Сергей Герасимов

Жулька

Это началось в те золотые времена, когда сигареты стоили копейки, когда знамена были алы, когда дети ходили в галстуках, а голосовать было обязательно, когда всем хватало Любительской и Докторской, а Салями существовала только в фильме о Штирлице, когда… Впрочем, скажете вы, не были те времена золотыми.

Согласен, не были золотыми, пускай были они только позолоченными. Но дело не в них. Дело в сигаретах.

А история, которую я расскажу вам, точно, случилась, – хотите верьте, хотите нет.

Недалеко от центра есть маленький переулок, где сейчас построили кафе, автостоянку и авторемонтрую мастерскую. Стоит в том переулке табачная фабрика.

Так просто и написано:

Табачная фабрика г. N.

Недавно вывешивали у фабрики синее знамя одной очень богатой иностранной фирмы. Но подул ветер и знамя упало, и больше его не вывешивали. Сейчас переулок тих, ворота фабрики закрыты, на проходной дежурят несколько добрых молодцев, вооруженных, в комбинезонах, с короткой нерусской надписью на комбинезонах. Сейчас на фабрику не пройти, табак из фабрики не выносят и не продают направо и налево, как бывало когда-то. Сейчас на фабрике порядок, менеджмент, налоговые инспектора и таможенные декларанты – многое есть, нет только русской широты души.

Я помню времена, когда въезжали во двор фабрики машины, груженные громадными тюками с табачным листом, тюки обычно цеплялись за стены кирпичной арки, рвались и высыпали из себя светло-коричневую слоистую труху. Иногда табачный тюк падал и рассыпался целиком, и никого это особенно не волновало – подумаешь, центнером больше или меньше. Мальчики из близлежащих школ совершали паломничества в эту табачную Мекку и никогда не возвращались с пустыми руками.

Иногда появлялись мальчики из дальних школ, но были немилосердно биты. Двор фабрики был устлан табаком, как аллея старого парка – осенним листом; табачные слои втаптывались в грязь ногами, снующими туда-сюда; ногами, перетаптывающимися на месте (ноги бездельников, во время очередного перекура); ногами, идущими степенно и важно (это, понятно, начальственные ноги), медленно прокатываюшимися колесами грузовиков; за каждой машиной оставался светло-коричневый табачный след.

В углу двора стояла собачья будка. Обитательница будки, старая и толстая Жулька, всю свою жизнь проспала на подстилке из табачного листа. Она так много спала, что, казалось, уже разучилась открывать глаза. Даже ежедневные человеческие подношения Жулька воспринимала как продолжение снов и, принимая колбаску от бутерброда или кусочек хлеба с сахаром, не открывала глаз. Может быть, была Жулька слепа. Многие так и думали, а наверняка никто не знал – никому не было дела. Несмотря на феноменальную сонливость Жульки, в будке несколько раз рождались щенки. Заметив очередной приплод, сторожиха Маша (древняя, седая как лунь, но с ярко накрашенными губами) грозила Жульке пальцем и задавала очевидный вопрос об отце щенков. Так как Жулька не отвечала, сторожиха Маша ограничивалась всего одним вопросом.

Старая Жулька умела курить. Трудно сказать, кто и когда научил ее этой маленькой человеческой слабости, но в последние свои дни Жулька не могла и часу спокойно прожить без сигареты: она высовывала нос из будки и взвизгивала, попрошайничая. По ночам она негромко скулила, вспоминая неисчерпаемую человеческую доброту.

Со временем курящая Жулька стала стала талисманом фабрики. А произошло это так: Жулька вдруг очень заинтересовала делегацию югославских гостей; один из гостей подошел к собаке и дал ей незажженнную сигарету; собака обрадовалась, завертев задней половиной туловища, и стала посасывать сигарету как косточку, но вскоре выронила ее; тогда другой гость, из самых главных, подал Жульке зажженнную сигарету – и Жулька вдохновенно ее выкурила. После этого югославские друзья заключили с фабрикой выгодный контракт.

Все Жулькины щенки умирали. Люди так привыкли к этому, что не заметили однажды, как один из них остался жить. Песочно-жентая собачонка уже второй месяц высовыла свой носик из будки и, похоже, умирать не собиралась. Тогда ее тоже прозвали Жулькой и решили научить курить. И только тогда невнимательные люди заметили, что младшая Жулька не была обычной собакой.

Пока младшая Жулька подросла, времена изменились. Машины с табаком все реже въезжали во двор табачной фабрики и табака они привозили все меньше. Мальчики из близлежащих школ получили несколько нагоняев и перестали наведоваться на фабрику. Югославские друзья куда-то пропали, вместе с их выгодным контрактом.

Сторожиха Маша ушла на пенсию и больше не красила губы. Старая Жулька мирно умерла, не успев увидеть такого безобразия. Кто бы мог подумать, что изобилие не вечно? – времена изобилия прошли. Фабрика, после недолгой агонии, закрылась и младшую Жульку выгнали на улицу. Она была очень необычной собакой.

Мамы, ведушие по улице чистеньких воспитанных девочек, обходили Жульку стороной; мамы, ведущие розовощеких мальчиков, обычно останавливались неподалеку от Жульки (метра за четыре, не ближе) и говорили:

– Вот видел Петенька, что бывает, когда много курят?

– Вот видел, – отвечали Петеньки.

– Так ты не будешь курить? – спрашивали мамы.

– Так не буду, – отвечали Петеньки.

И те же Петеньки, преображенные временной свободой, гуляя вечерами, угощали Жульку сигаретами.

Жулька была довольно крупной собакой с приятным и располагающим выражением мордочки и совершенно человеческими глазами. Передняя половина ее туловища была полностью парализована, поэтому Жулька всегда ходила на двух лапах – на задних.

Но ее задние лапы тоже были необычно изогнуты, поэтому Жулька передвигалась не прыгая, как кенгуру, и не на кончиках лап, как обыкновенные собаки, а опиралась на что-то, напоминающее человеческую ступню. Это делало ее походку устойчивой и похожей на человеческую. Ходила она, попеременно переставляя лапы – медленно, по-человечески, просто иначе не могла. Ее передние, парализованные лапы, болтались в суставах и во время ходьбы свисали вниз, совсем как человеческие руки. Однажды учитель биологии Иван Николаич зазавал Жульку в школу конфетой «Золотой Ключик» (а была Жулька жутко доверчивой, тоже по-человечески, бывают такие натуры) и показывал ее на открытом уроке о вреде курения. За открытый урок школа получила приз, Иван Николаич – денежную премию, директор – благодарность в приказе по районо, сама Жулька получила обещанную конфетку и сьела ее из благодарности (была не голодна), а трое пятиклассников раз и навсегда бросили курить, уразумев, что Жулька стала такой из-за курения.

Главным занятием Жульки было выпрашивание сигарет.

Для детей, живших на той улице, Жулька была постоянным развлечением.

Мальчики и девочки развлекались по-разному. Мальчики обычно тащили Жульку на одну из соседних улиц (она позволяла тащить себя куда угодно и даже смущенно подметала хвостом асфальт, в предвкушении этой процедуры), – тащили на ту улицу, где побольше народу, но так же мало тусклых вечерних фонарей. Они давали Жульке сигарету и ждали. Услышав шаги, приближающиеся сквозь туман, Жулька роняла сигарету и спешила попросить новую. Ей нравилось не столько курить, сколько выпрашивать.

Если человек был незнаком с шуткой, то, увидев выходящее из вечернего тумана жуткое человекообразное существо с собачьей мордой, он так пугался, что мог даже упасть. Особенно удачно выходила шутка, если Жулька подходила к прохожему, держа сигарету в зубах. Однажды Жулька подошла к молодому человеку в длинном пальто и белом шарфе. Молодой человек громко рассмеялся, слегка напугав Жульку, а потом заставил ее глотнуть из фляжки. Жулька согласилась, из вежливости – она вообще считала, что все, что делает человек, может быть только правильным. Она глотнула, но больше никогда не подходила в к людям в длинных пальто и с шарфами. Иногда она даже рычала на людей, от которых пахло, но рычала беззлобно – злобно она не умела.

Девочки развлекались проще. Они обвязывали Жульку ленточками и вешали ей на уши прищепки. От этого уши сильно отвисали и Жулька становилась похожа на старую цыганку с огромными сережками в ушах. Все это Жулька переносила с покорностью и лишь смотрела на девочек добрыми человеческими глазами. Иногда девочки забывали снять ленточки и сережки, – тогда Жулька освобождалась от ленточек, вяляясь в траве, и молча терпела прищепки, которые не могла снять. В такие дни она грустно сидела за оградой детского садика номер 277 и время от времени трясла головой, и прищепки хлопали ее по щекам. Иногда Жулька ходила с прищепками насколько дней подряд и прищепки давили все сильнее и сильнее, и Жулька начинала плакать, и ходила за девочками. Тогда девочки снимали прищепки. Девочки были добрыми.

Осенью у Жульки появился хозяин. Хозяин надел на жулькину шею ошейник и посадил Жульку на цепь. Хозяин разводил кур. Весь двор был полон белыми курами, курочки-рябы тоже встречались. И белые и курочки-рябы быстро распознали жулькину безответность и стали обходиться с ней вполне бесцеремонно. Одна белая курица досаждала Жульке больше всех – даже вытаскивала мясо из ее миски. Сама белая курица мяса не ела, а лишала Жульку обеда только из хулиганских побуждений.

Остальные жители двора старались не отставать от зловредной белой курицы.

Хозяин ждал от Жульки благодарности и хорошей работы. Но Жулька не умела охранять кур. Она даже лаять не умела. Хозяин потратил зря немало часов, обучая Жульку нормальному собачьему лаю. Он тыкал Жульку лыжной палкой, не очень больно, но обидно, и приказывал лаять. Жулька только смотрела ему в глаза, показывая, как она его любит. К конце концов хозяин прекратил заниматься Жулькой. В начале зимы он убрал цепь, но ошейник оставил. Теперь жулькиной работой было только любить хозяина. Ничего другого она все равно не умела.

Та зима выдалась ранней, снежной и холодной. Весь двор был заметен сугробами; куры ходили лишь по протоптанным дорожкам, и то с неохотой. Хозяин стал выпивать, отрастил бороду и перешел на деньгосберегательную диету.

Несмотря на диету, денег становилось все меньше. В ту последнюю зиму сигареты доставались Жульке редко, по две-три в неделю. Ей часто снился запах табака и знакомые девочки с мальчиками вместе, иногда снился даже двор табачной фабрики – тогда она тихо повизгивала во сне, а если это случалось днем и поблизости от белой курицы, то курица квохтала от гордого злорадства. Куры были глупыми.

Иногда они с большими стараниями пролазили под воротами и оказывались на улице, где их быстро съедали бездомные невоспитанные собаки. Несмотря на поголовное невозвращение, все новые и новые куры мечтали пролезть под железной стеной и оказаться в цивилизованном, с их точки зрения, мире. Свой собственный мир они находили неправильным и недостойным себя. Впрочем, куры всего лишь брали пример с людей – люди в ту зиму тоже особенно влюблялись в красивую сказку про мир иной, настоящий; мир, в котором есть пятьсот сортов колбасы, а не только Докторская и Любительская. А в ту зиму прожорливые люди уже съели все местные запасы Докторской и Любительской. После снегопадов улицы не расчищали; люди тоже ходили только по протоптанным дорожками и с неохотой; люди тоже считали свой собственный мир неправильным и недостойным себя.

Хозяин очень огорчался, когда, вернувшись (с неудачной охоты – по мнению Жульки), он недощитывался курицы. Тогда он долго и назидательно ругал Жульку, а она только смотрела в его глаза, показывая, как сильно она его любит. Такой взгляд долго выносить невозможно. В конце концов хозяин давал Жульке сигарету и уходил в дом.

Однажды утром, когда хозяина не было, Жулька увидела во дворе незнакомую рыжую собачонку. Собачонка была не полностью рыжей, а с белыми пятнами по бокам.

Собачонка была чистой, быстрой и смелой, с задорным блеском в глазах – она тявкнула Жульке, как старой знакомой, и бросилась гонять кур. Суда по ее бестолковым прыжкам, собачонка не была глолодна, а гоняла кур из хулиганских побуждений. Особенно доставалось белой курице, которая была слишком горда, чтобы быстро бегать. Пока Жулька встала на задние лапы и медленно подошла, белая курица оказалась пойманной. Жулька и печально тявкнула, вспомнив прошлые обиды.

Рыжая собачонка не обратила на Жульку внимания. Тогда Жулька пристроилась рядом и тоже стала есть белую курицу. Курица была большой и жирной, ее вполне хватало на двоих.

Когда калитка открылась и хозяин вошел во двор, чужая собачка взвизгнула и прыгнула в сугроб. Она, видимо, знала продолжение. Сугроб был глубоким и собачка застряла. «Надо было прыгать на дорожку» – сочувственно подумала Жулька. Пытаясь выбраться, собачка визжала, барахталась и проваливалась глубже.

Хозяин снял рюкзак, взял лыжную палку с отломанным кружком и направился к сугробу. Собачка завизжала совсем жалобно. Жулька вытянулась на задних лапах, чтобы удобней было наблюдать. Она ждала, что хозяин будет учить чужую собачку лаять и удивлялась такому странному желанию хозяина – ведь лаять чужая собачка вроде бы умела.

После третьего удара палкой чужая собачка перестала визжать. Хозяин примерился и ткнул ее еще раз. Потом повернулся и подошел к Жульке. Он держал лыжную палку приподнятой для удара. Половина курицы красиво проплавляла снег свежей кровью. Хозяин поднял палку выше. Жулька смотрела на него своими человеческими глазами, но что-то в ее взгляде изменилось. Хозяин заметил это и опустил палку. Потом он долго что-то говорил, потом зажег сигарету и протянул Жульке, но Жулька отвернулась и медленно пошла по дорожке. Хозяин бросил сигарету в снег, выругался и ушел в дом. Вскоре он вернулся с фанеркой, подцепил фанеркой тело чужой собачки и выбросил за калитку. Лыжи и палки так и остались лежать во дворе до утра. Ночью Жулька изгрызла пластмассу на одной из палок, а потом, для верности, и на другой.

Следующим утром, не очень рано, когда снег был синим и желтым от косо падающих ярких солнечных лучей, Жулька нашла подкоп, сделанный курами, и выбралась на улицу. Хозяин пел песни, потому что было воскресенье, потому что он был пьян, потому что картошки в доме осталось только не месяц, потому что контора, куда он устроился, лопнула, потому что жены и детей у него не было никогда, а единственная собачка, которую он любил, соблазнилась первым же куском куриного мяса, потому что жизнь была дурой, а он – дураком, потому что только и осталось у него счастья, что напиться и запеть, по обычаю, широко распространенному и тогда, и сейчас.

Жулька давно не была на улице, поэтому она постояла, оглядываяь, прежде чем уйти. Улица стала другой, улица даже пахла иначе. Улица пахла клеем и на железном заборе хозяина висело свежеприклеенное объявление. По улице проехала машина необычной формы и провели собаку необычной породы. Жулька попробовала тявкнуть, но чужая собака оставила без внимания ее маленький тявк.

Потом Жулька пошла в ту сторону, где заканчивался город. По дороге она прошла мимо табачной фабрики и увидела доброго молодца в в серо-синем комбинезоне и нерусской надписью на кармане комбинезона. Добрый молодец проводил ее удивленным взглядом и хлопнул себя по карману. Сейчас табачная фабрика пахла иначе – это была совсем не та фабрика, где Жулька родилась. Может быть, там был порядок, менеджмент, налоговые инспекотора и таможенные декларанты, может быть, это все было очень хорошо, но куда же делся двор, усыпанный табачным листом, куда же делась беспричинная человеческая забота, куда же делись кусочки Докторской и Любительской, даваемые чистого сердца– пускай появилась Салями, выпрыгнув в жизнь прямо из фильма о Штирлице, но Жульке не было дела до Салями.

В конце переулка она встретила бывшую сторожиху, старушку Машу, совсем древнюю, не узнающую никого, даже странную собачку Жульку. Старушка Маша, казалось, состояла из одних только морщин и платков; она медленно шла и просила пустую улицу подать ей копеечку. Пустая улица не подавала; а Жулька еще помнила старушку Машу с ярко накрашенными губами.

По дороге Жулька трижды встретила мальчиков, хорошо помнивших ее. Мальчики предлагали ей сигареты, но Жулька отказывалась. Мальчики громко удивлялись – в тринадцать лет ум еще не способен понять, что от сигареты можно отказаться. А в самом конце улицы Жулька встретила знакомую девочку и девочка повесила ей на уши прищепки. Жулька посмотрела с таким выражением, как будто говорила: «Спасибо, не за что».

Потом Жулька долго шла в сторону парка. Проезжающие легковушки притормаживали, чтобы успеть полюбоваться на чудо природы. Один раз ей бросили из машины кусочек колбасы Салями. Жулька остановилась, подумала, но наклоняться не стала.

– Смотри, как она смотрит, – сказал мальчик, сидящий в машине, – совсем как человек.

Мужчина, сидящий за рулем, задумался. «Совсем как человек, – подумал он, – когда-то я читал что-то подобное. Очень давно.»

– Совсем как человек, – сказал мальчик, – а знаешь, папа, у меня в книжке об этом написано.

Он взял книгу с заднего сиденья и прочел: «Когда бьют животное, его глаза смотрят, как человеческие. Сколько же нужно выстрадать, чтобы стать человеком?»

– Что это за книга? – спросил отец.

– Карел Чапек.

– Чапек – это фантастика, – вспомнил отец. – Я в детстве тоже любил фантастику.

Эти люди были последними, кто видел странную собаку Жульку.

Утро переходило в день.

Жулька шла по шоссе, медленно, не быстрее человека. Справа от нее уже начинался парк, прозрачный, с широкими пятнистыми аллеями. Темно-зеленые ели стояли неподвижно, как нарисованные. Серебрянный крестик самолета чертил безбрежность над головой и оставлял за собой сдвоенный тающий след. «Похоже на дымок сигареты», – подумала Жулька. Перед поворотом Жулька обернулась и в последний раз посмотрела назад, – на город, переворачивающий очередную страницу повести временных лет.

Content

Сергей Герасимов

Жулька