.

– Нет здешнее: меня пытали.

– Вы так спокойно говорите?

– О, я привыкла. Меня постоянно пытают, хотя я и не знаю никаких тайн.

– Тогда зачем же? – удивился Капитанов.

– От скуки, наверное. Людям часто бывает скучно.

За следующие два дня они проверили еще восемь обьявлений и все восемь бессовестно лгали. В последний раз им уже вручили партию из трехсот кожаных курточек без рукавов, хотя речь шла об одной плащевой курточке с рукавами.

Практически чудом сделку удалось отменить.

– Я так больше не могу, – сказал Капитанов, – я согласен, я совершенно согласен с вами в том, что мы не найдем ни одного честного человека.

– Вас это не гнетет? – спросила Богомолова.

– Гнетет.

– Тогда нужно что-нибудь сделать. Нужно протестовать. В конце концов это же ваша планета.

– Как же я могу протестовать? Выйти на улицу и кричать: «Помогите!», так, что ли? Ведь никто не поможет. Не могу же я вызвать их всех на дуэль? Сейчас ведь не девятнадцатый век, а я не Пушкин и не Лермонтов. И у меня нет пистолетов.

– Зато у меня есть, – сказала Богомолова.

– У вас? Я знаю вас, как женщину честную и не могу сомневаться в ваших словах. Но откуда?

– От отца. Мой отец был оружейным мастером. Хорошие мастера всегда были в почете. Он изготавливал оружие только на заказ, не серийное, а подарочное. Он оставил мне два пистолета.

– Но пистолеты должны быть одинаковыми.

– Это настоящие дуэльные пистолеты. Каждый может выстрелить только один раз. Мой отец сказал мне когда-то: «Я оставляю их тебе, потому что в жизни ты встретишь очень много негодяев. И тебе будет легче, если ты будешь знать, что каждого из них ты сможешь вызвать на дуэль.» Я спросила: «Если их будет много, то которого же мне вызвать?» И знаете, что он ответил? «Любого. Все подлецы одинаковы и одинаково заслуживают наказания.»

– Но вы же не собираетесь на самом деле?

– Я уже попробовола как-то. Меня грубо оскорбил незнакомый человек. Я сказала, что пришлю ему вызов по почте и он дал мне свой адрес.

– Значит, он потом извинился?

– Нет. Он написал мне, что живет на Олимпийской, 38. А оказалось, что на Олимпийской построили только дома с нечетными номерами. Это новая улица.

– Тогда он действительно негодяй.

– И не он один. Я вызывала еще двоих и каждый вел себя примерно так же.

– Наверное, стреляться на дуэли могут только порядочные люди, – сказал Капитанов.

– Да, я тоже это поняла и уже не собираюсь никого вызывать. Во-первых, порядочных людей не стоит убивать. А во-вторых, где же взять порядочных, когда каждый лжет и не стесняется лгать? Если бы я с кем-то стрелялась, то только с вами. Вы хотя бы этого достойны и сможете это оценить.

В тот же день Богомолова пригласила его к себе в гости. Она жила в частном доме; дом состоял из одной маленькой комнаты, совершенно квадратной и совершенно непригодной для жизни. Во дворе сидела на привязи пухленькая собачонка. Собачонка была веселого нрава.

– Это Колобок, – сказала Богомолова, я его не выпускаю со двора.

– Почему? Он кусается?

– Нет, он просто не любит ценники. Сейчас же везде торгуют. А Колобок, как увидит ценник, сразу бросатеся на него и срывает зубами. Колобок, что ты делаешь! Это же новая кофточка!

Она отобрала кофточку у Колобка, оторвала ценник и бросила собаке, чтобы та играла.

– Вы мне покажете ваши пистолеты?

– Сейчас. Они в моих старых игрушках.

– Странное место для оружия.

– Его станут искать там в последнюю очередь. Вот, эта коробка, смотрите.

Она открыла синюю плоскую поробку, величиной с конфетную, и Капитанов увидел два длинноствольных пистолета, аккуратно вложенных в пазы – ствол к ручке.

– На таких стрелялись сто лет назад, – сказала она. – Здесь даже нет патронов. Просто набиваешь ствол порохом, а потом вкатываешь пулю. Она круглая, как шарик.

– Вы умеете стрелять? – спросил Капитанов.

– Никогда не пробовала. Но если стреляться с близкого расстояния, то я попаду.

– А вы знаете, как проводятся дуэли? Наверное, есть много правил.

– Во первых, нужны секунданты. А потом все просто: мы становимся на растоянии в тридцать шагов и начинаем сходиться. У кого нервы слабее, тот выстрелит первый. Зато, если не попадет, то противник подойдет еще ближе и застрелит его в упор.

– Я никогда не понимал дуэлей, – сказал Капитанов, – неужели нельзя обратиться в суд?

– Дуэль – это божий суд, а он справедливее человеческого.

– Что-то божьего суда не слишком много видно в нашей жизни.

– Потому что перевелись честные люди. Вот с вами я бы стала стреляться. С тридцати шагов.

– Зачем же нам стреляться?

– Чтобы доказать всем остальным, что честь еще существует. И что она все еще сильна в этом сумасшедшем мире.

– Вы считаете, что наш мир сумасшедший?

– Конечно. Только слепой может этого не видеть. Наш мир сумасшедшен, развратен, насквозь лжив и все эти его качества усугубляются. Наш долг дать ему встряску. Мы же должны сделать хоть что-нибудь!

Капитанов всегда чувствовал примерно тоже самое: обязательно нужно совершить что-нибудь. Что именно, ему было все равно.

– Вы предлагаете стреляться? – спросил он.

– С тридцати шагов. Ни вы, ни я не умеем стрелять, поэтому мы промахнемся.

Но целиться будем по-настоящему, ведь это дело чести. А честь важнее смерти и важнее жизни. Так было всегда и, я верю, так будет потом. Мы пригласим прессу, дадим интервью и изложим свои взгляды. Наш поступок всколыхнет это болото.

– А если не всколыхнет?

– Тогда он западет в душу хоть кому-нибудь. Наше дело не пропадет зря. Я знаю, зачем я живу на земле: затем, чтобы сделать ее лучше и чище. Чтобы потомки мои не жили в дурно пахнущем болоте. Я хочу, чтобы мой внук, не раздумывая, дал пощечину негодяю, даже если негодяй вдесятеро сильнее его. Я хочу, чтобы благородный человек знал, что он благородный человек, а не белая ворона, неспособная клюнуть падаль, и заслуживающая за это только насмешку.

Я хочу, чтобы жизнь избавилась от привычки прощать и терпеть мразь. Лучшие люди планеты отдали во имя этого свои жизни. И я, обыкновенный человек, тоже хочу внести свою лепту. Колобок, отстань.

– Так вы человек или не человек? – спросил Капитанов.

– Я инопланетянка только по материнской линии.

Серж Капитанов не знал, зачем он живет на земле. Наверное, затем, чтобы тихо мучиться и потом тихо умереть.

– Я согласен, – сказал Капитанов. – Моя жизнь такая противная, что лучше бы ее и не было. Я хочу почувствовать себя человеком, хотя бы перед смертью. Вы так хорошо обо всем рассказали. Но нужно ведь найти секундантов?

* * *

Первым делом было решено привлечь внимание общественности. Это было не так просто. Судя по материалам, продающимся на лотках, людей интересовали лишь четыре вещи: секс, секс, секс и засолка огурцов. Судя по репертуарам видеозалов, засолка огурцов людей не интересовала. Судя по телепрограммам, людей в первую очередь интересовала реклама. Честь, честность и благородство не интересовали никого.

В конце концов они нашли газетку, издаваемую обществом инвалидов. Редактор, увидев инопланетные цепочки, признал в Богомоловой инвалида и поначалу отнесся с пониманием.

– Итак, вы предлагаете, чтобы я поместил обьявление о дуэли? Но ведь обьявление вы можете поместить в любой газете, – сказал редактор.

– Мы хотим не только поместить обьявление, но и обьяснить общественности причины нашего поступка. Без этого дуэль теряет всякий смысл.

– А из-за чего вы поссорились? – спросил редактор.

– Мы не ссорились, мы стреляемся из принципиальных соображений, чтобы доказать обществу, что честь не умерла.

– Но ведь на самом деле честь умерла, – сказал редактор. – Я же не могу печатать неправду. Я и так столько неправды напечатал, что меня перестали читать. Нет, увольте. И, главное, вы же не видите никакого выхода из положения. Что из того, что вы прострелите животы друг другу? Где конструктивность? Газетная статья должна помогать решению конкретной проблемы.

– Мы не решаем проблему, мы ставим проблему, – сказала Богомолова.

– Проблем сейчас и без вас хватает, – ответил редактор и отказался печатать материал.

– Тогда мы просто пошлем по письму в каждую газету и сообщим место и время дуэли, – сказала Богомолова. – Кто-нибудь обязательно придет. Перед началом я скажу короткую речь и меня запишут на пленку. Мой голос дойдет до людей.

– А если я умру? – спросил Капитанов, погрустнев от такой мысли.

– Кто-то умрет обязательно, я уверена. Теперь дело за секундантами.

Секунданты тоже должны быть честными людьми. У вас есть подходящие знакомые?

Капитанов начал вспоминать знакомых. Этот не годится потому что пьет и клянчит деньги; этот тоже не годится потому что слишком толст и не выходит из-дому; этот не годится потому что занялся буддизмом и ничего не видит вокруг; этот тоже не годится потому что с ним противно разговаривать.

– У меня тоже нет, – сказала Богомолова. – Но, в конце концов, мы ведь честные люди, мы обойдемся и без секундантов.

– А место? – спросил Капитанов. – Нужно ведь найти такое место, где бы мы не могли ранить невинных людей. Что-нибудь побезлюднее.

Богомолова задумалась.

– Нет, лес и поле не годятся, – сказала она. – На открытом пространстве пуля летит далеко и может случайно зацепить человека, которого мы даже не заметили. Представьте себе, вдруг какой-нибудь мальчишка спрячется в кустах, чтобы понаблюдать?

– Но мы можем выйти в чистое поле.

– Нет, не можем, – сказала Богомолова. – Я ведь говорила вам, что у меня что-то с головой. Так вот, у меня боязнь выйти из города. Я всю жизнь прожила в городе и когда я выхожу за городскую черту, мне становится плохо и я теряю сознание. Увы, для меня нет никаких чистых полей. А закрытые помещения тоже не годятся. Ведь нам нужны тридцать свободных шагов, да еще и место для зрителей.

А снять большой зал стоит очень дорого, наших с вами денег не хватит.

– Вы никогда не видели поля или леса?

– Мне о них рассказывала мама. Она была очень красивая, состояла из восьми тысяч металлических члеников, каждый размером с эту пуговицу. Нет, с вот эту, перламутровую. Но с годами она начала бояться открытых пространств и жила в водопроводных трубах. В трубах ей было плохо, там осаждались всякие соли. А когда она высовывала членики сквозь краны, люди пугались. Папа пыпался выносить ее на природу, но она уже совсем отвыкла и не могла. Ее страх передался мне.

– С этим ничего нельзя поделать?

– Ничего. Но я сильная женщина и умею переносить удары судьбы. Дуэль все равно состоится.

– Тогда что вы предлагаете?

– Я предлагаю найти спокойное место – так, чтобы с одной стороны была глухая стена, и с другой стороны глухая стена. Зрители смогут стать сбоку. Если в стене останется выщербина, оставшийся вживых должен пообещать ее заштукатурить. Нам нужно просто походить по городу и найти такое место.

– А, может быть, подойдет какой-нибудь парк? В парке вы себя хорошо чувствуете?

– Я об этом не подумала. Конечно, парк лучше всего.

– А если пуля вас не убьет? – задумался Капитанов.

– Убьет, я проверяла.

Капитанов не стал уточнять.

Весь остаток дня они ходили по городским паркам, но ранней весной люди тянутся к природе и в городских парках было еще больше народу, чем на городских улицах. Самым малолюдным оказался Пионерский парк. Но и там средняя плотность гуляющих была примерно полтора человека на квадрат со стороной десять метров.

Уже под вечер они остановились у ограды, за которой виднелись роскошные старые деревья.

– Может быть здесь? – спросил Капитанов, который так устал от поисков, что едва поборол желание сесть на пустую мусорную урну. – Смотрите, какое тихое и приятное место.

– Это лечебница лдя душевнобольных, – ответила Богомолова. – Вы что, хотите стреляться в сумасшедшем доме?

– А какая разница?

– Действительно, никакой. Нам нужно осмотреть это место.

– Сейчас?

– Нет, сейчас вы слишком устали и я не хочу злоупотреблять вашей дружбой.

Давайте придем сюда завтра, с утра. А сегодня я приглашаю вас ко мне выпить чаю.

Если хотите, то можете даже переночевать у меня. Видите, как я вам доверяю. Но я заранее предупреждаю, что питаю к вам только дружеские чувства. Я не хочу, чтобы возникли недоразумения. Простите, но если бы я не сказала этого, то поставила бы вас в неловкое положения. Я бы никогда себе этого не простила.

Около десяти вечера они выпили чай и закусили его слоеным пирогом. Колобок был совсем ручным и все норовил запрыгнуть на колени.

– Он совсем не отличает своих от посторонних? – спросил Капитанов.

– Я его так воспитала. Он понимает, что рычать на человека невежливо. Он еще может погнаться за кошкой, но к человеку он питает лишь любовь.

– А если этот человек негодяй?

– Негодяй тоже нуждается в любви. Если я не могу любить его, то пусть это сделает хотя бы моя собака.

– А почему он так не любит ценники?

– Однажды он видел, как продавали щенка. На шее у щенка висел ценник, представляете, какая подлость?

Капитанов не поверил обьяснению, но больше вопросов не задавал.

Часов до двух или до трех ночи они проговорили, обсуждая самые отвлеченные понятия, и иногда забираясь в такие дебри отвлеченности, что не хватало существительных и прилагательных, потом начинали вымирать глаголы и местоимения.

Дольше всех держались междометия. Как оказалось, междометия могли передавать любой отвлеченный смысл. Собачка Колобок водила головой и глядела на того из людей, который в данный момент выражал междометиями глубокую мысль. Так как собачка Колобок понимала междометия лучше остальных частей речи, ей тоже удавалось проникнуть в глубину мысли и она поражалась силе человеческого ума. В моменты особенного восхищения она тихо повизгивала.

Рано утором, часов около семи, они вошли в лечебницу для душевнобольных.

Походили, вышли сквозь пролом в стене и уселись на скамейке.

– Ну как? – спросил Капитанов.

– Я думаю, подойдет. Давайте назначим дуэль на завтра, на одиннадцать тридцать. В одиннадцать у сумасшедших заканчивается вторая смена завтрака и начинается уборка комнат. На территории никого не будет. Наши выстрелы будут вполне безопасны. Я сегодня позвоню в газеты и приглашу корреспондентов. Этим займусь прямо сейчас. А вечером буду готовить речь.

– Какую речь?

– Должна же я сказать речь. Иначе никто не поймет, зачем мы стреляемся. А вы, пожалуйста, хорошо побрейтесь, умойтесь и наденьте свой лучший костюм.

Дуэли требуют аккуратности. Может быть, о вас узнает весь мир. И напишите завещание, это обязательно.

– Тогда я пошел, до свидания?

– Нет, я хочу пройтись с вами по улице. Может быть, нам уже не предоставится такая возможность. Возьмите меня под руку, пожалуйста. Не здесь, пониже.

Улица оказалась не менее сумасшедшей, чем лечебница. По улице шли две женщины, окруженные двадцатью девочками, лет трех или трех с половиной каждая.

– Мамамагазин!

– Мамамагазин!

– Мамамагазин! – кричали маленькие девочки, называя двух женщин своими мамами. Магазин был закрыт.

– Бедные, это детский дом, – сказала Богомолова, купила в киоске двадцать леденцов на палочке, догнала мамамагазинящих детей и отдала леденцы воспитательнице.

На близкой церкви зазвонили колокола; когда звонарь утомлялся, мелодию подхватывали собаки – так, будто лай был припевом колокольной песенки. Под деревом лежал ужасно грязный пьяный и его тянул за штаны огромный бежевый дог.

– Брось, Диана, он все равно не поднимется, – сказал хозяин и собака, выплюнув клок одежды, стала лаять пьяному в ухо.

На скамеечке сидел старый нищий и подавал копеечки молодым нищим – видно, ему сегодня очень повезло или у него был день рождения. Пьяная женщина с цветами вышла на дорогу и пыталась остановливать машины грудью. Машины притормаживали и ловко уворачивались. Висело большое, нарисованное от руки, обьявление :

ОТРЕМОНТИРУЮ САНТЕХНИКА

Рядом с обьявлением колыхались три краснолицых мужчины – по всей видимости, сантехники, нуждающиеся в ремонте. У стадиона стоял замасленный бензовоз, собравший очередь старушек: из шланга бензовоза вытекало молоко. Водитель бензовоза, разливавший молоко по бидонам, имел совершенно безволосое лицо и бороду, растущую на шее, ниже подбородка. Мимо пробежала женщина в зимнем пальто и в кедах. Очевидно тренировалась, так как бежала трусцой. Ее лицо было таким хмурым, будто она только что прохоронила четырнадцать родственников. Со всех ног бежала железная скамья – то есть, так казалось – местные хулиганы так изогнули ее ножки, что скамья казалось бегущей. Из дряхлой хибарки вырастал белокаменный стоп, похожий на Вавилонский. Столп уже дорос до шестого этажа. В детском садике сидели на скамейке мужчина и женщина. Мужчина причесывал женщину детскими пластмассовыми грабельками, найдеными здесь же, в садике. Женщина была на вершине блаженства.

– Я тоже так хочу, – сказала Богомолова. – У меня в детских игрушках остались грабли. Вы мне так сделаете, ладно?

Капитанов согласился.

Всего за час они стали свидетелями одного ограбления и одного угона.

Ограбили ларек: женщина взяла бутылку водки, убежала и села в машину; машина рванула и скрылась за поворотом. Угнали коляску. Молодой мужчина высадил младенца на асфальт (пока мать разговаривала с подругами, ослепнув и оглохнув на время) и побежал с коляской. Мать схватила младенца и погналась за угонщиком (подруги продолжали разговаривать, ничего не заметив). Младенец трепыхал руками, подпрыгивая при каждом шаге матери, и не знал, реветь ему или смеяться.

– Я согласна, – сказала Богомолова, прощаясь. – Город точно такое же сумасшедшее место, как и сумасшедший дом. А может быть, еще более сумасшедшее.

У меня уже нет сомнеий – завтра стреляемся там. У бетонного пня.

* * *

Следующим утром Капитанов встал очень рано, около пяти, умылся и побрился, трижды распутав при этом самозавязывающийся шнур бритвы. После завтрака он еще раз взглянул на шнур – шнур снова был завязан на несколько узлов. Шнур, как и большинство других предметов в городе, был сумасшедшим.

Потом он зашел к Богомоловой и причесал ее детскими пластмассовыми грабельками.

– Это было приятно, – блаженно сказала Богомолова, – мне еще никто так не делал. Вы идите, а я прийду потом, мне нужно пережить это сладкое впечатление в одиночестве. Нет, сделайте это еще раз. Ведь это последний раз.

Ее цепочки вздрагивали и завивались.

Капитанов снова стал расчесывать.

– А знаете, – сказала Богомолова. – обыкновенная пуля меня не убьет. В меня уже стреляли тысячу раз. Поэтому дуэль будет неравной. Если хотите, вы можете отказаться.

– Нет, – сказал Капитанов и продолжил расчесывать.

– Как мало счастья в нашей жизни, вы не находите? – спросила она.

– Не нахожу. Сейчас я счастлив и мне этого достаточно.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Скажу вам еще кое-что. У меня плохое зрение, но я стреляю без промаха. Я попадаю с закрытыми глазами в любую мишень. Мои цепочки создают особое поле…

– Это не имеет значения, – ответил Капитанов. – Мы ведь стреляемся из-за принципов. Вы ведь не хотите, чтобы я предал принципы?

Он пришел в лечебницу чуть раньше намеченного времени и погулял по территории. Тихо и спокойно. Никаких следов прессы. Богомолова появилась в одиннадцать пятнадцать.

– Никто так и не пришел, – сказал Капитанов. – Вам не удалось сказать свою речь.

– Ничего, я скажу ее все равно.

– Но ведь некому.

– Так что же делать? Пускай мои слова услышит только эхо, но я все равно скажу то, что думаю. Пистолеты я пока положу здесь. Осторожнее, они уже заряжены. На всякий случай я отравила пули, так что у вас будет шанс.

– А яд подействует?

– О, это инопланетный яд, по материнскому рецепту.

– Тогда все в порядке.

Она поднялась на камень и обвела взглядом пустоту.

– Вы не собрались здесь, – начала она, – чтобы не увидеть великое событие и не участвовать в нем. Ибо то, что произойдет здесь – поистине достойно называться великим. Пусть это не перевернет мир, как революция. Но сегодня мы зароним в сердца людей зерно, из которого вновь прорастет честность и благородство. Ведь сердца людей единственная почва для таких чувств, и если они не растут там, то где же они? Где же они, я спрашиваю? Мы сегодня зажжем такую свечку, которую, да услышит меня Господь, не затушить никакому гнилому болоту.

Я сейчас спрошу вас, что такое порядочность? Кто сможет мне ответить точно? А в ответ тишина, только ветер в листьях. Каждый смутно представляет себе порядочность, потому что редко видит ее в жизни. Пусть кто-то скажет мне, что такое честь. Что? – никто не может? Конечно, если честное слово дают лишь для того, чтобы надежнее обмануть. И еще я хочу спросить: почему не стало клеветников? Потому что все пороки стали нормальны и клевета умерла. Не на что больше возводить напраслину – любая напраслина стала правдой. Пусть выйдет вперед тот, кто не продажен. Вы, предположим, журналист. Вы пишете то, за что вам платят. А вы, кажется писатель? Вы сочиняете лишь то, что можно продать, а не то, что считаете хорошим. Вы бизнесмен? – вспомните сколько секретов вы украли у своих друзей и сколько секретов они украли у вас? А сколько раз вы обманули государство? Столько же, сколько оно обмануло вас. Впрочем, государство обманывает всех – и чем безответнее человек, тем гнуснее обманывает.

Госудаство пересталало быть орудием подавления и превратилось в орудие вымогательства. Разве наша милиция нас бережет? Разве наше образование учит?

Разве здравоохранение излечивает? Мильоны вас и тьмы, и тьмы, и тьмы. Вы министр? Как приятно, что вы не пришли посмотреть наше шоу. Сколько раз вы обещали, заранее зная, что не станете выполнять? Не можете сосчитать? Не трудитесь, не сосчитаете. Вы учитель? Вспомните, как вы учили детей величию славного дела коммунизма, а теперь учите их с тем же задором величию славного дела национализма. Как вы клеймите все то, что еще недавно искренне превозносили. Вы поэт? Да, и вас печатают? И печатали раньше? Но раньше же вы писали о БАМе, Магнитке и о том, что в вашем сердце ноздреватый лед Крондшатский. А о чем вы пишете теперь? Я не вижу, чтобы вам было стыдно. Вы военный? Сколько раз вы принимали присягу на верность Родине? И каждый раз новой Родине? А сколько еще присяг вы можете принять? Вы честный пенсионер и умираете с голоду? Это потому что вы никого не грабили и не обманывали. Можете гордится собой. Но если бы у вас появилась возможность, что бы вы сделали?

Ничего постыдного? Значит вы либо врете, либо в стенах этого заведения вам как раз и место. Вы молодая мать? Мать-одиночка? А кто этот господин рядом с вами? Ах, это спонсор. Понимаю, он стар и скоро умрет. Ребенок должен быть хорошо одет и иметь деньги на мороженное; как вам повезло, что у спонсора больное сердце, а он уже завещал вам квартиру! А вы вышли замуж за иностранца?

По-любви, что ли? Можете не отвечать. А вы священник, я не буду вас спрашивать, вы и так знаете, что грешны. А ты мальчик, сколько листочков ты вырвал из своего дневника? Понимаю, те двойки поставили нечестно. Но это не значит, что ты должен быть нечестным. Сколько подзатыльников ты дал сегодня малышам только за то, что они малыши? А вот совсем маленький ребенок, он, наверное, вообще не умеет говорить. А почему, лапочка, у тебя мокрые штанишки?

Что? ты показываешь пальцем на бабушку? Это она намочила? Конечно же она.

Гже вы, люди чести, почему я не вижу вас? Ни среди старых, ни среди юных. Если кто-то не продается, то потому, что нет покупателя, или потому, что уже давно продался и трижы себя перезаложил. Сейчас мы разойдемся на тридцать шагов, направим друг на друга пистолеты и нажмем курки. Кто-то из нас сегодня умрет.

Может быть, мы умрем оба. Запомните то, что я скажу вам: каждый человек стоит столько, за сколько его можно купить. Когда вы придете домой, подумайте, прикиньте, сколько вам нужно дать, чтобы вы обидели друга, оставили любимую женщину, согласились отдать свой дар на службу идее, совершенно вам чуждой.

Если эта цифра будет малой, вас рано или поздно купят и вы многого добьетесь в жизни. Если эта цифра будет большой, то вас никто не купит и вам придется снизить цену или жить в нищете. Если вы не найдете такой цифры, то вызывайте на дуэль всякого, кто врет вам или оскорблает вас. Каждый подлец должен знать, что расплата прийдет. Пускай сегодняшняя дуэль будет первой. Первой – во имя чести, не моей чести и не чести господина Капитанова – во имя чести всех вас, не собравшихся здесь, забывших, что такое честь. Во имя чести всех людей на земле.

Во имя того, чтобы люди хотя бы вспомнили значение этого слова.

Она спустилась с камня. Оборванный сумасшедший, сидевший в ветвях дерева, захлопал ладошками и почесал спину.

– Давайте, я отсчитаю тридцать шагов, – сказала Богомолова. – У меня шаги точнее. А вы проверьте пистолеты и выберете из них любой.

– Зачем?

– Так положено. Этого требует кодекс чести.

Они разошлись на тридцать шагов и направили пистолеты друг другу в грудь.

Капитанов целился точно в сердце, чтобы, в случае попадания, Богомолова умерла быстро и без мучений.

– Я считаю до трех, – сказала Богомолова. – На счет «три» стреляйте. Раз, два, три. Если вы меня убьете, то валите всю вину на меня, иначе вас будут судить.

Капитанов выстрелил и одновременно ощутил толчок в грудь. Богомолова упала; он сам присел на молодую траву. Умирать было совсем не страшно и не больно. Из корпуса вышли трое санитаров, подняли Богомолову и повели ее к дверям.

Цепочки, звеня, волочились по асфальту. Третий санитар подошел к Капитанову.

– Ну ты, мандариновый наш, – сказал он довольно ласково, – будешь вставать, али как? Капитанов встал и направился за санитаром. В манипуляционной ему сделали укол успокающего в вену; точно такой же укол получила и Богомолова.

От укола ее цепочки отпали.

Друзья по палате обрадовались, когда вновь увидели Капитанова.

– Ну, где был? – спросил его Жора Стальной Лоб, который любил бить лбом в стену.

– Да так, на дуэли стрелялся.

– Ну! – не поверил Кошкогрыз, тот, который по понедельникам считал себя собакой и гонялся за кошками. – Разве в наше время стреляются?

– Это было дело чести.

– Тогда правильно, – согласились остальные сумасшедшие. – Мы тут вышиваем на спицах, присоединяйся.

Капитанов присоединился.

– А с кем стрелялся? – спросил Буратино, самый умный в палате.

– С Богомоловой.

– Нашел чем удивить. С Богомоловой все стреляются. У нее деревянные пистолеты есть. Теперь ей снова темную сделают, чтоб людей не мутила.

– Деревянные разве? – спросил Капитанов.

– А ты бы ногтиком поскреб, с них лак слазит. На прошлой неделе она с Троеглазовым стрелялась, из четырнадцатой палаты. Помнишь его?

– Помню, – сказал Капитанов и продолжил вышивание на спицах. Колющих предметов душевнобольным не полагалось, поэтому вместо спиц он использовал указательные пальцы.

Content

Сергей Герасимов

Дуэль