Дмитрий ГРУНЮШКИН

«ПЕРВЫЙ ВАРИАНТ»

Он ждал. Ждал уже давно, и чем дольше он ждал, тем спокойней становился. Чем позднее это произойдет, тем удобней будет сделать то, что он задумал. Только бы этот козел появился!

Он усмехнулся и поёжился. Прохладный майский ветерок забрался под воротник тонкой куртки. Хотелось встать и пройтись, но, подумав, он решил, что этого делать не стоит. Здесь, в тени, в углу автобусной остановки на него никто не обращает внимания. Десятки людей толкутся в ожидании транспорта, уезжают, приезжают. Снуют мимо – кто им заинтересуется?

Он потер щеки рукой. Кожу на скулах стянуло еще со вчерашнего вечера. Стянуло от злости, обиды, гнева. А сейчас – от холодной ненависти и решимости сделать это. Да, сделать! Оскорбление не должно пройти ему даром. Этот подонок запомнит сегодняшний вечер до конца своей никчемной жизни.

Он тихонько хихикнул, тут же оглянувшись – не привлек ли он к себе ненужного внимания.

Эта сволочь слишком опасна, чтобы просто наказать его, попугать или помучить, оставив жить. Но и просто смерти для него тоже мало. Придется это совместить. Хорошо, если бы сработал первый вариант. Должен сработать. Если он не ошибается в природе таких вот мразей, отчаянных ссыкунов по своей сути, первый вариант сработает. Он покрутил на пальце причудливую серебряную печатку с Буддой.

Начинало темнеть. Проносящиеся мимо автомобили включили фары, почти не помогавшие в сумерках. Он представил себя со стороны и подумал, что никто из знакомых его бы сейчас не узнал. Всегда модный и элегантный, «как рояль», сейчас он был одет в дерьмовую серую куртку из «плащевки», купленную в «секонд-хэнде», какие-то синие брюки и драные кроссовки. Всему этому барахлу после дела прямая дорога в мусорный ящик. Причем, дальний. Все должно быть тики-так. Никаких улик.

Все было продумано до мелочей – варианты приведения приговора в исполнение, алиби – не подозрительно стопроцентное, но достаточно убедительное, несколько возможных путей отхода, уничтожение улик, запасные варианты… Это ерунда, что окончательное решение было принято лишь вчера, на самом деле судьба этого ублюдка была решена достаточно давно. Он уже был покойником, только сам этого еще не знал. Он напрашивался, и нужен был лишь толчок и удобное стечение обстоятельств.

Вчера был толчок. А сегодня обстоятельства «стеклись». И скоро эта скотина перестанет ему мешать. Раз и навсегда.

Ну, а если что-то пойдет не так, то казнь можно и отложить. Но это было бы не желательно. Снова эта тварь будет ходить по земле, дышать с ним одним воздухом. Да и настраиваться снова нужно. И чем больше проходит времени, тем больше риск «засветиться», сделать неверный шаг. Хотя, с другой стороны, как говаривал Дон Корлеоне, месть – блюдо острое, и есть его лучше холодным.

Его явно заинтересовала эта мысль, он даже заерзал на скамейке, но, взяв себя в руки, отогнал искушение. Слишком это было похоже на малодушное желание жениха смыться перед свадьбой. И хотя никто, ни одна живая душа, об этом малодушии не узнает, ему потом придется всю жизнь сомневаться в себе самом. Нет уж! Именно сегодня. Изменить решение могут обстоятельства, но никак не перемена настроения.

Он снова покрутил печатку. «Нервничаю?» Нет, его состояние правильнее было бы назвать охотничьим азартом, когда учащенное биение сердца и покалывание в висках не затуманивают сознания и не притупляют рефлексы.

Все было подготовлено и рассчитано. Он снова перебрал в уме все этапы предварительной работы и рекогносцировки, ощупал карманы, и не нашел ошибки. Все готово. Нужно только ждать.

Этот придурок повел свою пассию в кино. В кино! Ничего умнее придумать не смог. В этом он весь – гонору тонна, а сам и копейки не стоит. Кто в наше время водит девушек в кино? И для чего? Темные полупустые залы кинотеатров годятся только для того, чтобы «прыщатики» щупали там втихую своих «кошелок». Для приличных людей есть бары, кабаки, ночные клубы, на худой конец – дискотеки. Но кино?! Впрочем, отсутствие фантазии у этого недоумка ему только на руку. Главное, не делать на это скидку, а действовать, как против опытного разведчика, тогда сюрпризов не будет.

Он посмотрел на циферблат восьмимелодийной «Монтаны». Свой «Джи-Шок» он оставил дома – это лишняя деталь. Одиннадцать часов. Последний сеанс закончился полчаса назад. Скоро они должны быть. Он знал девушку, с которой ушел его враг – она ни на минуту не задержится после сеанса. Значит, вот-вот. На такси она не поедет. Все маршруты из центра останавливаются здесь. Осечки быть не должно.

В подтверждение его мыслей на остановке, скрипя, остановился сдвоенный «Икарус». Салон был полупуст. Те, кто живет полнокровной жизнью в это время – имеют машины. А «безлошадные» предпочитают ночью сидеть дома, около «ящика».

Он увидел свою цель сразу. Грубое, будто вылепленное из теста, а потом обрубленное кухонным ножом, лицо, нагловатая улыбка, плохо расчесанные вихры… Он почувствовал, как, поутихшая было, ненависть подступила к горлу, и загнал ее обратно. В таком деле нет места эмоциям. Все должно быть сделано трезво.

Парочка прошла в трех метрах от него, не заметив, а, точнее, не обратив внимания. Эта сволочь шла вразвалку, расслабленно выбрасывая вперед ноги «от колена», засунув руки в карманы короткой кожанки, оттопырив ее перед и натянув спину. Хозяин мира. Урод. Мразь недоношенная.

Он отпустил их метров на сто-сто пятьдесят, и медленно двинулся следом. Он не боялся их потерять, точно зная, куда они направляются. Пока все шло по плану.

Они завернули за угол дома. Он сделал крюк и подошел к дому со стороны, чтобы не наткнуться на них, если они вдруг решат постоять у подъезда. Это было маловероятно, но сколько великих дел провалилось именно из-за таких маловероятных мелочей!

Двор был пуст. Накрапывающий дождик и холодный ветер разогнали по квартирам тех редких любителей вечерних посиделок, у которых до сих пор не проснулся инстинкт самосохранения.

Времени хватало. Ее этаж – девятый, лифт не работает. Он подстраховался, обойдя двор. Пусто. Он подошел к подъезду, увидев через подъездные окна, как его «подопечный» поднимается между седьмым и восьмым этажом, и потянул заранее смазанную маслом дверь.

В подъезде тихо. Лампочка на первом этаже выкручена, а свет со второго этажа почти терялся здесь, внизу, давая преимущество привыкшим к полумраку глазам. Все по плану. Это произойдет очень скоро.

Наверху хлопнула дверь, и в гулком колодце пустого подъезда послышались шаги. Сердце забилось как там-там. Громко, сильно, мягко. Шаги ближе, ближе. Вот мелькнула тень на втором этаже, и тут же сердце, ухнув последний раз, прекратило свои метания, заработав четко, как отлаженный мотор. Он выглянул сквозь дверное стекло на улицу. Никого. Пора.

На лестнице появилась фигура. Вот она миновала последний пролет, открылась дверь в «тамбур». Враг рядом.

– Саня! – почти ласково позвал он.

– Кто… – послышался развязный, ничуть не удивленный голос, и тень повернулась к нему лицом.

Он вложил в удар всю свою силу, всю свою злость и ненависть. Кулак обрушился на переносицу, отшвырнув противника к стене. Это была дань оскорбленному самолюбию и единственно отступление от плана. Дальше все шло, как по часам.

Поверженный противник попытался встать, ему в лицо мощную струю из газового баллончика. Саня зарычал, растирая обожженные глаза, все еще порываясь встать, но он достал короткую эбонитовую дубинку и рубанул чуть повыше уха. Противник дернулся и затих.

Это минут на пять, не меньше. Он спокойно вышел из подъезда, оставив дверь открытой, и огляделся. Чисто. Без помарок, как на директорском диктанте. Это, конечно, потеря драгоценного времени, но нужно, чтобы газ выветрился.

Двадцать секунд. Теперь назад. Этот дятел так и валяется, не шевелясь. На ощупь он снял заранее открытый навесной замок с подвальной двери. Очень удобно, когда в подвал можно попасть, не выходя из подъезда. Дождик не мочит.

Он подхватил тело, податливое и тяжелое, как большая тяжелая борцовская кукла, под мышки и потащил в подвал, не заботясь о том, чтобы оно не билось о ступени грязной железной лестницы.

В заранее выбранном закутке лежало все необходимое – доска, веревка, трехкилограммовая гирька и пластмассовая канистра с водой. Теперь за дело. Скоро эта падаль зашевелится.

Фонарик, подвешенный к трубе, освещал подвал желтым светом. Он крепко и умело, как в учебнике, связал бесчувственного противника по рукам и ногам, зафиксировав к какой-то трубе. При этом он следил, чтобы веревка не касалась тела, а шла по коже куртки. В ногах под веревку он подложил кусок полиэтилена. Так следы насилия сведутся к величине, стремящейся к нулю. Теперь пучок тряпья в начавший открываться рот, и закрепить кляп широкой лентой, чтобы не поранить губы.

Он осмотрел плоды своего труда, проверил узлы и остался доволен. Все по плану. Пора этой твари просыпаться. Он нагнулся и похлестал тихонько пленника по щекам, а когда тот зашевелился, плеснул в лицо воды из канистры.

Саня открыл глаза. Сначала в них было только непонимание, по мере прихода в сознание сменявшееся, последовательно, удивлением, узнаванием, изумлением, а потом злобой вперемешку с презрением.

– Ага! Я вижу, ты меня, наконец, узнал. Значит все – о`кей. Раз узнал, выходит, можешь соображать и поймешь, что происходит. Мне, как раз, и нужно, чтобы ты все понимал. Иначе будет просто неинтересно. Видишь ли, Саня, все дело в том, что ты мне надоел. И, как это ни банально звучит, нам двоим на этой маленькой планете тесно. А вчерашнее – лишь последняя капля.

Саня зашевелился, яростно вытаращив глаза и силясь что-то сказать. Судя по выражению глаз – не очень лестное. Он подошел поближе и не зло пнул связанного под ребра.

– Не рыпайся и смотри внимательно, на «бис» повторять не буду. Ты подонок и подохнешь, как последняя псина. Смотри и анализируй. Это последнее напряжение твоего нетренированного мозга перед смертью.

Он поставил короткую доску на бетонный выступ на уровне груди так, что один ее конец выдавался вперед и доска сохраняла неустойчивый баланс. На ту часть доски, что лежала на бетоне, он установил пластмассовую канистру с водой, а на выступающий конец – гирьку с привязанным к ней шнуром. Шнур он пропустил через торчащий из стены обломок арматуры, и свободный конец бросил приговоренному на грудь. Тот дернулся, но он его успокоил:

– Не бойся. Вешать тебя я не буду. Это слишком просто и ненадежно.

Он мрачно усмехнулся и достал из кармана гранату Ф-1, в просторечии – «лимонку». Ее черный, насеченный дольками корпус жирно блеснул в свете фонаря. Он ввернул запал и отогнул усики кольца. Саня ошалело наблюдал за его манипуляциями.

Он присел возле связанного и прикрепил шнур к кольцу гранаты. Потом вытолкал кольцо так, что оно держалось только на кончиках усиков и, загадочно улыбаясь, засунул гранату Сане за пояс, вставив под рычаг палочку. Саня замер, недоверие в его расширенных зрачках переросло в ужас. Он задергался, пытаясь вырваться из объятий этого кошмара.

– Не рыпайся, я тебе сказал, – зло процедил его палач. – Колечко может выскочить, и ты подохнешь раньше времени.

Саня парализованно застыл, не сводя остановившегося взгляда с маленькой смерти у него за поясом.

– Я не буду ничего говорить – это бесполезно. Только в кино в этих случаях много говорят. Я тебя приговорил – и этим все сказано. А умрешь ты так, – он достал складной нож и одним ударом пробил дыру в самом низу канистры. Небольшая струйка воды потекла вниз, примешивая свое журчание к многочисленным подвальным звукам. – Когда вытечет достаточное количество воды, гиря перевесит и упадет, выдернув кольцо. И через четыре секунды…

Он сделал скорбное лицо.

– Прощай. – Он перешагнул через смертника, оставив на месте все, что принес с собой, но остановился и снова повернулся к лежащему. – Я бы очень хотел заглянуть в твои глаза в тот момент, когда ты будешь умирать, но, к сожалению, не могу себе позволить такого удовольствия. Твоя встреча со смертью будет очень интимной, – он улыбнулся, – и желательно, чтобы в этот момент тебе никто не мешал.

Он развернулся и вышел, оставив своего побежденного врага в одиночестве.

Осторожно выйдя из подъезда, он обогнул дом, и занял заранее намеченную позицию недалеко от вентиляционного подвального окошка. Нужно было еще немного подождать.

* * *

Саня лежал в подвале и смотрел, как из канистры струйкой утекает его жизнь. Он не мог поверить в происходящее. Понимание того, что он смертен, его еще не коснулось. Все вокруг состояло из жизни. Она, порой, доставляла неприятности, иногда причиняла боль, но она была всегда, она была вечной. Да и сейчас он боялся, в основном, боли, а не смерти. Смерть, конечно, есть, но это что-то отвлеченное, к нему не имеющее прямого отношения. Как этот сосунок смог его так подловить? Его – Саню!

Его захлестнуло возмущение, и он дернулся, пытаясь ослабить веревки. Шнур натянулся, продвинув кольцо на миллиметр. Саню бросило в пот, даже сердце на мгновение остановилось. Он метнул взгляд на канистру, и с ужасом увидел, что треть воды, треть его жизни, уже вылилась на землю. Он снова посмотрел на ребристый предмет за поясом, который уже потеплел, согретый его телом, и понял, что умрет. Этот предмет уже начал забирать его тепло! Саня задрожал от холода.

Это был конец. Ничто уже не могло его спасти. Паника сломила его непонимание. Он затрясся в истерике. В глазах потемнело. Страх холодной тягучей волной затопил разум.

Он почувствовал, как огонь внутри металлического яйца раздвигает рассеченные на дольки стенки и вдавливает их в его мягкий, беззащитный живот. Огненные змейки заструились по черной поверхности гранаты, и острые осколки впились в живую ткань, проникая все глубже и глубже, раздирая кожу и мышцы, проникая в кишки, наматывая их на себя. А потом взрывная волна смяла его тело и, сломив сопротивление скелета, разорвала его в клочья, кровавыми шмотками разметав по грязному подвалу…

Он судорожно глотнул воздух и посмотрел на канистру. Она была пуста наполовину. Мысли метались, как перепуганные воробьи и он не мог ухватиться ни за одну из них. Он попытался помолиться, но не смог вспомнить ни одного слова, кроме «Отче наш, иже еси на небеси…»

Он был мокрым от пота. Животный ужас сковал мышцы. Он завизжал от страха, но не посмел пошевелиться.

Вода лилась на пол, размыв уже небольшую воронку и брызгая на его брюки маленькими кусочками подвальной грязи.

О чем думают люди, зная, что через минуту умрут? Говорят, они вспоминают всю свою жизнь. Саня думал только о смерти. О боли, которую принесет смерть. Или смерть принесет боль?

От напряжения ноги свело судорогой, и он выгнулся от неожиданности. Кольцо сместилось еще на миллиметр. Из глаз брызнули слезы – впервые с тех пор, когда он пятилетним мальчишкой сломал палец. Он зажмурился, но тут же снова открыл глаза, затравленно глядя на роковой предмет. Он не в силах был на него не смотреть. Краем глаза он уловил какое-то движение и, вместе с мгновенным приступом отчаянной надежды, резко повернув голову, успел увидеть, как доска, удерживавшая его жизнь, накренилась.

«Нет! Это несправедливо! В канистре еще есть вода! НЕ-Е-Е-Т!»

Но трехкилограммовая гиря подло обманула его, приведя в движение адский механизм раньше времени. Гиря ужасно медленно соскользнула вниз и чавкнула в лужу, натекшую из канистры. С тихим мелодичным звоном кольцо выскочило из запала и улетело куда-то далеко, в никуда.

Он закричал. Его крик был страшен. Он мог разрушить бетонные стены, но не смог преодолеть преграды кляпа. Он кричал долго, целую вечность.

А через секунду понял, что умрет через три. Из запала тянулся тонкий, едва видимый дымок. Две. Замедлитель горит четыре секунды. Сладковатый запах достиг его ноздрей. Одна. Его тело вздрогнуло, и он почувствовал, как по ногам хлынуло что-то горячее.

В С Ё!

Раздался глухой удар, и следом за ним огненная вспышка в сто Хиросим разорвала мир. И боль. Боль. Оглушающая. Белая. С острым запахом. И тьма.

* * *

Ему уже начинало надоедать просто сидеть и ждать. Наконец он услышал шум в подвале, потом, через несколько секунд, хлопок, и двинулся обратно.

Во дворе по-прежнему было безлюдно. Он спустился в подвал и раскрыл нож, чтобы завершить дело – наказание закончено, пора приступать непосредственно к казни. Он подошел поближе и заглянул в широко раскрытые Санины глаза. Посидел так несколько секунд и, покачав головой, сложил нож. Было непонятно доволен он или раздосадован.

Он тщательно убрался в подвале, сложив все предметы в лежавшую тут же сумку. Потом нагнулся и достал из-за пояса мертвеца гранату. Он со странной улыбкой посмотрел на надпись на ее донце – «учебная». Боевым был только запал. Он аккуратно зачистил все следы и выбрался наружу.

Соблазн выбросить все в ближайший мусорный ящик был велик, но он с ним справился и отмахал довольно приличное расстояние, прежде чем переодеться и рассовать все барахло по мусорным ящикам в трех разных дворах, запихав вещи поглубже в мусор. Завтра в шесть утра улики на «мусорках» уедут на обширную городскую свалку.

Все прошло по плану. Даже лучше.

* * *

Яркий майский день. В обычном городском дворе столпотворение. Милиция, скорая, какие-то спецы в штатском. Бабкам разговоров хватит на год вперед. А первыми впечатлениями они уже давно начали делиться. Все возбуждены.

И только два пацана лет пятнадцати с видом знатоков сидят на железном бордюре.

– Да! Жизнь полна неожиданностей. Кто бы мог подумать, что этот бугай из одиннадцатого «А» откинет копыта перед самыми выпускными? – делится один из них. – Да еще в подвале!

– Эт точно, – соглашается его симпатичный темноволосый собеседник с тонкими бровями вразлет.

– Врач говорит, он помер от асфиксии, то есть разрыва сердца.

– Асфиксия – это удушение, – возражает второй.

– Ну, от этой… как его… Да какая, на фиг, разница. Я его сам видел – он весь седой. И рожа – как будто он Фредди Крюгера живьем увидал.

– Бывает, – философски замечает симпатяга. – Может крыс напугался?

– Ляпнешь тоже… – пацаны молчат.

– А мне его не жалко, – вдруг говорит первый. – Говно он был. Кровопийца. Да ты и сам знаешь. Тебе от него тоже доставалось. Только на днях он тебе по шее дал. Да еще при Таньке.

– Козел он. И сдох не по-людски, – зло сплевывает темноволосый. – Я бы его сам замочил с удовольствием, если бы он не скопытился.

– «Следак» говорит, что ему, скорее всего, все-таки помогли на тот свет отправиться. Есть одна улика, но слабая. У него нос перебит. А на переносице ссадина. Тот, кто его ударил, видимо носит печатку. Правда, от удара в нос не умирают, но ссадина свежая. Значит этот чувак его последним видел. Как ты думаешь, найдут?

– Не-а. Туфта это все. Знаешь, сколько таких печаток? – темноволосый улыбается и крутит на пальце причудливую серебряную печатку с рельефом «Будды».

Content

Дмитрий ГРУНЮШКИН

«ПЕРВЫЙ ВАРИАНТ»