Сергей Герасимов

Война с плесенью

Я как раз подметал улицу, когда увидел их впервые. Я конечно слышал о них, ведь наш мегаполис совсем маленький, просто деревня, и все сразу становится известным. Рассказывали, что поблизости, километрах в шестидесяти к центру, дылд выбрасывают постоянно, для развлечения людей, но я не ждал, что их так быстро завезут и к нам, на окраину.

Итак, я подметал улицу, работая вместе с роботом-обезьянкой, чтобы не так скучно было. Я посмотрел вдоль проспекта и увидел, что на крыше универсального склада стоит громадный человек. Я еще не успел понять что это такое, и вздрогнул от неожиданности – так он был похож на настоящего. Я сразу же прикинул, что он примерно в пять средних этажей ростом. Потом человек спрыгнул вниз на улицу и люди завизжали, разбегаясь. Падал он солдатиком. Грохнулся о мостовую и разлетелся на осколки так, как будто был фарфоровым.

Конечно, никого не задело, это всегда рассчитывают точно. Еще тогда, когда он летел вниз, я все вспомнил и все понял. Это были роботы-дылды. Их делают специально, чтобы сбрасывать с крыш и разбивать всем на удивление. Чтобы давать выход нашим человеческим инстинктам. У нас ведь, у человеков, полно инстинктов.

Мне объясняли так, что все время нужно что-то ломать – раньше люди ломали друг друга, потом изобрели роботов, а теперь, по-современному, ломают роботов-дылд.

Мне так объясняли, вроде этого. Но зрелище, точно, отличное. Полнейший восторг, если ты на улице и он падает прямо тебе на голову. Наши пацаны уже неделю этим бредят, хотя никто еще не видел настоящего дылду. Непередаваемо, наверно. Их никогда не сбрасывают по одному, всегда парами, и по нескольку пар за день.

И точно, вот на крыше появился еще один, в этот раз женщина-дылда, и тоже сиганул. Летит спокойно, как кукла, непохоже и неправильно, человек бы размахивал руками и ногами на его месте, старался бы схватиться за воздух. Этот сразу видно что робот – логическое мышление: если шансы равны нулю, то он согласен и умирать.

Я продолжал подметать, поглядывая на улицу. Было жарко, робот-солнце старалось во всю, дымилось, ломилось в окна, видно включили его на всю катушку, робот-асфальт тихо постанывал, расплавляясь. Но толпа не расходилась. Точно говорю, пообещали сбросить еще парочку. Надо бы не пропустить момент и быть поближе. Весь ведь интерес в том, чтобы быть поближе. Даже если дылда упадет тебе прямо на голову, ничего с тобой не станется – так уж он устроен. Зато эмоций сколько.

Машину я не пропустил. Фургон со следующими прибыл около трех дня. Я к тому времени подмел только полулицы, но решил пока работу бросить. Я позвал обезьянку и побежал к месту зрелища. Обезьянка, даром, что робот, а глупа отменно, сначала погналась за автомобилем, а затем бросилась прямо под фургон.

Я влез за ней и уже почти поймал ее за хвост, но потом передумал и выбрался с другой стороны. Я хотел оказаться в самом центре событий, ну что же, я там и оказался. Вылезая из-под фургона, я еще не успел подняться на четвереньки, а спиной увидел, что солнце погасло и стало темно, и огромная ступня робота-дылды опускалась мне на спину.

Я вроде бы крикнул со страху, но звука не получилось. Звук отразился, как в туннеле. Дылда с размаху стал на меня, но не до конца, прикоснувшись; его нога замерла в воздухе. Я не мог пошевелиться. Его подошва была совсем как настоящая подошва ботинка, даже с гвоздями и трещинами и пахла подошвой. Я даже пожалел и понял роботов-тараканов, которых давлю ногами в кухне по ночам, если просыпаюсь.

«Не бойся, мальчик, я на тебя наступлю, – сказал дылда, – но это не больно и быстро.» И наступил. Голос звучал прямо у моего уха – значит, дылда умел говорить любой частью тела, даже подошвой. Нога придавила меня, это было ужасно и еще несколько секунд я верил, что он меня раздавит, но вес увеличивался ровно настолько, чтобы заставить меня поверить в это; потом дылда переступил и пошел дальше. Думаю, он придавил меня килограмм на тридцать. А выглядит он на все триста тонн. И падает так, как будто тяжелый.

Две дылды, мужчина и женщина, двигали от меня к дверям склада. Из фургона вышли двое хохотников и курили, разговаривая. Докурили, вскинули винтовки. Про них я тоже слышал. Хохотник на дылд – это не работа, это удовольствие, которое мало кому по карману. Дело в том, что дылды сами не хотят переться на крышу и прыгать с нее; их нужно заставить, а чтобы заставить, есть хохотники с болевыми винтовками. Если болевой луч попадает в человека то только щекочет, а если в дылду, то ему так больно, что он согласен прыгнуть с крыши. Получается так, что как будто охотишься за большим зверем, что интересно, и в то же время за большим человеком, а это в сто раз интереснее. Но он ничего тебе не сделает и ты точно знаешь, что охота будет удачной. Это тебе не роботов-уток стрелять. А еще я слышал, что дылд обучают всякой ерунде, вроде этикета и стишков, потому что стрелять в интеллигентов веселее, чем в работяг.

– Дяденька, можно мне с вами? – спросил я, но хохотники на меня не смотрели. Они смотрели сквозь меня и слушали сквозь мой просящий голос. Один из них, тот что постарше, сморкнул робота-соплю, прицелился в людей и выпустил по ним длинную очередь. Толпа завизжала и захохотала от щекотки. Потому хохотников и называют так, что им позволено стрелять в людей, а те хохочут.

Фургон роботодателей уже развернулся и поехал к месту следующего сброса.

Дылды стояли перед дверями склада, не решаясь войти.

Тогда хохотник разок выстрелил в них и попал в женщину; она закричала как-то по-кошачьи и сперва упала, но мужчина помог ей подняться и втащил внутрь. Хохотники двинулись следом. Я за ними. Не упускать же такой случай, если повезло.

Дылд погнали к аварийной шахте, в другом месте они бы не пролезли. Сначала оба хохотника шли сзади и подгоняли дылд выстрелами, но потом дылды перестроились и мужчина стал закрывать своим телом женщину. Хитер, гад. Ну и хохотники тоже молодцы: они и себе перестроились: один остался сзади, а второй пошел вперед, чтобы обстреливать женщину оттуда.

В аварийной шахте по бокам сплошные роботы-лестницы, торчат со всех сторон, и как только чувствуют человека или груз, то сразу спрашивают: «вверх или вниз?» а потом быстро везут.

Если бы не они, нам бы наверх не добраться никак. Но лестницы ездят по краям, а посредине сама шахта, глубокая-глубокая, идет к подземным этажам, а те до самой магмы; если туда свалишься, то конец. Вначале мне было страшно, в шахте гудел ветер и задирал мне рубашку, а со всех сторон тебе орут наперебой: «вверх или вниз?», лучи шипят, ступени встречных пролетов проносятся мимо со скоростью снарядов, все так вертится и грохочет и пахнет смазкой, что не разберешь, где верх и где низ.

Но потом я увлекся. На месте дылд я бы сбросил хохотников в шахту и конец им, потом как-нибудь сбежал бы. А они нет, не могут, не так устроены. Тот хохотник, который лез вверх, поспешил и оступился, так дылда-женщина даже предупредила его, чтобы был поосторожнее, даже двинула рукой, чтоб его поддержать. Так и сказала: «Пожалуйста, будьте осторожнее, я вам настойчиво рекомендую». Голос у нее глубокий и приятный, чуть-чуть рокочет, как робота-голубя. Через минуту он всадил в нее очередь.

Все это было довольно безопасно, кроме перепырыгивания с лестницы на лестницу. Я несколько раз не успевал схватиться рукой, лестницы шли слишком быстро. А один раз мне чуть не оторвало ногу – я соскользнул и нога попала под опускающийся лестничный пролет, но дылда успел меня выдернуть. Значит, они так устроены, что обязаны заботиться о нас. Конечно, иначе было бы полно несчастных случаев. Кому же надо выплачивать страховку?

Потом оказалось, что я был прав, когда заподозрил неладное. Слишком уж самоуверенно вели себя дылды, несмотря на эти их штучки: мерси и пожалуйста, только не упадите, мне будет очень жаль, – мне казалось, что они смотрят на хохотников свысока и участвуют в охоте больше для приличия, чем из необходимости. Когда дылда выдернул меня из-под лестницы, я почувствовал какой он сильный и подумал, что добром это не кончится. Я вспомнил, что по роботу-телевизору никогда не показывали хохотников после удачной охоты, зато перед охотой – сколько угодно. Все хвастаются, как один – так почему же они не хвастаются после охоты? И куда же они деваются после охоты?

– Эй, дылда! – спросил я робота-мужчину, – что будет с нами после охоты?

– Не могу сказать точно, – ответил он, – я ведь умру.

– А если не точно?

– По-моему, вас должен съесть робот-кобольд. Но мне очень жаль, я не совсем уверен.

После этого разговора мне вообще перехотелось подниматься, но спуститься сам я бы не смог.

Где-то на половине подъема я заметил свою обезьянку. Она, глупая, лезла по наружной стене за нами и заглядывала в окна. Все-таки обезьяна, лазить умеет. А сейчас она примостилась за окном и стала стучать пальцем в стекло и корчить рожи. Хохотник пальнул в нее, но дылдинские заряды на нее не действовали.

– Что ей надо? – спросил я дылду.

– Боится подниматься дальше.

– Так пусть спускается.

– Не может. Она не расчитана на высоту более километра. Мы на тысяча двенадцати метрах. У нее начинается разлад цепей.

Дылда выбил стекло и втащил обезьянку внутрь. Она была вся мокрая и дрожала. За разбитым окном лежал голубой, под толщей робота-воздуха, робот-мегаполис и это выглядело так, будто пространство включило дополнительное измерение, и мне захотелось расправить крылья и полететь. Было очень хорошо видно, каждого человечка внизу. Они казались маленькими, как сахарные крошки.

А поверхность стены, выложенная зеркально-кремовой плиткой, была такой просторной, что казалась горизонтальной пустыней, просто глаз не мог поверить в такую громадную вертикаль. Было видно, как колышутся и трепещут потоки воздуха у границы света и тени – робот-солнце уже начинал опускаться.

Дылда отстранил меня от окна и сказал, что опасно так высовываться.

Обезьянка вцепилась в его рукав.

Дальше лестницы стали шире и быстрее. Одна провезла нас целых двадцать этажей. Вобщем, я конечно устал, но силы еще оставались, когда мы поднялись наверх. Крыша склада вся уставлена огромными скульптурными фигурами и дылды сразу побежали и попытались спрятаться за ними, но хохотники быстро и со знанием дела их выкурили.

Склады и все высокие дома делают с обратной перспективой – так, что на глаз они не сужаются и не уменьшаются кверху. Поэтому каждый следующий этаж больше и выше предыдущего. На средних этажах живут богачи, у которых даже туалет величиной с футбольный зал. А верхние этажи на самых высоких домах по двести метров высотой, там оконные ручки – как вагоны электровозов. Все это просто для красоты, там никто не живет из-за сквозняков.

Скульптур на крыше стояло полно, просто сюда каждый раз свозят все то, что остается после роботов-вождей. Каждый вождь старается возвести себе побольше памятников высокого роста, а каждый памятник делает очень долговечным. Надо же их куда-то складывать. Вот и используют крыши складов. Я подумал, что в постаментах этих фигур спокойно могут жить полчища роботов-кобольдов, о которых сказал дылда, они могут обитать там как тараканы за плинтусом, вполне могут.

Однажды я был в цирке и видел бой двух кобольдов. Эти роботы не очень умные и не очень большие, больше меня раза в два всего лишь. Но у них очень прочный скелет, а на скелете мягкие и сильные мышцы. Секрет силы кобольда в быстроте реакции. Если в кобольда бросить горсть мелких камешков, он успеет поймать их все до одного. Его конечности движутся быстрее, чем лопасти вентилятора. А точность его движений просто потрясает. Я видет трюк, когда на мраморной плите ставили двести монет на ребро, а потом кобольд танцевал на ребрах этих монет: он так четко опирался ногами, что ни одна из монет не упала. Из-за скорости движений кобольд может пробежать по потолку так быстро, что не успеет свалиться.

Но кожа у него мягкая и при малейшем повреждении кожи кобольд умирает. Это сделано специально, чтобы бои между ними были интереснее. Кобольды, как я слышал, размножаются почкованием, поэтому они очень дешевы и не нуждаются в ремонте, поломаных сразу убивают.

Хохотники приказали дылдам драться и сбрасывать друг друга с крыши.

Сначала дылды не хотели, но потом пришлось. Бой стал сразу неравным, потому что мужчина был сильнее и поддавался, чтобы не столкнуть женщину. Тогда хохотники посовещались и приказали ему сломать себе правую руку, в запястье. Он сломал и теперь борьба стала честной. Время от времени хохотники постреливали, чтобы не остыл боевой пыл. А может быть, им просто нравилось стрелять. Минут через десять мужчина свалился вниз и почти сразу за ним прыгнула женщина. Ее не пришлось долго уговаривать. Я свесил голову через парапет и смотрел как она таяла в синей глубине воздуха – ну по всему видно, что тяжеленная, а ведь упадет и никого не прихлонет. Умеют делать вещи. А обезьянка моя совсем скисла на такой высоте. Вцепилась в крышу когтями и искрит. Полный разлад цепей.

Никаких кобольдов не было видно и я начал успокаиваться. Дылда ведь не знал точно. А может быть, он просто так пошутил.

Охотники пошли к грузовому лифту и приказали двери открываться. Робот-дверь не ответила. Они приказали еще раз и снова без результата. Теперь придется опускаться по лестницам, а это долго. Они сели, достали провизию, разложили робот-костер и стали делать робот-шашлык. Я остался побродить по крыше. Не часто удается забраться так далеко. Воздух здесь был так холоден и чист, что пах свежими простынями, пока не понесло шашлыком, сквозь него виднелись первые роботы-звезды. Но город оставался все еще светлым – я даже видел свой квартал, тот, где ночую, там дома в виде кирпичных пирамид этажей на сто в среднем и кирпич совсем черный от старости. Убогие места. Все поросло мохом и травой, особенно крыши, потолки и стены. Робот-трава растет и на потолках, головой вниз. Если в окнах остались стекла, то маленькие и склизкие от столетней копоти, выдохнутой из легких, но в основном их выбивают вместе с рамами – чтобы было больше света.

Самой большой статуей на крыше был робот-сфинкс, на одном мизинце которого могла бы разместиться вертолетсая посадочная площаддка. Я попробовал с ним поговорить, он понимал, но не отвечал. Он умеет только загадывать загадки и съедать всякого, кто не отгадает. На этой крыше проводятся ежегодные конкурсы знатоков и отгадывателей. До сих пор всех участников съедали, еще никто не уцелел. На меня он даже и бровью не повел. В самом зените виднелся робот-судьба. Он всегда в зените, откуда ни посмотри. Таких вешают прямо в небе, над каждым мегаполисом. Он устроен в виде двух ладоней, пересыпающих песок. Но это только снизу кажется что песок, на самом деле это живые головы.

Отсюда головы уже видно, но не различишь лиц. Каждая голова соответствует человеку внизу. Я видел фотографию, щелкнутую с аэростата: все головы смеются, улыбаются, разговаривают или ссорятся, некоторые целуются или обжорствуют, вобщем, нормально себя ведут. И никакая из голов не знает своей судьбы. Но ладони без остановки пересыпают их – с левой на правую, с правой на левую и так все время. Они изо всех сил стараются никого не уронить, но от стараний пальцы вздрагивают, и все равно кто-то сыплется между пальцев. Те головы, которые просыпались, становятся черепами, а потом просто сгорают в атмосфере и оседают пеплом на утренние роботы-поля. Падающие кричат и этот крик слышен здесь, на крыше, как далекий неравномерный гул. Когда голова падает ее владелец на земле умирает.

Сейчас умирают с каждым годом больше, ведь идет вторая робот-война, прозванная величавой, роботы-генералы каждый вечер издают приказ о новом призыве, а роботы-прапорщики вылавливают в течение ночи нужное количество людей.

На войну берут всех – даже новорожденных, они здорово воюют в качестве заложников. А дряхлые старцы идут как камикадзе – им все равно терять нечего.

Становилось темно, а я еще не подмел улицу. Придется работать часов до двух ночи. Ничего, завтра высплюсь. Я приказал роботам-пуговицам застегнуться, роботу-шнурку завязаться потуже и роботу-желудку приказал перестать чувствовать голод. Потом пошел к лифту. И тут я увидел отломленное запястье дылды. Я присел, чтобы поговорить с ним.

– Привет, – сказал я, – ты меня помнишь?

Ладонь перевернулась и устойчиво стала на пальцы.

– Ты долго можешь жить без хозяина?

От нее с хрустом отслаивались чешуйки, она явно разрушалась.

– Без хозяина? – переспросила рука, – о чем ты говоришь? Я один и у меня нет хозяев. Это вы люди, живете отдельно, а мы, роботы – мы есть одно, и нам имя робот-планета. Здесь все робот, от ближнего космоса до магматических течений, все, кроме вас – вы плесень на моей коже. Я уже свел плесень с полюсов и экваториальных зон, я уже почистил океаны и острова, я сделал ядовитыми берега рек и озер. Я убил тундру, тайгу, леса Амазонки и азиатские горы. Но здесь, в умеренном климате, вы пока живете. Когда вас, плесени, становится слишком много, моя кожа начинает чесаться и я включаю робот-войну или заставляю пальцы судьбы дрожать сильнее. Робот-война – мое лекарство от плесени.

Я пнул ее ногой и от нее отвалились два пальца. Я продолжал ее бить, пока не превратил черепки. Мне нравилось ее ломать. Я же человек и у меня есть инстинкты.

– Плесень, говоришь! Говоришь, плесень! – орал я, настроив робот-голос на громкий крик.

От нее осталась груда раскрошенного вещества, пахнущего куриным пометом. Я настроил голос на нормальный режим и спросил:

– Ну как тебе понравились мои инстинкты, падаль?

Я не ожидал, что оно ответит.

– А во мне тоже есть инстинкты, – сказало оно издевательским тоном, – и мне тоже нужно что-нибудь ломать. И я люблю отдохнуть, развлекаясь. Как ты думаешь, зачем я заманил вас сюда? А почему отказалась открыться дверь лифта?

Ты очень ошибаешься, если думаешь, что можешь уйти. Вы – мои люди-дылды. И сейчас настанет ваша очередь падать с крыши. Раз-два-три. Начинаем игру.

Маленький дылда, обернись!

Я обернулся и увидел кобольдов, усеявших, как черные точки, склоны ближних постаментов. Еще мгновение – и черная волна ринулась в нашу сторону. Они пока оставались далеко, но двигались как гоночные машины. Хохотники тоже увидели их, попятились к краю крыши и прыгнули. Упасть с крыши гораздо приятнее, чем очутиться в челюстях кобольда. Я схватился за парапет и перепрыгнул за него.

Ногами я довольно устойчиво стоял на карнизе. Дно пропасти уже опустилось во тьму, сквозь которую просвечивали городские огоньки, затуманенные шапкой смога.

Город казался чудесной выпуклой структурой, как шаровое звездное скопление на стереофото. Прямо подо мною расстилалась вертикальная пустыня без границ. Ветер дул снизу. Роботы-облака выстроились вдоль горизонта в запланированном порядке завтрашнего дождя. Невдалеке летели два хохотника, а за ними, прямо по стене, неслись кобольды. Кобольды шли с большим ускорением, а потому толкались лапами, ускоряясь вниз. Я так и не увидел, схватили ли они хохотников; я снова влез на крышу и побежал к обезьянке. Кобольдов почти не осталось, все охотились, на крыше невдалеке прохлаждались последние два. Обезьянка все еще искрила и цеплялась за камни. «Спаси меня!» – закричал я ей, но кобольды обернулись на голос.

Content

Сергей Герасимов

Война с плесенью