Сергей Герасимов

Раздвоение хвостов

История великого изобретения изложена в доступных учебниках и руководствах, поэтому я буду краток. Идея была проста: человеческое зрение несовершенно, поэтому нужно создать современный прибор, который его заменит и улучшит.

Разумеется, впервые этот прибор применили в военных целях. Патриотичный доброволец в чине лейтенанта согласился на ампутацию обеих глаз. Поверх пустых глазниц ему надели устройство, которое внешне не отличалось от черной тканевой повязки. На самом деле повязка позволяла видеть в ультрафиолете, в рентгеновском и гамма-диапазоне, смотреть в темноте, сквозь стены, могла работать как видеопроектор, как телескоп, микроскоп, компьютерный спектрограф и защитный экран. Были и другие функции, например, считывание биопотенциалов человека и таким образом, сканирование настроения собеседника.

Полевые испытания прошли очень удачно. Но контразведка быстро рассекретила устройство, поэтому лейтенанта списали в запас. Вначале повязку собирались отобрать, но не оставлять же человека слепым? Так и не отобрали. Вскоре оказалось, что бывший воин не только не чувствует себя инвалидом, но и получил значительные жизненные преимущества (не говоря уже о хорошей пенсии). Четыре года спустя он стал миллионером, потом министром, потом секс-символом страны.

Тысячи поклонников и поклонниц надевали на глаза черные повязки в подражание своему кумиру. Некоторые публично выкалывали себе глаза. И тогда встал вопрос о применении достижения в мирных целях.

Достижение применили.

Вначале новшество было встречено насторожено. За первый год ампутацию глаз прошли всего три тысячи добровольцев. Работа нового варианта прибора основывалась на лучших компьютерных технологиях. Каждая повязка поддерживала контакт со спутником, поэтому носитель нового зрения мог входить во всемирную сеть прсто напряжением воли, мог считывать любую информацию и общаться с себе подобными. Спустя еще пять лет прибор растпространился в большинстве стран, а вскоре всем новорожденным стали торжественно выкалывать глаза и надевать современнейшую повязку. Процедура стала такой же обычной, как крещение или прививка против полиомиэлита. Новые модели повязок заменяли не только зрение, но и слух, вкус, чувства равновесия, боли, прикосновения, голода и жажды.

Человек стал совершенен. Последние старики, не имевшие повязок, вымерли, модные идеалы изменились – теперь изображение голубоглазой девушки казалось столь же уродливым, как и изображение девушки с лицом жабы.

Черные повязки работали безупречно. Если же, в результате несчастного случая они повреждались, пострадавшего лечили в специальном госпитале. Многие, утратившие суперзрение, чахли от горя и умирали, но многие и выздоравливали. Но все это присказка, а история наша началась в тот момент, когда Зигмунд на полной скорости врезался в перила моста, машина вылетела по параболе и упала на провода высокого напряжения. Как ни странно, Зигмунд остался жив, зато зрение его значительно ухудшилось.

Так, что пришлось обратиться в клинику.

Его долго осматривали и задавали много вопросов. Главная проблема была даже не в утрате современных функций зрения, а в том, что его повязка порой показывала совершенно нелепые вещи: стены вместо дверей, машины вместо людей и вообще все что угодно. Сбои начинались исподволь и Зигмунд совершенно смущался, терял ориентацию и не мог определить даже где он находится – в собственной кровати или в кресле взлетающего авиалайнера.

А иногда, отдельными проблесками, словно кинокадрами, врезанными в чужую пленку, на него наплывали кошмары – столь грандиозные и реальные, что… Но лучше об этом не думать.

Это очень серьезно, – сказали ему и определили в палату.

Палатная медстестра оказалась крупная, на голову выше Зигмунда, с усиками и мужским голосом. Носила халат до пят и гораздо ниже, он волочился за нею как бальное платье в старину и цеплялся за ступеньки. «Навырост – пошутила она, – готовлюсь в старшие медсестры.» Нижний край халата, само собою, был испачкан в ту гадость, которой натирают полы. Производила впечатление. Звали ее по-весеннему – Майя.

– Будешь проходить курс трудотерапии. Работать у нас круглосуточно, – говорила медсестра Майя, – потому что денег не платим. Раз не платим, то и тратить некогда, потому и круглосуточно. Спать на полу. Выполнять все указания. Есть из одной миски с больным, потому что на палату выдают по одной миске. Съедать не больше половины. Условия жесткие, но иначе нельзя, не выживешь. Если не будешь слушаться, погибнешь.

– Буду, – пообещал Зигмунд.

Палата, куда они пришли, была просторна и почти пуста. Напоминала старый склад, из которого вывезли вещи. Стены бетонные, холодные, прямоугольные, чуть забеленные известкой и мажутся при облокочении. Шесть дверей и четыре окна. Одна кровать и на ней полный пациент лет шестидесяти.

Над ним из баллончика выписаны на стене названия болезней, причем многие названия зачеркнуты и забелены. Приписки у каждой строчки: хуже, еще хуже, совсем плохо, хуже опять. Когда Зигмунд и Майя вошли и остановились у дверей, пациент встал, походил, опираясь на палку, и даже сделал приседания, очень похвалил порядки.

– Я буду твоим наставником, – сказала Майя, – а ты будешь меня слушаться.

Подойди поближе. Если хочешь меня поцеловать, не стесняйся. Ты такой бутузик! К другим не приставать. И она влажно чмокнула Зигмунда, отчего тот потерял душевное равновесие. Он, в принципе, был большим охотником до женского пола.

Следующим утром пришел незнакомый санитар, хитро подмигнул Зигмунду и вывел из баллончика на стене, прямо над кроватью старика: «назначена процедура».

Помедлив, добавил: «еще хуже».

– Это чтобы не приходить второй раз, – объяснил он Зигмунду. – Как глаза?

Не болят?

Минут через пять вошел консилиум.

– Это мой любовник, – представила Зигмунда Майя, – можно он поприсутствует?

Зигмунд подумал было возразить, но потом решил, что болезнь слишком искажает его восприятие реальности. Возможно, вместо «любовник» медсестра произнесла другое слово. В последние дни он постоянно слышал нелепейшие вещи.

– Разумется, разумеется, – покивали накрахмаленными шапочками бородатые мужи. – Может быть, вы хотите вять пунцию сама, чтобы покрасоваться перед ним?

– Конечно, – согласилась Майя и стала рыться в чемоданчике.

Вскоре она извлекла блестящего вида инструменты с крючьями, колючками и штопорами, разложила их на столике, подстелив тряпочку. Железки выглядели так страшно, как будто были напитаны болью. У Зигмунда сразу вспотели подмышки.

– Я буду объяснять, – сказала она, – сегодня берем пунцию. Из левой стопы.

Она подняла самый массивный из инструментов и щелкнула. Из инструмента выдвинулись: иглы с боковыми зазубринами, несколько фрез, два сверла и кривые лезвия.

– Вот это чтобы рвать связки, – объясняла Майя, – а это чтобы дробить кости. Лезвия просто режут мясо. Крючки для разнообразия.

Тут Зигмунд все же решился возразить.

– Но позвольте, – сказалал он, – пунцию, как мне известно, берут из позвоночника, а не из стопы. Тоненькой иголочкой, чтобы не было больно.

Ученые мужи озадаченно уставились на него. Пациент даже привстал.

– Вот именно! – объяснила Майя, – ты ведь, друг, не знаешь диагноза. У этого пациента нередкая по нашему времени болезнь: раздвоение позвоночника.

Если не лечить, то перейдет в раздвоение хвостов. А это, уверяю тебя, гораздо тяжелее. Его позвоночник разветвляется и идет по обеим ногам до пяток. А может вырасти еще длинее. Горяздо длинее.

– Чушь. Тогда как же возможно раздвоение хвостов? – не понял Зигмунд, – хвост ведь растет из копчика, а не из пяток? Это тест на ненормальность?

– Милый, дай договорить. В пятках позвоночник заворачивает и возвращается обратно к копчику. Оттуда и будут расти хвосты, если мы не остановим болезнь.

– Говорите, говорите. Я отказываюсь в это верить, – решительно отказался Зигмунд. – Вы же сами в это не верите.

Пациент захохотал и сел.

– А почему, по вашему, я с палочкой хожу? – спросил он. Или вы думаете, что я позволю сделать себе неправильную пунцию? Я же себе не враг. Чего бы это я лечился, если бы меня неправильно лечили?

– Да-да-да, – задакали ученые мужи.

– У нас экспериментальная клиника, – сказал один из них, мы лечим самые новые болезни. Да вы сами сейчас увидите позвонки в пятке, только кожу разрежем.

– А вы пощупайте, – сказал другой, – видите, здесь торчит, это второй пяточный позвонок, вчера только вырос, а уже намечается третий.

– Опасно и заразно, – сказал третий, – просто чума двадцать первого века, вы так не думаете?

Зигмунд пощупал пятку и ему показалось, что он действительно ощутил позвонки. Однако уверен он не был, его черная повязка давала такие сбои, что все двоилось и троилось, а при щупании пятки пациент дергался и визжал от щекотки.

Майя включила свой жуткий прибор и сверла с хрустом стали вгрызаться в плоть. Слышался треск разрываемых связок. Пациент то орал, то выл, то стенал, то плакал, закусив губу. Потом начал синеть и клокотать слюной. Доктора качали головами. К концу процедуры Зигмунд упал в обморок.

Очнулся он вечером, в полумнаке, он соленых поцелуев Майи.

– Не волнуйся, милый, он больше не встанет и не помешает нам, – шептала она, – у него же теперь в пятке такая дыра, что хоть ключ вставляй. Мы здесь с тобой, на полу. Надо бы принести коврик почище, для санитарии. Да ты не сдерживайся, люби меня, люби изо всех сил, никто не войдет, я заперла дверь.

И она душно навалилась.

– Я как-то не совесем готов, – застеснялся Зигмунд и в виде извинения погладил Майе спину. – Я ведь только из обморока.

– Да, – сказала Майя серьезно, – ты сегодня плох. Жаль, что ты не понимаешь. Господи, что только ты нес во время консилиума!

– Я все помню, – ответил Зигмунд.

– Ничего ты не помнишь! Ты помнишь только свои иллюзии, ты живешь в иллюзорном мире. То что ты видишь – это не то что ты видишь. Твое зрение обманывает тебя. Разве ты не замечаешь, как странен и старшен стал мир вокруг тебя? Разве то что ты видишь и слышишь, возможно? Неужели ты думаешь, что та чушь, которую ты воспринимаешь, это и есть реальность? Ты тяжело болен. Я почти теряю с тобой контакт.

Зигмунд сел и задрал Майе халат. Ее ноги были волосаты на ощупь.

– Нет, – возразила Майя, дальше этого места я не разрешаю. Пока не разрешаю, милый.

И она быстро чмокнула Зигмунда.

– Почему ты носишь длинный халат? Тебе бы пошла короткая юбка.

– Знаю. Но у меня здесь одно распространенное уродтство. Я стесняюсь.

– Ну мне ты можешь сказать.

– Не сейчас, солнышко.

Оставшись один, Зигмунд вначале расстроился, а затем предался любовным мечтам. Его вылечат и все будет нормально. Майя ему определенно нравилась.

Майя была из настоящих женщин, что с того, что внешность не удалась? Главное в женщине женственность, а она видна даже сквозь неправильное тело. Так он подумал и вздохнул. Потом развернул книжку и стал читать при свете луны.

Книжка называлась «Отсутствие двери» и на глаза Зигмунду попался рассказ о том, как порой раздваивается реальность.

Но почему «Отсутствие двери»? – подумал он. – Это неправильно. Выход есть всегда, его только надо найти. В моей палате целых шесть дверей, пускай запертых. Но если я захочу выйти и уйти, я выйду и уйду.

Поэтому он подошел к ближайшей двери и уверенно толкнул. Дверь стояла как каменная. Приглядевшись, Зигмунд заметил, что дверь аккуратно нарисована на бетонной стене. То же случилось с другими четырьмя. Последняя, шестая, слегка подавалась нажиму, но Зигмунд уже истощил свои силы. Окна выходили прямо на другие окна. Луна, при внимательном разглядении, оказалась электрической.

Старик с прободненной стопой начал бормотать во сне и сел на кровати. Его глаза были закрыты.

– Пробуешь бежать? – бормотал старик, – пробуй, пробуй, не один ты хотел.

Я тоже вначале не верил в раздвоение позвоночника. Тискал тебя Майя сегодня?

– Не тискал, а тискала, – поправил Зигмунд и перестал слушать бред больного, путавшего даже столь очевидные вещи.

С этой ночи он решил уйти и лечиться где-нибудь в другом месте, а здесь было слишком похоже на тюрьму. План побега составилься быстро: влюбить Майю в себя (настоящая женщина может влюбиться как кошка, если если рядом сильный мужчина), вскружить ей голову, попросить ключи от палаты, открыть и уйти, выбрав ночь побезлуннее. Поцеловать на прощание и сказать что-нибудь. План сочетал полезное с приятным, поэтому Зигмунд собрал волю в кулак и сладко уснул.

Следующие три ночи он очаровывал Майю и в четвертую попросил у нее ключи.

– Ты хочешь меня бросить? – изумилась она.

– Я вернусь, чтобы забрать тебя с собой.

– Я дам тебе ключи, – согласилась Майя, – но только подержать. Обещай, что не будешь вставлять их в замочную скважину.

Зигмунд пообещал.

Когда около четырех утра Майя покинула его, он вставил ключ в замок и повернул. За дверью было очень тихо. Он потянул створки на себя и они легко подались. Створки были картонными, а за ними снова стояла бетонная стена.

Зигмунд проверил остальные двери и убедился, что выхода из палаты не существует.

Он попытался разбудить старика и узнаь от него правду, но старик лишь маразматически бормотал. Положение становилось отчаяным.

– Должна огорчить тебя, – сказала Майя на утро. – пока лечение не помогает.

Тебе становится хуже.

– Меня не устраивает ваше лечение. Я все равно уйду.

– Попробуй, – спокойно ответила Майя и сжала ему запястье. Зигмунд ужаснулся физической силе этой женщины.

– Но зачем я вам нужен? Отпустите меня, пожалуйста.

– Во-первых, ты мне нравишься. А во вторых, твоя болезнь сейчас в такой стадии, что ты не вынесешь переезда.

– Ну сюда-то я приехал сам, – возразил Зигмунд.

– Да, но с той поры многое изменилось. Ты, огорчу тебя еще раз, заразился раздвоением позвоночника, а все потому что ел из одной миски с заразным больным.

– Но ты же сама меня заставила!

– Да, твоей вины в этом нет. Но если болезнь будет прогрессировать, тебе назначат пунцию. Ты ведь знаешь, что такое пунция, да? Это больно. Это больнее, чем просто смотреть. Так ты будешь хорошим мальчиком? Теперь отдай ключ.

В этот же день пришли два санитара, накрыли еще живого старика тряпкой и вынесли на носилках. Потом вынесли и коврик, на котором спал Зигмунд.

– Радуйся, теперь будешь спать на кровати, – сказали они и Зигмунд послушно лег на кровать, пропахшую смертью. На стене виднелись надписи: плохо, хуже, еще хуже, совсем плохо. Зигмунд не мог отделаться от чувства, что эти надписи относились к нему.

Он решил вести себя хорошо, до поры до времени.

Майя оказалась не так доступна, как показалось Зигмунду сначала. Майя стала каризна и изобретательна.

– Я отдамся тебе тогда, – говорила Майя, – когда увижу, что ты любишь всей душой. Тебя выдают губы: ты такой хищный и свирепый. Смирись и будет хорошо.

Стань мягким и будешь иметь меня всю. Сильные женщины любят мягкость.

Зигмунд изо всех сил пытался стать мягким. Майя день деньской играла с ним в такси: это означало, что он носил ее на руках, а она платила по счетчику поцелуями. К концу дня Зигмунд так уставал, что ни о чем не мог думать.

Кормили плохо и Зигмунд сильно исхудал. Майя весила килограм под девяносто; уже побаливало сердце и начинал шалить желудок от несвежей пищи. Но он никак не мог уйти без ключа. Наконец он не выдержал.

– Майя, я хочу тебя всю! – сказал он, – посмотри на меня, я мягок и слаб, я как воск в твоих пльцах, я обожаю тебя, будь моей.

Майя посмотрела внимательно и осталась довольна.

– Ладно, – сказала она. – Я раздеваюсь.

Когда она разделась, Зигмунд ужаснулся. ТАКОГО оборота событий он не ожидал.

– Ну будет тебе, – сказала Майя, я же тебя предупреждала, что под халатом у меня некоторое распространенное уродство, а ты сказал, что хочешь меня всю.

Бери.

– Но я не думал, что ты мужчина!

– О да, это и есть мое уродство, – согласился Майя, – это несчастье всей моей жизни. Но я люблю мужчин, мягких мужчин, вроде тебя. Теперь ты мой, бутузик, я тебя не отпущу. И он набросился на Зигмунда и стал разрывать его халат.

– А ты силен, – сказал он минуту спустя, потирая разбитую скулу.

Таких драчунов мне пока не встречалось. Я тебя заморю.

И он отобрал разодранный халат и оставил Зигмунда голым. Всю следующую неделю еду не приносили. На седьмой день пришли два санитара, подхватили умрающего Зигмунда под руки, набросили на него тряпку.

– Пойдем, сбросим тебя в яму, – объяснили они Зигмунду. – Все равно тебе не жить.

Зигмунду отчаяно не хотелось умирать, хотя где-то в глубине уже было все равно, совершенно все равно, и даже кто-то третий в его сознании удивлялся такому раздвоению.

– Дайте мне последний шанс, – тихо попросил он, – я же на все согласен.

– Тогда к лечащему врачу, – согласились санитары, – нам, вообще-то, все равно.

Майя сидел за столом с бумажками. Он был с усами и в костюме. Усы казались настоящими. В них было полно седины.

– Я согласен на все, – сказал Зигмунд, – что мне сделать?

– Теперь уже ничего. Вы видите на мне халат или костюм? – неожиданно вежливо спросил Майя.

– Костюм.

– Я мужчина или женщина?

– Мужчина.

– Мы с вами в кабинете или в палате?

– В кабинете.

– Тогда с вами все кончено, – сказал Майя. – Вы умрете.

– Но за что?

– Вы мне нравитесь, действительно нравитесь, – сказал Майя, – я не могу вас спасти, честное слово, но я совершу для вас професиональное преступление: я раскрою вам тайну. Я делаю это в первый раз в жизни.

– Ради меня?

– Нет, я не бескорыстен. За это вы должны ответить на один мой вопрос, всего на один. Предупреждаю, это неравная сделка. Вы все равно умрете и унесете мои слова в могилу, они вам ничего не дадут. А я узнаю… то что узнаю. Вы согласны?

Зигмунд согласился.

– Понимаете в чем дело, – сказал Майя. – Дело совсем не в вас. Завязли мы все. И очень давно. Все дело в этих чертовых повязках. Как только наши органы чувств стали работать с помощью компьютера и только с помощью компьютера, оказалось возможным подсунуть нам искусственную реальность. Осознайте эту мысль.

Возможности безграничны. Вы пьете воду, а ощущаете вкус тонкого вина. Вас бьют по голове, а вы ощущаете поцелуи прекрасной женщины. Вы вкалываете с утра до вечера, а думаете, что отдыхаете или развлекаетесь. Платить при этом вам не нужно. Вас убивают, в конце концов, а вам кажется, что вы спокойно засыпаете.

Никакого сопротивления быть не может – вы ведь никогда не знаете, нужно ли сопротивляться. Понятно, о чем я говорю? Восприятие всех нас контролируется некоторым компьютерным центром, никто не знает каким. Никто не знает зачем.

Никто не знает, насколько сильно нам лгут. Никто не может узнать. И никто вообще об этом не догадывается, кроме нескольких профессионалов. Мы видим виртуальную реальность и лишены возможности видеть, осязать, обонять или пробовать на вкус настоящие вещи.

Я подозреваю, что всех тех наслаждений, которыми полна сегодняшняя жизнь, на самом деле нет. У вас никогда не было машины, дома, яхты, любовниц, кофе по утрам, поездок в другие страны. Хотя вы все это помните. Вы помните, правда?

У всех нас одинаковый набор: у каждого машины, дома, яхты и любовницы. Откуда все это берется? Нам всем дали искусственное счастье, а отобрали не только реальность, но и свободу – каждый наш шаг можно контролировать. Это прекрасная система жизни, в ней счастливы все. Кроме тех, чье восприятие разлаживается.

Кроме вас и таких как вы.

Как только ваша черная повязка стала давать сбои, вы начали видеть фрагменты реального мира, вначале мельчайшие фрагменты. Вас сразу же взяли в больницу и стали лечить. Вам подсунули вещи, сквозь которые нельзя видеть реальный мир: стены, запертые двери, окна, которые никуда не выходят. Многих действительно так излечивают и они возвращаются к счастливой жизни. Но ваш случай оказался безнадежным. Вы провели в больнице тридцать два года и ваше суперзрение окончательно разладилось. Вы будете уже всегда видеть то, чего видеть нельзя. Теперь вы окончательно вышли из-под контроля повязки и должны умереть.

– Тридцать два года? – изумился Зигмунд, – нет, всего несколько месяцев!

– Но посмотрите на себя, поднесите руки к лицу, вы же старик. Да и я старик тоже. Вы были одним из первых моих пациентов. Вся жизнь прошла. Наши жизни прошли вместе. Когда я получил вас, я был еще молодым стажером и ни о чем не подозревал. Теперь я заведую отделением. И знаю слишком много.

– Откуда? – спросил Зигмунд.

– Из наблюдений над больными. Вначале я воспринимал их бред просто как бред, но год за годом накапливались подозрения. В конце концов я догадался.

Тогда я стал закрывать глаза, ложиться в темной и тихой комнате и притворяться спящим. Я думал. Никакой контроль не может проникнуть в мои мысли. Я выстраивал и отбрасывал гипотезу за гипотезой. И постепенно я все понял. Я по природе мыслитель. Для меня истина важнее счастья. Вы понимаете?

– Я думал, вы просто извращенец, – сказал Зигмунд, глядя в пол.

– Ну что вы, я в этом плане совершенно нормален. А то, что вы переживали… Это была контрольная иллюзия. Точнее, попытка контрольной иллюзии. Вы должны были иллюзорно переспать со мной и не заметить при этом, что я мужчина. Если можно обмануть в этом, то можно и в чем угодно другом. Увы, вы ни разу не прошли этот тест. Теперь я хочу задать вам вопрос. Обещайте, что скажете правду.

Зигмунд кивнул.

– Окно моего кабинета выходит на улицу. Когда я подхожу к нему, то вижу оживленные улицы, полные счастливых людей. Сейчас, например, идет теплый дождь и блестят серебряные крыши. По лужам бегают дети. Я слышу их веселые крики.

На столике у окна фотография моей молодой жены. Она невероятно красива. Я уже в возрасте, но я очень здоровый мужчина, я каждый день делаю пятикилометровую пробежку, езжу на велосипеде и играю в гольф. Мне не дашь пятидесяти трех. Она вышла за меня по любви. А теперь вы подойдите к окну. И скажите правду, что ВЫ там видите? Что ВЫ видите за окном и что ВЫ видите на фотографии?

Зигмунд сделал круг по комнате.

– Окно, что окно?

– В вашей комнате нет окна, – ответил Зигмунд.

– А кто на фотографии?

– Может быть, лучше не говорить?

– Говорите!

– На столе рамка, в ней белый лист с надписью по диагонали: «Это фотография любимой женщины N 13-5-7138561558-М. Изготовлено в тринадцати экземплярах».

– Я не верю! Здоровый мужчина не может спать с фотографией вместо жены!

Тем более с белой бумажкой!

Зигмунд прошел еще круг.

– Я вижу, что ниже пояса вы приращены к креслу многими металлическими и пластмассовыми трубочками. Вы, оказывается, не мужчина и не женщина, вы только половина человека. И знаете, что самое забавное? Вы никогда не узнаете, правду ли я вам сказал.

Content

Сергей Герасимов

Раздвоение хвостов