Александр Громов

Вопрос права

Завтра меня будут судить.

Нет, я не виновен, во всяком случае, таковым себя не считаю. Дело за малым – чтобы таковым меня не сочли присяжные. У них будет трудная задача, и я им заранее сочувствую. Впрочем, завтра будет видно, кому в действительности пригодится сочувствие. Боюсь, что мне. И истец, я уверен, не пожалеет слов для того, чтобы обрисовать мои им же вынужденные поступки в самом черном и невыгодном для меня свете. Он взбешен и жаждет мщения, сладострастно потирая руки.

Пусть. У меня еще есть надежда: в сущности, ведь не доказано, что я совершил преступление. И может быть, то, что я собрался написать, как-то поможет делу? А что, это, пожалуй, идея. Оратор из меня никакой, чего доброго, начну невразумительно мямлить, когда судья спросит меня о мотивах, – но если мне удастся выразить на бумаге хотя бы десятую часть того, что мне пришлось пережить, весы Фемиды должны дрогнуть. Обязаны. У меня, как и у всякого другого, есть право давать показания в письменном виде.

Приговор? Не думаю, что он будет очень уж суров – вероятно, лишение какого-либо гарантированного права на более или менее продолжительный срок. Какого? – вот вопрос.

Права на жизнь? Разумеется, нет: никакой суд не правомочен решать такие вопросы, будь я хоть трижды убийцей. Не Средние века. К тому же, я никого не убивал. Это меня чуть не убили.

Права на общество себе подобных? Не смешите меня. Это не наказание, а благо. От себе подобных только и жди какой-нибудь пакости или нечуткости – нет, не ко мне лично, это бы еще полбеды, – а к делу, которому я посвятил большую и лучшую часть своей жизни. Делу! – а не общению с субъектами вроде моего истца.

И далее – в том же духе, по перечню гарантированных прав. Решительно не возьму в толк, как суду удастся решить главную свою задачу: заставить преступника раскаяться? Во-первых, я не считаю себя преступником и не постесняюсь заявить об этом во весь голос, а во-вторых, не раскаиваюсь и раскаиваться не собираюсь. Уверен: всякий на моем месте поступил бы точно так же. Если не хуже.

И все-таки я кривлю душой. Есть, есть одно право, лишения которого я смертельно боюсь… Черт, что за плоское слово – «боюсь»? Совершенно не отражает сути моего состояния. Страшусь? Бр-р… Ужасаюсь? Еще того хуже. Нужного слова нет. Но эпитет «смертельно» верен, потому что отнять у меня это право – все равно что отнять право на жизнь. Не менее.

Я вам скажу, какое это право, все равно ведь догадаетесь рано или поздно. Но постарайтесь не смеяться. И уж тем более не нужно меня жалеть, жалости я не терплю. Откройте перечень гарантированных прав и прочтите на странице пятой под номером двадцать семь: «Право на время, материалы и условия, необходимые для занятия деятельностью, не представляющей угрозы для человечества и выполняемой в свободное от основного труда время». Витиевато, но исчерпывающе. Некоторые называют это правом на хобби.

Ну вот, еще одно идиотское слово.

Чахлое растеньице неопределенного цвета, конус ломких листьев, окружающих хилый стебель с единственной почкой наверху, из которой, может быть, лет через пять разовьется вялый скомканный цветок. А может быть, и не разовьется. Природа решила пошутить, отпустив растению долгий тепличный век и очень мало жизни. Росток до того слаб, что трудно понять, как он вообще способен выбраться из земли, – но он все же выбирается, похоже, только затем, чтобы печально продемонстрировать миру свою бледную немощь. Это, с точки зрения профана, и есть конусоид остролистный, привередливый гость, завезенный из невообразимой дали будто специально для того, чтобы людям вроде меня было чем заняться.

Выращивать конусоиды – дело почти безнадежное, а если за это берется простой любитель, то безнадежное втройне. В девяносто восьми случаях из ста он разорится на рассаде, ничего не добившись, а если не разорится, значит, он либо очень состоятельный человек, либо плохой любитель. Удачи редки. И если любителю удалось-таки взрастить, да еще в обыкновенных цветочных горшках, пару кривоватых росточков, годных для высаживания в грунт, то этот любитель вправе преисполниться любой степени самодовольства, включая сочинение од и мадригалов в свою честь. Другой пользы от конусоидов нет и не предвидится. Зато счастливый обладатель проросшего уникума отныне обречен на плохой сон и скверный аппетит. Он отложит деловые встречи и отменит самое необходимое, чтобы иметь возможность лишний раз подышать над росточком или поэкспериментировать с новым видом питательной смеси. Если любитель человек увлекающийся, он потерян для общества навсегда. Это маньяк. Он одержим стремлением познакомить мир с принадлежащим ему чудом. Если ему удается затащить к себе какого-нибудь простака, он благоговейно указывает перстом на цветочный горшок и тут же, наслаждаясь и мучаясь одновременно, шипит на гостя, подошедшего к растению слишком близко. Друзья к нему не ходят. Широкие слои общественности, к сожалению, прискорбно равнодушны к вопросу акклиматизации конусоидов на Земле. Остается одно: стучаться в двери ботанических институтов и селекционных центров во всей обитаемой Вселенной и регистрировать свои ростки под разными номерами в надежде когда-нибудь встретить свое имя в почтенном академическом каталоге. И вот он гордо ступает на борт космического лайнера и дерзит помощнику капитана, категорически отказываясь сдать свои горшки в багаж под надзор киберов. Дрожа за судьбу своих питомцев, он неуклонно движется к розовой мечте – не к славе, нет, слава ему не нужна, – а только к признанию своих усилий и трудов, поистине титанических. Это смешно, скажут многие. Что же тут смешного, достойно отвечу я, если человек определил цель и смысл своей жизни?

Итак, горшки пристроены в каюте, разбитый в пух и прах помощник капитана уходит искать, на ком бы сорвать злость, а вдохновенный любитель даже еще не осознал своей победы. Ему сейчас не до подобных мелочей: ведь предстоит старт, затем маневры корабля, затем разгон – и все это время на хрупкие ростки будут действовать совершенно недопустимые перегрузки. Но истинный любитель охотнее выдержит взлетные четыре «же», стоя посреди каюты со штангой на плечах, чем позволит росткам ощутить хотя бы малейший дискомфорт.

Левитационная ванночка спасает дело. Они безумно дорогие, эти ванночки, и вдобавок весьма далекие от совершенства, с точки зрения конусоидоводов, – их применяют главным образом для доставки трансплантируемых органов на слаборазвитые планеты – и тем не менее именно ванночка дает ростку неплохой шанс выжить в полете. Между прочим: если вам когда-нибудь встретится любитель конусоидов, не имеющий левитационной ванночки, плюньте ему в лицо: он либо шарлатан, либо вандал, не заслуживающий права называться подлинным любителем.

С такими я не желаю иметь ничего общего.

Всякий нормальный человек проводит во сне третью часть жизни. Любитель конусоидов – меньше. В глубине души он уверен, что, если с ростками случится самое худшее, это произойдет именно во время его сна. На ночь его мучают скверные предчувствия, а снятся ему кошмары. Нет, я отнюдь не ручаюсь, что с каждым любителем дело обстоит именно так, и не претендую на полноту картины. Не взыщите, я всего лишь описал свои личные ощущения.

Кошмар прервался на середине, и я понял, что проснулся. Выла сирена, и кровать ходила ходуном, так что моя голова скакала по подушке, а ноги, продетые в пижамные брюки, от каждого толчка взлетали к потолку каюты. Спросонья я туго соображал и для начала попытался перевернуться на другой бок, чтобы досмотреть, чем там кончилось дело, но подлая конструкция, послушная программе побудки, накренилась и вывалила меня на пол, да так, что горшки с конусоидами, стоящие рядом на журнальном столике, вздрогнули и угрожающе закачались. Я осатанел. Когда я с облегчением убедился, что ростки целы, первым моим желанием было содрать с мгновенно присмиревшей кровати одеяло и устроиться доспать на полу, заткнув уши, чтобы не слышать воя сирены. Знаю я эти штучки. Один-два раза за время рейса на любом пассажирском корабле принято устраивать учебную метеоритную тревогу, причем, как правило, в ночные часы. Дань традиции замшелых времен, когда на трассах еще можно было встретить метеорит, способный пробить броню лайнера. Теперь такие реликты давно выбиты, а традиция будить людей осталась – с кровати спихнули, и сирена вот воет.

Традиция в космосе почти закон, а законы отличаются одним свойством: их необязательно чтить, над ними можно смеяться, их можно даже не знать, но соблюдать их нужно. Поэтому я ворчливо оделся, вышел в коридор и стал искать ближайший спасательный вельбот. В коридоре было пусто, и я сперва, вообразив, что все пассажиры уже успели занять свои места, даже припустил рысцой, но тут из-за двери семейной каюты донеслось приглушенное сиреной сонное бормотание и довольно явственный смешок. Разумеется, там и не думали сломя голову бежать спасаться, а скромно и терпеливо ждали отбоя тревоги и, позевывая, проверяли, не перестали ли уже взбрыкивать кровати. Проклиная свое законопослушание, я доплелся до первого из двух пристыкованных к нашей палубе вельботов и дернул ручку люка. Пусто. Один я такой ненормальный. Ладно, решил я. Посмотрю во втором и пойду спать. По крайней мере упрекнуть меня будет не в чем.

…Он набежал на меня прямо в пижаме, суетливый пухленький человечек с трясущимся брюшком навыпуск, потный и растерзанный, прижимающий к боку большой портфель. На его лице было написано отчаяние. Трудно запомнить всех пассажиров, особенно с других палуб, но этого я узнал: видел на смотровой площадке и в ресторане. Наверное, бедняга сразу, еще не до конца проснувшись, кинулся искать вельбот и заблудился. Помнится, глядя на него, я подумал, что нечего так бегать, если не умеешь справиться с одышкой. И еще с удовлетворением отметил, что существуют люди еще более ненормальные, чем я сам.

Мысль мелкая, тщеславная. Но, как вскоре выяснилось, настолько справедливая, что даже как-то неловко называть ее просто мыслью. Голая Истина.

– Вы – что? – спросил я строго.

Вместо ответа человечек отпихнул меня в сторону и полез в люк вельбота. На него было жутко смотреть.

Стоит мне в самой спокойной и унылой обстановке увидеть смертельно перепуганного человека, как я, вместо того чтобы его высмеять, сам начинаю нервничать. Наверное, это оттого, что смертельно перепуганных людей мне в жизни доводилось видеть очень уж мало.

Захлопнувшийся было люк распахнулся рывком. На меня уставились налитые ужасом глаза. В них было все: свист воздуха, уносимого в пространство через рваную пробоину, грохот осыпающихся переборок, визг осколков в тумане конденсата и самое страшное: океан жидкого огня из пробитого двигателя, врывающийся в жилые отсеки… Мне стало не по себе.

– Ну что же вы! – закричал он, чуть не плача. – Лезьте же!

По его залысинам сбегали крупные капли пота.

И я, представьте, чуть было не полез в этот люк. До сих пор не могу вспомнить об этом без стыда. Я совсем забыл о своих ростках, на одну секунду – но забыл!

– Стойте! – закричал я, опомнясь. – Подождите меня! Мне необходимо вернуться в каюту. Я мигом! Ждите меня зде-е-есь!..

Последнюю фразу я выпалил уже на бегу. Она-то меня и погубила.

– Вы с ума сошли! – завопил человечек мне вслед. – Через полминуты будет поздно, слышите! Да остановитесь же вы, кретин!..

Я его не слушал. Полминуты! У меня оставалось только полминуты, и я должен был успеть спасти свои ростки. Я несся по коридору гигантскими прыжками. Какое счастье, что перед сном мне пришла в голову спасительная мысль навинтить на горшки с конусоидами защитные колпаки! Если бы я этого не сделал, можно было бы никуда не бежать: ростки были бы обречены. Никогда бы себе не простил.

Между прочим, следовало подумать еще и о людях. По-прежнему не умолкала сирена, и по-прежнему в коридоре, ведущем к спасательным вельботам, не было ни души. Никто не желал спасаться. Мирные пассажиры, недовольные тем, что кто-то так не вовремя прервал их сон, уверенно полагающие ночную побудку обыкновенной учебной тревогой… и не без основания. По статистике, в пассажирских рейсах на десять тысяч учебных тревог приходится одна настоящая – так зачем же куда-то спешить? Вот потому-то число жертв в космосе растет, а не уменьшается, несмотря ни на какие тревоги, и неудивительно.

Теряя драгоценное время, я тормозил возле дверей кают – одна дверь, другая, третья… Черт знает, сколько здесь кают! Я колотил в двери что было сил. Я кричал: «Спасайтесь! Да проснитесь же!! Тревога!!!» Я зря терял время. Из первой каюты мне сквозь дверь весело пожелали спокойной ночи, из второй доносился тяжелый храп, а невидимый, но крайне раздраженный обитатель третьей каюты грубым голосом послал меня поискать точное место Большого Взрыва, найти его и там остаться. Эти идиоты ничуть не верили в самую возможность катастрофы; чтобы их спасти, потребовалось бы каждого брать за шиворот и тащить к вельботу, а спасаемый еще упирался бы.

К черту! Я не склонен мешать самоубийцам – в конце концов, это их право. Но мне умирать еще рано, и я должен спасти свои ростки, плод трудов, мук и терзаний многих лет. Ростки должны уцелеть во что бы то ни стало.

Вот они! Сгибаясь под тяжестью бесценного груза, я бежал назад к вельботу. Мне казалось, что воздух внутри корабля стал разреженным, и я дышал с хрипом, судорожно разевая рот, и все никак не мог поймать достаточно воздуха. Сообщения о разгерметизации не поступало, но на терпящем бедствие лайнере возможно всякое. Следовало спешить. Скорее!

Как мне хватило рук, чтобы за один заход унести самое главное – о том отдельный разговор. Кое-что, конечно, пришлось бросить. Бедные ростки под прозрачными колпаками дрожали при каждом прыжке, и у меня сжималось сердце, но я не мог при всем желании уделить горшкам больше одной руки, а другой рукой я прижимал к себе левитационную ванночку, наспех набитую баллончиками со стимуляторами и питательной смесью для ростков, рукописный дневник наблюдений и усовершенствованный мною биотестер. Между прочим, левитационная ванночка только называется ванночкой, а вы попробуйте удержать ее одной рукой. Ванна! Сорок один килограмм чистого веса.

Горячий пот заливал мне глаза. Скорее! Прошло уже не тридцать секунд, а, наверное, пятьдесят. Человечек ждал меня, высунувшись из люка по пояс, и его лицо не выражало ничего, кроме отчаяния.

– Да быстрее же! – закричал он страдальчески, увидев меня. – Полезайте!

Я перевел дух. Все-таки он рискнул дождаться меня, не стартовал. Хороший, наверное, человек.

– Примите горшки, – сказал я, просовываясь в люк. – Только осторожно, не тряхните их случайно. Ставьте их вон туда, на кресло. Вот-вот, сюда. Да осторожнее же, черт!.. Что там у вас – портфель? Поставьте-ка его на пол. Вот так.

Я подал ему второй горшок. Пришлось прикрикнуть на него, чтобы он не трясся. По-моему, он уже жалел, что связался со мной, отсчитывал в уме секунды и прощался с жизнью.

– Теперь ванночку, – скомандовал я. – Быстрее! Подберите ноги, поставим ее на пол. Хватайте же, ну!

Этого человечек не выдержал.

– Какая еще ванночка, – завизжал он на высокой ноте, – если мы сейчас погибнем! Бросьте ее! Да бросьте же, идиот! Все равно она не пройдет в люк!..

Бросить ванночку, ха! Ляпнуть такое мог только дремучий невежда в вопросах разведения конусоидов, которому в определенных ситуациях лучше помалкивать и не вмешиваться в действия специалистов. Еще несколько секунд я, закусив губу, пытался протиснуть ванночку в люк – и прямо, и боком, и по-всякому, пока не понял, что мои усилия бесполезны, – и каждая упущенная секунда могла оказаться для нас последней. Человечек рыдал. Сирена продолжала выть – надрывно, стонуще. Лайнер летел навстречу катастрофе.

Горстями я швырял в люк баллончики, пипетки, иглы – все, что смог запихнуть в ванночку. Скорее! Нужно успеть! Нужно!!.. И я успел запрыгнуть в люк, как мне показалось, в последнюю секунду, и тут же человечек взвился и, издав громкий всхлипывающий звук, изо всех сил дернул рычаг старта. Меня толкнуло: вельбот дрогнул и медленно заскользил по магнитным рельсам. Обратный путь был отрезан. Мы были спасены: теперь уже ничто не могло нас остановить, разве что прямое попадание метеорита в эвакуационный кингстон. Более того, я спас свои конусоиды!

Впрочем, спас ли еще? Не факт. Вытирая с залысин обильный пот, человечек с изумлением смотрел, как я устраиваю свои горшки на противоперегрузочном кресле и фиксирую их ремнями. Конечно, кресло не спасет ростки от толчков, но и не даст им погибнуть сразу же. А это пока главное.

Едва я успел закрепиться сам, как нас рвануло вбок – спасательные вельботы пассажирских судов, в отличие от разведывательных ракет крейсеров, выстреливаются не вперед, а в сторону. Глухо чавкнул кингстон, и мы увидели звезды, а на левом экране возникло громоздкое тело лайнера, медленно удаляющееся в пространство – вельбот уходил в сторону от линии соприкосновения с таящейся впереди опасностью. Затем заработали носовые двигатели торможения, и мы бестолково забились в ремнях безопасности, с опозданием осознав, что наш вельбот оказался устаревшей моделью без поворотных кресел. Хотелось ругнуться: держат же подобную заваль на лайнерах, рекламируемых как первоклассные! – но и ругнуться я не мог, а на соседнем кресле схваченный ремнями человечек пучил налитые глаза, как недоваренный рак, и задыхался. Ладно, мы-то выдержим, главное то, что конусоидам абсолютно безразлично, повернуто кресло или не повернуто. Им плохо в любом случае.

Уф-ф! Кажется, спасены. Лайнер проскочил мимо нас, как пустынный смерч мимо залегшего верблюда. Через две секунды он был уже далеким светлым пятном, уходящим в черноту; через пять секунд он стал похож на яркую звезду, быстро теряющую блеск, потом на тусклую искорку, едва заметную среди тысяч других звезд. Наконец звездочка погасла совсем.

И мы остались одни.

Минут тридцать мы всматривались в черноту, с замиранием сердца ожидая вспышки, похожей на вспышку сверхновой, в той части неба, куда ушел лайнер, но вспышки все не было. Если бы мои мысли не были столь заняты ростками, то наверняка я понял бы гораздо раньше, что ее и не должно было быть. Но в тот момент я ощутил всего лишь осторожное сомнение.

А космос вокруг нас был пуст и к нам безразличен.

– Но где же другие вельботы? – спросил я. Вопрос был резонным: по идее, с терпящего бедствие лайнера спасательные суденышки должны сыпаться как горох. Не может быть, чтобы абсолютно все пассажиры оказались такими же беспечными олухами, как мои соседи. Тут что-то было не так.

– Послушайте, – сказал я не очень уверенно. – Могу я полюбопытствовать: почему вы, собственно говоря, решили, что это была не обычная учебная тревога? Вам встретился кто-нибудь из экипажа?

Человечек оторвался от экрана, откинулся на спинку кресла и сложил пухлые ручки на животе. От его отчаяния не осталось и следа. Клянусь, более самоуверенного и самодовольного человека я еще не видел. Он смотрел на меня с видом явного превосходства.

– Я его почувствовал, – изрек он, противно улыбаясь. – До него оставался миллиард километров, но я его все равно почувствовал. В первый раз у меня получилось, – он сиял гордостью. – Вы должны меня благодарить за то, что спаслись, потому что мы оба наверняка погибли бы, если бы я его не почувствовал…

– Кого? – спросил я, начиная подозревать неладное.

– Метеорит, – радостно сообщил он. – Очень крупный обломок, почти астероид. Мы шли прямо на него, но теперь, конечно, для нас опасность уже позади…

– Постойте-постойте! – загорячился я. – Как это? Что это значит – «почувствовал»? Как вы могли почувствовать метеорит за миллиард километров? Это что, камень под ногами? Вы соображаете, что говорите? Или нет? В конце концов, существуют же для чего-то следящие локаторы или как их там?

– Существуют, – признал человечек все с тем же отвратительным тоном превосходства. – Конечно, существуют. Но на этот раз либо ошиблись они, либо ошибся корабельный мозг, поэтому вам повезло, что среди пассажиров оказался человек со способностями, которые в скрытом виде дремлют в каждом из нас и нуждаются лишь в должном развитии. Я имею в виду ясновидение, ридинг-эффект. Вы, я вижу, не в курсе…

– Что-о?! – закричал я, осознавая страшную правду. – Ясновидение? Так, значит, тревога и в самом деле была учебной?!

Он смотрел на меня и сиял. В его глазах ясно читался ответ.

– Ах ты!..

Нехорошо хватать человека за шиворот, но я это сделал. Нехорошо также возить его носом по заблокированному пульту управления, но я совершил и это. И уж совсем не следует говорить при этом слов, которых пришлось бы впоследствии стыдиться, а я наговорил ему немало всякого, и ошибется тот, кто подумает, будто мои выражения отличались чистотой и литературным благородством. Да, какое-то весьма непродолжительное время мне было стыдно – но теперь мне стыдиться нечего. Пусть благодарит судьбу за то, что я, не страдая ясновидением, не смог в тот момент предвидеть дальнейший ход событий и потому не вытряс из него душу. А следовало бы.

Не знаю, сколько времени я успокаивал нервы. Когда я его выпустил, лицо человечка было синим, прикушенный язык распух и не помещался во рту. Я немедленно почувствовал неловкость и извинился со всей возможной деликатностью. Человечек, как ни в чем не бывало, встряхнулся, привел себя в порядок и снова прилип к экрану. Уж не знаю, что он там ожидал увидеть.

– И фы такой ше, – сказал он немного погодя, с трудом ворочая распухшим языком. – Фы фше такие, даше лушшие предштафители, не шелаете дошлушать… Шерт, пошему ше так долго не фидно фшрыфа?

Я оглянулся на горшки. Ростки, слава богу, были в порядке. Впрочем, по внешнему виду конусоидов никогда нельзя судить, в порядке они или не в порядке. А этому – взрыва хочется. Псих.

– Не будет взрыва, – сказал я мрачно. – А ваш метеорит, извините, фикция. Как и ваше ясновидение. Надо же было мне, дураку, вас послушать! Где теперь лайнер? – Я ткнул пальцем в черноту на экране. – Ну? Покажите мне его. Если бы мы остались в своих каютах, то сейчас бы преспокойно досматривали сны, а не болтались без дела посреди Вселенной. Между прочим, если вы думаете, что лайнер затормозит и начнет нас разыскивать, то глубоко заблуждаетесь. Мы – классические потерпевшие кораблекрушение, и все из-за вашего ясновидения!

– Яшнофидение не фикция, – возразил человечек. – Фаш лайнер погиб шо фшеми людьми, а ешли не ферите, то дафайте попробуем догнать.

– Как?! – закричал я на него. – Спасательные вельботы все до единого на автоматическом управлении. Вы что, знаете, как разблокировать пульт? А управлять вельботом вручную вы умеете?

Он не умел. И значит, нам предстоял путь к одной из ближайших спасательных планет – удовольствие недели на две, а если не повезет, то и на все три. Да еще ждать спасателей. Выдержат ли такое мои хрупкие ростки? Может быть, да, а может быть… страшно и подумать. О конусоидах ничего нельзя знать заранее, можно только пытаться продлить их жизнь, насколько это вообще возможно. Накрытые колпаками, в надежных горшках, оснащенных системами термо-, влаго– и магниторегуляции, ростки, возможно, продержатся месяц-другой, если не забывать вовремя менять баллончики с питательной смесью. Но уж я-то, конечно, не забуду! Гораздо хуже то, что все это время мне придется провести бок о бок с типом, к которому я чувствую естественную неприязнь одураченного человека, смешанную с неловкостью за свою несдержанность. Однако сосуществовать с ним как-то придется.

Из вежливости я представился, и человечек, в свою очередь, назвал мне свое имя. Он вообразил, будто меня интересует его имя. Он ошибался. Я не собирался уделять ему свое время. Приятно побеседовать с разумным человеком, особенно, если он хоть что-нибудь смыслит в конусоидах, но разговаривать с умалишенным, из-за которого я влип в эту дурацкую историю, – увольте. Это монстр. Рыба-Кит – вот как я прозвал его в самом скором времени. По-моему, попал в точку.

Прошло десять секунд.

– Вы что читаете? – спросил он.

– Звездный атлас, – ответил я нелюбезно. – Хочу понять, где мы по вашей милости находимся и далеко ли отсюда до спасательной планеты. А вы что думали?

– А-а, – сказал он. – Правильно.

Прошло еще секунд пять. Рыба-Кит сидел молча, всматривался в черноту на экране, вслушивался и, по-моему, даже внюхивался.

– Недалеко, – сказал он, улыбаясь. – Совсем недалеко, я это чувствую. И планета хорошая. Если бы вы, подобно мне, всерьез занялись развитием дремлющих в вас способностей, вы бы тоже почувствовали, что планета недалеко. Хотите, попытаемся вместе?

– Не мешайте, – сказал я. – Я занят.

Прошло еще две секунды.

– А скажите, – вкрадчиво произнес Рыба-Кит, – что вы вообще думаете о парапсихологии?

– Ничего не думаю, – ответил я, не отрываясь от атласа и тщетно пытаясь определить наше местоположение в пространстве. – Лично с ней не сталкивался. Какое мне дело до парапсихологии? Дремлют способности – ну и пусть себе дремлют. Нужно уважать чужой сон.

Прошла секунда. Рыба-Кит начал закипать.

– Так что же, – довольно агрессивно атаковал он, – вы, стало быть, вообще не верите в парапсихологию?

Я глубоко вздохнул и решительно захлопнул атлас. Нет, заняться делом мне здесь не дадут, и мне же хуже будет, если я стану это терпеть. Настырного собеседника пора было ставить на место.

Плохо же я знал Рыбу-Кита! Позже я усвоил, что его абсолютно невозможно поставить на место. Ни на какое.

– Мне нет дела до парапсихологии, – объявил я. – Есть ли она, нет ли ее, мне как-то безразлично. Допускаю, что есть, хотя за те несколько столетий, что о ней талдычат, она вполне могла бы превратиться в серьезную науку, а поскольку этого не произошло, то, по-видимому, никакой парапсихологии в природе не существует. А «верю» или «не верю» – это все, извините, не научные категории. – Черт возьми, я был так глуп, что пытался его убедить. – Научные категории – «знаю» или «не знаю». Так вот: я не знаю. И знать не хочу.

Прошла минус одна секунда. Рыба-Кит взорвался раньше, чем я успел договорить.

– Здесь! – закричал он, брызгаясь, и схватился за свой портфель. – Здесь собрано все, что может с легкостью опровергнуть идиотские рассуждения таких вопиющих дилетантов, как вы! Существование экстрасенсорных способностей человека не отрицали величайшие мыслители древности и современности, и не вам с ними спорить! Парапсихология, если хотите знать, до сих пор не признана наукой только из-за воинствующего самодовольства невежественных обывателей, вроде вас, да нескольких десятков ученых ортодоксов! И есть еще крикуны, такие, как…

– Как вы, – закончил я не без удовольствия. – Замолчите, сделайте милость. У меня от вас голова болит.

Рыба-Кит запнулся и разинул рот. Как рыба. Потом до него дошло, и он стал раздуваться. Как кит.

– Уймитесь, – упредил я. – Давайте лучше спать. Не хватало нам еще подраться. Не знаю, как вам, а мне сегодня выспаться не дали. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – произнес кто-то. Я вздрогнул. Но тут же понял, что голос исходит от обшивки вельбота, и успокоился. По-видимому, за нами присматривало какое-то автоматическое устройство.

– Спокойной ночи, – пожелал ему и я.

– А я не сплю, – ответило устройство.

Рыба-Кит покричал еще немного, побрызгал слюной и мало-помалу успокоился. Когда он наконец заснул, полулежа в кресле, нездоровое любопытство толкнуло меня исследовать содержимое его портфеля. Там не было ничего, кроме книг. Книги о парапсихологии и месмеризме. Книги о телепатии и телекинезе. Книги о смежной области – полтергейсте. Было «Практическое руководство по ясновидению» некоего Р.Х.Бауха. Был один толстый фолиант под названием «Медуизм. Теория, практика и прогнозы». Имелись и старинные трактаты, написанные на мертвых языках неизвестными буквами, а некоторые – иероглифами. (Позже выяснилось, что мертвыми языками Рыба-Кит не владеет, а иероглифы ему необходимы для самососредоточения, слияния чего-то с чем-то, усиления экстрасенсорного восприятия и генерации вокруг себя какого-то поля. Не разобрал какого.) Всего книг оказалось десятка два. Я вздохнул и вернул портфель на место. Уж если человек, подобно мне, вместо личных вещей спасает малопригодные в практической жизни предметы, то похоже, что любитель нарвался на любителя. Может быть – на фанатика. Я понял, что мне не повезло.

Тогда я еще не знал, до какой степени мне не повезло!

Между прочим, классификация фанатиков допускает наличие двух типов: фанатиков самоуглубленных и фанатиков фонтанирующих. Не дай бог никому встретиться с представителем второго типа в ограниченном объеме пространства. Бойтесь этого, люди.

– Доброе утро, – проговорил в темноте некий воркующий голос.

Я открыл глаза и увидел склонившуюся надо мной лоснящуюся физиономию Рыбы-Кита. Застонав, я отвернулся – но куда можно отвернуться в четырехугольном отсеке с полированными стенами, отражающими все ту же физиономию? Положение было безвыходным, и я проклинал свою глупость. Вспоминать вчерашний день не хотелось. Он был ничуть не лучше тех кошмаров, что так любят преследовать меня по ночам. Обыкновенно мне снится, что мои ростки гибнут…

Беглый осмотр меня обнадежил: оба конусоида были целы и выглядели неплохо. Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо – и поменять баллончики с питательной смесью!

– Осмелюсь выразить надежду, что вы на меня не сердитесь, – проворковал Рыба-Кит. – Все-таки я вас спас… – Здесь я так посмотрел на него, что он осекся. – Кхм. Знаете ли, вчера я несколько погорячился, но и вы должны понять меня: разве можно так грубо отзываться о том, что, может быть, составляет смысл жизни человека?

– Нельзя, – согласился я, думая о конусоидах. – Ни в коем случае.

– Тогда могу ли я надеяться, – продолжал он светски, – что вы примете мои искренние извинения?

– Приму, – сказал я, пытаясь свинтить баллончик с одного из горшков. Баллончик не отвинчивался. – Как не принять? Считайте, что уже принял.

– В таком случае не будет ли с моей стороны слишком смелым предположить, что вы, как интеллигентный человек, позволите мне заострить внимание на некоторых весьма и весьма любопытных аспектах парапсихологии как науки?

– Нет, – отрезал я, воюя с резьбой. – Нет. Заострить не позволю. И вообще разговаривать с вами о парапсихологии я не стану. Не на такого напали.

– Но почему?! – изумился он.

– Потому что это не тема для разговора, – сказал я. – Потому что говорить ни о чем можно до бесконечности, а у меня нет времени на болтовню. Я, извините, занят. Лучше найдите себе дело и не загораживайте мне свет.

Все-таки я был здорово зол на него за вчерашнее. Хотя умом понимал, что злиться мне нужно только на собственную глупость – но то умом…

Вконец вспотев, я все-таки отвинтил от горшка заевший баллончик и навинтил свежий. Черт знает что: если так пойдет и дальше, недолго сорвать резьбу. Ну ладно, пусть я заслужил такие мытарства, но росток-то тут при чем? Несправедливо.

Рыба-Кит внял совету и нашел себе дело: сел в соседнее кресло и принялся просвещать меня по вопросам парапсихологии. В его тоне проскальзывало участие: подумать только, ведь есть же на свете люди, никак не желающие понять, какие неисчерпаемые возможности сидят у них внутри!

У меня внутри сидела тоска. Раза два я не выдержал и рявкнул, но на Рыбу-Кита это не произвело ни малейшего впечатления, он даже не сбился. По-моему, он был вообще не способен обижаться. Вскоре я забрал горшки и перешел в корму на последнюю пару кресел. Это не помогло. Рыба-Кит следовал за мною, как привязанный. Уже через десять минут я был вынужден бороться с искушением надрать ему уши, но мой мучитель ничего не замечал. Будь мы по-прежнему на борту лайнера, я нашел бы случай скрыться и он бы меня еще поискал, – но куда сбежать в спасательном суденышке, рассчитанном всего-то на десять мест? В санузел?

Я решил не обращать внимания и попытался не слушать. Но то ли его голос обладал повышенной проникающей силой, то ли мой слух сам непроизвольно настраивался на единственный звук внутри вельбота, только мои потуги ни к чему не привели. Потоки, ручьи, целые реки слов проникали, казалось, в самый мой мозг и блуждали в нем без всякого желания выбраться наружу. Это было ужасно.

Только за едой я немного отдохнул. Правда, Рыба-Кит продолжал вещать и с набитым ртом, но все-таки это было уже легче. Живут же такие настырные типы! Между прочим, вот задача: как мне в сих условиях обеспечить должный уход за конусоидами, требующими, как хорошо известно, постоянного и напряженного внимания? Любой знаток признает, что это невозможно.

– Да хватит же! – взмолился я к вечеру. – Оставьте меня в покое, у меня от вас мозговая чесотка. Читайте лучше свои книги. Только, ради бога, не вслух.

– А вы не хотите почитать? – спросил он, доставая портфель.

– Увольте.

– А если даже не читать, – Рыба-Кит вдруг оживился, видно, напал на идею. – Вот посмотрите на эти иероглифы. Не правда ли, прекрасно? Красота и лаконичность, только и всего, скажете вы и будете не правы. Созерцание иероглифов успокаивает ум и улучшает ауру, но и это еще не все. Сейчас я вам покажу, вот, возьмите. Смотрите на иероглифы внимательно, постепенно сосредотачиваясь…

– И что будет? – спросил я.

Он не успел ответить. А если бы и попытался, я бы не стал слушать его бред.

– А что будет, – зловеще сказал я, вставая с кресла и медленно надвигаясь на Рыбу-Кита. Руки чесались. – А что будет, как вы думаете, если я сейчас ударю вас по голове и выброшу за борт? Чтобы вы не отравляли мою жизнь. А? – Я нависал над ним, как горилла. – Как вам это понравится?

– На помощь! – взвизгнул Рыба-Кит. Он понял, что я не шучу, да и как тут было не понять. – Спасите!..

Интересно, к кому он обращался?

– Ни с места! – раздался посторонний голос.

Я вздрогнул и нервно оглянулся. Никого. Ну и правильно, кто тут еще может быть? По-видимому, голос подал сам вельбот. Скучный такой голос, даже ленивый, с расстановочкой, как у человека, которому абсолютно нечего делать. Стоит такой балбес, вроде часового, зевает до икоты, ловит мух… Тьфу.

Рыба-Кит визжал не переставая. Деваться ему было некуда, я загнал его в угол.

– Остановитесь! – предупредил голос. – Вы собираетесь нарушить право человека на жизнь. В случае, если вы не измените своих намерений, я буду вынужден вас обездвижить.

Вот тебе и раз. Торжествующе хрюкнув, Рыба-Кит проскочил у меня под рукой и как ни в чем не бывало повалился в кресло. Меня передернуло. Какой-то безмозглый механизм намерен меня учить, мало того – распоряжаться моими поступками! Слыханное ли дело – обездвижить? Не слишком ли?

– Эй, железо, – начал я с оскорблений. – Ты кто такое, чтобы здесь командовать?

– Я являюсь модернизированной моделью мозгового механизма спасательного средства, – донеслось из стены ничуть не обиженным тоном. По-видимому, механизм был достаточно примитивным. – Сокращенно – ММСС-М. В мои обязанности входит доставка пассажиров на ближайшую спасательную планету и обеспечение им гарантированного минимума прав, утвержденных законодательно.

Рыба-Кит хихикнул.

– Так вот, о правах, – сказал я, стараясь не обращать внимания на Рыбу-Кита. – Почему ты, собственно говоря, решил, что я собираюсь его убить? Тебе известно, что такое гротеск, преувеличение? Я ведь только хотел, чтобы он от меня отстал, и не более. Что скажешь?

Надо отдать механизму должное, он не затянул с ответом:

– Намерение нарушить право человека на жизнь было высказано вами прямо и недвусмысленно, – сказал он, – а также подтвердилось вашими дальнейшими действиями. В этих условиях я был обязан не допустить нарушения права, входящего в гарантированный минимум.

– И эдак ты следишь за всеми правами, сколько их там? – спросил я из интереса. – Так-таки за всеми без исключения?

– За всеми, – ответило железо.

Очень мило. Я задумался. А ведь в этом что-то есть, что-то такое, что сразу переводит жизнь спасаемых пассажиров в ранг сравнительно безопасного времяпровождения. Что-то очень дальновидное и очень оскорбительное. Ведь если вдуматься как следует, что из себя представляет нормальный контингент на спасательном судне? Нетрудно вообразить: десять ополоумевших от страха пассажиров, будущее неочевидно, кто-то кого-то потерял, шум, слезы, дети плачут, нервы на пределе… Далеко ли до беды? Ну, положим, метать жребий, кого первым съесть, пассажиры не станут, еды полно, но так или иначе несколько недель сначала на вельботе, потом на спасательной планете люди будут вынуждены вариться в собственном соку вместе со своими претензиями и жалобами, со своими склоками и амбициями. Со своим нытьем. Худо. Иное дело мозговой механизм или как его там – совсем ведь иная ступень бытия. Он не командует, боже упаси, не вмешивается без острой нужды, не развлекает пассажиров научно-популярными лекциями, не показывает их детям мультиков – зачем? ОН СЛЕДИТ ЗА СОБЛЮДЕНИЕМ ПРАВ. Ему нет дела ни до неизбежной скуки на борту, ни до того, что людям, лишенным возможности выплеснуть на ближнего свои эмоции, хотя бы и с попранием каких-то прав, остается лишь скрипеть зубами в полном бессилии и медленно сходить с ума. Ну и пусть. Зато все люди останутся целы – как звери в клетке. Каждый – в своей, а тех, кто грызет прутья, можно и обездвижить. Чтобы впредь не грызли и берегли зубы.

– Но послушай, – сказал я, не стесняясь присутствием Рыбы-Кита – кстати, сам он наверняка бы и не подумал, что этого можно стесняться. – Но послушай… – Я собирался с мыслями. – Да! Кажется, существует право человека на общество себе подобных – это право входит в гарантированный минимум?

– Входит.

Рыба-Кит уже не хихикал, а внимательно слушал.

– А право человека на одиночество? – спросил я коварно.

– Входит.

– В таком случае я прошу защиты, – объявил я. – Человек, сидящий со мной рядом, нарушает мое право на одиночество. Убедительно прошу обеспечить защиту моего права.

Как я его, а! Пусть-ка механизм потрудится и подумает, как можно совместить право на общество с правом на одиночество. «Но поз-вольте!..»– начал было Рыба-Кит. Я отмахнулся – ждал ответа. Однако ответа не последовало.

– В чем дело? – раздраженно сказал я. – Разве тебе не понятно: я хочу реализовать свое право на одиночество!

– Реализуйте, – ответил вельбот. – Вы имеете полное право на реализацию этого права.

Рыба-Кит фыркнул и посмотрел на меня укоризненно. Конечно, он не был сознательным злоумышленником, он просто не умел и не хотел быть кем-то иным, а не самим собой. Но мне-то от этого разве легче?

– Как?! – закричал я. – Каким образом я могу это реализовать, ржавь ты трухлявая?!

Нет ответа.

– Не молчи, скажи что-нибудь. Как я могу реализовать свое право?

– В мои функции входит надзор за соблюдением гарантированного минимума прав, – ответил вельбот спокойно. – Что же касается реализации того или иного конкретного права, то человек, являясь носителем прав, должен позаботиться об этом самостоятельно.

Бр-р! Какое-то время я тряс головой, пытаясь сообразить, что к чему. До сих пор я жил, не особо разбираясь в юридических тонкостях, и неплохо жил. А теперь вдруг оказывается, что соблюдение прав и реализация права – это отнюдь не одно и то же, если я правильно понял этого механического дурака, и из одного вовсе не вытекает другое. Ладно, пусть, дураку виднее, – но как же мне в этих условиях прикажете реализовать свое право на одиночество, если я не могу задушить Рыбу-Кита или хотя бы оглушить его на время? Если в багажном отсеке и имеется хлороформ, вряд ли мне удастся его найти. Заткнуть себе уши? Нет уж. Связать Рыбу-Кита и соорудить из чего-нибудь кляп? Но ведь это будет нарушением права человека на свободу передвижения…

Я не успел додумать – Рыба-Кит подобрал с пола свой фолиант с иероглифами и спрятал его в портфель. Взамен он достал «Практическое руководство по ясновидению» Р.Х.Бауха. Я отвернулся и сжал зубы, чтобы не взвыть.

На третий день пытка повторилась. Рыба-Кит нашел в моем лице незасеянную почву и с жаром продолжал ее обрабатывать. Он мешал мне ухаживать за конусоидами. Он не дал мне заполнить дневник наблюдений. К концу дня я был похож на мученика инквизиции, подвергаемого изнурительной пытке и мечтающего только о том, чтобы палач как-нибудь поскользнулся и свернул себе шею. Может быть, мне удастся удавить его прежде, чем вельбот меня обездвижит? Вряд ли. Но если полет продлится еще неделю, думал я обреченно, – я, пожалуй, попробую…

На четвертый день мы сели.

Спасательная планета – вот она, под ногами, – это, как правило, планета земного типа, способная дать приют терпящим бедствие. Ни одна мало-мальски протяженная космическая трасса не считается сданной в коммерческую эксплуатацию до тех пор, пока вдоль нее не оборудовано необходимого количества спасательных планет. На этих планетах прежде всего уничтожаются потенциально опасные для человека микроорганизмы, атмосфера насыщается кислородом до нужной кондиции, и в большинстве случаев работа на этом считается завершенной. Спустившийся на планету вельбот включает радиомаяк, а пассажиры терпеливо ждут, когда их заберут спасатели, и между делом вдыхают аромат внеземной экзотики. Конечно, спасательная планета отнюдь не курорт и лишь в первом приближении годна для жизни человека, потому-то и не рекомендуется значительно удаляться от вельбота, обеспечивающего дополнительную защиту. Но я не был намерен следовать рекомендациям, а при каждом взгляде на Рыбу-Кита только укреплялся в своем решении. Будь что будет.

Нас чуть качнуло – вельбот коснулся поверхности планеты, вплавился в грунт заостренной нижней частью, выпустил где-то там, в глубине, фиксирующие лапы и укоренился. Теперь он стал нашим домом, из него можно было выйти в любой момент и почувствовать, наконец, вожделенную свободу.

Нет, насчет свободы, это я, пожалуй, хватил. Кое-какую свободу передвижения – назовем это так. И с оглядкой: кроме микроорганизмов на чужих планетах встречаются и организмы покрупнее.

Рыба-Кит, радостный и потный, уже колотился всем телом в люк и рвался на волю. Не тут-то было: прежде всего вельбот пожелал ознакомить нас с «инструкцией по краткосрочному пребыванию на спасательных планетах», каковую и прочел нам все тем же скучным голосом. В инструкции особо подчеркивалось, что обеспечиваемый вельботом радиус зоны защиты от местной флоры и фауны составляет восемьсот метров, а на большем удалении «права человека, входящие в гарантированный минимум, не могут быть соблюдены в полном объеме». На случай же стихийных бедствий (ураганы, извержения, лесные пожары) пассажирам давался мудрый совет искать спасения в вельботе. Вот и вся инструкция.

Как только голос замолк, люк откинулся сам собой и Рыба-Кит выпал наружу. Почти сразу после стука его падения до меня донесся торжествующий вопль: планета, по-видимому, была что надо. Тогда и я не заставил себя ждать.

Под моими ногами стелилась мягкая трава, а над головой синело небо. Вельбот стоял на невысоком холме, поросшем кое-где редким кустарником, вокруг простиралась ковыльная степь, невдалеке блестела река и по склонам речной долины спускался к воде лес. И по ту сторону реки – даль степи до самого горизонта. И желтое солнце, клонящееся к закату. И легкий ветерок, играющий ковылем. И ни одной хищной твари, способной оскорбить величие природы в ее стремлении к совершенству. И воздух… У меня закружилась голова. Это почти Земля, подумал я ностальгически. Это даже больше, чем Земля, это такая Земля, какой она должна быть и какой ее уже никто, по всей вероятности, не увидит. Здесь нельзя жить. Сюда нужно приезжать умирать, чтобы в конце жизненной гонки насладиться единением с природой, а с последним вздохом вспомнить настоящую Землю и подумать о том, что потерял, в сущности, не так уж много… И такой мир прозябает в ранге спасательной планеты!

Тут мои мысли заработали в другом направлении. Спасательная, значит, планета, так? А ведь Рыба-Кит пророчествовал, что спасательная планета окажется неподалеку и что это будет хорошая планета. Совпадение это или случай ясновидения – вопрос второй, а первый и главный: ведь он же меня теперь совсем замучает! И непременно выставит свое удачное «предсказание» в качестве неколебимого и исчерпывающего аргумента – а что делать мне? Я задумался. Гм, а ведь я знаю, что мне делать!

Багажный отсек вельбота был велик и чего в нем только не было, но я упорно искал то, что мне было необходимо, и нашел. Палатка – раз. Рюкзаки – из них я выбрал самый большой – два! Спальный мешок с химическим подогревом – три. Туристский топорик с фонариком в рукоятке – четыре! Консервы, посуда, тренога для котелка – пять! Все-таки над оснащением вельбота поработали и психологи: люди, оказавшиеся на спасательной планете, не должны ощущать себя несчастными пассажирами, потерпевшими бедствие. Они должны хоть в малой степени чувствовать себя первопроходцами, а свой лагерь – передовым форпостом земной цивилизации, и благодаря этому они должны крепче сплотиться между собой. Как бы не так.

На сборы ушло менее десяти минут – я торопился. Оба горшка с конусоидами были со всей возможной осторожностью пристроены в самой сердцевине рюкзака и обложены одеждой от тряски. Управившись с рюкзаком, я осторожно выглянул из люка. Рыба-Кит, устав кувыркаться в траве, бежал теперь с пригорка к реке, подпрыгивая на бегу, как резиновый мячик. Пока что ему было не до меня, и я знал, что другого такого шанса мне вряд ли дождаться. Я осторожно спустился на землю и, нервно оглядываясь, двинулся к лесу. Кажется, Рыба-Кит ничего не заметил. Он вовсю наслаждался полнотой жизни и вел себя как нормальный человек, это потом он приступит к самососредоточению, познанию Абсолютной Истины, общению с астральными силами, а может быть, даже к пению мантр. Но без меня.

Мягкая трава обнимала мне ноги, но не путалась в них. Стараясь идти плавно, чтобы не тряхнуть горшки, я отсчитал тысячу шагов. Потом еще сто. Если вельбот не наврал, то где-то здесь должна проходить граница зоны защиты. Что-то я ее не вижу.

Фью-у-уу-у… Бац! Что-то со свистом пролетело над моим ухом и шлепнулось на землю шагах в десяти впереди меня. Я подошел поближе. Ничего особенного, просто небольшой металлический ящичек, похожий на коробку для обуви. При моем приближении он вскочил на паучьи ножки и отряхнулся, как собака. Наверное, это был механический поводырь, вельбот выпустил его мне вслед, чтобы я не потерялся. А может быть, вовсе и не поводырь. Может быть, полицейский.

– Чего тебе? – спросил я.

– Внимание! – заверещал ящик и замигал красной лампочкой. – Вы опасно приблизились к границе зоны защиты, обозначенной моим настоящим местоположением. Если вы немедленно не повернете назад, спасательный вельбот будет вынужден снять с себя всякую ответственность за вашу жизнь!

– Так иди за мной и охраняй меня, – буркнул я, перешагивая через ящик. С этого шага я был предоставлен самому себе, если, конечно, этот пауко-собако-ящик не вцепится в меня и не потащит обратно силой.

– Внимание!.. – снова заверещал ящик мне вслед и в точности повторил все, что я уже от него слышал.

Дурацкий и никчемный механизм, не о чем с ним разговаривать.

В лес я вошел с большой опаской, держа наготове топорик. Сколько я ни искал, более серьезного оружия в вельботе не нашлось. Впрочем, съедят меня звери или не съедят – это еще вопрос, это мы еще посмотрим, зато, оставаясь наедине с Рыбой-Китом вплоть до прибытия спасателей, я наверняка сойду с ума. Это точно. Я шел и радовался. Крупных зверей мне не попадалось, следов их тоже, а несколько мелких зверьков, замеченных мною в траве, выглядели вполне миролюбиво. Планета была добра и благожелательна к людям. Она была спасательной в самом высоком смысле: она спасала меня от общества Рыбы-Кита!

И свершилось чудо: я вновь обрел способность думать! Я шел в глубину леса, перешагивая через выпирающие из-под земли корни, и мучительный шум в голове, не покидавший меня все последние дни, мало-помалу исчезал сам собой. Мои мысли текли легко и плавно, теперь я мог думать даже о Рыбе-Ките, не испытывая острой головной боли, и был счастлив. Безусловно, Рыба-Кит не был утонченным садистом, сознательно стремившимся довести меня до умоисступления, как не был он и глубоким знатоком предмета, о котором прожужжал мне все уши. А был он, если я правильно понял, просто новичком, ринувшимся в неведомую область, зажмуря глаза, и стремящимся в неофитском азарте объять необъятное, начинающим адептом-фанатиком, мечтающим, скорее всего неосознанно, через возвеличивание своего предмета возвеличить самого себя. У таких, как он, по моим наблюдениям, чрезвычайно развит инстинкт пророка, они просто не могут без того, чтобы не наставлять других на путь истины, они просто неспособны понять, как это у людей могут быть интересы, отличающиеся от их собственных, – и не поймут, пока их увлечению не исполнится год или два. Со временем одни из них становятся серьезными специалистами в выбранной ими области, а другие без всякой видимой причины бросают все и начинают собирать марки. И очень не любят, когда им напоминают о том, с каким жаром они еще так недавно вербовали себе сторонников… Странно, правда? Да нет, ничего странного. Человек, конечно, не конусоид, но и он достаточно сложен.

Я поставил палатку на лесной поляне, рядом с родником, наполненным восхитительной свежей водой, и подальше от деревьев, ибо не хотел, чтобы ночью на меня вдруг свалилась какая-нибудь живность. Солнце садилось. Лес тихо шумел на вечернем ветерке, и кричали в сумерках мелкие животные. Не спеша поужинав подогретыми на костре консервами, я последовательно заполз сначала в палатку, а потом в спальный мешок, и уж совсем было собрался уснуть, но не тут-то было. Как только наступила темнота, я немедленно ощутил жгучий укол в лицо и в ту же секунду изменил свое мнение о благосклонности этой планеты к человеку – еще и теперь вздрагиваю, вспоминая. Вторая раскаленная игла вонзилась в веко. А затем воздух под полотняной крышей вдруг загудел, задвигался, и в палатке стало очень тесно.

Сначала я вскрикнул. Потом заорал. У меня было открыто только лицо, и в мгновение ока на нем не осталось живого места. Вероятно, кровососущие твари набились в палатку через открытый вход, пока я ужинал, нежась у костра. Впредь наука дураку! Чертыхаясь и мотая головой, как припадочный, я вытянул из тесного мешка руки и принялся ожесточенно лупить себя по щекам и по лбу, но добился этим лишь того, что насекомые облепили не только мое лицо, но и кисти рук. Было ужасно больно, и я, продолжая что есть силы себя бить, чувствовал, как по лицу, испещренному укусами и раздавленными насекомыми, стекают капельки крови. Хуже всего было то, что я не мог дать себе свободы действий, а если бы начал кататься по полу палатки, оглашая окрестности воем и нелитературной бранью, как, вероятно, поступил бы на моем месте любой несчастный, терзаемый такой мукой, то наверняка опрокинул бы горшки с конусоидами, стоящие у меня под боком. Оставалось терпеть.

При свете фонарика мне удалось хорошо разглядеть этих кровососов. Это были самые настоящие рыжие комары или москиты, я не силен в их классификации, – но величиной с небольшую стрекозу, быстрые и увертливые, как реактивные истребители на противоракетном маневре, и безжалостные, как пираньи. Они пировали на мне вовсю, а насосавшись до отказа, секунду или две сидели, перебирая лапками, как бы в глубокой задумчивости, после чего отваливались и, трепыхнувшись раз-другой, замертво падали на пол. «Ага! – ликовал я, содрогаясь от жгучей боли. – Вот вам! Не нравится?» Очевидно, моя кровь была для этих кровососов чистейшим ядом, но кровососам было невдомек, и они не оставили меня в покое, пока последний из них не упал мертвым.

В мечтах я строил фантастические прожекты: объявить набор добровольцев-доноров, собрать как можно больше крови и опрыскать ею лес, не пропуская ни одного кустика, ни одного пня, пока последний рыжий упырь не задергает лапками в агонии. Разве не благородная цель? Чужие планеты должны доставаться кровью, и это правильно. Скажете, преувеличение? Ничуть. Если подобные москиты обитали на Земле в меловом периоде, тогда я знаю, отчего вымерли динозавры.

Обессиленный, я кое-как обтер свое уже начавшее опухать лицо, выключил фонарик и сделал вторую попытку уснуть. Напрасно: не прошло и пяти минут, как я явственно услышал невдалеке шорох ветвей и громовой треск сухого валежника. Какой-то зверь лез напролом, подбираясь все ближе к моей палатке, и если у этого зверя такой же нрав, как и у местных комаров, думал я, – то с ним шутки плохи. Я осторожно вылез из мешка и ощупью нашел топорик. Бежать было бессмысленно, да и некуда – леса я не знал. Оставалось драться.

Треск валежника прекратился: зверь вышел на поляну. Слабый свет коснулся деревьев – по-видимому, шкура зверя фосфоресцировала. Пора, решил я. Нет смысла сидеть и ждать, когда инопланетная тварь сожрет меня вместе с палаткой. Нужно принять бой снаружи, и пусть у меня мало шансов, но и зверюге не поздоровится… Я крепче сжал рукоять топорика и тихонько выскользнул из палатки.

В мою кожу немедленно впились тучи комаров, а в глаза ударил свет. Зверь подошел ко мне вплотную и произнес знакомым голосом:

– Вот вы где, оказывается! А я вас ищу, ищу…

– Уберите фонарик, – прошипел я, лупя комаров и кривясь от боли. – Кстати, как вы меня нашли? Вельбот дал биопеленг?

– Дал, – нехотя признал Рыба-Кит. – Но я бы вас все равно нашел, – добавил он, воодушевляясь, – ведь, как известно, поиск людей методами биолокации не более чем элементарная задача для подготовленного человека, пробудившего в себе естественные экстрасенсорные способности…

О боже!

– А почему вас не кусают комары? – перебил я, приплясывая. – Или они не едят экстрасенсов? Вот что, бросьте дурить и давайте сюда репеллент…

К тому моменту, когда мы вернулись в вельбот, я совсем опух от укусов и все тело невыносимо чесалось. Без репеллента меня бы просто съели. Следовало признать, что моя попытка к бегству провалилась самым жалким образом, и я это признал. Как признал и то, что мой мучитель оказался более крепким орешком, чем мне представлялось: ведь надо же – идти одному в кромешную ночь по незнакомым внеземным чащобам, подвергая свою жизнь опасности только лишь затем, чтобы вытащить из леса другого человека – на это, согласитесь, способен не каждый. Но он спасал не человека, мрачно думал я, продолжая мучительно чесаться. Он спасал своего слушателя, свою жертву, будущего подвижника новой веры, парапсихологии или как ее там. Это не подвиг, потому что подвигов из эгоизма не бывает… И Рыба-Кит блестяще подтвердил мое умозаключение тем, что до глубокой ночи читал мне лекцию о биолокации и таящихся в ней неисследованных возможностях. По чистой случайности мне удалось заснуть.

Наутро я нашел в багажнике мазь от укусов и смазал фасад, а как только Рыба-Кит, бросив нудить, удалился «предаться самососредоточению», пристал с расспросами к вельботу. Вельбот давно меня раздражал.

– Так это ты меня выдал? – спросил я, с трудом сдерживаясь и внутренне кипя. – Ты, железо старое?

– Не понял вас, – скучно ответил вельбот. – Если вас не затруднит, уточните запрос.

Вежливый, паразит!

– Какого лешего ты дал этому маньяку мой пеленг? – повысил я голос. – Я тебя просил об этом?

– В мои обязанности входит соблюдение гарантированного минимума прав человека, – заявил вельбот. – В том числе и права на информацию.

– На правдивую? – механически поинтересовался я, соображая, как лучше подойти к главному вопросу.

– На любую, – сухо ответил вельбот.

У меня пересохло в горле. Одно из двух: либо вельбот слишком глуп, либо глуп я. Право на ложную информацию – как вам это нравится?

– Уточни, – потребовал я.

– Абсолютно правдивой информации не существует, – пояснил вельбот, – поскольку средства сбора информации всегда ограничены, а сам критерий правдивости размыт и не ясен. Любая информация является субъективной вне зависимости от того, собрана ли она человеком, либо машиной, и, следовательно, содержит определенный (чаще – неопределенный) процент недостоверности. Помимо этого, человек имеет право и на заведомо неверную информацию, находящую свое выражение в некоторых видах искусства, устного творчества и литературы.

До меня наконец дошло. Вельбот был прав, такие механизмы всегда правы. Искусство – это конечно… И литература. Выбросьте вымысел, например, из исторического романа – и в лучшем случае получите плохой учебник. Согласен, без права на заведомо ложную информацию жизнь была бы скучна: ни тебе розыгрышей, ни хорошей книги… Впрочем, это к делу уже не относится.

– А твой гарантированный минимум прав, – попытался поддеть я, – это стопроцентно достоверная информация?

Вельбот молчал несколько секунд. Видимо, эта мысль никогда прежде не приходила в его кристаллические мозги, и теперь он переваривал ее, переворачивая так и эдак. У меня появилась надежда.

– Нет, – ответил вельбот, – поскольку человечество постоянно работает над расширением своих прав. В частности, за последнюю сотню лет в гарантированный минимум были добавлены три новых пункта и еще восемь подверглись переформулировке. Но в случае любого изменения я должен руководствоваться прежним гарантированным минимумом прав до тех пор, пока мне не будет сообщен новый.

Так. И здесь – мимо. Наивно было и думать о том, что можно как-то обмануть этого стража порядка. Я по-прежнему был в клетке, хотя и на воле. Из этой клетки было невозможно убежать, Рыба-Кит в два счета найдет меня по пеленгу.

И тут мне показалось, что я нашел блестящий выход.

– Эй, железо, как тебя там… – начал я.

– Модернизированная модель мозгового механизма… – завел он.

– Вот-вот. Слушай меня внимательно. Если, как ты утверждаешь, я имею право на информацию вообще, значит, я имею право и на информацию о том, как вывести тебя из строя…

– Безусловно, – ответил он, подумав самую малость. – Но хочу предупредить вас о том, что любая попытка повреждения спасательного средства будет являться посягательством на права обоих спасаемых пассажиров, и, следовательно, такая попытка будет мною пресечена.

– Обездвижишь? – спросил я.

– Обездвижу.

Это был тупик, и свет, забрезживший было впереди, погас.

– Но я хочу всего лишь реализовать свое право на одиночество! – закричал я в отчаянии. – Ведь мне больше ничего не нужно, слышишь!

– Реализуйте, – равнодушно сказал вельбот.

– «Реализуйте»! Как??!

Нет ответа. То ли машина не хотела за меня думать, то ли в самом деле не видела здесь противоречия. Но как я могу реализовать свое законное право на одиночество, если Рыба-Кит рвется реализовать свое не менее законное право на общество? В режиме разделения времени? День так, а день эдак? Я бы, пожалуй, согласился, но ведь Рыба-Кит не согласится ни за что. Но должен же быть хоть какой-то выход!

Право на свободное волеизъявление? Гм-м… Я могу сколько угодно изъявлять свою волю, это ничего не изменит. Не то.

Право на отдых? Но, с точки зрения вельбота, мы только и делаем, что отдыхаем. Не то.

Право на ненасилие над личностью? Чепуха, такого права не существует. Что такое насилие над личностью – ударить личность по голове? Не только. А дисциплина и единоначалие, присущее, скажем, космофлоту, – это не насилие над личностью? Будет ли сладок без кнута пресловутый пряник? А государство? А воспитание ребенка – не насилие над его личностью? Терпим же. Сколько угодно насилия над личностью – и ничего, живем и будем жить.

Не то. Я оставил эту мысль там, где она лежала. Правда, несколько позже выяснилось, что она все же пустила во мне кое-какие корни.

– Ладно, – сказал я, решившись начать сначала. – Ты можешь перечислить все права, которыми любой человек вправе воспользоваться?

– Право на жизнь, – начал вельбот. – Это основополагающее право, поэтому оно стоит первым пунктом в перечне гарантированных прав. Хотя, строго говоря, по закону все права равноценны и ни одно из них не может быть доминантно над другими.

– Дальше, дальше, – поторопил я. – Не болтай лишнего. Если понадобятся комментарии, я спрошу отдельно.

– Пункт два: право на труд как средство существования, – продолжил он. – Пункт три: право на труд как источник наслаждения; пункт четыре: право на рекреацию, пункт пять: право на здоровье…

Я терпеливо слушал. Примерно на пятидесятом пункте у меня заболела голова, а еще через полчаса я, вероятно, был похож на марафонца в конце дистанции и остро завидовал пещерным охотникам, косматым пращурам человечества, имевшим только одно право: жить, пока не съели звери. Я чувствовал себя опутанным правами по рукам и ногам.

– Пункт двести восемь, – тягуче тянул вельбот, – право на эстетические ценности как средство самосовершенствования. Пункт двести девять: право на продление жизни домашнему животному как средству сохранения душевного спокойствия человека…

– А домашнему растению? – спросил я с некоторой надеждой.

– Такого пункта нет.

– Ясно. Давай дальше.

К концу перечня я совсем ошалел. Человечество поработало не зря: триста семьдесят семь гарантированных прав охватывали, казалось, все. В перечне нашлось даже право отказаться от выбора способа смерти для человека, замыслившего самоубийство. Решительно не представляю себе, как это можно осуществить.

– Это все? – спросил я.

– Перечень исчерпан, – подтвердила машина. – Что-нибудь непонятно?

– Да, – сказал я, собирая в кучу растрепанные мысли и ища соломинку, за которую можно ухватиться. – Непонятно. Объясни мне, пожалуйста, каким таким образом мне здесь обеспечивается право на здоровье, если Рыба-Кит жужжит у меня над ухом каждую минуту? Он мне надоел и действует на нервы. А ведь нервничать вредно для здоровья, не так ли?

– Поясняю, – сказал механизм. – Человек, желающий избежать опасности для здоровья, может удалиться от источника этой опасности либо уничтожить его. В случае, если источник опасности не может быть уничтожен, поскольку также является человеком, и если он преследует человека, человек может удаляться непрерывно, сохраняя между собой и источником опасности безопасное расстояние…

– Да ты соображаешь, что говоришь! – закричал я. – Это что же, мне придется все время от него бегать?

– Физическая активность приносит пользу здоровью человека, – сообщил механизм.

Я задохнулся.

– Второй человек, являющийся источником опасности для здоровья первого, преследуя его, также реализует свое право на здоровье.

– Ну вот что, – ядовито сказал я, сдерживаясь из последних сил, – скажи тогда: как мне в этих условиях реализовать свое право на хобби… то есть… это… на время, материалы и условия для занятия деятельностью… в общем, пункт двадцать семь? А? Подумай и скажи, да смотри не задымись от натуги. Умник.

– Какой род деятельности имеется в виду? – последовал вопрос.

– Выращивание конусоидов, – ответил я, предчувствуя свой триумф. – Это растения. Растут в горшках.

– Поясняю, – немедленно ответил механизм. – Человек, удаляющийся от источника опасности, может взять горшки себе под мышку…

Позднее я понял, что был не прав, машина не способна на преднамеренную издевку. Но в тот момент, когдя я прыгал на одной ноге и массировал другую, отбитую о борт вельбота, мне было не до логики. А тут еще явился Рыба-Кит и сказал, что я неправильно дышу, что мой случай (вы подумайте – мой случай!) очень запущенный и что ничего не поделаешь, придется ему заняться мною с самых азов, но это ничего, ибо если правильно заложить основы, развитие парапсихологических способностей пойдет дальше уже само собой. Я впал в отчаяние и весь остаток дня просидел на траве, тупо уставясь в одну точку и согласно кивая, когда мой гуру останавливался, чтобы перевести дух. Мне было все равно.

Решение – и, как мне показалось, удачное, я нашел на следующее утро, когда Рыба-Кит еще спал. Оно показалось мне таким простым и ясным, что я чуть не подпрыгнул от радости. Река! Как-то раз Рыба-Кит сознался, что не умеет, к сожалению, плавать. А по-моему – к счастью!

Осторожно, чтобы не разбудить спящего, я снял одно из пассажирских койко-кресел вельбота. Вельбот молчал: видно, решил, что я имею на это право. Кресло было пухлым и легким – вспененная пластмасса, – но на всякий случай я отделил металлические крепления. Плотик был готов.

Стараясь не производить ни малейшего шума, я собрал свои пожитки, нашел палатку и тихонько вынес вещи из вельбота. Через полчаса на берегу реки высилась скромная горка моего имущества и я раздумывал, что перевезти на тот берег в первую очередь. Разумеется, не конусоиды – их нужно везти последними, мало ли что. А вот палатку, обувь и часть баллончиков – можно.

Раздеваясь, я услышал позади крики и обернулся. С пригорка по направлению ко мне со всех ног бежал Рыба-Кит. Ему не хотелось оставаться одному, он кричал и на бегу отчаянно размахивал руками. Сочувствия во мне он не вызывал. Я усмехнулся, спустил плотик на воду и поплыл. Вода была теплая, ленивое течение медленно сносило меня в сторону. Внутренне я ликовал и даже начал было напевать что-то бодренькое, но тут же глотнул воды, закашлялся и решил ликовать молча.

Плаваю я неважно, а тут еще приходилось толкать перед собой довольно-таки нескладный плотик. Кое-как проплыв около трети ширины реки, я оглянулся. Рыба-Кит был уже на берегу и что-то кричал мне вслед, обильно жестикулируя, судя по жестам – умолял вернуться. Нет уж, дудки. Обидно то, что ко второму заплыву мне, судя по всему, придется готовиться, выслушивая его упреки в бессердечии с самого близкого расстояния, а может быть – как знать? – даже нейтрализуя определенное физическое противодействие – но разве цель того не стоила? Ничего не поделаешь, думал я, работая ногами и отфыркиваясь. Придется быть жестоким.

Он останется один – ну и что с того? Я тоже буду один, по крайней мере до тех пор, пока Рыба-Кит не придумает, из чего сделать плот. Несколько дней одиночества – это именно то, что мне сейчас крайне необходимо. Нет, я не уйду далеко – кто знает, на что можно напороться на незнакомой планете? Мы будем жить у реки: я на одном берегу, Рыба-Кит – на противоположном. Но на ночь я буду отходить от реки подальше, ночью над водой очень уж хорошая слышимость…

Фью-у-уу-у…Плюх! Знакомый уже пауко-ящик приводнился впереди меня с фонтаном брызг, развернулся против течения и заработал лапками, как жук-плавунец. Обычно ящики умеют плавать только по течению, а этот очень старался и пенил воду, как танкер, силясь выгрести, но необтекаемая форма сводила на нет все его потуги. Его медленно сносило. Навряд ли он оказался бы способен меня спасти, начни я тонуть. Наверняка вельбот, как и в прошлый раз, выплюнул его мне вдогонку не затем, чтобы меня спасать, а затем, чтобы реализовать мое право на информацию.

– Внимание, – завел свое ящик булькающим голосом. Вероятно, в голосовое устройство попала вода. – Вы опасно приблизились…

К чему я опасно приблизился, я так и не услышал. В нескольких метрах от меня зеркальная поверхность реки вдруг вспучилась горбом, и из воды, разбрасывая кольцевые волны, высунулась отвратительная треугольная морда размером с три моих плотика и внимательно оглядела меня выпученными, как у лягушки, и такими же холодными глазами. Ящик замолк и повернул к берегу, бестолково шлепая лапками по воде. Я все еще держался за плотик, не осознавая ситуации, когда лягушкоглазая тварь, видимо, удовлетворившись осмотром, взволнованно зевнула, показав глоточные зубы, и без спешки заскользила ко мне, раздвигая воду, как волнолом. Тогда я бросил плотик и поплыл назад что было сил.

Если бы не говорящий ящик, я бы погиб – тварь плавала явно быстрее. Но именно он подвернулся ей первым, и это меня спасло. Оглядываясь назад между взмахами, я видел, как ящик перед самой пастью зарыскал по воде туда-сюда, потом был подхвачен, вздернут над поверхностью реки и бестолково замолотил лапками. Чудовище перехватило ящик поудобнее и, запрокинув морду, по-жабьи глотнуло. Ящик исчез, и чудовище какую-то секунду пребывало в неподвижности, прислушиваясь, очевидно, к внутренним ощущениям, – затем его холодные глаза уставились прямо на меня.

Я выбивался из сил. Рыба-Кит на берегу истерически визжал, словно в воде находился он, а не я. Что касается меня, то мне визжать было некогда. Планета, может быть, была и спасательная, но и на спасательных планетах люди гибнут точно так же, как и на всяких других. Какое мне было дело до того, что чудовище, закусив мною, вероятнее всего, сдохнет, как те комары, если я этого уже не увижу? Мне было все равно, умрет эта жаба или не умрет. Я не хотел умирать сам. И – нащупал ногами отмель в тот момент, когда уже казалось, что все кончено: чудовище раскрыло пасть, как тоннель, в полуметре от моих ступней. Если бы оно догадалось втянуть в себя воду, эти записки, по всей видимости, остались бы ненаписанными.

Ни один пингвин, спасающийся от морского леопарда, не вылетал из воды с такой прытью, с какой вылетел я. Течение отнесло меня в сторону, за границу зоны защиты. Скорее назад, к вельботу! Вернее, к конусоидам!

До сих пор не знаю, умела ли эта тварь передвигаться по суше – во всяком случае, она не стала преследовать нас на берегу. Оглядев на прощанье меня, а заодно и Рыбу-Кита пустым, ничего не выражающим взглядом, треугольная морда скрылась с поверхности, и через минуту вода в реке текла так же спокойно, как прежде – захлопнувшийся вхолостую капкан вновь был готов к употреблению.

Так еще более бесславно окончилась моя вторая и последняя попытка найти уединение. Река неторопливо уносила перевернутый плотик. Я потерял палатку, добрую половину питательной смеси для конусоидов и свои ботинки. Пересчитав в уме оставшиеся баллончики, я ужаснулся. А Рыба-Кит вертелся рядом, как заводной, и кричал:

– Вы видели! – Он даже подпрыгивал от восторга, и лысина его сияла. – Вы видели! Попробуйте теперь утверждать, что парапсихология это чушь! Вот вам – доказательство реальности психофизического воздействия! Я мысленно приказал этой жабе нырнуть, и она нырнула!

– Заткнитесь, – сказал я. (А что я мог еще сказать?)

Он не обратил на мою грубость никакого внимания. Что было делать? Я угрюмо подобрал одежду, взял горшки и поплелся назад, даже не огрызаясь – у меня не было сил.

И потянулись мучительные дни.

Рыба-Кит не отходил от меня ни на шаг. Порой мне казалось, что он принадлежит к какой-то тайной сектантской организации, каждый член которой обязан обратить в истинную веру не менее десяти непосвященных, а поскольку я тут всего один, мне достается десятикратная доза. Заставить его замолчать я так и не сумел.

Изредка мне удавалось на несколько минут избавиться от его присутствия, и тогда я шел к вельботу задавать новые вопросы. Ответы были различны, но сводились к одному: помочь мне вельбот не мог. Или не хотел. Иногда мне хотелось заложить под него фугас в полтонны весом. Это были мечты. Во-первых, вельбот бы этого не позволил, во-вторых, у меня не было фугаса, а в-третьих, повреди я вельбот, мы лишились бы радиобуя, по которому нас ищут спасатели, и, скорее всего, застряли бы здесь на веки вечные. А у меня не было уверенности в том, что эта планета имеет достаточные размеры, чтобы я мог на ней скрыться от своего сотоварища.

Вот что я писал в своем дневнике:

День двенадцатый. С утра, пока еще было можно, занялся измерениями. У первого конусоида вита-индекс 0.87; у второго – 1.02. Если биотестер не врет (а с чего бы ему врать?), то первый росток в самом ближайшем будущем причинит мне немало хлопот. Второй, пожалуй, выкарабкается, ему достаточно обычного ухода, насколько он здесь вообще возможен.

В 7 ч. 00 м. проснулся Рыба-Кит и сразу же попытался втянуть меня в разговор об экстрасенсорной сущности всего живого, исключая, может быть, простейших. Втянул, конечно. Я говорил «да-да» и «само собой», потому что спорить с ним себе дороже, а Рыба-Кит воодушевлялся с каждой минутой, а потом потребовал перейти к практическим приложениям теории. Велев мне сидеть прямо и смотреть ему в глаза, он заявил, что будет мысленно внушать мне НЕЧТО. Ничего, кроме отвращения, он мне не внушил, но вряд ли он имел в виду именно это. Очень неприятные у него глаза – выпученные и какие-то ОБВОЛАКИВАЮЩИЕ, как кисель. Я плюнул и сослался на мигрень, надеясь отвязаться, – и был немедленно награжден лекцией о лечебных возможностях парапсихологии, продолжавшейся с минимальными перерывами до самого вечера. И вечером тоже было что-то такое, отчего голова в самом деле разболелась не на шутку. Впрочем, к головной боли я уже привык; если бы конусоиды так же легко адаптировались к местным условиям, ничего лучшего нельзя было бы и желать.

День тринадцатый. Весь день не отходил от конусоидов. Первый мне не нравится: с ним творится что-то неладное, я бы сказал, что он УСТАЛО выглядит. Мне показалось, что нижние листья начинают желтеть по краям. Может быть, попробовать питательную смесь «Супер-Ультра»? Нет, пожалуй, подождем один-два дня, а там посмотрим. Зато второй росток, по-видимому, чувствует себя великолепно: пустил два новых листа, а почка на стебле вздулась и вот-вот готова лопнуть. Если в таких условиях распустится цветок, это будет первый случай за всю историю конусоидоводства, а уж если мне удастся получить семена – им цены не будет! Неужели мне выпадет счастье вывести новый сверхустойчивый сорт? Не могу поверить.

Рыба-Кит откопал какой-то корень. Говорит, что корень этот – мать всего сущего, содержит трансцендентальные начала, расширяет парапсихологические способности человека, а по части целебных свойств даст сто очков вперед любому женьшеню. Но при чем тут я? Казалось бы, откопал корень, похвастался – так уйди с глаз и жуй свое сокровище где-нибудь вне поля зрения. Так нет же. С самого утра Рыба-Кит сидит неподалеку на травке, свесил слюни веревочкой и чавкает. При этом продолжает обращать меня в свою веру даже с набитым ртом – и ведь не подавится! Я удачно запустил в него порожней консервной банкой, и он отстал, однако настроение было уже испорчено на весь день, тем более что через десять минут Рыба-Кит вернулся, зашел ко мне с другой стороны и с видом благодетеля сообщил, что оставил кусочек своего корня специально для меня и надеется, что я, как цивилизованный человек, отброшу наконец ложную скромность и займусь пробуждением в себе скрытых возможностей. Кончилось тем, о чем стыдно вспоминать: я жалобно просил его оставить меня в покое и позволить моим скрытым возможностям оставаться скрытыми, сколько им заблагорассудится. Просил, разумеется, напрасно.

У первого конусоида начал деформироваться один из периферийных листьев, а желтизна по краям стала видна отчетливо. Очень грозный признак! – чувствую, что мне предстоит беспокойная ночь.

День четырнадцатый. Росток гибнет, это ясно. Утром, одурев от бессонницы, я не выдержал и через клапан защитного колпака ввел в завязь стимулятор роста, потом провел общую дезинфекцию и подсоединил к горшку баллончик с «Супер-Ультра». Не знаю, насколько это поможет, но иного выхода не видно. Плохо, что баллончиков с «Супер-Ультра» осталось всего два, и если спасатели не явятся в течение ближайших двух недель, росток заведомо погибнет.

Зато второй конусоид продолжает меня радовать. Почка треснула, и, значит, цветок будет! Рыба-Кит ходит кругами вокруг меня и наконец-то соизволил обратить внимание на конусоиды. Минуты три он смотрел на них во все глаза и даже слушал мои пояснения, а потом брякнул, что, дескать, не худо бы попробовать укрепить жизненную силу ростков, направив на них сконцентрированную латентную энергию. Я его прогнал и до завтрака наслаждался относительным покоем – он не решался приблизиться и вещал издали…

Катастрофа разразилась на пятнадцатый день, утром. Как правило, я недосыпал, стараясь встать раньше Рыбы-Кита, чтобы без помехи заняться ростками и уделить им хотя бы часть того, что обязан был им уделить, – но в то утро я преступно проспал и открыл глаза никак не раньше восьми утра.

Конусоидов в вельботе не было!

Не было в нем и Рыбы-Кита. Связать одно с другим было секундным делом. С протяжным воплем я выскочил из вельбота и остолбенел. Потом онемел. Потом у меня потемнело в глазах. Защитные колпаки конусоидов небрежно валялись на траве, а над обоими горшками рыхло, как туча, нависал Рыба-Кит и таращился на них, как на ископаемое. Ростки, мои хрупкие беззащитные ростки впитывали в себя гибельный воздух чужой атмосферы, а этот потный идиот с вытаращенными глазами и ухом не вел! Я сжал зубы. Потом сжал кулаки.

– А, это вы, – приветливо обратился ко мне Рыба-Кит, продолжая совершать над ростками сложные пассы растопыренными пальцами. – Как спали? А я, как видите, решил воплотить вчерашнюю идею, подкачать, так сказать, ваши цветочки своей психоэнергией. А и утомительное же дело, уверяю я вас…

– Мерз-завец! – зашипел я сквозь стиснутые зубы. – С-скотина!!

– Ну что вы, – ничуть не обиделся он. – Поверьте мне как специалисту: подпитка ваших цветочков психоэнергией была совершенно необходима – вы только посмотрите, как они сейчас выглядят. Не то что раньше, а! Небольшое психофизическое воздействие – и полюбуйтесь, как у них теперь замечательно прослушивается биопсихополе!..

Он продолжал свою блестящую речь, глядя на меня выпуклыми честными глазами, и поэтому не видел то, что видел я. Его рука задела один из ростков. Конусоид рассыпался так легко, как будто был слеплен из песка. В одно мгновение растение превратилось в черную пыль, изгадившую горшок, в котором еще побулькивал насосик, подающий к омертвевшим корешкам уже совсем не нужную питательную смесь. Конусоиды были мертвы, неведомые вирусы убили их в считаные минуты после того, как с горшков были сняты защитные колпаки, я это понял сразу, как только увидел ростки, понял, но не захотел поверить. И вот – поверить пришлось. Нет, ни один конусоидовод не посмеет упрекнуть меня в том, что растения погибли по моей вине, напротив, мне будут сочувствовать, сопереживать, говорить глупые утешительные словечки. Но разве мне нужно чье-то сочувствие? Или чья-то жалость? Ростки погибли, да. Но Рыба-Кит был еще жив.

Мало того – он с пафосом закончил свою речь, убедительно доказав, что прав был он, а не я, и вдруг его взгляд остановился на обращенном в пыль конусоиде. На его лице появилось растерянное выражение. Мельком взглянув в мою сторону, он кинулся бежать, и это было самое лучшее, что он мог сделать.

Когда-то в уже достаточно отдаленной молодости я неплохо бегал на средние дистанции, да и сейчас еще многим дал бы фору. Рыба-Кит с заячьим писком несся впереди меня и, оборачиваясь на бегу, пытался что-то кричать, но я его не слушал. Расстояние между нами сокращалось. «Убью, – исступленно думал я, делая гигантские прыжки. – Или загоню в реку». Река была уже близко…

И тут я потерял сознание.

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на траве недалеко от реки и, повращав глазами, заметил знакомую жабью морду, высовывающуюся из воды несколько выше по течению, а рядом со мной – Рыбу-Кита с лоснящейся и ничуть не виноватой физиономией. Один гад другого стоил. Я попытался пошевелиться, но безрезультатно: из моего правого бедра торчала оперенная анестезирующая игла. Вельбот защищал право человека на жизнь. Прикинув на глаз расстояние, я оценил великодушие механизма: он не препятствовал мне преследовать негодяя в пределах зоны защиты и вмешался лишь тогда, когда мы опасно приблизились к границе, за которой одно из гарантированных прав могло быть нарушено. Но мне было все равно, какими соображениями руководствовался вельбот. Ростки, мои ростки… Я был уничтожен. Я был втоптан. Да, втоптан. В землю. Ногами. По самые уши. Нормальный мерзавец удовлетворился бы этим сполна, но фанатику не терпелось попрыгать сверху, утаптывая меня поплотнее. Поглубже. Чтобы уже не распрямиться. И конечно, со слов Рыбы-Кита выяснилось, что во всем виноват я сам, поскольку, обладая исключительно мощным психополем, дарованным мне природой, не пожелал обратить свое дарование во благо, «и вот к чему привело столь легкомысленное противодействие усилиям специалиста», но вообще-то с научной точки зрения этот случай очень интересный, так как открывает новые возможности для усиления пси-воздействия на объекты путем использования интерференции двух направленных и противоположных по знаку психополей…

По моей щеке медленно катилась слеза. Лучше бы я умер, чем такое слушать. Но слушал, ибо еще целый час был не в состоянии пошевелиться, а Рыба-Кит максимально использовал каждую минуту этого часа. Я не мог на него смотреть. Я следил за гигантской жабой, терпеливо поджидающей нас в реке. По сравнению с Рыбой-Китом она была просто совершенством.

Нет, я не умер. Я остался жив. К чему вам знать о том, как я пытался покончить с собой и почему у меня ничего не вышло? Это неинтересно. И насчет Рыбы-Кита… скажу только, что вельботу еще трижды пришлось меня обездвиживать, причем в третий раз лишь попутный ветер помог ему всадить в меня иглу: мне удалось выманить убийцу моих ростков за пределы зоны защиты…

И все-таки человек сделан правильно. Не прошло и трех дней, как я вновь ощутил желание жить. Но видеть Рыбу-Кита я не мог по-прежнему. Если бы не он, распалял я себя, я бы сейчас находился в обществе людей, поистине объединенных общей целью, мы говорили бы о конусоидах и только о конусоидах, а в плодотворных спорах дали бы шанс родиться истине, я бы демонстрировал своих питомцев и со сдержанной гордостью выслушивал одобрительные возгласы настоящих специалистов, особенно приятные для простого любителя, мало того – абсолютно необходимые ему как стимул к последующим годам мук и вдохновенного творчества, блистательных побед (редко) и горьких поражений (гораздо чаще), – и мы были бы благожелательны и полны непритворного уважения друг к другу. Вместо этого я был вынужден делить круг радиусом восемьсот метров с человеком, которого не хотел видеть и которого не мог убить.

А спасателей все не было…

Рыба-Кит сделал вид, что между нами не произошло ничего особенного. Он даже пообещал мне, что если я снова «заведу себе цветочки», то он поможет мне их вырастить, если, конечно, я не буду мешать ему своим психополем. Ему было попросту скучно – теперь, когда после гибели ростков на меня самого свалилась уйма свободного времени, я хорошо это понял. Здесь и поговорить не с кем. Вельбот? Он не собеседник, а цепной пес на страже перечня гарантированных законом прав. Кроме того, Рыбе-Киту требовались не собеседники, а слушатели. Его поведение было гнусно, но иначе он не мог. Я гнал его прочь – он возвращался и спрашивал, на чем мы в прошлый раз остановились. Он пробовал левитировать и учил левитировать меня, хотя сам не оторвался от земли ни на сантиметр. Он читал мне выдержки из Р.Х. Бауха и заставлял глядеть на иероглифы. Я чувствовал, что схожу с ума. И в тот самый день, когда уже казалось, что сумасшествие неминуемо, я нашел то, что мне было нужно.

Это была металлическая стойка от палатки. Она поблескивала в траве на полпути к реке, должно быть, я выронил ее в спешке, когда пытался бежать вплавь. Тонкостенная трубка из алюминиевого сплава, очень удобная не только как подпорка. Конечно, ею нельзя убить, размышлял я, сжимая в руке свое оружие. Тем лучше. Следовательно, не будет и речи о том, чтобы нарушить право человека на жизнь.

И как жаль, что я не додумался до этого раньше!..

Но сначала следует проконсультироваться у вельбота, прежде чем к нему или ко мне подоспеет Рыба-Кит, осененный новой идеей. Вон он идет. А это значит, что мне предстоит сложный обходной маневр со всевозможными обманными финтами. Мне нужна одна минута. Если вельбот до сих пор еще не понял, что к чему, я в немногих словах обрисую ему ситуацию. А потом невинно (очень невинно, как бы между делом) спрошу, имею ли я в этих условиях право на самозащиту.

И как только механизм подтвердит мое право, я это право реализую.

1991 г.

Content

Александр Громов
Вопрос права