Дмитрий Грунюшкин

Дерьмовая работа

– Простите, можно?

– Можно.

Щелк-щелк. Тр-р-р.

– А что? Не идет.

– Можно за 150.

– Платить что ли?

– Угу.

Шр-р. Шр-р. Дзннь-дзинь. У-у-у.

– Ну, пусти!

– На себя потяните, пожалуйста.

– Пусти.

– На себя потяни!

– Ну че не пускаешь?!

– Да потяни ты на себя, блин!!

– А-а-а!

Щ-щ-щелк!

– Давай, проходи.

Спросите, что это? А лучше и не спрашивайте! Это я сижу на кассе в платном туалете на рынке.

Щелк-щелк. Тр-р-р, – это гудит стопор турникета, который какой-то пьяный монстр пытается продавить грудью. Не продавит. Но стопор все равно жалко.

– Ну куда ты ломишься?

– Не работает?

– Работает.

– Пусти.

– Не пущу.

– А почему?

– Деньги надо платить.

– Че-е?!

– 150 рублей.

– Так мне поссать!

– Да хоть посрать!

– Да я лучше за угол.

– Давай-давай.

День хороший, народ идет. На рынке столпотворение. Торговки, наш основной и постоянный контингент, довольны – бегут, улыбаются, сдачу не берут – быстрее надо! Торговля идет! И мы довольны. В плохой день можно было бы выйти из каморки, монстра послать подальше, а сегодня… пусть мычит. Димка сидит, посмеивается, а в воскресенье, когда выручки нет, он бы этого клиента загрыз. Сегодня он сам говорит: «Я живое воплощение дружелюбия». «Вот вам и пример обуржуазивания. Раньше как: нет работы – народ доволен, есть – на стену лезут. А у нас все наоборот.

Димка, иначе – Евгенич, мой зам. Он ведет непосредственную работу нашего заведения. Название ему придумали серьезное – АДМИНИСТРАТОР, но про себя я его называю – «Туалетный». Есть домовой, есть вагонный, а это – туалетный. Любя, конечно, без издевки называю.

– Эй-эй! Мужик! Ты куда? Там женский зал!

– А-а?

– Налево тебе!

– А-а?

– Налево, говорю!

– Чего?

– Да хрен с тобой! Иди! Там все равно никого нет…

На столе пиво. Две бутылки. И две пустых под столом. Обычная наша норма с 12 до 18 часов – 6–8 бутылок на двоих. И парочку после окончания работы. Без пива здесь тошно. Целый день эти щелк-щелк, 150, «пожалуйста», «потяните на себя», «извините», «пошел на хер» и т. д. и т. п.

В окошко кассы влезает любопытная женская м…, извините, лицо?

– Как здоровьичко?

Димка, который что-то рассказывал, недоуменно поворачивается:

– Что?

– Здоровьичко как?

– Чье?

– Ваше, – голос неподдельно приветлив.

– Нормально, а что?

– Ничего, – вежливо отвечает женщина и уходит.

Мы переглядываемся и с полминуты молчим, перевариваем. Немая сцена, куда там «Ревизор». Через полминуты синхронно пожимаем плечами и продолжаем прерванный разговор. Но еще минут 5 нас донимает мысль: «Чего же она хотела?».

В нашем заведении бесплатный вход для детей и милиции. Бендер ни при чем, видимо, эти категории граждан нам просто нравятся. Кстати, дети намного лучше понимают «текущий момент». Восьмилетние девочки дают деньги и только путем долгих уговоров удается деньги им вернуть, а шестидесятилетний пенсионер «машет шашкой» и кричит, что он бесплатно в транспорте ездит, минут пять выходит из себя, матерится, нервничает, ничуть не боясь инфаркта, и все из-за того, чтобы не платить несчастные полторы сотни (стоимость стакана семечек). Новые дети – новые люди. Слава Богу, хоть они понимают, что за любое удовольствие, в т. ч. естественное, платить нужно. Иначе это уже не удовольствие, а просто сранье.

Выхожу облегчиться (пиво все-таки, понимаете ли). Из женского зала выходит солидный пенс (пенсионер) и заливается веселым, счастливым смехом.

– Эй, парень, а вы что не написали где мужской, где женский?

Молча показываю на вывеску прямо над дверью. «Женский прямо. Мужской налево». Буквы, чтобы не соврать, сантиметров по 25–30, красные на белом фоне.

Пенс со всего маху лупит себя кулаком по лбу так, что шляпа прыгает на затылок, а очки на самый кончик носа и кричит: «А-а-а-а!».

Вру, не кричит. Я начинаю понимать, что он так смеется. Весело ему так, что ноги подгибаются.

– А я, старый дурак, думаю, че это там бабы одни. А они сидят с открытыми дверьми и даже не ругаются! А-а-а-а!

Пенс пристроился в нормальный мужской кабинет, но его восторженный смех раздается еще минут пять.

Немолодая, но довольно красивая женщина, хорошо одетая, проходит мимо окошка. Димка кричит:

– Ку-ку!

– Я те ща кукукну! – возвращаясь, выдает красавица. – Че тебе?

– Мне? 150 рублей, извините, – Димка до неприличия вежлив.

– Ща дам. На двести. Сдачу давай, быстрее!

– А хотите, я вам в первый ряд дам. Лучшее место!

– Да давай ты быстрее!

– Сейчас-сейчас. Ради бога, простите! Монетка закатилась.

– Да пусти что ли! Ты!

– Да-да, несомненно! Сударыня! Я помню, у вас бронь! Осторожно! Крутые ступеньки! – кричит Димка вслед убегающей по лестнице даме, весь хамский запал которой куда-то улетучился.

– Вот так можно вежливостью достать насмерть, – философски замечаю я.

Пауза. 3–4 секунды. А потом наш дружный смех.

Если не смеяться, можно сойти с ума или озлобиться, как цепной пес. Вот классический пример – под конец рабочего дня проходит девушка с двумя детьми:

– Пропустите, я с детьми.

– 150 рублей, будьте добры.

– Так я с детьми.

– Совершенно верно, дети бесплатно. А с вас 150.

– Да я ж не в первый раз. Помните, я вчера была?

– Не помню.

– Да как же, в розовом платье.

– 150 рублей, за новое платье.

– Так я с детьми.

– Дети бесплатно. С вас 150.

– За что?

– За посс…мотреть! – Димка начинает злиться.

– Да я же ж уже ж не в первый раз же ж!

– Значит, кушаете много.

– А дети?

И так минут пять. В конце концов Димка выходит и выводит эту непонятливую клиентку под белы рученьки, чтоб проход не загораживала. На улице она сразу начинает орать, что, мол, гады такие, с детьми не пускают, стрелять нас надо и все в этом духе. Тут же заходит еще женщина с дочерью и спрашивает:

– Что, за ребенка тоже платить?

– Нет, дети бесплатно.

– А чего же та, на улице, орет?

– Она тоже хотела бесплатно.

– А-а!

Вот такая вот реклама получается. Мы тут же начинаем прикалываться и сводим все к смеху. А иначе пришлись бы злиться весь вечер, и клиенты, которые вовсе ни причем, получили бы свою порцию недоброжелательности.

Снова здорово! Опять с этими М и Ж непонятки. Недоуменный мужской голос из женского зала:

– Э-э! А здесь занято!

Конец рабочего дня, смеяться сил больше нет. Поэтому просто выходим и молча показываем куда ему идти.

Без десяти шесть. Мимо окошка проходит Федорыч и говорит:

– Я щас приду.

Через пять минут возвращается.

– Я пришел.

Еще через минуту:

– Я выйду. Я здесь, рядом. Воздухом подышу.

Мы дружно начинаем ржать. Нет! Вовсе не потому, что к концу работы у нас крыша поехала. Федорыч – это наш сантехник, мужичок лет 60-ти. А смысл нашего веселья прост. В 18.00 мы снимаем кассу и уходим, оставляя заведение, как говорит Димка, на «разграбление» персонала, т. е. после 18-ти Федорыч садится за кассу и все полученные деньги идут в карман к нему и дежурной уборщице. Народу после шести, конечно, не много, но за час они тыщи по полторы имеют. За 30 дней выходит больше половины его зарплаты. Федорыч этими минутами дорожит и без десяти шесть начинает дефилировать возле окошка, напоминая нам о своем существовании и не давая забыть об окончании рабочего дня.

Открыли дверь каморки, чтобы проветрить. И вдруг видим, что из мужского зала выходят две девушки. Мы оторопело провожаем их взглядом. Около окошка девушки задерживаются и ехидно замечают:

– За 150 рублей можно было бы сделать и почище!

У нас нет слов, но через пару секунд Димка находится:

– За 150 можно было бы и в женский сходить. Там чище.

Теперь слов нет у девушек, они краснеют и быстро ретируются. Сразу за ними появляется парень и засовывает голову в окошко:

– Ну, чуваки, круто! В «Белом медведе» стриптиз гораздо дороже! Я к вам, пожалуй, чаще ходить буду.

Можно много ругаться на «лиц кавказской национальности» (идиотская фраза. Интересно, какой национальности у них ноги?), но никто не платит четче и исправнее, чем они, разве что бабушки, торгующие редиской (не путать с бабушками, торгующими семечками). Если заходит грузин или азербайджанец и, похлопав себя по карманам, сконфуженно говорит, что он, мол, деньги забыл и занесет завтра, ставлю ящик коньяка против бутылки Нарзана, что завтра деньги будут, А вот за наших «родных» европеоидов я не поставлю даже высыпанной «Беломорины». И не сулите мне ящик гаванских сигар – это пари я не приму. Научен опытом. Как-то при мне Димка не пустил двух девушек, которые обещали занести деньги позже, говоря, что они из ларька напротив. Я попытался Димку отчитать, чтобы он не отбивал постоянную клиентуру. Скептически усмехнувшись, Димка пообещал, что теперь «будет по-моему». За оставшиеся 3–4 часа с обещанием занести «бабки позже» прошло 16 человек. Стыдно признать, но на следующий день деньги занесли двое, и через день еще один. Комментарии излишни. Может быть, конечно, я и лучший психолог, чем Димка, но тут я жидко обос…ся, и после этого давать категорические советы больше не рисковал.

Очередной кавказец летит сломя голову, торопясь донести свое «имущество» до места назначения. Летит так быстро, что Димка не успевает не только спросить деньги, но и нажать на кнопку, чтобы открыть стопор. В итоге кавказец со всего маху налетает лбом на турникет, да так, что он (турникет), бедный, загудел. Кавказец ахает и свирепо вращая глазами выкрикивает в нашу сторону пламенную речь, заканчивающуюся словами «……Могит хан». Димка делает обиженное лицо и отвечает: «Сам ты Могит хан!». Кавказец несколько секунд тяжело дышит, но, в конце концов, естественное желание перевешивает все остальные чувства, и он, отчаянно взмахнув рукой, бросается вниз по лестнице.

Через какое-то время возвращается спокойный и умиротворенный и, заглянув в окошко, спрашивает:

– Зэркало ест?!

– Есть.

– Покажи мое достоинство, пасматрэт надо.

Димка, недолго думая, хватает зеркало и выставляет его в окошко под таким углом, что кавказцу видна только часть тела ниже пояса. Он пытается присесть и заглянуть в зеркало, но это слишком неудобно. После полминутной возни он выпрямляется и грозно вопрошает:

– Ты чего мне показываешь?

– Ты же хотел достоинство посмотреть.

Клиент расплывается в довольной улыбке:

– Этот достоинство смотрэт нэ надо, он работать нужен! – после этих слов он сам поворачивает зеркало под нужным углом и, аккуратно причесавшись, уходит. Все это время я давился от смеха, чтобы не обидеть «горячего» клиента, но теперь, после его ухода, смеяться уже не могу, а только судорожно икаю.

Ставки успели измениться, теперь «удовольствие» стоит 200 рэ. Идем нога в ногу с семечками. Цена на пиво, к которой мы хотели «привязать» свою ставку, прыгает непредсказуемо.

Дзинь! – на подоконничек ложится железный полтинник. В окошке худой тип, явно куда-то спешащий. Димка, не поднимая глаз, говорит:

– Еще.

Дзинь.

– Еще.

Дзинь, – и тип, и Димка предельно спокойны и невозмутимы.

– Еще.

Тип на секунду задумывается и достает стольник.

– Перебор.

Тип забирает один полтинник и, спускаясь по ступеням, про себя бормочет:

– Очко.

– Мне льготный нужен! – это заявляет рослый ветеран, по виду, похоже, ветеран НКВД.

– Знаете, ветеранский зал сейчас закрыт на реконструкцию. Если хотите, можно пройти в общий.

Ветеран удовлетворен и, горделиво вышагивая, идет справлять свою ветеранскую нужду. Вот, блин, павлин. Какая, спрашивается, ему разница, в каком зале сидеть, если они одинаковые?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы мужик в «Поле чудес» запутался? Если он, конечно, не пьяный? – задумчиво спрашивает Димка, наблюдая, как три или четыре женщины пытаются вырваться из плена турникета-вертушки.

Если не мудрить и идти прямо, то никаких проблем с этой вертушкой не возникает. Но постоянно находятся «экспериментаторы», которые идут в обход, то есть делают полный оборот вместе с «Полем чудес» (так мы окрестили турникет) чтобы подойти к кассе, а потом пол оборота назад, чтобы попасть на лестницу.

В данном случае это дело подкрепилось коллективизмом – женщины шли друг за другом, толкая перед собой крылья турникета, при этом подталкивая идущую впереди в спину. Таким образом, даже оказавшись перед выходом на лестницу, они не успевали выскочить из «заколдованного круга», снова затягиваемые в это поступательное движение – и все абсолютно молча!

После двух полных оборотов Димка решает предпринять какие-то шаги. Он высовывается в окошко и испуганно спрашивает:

– Что? Окружаете?

Хоровод на секунду остановился и одна из несчастных, оказавшаяся перед лестницей, пользуясь остановкой, смогла выскочить. А за ней потихоньку выбрались и остальные.

Нет, что ни говори, а у женщин абсолютно своя, чисто женская, психология. И юмор своеобразный. Пример:

– За детей платить?

– Нет. Бесплатно.

Женщина кладет двухсотку и проходит.

– А где же ребенок?

– На улице. Он не хочет.

А теперь о тех, чья служба и опасна и трудна. О тех, кто намозолил всем глаза. Это стихи. Лирика, так сказать. Переходим к прозе Есть, конечно, и среди ментов люди. Наши, рыночные, стали уже почти родными. Случается, что кто-то из незнакомых ментов пытается заплатить, но мы честно возвращаем деньги. Но большинство – люди с откровенным комплексом власти. Эти парни семи миллиметров во лбу потрясающе похожи на незабвенного Полиграфа Полиграфовича. Дети Шарикова. Зачем, спрашивается, этим правозахоронителям в гражданском «ломиться в открытую дверь», т. е. проходить бесплатно в наглую и только после скандала с видом победителя показывать удостоверение? Видимо, они очень ценят свое милицейское дерьмо, раз считают что все вокруг обязаны угадывать их профпринадлежность по глазам. Или, может, по запаху? Я даже догадываюсь, каким должен быть запах. Ведь они из «внутренних органов».

Еще одна примечательная категория граждан – беженцы. В общем-то тех, кого я имею в виду, этим словом можно назвать с большой натяжкой. Это азиатские цыгане, приехавшие целой колонией из Таджикистана. На вид очень похожи на настоящих таджиков – полосатые чапаны, шаровары и все прочие азиатские атрибуты. Но вид деятельности чисто национальный – профессиональное попрошайничество. В любую погоду, в любой холод сидят жуткого вида тетки с маленькими детьми на асфальте, подложив под филе тонкую картоночку. Сидят в ряд и говорят между собой «за жизнь», даже не делая вид, что они несчастные. Один раз Вася, приятель, будучи во хмелю кинул одной из нищенок сторублевую монету, но, по пьяни, промахнулся и монетка, звеня, откатилась на полметра. Кто бы только видел, каким взглядом она его «одарила»! Разумеется, монетка осталась валяться на грязном полу. После этого каких-то сомнений в их «бедности» оставаться просто не может.

Первое время мы, как истинные, сердобольные христиане, пускали их бесплатно. Но, вот ведь какая незадача – деньги они не платят, а бумагу, чтобы вытереть мокрые руки, отрывают раза в три больше, чем простые граждане взводят на все, включая большую нужду. Опять же мыло. После каждого посещения этих бедолаг все (!) мыло смывается. Разумеется, после этого им надо много бумаги. У меня была теория, что они у нас грязные деньги отмывают, но после того, как наша уборщица застукала одну из «бедняжек» ворующей мыло, пришлись склониться к более прозаичной версии.

– Пусти, брат! – с протяжным южным акцентом говорит замызганное существо в женской одежде.

– Деньги давай.

– Нэт денег, брат.

– Значит, на улице.

– Пусти, брат. Спасибо скажу.

Димка жмет кнопку и стопор издает громкий рык, от которою южанка шарахается на улицу и возвращается лишь через пару минут с горой мелочи. Она молча, с поджатыми губами, высыпает мелочь и проходит с гордым видом любимой жены падишаха.

– Мама что-то от меня утаила, – убито бормочет Димка.

– Что? – переспрашиваю, не поняв, я.

– Я считал, что я единственный ребенок в семье. А у меня каждый день новая сестренка.

Через неделю после того, как Димка перестал их пускать бесплатно, все родственные отношения прекратились. Братом его больше не называют. Мыло начали резать на маленькие кусочки, чтобы меньше было соблазнов его «замылить». Но все равно воруют. Сейчас Димка всерьез задумывается над тем, что бы ввести национальный и имущественный ценз посетителей.

Имущественный потому, что от бомжей и «синяков» проблем ненамного меньше. То обмочится, то упадет, то заснет, то еще чего. Да, в конце концов, просто людей пугают. Из-за постоянной пропитости мозги у них крутятся с большим скрипом и реакция не всегда адекватная.

Пьяный бомжеватый «клиент» с закрытыми глазами пролетел мимо окна не заплатив и юркнул в первую попавшуюся дверь. А попалась ему, естественно, дверь в женский зал. Через пару секунд он выскакивает с красными пятнами на и без того кирпичном лице. Димка его уже ждет.

– Прости! – испуганно бормочет нарушитель.

– Не прощу! – свирепо вращая глазами рычит Димка, – Кровью искупишь!

«Клиент» меняется в лице, принимая все за чистую монету. Следующий час он в поте лица «шуршит», убирая мусор и, получив пару тысяч (как раз на пузырь), уходит счастливый.

Впрочем, завтра он, все равно, не придет. Никто из них не приходит снова. Видимо, это стиль жизни.

– Мужики! Мне базар нужен! – вихрастый мужичок в окошке смотрит озабоченно.

– Базар тебе нужен? – Димка отрывается от бутылки пива.

– Ага.

– Ну, давай, побазарим.

Озабоченность на лице посетителя сменяется озадаченностью. После тягостного раздумья, робко и нерешительно:

– А где базар-то?

Тут наконец, мы начинаем понимать, что это не пьяные доколки. Мужику на самом деле «базар нужен», т. е. рынок. Посмеявшись, объясняем, что все, что вокруг туалета – рынок и он попал в единственную дверь, которая к рынку не относится.

– А что как дорого? – женщина которая это говорит, принадлежит к тому типу, с которыми на эту тему говорить бесполезно.

– Не дорого, – хмуро отвечает Димка.

– Дорого, – настаивает клиентка.

– Не ходите, – резонно замечает Димка.

– Я пойду. Но если мне не понравится, 200 рублей я обратно заберу.

– В таком случае, не забудьте забрать то, что вы там выложите.

Женщина секунду хлопает ресницами и, не найдя достойного контраргумента, возмущенно фыркает и удаляется.

Еще одна беда – халявщики. Они же приятели. Димка признался, что никогда и не догадывался, сколько у него знакомых. Почему-то все считают своим долгом не просто поздороваться, а обязательно зайти в каморку и посидеть с полчасика. Разумеется, пивка пивнуть бутылочку – за наш счет, конечно. По возможности, стрельнуть взаймы. В общем, потерпев какое-то время это нашествие всевозможных друзей, мы (в основном, Димка) резко ограничиваем круг вхожих в наш кабинет. Дешевле обходится. Есть, конечно, исключения. Например, Димка из «стеклянного» ларька. Редкий тип человека, который зародит не просить, а предложить. Сам то пивка занесет, то рыбки. В общем, толковый мужик.

С этими «Димами» – отдельная история. Меня зовут Димой. Администратор – Дима. Парень из «стекляшки» – тоже. А когда заходит Соколов, ситуация становится не комической, а просто неприличной.

Отдыхаем втроем – я, туалетный Димка и «стеклянный». Пьем пивко, грызем рыбку. Заходит какой-то Димкин знакомый:

– Здорово, Диман! Как дела? – и все такое.

Димка представляет нас:

– Это мой шеф.

– Дима, – говорю я и протягиваю руку.

– Тезки?

– Ага.

– Дима, – представляется «стеклянный».

Парень понимающе улыбается, думая, что его разыгрывают.

И тут входит Соколов, здоровается.

– Саша, – представляется «знакомый».

– Дима, – вежливо отвечает Соколов.

Парень медленно краснеет, не зная, как реагировать.

– Издеваетесь? – утвердительно спрашивает он.

Для того, чтобы его убедить, нам приходится предъявлять паспорта, Но, все равно, уходит он в состоянии сильного душевного волнения. А я думаю, как бы он реагировал, если бы к нам в этот день заскочил Димка Рузанов.

Здорово подпортил нам настроение фильм «Про бизнесмена Фому». В этой комедии речь идет о мужике, который в деревне открыл платный туалет, отделав его, как дворец. В числе прочих предметов интерьера в его храме присутствовали попугай и обезьяна. И вот, на протяжении двух недель после показа этого фильма по ЦТ, нас буквально через одного донимали вопросами, куда делись наши звери.

Мне еще ничего, но Димка-то сидит на кассе целыми днями. Сколько раз в день можно слушать одну и ту же шутку?! Наверное, поэтому и В. Конкин отрастил бороду а ля Солженицын, чтобы его не доставали криками: «Ну, и рожа у тебя, Шарапов!»

При мне Димку все-таки доконали:

– Молодой человек, а где же попугай и обезьяна?

Димка дергается, как от электрического разряда и с неподдельной слезой в голосе жалуется:

– Понимаете, съела обезьяна нашего Кешку, сволочь. А сама замерзла. Представляете, горе то какое! Холодно, ведь! Россия!

…Много всего было за тот год, что я был начальником этого заведения. Веселого и грустного, хорошего и не очень. Выпито море пива, съедены косяки воблы. Многое можно теперь вспоминать. Как случайно заперли заснувшую на «очке» пьяную бабку и ночью, привлеченная ее истошными воплями, милиция взламывала двери. Жуткий период «запуска» туалета, когда «очки» ежедневно забивались и в аммиачном испаре сантехники тросами выбивали продукты жизнедеятельности рынка (потом оказалось, что строители при ремонте просто заложили канализацию, оставив дырочку величиной с кулак). Многое за это время изменилось. Умер наш «барабашка» Федорыч. Стал другим Димка – злее и тверже. Сменилось много работников – даже самые надежные очень быстро начинают воровать и лениться.

Да, работа дерьмовая, хлопотная. Но в нее вложено много времени и сил. Много дней проведено в этих сырых стенах. И расставаясь даже с такой работой, испытываешь чувство какой-то потери. О расставании с друзьями я не говорю – если друг настоящий, про него не скажешь – «Был». Он остается другом. Человеком, с которым съеден… Впрочем, это уже банальность. Просто, надо идти дальше.

Не нужно искать среди этих строк серьезных мыслей, психологической глубины, социальных разрезов. Ведь сказал же мудрец. «Не ищите в жопе мозга – там говно».

09.94–03.95.

Д. ГРУНЮШКИН.

Content

Дмитрий Грунюшкин

Дерьмовая работа