Сергей Герасимов

Война технологий

Рахман вошел в здание аэропорта, остановился у двери с большой греческой буквой омега над ней, поставил портфель на пол, не торопясь достал из кармана пластинку с последней оставшейся таблеткой. Подождал, пока приторный сладкий вкус исчезнет, бросил пластинку на пол, поднял портфель и направился к стойке контроля. Робот-уборщик, дремавший под ближайшей скамьей, тихо зажужжал, метнулся к пластиковому прямоугольнику, лежащему на полу, схватил его передними захватами и утащил в тень. Огромный экран в верхней части стены сообщал последние результаты военных операций; планета была охвачена войной, тоскливой и бесконечной, ставшей настолько привычной, что многие уже и не представляли себе жизнь без нее.

Внутренняя система идентификации несколько секунд снимала Рахмана с разных сторон и в разных спектральных диапазонах, со скоростью шестнадцать тысяч снимков в секунду. Затем, убедившись, что он именно тот, за кого себя выдает, отключилась.

Пластиковая пластинка, еще недавно хранившая последнюю таблетку, попала в пневматический транспортер. Четыре с половиной секунды спустя она лежала на приборном столике компьютерного контроля. Химический, радиоуглеродный, биологический, квантовый и прочие виды анализа дали один и тот же результат: пластика хранила следы медицинского препарата Амбомин, применявшегося при трансплантации внутренних органов.

В тот же момент ультразвуковые сканеры были направлены на тело Рахмана. Сеть из семисот сорока сканеров сняла его со всех сторон только для того, чтобы убедиться, что внутри этого тела был протез сердечного клапана весом в две десятых грамма. Такие протезы действительно требовали, чтобы Амбомин принимался в течение трех месяцев после операции. Протез имел девятизначный идентификационный номер.

Квантовый мозг аэропорта Омега мгновенно послал запрос в клинику, имплантировавшую протез. Квантовый мозг клиники ответил, что операция была проведена двадцать восемь дней назад, а также прислал несколько терабайт сопроводительной информации, включающей видеозаписи операции и спецификации каждого из хирургических роботов. С этой стороны все было в порядке. Системы безопасности аэропорта временно оставили Рахмана в покое. С того момента, как он бросил пластинку на пол, прошло всего девять секунд.

Рахман подошел к стойке контроля с большой выпуклой буквой омега над ней.

– Цель вашего визита? – спросил робот-контролер.

– У вас что, так много террористов? – спросил Рахман. – Я не видел подобной паранойи в других аэропортах.

Последние слова были неправдой.

– Цель вашего визита? – переспросил робот.

– Туристическая. Хочу посмотреть мир.

– В портфеле вы везете игрушку-трансформер, которая может принимать форму магнитного пистолета. Зачем?

– Это разве запрещено?

– Детям до двенадцати лет запрещено играть игрушками военного характера. Для кого предназначена игрушка?

– Это для сына моей сестры, ему двенадцать. Совершенно невинная пластмассовая игрушка. Можете проверить.

– Уже проверено, – ответил робот. – Приятного вам полета. Кстати, двенадцать ему исполнится только послезавтра.

* * *

– Что с тобой? – спросил Максим.

– Ничего. Я просто боюсь летать, – ответила Надя и смущенно улыбнулась. – Что называется, панически боюсь. Смешно, правда?

– Почему?

– Не знаю почему. Просто боюсь, и все. Самолеты иногда разбиваются.

– Очень редко. Самолеты разбиваются всего несколько раз в год.

– Чаще! Ты просто не интересовался этим.

– Может быть, немножко чаще. А Большое Крыло не разбивалось никогда. Это совершенно безопасно.

– Я понимаю, – ответила Надя, – я понимаю.

Вагончик канатной дороги возносил их к четвертому посадочному ярусу. Надя отвечала, глядя в пол, вцепившись пальцами в поручень. По мере того, как они поднимались, вокруг их разворачивалась панорама аэропорта. Громадные тела самолетов лежали неровными рядами, похожие на чудовищных ящеров, греющихся на солнце. Самолеты взлетали на магнитной тяге, поэтому они не нуждались в крыльях. Множество составов, наполненных людьми, тянулось в ним, чтобы наполнить раздувшееся брюхо каждого.

– К тому же, мы оформили страховку, – сказал Максим. – Подумай об этом.

– Все равно я боюсь умирать. Это больно. Между прочим, только в этом порту разбилось двенадцать самолетов за год. По одному в месяц. Полторы или две тысячи человек в каждом. Подсчитай, сколько это будет.

– Все равно это капля в море. Что же ты хочешь – идет война.

– Конечно. Я только не понимаю, что такое война, может быть потому, что она началась еще до моего рождения. По-моему, это просто удобное слово, которым все мы прикрываемся, как дырявым лопухом. Посмотри вниз. Столько людей. Это напоминает мне переправу антилоп через реку. Бурная река, полная крокодилов. Большинство антилоп выживает, но крокодилы режут их безостановочно. Кому-то из нас везет больше, кому-то меньше.

Максим посмотрел вниз. Взлетное поле аэропорта Омега жило, наполненное безостановочным движением.

– Похоже, – сказал он. – Действительно похоже. Но крокодилов я не вижу.

* * *

Прежде чем попасть на борт, Рахману предстояло пройти еще несколько уровней контроля. Система безопасности аэропорта Омега была очень сложной и многоступенчатой. Сейчас он сидел в зале ожидания, просматривая панорамный стереофильм о жизни африканских крокодилов. Он никогда не думал, что эти бестии так огромны. Целые плавучие острова, покрытые зубчатыми пластинами чешуи. В их полутораметровых пастях человек смог бы стоять, пригнув голову и плечи.

Но смотрел не только он. Система интеллектуальных сканеров была скрыта во тьме за экраном. Они на расстоянии считывали потенциалы с глазного дна каждого пассажира, а затем анализировали их. Обмануть эту систему было не в человеческих силах. Обмануть ее могла бы лишь другая, настолько же мощная, система.

Таблетка, которую Рахман принял у входа в аэропорт, содержала не только препарат

Амбомин. В ней содержалось еще и два миллиарда нанороботов, которые в данный момент распределились внутри его сетчатки, образовали сеть, и имитировали именно те потенциалы, которые могли обмануть систему безопасности аэропорта. Фильм о крокодилах длился примерно четверть часа. Именно столько времени требовалось системе, чтобы расшифровать с достаточной четкостью мысли, эмоции и цели каждого из пассажиров. Фильмы подбирались с таким расчетом, чтобы направление человеческого взгляда фиксировалось на определенных ключевых точках экрана. Для каждого кадра эти точки были разными. Ни один человек не успел бы сознательно среагировать на их перемещение. Поэтому движения глаз позволяли точно вычистить все подсознательные стремления пассажира. Люди с повышенным уровнем жестокости или недостаточно законопослушные обычно проходили и дополнительный тест.

Однако несколько миллионов нанороботов контролировали движение глаз Рахмана. Система сканеров не смогла выделить его из группы. Когда фильм закончился, Рахман прошел в следующее помещение.

– Зачем все это нужно? – спросил его пожилой толстяк с каплями пота на лысине.

– Что? – не понял Рахман.

– Весь этот контроль. Ведь полицейские спутники и так записывают каждый наш шаг.

– Только в общественных местах, – возразил Рахман. – и в общественных учреждениях. Все, что мы делаем дома, это наша личная тайна. А вдруг вы проглотили десять грамм пластиковой взрывчатки, замаскированной под мясной фарш?

– Да зачем же мне это? И, вы думаете, меня бы не засекли?

– Но самолеты ведь все равно взрываются, – ответил Рахман. – Война есть война.

* * *

Вагончик поднял их до пассажирского отсека четвертого уровня. Максим держал ее за руку.

– Ничего, я в порядке, – сказала Надя. – Знаешь, вначале я думала отказаться. Но, когда все начали меня поздравлять, я подумала: а почему бы и нет? Я просто забыла, что такое летать.

– Ты летала раньше?

– Много раз, когда была ребенком. И каждый раз мне было страшно. Но тогда я была маленькой, и рядом была мама. Знаешь, когда рядом мама, это совсем другое дело. Когда мне становилось совсем страшно, она сворачивала для меня из бумаги маленького голубя и говорила, что он совсем не боится летать. Как ни странно, но это действовало. Я держала голубя в руке до самого конца, пока мы не приставали к Большому Крылу. А там уже совершенно не страшно. Крыло – это все равно, что кусочек земли.

– Как можно свернуть из бумаги голубя?

– Это искусство. Называется оригами. Голубь был действительно похож на птицу. Мама увлекалась такими вещами. Она у меня художник. Сейчас живет в Зеландии. Я не видела ее шесть лет, со времени нашего выпускного бала. Помнишь?

– Еще бы, тогда я попробовал тебя поцеловать и получил пощечину.

– Ты просто хотел быть слишком быстрым, – ответила она и в первый раз улыбнулась. – Жаль, что мы совсем другие сейчас, правда?

Они вошли в самолет. Большое мягкое тело это машины лежало, расслабленно изогнувшись. Оно распрямится и затвердеет только после того, как включатся стартовые магнитные генераторы. Поддерживать жесткость стен постоянной означало бы слишком большую нагрузку на металлические детали корпуса. Внутри было несколько проходов, напоминавших скорее улочки, чем коридоры. Сотни людей двигались во всех направлениях.

– Жаль, что наши места у окна, – сказала Надя. – Мне целый час придется сидеть с закрытыми глазами.

Предполагалось, что полет займет около часа. Столько времени требовалось лайнеру, чтобы выйти за пределы атмосферы и пришвартоваться к одной из огромных космических платформ. Каждая из платформ была в двадцать километров в поперечнике и облетала планету по орбите примерно за девяносто минут. Большое Крыло могло доставить вас в любую точку земного шара максимально быстро и комфортно. Оно скользило, как глиссер, по верхней границе атмосферы. Быстрее Крыла были только скоростные транспортные тоннели, которые протыкали земной шар, как множество тонких спиц. Но поезда в скоростных тоннелях взрывались слишком часто.

* * *

Рахман вошел в вагончик канатной дороги. Пожилой толстяк стал рядом с ним. Сквозь тучи проглядывало солнце, причудливо изогнутые тени проплывали по телам людей и стекали в пустоту позади вагона.

– Зачем они это делают? Зачем они взрывают самолеты? Разве это не безумие?

– Это выгодно, – ответил Рахман и провел рукой по глазам. Он почти не спал этой ночью и, несмотря на нервное напряжение, его глаза слипались. Заснуть ему уже не придется. Сегодня он должен умереть. Несмотря на это, он чувствовал себя вполне сносно, не хуже, чем на приеме у дантиста.

– Как кому-то может быть выгодна человеческая смерть?

– Человеческая смерть всегда кому-то выгодна. Например, этот аэропорт контролируется компанией Омега. Она производит все, начиная от самолетов, и заканчивая креслами в комнате ожидания. А системы безопасности – это лучшее, что Омега может произвести. Если конкурирующая компания сможет обмануть эти системы и взорвать один из самолетов, то понятно, что случится. Люди станут меньше летать на этих самолетах и будут покупать билеты на Тринити-5 или Аэрокомп. Или на самолеты какой-нибудь из японских компаний. Это война технологий. В свое время гонщики разбивались на смерть, для того чтобы доказать превосходство одной или другой марки машин. Сейчас гонки не модны, и технологическая война переместилась в другую область. Люди всегда гибли за металл. Это двигает прогресс, а прогресс обеспечивает нас новыми чудесами технологии.

– Я бы предпочел жить в домике на берегу реки, ловить рыбу и выращивать для себя хлеб, – сказал толстяк.

– Это нереально. Не мы двигаем прогресс, он двигает сам себя.

– Вы не боитесь лететь? – спросил толстяк.

– Нет, я ведь застраховался.

– Ха-ха. А если честно?

– Я летал уже сто раз. Это все не так уж страшно, на самом деле. Из тысяч самолетов разбивается один. Почему это должен быть именно твой самолет?

– А нипочему, вот почему, – ответил толстяк и замолчал, глядя в окно.

Последние его слова были кодовой фразой, о чем сам толстяк, скорее всего, не догадывался. Как только он войдет в самолет, включится система, активирующая нервные окончания его мочевого пузыря, и толстяк отправится в уборную. Уборная считается личным пространством, и там отключены системы слежения. Рахман последует за ним.

Вагончик поднимался. Величественная панорама вокруг них могла бы вдохновить кого-нибудь из поэтов прошлых веков. Миллионы тонн мертвой материи, преобразованной настолько, что она уже перестала быть мертвой. Казалось, что пространство живет; оно дышит, перемещается, вздрагивает и растет. Несколько мощных машин, напряглись, расправили свои тела и заскользили к взлетным полосам, закрученных как спиральные ветви галактик. Еще несколько минут – и кольцевой генератор магнитного поля, расположенный под всей площадью аэропорта, выплюнет их в атмосферу с той же легкостью, с которой ребенок выплевывает вишневую косточку.

Вагончик приблизился к борту самолета с огромной, видимой издалека, надписью 4446И. Именно четыре тысячи четыреста сорок шестой Рахман собирался взорвать сегодня. Он был профессионалом в своем деле, что, собственно говоря, значило немного: никакой профессионал не справился бы с технологией защиты, если бы за ним не стояла не менее мощная технология нападения. От самого Рахмана мало что зависело. Даже если бы он в последний момент передумал выполнять задание, два миллиарда нанороботов в его теле сумели бы довести работу до конца.

* * *

Максим расположился в кресле у самого окна. Надя сидела рядом, стараясь смотреть в другую сторону.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.

– О чем?

– О тебе. Обо мне. Как ты жила все это время? Почему ты обо мне вспомнила? Почему я, а не другой?

– Не знаю. Я сразу вспомнила о тебе. Представляешь, я открываю баночку кофе с рекламной акцией на этикетке, а там внутри под крышечкой такая видеокартинка. Девушка улыбается мне и говорит, что я выиграла поездку для двоих, и не куда-нибудь, а на Новые Сейшелы. Там сейчас самые модные пляжи на планете.

– Я знаю. Видел в Гипернете.

– Поездка на двоих, но у меня не с кем ехать. Сестра не считается, я с ней крепко поссорилась. И кто же едет в такую поездку с сестрой? Для этого нужен молодой человек. Вот я и вспомнила о тебе. Как случилось, что у тебя до сих пор никого нет? Только не говори, что ты все время помнил обо мне, я не поверю.

– Не все время, но помнил.

– Спасибо. Когда ты в последний раз был на море?

– Я никогда не был на море, – ответил Максим. – Как-то не пришлось. Теперь побываю. Да еще с такой девушкой. Все наши ребята будут завидовать, когда покажу фотографии.

– Тебе понравится море. Я люблю море, потому что оно настоящее. Все это вокруг нас, – она вяло повела рукой, – это все не то. А настоящее – это море, лес или пустыня. Или горы, например.

– Я понимаю.

– Кем ты работаешь? – спросила она.

– Инструктор по самообороне.

– Ты же никогда не любил драться.

– Это не драка, это спорт. И интересная работа. Очень тяжелая физически. И полезный жизненный навык.

– Бесполезный, – возразила она. – От кого ты собираешься обороняться? Сейчас, когда полицейские спутники извели последних хулиганов? Преступности на улицах больше нет. Если бы, например, здесь появились террористы, ты бы сумел с ними справиться?

– Это бы зависело от уровня их подготовки, – ответил Максим. – И от того оружия, которое у них будет.

* * *

Все произошло так, как он и предполагал. Как только толстяк вошел в самолет, он сразу же поспешил в уборную. Рахман пошел за ним. Он вошел в ту же кабинку.

– Что вы себе по… – начал толстяк и вдруг замер с отвисшей челюстью.

Рахман придержал его обмякшее тело и осторожно посадил на унитаз. Как только их глаза встретились, нанороботы в теле толстяка отключили часть мозга. Когда все закончится, он ничего не будет помнить. Впрочем, в любом случае ему осталось жить не больше часа. Самолет будет взорван до того, как выйдет на орбиту.

Рахман открыл рот толстяка и по очереди надавил на все зубы верхней челюсти. Так и есть: один из боковых зубов сидел неплотно. Он выдернул этот зуб и достал из портфеля короткую иглу, похожую на гвоздь. Затем коротким сильным движением вогнал иглу во впадину в верхней челюсти толстяка. Мягкое тело вздрогнуло и начало сползать в сторону. Рахман посадил его на пол и опер на стену.

Одна из пазух в черепе толстяка была заполнена веществом, которое не фиксировалось детекторами аэропорта Омега. Это вещество было новым технологическим прорывом компании Аэрокомп, на которую и работал Рахман. Разумеется, это была не взрывчатка; еще никому до сих пор не удавалось замаскировать взрывчатку под живую человеческую ткань. Однако молекулы этого вещества при охлаждении перестраивались в определенную структуру. Гениальная идея Аэрокомпа заключалась в том, чтобы доставить разные компоненты вещества с разными людьми.

Он работал быстро. Всего за несколько секунд он удалил два зуба в собственной челюсти, затем пробил две дыры в тонкой костной пластинке. После чего смешал вещество, принесенное в своем черепе, с чужим. Несколько миллионов нанороботов контролировали и направляли реакцию. Вещество начало структурироваться, восстанавливая то строение, которое оно имело раньше. Минуту спустя на его ладони лежал тяжелый черный предмет прямоугольной формы. Увы, это все еще была не взрывчатка. Рахман открыл портфель и достал игрушку. Повернув ее несколько раз, придал ей форму магнитного пистолета. Затем вставил в рукоятку прямоугольный предмет. А вот это уже оружие. Почти оружие.

Магнитный пистолет фокусировал магнитное поле до плотности лазерного луча. Невидимый магнитный луч, направленный человеку в голову, не разрушал ткани, но необратимо нарушал работу нейронов. Человек умирал мгновенно. Магнитный луч мог также разрушать приборы, не имеющие специальной защиты. Пистолет, который сейчас был у Рахмана, имел слишком малую мощность, чтобы убить человека наповал, но это была отличная штука, чтобы вырубить противника на несколько часов. Это был скорее шокер, чем пистолет; убить из такого оружия можно было бы лишь женщину или ребенка, да и то, если приставить ствол прямо к виску.

* * *

Полет продолжался около получаса. Надя сидела с закрытыми глазами, сжав кулаки. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Кресло возле нее оставалось свободно.

– Все в порядке, – сказал он. – Расслабься, мы уже скоро будем на месте.

– Отстань, пожалуйста.

– Я же стараюсь тебя отвлечь. Ты так ни не рассказала мне о своей жизни.

– Два года была замужем. Потом освободилась.

– Кто он был?

– Муж? О драконах ни слова.

– Вот как?

– Да. Лучше помолчи.

Он замолчал, глядя на нее ноги. Коленки выглядели потрясающе, особенно сейчас, когда Надя была в интерференционных колготках. Когда мне больше нравились ее ноги, – подумал он, – тогда или сейчас? Пожалуй, сейчас, в обычных колготках они всегда казались немного волосатыми. Хотя волос на них было не больше, чем у других девушек, которых я знал. Просто ее волосы темнее. Он еще раз погладил взглядом ее коленки и включил дисплей на спинке переднего кресла. Набрал: «Оригами. Бумажные голуби». Затем вошел в меню «Восприятие». «Медленное чтение». «Быстрое восприятие». «Обучение». «Скачать навык».

По проходу между креслами пробирался загорелый человек с восточными чертами лица. Он сел на свободное место рядом с Надей, затем коснулся ее плеча. Она открыла глаза.

– Рахман? – удивилась она. – Что ты здесь делаешь?

– Это я хочу спросить тебя, что ты здесь делаешь.

– Это не твое дело. Ты уже давно не мой муж.

– Это и есть твой бывший? – спросил Максим.

– Вот именно.

– Так познакомь нас.

– Ты летишь с мужчиной? – спросил Рахман достаточно громко, чтобы несколько голов обернулись в его сторону.

– Да. Я лечу с мужчиной на Новые Сейшелы. Мы будем загорать с ним на нудистских пляжах и целоваться каждую ночь до утра. И ты ничего с этим не сделаешь! Своей ревностью ты и так испортил мне всю молодость! Если ты устроишь мне еще одну сцену, я подам на тебя в суд.

– Слушайте, молодой человек, – сказал Максим, – насколько я понял, вы давно в разводе…

– Три месяца, – уточнила Надя.

– Заткнись, сволочь! – завизжал Рахман и выхватил пистолет. – Я убью ее! Я убью ее, а потом тебя!

Четыре человека, сидевшие в ближайших креслах, сразу же исчезли. Рахман тащил Надю к проходу между рядами.

Дисплей на спинке переднего кресла запищал. Максим взглянул на экран.

Человек, с которым вы имеете дело, неуравновешен. Имеет высокий интеллект, закончил два университета. При этом наблюдаются психопатические черты характера. Хороший спортсмен. Однако пистолет в его руке – только пластмассовая игрушка. Можете действовать на свое усмотрение, но так, чтобы не причинить женщине вред.

– Это не пистолет, – сказал Максим. – Это пластмассовая игрушка.

* * *

– Неужели? – спросил Рахман и выстрелил в лоб ближайшей женщины, которая испуганно сжалась в кресле в трех метрах от него. Женщина свалилась на пол.

Он направил ствол на ребенка лет восьми, который все еще держался за руку погибшей женщины. В этот момент Максим бросился на него.

Драка была недолгой. Уже через минуту Рахман лежал на полу с вывернутыми назад руками. По проходу бежали трое сотрудников службы внутренней безопасности.

Один из них надел на Рахмана наручники, второй приставил магнитный пистолет к его затылку.

– Что вы собираетесь сделать? – спросил Максим.

– Пристрелить его. По инструкции любого террориста мы должны пристрелить на месте.

– Но ведь он в наручниках!

– Я должен ликвидировать любого террориста. Люди, которые написали инструкцию, были не глупее нас с вами, правда?

И он нажал на курок. Был тихий щелчок; голова Рахмана дернулась в последний раз, шея согнулась в сторону, возможно, предсмертная судорога свела его мышцы.

– Вы не должны были этого делать! – возмутился Максим.

– Просто обязан, – невозмутимо ответил человек с пистолетом, сделал контрольный выстрел в висок и поставил пистолет на предохранитель. Затем проверил пульс на теле лежащего человека.

– Порядок. Его сердце остановилось.

Сердце Рахмана остановилось. Это активировало протез сердечного клапана с девятизначным идентификационным номером. На самом деле это был совсем не тот протез, который имплантировала ему клиника двадцать восемь дней назад. Через два дня после той операции Рахмана доставили домой, где специалистам Аэрокомпа удалось провести операцию повторно. Протез заменили взрывным устройством, последним шедевром технологии компании Аэрокомп. Еще никто не смог замаскировать взрывное устройство под живую человеческую ткань, но замаскировать бомбу под пластиковый протез – это ведь намного легче. Как только сердце останавливалось, включался таймер и начинал отсчитывать шестьдесят секунд до взрыва.

Специалисты Аэрокомпа провели много дней, разрабатывая идеальный сценарий для того, чтобы вовремя остановить это сердце. Конечно, проще всего было бы имитировать внезапный сердечный приступ. Однако это бы не прошло. Вариант с сердечным приступом уже использовался дважды, в прошлом году, причем второй раз неудачно. Этот вариант был прекрасно известен службе безопасности компании Омега. Наверняка компания уже придумала что-нибудь в ответ. Поэтому Рахмана должны были застрелить как террориста.

– Спасибо тебе, – сказала Надя. – Ты наконец-то спас меня от этого урода. Не представляешь, что такое было жить с ним. Какая я была дура, что дала тебе тогда пощечину. Может быть, жизнь сложилась бы по-другому.

Она поцеловала его в щеку.

– Может быть, мы начнем все сначала? – спросил Максим.

– Я совсем не та, – возразила она. – Посмотри на меня, кем я стала. Мне двадцать три года, совсем старуха… Я тебе все еще нравлюсь?

– У тебя красивые ноги.

– Отлично. Сейчас ты получишь еще одну пощечину.

Он не успел ответить. Таймер отсчитал шестидесятую секунду, и тело Рахмана взорвалось. Взрыв был достаточно сильным, чтобы расколоть корпус самолета надвое. Семь минут спустя обломки упали в море.

* * *

Максим пришел в себя от ощущения боли. Болело все тело; боль была тупой и ноющей, настойчивой, как утренняя муха, хотя и не очень сильной. Он сел на кровати.

Судя по всему, он находился в госпитале одной из страховых компаний. День был солнечным, прямоугольники окон светились так, что слезились глаза. Он моргнул несколько раз, провел по глазам непослушной ладонью и встал. Затем вышел в коридор. Никто не встретил его и не остановил.

Он вышел из небольшого одноэтажного здания госпиталя и увидел море. Оно было совсем близко; по берегу, с видом сомнамбул, медленно ходили люди в свободных белых одеждах. Скорее всего, это были пассажиры взорванного рейса 4446И. Каждый из них оформил страховку перед вылетом, поэтому его тело было восстановлено после взрыва. Однако требовалось несколько часов, чтобы привычные двигательные рефлексы полностью восстановились.

Любой человек, оформивший страховку, получал личный чип, куда записывалась вся информация о его теле, вся долговременная память, а также те впечатления, которые он получил в последние полтора часа перед смертью. Поэтому человек не терял ничего, даже умирая.

Уже давно люди перестали умирать, гибнуть в катастрофах, авариях, и в военных конфликтах. Страховка гарантировала сохранность личного чипа на протяжении пяти тысяч лет. Третья мировая технологическая война, война технологий, охватившая все сферы жизни и порой идущая с чрезвычайной жестокостью, на самом деле уничтожала только машины. Тем не менее, никто не хотел умирать. Умирать всегда было больно, и особенно страшно было умирать медленно.

Надя сидела на скамейке, глядя на море сквозь темные очки. Рядом с нею лежал яркий журнал с пальмами и морем на обложке.

Максим сел рядом и взял журнал в руку.

– Хорошо, что он лежал совсем рядом с тобой, – сказал он, – мы умерли мгновенно. Гораздо тяжелее было тем пассажирам, которые остались на других уровнях. Некоторые были ранены, а некоторые просто утонули в океане… Но теперь ты все-таки избавилась от него. Его посадят надолго.

– Я надеюсь.

Он перелистал журнал и вырвал из него страницу.

– Почему ты плачешь? Ничего не потеряно. Они все равно отправят нас на Новые Сейшелы. Ты получишь несколько дней дополнительного отпуска.

– Мне снова придется лететь.

– Теперь ты можешь быть спокойна. Бомба не падает в одну воронку дважды.

– Я думаю, что откажусь, – сказала она. – Я уже не хочу никаких пляжей. Я ничего больше не хочу!

– Даже со мной?

– Даже с тобой. Я вот что думаю. Вся эта сцена в самолете была подстроена. Они нашли Рахмана давным-давно и уже давно готовили его. Потом они подстроили так, чтобы я открыла ту самую баночку кофе, чтобы я выиграла поездку на двоих. Может быть, они даже подстроили то, чтобы я в тот момент подумала о тебе. Они ведь могут это. Может быть, они даже подстроили наши семейные неприятности с Рахманом. Они испортили мою жизнь. Я ненавижу их. Они используют нас, как одноразовые перчатки. Или как многоразовые, так будет точнее.

Она посмотрела на свои новые руки. На ногтях еще не было лака.

– Может быть, они подстроили и ту пощечину, которую я получил шесть лет назад? – спросил Маским.

Она задумалась.

– Нет, та пощечина была настоящей. Честное слово. Что ты делаешь с этим листком бумаги?

Он свернул листок в последний раз и протянул ей бумажного голубя.

– Похож? – спросил он.

– Похож, – ответила Надя. – Совсем такой, как делала моя мама. Ты это сделал для меня?

– Для кого же еще? Завтра мы с тобой снова летим. Не надейся, что я тебя отпущу в этот раз. Мы будем загорать с тобой на нудистских пляжах и целоваться каждую ночь до утра. Как тебе такая перспектива?

– Ничего, – она сняла очки и слегка улыбнулась. – Но…

– Но ты все еще боишься лететь? Держи этого голубя в руке, и все будет в порядке. Только не отпускай, обещаешь?

– Обещаю, – ответила она. – Я больше не отпущу, ни его, ни тебя.

Content

Сергей Герасимов

Война технологий