Сергей Герасимов

Карнавал

1

Протерозой, 4 марта, 15-54.

«Давайте придумаем название этому явлению природы», подумала она, имея в виду мартовский снег, требующий названия или хотя бы эпитета. Снег сползал с неба уже третьи сутки без перерыва.

В 16-00 ее рабочий день заканчивался, и в 15-54 Одноклеточная К.Н., положив на лопатки свою основательно утомленную совесть, вышла на порог. Жизнь никогда не стоит на месте; обычно она переползает куда-то – медленно, как виноградная улитка. Улитка ползет по листку, уверенная, что с ней ничего не случится, а листок уже оторвался от стебля и падает в реку, и река несет его в водоворот. Одноклеточная еще не знала об этом.

Она вышла на порог; ветер обрадованно насыпал за воротник жменьку сухого снега, будто сахар в кулек. Одноклеточная так и не успела придумать названия этому явлению природы. Подразумеваемая дорога к остановке троллейбуса шла через парк. Направление было намечено ниточкой следов (такой узкой, будто с утра здесь проходили одни канатоходцы), нога, поставленная точно в след, обязательно, но непредсказуемо, сползала вправо и влево, поэтому Одноклеточная не раз замирала в очень балетных позах. К остановке она приблизилась после получаса хореографических упражнений; дважды лживый троллейбус, мелькнув сразу двумя номерами, проехал и не остановился. Ни один из номеров не водился в этих местах.

А на остановке было ветрено и пустынно. Одноклеточная загрустила. Грусть, грусть, грусть – постоянная, как сахар при диабете. Ее грусть не могли поколебать даже ежедневные порции неприятностей разного свойства; неприятности прилипали к грусти как-то сбоку, а грусть существовала сама по себе. То была грусть несбывшейся мечты, грусть молодости, которая еще не ушла, но уже отвернулась, приготовившись уходить. С молодостью было ясно все, но в чем состояла мечта, Одноклеточная не смогла бы объяснить.

Пустоту остановки скрашивал столб в бахроме объявлений, два зеленых скелета скамеек, мерно покачивающийся колокол урны и крашеная блондинка с распущенными волосами – у объявляющего столба. Одноклеточная застеснялась самое себя и, чтобы рассеять стеснение, слегка прошлась. Став рядом с крашеной, она прочла объявление: «Приглашаем на работу молодых эфективных девушек без комплексов». Вот так – именно эфективных. Три одинаковых объявления и каждое – с одной «ф». Крашеная, читавшая объявление, явно принадлежала к типу эфективных девушек. Одноклеточная застеснялась еще больше и снова прошлась. У скамеечных скелетов она остановилась и попробовала представить, как выглядели когда-то еще живые скамейки. Оказалось, что выглядели они непригодными для сидения. Применяя метод рассуждений реакционного Кювье, Одноклеточная определила, что скамейки вымерли шесть лет назад (шесть слоев отвалившейся краски); она расчистила снег рукавичкой, чтобы поставить сумку, но сумку ставить не стала. Крашеная оторвала розовый телефончик и пыталась прочесть расплывшийся фломастер. Напрасно.

Войдя в троллейбус, Одноклеточная села и задумалась о чем-то расплывчато-мечтательном. Была почти оттепель, но стекла были подернуты памятью о недавних морозах – ледяными цветами и серыми пятнами, которые продышали любопытные дети. Одно из таких созданий устроилось напротив: девочка улыбалась во весь рот с выпавшими передними зубами, торчащие клыки делали ее похожей на маленького вампира. В данный момент Одноклеточная мечтала о большой любви. Это была самая неконкретная тема для мечтаний, потому что большой любви Одноклеточная не встречала. Маленькой – тоже. А вот маленькой ненависти в ее жизни было предостаточно. Удрученная этим парадоксом, Одноклеточная чуть было не проехала свою остановку.

Входя в метро (скользко-тающая гранитная пещерка), она пока продолжала мечтать о большой любви. На эскалаторе устроилась еще одна девушка эфективной наружности; вокруг нее обвился самодовольный нахал. Пальцы самодовольного нахала паукообразно шевелились. Соскользнув с эскалатора, парочка отошла в сторону и продолжила свои манипуляции.

В вагоне было в меру тесно. Одноклеточная стояла, глядя на свое призрачное отражение, провалившееся внутрь прозрачного стекла. Отражение радовало печальными романтическими глазами (глаза были чуть великоваты, зато с пушистыми белыми ресницами), белая вязаная шапочка прекрасно сочеталась с белой шубкой и невидимой на отражении жидковатой русой косой. Белая шубка оканчивалась намного выше колен, но никто не обращал на это внимания. Сзади, у плечей, стояли четыре военных красавца в форме защитного цвета. Форма одного из них выглядела поновее. Красавцы разговаривали, перегибаясь через голову Одноклеточной, и толкали ее твердыми мускулистыми торсами. Увы, в этих проникновениях не было ничего мужского – так опираются на забор.

Одноклеточная села. Вязаные колготки натянулись на коленях и стали полупрозрачны. Этот замечательный факт не был никому интересен. Вот если бы я была мужчиной, подумала Одноклеточная. Конечно, если бы она была мужчиной.

Просидев совсем немного, она встала. Ей показалось, что в вагон вошло слишком много людей, и будет трудно пробираться к выходу. Народ стоял плотно. Одноклеточная не умела обращаться к незнакомым людям; она попыталась раздвинуть людей локтями, но вышло слишком робко. Тогда она попробовала зарыться в щель между двумя шубами. В этот момент раздвинулись двери; Одноклеточная провалилась в мягкую пушистость зайцев, лисиц и прочих искусственных зверей; еще секунда – и в вагоне стало пусто.

Она огляделась, готовая сесть снова, все еще не предчувствуя водоворот.

Вдоль вагона проходил нищий идиот. Если идиот остановится, то нельзя будет не дать ему денег. Деньги нужно будет искать в сумочке; она будет искать, а идиот будет смотреть своими рыбьими глазами, и все вокруг тоже будут смотреть на низ. Одноклеточная не выдерживала посторонних взглядов. Но если достать деньги заранее, то идиот обязательно подойдет, на это у него ума хватит. А сколько нужно давать? Тысяча – это очень много, но за тысячу не купишь половинки хлеба. Она решила сделать каменное лицо – вдруг идиот пройдет мимо.

Идиот подошел и остановился.

Это был крупный представитель человеческой породы. Назло Гегелю, природа совершила переход качества в количество. В огромной длинноволосой голове явно не было ни одной мысли. Идиот промычал и оттопырил нижнюю губу. Губа его тоже была огромной величины. Одноклеточная стала искать деньги. Почему-то все бумажки были пятитысячными. Она подняла глаза. Окружающие смотрели именно на нее, а те, которые отвернулись, наверняка прислушивались.

– Вот, – сказала она и дала идиоту пять тысяч. Ей удалось не коснуться липкой руки.

– Ээ! – сказал идиот, – оаа.

Может быть, это означало «спасибо».

У выхода из метро стоял газетный киоск, очень обрекламленный. Проходя, Одноклеточная взглянула сквозь стекло. «Эротика за стенами монастыря» – жизнерадостно завлекала обложка журнала. Следующий переулок Одноклеточная прошла, размышляя о преимуществах эротики за стенами монастыря. Несмотря на несколько привлекательных картинок, которые представились ее неопытному внутреннему взору, она не смогла убедить себя в преимуществе монастыря. Снег в переулках был утоптан до гипсовой твердости, он был так бел и лишен деталей, что глаза пугались собственной слепоты. Одноклеточная стала смотреть вперед. Впереди худющая дворняга скакала через поле снега с видом боевого коня. Ей бы всадника и флаг, подумала Одноклеточная и зачем-то обернулась. И сразу заметила идиота из метро, который следовал за ней на вежливом отдалении.

Ой! – подумала Одноклеточная и решила сделать шпионский крюк, чтобы избавиться от хвоста.

Она погуляла по людному центру города, изредка оглядываясь и ошибаясь. Но улицы уже стали темнеть, и она остановилась на углу, выбрав для ожидания черную вытаявшую полянку. (Такие полянки виднелись здесь и там – здесь и там теплые подземные артерии города близко подходили к поверхности.) Она решила подождать десять минут на всякий случай, но прождала только пять. Дневная усталость навалилась на нее, как наваливается перегрузка на пилота, делающего мертвую петлю. «Ну и пусть», решила она и двинулась к дому. У ворот ее забросали снежками мелкокалиберные соседские дети. Это выпустило на свободу целый поток ненужных воспоминаний. Соседские дети были регулярно науськиваемы своими мамами, а мамы эти, бывшие школьные подруги Одноклеточной, в свое время превращали ее жизнь в кошмар. В свое время на спине Одноклеточной рисовали клеточки, потом вырезали такие же клеточки на спине ее (всегда клетчатого) пальто, потом ее стали называть Инфузорией. Теперь то же самое продолжалось во втором поколении. Однажды Одноклеточная, собрав воедино все свои зверские качества, попыталась вежливо пожурить одного из соседских, особенно обнаглевших, мальчиков, на что получила ответ в форме трехэтажного мата и вломившегося в квартиру возмущенного отца.

Из всех человеческих занятий самое интересное – это превращать чью-то жизнь в кошмар. Если нет, то почему история состоит из одних кошмаров?

Она поднялась лифтом на седьмой этаж. (Лифт был тесен и грязен, с универсальными надписями на каждой из стен. Настенная живопись не удивляла оригинальностью). Открыв дверь, она увидела свою комнату, – свою, но не родную из-за отсутствия приятных воспоминаний. Комната напоминала человека, который не спешит повернуться к тебе лицом; она так и вошла в спину комнаты. Уже полтора года Одноклеточная жила одна, после смерти бабушки Тимофеевны. Будучи жива, Тимофеевна советовала поскорее выходить замуж, до квартиры в центре охотники найдутся. Охотники действительно находились, и действительно до квартиры. Но Одноклеточная пока не вняла мудрому совету бабушки Тимофеевны.

Она не включила свет, зная положение каждой вещи. Вещей было не так уж много. Она прошла во вторую комнатку, очень маленькую, но очень родную, свою. Здесь ей еще меньше хотелось включать свет. Каждая вещь здесь была как кактус с тысячей ядовитых колючек, о которые нельзя не пораниться. Каждая колючка соответствовала одной несбывшейся мечте. Одноклеточная прошла мимо диванчика, на котором некогда сиживала Тимофеевна, и никогда не сиживал человек, нужный и дорогой именной ей, Одноклеточной. В комнате было почти светло – мощные лампы, висящие над провалом Второй Авеню, отбрасывали свой бесплатный отблеск и сюда. Подходя к окну, Одноклеточная все же наткнулась на одну иголку-воспоминание. В прошлую зиму (с ноября по март) она замечала, как некто молодой и красивый, возможно, безнадежно влюбленный, каждую пятницу звонил из автомата. Обычно ему не отвечали сразу; молодой и красивый долго гулял, в любую погоду, и настойчиво звонил снова. Одноклеточная включала зеленую лампу на своем столе и незнакомец глядел на ее светящееся окно, просто потому, что ему нужно было куда-то смотреть. А может быть, он думал, кто это включает уютную зеленую лампу каждую пятницу в пять минут девятого? Может быть, он думал о девушке, которая сидит за столом, задумчиво опираясь на руку? Девушка, опирающаяся на руку, в это время сидела у темного соседнего окна и смотрела вниз, мечтая, что однажды телефон испортится, тогда она спустится и предложит молодому и красивому воспользоваться своим телефоном, а потом… В начале марта, за час до прихода незнакомца (это был вьюжный вечер без снега, весь надувшийся ветром) она спустилась к телефонной будке и перекусила провод кусачками. Потом стала в подъезде и начала ждать. Без пяти восемь она совершенно ясно поняла, что никогда не найдет в себе смелости подойти к незнакомому человеку. От сознания этого она едва не заплакала, отвернулась и пошла в дом. Когда она подошла к своему окну, внизу уже никого не было. Часы показывали пять минут девятого. Молодой и красивый больше никогда не появлялся под ее окнами.

Она осторожно подошла к окну, стараясь не наткнуться на еще что-либо. Из глубины города доносилось умное урчание механизмов, возившихся в снегу. Мощные голубоватые лампы над провалом Второй Авеню освещали снежную пустоту и единственную человеческую фигуру, подпирающую стену. Одноклеточная с ужасом узнала идиота из метро.

2

Она вела дневник. Дневник – это слово было и слишком большим, и слишком малым – просто жалкие попытки записать невыразимое. Дневник мерцал, но не как звезда, а как прерывистое дыхание тяжелобольного – вот, кажется, уже ничего нет и быть не может, и вдруг в тишину врывается еще один отчаянный всхлип. Дневник начался еще в розовые годы детства, память о которых уже растаяла, как старое мороженое, и после возобновлялся не менее десяти раз. Каждый раз Одноклеточная записывала все что могла, и, внутренне исчерпавшись и отчаявшись, навсегда прятала заветную тетрадь. Но проходили годы и «навсегда» теряло свою зловещую значительность. Тогда все начиналось снова. Эти циклы были неизбежны, потому что Одноклеточная относилась к тем редким людям, которые могут видеть то, чего никто не видит (каждый из них видит свое), и знают то, чего никто другой не знает. Однако, она не умела выразить ничего из того, что видела или знала.

Она задумалась, глядя на громадную, в полокна, сосульку. Кожа сосульки была бугристой, как кожа бронтозавра, а бронтозавра Одноклеточная представляла себе в виде десятитысячекратно увеличенной земляной жабы (может быть, реминисценция из детского Конандойля). Преломляя зеленый свет лампы, сосулька превращала его в светло-сиреневый, бархатный и нежный цвет только что распустившегося микроскопического цветка сирени – в цвет самой потаенной глубины этого цветка. Она никогда не смогла бы выразить это словами. Были и множества других, видимых ей, призраков, которые всегда медленно умирали, пронзенные неосторожным словом, – например? Например – вечер с последним приступом мороза, когда воздух стал стеклянным и вморозил в себя неподвижность окружающей темноты и бликов; она шла, оставаясь неподвижной (любое движение обжигало холодом) и казалось, что то же самое чувствуют деревья вдоль аллеи – от этого деревья становились несчастными и дружественными ей существами; потом провыли две пожарные машины, прожигая предельную фиолетовость еще более фиолетовыми вспышками; тогда деревья вдруг ожили и упали на снег примерзающими тенями; тени сдвигались рывками и снова примерзали, а цвет их был уже ультрафиолетовым; потом мигалки пронеслись вперед и из огней осталась единственная звезда, вплетенная в ветви (низкие и грязные пятна окон не в счет). Увидев звезду, Одноклеточная остановилась и выдохнула пар, и звезда в облаке пара вырастила сначала четыре, потом шесть, потом снова четыре луча. И все это было невыразимо.

Она начала писать.

«Сегодня случилось два случая. Но про второй я писать не буду. Первый.»

Первый.

В переулок въехали две машины, синхронно повернули и стали рядом. Так же синхронно раскрылись дверцы и из каждой машины вышли трое. Все шестеро были одинаковы в смысле спортивных костюмов, спортивных фигур и выражения спин (спина всегда выражает честнее, чем лицо). Один из шести обернулся. Его лицо совсем не изменилось за восемь лет, хотя фигура подросла в сторону одного общего и наверняка кем-то одобренного образца. Всех шестерых будто отливали в одной форме. А машины были очень дорогими, это Одноклеточная заметила. Итак, сегодня утром она встретила своего школьного знакомого, одного из самых ревностных своих мучителей. Но даже мучительство не могло задержать этого человека в ее памяти – это был один из тех серых людей, о которых забываешь через секунду после того, как с ними расстался. В своей жизни Одноклеточная порой встречала уникальных людей; мучитель – уникальный в своем роде, это уникальная посредственность, уникальное ничто. Как всякое ничто, Мучитель имел уникально раздутое самомнение (реакция компенсации), очень примитивное самомнение. В наше время беспросветная тупость и безликость – это преимущества: во-первых, они позволяют заработать деньги, и быстро; во-вторых, они позволяют смотреть на всех свысока; в-третьих, в эпоху почти всей тупости реакции тупого человека наиболее быстры и адекватны – такой заклевывает тебя, как индюк павлина. (В скобках, о тупости. Вчера в метро к ней обратился пьяненький: «Девушка – вежливо! – как по-вашему, отчего мы живем хуже всех? Виноваты они? (палец вверх) или народ?» «Дураков много», – ответила Одноклеточная. «Дайте пожму вашу руку!», – воскликнул пьяненький.) Но вернемся к Мучителю. Характер у этой ходячей глупости всегда был противным, и со странностями, иногда его отношение к Одноклеточной становилось почти дружеским, порой – просто никаким. Их отношения прерывались долгими периодами неотношений; Одноклеточная была рада никак к нему не относится, но проходило время и он появлялся на горизонте. Потом он начинал заходить в гости и навязывать себя (что нисколько не мешало ему изощряться в мучениях); Одноклеточная снова терпела его надоедливые излияния, мечтая от него отделаться. Отделаться от него было труднее, чем от хронической экземы. Однажды он украл у Одноклеточной книгу об искусстве Возрождения – просто так украл, зачем ему такая книга? – украл нагло, не скрываясь. Для Одноклеточной это было неожиданное счастье – после кражи Мучитель не поддерживал отношений года четыре, не меньше. Потом стал заходить снова, но редко. Его приставания тоже стали редкими, что уже можно было терпеть. Одноклеточная кое-что слышала о его судьбе. В годы наибольшего расцвета государственной глупости он, как самый подходящий экземпляр, всплыл было на поверхность, но потом утонул снова. Еще Одноклеточная помнила, что Мучитель считал себя гениальным композитором, но только не знал нот и не умел играть ни на одном инструменте, именно это мешало развернуться его творческому дару. Именно это было темой его былых, самых длинных, излияний.

Одноклеточная решила не узнать друга детства. Увы.

– Инфузория! – обрадовался Мучитель. – Как, узнаешь меня?

Одноклеточная сдержанно кивнула.

– Ну иди сюда.

Она подошла и остановилась, не зная, о чем говорить.

– Ты подожди, тут одно дело, потом поговорим.

Она попробовала сказать, что спешит на работу, но промолчала.

– Ты отойди, не стой тут рядом, – сказал Мучитель.

– А у вас секретный разговор? – вежливо спросила она.

– Ага. Отойди, я сказал.

Одноклеточная отошла в сторону, обидевшись. Она постояла минут пять, размышляя на тему хамства. И еще ей было жаль чего-то. Уйти она стеснялась, все же ее позвали.

«Первый. Сегодня я встретила школьного друга, – продолжила она дневник, – забыла, как его зовут. Буду называть его Мучителем.»

Почему-то исчезли слова. Она посидела, глядя в пустое окно с сосулькой, но слова не приходили. Она встала и подошла к окну. Идиот из метро пропал. «Слава Богу», – подумала она и в этот момент в дверь постучали. Она замерла. Стук повторился, потом царапанье. Но у двери был звонок с фамилией.

Звуки продолжались. Она подкралась к двери. Глазка не было и о личности стучавшего можно было только догадываться. Сильный удар. Она вздрогнула.

– Кто там?

Еще удар.

– Не надо стучать, звоните, пожалуйста.

Еще удар.

– Кто там? Скажите, я открою.

– Ээ! – сказали за дверью. – Оаа.

Может быть, это означало: «а вот и я, открывай».

– Уходите, пожалуйста, – сказала Одноклеточная.

Стук прекратился.

Она взяла стульчик и посидела у дверей, ожидая повторения. Но повторения не было. Когда она подошла к окну, идиот стоял на старом месте. Как же он нашел мою квартиру? – подумала Одноклеточная, – неужели по запаху?

Успокоившись, она снова вспомнила об утреннем происшествии.

Буду называть его Мучителем – об этом она подумала еще утром. Стоя в стороне, она наблюдала, как в дальнем завороте переулка появился мужчина с небольшим портфелем. Мужчина шел, глядя под ноги, – из-за плохой дороги и ветра со снегом. Подойдя совсем близко, он поднял глаза и остановился. Неловким движением он было дернулся назад, но его ноги не сдвинулись. Мучитель подошел к нему и ударил. Портфель выпал, раскрылся, из него посыпалась бумага. Мучитель ударил еще раз. Незнакомец упал лицом вниз и остался лежать. Мучитель выбрал удобную позицию сбоку и стал бить упавшего ногой в лицо. Лицо мужчины зарылось в снег, поэтому Мучитель бил не носком, а всем сводом сапога. При каждом ударе голова лежащего подпрыгивала и возле нее подпрыгивал фонтанчик снега.

Потом Мучитель подошел к машине и позвал Одноклеточную. Похоже, что главное было сделано и появилось время для душевного разговора. Остальные пятеро пошли добивать лежащего.

– Ну как дела? – спросила Одноклеточная.

– Дела хорошо, женился.

– А что жена?

– Жена хорошая, любит меня сильно.

Они поговорили в том же духе еще несколько минут. Одноклеточная узнала, что жена восемью годами старше Мучителя; до самой своей свадьбы эта женщина была синим чулком, но не по призванию, а потому что была никому не нужна. Даже во время свадьбы она не совсем представляла, для чего выходят замуж. Бедняга, как она, наверное, мучилась в своей семье, если сбежала оттуда к Мучителю.

– Говоришь, сильно любит? – спросила Одноклеточная, чтобы что-нибудь спросить.

– Еще бы! Меня нельзя любить не сильно, – Мучитель раздулся от гордости, – ты же меня тоже сильно любила, помнишь?

– Да? – спросила Одноклеточная.

– Ну да.

– Да, – сказала она, – помню.

– Ну и дура тогда, – сказал Мучитель, – только все равно ты мне не нужна.

– Тогда я пойду? – спросила Одноклеточная.

– Иди, иди, – сказал Мучитель.

И она пошла. Около лежащего мужчины снег был красным, но уже чуть присыпанным сверху, будто мукой. Она дошла до конца переулка и только тогда обернулась. Машин не было.

«Буду называть его Мучителем, – продолжала писать она. – Сегодня я ему призналась в любви, хотя не люблю. Я никогда еще никому не признавалась в любви. И мне не было стыдно признаваться, только было стыдно потом. Он побил какого-то человека, а я стояла и смотрела. Про второе я не хотела писать, но напишу. Сегодня мне в двери ломился идиот. Сейчас он стоит на улице у дома. Наверное, простоит до самого утра. Не знаю, как я потом выйду. Пора спать.»

Но спать ей не хотелось. Она все вспоминала и вспоминала то чувство странной грусти, которое необъяснимо и неуместно посетило ее в тот момент, когда Мучитель нахамил ей. Что это было? Что это было? Она снимала слои воспоминаний, как реставратор снимает слои поздней бездарной краски, и наконец добралась.

Это случилось в первый раз – в самый первый день, когда она познакомилась с Мучителем.

Тогда они оба были совсем детьми.

Тогда они спускались по лестнице, и был оранжевый солнечный вечер. Так было, хотя этого не могло быть. Памятью разума Одноклеточная помнила, что то был обычный школьный день – день, а не вечер, – и вообще солнца не могло быть, потому что на школьной лестнице не было окон. Но какой-то другой памятью она помнила и широкое окно в стене, и оранжевый свет заката, и его слова, и свое молчание в ответ на его слова, и свои мысли в ответ на свое молчание. Она помнила, как это было – они спускались по школьной лестнице, и был оранжевый солнечный вечер. И тогда Мучитель сказал:

– Давай с тобой будем дружить всегда.

Она вначале не поняла его и переспросила:

– Как, всегда?

– Ну всегда-всегда. И никто нас не разлучит.

– До самой смерти?

– До самой смерти.

Она не ответила.

Он продолжал говорить что-то в том же духе, а она молчала. Наконец, она согласилась:

– Хорошо, мы будем дружить всегда.

И после этого она больше не говорила, а только думала. Она думала очень серьезно. Она думала о том, что такие слова не говорят просто так, и еще думала о том, какая она счастливая. Потому что такие слова говорят не всем. И был оранжевый вечер, которого не могло быть.

Было еще одно впечатление сегодняшнего дня, которое никак не хотело вспоминаться. Это мешало заснуть. Она лежала, глядя в темный потолок, перебирая память, как четки. И вот оно. Наконец.

Когда она в последний раз взглянула на Мучителя, то наконец поняла, что именно напоминало ей его лицо.

Напоминало все эти годы.

3

Протерозой, 10 марта

Лаборатория находилась на двадцать восьмом этаже. Большое окно подходило к самому полу, открывая распластанные перспективы родного города. Внизу ползали машины и трамваи. Трамваи были интереснее: они часто здоровались при встрече, включая фары, а иногда останавливались друг напротив друга и целовались, как малознакомые собачки – в щеку. Обычно целовались трамваи с одинаковыми номерами, но сегодня остановились второй и седьмой. «Извращение», подумала Одноклеточная и вернулась к работе.

По утрам она работала с крысами. С белыми, голохвостыми, лабораторными. Крысы, в отличие от людей, все имеют свое лицо и тем интересны. Это обстоятельство Одноклеточная заметила не сразу, но, заметив, сразу полюбила крыс, как родных. Особенно родной была Муся. Муся была добрым и застенчивым зверьком; на беговой дорожке она всегда пристраивалась сзади, за что и получала удары током. Одноклеточная на ее месте вела бы себя точно так же – она бы стеснялась расталкивать других крыс. За это Одноклеточная и любила Мусю, за характер. Вчера Муся перенесла одну из непонятных черепных операций (ради которых здесь, собственно, и держали крыс) и на сегодня ее избавили от обязательной беготни. Муся сидела на дне стеклянного ящика и смотрела на Одноклеточную. Сегодня она смотрела особенным, почти разумным взглядом – не на руки человека, а в глаза. «Муся, умничка ты моя», подумала Одноклеточная. Муся отвернулась, прочитав нежность во взгляде.

Одноклеточная сделала последние записи в журнале и еще раз взглянула на Мусю. Муся делала зарядку – беззвучно царапалась лапками о скользкое стекло, имитируя попытки выбраться. «До свидания, лапочка», подумала Одноклеточная и отправилась в кабинет хирурга.

Фамилия хирурга была Лист, это не позволяло догадаться о его национальности, зато позволяло практиковаться в угадывании. Лист имел большую рыжеватую шевелюру и усы, отращиваемые под Энштейна. Однако у великого Альберта усы подчеркивают печаль глаз и оттого сами выглядят чуть печально. Усы же Листа выглядели бодро, по-саддамохусейновски. Визит к Листу был одной из неприятностей дня.

Одноклеточная прошла по пустому, совершенно белому и узкому, как щель, коридорчику. Длина ее шагов сократилась вполовину. Если Лист будет в настроении, то он не пригласит ее сесть, а взглянет снизу вверх из-за своего широкого стола и порадует новой медицинской шуточкой. «Одноклеточная, ты че бледная, как спирохета?» – например, спросит он, и Одноклеточная сразу покраснеет и опустит глаза. Но хуже, если он будет вежлив и пригласит сесть.

Она постучалась и приоткрыла дверь на полладони – так, чтобы в щелку мог пройти только звук, а не что-либо материальное.

– Можно?

Молчание. Боже мой, он сегодня не в духе.

Она сделала щелку шире и протиснулась в кабинет. Лист писал, не обращая на нее внимания. Не дописав четвертую строчку (Одноклеточная считала), он отложил ручку.

– Садитесь.

Она села.

– Ну? – спросил Лист и сделал спокойно-страшное лицо. Его лицо выглядело, как асфальтовая дорожка, которую видишь, перегнувшись над балконными перилами тридцатого этажа.

– Что ну? – тихо спросила Одноклеточная.

Лист помолчал еще немного.

– Ах, что ну? – спросил он с интонацией: ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. – Это я вас спрашиваю что.

– Что? – опять спросила Одноклеточная.

– Это вы дали больным мяч? – Лист не выдержал игры в паузы.

– Да.

– А кто вам разрешил?

– Никто, – сказала Одноклеточная, – я больше не буду.

– А вы не такая уж простая, – сказал Лист.

Одноклеточная съежилась в кресле, чтобы выглядеть попроще.

– И не нужно мне притворяться! – сказал Лист. – Я понял все эти ваши попытки. Это все попытки завоевать дешевый авторитет. Вы бы работали лучше!

– Я и работаю, – сказала Одноклеточная, – я вам журнал принесла.

Лист взял журнал и начал листать. Он листал профессионально, почти не глядя и замечая абсолютно все. Он был медицинским гением. А характер – так все они, гении, одинаковы, подумала Одноклеточная с внутренним вздохом.

– Ага! – хищно обрадовался Лист, – в который раз вы невнимательно ведете записи!

– В который? – спросила Одноклеточная.

– Вот у вас, – сказал Лист, – записано, что прооперированная вчера крыса номер двести девяносто семь прошла Т-лабиринт девятого уровня за пятьдесят секунд.

– Да, – сказала Одноклеточная и вытянула шею, чтобы увидеть, что такого страшного она написала. Шея почти не растягивалась, а отклеиваться от кресла было страшновато.

– Этого не может быть, это чушь, – сказал Лист.

– Нет, я точно помню.

– Если точно, то проверьте данные еще раз, после окончания рабочего дня.

– Хорошо, проверю, – обрадовалась Одноклеточная, – можно идти?

– Идите.

Выйдя из кабинета, она постояла у окна, чтобы отдышаться. Серое небо мрачно глядело на грязно-серый двор лечебницы № 213. Всего в городе было около четырехсот лечебниц. Эти белые высотные здания, все одинаковой квадратно-столбовой архитектуры, знакомо выделялись на фоне убегающих перспектив города. Любые другие здания были ниже. Одноклеточная вздохнула и направилась к лифту.

Спортивный зал был на первом этаже. Больные жизнерадостно играли выпрошенным, наконец-то, мячом. «Попытка завоевать дешевый авторитет», вспомнила Одноклеточная и слегка кашлянула, прежде чем что-то сказать. Правда, в ее руках была папка, это меняло дело. Если отобрать у них мяч, то с папкой ничего не выйдет. Что же делать?

– Больные, пожалуйста, подойдите все сюда, – неуверенно сказала она. Ее услышали.

– Вот… (она не умела просить и поэтому всегда мучительно и неверно подбирала слова) вот, у меня эта папка…

Больные прекрасно знали папку.

– Ничего не получится, – сказал один из больных, – если вы отберете у нас мяч, то никто не согласится.

– Но вот, эта папка… – продолжала Одноклеточная.

– Да все понятно, – сказал больной, – вы оставляете нам мяч, а я вам сделаю папку, договорились?

– Договорились, – сказала Одноклеточная.

Наверное, это и называется дешевым авторитетом, подумала она.

Одноклеточная отдала папку. Они пошли к раздевалке, разговаривая по пути.

– Но это же все чушь, – сказал больной.

– Да, все чушь, – сказала Одноклеточная, одновременно соглашаясь и отвечая собственным мыслям. И то, и другое прибавляло смелости.

– Тогда зачем все это делать? – спросил больной.

– Вы прекрасно знаете зачем, – сказала Одноклеточная, – вы прекрасно знаете, что в стране всеобщее обязательное среднее здравоохранение, поэтому каждый обязан лечиться по три часа в день, кроме субботы и воскресенья. Это огромное достижение, в других странах этого нет.

– А вы были в других странах?

– Нет, но это же и так понятно. Бесплатное среднее здравоохранение, доступное каждому, – это замечательно. Если люди здоровы, то они хорошо работают, приносят пользу себе и обществу, хорошо живут.

– А кому нужны папки?

– Ну, папки-то никому не нужны, – согласилась Одноклеточная. – Только ведь есть закон об обязательном среднем здравоохранении. Раз закон есть, то его нужно выполнять. Если хоть один человек будет уклоняться от охраны здоровья, это уже нарушение закона. Законы нарушать нельзя. За месяц кто-то обязательно умрет, а кто-то обязательно родится. Поэтому переписывать население нужно каждый месяц.

– А зачем же вы сжигаете папки и переписываете всех заново? – спросил больной.

– Неужели непонятно? Ведь если папки не сжигать, то кто-то недобросовестно подложит старую папку вместо новой. Кому же хочется каждый месяц ходить и переписывать заново людей?

– Ладно, – сказал больной, – но все равно, я бы в эти ваши лечебницы не ходил. Какой от них толк, если все равно нет лекарств?

– Это сейчас нет лекарств, потому что у нас экономический кризис. Когда-нибудь он кончится.

– А экономический кризис потому, что никто не работает, все только лечатся, – заметил больной.

– Но мы же лечим не только лекарствами, есть еще травы, народная медицина, общие занятия по гигиене, просто отдых. Все это полезно. И мы вас воспитываем, лечим душу.

– Угу, – сказал больной и замолчал.

Они вышли на улицу. Одноклеточная подробно объяснила больному, где находится нужный дом № 204/2. Больной вежливо выслушал. Одноклеточная знала, что все папки пишутся больными, и все они пишутся под копирку, в двух экземплярах; и никого переписывать он не станет, а погуляет свои три часа на воле, а потом принесет папку месячной давности, которая на самом деле есть папка многомесячной давности. Или многолетней. Но сама Одноклеточная не могла делать перепись населения. Однажды, несколько лет назад, она попробовала – и первая же старушка отказалась назвать свое имя. Старушке очень не хотелось идти в лечебницу. На уговоры старушка не поддалась.

На улице Одноклеточную поджидал знакомый идиот. Он оказался совсем не опасным, а только прилипчивым и добрым; он ходил за Одноклеточной, как собачка. Документов у идиота не было, поэтому ходить в лечебницу его не заставляли.

«А, собственно, почему? – подумала Одноклеточная. – Он же не хуже других.»

Идиот многое понимал, но говорить не мог. Одноклеточная подозвала его.

– Хочешь, пойдем обедать? – спросила она.

– Эээ.

– Ну пойдем, – она сделала приглашающий жест. Идиот отошел в сторону.

«И тут у меня не вышло, – подумала она, – такая я несчастливая.»

К концу дня она снова зашла в кабинет Листа.

– За мной уже неделю ходит больной человек, – сказала она. – Он психически болен, у него нет документов. Поэтому он не лечится. Это неправильно.

– Что это ты трепещешь, как предсердие? – пошутил Лист. – Он тебе родственник?

– Нет, просто так; это нарушение правил.

– Так, говоришь, нет документов?

– И никто о нем не заботится.

– Это не твоя забота, – сказал Лист и записал несколько слов, – правда, мы можем его поймать и лечить.

– И вылечим?

– Нет, не вылечим. Но ведь закон обязывает нас лечить каждого, а не излечивать. Поэтому нарушения правил не будет.

– Но у него же нет документов, как мы его оформим?

– Ладно, – сказал Лист, – не хочешь – не надо.

– Тогда я пойду? – спросила Одноклеточная. – Мне еще работать с крысами.

– Не нужно, – сказал Лист, – я уже все проверил сам.

Он протянул ей журнал. Одноклеточная прочла.

– Но этого не может быть, – удивилась она.

– Чего не может быть? Ты имеешь в виду интеллект?

– Нет, просто крыса номер двести девяносто семь никогда бы не набросилась на своих сородичей. А тем более на человека. Она очень добрая. За это ее все обижают, а она – никого.

– Вот как? Твоя любимая крыса за сегодняшний день загрызла уже четырех, среди них двух старых самцов по триста грамм каждый. А ты говоришь, что ее обижают. Но это важная информация.

Он снова записал.

– Я заметила в ней одну странность, – сказала Одноклеточная, – сегодня утром она смотрела не на мои руки, а в глаза. Я была удивлена.

Лист записал и это.

– А теперь, – сказал он, – тебя ждет один сюрприз. Ты любишь сюрпризы?

Одноклеточная пожала плечами.

– Это будет большой сюрприз. Увидишь, как только выйдешь за двери.

– Значит, мне идти? – спросила Одноклеточная.

– Иди. Может быть, ты уходишь надолго.

Она обернулась.

– А как же двести девяноста седьмая? Кто будет за ней ухаживать?

– Никто не будет, – сказал Лист, – потому что я уже взял ее мозг для исследований. Я вас не задерживаю.

Когда Одноклеточная вышла, он посидел с минуту неподвижно, прислушиваясь к звукам за дверью. Ничего необычного он не услышал. Потом он взглянул на записи в блокноте. «Возможен эксп. на Ч. – без документов!» – третья запись с конца.

4

– А вот и вы, – сказал человечек и протянул к ней руку с черной книжечкой, – сейчас вы пройдете со мной.

– Зачем? – спросила Одноклеточная.

– Вам наручники надевать или нет? Если будете спрашивать – надену.

– Не буду, – согласилась Одноклеточная – лучше не надевайте.

– А если вздумаете бежать, – сказал человечек, – то я вас поймаю или застрелю. Вижу, что вы уже собрались бежать. Не выйдет.

– Нет, я не буду.

– Правильно, – человечек похлопал себя по боку, – у меня пистолет. И не думайте, что я маленький, я метр пятьдесят пять. А маленькие всегда быстро бегают. Вы замечали, что среди чемпионов по спринту все маленькие?

– Правда? – спросила Одноклеточная. Она совсем не испугалась, она слишком верила в человеческую доброту.

Разговаривая, они спустились в лифте и пошли по улице. Человечек держался за ее руку и говорил о пустяках.

– Жаль, что нет машины, – сказал он, – мы бы вас гораздо скорее доставили.

– Жаль, – согласилась Одноклеточная.

– Да нет, машина есть, но бензин нужно экономить, – сказал человечек, – и пешком ходить полезнее. Хотя в вашей-то ситуации…

Через полчаса они пришли в центр Охраны Порядка. Двухэтажное здание ничем не отличалось от окружающих построек. Немая дверь (без всякой таблички) открывалась в длинный коридор со многими боковыми дверями. Изнутри здание казалось большим, чем снаружи. Блестели панели цвета запекшейся крови.

– А вы хорошо держитесь, – сказал человечек, – мне бы ваши нервы.

– Спасибо, – сказала Одноклеточная.

Они вошли в одну из пронумерованных комнат второго этажа. В комнате был стол, стул, человек за столом, грязная деревянная табуретка и зарешеченное окно. За окном по-весеннему громко пищали друг на друга воробьи.

«Наверно, скоро будет лето. Скорей бы», подумала Одноклеточная.

Ее пригласили сесть.

– Так, значит, ваша фамилия, имя и отчество, – сказал человек за столом и посмотрел на нее волчьим взглядом. На его столе лежал листок с заранее написанными фамилией, именем и отчеством Одноклеточной.

Она назвала себя.

– Правда, – сказал человек с интонацией: удивительно, но тебе меня не удивить.

Одноклеточная рассматривала его – узкие плечи, большая голова, кожистое лицо, брови особенной величины.

– Вот, – сказал человек, – вот ты и попалась.

Одноклеточная сразу обиделась, но не на прямолинейность мнения, а на то, что ее назвали на «ты». Как будто обращаются к мелкому воришке. Конечно, она ничего не сказала.

Человек за столом вдруг потерял к ней интерес. Он открыл книгу и с преувеличенным вниманием начал ее перелистывать. Книга была зачитанная, с черной подклейкой из бумаги.

– Давай, давай, рассказывай, – продолжил он, не отрываясь от книги. Напротив, он стал читать внимательнее, двигая головой, кладя голову на бок, когда показывал, что читает начало четной страницы. Одноклеточная не видела его глаз, видела, как шевелятся ресницы: вверх-вниз. Он читал не по строчкам.

– Про что рассказывать?

– Рассказывай, чем ты занимаешься.

Он взял ручку и перевернул ее пером вверх. Одноклеточная смотрела на его волосатое запястье, изогнутое по-обезьяньему. Она началась рассказывать, и человек стал писать.

– Я работаю в лечебнице номер 213. Работаю с людьми и с крысами – они белые, лабораторные.

– Ах вот как! – обрадовался человек и быстро-быстро задвигал ручкой. Одноклеточная видела, что лист остается пустым. Человек только притворялся, что пишет.

– Да, с крысами. Они для операций. Операции на них делает доктор Лист. Он гениальный хирург, другого такого нет. (Рассказывая, она постепенно воодушевлялась.) Вы знаете, что он сделал? Он научился восстанавливать нервную ткань.

– Нервные клетки не восстанавливаются, – сказал человек с интонацией школьника, вспоминающего таблицу умножения.

– Конечно, нервные клетки не делятся, – согласилась Одноклеточная, – но ведь мозг ребенка растет, значит, не делятся только взрослые клетки. Значит, если взять клетки мозга новорожденного крысенка и поместить в мозг взрослого животного, они могут делиться и восстанавливать повреждения. Вы знаете, что нервные клетки мигрируют? Что они сами передвигаются к нужному месту? Доктор Лист смог восстановить перерезанный спинной мозг и смог излечить крысу после лоботомии. Ему удалось лечить даже старческие нарушения. Вы представляете, как много это значит для человека?

– Как тебе нравится мой загар? – спросил человек, обращаясь к Одноклеточной. И сразу же обратился к человечку:– Смотри, как я ее сбил!

– Здорово, – ответил человечек, – будет знать теперь, как врать.

Одноклеточная растерялась. Она только сейчас заметила, что лицо человека было очень загорелым, несмотря на раннюю весну. Загар придавал лицу мужественность.

– Давай, рассказывай дальше, – сказал человек.

Справившись со смущением, она продолжала.

– Да, может быть когда-нибудь удастся решить проблему старения. Но даже это не главное. Сегодня утром одна прооперированная крыса, по имени Муся, показала удивительные результаты, у нее повысился интеллект.

– Инте-что? – поинтересовался человек.

– Уровень общих способностей. За одни сутки она стала в несколько раз умнее. Она стала умнее собаки.

– Правда?

– Правда. Но есть, конечно, непонятности. Например, она загрызла четырех других крыс, очень сильных, а сама была добрая и слабая. Не знаю, почему это случилось.

– Где ты была утром четвертого марта? – раздельно произнес человек, вскинув на нее чересчур спокойные глаза. Вместо глаз он выпучил губы. – Смотри, а я ее опять сбил, – сказал он, обращаясь к человечку, – давай, теперь самое время!

Человечек взял обеими руками маленькую табуретку и занес ее над головой Одноклеточной. Она ничего не поняла.

– Поставь на место, – сказал человек, – не вышло, она не испугалась. Она слишком крепкий орешек.

– Еще бы, – сказал человечек и печально сел на табуретку, отчего стал еще меньше. – У нее нервы, как канаты. Я заметил сразу.

– Так где ты была утром четвертого марта? – Он повторил вопрос все с тем же выпученным выражением губ.

– Шла на работу, если это не выходной. А может, уже была на работе. Я работаю с девяти.

– Она работает с девяти, – сказал человек и посмотрел на потолок. Одноклеточная тоже подняла глаза. Потолок был интересный, лепной. По углам свисали четыре гипсовых прыща, все остальное было в гипсовых цветах и лентах. Ленты были в пыли. Одноклеточная впервые видела пыль вверх ногами.

– Ладно, теперь рассказывай о своих друзьях.

– У меня нет друзей, – призналась Одноклеточная.

– Тогда рассказывай о своих любовниках, – предложил человек.

– И любовников у меня тоже нет.

– Ни одного? Тебе сколько лет?

– Двадцать пять.

– В двадцать пять обязательно есть любовники. Ты мне не ври, я лучше знаю.

– А у меня нет.

Человек протянул длинную обезьянью руку и пощупал ее плечи.

– Что вы делаете? – шепотом возмутилась Одноклеточная.

– Проверяю, не растут ли крылышки. Ты ведь у нас сущий ангел.

– Ну как, не растут? – поинтересовался человечек со своей табуретки.

– Нет, не растут. Но мы ее опять не раскололи. Сейчас попробуем еще разок.

Он положил перед Одноклеточной несколько фотографий. Фотографии были очень мутными.

– Узнаешь? – спросил он.

– Но ведь здесь ничего не видно.

– Не видно потому, что снимали издалека и шел снег. Но я тебе объясню. Вот эти темные пятна – это стоят машины. А это ты – разговариваешь сама знаешь с кем. А там дальше (здесь этого не видно) пятеро убивают человека. А ты стоишь и спокойно разговариваешь, сама знаешь с кем. Ну, как я тебя расколол?

– Так вы все время были там? – удивилась Одноклеточная. – И вы не помогли?

– Вас было семеро вооруженных, а нас только трое и на троих один пистолет.

– Но вы же знали заранее?

– Конечно, знали.

– Почему же вы не предупредили того человека?

– А как бы мы, по-твоему, сделали эти фотографии? И как бы мы тебя поймали? А теперь поймали – не выкрутишься. Я ее наконец расколол, – добавил он, обращаясь к человечку.

– Ага, я тоже заметил, – сказал человечек.

– Теперь выкладывай, – сказал человек и начал водить пером над бумагой. Бумага оставалась чистой.

– Да что рассказывать. Я оказалась там случайно. Через этот переулок я хожу каждый день, на работу и с работы. Я увидела, как приехали машины, а из машин вышли люди. Один из них был моим одноклассником. Но это было десять лет назад. Я даже не помню, как его зовут.

– Как это?

– Просто я всегда называла его Мучителем. Я его так и запомнила. Еще я про него знаю, что он женат, а жена его на шесть (она чуть соврала из жалости), на шесть лет старше. И жена его очень любит. А больше я ничего не знаю, правда.

За перегородкой послышался тупой удар и за ним всхлип и плаксивое бормотание. Человек вскинул голову, затем гордо и неспешно повернулся в сторону звука, затем прищурил глаза, изображая глубокое понимание сути событий, затем произвел все те же эволюции в обратном порядке.

– Как тебе нравится мой загар? – снова спросил он. И добавил, обращаясь к человечку: – Кажется, я ее опять не сбил.

Человечек промолчал.

– Мне больше нечего рассказывать, – сказала Одноклеточная, – можно я пойду?

– Она действительно ходит там каждый день? – спросил человек.

– Правда, – ответил человечек, – я проверял.

– Хорошо проверял?

– Хорошо.

– Значит, она нас провела. Она специально выбрала этот переулок, чтобы мы ничего не доказали.

– Но тогда она у них главная? – предположил человечек.

– Конечно, главная. Но попробуй докажи.

Он отложил в сторону чистый лист бумаги и снова перевернул ручку пером вверх. Некоторое время он листал книгу, не обращая внимания на Одноклеточную.

– Мне можно идти? – повторила она.

Человек удивленно оторвался от книги.

– А что ты здесь делаешь до сих пор?

– Я пошла?

– Пошла, пошла.

Когда Одноклеточная вышла, человек отложил книгу на край стола. Книга называлась «Устройства для загара и как их использовать».

– Ну что, плохо? – сказал он.

– Плохо, – откликнулся человечек.

– Слишком крутая. Я ее дважды спрашивал о загаре и ни разу она не сбилась. Ты заметил?

– Заметил.

– И табуретки она не испугалась.

– Не испугалась, – сказал человечек, – а может быть, стоило ее?..

– Нет, она слишком серьезный противник. За ней большая сила.

– И какая наглая! – возмутился человечек. – Так прямо и заявила: «Нет у меня любовников». Совсем не боится врать. Видно, не в первый раз.

– Да, тертый орешек, – согласился человек.

– А может, за ней проследить? – спросил человечек.

– Вот это обязательно. Начнем сразу, пока она далеко не ушла.

И он потянулся к телефонной трубке.

5

Пять чувств человек имел только во времена Аристотеля.

Есть чувство первого снега и совсем иное чувство последнего. Есть чувство начала зимы и несравненное ни с чем чувство приближения ее конца. Это чувство медленно нарастает независимо от любых природных метаморфоз. Есть чувство последних дней зимы и есть чувство последних ее часов. Пять чувств человек имел только во времена Аристотеля – теперь мы стали тоньше.

Перед закатом появились первые разрывы в облаках – корявые и одновременно элегантные, как буквы готического шрифта, выписанные темно-синей тушью. Облака окрасили свои животики в шоколадный цвет и поплыли на запад, темнея до черноты и радуясь собственному хамелеонству. Одноклеточная вдруг поняла, что начинается весна. Это ощущение было столь неожиданным, что она посмотрела на часы. Около шести. Она остановилась, чтобы взглянуть на облака, и потом пошла очень медленно, замечая все вокруг. Как много можно увидеть, когда идешь медленно, думала она, – те, которые идут по улице быстро, остаются внутри себя. И только сбившись с ритма, замедлив шаг хотя бы вполовину, можно увидеть, можно почувствовать, что все вечно вокруг нас. А то немногое, что бренно, не заслуживает внимания. Люди – как слепые икринки, плывущие в теплом океане вечного. В них уже бьется сердце, но видеть и слышать они еще не умеют. Некоторые уже могут прислушиваться и удивляться собственному непониманию. Что вырастет со временем из этих икринок?

«Объект движется медленно, все время что-то высматривает», – шептала в рацию человеческая тень. Тень скользила у самых стен домов с неосвещенными нижними этажами магазинов; тень сливалась с тенью. «Объект смотрит по сторонам, наверное, ожидает встречи. Продолжаю наблюдать».

Окна верхних этажей уже светились. Одноклеточная шла у девятиэтажной китайской стены, сверху раскрашенной пятнышками света. Облака убегали за стену, отражая слабый свет ночного города. Между ними проваливались вверх чернильно-беззвездные полосы. Одноклеточная почти остановилась. Безобидный идиот, следующий за ней, решил подождать – остановился и стал раскачивать плечом давно мертвую телефонную будку.

«За объектом идет хвост, – прошептала в рацию тень, – видимо, соперничают две преступных группы. Меня хвост не замечает. Объект остановился. Хвост остановился тоже, спрятался за телефон».

«Передайте приметы», – проговорила рация.

«Шшш, – сказала тень, – говорите тишше, они нас услышат».

«Передайте приметы», – прошептала рация.

«Не слышу, – прошептала тень и приложила рацию к уху, – ага, передаю приметы. Хвост высокого роста, одет плохо – для маскировки. Сильный. Раскачивает будку телефона. Силу некуда девать. А походка странная. Проверьте приметы».

«Проверяю», – прошептала рация и выключилась.

Как странно все, думала Одноклеточная, глядя на облака. Живешь, будто на картине сюрреалиста, но не в центре картины и даже не на холсте, а далеко за холстом – где-то на подразумеваемых окраинах вымышленной реальности. И так привыкаешь, что даже не замечаешь этой странности. А мир так невыносимо странен. И ты постоянно догадываешься, что существует настоящий мир…

Навстречу шла девушка, играющая апельсином. Апельсин; апель-син; эппл-син; син-эппл; sin-apple; яблоко греха; новая Ева идет, играя новым яблоком греха, идет к своему мужчине. Девушка подбрасывала апельсин и ловила, подбрасывала и ловила, подбрасывала одной рукой и ловила другой. С яблоком греха обязательно идут к мужчине – где же он? Вот он. Мужчина стоял совсем рядом, под яркой лампой, освещавшей щель между двумя магазинами. Красавец. Чуть восточные черты лица. Но с возрастом восточность выйдет на поверхность. Такое лицо мог бы иметь Тамерлан, Тамерлан между Ходжа-Ильгаром и Самаркандом, будущий Тамерлан, тот Тамерлан, который так и не смог завоевать весь мир.

Будущий Тамерлан заложил руки за голову и потянулся. У него слишком гордая посадка головы. И какая тонкость кожи, тонкость бровей, всех черт… Сквозь тонкую кожу просвечивают полудетали черепной архитектуры и тончайшие нити упругих лицевых мышц…

Будущий Тамерлан жевал жвачку. От постоянного жевания его челюстные мышцы развились, как бицепсы профессионального атлета. Мышцы переливались при каждом движении челюстей. Увидев женщину с апельсином, он вынул из кармана голубой мягкий блокнот и что-то в нем прочел. Одноклеточная успела заметить расположение строк; строки напоминали стихи. Она слегка умилилась. Женщина с апельсином бросилась к Тамерлану. Его лицо не изменило гордого выражения и жвачку он не выплюнул. Одноклеточная засмущалась и, отвернувшись, пошла дальше.

«Передаю, – включилась рация, – точное определение затруднено. Высокий рост – 454 человека; странная походка – 512 человек: плохо одет – 0 человек; привычка ломать телефоны – двести тысяч человек в городе, примерно. Ни у одного из преступников совпадения всех примет не отмечено».

«Занесите в картотеку», – прошептала тень.

«Уже занесли, не дураки», – ответила рация.

«Тут еще двое, целуются».

«Будем брать?»

«Будем, присылайте подмогу», – прошептала тень.

«Уже прислали, не дураки», – ответила рация.

Одноклеточная услышала шаги сзади. Она еще не успела обернуться, как Тамерлан с девушкой пробежали мимо и на ходу сорвали с нее сиреневый вязаный берет. Берет был пушистым, но нелюбимым. Тамерлан с девушкой убегали, смеялись. Добежав до конца китайской стены (стена уже расцвела огоньками до самого низа), они бросили берет в лужу и свернули за угол, в тень черных деревьев. Деревья тоже чувствовали весну и наливались соками, и раздувались соками, и раздували пупырышки будущих почек, и дышали, и излучали любовь, и волновались сами, и рождали волнение. Будущий Тамерлан прижал девушку к стволу. Дерево вздрогнуло и вздохнуло. Девушка обняла Тамерлана за шею, потом стала играть апельсином над его головой.

– Ой, задушишь! – вскрикнула она.

– Задушу, – сказал будущий Тамерлан.

– А вот и не задушишь, не задушишь, – сказала девушка.

– Нет, задушу, – сказал Тамерлан и вдруг почувствовал, как его взяли под локти. Он узнал хватку и решил не сопротивляться.

– Ой, а где мой апельсин? – вскрикнула девушка.

– Был твой, а стал мой, – ответила тень.

– Ненадушки! – сказала девушка. – Я его сама на базаре купила!

«Бабу я буду обыскивать, понял?» – сказала одна тень.

«Еще чего! – возмутилась другая. – Ты же в прошлый раз обыскивал».

«А ты что, против?»

«Против, но я так не думаю», – загадочно ответила другая тень.

«Это хорошо, – сказала первая, – старшим нужно уступать, особенно старшим по званию. Я ее обыщу, а потом и тебе дам пообыскивать, пойдет?»

«Пойдет», – сказала вторая тень.

Одноклеточная не очень расстроилась из-за берета, все равно он был нелюбимым. Ее занимала мысль о непередаваемой странности жизнь. И еще она поняла, что в блокноте будущего Тамерлана были не стихи, а имена, чтобы не перепутать. От этого ей было немного грустно. Но грустно ей было всегда.

Дойдя до конца китайской стены, она не обратила внимания на свой берет, лежащий в луже. Она переправилась через полузатопленную трамвайную колею и пошла к недалекому дому.

«Задержаны двое на углу Двенадцатой Стрит и Третьей Авеню, – передавала по радии тень, – у задержанных ничего не обнаружено. Переданный им предмет успели выбросить».

«Хитрецы», – сказала рация.

«Так что, отпускать?» – спросила тень.

«Отпускайте, – сказала рация, – ищите то, что они выбросили».

«Есть!» – сказала тень.

Две другие тени в это время шли по весеннему саду и обсуждали, как им поделить апельсин.

«Я возьму весь», – сказала старшая по званию.

«Так нечестно, ты в прошлый раз весь взял», – ответила младшая.

«Ну я же тебе дал ее обыскать».

«А я хочу апельсин, хоть немножечко. Я давно не ел апельсинов».

«Не дам», – сказала старшая.

«Хорошо, – согласилась младшая, – может, хоть шкурки дашь?»

«А зачем тебе шкурки?»

«Чтобы моль травить. Развелась – покою нету».

«Хорошо, дам тебе шкурки», – согласилась старшая по званию.

Одноклеточная подошла к дому, с опаской выглядывая соседских детей. Соседских детей поблизости не было. Она облегченно вздохнула; ей стало совсем не страшно. Где-то высоко хрустко оторвалась сосулька. Одноклеточная посмотрела вверх, на несущуюся огромную массу и отступила на шаг. Сосулька грохнулась на асфальт, взорвалась фонтаном осколков. Одноклеточная прикрыла лицо рукавом, потом стряхнула с одежды куски льда. Как хорошо, что детей нет сегодня, радостно подумала она и вошла в дом.

Она поднялась в мусорном ободранном лифте, в лифте кошмарном, как очередной сон Веры Павловны, вышла, подошла к двери.

Дверь была не заперта.

«Это я забыла запереть», – неуверенно приободрила она сама себя.

Она потянула дверь.

– Кто здесь? – она почувствовала, что кто-то есть.

– Это я, – ответил голос.

– Кто – я? – спросила Одноклеточная.

– Ты что, Инфузория, меня не ждала? – спросил Мучитель.

– Не ждала.

Она вошла. Это был всего лишь Мучитель.

– Правда, не ждала?

– Правда.

– Понятно, я так давно не заходил, – оправдался Мучитель, – но ты же надеялась, что я приду?

– Надеялась, – сказала Одноклеточная.

– А зря надеялась, – сказал Мучитель, – я бы к тебе никогда не зашел, если бы не дело. Зачем ты мне нужна? А где у тебя свет?

Одноклеточная включила свет и заперла дверь.

Мучитель осмотрелся.

– Где у тебя выпить? – спросил он и посмотрел на холодильник.

Одноклеточная покачала головой.

– Что, не здесь, а где?

– Нету, – сказала Одноклеточная.

– Ты даешь, Инфузория, – огорчился Мучитель, – не надо пить самой, надо гостей ждать.

Он включил телевизор.

«Нас спасет только всеобщее единение и согласие», – сказал телевизор и, мигнув, расправил голубой огонек.

«А как вы это представляете?» – спросил журналист.

«А моя программа направлена на всеобщее единение и согласие».

Мучитель выключил телевизор.

– Так я у тебя по делу, – сказал он.

– А меня сегодня допрашивали, – ответила Одноклеточная.

– Что ты им сказала?

– Ничего не сказал.

– Врешь.

– Правда, ничего.

– Смотри, если врешь, то я тебя найду. Я бы тебя и сейчас, но ты пока нужна. А вообще мы свидетелей не оставляем, так что готовься.

– Спасибо, – сказала Одноклеточная.

– У меня дело важное, – сказала Мучитель, – ты работаешь с крысами, да?

– Да?

– И с таким знаменитым врачом, который им головы режет, да?

– Да.

– Тогда передай ему, что мы заплатим зелеными. Запомнила?

– И все?

– Пока хватит. Не угостишь?

– Нет, не угощу, – сказала Одноклеточная.

Когда Мучитель ушел, она попробовала включить телевизор, но там, вопреки программе, передавали одно и то же, но разными словами. Она посмотрела немного и выключила. Сосульки над окном не было и окно казалось осиротевшим. Она выключила свет и подошла к окну.

Внизу под провалом Второй Авеню, синели яркие лампы. Добрый идиот стоял на своем обычном месте. У тротуаров блестели лужи. Откуда-то снизу вырвалась машина и, вильнув, прилипла к тротуарному бортику, выбрызгала лужу на идиота. Улицы специально делают так, чтобы удобнее было брызгаться, подумала Одноклеточная.

Машина была знакомая.

Машина повернула, вернулась и на предельной скорости промчалась под окнами. Потом стала выписывать круги и восьмерки – ширина Второй Авеню позволяла. Из окна машины торчали две босые ноги. Ноги раскачивались в такт неслышимой музыке.

Конечно, это он, подумала Одноклеточная.

6

Протерозой, 14 марта.

Человек, неспособный спасти человека, может поупражняться в спасении человечества. На этом поприще ему обеспечен если не успех, то хотя бы слава.

Совещания в лечебнице № 213 созывались каждое утро, каждую неделю и каждый месяц. Были еще квартальные и годовые совещания, но о них мало кто помнил – так невидимы высокие деревья за мелкой, но густой порослью молодого леса. Четырнадцатого марта проводилось месячное совещание, по обмену передовым опытом. Так как в самой лечебнице процент излечений постоянно падал, а спонтанная заболеваемость росла и уже перехлестывала за этот процент, то для обмена опытом было решено пригласить людей со стороны.

Одноклеточная пришла за двадцать минут до начала, чтобы занять одну из задних скамеек, которые пользовались особой популярностью. Она надеялась, что рядом никто не сядет, но ошиблась: доктор Лист выбрал место слева от нее. Она понадеялась, что это случайность, но снова ошиблась.

Заезжие ораторы были из тех, кто упражняется в спасении человечества.

Первым выступал странного вида старик с кондовой таежной фамилией Порфирьев. Фамилия, правда, могла оказаться изысканно-монархической, но Одноклеточная сразу отбросила такую мысль.

Порфирьев имел седую бороду а ля удвоенный Карл Маркс. Одет он был в нечто старое и грязное, точнее, одетой была лишь нижняя его половина. «Спасение от всех болезней, – проповедовал Порфирьев, – в слиянии с природой. Все мы дети природы, чем сильнее мы с нею сливаемся, тем лучше. Лекарства отравляют человека, образование мутит его разум, но мать-природа… и т д.» Порфирьев уговаривал гулять голыми по снегу, пить родниковую воду, отвернуться от женщин и свято блюсти придуманные им заповеди-малютки. Его слушали внимательно, но поаплодировали лишь несколько старушек. Насчет женщин Одноклеточная не совсем поняла, это как-то не вязалось с возвращением к природе.

«Сюда я пришел босиком, через весь город, через всю страну. Я совершенно здоров и тело мое не чувствует холода», – говорил Порфирьев.

Лист неожиданно наклонился к Одноклеточной и заметил: «Это больной человек – атрофировались кожные рецепторы, это во-первых; внешний вид говорит об истероидной психопатии, это во-вторых».

– Что вы! – сказала Одноклеточная, – его же знает вся страна.

– Ах вот как.

– Конечно. Вся страна не может ошибаться.

– Не может, – беспечно согласился доктор Лист, – Одноклеточная, вы мне нужны. Пока не появился очередной спаситель человечества, давайте поговорим.

Одноклеточная кивнула.

– Вы хотите работать со мной?

Одноклеточная кивнула снова и добавила:

– Но я так мало умею…

– Это ничего. Вы согласны?

– Согласна.

– Тогда мне нужен тот идиот, который ходит за вами. Я собираюсь его вылечить.

– Но ведь его вылечить нельзя, значит, ему лечение не нужно.

– Вы сказали важную мысль, Одноклеточная. Тем, кого вылечить нельзя, лечение не нужно. Это относится не только к медицине.

Одноклеточная не поняла.

– Нет, я имела в виду, что если больной безнадежен, то лечение лишь озлобляет и мучит его, превращает последние так-сяк счастливые его дни в кошмар. А закон обязывает лечить всех, даже если лечить нечем, даже если не нужно.

На трибуну поднялся следующий оратор.

– Дорогие сограждане, – начал он, – долгое время шарлатаны от медицины замалчивали мой метод и как могли преследовали меня.

– Тех, кому лечение не нужно, вылечить нельзя, – заметил Лист насчет выступавшего. Одноклеточная снова не поняла и почувствовала себя безнадежно глупой.

– Но им не удалось меня уничтожить, – продолжал оратор, – ни меня, ни моих последователей, потому что мой метод позволяет лечить все болезни: астму, гипертонию, цирроз печени (он произнес через три «р»), рак, венерические заболевания, чуму, холеру и другие продукты разложения западных цивилизаций. Я нашел причину всех болезней – она в дыхании. Эй, поднимитесь кто-нибудь сюда.

Он позвал из зала молодого человека.

– Так, смотрите, сейчас я продемонстрирую, что все человеческие болезни возникают из-за недостатка кислорода.

Он зажал молодому человеку рот и нос. Прошла минута тишины. Молодой человек стал вырываться. Еще через полминуты он беспомощно повис на руках у целителя.

– Вот видите, как плохо человеку, когда он ощущает недостаток кислорода. Видите, как глубоко он дышит, чтобы снова стать здоровым. Именно так – глубоким дыханием можно излечиться от всех болезней. Я приглашаю всех желающих в мою клинику глубокого дыхания, где обещаю излечить любого. Курс лечения делится на две стадии. На первой мы объясняем больному причины его болезни. Как мы это делаем, вы только что видели. После первой пробы больной обычно еще не убежден во всемогуществе моего метода. Но мы повторяем пробы снова и снова, пока он с нами не согласится. Молодой человек, давайте попробуем еще раз.

Молодой человек отказался.

– Правда, есть люди, – продолжал целитель, – которые и после сотни проб не могут поверить во всемогущество глубокого дыхания. Такие люди являются идиотами – и это единственная болезнь, которая не поддается моему методу лечения. Иногда после десятка проб больной начинает чувствовать себя хуже, иногда у него бывают кровотечения, иногда он может умереть. Но это не страшно, просто путь к выздоровлению нелегок.

Лист снова наклонился к Одноклеточной.

– С таким же успехом, – сказал он, – можно объявить причиной всех болезней стояние на голове. Давайте перевернем этого параноика вверх ногами и подержим несколько минут. И повторим так сто раз. Пусть попробует не признать, что причина всех болезней в хождении на голове.

Одноклеточная засмеялась.

– Сейчас я буду выступать с докладом, – продолжил доктор Лист, – после одного экстрасенса. Внимательно слушайте все, что я буду говорить.

К микрофону вышел экстрасенс. Он долго и невнятно рассказывал об ауре, о множественности миров, о том, что он всех видит насквозь и умнее всех присутствующих, вместе взятых, а потом пригласил всех записаться к нему учениками.

– Приходите в мой центр, – говорил экстрасенс, – и я открою вам ясновидение и второе зрение, научу излечивать любые болезни, даже по фотографии, на расстоянии или по имени. Срок обучения – пять дней. Обучение платное. По окончании все получают диплом международного целителя, который действителен в любой стране мира.

Под конец его попросили продемонстрировать что-нибудь.

– Я умнее всех вас, – обиделся экстрасенс, – а вы хотите меня поймать? Не выйдет.

За ним выступал доктор Лист.

Листа мало кто слушал – люди устали и ожидали конца совещания. Некоторые заполняли лабораторные журналы или заполняли планы лечения на год вперед. (По каждому больному составлялся план лечения, хотя никто не знал, что будет с больным через год. Однажды составленный и заверенный план бросали под стол и больше оттуда не вынимали. За несколько лет собиралось так много планов, что они начинали высыпаться из-под столов. Но без планов лечить запрещалось.) Больные также присутствовали на совещании. Лишенные даже бумажной работы, они невыносимо скучали, поэтому даже совещания были для них развлечением. Они развлекались изо всех сил.

Один из больных уснул, откинув голову назад. Его рот открылся. Сразу же кто-то поймал муху и, с беззвучными клоунскими гримасами, бросил муху в открытый рот. Все замерли, ожидая. Ничего не произошло. Открытый рот чуть задвигался и проглотил муху. Раздался тихий гул разочарованных голосов.

– Сначала мы собирались лечить травматические повреждения, – докладывал доктор Лист, – это наши самые первые эксперименты. Я могу с уверенностью утверждать, что сейчас мы способны восстанавливать даже повреждения человеческого мозга. Первые эксперименты над человеком не за горами. Нашими первыми пациентами будут люди, попавшие в аварию, или больные с послеоперационными осложнениями…

Веселье продолжалось. Один из больных нырнул под стул и стал связывать спящему шнурки. Закончив манипуляции, он огляделся с гордым видом. Его никто не поддержал. Последовало недолгое обсуждение. Больной снова опустился под стул и стал что-то делать со шнурками. Когда он поднялся, оба шнурка были в его руке. Это было только началом спектакля. Одноклеточная снова попыталась послушать доктора Листа.

– Впоследствии было замечено, что данная операция замедляет старение, даже омолаживает организм. Может быть, когда-нибудь мы сможем победить старость и смерть (редкие аплодисменты нескольких старушек). Но даже это не главное…

Больные стащили сумку кого-то из впереди сидящих и вынули из сумки бутерброд. Бутерброд был с ветчиной. «Ах ты, проклятый!», – возмутились больные. Замечание относилось к хозяину бутерброда, точнее, к финансовым возможностям хозяина. Если у человека есть деньги на ветчину, он заслуживает любой кары.

Ветчину разделили на четверых и немедленно съели. Вместо нее на бутерброд положили шнурки и прикрыли сверху куском хлеба. Одноклеточная из последних сил сдерживала смех. Листа она уже совсем не слушала. Бутерброд положили в сумку, а сумку вернули на место. Некоторое время ничего не происходило. Общество начинало скучать. Один из больных тронул хозяина сумки за плечо: «Поделись бутербродом». «Свой надо иметь», – ответил хозяин и демонстративно полез в сумку. Все замерли, образовав живую картину на тему: дайте и мне посмотреть! Хозяин вынул бутерброд, осмотрел его со всех сторон, ожидая увидеть выступающие края ветчины и собираясь начать пир с самого аппетитного кусочка. Не найдя аппетитного кусочка, он укусил, не глядя. Все переглянулись – ничего не произошло. Ага, на шнурки еще не попал. Хозяин откусил снова и вытащил один из шнурков. Он громко выругался. Все, включая Одноклеточную, стали смеяться. Спящий больной проснулся и закрыл рот. «Ты почему жуешь мои шнурки!!!» – возмутился он. Очевидно, человек был без чувства юмора.

Некоторое время в зале стоял шум. Листу, говорившему в микрофон, шум не мешал. Когда шум утих, Одноклеточная услышала окончание его выступления.

– Так вы собираетесь лечить людей? – спросила одна из старушек.

– Нет, пока мы об этом не думали, – ответил Лист.

– А опыты с собаками или обезьянами?

– С собаками – да, но обезьяны слишком дороги.

– Значит, пока вы начнете, я уже умру, – сказала старушка и потеряла интерес.

– Мы живем в великие времена, – продолжал доктор Лист, – я бы сказал, во время пролога к человеку. Именно так – пролога. Нам уже удалось резко поднять обучаемость, интеллект и физическую силу подопытных животных. Сила увеличивается в несколько раз, а обучаемость ускоряется в десятки раз. Человек будущего будет совсем не похож на нас – он будет в десятки раз умнее и сильнее. Он перестанет стареть. Имея громадный интеллект, он сделает новые изобретения, которые еще более ускорят его собственное развитие. До сих пор эволюция человека шла медленно – теперь настало время скачка. Пролог заканчивается и многие из сидящих здесь успеют прочесть первую главу.

Он спустился с трибуны. Ему не хлопали даже несколько старушек, старушки обиделись.

– Ваше выступление было очень интересным, – сказала Одноклеточная.

– Да, я видел, меня слушали внимательно.

– Да, – сказала Одноклеточная, – но мне нужно сказать вам что-то важное.

Она до сих пор не передала сообщение Мучителя и начинала бояться, что передаст его поздно. Но передать такое самому Листу для нее было слишком тяжело.

Лист заметил ее смущение и понял его с мужской точки зрения. Ага, подумал он, как же я раньше не догадывался. Конечно, ничего хорошего в ней нет – так, похожа на белую мышь, на мышку, но скромная, без претензий, никому не скажет, можно держать в секрете много лет. Такая умеет быть преданной, ничего не требуя взамен. Беременная жена Листа была красавицей, но с ужасным характером. В своем положении она так распустилась, что порой ее хотелось задушить. В сны доктора Листа приходили совершенно посторонние девушки. Поэтому некоторое разнообразие на работе было очень кстати.

– Да, я слушаю, – сказал он и нагнулся поближе.

Одноклеточная чуть-чуть отодвинулась, испугавшись. Надо же, как она неопытна, подумал Лист и нагнулся еще ближе. Одноклеточная постеснялась отодвигаться еще раз.

– Да, очень важное, – сказала она, – но я расскажу вам потом.

– Когда потом?

– Через время. Вы хотели мне что-то предложить?

Выступал новый целитель, неся нечто не поддающееся пересказу. Он был последним в списке. Люди ловили его интонацию, угадывая, какая же фраза будет последней. Будто зная об этом, целитель постоянно повторял: «и последнее…». Заканчивая одно последнее, он начинал следующее последнее. Люди привставали и нервничали.

– Да, – сказал Лист, – раз вы слушали внимательно мое выступление, вы должны были со мной согласиться. Вы согласились?

– Согласилась, – согласилась Одноклеточная.

– Вот и хорошо, – сказал Лист, – тогда мы сегодня же поймаем вашего идиота и начнем работать с ним.

– И он станет гением?

– Не думаю. Но поумнеет наверняка. И научится говорить. Но это долгая работа. Ведь дети тоже не сразу учатся говорить.

– А как мы его поймаем? – спросила Одноклеточная.

7

Человечество – не есть единый материк. Люди – не части одной земли, а, скорее, острова одного архипелага. Поэтому мы иногда понимаем, по ком звонит Колокол, но всегда понимаем это с опозданием.

– А может быть, не стоило этого делать? – спросила Одноклеточная, увидев идиота, наконец-то пойманного, связанного и доставленного в кабинет Листа. Это несчастное, дрожащее, искалеченное существо в первый и в последний раз показалось ей чем-то близким. – Может быть, не стоило обходиться с ним так? Может быть, мы не имеем на это права? Вы не боитесь, что и вас когда-нибудь ждет что-то подобное?

– Что меня ждет? – спросил Лист, не понимая.

– Я вдруг вспомнила слова того экстрасенса, который выступал перед вами. Вы помните – он сказал, что любое зло, причиненное человеку, обязательно вернется к тому, кто это зло совершил.

– Я не вижу здесь никакого зла. Конечно, мы немного помяли вашего последователя, но он же сам виноват, не нужно было ему забираться в вентиляционную трубу.

– Кажется, он верил мне, – сказала Одноклеточная. Она вспомнила, какое выражение лица было у идиота, когда она позвала его за собой, позвала войти во двор лечебницы. Так бездомная собака боится входить в подъезд, но все же входит, чтобы не обидеть доброго к ней человека. Шел мелкий снег и идиот все время проводил пятерней по лицу, чтобы смести щекотавшие снежинки. А потом появились два санитара, и он все понял. – Кажется, раньше он верил мне.

– Бросьте эти глупые сентиментальности. Мы собираемся его спасти. Это не зло, это благородное дело. Может быть, впервые после Господа мы зажигаем огонек разума.

– То есть мы занимаемся не своим делом. Может быть, это и есть зло?

Идиот сидел совершенно неподвижно и молчал. Видимо, он знал, что такое смирительная рубашка, и догадывался, что с ним будут делать дальше.

– Как вы думаете, – спросила Одноклеточная, – та капля разума, которую мы сможем ему дать, – достаточная ли это плата за его свободу? Вдруг он станет разумным лишь настолько, чтобы осознать свою ущербность? Ведь до сих пор он был здоров, потому что не знал о своей болезни, и был бессмертен, потому что не знал, что должен кто-то умереть. В этом он был счастливее нас. Вспомните всех крыс, которые, перенеся операцию, убивали своих сородичей. Почему это происходило? Мы не знаем. Какого монстра мы сделаем из этого безобидного несчастного существа?

– Вот это мы и сможем выяснить. Но если операция пройдет удачно, то мы получим не монстра, а почти нормальное человеческое существо.

– Через несколько дней? У вас есть донор? – удивилась Одноклеточная.

– Донором будет новорожденный ребенок.

– Вы хотите убить младенца?

Доктор Лист вспомнил свои сомнения по поводу этого. Для операции на человеке ему был нужен мозг новорожденного или еще не родившегося ребенка. По всем расчетам ребенок после операции погибал. Это было плохо. Но, кроме моральной стороны, была и чисто техническая: нужно было найти подходящего младенца. Ребенок мог быть смертельно больным или безнадежно травмированным, но клетки мозга можно было взять только у живого ребенка – в этом была одна из главных трудностей. Закон позволял брать органы только у умерших людей, а смертью человека считалась смерть мозга. Но мертвый мозг был бесполезен. Следовательно, нужно было нарушить закон. Но для того, чтобы нарушать законы, нужны деньги, поэтому еще неделю назад Лист не надеялся на удачу.

Второго марта машина, везущая домой мать с младенцем, врезалась в грузовик. Машину вел счастливый отец семейства, который успел выпить по поводу своего счастья. Отец семейства разбился в лепешку. Мать прожила еще несколько часов. Ее последними словами было: «Передайте ему, что я совсем не боялась умереть, потому что…» Никто так и не узнал почему. Ей не сказали, что мальчик тоже обречен.

Каким бы ужасным ни было несчастье, всегда найдутся люди, которых оно обрадует. Возможно, это безнравственно, возможно, это просто статистика – закон больших чисел. Почему-то статистика всегда безнравственна. Богу следовало бы задуматься над этой проблемой, если он действительно милосерден.

Мальчик мог прожить неопределенно долгое время, подключенный к аппаратам. Но мог и не прожить, потому что в эпоху экономического кризиса электроснабжение периодически отключается, и отключается непредсказуемо, по законам теории невероятности – в самые неудобные и невероятные моменты. У ребенка остались бабушка и дедушка. Доктор Лист попробовал уговорить их на авантюру и даже предложил деньги (собственные, отложенные на поездку к морю), но дедушка и бабушка были искренне возмущены. Их даже не обрадовала перспектива того, что часть их внука будет жить в чужом теле, а имя их внука навсегда будет вписанно в анналы истории золотыми буквами и каждая буква будет в метр величиною.

Лист совсем потерял надежду, но позавчера бабушка ребенка пришла в лечебницу и дала устное согласие. Лист был удивлен. Он было подумал о вмешательстве провидения и вежливо спросил о здоровье дедушки. Бабушка сказала, что дедушка, не выдержав несчастий, покинул этот мир. Бабушка хромала и имела большой синяк на лице. Это говорило о вмешательстве сил более материальных, чем провидение. Подробностей Лист выяснять не стал. В стране, где раскрывается одно убийство из двенадцати (очевидно, совершенное прямо посреди улицы и под окнами пункта Охраны Порядка), – в такой стране человеческая жизнь стоит примерно три минимальных зарплаты. Жизнь человека, который интересуется не своим делом и выясняет подробности, вообще ничего не стоит.

– Вы хотите убить младенца? – спросила Одноклеточная.

– Для операции подойдет обреченный ребенок, уже практически мертвый.

– А как же быть с законом? А ежемесячная инспекция?

– Ежемесячная инспекция ничего не понимает в медицине. В области более тысячи лечебниц и всего несколько десятков хороших специалистов. Поэтому комиссия будет верить тому, что я скажу. К тому же, это гуманно: один обреченный человек спасает жизнь другому. Это уменьшает количество зла в мире. Это мой моральный императив: делай все, что уменьшает общее количество зла на земле. И если для этого приходится иногда быть жестоким, то я буду жестоким, такая жестокость оправдана. Хирург обязан быть жесток.

Одноклеточная молчала.

Лист посмотрел на нее и продолжил разговор сам с собой.

– Представьте себе, как много людей умирает ежемесячно от неизлечимых болезней мозга. Среди них художники, ученые, гении и благодетели человечества. Если такой человек останется жить, он принесет громадную пользу, увеличивая количество добра на земле. Случайный ребенок, даже если бы он и мог выжить, наверняка бы вырос в обычную человеческую серость. Давайте подойдем к этому со стороны целесообразности. Смерть младенца, который есть ничто, никак не повлияет на общее положение вещей. В то время как спасенный гений…

– Гений никогда не согласится жить, украв чужую жизнь, – сказала Одноклеточная, – иначе он просто перестанет быть гением.

– Напротив! Пока мы предполагаем операции на больных людях. Но если прооперировать здорового, то его интеллект неизмеримо возрастет. Он разрешит множество задач, которые до сих пор считались неразрешимыми. Он спасет не одну, а тысячи детских жизней. Ведь тысячи и тысячи детей постоянно умирают от голода и болезней. Гений, которого создадим мы, смог бы изобрести вакцину от болезней и сделать многое другое. Он сможет поднять других людей до своего уровня. Очень скоро все человечество изменится. На земле действительно появится человек разумный, ведь теперешний биологический вид – это человек, поступающий неразумно. Вы согласны?

– Не со всем.

– Неужели я вас не убедил? Тогда возражайте.

– Я не могу возражать вам, вы намного умнее меня. Но я женщина, я подумала о вашей жене, о Лизе. Ведь она ждет ребенка. Что бы она ответила вам?

Бывают минуты, когда мы, сами того не зная, предсказываем будущее. Впоследствии, если мы вспоминаем эти минуты, мы удивляемся не точности, но глубине совпадения – так, будто кто-то смог выразить жизнью то, что мы хотели, но не могли выразить словами.

– Что бы она ответила вам? – спросила Одноклеточная.

На несколько секунд Лист превратился в соляной столб.

Идиот пошевелился и замычал. Лист оттаял снова. Он подошел к пленнику.

– Давайте дадим ему какое-нибудь имя, – сказал он.

– Давайте.

– Тогда что-нибудь героическое, ведь он первопроходец.

– Нет, лучше что-нибудь доброе, – возразила Одноклеточная, в который раз за сегодня удивляясь собственной смелости.

– И что, например?

– Давайте назовем его Мусей.

– Муся? – удивился Лист. – Такого имени не бывает. Хотя, возможно, Муся значит Мафусаил. Тогда это имя очень символично, ведь операция омолаживает организм и замедляет старение. Мафусаил. Муся. Хорошо, назовем его так.

Муся помычал снова. Лист насторожился.

– С ним что-то не так. Он мычит каждый раз, когда пытается двинуть рукой. Конечно (он профессиональным движением ощупал Мусино плечо), конечно, у него сломана ключица. А мы его связали так, что осколки кости разошлись. Но это не страшно, это даже не помешает операции.

– А как это получилось? – спросила Одноклеточная.

– Он влез в трубу, которая выходила в один из подвалов. Труба была в трех метрах над уровнем пола. На полу лежали кирпичи, потому что начинался ремонт. Труба была такая узкая, что выйти он не мог, мог только выпасть. Тогда мы поступили с ним, как обычно поступаем с крысами – подключили к трубе несмертельное напряжение. И он упал прямо на кирпичи.

– А если бы он сломал шею?

– Даже при сильном повреждении спинного мозга ему бы помогла операция. Видите, мы подстраховались со всех сторон.

– Жалко его, – сказала Одноклеточная.

Лист не ответил. Он подошел к окну и приоткрыл его. Несмотря на имитацию снега, над городом плыла весна. Весна была печальная, будто заблудившаяся. Устало кружили вороны, и невидимая церковь испускала в пространство колокольный звон.

– Все время, пока мы говорили, – сказала Одноклеточная, – мне казалось, что я слышу удары колокола. Но я не могла понять, зачем звонит колокол. Ведь сегодня нет праздника и никто не умер.

Колокол ударил сильнее – резко и грубо, будто молотком о рельс.

– Может быть, они испытывают новый колокол, – неумно предположил Лист, – а может быть, звонарь тренируется.

– Но звук такой странный, будто предупреждает о чем-то.

– Глупости, что может случиться?

Он снова подошел к Мусе и присел на корточки. Муся зажмурился.

– А знаете, – сказал Лист, – этого идиота раньше много били. Он меня боится, боится моего халата. Он наверняка жил в лечебнице. Обычно после этого они становятся очень жестокими, в конце концов их приходится держать в отдельной клетке.

– В палате?

– В одиночной палате. А ваш Муся остался тихим и робким, это странно. Это врожденная слабость нервной системы, его уже ничем не изменить. Он был совершенно безопасен, поэтому его и выпустили. Прекрасно, значит и нам он не доставит неприятностей.

Колокол ударил снова.

– А, впрочем, я знаю, о чем мог бы предупреждать этот колокол, – продолжил Лист. – Взять хотя бы проблему доноров. Один младенец может спасти одного человека, неизлечимо больного. Если у такого больного есть деньги, то…

Удар колокола.

– …то найдутся женщины, которые станут рожать на заказ…

Еще удар.

– …детей будут воровать прямо из родильного отделения, продавать и перепродавать…

Еще удар.

– …и многое другое. Но я не боюсь, хотя даже колокол подтверждает мои слова. (Он спокойно улыбнулся и закрыл окно.) Есть многое другое, чего мы пока не можем предположить. Что бы вы сделали, Одноклеточная, если бы изобрели атомную бомбу?

– Не знаю.

– А я знаю. Вы бы ее испытали на какой-нибудь далекой стране. А если бы не было далекой страны?

– Не знаю.

– Тогда бы вы ее испытали на ближней и дружественной стране. А если бы и это было невозможно?

Она промолчала.

– Не знаете? А я знаю. Вы бы испытали ее на собственной стране и даже на себе самой.

– Неправда.

– Правда. Все люди устроены одинаково. Любая созревшая функция требует своего применения – помните, так утверждал классик психологии. А сейчас мы изобрели атомную бомбу.

– Бомбу? – не поняла Одноклеточная.

– Бомбой может быть любое изобретение, даже просто идея, например, идея всеобщего равенства, которая убила больше людей, чем все бомбы, вместе взятые, – объяснил Лист.

– И что же нам делать?

– Испытывать ее.

– И у вас нет жалости к людям?

– Жалость для хирурга означает профессиональную импотенцию, – нетерпеливо объяснил Лист, – я думаю, пора приступать к делу.

Одноклеточная прислушалась. Ей показалось, что звук колокола все же слышен. Звук вибрировал, просачиваясь сквозь стекло. Может быть, вибрировала только память о звуке или то напряжение, которое звук оставил за собой. Ей так казалось, но она не была уверена.

8

Протерозой, 20 марта.

Человек, стремящийся к чужому счастью, всегда несчастлив сам. Его несчастье не всегда сильно, но всегда безнадежно.

Двадцатое марта было воскресеньем, но несмотря на это Одноклеточная работала. Вначале новая цель не увлекла ее, но, вспомнив об одинокой тоске выходных дней, которая плотоядно поджидала в пустой квартире, Одноклеточная увлекла сама себя новой целью. Она решила работать без выходных – иногда в ее голову приходили и более странные идеи.

В толпе можно думать только мыслями толпы; любая новая или странная идея есть результат одиночества. Христос не зря удалялся в пустыню.

В жизни Одноклеточной выходные дни были чем-то вроде долгожданного кошмара: наконец-то заканчивается неделя, ты погружаешься в свободное время будто в теплую воду и расслабляешься, но сразу же тысячи пиявок тоски начинают высасывать из тебя кровь. Одиночество – разбавленный раствор тоски; если одиночества слишком много, то точка кристаллизуется.

Она решила посвятить себя работе.

Она работала с Мусей третий день подряд; работа началась сразу после операции. В первый же день Муся заговорил. Он научился повторять как эхо любые слова, обращенные к нему. Было похоже, что он понимал и смысл слов. Все это напоминало воспитание ребенка; Одноклеточная никогда не имела детей и никогда не имела дела с детьми (не считая соседских), но материнский инстинкт подсказал ей и правильную интонацию сюсюканья и обязательные трепыхания восторга при каждом новом успехе ученика. Тот же инстинкт подсказал ей, что воспитательный процесс идет не совсем гладко. Впрочем, первый день после операции прошел спокойно.

Придя утром на следующий день, Одноклеточная удивилась перемене, которая произошла с Мусей. Его лицо стало лицом разумного человека. Правда, Муся не был Аполлоном – мясистое лицо, все в буграх и вмятинах, рыхлое, как весенний снег, короткие пальцы почти без ногтей, маленькие, но сильные глаза (напоминающие глаза быка или носорога), свистящее дыхание, постоянно капающий пот, двойной подбородок. Его губы еще иногда вываливались вперед, а рот закрывался чуть позже, чем нужно, но все же закрывался. Во второй день Муся научился говорить вполне самостоятельно. Одноклеточная провела интеллектуальный тест и получила прекрасный результат – 76 баллов. Это был результат недалекого, но здорового человека. В этот же день Одноклеточная попробовала учить Мусю читать, но дальше разглядывания картинок из букваря дело не шло. Правда, букварь Мусе понравился. Одноклеточная постаралась объяснить Мусе основные, как она считала, понятия – понятия добра и зла, и кое-что ей удалось. Сама себе она казалась змеем, совращающим первых людей в раю.

Это было приятно: во-первых, совращать кого-то всегда приятно, а она пробовала это только в первый раз; во-вторых, даже сравнивая себя с врагом человечества, она ощущала гордость – из-за разницы в масштабе. Но главное – без понимания добра и зла человек никогда не станет действительно человеком.

– Так скажи мне, что такое зло? – спросила Одноклеточная.

– Это зло, правильно?

– Правильно, но не нужно было этого делать. Зло делать нельзя.

– Правильно, нельзя, – согласился Муся, – потому что потом будет хуже, если тебя поймают. Я хочу поймать повара и заставить его есть помои. Хочу оторвать стул и бросить его в окно (он перечислял медленно и очень рассудительно), хочу поцарапать все стены, хочу сварить из тебя суп, хочу забрать твои сережки.

– Зачем?

– Хочу.

В тот день ответил была в сережках – они были серебряными, длинными, как сосульки: кольцо и к нему подвешены цепочки разной длины.

– Хочешь, я тебе сама дам мои сережки?

– Нет, так я не хочу, – сказал Муся и встал. Он был высок и, наверное, силен, но Одноклеточная не боялась его по трем причинам: во-первых, доктор Лист, который не ошибается, сказал, что Муся безобиден; во-вторых, она боялась только тех людей, перед которыми чувствовала себя неловко, по неопытности не опасаясь физической угрозы; а в-третьих, конечно, сломанная ключица.

Муся подошел совсем близко и наклонился к ее уху.

– А теперь скажи мне, что такое добро? – попыталась остановить его Одноклеточная.

Муся не отвечал.

– Ну?

Муся укусил ее за ухо.

Потом, когда кровотечение остановили, а Мусю снова окунули в смирительный комбинезон, Одноклеточная поинтересовалась, что же произошло с ее сережкой. Ничего страшного – Муся пожевал ее и выплюнул. Сережку нашли в углу. Одноклеточная опасалась, что бедняга может проглотить металл. Остальное ее волновало меньше. Она высказала свое опасение и санитар посмотрел на нее с презрением, как на явную лицемерку. Она покраснела.

Люди стесняются своих самых прекрасных чувств так же сильно, как и самых мерзких. Те люди, которые имеют прекрасные чувства. Остальные не стесняются ничего.

Этим закончился второй день.

На третий день, двадцатого марта, Муся был прикован к столику за здоровую руку, а Одноклеточная старалась к нему не приближаться.

– Мне так неудобно, – сказал Муся.

– Ты сам виноват, не нужно было на меня набрасываться.

– Я не о том говорю, меня неудобно перевязали, все время болит спина. Отпусти меня.

– Нельзя, у тебя перелом ключицы, твои плечи должны быть отведены назад. Тебе продели под руками кольца и связали их сзади, а сверху сделали повязку. Так надо.

– Значит, это не навсегда?

– Нет, но на несколько недель.

– Я не буду тут ждать несколько недель.

– А что же ты будешь делать?

Муся замолчал и стал трещать пальцами. Он держался за каждый палец по очереди и был слышен довольно громкий треск.

– Зачем ты это делаешь? – спросила Одноклеточная. – Это плохо.

– Это тоже зло?

– Так не принято.

– А мне нравится и я буду, – сказал Муся. – Почему пальцы трещат?

– Я не знаю.

– А что же ты тогда делаешь?

– Я учу тебя жизни.

Муся пошевелил губами, это означало улыбку.

– Ты меня ничему не научишь, ты даже не знаешь, почему трещат пальцы. Когда-нибудь я тебя убью.

– За что? – удивилась Одноклеточная.

– За то, что ты со мной сделала. Я чувствую себя так, будто с меня содрали кожу. Я хочу, чтобы ты чувствовала то же самое. Я сдеру с тебя кожу.

– Но это зло, – сказала Одноклеточная, чувствуя, что все ее аргументы проваливаются в пустоту. – А ты знаешь, что зло делать нельзя.

– Я не настолько глуп, чтобы тебе верить, – сказал Муся, – но я еще многого не понимаю. Расскажи мне обо мне.

– Я встретила тебя недавно, – начала Одноклеточная, – тогда ты был очень болен и выпрашивал деньги в метро. Ты даже не умел говорить. И зачем-то ты пошел за мной. Вначале я тебя боялась.

– Да, я помню, я пошел за тобой, ты мне понравилась, ты была добрая.

Одноклеточная испугалась, что покраснеет, и от этой мысли действительно начала краснеть.

– Откуда ты мог знать, что я добрая? – тихо спросила она.

– До сих пор мне снится сон, – сказал Муся, – и я постоянно просыпаюсь ото сна. Сначала я знаю, что проснулся, а потом понимаю, что это снова только сон. И когда я понимаю это, то я опять просыпаюсь.

– Непонятно, – сказала Одноклеточная.

Наверное, в его голове неверно замкнулись какие-то связи, подумала она.

– Ты была самым первым моим сном. Но я тебя хорошо помню. Ты была хорошим сном. А потом я проснулся и просыпался много раз. Сейчас я хочу содрать с тебя кожу. Я возьму нож… Или ножницы…

– Пожалуйста, не надо!

– Я разрежу кожу на спине и на животе, потом выверну ее, как перчатку…

– Остановись!

– Почему?

– Ты не можешь быть таким. Ты никогда не был таким.

Муся задумался.

– Я понимаю, – сказал он, – я правда понимаю. Я много понимаю. Но расскажи мне обо мне.

– Тебя вылечили, – сказала Одноклеточная, – ты первый человек, которого смогли вылечить от врожденного слабоумия.

– Я не человек, – возразил Муся.

Одноклеточная почему-то испугалась его слов.

– Тебе сделали операцию, – продолжила она, – для этой операции взяли мозг ребенка…

– Но это зло.

– Нет, ребенок все равно умирал.

– Но он бы не умер.

– А он и не умер, – сказала Одноклеточная, – он живет до сих пор. Я не знаю, как это получилось, но живет. Но он все равно не проживет долго.

– Я хочу быть таким, как все, – сказал Муся. – Почему я не могу быть таким, как все?

– Я точно не знаю, никто не знает. Все дело в том, что до тебя операции проводили только на крысах. И крысы становились очень злобными и жестокими, они убивали всех остальных крыс. Может быть, в их мозгу неправильно замыкались связи. Ты ведь тоже отвечаешь мне невпопад.

– Нет, это ты слушаешь невпопад, – возразил Муся. – Так вы ничего не узнали?

– Нет. Доктор Лист выяснял причину с помощью гистологических исследований, но так ничего и не выяснил.

– И решил выяснить на мне. Я выпотрошу этого доктора и сделаю из него чучело.

– Нет! – возмутилась Одноклеточная. – Доктор Лист гений, он тебя спас. Теперь все зависит только от тебя. Борись за себя. Если ты победишь себя, то ты не будешь желать зла. Ты станешь таким, как все.

– Неправильно, – сказал Муся, – победив себя, я сам же и проиграю. Скажи, почему ты сегодня без сережек?

– Ты откусил мне вчера кусок уха. Тебе так захотелось. Теперь я никогда не смогу носить сережки.

– А зачем тебе их носить?

– Потому что я женщина.

– Теперь ты говоришь непонятно.

– Ну как же? – удивилась Одноклеточная. – Все люди делятся на мужчин и женщин.

– А они делятся во взрослом состоянии? – спросил Муся.

– Нет, во взрослом состоянии они наоборот… – сказала Одноклеточная и от смущения не смогла продолжить фразу.

– Как – наоборот, соединяются?

– Просто я женщина, а ты мужчина.

– Почему?

– Потому что людей так создал Бог. Или природа.

– Нет, Бог лучше, – резонно заметил Муся, – а сам он делился или соединялся?

– Он един и всегда был един.

– Тогда с нами он что-то напутал. Но я не понял, в чем разница.

– Понимаешь, это сложно объяснить. Женщины слабые, а мужчины сильные. Женщины красивые и носят сережки, а мужчины должны быть умные. Мужчины любят женщин, а женщины любят, чтобы их любили. И главное, мужчины должны защищать женщин, иначе они не настоящие мужчины.

– Да, сказал Муся, – сейчас ты говоришь правду. Я вспомнил свой первый сон. Я шел за тобой для того, чтобы тебя защищать, потому что ты была женщина. Я помню твой дом, помню тебя, когда ты включила свет.

– Когда я выключала свет, меня не было видно, – сказала Одноклеточная.

– Нет, я тебя видел. Тебя освещали фонари. Ты часто сидела у окна в темной комнате. А я стоял, чтобы тебя защитить. А теперь я хочу тебя убить. Помоги мне.

Одноклеточная протянула руку.

– Вот тебе моя рука. Постарайся не сделать мне больно. Защищай меня. Видишь, моя рука слабая и хрупкая. Чего тебе хочется?

Муся потянул за мизинец.

– Мне хочется оторвать этот палец. Почему он не щелкает?

– Сдерживай себя, иначе ты никогда не станешь человеком.

Он слегка сжал ее руку в своей.

– Странно, – сказал он, – я чувствую твою руку, как свою. Будто бы ты продолжение меня. И мне не хочется отпускать твою руку, но я не знаю, чего мне хочется. Почему все так сложно?

Она приподняла ладонь. Его рука приподнялась тоже, как намагниченная. Одноклеточная почувствовала, что ее рука тоже хочет двигаться за чужой рукой. Муся перевернул ладонь, и ее ладонь перевернулась тоже. Ладони вели себя как две влюбленных рыбки в аквариуме, они забыли о том, что кому-то принадлежат.

– Так иногда бывает, – сказала она, – это значит, что сейчас ты победил себя. Тебе ведь приятно держать меня за руку?

– Да.

– И тебе хочется меня защищать?

– Да.

– Значит, ты выздоровел. Ты думаешь и чувствуешь, как настоящий человек, как настоящий мужчина.

Она отобрала свою руку. Вначале это было невыносимо больно, долю секунды, потом – будто вынуть голову з пасти льва.

– Зачем ты это сделала? – спросил Муся.

– Я должна идти.

– Но мне нужно тебя защищать.

– Ты обязательно будешь меня защищать, но потом, когда ты станешь совсем здоровым.

– Ты придешь еще?

– Я буду приходить каждый день.

– А я буду приходить каждую ночь.

Она снова покраснела.

– Может, и будешь приходить, но потом. А пока я разрешаю тебе приходить только во сне. Во сне можешь приходить каждую ночь. А сам ты будешь здесь.

– Я не останусь здесь, – сказал Муся, – жди меня сегодня ночью, я обязательно приду.

– Я не открываю двери по ночам.

– А я не боюсь запертых дверей. Сегодня ночью я приду к тебе, и ты снова дашь мне свою руку. А если не дашь, то я не стану тебя защищать. Я тебя убью, если ты не настоящая женщина.

Он вдруг побледнел и закрыл глаза. Его лицо неуловимо меняло выражение. Мимика напоминала человеческую, но человеческой не была. Это пугало, как близкий и неожиданный раскат грома. Когда он открыл глаза, это были глаза другого человека.

– До свидания, – сказала Одноклеточная, теперь уже по-настоящему испугавшись. Она взглянула на наручники и на стальную стойку, но почему-то не смогла успокоиться. В холле она встретила двух охранников, но это ее тоже не успокоило. До самого вечера ее сердце билось быстрыми толчками, и в этих толчках был не только страх.

9

В зверином мире побеждает самый сильный.

В человеческом зверинце – самый жестокий.

В человеческом мире – самый милосердный.

Но самый милосердный, попав в человеческий зверинец, погибает так же, как самый жестокий в клетке со львами – его разрывают непобежденным.

До конца дежурства оставалось шесть часов. Охранники в холле убивали время каждый своим способом: первый, большеносый и с деревенским выражением лица, в четвертый раз перечитывал эротические анекдоты, уже почти не смеясь и тщетно стараясь найти соль во втором анекдоте с конца на третьей странице; второй, бледный и худой, очень напоминающий студента-цареубийцу, ходил взад-вперед и кусал губы. Они совсем не разговаривали из-за несходства мнений по всем кардинальным вопросам жизни.

Большеносый был одет в черный свитер с блестками и в форменные брюки охранников порядка. На свитере золотыми буквами было вышито «2001», но никто не знал, что эти цифры означают. Он вертел две железных бляхи в руках, бляхи ерзали одна по другой и издавали противный скрип. Огромный нос, выпуклый во всех направлениях, но не кожистый, а костяной, прекрасно сочетался на его лице с красными половинками щек (нижние половинки щек были бледными), со следами прыщей, со ртом, который не закрывался, хотя не говорил и не ел, но все же выражал все возможные и почти невозможные эмоции. Но самой интересной деталью на этом лице был не большой нос (и зубы, подобранные по размеру), а выражение глаз – победное выражение деревенского Дон Жуана, привыкшего гулять по самой широкой улице села и смотреть снисходительно, как девки выскакивают из-за плетней и спешат наперегонки, чтобы броситься ему на шею К концу улицы он так обвешан девками, что напоминает виноградную гроздь – ему становится тяжеловато, он сбрасывает девок на обочину и снова идет по самой широкой улице, но уже в обратном направлении, и снова из-за плетней выскакивают девки: оказывается, кое-кто еще за плетнями остался. Для городских девок он был не столь соблазнителен – городские меньше любят белобрысых.

Большеносый читал и шевелил губами. Дочитав до конца, он отложил газетку, но его губы продолжали шевелиться. Он шевелил губами не оттого, что медленно читал, а оттого, что медленно думал и губы не без труда поспевали за мыслью. Потом он взял со стола какой-то документ, взглянул на него проницательно, но читать не стал. Потом перевернул документ вверх ногами, опять взглянул и опять читать не стал. Потом перевернул листок обратной стороной и долго смотрел на чистую поверхность, будто пытаясь прожечь ее насквозь силой мысли. Потом положил листок на стол и написал карандашом матерное слово, посмеялся. Потом стер слово резинкой (обратной стороной карандаша) и стал срисовывать из газетки неприличную картинку, увеличивая отдельные многозначительные детали анатомии и, конечно, картинку в целом. От старания он закусил нижнюю губу.

Проходя мимо, брюнет-цареубийца взглянул на картинку, отметил старательность большеносого и выразил свое мнение презрительным уползанием губ вправо. Он откинул прядь волос, свалившуюся до самого подбородка, и снова стал кусать губы. Кусал он только одну губу и все время за один и тот же угол. Видимо, его губа отрастала наподобие прометеевой печени. У него была странная фигура – совсем без плеч, как казалось вначале, – но потом оказывалось, что плечи все же есть, только круто уходящие вниз. Его голова также свешивалась вниз, поэтому ему приходилось глядеть исподлобья. Его взгляд был внимательным и приятным, но двигался чересчур плавно – так движется телекамера кругового обзора.

Вдруг он остановился.

Большеносый оторвался от неоконченной картинки и взглянул на своего насторожившегося собрата. Несколько секунд ничего не происходило. Большеносый оперся локтем о стол и обернулся всем телом вокруг локтя, как вокруг шарнира. Ничего не заметив вокруг, он сымпровизировал гримасу на тему: всяким хлюпикам уже мерещится, снова повернулся вокруг локтя и взялся за карандаш.

– Я слышал шум на лестнице, – сказал цареубийца, обращаясь к пространству.

– Давай подождем, – согласился большеносый.

Цареубийца сел в кресло (кресло было из искусственной, свежевзрезанной ножом кожи, из-под кожи торчал поролон), наклонился и прислушался. Должно быть, он не умел долго сидеть в одной позе – ничего не услышав, он встал, сделал два шага и сел за стол, наклонившись вперед. В его наклоне было что-то от знаменитой падающей башни, он обязательно требовал подпорки. Он медленным движением приложил руку к лицу, не опираясь. Его взгляд и напряжение тощей шеи остались теми же.

На лестнице явно звучали шаги.

– Звони, – коротко сказал цареубийца.

Большеносый, не отвечая, сделал гримасу: мы еще посмотрим, кто у нас главный, и встал из-за стола. Теперь был виден его жирный зад и кобура, присосавшаяся к заду наподобие большого сытого клеща. Он воинственно повел задом и положил руку на кобуру.

– Я сказал тебе звонить, – сказал цареубийца.

Большеносый не обратил на него внимания. Он вынул пистолет.

Шаги послышались в коридоре. Цареубийца привстал.

Из-за двери вышел Мафусаил, остановился, зажмурился от яркого света.

– Стоять! – обрадовался большеносый. – Лицом, сволочь, к стене!

– Почему? – спросил Мафусаил. – Разве ты хочешь меня убить?

Он подошел к большеносому и неумело, но сильно ударил его в лицо. Пистолет выстрелил, посыпалась штукатурка. Большеносый перелетел за стулья, скрепленные скамеечкой, и не проявлял больше признаков жизни. Мафусаил подошел и наклонился над лежащим человеком. Казалось, что он целиком поглощен наблюдением. Цареубийца плавно стек со стула на пол и подобрал пистолет.

Мафусаил начал трещать пальцами. Потрещав, он обратился к цареубийце.

– Ты меня знаешь?

– Да, – сказал цареубийца, – мы дежурим здесь для того, чтобы ничего не случилось.

– Плохо дежурите, – сказал Мафусаил.

– Да, плохо. Уже случилось.

– Еще хуже. Сейчас только случится.

– Хуже?

– Значит, вы здесь для того, чтобы я не освободился и не ушел в город. Значит, для кого-то это важно, – сказал Мафусаил. – Ты видишь, мальчик, а я не так уж глуп.

– Я тоже, – сказал цареубийца.

– Ты этого не поймешь, – сказал Мафусаил, – но недавно я проснулся еще раз. Ты не поймешь, но я все равно скажу. Это так, будто ты протираешь паутину, за которой зеркало. С каждым движением ты видишь все больше. Если ты такой умный, то скажи мне, почему щелкают пальцы.

– Я не буду выполнять твоих условий!

Мафусаил снова отвернулся к большеносому.

– И что же? Ты меня застрелишь?

– Наверно. Да.

– Тогда стреляй.

– Я не буду выполнять твоих условий, – сказал цареубийца, в этот раз спокойнее. Сознание собственной силы это наилучшее успокаивающее средство, даже если это сознание – всего лишь иллюзия.

– Нет, не застрелишь, – сказал Мафусаил, – потому что ты не похож на меня.

Цареубийца молчал.

– Видишь, как ты глуп, – продолжал Мафусаил, – ты даже не понимаешь моих слов. Не стоит обижаться, я подозреваю, что все люди таковы. Смотри, а его пальцы не щелкают.

Он подергал большеносого за пальцы. Тот застонал.

– А сейчас будут щелкать, слушай.

Он сломал большеносому палец и одновременно ударил его по лицу. Был слышен хруст.

– Ну как, слышал? Звук не тот, но все же неплохо. Теперь ты понял, почему ты меня не убьешь?

– Сейчас я выстрелю, – сказал цареубийца.

– Не выстрелишь, потому что станешь таким же, как я. А ты ведь всегда считал себя особенным, правда? Тебе не хватит жестокости, поэтому ты меня не победишь. Ты же хочешь остаться человеком?

– Я человек.

– Нет. Человек – тот, кто смог победить свою жестокость. Я не человек. И ты не человек, пока ты не победил себя.

Он сломал еще один палец.

– Теперь стреляй, если сможешь.

Цареубийца сжался на стуле.

– Знаешь, почему ты не можешь выстрелить? Поэтому что я тебе морочу голову. Ты привык прислушиваться к словам, а сейчас ты ничего не понимаешь. Ты не знаешь, что тебе делать. Не думай – стреляй. Или я тебя заставлю.

– Нет.

– Теперь уже лучше, – сказал Мафусаил, – я знаю, тебя учили всю жизнь тому, что такое добро и что такое зло. Учили тому, что убивать нельзя. У тебя был котенок?

– Да, когда я был маленьким.

– Ты его любил?

– Да, но он пропал.

– Да, ты его любил. В тебе действительно нет жестокости. Но сейчас ты выстрелишь.

Он подошел к цареубийце и взял его за левую руку.

– У тебя такая маленькая рука, как у женщины. Интересно, хрустят ли твои пальцы?

Цареубийца заметно задрожал.

– Вот и все, – сказал Мафусаил, – теперь ты меня боишься, а значит, в тебе уже нет никакой силы. Теперь ты сможешь выстрелить, только если я тебе прикажу.

– Нет.

– Страшно, да? Убей меня, и все кончится. Я ведь все равно заставлю тебя выстрелить.

– Ты сумасшедший.

– Да, я сумасшедший и я никогда не стану человеком. Поэтому ты должен убить меня.

– Нет.

– Тогда я тебе расскажу, что будет дальше. Они хотели сделать из меня человека и дали мне разум. Мой разум растет с каждой минутой. Но человек – это не разум, а дух – то, чего не смогут усилить никакие чудеса науки. Они смогли меня сделать лишь зверем – крысой, которая убивает других крыс. Это сильнее меня. Я убью тебя я уйду, и стану убивать других. Я это понимаю ясно, так ясно, как ты ничего не понимал в твоей глупой жизни. Пока не поздно, ты можешь меня остановить. Останови меня.

– Нет, – сказал цареубийца. – Ты знаешь, чем можно остановить разъяренного льва!

– Не знаю, я только несколько часов живу на свете. Наверное, силой. Сила рождает страх.

– Нет, – сказал цареубийца, – мужеством и любовью. Если ты убьешь меня, то ты больше никого не сможешь убить.

– Почему? – спросил Мафусаил.

– Потому что сегодня я тебя победил.

– Разве?

– Чтобы победить жестокого человека нужно вначале победить жестокость внутри себя. Иначе придется сражаться с двумя жестокими людьми.

Мафусаил задумался.

– Я этого не знал, – сказал он, – но может быть, ты меня обманул. Я проверю.

Он ударил цареубийцу и отобрал у него пистолет. Прицелился в голову, выстрелил.

– Нет, – сказал он, – это было похоже на правду, но это не было правдой. Напрасно ты не выстрелил первым.

Он осмотрелся в поисках выхода. Подошел к двери. Повертел ручку, без усилия вырвал ее. На месте ручки осталось темное отверстие, по форме напоминающее грибок, нарисованный в букваре. По бокам грибка остались еще две черные точки. Мафусаил внимательно осмотрел вырванные шурупы и, потеряв интерес, бросил ручку на пол. Пистолет он сунул в карман; карман сразу обвис.

Он открыл дверцу и вошел в маленькую комнату. Это была умывальня. Два крана, белый и черный. На черном привязана ленточка. Мафусаил открыл краны. Оба крана стали плеваться холодной водой. Они вели себя, как невоспитанные близнецы.

У него вдруг закружилась голова. Это продолжалось несколько секунд, а затем он проснулся снова. Он осмотрелся, замечая детали. Он заметил, что черный грибок вырванной ручки изнутри кажется светлым, заметил две зеленых кнопки на баке с водой, заметил надпись (пока непонятную): 380 В, заметил сгоревшую спичку, положенную кем-то на выступающий уголок стены. Он почувствовал, что был слеп до сих пор.

Он мыл руки очень долго, несколько раз закрывал кран и принимался мыть снова. Моя руки, он размышлял, думал, для чего он это делает, и думал, что стал думать по-новому: о самом себе. Внутри себя было не меньше деталей, чем снаружи. Наконец он закрыл кран и вышел.

На улице было ветрено. Погода обещала дождь или тающий снег, но ни дождь, ни снег не спешили выполнять ее обещания.

Мафусаил шел, наклонив голову, глядя лишь под ноги – иначе огромная масса новых деталей не успевала размещаться в его сознании. Его мягкие тапочки сразу же наполнились обжигающе холодной водой, но вода сразу же стала просто холодной, потом потеплела и прилипла к ногам и стала целовать их с чмокающим звуком. Он вспомнил это ощущение и вспомнил так много, связанного и несвязанного с этим, что не смог идти и сел на скамейку.

– Культурнее быть надо, – сказала сидевшая старушка и отодвинулась. Она сделала ударение на слоге «не», она не знала, как произносится это слово, но отодвинулась и отвернулась в позе учительского превосходства. Мафусаил ощутил вспышку ненависти, но тотчас же новые впечатление отвлекли его от старушки.

Откуда я знаю все это? – подумал он. – Наверное, я очень много слышал и видел в течение своей долгой не-жизни и все это отпечатывалось во мне без понимания. Но почему мне хочется плакать? Неужели тот мальчишка был прав – чтобы победить жестокого человека достаточно победить жестокость внутри себя и не бороться с двумя жестокими людьми? Неужели мне его жаль? Действительно жаль. Но это значит, я знаю, что такое жалость.

Он вынул пистолет и навел его на девочку, игравшую у лужи. Девочка набирала воду в баночку с помощью пластмассовой лопатки. Стрелять не хотелось. Он бросил пистолет в лужу. Девочка посмотрела возмущенно, но решила не отвлекаться от работы из-за взрослых пустяков.

«Объект вооружен, – прошептала в рацию тень, – не так-то просто будет его взять».

«Проследим и возьмем, – ответила рация, – не впервой. Но без приказа не стреляйте».

На пятнышко оттаявшей земли слетелись беспородные голуби и стали приударять друг за другом. Они вели себя предельно бестолково. Девочка отошла к скамейке и распугала голубей.

– Дядя, смотри, это подорожник, – сказала она, – смотри, какой большой!

– Правда, большой, – ответил Мафусаил, – это первый в этом году, потому и большой.

Он снова почувствовал легкое головокружение и кристальное прояснение сознания. Все вокруг задвигалось иначе, приобрело новые формы, цвета, значения. Его мысли потекли плавно и спокойно, как ручей у его ног – сильный весенний ручей с гофрированной, поблескивающей поверхностью. Он услышал собственный внутренний голос, пульсирующий в такт с жизнью. Он посмотрел на большой, в полногтя, листок подорожника и впервые в своей новой жизни улыбнулся.

10

Жизнь – короткая мелодия, исполняемая единственный раз. Исполняемая деревянными пальцами дилетанта.

Он шел по городу, вспоминая все вокруг. Воспоминания накладывались слоями – оба слоя были памятью сердца, но нижний слой был ярким и праздничным, верхний – стонущим и грязным, как город в эпидемию холеры. Сейчас он был уверен, что когда-то был здоров. Он умел читать, а этому не выучишься за несколько часов, каким бы гением ты ни был. Он вспоминал когда-то прочитанные слова и вспоминал обрывки смысла, которым когда-то была полна его жизнь. С приближением к центру воспоминания становилось ярче. Похоже, что где-то поблизости он родился и прожил первые десять-пятнадцать лет своей жизни, полноценной жизни. Рядом, совсем близко была его родина. Он помнил двор своего детства, но помнил его только изнутри. Заглядывать во все дворы сейчас – это глупо, это можно отложить до более спокойного времени. Он помнил осенние листья в том дворе – там росли клены. Вот еще одна деталь, чтобы найти родину.

Можно познать все таинства, изучить все премудрости, можно собрать сокровища и подарить друзьям, можно забыть о прожитой и об ушедшей юности, можно забыть о совести, но о родине – нельзя. Нельзя значит, когда ты возвращаешься в город из почти потусторонних глубин и видишь его иным, значит, виновата не память, значит, это город рос и менялся, терпеливо и памятливо ожидая тебя. После долгой разлуки приятно пройти сквозь центр; здесь еще бродят твои собственные привидения – неуспевшие растаять сгустки памяти. Лучшая улица для прогулки – Первая Авеню, она крепче всего хранит воспоминания. Идти лучше всего снизу, начиная путь еще до Пятерых из ломбарда. Так ветрено, и небо надулось тучами, люди ежатся от холода и иногда улыбаются, вспоминая о чем-то хорошем, может быть, о летней асфальтоплавящей жаре. Церковный крест на фоне грозно уплывающего неба сер и черен, будто черно-белый кадр из «Андрея Рублева». На Первой Авеню всегда было много красивых лиц, больше, чем где-нибудь еще. На каждом углу переулочный сквозняк услужливо лопочет юбками, словно крыльями взлетающей голубиной стаи. И тут же на углу продают Стиморол – мгновенный плевок в память: неповторимый! устойчивый!! вкус!!! Издалека, из самой грани парка, мигает красная точка светофора, остальные цвета теряются в человеческом смешении. Навстречу скатываются с горки две свадебные Волги, трогательно трепещущие ленточками. Из второй высунулся хобот видеокамеры, люди дарят хоботу печенье мгновенных улыбок. Вот книги на лотках – ого, как вырос уровень культуры! – вот Гегель, вот дзен-буддизм, вот блистательный Ларошфуко за не менее блистательную цену (каждую максиму можно вырезать из книги ножницами и продать отдельно, все равно будет дорого), вот «Критика чистого разума», а вот даже «Многообразие религиозного опыта», отсутствующее даже в самых многознающих библиотеках. Вот энциклопедия культуризма с холмистым киноактером на обложке (а говорили, что у него каменное лицо, неправда, смотри, как улыбается), вот рядышком стыдно сказать что – но и без этого не обойдешься.

Жаль, что нет Зеркальной струи и Аллеи героев (остался лишь котлован и надпись, щербатая на несколько букв). Как хорошо еще помнится все то – в полдневном сиянии город, от жара уснули дворы, цветы на аллее героев привяли от сонной жары. Жара. Трехметровые плети свисают над черной водой. Пускают кораблики дети. Один утонул. Вот другой. Трехметровая черная плеть свисает до сих пор, совершенно нетронутая временем; свисает с единственной, несоразмерно длинной ветки. Плеть колышется ветром, и кажется, что она живет и дышит, и тянется к воспоминанию о воде. А может быть, она не знает, что воды нет, и до сих пор мечтает дотянуться до нее, сначала распустив почки и выбросив из них свои изогнутые, как срезанный ноготь, листики. Дети из памяти все пускают свои кораблики – такое цепкое воспоминание, но не соотносимое ни с чем – им совершенно не важно, что темной воды глубина утопит кораблик бумажный, заманчива, но холодна. Да, в то время вода казалась глубокой.

Дальше парк, нет – Парк; издалека пространство под деревьями кажется совершенно черным, как вход в подземелье. Жаль, что так много изменилось, здесь взгляд не останавливается на знакомых картинках. Но можно посмотреть внутрь себя и сразу увидеть – и глубь прозрачная аллей, в траве сидящие цыганки, и листья женских тополей маслинно-белые с изнанки. Тополя бывают мужские и женские – откуда эта информация? Дальше аллея, продырявив черноту парка, сквозит к университету. Аллея каштанов. Скамеек нет, когда-то они были, и такие удобные, что манили сесть и все забыть, и так сиделось и так хорошо забывалось – как хорошо забыть обо всем, о всех пороках и изъянах, лишь сесть и почитать Басе с его печальной обезьяной. – Кто такой Басе? И что это еще за неожиданно всплеснувшееся воспоминание? Вы говорите, что крик обезьяны печален – а слышали ли вы плач ребенка, брошенного у дороги? – Басе. Удивительно, но память хранит строки японских поэтов.

Поляна у обсерватории когда-то каждую весну рождала один-единственный ярко млеющий мак – только артериальная капля мака и солнечная изумрудность травы, это было красиво. Как это было красиво! Но кто помнит об этом. Потом, к средине лета, поляна зарастала клевером, но клевер был какой-то нецветной: белый, серый.

Странное ощущение – бессмысленно вспоминая давно ушедшие дни, чувствуешь себя так, будто любуешься незнакомой девушкой, которая тебя не замечает. И никогда не заметит, конечно.

Еще дальше – памятник основателю, памятник особенно интересен сзади: там картинка, неразборчивая по старости лет, а под картинкой ряд дырочек, тоскующих о былых буквах. Вещи помнят дольше, чем люди. Никто ведь не помнит, что здесь было написано. Вот как непредусмотрительно крепить буквы на постамент. Автор фигуры был похитрее – он вырезал собственную надпись прямо на чугуне. Интересно, как ему такое удалось? 1904-й год, другая эпоха, более далекая, чем зазеркалье. Университетский двор завален тем же мусором, что и полтора десятилетия назад, ведь этот мусор тяжел и неудобопередвигаем. Мусор – одна из особенностей города, он всегда был и всегда есть, но в последнее время прибавилось мусора человеческого: мочащиеся в переулках непьяные парни ни капли не стесняются выставлять напоказ вещи, для показа не годящиеся. Значит, жизнь все же изменилась.

Он подумал о том, что (какая неправильная, но радостная мысль!) его кто-то ждет: друзья, мать, женщина. Все они состарились, и та женщина тоже, но он узнает ее сразу, хотя сейчас не помнит ее лица, и даже не помнит, была ли она на самом деле – обнимет рукой, обовьет косой и, статная, скажет: здравствуй, князь! – откуда эта строка? Вдруг все так и случится? Вдруг она ждала его все эти годы?

Тень двигалась вдалеке, изредка советуясь с рацией.

«Собирается войти в университет – что делать?»

«Ждать, там слишком много людей. Люди не должны пострадать».

«Но он входит».

«Как войдет, так и выйдет».

Что потом?»

«В удобном месте – стрелять без предупреждения. Сегодня он убил двоих. Но не рисковать».

«Есть не рисковать».

«Продолжайте наблюдение».

«Продолжаю».

Тень двигалась, сливаясь с тенями деревьев.

…Если войти в университет и подняться мимо неработающих лифтов, подняться высоко-высоко, повыше полустертой надписи, забороняющей вход, и взглянуть на город в вертикальные провалы окон…

…Вначале увидишь новый мост на месте старых завалюшек. Мост картинно перелетает реку, по инерции проносясь намного дальше, чем нужно, потом разгоняется еще, берет подъем и со всего размаха стукается лбом о что-то кирпичное. Так тебе и надо, слишком разогнался. Поближе моста – зоопарк. Там человеческие точки разглядывают что-то малюсенькое. Вот там раньше был малюсенький бегемотик (в пару тонн, который стеснялся выходить на люди). Если бы сегодня бегемотик решил прогуляться, отсюда он был бы похож на ожиревшую таксу. Новостроенная многоэтажка приютила на стене великанскую рекламу чего-то, но все равно непонятно чего, несколько осиротелых кранов повесили носы, вон наклонная плоскость и белая башенка неизвестного предназначения, пара церквей и прозрачно намеченная бугристость деревьев, деревьев, деревьев. А над всем этим – ветер. Здесь, на забороненной высоте, ветер особенно силен, он гудит, как органная труба, и качает неплотные стекла, и при взгляде вниз даже становится страшно. Начинается дождь, слабый, ненастоящий. Наверное, в сильный дождь город отсюда особенно красив – город, погрузившийся на дно водно-воздушного моря, раздавливаемый мегатоннами падающей влаги.

Спускаясь, видишь солнечные квадратики на ступенях и соображаешь, что это не свет, а только камень посветлее, аккуратно вставленный при ремонте. Огромный коробок университета совсем пуст даже в воскресенье. Можно заглянуть в аудиторию, где толпа, жаждущая ученья, выдавливает из себя заученную словесную тоску (это должно изображать сочинение на вольную тему), выдавливает ее из себя по капле, словно квинтэссенцию раба. Чуть ниже девушки с жуткой убежденностью на лице впиваются в полусонных преподавателей. Где-то на третьем этаже, у дверей лифта, засохшего в паутине, как высосанная муха, брошена сломанная роза: цветок отчленен – декапитация, – но как красив и как бархатно томен – знак чьей-то неудавшейся судьбы.

«Объект выходит, идет в обратном направлении, – проговорила тень, – могу попробовать взять его у ботанического сада».

«Не стоит, он слишком опасен. Он пойдет на Вторую Авеню. Будем брать его там, уже выслали группу. Ограничивайтесь наблюдением».

«Объект ведет себя странно, я не вижу логики в его действиях», – проговорила тень.

«Само собой, – ответила рация, – он маньяк, сумасшедший. Но на Вторую Авеню он придет обязательно».

Идя по направлению к водопадным ступеням, он вначале увидел круглую клумбу; захотелось стать маленьким и порулить вокруг нее. Ступени есть, водопада уже нет. Есть лишь пересохшие львы, похожие на плачущих собачек; из пастей собачек капает голодная слюна.

Вот кафе «Водопад». Водопада нет, зато кафе есть. «Работает с 13 до 24» – маленькая ложь. Здесь асфальт неохотно уступает место природе, здесь угрюмые типы и типэссы выгуливают угрюмых овчарок, а все имена овчарок угрюмо начинаются с букв «А» или «Р». Считал ли кто-нибудь ступеньки (например, шли влюбленные и трижды целовались на каждой) – ступенек ровно сто. Ровно сто – это выдумка гения или штампованного бюрократа?

Пространство внизу мусорно и пусто. Вот развалины мертвого Ботанического Сада – неужели эта свалка была Садом когда-то? Улица свирепо уничтожена и напоминает поле боя. Пробравшись, не наступив на мину, идешь дальше. Вот вывеска: «Изготовление дверей», она написана так, что читаешь: «Изготовление червей». Еще метров десять гадаешь, каких червей – дождевых или карточных. Потом набережная, парк (скорее, паркетто), река. Ветер гонит волны. Ветер продольный, и волны велики, даже напоминают морские. Но идут волны медленно, со скоростью пешехода. Приноровившись, чувствуешь себя как на эскалаторе, а парапет проезжает мимо. (В светлые времена эскалатор был лишь в одном из магазинов – удивительная ползающая лестница со ступенями, которые исчезают именно тогда, когда нужно.) Выходишь к мелкому, но всем известному кинотеатрику с национальным названием, названием, будто веселый писк ребенка. Вот свеженькая телевышка, раньше рогатая, а теперь до безобразия напоминающая шприц, пока еще не наполненный идеологическим дурманом для инъекций. И на том спасибо. А вот маленький магазинчик, хлебный. Тот самый. Опять укол памяти – снег, голуби, последний день зимы, мороз очаровал серебряные ветки. Открылся магазин, и вот заходим мы, закутаны до глаз, раскачивая сеткой. Остановимся на мосту. Когда нет ветра, вода в этом месте гладкая, будто зеркало или лед, и видно, как пока еще живые рыбки клюют воздух снизу, оставляя увядающие кружки. С этого места всегда было приятно смотреть на закат – остывают полоски вечерней зари, остывает гранит площадей и мостов, словно тихая музыка слышен вдали стук колес убегающих в ночь поездов, – так было…

Он обернулся и увидел тень. Тень прижалась к дереву.

Он постоял немного, вспоминая. Как жаль, подумал он, что я могу не успеть. Не успеть вспомнить, кто я такой, и есть ли на свете девушка с длинной косой, которая пусть не ждет, но ждала меня когда-то. Он вошел в подземный переход.

«Вошел в переход», – сообщила тень.

«Сами видим», – подтвердила рация.

«Я его потерял», – сказала тень.

«Ничего, теперь не уйдет».

Когда высокая фигура в сером пальто и насквозь промокших летних тапочках подошла к знакомому дому на Второй Авеню, прозвучало два выстрела. Фигура сделала еще шаг и упала. Начинался дождь, и людей на улице не было. Из подъехавшей машины-гробика вышли двое и забросили тело внутрь. Одноклеточная слышала звуки, но не догадалась, что это были выстрелы.

11

Кошки вообще-то кровожадны, но иногда щиплют зеленую травку. Это заменяет им мораль. Интересно, до чего кошки похожи на людей.

Тот же человек с большими бровями сидел за тем же столом. Сегодня его помощником был другой человечек – такой же маленький, но со странной неисчезающей улыбкой на лице. Если бы не эта улыбка, его лицо выглядело бы очень мужским и даже несколько мужественным, но улыбка своей очевидной женственностью портила все впечатление. Когда человечек говорил, улыбка не исчезала с его губ, когда молчал – тоже, когда отворачивался, казалось, что улыбка просвечивает сквозь затылок. Несмотря на женственность, улыбка человечка была очень хищной – так могла бы улыбаться Чеширская кошка, если бы таковая существовала. Улыбка была основной деталью человечка; если бы он вздумал исчезать по частям, улыбка бы исчезла последней.

Человек за столом повесил трубку и выпучил губы, изображая глубокомыслие.

– Все, мы его сделали, – сказал он.

– Вот гад, двоих прикончил, – улыбнулся Чеширская Кошка.

– Теперь все, он уже в морге.

– Может быть, стоило его сначала допросить?

– Допросить? – возмутился человек с бровями и тотчас же успокоился снова (умение притворяться возмущенным было обязательным профессиональным навыком). Допросить. Вот у меня его досье. Читаю… Так… Слабоумие такой-то степени… Десять лет в спецлечебнице… Выпущен на свободу в связи с переполнением лечебницы и со смирным характером. Ничего себе, смирным!

– Ничего себе, смирным! – как эхо, откликнулся Чеширская Кошка.

Человек с бровями снова углубился в чтение досье. Его напарник взял со стола книгу о способах загара и принялся листать ее от скуки.

– Смотри, не порви, – сказал человек с бровями, – и так еле держится. Скоро развалится по листочкам.

– Я аккуратненько, – промурлыкал Чеширская Кошка.

– Да, – сказал человек с бровями, оканчивая чтение, – такая интересная история. У тебя дочери есть?

– Не знаю, мое дело молодое, – слегка преувеличил Чеширская Кошка, чтобы произвести впечатление.

Впечатление удалось.

– А у меня есть одна. Из-за таких они и пропадают.

– Сочувствую, – улыбнулся Чеширская Кошка, – так в чем там дело?

– А дело началось давно. Тот парень, ему тогда было тринадцать лет, был музыкантом, скрипачом. Даже выступал на конкурсах.

– Что, тот сумасшедший, которого мы подстрелили?

– Он самый. Слушай, все характеристики положительные. В общем, сплошной вундеркинд. Учился лучше всех, читал все что попало. Родители ужасно образованные.

– Ну, поубивал бы! – улыбнулся Чеширская Кошка.

Человек с бровями молча разделил его мнение.

– И вот до чего грамотность доводит, – продолжил он.

– До чего?

– Однажды он сбежал из дому. Но не сам сбежал, а с одноклассницей. Девочка из рабочей семьи, скромная, без отца, училась еле-еле. В общем, он ее соблазнил.

– Ну, проклятый! – обрадовался Чеширская Кошка и дал волю фантазии.

– То-то же. Украл отцовскую машину, взял девку и уехал. Три дня не могли найти. Потом напали на след. Он здорово водил машину – конечно, с детства обучен. В общем, ушли. Заехали в лес, облили машину бензином, чтобы замести следы, и подожгли.

– А как же машина?

– Сгорела.

– А потом?

Кошечка даже облизнулась.

– Потом шлялись где-то по лесу. Потом забрались в какой-то подвал и закрылись. Там жили целую неделю…

– Ага!..

– Потом их засекли, но выходить они отказались. Сказали, что если кто вздумает их разлучить, то они покончат с собой.

– Врали.

– Нет, покончили. У этой девчонки был баллончик с тараканьей отравой. Она его специально прихватила – видно, знала, что добром дело не кончится. Они набрызгали отраву в кульки и надели кульки на головы. Вот этим тогда и кончилось. Когда взломали дверь, то было уже поздно. Оставили записку.

Он протянул обрывок бумажного листа.

– Да, – сказал Чеширская Кошка, – почерк женский, но нетвердый, невыработанный. Сразу видно, что писала двоечница.

– Она писала, а он диктовал.

– С чего это?

– А ты прочитай.

– «Жизнь – короткая мелодия, исполняемая единственный раз. Исполняемая деревянными пальцами дилетанта», – прочел Чеширская Кошка. – Ну и что?

– Он же был скрипачом.

– Да, как я не подумал. А что такое дилетант?

– Аматор.

– Кто?

– Тот человек, который берется за дело впервые и ничего не умеет.

– Все равно я не понял, – сказал Чеширская Кошка. – А что же родители?

– У нее была только мать. Наверное, распутная, потому что не знала отца ребенка. Так и написано: «Отца указать отказалась». А его мать с отцом уехали за границу.

– Гады! – расстроился Чеширская Кошка. – Убивать таких надо!

Он вдруг задумался.

– Так они оба погибли?

– Нет, его спасли. Но он навсегда остался идиотом. Как тут написано: «Обширное поражение корковой области». Все понятно.

– Понятно, – согласился Чеширская Кошка.

– После того, как родители уехали, его никто не навещал. Десять лет его держали в лечебнице, а потом выпустили. Еще пять лет он шатался по городу без документов. Потом его подобрала лечебница номер двести тринадцать. Пытались его лечить.

– Зачем?

– Как зачем, если такой закон есть? Законы нужно не обсуждать, а выполнять. Мы тоже хороши, подумали, что он связан с мафией. Поставили двоих своих людей, а он выбрался из палаты и их прикончил. Даже пистолет отобрал.

– Не такой уж идиот.

– Нет, он пистолет выбросил в лужу.

– Тогда точно, идиот.

– Конечно, идиот – он ходил по городу кругами. Но мы все же его вычислили. Он пришел к дому той женщины, которая за ним ухаживала.

– А что же женщина?

– А ее брать пока нельзя. Она уж точно из мафии. Мы за ней следим и днем и ночью. Так.

Он посмотрел в ночное окно. За окном шел дождь.

Чеширская Кошка поежился.

– Что, прямо сейчас и поедем? Воскресенье же, и ветер, и дождь?

– Ага, и «звезд ночной полет», – сострил начальник. – Надо – значит надо.

В морг они ехали в большом крытом грузовике без задней стенки. По брезенту постукивал дождь. Начальник сидел в кабине, Чеширская Кошка подпрыгивал на жесткой скамейке в кузове. Плакали убегающие городские огни, мигали дальние желтые светофорчики, лучились фары догоняющих легковушек. Было очень холодно и очень мокро.

На полпути они свернули. Требовалось подвезти в морг еще одного клиента. Как передали по рации, у кинотеатра умер нищий. Они не очень расстроились, потому что крюк был небольшим.

Нищего положили между скамейками. На каждой выбоине он подпрыгивал, как живой, и стучал своей деревянной ногой. Чеширская Кошка уважал нищих и всегда давал им сколько мог. «От сумы да от тюрьмы не зарекайся», – наставляла его в детстве мать. Хотя сам он и служил закону, но знал хорошо, что настоящего закона нет (не говоря уже о такой роскоши, как конституция), а есть инструкции и распоряжения – письменные и устные. Поэтому он помнил материнское наставление. Этого нищего Чеширская Кошка знал хорошо: за зиму нищего дважды приносили в отделение и отогревали после морозов. Каждый раз он казался мертвым, но каждый раз оживал. Потом нищего прогоняли и он опять хромал к ступеням кинотеатра. Был живуч. А вот – не выдержал.

Машина резко повернула, и нищий подкатился прямо под него. Чеширская Кошка попробовал отодвинуть его ногой. Нищий пошевелился.

– Ух, да он живой! – он забарабанил по металлу кабины.

Нищий пошевелился еще раз и сел на полу.

Здорово, подумал Чеширская Кошка, я уже в третий раз воскрешаю этого человека. Это вам не Лазаря воскрешать, это поблагороднее.

Он был доволен собой.

– Отдай шапку, гад! – сказал нищий. – У меня там деньги были.

– Сколько? – спросил Чеширская Кошка.

– Да тысяч десять, – приврал нищий из профессиональной гордости.

– Хочешь, пятнадцать дам?

– Благослови тебя Бог, добрый человек.

– А хочешь, двадцать.

– А двадцать не дашь.

– Точно, не дам.

Машина развернулась и снова поехала к кинотеатру.

– Ты смотри, не помирай больше, – сказал Чеширская Кошка.

– Пока морозов не будет – не помру, – ответил нищий, – а по морозу сильно кровь стынет. По морозам мне не протянуть.

Когда нищего высадили и даже нашли его шапку, Чеширская Кошка дал ему пятнадцать тысяч.

– Что-то ты больно добр, – сказал начальник.

– Не могу видеть нищих, жаль мне их, – ответил Чеширская Кошка, – ох, как жаль!

К моргу они доехали без дальнейших происшествий.

Их долго не пускали в ворота, требовали документы. На неделе пришла новая инструкция, требующая справку, новую, под никому не ясным номером. Экзотической справки в наличии не имелось. Потом вопрос разрешился сам собой, как обычно и решаются все нерешаемые вопросы; даже не пришлось давать сторожу. Потом они долго сидели в каморке сторожа, который обиделся и, от обиды, ушел искать ключи. Сторож был пьян по случаю воскресенья и быстро возвращаться не хотел. Они вспоминали устройство иностранных моргов, часто показываемых по телевизору: там каждого хранят в отдельном черном мешке и в замороженном состоянии, там чистота и белая плитка, как в лучшем бассейне. Можно даже руки не мыть, выходя. Здесь тоже можно не мыть, не отмоешь.

– А я вот люблю нищих, – снова начал вспоминать Чеширская Кошка, – я в деревне вырос. У нас нищих уважали. У нас было два нищих. Один воровал, а другой старый был и не мог уже воровать. Старому мы больше давали. Нищему подавать Бог велит.

Он говорил и улыбался.

– Если воровали, то надо было их привлечь, – сказал начальник.

– Да кто же нищего обидит? Ему Бог судья. А что ж, Бог не рассудил? Тот молодой, который воровал, полез воровать в чужой погреб, скатился со ступенек и сломал ноги. Там его крысы и заели – так его Бог наказал. А старому мы еще долго подавали. Я, когда уехал в город, все его вспоминал.

Он говорил и улыбался.

– С тех пор я и люблю нищих. Вот вы говорите, что я слишком добрый. А я их просто люблю.

Вернулся старик с ключами.

Чеширская Кошка спустился в подвал и долго искал нужное тело. Может быть, пьяный сторож перепутал бирки, может быть, он просто плохо искал, но тело не находилось.

Он вышел наружу и глотнул воздуха.

– Не пойму, вроде нет его там.

Второй раз они спустились вместе. Похоже, что впереди были неприятности.

Найдя нужную бирку номер восемнадцать, начальник отвернул простыню и замер с выпученными губами.

– Да… – сказал он спустя полминуты, чтобы не выдать своего волнения перед подчиненным. Его лицо опять ожило.

– Так в чем дело, это он?

– В том-то и дело, что не он.

– А кто же?

– Невинный человек, – невинно пошутил начальник.

– Что же теперь делать? Такой позор для всего коллектива. А для меня лично это просто трагедия, – улыбнулся Чеширская Кошка.

Начальник осмотрел содержимое карманов.

– Ага, вот записка для тебя, – сказал он.

«Трагедия есть способ жизни личности. Способ жизни члена коллектива есть фарс. Поэтому можешь не опасаться трагедий», – прочел Чеширская Кошка. – А почему эта записка для меня?

– Но ты же сейчас говорил о трагедии члена коллектива.

– А откуда он об этом знал, когда писал записку? Я с ним не сговаривался.

Действительно, откуда, – подумал начальник, но как хороший детектив поспешно сделал непроницаемое лицо и не стал высказывать свою мысль, а отложил ее на одну из близких полочек памяти.

– Я пошутил, – сказал начальник, – это не невинный человек. Это член мафии, боевик по кличке Мучитель. Замешан в нескольких убийствах. Видимо, мы имеем дело с переодеванием. Кто-то заставил его переодеться в одежду идиота, а идиота спасли.

– А зачем?

– А вот зачем – это мучительная проблема, – красиво выразился начальник.

Вернувшись домой, начальник снял рубашку, включил прибор для загара и откинулся в кресле. Воздух постепенно наполнялся теплом и запахом озона. Фиолетовое свечение пробивалось сквозь прикрытые веки. Начальник думал. Прибор для загара помогал ему сосредоточиться и разрешить самые трудные проблемы. Этот прибор был нужен ему, как трубка – Шерлоку Холмсу. Но в этот раз проблема не решалась. Просидев несколько минут, он выключил прибор. Больше нельзя, иначе может быть ожог, а после загар будет выглядеть неравномерно. Нет на свете ничего хуже, чем неравномерный загар.

Он еще раз прочел записку.

«Трагедия есть способ жизни личности… Не опасайся трагедий», – медленно проговорил он. – «Но это же шифровка!»

Шифровка, думал он, и кому! Одному из лучших моих людей. Человеку, которому я так доверял! Вот теперь ты у меня поулыбаешься!

В это время Чеширская Кошка возвращался домой под дождем, который начинал превращаться в снег. Автобусы не ходили. На центральной улице люди перевернули автобус, который было проехал пустым мимо остановки, избили водителя и перегородили проезжую часть. Остальные автобусы на линию не вышли – из принципа.

Проходя мимо сонного нищего (что ли снова умер?) он бросил в шапку несколько мелких бумажек. «От сумы и от тюрьмы не зарекайся», – вспомнил он мудрые слова матери.

12

Протерозой, 23 марта.

Человеческое стадо древнее человеческой личности. И потому стадо – даже самое маленькое – сразу же проявляет наши худшие черты. В толпе ты молодеешь на сто тысяч лет – ты становишься пошлым, голодным и наглым, хитрым, но глупым, в общем – похожим на обезьяну. Но в одиночестве ты стареешь на сто тысяч лет. Когда-нибудь человек будет красивым, мудрым, влюбленным в жизнь и тонко страдающим от ее вечного, вечного, вечного несовершенства.

Где-то над городом всходило солнце, утреннее небо было ослепительно пустым и холодным, но обещающим тепло – в общем, обычная погода (погода вообще мало что значит в жизни, разве только тема для разговора), но Одноклеточная несла эту погоду в сердце, как нетающий кусочек льда, и это окрашивало ее грусть в совсем особенные тона. Вагон метро был полупустым, сегодня он двигался неровно, толчками, качая и возмущая людей. Но Одноклеточная была спокойна – собственный кусочек льда хранил ее, не давая смешаться, срастись с маленьким и малоумным человеческим стадом. Есть одиночество срезанной ветки, есть одиночество горных вершин, есть одиночество песчинки среди песчаной пустыни. Именно это последнее она и знала, и любила; именно это она и чувствовала сейчас. Она отстраненно наблюдала, как синхронно меняется выражение лиц у двух десятков пассажиров при каждом неожиданном толчке вагона; все чувства, выражаемые лицами, были предельно примитивны. Интересно, подумала она, возможно ли одновременное выражение более высоких чувств? Возможно, например, любви к вождю, толстокожей любви к вождю; возможно – например, тупого экстаза. А возможно ли одновременное выражение всеми более тонких чувств? Например, на концерте хорошей музыки? Нет, на концерте настоящей музыки каждый ощущает что-то свое, только свое. Настоящая музыка открывает те подвалы нашей души, в которых водятся привидения, и выпускает эти привидения наружу, но у каждого – свои привидения. В этом отличие хорошей музыки от плохой – плохая навешивает амбарные замки на каждую хрустальную комнатку во дворце вашей собственной царственной души и навязывает вам свой собственный потный дух.

Мелодия, звучащая снаружи, прекрасна лишь тогда, когда освобождает мелодию, томящуюся внутри.

Это объясняет всеобщую любовь к популярной музыке – у большинства людей внутри не звучит их собственная мелодия.

Она обратила внимание на женщину, сидящую напротив. Ее лицо тоже не выражало коллективизированных эмоций. Еще одна одинокая песчинка? – Нет, ее лицо слишком печально; мелодия в ее душе сейчас звучит слишком громко, чтобы услышать что-либо еще. Одноклеточная запомнила это лицо. Вагон двигался толчками, будто подземное городское сердце билось неровно и из последних сил проталкивало человеческие сгустки сквозь пустое пространство каротид.

Утром, в начале рабочего дня, воздушное настроение одиночества не покидало ее, но не давило и не пригибало ее к земле, как обычно, а напротив, возвышало над окружающими.

Лист вызвал ее к себе.

– Сейчас меня ждет посетительница, – сказал он, – но я не буду к ней спускаться. К ней спуститесь вы. Вопрос связан с деньгами, но дело обычное. Вы возьмете у нее четыре миллиона и принесете сюда.

– Зачем? – удивилась Одноклеточная.

– Где вы все время плаваете? – спросил Лист. – Вы что, первый день на работе?

Одноклеточная промолчала.

– Это плата за операцию, за резекцию желудка, – сказал Лист.

– Но ведь мы лечим бесплатно?

– Конечно, мы лечим бесплатно, но когда нужно вылечить, то без денег не обойтись. В данном случае есть возможность вылечить этого человека. Вы получите деньги за услугу.

– А если мне не дадут деньги?

– Тогда я не буду делать операцию.

– Как, вы ее еще не сделали, да?

– Нет, я ее сделаю, если получу четыре миллиона. По правде говоря, операцию нужно было сделать еще неделю назад, но у той женщины не было денег.

– Но это же против закона.

– А вы хотите, чтобы я оперировал бесплатно?

– А разве вам мало платят?

– Мне платят за присутствие на рабочем месте, – сказал Лист, – за все остальное – доплачивают. К сожалению, закон это запрещает. Но если бы я согласился оперировать бесплатно, то меня бы посадили в тюрьму за взятки.

– Почему?

– Потому что, если бы я оперировал бесплатно, все остальные оказались бы взяточниками. А просто взяточником быть никому не хочется. Ко мне бы прислали комиссию, которая бы поймала меня на взятке, даже если взятки не было. Или поймали бы на выполнении какой-нибудь невыполнимой инструкции. Такие инструкции пишут специально для того, чтобы поймать любого, когда будет нужно. А пока я беру деньги, я не взяточник.

– А как это называется?

– Никак. А цена устанавливается в зависимости от качества услуги.

– Но ведь это же почти мафия?

– Господи, – взмолился Лист, – почему вам нужно все объяснять, как ребенку? Если бы я был знахарем на необитаемом острове и ко мне приплывали пироги с ранеными и увечными, я бы еще мог выбирать, брать мне плату или нет. Но я не один. Я член огромной организации, которая живет по своим законам. Это вы у нас – одноклеточная, поэтому можете позволить себе все. Я же – клеточка в могучем организме, и этот организм должен питаться и питать каждую свою клетку. А питание можно получить только извне. В этом организме есть все системы – и нервная, и кровеносная, и другие, хотя организован он пока примитивно. Но это живой организм, и если каждая клетка решит проявлять собственную волю, то…

– То организм погибнет?

– То клетка будет отторгнута и уничтожена.

– Я никогда не смотрела на вещи с этой стороны, – призналась Одноклеточная.

– Ваша фамилия вам вполне подходит, – сказал Лист, – а теперь пойдите и получите деньги.

Одноклеточная вспомнила о невыполненном до сих пор поручении и ей стало очень стыдно.

– У вас что, корь? – спросил Лист. – Нет? Тогда не краснейте пятнами.

– У меня к вам одно деликатное поручение, – сказала Одноклеточная, – они велели передать, что заплатят зелененькими.

С минуту Лист молчал.

– Вот уж не думал, что вы с ними связаны, – сказал он, – кто угодно, но только не вы. Правда, у меня был следователь, он очень подробно расспрашивал о вас, именно о вас, но я сказал, что такого не может быть.

– Спасибо.

– Так вот, передайте им, что я не соглашусь ни за что.

– На что вы не согласитесь?

– Вы не в курсе?

– Нет.

– А, – расслабился Лист, – ничего особенного, просто одна необычная операция. Я бы мог это сделать, но у меня есть свои моральные принципы. Я не собираюсь помогать бандитам ни за какие деньги. Это несовместимо со званием врача.

Он хотел добавить еще что-нибудь, но почувствовал, что заврался.

– Знаете, они опасные люди, – сказала Одноклеточная, – однажды они при мне убили человека, который им не угодил.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, я на вашей стороне.

– А как они его убили?

– Ногами.

– Тогда можете им передать, что я подумаю, – сказал Лист. – А теперь идите.

В названной ей комнате третьего этажа Одноклеточная нашла уже знакомую ей женщину – ту, которая ехала в метро, не слыша ничего, кроме собственной печальной мелодии. Лицо женщины было очень спокойным, но заплаканным – к ее губам скатилась слезинка; она спокойно промокнула слезинку платком, но не попала, промокнула еще раз. Ее лицо было бледно и неподвижно, как лицо античной статуи. Одноклеточная подумала о смерти; она сразу представила картину: женщина в черном платке стоит с охапкой цветов и роняет цветы на асфальт; проходит похоронная процессия и давит, топчет цветы ногами; за процессией бежит собачонка и принюхивается к растоптанным цветам; женщина прогоняет собачонку и поднимает один из цветков; смотрит на него и ничего не хочет понять…

– У меня нет этих денег, – сказала женщина.

Одноклеточная молчала. Она ощутила, что ее глаза тоже наполняются слезами. Но сочувствие было только внешним, она огорчилась, что не может посочувствовать по-настоящему.

– У меня нет этих денег, – повторила женщина. – Даже если я продам все, что у меня есть, не хватит денег на лекарства. Я бы смогла отдать все, но мне нечего отдавать. Скажите, что мне делать?

Она так резко подняла глаза, что Одноклеточная вздрогнула.

– Вам так обязательно нужна эта операция? – Одноклеточная задала предельно глупый вопрос.

– Это мой сын, – сказала женщина, – но я ничего не могу сделать. Еще несколько дней и будет поздно.

– Сколько денег вам не хватает? – спросила Одноклеточная.

– Я не могу достать еще два миллиона. Я все потратила на лекарства.

– Но у меня тоже нет таких денег, – сказала Одноклеточная, – это моя плата за полгода.

– А разве вы могли бы мне помочь?

– Все, что в моих силах. Нет ничего дороже человеческой жизни.

Женщина снова резко взглянула на нее.

– Почему-то ваше лицо мне знакомо, – сказала женщина, – мы не встречались раньше?

– Мы вместе ехали в метро.

Женщина смотрела внимательно.

– Расстегните пуговицу халата, – сказала она.

Одноклеточная расстегнула.

– У вас на шее цепочка, – сказала женщина, – она стоит не меньше четырех миллионов. Вы мне лжете, как и все остальные, – у вас полно денег.

– Четыре миллиона? – искренне удивилась Одноклеточная. – А я всегда думала, что цепочка фальшивая. Но у меня ничего нет, кроме этой цепочки.

– Поверьте мне, – сказала женщина, – я когда-то продавала женские украшения. Четыре миллиона. Не так уж много, но за это можно купить целую человеческую жизнь. И можно потерять жизнь – не носите эту цепочку, когда-нибудь вас убьют из-за нее.

– Убьют?

– Да, на любой улице, в любом коридоре.

За окном послышались крики. Одноклеточная повернула голову и на мгновение вся погрузилась в колыхание берез. Сорока вертелась на ветке и подставляла хвост солнцу. Хвост вспыхивал ярко-зеленым блеском, как у павлина. Кто-то за окном крикнул снова.

– Мне нужно подумать, – сказала Одноклеточная и подошла к окну.

Под окном стояла небольшая толпа больных, все разной степени пьяности. Некоторые держались за руки, чтобы не упасть. Среди них были две женщины. Они заметили Одноклеточную и стали махать руками. Одноклеточная смутилась и решила отойти от окна не сразу. Один из мужчин сделал неприличный жест. Вся компания засмеялась.

Почему мы всех их называем больными? – подумала Одноклеточная. – Потому что они лечатся? Но если лечатся все и если все больны, то, значит, больно общество. Но, даже если общество перестанет лечить всех, оно не станет здоровым. Все эти люди действительно больны.

– Ну ты, дура! – сказал мужчина снизу. Его слова слышались совершенно отчетливо. – Ну ты, дура! Ну ты и дура! Я думал, что ты дура, а ты дура!

Толпа снова засмеялась, оценив качество шутки.

Зачем нужны все блага цивилизации, подумала Одноклеточная, если они не могут защитить от первого попавшегося подонка?

– Почему, когда люди собираются вместе, – спросила она, – они обязательно тупеют?

– Не обязательно, – ответила женщина, – а только тогда, когда чувствуют силу. Для этого и собираются.

– Чтобы почувствовать силу?

– Нет, чтобы отупеть. Это не хуже водки, но бесплатно.

Одноклеточная отошла от окна.

– Хорошо, – сказала она, – я согласна. Я отдам вам эту цепочку. Но она мне очень дорога, не из-за цены.

– Как память?

– Как память.

– Расскажите мне.

– Я не умею рассказывать. Когда я рассказываю, у меня получается не то, что я хотела. Мне кажется, что я издеваюсь над своими воспоминаниями.

– А вы не старайтесь рассказывать, – сказала женщина, – просто говорите слова.

– Просто слова… Это память, память о подруге. У меня не было ни друзей, ни подруг. И нет. Я сама в этом виновата. Я не могу жить как все. И я же привыкла жить так, и я уже не хочу жить иначе. Но когда-то у меня была подруга, единственный раз за всю жизнь. Она была старше меня года на два, на три. Мы жили в одном дворе, учились в одной школе. Там, в центре. Она была старшей и поэтому всему меня учила. И всем делилась. Мы рассказывали друг другу все. Однажды в ее классе появился новенький, с тех пор она говорила только о нем. Она мне рассказывала о своих чувствах; она тоже не умела рассказывать, но рассказывала так часто и так много, что я все понимала. Я ее прекрасно понимала – так, будто я сама была влюблена. Я никогда не встречала настоящей любви, но до сих пор верю, что она есть. До сих пор верю. Но он был ей не пара. Он был очень талантлив. И, наверное, красив тоже; она показывала мне его издалека. Подойти ближе я стеснялась. Он был музыкантом и уже тогда выступал на международных конкурсах. Он почти не учился в школе, но все знал. Он мог все себе позволить, он даже на машине ее катал и делал подарки, тайком от родителей. Однажды он подарил ей эту цепочку, а она отдала ее мне, на память.

– А потом он уехал?

– Нет, потом они уехали вместе. Она подарила мне цепочку в последний вечер. В последний раз, когда я видела ее. Я хорошо запомнила ее лицо, особенно глаза. Ее глаза в тот вечер были большими-большими и глубокими и ни на что не откликались. Как вода в колодце – над ней шумит ураган, а вода спокойна, как зеркало. Чтобы она ни делала, ее глаза не менялись. Потом они угнали машину и уехали. Они собирались поехать куда-то на восток, потом куда-то на запад, там пересечь границу, продать машину и остаться вместе. Я верила, что у них все получится. Но мне было тогда лет десять и я еще верила в сказки.

– А ваша подруга?

– Она не верила, не верила ни одной минуты. Перед отъездом она показала мне баллончик с ядом, который она специально купила. На тот случай, если побег не получится.

– И что же?

– Они исчезли оба. Я слышала, что они погибли, но не знала как. Об этом запрещалось говорить. Но я знаю, что они были вместе недели две. Наверное, это стоило всей оставшейся жизни. Вот с тех пор я и верю в любовь.

Она сняла цепочку и положила на стол.

– Возьмите.

– Я не могу взять, – сказала женщина.

– Возьмите, вы сможете ее продать сегодня, а завтра принесете деньги. Если не успеете продать, то принесете так. Наверное, можно заплатить не только деньгами.

Она встала и вышла.

Женщина еще несколько минут сидела неподвижно, глядя на цепочку. Потом взяла ее и положила в кошелек.

13

В свободе сущность человека – ведь человек, лишенный свободы, ведет себя как животное. А если же нет, это значит, что никакая сила не способна лишить его свободы.

Среди дня собрали экстренное совещание. Уровень травматизма в лечебнице возрастал с каждой неделей, воспитательными мерами этот рост сдержать не удавалось. Дело в том, что все больные содержались в огромных палатах, на 50-70 человек каждая. Изо дня в день одни и те же люди собирались вместе. В палатах создавалась особая иерархия. Применяя термины доктора Листа, можно было сказать, что каждая палата превращалась в многоклеточное существо. В каждой палате был свой лидер или группа лидеров – люди, наиболее жестокие из всех. Следующей ступенью были люди слабые, но разумные, способные предлагать выгодные решения и улаживать сложные дела. Первые две ступени иерархии пользовались большими преимуществами. Несколько ниже стояли тупоголовые боевики, способные исполнить любой приказ. Таких в каждой палате было полтора или два десятка. Остальные же касты были низшими, предназначенными исключительно для физических и моральных издевательств. Такие несчастные составляли большинство. Обычно они привыкали к моральным издевательствам, а издевательства физические как раз давали тот самый уровень травматизма. Немногие умные люди из высших каст посвящали свое время изобретению все новых и новых издевательств. Некоторые из них могли бы посрамить даже известного маркиза. Если же кто-то из низших каст начинал бунтовать, его делали козлом отпущения и даже самые несчастные вымещали на таком свою накопившуюся злобу. Количество травм неизменно росло.

Самыми тревожными были изменения в психологии этих людей, которые проявлялись все яснее. Большинство из тех, кто относился к низшим кастам, начинали воспринимать такой порядок как должное и безропотно сносили все унижения. Психология мучителей тоже менялась: если вначале они издевались над людьми только потому, что их собирали вместе, а ничего более интересного они придумать не могли, то теперь высшие касты с удовольствием шли в лечебницу именно для того, чтобы развлечься избиениями и унижениями беззащитных. Ни разъяснительные беседы, ни строгие наказания не давали результатов, да и не могли дать: человек, лишенный свободы, либо сохраняет свободу духа, либо перестает быть человеком. Последнее значительно чаще. Пока еще не случалось травм со смертельным исходом, но близость к этой красной черте была очевидна.

Сегодня произошло ЧП: одна из неподчинившихся террору жертв нашла спасение в зале заседаний. Здесь этот человек мог передохнуть – до поры до времени. Никто не знал, что делать с ним дальше. Когда непонятно что делать, нужно собирать собрание – любая проблема растворится в общей неразберихе.

Человек, спасающийся от преследования, был в лечебнице новеньким, но на его лице уже красовался свежий шрам – результат знакомства с местными обычаями. Человека со шрамом выставили у президиума (чтобы лучше был виден) и начали разбирательство. Однако толпа в несколько сот человек предусмотрительно собралась на площадке перед залом заседаний и нетерпеливо ожидала выдачи жертвы – решение было предопределено. Добрая старушка, почти буколической наружности, открыла собрание. Никто из руководства на собрание не явился. Хороший садовник вначале позволяет людям протоптать дорожки и уже после этого планирует разбивку сада; хороший руководитель вначале позволяет событиям выбрать русло и уже после этого идет впереди потока.

– Скажите мне, пожалуйста, молодой человек, – спросила добрая старушка, – почему вы им так нужны?

– Я отказался застилать постель, – ответил человек со шрамом.

– Не понимаю, – сказала старушка, – почему из-за такой мелочи собралась такая толпа.

– А вы помните, с каких мелочей начинались мировые войны? Для убийств не нужны причины, достаточно поводов.

– Но вы совершенно не правы, – сказала добрая старушка, – застилать постели нас обязывает распорядок дня. Я сама застилала свою постель, когда мне было всего три года.

И старушка обвела аудиторию гордым взглядом.

– Вы застилали свою постель, а меня заставляли застилать шестьдесят четыре чужих и засекали при этом время. Если я не укладывался во время, то меня били, если чья-то постель была застелена плохо, меня били тоже. Если все было хорошо, то меня били для профилактики.

– И часто вас били?

– Только один раз – я новенький. С моим предшественником обращались так же, пока он не попал в реанимацию. Я попробовал однажды и больше пробовать не собираюсь.

В этот момент открылась дверь и несколько десятков человек вошли в проходы. Их намерения были недвусмысленны.

– Но мы же не можем отдать его этим зверям, – сказала Одноклеточная своей соседке, – они его тоже отправят в реанимацию!

– Ничего, вылечим, – ответила соседка, – а потом переведем в другую палату. И вообще, это их дрязги, пусть бы сами и разбирались. А у меня вот часы стали отставать – жаль, купила недавно.

Одноклеточная подошла к задней стеклянной стенке. Она смотрела на толпу сверху вниз. Толпа действительно напоминала многоклеточное существо, лишенное кожи: в отдалении расположилась голова, которая буйно советовалась сама с собой; от головы передавались приказы и были видны линии, по которым эти приказы шли – мыслительный процесс и нервные пути. Мускулистые конечности, состоящие исключительно из тупых и сильных, были вдвинуты в зал и преграждали все выходы.

– Давайте спросим и другую сторону, – сказала буколическая старушка, – так будет справедливо.

«Справедливость» – магическое слово; оно позволяет оправдать любую несправедливость.

Конечности восприняли сигнал, нервы передали его в мозг, мозг нашел решение и передал его обратно:

– Мы хотели только поиграть. Сегодня его очередь убегать, а наша догонять. Мы ничего плохого не хотели. Это просто игра – физические упражнения. Физические упражнения полезны для здоровья. Здоровье человека – общенародное достояние.

Одноклеточная заметила, что конечности вооружены стрекательными клетками – разными видами холодного оружия.

Мозг передал новый приказ, конечности втянулись и освободили проходы.

– Вот видите, – сказала добрая старушка, когда человек со шрамом вышел из зала, – не стоило ему паниковать. Ведь это была всего лишь игра.

– Все равно пришлось бы выйти, – сказала соседка Одноклеточной, – мы бы его здесь не удержали.

Собрание еще вяло шевелилось, решая вдруг возникшие мелкие вопросы, хотя уже начинало разваливаться на глазах. Одноклеточная подождала минут десять и вышла. Произошедшее в зале смутило ее чрезвычайно. Она, конечно, и раньше догадывалась о том, что происходило в палатах, но впервые убедилась в реальности этого ужаса. Оказывается, свои законы в этом здании диктовала толпа – и никто не был защищен от ее нападения.

Высокий лифт начинался только от четвертого этажа. На самом деле лифтов было два, но в первый набивалось слишком много людей, а Одноклеточная не любила тесноты. «Я не люблю тесноты», – так она говорила сама себе, на самом же деле она просто не умела работать локтями и никогда не попадала в лифт быстрее, чем за двадцать минут. Чтобы добраться до второго лифта, она должна была пройти длинный и пустой коридор, повернуть налево, направо, пройти еще один коридор. В этом крыле располагались лаборатории, которые временно не работали из-за недостатка средств. Двери некоторых лабораторий были взломаны скучающими больными, другие двери пока держались. Вскрытые лаборатории вначале опустошались, затем превращались в комнаты свиданий, в мини-казино или просто в уборные. Здание лечебницы было построено квадратом, так, что внутренний двор был огромным колодцем, полным тысячекратного эха – особенно во время ночных дежурств, когда случайные кошки случайно переворачивали случайные консервные банки. Одноклеточная шла, глядя в окна – в окнах мелькала широкая светлая стена здания, противоположная стена, вся исчерченная стеклянными полосками. Сквозь стекло просвечивалось человеческое оживление – видимо, в том крыле заканчивалась охота на человека. Краем сознания Одноклеточная отметила звук шагов за ее спиной; там же, на краю, вспыхнула маленькая искорка мысли – почему шаги не приближаются и не отстают? – искра сразу же погасла, залитая холодным дождем нелегких размышлений.

– Осторожно, не испорти лицо, – услышала она грубый голос.

Кто-то схватил ее сзади и толкнул лицом в стену. Она как раз вошла в последний, самый безлюдный и самый короткий отрезок коридора.

Кто-то дважды очень умело ударил ее в спину; она почувствовала, что не может дышать; ударили еще раз; все вокруг завращалось и поплыло с легким прозрачным звоном; окружающий мир стал искажен и нереален, как голограмма; она упала и осталась лежать с открытыми глазами, которые ничего не видели. Какая странная слепота, подумала она совершенно спокойно, мое сознание ясно, и мои глаза различают все детали, но ничего видеть я не могу, потому что мои глаза живут отдельно от сознания. Она совершенно спокойно продолжала думать о том, что лучше лежать неподвижно, притворившись потерявший сознание (хотя на самом деле сознание потеряло ее), тогда так сильно бить не будут, и очень хорошо, что эти люди не хотели испортить лицо, значит, они не станут ее убивать. Ее ударили ногой, и она почувствовала не боль, а лишь сотрясение собственного тела. Кто-то нагнулся к ней и стал обыскивать.

– Ничего нет, – сказало огромное нависающее лицо, – …, у нее же была сегодня золотая цепочка, …

Один из голосов начал говорить; пока он говорил, Одноклеточная приходила в сознание и уже начинала различать черты говорящего – голова овальная, как яйцо, утолщается книзу из-за ширины костей, волос на голове почти нет. Говорит и жует жвачку, говорит и делает паузы после каждой короткой фразы из-за полной неспособности связать более трех слов. В паузах он смеется – беззвучно и мразно, без тени веселья, а только с удовольствием от сознания собственного превосходства. Так говорят и так смеются люди тяжелые, предельно тупые, злопамятные и мстительные, постоянно застревающие на одной идее или детали (которая не заслуживает внимания), тяжеловесно-угрюмо-злобные до дисфорий.

«Ты, наверно, глупый, да?»

«Я тебя не трогал».

«Какой тебе палец».

«Палец у меня в штанах».

Каждую фразу он начинал с красной строки.

Другие двое явно смеялись над своим товарищем, но он этого не замечал.

– Наверное, спрятала, – сказал голос четвертого, невидимого человека, – сейчас мы ее спросим.

Ее подняли и поставили лицом к стене. Ноги были как ватные, но постепенно становились тверже. Одноклеточная впервые переживала подобное; она не чувствовала ни страха, ни боли – только удивление.

– Где цепочка? – спросил голос.

– Отдала.

– Кому отдала?

– Плата за операцию.

– Врешь, врачу за операцию не платят. В следующий раз принесешь цепочку. Будем бить, пока не принесешь. Если не принесешь завтра, включаем счетчик – будешь должна больше. А тех, кто не платит долги, мы убиваем. Завтра, поняла?

– Поняла.

– И без фокусов. Будем бить, пока не принесешь. Поняла?

– Поняла.

– Тогда стой еще минуту и не оборачивайся.

Ей не нужно было оборачиваться, чтобы вспомнить лица этих людей. Их лица не похожи на крысиные морды, подумала она, значит, они не из той банды, это совсем другие.

Шаги стали удаляться. Ноги снова стали ватными и подогнулись. Одноклеточная упала и лежала, глядя в потолок. Лежать было очень приятно, не было ни желаний, ни стремлений, ни горестей, ни радостей.

Когда тело снова почувствовало боль, она встала. Слава Богу, что они не тронули мое лицо, подумала она и посмотрела в зеркальце. Начинали жутко болеть почки и ребра. Она побрела к лифту.

Она пришла к Листу, чтобы просить об увольнении. Еще несколько дней назад она была неспособна на подобную смелость, но почему-то сейчас это было единственно правильным решением. Наверное, сегодняшний день перевернул многое. Сейчас она чувствовала себя клеточной, не соответствующей общему организму, и даже гордилась этим.

Она начала издалека.

– Конечно, знаю, – сказал доктор Лист, – да вы садитесь, на вас лица нет.

Он уже открыл рот, чтобы ввернуть одну из своих медицинских шуточек, но передумал.

– Вы действительно выглядите плохо, – сказал он.

– А что случилось с тем человеком, знаете? – спросила Одноклеточная.

– С которым?

– С тем, кто не хотел застилать постели.

– А, ему пришлось плохо. Ему отбили почки и сломали ноги в коленях. Теперь он навсегда будет калекой.

– Ничего нельзя было сделать?

– Ему оказали первую помощь. И виновные будут наказаны; такое, конечно, нельзя терпеть постоянно – куда ни шло, иногда. Но в этой ситуации он сам был виноват.

– Неужели?

– Он не сумел войти в коллектив, а у коллектива свои законы. Он был новеньким, а новеньких всегда проверяют. Когда вливаешься в коллектив, нужно выполнять все его законы. Впрочем, есть три стадии; на первой ты подчиняешься коллективу полностью и изучаешь его законы; на второй ты находишь свое место в коллективе, не вмешиваясь в его жизнь; на третьей – начинаешь влиять на коллектив в меру своих сил и способностей.

– Ему следовало подчиниться?

– Конечно. Если бы он не подходил для такой роли, это бы скоро стало понятно всем. Но он не захотел вести себя по общим правилам.

– А если он тоже был одноклеточным?

– Что вы сказали? – удивился Лист. – Ах, да, наш с вами разговор. Да, существуют люди, которые вообще неспособны войти в коллектив. Действительно одноклеточные. Они не могут быть частью ткани, состоящей из таких же клеток, и не могут быть частью органа, выполняющего общую функцию. Они отторгаются и погибают.

– Вот по этой причине я и пришла к вам, – сказала Одноклеточная.

– По какой?

– Я неспособна быть частью этого организма. Я прошу об увольнении.

– Глупости, вы прекрасный работник, я никуда вас не отпущу.

– Нет, я плохой работник, потому что я позволяю себе иметь свое мнение.

– Как вы думаете, – сказал Лист, – почему мы с вами работаем вместе? Вы ведь действительно позволяете себе иметь мнение, к счастью, иногда.

– Не знаю.

– Может быть, мне нравятся ваши красивые глаза или ваш наивный стиль поведения, или ваши скромные умения в области хирургии?

– Навряд ли.

– Тогда зачем?

– Вам было нужно, чтобы я ухаживала за Мафусаилом. Но тот эксперимент не удался. Теперь все кончилось.

Лист прошелся по кабинету, потом сел в кресло и откровенно зевнул.

– Слушайте, Одноклеточная, я привлек вас к работе потому, что вы из тех людей, которым можно доверять. Это не комплимент и не похвала. Вы можете понимать мои слова даже как оскорбление. Вы ничего не умеете – вы не умеете обманывать, вы сразу краснеете, бледнеете или зеленеете. У вас нет родственников, подруг или любовника, чтобы поверять свои тайны. Поэтому я могу быть с вами откровенным. Вы никуда не уйдете, потому что я втрое умнее вас и все равно вас уговорю. У вас не хватит характера, чтобы мне сопротивляться. А теперь о главном: эксперимент с Мафусаилом удался прекрасно. Если бы его не угробила Охрана Порядка, мы бы смогли узнать намного больше. Жаль, что они отказались выдать мне его мозг для исследований. Но даже сейчас ничего не кончилось.

– Нет?

– Нет. Как вы думаете, для чего я затеял этот опасный эксперимент на человеке?

– Чтобы спасти больных?

– Нет.

– Чтобы быть первым?

– Нет.

– Чтобы набить себе цену и заработать побольше валюты?

– Я думал об этом, но отверг предложение, помните? Я занялся этим, чтобы провести операцию на себе. И вы обязательно мне в этом поможете.

14

Карьера – лестница без ступенек, каждую следующую ступеньку приходится пристраивать самому, поднимаясь выше. Для этого недостаточно трудолюбия и терпения, нужно еще уметь не бояться пропасти, которая всегда впереди.

Если бы ход наших судеб был записан в некоторой книге, то, открыв эту книгу, можно было бы убедиться, что судьба доктора Листа всегда стремилась к единственной вершине, будто египетская пирамида. И, подобно египетской пирамиде, его судьба должна была закончиться, достигнув вершины. Первыми камнями в основание этой пирамиды легли книги, которые доктор Лист читал в детстве, – это были книги по медицине. Только такой род книг признавали его родители-медики. Первой его книгой для раскрашивания был анатомический атлас. Первыми его словами после «мама», «дай» и «скальпель» были названия болезней, часто по-латыни. Эти склонности маленького вундеркинда были вовремя замечены и оценены окружающими; судьба предоставила маленькому Листу понимающих учителей, восхищавшихся друзей и другие редкие блага. Одаренный ребенок закончил школу за восемь лет (о чем появилась статья в районной газетке) и, благодаря статье и умелым родителям, легко поступил в мединститут. Здесь ему также повезло с наставниками. Та пропасть, которая всегда впереди, еще не была заметна молодому Листу.

Если со стороны его карьера казалась направленной к цели, как стрела, выпущенная из лука мастером спорта, то сам Лист часто замечал в своей судьбе неожиданные отклонения, которые сам же и поощрял. Однажды он пошел с друзьями в горы, считая, что альпинизм, как спорт мужественных людей, более всего к лицу хирургу. Полагаясь только на судьбу и совсем мало заботясь о своей безопасности, он ухитрился сорваться со скалы и получить девять переломов костей, и ни один из них не был переломом руки. Судьба берегла его руки. За восемь месяцев нетрудоспособности Лист прочитал огромное количество книг и, главное, именно тогда ему пришла в голову идея о возможности регенерации нервной ткани. Судьба не зря позвала его в горы, судьба настойчиво проводила в жизнь собственный коварный план. Как и многие молодые люди своей эпохи, он считал, что предназначение человека в служении обществу, а «девушки – потом». Иногда, впрочем, он начинал сомневаться в обязательности аскетизма и делал случайные резкие рывки в разные стороны. Судьба вела его, как разумный хозяин собачку, она ослабляла в такие моменты поводок, но только для того, чтобы позже сильнее натянуть его. Лист рано заметил эту политику судьбы и даже пробовал бунтовать: однажды одна из его первых пациенток, уже вполне здоровая, откровенно потянулась и вызевнула: «ааа-Любви хочу, любви-а». При этом под ее кофточкой так соблазнительно округлилась грудь, что доктор Лист, придя домой, устроил умственную голодовку – он пообещал своей судьбе, что перестанет читать медицинскую литературу, пока судьба не предоставит ему любви. Судьба вначале не верила в серьезность голодовки, потом начала присылать своих представителей в лице уговаривающих авторитетов, потом стала присылать очень аппетитные книги, которые так хотелось открыть, но в конце концов сдалась. Конец концов наступил скоро – через две недели интеллектуальной голодовки судьба прислала доктору Листу именно ту пациентку, которая зевала о любви. Тогда Лист понял, что может выбить у судьбы любое благо.

Когда хозяйка откармливает гусыню к Рождеству, она заботится о несчастной птице, ограждает ее от опасностей, по мере возможностей уберегает от болезней и, конечно же, не жалеет корма. Может быть, глупая гусыня воспринимает хозяйские руки как руки судьбы? Если бы птица обладала некоторым разумом, она могла бы заметить, что никакие блага не даются просто так, и слегка позавидовать вольным птицам, которые черными силуэтами скользят над вечерним горизонтом. Возможно, что человеческая судьба и не так жестока, как судьба гусыни, но, без сомнения, она действует в своих собственных интересах. Те люди, которых ведет судьба (а она ведет не всех), это знают или узнают со временем.

Та же судьба с помощью непередаваемого хитросплетения случайностей избавила Листа от военной службы, она же устроила его в один из лучших хирургических центров. Тут, кажется, и сам Лист понял, что именно хотела от него судьба – он начал работать над своей лабораторией, как весенняя горлица над устройством гнездышка. Все перемены и катаклизмы, происходившие в стране, проносились над его головой, не шевеля на ней ни одного волоска. В последнее время Листу особенно везло – как гусыне за две недели до Рождества – это значило, что судьба вывела его на финишную прямую. А что же дальше? – подумал доктор Лист и впервые заметил, какая пропасть лежит у него под ногами. Ему оставалось либо сделать последний решающий прыжок, либо отступить. Но отступления судьба не могла позволить.

Перед последним прыжком Лист несколько колебался. Судьба заметила его колебания и подсунула ему одновременно и кнут и пряник: в роли пряника был неожиданно появившийся донор, а в роли подгоняющего кнута – группа ветреных, но очень платежеспособных молодых людей, которые не любили шутить. Молодые люди требовали сделать операцию некоторой неизвестной особе, якобы неизлечимо больной. Таким образом, у Листа было две возможности: первая – сделать гением самого себя, вторая – сотворить гения преступного мира, нового профессора Мориарти, возведенного в энную степень. Конечно, из двух возможностей Лист выбрал первую.

Одна из трудностей была в том, что сам он провести операцию не мог. Не мог он и поделиться секретом, ибо, когда по-дружески делишь секрет (тебе половина – и мне половина), оказывается, что обе половины съедает кто-то третий. Поэтому он выбрал особенный путь: во-первых, он до предела автоматизировал операцию – так, чтобы ее мог выполнить непрофессионал под руководством профессионала; а во-вторых, нашел такого добросовестного непрофессионала. Операция представляла, в сущности, обычный стереотаксис, если не считать предварительных процедур, связанных с подготовкой донорской ткани; операции контролировалась томографом, целым компьютерным центром и, главное, светлым умом самого Листа. Все время операции пациент находился в сознании. Непрофессионалу, т е. Одноклеточной оставалось только нажимать кнопки и слушать мудрые указания.

В случае успеха (а неуспех, очевидно, не был запланирован судьбой) доктор Лист рассчитывал на многое. Конечно, это был прыжок без возврата – маленький шаг, предпринятый одним человеком, и огромный скачок вперед всего человечества. Но человечество – потом, сначала огромный скачок самого доктора Листа. Ему было страшно, и он даже признавался себе в этом, он изучал этот страх как симптом. Точно так же боялась его беременная жена Лиза (та самая, которая зевала о любви), она собиралась всего лишь родить ребенка, но это все умеют, а вот доктор Лист собирался заново родить самого себя. Поэтому он несерьезно относился к страхам Лизы и серьезно – к своим.

Итак.

– Я занялся этим, чтобы провести операцию на себе, – сказал доктор Лист, – и вы обязательно мне в этом поможете.

– Зачем вам это нужно? – удивилась Одноклеточная.

– Вам соврать или сказать правду?

– Соврите.

– Я ставлю эксперимент на себе, чтобы принести пользу человечеству.

– Понятно, вы хотите только личной выгоды.

– Это не совсем так. Мы с вами знаем, что подобные операции не должны получить распространения. Мы можем замедлить старение, вылечить безнадежного больного, спасти человека после травмы. Но для этого должен погибнуть ребенок. Если об экспериментах станет известно, то ими займется мафия. Кроме наркотиков, игорных домов, рэкета и проституции, у мафии появится еще одна возможность порезвиться. Но сейчас мы имеем право на одну попытку. Если все пройдет удачно, то я получу большие преимущества – у меня возрастет и физическая сила, и интеллект – скажем, до четырехсот или пятисот единиц. Как вам это нравится?

– Дарвин имел примерно сто сорок.

– Вот в этом-то и дело. Я скажу откровенно – когда я был ребенком, я все время мечтал. Я мечтал о том, что буду знать все языки, играть на всех музыкальных инструментах, превзойду всех в силе и ловкости.

– Кажется, вы и сейчас ребенок, – печально произнесла Одноклеточная, удивляясь собственной женской интуиции, – вы же продолжаете мечтать?

– Сейчас это не мечты, а планы. Раньше я мечтал неконкретно. Я мечтал, что изобрету что-нибудь такое, что прославит меня на века. Но мне никогда ничего не удавалось.

– Это вам-то?

– Да, мне. Я знаю три языка, но я потратил на них уйму времени, и знаю я их плохо. Я не знаю математики или истории, я не умею рисовать. Не потому, что я не хотел этого, а потому, что, занимаясь чем угодно, кроме медицины, я обязательно наталкивался на барьер. И барьер меня останавливал. Вам знакомо это?

– Нет.

– Вначале все идет хорошо и все удивляются твоим способностям, и ты сам удивляешься, но вдруг твое продвижение замедляется и останавливается. Ты не веришь, что это произойдет, но знаешь, что это произойдет обязательно. Вера странная вещь – можно, например, верить в Бога, зная прекрасно, что его нет. Если бы только в Бога. Во что вы верите?

– В любовь. Но я тоже знаю, что ее нет, я уже прожила лучшую треть жизни. Вы говорили о барьере.

– Да. Ты останавливаешься и видишь, что сумел уйти дальше большинства людей, но не смог добиться ничего настоящего. Настоящего – именно так. А какой-то недоучка творит настоящее, играя. Чтобы создать настоящее, не обязательны воля и упорство, нужны врожденные способности. Мои способности позволили мне создать единственную настоящую вещь – вот этот самый эксперимент. Но он антигуманен, он чудовищен и мерзок, как гигантская сколопендра. Каждую ночь мне снится, что после операции я превращаюсь в ядовитую многоножку. Я так привык, что даже не просыпаюсь в холодном поту. Этот эксперимент нужно разрушить, раздавить ядовитую гадину. Вы думаете, я не понимаю этого. Но только у меня есть шанс – шанс взять самому те способности, которые мне не дала природа. И тогда я смогу сделать еще много настоящего. Вот тогда можно будет думать о пользе для человечества. Я прав?

– Да, – сказала Одноклеточная, – а крысы?

– Что крысы, – не понял доктор Лист.

– Самые добрые и спокойные из них после операции становились убийцами. Вы тоже хотите стать гениальным убийцей?

– Но человек – не крыса.

– Смотря какой, – сказала Одноклеточная, – я видела шестерых бандитов, из тех, что собираются вам заплатить. Они все на одно лицо – у них крысиные физиономии. Будто кто-то подбирал их по одному образцу. Потом я снова встретила одного из них, в одиночку они не так похожи на крыс. Они становятся крысами только когда ходят кучками.

– Это только насмешка природы, – возразил Лист.

– А как же Мафусаил, который убил двоих, причем одному сломал все пальцы уже после смерти – он получал от этого удовольствие, – как же Мафусаил, который откусил мне мочку уха? Вы же читали лабораторный журнал, вы помните, чего ему хотелось. До операции он был смирным.

– Я помню, он хотел сварить из вас суп, а из меня сделать чучело. Еще ему хотелось содрать с вас кожу живьем. Это был всего лишь бред больного. Я думаю, что на него напали, и он защищался. Потом он раскаялся. Вспомните, он не защищался, не пытался бежать, когда в него стреляли.

– А если не так?

– А если не так, – Лист вдруг почувствовал раздражение, – а если не так, то ничего страшного. Прогресс эволюция жестокости – вы слышали об этом? И социальный, и биологический прогресс. Сравните войны прошлого и нынешнего веков. Сравните последние региональные конфликты с войнами прошлого – с каждым годом люди становятся все более изобретательны в жестокости, все более ленивы или порывисты в милосердии.

– Вы знаете такое слово?

– Я знаю, что это всего лишь слово.

– Хорошо, тогда скоро мы уничтожим друг друга?

– Нет, мы просто живем в переломную эпоху. В эпоху перехода от личности к организации. В эпоху пролога к настоящему человечеству. Пока еще человечества нет, есть лишь среднее арифметическое пяти миллиардов особей. Но все меняется на глазах. Люди объединяются плотнее и плотнее, я имею в виду информационное объединение. Сейчас начинается эпоха симбиоза человека и машины. Машина – та соединительная ткань, которая спаивает вместе миллионы человеческой организмиков. Вы не имеете права убить машину, но машина может убить вас. Машина лишь выполняет функцию, функцию важнее индивидуальной жизни – функцию объединения. Громадным скачком в эволюции было появление многоклеточности. Сейчас мы на пороге нового скачка – возникает единое, многоклеточное человечество. И жестокость есть на самом деле целесообразность. Все ненужное должно быть уничтожено. Кто не наш, тот против нас. Нация превыше всего. Мы единственные и качественно новые. Мы – очередной Рейх. Мы – очередной Рим. Уже не модно говорить: «Я». Вы помните Ницше?

– Как раз он был одиночкой.

– Но его идеология была использована партией – первым многоклеточным организмом. То же произошло с Дарвином, Марксом и другими. Бойтесь слов – даже самые добрые из них могут оформиться в голодную вселенскую идею. Но жестокость организации есть только жестокость лейкоцитов, которые убивают инородные клетки.

– А как же организации, которые уничтожают собственных членов?

– Это просто больные организмы.

– Больной организм, уничтожающий миллионы?

– Уничтожающий всего лишь сам себя. Скорее всего, он заражен микробами или вирусами, то есть одноклеточными. Мы живем в протерозое.

– Где?

– Не где, а когда. В тот период, когда на планете стали возникать первые многоклеточные. Наверняка они были так же несовершенны, как и мы сейчас. Тогда еще не было биосферы, была лишь голая горячая земля, совсем без кислорода. Посмотрите, что мы имеем спустя миллиард лет.

– Мы имеем близкую перспективу гибели биосферы, перспективу голой горячей земли, возможно без кислорода.

– Вы преувеличиваете.

– Совсем немного. Но что вы хотите для себя?

– Я хочу стать клеткой мозга, а не кости или, скажем, анального отверстия. Каждый должен выполнять свою функцию – ту, к которой он наиболее способен. Мне нужны способности.

– А если он не хочет выполнять функцию?

– Тогда он погибнет. Я же говорю вам, что это не жестокость, а целесообразность. В эту сторону направлена эволюция, а эволюцию не остановить.

– Что вы хотите от меня? – спросила Одноклеточная.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне провести операцию.

– Я не смогу этого сделать.

– Я вас научу.

– Я не буду учиться. Потому что, если вы правы, то для меня в этой жизни не остается места. Я всегда была и буду одноклеточной. За мной уже охотились – и мафия, и государство, и просто маленькое человеческое стадо, которое собиралось отнять у меня золотую цепочку. Похоже, вы правы, одноклеточные уничтожаются. Поэтому я не стану вам помогать.

– Это не изменит положения вещей.

– Пускай не изменит. Зато я буду делать то, что хочу. Я не могу быть клеточкой ткани. И еще одно я вам скажу – не забывайте, что именно многоклеточные изобрели смерть – и также страх смерти. Бойтесь страха смерти, его не знают только такие, как я. Одноклеточные были бессмертны и могли прожить хоть миллион лет. Кроме того, самые прекрасные существа на земле это не динозавры или киты, а одноклеточные радиолярии. Эволюция больше не смогла создать подобной красоты, хотя старалась целый миллиард лет.

15

Протерозой, 24 марта.

Окружающие – своего рода геометры. Они вечно пытаются вписать тебя в их собственные квадраты или треугольники.

Сегодня Одноклеточную снова вызвали к Листу. Пустой, совершенно белый и узкий, как щель, коридорчик сегодня не испугал ее – оказывается, от робости тоже можно излечиться, достаточно лишь принять решение, твердое решение. И еще – иногда жизнь становится интересной, как кинофильм, тогда уже не до робости. Сегодня у нее был для доктора сюрприз, большой сюрприз.

Она вошла в кабинет и, не ожидая приглашения, села в лучшее кресло.

– Ага, вы наконец-то согласились, – проинтерпретировал доктор Лист.

Одноклеточная посмеялась над ним в душе.

– Вот и хорошо, – сказал Лист, – я знал, что умею убеждать людей.

Одноклеточная щелкнула сумочкой.

– Теперь… – начал Лист, но зазвонил телефон.

Он взял трубку и выражение его лица сразу изменилось. Это было ранее утро над морем: вначале – безграничная гладь непонимания, потом над гладью пролетает легкий ветерок и поднимает чернильно-черные, но невысокие волны тревоги; затем восточная сторона неба начинает светлеть и постепенно все небо наливается бледной радостью, радость становится все ярче и ярче и вот над горизонтом всплывает огненно-жаркое солнце самодовольства и слепит глаза, и затмевает остальные чувства, и гасит желтые ночные фонари еще недавно волшебных ночных прибрежных ресторанов.

Одноклеточная молча наблюдала за ним. Очевидно, сообщение было приятным. Она защелкнула сумочку.

– Что случилось?

– Все в порядке, – сказал Лист, – у меня родилась дочь. Я так и знал, что будет все в порядке.

– Вы забыли спросить, сколько она весит.

– Что? – удивился Лист. – Ах, вечно вы, женщины, думаете о всяких пустяках. Мне же сообщили, что все в порядке. Что же еще нужно?

– Вы говорили не с женой?

– Нет.

– Когда будете говорить, то обязательно расскажите как вы волновались, прибавьте несколько ярких деталей, например, как вы попросили закурить, хотя давно не курите, а потом выбросили сигарету и попросили снова – ей понравится. Обязательно спросите, сколько весила девочка. И обязательно пожалейте ее.

– Девочку?

– Нет, жену.

– Но все же хорошо?

– Это для вас хорошо. Вы попробуйте сами родить ребенка.

– Ну, это проще простого, – сказал Лист, – так, одна физиология. А то, что некоторые боятся, – это пережиток каменного века, когда не было достаточной медицинской помощи. Уверяю вас, если бы я был женщиной, у меня бы не было ни страхов, ни затруднений. И не нужно смотреть на меня с выражением превосходства.

– Я только представляю, – посмеялась Одноклеточная.

– А вы не смейтесь, у вас все впереди. Но раз там все хорошо, то пора здесь приступать к делу… 24 марта, хороший день для дня рождения.

– Чем же он хорош?

– Из двойки в двадцать четвертой степени извлекаются целые корни двенадцати различных степеней – это единственное такое число.

– Замечательно, – сказала Одноклеточная, – как жаль, что я родилась не двадцать четвертого. Ваш аргумент меня совершенно убедил.

Она снова расстегнула сумочку. Сумочка щелкнула.

Она вынула из сумочки две пачки денег.

– Это что? – искренне удивился доктор Лист.

– Это задаток за операцию, десять тысяч долларов. После операции вы получите еще девяносто тысяч.

Доктор Лист полистал уголки бумажек.

– Знаете, – признался он, – а я ведь никогда не видел живого доллара. Они совсем не такие зеленые, как я представлял. Я даже не представлял деньги в таких количествах. И в таких бумажках… А бумажки все новенькие… Нет, вот эта не такая новенькая… Так вы все же работаете на них?

– Нет, просто сегодня утром меня подвезла машина, в которой сидели двое с крысиными лицами. Они велели передать вам эти деньги.

– Кто такие – с крысиными лицами?

– Я же вам говорила: они все одинаковы, у них одинаковые фигуры, походки, слова и сплевывания на тротуар, у них одинаковые крысиные глаза и крысиные лица. Я узнаю их сразу.

– А если я не возьму эти деньги?

– Они мне кое-что сказали по поводу этого. Они сказали, что дают вам ровно неделю. Через неделю или раньше вы передадите мне ответ. А если ответа не будет или вы откажетесь, тогда…

– Не надо меня пугать.

– Они не сказали, что будет тогда. Но если они платят сто тысяч, это значит, что дело очень важное. Важнее вашей жизни.

– Важнее моей жизни?

– Важнее раз в сто.

Лист порылся в столе, достал календарик и отметил число красным кружком.

– Значит, это будет в четверг. Мы успеем вполне. Они просчитались, когда дали мне целую неделю. Завтра-послезавтра я буду занят своими личными делами, в понедельник и вторник я буду вас инструктировать, а в среду вы проведете операцию.

– Я?

– Да, вы. Вам нужно будет только нажимать кнопки и слушать мои указания.

– Я не согласна, – сказала Одноклеточная.

Доктор Лист посмотрел удивленно, задумался и вписал ее в свой собственный простенький треугольник.

– Я вас понимаю, прекрасно понимаю, – сказал он, – никто не хочет работать бесплатно. Если хотите, после операции эти десять тысяч станут вашими. Вот видите, как хорошо я вас понимаю?

– Нет, – сказала Одноклеточная, – я не согласна.

– Но у меня есть еще немного собственных денег.

– Дело не в деньгах.

– Дело всегда в деньгах, сколько бы вы ни утверждали обратное. И деньги всегда меняют дело.

– Просто вы и так достаточно жестокий человек. А после операции вы станете кровожадным монстром. Монстром, которого невозможно остановить.

– Вы говорите чушь.

– А если все те теории, о которых вы мне рассказывали, – если вы действительно верите в это, а не разыгрывали меня, то вам нельзя становиться умнее. Ума вам хватает, вам нужно становиться лучше. Почему вы не изобрели такую операцию?

– Потому что добро и сила обычно не сочетаются. Все доброе побеждает лишь после своей смерти.

– Я вам не стану помогать, потому что вы погубите всех, а для начала уничтожите меня, как одноклеточную. Так ведь получается по вашей теории – одноклеточные должны вымереть.

– В таком случае, – сказал Лист, – посмотрим, что вы думаете об этом.

Он достал из стола золотую цепочку.

– Узнаете?

Одноклеточная промолчала.

– Узнаете. А раз узнаете, то должны понимать, что я не возьму эту цепочку как плату за операцию. И ваш друг не выживет, мне так жаль.

– Мой друг?

Доктор Лист произвел в уме очередное геометрическое построение и остался доволен собой.

– Не станете же вы утверждать, что отдали свою единственную ценную вещь ради незнакомого человека. Я, кстати, видел этого парня, он симпатичный. Я вас поздравляю. Вам остается согласиться на мои условия, иначе я не стану его оперировать.

Одноклеточная представила себе незнакомого симпатичного парня и испугалась. Она всегда пугалась симпатичных парней, а мечтала лишь о добрых и скромных.

– Ну что? – настаивал Лист.

– Не вы, так кто-то другой.

– И этот кто-то другой его зарежет. Операция не очень сложная, но все же вероятен смертельный исход. Тем более, что есть это (он провел пальцем по столу вокруг двух пачек денег; на полированной поверхности осталась мутная линия), а за это кто угодно сделает неправильный надрез. Вы меня поняли?

– Поняла. Когда вы его прооперируете?

– Сегодня, если вы согласитесь.

– Я согласна.

– Какие у меня гарантии?

– Я же вам говорю, что согласна.

Нет, подумала она, я поступлю иначе. Я не стану играть по твоим правилам. Если любой хирург может сделать неправильный надрез, то ведь и я могу нажать не ту кнопку. Конечно, у меня не хватит мужества убить Листа (если для убийства нужно мужество, то нужно ненавидеть мужественных людей – спонтанное ветвление мысли), зато хватит мужества не помогать ему. Когда все будет готово к операции, а голова Листа будет гладко выбрита (не считая усов, их жаль) и закреплена в стереотаксическом аппарате, я просто скажу: «Выбирайте, доктор, – или операция отменяется, или я нажму не ту кнопку. Ведь кто угодно может нажать неправильную кнопку. Вы меня поняли?» Ты поймешь первое. Но это будет только в среду. А уже сегодня человек будет спасен. После этого мне придется уйти из лечебницы. Но я сама хотела этого.

Она спускалась в лифте, чувствуя себя победительницей. Приятное чувство; до сих пор ее жизнь текла сама собой, как ручеек, удовлетворяющийся первым попавшимся руслом. Сейчас она положила камень на пути ручейка, и ручеек подчинился – вода прекратила течение, разлилась широкой чистой лужицей и нашла новый лучший путь. До чего же приятное чувство – чувство управления собственной судьбой.

На двенадцатом этаже в лифт подсел незнакомый человек. Кто это? – сквозь чужие черты сквозило что-то неуловимо знакомое, будто она встречала этого человека во сне, в другой жизни или в непреодолимых мечтах, которые туманят голову при чтении книг. Нет, этот человек все же ей не знаком. Вот и хорошо, а то она с ним не поздоровалась. Такая стыдная вещь – каждый день угадывать, с кем нужно здороваться, а с кем не нужно.

Незнакомец стоял к ней в профиль и спокойно позволял себя разглядывать. Не то чтобы он не замечал разглядывания, – ему было вполне безразлично, разглядывают его, или нет. Это удивило Одноклеточную и она стала разглядывать незнакомца внимательнее. У него было обычное и в то же время внутренне необычное лицо – прямой нос, невысокий лоб, выдающийся твердый подбородок – что же необычно? Необычным лицо делало полное отсутствие эмоций, забот, усталости, мыслей или надежд – все это было так глубоко внутри, что внутри должно быть очень много места. Человек-Мальстрем, водоворот, в который все проваливается, чтобы никогда не всплыть на поверхность. Загадочный человек; человек, на лице которого нет ни одного знака, понятного непосвященному. Лицо спокойно, но не как каменная маска, не как древний урод с острова Пасхи, не как расслабленное лицо Будды – лицо жило своей сильной и возвышенной жизнью, не откликаясь на земные заботы.

Две стенки лифта были пыльно-прозрачны, со следами прошлогодних мух, две другие представляли собой зеркало. Одноклеточная осматривала незнакомца сразу с трех сторон. На его лице двигались только глаза, следя за уплывающими вверх грубыми деталями архитектуры; иногда он чуть поворачивал голову. Во всем этом чувствовалась инстинктивная уверенность и сила; уверенностью этот человек просто заражал – хотелось сравнивать с землей горы и поворачивать реки к полюсам (или от полюсов). Около шестого этажа лифт вдруг заскрипел и застрял; что-то дернулось и громко сорвалось за стенкой; Одноклеточная охнула, но на лице незнакомца не отразилось ничего. Не было даже ориентировочной реакции. Это было лицо хозяина положения, любого положения. Зараженная чужой уверенностью, Одноклеточная посмотрела в зеркало. Увы, зеркало подтвердило, что любое положение было хозяином Одноклеточной.

Лифт достиг конечного пункта, и двери открылись. Одноклеточная увидела четырех парней – неужели те самые, которые избили ее вчера? Конечно, те, просто память подводит, наивно надеясь обмануть саму себя.

Сегодня Одноклеточная имела цепочку с собой – специально на случай этой встречи, что же поделаешь? Она не спешила. Незнакомец вышел первым. Его лицо было все так же спокойно и уверенно. На зеленой стене появилась совсем свежая матерная надпись, с претензией на поэтичность и остроумная в своем роде. Надпись была выцарапана гвоздем и легко читалась. Взгляд незнакомца задержался на надписи лишь неисчислимо малую долю секунды – полное отсутствие удивления или реакции на новизну. Так ведет себя человек, в жизни которого случайность не играет никакой роли.

За минуту совместной поездки Одноклеточная уже вписала незнакомца в простейшую известную ей геометрическую фигуру: «волевой человек». Человек с такой этикеткой должен был пройти мимо хулиганов, не обратив на них внимания. Они же не трогают людей с волевыми лицами. Она приготовилась отдать цепочку.

На несколько секунд вышло солнце, косо осветив треугольники пола, это было так по-весеннему и так неожиданно, что совершенно меняло смысл происходящего. Одноклеточная сделала шаг, погружаясь по пояс в солнечный свет. Она так и не поняла, что же произошло. Незнакомец тихо сказал что-то одному из хулиганов, затем положил двоим из них руки на плечи, не замедляя шаг. Трое без размышлений пошли за ним. Четвертый остался на месте, недоумевая. Одноклеточная смотрела на четвертого; их взгляды встретились; взгляд четвертого был взглядом крысенка, которого поймал жестокий сказочный Крысолов. Крысенок пожал передними лапками и поспешил за остальными.

Вот оно что, подумала Одноклеточная, как понятно, и как жаль. (Она принялась чертить новую геометрическую фигуру.) Но как жаль, что он с ними заодно. И как жаль, что я могу так ошибаться в людях.

Выйдя на улицу, она продолжала думать о незнакомце. Это напоминало чувство, которое ты переживаешь, услышав, проходя, отрывок мелодии или разговора – несомненно знакомый отрывок, но не соединяющийся ни с чем в памяти. И так хочется дополнить отрывок до целого, что начинаешь злиться на себя за это глупое желание.

На улице дул ветер; ветер дул порывами, играя сам с собой; иногда ветер сворачивался в спирали и поднимал в воздух полупросохшие бумажки, оставшиеся на асфальте после стаявшего зимнего снега. Казалось, что все это было, было, было, что все это повторится еще много раз – почти мистическое чувство. Несколько раз капнул дождь и, застеснявшись, сразу же перестал, начал подсыхать на асфальте. Асфальт стал пятнистым, как шкура леопарда. Впереди шли мальчик лет семи и девочка постарше. Мальчик считал пальцем количество этажей в строящемся высоком доме и вырывал свою руку у девочки, считая себя самостоятельным. Девочка считала иначе.

Странно, подумала Одноклеточная, такое запоминающееся лицо, а я не могу вспомнить, где я его видела раньше. Ветер нес первую весеннюю пыль, сметая ее в струйки, шевелил завиток волос на затылке, звучал в ушах детским звуком большой морской раковины – под эти звуки она стала думать, вспоминать, мечтать.

Ты проваливаешься в мечту, как в зыбучие пески.

Мечта – это извилистый путь, который начинается с себя, а заканчивается кем-то.

Этим кем-то оказывался незнакомец.

Подходя ко Второй Авеню, она размечталась до полного неправдоподобия.

Чем глупее мечта, тем приятнее мечтать – может быть потому люди напиваются и принимают наркотики?

Какая глупость! – она наверняка больше никогда не увидит этого человека; или это один из работников лечебницы, которого она как-то видела мельком, вскоре она уйдет из лечебницы и не увидит его никогда. Но это слишком простое объяснение. А вдруг он давно хотел встретиться с ней? (Не подходит – он не так вел себя в лифте; не подходит – ну и пусть, тем приятнее), или еще что-нибудь более фантастичное.

Переходя улицу, она чуть было не попала под колеса микроавтобуса, на боку которого красовалась надпись из иероглифов. Шофер затормозил и выругался на вполне понятном языке.

Ну и ладно, подумала Одноклеточная, если так опасно мечтать на улице, то я домечтаю дома. Она решила описать в дневнике впечатление от этой встречи.

16

Протерозой, 28 марта.

Терпимость к людям и нетерпимость к обстоятельствам – вот два свойства порядочного человека. К сожалению, большинство этого не знает и поступает наоборот.

Доктор Лист был не в лучшей форме – ему пришлось провести две почти бессонных и безобразно скандальных ночи. А началось все с того, что двадцать шестого, в субботу утром, его не пустили к жене. Ни на один свой вопрос он не получил ответа. Женщина, сидевшая за столом и ставившая загадочные цифры на загадочных бланках, безапелляционно заметила, что в этой лечебнице посетителей принимают только после двух. Доктор Лист попробовал все же подать апелляцию на тему: я еще больший доктор, чем вы и все ваше начальство. На что женщина сказала такие слова, которых доктор Лист никак от нее не ожидал. Некоторые из этих слов он не слышал со времен своего детства, а некоторые слышал вообще впервые – как всем известно, язык наш велик и могуч, а во дни сомнений и тягостных раздумий (т е. в наши дни) он дает и поддержку, и опору. Надо лишь уметь им воспользоваться.

Лист решил смириться и прийти после двух. До после двух оставалось еще четыре часа, и доктор Лист прошелся по набережной, напрягая свои аналитические способности. Проблема состояла в том, чтобы убить время. Но время умирать не хотело, оно оказалось живучим. Вся прогулка по набережной заняла семь минут. Прогулка в обратном направлении – восемь, к тому же доктор замерз от медленной ходьбы. Пока время побеждало.

Тогда доктор Лист решил убить время более радикальным способом – пойти в кино. Афиши кинотеатров не обещали особого разнообразия, они изображали исключительно оголенных женщин. Доктор Лист, поколебавшись между добродетелью и здравым смыслом, выбрал женщину средней оголенности. Он купил билет, предварительно изумившись цене. Кинофильм уже давно жил собственной жизнью в пустом зале; редкие посетители загадочно входили, выходили, прятались в темноту, нисколько не интересовались происходящим на экране. Доктор Лист не был в кинотеатре уже много лет. Он помнил переполненные залы, широкие плечи впереди сидящих, из-за которых так трудно что-либо увидеть, обязательное снимание шапок перед началом фильма. Поэтому он снял шапку, хотя никто не просил его – просить было некому. Сюжет фильма был невероятно прост: грабитель забирается в комнату к молодой женщине, она его опаивает снотворным, приковывает наручниками к кровати и насилует на протяжении всего фильма. Иногда, в моменты утомления, ей помогает подруга. В конце концов несчастного отпускают, но, погуляв на свободе, он возвращается опять. К средине фильма пришли двое подростков и сели впереди Листа. Подростки курили, разговаривали во весь голос, таблетки называли «колесами» и возмущались, что ничего интересного не показывают. Подростки были большими гурманами – их могли порадовать только совершенно необычные извращения. Их лица, освещенные экраном, будто мерцающим светом свечей, казались сморщенными, как печеные яблоки. Посидев минут двадцать, подростки ушли. Доктор Лист вытерпел до конца.

Время, основательно утомившись в борьбе, сейчас сопротивлялось не очень упорно – двух часов Лист дождался без особого труда.

В два часа уже другая женщина за тем же столиком любезно сообщила, что ничего сообщить не может. Лист решил ждать до конца. Около четырех он заметил мелькнувшего на лестнице человека в форме Охраны Порядка и забеспокоился.

– Что здесь происходит? – спросил он женщину за столиком.

– Ничего не могу вам сообщить, – ответила женщина и продолжила нумеровать загадочны карточки. Стопка карточек значительно увеличилась в объеме – она росла со скоростью два сантиметра в час.

– Я не уйду, пока всего не узнаю! – начал закипать доктор Лист.

– А ради Бога, – вяло откликнулась женщина, – мне не так скучно будет дежурить ночью.

Женщина выглядела постаревшей красавицей, которая двадцать лет проспала в хрустальном гробу, но проснулась от того, что принц так и не появился.

Лист постепенно свирепел. За последующие сутки он развязал и успешно провел три больших и огромное количество маленьких скандалов. В скандалах участвовали все желающие из персонала – желающих хватало – Охрана Порядка сохраняла заинтересованный нейтралитет и не шла дальше легкого науськивания. Наконец, ночью двадцать восьмого Лист смирился с обстоятельствами, зафиксировал предельное недовольство на лице, поудобнее устроился на стуле и начал засыпать. Персонал сразу же подобрел. Кто-то принес доктору Листу бутерброд, как голодной собачке, но стал в отдалении, чтобы собачка не покусала.

С людьми Лист мириться не хотел.

– Ничего я от вас не возьму, – сказал он.

– Ну и не надо, – обиделся персонал и включил радио погромче.

Хотя знаменитые выборы уже закончились (проимитировав некоторую активность трудящихся масс), радио продолжало жевать все ту же жвачку. Лист, терпевший радио уже несколько месяцев, не выдержал и взорвался снова. На что ему резонно ответили, что он политически неактивен, но должен быть счастлив, что живет в такое время, как наше, когда каждый может решить судьбу страны. «Должен быть счастлив» – такие светлые слова.

Ни на один вопрос о жене и дочери ему так и не ответили. Полный черных подозрений, Лист начал засыпать. Ему приснились все те же черные подозрения, но раскрашенные разными цветами. В последнем из его снов Лиза убегала от Листа с незнакомым старцем (старец кряхтел и отталкивался палочкой на бегу, но бежал со скоростью мустанга), а ребенка оставляла на попечение Листа. Такого кошмара доктор вынести уже не мог. Проснувшись, он ощутил прилив сил и решил прорваться сквозь заслон персонала, но увидел мирно глядящего на него сверху вниз очень загорелого человека с большими губами и бровями.

– Шли бы вы домой, – посоветовал загорелый.

– А как же жена? – спросил Лист.

– А с женой все в порядке.

– А как же ребенок?

– И с ребенком все в порядке.

В голосе загорелого слышалась некоторая неуверенность.

– Тогда я лучше пойду на работу, – сказал доктор Лист, – сегодня уже понедельник.

– Правильно, идите на работу, – сказал загорелый, – и ни о чем не беспокойтесь. Я сам загляну к вам и расскажу все подробности.

Поэтому утром двадцать восьмого доктор Лист был не в лучшей форме.

Ему не везло. Вначале он не мог найти ключ от сейфа, в котором лежали документы по операции. Безнадежно отчаявшись, он заметил, что ключ торчит в замке, а сам сейф не заперт. Мысленно отругав себя (с прибавлением отдельных выражений вслух), он принялся искать материалы, но в сейфе их не было. Похоже, что он их просто забыл в каком-нибудь трудновспоминаемом месте. Потеря документов – даже если это была потеря – не означала больших неприятностей или задержек, все существенное Лист держал в голове. Все же его настроение было снова испорчено. Даже самое испорченное настроение можно испортить еще больше.

Он дал Одноклеточной атлас и начал объяснять технику стереотаксиса. В атласе красовалась лысая мужская голова с впившимися в нее десятками иголок. Иголки фиксировали голову и не позволяли пациенту делать ни малейших движений. Картинка выглядела как прекрасная иллюстрация к «Молоту ведьм».

– А обязательно сбривать все волосы? – спросила Одноклеточная.

– Слушай объяснения, – сказал Лист, – и не лезь с глупыми вопросами.

Одноклеточная обиделась, но не сдалась. Она решила применить тактику Кота в сапогах.

– Наверное, даже такой замечательный хирург как вы, не смог бы сделать операцию, не сбривая волос.

– Я смог бы, – сказал Лист, – но… заткнись, иначе я не выдержу.

Одноклеточная больше не задавала вопросов. Из-за последней фразы она разочаровалась в человеческой природе.

– Таким образом, – продолжал Лист, – крепится голова. Это делается автоматически или вручную, по атласу. Потом включается томограф, он будет контролировать продвижение иглы к нужному отделу мозга. Во время продвижения канюли у пациента, т е. у меня, будут возникать различные зрительные и слуховые галлюцинации. Но я все время буду оставаться в сознании. Вы будете контролировать продвижение канюли к базальным отделам мозга только при помощи пульта с кнопками. Хирургические инструменты вам брать не придется. Вы будете слушаться моих команд и смотреть на картинку, даваемую томографом. Если две линии на экране разойдутся, то немедленно останавливайте операцию и сообщайте мне о расхождении. Я дам нужную поправку. Если линии расходиться не будут, это не значит, что все идет хорошо. Я буду вам сообщать о своих галлюцинациях, если они примут бредовый характер, то прекращайте операцию. Вы будете внимательно следить за моим телом. При малейшем намеке на клонусы мышц сообщайте мне. Когда канюля подойдет к нужной точке мозга, вы впрыснете мне донорские клетки. Вот и все. Вся операция не займет больше двух часов. Донорскую ткань я подготовлю сам.

– Мне можно будет посмотреть?

– Нет, это мой главный секрет. Да, смотрите, для вас это китайская грамота. Сейчас я вам покажу ту же операцию на крысе. Подойдите к малому аппарату через полчаса, к этому времени подготовьте крысу.

Выходя из операционной, Одноклеточная встретила хорошо знакомого ей очень загорелого человека. Он был одет в синий халат и зеленые бахилы, и имел выражение лица заправского хирурга.

– Вы ко мне? – спросила она.

Загорелый покачал головой.

– Доктор Лист, – не без злорадства сообщила она, – а к вам пришли. Это из Охраны Порядка.

И она ушла готовить крысу к операции.

Когда она вернулась с пищащим зверьком и бросила его в ящик, загорелый перебирал пробирки и с видом глубокомысленного дедуктива рассматривал каждую на просвет. Пробирками пользовались редко, поэтому они стояли или лежали в беспорядке, некоторые покрылись пылью, некоторые были не вымыты.

– А беспорядочек тут у вас, – заметил загорелый.

– Этим шкафом мы не пользуемся, – ответил Лист.

– Тогда надо его убрать, – сказал загорелый. – Видите, как просто решаются все проблемы.

Особенно те, которых нет, подумала Одноклеточная.

– Не лезьте с вашими советами, если вы ничего не понимаете, – вскипел Лист.

– Ну при чем же тут я? Я просто хотел дать вам хороший совет. А вы на меня набросились. Нервы.

– Не вам обсуждать мои нервы, – опять не выдержал Лист.

– Смотрите, вы сейчас горячитесь, а как бы потом плохо не было, – сказал загорелый. – Ведь люди без причин горячиться не станут. Я-то знаю людей, повидал. Есть видно за вами грешки, есть. Но продолжайте, я вам не буду мешать.

Он сел на кушетку, вынул подклеенную книгу о способах загара и принялся делать вид, что читает.

– Вы работайте, работайте, а я просто посижу.

– Нет уж нет! – возмутился Лист.

– Я всегда думал, что нужно говорить «ну уж нет», – сказал загорелый, – но теперь мне все ясно. У вас ничего не пропало?

– Нет.

– Это мы проверим. Присядьте, я сообщу вам неприятную новость. И приятную тоже. С какой начать?

Крыса пищала во всю, предчувствуя близкие страдания. Одноклеточная накрыла ее полотенцем.

– С какой хотите, с такой и начинайте, – сказал Лист.

– Тогда с плохой. В субботу утром, около одиннадцати ваша дочь была похищена из лечебницы.

– Что?!!

– Вот то самое. Ваша жена не пострадала.

Лист припомнил, что он делал в субботу утром, в одиннадцать часов.

Он смотрел фильм, в котором герой играл вообще без одежды, а героиня то раздевалась, то одевалась с регулярностью маятника. А в это время кто-то похищал его дочь. Он вспомнил о своей судьбе – оказывается, его судьба обожала черный юмор.

– Хорошая новость в том, что ваша дочь наверняка жива, – продолжал загорелый. – Мы точно знаем, что ее похитили с целью выкупа. Это модное сейчас преступление, киднепинг называется, кажется. На киднепинг сейчас самый сезон.

– Откуда вы знаете, что им нужен выкуп?

– Они оставили записку, я вам прочту. «Доктор, с вас десять тысяч долларов. Вы их не заработали.» Все. Предельно ясно.

– Вы какой язык учили? – спросил Лист.

В свое время загорелый учил немецкий, за четырнадцать лет изучения он сумел запомнить не более, чем четырнадцать слов, хотя старался. В последующие двадцать лет он оставался уверенным в своей полной неспособности к языкам, но совсем недавно обнаружил, что его коллеги знают гораздо меньше четырнадцати слов. Это радовало и обнадеживало.

– Немецкий, но знаете, как у вас учат…

– Listen to me, – обратился Лист к Одноклеточной и продолжал говорить по-английски. – Этот болван ничего не знает и не узнает. Дело в том, что сегодня я обнаружил пропажу лабораторного журнала со всеми записями. Это значит, что кто-то собрался сделать операцию сам, без моей помощи. Им был нужен донор и они выкрали ребенка, моего. Десять тысяч я действительно не заработал. Они собираются убить мою дочь. Отвечайте мне по-английски.

– Сколько времени им понадобится, чтобы разобраться в журнале?

– Несколько дней. Но я намеренно делал ошибки. Например, я написал, что для операции лучше всего подходит мозг восемнадцатидневного ребенка.

– Значит, у нас есть около двух недель?

– Да, если они поверят.

Доктор Лист выругался.

– Э, а это слово я знаю, – сказал загорелый, – я думал, что вы говорите по-латыни.

– Да, да, по-латыни, – сказал Лист, – я просто не знаю латинских ругательств, хотя они очень нужны; им не учат в институтах.

Он снова перешел на английский.

– Одноклеточная, слушайте внимательно. Мы не можем терять ни минуты. Как только этот идиот уйдет, вы приступите к операции.

– Я боюсь.

– Но я должен спасти ребенка. Уже на следующий день я встану на ноги. Я стану в несколько раз умнее всех, я всех и каждого сотру в порошок. Я смогу найти дочь и спасти ее. Почему ваша крыса так визжит?

– Она боится.

– Так прибейте ее, она мне действует на нервы.

– Крыса не виновата, виноваты обстоятельства.

– Плевал я на обстоятельства, мне хочется кому-нибудь горло перегрызть!

– Успокойтесь. Думайте о том, что нужно делать.

– Я уже придумал.

– Нет, – сказала Одноклеточная.

– Вы сказали «ноу», – вмешался загорелый, – значит, это не медицинский разговор?

– По-латыни «ноу» значит «понос», – сказал Лист по-русски и перешел на английский, – почему нет?

– Именно потому, что вы готовы стереть всех в порошок. Уже сейчас. После операции вы станете крушить все направо и налево. Может быть, вы и спасете свою дочь, но уничтожите несколько десятков других людей. Я с самого начала не хотела помогать вам по этой причине.

– Даже ради спасения ребенка?

– Я не смогу провести операцию сейчас, я не готова, – сказала Одноклеточная.

– Вы опять сказали «ноу», – сказал загорелый. – Это опять о поносе?

– Нет, – ответила Одноклеточная, – я сказала «нау». По латыни «нау» означает «боязнь замкнутого пространства».

– У этой крысы?

– Да, потому она так и визжит. Подержите, пожалуйста.

Она передала ящик с крысой загорелому и снова заговорила по-английски.

– Я все равно не смогу провести операцию. Нам остается единственный выход.

– Какой? – спросил Лист.

– Вы сами проведете операцию.

– Никто не сумеет провести операцию на себе. Это безумие.

– Конечно не на себе. Я согласна стать подопытной крысой. Но у меня есть условие.

– Еще и условие?

– Вы не будете брить мне голову.

– Вы сволочь, – сказал доктор Лист, – я же шел к этому всю жизнь, а вы, пользуясь положением, отбираете у меня все. Вы украли мой билет. Я не ждал этого от вас. Вы хотите стать единственной в мире! А как же я?

– Я только хочу помочь.

– За такое «помочь» мне давали сто тысяч долларов! Вы хотите помочь бесплатно – благодарю!

– У вас есть выбор, – сказала Одноклеточная, – либо собственная гениальность, либо жизнь собственного ребенка. Выбирайте, я буду считать до трех.

– Ах, вы захотели устроить театральную кульминацию – благодарю и за это.

– Раз.

– Хватит, это дешевые эффекты.

– Два.

– Хватит …ся!

– Три.

– Согласен, – сказал Лист.

– Вам меня не провести, – сказал загорелый и прекратил трясти ящик с крысой, – до трех я умею считать по-английски.

17

Взгляд на людей свысока позволяет видеть в них немало низости. Это лишь одна из многих оптических аберраций.

После того, как основные помещения этажа были опечатаны и Загорелый оставил одного из своих людей в качестве охраны, он спустился, вышел из здания и пешком направился к пункту Охраны Порядка. Он любил ходит пешком, это проясняло мысли. Он ходил без шапки даже зимой (надевая головной убор иногда и только для конспирации), он считал, что холодный воздух обостряет мысли. Он всегда мыслил остро и точно. Сейчас его мысли были остры, как иглы дикобраза, и попадали в цель точно, как пули Клинта Иствуда. Полчаса неторопливой прогулки – и он распутает этот невероятный преступный клубок. Он гордился своими аналитическими способностями. Подчиненные часто сравнивали его с Шерлоком Холмсом, и он не отрицал, что это сравнение во многом правильно. Пожалуй, старомодный и добродетельный Холмс даже проигрывал в этом сравнении.

Стояла голая весна. Он шел мимо гладких, искореженных стволов рябин. Его аналитические способности сочетались с феноменальной памятью. Он вспомнил аллею такой, какой она была семь лет, девять месяцев и один день назад: осыпались цветы рябины – это было так похоже на снег – лепестки белые падали и тонким слоем покрывали землю у стволов, но земля становилась не белой, а зеленой, потому что солнце, пройдя сквозь листву (листва становилась зелено-золотой), рассеивалось и освещало зеленью все белое. В тот день он подумал: если бы снег мог лежать в солнечную летнюю жару, он тоже выглядел бы зеленым.

Стояла голая весна. Солнце подсушивало дорогу, но по краям дороги поджидала, приготовившись хищно зачавкать, голодная грязь. Грязь приходилось перепрыгивать, иногда удачно, иногда нет. Аналитические способность позволяли Загорелому видеть людей насквозь. Вот у подъезда сидит парочка, рядом с ними коляска. Скажете, муж, жена и ребенок? – как бы не так. Наверняка любовники, встречаются тайком от мужа. Женщина смотрит печально – понятно, муж у нее просто зверь, если узнает, то обоих изобьет до полусмерти. Парочка поднялась, прошла немного вместе и разошлась в разные стороны. Ну вот, подумал Загорелый, я был прав. Но до чего же скучно видеть людей насквозь! Улица была полна детьми, у детей были каникулы. Один из детей натравливал огромную собаку на всех остальных. Собака была хорошо дрессирована – она мгновенно бросалась на каждого, повинуясь легкому натяжению поводка. Молодец парень, подумал Загорелый, и собака тоже хороша.

Собака загнала на дерево одного ребенка и погналась за другим. Загорелый постепенно погружался в свои мысли. Итак, что мы имеем? Похищен ребенок, это раз. Здесь нет сомнений. Похищение не было инсценировано. Доктора Листа проверяли двое суток, его эмоции искренни. Вопрос – зачем похищен? Ответ – записка: «Доктор, с вас десять тысяч долларов. Вы их не заработали». Если бы просто: «Доктор, с вас десять тысяч долларов» – тогда все понятно, но что означает вторая часть записки? «Вы их не заработали». Значит, доктор работал на них. Значит, он получил от них десять тысяч долларов. Где он их мог держать? Ага, ясно, в его кабинете сейф. Хорошо иметь феноменальную память.

Загорелый вынул рацию и связался с охранником: «Сорвите тринадцатую печать (он фотографически помнил расположение комнат) и войдите в помещение. Под белым столом вмонтирован сейф. В дверце торчит ключ. Откройте сейф и проверьте, есть ли там десять тысяч долларов. Я жду. Конец связи».

Он ждал, медленно двигаясь вдоль бульвара. Собака погналась еще за одним мальчишкой и загнала его на открытую асфальтовую лужайку. На асфальтовой лужайке рос только осветительный бетонный столб.

Интересно, он сумеет залезть на столб или не сумеет? – размышлял Загорелый. – Молодец, сумел. Еще бы, такая собака. И как долго он сможет на столбе провисеть?

Включилась рация.

«Обнаружил в сейфе ровно десять тысяч долларов, копейка в копеечку. Что с ними делать?»

«Оставьте на месте и снова запечатайте помещение».

«Шеф, вы гений».

«Оставьте, я не люблю лести. Конец связи».

Мальчишка свалился с бетонного столба, но собака уже погналась за другим. Эх, где ты, мое детство? – печально подумал Загорелый и снова погрузился в логический анализ.

Чем мог заниматься доктор? Например, мог изготавливать наркотики. Хорошо, принимаем это как рабочую версию. Но кто украл ребенка? Ответ: похитителей заметили и даже успели хорошо разглядеть. Это боевики из банды, в которую входил Мучитель. Кому подчиняется банда? Это тоже известно, всем руководит женщина, фамилия – Одноклеточная, кличка – Инфузория, как ясно из записанных и подслушанных обрывков разговоров. Инфузория работает вместе с доктором. Ее досье: образование высшее, любовников не замечено, держится замкнуто, живет одна. Понятно, почуяла, что на хвост наступают, теперь маскирует связи. Что она делает с доктором? Понятно, контролирует производство наркотиков. Почему они говорили с доктором по латыни? Потому что они сообщники. О чем они договаривались? Жаль, что я плохо знаю латынь – смог перевести только два выражения: «понос» и «болезнь замкнутого пространства». Может быть, говорили о передозировке наркотиков. Зачем они подсунули мне крысу? Чтобы верещала и мешала слушать. Знали, прохвосты, что я слегка разбираюсь в латыни. Почему крыса верещала? Они ее накачали наркотиками. Они испытывают наркотики на крысах. А вдруг это была не крыса? Положим, белые крысы бывают, но бывают ли лысые крысы? Значит, это была крыса-мутант. Значит, они имеют дело с радиацией. А дело-то гораздо серьезнее, чем я думал.

Он снова включил рацию.

«Спросите, есть ли у них радиационный счетчик. Если есть, то проверьте счетчиком крысу. Крысу вы найдете легко, она все время пищит».

Он шел, любуясь природой. Впереди лежало идеально круглое пятно нерастаявшего снега. Интуиция подсказала Загорелому, что раньше здесь была снежная горка. Он умел видеть сквозь время и пространство. В снежное пятно въехал самоуверенный велосипедист, но, не доехав до средины, застрял и упал на бок.

«Говорят, что счетчика нет», – сказала рация.

«Врут».

«Конечно, врут. А крыса и вправду пищит. Шеф, вы гений».

«Конечно, гений. Но лести не люблю. Конец связи».

Итак, версию о радиации пока отложим. До поры до времени. В деле есть еще несколько загадок. Первая – это идиот, которого они спасли ценой жизни одного из своих людей. Зачем им нужен идиот? Он же бесполезен. А вдруг? – ведь нельзя наркотики испытывать только на крысах, на людях должно лучше получаться. Как бы я поступил на их месте – применил он свой излюбленный прием – да точно так же, испытывал бы на людях. Итак, они испытывали наркотики на идиоте. Потом он стал буйным и сбежал. Они его успели поймать в последний момент. Но почему он стал буйным? А крыса ведь тоже пищала? Нет ли связи? Конечно, есть.

Он солнечно улыбнулся, радуясь своей проницательности. Наконец все стало на свои места.

«Болезнь замкнутого пространства» – вот оно что. При передозировке возникает «болезнь замкнутого пространства». Поэтому вырывалась крыса из ящика, поэтому вырывался из комнаты идиот. Зато потом на улице он вел себя смирно, даже пистолет выбросил. И до того был смирным, как сказано в досье. Итак, версию о наркотиках можно считать доказанной. Можно сказать, разоблачили еще одну преступную группировку. Нет, брать их пока нельзя, опасно. Это только в Италии комиссар Катани может потянуть за ниточку, которая поднимается вверх. А тут только попробуй потяни, сразу руки оторвут. Смотреть нужно вниз – если поднимешь голову, то оторвут и голову. Хотя припугнуть их можно.

Он включил рацию.

«Позовите мне женщину».

«Есть».

Он подождал минуту.

«Как дела, Инфузория?»

«Опять это ты?»

«Опять я», – ответил Загорелый и напрягся. Кажется, хорошо клюнуло.

«Ты взял документы?»

«Мои люди взяли», – ответил Загорелый.

«А почему деньги оставили?»

Загорелый задумался.

«Я поняла, они фальшивые, да?»

«Да», – сказал Загорелый.

«Почему ты звонишь? Я же сделала все, что ты хотел».

«Все сделала?» – спросил Загорелый.

«Все».

Надо же, какой я умный, подумал Загорелый, она приняла меня за своего шефа. Значит, легче будет вычислить шефа – его голос похож на мой. А какой у меня голос? Красивый, сильный, глубокий, волнующий, очень командный и очень волевой. У кого еще такой голос? Неужели?!! У самого?!! Нет, так высоко я не пойду. Мне жизнь дороже. И она ничуть не удивилась, услышав мой голос по рации Охраны Порядка. Боже мой, все куплено, все прогнило. Нужно принимать решение.

Он прошелся молча, не выключая рацию. Ситуация становилась очень опасной и требовала обдумывания.

Он все же решил действовать.

«А что я просил тебя сделать?» – невинный вопрос.

«Передать послание, потом десять тысяч».

«А почему только десять тысяч?»

«Остальные девяносто потом».

«Сто тысяч?» – Загорелый поперхнулся.

Вот это да, – подумал он, – а наш-то главный может запросто выложить сто тысяч долларов. Не стоит играть против него. Буду играть в его команде. При первой же встрече намекну, что я за него. Но он крут, как бы не убрал. Надо будет делом доказать свою преданность.

«Конец связи», – сказал он и выключил рацию. Вот что значит иметь аналитический ум. Вот до чего можно докопаться. Прост ужас.

Что еще остается? Остается шифрованное послание моему сотруднику. Вспомним, как оно звучит: «Трагедия есть способ жизни личности. Способ жизни члена коллектива есть фарс. Поэтому не опасайся трагедий». Очень запутано, очень.

Попробуем перевести. Личность. Член коллектива (читай – преступной группировки). И обнадеживающее – не опасайся трагедий. Кто – личность? Личность – это я, несомненно. Итак, меня ожидает трагедия. Но я вовремя понял ситуацию Самое время менять хозяина. Служить нужно сильному. Значит, трагедии я могу избежать. Член коллектива – это мой сотрудник. Это понятно. Но что такое фарс? Похоже на кличку собаки. Может быть пароль. Надо узнать.

Он набрал на рации новый код.

«Возьмите словарь, узнайте, что означает слово фарс. Да, по буквам: ф-а-р-с».

Он подождал.

«Так, средневековая Франция – это не подходит. Давайте следующее значение. Грубая шутка? – вот это понятно. Спасибо. Как раз то, что я ожидал. Не нужно говорить, что я гений, знаю, вы только что собирались это сказать. Сколько раз повторять, что я лести не люблю. Конец связи».

Итак, фарс значит – грубая шутка. Значит, с этим мальчиком сыграют грубую шутку. Я велел его арестовать. Интересно, в какую камеру его посадили? Самая грубая шутка, если в камеру с уголовниками.

Он снова набрал код на рации.

«В какую камеру его посадили?»

«Кого?»

«Да этого, не помню фамилии».

«Верно, многих садили, всех не упомнишь».

«Да того, который все время улыбается».

«А, мы его все кошкой называем».

«Так куда посадили?»

«В восьмую».

«В восьмой же уголовники!»

«Так туда же и посадили».

«Кто приказал?»

«Так вы же и приказали».

«Да, да, знаю, я гений», – сказал Загорелый и отключился.

Действительно грубая шутка, фарс. А что значит «не опасайся трагедий»?

Здесь его аналитическое мышление несколько застопорилось.

Он попробовал перечислить выводы, к которым пришел. Выводы складывались в картинку. Он знал, что происходит, знал, что происходило раньше. На мгновение ему даже стало грустно из-за собственного всезнания; мгновение развернулось, как бутон, и стало длиться, длиться, длиться. Когда знаешь все, жизнь кажется черной. Если смотреть на людей свысока, то увидишь немало низостей. Он хотел бы быть не столь проницательным. Он хотел бы знать меньше. Например, он знал, что на прошлой неделе ему изменила жена, и изменила не с любимым человеком (что можно было бы если бы не простить, то хотя бы понять), а только из прихоти. Он знал, что подобное происходит не впервые. Он знал, что несмотря на свой невероятный ум, он боится жены и никогда не заговорит с ней о том, что знает. Он знал, что они давно уже расплываются в две разные дали, как два корабля в открытом океане; и, хотя он любил ее, и она любила его, это расплывание будет продолжаться, пока дальний корабельный дымок растает за искристым горизонтом. И это было так грустно, потому что его феноменальная память позволяла вспомнить все детали их первых встреч (если смотреть на мелочи издалека, то они вырастают в значении – аберрация, противоположная оптической), – детали их первых встреч почти тридцатилетней давности – даже то острое, до боли и отчаяния, желание купить ей в подарок на второе свидание пушистые веточки непонятного дерева. На том свидании они впервые поссорились, а он так хотел купить ей те пушистые веточки; уже тогда он был аналитическим гением (хотя и непризнанным) и уже тогда, в пору самого начала их любви, предчувствовал, что когда-нибудь он станет ей ненужен, и тогда корабли начнут расплываться в океане все дальше и дальше, пока не окажутся совсем в разных океанах. Она будет рядом, но это будет не она, а ее неотзывчивое на ласку тело. Ужасно, когда знаешь все наперед. Но тогда была весна, и он позволил весне обмануть себя. А весна была такая же, как сейчас. Но зачем нужна весна, если все в жизни проходит?

Он стряхнул с себя ненужное настроение. Это не должно мешать работе. Итак, он знает все, что было, и все, что есть. Теперь он должен вычислить то, что будет. А будет следующее. Наркотики должны храниться в одной из опечатанных комнат. Несомненно, преступники попытаются проникнуть туда. Охранника они попробуют устранить. Убивать его не станут, могут оглушить или усыпить. Сейчас самое время узнать, что произошло.

Он включил рацию. Рация молчала.

«Второй, второй, ответьте!»

Бесполезно. Охранника уже нет на месте. Они его устранили. Как плохо быть гением. Как много зла в этом мире.

Тогда, в их второе свидание, когда они поссорились, она сказала ему, что ей нравятся только загорелые парни. Он прекрасно понял, что она сказала так только, чтобы обидеть его, ведь была ранняя весна. И все же.

«Даже ранней весной?», – спросил он.

«В любое время года», – ответила она.

Он испугался; он так хотел ей нравиться, но не мог. Чтобы понравиться ей, он сделал так много, как, может быть, никто другой. С каждым годом ему хотелось нравиться все больше, наверное, потому, что он смотрел и видел, что нравится все меньше. Он смотрел так, что порою мог обмануть себя – в такие минуты он благодарил Бога, в которого никогда не верил. Напрасно. «Герой, я не люблю тебя». Если бы все было так просто: не люблю – и все.

За все годы он так и не купил ей пушистых веточек, хотя веточки продавали каждую весну. Он даже не признался никогда, что когда-то хотел это сделать. Хотя – такое нестрашное признание. Он знал, что его жена любила розы, а не веточки. И все же, когда он видел эти веточки… Их продавали каждую весну. Но зачем нужна весна, если все проходит?

Он сел на скамейку; скамейка была совсем сухой.

Он поступил правильно. Он подождет еще час, чтобы все, что должно случиться, случилось. Потом он пошлет группу и арестует Листа и Инфузорию. Будет обыск и будут обнаружены наркотики. Вот и все. И никто не помешает сделать это. «Герой, я не люблю тебя» – это еще не повод, чтобы не быть героем.

По голым аллеям бродили скучающие дети и водили скучающих собачек. Скучающие собачки нюхали скучающие лужи; скучающие лужи опрокидывали в себя скучающее небо. А старушки торговали пушистыми ветками непонятного дерева.

18

Наша жизнь – это долгий и тяжкий путь к свободе, или такой же долгий и тяжкий путь в противоположную сторону. Выбирайте.

Когда Загорелый ушел, предварительно опечатав все комнаты и оставив охранника, Лист испугался. Он пытался уверить себя, что боится за ребенка, но ребенок, которого он никогда не видел, постепенно сублимировался в абстракцию, и Лист все яснее понимал, что боится за себя. Несколько раз судьба помогала ему – судьба брала его за загривок, как котенка, и переносила через страшные пропасти, никогда не заставляя делать прыжок самому. И ему казалось, что он знает, куда несет его судьба. И вот судьба изменила. Судьба – это женщина, говорил Ницше, – еще как женщина, если умеет так изменять в самую неподходящую минуту. Судьба изменила и оставила выбор ему. Но какой выбор? Что-то сотворить с охранником и срочно провести операцию? Положим, что есть шансы спасти ребенка, загубив окончательно себя и собственные надежды. Или пожертвовать жизнью ребенка? Но Одноклеточная не способна сейчас провести операцию. Значит, выхода не было? Выхода не было, но был выбор, он есть всегда.

Он понял, чего боится. Он боялся и за себя, и за ребенка, но более всего он боялся сделать выбор. Еще ни разу в жизни он не делал выбор. И он поступил как настоящий мужчина – предоставил самое трудное женщине.

– Решайте, – сказал он Одноклеточной.

– Я уже все решила.

Лист черно позавидовал ее свободе. Подобной свободы ему не достичь никогда. Он слишком долго шел в противоположную сторону.

– И что же вы готовы сделать?

– Все.

– А с охранником?

– С ним тоже все.

– А если?

– Даже если.

– Надо же, вы так хотите быть первой!

– Я хочу спасти вашего ребенка.

Как же, ребенка, подумал Лист. Ребенка, которого она никогда не видела. Зачем он ей нужен, этот красный аппарат для пищания? Но, черт возьми, она оказалась смелей. Смелее, и значит, свободнее. Сейчас она будет диктовать условия, ничего не поделаешь.

Он вспомнил о ребенке, которого не хотела Лиза (Лиза до сих пор хотела только любви), но которого все же решила завести – просто из интереса и потому что так делали ее подруги. Он заметил, что перебирает в пальцах ключи, удивился этому и вставил ключи в пустую бутылку из-под шампанского. Бутылка служила для поливания цветов. Далеко внизу, под окном, бегали веселые человеческие фигурки и играли мячом.

– Я же просил не давать им мяч, – сказал доктор Лист.

– Так что делать с охранником? – спросила Одноклеточная. – Или это тоже должна решать я, женщина?

Они вышли в коридор. Охранник что-то обсуждал с рацией. Его голос выражал одновременно преданность, решимость и удивление.

Закончив разговор, охранник сорвал печать с двери и вошел в комнату.

– Сейчас он узнает, что пропал журнал, – сказал Лист.

Охранник вышел довольно скоро. Он что-то сказал в рацию. Его голос выражал те же чувства, но многократно усиленные.

– Он просто нашел доллары, – сказала Одноклеточная, – я пойду и приготовлю эфир. Надеюсь, хоть в этом вы мне поможете?

– Что, приготовить эфир?

– Хорошо, я смогу справиться сама.

Охранник подошел к ним.

– У вас не найдется радиационного счетчика? – спросил он.

– Нет, – сказал Лист, – нет и никогда не было.

Охранник отступил на несколько шагов и что-то передал по рации.

– А может быть, мы признаемся? – сказала Одноклеточная в три четверти голоса.

– В чем признаемся? – вполне громко удивился Лист.

– У нас же есть счетчик. Все равно они узнают.

Охранник прислушался.

– Молодой человек, – сказала Одноклеточная и очаровательно улыбнулась (она изумилась самой себе, но тотчас же поняла причину – опасность либо разлагает человека, либо творит с ним чудеса), – у нас на самом деле есть счетчик. Но я не знаю, работает ли он. Вы, пожалуйста, проверьте. Пойдемте, я покажу.

Она вернулась через десять минут сама.

– Что вы с ним сделали? – испугался Лист.

– Просто заперла. Это совершенно невинно.

– Его никто не услышит?

– Нет.

Надо же, удивился Лист, целых три года она не смела поднять на меня глаза. Она краснела и бледнела по поводу и без повода. И вдруг такое. Или она притворялась, или я ничего не понимаю в людях.

– Одноклеточная, – спросил он, – вы его действительно заперли?

– Нет, я его изнасиловала и убила, разрезав на кусочки. Как раз вчера по телевизору показывали, я училась.

– Нет, действительно?

– Действительно. У меня такое чувство, будто я всю жизнь стояла на месте, а теперь пошла. Пошла в правильном направлении. Кажется, я нашла лекарство от страха. Но я не могу этого выразить яснее.

– Тогда вы мне ответите на этот вопрос после операции. Это будет тестом. К тому же, мне тоже нужно лекарство от страха.

Лист был по-настоящему хорошим хирургом. Он безошибочно находил нужную точку даже сквозь волосы. Когда игла вонзалась в кожу, Одноклеточная чувствовала легкую боль. Такую легкую, что ее лицо оставалось спокойным; она гордилась своей выдержкой и одновременно думала, что особенно гордиться нечем, потом она подумала, что не стоит думать о чепухе, закрыла глаза и перестала думать совсем. Через полчаса подготовительные процедуры были окончены.

– Заприте дверь изнутри, – сказала Одноклеточная, – не эту, а ту, которая ведет в операционный блок. Ее не смогут взломать.

– Вы думаете?

– Конечно. Как только рация не ответит, они направят сюда людей. Я не хочу умереть на операционном столе из-за чужого рвения и бестолковости.

Лист сходил и запер тяжелую дверь. Он чувствовал себя марионеткой, но довольной марионеткой – сопротивляться не хотелось.

– Мне сейчас кажется, – сказал он, – что я тоже всю жизнь простоял на месте, а теперь начинаю идти; в отличие от вас, я иду не в нужном направлении.

– Я понимаю, – сказала Одноклеточная, – в моменты опасности хочется быть откровенным. Просто потому, что может не оказаться следующей возможности. Вы собираетесь делать местную блокаду?

– Да.

– Не стоит, – все это не так уж больно. Не больнее, чем пощечина от друга. Просто начинайте действовать, побыстрее.

Лист включил аппараты. Зеленоватые экраны засветились. Механически он сменил цвет на голубой; голубой не так утомляет глаза. Компьютер нарисовал предполагаемую линию, вдоль которой будет двигаться игла, раздвигая, но не повреждая мозговую ткань. Игла уже была готова – она находилась внутри корончатой микрофрезы, которая даст отверстие диаметром всего полтора миллиметра. Сама игла имела очень сложное устройство и содержала резервуар с донорскими клетками.

Лист подал напряжение на иглу. Импульсно, 0,6 Вольт, монополярно. Каждая из мозговых структур ответит на это напряжение своим, характерным образом, что позволит безошибочно контролировать прохождение иглы.

Он включил фрезу.

Ему показалось, что он слышит шаги людей с тяжелыми взглядами; люди приближались, они уже поднимались в лифте, они уже выходили из лифта – он чувствовал их приближение и понимал, что чувствует невозможное. Ему показалось, что наружная дверь недостаточно прочна. Удары будут слышны. Он прислушался до звона в ушах.

– Звучит как бормашинка, – сказала Одноклеточная и улыбнулась. Она не чувствовала страха.

– Что? – очнулся Лист. Ему показалось, что он слышит отдаленный звук, заглушенный мягкими стенами коридоров, звук, проплывший оттуда – через три секции – сюда.

– Я всегда боялась бормашинки, а теперь не боюсь.

Фреза вошла между бровей чуть выше переносицы. Из-за быстрого вращения кровотечения почти не было. Все же Лист промокнул капли крови тампоном.

– Сообщайте обо всем, что вы чувствуете.

– Сейчас вдруг изменилось освещение. Я вижу все в желтом цвете. Это нормально? Ой, мигнуло.

Лампа действительно мигнула. Они все-таки добрались, подумал Лист, они собираются отключить электричество. Это не просто, здесь три автономные системы, на случай аварии. И все же они смогут нас выключить. Тогда ее смерть припишут мне – я не смогу ее спасти.

– Нормально, – сказал Лист. – Продолжайте говорить. Главное не останавливайтесь.

– Сейчас я вижу картину из моего далекого прошлого. Вижу очень ясно. Кажется, что предметы висят в воздухе – вот так, чуть наискосок, невысоко над полом. Но я сознаю, что они не реальны. Люди говорят, и я слышу их голоса. Передавать содержание разговора?

– Как хотите.

– Это моя подруга, она погибла очень-очень давно. Сейчас она говорит со мной. Нет, сейчас наплывает что-то другое. Я вижу ее отца, хотя у нее никогда не было отца. Я понимаю, это всего лишь галлюцинация. Ее отец похож на того человечка из Охраны Порядка, который водил меня на допрос. Наверное, это как во сне: смешиваются впечатления. А вот сейчас опять говорит она. Неправда, она никогда мне этого не говорила.

– Чего именно?

– Неважно. Но я ждала, что она это скажет. Это интересно, как кино, но печально, как кино о несбывшемся.

– Сейчас?

– Сейчас исчезло. Но, мне кажется, я чувствую некоторое онемение.

– Где?

– Правая рука.

Лист чуть увеличил давление.

– А сейчас?

– Кажется, исчезло.

– Ничего не было, вам показалось. Продолжайте говорить.

Он следил за линией на экране. Операция проходила превосходно. В сущности, технология была безопасной – несколько ступеней автоматического контроля плюс контроль двоих людей, которые стремятся к одному и тому же.

Игла достигла нужной точки. Лист поднял давление на две единицы.

– Я чувствую, – начала Одноклеточная.

– Не нужно, я вижу. Легкий клонус справа. Мы уже почти закончили. Приготовьтесь, возможно, вы что-то почувствуете. Если почувствуете, то обязательно скажите. Этого до вас не мог рассказать никто. Это словно высадка на другую планету?

– На планету, кишащую призраками, – сказала Одноклеточная, – я снова вижу одного. Но то, что он мне говорит, – невозможно.

– Я начинаю, – сказал Лист.

– Я чувствую головокружение. Головокружение и слабость. И еще одно непередаваемое чувство: будто с меня живьем сдирают кожу. Нет, не так – будто оставляют кожу, но сдирают все изнутри. Но это не боль, не физическая боль, это что-то худшее. Мне кажется, я теряю себя. Я не хочу.

– Все, – сказал Лист, – игла пошла обратно. Как только прекратится головокружение, вы сможете встать. Ранка на лбу значит не больше, чем царапина. Но отверстие в кости окончательно затянется только через две недели.

– Я не хочу, – повторила Одноклеточная, – это не проходит, не проходит.

– Поздравляю, – сказал Лист, – вы меня победили.

– Победила?

– Вы забрали все, к чему я шел всю жизнь. Я так и останусь в прологе, а вы прочтете первую главу.

– Как скоро это начнется? – спросила Одноклеточная.

– Я думаю, что сразу, но понемногу. Вы можете теперь ответить на вопрос?

– О лекарстве против страха?

– Да.

– Чем больше волнуешься за других, тем меньше за себя. Я ответила удовлетворительно?

– Да. Еще минута и можно отключать аппаратуру.

Экраны компьютеров неожиданно погасли.

– Придется; заканчивайте так, – сказала Одноклеточная, – вы же хороший хирург.

– Вы не можете этого видеть, – сказал Лист, – но погасли экраны.

– По-вашему, не могу?

– Нет.

– Правильно, не могу, по-вашему.

– Наверное, перебои с электроэнергией.

– Чушь, – сказала Одноклеточная, – вы сами знаете, что они отключают весь операционный блок. Вы знали об этом еще пятнадцать минут назад. Если бы они начали раньше, я бы могла погибнуть. Я и сейчас могу погибнуть, если они доберутся до модуля «Д».

– Что такое модуль «Д»? – удивился Лист.

– Не буду объяснять. Быстро заканчивайте вручную.

– Знаете, – сказал Лист, – если бы не мой ребенок и не научный интерес, я бы готов был вас убить.

– Мне тоже очень хочется вас убить, – ответила Одноклеточная, – хочется сильнее, чем простуженному ребенку мороженого. Но я знаю, это просто один из послеоперационных симптомов. Я вас не стану убивать.

Лист осторожно вывел иглу и стал снимать аппарат.

– Теперь вы долго не сможете отмыть свои волосы, – сказал он.

– Оставим этот бред, не до того, слушайте меня, – Одноклеточная села. – Через три минуты идите и открывайте центральную дверь, пусть они войдут; они все равно войдут; как донор?

– Умер.

– Давно пора.

– Что? – удивился Лист.

– Возьмите личные вещи и документы. Вам не позволят заехать домой.

Лист похлопал себя по карманам.

– Кажется, я потерял ключи, – сказал он.

– Ключи вы вставили в бутылку из-под шампанского. А бутылка…

– Я знаю, – сказал Лист и вышел.

Одноклеточная встала на ноги. Чуть кружилась голова. Сознание было ясным и холодным. Она вышла в соседнюю комнату и очень быстро переоделась (хотя этот слизняк за три минуты не справится; три минуты он будет только решаться), посмотрела на себя в зеркало. Ее взгляд изменился – сейчас это был взгляд акулы. Она улыбнулась: акула еще покажет вам свои зубы. Ранка на переносице уже запеклась. Она еще раз промокнула ранку спиртом.

Вошел Лист.

– Так мне открывать?

– Так открывайте, черт вас побери! Но сначала сосчитайте до двухсот. Я пойду к охраннику.

– Раз, – сказал Лист.

Она прошла к самой дальней комнате, где оставила охранника.

– Ну как, птичка, ты еще не улетела?

Охранник грубо ответил из-за двери.

Она вдруг почувствовала странную тяжесть и снова облегчение в области висков. Ее сознание прояснилось – так, будто кто-то раздвинул горизонт. Она знала, что это значит.

– Смотри, если сейчас не выпустишь, я тебе… я тебя покалечу, – сказал охранник.

– Смотрю, но ничего не вижу, – сказала Одноклеточная.

– Я тебя щас отучу шутить!

– А почему меня?

– Ты что, издеваешься?

– К предметам одушевленным обращаются «кто».

– Кто?

– Да я это, я, ты разве не узнал? Совсем память отшибло.

Ей надоело играть в слова. Она открыла дверь.

Охранник прыгнул и стал выкручивать ей руки. Она ударила его локтем в грудь и мужчина охнул. Хватка ослабла. Одноклеточная ударила еще раз. Мужчина упал на пол.

– Вот здорово! – сказала она. В ней совершенно не было жалости.

19

Что такое память? – несколько восклицательных знаков среди моря многоточий. Почему их так мало? Почему они так далеки?

Справа тянулся черный сосновый лес, тихий, мокрый, гасящий любой звук мягкой влажностью прошлогодней хвои. Справа стелились пространства, поросшие кустарником – тоже черные и влажные, но с этой стороны шум мотора слышался яснее. Автобус катился чуть вниз, с горки, по мокрому асфальту той дороги, которую они так и не нашли пятнадцать лет назад. Сосновый лес с той поры не изменился. Правда, об этом трудно судить – тогда было лето, холодное лето, уже этим напоминающее теперешнюю весну, но все же лето, и они шли ночью, отыскивая дорогу. Может быть, этой дороги тогда тоже не было. Пустошь, сейчас заросшая кустарником, раньше была покрыта мелкими болотцами, лужами грязи, куда то и дело проваливались ноги. Было уже совсем темно, когда они вышли к реке. Ночь обещала быть холодной, поэтому они не хотели переправляться вплавь. «Мы совсем замерзнем к утру», – сказала она – эмбрион будущей женской практичности.

И он ответил: «Тебе не будет холодно, потому что я с тобой».

«Ты уверен?» – спросила она.

«В чем?» – он почувствовал, что она имела в виду совсем не ночной холод.

«В том, что меня любишь».

«Почему ты спросила об этом? Разве всего, что было, недостаточно?»

«Потому что я боюсь беды, – сказала она, – потому что потом у меня не будет времени спросить».

«Будет».

«А если нет?»

«Так вот в чем дело», – сказал он.

«В чем?»

«Ты сомневаешься, что я тебя люблю».

«Нет, но чем дальше мы уходим вместе…»

«Тем дальше мы уходим друг от друга», – закончил он.

«Да, что же делать?»

«Дай, я тебя обниму, любимая».

Она отстранилась.

«Нет, не сейчас. Что нам делать с рекой?»

«Мы будем идти по берегу и найдем лодку. А потом будем долго плыть вниз по реке».

«Да, как Том Сойер.»

«Нет, как Гек Финн», – уточнил он.

«Нет, как мы с тобой. Обними меня, любимый».

Они долго шли вдоль реки, но лодки не было. Это была не Миссисипи. И они жили не в детской сказке.

Вскоре она устала.

«Ты сможешь нести меня на руках?» – спросила она.

«Сколько угодно».

«Не нужно, ты устанешь».

«Здесь не будет ни одной лодки».

«Я вижу», – сказала она.

«Холодно».

«Очень холодно. Я боюсь ночевать в лесу. Даже с тобой боюсь».

«Вон там огоньки. Это город или село».

«Но там нас не ждут».

«Ну и что?»

«Все равно – пойдем к огонькам», – сказала она.

Сейчас был день и огоньки не горели. Сейчас это был обыкновенный грязно-кирпичный привокзальный городок, который почему-то растянулся в длину и имел всего несколько улиц. Полупустой автобус остановился. Зашипели двери.

Он выходил последним.

– Вы давно работаете на этой линии? – спросил он у водителя.

– Да, с тех пор как женился, а теперь уже сын в техникуме.

– Вы когда-нибудь подвозили пассажиров бесплатно?

– Зайцами, что ли? – не понял водитель.

– Нет, просто не за деньги. Например, кто-нибудь вас попросит или споет.

– А, вы про этих. Таких сейчас полно развелось. Все в основном цыгане. Ходят и выпрашивают деньги. А за спиной маленький ребенок или покалеченный. Они их специально калечат – потом вырастает и продолжает деньги выпрашивать. Как такому не дашь?

– Нет, раньше. Лет пятнадцать назад. Вы не помните такого случая, чтобы в автобус сели дети, совсем без денег, и вы их собирались высадить, но мальчик вам спел, и вы их повезли?

– А, вам тоже рассказали эту историю. Да, было такое, и много шуму было. Но то был не я. Я их даже не видел, а хотел бы посмотреть. В то время я днем работал. У нас женщины еще хорошо тот случай помнят. Но вы, конечно, не местный?

– Нет, проездом, – сказал он и вышел.

Это была именно та автобусная остановка, к которой они вышли после полуночи. Пятнадцать лет назад. Маленький автобус желтел уютным теплом. В кабине водителя сидела настоящая живая кошка. Наверное, он возил ее с собою. Значит, водитель был добрый. Они решили выйти из темноты.

«Но у нас нет денег», – сказала она.

«Ты разве не ездила зайцем?»

«Ездила, но мне всегда было стыдно».

«А я не ездил, у моих всегда была машина. Зато интересно попробовать. Давай?»

«Давай».

Они вошли в автобус.

Кошка спрыгнула с переднего сиденья и подошла к ним. Кошка была ласковой. (Сейчас он не помнил, какая была кошка – рыжая или серая, пушистая или нет, большая или маленькая, помнил только ласковую кошку. Память сердца действительно сильнее.) Водитель обернулся.

«Покупайте билеты, я еду».

В вагоне больше не было пассажиров.

«Что делать?» – спросила она.

«А ну – марш из вагона», – сказал водитель.

Кошка влезла ей на колени и стала мурлыкать. Он взглянул на кошку и на ее колени – голые и замерзшие из-за прикосновений ночных трав. Ему показалось, что он чувствует то, чего не чувствовал ни один человек на земле. Она смутилась и поправила юбку.

«Ты меня до сих пор стесняешься?» – спросил он.

«Нет, но кошка – она все понимает».

Он погладил кошку и мягко столкнул с колен. Она задержала его руку – «теперь кошка не видит».

«Проваливайте, мне ехать пора», – возмутился водитель.

«Но у нас нет денег», – сказал он не отнимая руки.

«Нет, так вылазь».

«А можно, я вам спою?»

«Споешь?» – удивился водитель.

Он запел одну из песен Битлз, еще так мало известных в то время. В песне повторялась строка: «и я люблю ее».

«Пой, – сказал водитель, – мне нравится. Я везу вас до вокзала. Там все равно выйдете».

Он пел всю дорогу, а она держала его руку на своих коленях и очень стеснялась, хотя кошка уснула на переднем сиденье.

«Ты стесняешься меня?» – спросил он, когда они подъезжали к вокзалу.

«Нет, дурачок, конечно себя».

«Назови меня еще раз дурачком – так меня никто не называл».

«Мой дурачок, – сказала она, – если хочешь, будь дурачком».

Сейчас, спустя пятнадцать лет, он проехал тем же маршрутом. Но в этот раз он был сам. С тех пор сменилось пятнадцать поколений кошек и пятнадцать раз землю заметало снегами.

Он вышел примерно в том же месте.

Тогда здесь была площадь, а на площади памятник – величественные фигуры несли знамя в светлое будущее, которое так никогда и не наступит.

«Смотри, памятник», – сказала она.

«Зачем он здесь?»

«Чтобы помнить», – она прижалась к нему крепко-крепко, до боли.

«Я всегда буду помнить», – сказал он.

«Поклянись».

«Клянусь».

«Сильнее клянись».

«Клянусь, что не забуду тебя до самой смерти», – сказал он.

«Нет, не говори о смерти».

«Хорошо, я клянусь, что буду помнить всегда, даже после смерти. Так хорошо?»

«Я тоже буду помнить тебя после смерти», – сказала она.

Спустя пятнадцать лет памятник еще стоял. Но это были уже не те фигуры. Сейчас фигуры имели смысл, наконец-то. Они были эхом прошедшего общественного строя и эхом прошедшей его собственной неудачной жизни. Или неудавшейся смерти – как лучше? Памятник – трое каменных товарищей с восторженными лицами (лица сохранились хорошо) несут в коммунистическое будущее тяжелокаменный коммунистический флаг. Правый товарищ восторженно указует перстом направление в грядущее. Однако сейчас его перст упирается в глухую каменную стену сапожной мастерской. Мастерская построена недавно. Штукатурка и краска на постаменте облезла, кое-где вывалилось по кирпичу, вся скульптура держится только на старорежимной железной арматуре. Как это похоже на сегодняшнюю жизнь – точно такая же безнадежная разруха. Замечательно, что все выступающие части отвалились, и вместо пальцев из ладоней гипсовых фигур торчат ужасающие железные крючья. Ладони напоминают лапы кровожадного зверя, который уже начал прорываться сквозь бетон, но почему-то застрял. Надолго ли?..

Недалеко от этого места они нашли большой бесхозный подвал. Тот самый подвал, в котором они умерли спустя несколько дней. Он читал ей свои стихи. Он никогда не записывал стихи, а сочинял их в уме, постоянно забывая. Он никому не читал стихи – только ей. Даже спустя пятнадцать лет он еще кое-что помнил.

Печаль сгущается до плотности вина

и незаметно заполняет кубок,

пора пригубить – ты была одна,

одна на жизнь, на совесть, на рассудок.

Какая злая, терпкая печаль,

как жжет в груди и как, признаться, жутко.

Но ты одна – и для тебя не жаль

расстаться с жизнью, с совестью, рассудком…

Это было самое последнее, что он прочел ей. Тогда они уже знали что делать. Когда совершенно точно знаешь, то становится совсем не страшно – только вот печаль, идешь по ней, как Спаситель по водам, и только чудом не проваливаешься. Он до сих пор помнил это чувство.

Тогда у них уже не оставалось выхода.

«Жизнь – это понятно, – сказала она, – но почему расстаться с совестью?»

«Потому что я предал родителей, – ответил он, – сегодня я должен был выступать на международном конкурсе, где-то во Франции. Конечно, родители выезжали со мной. Все было подготовлено, мы не собирались возвращаться. Это был наш шанс. Мы все поставили на карту».

«Вы не учли только меня».

«Меня не мучит совесть – я с ней расстался», – сказал он.

«А причем здесь рассудок?» – спросила она.

«Просто так, для красоты».

До этого он читал ей другие стихи, из которых память сохранила одни тени:

Соединять случайные отрывки

и слушать, ничего не говоря,

и научиться жить в твоей улыбке,

как паучок в осколке янтаря…

И еще что-то совсем забывшееся:

…в город, где шуршат листья…

Он так и не научился жить.

Сейчас, спустя пятнадцать лет, того подвальчика уже не было. Он расспросил женщину, живущую поблизости. Женщина все помнила цепкой, но неверной женской памятью, и все рассказала ему, с добавлением подробностей. Женщина рассказывала так, будто она сама присутствовала при всем. Женщина была современным Шекспиром, в тысячный раз рассказывающим повесть, печальнее который нет на свете.

Потом он пошел к кладбищу и увидел две (именно две) могилки, трогательно украшенные цветами. Одна могилка была фальшивой, и он не знал, к какой из них обратиться в душе. Обращаться к пустой кучке земли ему казалось кощунством. Поговорив с людьми, он снова выслушал свою собственную историю. Множество подробностей были для него новы.

Он уезжал на полупустом автобусе и вспоминал о том, как была написана последняя записка. Как они спорили, кому из них писать, и не могли договориться – как будто это имело какое-то значение. С бетонного потолка все время падали капли, по ночам это успокаивало, как тиканье ходиков – и это тоже имело значение. Он подумал о том, сможет ли рассказать все это кому-нибудь, рассказать о том, что помнил он, а не искаженную тысячами зеркал сказку. Кому можно рассказать все это? Кто сможет его понять? Его понимала только она, но ее нет. Остается ли жить душа после смерти? Хоты бы в каком-то из смыслов, которые люди вкладывают в понятие «жизнь»? Например, общаясь с людьми, мы передаем им часть собственной души. Значит, ее душа до сих пор живет в других людях, разбрызганная на мелкие капли; может быть, не все еще капли высохли? Как найти людей, которые смогли бы понять если не всю, то хотя бы каплю его правды. Где эти люди?

Тогда она все продумала заранее. Она заранее знала, что все кончится так. У нее была бумага и две авторучки, чтобы наверняка. Не было только слов. Слова были у него. Он прекрасно знал, что нужно сказать. Еще лучше он мог бы сыграть это на скрипке.

Он сказал ей об этом, но она не поняла.

«Как можно сыграть последние слова на скрипке?»

Он промолчал.

Даже она не понимала, и даже тогда. Стоит ли искать понимания среди людей?

Слева тянулся черный сосновый лес, тихий, мокрый, гасящий любой звук мягкой влажностью прошлогодней хвои.

20

Главная движущая сила истории – глупость. Не только истории, но и бесчисленных жизненных историй.

– А вот и вы, – сказал человечек и протянул к ней руку с черной книжечкой, – сейчас вы пойдете со мной.

– Да, это я, вы угадали, – сказала Одноклеточная, – как ваше здоровье?

– Вам наручники надевать или нет? Если будете спрашивать – надену.

– Тогда я буду не спрашивать, а утверждать, – сказала Одноклеточная. – Здоровье ваше не очень.

– Если вы вздумаете бежать, – сказал человечек, – то я вас поймаю и застрелю.

– Как, и то и другое? Достаточно просто застрелить.

– Вижу, что вы уже собрались бежать, – продолжал человечек, – у вас это не выйдет.

– А у других выходит?

– У меня под пиджаком… – начал человечек.

– Пожалуйста, без эротических подробностей, я смущаюсь.

Человечек покраснел.

– Знаю, – сказала Одноклеточная, – у вас под пиджаком пистолет. И вы не маленький, а целый метр пятьдесят четыре. Маленькие всегда быстро бегают. Кто метр пятьдесят четыре – те все чемпионы по спринту. А на небе растут звезды.

– Что? – удивился человечек.

– Я над вами издеваюсь, – сказала Одноклеточная, – надевайте наручники.

В этот раз они ехали в машине. В зарешеченный гробик втиснулись Одноклеточная, доктор Лист и коротышка. Доктор угрюмо молчал. Пахло разлитым бензином.

– Доктор, – сказала Одноклеточная, – со мной что-то происходит.

– Что именно?

– Я расширяюсь изнутри.

– Это у нее после лекарств, – пояснил Лист человечку.

Человечек кивнул.

Одноклеточная следила за теми изменениями, которые начинались в ней самой. Она даже перестала дышать, чтобы точнее чувствовать. Это было приближением чего-то огромного и черного, но не зловеще черного, а мягко-черного, как теплая темнота ночной комнаты с занавешенными окнами, с угадывающимся лунным светом снаружи, – ты останавливаешься в дверях и протягиваешь руку к выключателю и медлишь, будто чего-то ожидая, будто что-то ожидает тебя. Душа человеческая, как и человеческая планета, имеет несколько материков, но материки эти еще не открыты. Они спят – громадны, темны и безжизненны. Иногда, носимая неразумными ветрами, твоя лодка пристает к берегу, о существовании которого ты не догадывался. И тогда ты замираешь и прислушиваешься к себе, стараясь понять, что же тебе открылось, стараясь понять смысл мгновения, уже веря в его огромность. Но оно уходит, уходит, уходит. И твоя лодка вновь находит свой путь среди мелкой зыби жизненного моря. Остановись! Эти земли спят, они могут так и не проснуться, ведь жизнь коротка, а душа огромна: они спят, убаюканы собственной тьмой, они ждут не Колумба или Беллинсгаузена, а только тебя – тебя, человека с факелом. Она остановилась у края незнакомой земли – в ее руке был факел. За пульсирующим в ритме сердца световым кругом была совершенная тьма, в которой иногда взблескивали иглы воспоминаний. Это было так страшно и так больно – как рыбе, упавшей на сухое, горящее дно лодки. Это действительно напоминало высадку на другую планету. Она сделала шаг, и это было так странно, что она испугалась и вернулась в глупый обыкновенный мир.

Все трое молчали.

– Спасибо за машину, – сказала Одноклеточная, – как у вас с бензином?

Лист удивленно посмотрел на нее.

– Плохо, – сказал человечек, – но ради такого случая выделили.

– А как ваша жена? Мне приснилось сегодня – ваша жена и ваша дочь. Ваша жена была высокой и толстой, вдвое объемнее вас, а ваша дочь была моей подругой. У нее были тонкие соломенные волосы и на носу веснушки. Она была не очень умна и не очень красива, но она была моей подругой, а значит, лучшей в мире. Вот доктор Лист подтвердит, я ему рассказывала свой сон. Но вот жена у вас была не по размеру. Так как она поживает?

– Я не женат, – сказал человечек и нахмурился.

– Тогда я вас люблю, – сказала Одноклеточная, – я люблю влюбляться в любимых мужчин, если они не женаты. Я вас люблю, если вы скажете, почему на небе растут звезды.

– Звезды?

– Ей плохо, – сказал доктор Лист, – она только что перенесла операцию на мозге. Все, что она говорит, – это бред. Ее нельзя везти на машине, ее нужно срочно в лечебницу. Она может умереть.

– Операцию на мозге? – удивился человечек. – А где же шрам?

– На переносице. Видите, запеклась кровь. В ее голове была игла длиной восемь сантиметров.

Человечек искренне поморщился. Видимо, он имел хорошее воображение.

Так, хорошо, доктор, – подумала Одноклеточная, – ты поддерживаешь мою игру. Но даже тебе не нужно знать, что это всего лишь игра.

Она снова ушла во внутренний мир. Мир был и прост, и сложен – он состоял из воспоминаний, каждое из которых можно было вызвать (реальное, как заснятое на кинопленку) из темных безлунных пространств, которые всасывали ее, как водоворот. Она чуть противилась этому водовороту, но все же шла. Мир был черен, но со всех сторон были разные оттенки черноты. Вдруг она почувствовала приближение чего-то живого и хищного; вспыхнула беспричинная ярость; она ударила головой о стенку машины. Удар был очень сильным.

– Вы же доктор, – сказал человечек, – посоветуйте, что делать.

– Ей нужно срочно в лечебницу, ей нужен покой и сон. Вы видите?

– Вижу, – сказал человечек и посоветовался с рацией.

«Нет», – сказала рация.

– На небе растут звезды, – сказала Одноклеточная, – они растут даже днем. Когда идет дождь, звезды вырастают – они становятся больше после дождя. Люблю грозу в начале мая. Маяки помогают кораблям, но корабли не хотят платить за это. Поэтому завтра объявлено самоубийство всех маяков. А грозу я все равно люблю.

Человечек наклонился к ней. Она говорила с закрытыми глазами.

– Тебя я тоже люблю, – сказала она, не открывая глаз, – люблю, как кошка. Я вся горю. Ты же чувствуешь запах моей горелой шерсти? Отпусти меня, я хочу тебя обнять.

Человечек отодвинулся и снова начал говорить с рацией.

«Она бредит».

«Что она говорит?»

«Что меня любит».

«Издевается?»

«Нет, серьезно».

«Тогда точно, бредит, – сказала рация, – а вы там пульс проверяли?»

– Проверьте пульс.

Одноклеточная сосредоточилась на своем пульсе, и он стал быстрым и неровным. Это было так же просто, как и пошевелить пальцами.

– Совсем плохо, – сказал Лист.

Человечек подошел и проверил сам – да, совсем плохо.

«Что делать?» – спросил он рацию.

«Если бредит, то везите в психлечебницу».

«А если сбежит?»

«Оттуда не сбежит, везите».

Машина повернула и поехала в обратном направлении.

– Доктор Лист, – сказала Одноклеточная, – я умираю. Передайте моей матери, что мне было неинтересно слушать. Природа же нашла еще один способ геометрических изменений. Румынские реакционеры плели антисоветские небылицы, пока сами не стали антисоветской небылицей. Вы помните, что говорил Соломон? Вы помните, что говорил Соломон?!!

– Что? – робко осведомился человечек.

– Он говорил, что глупые погибают от недостатка разума. А вы знаете, что он говорил еще?

– Что еще?

– Ага, вы хотите знать! Но я вам не скажу. Этого никто не знает, кроме меня, потому что его слов не записали. Но я вам скажу, если вы пообещаете хранить тайну.

– Что же он говорил? – заинтересовался человечек.

– Не обращайте внимания, это бред, – сказал Лист.

– Он говорил, – сказала Одноклеточная, – что глупые погибают от недостатка разума. И добавлял: умные погибают от того же – от недостатка разума у глупых.

– Я это запишу, – сказал человечек и записал.

Доктор Лист снова нащупал пульс.

– Ей нужно снять наручники, – сказал он.

– Снимите, снимите, – взмолилась Одноклеточная.

Человечек посоветовался с рацией.

«Нужно снять наручники, она умирает».

«На ваше усмотрение», – ответила рация.

Человечек отстегнул наручники.

– Глупые погибают от недостатка разума, – сказала Одноклеточная и ударила его чуть ниже ребер.

Она села на скамье и расправила плечи. На полу валялся открытый блокнотик. Одноклеточная подняла его и прочла. «Умные погибают от того же – от недостатка разума у глупых».

– Он действительно записал, и записал именно вторую половину фразы.

– Ну и что? – еще больше испугался Лист.

– Это были слова о нем, он не был глупым человеком – такая редкость в наши дни. Но я поняла только сейчас. Давай, доктор, полистаем блокнотик, мы прочтем немало умного. Смотри.

Доктор Лист сидел, надув щеки.

– У тебя что, метеоризм черепной плоски? – по-медицински пошутила Одноклеточная. – Нет? Тогда не надо так раздуваться.

Она перевернула страничку.

Телефоны, дальше.

Она перевернула еще. Вот.

Она вынула фотографию, приколотую скрепкой.

– Что это?

– Доктор, ты не можешь этого знать. Это фотография моей подруги, которая трагически погибла.

– Та, которая снилась?

– Да.

– Наверное, давно, – Лист, вывернув шею, посмотрел на фотографию.

– Очень давно. Но я никогда не видела этой фотографии. Мне нужно знать, зачем он носил ее с собой.

Она толкнула человечка ногой. Тот пошевелился. Доктор Лист нагнулся над ним и поколдовал; человечек открыл глаза.

– Что произошло? – спросил он.

– Ничего, – сказала Одноклеточная, – просто у меня были тонические судороги и я случайно задела вас рукой.

Человечек посмотрел на фотографию.

– Отдайте.

– Зачем вы ее носите? – Одноклеточная сжала рукой его запястье. Человечек поморщился от боли. – Если вы скажете неправду, я вас убью прямо сейчас.

Человечек молчал, склонив голову на бок. Казалось, что он слушает, как под скамейкой перекатывается пустая банка. Наконец он поднял глаза и произнес.

– Потому что я знаю, что произошло. С того времени, как я узнал это, я не могу не носить эту карточку. Это правда.

Когда Одноклеточную доставили в лечебницу (ей снова стало плохо), а доктор Лист, надувшись и распушив усы, пристроился в углу, человечек достал фотографию и стал вспоминать. Он вспомнил жаркий летний вечер – рубашка, облипающая спину, воздух, прозрачный до синевы, еще струящийся над травами, но уже остывающий в верхушках деревьев, неподвижных, будто выгравированных на фиолетовом камне, – вспомнил совсем нелюбимую, почти случайную женщину, стоящую рядом в беседке. Беседка стояла на холме. Сумерки и дальняя, прилетевшая из-за реки, чуть слышная музыка делали женщину желанной. Впереди и вверху наливались соком звезды – действительно, после дождя звезды подрастают. Легкая июльская гроза случайно свела их, но гроза прошла, а они не уходили; уже перестала сереть полоска заката. Ему было девятнадцать, ей – тоже. Может быть, чуть больше. Она была некрасивой и полной, но чем-то привлекательной. Как много тумана в прозрачных июльских вечерах.

В беседку вбежали еще трое. Она отвернулась, не желая быть узнанной, и коснулась его коленом. Он обнял ее за плечи. Она не сопротивлялась. Когда трое лишних ушли, вдруг стало тяжело стоять, и они осели на скамейку. Язык прилип к нёбу и отказывался говорить.

«Меня будут ждать», – сказала она.

«Значит, подождут», – сказал он с уверенной мужской интонацией и они оба поняли все.

Утром было стыдно и горько. Они пробовали встречаться еще несколько месяцев, но взаимная антипатия была непреодолима. И он был на голову ниже ее. После рождения дочери он иногда заходил в дом и делал подарки. Но дочь не знала, что у нее есть отец. Дочь была похожа на мать – не очень умна и не очень красива. Но он любил ее настоящей любовью – не так, как дядя, приходящий в гости.

Однажды он спросил дочь, какого отца она бы хотела иметь.

«Никакого, я так привыкла».

«А если бы он был?»

«Не знаю, наверное, такого, как вы».

«Почему?»

«Потому что вы любите меня, хотя я вам чужая. И я верю вам».

«А маме?»

«А маме не верю. Ей ничего нельзя говорить. Она или всем расскажет, или сделает так, что мне будет очень стыдно».

«Разве тебе есть чего стыдиться?»

«Есть. Я нарисовала картинку, портрет одного мальчика, и показала картинку маме. Я думала, что картинка будет непохожей, и она мне так и скажет, а она сказала, что мне рано думать о мальчиках. И мне было очень стыдно. А потом она рассказала об этом соседям. Сама-то хороша! Нагуляла меня неизвестно где и неизвестно с кем!»

«А мальчик был красивый?»

«Да. В него влюбился весь класс. Девочки, конечно, даже старшие девочки. Но все это зря, потому что он скоро уедет, он музыкант. Он уже был во всей Европе. Вы представляете, во всей Европе!»

«А тебе он нравится?»

«Если вы никому не скажете».

«Понятно».

Человечек сидел и вспоминал. Наверное, самой настоящей любовью в его жизни была дочь. Все остальное было – как помои, которые ты ешь, чтобы не умереть голодной смертью. И что же? В тринадцать лет его дочь умерла от менингита. Это в стране, где всеобщее обязательное здравоохранение! – так он думал тогда. Но так ему сказали. С тех пор он ненавидел врачей – это была и ненависть и беспричинная брезгливость одновременно, – когда ему приходилось говорить с врачом, он старался не подходить близко и не выходить из рамок стандартных фраз. Человечек сидел и вспоминал, ему было что вспомнить.

– Вот и подъезжаем, – сказал он Листу.

Лист совсем съежился.

– А бить будут меня?

– У нас гуманная страна. Конечно, будут, но по закону.

21

Если человек не умеет становиться на колени, то это еще не обязательно достойный человек. Может быть, он просто не имел случая научиться.

Его ввели в коридор с блестящими панелями цвета запекшейся крови. Из рассказов бабушки он знал, что означают такие коридоры. Когда-то дедушка вошел в такой же и уже никогда не вышел. Он прислушался, чтобы уловить за стенами стоны жертв. Наверное, стены были звуконепроницаемы. Все равно, я буду стоять до последнего, я не посрамлю фамилию Лист, – как-то заученно подумал он.

– А вы хорошо держитесь, – сказал человечек, – мне бы ваши нервы.

Он каждого подбадривал таким способом.

Они вошли в одну из комнат второго этажа. В комнате был стол, стул, загорелый человек за столом, грязная деревянная табуретка и зарешеченное окно. За окном воробьи праздновали весну.

Кошек на вас мало, подумал Лист.

Его пригласили сесть.

– Так, значит, ваша фамилия, имя и отчество, – сказал Загорелый и посмотрел на Листа волчьим взглядом. На его столе лежал листок с заранее написанными фамилией, именем и отчеством Листа.

– У вас все написано заранее! – возмутился Лист. – Вы заранее придумали мои показания, а потом силой заставите меня расписаться! Нет, вам не удастся поставить меня на колени!

– Встать! – сказал Загорелый.

Лист остался сидеть.

– Встать, я два раза не повторяю! – повторил два раза Загорелый.

Лист встал.

– Давай, – сказал Загорелый, обращаясь к человечку.

Человечек взял обеими руками маленькую табуретку и занес ее над головой Листа. Для этого упражнения ему пришлось вытянуться изо всех сил.

– Не надо, не бейте, – взмолился Лист и упал на колени, – я все скажу.

Человечек поставил табуретку и сел на нее.

– Да вас никто и не собирался бить, – успокоительно сказал Загорелый, – что вы? А то, что решили все сказать, – правильно.

Он вдруг потерял к Листу интерес. Он открыл книгу и стал ее перелистывать; послюнявил палец и придавил страницу. Ветхая книга не выдержала и распалась на три части. Несколько листочков обрели полную государственную независимость и радостно запорхали в воздухе – каждый думал, что теперь Вселенная вертится вокруг него. Один из листочков даже спорхнул под стол, угорев от восторга свободы. Лист быстро нагнулся и, неуклюже толкая стол, достал листочек. «Вы почерпнули из чтения четвертой главы», – провозглашала первая строчка. Очевидно, листок всерьез считал себя книгой.

– Жаль, надо было лучше подклеивать, – сказал Загорелый. – Но все же, сколько лет продержалась! Рассказывай, – обратился он к Листу.

– Что вам рассказывать?

– Все рассказывай, сначала про себя, потом про знакомых, потом про работу, потом про наркотики, которые ты делаешь, – перечислил Загорелый и добавил, обращаясь к человечку: – А, как я его поддел, не ожидал он!

– Здорово, – кисло согласился человечек.

Загорелый взял ручку и перевернул ее пером вверх. Он приготовился внимательно слушать.

– Я не знаю ни про какие наркотики, – взмолился Лист, – у меня украли ребенка. Это вы должны мне помочь.

– Расскажите о наркотиках, и мы вам поможем.

Зазвонил телефон. Загорелый потянулся к трубке с выражением: мне все известно заранее, но послушаем еще раз. Выслушав, он ненадолго задумался.

– Да, ваше положение осложнилось, – сказал он, – в вашей тайной лаборатории не обнаружено никаких следов наркотиков. Вы все же успели их уничтожить. И вы уничтожили единственного живого свидетеля.

– Кого?

– Одноклеточную, по кличке «Инфузория». Руководителя группы боевиков. Вы сделали ей лоботомию. Теперь она уже никогда не сможет нам рассказать правду.

– Это несчастный случай, – сказал Лист, – я проводил операцию, аналогов которой еще нет в мировой практике. Но мне что-то не удалось; эта женщина – просто случайная жертва. Жертвы во имя науки неизбежны. Наша техника пока несовершенна.

– А в чем же состояла ваша операция?

Лист хотел было рассказать, но, вспомнив о мертвом доноре, передумал.

– Я больше не буду отвечать на вопросы.

– Вот, значит, мы и добрались до самого главного, – радостно сказал Загорелый.

За перегородкой послышался удар и крики. Дверь приоткрылась, и Лист увидел человека с окровавленной головой. Соседняя комната была точно такой же, будто отражением в зеркале. Окровавленный человек держался за голову и мычал.

– Да перевяжите вы его в конце концов, – сказал Загорелый.

Дверь закрылась.

– Тот человек попал в автомобильную аварию, – пояснил человечек.

– А может быть, и не в аварию, – продолжил Загорелый, – поэтому рассказывайте.

– Хорошо, я скажу все, – согласился Лист. – Мне первому удалось осуществить пересадку мозговой ткани. Для пересадки бралась суспензия мозговых клеток ребенка. Клетки продолжали размножаться в чужом мозге и устраняли поражение. Такая операция могла бы перевернуть жизнь всего человечества, если бы не проблема доноров. Для того, чтобы спасти жизнь взрослого человека, должен был умереть новорожденный или еще неродившийся ребенок. Поэтому я держал в тайне ход эксперимента. (Загорелый перевернул ручку и сделал вид, что записывает.) Если бы я опубликовал свои результаты, ими бы в первую очередь воспользовалась мафия. Возникла бы целая индустрия абортов, воровства детей, зачатия и рождения детей на заказ. Я решил сделать всего одну операцию на себе, потому что был донор – ребенок, обреченный на смерть.

– А почему же на себе? – поинтересовался Загорелый. – А, вы фанатик. Знаю таких: наденут белые халаты и говорят о конце света, если конец света не наступает, они истребляют друг друга или делают вид, что мы их, – перекладывают свои заботы на нас. Истребляешь их, истребляешь, а они все равно разводятся – прямо как тараканы. Вы, значит, из таких?

– Нет, не из таких. Просто я получал значительные преимущества. После удачно проведенной операции повышается физическая сила, обучаемость и интеллект. Особенно интеллект.

– Инте… я, кажется, слышал это слово, – задумался Загорелый.

– Я смог бы стать большим гением, чем Леонардо, – продолжал Лист. – Я уже давно это понял; я шел к этому шесть лет. Но в последний момент они украли моего ребенка.

– За что вы получили десять тысяч долларов? – спросил Загорелый. (Ему было завидно, именно за эту сумму ему предлагали маленький уютный домик на окраине, домик с садом и ручейком в саду.)

– Это был задаток за операцию. Они требовали, чтобы я провел операцию не на себе, а на ком-то еще.

– Кто-то еще хотел стать гением, да?

– Да, вместо меня. Они готовы были даже предложить мне сто тысяч. Все сообщения передавались через Инфузорию. Вы сказали, что она была главарем банды, теперь я верю. У меня открылись глаза. Это она хотела стать гением. Боже, она убьет ребенка! Она была так хитра! Она втерлась в доверие и узнала все секреты! Она украла моего ребенка и вынудила сделать операцию ей. Спасите моего ребенка!

– Как вам нравится мой загар? – спросил Загорелый, обращаясь к Листу. И сразу же обратился к человечку: – Смотри, как я его сбил!

– Здорово, – ответил человечек без видимого энтузиазма, – будет знать, как врать.

– Ну-ну, продолжай рассказывать, – сказал Загорелый.

– Но вы мне не верите?

– Конечно, ни одному слову, но все равно рассказывай. (Он умел вовремя переходить на «ты».) Так нам будет легче тебя поймать. Ты остановился на том, как искалечил Инфузорию с целью самому занять место главаря. Видишь, как я проницателен?

– Нет, все должно было получиться. Но в последний момент отключилось электричество. Операция контролировалась компьютером; может быть, я что-то повредил. Или это непредсказуемые результаты операции.

– Короче, она сошла с ума?

– У нее тяжелый бред и нарушение физиологических функций.

– Короче, она сошла с ума.

– Не только. Она еще может умереть в любую минуту. Например, из-за остановки дыхания или почек.

– Если она умрет, – сказал Загорелый, – это будет убийство. Если только сойдет с ума, это не страшно. Все, кто не боится Охраны Порядка, – немного сумасшедшие, разница не велика.

– Но я не виноват.

– Значит, – подсуммировал Загорелый, – вы решили ее убить и списать все на врачебную ошибку. Так?

– Нет, не так.

– Ну, ни в чем не хочет признаваться, – обиженно сказал Загорелый, обращаясь к человечку. – Может быть, попробуем табуреточку?

– Что-то нет настроения, – сказал человечек.

– Что с тобой? – удивился Загорелый.

– Не знаю, наверное, в отпуск пора, давно не был.

– Да, не щадит нас жизнь, не щадит, – согласился Загорелый, – вспомни, как раньше.

– Помню, – согласился человечек.

– А безрукого помнишь?

– Помню.

– А как он быстро бегал, и как он лазил по карманам одной только босой ногой, а на другой стоял? А как он стрелял из пистолета одними пальцами ног? Пальцы были длиннее, чем у меня на руках.

– Конечно, помню.

– А безногого помнишь? Как он стал тебя душить? А руки у него были стальные – мигом шеи ломал, помнишь?

– Помню.

– Теперь вот имеем безголовую… Ну как, будем его отпускать? Все равно у нас на него ничего нет.

– Как отпускать? – удивился Лист.

– Вот так, вы сейчас дадите подписку и все. Наркотиков у вас не нашли, нарушения документации тоже. Характеристика с места работы положительна. Вот. «Всегда участвовал в общественно-полезной работе по уборке территории» – вы просто молодец. Если Инфузория умрет, вас будут судить. Если ополоумеет – пусть лечат, на то у нас и всеобщее здравоохранение. А если выздоровеет – судить будут ее, как главаря банды.

– А как же ребенок?

– Никому не известно, где ваш ребенок. Его похитили, это точно; но похитители не дают о себе знать. Может быть, у вас уже нет ребенка. Ничего нельзя сделать. Но если бы вы признались…

– В чем признался?

– Да какая разница в чем. Я же вам продиктую.

– Тогда вы его найдете?

– Тогда мы возьмемся за поиски. А так – прощайте.

– Я напишу, – согласился Лист.

– Пишите, – сказал Загорелый и начал диктовать: – «Я, имярек, признаюсь в том, что организовал подпольное производство наркотических веществ в лаборатории на двадцать восьмом этаже лечебницы номер 213. (Надо же, подпольное на двадцать восьмом этаже, – усмехнулся он.) И производил упомянутые вещества в больших количествах на продажу. В связи с этим функционировала целая подпольная сеть изготовителей, распространителей и пр. Руководила моими преступными действиями Одноклеточная К.Н. (кличка – Инфузория). Я неоднократно получал от нее крупные суммы денег в валюте. Последний раз – десять тысяч долларов. Кроме этого, неоднократно проводились прямые эксперименты на людях с целью создания новых сильнодействующих наркотиков. В последнее время в организованной Одноклеточной К.Н. преступной группировке появились противоречия. Я решил занять ее место. С этой целью я произвел преступную операцию. В результате упомянутая Одноклеточная осталась инвалидом». Все.

– Все?

– Нет, постойте. Допишите еще следующее: «Мне известно, откуда брались валютные поступления для обеспечения моей преступной деятельности. Известно также, кто стоял за спиной Одноклеточной К.Н. Эти сведения я излагаю в отдельном документе». Все. Число. Подпись.

Лист подписался.

– Что мне за это будет? – спросил он.

– Ну, учитывая ваше чистосердечное признание, – лет десять.

– Я не хочу!

– Сказала девочка, узнав, что беременна, – раньше надо было думать. А теперь пройдите в соседнюю комнату.

В соседней комнате Листа еще раз обыскали, отобрали все, что можно было отобрать; обыскали еще раз, но ничего достойного отбирания не нашли; вынули шнурки из ботинок, сняли майку.

Когда Листа ввели в камеру и закрыли за ним тяжелую дверь, он вначале ничего не увидел из-за полумрака. Затем перед ним проступила улыбка, затем голова, распухшая от кровоподтеков, затем он увидел всего человека. Это было появление Чеширского Кота наоборот – начиная с улыбки. Приглядевшись, Лист заметил, что улыбка Кота была необычайно женственной, и прозвал его про себя Кошкой. Дальше, за Кошкой, смутно плавали силуэты еще троих людей.

– Мяу, – сказал Кошка.

– Он у нас сторожевая кошка, – объяснил кто-то из темноты, – если кто-то входит, он мяукает. Мы его так надрессировали. Ты кто сам будешь?

– Лист, – сказал Лист.

– Глист? – тогда будешь чистить парашу, но только языком. А спать будешь вместе с Кошкой. В карты играешь?

– Нет.

– Иди сюда. Видишь это?

– Нож.

– Правильно, нож. А это?

– Зажигалка.

– Так ты знаешь? Нет, ты узнаешь ночью, что это такое. И зачем нужно.

– Я и сейчас знаю, – сказал Лист, – у тебя зуб болит, правильно?

– Правильно, – согласился толстый мужчина, – откуда знаешь?

– Я хирург.

– И многих порезал?

– Сотни две.

– Насмерть?

– Нет, насмерть только одного, рука дрогнула. А у тебя флюс. Дай мне нож и зажигалку – через минуту флюса не будет.

– Сява, он тебя порежет, – сказал кто-то из угла.

– У тебя что, здоровья много? – сказал Сява. – Подойди, будет меньше.

Лист прокалил кончик ножа на оранжевом огоньке, оттянул грязную верхнюю губу и проткнул флюс.

– Все.

– Правда, хорошо, – пошевелил губами Сява. – Будешь со мной. Завтра, на прогулке, надо будет одного порезать, я тебе покажу. Кошка, мяукай!

– Мяу, – сказал Кошка.

22

Протерозой, 1 апреля.

Говорят, что мы используем свой мозг примерно на пять процентов. Это рационально, ведь живем мы тоже примерно на пять процентов, а на остальные девяноста пять – исполняем обязанность.

Эту освежающую истину Одноклеточная поняла уже в одно из первых своих просветлений. Просветления следовали друг за другом нерегулярно и каждое из них занимало раздвижение горизонтов при подъеме на высокую гору: порой ты оборачиваешься и замечаешь, что гиганты прекратились в карликов, а пропасти – в трещины – и это печально, как все необратимое, – но с каждым шагом твой горизонт уходит дальше. Она стала замечать мириады деталей. Ведь это так просто – прислушайся, и ты услышишь тысячи звуков, которых не было до сих пор; посмотри, и ты увидишь тысячи новых предметов и оттенков; загляни внутри себя – и, увы, не найдешь там собственных мыслей, потому что слишком редко слушал и слишком редко смотрел внимательно. Она научилась погружаться в осязаемую бессветность собственной души и поняла, что душа напоминает спокойную тропическую звездную ночь среди океана: душа состоит из темных волнений, невидимой бездны, из прекрасного недостижимого высоко-высоко, но в основном – из пустоты. Иногда, долгими и отрешенными ночами, она спускалась в лодке на поверхность этого океана и рисковала отправиться в небольшое путешествие, не отплывая далеко от корабля, иногда она ныряла в теплую воду, которая чуть светилась – ровно настолько, чтобы показать, что и она полна непрекращающей движение жизнью; но она пока боялась проникать в пустоту. Все эти дни она отдыхала. Только сейчас она поняла, столь утомительны могут быть двадцать пять лет непрерывного исполнения обязанностей – опутанной обязанностями она уже пришла в мир (как и каждый из нас), и до сих пор мир не выпускал ее. Сейчас выпустил.

Лечебница для душевнобольных была обыкновенной средней лечебницей, поэтому над Одноклеточной производили обыкновенные средние процедуры, например, четыре раза взяли кровь из разных точек тела (будто кровь не везде одинакова), потом потеряли анализ и взяли кровь еще раз. В то время, когда процедур не производили, Одноклеточная была предоставлена самой себе. Каждое утро приходил врач, якобы для осмотра, а на самом деле – для исполнения обязанности, и Одноклеточная притворялась умирающей. Притворяясь, она закрывала глаза и видела сквозь закрытые веки мелькание теней и свечение весны, свечение усиливалось с каждым утром. Врач констатировал признаки агонии, но ничего не предпринимал. Ведь его обязанностью было лечить, а не излечивать. Если бы она и в самом деле имела все те симптомы, которые легко симулировала, она бы уже давно умерла.

Ее поместили в небольшую палату с двумя койками и огромным окном из предположительно небьющегося стекла. Ее напарница по палате была тоже из умирающих и тоже не спешила умирать, а лишь стонала и плакала по ночам, иногда выла, как майская кошка, а под утро, случалось, говорила вполне разумно.

Одноклеточная стала иначе относиться к людям. Сейчас каждый взрослый разумный человек, который встречался ей, по своему уму был трехлетним ребенком и, как трехлетного ребенка, его ничего не стоило отвлечь или обмануть. Или наказать, если нужно. Ее пугало лишь одно – она перестала чувствовать жалость к людям. Обладая почти беспредельной по сравнению с ними силой, она была способна эту силу использовать – для любой, даже самой бесчеловечной цели. Человечность и бесчеловечность значили для нее теперь так же мало, как обезьянность или безрыбность – она перестала чувствовать себя человеком. Иногда она ощущала беспричинные приступы ярости и с трудом сдерживала себя, понимая, что это один из главных симптомов и только, – в такие минуты она выходила в коридор и с ледяной вежливостью обращалась к расслабленным или устремленным больным. Расслабленные отвечали булькающими звуками, а устремленные пробегали мимо. Ей удавалось контролировать себя.

Она часто размышляла о добре и зле, с некоторой грустью, напоминающей ностальгию, потому что эти понятия стали для нее отвлеченнее алгебраических формул.

Утром первого апреля она проснулась свежей и отдохнувшей. Ей хотелось действовать и она решила начать сегодня, сейчас, потому что это самое лучшее в жизни – делать то, что хочешь, хотеть того, что делаешь, не задумываться, почему ты хочешь именно это, а не другое.

Светлело. В самом центре квадрата огромного окна из серо-синей невидимости изредка выглядывала почти полная луна – будто призрак, спешащий обрасти плотью и задержаться в дорогом его сердцу мире, – и сразу же исчезала. По небу плыли неплотные облака.

Во время утреннего обхода она притворилась умирающей чуть меньше, чем обычно, и врач приказал перевести ее в другую палату. Около девяти утра она, едва волоча ночи, с двумя такими же доходягами, как и сама, и в сопровождении санитара, вышла из здания. Лечебница для душевнобольных, в отличие от всех остальных лечебниц города (множественных, как метастазы), располагалась не в вертикальной, а в горизонтальной плоскости. Лечебница состояла из нескольких десятков зданий, старых и новых, в живописном и мусорном беспорядке разбросанных среди древнего парка. Ни одно из зданий не имело больше четырех этажей. Накануне вечером прошел дождь – не очень больные в вислоухих шапках убирали территорию, вяло водя метлами из сторону в сторону, это называлось трудотерапия. Жалование дворников начальство всегда делит между собой.

Один из не очень больных пытался вымести лужу. Часть лужи никак не выметалась, тогда он отбросил метлу, лег на землю и стал лужу пить. Напившись, он с удивлением заметил, что большая часть лужи осталась на месте, – тогда он спокойно умыл лицо, встал и снова взялся за метлу.

Одноклеточная обернулась к санитару – санитар был хорошо дрессирован и в ту же секунду среагировал на ее движение, а в следующую секунду на выражение ее глаз – глаз акулы. Время вдруг растянулось, как резина или как обещания политиков; она свободно увернулась от летящей в ее сторону руки и ударила сама. С тупого лица съехала бровь; санитар упал и задергался. Две больные спокойно стояли, держа за плечами мешки с грязной одеждой; мешки были сделаны из старых цветных матрасов и отвратительно пахли.

Одноклеточная огляделась.

В сумасшедшем доме сумасшедшими были и неодушевленные предметы, например, совсем рядом рос подлесок из неровно изогнутой проволоки, в основном арматурной. Проволочная поросль вполне натурально смешивалась с порослью древесной.

Одноклеточная выбрала кусок проволоки потоньше и вырвала его из земли. Кусок имел длинный корень и основательно вскопал землю. Она связала санитару руки за спиной, оторвала полу своего халата и использовала ее как кляп. Не очень больной дворник продолжал спокойно мести лужу, но две более больные отвернулись и вяло побрели в случайном направлении. Одноклеточная вынула из матраса свою одежду и личные вещи. Она переоделась, ничуть не смущаясь из-за присутствия «дворника», – человеческие мнения утратили свои значения для нее. Она посмотрела на свою руку и пошевелила пальцами – кожа была содрана. Санитар перестал дергаться.

Она решила пройти по территории лечебницы. Место было интересное. Она не опасалась ни преследования, ни нападения – у людей было слишком мало сил, чтобы справиться с нею. В сером небе появился небольшой просвет и ослепительно прекрасное белое облачное перышко подставило себя солнцу. Одноклеточная остановилась и долго смотрела, как перышко исчезает. Две больные уже скрылись за ветхими постройками.

На свежепостроенной стене злободневно выделялись надписи: «Голосуйте за Среду и Субботу», «Голосуйте за социалистов», «Голосуйте за свободную любовь». Рядом же наглядно изображалось, за что именно предлагается голосовать в последнем случае. Оказывается, сумасшедшие такие же игривые создания, как и несумасшедшие. Были еще две загадочные надписи – первая: «Ах, жизнь наша неудовбер…» (надпись плавно переходила в неразборчивые каракули); вторая: «Ремонт» (табличка, прибитая к одинокому дереву). Одноклеточная прошла по недавно проложенной асфальтовой дорожке. Дорожка, как и все в этих местах, была сумасшедшей. Дорожка шла ровно, как нарисованная под линейку, но в неожиданном месте образовывала асфальтовую грыжу неизвестного назначения. В конце дорожки стояла одна телефонная будка и три лежали, поваленные. Стоящая будка была украшена подобием трезубца Нептуна, к трезубцу была привязана веревка, за веревку усердно тянул тощий сумасшедший.

Одноклеточная шла мимо наружной стены. Уйти из лечебницы было очень просто – калитка была открыта, но в метре от калитки больные разобрали стену, чтобы не уходить, а убегать – это более льстило их самолюбию. Как и большинству из нас, им было достаточно имитации свободы.

Солнце почти вышло из-за облаков и окрасило их в радужные цвета. Одноклеточная снова остановилась и полюбовалась этим явлением природы. В парке пели мелкие птички и кричали сороки, иногда взлетая с сомнительной грацией бумажных самолетиков; серые кусты были наполнены тучами серых воробьев; воробьи были невидимы, будто знаменитая рука Адама Смита, но стоило приблизиться, и воробьиная туча взлетала. В разных местах были расставлены схемы, помогающие заблудиться: на схемах были изображены желтенькие квадратики зданий под номерами, причем номера начинались с тридцатого и заканчивались пятьдесят четвертым. Ничего общего с реальностью схемы не имели.

Одноклеточная прошлась за женщиной из персонала. В одной руке женщина несла большой кусок масла, а в другой – десятка два пробирок в подставке. Пробирки были заполнены коричневой кровью. Женщина свернула в блок с надписью «аффективные расстройства». Некоторые окна были приоткрыты, из окон слышались крики, плач и причитания. На дороге стояла еще одна сумасшедшая вещь – скамейка, приваренная к двум металлическим ободам. Сев на такую скамейку, ты мгновенно падаешь либо назад, либо вперед – прекрасное изобретение. Чуть дальше лежала бетонная тумба непередаваемо странной формы. Одноклеточная дважды обошла вокруг и убедилась, что это, скорее всего, скульптура в духе модернизма. Дух модернизма был настолько силен, что даже с таким интеллектом, как у нее, загадка не решалась быстрее, чем за минуту.

Не обращая внимания на посетителей, которые уже начали появляться и принадлежали к несумасшедшей части человеческого общества, она постояла рядом с тумбой, отгадывая. Наконец, она перевела взгляд в сторону и поняла – это была скульптура, изображающая вполне конкретный трухлявый пень; оригинал стоял невдалеке. Что более всего странно, бетонная тумба оказалась изготовленной фабричным способом, был даже штамп фабрики. Одноклеточная почувствовала себя Алисой в стране нездоровых чудес и продолжила путешествие. Путешествие Алисы начиналось с бутылочки «выпей меня», здесь тоже было нечто подобное. «Подойди сюда» – приглашала надпись на стене. Одноклеточная подошла, но не слишком близко – около надписи был глубокий провал, аккуратно прикрытый трухлявыми досочками. Одни сумасшедшие охотились на других самым древним способом.

В этом они далеко отстали от несумасшедших – несумасшедшие знают тысячи более тонких способов охоты друг на друга и разгоняют этой охотой свою скуку.

Она услышала звук глубокого падения, толкнув досочку ногой. Значит, это была не просто яма, а выход из системы невидимых подземных сооружений. Она осмотрелась – действительно так. Здесь и там из-под земли вырастали очень старые железобетонные колодцы, прикрытые решетками. Колодцы могли служить только для вентиляции многих подземных этажей, а жили там какие-нибудь Морлоки, не выносящие солнечного света, – бледные, нечеловекообразные, будто личинки муравьев, но питающиеся живой кровью.

Декорации весьма напоминали уэллсовский кошмар: многие здания были построены с претензией на величественность, но время пощадило лишь претензии, а саму величественность уже разъело наполовину. Тем не менее, в зданиях кто-то жил. Одноклеточная увидела огромный бетонный портал в готическом стиле. Портал напоминал стократно увеличенный экскаваторный ковш. Она подошла и заглянула, думая увидеть вход. Нет, ковш был просто огромным ковшом и ничему не служил – еще одна сумасшедшая вещь. К ковшу вели две бетонных лестницы, полувековой давности, одна из них вросла в грунт и позеленела, очевидно, считая себя частью живой природы, другая лестница была выворочена неведомой, но могучей силой и небрежно брошена – так бросают пустую пачку от сигарет – кто это такой сильный?

Солнце сейчас уже совсем освободилось от мало что прикрывавших облаков и выставляло себя во всей красе, как танцовщица стриптиза. Одноклеточная шла по аллее парка, глядя на солнце, которое прожигало зеленой полосой каждый древесный ствол, попадавшийся ему на пути. Навстречу шли люди с ведрами и сумками.

– Почем сегодня масло? – спросила одна из женщин.

– Пока не подорожало, – ответила Одноклеточная.

– А мясо есть?

– Есть, только с костями.

– Мясо без костей не растет, – резонно заметила женщина и пошла дальше, к столовой.

Вот почему все сумасшедшие такие худые, подумала Одноклеточная.

У трамвайной остановки она нашла совершенно здоровую скамейку и посидела, пропустив четыре трамвая, подставляя лицо первому настоящему весеннему свету. Как хорошо быть никому не обязанной. Несмотря на свою фамилию и свой способ жизни, она до сих пор была малой клеточкой системы и не подозревала об этом. Сейчас она была свободна и могла делать все или ничего. Но прежде всего она должна была спасти ребенка.

Есть тысячи причин безответственности, и лишь одна причина ответственности – реальная личная свобода.

Она была свободна как никто больше, и именно поэтому она не имела права изменить своему слову. Урок всем тупоголовым диктаторам.

Остаток дня она провела, гуляя по городу и покупая пирожки. Она говорила со многими людьми – это было приятно, будто поговорить в детском саду с милыми детишками. Все люди были очаровательно наивны и смехотворно целеустремленны. Им казалось, будто они чем-то занимаются. Одноклеточная удивлялась, что еще неделю назад она физиологически была неспособна заговорить с незнакомым человеком – у нее не открывался рот и ноги прирастали к полу. Люди с удовольствием рассуждали о политике – так, будто политика хотя бы чуть-чуть зависела от этих рассуждений; люди пугали сами себя ужасным повышением цен и получали самоудовлетворение от такого духовного мазохизма; мужчины даже пробовали к ней приставать (в не особенно людных кварталах людям особенно не хватает качества) – с такими Одноклеточная расправлялась без сожаления, напротив, с радостью, с кровожадной радостью сильного зверя. Крыса Муся загрызла четверых, человек Муся уничтожил двоих, но те экземпляры были совершенны. Он чувствовала в себе силу на большее и в то же время чувствовала силу справиться с собственной жестокостью. Но, в любом случае, должны быть сделаны две вещи: должен быть спасен ребенок Листа и должна быть уничтожена операция, изобретенная Листом. Эта операция не была первой строкой первой главы новой истории человечества – эта операция была первой строкой сверхразумного и сверхжестокого эпилога.

Обе задачи были ей по силам, поэтому Одноклеточная не спешила и не тревожилась.

23

Когда счастливый человек заводит собаку, она постепенно становится похожа на своего хозяина. Когда собаку заводит одинокий человек, он постепенно становится похожим на свою собаку. Иногда, на влажных утренних улицах, можно встретить человека, больше похожего на свою собаку, чем она сама.

К вечеру Одноклеточная зашла в лечебницу № 213. В вестибюле отдыхала знакомая ей старушка преклонного возраста. Старушка дежурила по ночам, по принципу – как бы чего не вышло, а если выйдет, то с нее спрос маленький. Старушка очень обрадовалась приходу Одноклеточной.

– Ну, они уж тут ходили-ходили, искали-искали, так ничего и не нашли, – сказала старушка.

– А чего искали-то? – спросила Одноклеточная, подстраиваясь под незамысловатые шевеления старушечьей мысли (так сюсюкают, говоря с ребенком).

– А кто ж их знает, чего они искали? Но все запечатали и сказали, как увидишь что, то звони.

– А что ж вы не звоните, я же пришла?

– А чего мне на тебя звонить, что я тебя не видела, что ли? – удивилась старушка.

– Бабушка, а сколько вам лет? – спросила Одноклеточная.

– Ой, да так много, что скоро и счет потеряю, – слегка преувеличила старушка. – Не хочет меня Бог на небо к себе брать, я уж и просила. А сколько-то я в жизни видела, больше и видеть не хочу.

– А что ж вы видели в жизни?

– А не дай Бог тебе того увидеть. Сначала видела войну, я еще тогда дитем была. Помню, заезжает казак на коне во двор и говорит: дай, батька, воды напиться. Дали ему. А потом говорит: нет ли у тебя сынов, чтоб на войну идти? Нет, говорит батька, всех уже убили. А нет ли у тебя дочек, говорит, чтобы сердце повеселить? Нет, говорит батька, одна осталась, но мала. Совсем мала? Совсем. Так зачем ты такой нужен? – спрашивает казак и как рубанет его. А я за дверью стояла, пряталась.

– А потом, бабушка?

– А потом я старше была. На следующей войне моего жениха убили. Ох, я плакала тогда, плакала. Но на то она и война, чтоб нам плакать.

– А потом?

– А потом еще была война. Тогда мужа убили и двух сынов. Один, правда, вернулся. А на следующей войне уже внуков убивали.

– А что на следующей будет?

– А на следующей твоих дитев будут убивать. Я-то, слава Богу, не доживу. А если и доживу, то я уже привыкла – пусть убивают.

– А вот ты долго жила, бабушка, и все на свете знаешь, скажи, зачем люди воюют?

– Ой, не знаю зачем, просто дурь находит.

– Как же, дурь находит на всех разом? – спросила Одноклеточная.

– Да так и есть, на всех разом. Люди – как муравьи: куда один бежит, туда и все.

– Неправда, бабушка, одно отличие есть.

– И какое?

– Когда миллион муравьев хочет одного и того же, они строят муравейник и растят своих детей; когда миллион людей хочет одного и того же, они убивают друг друга и разрушают города.

– И то правда, – сказала старушка, – только зачем целый миллион? Десяток соберется и начинают что только творить. Ты, дочка, знаешь, что по ночам в городе делается?

– По ночам я сплю.

– Вот и спи, хорошо, что не знаешь.

Поговорив еще немного и убедившись, что старушка доносить не станет, Одноклеточная пошла к лифту. Хотя она была в этом лифте сотни раз, сейчас она его увидела впервые – совсем иначе. Сейчас она видела иначе каждую вещь. Лифт поднимался только до четвертого этажа, но кнопок было девять.

Одноклеточная нажала девятую и лифт пошел вниз.

Внизу она включила освещение и увидела себя в маленькой и абсолютно тихой комнате. Тишина говорила о том, что комната находится глубоко под землей.

Прислушавшись, она уловила слабый звук (скорее, вибрацию) – далеко над ее головой грохотали дождевые червяки электричек метро. Одноклеточная вспомнила старые и примитивные вытяжки, вентиляционные трубы, виденные утром, и поняла, что любая лечебница имеет подземные этажи. Она подумала о Морлоках – что ж, если сюда несложно проникнуть, то кто-нибудь может здесь жить, – она подумала без страха; ничто живое не могло ее испугать.

В комнате были три больших чугунных двери, которые открывались с помощью рычагов – потайным образом, как думали создатели системы. На рычагах была пыль, без отпечатков рук, – но это значило, что здесь бывают люди. Пыль не проникает в герметически запечатанные склепы. Люди были осторожны и озабочены тем, чтобы их не заметили – они очень осторожно прикасались к рычагам. Такие не покажутся, даже если будут рядом.

Одноклеточная сразу разгадала секрет и открыла одну из дверей. Включился слабый свет и вентиляция. Контрольные лампочки были расположены по одной стороне длинного изгибающегося коридора; Одноклеточная прикрыла за собой дверь и пошла вперед. Открывая двери, которые встречались по пути, она видела пустые комнаты, узкие и длинные с трехъярусными кроватями вдоль стен. Все это пахло старостью и пустотой. И недавним присутствием кого-то – теней, сгустившихся из старости и пустоты.

На стенах висели плакаты, объясняющие опасность ядерного взрыва и то, как спасаться от такого взрыва, если лечь к нему ногами, а голову накрыть пиджаком. Женщины, не носящие пиджаков, были обречены – обычная психология людей, одетых в форму: кто не одет в форму, тот несущественен. Плакаты были очень стары, но изредка попадались новые. Видимо, в этих тоннелях проводилась ежегодная инспекция и кто-то наводил видимость порядка.

Любое государство готовится к войне со своим прошлым и потому никогда не готово к действительной войне. Все плакаты – и старые, и новые подразумевали в качестве противника врага, который давно перестал быть врагом.

Глупые плакаты,

глупые зашифрованные сигналы,

страшные, страшные надписи, призывающие оставшихся в живых к страшным, страшным делам.

Любое многоклеточное обречено на смерть; любое государство обречено либо на войну, либо на старение и постепенное умирание – ведь смерть придумали именно многоклеточные. Вот почему десятки тысяч лет все человеческие сообщества вымирали (десятки тысяч лет – какой незначительный срок для эволюции), – а оставались жить лишь личности – в виде идей. В этом виде личность бессмертна, как бессмертен кристаллизовавшийся в песках пустыни вирус. Вирус только ждет подходящих условий, чтобы ожить снова. Идеи не умирают даже при полном исчезновении рас. Многоклеточные живут по теории Дарвина – живут, чтобы пожирать друг друга и совершенствовать свои способы пожирания или бегства от пожирания, но все равно – их жизнь есть лишь форма отсроченной смерти. Все государства общества, нации, группы фанатиков, партии или секты также живут для того, чтобы пожирать друг друга или избегать пожирания. Их жизнь есть всего лишь форма отсроченной смерти. Вот почему так кровава история прошлых веков – а будущих? Бессмертны лишь одноклеточные, но они живут совсем по другим законам. Какой Дарвин сформулирует законы, по которым живут Личности, кто объяснит, почему они бессмертны и почему они стремятся вверх, к звездам, несмотря на отсутствие грубого естественного отбора?

Весь город был пронизан подземными трубами; это говорило о смертельном страхе – о страхе, который не испытывал никто конкретно, о страхе, который испытывало все государство – огромное, ветхое, дрожащее многоклеточное. Ей стало грустно и она покинула подземные камеры. Уходя, она слышала шорох за спиной, но не оборачивалась.

Она поднялась на двадцать восьмой этаж и распечатала нужную комнату. Она прекрасно представляла, что именно должна искать. Она вошла в картотеку – в комнату с ящиками.

Потратив несколько минут на расшифровку символов, она достала нужный ящичек. Карточки в нем оказались совсем новыми – наверное, потому, что никто не притрагивался к ним. Это были карточки неизлечимо больных. Она искала того человека, которого могла бы спасти операция доктора Листа. Гениальность привлекает лишь нищих. Человек, имеющий лишние сто тысяч, и без операции уверен в своей гениальности. Чтобы настойчиво требовать проведения на самом себе непроверенного и опасного эксперимента, нужно больше, чем стремление к гениальности – нужно смертельное отчаяние. Следовательно, тот человек был болен неизлечимо и его фамилия была записана на одной из карточек. Смертельное отчаяние не свойственно Личности – ведь личности бессмертны, – следовательно, нужно искать главу организации. Итак, человек очень богатый, человек, чье имя неизвестно, глава организации, человек, способный на любое преступление, в том числе и на убийство ребенка – по таким данным несложно вычислить кого угодно.

После получаса работы она отложила четыре карточки. Она была уверена, что, увидев фотографию, она сразу же узнает этого человека. Это было элементарней таблицы умножения.

Когда счастливый человек заводит собаку, она постепенно становится похожа на своего хозяина. Когда собаку заводит одинокий человек, он постепенно становится похожим на свою собаку. Если хозяин и собака живут вместе достаточно долго, то, увидев собаку, можно сразу угадать кто ее хозяин, а взглянув на хозяина, можно определить, какая из собак его. То же самое касается людей, долго живущих вместе. Все люди, работающие на того человека, были похожи на крыс. Следовательно, тот человек тоже будет иметь крысиное лицо.

Одноклеточная запомнила четыре фамилии и вышла в другую комнату, где хранились истории болезней с фотографиями, вклеенными на вторую страницу. Вторая из фотографий была фотографией именно того человека. Одноклеточная запомнила лицо и все данные, которые могли ей как-либо помочь. Тот человек обратился к доктору Листу семь месяцев назад, еще ничего не зная об операции. Болезнь: боковой амиотрофический склероз, Гуам-тип, наследственная предрасположенность, смерть неизбежна в течение полутора лет. В то время Лист еще только бредил своей операцией, не совсем ясно представляя что делать. Он поделился своими планами с тем человеком. Тот человек понял, что это его единственная надежда. Он послал в лечебницу свои глаза и уши и наблюдал, нетерпеливо ожидая, пока, в конце концов, операция станет возможной. Он помогал, оставаясь невидимым, – вот почему Листу так часто улыбалась удача последние полгода. Лист окончательно поверил в свою счастливую судьбу. Что ж, мы способны поверить в любую чушь, если она нам льстит.

Тот человек учел все, кроме стремления несчастного Листа стать гением. Люди богатые и люди-фанатики никогда не понимают друг друга – они живут в разных измерениях выдуманной ими реальности. Листа попытались подкупить, но напрасно. Тогда кто-то выкрал лабораторный журнал. Одновременно был похищен ребенок – будущий донор, обреченный на смерть. Был выбран ребенок самого Листа, в виде наказания. Это давало еще одну нить – значит, существовал очень способный хирург, который согласился выполнить операцию. Поиски облегчались до предела.

Она посмотрела на город, лежащий внизу, и ничего не увидела. Ради экономии энергии после полуночи отключалось все освещение. Оставались только фонари на центральных улицах. Чуть заметный световой туман всплывал над центром. Она вспомнила слова старухи из вестибюля – нечто происходит в городе по ночам. Что именно? Можно узнать сегодня ночью.

Она спустилась в спортзал, совсем незнакомый в новом ночном освещении – светилось только пятно в центре пола, круглое световое пятно контрольной лампы, которая никогда не выключалась. Все четыре угла терялись в темноте. Она подошла к щитку и включила еще одну лампу, освещая уголок, где плотно столпились силовые тренажеры. Еще около часа она выкачивала из себя лишнюю энергию, но так и не смогла утомиться. Наконец, она потянула позвоночник и оставила это занятие. Тренажеры были слишком слабым развлечением для нее.

Когда она вышла в холл, чутко дремавшая старушка проснулась.

– Будешь спать здесь? – спросила она.

– Нет, мне надо идти, – сказала Одноклеточная.

– Нельзя ходить по городу ночами.

– Почему?

– Время неспокойное.

– А как же Охрана Порядка?

– По ночам они сами боятся. Они не выходят в город после двенадцати.

– А вам не страшно, бабушка?

– Чего мне бояться. У меня тут нечего взять. Я сама старая. А ведь я завешиваю на ночь цепью. Так никто не войдет и не выйдет. Поэтому спи здесь.

– Я немного посижу и пойду, – сказала Одноклеточная, – посижу и пойду.

Она села на скамейку и сосредоточилась. Нужно спешить? Нет, спешить нужно с утра. До утра время есть. Утром нужно найти машину и поймать одного из человеко-крыс. На это уйдет не больше часа. Потом…

– Я тебя не выпущу, – сказала старушка.

Одноклеточная встала.

– Что ты говоришь?

– Не выпущу.

– Давай ключи.

Старушка схватилась за телефон. Одноклеточная ударила по телефону и трубка переломилась пополам.

– Слушай, бабушка, ты мне не объяснишь, почему щелкают пальцы? – спросила она. Она ощущала в себе волну ярко-красной полуслепой ярости. То самое радостное чувство, которое испытываешь, разрушая дворцы. Еще несколько секунд и ярость вырвется наружу. – Ты знаешь, бабушка, что здесь уже убили двоих?

Внезапный звук заставил ее обернуться. По лестнице спускался мужчина. Тот самый незнакомец, о котором она писала в дневнике.

24

– Ну и что же? – спросил незнакомец, и Одноклеточная сразу узнала его.

– Ты прав, – сказала она, – но я не могла узнать тебя при прошлой встрече.

– Я видел.

– Да, – сказала Одноклеточная, – хотя анатомически строение лица не изменилось.

Они говорили, пропуская многие логические звенья, не нужные им. Старушка испуганно глядела, ничего не понимая.

Наконец старушка открыла двери и они вышли на улицу. Над черной аллеей вспухала звездная ночь.

– Ты все еще продолжаешь становиться умнее? – спросила Одноклеточная.

– Но процесс уже стал замедляться, – ответил Мафусаил, – не проси меня доказать.

– Почему?

– Слишком концентрированная мысль так же непереносима, как и пересоленная пища.

– Ее нужно разбавлять чувством?

– Ее нужно принимать понемногу, тем острее чувствуя вкус.

– Хорошо, тогда давай говорить вполнакала, – согласилась Одноклеточная. – Почему нам хорошо вместе?

– Потому что все, что мы делаем, – бессмысленно, если не находит быстрого отклика в чужом сердце.

– Это объясняет все в поведении людей.

– Многое. Например иллюзию приятности общества.

– Иль столь большую ценность, придаваемую любви, – продолжила Одноклеточная, – или…

– …И еще исступленное и совершенно бескорыстное стремление к злу, – добавил Мафусаил, – ты знаешь, что нельзя ходить ночами по городу?

– Из-за людей?

– Из-за людей. Ночной человек не обязательно опасен, но небезопасен обязательно. Они уже идут.

Навстречу двигалась группа людей. Темнота не позволяла видеть детали, но Одноклеточной казалось, что группа растет с каждым шагом – так опускающаяся капелька тумана постепенно превращается в каплю дождя.

– Посмотри вокруг, – сказал Мафусаил.

Вокруг была огромная, но разреженная толпа. Толпа на глазах сгущалась, люди сбивались в сгустки, выходили на аллею и снова уходили куда-то. Ночь уже не казалась пустой.

– Они были здесь все время? – спросила Одноклеточная. – Мне кажется, что они просто возникли из темноты.

– Не только возникли, но в ней остались. Нет, их время начинается только сейчас.

– Кто это?

– Отгадай сама, – сказал Мафусаил.

– Хорошо. Это мужчины, значит, они собираются заняться мужским делом. Если толпа однополая, она способна лишь на пьянство, грабеж и убийства. Еще на разврат, но для этого не нужна такая большая толпа. Однополая толпа – всегда мужская или состоит из героических мужеподобных женщин. Эти люди будут заниматься тем, что требует силы.

– Правильно.

– Они не обращают на нас внимания. Кажется, если бы я была одна и заговорила с кем-нибудь из них, он бы меня не тронул. Они не жалят, наверное, они как роящиеся пчелы.

Мафусаил остановил мужчину, проходящего мимо, взяв его за рукав. Мужчина отпрыгнул назад и поспешно поднял руку с цепью. Его поза выглядела очень смешно.

– Ты видишь, – сказал Мафусаил, – если их трогать, то они все же могут ужалить. Но это сейчас, пока они не слились в рой.

Мужчина подозрительно осматривал их.

– Мне кажется, он что-то ищет? – спросила Одноклеточная.

– Он ищет метку и не может понять, – сказал Мафусаил, – не может понять, чужие мы или свои. Для него знак важнее человека. А мы сами по себе, на нас нет меток.

– А если бы мы были чужими?

– Он бы набросился, ужалил и погиб.

Мужчина продолжал стоять все в той же смешной позе. Рука с цепью устала и начала опускаться.

– Ты идешь, вот и иди, – сказал мужчина и снова приподнял руку, – идешь, так иди.

Мафусаил остался стоять и мужчина ушел сам.

– А какой знак он мог искать на нас? – спросила Одноклеточная.

– Что-нибудь очень простое, но обязательно символ. Крест или звезду.

– Почему крест или звезду?

– Потому что это значки, которые легче всего изобразить. А значит, самая древняя символика. Она у нас в крови.

– Почему обязательно символ?

– Любой символ – это тотем, до неузнаваемости высохший в пустыне тысячелетий. Людям кажется, что от него веет мудростью, древностью и глубиной, но на самом деле он всего лишь вдохновляет на звериные поступки. Особенно толпу, но очень редко – Человека.

– Фрейд этого не понял, – сказала Одноклеточная.

– Фрейд?

– Да, он писал, что в современной жизни еще остается очень много табу, но найти пример тотема почти невозможно.

– Я никогда не читал Фрейда – сказал Мафусаил, – но он действительно неправ. Любое знамя или значок – уже тотем.

Аллея заканчивалась у стадиона; за стадионом была невидимая Четырнадцатая Авеню, ведущая к центру. Все люди двигались в одном направлении.

– Они идут к стадиону? – спросила Одноклеточная.

– Да.

– Почему я раньше не замечала, что эта аллея идет чуть вниз?

– Просто человеческие реки всегда текут вниз. Аллея здесь не при чем.

– Ты прав, – сказала Одноклеточная, – всегда вниз. И чем стремительнее течение, тем круче спуск. Что бы ни говорили идеологи, историки или пророки. Посмотрим?

– Посмотрим.

Они подошли к стадиону и взобрались на решетчатую трибуну. Отсюда они могли видеть все. На поле собиралась толпа. Тишина усиливала значительность сцены.

– Смотри, – сказала Одноклеточная, – они ведут себя так, будто управляемы единым разумом. Никто не говорит, но все движутся согласованно. Ты помнишь Листа?

– Еще бы.

– Он говорил, что мы живем в протерозое, в то время, когда стали появляться первые многоклеточные. Что люди начинают объединяться в несколько сверхсуществ. Мне кажется, что он был прав. Вот на наших глазах вырастает многоклеточная пиявка.

– Точнее, две. Они будут сражаться за место в своей теплой луже. И каждая действительно движется как единый организм. Я согласен с Листом. Вся молодежная культура направлена на усреднение и объединение людей, на превращение их в толпу. Даже модой на темные очки мы обязаны не солнцу.

– А чему? – боязни собственного взгляда?

– Скорее, нежеланию быть собой – и желанию быть частью сообщества подобных себе. Наша эпоха – эпоха безликости и сообществ.

– А как же мода?

– Любая мода – это желание подражать кому-то. А что касается эпохи, то она проявляет себя во всем.

– Например?

– Например, в начертании знаков. Вспомни самоуверенную угловатость египетских иероглифов, мягкие изгибы греческих букв, средневековую жестокость готического шрифта – и восторженную безликость наших газетных полос.

– Эти люди будут убивать друг друга? – спросила Одноклеточная. – Но как же мораль? Как же заповедь «не убий»?

– Все относительно, – ответил Мафусаил, – если бы пуля могла создать свою мораль, то главной заповедью было бы «убий». Мораль пиявки ничуть не лучше.

– Я боюсь себя, – сказала Одноклеточная. – Мне нравится видеть все это. Мне хочется, чтобы они убивали друг друга. Только что я вполне могла убить старушку, которая желала мне добра. С тобой происходит то же?

– Нет. Я уже преодолел это. Придет минута, когда тебя перестанет радовать зло. Зло – это примитивный инстинкт многоклеточного.

– Разве?

– Конечно. Вспомни, что сообщения о наводнениях, катастрофах, смерчах и землетрясениях всегда радуют. Если бы это было не так, все журналисты бы умерли от голода. Люди не признаются себе в этом, но подсознательно они желают, чтобы жертв было больше.

– Не всегда.

– Всегда, если только катастрофа не касается твоего собственного сверхорганизма. Например, партии или нации. Правильно?

– Да.

– Это один из уровней борьбы за выживание, естественный отбор.

– Я недавно думала об этом, – сказала Одноклеточная, – и я не поняла, что заставляет стремиться к свету отдельного человека.

– Может быть, естественное сотрудничество? – сказал Мафусаил. – Нам ведь хорошо вместе.

Толпа у их ног уже оформилась и разделилась на две хорошо различимые части. Никто из людей, движущихся внизу, не произнес ни слова.

– И все равно мне страшно за себя, – сказала Одноклеточная, – во мне не осталось ничего своего. Во мне исчезла совесть, а осталась ненависть. И я не знаю, что мне с этим делать.

– Страдать, – ответил Мафусаил, – совесть – это хорошо дрессированная ненависть, не более.

Две толпы молча двинулись навстречу друг другу. Слышался лишь едва различимый гул.

– Как ты думаешь, мы могли бы их остановить? – спросила Одноклеточная.

– Очень просто. Для этого нужно найти нервный узел и разрушить его. Все этим руководят несколько человек.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, что бы ни творила толпа, это всегда кому-то выгодно, – сказал Мафусаил.

– А что бы ни творил человек, это всегда кому-то мешает, – продолжила Одноклеточная. – Сейчас меня преследуют сразу несколько таких пиявок, хотя я почти ничего не совершила. Меня преследует мафия, Охрана Порядка, наверняка люди из сумасшедшего дома.

– Неужели это тебя волнует?

– Ничуть. Я могу сама расправиться с ними.

Две толпы, наконец, сошлись. Люди бились молча, был слышен только звук ударов и треск – возможно, ломающихся палок, возможно – костей. Не было ни криков, ни стонов.

– Многие погибнут? – спросила Одноклеточная.

– Скорее всего, никто. Но многие будут искалечены. Подобное происходит каждую ночь, во всех районах города, во всех городах, по всей планете. Но происходит в разных формах, и не всегда так открыто, как здесь. Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился. То же самое они думали в конце любого века.

– Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился, – медленно повторила Одноклеточная, – а что же дальше?

– Ничего нового, всего лишь войны.

– А как же политики, а как же мудрые правители государств?

– Всех мудрых правителей за последние три тысячи лет можно сосчитать на пальцах. Знаешь, почему историю можно изучать, начиная с раннего детства?

– Почему?

– Потому что дети хорошо понимают причины исторических событий и причины поступков исторических лиц – действительные причины, а не затуманенные домыслами историков. Это именно те причины, которые побуждают детей драться в песочнице. Тебе еще интересно смотреть?

– Нет.

– Тогда пойдем. Я немного провожу тебя, а потом мы расстанемся.

– Навсегда?

– Навсегда.

– Но почему?

– Потому что мы никогда не поймем друг друга. На земле был всего один человек, понимавший меня. Она погибла. Очень давно.

– Я понимаю это, – сказала Одноклеточная, – у меня тоже была только одна подруга за всю жизнь. И она тоже погибла. С тех пор меня уже никто не понимал. Я знаю, что понимание – большее, что может дать один человек другому. Правда, есть люди, у которых нечего понимать, и есть такие, которых понять слишком сложно. И те, и другие несчастны; и те, и другие не знают, что они несчастны. Я часто думала, умирает ли человек навсегда, или часть его души остается жить в ком-то.

– Или в чем-то. В конце концов, для этого мы и проживаем свои жизни – чтобы не умереть навсегда. Конечно, остается. Но только часть.

– Я хочу подарить тебе это, – Одноклеточная сняла с шеи цепочку, – пусть часть меня останется с тобой.

Они спустились с трибуны и шли в сторону Четырнадцатой Авеню. Шум на стадионе усиливался, но стадион остался позади. Пахло ночным городом; ночной город, в котором нет людей, имеет совсем особенный запах. Вокруг не было никого – ночь уже отдала всю свою темноту.

Мафусаил взял цепочку в руку.

– Это дорогая вещь, – сказал он.

– Ты можешь определить это в темноте?

– Да, потому что я знаю эту цепочку и ее историю. Спасибо за подарок.

Они немного прошли молча. Воздух становился холоднее и подвижнее – порывы ветра закручивались вокруг самих себя, приподнимали в воздух беспризорные бумажки и прошлогодние листья.

– Что ты знаешь о Листе? – спросила Одноклеточная. – Слышал что-нибудь?

– Могу рассказать о нем все. В данный момент он сидит в тюрьме. Он подписал документ, который будет стоить ему десяти-двенадцати лет свободы. После выхода из тюрьмы он уже никогда не будет работать хирургом и никогда не повторит свою сумасшедшую операцию. Он никогда не станет гением и навсегда разочаруется в своей судьбы. И напрасно – судьба лучше знает, что ей требовать от людей. Он никогда не увидит свою жену и дочь. Ты ведь спасешь его дочь?

– Конечно. Но почему он ее не увидит?

– Ты сама решишь так.

– Сейчас мы расстанемся?

– Да, – сказал Мафусаил, – но я ошибся. Мы расстанемся не навсегда.

25

Протерозой, 2 апреля.

Утро. Мокрый мальчик привязал веревочкой кусок пластмассы и тоскливо таскает его по лужам. Вот, наконец, он понял унылую безнадежность своего занятия, выпустил веревочку из рук и поплелся в никаком направлении с никакой целью. Проходя, он взглянул на незнакомую тетеньку, в глазах загорелся интерес и сразу погас. Тоска отступила, но лишь с тем, чтобы взять разбег и вернее запрыгнуть ему на плечи. Их глаза встретились, и Одноклеточная ощутила его тоску, как свою.

Тоска жалит неожиданно, именно тогда, когда все удается.

Она вспомнила одну из своих последних записей в дневнике, всего строчка: «Ужас – я не хочу идти домой». Та запись была сделана в пятницу, в конце рабочего дня. В тот день все складывалось прекрасно, замечательно, удачно. Удачно – и потому бессмысленно; бессмысленность спрятана под поверхностью вещей, как черная гниль под светлой картофельной кожицей. Мальчик, таскающий пластмассу по лужам. Символ пустоты бытия.

Она шагнула вперед и подняла руку. Пустое утреннее такси прошуршало мимо, но, передумав, остановилось. Одноклеточная села на переднее сиденье. Таксист включил счетчик и тронул с места, не спрашивая направления, как будто ему тоже было все равно куда ехать.

– Почему не спрашиваешь куда? – спросила Одноклеточная.

– И сама скажешь. Деньги есть?

– Хватит. Давай подальше от центра.

– Подальше – это куда?

– Куда хочешь, я хочу покататься. Я плачу, а ты катаешь.

Таксист оценивающе посмотрел на нее. Она предупредила его вопрос своим.

– Тебя как зовут, парень?

– А тебе какое дело?

– Я тебе разве не нравлюсь?

Таксист посмотрел еще более оценивающе. Он был неплохим представителем мужской породы, хотя как раз породы в нем и не хватало – только грубая и сильная привлекательность. Тело мужчины, мозг ребенка, этика питекантропа – в общем, такой как все. С таким нетрудно иметь дело.

– Другое дело, – сказал таксист, – но не думай, что заплачу. Деньги все равно возьму по счетчику.

Парень был самоуверен – до поры до времени.

Несколько минут Одноклеточная молчала. Раньше она бы сгорела от стыда, если бы сидела молча в присутствии мужчины. По ее прежним предрассудкам женщина была обязана поддерживать разговор. Но именно поддерживать разговор у нее никогда не получалось. Сейчас она молчала свободно, потому что ей хотелось молчать.

– По Четырнадцатой из города, – сказал Одноклеточная. – Не спеши. И не молчи, расскажи о себе.

Она заметила новые нотки в своем голосе. Ее голос заставлял подчиняться. Так говорят люди, привыкшие повелевать.

– Да что рассказывать, – подчинился таксист, – не жизнь, а тоска зеленая.

– Правда, тоска, – согласилась Одноклеточная.

– Хоть бы случилось что, – продолжал таксист. – У людей жизнь интересная – все время то заговор, то переворот, то просто заварушка. А у нас болото, ничего такое.

– Ничего что?

– Это у меня приговорка такая.

– Тебе силу некуда девать?

Она протянула руку и пощупала бицепсы:

– А ты здоровый. И кулаки какие! Вижу, приходилось подраться?

– А то нет! – обрадовался таксист.

– Тогда гуляй по ночам. Что ж ты не гуляешь? Так и молодость пройдет.

– По ночам жена не пускает. А я бы пошел – знаю, интересно бывает. У меня друг ходит, так ему нос сломали. С тех пор успокоиться не может. Пока, говорит, троим носы не сломаю – не успокоюсь. Может, и вправду война начнется?

– Ты бы хотел?

– Хотел бы, но не здесь, а где-нибудь подальше.

– За семью боишься?

– Не, чтоб подальше сбежать. У меня сын, но и сына оставлю. Что это за мужик, если ни с кем не дерется?

– А ты пей.

– А я и пью, только не в удовольствие.

– Точно говоришь, – согласилась Одноклеточная, – без риска жизнь не в удовольствие. А ты чего едешь так медленно – боишься?

– Посты на дорогах, – сказал таксист.

– Боишься?

– Посты на дорогах, – повторил таксист с тупой угрюмостью человека, доходящего до элементарных истин своим умом.

– Поедешь быстро – они не догонят. Или боишься?

Таксист прибавил скорость. Одноклеточная наблюдала за его движениями. Раньше она никогда не водила машину. Теперь пришло время научиться.

Скорость поднялась до ста двадцати.

– Ну как, боюсь?

– Ты хорошо водишь, молодец, – сказала Одноклеточная, – Я тебе хорошо заплачу. У меня дача за городом, покатаемся и поедем туда. Или тебе только деньги нужны?

Таксист ухмыльнулся.

– На деньги мне плевать. От них счастья не бывает.

– Вижу, – сказала Одноклеточная, – что ты настоящий мужик. Таких я люблю. Таких сейчас мало осталось.

Таксист вдруг воодушевился и стал путано рассказывать о своей жене и матери. Эти, по его словам, большие стервы, высасывают из него деньги, а жизни не дают. Ну, жену-то он, положим, бьет, а мать не может. Она этим и пользуется.

– Бедный ты мой, – сказала Одноклеточная и обняла его за шею одной рукой, – ты терпишь, терпишь. Я бы так не выдержала.

– Где твоя дача? – спросил таксист.

– Не спеши, а то споткнешься. Дай, я сама сяду за руль, сама покажу.

– Не дам.

– Не бойся, я мимо дороги не проеду.

Таксист снизил скорость до шестидесяти. На дороге не было никого.

– Давай, садись мне на колени.

– Успеешь, дурак. Я сказала, пусти меня за руль.

Они поменялись местами.

– Ты не очень гони, – сказал таксист, – или тебе не впервой?

– Не впервой, – ответила Одноклеточная, – сейчас сам увидишь.

Она повторяло только что виденные движения. Вести машину было удивительно просто. Вначале каждое движение контролировалось сознанием, но потом проваливалось куда-то вглубь и выполнялось само собой. Через две минуты она уже вела машину не думая.

– Ну как, – сказал таксист, – покаталась?

Одноклеточная прибавила скорость и свернула на боковую дорогу. Боковая дорога уходила в лес и вела неизвестно куда.

Она снова прибавила скорость.

– Не сходи с ума, – сказал таксист, – здесь много поворотов, а дороги ты не знаешь.

– Видно?

– Видно.

– А я не боюсь. Я была мастером спорта, пока однажды не сбила одного дедулю. С тех пор не выступала и не была за рулем.

– И это видно. Видно, что отвыкла.

Машина шла на предельной скорости.

– Ну как, красиво? – спросила Одноклеточная.

– Красиво, как на картинке.

– Смотри, какая у меня реакция, – сказала Одноклеточная и вписалась еще в один опасный поворот.

– У меня не хуже, – ответил таксист.

– Спорим?

– Спорим.

– Тогда так, – сказал Одноклеточная, – я считаю до трех. На счете три я тебя ударю. А ты не успеешь ударить меня раньше или увернуться.

– Чего ты сказала? – удивился таксист.

– Раз.

– Тормози.

– Два.

– Останови машину, я сказал!

– Три.

Она ударила не глядя и не снижая скорости. Машина немного вильнула и снова выровнялась.

– Ну как, воин, – спросила Одноклеточная, – ты еще меня слышишь?

Таксист молчал.

Она остановила машину и положила голову на грудь. Ей хотелось плакать, но она не могла.

Есть люди добрые.

Есть люди жестокие, как хирургический скальпель.

Есть люди жестокие, как гремучие змеи.

Есть люди, жестокость которых несравнима ни с чем, кроме человеческой жестокости.

На каком из этих уровней находилась она сейчас? И закончится ли это когда-нибудь? Когда?

Если бы это чувство пришло к ней вечером, она бы не смогла заснуть. Если бы ночью – она бы проснулась. Проснулась, испугавшись самой себя, как пугаются дети, придумывая формы и названия ночным теням. Все то же ночное чувство радости от разрушения дворцов. Ночное чувство, пришедшее днем, и потому видимое во всех деталях.

Она подняла голову. Невысокий лесок уже был наполнен птичьим пеньем, хотя еще не собирался зеленеть. Как-то вдруг пришла в этот раз весна, подумала она. Какой хороший день. Нет, пока еще утро. И какая тишина. Когда становится так тихо, то невозможно поверить, что Бог – всего лишь случайность, не совпадающая с нашим представлением о случайности. Тишина противоречит рационализму. И пенье птиц только подчеркивает тишину.

Она вытащило тело из машины. Тело еще жило. Ничего, он отойдет, он сильный мужчина. Она положила тело в придорожную грязь. Грязь была плотной, как застывающий гипс. Невдалеке в грязь вдавливалась колея – на такую глубину, что неясно было, как та машина выбралась. Одноклеточная несколько раз похлопала тело по щекам. Тело открыло глаза. Глаза просветлели и внезапно взорвались испугом, как две осколочные гранаты.

– Ну как, воин, – повторила Одноклеточная, – ты меня слышишь?

Таксист молчал.

– Значит, вот что я тебе скажу, – продолжила Одноклеточная. – Я из общества Охраны женщин. Это тайное общество. Не слышал о таком?

– Нет.

– Теперь знай. Мы вычисляем мужчин, которые издеваются над женами, пользуясь своей силой. И знаешь, что мы с ними делаем?

– Не знаю.

– Это хорошо, что не знаешь. Но я могу тебе объяснить. Или не надо?

– Не надо, – ответил таксист.

– Это сейчас не надо. Но если мы с тобой встретимся в следующий раз… Ты все понял?

– Понял.

– Тогда я забираю машину, а тебя оставлю здесь. Как-нибудь доберешься. Люби сына, жену и мать и отдавай им деньги. Вот тогда ты будешь настоящим мужчиной. Сегодня было последнее предупреждение. Последнее.

Обратно она ехала гораздо медленнее. На дороге появились машины, пока немного. Хотелось поиграть с ним, как играют в парках незнакомые собаки. Она чувствовала машину не хуже, чем собственное тело. Это тело было полно силой и энергией; от утренней точки ничего не осталось.

Она вернулась к тому месту, с которого началась ее прогулка.

Тот же мокрый мальчик таскал тот же кусок пластмассы по тем же лужам. Он выглядел так же тоскливо. Она заметила мальчика издалека. Сейчас его тоска тоже пройдет.

Дорога была пустой – ближайшие сто метров. Она нажала педаль до отказа и направила машину прямо на ребенка. Ребенок испуганно прыгнул вправо, и она повернула руль вправо и в последний момент резко, влево. Машина развернулась на месте на 360о; остановилась в двух метрах от ребенка.

– Тебе не скучно? – спросила Одноклеточная.

– Скучно.

– Тогда садись, покатаю.

Мальчишка запрыгнул на заднее сиденье, нахально огляделся и уселся поудобнее. Ему было лет семь. Он сразу не понравился Одноклеточной. Мы любим в детях повторение себя – такими мы были, такими мы могли быть, такими мы мечтали быть. Одноклеточная никогда не мечтала быть такой.

– Ты кто? – спросил мальчишка.

– Я из банды, – сказала Одноклеточная, – а сейчас ловлю главаря другой банды. Если будешь молчать, я покажу тебе, как это делается.

Ребенок молчал.

Одноклеточная рассматривала его в зеркальце Он из тех, что растут сами по себе, как трава под забором. Что ж, может быть, это и лучше. Жизнь учит таких детей всему, и не после двадцати пяти – ломая и дробя идеалы, как неправильно сросшиеся кости, – а тогда, когда сознание еще пусто и пластично. Он будет полностью приспособлен к жизни, возьмет у жизни все, но ничего не даст ей взамен. Он впитает уличную мораль, точнее, подворотную аморальность. Он всосет ее с большим наслаждением, чем в свое время молоко матери.

Хорошо то, что хорошо мне.

Можно все, если не попадаться.

Издевайся над слабым и будь другом сильному – пока он не станет слабее тебя.

В этой морали меньше десяти заповедей.

– Так мы едем? – спросил мальчишка.

– Сейчас, подожди.

Он быстро добьется успеха. Он будет иметь деньги и будет считать, что имеет все. Свою машину он будет ставить так, чтобы прохожие могли обойти ее только по лужам. Потом он построит гараж и срубит для этого сад, конечно, чужой. Сначала его будут ненавидеть, потом уважать, потом любить – деньги действуют на убеждения, как летняя жара на сосульку.

За ними будущее. Приближается время таких, как он. Будут угоняться самолеты, будет отниматься последнее у тех, кто это последнее имеет, на улицах будут взрываться автомобили, убивая детей. Это будет.

Она подумала о том, что сейчас часто представляет будущее. Может быть, это еще одно нарушение работы мозга, может быть, это проблески пророчеств? Можно ли предсказывать будущее?

– Так мы едем или нет? – настаивал мальчишка.

Она почувствовала грусть и обрадовалась ей, как старому знакомому, – грусть несовпадения – оказывается, она все еще способна ошибаться. Она хотела просто покатать ребенка. Человеческий глаз различает шесть миллионов оттенков, но в радуге мы называем всего семь цветов. Мы различаем двадцать миллионов звуков, но знаем всего семь нот. Наверное, есть сорок миллионов оттенков любви, для которых не придумано названий. И наверное, есть сотня миллионов печалей (ведь печали в жизни больше, чем любви, звуков и цветов), но для них нет названий.

– Знаешь, парень, лучше в другой раз, – сказала она.

26

Самые взаимоисключающие чувства на самом деле ничуть не исключают друг друга. Они только прячутся друг у друга за спиной – и иногда меняются местами.

В душе у Лизы противоположные чувства не смешивались, а ложились прослойками, как тесто в слоеном пироге. Она давно замечала за собой эту странность. Однажды, в детстве, ей приснился сон – очень живой и яркий – о смерти любимой бабушки. Бабушка жила в другом городе. Вечером того же дня пришло тревожное письмо, извещавшее, что бабушке стало плохо. Известие поразило Лизу, уверенную в вещей силе своего сна; еще неделю после этого она чувствовала себя так, будто в ней самой что-то умерло, причем не меньшая и не наихудшая часть. Ей так хотелось, чтобы сон оказался ошибкой – и, странно, – в то же время не хотелось. Она чувствовала горе так глубоко, что ей не хотелось обмануться в своих глубоких чувствах. Когда впоследствии оказалось, что бабушка жива, она одновременно ощутила и радость, и гнусное противоположное чувство. Оба чувства преспокойно жили на разных уровнях и ни капельки не стеснялись друг друга.

Лиза была достаточно порочной женщиной и не обманывала себя на этот счет. Она бы смогла, конечно, обмануть себя, как обманывала в жизни многих других людей. Но обмануть каждого невозможно, потому что порочный человек похож на змею, проглотившую кубик: содержание все равно торчит сквозь кожу всеми восемью углами. Поэтому Лиза уважала себя за порочность и была этим вполне удовлетворена. Но иногда, совершенно неожиданно, в ней возникало и разрасталось совершенно иное чувство – тяга, стремление к внутренней чистоте и совершенству, которого никогда не было в ее жизни. В такие дни она обычно ругалась с друзьями (такими же порочными, как и она сама, но без внутренней раздвоенности) и убегала в одиночество, как в монастырь. Через день или два она мирилась с друзьями.

Так прожила она двадцать два года своей порочной и веселой жизни и однажды почувствовала себя старой. Она осмотрелась – вокруг пили, пели, плясали и непристойно развлекались несколько десятков лучших друзей – все друзья были молоды, а она вдруг стала старой. Значит, ей оставался единственный выход – выйти замуж. Как и все, она ежедневно навещала одну из городских лечебниц, совершенно не веря в необходимость или возможность лечения. Она была приписана к лечебнице № 213. Для красивой женщины найдется дело в любом месте, поэтому она не скучала. Решив выйти замуж (решение родилось внезапно, посреди одного из танцевальных вечеров, которые проводились в лечебнице по четвергам), она спросила своего партнера по танцу:

– А не пора ли мне замуж?

– Только не за меня, – ответил партнер и заметно отстранился.

– Да уж не за тебя, понятно, а за кого тогда?

Партнер задумчиво протанцевал еще несколько шагов.

– А за кого бы ты хотела?

– О! – сказала Лиза.

– Понятно, – сказал партнер, – тогда можешь поискать прямо здесь, в лечебнице. Есть здесь один молодой доктор, хирург, очень гениальный.

– Как он зарабатывает? – поинтересовалась Лиза.

– Никак, он пока стажер, но уже через год – ты знаешь, сколько они берут за операцию? Я даю гарантию.

– Сколько?

– И потом, он красивый, – сказал партнер, – тебе подойдет.

– Я и сама еще ничего, – сказала Лиза, – как тебе нравится?

Партнер как раз проверил рукой качество выступающих мест ее фигуры.

– Да! – сказал партнер.

Лиза прекрасно знала о своей привлекательности, потому что привлекательность эта не давалась ей легко. Красивая и естественная женская фигура есть иногда результат не меньших усилий, чем красивая и естественная фигура высшего пилотажа. Поэтому мужчинам жить легче. Зато быть женщиной интереснее. Уже на следующее утро Лиза почувствовала необъяснимое недомогание и записалась на прием к Листу. В то время Лист еще не носил усов, а идея гениальной операции лишь шевелилась эмбриональным червячком на дне его сознания. Он показался Лизе подходящим кандидатом.

Сделав выбор, Лиза сразу же забыла о своих прежних поклонниках (с намерением вспомнить потом) и стала вести целомудренный образ жизни. Она даже находила в этом удовольствие, как фанатичные средневековые монахи находили удовольствие в самоистязаниях. Наконец, она просто забыла о своей порочности. Ее память зависела не от количества прошедших лет, и не от того, чем эти годы были полны. Память зависела от того, чем она была полна сейчас.

А сейчас она была полна мечтами. Мечты напоминают спокойное озеро – в том смысле, что использовать его воды можно по-разному. Можно смотреться в них как в зеркало, а можно использовать их для полива.

Лиза предпочитала второе.

Первым делом она под большим секретом сообщила подруге, что собирается замуж. Так как секрет был большим, то он быстро стал известен всем. Лиза проверяла, не станет ли кто-нибудь возражать. Делая важный жизненный шаг, обязательно надо принять меры предосторожности. Дело в том, что жизненные потоки часто оставляют за собой глубокие высохшие русла, в которые ты рискуешь свалиться и сломать себе шею.

Лиза ждала неделю, но возражений не дождалась. Тогда она обиделась на всех своих поклонников и одновременно обрадовалась (обычная для нее противоположность чувств) и стала вплотную заниматься Листом.

Главная сложность была в том, что сам Лист не собирался заниматься женщинами вплотную. Проходили дни и Лиза выздоравливала, без всякого результата. В последний день лечения рыбка, однако, клюнула. Дождавшись, пока Лист посмотрит на нее внимательно, Лиза – одетая в облегающую голубую кофточку и не менее облегающий низ – потянулась, выставляясь напоказ, и томно прошептала: «Ах, любви хочу, ах…» И с этого момента он был на крючке. Дальше все было так просто, что даже неинтересно вспоминать.

Пять лет Лиза прожила, наслаждаясь любовью, и снова заскучала. От скуки она решила родить себе ребенка (муж принимал во всем этом самое невнимательное участие). После того, как передумывать уже стало поздно, она несколько раз серьезно сомневалась в правильности решения и устраивала мужу облегчающие душу скандалы. Кажется, муж стал понимать, что настоящая Лиза отличается от Лизы, видимой невооруженным глазом, как кусок смолы от янтаря. Муж ошибался – Лиза была не смолой и не янтарем, а многополосым смешением того и другого. После каждого скандала она успокаивалась и чувствовала себя очень уютно.

Когда ребенок был похищен (две машины нагло подъехали к больнице, четверо парней нагло взяли ребенка и нагло ушли), с Лизой случилась трехдневная истерика. Но, как всегда, гнусное противоположное чувство преспокойно жило в ее душе. Она даже подумывала о том, что так лучше. Ребенка нет, может, его и не было. Каждый вечер истерика приостанавливалась и Лиза оказывалась способна увлечься очередным кровавым детективом. А ночью истерика начиналась опять.

Выйдя из лечебницы, Лиза стала действовать. Оказалось, что ее лишили не только дочери, но и мужа. Он пыталась узнать что-то в пункте Охраны Порядка, но там ее встретили с высокопрофессиональным бюрократизмом. В конце концов, узнав адрес одного из нужных людей, захватив с собой тайные сбережения, она отправилась давать взятку.

Дверь открыл низенький человечек. Человечек ее сразу узнал.

– Зачем вы пришли?

– За советом, – соврала Лиза.

– Это бесполезно, – сказал человечек, – я ничем не могу вам помочь.

Лиза чистосердечно расплакалась.

– Входите, – сказал человечек, – извините за беспорядок, я живу сам.

Лиза вошла и продолжила плач.

– Я принесу вам воды, – сказал человек.

Лиза почти успокоилась.

– Я вас понимаю, – сказал человечек, – но действительно ничего нельзя сделать.

– А если захотеть? – спросила Лиза. (А почему я должен захотеть? – так должен был ответить человечек по сценарию. Тогда бы все решилось просто. Был еще один вариант, более прозрачный: Лиза говорила, что в долгу не останется – этот вариант она берегла для второй попытки.)

– Даже если захотеть, то ничего нельзя, – ответил человечек.

– Вам легко говорить, – Лиза снова начала плакать, – вы не знаете, что такое потерять дочь.

– Да, – сказал человечек, – не знаю. Но я знаю, что может быть очень тяжело.

– Значит, нет?

– Нет.

Лиза перестала плакать и сразу потухла. Интонация человечка действительно означала «нет». Оставалось только встать и уйти.

– Как жестоко… – сказала она.

Над рабочим столом человечка висел большой календарь с рисунком: Христос благословляет кого-то. Она остановилась.

– Что случилось? – спросил человечек. – Вам плохо?

– Нет, – сказала Лиза, – мне очень плохо. Но зачем он нас спасал?

– Как вы сказали? – спросил человечек.

– Я сказала, что я нуждаюсь в спасении не меньше, чем те люди две тысячи лет назад. Но сейчас Бог предпочитает отдавать на муки чужих детей.

– Подождите, – сказал человечек и взял блокнот.

– Что вы хотите от меня? – тускло спросила Лиза.

– Я хочу записать ваши слова, подождите.

– Какая чушь!

– Дело в том, – сказал человечек, – что у меня тоже была дочь. Но вашу еще можно спасти.

– Сколько? – спросила Лиза.

– Что сколько?

– Сколько мне будет стоить ваша помощь, хоть какая-нибудь?

Человечек отложил блокнот и внимательно посмотрел на нее.

– Вы еще такая молодая и красивая…

– Ах, так вам нужно всего лишь это?

– Нет, – сказал человечек, – если я помогу вам, то я сделаю это бесплатно. В память о моей дочери.

Он полистал блокнотик и вынул старую фотографию с узорным краем:

– Вот, смотрите.

– Но она была совсем большая, – разочаровалась Лиза.

– Тринадцать лет. Теперь она была бы вашего возраста. Может быть, она была бы такой же красивой.

(Не была бы, не надейся, – подумала Лиза и одновременно растрогалась и сразу обиделась на себя за свою обычную раздвоенность.)

– Я так и не узнала, что значит иметь дочь, – сказала Лиза, – как это?

– Когда она рядом, всегда хочется ее погладить и поцеловать. Особенно, когда она маленькая. Когда она далеко, хочется, чтобы она была рядом. Когда она вырастает, ею хочется любоваться.

– Любоваться… – повторила Лиза, – а что вы сделали с мои мужем?

– Если я вам скажу, то потеряю работу. Может быть, меня будут судить. Это тайна следствия.

– Так вы не скажете?

– Скажу. Он подписал очень серьезное заявление. Признание. Он признался, что занимался производством наркотиков в крупных количествах. Также он признался в том, что был членом преступной группы. Он производил эксперименты на людях. Совершенно бесчеловечные эксперименты. У него обнаружена большая сумма валюты.

– У него?!!

– В его рабочем сейфе.

– Сколько?

– Десять тысяч.

– Кошмар.

– Но не это главное. На нем еще попытка убийства. Он пытался уничтожить свою сообщницу, чтобы занять ее место. Он произвел операцию на ее мозге. К счастью, мы подоспели вовремя и отключили питание приборов. Он не успел повредить ее мозг окончательно. Она попала в лечебницу, но скоро сбежала. Поиски не дали результата.

– Кто это была? Эта белая крыса?

– Да, блондинка.

– Тогда я ничего не понимаю в женщинах, – призналась Лиза, – я ее видела несколько раз, она была похожа на несчастный ватный тампон.

– Несчастный?

– Вы меня поняли. Что ему будет за это?

– Десять – пятнадцать лет тюрьмы.

– А моя дочь?

– С ней сложнее. Похитители не дают о себе знать. Мы ничего не можем сделать. Мы даже не знаем, для чего ее похитили.

– Для того, чтобы получить выкуп. Вы же только что сами говорили о больших деньгах.

– Все не так просто. И никто не собирается заниматься вашей дочерью, потому что это бесперспективное дело.

– Бесперспективное?

– Да, у нас слишком мало людей и слишком много важных дел. Мы не можем ничего сделать.

– Совсем?

– Не совсем. Я бы мог дать вам совет. Но сейчас я бы хотел рассказать вам о своей дочери. Я никогда и никому о ней не рассказывал. Вы можете меня просто выслушать?

– Да. (Еще одна гнусная мысль: ничего не стоит, мало ли я слышала пьяных признаний?)

– Потом я дам вам совет. А теперь слушайте.

– Я слушаю, слушаю, – ответила Лиза.

27

Большинство людей боятся собственного страха, между тем как гораздо полезнее бояться собственной ненависти.

– А я тебе сразу не поверил, – сказал мальчик, но остался в машине. В его планы не входило вылезать. Он достал из кармана нарисованный доллар в половину натуральной величины и принялся его разглядывать. Повертев бумажку, он спросил:

– Как ты думаешь, его за настоящий примут?

– Твои друзья?

– Ага. Я хочу им продать.

– Нет, не примут, видно, что он вырезанный.

Мальчик передал бумажку. Одноклеточная посмотрела – оказывается, это был не доллар, а сотня. Бумажка была вырезана бритвой – прямо из рекламки в метро. Рекламка изображала щедрые руки, из которых сыплются доллары.

– Никак не примут, – сказала Одноклеточная, – потому что ты вместе с долларом отрезал полпальца.

– Ничего, я палец закрашу карандашом и пройдет.

Он спрятал бумажку в карман и достал другую.

– А это ты откуда взял? – спросила Одноклеточная.

– У мамы, ей все равно не нужно.

Бумажка представляла собой листок, вырванный из партбилета. Листок был заполнен печатями, подписями и суммами взносов. Мальчик повертел листок и выбросил в окно.

– У меня еще четыре таких есть, – пояснил он, – а если нужно будет, то у папы вырву.

– Ты же обещал молчать.

– А ты обещала ловить главаря банды.

– Хорошо, – согласилась Одноклеточная, – мы будем его ловить, но ты должен мне помочь. Курить умеешь?

– Еще бы! – возмутился мальчик.

– Тогда будешь подходить к тем людям, которых я покажу, и просить у них закурить.

– Не дадут, я маленький.

– Правильно, не дадут. Но ты говори, что тебя мама послала, чтобы ты просил. Тогда они спросят, где же твоя мама, а ты покажешь на меня. Я буду сидеть в машине так, чтобы им было меня видно.

– А почему ты сама не попросишь?

Машина медленно тронулась с места.

– Нам еще долго ехать, – сказала Одноклеточная, – хочешь, я пока расскажу тебе сказку?

– Хочу.

– Тогда слушай. Когда-то в Африке жили-были антилопы. И там же, в Африке, жили-были львы. И львы все время ели антилоп, а антилопам это ужасно не нравилось. И вот однажды собрали антилопы собрание и стали решать, что же им делать. Долго они думали, но ничего хорошего придумать не могли. Наконец, решили они пойти в лес и спрятаться там от львов.

– А в лесу от них не спрячешься, – сказал мальчик.

– Правильно. Но раз собрание решило, то все должны подчиняться. И была среди них одна молодая антилопа, совсем еще маленькая, которая сказала точно как ты: «А в лесу от них не спрячешься». Тогда другие антилопы закричали на нее и сказали, что она еще молодая и в жизни ничего не понимает. А раз не понимает, то пусть лучше помолчит.

– А я бы с ними не пошел, и все.

– Вот и эта антилопа решила не пойти. Она так и сказала, прямо как ты: «А я с вами не пойду, и все». Тогда другие антилопы стали ее уговаривать, но она не соглашалась. Не хотела идти в лес. Тогда встала старая антилопа и сказала: «Если не хочешь, чтобы тебя съели, то подчиняйся большинству!»

– А я бы все равно не подчинился, – сказал мальчик.

– Вот так она и сделала. Все антилопы ушли в лес, а она осталась. Но львы тоже не спали. Они все подслушивали в кустах и все знали. Поэтому они сразу пошли в лес следом за антилопами. И больше в этих местах львов не осталось.

– Совсем не осталось?

– Нет, остался только один, старый-старый. Он был такой старый, что ему было трудно бегать по лесам и ловить антилоп. Поэтому он не пошел в лес. Он остался, дождался ночи и съел антилопу.

– Что, сразу съел?

– Нет, не сразу. Он решил растянуть удовольствие. Он съел кусок задней ноги, а остальное решил съесть утром. Он очень устал, пока ловил антилопу, поэтому лег и решил поспать. И вдруг он слышит тоненький писк.

– Я знаю, это комар был.

– Нет, не комар. Лев открыл глаза и смотрит; перед ним стоит муравей. И муравей злой-презлой. Муравей кричит: «Ты один хочешь съесть столько мяса! Это нечестно. У меня восемь миллионов муравьенышей в муравейнике пухнут от голода! Так распухли, что уже стали белые и круглые!». «Ладно, – говорит лев, – можешь поесть немножко мяса, столько, сколько сможешь». И опять лев заснул. Утром о проснулся и видит.

– Что видит?

– Восемь миллионов муравьев пришли ночью и съели все мясо. Даже все косточки объели изнутри. Косточки стали белые, как пластмассовые. И совсем мясом не пахли. Тогда лев разозлился и пошел к муравейнику. Там он хотел найти злого муравья и раздавить его.

– И не нашел?

– Нет, не нашел. Тогда он стал бить лапами по муравейнику, но муравьи залезли ему в шерсть и начали кусать. Кусали они его, кусали, пока лев не убежал. После этого лев очень опечалился. Потому что больше не было антилоп, не было еды. Три недели он ходил и пил только воду. А когда очень хотелось кушать, то жевал траву.

– А живот у него не болел?

– Часто болел. Но что поделаешь, если есть нечего? И стал он совсем слабый. Такой слабый, что не мог больше ходить. Лег он и лежит.

– А что же он делал?

– Не знаю, наверное, о своем детстве вспоминал, о своей маме, которая не разрешала ему разговаривать с муравьями. Так он лежал-лежал, пока не пришли муравьи. А муравьи пришли и съели льва, потому что их было много.

– Если бы я был львом, они бы меня не съели.

– Съели бы. Жизнь так устроена, что муравьи всегда съедают львов. Но все равно львом быть лучше.

– Они его всего съели?

– Косточки оставили, на память. И в этом месте построили муравьиную школу. Когда восемь миллионов муравьенышей вылупились из куколок, то злой муравей (а он был директором школы – директора всегда злые) им говорил: «Видите, дети, эти кости?». Муравьеныши отвечали: «Видим!». «Когда-то здесь был лев. Очень злой был лев и очень плохой. Но мы ему показали! Он сам хотел есть все мясо, и не думал, что восемь миллионов муравьенышей останутся голодными. Нас было восемь миллионов, а он был один. Поэтому мы его съели. Что надо сказать, дети?» И муравьеныши хором отвечали: «Если не хочешь, чтобы тебя съели, то подчиняйся большинству!»

Одноклеточная уже подъехала к нужному месту и остановила машину.

– Смотри, – сказала она, – вон желтая машина и люди. Только на самом деле это не люди, а муравьи. А мы с тобой – львы. Их много, а мы только вдвоем. Если мы нападем на них, то они нас покусают, а потом поймают и съедят. Но мы будем хитрыми. Хорошо?

– Хорошо, – сказал мальчик и вылез из машины.

Желтая машина принадлежала лечебнице для душевнобольных. Кроме яркой желтизны и двух оранжевых полос на ней еще красовались голубые буквы, призывающие людей не бояться и почаще заходить. Но обилие городских сумасшедших почему-то не откликалось на подобны ненавязчивые призывы. Сверху у машины росли две антенны: одна карликовая, а другая длинная, изогнутая, изображающая быструю езду. Сзади красовалась одна-единственная большая фара в клеточку. Фара была привинчена на усике, как крабий глаз.

Около машины стояли двое. Один длинный и худой, похожий на старую деву. Поверх больничного белого халата он накинул короткую куртку, и халат превратился в приблизительное подобие юбки. Подобие это было достаточно грязным. Второй был одет совсем не по форме. Он был полн лицом и с виду добродушен. Серая шапка с козырьком надвинута на самые глаза. Глаза хитрые, но не умные – видимо, главный. Главный курил сигарету.

Мальчик подошел и заговорил. Одноклеточная подъехала и остановилась совсем близко.

– Это меня мама попросила, – сказал мальчик.

– Ну, если мама, тогда на, покури, – ответил главный.

– Меня мама послала, – повторил мальчик, – вон она в машине сидит.

Главный посмотрел и стал медленно двигаться к кабине. Мальчик все понял правильно и вернулся.

– Ну как?

– Здорово, – сказала Одноклеточная, – сейчас они за нами поедут. Они будут ждать, пока я выйду из машины.

– А ты выйдешь?

– Должна же я когда-нибудь выйти. Так они думают.

– А ты не выйдешь?

– Посмотришь.

Они проехали еще метров сто и остановились у следующей машины.

– Я знаю, эти из Охраны Порядка, – сказал мальчик. – Такие меня уже пробовали поймать.

– Не эти, а этот, – поправила Одноклеточная. – Он в машине один. Иди и проси покурить.

В машине сидел блондин с римским профилем и несоразмерно большими ушами – такие хороши для подслушивания. Мальчик подошел и поговорил с ним. Блондин прореагировал правильно.

Следующая машина была красива – непередаваемого блестящего оттенка с серебристым отливом и по форме напоминающая каплю. На заднем стекле машины был укреплен дворник – совершенно неприличная роскошь. Дворник то включался, то выключался. Похоже, кто-то внутри изнывал от скуки.

– А эти тоже муравьи? – спросил мальчик.

– Тоже муравьи, не бойся.

– А я и не боюсь.

Мальчик сходил и вернулся.

– Я знаю, – сказал он, – это машина главаря банды.

– Нет, – ответила Одноклеточная, – всего лишь одного из бандитов.

Теперь все три машины двигались за ними. Одноклеточная подъехала к своему подъезду и остановилась. У подъезда играл сам с собой тот соседский мальчик, который в свое время обругал ее матом, а потом пожаловался отцу. На холодной скамейке съежилась женщина. Женщина ждала уже долго.

– Вот сидит женщина, – сказала Одноклеточная, – подойди и попроси закурить еще раз. Эту мы возьмем себе в машину.

– Заложником?

– Заложницей.

– А вон играет мальчик. Можешь делать с ним все что хочешь.

– Хорошо, я дам ему в глазень. Подойдет?

– Будет в самый раз.

Когда женщина встала и подошла, Одноклеточная открыла переднюю дверцу:

– Садись.

– Я бы хотела… – сказала Лиза.

– Я сама знаю, что ты хотела, – ответила Одноклеточная, – садись без лишних разговоров. Кто тебе подсказал?

– Он из Охраны Порядка, маленький такой…

– Знаю, он единственный был способен подсказать что-то дельное. Ты правильно сделала, когда обратилась к нему.

У подъезда послышались крики. Один ребенок избивал другого. Лиза встрепенулась.

– Успокойся, – сказала Одноклеточная.

– Но он его убьет, я боюсь.

– Ерунда, это просто нервы.

– Но…

– Ты боишься даже сесть ко мне в машину. Видишь, ты просто боишься собственного страха. Перестань – и жизнь станет намного легче.

– Но я не могу…

– Разберутся сами, – сказала Одноклеточная, – садись и не лезь не в свое дело.

Лиза села.

Крики у подъезда продолжались. Если хочешь отбиться от собак, подумала Одноклеточная, то нужна не злость, а палка. Какая простая истина и все же – в девяти случаях из десяти люди выбирают злость. Если бы, почувствовав злость, каждый человек повторил про себя эту фразу, то огромные Амазонки крови, вытекающей каждый день, превратились бы в пересыхающие ручейки. Большинство войн стали бы невозможными. Перестали бы преследовать честность и наказывать добро. Добро ведь всего лишь говорит тебе, что ты не добр – поэтому добро всегда уничтожалось. И все же, я тоже добьюсь, думала она. Но не собственного страха.

– Теперь запоминай, – сказала Одноклеточная, – запоминай раз и навсегда. Веди себя со мной осторожно, очень осторожно. Не груби и не возражай. Если я требую – подчиняйся. Не перебивай, когда я говорю. Тогда все будет в порядке.

Лиза начинала действительно верить словам человечка: эта женщина могла быть кем угодно.

– А моя дочь? – робко спросила она.

– Увидишь ее сегодня или завтра. С ней все хорошо…

– Но?

– Я же сказала тебе не перебивать! (Она помолчала несколько секунд, сдерживая себя.) Хорошо, я объясню. (Она снова помолчала.) Я перенесла операцию, после которой я не вполне могу себя контролировать. Я была в сумасшедшем доме, ты это знаешь. Я могу выйти из себя из-за любого пустяка. Это очень опасно – тебе не представить, насколько. Я боюсь. Боюсь и за тебя, и за себя.

– Боишься собственного страха?

– Большинство людей боятся собственного страха, – сказала Одноклеточная. – Между тем, гораздо полезнее бояться собственной ненависти.

Подошел мальчик.

– Ну, как я его отлупил? Если надо, то я могу еще. Он совсем слабенький, но такой подлый – хотел ущипнуть меня за глаз.

– Подлые всегда слабаки, – сказала Одноклеточная, – так что твоя заслуга невелика. Садись.

Они медленно поехали в сторону Четырнадцатой Авеню. Три машины следовали за ними.

– Зачем мы это сделали? – спросил мальчик. – Они же нас не отпустят.

– Просто нам нужно было засветиться.

– Сейчас будет погоня?

– Еще какая погоня!

Мальчик помолчал и спросил снова:

– А что случилось с теми антилопами, которые ушли в лес?

– Одних съели львы, а других крокодилы. Там в лесу было много болот с крокодилами.

– А что случилось со львами?

– Они никогда не нашли дороги назад.

– Значит, все-таки стоило остаться?

– Конечно, стоило, – ответила Одноклеточная.

28

Жизнь состоит из глупостей и разочарований. Но если не делать глупостей, то останутся одни разочарования.

На окраине города, там, где пересекается асфальтовое шоссе и обильно удобренная мазутом железнодорожная ветка, стоит кирпичный домик. На его фронтоне, под самой черепичной крышей красуется старинная надпись «1910». Вдоль железной дороги осталось немало таких домиков, одно– или двухэтажных, большинство из них уже разрушено временем, некоторые превращены в кирпичные груды и уже растасканы хозяйственными людьми, а остатки фундамента стерты наждаками эпох. Те домики, что побольше, пока держатся. Этот домик маленький, всего с одной комнаткой внутри, но он пережил время.

В домике живет стрелочник.

Стрелочником он прозвал себя сам, но не вполне справедливо, потому что железнодорожные стрелки переводятся автоматически, а его забота – лишь следить за шлагбаумом. Но себя он считает стрелочником – маленьким человеком, на которого сыплются все несчастья.

Семь лет назад Стрелочник, молодой и полный надежд, приехал в город из южных районов. В городе он собирался найти свою судьбу. Но судьба оказалась не слишком благосклонной – сначала Стрелочник не смог поступить учиться, потом не смог найти работу, которая бы соответствовала его высокому мнению о себе. Город не оценил его глубокий ум и крылатые порывы души; любое дело, которое начинал Стрелочник, в конце концов оказывалось глупостью, а любые надежды приводили к разочарованиям. Промучившись два года, Стрелочник нашел себе спокойное место работы, которое было по совместительству и местом для жилья, – маленький домик с цифрой 1910. С тех пор его жизнь пошла однообразно и быстро. (Однообразие жизни и быстрота проходящих лет – две стороны одной медали: нашего неумения жить.)

Все же он не оставлял надежд на лучшую жизнь. В настоящее время он упорно изучал английский язык, уплачивая половину своего жалования репетитору. Он собирался когда-нибудь покинуть железную дорогу и поискать свою судьбу где-нибудь в большом мире. Его репетитором была красивая молодая шатенка, легко краснеющая и влюбчивая. Со временем Стрелочник собирался брать уроки бесплатно. Пока он смог добиться только того, что милая репетитор ждала его в любое время дня или вечера. И уже это неплохо.

Утром второго апреля Стрелочник вышел из маленького домика с цифрой 1910 и стал запирать дверь большим железным ключом. Ключ проворачивался в замке, не желая работать. Слегка замучив и себя, и замок, Стрелочник поднял глаза и замер – над его дверью сидел огромный, почти в спичечный коробок величиною, паук. Паук выставил вниз одну из восьми лап, чтобы удобнее держаться в кирпичной выемке, и сидел совершенно неподвижно. Около минуты Стрелочник созерцал это чудо природы, затем еще раз повернул ключ. Отдохнувший ключ радостно щелкнул – дверь была заперта. Стрелочник еще раз взглянул на паука и отправился по своим делам.

В метро он уступил место старушке в черном. Старушка села, сняла очки и стала протирать их. Протерев очки, старушка неожиданно заплакала – скромно и незаметно. Кто-то умер, наверное, подумал Стрелочник, вот идет время и все умирают. Он посмотрел вокруг. Черная труба тоннеля была идеальной моделью времени, несущегося мимо быстро, но почти неощутимо. Неощутимо; но вдруг видишь – новая остановка. А за нею следующая. Ему показалось, что он видит движение времени: девочки, смеющиеся в углу, на глазах подрастали и становились хорошенькими, младенец, сидевший на руках, выплевывал соску, не желая больше быть маленьким.

В вестибюле станции он встретил старого друга, забытого пару лет назад за ненадобностью. Друг был печален – у него умер отец. Полтора часа Стрелочник потерял, зайдя на похороны. Он чувствовал себя неуютно и неловко и все время вспоминал о плакавшей старушке в метро. Совпадение? Или в мире действительно так много смертей? Белая простыня, несколько плачущих, несколько искренне опечаленных – вот и все, что остается от человеческой жизни. Да и остается-то совсем ненадолго.

Убежав с похорон, он решил зайти к девушке-репетитору, но встретил еще одного старого друга. У него было много друзей в городе – все друзья были старые, многие полузабытые или забытые совсем. Он встречал многих людей, но ни о ком не умел помнить долго. У друга, оказывается, родился сын. Сын родился шесть месяцев назад, именно сегодня отмечался столь большой праздник. Стрелочник зашел и прорадовался еще час с незнакомыми людьми в прокуренной комнате. Замученная мать входила и выходила, входила и выходила, носила туда-сюда красного кричащего младенца. Оказывается, на свете не только много смертей, но и много рождений. Наверное, одинаковое количество, ведь все в природе уравновешено.

К девушке-репетитору он попал уже после одиннадцати. Девушка вначале смущалась, а затем предложила дать урок бесплатно. Стрелочник согласился, радуясь в душе плодам своей мудрой политики. Девушка говорила по-английски быстро и очень непонятно; сегодня она была совсем непонятной. Вдруг она прервалась посредине перфектной фразы и захныкала.

– Что такое? – спросил Стрелочник. – Неужели кто-то умер?

– Нет, – сказала девушка, – как раз наоборот.

– Что такое наоборот? – не понял Стрелочник.

– Я беременна, вот что, – сказала девушка.

Стрелочник снова подумал о том, что количество смертей и рождений должно быть одинаковым.

– Ну и что? – спросил он.

– А это ты мне ответь, – сказала девушка.

На этом первый и последний бесплатный урок был закончен. Спускаясь по лестнице, Стрелочник заметил, что он думает по-английски. Это случилось с ним впервые. Это означало, что пришла пора покинуть негостеприимный город и поискать счастье где-нибудь в огромном англоязычном мире. Может быть, в том мире он не так часто будет делать глупости, может быть, в том мире его ждет меньше разочарований.

Он шел, наблюдая за просыпающейся весной, а в его мозгу звучали полупонятные слова чужого языка. Слова подстраивались под ритм шагов, получалась удивительно мелодичная песенка:

Thin chime, thin chime,

Wonderfull, wonderfull chime

Надо же, подумал Стрелочник, как много у меня талантов. Жаль, придется прекратить уроки английского. Какая приятная мелодия. И я сам ее сочинил.

Thin chime, thin chime,

Wonderfull, wonderfull chime

Он свернул за угол и встретил еще одну знакомую. С этой девушкой у него были противоположные отношения: она хотела ребенка, а он нет. Все отношения прекратились полтора года назад. Сейчас девушка была беременна – она все же добилась того, чего хотела. Судя по кольцу на пальце, она даже была замужем. Сам Стрелочник не имел к ее судьбе никакого отношения, теперь не имел. Они остановились и мило поговорили, не вспоминая о прошлом. В его голове продолжала вальсировать мелодия.

Thin chime, thin chime,

Wonderfull, wonderfull chime

– прекрасно. Но как много в жизни совпадений, как много произошло за одно короткое утро.

Около половины первого он возвращался к своему старому домику с цифрой 1910. Он размышлял о том, как быстро течет время и как плотно оно наполнено радостными и грустными событиями. О том, как много в жизни совпадений. О том, что жизнь прекрасна, потому что она никогда не бывает пуста.

Мелодия серебряных колокольчиков красиво дополняла ритм его шагов.

Он вынул из кармана ключ и стал отпирать замок. Замок, конечно, сопротивлялся. После восьмого оборота Стрелочник решил сделать перерыв и поднял глаза. Он замер – над дверью сидел все тот же, в спичечный коробок величиной, паук. Паук выставил вниз одну из восьми лап, чтобы удобнее держаться в кирпичной выемке, и сидел совершенно неподвижно. Неподвижно – все это время.

Стрелочник вспомнил все произошедшее этим утром – вспомнил одновременной вспышкой, как, говорят, вспоминают перед смертью: плачущая старушка, смерть, рождение, будущая жизнь, он сам в каждом из этих событий; совершенно не к месту вспомнился глубокий остановившийся взгляд младенца, увидевшего незнакомого дядю, – и за все это время – ничего?

Он почувствовал, как внутри него что-то оборвалось и стало медленно опускаться.

– Как? – спросил он сам себя вполголоса, – неужели ничего? Неужели ничего за это время не случилось?

Он щелкнул замком и вошел в свою маленькую и грязную комнатку. Он впервые заметил, какая она маленькая и грязная. Каждый предмет выглядел иначе – два стола, стул, давно испорченный телевизор, стопка книг, готовая свалиться. Он уже прожил лучшую часть своей жизни. И ничего не случилось – это за лучшую часть жизни, – а за худшую? Жизнь оказалась бесполезной, жизнь оказалась ненужной – если сейчас умереть, то ни одному человеку на свете не будет жаль. Его единственная жизнь, специально придуманная Создателем для свершения чего-то великого.

Он попробовал вспомнить слова или хотя бы мелодию серебряных колокольчиков, но не смог. Сейчас он снова думал на родном языке. Он напрягся до внутреннего крика – но вместо мелодии его память родила беспощадного уродца. Уродец сделал несколько болезненных шевелений прежде чем умереть.

Он посмотрел на балку в потолке. Кто и когда положил эту балку? Знал ли тот человек, чему эта балка послужит? Наверное, знал – балка расположена очень удобно. Зачем жить, если в жизни ничего не происходит? Зачем, если в жизни нет ничего, кроме глупостей и разочарований? Как странно – для того чтобы умереть не нужно никакой причины. А значит, каждую секунду жизнь висит на волоске. И вот волосок оборвался. На эту балку так и просится петля. А веревку, говорят, нужно намыливать. Эта комната – такой знакомый запах; столько случайностей привели его сюда; тысячи тысяч «если бы не…»

Еще полчаса он готовился. Он долго обдумывал, закрывать ли дверь изнутри. В конце концов решил не закрывать – быстрее найдут. Плохо, если красиво умерший человек будет некрасиво пахнуть. Почему нас волнует то, что будет после смерти? Что это – надежда умереть не полностью? Рудимент веры в иноматериальное бессмертие?

Он подставил стол, а на стол поставил маленький трехногий табуретик. Он боялся, что у табуретика разъедутся ножки.

Он стоял на табуретике и смотрел в окно. Из-под потолка комната казалась незнакомой и жуткой, будто знакомое лицо, искаженное, как резиновая маска. Будто бы он и не жил здесь пять лет. Жил ли? Да или нет? – это так важно. Нет, не важно.

Железнодорожный переезд тоже выглядел необычно, хотя каждый камешек был знаком. У рельс стояли парень и девушка. Девушка была маленького роста и казалась совсем ребенком. Через переезд на огромной скорости промчалось такси. Девушка-ребенок помахала ладошкой и повернулась, чтобы поцеловаться. Промчались еще две машины; вторая чуть не снесла столб.

– Что-то случилось, – сказал Стрелочник и услышал эхо собственного голова, так, будто комната уже стала пустой. Эхо продребезжало в стенах и стало превращаться в странный спиральный звук.

Он узнал вой сирены.

На переезд выскочила ярко-желтая медицинская машина. Машина была большой и неуклюжей – на такой скорости она не могла увернуться от столба. Стрелочник закрыл глаза и сразу открыл их, чтобы не пропустить ничего.

Удар – машина развернулась, лобовое стекло вылетело, за ним вылетел один из сидевших в кабине.

Девушка с парнем поцеловались напоследок и побежали вверх, вдоль стены, в сторону города. Стрелочник сошел с трехногого табуретика и зачем-то взял его в руку.

Внезапно стало тихо – выключилась сирена. Проснувшаяся весенняя мошка тарабанила крылышками в грязное стекло.

Держа в руке табуретик, он вышел из комнаты. Человек, лежащий на асфальте, был жив. Стрелочник оттащил его в сторону. Второй очнулся сам и вышел из машины, придерживая сломанную руку. Он не очень пострадал. Тому, который вылетел на асфальт, пришлось хуже.

– Зачем вам это? – спросил человек со сломанной рукой.

– Что? – удивился Стрелочник. – Это стульчик. Я собирался… (он не посмел сказать правду) сесть.

– Зачем сесть?

– То есть это, – сказал Стрелочник и внезапно догадался, – это, я сейчас.

Он подошел к двери и взглянул на паука. Сейчас он очень сомневался. Таких больших пауков не бывает. Неужели? Подставив табуретик, он поднялся поближе. Боже мой – так и есть! К кирпичу прилепился прошлогодний маленький листок, черенком вниз. Если смотреть с порога, то очень похоже на паука. Нет, не очень похоже.

– Эй!

– Сейчас, сейчас, – он отбросил табуретик и поспешил на помощь.

Толстячок открыл глаза и попытался повернуть голову. Высокий и худой, в мятом халате под курткой, проследил за его взглядом, сходил и принес шапку с козырьком.

– Я чинил дверь, – зачем-то попробовал оправдаться Стрелочник.

Высокий и худой презрительно посмотрел на него.

– Мы не имеем права, – сказал толстячок.

– Что случилось? – спросил Стрелочник.

– Не… не… права ее упустить.

– Кого?

– Ее. Ее нужно остановить.

– Я не могу, – сказал высокий в халате, – у меня рука сломана.

– А вы? – взмолился толстячок.

– Что я?

– А вы умеете водить машину?

– Умею, – сказал Стрелочник.

– Тогда скорее, догоните ее. Ее нельзя упустить, ее нельзя…

– Как же вы?

– Не думайте обо мне. Я поклялся служить медицине, я могут отдать за нее жизнь.

– Дело плохо, – сказал высокий, – он заговаривается.

– Нет! Догоните ее, догоните! – толстячок закрыл глаза. Ему явно становилось хуже.

– Ну что же, – сказал высокий, – давайте, только учтите, что она очень опасна.

– Она в такси? – спросил Стрелочник.

– В такси.

– Но она очень быстро ехала.

– Мы тоже. Как, по-вашему, почему?

– Я понимаю, понимаю, – сказал Стрелочник. – Я уже еду.

Он почувствовал, как его жизнь снова наполняется смыслом. Он направился к машине. Наконец-то я делаю что-то большее, чем глупость, подумал он. Он не знал, что ошибается.

Но глупостью меньше, или больше – какая разница? Ведь жизнь состоит из глупостей и разочарований, на то она и жизнь.

29

Любовь. Она подкрадывается, как злая девочка с сачком, и ловит тебя, как бабочку, отдыхавшую на солнечном зеленом листке. Она подкрадывается медленно, но набрасывает сачок внезапно.

Асфальтированная дорога заканчивалась в километре от переезда, дальше шла грунтовая. Стрелочник неплохо знал эти места. Грунтовая дорога петляла по лесу, проваливаясь в неожиданные овраги, поднимаясь на неожиданные крутые склоны, разветвляясь, иногда исчезая. В это время года лес был почти непроходим из-за грязи и оставшегося кое-где снега.

По следам, впечатанным в грунт, ничего не стоило прочесть историю недавней погони. Стрелочник чувствовал себя следопытом. Перед каждым поворотом он пробовал угадать, куда свернет след, и каждый раз угадывал правильно. Вот надо же, какой у меня талант, думал он. След уходил в никуда, в самую глубину леса.

Летом Стрелочник часто гулял по лесу, собирая грибы. Грибов в лесу бывало много, но все непонятных пород. Поэтому Стрелочник вначале собирал их, а потом выбрасывал, очень о том сожалея. Сейчас лес был пуст и некрасив. Зимний туристический мусор уже выбрался из-под снега, но еще не скрылся в траве; разноцветные банки и коробочки просвечивались издалека. Стрелочник ехал медленно; холодный ветер бил в лицо и глаза слезились; низкие ветки ударяли, царапали и отползали назад. Стрелочник понюхал отломавшийся кусочек ветки – кусочек пах сочно и горько.

Дорога чуть-чуть сползала вниз и готовилась свернуть вправо. Этот отрезок машины прошли очень быстро – Стрелочник расшифровал это по пятнышкам грязи, которые прилипли высоко на стволах. На повороте с молодого дерева была сорвана кора – здесь одну из машин занесло и ударило о ствол. После поворота дорога круто уходила вниз; спуск заканчивался бревенчатым мостиком, под которым уже много лет не текла вода. Воды не было летом, а весной?

Колеса, потеряв сцепление, заскользили вниз. Стрелочник увидел желтую, бугристо текущую руку внизу, без всякого мостика. Мостик под водой – правильно догадался он и попробовал угадать где именно. Машину явно несло не туда; он успел заметить полузатонувший автомобиль Охраны Порядка и закрыл глаза. Он въехал в прибрежный кустарник и застрял. Вот какой я молодец, подумал он.

Открыв глаза, он снова почувствовал себя следопытом. После того, как автомобиль Охраны Порядка провалился в воду, из него вышел один человек (мужчина, судя по размеру обуви) и стал было подниматься по склону (безуспешно, но упорно, судя по количеству грязевых размазок). Потом человек понял безнадежность своих попыток и ушел вдоль воды в ту сторону, где (по его мнению) было легче выбраться. Напрасно, там овраг заканчивался тупиком. Человек шел с большим трудом, судя по глубине следов. Две оставшиеся машины смогли перескочить мостик и подняться на противоположную сторону. Стрелочник знал объездную дорогу.

Вскоре он увидел свежие следы. Это были следы трех человек, которые шли шеренгой, но очень близко друг к другу. Насколько позволяла дорога, он увеличил скорость.

Впереди появились трое слепых. Они шли, взяв друг друга под руки, но один из них явно вел двух остальных – он держал палку впереди себя.

– Эй, – крикнул слепой, – магазин на той стороне?

– Магазина поблизости нет, – сказал Стрелочник.

– Я знаю, что не близко, но мы правильно идем?

Стрелочник прикинул направление.

– Нет, вам нужно в противоположную сторону.

– Я же говорил тебе, что мы неправильно идем, – сказал второй слепой.

Все трое развернулись шеренгой и пошли в противоположную сторону. Правда, лидер не сменился. Опять зайдут не туда, – подумал Стрелочник.

– Вы идите все время прямо, а потом поднимитесь наверх, – попробовал подсказать он.

– Сам знаю, – сказал лидер.

– А у вас странный голос, – сказал другой слепой – у вас разве нет лобового стекла?

– Нет.

– Нельзя ездить по лесу без переднего стекла, – поучительно сказал слепой, – ветки глаза выколют.

И они пошли.

Когда слепой ведет слепого, подумал Стрелочник, то оба упадут в яму. Это понятно. А когда слепой ведет двоих слепых? Тоже упадут в яму. Или в грязь. Или из ямы не выберутся. А если слепой ведет миллион слепых? Тогда это называется политика, а слепого называют провидцем, потому что он сам этого хочет. Но никто не может выбраться из ямы и никто не понимает почему. Надо же, какой я умный.

Дорога стала суше и он смог ехать быстрее. Минут через сорок он снова увидел следы двух машин. «Следы совсем свежие», – сказал он сам себе из непонятно каких соображений. Впереди дорога разветвлялась, одна ветка спускалась в овраг. Если они свернули в овраг, подумал Стрелочник, то выбраться они не смогут. Слишком крутой подъем с обеих сторон.

Он остановился для размышления. Над его головой верещали три воробья. Где-то невдалеке мелодично звучала более благородная птичка. Пахло прелыми листьями. Вдруг мелодичная птичка замолчала.

Испугалась, глупая, подумал Стрелочник и увидел две машины, несущиеся навстречу ему. Вторая была быстроходнее и сидела на хвосте у первой. Первая без колебаний свернула в овраг. Вторая за ней. Первая вывернулась и, проламывая кустарник, выбралась на основную дорогу. Вторая попробовала повторить маневр, но заскользила вниз.

Первая машина остановилась. Из нее вышла женщина. Женщина была довольно невзрачная. Она или не она? – подумал Стрелочник. Он заметил в машине другую женщину. Другая женщина была гораздо красивее.

За ними гналась Охрана Порядка и медицинская машина, – думал Стрелочник, – наверное, они маньячки. Нет, тот говорил только об одной. Одна из них маньячка, но которая? Кого мне ловить? (Женщина, вышедшая из кабины, стала спускаться в овраг, придерживаясь за кусты.) И чем ее связать? Ах, вот, есть полотенце. Свяжу ту, которая осталась, а потом узнаю.

Он вышел из машины.

Женщина вышла тоже и, увидев его, рванулась навстречу.

Точно, это она, подумал Стрелочник и выставил вперед руки с полотенцем, чтобы защитить себя.

– Помогите мне! – закричала женщина. – Увезите меня отсюда!

За ней бежал мальчик.

Стрелочник попробовал воспользоваться полотенцем и одновременно изобразить боевой крик мастера каратэ, – чтобы маньячка испугалась. Но женщина бросилась ему на шею и заклеила боевой крик поцелуем. Мальчишка сразу залез в машину.

Наверное, она насилует мужчин, подумал Стрелочник сквозь приятное головокружение, – и что в этом плохого?

– Поехали? – спросила женщина, отклеившись.

– Поехали, – сказал Стрелочник, – на край света?

Лиза внимательно посмотрела на него.

– Ты хочешь на край света?

– Я всю жизнь делаю только глупости, – сказал Стрелочник.

– Я тоже, – ответила Лиза.

И они оба почувствовали, как злая девочка накрыла их своим сачком. Теперь можно было ехать и на край света.

– Быстрее, – крикнул мальчик, – а то она выдерется!

– Так ты не маньячка? – спросил Стрелочник.

– Разве тебе не все равно?

– Конечно, все равно, – сказал Стрелочник и внутренне согласился со своими словами.

Они сели в машину и развернулись, чтобы ехать обратно. Мальчик полез назад.

– Здорово! – восхитился он. – Здесь столько всего. Я себе что-нибудь обязательно заберу, все равно никто не узнает.

– А где теперь край света? – спросила Лиза.

– В моем домике у переезда, в маленьком домике с цифрой 1910.

(И всего-то? – гнусно подумала Лиза и очень обиделась на себя за эту мысль.)

– Меня еще никто не любил под цифрой 1910, – прошептала она, – но я знаю, что это очень романтично.

По пути она рассказала ему всю историю – о муже-злодее, о деньгах и похищенном ребенке.

– Что же будет с ребенком? – спросил Стрелочник.

– Ничего страшного, – ответила Лиза, – эта ненормальная сказала, что она спасет мою дочь.

– Но она же ненормальная?

– Нет, только чуть-чуть. И мне кажется, что если она сказала, то действительно спасет.

– А как же мы ее найдем потом?

– Дурачок, – сказала Лиза, – такая сама тебя найдет где угодно, даже в нашем домике под цифрой 1910. Такой лучше не попадаться.

Стрелочник заметил, что она уже говорит «в нашем домике». Он не собирался возражать.

– А знаешь, – сказал Стрелочник, – я сегодня чуть было не повесился. И всего лишь из-за прошлогоднего листочка. А машина, в которой ехала ты, меня спасла.

Лиза слушала с бесконечным женским пониманием на лице – так настоящая женщина умеет выслушивать бесконечные мужские глупости.

– А еще сегодня я сочинил песню на английском языке, которого не знаю, – говорил Стрелочник.

Лиза продолжала слушать с тем же выражением.

– Ты живешь один? – спросила она.

– А еще сегодня я видел, как старушка плакала в метро, и с этого все началось.

– Да, да, – сказала Лиза, – с мужем я разведусь, его все равно посадят надолго.

Выезжая из лесу, они снова встретили трех слепых. Слепые все же сумели выбраться, но сейчас снова шли не туда. Лидер был тем же.

– В этой стороне магазин? – спросил лидер.

– Нет тут рядом магазина, – сказала Лиза.

– Я не спрашиваю, есть или нет, я спрашиваю, правильно ли мы идем, – слегка возмутился лидер.

– Неправильно, – сказала Лиза, – вы идете от города.

– А я говорил тебе, что мы неправильно идем, – вмешался второй слепой.

– Это та же самая машина, – сказал третий, – они нас уже однажды послали не туда. Как вам не стыдно, молодые люди? Вы до сих пор катаетесь без лобового стекла?

– Так будем поворачивать или нет? – спросил второй.

– Не будем, – сказал лидер, – я лучше знаю, как идти к магазину.

А что, если сто слепых ведут за собой сто миллионов слепых? – подумал Стрелочник. – Это называется государственная политика. Но они никогда не выйдут к магазину.

– А зачем была устроена вся эта погоня? – спросил он.

– Она собиралась поймать того, который ехал в серебристой машине.

– И что бы она с ним сделала?

– Она бы из него выбила информацию. Представляю, что с ним будет.

– А она его поймает?

– Она его уже поймала, – сказала Лиза, – поймала и узнала от него все, что собиралась узнать. Перед ней никто не устоит, не сомневайся.

– А почему ты хотела от нее сбежать?

– Она сказала, что для спасения ребенка понадобится месяц или больше. Я бы не выдержала и дня такой жизни. Ты спас меня сегодня.

– Ты тоже спасла меня сегодня, – сказал Стрелочник совершенно серьезно. Лиза приняла его слова за комплимент.

– Ах, ты так хорошо сказал, – промурлыкала она.

Они уже подъезжали к домику. У домика стояли две желтые медицинские машины и одна машина Охраны Порядка. Мальчик выглянул из-за спин.

– Не, – сказал он, – остановите здесь. Я с этими разговаривать не хочу. Можно, я возьму и сумку, а то мне складывать некуда?

– Бери, – сказала, не оборачиваясь, Лиза.

Мальчик вышел и, не сказав «до свидания», пошел в никаком направлении.

– Зачем ей был нужен этот мальчик? – спросил Стрелочник.

– Не знаю, – ответила Лиза, – наверное, она его держала как заложника. Может быть, она его собиралась съесть, не знаю.

– Тебе нравится мой домик? – спросил Стрелочник.

– Нравится, мой любимый, – ответила Лиза.

К ним подошел человек из Охраны Порядок. Человек сделал грозное выражение лица. Он умел делать грозное выражение лица лучше всех в отдалении. Он скромно гордился своим умением. Остальные ему скромно завидовали.

– Что вы делаете в этой машине? – спросил человек.

– Спасаю заложников, – ответил Стрелочник. – Вы не видите разве, что со мною женщина?

– Эй, он спас заложника! – крикнул человек кому-то.

– Двоих, – уточнила Лиза, – он спас двоих, но он такой скромный, что не хочет об этом рассказывать.

– Спасибо, – сказал человек из Охраны Порядка, – спасибо, мы вас вызовем и допросим позже. Теперь я попрошу вас покинуть машину.

Они покинули машину.

– Это и есть твоя комната? – спросила Лиза, входя.

– Да.

– А это та самая веревка?

– Та самая.

– Так это все правда?

– Все правда, – ответил Стрелочник.

– О, мой любимый! – растаяла Лиза.

30

Большой талант – как философский камень: он может превратить в золото металл, но никогда – тряпку.

Доктор Д. был, по-своему, очень талантлив. Особенно талантлив он был лет двадцать назад. В то время каждая следующая операция удавалась ему лучше предыдущей и он был уверен, что так будет продолжаться вечно. Как-то в течение целой зимы он работал без отдыха и выходных дней по двенадцать часов в сутки; одни коллеги подсмеивались над ним, другие завидовали, третьи – уважали. Он запомнил эту зиму, как лучшее время своей жизни.

К весне он стал работать почти виртуозно. Впереди было еще много зим, весен и других времен года, и доктор Д., поразмыслив о своем будущем, решил, что оно блистательно. Уже через несколько лет он мог бы стать хирургом с мировым именем. Кипящий от надежд и удач, он поделился своими мыслями о будущем с одним из коллег. Коллега снисходительно улыбнулся и рассказал доктору Д., что такой же период удач и надежд переживает в молодости любой человек – каждый растет в молодости быстро, как молодое дерево, но не достигнув определенной высоты, останавливается. Это тот самый потолок, который дан ему природой. Люди ищут причины, чтобы оправдать остановку роста (например, некто князь Андрей из одного русского романа считал такой причиной свою женитьбу и потому советовал никогда не жениться), но никаких особых причин не нужно – просто так устроена жизнь. Мы растем лишь в молодости, потом растут другие. И действительно – после этого разговора доктор Д. перестал расти. Его не совсем покинула удача, но из надежд в течение двадцати лет не сбылась ни одна. После того разговора он перестал работать по двенадцать часов в сутки и больше никогда в жизни не повторял подобной глупости. Кто-то из старших коллег, видевший в нем своего преемника, обозвал молодого доктора Д. тряпкой, – но было поздно – человек, подобно спичке, способен ярко вспыхнуть всего лишь раз.

Доктор Д. имел довольно примечательную наружность – большую часть его лица занимал подбородок, точнее, природа не совсем верно разместила на его лице различные детали: рот, нос и глаза сдвинуты вверх, а нижняя часть лица оставалась совсем другой. На этой нижней части можно было с успехом разместить еще один рот или нос, но природа об этом не подумала. Поэтому доктор Д. не считал себя красавцем и несколько раз пытался скрыть свой подбородок за курчавой бородкой, но бородка почему-то прирастала только снизу и, тем самым, только усиливала недостаток внешности. К тридцати годам доктор Д. уже имел вполне сформированный комплекс неполноценности на этот счет и терпеть не мог людей с большими подбородками. Однажды он встретил рыжую женщину вообще без видимого подбородка – рыжая женщина тоже имела комплекс неполноценности, но со знаком минус. Женщина сказала доктору Д., что она просто обожает мужчин с огромными волевыми подбородками. Спустя несколько месяцев она стала женой доктора Д. После замужества рыжая женщина начала интенсивно седеть и еще более интенсивно краситься в рыжий цвет. Отсутствие у нее подбородка вполне компенсировалось тремя кожными складками на шее – в сумме они дали бы подбородок не меньший, чем у доктора Д. Рыжая женщина была очень медлительной, нерасторопной и неаккуратной, она двигалась замедленно, как холоднокровная рептилия, чувствующая приближение зимы. Из-за маленького роста она всегда смотрела на мужа снизу вверх, очень медленно поднимая для этого голову и только потом начиная поднимать глаза, веки же ее вообще не поднимались – приходилось наклонять голову назад. В такой позе она удивительно напоминала какую-нибудь ископаемую черепаху, глядящую на солнце и прикидывающую, долго ли ждать вечера. Рыжая женщина имела очень короткие руки, что делало ее похожей на увеличенную лилипутицу; из-за коротких рук и медлительности она никогда не успевала приготовить обед – и доктор Д. к сорока двум годам превратился в стройного, обаятельного, очень спортивного вида мужчину. Говорят, что ямочки на щеках делают женщину привлекательной, – это правда, если ямочек не слишком много. На щеках у рыжей женщины было несколько десятков ямочек, которые то появлялись, то исчезали, постоянно меняя свое местоположение и конфигурацию. Должно быть, рыжая женщина постоянно двигала чем-то во рту, будто у нее выпал зуб и она пытается, не открывая рта, вставить его на место. Если бы не полная неспособность к ораторскому искусству, ее можно было бы сравнить с Демосфеном, который уже выплюнул камешки и теперь упорно проверяет, не завалялся ли где-то за щекой еще один.

Доктор Д. не любил свою жену и уже давно перестал обращать на нее внимание; жена отвечала ему тем же. Доктор Д. любил слушать тишину. Его маленький домик, всего из двух комнат, стоял одновременно на опушке соснового леса и на опушке недостроенного города. Из-за экономического кризиса город обещал оставаться тихим и недостроенным еще много лет. Доктора Д. это устраивало. По вечерам он открывал окно и смотрел на стареющий сосновый лес и слушал медленный-медленный дождь из сосновых иголок: звуки доносились сверху, потому что только падая и сталкиваясь на лету с другими, еще живыми иглами, игла звучала (может быть, прощаясь?), а на подстилку из хвои иголка падала мягко и неслышно. В такие минуты доктор Д. ощущал себя романтиком, хотя прекрасно понимал, что он всего лишь тряпка.

За последние два-три года доктор Д. стал состоятельным человеком.

В молодости он гордился своей неподкупностью и тем, что никогда не заботился о деньгах. Его гордость воспринималась коллегами как самодовольство или лицемерие, а многих раздражала. Однажды в клинику, где работал доктор Д., явилась комиссия. Комиссия разбирала анонимное заявление о том, что доктор Д. берет взятки. Доктор Д. поговорил с председателем комиссии о своих высоких принципах, но наткнулся на высокий забор непонимания. Дело осложнилось чрезвычайно. В те дни доктор Д. понял одну замечательную истину: нет ничего опаснее, чем говорить о радуге, если живешь в стране слепых.

И доктор Д. больше никогда не говорил о радуге. Он дал взятку председателю комиссии и председатель смягчился. Потом самому доктору Д. стали давать взятки – вначале мелкие и за удачно выполненную операцию (взятка-подарок, в знак благодарности), потом подарки стали давать заранее (почему бы и нет, ведь при вашем-то классе работы успех обеспечен), в конце концов доктор Д. совершенно забыл о своей былой неподкупности.

Есть обязательно несовершенство в радугах – они всегда недолговечны.

Но дело не в радуге. Дело в деньгах – они имеют столько удивительных психологических свойств, что непонятно, почему ни один из философов не посвятил этим свойствам отдельного трактата.

Если из всех великих религий вычесть их богов и их пророков, то окажется, что все они безуспешно учили нас одному и тому же – вспомните чему.

Деньги действуют на всех одинаково. Во-первых, даже самый гуманный и добросердечный человек всю жизнь использует людей, имеющих деньги, как цемент для постройки собственной башни, особенно, если у него достаточно кирпичиков собственных идей. Исключение составляют, пожалуй, святые, но доктор Д. не был святым.

Во-вторых, если человек по своей платежеспособности стоит ниже вас, то никакие его достоинства не помешают вам смотреть на него свысока. Уже поэтому быть богатым грешно – приятное утешение для небогатых.

В-третьих, если у вас имеются замыслы великие и замыслы полезные, то держите их подальше друг от друга, иначе они друг друга съедят, как две саранчи в одной коробочке. Чаще всего заканчивается тем, что замысел полезный откусывает замыслу великому голову. Как много великого не родилось на свет только потому, что предпочтение было отдано полезному! Гений обязан быть умеренно бедным. Меценаты, имейте чувство меры! Богатый гений это всего лишь придворный гений – всадник без головы на безголовом Пегасе. И с этим ничего не поделать: собственность берет тебя в собственность.

В-четвертых, чужие деньги блестят зло, особенно большие. Немало крови пролито из-за этого, а будет пролито больше.

В-пятых, деньги приходят и уходят, в отличие от вечных ценностей. А потому вечные ценности могут подождать – они же все равно вечны.

Этот перечень можно продолжить, но оставим хоть что-нибудь философам. Нас интересует доктор Д., у которого к сорока годам осталось только воспоминание о радуге – слабые, случайные, нелепые приступы честности. Рудиментарные, как хвостовые позвонки.

Доктор Д. сидел за письменным столом у приоткрытого окна. На окно наплывал вечер, тихо плакали падающие иголки, стройные сосны рыжими столбами уходили в светящееся небо. На кухне возилась женщина без подбородка – нелюбимая, неумеющая готовить, всегда забирающая в кухню часы, чтобы не пропустить очередную телесерию очередного сериала. А между тем жизнь балансировала на лезвии ножа – быть или не быть, так стоял вопрос.

Если бы доктор Д. был порядочным человеком, он бы выбрал «не быть». Но если не быть, если не согласиться на их условия, то операцию сможет выполнить кто-нибудь другой. Конечно, им трудно будет отыскать исполнителя, ведь при операции должен погибнуть ребенок. Донор погибнет обязательно, это доктор Д. понимал хорошо. Но что будет с самим доктором Д.? Он просто исчезнет, как исчезают слишком многознающие люди. Те ребята с крысиными лицами не шутили – такие просто не уметь шутить. Нет, вариант «не быть» не подходит. А что дает вариант «быть»?

Доктор Д. вспомнил прекрасную лабораторию, организованную людьми с крысиными лицами всего за несколько недель. Потом он вспомнил о тех деньгах, которые были обещаны ему за операцию. Это меняет дело. Деньги меняют не только дело, но и способ мышления. Это ведь не совсем убийство, – стал думать доктор Д., – просто один человек умирает и спасает жизнь другому. Это почти обмен. И никто об этом не узнает. А когда никто не знает, то совесть становится гораздо покладистее.

Он вспомнил о короткой юбке в коридорах клиники, за которой он шел как привязанный пять минут вчера утром. Никакого сравнения с женой. В жизни так много хорошего, что нужно решать «быть». Быть и с большими деньгами начать жизнь заново. С большими деньгами это никогда не поздно.

Женщина на кухне включила радио, как всегда, слишком громко.

«…каракульских маток мы случали с романовскими баранами, а романовских маток мы случали с каракульскими баранами. Романовская кровь… И от этого получилось многоплодие…»

Доктор Д. попробовал представить себе, как выглядит романовская кровь. Наверное, обычная кровь; операция, которую ему предстоит сделать (он так и подумал: «предстоит») будет почти бескровной – просто умрет ребенок. В свое время еретиков сжигали на кострах – чтобы не было крови, так гуманнее. Когда умрет ребенок, он умрет гуманно.

Он перевернул страницу лабораторного журнала. Неизвестный миру гений изобрел пока неизвестную миру операцию, за что и поплатился. Наверное, он не согласился на их условия. Наверное, они его убили. Или еще что-то столь же радикальное.

Но достаточно позвонить и отказаться… И через полчаса они явятся сюда… И еще через пять минут он согласится снова. Ведь он тряпка и ничего больше.

Из лесу выехала машина и остановилась между деревьями. Странно, кто это едет в сторону города из леса? Почему машина остановилась здесь? Впрочем, какая разница, если это не имеет касательства к его собственной судьбе. Но если позвонить и отказаться…

Из машины вышла женщина.

Но если позвонить и отказаться…

Ничего, молода, белокура, с косой. Такую косу носят только скромные – они стесняются даже лежа на операционном столе. Доктор Д. вспомнил историю, рассказанную на прошлой неделе санитаром. Одна скромная девочка умирала от лейкемии. Бесплатное среднее здравоохранение было бессильно. Девочке было всего семнадцать и она тоже имела косу. Вечером девочка позвала санитара и сказала: «Мне осталось жить только месяц или два, а я еще не узнала самого главного в жизни. Вы понимаете?». «Ничего не понимаю», – ответил санитар. «Ну, у меня никогда не было своего мужчины», – сказала девочка, очень смущаясь. Если бы она смущалась меньше, то дело было бы улажено. «Ты мне лучше доллар дай», – ответил санитар. «А за доллар вы согласны?» – спросила девочка. «Хорошо, за пять», – согласился санитар. Когда девочка нашла пять долларов, санитар поднял цену до двадцати. Пока он ждал двадцати, девочка умерла. «Вот стерва, оставила меня ни с чем», – рассказывал санитар. Но ему никто не сочувствовал, потому что он сам был виноват.

Но если позвонить и отказаться… – снова думал доктор Д. Женщина медленно шла от машины. Она шла в сторону дома.

Сейчас она подойдет к дому, поднимется на крыльцо и скажет: «Я всю жизнь искала только тебя». Или скажет: «Как хорошо, что мы, наконец, встретились. До сих пор я приходила к тебе только во сне.» И добавит еще что-нибудь, возвышающее душу.

А жена? Жена может пойти к соседке на весь вечер, у той телевизор лучше работает.

– Жена! – позвал доктор Д.

Жена без подбородка медленно выдвинулась из кухонной двери.

– Жена, – сказал доктор Д., – сегодня я буду работать, не включай телевизор.

Жена без подбородка медленно повернула голову.

– А уже через десять минут, – сказала она.

– Ну пойди к соседям, еще успеешь.

– Если ты так хочешь, ладно, – сказала женщина без подбородка.

Она немного повозилась, накинула на плечи пальто и вышла. Когда дело шло о фильме, она передвигалась быстрее. У крыльца женщина без подбородка встретилась с женщиной из машины, но не обратила на нее внимания.

А она действительно идет сюда, подумал доктор Д. Какое чудо – сейчас она войдет и скажет: «Я заблудилась в лесу и у меня не было спичек, чтобы разжечь костер. Я так замерзла, согрей меня». «Ты не заблудилась, ты пришла куда нужно», – ответит доктор Д. и добавит: «У меня тоже кончились спички, осталась только одна, чтобы зажечь свечу». «Я так люблю вечерние комнаты при свечах. Особенно, когда рядом ты», – скажет она.

Женщина остановилась у самого крыльца.

Но если, – подумал доктор Д., – какая разница…

31

Большинство людей не выдерживают предельной моральной нагрузки. Это простительно, потому что большинство людей больны: одни моральным сколиозом, другие – моральной недостаточностью.

Одноклеточная вышла из машины и остановилась, чтобы послушать тишину. Тишину и звучание падающих сосновых игл – медленный-медленный дождь – только падая и сталкиваясь на лету с другими, еще живыми иглами, игла звучала – будто прощаясь, на землю иглы падали беззвучно.

У крыльца она встретила уродливую маленькую женщину без подбородка. Сделав незапоминающееся выражение лица, она легко прошла сквозь неплотное облако внимания маленькой женщины.

Она поднялась на крыльцо. Дверь была приоткрыта. Прекрасно, значит ее уже ждут.

Она вошла.

– Вы заблудились? – спросил доктор Д.

– Я заблудилась, да, – сказала Одноклеточная, – у меня кончился бензин, я очень замерзла. Я зашла, чтобы согреться.

– Я могу заварить кофе, – сказал доктор Д.

– Не нужно, достаточно только свечи.

Доктор Д. очень удивился.

– Почему вы сказали о свече?

– Вы верите в Бога?

– Да.

– Бог играет сонату нашей жизни на клавишах случайных совпадений, – ответила Одноклеточная. – Но нужно иметь божественный слух, чтобы за отдельными звуками услышать мелодию. Я заблудилась в лесу и у меня не было спичек, чтобы развести костер. Я так замерзла, согрей меня.

– Ты не заблудилась, ты пришла куда нужно, – ответил доктор Д. и добавил: – У меня тоже кончились спички, но одна осталась, чтобы зажечь свечу.

– Я так люблю вечерние комнаты при свечах, особенно, если рядом ты, – ответила Одноклеточная. – Дай мне твою руку.

Доктор Д. подал руку.

– Теперь я действительно верю в Бога, – сказал он.

– Вот и напрасно, – ответила Одноклеточная.

Она потянула руку на себя, затем резким движением сломала доктору большой палец. Она совершенно не чувствовала жалости.

Доктор Д. закричал и присел на корточки. Одной рукой он ухватился за край стола, но рука соскользнула, и доктор свалился на пол.

– Теперь, – сказала Одноклеточная, – дай мне вторую руку.

– Нет!

– Ладно, я могу и нагнуться, – она нагнулась и сломала доктору палец на левой руке.

Теперь этот человек не сможет оперировать. Теперь у нее в запасе было шесть недель времени.

Доктор лежал на полу и стонал. Пол был из очень старого некрашенного дуба; мягкие комнатные тапочки за десятилетия протерли пол не хуже наждака; когда-то глубоко вбитые гвозди теперь приподнимались над поверхностью наподобие подосиновиков, пробивающихся из-под земли.

– Какой у тебя интересный дом, доктор, – сказала Одноклеточная. – Ему не меньше сотни лет. Дом твой?

– Да.

– Очень интересно. Такой дом простоит еще сто лет, такой дом стоит дорого. Где ты его взял?

– Когда-то это была дача, потом хозяева уехали за границу.

– Понятно, – сказала Одноклеточная, – это ты расскажешь позже, если успеешь. А теперь встань, я не хочу бить лежачего.

Доктор Д. остался лежать.

– Встань, сядь и положи руки на стол, – приказала Одноклеточная. Тон ее голоса не позволял не подчиниться.

– Я ни в чем не виноват, – сказал доктор Д., – вы не туда попали.

– Нет, я люблю вечерние комнаты при свечах. Где у тебя свечи? Ага.

Она зажгла свечу и поставила ее на столик, предварительно покапав воском. Стол тоже был дубовым.

– Теперь, – сказала Одноклеточная, – ты можешь покаяться в своих грехах. Времени у тебя немного. Я сумасшедшая, которая сбежала из психиатрической клиники. Я убила санитара и еще несколько человек. Скоро я убью тебя. Ты знаешь, как называется моя болезнь?

– Нет.

– А доктора Листа знаешь?

Доктор Д. взглянул на лабораторный журнал.

– Да, ты его знаешь, – сказала Одноклеточная, – это его журнал. И он проделал операцию на человеке. Я и есть тот самый человек.

– Тот самый человек?

– Скорее машина для убийства, а не человек. Этого доктор Лист предусмотреть не мог.

– Но я ни в чем не виноват!

– Конечно, не виноват. Но именно поэтому ты и умрешь. Когда умирают виновные, это неинтересно. Говори свои последние слова и радуйся, что умер в такой красивый вечер, при свете свечи.

– Я… – сказал доктор Д., – я всегда был слабым, слишком слабым. На прошлой неделе один из подчиненных рассказал очень неприличную историю о девочке, которая умерла от лейкемии. Мне было неприятно слушать, но я смеялся вместе со всеми. С тех пор меня преследует ощущение вины. Та девочка мне всегда нравилась, мне всегда было ее жаль, но когда рассказывали, я смеялся.

– Продолжай, – сказала Одноклеточная.

– Но мне не в чем каяться. Единственный грех – это моя слабость.

– Плюс то, к чему эта слабость привела. Ты знаешь, чем определяется качество человека?

– Чем?

– Теми поступками, которые он не совершит ни при каких обстоятельствах. Ты же способен на все.

– Разве?

– Расскажи о том, как ты получил этот дом.

– Но это было очень давно.

– Тогда я освежу твою память.

– Я скажу сам. Эту дачу мне подарили за одну услугу. Те люди были богаты и уезжали за границу, они же не могли взять дачу с собой.

– Они могли ее продать.

– У них не было времени.

– И ты оказал им услугу. Рассказывай.

– Я попытался спасти их сына.

– Неправда.

– Я попытался спасти их сына и действительно спас. Мальчик был наркоманом и принял слишком большую дозу.

– Неправда.

– Хорошо, он хотел покончить с собой. Я сделал все, чтобы его спасти. Но он остался, на всю жизнь остался идиотом.

– Это уже ближе к правде. А за что тебе заплатили?

– За молчание. Если бы эта история стала известна, им бы не позволили уехать. Тем более такая обуза… Мне очень больно, мне нужно принять лекарство.

– Обойдешься, – сказала Одноклеточная, – ты еще не все рассказал.

– Да, не все, – согласился доктор Д., – но мне заплатили за молчание. Я не могу об этом говорить.

– Тогда я сломаю тебе еще несколько костей. С которой начать?

– Не надо, я скажу. Там была еще и девочка. Эти дети покончили с собой вместе. Я должен был сделать так, чтобы девочка умерла.

– Зачем?

– Они все-таки надеялись, что я спасу их сына. А девочка им мешала.

– Поэтому ты не стал ее спасать.

– Нет, – сказал доктор Д., – стал, я не мог с этим согласиться.

– Ты меня удивляешь, – сказала Одноклеточная. – Если ты меня удивишь еще раз, я оставлю тебе жизнь.

– Она жива.

– До сих пор?

– Да.

– Но ведь ее похоронили.

– Похоронили не ее, а легенду. Похоронили даже двоих, хотя никто не умер.

– Что с ней?

– То же самое – неизлечимое поражение мозга и психики.

– Ты сможешь ее отыскать?

– Наверное, это можно сделать, но не нужно.

– Я даю тебе месяц на лечение и еще неделю, чтобы ее найти. Через пять недель ты либо найдешь ее, либо умрешь.

– Вы мне дадите…

– Нет, лекарства ты не получишь. Сиди и страдай. Страдания очищают душу.

– Душу?

– Правда, что это я о душе заговорила, – сказала Одноклеточная, – просто мне нужна твоя плачущая физиономия. Для большего эффекта.

– Я ничего не понимаю, – сказал доктор Д.

– Не нужно ничего понимать, сейчас ты все увидишь своими глазами. Сейчас начнется самое интересное. Бог играет сонату нашей жизни на клавишах случайных совпадений – я сказала это просто так, чтобы сбить тебя с толку, и вдруг – такой аккорд.

– Какой аккорд? – снова не понял доктор Д.

– Я не знала, что ты спас ее жизнь, – пояснила Одноклеточная, – оказывается, что не все могу предугадать. Но это делает жизнь гораздо интереснее.

– Я больше не могу, мне больно.

– Номер телефона, – сказала Одноклеточная.

– Чей номер?

– Не притворяйся, что не понял. Их номер.

– 427—214-15.

Одноклеточная набрала номер.

– Они вас убьют, – сказал доктор Д.

Она не обратила внимания на его слова. Номер был занят. Она набрала снова и кто-то поднял трубку.

– Слушай меня, тварь, – сказала Одноклеточная. – Я звоню от доктора Д. Он не станет делать операцию. Я сломала ему обе руки. Ты понял?

На другом конце линии прикрыли трубку рукой.

– Сейчас они будут здесь, – сказал доктор Д., – они вас убьют.

«Я слушаю», – сказал голос в трубке.

– Есть единственный хирург, который сможет сделать операцию вовремя, – сказала Одноклеточная. – Моя цена – сто тысяч. Сто тысяч, или он умрет.

«Кто со мной говорит?» – спросил голос.

– С тобой говорит Инфузория. И еще, в журнале есть ошибка. Ее сделали намеренно. Если кто-либо станет оперировать, используя записи, то пациент умрет. Моя цена – сто тысяч.

Она положила трубку.

– Боже мой, – заплакал доктор Д., – они убьют нас обоих!

Одноклеточная широко открыла окно. В комнате стало темно – ветерок задул почти догоревшую свечу. Все так же плакали падающие иголки. Вечер стал совсем синим. В сравнении с любыми нагромождениями человеческих дрязг природа все равно остается громадной.

– Смотри, – сказала Одноклеточная, – кажется, поднимается ветер. Сегодня был очень хороший день. Кто та женщина, которую я встретила у крыльца?

– Моя жена.

– Она некрасива.

– Я знаю.

– Вы просто привыкли друг к другу, да?

– Да.

– Когда она вернется?

– Она останется у соседей надолго. Она любит поговорить.

– Почему вам не о чем говорить?

– Не знаю, нам всегда было не о чем говорить, когда мы оставались вдвоем. Вначале я думал… Нет, не знаю.

– Ты прожил половину жизни, – сказала Одноклеточная, – зачем?

– Я не знаю.

– Смысл жизни в тех людях, которых ты любил и продолжаешь любить несмотря ни на что. Кто эти люди для тебя?

– Я не знаю.

– Что тебе нравится больше всего?

– Мой дом. Мне нравится этот лес, запах сосен.

– И все?

– И все.

– Мне жаль тебя.

– Не нужно этого говорить.

– Нет, – сказала Одноклеточная, – мне действительно жаль тебя. Я могу тебя убить без всякой жалости, но мне жаль твоей зря уходящей жизни. Это странно. Я не знала, что так может быть.

– Сейчас они приедут, – сказал доктор Д.

– Да, – ответил Одноклеточная, – сейчас они приедут.

32

Это могущественные существа, играющие в истории и метаистории роль столь же огромную, как и их телесные размеры. Если бы голову этого создания вообразить на месте Москвы, щупальца его дотянулись бы до моря. Они передвигаются с захватывающей дух быстротой, обладают даром речи и немалой хитростью. Происхождение их сложно и двойственно… Размножение этих крайне агрессивных и глубоко несчастных существ происходит путем, напоминающим почкование. Пола они лишены. Каждое детище становится тотчас смертельным врагом своего родителя и потенциальным его убийцей. Так возникли в метакультурах как бы династии уицраоров, преемственно наследующих друг друга после того, как умерщвлен родитель и пожрано его сердце. В большинстве метакультур существует одновременно лишь один уицраор либо один уицраор-родитель и одно или несколько его детищ, ведущих с отцом отчаянную борьбу. Борьба и уничтожение уицраорами друг друга – одно из самых чудовищных зрелищ метаистории…

Благоговение перед своим государством, переживание самого себя как участника в грандиозной деятельности великодержавия, культ кесарей или вождей, жгучая ненависть к их врагам, гордость материальным преуспеванием и внешними победами своего государства, национальное самодовольство, воинственность, кровожадность, завоевательный энтузиазм – все эти чувства, выявляющиеся уже в пределах человеческого сознания, могут расти, распухать, гипертрофироваться лишь благодаря уицраориальной энергии.

Роза Мира

Протерозой, 21 апреля.

Дом стоял посреди старого абрикосового сада. Двадцать первого апреля на корявых деревьях появились первые цветки – рано утром еще розовые, но быстро, за несколько часов, взрывающиеся белизной – на концах веток зажглись первые весенние свечи. Из-за дальних тополей то и дело взлетали голуби; голуби поднимались очень медленно, натужно трепыхая ожирелыми крылышками, затем, устав от подъема, плавно скользили вниз. Некоторые голуби самонадеянно пытались лететь против ветра, но даже самый слабый ветерок легко сдувал их, будто пушинки одуванчика.

Дом стоял посреди старого абрикосового сада. Внутри дома были просторные и тихие комнаты первого и второго этажа и стальные трубы двух подземных этажей: на верхнем подземном этаже размещались лаборатории – стальные комнаты со стальными дверями, с гудящим голубоватым освещением, на нижнем были две операционных. Дом прокалывался насквозь четырьмя лифтами, спрятанными в стенах каждой из комнат верхнего этажа. Может быть, в доме было еще что-либо интересное, но Одноклеточная об этом не знала. Дом был пронизан не только шахтами лифтов, но и современной компьютерной сетью. Еще дом был насквозь фальшивым: он изображал старину (или, по крайней мере, почтенный возраст), будучи построен за последний год. Фальшь просвечивалась в каждой вещи, но была незаметна невнимательному взгляду.

Дом стоял посреди старого абрикосового сада. Старый сад уже умирал, многие деревья цвели в последний раз. Дом умирал тоже. Дом был черепной коробкой огромного и злобного многоклеточного существа, щупальца которого тянулись на многие сотни километров. Две арки у передней стены напоминали глазницы, а широкие ступени под ними – оскал зубов. Фальшиво-старый плющ, спускающийся с крыши, были волосами, чудом сохранившимися на голом черепе. Но дом был еще жив – мозг был связан с остальными, широко разбросанными по стране органами. На первом этаже приглушенно и мелодично теленькали телефоны; входили и выходили люди с крысиными лицами; в саду стояло несколько пустых автомобилей и печально бродил садовник. Дом жил, но умирал.

За прошедшие дни Одноклеточная дважды встретилась с хозяином дома. В первый раз он был хозяином, во второй – только пациентом. Она сразу же поставила свои условия и ни разу от них не отступила.

Решающая операция должна была быть проведена сегодня, в четыре часа дня; после этого Одноклеточная получает сто тысяч и тело ребенка, чтобы отвезти матери, затем она остается в доме до полного выздоровления пациента. Относительно выполнения последнего пункта у Одноклеточной было свое мнение.

Одноклеточная спустилась в одну из лабораторий, чтобы понаблюдать за крысами. Эти комнаты были точными подобиями комнат лечебницы № 213, где она проработала столько лет. Каждая деталь продолжала удивлять своей знакомостью. Незнакомыми были только люди. В каждой комнате находилось по охраннику – по одной вооруженной и послушной человеческой клетке, лишенной собственного разума. Охранники относились к Одноклеточной с уважением. Так было предписано.

Она заговорила с охранником.

– Вы действительно можете его спасти? – спросил человек-крыса.

– Конечно, иначе бы я не пришла сюда.

Этот охранник был единственным пожилым человеком в доме, не считая хозяина.

– Вас действительно заботит его судьба? – спросила Одноклеточная. – Почему?

– Мы начинали вместе, – сказал человек-крыса. – Сначала нас было немного и каждый имел равные права. Каждый мог прийти и уйти.

– Так было недолго?

– Да, потому что появились предатели.

– Разве их не было потом?

– Потом – ни одного.

– Их слишком быстро уничтожали, – сказала Одноклеточная. – Наверное, уничтожали даже предварительно, на всякий случай. А что было дальше?

– Потом он по-настоящему объединил нас. Он всегда был умнее других. А сейчас на смену нам пришла молодежь – это безмозглые люди, они умеют только стрелять и драться. Но от них другого и не нужно. Они не опасны.

– А кто опасен?

– Все те, кто сильнее нас. Например, Охрана Порядка или армия. Они ведь знают о нас все. Но мы можем больно укусить.

– Вы не боитесь отдельных людей, таких, как я? – спросила Одноклеточная.

– Вы неспособны нам повредить, но можете помочь.

– Конечно, – сказала Одноклеточная, – это я и собираюсь сделать.

Она склонилась над стеклянным ящиком с недавно прооперированной крысой. Животное взглянуло ей прямо в глаза и замерло на мгновение.

– Правильно, – сказала Одноклеточная. – Все замечательно. Все будет замечательно.

Дом стоял посреди старого абрикосового сада. К четырем часам весь сад погрузился в белое облако – был очень теплый день. Ровно в четыре она ввела иглу в мозг ребенка. Ребенок дернулся и замер.

– Она уже умерла? – спросил один из охранников.

Одноклеточная впервые видела несанкционированную жалость на одном из крысиных лиц. Такие и становятся предателями. Точнее, их уничтожают заранее.

– Нет, – сказала она, – это только кома. Девочка проживет еще несколько часов или суток. Не беспокойтесь о ней, ее похоронит мать.

– Жаль ее, – сказал охранник.

Жаль тебя, подумала Одноклеточная.

В 17-23 операция была закончена. У пациента прекратилось слюнотечение. Одноклеточная ввела транквилизатор.

– Все, – сказала она, – до завтра он будет спать. Уже завтра ему станет чуть лучше.

Она вышла в абрикосовый сад. Печальный садовник помог открыть дверцу машины. Тело ребенка, завернутое в серую материю, положили на заднее сиденье.

– Вам не было ее жаль? – спросил тот самый охранник.

– Мне никого не бывает жаль, – ответила Одноклеточная.

По дороге к железнодорожному переезду она заехала к доктору Д. и забрала с собой женщину – растительное подобие человек. Женщина ни на что не реагировала, с ней можно было обращаться, как с куклой. Одноклеточная пристегнула ее на переднем сиденье и зачем-то назвала по имени. Женщина продолжала смотреть на свои колени. Одноклеточная назвала имя еще раз. Она так долго хотела это сделать.

За несколько недель сосновый лес не изменился – он был таким же рыжим и задумчивым, так же падали и плакали иголки.

– Печаль сгущается до плотности вина, – сказала Одноклеточная. – Помнишь ли ты это?

Женщина молчала.

– Я уверена, что сейчас мы встретим его, – сказала Одноклеточная. – Ты его не узнаешь, как не узнала меня. Но он тебя узнает обязательно. Ты не поймешь его слов, как не понимаешь моих. Ты не запомнишь моих слов, поэтому я скажу. Тебе повезло больше – ты не знаешь, что такое одиночество. И не узнаешь. А я уже прошла этот путь до половины, и самая трудная половина – впереди. Это ничего, что ты меня не слышишь, я буду говорить.

Она продолжала говорить до тех пор, пока не увидела его.

Мафусаил сел сзади.

– Напрасно ты это сделала, – сказал он.

– А почему, по-твоему, я ждала три недели?

– Ах вот как, – сказал Мафусаил.

Если бы они были обычными людьми, из разговор звучал бы более понятно.

«Напрасно ты ее нашла, – сказал бы Мафусаил, – даже ради нее я не соглашусь на смерть еще одного ребенка. Конечно, больше всего на свете я хотел бы ее спасти, но не ценой детской жизни».

«Ты меня недооцениваешь, – сказала бы Одноклеточная. – Я провела три недели в самой лучшей лаборатории, и это время не пропало зря. Я смогла найти способ регенерации нервной ткани, способ совершенно безопасный для донора. Мы сможем ее спасти, никого при этом не убивая. И я гарантирую, что после операции она не превратится в чудовище».

«Значит, ты все же смогла это сделать, – сказал бы Мафусаил, – я наделся, но не знал, возможно ли это. Спасибо».

– Что с девочкой? – спросил Мафусаил.

– Жива.

– Ты ничего не сделала?

– Нет, сделала, но я не стала разрушать мозг ребенка. Я взяла только полкубика ликвора.

– Значит, ты ввела в его мозг просто бесполезную жидкость?

– Не так примитивно, – сказала Одноклеточная. – Меня всегда удивляло, что те люди были похожи на крыс. Поэтому я пошутила.

– Как?

– Я пересадила ему клетки крысиного мозга. Это было весело.

– Это слишком жестокая шутка, – сказал Мафусаил, – что будет с ним?

– Это науке неизвестно.

– Не нужно было.

– Знаю. Я просто ужалила в нервный узел и теперь многоклеточное чудовище умрет.

– Тебе не было его жаль?

– Было, – сказала Одноклеточная, – я уже почти стала собой, меня почти не радует собственная жестокость. Но это было нужно.

– Это ничего не изменит, – сказал Мафусаил, – от умирающего тела отпочкуется несколько отростков. Они будут расти и сражаться друг с другом. Они будут бороться и пожирать друг друга. Так всегда поступали и огромные государства, и мелкие клопообразные многоклеточные, паразитирующие в каждом государстве. Посмотри. Мы ведь живем в стране, где все люди больны, но излечиваются лишь единицы. В стране нездравого смысла. В стране, где даже солнце встает на западе, – особенно в последние годы.

На обочине магистрали копошились люди. Они снимали устаревшие лозунги огромных размеров и устанавливали столь же огромные новые. Одна идеология сменяла другую. Новый уицраор отпочковался и начал смертельную борьбу против своего родителя.

– Я вижу, – сказала Одноклеточная, – но все же хочется надеяться.

– Хорошо, что мы живем в чужой стране, – сказал Мафусаил, – и в невообразимо далекое время. Поэтому никто из читающих книгу не станет принимать высказанное на свой счет. А если будет, то он либо глупец, либо относится к породе тех редких людей, которые хотят что-то исправить. Будем надеяться, что глупцы не доберутся дальше первых страниц или поймут слишком мало и скажут: «это неправда» и успокоятся, а те люди, которые хотят что-то исправить, действительно исправят хоть что-нибудь.

Они ехали вдоль огромного лозунга – настолько большого, что читались лишь две-три соседние буквы.

– Что ты сделаешь с деньгами? – спросил Мафусаил.

– Отдам их Лизе вместе с ребенком. Кажется, она хотела уехать за границу. Пусть едет, если хочет.

Они добрались до конца лозунга. Новая фраза звучала не менее глупо, чем предыдущая.

– И все-таки ты надеешься? – спросил Мафусаил.

– Да, я все-таки надеюсь.

Content

Сергей Герасимов
Карнавал

1 Протерозой, 4 марта, 15-54.

2

3 Протерозой, 10 марта

4

5

6 Протерозой, 14 марта.

7

8 Протерозой, 20 марта.

9

10

11

12 Протерозой, 23 марта.

13

14

15

16 Протерозой, 28 марта.

17

18

19

20

21

22 Протерозой, 1 апреля.

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Роза Мира  Протерозой, 21 апреля.