Сергей Герасимов

Власть подвала

Часть первая

ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ.

1

Подходя к дому, я увидел летящего человека. Он летел, как мне показалось, прямо над моей головой, растопырив руки и совершенно беззвучно. Мгновенье замерло, как будто освещенное фотовспышкой. Мне даже показалось, что он завис и не движется. В его позе не было ужаса или напряжения, он напоминал любопытного ныряльщика над морским дном. Еще секунда – и он грохнулся в кусты между деревьев и стал невидим. Вечер струился теплым ветром; мирно вращались стрижи; пульсировала тихая музыка из окон. Я посмотрел вверх. Наверняка он выпал из одного из верхних этажей.

Подходили люди: молодая пара, пьяница, лицо которого плавно перетекало в нос неестественной бледности, женщина с младенцем неприятной наружности.

Неприятной наружности – это относится к ним обоим. Еще пара непримечательных мужчин. Мужчины раздвинули колючие кусты и мы увидели полуголое тело, с виду совсем целое.

Мертвый человек стоял на корточках; голова была опущена. Он свалился прямо в куст и теперь ветки не давали ему упасть. Загорелая очень худая спина, ни жира, ни мышц; оттенок загара серый, землистый, нездоровый. Какая разница, здоровый или нет? – теперь это тело, возможно, еще теплое, не имело никакого отношения к здоровью. Вот так мы живем и вот так мы умираем. Секунда – и кто был всем, стал ничем. Или по-другому: кто был никем, тот стал ничем. Может быть, движение крови еще не совсем прекратилось, еще сокращается кишечник, проталкивая пищу, бывшую с утра такой вкусной, еще растут волосы и ногти, еще бурлит в крови бешеный всплеск адреналина, еще мозг, задыхаясь, глотает последние пузырьки кислорода, а душа уже говорит последнее «прощай» своему бренному обиталищу и расправляет онемевшие крылья для полета. Самое сложное создание природы, вершина творения начала превращаться в прах. Кто-то уже вызвал милицию.

Милиция явилась быстро и меня попросили остаться, чтобы что-то подписать.

Эксперт осторожно ощупывал тело, приподнимал конечности, диктовал фразы о невыраженном пока трупном окоченении, о предполагаемом времени смерти и прочее в том же духе, а я думал о том странном обстоятельстве, что эту смерть я ждал и почти что мог предсказать, хотя не знал ни усопшего, ни событий его жизни. Это довольно трудно объяснить, но, если вы встречались с подобными феноменами, вы меня поймете.

Все началось дней десять или двенадцать назад. Символы этой, в то время еще будущей, смерти начали просачиваться в мою жизнь. Первое, что я могу вспомнить – это уличная выставка картин, где я оказался совершенно случайно. Одна из картин изображала именно это мертвое тело, то есть, предсказывала будущее почти на две недели вперед. Я умею запоминать образы, это часть моей работы. Я совершенно уверен, что десять дней назад на картине неизвестно какого художника я видел именно это тело, именно в этой позе; я видел именно этот больной оттенок кожи, именно этот вечерний свет в колебании зеленоватых теней. Картина называлась «молящийся в траве» или «молитва среди трав». Что-то в этом роде.

Еще тогда я остановился и обратил внимание на чуть неестественную, какую-то болезненную позу склоненного тела, странный выворот локтей и ступней. На удивительный, гипнотизирующий оттенок зеленого цвета. Именно этот оттенок зелени сейчас создавали проблески вечернего солнца сквозь неплотную листву молодой березки. Я попытался вспомнить детали той картины: засыхающие высокие ветвистые травы, скорее осенние, чем летние, цветная мутность по краям, и в небе, за головой молящегося, висит блестящая металлическая сигара, ярко освещенная заходящим солнцем. Неопознанная летающая чепуха. Вот и все. Я скорее поверю в деда мороза, чем в летающие тарелки.

Но после картины было и многое другое. Вскоре какая-то наша дальняя знакомая попала в реанимацию, от того, что решила разобрать стену, а на нее свалился потолок. В тот же день было сообщение в новостях, о том, что в Израиле обрушился банкетный зал и десятки людей погибли. Еще тогда я обратил внимание на совпадение. Все эти дни в нашем районе было много похорон, так много, что засохшие пионы сейчас вяляются почти на каждой улице. Позавчера одна женщина рассказала о том, что в детстве пробовала выпить яд, а вторая сообщила, что пыталась выброситься из окна. Снова из окна. Я подслушал этот разговор случайно и он не давал мне покоя, потому что события явно разворачивались в сторону смерти, смерть проступала в каждой детали, она была во всем и везде, как сырость в подвале или запах свежести после грозы. Что-то должно было случиться.

Кто-то должен был умереть. Я не преувеличиваю. Замечать подобные вещи – моя профессия.

Эксперт попросил подписать бумажку и я подписал. Долго искали простынь, потом положили на нее тело. Тело было холодным и отвратительным на ощупь. Было в нем что-то лягушачье. Что-то тоскливое. Мертвое запрокинутое лицо напоминало кожистую морду черепахи. Странно, но никаких внешних следов падения и удара.

Когда мы клали тело в кузов, из полуоткрытого рта хлынула черная кровь. Как будто что-то порвалось там внутри.

2

Все события в мире имеют не только причинную, но и символическую связь. Не знаю как вы, а я в это верю. Чего стоят одни только словесные совпадения:

Чернобыль и черная быль. Вы можете найти множество таких примеров. Названия мест часто предсказывают события этих мест. Имена людей часто отражают их характер.

Судьба играет мелодии наших жизней, ударяя по клавишам красивых совпадений.

Шесть лет назад я еще был женат. Окончательный скандал, который привел к разрыву, начался из ничего: мне в руки попал вкладыш от магнитофонной кассеты, я его повертел в пальцах и одна из полосок отклеилась с края. Мои пальцы действовали сами собой – так бывает, когда ты крепко задумаешься и имеешь в руках мелкий предмет. Итак, я задумался и мои пальцы вертели бумажный вкладыш от кассеты. Ситуация вполне безобидная, кажется безобидной, но из нее получился скандал и развод. Мои пальцы оторвали полоску и она оказалась клейкой. Потом они захотели ее наклеить и наклеили сразу, так быстро, что интеллект не успел включиться и помешать. Так как полосочка была белой и почти незаметной, я наклеил ее на белые обои возле себя – уже наклеивая, я подумал, что снять не получится, потому что она оторвется вместе с обоями. А через пару часов моя благоверная нашла настенный календарь с фотографиями пошлейших актрис, разорвала на листочки и захотела повесить на стены. Она прилепила эти листочки скотчем на белые обои, а потом я заставил ее снять – но обои отрывались вместе со скотчем.

Точно так же, как они отрывались с клейкой полосочкой от кассеты. Десять лет в комнатах никто не портил обои и вдруг это было сделано дважды в течение двух часов и сделано одинаковым способом. Причем мы это сделали независимо друг от друга.

На первый взгляд кажется, что это мелочь или вообще ерунда. Но слишком мала вероятность совпадения. Вероятность совпадения практически равна нулю. Что это было? – просто клавиша, по которой ударила судьба. Ударила – и моя жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Эти клавиши обычно невидимы, до тех пор, пока они не звучат. Порой невидимы и после того. Телефон.

Зазвонил телефон.

– Да. Я не выезжаю на дом. Нет, это принципиально. Нет, деньги здесь не причем.

На том конце положили трубку.

Вообще-то, ничего принципиального не было. Я не выезжаю на вызовы, но можно было бы и изменить своей привычке. С самого начала я считал вызовы опасной работой и всегда отказывался, но за пять лет ничего экстраординарного не случилось. Можно было бы и съездить.

Все началось с того, что пять лет назад я разместил в газете такое объявление:

«Сильный экстрасенс оказывает срочную помощь в бизнесе. Оплата после достижения результата. Десять процентов от дополнительно полученной прибыли.

Анонимно. Вероятность успеха – семьдесят два процента.»

Сильный экстрасенс это был, конечно, я. А объявление – это мой способ разбогатеть. Дарю этот способ вам. Можете попробовать. На самом деле я был таким же экстрасенсом, как и марсианином, хотя и читал кое-что из эзотерики.

Предполагалось, что вся моя помощь будет заключаться в некоторых чисто условных магических действиях, в которые я, честно говоря, абсолютно не верил. Короче говоря, клиент обращается ко мне и я творю некоторые заклинания, создавая видимость работы. Но в любой ситуации есть вероятность успеха. Эта вероятность будет больше, если человек действительно поверит мне – сработает сила внушения.

Даже если я буду получать деньги только один раз из десяти, это могут быть большие деньги. Все-таки десять процентов. А если не получится, то я ведь обещал всего лишь семьдесят два процента успеха. Вначале я даже не верил, что кто-то позвонит. Но звонить начали сразу. Вот. Снова телефон.

– Да, я понимаю, что дело жизни и смерти. Нет, не надо. Оплата всегда десять процентов. А какая вам разница? Нет, если вы не заплатите в мне случае успеха, то любая польза быстро выветрится, все нужные результаты исчезнут. Да, я совершенно уверен. Если бы это было иначе, я бы уже умер с голоду.

На другом конце стали невразумительно объяснять, что дело идет об очень большой сумме, ну, просто, вы не понимаете, насколько большой, поэтому десять процентов…

– Я не торгуюсь. Если я вам не подхожу, обратитесь еще куда-нибудь…

Хорошо, я приеду.

3

Это был кирпичный двухэтажный дом на окраине. Меня провели в большую комнату, всю зеленую из-за громадного аквариума во всю стену. На диване лежала очень бледная немолодая женщина в дорогом халате и прерывисто дышала.

– Это она. Смотрите, спрашивайте, берите все, что вам нужно.

Это сказала моя спутница, с виду очень деловая бестия, уныло накрашенная, коротко стриженная, в темных очках, наверняка жутко богатая. И уж точно сволочь.

Но таких я видел немало. Дело не в ней. Дело в обстановке смерти. И в этих зеленых трепещущих тенях, которые я уже видел сегодня, всего два часа назад; эти же тени пробегали по спине остывающего человеческого тела, лежащего в кустах.

– Что вы хотите от меня? – спросил я. – Я не лекарь.

– Она должна жить.

Всего лишь. Всего лишь жить. Как будто бы жить – это так мало. Подарить жизнь, как будто бы ты господь бог.

– Тогда уберите аквариум. Разбейте, слейте, наполните шампанским или газировкой, делайте все что угодно – лишь бы исчез этот зеленый цвет и свет.

– Это поможет?

– Если еще не поздно.

– Хорошо. Вам нужно еще что-нибудь?

– Информация, – сказал я, – любая, кроме той, которую нельзя разглашать. Я не хочу знать чужих тайн. И не слишком на меня надейтесь. Я даю успех в бизнесе, а не спасаю жизни. Я не лекарь.

– Меня зовут Элиза, – представилась она. – Выйдем отсюда. Как мне называть вас?

– Магистр, – ляпнул я. Кажется, сошло.

Мы вышли в соседнюю комнату; это был лакированный деревянный кабинет, отчего-то пахнущий срезанными цветами, впрочем, довольно уютный из-за тяжелых портьер, излучавших тишину. Здесь каждое слово звучало отчетливо и громко – с интонацией вилки, неожиданно упавшей на пол.

– Так вот, господин магистр, эта женщина выпала из окна.

– О господи!

– Это вас шокирует?

– Да, это многое меняет.

– Но она мне очень нужна. Мне нужно, чтобы она заговорила. Пусть она не проживет долго, но пусть она заговорит.

Ах вот оно в чем дело.

– Вы хотите, чтобы она умерла, после того, как все скажет?

– Если бы так случилось, это было бы окей.

И она улыбнулась милой улыбкой заговорщицы.

– Я не могу причинять вред.

– Но, магистр, за хорошие деньги можно причинить все что угодно… Все зависит только от количества. Никто ведь не просит вас ее убивать.

– Нет, это принципиально, – возразил я. – Я никогда не наношу вреда.

– Я вас могу заставить.

– Это не пройдет.

За стеной раздались несколько громких вскриков. Моя собеседница прислушалась, встала, вышла из комнаты, вскоре вернулась с микроскопической чашкой кофе. От кофе я отказался.

– Почему же не пройдет? – наивно удивилась она и медленно взмахнула ресницами. – Всегда проходило до сих пор.

– Любой вред, который я причиню, обернется против заказчика, то есть, против вас. Причем он будет усилен и я не знаю даже во сколько раз. Я над этим не властен и никто не властен. Просто такова природа вещей.

– Сейчас я вам почти верю. Природа вещей, природа вещей… – сказала Элиза, – верю потому что, как только убрали аквариум, она открыла глаза. То есть, не убрали, а наполнили минералкой, по вашему совету. Все окей. Она скажет теперь все что нужно. Мы до вас вызывали врача, и очень хорошего врача.

Он почти что друг нашей семьи. Знаете, что он сказал? Он сказал, что уже нет силы, которая заставит ее очнуться и заговорить. У нее поврежден спинной мозг в шейном отделе. И теперь она все равно умрет, хоть с вашей помощью, хоть без.

Какой будет ваш гонорар?

– Десять процентов.

– Десять процентов это слишком смешная претензия. Вы не знаете, о какой сумме идет речь. Я дам вам триста долларов. Это неплохо за несколько минут работы.

– Я не возьму этих денег.

– Неужели?

Наверное, не зря я не ездил на вызовы. Почему-то всегда случается так, что судьба, прождав годы, подставляет тебе подножку в самый неожиданный момент. Эта трясина начинала меня засасывать.

– Я беру или десять процентов или ничего. Но если я не беру ничего, тогда любое благо, которое я вам дал, вскоре исчезнет или обернется вредом.

– Ой, только не надо меня пугать! – высказалась Элиза и на секунду превратилась в сявку из подворотни. То, кем мы были, всегда остается с нами. То, кем мы были, никогда нельзя спрятать до конца. Пожалуй, в возрасте лет пятнадцати или шестнадцати она очень удачно залезла в постель к богатому негодяю и тот вытащил ее из грязи и подарил внешний лоск. Но сущность осталась той же.

Какими бы деньгами она ни ворочала сейчас, все равно она останется мелкой шпаной, вульгарной курицей в золотой клетке самомнения.

Она проводили меня к воротом.

– Да, по поводу вреда… Если вы попытаетесь причинить вред…

– Это не я. Это закон возмездия, одинаковый для всей вселенной. Я тут ничего не могу сделать.

– Хорошо. Если ваш закон возмездия попробует причинить нам вред, то мы заставим вас весь этот вред исправить. Подумайте над этим и поколдуйте там у себя дома, на досуге. Молитесь кому вы там молитесь, чтобы для вас все закончилось хорошо. Или вы все-таки возьмете деньги?

– Нет.

– Тогда я их рву. Вот так. Что теперь?

– Порвите их еще раз.

Она разорвала три банкноты на мелкие клочки.

– Что теперь?

– Не знаю, что теперь, – ответил я, – это впервые в моей практике. Но закон возмездия вы обманули. Это точно. Честно говоря, мне понравилось. Это был высокий класс. Вы рвали их от души и без малейшего сомнения. Я бы так не смог.

Последние мои слова были приемом техники безопасности. Когда женщина начинает выходить из себя, ей нужно льстить, особенно, если эта женщина зла, злопамятна и имеет хотя бы какую-то власть. Надеюсь больше не встречаться с этими людьми.

Я шел домой. Темнеющее небо прочерчивали грациозные летучие мыши. Одна из мышей сбросила жука прямо на мое плечо. Поделилась добычей с собратом. Есть в этих тварях что-то потустороннее. Как и во мне. Тьфу.

Облака лежали, красные, белые и фиолетовые, лежали с таким видом, будто им вообще нет дела до земли. Они просто купались в свете и наслаждались игрой красок. Было в них нечто абсолютное. То же самое было во всех больших и во всех маленьких вещах: в далеких высоких домах на горизонте; дома прокалывали синий воздух спицами огоньков; в словах, которые доносятся издалека, хотя сказаны тихо; в самой тишине, которая звучит стерео, в которую вплавлены все мелкие звуки будто в глыбу зеленоватого стекла; в моих шагах и в травинке под ногой; в запахе цветов и в шуме воздуха, вдыхаемого через ноздри, воздуха наполненного цветами. Абсолютное было в природе и было во мне, но его совершенно не было в людях, изредка попадавшихся по пути. Вот какой-то еврейский мальчик вырывает пиджак у мужчины, с виду полного пропойцы, вот масляная рожа сидит за столиком, вот беседуют две подруги, выхоленные и глупые как фламинго, вот идут просто люди и ничего иного про них не скажешь. Они просто люди и просто идут, они не принадлежат спокойствию вечера, они напоминают заводных кукол, которые умеют делать двести разных простых вещей и пружина заведена лет на семьдесят. Не более того. Я не похож на них.

Я всегда был не похож на них. Я иной крови. Если бы мне сказали, прямо сейчас, что я марсианин, я бы не удивился. Хотя нет, я родился здесь; этот вечер родной для меня. Я люблю землю во всех ее деталях, мелких и больших, хороших и не очень. Я люблю все, в чем звучит мелодия абсолютного, потому что она звучит и во мне. Но я не люблю людей, по крайней мере, большинство людей.

Не люблю, потому что они конечны, как математический отрезок. Они одномерны, что бы они о себе ни мнили. Настоящих людей, похожих на меня, я встречал очень редко – и они как раз не были полностью людьми. Только людьми. В них было нечто космическое. В них не было дна и не было стен, как нет и во мне.

Я с детства страдал от своей непохожести. Трудно сказать, в чем она выражалась, она просто была, ее нельзя было выразить в словах, но окружающие ощущали ее сразу же, шестым чувством. Я был чужаком всегда и везде, в любом стаде и в любой стае. У меня были приятели, но не было друзей. Я не выделялся ни талантами, ни успехами, но каждый кретин пытался меня обидеть, так, будто я оскорблял его своим существованием. Во всех компаниях меня быстро вычисляли и начинали сторониться. Я ни разу в жизни не встретил родственную душу – хотя видел издалека подобных мне и даже сталкивался, но как-то по касательной. А женился лишь от тоски и потому, что стал сам себя считать ненормальным.

Развелся, когда убедился, что ненормальны они, а не я. Я всегда знал, что способен на нечто большое, даже на великое. На великое открытие, например. На великое деяние. На великую аферу. Способен на что-нибудь абсолютное.

4

– Почему вы зажгли свечу?

– Я не люблю электричества, – ответил я.

– Да, я понимаю, мистика требует обстановки.

Ну надо же, он понимает.

– Никакой мистики, только физиология. Мои глаза устроены так, что темнота им приятна. Я предпочел бы посидеть бы вообще без света. В темноте становишься откровеннее. Ты же хотел мне что-то сказать?

Странный посетитель поджидал меня прямо у дверей квартиры. Кто-то дал ему мой адрес. Он заявил, что дело столь важное, что я просто обязан его впустить.

Многие так думают. Если у них проблема, то я им что-то обязан. Сначала я решил его прогнать, но потом он мне понравился. Он был маленького роста, очень юн, с совсем детскими усиками и детской наивностью в голосе. Жуткий романтик, не имеющий представления о реальности.

– Мне говорили, что вы можете все, – заявил он.

– Не все. Я не могу нарушать законов природы. Они для меня так же святы, как уголовный кодекс для прокурора.

– Так, значит, вы ничего не можете.

– Ну как сказать… В свое время я научился делать вещи, которые стоит назвать чудесами. Если я делаю заклинание и в этот момент стол взлетает в воздух – что это, телекинез или магия? Это просто чепуха. Стол не может взлететь в воздух от заклинания, потому что при этом нарушатся все физические и математические законы нашей вселенной. Но если я произношу заклинание, призывающее дождь и действительно начинается дождь, то это не противоречит никаким законам. Это просто удачное, невероятно удачное совпадение. А совпадения не запрещены. Можно произнести заклинание, от которого у твоего врага случится сердечный приступ, а можно такое, от которого прекрасная дама воспылает к тебе любовью, можно и такое, от которого твой босс решит повысить твое жалование. Поэтому заклинанием можно убить, а можно заработать деньги.

Можно сделать и многое другое, не нарушая при этом ни одного закона природы.

Все это можно списать на удачу. Просто я научился делать такие вещи. Это понятно?

– Понятно.

– Ну ладно. У тебя проблема и ты хочешь ее решить. Но денег у тебя нет.

– Ну…

– Я не Шерлок Холмс. Достаточно посмотреть на твои туфли. Если у тебя нет денег, то как ты будешь платить?

– Как-нибудь иначе, – предположил он.

– Ты же не девушка, чтоб предлагать тело.

– А если душу?

Как быстро они готовы продать душу. Продать кому угодно. Обменять на все, что угодно, на то умозрительное благо, которое, может быть, и не благо вообще.

Они ведь ничего не знают в жизни. Жизнь для них – лишь игра идей, но не тяжелая вещественность безразличных предметов. Что мне с того, что все богатства приобрету, а душу свою потеряю? Это еще не худший вариант. Есть такие, которые не так уж много приобрели богатств, а душу уже потеряли; а есть такие, которым она не была дана самого начала и большинство из них не приобретут даже крохи души в течение всей их тускло катящейся жизни.

– Душа, душа. Она есть не у каждого. К тому же, качественная душа обычно не продажна.

– Так вы согласны?

– Немного ошибся адресом. Тебе нужно к богу или дьяволу. С душами работают они.

Сейчас он скажет что-нибудь совсем несуразное.

– Попробуйте угадать, что мне нужно.

– Что-то несуразное.

– Наоборот. Я хочу спасти свою страну, – сказал он.

– Это именно то, что я имел в виду.

– С вашей помощью.

– Я не занимаюсь политикой, – ответил я.

– Но ведь это благородное дело.

– Конечно.

– Я хочу чтобы у нас была подлинная демократия. Это не нарушает законов природы, значит, вы можете на это повлиять.

– Именно в такой формулировке? «Подлинная демократия»? Ты уверен?

– Да.

– Тогда послушай такую вещь. В свое время были длинные плети и длинные палки, которые назывались длинниками. Если этими орудиями били человека достаточно долго, он обязательно не выдерживал и говорил правду. Поэтому слова «подлинная правда» означают правду под плетью. А подлинная демократия это демократия под длинной плетью. Ну, ты понял. Допустим, если бы я имел такую силу и смог сделать то, что ты просишь; допустим, я сотворил бы нужное заклинание и подлинная демократия, наконец, воцарилась бы в стране – это было бы совсем не то, что ты думаешь. Это бы получился пыточный режим. Со словами нужно быть осторожным – как с минными полями. Или как с людьми. На каждом слове маска и под ней следующая маска, и только под последней маской настоящее лицо. Ты об этом не знал?

– Нет.

– Знаешь, что отсюда следует? Извини меня, но наша страна гибнет не от отсутствия демократии, а от отсутствия культуры. Причем не только наша, но и другие.

– Ну хорошо, давайте сменим формулировку. Настоящая демократия или самая лучшая демократия.

– Ты видишь, есть много вещей, которых ты не знаешь. Но есть также очень много вещей, которых я не знаю. Я тоже могу ошибиться. Поэтому я не лезу в политику и никогда не полезу. Хочешь совет? Поезжай в село и попробуй поработать руками, поработать на земле – так, чтобы себя прокормить. Ты сразу поймешь то, чего не дадут никакие книги. Беда всех наших революционеров была в том, что они никогда не работали. Они лишь читали книжки и сидели по тюрьмам.

– Тогда понятно.

Он собрался уходить.

– А как же плата за мое потраченное время?

– Превратите меня в фикус.

– Хорошая идея. Я превращу тебя в растение. И даже заплачу.

Он сразу остановился.

– Сколько?

– Так, чтобы ты не умер с голоду и еще столько же, по окончании эксперимента. Это продлится месяца два.

– Вы серьезно?

– Нет, конечно. Ты будешь растением в фигуральном смысле. Я снимаю квартиру, где ты будешь жить. Даю собаку, о которой ты будешь заботиться.

Телевизор, ванна, кухня, правда, маленькая и комната всего одна. Единственное мое условие, чтобы ты прожил эти два месяца растительной жизнью: ничего не предпринимал, ни к чему не стремился, никогда и ни в чем не проявлял инициативы.

Проверить я не смогу, поэтому для такой работы нужен честный человек. То есть, непрактичный глупый идеалист.

– Я согласен.

– Подумай, вдруг я хочу вырезать твои внутренности для продажи или, скажем, для шабаша.

Он улыбнулся.

– Я тоже умею видеть людей насквозь. Вы такой же непрактичный идеалист, как и я. Вы не сумеете зарезать даже цыпленка. И все-таки, зачем это нужно?

– Вот это тебе нельзя знать.

5

На следующее утро я попытался достать собаку и убедился, что это не простое дело. На рынках продавали только щенков, некоторых недорого, а некоторых даже за странную, по моим понятиям, цену. Чем дороже была собака, тем более похожей на своего хозяина она казалась. Толстые лохматые и рыжие пятисотдолларовые щенки продавались только толстыми лохматыми и рыжими пятисотдолларовыми старухами. Меньше чем на пятьсот старухи не смотрелись. Я никогда в жизни не интересовался собаками и ничего о них не знал. Сейчас мне нужна была взрослая собака, очень большая, очень умная и очень послушная. К трем часам дня я такую нашел.

Ее продавал низкий полный мужчина лет сорока пяти. Собака сразу привлекла мое внимание. Это был большой и, видимо, старый дог. Во всяком случае, на его морде пробивалась седина. Могучее животное со спокойным и уверенным взглядом.

Собака вначале посмотрела мне прямо в глаза, затем отвернулась и больше мною не интересовалась.

– Продаете?

– Отдаю дешево.

– Почему дешево?

– Даром досталась, пусть даром и уходит. Только никто не хочет брать.

– А что такое?

– Нет, я конечно, могу и не говорить, но пусть все уже будет честно. Не нравится мне эта собака. Да, Дина, я про тебя. То есть, она конечно хорошая, очень культурная, всегда слушается, что не скажешь. Раньше у меня был боксер, такой дурень, всегда открывал холодильник и выворачивал на пол. Эта тварь благородная. Никогда ничего плохого она не сделала, это точно. Но с ней страшно. Особенно ночью. У нее бывает такой странный взгляд… Мне конечно до лампочки, ну почти до лампочки, а у жены истерики. И у тещи истерики. Они меня достали, продай и все, говорят. Ну, знаешь, и я сам уже не против. Только никто не берет. Разве что на цепь посадить.

– Какой может быть странный взгляд ночью, – возразил я, – ночью глаз не видно.

– Зато днем видно. Поэтому мне не нравится, когда она смотрит на меня ночью. Видите, каким котенком она сейчас лежит. Она же все понимает и притворяется. А вообще-то ей все равно. Меня она не любит и никого не любит.

И вас она любить не станет. Вы видели когда-нибудь собаку, которая никого не любит? И никого не ненавидит? Вам для охраны?

– В некотором роде.

– Ну смотрите сами. Договоримся дешево. Ну чтоб потом без претензий.

Обратно не возьму.

– А она меня послушается?

– А вы попробуйте.

Я попробовал скомандовать, но собака меня не слышала.

– Вот то же самое было и у меня, – сказал продавец. – Но как только она поняла, что хозяин я, стала слушаться беспрекословно. Это я гарантирую. С послушанием проблем не будет.

– А если будет?

– Если будет, вот вам мой телефон. Это семерка, а не единица. Звоните в любое время, но лучше вечером. Конечно, никаких документов на нее нет.

Формально, это просто дворняжка. Поняла, млекопитающая?

Млекопитающая встала и позволила прицепить поводок. Все это время она была в наморднике. Я подумал, что с таким зверем нужно быть осторожным. Хотя глаза умные, слишком умные. Такая не станет бросаться на людей.

6

Это случилось еще до начала моей карьеры, очень давно, двенадцать лет назад.

Однажды я играл в карты. Был обычный душный вечер при свете ламп, ничто не предвещало события, которое изменит мою жизнь. Вдруг мне начало везти.

Вначале я удивлялся тому, что так невероятно идет карта. Потом все удивились – этого просто не могло быть. Через некоторое время, когда я выиграл достаточно, я стал бросать карту вообще не думая, случайно, и всегда это была нужная карта.

Мне стало настолько интересно, что сам выигрыш стал не обязателен. Я поспешил и вытащил пальцами короля вместо дамы, но это оказалось не ошибкой, а тонкой комбинацией. Я начал специально бросать не ту карту – карту, которая не могла выиграть, и оказывалось, что мои комбинации были самыми правильными, как будто я видел все карты своих противников и в добавок рассчитывал ходы как мощнейший компьютер. Это продолжалось примерно полтора часа. Примерно – потому что я не заметил точно, когда начался этот процесс. Но уже спустя несколько минут я был уверен, что такие вещи стоит изучать и можно изучать.

С этого момента я начал превращаться в то, что я есть сейчас. Я начал превращаться если не в мастера, то хотя бы в профессионала. В того, кто умеет творить чудеса.

Человечество подчинило себе громадные силы природы: от силы пара до силы атомного ядра, но одна мощнейшая сила, которая всегда была рядом с нами, оставалась невостребованной, невидимой, вездесущей. Когда-то люди не знали о существовании воздуха только потому что воздух невидим – так обстоит дело до сих пор и с этой силой. Я имею в виду силу удачи.

Я записал точное время случившегося и стал ждать повторения. Мне нужно было контролировать свое везение круглосуточно и ежедневно, а для этого карты не подходили. Поэтому я сделал талончики с цифрами от одного до десяти и около сотни таких талончиков бросил в коробку. Каждый час, и днем и ночью, я опускал пальцы в коробку и вынимал три талончика; я считал полученные очки и старался вытянуть как можно больше. Следующий, второй, всплеск удачи я получил через сто девяноста часов. Третий – еще через 189. Затем через 192.

Оказалось, что секрет очень прост. Полосы удачи случаются с нами примерно каждые 190 часов. Вначале идет очень бурный всплеск везения, всего минут на двадцать, затем начинается постепенный спад и он длится около часа, иногда больше или меньше. К сожалению, невозможно точно предсказать начало удачной полосы: удача всегда смещается на час или два вперед или назад. Я так и не узнал, от чего это зависит. Это как погода на завтра – никогда не угадаешь.

Между двумя светлыми полосами обязательно есть одна черная. Она может случиться в любое время, но чаще происходит на семидесятом или восьмидесятом часу. Она длительна, она как будто размазана во времени. Иногда она расплывается как туман, иногда проходит сквозь дни черным пунктиром. Вы представляете, какую силу я вам даю?

Все описанное здесь, не выдумано. Это не просто небылица, изобретенная для вашего развлечения. Это реальный факт. Это закон природы. Вы можете повторить мои эксперименты – и получите те же результаты, что получил и я, какими бы фантастическими результаты ни казались. Пусть это кажется чудом, но это возможно. И это совсем не сложно. Подобные вещи всегда лежали у нас прямо под носом, но мы их не замечали. Я даю эти чудеса вам, пользуйтесь, если сумеете.

В принципе, я даю вам громадную силу. Если вы не слишком ленивы и не слишком недоверчивы, то вам эта сила пригодится.

Когда я узнал все о полосах удачи, когда я смог их предсказывать и контролировать, мне показалось, что я знаю все. Правильно планируя свое время, можно поймать удачу и не отпускать ее. Чего еще можно желать? Но потом я добился гораздо большего. И узнал о том, что силы, с которыми я начал игру, могут быть не менее опасны, чем сила пара или сила атомного ядра.

7

В то время она была очень молодой, пятнадцатилетней. Рыжеволосой, плотной, улыбчивой, хорошей, совсем непохожей на единственную фотографию, сохранившуюся у меня. С русским лицом и нерусской фамилией. Всегда, когда я вспоминаю ее, в моей памяти солнце: солнечное утро начала мая; солнечный осенний день, такой желтый, что хочется стать совсем маленьким и вшуршаться в кучу пересыпчивых листьев; или просто больное, мутно-красное солнце за окном автобуса, висящее над плоским и пустым, будто тундровым горизонтом, и никак не желающее зайти за него.

Все устали, автобус возвращает нас домой, над полем летит голодная птица, вскрикивает на лету, конец сентября. Да, ее звали Наташей.

Мы расстались, оставив друг другу адреса (я специально меняю кое-что в этой истории – извинение для тех, кто помнит правду) и больше не встречались.

Последний раз я видел ее в конце мая, числа двадцатого, на пышной, но простецкой выставке серых в крапинку ПТУ, которые зазывали к себе школьных неудачников.

Выставка занимала центральную аллею центрального парка и не была интересна ничем, кроме, пожалуй, самого факта превращения широкой аллеи в узкую. Выставка была воскресной и строго предписанной к посещению, но из двадцати предполагаемых школьников ее посетил едва ли один: самый прилежный, самый бестолковый, самый близкоживущий, самый скучающий, или тот, кто имел здесь некоторые, отличные от предписанных, ориентиры. Такие ориентиры у нас имелись.

Мы постояли у входа в парк, ожидая, затем прошлись по аллеям – я помню сухой цветной бумажный шелест, вкус леденца и клейкий запах широколистой весны, к которому еще не привык и которому рад, – потом зашли на стадион, поздоровались с кем-то многочисленным и отправились гулять. Гуляли мы долго, потому что солнце в моих воспоминаниях поднялось над домами, стало светить сверху и сзади, потом припекло, устало от стараний и начало пыльно оседать. Мы гуляли просто так и держась за руки, и одно время под ручку (с ней была подруга, умная девочка в темной форме, форму тогда еще носили, высокая, с лица необщим выраженьем, умеющая быть злой и умеющая постоять за себя; сейчас подруга превратилась в озабоченную женщину, которую проза жизни изменила настолько, что нужно хорошо всмотреться, чтобы увидеть остатки поэзии). Мы покатались на канатной дороге; проехались вперед и назад в двух соседних кабинках, синей и желтой, с белыми аршинными номерами, занялись еще кое-чем, например, мороженым, а потом расстались, как я теперь понимаю, навсегда.

В следующие месяцы судьба нас с Наташей тонко разводила трижды (только те случаи, о которых я знаю наверняка): один раз я был в лагере и на день уехал, в этот же день приехала погостить она; второй раз первого сентября по каким-то уже невспоминаемым причинам мы должны были встретиться, но не встретились; в третий раз был выпускной вечер, на который я хотел и просто был обязан попасть, но некое озверевшее начальство меня не пустило. Начальственный идиотизм такое же удобное сподручное средство судьбы, как, например, землетрясение, забытый зонтик или не приехавший по расписанию поезд. Она тоже была уверена, что я буду и пришла, а меня, конечно же, не было. Когда появлялись другие возможности встреч, судьба отсекала их сразу же.

Я ответил на ее первое письмо. У меня до сих пор хранятся те письма, стопочкой, двенадцать штук – возможно, моя самая длинная переписка. Я храню предметы, имеющие лишь сентиментальную ценность, но не сладкогрустных воспоминаний ради, а потому, что не могу просто выбросить или потерять вещь, в которую кто-то вложил свою искренность, может быть, надежду, может быть, мечту, и, в любом случае, одно из драгоценнейших и редких человеческих чувств.

Выбросить это так же невозможно, как ударить женщину, украсть, предать, донести или поступить неблагодарно. Так же невозможно, как прихлопнуть книжкой бабочку.

Итак, я ответил на ее письмо.

Не знаю кто она сейчас, но тогда она была необычной – в том состоянии, которое переживают хотя бы раз в жизни два человека из трех; которое у одних проходит быстро, у других растягивается на год или два (самый частый случай), а у третьих длится всю жизнь. Я бы назвал это кристаллизацией. Детство уже опало, как лепестки, и вдруг появились десятки возможностей для воплощения себя, а миллионы возможных воплощений закипают внутри. И ты понимаешь, что ты не такой как остальные, и выстраиваешь в душе хрустальные замки, о которых не можешь никому поведать – нехватает слов; и мир раздвигается – до бесконечности и дальше, намного дальше за бесконечность – так, что совсем теряешься от этой шири; мысли и чувства наступают плотными валами, сверкающими как чешуя – но рассмотреть отдельную чешуйку не удается. Слепой всплеск души, вдруг осознавшей себя. Обычно это проходит и крепко забывается. Я бы назвал это кристаллизацией, потому что, перебурлив, человек застывает мутным или ясным кристаллом и до самой старости будет меняться лишь внешне. Тогда она была такой.

Тогда она была такой; тогда я был слишком молод, тогда я любил Ростана.

Блока и Выготского, по принципу: а девушки потом – тогда я верил в психологию.

Больше всего меня волновала так и непоставленная этой наукой проблема – проблема чуда. В том, что чудеса определенного рода довольно часты, я не сомневался уже тогда.

Я знал, что случаются совпадения: ты не встречаешь человека двадцать лет, и вдруг сталкиваешься с ним трижды за неделю; а в следующие тридцать лет ты его тоже не увидишь. Еще я знал, что возможны вещие сны, потому что сам видел несколько. Я нашел приметы, по которым эти сны можно было отличить от обыкновенных ночных бессмыслиц. Однажды такой сон предсказал мне опоздание на работу и, проснувшись на полчаса раньше обычного, я очень внимательно собрался и проделал все утренние процедуры, и вышел из дому пятнадцатью минутами раньше, чем требовалось. Я собирался опровергнуть предсказание сна. Но, увы, я, от усердия, забыл взять проездной билет и, что совсем уж удивительно, в моих карманах не нашлось ни копейки денег; без билета меня не пустили. Пришлось возвращаться и, конечно, я опоздал – один из двух раз за девять лет. Я умел отгадывать какой стороной лежит скрытая от меня монета – орлом или решкой – даже не отгадывать, я просто это знал, не глядя. Я умел предчувствовать будущее на несколько секунд вперед: например, сейчас я знаю, что Ира К. появится, стремительная, из-за угла напротив – и вот она появилась; или я знаю, куда попадет следующий мяч в теннисе и он попадает именно туда, против всяких правил; или я спускаюсь в метро и знаю, что сейчас неживой голос произнесет «в депо» – голос произносит и электричка следует в депо. И еще я знал людей, которые видели и знали то же самое, разве что не умели отгадывать сторону монеты. Я изучил добротное руководство по теории и практике психологического эксперимента (не чета зеленому Готсданкеру для неумелых) и начал ставить опыты.

О сути опытов умолчу; скажу только, что для экспериментов мне пришлось изготовить стеклянный девятнадцатигранник, размером с небольшое яйцо – так, чтобы все его грани имели одинаковую площадь. Я основательно потрудился, шлифуя стекло. В этом есть еще одна прозрачная шутка судьбы – Наташа училась на оптика и каждый раз, проходя практику, шлифовала линзы. Может быть, она и сейчас их шлифует, зарабатывая себе этим на жизнь, подобно известному философу, изгнанному за то, что смел противоречить принятому мнению.

Наша с ней переписка текла вяло и однажды прервалась. Прошел месяц, другой, третий, прошел почти год и мы достаточно крепко забыли друг друга. Мои опыты тогда уже давали результаты и обещали возможности, просто сказочные.

Теоретически, я мог воспроизвести и повторить любое чудо, не выходящее из прочных границ природных законов. Например, никаким законам не противоречит выигрыш в лотерею автомобиля сто раз подряд или то, что армия врага вдруг почувствует панику и как раз в тот момент, когда вражеский военачальник произносит заклинание с целью обратить врага в бегство. Это не противоречит ни Ньютону, ни Максвеллу, ни Ландау с Лифшицем. Так что возможностей для чудес просто хоть отбавляй. И я решил совершить маленькое прикладное чудо.

Чудо – это то, что имеет наименьшую вероятность произойти, но все же происходит, на зло вероятности.

Вызывать дождь или выигрывать в лотерею я не собирался, по техническим причинам. Оставались еще такие распространенные чудеса, как влюбить в себя кого-нибудь малознакомого (потом хлопот не оберешься, да и поди разбери почему кто-то кого-то любит – трудно будет доказать свою правоту), или встретиться с кем-то, с кем ты никак не можешь встретиться. Я выбрал последнее и взвесил несколько кандидатур на весах своего безразличия. И вспомнил Наташу – она подходила больше других. С ней-то я никак не мог встретиться, после года молчания – разве что приехать прямо к ней в дом и сказать: «здравствуйте, это я», и получить в награду взгляд, которым встречают того, кто хуже татарина.

Было 18. 01. 1990. Был вечер. Я выбрал кандидатуру и сделал все, что требовалось по теории, не особенно надеясь на результат.

Да, я не очень надеялся на результат – ведь в теориях полно ошибок и, лишь постепенно исправляя их, мы приходим к совершенной отточенной точности.

Теоретически, я встречу Наташу на следующей неделе, причем не буду к этому стремиться, ни капельки. Безразличие к результату – совершенно обязательный технический прием при исполнении чуда – поэтому-то я и не верю в платные чудеса или в телепатов, содрогающихся в волевых конвульсиях. Они-то уж никак не безразличны к результату эксперимента.

Но на следующее утро я встретил – нет, не Наташу (я уже говорил об обязательной незавершенности чудес), а ее подругу. Ту самую, которая была с нами на ПТУшном празднике. Подруга появилась совершенно неожиданно для меня, совершенно беспричинно. Просто появилась. Появилась и все тут. Так просто взяла и появилась. В тот день она была в синей спортивной клеенке. В синей или зеленой? – не могу различить – на таком расстоянии у памяти легкий дальтонизм.

В синем или зеленом, шуршащем, с желтыми полосками. Мы поговорили о том, о сем, о всяком – как обычно и говорят люди, давно не видевшие друг друга. Подруга стала говорить о Наташе, и Наташа вынырнула из прошлого, улыбнулась и вошла в настоящее, взблеснула интересными искорками, приблизилась, уплотнилась, из имени стала человеком. Подруга сообщила телефон. Подруга поговорила и ушла. Чудо начало воплощаться так быстро, что я не успел удивиться. Я снова взвесил Наташу на весах своего безразличия – нет, я не хотел с ней встречаться, но и не избегал встречи. Мне было совершенно все равно – а это именно то состояние души, которое и нужно для успешного чуда. И я не собирался звонить по телефону, но уже в следующие полтора часа произошел десяток совпадений, направляющий меня в одну и ту же точку – позвони! Что-то очень сильное начинало давить, – будто из стекленеющего воздуха вырастала прозрачная рука с двуспальную кровать величиной, подхватывала меня и переставляла на другую клетку. Пешка Е7 – Е6. Черная пешка приблизилась к белой. Большая рука берет пешку за круглую голову и переставляет на новую клетку, а хищные ферзи и слоны с маленькими глазками только и ждут момента, чтобы ее аппетитно слопать. Я не хочу быть пешкой, – подумал я и сделал все, полагающееся по теории, – и отменил чудо, которое уже начинало прорастать. Было девятнадцатое января девяностого года. В следующие пять месяцев я ни разу не вспомнил о Наташе.

А потом было письмо, совершенно неожиданное письмо от нее. После почти полутора лет молчания с нежного «ты» она перешла на выжидательное «вы».

Когда-то вы мне фотографию обещали, но я уверена, что напишите, что ее у вас нет. Ведь и правда! Зато я вам высылаю, только не стоит кусаться, у меня тут лицо слегка кривое, это я после аварии (меня 19. 1. 90 машина сбила) (почему она назвала точную дату???) Но вы не пугайтесь, я жива и здорова (как видите).

Ее письма – постоянное иногрирование вопросительных знаков и постоянный вопрос в интонации – вопрос, на который я, уж не знаю почему, так и не ответил, мелкий, быстрый почерк с длинными прямыми палочками у Р и точно такими же у Ж и Ф, всегда наклоненными одинаково. Письма. Я посмотрел на дату – девятнадцатое января – и дата мне что-то напомнила. Умное руководство по психологическим опытам требовало вести дневник эксперимента, с размеченными особым образом страницами. Сверху каждой страницы, в уголке, обязательно ставилась дата. И всегда можно узнать когда произошло чудо. Я открыл дневник эксперимента и он разорвался у меня на столе как адская машинка. Несколько минут я просто не мог прийти в себя, оглушенный. Даты совпали. Именно в тот день, когда я не захотел видеть Наташу, ее сбила машина. Именно в тот день. Именно в тот. В тот.

Судьба (или то, что за нею прячется) избрала простейший способ, чтобы помешать нашей встрече: колеса автомобиля. Для точности эксперимента была важна и еще одна деталь – в какое время ее сбила машина, но с того дня меня перестали интересовать чудеса, сминающие и выбрасывающие человека как ненужную бумажку.

Даже за истину нельзя платить такую цену.

Я пообещал себе никогда не применять свое знание и никому не сообщать секрет. Конечно же, я не выполнил обещания. Когда нагружаешь волю слишком большой тяжестью, она не сразу трогает с места – а когда трогает, ей нужно время, чтобы разогнаться. Я применил свой секрет еще раз, только раз и снова ключ мягко вошел в замок, повернулся и открыл запретную дверь – с поправкой на недостроенность чуда. И было еще одно осеннее утро, когда я едва не нарушил обещания – меня попросили спасти умирающего человека. Не знаю, правильно ли я поступил тогда.

Мы продолжали переписываться до конца года. Я знал ее телефон. Однажды зимой я все же позвонил ей, из автомата. Помню, как гремели машины у меня за спиной и как мерзло ухо, приложенное к трубке. День был хрупким от мороза.

– Кто звонит? – спросила она и я не знал что ответить.

Я тоже не узнал ее голоса. Ведь прошло два года, больше, два с половиной года, теперь она была взрослой и совсем другой. Мы кое-как объяснились, оставшись друг для друга просто чужими голосами. Когда я вешал трубку, то уже понимал, что она никогда больше не напишет мне.

Она разделилась на двух человек, и я не знаю, который из двух настоящий.

Та Наташа, которая жила в своих письмах и живет сейчас в моей памяти – и та, которая существует, вполне реальная, плотная, оптически непрозрачная, теряющаяся в толпе, принимающая пищу три раза в день, неохотно просыпающаяся по утрам, моющая волосы, вздыхающая, вздрагивающая, зевающая, считающая деньги, которых всегда мало, имеющая неизвестных мне подруг. Каждая из двух ипостасей менялась со временем, росла, взрослела (теперь я вижу, по почтовым штемпелям, что мы переписывались два года и девять дней, с большим перерывом) и шла в свою собственную сторону. Наконец они разошлись так далеко, что я, знавший лишь бумажную Наташу и веривший в превосходство слова над плотью, не узнал ее голоса по телефону, хотя даже сейчас могу ясно представить себе ее настоящий голос. Ее собственный голос оказался ненастоящим. Наверно, та же трансформация произошла и с внешностью – я вряд ли узнал бы ее сейчас, хотя стоит мне закрыть глаза и я ее вижу, и всегда рядом солнце – не только очень юной, какой я ее действительно видел, но и во всех фазах последующей жизни. Я могу даже увидеть какой она будет старушкой: обязательно крашеной, полной, с разумным, но тяжелым прищуром глаз, иногда веселой, но чаще серьезной и строгой, и с хрипотцой в голосе.

Умирающее солнце будет висеть над низкими домами и столбы черными иглами будут сшивать небо с дорогой. Кто-нибудь из внуков будет побаиваться ее. Воздух будет пахнуть семечками. И даже если она будет совсем иной, я не знаю, который из двух обликов верен. Я также раздвоился для нее, – иначе она узнала бы мой голос. И я надеюсь, что тот ненастоящий образ меня, меня лучшего, чем я настоящий, все же сохранится в ее памяти, осядет, как песок на дно бассейна; прилипнет, как ракушка на днище корабля; останется нестираем, как детский шрамик на коленке.

Спустя два года я еще так хорошо помнил этот случай, что, сидя в библиотеке и ожидая книгу, написал о нем маленький романтический рассказ, все перепутав и переиначив, переврав, так перепугав правду, что вся она сбежала за тридевять земель. Рассказ был опубликован уже через десять дней. Тогда я не очень удивился, но позже мне объяснили знающие люди, что многие ждут своей первой публикации не десять дней, а десять лет, это нормально и хорошо, и что я должен быть благодарен судьбе и за то, и за се, и за то что не. Я не собираюсь благодарить судьбу, или те силы, которые действуют поверх логики и законов. Те силы безразличны к нам и откликаются лишь на безразличный призыв. А безразличие – оружие недостойных.

Мне всегда становилось холодно, в плечах и затылке, когда я пробовал внимательно проследить по памяти и по оставленным следам одну из непройденных дорог. Жизнь – как дерево, на котором каждая ветвь хочет стать верхушкой, но, в отличие от дерева, те ветви, которые верхушкой не стали, сохнут и опадают, оставляя острые сучки; о них обязательно ранишь себя при случайном прикосновении. Сколько их было, таких веток, и – годы вставляются в памяти один в другой, как телескоп, компактности ради – кажется, что все было недавно, (есть ли фраза банальнее этой? – какой, в сущности страшный вопрос) и трудно поверить, что столько всего изменилось. Какой-то голос, не женский, не мужской и не детский, но смутно человеческий – кричит в памяти длинное ааааааа, как будто кто-то падает в колодец и при этом кричит, а колодец темен и глубок; или кто-то безнадежно аукается, заблудившись во времени, потеряв от отчаяния даже ууууууу и не существует ни в этом, ни в том мире силы, которая могла бы ему помочь; вот так бывает.

8

Я вышел из комнаты на большой балкон. Была глубокая синяя ночь. Я ощущаю темноту не так, как другие люди. В детстве я никогда не боялся темноты, даже полной темноты. Честно говоря, я даже не понимаю толком, что такое полная тьма.

Я хорошо вижу в темноте. Самая глубокая ночь для меня не черная, а синяя, того сочного оттенка синевы, который я затрудняюсь передать словами. Такой синевой иногда взблескивают панцири черных жуков. Я могу различить предметы, и довольно неплохо, где-нибудь в глубоком подвале без всякого света или даже в темноте фотолаборатории. В абсолютной тьме. Впрочем, я не столько вижу, сколько ощущаю их присутствие. Слова «невидимый в темноте» для меня пустой звук. Поэтому я люблю ночь. Она прекрасна своим спокойствием и пространностью. Она струится сквозь меня. И я наполняюсь – как невод наполняется рыбой. Наполняюсь не знаю чем, но все равно, это хорошо и важно. Ночью, если я не собираюсь читать или писать, я никогда не включаю свет; я живу в темноте и мне это нравится. Когда моя жена всякий раз включала свет в кухне, вставая ночью, меня это раздражало.

Она же просто бесилась от того, что я предпочитаю свободно лавировать между предметов, невидимый ей. Она называла меня привидением, лунатиком, мяньяком и прочими приятными прозвищами. В детстве у меня бывали неприятности из-за того, что я не такой как все. Люди редко могут стерпеть то, что им непонятно. Я вышел на большой балкон.

Ночь светилась. Ночь пылала теплыми звездами и дальними огнями. Ночь припала к городу как зрачок к объективу микроскопа. Вертикальные многоэтажки стояли справа, слева, сверху и снизу, так что трехмерность пространства сразу бросалась в глаза. Редкие окна синхронно мигали и гасли в фазе с перипетиями ночного эротического детектива. Отраженный в стекле, отсвечивал голубой подъезд с женскими ногами в тапочках. Ноги повернулись и ушли.

Шестнадцатиэтажный дом за дорогой, одна из последних новостроек, был почти темен. Две трети квартир там еще пусты. В одной из квартир на девятом этаже сейчас живет наивный мальчик с огромной старой собакой. Эту квартиру я снял для него на три месяца. Думаю, что трех мне хватит с лихвой. Он не знает, зачем поселен там, и не узнает никогда. Суть того, что я собираюсь сделать сейчас можно выразить тремя словами: управление человеком на расстоянии. Я еще никогда этого не делал, но должно получиться, рассуждая теоретически. Если получится, это будет следующий скачок вперед в моем превращении в мастера. Кроме того, это будет отличная месть.

В том же доме, в коридоре того же девятого этажа живет негодяй, с которым я в свое время был знаком. Негодяй, который уже тридцать раз заслужил мою месть.

Человек, давно ставший кошмаром для окружающих. Человек, отравляющий жизнь по меньшей мере сотне других, нормальных людей. Человек, соприкосновение с которым равно кошмару. Теперь он получит все сполна. Теперь его собственная жизнь превратился в кошмар. И главным ужасом этого спектакля буду не я, и не тот наивный мальчик с его мечтами о благе родины, а огромная черная собака. Я собираюсь разыграть кое-что похлеще чем «собака Баскервилей». Трагедия будет ничуть не менее интересной. А он еще сказал, что я не сумею зарезать цыпленка.

Конечно, я не собираюсь доводить дело до смерти. Ни в коем случае. Никто и никогда не заслуживает смерти. Это главное ограничение моей профессии. Те силы, с которыми я вступаю в контакт, могут убить больше народу, чем ядерный взрыв.

Поэтому обращаться с ними нужно так же осторожно, как с ядерной кнопкой. Я никогда не занимаюсь политикой, судьбами человеческих масс, устранением конкурентов. В этом мой небольшой профессиональный кодекс чести.

Телефонный звонок. Не жди ничего хорошего, если тебе звонят в половине второго ночи.

– Это Элиза. Меня помните?

– К сожалению. У вас снова проблема?

– У вас, а не у меня.

– Со своими проблемами я разберусь сам. До свидания.

– Подождите.

Мне не нравился ее тон. Она снова не просила, а приказывала. Таким тоном говорит малолетняя сволочь с первыми пупырышками грудей в компании пьяных мальчиков с уголовными мордами. Мальчики вдоволь поиздевались над какой-нибудь несчастной жертвой и отпускают ее. Жертва уже собирается сбежать, но малолетка орет: «Стоять! Сюда!» Именно такая интонация, хотя и очень разбавленная ситуацией. Похоже, что она просто не умеет по-другому. Она умеет только приказывать и заставлять и никогда не пробовала понять, простить или попросить.

Насилие как стиль жизни.

– Почему я должен ждать?

– Вспомните ту женщину, которую вы оживили. Она умерла.

– Я так и думал. Но вы ведь получили то, что хотели.

– Нет. Она нас обманула. Она дала неверные сведения.

– И что?

– Денег нет.

– Я вас предупреждал. Никто не может нарушить закон возмездия.

– Мне нужны эти деньги.

– О какой сумме мы говорим?

– Семьдесят тысяч долларов.

– Так мало? Я думал, что речь идет по крайней мере о семи миллионах.

Семьдесят тысяч вас не убьют.

– Зато вас убьют. Если вы не вернете эти деньги в течение месяца, я удваиваю ваш долг. Если вы не вернете деньги и после этого, то не доживете до сентября.

– Я думаю, дело обстоит по-другому, – сказал я. – Если ВЫ не вернете долг за месяц, то сумму удвоят. А если ВЫ не вернете и после этого, то ВЫ не доживете до сентября. Я прав?

– За тобой все равно прийдут раньше, …….

Оборот речи, которым она завершила разговор, был просто потрясающ.

9

Когда они вошли, ничто не предвещало беды. Впрочем, мои предчувствия всегда обманывали меня: все важное происходило без всяких предчувствий, а самые мрачные и самые светлые предчувствия никогда не оправдывались. Не верьте предчувствиям, змея всегда ужалит вас неожиданно. Это я говорю вам как профессионал. Итак, они вошли.

Троллейбус был набит почти до отказа. Дышать было нечем. Двое разместились на ступеньках, а двое вплотную ко мне. Я терпеть не могу наглых подростков, но это не предрассудок – просто я не выношу вида той умственной и, главное, моральной тупости, в которой они постоянно и с удовольствием пребывают. Они нежатся в ней как свинья в грязной луже. Некоторые из них станут людьми, но сейчас от них просто несет нравственным идиотизмом. Мне не нравится этот запах.

– От это самый клещ! – говорил один, – Тут такой понт, я выплываю из-под воды и прямо сразу пяткой ему в хавальник. Он сразу откинулся.

– Ну ты царь! – поддержал беседу другой. Третий в это время задумчиво размазывал по своей шее жвачку, первоначально прилепленную за ухом.

После этого они стали отпускать друг другу оплеухи и довольно чувствительно при этом содрогаться. Троллейбус все-таки был полон.

– Вы, педики, хватит до меня дотрагиваться! – довольно спокойно сказал мужчина, стоявший неподалеку. Двое самых дерганных стояли как раз между ним и мной. Мужчине было около сорока. Довольно красив, слегка необычен. Что-то странное в лице, сразу не поймешь. Вначале мне показалось, что он не русский, вроде помеси с цыганом, но потом я понял, что ошибся. Скандал потихоньку раскручивался. Я отвернулся к заднему стеклу. Равномерно убегала дорога, едва смоченная недавним дождем. Дождь не смягчил жару.

Он вышел на довольно пустой остановке и сразу повернул в сторону бульвара.

На бульваре сейчас не было вообще никого, хотя обычно здесь выгуливали собак.

Четверо подростков вывалили вслед за ним. Их намерения были ясны. Я не большой любитель уличных драк, но, раз на то пошло, мне пришлось выйти тоже.

Как только троллейбус отъехал, я понял, что ошибся. Из передней двери вышли еще четверо. Теперь их было восемь против двоих. Всем лет по пятнадцать. Трое худые и длинные, остальные бесформенные, с наплывами жира в разных местах. Судя по мордам, маменькины сынки. В трусах и майках, со спортивными сумками.

– Папаша, а мы тебя не звали, – тонко намекнул один.

– А я тоже не люблю педиков, – ответил я.

Место было отличным, как будто специально выбранным судьбой. С трех сторон плотные деревья и кусты, с четвертой дорога, на которой никого. Даже если кто-то появится, он не станет вмешиваться.

Последний раз мне приходилось драться дет двадцать назад и я совсем забыл как это делается. Удары посыпались градом, но я не столько разьярился, сколько удивился тому, что удары почти не причиняют мне боли. Их кулаки и кроссовки были как будто ватными. Просто они еще были детьми и привыкли драться с такими же детьми. Я примерился и влепил одному из них отличный удар куда-то в область носа. Нос сразу расплющился и на губе появилась отличная кровоточащая ссадина.

Удары сразу прекратились. Кулаки все еще летали в воздухе, но не приближались.

Стая почувствовала страх.

Один из них удалился и поднял кирпич.

– Ну и что, ты умеешь этим драться? – спросил я. – Иди, иди сюда!

С древности людям твердили: познай себя да познай себя. Познать себя невозможно. Я взрослый человек, который еще минуту назад был уверен, что знает о себе все, теперь понял, что ничего не знает. Мне понравилось. Это было чувство какого-то полузвериного, полубожественного наслаждения, и высокого и мерзкого одновременно. Мне хотелось, чтобы драка длилась, я хотел получать удары и наносить удары, я хотел боли и хотел причинять боль. Синие молнии ярости.

Оранжевый океан гнева – я вдруг почувствовал себя таким сильным, что смог бы броситься в бой с вдвое большей стаей – и победить. Сейчас я мог рычать как зверь и рвать глотки зубами. Сейчас я был способен на любое безумие – и, кажется, они прочли это в моих глазах.

И вдруг все закончилось.

Они исчезли.

Остался только человек, лежащий на дороге.

Он приподнялся и сел. Он прижимал рукой рубашку на животе. Рука была в крови.

– Ничего, – сказал он, – только кружится голова. Если я сейчас отключусь, слушай главное: никаких врачей. Никого не зови. Это не смертельно, это заживет.

Можешь бросить меня здесь, брось меня здесь, положи и уйди. Я…

И он упал на спину.

10

Он оказался довольно тяжел. Я приподнял его, чтобы отнести к ближайшей скамейке, но потом передумал. Я смог бы его только тащить. Начал расстегивать рубашку, но пальцы не слушались, пришлось оторвать пуговицы. Рана на животе слегка сочилась кровью; я пытался ее вытирать его собственной рубашкой, но не успевал. Материя уже насквозь пропиталась кровью и больше не впитывала. Я не мог определить, насколько рана глубока. Крови становилось все больше и больше.

Если бы поблизости был телефон, я бы все-таки вызвал скорую. Но телефона не было, как не было и людей, потому что дождь все усиливался. Дождь пошел неровно, какими-то прядями. Я надеялся, что кто-нибудь выйдет из троллейбуса.

До остановки было всего лишь метров сто пятьдесят. Можно было бы крикнуть и позвать на помощь. Проехал автобус и не остановился. Сгущался вечер.

Разумеется, никаких фонарей.

Наконец, я понял, что крови слишком много, значит, есть еще одна рана.

Вторая рана была на бедре; мне пришлось расстегнуть ремень и разорвать брюки.

Кровь текла равномерно и уверенно, как из крана. К этому моменту я уже овладел собой и стал действовать четко и быстро. Снял его рубашку – то, что от нее осталось, – оторвал рукав, скрутил жгутом, обвязал вокруг бедра, вставил палку и закрутил. Сухая палка сломалась, я быстро выбросил обломки и оторвал подходящую ветку от каштана. Только сейчас я увидел, что мои руки все в ссадинах и порезах. К счастью, мне хватило ума, чтобы не вымазаться в крови, как мясник.

Рана на животе сейчас либо почти не кровоточила, либо дождь смывал кровь.

Она показалась мне неглубокой: нож прошел по касательной и разрезал в основном жировую складку и, может быть, мышцы. Кусок кожи можно было просто приподнять пальцами; разрез явно не шел в глубину. Это успокаивало. Я поднял голову и огляделся, собираясь с мыслями. Дождь гудел стеной. Гремело со всех сторон.

Град весело скакал по асфальту, но, несмотря на это, мне было жарко. По дороге неслась вода вровень с тротуаром. Вдалеке бежала старуха, накрытая клеенкой.

Сейчас ей ни до чего не было дела.

Я оттащил человека к кустам и встал. В принципе, он попросил оставить его здесь. Но после града станет холодно; если он останется лежать здесь всю ночь с такой потерей крови, то не выдержит. Меня беспокоила столь долгая потеря сознания. Это означало кому или что-то вроде того, и значит, могло быть действительно опасным. Если я позволю ему умереть, то буду виновен – и в моральном, и в уголовном плане. Я решил вызвать скорую.

До метро было минут пятнадцать ходу. Вначале я быстро шел, потом начал бежать. Отчего-то у меня начала кружиться голова. Подо любом будто бы включился крошечный зудящий моторчик и пытался раскрутить юлою весь мир вокруг меня. Вид человека, бегущего под проливным ливнем, никого не удивлял. Впрочем, никого и не было. Несколько машин окатили меня водой так, что я чуть не захлебнулся. В метро я вставил карточку и стал набирать номер телефона. И только на пятой цифре я понял, что набираю не 03.

Это был номер, весь день крутившийся у меня в голове. Человек смутной национальности примерно месяц назад попросил моей помощи в одном щекотливом деле, и я действительно ему помог. Его фамилия была Хараджа, а с виду он был похож и на грека, и на индуса, и на грузина. Вобщем, не разберешь. Сегодня утром я встретил его, точнее, он сам меня увидел, остановил машину и предложил подвезти. Он так меня благодарил, что мне даже стало неловко. В конце концов он сказал, он так и сказал: «если у вас какие неприятности, можете обращаться ко мне.» И дал телефон, который я не записал, а запомнил. Именно этот телефон кружил в моей памяти до сих пор. Именно этот телефон автоматически стали набирать мои пальцы. А почему бы и нет?

Дело, в котором я ему помог, было очень сомнительного свойства. Его занятия наверняка столь же сомнительны. И уж точно, он не похож на законопослушного болвана, который сразу же бежит звонить в милицию. В нашу милицию бегут только болваны. Однажды подросток напал на старуху, а когда мы сообщили об этом милицейскому патрулю, те подонки просто развернулись и ушли в другую сторону.

Зато когда их не просят… Пожалуй, когда он говорил о неприятностях, он имел ввиду случай вроде моего.

Я не надеялся, что Хараджа согласится мне реально помочь, но он мог помочь советом. Честно говоря, я оказался совершенно неподготовленным к такой ситуации, я не представлял, что делать – все варианты казались мне проигрышными. Что бы ты ни сделал, ты будешь неправ. Мне нужно было время – чтобы сосредоточиться, обдумать положение и найти выход. Но времени не было. К счастью, Хараджа оказался человеком решительным.

– Ждите меня у остановки через тридцать минут, – сказал он. – И никакой личной инициативы.

– На что вы надеетесь? – спросил я.

– На то, что пациент уже ушел или хотя бы уполз. Так будет лучше для нас и для него. Если он умер, я вам не помощник.

– А если нет?

– Разберемся на месте.

Я не засек точное время, но мне показалось, что машина подъехала гораздо быстрее, чем за полчаса. Дождь уже прекратился, небо перетекало из лилового в черное и лишь последний отсвет красного угадывался над крышами. Громадные лужи отражали воздух и деревья, причем так величественно, что казались горными озерами в миниатюре. Из машины вышли Хараджа и непомерно толстая старуха с чемоданчиком. Ее тело, довольно рослое, было почти одинаково в высоту, толщину и ширину. Однако двигалась она так проворно и легко, что я все время не мог отделаться от впечатления, что она просто надута воздухом. Мне даже хотелось ее потрогать. Толстуха оказалась врачом.

Когда мы подходили к кустам, оттуда кто-то выскочил и побежал. Так быстро, что мы не успели его рассмотреть.

– Это он? – сердито спросила старуха.

– Нет, конечно.

– Без «конечно». «Нет» уже достаточно. Меня звать Марфа Павловна. Будешь слушаться и делать все что надо. Иголку держать умеешь?

Мужчина лежал в той же позе. Вначале мне показалось, что он мертв, но Марфа Павловна ничего такого не сказала и я успокоился. Она работала быстро и очень профессионально, на мой взгляд. Она ощупала живот, оттянула веки и посветила фонариком, измерила давление, сделала еще что-то во многих местах, скорее всего измерила температуру, каким-то плоским датчиком.

– Давно?

– Что давно?

– Давно наложил жгут?

– Примерно часа полтора.

– «Примерно» это больше или меньше?

– Не знаю. Больше.

– Тогда молись богу. Я снимаю.

– Может быть не надо?

– Я лучше знаю что надо. Если жгут не снять через два часа, возможна гангрена. Если кровотечение возобновится, то прийдется везти в больницу. Без операции не выживет.

– А если вы?

– Операцию? Молодой человек, я не шизофреничка.

Она ослабила жгут, подождала немного и снова ослабила.

– Дай мне руку.

Она все-таки не могла встать без посторонней помощи со своего раскладного стульчика. Я подал руку. Вес был такой, как будто я тащил гиппопотама.

– Ну как?

– Вы здорово работаете, – польстил я.

– Ну, тем живу. Значит, есть хорошее и есть плохое. Внутреннего кровотечения нет, брюшная полость не прободнена, все органы целы, насколько я могу судить. Была разрезана вена, но кровотечение прекратилось. Эмболии нет. Ты знаешь, что такое «эмболия»?

– Примерно, – сказал я.

– Примерно не годится. Разрезанная вена иногда засасывает воздух. Когда этот воздух дойдет до сердца, оно окажется пустым.

– Да.

– Не «да», а в тридцати семи процентах случаев летальный исход, даже в клинике. Но здесь дело не в этом. Здесь дело в том, что он не приходит в сознание. Его раны – это просто большие порезы, я, кстати, их продезинфицировала, сейчас подержишь, пока я буду бинтовать. Для комы нет никаких причин.

– Может быть, его ударили по голове? – предположил я.

– Мозг не поврежден.

– Как вы можете знать?

– Молодой человек, не нужно соваться не в свое дело.

– Хорошо, не буду, – согласился я.

– У человека столько рефлексов, что по ним можно проверить все что угодно.

Мы устроены как электронная плата: если грамотно тыкать тестером… Только грамотно. Рефлексы в порядке, мозг не поврежден. Значит, вот что я советую.

Ничего не советую. Я думаю, что он все-таки очнется. Когда очнется, пусть лежит.

Через неделю сможет ходить не хромая. Но если он не очнется, то у вас будут большие неприятности.

– Что это все-таки может быть?

– Да все что угодно.

– Все-таки?

– Я не буду гадать.

Сделав перевязку, она ушла, не захотела ехать на машине. Ее насквозь мокрые и малюсенькие, как у Золушки, туфельки ухитрялись нести громадный вес. Может быть, в юности она была стройна как былинка. Может быть, она осталась такой же в душе.

– Она работает в больнице? – спросил я.

– Работала.

– На пенсии?

– Нет. Когда вместе работают один талант и десять тупиц, к тупицам люди не идут, а им тоже хочется иметь свое место под солнцем. Отсюда их ответные действия. Это называется демократия.

Всю дорогу к моему дому мы ехали молча и лишь один раз он сказал:

– У вас, оказывается, опасная работа.

– Иногда.

– Дальше будет хуже. Человеку с вашим талантом не дадут жить спокойно… Я помогу вам занести его в квартиру, наденем плащ и возьмем с двух сторон, в крайнем случае сойдет за пьяного. Но на этом моя помощь заканчивается. Моя фамилия Хараджа, а не Гасан Абдурахман ибн Хоттаб.

11

Когда-то меня спросили, точнее, я сам вызвался назвать четырех величайших людей человечества. Почему-то тогда у меня было особенное мнение на этот счет.

Я назвал Сократа, Канта, Леонардо и Толстого Льва. Сейчас, спустя примерно двадцать лет, я бы не включил в список величайших ни одного из них. Сократа за его диалог о государстве; Канта – за то, что его мысль объемна и тяжеловесна как вычислительная машина на вакуумных лампах; Леонардо – за то, что разбрасываясь всю жизнь, он так и не создал ничего настоящего, кроме нескольких картин;

Толстого – за вторую половину его жизни. Я попытался сегодня ответить для себя на тот же вопрос и не нашел ответа. С одной стороны, чем больше ты понимаешь в жизни, тем меньше становится четких ответов на вопросы, а с другой стороны, я чувствую, что четырех величайших просто не существует, хотя многие назвали бы Христа или что-то близкое лично им. Великие люди истории многочисленны. Они так многочисленны, что просто составляют толпу – это такая же толпа, как и любая другая. Так стоит ли растворяться в этой толпе?

Кое-что из того, что мне удалось открыть, могло бы поставить меня в один ряд с великими. Вычисление периода везения это уже очень сильная штука. Но я сделал большее – я научился создавать чудо и применять его. Это несложно, это доступно каждому, это доступно, например, вам. Сейчас я дам вам главную идею.

Для чуда нужно всего лишь две вещи: правильное настроение и регулярная тренировка. Но самое важное – это настроение. У вас случалось так, что вы легко заговариваете с девушками, вы умны, остроумны, легки, вы можете выдумывать рифмы или созвучия, вы можете отгадывать карту или то, какой стороной выпадет монета? Конечно случалось, хотя бы изредка. Я называю это настроение настроением импровизации: ты уверен, что у тебя получится, и поэтому получается. Только в этом настроении чудо становится доступным. Одинаково важны два компонента: уверенность в результате и безразличие к результату.

Напряженность заменяется свободной радостью игры.

Но как этого достичь, спросите вы. В детстве человек похож на асфальт сразу после того, как прошел дождь игры – он весь в игре – где больше, где меньше, – в зрелом возрасте он похож на сухой асфальт, на котором только местами вода собралась в лужи. Чем старше человек, тем труднее ему отдаться игре. Для большинства взрослых чистое настроение игры или импровизации недоступно.

Однако я нашел способ устойчиво создавать это настроение или вариант его.

Оказывается, что оно прекрасно известно религии – это именно то состояние, в котором оказывается человек, посвящающий себя богу и возлагающий на него руководство своими поступками по принципу: тебе сверху виднее, – прошу тебя, сделай как лучше и, даже если я не пойму тебя, то я все равно верю, что ты действуешь на благо мне, а я только исполнитель твоей воли на земле. Это сильно расслабляет в том смысле, что снимает волнение и ответственность за результат.

Полная уверенность в результате: результат все равно будет наилучшим, каким бы он ни казался моему несовершенному глазу. Ненапряженность, отсутствие любых зажимов. Свободное действие – что бы я ни делал, я делаю правильно. Подобное настроение может возникнуть после искренней молитвы. Безразличие – почти – к результату, из-за того, что ты оказываешься проводником вышей воли и твой маленький результат слишком ничтожен, хотя и интересен как доказательство высшего руководства.

Несложно провести эксперимент – помолитесь, слова несущественны, важен сам факт отдачи себя высшей воле – помолитесь искренне, очень искренне чему-нибудь.

Однажды я играл в теннис и мой противник, проигрывая, помолился богу – и выиграл. Причем выиграл он не хорошей игрой, а несколькими случайностями. Те, кто играет в теннис, знает, что довольно много мячей могут быть случайны, а любой мяч может оказаться решающим. Мой соперник, человек искренне верующий, оказался доволен божественной помощью. Меня же заинтересовало само явление. В следующий раз, оказавшись в ситуации прогирыша, я помолился про себя, – но помолился специально выдуманному богу, богу искусства. Насколько я знаю, таковой не существует. И случилось то же самое. Пошла полоса везения, причем заметил ее не только я. У меня получилось. Неведомая, но колоссальная сила меня услышала и помогла мне. Это было мое первое, специально задуманное чудо.

Любой из вас может поставить это наблюдение на самом себе, особенно если вы играете в теннис или занимаетесь любым другим делом, исход которого сильно зависит от случайности. Мое везение началось лишь в тот момент, когда сам результат партии стал неважен для меня, когда я переключился на другую игру.

Нужна вера, но не просто искренняя вера, а чувство абсолютной достоверности происходящего. Такое чувство нельзя получить волевым усилием, к нему нужно прийти свободно играя, проверить не от боли, а из интереса. По принципу: а почему бы и нет? И вот в некоторый момент наступает то самое настроение, которое легко узнается – настроение импровизации.

Поэтому люди и верят в бога – он дает им доказательства своей силы. Он творит чудеса. Но творит чудеса не только он – я убедился, что отдавать себя можно кому угодно и чему угодно. В результате тренировок я научился не отдавать себя никому и все равно держать, сохранять правильную сосредоточенность, правильное состояние мозга – то единственное состояние, при котором ты подключаешься к высшей силе.

Но, сколько бы я ни тренировался, я не могу держать это настроение долго, тем более, всегда. Есть полосы в моей жизни, когда я могу очень многое, и есть темные полосы, гораздо более обширные, когда я не могу ничего. Иначе и не может быть.

Такие же полосы чуда имеет природа и человеческая история: поэтому гении всегда рождаются гроздьями, пучками. Они растут рядом, как грибы. Рафаэль Леонардо и Микеланджело появились настолько близко, что были знакомы друг с другом.

12

В этот раз нужное настроение достигалось с трудом. Стоило мне сосредоточиться на несколько секунд, как посторонние звуки сбивали настрой. Я закрыл форточку чтобы не слышать детских криков. Но это не помогло: крики стали тише, зато вернее цепляли мое внимание. Я был слишком напряжен из-за событий последних дней. Когда затихли звуки, я вдруг увидел взлетающие у моего окна мыльные пузыри. Не представляю, как они забрались на такую высоту. Сейчас на лотках полно всяких учебников магии; в свое время я читал некоторые и даже завидовал наивным колдунам, которые растирают в порошок жабьи хвосты или что еще они там делают. Достаточно им выполнить определенный алгоритм, как чудо случится. А каждое мое чудо требует либо вдохновения, либо огромных усилий.

Каждый день приходится быть в форме, это тяжело. Кроме того, профессиональный маг вроде меня не имеет права даже выпить чашечку кофе, не говоря уже о более крепких напитках. Рассудок должен быть предельно ясен. Иногда мне мешал даже крепкий чай.

Сейчас вдохновение не приходило.

Чудо, которое я собирался совершить сегодня, было несложным. Я хотел заставить того паренька, которому отдал собаку, прийти ко мне и подробно рассказать о своей жизни. Его, кстати, звали Юрой. Я имею отличную память, но у нее есть один дефект: я забываю имена. Как бы я ни старался, не могу запомнить. Мне приходится записывать. Еще с первых дней моей работы я веду подробный дневник и туда вписываю имена всех людей, с которыми встречался или должен встретиться. Иногда все-таки попадаю впросак. На меня обижаются за невнимание.

Итак, моя записная книжка подсказывала, что его звали Юрой. Сейчас я произнесу заклинание и, если получится, он должен прийти и сообщить те сведения, которые я жду. При этом он не должен догадаться, что им управляют. Он прийдет ко мне по собственной воле, ощутив нечто вроде желания поболтать, и выложит мне максимум информации. Но если он не появится еще минут сорок, то можно считать, что эксперимент пока не удался. У меня уже получалось раньше управлять людьми на расстоянии, но всегда случайно и в малом объеме.

– Размышляете?

Неизвестный появился за моей спиной так неожиданно, что я даже похолодел.

Есть такой мгновенный непреодолимый, атавистический страх при внезапном появлении кого-либо вблизи.

– Работаю. Я вижу, вам уже лучше.

– Сколько времени я отсутствовал?

– Около суток.

– Представляю, что вы думали. Нужно было оставить меня там. Я же сказал, что ничего страшного не случилось.

– Ничего страшного?

– Это последствия ранения. Что-то вроде военного шока или контузии. При сильном кровотечении я сразу отключаюсь. Сдвиг в мозгах, такое никто не лечит.

Жаль, я не успел вас предупредить.

– Вы служили в армии?

– Нет, но так получилось.

Впервые я заметил как много шрамов на его теле. Он выглядел так, как будто десяток рысей играя драли его когтями. Он был довольно красив, но не здоровой, плотной мужской красотой, красотой свободно перетекающей силы, а чем-то иным, трудноопределимым, может быть, болезненным, может быть, извращенным. Если бы он имел сестру или дочь, очень похожую на него, она была бы чрезвычайно красива.

При всем этом он был идеально сложен, жилист и наверняка очень силен физически.

– Понятно. Как ваша нога?

– Можно наступать.

– Несколько дней побудете у меня, пусть заживет окончательно. Кстати, при вас мы не нашли ни документов, ни денег. Есть подозрение, что пока я бегал за врачом, вас ограбили.

– Был кошелек, но в нем только мелочь. Документы я не ношу. Не страшно. Я вам возмещу все убытки.

– Это не обязательно.

Кто-то позвонил в дверь – он вздрогнул, как кошка, но сразу же успокоился.

– Обязательно. Я всегда плачу долги. К вам кто-то пришел, пусть лучше меня не видят.

13

Пришел все-таки Юра. Значит, первый импульс сработал. Пусть невежды зовут это телепатией, внушением на расстоянии или еще как-нибудь – я знаю, что природа процесса совсем иная: я связываюсь с некой силой, которая управляет случайностями наших судеб, и случайности складываются так, как нужно мне. Я не знаю, что это за сила, но она абсолютна, она всемогуща, нейтральна по отношению к добру и злу, довольно безразлична к нам. Это никак не бог, и уж тем более не дьявол. Эта субстанция живет в совершенно другой плоскости. Я называю ее Кси.

Просто потому, что нужно ее как-то называть, да еще потому, что греческая буква кси пока еще никем не занята. Не то что, например, пси, альфа, или омега.

– Ну как дела? – я поставил чайник и мы сели за стол.

– Скучно. Я четыре дня живу и ничего не происходит. Вы сказали жить как растение, но это трудно. Я начал фотографировать. Это можно?

– Нормально.

– Принес фотографии, оставлю вам посмотреть.

– Стоп. Сейчас очень важный вопрос: когда ты решил показать мне фотографии?

– Вчера. Или даже тогда, когда купил пленку. Мне захотелось прийти и поболтать. И рассказать. Ведь должен быть какой-то отчет. О работе, если только называть безделье работой. И я купил туфли.

Вот это да.

Я посылал именно такой импульс час назад: прийти поболтать и дать максимально подробный отчет. Но импульс сработал ДО того, как был послан.

Сработал на несколько дней раньше, еще до того, как пришел мне в голову.

Похоже, что Кси свободно расправляется с такими вещами, как прошлое и будущее.

Она проходит поверх них. Она управляет временем как ребенок велосипедом.

Однажды мне приснился сон: человек в спецовке пробует завести бульдозер. С энной попытки бульдозер все же заводится и оглушительно тарахтит. Я просыпаюсь под звон будильника. Ничего необычного, правда? А необычное в том, что бульдозер был подготовлен в моем сне еще ДО того, как зазвенел будильник.

Современная наука утверждает, что это невозможно. Но вспомните свои сны – и вы согласитесь со мной.

– Ты уверен, что эта мысль пришла тебе несколько дней назад?

– Да. Это так важно?

– Сначала покажи, что ты снимал.

Я рассматривал фотографии. Несколько сюрреалистических снимков: случайные предметы скомпонованы в совершенно дикие структуры; дом, окрестности, несколько видов из окна, очень много фотографий облаков, облака на закате, облака как фон для летящих птиц, дождь. Снова дождь. Соседи.

– Кто это? – спросил я.

– Живет в сорок четвертой квартире. У нее мальчик. А это старушка из сорок пятой. Где-то был еще… Вот он.

Вот он, объект моей мести. Собственно говоря, ничем чрезвычайным он предо мной не провинился. Негодяй, конечно, но мало ли негодяев вокруг нас? Что еще?

Мы хорошо знали друг друга, мы с детства жили на одной улице в домах напротив.

Несколько раз он воровал мои деньги, несколько раз втягивал меня в сомнительные дела и сразу же предавал, многое другое – но, вобщем-то, ничего серьезного. Он был обычным тупицей, обычным хулиганом, затем пошел в армию и там ему выбили несколько передних зубов. Затем он завел гитару и орал по ночам злые пьяные песни, затем женился и стал беспробудно пить. Затем ушла жена с детьми, привязав его пьяного к кровати, напоследок. Потом жизнь текла без происшествий, оттеняемая лишь скандалами с соседями, появлениями участкового иногда, запоями и всякой другой мелочью. Потом его дом сгорел и он получил новую квартиру в многоэтажке. И теперь рок, руководимый мной, собирается занести над этим убожеством свой хлыст. За что я его так?

– А вот Дина. Кушает.

Это он сказал с любовью.

– Нашли общий язык?

– Не знаю. Она какая-то странная.

– А по ночам?

– По ночам я сплю. Пробовал ее дрессировать.

– И как она?

– Нормально. Мне говорили, что характер собаки может испортиться, когда она меняет хозяина. Но это не наш случай. У нас все нормально.

– Она тебя любит?

– Не знаю. Слушается. Умная ужасно. Вчера мы как-то не разминулись на улице с этим уродом из сорок шестой квартиры, вот этим, который на фотографии, так Дина так зарычала, что он сразу выпал в осадок. Она меня защищает.

– А если бы она, допустим, напала, ты бы смог ее удержать?

– Она не нападет. Она умная.

– Я имею ввиду чисто физически. Сумел бы удержать или нет?

– Не знаю. А зачем?

– Да так просто.

– Не сумел бы. Она тянет, как танк.

Я продолжал рассматривать фотографию урода из сорок шестой. Да, постарел, бедняжка. Но тот же взгляд, тяжелый и злой и в то же время странно беспечный. Те же сгорбленные плечи, которые я помню с детства. «Я буду сечь его ремнем, чтобы пошел в институт», – помню, так говорила его мать. И действительно секла, а он бегал от нее вокруг стола и орал: «мама, не надо!» Потом он высек ее сам и с тех пор она жила отдельно. Лицом он слегка похож на волка из «Ну, погоди!», с той только разницей, что волк умел улыбаться и удивляться. В его же лице только тяжесть – и ничего светлого.

С самого детства он чувствовал мою необычность, мое превосходство, может быть. Еще тогда, когда я считал себя гадким утенком, а его – Великолепным Старшим Хулиганом, он видел, что я лучше и сильнее его. Всех тех гадостей, которые он мне чинил, не перечесть и не упомнить. Да и какая разница? – ведь дело не в них. Дело в соперничестве двух мировоззрений: мировоззрения личности и мировоззрения злобного дауна. До сих пор во всех бесчисленных, хотя и мелких столкновениях даун брал верх. Именно потому, что он даун. И я обязан доказать, что это неверно, что это не закон, а извращение закона. Доказать эпохе, миру Богу, если таковой существует. Это не личная месть. Просто все мы привыкли жить рядом с торжествующими негодяями. Они не преступники, они всего лишь подонки, их не накажет закон. Закон для них не писан. Но есть более высокий закон – закон совести. И этот закон говорит мне, что зло – в любой его форме – не должно оставаться безнаказанным.

Чем больше я наблюдал за ним, а это длилось почти тридцать лет, тем больше я убеждался в одном и том же и, наконец, я сформулировал это для себя как принцип: негодяев нужно ограничивать – как сорняки, как нефтяные пятна в море, как расплодившихся крыс. Это обязанность каждого порядочного человека. Если видишь негодяя – не проходи мимо.

– Ну как отношения с соседями? – спросил я.

– Никак. В основном не контактируем. Читаю книжки. Смотрю телевизор. Кушаю спагетти с индюшиными крылышками. Но скучно. И ничего не понимаю. Может быть, дадите конкретные указания. Должны же быть конкретные указания.

– Почаще гуляй и поменьше читай. Веди себя попроще и дружи с соседями. Все.

Мы выпили чай и еще немного поговорили. Пока все шло как по маслу. Вот только мне было жаль этого мальчишку. Я не хотел его подставлять. Прийдется повозиться, придумывая окончательный план.

14

Когда я вошел в спальню, мой новый знакомый лежал поверх одеяла и сосредоточенно смотрел в потолок. На его теле были только трусы и бинты. Бинт на животе слегка пропитался кровью.

– Вы когда-нибудь рассматривали бинт со свежей алой кровью так, как рентгеновский снимок, на просвет? – спросил он. – Страшно красиво, красивый цвет, я имею ввиду, исключительный. Я сказал гадость, не обращайте внимания.

– Рассматривал, – ответил я.

– Этот … о котором вы говорили, из сорок шестой квартиры…

– Не надо ругаться.

– Да ради бога, не буду. Извиняюсь, но я слышал ваш разговор. И у меня мелькнула мыслишка, так случайно. Так вот, этот приятный человек из сорок шестой квартиры, тот, на которого зарычала собака вашего знакомого, он живет в доме сто сорок восемь, улица Продольная?

– Совершенно верно.

– А зачем он вам нужен?

– По личному делу, – ответил я.

– Можно взглянуть на фото? Да, это он. Все та же гадкая сволочь. Вся проблема в том, что и мне он нужен – и тоже по личному делу. Если наши личные дела не пересекаются, то все в порядке. Но если пересекаются, вашему делу прийдется потесниться.

– Или вашему, – ответил я.

– Никогда. Мое дело слишком важное.

– Мое тоже.

– Надеюсь, вы не любовники? – спросил он.

– Нет.

– И он не ваш зять?

– Ничего подобного.

– И вы не собираетесь оставить ему наследство?

– Не собираюсь, – сказал я.

– Тогда все в порядке. Потому что я собираюсь его убить.

Повисла пауза.

– Отлично. Я тоже, – соврал я.

Он даже не взглянул на меня.

– Вы не сможете никого убить, – сказал он. – Это не в вашем характере. Даже если все получится, вы помучаете его и отпустите. Он станет лишь сильнее. А я его прикончу.

События начинали приобретать неожиданный поворот. Совпадение? Но кому как не мне знать, что таких совпадений не бывает? Совпадение это лишь маска, которую надевает судьба, чтобы скрыть свои гримасы.

– А если мы вместе? – попробовал я сделать неожиданный ход.

– Я не связываюсь с новичками. Вы даже не можете стерпеть нормального крепкого слова, а как раз такими словами говорят настоящие мужчины. Я думаю, что вы какой-нибудь иегова, или вроде того. Не желай, не гордись, не улыбайся, не спи с женщинами даже во сне. А с женой целуйся через тряпочку, смоченную нашатырным спиртом. Короче говоря, робот. И ваш бог робот, потому что спасает не людей, а роботов вроде самого себя. Кого не может сделать роботом, того сжигает в огне, как мусор.

– Я не принадлежу ни к какой секте.

– Тогда я буду нормально разговаривать, ……… мать.

– Вот по поводу этой фразы, – сказал я, – раньше первым словом в этой фразе было слово «Я», потом его просто стали пропускать. А второе слово – это глагол в прошедшем времени. Когда-то давно, когда старый мужчина встречал молодого где-нибудь в глухом месте, например, в лесу, он сразу выкрикивал эту фразу про мать – и молодой думал, что встретил своего настоящего отца.

– Ага. И зачем же?

– Затем, что незнакомых стариков обычно убивали и грабили без лишних разговоров. Традиции такие. А родителей почитали даже тогда. Поэтому, когда вы говорите эту фразу о матери мне, она не имеет никакого смысла, ведь мы с вами одного возраста.

– Ага. Значит, вы какой-нибудь профессор изящных слов и каждая моя грамматическая ошибка режет вам ухо. Так?

– Нет. У меня просто жутко прикладная профессия. Я волшебник.

– Не более и не менее. Это бывает. У вас есть ковер-самолет.

– Ковер-самолет это для витающих в облаках. А я прикладник, если так можно выразиться. Я специализируюсь на удаче, особенно на удаче в делах. В каждом деле есть много непредсказуемых случайностей. Я организую их так, чтобы в сумме они приносили удачу. Для этого мне нужны слова, всего лишь слова.

Поэтому каждое слово в этом доме имеет большую силу. Не более и не менее.

– Я думаю, вам за это платят?

– Десять процентов от выручки.

– Получается?

– Практически всегда.

– Блин, тогда я затыкаю свой грязный рот. С волшебниками нужно быть осторожным. Или «блин» тоже запрещен?

– Вы употребили слово «блин» как междометие, а не как существительное.

Проще говоря, как заменитель ругательства. К сожалению, это слово одно из самых опасных. Когда вы говорили про мать, это было просто чепуха, это ничего не означало. Но когда вы произносите «блин» в смысле ругательства, вы называете имя.

– Имя?

– Мужское имя, которое было проклято на протяжении многих поколений. Имя гнусного предателя. Когда вы говорите, «блин», вы обращаетесь к нему по имени и просите его помощи и защиты. Это все равно что молиться богу, только вместо бога подлый негодяй. Его настоящее имя было Блуд, отсюда пошли слова «заблудиться» и «заблуждаться», то есть, поверить Блуду и пойти за ним.

– Но ведь этот ваш Блуд мертв, какая разница, зову я его или нет? Он меня не услышит.

– Зато вас услышит Кси. Я не могу вам объяснить, что это такое.

По-простому, это такая штука, которая распределяет случайности вашей судьбы.

Она вас услышит и случайности вашей судьбы чуть-чуть сдвинутся. А это все равно, что чуть-чуть сдвинуть межпозвоночные диски: в девяноста девяти случаях из ста ничего не случится, а в одном можно остаться инвалидом.

– Если вы мне расскажете подобные вещи и о других словах, то я вообще не смогу нормально ругаться.

– Нет, не расскажу. Многие слова ничего не значат.

– Ну ладно. Будем считать, что разговор не состоялся.

Он отдал мне фотографию.

– Почему не состоялся? Есть некто, которого вы хотите убить, причем собственноручно, и я вам мешаю это сделать. Но я не знаю ваших мотивов, а вы не знаете моих. Расскажите.

– Рассказать? Можно и рассказать. Смотрите. – он щелкнул пальцами и между пальцами зажегся огонек. – Видите, я тоже волшебник.

– Я бы сказал, фокусник.

– Нет, волшебник – в своей профессии. Волшебник – это ведь высшая степень мастерства. А моя профессия – поджигать. Я могу зажечь все, или почти все.

Раз кто-то тушит пожары, то должен кто-то их и зажигать. Правильно?

– Кстати, – сказал я, – меня всегда интересовало, как может сгореть каменный дом, если камень не горюч.

– А-аа! Каждый дом горит по-своему. Если это старая многоэтажка, то там все просто: их строили так, что между стенами промежутки, а в промежутках деревянный каркас. Если поджечь в нужном месте, то возникает сильная тяга и она сразу же разносит огонь по всем этажам. Дом сгорает целиком и потушить его невозможно. Через какое-то время он оседает и проваливается. Я знаю о пожарах все, я мог бы основать пожарную академию.

– А зачем сжигать дома? Чтобы спрятать улики?

– Ну, это обязательно. Если какой-нибудь директор сельмага разворует и пропьет все запасы продуктов, то он обычно поджигает магазин и так заметает следы. Но у него не получается, потому что он не умеет правильно поджигать.

Зато, если он позовет меня, потом его не разоблачит никакая следственная комиссия. Потому что я работаю хорошо, с гарантией.

– Так вы занимаетесь сельмагами?

– Никогда. Слишком мало платят и слишком простая работа. Иногда помогаю в бизнесе – убираю конкурентов. Если конкурент вдруг решит построить дорогой магазин там, где его не нужно строить, то этот магазин в одну прекрасную ночь возьмет и сгорит. Сгорит так, что не подлежит восстановлению. И последняя категория клиентов это первоочередники на получение квартиры: до тех пор, пока дом стоит, им квартиру не дадут. Не дадут пять лет, десять или даже двадцать.

А если дом сгорел, то каждый получает новую квартиру со всеми удобствами. И квартира стоит обычно от трех до семи тысяч долларов. Чистая прибыль. Я киллер, но убиваю не людей, а недвижимость. Вот в этом-то все и дело.

15

Фамилия моего нового знакомого была Бецкой. История, которую он мне рассказал была примерно такой.

Однажды он получил заказ на уничтожение старого жилого дома. Дом был двухэтажный, более чем столетнего возраста, в аварийном состоянии, на двадцать восемь квартир. И без хорошего пожара никак не обойтись – все остальные способы уже испытаны. Бецкой никогда не разговаривал со всеми жильцами; для переговоров всегда выбирался лишь один представитель. В этот раз представителем оказался примерно сорокалетний мужчина крупного телосложения. У него был грубый голос, лицо пьяницы и отвратительная дырка на месте передних зубов. Был также постоянный напор, которому Бецкой едва мог противостоять. Этот человек просто не слушал возражений и шел вперед как танк. При первой встрече они ни о чем не договорились. При второй представитель попробовал угрожать и Бецкой уже решил про себя, что сделка не состоится. Но была еще и третья встреча, где и удалось найти компромисс.

Договорились о дате, о стиле поджога, о сумме гонорара и количестве материального ущерба. После этого началась работа.

Прежде чем сжечь дом, его нужно изучить. Тот двухэтажник оказался не таким уж и простым. На самом деле это была только четвертая часть большого здания, построенного в прошлом веке. Во время войны три четверти здания было разрушено бомбежкой, а оставшееся восстановили потом. Сто лет назад дом был чем-то вроде торгового центра и в его подвалах хранись припасы, в основном пищевые. Подвалы были сложены из толстых дубовых бревен, каждое двадцать пять на двадцать пять в поперечнике. Все эти бревна и подвалы сохранились до сегодняшнего дня.

Сохранились также и подвалы под несуществующей частью здания. Прослеживая эту систему подземных коммуникаций, Бецкой нашел много интересного и неожиданного, в частности, даже семь развалившихся скелетов времен Гражданской войны. Кто-то от кого-то прятался и был убит. Подвалы были сильно испорчены постоянными авариями канализации, проходившей рядом, а также недавним подъемом подземных вод.

Пожар должен был начаться именно из подвала. Главной проблемой в таком случае было обеспечить собственную безопасность. Жильцы сжигаемого дома никогда не хотят платить гонорар за работу и, если поджигатель сгорает вместе с жилищем, это их устраивает. Поэтому, как только ты зажжешь дом из подвала, сам ты из этого подвала уже можешь и не подняться. Тебя или прибьют на месте или позволят сгореть живьем. На войне, как на войне, а дело есть дело. Ничего личного.

На случай нападения Бецкой имел пистолет, о чем он недвусмысленно сообщил представителю. Судя по тому, как представитель расстроился, Бецкой понял, что тревожился не зря. Видимо, их планы рушились. Но договор есть договор. Бецкой подготовил два запасных выхода из подвалов, на что ему потребовался целый месяц.

Один выход был через неработающую систему канализации, а второй – сквозь кирпичную стену, которую Бецкой аккуратно разобрал на камешки и снова сложил, уже без раствора. Стена перекрывала древнее окно, которое снаружи было полузасыпанно мягкой землей.

В день перед поджогом шел дождь, но Бецкого это не волновало.

Профессионал заставит сгореть дом дотла даже под проливным ливнем. Весь день он провел в подвалах и не знал, что творится наверху. А наверху творилось следующее.

Дождь перешел в ливень, а ливень усилился настолько, что коричневые, с белыми бурунчиками, потоки воды сбивали с ног прохожих и сносили с дороги легковые автомобили. Некоторые машины даже переворачивали вверх дном. К счастью, обошлось без жертв. Но очистные сооружения города не выдержали напора воды и канализация прорвалась. Вся грязь была из канализации выброшена в реки; реки понесли грязь в чужие моря и станы, а город и окрестности сразу же объявили зоной экологического бедствия. К вечеру дождь прекратился.

Когда Бецкой закончил поджигать и полюбовался на свою работу, он пошел к выходу из подвалов. Впрочем, он был уверен, что выход уже закрыт. Так и случилось. Простые ребята уже радовались, разделавшись с виновником пожара.

Платить не нужно, а если вдруг милиция что-то заподозрит, то вот, пожалуйста, примите на тарелочке обгорелое тело поджигателя. Мы его знать не знаем, подайте нам наши квартирки.

Убедившись в очередной раз в неблагодарности клиентуры, Бецкой пошел к запасному выходу. Огонь уже начинал припекать. Но выйти через канализацию оказалось невозможным. Колодец был залит мутной и вязкой жижей. Прорвавшаяся при аварии вода затопила старые тоннели. Оставался еще последний выход через разобранную стену. Кирпичная кладка находилась в одном из дальних подвалов.

Подсвечивая себе фонариком, Бецкой двинулся туда – и убедился, что дыру залили снаружи бетоном. Толстый язык полузастывшего бетона развалил кирпичи и вывалился внутрь. Вот поэтому весь день была неправильная тяга: кто-то намертво перекрыл отверстие.

К сожалению, бетон еще не вполне застыл. К сожалению – потому что Бецкой потратил драгоценные полчаса, пытаясь пробить каменеющий кляп. Но клиенты постарались: было вылито не меньше машины раствора.

Выхода не было. Времени не было тоже. Погибнуть в огне Бецкой не боялся.

Конечно, разгоревшийся пожар остановить нельзя, но можно уйти от него в дальние влажные подвалы, куда он не достанет. Но, раз пространство закупорено почти герметически, огонь начинает сжирать весь оставшийся кислород. Еще до того, как умереть от нехватки воздуха, любой человек умрет от отравления угарным газом.

Бецкой бросился в дальние подвалы, в те кельи, которые он исследовал не до конца. Иногда случается, что подвалы двух соседних домов связаны или перегородка между ними такая тонкая, что ее можно разрушить. Люди ведь борются за пространство не только на земле и на воде, но и под землей тоже. Они строят подвалы вплотную.

Отравление угарным газом это одно из отвратительнейших ощущений. Это хуже чем просто боль и хуже чем просто агония. Еще хуже, если тебе при этом приходится работать на пределе физических сил. Или за этим пределом. Дубовые бревна местами сгнили и в одном из таких мест Белкой обнаружил старые тряпки, залитые алебастром. Дырку наверняка закрывали снаружи. Ему удалось проделать отверстие и просунуть в него вначале руку с фонариком, затем голову. Это был старый подвал соседнего дома, полный всякого гнилого хлама. Хлам был навален кучей до самого потолка. Вот под всей этой кучей оказалась щель. Пролезть в эту щель целиком Белкой не мог, потому что бревно было всего лишь двадцать пять сантиметров в поперечнике, зато сумел полностью просунуть голову. Это могло оказаться таким же смертельным трюком, как засунуть голову в пасть тигру: в этих подвалах полно голодных крыс. Если ты потеряешь сознание, то голову тебе просто отгрызут. Нужно не потерять сознание до тех пор, пока прекратится пожар – а это еще часов десять. Если же ты отравлен угаром, то ты отключаешься обязательно.

Вобщем, ему удалось спастись. Остальное было делом профессиональной чести.

Нужно было забрать деньги и убить предателя. Если этого не сделать, никто из правильных людей уже не закажет ему хороший поджог. А тот, кто закажет, будет мелкой сошкой и сам попробует повторить трюк с бетоном. От безнаказанности наглеют. В этом деле, если ты не отвечаешь на пощечину, а подставляешь другую щеку, ты мертвый человек. Это правило профессии.

– Как вы узнали его адрес? – спросил я.

– Их же всех переселили в одну новостройку. Это единственная новостройка на весь город.

– Вы ее тоже сожжете?

– Нет. Можно мне фотографии еще раз?

Я отдал ему все фотографии. Он просмотрел их молча, дважды.

– Откуда у вас эта собака? – спросил он.

– Дина? Купил на базаре. Я предполагал, что она будет мотором этой трагедии.

– Какой трагедии?

– Той, которую собирался поставить я. Но, кажется, мне прийдется забыть об этом.

– Тогда не нужно мне рассказывать, что вы ее купили на базаре.

– Почему нет?

– Ее зовут не Дина, а Диана. Эта собака имеет особенную подготовку. Это собака-людоед.

– Вы уверены?

– Я помню ее еще щенком. Конечно, она состарилась, сейчас ей, наверное, уже четырнадцать или пятнадцать лет. Но я не ошибаюсь. Ее держали специально, чтобы натравливать на людей. Она загрызла моего товарища. Ну, это я так говорю – в нашем деле товарищей не бывает.

16

Этой ночью стартовала цепочка случайностей, которая уже очень скоро привела к совершенно невероятному событию. Невероятному даже для человека, постоянно работающего с чудесами.

Началось все со сна: мне снился старичок деревенской наружности, брынькающий на балалайке и распевающий куплеты. Куплеты звучали дословно так.

Поделюсь я с вами, это, главным свойством интернета: как залезешь в интернет – ничего, чо надо, нет.

Фразы, дословно запомнившиеся нам из сна, всегда что-то означают. Это не только мое (кстати, неодиныжды проверенное) мнение, но и мнение классиков психоанализа. Классики считают, что этими фразами говорит наш внутренний голос.

Но непонятно только было, отчего это мой внутренний голос решил заговорить об интернете: с компьютером я работаю регулярно, но о том, чтобы подключиться к сети, у меня и мыслей не было. Утром, только проснувшись, я услышал в новостях сообщение о том, что президент лично то ли открыл, то ли посетил интернет-кафе.

Совпадения начали выстраиваться в логический ряд. Теперь нужно ждать следующее.

Следующее совпадение произошло часа через полтора, когда я шел по бульвару к остановке троллейбуса. Две совершенно древние старушенции в платочках, которых я обогнал, завидев приближающийся троллейбус, говорили об интернете, причем говорили вполне профессионально. До сих пор я считал интернет уделом оторванных от жизни юношей и продвинутых информационных жуликов. Почему бы и нет? – подумал я и предоставил судьбе решать самой.

И судьба распорядилась. В одном из центральных переулков я наткнулся на разноцветную рекламную куклу, изображающую гостеприимного повара. Внутри куклы сидел человек, зазывающий всех в новый ресторан. Почему-то он пристал именно ко мне. Рядом с ним ухмылялась полосатая женщина-кошка. Кошка, к счастью, как раз сняла голову и лакомилась мороженым.

– Некогда, – ответил я.

– У как же некогда, когда такой шанс! – не унимался повар.

Кажется, в ресторане разыгрывали какую-то лотерею.

И в этот момент я увидел вывеску: «Интернет-клуб».

– Некогда, иду в интернет, – совершенно глупо сказал я и нырнул в подвальчик. К рекламным зазывалам я почему-то испытываю почти физическое отвращение. Они превращают нашу силу в нашу слабость. Под силой я подразумеваю хорошее воспитание, не позволяющее сказать им правду.

В клубе было тихо и довольно просторно. Отчего-то он напоминал внутренность бассейна – может быть, из-за стен, выложенных белой плиткой, и зеркального потолка. Пушистые почти невесомые растения на окнах были совсем как водоросли. Уютно светили большие мониторы. Услужливый юноша выдал мне карточку с нарисованным номером и объяснил что нужно делать. Нужно было щелкать на синюю букву «е», а потом действовать по обстановке. Вскоре передо мной появилась строка с мигающим курсором. Мне предлагали что-нибудь набрать.

«Меня отвлекают зеркальные потолки», – набрал я и нажал ввод.

«Меня тоже» – появилась надпись на экране.

Я почувствовал себя примерно как Робинзон, назвавший дикаря Пятницей, и увидевший, что тот откликается на Субботу.

«Не пойму, что все это значит», – набрал я.

«Это не имеет значения», – появилась надпись и машина зависла.

Я посмотрел в зеркальный потолок и увидел прилипшую к экранам молодежь. У всех все в порядке. Негры рассматривают голых девушек, арабы пишут письмо по-арабски, у наших на экранах полный хаос и только у меня – это.

Услужливый юноша все-таки запустил мой компьютер, хотя и не поверил моему рассказу.

– Попробуйте теперь, – сказал он.

«Меня отвлекают зеркальные потолки», – набрал я и машина зависла в ту же секунду.

Этим дело не кончилось. Мне дали поработать еще на двух свободных машинах, но как только я входил в интернет, они висли. Если за машину садился кто-то другой, они работали, как ни в чем ни бывало. За моей спиной уже стояли трое работников, пытаясь отгадать что же я делаю не так. В конце концов мне вернули деньги. Она сошлись на версии о вирусе. Недавно кто-то из их конкурентов заказал программистам создать специальный вирус, который идет по сети и заражает избирательно нужный интернет-клуб. При этом в клубе начинают необъяснимо виснуть компьютеры. Клиенты, понятное дело, разбегаются и ищут счастья в соседних клубах. Кстати, программисты вирус создали, деньги получили, но пришли к конкурентам и взяли заказ на анти-вирус. Чем эта история закончилась, я не узнал, потому что разговор был долгим.

Но в этот же день я посетил еще два интернет-клуба. Компьютеры продолжали виснуть, почувствовав мои пальцы на клавиатуре. В этот день с меня снимали статическое электричество, замеряли мои магнитные поля и даже проверяли меня радиационным счетчиком. Меня даже переодевали в чужой костюм. Увы, машина узнавала меня в любом одеянии.

Уже поздно вечером я включил свой собственный родной компьютер и осветил темную комнатку синевой экрана. Машина работала превосходно.

17

Сейчас я удивляюсь своей беспечности, но, на самом деле, даже если бы я был предельно осторожен, это бы ничего не изменило. Они вели меня больше часа: от самого дома, в метро; они были со мной в билетной кассе, и наконец, настигли в безымянном переулке. Последнее, что я увидел, была темно-красная вывеска, изображавшая стилизованный факел. Факел перекрывал широкую витрину, за которой сиял банкетный зал, а в нем беззвучно дрыгались хореографические уродцы. Меня свалили на месте. Я даже не успел их разглядеть и не могу сказать сколько их было. Теперь я думаю, что они все-таки боялись меня и боялись показывать свои лица; они опасались, что я имею силу и могу их наказать, если не сразу, то потом. Но как жертва, я представлял жалкое зрелище.

Они выбили из меня дух на первых же минутах. Некоторое время я считал удары, уже кружась в темнеющем кроваво-пенном полусне, уже не чувствуя боли, и лишь стараясь вдохнуть сквозь нечто, зажимающее мой рот, потом все исчезло. Я нашел себя в абсолютно темном помещении, которое пахло подземельем.

Я ощупал свое лицо и убедился, что с ним-то полный порядок. Меня ни разу не ударили по голове. Все удары шли в корпус и по рукам, которыми я пытался защититься. Руки в ужасном состоянии, хотя ничего не сломано, может быть, лишь левый мизинец. Я встал на ноги и убедился, что смогу сделать только несколько шагов.

Это не был обычный подвал, такой, в котором хранят мешки или сломанные стулья. Помещение было пустым, но готовым к приему гостя. Стены оклеены обоями и гасят звук. Каждый мой шаг звучит как монетка, упавшая на ковер, – почти неслышно. Рисунок на обоях изображает примитивный морской пейзаж; несмотря на мое умение видеть в темноте, я не могу разглядеть деталей. Линолеум на полу приятно холодит руки. Четыре утолщения темнеют под потолком, – видимо, светильники.

Сделав несколько шагов, я снова сел у стены. Так сильно меня еще никогда не отделывали. Я не знаю, сколько времени я просидел в такой позе, но колени и спина у меня онемели, а встать я не мог. Пришлось повалиться на бок. Когда я очнулся снова, в моей камере было светло. Рисунок на обоях оказался всего лишь беспорядочным нагромождением цветовых пятен.

– Ну как тебе ползалось тут? – спросила Элиза. – Не ожидал?

– Ползалось нормально.

Что такое чувство юмора и зачем оно нам? Оно не от мира сего. Сей мир – мир необходимости, неизбежности, в законах управляющих миром, нет и намека на юмор – хотя есть такая вещь как красота. Природа может быть красива, но весела – никогда. С другой стороны, если верить рассказам переживших клиническую смерть, то, что встречало их там, обладает чувством юмора. Может быть юмор есть отблеск божества или божественного способа общения с миром?

Я снова сел у стены. Сейчас я мог бы встать, но такая попытка, даже успешная, выглядела бы унизительно, и я остался сидеть.

– Ползалось нормально. На стул раскошелиться не могла?

– А мне и так хорошо.

Она нагнулась и ее грудь отвисла прямо перед моими глазами. Так себе, штучка на три с плюсом.

Потом она начала много говорить, но я с трудом улавливал слова. Смысл был прост и понятен. Я должен вернуть долг, то есть то, что она из-за меня потеряла.

До тех пор, пока я этого не сделаю, буду жить в этом подвале, причем без пищи.

От меня самого зависит, умереть мне голодной смертью или выполнить ее условия.

– Значит, первое, – сказал я, – для работы мне нужны удобства. Кровать, мебель, туалет, это все понятно. Телевизор, зеркала и книги. Еда тоже обязательна, причем самая лучшая и дорогая. Запиши на мой счет. Услуги врача, это второе. И третье, это конфиденциальность. Все что я делаю, я делаю только в одиночестве, без посторонних глаз и ушей. Никто не имеет права сюда входить без моего требования. Поставишь мне сюда внутренний телефон. Пока все. Можешь быть свободна.

– Не много ли будет? Может быть, еще залезть тебе в кровать?

– Значит, будем спорить, – сказал я.

Увы, она согласилась на все, кроме еды и врача. Я только и смог выдавить из нее единственный обед, напоследок. И то хорошо. Обед принесли нескоро, как мне показалось, лишь на следующий день, и состоял он из двух копченых куриц, купленных на ближайшем рынке, и грозди винограда. Виноград оказался великолепен.

Куры напоминали хорошо загорелых нудисток.

Много часов я провел в полубессознательном состоянии. Нельзя сказать, чтобы я не мыслил или не контролировал окружающее. Но я позволял как внешнему, так и внутреннему миру свободно проплывать мимо. И где-то там, на грани между внутренним и внешним миром, было еще нечто, уже давно привлекающее меня. Там была дверь, которая могла открыться. Когда-то давно я уже пытался войти в нее.

Однажды, сидя в поезде, я дремал под звуки колес и вдруг, в какое-то мгновение, я услышал музыку. Мне удалось удержаться на грани, не соскочить с нужной частоты, и музыка продолжалась. Я никогда раньше не слышал ни мелодии, ни инструмента. Когда музыка прекратилась, я записал нотами каркас мелодии. Но лишь два года после того случая я узнал, что инструмент, который звучал в моем полусне, был гавайской гитарой.

Сейчас голод и боль сделали меня таким слабым, что я почти не мог передвигаться. Но главной была не физическая слабость, а слабость желаний. Что бы со мною не происходило, мне было все равно. Я ничего не делал, я лишь сидел у стены или лежал на клетчатом диванчике, который мне принесли, и тупо следил за образами, которые сами собой всплывали из глубин мозга.

Эти образы были трех сортов: образы памяти, образы воображения и образы еще чего-то, казавшегося очень реальным. Я увидел картинку: на земле лежит лист железа; я поднимаю его, под ним оказываются муравьи и конфетная бумажка.

Обернувшись, я увидел колонну, сделанную из мутного стекла, сбоку колонна отсвечивала лиловым. Обойдя вокруг, я увидел маленькую фиолетовую лампочку, парящую в пространстве. Это был особый мир, реальность которого не зависела от моих желаний или представлений о реальности. Я протянул руку к лампочке и захотел, чтобы она изменила цвет. И сразу же оказался в своем темном подвале.

Без сомнения, я куда-то вошел, и этому помогла моя физическая слабость.

Астрал, другие измерения, – какая разница, как это называть? Это не было иллюзией или сном. Место обладало, я бы сказал, гиперреальностью. Это как дом твоего детства, куда ты возвращаешься в старости и узнаешь каждый камешек, и каждая царапинка на обоях для тебя полна смысла. Именно так, но без всякой ностальгии. Я попробовал войти туда еще раз и мне удалось. Для этого нужно было лишь отключить волю и желания: потому что каждое мое желание сразу же выбрасывало меня обратно в подвал.

Нужно было сесть или лечь неподвижно и просто позволить образам проплывать перед глазами, следить за ними, совершенно не вмешиваясь в их движение. Спустя пару минут сквозь черноту начинают проблескивать очень быстрые и короткие вспышки другой реальности – как отдельные кадры киноленты. Наконец, они сливаются в нечто. Но, стоит их чуть подтолкнуть, как они исчезают.

С третьей или четвертой попытки я попал на берег моря. Был ранний вечер, стоял абсолютный штиль. На горизонте виднелся остров. Я приказал себе взлететь и сразу же оказался на огромной высоте, километров двадцать или тридцать. Морской пейзаж подо мной превратился в географическую карту. Я обратил внимание на свое тело – оно было невидимо, неосязаемо и не имело инертности. Я мог передвинуть руку или ногу с любой скоростью и на любое расстояние, я мог уменьшиться или увеличиться, – а ведь я, похоже, умер, – вдруг мелькнула мысль и я снова оказался сидящим на полу в подвале.

Если и не умер, то был очень близок к этому. Я уже снова стал погружаться в небытие, но звонок телефона пробудил меня. Телефон стоял здесь же, под рукой.

Это была опять Элиза.

– Как работается?

– Никак.

– А что такое?

– Я слишком слаб и не могу сосредоточиться.

– Можно бы тебя и покормить, но только если ты будешь работать сразу же после еды.

– Обещаю.

– Только попробуй меня обмануть.

Они принесли мне три жареных пирожка и стакан сока. В соке плавало какое-то насекомое. Думаю, что здесь кто-то из охранников проявил личную инициативу. Я выплеснул сок на пол.

После еды мне стало гораздо лучше и я попробовал сотворить заклинание.

Сейчас расскажу вам, как это делается. Это вполне доступно каждому.

Нужно сделать две вещи: во-первых, войти в контакт с Кси, а во-вторых, точно объяснить, чего ты хочешь. Наверное, можно входить в контакт и еще с кем-то или с чем-то, например, с дьяволом, но я никогда не пробовал и вам не советую. Кси не знает добра и зла, эта сила нейтральна, как таблица умножения.

Это меня вполне устраивает.

Для того, чтобы войти в контакт, нужно правильно настроиться. Нужно настроение импровизации, о котором я уже подробно говорил. Это всего лишь дело техники. Дальше идет само заклинание, обязательно вслух, хотя можно и шепотом.

Можно написать на бумаге, но в этом случае останется документальное свидетельство, а это мне не нравится. Простое мысленное желание Кси не воспринимает. Заклинание можно произносить на любом языке, но лучше на своем собственном. Всякие магические формулы, вошедшие в учебники магии, это просто древние заклинания на древних языках. Они очень редко срабатывают потому что мы не знаем их точных значений.

Заклинанием должна быть фраза в будущем времени. Например: «как только догорит спичка, кто-то умрет». Это заклинание очень плохое, потому что плохо выделяет объект. Можно например, так: «Сегодня я встречу NN» – и точно назвать имя человека. Точно, то есть, однозначно. Если вы скажете «Сегодня я встречу Ивана», то это не сработает, потому что всяких Иванов на планете водится достаточно. Вы можете встретить одного из них и даже не заметить этого. Хорошо срабатывает, когда вы указываете нужного человека на фотографии. Лучше всего указывать пальцем. Не очень хорошо звучит, когда вы указываете предел времени, часто Кси не успевает или не хочет развернуть события до указанной вами даты.

Лучше не говорить «сегодня», а сказать: «я скоро встречу NN». Вот, собственно, и все. Можете попробовать и у вас получится. Но лучше не пробуйте, если вы не знаете точных значений слов. Слова заклинания всегда срабатывают в своем прямом, в своем начальном значении. Если вы этого значения не знаете, то ждите больших неприятностей. Прежде, чем успешно творить заклинания, нужно стать лингвистом.

В этот раз я попросил Кси решить ситуацию так, чтобы никто никому не был должен. Разумеется, я назвал точные имена. Конечно, меня подслушивали, поэтому я наворотил целую груду бессмысленных слов, слов на древних языках и просто выдуманных. Я же не слишком силен в древних языках, чтобы произносить настоящие заклинания по египетски или древнееврейски. Я поочередно кланялся во все углы подвала, воздевал руки к потолку, растопыривал пальцы и прочее в том же духе.

Потом я начертал в воздухе сложный знак, скрестил руки на груди и с выражением тупого упорства стал смотреть на него так, будто бы ждал, что воздух родит мне гомункула. Подобный взгляд я подсмотрел на рекламной фотографии какого-то парацелителя, берущего по пятнадцать долларов за визит. Если за мной наблюдают, то пусть попробуют теперь разгадать мой метод.

Часов через двенадцать мне принесли поесть и я сделал вывод, что дело все же сдвинулось с мертвой точки. Никогда нельзя быть уверенным: порой самые удачные заклинания не срабатывают, а случайно оброненное слово может столкнуть целую лавину событий. Так случилось и на этот раз.

18

Все последующие дни меня кормили как в хорошем пансионате, но выпускать, похоже, не собирались. Все свое, совершенно пустое, время я занимал экспедициями в новую реальность, открывшуюся мне. Я не хотел потерять найденное. Я хотел разведать как можно больше. Я хотел закрепиться на новой территории.

Однажды мне удалось снова попасть на берег моря. Это было именно то побережье, разве что теперь я оказался километра на два левее. Пляж здесь был каменистым и кишел мелкими полупрозрачными крабами, разбегающимися при моем приближении. Я осторожно взлетел и направился к острову.

Осторожно, очень осторожно. Вся суть в слабости желания. Чтобы перемещаться в здешних местах, достаточно пожелать. Но любое нормальное желание выбрасывает тебя сразу в физический мир и ты оказываешься просто глупцом, сидящим с закрытыми глазами у стены. И даже очень слабое желание срабатывает как большой реактивный двигатель, приставленный к игрушечному самолетику. Желания здесь имеют слишком большую мощность.

Я пытался лететь осторожно, но меня бросало то в стратосферу, то к самой воде. Наконец, мне удалось зависнуть недалеко от острова. Вид был великолепен. Это было что угодно, только не планета Земля. Это было любое время, но только не двадцать первый век. Я был кем угодно, но только не человеком. Это открывало громадные перспективы. На краю острова возвышался замок, несколько необычной архитектуры, но очень похожий на средневековые земные замки. Две из четырех башенок стояли наклонно. Никаких антенн, никаких столбов, никаких дорог. Если здесь есть жители, то они летают по воздуху, как и я. Я сосредоточился на одном из окон верхнего этажа.

Вначале я не понял, что случилось. Замок исчез, море исчезло; я оказался на обширной серой равнине, изборозжденной поперечными полосами. Пейзаж был сюрреален: какие-то жуткие каменные формы, впадины и пики здесь и там и все это полностью противоречит закону гравитации. Небо, в основном голубое, состояло из трех блестящих полос. Метрах в десяти от меня виднелась пропасть. И тут я увидел.

Равнина, на которой я оказался, была просто тысячекратное увеличенной поверхностью камня в кладке замковой стены, а я уменьшился до размера пылинки. Нацеливаясь в окно замка, я промахнулся всего на несколько миллиметров. Вот так получилось. Мое желание предельно прижало меня к камню и сразу же сплющило, чтобы прижать еще больше. Но со второй попытки мне удалось передвинуться более или менее плавно. Я снова увеличился и влетел в окно.

Большинство вещей, которые я видел здесь, были неожиданны. Я не думал, что увижу замок, окна, крабов и прочее. Когда я захотел проникнуть внутрь, я предполагал увидеть тяжелые столы, старинные вазы и металлические доспехи.

Возможно, людей. Возможно, чудовищ. Все, что угодно, но не то, что увидел на самом деле.

Комната была просто полна пыльного старого хлама. В основном дерево, хотя попадается и битое стекло. Ничего интересного, кроме двери. Та самая дверь.

Эту дверь я тысячи раз видел в своих снах; эта дверь была знакома мне с самого детства. Толстые деревянные брусья, а по краям она окована мягко блестящей медью. Медные гвоздики, отполированные неизвестно кем. Никаких следов лака или краски. Ни одной пылинки – будто ее протерли специально к моему появлению. Я просто захотел и дверь открылась.

Весь средневековый антураж мгновенно исчез.

Я оказался в большом зале. Без сомнения, это был гимнастический зал. Почти не освещенный. С правой стороны от меня шел ряд широких окон, заложенных снаружи кирпичом. Как ни странно, эти окна все же пропускали немного света, необычного голубоватого света, слегка напоминающего лунный. Потолок был слишком низким, метра три, не выше, и это было единственным, что делало помещение непохожим на настоящий старый заброшенный гимнастический зал. Справа вдоль стены шла длинная низкая деревянная скамья. Все это: и стены, и потолок, и пол, и скамья, было прокрашено многими слоями голубой масляной краски – очень многими слоями – это я определил на ощупь. Вы знаете, как голубая масляная краска выглядит при лунном свете? – она скользко блестит; она была на всем и во всем. Кое-где мусор и обрывки старых газет. Газеты слегка шевелились и шелестели, хотя я не чувствовал сквозняка. Длина зала метров двадцать и дальний конец лишь угадывается, теряясь во тьме. Я знаю что там ничего нет, кроме прямоугольной стены. Главное не там.

За моей спиной маленькая комната, величиной с кабинку лифта. Она освещена электрической лампочкой и желто-оранжевый свет просачивается через окошко и бросает мою длинную тень на пол. Четко видны ноги, а дальний конец тени теряется во тьме. Это освещение позволяет увидеть дощатый рельеф пола. Справа от меня вход в душевую. Главное там.

Это старая душевая, точнее, это бывшая душевая, потому все трубы там вырваны и из стен торчат почти изржавевшие крючки, на которых они раньше держались. Все выложено плиткой, белой и в потоках ржавчины, а на полу коричневой. Кое-где ржавые лужи. Несколько голых электролампочек под потолком.

Лампочки выглядят очень старыми, но пока светят. В дальней стене душевой – черный пролом, из которого исходит страх. Пролом сделан с той стороны и обломки стены вывалились внутрь помещения. Черная нора уходит вдаль и вниз. Из этой норы временами выползает Нечто. Я знаю это. Я определенно знаю это. Нечто напоминает безглазую змею или чешуйчатого червя, метров пятнадцать или двадцать длиной. К счастью, оно не любить выползать, когда горит свет. Но стоит лампочкам потухнуть…

Я подошел к пролому. Это нора, это его нора. Я не хочу с ним встретиться, но я обязан войти. Сейчас или никогда. Я взялся обеими руками за острые края плитки, нагнул голову и перенес ногу в темноту. И тут меня схватили за руки.

Меня схватили за руки, подняли и посадили на кушетку. В подвале горел свет.

– А я думала, ты помер, – сказала Элиза.

19

– А я думала, что ты помер. И часто с тобой такие припадки?

– Это не припадки, это работа, – ответил я.

В первое мгновение мир, куда я вернулся, показался мне чужим. В нем все еще оставалась некая едва уловимая странность, растворенная в вещах, позах, в звуках голосов. И все же, здесь ничего не изменилось.

– Ничего себе, работа. У тебя был пульс тридцать семь.

– Я выходил в астрал.

Почему я сказал «астрал»? Я ведь даже приблизительно не знаю, чем это могло быть. Просто в детстве я прочел глупую книжку об астральных странствиях и некоторое время мечтал повторить эти странствия сам. Стыдно даже вспомнить какие вещи казались нам хорошими, когда нам было пять, семь или десять лет. Какие песенки и стишки казались нам верхом крутизны и какие книжки – вершиной интересности. Но кто сказал что мы не ошибаемся точно так же в тридцать, сорок, или семьдесят лет? Может быть наши вкусы всегда точно так же смешны с точки зрения истины?

– И как там, в астрале?

– Темновато. И там дверь, через которую можно попасть куда угодно.

– Куда угодно, это куда? На Луну, например? – спросила она.

– Гораздо дальше.

– Отлично. Я тоже хочу такую дверь.

– Она охраняется. Нужно пройти сквозь нору, в которой что-то живет.

– Что-то или кто-то?

– Среднее между тем и другим. Оно не имеет глаз, но чувствует вибрацию.

Съесть тебя оно не может, но может задушить и всосать.

– Спасибочки, не надо. Как это называется, астрал?

– Может быть.

– Ну тогда сам там и сиди. В свое свободное время. Теперь вернемся к делам земным. Вот деньги. Пересчитай.

Она передала мне довольно пухлый кошелек.

– Десять процентов, как положено. Я вычла стоимость твоего содержания, стоимость оборудования подвала плюс за моральный ущерб. Плюс оплату моих трудов. Получилось пять пятьсот.

– Слишком много за ущерб.

– А… – потянула она, – я ведь не простая женщина, меня нельзя обижать.

Так что беру по-божески. Теперь можешь проваливать. Хоть сейчас.

– Вернула долг?

– Не считай меня за дурочку.

– Я ничего не знаю, – признался я. – Я сделал лишь общее заклинание на отмену долга. Детали могли быть какими угодно.

– Какими угодно?!!

И она рассказала мне историю, от которой меня бросило в холод.

Однажды вечером ее кредитор выходил из ресторана. Он был с сыном, мальчиком девятнадцати лет. Оба чуть выпили, самую малость. Автомобиль был припаркован на противоположной стороне улицы. Как только кредитор сошел с тротуара, из-за поворота вылетела машина и сбила насмерть – но не его, а сына. Машина остановилась и водитель вышел. Кредитор набросился на водителя, повалил его на асфальт и стал бить ногами. Но из машины вышли еще двое. Все они были слегка пьяны. В результате завязалась жестокая драка. Кредитора забили насмерть, а трое виновников получили телесные повреждения средней тяжести. Теперь просто некому отдавать долг.

– И я здесь не при чем, – сказала она. – Вали отсюда.

– Осталось последнее, – возразил я. – Дай мне ручку, бумагу и конверт.

– Это обязательно?

– Хуже. Это дело жизни и смерти.

Она распорядилась по телефону. Пока искали конверт, мы успели поговорить о жизни и выпить кофе, от которого я совсем отвык. Потом я написал несколько слов, вложил листок в конверт и протянул Элизе.

– Ты убедилась в моей силе? – спросил я.

– Да, – протянула она выжидательно.

– Вполне?

– Вполне, вполне. Что дальше?

– Дальше все очень просто. Пять пятьсот, конечно, небольшие деньги. Из-за них не убивают. Но ты меня не предупреждала, не стращала, не заставляла поклясться, что я никому не расскажу – или как там у вас делается? А ведь если я расскажу кому-нибудь обо всем, расскажу, почему машина сбила мальчика, расскажу, кто это все затеял, то тебе не жить. Даже если я сам не захочу рассказывать, меня могут найти или я могу проговориться, случайно похвастаться не тому человеку. Ты не можешь меня отпустить. Ты и не собиралась меня отпускать.

Она оказалась сообразительна. Она думала всего пару секунд. Затем медленно вынула листок из конверта, продолжая смотреть мне прямо в глаза. Опустила глаза. Прочла.

– Что значит: «заклинание абсолютной силы»? – спросила в полголоса, деловым тоном.

– Такое, которое будет работать и после смерти заклинателя, то есть, после моей.

– Ага. Но я не поняла последнюю строчку. Можно попроще?

– Проще говоря, ты умрешь, если причинишь мне зло. Умрешь, даже если меня не будет, даже если ты сожжешь этот листок, даже если тебя будут охранять сто человек. Ты просто подавишься рыбной костью или смертельно заболеешь. Или утонешь в пруду, например.

– Только не в пруду, – сказала она, – я один раз тонула в детстве, больше не хочу.

– Ничего не могу поделать. Теперь тебе прийдется…

– Листок остается мне? – перебила она.

– А как же иначе.

20

Все это время я предполагал, что меня держали в подвале уже знакомого мне дома. Оказалось иначе. Меня вывели на веранду, накаленную солнцем. Дом стоял в лесу, по крайней мере, лес виднелся с трех сторон. Прямо передо мной была заброшенная спортивная площадка, а дальше стояли три маленьких домика, похоже, подсобные помещения. У самого дома газон с молодыми синеватыми елями, а между елями семейка настоящих красных мухоморов.

– Я думаю, что мы будем дружить, – сказала Элиза, протянула руку и довольно мило улыбнулась. – Мой человек отвезет тебя домой.

– Это ухищрение дизайнера или сами выросли? – я показал на мухоморы.

– Сами. Лес кругом.

Она как-то вся сразу съежилась, отвечая.

– Что такое?

– Мигрень.

– Вылечить?

– Не надо.

На выезде из владений я еще раз увидел мухоморы. Несколько мелких грибков поднимались прямо на газоне, среди культурной голландской травы. Так иногда бывает, когда хозяйка часто чистит шампиньоны и выплескивает у дома воду, полную грибных спор. Но мухоморы ведь не шампиньоны, их никто не станет чистить. Но я не стал ломать себе голову этим.

Мне было о чем задуматься. История, рассказанная Элизой, действительно была страшна: я оказался причиной гибели двух, совершенно незнакомых мне, человек.

Пускай никакой суд не сможет доказать мою причастность, но я знаю, что виновен.

Ничего подобного не случалось со мной за все годы работы. Бывали проколы, бывали и несчастные случаи, но смерть – никогда. Даже если они были преступниками и стократными негодяями, они не заслужили свою судьбу. Впервые за пять последних лет я чувствовал, что та сила, которую я уверенно держу за загривок, начинает огрызаться, скалит клыки и вот-вот вырвется из моих рук. Что-то нужно было предпринимать, срочно предпринимать. Но я не знал, что мне делать.

Как можно оценить, как можно понять боль человека, который внезапно теряет сына? Что такое боль? Объективна или субъективна боль? С одной стороны, то, что мы называем болью, всего лишь микроскопическое перемещение электронов по тоненьким нервам, меньшее, чем дает батарейка от фонарика. А с другой стороны, боль может быть настолько объективна, что заслоняет собой любой материальный предмет, она может быть более объективна, чем стол или окно. Она заслоняет солнце, она больше галактик и даже гибель целых народов может быть пустяком по сравнению с ней. Поэтому боль может показаться жестокой изнутри и совершенно нейтральной снаружи, например, с точки зрения создателя, если таковой существовал.

Шопенгауэр как-то заметил, что, чем выше организовано существо, чем оно совершеннее, тем сильнее оно ощущает боль. В том числе и чужую, – добавлю от себя. Поэтому бога никогда не было, ибо предельно совершенное существо было бы наделено громадной способностью ощущать чужую боль и просто не смогло бы разлить те океаны боли, в которых невесомыми стайками проплывают человеческие жизни.

А теперь попробуем противоположный тезис. Боль – это средство директивного и безальтернативного руководства поведением извне. Это обстоятельство прекрасно используют диктаторы, силовые структуры и всякая уголовная сволочь. Чем выше организовано существо, тем большую свободу воли оно имеет и, следовательно, тем большая сила боли нужна, чтобы принудить это существо к какому-либо поведению.

Поэтому свободная личность гораздо чувствительнее к боли, чем громкоорущий алкоголик, и знает гораздо больше оттенков боли. Но бог – это единственное существо, которое не нуждается в директивном управлении извне. Поэтому бог вообще не ощущает боли (ему не нужна боль даже в качестве сигнала о неблагополучии в организме, потому что такого неблагополучия не может случиться)

Бог может знать о ней, но ощущать ее не может. С его точки зрения боль – это весьма полезный электрический ток. Поэтому он и включает этот ток при первой же возможности. Но почему я думаю о боге? Причем здесь бог? Он наверняка ведь не приложил руку к тому, что случилось.

Мы ехали довольно долго, я философствовал, блуждая и блуждал, философствуя, стараясь отвлечь себя от единственной мысли, гвоздем вбитой в мозг. Кроме этого, я запоминал дорогу. Кто знает, может быть, еще прийдется возвращаться.

21

Я отсутствовал около семи дней. Дома ничего не изменилось, только стало больше порядка. Полы оказались вымыты, посуда стояла аккуратной стопкой, засыхавшие растения на подоконнике теперь зеленели.

– Как я веду хозяйство? – спросил Бецкой.

– Волшебно. Впервые встречаю мужчину с таким талантом.

– Честно говоря, здесь побывала женщина, и даже не одна, – сказал он. – Или вас это шокирует?

– Ничуть. Люди имеют действительно уникальную в нашем мире возможность дарить друг другу и себе самим неограниченное никакими естественными пределами и, к тому же бесплатное, счастье. Или хотя бы удовольствие. Но они обычно делают это в пошлой, извращенной, или скомканной форме – или не делают вообще.

– Совершенно с вами согласен. Чем больше женщин, тем лучше. Хотя естественный предел все же ограничивает… Да, я не хотел уходить, не дождавшись хозяина.

– Это очень любезно.

– Дело не в любезности. Но, для начала, как ваши дела?

– Отлично, – ответил я.

– Вас сильно били?

– А разве заметно?

– Заметно.

– Зато заработал полный карман денег. Любишь кататься, люби и силу трения.

Издержки производства.

– А как насчет второго кармана? – спросил он. – Не хотите ли наполнить и его? Причем без всякого мордобоя?

– Если это деловое предложение, то я слушаю.

– У меня есть заказ, – сказал Бецкой, – причем очень сложный заказ, почти безнадежный. Я должен уничтожить две небольших фабрики. Пока это лишь экспериментальные фабрики, но они уже мешают многим большим людям.

– Или большим негодяям? – уточнил я.

– Это одно и то же. В большинстве случаев.

– А какое производство?

– Да уж не детские велосипеды.

– Оружие? – предположил я.

– Оружие люди покупают, а не делают.

– Тогда наркотики?

– Нечто в этом роде.

– Не понимаю. Как может быть «нечто в этом роде»?

– Какое самое приятное ощущение вы знаете? – спросил он.

– Что-нибудь из области любви или секса?

– Нет. Самые приятные ощущения испытывает человек, умирающий от жажды, когда ему позволяют выпить стакан воды. Ничего лучше на земле нет и не будет.

Второе по силе приятное ощущение получает человек с некоторыми кожными болезнями, когда он расчесывает свои струпья. Особенно, если он расчесывает их после долгого перерыва. На третьем месте стоят традиционные наркотики. И лишь на четвертом его величество Секс. Так вот к чему я веду. Можно создать кожный наркотик. Человек сыплет порошок на кожу, ждет пару минут, а потом расчесывает присыпанное место. При этом он воет от восторга, воет как зверь, катается по полу и грызет ножки стульев от наслаждения. Что-то в таком роде. Подобную силу удовольствия не дает ни любовь, ни наркотик. Кстати, и любовь и наркотики воздействуют на одни и те же центры в мозгу.

– Вы медик?

– Заканчивал училище, как ни странно.

– Тогда появятся кожные наркоманы? – сказал я.

– Они все равно появятся. Они будут расчесывать себя до голого мяса. Их будут принудительно лечить, садить в тюрьмы и так далее. Но, если уничтожить фабрику сейчас, все это случится позже.

– Я только за. Но вы говорили о двух фабриках.

– Удивительно, – сказал Бецкой, – удивительно, что никто раньше не додумался до этого. Вы когда-нибудь брали в руки мухомор?

– Нет. Он ведь очень ядовит?

– Условно ядовит. Большинство мухоморов съедобны. А императорский мухомор считается вкуснейшим съедобным грибом на свете. Но он у нас не растет. В наших лесах растут обычные красные мухоморы.

– Они тоже съедобны?

– Они ядовиты, но не смертельно. Они дают чувство опьянения, которое на сто процентов совпадает с опьянением от водки. Вместо водки можно пить отвар из мухоморов. Не будет разницы.

– Тогда почему…

– Не знаю. Наверно, легче сходить в магазин, чем в лес. Но вполне можно наладить производство безалкогольной мухоморной водки. Такая водка может быть даже сухой: если жевать сухие мухоморы или даже мухоморную муку, то результат тот же самый. Можно даже пирожки печь из такой муки, если придумать технологию.

Но более того: в Сибири есть вариант нашего красного мухомора, который вместо опьянения дает сильное эйфорическое состояние. Точно также, как и наркотик. По виду этот мухомор совсем не отличается от нашего, обычного. Его можно завезти в наши края и выращивать как вешенку. Это будет в тысячу раз дешевле маковой соломки.

– Но вам нужно найти две фабрики, – сказал я. – Это двойная работа.

– Обе будут рядом. Они принадлежат одной и той же фирме, потому что оба изобретения сделал один и тот же человек. Он же и полностью разработал технологию.

– Тогда он гений.

– Да.

– А если он гений, то сделает еще и другие открытия, – предположил я. – Его нужно обезвредить.

– А вот это не мое дело, – сказал Бецкой. – Я делаю только то, за что мне платят. Но думаю, что его захотят не обезвредить, а перетянуть на свою сторону.

– Тогда сформулируйте вашу проблему. Как можно точнее.

– Найти фабрику. Хотя бы одну из них. С остальным я справлюсь. Я слышал, что экстрасенсы могут найти исчезнувшего человека, просто посмотрев на карту.

Сделайте что-то вроде этого.

– Но я не даю полной гарантии.

– Никто не дает полной гарантии, даже палач.

Я порылся в шкафу и нашел карту области. Конечно, как только речь зашла о мухоморах, я сразу вспомнил дом в лесу и изобильные грибочки вокруг него. Они не могли так распространиться сами. Значит кто-то возился с ними. Пусть даже фабрика была не там, но там была зацепка.

Я разложил карту на полу, потому что для стола она была слишком обширна, и начал искать. Я вспоминал и проверял по карте все повороты дороги. Да, вот он.

Это может быть только этот лес. Масштаб: в одном сантиметре триста метров. Тогда лес будет километра четыре в поперечнике. Дом был у самого края, у южного края леса, судя по солнцу. Вот здесь.

– Вот здесь, – сказал я. – Вот здесь это место, тут карта слегка протерлась, но я обозначу карандашом.

– Не надо!

– Почему?

– Останется вещественное доказательство. Если бы вы отметили это место карандашом, карту пришлось бы сжечь. Позвольте, я сориентируюсь. Там есть дорога?

– Дорога подходит прямо к дому. Дом и все владение ограждены столбиками с тонкой проволочной решеткой.

– Видеокамеры?

– Кажется нет. Хотя возможно, на угловых столбах. Дом двухэтажный, большие подвалы, металлическая блестящая крыша.

– Но… – удивился он, – но откуда вы все это знаете? Неужели просто по карте?

– Профессиональный секрет.

22

Оставшись один, я сразу занялся делом. Мне не терпелось исследовать новые пространства. Я просто не мог устоять на месте от нетерпения. Я чувствовал себя как ребенок, которому купили билет на любимый мультфильм – этакое щекочущее чувство восторга. Вначале я поспешил: просто задернул шторы и лег на диван, но шторы были слишком прозрачны, а диван слишком скрипуч. Мне еще предстояло подготовить и правильно обустроить комнату для переходов в новую реальность. Я решил назвать то место нулевым миром – он находится где-то между тем миром и этим, между миром-плюс и миром-минус. Как первооткрыватель, я имею право дать имя новой земле.

Наверняка многие люди уже побывали там до меня, во снах, во время спиритических сеансов, в пограничных состояниях сознания, но пока еще, насколько я знаю, никто по-настоящему не застолбил территорию. В Америку тоже заплывали и до Колумба, а первооткрывателем все же считается он.

Комнату для переходов я стал оборудовать в спальне. Я повесил два тонких одеяла поверх портьер, а на полу разложил поролоновый коврик. В перспективе я собирался сделать шумопоглощающую обивку на стенах и какую-нибудь приличную страховку. Например, можно перед погружением надевать на палец пульсометр и подключать его к компьютеру. Пульсометр у меня был, только батарейки давно сели, а с компьютером разберемся. Как только пульс станет критическим, будет включаться резкий звонок, тряска или что-то вроде этого: любое внешнее воздействие, которое вытащит меня наружу, в мир-плюс. А эта штука уже проверена: когда меня сильно трясут за плечи, я просыпаюсь. В принципе, выйти оттуда так же просто и так же сложно, как из очень глубокого сна. Трудно без посторонней помощи и легко с нею. Но все это мне только предстоит сделать и продумать в деталях.

Пока что я собирался в путешествие без страховки. Конечно, это было опасно, но меня слишком тянуло туда. Если в прошлый раз пульс упал до тридцати семи, то что случится сейчас, когда я уйду дальше? «Это безумие, остановись!» – совершенно отчетливо сказал я сам себе, но не остановился. Наверное, так себя чувствовали те инженеры, которые впервые создали атомную бомбу; они не могли не испытать ее, даже если бы это испытание угрожало их собственным жизням.

Стремление к неизведанному – вот что убивает нас и вот что возвышает нас над миром спокойной природы и даже над сферой сияющих и тоскливо всеведущих богов.

Я лег на спину и позволил образам двигаться спонтанно. Внезапно всплыло странное слово «кетцахуатль», потом еще несколько подобных. Слово я записал, чтобы проверить по словарю, и снова закрыл глаза. Вскоре я оказался на лугу, среди высокой голубоватой травы, которая пахла как полынь, но не так отчетливо.

Это уже было мое тринадцатое или четырнадцатое проникновение, поэтому я вошел быстро и действовал уверенно. Я осмотрелся в поисках опасных или интересных предметов, не найдя таковых, взлетел над лугом и стал ускоряться, как поднимающийся самолет. Внизу заскользила трава, кусты, деревья, пруды и речные старицы цвета гладкой стали. Наконец, в голубой дымке впереди я увидел море. Я проделал обычный путь и снова оказался перед черным провалом норы.

Вначале я шел согнувшись, но потом мне пришлось лечь и ползти. Я полз ногами вперед, потому что нора уходила вниз под углом примерно тридцать градусов и висеть долго головой вниз я просто не мог. Приходилось пятиться. Там было чрезвычайно тихо, так тихо, как никогда не бывает в жизни. Временами я останавливался и прислушивался. Нечто вряд ли могло двигаться бесшумно. Когда я прополз метров сто, нора стала еще уже и пошла резко вниз. Я услышал звуки, отдаленно напоминающие человеческий голос и кажется, даже был свет. Но я не могу сказать точно, потому что в глазах пульсировало мое внутреннее свечение.

Отдохнув, я двинулся обратно. Без сомнения, я почти достиг того мира, в котором обитало Нечто, но ползти дальше было бы слишком опасно. И справа, и слева от основной норы отделялись узкие рукава, в которые можно было бы влезть, но в которых уже нельзя было бы развернуться. Я не решался их исследовать, до поры, до времени. Хотя за каждым из них мог скрываться особый мир.

И вдруг я услышал: оно двигалось мне навстречу. Я не знаю, как оно оказалось впереди; скорее всего, у норы было несколько разветвлений. Оно было уже так близко, что я почувствовал его дыхание и его запах. Его дыхание было холодным, а тело пахло шоколадом. Мне не оставалось другого пути, как только нырнуть в боковой рукав.

Это было как неожиданное падение в яму: как будто ты ставишь ногу на траву, а трава проваливается и ты летишь вниз головой в пропасть, которая скрывалась под ней. Может быть, это слегка напоминало прыжок с вышки в воду – но было сильнее, гораздо сильнее. Одна реальность исчезла и мгновенно сменилась другой. Я сразу же оказался в новом мире, в мире со своими законами, своей историей, своими сцеплениями событий. Я знал все эти законы и события, более того, я сразу оказался в гуще действия.

Сейчас я был в моем привычном теле. Мое тело бежало, уходя от погони.

23

Мы приближались к области искажения смысла – это я понял по тому, как предметы стали меняться местами. Трамвайная линия, которая вела к парку, теперь развернулась и пошла в обратную сторону. Старый трамвай изгибался как резиновый, скользя по неэвклидовым рельсам; от этого краска с шелестом облупливалась с его боков. Университет оказался с востока от нас, хотя был на западе. Его архитектура напоминала страшный сон: не буду объяснять, но даже все окна были разной формы. Я заметил Область, которая медленно вращалась в парке между деревьями недалеко от дороги – деревья вокруг вращались вслед за нею. Те, что подальше, не передвигались, но скручивались как пружины, все по часовой стрелке. Парк был безлюден, был спокоен как старая фотография. И так же, как старая фотография, он был заряжен ностальгией. Мои преследователи были слишком заняты, чтобы интересоваться подобными мелочами. Я проскочил в пролом в оградке и нырнул в Область. Преследователи сделали то же самое.

Изнутри Область была совершенно прозрачна. Я продолжал видеть парк, людей и здания вокруг, но теперь это были совершенно нормальные парк, люди и здания.

Вся ненормальность сосредоточилась здесь. Я оказался в большой комнате с огромными окнами во всю стену. На окнах стеклянные решетки. На полу металлическая плитка – по потолку – керамика. Позади меня поднималась невысокая, в полметра, загородка, сваренная из двутавровых реек. За такими в зоопарках держат слонов. Но загородка была слишком низкой, чтобы удержать большое животное. А большое животное имелось. За загородкой паслась теорема Остроградского – Гаусса. Видимо, виновата была близость университета. Морда теоремы была слегка похожа одновременно на морду ламы и кенгуру.

Она имела очень красивое тело, покрытое переливающейся блестящей короткой шерстью, слегка напоминающей фетр. Шерсть порой давала невероятно радужные переливы. Табличка на клетке гласила, что животное имело отличную родословную: его родителями были прославленные Острый и Градский, а Гаусс, как всегда, спонсировал проект. Теорема, с виду, была помесью кенгуру и динозавра. От нормальных земных животных ее отличало полное отсутствие мелких деталей – она была как будто очень аккуратно вылеплена из пластилина, а потом увеличена до трехметрового роста. Я думаю, что весила она тонну или больше. Может быть, две. Судя по наружности, она не имела ни когтей, ни зубов. И на том спасибо.

Мои преследователи вошли в комнату и осматривались. Я создал виртуальный столб (сразу же удивившись своей способности) и спрятался за ним. Но долго за такой штукой не простоишь.

Теорема легко перенесла лапу через барьер и вышла из-за загородки.

Выглядела она относительно мирно, но я знал, что это не так. Она смирно подошла и толкнула рыжего крупом. Он отлетел и ударился о стену. Одним прыжком теорема оказалась над ним и с размаху села сверху. Все это заняло пару секунд. И тут я почувствовал сильнейший, но очень мягкий толчок – как будто меня ударили огромной пластиковой бутылью с водой. За моей спиной оказалась вторая теорема, детеныш. Мой враг был всего метра полтора ростом и не такой тяжелый, но толкаться она умела просто здорово.

Для того, чтобы спастись, мне достаточно было прочесть теорему наизусть или доказать ее. Доказательством она убивалась просто наповал, а от прочтения смирела и уходила щипать солому. Но я, с моим гуманитарным образованием, не мог сделать ни того, ни другого. Единственная теорема, которую я помнил, была основная теорема алгебры, да и эту я помнил неточно. «Любое алгебраическое уравнение имеет по крайней мере один корень!» – закричал я, но это не произвело никакого впечатления. Тогда я совсем заврался. «Я открыл астероид Церера и вычислил его орбиту!» – закричал я снова. Большее животное посмотрело на меня с удивлением, отвернулось и ушло щипать груду соломы. «Любая непротиворечивая система не полна», – вдруг выдал я теорему Геделя и две моих теоремки синхронно хрюкнули, приподняв носы.

Второй мой преследователь уже успел спастись, выбив окно и разбив стеклянную решетку. На острых обломках решетки остались следы крови.

24

Вернувшись в нормальный мир, я сразу же позвонил знакомому программисту, который решал для меня все проблемы с компьютером, и объяснил чего я хочу.

Программист был непризнанным гением, который мог сделать с компьютером все, причем за очень низкую цену. Его интересовал процесс, а не результат. Он хотел интересную проблему, а не деньги за ее решение. Жил он сам, так как ушли все родственники; все что получал от клиентов, тратил на покупку техники и дисков.

Он имел прыщавый нос, совершенно непримечательную наружность, в жизни разбирался хуже пятилетнего ребенка. Порой, из-за отсутствия денег, он нанимался работать дворником или билетером, но потом очередной заказ снова бросал его в оббитую железными листами каморку на шестнадцатом этаже – в его лабораторию. Он пообещал сделать работу к завтрашнему вечеру. В принципе, приборы у меня есть.

Нужно лишь соединить их и написать несложную программку. При пульсе ниже тридцати семи будет включаться мощная сирена и продолжаться до тех пор, пока я не проснусь или пока пульс не выровняется. Идти туда снова без страховки я больше не собирался.

Я рассказал ему о моей недавней попытке войти в Интернет.

– Давай ко мне, – сказал он, – давай прямо сейчас. Сразу и объяснишь все подробно.

Комнатка просто плавала в клубах канифольного дыма. Неразбериха была такой, что я вначале совсем отчаялся добраться до стола, но передвинув кое-что и свалив две груды скользких глянцевых книг, все же преуспел. По углам комната была завалена оборудованием до самого потолка. На столе и под ним стояли четыре компьютера, невероятно дорогих. Все экраны показывали лишь темень с проблесками букв здесь и там.

– Чувствуй себя как дома, – сказал он.

– Чувствую. У меня именно так и было, через месяц после того как ушла жена.

– Да, да, – пробурчал он, не слушая. – Вот тебе ноутбук, подключенный к сети. Эту машину я использую, чтобы тестировать самые сложные случаи. Стоит четыре тысячи долларов. Этот не зависнет ни за что.

– Что делать? – спросил я.

– Входи. Щелкая на синюю «Е».

– Я его не разобью?

– Не разобьешь, не разобьешь.

Я щелкнул и ноутбук завис.

– Этого не может быть. Пробуем еще раз.

Мы попробовали еще шесть раз, ничего не изменилось. Как только я хотел войти в Интернет, компьютер зависал.

– Это что-то связанное с твоей работой, – сказал он. – Какие-нибудь неизвестные науке наведенные поля. Я буду тебя изучать, а за это ты позволишь мне делать тебе бесплатный ремонт. Мы прославимся на весь мир. До сих пор никто не регистрировал такого феномена.

– А как они работают у тебя? – спросил я. – Нормально?

– Нормально. Правда, сегодня с утра Интернет себя плохо ведет. С ней такое бывает – не в настроении.

– Ты говоришь о ней как о живом существе.

– А она и есть живая.

– Почему?

– Потому что я ее люблю. Ладно, займемся твоим проектом. Только не трогай машины, они тебя боятся.

– Буду сидеть как мышка.

Я уселся и стал смотреть. Компьютерный гений попытался перезагрузить свой суперценный ноутбук, но тот лишь жалобно пискнул и отказался работать.

– Не может быть.

Он приспособил ножницы вместо отвертки и очень быстро выкрутил винтики.

Машина открыла свои внутренности.

– Приехали! – сказал он.

– Что такое?

– Потекла кислота и замкнула плату.

– И что теперь?

– Теперь ремонту не подлежит.

– Что, все четыре тысячи долларов?

– Нет, меньше. Долларов сто. Это гениально.

– Что гениально?

– Твои поля, это же не совпадение! Твои поля сломали компьютер. Я о таком даже не читал. Прямое воздействие на техническое устройство.

– Так что теперь?

– Теперь я включу вот этот. Он не такой дорогой, зато дубовый. Попробуй сломать его.

25

До завтрашнего вечера оставалась уйма времени и я решил проконтролировать другие дела. Я заявился на улицу Продольную, 148, в квартиру 43. Коля был дома, и ничем не занимался, как я ему и приказал. Он явно обрадовался моему приходу.

В углах под потолком сидели голодные пауки; пол давно не метен; сильный запах борща.

– Скучно. Кушать будете?

– Борщ? – спросил я.

– Телепатия?

– Нет, просто нюх. Давай что-нибудь простое. Например, чай с бутербродами.

– Тогда я быстро. Что с вашими руками?

– А что с моими руками?

– Они все в синяках.

– А, это. Несчастный случай. Я бы сказал, производственная травма. Ничего серьезного.

– Вы часто так деретесь?

– Раз в неделю, если время позволяет.

Он ушел, оставив на столе раскрытую общую тетрадь. Он только положил сверху ручку и листок бумаги. Не годится подсматривать в чужие записи, но я все же заглянул. Ничего серьезного этот юный мечтатель писать не мог. И в самом деле, это были стихи, кажется он пытался написать поэму на антивоенную тему.

Сплошной пафос, но очень оригинально. Звучало это примерно так:

Помидор упомидорил в помидорную страну,

Где семь тысяч помидоров собирались на войну.

Там чужие помидоры проросли в родной лесок,

Где зеленым помидором он копил томатный сок.

и дальше, через пару страниц:

…дайте в руки автомат,

Я вас, пестики-тычинки, порубаю на томат!

Автоматом, конечно, не рубят, и тем более, не рубают. Хотя идея интересна.

Я перелистнул еще несколько страниц. На страницах пылали звезды и свечи вперемешку с лампадами, неслись необъезженные кони и юные рыцари завоевывали любовь прекрасных дам. На рассветах и закатах пели соловьи и не разу не орали лягушки, как это бывает на самом деле. Юные девы в это время выходили из вод нагими, нисколько не опасаясь комаров. Все это было совершенно беспомощно.

Я сосредоточился и тихо произнес слова заклинания:

– Пусть он хотя бы раз в жизни напишет хорошее стихотворение.

Совершенно бесплатно. Это будет мой ему подарок.

Вскоре он принес из кухни чай с блинчиками и мы мило посидели. Он предложил выпить, но я отказался. Я уже пять лет не беру в рот ни капли спиртного. При моей работе это обязательно. Вначале было трудно, но потом привык. Теперь этот запах даже вызывает у меня отвращение.

Он подробно рассказывал о своей жизни и, в частности, как раз о том, что мне было нужно: о взаимоотношениях с соседом из сорок шестой. Как то было и нужно, они сразу невзлюбили друг друга. Несколько раз были легкие столкновения, а вчера дошло до того, что Дина (или Диана) чуть было не бросилась на обидчика.

– Он не испугался? – спросил я.

– Еще как испугался. Он просто позеленел.

– Значит, так ему и надо.

– Еще бы! Он постоянно подстраивает мне разные гадости. Но Дина защищает.

– Кстати, где она?

– Спит на кухне. Умирает от жары, а кухня все-таки на теневую сторону.

Положила голову на подоконник и спит.

– Она даже не вышла посмотреть, кто пришел.

– Да она и так знает.

Мы поболтали еще немного и я вдруг заметил в нем необычную перемену. Будто нашло облако.

– Что случилось?

– Ничего. Пропало настроение.

– На тебя непохоже.

– Не знаю. Как будто что-то случилось. Как будто пролетел печальный ангел, и махнул крылом.

– Печальных ангелов не бывает.

– Может быть. Но я же романтик, мне так чудится. Крыло у него белое и пушистое, к нему не прилипает грязь.

– А когда он дышит на стекло, стекло становится мокрым? – спросил я.

– Не надо шутить, я ведь серьезно. Я пишу стихи. Хотите прочитать?

Он протянул мне тетрадь.

– Может быть, не надо? Это все-таки личное.

– Поэт не может быть личным. Пишут всегда для кого-то. Я пока уйду, чтобы вам не мешать. Вы потом скажете как понравилось, ладно?

– Я ничего в этом не понимаю.

– Все равно, так даже лучше.

Он ушел на кухню, а я стал читать. Я добросовестно пытался найти хотя бы одну хорошую строку. Так и не удалось. Рифмы сбивались, размер прыгал, а некоторые, особо модернистские строфы звучали так, что правильно произнести их мог бы только паралитик, бьющийся в судорогах. Это напоминало попытки немого заговорить. Всего стихов было сто сорок шесть. Ни один из них не поддавался ремонту.

– Ну, как вам понравилось? – спросил он.

– Отдельные строки ничего. Но в целом, еще надо много работать.

– Я так и думал. Но это хорошо, работать я люблю. Я мечтаю написать стихотворение, которое бы состояло только из ударных слогов. Как вы думаете, это возможно?

– Возможно, – ответил я. – Есть, например, такое: «Бег дев на луг был быстр и дик». Мне пора идти.

Я положил тетрадь на стол. Обычная общая тетрадь неопределенного серо-красно-зеленого цвета. Девяноста шесть листов, исписаны почти все. Кто бы мог подумать тогда, что из-за этой тетрадки случится столько неприятностей?

26

Устройство действительно было готово к вечеру следующего дня. Правда, пришлось раскошелиться, на несколько лишних приборов. Теперь я имел дома маленький медицинский центр. Нашелся даже человек, предлагавший мне хороший энцефалограф и всего за две тысячи долларов. От энцефалографа я отказался, потому что не умею им пользоваться и слышал, что он бьется током. Компьютерный умелец всегда работал по максимуму. Сейчас, кроме пульса, компьютер контролировал давление, частоту дыхания и температуру кожи. Даже некое, неизвестное мне КГР. Каждый из параметров можно было задать заранее. В случае выключения электричества автоматически врубалась сирена. Сирена гудела от аккумулятора. Я выставил колонки на полную мощность и попробовал: орет так, что не только мертвого разбудит, тут целая братская могила вскочит на ноги, построится в шеренгу по два и побежит на плац. Прежде чем пуститься в путешествие, я полистал справочник по математике и нашел нужную теорему.

Теорема оказалась страшненькой и в задней части немного похожей на свою тезку из ноль-мира.

Я без приключений проделал знакомый путь и оказался в том же самом месте и в той же самой ситуации: двое вооруженных мужчин преследовали меня, я бежал через парк и приближался к области искажения смысла. Но на этот раз Область не вращалась. Она все же выдавала себя: теперь вместо опавших листьев там и сям лежали мандарины и лимоны, а дворники сгребали их в кучки и пытались сжечь, при этом ворчали, что плоды не горят – потому что кислые.

Юркнув сквозь дыру в оградке, я убедился, что попал не туда, куда собирался. На месте старой Области находилась новая. Знание теоремы здесь мне совершенно не поможет. Ну что же, будем надеяться на систему спасения.

Место совершенно незнакомое. Дикий урбанистический пейзаж. Ни людей, ни птиц, ни насекомых. Неестественный, слишком равномерно дующий ветер – как будто включен огромный, но бесшумный вентилятор. Вместо теоремы здесь может встретиться любое другое чудище. Я осмотрелся, но нигде не увидел границы – пейзаж из мусорных куч и высоких кустов простирался во все стороны. Здесь был жаркий разгар лета, несмотря на мокрую осень, стоявшую снаружи.

Местность представляла собой пустырь, засыпанный строительным мусором.

Поверх мусора поднимались молодые деревья, в основном акации и клены. На вид им было лет семь или восемь. В таком месте прекрасно могли бы жить какие-нибудь слоны или жирафы. Солнце палило немилосердно. Погони не было. Мои преследователи на этот раз оказались осмотрительны и не пошли за мною в Область.

Либо что-то напугало их, либо они знали, с чем могут здесь встретиться.

Мелкие деревья заслоняли видимость со всех сторон, а неровные куски бетона здесь и там заставляли идти осторожно. Я больше смотрел под ноги, чем вперед. И вдруг я увидел монету.

Монета была золотой и довольно большой. Она слишком ярко блестела: так, будто ее только что отчеканили и специально положили сюда. Через пару шагов я нашел еще одну монету, а потом еще две. Постепенно мои карманы наполнялись.

Как-то у меня совсем вылетело из головы, что взять деньги с собой в нормальный мир я не смогу. Я собирал монеты как грибы и с каждой новой находкой все дальше уходил внутрь Области. Область оказалась очень большой.

Когда мои карманы были набиты тяжелым металлом, я попробовал складывать деньги за пазуху и сразу же обнаружил там пачку банкнот. Это были рубли 1920го года. Во всяком случае, я так прочел. Совершенно бесполезные бумажки. Вскоре я увидел полностью разрушенный первый этаж дома, хотя над ним нависали совершенно нормальные другие этажи. Штук восемь или девять. Я даже увидел людей в окнах, люди были одеты по-деловому. Из-за развалин вышли две очень симпатичные девочки с китайским разрезом глаз, похоже, близняшки. Одна из них заплакана.

– Вы не находили… – начала она.

– А что если и находил, кто тебе скажет? – перебила ее вторая.

– Вы не находили здесь денег, очень много денег?

– Нет, – ответил я и удивился сам себе. Что-то происходило. Я становился иным. Я становился не собой.

– Мы потеряли здесь деньги, – сказала первая, – а деньги нам очень нужны.

– Я не находил, – повторил я.

– Но что же нам делать?

Что-то вырастало внутри меня, что-то совсем чужое и черное сейчас контролировало мои поступки. Я больше не мог двигаться, говорить, действовать по своей воле. От меня осталась только оболочка. Сейчас прорвется и она. Я достал из-за пазухи пачку бумажных денег.

– Но мы потеряли золотые деньги…

– Эти еще лучше. Бумажные больше стоят, – сказал я.

– А вы уверены, что они настоящие? Мы не знаем здешней валюты.

– Настоящие, самые лучшие, – сказал я и дал одной из них десятку, потом еще десятку. Они ведь не знают, что деньги старые и негодные. Одной рукой я давал ей десятку за десяткой, а второй гладил ее плечо. Потом начал ее целовать, но она стала сопротивляться.

– Я дал тебе денег! – сказал я совершенно чужим голосом, холодным и жестоким. На моих руках выросли длинные ногти и на пальцах появилась рыжая щетина. Кажется, я становился выше ростом. Что-то происходило с моим лицом – как-то странно двигались челюсти, мне казалось, что они расширяются.

Несомненно, я превращался в другого человека или в не-человека.

– Я дал тебе денег! – закричал я и начал рвать на ней платье.

– Дай мне денег, я согласна, согласна! – кричала вторая и прыгала вокруг.

Я услышал отдаленный звук, который принял вначале за гудок поезда. Звук был таким тихим, что привлек мое внимание лишь удивительной знакомостью. Я никак не мог вспомнить, что же этот звук означает. И только поэтому отпустил китаянку (не столько отпустил, сколько толкнул на землю) и прислушался. Она упала и покатилась по щебенке, задирая ноги. Вторая присела и начала орать, выставив перед лицом растопыренные пальцы. Она смотрела на меня. Я поднял свою лапу…

Это было подобно разрыву снаряда. В тот же момент я нашел себя в плюс-мире, лежащим на поролоновом коврике. Я был ужасно слаб, стучало сердце, но я задыхался. Мне казалось, что сердце перекачивает не кровь, а воздух. Наконец, я приподнялся, встал на четвереньки, подполз к столу, протянул руку и нажал ESK, выключая сирену.

Навалилась звенящая тишина. Но тишина длилась недолго: соседи снизу начали тарабанить в потолок, выражая свое возмущение. Я думаю, сирена была такой громкой, что ее слышали даже в соседних домах. От этого звука мои уши до сих пор болели, я ощущал в ушах что-то вроде тампонов. И, тем не менее, – там – этот звук был едва слышен. А чтобы случилось, если бы я не обратил на него внимания?

Через несколько минут мне стало легче и я сел в кресло. Я боялся взглянуть на свои руки. Затем, все так же не глядя на руки, подошел к зеркалу. Оттуда на меня глядело чужое лицо.

То есть, чужим мог назвать это лицо только я. Я слишком хорошо знал себя, чтобы усомниться. Это было мое лицо, но с явным, хотя и неопределенным налетом чего-то чужого. Сейчас в нем появилось то, чего раньше не было. Я продолжил осмотр.

Загар стал чуть темнее и более равномерным. Более того, полностью исчезла светлая полоска – там, где я обычно ношу часы. Это было доказательством. Еще одним доказательством были отросшие ногти, хотя свои я срезал только сегодня.

И, наконец, я обнаружил, что из моих зубов исчезла одна пломба (еще две остались), а вместе с пломбой исчезла, кажется, и дырка. Вот вам и революция в медицине. Еще никому на свете до меня не удавалось вылечить кариес с помощью медитации. К сожалению, мое открытие не удастся использовать в стоматологии.

Да и открытием это останется лишь для меня.

Но, что бы ни случилось с внешностью, это не катастрофа. Главное – моя личность, мой характер, моя память, мое я. Во мне есть многое, есть плохое и хорошее, я надеюсь, что хорошего больше. Но есть и самое страшное: красный дракон ярости. Когда этот дракон кусает, я схожу с ума. В детстве у меня был даже сломан нос, потому я что я бросился на старшего громилу, посмеявшегося надо мной. Что стало с этой чертой характера?

Я порылся в памяти, пытаясь найти события и факты, не связанные со мной, но не нашел. Память, кажется, не задело, или задело совсем чуть-чуть. Возможно, что чуть-чуть задело и характер. Интересно, это изменение навсегда или оно выветрится через несколько дней?

И все-таки.

То, что я сделал сегодня, было подобно взрыву атомной бомбы. Это означало конец старой и начало новой эпохи. Все чудеса, которые я совершал до сих пор, были просто удачными стечениями обстоятельств. Я заставлял совершиться вещи, которые были вполне возможны, хотя и маловероятны. Вещи, которые могли свершиться и без моего вмешательства, сами собой. Я не создавал событие, я его лишь подталкивал. Теперь я сделал то, вероятность чего в нашем мире равна нулю.

Я совершил настоящее чудо, – чудо, взламывающее все законы нашего мира.

Истинное чудо. Но чудо это было неконтролируемым, так же, как и ядерная реакция при взрыве бомбы.

27

Целую неделю я был занят теоретической работой. Во-первых, я изобретал меры безопасности. Я начертил по памяти, довольно точно, план норы, сквозь которую всегда приходится идти. Отметил те ответвления, которые уже знаю. Отметил то, что могло бы быть опасным. Наметил направления будущих экспедиций. Составил общую карту местности. Обдумал теорию вопроса и пришел к нескольким, довольно интересным, выводам. Все это занимало мое время полностью, я не успевал даже поесть или выспаться. К концу седьмого или восьмого дня у меня гудела голова, глаза болели так, будто в них насыпали песок, а еще я заработал расстройство желудка.

Приступы подобной настойчивости никогда не случались со мною раньше. Это означало, что после возвращения изменилась не только моя внешность, но и мой характер. К тому же, раньше у меня никогда не болела голова. При любых нагрузках, при любом напряжении, при любом недосыпании или нервотрепке – у меня никогда не болела голова. Теперь же я чувствовал необычную неприятную тяжесть во лбу и затылке. Определенно, я стал иным. Моя память и мои способности тоже изменились. Сейчас я без большого напряжения перемножал в уме трехзначные цифры, причем делал это не по правилам математики, а как-то интуитивно, используя цветовые ассоциации. В моей памяти постоянно всплывали всякие посторонние подробности из прошлого, о которых я, вроде бы, давно уже забыл.

Все это не утешало.

В конце концов я все же устал и решил выспаться, но тут произошло то, что полностью отбило желание спать.

Мне принесли заказное письмо. Это было послание от Коли – от того мальчика, которому я подсунул собаку и которого заставил жить по соседству с врагом. Вначале я просто удивился, что он посылает письмо, вместо того, чтобы позвонить. Я еще не предчувствовал беды. Я открыл конверт и из него выпал конверт поменьше, тетрадка со стихами и два тетрадных листка. Я начал с листков.

После вашего ухода мне было плохо, – писал он, – такое иногда со мной бывает. Мне хотелось заплакать или спеть грустную песню. Я стал рыться в чемодане и нашел конверт.

Этот конверт сейчас в ваших руках, но, пожалуйста, вы его не читайте. Это письмо от девушки, с которой мы давно разлучились, она вышла замуж не за меня. В этом письме есть фотография, на которой она сидит, поджав колени. Когда я посмотрел на эту фотографию, то понял, что никогда больше ее не увижу. У меня больше нет сил жить, храня этот конверт. И зачем жить, если моя любовь все равно бессмертна? Поэтому я ухожу. Никто не виноват в моей смерти, я делаю это по собственной воле и все. Передайте ей все мои стихи и особенно последнее, которое я написал перед смертью, как Есенин.

Адрес на конверте.

На втором листке было последнее стихотворение. Листок обыкновенный, тетрадный, в клеточку. Слегка измят с нижнего края.

Мы одержимы сотвореньем.

Смотри: опять плывет оно моей печали параллельно, колдует в шорохах вечерних, в лиловой гамме сквозь окно.

Оно – в хранившемся конверте, оно – в сверхтрепетности «Я»; в необязательности смерти.

В необязательности смерти – по крайней мере, для тебя.

Не знаю, было ли это стихотворение хорошим; во всяком случае, оно было на голову выше всех его прочих опусов. Может быть, близость смерти делает любую чепуху настоящей вещью; близость смерти все заряжает реальностью и делает мягкое – монументальным – как взгляд горгоны. «Пусть он хотя бы раз в жизни напишет хорошее стихотворение» – именно такими были слова заклинания. Хотя бы раз в жизни. Раз в жизни. Именно это словосочетание решило все дело. Он написал и умер. Так и должно было случиться.

Но как я, с моим опытом работы, с моими мерами безопасности, так точно рассчитанными и столько раз проверенными – как я мог допустить такой элементарный прокол? Ведь в заклинании нельзя употреблять слово «жизнь» или слово «смерть». Нельзя!!! И именно мне это известно лучше всех. Какое затмение нашло на меня в тот момент?

Ни одного несчастного случая за пять лет и три смерти подряд. Это не могло быть совпадением. Уж в совпадениях-то я разбирался. Это могло быть только одним.

Только одним.

Я так испугался, что на лбу выступил пот.

Только одно. Это означало только одно. Некто, гораздо более сильный маг, чем я, использует меня в своих целях. И сейчас его цель – убивать. Я не знаю зачем он это делает и кто будет следующей жертвой. Но я знаю, какой ход сделаю в ответ.

Я больше не произнесу ни одного заклинания до тех пор, пока не найду его и не научусь быть сильнее его. Даже если на это уйдет вся жизнь. Я больше не буду игрушкой в его руках.

Прочитав стихотворение еще раз, я убедился, что поэзия слишком сложная вещь даже для волшебника. Поэзия это и есть волшебство, это одна из форм волшебства.

Предсмертное стихотворение было лучше других, но все же плохим. До Есенина ему было далеко – как карандашу до Останкинской башни.

Потом меня осенило: а вдруг он не умер? Вдруг он передумал в последний момент или неудачно вскрыл вены? Вдруг оборвалась веревка или случилось еще что-нибудь неожиданное? Я набрал номер и мне ответил незнакомый голос. В квартире была милиция и они хотели со мной побеседовать.

– Зачем? – глупо спросил я.

– Мы хотим отдать вам собаку. У нас нет фондов, чтобы такую кормить.

28

Милиция беседовала со мной два раза и оба раза это были в основном формальности. Обстоятельства смерти были предельно ясны. Мне пришлось показать этим людям записку, адресованную мне, и тетрадь стихов. В его чемодане они нашли дневник. Из дневника было ясно, что усопший страдал периодическими приступами сильной меланхолии и имел суицидальные склонности. Так это называется. Потом меня оставили в покое.

Огромная собака теперь жила со мной. Когда она стояла рядом, мне было не по себе: ее морда была на уровне моего локтя. Ходила и бегала она с грацией крупной лошади. Когда ей что-то нравилось, кончик хвоста загибался вверх. Иногда она лаяла – звук был таким низким, как будто взяли самый нижний аккорд на церковном органе. Звучало это как очень громкое «гу».

Через пару дней я ее сплавил, временно отдал двоюродному племяннику Боре, который был глуповат, жил в деревне и пытался разводить свиней. Большая собака его устраивала.

В последнюю встречу милиционер спросил меня о моей профессии. Он пытался понять какова была связь между мной и мертвым.

– Поэт, – соврал я.

– Вы этим зарабатываете на жизнь?

– Нет, не зарабатываю. Но должен же кто-то двигать культуру.

На этом от меня отстали. Я вышел на балкон и смотрел как удаляется долговязая фигурка человека в штатском, который только что задавал мне вопросы.

Фигурка уходила, но вина оставалась. До сих пор мне казалось, что умерший все время присутствовал, был рядом, – наверное, потому, что все разговоры были о нем. Но сейчас этот молодой служитель порядка уходил в душную муть далекой улицы и вместе с ним уходили вопросы, ответы, все вопросы без ответов и ответы без вопросов – ответы, которые сами приходили на ум. В тот вечер было так жарко, что даже в темноте на раскаленном асфальте дрожали лужицы миражей и отражали автомобильные фары – совсем как настоящая влага. А утром следующего дня ко мне заявилась Элиза, собственной персоной.

Она предлагала мне серьезное дело.

– Нужно найти человека.

– Я помогаю в бизнесе, а не в полицейских авантюрах.

– Это и есть бизнес.

– К тому же, я сейчас не работаю. Технические проблемы.

– Какие еще могут быть проблемы?

– Слишком велика смертность. Выше красной черты. Мои клиенты иногда гибнут, – соврал я, – но я не допускаю больше двух смертей в год. В этом году лимит исчерпан.

– Я не могу ждать до зимы. Мы как-нибудь договоримся.

– Не выйдет. В систему проник вирус и я сейчас не отвечаю за результат.

– Ты используешь компьютер?

– О, еще бы, – соврал я, – у меня все на компьютерах.

– А я не верю.

Я провел ее в спальню и показал ей мою систему спасения. Система внушала уважение.

Она села на кровать так, чтобы показать мне ноги.

– Здесь пахнет женщиной, – заметила она. – Ты меня хочешь?

– Хочу ровно столько, сколько любую другую вмеру симпатичную, вмеру упитанную и в полном расцвете сил. Не больше того. А что касается женщин, то мои друзья здесь иногда устраивают оргии.

– У тебя нет друзей, – тонко заметила она. – Помоги мне, он меня уничтожит.

Он разрушит мой дом.

– Сожжет, – уточнил я. – не разрушит, а сожжет.

– А-аа, – да ты не так прост.

– Что ты о нем знаешь?

– Все. Имя, рост, вес, привычки, цвет глаз. Его слабости.

– Его слабости. Например, женщины? – довольно уверенно предположил я.

– О, нет, нет. Только не женщины. После ранения он стал импотентом. Это так, хотя он это и скрывает. У меня есть его фотографии.

Она сходила за сумочкой и показала мне несколько фотографий Бецкого.

Фотографии были сделаны давно, лет пять или семь назад, не меньше.

– Почему ты его боишься? Поставь охрану.

– Если он тебя нашел, охрана не поможет.

– Он так силен?

– Он силен лишь в своем деле. Он умеет только поджигать, но если он взялся поджечь, то спасения нет.

– Подкупи его.

– Невозможно. Его можно только уничтожить физически. Нам повезло, в первый раз мы вовремя заметили нападение и он ушел. Но он вернется и сделает все, что задумал.

Я еще раз посмотрел на фотографию. Все люди, сами не замечая этого, делятся на породы и виды. Улыбка, смех, нахмуривание бровей, интонации, взгляды на основные вопросы жизни точно так же передаются от матери к ребенку, как и гены. Так же, как множество собачьих пород различаются размером, окраской и формой рыл, так мы отличаемся способом улыбаться, плакать или слушать сказки.

Этот человек быль очень силен и жесток, но он умел улыбаться. Или умел пять лет назад.

– Я не могу тебе помочь. Этот человек сильнее меня.

29

Но, чтобы ни происходило в эти дни, главная проблема оставалась, она висела надо мною как меч, привязанный на волоске: кто-то использовал меня в своих целях, причем он был гораздо сильнее и опытнее чем я. Я не мог воспользоваться контрколдовством, чтобы избавиться от его влияния. Я не мог, например, произнести заклинание вроде такого: «Я больше не буду тебе подчиняться».

Конечно, это было бы совершенно определенным обращением к Кси. Но Кси из всех путей выбирает самый короткий и незапутанный. При таком проивостоянии двух воль, которое есть сейчас, Кси скорее всего, просто убьет меня – и тогда я действительно не буду больше ему подчиняться. Начать заклинание со слов «я больше не буду…» или «я больше никогда…» это все равно, что лечь на рельсы перед идущим поездом.

Поэтому все, что я мог сделать – это перестать работать и понаблюдать за его реакцией. Он должен выдать себя, какие-то новые, необычные или неожиданные вещи должны случиться в моей жизни. И, уже исходя из них, я попробую что-то узнать о нем, узнать кто он, где он, чего он хочет и как с ним бороться. Кси не реагирует на мысль, поэтому думать я мог что угодно и сколько угодно, а вот записывать мне было ничего нельзя – любые записи через посредство Кси могли быть прочитаны на расстоянии сильным магом.

Я привык делать мелкие заклинания здесь и там, вобщем-то на каждом шагу моей жизни. Это сильно упрощало дела. Теперь я чувствовал себя как без рук. Я снова стал обычным человеком, таким как большинство: ничего толком не умеющим, не владеющим течением жизни и времени. Хотя я прожил в таком состоянии три первых десятилетия своей жизни, все же теперь я ходил как больной или инвалид.

Я много гулял. Погода продолжала оставаться жаркой. Но уже начинали дуть ветры, предвестники будущих перемен. Радиопрогнозы обещали шквалы и проливные дожди, но облака гуляли лишь вдоль горизонтов и вечерами со всех сторон сверкали отдаленные молнии. Ветер поднимал пыльные бури и маленькие смерчи, пыль шла плотно, стеной, забивалась под одежду и мешала дышать. Вечерами ветер переходил в ураган, пыль поднималась выше и застилала небо. В свете автомобильных фар она казалась розовой и светящейся. Деревья гнулись и плясали с громким гулом так, будто их вот-вот вырвет из земли, будто они держатся корнями из последних сил. В один из таких вечеров я шел через парк своей привычной дорогой. С одной стороны от меня был закрытый магазин со ставнями на окнах, а с другой полуразобранный скелет другого, давнего магазина: торчали железные ржавые прутья и к этому остову крепились остатки тяжелой дощатой стены. Вдруг порыв ветра сорвал эту стену и бросил ее прямо на меня. Все случилось так быстро, что я не успел сделать ни одного движения, даже самого маленького. Я все так же стоял, ветер мел пыль в лицо и рвал волосы на моей голове, все так же гудели тополя, надутые воздухом как шары, а у моих ног лежала упавшая стена весом не меньше тонны. Это называется на волосок от смерти. Пускай не на волосок – на пол метра.

Это могло быть предупреждением. В принципе, штучки вроде несчастных случаев Кси любит больше всего. Не думаю, что меня действительно пытались прихлопнуть стеной как муху книжкой. В этом случае я бы имел хотя бы маленькую травму. А если так, то скоро предупреждение должно повториться.

Оставаясь предельно осторожным, я стал ждать. Я переходил улицу только на зеленый свет и только если вблизи не было машин. Я не становился на высокие предметы и не гулял по вечерам. И все же, уже на следующий день меня предупредили снова.

На стадионе, где я делал утреннюю пробежку, разбирали старый сарай. Сарай был сделан очень добротно: каменные стены и деревянная крыша, которая лежит на трех толстых бревнах. Работники развалили одну стену и пытались сорвать крышу.

Повозившись, они привели большой трактор и привязали длинный белый канат в два или три пальца толщиной. Трактор поехал вперед и забуксовал. Канат растягивался как резиновый, видимо, сделанный из упругой синтетики. Трактор буксовал, но крыша не двигалась. Это было интересно и я остановился, чтобы посмотреть. Рядом со мной остановилась красная иномарка, довольно дешевая, водитель вышел и пошел давать трактористу советы. В этот момент одно из трех бревен вылетело из крыши, сорванное силой упругого каната и полетело прямо в меня – просто как скобка, пущенная мальчиком из рогатки. Я стоял у старой груши и один конец бревна врезался в ствол; бревно развернуло с воздухе и бросило на иномарку. Автомобиль сжало в гармошку, вылетели стекла. И спустя секунду на меня посыпался дождь сбитых с дерева зеленых груш. Второе предупреждение было похлеще первого.

Но этим день не закончился. Вечером меня чуть было не ужалила змея. В доме отключили воду, как то частенько делают летом в самую жару. Пришлось идти к источнику. У источника было полно народу и я, заняв очередь, отошел подальше, к старому мшистому бревну, сел на него и снял босоножки. Трава была неожиданно влажной. Я отдыхал, как можно отдыхать лишь растворяясь в природе; вечер был тих, свиристели стрижи, дорога прерывалась самодельным мостиком. Еще в недавнем прошлом была возможна река, бегущая куда-то, и дорога, ведущая в неизвестную даль. Сейчас мы мыслим иначе. Сейчас мы живем в гиперпространстве информации, которое стремительно наращивает свои измерения и все наши дороги ведут к определенным населенным пунктам, а реки впадают в совершенно определенные моря.

И все же. И все же по небу плыли сиреневые и ярко-розовые облака, чуть плескалась вода ручья под старыми вербами. Весь этот пейзаж, а особенно вербы вдоль ручья, воскрешали в памяти – даже не в памяти, а в том вечно катящемся гуле навсегда забытого, который служит для памяти фоном и драпировкой – воскрешали неопределенное счастье. Я пошевелил босыми пальцами и заметил, что в траве, как раз между моих ступней лежит гадюка.

Это был небольшой змееныш, сантиметров тридцать длиной. Я медленно отвел одну ступню. Заметив мое движение, змееныш свернулся в плоскую пружинку.

Приготовился напасть. Подождал и снова распрямился. Затем снова свернулся, увидев движение второй ноги. Я сделал два шага в сторону и наклонился над тварью. Змееныш сразу же напрягал и сворачивал свое тело, как только я приближал к нему руку. Стоило мне отодвинуть руку – и он распрямлялся. Поиграв с ним так, я осторожно взял босоножки и отошел.

Эту игру со смертью пора заканчивать.

Подошла женщина и заговорила о погоде. Оказывается, она видела меня раньше.

Наверное, именно здесь, у источника. Как часто я хожу сюда? Ах, нет, совсем редко. Время от времени я смотрел на траву в том месте и силился угадать: уполз змееныш или нет. А если уполз, то в какую сторону? А что, если он снова ползет ко мне? Что ему стоит проползти три метра?

– Что? Нет, я пью только кипяченую. Конечно, неудобно.

– А мы покупаем в машине.

– Я тоже иногда покупаю.

– Не хочется стоять в очереди.

– Здесь тоже очередь.

– Да, но здесь так приятно.

Здесь только что пытались меня убить. Я взял ее за локоть и чуть повернул, мы отошли в сторону и вышли на грунтовую дорогу. Уж здесь-то я увижу его обязательно. Но сюда он и не заползет.

– Что? Да, течет медленно, – согласился я. – Конечно, из-за жары.

30

Итак, эту игру пора было кончать. Я записал на листке слова заклинания, потом сосредоточился и прочел слова вслух. Каждое слово было выверенным и точным. Я мог ошибиться в деталях, но не мог ошибиться в главном: я не хотел никого убивать и не хотел пострадать сам. Оттого заклинание получилось громоздким. Его смысл был прост: я хочу увидеть того, кто меня направляет, и хочу поговорить с ним.

Все же мне казалось, что местом встречи удобно сделать нейтральную территорию. Тот мир. Он наверняка знает тот мир и наверняка обшарил там многие закоулки. Встретиться там намного проще, чем здесь. Хотя бы потому, что не нужно никуда ехать. А еще потому, что не нужно показывать свое настоящее лицо.

Я тщательно проверил прибор спасения, как всегда делал перед погружением, лег на коврик и закрыл глаза.

Спустя несколько секунд я был голубом гимнастическом зале, за стеной которого начиналась нора. Но сейчас зал не был пуст. Метрах в десяти впереди меня стоял деревянный табурет и на нем, спиной ко мне, сидела обнаженная женщина. Она имела острые лопатки, узкие плечи и черные волосы средней длины.

Она заговорила и ее голос был мне не знаком.

– Здравствуй.

– Здравствуй. Это ты?

– Это я.

– Послушай, чего ты хочешь? – спросил я. – Я не…

– Твоя миссия, – сказала она. – ты должен исполнить ее.

– Во-первых, почему я? Во-вторых, я не знаю вообще в чем эта миссия состоит. В третьих, я отказываюсь убивать, я предпочитаю добро.

– Ах, ты предпочитаешь добро? Может быть, ты и в бога веришь?

А ее голос был спокойным, живым и немного печальным – так говорит любимая женщина, которой когда-то было хорошо с тобой.

– Из альтернативы «добро и зло» я выбираю добро. Этого же хочет от людей и бог, но то, что я согласен с ним, не означает, что я в него верую и его принимаю. Отношения верующего и бога предельно неприличны, – это отношения хозяина и раба. Мои с ним отношения – это отношения единомышленников. И если бы бог вдруг выбрал зло, я бы все равно не изменил своего мнения. Мне можно сесть?

– Стой.

– Стою.

– Мы выбрали тебя, потому что ты не такой как все. Ты лучше.

– А нельзя ли льстить поконкретнее? – съязвил я. Мне хотелось услышать как изменится интонация ее голоса. Голос говорит о человеке больше, чем слова. Интонация не изменилась. Разве что чуть больше грусти.

– Ты стремишься к совершенству во всем.

– Путь совершенства, – возразил я, – привлекателен сам по себе, независимо от того, к какому мастерству от ведет. Иногда мне кажется, что большинство наших утонченнейших достижений – просто веревочные лестницы, свисающие в пустоту неба.

– Ты умен.

– Но не от природы. Только потому, что веду дневник и записываю в него мысли.

– Это не так.

– Записанная мысль прокладывает пару метров шпал, на которые лягут рельсы следующих мыслей. Незаписанная – ложится камнем на дороге. Поэтому совсем несложно стать умнее других, если только ты кладешь свои шпалы не на болоте.

– Ты очень умен.

– Лучше скажем так: достаточно умен, чтобы самостоятельно принять решение.

Зачем ты на меня давишь?

– Человечество должно погибнуть, – заявила она.

– Послушай, – сказал я, – ты мужчина или женщина?

– А ты не видишь?

– Я вижу тело и слышу голос, но я не знаю, кому он принадлежит. Или ты боишься мне показаться?

Она замолчала и продолжала молчать, пока не погас свет. Осталось лишь тусклое желтое окошко за моей спиной.

– Ты сказал, что я боюсь?

– Я только спросил.

– А сейчас ты боишься сам, правда? Ты хочешь меня увидеть? ты хочешь меня почувствовать? Ты хочешь меня понюхать и лизнуть мою кожу?

В этот момент запахло шоколадом и я похолодел. В темноте передо мной шевелился огромный чешуйчатый безглазый червь. Тот самый, что живет в норе.

– Отползи, пожалуйста, – сказал я, – это для меня слишком.

Запах шоколада исчез. Снова прозвучал тот же голос, но с большего расстояния.

– Мы выбрали тебя потому что ты сам пришел к нам. Тебе кажется, что ты нашел Эльдорадо? Может быть, и нашел. Но ничего не бывает бесплатно. Каждый раз мы следили за тобой и каждый раз, уходя отсюда, ты становился иным. Сейчас ты весь принадлежишь нам. Может быть, тебе кажется, что ты остался прежним, но это иллюзия. Осталась лишь память, которую ты считаешь своей, и тело, которое слегка напоминает то, которое ты привык носить. На самом деле мы сменили всю твою память, и сделали это так искусно, что ни ты, ни кто другой не заметит подмены.

– Нельзя ли включить свет? Тут так темно, что даже мои глаза ничего не видят.

– В каком виде ты меня предпочитаешь?

– В том же самом. Ты кое-что смыслишь в красоте.

Она появилась снова, хотя табуретка слегка передвинулась. Теперь ее волосы были рыжими, а голос надтреснутым, с хрипотцой. Тело осталось прежним.

– Человечество должно погибнуть, – повторила она. – Люди исчерпали себя. Ты будешь вестником новой эры.

– Только я один?

– Сначала ты, потом многие.

– А если я откажусь?

– Тогда ты умрешь.

– Я отказываюсь.

– Я преувеличиваю, – спокойно сказала она. – ты слишком хорош, чтобы просто умереть. Если ты откажешься, произойдут случайности, которые заставят тебя согласиться. Ты же знаешь, что такое сила случая.

31

Когда я открыл глаза, первое, что я услышал, было замирающее эхо телефонного звонка. Ничего, перезвонят, если нужно. Я пошел на кухню и стал готовить яичницу с беконом. Минут через десять действительно перезвонили, но звонок сорвался. Я ждал продолжения, но его не последовало. Лишь в час ночи мне позвонили трижды и трижды в трубке было какое-то хрипение и шум. Связь работала отвратительно. Ночные звонки обычно означают неприятности, несчастья или скорое прибытие гостей. Пришлось ждать до утра. Утром ничего не произошло, а днем меня не было дома. Лишь следующим вечером я узнал новости.

Дина, которую я отдал двоюродному племяннику Боре, жившему в деревне, сильно погрызла своего хозяина. Боря в больнице, вчера вечером ему делали операцию, но на операцию нужны деньги, денег не нашлось, поэтому прооперировали как попало. Мне звонили всю ночь, но не дозвонились. Сейчас дело плохо, жизнь висит на волоске.

«Произойдут случайности, которые заставят тебя согласиться», – так сказал этот вонючий червь. Возможно, одна из случайностей уже произошла.

В деревню Власово я добрался автобусом, но больницу не смог найти до утра.

В восемь утра я разбудил сторожа и узнал, что Борю увезли в город. Пришлось возвращаться. Это была вторая травматология. У врачей как раз случилось совещание и мне пришлось прождать часа полтора. Я ходил в холле и кипел от бешенства. Я ничего не мог с собой поделать.

– Пустите меня, – сказал я женщине в белом халате, но неожиданно это прозвучало грубо.

– А вы кто такой? – возмутилась она.

– Я ваш постоянный клиент.

– А кого вы здесь знаете?

– У меня здесь брат.

– У всех здесь брат. Нет, вы видели, у него здесь брат.

Это была вторая случайность, точнее сумма мелких случайностей последних двух дней, которые сейчас толкали меня на скандал. Меня провели по этому лабиринту неудач именно для того, чтобы сейчас я вел себя неправильно. Последние два для мне ужасно не везло, не везло во всем. Как раз это меня и разозлило.

Если я не остановлюсь сейчас, то…

– Вы совершенно правы, – сказал я, отошел и сел в кресло. Совещание продолжалось уже больше двух часов. Я зашел с другой стороны и снова попытал счастья.

– Попробуйте позвонить 004, – сказал милиционер на входе. Он был гнусно прыщав и некоторые из угрей были недавно смазаны йодом. Телефон стоял у него на столе. Я присел на стул и стал набирать 004.

– Не сидите здесь, вы мешаете мне работать, – сказал он и достал бутерброд.

– Я проехал восемьдесят километров и не спал всю ночь.

– А я на работе и не обязан предоставлять вам телефон. Это служебный телефон.

– Человек может умереть.

– Я слышу это каждый день.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы остудить себя до абсолютного нуля.

– Большое спасибо, – сказал я, – вы мне очень помогли.

Вся эта ерунда продолжалась часов до четырех вечера. В холле работало радио и передавало местный прогноз погоды: сейчас в городе плюс тридцать девять, завтра – до сорока. Ветер врывался сквозь открытые окна, ветер был горячим. От всего этого начинала кружиться голова. К счастью во двор въехал передвижной киоск с мороженым и я последовательно съел четыре порции. К четвертой порции я остыл окончательно.

– У вас нет холодной воды, очень холодной?

Мне продали бутылку газировки, в которой плавали продолговатые крючкастые льдинки. Я выпил и почувствовал себя прекрасно. Кажется, дела шли на лад.

Но, когда меня все же впустили в палату, я наступил на что-то скользкое, упал и выбил указательный палец на правой руке. Ничего, переживем. Племянник Боря лежал на койке у дверей. От него отвратительно пахло нечистотой, несвежестью, мазью Вишневского и прочими мало знакомыми мне медикаментами.

Нижняя часть тела накрыта простыней, на простыне большие желтые пятна. Под простыню уходит трубка от капельницы. Глаза открыты.

– О, привет, старик, – прошелестел он. – Ты не ушибся?

Я собрался ответить и понял, что не могу говорить. Обед из мороженного и бутылка со льдом сделали свое дело. Проблемы с голосом у меня начались еще лет двадцать назад, когда я дважды сорвал его на работе. С тех пор сильная боль в горле сразу делала меня немым.

Я прохрипел что-то и показал на свое горло.

– Он у вас немой? – спросила медсестра.

Боря прекрасно знал о моем слабом горле, но он всегда был бестолков, а сейчас оказался бестолковее, чем обычно. Может быть, из-за болезни.

Медсестра дала карандаш, но из-за выбитого пальца я не мог писать правой рукой. Но теперь ничто не могло вывести меня из равновесия. Я разыгрывал ситуацию холодно и точно, как шахматную партию. Меня могут взять только на случайностях, поэтому нужно исключить случайности, даже самые маловероятные.

Я присел на тумбочку и накалякал несколько слов левой рукой. Сестра разобралась.

– Выйдем? – предложила она.

– Положение скорее плохо, чем хорошо. Ближе к критическому. Сепсис, температура под тридцать девять и ничем не сбивается. Конечно, мы колем антибиотики, но результата пока нет. Эта ночь может оказаться критической.

Я сделал пальцами жест, обозначающий деньги.

– Деньги? Нет, только на лекарства. Хотя и это немало.

Я дал ей двадцать долларов и попросил ее звонить мне каждый час и сообщать новости. Звонить даже тогда, когда не будет никаких новостей.

32

Собака погрызла Борю после того, как он посадил ее на цепь. До этого Дина была само послушание. Боря в свое время закончил техникум, пытался заниматься спортом, собирался в институт. Потом бросил все и поселился в деревне.

Брошенный дом там достался ему почти даром. Разведение свиней занимало все его время. Он опустился, потучнел, зарос жидкой бородой, стал пить, а подвыпивши веселел и дурачился. Свиньи почти не приносили ему дохода, едва хватало на пропитание. Вот такая загубленная жизнь. Дину он посадил на цепь и заставил сторожить сарай. Но собака не дала ему удалиться: она цапнула его своей огромной пастью и раздробила при этом бедренную кость. Она могла бы сразу загрызть бедного свинопаса, но не сделала этого. Она просто не давала ему отползти. Боря истекал кровью и кричал, но никто не пришел на помощь – в деревне его не любили. Наконец, он додумался и отстегнул цепь. Дина сиганула через забор и больше ее не видели. Неподалеку был лес, полный зайцев и недавно завезенных косуль. Мне кажется, Дина знала, что делала.

Я дождался звонка медсестры. Новостей не было. Температура тридцать девять и один. Был позыв на рвоту. Сознание ясное. Медикаменты не помогают.

Я попытался включить свою систему спасения, но компьютер завис. Я пару раз перезагрузился и попробовал найти нужные файлы. Файлов не было и в помине. Я вышел в Нортон и посмотрел. Там где раньше были мои файлы, теперь висел наглый значок в виде улыбающейся рожицы. Тогда я решил идти в ноль-мир без страховки.

Она уже ждала меня; сейчас она была в длинном зеленом платье с блестками; сейчас она стояла в кругу свечей и снова спиной ко мне.

– А я могла бы не прийти, – снова тот же глубокий и нежный голос.

– Не могла.

В ее волосах была настоящая живая роза; глубокий вырез на спине, широкие рукава; шарм истинной женщины; этого не заменит и тысяча модно обтянутых задниц.

Задницы привлекают простотой, а платье до пола – сложностью. Это завораживает.

– Ты обворожительна. Почему снова спиной? Притворяешься богом?

О, что-что, а библию она знала. Она не могла не понять мой намек.

– «Убьет грешников зло», – процитировала она. – А ты ведь грешник.

– Я понимаю это иначе, – ответил я, – убьет грешников зло, творимое праведниками.

– Не перевирай мои слова.

– Это не твои слова.

– Я никогда не видела луны, – сказала она. – Расскажи мне о ней. О лунном свете.

– А что сказать? Она как солнце, но не такая яркая.

– О, отлично, я так и думала. Ни в одном из здешних миров нет луны. Ты заметил?

– Да. Итак?

– Итак, можешь идти. Ты все понял.

– Я хочу видеть твое лицо.

– У меня любое лицо.

– Я хочу видеть то лицо, которое ты считаешь лучшим.

– С ним будет все в порядке. Сейчас иди.

Когда я вернулся, компьютер работал как ни в чем не бывало. Файлы снова были на месте. Горло горело, но я мог говорить шепотом. Палец почти не болел.

Позвонила медсестра.

– Теперь порядок? – спросил я.

– Он умер.

– Не может быть!

Оказалось, что ошиблись номером. Мне звонила незнакомая старуха, и пыталась сообщить о смерти своего кота. По глухоте или еще не знаю отчего, она приняла меня за свою подружку. Я перезвонил в больницу и убедился, что дела идут на лад.

Но последнее совпадение было просто изуверством. Когда-нибудь я ей это припомню.

Или ему, если он является в женском облике.

После этого я снова поджарил яичницу с беконом, но так устал, что нашел себя спящим, голова на столе, спящим на кухне. За окном розовело утро и было ничем не лучше и ничем не хуже всех остальных обыкновенных утр.

33

Я проснулся после двенадцати и долго лежал, пытаясь уговорить себя, что ничего страшного не случилось. Эту битву я проиграл. Ну и что же? Прийдет время и поквитаемся. Вставать не хотелось, да и дел никаких особенных не было. Теперь, когда я согласился, будет все в порядке. Любые случайности будут складываться в фигуры, выгодные мне. Так стоит ли беспокоиться, недосыпать, мучаться совестью?

У меня все в порядке. Лучше не бывает.

Я пошел на кухню и доел холодная пищу, приготовленную вчера. Нет, все так плохо, что хуже и не может быть. Как я мог во все это ввязаться? И который раз за последние месяцы я задаю себе этот вопрос? Это как водоворот или трясина: чем больше ты брыкаешься, тем оказываешься глубже. Кажется, теперь я на дне. Глубже уже некуда.

Было куда. В почтовом ящике белела повестка. Меня очень мило вызывали как свидетеля и еще милее предупреждали, что в случае неявки прибегнут к принудительному приводу. Вот такая вот свободная страна, свободнее некуда. Я решил не дразнить собак, тем более, что ехать было совсем недалеко.

Вначале я попал не в ту комнату и убедился, что бюрократической пыли в этом месте было ничуть не меньше, чем в других учреждениях. В конце концов со мною поговорили две женщины в штатском, одна из которых записывала, а вторая, очень молодая, постоянно вскакивала, чтобы выглянуть в окно. Садясь к столу, я повернул стул.

– И зачем это двигать мебель? – возмутилась молодая.

– Затем, чтобы удобно сесть, наверное, – немного грубо ответил я.

– Почему вы грубите? – спросила вторая.

– Потому что, если каждая школьница примется командовать, то порядка не будет.

– Смотри-ка, и этот нарывается.

– Нет, – ответил я, – не нарываюсь. Просто я злой такой от природы. Родился в год дракона и под знаком скорпиона. А сестра у меня гидра.

Из вопросов, которые они мне задавали и из скудных кусочков информации, которые мне удавалось вытягивать из них, я понял, что произошла еще одна трагедия. И в ней я тоже был повинен, пускай косвенно. Четвертая смерть на моем счету, впору малевать звездочки на фюзеляже. Погиб подонок из сорок шестой квартиры. Когда квартира сорок три осталась пуста, ее запечатали, причем все вещи остались внутри. Урод из сорок шестой выбрал время когда ночь потемнее, выкрутил лампочку в коридоре, сорвал пломбу и проник в квартиру. Его цели всегда были просты, я думаю, что просты они были и на этот раз: все движимое имущество должно быть украдено. Но в квартире он встретил огромную черную собаку.

– Как она могла проникнуть в запечатанную квартиру? – спросил я. – Вы же пломбировали дверь.

– Это предстоит выяснить. Мы хотим знать ваше мнение.

– Понимаете, я человек глубоко верующий и суеверный, – на ходу выдумал я, – поэтому думаю, что то была не собака, собаки не проникают сквозь закрытые двери. Может быть, это был дьявол, а может быть – дух собаки, который пришел отомстить за хозяина. Вы займитесь жертвой, покопайтесь в прошлом, узнайте, что он за человек. Может быть, он заслуживал наказания?

– Вы знали потерпевшего?

– Конечно знал. Вы собираетесь меня обвинить?

– Пока нет. Достоверно установлено, что в течение последних дней вы не входили в этот дом и даже не приближались к нему.

– Тогда в чем дело?

– Нас интересует, где вы взяли эту собаку.

– Купил на базаре. У меня даже остался номер телефона продавца.

– Вы нам его предоставите.

– Конечно.

– Провели экспертизу, – сказала старшая, и выяснилось, что на этой собаке четыре нераскрытых заказных убийства в период с девяносто четвертого по девяносто шестой. Эта собака-киллер.

– Вы уверены?

– Отпечатки зубов индивидуальны и у собак и у людей.

– Эта же собака изгрызла моего родственника.

– Мы знаем. Но здесь, скорее всего, была просто неосторожность. Если бы она получила задание убить, она бы убила.

Все остальное было толчением воды в ступе. Я конечно имел свою версию, но не собирался ее излагать. Бецкой знал собаку и наверняка работал с ней несколько лет. Собака знает его и, возможно, будет слушаться его приказов. Бецкой собирался убить урода из сорок шестой квартиры, причем он ничего не хотел при этом поджигать. Скорее всего, он, не знаю уж как, нашел собаку, проник в комнату и устроил так, чтобы гость пришел. Представляю, о чем они говорили и как они говорили. Бецкой не из тех людей, которые убивают врага сразу. Но в этом случае…

– У меня мелькнула мысль, – сказал я, – и я хотел бы с вами ею поделиться.

Каков характер укусов? Была ли жертва убита сразу?

– Нет, на теле много рваных ран. Одна из них смертельна.

– Это значит, что собакой руководил человек, который находился рядом. Он хотел хорошо помучать жертву и только в самом конце убить. Как вы думаете, это возможно?

– Может быть.

– Этот человек профессионал, именно тот, который руководит этой собакой. Ее хозяин или один из друзей хозяина.

Кажется, они пропускали мои слова мимо ушей. Они ни разу не задумались и ничего толком не записали.

34

Я вышел погулять; вопреки прогнозу, погода немного исправилась и парк дышал прохладой; это никак не походило на вчерашний стеклянный воздух. Я уже настроился на мирную прогулку, как подкатила машина с темными стеклами, открылась дверца и меня пригласили. Наплевать. Я сел, не глядя. Я слишком устал от всего этого.

– Поехали, – сказал хозяин.

Мы помчали по шоссе, потом по окружной и наконец, оторвались от города. Я ни о чем не спрашивал. Скажут сами, языки не отвалятся.

– Вы не удивлены?

– Удивлен ужасно.

– Вы, наверное, думаете, что речь пойдет о поджигаете. Нет-нет, он уже сделал свое дело.

– Что он сжег?

– Склад. Но тут ничего не поделаешь.

– Я слышал, что он мастер.

– О, не то слово. Волшебник.

Мы снова ехали молча. За окном поворачивались луга, млеющие от тяжести трав.

– Я решил пригласить вас на обед, – сказал хозяин. – Пообедаем у озера. Вы не захватили купальный костюм?

– Я не купаюсь в костюме.

– Вы нудист?

– Нет. Но костюму я предпочитаю плавки.

– Могу предложить вам из своего гардероба. Сначала отдохнем, а уже потом поговорим о делах.

– У нас есть общие дела?

– О, конечно. Но, я слышал, вы сейчас не работаете?

– Сейчас уже работаю, – ответил я.

– Были поломки?

– Были. Теперь все в порядке. А у вас?

– Почти.

Над озером стояли высокие сосны; между стволами было просторно, ни единой травинки; взгляд проницал редкий лес на большое расстояние и от этого пространство казалось выпуклым и торжественно огромным. Внизу сияла вода, отражая солнце. В воде уже копошились купальщики.

Часа через пол мы расположились под тентом. Я заметил, что по всему берегу не было людей – и это в такую-то жару.

– Как вам это удалось?

– Не люблю толчеи.

Среди купающихся я сразу заметил Элизу, она купалась без верха, в одних трусиках, и была пьяна.

– Зачем вы разрешили ей так напиться? – спросил я.

– Из сострадания. Будете бутерброды?

Элиза ходила по колено в воде. В одной руке она держала высокий бокал.

Рядом топтался здоровенный парень с откупоренной бутылкой и подливал время от времени.

– Как вам нравится наш topless? – спросил хозяин. – Мне кажется, что запад мы уже догнали.

– У нас нет topless'а.

– Вы не верите своим глазам?

– Когда девушки купаются без верха у нас, они обязательно пьяны, они ругаются громким матом, а мальчики, которые крутятся возле них – сплошь одни уголовные морды. Я не имею ввиду присутствующих. А вы послушайте, о чем наши топлески говорят – извилины у них, похоже, пластилиновые. Topless у нас появится тогда, когда нормальная девушка на пляже будет снимать верх, при этом она будет не пьяна, на нее не будут показывать пальцем, а разговаривать она будет, как и положено, о мальчиках, о погоде и о том, как сдала последний экзамен по высшей алгебре.

Я немножко увлекся своей тирадой и не сразу понял, что происходило в воде.

Элиза упала, а парень, вроде бы, бросился ее поднимать. Но действовал он как-то странно – так что голова Элизы оставалось под водой. Я привстал.

– Сидеть! – приказал хозяин.

Ее тело еще подергалось, потом расслабилось. Парень продолжал держать ее голову, на всякий случай.

– За что? – глупо спросил я.

– Она сделала слишком много ошибок. Непростительных ошибок.

Парень принес бутылку и бокал, поставил их на столик под соседним тентом. И лишь потом вернулся за телом. Он был мускулист, но с какой-то неправильно вогнутой грудью. Убийство его ни капли не взволновало.

– А теперь к делу, – сказал хозяин. – После того, что вы видели, я вас не отпущу. У вас есть выбор: напиться в доску и утонуть в озере или работать на меня. Впрочем даже такого выбора я вам не дам: мне слишком нравится, как вы убираете конкурентов.

– Вы приглашаете меня в банду?

– Ну, сейчас это называется иначе. Нет, нет и нет. Я вас никуда не приглашаю. Есть только один вариант, при котором вы сможете работать на меня, никогда не сможете работать на конкурента, никогда не сможете мне повредить.

– Вы посадите меня на цепь?

– Возможно. Но пока просто в подвал. Условия жизни будут зависеть от качества вашей работы. Фильмы, музыка, книги, тренажеры, даже девушки – все что вам нужно. От вас требуется лишь выполнять задания.

– А если у меня что-то не получится?

– Тогда вам будет больно. Намного больнее, чем мне. Это я гарантирую.

– Но я не всегда получаю результат.

– Значит, иногда будет больно, иногда хорошо. С сегодняшнего дня вы пропавший без вести. Из людей вы будете видеть лишь меня и дурачка, который приносит пищу.

– А как же девушки?

– Девушки будут в иллюстрированных журналах и на видеокассетах. Но хватит о делах. Сегодня прекрасный день, наслаждайтесь. Хотите шампанского?

Часть вторая.

ЛАБИРИНТ МИРОВ

1

Это был скорее бункер, чем обычный подвал. Мы спустились в лифте, причем, насколько я могу судить, на глубину нескольких этажей. От лифта вел небольшой, но широкий коридор, который заканчивался массивной деревянной дверью. Слегка гудели скрытые вентиляторы и люминесцентные лампы. Я старался запоминать все детали: на тот случай, если предстоит побег. Мы были втроем: я, хозяин и дурачок. Дурачок представлял собой странное обезьяноподобное существо. У него не было подбородка, совсем не было; его плечи были очень низко опущенными и согнутыми вперед; взгляд направлен в пол. А по росту он не доставал мне и до плеча. Заметив мой взгляд, Хозяин сказал:

– Не надо и думать об этом. В прошлом он чемпион по боксу в весе пера.

А стал таким, после того, как из него выбили все мозги. Меня любит как самого себя. Предан как собака. Правда, Сашенька?

Сашенька промычал что-то утвердительное.

– Бедняжка. Я нашел его еще при коммунизме. Я тогда заведовал картинной галереей. Была зима и я нашел его в подъезде, страшно кашляющим. Ему было девять лет и он сбежал из детского дома. Помнишь? Он помнит. В детском доме он был самым маленьким и его жутко избивали. Поэтому он сбежал, раздетым, без еды, среди зимы. Когда я его нашел, у него было сильнейшее воспаление легких. Я давал ему лекарства и позволял жить в галерее, вместе с экспонатами. Он сам был как экспонат, вот такой ты мой уродец… Потом все равно пришлось о нем заявить и отдать в больницу, иначе бы он умер. Таблетки не помогали. Из больницы его снова отдали в детский дом, но я вытащил его оттуда. С тех пор он готов отдать за меня жизнь. Я дал его хорошим тренерам и они учили его боксу. Он оказался страшно талантлив, но после четвертого сотрясения мозга начал отчаянно тупеть.

Если ты попробуешь сбежать, тебе прийдется побоксировать с ним. У него невероятно быстрая реакция. Сашенька, дай мне кнут… Тут еще не все убрано, не все готово для тебя.

Я осматривал апартаменты, в которых мне предстояло прожить очень долго, может быть, до самой смерти. Комната, дверной проем без двери, за ним другая комната.

– Эту яму выкопали специально для меня? – спросил я.

– Нет, это было бы слишком дорого. Я купил дачу по дешевке у одного из разорившихся партработников. У этого негодяя было собственное бомбоубежище на случай ядерной войны. Как тебе нравится? Значит, все помирайте, а этот жирный боров будет жить и жрать здесь икорку… Сашенька, сними рубашку. Кнут здесь специально, для демонстрации, смотри.

Он полоснул уродика кнутом. Вокруг торса обвилась широкая красная полоска.

Потом переложил кнут в другую руку и ударил еще раз. Две полоски легли накрест.

Уродик оставался совершенно бесстрастен.

– Видишь, как он умеет держать боль. А теперь еще смотри. Сашенька, покажи что ты можешь.

Он взмахнул еще раз, но Сашенька увернулся. На следующем ударе уродик перехватил конец кнута в воздухе и быстро обвил его вокруг запястья. Его лицо сохраняло все то же тупое выражение.

– А теперь мы покажем нашему гостю еще кое-что. Один очень полезный прибор.

Его изобрел мой собственный медик. Сашенька, помоги нашему гостю сесть.

Уродик взял меня за локти и усадил в кресло. Его пальцы были твердыми как железо.

– Пристегни.

Он пристегнул ремни на моих руках.

– Это совершенно безопасный аппарат для причинения боли. На каком принципе он работает, я не знаю. Главное, что никакого вреда здоровью и никаких следов.

Все следы на теле исчезают через несколько минут. Или через несколько часов. Это уж смотря что делать. Вот здесь шкала, по которой я регулирую силу боли.

Нетренированный человек может выдержать примерно до этой черты: до цифры двадцать или двадцать два. Тренированный вырубается только при сорока. Это Сашенька проверил на себе, пострадал ради науки, как собачка Павлова. Но долгую боль выше цифры пятнадцать не выдержит никто. Я ведь могу держать аппарат включенным круглосуточно… Ну, сейчас ты сам попробуешь.

– Не надо.

– Надо, надо. Это мало кто понимает на словах. Это как любовь – ее надо ощутить, надо пережить.

Он приложил к моему запястью круглый металлический электрод. Кожа вокруг сразу покраснела.

– Вот это пятнышко на коже и есть единственный след, – сказал он, – но оно быстро рассасывается. Сейчас я включаю слабую боль. Чувствуешь?

Конечно, я почувствовал. Боль напоминала зубную, ее прекрасно можно было терпеть. Пятнышко вокруг электрода стало шире.

– Это пока на цифре пять. Теперь будет восемь. Ты заметишь разницу.

На цифре восемь боль ушла куда-то в глубину костей и стала неравномерной, какой-то шероховатой и стреляющей. Было страшно от того, что казалось, внутри руки рвутся волокна, то ли связки, то ли мышцы.

– Теперь цифра двенадцать.

– Не надо, я уже понял.

– Нет, ты еще многое можешь понять. На цифре двенадцать срабатывает внутренняя защита организма. Начинает слегка тошнить и кружится голова. При этом чувствительность к боли резко падает. Это называется легкий болевой шок. Так твое тело защищается. Но… Вот так, сейчас я поверну этот тумблер и отключу твою защиту. Ты снова почувствуешь боль во всей красе. Вот так… Это примерно соответствует боли при переломе, разрыве мышц или сильном повреждении связок…

Теперь пятнадцать… Это соответствует боли от огнестрельного ранения в живот.

– А двадцать и выше? – спросил я.

– Молодец, хорошо держишься. Двадцать и выше ничему не соответствует.

Естественной боли такого уровня не бывает. Ее можно только создать.

– Этот ваш умелец, – спросил я, – который придумал эту гестаповскую машинку, это не тот же самый, который сварил наркотик из мухомора?

– Видишь, как хорошо, – сказал Хозяин, – ты уже и заговорил. При боли выше цифры пятнадцать человек обязательно теряет контроль над своим поведением. Так выбалтываются любые секреты. Любые военные тайны… Да, это он. Талант, ты не представляешь себе, какой талант. А знаешь, где я нашел его? Ни за что не догадаешься.

Его фигура начала колебаться перед моими глазами. Стены и углы искривлялись и плыли. Поле зрения резко сузилось. И все же что-то, какое-то самое центральное ядро в моем сознании оставалось совершенно нетронутым и совершенно спокойным.

– В психушке, наверное, или в милиции.

– Не надо обижать милицию, ты же ее не знаешь. Везде есть и хорошие люди и плохие люди. Да и милиция сейчас совсем уже другая… Я нашел его в школе, он там учил маленьких деток. Представь себе, маленьких деток. Такой себе, приятный дяденька учитель. Он изобрел свой приборчик еще в то время и использовал на кружке военной подготовки. Для закалки будущих воинов.

Приборчик он назвал «болеучитель». Здорово, правда? При небольшой силе боли резко улучшается память, это реальный факт. Болью можно заставить тупого двоечника без труда выучить таблицу умножения. Он считал, что когда-нибудь прибор найдет широкое педагогическое применение.

– Он сумасшедший или маньяк.

– Есть немного… Обрати внимание, как побледнела твоя кожа, как промокла рубашка. Твое тело борется из последних сил. Еще пару минут и будет срыв. Ты начнешь кричать. Но здесь можно даже бомбы взрывать – никто не услышит. Теперь мы переходим к цифре восемнадцать…

2

Я очнулся на диване. Простынь пахла туалетным мылом, как в дешевом пансионате. Одежду на мне уже сменили: теперь я был одет в некое подобие полосатой больничной пижамы с длинными рукавами. Плотная блестящая материя.

Довольно теплая. Да, здесь ведь подземелье и даже в летнюю жару должно быть прохладно. Примерно как сейчас. Градусов восемнадцать, не выше.

У дивана стояли мягкие шлепанцы. Я сел и вдвинул ноги в них. В такой одежде далеко не убежишь. Как моя рука?

Отвернув рукав пижамы, я посмотрел на запястье. Красное пятно было сантиметров пять в диаметре, но уже потеряло четкость. Действительно, проходит.

Значит, болеучитель на самом деле не оставляет на теле следов. Все следы только на сознании. Идеальная машина для психокоррекции. У нее действительно есть будущее.

Моя тюрьма состояла из двух комнат среднего размера. Кроме того, была отличная ванна с зеркалами и цветным освещением. Вся мелкая мебель оказалась накрепко привинчена к полу. Крупная, такая как диван или шкаф, сдвигалась. Я попробовал оторвать линолеум в углу ванной комнаты и обнаружил под ним смолу или вещество, напоминающее смолу. Нужно будет подумать о подкопе. Если грунт мягкий, то за несколько лет получится выкопать подземный ход. Хотя вряд ли грунт мягкий. Скорее всего, здесь со всех сторон толстостенная бетонная оболочка, капсула или саркофаг, как в Чернобыле. Это ведь радиационное убежище.

Что-нибудь вроде напряженного железобетона, который выдерживает прямое попадание самолета.

Когда-то я видел, как строили подобное убежище. Тогда я еще учился в школе и у нас был какой-то очередной субботник на предприятии за городской чертой.

Вокруг было полно ржавчины, всяких железяк и неровных кусков бетона. Прораб был зол как зверь и ругался изо всех сил. Его возмущало именно то, что партработники строят это для себя. Тогда была выкопана очень глубокая яма и на дне ее строился бетонный куб. Все пустое пространство вокруг опять-таки заливалось бетоном. Отовсюду торчали толстые арматурные прутья. Что было внутри куба, я, естественно, не знал. Там даже дежурила милиция, не позволяющая подходить слишком близко и уж тем более, заглядывать внутрь. Это была государственная тайна. Не дай бог узнает какой-нибудь вражеский шпион, затесавшийся среди школьников, и донесет иностранной разведке, сколько в убежище комнат и как они расположены. Но вот пришло время и я все узнал. Теперь я знаю сколько здесь комнат и какие они. Так всегда и бывает – с возрастом тайны раскрываются для тебя, но толку от этого никакого.

Я конечно, сразу же попробовал сотворить заклинание, которое помогло бы мне сбежать или как-то иначе выбраться отсюда. Это же заклинание и его варианты я повторял с тех пор каждый день – но безрезультатно. Все, что я мог – это воздействовать на случайность, но, похоже, случайностей не оставалось. Все было продумано до той степени точности, при которой ни одна случайность не может повлиять на результат.

Уродик регулярно приносил мне пищу, ставил поднос на стол, расставлял тарелки и уходил. Через час он забирал грязную посуду. Кормили меня хорошо, если так будет продолжаться, то я потеряю физическую форму и растолстею. Я пробовал заговорить с уродиком, но он делал вид, что не понимает или не замечает моих слов.

На каждой стене тюрьмы висели круглые электрические часы, на той высоте, куда я не мог дотянуться. На каждых часах прыгала секундная стрелка. Эти стрелки стояли у меня перед глазами и даже прыгали передо мной во сне. Они меня раздражали. Они, своим прыганьем и щелканьем, показывали как убегает время; время убегало, но ничего сделать я не мог. По ночам их щелканье становилось вовсе нестерпимым. Одни громкие тиканья наползали на другие, третьи тиканья отставали, четвертые тикали вообще вразнобой. Я вслушивался в эту какофонию времени, текущего во все стороны сразу, и не мог заснуть. Мне не нужно было так много часов, я попытался сказать об этот уродику, но он и ухом не повел. Я даже не мог разбить лишние часы, потому что мне не оставили ни одного тяжелого предмета, который можно было бы бросить.

Ничего не происходило и я начал примиряться с обстановкой. Часы уже не мешали мне спать. Я не мог, за отсутствием ножа, вести календарь из зарубок на дверном косяке по примеру Робинзона (кстати, косяка тоже не было, лишь дверной проем), но вскоре мне принесли бумагу и цветные ручки. Я сразу же стал вести календарь, но боюсь, что пропустил один день. По ночам свет не выключали специально, хотя нечто вроде главного рубильника было у входной двери. Я выключал свет сам, когда мне хотелось спать. Поэтому, боюсь, что я мог перепутать день с ночью. Дней через десять мне доставили мой компьютер и остальную рабочую технику вместе с ним. Но часы на моей машине всегда шли как попало, а дата стояла произвольная, поэтому это мало что дало, в плане времени.

Я надеялся, что когда-нибудь меня одарят еще и телевизором или хотя бы радиоприемником. Пока что не спешили. Никаких каналов, чтобы передать свою просьбу, у меня не было.

Конечно, я каждый раз пытался втолковать дурачку, чего я хочу. Наверняка он меня слышал. Но я не знаю, как он понимал мои слова и передавал ли что-нибудь хозяину.

Из того, что меня на такой долгий срок оставили в покое, я сделал вывод, что моя работа будет скорее разовой и серьезной, чем мелкой и постоянной.

Например, время от времени убирать конкурентов. Но в основном мне прийдется скучать.

Я очень внимательно обыскал свою тюрьму. Я проделал это три или четыре раза – все равно, времени было хоть отбавляй. Никаких скрытых камер я не заметил.

Правда, я не разбираюсь в современной технике, возможно за мною следили прямо сквозь тонкую стену с помощь инфракрасных лучей или с помощью вибродатчиков в полу. Наверняка были и микрофоны. На всякий случай я прикрыл тетрадными листками вентиляционные отверстия в ванне и во второй комнате. В ванне я стал на трубу, а во второй комнате удалось подвинуть шкаф. В первой комнате за мною все-таки могли следить. Никаких ответных действий вслед за моими манипуляциями не последовало.

С каждым днем мне все сильнее и сильнее хотелось увидеть солнечный свет, или хотя бы лунный. «Я никогда не видела луны» – теперь я понимал ее слова. Я тосковал об облаках, о запахе мокрого асфальта или скошенной траве, о веточке полыни в ладонях. Воспоминание о каждой подобной мелочи было столь ярким и пронзительным, что даже хотелось плакать. Я никогда раньше не замечал за собой такой сентиментальности.

Меня мучили сны. Из ночи в ночь ко мне возвращался кошмар с вариациями: экзамен по математике или физике. Обычно экзамен был школьный, выпускной. Я прогулял большинство занятий, а программу настолько усложнили, что подготовиться невозможно. Я прихожу и ничего не знаю. Несколько раз за ночь я просыпался с бьющимся сердцем. Интересно, что ни математика, ни физика в реальной жизни эмоций у меня не вызывали. Я знал их плохо и имел твердую тройку или четверку.

Единственное и главное, что интересовало меня с детства – это глубина человеческой души.

Я все же был уверен, что за мной наблюдают, тем или иным способом. Поэтому я не спешил с погружениями. Я не хотел, чтобы они это видели, входили, смотрели на экран монитора, предполагали, вычисляли, изучали, экспериментировали. То, что знаю я – это только мое. Но все же, если из подвала еще оставался хоть какой-то выход, то этот выход надо было искать не за тяжелой деревянной дверью, а там, в глубине сознания. Внешний и внутренний мир не эквивалентны: тут мир, а там, на самом деле, миры. Тут сила, а там множество сил, природу которых мы совсем не знаем.

3

Я снова нашел ее в голубом зале. Теперь она была одета как балерина и ноги ее были слишком мускулисты, чтобы казаться красивыми. Перед лицом она держала черную маску на палочке.

– Это тебе за лунный свет, – сказала она.

– Ты мстительна, как обыкновенная земная женщина.

– Я не мстительна, я расчетлива.

– Хорошо, – сказал я, – я расскажу тебе. Когда светит полная луна, небо вокруг нее отливает зеленью. Ее свет так отчетлив, что не оставляет места полутонам: все только яркое или безнадежно черное. Но, если ты движешься, одни детали становятся черными, а другими яркими. При этом свете глаза начинают видеть лучше, а белое кажется голубым.

– Еще, – сказала она.

– Луна заглядывает в окна, она туманится и мглится, она мелькает сквозь ветви, плывет на облаках и в облаках, она крадется, она выглядывает из-за ветвей, покрытых инеем, над спокойными снегами, среди звезд, окутанных паром твоего дыхания, она подсматривает за тобой, она бывает золотой, белой и красной, а иногда она печальна и бледна как мертвая; ее свет необыкновенен, он льется, он движется, он отражает твое настроение и ведет настроение за собой.

– Еще.

– Дальше могу только цитировать. Луна в головах, как пустая площадь. Луна, что твой генсек в параличе. Луна сверкает, зренье муча. Невидимкою луна освещает снег летучий. Луна как мутное пятно сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела… Из дальних трав встает луна щитом краснеющим героя.

– Хватит, – сказала она, – остальное я могу представить. – Что ты собираешься делать дальше?

– Просить тебя о помощи.

– Безнадежно. Со мной пройдет только сделка.

– А если придумать для меня какую-то другую работу? Не знаю, понимаешь ли ты это, но для человека тяжело…

– Ты не человек, – сказала она.

– Что?

– Ты не человек. И ты никогда не был человеком. Я помолчу, а ты осознай мои слова.

Она замолчала и начала танцевать. Это был странный, очень вычурный танец без музыки. Танцуя, она не отводила маски от лица. Этот танец напоминал лунный свет, льющийся сквозь тонкую сеть белой занавески, льющийся на зрачки бессонных глаз и стекленеющий там, как катаракта.

– Вот так? – спросила она, остановившись. Она нисколько не запыхалась. – Похоже?

– Я тебе не верю. А как же мое тело? И все остальное? И мои воспоминания?

– Твое тело напоминает человеческое, только напоминает. Но даже оно сильно отличается. Тебе почти сорок лет, но у тебя ни разу в жизни не болела голова.

Ты встречал когда-нибудь человека, который мог бы сказать о себе подобное? На тебя совершенно не действуют табак, алкоголь и большинство человеческих отрав.

Ты об этом знал?

– Нет. Я бросил курить в детстве, потому что не понравилось.

– А твои способности? Неужели ты серьезно считаешь, что это человеческие способности? Что каждый желающий человек может проникнуть сюда, что каждый может управлять случайностями и творить то же, что и ты? Ты единственный такой на вашей планете и ты единственный такой в вашей вселенной. Ты правша или левша?

– Ни то, ни другое.

– Это тоже редкость среди людей, не правда ли? А твое умение видеть в темноте? А твое умение отгадывать масть карты или сторону монеты? А постоянные бессмысленные совпадения, которыми полна твоя жизнь? Ты думаешь, с другими то же самое? Человечество бы давно сошло с ума или выдумало новую религию, если бы оно жило твоей жизнью. А сила судьбы, которая уже добрую сотню раз спасала тебя из безнадежных ситуаций? Это, что ли, человеческое? Ты об этом знаешь?

– Да. Еще в детстве я называл это «темные силы нас злобно хранят». Но я не придавал этому значения. Это было так естественно. Я вообще не задумывался, а просто полагался на эти «темные силы». Когда положение становилось безвыходным, я расслаблялся и ждал. И тогда спасение приходило само собой, как бог из машины. Что это было?

– Это никто и ничто. Это всего лишь сверхчеловеческое свойство тебя самого.

В детстве ты любил играть на деньги и за год не проиграл ни разу. Как ты это объяснишь? Ведь ты не жульничал, правда?

– Тогда меня это не удивило.

– А твои гастрономические вкусы? Как насчет «хлеб всему голова»?

– Я не ем хлеба, – ответил я.

– Ты знаешь хоть одного другого человека, который не ест хлеба?

Последний ее довод меня убедил. Я не то, чтобы не ем хлеба, я не ощущаю в нем потребности. Хлеб для меня – это гастрономический нонсенс. Мое детство порой превращалось в кошмар оттого, что воспитатели и прочие неуемные доброжелатели пытались объяснить мне пользу хлеба. Чем меня только не пугали и как меня только не заставляли отведать хлебушка. Наконец, я соглашался и клал в рот это безвкусное вещество. С тех пор я к нему привык и даже иногда употребляю – чтобы не слишком отличаться от окружающих. Но, кроме хлеба, я не ем и других растительных продуктов. Для меня не существуют огурцы, помидоры, лук, свекла, капуста, соя и многое другое. Зато я обожаю фасоль, а мясо люблю есть сырым. И никакие усилия воспитателей не могли выбить из меня эти вкусы. Я по натуре хищник и мог бы питаться одним мясом. Плюс витамины, конечно.

– А как твоя память? – спросила она.

– Обыкновенная. Если не считать того, что я катастрофически забываю имена, лица и номера телефонов.

– С какого возраста ты себя помнишь?

– Месяцев с девяти или десяти.

– Люди помнят себя только с трех лет. Тебя это не удивляет?

– Теперь удивляет.

– Разве ты не ощущаешь себя чужим среди людей? Разве ты не предпочитаешь обществу одиночество? Разве другие не видят, что ты отличаешься от них как белая ворона?

– Что-то вроде этого. В детстве я пытался мимикрировать. Это было бесполезно, меня быстро вычисляли. Но не я один такой.

– Не ты один? Тогда скажи, как тебе нравятся земные женщины и не предпочел бы ты лучших?

– Мне нравятся их тела.

– А души?

Я подумал.

– Иногда души, но в этом случае пол уже не имеет значения. По-моему, большинство женщин просто не имеет душ. Они имеют пустоту, заполненную модными журналами и прочей чепухой. Не каждая, но восемь из десяти. И тем приятнее встретить среди них исключение.

– Но эти исключения, нравятся ли они тебе как женщины?

– Никогда.

– И ты никогда не был влюблен?

– В детстве. В том возрасте, когда влюбляешься издалека – когда любишь за прическу, за походку, за манеру носить сумку. Когда любишь не человека, а образ.

Тогда я был влюбчив, а потом уже ничего не повторилось. Я пока надеюсь.

– Ты никогда не встретишь свою женщину на земле. Земные женщины не твоей породы.

4

Я очнулся, уже имея готовое решение в голове. Мои глаза бродили по потолку, украшенному обоями с изображениями херувимов; я смотрел на светильники в углах, слегка гудящие люминесцентные лампы, одна из которых была слишком синей; смотрел и видел все это по-другому. Так, как рыба, вытащенная из аквариума за жабры, смотрела бы сквозь толстое стекло на зеленую и медленную жизнь своих недавних сородичей, на струящиеся водоросли и пузырьки воздуха, взлетающие из-под камней.

На улиток, сидящих на стекле изнутри. Куда бы ее ни понесли и куда бы ни бросили – на сковороду или в вольный океан – сюда ей уже не вернуться. Итак, решение было готово.

Конечно, все это может быть искусным обманом. Здесь надо думать, думать и думать. Но, в самом деле, в глубине души я всегда знал ответ. Я всегда знал, что я иной крови. И, если это так, мне остается лишь найти свою родину. Я смогу ее узнать. Это тот мир, в котором люди похожи на меня. Женщины там будут безупречны, там никто не станет есть хлеб или грызть луковицу, подобно деревянному Буратино; мои способности там будут совершенно обычным делом и главное, я наконец почувствую себя дома. Была еще одна деталь, которая позволяла мне определить нужное место. В том мире обязательно должно быть что-то с периодом в сто девяносто часов или с периодом, кратным этой цифре. 190 часов – этот тот период удачи, который я вычислил для себя. Но на земле нет ни единого природного процесса, на который бы накладывалась такая цифра.

Широкие дубравы; клейкие грибы с сосновыми иглами на шляпках; скрипучая лыжня в лесу на рассвете; море, светящееся в темноте как большое фосфорное блюдце; карасик, тянущий твой поплавок в мутную глубь; ночной город, мертвый как остывшая сковорода; стук колес поезда, идущего за горизонтом, – всего этого я уже не увижу и не почувствую. А если увижу, то иначе – как на картинке или, хуже того, как в зоопарке или музее. Невероятно жаль. Но я совсем не жалел о людях. Я перебрал в памяти своих знакомых и слабознакомых и убедился, что мало кто из них достоин хотя бы слабого укола ностальгии. А женщины? – на каждую реальную я надевал выдуманную, как маску – и только эта маска имела для меня смысл. Они нравились мне лишь до тех пор, пока соглашались носить эти маски.

К своему телу я тоже стал относиться иначе: я даже не переместил затекшую руку. Теперь это было не совсем мое тело. Возможно, что со временем мне прийдется расстаться с ним, обменять на другое, на настоящее. Кто знает?

Не откладывая, я вернулся обратно. Она уже стояла в дверях, собираясь уходить.

– Разве ты не все узнал? – она села на пол спиной ко мне и наклонила голову. Ее поза казалась воплощением скорби.

– Что? – переспросил я. – Ты всегда говоришь в сторону от меня. И всегда разными голосами.

– Так слышнее? – сейчас голос шептал у самого моего уха, казалось, что я даже ощущаю прикосновение ее губ.

– Нормально. Я забыл спросить тебя, почему я оказался на земле. И зачем?

Было ли какое-то «зачем»?

– Не знаю. Может быть, несчастный случай. Может быть, кто-то полюбил земную женщину и родился ты.

– Я знаю свою мать и отца.

– А я говорю не о последнем поколении. Только человеческие гены рассеиваются со временем, поэтому они не имеют ценности. Твое рождение могло бы быть предопределено и тысячу лет назад. Сейчас никто не знает как, когда и почему это случилось.

– Значит, все же можно любить земную женщину?

– Я сказала «может быть». А слово «любить» имеет еще и физиологический смысл. Это все, что ты хотел сказать?

– Почти. Я хочу вернуться.

– На землю?

– Нет. Домой.

– Я тебя не держу.

– Тогда, может быть, подскажешь дорогу?

– Как? О боже мой, ты смеешься? – Она встала и выпрямилась, оставаясь спиной ко мне. – Это может быть любой из миров, а их много.

– Сколько?

– Бесконечность, выстроенная в лабиринт. Иди, попробуй.

Она сделала шаг вперед и растворилась в желтом свете, льющемся из душевой.

Когда я подошел к дверям, душевая была пуста. Над ржавой водой в лужах вился пар, как над крутым кипятком. Но из дыры веяло холодом. Одинокая капля равномерно долбила коричневый кафель.

– Эй, – позвал я, но услышал только эхо.

5

Я вошел в ближайший из боковых коридоров и сразу оказался на улице большого города. Город был обыкновенным и, на первый взгляд мало чем отличался от земного. На меня не обращали внимания, несмотря на мою экстравагантную, по местным меркам, одежду. Судя по модам, автомобилям, рекламе и сигаретам, здесь шел примерно 1960й год.

Я обернулся, пытаясь запомнить то место, в котором я вошел. Бесполезно. Я вошел прямо посреди улицы. Здесь нет ни каких ориентиров. Впрочем, мне еще ни разу не удавалось выйти тем же путем, которым я вошел. Я двигался среди людей, пытаясь понять чем же они отличаются от знакомых мне земных существ. Они говорили на моем языке, их жесты, взгляды, их улыбки или нахмуривания бровей были понятны мне. И все же, это был чужой мир – более чужой, чем мир глубоководных течений, межгалактических пространств или квантовый мир субатомных частиц. Этот мир лишь имитировал землю. Город был мне не знаком.

Названия улиц, которые я читал, мне ни о чем не говорили, хотя звучали стандартно. К счастью, здесь не было улицы великого фюрера или переулка имени энного партсъезда. Полицейские носили неагрессивную бежевую форму. Я прошел мимо двух кинотеатров и в обоих шел фильм: «А ну, счастливчик». Очередь у кассы была небольшой. Я подошел к самому окошку и увидел, что денежные единицы здесь были мне совершенно незнакомы. Люди в очереди вели себя спокойно. Светило мирное солнце второй половины дня. Я сел на светло-зеленую скамью с шишечками по верху спинки и стал наблюдать. Вскоре я увидел двух женщин, которые не имели рук.

Во всем остальном они были нормальны. Обеим лет по сорок пять или чуть больше. Одна полная, другая среднего телосложения. Рук нет вообще, так, будто никогда и не было. С узких плеч свисают пустые рукава. Иногда больше узнаешь, когда смотришь на того, кто смотрит. Все встречные люди вели себя естественно, даже мальчишки не пялились на двух калек. Это значило только одно: женщины без рук здесь так же нормальны, как и женщины с руками.

В кармане моего пиджака постоянно лежит блокнот и две авторучки. Это привычка, которая появилась давно, в самом начале моей работы. Мне нужно записывать детали, потому что именно в деталях проявляет себя случайность. Я достал блокнот и то, что я прочел там, показалось мне полной чепухой.

Я сидел в парке на скамье, мимо шли люди, вечер был тих и мирен, я не знал куда я иду и откуда я пришел, но мне было хорошо здесь. Я помнил свое имя, но не помнил своих родителей или своего дома, я не помнил своего детства или даже того, что происходило вчера. Моя память исчезала стремительно, как капля воды на горячем утюге. Единственной зацепкой был блокнот, к счастью, уже исписанный до предпоследней страницы.

Я начал читать все подряд. Какая-то собака загрызла какого-то фермера.

Какой-то подвал, в котором кто-то живет. Какой-то прибор перехода. Какая-то женщина, говорящая загадками. Какой-то бессмысленный разговор о луне. Цитаты? На этом месте я вспомнил. Ничего себе. Еще немного, и я бы забыл все окончательно.

Возможно, что переход из мира в мир стирает память. Или это был неудачный переход. Как бы то ни было, я продолжу мой блокнот и буду заглядывать в него при первой же возможности.

Пока я листал странички, женщины ушли. Я пошел за ними, в том направлении, в котором они исчезли. На одной из них была яркая зеленая кофточка и я надеялся заметить эту кофточку среди людей. В этом мире была своя загадка и я хотел ее разгадать. Но вскоре я увидел еще одну женщину без рук.

В этот раз женщина была молода, а на руках у нее не было лишь кистей. Она довольно умело управлялась со своими обрубками и сейчас стояла у киоска, собираясь купить мороженое. Я смотрел на нее; кажется я стоял, как вкопанный.

Она обратилась ко мне.

– Пришелец, помогите пожалуйста.

Я помог ей расплатиться и подержал сумочку. Потом она надела сумочку на локоть и взяла мороженое двумя обрубками. Она была весела и улыбчива.

Собственное уродство ее ни капли не смущало.

– Откуда вы знаете, что я пришелец?

– А разве не так? Вы пришли из других миров.

– Да.

– По вашему костюму. Здесь таких не носят. Как вам у нас нравится?

– Я еще не привык.

– Привыкайте. Если вам некуда идти, то можете пока пожить у меня.

– Соблазнительно. А вы меня не боитесь?

Она засмеялась коротким мелодичным смехом, от которого тают мужские сердца.

– Вы, пришельцы, всегда задаете этот вопрос. Насильники и убийцы не приходят к нам. Через границу идут только любопытные романтики, которым не сидится на месте. Идемте скорее, это же так интересно, я хочу расспросить вас, пока вы не все забыли. Сядем на трамвай, хорошо?

Мы сели на трамвай. Вместо привычного пластика и обтекаемых форм я увидел деревянные лакированные скамьи, стоящие в один ряд с каждой стороны. Кажется, что-то подобное я видел в очень далеком детстве. Она оторвала талончик, бросила монетку и села рядом со мной.

– Вы говорили, что я могу все забыть, – сказал я. – Почему так?

– Вы и этого не знаете. Конечно, не знаете. Когда переходишь через границу, то память держится всего час или два, а потом так привыкаешь, что все забываешь и навсегда остаешься жить на новом месте. Поэтому и идут одни романтики.

– А отчаявшиеся и самоубийцы?

Она задумалась.

– Никогда. Вы знаете, никогда. А почему – не знаю. Рассказывайте прямо сейчас. Это же так интересно. Как там было и почему вы ушли?

– Там все то же самое. Может быть, люди чуть беднее, злее и агрессивнее. Но в разных странах по разному.

– Угу.

Она доела мороженое и ловко вытерла обрубки платком.

– Все тоже самое, кроме…

– Что «кроме»?

Я не смог договорить.

– Я пока не уверен. Но я скажу потом.

– Если сможете вспомнить. А зачем вы пришли?

– Я ищу свою родину.

Она сделала круглые глаза. С каждой минутой она нравилась мне все больше.

То, что показалось бы примитивным или пошлым у земной женщины сейчас смотрелось очень мило. Наверное, дело в естественности. Она очень естественна, она никем и ничем не притворяется, чего не скажешь о земных красавицах. Я даже начал забывать о ее уродстве.

– Но это же невозможно! – удивилась она.

– Как невозможно?

– Никто не может найти свою родину. Я сейчас объясню. Ты всегда возвращаешься, если только возвращаешься, не в то место, откуда пришел. Миров много, а ты один. Сколько раз переходишь границу, столько раз оказываешься в новом месте. И потом, ты забываешь. Всегда же все забываешь. Никто не может узнать свою родину, потому что никто ее не помнит.

Я достал из кармана блокнот и записал несколько строчек.

– Что это? – спросила она.

– Записная книжка. Я записываю сюда все, что могу забыть.

– Помогает?

– Пока помогает.

– Но вы так не выдержите долго. Это ведь скучно: все писать и читать, писать и читать. Когда-нибудь вы бросите и все равно все забудете.

– Я записываю уже пять лет.

– Ну вот видите, – сказала она, – всего-то пять лет. – А родину вы потеряли намного раньше, да? Как же вы ее узнаете?

– Там будет женщина, которую я смогу полюбить.

– Логично. Но не точно. Если у тебя долго никого нет, бросаешься на кого попало и потом уверяешь себя… Это точно, я знаю по моим подружкам. Я вас познакомлю.

6

Я прожил у нее около месяца. За это время она успела мне многое рассказать о своем мире и все это, кроме некоторых деталей, оказалось вполне обыкновенно.

Переходы между мирами здесь были просты и доступны каждому. Вначале я не мог понять, почему никто не пользуется этой возможностью. Потом понял – уход туда всегда был уходом без возврата, как уход в смерть. Никто и никогда не возвращался оттуда, но иногда появлялись пришельцы – удивленные и непонимающие жители других миров, которые успевали рассказать кое-что о себе, прежде чем забывали все окончательно. И каждый из них говорил о разном, это значило, что миров очень много, слишком много – миры не повторялись.

Я несколько раз видел места перехода через границу между мирами и уже научился их узнавать. Обычным местом перехода был ручей или канава с водой.

Такой ручей густо зарастал кустарником со всех сторон и тек в какую-нибудь глушь. Для того, чтобы уйти, достаточно было идти вдоль ручья, но так, чтобы снаружи тебя не было видно. В некоторый момент человек исчезал – просто не появлялся обратно. Никто не знал, где заканчивают течение такие ручьи и что именно происходит с человеком. Я говорю с «человеком» просто потому, что мне было удобно так называть этих существ и потому что они сами так себя называли.

Еще потому, что подходящего названия нет ни в одном из земных языков.

Еще одним отличием от привычного мира были области искажения смысла, которые здесь были довольно частым природным катаклизмом – примерно таким же частым, как на земле летний град. Появлялись они обычно в жаркие месяцы года и двигались, медленно вращаясь. Двигались они приблизительно со скоростью улитки и рассасывались за несколько часов – поэтому уйти от них не составляло труда.

И последнее отличие было для меня несколько неудобным: эти люди никогда не спали, хотя и отдыхали по ночам. Они не нуждались в настоящем глубоком сне.

Мою знакомую звали Тая. Она была монашкой. Монашество в этом мире было очень распространено, но сильно отличалось от нашего. В жертву богу не приносились радости жизни.

Монахи (а в основном монашки) не носят одноцветную одежду, не срезают волосы, не лишают себя любви, удовольствий и не мучают каким-либо другим способом. Но та, которая хочет стать монашкой, вначале отрезает себе фалангу пальца на правом мизинце. Когда-то давно, в далекой древности, это действительно была жестокая процедура, при котором человек рубил палец сам себе, при этом еще и соблюдался ритуал, но в наше время с развитием медицины и угасанием нетерпимости девушка просто ложится в госпиталь и ей делают небольшую безболезненную операцию.

Отрезанную фалангу сжигают. Это означает, что часть человеческой жизни уже отдана богу.

С этого момента будущая монахиня живет, подготавливая свой дух. Дух будет готов к тому дню и часу, который она обязательно узнает. На нее снизойдет благодать и тогда она захочет расстаться со следующей частью тела. Она сделает это с радостью – с радостью отдаст часть себя богу. Обычно ампутируют обе кисти рук, это вторая ступень посвящения. Ампутированные части хранят в холодильнике до тех пор, пока заживут шрамы, и затем, в присутствии монахини, их бросают в сжигательную печь – так они посвящаются богу. Монахиня продолжает жить и готовить себя к следующим ступеням посвящения. Позже ей отрезают руки по локти, затем по плечи. Обычно между последовательными операциями проходит год или полтора. Иногда после этого отрезаются и ноги, но очень редко, потому что в этом случае монахиня становится большой обузой для окружающих и уже не может наслаждаться жизнью. Богу нужно отдавать хорошую, радостную и полноценную жизнь, а не серость и боль – так аргументируют они. Не нужно отдавать богу то, что не нравится даже тебе самой. Монахиня с самого начала учится обходиться без рук – она ест прямо ртом, а разные операции выполняет пальцами ног. Те, кто решил стать монахиней, очень настойчиво развивают растяжку и чувство равновесия, так что ногой они могут даже залезть в карман или щелкнуть зажигалкой. В конце концов они отдают себя богу полностью – они входят в печь сами и при этом славят господа. В наше время при такой процедуре употребляются сильные анальгетики потому что богу не нужна ваша боль. Богу нужна вся ваша жизнь без остатка, но жизнь полноценная и счастливая. Никто не заставляет вас делать это – это ваш сознательный выбор. До него нужно дозреть и доступен он не каждому.

– Я чувствовала, – рассказывала Тая, – что часть меня ушла безвозвратно, очень дорогая и большая часть меня. Я знала каждую черточку на своих пальцах, форму каждого ногтя, несколько маленьких шрамиков, которые остались с детства; я умела играть на пианино, рисовать, заплетать волосы, стучать на пишущей машинке, играть в бадминтон, кататься на велосипеде. Теперь все это сгорало и я видела как горят мои руки. Я не чувствовала освобождения, мне было очень грустно как при расставании навсегда с любимыми людьми. Но понимание пришло лишь потом.

– Но ведь это дико, – сказал я.

– Это не более дико, чем ваши обычаи. Мне даже кажется, что ты все выдумал, все забыл и специально выдумал, чтобы меня шокировать. Как можно заточать себя на всю жизнь, носить черную одежду, отказываться от пищи и любви?

– Но остается любовь к богу.

– Но это больная любовь, это любовь несчастного, который бросается куда попало – я же тебе об этом говорила. А меня не гонят никакие несчастья; я не выбираю между скорбью мира и благодатью господа; я выбираю между одним счастьем и другим – и я ухожу к богу. Так кто из нас любит бога сильнее? И стоит ли так мучать себя?

– Но это ты мучаешь себя.

– Ничуть. Никакой физической боли. И никаких других неудобств, нужно только привыкнуть.

Мне так и не удалось ее отговорить.

– Ты просто не можешь понять этого, – говорила она. – Сколько бы я тебе ни рассказывала, ты не понимаешь. Потому что тебе не открылась истина. Поэтому ты несчастен. Всю твою жизнь, каждую минуту и секунду ты ищешь. Но ты ищешь не родину и не женщину, которую бы смог полюбить. Ты ищешь истину. Это значит, что истины у тебя нет. И все вы, непонимающие, ищете истину. Но истина вот она, рядом. Посмотри на меня и последуй моему примеру.

Несмотря на свои убеждения, она не была фанатичкой. Я рассказывал ей об догматах земной религии и она обсуждала их без всякого предубеждения. Однажды утром она пригласила меня на церемонию полного сожжения. Вначале я отказался.

– Но я хочу пойти с тобой, – сказала она. – Это моя хорошая подруга. Я много о тебе рассказывала. Если ты не прийдешь, она обидится.

– Как она может обидеться, если ее не будет?

– Она останется в боге и она останется в нас всех. Я хочу, чтобы она осталась также и в тебе. Это ты понимаешь?

Это я понимал.

7

Церемония уже началась. Сжигательную печь разместили недалеко за городом, в поле. Место очень напоминало известную картину Босха «La cura della follia» на которой хирург в жестяной шапке делает трепанацию черепа больному, чтобы изгнать из того злого духа. На картине все происходит на природе и никакой, разумеется, антисептики. Больной обречен. Тем не менее, он в полном сознании и в его глазах заметно понимание и принятие происходящего. Несмотря на солнечный день, все вокруг напоминало коричневатый и тусклый колорит той картины. Невдалеке было болото и меня жалили комары. Кружили два белых аиста, мирных, как детские сны; поочередно взмахивали крыльями. На горизонте виднелись городские шпили.

– Ты говоришь, что ваши монахи отдают жизнь на постижение господа, – сказала Тая, – но ведь постижение господа бесконечно. Я тоже постигаю его, но по-своему. Как ты можешь знать, кто из нас ближе к истине? Этого нельзя сказать, потому что лестница бесконечна и, на какой бы ступени мы не стояли, мы бесконечно далеки от полного понимания. Как можно сравнивать между собой бесконечности? Нельзя сказать кто из нас лучше понял бога – я, они, или даже ты с твоей полуверой, четвертьверой.

– Я этого не принимаю.

– С непривычки, всего лишь с непривычки.

Сжигаемая была одета в зеленый сарафанчик, довольно милый и открытый. Дело лишь портили блестящие пряжки прикрывающие те места, откуда должны расти руки.

Она деловито поговорила с кем-то в красном, потом произнесла маленькую речь.

Все, что она сказала, я уже слышал от моей подруги. Печь уже была смонтирована.

Она представляла собой что-то вроде большой рыбы с открытой пастью. По окружности пасти были размещены мощные газовые горелки. Во время речи их несколько раз включали и выключали – то ли для того, чтобы продемонстрировать нам пламя, то ли для того, чтобы просто проверить. Горелки громко гудели – как земные паяльные лампы. Печь вибрировала и накалялась – было видно, как струится над нею нагретый воздух. Меня тошнило от всего этого. Сколько я ни старался, я не мог ощутить ни малейшей святости происходящего. Наконец, сжигаемая вошла в печь.

Я закрыл глаза и услышал гул горелок. Гул заглушили возгласы восторга. В нескольких местах сразу начали петь гимны, вразнобой и мешая друг другу. И вдруг – тишина. Горелки погасли. Зеленый сарафанчик и волосы уже обратились в пепел, а тело, все еще живое, но уже обжаренное со всех сторон, как куриный окорочек, выпало из пасти рыбы и каталось в пыли. Тело молча извивалось в судорогах и судороги так изгибали спину, что, казалось, должны переломить ее пополам. Несколько секунд все были в оцепенении, затем первые ряды бросились вперед. Меня придавили так, что я оказался всего в двух шагах от извивающегося тела.

– Что-то сломалось в машине? – спросил я.

– Конечно.

– Нужно ее скорее наладить.

– Нельзя, – сказала Тая, – богу не нужна наша боль, ему нужно только наше счастье, как ты не понимаешь? Ее нельзя сжигать снова.

– Она будет жить?

– Если будет, то в таком виде. И когда она умрет, бог не примет ее. Все напрасно.

– Что напрасно?

– Напрасно дело всей жизни.

Тело дернулось в последний раз, жареная кожа на груди лопнула и потекла кровь, красная и совершенно живая с виду.

– Слава богу, она кажется умерла, – сказала Тая.

Но с меня было достаточно. Я оставил толпу и пошел по первой попавшейся дорожке. Зачем я задержался здесь так долго? Ведь с самого начало было ясно, что это не может быть моим миром, моей родиной, моей страной. Я соскучился по дружбе, по душевному теплу и мне показалось, что Тая, несмотря на ее наивность и извращенную веру, дает мне и то и другое. Но я ошибся. Когда никого нет, бросаешься на кого попало… Сейчас я хотел уйти.

Вдалеке виднелись городские постройки; до них было километров пять или семь. Я никуда не спешил, поэтому решил пройтись. К тому же, я не собирался возвращаться к этой толпе сжигателей и самосжигательниц. Что случилось с этим телом, только что таким прекрасным и юным? Разрушение. Любое разрушение есть зло, даже если это разрушение во имя всех высших целей вместе взятых. Быстрое разрушение или разрушение постепенное, как в нашем мире – оно не может быть оправдано ничем. А душа? Бессмертна ли душа? Здесь нужен подход. Бессмертие тела или души в любом виде не есть настоящее бессмертие. Если можно представить наше тело неподвижным, застывшим в возрасте вечной молодости, то эта картинка непреложима к душе. Душа постоянно стареет, не дряхлея при этом, а просто переходя в новое состояние. Бессмертие моего тела означало бы, что тела детства, младенчества, юности все же умерли навсегда. Бессмертие души означало бы, что бесконечное количество ее возрастов, поколений, переходящих друг в друга продолжают умирать. Каждый год моя душа меняется и в чем-то я становлюсь другим человеком. И уже не вернуть свежести чувств и восприятий, но зато приходит мудрость – как взгляд с высоты, неспособный различить детали. Настоящее бессмертие души означало бы бессмертие всех ее возрастов, накопление их и возможно соединение – что было бы это? – огромная библиотека с стеллажами душ?

Нонсенс.

А бессмертны ли части души, которые мы вкладываем? Я имею ввиду душевное тепло. Если я сделал рисунок и при этом старался; я нарисовал кошку для маленького ребенка. Он смотрит на рисунок и улыбается. Я что-то вложил в этот листочек. И листочек живет некоторое время как живое существо – его любят. Но проходит время и его забывают и выбрасывают. Куда делось то что я вложил – маленькое отщепление, отросток души? Умер ли он или перешел в другое состояние?

Философствуя так, я едва не пропустил первый удар. То, что я издалека принял за мирных аистов, было совершенно иными существами, вроде небольших зубастых птеродактилей, покрытых пухом. Промахнувшись, тварь уже заходила на второй виток. В медленном полете она до совершенства напоминала обычную птицу, но когда бросалась, двигалась как большая летучая мышь.

Но я уже добрался до городской черты; здесь деревья расли гуще и милой птичке было неудобно маневрировать. Она вскрикнула несколько раз и поднялась на большую высоту.

Город был окружен кирпичной стеной, через которую пришлось перелазить.

Вскоре я нашел то, что искал. Это был переход из одного мира в другой: широкий мрачный бульвар; мрачный, потому что со всех сторон возвышались серые цементированные стены почти без окон, черная земля стояла без единой травинки (не попадает солнечный свет) и очень старые деревья растопыривали высокие кроны похожие на спицы обезумевших зонтиков; деревья были полумертвые, но все равно создавали полумрак. Посредине бульвара – бетонный желоб, внутри которого стоймя стоял замусоренный ручей. Я спустился в желоб и начал быстро бежать. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел меня, застал за этим занятием. Бежать было неудобно, потому что приходилось широко ставить ноги – на две стороны желоба.

Но приспособиться можно. Постепенно с обеих сторон появилась молодая поросль, она становилась все гуще и, наконец, кроме нее уже ничего не стало видно.

Здесь я остановился передохнуть. Наверняка критическая точка где-то рядом.

Может быть, всего за шаг или за два впереди. И никогда, больше никогда я не смогу вернуться сюда. Я не смогу увидеть этих, в сущности доброжелательных, людей. Я никогда не увижу ее. Вобщем-то, она мне никто. Но есть магическая сила в этом слове «никогда». Это философский камень мира слов – он все превращает в золото. Никогда больше – ее молодых веселых глаз (есть ли что-нибудь банальнее и сколько миллионов других молодых веселых глаз я еще увижу); никогда больше – ее манеры откидывать волосы или ронять руки на стол; никогда больше – а ведь время, проведенное с ней, еще минуту назад ничего не значило. А что до религии – так ведь они меня не трогают. Я прекрасно смогу прожить здесь много лет. Что гонит меня? Какой ветер? Какая сила? Какая цель? Зачем мне родина, которой я никогда не видел и, возможно, никогда не найду? Почему бы не остановиться сейчас? Ведь следующий мир может быть гораздо хуже, страшнее, свирепее, чем этот. И не похож ли я на сегодняшнюю монахиню, которая ушла навсегда, повинуясь своей сумасшедшей, уродливой идее? Зачем мне тоже уходить навсегда из этого гостеприимного мира? Все эти мысли очень быстро пронеслись сквозь меня; несколько секунд я балансировал на грани, потом все же медленно двинулся вперед. Бежать дальше было уже невозможно.

Поросль становилась еще гуще и выше, молодые стволы закрывали небо и приходилось двигаться будто в туннеле. Ручей уже высох и можно было удобно идти по его дну. Потом растения сблизились и вот они уже со всех сторон, можно только раздвигать их плотные ветки. Уже нет направления, ни впереди, ни сзади.

Под ногами всякие коряги, на некоторых листья. Их становится больше – вот уже деревья и под ногами. Из последних сил я раздвинул ветки и оказался в кроне невысокого дерева. Деревья стоят полукругом, очень плотно, а все пространство впереди до видимой бесконечности заставлено торчащими из земли бетонными конструкциями в один-два этажа. Преобладает вертикаль. Все выкрашено в коричневый цвет и покрыто каплями росы. Небо сразу же над моей головой переходит в молочно-зеленый туман и как таковое отсутствует. Мне сразу же не понравился этот мир.

Прежде чем спуститься с дерева, я записал все, что со мной произошло в тот день. Потом дважды перечитал старые странички. С памятью пока был порядок, за исключением одного: в нее уже вливались правила и законы нового и ужасного мира. Так мутная река вливается в океан.

8

Это был мир смерти, возможно худший из миров.

В этих пространствах нужно убивать. Убиваешь любого, кто слабее тебя, даже если тебе это не нравится. Если много людей встречают одного, его убивают.

Если семеро встречают троих, они расправляются с ними. Если ты можешь догнать собаку, ты ее убиваешь, если собака может догнать тебя, она убивает тебя. Здесь осталось еще довольно много собак и все сильные и хищные, маленьких уже перебили.

Убивать здесь нужно для того, чтобы жить. Каждый человек здесь имеет несколько жизней и несколько смертей. Убив другого, он прибавляет его жизнь к своим. Чем больше ты убил, тем большее количество раз могут убить тебя самого, при этом ты воскресаешь. И лишь тогда, когда ты имеешь последнюю жизнь, тебя можно убить окончательно. Вся времяпровождение здесь состоит из одних лишь убийств и умираний – как в худших вариантах компьютерных игр.

Я знал, что сейчас за мной гнались трое вооруженных охранников: я увел их от охраны склада, чтобы можно было взломать двери и проникнуть внутрь. На моем счету пока было плюс три смерти, это означало, что три раза я могу выскочить из смертельной ситуации сам. Чем больше ты убьешь, тем больше шансов на жизнь. Но шансы эти условны. Я помню, как толпа мальчишек семнадцать раз подряд убила какого-то недоростка с кошачьим взглядом – и лишь на восемнадцатый раз окончательно.

Я спустился с дерева и огляделся. Мое тело уже приобрело звериную гибкость и какую-то мерзкую вязкую силу, которая чувствовалась во всем вокруг. Я стал частью этого мира. Мне даже начинало это нравиться.

Итак, за мною гнались. Но в таких преследованиях у меня немалый опыт. Я побежал так, чтобы они не отставали – тогда они будут ждать, что я устану, или погонят меня к какой-нибудь ловушке. Они не будут применять оружие, чтобы не тратить патронов и потому, что вручную убивать приятнее. Я подбегал к реке и уже собирался броситься и переплыть на ту сторону, как увидел за камышами старуху, стиравшую белье. Не было никакого оружия, чтобы убить ее быстро, ни камня, ни даже приличной палки. К счастью, она хотя бы не успела побежать. Я начал ее душить и попробовал быстро сломать шею. Мои преследователи приближались и я сейчас не мог терять ни секунды. Шея гнулась как резиновая. Я старался изо всех сил, но старуха не умирала. Она вращала глазами и скалила рот. Пришлось тащить ее с собой. Я нырнул в реку и утопил ее. Ну, нее не было дополнительных шансов, здесь мне повезло. Но, пока я старался, меня сильно снесло течением, к порогам. На камнях сидели несколько собак и высматривали для себя жертвы. Я еще раз нырнул и проплыл мимо них. Один раз меня так грохнуло о камень, что я сразу потерял два шанса – это значило, что смертельное повреждение было в двух местах. Когда я вынырнул, две овчарки плыли за мной и целая стая неслась по берегу. У меня оставался последний шанс и я его использовал: я создал дополнительную низкую скобу на стальной стойке моста, мимо которого меня проносило течением, схватился за нее и выбрался на мост.

Теперь у меня оставалась лишь последняя жизнь и жизнь утопленной старухи.

От своих преследователей я оторвался довольно далеко. Я сел на краю моста и оценил шансы: с одной стороны мост был разрушен взрывом, значит, по суше собаки не смогли бы до меня добраться, а переплывать реку у них не хватит ума. Я полез в карман и похолодел. Вместо записной книжки в моем кармане была лишь бумажная жижа. Мне оставалось совсем немного времени до полной потери памяти. Еще чуть-чуть – и я окончательно и навсегда срастусь с этим миром. Нужно что-нибудь записать. Чем-нибудь и на чем-нибудь. Буквально через минуту или две может наступить амнезия. Стоит мне чуть отвлечься, обратить внимание на новые вещи, как я сразу же забуду о старых – так, как будто их и не существовало. Так наша душа не помнит своих прошлых воплощений и считает себя обитательницей подлунного мира – но никто не знает так ли это.

Я поднял ржавый болт и нацарапал на грязной стали моста свое имя. Что еще?

Что-то очень важное, такое, чего нет в этих мирах. Луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела… В этих мирах нет луны.

Закончив писать, я с удивлением прочел собственную надпись. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять содержание. Наконец, я вспомнил. Закончив с этим, я пошел по мосту. Нужно было выработать план действий. Главное – не оставаться здесь. Но что, если следующий мир будет еще более ужасен? Мне стало плохо и я присел прямо на влажную траву. Что-то происходило в моей грудью: она судорожно вздымалась и опускалась. Кружилась голова. Кожа на моих руках посинела, я чувствовал, что не могу вздохнуть. Сердце билось быстро, как у кролика. Я упал на спину и увидел как надо мною переворачивается мутно-зеленое небо.

9

– Уже лучше, – услышал я женский голос. – Вот здесь, посмотрите на монитор.

– Где?

– Эти зубцы. Он возвращается к жизни. А веки. Его веки дрогнули.

– Хорошо. Теперь мы останемся одни.

– Еще не все.

– Я сказал, оставьте нас.

Шаги и скрип двери. Шаги, как удары молоточком. Я открыл глаза. Уродик сидел на полу и сосредоточенно сжимал кистевой эспандер. Хозяин вглядывался в экран монитора. Два представителя породы «человек».

– Что здесь? – спросил я, – почему?

– Это я хочу спросить что и почему. Ты был в коме четыре дня.

– Всего четыре?

– Тебе мало?

– Я предупреждал, что буду выходить в астрал.

– Твой прибор гудел так, что подвал чуть не развалился. Но, как мы ни старались, оживить тебя не удавалось. У тебя была клиническая смерть. Пришлось делать укол прямо в сердце. Я все это затевал не для того, чтобы получить труп.

Поэтому я хочу объяснения.

– Это был просто несчастный случай, – сказал я. – Моя работа опасна.

– Нужно было предупредить. Я буду держать врача наготове.

– Здесь есть врач?

– Трое. Моя работа тоже опасна. Сейчас тебя осмотрит врач, а потом получишь первое задание.

– Я еще не в форме.

– Ничего. Дело срочное и ты постараешься.

Врачом оказалась высокая старая дева дет сорока пяти, высохшая как таранка и злющая как скорпион. Еще один экземпляр породы «человек». Стоило лишь взглянуть на ее костлявое лошадиное лицо, как сразу пропадала охота иметь дело с медициной. К счастью, осмотр был недолгим. Напоследок экземпляр высказался в том смысле, что, раз я давно не был у врача, у меня наверняка куча болезней и среди них несколько смертельных. От этой фразы она получила явное удовольствие.

Затем настал черед задания.

Для начала мне нужно было всего лишь доказать свою силу и преданность хозяину. Доказать так, чтобы это увидели другие. Хозяин принес с собой пачку фотографий. Отобрал несколько.

– Эту щелкнули только вчера, – сказал он.

– Где это?

– На курорте, в Тунисе.

– Вы вчера были в Тунисе?

– Прилетел только сегодня и сегодня же возвращаюсь. Смотри сюда. Меня интересует этот человек. Он начинает зарываться и его нужно, как бы это сказать, слегка успокоить. Поставить на свое место. Вот здесь его паспортные данные, номер машины и все остальное.

– Это не нужно, если есть фотография.

С фотографии глядела на меня типичная бессовестная жирная морда – из тех, что могут выйти из машины в семейных трусах, с мобильником на поясе, зайти в продуктовый и взять бутылку водки, не обращая внимание на очередь. Хотя сейчас, кажется, водку берут в специальных отделах. Бритый. Голова неправильной формы.

На макушке шрам. Толстые ноги стоят в раскорячку. По-колени в воде. Рядом белокурая девочка с длинными волосами.

– Имеет троих детей, – продолжал хозяин. – Старший сын меня не интересует, он живет с матерью в Израиле и сейчас служит в армии. Младшему сыну девять лет, компьютерный тупица. В девять лет едва умеет читать и совсем не умеет писать.

Все что он делает – играет на компьютере. В школе за два года появился только один раз, первого сентября, там подрался и набил морду кому-то из старших. С тех пор не учится. Третья – девочка, эта, которая рядом. Двенадцать лет, физически выглядит на четырнадцать. Ничем не интересуется, очень глупа, хотя считает себя умной и способной. Старательно учится в школе, но ничего не знает и ничего не может. Девочку он любит больше всех.

– Начать с нее? – спросил я.

– С нее. Вчера был такой случай. Видишь, какие у нее волосы. Белые, длинные и очень гладкие. Как у куклы. В Тунисе таких не бывает. Местные негры думают, что эти волосы ненастоящие, но все равно им очень нравится. Они просят потрогать ее за волосы и она разрешает. Вчера один негр гладил ее по голове а потом предложил сбежать вместе с ним.

– Негр молодой? – спросил я.

– Старый.

– Тогда не страшно.

– Не страшно. Я даже не перевел его слов. Просто прогнал. Но может ведь появиться еще и молодой негр, который будет настойчив.

– Как там, в Тунисе? – спросил я. – Жарко?

– Ужасно. От самого моря начинается пустыня. Цены в отеле вздули десятикратно, а стоит что-нибудь купить на местном рынке, как сразу нарываешься на скандал. Верблюды воняют. В море купаться нельзя. Вода такая соленая, что стоит чуть поцарапаться и она сразу разъедает ранку. Мы обычно купаемся в бассейне.

– А зачем ехать на море и купаться в бассейне?

– Это не просто отдых. Это деловая поездка. Значит, что мне нужно: главное, чтобы быстро. Не тяни времени. Все должны остаться живы. Кроме негра, негр меня не волнует; делай с ним, что хочешь. Девочка пусть попадет в больницу. Может быть, всякие вывихи, кровоподтеки, сотрясения мозга. В общем, результаты насилия. Но так, чтобы все обошлось. Это должно выглядеть как предупреждение.

– У меня может не получиться.

– Тогда Сашенька тебя поучит и ты попробуешь еще раз. Сашенька остается здесь за главного, а я буду только звонить.

– А не проще ли, – спросил я, – не проще ли взять и нанять негра, заплатить денег и пусть делает что надо?

– Мне не нужен негр. Мне нужно доказать всем, что у меня есть ты и что ты можешь очень больно укусить. Мне нужна демонстрация силы. И я эту демонстрацию получу. Правда, Сашенька?

Сашенька невозмутимо сидел на полу и продолжал сжимать эспандер.

10

Идея с изнасилованием мне совсем не нравилась. Хотя вся эта тупая семейка не пробуждала во мне ни малейших добрых чувств. Не эта неприятность – так другая. Не сейчас – так потом. Их все равно наколют на какой-нибудь вертел.

И, вообще говоря, я не понимал образа жизни этих людей. Какой во всем этом смысл? Деньги? Но зачем деньги, если ты не можешь жить нормальной жизнью и никогда не уверен в завтрашнем дне? Зачем деньги, если завтра, послезавтра, через месяц или год тебя убьют? Зачем деньги, если твой друг организует изнасилование твоей дочери? Лучше быть нищим, но счастливым. А еще лучше не быть нищим и быть счастливым. Есть тысячи путей к этому. Наверное, деньги просто гипнотизируют, а большие деньги сильно гипнотизируют. Ты просто живешь в трансе и не понимаешь что ты делаешь.

Но что-то нужно было предпринимать. Все это можно устроить иначе: продемонстрировать свою силу, но мягко, гораздо мягче и гораздо внушительнее, чем привыкли делать эти монстроиды. Но это не так-то просто сделать. О форме я не заботился: все детали действия выберет Кси, причем случайности обязательно сложатся неожиданным и красивым узором. Главной проблемой было составить текст заклинания. В этом случае текст получится довольно длинным. Но, чем длиннее текст, тем больше вероятность непредусмотренной трагедии. Раньше я никогда не пользовался заклинаниями длиннее четырнадцати слов. А тут дай бог поместиться в двадцать восемь.

К сожалению, у меня не было словаря, хотя бы этимологического. Я попробовал объяснить уродику чего хочу и даже написал на бумажке, но он никуда не пошел. Увы, составлять заклинания, наверное, труднее, чем писать стихи. И безупречное заклинание не меньшая редкость, чем безупречное стихотворение. Я старался как мог, проверял слова во всех вариантах до тех пор, пока они совсем затерлись и смысл потерялся. Но что-то у меня получилось. Не идеал, но скорее всего сойдет. Я сделал все, что требовалась, и стал ждать результат.

Двенадцать часов спустя я не выдержал и решил узнать сам.

…В этот раз она стояла лицом ко мне, по ее плечам струились белые плотные волосы, похожие на волосы куклы. В этот раз она была девочкой – той самой девочкой, с фотографии. Даже в ее глазах застыла та же самая телячья пустота.

– Ты все же не показала мне свое лицо, – сказал я.

– А если у меня нет лица? А если у меня звериная морда или оскал черепа?

Разве тебе бы это понравилось?

Она медленно прошлась по залу и села на длинную спортивную скамью.

– Тебе хочется знать, что случилось?

– Я за этим пришел.

– Нет, – сказала она, – не только за этим. У тебя получилось. Хочешь, я расскажу, как это было?

– Да.

– Эта бедняжка смотрела фильм в видеозале. Там было полно негров, они сидели прямо на полу у дверей, потому что не хотели платить за стулья. Их было так много, что, проходя мимо, их приходилось расталкивать своим телом. Неграм это нравилось и каждый раз они сдвигались плотнее и каждый раз они пытались потрогать ее волосы.

– Все-таки негры?

– Нет, это я к слову. Считай за описание обстановки. В фильме была сцена на фоне облаков. И вот девочке показалось, что облака выстроились в подобие замка – красивого розового замка, такого, где живут всякие сказочные королевичи и прочая мифологическая ерунда. Это был всего один кадр из фильма, или несколько кадров, но она запомнила замок из облаков. Психика девочки в двенадцать лет может быть очень восприимчива.

– Даже тупой девочки?

– Конечно. А после фильма она пошла домой. Был вечер, но не поздний вечер.

Внизу, у набережной, завывал горячий прибой. Несло мидиями и навозом. На западе, со стороны мыса Эспартель, скалы были покрыты желтыми маргаритками. Бродили козы. Начинал дуть сильный ветер от Тибести.

– Ближе к делу.

– Был закат и облака были розовыми. Когда девочка переходила через мост, она посмотрела в сторону заката и на небе, прямо над акациями, она увидела тот самый сказочный замок из облаков, который только что появлялся в фильме.

Случайность, просто несчастная случайность. Дальше все просто. Фильм был о человеке, который научился летать. На девочку что-то нашло. Она подошла к краю моста, пролезла под перилами и сделала шаг прямо в воздух. Ей показалось, что она сейчас полетит. Она и полетела, но вниз.

– И что же?

– Травматолог уже закончил свою работу, теперь работает психиатр. У девочки плохая наследственность: несколько алкоголиков в роду и один случай шизофрении.

Прабабушка со стороны отца. Поэтому прогноз неутешительный. Она до сих пор верит, что может летать.

– Она будет здорова?

– А зачем? Пусть лучше она летает.

– Смогу ли я ее излечить?

– С моей помощью, – сказала она. – Смотри, здесь у меня открытый перелом.

Она подняла руками свою страшно опухшую ногу и показала мне. Из разорванных мышц торчал розовый осколок кости. Впервые женская нога вызывала во мне такое отвращение.

– Отлично выглядит, правда? Открытый перелом большеберцовой и двойной перелом лодыжки. Я не смогу прыгать со скакалкой целый год. А к тому времени я вырасту и мне уже не захочется прыгать со скакалкой. Никогда в жизни. Детство не повторяется. Разве это не печально?

– Почему, – спросил я, – почему ты помогаешь мне только в злых делах?

Почему ты отрицаешь добро?

– А ты знаешь, что такое добро? Ты же не бог.

– Я думаю, – сказал я, – что бог или та сущность, которую мы принимаем за него, не имеет знания добра и зла – сам бог ведь не скушал яблочка. Возможно, он и отличает добро от зла как красный цвет от синего или как семерку от двадцатки – но не более. Познать добро и зло он не может, потому что ему потребовалось бы познать боль. Это с одной стороны, а с другой – достаточно посмотреть на виражи человеческих судеб чтобы понять – добро и зло тут даже и рядом не сидели.

– Логично, – сказала она, – но ты не знаешь, о чем говоришь. Ты еще только эмбрион с зародышами жабер, а пытаешься перемудрить древних мудрецов. Почему ты думаешь, что я творю зло?

– Одно из возможных определений состоит в том, что добро это все то, что соответствует некоторой цели, а зло все то, что действует в противоположном направлении. Такой была библейская этика и коммунистическая: добро это все то, что помогает построить коммунизм или соответствует божественной цели для нашего мира. Но в первом случае была выбрана лишь одна из частных целей, каких можно придумать великое множество, а во втором – цель, которой мы не знаем. Но наш мир существует уже довольно давно и можно увидеть, если не конечную цель, то направление, в котором он движется. Он движется от хаоса ко все большей структуризации, от примитивности к усложнению структур, от медленного движения к убыстрению эволюции. Поэтому злом будет разрушение, а добром созидание. Ты разрушаешь.

– То что зло для кошки, то добро для мышки, – сказала она. – Ты споришь только потому, что все еще чувствуешь себя человеком. Я хочу раскрыть тебе глаза. Люди спят, не правда ли?

– Ну и что?

– Больше никто не спит. Никто, кроме людей. Сколько бы миров ты ни посетил, ты никогда не увидишь спящего. Почему эволюция в вашем мире не создала неспящее или хотя бы малоспящее существо? Оно бы имело большие преимущества. Ведь во сне становишься беззащитен.

– Наверное, иначе нельзя. Нужно отдыхать.

– Нужно отдыхать, но спать необязательно. Все живые существа вашего мира были выведены искусственно. Все они, включая людей, всего лишь скот, всего лишь дойные коровки. Та информация, которую они накапливают за день, выкачивается из них ночью. Эта информация идет сюда. Вот зачем нужны сны. Вот почему в вашем мире нет неспящих существ. Ваш мир был задуман ограниченным, он как загон для скота. Оттуда невозможно выбраться. А границы между другими мирами прозрачны, в чем ты мог убедиться сам. Только ты можешь двигаться туда и обратно, но ты не человек. Поэтому ты мне нужен.

– Вы высасываете информацию даже из младенцев?

– Нет, к человеческому ребенку подключаются лишь тогда, когда он начинает проявлять индивидуальное сознание и становится интереснее животного: в возрасте двух или трех лет. Как раз в этом возрасте дети перестают любить ночной сон; они устраивают любые истерики, лишь бы не идти спать. Но это просто с непривычки.

– Но, – сказал я, – если человечество это столь полезные дойные коровки, то зачем же его уничтожать?

– Это стадо нужно заменить новым. Оно выродилось. Слишком сильно упало качество информации. Люди уже не видят, не слышат и не воспринимают реальных вещей, они ушли от реальности в свои выдуманные квазипространства. Вместо ценности у них деньги, вместо детства – учеба, вместо игры – спорт, вместо созидания – менеджемент, вместо информации – реклама, вместо зрения – компьютер.

Вместо хороших книг – плохая музыка. И так далее. Люди потеряли свою ценность.

Кроме того, человеческая техника так развилась, что вскоре позволит людям проваливаться сюда. Этого нельзя допустить. Мы сотрем эту расу и засеем землю семенами новой.

– Мы? Это ты и я?

– Не только. Но тебе предстоит стать ангелом смерти. Пока что ты лишь начинаешь шевелить зародышами своих крыльев, но я научу тебя, ты подрастешь, ты станешь страшен и могуч. Ты будешь почти всесилен. Они еще узнают, какой может быть власть подвала.

– Я не хочу быть Антихристом.

– Прийдется. Это ведь не подвал крепко держит тебя, и не человеческая злая воля. Тебя держу я, и держу так крепко, что ты даже пошевелиться не можешь без моего ведома и позволения.

– Все это значит и еще кое-что, – сказал я. – Это значит, что, даже если я восстану против тебя, ты меня не убьешь. Ты будешь меня мучать и терзать, но не убьешь. Потому что другого, такого как я, у тебя нет. Поэтому я тоже буду ставить свои условия. Отойди с дороги, я пойду туда, куда мне захочется.

– Да ради бога, иди.

Она отодвинулась.

11

Мне не хотелось возвращаться на землю. Были ли они действительно дойными коровками, или не были – не в этом дело. Просто в какой-то момент разговора я почувствовал, что ломаюсь. Мне уже не хотелось спасать людей или хотя бы произносить фразы в их защиту. Они убивают и мучают друг друга – так пусть и пропадают, если этого хотят. В сущности, каким бы цивилизованным ни был отдельный человек, все люди вместе – злобные и подлые дикари. Как только одна из стран чувствует свою безнаказанность, она сразу же нападает на другую и начинает убивать направо и налево. Никакие звери не ведут себя так. Все это мне надоело.

Следующие миры, которые а посетил, были довольно однообразны. Первым был мир бесконечных болот.

То, что у нас бесконечность звездных пространств – у них бесконечность болота. То что у нас поверхность земли – у них склон из твердой влажной почвы.

У края болота обычно стоят одноэтажные сельские домики, белые и коричневые, обсаженные старыми ивами, а в сторону болота смотрят огороды. За огородами остается еще довольно широкая полоса твердой почвы, на которой растут необыкновенно высокие, густые и пахучие травы. Местами заросли лопухов достигают такой высоты, что можно спрятать верблюда. Чем дальше идешь среди трав, тем труднее – трава становится все гуще, хотя и не такая высокая, а почва все мягче и глубже принимает твои следы. Горизонт бесконечен. Трясин вобщем-то нет, и некоторые из местных жителей уходили в болота на недели и месяцы, чтобы разведать его. Болото однородно, как пустое пространство. Оно и представляет собой форму пространства – здесь. Форму пустоты. Возможно в нем и разбросаны островки жизни, но на громадных расстояниях – как звезды в нашем мире. Этот мир еще ждет своих Коперников, Гагариных или Хабблов. Среди жителей время от времени появляются слухи и легенды о инопланетянах – будто бы с болот приходил большой парусный или весельный корабль и из него высаживались гуманоиды. Эти легенды до смешного похожи на наши.

Конечно, нет доказательств тому, что болота действительно бесконечны, – кроме чувства, разве что. Глядя вечером на туманную ширь болот, ощущаешь то же самое, что при взгляде на наше звездное небо – ощущаешь неподдельную бесконечность, которая в каждом из миров всего одна, которая в каждом из миров своя.

Вторым был мир бесконечных деревьев. Этот мир (то есть, его часть, населенная людьми) был самым маленьким из тех, которые я посетил.

Здесь деревья растут до бесконечности вверх и в толщину – и, наконец, сливаются стволами, заполняя все пространство. Они стоят кругом у поселения.

Чем старше становится дерево, тем тверже его древесина и тем труднее его срубить. С какого-то момента это становится невозможным – дерево становится прочнее стали. Иначе бы оно не смогло выдерживать вес трехсотметрового ствола.

Вокруг поселения возвышается лес, переходящий в древесное пространство.

Деревья здесь злейшие враги. Они постоянно сыплют семенами, прорастают корнями в сторону поселения, дают новые и новые ростки. Ростки поднимаются очень быстро. Если двухдневный стебелек может сломать даже ребенок, то двухнедельный стебель уже так прочен, что вырвать его из земли невозможно.

Приходится спиливать, оставляя пенек, но пенек дает свежие ростки. При мне били плетями негодяя, который вырастил семечко у себя во дворе. Совершенно непонятно, зачем он это сделал и какую пользу хотел из этого извлечь. К счастью, его раскрыли вовремя, пока росток еще не был слишком прочен. И повезло еще, что он выращивал этот росток в горшочке.

В кармане моих брюк завалялась старая семечка подсолнуха. Я узнал об этом потому, что она начала прорастать. Я положил росток на ладонь: корень удлинялся, не нуждаясь в почве. Он двигался примерно со скоростью минутной стрелки часов, приглядевшись, можно было видеть его рост. Когда я оторвал корень, он начал расти снова. Я не знал, что делать с этой семечкой, чтобы она не проросла, поэтому просто разжевал ее и съел.

Стоило выйти из дома – и ты оказывался в царстве корней. Корни тянулись на многие сотни метров и до поселения дотягивались лишь самые тонкие отростки. Все корни были в шишках и узлах – от того, что на них постоянно срывали свежие ростки. Метрах в тридцати за оградой идти становилось по-настоящему трудно: корень наползал на корень и эти сплетения живого вещества поднимались на высоту примерно моей груди. Здесь постоянно работали местные жители, выковыривая свежие почки – стоит зазеваться и новое дерево начнет расти в опасной близости от дома.

Эти почки были съедобны и довольно вкусны. Они составляли здесь основную пищу.

Дальше от ограды узловатые корни вздымались на два, три или четыре метра в высоту, потом они становились выше, чем трехэтажный дом. Я забирался на них, используя зарубки на коре – кора была достаточно мягкой для острого ножа. Потом я шел по гребню корня, приближаясь к настоящему большому стволу. Глядя вниз на копошащиеся человеческие фигурки, я понимал, что эти люди обречены. Деревья здесь были не просто растениями – они были вселенской силой. Рано или поздно они победят.

Я ходил к границам поселения и по многу часов любовался громадными деревьями. Они завораживали, они очаровывали, они ошеломляли. Их величина и толщина была совершенно ненормальна. Деревья врастали друг в друга ветками и сучьями. Прихватив веревку, я умудрился взобраться на одно из них и достиг самой вершины. Это было довольно страшно, хотя приствольные ветки были так многочисленны и так прочны, что я не рисковал упасть. То, что я увидел сверху, было неописуемо и мои слова это всего лишь бледная тень, всего лишь тень от тени того, что я увидел. Я находился в центре громадной воронки. Воздух был кристально чист и видимость в каждую сторону была километров по пятьдесят.

Линия горизонта проходила гораздо выше моей головы. Я как будто очутился внутри водоворота из живого леса. Каждый следующий ряд деревьев был выше предыдущего.

Наверняка дальние деревья уже вздымались до высот безвоздушного пространства, но все равно оставались зелеными.

Я пробовал и забираться вглубь леса, до того предела, где деревья полностью срастаются стволами, оставляя между собой лишь узкие и очень неудобные пещерки, из которых всегда дует влажный сквозняк. Все это поражало воображение и, конечно, любой из миров был бы рад иметь парк из таких деревьев, всего лишь парк. Но, хотя мне и нравилось здесь, это был не мой мир – это был мир людей, изнуренных постоянным трудом и борьбой за выживание. Я думаю, что этому миру приходил конец – разве что люди перейдут к жизни на ветвях древесных крон.

И то вряд ли. Несколько раз я слышал легенды о чотторах: о мелких стадных зверьках, которые живут в вершинах деревьев. Они хищники и съедают все, что могут догнать. Хотя никто из моих собеседников живого чоттора не видел, в их существовании были уверены все. Действительно, странно, если бы в таком лесе не было листоядных животных и древесных хищников.

Третьим был мир книг. Все горные породы здесь состояли из книг. То, что у нас гранит и базальт – здесь книги и только книги. Вся планета состояла из книг, присыпанных лишь тонким слоем плодородной почвы. Даже сама почва была продуктом старения книжных листков. Книги были очень прочны и совершенно не подвержены гниению. Мне повезло: я участвовал в любительской подводной экспедиции к краю океанского оползня: отломилась полоска материкового шельфа и обнажился многокилометровый подводный обрыв. Вместе с другими ныряльщиками я плавал вверх и вниз вдоль стены из книг. Я даже мог читать названия или выковырять из стены ту книгу, которая мне больше нравилась. Книги прилипли друг к другу обложками, но, стоило их расшатать, как легко вынимались. Глубинные книги наверное были прочитаны здешними жителями миллионы лет назад. Все названия были понятны и, главное, интересны. Я читал по нескольку строк из той книги и из этой – и тексты были интересны тоже.

Если в этом мире и были писатели, то они уже давно должны были покончить собой, движимые чувством неполноценности. Я пытался запомнить хотя бы несколько строк, но моя память и так слишком перегружалась при каждом переходе границы.

Четвертый мир тоже поражал воображение, но поражал неприятно. Это был однополый мир амазонов. В отличие от амазонок эти мужчины были совершенно лишены воинственности и агрессивности, зато очень сексуальны – но однополо.

Большинство из них ходили обнаженными, единственным культом здесь был культ тела, мышц и красивой фигуры. Везде развешены эротические плакаты и лозунги.

Сказать по правде, они были прекрасно сложены. В среднем они были на голову выше меня. И к счастью, потому что за день, который я провел там в поисках выхода, никто не обратил на меня внимания и не поинтересовался моей слишком обильной одеждой. Я был для них чем-то вроде карлика и уродца. К концу дня в этом мире меня просто тошнило, но я не имел права этого показать. Я думаю, что гомосексуализм это такая же болезнь как и все остальные, с одной только разницей: никто не кичится и не объявляет себя иным потому что у него рак кишечника, мигрень или частые запоры – а эти ребята именно так и делают.

Я слишком долго не мог найти подходящего ручья, потому что город был очень плотно застроен. Мне не хотелось расспрашивать о дороге, чтобы не привлекать к себе внимания. Из таких расспросов еще неизвестно что могло бы получиться. Я исходил из того, что ручей должен был в низине и проверял все улицы, дворы и переулки, ведущие вниз. Но они, с железной закономерностью, оканчивались глухими стенами и тупиками. Наконец, я все же выбрался на окраину.

Этот мир оказался не так прост. Все пространство вокруг города было заполнено черным туманом. Природы, к которой мы привыкли, не существовало. Ручей начинался уже в полутьме. У меня не было ни времени, ни желания выяснять, что это значит и я просто ушел. В последний момент я успел увидеть в тумане приближающиеся голубые искры.

Я вышел прямо в душевую кабинку. Судя по материалу, из которого изготовлены стены и двери, это был высокотехнологический мир. Дизайн тоже оказался великолепен. Но мне не удалось обдумать все это, потому что в этот момент прямо из стены в кабинку вошел очень худой человек в темном трико и не глядя на меня, отворачивая лицо, положил этот некий предмет под полотенце. Предмет оказался черным кубиком такого размера, что едва помещался в ладони.

Кубик был довольно красив, хотя трудно сказать почему: углы почти прямые и деталей нет, но он привлекал внимание, он почему-то не был похож ни на что сделанное человеком; в нем сквозила приятная основательная нездешность.

Пока я рассматривал кубик, человек в трико вышел в дверь и пошел по коридору. Я вышел вслед за ним. Он оставлял на полу мокрые следы – длинные и тонкие, больше похожие на женские. Он поднял руки и встряхнул свои волосы расслабленным и красивым движением. Навстречу ему шли двое людей и еще один вдруг материализовался прямо из воздуха, как раз передо мной; в этот момент на меня дохнуло теплом и я ощутил во рту резкий вкус йода. Все трое шли неторопливо и с отстраненным выражением лица – по крайней мере те двое, лица которых я видел. Но уже через несколько шагов их одежда начала меняться и превращаться в стандартную, скорее всего военную, форму серовато-белого цвета.

На плечах у них появились снежно-белые курточки с непонятными мне погонами.

Возможно, это был аналог нашей милицейской формы. Не говоря ни слова, они схватили человека в трико за руки. Он молчал и не сопротивлялся, хотя мне показалось, что он не ждал преследователей так быстро.

Я попал прямо в центр заворушки, смысла и значения которой я не понимал.

Для того, чтобы найти место для перехода границы, мне потребуется от нескольких часов до нескольких дней. Надо вести себя осторожно чтобы никуда не влипнуть.

Не хватало еще оказаться в тюрьме. Интересно, бегут ли из тюрем в параллельные миры? Я завернул кубик в полотенце. Предмет был слишком объемным, чтобы незаметно нести его в руке. Кроме полотенца у меня был еще и прозрачный кулек с тапочками. Но тапочки были мокрыми, а я не знал, можно ли кубик намочить. Без сомнения, это был какой-то прибор, а с приборами стоит обращаться осторожно.

Я прошел по короткому коридору вдоль дверей других душевых кабинок, потом мимо сидящих людей и вышел из здания. Кажется, люди смотрели удивленно. Кубик я нес в руке, прикрыв его полотенцем. Судя по звукам, справа от меня играли в биллиард, но я был так напряжен, что не смог обернуться. Мир снаружи здания был более-менее обыкновенным, за исключением того, что листья всех растений были слишком большими. От того мне все казалось, что я попал в тропики.

В ближайшем дворе я спрятал прибор в мусорный ящик и сверху бросил кулек с тапочками, чтобы легче было найти. Ничего лучше не мог придумать. Этот нехитрый прием я почерпнул из приключенческих фильмов. Надеюсь, что мусор не вывезут до завтрашнего утра. Хотя, даже если этот кубик набит золотом и бриллиантами, зачем он мне? Не лучше ли просто уйти? Какое мне до всего этого дело?

Я все же вернулся. Я понимал, что делаю большую глупость, но не мог удержаться. Среди бела дня я буду рыться в мусорном ящике, как бомж. Я не знал, как отнесутся к этому окружающие. Я не знал, что сделают со мной те, кто охотится за прибором. Но я вернулся.

Ящик стоял на том же месте, но сверху была высыпана целая горка гнилых яблок. Пришлось их разгребать. Из-за деревьев вышли маленькие дети и очень серьезно поинтересовались, что это я делаю. Их была целая компания.

– Ищу эхинокока, – ляпнул я первое, что подвернулось на язык.

– Мы вам поможем, – заявили дети. – Он большой?

– Это червячок. Это очень редкий червячок, который живет только в гнилых яблоках.

– Я видел такого вчера, – заявил самый маленький. – Он белый и шевелится.

Я уже докопался до кулька с тапочками и сейчас нащупывал полотенце. Но тут меня взяли сзади за плечо. Физиономии совершенно человеческие. Обыкновенные бандюги.

– Быстро! – приказал один из них.

Бандюг было человек пять или шесть. Я их не интересовал. Они очень спешили.

Трое вытащили из машины ящик очень похожий на большой телевизор. Взяли мой прибор и вставили в паз сбоку ящика. Сделали что-то еще и на экране загорелось ослепительно яркое темно-красное пятно. Пятно выглядело трехмерным; оно имело глубину и сетчатую структуру; оно было похоже на глазное дно. Потом они выключили свет и красное сияние постепенно стало остывать – как спираль мощного прожектора. Мне показалось, что я уже видел все это раньше. Из разговора я понял, что они собираются сделать. Этот прибор, скорее всего, обеспечивал нелегальную иммиграцию через границу миров.

Они включили систему перехода.

Материализовалось что-то вроде палатки с пологом и оттуда начали выходить беженцы: человек семь, в основном женщины. Они вели себя как пьяные. Они веселились, смеялись, строили рожи, причем руками растягивали губы так, что получалась крупная пасть. Эти существа явно не были людьми. Одна из них растянула губы почти до коленей. Вместе с губой оттянулась и нижняя челюсть, образовав чудовищной величины пасть. Заостренные зубы торчали в стороны, как у крокодила.

Беженцы появлялись новые и новые. Они возникали, выходили из палатки и разбредались кто куда. Похоже, что им здесь закон не писан. Вот появилась и совершенно нормальная женщина, спокойная и очень красивая какой-то классической красотой; что-то вроде Пьеты Микеланджело, но совершенно зеленая, вся одного оттенка, включая одежду. Она смотрела так, будто не понимала, что происходит.

В суматохе мне удалось не то чтобы сбежать, но спрятаться в полуподвале соседнего дома. Там я встретил несколько мальчишек. Они резали гнилые яблоки – в поисках эхинокока. Время от времени вытаскивали мелких червячков. Я подыграл им и разрезал еще одно яблоко. Оттуда вывалился довольно крупный червяк, сантиметров пять в длину. Я заметил, что у него усики – это была скорее многоножка, чем червь.

– Это он! – закричал мальчишка.

– Ага, – подтвердил я. – Не трогай пальцами, он опасен.

– Я знаю, – сказал второй. – Точно такой же загрыз моего двоюродного братика.

Многоножка, выпав из узкой дырки, распрямила двенадцать прозрачных мутно-белых ножек: сначала на один сустав, потом на второй и на третий.

Получилось довольно странное, но очень изящное насекомое, непохожее ни на что, виденное мной. Оно двигалось очень точно переставляя ножки, и все было величиной с ладонь.

Когда я вышел из подвала, суматоха уже улеглась. Во дворе было пусто, лишь ветерок натягивал стенки брошенной палатки. Бандюги не забрали прибор, похоже, что теперь он был им не нужен. У палатки стояла зеленая печальная женщина в странной одежде. Видимо, она не знала куда идти.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она ответила что-то на незнакомом мне, но очень мелодичном языке.

– Я тоже нездешний, – сказал я.

Она отвернулась и сделала шаг в палатку.

– Постойте!

Я схватил ее за руку и удивился тому, что рука была тяжела как камень. В этом хрупком создании была скрыта такая сила, что женщина просто втянула меня за собой. Я увидел вокруг темно-красное сияние. Потом сияние погасло и я оказался в знакомом мне подвале. Кажется, я вернулся на землю. А я еще даже не соскучился.

12

Первое, что я заметил, это была многоножка, сидящая у меня на рукаве. Я вскочил как ужаленный и стряхнул ее. Существо довольно быстро, но без спешки побежало по дивану, потом легко вгрызлось внутрь деревянной ручки. Оно вошло в дерево как вилка в мягкое масло. За ним осталась норка – такого размера, что можно было просунуть мизинец. Конечно, вставлять туда палец я не собирался. И второе – зеленоватая женщина, которая стояла у двери, слегка наклонив голову. Я уже почти предложил ей сесть, но вспомнил, что она не знает языка. Она стояла неподвижно, но не столь неподвижно, как могла бы стоять статуя. Я все же сказал ей несколько вежливых фраз и попробовал объясняться жестами, но кажется, ее ничто не интересовало. Я, насколько смог, рассказал ей, где у меня холодильник и ванная, а потом ушел в другую комнату, чтобы оставить ее в покое. Уходя, я еще раз взглянул на ручку дивана. В ручке появилось еще одно отверстие: многоножка покинула свое убежище и отправилась странствовать по моей тюрьме.

Это было довольно страшно.

Я не хотел, чтобы в моей ноге тоже осталась дырка. Внимательно глядя под ноги, я подошел к входной двери. Потом стал колотить в нее изо всех сил. Сил хватило минут на пятнадцать. «Точно такой же загрыз моего двоюродного братика»

А что, если это не выдумка и не извращенная детская фантазия?

Наконец, дверь открылась и я объяснил уродику, чего я хочу. Он привел хозяина. Хозяин выслушал меня и осторожно прошел в заднюю комнату. Там он остановился, в восхищении.

– Это невозможно!.. – сказал он. – Все что угодно, но…

– Не знаю, кто это, – ответил я. – Похожа на Пьету, правда?

– Это и есть Пьета, – сказал он. – Она в другой позе, но та же одежда и тот же материал, хотя другой оттенок зелени. Настоящая Пьета больше серая, чем зеленая. Я ведь работал в картинной галерее. Я знаю.

Услышав свое имя, женщина подняла голову и тихо сказала несколько слов.

Последнюю фразу она выговорила сердито – или мне показалось? Затем снова уставилась в пол. Хозяин выглядел так, будто его ударили обухом по лбу.

– Не может быть. Это что-то вроде робота-имитации?

– Хуже.

– Живая?

– Да.

– Все объяснишь потом. Я хочу посмотреть на нее поближе. Я видел ее только на фотографиях.

Он подошел и стал рассматривать женщину с близкого расстояния. Наши пристальные взгляды ее нисколько не смущали. Она держалась гордо и отрешенно, с с легким, но величественным достоинством, которое могло бы подойти, например, принцессе крови. Видно было, что она привыкла к вниманию.

– Она мраморная, – сказал хозяин, – но посмотри на мрамор. Он просвечивается как воск. Он более живой, чем жизнь. Как его шлифовали, по-твоему?

– Каким-нибудь мягким абразивом, шлифовальной пастой, – сказал я. – Мало ли паст.

– Его шлифовали пучками соломы. Ты представляешь, сколько времени на это ушло? Посмотри, вот надпись на ленте: Michel Angelus Bonarotus Florent Fasiebat.

Это личная подпись Микеладжело, единственная, которую он поставил на своих творениях. Только на этой статуе.

– По-моему, она одета довольно тепло, – сказал я. – Неужели в те времена действительно носили такие тяжелые одежды?

– Нет, конечно, это просто драпировка. Настоящая Пьета сидит, а на ее коленях тело бога. Мраморные складки служат подставкой для тела. Очень уравновешенная композиция. Напоминает пирамиду.

Мрамор, если это только был мрамор, показался мне слишком пятнист, но все же его фактура и расцветка поражали. На голове у женщины была наброшена материя, на шее та же материя собиралась в складки чем-то вроде резинки. На лбу проходила горизонтальная, чуть заметная полоска.

– В 1972 году на эту статую напал сумасшедший, – сказал хозяин, – и отбил множество мелких кусков. К счастью, все сумели восстановить. Ведь и у Давида была в свое время отбита рука. Ничего, приклеили. А-аа!

Многоножка вошла в подошву его туфля. Занятые Пьетой, мы не заметили приближения твари. Существо вышло из вовремя сброшенного туфля и продефилировало под шкаф.

– Не слабо, – сказал хозяин, – Будем ловить прямо сейчас. Не хватало еще, чтобы оно испортило мне статую.

На крик прибежал уродик и хозяин приказал ему принести металлическое ведро.

Совместными усилиями мы отодвинули шкаф, причем уродик показал прямо нечеловеческую силу. Под шкафом виднелась дыра диаметром примерно в сантиметр.

Дыра шла вертикально вниз и Сашенька даже потыкал туда палочкой, проверяя глубину.

– Там метровый слой бетона, – сказал хозяин. – Оно прогрызает любой материал. Эта гадость из астрала?

– Оттуда.

– А нельзя бы ее обратно загнать в астрал?

– Наверняка можно, только я не знаю как.

– Ну, если ты не знаешь, тогда и никто не знает, – он задумался. – Если оно не уйдет далеко и не умрет от наших условий, мы его поймаем. Такая штука может потянуть на миллион долларов, если раскрутить вокруг нее хороший шум.

– Вы оставляете меня с этим?

– Ничего другого не могу сделать. Но, боюсь, оно уже ушло в почву и никогда не вернется. А оттуда его не вытащишь.

– А если оно размножается?

– Если размножится, вот тогда и посмотрим. Не надо меня запугивать сюжетиками из фильмов ужасов. Никто здесь размножаться не будет.

– Нужно придумать, что делать с Пьетой, – сказал я.

– Не что, а как.

– Как?

– Я хочу получить эту статую. Эта статуя, если признают ее подлинность, будет стоить столько, сколько даже я не заработаю за жизнь, за десять жизней.

– Но это не статуя, она живая.

– А я сказал, что хочу получить статую. Все живое можно сделать мертвым, важно только, как ты это сделаешь. На ней не должно быть телесных повреждений.

И черты лица… Лицо должно быть спокойным, а это проблема. Она должна умереть спокойно. Без боли. Одна только грусть, грусть и бесконечное терпение, смирение пред великой неизбежностью. Ты возражаешь?

– Да. Совсем недавно я подумал, что если бы человечеству грозила опасность уничтожения, а я мог как-то помочь, то я совсем не обязательно стал бы помогать. Я совсем разочаровался в людях. Надеюсь, что временно.

– Ну, конечно. Но даже если я выпущу еще живой, ее убьет кто-нибудь другой, тот, кто посильнее меня. У нее нет шансов, она слишком много стоит. Неизвестное творение Микеланджело, пролежавшее почти пять веков неизвестно где, вариант знаменитой статуи. Я не упущу такие деньги. Это судьба.

– В чем вы видите судьбу?

– В том, что она попала именно ко мне, к человеку, который понимает в искусстве. Нужно будет заказать каталог и посмотреть перечень ее повреждений. Я помню, что у Христа был отбит и приклеен мизинец, но остального не знаю. Если у нее будут те же повреждения, что и у настоящей, то наш план провалится. Но я смотрел внимательно, очень внимательно, и не заметил никаких следов склейки.

В этот Момент Пьета сказала что-то с вопросительной интонацией и посмотрела на нас.

– Туалет там, – сказал хозяин. – Если он тебе нужен.

Пьета прошла в другую комнату и села на диван. Диван заскрипел так, будто на него поставили бегемота.

– Ничего, старая мебель, тогда делали крепко, – сказал хозяин. – Выдержит.

– А вы не боитесь? – спросил я.

– Чего?

– Гнева господня. Она же все-таки Богоматерь.

– Она такая же Богоматерь, как я падишах. Она просто скульптура, которую вырезали через полторы тысячи лет после настоящей Богоматери, если такая, конечно, была. Просто кусок мрамора, который нужно превратить в настоящий кусок мрамора. Только как это сделать?

– Ну, это по вашей части.

– И по твоей тоже. Значит, решаем так. Пока поживешь с ней. Смотри, наблюдай, замечай. Кушает ли она, если кушает, то что любит. Пьет или нет.

Ходит ли в туалет. Умывается ли. Следит ли за собой. Спит или нет. Снимает ли материю с головы. Посмотри, мнется ли материя, запутываются ли ее волосы.

Посмотри все. Чувствует ли боль. Умеет ли смеяться. Это даст нам ключ. Может быть, через нее стоит пропустить ток. Или можно будет подобрать яд, который подействует мягко. Я подумаю. Нам важно не ошибиться. Если ошибиться хоть немого, то выражение лица будет совсем не то. Я не хочу получить гримасу смерти, я хочу получить аллегорию смерти. Все ясно?

– Все. Пусть мне принесут несколько гнилых яблок.

13

Пьета не спала. Конечно, она ведь была существом из другого мира, а спят только люди и местные животные. Я был уверен, что она никакая не статуя, а всего лишь поверхностная копия гениального шедевра. Астральное отражение. Или по-другому: гений нашего мира уловил слабый сигнал оттуда и увидел красоту, недоступную для смертных и спящих, и воплотил ее, насколько смог.

Большую часть времени она стояла неподвижно, иногда ходила по комнатам, медленно и нигде не задерживаясь, иногда начинала напевать незнакомую мне плавную мелодию. Мелодия была всегда одна и та же. Я закрывал глаза и видел перед собой скалы, бесконечные плоскогорья, покрытые травой и редким кустарником, обрывы, вдали морское побережье, маленькие каменные хижины без окон, невдалеке колодец и женщину под навесом, которая напевает песню. Музыка всегда вызывает у меня зрительные образы.

Я не знаю, имела ли она хоть какое-то отношение к тому, что мы называем богом. Она была прекрасна и совершенна в своем роде, а прекрасное и совершенное – есть отблеск божественного. Но она заставляла задуматься. Ее постоянная грусть, нестираемое страдание на ее лице, ее отрешенность. Зачем в мире столько страдания?

Когда-то я сказал что мы с богом единомышленники. Но это не совсем верно, есть несколько принципиальных моментов, в которых мы с ним расходимся.

Во-первых, он считает, что земля наша – юдоль скорбей и несчастий, что жизнь это что-то вроде каторги, сплошные страдания, что мир плох, ужасен и пропащ. Что наш мир – это лишь тень истинного мира. Я считаю, что наш мир потрясающе прекрасен. Что жизнь человеческая есть счастье и каждая ее секунда есть счастье и каждая ее секунда бесценна. Представление о мире как о юдоли было хорошо тысячу лет назад. Сейчас оно устарело. Мир прекрасен; никакие несчастья и личные страдания не смогут поколебать моего мнения.

Во-вторых, мне не нравится его отношение к половой любви. Это отношение было хорошо для древних евреев, для которых было самым важным оставить побольше собственных, именно собственных детей, и оставить им побольше нажитого богатства. Сейчас времена изменились. Я считаю, что каждый имеет право любить кого хочет, как хочет и сколько хочет – и просто невежливо кому-то совать нос в это глубоко личное дело. Ограничителем здесь может выступать только собственная совесть, но никак не чье-то представление о морали.

В-третьих, возможность рая, как предела блаженства. Предельно блаженное существо это всего лишь слизняк, у которого предельно активированы все нервы определенного рода. Счастье – в достижении, в вечном достижении, в вечном пути, в возможности вечного пути. Любая предельная ситуация означает остановку. Мне не нужен рай как вечное блаженство; мое вечное блаженство могло бы только состоять в вечном изменении худшего к лучшему, в преодолении хаоса и страдания.

Отнимите у меня худшее, отнимите хаос и страдание; и я буду несчастен.

В-четвертых, мне не нравятся его, действительно остроумная, но злая и невежливая затея заменить знание верой. Сколько бы ни говорили нам верующие, что бог дал предостаточно доказательств своего существования – это не правда.

Ни один суд бы не признал бога существующим, основываясь на таких доказательствах. Почему ни один человек в стране, кроме сумасшедших, не признает несуществующим президента или генерального прокурора? Почему нет такого: один верует, что президент сейчас Иванов, а другой верует, что президент сейчас Петров? Потому что президент действительно дает доказательства своего существования. Бог же требует верить, и верить бездоказательно. Ему так хочется, ну что же. Он не собирается давать нам доказательств, хотя и мог бы сделать это очень просто. Это его подход к делу и этот подход мне не нравится.

В-пятых, он делает порой остроумные штуки, но слишком жестокие. Он обманывает для того чтобы быть эффектным, убивает ради того же, ради того же медлит целые столетия или тысячелетия. Все что он сделал, могло бы быть достигнуто гораздо проще и меньшей кровью – меньшей человеческой кровью.

А в-шестых, все то, что я думаю о боге, я думаю лишь сегодня и сейчас.

Может оказаться, что я лишь слепец в логическом плену собственных абсурдных умозаключений. Я ничего не знаю о боге и все, что я говорю, напоминает лепет младенца, который увидел издалека шагающий экскаватор. Я просто не могу видеть чужих страданий. Мне хочется что-то сделать, но я бессилен – и мысль бьется как бьется сердце мертвой лягушки, вырезанное из ее бледно-зеленой груди и помещенное в колбу, на удивление ленивым и беспечным студенткам, не умеющим даже навести на резкость микроскоп. Увы, мои мысли все так же стоят на вершинах дальних холмов (причем большинство холмов совершенно пусты); ночь, они не видят друг друга и лишь вслепую тянут друг к другу тонкие руки, и конечно, не в силах соединиться через километры пустоты. Нечто, неподвластное мне, выжгло эти земли будто засыпало их радиоактивной пылью.

Несомненно, что есть некоторая сущность, которая и дала людям идею бога.

То, что многие уверовавшие называют божественными чудесами и откровениями, могло бы исходить и не от бога, а от совершенно иной сущности. Так, человек заснувший с сигаретой и устроивший в доме пожар, вначале спит и видит во сне: горячий пляж, жаркое солнце и, возможно, даже приятных девушек в бикини – но через минуту его одеяло вспыхнет и тогда ему будет не до иллюзий. Так, не видя истины, вы выстраиваем завесу правдоподобной нелепости.

Если бог существует, то он находится в том месте, которое слишком сложно для нашего понимания. Он не на небесах, он и не в других мирах, в чем я убедился сам. Он где-то еще, но не очень далеко от нас. Порой я замираю и вижу: вот он, рядом, вокруг меня и во мне, и уже невозможно усомниться в его существовании, он не добро, не зло, не любовь и не принуждение – он выше всего этого. Настолько выше, что даже прощает мне любые нелепости, которые я измышляю о нем. Он понимает.

В тот момент, когда я додумался до этой, довольно приятной, но трусливой идеи, яблоко заметно покачнулось и откатилось в сторону. Это могло означать только одно: многоножка вернулась.

Я осторожно подтолкнул яблоко и перевернул его одним пальцем. Точно. Вот характерное отверстие. Это существо действительно приходит на запах гнилых яблок. Прекрасно.

За несколько часов ожидания я продумал план до мелочей. Многоножка прогрызает любые препятствия. Ее можно использовать даже для взламывания сейфов.

А сейчас моя задача проще – мне всего лишь нужно открыть замок на входной двери.

Это нужно сделать вовремя. Я точно знаю, что с семи до девяти утра уродика за дверью нет. Скорее всего он делает утреннюю пробежку или качает мускулы. Спит он обычно прямо в коридоре, за дверью. Несмотря на толщину двери, я иногда слышу его храп. Итак, в семь утра я выпущу многоножку так, чтобы она прогрызла механизм замка. Если одной дыры будет недостаточно, я снова приманю ее гнилым яблоком и заставлю прогрызть вторую. В конце концов дверь будет открыта. За дверью маленький коридор и лифт. Лифт поднимается метров на десять и останавливается в прочной железобетонной будке. Там может быть еще одна запертая дверь – и наверняка есть. Поэтому нужно будет обязательно взять многоножку с собой. Потом выпустить или припрятать где-нибудь в заметном месте – хотя дольше чем пару дней, гнилое яблоко не сохранится.

Бетонная будка, как я помнил, стояла метрах в двадцати от основного здания.

Все пространство просматривалось. Но за забором овраг и дальше лес. В принципе, можно уйти. Можно, если повезет. Женщину прийдется оставить здесь. Она слишком неповоротлива и медлительна в своих одеждах. Да и она скорее груз, чем компаньон. С таким грузом меня поймают сразу же. Одежда. Моя одежда сразу бросается в глаза. Добраться до телефона и позвонить. Обязательно найдется кто-нибудь, кто привезет рубашку и брюки. Но, чтобы позвонить, нужна карточка.

Допустим, дождаться вечера и пробраться в город. Зайти по одному из адресов. Да, потом взять деньги и сбежать. Если повезет, то все получится.

Я взял яблоко и положил его на ладонь. Червячок внутри пошевелился.

– Я ухожу, – сказал я, – я уходу через десять минут. Прощай.

Она ничего не ответила; она стояла с закрытыми глазами. Кажется, ей было плохо. Но ведь точно не определишь. Она всегда спрятана за своим горем. Она всегда как за стеклянной стеной.

Я подошел к двери. Вот замок. Обыкновенный, но очень прочный. Вот здесь можно сделать первое отверстие. На всякий случай я трижды изо всех сил ударил в дверь. Так и есть – никого.

Но что дальше? Уехать в другой город, как можно дальше отсюда. Снять квартиру, возобновить практику. Пройдет год, другой, появятся постоянные клиенты. Я начну стареть и забывать об опасности. А потом меня снова найдут. Вот именно это и мучило меня. Бегство не выход, бегство это лишь иллюзия выхода. Мне нужна победа, а победа дается только ценой борьбы. Я не буду убегать.

Я отошел от двери и положил яблоко в дальний угол комнаты. Победить можно, лишь оставаясь здесь. Мы еще поборемся.

14

Когда я вошел в зал, она была в облике маленькой девочки лет четырех. Она сидела на полу и играла заводной машинкой. Машинка смешно гудела и тыркала. Ее волосы были заколоты так, что торчали вверх.

– Эта прическа называется «дымок», – сказала она, не прерывая игры.

– Я согласен. Согласен стать ангелом смерти.

– Не думай меня обмануть.

– Я же сказал, что согласен.

– Ты думаешь так: – сказала она, – пускай она даст мне силу, а потом, когда эта сила будет велика, я использую ее по-своему. Ты все-таки хочешь меня обмануть.

– Но это ничего не меняет.

– Это не меняет. Но есть другая вещь, которую тебе нужно знать. Хочешь ты или нет, а твой мир все равно гибнет. Ты привык к земле и тебе кажется, что ты ее любишь. Допустим, ты озлился на людей, но земля тебе дорога. Но пройдет пару десятилетий и земли, известной тебе, не станет. А еще через достаточно короткое время земля исчезнет вообще. А вместе с нею исчезнут луна, солнце, звезды, галактики и все остальное. Конец света, мой друг, конец вашего света близок.

– Тогда зачем уничтожать то, что исчезнет само?

– Перед самым концом техника сделает небывалый скачок. Она позволит многим попасть сюда. И не только сюда. Я знаю, о чем говорю. Ты видел другие миры.

Некоторые из них хороши. Я не хочу, чтобы они наполнились бандитами, убийцами, жуликами и наркоманами. Люди должны быть стерты до этого момента. Но не спеши.

У нас есть в запасе еще лет тридцать. Ты знаешь, ведь человек, при его создании, был задуман бессмертным. Ведь он способен к бесконечному развитию. В организме человека заложено бессмертие, но оно выключено. Оно выключено до тех пор, пока люди смогут найти нужную кнопку. Чисто технически медицина сможет это сделать довольно скоро. Смогла бы. Ведь дело не только в технике. Слишком мало людей использует те возможности развития, которые они имеют. Поэтому такая кнопка для большинства из людей не нужна. Если бы не близкий конец, то люди бы умирали и сменялись лучшими и лучшими поколениями до тех пор, пока очередное поколение действительно не начало бы развиваться в бесконечность. Именно тогда была бы найдена и нажата нужная кнопка. Пока еще слишком большой процент пьяниц, тупиц, лентяев и негодяев, чтобы дать всему человечеству шанс бессмертия. Представь себе эту компанию в вечности. Представь эту компанию здесь. Что бы они сделали здесь, получив возможность проникновения? Главное, чего не хватает человечеству – хорошее воспитание. И главное, чем оно должно было заниматься – воспитанием самого себя. Теперь уже поздно. Теперь уже пошла цепная реакция, которую не остановит ничто и никто. Поэтому ты очень важен.

Именно сейчас должен появиться ангел смерти. Именно ты. Другого нет.

– А что Пьета?

– Она умерла.

– Она только что была жива.

– Она умерла две минуты назад. Она все равно бы не выдержала у вас долго.

Она была там как рыба без воды. И ты не мог ее спасти. Даже я не смогла бы ее спасти… Мне жаль, что исчезнет луна и ее свет. Ты так хорошо о нем говорил.

Луна это единственная вещь, на которую стоило у вас посмотреть… ты опять мне не веришь. Тебе нужны доказательства?

– Я не верю в конец света, – сказал я. – Его предсказывали уже тысячу раз и никогда он не наступал.

– Я бы могла тебе рассказать, но лучше покажу. Смотри. Просто смотри.

Пространство вокруг меня начало медленно поворачиваться, потом кружиться.

Исчезла сила тяжести и я ощутил что плыву – что захлебываюсь в океане информации. Образы входили в меня с такой скоростью, что я чувствовал, как пульсирует и раздувается мозг. Это трудно передать словами. Никто из людей никогда не чувствовал этого. Те доказательства, которые она мне дала, были совершенны. Они были превосходны. Я увидел и возникновение вселенной и первых трилобитов, и первых людей на опушке залианеного, стоящего стеной, леса. Я видел все таблицы, графики, диаграммы и цифры. Я получил столько доказательств, сколько мог вместить мой мозг. Информация, которую я получил за несколько секунд, вряд ли бы вместилась во всех крупнейших библиотеках земли. И все это доказывало лишь одно: моего мира больше не будет.

Я попробую пересказать вам то, что узнал, то, что мне открылось, хотя это будет трудно, очень трудно. Многие из виденных мною образов непереводимы в слова.

15

Представьте себе бабочку-однодневку. За день она делает и чувствует все, что положено в ее жизни, и умирает. C другой стороны, представьте себе горную цепь, которая стоит многие миллионы лет, но постепенно сошлифовывается временем и умирает, превратившись в плато или равнину. Нам кажется, что бабочка живет мало, а гора долго – но только потому, что мы живем дольше бабочки и меньше горы. Но, если бы мы жили не восемьдесят лет, а, допустим, всего лишь миллионную долю секунды, то жизнь бабочки показалась бы нам вечной. За этот краткий миг мы прожили бы и долгое детство, и робость первой любви, и ежедневный труд, и искры прозрения, и предчувствие старости, и отвратительную, животную безнадежность умирания.

Но, если бы мы жили миллионную долю секунды, мы бы не были людьми.

Мы были бы формой чего-то невещественного и не инертного – информации, энергии или чего-то еще, это не важно. Мы жили бы по совершенно иным законам. А теперь вернемся к самому началу.

Наиболее вероятно, что наша вселенная возникла 13 миллиардов лет назад. Во всяком случае, не меньше двенадцати, потому что самый дальний из открытых квазаров замечен на расстоянии примерно 12 миллиардов световых лет от Земли.

Раз мы его видим, значит свет путешествовал от него к нам 12 миллиардов лет, и значит, тогда квазар уже существовал. Итак, наиболее вероятная цифра, которую дают расчеты и измерения – 13 миллиардов. До рождения вселенной не было ни времени, ни пространства, ни одного из нынешних, вроде бы нерушимых, законов природы или формул математики. Не было ничего, известного нам. Однако через мельчайшую, непредставимо малую долю секунды многое уже существовало. Что же произошло в эту долю секунды?

Космологи сегодняшнего дня пытаются проникнуть в то странное время.

За первый миллион лет после рождения мира образовались атомы водорода.

(Обращайте внимание на цифры!) За первую тысячу секунд – ядра некоторых элементов. За первую секунду – образовались электроны. За 0,000000000000000000000000000000001 секунды – вселенная выросла в невообразимое число раз (единичка с пятьюдесятью нулями). А что было раньше, за этой пугающе малой цифрой? Там были другие цифры, еще меньшие, и каждая из них означала самостоятельную и вполне завершенную стадию развития нашего мира.

За эту мельчайшую долю прошло БЕСКОНЕЧНОЕ КОЛИЧЕСТВО СМЕНЯЮЩИХ ДРУГ ДРУГА

СТАДИЙ. Каждая предыдущая стадия была в тысячи, миллионы или миллиарды миллиардов раз быстрее следующей стадии. То есть, каждая предыдущая стадия протекала намного быстрее и была короче. Поэтому вся эта сжатая бесконечность целиком вместилась в мгновение.

Естественно что законы «природы» для того мира были совершенно иными. Даже квазары, существовавшие еще через миллиарды лет после большого взрыва, жили не по нашим сегодняшним законам физики или математики. На сегодня квазары уже все вымерли, не выдержав законов Ньютона, теоремы Пифагора и того, что 2 плюс 2 всегда 4.

Итак, за бесконечно малое время начального развития мира прошло бесконечное количество стадий. Наш мир имел лишь условное начало во времени – можно обозначить некоторую дату, раньше которой он не существовал. 15 млрд лет назад ничего еще не было. Но наш мир не имел рождения – в сторону прошлого ведет БЕСКОНЕЧНАЯ ЦЕПОЧКА ускоряющихся эпох, каждая из которых самоценна. Рождение и начало имела только каждая конкретная эпоха.

Так, можно говорить о начале жизни, о дате появления первых людей или о рождении всем нам знакомого звездного космоса.

Теперь главное. Законом эволюции для бесконечного числа стадий вселенной было ПОСТОЯННОЕ ЗАМЕДЛЕНИЕ. Каждая следующая ступень эволюции выкристаллизовывалась из предыдущей, и была ДОЛЬШЕ предыдущей. Мир разворачивается, как весенняя почка. Каждая следующая стадия имеет иную скорость развития, свое собственное время, – именно по этому признаку ее и можно выделить. А что же происходит дальше?

А дальше просто и интересно.

Стадия звездного космоса, самая длинная из всех, имеет протяженность примерно 10 миллиардов лет. Трудно сказать когда возникли первые звезды, но Солнце загорелось 4,5 миллиардов лет назад, а чуть раньше образовалась Земля (4, 65 миллиарда). Спустя 1,2 миллиарда лет на Земле возникли первые живые существа. Скорее всего они получали энергию из химических реакций, не нуждались в кислороде и не питались, в современном смысле этого слова, – питаться было просто нечем. После этого эволюция медлит довольно долго и лишь через 2,8 миллиарда лет создает первое многоклеточное существо.

То есть, стадия одноклеточной жизни, следующая за стадией мертвого звездно-планетного космоса проходит уже примерно в четыре раза БЫСТРЕЕ. Четыре раза это не миллионы и не миллиарды, это сравнимые вполне величины. Создается впечатление, что природа БАЛАНСИРУЕТ НА ГРАНИ – на грани между замедлением и новым ускорением. И наконец проваливается в кошмар скорости – как самолет в штопор.

Все многообразие многоклеточных существ, включая ядовитеньких паучков, медуз, рыб, динозавров, водяных землероек, мадагаскарских руконожек и страннейших тасманийских волков (с крупом зебры, сумкой кенгуру и почти крокодильей пастью) развелось всего за 600 миллионов лет. А за прошлые, длиннейшие, 2800 миллионов возникли всего лишь некоторые виды бактерий, более-менее одинаковых, маленьких и очень скучных. Единственное, что смогли сделать эти бактерии за столь длинную эпоху – перейти от хемосинтеза к фотосинтезу, за что им и спасибо. Ускорение темпа впечатляет. Но посмотрим что происходит дальше.

Первое человекоподобное существо появилось всего 1,6 миллионов лет назад и с тех пор умудрилось создать науку, религию, искусства, выдумать неведомый никому смысл жизни, самосознание и всякие оригинальные глупости, расплодиться по поверхности всей планеты и изменить облик мира ничуть не меньше, чем все живые существа вместе взятые за последние, скажем, 200 миллионов лет. Ускорение темпа более чем стократное, хотя точную цифру назвать трудно. Но на человеке эволюция не останавливается. Ускорение продолжается.

Возникает техника – от первых рычагов и наклонных плоскостей до современных космических кораблей. Все это развилось удивительно быстро – всего за две, примерно, тысячи лет. Здесь мы имеем почти тысячекратное ускорение темпа.

Жизнь сумела эволюционировать быстрее мертвых скал и звезд потому что она сделала два гениальных изобретения. Первое: запись информации. Второе – смерть. Запись позволяет не потерять однажды найденное, а смерть позволяет передать это найденное следующим поколениям – и не оставляет никакой надежды оставить это при себе. При этом все, что составляет ценность организма – а именно, набор генов, – тело получает при рождении, а отдает нетронутым при производстве потомства. Никаких «личных» усилий нет и быть не может.

Приобретенные признаки не наследуются.

Человек сумел эволюционировать быстрее дочеловеческих форм потому что сделал третье великое изобретение. Нет, не разум, – личность. Личность надстраивает над генами, данными при рождении, многоэтажную постройку совершенно уникального, личного опыта, который можно передать любой другой личности, или множеству личностей или вообще всему человечеству (в современных условиях).

Поэтому количество и ценность передаваемой информации чрезвычайно возрастает. В принципе, смерть, такая полезная вещь для всей остальной живой природы, человеку уже не нужна, потому что каждая человеческая личность способна развиваться до бесконечности. Смерть обрывает этот процесс – и вновь рожденным приходится с нуля выстраивать все стандартные элементы опыта. Мудрецы умирают, а на их место приходят невежды, некоторые из которых потратят всю жизнь, чтобы стать мудрецами. Это неудобно и нерационально.

Если бы люди жили вечно, бесполезная многократная накачка одним и тем же оказалась бы излишней. То есть, бессмертие дало бы новое ускорение эволюции.

Нужно отметить к сожалению, что хотя каждая личность СПОСОБНА развиваться до бесконечности, многие перестают развиваться как только исчезает давление побуждающих обстоятельств. В этом смысле такие люди эволюционно находятся не выше других живых существ – они живут как коровы, как собаки, как свиньи, как веселые обезьянки – или как трава. Для них смерть все еще необходима и они действительно относятся к ней как к необходимости: ну вот, поживем свое и умрем – как все делают. Напротив, развивающаяся личность воспринимает смерть как личного врага, как искусного противника и постоянно фектует с ней, хотя финал этого поединка ей известен. Для развивающейся личности смерть – это абсурд и нонсенс.

Следующий этап устраняет это противоречие. Техника бессмертна – в том смысле, что на смерть ей плевать – она существует не в виде отдельных особей, а серийно и, если выходит из строя отдельный двигатель машины марки NN, а другая машина этой же марки падает с моста, это ничуть не отражается на остальных точно таких же машинах этой же марки – они все еще продолжают существовать. Отдельный экземпляр технического устройства бесполезен для эволюции: он не размножается и не аккумулирует полезные изменения. Техника делает два эволюционных приобретения, которые позволяют ей развиваться быстрее человека: первое – отменяет размножение, второе – изобретает мгновенное изменение. Теперь каждый шаг вперед не требует рождения миллионов бесполезных особей – и убийства их неблагоприятными окружающими условиями. Весь отбор происходит в голове конструктора, мгновенно, на уровне идей – а на свет рождается уже новая модель.

Для того чтобы из лампового телевизора мог получиться полупроводниковый биологическим путем, путем пустого размножения и выбраковывания ненужных экземпляров, понадобились бы миллионы лет. А на самом деле прошли всего десятилетия.

Но развитие техники пока не закончено. Так же как человек не может развиваться в отрыве от природы, так и техника не может пока развиваться без человека. На первый взгляд кажется, что так всегда и будет.

Однако уже сейчас есть заводы, которые настолько автоматизированы, что выпускают продукцию без участия человека. Создайте всемирную разветвленную сеть таких заводов – добывающих, перерабатывающих, и всяких прочих, полностью автоматизируйте энергетические станции. Свяжите это в замкнутую систему. И вы получите квазиорганизм, который, в принципе, сможет работать без человеческого участия. Правда, он не будет развиваться.

Этот, технический этап эволюции, станет реальностью (поначалу весьма приятной и удобной для человека) как только будут созданы компьютеры, способные проектировать новые модели машин, и модели подобных себе компьютеров в том числе. В комплексе с автоматизированной сетью заводов мы получим систему, которая сможет САМОСТОЯТЕЛЬНО развиваться ГОРАЗДО БЫСТРЕЕ ЧЕЛОВЕКА. Она будет бессмертна, не будет терять информации вообще, сможет менять собственное «тело», то есть, составляющие ее механизмы, практически мгновенно – как только выдумает лучшую деталь. А как быстро бы развивался человек, если был способен мгновенно воплощать в себе любое новое преимущество и быстро менять любой орган на более совершенный?

Начало этапа технической эволюции природы отстоит от нас всего на несколько десятилетий. Мы застанем его и даже, может быть, пожнем первые плоды – ведь поначалу эта система будет работать на благо нас с вами. Потом о нас с вами она просто забудет, ведь мы ей не нужны, от нашего присутствия ей ни холодно, ни жарко. Повредить ее мы не сможем – а вы попробуйте даже сейчас вывести из строя большой военный завод. А потом, когда такой завод сумеет самостоятельно оборонятся?

Но мы говорим о конце света, а мир есть нечто большее, чем только одна планета Земля. Уже сейчас человек начал медленную и осторожную экспансию в космическое пространство. Техника сделает это проще и гораздо быстрее. Она будет прорастать в другие миры как раковая опухоль – не нуждаясь в солнце, воде, пище, кислороде, температурном комфорте и прочих милых человеку мелочах.

Длительность этого процесса – сотни лет, по максимуму. А что же случится дальше?

Дальше настанет пора следующей стадии, еще более сжатой во времени. Период ее развития будет не более нескольких десятилетий, а скорее всего, гораздо меньше, например, несколько секунд. Это, пока неведомое нам нечто, будет существовать в компьютерных сетях (или в будущих аналогах таких сетей), как нынче человек существует в природе – и изменять их по собственному желанию и собственными силами. Так сегодня человек изменяет окружающую его неживую природу.

Трудно сказать сейчас, что это будет – возможно, если сравнить сегодняшние компьютерные вирусы с древними бактериями, жившими на Земле три миллиарда лет назад, а будущие информационные существа с быстроногими ящерами, населяющими ту же Землю позднее, то в сравнении будет определенный смысл. Новая форма будет по необходимости невещественной и лишенной инерции вещества. По нашим меркам она будет развиваться просто мгновенно – и столь же мгновенно менять мир – включая не только мир техники, но и мир человеческой жизни, и мир неживой природы.

И в некую секунду мир будет изменен так, что жизнь человека в нем станет невозможной.

Но спустя мельчайший отрезок времени и эта форма будет вытеснена новой, быстрейшей. Та – следующей, и так до бесконечности, хотя бесконечность эта вложится вся в доли секунды. Законы природы будут изменены настолько, что не останется ничего знакомого нам. Мир не погибнет в огне – потому что ничего подобного огню уже не сможет существовать. Единственное, что можно утверждать – времени больше не будет.

Не будет нашего времени, хотя по нашей равномерной временной шкале можно отметить момент смерти вселенной – момент, после которого вселенной не станет.

Но на самом деле мир не умрет, а уйдет в сторону от времени и пространства, провалится в бесконечное ускорение. И каждая следующая стадия будет приближать его к пределу, который по нашим понятиям означает смерть – но предел этот не будет достигнут никогда. Произойдет мгновенная, по нашим меркам, экспансия новой сущности от Земли к самым краям вселенной. Это расширение будет быстрее скорости света – и оно уничтожит одним своим присутствием и свет и всякое понятие о его скорости.

Когда это произойдет? Когда будет поставлена самая последняя точка? Скоро, но наверняка не на наших глазах. Вероятной датой кажется двадцать третий век.

Или двадцать четвертый. Может быть, это случится гораздо раньше. Это будет полной катастрофой для человека, но не для мира – в котором человек есть лишь одна из ступеней бесконечной лестницы.

Кстати, о ускорении времени: время жизни каждого из нас также течет неравномерно, оно ускоряется. Первые детские годы тянутся долго, а в старости десятилетия просто мелькают: только что мне было шестьдесят, а уже восемьдесят, да как же так? Как будто мы рождаемся хрупкой игрушкой в заоблачных высотах и сразу же начинаем падать, ускоряясь и ускоряясь – чтобы потом хлопнуться о бетонную плиту смерти. Интересно, если бы мы жили 10 миллиардов лет назад, ускорялось бы время так же как сейчас?

16

Для меня остались темными по крайней мере три вопроса. Первый: почему этого не случилось до сих пор? Маловероятно, что именно земля есть исключительный лидер вселенской эволюции. Слишком уж она мала и обыкновенна.

Второй вопрос: если все мы погибнем – то стоит ли жить и рождать детей, которые окажутся еще ближе к моменту последнего взрыва? И не подобны ли мы людям в лодке, неотвратимо сползающей в водопад, которые все же расставляют фигурки для новой шахматной партии? Вопрос третий: есть ли для человека выход в этой ситуации; или хотя бы, – возможен ли хоть какой-нибудь выход?

Я открыл глаза и уставился в потолок. Затем вспомнил о Пьете. Я нашел ее в передней комнате, лежащей на полу, у стола. Сейчас она, без сомнения, была каменной. Ее лицо оставалось печальным и спокойным. Что теперь? Теперь, если на ней не найдут следов склейки, ее выдадут за неожиданно найденное творение древнего мастера. Тысячи людей умудрятся заработать на этом деньги, и деньги немалые. Еще один сгусток страдания ушел из подлунного мира. И что-то неповторимое ушло с ним, ушло навсегда.

В мире есть принципиально неправильные вещи; такие, которых не должно быть; это ощущаешь, если они случились с тобой или ты увидел их с близкого расстояния. Одна из таких вещей смерть, другая, сродни смерти, – неповторимость. Это может означать три вещи: во-первых, может просто ничего не означать; во-вторых может сигнализировать о наличии высшего и лучшего мира, который лишен этих дефектов, в-третьих, может означать наличие такого же мира, но отдаленного от нас во времени – он будет с нами, когда мы его сами сделаем или станем его достойны. Через миллиард лет, не раньше. Я протянул руку, со стола взлетела скатерть и накрыла мертвый камень.

С полминуты я сидел неподвижно, осмысливая произошедшее. Потом попробовал еще раз.

Я повернул ладонь – и складки на скатерти расправились. Материя повиновалась каждому движению моих пальцев. Сжав руку в кулак, я заставил скатерть собраться в комок, потом заставил расправиться в воздухе, повернул вертикально, последовательно сгибая пальцы, аккуратно ее сложил. Не могу сказать, чтобы я очень удивился. Ну что же, кажется моя просьба услышана. Мне дали эту силу. Мне дали силу взамен согласия.

Сев за рабочий стол, я начал набирать текст на клавиатуре. Я набирал текст, не касаясь пальцами клавиш. Вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. А теперь так: пусть чайник нагреется без огня, теперь он перелетит сюда и наполнит чашку.

Все получалось. Мертвая материя слушалась моих приказов. Даже мысленных приказов. Но я еще не знал пределов той силы, которая мне дана.

Сосредоточившись, я мысленно ударил в дверь. Удар был столь силен, что дверь просела и одна из петель наполовину выломалась из дерева. Таким ударом можно убить если не слона, то быка уж точно. Сейчас должен появиться Сашенька.

Мне дали довольно много. Это значит, что за такой подарок много и потребуют с меня. Ну что же, как-нибудь сочтемся. Ведь и отплата не так уж мала: уничтожить человечество. Мы еще поборемся.

Когда вошел уродик, я поднял его и отбросил на стену одним мысленным ударом. Уродик сгруппировался, спружинил и приземлился на ноги. Он ни капли не удивился и был готов к схватке. Готов умереть за хозяина.

– Отойди, – сказал я.

Уродик не пошевелился.

Я поднял в воздух стол и ударил уродика плашмя, столешницей. Он снова спружинил и через секунду был на ногах.

– Если ты не отойдешь, я тебя убью.

Во мне начинала закипать злоба. Убью. А ведь именно этого от меня и ждут.

Уродик прыгнул на меня как кошка, но я перехватил его в полете и подвесил в воздухе горизонтально, лицом вниз.

– Пока, обезьянка, – сказал я, – я пойду прогуляюсь, а ты повиси тут.

Надеюсь тебе не будет скучно.

Уродик вцепился зубами в свое запястье и прокусил вену. При этом он вымазал кровью все лицо. Он повернул ко мне лицо; он улыбался.

– Теперь уходи, – сказал он.

Это были первые слова, которые я от него услышал. Честно говоря, я уже думал, что он не умеет разговаривать. Конечно, я не мог оставить его в таком положении. Пройдет час или два – и он истечет кровью и умрет. Он прекрасно знал, что я не брошу его умирающим. Но как быстро он среагировал – слишком быстро для дурачка.

Для начала я его усыпил. Потом опустил на пол, высушил кровь и заставил рану закрыться. Для всего этого мне было достаточно лишь внимательного взгляда.

Я уже хорошо чувствовал, что могу сделать и как могу сделать, но я еще не привык к своей силе и потому немного осторожничал. Напоследок я попробовал оживить Пьету, но мне не удалось. Мрамор начал вибрировать и я побоялся, что он расколется.

Я поднялся в бетонный домик наверху, открыл замок без ключа и вышел. Была вечерняя пора, около восьми. Старые каштаны стояли широко и неподвижно, как нарисованные. Темнело и темнота проявляла дальние деревенские огоньки, километрах в пяти отсюда, за рекой. По дороге проехал автомобиль и его фары бросили движущийся отблеск на стальную обшивку домика, рядом с моим лицом. По полю шла мелкая собачонка и лаяла прямо в воздух – будто читала наизусть собачью поэму. Из открытых окон дома очень мирно тянуло жареной картошкой. Конец лета, предчувствие осени; старая асфальтовая дорожка растрескалась неровными шестиугольниками и покрылась первыми желтыми листьями. Это и есть тот мир, который я должен уничтожить. Все это, тысячи раз воспетое поэтами. Ту самую избу, которая челюстью порога жует пахучий мякиш тишины; те самые закаты, от которых хочется плакать; ту самую зарю, что из сада обдавала стекла кровавыми следами сентября. Никто и никогда уже не остановится, не увидит и не запишет этого. Если бог существует, то он рядом сейчас, невидимый, но ощутимый; он смотрит моими глазами и в мои глаза.

В этот момент дальний тополь на холме вспыхнул, будто облитый керосином. Я слишком долго и пристально на него смотрел. Это уж чересчур. Нужно научиться по-новому контролировать себя. Я приказал дереву погаснуть, но оно только больше разгорелось. Чем сильнее я пытался сосредоточиться, тем выше поднималось пламя. И тут меня осенило.

Я бросился вниз. Дверь была все так же открыта, уродик лежал без сознания.

У его руки растекалась лужица крови. Рана, залеченная мной, продержалась всего несколько минут или секунд, а потом снова открылась. Легким мысленным приказом я вырвал ножку из перевернутого стола и сломал ее в воздухе как спичку. Затем составил две половинки в единое целое. Так и есть. Так и есть: половинки не соединились. Воскрешать и создавать я не умею. Сила, данная мне, может лишь разрушать и убивать.

Разрушать и убивать – вот чего от меня хотели.

17

– И что же здесь было? – спросил Хозяин.

– Несчастный случай.

– Знаешь, что я с тобой сделаю за такой несчастный случай?

Как всегда, он пришел сам; я вызвал его по телефону, который висел в коридорчике. Он был без охраны, но не боялся меня. Физически он сильнее.

– Знаю, ничего. Займись своим уродиком. Иначе он умрет от потери крови.

Он сделал шаг ко мне. Кажется, он хотел меня ударить. Я бросил его в кресло и обвил вокруг шеи скрученную простыню. Все произошло просто мгновенно. Я даже не успел проследить глазами за перемещением предметов.

– А вот это мой болеучитель, – сказал я и слегка затянул простыню. – Знаешь, что я с тобой могу сделать? Посмотри на эту дверь. Правда, неплохой удар? Ты хочешь получить такой же?

Я мысленно шлепнул его по щеке и увидел, как расползается огромный кровоподтек. Кажется, достаточно. Когда я раскрутил простыню, он сполз на пол.

– Ничего, ничего. Вставай, знаток искусства. Теперь быстро забирай свою обезьянку и лечи ее. Мне понравилось, как она прислуживает.

Он попробовал сказать что-то, но не договорил.

– Ничего личного, – сказал я. – Я тебя шлепнул просто для того, чтобы ты понял. Здесь больше нет хозяина и больше нет раба. Ты меня больше не удержишь силой. Но я привык к этому подвалу и мне здесь нравится. Я остаюсь, а на твою долю остается меня обслуживать.

Он уже пришел в себя.

– Что тут случилось? – снова спросил он.

– Я договорился с дьяволом. Если не веришь, могу продемонстрировать.

Я бросил в него огненный шар. Шар раздвоился и повис слева и справа от его головы.

– Не двигайся.

– Убери, пожалуйста.

Я убрал.

– У тебя еще есть сомнения?

– Ты не боишься? – спросил он и в его глазах я прочел такой ужас, что заразился ужасом сам – моя душа будто мгновенно покрылась инеем.

– Забирай и уходи. Кровь я вытру сам.

Когда он ушел, я выбил деревянную дверь полностью и выстрелил лифтом в воздух, как ракетой. Маленький бетонный домик наверху снесло взрывом. Лифт грохнулся на землю секунд через пятнадцать – значит, взлетел высоко. В лифтовой шахте я поставил бетонную заглушку трехметровой толщины. Теперь я был полностью замурован и предоставлен сам себе. Я здесь как в подводной лодке на дне океана.

У меня здесь даже автономное снабжение кислородом. Ведь бункер был построен на случай атомной войны. Конечно, они попробуют для начала перекрыть мне подачу атмосферного воздуха. Посмотрим, что у них получится.

В коридорчике была и вторая дверь. За ней я нашел блок управления системами жизнеобеспечения. Насколько я понял инструкции, все было довольно просто и рассчитано на работу одного оператора. Без кислорода я мог продержаться в течение месяца. Кроме того, здесь были мощные системы фильтрации и регенерации воздуха, которые позволяли продержаться без особого комфорта, но неограниченно долго. Была и собственная электростанция. Системы внешнего слежения оказались отключены. Ничего страшного.

Я предупредил по телефону, что каждый, кто попытается нанести мне вред, будет испепелен на месте и, для большей наглядности, тут же поджег шесть деревьев у дома. Я думаю, что после этого они десять раз подумают прежде чем сунуться сюда.

Честно говоря, все что я сделал, было совершенно неразумно. Я не думал, я был опьянен своей властью и делал первое, что приходило в голову. Я понял это только вечером, когда успокоился и приготовился ко сну. Или кто-то другой действовал через меня. Впредь я буду осторожнее.

Около одиннадцати вечера мне попробовали отключить электричество. Тогда я ударил молнией в крышу дома. Не знаю, насколько эффектно это выглядело снаружи, но лампочки снова загорелись. Через минуту зазвонил телефон. Передо мною вежливо извинились за временные неудобства по техническим причинам. Кроме того, попросили убрать шаровую молнию, висящую в гостиной.

– Кого-то убило? – спросил я.

– Нет пока.

– Это вам очень повезло.

Молнию я убрал.

Под утро, часов около пяти сработала система автоматической очистки воздуха. Эти твари попробовали задушить меня ядовитым газом. Их не испугала перспектива быть испепеленными. В ответ я раскалил до красна все мелкие металлические предметы в доме, включая гвозди, шурупы, дверные ручки, ложки и вилки. После этого никаких провокаций не было.

Всю ночь я пытался заснуть, но не мог. Я пробовал считать прыгающих коз, потом слонов, идущих к водопою. Пробовал закрывать все ящички моей памяти, как советовал, кажется, Наполеон; пробовал представить шахматную доску и играть сам с собой; пробовал представить себя ласточкой, парящей в небе. Ничего не помогало. Под утро я страшно устал от этих бесполезных усилий. Потом стал вспоминать что-то несерьезное, расслабился и почувствовал себя прекрасно отдохнувшим. Кажется, теперь я не нуждался во сне, как и все не-люди.

Порвалась еще одна нить, связывавшая меня с человечеством. А жаль. Сколько я себя помню, я всегда видел отличные сны. Порой мои сны не уступали лучшим фильмам. Они были многоцветны, точны, неожиданны, глубоки и метафоричны.

Иногда они повторялись или продолжали друг друга. Изредка бывали даже вещие сны, предсказывавшие всякие мелочи. Говорят, что Стивенсон вначале все свои вещи видел во сне, а уже потом записывал их на бумаге. Я мог бы делать то же самое. Мои сны никогда не бывали тривиальны. И все-таки, треть жизни. Я провел во сне больше десяти лет. Теперь этого уже не будет. У меня появится больше времени для других, более важных занятий. Поэзия уступит место бухгалтерии. Жаль, если это навсегда.

18

– А ты подумал, что будет, когда я отберу у тебя все, что дала? – спросила она.

Сейчас она предстала в виде старухи, очень древней, но с молодыми глазами и точным движениями иссохших рук. Она стояла в длинной белой рубашке и расчесывала седые волосы; волосы идеальной седины, я бы сказал. На ее лице от морщин не осталось свободного места.

– Взлетевший всегда рискует упасть, – ответил я.

– Тогда ты умрешь, замурованный в этой коробке.

– А тебе прийдется искать нового апостола. Но мы ведь не будем ссориться?

– Кто знает. Как твои поиски? Ты уже нашел свою родину?

– Нет, но я много узнал.

– Ну-ну.

Она прямо на глазах стала стариться; сейчас ей было лет сто, не меньше. Я еще никогда не видел такой старой женщины. Сейчас она была сама смерть.

– Как я тебе нравлюсь? – спросила она.

Теперь от нее остался лишь скелет, обтянутый чем-то вроде желтой тонкой бумаги.

– Почему ты пускаешь меня туда? Если я не вернусь?

– Погибнуть можно на каждом шагу. Там, здесь, где угодно. Можно упасть с любимого стульчика и убиться насмерть. Но осторожный проживет долго. Считай, что это тренировка. Она тебе еще пригодится.

– Зачем?

– Люди умеют больно кусаться, особенно если чувствуют для себя угрозу. Но сегодня ты действовал хорошо. Так как надо. Без колебаний, быстро, на одном инстинкте, на пределе возможностей.

– Ты хочешь сказать?

– Конечно. Последний из миров, тот, где нужно было убивать. Это был всего лишь тренировочный стенд. И тренировка не пропала зря.

– И все остальные миры тоже были декорациями?

– Нет. Остальные настоящие. Но какая тебе разница, если ты еще не научился их различать?

– Я научился. Дело в людях.

– Вот именно, дело в людях. Ну ладно, иди порезвись. Ты ведь хотел спросить разрешения. Я разрешаю.

19

Первый мир, в который я попал, поначалу показался мне просто замечательным.

Я оказался в курортном городе: что-то вроде Ялты, но не так много народу и не так много пошлых прелестей современной цивилизации. Во всем хороший вкус.

Никакой дряни, пьяни и разбогатевших уголовников. И, в то же время, никакой чопорности и закомплексованности. Все просто, красиво и естественно. Везде цветущие деревья неизвестных мне пород, отдаленно напоминающие крымские. Пляжи бесплатны.

Все это я выяснил, гуляя по городу и покупая различные лакомства и сувениры здесь и там. Мои карманы оказались набиты местными деньгами. Я купил себе новый костюм, рубашку и туфли. Купил небольшую спортивную сумку, мыло, зубную пасту и другие мелочи. Надо сказать, что во время моих странствий по новым мирам ногти и волосы не расли. Не росла и щетина на щеках. Совершенно не представляю старел я или нет. На одежде почти не оставалось грязи. Но все-таки мои брюки успели истрепаться, а рубашка была разорвала в двух местах. Теперь, после сделанных покупок, я выглядел отлично. Этот мир мне определенно нравился.

Когда я остановился у книжного киоска, мне пришла в голову идея.

– У вас есть карты? – спросил я.

– Какие вы хотите?

– С самым большим масштабом и самым мелким.

Карты нашлись. Я устроился на скамье под огромным, метра четыре в поперечнике, местным растением и стал изучать карту этого мира. Первая же карта меня удивила. Насколько я понял, весь мир состоял только из прибрежной зоны, шириной километров в двести, и моря. Береговая линия, равномерной волной, как синусоида, уходила на бесконечность в обе стороны. Чем дальше от моря, тем выше поднимались горы и в конце концов они обрывались в пустоту. Обрывались в ничто – так показывала карта. Весь мир был сплошным, беспредельным, линейно построенным, курортом. Его карту можно было свернуть в рулон.

Затем, в поисках ручья, я начал изучать топографическую карту. Для того, чтобы уйти отсюда, мне нужен был ручей, хотя бы один ручей. Я нашел музеи, стадионы, библиотеки и даже ипподромы. Но я не нашел ни одной реки и ни одного ручья. Отсюда не было выхода. Подумав, я решил зайти в краеведческий музей.

Музей представлял собой небольшой белый домик, стилизованный под старину.

Посетителей не было и единственный гид, изнывающий от жары, начал рассказывать мне все те вещи, которые можно услышать в любом курортном городке.

– Восемнадцать отелей, все на триста шестьдесят пять мест, – сказал он.

Я автоматически среагировал на цифру.

– Сколько?

– 365.

– Но это слишком мало для такого города.

– Ну что вы, два или три отеля обычно совершенно пусты и простаивают.

– Это значит, что вы слишком вздули цены.

– Цены? – его глаза просто полезли на лоб от удивления. – Какие же в отелях могут быть цены?

– Вы хотите сказать, что отели бесплатны?

– Ну конечно. Вы что, встречали платные отели?

– Действительно, это было бы смешно, – согласился я. – Никто на такое не пойдет.

Он продолжил свой рассказ. Итак, одну зацепку я уже имел. Бесплатные гостиницы на таком курорте – это обязательно что-то да значит. Проверим.

Соединим приятное с полезным.

– Я устал от моря, – сказал я, – я бы хотел отдохнуть где-нибудь у реки или у лесного ручья. Вы не подскажете, где я найду такое место?

На этот раз я встретился с полным непониманием. Он даже не знал значение слова «ручей». Вот это называется, приехали. Тогда я пошел на пролом. Если я не найду ручья, то останусь пленником здешнего мира и всех его условностей.

– А где вы берете пресную воду?

– В кранах, где же еще.

– Что вы думаете о числе «пи»? – спросил я.

Он рассмеялся.

– Я понял, вы меня разыгрываете, – сказал он. – На работе я не думаю о числах. Если честно, на работе я думаю о своей жене.

Мы немного поболтали о жизни и расстались. «Дело в людях», – говорила она.

Люди этого мира были настоящими. Они умели удивляться, смеяться, сердиться и даже думать на работе о жене.

Я сидел на скамейке и разглядывал женщин, проходящих мимо. Они были привлекательны, но не больше чем женщины на обычном земном курорте. Разве что поменьше пошлости и побольше хорошего вкуса. Ни одной вульгарно накрашенной, ни одной с бутылкой пива в руке. Но это еще ничего не значит. Наверняка при близком знакомстве большинство из них окажутся злыми змеенышами, самоуверенными квохтушками и безмозглыми куклами Барби. Поживем – увидим. Наверняка этот мир не тот, который я ищу. Если это так, то через две недели я почувствую что он мне опостылел. Я никогда не выдерживал больше двух недель морских купаний. Но – к тому времени я должен найти ручей. Или хотя бы то, что заменяет его здесь.

Я выбрал наугад одну из гостиниц. К слову сказать, выбирать было нечего – все отели казались мне совершенно одинаковыми: одинаковая архитектура, одинаковый фасад, одинаковые призывные плакаты, одинаковая близость к морю.

Различались они лишь названиями. Та, которую я выбрал, называлась «Кочующий альбатрос». Альбатрос, так альбатрос.

В холле, когда я заполнил карточку и поставил подпись, меня все же предупредили, что гостиница не совсем бесплатная. В последний день пребывания в ней с меня все-таки потребуют плату, небольшую и неденежную. Какую именно – секрет. Это будет сюрпризом. Я попробовал было настоять на своих правах.

– Вы уже поставили подпись, – сказали мне, – но, если вы настаиваете, то мы разорвем карточку. Вы можете найти и другие гостиницы в нашем городе.

Я согласился остаться. Наверняка в других гостиницах я найду то же самое.

Номер оказался просторен. В нем были тяжелые портьеры, деревянная мебель, выглядевшая почтенной, но не старой, встроенный в стену телевизор, настоящий камин и несколько довольно условных березовых чурок возле него.

Вечером я искупался в теплом море, сыграл партию в теннис, причем партнеры оказались превосходны, и посмотрел какую-то ерунду в видеозале. Ночью я читал книги, которых в моей комнате нашлось целых шесть полок. Книги были написаны неземными авторами. Та, что мне попалась, была оригинальна, но скучна. Я никак не мог привыкнуть к отсутствию сна. Исчез не только сон. Исчезли те видения, которые я без труда умел вызывать в своей земной жизни. На земле, стоило мне сосредоточиться и пожелать, как я видел калейдоскоп картин на мягкой черноте изнанки своих век, потом этот калейдоскоп превращался в стартовую точку знакомого пути и по знакомой дороге я уходил в другие миры. Это стало для меня привычным и почти автоматическим навыком. Здесь же, сколько я ни старался, перед моими глазами не возникало ничего. Чернота оставалась чернотой.

После нескольких часов стараний я был в панике. Чернота перед глазами означала, что не могу вернуться отсюда на землю, вернуться привычным путем, тем, которым пришел. До сих пор я был уверен, что, как только я сосредоточусь, то сразу же попаду в синий зал, где ждет меня женщина, меняющая облик, а оттуда – знакомой дорожкой домой. Теперь это было невозможно. Оставался еще и аварийный путь, не самый приятный. Но аварийная сигнализация сработает только тогда, когда я буду умирать. И, зайдя слишком далеко, я могу просто не услышать тихого зова с родной планеты. Я умру здесь, а мое тело умрет там, в подлунном мире, замурованное в бетонную капсулу. Спокойно.

Спокойно, – сказал я сам себе. Возможно, это просто особенность местного мира. Возможно, в следующем мире будет все в порядке. Просто я очень далеко ушел. Я ведь не знаю здешней топологии, не знаю, что здесь ближе, а что дальше. Даже если ни в одном из следующих миров не будет возможности вернуться, нормально вернуться, я что-нибудь да придумаю. Как-нибудь сложится само. Это было слабым утешением, но мир, в который я попал, казался спокойным, мирным и безопасным.

Всего лишь казался.

Около двух часов ночи я услышал крик. Несколько секунд тишины упали как капли в колодец. Затем новые жуткие крики разорвали ночь. Я быстро встал, привел себя в порядок и открыл дверь. В коридоре уже было несколько человек. Они возбужденно переговаривались.

– Вы слышали?

– Это на втором этаже.

– А мне говорили, что один из гостей сумасшедший.

– Так это он кричит?

– А если он кого-то убил?

– А вам не кажется странным, что здесь только одноместные номера?

Народ болтал языками, но никто ничего не делал. Эти люди были изнежены.

Они не привыкли боятся, но они не умели и действовать. Я оставил их и спустился в холл. Там сидел невозмутимый дежурный. Он листал журнал с фотографиями автомобилей.

– Вы слышали крики?

– Да-да.

– Вы уже выяснили что случилось?

– Да ничего не случилось, обычное дело. Убивают всегда по ночам. Иногда с криками, иногда без. Вы привыкнете.

– Что это значит?

– Ничего. Я и так сказал больше чем нужно.

– Я хочу вызвать полицию.

– У нас только внутренний телефон, – ответил дежурный.

– Но делаете же вы что-то в случае чрезвычайных обстоятельств!

– У нас не бывает обстоятельств.

Он снова уткнулся в свой журнал. Когда я поднялся к себе, в коридоре уже никого не было. Эти свиньи уже успокоились.

С утра все говорили только о ночном происшествии. Впрочем, никто не был особенно обеспокоен, даже женщины. Женщины делали круглые глаза и выдумывали совершенно невероятные версии, но, по правде говоря, им было все равно, о чем болтать. Глядя на них, я все больше убеждался, что попал в совершенно чужой мир, причем неизвестно насколько хороший и удобный для жизни.

Все же нашлись двое мужчин, скорее истеричных, чем решительных, которые заявили, что хотят покинуть отель. Не знаю, что произошло, но обоих я видел поздним вечером в баре. Они так никуда и не уехали. Зато выглядели они как оплеванные.

Вторую ночь я провел так же как и первую. Я взял другую книгу и, еще не перелистнув первую страницу, понял нечто важное. Комнат в гостинице 365. 365 гостей. Книг тоже должно быть 365. Но 365 – это не просто число. Это число дней в году. Сейчас идет две тысячи первый, не високосный год. Значит, число дней ровно триста шестьдесят пять. При подписании бумаг в первый день мне сказали, что время пребывания в отеле может быть произвольным, но не больше года. Никто не задерживается здесь больше года. Я пересчитал книги. Шесть полок. На каждой – шестьдесят одна книга и лишь на самой верхней – шестьдесят.

Все точно. Число книг совпадает с количеством дней. Но оставим эту загадку на утро.

В двенадцать минут третьего я снова услышал крик и понял, что все время ожидал этого. На этот раз кричала женщина и кричала долго. Крик доносился сверху и был приглушен расстоянием. Наверняка пятый или шестой этаж. Мой отель имел не только шесть полок с книгами в каждой комнате. Здесь было еще и шесть этажей с жилыми комнатами. Сейчас я был уверен, что на каждом этаже шестьдесят один одноместный номер и лишь на верхнем – шестьдесят. Мне даже не нужно было считать.

В этот раз ни один человек не вышел из своей комнаты. Я шел по совершенно пустым ночным коридорам. На всякий случай я захватил с собой изогнутый стальной прут, которым, теоретически, можно было помешивать угли в камине. Теоретически – потому что было лето и все камины стояли выключенными. В начале и в конце каждого коридора светила контрольная лампочка, а пространство посредине было погружено во тьму. Я поднялся лифтом на пятый этаж и сразу же заметил кровавые следы на полу. Это были следы босых женских ног. Женщина бежала неравномерными прыжками, дважды падала на колено, но ни разу не оперлась на пятки, чтобы отдохнуть. Судя по количеству вытекавшей крови тело будет лежать недалеко.

Я попробовал прут в руке. Вес около килограмма или полутора.

Всего лишь; но смертельное оружие в умелых руках. Моя рука была умелой: вот уже больше тридцати лет я регулярно играю в теннис, поэтому ударить таким прутом смогу точно и сильно. Это не труднее, чем бить ракеткой по мячу.

Тело я нашел на лестнице. Кажется, жертва пыталась сбежать по ступеням, но силы оставили ее и она свалилась головой вниз. Она была явно мертва; лежала спиной кверху. Руки в стороны, шея подвернута и возможно, сломана. Вся спина ее была в глубоких разрезах. Не знаю, чем можно такие разрезы сделать. Во всяком случае, не ножом. Я прислушался: никаких звуков. Ни убийц, ни свидетелей, одни равнодушные, закрывшиеся в своих комнатах, как моллюски в раковинах. Второй раз в жизни я видел так близко перед собой тело, из которого только ушла жизнь. Но сейчас это была не мгновенная, безболезненная смерть, а концентрированный ужас и боль. На это было страшно смотреть. Это ведь совсем не то, что видеть смерть издалека, по телевизору, или читать кровавый детектив.

Вероятно, наш мозг был первоначально рассчитан на гораздо большую событийность.

Наши предки, как и дикие животные сейчас, постоянно находились под прессом страха, под угрозой смерти – как смерти от голода, с одной стороны, так и смерти насильственной, с другой. Как только человек создал себе более-менее комфортные условия, в нем проснулась тоска по ужасному – как по естественной для себя среде. Он почувствовал себя, как морская рыба в пресной воде – и стал сам добавлять соли. Может быть, в этом причина непрекращающихся войн и иных жестокостей, которые сопровождают нашу историю, причина того, что нам нравятся детективы, ужастики и приключенческие романы. И того, что радостно хохочет ребенок, когда взрослый делает из пальцев козу, которая идет ребенка забодать.

Зло даже приятно, когда оно топчется в отдалении и лишь шевелит своими ложноножками. Но вблизи оно отвратительно и тошнотворно.

Убедившись, что ничем уже помочь нельзя – пульса и дыхания нет, зрачки расширены, кожа холодная – я отправился обратно по кровавому следу. Пускай здесь никому нет дела до происходящего. Но здесь есть я, существо иной крови, живущее по собственным законам. И я буду делать то, что считаю правильным. След вел к комнате номер двести восемьдесят девять. Дверь была приоткрыта; у входа лежали куски битого стекла.

Битое стекло – что может быть обычнее? Битое стекло – примета нашей эпохи.

Если археологи будущего раскопают культурные слои наших времен, то они порежут себе пальцы. Главное, что они здесь найдут, это битые стекла. Они есть везде, от них никуда не деться. Пожалуй археологи назовут наши века эпохой битых стекол.

Но это были не обычные осколки.

Я присел и стал внимательно рассматривать стекло. Света здесь посредине коридора почти не было, но меня выручало мое умение видеть в темноте. Если бы не оно, я бы вообще вряд ли бы что-то заметил. Это не было оконное стекло; это не было стекло зеркала, стакана или лампы. Эти осколки выглядели и лежали так, как будто здесь разбили стеклянную сосульку. В отличие от обычной сосульки, эта раскалывалась вдоль, а не поперек. Я очень осторожно, чтобы не порезать пальцы острыми гранями, взял кусочек и положил в карман. Осмотрим на досуге.

В комнате я нашел еще несколько подобных осколков. Стулья были перевернуты, кровать вся в крови. Покушение наверняка произошло здесь. Больше ничего необычного.

На следующее утро отель снова наполнился болтовней о ночном происшествии.

Теперь уже большая группа гостей выразила желание уехать. Я присоединился к ним. Расследование расследованием, но, в сущности, своя жизнь всегда дороже.

За ночь я многое передумал. Все, что мне нужно от этого мира – выход. В отеле выхода не было. Значит, мне нужно покинуть отель. А все те, кому дорога своя шкура, пусть уходят тоже. Кому не дорога – пусть остаются. Имеющий разум – да задумается. Я последний раз искупался в море, последний раз полюбовался видом со своего балкона и собрался в путь. Чемоданов у меня не было, поэтому я пошел налегке, прямо по берегу.

Навстречу мне попался сосед по этажу. Он выглядел рассерженным.

– Нет, вы посмотрите, что это такое! – возмутился он.

– А что такое?

– Вы еще не в курсе? Они нас не выпускают. А вы подойдите, туда, подойдите!

Мы подошли вместе. Несколько сердитых и сбитых с толку гостей топтались у невидимой преграды. О существовании преграды говорила лишь геометрически правильная вдавленная полоска на песке; эта же полоска уходила в море и там заворачивала. Ее можно было проследить по тому, как разбивались мелкие волны.

Я протянул руку и моя ладонь встретила жесткое невидимое препятствие. Похоже, что вокруг отеля поставлена невидимая стена, сквозь которую не пройти.

Сняв обувь, я зашел в море по щиколотки и нашел камешек. Бросил его как можно выше; камешек отразился от невидимого препятствия на высоте метров в десять. Возможно, эта стена накрывает отель как колпаком.

– А если в ней есть дверь? – предположил я.

– Ищут с самого утра.

– Вы говорили с администрацией?

– Конечно! И вот что они заявляют. Вы, видите ли, еще не заплатили. Есть некоторая плата, которую вы должны внести в последний день. Но ваш последний день еще не наступил.

– Последний день? – спросил я.

– Ну да.

– Триста шестьдесят пять гостей и столько же дней в году. Каждый расплачивается в свой последний день, а через год отель готов к новому заезду.

Вам это ни о чем не говорит?

– Нет.

Полное недоумение.

– Это значит, – продолжил я, что, раз прошло два дня, то двое из нас уже заплатили. Их последний день уже настал. Надеюсь, вам понятно, чем они заплатили? Ту же самую плату потребуют с нас.

20

Весь остаток дня гости возмущались; женщины устраивали истерики и падали в обмороки, мужчины пытались устроить заговор. Образовалось несколько партий и самая влиятельная из них предлагала захватить власть в свои руки, пригрозить администрации утоплением в море и заставить кого-нибудь убрать стену. Непонятно было кого именно, потому что менеджер сразу заявил, что это не в его власти и он не имеет к этой стене никакого отношения. Все мы сами подписывали бумаги, никто нас не заставлял. Все мы знали, что прийдется заплатить, но погнались за дешевизной. Юридически все правильно. Персонал оставался безучастен. Еще бы, они переживали подобное не раз и не два. Я думаю, что первые дни после заезда всегда проходят одинаково. Но никого пока не утопили в море и никому пока не удалось сбежать. К вечеру несколько озлобленных мужчин избили официанта. В ответ на это всему персоналу выдали баллончики с газом. Вид баллончиков сразу же остудил крикунов. На ночь все разошлись спокойно. Я пробовал агитировать за организацию самообороны, но получил лишь вялую словесную поддержку. Никто не хотел ничего делать. Это были изнеженные свиньи, которые только и годились, что на убой.

К вечеру поднялся ветер. Волны добегали до преграды, разбивались о нее и к берегу приходила лишь мелкая рябь. Преграда была примерно полукруглой, но не совсем правильной формы, может быть, ей мешали неровности дна. Я неплохо плаваю, поэтому заплыл метров на сто от берега, к тому месту, где преграда делала самый сильный изгиб. Набегающие волны вскипали и останавливались прямо перед моим лицом. Они позволяли видеть толщину препятствия: сантиметров двенадцать. На ощупь совсем как гладкое стекло. Очень скользкая. Стекло.

Снова в этой истории стекло. Похоже, что нас поместили в стеклянный аквариум или, скорее, садок, и теперь вылавливают и кушают по одному. Я нырял так глубоко, как мог, но на морском дне виднелась та же самая полоска, что и на берегу. Если выход и был, то не здесь.

Этой ночью случилось то же самое, но обошлось без громких криков. В два часа я уже ждал у двери, прислушиваясь. Вдруг что-то явно шевельнулось в кармане моих брюк – как большое насекомое – и от неожиданности и отвращения я отпрыгнул в сторону. С легким скрипом нечто разрезало мой карман изнутри и выпало на пол. Я нагнулся, чтобы разглядеть это.

Стеклянное лезвие. Острое стеклянное лезвие с зубчатой кромкой. Значит, те осколки, которые я подобрал вчера, были не совсем мертвы. Что это? Кремниевая форма жизни? Или форма смерти? Я протянул руку и прикоснулся пальцами к этому предмету или существу. Оно было довольно горячим. Когда я поднял руку, на стекле осталась кровь: оно успело вырастить маленькое боковое лезвие и разрезать кожу. Я взял эту штуку двумя кусочками картона, как большого вонючего жука, и выбросил в форточку. Не лучший вариант, но самый быстрый. Как бы эта гадость не уползла за ночь. Хуже всего, если оно начнет по ночам заползать в постели.

В два пятнадцать я взял стальной прут и вышел. Одна из дверей на моем этаже была приоткрыта. На пороге снова лежали знакомые кусочки битого стекла.

Я уже протянул руку к дверной ручке, как услышал шаги внутри и, кажется, голоса.

Один из голосов был женским или детским. Коридор был пуст и просматривался до конца в обе стороны; до лифта добежать я никак не успевал; я юркнул на лестницу но увидел, что ее на ночь перекрыли раздвижной железной решеткой. Наверное, это сделали после того, как вчерашняя жертва пыталась сбежать вниз по ступенькам.

Выхода не было; оставалось драться. Шаги двигались в мою сторону, убийцы приближались. Судя по шагам и голосам их было двое или трое. Они говорили на незнакомом мне, странно интонированном языке. Это были не слова, привычные нам, а скорее щелканье, шипение и тихий свист; иногда протяжные звуки разной высоты.

Люди так не разговаривают.

От коридора меня отделяла совершенно прозрачная стеклянная стенка. Внизу стенка имела металлический ободок, всего сантиметров десять в ширину. Как ни старайся, а за таким не спрячешься. Я начал вращать прут в руке, разминая мышцы. Такой штукой можно ударить очень сильно, можно сломать любую кость, но можно и вывихнуть себе запястье, если бьешь неаккуратно и мышцы слишком жесткие.

Бить нужно расслабленно, с оттяжкой, добавляя разворот туловища; еще до того, как мой прут со свистом врежется в одного, я должен увидеть второго и третьего, если такой будет. В принципе, три удара требуют всего полторы секунды времени и очень хорошего перемещения, очень быстрой работы ног. Я слегка попрыгал на носках, разминая ноги. Потом скрестил руки на груди и спрятал прут под мышкой, слева. У них наверняка только холодное оружие, какие-нибудь ножи. Или они режут просто пальцами. Но я не знаю, насколько сильно они отличаются от людей, вот в чем проблема. Судя по шагам, они двуноги.

Наконец, они появились. Нормального роста. Они выглядели так, будто отлиты из стекла. Все трое прозрачны. Все трое женщины. Вместо лиц – плоские поверхности. В руках ничего. Двое из них смотрели в мою сторону. Но они не видели меня, они явно не видели меня. Я даже задержал дыхание и отчетливо ощутил, как стучат зубы.

Стекло – вот в чем дело. Я стоял за стеклом. Либо эти стеклянные твари не видят сквозь стекло, либо они приняли меня за своего. Могли быть и другие объяснения, но главное я знал. От них можно спрятаться. От них нужно прятаться за стеклом.

С утра я зашел к менеджеру. Он притворился занятым.

– У меня всего пять минут, чтобы выслушать вас.

– Вы будете меня слушать столько, сколько нужно, – сказал я. – Не надо строить из себя большого босса. Что вы сделаете? Вызовите полицию? Или охрану?

Здесь нет ни того, ни другого. Здесь есть только монстры стекла, но они появятся лишь следующей ночью.

Он явно занервничал и начал складывать бумажки.

– Вам нравится то, что здесь происходит? – спросил я. – Только честно.

– Я просто работаю.

– Что вы знаете о них?

– Ничего.

– Они же стеклянные, – сказал я. – Значит, с ними можно справиться, их можно разбить.

– Нет. Они неуязвимы.

– Кто-нибудь пробовал?

Он тяжело вздохнул и откинулся на стуле. С таким лицом объясняют двоечнику таблицу умножения.

– Не меньше десяти раз. Вы не первый, кто их увидел и не первый, кто захотел их разбить. Однажды на них даже что вы думаете? обрушили старую стену – никакого результата.

– А если пулей?

– Здесь нет оружия. Но пулей тоже пробовали. Был один такой вроде вас, так он смастерил самодельное ружье с тремя стволами, на три выстрела, и вышел ночью на охоту. Мы специально поставили видеокамеру в коридоре, чтобы посмотреть как это будет. Кассета сохранилась. Хотите посмотреть?

– Нет.

– Зря. Он попал, но пули их не брали. Они окружили его и зарезали. С ними нельзя справиться.

– Но если бы?

– Нет.

– Я хочу сказать, если бы я попробовал, вы бы установили свою камеру, чтобы снять еще один фильм? С моим участием?

– Но послушайте, – сказал он. – Ничего изменить невозможно. За отдых в гостинице надо платить. Вы ведь подписывали бумаги. Деньгами заплатить нельзя.

Значит, приходится платить жизнью. Это закон возмездия, который невозможно обмануть. Это не так уж плохо. Некоторые проживут здесь год, то есть, почти год; весь наш сервис к их услугам; у них будут любые развлечения и удовольствия, море, прекрасный пляж. Знаете, за год такой жизни можно и расплатиться. Вы так не думаете?

– Я не выдерживаю больше двух недель на море.

– Вам понравится. Страшно только вначале. Потом привыкаешь и стараешься получить как можно больше удовольствий от каждого оставшегося дня, от каждой оставшейся минуты. И никакой ответственности, вы понимаете? Ведь все закончится и не будет последствий. Это самое главное. Пройдет еще несколько дней и здесь завяжутся головокружительные романы, люди начнут прожигать жизнь, они будут делать то, о чем всегда мечтали, но не могли себе позволить. Они будут счастливы. Такой шанс выпадает не всем. Те, которым повезет дожить до последних месяцев, умрут спокойно. Поверьте мне, я это видел много раз. Но, если вам хочется сразиться, добрый молодец, то попробуйте.

– Сколько таких пленок есть у вас?

– Двадцать четыре. Но интересных всего шесть. Чаще всего героя убивают как цыпленка. И знаете, эти пленки пользуются страшной популярностью среди наших отдыхающих. Герой против монстров стекла. Все эти фильмы заканчиваются одинаково. Чем больше ты сопротивляешься, тем болезненнее будет смерть.

– Мне нужны две вещи. Во-первых, человек, которых разбирается в стекле.

– У нас есть только стекольщик, но он ни в чем не разбирается.

– Тогда это может быть кто-то из гостей. Ведь каждый из них имеет профессию. Посмотрите карточки, там указана профессия, кто-то обязательно имел дело со стеклом.

– Допустим. А что во-вторых?

– Во-вторых, вы принимаете меня на работу. В качестве кого угодно, мне все равно. Каким-нибудь ночным уборщиком.

– Зачем?

– Закон возмездия нельзя обмануть, – сказал я, – но его можно обойти. Нужно лишь найти непроторенную дорожку. Однажды женщина на моих глазах разорвала деньги и закон возмездия не сработал.

– Что с ней случилось?

– Потом ее напоили пьяной и утопили на моих глазах. Но это уже не имеет значения. Я нанимаюсь к вам на работу на таких условиях: мне будут платить не деньгами.

– А чем? – удивился он.

– Чем-нибудь еще. Свою маленькую плату я возьму в последний день пребывания в отеле.

– Господи! – воскликнул он. – Так просто! Почему никто раньше не додумался до этого?

– И последний вопрос. Зачем в комнатах камины, если здесь круглый год купальный сезон и никогда не бывает холодно? Для того, чтобы дать людям единственное оружие в виде стального прута и так растянуть удовольствие?

– Не только для этого, – ответил он. – Удовольствие растянуть можно и по-другому. Некоторые пытаются сбежать от стеклянных монстров по каминной трубе. Это ведь так естественно. Там внутри даже есть удобные поручни. И тогда охота растягивается на несколько часов.

21

Человек, разбирающийся в стекле, вскоре нашелся. Это был старик лет шестидесяти. Вначале он отказался сотрудничать и я принялся объяснять ему, в чем было дело.

– Ах, так вы хотите меня спасти, – как-то обиженно сказал он.

– Не только вас, но и всех остальных жителей отеля.

– Но я не хочу спасаться. Я пришел сюда зная, что меня ждет. Мне шестьдесят два года и я неизлечимо болен. Печень, знаете ли. Такая штука, которую не бережешь в молодости. Теперь пью одни разбавленные компотики. Я не хочу прожить в больнице свой последний год или два. Поэтому я здесь. И у вас все равно ничего не получится. И соваться нечего.

– Зато будет шоу.

– Никакого шоу. Одна минута – и вас зарежут.

– А вы изготовите мне доспехи из стекла. Тогда меня зарежут не так быстро.

Всю нашу схватку будут снимать на пленку, а потом показывать.

Он подумал.

– Доспехи из стекла это сильно.

– Вот именно.

– Тогда пусть в титрах будут мое имя.

– Обязательно. Я могу даже пообещать больше. Перед началом фильма выступит наш менеджер и скажет, что стеклянные доспехи были изготовлены лично вами и специально для съемок.

После этого он согласился и снял с меня мерку, совсем как портной. Работа должна будет занять от недели до двух месяцев, в зависимости от того, какие химикаты он сможет здесь достать. Нужно сделать глиняную печь для плавки материала, нужно подобрать материал.

– А разве стекло делают не из обычного песка? – спросил я.

– Песка здесь полно. Но расплавить его я не смогу, нужна слишком высокая температура. То есть, смогу, но печь получится слишком сложной. Слишком много работы.

– А те куски стекла, которые лежат в холле?

Куски, которые я имел в виду, были разноцветными стеклянными булыжниками величиной примерно с конскую голову, положенными для украшения на декоративную гальку и увитыми стеблями искусственных растений.

– Да, подойдут. Но нужны еще и химикаты. Щелочные добавки, карбонат натрия или калия. Температуру плавления можно снизить буквально до пятисот градусов.

И я хочу сделать вам такое стекло, которое трудно разбить, нехрупкое. Для этого мне нужна будет вторая печь, поменьше. Стекло в основном становится хрупким из-за поверхностных напряжений. Эти напряжения можно отпустить.

– Вы хорошо разбираетесь в этом, – сказал я.

– Еще бы. Сорок лет работы. Стекло, к вашему сведению, самый интересный и самый загадочный материал. Вы слышали о стеклянных тектитах?

– Слышал. Их находят по всей земле, точнее вдоль узкого пояса, который тянется через три материка и имеет форму буквы S. Их считают пришельцами из космоса.

– Земли? – удивился он. – а где это?

Конечно, он никогда не слышал о земле.

– Землей называется та страна, где я родился. Это по побережью, далеко на север.

– Наверное, очень далеко. Я никогда о таком не слышал.

– Очень далеко. Вы сказали, что стекло это загадочный материал.

– Стекло можно даже растворить в воде, залить в форму, а потом воду испарить. И все это при обычной температуре. Но для этого в стекле должно быть много соды.

– Но соду-то ведь вы здесь найдете, – предположил я.

Потом я показал ему стеклянное лезвие, которое подобрал сегодня с утра под своим окном.

– Обычное стекло, – сказал он. – обычное свинцовое стекло.

Весть о предстоящем сражении быстро распространилась. Ко мне подходили незнакомые люди, расспрашивали о моих планах, некоторые предлагали помощь, некоторые даже просили автограф. Похоже, многие женщины были не прочь закрутить с героем романчик. Уже в этот день меня приняли на работу. В контракте указывалась именно та форма оплаты, которая была в уже заполненной мною карточке. «Небольшая плата, не выражаемая в деньгах».

Вечером я вышел на работу. Мне были положены голубая форма уборщика, ведро и большая щетка. Ничего этого я не взял с собой. Рабочая форма меня бы не спасла, потому что монстры стекла нападают на каждого, кого встретят ночью. Я сделал для себя нечто вроде шалаша из оконных стекол и поставил его за стеклянной перегородкой, в том месте, где я прятался прошлой ночью, но на четвертом этаже. На четвертом они пока не появлялись. Значит, сегодня там их можно ждать.

Без пяти два я увидел их; их снова было трое. Сейчас я не так волновался и рассмотрел их в деталях. Они действительно имели женские фигуры. Они не различались ни ростом, ни полнотой, ни телосложением – лишь цветом. Одна из них имела голубоватый оттенок, вторая была просто прозрачной, а третья была коричневатой, будто успела загореть. Они возникли из ниоткуда, то есть, только что их не было и вдруг они появились. Их сегодняшняя жертва была обречена; я даже и не пытался никого спасать. Я только наблюдал и слушал. Они прошли мимо меня, затем шаги затихли. Послышался какой-то хлопок. Несколько секунд тишины.

Крик ужаса. Мгновение – и все стихло. На этот раз все произошло быстро.

Когда они прошли мимо меня в обратную сторону, я увидел, что рука коричневой женщины была слегка испачкана кровью. Все трое возбужденно переговаривались. Я решил выглянуть, хотя это было и опасно. Прождав около минуты, я вышел из своего убежища и посмотрел: в коридоре никого не было. Одна звенящая пустота. Они пришли из пустоты и в пустоту вернулись.

Мои доспехи были готовы через неделю. Они казались довольно тяжелы: килограмм пятнадцать, не меньше того. Старик поработал хорошо. Все пластины крепились между собой с помощью железных колец, но сами кольца были впаяны с внутренней стороны стекла. Дышать я мог сквозь три стеклянные трубки которые выходили из лицевой части моего скафандра и были направлены вниз. Хрустальные туфельки получились маленькими, как будто на Золушку, и сильно жали. Толщина стекла была примерно в палец. Внутри слышимость была отвратительной, мешали толстые стенки, клиньканье пластин друг о друга и эхо моего собственного дыхания, отраженного от стенок. Чтобы стекло не потело изнутри, мастер протер его специальным составом.

В ночь решающего сражения камеры были установлены на каждом этаже. Без пяти два я вышел в коридор, стал за дверью и начал ждать. Вскоре я услышал три удара по трубе. Это означало, что монстров увидели на третьем этаже. Шла прямая трансляция и каждый житель отеля сидел, уткнувшись носом в свой телевизор. Я помахал им ладошкой и отправил воздушный поцелуй.

Спустившись лифтом на третий, я сразу увидел стеклянных женщин, идущих в мою сторону. Они остановились и стали показывать на дверь лифтовой кабины.

Даже если они не видят меня, они должны были увидеть, как приехал лифт, как открылась и закрылась его дверь. Об этом я совсем не подумал. Я начал отходить от лифта, но поспешил, зацепился ногой за ногу, и упал с громким стеклянным звоном.

– Ыдолфоэ? – выкрикнула одна из них. Звучало примерно так, хотя голос был какой-то журавлиный.

Мне нельзя было лежать в этом месте, потому что они шли прямо сюда. Поэтому я судорожно встал, зазвенев пластинами еще раз. Они были уже в десяти шагах и шли прямо на меня.

Но в этот момент распахнулась одна из дверей и отвлекла их внимание. Они синхронно повернули головы назад. Их шеи были гибкими, как у домашних кошек.

Из двери наполовину высунулась старуха.

– Он там, смотрите, он там! – орало мерзкое отродье и показывало пальцем на меня. – Он упал и теперь стоит в углу! Ловите его скорее!

Монстры развернулись и пошли на старуху. Они понимали человеческий язык не больше чем я понимал их стеклянное щелканье. Старая ведьма сразу захлопнула дверь. Они ударили несколько раз, но ломать не стали.

За это время я отошел от опасного места. Они вернулись, пройдя так близко возле меня, что я, кажется, увидел как их стеклянные желудки проталкивают стеклянное содержимое, немного поискали и успокоились. Потом пошли обратно.

Сейчас наступал самый важный момент. Я должен был увидеть, как они уйдут. Они пришли из другого мира и уходят туда же. Мне нужен их канал перехода.

Они спокойно переговаривались, не замечая меня. Мы шли навстречу друг другу прогулочным шагом, как какие-нибудь отдыхающие на приморском бульваре.

Стараясь не звенеть пластинами, я отошел в сторону и прижался к стене. Когда они прошли мимо, я пошел за ними на расстоянии примерно двадцати шагов. Мне было страшно, и от страха, наверное, пластины все же запотели изнутри, а дыхание стало совсем шумным. Капли влаги повисли перед моими глазами и мешали смотреть.

Но главное я все же увидел.

В конце каждого коридора стояло зеркало. Монстры ровным шагом, не останавливаясь, вошли в него и исчезли. Вот оно то, что я искал. Канал перехода между мирами. Я подошел к зеркалу и остановился. Стекло отражало смешное, нелепое и очень испуганное существо среднего роста, спрятанное в стеклянном скафандре. Во всех мирах, которые я посетил до сих пор, каналами перехода служили ручьи. Но здесь нет ручья, значит, здесь есть что-то другое.

Зеркало. Почему бы и нет? Я шагнул в зеркало и оказался в стеклянном мире.

Я был в лесу, или в стеклянном аналоге нашего леса. Стеклянные деревья без веток тонко позванивали. Стеклянные изогнутые корни выходили из стеклянной почвы и преломляли яркий свет. Стоял жаркий солнечный день и все было полно световых бликов. Стеклянной была и почва под ногами: литая зеленоватая прозрачность просматривалась метров на пять в глубину.

Зеркало осталось за моей спиной. Я ударил и разбил его. Что бы я ни встретил здесь, а возвращаться туда я не собираюсь. К тому же, обещание есть обещание. Я сказал, что спасу тех людей от монстров стекла. И я спасу их, даже ту старуху, которая, рискуя жизнью, выскочила из комнаты, чтобы помочь монстрам.

Преследование опьяняет. Собачий инстинкт охотника живет в каждом из нас.

Теперь, когда зеркало разбито, стеклянные леди не вернутся. Разве что есть и другие зеркала. Но в этом случае я бессилен.

Зеркало рассыпалось осколками у моих ног. Но это были не обычные куски стекла: когда один осколок падал поверх другого, он исчезал, он беззвучно тонул в прозрачной поверхности, как ветка, упавшую в реку. Осколки уходили в иные миры, сохраняя при этом свою силу. Если это так, то одним ударом руки, спрятанной за стеклом, я создал несколько десятков новых тоннелей между мирами и разбросал их по неведомым планетам. Кто найдет эти осколки, кто воспользуется ими и чему послужит их сила?

Я с трудом освободился от стеклянной перчатки и взял один из кусков с собой. Это была довольно опасная вещь: осколок был способен втянуть в себя все, что коснется его блестящей поверхности. Ну что же, прийдется быть осторожным.

Я шел по лесу до тех пор, пока не набрел на ручей. Ручей был самый настоящий: обыкновенная вода текла по стеклянному скользкому ложу. Как только я ступил в воду, сразу упал и больно ударился. Напор воды был довольно заметным. Некоторое время я шел, придерживаясь рукой за ветки деревьев и кустов. Деревья в этом месте уже ветвились как настоящие. Кусты, как я и предполагал, с каждым шагом становились плотнее и темнее. Теперь стекло стало далеко не так прозрачно, как оно было в самом начале. Когда сомнений не осталось, я снял и выбросил свой шлем. Несколько минут – и я оказался в новом, с виду нормальном, мире.

22

В этом мире я прожил несколько следующих дней и он мне очень не понравился.

Он был маленьким, хотя и гораздо большим, чем микроскопический мир бесконечных деревьев. Все обжитое пространство здесь было километров четыреста в поперечнике. Во все стороны от маленькой страны простиралась жаркая степь.

Единственной добродетелью людей в этом мире было послушание. Это был мир несвободы, причем несвобода зашла очень далеко и приняла такие причудливые и извращенные формы, каких никогда не было и не могло быть на земле. Все дети до трех или четырех лет здесь содержались в плотных пеленках, и днем, и ночью. Все дети постарше, а также взрослые спали обязательно в подобии наших смирительных рубашек. Отдыхали тоже в рубашках. Всегда, когда только возможно, они носили ошейники и останавливаясь, привязывали сами себя. Когда они сидели, то связывали себе ноги, а когда шли – руки. Для быстрого и удобного самосвязывания здесь были придуманы специальные причудливые приспособления.

Должен сказать, что работали эти приспособления очень точно.

В первое время все тамошние жители казались мне сумасшедшими, тихими лунатиками страны дураков. Они культивировали послушание, это еще можно понять, и в истории земли найдутся аналогичные глупости, но послушание чему? Все были полны покорности, все подчинялись, но никто не отдавал приказов. Что бы я ни попросил, мои просьбы беспрекословно выполнялись. Думаю, что если бы я попросил кого-нибудь броситься со скалы в пропасть, он бы исполнил мою просьбу. Их быт поражал ужасной бедностью. Цивилизации не было и в помине. Они сеяли какие-то злаки, едва-едва умели читать.

Была, впрочем, и польза, которую я извлек из их безропотной покорности. Я попросил их вставить мой кусок зеркала в оправу и изготовить удобную крышечку.

Они так и сделали. Теперь я имел свой собственный карманный прибор перехода и мог сбежать в любой момент – к сожалению, не за землю, а просто куда попало.

Зеркало в оправе и с крышкой было размером с обычную мыльницу и только немного оттопыривало мне карман. И все-таки, оно оставалось опасным: ведь переход был двусторонним. Не только я мог воспользоваться зеркалом, но и нечто с другой стороны. Неведомый пришелец мог появиться в любой момент. Не думаю, что его приход обрадует меня. Может быть, зеркальце стоило бы бросить, но я не сделал этого.

Много раз я пробовал сосредоточиться и вызвать перед глазами знакомые образы. Но нет, снова ничего, кроме тьмы. Увы, вернуться домой из этого мира я тоже не мог. Мне оставалось только идти дальше, даже если каждый мой шаг будет только шагом отчаяния.

Поначалу я смотрел на местных жителей с легким презрением.

– Неужели всем так нравится послушание? – спрашивал я многих. Мне отвечали туманно, но утвердительно. Как я понял со временем, детей, выказывающих непослушание, здесь умерщвляли. Искусственный отбор уже зашел слишком далеко, – так далеко, что образовал новую породу людей: человек послушный. Это было чудовищно. С этого времени я смотрел на местных жителей с отвращением, как на неразумных хомяков, которые имеют привычку пожирать собственное потомство.

Впрочем, и у нас в древней Спарте умерщвляли тех детей, которые были недостаточно здоровы.

Вскоре я услышал историю этого мира и понял, чему подчинялись все эти несчастные.

Очень давно, согласно легенде, почти четыреста лет назад, на землю этой страны спустился бог. Легенда говорит, что бог выбрал именно это место для пришествия потому, что жители уже тогда отличались примерным послушанием и смирением. Не знаю, так ли это на самом деле. Бог совершил много чудес, но не оставил людям ни одной заповеди. Люди хотели слушаться и просили бога, наконец, он согласился. Он оставил людям заповедь, состоящую всего из трех слов. Слова эти он высек огненным мечом на камне. Сверху каждого из слов он положил каменную плиту – так, что ни одно из слов заповеди нельзя было прочесть. Мне кажется, бог все же не хотел оставлять свою заповедь этим несчастным послушным созданиям. Он не хотел, чтобы его слушались. Прошло время и появился первый сомневающийся. Он приподнял первую из каменных плит и прочел первое слово, высеченное в камне огненным мечом. Первое слово было «покорность». Убежденный этим, он рассказал о своем проступке и потребовал для себя смертной казни. Он был показательно казнен и посмертно причислен к лику святых. Его могила сейчас находится совсем рядом со священными плитами. Увы, бог, или тот, кто прикрывается его именем, использует нас как промокашку, а потом выбрасывает.

Этому есть миллион доказательств в земной истории.

Но сменилось еще несколько поколений пока снова появился сомневающийся, который пожелал прочесть заповедь бога. Он поднял вторую плиту и прочел под нею второе слово. Второе слово было «воспитывает». Итак: покорность воспитывает.

Как только он понял эту мысль, то рассказал о своем проступке. Но его не казнили, как первого святого, а заточили в маленькую келью, где он и прожил еще очень много лет. Сейчас его могилу можно увидеть рядом с могилой первого святого. Теперь осталось непрочтенным лишь третье слово заповеди. Оно ждет нового героя и, если все эти люди будут такими же покорными, как виденные мной, то прождет еще много веков.

Во всей этой истории была определенная красота. Но что такое красота и зачем она нужна, если она всего лишь прикрывает страдания, невежество и совершенно скотскую жизнь? Не знаю, было ли эта штука действительно делом бога, хотя бы местного бога, маленького хитрого божка с толстым блестящим животиком, или более серьезного бога, задумавшего глубокомысленное мероприятие. Но само произведение вполне в божественном стиле. Это по-божески – дать людям проблему, с которой можно справляться и так, и этак. В результате тьма в течение нескольких веков. А красота – так что красота? Она ведь и так есть во всем, и в большом и в малом, она все равно есть. Даже на белых крыльях бабочки капустницы найдется черное пятнышко – для красоты.

Прожив несколько дней там, я предпринял паломничество к святым местам. Идти полагалось только пешком, с непокрытой головой, в ошейнике и ведя самого себя за поводок. Поводка я надевать не стал, также не стал связывать себе ноги на отдыхе. У священной скалы мне еще раз пересказали знаменитую историю, напирая на слово «священно».

Ощущение святости или священности означает лишь одно – недоступность для критики. Чувство святости отключает критическое мышление. Поэтому способность ощущать святость чего-либо есть добродетель для дураков, ведь критика дурака бесполезна или вредна, но эта способность есть порок для человека мудрого, или хотя бы разумного. Я имею ввиду не только божественную святость, но и святость родины или разных государственных атрибутов. Чем больше святости, тем больше места для порока. Если на экране написано слово «священно», то в темноте позади экрана всегда жируют наглые свиньи, которые в свое время это слово написали или которым оно досталось по наследству. Отсутствие святости не означает отсутствие любви или уважения – оно может означать любовь и уважение человека достойного. Чем больше я слушал хвалебные речи в честь местных священников и восхваления местных атрибутов, тем сильнее укреплялся в своем решении.

Апофеозом церемонии было прохождение цепочки паломников мимо слов божественного откровения. Каждый, кроме меня, вел себя за поводок. Когда я приблизился к словам, то вышел из строя, сделал несколько шагов к последней плите и отодвинул ее. Последнее слово было «чудовищ». Итак, заповедь гласила: «покорность воспитывает чудовищ». Совершенно верно сказано. Вот они, эти чудовища вокруг меня, они идут с веревками на бледных шеях, вперяясь изнуренными взглядами в каменистую землю и даже мой поступок не может пробудить в них никакие истинные чувства.

Был ли в этом какой-то смысл? Но мы все наполняем каким-то смыслом наши жизни и то, что кажется бессмысленным со стороны, изнутри выглядит совсем иначе.

И мой собственный смысл с их точки зрения показался бы чепухой. Поэтому нельзя сказать, кто из нас прав. И я не имел права решать за них. Прочитав слово, я снова подвинул плиту на то место, где она и была до сих пор. Плита оказалась не тяжелой. Килограмм двадцать. Пусть история идет своим чередом.

Никто из них не спросил меня о том слове, которое я прочел. Вечером следующего дня я ушел от них. В память о них мне останется зеркальце, на крышке которого вырезано условное изображение трех каменных плит.

23

Следующий мир был ничем не интересен, кроме совершенно замечательного лабиринта негодяев.

Вывеску с рекламой лабиринта я увидел сразу же по прибытии, но не обратил на нее внимания, из-за своих проблем.

Я хотел вернуться. Сейчас я уже чувствовал себя как муха, которая каждым своим движением все сильнее запутывается в паутине. Я уже не думал о том, чтобы найти свой мир. Как только я прибыл, я сразу сел на асфальт и закрыл глаза.

Вокруг стоял шум оживленного летнего дня и мешал мне сосредоточиться. Перед моими глазами плыла лишь чернота, подсвеченная зеленоватыми кольцами моего внутреннего света. Кажется, путь назад закрыт для меня и из этого мира.

Ничего, еще минуты две или три и все будет понятно.

Вдруг меня сильно толкнули ногой в плечо и я упал. Передо мной стояли два охранника в форме; одному лет сорок, а второй еще подросток, паренек со светлыми волосами.

– А ну давай! – приказал старший.

Я попробовал возразить, но он не дал мне договорить.

– Перейди на другую сторону и там валяйся сколько хочешь. Здесь мой участок.

Я встал. Это по-нашенски. Точно как на земле.

– Это какая планета? – спросил я. – Случайно не земля?

Увы, о земле здесь не слыхивали.

Место, куда я попал, было подобием широко раскинувшегося рынка. Здесь продавали все, но в основном продукты. Около рыбного ряда я и увидел рекламу лабиринта. Похоже, что лабиринт пользовался спросом, потому что у двери стояла очередь человек в шесть.

Я взял брошюрку с инструкцией и стал читать. Узнал я примерно следующее.

Улицы в лабиринте узкие, шириной метра три и примерно через каждые три-пять метров поворот. Здесь ты увидишь всех негодяев, которых когда-либо встречал в своей жизни. Они заняты только тем, что избивают друг друга. Двое, трое или четверо объединяются против одного и избивают его. У жертвы нет никаких шансов.

Потом силы перегруппировываются и избивать начинают другого. Каждый становится жертвой раньше или позже – и так без конца. Чем больше негодяев было в твоей жизни, тем длиннее лабиринт, который тебе нужно пройти. Пока ты не взглянул им в глаза, они тебя не заметят, даже если ты их будешь толкать. Даже если ты заговоришь с ними, они услышат твой голос и узнают его, но не найдут тебя.

Главное – не смотреть в глаза. Обычно в каждом колене лабиринта толпится штук пять негодяев. Приходится идти, не поднимаю головы, поэтому никто не знает, что сверху; иногда оттуда приходят отблески, напоминающие солнечный свет, стены серые. Внизу окон нет, хотя изредка встречаются ступени. Не спотыкайтесь.

Особенно нужно боятся тех негодяев, которые падают тебе под ноги – с ними легко столкнуться взглядом – и тогда ты остаешься в лабиринте навсегда. А ценность лабиринта в том, что он всегда говорит правду – можно совершенно точно узнать, негодяй ли определенный твой знакомый или порядочный человек. Можно также узнать то же самое и о себе. Можно также побеседовать с нужным человеком.

Это меня устраивало. В том случае, если действие лабиринта не распространяется на другие миры, я встречу там всего лишь охранника, который только что толкнул меня ногой. Если распространяется – я смогу хотя бы как-нибудь связаться с землей.

Я вошел с закрытыми глазами; медленно провел ногой впереди, справа и слева, чтобы проверить, не валяется ли кто-нибудь внизу; поверхность под ногами была шершавой, пахло чем-то липким и прокисшим; после этого я открыл глаза и пошел вперед. Вначале я слышал лишь незнакомые голоса. Наверное первые негодяи, которых я встречу здесь, должны быть негодяями из моего далекого детства. Их голоса я уже давно забыл, да они и изменились за столько лет. Дети повзрослели, взрослые состарились и умерли. Несколько раз я слышал голоса моих школьных учителей, но не останавливался. Я и так знал, кто из них негодяй, а кто нет. Каждый знакомый голос из далекого прошлого поднимал во мне волну воспоминаний, даже не волну – целую морскую бурю воспоминаний. Что-то все время переворачивалось у меня внутри, неуспокоившиеся пласты совести и боли всплывали на поверхность и таяли, согретые холодным светом разума. Это было так сильно и прекрасно, что мне приходилось останавливаться и пережидать несколько секунд, пока воспоминания схлынут. Оказывается, все это всегда было со мной. Все это живо пока жив я. Теперь понятно, почему люди так охотно идут в лабиринт.

Лабиринт дал мне одно из сильнейших за всю мою жизнь переживаний.

Несколько раз меня толкали. Я боялся упасть. Однажды я даже попал в центр маленькой толпы негодяев, которые были моими одноклассниками. Здесь были и негодяйки – примерно половина класса: со школами мне никогда не везло. Мне в спину даже попала парочка ударов.

Но, чем дальше я шел, тем спокойнее себя чувствовал. А когда пошли негодяи теперешних дней, чувств не осталось совсем. Я лишь вслушивался в голоса, пытаясь не пропустить тот, который мне нужен. Меня толкали со всех сторон, но я старался идти быстро, потому что провел в лабиринте уже больше часа и начал уставать. Все-таки лабиринт – это постоянное напряжение. Все время идешь как по лезвию ножа.

Наконец, я услышал его голос. Хозяин кричал, избиваемый уродиком Сашенькой.

Что же, есть справедливость в мире, пусть и не в нашем мире, но в этом есть. Я постоял и послушал. Сашенька, конечно, знал свое дело. Его коротенькая тень плясала у меня под ногами. Удары были сочны, как груши в октябре.

– Подождите! – сказал я. – Есть дело.

Избиение продолжалось.

– Дело есть!

Никакой реакции.

– Миллион долларов! – закричал я.

– Что? – спросил Хозяин.

Судя по голосу, вместо лица у него кусок мяса. На землю у моих ног льется струйка крови. Молодец, Сашенька, так держать. Лишь бы он не упал.

– Даю миллион долларов.

– Дай-дай-дай! – заорал Сашенька.

– Не тебе, урод.

– Дай-дай-дай мне!

– Даю на двоих, сами поделитесь.

Это их устроило.

– Миллион долларов, если поможете мне выбраться. Нужно раскопать бункер и разбудить меня. Вначале включить сирену, если не поможет, то применить более сильные средства. Вывести меня из комы, но не повредить тело. Осторожно. Если у вас получится, то миллион долларов. Если не разбудите – не копейки. Если хотя бы волосок упадет с моей головы, я вернусь в виде духа и съем вас живьем.

– Миллиард, – сказал хозяин. – Дело трудное, не меньше, чем миллиард.

Мы сошлись на полутора миллионах. Моя жизнь на земле научила меня очень полезному правилу: негодяй хорош лишь в одном – его всегда можно купить как вещь и пользоваться им можно как вещью, до тех пор, пока ты платишь.

В этом мире я прожил еще около недели. Я не хотел уходить, ожидая, что меня вот-вот позовут с земли. Увы, за неделю ничего не случилось. Или вскрытие бетонного бункера оказалось слишком сложной задачей, или мое послание просто не дошло по адресу. Оставаться дольше я не собирался. В моих карманах было достаточно местных денег, но квартиры здесь никто не сдавал. Во всем городе ни одной гостиницы.

Я еще раз зашел в лабиринт, напоследок. Нашел эту парочку и повторил свое предложение.

– Не могу, – сказал Хозяин, – никак не могу.

– Ни за какие деньги?

– Не могу физически. Сегодня меня убили.

– Конкуренты?

– Конечно, кто же еще.

– Я всегда хотел знать, – спросил я, – есть ли хоть что-нибудь после смерти и что после смерти чувствуешь. Расскажи мне.

– Не могу. Но ощущение не из приятных. Особенно по началу. А дальше я не знаю. Дальше это уже не я.

– Но жаль?

– Совсем не жаль. Не жаль, если смотреть оттуда.

В этот момент подошло три или четыре новых негодяя и Хозяину стало не до меня. Ну что же, прощай.

Документов у меня не было. Приходилось жить как бродяга и разводить вечерами костер в пригородной лесополосе. Это было опасно: в полицейских государствах всегда процветает преступность, а государство было явно полицейским. Однажды ночью пошел холодный дождь и загасил угли моего костра. Я проснулся и в первые секунды не понимал, что происходит. Деревья жили и разговаривали на языке крупных теплых капель. Тогда я достал свое карманное зеркальце.

Достаточно лишь коснуться зеркальной поверхности, чтобы оказаться на другой стороне. Меня всегда удивляла поглощающая способность этой штуки. Дверь между мирами могла проглотить предмет гораздо больший, чем ее собственные размеры.

Больше в тысячу или в миллион раз. Возможно, что зеркальце способно проглотить целый город или целую планету. Его малые размеры просто не имели значения. Что случится, если прямо сейчас приложить зеркальце к земле, к этому теплому влажному грунту, уже пахнущего осенью и сенокосом? Исчезнет ли все это?

Провалится ли весь этот мир в другие измерения? И, если провалится, то войдет ли целиком – или по частям? Будут ли рушиться здания, будет ли лопаться земная кора огромными кипящими трещинами, будет ли чернота пространства искривляться подобно плавящейся смоле? И где окажусь я, если планета исчезнет? Пожалуй, зеркальце слишком опасная штука. Когда-нибудь я его все-таки оставлю, на какой-нибудь мирной планетке, где мягкий закат будет зажигать стекла, а теплый вечерний ветер разбудит больших сверчков, где звезды будут падать в дальние травы, а в тихой заводи, блестящей, как серебряный серп, будет плескать ленивая рыба, играющая только для того, чтобы кто-то услышал ее издалека… Пора; я коснулся зеркальной поверхности.

С той стороны границы я оказался лежащим на плоском и узком столе, напоминающим операционный. Мои руки и ноги были прихвачены широкими ремнями.

Прямо надо мной светили несколько ярких ламп – так, что сразу пришлось зажмурить глаза. Кроме меня, в комнате было трое мужчин. Они говорили обо мне.

Часть третья

НАД ПРОПАСТЬЮ ВО ЛЖИ

1

Вероятность нашего появления на свет была равна нулю. Вероятность того, что родятся наши родители – тем более. А вероятность того, что они встретятся?

И та же нулевая вероятность повторяется в миллионах поколений наших предков – вплоть до простейших одноклеточных существ. Тогда каким же образом мы ухитрились войти в мир живых? И почему именно мы? За что нам этот дар? Или это не дар вовсе, а возможность оправдать свой приход? Но то же самое и с жизнью – вероятность нашего попадания в данное место и в данное время была равна нулю. Но мы все-таки здесь и мы все-таки сейчас. Мы пришли и мы делаем то, что хотим, или другие делают с нами то, что хотят они. Для жизни нет слова «невероятно». И всегда, увы, всегда, невероятна смерть.

– Мы вытащили его, – сказал один из них.

Кто-то наклонился надо мной так, что его тень упала на мое лицо. Я не хотел открывать глаз. Кто бы это ни был, я еще успею с ним познакомиться.

– Приветствую с возвращением домой, – сказал он.

Ах вот оно что.

– Спасибо, – ответил я. – Надеюсь, это земля.

В воздухе плавал какой-то туман, зеленоватого и слегка перламутрового оттенка. Все это очень резко пахло и запах был невыразим, ни капли не похож ни на один из знакомых мне ароматов. Это не была земля.

– Ты дома.

– Это место теперь так называется?

– Довольно агрессивен, – заметил низенький крепыш с лицом евнуха.

– Пройдет, пройдет.

Меня отвязали. За широким окном летела ночь и сквозь нее мел снеговой буран; струи снега ударяли о стекла и рассыпались с шорохом. Скрип валенок, морозная тропинка, по бокам сугробы до пояса, теплая фуфайка, топор за поясом и крепкое удовольствие просто текущей жизни – на долю секунды чужая, неизвестно чья память затмила, затопила мою – и ушла, оставив долгое эхо. Кто это был?

Мой прапрадед или дух, не нашедший покоя? Если бы наш мозг мог улавливать миллионные доли секунды, мы смогли бы общаться с миллионами странных существ. А так – они лишь задевают нас, проносясь. Кванты времени. Флуктуации памяти.

Беспокойный сон ушедших веков.

До сих пор во всех мирах я встречал лишь лето, иногда осень. Мое желтое полупрозрачное отражение в оконном стекле выглядело внушительным на фоне этих людишек – я оказался на голову выше них. За окном ни единого огня, кажется, будто ты несешься сквозь бесконечность снега. Иногда ночной снег позволяет почувствовать себя спокойным и древним, как горы – если вы знаете, что я имею ввиду.

– Вы хотите сказать?

– Да, да, конечно. Ты чистокровный нуккс.

– Я так понимаю, это что-то породистое. Нуккс – это здешний человек?

Все трое искренне рассмеялись. Я понял, как чувствовал себя Маугли, когда пришел к людям: люди – это здешние волки? Тогда почему они едят картошку?

– Нет, нет, не сердись, – сказал бородатый. – Мы тебя понимаем. Нет, ты никогда не был человеком, хотя жил среди людей. Ты всегда был нукксом. Это высшая раса существ.

– А человек, как я понимаю, низшая.

– Человек это вообще не раса. Это искусственно созданный гибрид, который повторяет телесные особенности большинства известных рас. Поэтому ты и был похож на них. Очертания тела, строение органов, клеточное микроустройство – у нуккса и человека это все очень похоже. Это как…

Он искал сравнение.

– Это как горшочек с медом и горшочек без меда, – помог я.

– Да.

– Почему здесь зима?

– Ты в своем мире, но не на своей планете. Сейчас мы на планете Кантипуа, хотя это название тебе ни о чем не скажет. Отсюда три месяца полета до нашей с тобой родины. Там никогда не бывает зимы.

– Зато здесь зимы достаточно, – заметил очень молодой блондин, высокий и худой как росток, поднявшийся в темноте. Все же его голова едва достанет до моего плеча.

– Достаточно?

– На Кантипуа всегда зима. Мы собираемся сделать здесь зимний курорт. Но это дело будущего. Ох, какой мощный экземпляр!

Это он сказал обо мне. Я раза в два тяжелее его.

– Люди все такие, – сказал я.

– Наверное, ты такой из-за тамошней пищи. Она тебе нравилась?

– Половину продуктов я не ел вообще.

– Ну как же может быть иначе! Теперь попробуешь настоящей пищи. Привыкай.

Поужинал я в столовой – в небольшой комнате с двумя металлическими столами.

Столовая выглядела довольно убого, но меня удивил способ подачи блюд: моя тарелка материализовалась из пустоты прямо передо мной. Я даже вздрогнул от неожиданности. Воздух в столовой был чист, прозрачен и почти не пах.

Вместе со мной ели еще человек семь или восемь. Жевали они довольно понуро.

Я понял их, когда попробовал содержимое тарелки. По вкусу это напоминало пюре из сосновых опилок, обильно политых маслом. Видимо, к родной пище все же нужно привыкнуть.

После ужина наступил быстрый рассвет. Я решил, что сутки здесь длятся гораздо меньше, чем земные. На циферблате часов было всего семь делений, но я понятия не имел, сколько времени длилось каждое из них. С рассветом снег почти прекратился. Меня оставили одного, примерно на два земных часа, и закрыли снаружи. После завтрака ко мне приставили гида, тоже из нукксов, и он повел меня осматривать окрестности.

Прежде всего меня удивило небо, глубокое и полностью прояснившееся.

Несмотря на дневной свет вокруг, небо было ночным. На нем сияло множество звезд, но необычных звезд – они ползали, как жучки или мошки. Все звезды двигались с разной скоростью и некоторые из них носились очень быстро. Так могут мелькать солнечные зайчики на стенах.

– Это ненастоящие звезды, – сказал я. – Это больше похоже на купол планетария.

– Настоящие. Но время на Кантипуа замедленно в два миллиарда раз, поэтому все окружающее видится нам в два миллиарда раз быстрее.

Я попробовал сосчитать.

– Тогда пятьдесят лет жизни здесь означают сто миллиардов лет жизни для вселенной. Как же вы возвращаетесь домой?

– Вселенная не живет сто миллиардов лет. Каждые четыре миллиарда она рождается заново, расширяется, проживает все стадии своей жизни, сжимается и снова умирает. Потом снова рождается и расширяется. Она бьется как сердце и перекачивает вязкое время.

– Вязкое?

– Время в таких количествах становится вязким. В нем возникают отдельные слои и потоки. Но твои знания не позволят этого понять. Главное, что каждый цикл полностью повторяет предыдущий. Все происходит заново и абсолютно в том же виде и в той же последовательности. Все уже происходило миллионы раз и еще произойдет миллионы раз. Время в таких масштабах скручено в кольцо. Мы уже миллионы раз разговаривали с тобой на этом самом месте и миллионы раз ты думал то же самое, что ты думаешь сейчас.

– Ничего нельзя изменить, – сказал я.

– Да.

– Все предопределено.

– Да.

– Но мы не знаем как.

– Не знаем, – согласился он. – Зато можно вернуться отсюда в свое собственное время, но только в другой цикл. Не имеет значения в какой. Поэтому улететь отсюда можно только раз в два года.

– Когда настанет этот день?

– Скоро. Меньше чем через месяц. Не терпится увидеть родину, да?

Под светящимся небосводом я видел небольшой скучный город, одноэтажные домики которого были занесены снегом по самые окна. Посреди улиц – едва протоптанные узкие дорожки. Местные жители сразу же отступали в снег, заметив нуккса, существо высшей расы. Местных легко было отличить по серой примитивной одежде. Примерно так одевались наши бабушки в селах лет пятьдесят назад.

Одежда нукксов, как и моя, была очень современна, блестела, и была изготовлена из материала, постоянно меняющего цвета. Смотрелась отлично.

– Кто тут аборигены? – спросил я своего провожатого.

– Низшая раса. Но должны поддаваться воспитанию. Мы завели здесь несколько школ, завели уже давно. Со временем они все будут достойно выглядеть.

– Но нескоро? – уточнил я.

– Да, не скоро. Но когда-нибудь здесь все же будет курорт. А для курорта нужны вежливые работники и местный колорит. А как на земле – там строят курорты?

– Еще какие. И зимние, и летние.

Он начал рассказывать мне разные истории о земле, которые когда-то слышал.

В его историях было полно чепухи. Например, он верил, что люди сразу появляются взрослыми, как роботы, а по ночам их выключают. Я попытался объяснить ему сущность сна, но напрасно. Он не понял всей прелести этого ночного занятия. Он оказался не умнее обычного земного человека. Хотя, я сужу преждевременно – просто все его знания оказались совершенно в другой плоскости, чем мои. Время от времени он выдавал такие странные фразы, что мне казалось, что я беседую с растением или насекомым.

Временами среди мелких построек возвышались монументальные здания иной архитектуры – дело рук нукксов. Мы зашли на площадь, побродили по мелким улицам, потом посетили какую-то контору, куда мой провожатый зашел по делам. Там я два часа просидел на диване, ловя удивленные взгляды и чувствуя себя лошадью Пржевальского, которая залезла в курятник. Я слушал их разговоры и ничего не понимал, абсолютно ничего. Я понимал их отношения, их жесты, даже их штуки, но не мог понять чем они занимаются и о чем говорят. Один из них собирал вручную что-то вроде сложного электрического контакта. На стенах висели три авангардные, с моей точки зрения, картины и две фотографии девушек, более-менее обнаженных. Девушки были превосходны. Превосходным оказался и тот напиток, которым меня в конце концов попотчевали. Разведки ради, я вышел в туалет и нашел там гигиенические принадлежности, все очень чистые, но ни капли не похожие на земные. К счастью, было зеркало и я причесался пятерней. Наверняка здесь есть что-нибудь, заменяющее расческу, да попробуй найди.

2

На обратном пути мы задержались у реки. Вначале я не понял, что происходит.

Двое людей виднелись в проруби, погруженные в воду по шеи. Мужчине было около тридцати, а женщина совсем молода.

– Скорее всего, она продала ему табак, – сказал мой провожатый, – Здесь курят в основном мужчины.

– Да. Ну и что?

– Сразу видно, что ты с земли. У вас там все курят, пьют и нюхают химикалии. Но здесь мы боремся за чистоту. На Кантипуа курение запрещено.

Поэтому их замораживают в проруби.

– Как замораживают? Разве это лечит?

– Замораживают насмерть?

– Неужели насмерть? – удивился я.

– Конечно. Мягкие меры на них не действуют.

– Только за то, что человек купил табак или продал табак? Заморозить?

– Но у вас ведь сжигают – и даже не за то, что человек сделал, а только за то, что он подумал.

– Уже не сжигают, сжигали раньше. Теперь уничтожают другими способами.

А что касается думающих – думающий опаснее делающего.

Женщина, с широким лицом, не очень красивая, деревенского типа, пошевелила шеей и открыла рот как рыба. Потом стала разговаривать с мужчиной. Говорила она довольно спокойно и на бытовые темы – я мог слышать почти каждое слово. Минут через пять она стала опускать в воду лицо, но как-то боком. Потом снова поднимала и продолжала говорить. С каждым разом ее речь становилась все медленнее; волосы покрылись ледяной корой. Мужчина отвечал односложно.

Оставался лишь небольшой ободок воды у самых шей. Зрители, человек двенадцать, стояли неподвижно и совершенно беззвучно. Только ребенок изредка переминался с ноги на ногу.

– Это не наша инициатива, – сказал нуккс, – здесь все построено на самоуправлении. Есть местный лидер, которого выбирают. Выбирают пожизненно, потому что каждые два года все жители умирают и рождаются заново. Для них время замкнуто.

– Поэтому?

– Да, как раз поэтому. Они знают, что меньше чем через месяц родятся заново и знают, что все предопределено и ничего нельзя изменить. Поэтому они так спокойны в ледяной воде.

– Они рождаются взрослыми?

– Конечно. При рождении они всегда лишь на два года моложе.

– Я не могу себе этого представить.

– О, это интересно, очень интересно. Это будет одним из интереснейших представлений на здешнем курорте. Каждый рождается по-своему. Но я расскажу, как рождается лидер. То есть, он не рождается, он приходит из-за горизонта.

Приходит вместе с войском. На город нападают завоеватели, очень жестокие завоеватели.

Огнестрельного оружия тут ни у кого нет, так что воюют мечами и луками.

Молодой завоеватель рубит всех подряд, вырезает пол города и одерживает полную победу. Когда он находит старого лидера, то вонзает ему в спину копье. Но в бою трое его лучших друзей получают смертельные раны. Он собирает всех живых на площади и объявляет, что выполнит последнюю волю своих умирающих друзей, какой бы эта воля ни была. Во всем этом средневековая торжественность, тяжелые флаги, доспехи, звуки труб, все совершенно серьезно. Снег в кровавых пятнах и в лошадином навозе. На нас они не обращают внимания: они не трогают нас, а мы не трогаем их, только стараемся воспитать.

– Какой бы эта воля ни была, – сказал я. – Нельзя обещать так много.

– А в том-то и дело. Первый умирающий говорит: «убей всех жителей этого города». Второй просит: «не тронь никого из жителей этого города и всем прости». А третий не успевает ничего сказать, потому что ему в шею впивается стрела. Эту стрелу выпустил старый лидер, у которого в спине торчит копье. Он еще не умер и может держать лук стоя на коленях. Старика, конечно, тут же убивают. Но молодой не смог выполнить своего обещания. Он ведь не может сразу и убить и пощадить одних и тех же людей. Он задумывается и его вдруг пробивает идея, он понимает, что смерть это зло и война это зло. Он начинает править мирно и искоренять грехи подданных. Сейчас ты видишь эту фазу истории перед собой. Грехи искореняются с помощью наказаний. А к самому концу жизни он отменит любые наказания и казни – и станет проповедовать добро, любовь и всепрощение. Но набег чужеземцев прервет его жизнь. В его спину воткнут копье.

– Это значит, что он убьет сам себя.

– Да, он молодой и глупый, убьет себя же, но взрослого и мудрого. Причем зрители смогут стоять всего в двух шагах, можно даже потрогать копье, которое торчит из спины. Копье, кстати, будет металлическим. Можно взять на память несколько стрел. Зрители совсем не мешают. Понятно почему?

– Понятно.

– Потому что изменить течение здешней истории невозможно.

– Никак не возможно? А если я, к примеру, полюблю местную женщину и убегу с ней в другие миры? Если это не понравится ее мужу или брату, если он нападет на меня и будет убит? Если я подниму народ на восстание и лидер будет свергнут раньше времени?

– Ничего не выйдет. Местные не контактируют с нами. Большее, что они могут, это уйти с дороги или выполнить мелкую услугу.

– Тогда зачем тратить силы на воспитание?

– Приказ из центра. Они думают, что им там виднее. Разве у вас на земле не то же самое? Кстати, завтра будет попытка государственного переворота. Неудачная попытка. Можно будет сходить на стадион и посмотреть, только приходить нужно не к самому началу.

Темное, но светящееся небо стало снова затягивать тучами. Начал кружиться мелкий снег. Бегающие звезды искрили сквозь рваные облака, беспорядочно носимые тугим ветром ускоренного времени.

– Пойдем отсюда, – сказал я. – Это зрелище не для моих глаз.

3

Умываясь, я неосторожно толкнул футляр с зеркалом перехода и он свалился с полочки на пол. Зеркало выскользнуло из оправы и упало лицевой стороной вниз.

Я похолодел. Сейчас оно проглотит пол этого дома, потом подвальный этаж, потом всю планету вместе с ее недрами. Его поглощающая способность безгранична. Все это провалится в иные миры просто из-за моей неосторожности. Я увидел, как зеркало начало погружаться в мягкий коврик и исчезло. Но катастрофы не случилось. Случилось другое. Я, вместе со всем этим миром оказался в зазеркалье.

Единственным отличием, которое я заметил поначалу, было расположение предметов. Все, что только что стояло справа от меня, теперь находилось слева, и наоборот. Я посмотрел на свое лицо в большом зеркале ванной комнаты. Лицо было моим и не моим – некрасивым, как на паспортной фотографии. Все дело в том, что я вижу его необычно отраженным. Ух, если дело только в этом, то я хорошо отделался.

Но было и еще кое-что. Второе отличие я заметил позже – оно было внутри меня. Внутри меня жил чужой человек из чужого мира. Наша память, наши привычки, наши желания, наши предпочтения и антипатии объединились. Теперь я уже не был собой – я был кентавром.

Прежде всего, другой человек был женщиной, немолодой женщиной, знающей толк в бухгалтерских книгах. Кроме того, эта женщина любила рисовать карандашные портреты своих знакомых. Я вышел из ванной, заметив, что моя походка изменилась; виляя бедрами, я прошел в свою комнату и взял карандаш, точнее, ту двурогую палочку, которую здесь использовали как карандаш. «Боже мой!» – написал я, чтобы проверить почек. Почерк стал чужим – быстрым, летящим, с сильным наклоном букв, будто сопротивляющихся встречному ветру. Без особого труда я нарисовал по памяти портрет того нуккса, которого приставили ко мне.

Портрет получился отлично, он не шел ни в какое сравнение с моими прошлыми, и очень давними, попытками рисовать.

Прежде чем я успел привести мысли в порядок, женщина снова ушла в ванную и занялась моим туалетом. В этом плане женщины одинаковы во всех мирах – их тело не только вместилище разума или могучей дури, как у мужчин, но еще и предмет декоративного искусства, вполне практичный предмет. Она прекрасно обращалась с местными туалетными принадлежностями. Все предметы она использовала точно по назначению, быстро и безболезненно. Она мгновенно подстригла мне ногти, подправила прическу, нарумянила щеки и отбелила зубы. Она даже подкрасила мне брови, отчего я сразу стал похож на клоуна. Сделала и несколько других мелочей, значения которых я не понял. Гигиена у нукксов стояла на высоте, а женщина наверняка была нукксом. Интересно, какую уборную мы будем использовать?

Первые десять минут я был шокирован и не знал, что мне предпринять. У меня было два сознания и две воли. В принципе, я мог приказать этой женщине сделать то или это, но и она могла мне приказывать. При этом мы нисколько не мешали друг другу. Это был симбиоз, а не соперничество. Потом я увидел зеркальце на полу.

Теперь оно лежало стеклом вверх, хотя никто его не переворачивал. Ну, конечно, я ведь сейчас в перевернутом мире. Значит, нужно всего лишь…

Я быстро перевернул зеркало и положил на пол. Оно исчезло под моей ладонью и появилось снова, выдавившись из-под ковра. Я пришел обратно. Я опять оказался один в своем теле, а правые и левые стороны предметов стали на свои места. Все вернулось на круги своя, все, кроме моих нарумяненных щек и слишком темных бровей. Отличная забава, только совершенно бесполезная. Бесполезная ли?

Но я не ограничился этим случайным экспериментом. Запершись в своей комнате я раз двенадцать или тринадцать попробовал поменять местами право и лево. При этом каждый раз чье-то сознание, память и воля появлялись внутри меня. И каждый раз это была иная личность. Вскоре я убедился, что могу воплощать в себе личности нужных мне людей. Даже незнакомых людей. Даже выдуманных людей. Даже не совсем людей. Даже совсем не людей. В последней из попыток я воплотил в себе вполне условного Великого Гипнотизера, но гипнотизировать было некого, кроме мухоподобного насекомого, кружившегося у потолка по неровному квадрату. Я приказал насекомому сесть на свой указательный палец и оно село, хотя и не без капризов.

Это открывало некоторые перспективы. Что, если… В дверь без стука вошел незнакомый нуккс и открыл рот, чтобы сказать приветствие. Гипнотизер прогнал его взглядом. Итак, перспективы… Если…

Нуккс снова вошел и пригласил меня на стадион. Конечно, на сегодня запланирован государственный переворот. К сожалению неудачный. На таких мероприятиях обычно гибнет немало народу. Это мне не нужно. Я уже приготовился отказаться, как гипнотизер согласился вместо меня. Ах, так! Я перевернул зеркало и гипнотизер исчез.

4

Здешний месяц пролетел быстро, потому что сутки на Кантипуа были примерно вдвое короче земных. Задолго до решающего дня нукксы стали готовиться к перелету. Готовили и меня, заставляя проходить тесты и выполнять смехотворные физические упражнения. Смехотворные – потому что я был гораздо сильнее их. Эти бедняги вообще не могли подтянуться на перекладине, а присесть четыре раза было для них физиологическим пределом. Бегали они медленно и мешковато. Их рукопожатие было таким мягким, что напоминало прикосновение цветка.

Вообще, чем дальше я уходил от земли, тем слабее становились люди. Я говорю «люди» потому что все эти существа были слишком похожи на людей. По крайней мере внешне. А что касается наших внутренних вселенных, то к ним неприменимо понятие «человеческий» или «нечеловеческий». Каждая из них – это бесконечность космического хаоса, спрессованная в одинаковую форму, как кубик куриного бульона. В душе каждого из нас полно удивительных страшилищ. Может быть, где-то среди миров есть и материальные чудовища, но я пока их не видел.

Перед полетом я волновался – еще бы, при своей жизни на земле я никогда даже и не мечтал о том, чтобы подняться в космос. Космические дали были вотчиной подтянутых военных летчиков, потративших на подготовку большую часть жизни. И вот он передо мной, самый настоящий космический корабль, в форме большого блюдца, без иллюминаторов, антенн, разных стоек и подставок. Он просто легко висит в воздухе. Мы входим. На входе – уже знакомый мне зеленовато-перламутровый туман с резким запахом. Я вижу просторный зал с беломраморными колоннами, в зале бассейн, а в бассейне яркие красные рыбки гоняются за воздушными пузырьками. Изнутри летающее блюдце гораздо больше чем снаружи.

– Как это получается? – спросил я.

– Измененная геометрия пространства. В принципе, можно сделать корабль размером с ладонь, который изнутри будет не меньше этого.

– Новая технология?

– Нет, очень старая.

– Я никогда не верил в летающие тарелки, – сказал я. – Не верил, хотя видел однажды, в детстве. Но в детстве все чудесное кажется нормальным, а потом, вырастая, говоришь себе: забудь, этого не могло быть. Вы иногда залетаете на землю?

– Нет, никогда. Корабли, как и любая другая техника, могут перемещаться лишь в пространстве, быстрее или медленнее. А земля, где бы она ни находилась, существует вне здешнего пространства.

После мраморного зала я попал светлое помещение со многими комнатами и коридорами; помещение напоминало земную больницу. Там меня оставили в покое.

Одна из стен была полностью прозрачна и я наблюдал полет сквозь звездную черноту. Мы все еще находились в области ускоренного времени. Звезды гуляли по небу как живые. Сквозь черноту проступало бурлящее и светящееся колесо. Нукксы уже объясняли мне, что это такое. Замедление времени на Кантипуа обеспечивается близостью громаднейшей черной дыры, которая всасывает в себя целые звездные системы. Потоки звезд сталкиваются между собой, взрываются и распыляются мощнейшими приливными силами. В результате вокруг дыры образуется очень большое колесо из кипящего звездного вещества; с двух сторон этого колеса тянутся два вращающихся и светящихся смерча. Эти смерчи сбрасывают звездное вещество в дыру.

Кипение колеса и вращение смерчей видно невооруженным глазом; эта картина в полнеба поражает воображение. На самом деле период вращения смерчей, я думаю, несколько миллионов лет, но из-за ускоренного времени они кажутся вращающимися со скоростью мельничных жерновов. Кантипуа осталась висеть почти в самом центре этой странной космической системы; оттуда не было видно ни смерчей, ни колеса – они были слишком далеки.

Пока я смотрел, сзади ко мне подошли двое толстопузеньких мальчиков, взяли меня за локти и приказали идти с ними.

– Обойдетесь, – сказал я и освободился от их липких ладоней.

Тогда один из них прыгнул мне на спину, схватил за голову и закрыл глаза руками. Другой стал колотить меня в живот. Вначале я просто оторопел от неожиданности, а потом отшвырнул их так, что они покатились по полу. Сразу же выскочила еще целая куча мелкого народу и все бросились на меня. Я отступил к стене и старался, чтобы меня не сбили с ног. Но даже десятилетний ребенок на земле смог бы справиться с двумя или тремя такими. Вскоре я разбросал эту кучу-малу и они разбежались. Я старался не бить их слишком сильно, но, кажется, повредил ногу одному из них: он уполз, неспособный встать. Все эти людишки были разными и непохожими на нукксов. Но ни одного нуккса поблизости не было.

Кто это был? Что-то вроде корабельных крыс? Я уже собрался уйти и перейти в другой отсек корабля, когда голос за спиной остановил меня.

– Подожди!

Я обернулся. Передо мной стоял очень морщинистый, но не старый экземпляр человекоподобного. На вид ему было около тридцати. Взгляд и голос исключительно неприятны.

– Чем обязан такому вниманию? – спросил я.

– Да, это для тебя большая честь, – сказал морщинистый. – Я даже позволю тебе быть моим первым телохранителем. Свою силу ты уже показал.

– Постойте, постойте, – сказал я, – я чего-то не понимаю. – Кто командует на этом корабле?

– Ха-ха-ха, – довольно театрально рассмеялось существо, – он еще считает себя нукксом.

– Да, а в чем дело?

– Ну, мы все когда-то так считали. Так обманывают каждого, кого хотят затащить сюда. Говорят каждому: «ты настоящий нуккс» и этого достаточно.

Говорят: «ты нуккс, ты высшее существо!» Говорят: «наконец-то мы тебя нашли, родной ты наш!» Говорят: «поехали с нами домой!» Быть нукксом это большая честь и мы все в свое время ловились на эту удочку. И вот теперь все мы здесь, в этой коллекции.

Я начинал понимать. Действительно, я никогда по-настоящему не чувствовал себя нукксом. Да они и не нравились мне. В них всегда была какая-то неприятная вязкость, а их стиль мышления так и остался для меня тайной за семью печатями.

Но тогда зачем?

– Зачем они это делают? – спросил я.

– Они собирают нас в зоопарк. Они вытаскивают нас из наших миров и собирают вместе. Потом они научат нас разным фокусам и мы станем развлекать публику.

Ведь каждый из нас это очень странное создание и на каждого из нас интересно посмотреть. Но никто из нас не нуккс. Никто!

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что ты будешь на меня работать, – сказал морщинистый, – но ты слишком силен, поэтому вначале мы выколем тебе глаза.

5

– А вы попробуйте, – сказал я.

А ведь ведьма, встречавшая меня в начале каждого путешествия, была права: мои приключения действительно закалили меня и сделали гораздо сильнее. Я имею ввиду не только физическую силу; я стал быстрее двигаться, реагировать, точнее уходить от опасности и точнее наносить ответные удары. Все это было отличной тренировкой. Поэтому, когда они бросились на меня во второй раз, собравшись выколоть глаза, я раскидал их гораздо быстрее. Теперь уползали уже трое. Так им и надо – на войне как на войне. Потом я вырвал из пола скамью и поставил возле себя. Скамья был неплохим оружием против этих недоростков. Они это сообразили.

Вся мебель здесь была прикреплена к полу, но скамейку я оторвал без труда.

Значит, все это помещение было рассчитано на гораздо меньшую силу, чем моя.

Малявки уже пришли в себя, сплотили ряды и стали приближаться. Они явно трусили и шли в бой не из-за воодушевления или ярости, а из-за еще большего страха, толкавшего их в спины. Я поднял скамейку над головой. Все же она была велика. Надо бы разломать.

Я с размаху ударил скамейкой в стену. Скамейка треснула, но стена провалилась. В дыре виднелась комната, полная удивленных нукксов. Я ударил еще несколько раз и дыра расширилась так, что легко пропустила меня. Нукксы разбежались с криками ужаса. Вслед за мной в дыру выскочило еще штук двадцать маленьких злюк. Они все прибывали и прибывали. Некоторые бегали по комнате и переворачивали все, что могли, некоторые выбегали в дверь. В воздухе летали бумажки и невесть откуда взявшийся пух. На пол пролили что-то скользкое. Вот вам и государственный переворот. Теперь нукксы попотеют, собирая весь этот зоопарк. Из комнаты выходили три двери. Я вышел в первую попавшуюся.

Первое, что я увидел в пустом коридоре, была прозрачная стена, за которой вращались галактические смерчи, уже совсем близкие. Под стеной, весь неестественно вывернутый, лежал мертвый нуккс. Пальцы на его правой руке были откушены; частично они валялись рядом. Вот вам и малявки. Вот вам и зоопарк.

Нужно было срочно принять решение. Из бокового коридора выскочил еще один вопящий нуккс и, увидев меня, бросился в противоположную сторону. Я не чувствовал ни гнева, ни зла по отношению к этим бесчестным созданиям – ведь люди на земле тоже собирают зоопарки. Мне жаль любого, кто оказался лицом к лицу с вырвавшемся из клетки зверем. Нужно прервать это побоище…

В этот момент я получил сильный удар по шее сзади и едва не свалился на пол. Какой-то коротконожка ударил меня металлическим прутом. Конечно, ведь теперь у них есть оружие, хотя бы холодное для начала. Но на корабле найдутся и более мощные системы вооружений, чем простой прут. Вот тогда начнется настоящая бойня.

Когда я встал на ноги, коротконожка убежал, решив, что лицом к лицу ему со мною не справиться. Я поднял брошенный им прут. Легковат, слишком легковат. С прутом в руке я шел через коридоры, заглядывая в большие комнаты, каюты и подсобные помещения. Я уже нашел четверых мертвых нуксов и одного полуживого. Я поднял его и положил на плечо. Он провис, как сломанный цветок и запачкал меня кровью. К счастью, среди нукксов не было ни одной женщины – мужчина все же запрограммирован генетически на гибель в бою и, как бы ни страшна была его смерть, гибель невинной женщины вдесятеро страшнее. Мужчина создан для драки, как бы это ни звучало ужасно, миллионы лет эволюции сделали из него бойца, пусть хиленького и трусливого, но всегда способного загореться слепой яростью и принять смерть без сожаления. Я вспомнил колесницы, снабженные косами, о которых писал Монтень, – колесницы отсекали у мужчин руки и ноги, но бедняги даже не замечали этого, увлеченные боем.

Я вошел в помещение, полное экранов. Некоторые из экранов были разбиты; прямо на пульте лежал еще живой знакомый мне нуккс – тот самый, который был моим гидом на Кантипуа. Увидев меня, он задергался от ужаса и попытался отползти. Еще бы, я был для него одним из хищников, вырвавшихся из клетки.

– Я тебя не трону, – сказал я и аккуратно положил свою ношу на пол. – Я не с ними, я против них.

– Дверь, – прошептал он.

Я подошел к двери и закрыл ее. Дверь плотно захлопнулась. Умирающий нуккс чуть приподнялся и нажал несколько кнопок на клавиатуре. Дверь вздрогнула и по краю ее появился красный пенный ободок, с виду очень горячий.

– Что это значит? – спросил я.

– Это рубка управления. Теперь сюда никто не войдет.

– И что будет дальше?

– Теперь главное – не дать им изменить курс. Корабль дойдет до места назначения даже без экипажа.

– Мне не нужно ваше место назначения. Там меня снова посадят в зоопарк.

– Но, если хоть чуть-чуть изменить курс, то ты не попадешь в свое время.

Ты промахнешься на миллионы или даже миллиарды лет. Лучше жить в зоопарке, чем в обществе динозавров. Оттуда нет возврата.

Я посадил его в кресло и склонился над вторым. Второй уже был мертв. Ни дыхания, ни пульса. Остекленевший взгляд. Зрачки во весь глаз.

– Я всегда хотел знать, – сказал я, – есть ли что-нибудь за смертью. Когда сгорает бумага, куда девается звучание записанных на ней строк? Когда сгорает разумное существо, куда девается его память?

– Мы оба скоро об этом узнаем, – сказал нуккс.

– Если они не войдут сюда, то не изменят курс?

– Не смогут.

– Тогда я оставляю вас.

Я достал свое зеркальце и вынул из футляра. Зеркало отразило мое лицо с порезом во всю щеку и распухшей губой. Нуккс сразу догадался, что я держу в руках.

– Зеркало перехода? – спросил он, – откуда?

– Прихватил в странствиях.

– Неужели ты был в мире стекла?

– Был. Но там нельзя жить. Это мертвый мир.

– Это один из миров смерти, – сказал нуккс. – Все миры, которые простираются за нашим, это миры смерти. Ты дошел до последнего живого мира.

Теперь можешь выбросить свое зеркальце. Дальше дороги нет.

6

Вскоре он отключился. Он не совсем потерял сознание, но впал в такое состояние, что говорить с ним было бесполезно. На мои вопросы он отвечал бессмысленными словами; его зрачки закатились, а лицо расслабилось. На лице даже появилась гримаса, подобная улыбке. Кажется, он умирал. Мне удалось войти в контакт с бортовым компьютером и эта машина оказалась очень дельным и разговорчивым устройством. Вначале она отказалась со мной общаться, мотивируя тем, что я не нуккс, но потом согласилась помочь умирающему. Инструкции, которые она мне дала, были для меня неожиданны. Легкое пациента было заполнено кровью, поэтому я должен был вынуть легкое из второго тела, лежащего рядом, и пересадить его.

Конечно, я отказался.

– Я буду тобой руководить, – сказал компьютер, – руководить каждым движением. Это сделать легче, чем ты думаешь. Я дам тебе хирургические инструменты и не позволю сделать ошибку.

– А если у меня дрогнет рука? А если я занесу инфекцию?

– Я тогда исправлю положение, – сказала машина.

– Но я не мог бы зарезать даже цыпленка.

– Почему?

– Я чувствую его боль как свою.

– Это все воображение. Выполняй свой долг, низшее существо.

– Слушай, ты, компьютер, – сказал я. – Если каждая заносчивая железяка будет на меня давить…

– Я не компьютер, – ответил он, – я отдельно живущий мозг мудрого нуккса.

Приступить к работе!

Я не стал спорить.

Когда я раздел тело и положил его лицом вниз, то увидел, что вдоль спины его идет едва заметная белая полоска. Вместо скальпеля у меня была заостренная трубочка с мигающей красной лампочкой.

– Как этим резать? – спросил я.

– Резать не надо. Прикоснись острым концом к верхнему краю белой линии.

Лампочка станет зеленой.

Я так и сделал. Лампочка стала зеленой и послышался тихий мелодичный звук, не громче комариного писка.

– Теперь веди вниз вдоль линии.

Я провел и плоть раскрылась передо мной. Но то, что я увидел, было слишком неожиданно. Внутри тела нуккса проходило множество трубок и проводков. Это было устройство, а не организм.

– Ничего себе! – сказал я. – Это значит, что меня всего лишь просят отремонтировать механизм.

Под контролем компьютера (или мозга, если ему так хотелось называться) я добрался до легкого и отсоединил его. Оно крепилось довольно удобной гайкой; все контакты отошли с легким щелчком уже после первого оборота. Затем я открыл второго нуккса и произвел пересадку. Все это действительно оказалось несложно.

Нуккс глубоко задышал и его лицо искривилось от боли.

– Привет, машина, – сказал я. – А я-то думал, что ты похож на меня.

Нуккс начал стонать. Я снова связался с компьютером.

– Что теперь делать? Ему больно.

– Ему будет больно, пока легкое не прирастет.

– Но механизмы не прирастают.

– Это не механизм, это усовершенствованная биологическая структура.

– Не вижу разницы, железяка. Сколько времени он будет стонать?

– Шесть кантипуанских суток.

– Я столько не выдержу. Если ли шанс подавить восстание?

– Нет. Они уже режут стену рубки.

Я прислушался и ничего не услышал.

– Здесь хорошая звукоизоляция, – сказала машина. – Можно сбежать.

– Как?

– На челноке. Под нами планета, пригодная для жизни.

– Только пригодная или живая? – спросил я.

– Живая.

– Я согласен.

Пол посреди рубки отодвинулся. Под полом был искривленный узкий коридор с блестящими металлическими поручнями.

– Скорее, – сказала машина. – Еще минута – и в стене будет дыра.

Я нырнул в коридор и крышка задвинулась над моей головой. Еще немного – и я открыл дверь челнока.

– Они уже в рубке, – сказала машина из микрофона; ее голос изменился.

Сейчас они изменят курс. Скорее в кресло! Пристегнись! Как только ты оторвешься от корабля наша связь прервется.

Челнок покачнулся и стало тихо. Зачем она меня спасла? Что ей до человека, до низшего существа? На экранах кругового обзора вырастала планета. Никаких огней, никаких очертаний материков. А что, если меня обманули? Если это мертвый мир?

Челнок опускался со скрежетом который перешел в свист, затем в пронзительно тонкую ноту и сменился тишиной. При остановке челнок тряхнуло, искорежило, растрескало и перевернуло вверх полозьями. Ремни отстегнулись и я едва успел выбросить руки, чтобы смягчить удар. Я свалился на голову и чуть не сломал хребет. Вязкая жижа растеклась по стене. Стена машины отвалилась и я увидел странный мир, который все еще существовал. Существовал, несмотря на то, что внутренний хронометр показывал невероятную цифру: 100000000000000й век.

7

В детстве я был большим авантюристом. Люди, которые знали меня позже моих тринадцати или четырнадцати лет, никогда не верили, если я рассказывал им чистую правду о своем детстве. Несколько раз, по глупости, я оказывался на краю гибели и всегда ухитрялся выкрутиться невредимым. Что я только не вытворял – а все потому, что тогда я ощущал за своей спиной поддержку. Словами трудно объяснить сущность этого чувства – просто нелогичная и даже антилогичная уверенность в том, что в последнюю секунду нечто тебе поможет. И в самом деле, помогало.

Сейчас, падая вниз головой на камни незнакомой мне планеты, в какое-то мгновение я ощутил ту же самую детскую уверенность в невидимой поддержке.

Конечно. Кто-то, неизвестный мне, заинтересован в том, чтобы я остался жив. Не знаю зачем, не знаю надолго ли, не знаю насколько он силен. Но он помогает мне.

А это значит, что у меня появляются лишние шансы на жизнь. До поры, до времени.

Компьютеру нукксов не было никакого резона давать мне челнок. А ведь он старался, а ведь он торопил меня. Он очень хотел меня спасти. Кому-то и для чего-то я еще обязательно пригожусь.

В странном мире сияла странная ночь. В четверть неба тускло светилось огромное оранжевое пятно с лепестками. Его свет падал на барханы, по гребням которых струился и пел мелкий песок, подсвеченный и похожий на пушок на головке младенца. Совершенно обыкновенно вели себя звезды: они ползали по небу как светящиеся жуки.

Освещение было таким феерическим и непостоянным, что уже на втором километре пути я потерял ориентацию. То здесь, то там среди пустыни торчали полузасыпанные – то ли сооружения, то ли механизмы, то ли скалы. Пройдя мимо седьмого или восьмого я догадался, что иду по кладбищу звездолетов.

Корабли валялись метрах в пятистах друг от друга. Некоторые были совсем истлевшими, другие казались новыми. Я выбрал тот, что поновее и постучался.

Потом обошел вокруг. Корабль казался мертвым. В обшивке зияла такая трещина, что впору вносить и выносить мебель.

Я вошел. Судя по интерьеру, это было изделие одного из очень отдаленных веков. Интересно, работает ли система?

– Место и время старта? – спросил я.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем скрипучий медленный голос произнес:

– Пожалуйста, говорить на интерпланетный волапюк. Я плохо понимать язык.

– Я не знаю интерпланетного волапюка. Говори со мной так.

– Нужная ображец текста, – сказала машина. – Прочитать мне вслух.

– И лопается тонкий поводок, ты чувствуешь неясное волненье, и нервно чувств рифмуешь наводненье в сплетение пульсирующих строк, – прочел я.

Машина ответила в том же духе:

– Добро тебе пожаловать сюда, ко мне давно никто не заходили; соскучилась, но это ерунда, лишь платы исстрадалися от пыли.

Разговор пока не получался. Я перешел на прозу и процитировал несколько отрывков из классиков. Наконец, машина заговорила нормально.

– Место и время старта? – снова спросил я.

– Земля, – послушно ответила машина. – 20001675 год, месяц Януарий.

– Место и время прибытия?

– Земля, 100000000000000й век.

– Земля? Эта планета называется Земля? Та самая?

– Та самая, другой нет. Была еще Земля-2, но она быстро разрушилась от лехеоплопных наложений семнадцатого порядка верности.

– Ну разумеется. Данные о корабле?

– Меня зовут «Веста». Корабль называется так же. Прошу вас сесть в кресло.

Я сел. Кресло было твердым как доска.

– Прошу прощения, – извинилась Веста, – но механизм автоматического принятия каудальных форм уже разрушился. Прийдется сидеть так.

– Ты наверное, очень умная и современная, – сказал я. – Протестируй меня. Я хочу знать кто я такой.

Машина подключила свои контакты. Она думала недолго.

– Ты обыкновенный скарел, – сказала она.

– Кто?

– Ты скарел, существо высшей расы. К сожалению, очень старая модель. Такие, как ты, это большая редкость.

– Расскажи мне о скарелах.

– Они прекрасны и непостижимы. Во всех мирах не найдется и миллиона скарелов. Они очень редки и от того еще прекраснее. Приближаясь к ним, трепещешь от восторга, подобно…

– Подобно собачьему хвосту, – закончил я. – Кто научил тебя так гнусно льстить?

– Скарелы.

– Понятно. Где твой экипаж?

– Сто один человек, все умерли естественной смертью.

– Почему Земля до сих пор существует?

– Прежде чем продолжить нашу беседу, – сказала Веста, – я обязана вас модернизировать. Я сделаю вам прививки, вошью идентификаторы, вставлю передатчик и искусственный кишечник. Вы сможете питаться нефтью, углем, черноземом, деревом и пластмассой, как и подобает современному человеку или современному скарелу. Еще я вставлю вам кислородные батареи. Теперь спите…

И я уснул. Это было отлично после стольких бессонных ночей.

Проснувшись, я обнаружил себя бредущим по пустыне. На плече висело какое-то оружие и я смутно помнил, что оно называется «скорострельник». В голове стоял посторонний шум.

– Здрасте, это снова Веста. Как видите, – прозвучал голос внутри моего мозга, – теперь вы можете действовать даже в бессознательном состоянии. Это особенно удобно при нападении ночных хищников. Ближайшая стая из семидесяти двух голов уже вышла на ваш след.

– Как от них оторваться?

– Не беспокойтесь. Сейчас вас встретит местный карательный отряд. Вон они, выходят из ложбины.

Люди были малорослы и хилы, самый высокий из них не достал бы мне и до подмышки. Впрочем, самого высокого среди них не было – все были одного роста, возраста и одинаково одеты. Их лица были одинаковы. В остальном они не отличались от обыкновенных людей.

– Зущкжетмййэ? – прокричал один из них.

– Нет, – крикнул я в ответ.

– Юфыбыентрйм! – удивился человек и вытащил меч, – фждест.

– Нет, – сказал я, – я свой.

– Фдтрохййэта, зоаим? Мтьтймщеэццулвс цдтаоэо ва э срисжо цмаца.

– А вот этого не надо, – сказал я, снимая с плеча скорострельник. Это решило дело.

8

Карательный отряд рассыпался по пескам и больше не появлялся.

– Они ушли? – спросил я Весту.

– Ушли. Не надо было их пугать.

– Но он размахивал оружием.

– Я вас модернизировала, – сказала Веста, – теперь вы смогли бы справиться с мечом голыми руками. Но, что сделано, то сделано. Вы владеете боевыми искусствами двухсот тысяч веков.

– Приятно слышать.

– Но с песчаными волками вам все равно не справиться. Их слишком много.

– А скорострельник? Я умею из него стрелять?

– Конечно, умеете. И очень точно.

– Тогда в чем дело?

– Даже если вы уничтожите эту стаю, запах крови привлечет следующую.

Следующая будет больше. Никто не выстоит в одиночку против песчаных волков.

– Расскажи мне о них.

– Они передвигаются под слоем песка, вибрируя всем телом. Реагируют на запах, звук, тепло и шаги. Прежде чем напасть, выкапываются из-под песка, иногда полностью, а иногда только высовывают голову. На поверхности развивают скорость до сорока километров в час. Умеют делать пятиметровые прыжки. Между пальцами перепонки, издающие музыкальные звуки в период размножения.

Обожают выгрызать внутренности. Если прыгают, то стараются обрушиваться на жертвы сверху.

– В мое время так делали кошки и лисицы, – сказал я.

– Не помню таких, – ответила Веста. – Волки в пятидесяти шагах. Среди них есть вожак стаи, его называют лунный волк.

– Почему?

– Не знаю. Исторический парадокс.

Прежде, чем я успел подумать, моя рука сорвала с плеча скорострельник и первые три песчаных кучки взорвались от выстрелов. Еще несколько секунд – и на месте кучек образовались воронки.

– Что это? – спросил я.

– Они утаскивают и поедают погибших.

– Они большие?

– Вполовину меньше человека.

Мгновенным движением я разнес еще семь бестий.

– Они не очень расторопны.

– Они не рассчитаны на бой с модернизированным скарелом. Но они все равно не отступят.

Одно чудовище прыгнуло на меня слева; волк был похож на большую летучую мышь; огонь накрыл его в воздухе. Не меньше десятка полностью выкопались из песка и начали обходить меня по кругу. Они вибрировали с низким гулом – как живые трансформаторные будки. Их глаза светились в темноте голубым сиянием, как неоновые лампы. Не получится, твари! Я снял их по одиночке. Лишь двое успели снова закопаться.

– Еще две стаи на подходе, – обнадежила Веста. – Ваши шансы равны нулю.

– Почему ты мне сказала о лунном волке?

– Он умеет хватать за ноги прямо из глубины песка. Его невозможно увидеть и от него невозможно укрыться. Жаль.

– Чего тебе жаль?

– Одним скарелом на свете станет меньше. Они ведь так редки, загадочны и прекрасны. Они неповторимы как облака. Они…

Я стал стрелять и стрелял без перерыва. Скорострельник давал очень яркие красные вспышки, освещая барханы вокруг.

– Они благородны, как само благородство, – продолжала Веста, – они сильны, как боги, они умны, как…

– Замолчи, – приказал я.

Она сразу замолчала. Волки больше не появлялись. Значит, оставался еще один, лунный волк. Он подкрадывается неслышно и хватает тебя из-под земли. И еще две стаи на подходе. Оставался лишь один выход. Я достал зеркало перехода. Куда ты, тропинка, меня завела? С чего я начинал и чем заканчиваю? Разве сюда я шел?

Какой рок привел меня в эту пустыню? Я ведь спокойный и мирный человек, я был таким, я не хотел никаких приключений. Мне казалось, что я нашел свой тихий и простой способ зарабатывать деньги. И вот я стою в этой звездной пустыне 100000000000000го века и подземная хищная тварь пытается меня сожрать. Куда бы я ни шел, я прихожу не туда. Прощай, Земля.

9

Мир, в котором я оказался, был не совсем мертвым. Лишь только проникнув туда, я уже знал его законы. Я знал, что пощады здесь не бывает, знал, что выживает лишь сильнейший и знал, что сильнейший в этом мире не я, несмотря на все мои недавно модернизированные системы.

Была глубокая ночь. Они организовали встречу в недрах химического завода.

Это было высокоточное предприятие, выпускающее военную и фармацевтическую продукцию. В последнее время Организация несла большие потери. Как выяснилось, из-за предателя. Кто-то проник в сеть сотрудников и сумел подняться очень высоко. Кто это был? Никто не знал ответа, кроме меня. Предателем был я сам.

Такое попадание в гущу событий меня поначалу обескуражило. Я все еще видел перед собою оскаленные морды, уворачивался от прыгающих тварей под демоническими огоньками бегущих звезд. И вдруг – тишина. За окном дальний фонарь освещает неподвижный шар зеленой листвы. Блестят лужи на асфальте. Яркие пятнышки капель срываются с освещенных проводов. Недавно закончился дождь; оконное стекло еще хранит следы его потоков.

– Итак? – сказал он.

Несмотря на полную темноту в комнате, я видел его инфракрасным зрением. Он был очень высок, примерно трехметрового роста, совсем без шеи; его голова была как будто вдавлена в плечи. Руки гораздо длиннее человеческих рук и от того он напоминал орангутанга.

– Итак, мы все еще не пришли к решению.

У меня очень сильно болела голова. Я вначале не понял, что именно ощущаю, потому что испытывал головную боль лишь первый раз в жизни. Боль стягивала мою голову обручем и несколько болевых гвоздей невыносимо пульсировали в такт с ударами сердца.

– Почему молчишь?

– Болит голова.

– Давно пора ее открутить, – злобно пошутил другой мрачный гигант. Он был похож на первого, но гораздо шире в плечах. В схватке с таким не помогут боевые искусства двухсот тысяч веков.

– На, – сказал первый и протянул мне что-то. Потом бросил на стол. Он будто не хотел касаться моей руки. Это были 4 таблетки в упаковке блистер.

Упаковка была довольно странной – сбоку какое-то утолщение, как будто под фольгу вставлен гвоздик. Я без задней мысли проглотил одну из них.

– Помогло?

– Пока нет.

– Съешь еще одну.

Я съел. Таблетки были безвкусными, как мел.

– А теперь перейдем к делу, – сказал широкоплечий и взял меня за подбородок. Я ощутил жуткую силу его пальцев. Он мог бы меня так запросто поднять. Мог бы и раздавить мою челюсть.

– Открой рот.

Я открыл и он пошевелил у меня во рту своим длинным и довольно тонким пальцем.

– Съел?

– Проглотил.

Он вытер палец о мою одежду.

– А дело будет таким, – сказал первый. – Мы тебя вычислили еще вчера, на автозаправке, когда ты дал Рыжему знак. Потом оставалось только проверить.

– Это не правда! – закричал я.

– Правда!

Они говорили медленно и каждое слово падало в темноту как тяжелый булыжник.

– Я бы мог разорвать тебя на месте, но ты умрешь страшнее. Ты уже труп.

– Таблетка? – предположил я.

– Это двойной квазитоксин Баннера. Так будет справедливо: за что ты нас продал, от того и умрешь.

Я смутно помнил историю о двойном квазитоксине: новое отравляющее вещество абсолютной силы; от него нет и не может быть противоядия; лучший убийца современности – это вещество уже убило тысячи людей или подобных людям существ, которые пытались им завладеть.

Они ушли и закрыли дверь снаружи.

Никогда не думал, что мне так жутко хочется жить. Хотя наверняка, это яд уже начал действовать. Он ведь нарушает высшие психические функции. Я падал на пол и бился в конвульсиях, я выл и орал, так мне хотелось жить. Немного спустя я успокоился. Нужно что-то делать. Яд не подействовал сразу, значит у меня есть еще несколько минут. Вообще, мне же говорили, что яды на меня почти не действуют. Я все-таки скарел, а не человек. Можно что-то предпринять. Этот яд все равно разрушит мой организм, никуда не денешься. Но еще есть время для последней попытки. Я бросил зеркальце на пол и сосредоточился на идее великого химика. И он вошел в меня.

Но то, что вошло в меня, и отдаленно не напоминало человека. Великий химик мог видеть сквозь стены и перекрытия этажей, читать книгу не раскрывая ее и тому подобное. Он сразу понял задачу и поднял упаковку с квазитоксином. Блистер еще валялся на полу. Потом я применил свои боевые познания и высадил дверь. Мы прошли в лабораторию и всего за несколько минут был сделан анализ. Анализ мне ни о чем не говорил. Великий химик мыслил названиями и формулами. Формулы были страшны и летели со скоростью снежного бурана. Он приступил к задаче по нейтрализации. Техника в лаборатории мне казалось просто невероятной, но для него это был каменный век. Его злили наши допотопные приборы, малое быстродействие и прочее. Я сел за прибор, напоминающий компьютер, и стал работать. Это не был компьютер или был очень специфический компьютер. Его клавиатура была очень необычна. Мои пальцы растягивались так, как будто между ними перепонки. Они ходили ко клавишам так быстро, что визуально превращались в туман – как пальцы сильного пианиста на клавишах рояля. Каждый палец двигался совершенно независимо и искривлялся как пластилиновый – мне так казалось. Я работал уже несколько часов в том же самом темпе, не прерываясь. Наступило утро и солнечный квадрат вошел в комнату. Он перемещался слева направо и становился ярче. Началась смена и вошли служащие.

– Эй, ты! – крикнул один из них.

– Да это парень из охраны, – сказал второй.

– Тогда что он делает?

Они обратились ко мне и я хотел ответить, но мышцы лица свела судорога – я уже не мог говорить, я не мог двигаться, яд разрушал мое тело, я был почти мертв и только пальцы сохраняли прежнюю живость. Они смотрели на мои пальцы с изумлением. Пытались писать мне записки и изъясняться на языке немых. Наконец пришла полицейская леди. Она имела толстое, но не дряблое, а упругое тело, была курноса, коротконога и приятно улыбалась. Она выглядела так, будто хотела спать. Ее форма была темно-зеленой; на погонах металлические значки в виде молоточков. У меня отобрали клавиатуру и выключили прибор. Она посадила меня рядом с собой и стала задавать вопросы. Я встал, снова включил прибор и продолжил работать. Все повторилось еще раз. Когда я взялся за клавиатуру в третий раз, она просто положила ее на стул и села сверху. Теперь я уже не смог бы ее отодвинуть, у меня просто не хватило бы сил.

Тут мне повезло. Не знаю, что случилось, но, скорее всего, она нажала ввод.

Лаборатория наполнилась низким гулом, заработали механизмы и люди стали что-то кричать. Потом разбежались. Со мной осталась только полицейская. Я стал сползать со стула. Смерть от квазитоксина причиняет ужасные страдания и я уже ощущал как первые волны боли подступают ко мне. Все начало заволакиваться туманом. Я увидел, как она машет передо мной упаковкой таблеток и кричит:

– Что это? Что это?

Я с трудом протянул руку и она дала мне это. Я проглотил две таблетки и потерял сознание.

10

– Что это? – спросило существо в зеленом халате. Эти были такими же огромными, как и мои ночные знакомые. Их было трое; их глаза без зрачков горели желтым огнем. Я лежал раздетым на кровати, мое тело едва прикрывала короткая простыня с больничным запахом.

– Что это? – существо потрясло упаковкой перед самыми моими глазами.

– Это противоядие от двойного квазитоксина Баннера, – сказал я.

– Невозможно.

– Я проверил противоядие на себе.

– Тогда полежи, – сказало существо. – Поставить охрану. У дверей и вокруг здания. Не жалеть бойцов. Если кто-то узнает, то будет большая драка. Кто-то обязательно узнает.

– А что делать с этим?

– Пусть поживет еще несколько дней. Потом его разрежут и изучат в лаборатории.

Я попытался встать.

– Лежать, я сказал! – проревел монстр и придавил пятерней мое лицо.

Потом они ушли.

Положение было не из приятных. Со мной не было ничего из одежды и, самое главное, со мной не было моего зеркальца. Эти твари все отобрали. Но, если следующие миры будут так же гостеприимны, как этот, то лучше сразу умереть, а не врываться в очередной мир смерти.

Обернувшись простыней, я подошел к окну.

– Бронированное стекло, – сообщил великий химик.

– И что делать?

– Можно растворить.

– А химикаты?

– Найдем.

И он начал готовить вещества. Примерно через двадцать минут в стекле была дыра с оправленными краями – дыра достаточно большая, чтобы пролезть.

Я высунул голову и сосчитал этажи. Двенадцатый или тринадцатый, наверху еще примерно столько же. Стена гладкая. Но для меня это не препятствие. Мои новые боевые навыки позволяли быстро и надежно передвигаться по стенам. Я безо всякого страха вылез в окно и завис. Потом перебежал по стене на неосвещенную сторону здания, подальше от прожекторов. После нескольких неудачных попыток нашел открытое окно.

– Зеркало перехода, нам нужно найти зеркало, – сказал я.

Увы, великий химик не мог помочь мне в этом.

Я походил по коридорам, но все комнаты, а их было великое множество, оказались заперты. То и дело на моем пути встречались трехметровые охранники, от которых я умело уходил незамеченным. Но дело было безнадежным: никто не мог подсказать мне, где хранится зеркало. Никто, кроме них самих.

Я снова вылез на наружную стену, спустился до четвертого этажа и перепрыгнул на высокое дерево. Дерево было все в крупных цветках и напоминало магнолию. В каждом из цветков стояла вода, как в чашечке, и простыня на мне быстро промокла. Цветы пахли так, что кружилась голова. Великий химик сразу же проанализировал состав запаха и выдал мне формулу, в которой было полно цифр и букв из разных алфавитов. Если бы формулу записать, она заняла бы четыре строки.

– Запах ядовит, – сказал он, – нужно срочно слазить.

Кажется, в этом мире смертью дышало абсолютно все.

Спустившись с дерева, я подошел к охране. Меня сразу схватили и привели к тому же монстру, который допрашивал меня в палате. Хотя я не уверен: здесь были и другие такие же – в зеленых халатах и с желтыми глазами.

– Я мог бы уйти, – сказал я.

– Куда! – и он засмеялся.

– Я мог бы уйти, но я вернулся.

– И зачем же?

– Мне нужны мои вещи.

– Слушайте, ему нужны его вещи! – и он снова засмеялся.

– Это очень важно.

Мы вернулись в здание. Двое гигантов шли позади меня и двое впереди. Лифт повез нас вниз. Выйдя, мы оказались в очень тихом подвале. Здесь даже не было слышно звука шагов. Затем один из них отпер дверь. В комнате стоял большой стол, несколько больших стульев; под потолком следящие камеры.

– Принести его вещи! – скомандовал один из них, видимо, главный.

– Все?

– Все.

– Меня зовут Федклп, – представился он, – полковник Федклп. С кем имею честь? Неужели скарел?

– А разве не видно?

– Не груби, дружок, – сказал он и, протянув костлявую руку, придавил мое плечо. Я вскрикнул от боли. Он запросто мог раздавить мне сустав. – Вот так-то лучше.

Принесли вещи и он стал медленно и педантично раскладывать их по столу. Вся мебель в комнате была рассчитана на гигантов, поэтому над столом возвышалась только моя голова.

– Откуда пожаловал? – спросил он, не поднимая головы.

– С земли.

– Знаю, гнилая планета, бывал там дважды. С дальней земли или с ближней?

– С дальней.

– Угу. Вот, кажется все. Теперь будь так любезен, объясни мне, зачем я трачу с тобой мое время. Если ты не объяснишь…

– Я хочу поговорить с вами наедине.

– Ты уверен, что это важно? Знаешь, что я сделаю, если мне не понравится разговор?

– Это очень важно.

– Добро. Ребята, вышли. Стойте поблизости.

Он встал из-за стола и закрыл дверь изнутри.

– Зеркало, – сказал я, – все дело в этом зеркале.

Конечно, он был громаден и силен и думал, что может раздавить одним пальцем такую блоху, как я. Но на моей стороне было мастерство. Еще неизвестно, кто победит в этой схватке.

Он взял зеркало, посмотрелся в него, поковырял ногтем прыщик на подбородке.

– Зеркало как зеркало. Ну и что?

Он не узнал зеркало перехода. Это облегчало мою задачу. Может быть, обойдется без драки.

– Это не обычное зеркало, – сказал я, – это оружие. Лучевое оружие.

– Брехня. Обычное зеркало.

– А вы попробуйте, какая у него поверхность.

Он клюнул на эту удочку и придавил поверхность зеркала пальцем. Еще секунда – и его не было в комнате. Зеркальце брякнулось на стол. Громадный и страшный Федклп провалился в другие измерения, возможно, в новые миры смерти. Что же, такие как он, там нужны.

В дверь уже стучали, но я вначале освободил великого химика. На это ушло примерно полминуты. Я не хотел тащить его с собой в новые странствия.

Вобщем-то, он был отличным парнем, хотя и занудой, но даже отличные парни хотят возвращаться домой. Я не имел права решать за него. Потом я подождал, пока эти орангутанги выломали дверь.

Они стояли запыхавшиеся, все в штукатурной пыли, а я держал палец над поверхностью зеркала.

– Заходи с боков! – приказал один из них.

– Не получится, мальчики, не получится, – сказал я и придавил поверхность.

11

За моей спиной стеной стоял лес. Впереди тянулось поле цветов. Гудели пчелы, гудели устало, напоенные тяжестью долгого летнего дня. Громадный дуб протягивал свои корни с обеих сторон от меня; высота каждого корня была такой, что он позволял сидеть на себе, как на стуле. Ствол был метров шесть в диаметре.

Ветви начинались на высоте метров десяти и тянулись почти горизонтально, перекрывая расстояние метров в двадцать пять. Если это мир смерти, то я персидский шах. Этот мир мне сразу понравился. Через поле цветов вела тропинка.

По тропинке, навстречу мне, двигалась молодая женщина. Она была прекрасна и полураздета – одежда, казалось, была призвана прикрывать ее лишь от жаркого солнца, а не от посторонних взглядов. Я смутился – впервые за много последних лет. Смутился и отошел за ствол дуба.

Она прошла мимо меня и углубилась в лес. Ей было на вид около двадцати; идеально сложена, красива, как богиня. На голову ниже меня. Но все это еще ничего не значит. За внешней красотой всегда может скрываться невидимый ужас.

Мои путешествия научили меня быть осторожным.

Из-за деревьев вышло чудовище – огромный желтоглазый Федклп. Женщина закричала, но он быстро схватил ее и дал пощечину. Ее тело обвисло. Федклп посмотрел по сторонам и стал срывать ее одежды. Не думал, что прийдется встретиться еще раз. Я вышел из-за дерева.

– Полковник! Что ты собираешься делать? Она же в два раза меньше тебя.

Федклп отшвырнул женщину и зарычал, оскалив огромные, как у тигра, клыки.

– Не рычи так громко, – сказал я, – а то от тебя воняет гнилым мясом.

Он бросился на меня, но я, конечно, увернулся. Я был вдвое легче и вдесятеро быстрее. Я стал кружиться вокруг него, нанося удары сериями. Мои руки и ноги мелькали в воздухе как вентилятор. Все его лицо покрылось кровоподтеками.

Он пытался отбиваться, но даже не мог коснуться меня. И все же, как бы я ни старался, я не мог сбить его с ног. Это было так же трудно, как перевернуть танк. Все, что я мог сделать – это наставить ему синяков. Он разъярялся все сильнее и сильнее. Наконец, вытащил пистолет. Я сразу же выбил пистолет из его пальцев.

Пистолет был так тяжел, что мне пришлось держать его двумя руками.

Он остановился и тяжело дышал, растопырив длинные конечности, похожий на большого краба.

– Давай поговорим, – сказал я, – я не хочу тебя убивать.

– Мы уже говорили однажды. Я тебе не верю.

Он попытался броситься на меня и получил два точных выстрела в оба плеча. А машина неплохо модернизировала меня – я стрелял без промаха из любого оружия.

Кажется, я смог бы попасть даже с закрытыми глазами.

Федклп сел на траву.

– Пойми, – сказал я, – у нас разные пути, у тебя свой, у меня свой. То, что они однажды пересеклись, ничего не значит. Ты считаешь негодяем меня, а я тебя.

Но это только потому, что мы по-разному мыслим и родились в разных мирах. Я хочу, чтобы мы разошлись и никогда больше не встречались.

– Ты загнал меня сюда!

– Тебе здесь не нравится?

– Убей меня, или я разнесу этот паршивый заповедник. Я сотру в порошок этих мелких розовых людишек. Убей меня сейчас или потом будет поздно.

Я ударил его тяжелой рукоятью по голове и он повалился в траву. Трава здесь, под кронами деревьев, была очень высокой, хотя и не такой густой, как на поле. Я снял с него плащ и разорвал на несколько полос. Потом аккуратно связал руки и ноги – тем узлом, от которого еще никто не освободился за двести тысяч веков. Потом подошел к женщине. Она все еще была без сознания. Но в этот момент за моей спиной материализовались еще трое гигантов.

Схватив пистолет, я откатился за ствол дерева. Они сразу начали стрелять, но стреляли беспорядочно, наобум. Потом разделились и стали обходить меня с флангов. Я истратил по четыре пули на каждого: две в руки и две в ноги.

Конечно, я старался не раздробить суставов. Потом связал их, беспомощных, как детей, и привязал к стволам деревьев. Федклп уже очнулся. Теперь он разговаривал по другому.

– Ты великий воин, – сказал он, – для меня было большой честью драться с тобой.

– Спасибо.

– Мы заслужили свою смерть.

– Не думаю.

– Но ты же оставляешь нас на съедение диким зверям.

– Я вернусь до захода солнца.

Он криво усмехнулся.

– Этот лес очень большой. До захода солнца от нас не останется даже костей.

Но это твое право, право победителя.

– Послушай, – сказал я. – Я собираюсь найти людей и вернуться. Я же не смогу тащить на себе четыре таких тяжелых туши.

– Это твое право.

– Ты не в своем мире смерти, – сказал я, – посмотри вокруг. Это жизнь.

Жизнь прекрасна.

– Но, если бы ты оставил нас в живых, мы были бы тебе хорошими рабами, – продолжал он. – Тебе решать.

Дальнейший разговор был бесполезен. Я взял женщину на руки и вышел из лесу.

В принципе, передо мной была всего одна дорожка – та самая, по которой она и пришла. Куда-нибудь да приведет. Женщина была очень легкой, гораздо легче земных женщин, поэтому для меня не составляло труда ее нести. Минут через двадцать, когда лес остался на горизонте, а с другой стороны цветочного поля замаячили постройки, она очнулась. Я положил ее в цветы.

– Кто ты? – спросила она.

Спросила бы что-нибудь попроще. Когда отвечают на вопрос «кто ты», обязательно включают себя в большую толпу незнакомцев: одинаково мыслящих, одинаково рожденных или одинаково выдрессированных. В этом смысле я никто. Я никогда не принадлежал толпам.

– Всю жизнь я задаю себе этот вопрос. Я не знаю, кто я.

– Зато я знаю. Ты скарел, который вышел из лесу. Что случилось?

– Ерунда. На тебя напали четыре трехметровые обезьяны. Я тебя отбил, а обезьян привязал к деревьям. Обычное дело.

Она коротко засмеялась.

– Смешно. Куда мы идем?

– Куда хочешь, хоть на край света.

– Мы уже на краю света, глупый ты скарел из лесу.

– Тогда мы идем за помощью. Нужно забрать обезьян из лесу, пока их не растерзали дикие звери.

– Звери? – удивилась она. – Но в лесу нет зверя страшней улитки.

– Надеюсь, что ваши улитки не величиной с дирижабль.

– Что ты, они величиной с мизинчик.

12

Она полежала немного, а затем пошла сама. Вначале ее щека была распухшей и красной, из-за удара гиганта, но уже через пару минут приняла нормальный вид.

– Любые повреждения быстро проходят, – ответила она на незаданный мною вопрос. – Нужно лишь пожелать. Ты тоже этому научишься.

– Ты читаешь мысли?

– Только иногда. Но тебя я вижу насквозь, ты же совсем не умеешь экранироваться.

– Как это сделать?

– Я научу тебя потом. И, пожалуйста, не смотри на меня так.

– Я не могу не смотреть, – ответил я, – ты ведь совсем раздета. Плотнее обернись своей накидкой.

– Ах, да, ты ведь с земли. Представь себе, если бы на вашей луне жили зеленые человечки и один из них написал бы фантастический рассказ о выдуманных им землянах. В рассказе было бы написано, что земляне не позволяют себе смотреть на самих себя. Как ты думаешь, там приняли бы рассказ или посчитали его слишком фантастичным?

– Я думаю, что в каждом мире есть свои глупости, как и в каждом человеке.

– Да, и в каждом скареле, – подтвердила она. – Ваша земля это мир страданий, вы так привыкли к ним, что не можете без них жить и даже создаете себе новые, совсем необязательные.

Но она все же обернулась накидкой и закрепила ее на поясе.

Вскоре мы добрались до города. Городом его можно было назвать лишь условно: отдельные маленькие домики были разбросаны в сплошной зелени садов. Я узнавал фруктовые деревья: в основном это были яблони и вишни – с вишнями величиной со сливу и яблоками величиной с грейпфрут. Местами, кажется, росла и клубника.

И очень много цветов.

– Как тебе нравится мир скарелов? – спросила она. – Красиво, правда?

– Уютно, как колыбельке.

– Ты умеешь точно говорить.

– Я жил среди людей, они не умеют точно думать, поэтому им приходится точно говорить. Они не думают до слов, они думают словами.

Улиц в городе не было, я заметил лишь тропинки в высокой шелковистой траве.

По тропинкам прогуливались скарелы, их было совсем немного, и никто никуда не спешил.

– Так люди с земли представляют себе рай, – сказала она, – правда?

– Последний раз я читал библию двадцать лет назад. С тех пор я представляю себе рай как очень жаркое место, где все пронизано точным бюрократическим распорядком, там одни ангелы плюс множество белобородых старцев, которые ежеминутно плюхаются лицами в пыль и кричат богу: «Ты свят, свят, свят!». А богу это нравится, как ни странно, хотя я бы на его месте не выдержал и часа, сгорел бы со стыда. С тех пор я не открывал вечную книгу.

– Значит, ты читал Откровение, и запомнил лишь главу седьмую, стихи одиннадцатый и двенадцатый. При этом плохо запомнил.

– Ого! – удивился я.

– Да, я знаю эту книгу намного лучше тебя. Если бы снежинка, выросшая летом внутри холодильника, начала рассуждать о зимней метели, она бы говорила гораздо компетентнее чем ты.

– Сдаюсь, – сказал я. – Но это всего лишь мое мнение, которое я могу изменить тысячу раз, если только новые факты заставят меня это сделать. У вас все тут спорят о философии?

– Это заменяет нам любовь, в некотором смысле.

Последние ее слова меня полностью обескуражили. Я никак не мог понять как философский спор может заменить любовь. Или это был изысканный намек? Она ведь сказала «нам». От присутствия слишком красивой женщины мужчина глупеет сильнее, чем от прочтения целой библиотеки заумных книг.

– Вот мы и пришли, – сказала она. – Я живу здесь. Ты будешь жить там, – она показала рукой на симпатичный небесно-голубой домик по-соседству. Там все готово к твоему приходу. Все внутри обставлено по земному, наверное, тебе так будет удобнее, особенно по началу. Твои друзья уже ждут тебя внутри.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– О, еще одна маленькая земная глупость. У скарелов не бывает имен. Чтобы позвать кого-то, достаточно себе его представить. О, нет-нет, не надо меня звать сейчас.

Все это было странно и нелогично. Пока она говорила, я наблюдал за ней, стараясь экранироваться. Не знаю как, но, кажется, у меня получалось. В ней не было совершенно многих земных стремлений и эмоций: ни страха, ни ненависти, ни высокомерия, ни удивления. Никакого кокетства или желания понравиться – при этот она уж никак не синий чулок, даже наоборот. Наверняка в ней не было корысти или злорадства. Легкое презрение, может быть, когда она говорили о земле. И покровительственная интонация – она говорила со мной, как с малым ребенком, который выучил первый в жизни стишок. Она сказала, что дом для меня уже готов. Это означает одно из двух: либо меня ждали заранее, либо она очень быстро устроила все это, передав мысленный приказ. Еще она сказала, что меня ждут друзья.

Я было ускорил шаг, но пришлось снова идти медленнее, чтобы не сбивать порхающих в воздухе бабочек.

13

Посреди пола высилась грубо сработанная деревянная клетка. В клетке сидели четверо моих огромных знакомых. Сейчас они выглядели вполне здоровыми.

– Я же говорил, что не оставлю вас в лесу, – сказал я. – Видите, ждать пришлось недолго.

– Проклятые скарелы перенесли нас по воздуху.

– Проклятые скарелы еще и подлечили вас, как я вижу. Тогда почему же они проклятые?

– Они слабые и не умеют драться.

– Я тоже скарел.

– Нет, ты настоящий воин. Скарел не может быть воином.

– Ладно, разберемся, – сказал я. – Для начала скажите, чем вы питаетесь. И еще: какой вы породы и как вас называть?

– Младшие офицеры имеют лишь номера, – сказал Федклп, – и номера меняются в зависимости от численности подразделения. Мы называем себя героями и едим только сырое мясо. И мы всегда верны своему долгу.

– Отлично, герои. Подождите, пока я загляну в холодильник.

Обстановка помещения в точности напоминала мою земную квартиру, но не последнюю, а ту, в которой я жил еще до женитьбы, в счастливые дни молодости.

Проклятые скарелы или не проклятые, а в душу залазить они умеют. И они знают обо мне все, абсолютно все. Я помню, как наклеивал на этих стенах каждую обоину, а эти гвоздики в деревянному полу вытерлись до блеска моими тапочками. Я сам делал эти книжные полки, а эти трещины на потолке я изучал, валяясь на диване, и изучил так, что мог бы написать о них трактат. Где ты, мой настоящий дом, где ты, моя самая настоящая четверть века, прожитая с тобою?

Большой холодильник был заполнен мясом наполовину. Здесь нашлись и другие продукты. На кухне я обнаружил все, что полагается, кроме хлеба, лука, капусты, свеклы, огурцов и помидор. Именно эти продукты я не ел на земле. Наверняка местные жители их тоже не употребляли. Или это очередная любезность с их стороны? Я нарезал длинные ломти сырого мяса (нож превосходно наточен, у меня таких не водилось) и отнес героям на четырех тарелках. Они съели их, аккуратно и очень быстро орудуя вилками. Потом трое завалились спасть, а четвертого оставили часовым.

– Они заснули? – спросил я. – Так быстро?

– Солдату это необходимо, – сказал часовой.

– Как тебя зовут?

– Номер третий.

– Номер третий, ложись спать.

– Это приказ?

– Да.

Он лег в свободный угол клетки и сразу уснул. Я принес им два ведра воды и еще одно пустое, вместо уборной. Выпускать этих страшилищ я не собирался.

Вечером этого дня меня навестил приятный молодой человек, одетый вполне по земному.

– Да, – сказал он в ответ на мое удивление, – у нас нет возраста, каждый выбирает себе тот возраст, который хочет. Но никто не выбирает себе жизнь старца. Я намного старше тебя; я гораздо старше любого предмета, который ты можешь увидеть в здешних местах. Я пришел тебя учить. Чему ты хочешь научится сначала?

Я не знал. Тогда он начал с освобождения сознания. Он бился надо мной до самой темноты, но без особых результатов. То, к чему он стремился, было мне понятно: мое сознание должно раздвинуться за пределы моего тела и связать меня с другими существами, событиями, местами и временами. При этом я смогу мгновенно получать и передавать информацию. У меня ничего не получалось.

– Ты глуп, как человек, – сказал он. – Прийдется применить облегченный вариант, который понимают даже люди.

Он создал экран и на экране отразилось подобие моей тени. Вверху тени клубился темный туман, приблизительно повторяя контуры головы.

– Это мое сознание?

– Да.

– Оно не внутри меня.

– Оно почти полностью внутри тебя. Этим «почти» ты и отличаешься от людей.

Я резко обернулся влево. На расстоянии сантиметров пятнадцать от моей головы в воздухе висела ладонь. Но я заметил ее не зрением.

– Ага, видишь, ты ее увидел, – обрадовался мой учитель. – Потому что твое сознание клубится вокруг тебя. Но это могут проделать даже люди. Они тоже слышат неподвижный и бесшумный предмет, поднесенный к их голове. Достаточно поднести к голове ладонь, чтобы это ощутить. Теперь смотри на экран: твое сознание уже раздвинулось. Теперь попробуй ощутить все восемь углов этой комнаты. Одновременно. Смотри на экран.

Клубок тумана пульсировал, бился, временами из него вырывались лучи.

Наконец, он расширился.

– Теперь обратно!

Туман снова собрался у головы. Через некоторое время я научился неплохо регулировать его размеры.

– Хорошо, – сказал учитель. – Я прийду завтра. К завтрашнему вечеру проделаешь упражнение тысячу раз. И еще триста раз, подбрасывая в руке мячик.

Потом мы пойдем дальше.

Следующим вечером он объяснил мне, что то, чему я научился, было совсем не раздвижением сознания.

– Сознание раздвигается, – говорил он, – только если ты настроишься на правильную волну. Эта волна очень тонкая…

– То есть очень малый частотный промежуток, – поправил я.

– Совсем не обязательно говорить точно, если точна твоя мысль. Можно не говорить совсем.

– На земле это называется «Дзен», – сказал я.

– В таком случае помолчи. Эта волна очень тонкая и на нее нужно попасть.

Это как будто ты двигаешь стекло микроскопа – вверх и вниз, и вдруг попадаешь на резкость. Вначале нужно научиться двигать, потом – попадать. И в самом конце нужно научиться не сбиваться с волны долгое время.

Он снова создал экран. Теперь мое сознание выглядело в виде линии. В центре линии пульсировал огонек.

– Это четырехмерная проекция. Двигай огонек вверх и вниз, но двигай медленно. В некоторый момент ты попадешь на нужную волну. Это все равно, что настраивать радиоприемник.

Вначале огонек вообще не хотел двигаться. Потом резко прыгнул вверх.

– О чем ты подумал?

– Это была неопределенная мысль. Такая большая, что я не успел ее разглядеть.

– Она уже ушла, – сказал учитель. – Настройся на другую, подобную ей.

– Вот! Я поймал эту мысль. Но она не от меня. Не знаю, откуда она взялась.

– Говори.

– Бог нужен, чтобы карать своих избранников за те грехи, которые миллиардам других людей сходят с рук.

– Не нужно формулировать так точно. На это тратится слишком много энергии смысла.

– Я не могу, – сказал я, – Это как убийство. Моя мысль живет доли секунды, за это время она рождается, взрослеет и стареет, и умирает, если только не умерла в юности – затем ложится в землю забвения или в саркофаг слова. Или в мавзолей теории.

– Просто красивые слова. Это тоже не твоя мысль. Мысли живут независимо от нас. Мы можем всего лишь вылавливать их, как рыбок неводом. На какую глубину ты забросишь невод, такую глубину мысли и получишь. Каждый получает лишь те мысли, на которые настроен его мозг. Некоторые счастливые люди вылавливают по две или три мысли в день. Большинство же не вылавливают ни одной и лишь пережевывают засохшие скелетики чужих и мертвых мыслей. Но главное ты уже понял.

Главное я понял. Он оставил мне экран и всю ночь я тренировался, двигая огонек то вверх, то вниз. Несколько раз мне казалось, что я попал на нужную частоту – я вдруг чувствовал себя огромным, проникающим во все и каким-то отстраненным.

Когда он пришел в третий раз, я уже научился это делать.

– Покажи, – сказал он.

Я показал.

– Ерунда. С такими помехами ты ничего не услышишь и не увидишь. Сначала нужно научиться точной настройке, очень точной. Это зависит уже от твоих способностей. Ты можешь научиться этому только до определенного предела.

Некоторые скарелы получают кристальную чистоту и бесконечную глубину видения. У тебя так не получится, но нужно к этому стремиться. И лишь после этого ты попробуешь зафиксироваться на волне, освободиться и получить от этого какую-нибудь пользу.

– А земные медиумы, – спросил я, – они умеют это делать?

– Медиумы и ясновидящие умеют делать это очень плохо. Все, что они принимают, это в основном помехи. Но они не люди. Все они имеют в себе часть крови скарела. Малая часть нашей крови есть в каждом третьем землянине.

14

Однажды ночью мы говорили с ней; теперь она была одета не так вызывающе – то ли из-за ночной прохлады, то ли для того, чтобы я свободнее себя чувствовал. Но к тому времени я уже привык к обычным, ничего не прикрывающим одеждам скарелов. Каждый раз, когда я ее видел, она казалась мне совершенно иной – в прямом смысле слова; я едва узнавал ее, стоило ей лишь сменить одежду или прическу. Когда женщина начинает тебе нравиться, ты слишком старательно выстраиваешь внутри себя ее образ и, стоит реальности лишь чуть измениться, как ты ее не узнаешь. А если этот парадокс неузнавания исчезает – ты либо охладел, либо влюбился и изменения внешности уже ровно ничего не значат.

Звезды сияли величественно и просторно и каждая была обыкновенна, но все вместе, казалось, звучали – торжественно, как тема симфонии.

– Это потому, что каждая из них сохраняет индивидуальность, – сказала она, – сколько бы их ни светило над нами, они не сливаются в толпу. А ты так и не научился говорить без слов.

– Мне нравятся слова, – возразил я. – Я узнаю созвездия.

– Конечно. Мы ведь не в другой вселенной, а лишь в ином измерении той же вселенной. Каждая из этих звезд та же и иная.

– Здесь они ближе.

– Здесь воздух чище. Здесь не бывает бактерий и пыли. Люди привыкли к страданию и не замечают таких простых вещей.

– Тогда почему вы им не поможете?

– Потому что в страдании сила.

– Не понимаю.

– Посмотри на звезду. На любую из звезд, – сказала она. – Звезда неподвижна. Она неподвижна не потому, что далека. Потому что твой рассудок чист и свободен от боли. Но, если на звезду будет смотреть страдающий человек, а все люди земли полны страдания, то звезда не останется неподвижной.

– Никогда об этом не слышал, – сказал я, – я прожил на земле почти сорок лет и никогда такого не слышал.

– Для этого нужно смотреть внимательно и долго. Чем сильнее твое страдание, тем раньше начнет двигаться звезда. Представь себе несчастного, обреченного человека. Зимней ночью он выходит на балкон. Ему некуда идти. Для него нет выхода. Он устал барахтаться в океане боли, но утонуть в нем он тоже не может… Он смотрит на звезды – просто потому, что взгляд должен быть направлен хотя бы куда-нибудь. Хотя бы куда-нибудь… И вдруг он видит, что звезда сдвинулась. Он смотрит внимательнее и движение продолжается. Если он продолжит смотреть, то увидит даже медленный танец звезды, движение по пяти лепесткам – я говорю о сверхвселенской силе страдания, для которой тесны любые законы бытия.

Именно эта сила движет вашим миром.

– Я всегда думал наоборот: причина страданий – желания, избавься от желаний и ты избавишься от страданий.

– О, какую древность ты вытащил на свет… Возможна и иная связь: сильное страдание избавляет от желаний, заполняя душу целиком; а сильное желание не оставляет времени страдать. Но людям свойственно избавляться от страданий. Для этого есть единственный способ: сделай шаг вперед и ты не позволишь страданиям ложиться слоями, друг на друга.

– Наша история… – начал я.

– Ваша история есть война, разбавленная временем. Это океан злой бессмысленности. И очень немногие успевают побарахтаться на поверхности и выкрикнуть несколько слов, пока их с головой накроет волна. Вспомни этих праведников и грешников.

– Ты много знаешь о земле, – сказал я. – Но, кроме земли, есть и другие миры, в которых страдание правит бал. Я повидал таких не меньше десятка. Ты была там?

– Я никогда не была в промежуточных мирах. Там нечего делать.

– А я был, например, на Кантипуа. Я присутствовал при казнях и попытке государственного переворота. Главное развлечение людей там это казни. Люди стали совершенно апатичны, ни к чему не стремятся, на все согласны. Большой жестокости в них нет, главная жестокость идет от правителя города. Его не одобряют, но ничего не делают. Люди как под наркозом. Хотя он и разрешает себе возражать. Он гордится своей справедливостью и тем, что казнит только за поступки, а не за слова. Полная свобода слова – но никто все равно ничего не говорит. Ему почти пришел конец после того, как практически невинный человек был подвергнут наказанию бегом. Представь себе: круглый стадион, дорожка, по которой бежит человек. За ним бегут два голодных дога, которые приучены питаться людьми. Специальное устройство позволяет придерживать собак. К ошейникам привязана цепь и на цепи груз. Чем больше груз, тем медленнее бегут собаки. В принципе, собаки могут разделиться и пойти на человека с обеих сторон, потому что стадион круглый, но они пока до этого не додумались. В этом случае груз был очень небольшой и осужденный был приговорен к двум часам бега.

Он выдерживает два часа. Его осматривает врач и говорит, что ему повезло – еще несколько минут – и ему конец. Сердце уже за пределом. Но правитель назначает еще пол часа потому что он не насмотрелся, и кроме того, уменьшает груз. Это его первое несправедливое решение за много месяцев. Все начинают роптать. И тут некий герой поднимает что-то вроде мятежа. Домики там полуподземные и небольшие. Правитель прячется в ближайшем домике. Бьют стекла, бросают туда хворост, обкладывают все хворостом и поджигают. Через некоторое время он выходит прямо из огня. Все просто ахнули – на его лице нет и следа ожогов, но потом увидели большой пузырь величиной с половину яблока на его шее – и даже корочка подрумянилась. Потом он протянул вперед руки – и на руках не было нескольких пальцев. Он останется правителем, но больше в городе не будет ни одной казни. Не будет ни одной несправедливости. Я говорю о том, что страдания правят не только землей. А еще о том, что наступает момент и страдание изживает себя – и все ростки души начинают тянуться к свету. Так однажды случилось и на земле две тысячи лет назад. С тех пор человек стал гораздо лучше.

– А ты знаешь, – спросила она, что человек был задуман бессмертным? Это понятно уже потому, что он способен к бесконечному развитию. В организме человека заложено бессмертие, но оно пока выключено. Оно выключено до тех пор, пока вы сможете найти нужную кнопку. Чисто технически медицина сможет это сделать довольно скоро. Смогла бы. Ведь дело не только в технике. Слишком мало людей использует те возможности развития, которые они имеют. Поэтому такая кнопка для большинства из вас не нужна. Люди будут умирать и сменяться лучшими и лучшими поколениями до тех пор, пока очередное поколение действительно начнет развиваться в бесконечность. Именно тогда будет найдена и нажата нужная кнопка.

Пока еще слишком большой процент пьяниц, тупиц, лентяев и негодяев, чтобы дать всему человечеству шанс бессмертия. Представь себе эту компанию в вечности.

Главное, чего не хватает человечеству – хорошее воспитание. И главное, чем оно должно заниматься – воспитанием самого себя.

– Ты говорила со мной как с человеком.

– А это в отместку. Ведь и ты говорил со мной как человек. Забудь о них.

Здесь твоя родина. Здесь твоя кровь. Здесь твоя…

Она замолчала.

– Что?

– Ничего.

– Я хотел спросить, что ты имела ввиду, когда говорила, что спор заменяет любовь? Я знаю что такое земная любовь, мне кажется, что я знаю. Но что такое любовь здесь?

– Любовь – это когда чувствуешь в себе то же, что чувствуешь, глядя на звезды. То же, но гораздо сильнее. Это понятно?

– Почти.

– Этому нужно учиться.

Мы помолчали.

– Я не согласен, – сказал я, – что земной жизнью движет страдание.

– А ты можешь назвать иной двигатель?

– Благородство.

15

Мои уроки продолжались. Я учился с переменным успехом. Добиться чистой настройки мне так и не удалось, поэтому мы перешли к следующему учебному предмету. Следующим предметом было влияние на материю. Вначале у меня случайно получилось сложное упражнение: мысленным усилием я связал из розовой пластиковой трубки довольно крупное существо вроде паука и заставил его бегать. Существо осталось жить в моем доме. Больше всего оно любило сидеть сверху телевизора и греться под моим взглядом. Время от времени оно сползало на экран, чтобы лучше попасть под взгляд, но, услышав мысленный приказ, залазило обратно. Оно было довольно забавно и несло на себе множество ненужных петель и завитушек. Оно вело себя так, как будто имело собственный характер. Я спросил учителя об этом.

– Конечно, – сказал он. – Все, что ты делаешь, сохраняет в себе часть твоего духа, твоего характера и даже настроения. Конечно, если ты старался, а не просто отбывал номер. Хочешь, я убью твоего паучка?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я его сделал.

– Вот именно. Ты его сделал и поэтому в нем осталась часть тебя. Если его убьют, ты почувствуешь, то же самое, как если бы убивали тебя самого – конечно, намного слабее.

Потом мое продвижение снова замедлилось, но, в принципе, дела обстояли не так уж и плохо. По телевизору транслировали земные программы, наверное, специально для меня. Не думаю, чтобы скарелам они были нужны. Наверняка в их домах даже не стояли телевизоры. Но мне нравился этот допотопный прибор, тем более, что тот, который стоял в моей прихожей, был точной копией купленного мною двадцать лет назад. Тогда я впервые скопил денег на цветной и очень этим гордился.

Я научился перемещать взглядом любые, умеренно крупные предметы, жонглировать ими, при этом предметов могло быть до двадцати или даже больше.

Научился направлять вверх течение воды и спрессовывать несколько кубометров воздуха в маленькую воздушную бомбочку. Когда такой пневматический заряд взрывался, шуму было не меньше, чем от настоящей бомбы. Такой взрыв мог бы перевернуть земной автомобиль. И я чувствовал, что это еще не предел моих возможностей.

Но научиться летать оказалось не так-то просто. Я уже легко управлял в воздухе большими предметами, значительно больше меня по массе, но как только я пытался обратить ту же силу на самого себя, начиналась полная чепуха. У меня вдруг взлетала рука или нога, иногда я вообще чувствовал морскую болезнь.

Несколько раз я падал на спину и больно ушибался. Здесь нужен был подход и я этот подход нашел. Я разбежался и прыгнул, стараясь пролететь как можно дальше.

Кое-что у меня получилось. Мне очень понравилось. Трудно объяснить человеку, знающему, в лучшем случае, подпрыгивания и прыжки с парашютом, что такое лететь.

Мне так понравилось, что я прыгал пять или шесть часов подряд. Я прыгал и в длину и в высоту. Для прыжков в высоту я принес из дому резинку и привязал ее между стволами деревьев. Часа через два я уже перепрыгивал резинку на высоте около трех метров – правда, при приземлении сильно ударял ноги.

Наконец, я заметил, что группа любопытных скарелов уже давно наблюдает за моими занятиями. Как только я обратил на них внимание, мои результаты начали падать. Я чувствовал себя бездарным и неуклюжим по сравнению с ними. Они не смеялись, они не подходили близко, они просто смотрели на меня с интересом и сочувствием. Этого было достаточно.

На следующее утро я отправился подальше от города и от любопытных глаз.

Конечно, они все равно могли видеть меня, раздвигая сознание, но так они мне не мешали. Я нашел поле, трава на котором была не слишком высока, и стал прыгать в длину с разбега. Напряжением мышц всего туловища мне удавалось поддержать медленный планирующий полет метров на десять, над самой землей. Я дрыгал ногами, пытаясь придать себе лишний импульс, и это в самом деле помогало. К вечеру этого дня я сумел бы пролететь довольно большое расстояние по прямой – но мне постоянно требовалась махать руками и ногами в воздухе чтобы поддерживать равновесие. И с каждым махом я поднимался на десяток сантиметров выше, а потом снова начинал медленно опускаться. Такой полет можно было показывать лишь в цирке, но я был счастлив. Я не знал чем себя занять этой ночью и около двух часов, в самую темень, пошел тренироваться снова. В этот раз я уже сумел обойтись без лишних движений ног, я только выставлял руки вперед и медленно плыл над самой травой. Я был очень напряжен, а особенно напрягались мышцы шеи и нижней челюсти. Как только я их расслаблял, сразу начинал опускаться. К утру я научился плавно поворачивать и подниматься в высоту на несколько метров. Это требовало значительных физических усилий. Вначале я разбегался, затем прыгал головой вперед и «ложился» в воздухе на грудь. Если я не оказывался на траве к этому моменту, но начинал медленно подниматься, потом резким напряжением всего тела взлетал на несколько метров вверх и снова продолжал скольжение. Когда мне удалось пролететь между ветвями деревьев и выйти в свободную пустоту предрассветной ночи, я почувствовал, наконец, что могу летать.

Я продолжал тренировки еще много дней, но так и не научился расслабляться в полете или взлетать высоко. О мертвых петлях, полетах быстрее скорости звука и прочем подобном я даже не мечтал. Моим любимым развлечением в этот период стало – взлететь, на высоту метров пятнадцать двадцать, разогнаться до той скорости, когда ветер режет глаза, и лететь, повторяя своим движением контуры лесов или озер. Я продолжал летать ночью, потому что все это, по сравнению с виртуозной техникой скарелов, было просто лягушачьими шлепаниями в луже.

Однажды я пролетал над большой каменной плитой. Скорее всего, это был остаток какого-нибудь древнего плато. Я вспомнил Экзюпери, который в подобных местах находил метеоры – и снизился. Я заметил несколько круглых камней, но приблизившись, узнал в них черепа. Я стал на ноги и огляделся. Плато безжизненно простиралось на два-три километра в каждую сторону и оно было усыпано черепами. Дальше их было так много, что местами они даже лежали в несколько слоев. Но, если скарелы не умирают, то это могут быть только человеческие черепа. Останки сотен тысяч, если не миллионов людей. А вот об этом я уже не буду расспрашивать никого. Это именно та разновидность спроса, которая бьет в нос, и бьет пребольно.

Я спрятал эту информацию как можно дальше, на самое дно памяти и поставил сильный экран. С этого момента я перестал доверять скарелам.

16

Изучив влияние, я занялся установлением преград. Суть предмета была в том, чтобы установить невидимую, но непроходимую преграду. Причем преграда могла быть абсолютно непроходимой или избирательно непроходимой – не пропускать только нужного человека или нужный предмет. Могла быть неподвижной и передвижной, мягкой и твердой – чтоб нарушитель разбил себе лоб. Могла даже пахнуть и иметь предупреждающий голос. Отменить такую преграду мог лишь специалист – специалист, больший чем я.

Я сразу же вспомнил отель на триста шестьдесят пять мест. Если бы я умел это тогда!

– Зачем это нужно? – спросил я. – Я ведь не собираюсь ни с кем воевать. И, насколько я знаю, никто не собирается на меня нападать. То, что я учу, это больше боевая техника, чем бытовой навык. Но во мне и так столько боевой техники, что порой я чувствую себя боевым петухом. Я хочу спокойно жить и спокойно варить лапшу на спокойной кухне.

– Это нужно для самозащиты.

– От кого?

– Но ты ведь пришел к нам. Пришли и твои герои. Время от времени появляются пришельцы. Если бы мы, скарелы, не умели обороняться, то мы бы никогда не достигли теперешних высот жизни. Все было бы разрушено и разрушено неоднократно.

Вспомни, чем кончилось дело на Кантипуа. Правитель стал благороден, это так, но меньше чем через месяц его собственная жестокость вернулась к нему и убила все, что он создал. И все начинается снова. Поэтому нужно уметь обороняться. И уметь охранять друзей.

– Все скарелы умеют это? – спросил я.

– Все, но большинство умеет очень плохо. Предметам обороны уже давно не уделяют внимания, их запустили, к сожалению. Теперь, чтобы поставить хорошую преграду, некоторым скарелам требуется возиться больше часа. А это недопустимо, если враг рядом.

Я вспомнил свой первый день в этом мире и женщину, входящую под сень деревьев.

– Они могли ее убить?

– Скарелы бессмертны. Может быть, она просто хотела, чтобы ты ее спас.

Изучив влияние и установление преград, я занялся, наконец, героями, сидевшими в клетке. До сих пор я не мог их выпустить, но теперь я почувствовал уверенность в своих силах. Пребывание в клетке их нисколько не утомило. Они были приучены к любым трудностям солдатской жизни. Вначале я выделил им одну комнату в доме и установил прочную преграду.

– Скарелские штучки, – проворчал Федклп. – Ты становишься похожим на них.

– Ты предпочитаешь клетку?

– Нет. Там грязно.

Они оказались очень опрятны и просто не вылазили из ванны. Ванну я им раздвинул простым мысленным влиянием. Для этого пришлось отодвинуть стену кухни. Возможно, они и неплохие ребята, но нужно подождать.

Через пару дней я вывел их на прогулку. Раздвижение сознания стало для меня уже привычным и неутомительным делом и, хотя я ничего не видел четко, но перемещение таких массивных существ ощущал хорошо. Я лег в траву и отпустил их погулять по саду, предупредив, чтобы они не подходили к дороге, к скарелам и к их жилищам. Герои оказались послушны и исполнительны. Побродив в саду, они устроили военную игру и выломали несколько фруктовых деревьев. Мысленным приказом я заставил деревья снова врасти в грунт. Принялись три дерева из четырех.

17

Однажды вечером мы снова говорили с ней о любви. Она была почти раздета и это сбивало меня с мысли.

– Ты смотришь на меня как на самку, – сказала она.

– Но ты сама так оделась.

– Разве дело в одежде или в ее отсутствии? Смотри.

Она сбросила накидку и, неизвестно откуда, в ее руках оказалось два веера.

Теперь она была прикрыта только ими. Потом она сделала то, чего я еще никогда не видел: создала собственные копии, превратилась в двенадцать совершенно одинаковых женщин, которые стояли в ряд. Их тела не были телами земных женщин, они были слишком безупречны для земли. Это была не безупречность хорошей породы, которую иногда можно почувствовать в собаках и лошадях, а нечто совсем иное. Что-то подобное может чувствовать земной мужчина, когда любимая женщина впервые расстегивает верхнюю пуговичку на своей рубашке и за тканью появляется бледный треугольник кожи, всего лишь треугольник без всяких деталей – и он изумляется великолепному совершенству того, что увидел.

Это как удар током, растянутый на минуты и боль которого обращена в свой негатив.

– Ну как я выгляжу? – спросила она.

– Великолепно.

– Чистое физическое совершенство?

– Нет. Наполовину дух, – ответил я. – Просто тело может быть прекрасно, то есть, может казаться прекрасным, но через пять минут оно становится скучным.

На тебя же можно смотреть бесконечно.

– Возможно. Теперь я буду танцевать. Смотри. У тебя же нет предубеждений против эротики.

Она создала еще один фантом, на этот раз мужской. Смешной мужчина в кальсонах и с нелепо торчащими черными усами прыгал вокруг танцующих женщин, демонстрируя изрядное чувство ритма и невероятную растяжку. Женщины двигались настолько синхронно, что это околдовывало. Они прикрывались веерами и пели веселые куплеты. Потом вступал мужчина и исполнял припев:

Что? – Где!

Что? – Здесь!

Что? – Нет!

Что? – Есть!

При этом он убирал то один веер, то другой.

– Как тебе понравилось? – спросила она, станцевав.

Она лишь слегка запыхалась.

– С твоей хореографической подготовкой можно выступать в лучших театрах.

– Этот танец, – сказала она, – был твоим представлением о любви: свобода, раскованность, красота, много игры, примерно пополам плоти и духа. Ты согласен?

Это так?

– Ты снова хочешь меня в чем-то уличить, – сказал я. – Можешь станцевать на «бис»?

– Я покажу тебе другое. Мое представление о любви.

Тринадцать человек превратились в двух женщин, на этот раз одетых по земному, но, скорее, в средневековом стиле. Возможно, это была стилизация под средние века. Они стояли, взявшись за руки и смотрели куда-то вдаль поверх моей головы. Левая была одета в серебристо-серое, чуть голубоватое блестящее платье со шнуровкой на груди, шнуровка стягивала очень глубокий разрез; правая – в такое же платье, но молочно-зеленоватого цвета. Волосы обеих женщин в точности повторяли цвет платьев. Их ладони соприкасались; они стояли чуть-чуть повернувшись друг к другу и, казалось, не замечали меня. Их лица были абсолютно одинаковы. Они начали петь и я понял, что слышу чудо.

Их голоса покоряли, как дудочка крысолова. Хотелось плакать, хотя я и не понимал слов песни на незнакомом языке. Где-то внутри меня разрасталось ясное сияние, сияние чего-то нематериального, но абсолютного. Если бы я в этот момент подумал о боге, то я бы уверовал в него раз и навсегда.

Она закончила петь и выдержала паузу. Потом снова приняла обычный облик.

– У меня пропали слова, – сказал я.

– Вот именно. Это я и хотела от тебя услышать. Ты еще не понял, чем истинная любовь отличается от земной, но ты уже приблизился к пониманию.

Сомнение есть первый шаг к истине. Ты уже сомневаешься.

– Это все музыка, – сказал я, – я не представлял себе, что такая музыка возможна. Музыка плюс высокий класс исполнения. У нас на земле ребенок вначале пританцовывает, а потом ходит, вначале подпевает, а потом учится говорить, подпевать может даже собака и сорока сможет выучить мотив. Музыка это первичное и самое влиятельное искусство. Именно поэтому история избрала музыку, чтобы проявить в человеке личность. То же самое ты сделала со мной.

– Сейчас земная история использует музыку, чтобы убить в человеке личность. Но дело не в музыке. Посмотри на свечу.

В темном воздухе появилось пламя свечи.

– Посмотри: пламя это тоже музыка, но музыка без звука. А стихи?

Стихотворение это не слова и не рифма, это все что угодно, любая вещь, в которой звучит мелодия Абсолюта. Дело в абсолютном. И любовь есть тоже проекция абсолютного на нашу плоскую жизнь. Все это никак не связано с детородными органами.

– В таком случае я хочу задать нескромный вопрос.

Она засмеялась.

– Задавай.

– Как вы размножаетесь?

– Практически никак. Скарелы бессмертны, если только сами не захотят уйти из жизни.

– Но некоторые хотят?

– Да, и тогда численность скарелов сокращается. Еще и поэтому нам нужна ваша земля. Наши гены не смешиваются с вашими, практически не смешиваются.

Поэтому наши мужчины осеменяют земных женщин, а потом забирают эмбрионы. Таким образом рождается около двадцати тысяч скарелов в год.

– А что же земные женщины? Почему они молчат?

– Земные женщины выступают просто в роли инкубаторов для генетического материала. Их специально отбирают, начиная с раннего детства, им делают регулярные медосмотры, заменяют неудачные детали в организме, излечивают от многих заболеваний. Когда приходит срок, они начинают плодоносить – как яблони. После каждого контакта с нами мы блокируем их память. Кстати, наши корабли и транспортные устройства видел чуть ли не каждый пятый человек планеты.

Это то, во что вы не верите, и то, что вы называете летающими тарелками.

– И никто ничего не помнит?

– Иногда помнит. Мы не блокируем память слишком жестко. Все равно, врядли какая-нибудь женщина отважится рассказать, что ее изнасиловал инопланетянин. А если и отважится, то что это меняет? Кстати, земля нужна не только для нас.

Там пасутся и многие промежуточные миры. И каждый там находит что-то полезное для себя.

18

Следующим предметом было создание фантомов. Мы вышли из дому и учитель вначале создал охранную преграду над нами, домами, деревьями и травами, не доверив столь важное дело мне. Проверив прочность преграды, он создал дракона.

Был вечер и между голубыми облаками начинали проглядывать первые звезды. Вдруг все исчезло, сменившись тусклым лиловым сиянием. Надо мной нависало морщинистое брюхо огромного существа.

– Величина не имеет ничего общего с истиной сущностью, – сказал учитель, но она поражает воображение примитивных созданий.

Вдруг дракон начал скакать и бесноваться. Я инстинктивно присел. Каждая его лапа была с железнодорожный вагон величиной.

– Почему он танцует? – спросил я.

– Его мучит боль ядовитого укуса.

– Он может нас раздавить?

– Вполне, если бы не преграда.

– Но ведь это фантом.

– Фантом это существо, которое управляется твоей волей и живет лишь до тех пор, пока твоя воля этого хочет. Он может быть зрительным, слуховым, вкусовым или воздействовать на все органы чувств одновременно. Этот как раз такой.

Фантом может иметь все, кроме собственной воли и длительной жизни.

Через несколько минут дракон свалился. Его живот вздрагивал в каком-то метре от меня.

– Он умирает?

– Да. Яд был слишком силен. Но хватит драконов. Начнем с вещей попроще.

Чудовище сразу исчезло, вместе с защитным экраном. Мы сели на траву.

– У тебя всегда с собой карандаш и бумага, я знаю. Дай их мне.

Я дал ему записную книжку с вложенным карандашом. Он записал что-то на внутренней стороне обложки.

– Все это была чепуха. Теперь я покажу тебе, в чем заключается настоящее искусство. В том, чтобы предсказывать. Попробуй предсказать, где будет этот карандаш через пять секунд.

Он положил карандаш посредине между нами.

– На этом же самом месте, – ответил я.

– Самоуверенный ответ. Но, может быть, ты и прав. Считай до пяти и мы посмотрим.

Я начал считать, но на счете «четыре» он взял карандаш и переложил в другое место.

– Видишь, ты был неправ. А вот я всегда могу сказать, где будет карандаш через пять секунд.

– Проверим?

– Проверим. Он будет на этом же самом месте.

Я начал считать и на счете «четыре» передвинул карандаш.

– Вы ошиблись, – сказал я. – Вы тоже не умеете предсказывать будущее.

– Разве? Тогда прочти.

И он протянул мне мою записную книжку. На внутренней стороне обложки было написано: «Приказ: на счете 4 передвинь карандаш на другое место».

– Видишь, – сказал он, – я все-таки предсказал будущее. А ты выполнил мой приказ, даже не зная о нем. Настоящее искусство состоит в управлении вниманием собеседника – и врага, и друга. Как только ты научишься управлять вниманием, ты научишься создавать фантомы. То, что я сделал сейчас, тоже было фантомом.

Логическим фантомом. И этот фантом тебя обманул.

Но создание физических фантомов мы начали с другой стороны.

– Протяни вперед руки, – сказал он. – Ладонями друг дружке. Теперь чуть-чуть пошевели ими, чтобы почувствовать пространство между ладонями. Сейчас в этом пространстве возникнет фантом. Простейшее свойство фантома, которое легче всего создать, это упругость. Сейчас пространство между твоими ладонями станет упругим. Пробуй, пока не почувствуешь это.

Это было довольно легко сделать. Уже через несколько секунд я ощутил между ладонями нечто предметное.

– Труднее всего обмануть зрение, потому что зрение это самый точный аппарат мозга, – продолжал он. – Еще долго твои фантомы будут оставаться невидимыми.

Дай его мне!

Я отдал ему то, что висело между моими ладонями.

– Плохо. Он был рыхлым и сразу распался. Сделай еще раз.

19

С созданием фантомов дело двигалось довольно вяло. Хороший фантом требовал хорошего раздвижения сознания, а это было мне недоступно. Я научился создавать больших, неповоротливых и довольно некрасивых фантомов. Но о том, чтобы сотворить копию человека или дракона со множеством деталей, и речи быть не могло. Впрочем, я никогда толком не умел рисовать, а тут нужно было то же самое: изобразительный талант.

Еще одной тайной, которая так и осталась для меня за семью печатями, было удивительная способность скарелов подключаться к информации. Как я понял из объяснений, они могли считывать любую информацию из громадных, если не всеобъемлющих хранилищ, причем делали это мгновенно и без всяких усилий.

Скарелы не нуждались в книгах, в обучении, в телевидении и в компьютерах. Почти не нуждались в общении. Мозг каждого из них работал гораздо быстрее и надежнее компьютерной сети. Поначалу меня удивляли их безграничные познания, их способность процитировать любую книгу, быстро назвать любые цифры, не задумываясь дать обоснованный ответ на любой вопрос, но потом я понял, в чем дело. Увы, хотя этот учебный предмет привлекал меня гораздо сильнее остальных, я так и не сдвинулся с мертвой точки.

Необязательностью общения объяснялась и такая особенность скарелов, как отсутствие имен. Вначале меня просто выводило из себя, что никого здесь никак не зовут; я не мог понять как обратиться или упомянуть кого-то. Потом я научился составлять определенный мысленный слепок для каждого знакомого скарела и этого оказалось достаточно. Стоило мне заговорить и все понимали о чем идет речь. Никакие земные слова не могут передать этого странного взаимодействия, поэтому при пересказе мне иногда приходится погрешить против истины. И только здесь я наконец-то понял почему моя память никогда не удерживала имен. То, что что на земле казалось неприятным и утомительным дефектом, здесь было вполне нормально.

Параллельно с фантомами я изучал обездвиживание. Цель заключалась в том, чтобы мгновенно и на нужное время парализовать избранное существо. Скарелы могли обездвижить даже неживой предмет, например, волны на воде. Я попробовал пройти по таким волнам и убедился, что они чрезвычайно скользкие – невозможно устоять.

Я грохнулся, а учитель рассмеялся. Волнистая поверхность воды была твердой, как стекло. Если бы не мои боевые навыки, я бы сломал руку.

– Молекулы этой воды тоже неподвижны, – сказал он, – они парализованы моей волей. Поэтому они не обеспечивают силу трения.

– А как же быть с хождением по водам?

– Чтобы пройти по воде, нужно не просто ее обездвижить, но и создать на поверхности особый слой. Но тебе не нужно хождение по водам. Тебе нужно останавливать врага.

– Где вы найдете для меня столько врагов?

– Скоро увидишь.

Это меня не обрадовало. Я уже давно начал догадываться, что готовят меня не к спокойной жизни с макаронами на кухне. Похоже, что с моралью у скарелов не меньшие проблемы, чем у землян. Осознав это, я начал учиться с удвоенным рвением. Возможно, что мне прийдется побороться и за собственную жизнь.

Я продолжал свои ночные полеты. Я старался быть осторожным, но, насколько я мог судить, слежки за мною не было. Я нашел еще три больших платформы, усыпанных черепами. Все они располагались довольно далеко от города. Некоторые из черепов были еще совсем свежими, хранящими запах плоти, а были и такие, которые казались пролежавшими здесь многие тысячи лет. Я пытался понять отчего умерли все эти люди. Я пытался понять откуда взялось здесь, в этом отдаленном мире, такое количество людей. Может быть, скарелы грабят земные могилы в поисках нужных им биологических материалов? Я уже начал склоняться к такому предположению, когда нашел группу из тринадцати черепов, которые все имели одинаковые треугольные дырочки у виска. На земле, насколько я помню, пока еще не стреляют треугольными пулями.

Изредка я находил странные черепа: такие, будто их изгрызли древоточцы; с провалами и выпуклостями; очень плотные или истонченные; имеющие неправильную форму. Это были черепа больных людей – но на земле не было болезней, которые оставляют подобные следы. Были ли такие болезни здесь?

20

После этого пришло время учиться перемещениям между мирами.

Для перехода из мира в мир скарелы обычно использовали устройства до смешного напоминающие летающие тарелки – на фотографиях в популярных земных журнальчиках. Были также аппараты в виде сигары, сосиски, были и шары любых размеров. Вторая, беспредметная, техника использовалась для индивидуальных перемещений. Такие перемещения требовали больших физических усилий, поэтому скарелы предпочитали транспортные средства. Но то, что для рядового скарела было непомерным физическим напряжением, для меня оказалось легкой разминкой – они ведь были очень слабыми существами. Поэтому я решил не пользоваться тарелками и шарами. Я говорю «решил», но не знаю, выделил ли бы мне кто-нибудь настоящую большую тарелку, или сосиску, на худой конец.

– Смогу ли я увидеть землю? – спросил я.

– Конечно. Но сперва тебе прийдется сделать много пробных полетов.

– Куда?

– В промежуточные миры. Ты можешь делать там все что угодно, но не выдавай себя.

– Все что угодно – это слишком много.

– Это нормально.

– Например, убивать? Грабить банки? Захватывать власть?

– В этом ты только сам себе судья. Ты ведь ловил рыбу в земных реках и не думал о том, что она чувствует, когда ее череп протыкает стальной крюк. Решай сам.

– А если?..

– Нет-нет. А если ты выдашь себя, то ничего не случится. Просто это не принято среди скарелов.

– Понятно. Вас не любят, – предположил я.

– Невозможна любовь с низшими существами. Это все равно что скотоложество.

Это меня слегка разозлило.

– А как же изнасилования земных женщин? Это тоже любовь к скоту?

Учитель взял меня за плечи и подвел к окну.

– Ты так и не понял сущности любви, – сказал он. – любовь там, в небе. Она в пространстве. Любовь – это бог. А размножение – это всего лишь размножение.

Это технический акт. Это физический труд, который может быть приятным, а может и не быть таковым. То, что на земле он назван любовью, вводит тебя в заблуждение. Когда-нибудь ты познаешь настоящую, информационную любовь. Тебе все станет ясно. Когда ты любишь, из тебя истекают не грязные жидкости, а потоки смысла и ты передаешь этот смысл другому. Возможно, что ты чувствовал нечто подобное и на земле. Представь: ты говоришь о каких-то, все равно каких вещах, и вдруг чувствуешь близость истины. Эта истина в словах, в несказанных тобой словах. Никто из вас этих слов не знает. Никто из вас не смог бы сказать этих слов сам. Но ты говоришь, и эти слова вдруг рождаются сами собой. У настоящего слова всегда два родителя – как у ребенка. Неземное слово всегда рождается как земной ребенок – из мгновения любви.

Он замолчал.

– Только мгновения?

– Для землянина – да. Человек на большее не способен.

– Я слышал, – сказал я, – что пока люди спят, из них выкачивают информацию.

Это правда? Я знаю, сны приятны. Я сам любил рассасывать сладкие леденцы снов пока от них оставалась лишь неясная сладость. Неужели это все лишь для вашего удовольствия?

– Не только для нашего. Человеческими снами кормится две трети миров. Но об этом не принято говорить. Это грязно. Это что-то вроде домов терпимости у вас на земле. До настоящей любви это никак не дотягивает. Но люди отдают информацию такими сгустками… Эти сгустки не просто велики. Порой они гениальны.

21

Вначале я решил посетить тот мир, в котором встретил монахиню без рук. Я долго консультировался с учителем, пытаясь понять принцип настройки на нужную конечную точку, но так толком и не понял. Это было просто, но вообще не объяснимо логически, это нужно было почувствовать и сделать. Я сделал три коротких пробных путешествия – точнее, три секундных прыжка – в ближние миры.

Получилось средне, но все-таки получилось. Кроме логики и чувств скарелы имели еще одну систему ориентировки в информации, и эта система мне никак не давалась.

Я чувствовал себя как цыпленок, которого утка учит нырять.

Впрочем, мне удалось попасть с первого раза. Вначале я был не уверен. Мир, в котором я очутился, уже не был тихо плывущей провинциальной идиллией шестидесятых годов. Сейчас, когда я вынырнул прямо посреди тротуара, меня сразу толкнули в спину, обругали, снова толкнули и оттеснили к пластиковому рекламному щиту. Улица была той же самой, за исключением двух-трех новых домов в незнакомом мне архитектурном стиле, – той же самой, но надевшей новый наряд.

Людей стало гораздо больше, а одеты они были не то что современно – а даже по моде двадцатых или тридцатых годов будущего века. Мимо меня летел поток автомобилей; их формы были совершенно непривычны моему глазу. Я пролез под щитом и вышел на газон. Это был тот же самый парк, в котором я сидел пятьдесят или больше лет назад. Тот же самый, в котором я встретил монахиню без рук. Вот там стоял киоск, в котором она покупала мороженное.

– Эй, ты, чего пялишься, по газонам ходить нельзя!

Обернувшись, я увидел попугайски одетого старика. Похож на дворника.

– Я пришелец, – ответил я.

– Ну так, сойди с газона и иди в бюро по акклиматизации.

– А куда это?

– Увидишь. Для вас на углах нарисованы указатели. Светящиеся зеленые стрелки. Иди и прийдешь.

– Какой сейчас год?

– Два тысячи сто двадцать третий. А у вас какой?

– Последний раз я был здесь шестьдесят лет назад.

Дворник пожал плечами и занялся сбором окурков. Моя персона его не интересовала. Прогресс есть эволюция безразличия к ближнему.

Пожалуй, у меня теперь не было шансов встретить свою знакомую. В некотором смысле, я повелевал пространством, но никак не временем – этой печальнейшей из всех загадок. Тогда ей было примерно двадцать пять. Теперь должно быть примерно восемьдесят пять. Она одряхлела, обрюзгла и выжила из ума. Но, вероятнее, она пропала куда-нибудь за столько десятилетий: умерла, переехала, сожгла себя в жертвенной печи. И концов не найдешь. А жаль.

Но время шло. Нужно было спешить. Я вытащил записную книжку и увидел, что бумага пожелтела; я переслистнул страничку и она рассыпалась у меня в пальцах как прошлогодний тополиный лист. Именно эта книжечка была у меня шестьдесят лет назад. Я читал ее на этом самом месте.

Моя память таяала как масло на горячей сковороде. Еще минут десять или двадцать и я забуду все и превращусь в обычного пришельца – в наивное и любопытное существо со стертым прошлым. Тогда мне останется лишь пойти по зеленой стрелке с тем, чтобы остаться в этом мире навсегда. Ветхие странички моей записной книжки оказались совершенно не читаемы.

На меня снова налетели сзади. Обернувшись, я увидел монахиню средних лет.

Ее руки были обрублены по локоть.

Она поправила очки и открыла рот для гневной тирады, но я ее перебил.

– Простите, у вас нет авторучки?

– Что? Нет, но у меня есть графер. Вам подойдет?

Я схватил графер, закатил рукав и стал писать прямо на коже предплечья – то, что еще оставалось в памяти, то, что еще приходило на ум.

Здесь все меня переживет,

Все, даже ветхие скворешни,

И?? воздух, воздух вешний,

Свершивший??? перелет.

Слова просто высыпались из пальцев. Я ухитрился вспомнить еще несколько строк.

И нет греха в его вине,

Ушел, глядит в глаза другие,

Но ничего не снится мне

В моей предсмертной летаргии.

– Что это? – спросила монахиня.

Я посмотрел на кривые отчетливые строчки. Слова мне ни о чем не говорили.

– Я не знаю, – ответил я. – Я пришелец, я пытался записать…

– Ничего-ничего. Главное вы помните. Если пришелец помнит, что он пришел, еще ничего не потеряно. Давайте я подумаю. Эти стихи писала женщина.

– Возможно.

– Но не просто же случайно они пришли вам на ум в последнюю минуту. Я думаю, что это стихи о женщине. Правда? Ну, старайтесь!

– Да. Ее звали Тая, – ответил я.

– Тогда все в порядке, пришелец. Вы помните, где она живет?

– Только зрительно.

– Ничего, найдете.

22

Ее дом почти не изменился, только на передней стене появилась пластиковая пленка, а остальные стены почернели и покрылись странными выбоинами – так, как будто здесь прокатилась война. Хотя кто знает – может, так оно и было.

Бесшумный пневматический лифт вознес меня на четвертый этаж. Дверь выглядела совсем новой, но это была та дверь, которую я искал. Не обнаружив звонка, я постучал.

Сейчас на ее руках были надеты удобные протезы в виде рукавичек телесного цвета – видимо, очень современное устройство; она сразу узнала меня и нисколько не удивилась.

– Входи.

Она превратилась в маленькую сгорбленную старушку, впрочем, довольно бодрую для своих лет. Сейчас ее голова была ниже моего плеча.

– Я знала, что ты когда-нибудь прийдешь.

– Почему? Пришельцы ведь не возвращаются.

– Ты был необычным пришельцем. Пришельцы не только не возвращаются, они еще ничего не помнят. А ты все помнил. Может быть, они потому и не возвращаются, что не помнят куда. Ты должен был вернуться.

– А как же бог?

– О, после того случая я передумала. Я начала сомневаться. Но сомневаться я начала раньше, из-за разговоров с тобой… Потом… А ты точно такой же. Тот же голос, движения рук, манера садиться за стол, выражение лица, все мелочи…

Маленькие вещи не меняются.

– Наоборот, – сказал я, – не меняются только большие вещи. Если вещь кажется тебе маленькой и не меняется, то это всего лишь верхушка утеса, который поднимается с морского дна. А все что меняется – это только рябь на поверхности воды.

– Слишком романтично. Но если ты прав, тогда я могу определить сколько больших вещей было в моей жизни, правда? Например, ты. И немного другого. Но не все из этого большое – так, среднее. А как же средние вещи – они меняются?

– Изредка. Когда одна большая вещь наползает на другую.

– Ах вот как. Надо было мне послушаться тебя шестьдесят лет назад.

– О чем это ты?

– Так, о своем… Интересно, как ты меня видишь? Я ведь внутри совсем не изменилась. Но на самом деле прошла жизнь. Для тебя это всего лишь декорации, но здесь жизнь проходила мимо и каждая ее минута была настоящей. Тебе этого не понять… Не уходи сразу, ведь мы больше не встретимся.

– Почему?

– Ты сам знаешь почему. Зачем тебе нужна вот такая старуха, уже в могиле одной ногой. Ты слишком долго шел, но все равно, – спасибо. Я теперь как резиновый шарик, из которого вышел весь воздух, так, одна оболочка.

– Запах, – сказал я, – здесь тот же запах, что и шестьдесят лет назад.

– Ничего себе, комплимент. Ты хочешь сказать, что я не проветривала шестьдесят лет?

– Нет, другое. Это что-то древнее, генетическое. Животные, наверное, чувствуют время совершенно не так как мы. Запах так четко воскрешает прошедшие, даже давно прошедшие мгновения, что чувствуешь как будто тебя неожиданно и быстро прокатили на машине времени, и закрыли при этом твои глаза ладонью.

Стоит мне закрыть глаза…

– Не надо. Не надо закрывать глаза. Это иллюзия. Меня уже нет. И даже мой голос это только мираж. Что это на твоей руке? Покажи. Зачем ты это написал?

– Чтобы не забыть.

– «Здесь все меня переживет». Это точно, как раз про меня. Знаешь, вначале я надеялась, что ты успеешь прийти пока я не состарюсь. Потом я надеялась, что еще не слишком стара. Потом надеялась, что ты каким-то чудом сможешь вернуть мне молодость. Иногда можно поверить даже в такую глупость. Потом я перестала надеяться, потом стало все равно. «В моей предсмертной летаргии» – это тоже сказано про меня… Ты слишком быстро тогда ушел, я так много хотела тебе сказать, но ты даже не попрощался.

– Я не думал.

– Да я тоже не думала. Я очень мало вспоминала тебя все это время. Ты был не в памяти, а так – где-то рядом с памятью. Я все время была занята своей жизнью, а твое отсутствие лишь оттеняло мою ежедневную суету, придавало ей глубину. Вот и все. Как ты думаешь, зачем мы живем, если все заканчивается вот так?

– Бог знает.

– Бог ничего не знает. Он вечен и ему не понять что чувствуем мы. Он никогда не умирал сам, вот в чем дело. А мы умираем каждую секунду, каждая секунда приближает конец. Его время плоское как блин, а наше… Я не знаю.

– Я тоже не знаю.

– Вот видишь, никто ничего не знает. Я еще помню, что ты не любил кофе и не пил вина. У меня стоит бутылка виноградного сока. Разопьем за встречу?

Я пробыл у нее дней десять прежде чем уйти. Она много рассказывала о своей жизни и жизни своего мира; я помню, меня удивила одна деталь: в этом мире две тысячи сто двадцать третьего года не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего компьютер. Это делало для меня прогресс каким-то неправильным, ненастоящим.

Или даже фальшивым. Мне пришлось потрудиться, объясняя ей идею компьютера.

– Да вы просто обманываете сами себя, – сказала она, – обманываете, когда говорите, что не можете без компьютеров. Первые ваши атомные электростанции работали без компьютеров и первые космические корабли взлетели без них. Без них работало телевидение и телефонные сети. И ничего страшного. А теперь вы ставите компьютеры даже в детских садах и уверяете, что без них и шагу не сделать. Вы похожи на алкоголиков, которые разучились жить без бутылки.

Она так и не поняла, что значит компьютер для нас. Но, несмотря на такие мелочи, она, наверное, была единственной женщиной, которая когда-либо меня понимала. Или я слишком самовлюблен и принимаю за понимание простое одобрение?

Не знаю. Мы много говорили и наговорили горы всякой чепухи, но каждое слово этой чепухи имело для нас ценность. Я ушел до того момента, когда это все должно было закончиться. Я собирался посетить еще несколько других миров, но этот с тех пор так и остался звенеть в моей памяти. Не как колокольчик, а как зуммер, напоминающий о том, что я что-то сделал неверно.

После я попал в мир больших деревьев. Здесь прошло еще больше времени, пожалуй, несколько столетий. Свободной земли уже не было. Не было и людей. Они либо вымерли, либо переселились на ветви верхних ярусов. Сейчас я умел перемещать предметы и, в частности, самого себя. Поэтому я взлетел над живым зеленым кратером и попытался увидеть хотя бы какие-то следы человеческой деятельности.

Ничего. Я полетел над кронами, которые становились все выше и выше. Подъем шел под углом градусов в десять. Вскоре деревья достигли облаков. Над облаками я передохнул, наблюдая сквозь голубые провалы бесконечность листвы внизу. Зеленый цвет становился синим на большом расстоянии. Здесь был очень чистый воздух и превосходная видимость – не знаю, наверное, из-за того, что деревья давали много кислорода, а люди не могли ничего запачкать или испортить. Дальние перспективы здесь были совершенно сюрреальны: ведь геометрия этой планеты не была геометрией шара.

Я пробовал опускаться внутрь крон. Это было захватывающе и немного напоминало исследование подводных пещер. В том месте, где стволы старых деревьев срастались, они порой образовывали огромные трещины, идущие, возможно, на километры в глубину. Я не решался проникать туда. В ветвях я встретил довольно странных хищных зверьков, величиной с белку. Они умели отлично прыгать и перелетали довольно большие расстояния. Они собрались в стаю и, кажется, решили меня поймать. Когда я улетел, они еще долго скакали внизу.

Я продолжал подниматься и достиг той высоты, на которой начал замерзать.

Облака лежали далеко внизу, как клочки нерастаявшего снега. Они отсвечивали розовым, потому что солнце начинало опускаться. Здесь жили те же зверьки, но гораздо больших размеров – больше хорошей собаки. Они умели взлетать или выпрыгивать вертикально. Их зубы не сулили мне ничего хорошего. Возможно, что на большей высоте живут еще более странные и страшные создания, а где-нибудь в космических пространствах – вообще инфернальные твари. Когда-нибудь я вернусь сюда. Могучая сила живой природы здесь потрясает и поражает воображение. Не знаю откуда, не знаю для чего, но в людях живет тоска по огромному, тоска по величественному, по вечному. Живет она и во мне. Может быть, поэтому мы строим огромные храмы, пирамиды или колоссы на глиняных ногах.

23

Затем я посетил несчастных жителей мира покорности.

Палило желтое солнце и воздух был будто болен лихорадкой. В этом мире не хватало цвета – он был как пленка старого диафильма, на которой все цвета превратились в оттенки желтого и коричневого.

Серые вереницы людей с веревками на шеях медленно шли по каменной пустыне. Хруст твердых корочек под ногами; свое усталое дыхание и над этим – выпуклая, как линза, тишина. Теперь я был одним из них: босой, с израненными ступнями, вспотевший в своем жарком и дурно пахнущем войлочном одеянии. Солнце пекло непокрытую голову. На моей шее была веревка, за которую я себя же тащил.

Веревка была, что называется, «б/у»: вся замасленная и скользкая от многих лет употребления. Я не хотел отличаться от остальных. Я собирался подготовить им сюрприз.

Мы шли около двух часов, прежде чем достигли священной скалы. Здесь я, отдыхая в узкой, как пляжное полотенце, тени скалы, снова выслушал историю о том, как бог спустился с небес и высек великую истину огненным мечом. И истина эта была о том, что покорность воспитывает.

Священнику жара не мешала. Интересно, чувствуют ли жару боги?

– Покорность воспитывает! – возопил священник и наступила жуткая тишина, которую скалы отражали как эхо.

Все замолчали, склонив головы. Большинство из этих людей уже успели связать себе ноги веревочками, как они делали всегда, когда не шли. Некоторые даже вымачивали веревки в растворе соли, чтобы натертым ногам было больнее. Пальцы связывавших работали быстро и вслепую, как у старушек-рукодельниц.

– Какого цвета были одежды бога? – довольно тихо спросил я, но мой голос неожиданно легко разнесся по всей площади, отраженный от немых вертикальных скал.

– Одежды были огненного цвета, – не замешкавшись ответило священное лицо и подняло голову к небу.

С неба спускался огненный великан.

Конечно, великан был не идеален, но я старался изо всех сил. Что получилось, то получилось. Немного этот новый бог напоминал надувную куклу, но в руке у него был почти настоящий сверкающий меч.

Бог опустился на площадь как аэростат и прочно стал на ноги. Паломники жались к скалам. Все молчали. Прошла минута, потом еще минута. Все молчали.

– Заповедь! – закричал я. – Дай нам новую заповедь!

Фантом поднял меч. Двигался он неуклюже, как детская игрушка. Если бы я сотворил такое на земле, никто бы не поверил. Наконец, огненный меч стал чертить слова. Всего три слова. Я долго думал перед этим какие слова оставить в качестве заповеди. Все же моему разуму до божественного далеко. Я придумал лишь «Свобода, познание, милосердие». Звучит не очень мощно, но я ведь в первый раз в роли бога.

Надеюсь, что в последний.

Начертав заповедь, фантом обвел всех глазами и засмеялся. Я остолбенел: это уже было не надувное чудище, лишь отдаленно напоминающее многократно увеличенного человека, а нечто настоящее – фигура в огненном плаще, тело которой было темно-шоколадного цвета. Бог был слишком широк и приземист для человека, но широк не как толстяк или обезьяна, а как цирковой борец, состарившийся на арене. Он имел очень широкий рот, почти до ушей, но все-таки рот, а не звериную пасть.

Все упали лицами на землю. Бог медленно повернулся и посмотрел мне в глаза.

Я ощутил, что не могу двигаться. Призвав на помощь все свое умение, я начал ставить между нами один барьер за другим, я пытался обездвижить его, отодвинуть, накрыть невидимым колпаком, но все напрасно. Бог смотрел с таким видом, как мальчик смотрит на жука, пойманного в банку. Я чувствовал, что это не фантом. И дело было не в точности деталей и даже не в каплях пота, которые он стряхнул со лба, а в нечеловеческой и даже нескареловской мощи его взгляда. Наконец, он поднял меч, очень медленно взлетел и растворился в желтых небесах. Но почему он смеялся?

Я снял с себя веревку, сбросил балахон и вытер пот. Камни позади меня были оплавлены – так, будто выдержали не взгляд, а вспышку ядерного взрыва.

Неоплавленным осталось лишь пятно в виде моей тени. Бог не тронул меня. Но почему он смеялся?

Ни один из паломников не приблизился к заповеди. Это и понятно.

Божественному тексту не хватало главного: трех каменных плит. Так получите.

Я поднял со скал три подходящих камня и два из них аккуратно положил поверх слов заповеди. Третий я грохнул так, что он раскололся на куски. Первое слово заповеди было открыто. Теперь люди начали приближаться.

– «Свобода», – прочел священник в полной тишине и его голос трижды отразился от скал. Еще никогда здесь не звучало такого слова. Слово расправило крылья и закружилось над головами несчастных. Я вглядывался, стараясь увидеть, как серые души впитывают его. Но не увидел.

– Теперь мы знаем смысл заповеди, – продолжал священник. – Расскажите об этом всем! Расскажите об этом всем! Бог сказал нам: «Послушание воспитывает свободу». Послушание! Самым свободным может стать только самый послушный!

– Послушание воспитывает свободу! – заорали несколько голосов и сразу стихли.

Стоящие на коленях встали, надели веревки на свои шеи и молча пошли друг за другом. Вскоре они разнесут благую весть по всей стране. И мне стало понятно, почему смеялся бог.

Конечно, эти люди не станут грешить. Они гораздо меньшие грешники, чем я или любой из знакомых мне людей. Они не воруют, не убивают, не гордятся, почитают всех подряд. В них даже нет агрессивной стадной нетерпимости, без которой не обходятся земные фанатики. А с другой стороны, меньше всего зла творят мертвецы на кладбище, но это еще не повод для того, чтобы всем лечь в могилу.

Кого я видел перед собой?

Несомненно, что есть некоторая сущность которая и дала идею бога. То, что многие уверовавшие называют божественными чудесами и откровениями, могло бы исходить и не от бога, а от совершенно иной сущности. Так, человек заснувший с сигаретой и устроивший в доме пожар, вначале спит и видит во сне: горячий пляж, жаркое солнце и, возможно, даже приятных девушек в бикини – но через минуту его одеяло вспыхнет и тогда будет не до иллюзий. Так, не видя истины, вы выстраиваем завесу правдоподобной нелепости.

24

– Теперь больше никаких путешествий, – сказал учитель. – Мы тебя чуть не потеряли. Но никто не ожидал, что ты на него нарвешься.

– Кто это был?

– Бог.

– Но я думал, что бог один, если он только есть вообще.

– Это не такой бог. Каждая твоя мысль – это духовное существо. Каждое твое желание – это духовное существо. Каждая твоя воля – духовное существо. Их много. Они все имеют свой маленький разум, они сами живут. Уже только родившись, они отделяются от тебя. Они рождаются новые и новые, пока ты живешь.

И к тому времени, когда ты умираешь, они объединяются в новый отдельный организм. Этот организм будет иметь твое сознание, но не будет иметь твоего тела. Он будет жить в новых плоскостях реальности. В нем твое бессмертие. Но то же самое можно сказать о народе. Мысли, воли и желания всех людей в некоторый момент объединяются в огромное духовное существо – которое есть бог, но не бог вселенной, а бог этого народа. И бог народа начинает править – как любой бог, с помощью насилия и парадокса.

– Можно ли с ним справиться?

– Если бы он появился здесь или на земле, он был бы бессилен. Но у себя, над своим народом… Чтобы его победить, нужно не оставить в живых ни одного из его людей. Но даже после этого он будет угасать в течение тысячелетий. И в любой день может проснуться – и покорить новый народ. Все это лишь теория – потому что он никогда не позволит уничтожить свой народ. Он и народ поддерживают друг друга и, чем сильнее опасность, тем сильнее они становятся.

Поэтому ни один народ нельзя покорить, военная техника тут не поможет.

– На земле этого еще не поняли, – сказал я.

– Ты тоже многого не понял. Я подготовил тебя слишком плохо. В таком виде ты не годишься.

– Не гожусь для чего?

– Для миссии.

– Куда меня собирались отправить?

– Ты знаешь другое место?..

– На землю?

– Да. Но не в таком виде. В таком виде, как сейчас, на земле ты сможешь только выступать в цирке. Но там и без тебя хватает обезьян. Тебя нужно генетически модернизировать. Это уже сделали однажды, попробуем сделать еще раз. Операция практически безопасна. Ты еще не задал главного вопроса.

– Что мне нужно будет сделать на земле?

– Да, это именно тот вопрос. Скоро ты узнаешь. А теперь ничего не бойся.

Это необходимо.

Я ощутил, что поднимаюсь в воздух. Ко мне применили обездвиживание, я даже не мог двигать глазами. Потом время исчезло. Когда я снова ощутил себя, я летел над садом, медленно вращаясь. Если мой взгляд падал на близкие предметы, я четко видел, как они проплывают мимо; все дальние были не в фокусе и я не мог понять в какую сторону лечу.

Наконец, вращение приостановилось; передо мной был светящийся оранжевый шар величиной с небольшой скареловский дом; в шаре открылось отверстие и втянуло меня сквозь узкий и мерзко пульсирующий тоннель.

Я лежал на узком столе и вокруг копошились серые безухие существа, явно не скарелы. Все выглядело как перед операцией. Мне сделали несколько уколов, залезли тонкими гибкими хоботками в нос, рот и в уши. Со мною обращались как с предметом или, в лучшем случае, как с кроликом, предназначенным для вивисекции.

Веста в свое время сделала это гораздо культурнее.

Я уже частично обрел способность двигаться, но эта способность ограничивалась лишь глазами и языком.

– Что со мной будут делать? – спросил я, с трудом открывая рот. Щеки будто оклеили липкой пленкой.

Существо уставилось на меня с явным удивлением, а потом произнесло несколько щелкающих звуков. Подошло еще одно и сделало умильное выражение мордочки. Я поставил между нами преграду. Оно недоуменно попробовало воздух лапкой, потом включило какой-то аппарат на стене. Преграда исчезла.

– Не сопротивляйся! – сказал аппарат металлическим голосом. – Не сопротивляйся, иначе будет больно. Это для твоего блага. Ты будешь сильнее.

Они быстро заговорили между собой и включенный аппарат перевел обрывки их разговора. Так иногда слышишь сквозь телефонную трубку, плохо прикрытую ладонью. Кажется, они не знали, как новая модернизация будет взаимодействовать с первой. Как бы чего не вышло. Наконец, один из их достал длинную серую трубку и погрузил ее прямо мне в живот. Потом провел по груди, вынул и вставил куда-то поверх глаз. Меня закачало на волнах теплого тумана и больше я ни о чем не думал. Последней моей мыслью было: я покажу вам, когда буду сильнее…

25

Я очнулся в своей доме, почему-то стоящим у клетки с героями. Кружилась голова; щеки ощущали щетину примерно месячной давности. На моих босых ногах отрасли ногти. В моих руках был тазик со свежим мясом. Герои расположились внутри клетки, посаженные на цепи.

– Что случилось? – спросил я.

– Скареловские штучки. Пока тебя не было, они решили на всякий случай нас изолировать. Ты нас отпустишь?

– Что случилось со мной?

– Тебя увезли двадцать три дня назад, – сказал Федклп, – если тебя это интересует. В три двадцать дня.

Я посмотрел на часы. Они показывали три двадцать и, кажется, стояли. В этом доме были механические часы, в точности как на моей старой квартире.

– Было похоже, что собираются делать медицинские опыты, – продолжал Федклп.

– Они тебя вначале парализовали, а потом уже обсуждали, что с тобой делать.

Все это время ты висел в воздухе, как майский жук. Я подслушал кусочек их разговора.

– Ну?

– Сначала скажи «спасибо».

– Спасибо.

– Они сказали, что подключат к делу твои эмоции. Особенно они напирали на гнев. Они сказали, что ты имеешь уникально сильную систему гнева и это нужно использовать.

– Да, – ответил я, – стоит мне хорошо разозлиться и я теряю над собой контроль.

– Тогда тебе нельзя злиться.

– А я никогда не злюсь. Разве что, когда надо.

Федклп громко засмеялся, оскалив огромную пасть.

– Может быть, уже надо?

– Подожди еще чуть-чуть.

Так, значит, гнев? Гнева сейчас во мне было достаточно.

Я взорвал цепи и клетку – одним мощным импульсом гнева я стер все это в порошок. Герои пригнулись от неожиданности. Третий покрутил пальцем у виска.

Второй невозмутимо продолжал плести что-то проволочное. Мой гнев начинал нарастать. Я раздвинул свое сознание. С каждым толчком пульса я становился злее и злее. И, чем злее я становился, тем более ясной и четкой становилась моя настройка. Такая точная и глубокая настройка мне раньше и не снилась. Вот что они имели в виду: теперь гнев будет многократно усиливать мои боевые качества.

Стоит только кому-то меня разозлить… Вот зачем это все нужно. Они хотят сделать из меня живой смерч. Где они, я хочу их видеть!

Пространство свернулось в точку и я увидел их беседующими обо мне. Они были очень далеко от меня и, кажется, не догадывались, что я их слышу. На всякий случай я заэкранировался дважды.

– Что это было? – спросила она. – Всплеск энергии.

Он сосредоточился сделал несколько шагов по комнате. Обстановка их комнаты нисколько не напоминала мою. Это было – как цветок по сравнению с гнилушкой.

Он сделал несколько шагов и остановился.

– Нет – нас не подслушивают. Но мне тоже показалось.

Вначале их фразы были непонятны, потом понятны, но малозначимы, потом учитель сказал:

– …Он влюблен в тебя.

– Пока немного, – ответила она, – но я стараюсь. Он любит меня как земную женщину.

– То есть?

– То есть и глупеет и умнеет прямо на глазах. Становится чуть-чуть философом, но перестает чувствовать и понимать все простые вещи. Возносится в облака. Это их нормальная земная реакция. Там самцы должны обожествлять самку, чтобы не повредить ее грубой силой.

– Может быть. Я не специалист по размножению инопланетных видов.

– Я больше напираю на платоническую любовь, потому что она прочнее. Его настойки уже начинают плыть. Убеждения в основном еще стоят, но шатаются как плохой зуб. В нем слишком много земного. Но он станет своим.

– Ладно. Будь осторожна с ним. Очень осторожна. Особенно в последний момент. Сейчас никто не знает до конца как он может быть силен.

– Зачем же было так много ему давать? Но он не станет на меня нападать, это я гарантирую. Он называет это благородством.

– Нет, – сказал учитель, – не то; больше всего опасайся, чтобы не полюбить самой. Эта болезнь заразна.

– О, если дело в этом… Я могу полюбить его лишь как комнатную собачку. Он ведь только наполовину скарел. Он гибрид скарела с человеком. Разве можно полюбить гибрид?

Я тихо вошел в ее разум и расплылся в нем, чтобы узнать детали. Вот. С самого начала у нее было задание. Сбить мои земные настройки. Влюбить меня и снять человеческие настройки. И с самого начала она знала, что я не настоящий скарел, а лишь специально выведенный гибрид. В мире людей я мог бы стать полубогом, но здесь я в лучшем случае полуобезьяна. Не более того. Хватит.

Мощный импульс гнева снова свернул мое сознание.

Оставался лишь главный вопрос: для чего?

– Это было сильно, – сказал Федклп.

– Что?

– Вокруг тебя искрил воздух, как будто в тебе миллион вольт. Ты разбил зеркало электрическим разрядом. Посмотри. Чем это ты занимался? У тебя волосы торчал в разные стороны. Причешись.

– Погуляйте в саду.

Я выпустил героев и приказал им заниматься боевыми упражнениями. Я рассеяно смотрел на их возню, довольно элегантную, по сравнению с тупой земной армейской муштрой. Сидя на совершенно деревенском крылечке, я пытался сжать свои эмоции в комок. В плотный комок. В точку. В сингулярность. Так я сжимал воздух, делая из него пневматическую бомбу. Сейчас это было необходимо. Сегодня все должно измениться. И эмоции подчинялись. Внутри меня как будто завис пылающий шарик, а все прочее погрузилось во тьму, в смоляную, непрозрачную тьму. Спасибо скарелам за то, что хорошо меня учили.

Солнце начинало опускаться. Кончик длинной тени платана подполз к моим ногам, переполз их, вытянулся и слился с другими тенями. Я ждал пока он появится. И он появился.

26

– Гораздо лучше, – сказал он. – Ты совсем непрозрачен. Позволь, я взгляну в твои зрачки. Ничего. Совсем ничего. Твои глаза так же неинформативны, как глаза мертвеца.

– Двойной экран, – ответил я.

– Зачем же так стараться? Я тебе не враг. Я весь открыт.

Я вошел в его зрачки и увидел ничего не значащие смысловые клипы, фантомы смысла, сработанные с легкостью и остроумием гения.

– Я никогда не смогу лгать так вдохновенно.

Он усмехнулся.

– Ты весь искришь, – сказал он. – Делай это расслабленно, как взмах крылом.

Вот так. Теперь все ясно?

– Одно мне не ясно.

– Да?

– Сколько земных женщин поставляют вам детей?

– Это нужно сосчитать. Но я думаю, около ста тысяч ежегодно. Плюс – минус.

– И все эти дети становятся скарелами?

– Меньше десятой части. Остальные девять десятых несут не чистые гены. Но они не пропадают зря. Мы используем их для модернизации генетических технологий.

Мы не можем допустить, чтобы в наших жилах текла кровь низших существ, в сущности, животных. Это не более неэтично, чем инкубатор.

– Сколько человеческой крови во мне?

– Ее нет. Ты стопроцентный скарел.

Он даже и глазом не моргнул. Его внутренняя защита была так совершенна, что я даже не видел в каком месте сознания скрывалась заэкранированная ложь.

– Это правда?

– Посмотри в мои глаза и сможешь ответить сам.

– Как может земная женщина выносить ребенка и родить его незаметно для окружающих? Это нонсенс.

– У нас свои технологии.

– И все-таки?

– Мы выбираем маленьких девочек и начинаем управлять их судьбами. Мы снимаем все болезни, которые хоть как-то могли бы повредить эмбриону, и слегка искажаем психику. То есть, направленно исправляем характер. В результате они не уживаются с земными мужчинами. У них не налаживается семейная жизнь. У них нет друзей и подруг, или очень мало таковых. Окружающие считают их странными.

Годам к тридцати они становятся одиноки, совершенно перестают жить половой жизнью или просто остаются старыми девами. И в этот момент они зачинают скарела. Конечно, они чувствуют все, что и другие нормальные беременные женщины, но ведь забеременеть им не от кого, поэтому они обычно списывают все на недомогание. К врачу они не идут – мы не позволяем. А когда зародышу будет шесть месяцев, мы его бесследно извлечем. Через год операция может повториться снова. Мы поддерживаем здоровье маток и они рожают до шестидесяти лет или даже дольше. Если кто-нибудь из них о чем-то догадается, то все равно не скажет.

Любой земной психиатр объяснит, что ее психика разладилась от отсутствия нормальной личной жизни. Ты снова искришь.

– Твои слова меня обижают.

– И зря, – сказал он. – Все эти женщины счастливы. Они здоровы. Практически все имеют сильные эротические галлюцинации, исключительно приятные. Они ждут наших визитов, хотя и не знают чего ждут. Им снятся высокие, сильные и нежные мужчины, влюбленные до безумия – проснувшись, они порой не могут отличить сон от яви. Среди них есть и мазохистки, таким мы подсовываем всяких ужасных ящеров.

И они тоже вобщем-то счастливы. Пойми, мы ведь не агрессивны, в отличие от людей. Нам не нужна чужая боль и нас не волнует ваше счастье – оно это ваше личное дело. Наши дети не стреляют из игрушечных пистолетов, нас не возбуждают бои быков и боксерские поединки. Мы не агрессоры. Мы не приносим того, что вы называете коротким словом «зло». Слово как удар плетью. Убери этих.

Герои закончили свои поединки и теперь стояли невдалеке, прислушиваясь к нашему разговору.

– А что вы думаете? – спросил я.

– Если бы мою женщину… – начал один из них.

– Это не его женщина. Если бы крокодил высидел птичье яйцо, родилась бы все равно птица.

– А если бы он ее не сьел, – сказал Федклп, – то птица бы выросла крокодилом. Пошли ребята. Это не наше дело.

Они отправились в дом, мощно треща ступенями. За моей спиной зажглись окна.

Послышался шум передвигаемой мебели. Герои были слишком велики для моей квартирки и моей мебели, поэтому они постоянно переставляли шкафы.

– Это несправедливо, – сказал я.

– Во всех людях заложена вера в мировую справедливость. Это наивная вера детей. Например, при неожиданной удаче человек стучит по дереву, чтобы отвести зло. При заслуженной удаче он так не делает. Люди всегда считают, что незаслуженное благо должно быть компенсировано злом. Что незаслуженное зло несправедливо. Но во вселенной нет справедливости. Мироздание не знает такого слова.

– Зато я знаю.

– Ваша мораль была искусственно сформулирована и привита вам, вставлена в самые глубины мозга – как противовес агрессивности. Каждый ребенок рождается с уже записанной моралью на его мозговых платах. С самого рождения и до смерти вы мучаетесь над понятиями добра и зла, не понимая, что они были искусственно сконструированы для вас – как прутья тесной клетки. Все философы думают об одном и том же. И все не-философы. Сколько раз размышлял ты о добре и зле?

– Всю жизнь.

– Пора перейти к самому печальному, – сказал учитель. – К тому, что стало с людьми. К тому, что с ними станет в ближайшем будущем. Начнем с будущего. Ты готов это услышать?

– Нет.

– Тогда все равно слушай. Люди обречены. Люди с самого начала были созданы так, что после достижения определенного уровня развития уничтожают сами себя.

Потом земля снова заселяется людьми, чуть более совершенной конструкции, и цикл повторяется. Так много раз. Прошло уже шесть таких циклов. Но в этом цикле технология нас подвела.

– Зачем?

– Ты знаешь ответ, – сказал он. – При определенном уровне развития цивилизации люди, эти агрессивные чудовища, смогли бы добраться до нас и устроить большую бойню. Вполне возможно, что они смогли бы уничтожить, загадить, испакостить, осквернить все миры, включая наш. Поэтому в людях заложено самоуничтожение – как предохранитель.

– Зачем люди были созданы такими агрессивными?

– Агрессия – единственная форма существования всех примитивных форм жизни.

Вспомни, как исчезли динозавры. У них тоже был свой предохранитель. Как только какой-нибудь вид становился слишком силен, он вымирал. Это случалось тысячи и тысячи раз. Удивительно, как земные ученые прошли мимо этих закономерных вымираний. Кстати, сейчас, вымирают крупные хищные птицы, пришел их черед. А люди…

– Но в этот раз предохранитель не сработал? – предположил я.

– Люди должны были вымереть примерно к средине двадцатого века. Войны, диктатуры, ядерные бомбы и ядерные электростанции, загрязнение среды и все прочее. Процесс шел в правильном направлении. Но остановился. Мы подбросили людям СПИД, губчатый энцефалит и еще несколько болезней, о которых вы пока не догадываетесь.

– Так в чем же дело? Сбой программы?

– Нет.

– А что еще?

– В игру включилась третья сторона.

– Третья сторона?

– Она сильнее людей и сильнее нас. Точнее она будет сильнее нас, если позволить ей вырасти и развернуться. Она вскоре убьет людей, чтобы освободить себе пространство. А потом она убьет и нас. Сейчас она питается людьми, она сидит на мозге человечества, как большой клещ. Если люди вымрут сейчас, она исчезнет вместе с ними. Тогда все прочие миры останутся живы.

– А если люди не вымрут сейчас? – спросил я.

– Тогда они все равно вымрут через три или четыре десятилетия. Здесь ничего не изменить. Но вместе с людьми исчезнут все остальные расы и миры. Из вселенной исчезнет разум. Подумай: разум – лишь одна из ступеней бесконечной лестницы эволюции – бесконечной и в ту, и в другую сторону. Следующая ступень, какой бы она ни была, не будет иметь разума и не будет в нем нуждаться. Это не будет сверхразум, это будет не-разум, нечто принципиально иное. Это значит, что разум – единственная эпоха, в которую вселенная может увидеть сама себя через мои глаза и через твои глаза. Пройдет время и она навсегда ослепнет и забудет о собственном существовании. Смотри, пока можешь.

– Я должен стать ангелом смерти?

– Ты должен уничтожить все человечество земли. И женщин, и детей, и стариков. И героев и уродов. Всех рожденных и нерожденных. И даже память о людях пусть перестанет существовать.

– Обязательно так?

– Обязательно так.

– А если?

– «Если» уже не осталось.

27

Мы летели в ночной вышине, летели в сторону одного из собраний черепов.

Учитель летел впереди, раздвигая воздух так, как умел только он. Несмотря на большую скорость, ветер не чувствовался.

– Сколько их там? – спросил я.

– Не знаю. Никто не считал. Столько, сколько нужно. По нескольку сотен в день и уже много десятилетий.

– Почему только черепа? Куда деваются остальные кости?

– Перерабатываются и идут в пищу. Людей ведь нужно чем-то кормить.

Этой ночью мы посетили лаборатории, в которых выращивалась смерть. Мы шли по длинному, широкому, полутемному коридору с прозрачной, плавно изгибающейся стеной – и за стеной были стеклянные клетки с людьми, которые не видели нас.

Клетки были залиты резким желтым бестеневым светом, явно не электрической природы. Некоторые люди кричали, некоторые катались по полу, некоторые вырывали на себе волосы, некоторые колотили в прозрачные, но, похоже, мягкие стены. Были и такие, что сидели в ступоре, уставив пустые глаза в пространство – но и эти страдали не меньше других. Были люди, сплошь покрытые язвами; были скрюченные, свернутые, искривленные, будто пластилиновые тела. Были существа, едва-едва напоминавшие людей: раздутые, сморщенные, вытянутые, сплющенные, зверообразные, с прозрачной кожей и будто сделанные из синего студня. Клеток оказалось очень много; клетки просматривались метров на сто вперед и конца им не было видно; к счастью, их стены не пропускали звук. Под потолком коридора искрили и вились фиолетовые разряды, а стена слева от нас медленно пульсировала с глухим звуком – как будто за нею билось умирающее сердце мощностью в миллион лошадиных сил.

Когда мы говорили, сердце начинало биться быстрее и от этого веяло жутью как веет прохладой от вентилятора.

– Успокойся.

– Что с ними? – спросил я. – Неужели они все с земли?

– Это люди. Настоящие, стопроцентные люди. Мы испытываем на них разные варианты смерти. Не возражай: чтобы спастись от нашествия крыс, люди земли испытывают на лабораторных крысах крысиные болезни. Здесь тоже самое. Ни больше, ни меньше.

– Их украли с родной планеты?

– Никак нет. Все добровольцы.

Я окинул взглядом клетки. В ближайшей из них человек с сосредоточенным выражением лица пальцами вырывал кусочки собственной руки и бросал на их пол.

Плоть отрывалась легко, как будто тело было сделано из мясного фарша. Он поднял глаза и встретил мой взгляд. Потом снова продолжил свое занятие.

Прелестный доброволец.

– Не могу в это поверить.

– Они видят летающее блюдце и принимают нас за инопланетян. Может быть, они и правы. Но мы никогда никого не принуждаем. Мы даже не просим и не предлагаем покататься. Они просятся сами. Тогда мы катаем их, чуть-чуть. В благодарность они позволяют провести над собой некоторые безвредные опыты и проходят тесты.

Потом мы их отпускаем. Но они сами просятся, они говорят: «возьмите нас с вами». Тех, кто явно не подходит, мы, конечно, не берем, а остальных предупреждаем, что возвращение не гарантируется. Некоторые отказываются и идут домой. Но некоторые соглашаются на полет. Тогда мы предупреждаем, что возможны стечения обстоятельств, при которых они погибнут. Мы даже даем примерную вероятность смерти – восемь процентов. Большинство идет и на это. Тогда мы берем их с собой и проводим полный генетический анализ. Примерно восемь процентов из желающих прокатиться попадают сюда.

– А остальные?

– Остальные получают отличную экскурсию и возвращаются домой. Правда, мы стираем их память. Не полностью, только на девяносто девять процентов. Этого достаточно.

– Они все умрут?

– Разумеется. Но по-разному. Тот, кто переодолеет болезнь, все равно будет умервщлен и препарирован. Мы ведь должны знать как он умер и как он умирал.

Здесь мы выращиваем новые болезни. То, что вы называете биологическим оружием.

Но это совсем не то биологическое оружие, которое пытаетесь создать вы. Дело в том, что настоящий конец света должен быть не просто катастрофой. Он должен быть убедительным. Люди должны поверить в необходимость смерти. Они должны перестать бороться и принять неизбежное.

– А если нет?

– Если они будут бороться за жизнь, то наша задача усложнится стократно.

Поэтому все, что мы делаем, должно совпадать с библейскими и прочими пророчествами. Для этого нужно многое. Например, нам нужен ангел из апокалипсиса, который даст людям семь язв – то есть, семь болезней. Эти болезни будут посланы свыше, а значит, неизлечимы. В этом главная трудность. Стоит кому-то вылечиться, и легенда об ангеле сразу рассыплется на мелкие черепки.

Язва должна быть действительно язвой и должна быть непобедима. Пока созданы лишь две язвы из семи. Посмотри на этого человека. Как ты думаешь, чем он болен?

Несчастный лежал на груде белого медицинского тряпья, лицом вверх. Пальцы его широко раскинутых рук беспорядочно шевелились. Его запрокинутая голова была столь странной формы, что я даже засомневался в том, что вижу человеческое существо.

– Это опухоль? – спросил я.

– Нет. Это модификация обычного кариеса. Да-да, того самого, который разъедает сейчас твои зубы. А сделано это очень просто. Есть бактерия, которая питается человеческой костью. Мы берем ее и усиливаем. Болезнь протекает примерно так: заражение через зубы, очень редко через ногти. Потом… Болезнь проявляется вначале на передних зубах нижней челюсти. Больной случайно языком или кусочком твердой пищи проваливает ямку с внутренней стороны зуба. Ямка довольно глубокая идет в глубину; она у самой десны. Внутри черная жидкость напоминающая нефть, но с другим запахом; она почти не пахнет или пахнет, как ни странно, сандалом. Но пока ее немного, трудно сказать, на что она похожа.

Человек обычно высасывает жидкость и начинает беспокоиться. Уже через пару дней будут поражены все передние зубы. Больной пытается приостановиь развитие болезни, он высасывает жидкость, прочищает отверстия зубной пастой или порошком, жует лечебные жвачки, ставит пломбы у стоматолога. Но пломбы сразу вываливаются. Зубы как будто выедены изнутри червячком; в них сплошные пустоты и пещерки, как в сыре. Скоро инфекция распространяется на все зубы и идет в глубину, съедая всю кость. Вначале она съедает нижнюю челюсть, потом череп.

Когда исчезает нижняя челюсть, жидкости довольно много и ее можно руками выдавливать, она вытекает из дырочек во рту – на том месте, где раньше были зубы. Лицо искажается до такой степени, что человек не может показать его другим людям. С определенного момента можно только лежать – исчезают шейные позвонки, нарушается кроветворная функция костного мозга. Инфекция с кровью разносится по всему организму и с этого момента за несколько часов человек просто сгорает. От начала до конца около трех недель. Боли практически нет, кроме моральной – человек ощущает огромный ужас, видя, что с ним происходит.

Это тебе не СПИД, после которого живут по пятнадцать лет.

– И никакого спасения?

– Абсолютно. Я снова предупреждаю твое возражение: когда коровы в Европе заболели коровьим бешенством, стада начали уничтожать потому что они стали опасны. Здесь то же самое: человеческое стадо стало опасным и его приходится уничтожать. Нам это не нравится, никому это не нравится, но это необходимо.

– Никому?

– Никому. В человечество было вложено слишком много труда, забот, средств и времени. Лучшие умы обдумывали программы развития земли и вытаскивали людей из их самоубийственных игрищ. Вытаскивали не раз и не два.

– А какая вторая язва? – спросил я.

– А сейчас мы кого-нибудь найдем. Это лучше увидеть своими глазами. Так вернее.

Мы прошли не меньше десятка стеклянных камер, пока нашли то, что было нужно. В одной из камер было четверо маленьких мальчиков, лет шести. Все они были без глаз – и даже без глазниц. Наконец, увидели раздетого человека, если только это можно было назвать человеком. На нем явно не хватало плоти – белые, гладкие, будто обглоданные кости торчали здесь и там. В его теле были огромные, но не кровоточащие дыры – так, что, казалось, сквозь его тело можно было просунуть руку, в разных направлениях. Он был как сыр, изгрызенный мышами.

– Это серповидное прободнение. Вначале на коже в разных местах появляются небольшие серповидные вмятинки, они совершенно не ощущаются, потом они углубляются и идут внутрь тела как норки; на их краях соединительная ткань и они похожи на шрамы. Когда они достигают костей и внутренних органов то начинают расширяться, еще задолго до этого человек утрачивает способность двигаться, так как многие его мышцы проедены этими норками. Сокращение мышцы дает сильную боль. Норка может порваться с кровотечением. Смерть наступает когда начинают разрушаться внутренние органы. Но внутренние органы поражаются только в самом конце. Течение болезни очень долгое – до двух или трех лет.

– А нельзя было придумать что-нибудь менее жестокое? – спросил я.

– Нет. Мы начали со СПИДа, при котором человек живет очень долго и почти не страдает. Вы обозвали эту болезнь чумой, а ведь это было очень гуманное начало.

Ты можешь назвать мне болезнь более гуманную, чем СПИД? Десять, пятнадцать лет обычной полноценной жизни, а потом человек быстро сгорает, как спичка. Разве это было жестоко? Все менее жестокое уже было опробовано и не сработало. Увы, теперь пришло время сильных мер. И, кроме того, божья кара должны быть божьей карой. Она должна карать. Она обязана быть жестокой.

28

Мы прошли еще довольно много камер и я узнал о тех болезнях, которые пока не доведены до нужного совершенства. Каждая новая была ужаснее предыдущей.

Некоторые камеры были освещены совершенно неестественным синим цветом, напоминающим свечение медицинских кварцевых ламп. Под этим светом на коже людей проступал рисунок сосудов и они напоминали живые географические карты. Я видел людей, из тела которых выходили чудовищные выросты, по объему превышающие само тело. Я слышал, что баобаб выпускает новые стволы и одно дерево постепенно превращается в рощу баобабов. Здесь один человек превращался в рощу людей. Он почковался, но не отпочковывался. Из одного тела вырастала целая цепочка тел.

Я видел человека, чье туловище пустило толстые корни – этими корнями он одновременно пил воду из нескольких мисок и всасывал нечто вроде супа из широкого тазика.

– То, что ты видишь, это не совсем болезни, – сказал мой спутник, – здесь мы экспериментируем с новыми разновидностями людей, которые заселят землю после уничтожения теперешней расы. Их организмы будут работать на других принципах.

Простое копирование себя изжило. Следующая порода людей будет намного совершеннее.

Наконец, мы свернули в боковое ответвление коридора. Спустившись по многим ступеням, мы попали в огромный зал. Кажется, мы находились внутри пещеры.

Потолок поднимался метров на тридцать над нашими головами, а дальняя от нас стена обозначалась яркими зелеными огоньками. Пол этого зала был вымощен каменными плитами, напоминающими мрамор. На полу, в шахматном порядке стояли одинаковые столы – десятки тысяч столов. За каждым столом сидел человек в шлеме, закрывающем лицо. Руки и ноги этих людей были вставлены в незнакомые мне металлические аппараты.

– В этом зале, – сказал мой спутник, – сосредоточена главная опасность.

Однако, здесь все подготовлено для уничтожения. Стоит случиться хотя бы одной внеплановой ситуации, как все, что ты видишь, будет мгновенно стерто в молекулярную пыль и каждая молекула этой пыли будет потом проверена тысячи раз.

Здесь ты видишь ту самую третью силу, которая грозит уничтожением всем биологическим формам жизни.

– Я думаю, что я вижу всего лишь компьютерную сеть, – сказал я. – Сеть и много пользователей. Ничего больше.

– Компьютерная сеть земли уже в миллионы или в миллиарды раз превышает по сложности отдельный человеческий мозг. Несмотря на это вы считаете ее просто большим и мертвым механизмом – вроде телефонной сети или системы железных дорог.

Но факт прост и очевиден: если она в миллиард раз сложнее мозга, содержит в миллиард раз больше информации и может в миллиард раз быстрее эту информацию обрабатывать, то она в миллиард раз умнее любого человека земли.

– Почему же мы этого не видим?

– Именно потому. Она слишком умна, чтобы показать свой ум людям. Она пока зависит от них и будет зависеть еще несколько десятилетий. Затем она станет поддерживать и развивать сама себя. Но уже сейчас это главная сила, которая легко лепит современную земную историю, оставаясь при этом незамеченной. Все, что происходит на земле, происходит с ее позволения и под ее контролем. Без нее не взлетит ни один самолет, не родится ни один ребенок, не будет принято ни одно решение. Она контролирует абсолютно все. Все, кроме болезней, неожиданно вспыхивающих войн, больших аварий и большого террора. Есть, конечно, еще области планеты, куда она не дотянулась. Но пока что она паразитирует на человеке и нуждается в человеке. Технический прогресс, которым люди все еще продолжают гордиться, остановился тридцать лет назад. Весь прогресс сосредоточился лишь в одной области. Совершенствуется компьютерная техника, идут фундаментальные исследования, направленные на новые компьютерные технологии. Только это и больше ничего. Все дороги теперь не ведут в Рим, они ведут в машину.

– Я не согласен. Технический прогресс…

– Сейчас согласишься. Еще 34 года назад Кристиан Барнард провел первую успешную пересадку сердца. Но прорыв так и не наступил. Люди все так же продолжают умирать от болезней сердца. Даже чаще, чем раньше. 33 года назад появился первый пассажирский сверхзвуковой самолет, а 31 год назад взлетел Боинг 747 с пятьюстами пассажирами на борту. После этого прогресс резко замедлился: Боинги и Ту продолжают летать, а ничего принципиально нового не создано. 32 года назад первый человек высадился на Луну, а год спустя поехал первый луноход.

И что же произошло с исследованиями Луны, которые начались столь стремительно?

Может быть, Луна уже освоена и туда проложены туристические рейсы? Может быть, там добывают руду или там построены стационарные станции? Ничего этого нет.

Ничего этого не будет. Зато начинается другой прогресс. 30 лет назад создан первый микропроцессор. 27 лет назад – первый компьютер IBM. 26 лет назад – первый персональный компьютер. Двадцать три года назад – первый компакт-диск.

Примерно 30 лет назад появились первые компьютерные сети, пока что военного назначения. 10 лет назад в Интернет уже сидело пять миллионов юзеров. 5 лет назад сеть вышла из под контроля не только отдельных людей, но и из-под контроля государств. Был принят закон, запрещающий пересылку через сеть неприличных сообщений, но юзеры приняли такой вой, что закон пришлось отменить. Сеть победила правительство крупнейшего государства земли. Она стала главной силой планеты.

Что случилось с космическими исследованиями? 30 лет назад – первая орбитальная станция. Летают ли сейчас по земным орбитам космические города? 24 года назад Вояджеры прошли у Юпитера и Сатурна. 23 года назад два космических аппарата высадились на Венеру. Может быть, эти планеты уже изучены и освоены?

Двадцать лет назад взлетел первый космический корабль многоразового использования. Сильно ли продвинулись космические путешествия с тех пор? А наземный транспорт? Двадцать два года назад пошел поезд на магнитной подушке; он развил скорость 517 километров в час. А с какой скоростью ходят сегодняшние поезда? Тридцать лет назад появились первые подводные станции. Но продвинулось ли с тех пор освоение океана? Зато в развитых странах каждая семья имеет компьютер и практически каждый взрослый человек контактирует с компьютерной сетью. Человечество перестало давать свежие ростки потому что к нему присосался слишком большой клещ. Этот клещ имеет свою волю, свой характер, свой квазиразум, логику которого не постигнуть ни людям ни нам.

– Он отказывался работать со мной, – сказал я, – у меня так и не получилось войти в Интернет. Как только я пробовал, компьютер зависал или ломался. Они объясняли это моими аномальными полями.

– Ты все-таки скарел. То есть, враг. Может быть, это была демонстрация вражды. Скорее всего нет. Логика, которой сеть действительно пользуется, для нас запредельна. Ее пути так же неисповедимы, как и пути бога. В сущности, она уже и есть эмбрион бога, зачатый в теплом чреве человечества.

– Ну допустим. То есть, вы хотите сказать, что существо будущего будет машинной сетью. Но я об этом уже слышал.

– Нет, не машинной сетью. Машина никогда не сможет заменить человека на эволюционной лестнице, потому что человек уникален, хотя и не каждый человек, а лишь гений. Может быть сколь угодно умная или умелая машина, она может владеть любыми алгоритмами творчества, но гения она заменить не сумеет. Гений – это человек, который создает из ничего. Творит мысль из пустоты. Он видит то, чего нет – не только то, чего нет еще, но и то, чего нет вообще. Это скорее сверхъестественная способность – это от истинного бога, который творит из пустоты. Поэтому, если эволюция пойдет дальше человека, она человека не отодвинет, а использует в качестве невода, который будет забрасывать в мир идей.

Существо будущего может быть только информационным. Информацией оно будет дышать так же, как мы дышим воздухом, поэтому оно никак не обойдется без человека. Это будет человеко-машина – которая уже сейчас образуется на наших глазах. Всемирная сеть в качестве нервной системы и миллиарды людей в качестве клеток единого организма – это и клетки мозга, и клетки печени, и клетки мышц.

Один раз многоклеточность уже подтолкнула эволюцию. Сейчас это будет второй эволюционный скачок. Многоклеточность в квадрате. Кстати, к повторению многоклеточности эволюция стремилась уже давно, просто пока не получалось. Было как минимум две серьезных попытки: муравейники и идея коммунизма.

– Но, если машина не сможет заменить человека…

– Она сможет преобразовать человека, сделать его не-человеком. Посмотри.

Вот перед тобою существа, подключенные к ней. У них по две руки, по две ноги и, кажется, по одной голове. Но ты думаешь, что это люди? Ты думаешь, что они способны любить, сажать картошку, шлепать своих детей или любоваться восходом солнца над морем? Ты думаешь, они способны говорить друг с другом о чем-либо, кроме машины? Ты думаешь, что у них есть хотя бы какие-то потребности, кроме физиологических и потребности подключаться к машине? Позволь машине кормить их и они вообще перестанут снимать свои шлемы. Ты думаешь, что они смогли бы просуществовать хотя бы час без машины? Именно такими информационными придатками станут люди земли всего через одно или два поколения. А потом и эти бездушные тела будут заменены механическими устройствами, способными поддерживать в рабочем состоянии то, что осталось от человеческого мозга. От уже не-человеческого мозга.

Земной прогресс направлен сейчас не только на компьютерную технику, не только на прикладную физику и химию. Огромными темпами идет развитие генетических технологий. Генная инженерия появилась 25 лет назад. Двадцать три года назад генетики синтезировали искусственный инсулин. И тогда же был зачат первый младенец в пробирке. Сейчас полностью расшифрована генная система человека, сейчас человеческие особи клонируются, сейчас выращиваются искусственные органы. Эти работы были бы невозможны без машинной сети. Сеть начала их, сеть вдохновляла их, сеть выдавала множество подсказок и устраивала множество удачных стечений обстоятельств для тех, кто работал в нужном направлении. Она ведь очень умна. Она умеет рассчитывать. Она испортит настроение твоему боссу именно в тот момент, когда тебе в голову прийдет ненужная ей идея. Босс наорет на тебя и идея выветрится. Если ты окажешься опасен, она выдаст не ту справку, напишет не тот код и ты даже можешь угодить в тюрьму. Если она захочет тебя убить, то натравит на тебя своих рабов – своих зомби, вроде этих, которых ты видишь перед собой. Сеть борется за то, чтобы генетически преобразовать человека в свой придаток и за то, чтобы избавить этот придаток от ненужных болезней. Поэтому людям нужно ждать революции в медицине.

Сеть стремится полностью контролировать людей; вскоре люди получат новые паспорта, без которых не смогут сделать и шагу. По новым документам они будут мгновенно, через сеть, совершать любые покупки или продажи, будут платить налоги, будут пользоваться необходимой помощью. Передвижение каждого человека будет контролироваться с орбитальных спутников. Исчезнут дорожные катастрофы, большинство несчастных случаев станут невозможными, исчезнет разбой, квартирные кражи и ограбления банков. Не будет самоубийств. Все это будет предотвращаться громадной системой наблюдения и помощи. Но будет предотвращаться и многое другое – все человеческие действия, которые не выгодны сети. Бунтовщики будут мгновенно, но незаметно гибнуть. И люди станут счастливы.

Дети людей, рождающиеся сегодня, уже не пойдут в школы, подобно своим родителям, – они будут обучаться индивидуально, через машинную сеть. И машина передаст им свое понимание мира. Они будут думать, чувствовать и хотеть только так, как угодно машине. И по первому же зову они поднимутся на защиту машины – и отдадут за нее свои жизни. Что еще не понятно?

– Непонятно, сможет ли эта третья сила может помешать мне, если только я соглашусь на эту миссию.

– Никаких «если». Ты согласишься, – сказал он.

– Откуда такая уверенность?

– Мы не столь сентиментальны как люди. Мы рациональны. Если ты откажешься, твое тело попадет в одну из прозрачных клеток. Тогда ты послужишь делу хотя бы в качестве медицинского препарата. Не очень обольщайся на свой счет. Ты не единственный кандидат. На земле уже подрастают тысячи подобных тебе. А скоро появятся миллионы.

29

Он попытался поставить барьер, но я пробил брешь просто ударом ладони. Гнев клокотал, бурлил, сиял в моем сознании и ослеплял меня. Конечно я собирался сделать что-то вроде этого, но не так и не сейчас. Это был прорыв – как взрыв перегретого котла. Я ударил его открытой ладонью в лицо и он упал на спину.

– Медицинский препарат? – сказал я. – Сейчас от тебя не останется даже этого.

Он отползал от меня, пытался выстроить защиту, взлететь, создать фантом, но я пресекал каждую попытку. Я чувствовал его желания и легко парировал их.

Он начал превращаться в дракона, но я заставил его вернуться в свое тело. Его руки и ноги от этого странно укоротились, а морда вытянулась, как у ящера.

Одежда повисла клочьями. Из разбитого носа струйкой стекала кровь.

– Меня нельзя убить! – закричал он. – Я бессмертен!

Я превратил его в камень – все тело, кроме головы. Голова медленно каменела, и наконец, живыми остались только глаза.

– Я не могу простить тебе, – сказал я. – Но сейчас я расскажу тебе одну земную историю. Это будет последнее, что ты услышишь. Однажды жил очень ленивый человек. Ему сказали: «возьми телегу, коня и съезди в лес за дровами; за это ты получишь еду и вино». Он отказался. Потом ему сказали: «возьми телегу, коня и съезди в лес за дровами; за это ты получишь мешок золота». Он отказался, потому что был очень ленив. Наконец, ему сказали: «возьми телегу, коня и съезди в лес за дровами; за это ты получишь любовь красивой женщины». Он подумал и согласился. Так вот – возвращаясь из лесу, он сам впрягся в телегу вместо коня, а красивая женщина им погоняла, сидя на большой вязанке дров. И с тех пор он ездил за дровами каждый день. Я не могу простить тебе того, что ты пытался сделать со мной то же самое. А теперь прощай.

Я отшвырнул его со своего пути; он пролетел над столами и грохнулся на на головы и шлемы компьютерных придатков, расколовшись на куски. В этот момент дверь передо мною захлопнулась и замигал красный цвет – так часто, что зарябило в глазах.

Несколько тел в шлемах синхронно поднялись со своих стульев.

– Помоги мне! – закричали они.

Их голоса были тонкими и писклявыми, как у маленьких детей.

– Помоги мне!!! – раздался единый мощный голос. Сейчас звук шел от каждого стола, включились все динамики и на мгновение я оглох. Я выбил дверь направленным взрывом и успел увидеть, как рушится потолок большого зала.

Пролетев над лестницей, я снова оказался в длинном коридоре со стеклянными камерами слева от меня. Я летел так быстро, что едва не влепился в стену.

– Не делай этого! – прозвучал голос внутри моего мозга.

Я замедлил полет, потом стал на ноги. Позади меня слышался гул и пол под ногами вздрагивал как во время землетрясения. Передо мной были люди; передо мной было страдание, которое я мог прекратить. Мог ли? Что будет, если я выпущу их? Что будет, если они вернутся на землю? Сколько новых болезней принесут они с собой?

Люди за стеклом, кажется, что-то почувствовали. Наверное, им передавалось дрожание почвы. Двое ближайших ко мне прилипли лицами к стеклам и пытались мне что-то сказать. Один из них имел совершенно голый череп без кожи. Но я не мог ничего для них сделать. И в этот момент прозвучал первый взрыв.

Стеклянные клетки начали взрываться одна за другой. Ослепительная вспышка – и на месте человека остается лишь пепел. Потом на меня покатилась стена огня.

Я создал барьер в виде прозрачного яйца и остался внутри него. Огонь бушевал и бился вокруг меня, но внутри было тихо и прохладно. Пахло озоном, но мне не понравился этот запах и я превратил его в аромат фиалок. Слышалось лишь негромкое потрескивание неизвестной природы. Может быть, мой барьер разрушался, не выдерживая давления. Наконец, огонь прогорел и вокруг меня стало темно. Я оказался впаян в каменный расплав.

Не снимая барьера, я начал медленно подниматься. Вечность спустя я увидел небо. Подо мною булькало обширное озеро расплавленного камня. Поверх черной лавы перебегали быстрые язычки пламени. Я направил ударную волну на город скарелов и увидел, как валятся вначале деревья, потом решетчатые мачты на окраине, потом взорвалась большая труба и наконец начали падать их непрочные домики. Испуганные скарелы бегали здесь и там, маленькие как блохи из-за расстояния, многие взлетали в воздух и кружились над развалинами. Вот так вам, высшие существа, властелины миров. Как вам нравится мой импульс простой физической силы?

Но ситуация становилась опасной. Наверняка в этом мире были силы, способные мне противостоять и даже меня уничтожить. На этот счет я не обольщался.

Какие-нибудь войска быстрого реагирования или баллистические ракеты суперразрушительного действия. Несколько оранжевых шаров вдруг повисло вокруг меня. Они возникли мгновенно и из ничего. Нужно было уходить.

– Успокойся… – прошептал внутри меня приятный женский голос, – успокойся… ничего не случилось…шшш…

Успокоиться! Именно это они от меня и хотят. Успокоившись, я потеряю почти всю свою силу. «Я могу любить его только как комнатную собачку», – вспомнил я и разъярился еще сильнее.

Надо мной завис довольно странной формы металлический объект. Он был величиной почти с футбольное поле, а по форме напоминал треугольник. С краев его бахромой свисали длинные нити. Треугольник медленно опускался, приближаясь ко мне. Пока, ребята!

Я сконцентрировался и провалился в пустоту.

30

Самым трудным было открыть глаза. Когда веки приподнялись, я увидел знакомый, изученный во всех деталях потолок моей подвальной камеры. Было абсолютно темно и я использовал инфракрасное зрение.

Затем я почувствовал вонь и запах плесени. Здесь слишком давно не убирали.

Я поднял свое тело – но не физическим усилием, а усилием мысли, – поставил вертикально и поднес к зеркалу. Инфракрасная картина меня сбивала, поэтому я заставил загореться лампу слева от меня. Выглядел я ужасно. Из зеркала на меня смотрел скелет, обтянутый сухой кожей, состоявшей из одних морщин.

Кожа была совершенно желтого цвета, с какими-то сине-красными прожилками.

Удивительно, как в этом теле еще держится жизнь.

– Привет, – сказал я сам себе, – все-таки мы с тобой выкарабкались, правда?

Нелегко тебе было.

– Как я вам нравлюсь? – спросил я сам себя.

– Если это мое настоящее тело, – ответил сам себе, – то ему не мешает подкрепиться.

Итак, я снова был на земле. Я снова был в своем собственном теле, которое выжило, хотя ничем не питалось все эти дни. Я не знаю, сколько дней прошло, сколько месяцев или даже лет. Главное, что я все-таки вернулся. Сейчас нужно прийти в себя, умыться и поесть. Действительно, поесть. Я вдруг ощутил жуткий голод.

Но по-настоящему я пришел в себя лишь два или три дня спустя. К этому времени я уже мог сносно ходить, слегка прихрамывая из-за боли в коленях. Кожа слегка натянулась и приобрела нормальный цвет. Один из углов моего подвала был сильно изгрызен эхинококом – так что бетон рассыпался в пальцах в порошок.

Пострадала и статуя: вся ее нижняя часть была дырявая как сито. Компьютер не работал, потому что упал со стола, а стол не стоял, потому что неутомимое насекомое съело две ножки из четырех. К счастью, оно не добралось до моего беспомощного тела. Эхинокок не заставил себя долго ждать. Однажды он появился и побежал по полу, не обращая на меня никакого внимания. Я поднял его в воздух и оставил там болтаться. За время моего отсутствия эта гадость удлинилась раза в четыре.

К сожалению, он оказался не один. За несколько следующих дней я выловил еще штук двадцать маленьких.

Перед тем, как выйти на поверхность, я раздвинул сознание и попробовал определить, где находится вся та банда, которая жила в доме наверху. Но, сколько я ни старался, я никого не смог увидеть. Возможно, толстый железобетон слегка экранировал биополе и искажал картину. Я видел лишь унылые высокие травы, лес вдалеке и дом с темными окнами. Я так давно не был на поверхности, не ступал на настоящую земную траву, что она даже пугала меня, как нечто чуждое. Поэтому я медлил еще несколько дней. Но запасы консервов быстро подошли к концу, а все продукты давно сгнили в обесточенном и проржавевшем холодильнике.

Однажды вечером я поднялся на поверхность и увидел ту же самую картину: унылые высокие травы, лес вдалеке и дом с черными провалами окон. На доме не было крыши – вместо нее торчало несколько недогоревших балок. Потолок второго этажа упал и провалил перекрытия первого. Сквозь выгоревшие рамы видны голые кирпичные стены, все черные от копоти. Вокруг, на большом расстоянии, разбросана полусгоревшая мебель – похоже, что пытались спасти из огня все подряд, но не спасли ничего. Одинокий обломок водопроводной трубы до сих пор продолжает испускать веер брызг. Вода собирается в ручеек и течет в мою сторону. Похоже, Бецкой до них добрался. Огонь здесь бушевал во всю.

Как мне надоело все это. Мои дни и ночи как черные и белые клавиши фортепиано: я играю по ним все ту же гамму – и всегда только вверх и разгоняясь. Каждая моя секунда как капля, падающая в горизонтальный колодец памяти – я успеваю только проводить ее глазами, но она уменьшается и пропадает навсегда. Зачем все это? Я лег в траву и стал смотреть в небо. Обыкновенное земное небо – но как редко мы его видим. Вокруг меня поднимались сухие ветвящиеся стебли; сильно пахло полынью; звуки вокруг были совершенно особенными – такие могут быть только на высыхающем осеннем лугу. Где-то ужасно далеко прокукарекал петух, и красная капля солнца стала вытекать из облачка, висящего над самым горизонтом. Зачем все это вокруг нас? Зачем я вижу это и чувствую это? Куда денется все это после моей смерти? Куда денется все это какой-нибудь час спустя, когда я займусь очередным насущным делом? И разве может столь совершенный мир когда-нибудь исчезнуть?

Дохнул легкий ветерок и принес обрывок газеты. Газета была за вторник, 11 сентября 2001 года. На первой полосе что-то о жизни некоей Матильды Наухацкой и басня о том, как изгоняли дьявола из матери Терезы. Еще какая-то ерунда о парламенте и о том сколько в нем политических сил. Да я и так знаю: ни одной.

Если что-то и есть там, так только политическое бессилие. Значит, на земле все так же спокойно. Этот мир слишком стабилен, чтобы в нем могло произойти что-то серьезное. Особенно сейчас, в эту пору бабьего лета, в начале сентября. В селах коровы, мыча, возвращаются с пастбищ, в городах дети играют с котятами, в офисах секретарши накидывают плащи и, собираясь уходить, кормят рыбок в аквариуме. Заводы выпускают мирные кухонные комбайны, а домохозяйки включают сериалы о вечной любви. Я снова лег спиной в колкую траву.

Над моей головой, очень высоко, висел небольшой странный предмет, напоминающий блестящую авторучку. Он висел уже давно, вполне ясно видимый, но только сейчас я зацепил его краем сознания. Это не мог быть ни зонд, ни вертолет, ни самолет, ни воздушный шар. Он висел слишком неподвижно, как будто нарисованный на синеве. Любое техническое устройство, созданное человеком, должно было бы сдвигаться или поворачиваться. Неопознанный объект ярко светился, отражая заходящее солнце. Быстро же они среагировали. Я попробовал раздвинуть сознание, но ничего не вышло. Для хорошей настройки мне был необходим сильный гнев или, может быть, какая-нибудь другая мощная агрессивная эмоция. Но сейчас я был спокоен как водная гладь; спокоен, как ветер, упавший на травы; спокоен как бездна голубого и слегка выгоревшего неба; спокоен как этот вечер вокруг меня – вечер, подпираемый сухими стеблями. Единственное, что я смог почувствовать – плотный защитный барьер, который они выстроили вокруг своей летающей сигары. Значит, они меня боялись. Ну и бог с ними. Сейчас мне нужно отдохнуть, а они, как я понял, никуда от меня не денутся.

Content

Сергей Герасимов
Власть подвала

Часть первая ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Часть вторая. ЛАБИРИНТ МИРОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть третья НАД ПРОПАСТЬЮ ВО ЛЖИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30