Елена Хаецкая

Космическая тетушка

Я – писец и махир, говоришь ты. Правда ли это? Посмотрим… Ты не достиг страны хеттов и не видел области Иупа. Ты не представляешь себе Хадумы и Игадаи. На каком берегу Сумура лежит город? На что похожа эта река? Не ходил ты в Кадеш и Тубаху. Никогда не приходилось тебе идти к бедуинам со вспомогательными отрядами. Ты не ступал по дороге в Мегер, где небо и днем темно, ибо земля заросла доходящими до неба дубами и кедрами, где львы многочисленнее шакалов и где бедуины преграждают тебе путь… Заставь меня идти следом за тобой в Хамат и Дегер. Научи меня их пути. Покажи мне, как пройти через Мегиддо. Покажи мне Иан. Если некто идет в Эдем, то куда повернется он лицом?

Письмо отставного офицера Гори молодому сослуживцу

Часть первая

Моя мать умерла почти сразу после моего рождения, а у моей няньки не было языка. Поэтому в детстве надо мной никогда не сюсюкали – уж не знаю, к добру это или к худу. В огромном доме, где полно закоулков, обитали, кроме отца и нас – пятерых детей – еще дедушка и несколько десятков слуг и приживал, не говоря о многочисленных животных, которые заводились, размножались и умирали, никем не учтенные, в подсобках, кладовках, выгороженных нишах возле кухни, а то и под кроватями в детских и лакейских.

Имелись также безымянные прихлебалы всех мастей, которые бесконтрольно входили, выходили, навещали трапезу и гардеробные и вообще держали себя как члены семьи, пока почему-нибудь вдруг не исчезали, зачастую бесследно.

Наш род – один из старейших на Эльбее, поэтому герб, висящий над входной дверью, очень прост: олень с женским лицом, видным между рогов. Этот олень – дама Анео, наша прародительница. Каждый мужчина в нашей семье рано или поздно встречается с Анео, и это – самый важный день в его жизни. В доме хранится книга, куда вписывают стихи, посвященные таким встречам. Мой старший брат Гатта видел эту книгу и говорит, что там исписано уже семьсот страниц. Во всяком случае, она очень толстая.

Мне было семнадцать лет по эльбейскому счету или четырнадцать по счету Земли Спасения, когда вернулась тетя Бугго, сестра отца.

В тот день шел сильный дождь. Из обширного парка, окружавшего дом, наползал туман – белые волны, густые, как манная каша, улеглись на ступенях входа, словно их туда навалили ложками. Я сидел на окне, что в огромной темной передней, и смотрел в туман. Там виделись мне всякие чудища, красавицы с изменчивыми, зловещими лицами, клубящиеся тела драконов, руки с оружием – и прочее интересное.

Окно располагалось высоко, сбоку от огромной тяжелой двери. Я наловчился забираться туда по паноплии моих предков, которая стояла внизу, прямо под подоконником. Полумрак и вознесенность как бы отделяли меня от общего хода жизни, и неожиданно я начинал слышать и ощущать происходящее в доме совершенно особенным образом: как будто весь я обращался в слух, способный улавливать любое колебание воздуха.

Вот дедушка в своих комнатах перемещает на столе приборы, пишет что-то, царапая бумагу худым пером, а после, швыряя пером в стену, где и без того уже немало клякс, призывает услужающего ему лакея, дряхлого и бестолкового, с которым они неразлучны с незапамятного времени какой-то битвы, где один другому жизнь спас.

Вот отец в шелковом халате со шнурами и бантом тихо бродит из спальни в кабинет, вороша на ходу скучную, спокойную книгу, а за ним, ревниво переглядываясь, гуляют неотступно две собаки.

Я слышал и шум дождя, и быстрые легкие шаги, и цокот собачьих когтей. В лакейской играли в карты и что-то попутно жевали и пили. Кухарка мелко стучала ножом по разделочной доске – готовила овощи.

Но помимо этих звуков, обозначавших присутствие людей и животных в каждом закутке дома, имелись и другие, принадлежащие самому дому: скрипы, гудение, шорохи и даже всхлипывания.

Я рано избавился от детских суеверий, внушенных мне было нянькой, – никто как она не умел корчить физиономии, указывая в пустой угол растопыренными пальцами, и тихо, угрожающе при этом мычать. Мой старший брат Гатта как-то раз сильно выбранил меня, надавал по ушам и неоднократно ткнул носом в образ Ангела-Сохранителя, бывший в его комнате в головах постели.

Я прокрался к нему ночью в поисках утешения, насмерть перепуганный видением, как мне показалось, жуткого призрака. Разбуженный мною Гатта оказался беспощаден. «Люби Ангела да зови Иезуса на троне – вот и не будет страшно», – приговаривал он.

После этого случая я тоже обзавелся образом Ангела, а няньке показал кулак и пригрозил подсыпать ей в пироги булавок, если она не перестанет меня пугать. Нянька в ответ захохотала, но, как ни странно, подчинилась.

Не испытывая больше страха, я научился с удовольствием внимать голосам, обитающим в старом доме, и иногда мне казалось, что вот-вот он расскажет мне какую-нибудь тайну, и все после этого станет еще лучше, еще полнее.

В глубине парка стоял небольшой павильон, вокруг которого все лето и добрую половину осени цветут толстые, пышные розы. Там жили четверо старых кентавров, точнее – кентавров-пони. Их человеческие тела были намного меньше, чем у взрослого мужчины. Когда-то они служили с дедушкой в одном полку и составляли полковой оркестр. Они и теперь обитали у нас на правах приглашенных музыкантов. Дедушка позвал их играть на свадьбе моих родителей. С тех пор они поселились в павильоне. Кстати, буйное цветение наших знаменитых розовых кустов и было как раз вызвано обилием конского навоза.

Кентавры-старички постоянно пребывали в состоянии приятного подпития. В дни больших приемов они подлавливали прогуливающихся дам и говорили им смешные скабрезности в духе минувшего века, почему дамы часто не догадывались, о чем речь, и вежливо смеялись, приводя кентавров в восторг.

В тумане я слышал звучащую в парке нестройную музыку. Она доносилась до меня еле-еле, как шепот ушедшего лета. От этого щемило в животе и чесались руки, а предстоящая мне жизнь казалась волшебным приключением, которого я, несомненно, заслуживаю.

Сейчас, когда прошло уже много лет и многое из смутно угаданного в те туманные дни странным образом сбылось, мир моего детства предстает большой мятой коробкой из золотой бумаги, где сберегаются игрушки, частью сломанные, но оттого не менее любимые. Тогда в мире было полно участников последней войны за Спорные Территории. Все они были как на подбор бодрыми, нахальными стариками, вроде дедушки или кентавров, и почти все – с каким-нибудь увечьем. Это казалось совершенно естественным делом. Поэтому и облик тети Бугго поразил мое воображение куда меньше, чем можно было бы предположить.

Она нарушила мерное колебание тумана, сперва как бы растолкав его клубы, а затем и поправ ногами – уже на ступенях, перед самой дверью. Смуглое лицо Бугго, когда она откинула голову, рассматривая герб над входом, выглядело почти серым, а глаза на нем были очень светлого голубого оттенка, как мне показалось, цвета тумана. Одно плечо она держала намного выше другого и заметно хромала при ходьбе.

Я был уверен, что эта женщина не пришла к нам откуда-то извне, из-за ограды парка, но зародилась прямо здесь, в поглощенной туманом аллее, как некий сгусток всего, что доселе было растворено в здешнем воздухе: воспоминаний, живучести, родовитости, увечий, старости, предчувствий и влаги.

На миг незнакомка скрылась из виду, и тотчас заскрежетала дверь, недовольная тем, что ее потревожили в такую погоду, а затем твердые подпрыгивающие шаги вторглись в сокровенные шорохи дома.

– Эй, – молвила женщина, останавливаясь у лестницы и выжидательно глядя на паноплию. С пришелицы текла вода.

– Я здесь, – сказал я и полез вниз с подоконника.

Она стремительно переместилась к окну – скакнула, как кузнечик, – и протянула мне руку, холодную, мокрую и твердую.

– Ну и ну, – произнесла женщина, – ты кто?

– Теода, – ответил я. – Младший сын.

– А кто старший?

– Гатта.

– Новые имена, – вздохнула она. – А я – Бугго.

– Старое имя, – заметил я, решив быть вежливым.

Она прищурила белые глаза. Ресницы у нее тоже были белые, неестественно длинные и очень пушистые.

– Ты завиваешь ресницы? – спросил я.

– Да, – ответила она.

И мы с ней отправились бродить по дому.

Неожиданно я вспомнил, где слышал имя «Бугго».

– Ты – моя тетя. Ты подписала рекомендацию моей няньке.

Она резко остановилась, прямо посреди скачка, и вздернула плечо еще выше.

– А! – выговорила она. – Ну да! Она у тебя?

– Разумеется. В доме просто орава дармоедов.

– Она тебе нравится?

– Это как посмотреть, – отозвался я, не видя причин не быть вполне откровенным. – Она не может донимать меня нравоучениями – в этом ее несомненное достоинство. С другой стороны, на расправу она скора, и рука у нее тяжелая.

Услышанное ужасно развеселило Бугго, хотя не понимаю, что смешного было в том, что я сказал. Она мелко затряслась в безмолвном хохоте, а затем, поуспокоившись, изъявила желание повидаться с моей нянькой.

– Нет ничего проще.

И я свистнул. Дом вобрал в себя этот звук, некоторое время изучал его, а затем направил ровнехонько в то самое место, для которого он и предназначался: в ухо няньки, спавшей в передней моей комнаты с тарелкой на животе, где дремал в ожидании своей участи большой кусок вишневого пирога. Услыхав свист, нянька мгновенно пробудилась, быстро схватила пирог, сунула его в пасть и так, жуя, поспешила на зов барчонка.

Бугго и я увидели ее в конце галереи, где мы стояли, рассматривая гобелен с вытканной на нем картой Эльбеи. Бугго водила по нему пальцами, показывая, где побывала и каким путем добиралась до дома. Завидев няньку, Бугго сунула руки за пояс и косо откинула голову, а нянька испустила медвежье мычание и поскакала ей навстречу. Миг спустя они обнимались и плакали, причем нянька целовала Бугго руки и плечи, а та щелкала ее по макушке и сильно фыркала носом.

Затем, привлеченный суетливым шарканьем и новыми звуками, явно несущими в себе волнение, в галерею вышел и мой отец. Он остановился между картиной «Смерть Гнеты, убийцы Макетона», написанной в стиле «выспреннего правдоподобия» (любимый стиль дедушки, которому нравится, чтобы все было однозначно), и статуей «Прекрасная Астианакс», изваянной в духе «нового формализма», вследствие чего формы прекрасной Астианакс, которых было куда больше, чем следовало бы анатомически, размещались на ее теле в самых неожиданных местах. Мне эта статуя всегда представлялась древесным столбом, по которому ползают жирные улитки. Искусство «нового формализма» у нас в доме все терпеть не могли, но отец считал нужным создавать у гостей иллюзию, будто мы шагаем в ногу со временем. Кроме того, он избавлялся от сотрудников, которые восхищались этой статуей.

Мой отец руководил крупной корпорацией по производству сельскохозяйственных орудий, предназначенных для обработки почвы самых разных планет. Химико-ботанический институт разрабатывал специфические удобрения и занимался селекцией – не без успеха, потому что мы непрерывно богатели. Я знал об этом из язвительных замечаний дедушки, которые тот нередко делал во время семейных обедов.

Говорили, будто отец правит своими подчиненными железной рукой, – чему, глядя на его фигуру, трепыхающуюся внутри шелковой домашней куртки, невозможно было поверить. Впрочем, рассказу о бойкой девице из отдела химических исследований, выведенной моим отцом из зала заседаний за ухо, я верил вполне.

Сейчас, когда он стоял в конце галереи, казалось, будто убийцы Гнеты занесли мечи прямо над ухом моего отца. Особенно зловеще сверкал нарисованный глаз над шелковым плечом отцовой домашней куртки.

– Иезус на троне! – воскликнул отец. – Бугго! Тебя уже выпустили? Мы ждали только через…

– Ну да! – крикнула Бугго, перебивая его.

– Но почему?.. – промямлил отец.

– А не доказали!

Отец как-то непонятно двинул ртом и зашлепал к сестре навстречу.

Они были похожи – оба носатые, с той характерной зеленовато-бледной смуглостью кожи, которая отличает всех представителей рода Анео, и совершенно белыми волосами. У Бугго они имели желтоватый оттенок – впрочем, я подозревал, что они были просто грязные. Отец нехотя обнял ее, а Бугго хорошенько постучала его кулаком по спине, отчего он утробно крякнул и высвободился поскорее.

– Жить будешь, конечно, здесь? – спросил он.

Она весело кивнула.

Отец вздохнул, пошевелил носом.

– Работать хочешь?

– Нет!

– Если надумаешь, скажи.

– Я уже сказала – нет. Я старая дева. Хочу бездельничать.

– А, – молвил отец. – Я велю, чтобы тебе приготовили комнаты. Прислугу дать?

– Если не жалко.

– Не жалко.

– Я ведь бить буду, – предупредила Бугго.

– А мне не жалко, – повторил отец. – Бей себе на здоровье.

– Скажи, брат, – спросила Бугго, – моя старая комната свободна? Та, детская?

– Не знаю.

А я знал. Там обитали трое или четверо приживал, такие вздорные и пьяные, что невозможно было даже разобрать: мужского или женского они пола. Кажется, один из них приходился племянником (или племянницей) заслуженного сотрудника отцовской корпорации, к тому времени уже умершего, а прочие завелись от первого сами собою, едва он только свил тряпичное гнездо в бывшей теткиной детской. Следует отдать должное подобной породе людей: обычно они ничего не разрушают и не ломают (почему, как установлено было чуть позднее, и все теткины куклы, дневники и веера оказались на прежнем месте, кроме одного перламутрового, проданного приживалами в критическую минуту с целью покупки штофа), но только привносят свое и почти исключительно своим и пользуются. Поэтому после скорбного исхода всей шайки комната почти сразу обрела первоначальный вид. Вместе с приживалами, как казалось, ушел и запах их, и даже весь мусор, кроме прилипшего, но и тот словно бы рвался отлепиться и устремиться вслед за господами, кои некогда призвали его из небытия к бытию.

Таким образом, тетя Бугго водворилась в свои владения почти мгновенно. Принесли чистое белье, набрали платьев – со шнурами, пряжками и металлическими розами на плечах – моды трех последних сезонов; а кроме того, доставили тетрадь в сафьяновом переплете и несколько перьев, поскольку тетя объявила о намерении писать.

Обиталище тети Бугго располагалось между моей комнатой и покойчиками трех моих сестер – Одило, Марцероло и Кнойзо. Все три были уже барышни и со мною почти не водились. В те годы я считал их задаваками и пустыми созданиями; на самом деле они были добры, смешливы и хороши собой, даже Одило, самая старшая, обладательница фамильного носа.

Наш брат Гатта жил чуть в стороне, рядом с кладовкой, чтобы болтовня обитающих по соседству не мешала ему читать, размышлять и молиться. Я помню Гатту задумчивым, немного грустным, а иногда – грозным. Он представлялся мне чем-то вроде Ангела – так я к нему и относился.

К семейному обеду тетя Бугго спустилась, облаченная в просторное платье с множеством свисающих отовсюду длинных золотых и серебряных лент. При каждом причудливом шаге Бугго (а у нее, как я вскоре установил, было пять различных способов хромать) эти ленты извивались, как будто переговаривались между собой или неодобрительно отскакивали друг от друга в разные стороны.

Дед уже сидел за столом, когда она явилась, и с интересом разглядывал соус. Он всегда так делал, пытаясь угадать ингредиенты, поскольку считал себя великим химиком. Завидев Бугго, он сперва замер, а потом вдруг закричал:

– Первенец! Вот так дела!

Бугго запрыгала к нему, дергая плечом. Дед выскочил из-за стола и устремился к ней навстречу.

– Ты что, удрала?

– Нет! За недостатком улик!

Дед остановился, не добежав до дочери два шага, и неудержимо захохотал, а Бугго, налетев на него, так и оплела старика взметнувшимися лентами.

За обедом дед рассказал памятный случай из детства старшей дочери. Эту историю я слышал от него впервые, и она так поразила мое воображение, что той же ночью мне приснилась. Полагаю, за долгое время постепенно смешались и слились воедино подлинное происшествие, то, что пригрезилось мне ночью, и то, что было искажено за годы хранения в дедовой, не вполне твердой, памяти. Однако за неимением лучшей копии предъявляю ту несовершенную, которой располагаю.

При взгляде в прошлое, свое и чужое, назад, в стремительно распахивающуюся анфиладу комнат, я неприметно для себя проскакиваю ту первую, которая может считаться моей по праву, и оказываюсь в других, более ранних, отцовских и дедовых, где и принимаюсь хозяйничать, как в своих собственных, погруженный в иллюзию огромности присвоенных мною воспоминаний.

Тот летний бал в саду был на самом деле так давно, что дух захватывает, как пытаешься себе это представить. И все же я вижу его, словно наяву: выстриженные шарами и пирамидами деревья, пушистые от листьев и покрытые искусственными цветами, посыпанные желтым гравием дорожки, шелковые туфельки и беленькие, в мелькающих чулках, женские ножки, легкие светлые платья с надрезами, в которые забирается, пузыря их, ветер, смешные прически, взбитые в форме пирогов и обитателей морского дна… Были еще кавалеры, такие же пышные и легкомысленные, и музыканты. Весь сад представлялся пронизанным солнцем и музыкой.

Все это танцевало и летело по дорожкам и газонам, выпархивало из кустов и томно кружилось по траве. Среди беседок и цветочных галерей была и часовня, готовая, если понадобится, стать первой и самой крепкой свидетельницей любви. Туда и бежало, приплясывая, веселое общество, как рой бабочек, сдуваемый ветром; но вдруг один из кавалеров остановился и вскрикнул:

– Там гроб!

Тотчас сломался радостный бег; все замерли. Действительно, у раскрытых дверей часовни, вынесенный на свежий воздух, находился гроб огромного размера, а в нем, сложив на груди руки, лежал покойник – бородатый верзила. Когда все сгрудились возле, мертвец внезапно распахнул глаза и сел. Отпрянув, онемели от страха и неожиданности все, кроме одной девочки – Бугго было столько же лет, сколько мне в тот день, когда мы с нею встретились. Она подошла к сидящему в гробу и сказала ему:

– Иезус восстал!

Мнимый покойник с хохотом выпрыгнул из гроба и закружился с Бугго в пляске, а бывшие при этом кавалеры предрекали храброй девочке удивительную жизнь.

На голографиях тех лет Бугго – с тройным бантом над левым ухом, с большим воротником, где каждая складка выложена трубочкой, – только по тому и можно ее узнать, что улыбается знакомо: чуть кривенькой улыбкой, выставив с одной стороны кончик клычка.

Такой она была в тот день, когда отец впервые взял ее с собой в космопорт – посмотреть на отбытие «Императрицы Эхео». На «Эхео» вторым помощником летел один из бесчисленных дедовых боевых товарищей, и тот незамедлительно отправился разыскивать его, а дочку оставил возле бара, велев никуда не уходить.

Оказавшись наедине с космопортом, Бугго впала в странное оцепенение. Она как будто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Из бара, отгороженного от нижнего зала тонкой светящейся сеткой, время от времени доносилось короткое, веселое шипение – автомат выплескивал в поднесенный стакан строго отмеренную порцию выпивки. В большом стеклянном окне стоял космос, черный, без звезд. По глубокой черноте медленно двигались корабли, опоясанные огнями, подгоняемые лучами прожекторов. Их бока вдруг выныривали из-за какого-то угла, и оказывались совсем близко от стекла. Один раз Бугго ясно разглядела выбоину в металле корпуса, и внезапно девочку затопили смутные, почти неоформленные, но несомненные и сильные ощущения: соприкосновение со вселенной и всем тем, что разбросано по ней, не имеющей осознаваемых пределов.

Мимо Бугго проходили самые разные фигуры, мелькали, одуряя, лица, доносились голоса; время от времени кто-нибудь входил в бар, задевая Бугго рукавом, а девочка все стояла, не смея двинуться с места, словно боялась, что от единого ее жеста этот калейдоскопический мир рассыплется на мириады цветных осколков. Ее тело онемело; а после стало казаться, будто у нее и вовсе нет тела, что ее не существует – или же не существует этого мира.

Наконец один человечек прервал очарование, решительно вступив с Бугго в контакт. Это была девочка, намного младше Бугго, откуда-то из Люксео. На ней было красное, до земли, платье, а волосы заплетены в мелкие косички и завязаны в петли, так что девочка уподоблялась сумочке с ручками на макушке. Эта незнакомая малышка смело засунула палец себе в нос, сильно оттопырив тем самым ноздрю, и уставилась на Бугго. «Это все происходит на самом деле, – подумала Бугго в смятении, – это реальность. Она меня видит. Другие, возможно, и нет, а она видит». Девочка вынула палец из носа, покачала головой из стороны в сторону, что-то цвиркнула на своем детском наречии и убежала. Бугго сжала и разжала пальцы, прогоняя оцепенение, потом попробовала сделать шаг.

И тут на нее налетел отец, а с ним – какой-то человек, почти белый (с кожей как у червяка, с содроганием подумала Бугго). Отец обнимал этого незнакомца за плечо и тискал его форменную куртку, а тот хмыкал и предлагал вместе выпить.

– Мой первенец, – представил дед тетю Бугго.

Целый миг темные, зеленовато-коричневые глаза хедеянца смотрели в белые, с прыгающими от волнения зрачками глаза девочки. И хотя перед ней был всего лишь человек, уязвимый и смертный, взгляд этих чужих глаз, из души в душу, напрямую, минуя преграды плоти, показался ей едва ли не ужаснее встречи с открытым космосом.

Незнакомец улыбнулся, моргнул, выговорил какую-то пустую приветливую фразу, и очарование разрушилось, оставив по себе только зарубку в памяти девочки. И все трое вошли в бар.

Там оказалось совсем не так, как представлялось снаружи: уютно и забавно, как если бы все посетители вдруг волшебным образом очутились внутри игрушечного электрокамина. Вокруг тихо мерцали теплые огоньки и все напоминало о том, что здесь-то звездные волки, несомненно и однозначно, дома, среди знакомых предметов, какие найдутся в каждом жилище. Дед взял для всех троих легкое полпиво. Мужчины почти не обращали на Бугго внимания – вполголоса разговаривали между собой о чем-то незначительном. Потом чужак купил девочке конфеты. Бугго любила сладкое. В память о том вечере она сохранила фантики. Один, весь истрепанный, она вложила в тетрадь, где начала свои записки (пользуясь соседством наших комнат, я вскоре сделался первым их читателем).

«Императрица Эхео» бесследно пропала – потерялась среди галактик. Никто так и не выяснил, что с нею случилось. Это придало завершенность первому прямому прикосновению тети Бугго к космосу. Она исследовала, сколько смогла, свою душу и обнаружила там достаточно сил, чтобы выйти навстречу вселенной и встретить там прямой и страшный взгляд незнакомца – то самое, пугающее, обнаженное, не имеющее пределов.

Дед не противился желанию первенца поступить в Звездную Академию – напротив, всячески этому содействовал.

Оказавшись в числе курсантов в основном благодаря протекции (дед, разумеется, и там отыскал двух фронтовых товарищей и несколько дней одурял их воспоминаниями и домашней наливкой), Бугго училась спустя рукава, по нескольку раз пересдавая экзамены, и в конце концов получила назначение на тихоходный грузовой корабль, возивший древесину с Эльбеи в Шестой и Третий сектора, на Хедео и Лагиди, а оттуда – медь и сахарную свеклу.

Корабль назывался «Ласточка» и был когда-то военным, но очень давно. Остались орудийный отсек, оружейный склад (превращенный в обычный грузовой трюм); в рубке сохранилось место боевого штурмана. Имелась даже панель с мониторами наведения и сильно запыленная голограмма красавицы в шляпе с букетом и птицами, принадлежавшая одному из штурманов былого – их имена, процарапанные иглой циркуля, до сих пор читались над столом в маленькой кают-компании.

Летная специальность Бугго значилась в дипломе «навигатор»; однако назначение на «Ласточку» многое меняло. Строго говоря, для старенького сухогруза, который вот уже девятнадцатый год совершал одни и те же рейсы на небольшие расстояния, не требовался даже обычный штурман. Поэтому Бугго, еще не ступив в рубку вверенного ей корабля, уже нацепила капитанские нашивки. Ее обязанности были немногочисленны и однообразны. В начале рейса она должна была сообщать маршрут бортовому компьютеру и распределять вахты, на которых дежурные офицеры будут бессовестно спать.

В подчинении Бугго теперь находились: грузовой помощник Караца, младший навигатор (он же офицер связи) Хугебурка, повар (он же судовой медик) по имени Пассалакава и восемь человек курсантов.

Караца был долговяз и морщинист; во всяком подозревая наклонность к расхитительству, он отличался угрюмым характером и на любое, самое несущественное замечание оскорблялся тяжело и безмолвно. Однако этому человеку не нашлось бы равных в общении с докерами в портах Лагиди и особенно Хедео, где сильны были, помимо обычного воровства и лени, расовые предрассудки.

Пассалакава был северянин из Люксео: жирный, с иссиня-черной кожей, лысый, вечно засаленный и шумный. Он начал знакомство с новым капитаном с того, что уронил на нее масляный пирожок, из которого немедленно высыпалась на новенькую форму Бугго мясная начинка. Пассалакава был никудышный повар, а врачом считался лишь потому, что хранил у себя в каюте медикаменты; однако из торгового флота его не списывали, поскольку замены Пассалакаве на «Ласточку» не находилось.

Младший навигатор Хугебурка встретил Бугго в порту, когда та, хрустя свежей, только что со склада, летной курткой с неразглаженными стрелками, взволнованно шагала в сторону торговых причалов. Когда он выскочил из-за угла и преградил ей дорогу, она испугалась и не сразу смогла взять себя в руки даже после того, как незнакомый офицер отсалютовал и представился. Он сделал это таким грустным, почти безнадежным тоном, что Бугго охватили дурные предчувствия.

– Старший навигатор Бугго Анео, – не без усилия выговорила она наконец. – На должности капитана «Ласточки».

– Значит, это вы, – вздохнул Хугебурка. – Позвольте проводить вас на корабль.

Хугебурка был старше Бугго лет на десять. Худой и невысокий – хоть и выше Бугго почти на полголовы, – с ранними морщинами у глаз и рта, он выглядел пообносившимся, потертым, как вернувшиеся из похода брюки.

Хугебурка был неудачником. Несколько раз его отдавали под суд и понижали в должности.

Впервые это случилось из-за женщины. Тогда Хугебурка – такой же новенький, похрустывающий и полный надежд, как Бугго, – получил свое первое назначение: вторым штурманом на «Гордость Гэтао», прекрасный боевой корабль. Поскольку война закончилась, «Гордости» предстояло блистать на парадах и демонстрировать свои стати и выучку офицеров во время маневров, а ее команде – мирно обрастать чинами.

Хугебурка, закончивший Звездную Академию с отличием, сразу же показал себя с наилучшей стороны. А через полгода у него с одной девицей, мичманом Капито, начался бурный роман. Спустя два месяца этот роман завершился безобразной сценой в офицерской кают-компании. Участниками сцены стали, помимо Хугебурки, двое артиллеристов и старший помощник капитана. Во время суда чести Хугебурка взял всю вину на себя.

Неизвестно, на что он рассчитывал. Во всяком случае, явно не на то, что произошло после. Капито скоропалительно заключила брак с одним из участников скандала и вышла в отставку, а Хугебурка был понижен до боцмана и переведен на «Стремление» – заслуженный боевой корабль, далеко не такой роскошный, как «Гордость Гэтао», но все же довольно престижный. Два года Хугебурка исправно разбивал кулаки о матросские зубы, пока ему наконец не вернули офицерские погоны и не допустили в рубку.

На «Стремлении» о нем кое-что знали. Хугебурка слыл грязным типом, и некоторые отказывались садиться с ним за один стол.

С особенной брезгливостью относился к нему старший лейтенант Сигниц. Принимая у Хугебурки пост, он всегда протирал панель салфеткой, которую затем выбрасывал, а однажды, сдавая ему вахту, не снизошел сообщить о сбое сканера наружного наблюдения. Сбой произошел за два часа до окончания вахты Сигница и вскоре повторился. Вполне доверяя показаниям приборов, Хугебурка не воспользовался ручным визиром, результатом чего стала авария. Погибло несколько человек, в том числе – Сигниц.

Обвиненный в преступной халатности, Хугебурка предстал перед трибуналом. Следующие четыре года, по эльбейскому счету, он вывозил радиоактивные отходы и сбрасывал их в необитаемом секторе одиннадцать. Прошение о помиловании, направленное им в трибунал по прошествии этих лет, неожиданно было удовлетворено, и Хугебурка оказался на торговом флоте, сперва матросом, а затем – младшим навигатором.

Когда капитан «Ласточки» вышел наконец в отставку, кое-кто предлагал предоставить эту должность Хугебурке, но руководство флота решительно воспротивилось. Хугебурка был этому даже рад. На «Ласточке» он рассчитывал дослужить до старости, а потом, получая маленькую пенсию, забиться в какую-нибудь щель и там скрипеть остаток жизни. Тихонько так скрипеть, почти беззвучно.

Сопровождая нового капитана «Ласточки», Хугебурка поглядывал на нее сбоку. Выразительный профиль: большой острый нос, нахальная прядь, взбитая над бровью, кривоватая улыбка, высвечивающая острый клычок с левой стороны. Наверняка любит ссоры и в разгар скандала крушит хрупкие предметы. Хугебурке подумалось: «Хорошо, что не я – ее любовник».

Она о нем ничего не знала. Слухи утихли. Большая часть сплетен осталась на военном флоте. Для Бугго Анео он – всего лишь младший навигатор в должности старпома. И еще, наверное, она поручит ему осуществление связи. Прежний капитан делал это сам.

Бугго вдруг остановилась – перед самыми стеклянными воротами – и тихо, счастливо вздохнула. Какой-то исцарапанный сухогруз как раз заходил на посадку. Это происходило в десятке метров от ворот, совсем близко. Он выглядел старым, истрепанным – и все же «Ласточка» была еще старее, еще истрепаннее. А Бугго словно не замечала этого. Глядела, мечтательно сблизив пушистые белые ресницы, покусывала губу.

– Как красиво! – вымолвила она, как бы помимо воли. И косо поглядев на кислое лицо своего старшего офицера, осведомилась: – Вы не находите?

– Я это уже видел, – отозвался он, осторожничая.

– Я тоже! – вскрикнула она. – Ну и что?

Он промолчал. Бугго засмеялась, взяла его за рукав:

– Думаете, я восторженная, да?

– Почему вас направили на «Ласточку»? – решился спросить Хугебурка.

Бугго подвигала бровями.

– Если говорить честно… Эй, а вы не разболтаете?

– Я труп, – сказал Хугебурка так серьезно, что его слова можно было принять буквально.

– Ладно, – махнула рукой Бугго. – Я плохо училась. Вот почему.

Хугебурка поперхнулся.

– Что?

– Ну да. Что вы так выпучились? Я закончила Академию хуже всех на нашем потоке.

– Ясно, – сказал Хугебурка и замолчал.

Бугго поглядела на него испытующе.

– Только не говорите, что вы были отличником.

– Не скажу, – обещал он. – Идемте.

Они вместе шагнули за ворота, и Бугго впервые оказалась на настоящем летном поле.

«Ласточка», как ни странно, ничуть не разочаровала ее. Конечно, корабль выглядел далеко не так внушительно, как это представлялось в мечтах, особенно на первом курсе, но зато Бугго была его капитаном.

* * *

Груз леса уже разместили в трюмах, когда новый капитан в сопровождении старшего помощника появилась возле корабля. Бригадир докеров беседовал с Карацей о чем-то крайне неприятном, но увлекательном. При виде Бугго оба на миг замолчали, глянули на нее раздосадованно, а после отвернулись и продолжили спор. Хугебурка, не изживший военных повадок, хотел вмешаться, но Бугго остановила его.

– Я подслушиваю, – объяснила она.

– …Конечно, вы предпочитаете грузить фрукты, – язвил Караца. – А еще лучше – бриллианты.

– Накинуть премиальные… – гудел бригадир.

– Бревно ведь не сопрешь, – гнул свое Караца.

– Тыку в тык все уложили, – настаивал бригадир. – Как само выросло. Да и капитан ваш намекал. Если, мол, к сроку…

– Капитан Эба в отставке. Теперь он если что и намекает, то только диванным клопам, а новый – уж не знаю, как решит.

Бугго быстро приблизилась к Караце, отсалютовала, вытянулась, уставилась в его мятое лицо преданным взором.

– Что? – спросил Караца гневно.

– Капитан «Ласточки» старший навигатор Бугго Анео к месту службы прибыла, господин грузовой помощник! – бойко, как комнатная собачка, протявкала Бугго.

– Что? – растерялся Караца.

Впервые за долгие годы Хугебурке захотелось смеяться.

– Дозвольте обратиться к господину бригадиру докеров!

Караца залился краской. В глубинах его морщин темно отсвечивало густо-свекольным, почти черным, а скулы и щеки стали серовато-розовыми. Он несколько раз шевельнул рукой, словно собирался взмахнуть ею, а затем передумал, втянул голову в плечи и отошел молча. Бригадир, не понимая происходящего, ждал довольно спокойно, пока Бугго внезапно не перестала тянуться струной и не заговорила непосредственно с ним:

– Вся сумма по контракту выплачена?

– Э… – выдавил бригадир.

– Дайте.

Бугго выхватила лист из его руки, проглядела, поставила подпись.

– Идите.

– Что?

– Вон! – произнесла она почти доброжелательно и повернулась к бригадиру спиной. Караца смотрел на нее странно. – Я правильно поняла – мы можем отправляться? – спросила его Бугго.

– Да, – хмуро сказал Караца.

Бугго бодренько полезла по трапу. Хугебурка и Караца смотрели, как виляет ее тесная форменная юбка. Караца вдруг плюнул и стал подниматься следом.

Внутри «Ласточка» выглядела так же неказисто, как и снаружи. Почти все свободное пространство, превращенное в грузовые отсеки, было забито бревнами и контейнерами. Кроме леса, везли еще частную почту. Ящики громоздились даже в пустующих каютах, где прежде размещались фотонщики и специалисты по торпедам.

Кают-компания представляла собою узкое, как шланг, помещение. Там прочно застоялся запах казенной пищи. С одной стороны имелись четыре иллюминатора, причем два из них были глухо закрыты стальными листами. Под иллюминаторами разместились столы: один офицерский и два для команды. В три ряда горели в потолке лампы, половина из которых вышла из строя и густо запылилась.

Для Бугго предназначалась крошечная каморка, где ничего, кроме узкого жесткого ложа и компьютера, вмонтированного в стену, не было. Под ложем Бугго обнаружила маленький рундук, а в нем – початую бутыль дрянной зляги, колоду мятых игральных кругляшей, иссохшие мужские носки и почти новый мини-тренажер для разработки пальцев рук. Бугго выбросила все эти предметы в мусоросборник и заменила их своими вещами, а потом улеглась и уставилась в близкий потолок.

Им предстояло лететь на Лагиди – это шесть суток. Выгрузить там лес и часть почты. Начальника космопорта «Лагиди-6» зовут господин Мондескар, его подпись должна стоять на контракте. Электронных документов не подписывать, только бумажные, иначе страховая компания откажется иметь с ними дело. В порту «Лагиди-6» взять восемь тонн сахарной свеклы. Получить подтверждение готовности груза на третьи сутки полета.

Бугго подняла руку к устройству внутренней связи и вызвала Хугебурку.

– Объявляйте вылет. Встретимся в рубке.

В рубке было так же темно и тесно, как и везде на корабле. Перед бортовым компьютером втиснулся топчанчик, настолько здесь неуместный, что не сразу воспринимался сознанием. Это была старенькая дачная мебель из дешевого, но очень прочного пластика, с сиденьем, обтянутым пестренькой тканью и набитым синтетической ватой.

Двое курсантов стояли возле топчанчика боком, заслоняя сидящего на нем, и скучно моргали. Голос, который был Бугго уже знаком, говорил так монотонно, что тянуло в сон:

– Еще раз повторяю. Курс на Лагиди. Чему равно угловое расстояние? Господин Халинц, у вас чешется мозг?

Один из курсантов вынул палец из уха и сказал:

– Угловое расстояние равно семи, господин старший помощник капитана.

– Семи чего? – осведомился Хугебурка. И, не дождавшись ответа, прибавил, зевая: – Вероятно, семи столовским пудингам. Убирайтесь к черту.

Курсанты молча удалились. Они двигались так синхронно, что Бугго заподозрила в них андроидов. Заметив теперь капитана, Хугебурка поднялся с диванчика и быстро отсалютовал. Бугго кивнула в ответ.

– Они настоящие? – спросила она, кивая на дверь, за которой скрылись две спины.

– Разумеется, госпожа капитан. Только неподдельные люди бывают так тупы.

– Мы что, должны их обучать? – поинтересовалась Бугго.

– Это предполагается. Их направляют в реальные рейсы для того, чтобы они набирались опыта.

Бугго вздохнула:

– А вот нас не направляли.

Старший помощник уныло глядел на своего капитана. Ему было трудно стоять, и он чувствовал себя ужасно старым.

Бугго сверкнула глазами:

– А давайте их тиранить!

– Что? – растерялся Хугебурка.

– Будем гонять их в столовую – пусть подают нам кофе в постель… Ставить на вахту – охранять бревна! И чуть что – мыть кают-компанию зубной щеткой! Вообще разведем страшный террор… Давайте?

Хугебурка провел ладонями по лицу, зарылся пальцами в волосы. Он чувствовал, что его тормошат, вытряхивают из оцепенения, в которое он погрузился много лет назад, и сам не понимал, нравится ему это или нет. Поглядев на Бугго, он вдруг ухмыльнулся и сразу стал хищным.

– И непременно заведем гауптвахту, – сказал он мечтательно. – Это будет так негуманно! Так нетолерантно!

Бугго прищурилась.

– А теперь покажите мне, как прокладывать курс на Лагиди.

* * *

Не счесть, сколько раз Бугго переживала впоследствии взлет с планеты, но так никогда и не притупилось чувство почти экстатического восторга, которое вспыхивает в тот миг, когда корабль отрывается от почвы, и картинка за иллюминатором стремительно меняет проекцию: только что виделось сбоку, и вот уже здания, деревья и люди – внизу, сперва в стереометрии, а затем и в геометрии. Еще секунда – и все затягивает дымкой, а потом почти сразу возникает живая чернота, полная летучих звезд.

«Ласточка», кряхтя, тащила бревна и почту сквозь пространство, где грезили и бились страстью сотни миров, и сама являла собой малый осмысленный мирок.

Бугго заставила нерадивых курсантов починить и вымыть светильники в кают-компании, и когда это было сделано, выявилась накопившаяся за десятки рейсов грязь. Хугебурка хмуро маячил за левым плечом капитана, пока та, в рабочем комбинезоне (юбка со злополучным пятном от пирожка закисала в пятновыводителе), тускло поблескивая капитанскими нашивками, расхаживала по кают-компании перед строем курсантов. Пассалакава, скрываясь, гремел кастрюлей, которую ему было велено вычистить.

– Господа! – разглагольствовала Бугго. – Вчера перед сном я перечитывала увлекательный устав торгового флота и обнаружила там пункт о допустимости и даже рекомендованности телесных наказаний для младшего состава.

– Не может быть! – вырвалось у одного из курсантов. Это был невысокий, худенький паренек из числа зубрил с плохой памятью, как на глазок определила Бугго. Сама она презирала эту породу, поскольку памятью обладала отменной, и если бы не лень…

– Ваше имя, господин курсант? – обратилась к нему капитан.

Хугебурка тотчас устремил на беднягу змеиный взор.

– Амикета, госпожа капитан, – отрапортовал паренек.

– Угу, – молвила Бугго. – К вашему сожалению, это правда. Пункт о телесных наказаниях был внесен в устав во времена Дикой Торговли, когда правительства пытались найти общий язык и хоть как-то упорядочить обмен товарами. С тех пор не поступило ни одного официального ходатайства о его отмене. Полагаю, господа, о нем попросту забыли. Но это означает также, что вас могут высечь или посадить на хлеб и воду до окончания рейса без всяких последствий для меня. Прошу это учитывать, когда будете оттирать всю здешнюю грязь. А вы, господин Амикета, следуйте за мной.

Амикета оставил своих товарищей наедине с тряпками и мыльным раствором и поплелся следом за Хугебуркой. Он терялся в догадках. Конечно, он ляпнул… но ведь непроизвольно! Не в армии же они, в конце концов…

Хугебурке казалось, что он видит сон. Забавный сон. Жаль, что короткий. Скоро завопит вибробудильник, затрясет подушку – все, Хугебурка, хорош дрыхнуть, пора на вахту.

Они спустились в грузовой трюм и остановились под тусклой лампочкой. Видны были шершавые, будто шелушащиеся стволы, схваченные стальным тросом. Громадные их связки лежали в темноте – впереди, до самой переборки.

– Вот ваш пост, господин курсант, – молвила Бугго строго. – Прошу охранять с надлежащим усердием.

Амикета заморгал.

– Вопросы? – осведомилась Бугго.

– Что охранять?

– Груз! Еще вопросы?

– Зачем?

– Чтоб не сбежал! Я буду вас проверять! В качестве дисциплинирующего упражнения для ума рекомендую декламировать душеполезную таблицу умножения! Я буду подслушивать, учтите!

И Бугго с безмолвным старшим помощником за спиной удалилась.

* * *

Через четыре часа Амикету сменила плотная девица с плоским лицом и густыми рыжими волосами. Ее звали Фадило. Когда она появилась на трапе, Амикета, ошалевший от темноты и одиночества, поначалу даже не поверил собственным глазам.

– Ты здесь? – крикнула девушка. – Амикета!

Их динамика внутренней связи тотчас прозвучал резкий голос Хугебурки:

– Курсант Фадило! Уставное обращение – «курсант Амикета»! Еще одно нарушение – и я выверну лампочку, будете стоять в темноте.

– Пост сдан!

– Пост принят!

А шепотом:

– Ты как тут?

– Есть хочу. И спать. Скука.

– Как, по-твоему, она нормальная?

– По-моему, ей замуж надо, – сказал Амикета чуть громче, чем требовала осторожность, после чего три ночи подряд его поднимали с постели и отправляли мыть отхожее место.

Грузовой помощник Караца отнесся к нововведениям вполне равнодушно. Никаких чувств не вызвало в нем даже то обстоятельство, что волею нового капитана он был избавлен от дежурств в рубке: теперь за курсом исправно следили практиканты. Офицерам оставалось только совершать на них набеги и распекать.

Эпоха гуманотолерантности сделала свое дело: люди в большинстве вырастали терпимыми к любой глупости и более всего опасались за целостность своего тельца. Они питались экологически чистыми продуктами и не возражали резкостью на резкость. На военном космофлоте существовала целая наука по превращению человека гуманотолерантного в человека дееспособного.

А Бугго по природе не была ни гуманной, ни толерантной. Поэтому уже через два дня на «Ласточке» царил полный порядок. Караца играл с Пассалакавой в карты, перечитывал мятый «Вестник торгового флота» за прошлый месяц и ждал часа посадки, чтобы в порту «Лагиди-6» схватиться с достойным противником в лице лукавого, наглого и вороватого бригадира местных докеров.

Пассалакава, которого теперь принуждали ежедневно мыть посуду, в том числе и после супа, страдал глубоко, но втайне.

На четвертые сутки полета курсант Халинц прихватил с собой на вахту маленькую трубку, купленную перед самым вылетом в порту у вертлявой карлицы, одетой в платье из длинных грязных лент. Карлица ласково вилась возле курсантов и предлагала им разную полулегальщину, составляющую атрибутику бывалого космоволка. Ребята охотно брали амулетки в виде инопланетных зверей и раздетых красавиц с вытянутым лбом и заостренными ушами; покупали «порошок воображения» и трубочки для его раскуривания, браслеты с кинжальчиками, пояса, противоречащие уставным, – с вычурными гигантскими пряжками, которые при попытке сесть вонзаются в область подреберья и делают больно.

Бессмысленное стояние под тусклой лампочкой раздражало Халинца, наверное, больше, чем остальных его товарищей. Он был нетерпеливый молодой человек, красивый и крепкий. Надеясь на свое физическое совершенство, учился он плохо. Направление на «Ласточку» для прохождения практики оказалось для него полной неожиданностью. Халинц воспринял это как оскорбление и несколько дней ни с кем не разговаривал. Старый капитан Эба, по крайней мере, не мешал Халинцу испытывать презрение к жалкому корыту, на котором они летали, и это служило парню слабеньким утешением. Бугго отняла у него и эту последнюю отраду. Она упорно заставляла уважать себя и бедную «Ласточку».

Халинц попытался ощутить себя космоволком. Не спеша набил трубку, зажег и стал ждать, жадно вдыхая дым.

Сладко и удушливо обтянуло горло и небо, обжигающе лизнуло язык. Халинц коснулся языком десен – запылали десны.

Стало весело и в то же время странно, потому что Халинц твердо был уверен: это веселье – не его собственное. Чье-то. Оно принадлежало кому-то чужому, кого Халинц не знал, и случайно оказалось у него внутри.

Халинц хихикнул, и голос прозвучал издалека, откуда-то из-за связки бревен. Бревна выглядели теперь маленькими и одновременно с тем угрожающими, как будто на самом деле (и Халинц смутно понимал это) были вовсе не бревнами, а злобными карликами. И там, за ними, прятался голос.

Халинц с трудом добрался до карликов и принялся искать и звать, но чем дольше он звал голос, тем более тот отдалялся, а потом вдруг откликнулся совсем рядом, но приглушенно – его придавило. Халинц наклонился, чтобы помочь ему выбраться. Как раз в этот момент послышался новый звук: как будто совсем близко выпалили из древней бронзовой пушки, и воздух вокруг затрясся, бесконечно вибрируя. Металлический трос лопнул. Невероятно тяжелые и очень твердые карлики набросились на курсанта и смяли его.

Бугго сидела в кают-компании, пила дрянной кофе и читала лоцманское описание космопорта «Лагиди-6», когда вбежала Фадило и бросилась к ней. Рыжие косы девушки, как показалось Бугго, стояли дыбом, подобно коровьим рогам. Лицо Фадило было цвета остывшего очага – грязно-пепельного, а вытаращенные голубые глаза так и подскакивали в орбитах.

Бугго положила на стол навигационные карты и затрепанную книжку.

– Курсант Фадило, вы в своем уме? – осведомилась она.

– Ой, мамочки… – бормотнула Фадило.

Бугго вылила кофе ей в лицо.

– Придите в себя! Что это у вас за пятна на комбинезоне?

Фадила провела пятерней по облитой груди, облизала пальцы, сморщилась.

– Там трос лопнул, – выговорила она. – А Халинца нет. Завалило. Не отзывается.

Бугго окаменела. Обе молча глядели друг на друга. Глаза Фадило постепенно становились обычного размера и уползали обратно в глазные впадины. Слышно было, как за перегородкой, на кухонном столе, шлепают пластиковые кругляшки игральных карт.

– Повторите, – сказала Бугго.

Фадило повторила, а после уронила руки на стол, голову на руки – заплакала.

Бугго рявкнула, обращаясь к перегородке:

– Господин Пассалакава!

В окне раздачи не спеша возникло лицо повара. В силу своей ширины оно умещалось там не все: видны были только круглая блестящая черная щека и веселый, немного сальный глаз.

– Аптечку, – велела Бугго. – Ну, что стоите? Берите аптечку и идемте со мной. А вы, курсант Фадило, – она сильно толкнула безутешную девушку в бок, – немедленно соберите остальных – и в трюм.

Несколько мгновений Фадило смотрела на Бугго сквозь громадные слезы, которые тряслись в ее глазах, как две живые медузы; потом эти медузы оторвались и поползли по сереньким щекам, а когда залили губы, те очнулись и вымолвили:

– А вдруг он умер?

Бугго глянула в свою чашку, но кофе там уже не оставалось. Поэтому она просто повторила приказ. Вскочив, Фадило убежала.

За перегородкой голоса что-то обсуждали. Бугго прикрикнула:

– Господин Пассалакава! Скорее!

А после вызвала по внутренней связи Хугебурку.

Он явился почти мгновенно, грустный и собранный.

– Во втором грузовом курсанта завалило бревнами, – сказала Бугго.

– Имеет смысл выяснить, почему лопнул трос, – спокойно произнес старший помощник. – Особенно я рекомендую это расследование в том случае, если курсант погиб.

– Слушайте, Хугебурка, о чем вы сейчас думаете? – возмутилась она.

– Просто советую, – пояснил Хугебурка. – Не берите на себя чужой вины. Стальные тросы, особенно новые и исправные, сами по себе не лопаются. Груз устанавливали при прежнем капитане, а руководил работами господин Караца. Держите это в уме. Идемте.

Бугго, смущенная предостережением куда больше, чем несчастьем, стремительно зашагала к трапу. Курсанты сбились у входа во второй грузовой, как куры. Среди них грузно переминался Пассалакава. Бугго спрыгнула с последних трех ступенек.

– Фонарики у всех?

Оказалось, только у двоих.

– Идем. Зовите его. Бревна перекладываем осторожно, беритесь только по двое.

– Когда найдете не освобождайте сразу, – добавил Хугебурка. – Позовите меня или господина Пассалакаву.

В темноте бестолково запрыгали лучи фонариков. Куча рассыпанных бревен обнаружилась сразу. Лопнувший трос победоносно задирался над ней, изогнувшись причудливо, как металлический локон в витрине парикмахерской. Хугебурка распорядился, чтобы фонарики установили неподвижно. Сняли три бревна, увидели ногу. Сняли еще. Халинц лежал неподвижно, лицо залито кровью, лоскут кожи надо лбом сорван. Кровь еще текла, и Хугебурка кивнул, чтобы курсанта вытаскивали. Прямо под лампочкой уже ждали носилки.

– Привязывайте, – брезгливо распорядился Пассалакава.

– Повезло, что он жив, – вполголоса сказал Хугебурка капитану. – Но насчет троса все-таки стоит поинтересоваться. Сдается мне, это был очень старый трос. А накладную на новый я подписывал не далее, как месяц назад.

До Лагиди оставалось менее трех суток пути.

* * *

– Странно, что он не приходит в сознание, – сказал Хугебурка, наблюдая за тем, как Пассалакава зашивает рану на голове курсанта.

– Может быть, шок? – предположила Бугго, но старший помощник покачал головой, о чем-то напряженно размышляя.

– У него еще лодыжка повреждена, – предупреждающим тоном произнес Пассалакава. – Трещина – самое малое. Буду делать пока тугую повязку.

Халинц вдруг дернулся и отчетливо произнес:

– Невидимые обезьяны не плачут.

– Истинная правда, – пробормотал Хугебурка и повернулся к дверям каюты, где толпились курсанты. – Ребята, у кого еще есть наркотики?

Мгновенное замешательство сменилось шушуканьем. Бугго быстро сказала:

– Полагаю, ни у кого. Разойдитесь.

Курсанты скрылись.

Халинца забинтовали, укрыли одеялом и оставили, включив устройство внутренней связи у него в каюте на передачу, так что если он вдруг начнет стонать, хрипеть или звать на помощь, это услышит вся «Ласточка».

– А если он умрет молча? – спросила Бугго у своего старшего офицера.

– Значит, судьба его такая, – философски отозвался тот.

Они сидели в кают-компании и пили контрабандную злягу, вонючую, как сапог, и очень крепкую.

– Вы думаете, они прихватили с собой в рейс наркотики? – спросила Бугго.

– А у вас имеются сомнения? – Хугебурка поглядел ей в глаза холодно и пьяно. – Всегда предполагайте худшее, капитан.

Бугго опрокинула вторую стопку. Благодаря резкому запаху зляги Бугго не пьянела. Тело ее тяжелело, прирастало к стулу, а голова делалась все более и более ясной. И все-таки оставалась одна вещь, которая по-прежнему ускользала от понимания. Бугго угадывала ее наличие, но не могла даже предположить, в чем она заключается.

А заключалась она вот в чем. Трубка с раскуренным «порошком воображения» хоронилась под рассыпанными бревнами и там тихо тлела и гаснуть не собиралась. Легкие призраки выбрались из ее красненьких недр и принялись бродить между сухими стволами, тыкаясь то туда, то сюда в поисках выхода. Кора под их прикосновением ежилась и чернела, а потом вдруг что-то выстрелило сразу в нескольких местах, и в темноте протянулся длинный яркий хлыст, который сразу же рассыпался монетами искр.

– На «Ласточке» случались аварии? – спросила Бугго у Хугебурки.

– «Ласточка» бывала даже в сражениях, – отозвался тот.

– А при вас?

– При мне еще нет. Но ведь и я здесь сравнительно недолго.

– Все-таки странно это – с тросом, – продолжала Бугго. – Завтра осмотрим все как следует.

Она с трудом поднялась и сразу упала обратно на стул. Хугебурка подхватил ее под мышки.

– Я провожу вас.

– А? Отлично! – Бугго обвисла у него на руке, и вдвоем они покинули кают-компанию.

А во втором грузовом становилось все светлее, и зарницы бродили уже по низкому потолку, вызывая к жизни подвижные тени.

* * *

Хугебурка разбудил капитана в пятом часу утра.

– В трюме пожар! – объявил он.

Бугго села, тряхнула головой.

– Не поняла ни слова, – проворчала она. – Еще раз.

– Пожар. Груз горит, – повторил старший помощник.

– Какой груз?

– Бревна.

– Слушайте, Хугебурка, вы когда-нибудь спите? – осведомилась Бугго и тут же изумленно ткнулась зубами в стакан с водой. Она сердито посмотрела на стакан, разглядела сквозь стекло пальцы, которые, как ей показалось, плавали прямо в воде, – красновато-коричневые, с обломанными черными ногтями.

– Пейте, – велел Хугебурка.

– Я сама. – Она забрала у него стакан (пальцы исчезли). После третьего глотка до Бугго добрался смысл всего сказанного прежде.

– Груз горит? – вскинулась она. – Погодите… На схеме были обозначены огнетушители… Где план грузовых трюмов?

– Огнетушители пусты, – бесстрастно сказал Хугебурка.

– Что? – не поверила Бугго.

– Пусты, – опять сказал старший помощник. – Я только что проверил.

Первое, что ощутила Бугго, было острое, почти невыносимое чувство идиотизма. Как будто весь мир вдруг бесстыдно явил свою первородную глупость, а главной дурой выставил ее самое, Бугго.

– А где же полные? – спросила она в полном соответствии с этой своей ролью.

– Вероятно, там же, где новый трос, – пояснил старший помощник.

– Что будем делать? Отвернитесь, я оденусь, – велела Бугго.

Хугебурка послушно уткнулся носом в стену и начал перечислять:

– Закроем переборки. Часть груза и почта уцелеют.

– Уцелеют?

– Возможно, – добавил он.

Визгнула «молния» на комбинезоне.

– Готово, – объявила Бугго. – Поднимайте остальных. Я зайду к Халинцу и сразу спущусь.

Халинц лежал у себя в каюте тихо. На бинтах выступили коричневые пятна, губы во сне оттопырились и влажно поблескивали. Бугго потрогала его руку, посчитала пульс. Халинц сладко, от души вздохнул и повернул голову на щеку.

– Болван! – сказала Бугго, сухо плюнула ему на одеяло и вышла.

Во втором грузовом трюме бушевал разъяренный дракон. Он ревел и рвался на волю. Хугебурка с уже обгоревшими бровями хлопал асбестовыми рукавицами и надсаженно орал курсантам:

– Ты, рыжая! Навалишься всей массой, когда скажу! Так. Ты… Как тебя? Вурц? На второй рычаг. Руки оберни.

Бугго остановилась на нижней ступеньке трапа.

– Взяли! – захрипел старший помощник.

Переборка захлопнулась, и дракона заперли. Хугебурка повернул к капитану ощеренное лицо.

– Доступ кислорода все равно остался. Герметично не закроется. Там выбоина есть сверху, видели?

– Угу, – сказала Бугго, посмотрев на выбоину. И распорядилась: – Господин Хугебурка, вас прошу в рубку. Господа курсанты – в кают-компанию. И ждать! Ясно?

Им было ясно.

Компьютер воспринял приказ увеличить скорость несколько даже оскорбленно. Появилась надпись: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ. Вы уверены, что хотите внести изменения?». А затем: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ-ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ. Сохранить изменения?».

– Как скоро мы будем в порту? – спросила Бугго своего старшего офицера.

– При этой скорости – через восемнадцать с половиной часов, – ответил он и посмотрел на нее немного странно.

– Что вы хотели сказать? Говорите! – нетерпеливо приказала Бугго.

– Температура будет повышаться, – сказал Хугебурка. – Сильно. И давление, соответственно, тоже.

– Насколько сильно?

Хугебурка опустил голову, подергал себя за челку.

– Не знаю, – ответил он, глядя на свои колени. – Намного. Корпус может не выдержать. – Он метнул на Бугго быстрый взгляд. – Я рекомендую воспользоваться спасательными шаттлами.

Шаттлов было два. Раньше их полагалось три, но в нынешних условиях и двух вполне хватало, чтобы забрать с корабля весь экипаж и часть почты.

– Сообщим в порт приписки и в порт назначения, – решила Бугго.

Курсанты в кают-компании глядели взволнованно. Еще две-три аварии, а лучше – бой, и все, готова хорошая команда.

– Фадило и Вурц, возьмете носилки, заберете Халинца. Амикета, Фэйно – в грузовой-три. Всю частную почту, какая влезет, упихайте в два контейнера. Только письма и маленькие бандероли. Свое барахло оставьте здесь. Вопросы есть?

Она обвела их глазами. Вопросов у них не было.

– Встречаемся в транспортном.

Ребята быстро переглянулись.

– Живо! – сипло заревел Хугебурка, и они так и брызнули в разные стороны.

– Господин Караца, – продолжала Бугго, – вас я попрошу внимательнейшим образом собрать всю документацию. Эвакуируйте, пожалуйста, все бумаги и записи бортового компьютера.

– Записей нет, – сказал Хугебурка. – Компьютер не делает копий. Можно забрать сам компьютер.

Последнюю фразу Бугго пропустила мимо ушей.

– Значит, обойдемся без записей. Господин Пассалакава, вы не берете с собой ничего. Это все.

Бугго отвернулась.

В порту приписки на сообщение о пожаре отреагировали стоически: «Известие внесено во временную базу данных. Ждем уточнений». Иначе отнесся порт назначения. Из «Лагиди-6» с малыми интервалами пришли несколько панических воплей: «Только бревна?», «Какая компания страхует ваши грузы?», «Капитан Эба, вы сошли с ума!», «Сообщите точный список погибших».

Бугго отправила туда единый ответ: «Список погибших бревен уточняется. Страховая компания – ЛИЛИЯ ЛАГИДИ. Капитан Эба на пенсии. Подпись: капитан Бугго Анео».

Затем она отключила связь и побежала в транспортный отсек.

Тревожные юные лица обратились к ней, едва она показалась на пороге.

– Ребята, кто сумеет посадить шаттл? – заговорила Бугго на ходу.

Они снова запереглядывались.

– Да ладно вам, не все же вы тупые идиоты, – успокоительно произнесла она.

Вызвалась Фадило.

– Отлично. Вы, господин Хугебурка, поведете другой. Идите первым, чтобы курсант Фадило лучше ориентировалась.

Бугго смотрела, как втаскивают на борт контейнеры с почтой. Черное лицо Пассалакавы уже беспокойно маячило в иллюминаторе. Караца скрывался в недрах второго шаттла. Один за другим курсанты исчезали в люке. Бугго кивала каждому вслед.

Хугебурка поднялся предпоследним и тотчас выглянул опять.

– Капитан! – позвал он.

– Я остаюсь на «Ласточке», – сказала Бугго.

Хугебурка беззвучно пошевелил губами, а потом спрыгнул на пол рядом с ней.

– Курсант Амикета, садитесь за пульт, – крикнул он перед тем, как закрыть люк.

Шаттлы, чуть помедлив, ожили и двинулись к шлюзу.

Бугго зашагала прочь – в рубку. Хугебурка догнал ее и пошел рядом.

– Спасибо, – сказала ему Бугго.

– За что на сей раз?

– За то, что не стали устраивать при курсантах борьбу благородств.

– Просто ребят жалко, – буркнул он. – Я ведь неудачник. «Ласточка» в любом случае развалится, а шаттлы еще могут долететь.

– При чем тут вы? – осведомилась Бугго.

– При том. Со мной на борту у них шансов не будет.

– Да? – фыркнула Бугго. – Между прочим, я рассчитала динамику роста давления и умножила на восемнадцать часов. Мы с вами прекрасненько долетим до Лагиди.

Хугебурка несколько раз двинул бровями в разных направлениях.

– А стоило ли вообще так рисковать? – спросил он наконец. – «Ласточка» свое отлетала.

– Нет уж, – отрезала Бугго. – Что мое, то мое. Странный вы какой-то, господин Хугебурка. Принесите лучше из кухни ведро чаю и конфет. У Пассалакавы был там целый мешок, я видела. Он его под столом прятал.

Запасы Пассалакавы представляли собой большой пластиковый пакет, в каких обычно возят бумажные письма, набитый ломаными конфетами и раскрошенным печеньем. Все смялось и перемешалось, превратившись в липкую массу.

– Ужас, как вкусно, – сказала Бугго, предвкушающе созерцая содержимое пакета.

В животе «Ласточки» тихо ворочался, раскаляясь, пленный дракон.

* * *

Они разговаривали уже шесть часов кряду. Жара медленно ползла вверх. Хугебурка в насквозь мокром, почерневшем комбинезоне, с шелковым шарфом на лбу, стоически варился внутри одежды. Бугго сидела на топчане в одной маечке. Пот стекал по ее смуглой коже, обозначая под серенькой тканькой скупые, но выразительные девичьи формы. Хугебурка глядел на ключицы своего капитана, на ее чуть угловатое плечо, с которого все время падала лямка, и рассказывал:

– Контрабанды в космосе всегда навалом. Наркотики! Это, конечно, чаще всего. На Эгиттео был такой случай. Некая женщина решила заработать перевозкой порошка, для чего прибегла к весьма сложному способу транспортировки: она родила ребенка, убила его, выпотрошила, а трупик набила наркотиком.

– И что? – спросила Бугго, жуя.

– Полицейская собака в космопорту сразу учуяла одновременно и наркотики, и мертвечину, и преступницу схватили. По законам Эгиттео ее подвергли казни, аналогичной совершенному убийству. Как вы понимаете, для того, чтобы нафаршировать тело взрослой женщины, требуется куда больше порошка, чем вытащили из несчастного младенца. Поэтому осужденная на смерть, она ожидала несколько месяцев, пока проводились ударные облавы на наркодельцов по всей Эгиттео. Был послан даже запрос о содействии коллегам на Эльбею и в другие сектора.

– Ну! – Бугго покачала головой и засунула в рот сладкий ком печенья и мятой карамели. – Неужели никто не протестовал?

– Гуманотолерантные организации, конечно, возмущались, – подтвердил Хугебурка. – Особенно «Женщины за право распоряжаться детьми». Да только казнь все равно совершилась, и в течение месяца телом можно было любоваться в космопорту Эгиттео. Туристы валом валили.

– Ну и правильно, – сказала Бугго. – А я слышала, что ребята с Лагиди возят наркотики в собственном желудке. Набивают капсулу, глотают… и если по какой-либо причине рейс задерживается, желудочный сок успевает разъесть оболочку капсулы, и курьер умирает в страшных мучениях.

– Тяжела и полна скорбей жизнь наркодилеров, – согласился Хугебурка. – Прямо жаль их становится.

– Ничего вам их не жаль, – сказала Бугго.

Хугебурка пожал плечами.

– Ладно, – решила Бугго. – Давайте говорить о чем-нибудь более жизнеутверждающем.

– Давайте.

– Вам случалось убивать людей?

– Да, – сказал Хугебурка. – Расскажите лучше что-нибудь страшное.

– Знаете, – заметила Бугго, – вот сейчас мне почему-то совсем не страшно.

– Вы же рассчитали динамику повышения давления и умножили ее на восемнадцать, – напомнил Хугебурка.

– В том-то и дело. Я ведь плохо училась. Забыли?

– Да, это жуткое дело, – сказал Хугебурка.

Бугго допила чай и стала рассказывать:

– Когда мы с братом были маленькими, я затащила его гулять на кладбище, и мы заблудились. Он был совсем малыш и даже не понял, что я не знаю дороги. А вот я тогда перепугалась. Мы шли и шли, а надгробия вокруг становились все более старыми и ветхими, многие наполовину разрушились… В семейных склепах гробы провалились, и земля над ними как будто шевелилась… Там росли цветы. Белые и синие, на длинных стеблях. Боже мой, они закрывали меня почти с головой, а как они пахли!..

А потом я увидела черного монаха. Он стоял в цветах по пояс. С черным лицом, в черной одежде, с большой черной книгой. Вообще-то монах был каменный, но выглядел совсем живым. Не знаю, какой святой человек там похоронен. Много лет спустя я искала эту могилу, но найти ее не сумела. Брат блуждал в цветах и увлеченно общался с какими-то жучками, а я пробралась к монаху и стала трогать ледяные складки его одежды, потом залезла на постамент, уцепилась за черный-черный локоть и заглянула в книгу, которую он держал раскрытой.

– И что? – спросил Хугебурка. Подошло то места рассказа – он почувствовал это, – когда следовало спросить.

– Черными-черными буквами там было написано: «Не бойся – Я с тобой вовеки», – сказала Бугго. – Вот с тех пор я ничего не боюсь. – Она улыбнулась почти виновато. – Иной раз нарочно хочу испугаться, но не получается.

Она доела сладости и с сожалением заглянула в пакет.

– А ведь капитан Эба – вор, – сказала она. – Вор из воров.

Хугебурка послушно следовал всем скачкам и извивам девичьей мысли.

– Еще какой вор, – отозвался он. – За десяток лет он раздел «Ласточку» почти догола. Продал, кажется, все. Знаете, ведь он даже третий шаттл сплавил – кстати, контрабандистам. Из Люксео. Приходил один парень, года три назад. Они с капитаном долго толковали, а потом шаттл – тю-тю. Я сам подписывал – правда, после Эбы, внизу – одну бумажонку об аварии в нештатной ситуации.

– А огнетушители? – ужаснулась Бугго.

– Про огнетушители я ничего не подписывал. Даже не знал.

– Но почему вы не сдали Эбу властям, если он такой вор?

– Почему, почему. Потому. Начнут копаться в моем досье, – нехотя сказал Хугебурка. – Согласно моей предшествующей биографии, я ненадежный свидетель. Я запросто мог вылететь с флота, а Эба – отделаться выговором. Еще и свалил бы все на меня… – Хугебурка скорчил неприятное лицо, скривив на сторону рот.

– Сколько теперь часов до Лагиди? – спросила Бугго, поглядывая на стрелку давления. Стрелка вздрагивала, как будто страдала мигренью.

– Три с половиной.

– Пить хочется, – вздохнула Бугго.

– Еще бы! – не выдержал Хугебурка. – Вы уж простите, госпожа капитан, но глядеть страшно, как вы лопаете сладкое.

Бугго поскребла чашкой по дну ведра, зачерпнула, сколько удалось.

– А вам жалко? – упрекнула она своего старшего помощника. – Что вы тут расселись в вицмундире? Вас хватит тепловой удар!

– Не хватит, – сказал Хугебурка.

Бугго встала и босиком прошлась по рубке. Ноги у нее кривоватые, заметил Хугебурка. Коленки выпирают и чуть изгибаются. Впервые в жизни он видел женщину, которую загадочным образом не портили неровные ноги.

– Как я посажу «Ласточку»? – вскричала вдруг Бугго, резко поворачиваясь. – Я ведь не умею!

– А я покажу вам ручное управление, – успокоительно произнес Хугебурка. – Ничего сложного.

– Нет уж. Вы у нас многоопытный – вы и сажайте.

– Нет уж, – в тон капитану возразил старший офицер. – Все равно лучше вам научиться делать все самостоятельно.

Бугго обтерла пот с лица.

– Вы не думайте, шаттл я бы посадила. Я умею.

– Уверен.

– Но большой корабль…

– Возьмите перчатки. Через три часа приборная доска станет горячей. Это старый пластик, он греется. Перед самой посадкой оденьтесь в плотное и замотайте чем-нибудь голову и лицо.

– Зачем еще?

– Затем, что именно в этот момент «Ласточка» вероятнее всего развалится. Если этого не произойдет раньше.

Очень светлые глаза Бугго застыли на лице Хугебурки. Ему не понравилось их выражение.

– А может, и не развалится, – добавил он.

– Знаете, что бы я хотела выяснить в этот критический момент моей жизни? – проговорила она медленно. – Все ли кислородные баллоны вы с Эбой сперли?

* * *

Кислородный баллон нашелся один. При виде опустошенного склада, где он лежал, такой сиротка, Хугебурка застонал сквозь зубы. Кажется, только сейчас ему во всей полноте стало внятно, насколько он махнул рукой на себя, свое достоинство и жизнь. А он еще строил какие-то иллюзии: держал осанку, шипел на курсантов, не позволял себе играть в карты. Вместо этого одиноко и героически пил у себя в каюте.

Хугебурка наклонился, поднял баллон. Бугго наблюдала за ним с интересом.

– Я на самом деле не знал, – сказал он глупо.

– А хоть бы и знали… Давайте его сюда. Не стану я из-за вас губить мою молодую жизнь.

– Пожалуйста, – молвил Хугебурка, подавая ей баллон.

Бугго повертела в руках маску, стала натискивать на лицо.

– Модель какая-то странная.

– Устаревшая, – пояснил Хугебурка, помогая ей справиться. – Удобно?

Бугго вынырнула из маски, потемневшая.

– Фу! Теперь прыщи пойдут… Хорошо хоть кислород на месте.

Они вернулись в рубку и вступили в переговоры с диспетчером порта «Лагиди-6», затребовав изолированную полосу, пожарно-аварийную бригаду и передвижную медицинскую станцию.

– Сделать нового человека дешевле и проще, чем починить старого, – сказал Хугебурка, когда Бугго получила подтверждение исполнения своего запроса и выключила связь.

Бугго тотчас набросилась на него:

– Непременно нужно что-нибудь сказать! Какую-нибудь пошлость!

– Прошу меня извинить, – произнес Хугебурка с усталым достоинством.

Бугго моргнула длинными белыми ресницами.

– А? Ну ладно. Пойду оденусь. Сколько осталось?

– Час.

* * *

При первом соприкосновении с землей «Ласточка» закричала. Она кричала всем своим натруженным, больным корпусом, и двум людям, разделяющим с нею страдание, некуда было деться от этого крика. Бугго на миг потеряла сознание, и Хугебурка поймал ее, когда она уже падала лицом на приборную доску.

При втором толчке отвалился правый кормовой двигатель, и «Ласточка» пошла по полосе юзом, а двигатель улетел в густую траву за край летного поля и там ужасно взорвался. Затем корабль начал останавливаться. Поднялся визг – такой бесконечный и густой, как будто некая пила яростно распиливала твердь Лагиди до самой ее раскаленной сердцевины.

– Бросайте все! – крикнул Хугебурка, уловив не ухом, а утробой нужное мгновение. – Бежим!

Они кинулись к аварийному выходу, который находился сразу за рубкой.

Пожарная бригада уже избивала корпус длинными струями. Стояло адское шипение. Несколько металлических пластин внизу корпуса отвалилось, и вслед за тем из дыры странными твердыми кишками посыпались обгоревшие бревна. Лужа под брюхом «Ласточки» кипела.

Навстречу Бугго и Хугебурке быстро ехала, мигая, санитарная машина, белая и кругленькая. Оттуда почти до середины туловища высовывались двое: справа – врач, слева – какой-то космопортовский чин. Последний, приближаясь, кричал:

– Где остальные? Сколько? Кто остался?

Врач глядел на бегущих молча. Потом они все остановились. Дверца машины распахнулась, едва не приложив Бугго по лбу. Хугебурка сильно толкнул ее сзади, загоняя в машину. Она плюхнулась на сиденье, охнув от прикосновения к телу раскаленной ткани комбинезона. Хугебурка полез следом.

– Где остальные? – набросился на них космопортовский чин.

– Летят в спасательных шаттлах, – сказала Бугго. – Будут через несколько часов.

Чин обтер потное волосатое лицо бумажной салфеткой, пропитанной сильным ароматическим раствором, и поглядел на Бугго очень сердито.

– Я спрашивал капитана. Что вы лезете, девушка?

– Я капитан, – сказала Бугго. – Дайте салфетку.

Он вытащил из кармана целую упаковку, сунул ей, сказал: «Черт знает что!» и отвернулся к окну.

Хугебурка стоял в машине, сильно согнувшись, – ему не хватило места на сиденье. Водитель развернулся и остановился на краю поля.

Врач сказал:

– Выходите.

А на свежем воздухе:

– Жалобы?

– Нет, – ответила Бугго за обоих.

– Посидите пока здесь, – сказал врач. – Передохните. Походите по земле. Через час капитана ждут в администрации порта. Хватит вам часа?

– Вода есть? – спросил Хугебурка. – Оставьте нам.

Маленькая пузатая машинка медицинской службы стремительно развернулась и укатила. Бугго улеглась на траву.

– Ребята прибудут хорошо если сегодня ночью…

– Завтра под утро, – уточнил Хугебурка.

Бугго вдруг захохотала. Она смеялась и смеялась, подпрыгивая на земле и стукаясь об нее всем телом.

– А ведь мы сели! – выкрикивала она. – А баллон-то я забыла!

– Зато прыщей не будет, – серьезно сказал Хугебурка, и Бугго развеселилась еще пуще.

– Ого-го! – вопила она. – Я ее посадила!

В этот момент «Ласточка» аккуратно развалилась на две части.

* * *

Бугго застряла в Лагиди надолго. Последнее приятное известие она получила наутро после посадки, в шесть часов, когда в аэропорту «Лагиди-6» появились ее курсанты и Пассалакава (Караца сразу бросился в профсоюз местных докеров). Фадило пыталась рассказывать, в изобилии употребляя разные технические термины, как она вела шаттл и как они садились. Халинц улыбался с носилок кокетливо-виновато, однако при виде Бугго закатил глаза и притворился, будто потерял сознание.

Насчет Халинца у Бугго состоялся предварительный разговор с Хугебуркой. Старший помощник сперва убедился в том, что капитана действительно интересует его мнение, и только после этого сказал:

– Иногда человек совершает в молодости роковую ошибку и потом до конца жизни живет с ее последствиями.

– Вот именно, – буркнула Бугго.

– Никто ведь не погиб, – напомнил Хугебурка.

– Убедили, – сказала Бугго.

Поэтому во время разбирательства следователь страховой компании так ничего и не узнал о маленькой курительной трубке. Причина возгорания осталась неустановленной. Предположительно – перегрев проводки. Тем не менее капитану «Ласточки» было предписано выплатить из своего жалованья (либо иным способом) сумму, равную трети ущерба, причиненного грузу.

Опрос свидетелей, изучение корабля, десятки экспертиз, многочасовые диски показаний, которые требовалось прослушать и прокомментировать, бумажные копии, которые надлежало заверить подписью, перепроверка технической и летной документации «Ласточки» и последнего груза – все это медленно пережевывало Бугго жесткими костяными деснами.

Она с Хугебуркой поселилась в дешевой гостинице, а вечерами они вместе ходили в разные бары, кольцом расположенные вокруг космопорта, и там пили злягу, медянку и рисовый арак. Хугебурка пьянствовал осторожно, Бугго – безудержно. Курсанты давно отбыли пассажирским транспортом – в Академии у них начинался новый учебный год. Бугго странным образом задело, что Халинц даже не пожелал проститься с нею и поблагодарить.

– Может быть, он стесняется, – предположил Хугебурка.

– Просто привык, что все ему обязаны, – фыркнула Бугго. – Он ведь такой красавчик.

– Если это так, то рано или поздно ему придется дорого за это заплатить, – сказал Хугебурка.

– Ну, вы совершенно меня утешили, – заметила Бугго, проглатывая содержимое маленькой белой стопочки и морщась.

Исследование израненного корабля близилось к завершению. Каждый день приносил новые списки недостач. Бугго шла на корабль вместе с ремонтниками и убеждалась в их правоте, после чего подписывала списки. В конце концов распорядитель работ, пухлый человечек с рыженькими волосиками по всему лицу, сказал Бугго – с совершенно искренним сочувствием:

– Голубушка, дорогая, что же это вы со всем соглашаетесь! Тут до вас десять лет воровали, не меньше, а вам, согласно контракта, придется оплачивать из своего кармана.

– Знаю, – зло ответила Бугго.

По условию договора с «Лилией Лагиди», все, что имелось на корабле в наличии, но пострадало во время аварии, оплачивает страховая компания; однако в том случае, если удается доказать изначальное отсутствие на борту необходимого оборудования и деталей, оплата их ложится на заинтересованное лицо – в данном случае, на капитана.

– Вызовем прежнего капитана, – продолжал ворковать распорядитель работ. – Его же под суд надо!

– Какое «под суд»! – закричала Бугго. – Это моя «Ласточка», ясно вам? Моя! А он – старый, он скоро помрет!

– Вы не… так агрессивно, – человечек чуть отступил. – Я ведь по-хорошему, советую…

– Простите. – Бугго вздохнула. – Пусть уж лучше я за все отвечу, только…

– Что, дорогуня, что? – участливо поддержал Бугго распорядитель, чуть касаясь ее локтя лохматенькими пальцами.

– Только заканчивайте тут все поскорее!

– Конечно, конечно. Мы постараемся, – и он подсунул ей новый список, после чего полез вместе с Бугго в недра искалеченного корабля.

* * *

Бугго отправила своему отцу длинное письмо, в котором настоятельно просила денег. Деньги прибыли к концу второго месяца разбирательств, вместе с письмом и пачкой телеграмм и стереосообщений.

Сообщения Бугго просмотрела в тот же вечер. Репортеры со знанием дела говорили о нападении пиратов, о контрабандной взрывчатке, которая якобы самовоспламенилась в трюме; приводили технические данные «Ласточки» и даже откопали где-то древнего канонира, который летал на ней в далекие военные времена. Канонир охотно прошамкал несколько боевых анекдотов и показал на схеме, где раньше стояли пушки. Затем старикан сменился озабоченной журналисткой, которая подчеркнула изношенность корпуса «Ласточки».

В одном из выпусков мелькнула фраза о пьянстве и безответственности офицеров. Затем ее опровергли ровно восемь раз. Наконец идеи и предположения иссякли, и стали показывать взволнованных домохозяек. Кроша салат на кухне уютного дома или отпаривая утюгом младенческие распашонки, домохозяйки Люксео, Арбео, Хедео и других миров высказывали различные мнения касательно аварии на «Ласточке». Заставка к этой передаче выглядела так: под медленную музыку показывали бездны космоса, в которых одна за другой исчезают голографии курсантов и самой Бугго в курсантской форме. Иногда снимки как бы погружались в черноту, а иногда – таяли на фоне звезд.

Телеграммы, адресованные семье Бугго, были однообразны: «Скорбим вместе», «Возложите от нас венок».

Письмо гласило:

«Первенец!

Внимательно перечитай контракт. Там должен быть такой пункт: «В случае, если объективные затраты по ремонту, выплаченные заинтересованным лицом, превосходят 1/2 заявленной стоимости корабля, то последний переходит в собственность заинтересованного лица, при условии погашения долга». Заявленная стоимость «Ласточки» – приблизительно миллион экю. Присылаю тебе ровно половину этой суммы. Один экю добавишь сама. Постарайся, чтобы объективные затраты соответствовали этой сумме. За деньги не благодари – я продал твои акции.

Твой любящий отец».

Бугго вломилась к своему старшему офицеру в два часа ночи с пачкой бумаг и бутылкой местной сивухи. Хугебурка не спал: сидел в продавленном кресле и смотрел по стереовизору местный порнографический канал. Комната с засаленными обоями была полна красавиц с неестественным цветом кожи. За окном переливались дешевые яркие огни и неблагозвучно орала эгиттейская музыка.

– Выключите, – велела Бугго, и стереокрасавицы послушно исчезли.

Бугго поставила бутыль на низенький липкий столик, бросила рядом растрепанные бумаги, взяла второе кресло – с отломанной ножкой – и пристроила его возле стены, после чего осторожно уселась.

Хугебурка чуть поднял брови. Он был пьяноват и не понимал, хочет он спать или же нет.

– Разливайте, – распорядилась Бугго. – Где у вас счетная машинка?

– Продал, – ответил Хугебурка, принимаясь за стаканы.

– Фу ты, – сказала Бугго и сунула ему для начала отцовское письмо. – Ознакомьтесь пока.

Всю ночь они подсчитывали суммы, указанные в документации по проведению восстановительных работ, и под утро, когда огни увеселительных заведений утомленно погасли, а музыка выдохлась, оказалось, что до полумиллиона недостает приблизительно полторы тысячи.

– Оценивать ущерб они будут еще день или два, – сказала Бугго, покусывая себя за палец. – Нельзя рисковать. Насколько я понимаю, страховая компания сделает все, чтобы я максимально оплатила ремонт, но не допустит перехода корабля в мою собственность.

– Вы предлагаете, пока не завершилось составление официального списка, спереть из «Ласточки» нечто на сумму в полторы тысячи? – уточнил Хугебурка.

– Вот именно, – подтвердила Бугго. – Всю моральную ответственность свалим на капитана Эбу. Все равно он виноват, старый хапуга.

– Вы желаете, чтобы кражу совершил я? – осведомился Хугебурка, глядя на своего капитана сквозь грязный стакан.

Бугго сладко зевнула.

– Это не обязательно. Для начала давайте решим, что будем переть. Дорогостоящее, компактное и необходимое в космическом полете.

– Эхолот, – почти тотчас сказал Хугебурка. – Завтра, во время очередного визита на корабль, суньте его в комбинезон. Только возьмите с собой платок – обернуть, эта штука колючая.

* * *

Старенький топчанчик, в незапамятные времена бывший чьей-то дачной отрадой, уцелел посреди катастрофы, постигшей «Ласточку», и по-прежнему неуместно пестрел ситцами в разоренной рубке. Ручной прибор наружного сканирования, традиционно именуемый эхолотом, помещался непосредственно над топчаном, а данные с него выводились на общий экран, рядом с лобовым иллюминатором. Обычно эхолот не был подсоединен к источнику питания, поскольку в штатной ситуации не использовался. Однако устав требовал дублирования навигационных приборов. Хугебурка уверял, что на борту того гроба, в котором он вывозил радиоактивные отходы, имелась астролябия, чему Бугго безусловно верила.

В утро кражи на «Ласточке» скучно копошились трое исполнителей из страховой компании. Основные работы по производству описи уже завершились; предстояло нанести несколько завершающих штрихов на богатую картину поломок и недостач, больше для формальности. Сумма замерла возле отметки «полмиллиона экю», и существенных отклонений больше не предвиделось.

– …А я не люблю, чтоб у женщины на лице был волос густой, – доносились голоса из развороченной кают-компании. – На теле – пожалуйста, а личико чтоб гладкое.

– А мне нравятся пушистенькие, – говорил второй исполнитель. – Терпеть не могу, когда физиономия лысая.

К кислому духу мокрого пепелища прибавилась вонь оплавленного пластика. В те дни запах пожара пропитывал для Бугго весь мир. Так же пахло от ее волос и одежды; но благодаря зляге она быстро перестала это замечать.

Завидев капитана, оба чиновника замолчали. Один сделал приветственный жест, второй посерьезнел и уткнулся в показания на электронной планшетке, которую держал перед глазами.

Распорядитель работ, господин Низа, обнаружился в рубке – на топчанчике. Умом Бугго понимала, что они – по разные стороны боевого строя, что ему нужно во что бы то ни стало переложить основные расходы по ремонту корабля на капитана, иначе плакали премиальные от страховой компании… Но господин Низа был таким обходительным, сочувственным и плюшевым, что Бугго приходилось постоянно напоминать себе: это – враг, алчный и хитрый.

– Закрываем последний лист, – закивал он, когда Бугго вошла в рубку. – Завтра подаем документы на утверждение. Я сделаю вам копию для отчета конторе порта приписки.

– Хорошо, – сказала Бугго, лихорадочно прикидывая, как бы ловчее выманить его отсюда. – Э… Вы уже составили опись имущества рубки?

– Пока проверяю вчерашние данные. – Пушистый округлый палец погладил чуть выпуклый экран планшетки, и под ним мягко засветились зеленые буквы.

Бугго посмотрела с тоской. Господин Низа устроился на топчанчике чрезвычайно удобно, обложившись планшетками, вычислительными машинками, сканирующими устройствами и плоскими мисочками с густым зеленоватым напитком, на вкус вяжущим и сладковато-кислым. Местные называли его чога.

– Оставьте-ка мне вашу планшетку, дорогая, – обратился господин Низа к Бугго. – Погуляйте. Возле космодрома есть лесополоса для релаксации. У вас усталый вид. Вы, наверное, много пьете?

– Ужасно много, – призналась Бугго.

– Ну, ну, – проворковал чиновник и провел ладошкой по своей шелковистой щеке. – Я знаю ваш народ, голокожих. И запах характерный. У нас ведь многие думают, что от голокожих всегда такой запах, но я-то знаю ваш народ. Это у вас только от сивухи. Ах, ах. Вот беда! Погуляйте, дорогая, отдохните немного. Завтра уж закончим, потерпите. Ничего. Космос велик, жизнь длинная, кораблей много.

Бугго молча вышла из рубки. Ремонтный док помещался на самом краю летного поля. Отсюда до баров было почти три парасанга, если по прямой, а в обход – так все пять. «Какие бары?» – в ужасе подумала Бугго. Времени почти не оставалось. Еще час или около того господин Низа будет сверять список штатной комплектации «Ласточки» с результатами вчерашней описи, а потом примется за рубку. Если эхолот не исчезнет до внесения в поставарийный инвентаризационный список – все…

Загребая на ходу ногами, как полупараличная, Бугго побрела дальше, в сторону узкой лесной полосы, за которой уж начинались жилые зоны с огородами и птичниками. «Иезус на троне! – думала Бугго, представляя в мыслях Иезуса с горящим крестом над головой, как Он сидит в рубке космического корабля на капитанском месте. – Что же мне делать?»

Смятение мешало ей соображать, все мельтешили в уме маленькие, назойливые мыслишки. То одно выскакивало, то другое, и начинало бегать: пушистеньких женщин он предпочитает… дополнительное соглашение к страховому договору – там красивый бордюр на бумажной копии сделан… полбутылки зляги вчера в баре забыла…

«Почему один человек создан храбрым, а другой – умным?» – думала Бугго в печали.

В лесной полосе было совсем не так, как в космопорту. Все там было иначе – и запахи, и звуки, и само состояние воздуха, более тягучего и густого. Бугго пробовала петь, но голос увязал, как будто лесное безмолвие перекрикивало и властно требовало от человека молчания. Тогда она просто села на землю и стала смотреть перед собой.

И увидела почти сразу.

Поначалу она обратила на это внимание просто потому, что оно до странности напоминало космопорт, существующий как бы в ином измерении. К высокому, до середины древесного ствола, конусовидному сооружению то и дело подлетали насекомые, садились, складывали крылья и вползали в ангары, а оттуда, им навстречу, выбегали другие и суетились вокруг, подталкивая и словно помогая освободиться от груза. Бугго не знала, как называются эти насекомые, – у нас такие не водятся. Про себя она стала именовать их «мурашками», хотя на самом деле это не муравьи.

Она нашла в кармане смятую конфету и положила рядом с собой. Ох, как набежали мурашки, как облепили! Как трудились они, пытаясь переправить конфету к себе в грузовые отсеки! Бугго забавлялась недолго – ее укусили за палец, и тотчас пелена упал с глаз, решение пришло мгновенно, исцелив больной, натруженный ум. Бугго сняла маечку и забрала в узел всю ватагу мурашек, вместе со сладким, а летную куртку застегнула прямо на голом теле. Гладкие женщины им, видите ли, не нравятся. Почти бегом она припустила к своему кораблю.

На «Ласточке» за это время мало что переменилось. Двое бубнили теперь в трюме: «Вентиль сорван… три троса исправные, общей длиной… да не разворачивай, ну их! Пиши: четверть парасанга». В рубке покойно, еле слышно пощелкивали клавиши счетной машинки. Бугго вошла, стараясь не шуметь, и присела за топчаном, выпуская мурашек.

Господин Низа повернулся, уловив слабый звук, и тут Бугго выпрямилась и встретилась с ним глазами.

– А! – молвил он. – Я как раз заканчиваю. Хотите посмотреть? Вы непременно должны внимательно читать всю документацию, дорогая, иначе вас облапошат. Садитесь и читайте! Будете пить чогу?

Бугго посмотрела на плоскую мисочку, где плескалось то, зелененькое, и отважно согласилась.

– Вот и умница, – похвалил господин Низа. – Теперь смотрите. – Он быстро пробежал пальцами по кнопкам. – Файл 871. Исследование грузового трюма номер четыре. Остатки крепежа для контейнеров – шестнадцать; при этом микромолекулярное сканирование выявило: в семи случаях крепеж выломан вместе с тяжелым предметом, предположительно контейнером, насильственно; в пяти случаях – выпадение крепежа произошло естественно, вследствие усталости (изношенности) металла… Вы успеваете следить?

– Да, – сказала Бугго. – За семь крепежей плачу я, за пять – вы. То есть, страховая компания. А что с остальными?

– В каком смысле?

– Пять и семь – одиннадцать. Осталось еще пять крепежей. С ними-то что?

– Пять и семь – двенадцать, так что остается четыре, – поправил господин Низа. – В случае с этими четырьмя… молекулярный анализ не выявил… Слишком давно. Я в затруднении.

– Да ладно вам, – развязно произнесла Бугго. – Давайте поделим расходы пополам. Два – на мне, два – на вас.

– Мне необходимы веские аргументы, подтвержденные объективными данными, в противном случае…

– Хорошо, все четыре – мои, – легко согласилась Бугго.

Мурашки уже расползлись по рубке. Одного Бугго краем глаза видела на топчанчике – он упорно карабкался к сиденью.

Господин Низа внес несколько цифр в свою планшетку и показал Бугго.

– После того, как мы с вами пришли к окончательному соглашению по вопросу крепежа в грузовом-четыре, картина приобретает такой вид…

Мурашка приподнял усики над краем сиденья и пошевелил ими, исследуя воздух. Помогая ему принять верное решение, Бугго украдкой обмакнула палец в чашку с чогой и оставила несколько сладких капель рядом с собой. Отринув сомнения, мурашка пополз вперед, а там, где он только что был, тотчас появился еще один.

Бугго взяла планшетку в руки и погрузилась в изучение цифр. Господин Низа поглядывал на нее сбоку, доброжелательно и чуть снисходительно. И вдруг в мгновение ока все изменилось. Круглое лицо распорядителя работ вытянулось, каждая шерстинка на нем встала дыбом, и он, подскочив противоестественно высоко над сиденьем, заверещал тонким и резким голосом, как бы разрывающим гортань и совершенно невыносимым для слуха:

– Дэрису! Дэрису! Дэрису!

С этим он сорвался с места и вылетел из рубки.

Бугго даже не посмотрела ему вслед. Она полулежала на топчанчике, среди опрокинутых мисочек с чогой и разбросанных планшеток, и скучно наблюдала за тем, как деловитые дэрису запускают хоботки в обшивку и вытягивают сладкое. Она совершенно ничего не чувствовала. Ни злорадства, ни даже удовлетворения. И в голове опять сгустился туман.

Она напомнила себе об их с Хугебуркой плане, встала ногами на сиденье и вытащила эхолот из гнезда в стене.

Хугебурка ждал ее в гостинице. Он валялся в смятой, засаленной постели и читал журнал, заимствованный у портье, – очень старый, с заляпанным экраном. Завидев Бугго, Хугебурка выключил журнал и встал.

Бугго бросила на кровать эхолот и потянулась к бутылке, стоявшей на стереовизоре. Хугебурка поглядел на эхолот, потом взял в руки, повертел.

– Молекулярный анализ покажет, что его украли совсем недавно, – сказала Бугго. – Но вряд ли выявит вора.

– Когда суммарные результаты экспертизы станут известны, господин Низа, вероятно, заподозрит вас, – сказал Хугебурка мрачно.

– Да? – отозвалась Бугго. – Между прочим, он считает меня глупой.

– Когда речь заходит о деньгах, людям свойственно резко менять мнение на противоположное.

Бугго плюхнулась на кровать с бутылкой в руке.

– Они ничего не докажут. – Она подняла голову и пьяно поглядела в глаза своему старшему офицеру. – Ничего. Ясно?

– Если только не найдут эхолот.

Бугго фыркнула.

– Не найдут! У вас деньги остались?

Хугебурка промолчал и не двинулся с места.

– Я спросила, есть ли у вас деньги, господин Хугебурка.

– Немного.

– Купите мне конфет. Липких. Дешевых. Каких-нибудь карамелек. Нужно штук двадцать. Только не задерживайтесь в баре, времени мало.

Хугебурка накинул куртку и вышел, а Бугго включила журнал и прочитала местный анекдот, которого не поняла.

Следующие полчаса они сосали карамельки и оплевывали сладкой слюной злополучный эхолот. Хугебурку затошнило после третьей, а капитану, похоже, все нипочем. Наконец карамельки иссякли. Последнюю Бугго проглотила. Эхолот поместили в бумажный пакет и вдвоем покинули гостиницу.

– Местные называют их дэрису, – объясняла Бугго по дороге. – По мне – обычные мурашки. Эти пушистики их смерть как боятся. Если мы закопаем эхолот в муравейнике, там даже искать не станут.

Все прошло как по маслу. Прибор засунули в середину муравьиной кучи, и вокруг тотчас закипело строительство: спешно латались дыры, возводились новые стены, сладкое покрытие перерабатывалось и шло в дело.

– Идемте-ка отсюда, – сказала Бугго своему офицеру, который сомнамбулически глядел на эту бурную коллективную деятельность. – Завтра и следа не останется.

* * *

Ближе к вечеру начался дождь. Холодный, встревоженный порывистым ветром, он то брызгал во все стороны, то, на мгновение успокаиваясь, слабо шелестел в листве и под ногами. Желтые и синие лучи уличных фонарей растекались разноцветной жижей и плавали по плохо замощенным тротуарам. В лужах вздувались крупные пузыри, но лопались прежде, чем Бугго наступала на них.

Впереди мигал бар, похожий на опрокинутый шаттл. Ветер приносил оттуда музыку, но по дороге рвал ее на кусочки, и до Бугго с Хугебуркой долетали только хрупкие обломки, из которых никак не складывалась мелодия. А потом теплое, влажное нутро бара поглотило их.

Битые зеркала, в беспорядке прилепленные повсюду на стенах, дробили посетителей. Эхо скакало под потолком, путаясь в искусственных металлических сталактитах и круглых пестрых лампах, а музыка по-прежнему оставалась неуловимой, существующей только в воображении трех музыкантов с мятыми лицами и свалявшейся шерстью на щеках. Один из них натужно дул в длинный оранжевый шланг, оживляя музыкальный инструмент, похожий на плоский младенческий гробик; а двое других то попеременно, то оба разом дергали толстые струны, натянутые на гигантскую бочку.

С бутылкой и двумя стаканами Хугебурка направлялся к столику, где сидела Бугго. Ему нечасто доводилось смотреть на нее с расстояния – обычно обстоятельства тесно притискивали их друг к другу; и сейчас он остановился, чтобы получше разглядеть своего капитана. Бугго сильно пообносилась, лоск недавней выпускницы сполз, как дешевая позолота, и осталось только то, чем она была на самом деле. А что это – Хугебурка определить не успел, поскольку был вырван из созерцания.

– У! – проговорил сипловатый, но вполне дружеский голос над самым ухом Хугебурки. – Как статус?

Шершавая теплая рука скользнула по ладони Хугебурки, желтые глаза на смуглом лице близоруко прищурились.

– Стабильно, – сказал Хугебурка. – Глотнешь?

Незнакомый космоволк хлебнул из бутыли, обтер губы, еще раз глотнул и вернул злягу Хугебурке.

– Антиквара не видел? – спросил он, озабоченно озираясь.

– Кого?

– Калмине Антиквара. Купили с Уфели слайдборд за семь сотен с полбочкой экю, давно мечтали… Звали покататься – я отказался, представляешь? – на сорок втором парасанге в сторону Орясины отказал правый тормозной – Уфели всмятку – Антиквар с костылями…

И, бормоча на ходу, куда-то ушел, растворяясь в разноцветной мешанине лиц, звуков, бликов, мелькающих световых пятен…

– Кто это? – спросила Бугго, когда Хугебурка приблизился к ней и поставил стаканы на столик.

– Понятия не имею.

Они молча разлили злягу. Вечер для них начался и все длился и длился, принося в бар все новых и новых людей, которые входили, обтирая дождь с мокрой шерсти и встряхиваясь, и сразу же вплетали свои голоса в тугое вязание здешнего воздуха, и все пестрее становилось вокруг, и наконец настало то мгновение, когда из замысловатой пестроты потянулась единственная нить, простая и чистая, и вот эта-то нить и была истиной, а названия у нее не было.

* * *

В самый глухой час ночи, когда все огни погасли и ненадолго возникла усталая тишина, Бугго поскреблась в номер к Хугебурке. Плохо соображая, он накинул на плечи одеяло и поплелся к двери.

– Господин Хугебурка… – расслышал он глухой голос своего капитана. – Я умираю.

Хугебурка распахнул дверь, и Бугго повалилась прямо на его руки.

– Что?.. – невнятно спросил он, втаскивая ее в комнату и на ходу задевая локтем панель освещения.

Бугго вся тряслась, лицо у нее распухло – из вздутых зеленовато-белых подушек щек торчал только кончик носа, да еще высовывались краешки белых тонких ресниц.

Хугебурка положил ее на кровать, чуть отошел и уставился изучающе. Потом приблизился, тронул распухшую щеку пальцем. Ненадолго осталось углубление в тугой подушечке, потом оно медленно исчезло, выправилось.

– Больно? – спросил Хугебурка.

– Ничего не чувствую, – плачуще сказала Бугго.

Из-под реснички с трудом выбралась раздавленная слезинка. Хугебурка машинально вытер ее ладонью. Бугго всхлипнула.

– Ну, – сказал Хугебурка, проводя рукой по ее волосам. – Ну, ну.

– Может, это от зляги?

– Нет, – твердо ответил он. – Мы ведь пили из одной бутылки.

– Все равно. Я женщина. Женщины чувствительнее.

– Тогда вас бы разнесло еще месяц назад, – резонно возразил Хугебурка.

– А если накопилось в организме?

– Нет, госпожа капитан, – повторил Хугебурка. – От зляги еще ни одного космоволка не раздуло. Так не бывает.

Она чуть выпятила губы, и Хугебурка понял: обиделась. Он еще раз погладил ее, как маленькую, и вдруг нащупал за ухом странный бугорок, похожий на бородавку. На краткий миг ситуация показалась чересчур деликатной. Что, если у Бугго там на самом деле бородавка, которой она стесняется?

– У вас там бородавка? – с нарочитой грубостью спросил Хугебурка.

– Что? – жалобно удивилась Бугго.

– Сидите тихо, я лучше сам посмотрю. – С этим он отогнул ее ухо и повернул к свету. Ему открылся красноватый, чуть светящийся шарик величиной с люксейскую горошину. Этот шарик, несомненно, был живой – он пульсировал и иногда странно шевелился, как бы переступая на месте.

– Дэрису, – молвил Хугебурка.

Бугго застонала и, откинувшись назад, поперек кровати, зашаркала по полу босыми ногами.

– Противно! Противно! – забормотала она.

– Их бы лазерным излучателем, – сказал Хугебурка задумчиво и снова потрогал за ухом у капитана.

– Ну так жгите! Чего ждать? У меня будет отек легких! – выпалила Бугго.

– Чума под хвост! – высказался Хугебурка так неожиданно, что Бугго даже раздвинула мускульным усилием раздутые щеки и чуть обнажила удивленные глаза: обычно Хугебурка никогда не ругался. – Излучателя нет, – пояснил старший офицер. – Я его продал.

Бугго обреченно расслабилась и снова уронила голову на покрывало.

Хугебурка несколько раз дернул себя за волосы. Затем спросил:

– Госпожа капитан, вы боитесь боли?

– Нет, – ответила Бугго сонным голосом. Точнее, обморочным.

– Хорошо.

Хугебурка сдернул с нее майку. Бугго вздрогнула, но тут же опять успокоилась. Хугебурка разрезал майку на полоски, свернул фитильки и поджег. Первый дэрису, ощутив поблизости огонь, засуетился, попытался уйти глубже под кожу, а потом зашипел и обмяк. Хугебурка вытащил его ногтями, а круглую мясную ранку прижег. В комнате сразу завоняло, как в летней шашлычной: горелой плотью и потом.

Второй дэрису обнаружился на спине, еще два – у сгиба локтя, трое сидели на пояснице, один – на бедре. Когда Хугебурка переворачивал стонущую голую Бугго на спину, чтобы посмотреть, нет ли врага на животе и под мышками, в комнату вломился портье.

Хугебурка, закопченный и зверский, поднял лицо. Факел из тряпки в его руке источал зловоние.

Портье смотрел на него молча. Потом бесстрастно осведомился:

– Кто эта госпожа?

– Мой капитан, – чуть задыхаясь, ответил Хугебурка.

Портье подошел поближе, поглядел на Бугго с легкой опаской.

– Дэрису, – пояснил Хугебурка, предупреждая другие вопросы.

Портье подскочил и испустил хриплый вопль.

– Тихо ты, – сказал ему Хугебурка, – люди же спят.

– Люди уже проснулись, – ненавидяще проговорил портье. – Я им скажу, что у вас загорелась постель, а вы оба пьяны – едва не сгорели заживо. На самом деле вы сейчас же уберетесь отсюда!

– Погоди ты, да погоди же, она умирает.

– Ничего не умирает. С голокожей бабенки их легко выбрать. Чем ты их? Тряпкой? Дурак. Кожу ей зазря испортил.

– Лазерника нет.

– Ладно, – сказал портье. – Будет теперь в пятнышку. Голокожей – все равно. Была бы лохматенькая – тогда уродство, а так… Жалко только, что молодая.

– Чем ее лечить?

– А ничем. Само пройдет. Главное – от этой пакости избавиться… Придется постель на самом деле сжечь. И тряпки ваши – тоже. С вас, кстати, штраф.

– Со штрафом подожди.

– Сегодня к середине дня – чтоб выложили. Десять экю, понял?

– Дрянь, – сказал ему Хугебурка.

– Сам ты дрянь, – обиделся портье. – Расскажу вот всей Лагиди, что вы оба порченые, вас вообще никто больше на порог не пустит.

Бугго недовольно замычала, когда Хугебурка взвалил ее на плечо и потащил прочь. Дождь все еще шел и приятно студил воспаленную кожу. Серенький рассвет неумело пробивался сквозь тучи. Когда Хугебурка с капитаном выбрались из района гостиниц и баров, в окнах уже заморгали первые огоньки – там начали готовить завтрак. Летное поле, сверкающее мокрыми полосами и словно бы заплаканными фонарями, было пустым. Хугебурка сел на корточки возле фонаря, положил Бугго себе на колени (ее ноги бессильно болтались в луже) и завершил осмотр, убив последнего кровососа у нее на шее. После этого буквально на глазах Бугго стала оживать, отек пошел на спад с быстротой почти сверхъестественной. Она задышала глубоко и ровно, а потом открыла глаза и уставилась на своего старшего офицера с негодованием.

– Ну? – вопросила она.

– Нас вышибли из гостиницы. У вас на теле приблизительно двадцать ожогов. Да, еще вы голая.

Она метнула взгляд на себя, но не сделала ни малейшей попытки прикрыться.

– Что еще?

– Это основное.

– Мурашки?

– Да. Сильнейший аллерген. Местные жители боятся их куда сильнее, чем вы предполагали. Зараженным приходится снимать с тела и лица все волосы, а это больно и постыдно.

– На «Ласточке» их сотни, – задумчиво проговорила Бугго.

– Кстати, жить придется на корабле, – добавил Хугебурка. – Ни одна здешняя гостиница нас теперь и близко не подпустит.

Бугго дернула ртом.

– Слушайте, Хугебурка, дайте же мне свою куртку, что ли. Холодно.

Хугебурка закутал ее плечи. Она села рядом с ним на корточки и покачалась с носка на пятку.

– У меня в банке полмиллиона экю, а нам тут ни поесть, ни задницу прикрыть.

Хугебурка промолчал. Она толкнула его так неожиданно и сильно, что он потерял равновесие и упал в лужу.

– Ой, простите, – тотчас сказала Бугго, раскаиваясь. – Это я от разных… противоречивых чувств.

– Надо бы подать прошение администрации порта, чтобы «Ласточку» подвергли глобальной дезинсекции, – сказал Хугебурка, неловко выбираясь из лужи и обтирая грязь.

– Вы, кстати, поаккуратнее, – заметила Бугго. – У нас с вами теперь одни штаны на двоих, а мне завтра идти на слушания в «Лилию Лагиди».

Наступающий день принес две новости. Во-первых, заявку на дезинсекцию «Ласточки» уже подали, и корабль оказался весь залит остропахнущей жидкостью, от которой слезились глаза. Во-вторых, составление окончательного акта по «Ласточке» отложилось на неопределенный срок, поскольку господин Низа взял отпуск, прошел полное медицинское обследование и сейчас находится в закрытом пансионате, где его наблюдают специалисты по дэрисупаническим состояниям.

Об этом поведал служащий страховой компании, придя к месту разлома «Ласточки» и покричав внутрь корабля, чтоб к нему вышли. Бугго, закутанная в одеяло, с густо-красными от холода босыми ногами, показалась на трапе, а затем спустилась на землю и выслушала сообщение.

Когда служащий удалился, Бугго призвала своего старшего офицера и, лязгая зубами от внезапного озноба, изложила ему свое видение ситуации.

– Господин Низа в истерике и теперь лечится, а поручить составление заключительного акта кому-либо другому, с их точки зрения, неэтично. По-моему, они просто боятся сюда входить.

Хугебурка, выслушав это, помрачнел.

– Что? – вцепилась Бугго. – Вам что-то известно?

– Ничего мне не известно. Просто одно соображение. – Он хмуро поглядел на нее. – Сегодня же и проверю.

– Говорите! – велела капитан.

– Они уже все подсчитали. Сейчас будут тянуть время.

– Зачем? – поразилась Бугго. – Сколько бы времени ни прошло, общий баланс материального ущерба на «Ласточке» не изменится.

– Они будут вынуждать вас потратить деньги, чтобы после слушаний вы не смогли внести выкуп за корабль.

– Чушь! – отрезала Бугго.

– Если мне сегодня дадут работу – хотя бы по уборке ватерклозетов – я с вами соглашусь, – сказал Хугебурка.

– Какие ватерклозеты? Мы запросто можем устроиться техниками… Вы-то уж – точно.

Хугебурка задвигал бровями вопросительно. Бугго плотнее закуталась в одеяло, подняв неожиданную волну инсектицидного запаха, отчего оба закашлялись. С аэродрома накатывали желтоватые облака тумана. Солнце, похоже, оставило всякие попытки пробиться сегодня к людям.

– Почему я точно могу устроиться техником? – осведомился Хугебурка, так как Бугго не реагировала на взгляды и гримасы и явно не намеревалась ничего объяснять.

– Да потому, что вы были отличником, – сказала она. – Что, неправда? Отрицать станете? Я вашу породу насквозь вижу. У вас, небось, золотой диплом…

– Чтобы быть техником, золотого диплома не надо.

– Я вам свою тайну открыла, – обиделась Бугго. – Вы про меня знаете.

– Ну так и вы про меня знаете, – примирительно сказал Хугебурка. – Отдыхайте пока, а я схожу в порт. Может быть, что-то и найдется.

Он забрал у Бугго куртку, кое-как очистил штаны пучком травы и, убедившись в том, что она действительно легла спать на груде одеял под трапом возле разлома (там, по крайней мере, имелся доступ свежего воздуха), зашагал в сторону космопорта.

Худшие подозрения подтвердились немедленно. Кое-какие гостиницы нуждались в уборщике и даже соглашались взять Хугебурку – но только после обязательного медицинского освидетельствования (пятнадцать экю). Первая выплата, как принято, – через две недели после начала работы. Другие владельцы, едва завидев его, просто захлопывали дверь.

Технические службы космопорта относились к Хугебурке более сочувственно – по крайней мере, на словах; но там не было мест и никого не требовалось временно подменить.

В конце концов он набрал в рабочей столовой объедков и черствых булок и вернулся на «Ласточку».

– Сволочи, – сказала Бугго, уплетая. – Почему вы всегда оказываетесь правы?

– Потому что они сволочи.

Она поглядела на него искоса.

– А вы остроумец, да? Как насчет здешних сельских жителей? Раз вы все так точно угадали, нам нужно будет продержаться довольно долго.

– Я уже спрашивал. Крестьяне не берут к себе чужих. Близко не подпускают. Особенно – другой расы.

– Отчасти они правы, – вздохнула Бугго.

Хугебурка смотрел на нее затуманенно и думал, как в полусне, сразу о нескольких вещах. Например, о том, что она ни разу не предложила ему оставить ее, «идти своей дорогой». Ему нравились люди, обделенные патетикой.

– Интересно, – жуя проговорила Бугго, – кто у них свой человек в банке?

– Какая разница? Какой-нибудь мелкий упырек.

– Информация о вкладах считается конфиденциальной… Когда «Ласточка» будет нашей, я хотела бы привлечь его к суду.

– А вот в тюрьме я еще не был! – спохватился Хугебурка. – Может, там возьмут охранником.

Бугго вдруг подпрыгнула на одеялах, окатив себя и собеседника острой вонью химикатов, прокашлялась и быстро заговорила:

– Все, дружище, все – они попались. Еще несколько дней лопаем огрызки. Завтра я с вами пойду. Сошью из одеял халат, что ли. Нужно побольше бедствовать – так, чтобы все видели. Денег в долг просить не будем.

– Лучше так просить, чтобы не дали, – предложил Хугебурка.

– О! – обрадовалась Бугго. – Вы и это умеете?

Хугебурка вздохнул. Бугго беспечно махнула рукой. Ее глаза сияли, длинные белые ресницы плавно извивались, когда она быстро, восторженно моргала.

– Дней через пять, не раньше, мне понадобятся нелегальные деньги. Такие, чтоб никто не знал. Украдите, только так, чтобы не попасться, или еще как-нибудь. Ясно?

– Яснее устава строевой службы.

– Все! – вскрикнула она. – Еще неделя, самое малое, – и «Ласточка» наша, наша!

Она поцеловала трап, возле которого сидела, счастливо вздохнула, закинула руки за голову.

– Терпеть не могу шить, – пробормотала она. – А ножницы на корабле есть?

* * *

За следующую неделю бывший капитан «Ласточки», облаченная в фантастический халат с прорехами, босая, с язвами от ожогов на обнаженных руках, успела побывать повсюду в космопорту «Лагиди-6». Видели, как она скандалит в барах, где ей отказывались наливать в долг. Замечали ее, копающуюся в мусоре возле рестораций. Спотыкались об нее, спящую на пороге гостиницы или в переулке. Она выглядела то ли хронически пьяной, то ли обезумевшей. Иногда садилась на корточки посреди тротуара и принималась раскачиваться из стороны в сторону, монотонно напевая какую-нибудь слезливую песню и прерываясь только затем, чтобы схватить прохожего за ногу и грубо потребовать денег, а после отказа залиться хохотом.

Говорили о ней разное. Что она убила своего старшего помощника (его действительно в последние дни не встречали) и на этой почве утратила рассудок. Что это – последствия укусов дэрису. Что она попросту спилась.

«Каждое утро я опасаюсь найти бедняжку мертвой, – делилась откровениями на местном канале стереовидения кастелянша гостиницы «Кольцо». – Конечно, меня пугает эта женщина, но, по-моему, она не так агрессивна, как представляют многие. Во всяком случае, два раза я выносила ей хлебные корки».

«Женщины опускаются на самое дно жизни быстрее мужчин, – авторитетно комментировали специалисты. – И это падение, в силу женской физиологии, является безвозвратным. Толчком может послужить любое потрясение, и если имелась изначальная предрасположенность психики…»

Все это было увлекательно и страшно щекотало нервы. Иногда Бугго настолько возбуждалась, что все тело у нее начинало чесаться от предвкушения. Со дня на день она ждала теперь появления Хугебурки с деньгами.

* * *

Хугебурка побирался совершенно другим способом. Преимущественно он околачивался возле баров, высматривая кого-нибудь подходящего из прежних собутыльников, но все они, к несчастью, слышали о дэрису и старались поскорее отделаться от знакомца – вдруг он все еще заразный? Требовался некто совершенно неожиданный.

Повезло на третью ночь, когда из «Подзарядись!» шатаясь выбрался человек на костылях. Он сделал несколько шагов, невнятно выругался и упал бы, если бы Хугебурка его не подхватил.

– Эй! – воскликнул Хугебурка, осененный догадкой (точнее сказать, это было озарение). – Калмине Антиквар! Как статус? Я слыхал, ты погиб.

– Уфели – в лепешку, – сказал Антиквар. – Все, приземлился.

– Вечная память, – строго молвил Хугебурка, подавая Антиквару упавший костыль.

– Тьфу! – вскричал Антиквар. – Говноног! Говорил ему… А теперь – все, приземлился.

И он заплакал. Хугебурка обнял его за плечи, и так, хромая и рыдая, они добрались до пансиона, где Антиквар снимал комнату. Там и заснули.

Утро потребовало объяснений, хотя бы минимальных. Хугебурка назвался приятелем покойного Уфели и посетовал на зря выброшенные семь сотен с полбочкой экю.

– Тьфу! – сказал Антиквар и больше ни о чем не спрашивал.

Они опохмелились и съели приготовленные Антикваром тушеные овощи. После трапезы, включив по стереовизору «Утренних бабочек», Антиквар некоторое время сыто молчал и о чем-то содержательном думал, после чего заговорил так:

– Слушай, Хуга. Есть одно дело. Мы с покойным Уфели… Тьфу! Ладно. Слушай. Слыхал про ланалго?

– Работорговцы? – уточнил Хугебурка.

Калмине Антиквар сильно сморщился.

– Никогда так не говори, понял? Ланалго. Все просто. Есть тюрьма.

– Ну, – сказал Хугебурка, потому что Калмине выжидающе замолчал.

– Ну, ну. Есть тюрьма. Понял? У меня друг.

– Охранник?

– А, понял! – Антиквар встал, налил себе немного выпить, поболтал стаканом перед глазами у собеседника. – Хочешь? Ладно. Все просто. Четырех человек завтра списывают.

– В смысле?

– В смысле – инъекция. Смертная казнь.

– Ненавижу смертную казнь, – сказал Хугебурка. – Одно дело, я понимаю, в драке – а так…

Калмине Антиквар сильно хлопнул его по спине и закричал:

– Именно! Мы их того. И продадим. Ланалго знают. Ждали еще на той неделе, а тут петиции, кассации, то, се…

– Бюрократы, – сказал Хугебурка.

– Ну. Ты понял. Акт подмахнут, а мы их – в транспорт и к ланалго.

– Почем работа?

– По двадцать пять за голову. Сто экю. Пополам. Поможешь?

– Да ладно тебе, – сказал Хугебурка. – Слишком хорошо.

Антиквар вдруг выкатил глаза, разом налившиеся кровью, и смертельно оскорбился.

– Не веришь? Мне?

– Плевок! – сказал Хугебурка. – Верю.

– А, – расслабился Антиквар. – Сходи, договорись насчет транспорта.

– Адрес, – сказал Хугебурка. – С кем договариваться?

Все нашлось – и адрес, и транспорт, и те, с кем обо всем договорились: внешне весьма приличные люди, даже симпатичные. Они сразу вручили деньги для охранника и дали слайдборд, старенький, но исправный – такой не бросается в глаза. Антиквар погрузился туда со своими костылями, Хугебурка сел за пульт – тронулись.

– Скажем, эти ребята убили кого-то, – рассуждал Антиквар сквозь шум двигателя. – Может, причины были?

– Может, – соглашался Хугебурка.

– А им – инъекцию, как не людям!

– Гадство.

– Там хоть жизнь, верно?

– Где там-то? – спросил Хугебурка. – Куда мы их продаем?

– Дальняя колония. Но ведь жизнь, правда?

– Это точно, – сказал Хугебурка.

У ворот большого металлического здания их ждал маленький щуплый человечек. У него было усталое от пьянства лицо.

– А, – вяло приветствовал он приехавших и махнул лазерным пистолетом, после чего повернулся к кому-то в темноте. – Ребята, за вами. Бывайте.

Он потянул трос, и из мрака выкатилась тележка, на которой лежали, один поверх другого, закованные люди. Их одежда была изрезана на полосы.

– Грузите, – несколько иронически произнес охранник.

В слайдборде загремел костылями Антиквар.

– Не будь гадом, – глухо закричал он, обращаясь к охраннику, – помоги ему!

– Где мои полста? – осведомился тот, не двигаясь.

Хугебурка передал ему деньги, и вдвоем они вкатили тележку в заднюю дверцу слайдборда. Арестантов свалили вместе с цепями. Спустя минуту все исчезло: тележка, охранник, металлическое здание. Слайдборд несся по ночному городу. Антиквар, вцепившись в костыли, глядел сквозь мутноватое стекло застывшим, мечтательным взором.

Хугебурка появился в космопорту перед рассветом и отыскал Бугго спящую на очень грязном крыльце питейной. Рядом с нею прикорнул какой-то пьяный с разбитым лицом – он то сладко посапывал во сне, то вдруг вскакивал и отмахивался окровавленными кулаками от невидимых противников.

Бугго открыла глаза прежде, чем Хугебурка успел ее окликнуть. Сна в них как не бывало – капитан глядела ясно и весело.

– Принесли?

– Пятьдесят экю, – объявил он.

– Украли?

– Честно заработал работорговлей.

– Отлично. – Бугго потянулась, мало заботясь о том, что халат на ней распахнулся. – Пора!

* * *

В банке она появилась ближе к полудню, когда там больше всего посетителей, – отчаявшаяся, больная, дурно пахнущая. Служащие и клиенты шарахались в стороны, едва до них докатывали волны этого запаха, невозможного в благополучном пространстве банка, – запаха страдающего человеческого тела. Бугго пошатывалась, и Хугебурка поддерживал ее под локти. То и дело она останавливалась, непонимающе озираясь. Наконец перед нею возник служащий, и Бугго пролепетала:

– Я хочу снять деньги.

– Превосходное намерение! – произнес он, старательно выдерживая расстояние между собой и сумасшедшей капитаншей. – Для этого приложите пальцы к идентификатору, а потом наберите желаемую сумму на пульте. Какую сумму вы желаете?

– Сто экю, – подсказал Хугебурка.

– Сто экю, – послушно повторила Бугго и качнулась так сильно, что Хугебурка с трудом удержал ее.

– Превосходно, – деревянным тоном возгласил служащий, а затем объявил, оборачиваясь к посетителям: – Идентификатор будет обработан спецраствором. Это распоряжение руководства банка. Мы заботимся о безопасности наших клиентов.

«Ждали, – подумала Бугго, улыбаясь расслабленно, по-сумасшедшему. – Сволочи. Заранее все подготовили, даже спецраствор».

Она выполнила все требуемые операции, забрала деньги и выволокла свое бренное тело из банка.

Затем ее видели возле разных магазинов. Внутрь ее, разумеется не пускали. С черного хода опасливо выбирался подсобный рабочий, и слышно было, как хозяин кричит из глубины кладовых: «Спроси, чего ей нужно, и заломи двойную! Она все равно ничего не соображает!» Бугго охотно закатывала глаза и пускала слюни, переплачивая за ветчину и караваи хлеба вдвое и втрое. Хугебурки с нею не было – он через Антиквара и еще одного друга, которого звали Абела, добывал женскую одежду. Ребята ни о чем не спросили, кроме размеров и цвета кожи дамы – «чтоб все в гармонии, ты понял» – и к вечеру доставили к «Ласточке» несколько запаянных пластиковых пакетов.

Бугго высунулась к ним из разлома, помахала бутылкой наливки. Антиквар с Абелой переглянулись.

– Ну ты, это самое, даешь! – сказал Абела Хугебурке. – Для нее?

– Госпожа капитан! – заговорил Хугебурка. – Костюм доставлен.

– Отлично. Эти господа?..

– Мои друзья.

– Отлично! Братцы, пить будете?

Братцы переглянулись, и у них нашлись неотложные дела. Бугго засмеялась, глядя, как поспешно они уходят. Хугебурка взял у нее бутылку, попробовал – наливка была сладкой и теплой.

– Жаль, что нельзя сразу переодеться, – сказала Бугго, глядя на пакеты с одеждой. – Сколько потратили?

– Девятнадцать экю.

Бугго потрогала пакеты, поскребла ногтями в волосах.

– Воду натаскаем заранее. Точнее, этим займетесь вы. Завтра я весь день буду, пьяная и с жирной физиономией, чавкать по перекресткам. Хорошо бы обо мне еще один репортажик сняли…

Репортажик сняли.

«Доведенная от отчаяния, впавшая из-за болезни в полубезумное состояние, но юридически дееспособная, капитан «Ласточки» Бугго Анео вспомнила о своих сбережениях и посетила банк.

– Мы не можем отказать в выдаче денег клиенту, кем бы он ни являлся, – подчеркнул заместитель общего руководителя банка. – Хотя мне, честно говоря, всегда бывает до смерти жаль напрасно растраченного капитала. Это профессиональное.

Сейчас женщина, которая вызывает столь живое сочувствие у обитателей «Лагиди-6», пропивает и проедает огромные суммы, пытаясь забыть о днях голода».

Минул еще день, и вот вечером возле «Ласточки» опять появился представитель страховой компании. Бугго высунула к нему лохматую голову и весело замычала. Чиновник положил на землю возле корабля бумажку – официальную повестку о вызове в офис для слушаний по страховому случаю «Ласточки» – после чего быстро сбежал.

Бугго схватила листок и испустила неистовый вопль. Хугебурка, замученный тасканием воды – ходить пришлось далеко, в лес, где был маленький ручей, – спал в рубке, на топчане.

– Повестка! – ликовала Бугго, приплясывая с листком.

Хугебурка поднял голову. Запах инсектицида выветрился уже совсем, только от топчана еще попахивало кислым.

– Завтра вы мне нужны свежим и бодрым! – распорядилась Бугго.

– В таком случае, я буду спать, – сказал Хугебурка.

Весь остаток вечера и еще, наверное, половину ночи Бугго мылась и вычесывала колтуны из волос, но и потом, когда грязная вода была вылита, а засаленный халат, сшитый из одеяла, отправился в мусоросборник, Бугго не могла утихомириться и все бродила по разоренному кораблю, трогая переборки, гладя пальцами бедные треснувшие иллюминаторы, касаясь оплавленных панелей. «Красиво», – шептала она, уже видя «Ласточку» отремонтированной и вычищенной до блеска.

Разумеется, репортеры были наготове и ждали, но Бугго сумела их перехитрить. «Ласточку» она покинула сразу после рассвета, так что несколько журналистов, догадавшихся заглянуть к кораблю, обнаружили там только сонного Хугебурку. Возле офиса страховой компании тоже собралось полно любопытствующих, но никто из них Бугго не узнал. Когда при начале слушаний ее вызвали, из зала вышла холеная молодая дама в строгом платье. Ее белые волосы были стянуты узлом – ни волосинки растрепанной; руки в коротеньких кружевных перчатках (последнее особенно тронуло Бугго, когда она распечатала пакеты: Калмине Антиквар и Абела на самом деле любили и уважали вещи, а не просто пользовались ими – она поняла это, едва завидев перчатки).

– Э… – произнес председательствующий, ведущий специалист страховой компании. – Вы… э… госпожа…

– Бугго Анео, – закончила за него Бугго. – Да.

Тотчас невысокий, чуть жеваный человечек выскочил неизвестно откуда, быстренько согнулся над ухом председателя и что-то зашептал, а потом присел, нырнул под стол и как будто провалился. Бугго с презрением посмотрела на то место, где он только что находился.

– Ваш шпион, да? – осведомилась она, поводя плечом в облегающем шелке. – Ему-то вы доверяете? Впрочем, можно принести идентификатор.

– Госпожа Бугго Анео, займите свое место, – велел председатель, указывая ей на кресло.

Бугго уселась, положила ногу на ногу, показывая темно-зеленые чулки с золотой нитью, пущенной справа и слева, которая подчеркивала обводы икр. Ноги у Бугго были не блеск, но все равно выглядели эффектно. В зале меленько мигали стереокамеры, торопясь растащить Бугго Анео на множество объемных карточек.

Огласили заключительный акт. Объявленная страховая стоимость «Ласточки» составляла один миллион экю; сумма объективных затрат на восстановление корабля – пятьсот тысяч двадцать один экю. Желающие могут ознакомиться с полной росписью стоимостей по списку – файлы открыты для копирования. Бугго заметила в зале несколько человек, которые напряглись при этом сообщении, и сощурилась пренебрежительно: так, хапуги среднего разбора. Чуть покачала ногой в чулочке (Хугебурка в ужасе заметил на этом чулочке крошечную дырочку – ах, Бугго!).

– По традиции, от которой мы не намерены отступать, – торжественно, сытым голосом произнес председатель, – приоритетное право выкупа застрахованного корабля в собственность принадлежит капитану.

Он подождал, пока эти слова будут записаны и надлежаще переданы в стереоэкраны, а затем повернулся к Бугго:

– Госпожа Бугго Анео, слово за вами. Вы должны покрыть эту сумму с избытком, хотя бы небольшим – скажем, в один экю. После этого, согласно закону, корабль перейдет в вашу полную и безраздельную собственность. В противном случае «Ласточка» будет выставлена на аукцион.

Бугго лениво потянулась в кресле.

– Прошу выступить кого-нибудь от банка «Звезды Лагиди», где хранятся мои сбережения, и сделать достоянием общественной информированности сумму, которой я распоряжаюсь.

Тотчас возник человек в консервативном костюме, с блестящей, выхоленной шерсткой.

– Вы действительно желаете обнародовать свое имущественное состояние? – спросил он, как полагается.

– Да.

На свет явилась планшетка, и человек из «Звезд Лагиди» прочитал раздельно и внятно:

– Состояние госпожи Бугго Анео, хранящееся на счету в нашем банке составляет четыреста тысяч девятьсот экю. Сто экю она сняла со счета три дня назад, совершив эту операцию с соблюдением всех необходимых формальностей, о чем существует специальный акт.

– Переведите мои деньги на счет страховой компании, – распорядилась Бугго. – Остальное я доплачу наличными.

Она полезла за вырез своего платья и извлекла оттуда невероятную – если учесть, что грудь у нее почти детская – пачку мятых банкнот достоинством в один экю.

По залу пронесся легкий, быстрый ветерок паники. Хапуги с ненавистью запереглядывались, двое из них уже устремились к выходу. Вспышечки стереокамер покусывали воздух. Какая-то женщина смеялась, прикрыв рот ладонями и вытаращив глаза, в которых скакали, как диафильме, изумление и восторг. Некто, багрово-черный, что-то бормотал, оправдываясь, в маленький телефон-секретку. Он так сильно прижимал трубку, что после на щеке осталась темная вмятина.

Бугго брала банкноты пальцами в перчатках и кидала их на стол:

– Сто двадцать… Сто двадцать один… Господин Хугебурка, займите мне один экю!

Хугебурка встал. Тотчас щупальца камер и взглядов устремились к нему. Они впивались ему в затылок, когда он шел к креслу Бугго, обшаривали спину – несомненно, запечатлевая изрядно мятую куртку и плохо вымытые волосы.

Экю явился на свет из кармана и был подан Бугго.

Она вскочила с кресла, улыбаясь, – солнечная.

– Ну вот и все, господа! – воскликнула Бугго. – «Ласточка» – моя. И если достойная фирма «Лилия Лагиди» вздумает тянуть с ее ремонтом, у меня возникнут разные вопросы… Например, откуда страховая компания знала, сколько денег у меня на счету, если эта информация является конфиденциальной?

Теперь в зале было уже несколько по-нехорошему багровых человек.

– Предлагаю завершить заседание, – вмешался председатель. Он выглядел невозмутимым, но Хугебурка видел, что у него почернели губы, и он близок к обмороку. – Документ, удостоверяющий право госпожи Бугго Анео на полное и безраздельное владение кораблем «Ласточка», готов и сейчас будет подписан всеми заинтересованными сторонами.

* * *

Бар «Шары» представлялся Хугебурке заколдованным местом: здесь всегда кого-нибудь били или арестовывали; однако и то, и другое происходило незлобиво, без скандала. Бугго – до того, как «утратила рассудок», – любила здесь бывать. После слушаний весь мир как будто ахнул, обнаружив, что несколько недель стоял на голове, и с облегчением перевернулся обратно на ноги. И вот уже Бугго сидит бочком на стойке бара, узкая юбка поддернута почти до середины бедра, и в чулках зияют дерзкие дырки, а одна туфля качается на кончике пальцев. В руке у Бугго пляшет развеселый стакан, а вокруг хохочут космоволки, и какого-то неудачника всовывают в кандалы за попытку кражи, а он, прежде чем уйти с блюстителями, успевает еще подмигнуть Бугго Анео, капитану и владельцу «Ласточки», и музыка скачет и дробится. Бугго взмахивает ногой – туфля спрыгивает, как жаба, и улетает в толпу. Неожиданно для себя Хугебурка успевает поймать ее. Каблук, еще утром новехонький, сбит и стоптан. В толпе каждое лицо кажется знакомым. Это и есть счастье, подумал Хугебурка, водружая сбежавшую туфлю на ногу своего капитана. Это и есть счастье.

Часть вторая

Поначалу Бугго от радости не могла даже спать. Так было ей весело, что целыми днями лазила по кораблю, где все жужжало, визжало, сыпало искрами, испускало запахи озона, припоя и пыли. Она надоедала ремонтникам вопросами, придирками и восторгами и так, в конце концов, вывела их из себя, что они решили подсыпать ей слоновью дозу снотворного, которым обычно пользуются работорговцы (разумеется, нелегальные), желая перед транспортировкой утихомирить беспокойный груз. Для этого один из сварщиков, доселе вполне законопослушный и многобоязненный, отправился в такое место, которое прежде обходил за парасанг, и там приобрел контрабандное зелье, заплатив деньгами, собранными вскладчину.

Погрузить Бугго в мертвый сон, как предполагалось, будет просто: капитан пила и ела, не разбирая, любое, что ей подавали. Могла зайти в помещение и машинально допить чей-нибудь чай.

В «решительный» день, едва Бугго появилась на «Ласточке», встрепанная, с голодными, лихорадочно блестящими глазами, ее уже ждала чашка заботливо приготовленной чоги. Бугго действительно тотчас схватила чашку и принялась расхаживать с нею по помещениям, нависая над занятыми людьми и непрерывно им мешая. То она подозревала их в неаккуратности, то вдруг совала палец в деталь, к которой миг спустя должен прикоснуться раскаленный паяльник, – одному Богу известно, как она до сих пор еще оставалась со всеми пальцами и не ослепла! Затаив дыхание, все ждали, пока Бугго свалится, пораженная сном, как дубиной, однако этого не происходило. Пару раз она действительно зевнула, но потом забыла чашку на сварочном аппарате «Микротрон», и ее содержимое по ошибке попало к микротронщику. Тот храпел трое суток, и Бугго пригрозила подать на него жалобу. О покушении она не догадалась.

Окончательной проверкой приведенного в порядок оборудования занимался Хугебурка. Неожиданно для всех он сделался неподкупным трезвенником и дважды не узнал ребят из отдела точной оптики, хотя не далее как месяц назад, в самых жалобных и самоуничижительных выражениях, просил у них на бутылку рисового арака.

Страховая компания позволила себе против Бугго Анео только одну диверсию – настолько мизерную, что ее и диверсией-то не назовешь: обустройством интерьеров было предложено заняться капитану самостоятельно, согласно собственного вкуса; однако суммы, выделенные на эти цели, имели смехотворный вид.

Вручая Бугго наличные, младший секретарь компании заранее морщил пушистое личико, задирая недоуменно кустики бровей. А ну как раскричится сейчас Бугго Анео, начнет говорить и то, и это, доказывать и требовать! На сей счет имелась фраза (глядеть при этом вниз, в выдвинутый ящик кассы): «Сумма согласована в совете директоров и признана достаточной».

Однако Бугго схватила деньги, не считая, расцеловала жидкую пачку и убежала, грохоча стоптанными до пластика каблуками. Секретарь молча поглядел ей вслед и вдруг понял, что эта женщина нешуточно его пугает.

В десятке парасангов от космопорта, на городской окраине, имелась грандиозная барахолка. По выходным дням на плоский берег равнинной реки Саца выплескивались старые, истрепанные вещи, и с ними, как с пожилыми собаками, на прогулку приходили хозяева. Люди – продавцы, покупатели и праздношатающиеся – были разной степени изношенности: от новеньких молодоженов до дряхлых инвалидов; а вещи все приблизительно одной эпохи, которую называли «позавчера». Низко наклонялось над мутной Сацей небо, как будто оно страдало близорукостью и тщилось рассмотреть получше все эти груды старья, наваленные, как кучи мертвых водорослей.

На дереве – будь оно человеком, то непременно бы хромало и держалось за простуженный бок – кашляло музыкой радио, а рекламные голоса в нем звучали так, словно у ведущих началась предсмертная икота. С верным Хугебуркой Бугго бродила, увязая в песке, и закупала, закупала…

Рулоны синтеситца из забракованных партий с немодным узором «кринолиновая сетка», псевдомухояровые коричневые чехлы для кресел; сами кресла – из гибкого белого, выгнутого пластика, какого сейчас и в сторожке-то не увидишь; кухонное оборудование на ручной тяге, посуду из металлического ложнодерева, какая не употреблялась уже лет шестьдесят по счету Земли Спасения (стало быть, по эльбейскому – почти век). Стаканы, сделанные в форме бутонов, очень пузатых, с узким донышком, полагалось вставлять в проволочные треножки, иначе они опрокидывались. Бугго долго разыскивала эти треножки и в конце концов обрела двенадцать, из разных комплектов.

Вся эта груда полезных вещей обошлась Бугго в пятьдесят три экю, а еще пять пришлось заплатить слайдбордеру, чтобы довез до доков. Всю дорогу Бугго, оживленная, только о том и говорила, что о предстоящей покупке светильников – ей непременно хотелось в стиле «ярыжка», то есть похожие по форме на пивные бочонки, – чтобы гармонировали с посудой и узором на скатертях и постельном белье.

Говорила, непрерывно крутя головой, чтобы ни одной заоконной картинки не упустить – милые дома! милые деревья! – а в мыслях подпрыгивало: «Скоро! Скоро!». Скоро ремонт закончится, и наберет Бугго людей – много ведь не нужно, человека три от силы, – и начнет возить лес, и сахарную свеклу, и разные товары, вертясь все в том же треугольнике: Эльбея – Лагиди – Хедео, и как же будет интересна и полна жизнь…

Вечером того же дня, сидя впотьмах, при свете старого, погнутого фонарика, в разоренной ремонтом кают-компании, среди тюков и разбросанных кресел, Бугго ужинала со своим старшим офицером. То и дело возбужденными светляками вспыхивали ее глаза. Хрустя галетой, она восхищалась своей «Ласточкой» и строила планы.

Хугебурка не выдержал:

– Капитан, но ведь это все та же несчастная «Ласточка», на которой будут делать все те же скучные рейсы!

– Зато она моя! – сказала Бугго.

Хугебурка промолчал. Бугго надвинулась на него, обдав запахом свежего печенья, и добавила:

– Личностью в миру может быть только собственник.

Хугебурка поперхнулся чогой.

– А! – восторжествовала Бугго. – Значит, правда!

– Где вы это взяли – насчет «личности»? – кашляя, спросил Хугебурка.

– В одной богословской книге, – обиделась Бугго. – Вы что, думаете, я книг не читаю? Бог сказал людям: вот вам земли и планеты для обладания. Для об-ла-дания! Так? (Хугебурка кивнул). Человек утверждает себя в качестве личности именно правом владения.

– Вы – поразительное существо, – сказал Хугебурка. – Кстати, я связался тут с Калмине Антикваром, и он недоумевает, почему вы не обратились к нему раньше. Будут и лампы «ярыжка», и кое-что еще, по совершенно бросовым ценам.

– Когда? – спросила Бугго жадно.

В темноте Хугебурка пожал плечами.

– Завтра, послезавтра. Ребята, кстати, интересовались, нужны ли вам механики.

– Какие ребята?

– Антиквар и еще один. Охта Малек.

– А вы как считаете, нужны мне эти ребята?

– Подойдут.

– Решено, – сказала Бугго, зевая. – Господи, как я счастлива…

И вот уже лампы установлены и исправно освещают мягким, чуть приглушенным желтоватым светом свежеокрашенные переборки, пластиковые стулья приварены к полу и при сильной вибрации трясутся, как желе, а неряшливое царство Пассалакавы хрустит скатертями и стрекочет посудой из ложнодуба.

Вместо Пассалакавы в кухне функционирует Антиквар – то жует, зачерпнув горстью из коробки, корицу, то вертит ручку крошителя, чтобы полюбоваться мельканием причудливых ножей в прозрачной колбе.

Охта Малек, очень маленький, очень лохматый – так что за бурой шерстью почти не видно черт лица – с быстрыми глазками, скользит и вьется среди механизмов, не столько изучая, сколько впитывая в себя устройство «Ласточки».

Охта был не то подкидыш, не то найденыш; с детства он плохо питался и много пил, отчего физически и нравственно застрял в подростковом состоянии. Он любил механизмы, двигатели, электронные устройства – исступленно, физиологически, и являл звериную, нерассуждающую преданность тому, кто дозволял ему погружаться в эту стихию.

Бугго подписала последний акт приемки со служащими страховой компании.

И стала ждать.

«Ласточка» была готова к полету.

Несколько дней Бугго провела в порту, выясняя, нет ли фрахта на Хедео, Эльбею или куда-нибудь в шестой сектор; однако для «Ласточки» подходящего заказа не находилось. Поначалу Бугго не усматривала в этом ничего подозрительного и пребывала в неизменно веселом расположении духа. Денег у нее не осталось вовсе, и она жила в долг у своих подчиненных. С каждым днем Хугебурка все более мрачнел и старел. Бугго ни о чем его не спрашивала.

Однажды в порту она углядела господина Карацу. Тот беседовал с каким-то человеком – судя по хорошему, мало уместному на фоне складов костюму и озабоченному лицу, это был клиент. Никакого сомнения: они обсуждали условия погрузо-разгрузочных работ. Ничто другое не могло увлечь Карацу настолько, чтобы он не заметил своего бывшего капитана. Бугго подкралась к нему и ухватила за рукав. Караца увидел ее, наконец, и покрылся болотно-зеленой бледностью.

– Позвольте, – сказала Бугго бесцеремонно, – а у вас ведь тут заговор, да?

– Пустите! – дернулся Караца.

Клиент зачем-то обернулся, словно искал кого-то, но среди контейнеров никого больше не оказалось.

– Сознавайтесь уж, сознавайтесь! – напирала Бугго. – Вы же все тут сговорились, а? Решили меня задушить. Ну?

– Во-первых, здравствуйте, – сказал Караца недовольно морщась. – Что это вам пришло в голову, госпожа Анео? Впрочем, я слышал, что вы, кажется, не совсем в уме…

– А, так я не в своем уме! – захохотала Бугго. – Ну да, конечно! Признавайтесь лучше – вы здесь решили не давать мне контракта! Ну, облегчите душеньку! Вам-то что? Родные они вам, что ли? Просто кивните, вот так, – она медленно опустила голову, – да, да, да.

Караца молчал. Бугго отступила на шаг, поглядела на него чуть со стороны, а после отвернулась и быстро зашагала прочь.

Заговор, конечно, существовал, и Бугго знала о нем не хуже, чем Хугебурка. Никто на Лагиди не даст ей работы. Она заполучила «Ласточку», и на этом ее удача закончилась: корабль останется в порту – и так будет до тех пор, пока Бугго Анео не признает себя побежденной и не продаст свою собственность по той цене, которую ей назначат победители. Думая об этом, Бугго скрежетала зубами на всем пути домой.

– Раз они так, то и я – так, – объявила она Хугебурке тем же вечером. – «Ласточки» им не видать. Составлю-ка я завещание. В случае моей смерти «Ласточка» переходит к моему младшему брату. Если они уморят меня голодом – им же хуже. А будут издеваться – так и вообще покончу с собой.

Хугебурка слушал, двигал бровями.

– Они могут возбудить дело и признать вас недееспособной, – сказал он наконец.

Бугго отмахнулась.

– Какая разница! Брат в любом случае – мой наследник…

– Для чего же тогда завещание?

– Для напоминания! Пусть знают, что «Ласточка» останется в семье Анео. У них ведь есть свои люди в нотариальной конторе, как вы думаете?

– Наверняка, – кивнул Хугебурка.

– Кстати, кто такие – «они»? – задумчиво сказала Бугго. – Посмотреть бы на «них» хоть одним глазком.

– «Они» – некая масса респектабельных господ, – сказал Хугебурка. – Конкретные персонажи то являются «ими», то отходят. Но какое-то постоянное ядро, несомненно, существует. И мы никогда его не увидим.

Бугго написала письмо своему младшему брату – моему отцу, а после составила завещание и наутро отнесла его к нотариусу. Никаких явных последствий это не имело, но Бугго нравилось представлять себе некоего господина из числа «их»: как ему звонит с новостью нотариус, и как этот господин плюется утренней чогой и швыряет об стену электронный журнал.

На «Ласточке», как ни странно, все это время царило райское спокойствие. Антиквар частенько пропадал по своим таинственным делам. Он ходил теперь с палочкой, при том – довольно бойко. Охта Малек, несмотря на голодный и беспризорный вид, также был вполне удовлетворен жизнью, о чем несколько раз заговаривал в кают-компании, изъясняясь хоть и невнятно, но искренне. Руки у него всегда были в шрамах и ожогах, а шерсть на тыльной стороне кистей слиплась от машинного масла. Он выстригал теперь растительность вокруг глаз и рта.

Истекло два месяца после окончания ремонта, а «Ласточка» все не могла покинуть Лагиди. Хугебурка по возможности избегал встреч со своим капитаном. Он снова начал пить. Его раздражала восторженность Бугго. Временами он попросту считал ее дурой. А она валялась в каюте, по нескольку раз перечитывая роман «Звездный бастард», который отобрала у Охты. Издание было дешевым, планшетка не обладала защитным экраном и в полутьме страницы светились зловещим голубоватым огнем. Хугебурка не понимал, как вообще можно читать «Бастарда», но своим мнением предпочел ни с кем не делиться.

* * *

Этот человек явился на корабль перед рассветом и сразу наступил на Охту, который заснул возле трапа с полуразобранным движком от пневматического люка в руке. Почувствовав под ногой содрогание живого, посетитель подскочил и отлетел к переборке. Хватаясь за сердце, он расширенными глазами следил, как нечто косматое вскакивает и с обиженным тонким визгом удирает.

Затем, спустя минут пять, по трапу, царственная, в пижаме, спустилась Бугго. В руке у нее был стакан воды. Посетитель молча схватил стакан и проглотил его содержимое.

– Уф! Благодарю вас, девушка… Что это было?

– Мой механик, – невозмутимо ответила Бугго. – А что это вы вламываетесь на мой корабль ни свет ни заря?

– Простите. Простите. Что-то мне нехорошо, – пролепетал гость.

– Да ладно вам! – воскликнула Бугго и слегка хлопнула его ладонями по одутловатым щекам. – Говорите, зачем пришли.

– Вы капитан, да?

– Да, да. Ну?

– Мой хозяин… Уф. У вас тут есть стул?

– Можете сесть на пол. Он чистый. Видите, какие покрытия? Да вы пощупайте, пощупайте!

Посетитель сполз по стене и устроился на полу, вытянув ноги. Зачем-то действительно пощупал пружинистое покрытие пола.

– Гигиенично, – одобрил он. – Мой хозяин купил виллу на Хедео. Знаете – виллу. На берегу Аталянского моря. Очень красивую. Песок розовый. Особенно на рассвете. Там водятся разные смешные зверьки. В траве и на деревьях. Ласковые и глупые. А бывают и умные.

– А! – сказала Бугго. – Интересно.

– И деревья, кругом кусты и деревья. Никаких хвойных. Только мягкая листва. Мясистые листья, листья тонкие, некоторые – шелковистые, но все без колючек.

– Ну надо же, – сказала Бугго.

– Я все-таки встану, – пробормотал гость и забарахтался. Бугго помогла ему, протянув руку. – А как вы догадались сразу принести воды? – спросил гость.

– Встретила своего механика.

Помолчав, визитер сказал:

– Мой хозяин просит вас зайти к нему сегодня утром. Для обсуждения условий.

– Условий чего? – напряглась Бугго.

– Он хочет зафрахтовать ваш корабль для перелета на Хедео, – пояснил посланец.

От волнения Бугго даже заплясала на месте, переступая босыми ногами.

– Хорошо, – быстро сказала она. – Приду.

– Госпожа капитан, – проговорил гость, отводя глаза, – еще одно. Пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы ваш визит был… не слишком заметным. Мой хозяин восхищен тем, как умело вы манипулировали стереовизионщиками, но в данном случае их надлежит оставить в полном неведении. Дело конфиденциальное.

– Об чем бум-бум! – сказала Бугго. – Сляпаем.

Еще и предрассветные сумерки, смазывающие контуры предметов, не стали прозрачными, чтобы впустить солнечный свет, а Бугго уже стояла у большого розового особняка с тяжелыми воротами и коваными решетками. В окне мелькнуло лицо, затем дверь неслышно отворилась, и Бугго скользнула в дом. Чья-то осторожная рука взяла ее за локоть и повела, повела – ступенями, коврами, анфиладами, а затем остановила возле тяжелой портьеры.

– Входите, – вежливо шепнули ей на ухо и тотчас отступили.

Бугго отодвинула портьеру. Тяжелые складки, смыкаясь у нее за спиной, втолкнули ее в помещение, освещенное яркой оранжевой лампой, – на Лагиди считалось, что такой свет полезнее для глаз, чем белый. Это был кабинет очень богатого человека. Множество планшеток помещались в ячейках высокого стеллажа, а в металлическом шкафу, украшенном по углам витыми колонками с эмалью, стояло несколько бумажных томов.

Хозяин кабинета восседал в большом, очень тяжелом кресле с объяринной обивкой в ярких цветах. Впервые Бугго видела по-настоящему родовитого и ухоженного уроженца Лагиди. Он был очень красив – рослый, крупный, с мясистым носом и губами. Растительность на его лице была недлинной, светлой и даже на вид очень шелковистой; большие темные глаза полны янтарного света. Руки – сильные, изящной формы, тщательно вымытые, начесанные и смазанные ароматическим гелем для укладки волос на руках.

Бугго была так очарована увиденным, что сделала книксен.

– Госпожа Бугго Анео? – осведомился лагидьянец.

– Капитан «Ласточки», к вашим услугам, – ответила Бугго пребойко.

– Что у вас там за баньши водятся, на вашей «Ласточке»? – добродушно засмеялся знатный лагидьянец. – Вы до полусмерти перепугали моего лакея. Он до сих пор лежит в людской и пьет капли моей покойной жены, которая страдала истерией.

– А! – сказала Бугго. – Да это мой механик. Я же ему говорила.

– Вероятно, бедняга так огорчился, что ничего вам толком не объяснил. Мое имя – Кат Гоцвеген. Я приобрел виллу на Хедео и хочу для переезда зафрахтовать ваш корабль.

– Могу вас заверить, что вы сделали превосходный выбор, – заявила Бугго.

– Я видел репортажи о вашем перелете на Лагиди, – сказал Кат Гоцвеген. – Впечатляюще. Это ведь первый ваш рейс?

– Да.

– Вы – самый решительный капитан из всех, что приземлялись в нашем порту! Говорю это без всякой лести.

Бугго вскинула голову.

– Обсудим условия, – предложила она.

Гоцвеген кивнул ей на стул, она подсела к столу, и вскоре цифры так и сыпались вокруг собеседников, словно искры из костра, когда в нем ворочают корягу.

Гоцвеген собирался перевезти на виллу часть мебели из своего особняка, почти всю библиотеку, а также небольшую коллекцию фарфоровых статуэток, весьма ценных, и несколько животных из личного зверинца, сущие пустяки – пару птиц в клетках, трех ящерок в стеклянном ящике и забавного ручного зверя инопланетного происхождения. «Он вроде собаки, – пояснил Гоцвеген. – Привязан ко мне. Да и я без него буду скучать». Животные могли создать кое-какие проблемы – в принципе, перевозить представителей фауны с планеты на планету без надлежащей регистрации в ветеринарной таможне запрещалось. Специально это никто не отслеживал, но если по какой-то причине на борту обнаружат животных без документов… могут возникнуть неприятности.

«Вывез-то я его запросто, – заверил Гоцвеген. – А наши таможенники, знаю я их, непременно привяжутся, начнут требовать справок, прививок, выкачают из меня кучу денег и задержат вылет еще на месяц».

Едва только представив себе такую возможность, Бугго энергично замотала головой.

– Нет уж, лично я не намерена торчать здесь ни часу лишнего! Грузимся и летим.

Гоцвеген хлопнул ладонями по столу.

– Договорились. Мои лакеи приступят к погрузке нынче же вечером. Вы готовьте корабль. Сумеете закупить топливо таким образом, чтобы не вся Лагиди об этом знала?

Бугго еле заметно раздвинула уголки рта.

– Я так и думал, – удовлетворенно молвил Гоцвеген, вручая ей пакет с деньгами.

* * *

Антиквар, воодушевленный, поскакал в город – разговаривать с нужными, неболтливыми людьми. Малек оглаживал двигатель, словно желая убедиться в том, что приручил его в достаточной мере, и он не начнет брыкаться посреди представления, позоря дрессировщика на глазах у почтеннейшей публики.

Бугго у себя в каюте вела неприятный, какой-то колючий разговор с Хугебуркой.

– Что вас не устраивает? – Бугго раздражалась все больше и больше. – Знаете, господин Хугебурка, вы непрерывно меня изумляете! Вы ведь хотели получить контракт?

– Да, – сказал он.

– Ну вот, я и достала контракт. Чем вы теперь недовольны?

Он посмотрел прямо ей в лицо.

– Ответьте на один вопрос, госпожа капитан. Вы доверяете этому Гоцвегену?

Бугго моргнула длинными белыми ресницами.

– В каком смысле – доверяю? Почему я вообще должна ему доверять или не доверять? Некий человек покупает виллу на Хедео. Он богач. Хочет перебраться туда поскорее. Может быть, уносит ноги от любовницы. Какая нам разница? Никаких других контрактов мы здесь не получим, а Гоцвеген платит щедро и быстро.

Она взяла со стола стакан и сердито допила арак, который там еще оставался.

Хугебурка сказал:

– Кожей чувствую: прячется во всем этом везении какая-то потаенная мерзость.

– У вас есть оружие? – спросила Бугго и, не дожидаясь ответа, выложила на стол десять экю. – Купите. Вечером будьте готовы. Вылет сразу после полуночи. И больше не пьем.

Они сбросили бутылку в мусоросборник и разошлись – каждый по своим делам.

* * *

Лакеи господина Гоцвегена, расторопные, хорошо кормленные, внесли на борт полтора десятка контейнеров и разместили их в трюмах. Трюмы запечатали. После ремонта переборки закрывались герметично, любо-дорого посмотреть. Одну каюту из бывших курсантских приспособили под зверинец. Там поставили большой прозрачный ящик с ящерицами и клетку с птичками, которую сразу закрыли платком. Ящерки скрывались среди комка зеленых веток, смятых и затолканных в ящик, но то и дело можно было разглядеть мелькание синих спинок с желтыми точечками.

Никто из личных слуг Ката Гоцвегена не летел с ним на Хедео. Закончив работу, они раскланялись и под мрачным взглядом Хугебурки удалились.

За несколько минут до предполагаемого времени отлета появился сам Кат Гоцвеген. Он прибыл на слайдборде, который предполагалось бросить в порту. Бугго торжествовала: внушительный вид лагидьянского аристократа произвел впечатление даже на Хугебурку.

Кат Гоцвеген в облегающем блестящем черном комбинезоне, высоких серых сапогах, с тонкими длинными серебряными цепочками, свисающими с плеч и падающими на спину, по восемь с каждой стороны, поднялся по трапу и с улыбкой на блестящем светлом лице приветствовал капитана и старшего офицера. На короткой цепи он вел свое домашнее животное, такое же ухоженное и благополучное, как он сам.

Зверь был крупный, с длинными лапами и почти бесшерстный. Видимо, теплолюбивый, потому что хозяин заботливо облачил его в плотную попону с толстой подкладкой на синтепоне. По спине, вдоль хребта зверя, шла застежка, отделанная блестящими заклепками. Такие же украшали и широкий мягкий ошейник. Там, где можно было разглядеть, шкура зверя оказалась складчатой, шелушащейся, как бы в чешуйках желтовато-серого цвета. Мягкие круглые большие уши забавно болтались, когда зверь встряхивал головой.

– Славный, – улыбнулась Бугго. В семье Анео традиционно любят животных, ведь мы происходим от оленя. – Как его зовут?

– Доккэ, – ответил Гоцвеген, чуть натягивая цепь.

Заслышав свое имя, зверь повернулся и вопросительно глянул хозяину в глаза. И, предупреждая следующий вопрос Бугго, уже готовой потрепать эти мягкие уши, Кат Гоцвеген быстро добавил:

– Он не агрессивен, но все же трогать его не стоит.

– Договорились.

– Полагаю, он не будет разгуливать по всему кораблю? – подал голос Хугебурка.

Вместо ответа Кат Гоцвеген приложил руку к груди.

Спустя почти полгода после аварии «Ласточка» покинула Лагиди.

* * *

Корабль прошел сквозь орбитальную автотаможню через час после полуночи. Сканеры не выявили ни оружия сверх дозволенной нормы, ни наркотиков, ни запрещенного к вывозу с Лагиди лития. Бугго была свободна.

Свободна! Свободна! От избытка чувств она обхватила Хугебурку обеими руками, поперек туловища, подивившись его деревянности, и чмокнула в плохо выбритую щеку.

– Как вы мне надоели, Бугго Анео, – сказал он. – Ужас.

Она не поверила, хотя он говорил правду. Хугебурка отправился спать, бросив Бугго в рубке наедине с ее наслаждением.

Не спалось в ту ночь и Гоцвегену. Вскоре после ухода Хугебурки он поскребся к Бугго.

– Дозвольте, госпожа капитан.

Она обернулась на голос, и он подивился сиянию ее глаз. От лица капитана словно бы исходил свет.

– Я приготовил вам кофе с чогой и молоком лагидьянских овчих, как варят только у нас дома, – сказал аристократ. – Знаете, это фамильный рецепт.

– О! – выговорила Бугго и тихо вздохнула.

Гоцвеген устроился в чуть качающемся кресле, напротив нее, сидящей на топчанчике. На тщательно умащенном, блестящем и ароматном лице лагидьянца играла улыбка, быстро превращаясь из вежливой, отрепетированной, в совершенно искреннюю. Две чашечки курились паром на подносике, который он держал в руке.

Взяв себе по чашечке, некоторое время они безмолвно любовались звездами. Потом Гоцвеген заговорил:

– Как я уже имел удовольствие вам признаваться, я пристально наблюдал за вашей карьерой на Лагиди, госпожа капитан.

Бугго чуть сморщила нос и промолчала.

– Да, поначалу я даже не поверил, что женщина может быть такой решительной, – продолжал Гоцвеген.

– Если женщина может быть капитаном, то почему бы ей не быть решительной, – возразила Бугго.

– Знаете, я ведь втайне – мужской шовинист, – очаровательно сознался Гоцвеген.

– Зато нас с вами роднит любовь к животным, – сказала Бугго.

* * *

С первого дня полета повелось так, что Кат Гоцвеген обедал вместе с капитаном и Хугебуркой за офицерским столом, а остальное время проводил у себя в каюте. Вечерами он иной раз появлялся снова и играл с Хугебуркой в карты – по очень маленькой.

Присутствие на борту аристократа, веселого, любезного, изящного, внесло в будни «Ласточки» праздник. Что-то такое – с фейерверками и переодеваниями. И Бугго чуть переменилась – как будто немного сместилось для нее время, и она снова в родительском доме, старинном, полном закоулков, секретиков, надушенных или кровавых (водились, конечно, и такие), в доме, где в любом углу найдутся выпивка, фрукты, смешной зверек, готовый поиграть, папироска, говорливый подвыпивший бывший фронтовик, почтовая бумага – словом, все необходимое для интересной жизни.

Все это незримо, таинственным образом, переместилось на «Ласточку» и подмаргивало из рубки, оно ворочалось в трюмах и вздыхало в пустых каютах. А Бугго порхала и щебетала, жизнерадостная, как никогда в жизни.

Калмине Антиквар, встречаясь с блистательным пассажиром лишь от случая к случаю, подавая обед в кают-компании, всякий раз оглядывал его роскошные туалеты прищуренным оком, словно оценивал стоимость увиденного по курсу известных ему барахолок и черных рынков.

Охта Малек хоронился где-то в дебрях машинного отделения. И хоть на «Ласточке» эти дебри были совсем маленькими, все же их хватало, чтобы прятать механика от посторонних.

Однажды – это случилось на третьи сутки полета – Бугго вызвала его в рубку. Охта явился, очень всклокоченный, с глазами сонными и перепуганными.

– Доложите состояние двигателя, – велела Бугго.

Охта Малек преобразился, тотчас стал оживлен и даже выше ростом. Приблизительно полчаса он подробно живописал каждую микросхему и каждую шестеренку, он раскрывал перед капитаном их тайные пороки, превозносил их добродетели и подчеркивал их склонности к тому, либо другому типу поведения в различных условиях. То и дело Охта Малек прибегал к выразительным, изящным жестам, так что, слушая его, Бугго проникалась еще большей любовью к своему кораблю. Наконец она не без сожаления оборвала эту поэму:

– В общем и целом, по вашей оценке, состояние удовлетворительное?

Мгновенно маленькие глазки как будто подернулись сизоватой пленкой.

– Ну… да.

– Вы лично всем довольны?

Клочковатая шерсть на лице механика задвигалась – он гримасничал, готовясь высказаться решительно:

– Смазка «Лапа-687», по большому счету, дрянь, но «Лапа-800» – слишком дорого, хотя с другой стороны…

– Нет, я спрашиваю лично о вас, – перебила Бугго. – Про смазку я уже и сама думала. Как только средства позволят, закупим на Хедео.

Услышав это, Охта посмотрел на своего капитана так, словно вот-вот бросится целовать ей руки. Потом вспомнил о вопросе и стал над ним думать. Наконец он сказал:

– Да.

Бугго отпустила его, и Охта, счастливый, скрылся.

Хугебурка, наблюдавший это, заметил:

– Он боится.

Бугго удивилась:

– Чего? Полет идет прекрасно, с таможней проблем не возникло. Малек – механик от Бога, и уж конечно я оставлю его на корабле. А что, у него темное прошлое?

– Скорее, мутное, – ответил Хугебурка.

– Убил кого-нибудь на Лагиди?

– Если и убил, то не помнит. Нет, он боится пассажира.

Бугго фыркнула и демонстративно подпрыгнула на топчане.

– Чушь!

– Антиквар тоже говорит, что этот Гоцвеген скользкий тип, – продолжал Хугебурка. – И я склонен с ним согласиться.

– Просто Гоцвеген – богатый, – ответила Бугго. – Для вас любой, кто следит за своей внешностью и разговаривает литературным языком, – скользкий тип. Вам волю дай – вы их начнете скрести против шерсти и чумазить, чтоб все дыбом и грязное, – вот тогда человек, по-вашему, хорош, вот тогда он свой. Что, не так?

Брови Хугебурки заплясали на хмуром лбу. Бугго окончательно разозлилась.

– Вам что-нибудь известно конкретное, господин Хугебурка? Говорите!

– Ничего мне не известно. Отстаньте!

Он вскочил и выбежал из рубки.

Бугго Анео поглядела ему вслед и покачала головой.

Вскоре настало время обеда, и она, смеясь и болтая с неотразимым Катом Гоцвегеном, вообще выбросила из мыслей весь этот дурацкий разговор. Да и Хугебурка при виде пассажира невольно подпадал под его обаяние и как-то забывал все свои подозрения.

А Кат Гоцвеген, как будто догадываясь о неоформленных подозрениях старшего офицера «Ласточки», был тем вечером особенно обаятелен и произносил «скафандры козыри» и «в картишки нет братишки» с таким обезоруживающим добродушием, что Хугебурка в конце концов счел все это дешевым актерством.

– Вот скажите, господин Гоцвеген, какую пакость вы затеяли? – спросил Хугебурка между делом, покрывая красный кругляш синим с соответственно вырезанными зубчиками.

– Э… а старшую красненькую? Хило? О чем вы, простите, какую пакость? Госпожа Анео, разумеется, очень привлекательная дама, но, уверяю вас, между нами ничего нет, кроме обычной любезности.

– При чем тут госпожа Анео? – фыркнул Хугебурка. – Беру. Вы сегодня в ударе. И толстый скаф наверняка у вас… Не стану же я вмешиваться в интимную жизнь капитана, если у нее, помимо «Ласточки», вообще может быть интимная какая-то жизнь…

Гоцвеген тонко улыбнулся.

– Если не госпожа Анео, то что же вас беспокоит?

Хугебурка, пряча свои кругляши под ладонью, нагнулся к нему через стол.

– Вы.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, тем редким прямым взглядом, в котором только и есть, что правда. И этот взгляд понравился обоим, что обоих несказанно удивило. Первым опустил веки Гоцвеген. И откинулся к стене. Сегодня на нем был обтягивающий серебристый комбинезон с выпуклыми круглыми цветами, синими и красными, с золотой вышивкой по контуру. Изнутри эти узоры были подбиты синтепоном, чтобы выглядеть еще рельефнее.

Отдуваясь, Гоцвеген молвил:

– Вы ведь бывший военный, господин Хугебурка, не так ли?

– А что, это очень заметно? – вопросом на вопрос ответил Хугебурка.

Гоцвеген засмеялся:

– Не сомневайтесь! Вы настоящий офицер по безопасности. Фактически, вы – параноик.

Хугебурка молчал. Снова и снова он вызывал в памяти то, что на мгновение приоткрылось ему в странном пассажире, и пытался найти увиденному точное определение. Слово стучало в виски, требуя, чтобы его произнесли вслух. И Хугебурка еле слышно шепнул: «Тайна».

Это была тайна. Честная и опасная тайна, которую Гоцвеген оберегал так старательно, что даже у Хугебурки не возникало никаких конкретных предположений относительно ее смысла. Он просто понял: тайна есть. И это обстоятельство, в конце концов, странным образом его успокоило.

– Вы так и будете сидеть тут весь вечер? – осведомился Хугебурка грубовато. – Ваш ход, между прочим. И опять вы меня расколошматите!

* * *

Именно это и случилось. Кат Гоцвеген выиграл у Хугебурки в карты – и в тот раз, и в следующий. Компьютер умиротворенно моргал: «Курс ХЕДЕО-ОСНОВНАЯ. Сбоев системы нет». Калмине Антиквар изучал инструкции по технологии приготовления растворимых блюд из синтетических концентратов, а в свободное время делал какие-то таинственные упражнения для разработки больной ноги. Бугго царила на корабле, вроде бы ничем не управляя, но как будто освящая «Ласточку» своей светлейшей персоной и своим суверенным правом. Для полноты картины феодального благоденствия не доставало только комаров тихими задумчивыми вечерами.

Корабль шел на Хедео через десятый сектор; затем предстояло свернуть и, в обход Содружества, с которым у Эльбеи не установлены дипломатические отношения, двигаться прямо к цели. Границу десятого пересекли на восьмые сутки полета в середине дня, и тут у Гоцвегена сделалась мигрень. Он остался у себя в каюте, попросив, чтобы Антиквар принес ему туда чаю и немного сладкого, а обеда не нужно вовсе.

С подносом к пассажиру вошел, однако, не Антиквар, а Хугебурка. Он впервые был у Ката Гоцвегена и огляделся не без любопытства. Двухместная каюта, где прежде обитали курсанты Фадило и… – как ее звали? Хугебурка забыл – была завалена мягкими подголовными валиками самых разных расцветок и планшетками. Круг чтения Гоцвегена оказался обширный: от классических и духовных произведений до трактатов по геополитике и промышленной геологии.

Доккэ, любимец пассажира, при виде вошедшего чуть поднял голову от лап, утробно вздохнул и отвернулся.

Гоцвеген лежал, простертый на койке, полуприкрыв лицо платком. Под голову, под локти, под колени у него были подсунуты валики. Их гродафриксовая обивка по краям красиво драпировалась в складки, перетянутые шнуром. Валики выглядели как конфеты в пестрой обертке.

– А, – слабо сказал Гоцвеген из-под платка. – Господин Хугебурка! Пришли удостовериться, что я болен, а не изготавливаю втайне бомбы?

– Что-то в этом роде, – не стал отпираться Хугебурка.

– Нет, мне в самом деле нехорошо. – Гоцвеген отбросил платок, и Хугебурка подивился его виду: шерсть на лице пассажира потускнела, в темных глазах скакал подпаленным чертом… страх? боль?

– Фу ты, – выговорил Хугебурка искренне, – да вы, дружище, просто угасаете. Думайте-ка лучше о своей вилле. Через пару дней – все, полет окончен, и отныне – только розовый песок. И никаких хвойных деревьев, только лиственные.

Доккэ тихо скребнул лапой в своем углу и снова замер. Хугебурка поставил поднос на стол возле койки, сам налил для Гоцвегена чаю, еще раз поглядел на него встревоженно и вышел из каюты. Постоял у двери, размышляя и слушая, как ворочается больной и как ворчит его животное.

– Господин Хугебурка! – резко прозвучало по внутренней связи. Динамик оказался прямо у Хугебурки над ухом, так что он даже подскочил. – Зайдите в рубку, будьте любезны! – В голосе Бугго Хугебурка безошибочно распознал ярость.

Он почти побежал по коридору.

В экранчике переговорного устройства помещался молодой, чрезвычайно строгий офицерик в форме таможенных войск десятого сектора. Точнее, помещались его голова и верхняя часть плеч. Офицерик был белокожий – должно быть, хедеянец. Бугго смотрела на него, тщательно скрывая отвращение. Краем глаза заметив вошедшего Хугебурку, она указала ему на место рядом с собой. И вот они уже сидят рядком на дачном топчанчике, как дети, уличенные нянькой в злодейском умерщвлении пирога.

Офицерик говорил:

– Итак, госпожа Анео, вы продолжаете решительно утверждать, что все находящиеся у вас на борту грузы и пассажиры имеют вполне легальное происхождение?

– Да, – зло ответила Бугго. – Не вижу смысла подвергать мои слова сомнению. Уверяю, каждая гайка моего корабля снабжена соответствующим сертификатом, со всеми надлежащими подписями и печатями.

– Нас интересуют не гайки, – холодным тоном молвил хедеянец.

– Здесь мой старший офицер, – представила Бугго Хугебурку. – Прошу вас теперь переходить к сути ваших требований. Не сомневаюсь, что они вполне законны. Господин Хугебурка – более опытный человек, чем я. Он окажет всяческое содействие тому, чтобы я приняла правильное решение.

Офицерик перевел взгляд на Хугебурку и отсалютовал ему.

– По просьбе дружественного нам Одиннадцатого сектора мы производим досмотр всех кораблей, оказавшихся в нашем подъюрисдикционном пространстве. Должно быть, у вас отсутствует информация о происходящем в Одиннадцатом.

– Точно так, – высокомерно сказала Бугго.

– Ну разумеется… – Офицерик вздохнул совершенно по-человечески. – Одна из самых богатых планет Одиннадцатого – Арзао. Медь, никель. Залежи естественных удобрений. Народы Арзао процветают преимущественно благодаря экспорту специально культивированных почв.

Бугго мгновенно ощутила жгучий интерес к судьбам этой планеты, поскольку наше семейное дело – производство сельскохозяйственной техники, удобрений, минеральных добавок для почвы и т.д.

– Последние сто лет политическая ситуация на этой планете, к сожалению, крайне нестабильна, – продолжал молодой офицер. – Правительства часто сменяли друг друга; эти перемены сопровождались репрессиями и расправами… Полную информацию о так называемом «пожирании министров» вы найдете на сайте «Арзао. Политика. Перевороты».

– Очень хорошо, – сказала Бугго и сделала пометку у себя в планшетке.

– Шесть лет назад путем очередного кровавого переворота к власти на Арзао пришел Тоа Гираха, бывший доселе преподавателем в Военной Академии Арзао.

– А что он преподавал? – полюбопытствовала Бугго, не замечая, как морщится Хугебурка.

– Вся информация на сайте. У нас мало времени. Я рассказываю только основное.

– Что вам, жалко слово сказать?

– Стратегию организации тыла, – нехотя сообщил офицерик. – Прошу не отвлекаться на детали. Гираха вел очень жесткую внешнюю политику. В частности, он отменил все инопланетные концессии на разработку меди и селитры, а концессионеры попросту исчезли, и на запросы об их судьбе ответа так и не последовало. – Офицерик замолчал.

– Остальная информация на сайте, – негромко подсказал Хугебурка. – Да, мы поняли. Спасибо.

– Полгода назад Гираха был свергнут и бежал. По просьбе дружественного нам нового правительства Арзао мы помогаем в поисках диктатора, дабы он предстал перед международным судом по обвинению в преступлениях против человечности.

– Ясно, – сказала Бугго. – Чем можем служить?

Таможенный офицер помялся.

– По непроверенным данным… Госпожа капитан, прошу вас обратить особое внимание на слово «непроверенные». Это означает некоторую конфиденциальность нашего разговора.

– Угу, – сказала Бугго.

– Наши союзники с Арзао получили сведения о том, что бывший диктатор Гираха скрывается на Лагиди и что именно оттуда он попытается совершить перелет в секторы, приближенные к Одиннадцатому, где и затаится, выжидая, пока сможет вернуться и организовать новый переворот.

– Но ведь это только слухи? – уточнила Бугго.

– Ну… да. Мы имеем право таможенного досмотра вашего корабля, – офицерик показал бумагу. – С нашей стороны любезность – сразу сообщить вам цель наших поисков. С вашей же стороны будет крайне разумно сразу сообщить нам, не брали ли вы с Лагиди пассажиров. Этот акт доброй воли аннулирует самую возможность возникновения неприятностей.

– Я посоветуюсь со своим старшим офицером, – сказала Бугго. – Подождите.

И она отключила связь.

Хугебурка смотрел на нее выжидательно.

Бугго помолчала несколько мгновений, а потом взорвалась. Она вскочила с топчана и заметалась по рубке, скрежеща зубами и размахивая тонкими руками. Хугебурка безмолвно смотрел на ее острые локти, которые складывались то в тридцать, то в сорок пять, а то в двадцать градусов, и мучительно соображал.

С одной стороны, Кат Гоцвеген – точнее, Тоа Гираха, как полагает этот розовощекий таможенник, – кровавый диктатор (надо все-таки действительно посмотреть, что там на этом сайте!). Он обманул доверие Бугго, подверг «Ласточку» опасности быть конфискованной… И разве Хугебурка с самого начала не знал, что с этим холеным, щедрым пассажиром обстоит неладно?

Но с другой стороны, тот взгляд, которым они обменялись за карточной игрой, говорил Хугебурке о чем-то совсем другом. Гоцвеген убегал и таился не потому, что спасал свою шкуру. Имелась какая-то другая причина, еще более потаенная.

– Меня подставили! – закричала наконец Бугго. – Разве непонятно? Эти господа до сих пор не расстались с идеей отобрать у меня «Ласточку»! Гениально! Меня обвинят в сотрудничестве с каким-то там кровавым монстром, которого я знать не знаю, – и все, «прощайте, милые друзья, уходите вы в космос без меня»!

Хугебурка изогнул левую бровь, а правой немного пошевелил по-разному и в конце концов утвердил ее опущенной низко на глаз.

– Почему вы так волнуетесь? – осведомился он. – Если они и рассчитывали на то, что вы проявите неуместное юношеское великодушие и подвергнете себя риску ради незнакомого вам человека, к тому же – преступника, то ведь они жестоко ошиблись. Выдайте им их дорогого диктатора. Вы не обязаны жертвовать «Ласточкой» из-за Гоцвегена, будь он даже втрое более обаятельным.

– Что значит – «обаятельным»? – с подозрением прищурилась Бугго. – На что вы намекаете?

– Я не намекаю. Кат Гоцвеген – очень обаятельная личность, вот и все. Мы поддались его чарам, стоит это признать. Но он поступил с нами нечестно. Сказал бы правду с самого начала… а то – «вилла на Хедео»!

– Вилла, кстати, скорее всего, действительно существует, – пробормотала Бугго и снова вспыхнула: – Ну, я им покажу!

И она потянулась, чтобы включить связь. Хугебурка остановил ее, взяв за руку:

– Вы уверены?

Она вперила в него негодующий взор.

– Галлга Хугебурка, милостивый государь, вы полагаете, что я потратила полмиллиона экю и полгода жизни для того, чтобы остаток дней существовать на нелегальном положении? Я выдам Тоа Гираху, и пусть они хоть ломтями его нарежут.

Она решительно надавила кнопку. Офицерик замерцал и проявился.

– Позвольте ваше имя и номер подразделения, – сказала Бугго. – Мы будем сотрудничать.

– Младший командир таможенных войск Амести, подразделение «Акка-08», – представился он.

– Господин Амести, «Акка-08», – официальным тоном произнесла Бугго, – сообщаю вам о том, что на борту «Ласточки» находится пассажир, которого мы взяли на Лагиди с целью отвезти на Хедео. Он зафрахтовал наш корабль при соблюдении всех формальностей. Я готова предоставить для копирования все соответствующие файлы, а также могу предъявить бумажный подлинник. Полагаю, наша готовность к сотрудничеству должна служить для вас достаточным основанием поверить, что этот человек злостно ввел нас в заблуждение.

– Разумеется, – кивнул Амести.

– Пассажир будет немедленно арестован и передан вам. Готовьте шаттл.

Амести, разрумянившись еще больше, кивнул и отключился. Бугго повернулась к Хугебурке.

– Произведите арест, господин Хугебурка, – велела она.

Он хмуро поглядел на нее, чуть помедлил и вышел.

Кат Гоцвеген лежал у себя все в той же позе. Чая в чашке не было, печенье, раскрошенное, валялось по всей каюте.

– Кат Гоцвеген, – проговорил Хугебурка.

Пассажир чуть шевельнулся.

– Кат Гоцвеген, – повторил Хугебурка, – с этой минуты вы находитесь под арестом. Шаттл таможенных войск одиннадцатого сектора вот-вот пристыкуется к нам. Вы будете переданы властям Арзао.

Гоцвеген сел, потирая виски.

Хугебурка продолжал, не глядя на него:

– Если бы вы с самого начала рассказали правду вместо того, чтобы морочить нам голову и подвергать госпожу Анео опасности… У вас было время понять, что значит для нее этот корабль!

– Да, – глухо отозвался Гоцвеген, – но она была единственным капитаном в порту «Лагиди-6», кто так рвался улететь с планеты, что даже не стал бы наводить справки о пассажире. Поверьте, будь у меня выбор, я поступил бы иначе. Госпожа Анео – исключительная женщина.

– Вставайте! – приказал Хугебурка. – За вами наверное уже прибыли. Идемте.

Кат Гоцвеген, покачиваясь, поднялся на ноги и вдруг обхватил руку Хугебурки мягкими атласными ладонями, сразу обеими, и буквально повис на нем.

– Господин Хугебурка! – умоляюще заговорил арестованный. Его странные, тревожащие глаза так и впивались, как будто ласкали, сильно и настойчиво. – Господин Хугебурка! Одна только просьба.

– Ну, – сказал Хугебурка.

– Мои животные. Доккэ.

– Госпожа Анео любит живность. Она возьмет Доккэ себе, если сумеет его приручить.

Кат Гоцвеген быстро взглянул на своего любимца и поплелся следом за Хугебуркой.

Разгневанная Бугго даже не повернулась к арестованному, когда Хугебурка привел его в рубку и водрузил на кресле, которое тихо закачалось под грузным телом лагидьянца.

Лагидьянца, как же! Сразу надо было догадаться, что не бывает от природы такой шелковистой растительности, таких нежных оттенков. Камуфляж и обман – решительно все, от приятной внешности до сладких разговоров.

Бугго держала руки за спиной, то и дело нетерпеливо похлопывая ладонью о ладонь. Наконец в рубке появились Калмине и с ним младший командир Амести. Откланявшись несколько шутовским образом, Калмине сразу исчез.

Амести оказался куда менее внушительным, чем выглядел на экране: невысокий, бледненький, с точками взволнованного румянца на скулах. Едва очутившись в рубке, он стремительно обвел глазами помещение, примечая и запоминая расположение приборов, экранов, мебели, – видимо, этому его учили. И неплохо натренировали, подумал Хугебурка. Затем юноша быстро склонил голову перед Бугго.

– Еще раз здравствуйте, господин Амести, «Акка-08», – злым тоном приветствовала его Бугго. – С чего начнем?

– С документации, – ответил он.

Мановением руки Бугго сделала его обладателем микроносителя. Молодой офицер вдвинул носитель в свою планшетку, нажал кнопку копирования, а затем несколько минут, все так же стоя, пробегал глазами по строчкам.

– Все контракты в полном порядке, – сказал он наконец, поднимая взгляд на Бугго и сильно краснея. – И лицензия безупречна.

Бугго фыркнула:

– Естественно! Я не меньше вашего возмущена попыткой господина Гирахи втянуть меня и мой корабль в грязную нелегальщину. Забирайте арестованного и делайте с ним все, что сочтете нужным. Надеюсь прочитать полный отчет об этом на вашем сайте. Кроме того, я готова дать письменные показания. Прошу, в свою очередь, об ответном жесте: составьте для меня официальный акт об аресте и экстрадиции моего пассажира.

– Разумеется. Это входит в процедуру.

На миг вернулся Калмине – чтобы спросить, не желает ли господин таможенник чоги. Господин таможенник не ответил – он был занят. Наконец Бугго заполучила две копии желаемого акта и сразу их припрятала.

– Ну, забирайте, – радушно молвила она.

Таможенник огляделся в рубке, равнодушно скользнув взглядом по расползшейся в кресле фигуре Ката Гоцвегена.

– Кого забирать? – недоуменно спросил Амести.

Бугго сощурилась, белые завивающиеся ресницы встопорщились, особенно заметные на темном лице.

– Ну, я полагаю, вы явились сюда за господином Тоа Гирахой. И теперь, после того, как мы с вами вволю покатали взад-вперед возок с любезностями, пора и расставаться. Мне – официальный акт, а вам – ваш дорогой преступник.

– Но… его здесь нет, – все больше терялся Амести.

Бугго подошла к нему вплотную, встала, расставив ноги и туго растянув на коленях узкую юбку.

– Вас интересовал пассажир, которого мы взяли на Лагиди?

– Да.

– Вот он. – Бугго широким жестом указала на Гоцвегена. – Собственной персоной. Наш пассажир. Теперь он ваш, господин Амести. Можете сварить из него суп, если это поможет вашему продвижению по службе. Лично я буду только рада.

В третий раз всунулся Калмине – с кипящим чайником на подносе.

– А вот и чога, – объявил он.

Бугго тихо, горлом зашипела. Калмине невозмутимо пожал плечами, поставил поднос и вышел.

– Вернемся к делу, – сказал Амести. – Нам нужен ваш пассажир с Лагиди.

– Да вот же он! – закричала Бугго. – Перед вами!

И тут молодой офицер страшно побледнел. Приблизив лицо прямо к лицу капитана, так что они едва не соприкоснулись носами, он зашипел не хуже самой Бугго:

– Вы издеваетесь?

– Увы!

– Кого вы хотите мне подсунуть?

– А кого вам надо?

– Вы хоть знаете, как выглядят представители их расы?

– Откуда? Откуда мне это знать? Я летала в Шестом секторе! Я не летала в Одиннадцатом!

– Ну хоть на картинке, а? Ни разу?

– Я не изучаю то, что не относится к моей работе!

– А зря!

– Может быть!

– Это не он!

– Почему? У вас есть его портрет? Покажите!

– Я вам без всякого портрета говорю – это не он. – Офицерик опустился на кресло и закрыл лицо руками. Потискав пальцами себе виски и щеки, он собрался с мыслями и закончил: – На Арзао живут люди без всякой растительности на теле. Лысые. У них грубая светлая кожа, хорошо приспособленная к местным условиям. В частности, к спектру тамошнего светила. И ростом они куда меньше. Можно провести экспертизу, но простой визуальный осмотр позволяет утверждать: ваш пассажир принадлежит к совершенно другой расе.

– Так, – зловеще протянула Бугго и снова посмотрела на Гоцвегена. – Очень плохо, правда? Ужасно. Давайте его пытать. Пусть скажет, где диктатор Гираха. Вдруг он знает?

Гоцвеген чуть приподнял верхнюю губу. Не то усмехался, не то собирался заплакать.

– И так все ясно, – вмешался Хугебурка.

Все трое повернулись к нему.

– Если и существует нелегальный пассажир, то он прячется в багаже, – пояснил свою мысль старший офицер «Ласточки». – Больше негде. Забыли, какие контейнеры он внес на борт? Не то что человек, там мамонт поместится.

– А погрузкой занимались исключительно его лакеи, – вспомнила Бугго. – Моим людям он и пальцем не позволил к своим вещам притронуться. Что, не так все было, господин Гоцвеген?

Арестованный отвернулся и промолчал.

Хугебурка дал Бугго купленный перед вылетом лучевик.

– Посторожите его и попейте пока чаю, а я провожу господина Амести в грузовые трюмы.

Гоцвеген проводил уходящих тоскливым взглядом, а потом закрыл глаза и провалился в молитву. Бугго молча сидела перед ним и ощущала кипение своей ярости. Ей безразлично, насколько кровавым был диктатор Гираха; но он воспользовался ею, Бугго Анео, как предметом, как безмозглым орудием, обвел ее вокруг пальца, словно она – глупая девчонка, никчемная дура, а не самый ловкий и решительный капитан из всех, кто только приземлялся в порту «Лагиди-6»… При воспоминании о комплиментах, которые расточал ей Кат Гоцвеген, она скрипела зубами.

Не поднимая век, Гоцвеген вдруг сказал:

– Простите.

* * *

Тем временем Хугебурка спускался с Амести в трюм и вел по дороге весьма извилистую беседу.

– Госпожа Анео, как вы уже имели случай видеть, весьма щепетильна во всем, что касается документации… Но случаются обстоятельства…

Молодой офицер остановился на несколько ступенек ниже своего собеседника. Лампа освещала его неприятно-розовое лицо сбоку.

– Вы хотите сообщить мне о каких-то обстоятельствах конфиденциально?

– Именно, – подтвердил Хугебурка. – Буду полностью откровенен. Финансовая ситуация на «Ласточке» перед нашим вылетом сложилась таким образом, что у нас не было времени оформить кое-какие второстепенные документы.

– Вот как?

– Да. Это не имеет отношения к вашему делу. Я ставлю вас в известность просто для того, чтобы вы представляли себе картину наиболее полно.

– Вот как?

– Да. Мы были на грани разорения. Капитан Анео торопилась. По-своему она была совершенно права, хотя со стороны это, конечно, выглядит довольно опрометчивым шагом…

– Значит, вы ее оправдываете?

– Да. Я поддержал ее, когда она принимала решение.

– Послушайте, господин Хугебурка, о каких документах вы все время говорите? Я ничего не понимаю.

– Я еще не сказал? Несколько животных. Что-то вроде собаки, пара птичек и ящерки. Все в клетках, либо на цепи. Вполне здоровые животные, и нет никаких предпосылок к тому, что они начнут бесконтрольно размножаться.

Молодой офицер вдруг ощутил сильное головокружение и вместе с тем усталость.

– При чем тут животные?

– Я уже сказал, что не при чем, – невозмутимо подхватил Хугебурка. – Так, несколько домашних питомцев. Но мы не успели оформить на них всю необходимую документацию в ветеринарной таможне.

– Это все? – спросил Амести, не веря своим ушам. – Вы издеваетесь, да?

– Нет, – ответил Хугебурка. – Но я постоянно держу в уме то, что вы – таможенник. Ваш долг – знать о нашем грузе все. Все детали и обстоятельства. Это поможет вам быть объективным.

– А вы, значит, способствуете? – выговорил Амести, как он надеялся, насмешливым тоном.

Хугебурка не позволил себя смутить:

– Именно.

Несколько часов они ходили среди контейнеров. Амести лично проверял каждый ручным сканером и некоторые даже распорядился вскрыть. Ни намека на то, что там прячется или когда-либо прятался живой человек.

Проведя в душном трюме достаточно времени, чтобы полностью одуреть, оба выбрались наверх и направились к жилым каютам. Почти все они стояли запертыми. По требованию таможенника Хугебурка отворял их по очереди. Они были пусты. В одной находились животные. Крупный зверь в попоне, привязанный в углу, за птичьей клеткой, вылизывал себе заднюю лапу. При появлении визитеров он не прекратил своего занятия и только испустил негромкое горловое рычание.

В соседней каюте они обозрели логово Калмине и уличили того в тайном хранении двух бутылей арака.

– Вот вам и контрабанда, – сказал таможенный офицер и вытер лицо рукавом. – Досматриваю уже шестой корабль. Как сквозь землю провалился этот Тоа Гираха.

– Может, он давно умер?

– Такие, как он, умирают с очень большим грохотом, – убежденно молвил юноша. – Вы почитайте сайт, почитайте. Посмотрите картинки. Поймете. Нет, он жив и где-то прячется.

– Непременно посмотрю картинки, – заверил Хугебурка. – А теперь давайте подумаем, как будем извиняться перед госпожой Анео и господином Гоцвегеном. Он-то, бедный, вообще пострадал безвинно.

– Кстати, почему он не возмущался, когда его арестовали? – спохватился офицерик.

Хугебурка захихикал, некрасиво растянув длинный рот.

– Он всю дорогу трясся из-за ветеринарных справок. На некоторых планетах очень серьезные законы насчет нелегального провоза фауны.

– Вот до чего ящерки могут довести, – сказал Амести, и оба рассмеялись.

Чем ближе подходили они к рубке, тем менее хотелось им входить и объявлять об ошибке. Хугебурке-то что, а вот таможеннику Амести придется еще и извиняться. Он покраснел так, что глядеть было боязно.

– Господин Гоцвеген, – произнес юноша отчетливо и громко, – от лица таможенных войск Десятого сектора приношу вам глубочайшие извинения. Нас оправдывает только ваше молчание. Если бы вы сразу сказали, что дело в животных…

Кат Гоцвеген вдруг сместился в кресле на сторону и тяжело рухнул на пол. Он потерял сознание.

В суете Бугго и Амести обменивались аннулирующими документами (попросту сделать вид, что ничего не произошло, они не могли, согласно устава таможенной службы), жали друг другу руки и торопились расстаться. Хугебурка с Антикваром брызгали на пассажира конфискованным араком и тащили тяжелое тело Гоцвегена в каюту, где обкладывали валиками и вообще устраивали как можно комфортнее.

Наконец все завершилось. Шаттл унес сконфуженного таможенника, а «Ласточка» продолжила полет.

Бугго чувствовала себя ужасно. Зная об этом, Хугебурка принес ей стакан с араком.

Бугго напилась с первых же трех глотков и готова была разрыдаться.

– Почему я так поступила? Ну почему?

– Как?

– Ведь мне нравился Кат Гоцвеген! Но стоило кому-то предположить, что он негодяй, как я тут же поверила. Даже не сказала: не может быть, это ошибка, недоразумение… Нет, я поверила какому-то таможеннику и сразу согласилась выдать пассажира!

– Не понимаю, что вас огорчает, – сказал Хугебурка невозмутимо. – Вы имели все основания чувствовать себя оскорбленной. В конце концов, Кат Гоцвеген злоупотребил вашим доверием.

– Но ведь оказалось, что это не так! – всхлипнула Бугго.

– Вы уверены?

Бугго подняла распухшие глаза.

– В чем я уверена или не уверена?

– В том, что Кат Гоцвеген не провозит на вашем корабле какую-то злостную контрабанду, не поставив вас в известность?

Бугго быстро, жадно допила, трезвея с каждым глотком. Хугебурка налил ей еще полстакана.

– Например: почему он грохнулся в обморок? – сказал Хугебурка.

– Понервничал.

– Ну да. Он спокойно сидел, пока мы производили обыск. Он и глазом не моргнул, когда его арестовали по обвинению в преступлениях против человечности. А потом упал без чувств.

– Послушайте, господин Хугебурка, чего вы от меня добиваетесь? Психоанализа? Если вы что-то знаете, то говорите. Я все равно не догадаюсь.

– Просто я хочу сказать, что наш пассажир не настолько невинен, как, по простоте душевной, решил милейший господин Амести.

Бугго вскочила.

– Идемте к нему. Идем! Сразу все и выясним.

В каюте у Гоцвегена все было по-старому: разбросанные книги, пуфики, сам Гоцвеген – на койке, верный Доккэ – на полу, у постели хозяина.

– Простите, что не встаю, – слабым голосом проговорил Гоцвеген. – Мне дурно.

– Лежите, – милостиво позволила Бугго. – Мы разместимся на полу, с вашего позволения.

– Возьмите пуфики, – посоветовал Гоцвеген чуть тверже.

– А я на верхнюю койку, если не возражаете, – бодренько сказал Хугебурка и почти сразу улегся, свесив вниз голову, чтобы видеть своих собеседников.

– Таможня нас пропустила, – сказала Бугго. Она катала ладонью пружинистый валик и рассеянно любовалась узорчатой тканью обивки. – Но кое-что осталось невыясненным. Так, между нами. Неофициально.

– Вы подумали, что я действую заодно с теми типами из «Лилии Лагиди», которые хотели отобрать у вас корабль, – сказал Гоцвеген. – Поверьте, я не осуждаю вас.

– Капитан больше так не думает, – вставил Хугебурка. – Она знает, что к «Лилии Лагиди», вы не имеете никакого отношения.

– Слава Богу, – вздохнул Гоцвеген.

Доккэ заворчал и устроился удобнее, зарывая голову между лап.

– Расскажите о диктаторе Тоа Гирахе, – сказал Хугебурка. – Чем так дорог вам этот человек, что вы готовы были отдать властям себя вместо него?

Бугго замерла – окаменела. Как будто все мышцы у нее парализовало. Она не могла пошевелить даже пальцем.

А Хугебурка продолжал невозмутимо:

– Говорю же вам, опасность миновала. Можете рассказывать.

– Но я не смею… неловко, – отозвался Гоцвеген, странно кося глазами. – Он мой близкий друг. Я восхищался тем, что он делал для своей планеты…

– А как же кровавые расправы? – спросил Хугебурка.

– Действительно, были беспорядки в провинциях… Но это долго рассказывать.

– Ничего, теперь у нас есть время, – настаивал Хугебурка.

– Слушайте, но я же не могу… – прошептал Гоцвеген.

– Ладно, – согласился Хугебурка. – Поговорим о другом.

– О чем?

– О сверхъестественных способностях вашей собаки. – Хугебурка подался вперед и свесился почти до середины туловища. Гоцвеген неотрывно смотрел в его перевернутое лицо.

– Это не собака, – сказал Гоцвеген.

– Естественно! – воскликнул Хугебурка, блеснув зубами. – Какая собака сумела бы отвязать цепь, отпереть дверь, войти в каюту с клетками для птиц, запереть там дверь – заметьте, на ключ – а потом привязаться в самом темном углу! И вот, пожалуйста, стоило таможеннику улететь, как верный пес – тут как тут, снова проделал трюк с дверью и вернулся к больному хозяину.

Завершив тираду, Хугебурка с облегчением хлопнулся на спину на своей койке. Глядя в потолок, он заключил:

– И труды по геополитике, вероятно, тоже ваша собака читает.

И тут Доккэ сел, потер передними конечностями уши и проговорил низким, глуховатым голосом:

– Вот именно.

Бугго взвизгнула и отскочила к стене. Ее как будто швырнуло внезапным, резким порывом очень сильного ветра: мгновение назад она сидела у койки Гоцвегена – и вот уже жмется в углу, едва переводя дыхание.

Хугебурка захохотал. Гоцвеген закрыл глаза, а Доккэ повернул голову к Бугго и сказал:

– Простите.

Хугебурка помахал сверху бутылкой, и Бугго пошла на этот призыв, как на маяк.

– Я, пожалуй, переоденусь, – заметил Доккэ.

– Ваши вещи в контейнере, – сказал Гоцвеген. – В красном. На дне. В них завернута посуда, так что они, наверное, немного помялись.

– Вы даже это предусмотрели! – восхитился Хугебурка.

– Да. В крайнем случае я сказал бы, что взял в качестве ветоши кое-какие тряпки своих лакеев, – пояснил Гоцвеген.

Завладев ключами, Доккэ вышел из каюты. Странно было видеть его в собачьей попоне и ошейнике, идущим выпрямившись, на двух ногах.

Едва за ним закрылась дверь, как Гоцвеген повернулся набок и заговорил:

– Выслушайте меня, госпожа капитан! Ну да, я обманул вас. Я воспользовался вашим положением. Мне необходимо было спасти Тоа, а вы почти ничем не рисковали. В крайнем случае вы бы нас выдали, но к этому мы были готовы.

Бугго молча глотала арак, пока Хугебурка не отобрал у нее бутылку. Затем она снова устроилась на полу среди валиков.

– Кому принадлежала идея с домашними животными? – поинтересовался Хугебурка.

– Мне, – скромно ответил Кат Гоцвеген.

В каюту вернулся Тоа Гираха. Он был невысоким, коренастым и казался почти квадратным из-за покроя одежды: и брюки, и сюртук, с пышными сборками, были разрезаны на десяток лент, схваченных снизу широкими манжетами; в разрезы выглядывало нижнее белье из плотного белого шелка, также пышное, собранное в складки. Широкий твердый пояс охватывал плотную талию бывшего диктатора. У него было сероватое, грубое лицо с узкими темными губами и совсем короткие, жесткие серые волосы на голове. В облике Гирахи Бугго не усмотрела ничего забавного или милого, в противоположность зверю Доккэ; напротив, с первого взгляда он внушал желание держать строгую дистанцию.

Бывший диктатор без улыбки кивнул всем находящимся в каюте и занял место у двери. Он не стал садиться.

– Могу я спросить о цели нашего полета? – осведомилась Бугго. – О настоящей цели?

– Как и было сказано, Хедео, – ответил Тоа Гираха. – У меня там вилла на берегу Аталянского моря. Неужели Гоцвеген вам не рассказывал?

* * *

Теперь за офицерским столом обедали четверо. Калмине Антиквар, жулик опытный, но без размаха, вопросов не задавал, щурился с понимающим видом и строил предположения насчет того, как новый пассажир мог очутиться на «Ласточке». Как-то раз Бугго, встретив Антиквара в коридоре, остановила его, сжала ему руку чуть ниже локтя и многозначительным тоном поблагодарила за понимание. Калмине, хоть ничего и не понимал, покивал серьезно и с тех пор еще больше уважал своего капитана.

Тоа Гираха был собеседник интересный и, как правило, немногословный. Бугго говорила с ним о селитре и культивированных почвах, которые вывозились с Арзао. Ее интересовали технологии, состав удобрений, планеты-покупатели. Она являла такую заинтересованность и осведомленность, что Гираха становился в своих ответах все лаконичнее и в конце концов спросил:

– Вероятно, вы планируете какие-то выгодные для вас деловые контакты с Арзао в том случае, если я вернусь к власти?

– Разумеется! – сказала Бугго.

– Вы не смотрели сайт «Арзао. Перевороты»? – с тихим фырканьем, от которого раздулись ноздри, полюбопытствовал Гираха.

Бугго пожала плечами.

– Как-то все некогда.

Гираха выдохнул:

– Может, это и к лучшему. Там много неправды, хотя кое-что соответствует действительности.

– Например?

– Например, инопланетные концессионеры. Мои предшественники раздавали акции богатейших рудников за взятки и политическую поддержку, благодаря чему прослыли борцами за демократию. Я – другое дело.

– А кто вас поддерживал? – поинтересовался Хугебурка, тасуя колоду.

– Отчасти – военные. Во всяком случае, почти весь высший комсостав. Несколько крупных промышленников. И, как ни странно это прозвучит, привилегированные учебные заведения. Я обещал молодым людям работу по специальности.

– И как? – Хугебурка стал раздавать кругляши.

– Довольно успешно. У меня почти не было безработицы. После национализации рудников потребовалось много автохтонных химиков, биотехнологов, геологов, бурильщиков… Мне пришлось отправить в забой сотен семь, может быть, восемь свободомыслящих хрипунов, которым не нравилось, что в правительстве многие носят военную форму. Не знаю, чем так плоха военная форма. На Арзао она очень красивая. Я расстрелял министра тяжелой промышленности Арзао, повесил премьера…

– А почему премьера повесили, а не расстреляли? – заинтересовалась Бугго.

– Во-первых, предателей вешают, а не расстреливают, – сказал Гираха невозмутимо. – А во-вторых, премьером была женщина… – И после короткой паузы продолжил прежним, повествовательным тоном: – Кроме того, я распорядился публично пытать шефа общепланетной безопасности. И до сих пор не жалею об этом.

– В каком смысле – публично? – удивилась Бугго.

– В том, что велась прямая трансляция по всепланетному стереовидению. Этот гаденыш рассказал много поучительного. Я полагал, что гражданам Арзао нелишне узнать, как и почем их продавали.

– Похвально, – сказал Хугебурка, морщась в свои кругляши. Ему чудовищно не везло в игре.

Твердое лицо бывшего диктатора повернулось к нему. Никаких эмоций не отражалось в резких, грубых чертах.

– Вас не очень огорчит, господин Хугебурка, если я начну ход с черной «короны»? У вас ведь есть «секировидка»?

– Чтоб вам лопнуть, ваше превосходительство! – Хугебурка впал в ритуальное отчаяние проигрывающего.

– Я так и думал, – невозмутимо сказал Гираха. – Я это предвидел.

И пока Хугебурка шевелил губами, подсчитывая среди своих кругляшей проигрышные очки, Гираха выложил перед Бугго два «скафа», оставшись, несомненно, с красной «лапкой». Гоцвеген, не сделавший еще ни одного хода, рассеянно прикидывал, стоит ли вообще вступать или лучше сразу бросить кругляши в корзинку.

– А эти ваши, хрипуны, – сказала Бугго, созерцая «скафов», – что они делали?

– До того, как угодили в забой? Выступали на митингах, выпускали газеты… Преимущественно это были средние держатели акций тех рудников, что я национализировал. В основном – образованные и неглупые люди. Из тех, кого в университетах обучили грамотно потреблять достижения культуры. Им хотелось регулярно получать небольшую прибыль и ходить в театр.

– А вам их не жаль? – Бугго пустилась на провокацию. – В конце концов, их желание по-человечески вполне понятно.

– Знаете, в какую разъяренную, брызжущую слюной гадину превращается мирный интеллигент, стоит погнать его на работу? Что вы уставились на «скафы», госпожа капитан, – нечем крыть?

– Может быть, – сказала Бугго, забирая кругляши. – Вы и в самом деле кровавый зверь. Ну, рассказывайте.

– Они пытались сколотить оппозицию. Искали поддержки у младшего комсостава, склонили на свою сторону декана университета почв и семян, развесили листовки с дурацкими обещаниями. В одной провинции им поверили и подняли мятеж. Меня вынудили отправить туда войска. После этого я счел себя оскорбленным и арестовал всю оппозицию. Все было проделано за одну ночь. Эти господа получили бесчеловечные железные кандалы на ноги и замечательное кайло в нежные ручки. И больше – никакой оппозиции… Я выиграл.

И он открыл свои кругляши. У него действительно была красная «лапка».

– А инопланетные концессионеры – куда они исчезли? – спросила Бугго. – Вы откроете нам тайну века?

– Ни за что, – сказал Тоа Гираха. – Пусть хоть что-то останется в неприкосновенности.

Бугго махнула рукой:

– Еще по одной?

Сдавал на этот раз Гоцвеген. Пока все изучали новую конфигурацию, Тоа Гираха сложил свои кругляши в корзину.

– Пас, – сказал он. – Не повезло.

– Вы считаете, что делали все правильно? – заговорил Хугебурка. – И когда вернетесь, то все повторите в точности как было?

Гираха встал из-за стола, выпрямился. Было очень заметно, что он имеет привычку стоять так подолгу.

– Я благодарю вас за то, что верите в меня, – произнес он. – И в то, что я вернусь на Арзао. Да, я делал все правильно. Да, я попирал великие принципы гуманотолерантности. Почему-то прекраснодушные рыхлозадые господа полагают, будто возможна сильная держава – держава, которую не разворовывают, не смеют разворовывать! – без преследования инакомыслящих, без оппозиции, отправленной на бессрочную каторгу, без высланных с планеты или пропавших без вести пришельцев, которые никогда не устают вынюхивать, нет ли дармовой поживы! Не говоря о закрытых стереостанциях, где вечно болтают разную чушь. Я даже не требовал, чтобы они меня восхваляли. Я добивался, чтобы они хотя бы ездили в те места, откуда вели свои бойкие репортажи, а не лепили пейзаж с помощью компьютерной стереомультипликации… На сайте, кстати, есть снимок, где я лично прикладом разбиваю камеры на станции «Свободная Арзао», – так вот, это не монтаж, а чистая правда.

Он откланялся и вышел.

– О Боже! – восхищенно сказала Бугго и повернулась к Гоцвегену: – А где вы с ним познакомились?

– На Арзао, – ответил Гоцвеген. – Я там учился. Моя специальность – «сравнительное межпланетарное литературоведение». А он изучал экономические аспекты военного дела. На Арзао очень сильные университеты. – Он подался вперед и стиснул руки, не замечая, как твердые кругляши врезаются в ладони. – Вы даже не представляете себе, что это за человек! Понимаете, это личность. А на него посягает свора разозленных ничтожеств, у которых он поотнимал сладкие конфетки. Вы думаете, они, эти демократы, не расправляются со своими противниками? Ого! Аварии, обвинения в торговле наркотиками, несчастные случаи. Кое-кого просто вышвырнули с работы, а потом арестовали за нищенство и мелкие кражи. По крайней мере, если Гираха отправлял кое-кого под суд, то прямо говорил – за что и для чего.

– Думаете, он вернется к власти? – спросила Бугго.

– Почти уверен, – отозвался Гоцвеген.

Бугго хлопнула ладонями по столу, рассыпав кругляши.

– Ладно, – сказала она, – так и быть. Прощаю вас за то, что надули меня, сволочи. Только не рассказывайте никому всей правды о том, как капитан «Ласточки» Бугго Анео спасла бывшего диктатора Арзао Тоа Гираху!

Часть третья

И это действительно осталось тайной на многие годы. Гираха, проклинаемый и неуловимый, скрывался на хедеянской вилле несколько лет, дожидаясь, пока демократическое правительство доведет его родную планету до состояния полного экономического хаоса, чтобы затем внезапно оказаться там, прямо в эпицентре событий, и взять власть голыми руками. В день, когда стало известно о высадке Гирахи, с Арзао панически взлетели сотни шаттлов – как мухи с тухлятины, которую вдруг пнул энергический сапог. Кое-какие шаттлы были сбиты и сгорели в околопланетном пространстве, но те, кто хорошо знал Гираху, понимали: это так, слабенькая акция устрашения.

Бугго держала у себя в каюте снимок: Тоа Гираха разбивает камеры и экраны стереовизионщиков. Оказавшись в родительском доме, она извлекла этот снимок из материалов сайта «Арзао. Исторический архив» и водрузила на стену бывшей детской, где теперь обитала. Скажу не без гордости: я был первым после Хугебурки и Гоцвегена, кто узнал подлинную историю спасения диктатора Гирахи. Тетя Бугго подробно описала ее в своем «ретродневнике», как она называла тетрадь, куда заносила воспоминания.

Случалось, я просиживал у тети Бугго по целым дням. Моя немая нянька неизменно таскалась в таких случаях за мной и устраивалась сидеть на полу у двери, пока мы с теткой читали записи и разговаривали. Не знаю, какие мысли бродили тогда в нянькиной голове. Она была преданной и свирепой, а лицо у нее было неподвижное и грубое. Почему-то мне всегда казалось, что она, потеряв язык, долго отучала себя улыбаться.

Тетя Бугго учила меня играть в кругляши и длинные кости, показывала, как выглядят жульнические костяшки и как передергивать пачку при сдаче кругляшей, так что со временем я стал изрядный шулер и даже побивал в этом искусстве свою тетушку.

В детские годы я практически не встречался с людьми вне нашего дома и сада и потому впоследствии многие внешние мнения нашел более чем странными. С другой стороны, детство и ранняя юность совершенно не подготовили меня к тому, чтобы вести легкие беседы на общепринятые темы. У нас, как выяснилось потом, обсуждалось что угодно, кроме «общепринятого», – отсюда понятно, как легко можно прослыть человеком со странностями.

С сестрами я, правда, почти не разговаривал и воспринимал их, скорее, как красивую антуражную подробность; но прочие – дед, отец, старший брат Гатта, тетя Бугго, моя нянька и несколько избранных приживалов – постоянно находились в фокусе моего детского внимания. Иногда я сам себе казался эдаким составным человечком, у которого нет ничего своего: это у меня от брата, то я позаимствовал у тетушки, а иное унаследовал от деда (в частности, дурное обыкновение во время чтения, замечтавшись, открутить пальцами от уголка книжного листа кусочек, скатать его в шарик и сжевать – если книга попадалась волнительная).

Иногда я думаю вот о чем: не превращается ли порой счастливое детство в своего рода ловушку? Слишком уж мы привыкаем к этому даровому празднику, когда довольно только бывает открыть глаза, чтобы все тебе было в готовности, ожидая лишь твоего пробуждения: и стол с подарками, и цветы на окнах, и музыка в саду, и ласковые люди вокруг. Оказавшись во внешнем мире, не сразу и поймешь, что отныне ради праздника придется долго и тяжко работать, и не кому-то, а тебе самому. Поначалу чувствуешь себя обманутым: открыл глаза – а вокруг все те же крашеные стены казармы Космической Академии, все та же вторая койка с храпящим на ней соседом, все та же недописанная курсовая в чиненом-перечиненном компьютере – и никому нет дела до того, что у тебя именины.

Потом к этому привыкаешь, конечно. Гатта сказал мне как-то, что с ним было все то же самое. Ощущение огромного надувательства прошло только после того, как у него появились собственные дети. Только тогда он вполне научился творить обстановку, в которой возможно чудо. А я до сих пор умею только вспоминать.

Это было то невозвратное и кажущееся огромным – а на самом деле довольно короткое – время, когда отец и тетка были сравнительно молоды, дедушка – жив, а мои сестры и брат – юны и прекрасны, не тронуты ни обидами, ни шрамами.

Праздновали именины Одило, старшей сестры, самой носатой из всех отпрысков нашего отца; она устрашающе походила на тетю Бугго. Собрались в саду, таком же огромном, беспорядочном и старом, как и дом; этот сад был необходимой принадлежностью нашей жизни. Явилось множество гостей: какие-то служащие отцовской компании с семьями, подруги Одило по учебному заведению, также с семьями, некоторые отдаленные наши родственники, смутно вспоминаемые дедушкой, а также разные безымянные личности, которых никто не приглашал, – эти сунулись к нам запросто, из любопытства, желания «повращаться», а может, и что-нибудь спереть из посуды, поскольку мы никогда не пользовались тонкими пластиковыми тарелками и подавали только на стеклофаянсе с настоящим глазуревым покрытием.

Но кем бы ни были все эти гости, дом и сад поглощали их, навязывая, пусть на короткий срок, наши мнения и представления. И потому ничего чуждого, внешнего они с собою вносить не смели, но безропотно и даже как будто охотно подчинялись нашим правилам и образу мыслей. Полагая, что это в порядке вещей, я ничуть не удивлялся, видя совершенно незнакомых людей беседующими о райской природе деревьев или свойствах тотемного животного (насколько, скажем, потомки оленя могли унаследовать черты предка, и родится ли среди нас женщина, способная становиться оленем). Сами они весьма удивлялись увлечению, с которым обсуждали подобные вопросы. Окружающее как будто выхватывало их из повседневности и насильно вносило в иной мир, отъединенный от обыденного надежными оградами.

Наш сад располагал не столько к созерцанию, сколько к действию и осмыслению. За ним не то чтобы не ухаживали – но это происходило крайне нерегулярно, причем каждый новый садовник чудил и самовыражался по-своему, пытаясь уничтожить труды своего предшественника, что далеко не всегда ему удавалось. Один требовал, чтобы природа подчинилась искусству, выстригал везде фигурные кусты и высаживал узорчатые клумбы; второй давал растениям полную свободу, но уснащал при этом садовые дорожки и кусты разными ловушками, вроде гротов в виде огромной каменной головы с разинутой пастью, готовой проглотить неосторожного, или романтических прудов и колодцев, куда запросто можно провалиться и переломать себе ноги. Постепенно эти западни оплетались вьюнками и плющом, зарастали ряской и осокой, отчего становились все менее заметными и, следовательно, более опасными.

Некоторые фонтаны били вверх довольно энергичными струями, но имелись и такие, что давно засорились, зацвели и сделались приютом потешных пестрых тритончиков. Там удушающе пахло тиной, но, если притерпеться к запаху, то можно проводить, наблюдая, целые часы, и никогда не надоест.

Настоящими знатоками нашего сада были увечные кентавры-музыканты, те самые, что обитали в павильоне. В пору праздников они немного внимания уделяли разговорам и прогулкам, поскольку преимущественно развлекали гостей духовой музыкой.

Мы с Гаттой сидели на каменной лавке, куда вынесли из дома подушки. Сотни их валялись на холодных замшелых скамьях и сыроватой траве. Несколько таких шелковых подушек, скользких и упругих, как желе, все время норовили из-под меня выползти, потому что я непрерывно ерзал. Гатта с достоинством ел фрукты из вазочки, а я любовался его профилем и весь перемазался сладостями. Музыка плескалась в другой части сада. В зависимости от прихотей ветра, она то обдавала нас душистой волной, то как будто иссякала.

С нами были еще две девушки – подруги Одило, и мужчина средних лет, очень черный и с рыжими волосами. Мы так и не поняли, приходился он кем-нибудь одной из девушек или оказался рядом с ними случайно. Они тоже что-то жевали и пили. Мужчина вежливо похвалил наш сад.

– Очень большой участок. Замечательно, что ваш дед оставил здесь живые растения. Любой другой на его месте построил бы здесь второй дом. Но ваш дед – вообще исключительная личность.

Что-то в этом человеке дребезжало неприятным диссонансом, но я был совершенно спокоен, зная, что Гатта устранит нежелательное. Мой старший брат умел ставить людей на место, если в этом возникала необходимость, и гармония тотчас восстанавливалась.

– Для чего бы нам понадобился второй дом? – спросил Гатта.

– Продать, сдавать внаем. Устроить отель, наконец, – ответил рыжий. – Это огромные деньги.

Всем стало неловко. Гатта чуть покривил рот и сказал:

– Человек не должен жить без деревьев, потому что деревья напоминают ему о Боге.

– Разве только деревья? – удивилась одна из девушек. Сейчас я предполагаю, что она была очень красива и что Гатта ей нравился.

– Деревья никогда не были изгнаны из рая, – пояснил Гатта. – В отличие от прочих живых существ, они безгрешны и до сих пор находятся в раю. Кроме одного дерева, которое было проклято Иезусом.

Хорошенькая девушка продолжала удивляться, и Гатта добавил:

– Деревья безответны. Дерево не может ни возразить, ни укусить, ни убежать. Говорят, диктатор Тоа Гираха казнил двух землевладельцев за массовые вырубки.

– А это правда, что ваша тетя была его любовницей? – спросил рыжий.

Гатта сказал:

– В любом другом месте я бы вас пристрелил.

Девушки тихо засмеялись, но я знал, что Гатта не шутит.

– Как можно одновременно находиться и здесь, и в раю? – заговорила вторая девушка. Она тоже была симпатичная. Из таких, что любят читать и ведут записи в толстых тетрадях.

– Это таинственно, – сказал Гатта. – Сад есть отражение рая, его подобие, пусть даже многократно искаженное. Рассуждать о подобии рая как о банальной недвижимости, подсчитывать прибыль от его эксплуатации и продажи – пошло и непристойно.

После этих слов Гатта строго доел фрукты и отставил вазочку. Красивая девушка смотрела на него с восхищением.

Рай, его местонахождение, способы его явления людям, малейшие намеки на него, – все это было любимой темой для размышлений моего брата, и я уже предвкушал, что сейчас он расскажет что-нибудь новое, до чего додумался или что вычитал из книг, но Гатта вдруг вскочил, схватил обеих подруг за ручки в тонких, скользких перчаточках и помчал туда, откуда доносилась музыка, а я побежал за ними следом, дважды споткнувшись о подушки и налетев лбом на дерево.

Маленькой стаей юных зверьков с горячими телами мы миновали высаженные тремя нефами лорнские деревья с их золотыми стволами и широкими, почти черными листьями, похожими по форме на карнавальные маски с удлиненными резными висками, и выскочили на поляну.

Она была неровной и чуть задиралась вверх, к холму, где белел павильон. Трое кентавров, расположившись на склоне в живописных позах, с заплетенными хвостами и раскрашенными копытами, лирически дули в старые полковые трубы, которые чуть дребезжали, вызывая в душе щемящее сладкое сожаление о чьих-то чужих, несбыточных грезах.

Гости танцевали на краю, но больше из вежливости, потому что главное происходило перед самым павильоном и требовало для своего осуществления почти всей поляны целиком: наша тетя Бугго, в немыслимо широком разрезном платье с тройной нижней юбкой и десятком искусственных серебряных роз, прыгающих на спине и груди, подскакивая на хромой ноге и целясь острым выпирающим плечом партнеру в подбородок, вальсировала с колченогим старым кентавром. Юбки и ленты, взлетая при каждом шаге, открывали теткины туфли на опасном тонком каблуке и оплетали косматые ноги и раззолоченные копыта; длинный распущенный хвост хлестал лошадиный круп и попутно оглаживал спину женщины. Волосатые темные пальцы мужчины тискали асимметричные, выступающие лопатки тети Бугго. Оба хромали и подпрыгивали. Проносились мимо зрителей то откинутое назад лицо Бугго – с застывшей танцевальной улыбкой, то физиономия кентавра со стариковски-похотливой гримасой.

Я остановился на краю поляны вместе со всеми, а Гатта, ни на мгновение не замедлив бега, ворвался в этот танец с обеими своими партнершами и, соединив кончики пальцев, они закружились возле тетки с полузверем, легкокрылые и юные.

Узкие коленки девушек, туго облепленные наэлектризованным шелком, шевелясь, соприкасались с ногами моего брата. Гатта вертелся между ними, успевая подхватить за талию то одну, то другую подругу и преградить ей путь к притворному бегству, так что ножки в атласных туфельках неизменно задевали вовремя подставленное бедро, скользили по нему и оказывались плененными. Все трое были серьезны, даже мрачны, как будто не танцевали, а затевали убийство. Одна девушка даже прикусила губу.

– Эгей! – гаркнул вдруг кентавр, хватая тетю Бугго мощными ручищами поперек туловища. Одним лихим движением он перебросил ее через свою спину. Тяжелые юбки загремели в воздухе, туфли мелькнули над головами и вонзились каблуками в землю.

Не знаю, что произошло со мной тогда, но я вдруг схватился ладонями за лицо, упал на примятую траву и громко, в голос, заплакал.

* * *

Взрыв. Еще один. Небо над нашим садом засветилось бледно-зеленым, мертвенным светом. Тихий этот свет показался мне насмешкой над предшествовавшим грохотом. Я лежал у себя в комнате, смотрел в окно и не пытался заснуть – напротив, я пытался понять, хочу ли я сейчас встать и выскочить в сад. Меня никогда не отправляли спать насильно и не препятствовали бродить по ночам. В нашей семье почти у всех время от времени возникали странные желания.

Моя нянька следила только за тем, чтобы я вовремя питался и был не слишком оборван и грязен. Сейчас она храпела на полу, возле двери в мою комнату. Храпя, она чуть улыбалась, и я видел железные зубы у нее во рту. В детстве (да и потом) я ничуть не сомневался в том, что она в состоянии перекусить туловище взрослого мужчины – если понадобится.

Ба-бах! Я даже подскочил, так громко и шумно прозвучало на этот раз.

Возвращение тети Бугго совпало с тем безумным периодом нашей жизни, когда внезапно началась бесконечная череда праздников. Поводы отыскивались самые ничтожные, гости не переводились, и, как выразился однажды дедушка, «парк приживал претерпел значительное обновление». Объекты воздыханий моих сестер и их подруг непрерывно перемещались по дому и кочевали из одного девичьего сердца в другое. Некоторые были противные, другие – не очень. Впоследствии многие измельчали и осели в людской, подтверждая таким образом дедушкину правоту. Вместо неряшливых старичков повсюду теперь кишели какие-то развязные троюродные братья с приятелями, томные кузины и вовсе уж непонятные девицы, которые и сами вследствие этого выглядели растерянно.

Я выглянул в окно и сразу увидел внизу две макушки – не то шептались, не то целовались. Над ними, над нашим домом и садом, над всем, казалось, миром бесновались и трещали разноцветные огни. Они скакали в небесной черноте и лопались, наполняя воздух дымным запахом и делая почти зримым то чувственное дрожание, от которого домашние и гости впадали в блаженное безумие и дурели.

Спать больше не хотелось. Я растолкал няньку и спросил, не хочет ли она прогуляться, после чего мы вместе выбрались из спальни и отправились бродить.

Возле павильона, молодецки ухая, топотали неутомимые кентавры. В адском багровом свете огромного костра кривлялись их старческие, полные морщин, круглые личики, рты то округлялись, то растягивались, вокруг глаз гримасничали складки, кудрявые седые волосы стояли торчком. Двое хлопотали возле медной полковой пушки, закладывая в нее петарды и шутихи и обильно посыпая порохом все вокруг, включая собственные руки и копыта; один фальшиво дул в трубу, а еще один поливал из кувшина каких-то хохочущих людей.

Когда мы с нянькой подходили ближе, новый рой огоньков взлетел в воздух и принялся паясничать там. Няньке моей тотчас поднесли большой стакан самогона, а пока она пила, тот кентавр, что разносил вино, подогнул ноги, улегся и принялся обозревать то, что ненадежно скрывал подол нянькиного пеньюара. Я видел, как пышный лошадиный хвост бьет по земле и вздрагивает лоснящаяся шкура на ляжке.

Порыв ветра метнул языки огня, которые чуть не подпалили хвост кентавра. Нянька переступила с ноги на ногу, задвигав круглыми коленками, отчего кентавр громко застонал.

Свет костра немного сместился, и я вдруг увидел тетю Бугго. Искажающие тени скакали по ней таким образом, что скрадывали асимметричность ее фигуры и все неправильности лица. Смуглая, светлоглазая, со светящимися ресницами, она была красивей любой женщины, любого волшебного существа. От жара взметнулась прядь ее белых волос, она чуть повернулась и встретилась со мной взглядом. И тогда я понял, что в своих странствиях Бугго добиралась почти до самого рая, что она побывала совсем близко и видела эти деревья, о которых грезит мой брат Гатта.

Тетя Бугго была непременной участницей всех карнавалов и попоек. Она подолгу, внимательно изучала ассортимент компьютерных сюрпризных лавок и почти каждый день заказывала что-нибудь новое. К нам то и дело являлись рассыльные с костюмами, масками, петардами, биноклями, искажающими очками, «волшебными ящиками», генераторами голографических изображений, поющими резиновыми жабами и прочим.

Исключительно быстро тетя Бугго обзавелась обширным гардеробом эксцентричных нарядов. Одни платья были с крыльями, другие – со шлейфами; иные выглядели так, словно прежняя их владелица случайно взорвалась; разрезы, ленты, бахрома, сборки – на локтях, вокруг ворота, у подола, пониже талии; банты, бусы, искусственные птицы и мелкие хищные зверьки, как бы взбирающиеся по спине, – все это жило потаенной причудливой жизнью в недрах теткиного платяного шкафа, который сама она именовала «мой бестиарий».

Однажды я слышал, как она объясняется с моим отцом по поводу очередного платья, сплетенного из крашеных перьев, с фальшивой позолотой на лифе. «Если я буду одеваться консервативно или, не дай Бог, со вкусом, – сказала тетя Бугго, – то стану похожа на обыкновенную неудачницу. Ничего особенного – просто еще одна горбатенькая старая дева».

Кем угодно могла быть Бугго Анео, капитан «Ласточки», только не «горбатенькой старой девой». Я смотрел, как она пьет возле костра, обливая светлым вином наряд из длинных атласных лент, кое-где схваченных бусинами или стянутых в банты, и меня охватывало странное чувство: как будто вот-вот я пойму что-то очень важное.

На темных лужайках неустанно танцевали, спотыкаясь о кочки. Ни ухабы этого «паркета», ни причуды мелодии, оболганной пьяным трубачом, не мешали.

Ахнули новые взрывы, расцвечивая воздух кровавыми розами. Между кустов вдруг мелькнуло строгое лицо моего брата Гатты, но тут же скрылось, а откуда-то из глубины сада, из самой одичавшей его части, где находились два грота «Великанская пасть», донесся пронзительный крик. В то мгновение я почему-то очень спокойно подумал о том, что впервые в жизни, кажется, понимаю, отчего такой звук называется именно «пронзительным». Он поистине пронзал пространство. Ни глухая ночная тьма, ни пышная листва, ни плотный гул голосов, ни винный туман в головах – ничто не служило ему преградой. Огни осыпались с небес и стихли. Все побежали, поминутно оступаясь, навстречу крику. Нянька громадными прыжками, в развевающемся тонком пеньюаре, скакала возле меня. На бегу она чуть пригнула голову и сощурилась, как будто неслась в атаку.

Тетя Бугго ухватилась за жесткую гриву кентавра, росшую у того на пояснице, там, где тело человека смыкается со звериным. Мышцы на спине кентавра напрягались и перекатывались, он выгнул торс и откинул назад голову, а тетя Бугго путалась в мятых лентах своего платья и кособоко подпрыгивала. Гатта скользил – как казалось в общем шуме – беззвучно, то исчезая среди деревьев, то вновь показываясь.

Я был встревожен, но одновременно с тем мне делалось все смешнее.

Сад постепенно густел и как будто дичал на глазах. Наконец мы очутились на большой поляне, где еще сохранялась горбушка старого газона, больше похожая на курган, глубоко ушедший в землю. Слева зияла каменная пасть, где половина зубов уже раскрошилась. Плющ увил каменную голову так густо, что она почти вся превратилась в зеленый холм, и только в одном месте, где случайно образовался просвет, таращился выпученный, перепуганный глаз.

А возле подбородка кипела отчаянная битва. В лунном свете метались разъяренные серые тени. Они набрасывались друг на друга с палками, камнями, комьями земли, тузили кулаками, рвали волосы, царапали когтями. Я едва успел отпрыгнуть в сторону, когда двое, сплетясь, покатились прямо мне под ноги.

– Топчи их! – взревели кентавры ликующе. Один из них вспомнил о трубе и бешено, взвизгивая, протрубил атаку. Пьяные, разгоряченные бегом и ночным садом, мы самозабвенно бросились на дерущихся, и началась всеобщая свалка.

Кругом все ухало, хрустело и орало, а на газоне взрывал копытами землю кентавр и время от времени играл разные кавалерийские сигналы, вроде: «Левое плечо вперед марш-марш!» или «Фланкировать неприятеля с наскоку!» – и все прочее.

Наконец драка рассыпалась, как карточный домик. Тетя Бугго, отдуваясь, щупала подбитый глаз и завязывала разорванные ленты узлами – ее платье грозило осыпаться с тела, как осенняя листва. Нянька, все еще тиская пальцы в кулаках, грозно озиралась по сторонам и раздувала ноздри. Она ничуть не пострадала, только пеньюар немного запачкала. У меня сильно гудела голова, откуда, после удара о ствол дерева, неприятно выскочил весь хмель.

Одним прыжком мой брат Гатта оказался возле кентавра на газоне. Он положил руку на напряженную спину человекозверя и крикнул ему:

– Труби: «Всем внимание!»

– Та-а-а та-та-та-а… Та-та! – отозвалась труба. Звук протянулся над ночным садом, охватывая его и как бы стягивая все туже и туже петлю. Голоса вокруг постепенно замолкали, и бледные пятна лиц, одно за другим выныривая из темноты, обращались к Гатте, ощупываемые лунным светом.

Теперь в толпе безошибочно выделялись те, кто начал драку. Они были очень чумазыми, с разбитыми носами и губами, почти черные от кровищи. Среди них имелись пять довольно оборванных старичков, из таких, что в любом положении сохраняют приверженность щегольству, хотя бы мизерную. Против них, тяжело дыша, стояли две юных девушки с распущенными волосами и двое юношей со сверкающими глазами и окровавленными ногтями.

На земле что-то белело, похожее на большой платок или покрывало. Гатта указал на него пальцем и велел:

– Поднимите.

Один из юношей подчинился и протянул предмет Гатте, однако мой брат лишь брезгливо посмотрел и чуть отстранился.

– Что это?

Вперед выступил старичок и отвесил изящный поклон.

– С позволения вашей милости, это скатерть.

Гатта медленно перевел взгляд на молодых людей. Те, словно решив превзойти старичков в изъявлениях вассальной покорности, тоже низко поклонились и заговорили так:

– Разрешите объясниться! Имея невинное намерение поужинать с этими благородными девицами на лоне окультуренной природы, – тут молодые люди указали на своих спутниц, чьи волосы, густо извалянные в земле, стояли дыбом, а туалеты превратились в рубище и скрывали наготу куда хуже, чем это делала благосклонная ночная тьма, – мы взяли скатерть, которую вы видите перед собой, и некоторое количество съестных припасов, которых, увы, никто и никогда больше не увидит…

Тут один кентавр шумно фыркнул ноздрями, подбоченился и склонил туловище, сунув голову между копыт. Он несколько раз быстро лизнул землю и объявил:

– Ванильный пудинг!

– С орешками, – добавил молодой человек, вздохнув.

– Продолжайте! – приказал Гатта.

Юноша опять поклонился – как умел и насколько ему позволяли перенесенные побои.

– Мы расстелили скатерть в укромном месте, разместили съестное и уже приступили к беседе и трапезе, как вдруг из пасти, – он махнул в сторону грота, – размахивая факелами и испуская громкие вопли, выскочили эти господа…

Старички, охорашиваясь, приняли важные позы и слегка раскланялись на все стороны, подтверждая тем самым, что речь идет именно о них.

– Эти господа, – отвердевшим голосом продолжал юноша, – набросились на нас и стали бить кулаками и факелами, мы же оборонялись. От всего этого и произошел шум, потревоживший вашу милость, – жалобно заключил он, обращаясь непосредственно к Гатте.

Гатта немного поразмыслил над услышанным.

– Стало быть, они подстерегали вас в гроте? – уточнил он. – Но почему?

– Умоляю вашу милость выслушать нас! – вмешался другой старичок. От волнения он подпрыгнул и затрепетал в воздухе ногами, как бы силясь таким образом взлететь.

Гатта кивнул ему подбородком.

– Мы пребывали в гроте отнюдь не ради засады! – принялся тотчас выкрикивать старичок. – Но лишь потому, что это наша среда обитания!

Он сделал жест, выражающий отчаяние.

В наступившей тишине я вдруг услышал, как тетя Бугго вполголоса интересуется у кого-то:

– А что, выпить не осталось?

– Молчать! – крикнул Гатта повелительно, приподнимаясь на носках. Еле слышное булькание было ему ответом, но больше никто не разговаривал.

Третий старичок рассыпался чередой мелких реверансов и затараторил:

– В былые времена мы, ценимые за изящный склад ума, благоденствовали в доме господ Анео. Господин Иффа, которому довелось проливать кровь…

– Выпало счастье! – вставил второй старичок и сделал еще один пируэт.

– Разить врага бок о бок с господином Анео, – подхватил третий.

Тут кентавр с трубой сильно выдохнул, раздул ноздри и стукнул копытом, а другой поднял лицо, испачканное землей и остатками растоптанного пудинга, и заорал:

– Иффа? Где этой кобылий сын?

– К глубочайшей нашей скорби, он давно скончался, – пригорюнились старички. – Но в былые времена он гостил у господина Анео.

Кентавры разразились на все лады уханьем, смысл которого был до конца понятен только им самим, а Гатта прикрикнул на старичков:

– К делу!

– Господин Иффа, приходясь мне троюродным кузеном… – опять приступил старичок с пируэтами, но старичок с реверансами изумленно перебил его:

– А разве не двоюродным дядей со стороны матери?

– Он умер! – нервно вскрикнул родственник дедушкиного сослуживца. – Неужели нельзя проявить немного уважения к покойному!

Его товарищ пожал плечами и обиженно отступил.

Внезапно Гатта вытащил из кармана лазерный пистолет.

Доселе молчавший старичок сделал шаг вперед, как бы закрывая собой остальных, и тихо проговорил:

– Убейте нас, господин Анео. Мы сделали это потому, что были голодны.

– Как вы появились в нашем доме? – спросил Гатта, шевеля пистолетом. – Кратко. Внятно.

– Господин Анео пригласил господина Иффу, а господин Иффа пригласил нас. Он потом умер, а мы остались.

– Почему вы голодны?

– Нас выгнали… Нашу комнату отдали другим гостям, господин Анео. Новые гости не пускают нас на кухню.

– Почему же, в таком случае, вы не отправились по домам?

– Но у нас нет домов, господин Анео. Почти тридцать лет мы счастливо бездельничали в доме вашего почтенного деда.

С этими словами старичок упал на колени, свесил голову на грудь и заплакал – легкими, жидкими слезами, как плачут люди, которых почти ничто не держит на земле.

Гатта медленно убрал пистолет.

– Стало быть, вы обитали в этом гроте, а еду себе добывали кражами и разбоем?

Старички горестно закивали.

– Я сойду с ума! – завопил Гатта. – Что с ними делать?

– Вернуть в дом, – подала голос тетя Бугго. – Раз уж ты не можешь пристрелить их.

– Как это – вернуть? Позвольте! – возмутился один из юношей.

– Молчать! – рявкнула тетя Бугго не хуже, чем Гатта перед тем. – Пошел вон! А ты, моя милая, – обратилась она сразу к обеим чумазым девицам, – лучше поступай-ка служить в Звездный флот. Там из тебя человека сделают. Может быть.

Она икнула и захохотала.

Юноши как-то незаметно и сконфуженно исчезли. Старички, воспряв духом, бойко защебетали вокруг тети Бугго, которая тотчас принялась поить их молочным араком. А меня нянька, опомнившись, потащила в дом и уложила спать. К тому времени я так уже устал, что не сопротивлялся.

* * *

В перерывах между пирушками, танцами, театром, прогулками и разными приключениями, в которые тетя Бугго никого не посвящала, она продолжала свои записки. Случалось, я забирался в ее комнату и подолгу копался в теткиных собраниях голографических открыток, пока она с поразительной быстротой покрывала кругленькими буковками страницу за страницей. Использовать для этой цели компьютер представлялось ей дурным тоном. «Слава Богу, мы аристократы, – сказала она мне как-то раз за кругляшами, – и можем позволить себе быть старомодными».

Иной раз она разрешала мне прочесть написанное ею за день – и даже настаивала на том, чтобы я сделал это немедленно, прямо при ней. В таких случаях она устраивалась в кресле сбоку от стола и сверлила меня глазами, следя за моей реакцией на читаемое. Но бывало, она склеивала поля страниц и запечатывала целые эпизоды своего прошлого. «Это – после моей смерти», – таков был ее неизменный комментарий.

Из близкой родни по-настоящему обрадовались возвращению домой тети Бугго только дед и я. Сестры, поглощенные собственной молодостью, в те годы едва замечали окружающую их реальность, если только эта реальность не обладала встопорщенными усами и твердыми, жадными ладонями, чуть потными от волнения.

Мой брат Гатта тоже не спешил с нею сходиться. Посматривал со стороны – испытующе и холодновато. Тетя Бугго, впрочем, относилась к этому со своей всегдашней беспечностью. Она никогда не сомневалась в том, что рано или поздно все оценят ее по достоинству, и мало заботилась о впечатлении, которое поначалу производила на окружающих.

Нередко тетушкины досуги разделяли старые армейские выпивохи – кентавры. Случалось, они просиживали в павильоне ночь напролет за бутылкой и кругляшами. Из окна я, просыпаясь среди ночи, видел холм и освещенные белым колонны павильона. Этот праздничный свет забирался в мою комнату, минуя раздвинутые шторы, и самочинно размещался на потолке. Глядя на яркое пятно, я думал о далеких мирах, где побывала тетушка, о веселой, бессмысленной беседе, что ведется сейчас в павильоне заплетающимися языками, и вселенная представлялась мне обжитой, как детская комната.

Однажды ночью, перед рассветом, мой брат Гатта выбрался босиком из дома, чувствуя непреодолимое влечение к одиночеству, безмолвию и созерцанию. Холодная роса на дорожке перед домом тотчас схватила его ноги, словно бы крепкими пальцами, и сильно стиснула, но он, одолевая онемение, побежал в глубину сада.

Не успел Гатта сделать и сотни шагов, как перед ним предстала тетя Бугго. Она сидела на траве, как кукла, и таращила мокрые остекленевшие глаза. Гатте она показалась поначалу совершенно плоской, вырезанной из картона, и он едва не прошел мимо, приняв ее за декорацию. И вдруг луч солнца выпрыгнул из-за горизонта и схватил первое, что попалось под его горячую руку, и этим «первым» как раз и оказалась тетка. Гатта так и замер, увидев ее вторично за эти несколько секунд. Лицо Бугго распухло, из глаз тянулись длинные слезы, а ногти царапали землю. Когда Гатта повернулся к ней – длинноносый, с оливковой кожей, строгий, – она оскалила зубы и громко застонала.

– Помоги мне Иезус! – сказал Гатта, и жажда созерцания сразу выскочила у него из сердца. – Да вы страх как пьяны, тетя Бугго!

Бугго закивала, теряя слезы.

Гатта нахмурился, подошел поближе, вдохнул запах перегара и какой-то старой болезни и ощутил жалость – такую сильную, что ни с каким знакомым чувством не смог бы ее сравнить. Не вымолвив больше ни слова, он подхватил ее на руки и потащил к дому, а там уложил в постель и оставил под любящими взглядами стареньких теткиных кукол; сам же отправился в мою комнату и беспощадно пробудил меня.

– Быстро – на кухню за горячим питьем, – велел мне Гатта. – Положи побольше сахарного сиропа. Только смотри, чтобы тебя не застукали. Обувь оставь – нашумишь.

– Холодно, – жалобно сказал я, чем, впрочем, ничуть не тронул старшего брата.

Он показал мне кулак.

– Состояние тети – внутрисемейное дело.

– Она ведь все равно пьянствует у всех на глазах, – запротестовал я слабенько и натянул теплую рубаху поверх ночной.

– Пока она молодцом – пусть видят, – возразил Гатта. – Про остальное посторонним знать не обязательно. Возражения?

Конечно, я не стал больше спорить.

Вдвоем мы заставили тетю выпить густой чай, а после закутали в одеяла, но к себе не пошли – остались сидеть рядом. Гатта спокойно сложил руки на коленях. Ему удобно было в бездействии. Молчал себе и не двигался. А я маялся и весь извелся. Наконец мы начали потихоньку разговаривать, и мне сразу полегчало.

Я спросил:

– А что случилось?

– Просто нашел ее в саду, – объяснил Гатта.

– Как ты думаешь, Гатта, – снова спросил я, – она сильно заболела?

– Не знаю.

– А вдруг она умрет? – боязливо сказал я и покосился на тетку.

Гатта перевел взгляд с тетки на меня, и я сразу понял, что сморозил глупость.

– Все умрут, – холодно произнес Гатта. – Другое дело, что тете не следует пьянствовать с кентаврами. Все-таки она не лошадь.

– Они тоже, – молвила вдруг Бугго, не открывая глаз. И после краткой паузы пояснила: – Они тоже не лошади.

Я поразился тому, что голос у нее совершенно трезвый.

Гатта поморщился.

– Оставим идею равенства всех рас и разумных видов, тетя. Полагаю, метаболизм кентавров, в любом случае, существенно отличается от нашего.

Бугго пошевелилась, по-прежнему не поднимая век. Белые, завивающиеся ресницы топорщились с вызовом.

– Что мы можем знать о кентаврах? – проговорила Бугго. – Что вообще человек может знать о существах, которым не давал имени? Кажется, блаженносвятой Зигаваца говорил об этом в книге «О нарекаемом и не подлежащем наречению», когда исследовал грифонов и кентавров с точки зрения общей мутации живой природы вследствие грехопадения человека…

Гатта слушал внешне невозмутимо, но я-то видел, что брат потрясен. До сих пор в нашей семье для него не находилось достойного собеседника. В лучшем случае его выслушивали внимательно и вежливо, но ничего не отвечали. Отец отличался полным невежеством в предметах богословских, а дед вообще считал себя агностиком.

Бугго слепо потянулась за чаем. Гатта вложил в ее пальцы чашку и помог ей сесть.

– Существа с шестью конечностями не предназначены для обыденности, – продолжала Бугго. – Они изъяты из профанного бытия. Гарпии, пегасы, драконы, кентавры. Шесть конечностей – это был сигнал Адаму в раю: не давать им имени. Первый человек нарекал имена только тем существам, которые имели четыре или восемь конечностей. Которые вписываются в круг.

– Но ведь мы откуда-то знаем, что кентавры – это кентавры, – вмешался я. – Откуда же у них имя?

Гатта уставился на меня задумчиво, и только спустя, наверное, минуту я понял, что он смотрит сквозь меня, словно заглядывая в глубину скрытых мыслей.

– Имена для шестиногих были придуманы уже после грехопадения, – проговорила Бугго. – Они даны самочинно и не могут считаться знаком власти человека над этими существами.

– Какая тут власть над существами, – опять влез я. – Не очень-то нам подчиняются животные. Ну, те, что вписываются в круг. Тигры всякие.

– Это потому, что мы мутировали, – ответила Бугго. – От нас больше не пахнет Адамом.

– Но это еще не повод напиваться, – сказал Гатта.

– Это вышло случайно, – вздохнула Бугго. – И вообще, я не хочу обсуждать глупости. Делать их интересно, а обсуждать – скучно.

Она помолчала немного, а потом из-под ее век снова потекли слезы. Но теперь она улыбалась.

– Знаете, детки, – сказала Бугго, – многие люди говорят: «Ах, как я, оказывается, был счастлив тогда-то и тогда-то, а ведь в те годы я даже не подозревал, что они – самые хорошие в моей жизни…» Ну так вот, – она открыла глаза, белые, набухшие непрерывно источаемой влагой, и уставила на нас резкие точки зрачков, – когда я была погружена в лучшее время моей жизни, я точно знала, что оно – лучшее, что ничего блаженнее у меня не будет, что только эта жизнь подходит мне целиком и полностью. Ясно вам – целиком и полностью! Не на половинку или там четвертинку… Один из кентавров чувствовал то же самое, когда играл в полковом оркестре – он меня понимает… И это время уже никогда не вернется. Все.

Она махнула рукой на свои записки, лежавшие рядом на столе.

– Каждая травинка, каждая гайка… Все, все – как будто происходит сейчас… Пишу и вижу, пишу – и чувствую… Все – во мне…

– Тетя Бугго, – заговорил Гатта, – но ведь многие так и живут, от рождения до смерти, – четвертушками, осьмушками… Вам неслыханно повезло.

– А мне-то что до них, до многих, – отозвалась Бугго и разрыдалась.

– Разглупейшая ситуация, – проворчал Гатта, обтирая ее лицо большим платком.

Но я видел, что сейчас он ей сильно завидует.

Постепенно Бугго успокоилась и, опустив веки, начала дышать все ровнее и ровнее.

– Спит, – вздохнул Гатта.

Мы посидели немного возле спящей тетки. Почему-то не хотелось расставаться. Нечасто мы с братом оставались наедине и вот так просто сидели рядом. Гатта выглядел ужасно строго. Он сожалел о том, что проявил лишние эмоции.

– Пойдем? – спросил я брата тихонечко. Я чувствовал, что ситуация исчерпана, и мне уже делалось как-то неловко. Вперед выползли внешние обстоятельства: немолодая женщина, перебравшая с выпивкой, спит, а двое подростков сидят рядом и глазеют, как она спит.

Но Гатта не ответил мне, погруженный в свои молчаливые переживания. Так я называл про себя те чувства моего брата, которые так никогда и не выходили наружу и не имели продолжения. Они бродили внутри его естества, как мне представлялось, и любовались душой, куда им посчастливилось попасть, – подобно тому, как мы любуемся красивыми, чистыми, залитыми мягким светом комнатами. Эти чувства наверняка пытались устроиться там навсегда – однако, подобно гостям без надлежащих одеяний, манер и сердечности, спустя какое-то время выпроваживались – вежливо, но твердо. И только чистейшие девы и подобные Ангелам мужи тихо скользили там, отражаясь в окнах и множась в зеркалах и паркете.

Наконец Гатта сказал:

– Тетя Бугго, сдается мне, немножко не то, чем поначалу кажется.

Я удивился. Уж я-то – первый в доме друг космической тетушки – хорошо ее изучил. И, кстати, единственный из всей семьи заглядывал в ее мемуары. Если бы я смел обижаться на старшего брата, то сейчас было бы самое время обидеться.

– Что ты хочешь сказать, Гатта? – спросил я осторожно.

– А что ты о ней думаешь? – прошептал он, указывая на тетю глазами.

– Ну… Она – пиратка. Хороший капитан. Расчетливая и удачливая. Истинная Анео.

– Есть что-то еще, – еле слышно проговорил Гатта.

И тут тетя опять открыла глаза и фыркнула так ясно и трезво, словно не спала вовсе и пьяной тоже не была.

– Да, – вымолвила она. – Да, Теода, младший сын, он прав. Твой брат прав. Есть что-то еще. И это что-то еще – оно там. – Она слабо махнула в сторону своей одежды. – Теода, покопайся… Бумага…

Я встал и послушно начал рыться в теткиных вещах, сваленных в кучу, как осыпавшиеся листья в конце осени. Бугго бессильно следила за мной.

– В желтом, – подсказывала тетка.

Я мял желтое, прислушиваясь, не хрустнет ли бумага, но ткань безмолвствовала, и тогда тетя бормотала:

– В фиолетовом… В красном…

Наконец я схватил в охапку всю кучу и подбросил. Тряпки разлетелись и, кружась по-разному, в зависимости от размера, тяжести ткани и покроя, начали опускаться. Они покрыли пестрыми узорными пятнами пол, стеллаж с куклами, кровать, одна сползла по плечу Гатты и преданно прильнула к его ноге. И среди всего этого кружения явилась и бумага – убогая, слишком сухая и правильная рядом с извивающимися, причудливыми товарками.

Я схватил листок и подбежал к Бугго, но она двинула пальцами в сторону Гатты:

– Это ему.

Гатта взял, пробежал глазами и вдруг стиснул бумагу в кулаке.

– Я не могу! – вскрикнул он.

– Чушь, – отрезала Бугго. – Ты мой племенник и единственный из всей сворки совершеннолетний.

– Почему не отец? – Гатта чуть раздувал ноздри, в его светлых глазах начало разгораться пламя. Я ощущал почти физически, как светлые девы и Ангелы с мечами рвутся наружу из души моего брата. – Почему я?

И тут обитатели теткиной души – пираты и доступные женщины из космических портов, капитаны и торговцы, таможенники и беглые рабы, святые и диктаторы, все, кто свил себе неопрятное гнездо в сердце тети Бугго, – все они бросились навстречу целомудренному воинству Гатты и схватились с ним.

Я закрыл глаза и слушал гудение воздуха вокруг самых близких мне людей. Не могу определить, как долго это тянулось. В конце концов, Бугго проговорила:

– Пожалуйста, Гатта!

– Но я не могу! – в отчаянии повторил мой брат.

Я открыл глаза и увидел, что он плачет.

Бугго протянула руку и коснулась его щеки.

– Почему? Почему ты не можешь?

А я, видя, что брат слабеет, спросил:

– Что ты не можешь, Гатта?

Он ответил – мне, а не Бугго:

– Взять «Ласточку»!

– Ты подарила ему «Ласточку», тетя Бугго? – поразился я. И вдруг ощутил собственную неуместность в этом диалоге страстей, который безмолвно сотрясал мир между теткой и племянником. Катаклизм затронул очень узкий клочок мироздания, но токи эмоций пронизали его насквозь, достигая самого дна колодца и, оттолкнувшись от него, стремительно взлетая к границам тверди, где крепилась звезда.

Я подобрал смятый клочок бумаги, который выронил Гатта, разгладил его на колене и увидел, что все обстоит именно так: Бугго передавала «Ласточку» в полную и безраздельную собственность своему старшему племяннику Гатте Анео. Странно, что документ этот был довольно старым – судя по дате, тетка приняла решение расстаться со своим кораблем приблизительно за два месяца до возвращения в родительский дом.

Бугго, как оказалось, внимательно следила за всем происходящим в комнате. Еще бы – пестрая шайка обитателей ее сердца дразнила и ранила Гатту без всякого теткиного понукательства и указаний. Ей не требовалось руководить своей бандой, чтобы победить племянника, в то время как Гатта весь был поглощен безнадежной борьбой.

Я встретил бешеный взгляд Бугго и похолодел.

– Не потеряй, – прошипела тетка. – Пусть он потом подпишет. Слышишь, Теода? Не потеряй это!

Я схватил листок и выбежал из комнаты.

К этому происшествию мы трое больше не возвращались. Листок с дарственной я спрятал в свою книжку Священного Писания. Я редко брал Писание в руки и скоро даже вспоминать перестал о странном документе, который там хранился.

Часть четвертая

У нас на Эльбее театр – самое искусственное из искусств. Почти все народы в определенный момент развития цивилизации пришли к идее создания театра, но везде этот процесс происходил по-разному, отсюда и специфика. Хедеянский театр, к примеру, почти тысячу лет кряду был исключительно частью богослужения и только недавно начал существовать самостоятельно, однако все спектакли там все равно только религиозного содержания. Театр Лагиди начался с переодеваний, которыми жители околополярных районов старались обмануть зиму. Как-то раз мне довелось побывать у них на спектакле – глупое слезливое паясничанье и ничего больше.

Традиционный эльбейский театр произошел от старинной семейной традиции чтения вслух. Дедушка, страстный любитель содержания книг, почти полвека назад арендовал ложу во втором ярусе Фундаментального Театра, самого консервативного из существующих в Эльбейском мире. С тех пор мы ходим туда всей семьей, иногда с друзьями или слугами. Лично я всегда брал с собой няньку – чтобы она лучше меня понимала.

Для меня театр всегда был местом, где обитала сладкая тайна. Как заправский заговорщик, я прятал ее у всех на виду и верил, что никто о ней не догадывается. Все обстоятельства сборов, поездка в экипажах, полукруглое театральное здание, появляющееся в конце улицы и постепенно загромождающее собой вечернее небо, а потом – тяжелая позолоченная дверь и за нею – ярко одетые, верткие, как ящерки, театральные лакеи, сопровождающие посетителей в ложи, – все это на самом деле обслуживало мою тайну, готовило ее приход, щекотало сердце, чтобы раздразнить его должным образом и сделать восприимчивым ко всем нюансам и оттенкам сегодняшнего ее явления.

Я устраивался на табурете у самого барьера, в углу, чтобы никто не видел моего лица, отвернутого к сцене, и ждал начала. А его, как нарочно, все оттягивали и оттягивали. Бесконечно тянулось шушуканье за спиной, шуршали одежды, приглушенно хихикали с подругами мои сестры. Нянька истуканом стояла у входа, загромождая дверь и как бы показывая находящимся в ложе, что обратной дороги отсюда нет.

Потом перед опущенным занавесом появлялся человек в строгом костюме и веселым голосом прочитывал краткое содержание предыдущей части. Попутно он делал рекламные объявления. И вот наконец – в тот самый миг, когда я, вопреки логике, уже отчаивался и решал, что занавес никогда не уберется со сцены, – вот тут-то все и случалось. Занавес тихо расползался по краям, сверху спускались картоны с нарисованными на них местом действия и второстепенными героями. С негромким стуком они утверждались на сцене. Из прорезей в картонах выходили чтецы в длинных одеждах с маленькими планшетками в руках. Сердце мое при виде их замирало, а после разом разбухало и делалось горячим.

Чтецы были совершенно неподвижны, но голоса их, напротив, непрестанно двигались, соединялись, противоборствовали. Чем лучше чтец, тем острее контраст между выразительностью его голоса и бесстрастием облика.

Постепенно одна реальность полностью заменяла другую. Исчезали и ложа, и зрители, и картоны, и фигуры чтецов; я и сам куда-то девался, как мне кажется. Новая реальность не могла существовать без постоянного звучания голосов, которые творили ее непрерывно, без устали. Произносимые слова были ее материальной оболочкой, и из нее, из этой невесомой ткани, возникали совершенно живые люди. Об этих людях я мог узнать все. С ними у меня было совсем не так, как с моими родственниками, большинство из которых оставались для меня почти незнакомцами, наполовину угаданными, а наполовину – придуманными. В отличие от них герои книг рассказывали мне все – о себе, своих мыслях и чувствах. Такая открытость, невозможная в обычном мире, здесь не выглядела постыдной. Скорее – смелой. Хрупкость и отвага театральных людей – вот что трогало меня до глубины души.

По окончании спектакля я возвращался к обыденности, словно приходил в себя после глубокого обморока. И потом еще несколько дней я ходил, будто наелся отравы, и глядел вокруг затуманенно.

Зная толк в скрытном бытии подобных тайн, я неожиданно для себя обнаружил, что нечто похожее нежит в своем сердце и мой брат Гатта. Такие тайны – не чета тем отвратительным секретам, что мертвецами гниют в памяти: вроде прелюбодеяния или предательского убийства. Не похожи они и на зависть, хотя зависть – едва ли не единственная из греховных тайн – живая, поскольку своекорыстна, способна к развитию и требует действий.

Напротив, наши нежные тайны нуждаются в постоянном заботливом уходе. Они превращают сердце в шелковый будуар, где пахнет сладкими духами и играет тихая музыка. Все чистое, легкое, приятное мы несем туда; всему резкому, болезненному вход настрого закрыт. И уж конечно мы будем делать все, что угодно, только не то, что может потревожить покой нашей тайны; а для того, чтобы подобраться поближе и побыть с нею наедине, изберем самые окольные пути из возможных.

Гатта выдал себя тем, что стал вдруг похож на меня. То и дело я замечал, как у него, ни с того ни с сего, начинали блестеть глаза, хотя разговор велся о каком-нибудь коневодстве; или он неожиданно замолкал посреди фразы, словно прислушиваясь, а после начинал тихонечко улыбаться.

Сначала я предполагал, что дело, как и у меня, в театре, потому что признаки проявлялись за день-два до спектакля, на который было решено пойти всей семьей. Но чуть позже стало ясно: причина немного иная. Гатта впадал в тихое радостное безумие не только перед посещением очередного театрального чтения, но и перед такими заведомо кошмарными мероприятиями, как именины одной из сестер или юбилей нашей семейной фирмы.

Об этом я, естественно, даже не пытался заговаривать – ни с Гаттой, ни с тетей Бугго. Молчал, наблюдал, как всегда, исподтишка. За прямой вопрос меня могли побить или, того хуже, высмеять. Уж такова участь младшего брата, если семья аристократическая.

В начале зимы я чуть не лишился рассудка от волнений, потому что Фундаментальный Театр принял к чтению роман «Звезда нерассветная», и дед за обедом объявил:

– Ну наконец-то!

И торжественно оглядел все семейство, которое, уловив важность мгновения, перестало лязгать ножами и вилками. Гатта побледнел, а я так даже задохнулся от накатившего тайного жара и поскорее выхлебал полстакана морса.

«Звезда нерассветная» представляла собою огромный роман о минувшей войне, в которой принимал участие мой дед и все те увечные старички, что бодренько доживали отпущенные им годы. У каждого такого старичка имелась своя история о войне, иногда совсем коротенькая, но неизменно парадоксальная и трогательная, а «Звезда» как раз и состояла сплошь из таких историй. До сих пор ни один театр не решался брать это произведение, кроме разве что «Каланчи» – экспериментального театра самого отчаянного толка. Они выпускали журнал «Эстет в окопах», где последовательно громили консервативное искусство и, как умели, превозносили собственные изыскания в сфере прекрасного. Их финансировал один железнодорожный откупщик. Дедушка говорил, что это делается им исключительно ради актерок, а мой отец уверял, что он просто пытается таким способом отвлечь сына от пьянства. Тетя Бугго как-то раз тайком от деда выписала пару «Эстетов», и мы с ней прочитали их от корки до корки. Громили эстеты забавно, а превозносили – заумно и скучно.

В этом новаторском театре чтецы ходили по сцене и изображали тех людей, о которых читалось, а чтец-«автор» вообще отсутствовал. Если в тексте было, например, написано: «Он схватился за голову», то этих слов никто не произносил, а просто чтец хватался за голову. Чтицы одевались весьма смело, в соответствии с читаемыми ролями. Картоны там возили по всей сцене; то и дело гасили свет, а потом зажигали один фонарь и пускали луч метаться – в общем, только успевай вертеться, не то вообще ничего не поймешь.

Больше всего мы презирали «Каланчу» за то, что там сокращали произведения. В нашем театре всегда читали полностью.

А это означало, что мы будем ходить в театр через день месяца полтора, не меньше. Я не был уверен в том, что выдержу такое нервное напряжение, но тут отец сказал:

– Разумеется, мы ограничимся избранными эпизодами.

– И кто же их будет избирать? – осведомился дед и заскреб ножом по тарелке. – В «Звезде» нет ни слова лишнего.

Отец гримасой выразил в этом сомнение. Дед, тоже гримасой, выразил презрение к его ограниченности.

Тогда отец проговорил:

– Ветераны войны довольно словоохотливы, что понятно, учитывая обстоятельства. Конечно, как литературный памятник, правдиво отражающий умонастроение этого поколения и вообще психологический склад, – «Звезда» построена безупречно.

Дед немного помолчал, двигая нижней челюстью так, словно прицеливался ловчее отхватить у сына ногу или ухо, а потом изрек:

– Жаль, что кентавры в театр не допускаются. У них куда больше понятий об искусстве, чем у тебя.

По эльбейским законам доступ в публичные места (кроме суда) открыт только гуманоидам – то есть, практически всем за очень малыми исключениями. В свое время дед принял участие в общественной кампании по предоставлению кентаврам общих прав гуманоида, но эта кампания провалилась. Было много споров и «круглых столов»; с большим скандалом и разоблачениями закрылись две стереопрограммы; одной ведущей вручили приз «Лучшая нагота года»; шесть ветеранов войны были оштрафованы за хулиганство, а наш дедушка получил черепно-мозговую травму во время митинга и больше года провел в элитном санатории в горах. Никаких других последствий эта кампания не имела.

– Я очень рад, отец, что ты предпочитаешь лошадей родному сыну, – молвил мой папа, покидая семейный обед.

Дед гневно зафыркал ему вслед.

Пока велся этот спор я несколько раз едва не потерял сознание. Гатта ушел сразу после отца, сославшись на головную боль. А тетя Бугго воскликнула:

– Отлично! Будем ходить на «Звезду» – кто сколько выдержит!

И предложила мне сыграть в тотализатор.

– Спасибо, хоть первенец что-то смыслит в искусстве, – проворчал дед.

«Звезда нерассветная» содержит множество пронзительных эпизодов, глубоко меня трогающих. У меня все внутри просто ухает и сплетается под разными углами, когда я слушаю, например, как какой-нибудь могучий, покрытый шрамами герой добровольно подчиняется какому-нибудь юному командиру, а потом в бою закрывает его собой. Стоит услышать такое, как сразу хочется закрыть собой все человечество и сладко стонать от пули, разрывающей мое огромное, пульсирующее сердце.

На втором или третьем чтении, куда я попал вместе с Гаттой и несколькими гостями из числа дальней родни, меня посадили не в первом ряду, как обычно, а чуть сбоку, во втором, так что я видел попеременно то сцену, то двух – скажем так, кузин. Сначала мне это очень мешало. Я боялся, что кто-нибудь может увидеть, как я разволновался, поэтому, чтобы скрыть свои истинные чувства, принялся хихикать в патетических местах, жевать ириски, вертеться и вообще вести себя страшно глупо, но потом Гатта показал мне кулак, и я как-то сразу успокоился.

Читали эпизод о том, как двое соперников спасали друг друга. Я, конечно, знал, что один из них сейчас погибнет, а второй, рискуя собой, вынесет его из-под огня, еще не зная о смерти товарища. В этом месте дед громко всхлипнул и принялся громко шептать кому-то в ухо, что история – подлинная правда и что он лично был ее свидетелем.

А я вдруг посмотрел на сидящую впереди кузину. У нее была тоненькая шея, вся в капельках пота, и маленькая прядка, выскочив из тугой прически, прилипла сбоку от ямки на затылке. От этой темной изогнутой прядки остренько пахло, как от водоросли. Я даже специально наклонился вперед и понюхал.

Во всем этом имелся потаенный смысл. Вторая девушка, сидевшая впереди меня, тоже была хорошенькая и юная, но в ней смысла я не видел.

Пока я занимался моими исследованиями, в душе и в животе у меня все содрогалось от сострадания к солдатам из романа, и вдруг я понял, что в кузину с прядкой до смерти влюблен мой брат Гатта. В том, как она сидела, как держала голову, руки, как скрещивала под сиденьем ноги, сквозила та многозначительность, с какой держатся женщины, в которых влюблены.

Ее звали Феано. Когда ее не было рядом, я едва мог воссоздать в памяти ее лицо. Наверное, милое. Я сразу начал смотреть на нее глазами Гатты, поэтому видел сквозь мерцающий звездный туман.

Стоило мне раскрыть тайну брата, как сразу же я сделался причастен ко всем ее святыням. Как будто получил посвящение в жрецы секретного культа. Мне были понятны любые их взгляды, я легко расшифровывал закодированные речи и разбирался в сигналах, посылаемых жестом руки и поворотом головы. Естественно, всю информацию я держал при себе – и особенно таился от брата.

Теперь я бродил совершенно как пьяный, а в доме непрерывно бурлила бессмысленная, пустая жизнь: дед читал какие-то книги и тратил кучу времени на переписку с товарищами и оппонентами, с которыми без конца обсуждал социальные проблемы. Отец руководил компанией и организовывал «корпоративные вечеринки», которые сам же называл «кор-противными». Тетя развлекалась, как истинная пиратка. Все это оставалось вне пределов сверкающего мира, куда переместились Гатта, Феано и я. Только мы в нашем внутреннем, замкнутом садике обладали полноценным бытием; только мы дышали густым, насыщенным воздухом; только наши наслаждения были истинными. Все прочие с их маленькими, легко удовлетворяемыми желаниями влачили поистине нелепое существование. С нашей точки зрения, они просто зря коптили небо. Раз уж так сложилось, и они задержались на земле дольше положенного.

Когда листва пожелтела, и зима начала напоминать о смертности растений, отец решил отметить очередной юбилей фирмы грандиозным пикником на реке Пхон.

В верхнем течении Пхон – широченная водная магистраль; в Дельте она оказывается на равнинной заболоченной местности: кажется, будто река расползается по широченной долине и исчезает в камышах и осоке. Там водятся двоякодышащие рыбы с рудиментарными ножками – главный аргумент еретиков-эволюционистов, утверждающих, что Бог сотворил только основные виды животных, например, земноводных вообще, а потом попустил им эволюционировать из одного вида в другой; а также главное блюдо во время водных пикников.

Дельта Пхона – место гнездовищ самых разных птиц, поэтому лицензия на проведение здесь праздника стоит очень дорого. На каждую рыбу, которую дозволяется поймать, выдается отдельное разрешение. Кроме того, установлено вознаграждение доносчику на тот случай, если кто-нибудь во время рыбной ловли или пиршества нанесет ущерб птичьим гнездам. Но у нас обычно обходится без эксцессов, потому что наша семья любит птиц. Как-то раз дедушка самолично избил палкой одного довольно значительно служащего компании, который спугнул с яиц самку лохматого клювана.

Клюваны красивы – как и все в Дельте. Это белые, крупные птицы с горбатыми красными клювами и сильными лапами. Когда плоты медленно скользят, раздвигая осоку и обнажая под ней черную гладь воды, головы клюванов видны среди желтых стеблей. Некоторые поворачиваются в нашу сторону и глядят с равнодушным любопытством; кожистое веко быстро натягивается на выпуклый блестящий птичий глаз и снова исчезает; хохолок на макушке то встопорщивается, то приглаживается.

Плотов целый караван – не меньше десятка. Каждый оборудован палаткой и плиткой на синтетическом угле (разводить настоящий огонь в Дельте категорически запрещено). Присмиревшие приживалы сидят под навесами, поджав ноги, или трудятся изо всех сил, старательно налегая на длинные шесты.

Медленно Дельта раскрывает нам свои объятия, и мы входим в нее все глубже и глубже, и густые заросли остролистых водных растений, высоких, как копья, охватывают нас со всех сторон.

Я лежал на самом краю маленького плота, где: кроме меня и Гатты, были еще Феано, какая-то ненужная рыжеволосая девица, которая все время болтала, и двое приживал: однорукий старичок и мужчина лет сорока по эльбейскому счету (или тридцати двух по счету Спасительной Земли). Этот мужчина меня особенно заинтересовал, и поначалу я все его разглядывал: он был щуплый, с жидкими волосами и мелкими, мятыми чертами гримасничающего личика. Он был жилистый, но какой-то очень ничтожный. Старичок страшно им помыкал: жми сюда, толкай здесь.

Нашему плоту выдали острогу и дозволение убить одну рыбу. Гатта не спешил с охотой. Лежал, растянувшись, на плоту и смотрел, как над ним плывет небо. Иногда опускал в воду руку и срывал травинку, которая потом долго еще тянулась за плотом. Я видел, что мой брат счастлив, и почему-то был счастлив сам.

Ненужная девица наконец заметила, что с нею никто не разговаривает, и замолчала, делая вид, будто любуется пейзажем.

Мы миновали отмель, где собираются стаи бело-желтых бабочек, и спугнули целую тучу. От мелькания маленьких крыльев зарябило в глазах, так что я зажмурился. Некоторое время плот был весь обсижен бабочками. Они ползали по обнаженным рукам и волосам Феано, а она тихо смеялась.

Гатта даже не смотрел на нее. У моего брата был такой вид, словно это он подарил Феано всех этих бабочек и теперь чрезвычайно доволен результатом – только вот виду не подает. Постепенно они исчезали. Последнюю прихлопнул однорукий старичок.

День был долгий и полный значительных событий. Один из плотов случайно раздавил рыбу с ножками и таким образом израсходовал свою лицензию на лов. Поскольку на этом плоту находился дедушка, караван тотчас был остановлен, и двое дедушкиных фронтовых друзей переправились на соседний плот. Там ни за что не хотели отдавать им свою лицензию.

– Если господин Анео не видит, куда направляет плот… – возмущались на плоту-жертве.

– Поговори еще! – напирали старички-ветераны. – А ну, давай лицензию!

– Острогой, острогой их! – выкрикивал дед, волнуясь у себя в шалаше.

– Он вполне может ее сварить, – из последних сил сопротивлялись осажденные. – Она совершенно годится в пищу!

– Холуи! Лишь бы жрать! – вознегодовали старички, а дед надрывался:

– Хватит болтать! Хватайте ее! В морду их, в морду!

Истерзанные останки рыбы шлепнулись на плот. Печальный розовый глаз смотрел с сырых бревен мертво и загадочно. Рыба как будто сама изумлялась тому, что ей столь внезапно открылась загадка жизни и смерти.

– Вот вы ее и варите! Давай лицензию, сволочь, сказано тебе!

С этим решительным словом старички вырвали лицензию и вернулись к деду, который встретил их шумным ликованием.

Ловитву назначили на ночь, когда в черной воде покачиваются звезды, потревоженные плотами, и то и дело вспыхивают зеленоватые огоньки – глаза рыб, нашей добычи. Рыбы не любопытны и им безразлично происходящее в воздушной стихии; они выглядывают только для того, чтобы сделать вдох. Вот тут-то и время нанести удар острогой, быстро и точно, как бьет клюван. Обычно остроги у нас раздают взрослым членам семьи и немногим близким друзьям. Гатта уже второй раз получал острогу. Сейчас она лежала рядом с его вытянутой рукой. Лицензия в водонепроницаемой пленке была приклеена к древку и запечатана штампами службы ветеринарного учета.

Я как будто утонул в полудреме. Блаженство охватывало меня со всех сторон, оно было и справа, и слева, и над головой, и под плотом. Куда ни глянь – везде хорошо. Рыжая девица, наша соседка по плоту, дулась и куксилась, пока однорукий старичок не снабдил ее замусоленной планшеткой скабрезных анекдотов, которую извлек из своей походной сумки. После этого они вдвоем стали угощаться чем-то из той же сумки, и старичок взялся учить ее жизни. Девица моргала, то и дело удивляясь, но попыток избавиться от старичка не делала и даже раскурила для него ядовитое зелье из трубки.

Незначительный человечек с шестом, оставленный без понуканий, воспрял духом и толкал наш плот сильно и ровно. Ветерок шевелил волосы Феано, гладил ее щеки и наполнял глаза слезами.

Протянулся час, и другой, и третий. Теперь Дельта больше не имела пределов, она заполнила весь мир желтой копьевидной осокой, гнездовьями птиц, гладкой водой, вереницами плотных белых облаков.

А потом как будто сдвинулось нечто в мироздании, и небо вдруг оказалось бледненьким, печальным – вечер настиг нас. Постепенно красный свет начал заливать Дельту, становясь все гуще, и вот торчат из густо-багровой воды окровавленные копья осоки, и одинокий крик птицы звучит провозвестником беды. В зловещем свете знакомые лица меняются: красивые кажутся еще красивее, а некрасивые делаются совсем уродскими. Рыжеволосая девица стала страшнее смертного греха, особенно потому, что кокетничала. Гатта мне (потом) объяснил, что так выглядит глупость во плоти. Закатный свет в Дельте не тем страшен, что похож на зарево войны, а тем, что светит прямо в душу, и все спрятанное тотчас начинает светиться в ответ, предательски проступая на лице. Впрочем, иногда это случается и к пользе. Однорукий старичок, к примеру, вдруг явил, каким он был в молодости, без морщин и шрамов. А вот тот незначительный человек, что толкал наш плот шестом, вообще не изменился. Каким выглядел при прямых и белых лучах, таким и остался, когда Дельта побагровела, и свет ее стал коварным. Я решил, что надо бы еще поразмыслить над этим феноменом, когда найду подходящее время.

С других плотов доносились приглушенные голоса, там смеялись, что-то жарили и даже, вроде бы, пели. Я лежал под открытым небом, смотрел, как чернеет, запекается закат и как появляются Божьи звезды, и очень радовался тому, что у нас на плоту старший – Гатта, что я здесь, в задумчивом молчании, а не там, где едят и шумят.

Эта мысль доставляла мне удовольствие, несмотря на всю ее мелкость и суетность. Впрочем, я довольно быстро исчерпал ее и стал думать о звездах. Один только Бог исчисляет их и зовет по именам, и я сильно жалел о том, что Бог не позволил первому человеку нарекать звезды – тогда мы могли бы владеть космосом с чистой совестью и не бояться, что придет хозяин и нас выставит. Со звездами – как с кентаврами: их имена даны человеком самочинно. Поэтому мы никогда не знаем, чего ожидать от звезды.

С этим я незаметно заснул.

* * *

Я проснулся от тишины и тайком открыл глаза. Я часто так делал – на тот случай, если рядом взрослые, которые не преминут тотчас придумать мне занятие.

Но рядом никого не оказалось. Густые заросли камыша чуть колыхались со всех сторон, развеселые блики раннего утра подпрыгивали в просветах на воде, и солнце виднелось еще невысоко. Ни старичка, ни человека с шестом на плоту не было. И соседних плотов – тоже. Да и нашего плота, почитай, почти не оставалось. Для прогулок обычно соединяют веревками блоки по десять синтетических бревен в каждом. Что-то случилось ночью, пока я спал. Веревки лопнули или перетерлись, и часть секции оторвалась. И вот что странно: вроде бы и течения здесь никакого нет, а меня унесло так далеко, что до остальных не докричишься.

Я привстал и завопил от ужаса.

– Что орешь? – услышал я вдруг недовольный голос моего брата.

Я взревел пуще прежнего и бросился его обнимать, не сразу заметив, что на его руке лежит Феано. Я обратил на нее внимание, только наступив на живое.

– Ой! – пискнул я, а Феано тихо засмеялась.

– Ночью нас оторвало, – сказал Гатта. – Те остались стоять на якоре, а нашу секцию унесло. Самое время завтракать.

И он поднял острогу.

Я так и не понял, что произошло на самом деле. Может быть, Гатта нарочно перерезал веревки, чтобы избавиться от общества соседей. А может, это действительно была случайность.

Феано находилась теперь совсем рядом, и я стал ее разглядывать. Холодным, ослепительным утром над Дельтой шествовала тишина. В лесу или в старом доме случается ветхая тишина, в которой живут разные паутинки; а эта была торжественная, с медной нитью в наряде. Феано совершенно тонула посреди великолепия осенней Дельты, но ее это не заботило. Она не суетилась, не боялась происходящего, не задавала вопросов, не пыталась развивать деятельность – вообще не строила из себя хозяйственную. Напротив, она вела себя как гостья: сидела, поджав ноги, и молча смотрела, как Гатта выслеживает в глубине двоякодышащую рыбу. Наверное, ей было зябко, но она не обращала на это лишнего внимания.

Я вдруг сообразил, что плитка с синтетическими углями осталась на другой части плота, и вскрикнул:

– А плитка-то!..

– Будем есть сырую, – сквозь зубы проговорил Гатта. – Соль-то не потеряли?

Вот тут я понял, что брат не рассчитывает скоро выбраться из зарослей, и ужаснулся. А Гатта уже позабыл про меня. В темноте по дну ходила на своих коротеньких ножках рыба и медленно ворочала выпученными глазами. Ее рот непрестанно удивлялся: о! о! Это была старая, жирная рыба. Ее шкура, плотная, с еле заметной переливающейся синевой, покрывала сплошное чувство собственного достоинства. Да-с, не напрасно расстались с жизнью бесчисленные червячки, мошки и даже маленькие жабки. Им тоже – в своем роде, конечно, – есть чем гордиться.

Гатта прикусил губу, чуть переместился на краю плота и метнул острогу. Плот качнулся, пробежала густая волна, которая отозвалась в отдаленных камышах, где вдруг панически заорала какая-то птица.

– Ага! – прошептал Гатта, перехватывая веревку. Вода закипела, рыба яростно била хвостом и передними лапами, а затем у бревен показалась большая костлявая голова. Рыба лязгала зубами. Хвост судорожно загибался то вправо, то влево. Посреди тела торчало древко. Гатта ударил рыбу кулаком по голове, и послышался сильный хруст. Феано ласково улыбалась. Ей было лестно, что сильный, славный юноша ради нее убил такую могущественную тварь, как эта рыба.

Они вместе отрезали рыбе голову и залили бревна лиловой кровью. Солнце тем временем поднялось еще выше, и все вокруг стало чуть менее волшебным, чем ранним утром, сразу после рассвета, хотя все равно – ярким, почти как во сне, где предметы странно увеличиваются.

Подводное течение незримо увлекало нас все дальше, погружая в бескрайнее нутро Дельты. Гатта разрезал ломтями красноватое рыбье мясо и пересыпал их мелкими соляными кристаллами. Работая, он тихонько улыбался и то и дело поглядывал на Феано исподлобья, тепло и покровительственно.

И тогда я понял, что для женщины нет ничего более трогательного, чем мужчина, занятый маленькой женской работой. По крайней мере, так это обстоит для женщин, похожих на Феано.

Мое присутствие ничуть им не мешало – ведь я знал о них все, и не было нужды таиться, так что они, не ведая сомнений, соприкасались руками, и локончики Феано спускались по щеке моего брата. Мы ели рыбье мясо и хрустели белыми, жирными хрящами и кристаллами соли, впивавшимися в десны, как иглы. Феано вытаскивала длинные болотные растения из их мягкого илистого логова, где они мирно дремали сезон за сезоном, и мы снимали коросту с рыхлых, похожих на булки корней. Корни были сладковаты, от них вязало во рту, а после третьего или четвертого начинало тошнить, и мы сосали соль, как леденцы, чтобы отпугнуть дурноту.

Солнце достигло зенита, расцвело зрелостью, а у нас на обрывке плота уже сложился к тому времени собственный быт, и мы понимали друг друга без слов.

Дельта бесконечна; здесь двигалось и изменялось только время, а пространство, сколько ни перебирай шестом, стоит на месте. Мы не говорили о будущем – оно представлялось слишком отдаленным.

Из вечернего неба, вместе с тучами, прилетел геликоптер и забрал нас. Краткое время я смотрел из окна на несколько связанных вместе бревен, безмятежно лежащих на зеркальце воды, – наш брошенный дом; и мне казалось, что мы провели здесь целую жизнь, оборванную насильственно и напрасно.

* * *

С приходом зимы отец отправил Гатту на Вио, где у нас небольшой филиал семейной фирмы, чтобы старший сын начал знакомиться с делом. Это был первый долговременный отъезд Гатты из семьи. Брат взял с собой десяток планшеток с любимыми книгами, почтовый компьютер, ростовой образ Ангела-Сохранителя с растопыренными золотыми крыльями, старичка-приживала для беседы и угрюмого громилу-лакея – чтобы носил за Гаттой багаж и стирал его одежду.

На Вио производили химические удобрения для планет шестого сектора. Отец хотел, чтобы Гатта определился, что ему ближе, научная часть или организация трудового процесса в целом. В пользу первого говорила склонность Гатты к уединенным размышлениями; второго – его интерес к социальным процессам. Как и все в нашей семье, в науке и технологии он отдавал предпочтение новаторству, а в социальном отношении коснел в консерватизме.

Часть пятая

Ретродневник тети Бугго занял уже две толстых тетради и перешел на третью. Есть особенная сладость в чтении чужих записок о некогда бурной и волнительной жизни.

Любители подобного чтения разделяются ровно на две категории. Одних захватывают приключения и ест ядовитая зависть. Они кусают пальцы, дурно спят ночами и с распухшей, гудящей головой сонно бродят весь день по дому, воображая себя где-нибудь в зловонных джунглях.

Другим же нравится представлять, будто они – старенькие, мирные, в теплых одеялах, со стаканом горячего молока, и все уже позади, и только лампа и тетрадь – и даже сочинять ничего не нужно, а довольно шуршать по бумаге, наслаждаясь тихим звуком.

Гатта принадлежал к первому типу, я – ко второму. То есть я, конечно, любил сострадать вымышленным героям, но не более. Я никогда не грезил о том, чтобы оказаться на их месте.

С отъездом Гатты праздники в доме не прекратились, но теперь основное их течение обходило меня стороной, захлестывая с головой только сестер и их молодых приятелей. Отмечали именины, помолвки и разрывы помолвок. Иногда отец выходил в сад и снисходительно отправлял в небо две-три ракеты, но даже это как будто не касалось того мира, где я теперь обитал.

У младших детей в семье какое-то особенное, отдельное предназначение. Пока старшие чудят и живут на всю катушку, совершая ошибку за ошибкой, младшие наблюдают и делают выводы. Вот почему иногда мне казалось, что я – единственный взрослый человек во всем семействе Анео.

Одним из самых любимых мест в доме для меня оставалась библиотека. Это большой зал на втором-третьем этаже. То есть, если подниматься туда по лестнице левого крыла, то нужно пройти шесть пролетов, а если по лестнице правого – то только пять.

Там нет окон, но работает мощная вытяжка, которая гудит, точно ветер в каминной трубе, отчего в комнате очень уютно. Стеллажи с планшетками занимают три стены. Возле четвертой на прочном столе, покрытом скатертью, установлен компьютер, а рядом всегда есть вазочка со сладким.

У нас дома считается, что интеллектуальные усилия нуждаются в поощрении. Если печенье раскрошено и смято в сплошной ком с ирисками и масляной халвой, значит, за компьютером опять сидела тетя Бугго. Она и меня приучила к такому способу потреблять сладости.

В нашей библиотеке несколько тысяч планшеток. Отец потратил изрядные деньги на кодировщика, и теперь вся библиотека переведена в индивидуальный формат «Анео», так что прочесть любую из планшеток можно только на нашем компьютере. Это делается во всех открытых домах, чтобы многочисленные гости не таскали планшетки. Впрочем, следует отдать должное большинству посетителей: почти никто из них не увлекался чтением.

У нас существует строгое разграничение: одно дело – любовь к чтению, совсем другое – поиск информации. В книге, особенно бумажной, всегда содержится нечто большее, нежели простая информация. Книга как материальный объект – страницы, переплет, форзац, нитки – представляет собой священный предмет, к которому либо относятся с надлежащим благоговением, либо тщательно обходят стороной.

Гатта говорит: это потому, что наша цивилизация – цивилизация Книги. Все Святое Учение записано в Книгу. Не сообщено голографически, не нарисовано объемными красками, не распространено по сети.

Кстати, на Эльбее запрещено держать Писание в электронном виде – только в бумажном. В других секторах Писание можно отыскать в сети, и кое-кто из наших знакомых перекачал себе текст оттуда, но только не мы. Анео – обскуранты из обскурантов.

Однажды мы с тетей Бугго, запасшись липкими пирожными и тетрадками, устроились в библиотеке на целый день. В доме кишели совершенно ненужные гости. Кое-кто из них сунулся было к нам, но из полумрака тетя ловко метнула в него пирожным и попала в глаз. Гость исключительно тонко вскрикнул (хотя это был мужчина) и захлопнул дверь. Больше нас не тревожили.

Я читал жития эльбейских святых, потому что скучал по Гатте, а тетя усердно строчила в своей тетрадке, то и дело облизывая крем с пальцев и оставляя на страницах пятна.

– Подумать только, тетя Бугго! – сказал я, отрываясь от экрана. – Святой Ува настолько глубоко погрузился в Писание, что после его смерти все увидели у него в груди вместо сердца книгу.

Тетя заинтересованно отложила свою тетрадь.

– А как они это увидели?

– Враги рассекли ему грудь мечом, – сказал я, боясь расплакаться, – так я был растроган.

Тетя Бугго некоторое время смотрела на меня, шевеля длинными ресницами и машинально отколупывая от пирожного мармеладку, а потом рассмеялась.

– Как-то раз я видела человека, у которого вместо сердца была бутылка арака. В прямом смысле.

– Тетя! – вскрикнул я, и слезы с силой брызнули у меня из глаз, как из резиновой игрушки.

Она придвинула мне тарелку с расковырянными пирожными и примирительно произнесла:

– Ладно тебе! Ничего лучшего он не заслуживал.

* * *

Это случилось приблизительно через полгода после того, как Бугго доставила диктатора Тоа Гираху на Хедео.

Гоцвеген щедро расплатился с нею, добавив сверх оговоренного в контракте подарок для экипажа. Пока Бугго и Тоа Гираха обменивались на прощание скупыми любезностями, Гоцвеген сказал Хугебурке: «Берегите ее» и подмигнул, отчего гладкая шерсть на его лице сально блеснула. Хугебурка фыркнул и сделал крайне неприятное лицо, что, очевидно, совершенно удовлетворило пассажира – теперь уже бывшего.

Высунувшись на трап, Бугго смотрела, как беглый диктатор и его друг садятся во флаер с красненьким значком службы развозок космопорта Хедео. Тонированная черная полусфера, украшенная серебряными брызгами, приподнялась над сиденьями, пустив предательски ослепительный луч в глаза провожающих, а после плавно опустилась и пожрала Гоцвегена и Гираху.

Бугго сморщила нос, чувствуя, что уже начинает по ним скучать, и тут купюры, словно преданные комнатные собачки, желая утешить хозяйку, пошевелились у нее в руке.

– Эге! – молвила Бугго, посмотрев на свой кулак. – Да у нас теперь куча денег!

И вернулась в кают-компанию, к экипажу.

* * *

Круглая сумма в кармане и слава самой хитрой и отважной женщины Торгового Треугольника позволили Бугго начать триумфальное шествие по портовым барам и фрахтовым конторам.

Члены экипажа «Ласточки» разделяли славу своего капитана – каждый по-своему. Охта Малек застенчиво выбрался из подполья машинного отделения, завладел своей долей выплат по контракту и сгинул в необъятном чреве местного рынка запчастей и деталей. Рынок прилеплялся к северной границе строений и служб космопорта. Обнесенный рваной медной сеткой, кое-где зеленой, кое-где горящей, точно зачищенный электропровод, рынок был подобен раздутому клещу на теле упитанного животного. Строго говоря, это определение полностью соответствовало действительности: торговые и обменные палатки, размещенные внутри «пузыря», насыщались обломками кораблекрушений, обрывками капитальных ремонтов, объедками реконструкций, а также списанным и краденым добром.

Рослые, белокожие хедеянцы, на рынке – жуликоватые и веселые, поначалу глядели на маленького, заросшего космами Малька свысока и насмешничали без зазрения совести. Но сломанные запчасти в ящиках для «дешевых покупателей» сами собою льнули к коротеньким пальцам механика и, как представлялось, исцелялись от одного их прикосновения.

Охта покупал, безошибочно отбирая лучшее, а его способ торговаться вскоре начал вызывать всеобщее восхищение. Щупленький и некрасивый по любым меркам, он впивался в предмет, которого вожделел, и делался несчастным. Он страдал не только лицом, но как бы всем организмом. Охта заболевал на глазах у продавца – заболевал опасно и неизлечимо. Казалось, еще мгновение, проведенное в разлуке с той или иной деталью, – и из ушей Малька хлынет кровь, а глаза навек погаснут и подернутся тусклой радужной пленкой. При этом Охта тихо бормотал, одной рукой тиская купюру, а другой лаская деталь – прощаясь с нею навек. И сердца бесстыжих торгашей лопались и взрывались, а детали, за которые они намеревались было запросить не менее гульдена, уходили за пару штюберов.

Совершенная сделка производила волшебный эффект. Деталь, какой бы крупной она ни была, в тот же самый миг исчезала под одеждой Малька. Куда он ее прятал – оставалось загадкой, потому что после этого, сколько ни вглядывайся, ни одного оттопыренного кармана на Охте Мальке не обнаружишь. Он словно бы поглощал то, что отныне принадлежало ему, поглощал физически, и после этого преображался, делался весел, косноязычно болтлив и даже развязен. Охта принимался бродить по лавке, трогал все что под руку попадется, лопоча и на ходу устраняя неисправности – просто от восторга.

Вскоре его уже зазывали наперебой и повсюду кормили и угощали, но даже пьяный, с мутным взором и расплывшейся улыбкой, Охта продолжал лечить моторы, спасать дросселя и целить передачи и поршни. В конце концов Бугго, не на шутку обеспокоенная перспективой потерять механика, разыскала Малька – тот полулежал в мастерской на задах какой-то лавки, окруженный восхитительными мудреными штуками, как многоженец в серале, и пребывал в наркотическом полусне.

Бугго небрежно сказала:

– А, это ты, Малек! Я сегодня прогревала двигатель «Ласточки» – там что-то стучит. По-моему.

Охта Малек медленно встал и пошел за капитаном на корабль. Там он постоял, видимо, что-то припоминая, а после нырнул в машинное отделение и растворился там.

Калмине Антиквар отдыхал по-своему. Он деловито и со знанием дела обзаводился новой одеждой и аксессуарами. В частности, приобрел несколько элегантных тростей, машинку для моментальной шнуровки, шейные узлы из настоящего шелка и три булавки для прорезных застежек. Из одежды стоили упоминания пять рубашек с пышными ленточными рукавами и две – с высокими манжетами на шнурках; а также воротники: стоячий серебряный с заостренными концами длины «середина уха», стоячий черный закругленный, закрывающий шею до середины затылка, отложной оттягивающий, открывающий шею до седьмого позвонка, и еще несколько из металлических кружев.

В рубке и кают-компании Бугго то и дело натыкалась на лакированные планшетки «Усовершенствованной мужской моды шестого сектора», «Галактического денди» и даже консервативного издания Модного торгового дома «Альвадор» «Хорошо одетый мужчина, версия А: гладкая белая кожа» (существовали еще версии «В: гладкая черная кожа», «С: пушистая белая», «Д: лохматая рыжая», «Е: серая, струпья», «Е-а: серая, складки» и так далее, всего шестьдесят две версии).

Хугебурка повсюду ходил с Бугго. Она переживала свой медовый месяц с космосом, а он ее охранял. И даже купил маленький лучевик, который удобно носить в рукаве. Должно быть, в этот пистолетик был незаметно встроен генератор устрашающих инфразвуковых волн, которые безошибочно улавливались местным жульем, потому что за все время пребывания «Ласточки» на Хедео никто из воров и громил даже близко не подходил к Бугго.

В конце концов Бугго заключила небольшой и чрезвычайно выгодный контракт по перевозке учебного оборудования для Военно-Космического Университета Вейки. Вейки – небольшая планета в пятом секторе, где условия жизни настолько плохи, что курсанты обходятся без тренажеров.

Во фрахтовой конторе «Насио и Кренчер» капитана «Ласточки» встретили как долгожданную гостью.

– Наслышаны! Дорогая госпожа Анео – наслышаны! – загудел, ворочая бритой головой на короткой шее господин Насио. По форме эта голова была близка к прямоугольному параллелепипеду, чуть обточенному по углам.

Господин Кренчер, худой, но гораздо менее подвижный, молча кивал на каждый вскрик своего компаньона. Бесцветная, неживая белизна его кожи подчеркивала сероватый цвет выставленных в улыбке зубов.

– У нас есть для вас, дорогая госпожа Анео… – продолжал Насио. – Ну это прямо для вас! Я когда увидел контракт, то так и сказал своему компаньону: «Дорогой господин Кренчер! Можете меня убить, можете меня сдать в дом печали, можете даже отрубить мне большой палец на правой руке – но это контракт специально для дорогой госпожи Анео!»

Господин Кренчер тихо опустил голову, как бы кивая.

– Когда вы ознакомитесь с условиями, вы не сможете отказаться! – выкрикнул господин Насио, как будто из последних сил, и промокнул лицо полотняным платком на ватине.

Бугго изящно плюхнулась на жесткий стул, избегая касаться прямой спиной выгнутой никелированной спинки, заложила ногу на ногу, показала острую девическую коленку в красном чулке, протянула руку за контрактом и небрежным движением пальца отвергла кофе, предложенный на дистанционно управляемом подносе-самокате.

Хугебурка с деланно-скучающим видом уселся в кресло у окна, взял с подоконника исцарапанную планшетку и принялся просматривать старые коммерческие объявления. Бугго читала контракт, а компаньоны – один спереди, другой сбоку – пытались расшифровать выражение ее лица. Наконец Бугго щелкнула ногтем по экрану, проговорила: «Думаю, это мне подходит» – и передала контракт своему старшему офицеру.

Хугебурка тоже не нашел в документе никаких изъянов. Сумма приличная, страховка в порядке, курирует груз военное ведомство пятого сектора. Вылетай хоть сегодня. Бугго встретилась с ним глазами, и он кивнул.

После этого господин Кренчер опустил красноватые морщинистые веки и словно бы погрузился в сон, а господин Насио бурно обрадовался и стал хвататься за фоновизоры и мятые блокноты «Для деловых записей». Бугго с подчеркнутой элегантностью протянула ему руку, подтвердила время и место встречи и зацокала прочь. Хугебурка двинулся следом за своим капитаном.

* * *

Бугго любила склады. Ей нравилось, как там пахнет. Горьковатый пыльный запах шарикового наполнителя волновал ее ноздри. На стеллажах с разноцветными пластиковыми контейнерами дремали таинственные предметы. В получении груза всегда остается что-то от праздничного подарка, пусть даже сюрприз сопровождается накладными, описями и дополнительными актами осмотра двух таможенных служб.

Терминал «Лакка» (последняя буква хедеянского алфавита) находился на самом краю космопорта. Дальше простиралась голая равнина. Она тянулась до самого горизонта, ровного, как натянутая нить, и лишь слева чуть потревоженного башней стереопередающей станции, похожей на ложку.

В пятидесяти лигах начинался пышный хедеянский лес, прорезанный дорогами и разрываемый проплешинами небольших городков, славных мягким климатом и экономическим процветанием, но это было очень далеко – совсем другой мир. Стоя возле терминала в ожидании, пока на желтом вертлявом каре подъедет служащий и откроет рифленые металлические ворота, Бугго втягивала носом пыльный воздух, и ей казалось, что она – на краю обитаемой вселенной. Теплый ветер, прилетавший из пустоты, лизал ее щеки, приклеивал к телу просторный комбинезон, вычерчивая под тканью остренькие, незрелые формы Бугго.

Прямо на ее глазах серое поле исторгло из себя двух вертящихся пыльных червяков. Червяки росли, сближаясь головами и делаясь все толще, а затем, обдавая Бугго, Хугебурку и господина Насио ароматом разогретого металлопластикового корпуса, прогорклой смазки и пыли, у терминала затормозили одновременно два автомобиля: один доставил четверых грузчиков во главе с бригадиром, второй – господ в военной форме. Хугебурка и Бугго, не сговариваясь, разделились: капитан направилась к представителю заказчика, а ее старший офицер – к рабочим.

Военный господин назвался младшекомандующим Амунатеги, руководителем закупок для Университета Вейки; его спутник сухо отмахнул рукой и буркнул: «Таможня Хедео», сунув при этом Бугго бумажное удостоверение. Бугго изучила документ, выписала в свою планшетку имя таможенника и его служебный номер, после чего с легким наклоном головы вернула бумагу. Таможенник чуть покривил узкий рот и сказал: «Хм». Больше он не произнес ни звука и присутствовал при погрузке серой тенью. То и дело он взмахивал штампом на длинной пластидревесной рукоятке, пятная узкие полоски бумаги при опечатывании контейнеров.

Полную противоположность таможеннику являл господин Амунатеги – в изящном ярко-синем мундире с алыми шнурами-косичками, он был рослый, очень смуглый, с острым носом и вызолоченными зубами. Если бы Бугго и не сочла его красивым, представительным мужчиной, то в любом случае по его манере держаться сразу бы поняла: вот человек, который привык нравиться. После отставки он располнеет, но ухватки красавца умрут только вместе с ним. Хугебурка глядел на военного представителя насупленно – он тоже уловил эту победоносность и втайне злился на нее.

Бугго завладела накладными, сверила оттиск печати Военного ведомства пятого сектора на документе с тем, что имелся у представителя заказчика, после чего шагнула в глубину склада – словно вошла под своды дворца.

На высоких стеллажах ждали контейнеры. Лампы уже зажгли – под потолком пробежали синеватые волны, постепенно созревая и становясь белыми. Яркий свет высвечивал каждый уголок терминала, любой предмет, любая фигура отбрасывали здесь резкую тень. В дальнем конце уже ворочались два погрузчика, к ним цепляли пустые тележки.

К господину Насио подошли рабочие. Хугебурка чуть в стороне поглядывал на их спины в форменных куртках с надписью «Лакка». Один из грузчиков что-то жевал, второй озирал стеллажи с хозяйским неодобрением, в привычном недовольстве оттого, что опять придется разгребать устроенный кем-то беспорядок.

Начали с желтых контейнеров.

– Что здесь? – спросила Бугго, уткнувшись в пачку накладных.

– Компьютеры, – объяснил господин Амунатеги.

– Откройте, – потребовала Бугго.

Сорвали тонкую проволочную пломбу, сняли крышку. Бугго и таможенник по очереди пошарили в наполнителе, осмотрели компьютер, после оба сделали у себя по пометке, и таможенник кивнул, чтобы контейнер закрывали. Остальные вскрывать не стали, удовлетворившись проверкой индикатором «оружие-наркотики», который имелся у таможенника.

Дребезжа, приблизился автопогрузчик. Желтые контейнеры были переложены в кузов, надежно схвачены опускающимся стальным коробом и увезены в сторону «Ласточки». Хугебурка сел в кабину водителя.

– Ну, – повернулась Бугго к господину Амунатеги, – что у нас дальше?

Далее следовали – в красных ящиках – новенькие планшетки, несколько базовых стратегических пакетов и разная мелочь, вроде карандашей и бумажных бланков для приказов и завещаний.

Господин Насио сопел, обтирал лицо, топотал на месте и сильно скучал. Он обязан был присутствовать при акте перехода груза из рук в руки – это требовали формальности. Бугго постепенно начинала его раздражать. По его мнению, капитанша проявляла занудство совершенно не по делу. Заказ более чем солидный. Бугго без устали копалась в наполнителе, который, наэлектризовавшись, лепился к ее одежде и волосам, перебирала и терла пальцами совершенно невинные предметы и то и дело просила таможенника подвергнуть дополнительной проверке на наркотики какую-нибудь бутылочку с чертежными чернилами.

Господин Амунатеги тоже заметно утомился. Он перестал улыбаться и даже пару раз дернул пальцами левой руки манжет правой.

Второй погрузчик тоже наконец отбыл, а вскоре вернулся первый и с ним этот несимпатичный хмурый старший офицер «Ласточки».

– Калмине руководит погрузкой, – сказал он в ответ на молчаливый взгляд Бугго.

– Первый грузовой трюм?

– Да.

– Он знает количество контейнеров?

– Разумеется.

Господин Насио поискал глазами, куда бы сесть, и пристроился на нижнюю полку стеллажа, сильно согнув спину и вытянув вперед неподатливую толстую шею.

Бугго потерла руки, оживленная и веселая.

– Теперь, я полагаю, зеленые.

И перелистнула страницу в пачке сшитых шелковой нитью накладных.

– Зеленые и голубые, – уточнил господин Амунатеги. – Груз однороден. Имитаторы гранат с химическим наполнителем. Для полевых тренировок.

Бугго кивнула подбородком, давая приказ жующему грузчику. Тот переложил жвачку за щеку и снял первый зеленый контейнер. Не дожидаясь распоряжений Бугго, крышку сняли. Господин Амунатеги лично вынул несколько муляжей, изготовленных из тонкого пластика. Бугго приняла из его рук одну гранату, с любопытством осмотрела, задержав взгляд на маркировке – желтая полоса с красной точкой.

– Нервно-паралитического действия, – определила она.

– Совершенно верно, – отозвался господин Амунатеги с одобрением. – Маркировка, как вы видите, стандартная, международная. Корпус пластиковый. Здесь – надрезы. При метании граната должна разрываться.

Таможенник чиркнул по гранате индикатором.

– Наполнитель – песок, – продолжал Амунатеги, отбирая у Бугго гранату. Он любовно огладил продолговатое, заостренное тельце муляжа и погрузил его в белоснежное кружево синтетических опилок.

– Всего десять тысяч штук, – задумчиво молвила Бугго, оглядывая ряды голубых и зеленых контейнеров.

Насио на миг приподнял голову, приложился макушкой о верхнюю полку и басовито застонал.

– Ладно, ограничимся индикатором, – приняла решение Бугго. И сунула бумаги таможеннику: – Сделайте здесь, пожалуйста, отметку. Вот здесь, где «Для служебных отметок».

Таможенник взвел серую бровь и поглядел на Бугго скучно.

– Укажите, что при досмотре шестисот контейнеров, содержащих десять тысяч муляжей гранат с химическим наполнителем (реально – песок), был использован индикатор оружия, а вскрытия ящиков для визуального досмотра не производилось.

– Это обычная практика, – подал голос Насио. – Вскрытие груза производится по личному требованию одной из сторон в исключительных случаях.

– Насколько я могу судить, госпожа Анео – сама по себе исключительный случай, – галантно произнес младшекомандующий Амунатеги.

Бугго не обратила на эту любезность ни малейшего внимания, поскольку была занята бумагами.

– Вот здесь, – напирала она на таможенника.

Не говоря ни слова, тот вписал в накладную короткую фразу. Почерк у него был неразборчивый, с сердитыми закорючками, так что Бугго сразу ощутила к надписи полное доверие.

Глубина терминала огласилась механическим воем: кар с тремя прицепленными тележками разворачивался у стеллажей. Тележки, еще не нагруженные, вихлялись, и последняя из них задела стеллаж, так что несколько контейнеров на верхних полках качнулись.

– Держите же! – вскрикнул Амунатеги так пронзительно, что у Бугго зазвенело в голове. Она глянула на рабочих: один из них подставил руки и удержал голубой контейнер, второй – как бы не желая мешать товарищу – сонно стоял рядом и глядел в стену. Амунатеги плюнул и вышел из терминала.

«Ласточка» загрузила оба трюма. Бугго угостила коллег Насио и Амунатеги у себя на корабле чогой и араком (таможенник откланялся сразу после того, как последний голубой контейнер занял место на тележке, и ушел пешком, уверенно петляя среди сверкающих на солнце ангаров).

– Странно, – сказал Хугебурка своему капитану, когда деловые партнеры, полностью удовлетворенные завершением работ, покинули корабль.

– Что именно? – блаженно осведомилась Бугго.

– У этого Амунатеги губы поменяли цвет.

– А ну вас, Хугебурка, – молвила Бугго, стряхивая с ног пыльные рабочие туфли без каблука, в которых ходила по портовым помещениям. – Вам он не понравился потому, что он – любимчик женщин.

– Да, я не женщина, – с достоинством произнес Хугебурка. – И он действительно мне очень не понравился.

– Я иду спать, – объявила Бугго. – Завтра выходной. В полночь нам дают «коридор» с планеты. Автотаможня пришлет «добро» ближе к вечеру.

И босиком, помахивая на ходу снятыми туфлями, капитан отправилась к себе в каюту.

* * *

Напоследок Бугго слетала на Аталянское море, поела с Гоцвегеном каких-то морских червей, воняющих аптечкой первой помощи, – местный деликатес, сыграла партию в кругляши с Гирахой и вернулась на корабль, привезя с собой толстую бутыль местного вина.

Ровно в полночь «Ласточка» покинула Хедео.

* * *

Расчет курса на Вейки был произведен заранее конторой «Насио и Кренчер». Он прилагался к контракту. Однако Бугго никогда не доверяла чужим расчетам, предпочитая перестраховываться по нескольку раз. По этой причине она дополнительно запросила лоцию и карты из Вейки, а затем обратилась в независимую Навигацкую Коллегию Треугольника и затребовала десять оперативных сводок из пятого сектора, что обошлось ей в пятнадцать экю. Сводки были присланы по сети и представляли собой схематическое изображение всех небесных тел и всех кораблей, находившихся в секторе на момент фиксации. Естественно, названия и технические характеристики кораблей на сводках не прочитывались – из соображений конфиденциальности они были уничтожены.

Бортовой компьютер, переварив новое блюдо под названием «ВЕЙКИ-ПРЕДВАТИТЕЛЬНАЯ», кое-как освоился и теперь помаргивал своему капитану: «ПОЛЕТ НОРМАЛЬНО».

– Что это за «Полет нормально»? – спросил, входя в рубку, старший офицер.

Бугго отмахнулась:

– Не будьте занудой, Хугебурка.

Он заметил, что капитан щурится, как это делают близорукие люди.

Бумаги и Бугго заняли весь топчан, поэтому Хугебурка присел рядом на корточки. Он ощущал тихую вибрацию корабля, упругую, уверенную. «Ласточка» знает, что делает. Она летит. Старательно и аккуратно, как студентка-отличница, заполняющая клеточки теста.

– Смотрите, – показала Бугго. – В лоции, которую нам дали «Насио и Кренчер», здесь указано пустое пространство. Ни гравитации, ни аномалий. А в лоции, присланной из Вейки, на этом же месте пояс астероидов, причем довольно неприятный.

– Такое случается сплошь и рядом, – сказал Хугебурка. – Составители лоций – кабинетные картографы на государственном жаловании. В качестве исходного материала у них – неразборчивые каракули космоволков, которые слишком героичны для того, чтобы писать внятно и чертить не криво. Постичь глубинный смысл лоции возможно только путем озарения.

Бугго покачала головой. Прядка светлых тонких волос упала ей на висок, обнажив тоненькое ухо. Оно оказалось не смуглым, как сама Бугго, а желтоватым и забавно светилось. Некоторое время это зрелище отвлекало внимание Хугебурки, и он не сразу понял, что именно говорит ему капитан:

– Когда первые навигаторы только прокладывали пути внутри Треугольника, – тогда, конечно, странности лоций не вызывали удивления. Но теперь, когда все тут излетано по всем направлениям…

– Таково фундаментальное свойство лоций, – сказал Хугебурка. – Лоция должна быть неточной, неполной и противоречивой. Иначе из жизни капитанов навсегда уйдет романтика.

Бугго фыркнула, не желая развивать эту тему.

Когда Хугебурка покидал рубку, все оставалось по-прежнему. Бугго перекладывала карты, сопоставляя их под разными углами. Зеленая надпись на компьютере горела успокаивающе, как ночник.

– Господин Хугебурка, – проговорила Бугго, не отрываясь от распечаток, – попросите, пожалуйста, Антиквара – пусть принесет мне горячей чоги. Побольше!

* * *

Логово Охты Малька таилось в машинном отсеке «Ласточки» – точнее выразиться, машинный отсек порос вещами Малька, которые разместились среди поршней, труб и визоров с естественностью плесени.

Хугебурка сидел у механика уже больше часа. Малек был из тех, кого всякий раз приходится приручать и прикармливать заново – за время разлуки, сколь бы незначительной она ни была, он успевал отвыкнуть, и потом все начиналось сначала: настороженный взгляд, неловкая, выжидающая поза. Самое пространство вокруг Охты преображалось, и вот уже не предметы окружают его, но ловушки, укрытия, тупики и пути к бегству. Тут требовалось заговорить с ним ласково и осторожным движением опуститься на табурет – увечное, преданное дитя хедеянской свалки, умытое, насколько возможно, и покрытое вытертой гидравлической подушкой. Видя, что табурет признал гостя, постепенно успокаивался и Малек. Он пристраивался на постели и извлекал из складок «Ласточкиной» шкуры очередную бутыль. Выковырять все припрятанное Мальком не удавалось ни Бугго, ни соединенным силам нескольких таможенных служб. После первого глотка взор Малька прояснялся, и в его голове почти ощутимо щелкал переключатель: теперь механик был готов к общению с людьми.

Хугебурку он боялся. Рациональному объяснению этот страх не поддавался. Разве что в прошлой жизни Охта Малек был слоном, а Хугебурка – мышью.

Оставив Бугго в рубке, Хугебурка спустился к механику. Можно даже сказать, что старший офицер пошел прогуляться и случайно забрел к механику. Тот сперва пометался немного, а после признал гостя, расслабился и даже сделался развязным.

Здесь, внизу, гудело мощнее, увереннее. Голос «Ласточки» сливался с бормотанием Охты и поглощал его, так что Хугебурка почти не разбирал слов, хотя Охта уже рассказывал ему что-то, захлебываясь и сдавленно смеясь.

«Полет нормально», – пульсировало в голове у Хугебурки.

– Нет, ненормально, – сказал он вслух. И, глядя в скачущие глаза Охты, произнес назидательно: – Почему одна карта показывает пояс астероидов, а другая уверяет, будто там ничего нет?

– А? – сказал Охта, на миг перестав смеяться. Но поскольку Хугебурка в данный момент промолчал, возобновил невнятное веселое бормотание. Хугебурка разобрал на этот раз слова: «ядерный реактор» и «гравитация – ни к черту, это самое, ну, тут он и говорит»… Кто «он»? Что говорит? Где гравитация ни к черту? «У-у-у! – подпевала «Ласточка», съедая голосок механика. – А-а-а!».

– Пустота – стало быть, ничего интересного. Так? – ораторствовал Хугебурка, делая жесты. Трубы взирали почтительно, стрелка барометра мелко вздрагивала, как бы порываясь аплодировать. – Ничего интересного нет в пустоте. Но, в таком случае, для чего в том же самом месте показывать астероиды?

Он сделал паузу. Пауза получилась выразительная – Хугебурке и самому она понравилась. Он еще раз повторил – и вопрос, и паузу. Охта поморгал, поерзал на постели, пососал из бутылки, вытягивая губы клювиком, и сказал:

– А я ему, это самое: «А ты веревочкой пробовал?». И тут мы оба вынимаем шнурки, он и я – оба!

Он опять засмеялся, и «Ласточка» от всего своего доброго брюха подхватила этот смех.

– Вот тебе и шнурочки, – глубокомысленно произнес Хугебурка. – Астероиды означают, что туда лететь опасно. Итак, – он поднял палец: – Либо там пустота, либо опасность – но в любом случае, «Ласточку» от этого места очень хотят отвадить. Логичный вывод? Да, господин Охта, именно так: кому-то до жути требуется, чтобы «Ласточка» ни в коем случае не интересовалась неким пространством пятого сектора. Ну так ужасно требуется, что они даже перестраховались. И тем самым возбудили мое подозрение.

Малек замолчал и посмотрел на Хугебурку с опаской, но тот как раз прикладывался к бутыли и выглядел совершенно милым и домашним, так что Малек отбросил сомнения и зажурчал снова.

– Но почему нас хотят отвадить? Кто это затеял? Что они там прячут? – вещал Хугебурка. – Пока неясно. И, возможно, на данном этапе вообще неважно. На данном этапе, господин Охта, важно одно: старый друг паранойя требует, чтобы я внял ее призывам.

– О! – сказал Малек.

Хугебурка покачал пальцем у него перед носом.

– В некоторых случаях голос паранойи и голос разума звучат в дивном согласии. Можно сказать, что это один и тот же голос.

– Ну да, – согласился Малек. – И вот, самое, мы спускаемся с ним, значит, к реактору, а там… – Он захохотал и затряс руками в воздухе, как будто кто-то невидимый щекотал его под мышками.

– Логика! – объявил Хугебурка. – Итак, во мне звучат три голоса. Трио! – И прибавил зловеще: – В этом рейсе есть тайный подвох.

– Я, это самое, так и говорю, – сказал Охта, перестав смеяться. – «Тут, самое, подвох».

– Начнем с очевидного, – продолжал Хугебурка. – В картах – разночтение. При современных методах картографии и учитывая степень изученности сектора такого быть не может.

Охта прочувствованно кивнул, не прекращая невнятного рассказа.

– Отсюда – вывод о непременном наличии некоей гадости. Назовем ее «Фактор Икс».

Тут Охта Малек почему-то замолчал и заморгал с самым жалобным видом. Между тем мысли излетали из уст старшего офицера, как птицы неведомых миров, одна другой причудливее, и как бы сталкивались в воздухе, обретая почти осязаемую плоть.

– А у этого гладенького Амунатеги губы изменили цвет, – говорил Хугебурка мстительно и гримасничал бровями. – Уже за одно это его бы следовало… И хорошенько! – Он погрозил жилистым кулаком пространству отсека, и Охта медленно вжал голову в плечи. – Он у нас неотразимый. А капитан – женщина, ее это отвлекает. Она не думает о главном.

Хугебурка замолчал ненадолго, а после поправился:

– Нет, все-таки она думает. Она всегда думает о главном. Но недостаточно глубоко!

Он протянул руку и задумчиво сгреб Охту Малька за грудки. Тот жмурился, как набедокуривший котенок, не зная, чего ожидать: просто назидания или взбучки.

– Почему он испугался? – вопросил Хугебурка и встряхнул Малька.

Малек пискнул:

– Была причина.

– Именно. – Хугебурка выпустил его на миг, чтобы затем обнять за плечо. – Причина у него была. Без причины такие гладенькие не пугаются! Без причины пугаются только параноики…

Он скрестил два пальца:

– Фактор «Икс». Видишь? (Охта усердно закивал.) Непонятная точка на карте – раз. Нечто в нашем грузе – два.

Пальцы пошевелились и снова замерли крестом. В памяти Хугебурки отчетливо, как нарисованные, встали ярко освещенные стеллажи, жующий грузчик, господин Амунатеги, который вдруг взял и плюнул на пол.

– Что-то такое он все-таки нам подсунул, этот вояка. Сколько контейнеров мы загрузили?

Малек безмолвствовал.

– Одних только муляжей гранат – шестьсот ящиков, – сказал Хугебурка. – Люблю свою работу.

* * *

Повинуясь Хугебурке всецело, Малек взял кусачки, и вдвоем они проникли в грузовой отсек. Явился ключ, кодированный замок согласился со всем, что ему предложили, и двое оказались в узком коридоре, а со всех сторон на них смотрели злобно поблескивающие глазки пломб.

– Срывай, – велел Хугебурка сквозь зубы. – Давай, рви. Откусывай их к черту.

– А… э… – сказал Малек и поднес кусачки к первой пломбе. Металл покорно пережался, кругляшок с печатью сверкнул в последний раз, будто хотел вскрикнуть «не имеете права!» перед тем, как сгинуть под ногами во тьме.

Компьютер. Наполнитель. Хугебурка раскусил белый пластиковый шарик – неприятно проскрежетало по зубам – нет, это был честный наполнитель, без подвоха.

– Следующий, – распорядился Хугебурка.

С каждым вскрытым контейнером он пьянел все больше. Его развозило не от выпитого арака – тот хмель давно выветрился – а от запредельной недозволенности того, что они делали. Однако ощущение глубинной правильности гнало Хугебурку вперед, не позволяя отказаться от безумной затеи. Они срывали пломбы и копались в ящиках, они нюхали и лизали наполнитель (Охта уверял, что распознает любой наркотик, даже в ничтожно малых дозах, – «я от них сразу пятнами иду», – добавил он простодушно), снимали крышки с корпусов компьютеров и водили фонариком по тонким серебристым кишочкам микросхем; они подносили к уху планшетки и терли пальцами бумажные бланки. Один Охта даже погрыз с угла.

Затем, кое-как упорядочив разгром, они перешли во второй грузовой отсек. Уже настало утро, и от бессонной лихорадочной ночи оба окончательно одурели.

* * *

Бугго спала в рубке, на топчане, откинув голову к стене. Бумаги были рассыпаны вокруг, как любовные письма. Локти Бугго побледнели.

Хугебурка постоял, озираясь в рубке. Под рукой у него ютился Малек. Они пошатывались, с одинаково шальными глазами, в поту – причем от Малька почему-то разило чесноком, а у Хугебурки из пор сочился араковый перегар. Оба были облеплены шариками наполнителя, а пальцы их, почерневшие от постоянного соприкосновения с металлом пломб, распухли и кровоточили. Хугебурка держал, как крыс за хвост, два муляжа гранат.

Звериным чутьем Бугго уловила в рубке чужое присутствие и быстро открыла глаза. Просыпалась она всегда мгновенно, готовая действовать сразу.

– Ну? – сказала она и завозила ногами по полу, чтобы обрести опору и сесть ровно. Сводки из пятого сектора зашуршали.

Бугго наклонилась и стала собирать их. Они выглядели теперь куда менее нарядно, чем вчера, – исчерченные, с подклеенными краями, многократно обляпанные сладким печеньем.

– Я тут произвела приблизительный расчет курса некоторых кораблей, – говорила Бугго, складывая бумаги стопкой. – Поскольку интересующий нас участок на сводках вообще не показан, я подклеила дополнительное поле – сбоку…

В этот момент она наконец выпрямилась и увидела своих офицеров. Не просто отметила, что они вошли, а по-настоящему разглядела и оценила.

Хугебурка понял, что миг настал, и шагнул вперед.

– Я вскрыл контейнеры, – сказал он, предупреждая все вопросы. – Все, до последнего. Кроме зеленых.

– Почему кроме зеленых? – уточнила Бугго и подобрала под себя ноги. Она устроилась на топчане поуютнее, словно приготовилась слушать чтение длинного увлекательного романа.

– Не возникло надобности, – ответил Хугебурка сухо. И приблизился еще на шаг. Бугго окатило запахом уставшего мужского тела, вонью долгой истерики.

– Бугго! – сказал Галлга Хугебурка, старший офицер «Ласточки». – Бугго! Понимаете, я неудачник. Я не верю красивым, холеным, удачливым людям. Такие, как я, – навоз для их тщательно возделанного сада. Не было случая, чтобы они не пытались вымостить мной дорогу к своему успеху.

– Вымостить вами дорогу? – повторила Бугго. – Это, простите, как?

Хугебурка махнул рукой, досадуя.

– Не прикидывайтесь дурой, капитан. Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

– Может быть, – сказала Бугго и пожала плечами.

– Я сорвал пломбы таможенной службы. Я подверг вторичному, несанкционированному досмотру груз военного министерства. У меня не было никаких разумных оснований делать это. Более того, я был крайне неаккуратен – в грузовых отсеках полный разгром. Я не могу допустить, чтобы нас использовали снова. На сей раз может получиться куда хуже, чем вышло с Гоцвегеном и Тоа Гирахой.

– Аргументируйте, – велела Бугго.

– Амунатеги – гад, – сказал Хугебурка.

Бугго подергала уголком рта, но промолчала.

Тогда Хугебурка приблизился к ней вплотную и осторожно положил ей на колени одну из гранат.

– Что это, по-вашему? – спросил он.

– Муляж гранаты, – ответила Бугго. – Наполнитель – песок.

– Правильно, – кивнул Хугебурка. – Какая рука у вас сильнее? Правая? Сядьте ровно.

Бугго безмолвно смотрела ему в глаза.

– Ноги на пол! Спину выпрямите! – заорал Хугебурка. – Нет времени! Ровно сядьте!

Очень медленно Бугго повиновалась. Хугебурка сунул ей в правую руку муляж. Она взяла с нескрываемой брезгливостью.

– Держите на весу, – приказал Хугебурка. – А теперь вот эту – в левую. Держите, держите. Какая легче?

Бугго подбросила и поймала правой рукой гранату, но когда шевельнула левой, чтобы сделать то же самое, Хугебурка схватил ее за запястье. Несколько мгновений они молча бесились, потом Хугебурка разжал пальцы и спокойно сказал:

– Просто сравните. Не нужно подбрасывать.

– Левая легче, – проворчала Бугго. – И что из этого следует?

– Что наполнитель этой гранаты – не песок.

Бугго сощурилась так, что все ее лицо перекосилось.

– Наркотики?

– Бугго, – сказал Хугебурка тихо и отобрал у нее гранаты, – вторая граната настоящая.

И замолчал, тяжело переводя дыхание.

Бугго вдруг взбрыкнула в воздухе ногами и захохотала.

– Да ну? – выкрикнула она. – Настоящее химическое оружие? Нервно-паралитического действия? Стало быть, вас не отдадут под трибунал! Поздравляю, господин Хугебурка! От души поздравляю вас!

Хугебурка сунул гранаты Мальку, который принял их вполне бесстрашно и даже несколько фамильярно.

– Госпожа Анео, – заговорил было Хугебурка, усевшись рядом с Бугго, но капитан, не слушая, обхватила его шею костлявыми руками и громко крикнула прямо в ухо своему старшему офицеру:

– А я-то уж с вами простилась! Думала, все, отправят моего Хугебурку к черту на рога – отделять свинец от урана вручную.

– Вручную это невозможно, – с глупой серьезностью сказал Хугебурка. – А в сводках вы что нашли?

Бугго вытерла лицо ладонью и, низко нагнувшись с топчана, аккуратно разложила листы сводок – одну за другой, в ряд.

– Курсы двух или трех кораблей стабильно сходятся в одной точке. Там, где пустота, она же пояс астероидов.

– Предположения?

– Там находится некая база, существование которой от нас пытаются скрыть.

– В принципе, – молвил Хугебурка, – вояки вполне имеют право завести в Пятом секторе некую базу и не оповещать о ее наличии торговых капитанов. Но в сочетании с химическим оружием… – Он скрестил пальцы. – Фактор «Икс»!

Бугго с торжественным видом кивнула.

* * *

Любое лицо из прошлого услужливо вставало в памяти Бугго – яркое и отчетливое, как изображение на кругляше из колоды. И только на месте того лица неизменно оставалось белое мутное пятно. Тот человек. Человек, который подвесил на нитке все то необъятное богатство прошлого и еще не наступившего, что называлось «Бугго Анео». Это невнятное пятно проступило в стереовизоре в полдень второго дня полета на Вейки и велело готовиться к стыковке.

– Вы нам слишком очень полюбезничаете, если переложите груз с вашенского корабля на нашенский, – заученным тоном, без единой интонации, произнес человек-пятно.

Он подготовился к разговору. Выучил фразу, составив ее заранее по разговорнику. И это, казалось бы, малозначительное обстоятельство погрузило Бугго в странное оцепенение: ей показалось, что незнакомец знает о ней все, что он окружил ее, взял в клещи, и бегства нет.

– Сколько до стыковки? – деловито осведомился Хугебурка, слегка отталкивая капитана. Она споткнулась, отступила в сторону на пару шагов.

– Двадцать минута, – бесстрастно ответил человек с экрана и погас.

У Бугго онемели кончики пальцев, лунки ногтей посинели. Как будто из мира разом, без намеков и предупреждения, изъяли и Ангела-Сохранителя, и будущее Бугго. Все то, что она называла своим «домом», своим «внутренним островом». Только Бугго и пустота, никого третьего.

Без единого слова Хугебурка метнулся прочь. Бугго поглядела ему вслед и машинально сунула в рот шоколадку. Сонными верблюдами протянулся в уме караван мыслей. Дать знать на Вейки? (Первый верблюд, с приветливой мордой). Помощь не успеет. До Вейки больше суток полета. А до стыковки двадцать минут (напомнил, шевеля губами, полными слюны, второй). Кто эти люди? Мятежники из какого-нибудь отдаленного сектора? Договориться с ними? Сослаться на диктатора Гираху? (Белый верблюд с узким ковром на спине, между горбами). А если это (что наиболее вероятно) просто пираты?

Бугго задумчиво жевала, глядя в пустой экран стереовизора, и сама себе представлялась верблюдом. Тощим таким верблюдиком, один горбик клонится со спины налево, второй – направо, мяконькие.

Минуло всего ничего, когда вернулись Хугебурка с Мальком и Антикваром. Все трое о чем-то возбужденно лопотали, потом Хугебурка остался с Бугго, а Малек и Калмине Антиквар скрылись в транспортном отсеке.

Бугго повернула голову, посмотрела на Хугебурку. У нее было растерянное, обиженное лицо. Старший офицер взял его в свои черствые ладони и сказал:

– Они взорвут нас, как только мы перенесем к ним груз и отстыкуемся.

– Голубые контейнеры? – пролепетала Бугго. – Настоящие гранаты – да?

Шероховатые пальцы чуть сжали ее щеки.

– Амунатеги все-таки гад, – сказал Хугебурка. – Именно голубые контейнеры.

Белые ресницы шевелились, цепляя края его ладоней.

– А если абордаж? – двигались темные губы. – Может быть, они намерены просто захватить «Ласточку», а нас пристрелить? Тогда остается шанс дать им бой…

– В таком случае они не стали бы переносить груз. Взяли бы вместе с кораблем.

– А соображения безопасности? Все-таки химическое оружие.

Хугебурка выпустил Бугго, пропустив мимоходом между пальцами белую прядку ее волос; затем подошел к панели внутренней связи:

– Ребята, как там у вас?

– Готовьте противогазы, – донесся бодрый голос Антиквара.

Охта Малек что-то глухо бормотал и посмеивался от удовольствия.

– Вы там что, выпили? – сказала Бугго.

– Ну-у, – протянул Антиквар возмущенным тоном.

– Не успели! – хихикнул Охта.

– Что он смеется? – обратилась Бугго к Хугебурке. – Что там происходит? Готовятся к стыковке?

– Вроде того, – сказал Хугебурка.

Впервые за всю жизнь космос предстал для Бугго Анео чужим. Внезапно он заполнился подглядывающими глазами, скрытым оружием, готовым поразить с неожиданной стороны и под таким углом, что не предугадаешь. Незнакомый сообщник Амунатеги находился сразу повсюду. В этом заключалось главное предательство. Мир сочился угрозой. Сейчас «Ласточка» выглядела жалкой, никчемной. Бугго сделалось стыдно и за нее, и за себя.

И тут, словно желая утвердить ее в подобном мнении, снова засветился экран стереовизора и возник человек-пятно.

– Пристыковка спустя пять минут. Проверьте дыхательный воздух в кессоне. Это чрезвычайная важность для незадыхания, – важно распорядился он.

– Этим сейчас занимаются, – преспокойно отозвался Хугебурка. – Конец связи.

Незнакомый человек на экране мигнул два раза и погас.

– Ребята, у вас две минуты! – рявкнул Хугебурка по внутренней связи.

– Вас поняли, – сказал Калмине. Теперь он, судя по дикции, что-то жевал.

Хугебурка повернулся к капитану. Она внимательно наблюдала за тем, как кривляется его длинный, бледный рот, формируя и выталкивая наружу отвратительные слова:

– Госпожа капитан, на «Ласточку» произведено нападение пиратов с целью захватить часть нашего груза, а именно: гранаты с химической начинкой нервно-паралитического действия, находящиеся в контейнерах голубого цвета и провозимые без вашего ведома. Единственным разумным выходом, ввиду несомненного численного превосходства противника, является применение в кессоне транспортного отсека химического оружия при полной герметизации нашего корабля. Разрешите начинать операцию?

– Разрешаю, – молвила Бугго.

Хугебурка покосился на нее. Она глядела в потолок и двигала челюстью.

И тут в рубку ввалились Антиквар с механиком. У Калмине в руках дергалась, как живая, катушка с проводом и торчащим сверху штырем.

– Кнопкой не прикрыли, – вздохнул он, вручая катушку капитану. – Наперсток бы, что ли, – уколетесь.

Бугго намотала на указательный палец платок и стала ждать.

В окне рубки на несколько секунд возникла глухая темнота, потом протянулись в ряд пляшущие огни – свет в иллюминаторах чужого корабля. Он был намного больше «Ласточки» и вскоре заслонил от Бугго весь остальной мир.

Корпус «Ласточки» вздрогнул от сильного, но мягкого толчка.

– Стыковка, – зашептал Антиквар, бегая блестящими глазами конокрада.

Бугго перевела взгляд на Хугебурку. Старший офицер безмолвно шевелил губами – отсчитывал секунды. Потом опустил веки и кивнул. Бугго плавно надавила на кнопку. Острый штырь прошел сквозь несколько слоев ткани и куснул палец капитана. «Ласточку» толкнуло еще несколько раз, но несильно, – так детеныш косули подталкивает мать под вымя. Огни на чужом корабле разом моргнули от удивления, а потом отчаянно замигали – там поднялась тревога. Еще несколько толчков, посильнее, заставили «Ласточку» заскрипеть – звук был тихий, но нехороший. Потом в кубрике что-то с грохотом обрушилось, и все стихло. Иллюминаторы чужого корабля горели мертво и ярко, на бортовом компьютере «Ласточки» мигала зеленая надпись «Стыковка завершена». Из кессона не доносилось ни звука.

– Что теперь? – спросила Бугго.

Хугебурка пожал плечами.

– Подождем.

Они подождали. Охта Малек бродил по рубке, любовно прикасаясь к приборам, Бугго пережевывала какие-то неоформленные мысли. Антиквар украдкой просматривал журнал «Синие девочки, мохнатые мальчики, выпуск 6: Озорства на пульте слежения авиалиний».

Время никуда не спешило. Оно изливалось из небесного сосуда с полным пренебрежением к страхам и нетерпению людей. Хугебурка думал о Бугго: понимает ли она, что только что обрекла на мучительную смерть более двух десятков человек? Все-таки Бугго Анео – молодая женщина…

Но Бугго, как выяснилось, прекрасно все понимала.

– Где противогазы? – осведомилась она – как показалось Хугебурке, мстительно.

Антиквар вздрогнул, выключил и закрыл планшетку.

– У входа в рубку.

– На тот случай, если герметизация «Ласточки» по какой-либо причине окажется неполной, – пояснил Хугебурка. – Чтобы принять мгновенные меры.

– Насколько я помню, – сказала Бугго, – нервно-паралитический газ не обладает запахом. Присутствие нервно-паралитического газа определяется только по его действию.

Она не могла этого «помнить» – штурманы торгового флота не изучают подобные вещи. Скорее всего, вычитала в справочнике. Бугго чрезвычайно ценила справочники и умела ими пользоваться.

Хугебурка ловким жестом извлек из рукава короткий металлический жезл со светящейся вертикальной шкалой. Сейчас вся шкала была однородной, тускло-желтоватой.

Бугго протянула руку.

– Индикатор? Так вот на какие штуки вы тратите свою долю от прибыли?

– Полезная вещь, – сказал Хугебурка. – В нашем быту незаменимая.

– Как и противогазы, – добавила Бугго. – Принесите их, пожалуйста, господин Калмине. Пора посмотреть, как развивались события в кессоне.

Хугебурка переглянулся с Антикваром, но ни один не решился возражать. В конце концов, Бугго – капитан. Она знает, что ей делать на своем корабле.

* * *

Они были мертвы, но все равно выглядели опасными – чужие, с оружием. Как и говорил Хугебурка, около двух десятков. Больше половины их лежали в кессоне. Бугго смотрела на погибших сквозь тонкий стеклопластик противогаза – слегка искажающий, как бы сужающий картинку, – на застывшие руки в перчатках, прильнувшие к оружию: каждый палец знает свое место среди курков, кнопок и впадин автоматического пистолета с четырьмя различными режимами поражения.

Лица этих незнакомых людей ничего не говорили Бугго, но руки – едва ли не все. Хозяйские, самоуверенные руки. Она почти въяве ощущала на себе их прикосновения: умелые тычки в шею – руки, привыкшие подгонять пленных; равнодушное похлопывание ладоней по переборкам «Ласточки», которую они собирались взорвать, – руки, привыкшие забирать чужое. Среди погибших находился и тот, что отдавал приказания по стереовизору, но Бугго не узнала бы его, даже если бы и захотела.

– Соберите все тела в транспортном отсеке, – приказала Бугго своим. – Господин Хугебурка, как быстро разлагается этот газ в присутствии кислорода?

– Приблизительно за шесть часов, – ответил Хугебурка, поглядывая на свой индикатор. – Плюс-минус.

– Захватите оружие, – добавила Бугго. – Вдруг кто-то из них еще жив и тайно кашляет где-нибудь под столом на камбузе.

– Маловероятно, – сказал Хугебурка, морща лоб под противогазом.

– А вдруг? – возразила Бугго и тряхнула головой. Хугебурке вдруг подумалось, что в детстве она носила на макушке большой бант или искусственный цветок. Он вздохнул. В противогазе что-то отозвалось противным, глухим бульканьем.

– И что тогда делать, если найдем живых? – уточнил Калмине на всякий случай.

– Что сердце подскажет, – ответила капитан безжалостно.

Когда спустя шесть часов индикатор погас, Бугго со своим экипажем снова явилась в транспортный отсек.

– Они даже не позаботились принять меры предосторожности, – говорила она, оглядывая тела. – Так и ворвались к нам с оружием наперевес. Как будто это мы дураки, а не они.

Погибшие лежали в ряд, как бревна, с пистолетами в крепко стиснутых, сведенных судорогой пальцах. На их обнаженных зубах засохла желтоватая пена.

– Почему? – спросила Бугго. Как будто нуждалась в их ответе.

Все молчали. Со стороны казалось, что Бугго принимает очень странный парад: два десятка здоровенных мужчин, плечом к плечу, вытянувшись, опрокинулись перед командиром ровным строем, а она, угловатая и маленькая, в заслуженном рабочем комбинезоне, расхаживала перед ними, хмурилась и распекала. Они преданно скалились ей с пола, не смея возражать.

– А вот теперь я должна предать вас безднам космоса, – сказала Бугго и вытащила из кармана тоненький мятый молитвенник. Она перелистала странички и снова сунула книжку в карман.

Охта Малек беспокойно ежился и переминался с ноги на ногу. Присутствие мертвецов начало смущать его. Калмине Антиквар стоял рядом, в меру скорбный, но потом вдруг почувствовал, что устал сохранять надлежащее настроение и незаметно уплыл мыслями в совершенном ином направлении.

Бугго сказала своим безмолвным врагам:

– Как я могу напутствовать вас в смерть, если даже не уважаю вас! Как просить святых принять вас в свои чистые объятия! Вы же грабители, пираты, вы хотели убить нас – у вас нет совести! – Она постучала согнутым пальцем по карману, куда убрала молитвенник. – Что вы будете делать посреди божественного света?

Они молча посверкивали белыми глазами.

Хугебурка осторожно взял ее за локоть.

– Госпожа капитан, прочитать над ними молитву – ваша обязанность. Вы не можете просто избавиться от тел. Это не мусор.

– Я никогда не хоронила грешников, – призналась Бугго. Она обернулась, и Хугебурка увидел, что она плачет. – Раньше всегда умирали только хорошие люди, вроде бабушки или гувернантки Эсс.

– Мы не можем знать их последние мысли, – сказал Хугебурка. – Не рассуждайте. Просто предайте их на милость Божью.

– Хорошо. – Бугго вздохнула. – Иезус, шествующий по безднам космоса, как по водам, прими этих умерших, и да снесут они милосердие Твое.

Один за другим уплывали в черноту великолепные горы мышц, дорогая крепкая одежда, исправное оружие, и безграничная тьма Божьего милосердия смыкалась вокруг них.

А перед Бугго открылась новая вселенная – она шагнула наконец в пространство чужого корабля, все еще пристыкованного к «Ласточке».

* * *

«Птенец» был, по крайней мере, в три раза больше «Ласточки». И совсем другой. «Ласточка» напоминала старую, любимую дачу, вместилище дорогого сердцу хлама; «Птенец» – оборудованную новейшими разработками, чуть грязноватую казарму. Осматривая рубку, облицованную серо-зеленым пластиком, во многих местах поцарапанным, Бугго ни с того ни с сего проговорила:

– Надо бы нам цветы завести на корабле. Есть какие-нибудь суккуленты, которые выдерживают условия космического полета?

– В оранжерее можно держать любые растения, – сказал Хугебурка. – Не обязательно суккуленты.

– Какая на «Ласточке» оранжерея, – отмахнулась Бугго. Она устроилась в капитанском кресле, которое сохраняло форму, избранную прежним владельцем, попыталась превратить его в обычный табурет, но потерпела неудачу и смирилась, ерзая на самом краю.

Персональный компьютер капитана «Птенца» холодно горел синими буквами. Бугго поискала на столе и почти сразу нашла «Универсальный переводчик Лололера». Там даже налаживать ничего не пришлось – из этой рубки совсем недавно пытались с его помощью изъясняться с эльбейцами. Бугго активизировала планшетку и прочитала компьютерное приветствие: «Непобедимствуй, Нагабот!»

– Интересно, как будет «Покойся с миром»? – фыркнула она и повернулась к Хугебурке: – Нужно осмотреться и кое-что выяснить.

– Например? – осторожно уточнил он.

– Я хочу прочитать личную переписку господина Нагабота. Особенно с господином Амунатеги. На основании новой информации нам предстоит принять ряд непростых решений.

– Знаете что? – сказал ей Хугебурка. – Это подождет. Давайте сперва оценим нашу добычу. Все-таки мы только что захватили пиратский корабль.

Бугго оттолкнула кресло от стола, встала, протянула Хугебурке руку.

– А где эти мародеры, Калмине с Охтой?

Хугебурка неопределенно мотнул головой. Вероятно, хотел сказать «везде».

В каютах членов экипажа интересного обнаружилось немного – в основном, одежда и выпивка – и то и другое отличалось исключительным разнообразием. Калмине Антиквару было поручено собрать все любопытное, идентифицировать, очертить на основании изученных данных приблизительный ареал полетов, совершенных «Птенцом». Изучаемый материал остается в распоряжении эксперта. Охта Малек, невнятно булькая, скрылся в машинном отсеке.

– Ну вот, – обратилась Бугго к своему старшему офицеру, – ребята при своем деле, а мы с вами спустимся в трюмы.

Грузовые отсеки «Птенца» напоминали многократно увеличенные и умноженные склеповые помещения кафедрального собора: полутьма, тишина, сменяющие друг друга монотонные своды. И кто тут только не был погребен! Миновав два пустых отсека, капитан оказалась в окружении контейнеров, аккуратно размещенных на стеллажах. В одном, выбранном наугад, была наркотическая жвачка, довольно безобидная: на некоторых планетах она запрещена законом, а кое-где ее вполне официально дают работникам, занятым монотонным трудом. Студенты из озорства жуют ее на лекциях, которые считаются скучными, и во время выволочек в деканате. Другой контейнер содержал планшетки с порнографией, настолько экзотичной, что Бугго решила не показывать ее Калмине, дабы не смущать его.

– Сопутствующие мелочи, – определил Хугебурка. – Это они прихватили просто так, за компанию. Место нашлось – вот и взяли. Серьезный груз у них другой.

– Ну да, – оскалилась Бугго, – химическое оружие. Все очень ловко устроено. Нужно только нанять дураков, а потом встретить их в космосе.

Хугебурка не ответил. Он вдруг остановился, прижался к стене и мелко задышал.

Бугго немного удивилась.

– И сколько там жвачки? – спросил Хугебурка, еле владея губами.

Бугго заглянула под крышку одного контейнера, другого.

– Сдается мне, все желтые ею забиты.

– Работорговец, – выговорил Хугебурка и вытер испарину со лба и подбородка. – Надеюсь, они везли клонов.

– Что?.. – начала было Бугго и замолчала. Они посмотрели друг другу в глаза.

Наконец Хугебурка сказал:

– Идемте дальше. Все равно ведь придется открывать все трюмы.

Бугго тихонечко пошла за ним к следующей переборке.

Хугебурка оказался прав: отсек был оборудовал нарами, а в углу имелось отхожее место, огороженное полупрозрачным пластиковым цилиндром. Но рабов здесь не оказалось. Пусто.

Бугго села на голые нары и затряслась всем телом. Хугебурка вернулся в соседний отсек и вызвал Антиквара.

– Принеси выпивку капитану, – распорядился он. – В трюм.

– Покрепче? – деловито осведомился Калмине.

– Согревающее.

– Сделаем, – обещал Антиквар и действительно вскоре явился с бутылкой чего-то густого и зеленого. Внешне оно напоминало не то средство для обеззараживания ссадин и царапин, не то чернила для черчения и картографии, но пахло ванилином и обладало завидной алкогольной крепостью.

При виде нар Калмине так и присвистнул – впрочем, нимало не унывая:

– Вот был бы номер, если б мы вместе с пиратами потравили всех этих бедолаг!

Бугго зло глянула на него и как-то незаметно отхлебнула сразу почти полбутылки.

– Ну, я пошел, – легкомысленный Антиквар махнул и ускакал. Его чрезвычайно увлекла работа эксперта.

– Интересно, – заговорил Хугебурка, усаживаясь рядом с Бугго и принимая у нее бутыль. – Они экипированы на все случаи жизни. Кому они везли гранаты, хотелось бы знать.

– Эти данные наверняка есть у них в компьютере, – отозвалась Бугго и выдохнула. – Фу… Хорошо Антиквару – у него нет воображения.

– Тише, – Хугебурка осторожно коснулся ее локтя.

Бугго прислушалась. Сначала ей показалось, что это пустое беспокойство – шуршит ткань ее комбинезона или еще что-нибудь в том же роде, – но затем звук повторился, более настойчивый и внятный.

– Невозможно, – прошептала Бугго. – Газ должен был уничтожить все живое. Наверное, какой-нибудь кабель болтается. Или включен стереовизор.

– Это за переборкой, – сказал Хугебурка и волшебным жестом, неуловимо, поместил в ладонь маленький лучевик.

– Вы же не думаете, что там может быть кто-то живой? – спросила Бугго чуть громче. – Разве бывают существа, устойчивые к нервно-паралитическим газам?

– Вряд ли, – ответил Хугебурка. – Вероятно, соседний отсек закрывается герметично.

– Но зачем?

– Вот это мы сейчас выясним, – зловеще пообещал Хугебурка.

Он нашел кнопку возле входа в следующий отсек и надавил ее.

Им понадобилось несколько минут, чтобы вместить в сознание странную картину, представшую взору. Яркое освещенное помещение кишело серебристыми червями, каждый размером с палец руки Бугго. Черви сверкали и переливались перламутрово в искусственном свете. Они непрерывно перемещались, и масса их, высотой до колена, все время колыхалась. Шуршание издавали их тела при трении друг о друга.

Посреди этой живой массы высилась фигура, имеющая сходство с человеческой. Уродливая маска покрывала нижнюю часть ее лица, большие глаза глядели на вошедших тускло и панически. Голое тело было сплошь изрисовано причудливыми разноцветными узорами. Оно то и дело вздрагивало, встряхивалось и подергивало кожей, как это делают животные, когда на них садятся кровососы.

При виде пистолета в руке Хугебурки существо громко замычало под маской, глаза его выпучились, а черви так и посыпались с плеч и подмышек. Бугго взвизгнула и с позором выскочила вон, а Хугебурке стоило больших усилий удалиться с достоинством и запечатать отсек.

Очутившись в полумраке, среди нар, в обстановке хоть и неприятной, но вполне знакомой, оба отдышались и прикончили бутыль.

– Может быть, теперь самое время вернуться в рубку и ознакомиться с документацией? – спросила Бугго своего старшего офицера. – Как вы полагаете?

– По вашему мнению, пираты составляют описи и заполняют накладные?

– Уверена в этом. Грабеж и контрабанда – такое же коммерческое предприятие, как и честная торговля. Прибыль требует четкости.

– Знаете что, – проговорил Хугебурка, поглядывая на закрытую переборку, из-за которой доносилось постоянное шуршание, – я, кажется, понял, что это такое.

– Червячки? – уточнила Бугго.

– Да. И голая женщина с ними.

– Это была женщина?

– А вы разве не заметили? – удивился Хугебурка.

– Нет.

Хугебурка непонятно подергал углом рта и наконец сказал:

– Эти червячки – довольно редкий вид натурального красителя. Ауфидии или ауфидизаки, точно не помню. Очень дорого стоят. Они водятся исключительно на Лахмусе-3, в пятом секторе. Там для них строят специальные большие фермы. Вывоз, естественно, строго воспрещен – только продукция их жизнедеятельности. Замечательно яркие и стойкие краски. Впрочем, в других природных условиях ауфидии все равно долго не живут. Им необходимы какие-то местные микроэлементы, которые невозможно создать в искусственных условиях. Во всяком случае, размножаются они только на Лахмусе.

– А эта… женщина… она для чего?

– Червячья пастушка. Им необходим постоянный тактильный контакт с теплокровными существами. Обычно на Лахмусе это работа детей.

– Что, детям нравится возиться с червями?

– В принципе, да. Считается престижным. Кроме того, это небольшой, но постоянный заработок. За год до наступления совершеннолетия девочек увольняют с червячных ферм – этого требует местный кодекс о труде.

– Почему?

– Чтобы кожа успела очиститься до замужества. А у некоторых молодых мужчин уже свои дети, а все еще пятнистые руки.

– Откуда вы все это знаете? – удивилась Бугго.

– Вспомнилось, – ответил Хугебурка задумчиво. – У меня в команде был один парень – когда мы отходы возили… Как раз за кражи ауфидий и попался. Говорил – они на ощупь нежные, тоненькие, даже сердце замирает, как тронешь.

Помолчали.

– Знаете, господин Хугебурка, чего я все-таки не понимаю, – заговорила Бугго, – как они остались в живых?

– Отсек герметичен.

– А система снабжения воздухом? Она-то была отравлена!

– Вероятно, для ауфидий оборудована локальная система, – предположил Хугебурка.

Бугго трижды кивнула, с каждым разом все торжественнее и медленнее.

– Микроэлементы. Понимаю. Теперь я все-таки вернусь к компьютеру. Груз ауфидий абсолютно незаконный, но мне почему-то не хочется лететь на Лахмус-3 и приседать там в реверансах.

Хугебурка представил себе количество расписок, протоколов, описей и актов сдачи-приемки, которые будут порождены в этом случае, и заранее затосковал.

– Думаю, на фоне гранат краденые червячки, даже такие драгоценные, как ауфидии, следует рассматривать как несущественное обстоятельство, – авторитетно произнес старший офицер «Ласточки».

– Угу, – сказала Бугго.

* * *

Бугго умела и любила работать с информацией, получая почти физическое наслаждение от сортировки и сопоставления фактов. Универсальный переводчик придавал многому несколько абсурдный вид. Бугго делала записи у себя в планшетке, обрастала чашками чоги и крохотными стаканчиками арака из запасов господина Нагабота; затем отправила на Вейки сообщение о поломке двигателя «Ласточки» и неполадках в реакторе и, соответственно, о задержке прибытия в несколько дней, необходимых для ремонта. (Она запросила три дня). Покончив с этими делами, Бугго возложила себе на лоб мокрое полотенце и вызвала в рубку «Птенца» Калмине Антиквара.

– В грузовом отсеке находится голая женщина, – сказала Бугго из-под полотенца. – Выведи ее в гальюн, что в рабском отсеке, накорми и верни обратно. И гляди, чтобы червяки не разбежались. Их стоимость – как полторы «Ласточки».

– А чем ее кормить? – заинтересовался голой женщиной Антиквар.

– Чем кормят обычного гуманоида? Кашу ей свари. С мясом. Молока раствори пожирнее. Пока она ест, засыпь червякам спецкорм. Он должен находиться где-то поблизости.

– М-м? – спросил Калмине, поднимая брови.

Бугго не видела этой выразительной гримасы, но догадалась о ее появлении.

– Не знаю, – сказала она раздраженно. – Найдешь. Где-нибудь на полке, в контейнере. Там должен стоять вот такой значок. – Она на ощупь отыскала планшетку, где была включена страница «Ауфидии, содержание, транспортировка, порядок незаконных торговых сделок».

Антиквар изучил значок, обозначающий ауфидий, сказал «сделаем» и смылся.

– Позови сюда господина Хугебурку, – крикнула Бугго ему вслед, чуть приподняв голову со спинки кресла.

– Сделаем, – опять повторил Антиквар.

Несколько минут Бугго плавала в покое, а затем рядом присел Хугебурка, и сразу потребовалось собраться, сосредоточиться и принимать решения.

– Господин Хугебурка, – заговорила Бугго, – мы влипли.

– Э, – сказал Хугебурка.

– Да, я знаю, что вы в курсе! – вспылила Бугго и перевернула полотенце холодной стороной. – Не мешайте. В точке «Икс», она же пустое место, она же пояс астероидов, находится планета, известная среди избранных членов общества как Бургарита. Захваченный нами корабль имеет ее портом приписки и направлялся именно туда. В компьютере сохранился курс, проложенный господином Нагаботом. Координаты полностью совпадают с нашими выкладками. Ваши соображения?

– Пиратская база, – сказал Хугебурка.

– Именно. Я не вполне понимаю, почему объединенные таможенные войска нескольких секторов ее не уничтожат.

– Ну, это как раз понятно. Развязывать войну против целой планеты – невозможно. Скажем так, нерентабельно. Там многочисленное население, вполне мирное. Экология космоса также не позволяет уничтожение целого небесного объекта – это может иметь непредсказуемые последствия. Гравитация, то, се. Поэтому пиратов предпочитают вылавливать по одному в космосе.

– Ясно, ясно, ясно. – Бугго махнула рукой. – Неважно. У нас есть два варианта действий. – Она подняла указательный палец. – Первое. Немедленно лететь со всеми нашими трофеями на Вейки, составлять подробный рапорт военному руководству Вейки и таможенной службе и наконец предъявить господину Амунатеги официальное обвинение в сотрудничестве с пиратами. Доказательств, подтверждающих нашу правоту, здесь предостаточно. – Вялый взмах в сторону рабочего стола покойного Нагабота.

– А второй вариант? – осторожно спросил Хугебурка.

Полотенце сдвинулось к виску, и на Хугебурку глянул светлый, развеселый глаз в обрамлении мокрых, мятых ресниц.

– О! – Бугго села поудобнее. – Примите эту тряпку. Слушайте. Согласно кодексу братства Бургариты, захват чужого корабля – даже если это судно порта приписки Бургарита…

– То есть, пиратское, – вставил Хугебурка.

– Ну да, пиратское. Не перебивайте. Захват корабля – почтенное деяние. На Бургарите оно признается вполне законным в том случае, если новый владелец берет на себя все обязательства прежнего. То есть, готов оплатить его долги в портовом баре (при наличии расписок), выделить суммы любой женщине, которая обладает доказательством, что ее дети рождены от покойного капитана…

– Такие роскошные господа, как Нагабот, как ни странно, редко рассеивают свое семя по вселенной, – мстительно молвил Хугебурка.

– Но и это неважно. Главное – новый владелец должен завершить сделки, начатые прежним. Чтобы никто из деловых партнеров не пострадал. Это самое важное. В таком случае корабль остается у нас в качестве приза и может быть продан на Бургарите. Нового владельца запрещено преследовать.

– Замечательно, – сказал Хугебурка. – Учтите, госпожа капитан, мы вступаем в опасную пограничную зону. Остается еще вопрос с господином Амунатеги. Завершить заключенную с ним сделку не представляется возможным. Хотя бы потому, что мы взорвали часть груза.

– Господин Амунатеги подпадает под другую часть кодекса Бургариты, – сказала Бугго. – Его безответственность и глупость послужили причиной гибели Нагабота с компанией. Из-за него мы были вынуждены уничтожить команду «Птенца», не так ли? Если мы, выплатив небольшую компенсацию заинтересованной стороне, возьмем на себя осуществление мести…

– Все, все! – вскрикнул Хугебурка, подскакивая. – Не хочу об этом слышать! Предлагаю избрать первый вариант действий.

Бугго смотрела на него молча и зло.

– Рекомендую, – повторил Хугебурка, выдерживая этот взгляд.

– Огромные деньги и чистая репутация, – сказала Бугго. – Связи.

– Настаиваю. Послушайте, госпожа Анео, я не хочу возвращаться на мусоровоз.

– В каком смысле? – холодно осведомилась Бугго.

– Впрочем, на мусоровоз отправят вас. Меня просто расстреляют – как рецидивиста.

– Убирайтесь! – заорала Бугго. – Не желаю вас видеть!

Хугебурка встал и вышел.

В том, что говорила Бугго, имелся смысл. Сделка по ауфидиям – это несколько сотен тысяч. И «Птенец». Мелькнул призрак спокойной, обеспеченной старости. Вилла, много цветов и птиц. Бумажные книги. Пожилой дворецкий. Шум моря по ночам за окном.

Потом картинка смазалась, сменившись обликом Калмине Антиквара. Он предстал перед старшим офицером в кафтане из голубой парчи с завышенной талией, так что пояс с блестящей пряжкой стягивал торс почти под мышками. Узкие черные брюки, серебряного цвета сапожки с причудливо вырезанными голенищами; в правой руке трость с лентами, на щеке зигзагообразный узор лазоревого цвета, под носом блестящая перламутровая полоска.

– Э… – сказал Хугебурка. – Ты чего в таком виде, а?

Калмине повертелся.

– Красиво?

– Ужас, – честно признал Хугебурка.

– Зануда, – обиделся Антиквар.

– А физиономию зачем измазал?

– Ну ты даешь! – Калмине сунул Хугебурке свежайший выпуск «Космического денди». – Отстал от жизни. Гляди.

Хугебурка поглядел и вернул журнал, повторив:

– Ужас.

– А этой, немой, страсть как понравилось, – вконец разобиделся Антиквар. – Она ничего, кстати. Если привыкнуть, что вся размалеванная.

– Она немая?

– Ну да! А вы с капитаном не поняли? Не говорит, только мычит. Эти гады у нее язык отрезали. А может, такая патология. Ну, врожденная. В общем, нормально, только целоваться странно.

– Скажи мне, Калмине, тебе что было велено?

– Накормить ее и вывести в гальюн, – ответил Антиквар бодро. – Все сделано. Свежайшая каша. С маслом, мясом и перчиком. Слушай, Хуга, ну вот скажи: я, по-твоему, способен изнасиловать женщину? – Он изящно повел парчовым плечом. – Клянусь тебе, с ее стороны я встретил полное понимание.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Хугебурка. – Калмине, она же рабыня.

– Рабыня тоже гуманоид и требует ласки.

– Ты отвел ее обратно?

– К червякам? Отвел. А они жутко обрадовались – так и полезли на нее всем стадом.

– Кошмар, – сказал Хугебурка и вернулся в рубку.

Бугго встретила его немилостиво.

– Чего притащились? Когда меня арестуют за аморальное поведение в космическом пространстве, я всем скажу, что вы тут не при чем. Вели себя примерно и пытались воздействовать на меня позитивными высказываниями.

– Я согласен, – сказал Хугебурка.

– Что?

– Завершим сделку с ауфидиями, загоним «Птенца» и утопим Амунатеги.

– У нас три дня, – оживилась Бугго и развернула к себе экран персонального нагаботова монитора.

* * *

Бугго запросила посадку в космопорту Бургарита, не прибегая к разговорнику.

– Нечего позориться. Я им не Нагабот. Пусть понимают эльбейский.

Хугебурка хмурился, но кивал.

Ответ пришел спустя полчаса – на безупречном эльбейском. Не лицо – только буквы на экране:

– «Согласно кодексу Бургариты, посадку разрешаем. Терминал «Кокка».

Появился значок «Кокка» – несколько сплетенных линий. Затем опять текст:

– «Сообщите статус корабля».

Бугго, не торопясь, отпечатала:

– «Малый грузоперевозчик «Ласточка». Имею удовольствие буксировать корабль «Птенец», порт приписки Бургарита».

Возникла краткая пауза. Затем сухое:

– «Разрешение посадки подтверждаю. Терминал «Кокка».

– Ну вот и все! – сказала Бугго, хлопнув ладонями по краям стола. – Что-то вы бледный, господин Хугебурка! Посадка через шесть часов. Предлагаю за это время привести себя в порядок.

Хугебурка оглядел себя и фыркнул:

– Лично я утром умылся и надел свежие носки. Остальным членам экипажа ничто не помешает последовать моему примеру.

– Как смешно! – ответила Бугго. – Вы видели отчет Антиквара об их моде?

– По вашему мнению, мы должны расфуфыриться?

– Нет, думаю, следует надеть парадную форму. И лица сделаем кислые. Как будто нас тошнит от миллионов экю, которые мы намерены загрести.

– Тысяч, – поправил Хугебурка.

– Все равно тошнит.

– Последнее – с легкостью.

– Попросите Антиквара отутюжить мои вещи, – сказала Бугго. – У меня все равно так хорошо, как у него, не получится. А я тем временем быстренько почитаю, с кем конкретно у Нагабота были шашни насчет червячков.

Терминал «Кокка» весь кишел встречающими. Сверху, пока «Ласточка» заходила на посадку, пространство терминала показалось Бугго наполненным червячками-ауфидиями: там переливалась и шевелилась огромная живая масса; она непрестанно перемещалась, по ее поверхности проходили колебания, порой она содрогалась, но не выплескивалась за пределы строго очерченного круга.

На летном поле стояли корабли, причудливо размалеванные или грозно-черные; по ним, как по червячьей пастушке, ползали пестро разодетые люди, и это еще больше усиливало сходство.

Губернатор Бургариты восседал посреди людского скопища на большом золотом троне. Точнее, трон был из особого пластика, но выглядел как золотой. Оскаленные пасти двух кренчеров высились над плечами капитана; пластиковые звери обменивались негодующими взглядами прямо над буйными черными губернаторскими кудрями. Полосатая желто-черная подушка, сплюснутая посередине задом сидящего, вздувалась по обе стороны от огромных, широко расставленных бедер в зеленых блестящих обтягивающих чулках. Чулки поддерживались подвязками, больше похожими на наборные пояса с пряжечками в виде звериных черепов. Несколько лент свешивались с подвязок на ноги и на уровне щиколоток заканчивались бантами.

Капитан Алабанда – так его звали. Бугго нашла это имя в базе данных, которую наскоро просмотрела перед посадкой, пользуясь «Универсальным переводчиком Лололера» со всеми его несовершенствами.

Алабанда был рослым и мясистым. Он весь состоял из первосортного мяса, обогащенного разными минеральными, витаминными, белковыми подкормками. Снаружи, правда, это мясо выглядело немного обветренным, но опытный глаз все равно безошибочно определял: высшее качество.

Его парчовый кафтан, того же нелепого покроя, как и тот, что присвоил Антиквар, пузырился от бантов, вышивок и сверкающих пластинок – явно синтетического происхождения.

«Ласточка», почти потерявшаяся на фоне пристыкованного к ней «Птенца», медленно опускалась на подготовленную для нее полосу. Земля Бургариты в окне надвигалась на Бугго. Корабль сажал Хугебурка – он сам на этом настоял, не объясняя, почему. Бугго не спорила. Просто стояла у окна, разглядывала терминал и пеструю массу любопытных, оценивала обстановку, шевелила губами. У нее в руке была планшетка.

Когда рев двигателей стих и на почве улеглась краткая буря, вызванная приземлением корабля, Бугго сочла уместным выдержать паузу. Затем «Ласточка» испустила из себя трап, и оттуда показалась невысокая худенькая женщина в узкой юбке и суровой блузе с нашивками штурмана торгового флота Эльбеи. Белые глаза глядели с заученной холодностью – на всех и ни на кого в отдельности, в углах рта притаилась скука. Хугебурка угрюмой тенью возник за ее плечом. Шаг в шаг, он на ступеньку позади нее, они спустились на летное поле, и Бугго втихомолку поздравила себя с тем, что ни разу не подвернула высокий каблук. От усилия не оступиться выражение ее лица делалось все более кислым.

Алабанда, очень смуглый, почти синий, налился чернотой и заворочался на троне. Выкрашенные лазоревой краской зубы мелькнули между темных губ, словно губернатор Бургариты хотел укусить жесткую, костлявую Бугго, но в последний миг передумал.

«Он пьян», – поняла Бугго. В этот миг Хугебурка прошептал у нее за спиной:

– Он пьян.

Бугго чуть дернула плечом, давая понять, что слышит и понимает. Она направилась прямо к трону из золотого пластика. Каблуки впивались в пыльную почву летной полосы, оставляли на ней полоску следов, похожую на игольный шов.

– Господин Алабанда, если не ошибаюсь? – произнесла Бугго холодно и сделала легкий книксен перед губернатором.

Этот книксен в узкой юбке она репетировала минут сорок. Руководил репетицией Калмине Антиквар. Было решено ошеломить Бургариту целой серией трюков, и книксен входил в их число. Бугго должна была явить безупречную воспитанность, полное отсутствие дутого высокомерия и, главное, подчеркнуть свою принадлежность к слабому полу.

– Никаких военных салютов! – страдал Антиквар. – Никаких мужских полупоклонов! Лучше всего был бы, конечно, полный бальный реверанс…

С этими словами он сделал шаг вправо, змеевидно взмахнул руками, изогнул спину удивительно похабным, расслабленным движением и низко присел.

– Сперва напяль форменное рубище, – заворчала Бугго, наблюдая за развевающимися лентами на рукавах своего кока, – а потом попробуй так скакать…

Остановились на книксене – варианте девическом, практически детском.

– Их это добьет, – заверял Антиквар, поправляя положение левой ноги у застывшего капитана. – Чуть левее лодыжку. Согните колено.

– Я упаду, – предупредила Бугго.

– Выпрямитесь. По моей команде… раз… два… Великолепно! – вскрикнул Антиквар, не вполне искренне.

И вот теперь он наблюдал через окно за парадным выходом своего капитана как за балетной постановкой, которой был главным хореографом, и кивал при каждом ее шаге.

Глаза Бугго были на одном уровне с глазами сидящего Алабанды. И сейчас они глядели на нее так, словно производили инвентаризацию всей наличности, скрытой под смуглой кожей молодой женщины: сердце – одна штука, легкие – одна пара, чистые; кишечник – столько-то метров… «Взгляд работорговца», – подумала Бугго и тотчас поняла, что ошиблась. Этот человек не оценивал ее, он ее анализировал.

Ярко-синие глаза Алабанды несколько раз подернулись кожистым, голым веком; затем он расклеил толстые губы, просунув между ними язык, и наконец заговорил:

– А-а… а… а вы?.. – и махнул в сторону «Ласточки».

– Имею удовольствие представить моего старшего офицера, – Бугго сделала строгий жест, без поворота головы, в сторону Хугебурки.

– М-м… – сказал Алабанда, беглым взором внеся также в свои учетные ведомости Хугебурку. – Это…

– Капитан Бугго Анео, – сказала Бугго и сотворила второй книксен. Разрез на ее юбке треснул, обнажив ноги выше, чем было задумано. Зрители разразились радостными воплями, над толпой замахали разноцветные, пестрые платки.

– Это… – повторил Алабанда и пошлепал губами. – Ты захватила «Птенца»?

– Именно, – подтвердила Бугго.

– А Нагабот?

– Я его убила, – бесстрастно объявила Бугго.

Алабанда вытянул губы трубочкой.

– Утю-тю. Покажи ручки. – Он схватил Бугго за запястье и помахал в воздухе ее кистью. – Вот этими ручками. Утю-тю. Ах ты, муха.

Бугго задрала руку, потянув вверх и лапу Алабанды.

– Да! – крикнула она. – Смотрите все, я убила его этими руками! Согласно кодексу Бургариты, «Птенец» – мой!

– Ну, – сказал Алабанда примирительно и выпустил Бугго.

Она вдруг сообразила, что в толпе почти никто не понимает эльбейского. Да и Алабанда говорит на нем еле-еле. Разномастная толпа постепенно стискивала кольцо вокруг губернатора и женщины.

– Алабанда! – завопил кто-то. – А что она говорит?

Алабанда проревел какую-то фразу, отчего все сперва притихли, а потом разом начали топать ногами и оглушительно завывать. Бугго чуть переместилась в сторону и ощутила прикосновение Хугебурки. Он был почти бестелесный – как будто под одеждой не скрывалось ничего, кроме духа, угрюмого и упорного.

– Не озирайтесь, – прошипел Хугебурка в самое ухо Бугго. – Не сводите глаз с губернатора.

Бугго пошире, понадежней расставила ноги, позволяя всем желающим любоваться ее коленками и резинками для чулок, и указала на Алабанду подбородком.

– Эй! – гаркнула она. – Я беру «Птенца» и все его контракты, кроме гнилого!

Последнее слово она произнесла на жаргоне Бургариты. Оно звучало довольно грубо, особенно в устах женщины.

Неожиданно Хугебурка заревел на чужом языке. Алабанда почти перекрывал его срывающийся голос громовым хохотом. Однако теперь многие лица в толпе сделались более осмысленными. Бугго кричала Алабанде в глаза, при каждой фразе дергаясь так, словно вот-вот плюнет:

– Нагабот заказал оружие! Его партнер подставил нас! Но он подставил и Нагабота, подсунув ему меня! Я – плохая жертва! Я убила всех! Теперь груз – мой! Я хочу отдать долги Нагабота и отомстить за него!

Алабанда смеялся и бил кулаками по подлокотникам, толпа шумела. Мужчины – разнаряженные, пахнущие липкими масляными благовониями, грязным бельем, араком, кислым молоком, спиртовыми духами, костровым дымом, оплавленным пластиком – все эти мужчины теснились возле Бугго, толкали ее, хватали за бедра, за руки, целовали в щеку обветренными колючими губами, хлопали по спине, а потом подхватили под локти – ее и Хугебурку – и потащили в гудящий, раскачивающийся кабак. Оглянувшись, Бугго увидела, как над толпой шевелится поднятый на руки золотой трон, а на нем, елозя вместе с подушкой и взмахивая над головами толстыми ножищами, болтается Алабанда – пьяный, счастливый, безумный.

* * *

После попойки Бугго проснулась в незнакомом месте – на полу под столом. Она лежала на пластиковом мешке, набитом комковатым синтепоном. Чуть повернув голову, она увидела металлическую тонкую ножку стола, приваренную к полу. Плиточки на полу были, видимо, специально подобраны таким образом, чтобы вызывать страшные пьяные галлюцинации: немыслимое чередование желтых, фиолетовых и черных геометрических фигур, которые, если долго на них глядеть, начинали сливаться в назойливые, застревающие в сознании узоры.

Кроме того, пол явственно покачивался.

Бугго вылезла из-под стола на четвереньках. Несколько человек, довольно мятых, с отвращением завтракали. Никто не удивился появлению Бугго. Она присела с краю, и тотчас к ней передвинулась глубокая плошка с густой, жирной кашей серо-зеленого цвета. Бугго поискала глазами ложку или лопатку, но ничего не обнаружила и принялась есть руками. С каждым глотком в голове у нее все больше прояснялось. Когда в помещение вошел, с потерянным видом, Хугебурка, Бугго облизала пальцы и махнула ему рукой, приглашая сесть рядом. От каши он отказался.

– А зря, – сказала Бугго. – Они туда что-то кладут… полезное. Только пол по-прежнему ходуном ходит. Это почему, как вы думаете?

– Потому что здесь многие дома строят на фундаментах с искусственной подушкой невесомости. Очень удобно в сейсмически опасных зонах. Да и вообще, модно.

– А… – Бугго выглядела немного разочарованной. – А где Антиквар? И Малек?

– На корабле. Я запретил им пока отлучаться.

– Пусть погуляют, – великодушно позволила Бугго.

Хугебурка вынул из кармана устройство внешней связи и вызвал корабль. Поговорил немного, затем обратился к Бугго:

– Калмине спрашивает, мы теперь тоже пираты или как?

– Или как, – сказала Бугго. – Пусть не увлекается. Но у нас с ними пока важное дело. Кстати, вы не знаете, где найти Алабанду?

– Капитан велела не увлекаться, – строго произнес Хугебурка в устройство внешней связи. – Можете гулять и все трогать руками. К вечеру встречаемся на корабле.

Он выключил связь.

– Алабанда ждет нас в губернаторском дворце.

Хугебурка выглядел усталым, как будто всю ночь накануне занимался тяжелым физическим трудом. Бугго осмотрела себя, огладила мятую юбку, поправила застежки на блузе.

– Мне переодеться? – спросила она.

– Да. – Хугебурка кивнул в сторону двери.

Там вертелись, подталкивая друг друга боками, четыре женщины довольно потасканного вида. Их черные лица были ярко раскрашены: на щеках красные круги, губы голубые, брови выбелены. На них извивались ленты; безъязыкие округлые бубенцы били их по обнаженным рукам, свисая с крученых серебряных нитей; кружево, плотное, собранное в тугие складки, облепляло их обнаженные плечи, как пена из огнетушителя. В многочисленные разрезы пышных юбок выглядывали ноги в красных, зеленых и золотых чулках; туфель Бугго не заметила.

– Кто это? – спросила она, поджимая губы немного брезгливо.

– Модистки. – Хугебурка поманил их рукой. – Выберите себе одно из четырех платьев. Они помогут вам одеться и причешут.

– Вы уверены?

– Я ни в чем не уверен, капитан. Большую часть моей жизни я провел в состоянии полной растерянности. Одевайтесь. Я подожду вас здесь.

* * *

Бугго, в зеленом и серебряном, в золотых чулках с узором в виде рыбьих чешуек, с бусиной на лбу и восьмиугольными монетками по подолу, шла по улицам портового города, кося глазами по сторонам. Это был обыкновенный городок, каких много во вселенной, – и невзрачный, и местами очень симпатичный. Улицы были сплошь замощены гладким пластиком на подушке с устройством антигравитации; при ходьбе они легонько пружинили под ногой, и Бугго поняла, почему здешние женщины носили мягкие туфли: приятно было ощущать подошвой подпрыгивание пластикового настила.

– Здешние мужчины уже издали угадывают настроение женщины по походке, – сказал Хугебурка. Как будто прочитал мысли Бугго. – Если она семенит, мелко раскачивая доски, – значит, ищет себе друга. А если шагает широко, медленно – значит, ее лучше не трогать.

– Антиквар об этом знает? – спросила Бугго, останавливаясь.

Хугебурка схватился за устройство внешней связи и вызвал Калмине.

А весть о том, что какая-то худышка, штурман эльбейского торгового флота, уничтожила экипаж Нагабота и зацепила «Птенца» со всем грузом, неслась, спотыкаясь и падая, по портовым барам и всему городку и за ночь распространилась за его пределы.

Бургарита была маленькой планеткой с короткими сутками. Торопливый ритм смены дня и ночи делал здешних обитателей нервными, легко возбудимыми. Некоторые, из числа местной аристократии, содержали изолированные от внешнего мира особняки, где искусственно были установлены более удобные эльбейские сутки. Это создавало для всех дополнительные неудобства.

Губернаторский дворец медленно покачивался в смуглом, разреженном воздухе, главенствуя над городом. Высокий фундамент то надувался и выпячивался под тяжестью дворца, то слегка вытягивался, подталкивая здание вверх.

Фасад из белого пластика сверкал в красноватых солнечных лучах. Два огромных пластиковых кренчера, ярко раззолоченных, с зеленой полосой вздыбленной шерсти вдоль спины, карабкались по стене и сталкивались под круглым окном над главным входом. Из двери, как язык изо рта, вывешивалась сплетенная из металлических канатов лестница.

Бугго остановилась перед дворцом, подбоченясь, закинула голову. Фиолетовое небо Бургариты, изливающее густой свет здешнего полудня, как бы почивало на плоской крыше.

Хугебурка поглядел сбоку на Бугго, подергал углом рта. Краем глаза она уловила его гримасу.

– Вам, конечно, вся эта затея глубоко противна? – спросила Бугго насмешливо.

– Идемте, – с отвращением сказал Хугебурка. – Ненавижу выяснять отношения в разгар боевых действий.

Бугго повернулась к нему.

– А мы ведем сейчас боевые действия?

– Вот именно. Идемте же.

Внутри особняк был голым, как яичная скорлупа: гладкие пластиковые стены, кое-где размалеванные абстрактными узорами в две и три краски; пол, мало отличающийся от мощения улиц. Все это непрерывно покачивалось и ходило ходуном.

– Как здесь можно жить? – изумлялась Бугго, привыкшая к полумраку наших тесных, густо населенных вещами комнат. – Человеку свойственно любить шероховатое, обладающее фактурой, а не эту синтетику. Чем ее смазывают?

– Вы неправы, – возразил Хугебурка.

Бугго вскинула брови. Хугебурка схватил ее за руку.

– Как вы не понимаете! Помните, что я вам говорил о женской походке? Алабанда угадывает любое настроение своих подчиненных и визитеров. Он знает о нас гораздо больше, чем вы предполагаете. В таком доме ему не нужны камеры слежения. Любое техническое устройство можно обмануть, но нельзя имитировать биение сердца.

– А если тренироваться? – строптиво спросила Бугго.

– Бургарита – пиратская база. Здесь живут по большей части нетерпеливые люди, не склонные к созерцательности и самоконтролю.

– Какой вы умный! – сказала Бугго.

В приемной губернатора имелись приваренные к полу кресла и столик на колесиках, весело катавшийся от кресла к креслу. Для того, чтобы он направился к любому из присутствующих, достаточно было потопать по полу – и тотчас столешница со всеми имеющимися на ней напитками и угощеньицами оказывалась возле желающего.

Алабанда был сегодня трезв, одет в серое и вовсе не выглядел безумным.

Стоило Бугго занять кресло, как к ней стремительно рванулся столик, на котором между прозрачными, вмонтированными в доску столешницы бутылями лежала маленькая планшетка.

– Это вам, капитан, – Алабанда указал толстым пальцем на планшетку. – Включите.

Бугго активизировала экран. Высветились столбцы цифр общепринятого начертания и буквы чужого алфавита.

– Что это?

– Расчетные схемы «Птенца», списки контрактов, имена подруг Нагабота, адреса партнеров, карточные долги. Сбоку есть переход на универсальный переводчик.

Бугго нашла и погладила подушечкой пальца маленький выступ. Буквы поблекли, сменились другими, менее четкими. Бугго мельком глянула на строчку «приборовая доска, пластик – рассчитанная стоимость – 30 экю», отложила планшетку.

– Я правильно понял, – заговорил снова Алабанда, глядя на Бугго пристально и доброжелательно (зрачки в глазах пляшут, один словно бегает по кругу, другой мечется взад-вперед, но оба то и дело впиваются в капитана Анео). – Вы хотите отдать долги, получить поживу и забрать месть?

– Да.

Хугебурка рядом с Бугго наливал себе вино. Густая жидкость с громким, назойливым бульканьем капала в стакан из маленького крана. Этот звук раздражал Бугго и вместе с тем помогал ей собраться с мыслями.

Алабанда сцепил пальцы на животе. У него была весьма широкая талия, что еще больше подчеркивалось покроем одежды, но рыхлым или жирным он не выглядел. Плотным – да. Вылепленным из сырой глины. Такой, что самая острая сабля застревает.

– Расскажите о гнилой сделке, – потребовал он.

– Разве у вас нет информации?

– Мне важна ваша точка зрения.

– Почему? – в упор спросила Бугго.

Хугебурка опять тревожно забулькал вином почти над самым ее ухом.

Алабанда пояснил, вращая пальцами над серо-парчовым брюхом:

– Потому что именно эту точку зрения я буду поддерживать.

– Хорошо, – сказала Бугго. – Чиновник военного ведомства Вейки, некто Амунатеги, договорился с покойным Нагаботом…

Алабанда прервал ее оглушительными аплодисментами. Он хлопал в ладоши, подскакивая на своем кресле, и столик конвульсивно дергался перед Хугебуркой, мешая тому цедить вино в стаканчик.

– Великолепно! – воскликнул Алабанда. – О, продолжайте, умоляю! «С покойным Нагаботом»… Как в книге! Обожаю!

Хугебурка подсунул Бугго выпивку. Она взяла, пробежала пальцами по стеклопластику стакана, как будто пробовала на звук музыкальный инструмент.

– …о поставке нескольких сотен единиц оружия массового поражения, – невозмутимо продолжила Бугго.

– Конкретней! – крикнул Алабанда, стараясь ей подыгрывать.

– Гранаты с химической начинкой. – Бугго вызывающе положила ногу на ногу и покачала туфлей.

– Так вот как вы их убили? Гранатами с химической начинкой?

– Да, – сказала Бугго. – Именно так. – И перестала качать ногой.

– Почему вы обвиняете в гибели Нагабота и всего экипажа «Птенца» этого чиновника, как его… – Алабанда сделал вид, что забыл имя. Однако у Бугго возникло стойкое убеждение в том, что губернатор притворяется. Он знал о существовании Амунатеги еще до появления Бугго. Просто ему не хотелось произносить это имя вслух.

– Потому что он столкнул нас в открытом космосе, – сказала Бугго, также избегая называть чиновника. – Потому что он представил нас Нагаботу как беззащитных дураков, которых он возьмет голыми руками.

– Милая красавица, но ведь он мог добросовестно заблуждаться на ваш счет, – Алабанда незаметно переместился в кресле. Столик, как дрессированная собачка, покатился к нему и начала ездить от одного колена губернатора до другого, взад-вперед, взад-вперед. Алабанда поймал со стола сочный фрукт и впился в него крашеными зубами.

– В любом случае Амунатеги не предупредил Нагабота о том, что в моем экипаже находится опытный боевой офицер, отличник Академии, – стояла на своем Бугго.

Она четким жестом указала на Хугебурку. Тот вскочил, коротко поклонился, сел. Алабанда направил столик к нему.

– Угощайтесь! Угощайтесь! – вскричал он.

Хугебурка криво улыбнулся и взял комок сладкого лакомства, облепленного маленькими кислыми ягодками.

– Сразу в рот! – разволновался Алабанда. – Прекрасный выбор! Мое любимое! Кладите в рот целиком, немного пососите, а потом раздавите зубами несколько ягодок. Вот так едят шнеги.

– Шляпа Господня! – сказал Хугебурка. – Это какую надо иметь пасть!

Алабанда рассмеялся. Хугебурка кушал шнеги с таким видом, как будто руководил погрузкой и распределял контейнеры по трюмам. Шнеги полностью склеил его челюсти и вывел старшего офицера «Ласточки» из общения на добрый десяток минут.

Алабанда вновь обратился к Бугго.

– Но этот ваш Амунатеги мог и не знать про наличие боевого офицера на борту «Ласточки».

Бугго передернула плечами, разметав бубенцы на шнурах по спине и груди.

– Капитан Алабанда, – холодно произнесла она, – готовя операцию такого масштаба, пренебрегать деталями – преступно.

Она прямо сочилась презрением. Алабанда созерцал ее с немного снисходительным восхищением.

– Послужной список членов моего экипажа – вполне доступная информация, – продолжала Бугго напористо, – а господин Амунатеги поленился ознакомиться с ним. В результате капитан Нагабот был введен в заблуждение, за что и поплатился жизнью.

Алабанда подал вперед свое массивное тело.

– Отлично! Полагаю, вы уже состряпали план?

– Во всех деталях, – уверенно ответила Бугго.

* * *

Работа по ликвидации нагаботова наследства взорвалась, словно бомба, и разметала экипаж «Ласточки». Антиквар готовил корабль к аукциону, наскоро проводя инвентаризацию и забирая все интересное, если оно не было включено в инвентарный список. Уже были вывешены объявления о торгах. Губернатор Бургариты объявил о своем личном покровительстве госпоже Анео.

Хугебурка связался с представителем заказчика и занимался завершением сделки по ауфидиям.

В разгар его переговоров по стереовидению в рубку вошла Бугго. На капитане была тощая серая майка и комбинезон со спущенными лямками.

– Э, – сказал Хугебурка представителю заказчика и метнул на Бугго быстрый взгляд. – Одно мгновение. Мой капитан хочет мне что-то сообщить.

Он успел как раз вовремя, чтобы оттеснить Бугго и не впустить ее в поле зрения собеседника.

– Вы что? – возмутилась Бугго.

– А вы что? – шепотом разъярился Хугебурка и стал как снежная туча – черным. – Это пираты! Они презирают голодранцев! В каком вы виде, госпожа Анео?

Бугго смерила его гневным взглядом.

– Аристократизм нельзя надеть или снять, господин Хугебурка.

Он безнадежно махнул рукой.

– Неважно. Что вы хотели сказать?

– Что к моменту приемки груза они должны подготовить червячью пастушку.

– В каком смысле – подготовить? – не понял Хугебурка. – Она вполне подготовлена.

– В том смысле, что им следует подыскать какого-нибудь франта, который захочет размалевать свое тело узорами. Вероятно, стоит пустить это в моду… Пусть подготовят рекламу, что ли…

– Погодите! Но ведь у нас уже есть пастушка! Зачем создавать лишние сложности? Сделка и без того непростая.

– Не вижу никаких особых сложностей, – возразила Бугго. – Я же сказала, достаточно создать моду на раскрашенную кожу. При здешней манере одеваться это плевое дело. А нагаботову червячью пастушку я забираю себе. Это мой капитанский приз.

– Капитанский каприз, – поправил Хугебурка.

– Называйте как хотите, – фыркнула Бугго. – Мне необходима горничная. Я хочу, чтобы кто-то следил за моей одеждой и подавал мне кофе в постель. Ну, что стоите? Идите, договаривайтесь! У меня куча дел.

И ушлепала, босая, оставив Хугебурку разбираться с заказчиком, которого истерзала уверенность в том, что его пытаются облапошить.

– Назовите конкретное количество червячков, – наседал он. – Вы их перецифровали?

– Их продают на вес, – устало отбивался Хугебурка. – Послушайте, мы ведь снизили цену.

– А почему вы требуете, чтобы пастух был наш? Это опасно? Ваш пастух скончался? Может быть, он был больной и заразил их?

Хугебурка послал Бугго мысленное проклятие. Не мог же он сказать правду. Что Бугго не желает оставлять у пиратов эту женщину, у которой отрезали язык. Что капитана наверняка попросил об этом Калмине. И что он сам, Хугебурка, считает необходимым ограничивать количество тяжких испытаний, выпадающих человеку в жизни.

Поэтому он сказал своему партнеру по переговорам:

– Нет, просто наш капитан хочет иметь на корабле женскую прислугу, а эта рабыня не значится ни в инвентарном списке корабля, ни в описи груза и, следовательно, является капитанским призом.

– Понятно, – хмуро отозвался собеседник, чувствуя, что его все-таки обвели вокруг пальца.

За ауфидиями прислали погрузчик с большой, герметично закрывающейся цистерной из прозрачного сверхпрочного пластика. По дну цистерны переступали двое голых подростков. Они глупо ухмылялись сквозь стенки и надували щеки. Над цистерной переливался ядовито-яркими красками большой рекламный стенд.

Хугебурка подбежал к цистерне, хлопнул по ней ладонями. Из кабины погрузчика высунулась косматая черная голова.

– Хугебурка? – крикнула голова.

– Шланг! – потребовал Хугебурка, не тратя времени на знакомства и разговоры.

Из кабины выскочил коротышка-эльбеец в желтых штанах с бантом на заду, полуголый и босой. Вдвоем они совладали с широким норовистым шлангом, который норовил ухватить людей за ноги гофрированными кольцами. Цистерну соединили с грузовым трюмом «Птенца».

– А перегонять их как будем? – деловито осведомился коротышка и сплюнул, попав себе на босую ногу. – Под давлением или как?

– Они сами полезут, – сказал Хугебурка. – Мы эвакуируем нашу пастушку, и они поползут на тепло человеческого тела. Скажи этим двум – пусть попрыгают и разогреются.

Коротышка постучал пальцами по стенке цистерны и несколько раз сильно взмахнул в воздухе руками, сделав строгое лицо. Подростки принялись скакать и что-то орать, широко разевая рты, – наружу звуков не доносилось.

Хугебурка не был вполне уверен в том, что говорил. Он вычитал это на сайте «Ауфидии. Транспортировка». Такие сайты, как и лоции, иногда включают в себя традиционно легендарные сведения, вроде известий о женщинорыбах с поющими волосами.

Хугебурка бегом вернулся на «Птенца», велев коротышке ждать у цистерны. Тот привалился плечом к кабине, вынул из-за пояса штанов комок белой жвачки, сунул за щеку и о чем-то глубоко задумался. Хугебурка быстро вошел в помещение, где содержались ауфидии, и знаком приказал пастушке выбираться в соседний отсек, оборудованный нарами. Она осторожно избавила свое тело от червячков и последовала за ним, неловко спотыкаясь и озираясь. Дверь запечатали. Девушка присела на край нар, повинуясь быстрому жесту офицера, и стала ждать. В ярком свете ламп Хугебурка видел, как она водит лицом вправо-влево, ни на что особо не глядя, рассеянно.

Сдернув одеяло с нар, Хугебурка набросил его на плечи голой женщины. После шелковистых прикосновений ауфидий теплая ткань царапала чувствительную кожу и вызывала раздражение. Девушка тотчас принялась скрести себя под одеялом ногтями, и вид у нее делался все более виноватым.

Хугебурка этого не замечал – был слишком занят. Он еще раз проверил крепление шланга, пробежал по грузовому трюму, выскочил, спрыгнув с трапа, и велел погрузчику открывать свой клапан. После короткой паузы ауфидии панически хлынули в шланг. Брошенный на землю, он извивался и вздрагивал, как живой, и стремительно покрывался изнутри разноцветными разводами. Червячки заполнили цистерну на треть. Подростки, облепленные серебристыми тельцами, хихикали и морщили лица – им было щекотно.

– Срамота, – молвил коротышка и снова плюнул, на сей раз стараясь быть осмотрительней.

Когда погрузчик отбыл, оставив Хугебурке гору документов и запечатанные пачки денег с висячей печатью Эльбейского Кредитного Банка, старший офицер «Ласточки» вернулся на «Птенца». При виде него пастушка потянула на себя одеяло, от которого было избавилась. Хугебурка остановился перед нею, чувствуя неловкость.

– Ты меня слышишь? – спросил он. – Ты понимаешь?

Она встала, моргая кротко.

– Если ты меня понимаешь, то кивни.

Она послушно кивнула и переступила босыми ногами, комкая упавшее на пол одеяло.

– Тебя забирает капитан, – сказал Хугебурка. – Госпожа Бугго Анео.

Она опять кивнула.

Хугебурка немного подумал. Он испытывал определенные затруднения, приказывая человеку, которого не мог спросить: «Вопросы есть?» Поэтому Хугебурка сказал так:

– Я отведу тебя к ней в каюту. Выбери себе вещи. Одежду, гребешки, туфли. Бери что захочешь, только не трогай форму. Ясно? Ты понимаешь, что такое форма?

Она кивнула, кося по сторонам. Рот у нее был приоткрыт, от непрерывного ношения маски нос распух, а углы губ воспалились и покрылись коростой. И кожа вся сплошь в узорах и разводах. Хугебурка бестрепетно взял это существо за руку и потащил к выходу.

* * *

Бугго была с Алабандой. Он возил ее в пустыню на своем флаере. Они скользили над зеленоватыми песками, которые перед рассветом начинали звонко, пронзительно скрипеть, смещая певучие массы под напором утреннего света. Это пение предвосхищало быстрое появление красноватого солнца Бургариты. Внезапно вспыхивали изумрудным огнем пески, золотые лучи змеями пробегали по зелени, а затем из-за горизонта выскакивало светило и с ходу принималось жарить. Алабанда находил это великолепным.

В пустыне, в подземном помещении, оборудованном стабильной вентиляцией и искусственным освещением, идентичным эльбейскому, располагался большой завод. Алабанда был его владельцем. Бугго, обмотанная вместо платья двумя разноцветными шарфами с бахромой, в туфлях на игольном каблуке, висела на руке Алабанды, и он нес ее по лестницам и переходам, мимо прозрачных кабинетов технологов, по лабораториям, комнатам отдыха, где были цветы и бассейны с зеленоватой водой, сквозь чад и смрад заводского борделя, в цеха по отливке изделий, в закуток предводителя смены, и там быстро, нахально мигали цифры на планшетках, неслась из уст тарабарщина, порождаемая «Универсальным переводчиком Лололера», на которой Бугго теперь изъяснялась почти как на родном языке. Все это изливалось сплошным потоком – череда лиц, интерьеров, машин, компьютерных экранов, стереовизоров, слов, слов, слов – а затем опять шаги, переходы, двери, лестницы, и ветер, горячий мощный ветер пустыни, пытающийся сорвать седоков с флаера и превратить их в песок, песок, песок…

Там, перекрикивая шум двигателя и низкий рев ветра, Алабанда рассказал Бугго об Островах.

Ветер выхватывал слова из губ Алабанды и трепал их, превращая в лоскуты, но Бугго ловила эти лоскуты и соединяла их в узоры, и в глубине этих причудливых извивов, на месте соединения обрывков, вдруг начинали прорисовываться очертания фигур, абрисы лиц, ветки деревьев.

На краю сектора – Алабанда еще юноша, он младший помощник штурмана, который варит кофе всем старшим офицерам и в свободное время заглядывает штурману через плечо: что и как тот делает (а тот больше пьет арак и дуется в кругляши – но кто же прокладывает, в таком случае, курс?) – и там, на краю сектора, был малый челнок.

Какие-то люди, потерпевшие крушение. Смутно вспоминаемые лица, розоватый пушок на круглом изгибе черной женской щеки, в зрачке – отражение дерева, полного золотых плодов.

Как одержимые, помчались они тогда разыскивать Острова – десяток астероидов в безымянном, никем не исследованном поясе, – там, на краю сектора. Они провели в скитаниях почти год по счету Бургариты. От синтезированной пищи у них отекали ноги и лица, а в глазах стало появляться размазанное, искаженное отражение тех же деревьев. Чужая память застревала в их сознании, они напивались и бредили, но не могли уйти с границы сектора, потому что Острова постоянно находились рядом.

– Рай, Бугго! – кричал Алабанда. – Вот что это было! – вопил он. – Рай – это отрава! Мы болели от его близости!

А потом они начали умирать, один за другим, и Алабанда больше никому не варил кофе – он захватил бортовой компьютер и сам прокладывал курс, прошивая пространство на краю сектора мелкими стежками, взад-вперед, взад-вперед.

Что-то случилось с раем, что-то ужасное произошло из-за поступка тех древних людей, которые погубили деревья, и рай оторвался от Земли Спасения. Космическим ветром несло его по пространствам, которые создал Бог.

– О, если бы рай стоял на месте и просто разрастался, как ему было заповедано, если бы он ширился вместе со вселенной, – бормотал Алабанда. – Но рай пронзил вселенную насквозь, как игла, и стал недоступен и опасен.

Там, на краю мира, едва цепляясь за рассудок, – Алабанда уже сделался капитаном, и теперь та женщина с розовым пушком на щеках приносила ему в каюту безвкусный искусственный хлеб, продукт третьей, четвертой переработки, – они ждали, пока Острова явятся им, и выплевывали зубы изо рта.

– Я помню, как наши зубы уплывали в черноту за иллюминатором, – кричал Алабанда, – они уплывали грызть и кусать бесконечность, стоит им сомкнуться!

Он угрожал кулаком низкому небу Бургариты, и слезы, срываясь с его лица, оседали на скулах Бугго.

И Острова прошли мимо них, едва не царапнув иллюминатор – однажды, в начале второй смены, когда почти все были пьяны и тряслись возле мутных окон. Сквозь пластик, размазанные, точно в зрачках безумца, просматривались деревья, птицы, тихие животные.

– Я видел музыку! – орал Алабанда. – Она висела на ветвях, и ее можно было снять, как белье с веревки, ее можно было пересчитать, надеть на пальцы! Клянусь слюнями Ангелов, она была там, такая густая, что некоторые люди намазывали ее на хлеб!

Зеленые пески Бургариты расступались под мощным брюхом флаера, раздуваемые ветром, и волочились за ним почтительным шлейфом, и взбаламученный воздух пустыни играл крошечными изумрудными искрами, а Алабанда кричал и бредил райскими Островами, и Бугго всем своим существом понимала их реальность, их неизбежность, подобную смерти или течению времени.

* * *

– Мне нравится имя Тагле, – сказала Бугго. – А тебе?

Червячья пастушка стояла посреди капитанской каюты и облизывала губы, тревожа коросту в углах рта. На ней было длинное белое платье, почти прозрачное, без рукавов и без швов по бокам. На руки она натянула перчатки до локтя. Выше перчаток и в разрезах сбоку парчово светилась узорная кожа. Лицо в золотистых, красных, синих разводах выглядело жутковато, но вместе с тем привлекательно. Чем-то оно гармонировало с рассказом Алабанды.

– Тагле, – повторила Бугго. – Как тебе?

Девушка наклонила голову.

– Не могу же я тебя никак не звать?

Она опустила голову еще ниже.

– На «Ласточке» полно пустых кают, – продолжала Бугго. – Выбери себе любую. Я хочу, чтобы ты не покидала мой корабль до нашего вылета.

Девушка кивнула. Бугго показалось, что в ее глазах появилось вопросительное выражение, и почти сразу догадалась, в чем дело.

– Ауфидий мы продали. У них теперь другие пастухи.

Тагле – если, конечно, она будет носить это имя, – радостно заулыбалась. Ее беспокоила судьба червячков.

– Если хочешь, я прикажу Антиквару, чтобы он тебя не беспокоил, – добавила Бугго. – Как тебе Антиквар – понравился?

Тагле пожала плечами. Бугго так и не поняла, как ей трактовать этот жест, и решила в конце концов никак его не трактовать, а пустить дело на самотек. У нее хватало забот с аукционом.

Торги за «Птенца» велись весь третий день пребывания Бугго на Бургарите. Она не уставала радоваться тому, что сутки здесь короче стандартных. Это давало ей дополнительный запас времени перед появлением на Вейки.

Традиция требовала проводить раздачу долгов после окончания аукциона, но по просьбе капитана «Ласточки» эти два процесса совместили. Бугго торопилась. За аукционистом наблюдал великолепный Калмине, разодетый в тканый атлас и украшенный цветами из тончайших листков металла и жесткой ткани: такое сочетание давало поразительный эффект (Калмине утверждал, ссылаясь на фундаментальную коллективную монографию «Философия одежды», что здесь также содержится некая мировоззренческая концепция). По замыслу Бугго, Калмине должен был олицетворять для бургаритских судоторговцев процветание экипажа «Ласточки».

Хугебурка, сидя в тени, под полосатым навесом с бахромой, долго, въедливо, с неприятным лицом, проверял один за другим предъявляемые счета и расписки и скудно выдавал из пачки лежалые денежные купюры.

Женщин после себя Нагабот оставил всего двух. Одна привела за руку трехлетнего мальчика, который, как она уверяла, являлся точной копией покойного капитана.

– Не нахожу, – цедил Хугебурка.

– А вы взгляните! – наседала женщина.

Хугебурка взглянул. Угрюмый ребенок несколько мгновений не мигая смотрел ему в глаза, а после, не меняя выражения лица, высунул длинный лиловатый язык. Хугебурка дал женщине десять экю и положил поверх пачки денег пистолет.

Вторая, заплаканная красавица с раззолоченными косами, уверяла, что Нагабот обещал на ней жениться.

– Если вам угодно, исполнение этого долга я могу взять на себя, – кисло предложил Хугебурка.

Дождавшись перевода, красавица оскорбленно взвизгнула и убежала.

Бугго критически созерцала и красавицу, и многочисленных раздатчиков кругляшей из игорных домов – унылых и носатых, похожих между собой, точно один стакан на другой; и неопределенного вида людей с бумажными счетами за выпивку и просто долговыми каракульками. Подпись Нагабота была введена в ручной индикатор. Хугебурка водил индикатором над бумажками, а лампочка «Удостоверено» то зажигалась, то не зажигалась, и претензии, в соответствии с этим, то удовлетворялись, то отклонялись.

Сама госпожа капитан этими мелкими делами как будто не интересовалась – так, приглядывала.

Калмине, когда она заходила на аукцион, метал в ее сторону торжествующие, сверкающие взоры. Цена «Птенца» взлетела до двух с четвертью миллионов экю.

Солнце уже падало к горизонту. Строения космопорта, башни и вышки, вращаясь и шевелясь на фоне неба, начали изменять цвет, становясь из белых и желтых красными и лиловыми – таково было свойство здешней атмосферы. В окнах домов загорелись густо-красные огни. Марево света пробегало по городу. Торги готовились завершиться, и вскоре действительно разнесся мерный бой тяжелого била: «Птенец» перешел в собственность нового владельца. Хугебурка тоже освободился от кредиторов. За эти несколько часов он постиг сущность нагаботова нрава и возненавидел погибшего капитана за мелочность еще больше, чем за работорговлю и попытку уничтожить «Ласточку» со всем ее экипажем.

– Меня совершенно не мучает совесть, – сказал он Бугго. – Редкостная гадина был этот Нагабот.

Бугго рассеянно кивнула. Банковская страница в ее планшетке претерпевала стремительные изменения, цифры обезумели, сменяя друг друга; вспыхивали поступления, чуть сползали назад после вычитания процентов, опять наращивали массу и наконец замерли в виде «окончательного баланса» в два миллиона четыреста восемьдесят две тысячи экю.

Бугго сунула планшетку в сумку, глянула на небо и опять подумала об Алабанде и Островах. Она вспоминала о них целый день, понимая, что напитывается ядом, от которого потом не будет спасения.

– А где Охта Малек? – спросила она вдруг.

Ответа ей не дали, потому что этого никто не знал.

Калмине, пьяный от мыслей о богатстве, ушел к себе в каюту – переживать новое состояние и строить планы. Хугебурка пошатывался от усталости и ненависти к людям. Бугго отправила его на корабль – проверять готовность «Ласточки» к полету. У нее оставались еще дела с Алабандой. Хугебурка посмотрел вслед своему капитану – как она быстро, бойко бежит на высоченных каблуках, в платье из белых и синих лент, местами сшитых так, чтобы из них надувался пузырь, а местами свободно болтающихся, – и вдруг ему стало очевидно, что однажды она уйдет навсегда. Это было мгновение предельной ясности, от которого стало больно, а после все смазалось, сменилось усталостью и новыми заботами, и Хугебурка зашагал на корабль.

* * *

Алабанда носил Бугго на плечах, грузно ступая вместе с нею по чуть качающейся мостовой. Она держалась за его густые волосы, то и дело склоняясь к огромному, жесткому уху, из которого торчала шерсть, чтобы сказать в эти поросли что-нибудь специальное для Алабанды.

– Я был у Острова совсем близко, – гудел Алабанда, уже снова пьяный, безрассудный. – Там не было атмосферы, там не могло быть ничего – голый камень в пустом пространстве, а вокруг мерцание. И вдруг, на мгновение, я увидел там все.

…Пустота сменилась видением сада. И там стояла женщина, одетая крыльями, а в ручье, у ее ног, текла тишина. Невесомое, бесплотное пламя охватило сердце Алабанды, и он отправил на Остров челнок, но челнок прошел сквозь плоть метеорита и сгорел, а камень в космосе вновь был голым и бесплодным.

– Боже! – кричал Алабанда, шагая с Бугго на плечах по ночной Бургарите. – Боже, эта тишина!..

– Разве смерть – не тишина? – спросила Бугго, рассеянно озираясь по сторонам: один за другим наливались синеватым светом фонари, усугубляя темноту густых небес.

– Та тишина была жизнью, – сказал Алабанда, снял с ноги Бугго туфлю и запустил ею в какого-то расфуфыренного голодранца, который вдруг остановился, завидев губернатора, и нехорошо сверкнул глазами. Получив каблуком в висок, голодранец медленно взялся обеими ладонями за лицо и сел на мостовую.

И тотчас из темноты послышался вопль, как будто там только и дожидались этого мгновения.

Бугго насторожилась, тронула Алабанду за волосы.

– Идемте туда.

– Нас ждут, – напомнил он.

– Нет. – Бугго взбрыкнула ногами. – Мне надо туда. Туда! Ясно? – И потянула губернатора за жесткую прядь.

Алабанда развернулся всем торсом и двинулся на крики.

Улица, тесно застроенная домами, расступилась, обнажая ярко освещенный двор. В глубине его находилась какая-то плоская, как будто размазанная по земле постройка. Во дворе в странных позах застыли разные статуи, в основном железные, но были и каменные; а подойдя поближе, можно заметить рядом и людей, таких же искаженных и вывернутых, как эти причудливые произведения искусства. Люди метались среди статуй, смешивая свои тени с их колеблющимися тенями, и кричали. А громче всех орал кто-то простертый у подножия железной бабищи с большим овальным отверстием между тонкими треугольными грудями.

Алабанда присел на корточки и выпустил Бугго на землю. Бедра женщины и ленты ее платья скользнули по щекам Алабанды, когда она сползала с его плеч. Хромая, в одной туфле, Бугго подбежала к лежащему и сильно ударила кулаком по голове какого-то человека, который, дурак, попытался ей помешать.

Охта Малек, с расквашенным лицом, валялся, пачкаясь, греб ногтями землю и вопил:

– Не пойду!

Потом он вдруг увидел своего капитана – лицо бледное, с красным пятном от светящего сбоку фонаря, – и вытаращил на нее глаза, мутные от горя.

– Сука! – зашипел, заплевался Малек. – Не пойду! Здесь сдохну!

Из полумрака двора опять скакнул кто-то и, изловчась, пнул Малька в бок. Он перекатился и снова заорал, пуская изо рта слюни и пену.

– Стоять! – вне себя крикнула Бугго, заметив, как в полумраке появился красный глазок лучевика. – Это мой человек, я его забираю!

Желтая нитка луча вмиг прошла через пространство двора. Бугго упала рядом с Охтой.

– Алабанда! – позвала она, чуть оторвав лицо от земли.

– Алабанда! Алабанда! – забился Малек, стукаясь затылком и скулой и с маху опуская наземь пятки. – Только он! Всегда он! Алабанда! Алабанда!

Он повернул голову и попытался укусить Бугго за локоть.

В темноте грохнул взрыв – непонятно, что и где взорвалось, но несильно, хотя у Бугго заложило уши, – а затем Алабанда заревел:

– Перестреляю! Вон!

Мостовая, еще не успокоившаяся после взрыва, мелко затряслась, как будто именно ее перепугали угрозы Алабанды. Бугго и Малек остались во дворе одни.

– Идем, – сказала Бугго своему механику, – они сбежали. Пойдем на «Ласточку».

– Ненавижу тебя, – прошептал ей Охта и заплакал горько и безутешно.

Бугго растерянно смотрела, как он возит грязь ладонями по мокрому лицу, а после стремительно наклонилась и поцеловала его щеки и глаза.

– Идем, Охта. Пошли домой.

Он замер, испытующе глядя на капитана, вздохнул глубоко, до самой своей маленькой утробы, и, поверив, встал на ноги. Охту сильно качало, но он не падал.

Алабанда в темноте кому-то свистел. Грохоча и вихляя прицепом, подъехал погрузчик.

– Гони к «Ласточке», – велел Алабанда, заглядывая в кабину. – Погоди, возьми тут двоих.

Он схватил ослабевшего Малька и забросил на прицеп, поверх крепежа. Бугго подошла, приседая на каждом шагу, в одной туфле. Алабанда сунул ей вторую, которую подобрал там, откуда сбежал подбитый им тип с нехорошим взглядом.

– Прощай, Алабанда, – сказала Бугго.

Он обхватил ее рот толстыми, мягкими, пахнущими ванилью и спиртом губами, немного пососал и выпустил.

– Прощай, Бугго, – сказал губернатор Бургариты.

Бугго вскочила на погрузчик рядом с Мальком, и ночной город заплясал вокруг них на покачивающихся фундаментах, а небо, исчерканное метеоритами, мигало и переливалось, как медуза, выброшенная штормом на светящийся лист рекламы.

Охта заснул, измученный алкоголем, побоями и ревностью. Бугго при каждом вдохе вспоминала запах губ Алабанды, и Острова наполняли ее сознание странными грезами.

* * *

Спустя сутки по эльбейскому счету «Ласточка» вошла в атмосферу Вейки. В маленьком космопорту ее ждали. Оркестр из пяти человек, коротконогих, с бочкообразными телами, сыграл кратко, устало, отсалютовал воздуху инструментами и ушел. Оркестранты были затянуты в черную кожаную одежду, которая облепляла их и подчеркивала все многочисленные жировые складки на спине и вокруг талии.

Бугго, стоя на трапе с папкой под мышкой и планшеткой за поясом юбки, озабоченно смотрела на приближение военной развозки, выкрашенной в серый цвет. В развозке сидело несколько человек, за пультом управления – солдат, сгорбленный, клюющий носом приборную доску. Едва развозка замедлила ход, из нее выскочил молодой офицер – безупречный, строгий красавец. Затем, уже после полной остановки, наружу выбрался пожилой, рыхлый, в штатском, но с орденами; а последним, настороженный, явил себя господин Амунатеги.

Бугго приветствовала их с утомленным видом и сбежала по трапу, легко перебирая ногами ступени.

Пожилой, с орденами, небрежно ответил на ее приветствие, посипел астматически и наконец спросил:

– Поломка… насколько серьезна?

– Неполадки в двигателе! – звонким голосом отвечала Бугго, и ее глаза оловянно блестели. – Неустойка вычтена из жалованья механика!

Она порылась в бумагах, сложенных в папку, извлекла оттуда лист с чертежами двигателя и схемой поломки (вышедшие из строя детали помечены красным), лист с актом о ремонте за подписью Бугго, лист с указом о вычете неустойки из жалованья механика за подписью Бугго и неряшливой каракулиной, оставленной вечно промасленными пальцами Малька. Все эти документы Бугго подала пожилому. Тот взял бумаги, подышал над ними, но говорить передумал, вернул Бугго и просто кивнул.

– Разрешите производить отгрузку? – спросила Бугго.

Пожилой махнул рукой и заковылял обратно к машине, в которую уселся с нескрываемым облегчением, а Бугго перешла в распоряжение безупречного мужчины, который оказался адъютантом пожилого.

– Младшекомандующий Тоэски! – представился он, салютуя с подчеркнутой небрежностью и глядя мимо Бугго.

– Капитан Бугго Анео! – сказала Бугго, отбрасывая руку от своего виска так резко, словно обожглась. Нарочитый жест, принятый среди офицеров военного флота Эльбеи, кастовый знак замкнутой среды.

Тоэски на мгновение замер. Застыли зрачки в его глазах, чуть опустились уголки губ. Затем он взял у Бугго акт сдачи-приемки груза, ввел в свою планшетку данные описи и вместе с капитаном нырнул в трюмы «Ласточки».

Амунатеги, не удостоенный ни единым взором, без приглашения полез следом. Ему не препятствовали, но Хугебурка, который встретил комиссию военного ведомства внутри корабля, не выпускал этого человека из поля зрения ни на миг.

В грузовых отсеках царил полный порядок. Бугго пришлось заплатить упаковщицам в порту Бургариты, чтобы те за два коротких дня ликвидировали разгром, произведенный Хугебуркой. Пломбы вполне удовлетворительно подделали местные фальшивомонетчики. Молодой господин Тоэски осматривал контейнеры, делал у себя пометки, рисовал на ящиках значки мелками и кивал, кивал. После каждой принятой партии он связывался с начальством по устройству внешней связи и докладывал о ходе работ. Ангары уже распахнули ворота и выпустили на волю бойкие погрузчики. Прибыла высокая машина с лентой автотранспортировки; вокруг нее бродили солдаты с недовольными, сонными лицами.

Амунатеги таскался за Бугго и Тоэски, время от времени вступая в разговор. Отвечая ему, Бугго всякий раз показывала, что успела позабыть о его присутствии и крайне удивлена, услышав его голос. Амунатеги пытался выведать, что известно экипажу «Ласточки», а что ему неизвестно. Хугебурка понимал: этот гладкий господин до последнего надеется, что им удалось каким-то образом отбиться от пиратов и что они ничего не знают об истинном содержимом голубых контейнеров. И тогда Амунатеги останется только подменить одни стандартные контейнеры другими, а гранаты доставить по назначению тем, кто заплатил ему за транспортировку.

– Могу ли я поговорить с вашим механиком? – спросил Амунатеги любезно. Он улыбался и моргал вполне невинно.

Тоэски трогал пломбы, быстро чертил мелком номер за номером и делал у себя пометку за пометкой. Славно, весело щелкали клавиши планшетки, дело шло.

– Для чего вам наш механик? – удивилась Бугго, в очередной раз взглядывая на Амунатеги так, словно ожидала увидеть у себя в трюме что угодно, только не это.

– Я и сам механик по первому образованию, – пояснил Амунатеги. – Мне интересно, как вы справились с поломкой в условиях космического перелета. Помню, что это очень непростое дело.

Хугебурка хотел вмешаться и напомнить Амунатеги, что все это его не касается, но Бугго опередила:

– К несчастью, это невозможно. Мучимый угрызениями совести, наш механик покончил с собой.

И тут Амунатеги надломился. Глаза его метнулись в сторону, губы посинели – как тогда, на Хедео, когда едва не попадали с полок голубые контейнеры.

Против воли у него вырвалось лягушачье:

– Как? Как?

Бугго открыла рот, намереваясь сказать: «Бросился в атомный реактор», но тут уж Хугебурка успел раньше:

– Повесился на подтяжках.

– Зеленая партия, триста штук, – бодро рапортовал Тоэски, идеальный мужчина.

В устройство внешней связи слышно было, как тяжело дышит заслуженный старик в орденах.

Они перешли в следующий отсек, где на полках, прочно пристегнутые ремнями, стояли голубые контейнеры.

Спустя годы Бугго представляла себе эту сцену не плавно, не как последовательную смену минут, перетекающих одна в другую, но как череду прыжков и замираний. Стеллажи с ровными кубами голубого цвета, запрокинутое лицо Амунатеги, красавец-адъютант с куском мела в длинных пальцах. Затем – лента автопогрузчика, проникшая в трюм «Ласточки», и муравьиное переползание по ней контейнеров, помещенных в стандартные ячейки. Подневольные руки в солдатской форме, хватающие груз и переправляющие его на кары (и все время, непрерывным жалким фоном – лицо Амунатеги и его безмолвный крик, обращенный к солдатам: «Осторожнее! Осторожнее!») Хугебурка, беспощадный, с тухлым видом, не отстающий от Амунатеги ни на шаг. И, наконец, старик в орденах, пожимающий Бугго руку своей ужасной жесткой клешней – после того, как все контейнеры отгружены и последняя подпись поставлена.

– Вот и все, – молвила Бугго, возвращаясь на корабль. – Улетаем, как только дадут разрешение.

– А когда они дадут разрешение? – спросил Хугебурка, поправляя что-то на стене грузового отсека, освобожденного от голубых контейнеров.

– Как только произведут вскрытие всех ящиков и завершат визуальное обследование груза, – пояснила Бугго и хихикнула. – Ну, нам-то беспокоиться нечего. Мы – честные люди. У нас все полностью соответствует накладным.

Хугебурка отошел в сторону, и Бугго увидела на стене небольшой портрет Нагабота с траурным бантом в уголке.

– Очень мило, – одобрила она. – По-домашнему и с душой. Этот человек, в конце концов, подарил нам немало незабываемых минут.

– А ребенок у него противный, – вспомнил Хугебурка.

Бугго потянулась, хрустнула косточками. Хугебурка сел на пустую полку, согнулся.

– Я вас хотел спросить: дорого вы заплатили за заказ?

– А! – Бугго махнула рукой. – Дележка денег всегда волнительное занятие. Взрослые люди ведут себя как дети и глупо острят.

– Вы не ответили, – настойчиво повторил Хугебурка.

– Алабанда разместил заказ на собственном заводе. Изготовить муляжи гранат по образцу из такого дешевого материала, как литой пластик и песок, при том уровне производства… Боже, он должен был прислать мне счет! – Она схватилась за планшетку. Там действительно мигало: «Заказ АЛНО-6: гранаты, муляж, наполнитель песок. Общая стоимость – 632 экю. С любовью, Алабанда».

Бугго отбросила планшетку Хугебурке на колени, зевнула.

– Устала, – сообщила она. – Иду к себе.

В каюте капитана сидела Тагле. Две пустых бутылки валялись на полу, отвратительные и бесстыдные, как пьяные девки. Тагле сосала из кожаного бурдючка какое-то крепкое, пахнущее ягодами пойло, водила глазами из стороны в сторону, а по ее разрисованным щекам текли обильные слезы. При виде капитана она вскочила, держа бурдючок зубами, и стала ломать руки, а затем метнулась к выходу и угодила в объятия Бугго.

Бугго Анео схватила ее за плечи и насильно усадила обратно на кровать. Тагле, не разжимая зубов, замычала.

Бугго призадумалась.

– Ты ведь напилась? – спросила она. – Очень мило!

Девушка с готовностью кивнула.

– Дай! – Бугго выдернула из ее зубов бурдючок и глотнула сама. – Тебе Калмине дал? Или Охта?

Она покачала головой.

Бугго пососала еще из бурдючка.

– Иди спать, Тагле. Мы скоро улетаем отсюда.

Узорные руки, как змеи, поползли к Бугго по воздуху. Они извивались и кружились, они, как чудилось Бугго, свивались кольцами и наконец ухватили ее за край форменной юбки. Пальцы с короткими пестрыми ногтями теребили подол, тискали и щипали его, а слезы непрерывным потоком стекали сверху, капая со скул, носа, подбородка.

– Знаешь что, – сказала Бугго, – давай лучше петь.

Когда Хугебурка спустя час зашел к капитану – сообщить, что проверка груза полностью завершена и власти Вейки дают добро на вылет «Ласточки», – он обнаружил Бугго и Тагле сидящими рядом на кровати. Обняв друг друга и раскачиваясь, они весело мычали какой-то разудалый припев.

Завидев Хугебурку, Бугго высвободилась и встала. Капитана чуть шатало.

– Амунатеги вылетел с Вейки на собственном корабле, – сообщил Хугебурка.

– Когда? – Бугго сразу хищно подобралась.

– Несколько минут назад.

– Откуда вы знаете?

– Подключился к оперативной информации космопорта.

– И куда он, по-вашему, направляется?

– А давайте за ним проследим, – предложил Хугебурка.

Бугго широко зевнула.

– Я переоденусь. Вылетайте. Буду в рубке… скоро…

«Ласточка» проделала немалый путь, когда Бугго Анео, свежая и веселая, появилась наконец в рубке.

– Выспались? – приветствовал ее Хугебурка.

Она плюхнулась на топчанчик, где ждала ее плоская мисочка чоги.

– Послушайте, Хугебурка, вы когда-нибудь устаете?

– Я же боевой офицер, отличник Академии, – напомнил он. – У меня высший балл по личной выносливости.

– Какой вы злой.

– Госпожа Анео, я устал много лет назад, – сказал Хугебурка. – И вряд ли когда-нибудь отдохну. Разве что вы меня угробите своими авантюрами.

– А еще вы скучный. Куда мы летим?

– К Бургарите, судя по курсу, избранному господином Амунатеги. Вам все еще интересно?

– Еще бы!

– Прекрасная пора – молодость, – сказал Хугебурка. – Пойду-ка я спать. Разрешите идти, госпожа капитан?

– Разрешаю, – позволила Бугго и, встав, отсалютовала так, как научил ее Хугебурка.

– Ох, ох, – сказал Хугебурка и вышел из рубки.

* * *

– Вот тогда я и видела человека, у которого вместо сердца была бутылка арака, – сказала тетя Бугго, рисуя в своей тетради ветку, на которой вместо листьев висели и кровоточили сердца. – Амунатеги лежал головой на столе в том самом качающемся портовом кабачке, где мы наквасились в первый свой прилет на Бургариту. Когда мы вошли туда, он был уже мертв. Это было очень заметно, хотя обычно пьяные похожи на мертвых. Но Амунатеги лежал как-то уж очень безрадостно. Хугебурка взял его за волосы и опрокинул на спину.

– А тебе понравилось то, что вы увидели? – спросил я. – Только честно?

Она сморщила нос.

– Довольно противно. Что-то в этом было противоестественное. Но вообще мы были удовлетворены.

– Но есть ли в этом хоть что-то от любви Христовой? – не унимался я.

– От любви – ничего, – серьезно ответила Бугго. – Но что-то от веры – несомненно. В конце концов, господина Амунатеги погубили его собственные грехи, а злодеи, вроде нас и Алабанды, послужили лишь орудием. Не следует недооценивать роль злодеев в Божьем замысле.

И она сунула в рот огромный липкий ком сладких крошек.

Часть шестая

Только став значительно старше, я сумел по достоинству оценить склад теткиного ума. Бугго Анео всегда мыслила как стратег. В глубине души она догадывалась о том, что ее вечная молодость на самом деле отнюдь не вечна и когда-нибудь закончится – и тогда ей придется жить в отцовском доме, в окружении незнакомых людей, которые родились и выросли в ее отсутствие.

Самый верный способ обеспечить себе одинокую старость – должно быть, подумала она. И нашла изумительный выход из положения: она заслала в наш дом своего агента, проводника пиратского духа, – бессловесную Тагле.

После неожиданной смерти мамы в доме Анео поднялась настоящая сумятица. Дети, и господские, и слуг, ревели в голос. Младшая сестра Кнойзо перепугалась до смерти и несколько часов с криком бегала по комнатам. Женщины и слуги давились слезами по углам. То и дело являлись агенты разной степени напористости: страховой, из погребальной конторы, гробовой архитектор, поминальный поэт…

Среди этого столпотворения отец расхаживал совершенно спокойный и деловито распоряжался похоронами. Был чрезвычайно озабочен соблюдением всех мелочей и твердо настаивал на каждом своем решении касательно предстоящих церемоний. Например, он отхлестал по щекам кондитера, который внес в дизайн поминального торта какие-то собственные идеи. Несколько часов папа совещался с агентом насчет гроба. Распорядился непрерывно поить кентавров, чтобы те играли печальные мелодии круглосуточно, сменяясь на посту: двое днем и двое ночью. И ни разу не заплакал.

Дедушка счел это очень дурным знаком. Время от времени старик выбирался из своих комнат и нарочно цеплялся ко всему, чтобы вызвать папу на скандал. Дедушка находил, что такие взрывы полезны. «Когда твой отец был маленьким, – рассказывал мне потом дед, – он иногда впадал в ступор. По целым дням, бывало, молчит и в лице не меняется. Ну, отругаешь его как-нибудь особенно зло и несправедливо или просто стукнешь несколько раз ни за что – он и в слезы. А там, глядишь, полегчает, и опять ребенок как ребенок».

Но только не тогда, когда умерла мама. Отец упрямо коснел в своем окаменении. Он и до сих пор отчасти такой. Какая-то часть его души окаменела навсегда.

Сестры рыдали взапуски, пока брат Гатта не возглавил их и не начал распоряжаться. Уж не знаю, чем он их занимал. По-моему, именно тогда Одило, Марцероло и Кнойзо разбили в саду очень кривую маленькую клумбочку, похожую на птичью могилку, – ее потом называли «Детским Садом», хотя на ней отродясь ничего путного, кроме одного очень красивого сорняка, не росло.

Вот в те-то дни в нашем доме и появилась некая неизвестная женщина. Никто так и не понял, каким образом она проникла в усадьбу Анео и почему не отправилась прямиком в господский дом, а вместо этого предпочла спрятаться в глубине сада, где и обнаружили ее дети. Она обитала среди кустов и заросших тиной прудов, судя по всему, не первый день. Мои сестры пришли от своей находки в неистовый восторг.

На незнакомой женщине был летный комбинезон, изумительно грязный. Невозможно было понять, молода она или стара, хороша или безобразна: она все время гримасничала и терла лицо ладонями, размазывая по нему мокрую землю. Когда дети окружили ее, она метнулась из стороны в сторону, потом опустилась на корточки и замотала головой.

И снова Гатта решил взять ситуацию в свои руки. Он выступил вперед и провозгласил, обращаясь к незнакомке:

– Ты – в саду семьи Анео, знаешь это? А теперь немедленно отвечай: кто ты!

Неожиданно она вскочила с громким ревом и протянула к детям растопыренные пальцы. Сестры, вереща, разбежались, а Гатта ловко увернулся, подхватил с земли палку и двинулся навстречу чужой женщине.

Она вызывающе захохотала, откинув назад голову. Гатта огрел ее палкой. В тот же миг от ее свирепой веселости не осталось и следа: она завизжала, разбрызгивая слезы, и бросилась удирать. Гатта с боевым кличем погнался за ней.

Он настиг ее в чаще и повис на ее длинных сальных волосах. Она громко закричала и повалилась спиной вперед, с явным намерением раздавить прилепившегося к ее плечам ребенка. В последний момент Гатта выпустил ее и откатился в сторону.

Она упала. Повернула голову. Гатта лежал рядом и смотрел на нее. Потом она чуть улыбнулась.

– Ты кто? – спросил Гатта. – Ну? Я не обижу. Кто ты, а?

Вместо ответа она разинула рот, и Гатта увидел, что у женщины нет языка. Это было уже чересчур: мальчик завопил и, вскочив на четвереньки, спасся бегством.

Отец стоял у входа в дом, смотрел на беседку, слушал печальную музыку кентавров в исполнении надтреснутой трубы, и что-то пил. Что-то мутное, зеленоватого цвета.

Завидев мальчика, взъерошенного, выпачканного и сильно напуганного, отец вытянул к нему руку и велел остановиться. Гатта замер, тяжело дыша.

– Я внимательно слушаю, – медленно проговорил отец. – Что ты скажешь?

– О чем? – выпалил Гатта.

– С кем ты подрался?

– Там, в саду, какая-то женщина… Она без языка. Она мне показала свой рот.

– Приведи ее сюда, – велел отец.

Гатта молча уставился на него. Но отец уже не видел старшего сына, взгляд его расплылся, сделался неопределенным: отец думал о чем-то своем и погружался в воспоминания все глубже, все безнадежней.

Тогда Гатта повернулся и побрел обратно, к саду, навстречу жуткой женщине.

Она ждала его на том самом месте, где они расстались. Сидела, расставив ноги, точно пластиковая кукла, и таращилась вокруг. Завидев Гатту, она улыбнулась, и он сразу понял, что она не старая и вовсе не безобразная. Просто чумазая и сильно напуганная одинокая женщина.

Гатта плюхнулся рядом с ней.

– Привет, – сказал он.

Она покивала, фыркая.

– Кто же ты такая? – задумчиво вопросил Гатта. Тут его осенило: – Ты писать умеешь? Я еще не очень хорошо умею. Только большими буквами. Не скорописью. Или на планшетке. Но если ты напишешь на земле, я разберу.

Она задумчиво покачала головой. Потом вдруг махнула рукой каким-то отчаянным жестом, словно желая сказать: «была – не была!» – и принялась расстегивать комбинезон.

Гатте сделалось нехорошо: он боялся, что она сейчас разденется догола и что-нибудь дикое отмочит. Начнет дразнить, к примеру. Он пересилил себя и коснулся ее нечистой ладони.

– Хватит. Я велю, чтоб тебя устроили и накормили, слышишь? Я все сделаю.

Она снова покачала головой и оттолкнула его руку.

Гатта с тоской решил ждать, что будет дальше.

А дальше она вытащила из одного из внутренних карманов запечатанный конверт и показала его с торжеством. Гатта взял конверт. Женщина следила за ним настороженно – как кошка, у которой хозяин берет полюбоваться новорожденного котенка.

– Что это? – Гатта понюхал конверт. Пахло почему-то машинной смазкой.

Женщина быстро отобрала у него письмо.

– Хорошо, – вздохнул Гатта. – Я отведу тебя к отцу. Мой отец – господин Анео. Он решит, что с тобой делать. Ты отдашь письмо ему. Да?

Она кивнула, сразу просияв. Гатта встал, взял ее пальцами за рукав. И так, придерживая незнакомку, точно неприятную на ощупь вещь, провел ее через весь сад и представил отцу.

– Что это? – вопросил господин Анео.

Женщина резко выбежала вперед, несколько раз поклонилась – на разные лады, а затем подала ему письмо.

Отец повертел письмо, глянул на заискивающе улыбавшуюся женщину, на конверт, а затем, искивив губы, проговорил:

– Ну конечно! Я должен был сразу догадаться… Бугго.

Женщина отбежала назад и устроилась рядом с Гаттой.

Бугго писала:

«Дорогой братик, я получила известие о твоей беде. Я могла бы сказать тебе в утешение, что у тебя все равно осталась еще здоровенная куча других родственников, не говоря уж о паре десятков детей, которых ты успел зачать за те годы, пока мы не виделись. Но я знаю, что такие вещи не утешают. Поэтому я решила оказать тебе единственную помощь, какая только возможна в подобной ситуации от заботливой старшей сестры. Присылаю твоему младшенькому идеальную няньку, которая навсегда избавит тебя от хлопот по воспитанию хотя бы одного ребенка. Она не может говорить, поскольку получила травму языка, зато отлично слышит, обладает недурной реакцией, не сентиментальна, устойчива к спиртному и исключительно предана команде. Навеки твоя – любящая сестричка Бугго Анео, капитан «Ласточки».

Отец поднял голову, перевел взгляд с листка на приплясывающую от нетерпения незнакомку.

– Ты знаешь содержание письма?

Она сделала крайне неопределенный жест, который можно было истолковать и как «да», и как «нет».

– Тебя прислала Бугго?

Лицо женщины озарилось радостной улыбкой.

– Она говорила тебе, зачем?

Женщина вытянула губы трубочкой и испустила тонкий протяжный вопль, очень похожий одновременно и на младенческий плач, и на рыдание семейного призрака, запертого в заплесневелом склепе.

Отец поморщился и обратился к Гатте:

– Пусть ее умоют, переоденут и поместят в новой детской. И в ближайшие пять лет я не желаю ничего слышать ни о младенце, ни о его кошмарной няньке. И пусть мне принесут еще выпить.

Гатта в точности выполнил распоряжение. Пока новоиспеченная няня смывала с себя грязь и сражалась с колтунами в косах, Гатта сторожил ее под дверью. Будучи старшим братом, он желал лично убедиться в нянькиной благонадежности.

На самом деле самой старшей среди детей была Одило; Гатта шел сразу за ней, после Гатты – Марцероло и Кнойзо и последним при крайне мрачных обстоятельствах появился я. Но Одило как девочка не могла тягаться с Гаттой, поэтому он легко и естественно присвоил все права старшинства и при случае охотно брал командование на себя.

Нянька вылупилась из ванной, точно бабочка из слюнявого кокона: благоухающая, молодая, в ярко-фиолетовом с золотыми полосами платье, которое облепляло ее фигуру так, что она едва могла переставлять ноги. Синие глаза няньки, устрашающе яркие на темном лице, нахально сияли.

– Н-да, – проговорил Гатта, чуть отступая. – А тебе рассказывали, сколько лет тому мужчине, которому ты должна понравиться?

Она сморщила нос и выставила чуть согнутый мизинец.

– Ладно, – смилостивился Гатта. – Ты права. Все маленькие дети любят яркое. Ты придешься ему по душе. Идем.

Она все глядела на него, не мигая, словно желая внушить нечто. Но Гатте было не до того. Он схватил няньку поперек живота и поволок, подталкивая коленями, в детскую, где надрывался возмущенный младенец.

Отец, конечно, преувеличивал, когда утверждал, будто не хочет видеть ни меня, ни мою няньку. Очень даже хотел он нас видеть, потому что приходил в детскую тем же вечером. Проверял, как идут дела. Нянька потом очень любила разыгрывать передо мной пантомиму: «Явление господина Анео к новорожденному Теоде». С исключительной выразительностью она показывала, как отец входит в комнату и настороженно оглядывается по сторонам; как она, нянька, являет наилучшие свои манеры и извиваясь всем телом кланяется и низкопоклонничает, как господин Анео наконец начинает улыбаться, как протягивает руки и осторожно берет младенца. Словом, чрезвычайно умилительно.

Наслаждаясь нянькиным спектаклем, я всегда как-то забывал о том, что младенец – это я сам, и в груди у меня все начинало трепетать от радости и сострадания. Мне было очень жаль и бедного папу, и несчастного младенца, который, естественно, никак не понимал, почему его не любит мама, и даже няньку, которую тетя Бугго не дрогнувшей рукой отправила в незнакомую семью и заставила ухаживать за чужим ребенком…

Несмотря на весь трагизм ситуации, все поразительно скоро улеглось и пришло в гармонию: я сделался полноправным членом семьи, мама – добрым золотистым Ангелом, отец – тихим тираном, а нянька – моим лучшим другом.

И когда тетя Бугго наконец вернулась в фамильное гнездо, малолетние единомышленники были ей там обеспечены. Точнее, один единомышленник, зато какой! В те годы я был готов пойти за тетю Бугго в огонь и воду.

* * *

– Я вечно забывала о том, что не весь мир от меня в полном восторге, – призналась мне как-то раз тетя Бугго. – На «Ласточке» я привыкла ко всеобщему преклонению. Я была для них и сестрой, и матерью, и командиром, и духом корабля, и мистической возлюбленной… Я принадлежала им безраздельно, а они были частью меня. Живя в такой обстановке как-то перестаешь помнить о том, что далеко не все видят в тебе Прекрасную Даму. Кое для кого ты остаешься просто пронырливой бабенкой, норовящей перехватить выгодный фрахт прямо под носом у конкурента. И этот конкурент мало что от тебя не в восторге – он готов гнаться за тобой через несколько секторов и вырваться за пределы обитаемого круга, лишь бы проделать несколько отверстий в твоем корпусе…

– В корпусе Бугго Анео или в корпусе «Ласточки»? – уточнил я.

Бугго подумала немного и ответила:

– И так, и эдак. Это – вещи абсолютно взаимосвязанные…

Тот человек на Даланнео, в порту. Он-то совершенно не был в восторге от Бугго! Более того, она была ему отвратительна. Он ненавидел ее. Не уважал как достойного врага, не злился на нее как на красивую недоступную женщину, – нет, он брезгливо кривил губы и с отвращением цедил: «Ты об этом еще горько пожалеешь, белобрысая стерва…»

Его звали Еххем Ерхой. Эльбеец, как и Бугго, и тоже знатного рода. Капитан большого торгового корабля «Барриера». Выше Бугго почти на голову, благополучный, победительный мужчина. Бугго таких всегда терпеть не могла. Но все равно ей хотелось его покорить. Чтобы и он, как все остальные, смотрел ей вслед и думал: «Вот идет Бугго Анео, сущая чертовка. Говорят, она сумела посадить корабль, который развалился на куски еще в космосе. Говорят, она – большая приятельница кровавого диктатора Гирахи, которому некогда спасла жизнь. Говорят, ее побаиваются даже пираты с Бургариты…»

Ничего подобного Еххем Ерхой не думал. Потому что за сутки до его появления в порту Даланнео Бугго перехватила фрахт, негласно предназначенный для Ерхоя.

Даланнейская светящаяся древесина для Стенванэ. Когда в портовой конторе прозвучали эти слова, Бугго даже задохнулась. Произнесший их чин посмотрел на Бугго кисло, поправил свой огромный, наполовину закрывающий уши, жесткий воротник с золотым шитьем (на Даланнео портовыми перевозками ведают военные), затем вздохнул и добавил:

– В принципе, я оказываю вам дурную услугу, капитан Анео, поскольку этот груз традиционно возит у нас капитан Ерхой. Неписаные правила, понимаете?

Он снова вздохнул.

«Интересно, как такой сугубо штатский человек сделался портовым чином? – размышляла между тем Бугго. Она нарочно переключила мысли на совершенно отвлеченную тему – чтоб хотя бы в малой степени утихомирить свое волнение. – Он ведь боится. Боится этого Ерхоя. Да и меня, пожалуй, тоже».

И послала своему собеседнику обольстительную улыбку.

Портовый чин посмотрел, как блестит клычок Бугго, выставленный в ухмылке, как сверкают ее белые глаза, и тихо, обреченно вздохнул.

– Я сообщаю вам о наличии этого фрахта прежде всего потому, что таковы общие правила: следует извещать капитанов о всех наличествующих предложениях… – продолжал он, нервно потыкивая палочкой в свою планшетку. – Но если между нами, – он лег грудью на край стола и просительно заглянул Бугго в глаза, – то вам бы лучше отказаться и предпочесть овощи для Варидотэ… Очень неплохое дело, кстати. Условия почти конфетные. Подумайте!

– Продолжайте насчет древесины, – распорядилась Бугго. – Просто так, для сведения. Разумеется, я еще подумаю.

Чин перевел взгляд на Хугебурку, словно прося его – как мужчина мужчину – вмешаться и урезонить капризную дамочку. Хугебурка внимательнейшим образом изучал сводки перемещений грузов в Шестом секторе. Сводки были позапрошлогодние, планшетка старая, она то искрила и кололась током, то проглатывала половину букв, так что разобраться в написанном было почти невозможно.

– А? – сказал Хугебурка, поднимая голову и откладывая планшетку. – Простите, я отвлекся. Разумеется, светящаяся древесина для Стенванэ – изумительно хороший фрахт. Желательно только ознакомиться с суммой страховки и прочими подробностями.

Бугго устремила на чиновника торжествующий взор.

Тот сказал:

– Я вас предупредил.

– Мы ведь не нарушаем закон? – осведомилась Бугго ледяным тоном. – Надеюсь, на Даланнео еще не издан закон, согласно которому исключительное право на данный фрахт принадлежит господину Ерхою и никому более?

– Негласные законы тоже бывают важны… – уныло протянул чин. – Впрочем, поступайте как знаете. – Неожиданно он приободрился. – В конце концов, давно следовало дать бой этому Еххему Ерхою на его же территории. В самом деле!

Он взялся за документы и начал что-то быстро подсчитывать. Время от времени он поправлял воротник, затем отстегнул и бросил рядом на стол. Бугго сочувственно сказала:

– Да, не слишком удобная форма.

Чин на мгновение оторвался от своих подсчетов.

– Форма, моя дорогая капитан Анео, никогда не бывает удобной. Это делается нарочно – для духа самодисциплины. Господин Хугебурка может подтвердить. Вы ведь бывший военный, господин Хугебурка?

– Неужели это так бросается в глаза? – удивился Хугебурка.

– Нет, – сказал чин с хмурой улыбкой. – Вы меня не помните. Мы с вами вместе служили на «Стремлении». Я был тогда кадетом… Вы меня не помните. Зато я вас помню. Боцманюга из вас был – жуткий. Знаете, я вас боялся. Особенно потом, когда вас снова повысили. – Он снова улыбнулся и стал жалким.

Хугебурка каменно проговорил:

– Напротив, я отлично вас помню.

– Я ушел с военного флота, – продолжал чин, – перевелся в торговый. Потом получил назначение в этот порт. Здесь хорошо. Даланнео – спокойная планета.

– Вы сменили гражданство?

– Нет, просто служу как вольнонаемный. Бывает интересно.

– Расскажите про этого Ерхоя, – попросил Хугебурка.

Бугго вмешалась:

– Лично мне это совершенно неинтересно. Лучше дайте документацию. Я пока буду читать. Рассказывайте вполголоса, пожалуйста, чтобы мне не мешать. А еще лучше – выйдите отсюда и болтайте где-нибудь возле складов. И пусть мне принесут чоги.

Хугебурка кивнул бывшему кадету:

– Ну же, давайте. Не обращайте на нее внимания. Только насчет чоги действительно распорядитесь.

– Учтите, она все слышит, – предупредила Бугго.

– Ничего бесполезного она не услышит, – сказал Хугебурка.

Секретарша, вертя хорошенькой головкой, утопленной в гигантском форменном воротнике, подала три плоских чашечки с местным аналогом чоги и удалилась. «А вот ей удобно в форме, – подумал Хугебурка, провожая девушку взглядом равнодушного исследователя. – Бывают такие люди, которым идет любая форма. Даже военная».

– Еххем Ерхой – здешний заправила, – пояснил чин, бывший кадет. – Обычно для него мы придерживаем самые лучшие грузы. У него какие-то связи на Эльбее…

– Ерхои – древний род, – подала голос Бугго. – Влиятельный. А эти, на Стенванэ, должно быть, большие эстеты… Куда им такая огромная партия драгоценного дерева? М-да…

– Несколько раз случалось, что хороший фрахт перехватывали другие капитаны. С ними всегда потом что-то происходило. Концов, естественно, не найти: космос велик, затеряться кораблю ничего не стоит. Ищи потом или доказывай… Однако я всегда считаю своим долгом предупредить капитанов о том, на какой фрахт положил глазок господин Ерхой. На всякий случай. И, как правило, встречаю полное понимание с их стороны. На торговом флоте рискуют редко.

– Не реже, чем на военном, – вставила Бугго, бойко перелистывая электронные странички контракта. – Это так, к слову. Любой купец должен быть пиратом и контрабандистом, иначе грош цена и ему, и его грузу.

– В смысле? – не понял чин, бывший кадет.

Бугго изволила на миг поднять глаза.

– В смысле, что еда невкусна без соли и специй. Продавать партию подштанников – если предварительно не убить за них десяток-другой конкурентов и не провезти в них тонну-другую злостной контрабанды – просто дурной тон.

– Госпожа Анео немного преувеличивает, – мягко произнес Хугебурка, видя, как покрывается зеленью их собеседник, – однако в общем и целом она совершенно права.

– Нет, фрахт просто сказочный, – объявила Бугго, откладывая планшетку. – Мы берем!

– Как угодно. – И чин начал заполнять документы.

Когда Бугго со своим старшим офицером покидала контору, она спросила:

– А вы, господин Хугебурка, действительно были жутким боцманюгой?

– А что? – осведомился он, вздергивая бровь. – Не верится?

– Почему же? Превосходнейше верится. Лично я сразу почуяла в вас настоящего космоволка…

– Я совершенно не помню этого типа, – признался Хугебурка. – «Стремление». – Он провел рукой по волосам. – Тысяча лет назад!

– Это там, на «Стремлении», вам припаяли преступную халатность, в результате которой погиб офицер? Как ваш капитан, настоятельно рекомендую и дальше не вспоминать этого типа.

И Бугго отправилась на «Ласточку» – обрадовать команду.

* * *

А через два дня на Даланнео появился этот самый Еххем Ерхой. Он отыскал Бугго в одном из баров.

Вертя узкими бедрами в пугающе тугой юбке, Бугго расхаживала вокруг стола, где играли в треугольники и шары, и азартно пускала фигуры, которыми требовалось попасть на определенное поле (каждый цвет означал сколько-то очков).

Несколько завсегдатаев толкались рядом и откровенно рассматривали остренькую девическую грудь Бугго, обтянутую почти прозрачным белым шелком. Еще двое или трое обрели временный смысл существования в том, чтобы задевать капитана «Ласточки» локтями или мимоходом проводить ладонью по ее заду. Поглощенная игрой, Бугго не обращала на это никакого внимания.

Хугебурка сидел в углу и тянул сквозь зубы местное спиртное пойло, густое, с резким травяным привкусом. Он заметил рослого красавца сразу – и почти мгновенно понял, кто это такой.

Очень высокий даже для эльбейца. Много ухоженных мышц, тщательно подчеркнутых облегающей одеждой. Плечи, и без того широкие, горделиво развернутые, увеличивались острыми, торчащими в стороны, накрахмаленными «крыльями», с которых свисал короткий, наискось обрезанный плащик. На любом другом такой плащик выглядел бы фиглярски, но только не на Еххеме Ерхое. Можно подумать, нет на свете такой тряпки, которая не была призвана подчеркивать мужскую неотразимость капитана «Барриеры».

Растолкав играющих и танцующих, Еххем Ерхой вырос перед Бугго и постучал ее пальцем по плечу.

Бугго обернулась, смахнула с лица прядь.

– Привет, – сказала она равнодушно.

– Это ты – Бугго Анео?

– Всегда рада встретить земляка, – откликнулась она. – Да, это я.

Он наклонил голову и приблизил губы прямо к ее уху.

– Слушай ты, белобрысая стерва, – прошипел Еххем Ерхой, – ты еще горько пожалеешь о том, что перехватила мой фрахт…

У Бугго дрогнули губы. Хугебурка видел, что она обижена. Не испугана – о, нет, не так-то просто напугать капитана Анео! – а вот разобижена просто вдребезги. «Еще бы, – подумал он, – еще бы ей не обидеться: кто-то посмел не влюбиться в нее! Да и то, каким же дураком надо быть, чтобы в нее не влюбиться!»

Старший офицер «Ласточки» еще раз посмотрел на Ерхоя и счел его полным неудачником.

Ерхой повернулся и уверенно зашагал к выходу из бара. Бугго уставилась в одну точку, больше не интересуясь происходящим вокруг, и слезы дрожали на ее густых, завивающихся ресницах.

Хугебурка встал, приблизился к ней, взял под локоть. Она сделала несколько яростных попыток вырваться, но он неумолимо потащил ее прочь. Несколько раз ей удавалось наступить ему на ногу, но к подобным выходкам Хугебурка давно привык и даже иногда успевал уворачиваться.

– Пустите! – крикнула Бугго своему старшему офицеру, когда они уже выбрались на улицу. – Пустите! Ненавижу вас! Что вы всё вокруг меня скачете?

– Просто я, как всякая старая дева, беспокоюсь за поведение молодых девиц, – ответил Хугебурка, выпуская капитана. – Когда молодые девицы становятся слишком развязными, их ведут домой, умывают и дают им в руки душеполезную книжку. К тому же, полагаю, завтра нам следует заканчивать погрузку и отбывать без промедления.

Бугго оскалила зубы.

– По-вашему, я все-таки должна бояться эту… эту тушу мужского мяса?

– Боже, какое блистательное оскорбление! Жаль, что в баре вы не были столь остроумны. Да, госпожа Анео, полагаю, именно так. Надо бояться. Но – бояться разумно, с ясным взором и холодным сердцем.

– И желательно в компании хорошей фазерной пушки, – добавила Бугго, остывая. Она вздохнула. – Ладно, идем.

– Вот и умница, – пробормотал Хугебурка. – Обожаю, когда вы такая.

Бугго покосилась на него с ехидством, которого Хугебурка совершенно не заслужил:

– А вообще?

Хугебурка протяжно, со стоном перевел дух.

– И вообще обожаю, – отозвался он. – Идемте же, наконец, домой! На сегодня, по-моему, хватит.

* * *

«Ласточка» находилась в пути уже два дня, когда на приборах слежения появился новый объект.

Хугебурка явился к капитану в каюту и сказал, глядя в обложку дешевой планшетки – белый, захватанный пальцами пластик с аляповатыми буквами на корпусе: «Семьсот страшных любовных историй. Лучшие авторы пугают, развлекают вас – и вышибают из вас слезу!»:

– Право, неловко беспокоить вас такими пустяками, госпожа Анео, однако приборы слежения показывают появление нового объекта.

Планшетка чуть сдвинулась, и рядом со словом «слезу!» появился немигающий глаз Бугго.

– Возможно, наш сканер – такой же параноик, как и вы, господин Хугебурка. Говорят, приборы частенько заражаются от людей разными психическими расстройствами, так что по свойствам приборной доски легко судить о характере старшего штурмана…

– Как вы правы, госпожа Анео! – подхватил Хугебурка, но с таким фальшивым энтузиазмом, что планшетка сдвинулась еще немного вбок, и теперь оба светлых капитанских глаза недовольно сверлили помощника. – Как вы правы! Вот у нас на «Стремлении», к примеру, был один штурман – он носил, вообразите, здоровенный перстень и при том имел гнусную привычку разговаривать с собой во время корректировки курса. «Ах, мы отклонились на сотую градуса? Непоря-адочек!» И – хрясь кулаком о панель! «Ах, тут у нас граница нечетко обозначена? Это еще что? Ну, шалишь!» И снова – бум начальственной ручкой о панель! Так что вся панель была совершенно исцарапана…

– Кажется, господин Хугебурка, я запретила вам вспоминать о «Стремлении», – строго проговорила Бугго, опуская планшетку и усаживаясь на койке. Она видела, что старший офицер не на шутку встревожен. – Мне что, вывесить приказ в письменном виде?

Хугебурка отмолчался.

Бугго сказала:

– А что эхолот?

Ручной прибор наружного сканирования, который старые космоволки обычно называли эхолотом, на «Ласточке» имелся. Одно время его на борту не было, но Хугебурка настоял на восстановлении этого прибора. И прибор был куплен и подключен. Хугебурка уверял, что это – совершенно необходимая предосторожность. «Будь мы на военном флоте – тогда, естественно, обошлись бы и без него, – уговаривал он капитана, поскольку Бугго по обыкновению вцепилась в кошелек бледными пальцами и долго не хотела их разжимать. – Вояки специально обучаются этому в Академии – рисковать попусту и совершать бессмысленные героизмы. А мы – мирные торговцы. Нам лучше дублировать важные приборы. Пусть будет. Жалко вам, что ли?» И Бугго сдалась, хотя ей действительно было жалко.

– Дополнительная ручная проверка с помощью эхолота полностью подтверждает показания автоматического сканера, – холодно произнес Хугебурка. – За нами кто-то гонится.

– Предположения? – Бугго чуть сморщила нос.

– Практически уверенность, госпожа Анео. Это тот самый тип, который толкнул вас в баре.

– Какое точное определение! – сказала Бугго. – От человека, который толкнул женщину в баре, можно ожидать любой подлости, не так ли?

– Даже пиратского нападения, госпожа Анео.

Бугго со вздохом принялась обуваться.

– Идемте в рубку. Я хочу все увидеть собственными глазами.

– Смотреть особенно не на что. Просто точка на экране.

– Далеко?

– Довольно далеко. И что самое любопытное – она не приближается, но и не удаляется.

Бугго покусала губу.

– Полагаете, он намерен преследовать нас достаточно долго, чтобы выйти за границы патрулируемого участка – и уже там, вдали от посторонних глаз, совершить нападение?

– А у вас имеются другие гипотезы?

Бугго неожиданно рассердилась:

– Какой вы сегодня ядовитый! Что вам за охота меня дразнить?

Хугебурка сразу сменил тон и устало проговорил:

– Да я и сам не знаю… Идемте, в самом деле, вместе посмотрим, что там и как.

И они направились в рубку.

Все обстояло в точности так, как описывал старший офицер. Оба прибора дружно демонстрировали одну и ту же точку, неприятную и настырную, точно муха на чисто вымытом стекле. Точка держалась в одних и тех же координатах.

– Как скоро мы выйдем за границы патрулируемого сектора? – спросила Бугго.

Хугебурка вывел на экран другую схему.

– Мы сейчас – здесь. Границы патрулирования – здесь. У нас еще приблизительно сутки спокойного полета. Через сутки он прибавит скорость, чтобы догнать нас и атаковать.

– Я тоже так думаю, – проговорила Бугго важно. – Вероятно, у вас и идеи уже какие-то зародились?

– Да какие у меня могут быть идеи! – с досадой отозвался он. – Драпать надо изо всех сил, вот и вся идея. Единственная надежда – оторваться от него и добраться до следующего патрулируемого сектора прежде, чем он разнесет нас на кусочки.

На экране явилась новая схема. До следующего надежно патрулируемого сектора оставалось четыре дня полета.

– Не успеем, – категорически объявила Бугго. – У меня другое предложение. Давайте действительно попробуем от него оторваться. Нам нужно, чтобы он потерял нас из виду хотя бы на пару часов, большего не требуется. А тогда мы свернем не туда, где он будет ожидать нас, то есть не к Стенванэ, а за Кольцо.

– Вы хотите подойти к границе исследованного космоса?

– Ну, – сказала Бугго, отводя глаза, – когда-то все равно пришлось бы это сделать. Почему не сейчас? Он долго будет соображать, куда это мы пропали.

– Почему?

– Потому что он вбил себе в тупую башку, будто я – глупая, трусоватая бабенка, которая разинула пасть на кусок себе не по зубам… – Бугго вспыхнула. – А я – старый торговый капитан! Я знаю, как поступать, когда у тебя на хвосте сидит гнусный пират!

– Браво! – воскликнул Хугебурка с чрезвычайно кислым видом.

Бугго посмотрела на него так, словно хотела сказать: «Жаль, что смертную казнь за оскорбление Величества отменили. Болтаться бы тебе на рее, пес смердящий!»

Протянулась долгая пауза.

– В общем и целом, вы правы, капитан, – сказал наконец Хугебурка. – Еххем Ерхой на самом деле недооценивает «Ласточку» и ее капитана. Вряд ли он сразу поверит в то, что вы отважитесь на столь дерзкий маневр.

«Смердящий пес» исчез из глаз Бугго. Помедлив, растворились и «рея», и «оскорбление Величества». Бугго снова стала собранной и деловитой.

– У вас есть данные о летных качествах его корабля? Как он там называется?

– «Барриера», – сказал Хугебурка. – Больше нас в три раза. Наверняка оснащен самым современным оружием.

– Двигатель?.. Впрочем, не говорите. Попробую угадать. Мощнее нашего.

– Ненамного, – утешил капитана старший офицер. – Над нашим много лет колдовал кудесник Охта, так что, полагаю, малые размеры корабля вкупе с модификациями, внесенными за последние годы, дают нам некоторые преимущества даже перед «Барриерой».

– Боже, я и не думала, что все так плохо, – пробормотала Бугго. – Но ведь этого эльбейца следует проучить!

– Несомненно, – подтвердил Хугебурка.

Бугго вскинулась:

– Опять угодничаете?

– Отнюдь, – бесстрастно отозвался он.

Бугго окинула его подозрительным взглядом, но Хугебурка подготовился заранее и был на высоте: ни один мускул не дрогнул на его лице.

Бугго смягчилась.

– Ладно, скажите лучше, что вы думаете о ситуации на самом деле. Клянусь, не буду злиться!

– Правда? – Он чуть оживился. – Ладно. Полагаю, как многие рослые и красивые мужчины…

– И удачливые, – вставила Бугго мстительно.

– И удачливые, – поддержал он. – Словом, Еххем Ерхой избалован обстоятельствами, деньгами, портовыми чинами и женщинами. А вы посмели не побояться его. Более того, вы отважились не затрепетать при виде Самого Ерхоя.

– Ну, это потому, что я – Бугго Анео, – скромно сказала Бугго.

– В чем-то вы с ним похожи, – продолжал осмелевший Хугебурка. – Так что я имею честь присутствовать при схватке двух титанов.

– В чем это мы с ним похожи? – взъелась Бугго.

Он махнул рукой.

– Вы оба – знатные эльбейцы.

– Вы не то хотели сказать, – вцепилась она.

– Ладно. – Он обреченно закрыл глаза. – Всякий хороший торговый капитан должен быть склонен к агрессии и авантюризму. В душе вы оба – совершенные дети.

– Кто?

Он зажмурился покрепче.

– Подростки.

– Кто?!

– Очень юные существа. Умом и сердцем. Ай! Вы уже достали лучевик, капитан? Ай!

– Перестаньте кривляться! – сказала Бугго угрюмо.

Хугебурка открыл глаза. Она сидела на топчане, вжавшись в спинку, и выглядела ужасно обиженной.

– Давайте лучше разделаем его под филе, – сказал Хугебурка. – Я сегодня что-то глуп… А ваша идея – уйти в необитаемый космос – кажется довольно удачной. Правда. Почему бы нам и не попробовать! Вдруг получится?

* * *

Через несколько часов, когда «Ласточка» разогналась уже до максимальной скорости, точка, обозначавшая «Барриеру», сместилась на самый край, а затем и вовсе исчезла из поля зрения сканера.

Бугго перебралась в рубку и свила себе гнездо на топчане, как часто делала, когда ситуация требовала ее постоянного присутствия. «Семьсот историй», плоские чашки с чогой и горы сладостей валялись теперь по всей рубке.

Калмине, лично подававший капитану напитки и конфеты, с тоской думал о том, что пол здесь непременно сделается липким – а кому его, спрашивается, потом оттирать? Ясно – кому. Младшему вечно-дежурному офицеру. То есть, бедному Калмине, и никому другому. Потому что всем прочим наплевать, если сапоги приклеиваются при каждом шаге и противно щелкают. Только бедному Калмине не наплевать. Потому что он – проклятый эстет.

Но противоречить Бугго Анео, когда она ведет боевые действия, не решился бы даже Хугебурка. И потому Бугго продолжала нервно жевать, обтирать липкие пальцы об обшивку топчана и ронять, разливая, чашки.

– Пропал! – торжествующе закричала она, когда преследователь исчез с экрана. – Мы оторвались! Теперь быстро меняем курс… Господин Хугебурка, вы рассчитали новый курс?

– Лево руля! – провозгласил Хугебурка, подавая ей листок с криво написанными цифрами. – Желаете ввести сами – или это сделать мне?

– Валяйте, – приказала Бугго.

Хугебурка сел за пульт главного компьютера и в несколько секунд установил с ним полное взаимопонимание. Затем по экрану побежали цифры. «Странно, – размышляла Бугго, яростно рассасывая конфету, которая залепила ей зубы, так что челюсти разжимались с большим трудом. – Странно: у всего на свете есть собственное лицо. Понятно, что почерк всегда индивидуальный. По почерку сразу видна физиономия. Но ведь даже наш компьютер по-разному лепит буквы, если их печатаю не я, а кто-нибудь другой – Хугебурка, скажем. У него они как будто мельче и аккуратней, а у меня так и скачут…»

Она наконец совладала с конфетой и спросила:

– Получилось?

– Малек! – крикнул Хугебурка в микрофон внутренней связи. – Поворот семьдесят градусов оверштаг!

– Вас понял! – бойко тявкнуло в ответ.

– Что за оверштаг?

– На самом деле – налево, – сказал Хугебурка мирным тоном.

– Может, объясните? – настаивала Бугго.

– А что тут объяснять… Малек недавно прочитал одну недурную книгу.

– Малек? Прочитал книгу? – Бугго не верила своим ушам.

– Все течет, все изменяется, госпожа капитан. Вот и Малек дошел до того, что стал читать вполне приличные книги. Ему Антиквар подсунул. Очень старую, про моряков. Малек был потрясен до глубины души, все ходил, натыкался на переборки…

– А что его так потрясло? Сдается, он и прежде мусолил какие-то комиксы…

– Понимаете, капитан, на страницах он видел не буквы, а людей и корабли… Он думал, это какой-то хитрый фокус. Вроде как стереовидение.

– Может, это и была стереопланшетка?

– Да нет! В том-то и дело, что книга – бумажная. Говорю вам, ему Антиквар подсунул. В виде эксперимента. Я ему потом говорю: ты зачем Малька испортил? Механик у нас теперь какой-то отравленный. А Антиквар только плечами пожимает. Я, говорит, не предполагал даже, что на него такое действие окажет. Даже странно, говорит, что так вышло. В наше время никто так книги не читает.

– У Малька – детский, неиспорченный ум, – сказала Бугго категорическим тоном.

– В общем, пришлось и мне ознакомиться с текстом, чтобы разговаривать с ним на одном языке, – заключил Хугебурка.

– А где теперь эта книжка?

– У Малька под подушкой.

– Я бы тоже ее полистала, – сказала Бугго. – Добудете?

– Попробую выпросить, – обещал Хугебурка.

– Скажите: для капитана.

– Тогда он точно не даст. Соврет, что потерял, или еще что-нибудь.

– Почему?

– Будет бояться, что вы отберете. Или запретите ему читать. Якобы его это от работы отвлекает.

– Я ему на другую бумажную книгу обменяю, – сказала Бугго.

Ей снова было хорошо и весело. Команда в порядке, прекрасная «Ласточка» только что совершила поворот оверштаг, а настырная «Барриера» временно потеряла ее след. И впереди – несколько дней за пределами исследованного Кольца. А потом они вернутся в обитаемый сектор и благополучно доставят ценный груз на Стенванэ. И Еххем Ерхой вытрет свой наглый нос. А заодно поймет, с кем следует разговаривать исключительно вежливым тоном. Хо-хо, он поймет!

* * *

Неисследованный космос на первый взгляд оказался в точности таким же, как и исследованный, но Бугго все не могла оторваться от окна. Ее завораживала мысль о том, что все эти звезды, все эти скопления и светящаяся пыль, что проносятся мимо, – все это никем не изучено, никем не хожено, и вообще: она, Бугго Анео, первая, кто их видит!

Курс был рассчитан таким образом, чтобы отойти от границы обитаемых миров на расстояние целого дня пути и потом обогнуть по большой дуге несколько секторов, после чего вынырнуть из «небытия» сразу возле Стенванэ.

Хугебурка спал в кресле штурмана и время от времени мучительно всхрапывал. «А прежде мог не спать сутками, – подумала Бугго. – Боже мой, да он стареет!» На мгновение явилась жуткая мысль о том, что рано или поздно ей придется расстаться со старшим офицером. Лет через десять он уже не сможет летать, и Бугго, если только она не хочет окончательно угробить его, придется отпустить Хугебурку на покой. И что тогда? Разве возможна «Ласточка» без Хугебурки?

«Да и вообще, – с ужасом осознала Бугго, – ведь и я когда-нибудь постарею… и вся жизнь пройдет!»

Она тряхнула головой. Что за глупости среди ночи лезут! Самая вредная вещь из всего, что случается за ночную вахту.

Не считая, конечно, неожиданного появления на экране светящей точки. Точки, которой там быть не могло.

Бугго закрыла глаза, открыла. Точка оставалась на месте. На самом краю круга.

– Как он нас нашел?

Бугго вскочила с топчана, подбежала к экрану, потрогала точку пальцем.

– Как ты нашел меня? – обратилась она шепотом к этому безмолвному знаку настырного присутствия Еххема Ерхоя. – Как?

Хугебурка вновь захрапел и завершил свирепую руладу тонким, жалобным свистом. Бугго вздохнула.

– Вы правы, господин Хугебурка. Вы были правы, и напрасно я на вас так злилась! Он нашел нас потому, что мы с ним похожи. Черт побери, крайне неприятно признавать это, но мы с Ерхоем действительно очень похожи. На моем месте он бы тоже ушел за границу обитаемых миров. И теперь нам от него не оторваться, а до обитаемых секторов – шесть дней пути. Он успеет расстрелять нас прежде, чем кто-либо вообще узнает о местонахождении «Ласточки».

Она снова посмотрела на Хугебурку, прикидывая, стоит ли будить его, чтобы поделиться новостью, но потом решила оставить старшего офицера в покое. Пусть хоть немного отдохнет. Если болезненный сон в штурманском кресле может, конечно, считаться отдыхом.

Хугебурка проснулся раньше, чем предполагала Бугго. Капитан лежала на топчане, свернувшись, как зверек, и сжав в кулаке лучевик. «Это еще зачем?» – подумал Хугебурка и машинально глянул на экран.

Точка была там. Она сместилась от края круга и явственно приблизилась к «Ласточке».

– Бугго! – закричал Хугебурка.

Капитана подбросило. Она вскочила, вытаращила глаза и уронила лучевик. Затем облегченно вздохнула.

– Фу, напугали… Я думала, он нас уже атакует.

– Так вы его видели?

Бугго кивнула.

– Когда он появился на экране?

– Около полуночи по корабельному времени, – сказала Бугго нехотя.

– Почему вы меня не разбудили?

К этому вопросу Бугго подготовилась еще накануне.

– Потому что я – капитан и принимаю решения единолично. И если я решила вас не будить, значит, у меня имелись достаточно веские основания поступить именно так.

– Отлично! – пробормотал он сквозь зубы.

– А что бы вы сделали такого, если бы я разбудила вас немедленно? – напустилась на него Бугго. – Ну?! Развернули бы «Ласточку» фордевинд и пошли бы крутым бакштагом навстречу врагу, паля одновременно из всех носовых пушек? Кстати, сколько у нас носовых пушек?

– Кстати, откуда вы знаете про фордевинд?

– Нашла в сети, – призналась Бугго. – Должна же я понимать секретный язык, коим общаются мои офицеры!

Хугебурка только покачал головой.

– Сколько лет знаю вас, госпожа Анео, столько лет поражаюсь.

– Вам это полезно! – фыркнула она. – Так что насчет пушек?

– Сами знаете, – сказал он угрюмо. – Только одна. Устаревшая.

– Стреляет ядрами, – добавила Бугго. – Чугунными.

Хугебурка пропустил эту остроту мимо ушей.

– Будем уходить полным ходом, насколько хватит сил.

– А потом? – спросила Бугго.

– Может быть, успеем, – отозвался он. – «Ласточка» гораздо более мощный корабль, чем представляется на первый взгляд. И никто, даже мы с вами, не знаем ее истинных возможностей.

Пока они разговаривали, светящаяся точка приблизилась еще на несколько градусов.

* * *

Первый выстрел царапнул вскользь обшивку «Ласточки» в середине следующего дня. Второй почти сразу вслед за первым тряхнул корму.

– Повреждения? – крикнула Бугго.

– Порядок! – донесся из микрофона внутренней связи бодрый голос Малька. Он явно получал удовольствие от происходящего.

«Ласточку» трясло и болтало. Хугебурка перевел корабль на ручное управление. Компьютер несколько раз переспросил: «ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ХОТИТЕ ПРОДОЛЖИТЬ ОТКЛЮЧЕНИЕ АВТОМАТИЧЕСКОЙ ФУНКЦИИ?», но наконец сдался и зажег красные буквы: «АВТОМАТИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ ПОЛНОСТЬЮ ОТКЛЮЧЕНЫ».

Бугго сидела рядом и смотрела, как ее старший офицер ведет корабль. Со стороны казалось, будто уходить от выстрелов – дело совсем простое. Более того, то и дело ей чудилось, что Ерхой нарочно палит мимо, подыгрывая Хугебурке.

Хугебурка совершенно преобразился: подобрался, сжал губы, напряг брови. Он стал моложе и страшнее. «Наверное, таким он был бы, если бы всю жизнь прослужил на военном флоте», – думала Бугго, искоса посматривая на своего старшего помощника.

Раз за разом Хугебурка уводил корабль из-под выстрелов, и всякий раз не верил, что ему это снова удалось. Должно быть, Ерхой играет с «Ласточкой». Возможно, он и не собирается причинять ей серьезные повреждения. Особенно если намерен захватить корабль и продать его. А может быть, дело действительно в том, что Хугебурка – хороший штурман. Лучше, чем Ерхой Великолепный.

Бугго молчала, сидя рядом. Наблюдала. Хугебурке нравилось, что капитан молчит. Он считал это одним из самых ценных качеств Бугго Анео: она подбирала людей, расставляла их по постам – и после никогда не вмешивалась в их работу. Особенно если работа велась эффективно.

Наконец Хугебурка сказал:

– Отстал.

– Надолго? – тотчас спросила она.

– Понятия не имею. Возможно, он хочет нас измотать, чтобы потом одним-единственным удачным выстрелом обезвредить… Мне почему-то кажется, он зарится не только на наш груз, но и на наш корабль. Так что он на время отойдет, а после снова начнет кусать за пятки.

– Что мы можем сделать?

– Решительно ничего…

– Так не бывает, – отрезала Бугго. – Наверняка у нас еще есть какой-нибудь козырной «скаф» в рукаве. Нужно только поискать, в каком.

Они обменялись быстрыми взглядами, словно подозревая друг друга в злокозненном сокрытии этого самого таинственного козырного «скафа». Решение готово было созреть у обоих… И тут все переменилось в единый миг.

В рубку ворвался Антиквар. Он был красен, роскошный воротник из прозрачной твердой парчи висел на одной нитке, а округлое лицо несло на себе следы недавней драки.

Бугго охватил мгновенный ужас. Совершенно дикая мысль пронеслась в нее в голове: неужели враг каким-то хитрым способом пробрался на «Ласточку», и где-нибудь в камбузе уже вовсю кипит абордажный бой?

Должно быть, Хугебурка подумал что-то в том же роде, потому что вдруг он побледнел и полез за оружием.

Но объяснение происходящему безобразию влетело в рубку сразу вслед за Антикваром. Оно было настолько невероятным, что ни Бугго, ни Хугебурка поначалу даже не поняли – что они, собственно, видят. Видят собственными глазами!

Ибо «оно» представляло собой совершенно незнакомую женщину.

Женщина обладала иссиня-черной кожей, желтоватыми, косо разрезанными глазами, выбеленными бровями и очень светлыми, розовыми губами. Ее волосы, также выкрашенные розовым, торчали дыбом и были растрепаны самым плачевным образом. Очень короткая рубашечка на двух скрещенных над лопатками бретельках полностью открывала ее короткие, похожие на бутылочки, босые ноги.

Искривляя рот, она самозабвенно кричала на Антиквара:

– Ты!.. Болван!.. Глупый дурак! Что здесь происходит? Нас же убьют!

– Капитан, простите! – вопил Антиквар, петляя по рубке и норовя скакнуть на топчан. – Капитан, спасите!

Бугго пришла в себя первой. Она встала и решительно подошла к негодующей особе. Та разинула рот пошире, чтобы исторгнуть новый возмущенный вопль, но обнаружила, что подбородок ее упирается в лучевик. Скосив желтые глаза, женщина увидела дуло и визгнула очень тихо.

– А, так-то лучше, – сказала Бугго, не убирая лучевика. – Ну, кто ты такая, а?

– Ее зовут Сфена. – Антиквар боком подобрался к капитану и теперь безуспешно пытался приладить воротник на место. – Я хотел доложить, но не успел.

– Докладывайте сейчас, – не глядя на него, приказала Бугго.

– Докладываю.

Сфена тяжело дышала. Рубашечка колыхалась над ее грудью. Бугго была очень мрачна.

– Эта женщина, Сфена… Капитан, мы любим друг друга, – заискивающе начал Антиквар и потер расцарапанную щеку.

– Ваша любовь имеет какое-то отношение к табельному списку экипажа «Ласточки»? – холодно осведомилась Бугго.

– Я виноват… – Антиквар едва не плакал.

Бугго повернула к нему голову и глянула с отвращением.

– Ступайте, приведите себя в порядок. О вашем поведении поговорим после. Кстати, в рубке давно следовало вымыть пол. Поразмыслите над этим на досуге, господин Калмине.

Калмине с облегчением скрылся. Сфена дернула углом пышного накрашенного рта.

– Сядем, дорогая, – предложила ей Бугго и показала дулом лучевика на топчан. – Потолкуем.

Сфена суетливо забралась на топчан с ногами. Бугго осталась стоять.

– Я слушаю вашу версию случившегося, – сказала капитан, поигрывая лучевиком.

Сфена плаксиво проговорила:

– Мы познакомились в баре. Он сразу мне понравился. Такой… положительный. Одет со вкусом. Сразу видно, что хороший человек. Говорил, что служит на превосходном корабле.

– Он был абсолютно точен, – заметила Бугго.

– Мы неплохо провели время. Не хотелось расставаться. Он сказал, что влюблен в меня. – Сфена всхлипнула.

– Я не вполне понимаю, – осведомилась Бугго, – вы – обольщенная невинность?

Сфена вскинула голову, вызывающе сверкнула желтыми глазами.

– Мне никто не говорил, что любит! Он – первый…

– Зато вы – не первая, кому он это говорит, – с нескрываемым злорадством заявила Бугго. – Ну ладно, это не имеет отношения к делу. Продолжайте.

– Может, и я его полюбила… Знаю, это покажется безумием!

Бугго вдруг почудилось, что она читает в стереографии одну из семисот «Страшных любовных историй». Она даже знала, какие слова прозвучат следующими, и произнесла их сама, почти машинально:

– Но разве жизнь, истинная жизнь не состоит из таких мгновений безумия?

Сфена ошеломленно моргнула и распласталась, выгнув спину, на топчане. Легла грудью на залитой чогой плюш, протянула вперед руки, впилась в ткань тонкими ногтями.

– Вы смеетесь надо мной, капитан, потому что вы – другая… В вашей жизни нет места увлечениям… любви… А моя – вся состоит из этого…

– К делу, – сухо перебила Бугго.

Поглядывая на капитана искоса, женщина сказала:

– Он предложил мне пробраться на корабль. Совершить с ним полет. Свободные каюты – есть…

– Неужто вы с ним летели в разных каютах? – удивилась Бугго.

– На всякий случай. Вдруг к нему кто-нибудь зайдет и увидит меня.

– Да, – сказала Бугго. – Вас действительно до сих пор никто не видел. Поздравляю. Но как же вышло, что вы решились нарушить свою тайну?

– Стали стрелять, – просто объяснила женщина. – Я испугалась.

– И расцарапали моему младшему офицеру физиономию. Вероятно, в целях самообороны. Может быть, заслать вас на корабль противника? Уверена, вы в два счета устроите ему поворот оверкиль!

Сфена разразилась рыданиями. Бугго чуть отступила.

– Антиквар! – закричала она.

Внутренняя связь ожила и смущенно закряхтела, не произнося, впрочем, членораздельных слов.

– Антиквар, забери ее отсюда!

Сфена села, стиснула зубы.

– Антиквар, чтоб тебе сгореть! – рявкнула Бугго. – Я пристрелю ее!

Сфена завизжала.

Бугго подмигнула ей:

– Отлично визжите, дорогая, – прошептала она. – Продолжайте.

– Я веду корабль, – не оборачиваясь, напомнил Хугебурка. – Госпожа Анео, примите меры.

– Видите? – сказала Бугго, обращаясь к непрошенной пассажирке. – Вы мешаете штурману. Может быть, стоило бы отправить вас на шаттле в открытый космос… Но шаттла жалко. Убирайтесь отсюда, живо! И не вздумайте больше скандалить с моим экипажем. Еще одна выходка с вашей стороны – и я лично вышвырну вас за борт.

Сфена сползла с топчана и обиженно побрела к выходу. За дверью сразу забубнил мужской голос. Слышно было, как женщина всхлипнула. Потом все стихло.

Бугго вернулась в кресло второго штурмана.

– Каков наш Калмине! – заметил Хугебурка.

– Дурак, – отрезала Бугго.

Они замолчали, внимательно следя за «Барриерой», которая то приближалась на расстояние выстрела, то удалялась.

– Что будем делать? – спросил наконец Хугебурка.

– Вызовите Малька, – приказала Бугго. – Я хочу спросить его насчет нашей пушки. Сдается мне, она не только чугунными ядрами стреляет.

– Все-таки решились дать эльбейцу бой?

– Я бы предпочла от него смыться… Кто виноват, что такой драчливый попался. – Бугго вздохнула, потерла виски. – Глупо сдаваться без боя, коль скоро на борту есть оружие.

– Я вот что думаю, госпожа Анео, – медленно проговорил Хугебурка. – Мы сейчас подпустим его поближе. Я нарочно сделаю ошибку в маневрировании. Пусть пальнет, черт с ним. Пусть даже попадет. После попадания сразу отключим все приборы. Создадим у него такое впечатление, будто нам крышка. А когда он окажется совсем рядом – разнесем его из нашей пушки в упор.

– Опасно, – сказала Бугго.

Хугебурка тяжело вздохнул.

– Именно, госпожа Анео. Именно, что опасно. Но другого выхода я не вижу.

– Можно ведь выстрелить по нему и с расстояния, – сказала Бугго, нервно скребя пальцами по пластику.

– Мы не знаем всех возможностей нашей пушки, – напомнил Хугебурка. – И никто не знает, даже Малек. Рисковать нельзя. Будем стрелять издалека – остается вероятность, что гад уйдет неповрежденным. А второго выстрела у нас может и не оказаться. «Барриера» втрое больше. И гранат с нервно-паралитическим газом на борту «Ласточки» больше нет.

Бугго покусала губы.

– Согласна, – сказала она. – План хорош. Опасен, но и хорош. Единственный выстрел.

– Все-таки я нашел принципиальное различие между вами и этим Ерхоем, – произнес Хугебурка, безрадостно улыбаясь своему капитану. – Он слишком дорожит своей шкуркой. А вы – нет.

Бугго весело улыбнулась.

– Я отчаянная, правда?

– Правда. Более отчаянной головы я за всю свою жизнь не видывал.

– Но ведь план-то придумали вы?

– Знаете, госпожа Анео, – медленно проговорил Хугебурка, – я был уверен, что вы откажетесь.

Бугго фыркнула.

– Эта красотка Сфена теперь от Антиквара мокрое место оставит! Он-то обещал ей безопасную и комфортабельную прогулку по космосу! Отдельная каюта, даровое питание и любовные игрища все свободное от вахты время…

– Неплохо бы, – проворчал Хугебурка.

– Ладно, не будем терять времени, – распорядилась Бугго. – Вызывайте Малька.

Допрошенный и надлежаще устрашенный, Малек наконец признался – более или менее внятно, – что в последний месяц развлекался модификацией единственной на борту пушечки, но испытаний провести пока не успел. «Не складывалось как-то», – виновато моргал он и ежился, как будто в ожидании затрещины.

– Дружочек, что ты с ней конкретно делал? – ласково допытывалась Бугго.

Малек несколько раз подозрительно осмотрел капитана и, не заметив в ее лице ни малейшего признака угрозы, просиял и начал фонтанировать техническими терминами. Кое-что Бугго понимала и кивала с важным видом. Наконец, когда Малек сделал паузу, капитан спросила:

– А тот корабль… Ты хорошенько разглядел его в иллюминатор?

Малек растерялся. Разговор поменял направление слишком для него неожиданно. Только что обсуждали сладостные подробности, связанные с узлами, переходниками, микросхемами, распределением энергии и проч., и вдруг – какой-то «тот корабль».

– Какой корабль? – осторожно переспросил Малек.

Капитан Анео сама говорит: лучше три раза переспросить, чем один раз ошибиться.

Памятуя это свое правило, Бугго не стала метать в механика громы и молнии и еще более ласково пояснила:

– Тот, который нас преследует. «Барриера». Большое торговое судно, оснащенное двумя мощными орудиями. Оно нас недавно обстреливало. Помнишь? Как ты думаешь, Охта, сумеет твоя модифицированная красавица наделать дырок в его корпусе?

– А!.. – обрадовался Малек.

Идея в самом скором времени испытать пушку привела его в неподдельный восторг.

– Я так думаю, госпожа капитан, дырок мы в нем навертим, – сказал он убежденно. – Хотя, конечно, сперва бы провести на стенде… ну хоть одно испытаньице…

– Испытания будем проводить не на стенде, а прямо в боевых условиях, – твердо проговорила Бугго. – Я вполне доверяю твоему техническому гению.

– А вообще, не знаю, – пробурчал Малек, удаляясь по направлению к выходу.

– Без команды не стрелять! – крикнула ему в спину Бугго. – И включи там у себя внутреннюю связь! Вечно отключаешь…

– Так это… мне тишину надо… я думаю… – сказал Малек, нетерпеливо топчась на пороге.

– Стой! – рявкнула Бугго. – Запоминай последовательность действий. Сперва он стреляет по нам.

– Тот корабль? – уточнил Малек.

– Да. Ничего не делаешь и ждешь, пока гад пальнет по нашему борту. Сразу после того, как выстрел с «Барриеры» по «Ласточке» будет произведен, отключишь на корабле свет и все приборы. Нужно создать у противника ощущение, что он нас полностью уничтожил. Что от «Ласточки» одна коробка осталась.

– А, – пробурчал Охта. – Ну, это можно. Стало быть, он пуляет, а я сразу все вырублю. Будто мы – покойники.

– Ты совершенно правильно понимаешь план. Выключаешь свет – и ждешь приказа. Малек, ты внимательно меня слушаешь? – очень строго спросила Бугго.

Малек напрягся. Заморгал. Судя по всему, он добросовестно исследовал свои ощущения. Наконец Охта выдохнул:

– Вроде бы, да.

– Получив приказ, сразу стреляешь по противнику. Ни мгновения не медля.

– Ага, – сказал Малек и с облегчением скрылся.

– Ладно, готовьтесь, – заговорил Хугебурка, чуть подавшись вперед. – Сейчас начну сбрасывать скорость.

Но Бугго положила руку поверх его ладони.

– Меняемся местами, – сказала она. – А еще лучше – идите-ка вы на топчан.

– Что?

Он уставился на нее с неподдельным изумлением.

– Что слышали, – отрезала Бугго. – Наш маневр грозит угробить «Ласточку» прежде, чем она сможет сделать выстрел. Такие решения вправе принимать только капитан корабля.

– Так вы и приняли…

– Корабль поведу я. Хватит об этом. Вы меня слышали, господин Хугебурка.

Он молча смотрел на нее и не трогался с места.

– Кажется, вам было приказано освободить кресло первого штурмана, – повторила Бугго.

– Не валяйте дурака, – тихо попросил он.

– Вон из моего кресла! – заорала Бугго. – Убирайтесь! И вообще – вон из рубки! Где у нас кислородные маски?

– Зачем? – спросил Хугебурка, пошевелившись в кресле.

– Затем! Тащите обе. Возможна разгерметизация. Я не хочу сдохнуть. И вы не хотите.

Хугебурка нажал кнопку и сказал:

– Калмине, принеси кислородные маски. Предстоит опасный маневр. И выдай женщине.

– Последнего могли не говорить, – прошипела Бугго.

– Да бросьте вы, уж кислорода-то не жалко, – сказал Хугебурка. Он все еще медлил.

– Жаль, что кресла привинчены к полу, – сказала Бугго. – Я бы, пожалуй, попробовала вас опрокинуть.

– Вы уверены, что так будет лучше?

– Я желаю занять место первого штурмана. Я желаю сама подставить «Ласточку» под удар. Я намерена лично отдать команду расстрелять противника в упор. Что тут непонятного?

Хугебурка сдался и безмолвно полез из кресла.

Дальнейшие события разворачивались с поразительной быстротой. Едва «Ласточка» сбросила скорость, как «Барриера» стремительно приблизилась. Произошло это в основном за счет того, что корабль Бугго перестал уходить от противника.

Огромный борт «Барриеры» стремительно проплыл перед широким панорамным окном рубки и отошел чуть в сторону. Затем корабль Ерхоя развернулся к «Ласточке» носом.

Бугго испытывала странное наслаждение, разглядывая судно противника. Громадная, переливающаяся огнями туша, подвешенная в черном безвоздушном пространстве. Она светилась так ярко, что все звезды неисследованного космоса сразу утратили рядом с нею всякое значение.

Бугго не столько увидела, сколько ощутила две ослепительные вспышки, которые мгновенно приблизились к ее кораблю. «Ласточка» содрогнулась. Не оставалось в ней, казалось, ни одной переборки, ни единой детали, которую бы не встряхнуло. Но сильнее всего пострадала рубка. Со стены сорвало экран эхолота и кусок переборки и с силой швырнуло через все помещение.

Гигантская боль в спине пронзила Бугго. Ничего подобного с нею прежде не случалось. В единый миг она испытала ужас, унижение, адский жар. Она закричала, конвульсивным движением срывая с лица кислородную маску и с размаху упала головой на панель. Спустя миг кресло второго штурмана, выдернутое из пола, защемило ногу капитана, но этого Бугго уже не почувствовала.

Хугебурка, отброшенный резким толчком в угол, с трудом пытался подняться. Он еще барахтался на полу, когда на «Ласточке» отключились все приборы и стало очень тихо. Хугебурка даже не мог определить, что в точности сейчас происходит: то ли это Малек действует по заранее оговоренному плану и вводит в заблуждение противника, представляя корабль Бугго погибшим, то ли «Ласточка» на самом деле мертва, и захват ее Ерхоем – дело нескольких минут.

Хугебурка слышал дикий крик Бугго. Отзвуки этого вопля блуждали по безмолвным помещениям «Ласточки», где было теперь так пусто, как будто оттуда ушла самая душа корабля. Несколько раз Хугебурке чудилось, будто в недрах «Ласточки» гулко бухают чьи-то шаги, но затем все смолкало, и он начинал думать, что эти звуки – иллюзия.

В темном просторном окне вдруг снова появился свет. «Барриера» неторопливо приближалась, ее прожекторы бегали по разоренной рубке «Ласточки» и выискивали способа ловчее пришвартоваться к подбитому кораблю.

Хугебурка, шатаясь, встал и надавил на кнопку внутренней связи:

– Малек! – крикнул он. – Давай! Скорее!

И снова – ничего. Только тягучие минуты темноты, ползание чужого света среди разбитой панели – и бесформенная тень, наполовину выпавшая из кресла первого штурмана.

Хугебурка добрался до нее. Коснулся ямки на шее Бугго и сразу же вытер с лица ядовитый пот. Бугго была жива. Все вокруг оказалось мокрым: из раны капитана хлестала кровь.

– Скорей, – прошептал Хугебурка, обращаясь к Мальку. – Скорей. Нужен свет.

Малек как будто услышал этот тихий призыв, потому что неожиданно света стало страшно много. Звука Хугебурка не услышал. Корабль «Барриера» превратился в гигантскую пылающую звезду. Несколько секунд облако горящего газа дрожало перед иллюминаторами «Ласточки», словно рой крохотных пчел, а затем распалось на искры – и сгинуло в бескрайней пустоте космоса.

И сразу же «Ласточка» ожила, заворчала двигателем, замигала приборами, а в рубке загорелся привычный беловато-желтый свет. Сделалось очень спокойно – несмотря на жуткий разгром. Хугебурке даже почудилось, будто он – заблудившийся ребенок, который неожиданно для самого себя набрел на собственный дом и скоро будет обласкан заплаканной мамой.

Это ощущение длилось всего миг. До тех пор, пока Хугебурка не рассмотрел своего капитана.

Несколько металлических осколков торчали у Бугго из спины. Кровь шла в основном из головы, которой капитан, потеряв сознание, ударилась о панель, и из плеча, где был сорван лоскут кожи. Разбитый экран эхолота валялся на полу. На противоположной стене осталась глубокая вмятина от сорванного куска переборки.

В рубку вбежал Калмине; следом за ним тишком пробрался и тихо торжествующий Охта Малек.

– Видал? – завопил Антиквар. – Видал, Хугебурка? Как его, а? Ведь на атомы распался!

– Да, – хмуро отозвался Хугебурка. – Это мы ловко.

Калмине замедлил шаги. Огляделся по сторонам.

– Ну и развал… А что с капитаном?

Он приблизился к Бугго и уставился на нее со странным выражением, похожим на любопытство. Лицо Антиквара болезненно исказилось.

– Хугебурка, мы ее угробили!

– Нет пока… Она дышит.

– Ты проверял? – Антиквар протянул руку, чтобы коснуться Бугго, но в последний момент отдернул и судорожно вздохнул.

– Давай уложим на топчан, – сухо распорядился Хугебурка. – Погоди, убери сперва второе кресло. Получится?

С усилием поднимая кресло второго штурмана, Калмине прокряхтел:

– Ей там ногу не сломало? Мне кажется, ее здорово этой штуковиной приложило…

– Сперва нужно осколки из спины вытащить, – сказал Хугебурка. – И голову перевязать. Эта твоя, как ее, – она что-нибудь в медицине смыслит?

Калмине деловито подошел к устройству внутренней связи и нажал кнопку.

– Сфена, ты что-нибудь в медицине смыслишь?

Ответом было протяжное рыдание.

Калмине выпустил кнопку.

– Не смыслит. Совершенно бесполезная женщина.

– Зачем ты ее взял? – спросил Антиквара Хугебурка. – Неужто и впрямь любовь?

– Хочу набрать моделей себе в агентство, – пояснил Калмине.

Они вдвоем наклонились над капитаном и подхватили ее под мышки.

Бугго громко, некрасиво застонала.

– Сейчас легче будет, – сказал ей Калмине.

– Стреляйте! – промычала Бугго. Губы не хотели слушаться. Она плохо понимала, почему ее трясет. – Где Малек? Огонь! Огонь!

– Уже все, – успокоительным тоном проговорил Антиквар. – Уже огонь.

– Уже? Уже? – забормотала Бугго и провалилась в безмолвие.

Хугебурка осторожно уложил ее на топчан, отвернул в сторону ее лицо, подсунул ей под щеку чистый платок.

– Два осколка в спине, – проговорил он. – И нога, кажется, сломана. Ты был прав.

– Три, – поправил Антиквар, наклоняясь над капитаном. – Три осколка. Один маленький.

– Будем вытаскивать, – решил Хугебурка.

– Надо же, как ей не повезло, – удивлялся Антиквар. – Ведь всегда была такая везучая! А тут… на тебе. Так вот всегда и бывает. Ведет тебя судьба за руку, а потом раз – и все, бросает.

– Слушай, замолчи, – попросил Хугебурка.

– Это я от волнения, – признался Антиквар.

– Принеси воды и тряпок, – велел Хугебурка.

– Тряпок? – возмутился Антиквар. – Каких еще тряпок? Это наилучшие ткани для…

– Вот наилучшие и неси. Которые помягче, – перебил старший офицер.

Малек все это время сидел, позабытый, в углу и горестно созерцал поверженную Бугго. Потом он вдруг оживился и подал голос:

– А у меня щипцы хорошая есть. Чтобы железки эти вытащить. Точно говорю. Тоненькая такая.

– Кто тоненькая? – переспросил Хугебурка.

– Да щипцы. Они тоненькая. Потянешь – сам не заметишь, как выйдет.

– Тащи, – распорядился Хугебурка. – И арак заодно прихвати – понадобится.

* * *

Бугго Анео не верила в приметы. Она считала это ниже своего достоинства. Но когда у нее появлялись предчувствия, доверялась им слепо, не анализируя. И ни с кем их не обсуждала.

Во время сражения на корабле нет безопасного места. Желание Бугго занять кресло первого штурмана, на первый взгляд, было вызвано исключительно соображениями субординации. Опасный маневр должен проводить капитан самолично. Да и с Еххемом Ерхоем, эльбейцем знатного происхождения, Бугго Анео жаждала разделаться собственными руками.

Хугебурка стоял в каюте, возле койки, на которой лежала Бугго, и рассматривал своего капитана. Глаза у старшего офицера были совсем сухими. Такими сухими, что их начинало покалывать. Он пробовал чаще моргать, но это помогало мало.

Бугго выглядела ужасно. Пока ее перевязывали, она несколько раз приходила в сознание, и Малек, выказывая замечательную сноровку, поил ее с ложки араком.

Осколки повредили кость лопатки, но по счастью не задели легкого. Хуже всего пришлось ноге: бедренная кость была сломана в двух местах. Калмине пожертвовал для капитана жесткими корсетными пластинами и высококачественным прокладочным материалом.

Когда перевязка была закончена, рубка напоминала птичью фабрику, где побывал ночной хищник: повсюду, наподобие выдранных перьев, валялись окровавленные белые лоскутья, на полу тускло поблескивали темные густые лужицы, а сломанные и неудачно согнутые корсетные пластины были как обглоданные птичьи кости.

Хугебурка с Антикваром перенесли Бугго в ее каюту и устроили на койке.

– Нужно бы привязать, – почмокав губами, сочувственно сказал Антиквар.

– Она была бы против, – возразил Хугебурка.

– Как шмякнется ночью с койки, так сразу не будет против, – привел довод Калмине.

– Говорю тебе, когда она поправится, она с нас голову за это снимет.

– А может, она и не узнает вовсе… Может, она в эту ночь не очнется…

– Всегда следует рассчитывать на худшее, – сказал Хугебурка. – Будем исходить из того, что в эту ночь она придет в себя и сразу, как только сможет, устроит нам кровавую баню. Она ведь злопамятная. Так что капитана привязывать не будем.

– У меня корсетные пластины на исходе, – сообщил Калмине. – Это я так, на тот случай, если она повредит повязку на ноге.

– Ладно, иди, – оборвал его Хугебурка. – Вся ответственность на мне.

И он остался наедине с Бугго. Во сне она недовольно морщилась и время от времени пыталась что-то сказать, но что – Хугебурка разобрать не мог.

Неожиданно он поймал себя на том, что размышляет о совершенно обычных вещах. О том, как бы успеть вовремя доставить груз в порт Стенванэ. О том, что следовало бы сейчас хорошенько выспаться, а завтра провести полную диагностику корабля и оценить полученные повреждения. И еще о том, стоит ли вообще докладывать о форс-мажорных обстоятельствах в порт назначения и в страховую компанию, – или же лучше будет скрыть досадное недоразумение с «Барриерой». Словом, Хугебурка раздумывал обо всем, чем озаботилась бы сейчас на его месте Бугго.

Неожиданно она проговорила совершенно внятно:

– Господин Хугебурка, идите отдыхать.

И снова негромко, чуть сердито засопела.

Хугебурка встал, нагнулся над ней, но больше от капитана не донеслось ни слова. Бугго крепко спала.

Он тихо вышел, оставив дверь приоткрытой, а устройство внутренней связи – включенным. Прежде чем отправиться к себе, Хугебурка снова зашел в рубку. На мониторе компьютера мерцало: «АВТОМАТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ. ПАССИВНЫЙ ДРЕЙФ. ВСЕ МАШИНЫ СТОП».

Не обращая внимания на разгром, Хугебурка прошел к креслу первого штурмана и уселся. Затем внимательно осмотрел вмятины, оставшиеся от пролетевших обломков. Закрыл лицо руками, сильно потер пальцами лоб и щеки. Встал, приблизился к противоположной стене, потрогал выбоины, даже поколупал их ногтем. Снова вернулся в кресло и тяжко плюхнулся, уткнув локти в край панели. Уставился в пустое окно, где искрились и переливались незнакомые звезды, отмеченные в Общем Атласе лишь приблизительно.

– Именно так, – проговорил он вслух. – С моим невезением все вышло бы именно так…

Осколки, искалечившие лопатку капитана, попали бы Хугебурке в область почек, а тот большой обломок, что просвистел у Бугго над головой и оставил вмятину в переборке, угодил бы более высокому старшему офицеру прямо в висок.

Хугебурка поднял руку, медленно сложил пальцы в кулак и погрозил безмолвному, празднично мерцавшему во всю оконную ширь космосу.

– Если она умрет… если только она умрет… – прошептал он, сам не веря собственным словам. – Тогда – берегись!

И после этого заплакал.

* * *

Повреждений на корабле оказалось больше, чем надеялся старший офицер: каким бы глупым задавакой ни был этот Еххем Ерхой, но попасть по нарочно подставленному под выстрел борту все-таки сумел как следует. Малек спешно сооружал какие-то фантастические детали из подручного материала. Калмине приходилось выслеживать механика по лабиринтам машинного отделения, ловить его и кормить чуть ли не с ложки, поскольку сам Охта, увлеченный процессом ремонта, питаться забывал и вообще не желал тратить драгоценное время на подобные пустяки.

– А что она… Бугго? – интересовался Охта, сладострастно втыкая паяльник в податливый металл.

Калмине всовывал ему в зубы кусок синтетической колбасы.

– Пока плохо.

– Эх! – жуя, огорчался Охта.

В машинном отделении пахло вскипающим припоем, обнаженными проводами, терзаемым пластиком. Кругом валялись раскуроченные детали и самолично сконструированные Мальком инструменты, похожие на орудия пытки.

– Долго еще? – спрашивал Антиквар. – Капитан интересуется.

– Дней пять повожусь… – неопределенно отвечал Малек. – Ты ей передай, что как только починю – сразу сообщу. К ней как, можно в каюту зайти?

– Ты загляни к ней, навести, – посоветовал Мальку на третий день Калмине. – Она будет рада. Про ремонт расскажешь.

– И я буду рад… Сейчас некогда, – рассеянно отозвался Малек.

Калмине впихнул ему за щеку последний катышок хлеба и ушел.

Бугго пришла в себя наутро второго дня после столкновения с «Барриерой». Она пошевелилась на койке, сразу ощутив стягивающие повязки. Глупым бревном выглядела нога в лубке. Бугго попробовала сесть, но резкая боль во всем теле строго остановила ее. Бугго откинула голову на подушку и закричала пронзительно:

– Господин Хугебурка! Черт вас побери!

Хугебурка возник возле капитанской койки с такой стремительностью, словно караулил под дверью.

– Что со мной? Доложите! – велела Бугго, сердито барахтаясь под одеялом. – Почему я не могу встать?

– Повреждение кости спины, – сказал Хугебурка.

– Какой еще кости? Что за кость спины? – Бугго вдруг ужасно перепугалась. – У меня что, перебит позвоночник?

Хугебурка сказал:

– Нет, это лопатка… Мы думаем, все будет нормально.

– «Мы»? Кто это – «мы»? Консилиум докторов?

– Мы с Антикваром, – пояснил он.

– Ну, тогда я совершенно спокойна… А нога?

– Перелом. Зарастет.

– Иезус на троне! Как же я буду командовать кораблем?

Хугебурка посмотрел на нее тоскливо и протянул:

– До вашего выздоровления командование кораблем я принимаю на себя…

Бугго с ненавистью сказала:

– Дорвались до власти, да?

Хугебурка сел сбоку на ее койку, чуть наклонился.

– Хотите позавтракать?

– Разумеется! И еще хочу мою планшетку про любовные истории. И костыль. А что этот Ерхой – вы направили ему требование о безоговорочной капитуляции?

– Поскольку Ерхоя больше не существует, то, боюсь, это было бы бесполезно.

– А вы не бойтесь, – посоветовала Бугго и сморщилась. – Ну надо же, как мне больно… Что вы с ним сделали, с этим нахалом?

– Малек немного не рассчитал со своей пушкой… Она разнесла «Барриеру» на атомы.

– Превосходно! Скажите Мальку, когда его увидите, что я повышаю ему жалованье. Никто больше не пострадал?

Хугебурка покачал головой.

– Превосходно, – повторила Бугго, чуть кривя рот. – Стало быть, мы обошлись практически без потерь. Доложите обстановку. Где мы находимся?

– В половине градуса от места сражения. «Ласточка» сейчас дрейфует.

– Дрейфует в неисследованном космосе? – Бугго снова попробовала сесть.

Хугебурка уложил ее обратно.

– Не вскакивайте. Быстрее заживет.

– Ладно, – бессильно сказала Бугго, откидываясь на тощую подушку. – Командуйте. Только… докладывайте мне почаще.

– Как можно чаще, – обещал он. – А вы не вставайте. И постарайтесь вообще не двигаться. Я пришлю сюда Сфену, она будет вам прислуживать.

С недовольным видом Бугго смотрела, как ее старший офицер покидает каюту. Затем потянула руку и взяла планшетку с романами. Но все эти любовные истории вдруг показались ей невыносимо скучными и пошлыми. Удивительно, как меняется мир, стоит что-нибудь себе повредить. Должно быть, и еда окажется невкусной, а уж о встрече с этой Сфеной и подумать было страшно.

* * *

«Ласточка» тоже хворала, однако на поправку шла быстрее, чем ее капитан. То и дело в брюхе корабля принималось что-то урчать; затем все стихало, но все равно оставался постоянный звук работающего в четверть силы двигателя – и этот звук с каждым днем делался все увереннее.

Корабль медленно смещался по широкой дуге вдоль Кольца. Хугебурка пытался приблизиться к границе обитаемого мира хотя бы на полдня, но мощности у поврежденной «Ласточки» пока не хватало.

Бугго часами смотрела в окно, запоминая звезды, холодно озарявшие ее лицо. Два раза в день к ней являлся с личным докладом старший офицер. Он приносил перечень устраненных поломок, показывал примерные координаты корабля и делился соображениями. Бугго мучила его долгими расспросами и требовала в точности объяснить, где они сейчас находятся и как скоро смогут прибыть на Стенванэ. Она уличала Хугебурку в мельчайших неточностях и подвергала изощренным моральным пыткам, стоило ему, на свою беду, допустить хоть какое-то противоречие в высказываниях.

Хугебурка стоически переносил все испытания. Калмине Антиквар откровенно считал его героем и держался с Хугебуркой как с великим человеком.

Даже Охта Малек сознавал сложность ситуации и однажды вбежал в каюту Бугго с очень мятым, заляпанным жирными пятнами листком, где было что-то криво начерчено. На обороте листка имелись невнятные схемы со стрелочками и таинственными обозначениями. Малек использовал буквы лагидийского алфавита. Должно быть, они нравились механику «Ласточки» своим сходством с шестеренками.

– Вот, – проговорил он застенчиво. – Здесь все указано, госпожа капитан. Можете изучить. Во всех подробностях. Особенно здесь.

Он указал на одну густо исписанную схемочку и улыбнулся. Шерсть на его маленьком личике слиплась и потускнела.

– Спасибо, – сказала Бугго. – Твои старания выше всяких похвал, Охта.

Он взъерошил мех у себя на щеке и удрал.

– Я тебя спас, – сообщил он Хугебурке, которого встретил возле двери в капитанскую каюту.

Хугебурка помертвел.

– В каком смысле?

– Сделал для нее полную схему ремонта, – похвастался Малек. – Теперь она все знает. Не будет у тебя выспрашивать.

Хугебурка обреченно посмотрел ему вслед – подпрыгивающим шагом Малек удалялся по коридору – и вошел к капитану. Против ожиданий, Бугго не потребовала от своего старшего офицера никаких комментариев по поводу схемы. Даже не упомянула о ней. Опять привязалась с координатами.

Хугебурка видел, что с каждым днем ей становится лучше. С лица постепенно исчезала жуткая трупная зелень, в глазах снова появился живой блеск, губы утратили коричневый оттенок. И кушать стала лучше, а ругаться – энергичнее.

– Мы успеем доставить груз в сроки или придется выдумывать какие-то объяснения для заказчика? – прямо спросила она.

– До сих пор не могу дать точного ответа. При любых обстоятельствах нам лучше бы не сообщать о столкновении с «Барриерой». Конечно, многие догадаются о случившемся. Но пусть это так и останется в области догадок, – проговорил Хугебурка. – У меня серьезные затруднения с определением координат.

Он осторожно положил поверх одеяла несколько листов с расчетами и наскоро снятый план космического пространства, в котором они оказались.

Бугго схватила листы, жадно поднесла их к глазам.

– А что здесь не так?

– Все время меняются показатели. Вот эта звезда, к примеру, – он показал, – она то ближе, то дальше. А между тем «Ласточка» практически стоит на месте. Здесь что-то происходит с пространством.

– Ладно, – отрывисто бросила Бугго. – Оставьте это мне. Ступайте. Я разберусь на досуге.

Он помедлил.

– Вам больше ничего не требуется?

Бугго посмотрела ему прямо в глаза.

– Мне требуется как можно скорее встать на ноги. Но в этом вопросе вы – пустое место.

Он сильно скрипнул зубами и вышел.

* * *

Бугго первая поняла, что именно происходит. Потому что она знала об Островах – от Алабанды. Алабанда был пиратом, чьи деньги принимали даже в раю. Вот каким он был пиратом.

Хугебурка принял то, медленно поднимающееся перед «Ласточкой» на черном несуществующем горизонте, просто за очередной пояс астероидов и попытался на малом ходу обойти его, но «это» никуда не исчезало: оно медленно кружило в пространстве, обступая корабль, однако не прикасаясь к нему.

Бугго приблизила, насколько могла, лицо к иллюминатору и тихо вскрикнула: прямо ей в глаза летели сотни, тысячи, мириады деревьев, золотых и серебряных, полных певучей листвы, и плоды на их гибких ветвях переливались тихими перламутрами; и хоть этих деревьев было неисчислимое множество, Бугго могла разглядеть на них каждый листок, каждый крохотный цветочек, каждую ворсинку на нежной коже плода. В этом изобилии плодов земных Бугго Анео тонула, растворялась, утрачивала плотскость и даже душа ее начала размывать свои границы, желая целиком и полностью погрузиться в ласковое сияние.

Но в следующий миг остров проплыл мимо, и Бугго – со всей ее настежь распахнутой душой – рухнула в пустоту. Райское преизобилие сменилось ничем. Это произошло так резко, так безжалостно, что Бугго ощутила пустоту как свое личное отчаяние, как невероятную потерю, возместить которую не в силах никто и ничто. Хуже всего было то, что Бугго отдалась своей тяге к раю всей своей личностью, без остатка, – и так же, всей личностью, целиком, его потеряла.

А на краю иллюминатора уже рождался новый остров, еще более наполненный и прекрасный, чем тот, что минул. И Бугго вновь прильнула к нему, не замечая, что целует мокрыми губами прозрачный пластик иллюминатора, что обтирает о него очень густые, соленые слезы…

Музыка надвигалась на нее вместе с деревьями. Теперь, когда Бугго была готова к видению, она могла рассмотреть его подробнее. Не только плоды и листья, не только стволы – но и бегущую воду у причудливо изогнутых корней, красноватых и полупрозрачных, как девичьи пальцы на солнечном свету. В шуме листьев, в воде пряталась музыка. Она таилась, чтобы внезапно хлынуть наружу и наполнить потрясенный человечий слух, а затем снова погружалась в благодатную почву Острова.

И Бугго думала: «Существует ли музыка, если никто ее не слышит? Живет ли красота, которую никто не видит?.. Глупые вопросы задавало себе человечество. Разумеется, музыка существует без человека – потому что всегда есть во вселенной Бог, и Бог всегда слышит ее… Во всем мире нет такого места, где Бог не слышал бы музыку…»

Она закрыла глаза, предчувствуя исчезновение этого Острова и не желая расставаться с ним вот так, зрячим образом, и музыка долго еще тянулась, точно звездный след, по благодарной черноте…

Когда стукнула дверь, Бугго даже не обернулась.

– Садитесь рядом, Хугебурка, – сказала она тихо. – Дайте руку.

Он устроился на ее койке. Бугго крепко стиснула его пальцы.

– Вы видели? – спросила она.

– Что это?

– Это – рай, Хугебурка… Мне говорил о нем Алабанда. Рай, способный погубить алчные корабли и их грешные экипажи. Рай, могущий отравить людей и измучить их до смерти.

– А вы не боитесь?

Она наконец повернула голову и встретилась с ним глазами.

– Я – нет, я доверяю Богу… Тому, Кто идет по глубинам Космоса, из чьих пальцев простерты во все стороны золотые нити… Так верят у нас в семье. – Она вдруг испуганно разжала руку. – А вы?

Хугебурка никогда прежде не говорил с Бугго на подобные темы. Он растерялся. Он считал свою веру делом чересчур личным, потаенным. Его поразило, с какой открытостью она заговорила с ним об этом.

– Я не знаю, – через силу ответил наконец он.

– Если вы не поверите, вы умрете, – сказала Бугго. – Вы знаете Откровение? Знаете? – Она снова схватила его и стала трясти за руку. – Вам сказать? Вы поверите мне? Только – сразу, как будто прыгаете в воду с большой высоты, слышите меня! Поверьте разом, без оговорок, без единого вопроса. Бултых, поняли? Эти Острова – осколки старого рая. Прежнего, изначального. Того, которого никогда больше не будет. Его разрушили люди. Люди впустили в мир зло и смерть, и рай раскололся, распался, рассыпался… Его нет больше на Земле Спасения. Он – летит в бездонных безднах пустого космоса.

Она задохнулась, потому что совсем близко в иллюминаторе – только протяни палец и коснись – показался еще один Остров, и там пели разноцветные, пронизанные светом камни, в расселинах которых выросла трава. Это была самая обычная трава, тонкие зеленые стрелки, и все равно не существовало на свете ничего более прекрасного, ничего более желанного. Но Бугго отвела от нее глаза и посмотрела на своего старшего офицера. Он чувствовал на себе ее взгляд и недоумевал: как ей достало сил оторваться? А затем и сам, устыдившись собственной слабости, перевел на нее взор. По лицу Бугго ходили золотые блики, ее губы влажно блестели, светлые глаза наполнились зеленью, а волосы казались серебряными. Она представлялась в тот миг желанной – но так, как Хугебурка до сих пор не желал ни одну женщину, даже ту, из-за которой пустил под откос свою военную карьеру. Мичмана Капито он любил душой и полагал, что это романтическое чувство весьма возвышенно. Другие дамы, преимущественно встречаемые им в разных портах, обладали привлекательным телом и Хугебурка время от времени поддавался их обаянию. Но Бугго он хотел всю. И тело ее, и душа, и еще нечто, что было в ней свыше души, – всем этим он хотел бы владеть безраздельно, отдав ей взамен всего себя, как есть, целиком, ни малейшей части не оставив в свое личное распоряжение. Как говорят азартные игроки: ставки «тык» на «тык».

И когда Остров миновал, ни Хугебурка, ни Бугго не заметили этого. Пустота и чернота, сменившие райскую полноту, прошли для них без всякого смысла, и когда они вновь глянули в иллюминатор, там уже возник новый Остров.

Это чередование «всего» и «ничего» было мучительным и сладким, и хотелось растянуть его на долгие годы, на вечность, на всю жизнь. «Ласточка» медленно вращалась среди Островов, точно обезумевшее морское животное, угодившее в лабиринт рассыпанного по мелководью архипелага.

Антиквар и его подруга занимались любовью. Сфену устрашали картины, то и дело возникавшие в иллюминаторе, потому что среди живых, подвижных листьев она видела какие-то странные лица и постоянно сплетающиеся и расплетающиеся птичьи крылья. Антиквара спасло его художественное чутье. Он сразу определил, что увиденное за бортом превосходит то мастерство, которое он способен вместить в себя, присвоить и впоследствии использовать в своем модельерном искусстве. Впервые в жизни Калмине созерцал нечто, чего не мог ни понять, ни принять, и потому счел за лучшее вообще закрыть обзор.

Один только Малек ни о чем не подозревая копался в машинном отделении. Ремонт продвигался быстрым ходом, детали вставали на место, радуя Охту своей покладистостью. Непокорных он увещевал и лечил, после чего они вновь делались его лучшими друзьями и прямо рвались исполнять его волю.

И в один прекрасный миг двигатель заработал на полную мощность, решительно вынося корабль из пояса астероидов по направлению к границе Кольца. Охта, завершив все свои подвиги, заснул у себя в отсеке – и во сне он улыбался.

А Бугго следила за тем, как стремительно убегают прочь Острова, и тянула к ним бессильные руки. Отраженный райский свет метался в ее глазах, увеличенных слезами. Срываясь с ресниц, он расползался по всему ее лицу, и Хугебурке Бугго Анео виделась сверкающей, как кристалл.

А потом слезы на ее лице начали гаснуть одна за другой, словно они были живыми и по мере удаления от Островов умирали.

И Хугебурка глядел, как к Бугго возвращается смертность, и чувствовал, как смертность входит и в него самого, и вместе с нею приходит тоска по утраченному бессмертию. Не тому, что достигается с помощью пилюль и операций по пересадке клонированных органов (в отдаленных секторах, говорят, такое делают), но тому истинному бессмертию, которое неотделимо от глубокой внутренней чистоты, в нашем мире невозможной.

И еще он понял: нет во всей вселенной другого человека, такого же грешного, испорченного миром, такого же сострадающего и полного понимания, такого же любящего и любимого, такого же абсолютно родного, как Бугго Анео. Она была единственной, потому что никто, кроме нее, не владел душой Хугебурки до конца, и никто не вручал ему самое себя с такой безоглядной простотой и смелостью.

* * *

Кое о чем тетя Бугго рассказала мне сама, а самое главное я тайком прочитал в ее дневнике, прежде чем она заклеила страницы. Должно быть, она догадывалась о том, что я лазил в ее тетради, однако ни словом об этом со мной не перемолвилась. Я тоже делал вид, что не знаю все эти подробности об Островах.

Только спросил ее:

– А как с тем грузом для Стенванэ? Ну, после того, как вы разнесли «Барриеру»… Вы успели доставить его в срок?

– Собственно говоря, это неважно, – рассеянно ответила тетя Бугго.

– А для чего ты начала писать эту историю? – не отставал я.

Мне хотелось, чтобы она проговорилась об Островах и рассказала о них дополнительные подробности. Ну, например, было у нее что-нибудь с Хугебуркой или не было. После того, как старший брат Гатта влюбился, я начал чрезвычайно чутко относиться к подобным вещам.

Но тетя Бугго решительно не желала об этом больше говорить. Так ничего и не сообщила.

Часть седьмая

Воздай за долгий труд, бескрайний Океан!

Какие демоны в своей игре бесцельной,

Одушевив стихий грохочущий орган,

Тебя возвышенной учили колыбельной?

Воздай за долгий труд, бескрайний Океан!

Для чистых радостей открытый детства рай –

Он дальше сказочных Голконды и Китая.

Его не возвратишь, хоть пой, хоть заклинай,

На тонкой дудочке пронзительной играя.

Для чистых радостей открытый детства рай…

Шарль Бодлер

В комнатах отца я почти никогда не бывал – как, впрочем, и любой обитатель дома. Кроме старинного камердинера и двух-трех собак, никто не осмеливался туда входить. Папа чрезвычайно ценил свое уединение. За пределами дома ему приходилось много времени проводить с людьми. Он руководил советом директоров, возглавлял семейное дело.

Члены семьи только пользовались напропалую благосостоянием, которое давал им концерн «Анео», но никому из нас и в голову не приходило всерьез помогать отцу. Бугго упорхнула в космос и отсутствовала почти двадцать лет по счету Земли Спасения; Гатта был слишком молод, а дед – стар и чересчур склонен к самодурству. После скандала, разразившегося в связи с дедушкиным участием в борьбе за права кентавров, старик вообще отошел от дел.

Словом, папа отдувался за всех Анео – при том, что по характеру он был очень замкнутым человеком и не слишком-то жаловал людей. Он предпочитал держаться от них подальше. Как будто тепло, вырабатываемое его душой, требовало какого-то особенного, страшно редкого топлива, и его едва хватало на обогрев одного папы. И всякий, кто посягал на это дефицитное вещество, выглядел в глазах отца жутким типом, ворюгой бессовестным и того похуже.

«К сожалению, я недостаточно стар, чтобы быть чудаком в той мере, в какой мне хочется», – сказал он как-то раз деду, когда тот предложил ему не ходить на какое-то скучное, но важное корпоративное мероприятие.

Насколько тетю Бугго завлекал открытый космос, настолько ее младший брат мечтал о жизни затворника. Отправляясь на ту встречу, папа проговорил без всяких эмоций, очень спокойно и с твердым упованием на милость Божию: «Надеюсь, лет через пять меня наконец разобьет паралич, и я смогу, никого не оскорбляя, ворочать делами по стереовизору прямо из этого кресла». И он показал на кресло, где я прятался вместе с одной собакой. Я испугался, что он каким-то образом говорит обо мне, но он меня не заметил.

И папа вышел вслед за дедом из комнаты, а я понял, что никогда не видел такой элегантной и такой печальной спины, какая была в тот момент у моего отца.

С того дня я начал уважать его одиночество по-настоящему и перестал пробираться к нему в комнаты вслед за собаками. Более того, я говорил слугам и приживалам, что у спокойного, всегда молчаливого и сдержанного папы бывают на самом деле приступы необузданной ярости. И во время одного из таких приступов папа убил лакея. Труп потом вывезли на орбиту вместе с производственным мусором.

Естественно, взрослые люди мне не верили, но все же начали обходить папины кабинет и спальню стороной с особой тщательностью.

Отец, по-моему, так ничего и не узнал о моей выходке, но я-то знал, какое благо сотворил ему, и втайне гордился своим поступком. Я никому об этом не рассказывал, потому что Гатта всегда сердился, если кто-нибудь начинал хвастаться, а Гатте я очень доверял.

Единственный человек, входивший к отцу безбоязненно, был его личный камердинер. Он был немолод, немногословен и двигался беззвучно. Грусть отражалась на его лице, как очертания деревьев в черной воде болотного озера. Она не исходила изнутри, из глубин его души, но как будто вечно присутствовала под тем солнцем, что нависало над его тягучими днями. Должно быть, грусть эта на самом деле принадлежала моему отцу. Ведь именно он запускал солнце во вселенной тех нескольких комнат, куда был вхож старый камердинер.

В раннем детстве я боялся его и очень не любил, считая папиного личного слугу злым колдуном, который пересыпает одежду своего господина особым порошком, – чтобы папа тонул в печали и при том даже не догадывался о ненормальности своего состояния. Я украдкой подбирался к камердинеру и из какого-нибудь укрытия подолгу всматривался в его лицо, выискивая признаки черной магии. Я не представлял себе, как должны выглядеть настоящие колдуны, но предполагал, что рано или поздно пойму это. Что это вдруг каким-то образом станет мне очевидно. У меня начинало плыть перед глазами, так долго я исследовал объект моих подозрений, но к определенному выводу я все не приходил. То и дело как будто облачко набегало мимолетом, и я различал искомое: складки вокруг рта шевелились зловеще, узкий рот странно кривился слева, глаза проваливались в глубь черепа, как будто отправлялись за новой порцией злодейства, уже созревшего в мозгу, – но затем все разом рассеивалось, и я, к своему облегчению, не видел ничего, кроме доброго, старого лица, уставшего держать в своих морщинах отражение не своей скорби.

Присутствие в моей жизни отца было, таким образом, пунктирным, но материальным. Присутствие матери – напротив, абсолютно бестелесным, зато постоянным.

У нас не было принято устраивать культ умерших родственников, с алтарями, походами на могилу и пышным празднованием годовщин, где возле портрета покойного возлагается традиционный кусок мякинного хлеба, поклеванного птицами, в то время как гости и хозяева с удовольствием кушают какого-нибудь гуся и обляпанными салом губами произносят сентенции о бренности бытия и неизбежности смерти. Своего рода фамильярничанье с покойным: мол, гордиться-то нечем, не один ты помер; вот и у меня третьего дня опять печень шалила…

Одило как-то раз пригласили на подобное мероприятие. Ничего не подозревая о том, что ее ожидает, она готовилась тщательно, два дня постилась, оделась строго, взяла маленький молитвенник в бисерном переплете. Спустя час она позвонила домой и пронзительным, ломким голосом потребовала немедленно прислать за ней слуг. Подозревая худшее, отец поехал сам, прихватив трех вооруженных дедовых товарищей: старцы-ветераны, возможно, утратили былую физическую мощь, зато наверняка сохранили ценное умение не раздумывая открывать, в случае надобности, огонь на поражение.

Одило, странно похожая на Бугго в том же возрасте, но, в отличие от тетушки-пиратки, чувствительная и нежная, металась перед дверью дома подруги, куда ее пригласили на день поминовения усопшей бабушки.

Отец высунулся из машины и схватил Одило на лету. Дочь была зеленой, вся залитая слезами и каким-то соусом. Некоторое время все в машине молчали. Потом Одило сказала, желая покончить с необходимостью давать объяснения:

– Они там все жрали. Меня стошнило.

«Вот что значит – аристократия, – рассказывал на кухне один из старичков-ветеранов, участвовавших в операции по вызволению Одило. – Ее стошнило. Полк, в ружье! Та-та-та-а… – Он пропел сигнал тревоги, очень похоже подражая трубе наших кентавров. – Я, грешным делом, подумал: сейчас господин Анео прикажет стрелять по окнам. А что? Мы готовы! Как прикажет!» – Он всхлипнул и мгновенно утешился рюмкой ледяного арака.

И я, слушая это, понимал, что все они совершили какой-то очень важный поступок. Одило, отец, старцы с лучевыми автоматами.

Разумеется, в нашем доме имелись портреты родственников: ныне здравствующие вперемешку с покойными. Маминых было два: большой – в гостиной и маленький – в папином кабинете. В моем представлении с мамой они никак не связывались. То, что я сознавал рассудком, почти не имело отношения к реальности. Настоящим было для меня только то, что я вмещал сердцем.

Например, я точно знал, что мама – в далеких, тихих садах, где все пропитано близостью Иезуса. Иезус там не такой, как на троне, и не такой, как в три часа своей смерти, а такой, как на образе «Идущего по космосу», облаченный в тишину и погруженный в Себя, одновременно Путник и Путь. Этот образ бесконечно идущей навстречу Истины был мой любимый. И мама находилась там же, рядом. Всякий раз в храме я как будто слышал подтверждение этому.

Мои отношения с мамой я называл «золотистыми», потому что мысли о ней сопровождались глубоким, спокойным сиянием. Я испытывал с ее стороны некую высшую заботу.

Одно время я совершенно искренне сожалел о том, что мама – не мужчина и поэтому не может быть моим Ангелом-Сохранителем. Конечно, из мамы получился бы не такой сильный Ангел, как тот, что был у Гатты на священной доске, – с суровым лицом и мечом из разноцветного пламени, – но зато мама всегда меня понимала и очень жалела. Я мог рассказать ей о себе что угодно. И для нее все это было так же важно, как и для меня. Иногда я просыпался от ее поцелуя и еще успевал уловить краем пробуждающегося глаза уходящий золотистый свет.

Первое настоящее горе постигло меня в мои семь лет, когда одна черненькая бородатая собачка, с которой я прежде не был даже толком знаком, забрела в мою комнату, чтобы околеть. Не знаю, чем был болен пес, но он всю ночь плакал от страха, тыкался воспаленным носом мне в лицо, а утром я нашел его у себя под кроватью. Я удрал из комнаты, потрясенный этой смертью не меньше, чем первый человек в раю после падения, когда Бог у него на глазах убил какое-то из райских животных. Я забился в угол под паноплией и там, в полумраке, все утро безутешно всхлипывал. И все это время мама терпеливо стояла рядом, а собачка, с крайне удивленным видом, сидела у нее на руках.

Потом меня обнаружила нянька и увела.

Я никому не рассказывал о том, что вижу маму. Я думал, что ее видят все. И только потом, когда я стал старше, она перестала приходить ко мне въяве. Но я все равно ощущал ее ласковую, осторожную близость.

Однажды я собрался с духом, проник к старшему брату Гатте и сказал:

– Если бы мама была мужчиной, она стала бы Ангелом.

Гатта отложил планшетку, где что-то писал, и холодно посмотрел на меня – так, что я обмер от любви к нему.

– Ты глуп, – сказал старший брат.

– Почему? – спросил я. Слова брата несли в себе надежду.

– Потому что Ангел – не мужчина и не женщина, – сказал он. – И вообще не человек, а совсем особенное. У него все особенное – и тело, и одежда.

– Значит, мама все-таки может быть Ангелом? – уточнил я, желая выяснить все до конца. У меня едва язык ворочался, так я переволновался.

Гатта вдруг ужасно побледнел – сделался зеленее салата – схватил меня и больно стиснул. Я испугался. Иногда я так злил старшего брата, что он, не стесняясь, давал мне затрещину. Но Гатта только сказал «да» и отпустил меня. Я был счастлив. Гатта очень много знал об Ангелах, только не все мне рассказывал.

Однажды произошло событие, которое взбудоражило все мои чувства, связанные с мамой и отцом. Впрочем, после этого я не стал считать эти чувства ложными. Напротив, встряска заставила их засиять еще ярче.

В дом приехала родственница. Постоянно она обитает на Вио, где у нас филиал фирмы. Там она, должно быть, и кормится. Двоюродная сестра деда или что-то в таком роде. Она была рослая, с широкими плечами, большим количеством мяса на костях и куда больше напоминала лошадь, чем наши кентавры. У нее были густо накрашенные синим брови и высветленное особой пудрой лицо. Повсюду ее сопровождали резкий запах и громкий голос. Я прятался от нее, и она мучила моих сестер, пытаясь подкупить их сладостями с Вио. Но в конце концов она обнаружила и меня, выковыряла из щели между шкафами, где я хоронился, и потащила к себе. Сестры мои, стирая с себя платками ее липкие поцелуи, хмуро жевали в гостиной. Дед, сильно смущенный, держался бодрячком. У лакея, прислуживающего за столом, был подчеркнуто сонный вид. Отец, по обыкновению, скрывался в глубине дома, а Гатта, едва мелькнув, сразу уехал в город.

Завладев мною, родственница взревела (я с ужасом смотрел на ее обнажившиеся зубы – такие же желтые, как и белки ее глаз):

– Бедняжка! Сиротка!

Жгучая вонь ее духов опалила мою носоглотку, слезы выступили у меня на глазах.

Она шумно всхлипнула и спросила, каково это – жить, зная, что убил собственную мать?

Я не понял вопроса – поскольку он не имел ничего общего с тем миром, где я доселе обитал, – и только попросил, чтобы она меня отпустила. В принципе, я мог ее укусить или отдавить ей пальцы ног, но не хотел быть невежливым и проделывать все это до того, как провалю мирные переговоры.

Она продолжала громогласно рассуждать о детях и их странных связях с родителями, о том, что эти связи следует обрывать прежде, чем они превратят человека в чудовище. Я уже приподнял ногу, чтобы исполнить задуманное, как вдруг родственница пискнула и поперхнулась, как будто я был пирожным и застрял у нее в горле. Меня легко отделили от этой женщины, и за ее плечом я заметил отца. Он был в своей любимой заношенной домашней куртке со шнурами. Шнуры лежали на отцовской груди как-то неправильно, образуя искаженный узор. Установив это, я начал искать причину опасному нарушению исконного порядка. И только после этого обнаружил, что папа держит в поднятой руке лучевик. Дуло упиралось родственнице в шею за ухом, как будто папа собирался произвести какую-то медицинскую процедуру, вроде инъекции. Двоюродная родственница сморщилась, пытаясь скосить глаза так, чтобы увидеть папино лицо, но ей это никак не удавалось. Сестры и дед сидели за столом рядком и безучастно наблюдали за происходящим.

– Я… – сдавленно произнесла гостья.

– Вон, – сказал папа и сильнее вдавил лучевик в ее упругий загривок.

– Я, – повторила она чуть увереннее, но папа не позволил ей продолжить. Он оттеснил ее к лестнице и сильным толчком отправил вниз по ступеням. Она скатилась, издавая ужасающий грохот, как будто была сделана из деревянных деталей, плохо скрепленных между собой. Я подумал, что она, должно быть, убилась. Отец перегнулся через перила и сказал двум лакеям и одному приживале, что с величавым недоумением взирали на неподвижную женскую тушу:

– Подберите и отправьте на Вио!

Затем он вернулся в гостиную.

Дед мельком глянул на сына, взял из вазочки маринованную ягоду, деловито сунул в рот и осведомился:

– А кстати – кто ее пригласил?

Папа пожал плечами и, не сказав ни слова, ушел к себе. По пути он задел меня и легонько щелкнул по носу, даже не посмотрев в мою сторону. От обожания я впал в своего рода каталепсию, и нянька, набежав с негромким медвежьим мычанием, унесла меня, точно вырезанную из пластика фигуру.

После своего возвращения тетя Бугго начала играть главенствующую роль в моей жизни, но преклонение мое перед отцом от этого не уменьшилось. Оно так и сохранялось в неприкосновенности в глубине моего сердца.

Каково же было мое удивление, когда однажды рано утром папин грустный камердинер разбудил меня и передал повеление немедленно явиться к господину Анео. Я не поверил собственным ушам и, больше для того, чтобы проверить истинность услышанного, спросил:

– А можно взять с собой няньку?

Я совсем не хотел тащить с собой няньку, но камердинер сказал:

– Можно, только побыстрее.

Тогда я выбрался из постели, а камердинер помог мне одеться. Раньше я всегда одевался без посторонней помощи и был уверен, что все эти личные слуги только мешают нормальным людям, но оказалось, что я ошибался: опытный камердинер затолкал меня в одежду раза в три быстрее, чем это обычно делал я сам. Я даже поразился тому, как ловко у него это получилось.

Нянька, вырванная из когтей какого-то из ее многочисленных ночных кошмаров, зевнула с огромным облегчением и полезла в шкаф за одеждой, ужасая камердинера своим необъятным пеньюаром.

– Рекомендую деловое платье, – сказал камердинер и вышел.

Нянька явилась вскорости. Она облепила себя тесным платьем, украшенным многочисленными буклями в самых разнообразных местах пышной нянькиной фигуры. Если не присматриваться к фасону, то казалось, будто нянька моя вся поросла крупными бородавками.

Отец ждал нас, полностью готовый выйти за пределы дома. Машина тихо ворчала – островок суверенного государства Анео во внешнем море, что беспорядочно плескалось сразу за садовой оградой.

– Садись, – сказал мне отец вместо приветствия.

Мы с нянькой полезли вдвоем на заднее сиденье, а отец изящным движением занял место водителя и сразу погнал вперед. Я ни о чем не спрашивал. И даже не пытался угадать, куда мы мчимся – да еще так рано, что не все ночные призраки успели попрятаться по шкафам и гробам.

Затем отец затормозил возле большого желто-серого здания. Оно было из тех громоздких сооружений с раскормленными колоннами и ступенями, которые словно мыши объели. Такие дома только проигрывают от любых попыток украшательства – будь то лепнина, бетонное воспроизведение эскиза известного мастера, или просто обычная покраска.

При виде этого дома я ощутил, что случилась неприятность.

– Идемте, – сказал отец. И добавил, морщась: – Я избавил бы тебя от этого, но твой брат – на Вио, а дед слишком стар и может разволноваться. Необходимо присутствие двух членов семьи приемлемого возраста.

– А я приемлемый? – забеспокоился я. – Может быть, стоило лучше взять Одило?

– Ни одна из моих дочерей, – отрезал отец, – не должна здесь появляться. Это совершенно не место для особы женского пола.

И тогда я наконец понял: речь идет о тете Бугго. Но судя по тому, что папа был очень зол, с ней ничего серьезного не случилось.

Нянька, двигаясь задом вперед, выкарабкалась из машины. А когда она выпрямилась, то увидела, что на ступенях стоит человек в форме и смотрит на букольки ее платья – так, словно примеривается каждую повертеть между подушечками пальцев. Нянька смерила его презрительным взором.

Тут из машины одновременно появились мы с отцом, и всякий обмен взглядами между моей нянькой и стражем в форме прекратился сам собою. Отец легкими, точными шагами взбежал по ступенькам.

Мы поднялись следом – и почти тотчас оказались в небольшом помещении, выкрашенном отвратительной блеклой краской. Половина комнаты была отгорожена стальной решеткой, за которой угадывались смутные тени. На второй половине находились стол, кресло и служебный стереовизор. В кресле помещался худенький человечек неопределенного возраста, суетливый и вместе с тем начальственно малодоступный.

Стереовизор был включен, и пространство перед креслом начальственного человечка заполнялось танцующими девушками в причудливых одеждах из программы «Движение красоты» (на самом деле она рекламировала здоровое питание от одной из фирм шестого сектора).

Время от времени в помещении мигало, девицы исчезали, и их место занимали угрюмые оперативники и свидетели с исключительно невнятной дикцией. Звук, к тому же, перекрывался металлическим голосом диспетчера: «Драка в районе Мясного рынка. Три ножевых, один пострадавший скончался… Изнасилование в Сырятах… Малолетняя проститутка из Хедео взята на краже, пятый квартал…»

Дежурный безрадостно щурился на эти возникающие перед ним дергающиеся образы и делал короткие записи у себя в планшетке. Затем, ко всеобщему облегчению, возвращались легкомысленные особы, пляшущие босиком на синтетической траве. После очередной сводки с места происшествия хотелось позвать дюжину слуг и приказать им проветрить комнату и вымыть пол.

– Э? – сказал наконец человечек, нехотя поворачиваясь в нашу сторону. Он сунул в рот пару хрустящих энергетических орешков и захрумкал ими, одновременно с тем, не глядя, что-то опять отметил в своей планшетке. – Вы по поводу?..

Он сунул руку под стол и пошарил там. На отгороженной половине комнаты вспыхнул ослепляющий белый свет, как бы отрезая от пространства лакомый ломоть.

Тени, угадываемые за решеткой, сделались плоскими и чересчур яркими. Словно их там нарисовали. Двое лежали на узкой скамье; один, с неподвижным, искаженным лицом, обвисал у стены, прикованный к ней наручниками. На полу благодушествовал толстяк с подбитым глазом и вырванным из одежды клоком. Две блеклые женщины вертелись в углу, почему-то злобно поглядывая на моего отца.

– Шлюхи, – весело сказал мне дежурный и подмигнул. – При ярком свете – просто жуть, верно, малец?

Мой отец слегка потемнел лицом, а я так и ахнул. По рассказам тети Бугго, проститутки – наглы и ярки, как птицы на богатом пляже. А эти выглядели так, словно их перед тем долго варили.

Женщины за решеткой зашипели. Дежурный хмыкнул и выключил стереовизор. В комнате сразу установилась тишина, и голос моего отца прозвучал изумительно твердо:

– Анео.

– А, была такая, – непонятно обрадовался дежурный.

– Где она?

– А здесь.

Он встал и подошел к решетке. Поводил глазами.

Мы трое тоже приблизились. Мне казалось, что если тетя Бугго и здесь, то я ее попросту не узнаю. Ни один из Анео – так мне думалось тогда – не способен на полноценное существование вне дома, сада, корабля или завода, принадлежащих семье. Без надлежащего обрамления, без достойного вместилища.

Однако затем, увидев наконец Бугго, я сразу ее узнал. Оказавшись в этом месте, она ничуть не изменилась. Она сидела в углу, подальше от шлюх, и играла в кругляши с каким-то громилой. Громила и загораживал ее от нас. У него была перевязана голова тряпкой, жесткой от засохшей крови.

– Бугго, – негромко окликнул тетку ее брат.

Она тотчас подняла голову и встретилась с ним глазами.

– Я сейчас, – молвила она как ни в чем не бывало. Затем бросила кругляши и подошла к решетке. С ее плеч свисал длинный, просторный черный плащ, небрежно волочившийся за ней по заплеванному полу. – Спасибо, что пришли.

Громила медленно повернулся и проводил ее тоскливым взглядом.

– Вы подтверждаете, что это Анео? – спросил отца дежурный, опять жуя.

– Да, – сказал отец, не сводя глаз со своей сестры. Не то пристыдить ее хотел, не то – убедиться, что с ней все в порядке.

– А вы? – повернулся дежурный к моей няньке, и тотчас его глазки запрыгали по «бородавкам» на ее платье.

Нянька негромко, с некоторым достоинством промычала, а я подошел ближе к тете и произнес:

– Второй член семьи – я. Да, я подтверждаю, что это – Бугго Анео.

– А, – сказал дежурный, – а я-то думаю, зачем господин паренька с собой привел.

Тут внутреннее радио неожиданно захрипело на стене и, невнятно ругаясь, крикнуло:

– Заснул, что ли? Два скафандра в «Отрыжке»! Подтверди, как слышишь! Два скафандра, сильно мятые!

Дежурный подбежал к столу, надавил там невидимую кнопку и, низко наклонившись к столешнице, заорал что есть мочи:

– Я оформляю!!!

Затем отпустил кнопку и расслабленно приблизился к нам.

– Учитывая пол и обстоятельства – штраф шестьсот экю. Вот бумажная квитанция и подлинник протокола. Протокол – мне, остальное – вам.

Он сунул отцу листки. Отец взял не глядя и спросил:

– Не много ли – шестьсот? Разве вы не сообщили мне, что оформили самооборону?

– А также имело место сопротивление при задержании. Да и вообще. – Дежурный надавил на пульт, который все это время мусолил в руке, и в дальнем конце комнаты появилась вторая Бугго Анео. На ней было платье с очень пышной юбкой, скрывавшей тяжелые прочные башмаки. Это платье было густо измазано грязью и висело на Бугго клочьями. Действие развивалось в полном безмолвии. Один человек рядом с Бугго хватался за кусок стены, попавшей в поле зрения оперативной съемки. Другой лежал на земле – видна была только верхняя половина его туловища с оскаленной челюстью.

Внезапно Бугго сделала резкий, птичий скачок в сторону, взмахнула рукой и располосовала лицо стоящему у стены. Тот беззвучно взвыл – на самом деле, должно быть, орал он очень громко, потому что бесплотная Бугго сильно сморщилась, – упал и исчез.

Бугго вздернула платье и, выставив башмак, метко попала по носу лежащему. В следующий миг на нее набросились оперативники. Они смяли Бугго и погребли ее под собой. На мгновение она вынырнула вновь – изгибаясь всем телом, она висела на крепко держащих ее руках, – а затем изображение пошло крупной рябью и исчезло.

Дежурный с очевидной неохотой повернулся к нам.

– Во дает, – сказал громила за решеткой.

– Сука! – сказали шлюхи оскорбленно.

Человек, прикованный к стене, плюнул и с презрением отвернулся, а толстяк счастливо засмеялся.

Один из лежавших на скамье заметил другому:

– Так это Бугго Анео.

Бугго сказала моему отцу:

– Меня оклеветали!

А отец вынул планшетку, вбил в нее номера протокола и бумажной квитанции на штраф, затем расписался на документах и вручил их дежурному со словами:

– Убедили.

Бугго опять отошла от решетки и стала снимать свой бесформенный плащ полувоенного образца. Громила пытался ее остановить, но она силком набросила плащ ему на плечи и закутала:

– Это ведь твое.

– Ты выиграла! – возразил он. – Я честный!

– Конечно, ты честный. Но я ведь возвращаюсь домой, а ты – нет.

– Все равно, это твое, – ворчал он.

– Если бы за мной не пришли, я бы нипочем тебе не отдала, – заверила Бугго.

– У, – сказал громила. – Слушай, пусть твой малец моей позвонит.

– Теода, иди сюда, – позвала меня Бугго.

Я приблизился к клетке вплотную. Там пахло пылью, мочой и немытой плотью. Но пыль перешибала все. Громила начал рассказывать, то и дело касаясь повязки у себя на голове:

– Видишь, как вышло. Мамаша послала меня за араком…

– Вы мне лучше скажите имя и номер, по которому послать сообщение, – попросил я, вынимая свою планшетку.

– Да погоди ты, сперва выслушай, – он сердито махнул рукой. – Меня мамаша послала за араком…

– Готово! – празднично выкрикнул дежурный. – Забирайте!

Он опять прибег к кнопке на столешнице. Решетка загудела, как будто по ней прошел ток высокого напряжения, и сама собой, рывком, распахнулась маленькая дверца. Тетя Бугго, придерживая на себе распадающееся платье, нырнула туда.

– Вот ведь геккон, – вздохнул толстяк. – А меня сюда двое запихивали.

Я быстро сунул громиле планшетку.

– Вбейте номер и имя. Я все передам.

Он взял и принялся, с трудом попадая по кнопочкам, что-то писать.

Бугго вылупилась на свободу, встряхнулась всеми своими лохмотьями, точно перьями, и смешливо сощурилась на няньку:

– Ну и разжирела ты, оказывается, Тагле! – сказала она.

Нянька надвинулась на Бугго, обхватила ее за острые плечи и прижала к себе – точно намереваясь погрузить угловатое тело Бугго в свои могучие телеса.

Громила ткнул меня через решетку планшеткой в бок и поплелся на свое прежнее место, где валялись ненужные кругляши. Отец расписался на прощание в гигантском гроссбухе, я черкнул подпись вслед за ним, и мы вчетвером покинули помещение.

Теперь я сидел в машине рядом с отцом, а Бугго и нянька устроились сзади. Отец стремительно гнал прочь от следственной тюрьмы, а я тем временем вынул из кармана планшетку, чтобы выключить ее, – иначе можно случайно испортить последние данные. В окошечке тускло светилось: «Мамаша послала за араком». Никаких других сведений там не содержалось.

– Втемяшилась ему эта мамаша с араком! – сказал я.

Бугго хихикнула с заднего сиденья.

– Хороший парень, кстати. Даже не заметил, что я передергиваю в кругляши. Я его завтра сама выкуплю.

– Нет, – не оборачиваясь, сказал отец.

Бугго фальшиво просвистела какой-то куплетик.

– Ты больше шагу из дома не ступишь без надлежащей охраны, – продолжал папа.

– Шестьсот экю жалко? – осведомилась Бугго.

– Нет, – сказал отец.

– Может быть, тебе этих гадов жалко, которых я порезала? – Бугго подалась вперед, напряглась, нацелила плечо папе в спину. – Знаешь, что они сделали?

– Бугго, – сказал отец, – все будет по-моему. Закончим на этом, хорошо?

Бугго сжала губы и замолчала.

* * *

Проснувшись, я прислушался к своей комнате и понял, что оттуда исчез звук, без которого я не представлял моей жизни: нянькино сонное сопение. Было еще очень рано – судя по бледности неуверенного света в окне. Рассвет только-только надрезал горизонт за нашим садом, и солнце колебалось под лезвием, словно опасаясь поранить круглые края.

Но нянька куда-то уже ушла.

Я выбрался из постели, завернулся в одеяло и потерянно побрел по коридору. Сам не знаю, почему я ощутил в тот миг такое невероятное одиночество. Нянькино отсутствие предательски явило мою отдельность от всего, что представлялось доселе частью Великого Меня: дом и сад, приживалы и родственники, кентавры и собаки, предки и книги… Теоретически я знал, конечно, что любой из них обладает самостоятельным бытием, но на практике никто из них в полной мере не осуществлял этой свободы. Они послушно оставались составляющими моей жизни.

Я тащился, туго кутаясь в одеяло, как будто боялся окончательно развалиться на куски и только таким способом мог еще хоть как-то уберечь остатки былой цельности. Все, конечно, в доме спали.

Кроме тетки. Я увидел полоску света в щель под ее дверью и побежал скорее туда. После вчерашнего происшествия мне почему-то представлялась Бугго в арестантской рубахе. Оскалив зубы, она яростно перепиливает тюремную решетку.

Я подбежал и подергал дверь. После некоторого колебания она открылась. Бугго, вполне мирная, в пушистом ночном одеянии, которое заканчивалось беленькой опушкой над ее коленками, босая, стояла передо мной и весело щурилась.

– Тетя Бугго, – выпалил я, – а ты не знаешь, куда подевалась моя нянька?

– Я так и знала, что без ее храпа ты проснешься, – она сморщила нос. – Ничего не поделаешь. Я отправила ее с поручением.

– Какая ты все-таки! – сказал я по-девчонски, чтобы тетя лучше осознала всю глубину моей обиды. Я не раз слышал, как мои сестры подобным образом выражают свое полное разочарование друг в друге.

Тетя сказала:

– Раз уж ты здесь, выпьем молока с сахаром!

И взялась за липкий молочник, стоявший на ее рабочем столе в опасной близости к планшеткам и бумагам, связанным в пачки посередине – точно пойманные зверьки с ленточкой поперек живота.

– Отец ведь предлагал тебе взять собственную прислугу! – сказал я, хлебая горячее сладкое молоко. Ощущение цельности постепенно восстанавливалось во мне – как будто все дело заключалось именно в горячем молоке.

– Собственная прислуга, которую он мне подсунул, – это кошмар, – объявила Бугго. – Глупая болтливая девка. Я надавала ей по щекам и выставила вон.

– Это потому, что ты офицер, – сказал я. – И привыкла к денщикам.

– Отродясь не имела! – объявила Бугго.

– Почему бы тебе не взять в услужение какого-нибудь из дедушкиных старичков? – продолжал я вдохновенно. Мне представлялось, что я нашел решение очень важной проблемы.

– Все ветераны – невыносимые зануды, – объявила тетя Бугго. – Нет хуже денщика-резонера. Лучше я время от времени буду одалживать у тебя няньку. Все-таки она – мой боевой товарищ.

Я вдруг зевнул и понял, что окончательно успокоился.

– А куда ты ее отправила?

– В следственную тюрьму, куда же еще, – Бугго удивилась моей недогадливости. – С письмом, взяткой и суммой штрафа. Нужно же выручать этого… которого мамаша послала за араком.

Мы переглянулись и расхохотались. Теперь мир вокруг меня восстановился, и самым близким, самым чудесным человеком в этом мире по-прежнему была моя тетя Бугго.

– Я так и не понял, – сказал я, блаженно потягиваясь (горячее молоко звонко булькнуло у меня в животе). – Как ты там оказалась?

– За поножовщину, ты же видел.

– Да, но…

Бугго сжала губы.

– Один в лазарете, в тяжелом состоянии. Второй, к несчастью, почти цел.

– Это которого ты башмаком ударила?

Она кивнула. Помолчав (о, какое это было густое молчание!) добавила:

– Они предатели. – И пожаловалась, точно кукла, беспомощно: – Знаешь, как это больно, как обидно!

– Но почему они тебя предали?

Она вздохнула:

– Из-за денег. Им нужны были деньги! Они ничего не могли, ничего из себя не представляли, а я им поверила…

– Я все равно не понял, – сказал я, вмешиваясь в неистовый поток чувств, захлестнувших мою тетку. – А что они тебе обещали за твои деньги?

Она посмотрела на меня так, словно я был изъяном в атомном генераторе.

– Сфальсифицировать кое-какие улики, что же еще, – сказала наконец Бугго. – Не догадался? (Я помотал головой). Выпустили только меня! Меня одну! Моя команда арестована, «Ласточку» попытаются конфисковать…

– За что? – спросил я как человек, которому терять уже нечего.

– За контрабанду оружия, – ответила Бугго точно таким же тоном.

* * *

Сойдя со старой орбиты «Эльбея – Хедео – Лагиди» (древесина – медь – сахарная свекла), «Ласточка» превратилась в блуждающую звезду, и это странным образом пошло ей на пользу. Особенно после того, как в ее брюхе завелся Охта Малек. Его влияние на корабль внешне было почти незаметно, однако мутации происходили постоянно. Изредка Малек возникал в рубке или прямо в каюте Бугго – шерсть заляпана, глазки счастливо блуждают – и докладывал о новшествах, успешно им введенных. После чего исчезал.

А «Ласточка» гудела все увереннее и все шибче бегала по исхоженному вдоль и поперек космосу, притыкаясь то к одной знакомой планете, то к другой. Ее трудолюбивое чрево наполнялось то посудой и мебелью, то бумагой, то естественными продуктами питания, а изредка – и пассажирами.

Капитана «Ласточки» знали в десятках фрахтовых контор. Ее любили в портовых кабачках, и встречные корабли весело салютовали ей в знак приветствия.

«Человек – существо безнадежно провинциальное, – сказал однажды Хугебурка своему капитану, уводя ее из очередного бара на корабль. Каблуки ее туфель счастливо сплетались при каждом шаге. – Он будет выстраивать себе провинцию даже посреди галактики. И всегда ему необходим свой собственный, маленький, насквозь обжитой мирок. Мой кабатчик, мой бригадир портовых грузчиков, знакомые громилы в знакомом переулке и личный приятель из числа белых карликов в черной дыре. Чтоб непременно все свое».

«Ага, – подтвердила Бугго. – Именно. Свой космос. Весь!»

«Думаете – всё, обжили? Везде расставили метки, вешки и фишки?» – спросил ее Хугебурка, многоопытный.

«Именно, – отозвалась Бугго и посмотрела на него с вызовом. – Куда это вы клоните?»

«Ощущение безопасности – опасно», – сказал Хугебурка.

«Вы – трупная птица», – фыркнула Бугго.

«Когда дорога становится слишком накатанной, она обрывается».

Тут Бугго оступилась, схватилась обеими руками за Хугебурку в попытках удержать равновесие, и оба полетели в грязь.

«Я отказываюсь считать, что это символично!» – объявила Бугго, сидя на земле.

В портах принято было демонстративно удивляться тому, что Бугго не стареет. Но в ее «вечной молодости» как раз не было ничего удивительного: у эльбейцев признаки возраста начинают проявляться после шестидесяти по счету Земли Спасения.

Немного сдал Хугебурка, сделался еще более сухим и унылым. У него имелся теперь свой счет в том же банке, что и у Бугго, но идея спокойной старости по-прежнему оставалась для него чистой абстракцией: пока не угомонится Бугго Анео, об отставке нечего и думать. И он об этом не думал. Имелись у старшего офицера «Ласточки» заботы поважнее: сопровождать капитана в конторы и с кислым видом маячить поблизости, пока она обсуждает условия контракта и торгуется, отчаянно ругаясь; разыскивать ее по кабакам и вытаскивать из дурацких историй; часами обсуждать с ней то или иное предложение для «Ласточки» – и перемещаться по космосу, где за минувшие годы они прогрызли столько нор и ходов.

Несколько раз им с Бугго приходилось отбивать Антиквара от разъяренных врагов – Калмине время от времени попадал в трудные ситуации, но обычно все заканчивалось вполне благополучно. Случалось, пускался в необъяснимые странствия Охта Малек – как и все люди, механик был не чужд слабостей. Он был предан кораблю и капитану почти болезненно – так, как чуткая душа бывает предана телу и никак не меньше; но не всегда хорошо ориентировался во времени и пространстве.

После тяжелого ранения Бугго осталась хромой, но даже увечье не приблизило к ней старость и не уменьшило ее женской притягательности. Хугебурка с неподкупной свирепостью продолжал охранять ее – от хитрых людей и дурных обстоятельств, как будто был пожилой дамой, приставленной к юной, легкомысленной особе. И, как правило, старшему офицеру очень не нравилась компания, в которой он обнаруживал в конце дня своего капитана.

* * *

Они привезли на Варидотэ большую партию сверхпрочной сверхпрозрачной посуды – как бы несуществующей. В страшной моде был эффект заполнения «пустого пространства» яствами: над столом словно бы висели в воздухе куски мяса и изящно нарезанные фрукты; тушеные овощи приподнимались над пустотой в невидимых тарелках, разложенные пестрыми горками; на расстоянии ладони от скатерти подлива принимала причудливые формы…

Это были хорошие дни. Антиквар, пышный, чуть располневший за годы благополучия, тонул в море местных красавиц и осыпал их подарками, советами и любовью. Бугго, в роскошных нарядах, скрадывающих своей нелепостью изъяны ее фигуры, расхаживала по конторам, бесстрашно глотала там крепкие напитки и критиковала контракты, а вечерами – в том же платье, несколько уже чумазом, – отплясывала в барах на краю летного поля. Она знала, что поблизости спит в темноте ее «Ласточка», и от этого на душе делалось тепло, точно всю ее окутывало меховым палантином.

В тот вечер у капитана «Ласточки» было странное общество. Двое молодых людей, парень и девушка. Они не столько забавляли, сколько раздражали ее. Бугго приметила этих двоих сразу, как только вошла в бар: иссиня-черная кожа, острые, точеные черты и узкие глаза, словно бы рассекающие широкую гладь лица повыше круглых скул.

Завидев Бугго, они быстро отвели от нее взгляд, сблизились лбами и зашептались. Бугго усмехнулась – с ленцой, многоопытно, – взяла себе выпивку и местную закуску из каких-то фиолетовых морепродуктов, похожих на отрубленные человеческие пальцы. Удобно устроилась возле стены под тусклой лампой.

– Кто они? – спросила она у кабатчика, показывая на парочку.

– Эти? – Он передернул плечами. – С Овелэ. Нелегальные эмигранты, я думаю. Сидят тут каждый вечер, пьют что подешевле. И берут всего стакан. Один на двоих. Только место занимают.

– Ясно, – сказала Бугго, царственным жестом показывая собеседнику, что он свободен.

Народу в баре было немного, и почти понапрасну выделывала невероятные трюки на кольцах под потолком миниатюрная гимнастка с детскими глазами и ртом взрослой, много плакавшей женщины. Она осторожно перемещала свое тело, обтянутое серебристо-синим шелком, изгибалась под невероятными углами, то разводила ноги, то сводила их и касалась пятками затылка, отогнув пальцы, глядевшие в прорези блестящего чулка.

Бугго то и дело посматривала на воздушную танцовщицу, но больше интересовалась собственной выпивкой. Пышные юбки, собранные внизу в валик и подвязанные десятком бантов, заняли изрядное пространство вокруг Бугго, служа препятствием всему внешнему, буде оно затеет посягнуть на особу капитана. Банты то и дело развязывались, и Бугго наклонялась, чтобы затянуть их потуже, и тогда в низком вырезе на спине видны были ее смуглые лопатки – одна ассиметрично задранная, как подраненное крыло, – и две пушистые родинки, одна под другой, прямо на соседних косточках позвоночника.

Выпрямляясь, Бугго вдруг встретилась глазами со щелочками на лице одного из овелэйцев и даже вздрогнула: он приблизился к ней совсем незаметно.

– Да ну вас, – сказала Бугго, откидываясь к стене. – Что это вы подкрадываетесь?

– Извините, – тихо отозвался он, не пошевелившись.

– Садитесь, раз подошли, – все еще сердитая, Бугго кивнула ему подбородком. – Нечего было шептаться. Я все видела.

Второе синекожее существо, девушка, гибким движением переместилась к столику Бугго, и оба овелэйца тотчас устроились: один напротив Бугго, другой – возле ее правого локтя.

При виде этого переселения кабатчик пронзительно скрипнул гигроскопичным полотенцем по небьющемуся пластику бутылки, и почти сразу же вслед за тем из угла, точно извиняясь за неприятный звук, зазвенела тихая, сдержанная музыка: там стояла старая музыкальная шкатулка размером с небольшой шкаф. Такие были в моде лет сорок назад и теперь сохранились только в барах – завлекать ностальгически настроенных клиентов.

Юношу-овелэйца звали Иза Таган, а девушка произнесла совсем невнятное имя – что-то вроде «Оале Найу».

– Ну? – сказала им Бугго, ставя локти на стол и чуть наклоняясь вперед.

– О, совсем ничего! – проговорила девушка Оале Найу.

«Вот как?» – подумала Бугго.

И еще, блаженно: «Мой бар, мой порт, мой корабль… мое имя! Да, Хугебурка прав».

А вслух проговорила:

– Про вас, ребята, ходят слухи, будто вы – нелегальные эмигранты с Овелэ.

Они переглянулись. Их лица были лишены возможности краснеть. Да и мимика у них, как показалось Бугго, совсем небогатая. Ей трудно было понять, какую реакцию вызвали у этих двоих ее слова.

Юноша вежливо ответил:

– Да, это правда.

– Что же, там так плохо – на Овелэ?

– Да, – сказала на сей раз девушка.

– Зачем же нелегально? – Бугго спрашивала с таким видом, точно вся эта беседа ведется ею исключительно от скуки, от нежелания молчать, а на самом деле ей совершенно безразличны и Овелэ, и двое молодых людей, сидящих за ее столиком в странном напряженном ожидании. «Можете не ожидать», – говорил им тон Бугго.

– У нас не было денег, – сказала Оале Найу. – Мы выбирались с Овелэ в грузовом трюме.

Бугго утерла воображаемую слезу.

– И как вы устроились на Варидотэ? – продолжала она. – Не обижают вас здесь?

– В порту, – ответил Иза Таган.

– Неужели диспетчерами?

– Грузчиками, – сказала девушка. – Мы сильные.

– Боже! – воскликнула Бугго. – Впервые за двадцать лет Бугго Анео пьет с грузчиками… с проклятой кастой докеров… вороватых, наглых, ленивых тварей!

Она чуть сместила центр тяжести и всем грузом – лент, бантов, жесткого шелка и стразов – навалилась на Оале Найу.

– Дорогая моя, для любого торгового капитана нет более жуткого кошмара, чем ваше племя!

Девушка передвинула зрачки в узенькой прорези между веками.

– Мы докеры не по призванию, госпожа Анео.

– Все равно – какой ужас.

Они продолжали, не обращая внимания на ее неприязненные выходки, чего-то ждать, молчаливо и упорно. В их тихом упрямстве было что-то нечеловеческое. Даже не от фауны, а от флоры.

– Ну так что, – сказала им Бугго, – так и будем сверлить меня взглядами? Или все-таки признаетесь, что вам от меня нужно?

– Ничего, – ответила Оале.

Таган добавил:

– Просто познакомиться с Бугго Анео.

– Подарить вам мой бумажный портретик? – осведомилась Бугго. – Или обойдетесь голограммой из сети?

Ее голос звучал все более отвратительно, в нем режуще дребезжала фальшь. Бугго сама морщилась при его звуках – в отличие от овелэйцев, которые оставались трезвыми и спокойными.

– Черт возьми! – сказала Бугго. – Неужели на Овелэ вам было так плохо, что теперь вы можете выдержать что угодно?

– Приблизительно так, – сказал Иза Таган.

Бугго посмотрела на него, ощущая свое бессилие. Она знала, что в баре вот-вот появится Хугебурка, чтобы забрать ее на корабль, и только эта мысль кое-как мирила ее с происходящим идиотизмом. В противном случае она давно бы удрала – и пусть овелэйцы думают о ней, что хотят.

– А! – с облегчением вымолвила она, заметив наконец сухую фигуру своего старшего офицера. – Ну вот и все!

Хугебурка быстро отыскал глазами капитана и приблизился к ней, не обращая, по обыкновению, никакого внимания на ее собутыльников.

– Хугебурка! – воскликнула Бугго и взметнула к нему руки. – Почему вы отсутствовали так долго? Доложите обстановку… и заберите меня отсюда к чертовой бабушке.

Хугебурка хмуро глянул на Тагана, который мешал ему подойти к Бугго, и выдернул из-под овелэйца стул. Бугго схватила Хугебурку за рукав и перешагнула через упавшего, раскачивая над ним банты.

И тут Хугебурка сказал:

– Малек пропал.

Бугго замерла, и только ленты на ее платье продолжали двигаться.

– Где пропал?

– Где-то в порту… Его видели в двух кабаках, потом на развале, где сломанные движки и всякая ерунда, – там заправляет один тип…

– А что он говорит, этот тип? – Бугго быстро и неприятно трезвела, лицо у нее начало гореть, сердце забухало в опустевшей груди, как будто все прочие внутренности разбежались, чтобы не мешать Его Величеству гневно колотиться о ребра.

– Говорит, Охта купил какой-то аккумулятор и сразу ушел.

– Кто этот Охта? – подал голос Иза Таган. Он поднялся с пола и снова сел на восстановленный стул.

– Мой механик, – машинально ответила Бугго, забыв о своем намерении выбросить овелэйцев из головы и больше с ними не контактировать.

«Механик». Какое никчемное наименование для того, чем на самом деле являлся Малек, одушевлявший все механизмы и устройства «Ласточки»! Но в какое слово вместить всю необъятность взаимной любви, которая связывала Охту с кораблем, Охту с командой, Охту с капитаном?

Иза Таган охватил рукой подбородок, и Бугго вдруг заметила, какие тонкие, детские у него пальцы.

Гимнастка, все это время беззвучно извивавшаяся под потолком, вдруг с громким визгом пролетела над всем залом, задев перед приземлением босой пяткой макушку какого-то тучного хедеянца. Она быстро спрыгнула на пол, двумя рывками поклонилась, метнула в никуда колючий воздушный поцелуй и скрылась.

Оале Найу сказала:

– Кстати, мы завтра последний день работаем на «Канахе».

Хугебурка впервые позволил себе растратить мгновение на людей, прилипших к Бугго Анео.

– И что вы делаете на «Канахе»? Если это, конечно, имеет какое-то значение.

– Имеет, – отозвалась Оале. – Семьсот пятьдесят рулонов первоклассной бумаги.

– Очень интересно, – вставила Бугго.

– Выгрузить и доставить на склад «Нака», – добавил Таган.

– Докеры! – с отвращением сказал Хугебурка.

– Да, я низко пала, – криво улыбнулась Бугго.

– «Нака» – склад с обеззараживающим оборудованием, – сказала Оале. – Мы работаем в герметичных костюмах.

– Полная изоляция от внешней среды, – добавил Таган.

В противоположном углу бара поднялась глухая возня. Двое посетителей сдержанно тузили третьего. Скоро они выбрались из помещения и исчезли за сверкающей дверью.

Хугебурка протер лоб гигроскопическим платком, внимательно посмотрел на вытисненного на нем бравого космоволка и бросил под стол.

– Но зачем изоляция?.. – начал он.

Два черных бесстрастных лица смотрели на него выжидающе: точь-в-точь как перед тем на Бугго. И, подобно своему капитану, Хугебурка начал злиться.

– Я не расист, – сказал он наконец. – И никогда не слышал о том, чтобы бумагу обеззараживали после того, как к ней прикоснутся овелэйские докеры. Если уж на то пошло, мне присуще кастовое сознание.

– Представляете, как интересно! – встряла Бугго. – А я, между прочим, немножко расистка.

Овелэйцы продолжали молчать. Хугебурке хотелось ткнуть их блестящие гладкие щеки иголкой и убедиться в том, что они не пластиковые.

– Если вам больше нечего сказать, то прощайте, – произнесла Бугго.

– На «Канахе» была эпидемия, – заговорил Иза Таган. Эта очередная вспышка активности овелэйца показалась Бугго неестественной, как подергивание гальванизируемого трупа.

– Сочувствую «Канахе», – сказала Бугго. – Но абстрактно.

– Нет, – вступила Оале и повернула голову.

– Что – нет? – Бугго разозлилась по-настоящему.

– Нет, не абстрактно, – пояснила Оале. – У них погибла половина команды.

Ее спутник закрыл лицо воротником.

– Что с ним? – забеспокоилась Бугго. – Подцепил что-нибудь заразное?

– Ему стыдно, – тихо сказала Оале.

– А вам?

– Мне… Я – женщина.

Хугебурка прикусил палец, внимательно рассматривая Изу Тагана. Тот опускал голову все ниже и ниже и в конце концов уткнулся лицом себе в колени.

– Проклятье! – вскрикнула Бугго. – Половина команды вымерла? И «Канаха» уже зафрахтована на следующий рейс?

Иза Таган чуть шевельнулся.

– Да. В другом порту. Варидотэ-Два.

– И механик у них, конечно, тоже помер? Вы это хотели мне сказать?

Иза стремительно распрямился, и Хугебурка поразился постигшей овелэйца перемене: между опухшими мясистыми веками вспыхнул желтоватый свет, губы растянулись – обнаружилась их чувственность.

– Да! – громко проговорил Таган. – Да! С самого начала, госпожа Анео.

Улыбалась теперь и Оале Найу – широко и совершенно искренне.

– И вы полагаете, что наш механик – там?

– Никто по доброй воле не пойдет на корабль, где недавно случилась эпидемия, – ответил вместо овелэйцев Хугебурка. – Думается мне, ребята правы. Малька оглушили или напоили сразу после того, как он ушел с той свалки, а затем схватили и спрятали на «Канахе». Когда они вылетают на Варидотэ-Два? Завтра?

– Он же заразится! – всполошилась Бугго.

– Нет, если сунуть его в герметичный костюм, – возразил Хугебурка. – Они закончат разгрузку, произведут окончательное обеззараживание и смоются. Вместе с нашим Мальком. А остальную часть команды доберут в другом порту. Но без механика они улетать боятся. Должно быть, «Канаха» старый корабль.

– Вы понимаете, почему они взяли именно вашего механика? – спросила Оале. – В этом есть логика?

Бугго мрачно кивнула.

– Охта – лучший, вот и вся логика. Если «Канаха» разваливается, он поднимет ее из нуля.

Иза Таган осторожно посмотрел на Хугебурку – как бы прикидывая, произошло ли их сближение до такой степени, чтобы можно было изъясняться более-менее прямо.

– Нам необходимо попасть на «Канаху», – сказал Хугебурка, желая облегчить ему задачу.

– Моя подруга одного роста с госпожой Анео, – сказал Таган.

– Нет уж, – возразил Хугебурка, – пойду я.

– Рост господина вызовет удивление у моего герметического костюма.

Хугебурка поджал губы.

Бугго смотрела на Оале с неприязнью, но девушка легко выдерживала этот взгляд и наконец сказала тихо, с дозволенным женскому полу бесстыдством прямоты:

– Госпожа Анео, вы можете не стыдиться моей одежды. У нашего народа я считаюсь очень красивой.

– Уговорили, – махнула рукой Бугго.

– Госпожа Анео не может быть докером, – вмешался Хугебурка.

– Оставьте ваши кастовые предрассудки, господин Хугебурка, – сказала капитан. – В конце концов, это я – настоящая аристократка, а вы всего лишь бывший кадровый офицер.

– Да я не об этом, – поморщился Хугебурка. – Просто грузить придется. Работа тяжелая.

– Грузить не придется, – объявила Бугго уверенно. – И обратилась к своим новым знакомцам: – До встречи у терминала «Нака».

* * *

– Вы ведь не всерьез? – говорил ей Хугебурка тем же вечером в кают-компании «Ласточки», где еще витал дух хозяйственного Калмине Антиквара. Тот поспешил заварить чогу и поскорее ушел к себе – разбирать обновы и сортировать полудрагоценные камни, которые он собирал уже лет пять.

– Нет, я именно всерьез, – возразила Бугго. – Почему вам всегда и все не нравится, господин Хугебурка? Почему вы не верите людям?

– Вы им тоже не верите, – заметил Хугебурка.

– Но эти двое – они ведь не лгали? – полуутвердительно-полувопросительно произнесла Бугго.

– Нет, – сказал Хугебурка. – Лгут более приятным для собеседника способом. А они попросту ждали, пока вы сами догадаетесь, максимально усложнив задачу – и себе, и вам.

– Вот еще одна тайна. Для чего вся эта комедия? Зачем не сказать все прямо как есть?

Бугго выглядела озабоченной и вместе с тем умиротворенной: так будущая мать прислушивается к ребенку в своей утробе. Только в случае с Бугго все обстояло в точности наоборот: это она сама находилась в утробе своего детища. Единственный уголок Вселенной, который принадлежал ей всецело, а не был присвоен – как все эти «ее бары», «ее старые приятели», «ее фрахтовые конторы», «ее планеты». Только здесь Бугго произносила слово «мое» без лукавства перед собой и остальными: «мой корабль», «мой Хугебурка», «мой механик»…

Кают-компанию украшали забавные сувениры с разных планет, которые покупались Антикваром. В определенном расположении духа он тащил с местных рынков и развалов все что ни попадя, а потом, тщательно анализируя приобретения, кое-что забраковывал. Эти-то предметы и отбирались у него капитаном, которая перехватывала своего повара возле мусоросборника. Чуть позднее, поглядывая на эти безделушки, расставленные по столам и прикрепленные к стене кают-компании, Антиквар нехотя признавал: в сувенире важно не совершенство исполнения, а местная экзотика, переданная с максимальной выразительностью.

У Калмине с Бугго велась своя маленькая война. Антиквар считал, что у капитана совершенно нет вкуса. И, в принципе, он был совершенно прав. Но давать Бугго Анео советы насчет того, как ей стоит или не стоит одеваться, – дело очень тонкое. За несколько лет непрерывных стычек они выработали своеобразный ритуал, который позволял им поддерживать сносный мир в тех случаях, когда туалеты капитана начинали причинять эстетическому чувству кока физические страдания. Калмине получил титул консультанта и время от времени пользовался этим. Все его консультации были глубоко продуманы и снабжены соответствующим иллюстративным материалом.

Зато на сувенирах Бугго брала реванш, и Калмине порой вполне искренне сожалел о том, что выпустил из рук ту или иную безделушку. Тогда Бугго торжествовала.

У Калмине тоже подрастал в банке счет, и он не скрывал своего намерения когда-нибудь основать собственный дом модной одежды. Разумеется – великолепный.

«Каким качеством, по-вашему, должен обладать модельер?» – спросил он как-то раз своего капитана, завязывая ленты тройным бантом у нее на спине, чуть ассиметрично, как раз так, чтобы ее приподнятое плечо не бросалось в глаза.

Разглядывая в зеркало свое стремительно пышнеющее отражение, Бугго рассеянно сказала:

«Наверное, быть художником…»

«Психологом!» – объявил Антиквар и резким движением застегнул наборный пояс на узкой, плоской талии Бугго. Пояс чуть изогнулся, и талия сделалась круглой.

Бугго протянула руку и потрепала Антиквара по волосам. Он завопил: «Прическа!!!» – и умчался восстанавливать поруганные капитаном локоны.

«Мой Антиквар. Мой консультант. Мой корабль. Мой… механик».

Она улыбнулась и снова вернулась к прежней теме разговора:

– Эти овелэйцы. Не понимаю, чего они добивались своим странным поведением? Хотели заинтересовать меня? Но ведь нет ничего проще. Достаточно сказать: «Нам известно, где находится ваш механик» – и все, я заинтересована, целиком и полностью…

Хугебурка опустил подбородок на ладонь.

– А знаете, что мне показалось, госпожа Анео?

Бугго дернула плечом.

– До сих пор – нет.

– Что они оба – изысканно воспитанные молодые люди. Кем они были у себя на родине?

– Не спросила… Они совершенно сбили меня с толку.

– Давайте посмотрим справочные материалы, – предложил Хугебурка. – Мы с вами вообще ничего не знаем об Овелэ.

– Вы предполагаете, что правила хорошего тона не позволяют им высказываться прямо?

– Во всяком случае, мужчинам.

– И особенно – перед незнакомыми людьми, – добавила Бугго медленно, припоминая странный разговор. – Потому что девушка тоже поначалу страшно темнила… – Она вдруг зевнула. – Вы посмотрите там про Овелэ… побольше всякого… А я пойду. Мне еще читать устав здешних докерских профсоюзов…

И Бугго заплетающимися шагами побрела к себе в каюту.

– Железная женщина, – сказал Хугебурка, глядя ей в спину. Развязавшиеся банты волочились за Бугго по полу, туфли она забыла под столом.

Не оборачиваясь, Бугго показала ему кулак.

* * *

Терминал «Нака» помещался в стороне от остальных – что неудивительно, учитывая его предназначение. Серебристая коробка ангара была облеплена со всех сторон цистернами, коробками, генераторами, толстыми изогнутыми трубами. Все это гудело, излучало, испускало газы. Справа от ангара находилось еще одно строение, совсем простенькое по сравнению с обеззараживающей лабораторией.

Возле этого небольшого здания уже собирались люди. Диспетчер с планшеткой вызывал их по списку, и они один за другим отзывались, получали карточки и скрывались на складе.

Бугго в рабочем комбинезоне, с обвязанной головой, затесалась в небольшую толпу. Она поискала глазами своего вчерашнего собеседника и увидела, что Иза Таган растерянно озирается по сторонам – высматривает напарницу и не узнает ее.

Таган тоже облачился в комбинезон – должно быть, выкупил спецовку, которую ему выдали на первой его работе. Комбинезон болтался на овелэйце, как бочка; твердая ткань не драпировалась, а топорщилась и горбилась. Из сурового воротника торчала нежная тонкая шея овелэйца; грубые манжеты, казалось, готовы были сомкнуть свои черепашьи челюсти над изящными сине-черными запястьями. Бугго опять утерла воображаемую слезу, и тут Иза Таган наконец узнал ее.

– Оале! – крикнул он. – Где ты ходишь? Тебя уже один раз вызывали. Опять мы опоздали. Опять в трюме работать.

Бугго помахала ему рукой. Он выглядел немного раздосадованным, но ее это не беспокоило.

И того, что ее узнают, она тоже не боялась. Никому и никогда в голову не придет, что капитан Анео окажется среди докеров. Конечно, вся Вселенная знает: Бугго Анео – фантастическая особа, от которой можно ожидать любого сумасбродства. Но знание это преимущественно теоретическое. В глубине души все полагают, будто изучили других до конца и «на самом деле» имеют точное представление о том, кто и на что способен. Поэтому, кстати, счастливая возможность удивляться открыта не только для детей и юных девиц, но и для прожженных таможенников, заскорузлых тальманов и одноногих пиратов.

Бугго самодовольно усмехнулась, когда диспетчер сунул ей карточку и активизировал на планшетке поле «Оале Найу»:

– Номер герметичного костюма – 618-Накка-9, – сказал он недовольно. – Повреждение костюма в области правого предплечья полностью устранено. За порчу оборудования из вашего счета вычтены шесть экю. И поторопитесь. Опоздавших – в трюм. Могли бы и лучше о себе заботиться.

И тотчас вызвал следующего.

Бугго вошла в здание. Длинные лампы подпускали бледный свет в вытянутое узкое помещение. Шкафы, похожие на гробы, выстроились у голой бетонной стены, захватанной грязными руками. Часть помещения была отгорожена – насколько поняла Бугго, там находились душевые и санузел.

Мужчины и женщины открывали шкафчики карточками и вынимали костюмы. Защитная одежда считалась полностью герметичной, но, в отличие от военной, подбиралась только по росту и совершенно не подгонялась по фигуре. Она была ядовито-фиолетового цвета и превосходно, по замыслу ее создателей, выделялась на фоне корабельных переборок, обычно зеленоватых или серых.

Докеры переодевались на месте. Они разоблачались до нижнего белья – предпочитали не рисковать и не вносить свою одежду в зараженное помещение. Некоторые избавлялись даже от нижнего белья. Бугго последовала общему примеру и нырнула в костюм голышом.

Как странно выразилась вчера Оале Найу: «Вы можете не стыдиться моей одежды, потому что на родной планете я считалась красивой». Костюм действительно хранил какие-то черты Оале и отчасти передал их своей новой владелице. Красивая женщина – даже если некому оценить ее внешность – держится совершенно иначе, чем дурнушка. И одежда понимает это лучше любого человека.

Бугго никогда не была красивой. Эффектная, эксцентричная, привлекательная – этого вполне хватало и ей, и окружающим. В безликой толпе докеров никто не обратил внимания на то, что у овелэйки сегодня куда более светлое лицо, чем положено. Но потом, когда все лица будут закрыты масками, люди начнут замечать более глубокие вещи: манеру держаться, походку, поворот головы. Костюм, который был Бугго широковат, утопил в своих казенных недрах ее задранное плечо. Хромоту можно объяснить травмой – достаточно время от времени останавливаться и потирать колено. Важно имитировать движения Оале, ее уверенность в своей красоте. Натягивая на лицо маску с коробкой дыхательного аппарата, Бугго яростно внушала себе: «Я – красивая! У меня синяя кожа! Я – красавица!»

У входа уже ругался диспетчер. Рядом топталась тальманша, кислая и всеми недовольная. Это выражение дивным образом передалось ее маске – а еще говорят, что маски обезличивают!

– Давайте, давайте! – диспетчер махал планшеткой.

«Канаха» – пузатый грузовоз – открылась сразу за ангаром, соединенная с ним особым проходом. Вход разгерметизировали на несколько минут, пока все рабочие и тальманша зашли внутрь корабля, а затем снова замуровали.

Включили освещение. Раздалось тихое гудение, и «Канаху» залило безрадостным светом. Совершенно по-иному, незнакомо и как-то тускло выглядела жизнь, отделенная от Бугго стеклами герметичной маски. Все звуки существовали только на фоне хлюпающего сопения дыхательного аппарата. Неужели к этому можно привыкнуть? Бугго дернула углом рта, ощутив клейкое прикосновение к губам и щеке.

Тальманша с планшеткой и шесть грузчиков остались наверху, в проходе. Подогнали и активизировали три низких тележки на автоматическом ходу. Коридор толстым червяком уползал в сторону ангара и разинутой пастью исчезал в его пустоте. Тележки чуть вибрировали – рвались покататься.

Оживилась и зафыркала лебедка. Медленно размоталась ременная люлька на тросе.

Десять человек, в том числе Таган и Бугго, полезли в трюм.

Прикрепленные к переборкам тросами, лежали рулоны бумаги. Большую часть груза уже разобрали. Работы оставалось действительно на день, не больше. Рулоны смотрели на Бугго торцом, точно свернутые во много раз тончайшие улиточьи раковины с пустым глазком в середине.

Сверху спустилась на тросе люлька.

– Задницу рвет перед начальством, – сказал один докер, приподняв морду-маску к отверстию люка. – Они обещали крановщику сверхурочные, если закончим сегодня.

– Вечно им приплачивают, – сказал другой. И негромко выкрикнул, зная, что крановщик все равно не услышит: – Да погоди ты, дай дух перевести!

Лебедка зависла под люком, точно немой укор бездействию.

– Ладно, начали, – негромко проговорил один и вместе с напарником шагнул к стене. Они взяли рулон и потащили к люльке.

Бугго заняла место сразу за Таганом. На люльку грузили по пять рулонов, затем она поднималась; «улов» перекладывался на тележку и увозился в ангар. За эти несколько минут можно было передохнуть. Бугго покусывала губу. Теперь она начала сомневаться в том, что правильно оценила свои силы. Один-два рулона она, в паре с Таганом, может быть, и унесет, но насчет дальнейшего она больше не была уверена.

– Вот дурак, – проговорил рядом с ней невысокий, обманчиво худой докер. – Сунул в пасть агуни, теперь вот жевать придется до конца смены. Из-под маски-то не плюнешь! Вот дурак!

Агуни – слабый наркотик – имел хождение по большей части среди «золотой молодежи» Варидотэ. Он обладал веселящим эффектом. И еще от него случалось расстройство желудка. «Золотая молодежь» называла последнее обстоятельство «бонусом».

– Действительно, дурак, – вежливо согласилась Бугго. Она заметила, что подражает раздражающей овелэйской манере выражаться тихо и спокойно.

Неожиданно Бугго подумала о том, что многое отдала бы за возможность снять перчатки и прикоснуться к этой чудесной шероховатой бумаге, которую они грузят так бесцеремонно. Надо будет прикупить пару рулонов прямо в порту. Естественно, после того, как обеззараживание убьет всех возбудителей болезни. Наверняка в порту, где происхождение груза известно всем и каждому, рулоны пойдут дешевле.

Вчера, перед тем, как заснуть, Бугго несколько часов провела за изучением уставов здешних профсоюзов и способах координации профсоюзных правил и общего законодательства. Бугго отчаянно выискивала способ организовать забастовку. И не глупую, какие иногда закатывают в трюмах от обычного нежелания работать. Она сама не раз ликвидировала подобные мятежи. Будучи пустыми, они легко лопались от одного прикосновения. Нет, требовалась глубоко обоснованная, трижды законная забастовка. Такая, чтоб разбирательство затянулось часа на два. Иначе у нее не будет возможности осмотреть корабль. Обеденного перерыва здесь не будет.

Она только-только приступила к составлению мысленного списка мелких недочетов в организации труда, как опять настала их с Таганом очередь. Они подхватили рулон и быстрыми мелкими шажками приблизились к люльке. Этот рулон был первым. За ним последовал второй, третий… Бугго отвлеклась от гипотетической забастовки – теперь ее больше волновал неприятный хруст в пояснице, который она ощутила.

Басовитый докер поблизости все время пытался почесаться, фыркал, отбрасывал руку и настойчиво рассказывал неизвестно кому:

– Это… Ну вот, и грузим мы, значит, пахательные машины для Лагиди. Там почва дрянь, машины эти тяжеленные. Бригадир сам вскарабкался на кран. А он, сволочь, после обеда хорошо выпил. Но полез. Ну, мне и еще одному, такому Йессе, дали клещи – перекусывать троса, которыми машина крепится. Ну, чтобы потом отогнать ее… А этот пьяный гад опускает машину прямо нам на голову. И сбежать некуда: справа и слева навалены листы железа кучами, а сверху пахалка эта падает. Я увернулся, пролез вперед, слышу за спиной – хруст. Каска йессина хрустит. Все, думаю. Нет, через минуту вылезает из-под машины, каска вся мятая, ругается… Это самое, ну, я… Мы кое-как поперекусывали троса эти, у меня все брюхо потом было в синяках от клещей – я их к животу прижимал…

– Давай, тащи, – перебил его напарник.

Басовитый очнулся от воспоминаний, двинулся к стене и с уханьем подхватил рулон – в одиночку.

– Ну, поехал… башенный кран… – сказал его напарник. По голосу слышно было, что он морщится. – Учти, я один таскать не буду. Работай за двоих, коли охота.

Басовитый свалил рулон на люльку, шумно выдохнул сквозь маску и вернулся на место.

– А, тебя ждать… А еще мы тут с этим Йессе… Это самое… – Он вновь погрузился в воспоминания, как в сладкий сироп. – Ну, когда пахалки эти грузили… Видит мой Йессе – ребята мимо идут и волокут говяжью ногу… Там рядом, в соседнем ангаре, настоящее мясо разгружали, не синтетическое. Ну, они отрезали себе ногу и потащили варить. У них там одно местечко было, где они окопчик такой отрыли. Кондейка там, печка какая-то. Йессе мой за ними побежал, но упал и пополз по кровавому следу… Через час, это самое… ну, я… Через час Йессе возвращается, рожа сальная, пьяный – в лыко. Вцепился клещами в трос, повис на этих клещах и сразу заснул. Прямо стоймя. Ну, я его разбудил. Он испугался так и говорит: «Кто на кране-то? Всё главный?» – «Ну». И тут он заплакал – настоящими слезами…

– Пора, – тихо сказал Бугго Иза Таган.

На сей раз им предстояло наваливать пятый рулон поверх четырех уже лежащих. И снова бегучими шажками, стараясь держать спину аккуратней, Бугго с напарником приближается к люльке. И тут Таган оступился. Чтобы удержать равновесие, он странно наклонился и изогнулся, слегка поднырнув под нагруженную люльку. Рулон, который они несли, упал и покатился; заклеенный край порвался, и целомудренная кремовая полоса бумаги протянулась через весь трюм. Наполовину размотанный, исхудавший рулон глухо ткнулся в своих связанных собратьев и замер.

И тут люлька дернулась и оборвалась. Четыре лежавших в ней рулона обвалились. Таган закричал под маской. Забыв о неправдоподобной роскоши бумаги, рабочие гурьбой бросились к упавшему. Таган бил одной ногой и тряс в воздухе руками. Вторая его нога была придавлена.

Бригадир грузчиков – кто это был, Бугго до надевания масок даже не приметила – быстрыми резкими жестами распределил людей: двое снимают рулоны, один оттаскивает пострадавшего, а прочим велено было отойти. Топчась прямо по бумаге, докеры расступились.

Бугго смотрела, как щиколотка Тагана неестественно обвисает внутри костюма. «Сломал, – подумала она. – Боже!» Таган кричал, не переставая. Искаженный и заглушаемый маской, этот звук ввинчивался в ухо и царапался где-то внутри головного мозга.

Бригадир задрал голову. В люке показалась морда с пятачком дыхательного аппарата. Бригадир махнул рукой, и морда исчезла.

Бугго приблизилась к Тагану.

– Заткнись! – просипел кто-то рядом. Призыв был обращен к раненому.

Наклонившись к нему, Бугго сказала:

– Тебе не заплатят! Ты нарушил технику безопасности.

Вместо ответа Таган нестерпимо завизжал.

– Да унесите же его! – крикнул бригадир.

Несколько человек затоптались вокруг раненого, щупая скользкий костюм и примериваясь, как ловчее ухватить его, чтобы от боли он не лягнул здоровой ногой.

Бригадир сдернул со стены рацию и захрипел в нее:

– Несчастный случай! Нет, жив! Перелом… Что? Перелом! Как – до конца смены? Орет! Да! Что? Больно ему, наверное. Откройте четвертый выход. Сволочь.

Он с такой яростью выключил рацию, что огонек готовности несколько раз мигнул перед тем, как погаснуть. Бригадир несколько раз попытался воткнуть рацию обратно в гнездо на стене, но все время промахивался и наконец оставил ее у себя в кулаке. Бригадир мотнул головой, как будто хотел плюнуть.

– Велено было отнести пострадавшего наверх, в каюты, – сообщил он. – Пусть кричит там. Люльку починим сами. Долго?

– Да минут двадцать… – уверенно сказал щупленький докер, явный мастер на все руки. – Я как-то раз сделал катапульту…

Он еще рассказывал про катапульту, когда Бугго вместе с двумя рабочими взяла Тагана и поволокла его к трапу. Таган был неприятно тяжелый. Он то затихал и сильно вздрагивал на руках несущих его людей, то опять принимался кричать, надрываясь.

Его доволокли до первой же каюты и бросили там на кровать.

– Все, сестренка, – сказал один из докеров Бугго. – Ты с ним побудь, если хочешь. Все равно без напарника от тебя толку нет. А мы – в трюм. Странно, что люлька оборвалась, была, вроде, прочная. Надо еще выяснить, чья это вина. Если что – будьте спокойны, выколотим из них деньги по полной.

– У меня нет страховки, – выдавил Таган.

– Все равно вытрясем, – обещал докер весело.

Бугго, у которой всегда было на корабле исправное оборудование, перед началом погрузо-разгрузочных работ заставляла бригадира докеров и двух-трех человек от профсоюза производить личный осмотр каждой лебедки, каждого троса, а потом расписываться в особой бумажной ведомости. Интересно, так ли поступил капитан «Канахи» или же ему было не до того? Не повезло человеку…

– У вас есть часа полтора, – неожиданно спокойно прозвучал отдаленный голос Изы Тагана.

– А ты?

– Я… полежу.

– Скажи, Таган, – Бугго направилась было к выходу, но остановилась и обернулась, – ты действительно сломал ногу или притворился?

– Действительно… Иначе все было бы слишком очевидно.

– Как же вышло, что люлька оборвалась так удачно?

Таган протянул к ней руку, и она увидела на его ладони маленький складной ножичек.

– След от разреза обнаружат, – сказала Бугго.

– Мало ли у чего острые края, – сказал Таган. – Вчера вытаскивали из этого трюма связки тросов и крепеж.

Бугго покачала головой и вышла из каюты.

Она оказалась в недлинном коридоре под мягким полукруглым сводом. Кают здесь оказалось немного. Внутренним устройством «Канаха» совершенно не походила на «Ласточку». Бугго вдруг поняла, что почти не бывала на чужих кораблях. «Канаха» была построена лет десять назад и специально приспособлена для объемных перевозок внутри одного сектора. С тех пор, как она впервые вышла в космос, она ни разу не подвергалась капитальному ремонту или модернизации.

Бугго перетрогала на ходу все двери. Они легко открывались и показывали голые койки, подсыхающие лужи дезрастворов, пустые столы, стены с потеками. Да, здесь изрядно поработали. Перед самым вылетом корабль зальют химикатами еще раз. Интересно, была ли включена возможность подобной эпидемии в условия страховки? В принципе, это принято…

Одна дверь вдруг заупрямилась и отказалась поддаваться. Бугго дернула ее на себя, потом толкнула и наконец треснула по ней кулаком. За дверью все было тихо. Бугго еще несколько раз ударила, затем пнула ногой. Неожиданно по старому пластику пробежала жирная трещина, рядом зародилась и тотчас расширилась другая. Большой кусок обшивки отошел. Бугго вцепилась в него и оторвала. Затем налегла всем телом и сильно дернула. Вырванный вместе с расслаивающимся пластиком, взлетел в воздух цифровой замок. Падая, он едва не ударил Бугго по макушке. Дверь тихо покачивалась взад-вперед, словно стыдясь собственного абсолютно бесполезного теперь присутствия. Бугго избавила ее от позора, распахнув пошире.

В каюте на пустой койке сидела человеческая фигура в герметическом костюме. Она медленно обратила в сторону Бугго нелепо торчащую коробку, хрюкнула и просипела:

– Ой, мамочка! Капитан Анео…

– Как ты здесь оказался, Малек? – осведомилась Бугго, стараясь говорить строго.

– Не знаю…

– Ладно, идем.

Он вскочил, ударился, вякнул и наконец бросился к Бугго, неловко загребая ногами. Все Мальку было непривычно – и эта одежда, и этот корабль. Чуждость новой среды обитания делала Охту уязвимым.

– Мы ведь уйдем отсюда, госпожа Анео? – спросил Малек.

Бугго отступила за порог, в коридор, и Охта заплясал вокруг нее. Он вскидывал ноги и странно изламывал руки, а сопящая морда с огромными мутными кругляшками глаз вертелась перед самым лицом Бугго.

Бугго хлопнула в ладоши. Малек замер в ликующей раскоряченной позе, а затем постепенно успокоился, расслабился и привалился к стене. Бугго услышала, как он длинно всхлипнул.

– Все хорошо, – сказала она. – Сейчас ты пойдешь в трюм. Отзывайся на имя «Оале Найу». Кстати, это – красивая девушка.

– О! – сказал Охта Малек.

– В конце смены вместе с остальными выйдешь отсюда. Делай как все. Возьмешь карточку Оале Найу. Переоденешься в мою одежду.

– А где она?

– Оале Найу?

– Одежда.

– В шкафчике. Малек, ты хорошо себя чувствуешь? Тебя не отравили?

– Не знаю, капитан. Может быть, пьян.

– Надеюсь, от радости. Ты все понял?

– Да. От радости. Понял.

Охта несколько раз подпрыгнул и не спеша пошел в сторону трапа.

Бугго собрала обломки сорванной обшивки и замок, сложила их в каюте, прикрыла дверь и потушила свет в этой части коридора. Затем вернулась к раненому Тагану.

Он лежал тихо, и Бугго подумала, что он заснул, но Таган пошевелился и заговорил:

– Нашли?

– Без особого труда.

– Вы, конечно, отправили его в трюм – работать вместо себя?

– Конечно, – сказала Бугго. – Ты меня осуждаешь?

– Нет, – отозвался Таган и гулко вздохнул.

Они помолчали, думая каждый о своем. Потом Бугго спросила:

– Где вы с Оале живете?

– Гостиница «Искра».

– Даже не слыхала, – призналась Бугго.

Таган перекатил голову на плоской подушке:

– Ничего удивительного. Рассадник блох и воров. Но некоторые грузчики тоже там квартируют, так что общество у нас в целом неплохое.

Услышанное погрузило Бугго в новые размышления. Она чувствовала, что Таган украдкой наблюдает за ней, и была благодарна ему за молчание.

«Благовоспитанные молодые люди» – назвал овелэйцев Хугебурка. Или – «изящно воспитанные»… Так, кажется, он выразился? Да ж. Изящества этим грузчикам не занимать.

Было что-то пугающее в том, с какой готовностью Иза Таган решился искалечить себя. Надо будет спросить Хугебурку, что ему удалось выяснить о метаболизме овелэйцев. Может быть, на них все заживает как на собаках. Но почему-то Бугго сильно сомневалась в этом.

Таган и его подруга держались так, словно поставили перед собой некую цель и теперь любой ценой добиваются осуществления задуманного. Они мыслили как стратеги – хотя их армия состояла всего из двух человек, из них самих. Но они все равно оставались стратегами. И даже неизбежные потери были ими предусмотрены и учтены.

– Я в долгу перед вами, – сказала Бугго. – Когда мы выберемся отсюда, я оплачу для вас приличный номер в приличной гостинице.

– Не надо, – сказал Таган.

– Это не плата за труды, – возразила Бугго. – Просто небольшая дружеская услуга.

– Нет, – повторил Таган.

И снова Бугго ощутила холодок. Он отказывался от ее помощи вовсе не потому, что не хотел воспользоваться ее благодарностью. Напротив. Бугго вдруг поняла смысл происходящего. Точнее, первой его половины. Овелэйцы желали быть полезными Бугго именно потому, что им позарез требовалась благодарная Бугго. Бугго, которая у них в долгу. И они отнюдь не собирались расходовать ее благодарность по пустякам. Нет, они с самого начала ждали, что она поймет – чего именно они добиваются. И когда она сообразит, наконец, в чем дело, начнется вторая половина этой истории.

Да, Бугго понимала, что сейчас ей следует разозлиться. Но не могла. Овелэйцы не пытались использовать ее, как это изредка делали другие. Они неукоснительно следовали своему этикету. И при этом сильно рисковали: ведь Бугго вполне может не понять их намеков. Или сделает вид, будто не понимает.

Она взяла пальцы Тагана и чуть сжала их.

Врач явился на корабль спустя час с небольшим. Это был практикант, начинающий работу в страховой компании. На нем тоже был герметичный костюм. Его сопровождали носилки на автоматическом ходу.

Врач посмотрел на Бугго с неприязнью, которая хлестнула даже сквозь стекла, и попросил ее не мешать.

Затем вынул пистолетик и сделал инъекцию чуть выше и чуть ниже места перелома. Бугго видела, как Таган вздрогнул и выгнулся дугой, а затем облегченно опал на койку.

– Сейчас боль пройдет, – сказал врач – как послышалось Бугго, с сожалением. И тотчас принялся ощупывать сломанную ногу.

– Плохо! – решительно сказал он наконец. – Забирайтесь на носилки. Я не могу работать в этом костюме!

Таган приподнялся на локтях. Врач безучастно наблюдал за ним. Раненый перевалился набок, затем сделал еще одно усилие и перекатился на носилки лицом вниз.

– Управляйте с помощью кнопок, – сказал врач. – Сейчас едем к выходу четыре.

Носилки тронулись; врач шагал рядом. Бугго, всеми забытая, торопилась сзади. Они счастливо миновали в полутьме выломанную дверь, завернули за угол, где опять горел свет, и очутились перед выходом номер четыре. Врач поднес к своей маске ладонь и сказал: «Мы на месте». Стена расступилась, блеклое пустое пространство переборки сменилось желто-синим пейзажем летного поля, таким ярким, что Бугго ощутила почти физическое наслаждение.

Врач спрыгнул на землю. Электроносилки заскользили по пандусу. Последней вышла Бугго, и двери с облегчением закрылись.

У входа в раздевалку уже стоял большой контейнер для использованных костюмов. Из его разинутого зева несло вонью старого дезраствора. Врач остановился, сорвал с себя маску, с чмокающим звуком отлепил от вспотевшего тела «вторую кожу» и остался в коротеньких, до колен, мягких штанах.

– Раз уж вы здесь, – обратился он к Бугго, относясь к своей наготе с медицинским бесстрастием, – то разденьте его сами. И не одевайте ни во что, только срам прикройте, если хотите. Все равно в больнице опять раздевать. Перелом сложный. Счет я передам в страховую компанию. Если следствие установит, что травма наступила вследствие его собственной неосторожности… не знаю, как он будет расплачиваться. Тем более, что ближайшие полгода работать он не сможет.

И практикант зашагал к своей машине, перекатывая на ходу упитанными ягодицами.

Бугго сняла с Тагана маску и увидела, что темное лицо сморщилось, как будто из него выкачали всю влагу. Но под воздействием свежего воздуха оно буквально на глазах начало расправляться. Кожа вновь натянулась и заблестела и скоро опять сделалась неестественно гладкой. Таган улыбался, подставляя солнцу набухшие веки.

Бугго аккуратно разлепила застежку, освободила руки, грудь и потащила ткань дальше. Спустив костюм до колен раненого, она остановилась.

– Он сделал укол, – напомнил Таган спокойно, – я пока ничего не чувствую.

– Не поверишь, но мне страшно, – вымолвила Бугго.

– Не говорите только, что боитесь крови.

– И уколов, – сказала Бугго. – Да, боюсь.

Штанины были наконец сдернуты долой, и открылась поврежденная нога. Она сильно распухла, ступня была странно вывернута. Гигантское розовое пятно расплывалось по всей щиколотке. Из неприятной рваной раны торчал острый осколок кости. Длинные тонкие пальцы ног растопырились.

– А у себя на родине ты носил кольца на пальцах ног? – спросила Бугго.

– У нас многие носят, – ответил Таган.

Бугго освободилась от маски, костюма, швырнула их в контейнер и, совершенно голая, повернулась к лежащему на носилках.

– Ну вот и все, – произнесла она. – Рули к медицинской машине. Докторишка, небось, заждался.

– Ничего. Он работать не любит, – отозвался Таган таким дружеским тоном, что Бугго вдруг показалось, будто между ними разом обвалились все преграды: этикета, воспитания, происхождения; всего, что включают в себя понятия «раса» и «культура». Это ощущение длилось миг, но запомнилось.

– Какой у тебя номер карточки? – осведомилась Бугго. – Учти, я возьму твою одежду.

– 619-Нака-7. Учтите, она не слишком чистая.

– Все, до встречи в лучшем из миров.

Бугго побежала к раздевалке, а Иза Таган, чуть помедлив, взялся за рычажок управления и двинулся на носилках к медицинской машине.

* * *

Бугго, вторично принявшая душ у себя на корабле, прикрылась мягкой, легкой маечкой, завязала вокруг бедер большую шаль с меховыми «бубенчиками» – и в таком виде явилась в рубку. Хугебурка уже находился там – работал над отчетом по Овелэ. Заслышав танцующие шаги капитана, он поднял голову и без улыбки взглянул на Бугго, сияющую.

– Как прошел день, дорогая? – поинтересовался он.

– Не нахальничайте, господин Хугебурка. Я все еще ваш капитан и судовладелец… Спросите лучше, удалось ли мне вызволить Малька.

– Это и так очевидно, – буркнул он. – Он скоро придет?

– Как только закончится смена.

– Антиквар оставил для вас какие-то особенные кексы, – сообщил Хугебурка. – Сверхпитательные. С творогом, кажется. Специально для капитанов и судовладельцев, работающих грузчиками на чужих кораблях.

Бугго взяла на колени блюдо, прикрытое салфеткой, выудила круглый плотный кексик и без раздумий сунула его в рот.

Пока она сражалась с вязким тугим тестом, Хугебурка приступил к докладу.

– Овелэ – экономически отсталая планета с древнейшей цивилизацией…

Жуя, Бугго захлопала в ладоши.

– Шедевр! – произнесла она с набитым ртом. – Погодите, не продолжайте. Дайте насладиться.

Хугебурка выдержал секунды три – этого, по его мнению, было вполне довольно, – и продолжил:

– Большая планета в Пятом секторе, с исключительно благоприятными для человека условиями. Много воды. Три основных континента, не считая крупных и мелких островов. Условно выделяются три экономические и природные зоны. Они, опять же, условно, разделены по континентам.

– Логично, – проговорила Бугго и, ничуть не смутившись, вытерла слюну, которая вдруг потекла у нее по подбородку.

– Во-первых, – продолжал Хугебурка невозмутимо, – на юге десяток государств, так называемое «Содружество». Промышленность. Преимущественно перерабатывающая.

– Кстати, о промышленности, – сказала Бугго в перерыве между кексами, – знаете, один докер построил настоящую катапульту. И вот однажды в Варидотэ-Один пришел груз настоящей замороженной рыбы. Не синтетической, а самой настоящей, понимаете? Естественно, ребята не могли не украсть хотя бы по одной… Но как? Груз ценный, рыба с каким-то особенным целебным мясом, в общем, вы понимаете. По всему периметру разгрузки – забор и у ворот охрана. Тут они приносят катапульту…

– Большую часть Овелэ занимают природные заповедники, где общим планетным законодательством запрещено… – вклинился Хугебурка, дождавшись, пока Бугго остановится, чтобы перевести дух.

Бугго сунула в рот сладкий палец, облизала и сказала:

– И вот, представьте, выходит один докер за ворота и скрывается за углом, чтобы подобрать свою рыбину, а тут как раз вылетает вторая! Хрясь его по голове! Другой докер подбегает туда с той же целью – поднять очередную тушку и утащить ее… а там его товарищ, получив рыбой в лоб, лежит без сознания! И только рыбий хвост в бесчувственных пальцах жмет.

– В заповедниках почти нет людей. Только охрана, ученые, есть несколько звероферм. Настоящий мех идет на экспорт. Одна шкурка стоит как небольшая скобяная лавка. Могу потом показать их каталоги. Калмине покончит с собой, когда вникнет в специфику.

– Брат убил брата, – сказала Бугго.

– Что?

– Ну, не убил, конечно, – пояснила она. – Все равно, смешно! Как он его рыбиной по башке!..

Хугебурка помолчал немного и продолжил как ни в чем не бывало:

– Выше экватора – третий континент, по размеру самый маленький. Два полностью аграрных государства и одна «спорная территория». Там неприступные горы, которые никому, по большому счету, не нужны. Так, памятник природы. Они их время от времени покоряют и водружают на вершину то один флаг, то другой. Это у них вроде спорта.

– У докеров воровство – тоже вроде спорта, – сказала Бугго. – Вот был такой случай. Приходит как-то грузовоз «Лапонька» – жуткое старое корыто – и привозит с одной планетки во втором секторе несколько рефрижераторных секций.

Хугебурка поморщился так, словно у него болел зуб.

– После разгрузки настоящего мяса ребята приходят, чтобы загрузить в пустые секции фуксилии – ну, здешние морепродукты. Кстати, это разновидность кораллов, и они очень полезные… И что они видят? – Бугго засмеялась. – Говяжью ногу и топор! Предыдущая бригада отрубила от туши для себя, но к концу смены до того перепилась, что забыла украсть! Вы можете это представить? Естественно, ребята забрали эту ногу, сварили и съели, а те за ними потом ходили и ныли: «Ребята, хоть топор отдайте…»

– Это, в конце концов, невыносимо! – взорвался Хугебурка. – Госпожа Анео, вы будете меня слушать? Или теперь вы предпочитаете кидать на погрузчик мешки? Нашли занятие себе по душе? Учтите, в следующем порту я отправлю вас лично заниматься погрузкой.

– Ниже ямы не пошлете, – сказала Бугго.

Хугебурка плюнул и швырнул свою планшетку в угол.

– Вы – чудовище!

И тут в рубке объявился Охта Малек. Из комбинезона, принадлежащего Бугго, высовывалось его лохматое личико со смятой, клочковатой шерстью. Глазки блаженно блестели. Механик смотрел на рубку, на капитана, на старшего офицера и улыбался все шире и счастливее.

– Как все прошло, Охта? – спросила Бугго.

– А, нормально, – ответил Малек. – Только когда одевались, один другому сказал: «А еще говорили, будто эта Оале Найу – красавица…»

– Ты в душе был? – строго спросила Бугго.

– Ну.

– И ноги в дезрастворе мыл?

– Сам чуть не растворился.

– Все, иди к себе.

– Кушать хочется, – сказал Малек.

– Тебе Калмине подаст прямо туда. Иди отдыхай.

И Малька унесло из рубки, кружащегося, как бабочка на ветру.

– Как вы это сделали? – полюбопытствовал Хугебурка. Он встал и подобрал планшетку.

– С помощью странных жертв и попрания принципов.

– Насчет принципов я уже понял, – заметил Хугебурка. – А про странные жертвы – поясните, пожалуйста.

– Ради того, чтобы дать мне возможность проникнуть в каюты «Канахи», Иза Таган сломал себе ногу.

– Сам?

– Именно. Организовал несчастный случай. Он сейчас в больнице.

– Мне это не нравится. – Хугебурка выглядел встревоженным.

– А мне-то как это не нравится… – со вздохом отозвалась Бугго.

Она взяла еще один кекс, устроилась с ногами на топчанчике, сладко зевнула – больше от удовольствия, чем от усталости.

– Попросите Калмине, чтобы позаботился о Мальке. И узнайте – не сейчас, попозже – как будет оплачено лечение Тагана. У него, кажется, нет страховки, а перелом сложный… В вашем докладе нет ни слова о метаболизме овелэйцев. Доработайте…

Она удобнее устроилась на топчане, подложила руки под голову, втянула ноги под шаль.

– Ступайте же, – повторила Бугго. – Вам ясен приказ? Отвечайте, господин Хугебурка!

– Приказ ясен, госпожа Анео.

Он оставил возле топчана планшетку с информацией по Овелэ, придвинул поближе столик, где стоял большой кувшин с горячим молоком, и вышел. Бугго взяла в одну руку стакан с молоком, в другую – планшетку и, зевая во весь рот, прочитала:

«Приблизительно пятнадцать лет назад, вследствие череды сильных неурожаев, сельскохозяйственные регионы Овелэ… Где это, он говорил? А, выше экватора. Там, где горы – вид спорта… Сильно пострадали от голода. Массовый падеж скота. Эпидемии опустошили целые районы. Обвальный рост преступности… что вполне естественно, хоть и гнусно… В этих обстоятельствах у правительств имелся единственный разумный выход – принять помощь планеты-соседа Стенванэ, несущей на своей груди союз экономически развитых, промышленных дружественных держав… Кто это написал?»

Бугго положила планшетку на живот и погрузилась в размышления, время от времени взбадривая себя сладким молоком и кексами.

Голод, эпидемии, банда грабителей. Словом, национальное бедствие. Естественно, в таких условиях появляются всякие нелегальные эмигранты. Но это же было пятнадцать лет назад! С тех пор обстановка нормализовалась. По крайней мере, согласно сообщениям, которые удалось найти в информационной сети. За пятнадцать лет все нелегальные эмигранты нашли себе место под новым солнцем или вернулись на родину.

Все. Кроме Изы Тагана и его подруги.

Бугго почувствовала, что засыпает. Ее сон был полон воздушных змеев, и когда Хугебурка вернулся в рубку, чтобы доложить о результатах своей деятельности, Бугго уже крепко спала и улыбалась во сне.

* * *

За завтраком обсуждали сразу несколько новостей. Во-первых, «Канаха» наконец покинула Варидотэ-Один. Без Охты Малька, разумеется. И без единой попытки объясниться. Впрочем, Бугго тоже не рвалась к разговору со злополучным капитаном «Канахи».

– Когда у людей накопилось слишком много всего, что они могли бы сказать друг другу, им лучше вообще не встречаться, – заявила она.

– Госпожа Анео, вы становитесь устрашающе мудрой! – льстиво заметил на это Калмине Антиквар.

– Просто старею, – вздохнула Бугго. И обратилась к Хугебурке: – Что удалось узнать об овелэйцах?

– Метаболизм у них самый обычный. Они болеют, страдают и умирают, как и все люди. Особенно выразительно это показано в их стереохронике пятнадцатилетней выдержки.

– Дальше, – приказала Бугго. – Видите, я не позволяю вам испортить мне аппетит. Вы же этого добиваетесь?

Хугебурка чуть пожал плечами.

– Я был в больнице.

– Как там Иза Таган?

– Перелом действительно сложный. Причина несчастного случая уже установлена.

– Что, все-таки нашли свежий разрез на ремнях люльки?

– Нет, о разрезах вообще речь не шла. «Неправильная постановка стопы». Я видел протокол.

Бугго даже привстала из-за стола.

– И он подписал?

– Кто? Таган? Да, конечно. Подписал.

– Но как он намерен расплачиваться за лечение? Не будет же Оале Найу в одиночку отрабатывать за него такой огромный долг! Или это я должна проявить догадливость и внести всю необходимую сумму?

Хугебурка сделался мрачнее тучи.

– Не придется. Лечение Тагана уже оплачено.

– Кем?

– Оале Найу. Она побывала в больнице незадолго до меня и закрыла все счета авансом.

– Не может быть! Теперь вы действительно испортили мне аппетит, господин Хугебурка!

– А много там было? – спросил Антиквар. – Ну, по авансовому счету?

Хугебурка ответил:

– Семьсот пятьдесят экю.

Антиквар безмолвно схватился за голову.

– Боже правый, – медленно проговорила Бугго, – если им не нужно от меня ни денег, ни помощи, то чего они добиваются? Получить работу на «Ласточке»? Переселиться на Эльбею? Стать садовниками у моего почтенного отца?

Вопросы падали в пустоту, как пули, пролетающие мимо цели, а истинный ответ тихо, неумолимо вызревал в глубинах сознания Бугго, и все ее естество противилось этому.

– Мы можем улететь отсюда хоть завтра, – сказал Хугебурка, наблюдая за переменами в лице своего капитана. – Вы ничего и никому не обязаны.

Бугго покачала головой.

– Вы смотрели их стереохронику?

– Скажу вам больше, – проговорил он. – То, что я подготовил для вашего просмотра, – избранные места. Там есть гораздо хуже.

– Одного не понимаю, – молвила Бугго, – как они собираются это сделать?

– Можете их спросить, – предложил Хугебурка.

– Ага. Спрошу. А они, следуя своему идиотскому этикету, начнут ходить вокруг да около и ждать, пока до меня дойдет.

– Мне кажется, нет, – возразил Хугебурка. – Коль скоро вы признаете себя их союзником, они будут отвечать вам на любые вопросы без обиняков. Я тут поразмыслил над их этикетом и в конце концов пришел к выводу, что в нем имеется определенная целесообразность.

– Интересно, – вставил Калмине.

– Если один человек понимает намеки другого и угадывает его ожидания, значит, они единомышленники. У них общие чувства и помыслы. Если же понимания не произошло, любая откровенность может оказаться опасной.

– Да? Но почему, в таком случае, это касается только мужчин? – спросила Бугго, заинтересованная.

– Женщин – тоже, только в меньшей степени, – напомнил Хугебурка. – Видимо, это связано с тем, что наиболее серьезными и важными делами на Овелэ заправляют мужчины. Во всяком случае, официально.

– Все-таки я расистка, – сказала Бугго.

– У них интересная мода, – заговорил Антиквар. – Содержит много естественных элементов. Перья, кусочки меха – все только настоящее. И еще они помешаны на объемах. Пузыри, обилие драпировок…

– А порнография? – спросила Бугго.

Калмине отвел глаза.

– Ну, не притворяйтесь, будто не смотрели их порносайты! – подбодрила Бугго своего консультанта по имиджу.

– Порнография дает представление о том, что в данном обществе считается непристойным и возбуждающим, – сказал Антиквар немного обиженно. – Сочетание цветов, форм, позы… Модельер обязан учитывать это при создании одежды. Где-то избегать, а где-то и прибегать к намекам на.

– Тебя, Антиквар, между прочим, никто и не осуждает, – подбодрил его Хугебурка. – Просто поделись впечатлениями как художник.

– Ладно. В общем, мне их порнография показалась немного странной.

– Подробнее! – потребовала Бугго.

– Неестественной. Любая эротика всегда имеет прочную связь с традиционной культурой. Привожу условный пример. Если культуре свойственно пасти коз, то на порносайте мы непременно увидим, как некий олух совокупляется с козой. Или некая девица – с козлом. А на Овелэ все иначе. Культура сама по себе, а порно – само по себе. Как будто оно – некий чужеродный элемент. Грязное и скучное, кстати. Хорошее порно всегда органично и эстетно. Это я так, к сведению.

Бугго сморщила нос, вспоминая дешевые эротические каналы, которые Хугебурка изредка смотрел в портовых гостиницах. Хугебурка, видимо, подумал о том же самом, потому что быстро вернул разговор к теме Овелэ:

– А более старую их порнографию не изучали? Двадцатилетней давности?

– Ох, господа мои, – вздохнула Бугго, – чем больше я думаю об Овелэ, тем меньше мне нравится ситуация.

– Да, знакомые симптомы, – согласился Хугебурка.

– Ну вот вам-то откуда известно? – напустилась на него Бугго. – Вы что, участник подобных событий? Когда успели?

– Дерьмо – оно по всей галактике пахнет одинаково, – изрек Хугебурка, – а я за свою жизнь изрядно его нанюхался, будьте покойны!

– Все, – отрезала Бугго. – Приятного всем аппетита. Вы как хотите, господа офицеры, а я намерена закончить завтрак.

Часть восьмая

В ущелье всегда дул ветер, теплый и настойчивый; он поднимался снизу и длинными струями тянулся вверх, к скалистым скулам гор. Ветер, предназначенный развевать ленты и подбрасывать тонкие лоскуты ткани.

Школьный учитель Риха Рабода говорил, что в этом ущелье дышит душа Овелэ.

Они изучали искусство создавать воздушные замки. Это было очень важно, особенно в детстве. Собирать материю, выпрашивая ее у матерей и знакомых, и сшивать в полосы и квадраты – особым образом, чтобы, очутившись в ущелье, ленты извивались и ползли вверх по нагретой пустоте, а квадраты повисали между горячими источниками, бьющими далеко внизу, и нахмуренным лбом скалы, – и, повиснув, дрожали извилистыми краями.

Сочетание лент и платков создавало в ущелье воздушный замок – замок с трепещущими колоннами и порхающими перекрытиями, многоярусный, текучий, постепенно разрушающийся. Одна за другой сдавались и соскальзывали в пропасть колонны, бессильно свиваясь в падении; медленно опускались потолки и стены, попадая в холодные провалы между горячими, устремленными к небу воздушными токами. Дно ущелья покрывалось цветными заплатами, которые долго еще пузырились и вздувались, подталкиваемые бурлящей водой.

Ученики Рихи Рабоды умели правильно вкладывать лоскуты в воздух, распределяя их по пространству ущелья.

Самым трудным для Изы Тагана было в те годы – не пройти по подвесному мостику, перебрасываемому через ущелье всякий раз перед праздником, и не определить близость подходящего воздушного потока (этой цели служили особые длинные палочки с лентами), и даже не добыть красивые лоскуты, – нет, самым трудным оставалось разжать пальцы и отпустить свое творение на свободу. Но он знал, что когда сделает это, начнется чудо.

В тот раз у него получилась витая колонна. Сшитая из трех разноцветных полос, она медленно закручивалась в спираль, завораживая зрителей струением красок. А затем, как обычно, замок начал рассыпаться. Это мгновение многие любили не меньше, чем начало праздника, – оно позволяло наконец перевести дух и ощутить себя снова земными людьми.

И вдруг чей-то ярко-розовый лоскут, вместо того, чтобы сдаться и смирно прильнуть к какому-нибудь камню на земле, взвился вверх и, шелково чиркнув по щеке Тагана, стоявшего ближе всех к краю ущелья, помчался навстречу небу и скрылся за выступом скалы.

Таган тихо дотронулся до щеки, запомнившей до мелочей прикосновение летучего шелка. Мальчику показалось, что его только что поцеловала женщина, и в тот же миг он понял, что такое – быть влюбленным.

Ему было одиннадцать лет. С тех пор прошло еще пятнадцать. Целая жизнь.

* * *

– Гийан не вернулся, – объявил Риха Рабода.

Только эти слова, ничего больше. Но собравшиеся в доме учителя знали: опять, уже вторично, ничто в их жизни не будет прежним.

* * *

В первый раз несчастье подошло к ним, как прохожий, естественно и незаметно, и поначалу они все неосознанно ждали, что явится кто-то еще и объявит: случившееся – шутка, недоразумение; поваляли дурака – и будет, довольно, а сейчас все мы разойдемся по домам и заживем старой жизнью… Но ничего подобного так и не произошло, и делалось все страшнее и голоднее, и люди посреди этого страха становились все более одинокими.

Поначалу беда почти не имела признаков. Разве что закупка семян задержала сев почти на неделю. Такое, вероятно, случалось и прежде, и никто не был особо встревожен.

Централизованные поставки семян – только через государственные структуры – были утверждены год назад особым законом. Перед этим вскрылись некрасивые спекуляции нескольких частных поставщиков. Их публично судили за злоупотребление доверием клиентов. По национальному стерео показывали роскошные дома на побережье, возле самых заповедников, построенные благодаря махинациям с закупками и перепродажей селекционных, отборных семян. Все дома конфисковали, богатые жулики отправились в тюрьму, а их жены и дети – к родственникам, жить из милости. После этого и был принят закон о госпоставках.

В первый раз все были очень довольны, а на второй произошла задержка.

Семена оказались не прежние, а нового сорта, улучшенные. Их получили практически все землевладельцы северной части Овелэ.

Дети продолжали изучать топографию и генеалогию и узнавать имена своих предков на той земле, которую возделывали их родители. А злой прохожий уже готовился вынырнуть из-за поворота.

Посевы зерновых почти не взошли. Солнце убило их. Нежная зелень съеживалась и засыхала, едва покинув колыбель. Не хватало воды для полива и ткани для тентов. Скот беспечно жевал дикую траву, не подозревая о том, что зимой ему предстоит отощать. Огороды, рваные клочки надежды, вытолкнули из своих сухих недр сносный урожай, – но это было и все.

Учитель Риха Рабода заглянул как-то раз в дом к отцу Изы Тагана и спросил, остались ли у того семена.

Таган жил в городе, но всеми делами на своих землях управлял сам, и семена держал под рукой, в кладовке.

При виде учителя отец почтительно встал.

– Иза найдет для вас несколько. Наверняка в мешках что-нибудь да отыщется.

Учитель терпеливо улыбнулся, а Иза бросился в кладовку – перетряхивать мешки. Он собрал целую горсть. Учитель сделал маленький сверток из платка и ушел. Отец смотрел ему вслед так, словно верил, что Рабода с горсткой семян в состоянии отвратить неминуемый неурожай.

Однако желаемого чуда не произошло. Наверняка были какие-то другие чудеса, но только не это. Хлеб не уродился, и его закупили у Стенванэ. С юга прекратились поставки оборудования и металла и начались требования выплаты неустоек по договорам. Долги росли, но жизнь оставалась сносной.

Селекционные лаборатории пытались выправить положение. Согласно новым рекомендациям, сев произвели на две недели раньше обычного. Этот урожай погиб, затопленный невиданным разливами рек и обильными дождями.

К осени к голоду прибавилась эпидемия. Какое-то легочное заболевание, от которого не было лекарства.

Спустя годы, глядя стереохронику, трудно понять: как мог кто-то уцелеть посреди этого шквала? Но отдаленные сроки и взгляд стереокамеры спрессовали события, которые на самом деле постоянно разжижались то временем, то расстоянием. В городах ситуация была вообще менее страшной. Голодные банды бродили за пределами каменных строений и только изредка осмеливались вбегать на окраину. Их отстреливали, но меньше их от этого не становилось.

Отец Изы Тагана продал землю стенванэйским банкирам, которые, в свою очередь, сдали ее в аренду предпринимателям, а те быстро, в течение года, поставили там завод по переработке древесины.

Продавая землю, отец Изы не был одинок. Он поступил так же, как почти все обнищавшие землевладельцы, имевшие жилье в городе. На вырученные средства семья могла бы прожить несколько лет, но спустя месяц неожиданно произошел обвал национальной валюты, и все счета в банках обесценились.

Изе Тагану исполнилось четырнадцать, а его однокласснице Оале Найу – тринадцать, когда неожиданно они поняли: им придется жить совсем в другом мире, нежели их родителям.

И Риха Рабода, к которому дети пришли с этим, потрясенные, подтвердил: да, это так.

Пандемия легочных заболеваний пошла на убыль к началу третьего года, считая от весны первого неурожая. Одним из последних в городе умер отец Тагана. Он даже не болел. Просто шел по улице и упал.

С тех пор Иза Таган знал: если кто-то не вернулся домой, значит, он умер.

Но до того дня, когда это случилось с Гийаном, еще одним их одноклассником, оставалось почти двенадцать лет. Гийан успел увидеть, как взрослые люди, учившие их, детей, прикасаться к земле разумно и с любовью, начали говорить совсем другие вещи. Что земля отлично умеет залечивать свои раны. Что человеческая жизнь дороже клочка почвы и живем мы здесь и сейчас, а не в будущем, – поэтому есть смысл в том, чтобы, в обмен на льготные поставки продовольствия со Стенванэ и отсрочку выплат по государственному долгу, захоранивать у себя ядовитые и опасные отходы. И больнее всего ранило детей то, что говорили это не незнакомые взрослые люди, и не похожие на знакомых, но чужие взрослые люди; нет, это были те же самые взрослые люди, их родители, соседи, педагоги. Их лица, ставшие лживыми, сделались другими, но голоса – голоса, некогда учившие их тому, что теперь несколько иронически называлось «идеалами», – звучали как прежде. Их тембр не сумел исказиться за столь короткое время.

– Никто из нас не стал и уже не станет тем, к чему готовился, – сказал Иза Таган своей подруге Оале, когда ему было шестнадцать лет, а ей – пятнадцать.

– Кроме Гийана, – возразила она.

Гийан хотел сочинять для компьютеров. Он говорил на языках, понятных в несуществующем мире, где живут умозрительные образы. Компьютеры принимали его за одного из своих и отвечали на любые его вопросы. И только выйдя из долгой беседы со своими нереальными друзьями, Гийан иногда вспоминал о том, что он голоден.

Он не стал торговцем, как многие его неудачливые одноклассники и знакомые. Он не предложил своих услуг правительству, как сделали более удачливые. Вместо этого он работал в маленькой строительной компании, где зарплату часто задерживали на несколько месяцев.

Риха Рабода по-прежнему преподавал в школе. Новые ученики почти не слушали его. Он учил их ненужным вещам. Новые ученики знали цену нужному и ненужному. В стремительно наступивших новых условиях воздушные замки утратили смысл.

В возрасте шестнадцати лет Иза Таган начал работать на лесозаготовительном предприятии. У него была будка, вознесенная высоко над бытовками, вырубками, наваленными в штабеля стволами. Он записывал выработку, он знал теперь толк в кубометрах. Он жалел рабочих. Это были люди, которые не смогли найти себе место после того, как жизнь переменилась. Они не понимали, как такое с ними могло случиться. Но в конце концов нищета пригнала их сюда – как затолкала она других в свежепрорубленные шахты, а третьих повязала фартуками и отправила мыть посуду.

Со Стенванэ прилетали владельцы этих предприятий. Одобряли или не одобряли, обедали в ресторанах, что-то заново подписывали. Иногда после их визита немного поднимали зарплату. Очень странная шла жизнь, и она все не хотела заканчиваться.

* * *

В семнадцать лет Таган принес учителю Рабоде свои первые экономические заметки. Очень короткие. Он просто подсчитал, какую возможную прибыль получает руководство делянки от задержки зарплаты рабочим в течение десяти суток.

Рабода ничуть не изменился с тех пор, как они всем классом построили тот последний великолепный замок с витой колонной и улетевшим вверх лоскутом. Рабода был единственным, кто не изменился. Он не постарел, и лицо его не стало лживым. Он даже получал ту же самую зарплату, только теперь на нее нельзя было жить. Старые ученики приносили ему еду, и он брал – просто и с благодарностью.

– Мне дана редкая возможность, – сказал он Тагану, – почти каждый день я вижу, как меня любят.

– А если в какой-то день никто не приходит? – спросил Таган с прямотой и искренностью своих семнадцати лет.

Учитель сказал:

– Такое тоже случается.

И Таган заметил у него узкие, словно проверченные в щеках остро заточенным карандашом, ямки.

– Я сохранил семена, которые дал мне твой отец, – сказал Риха Рабода. – Провел кое-какой анализ… а потом, по моей просьбе, Гийан извлек из архивов метеорологические сводки за те два года.

– Какая связь? – не понял Иза Таган.

– Оба раза рекомендации по севу были принципиально неправильными. Особенно – второй. Этот сорт следовало высеивать как можно позднее. Кстати, мои выводы подтвердил один бывший землевладелец, ныне ночной сторож. У него имелась собственная лаборатория. Он всегда производил свой химический анализ, потому что считал всех остальных людей кретинами. Особенно – государственных специалистов. Он посеял в нужный срок, и у него действительно были хорошие всходы, но все погубило наводнение.

– Наводнение-то было случайностью? – сказал Иза Таган. Все его существо противилось услышанному. Ему не хотелось, чтобы это оказалось правдой.

– Организовать наводнение невозможно, – согласился Риха Рабода. – А предвидеть – вполне реально. Я нашел сводки погоды. Они все знали заранее. Все.

Иза поднес к лицу ладони и спрятался.

– Только не говорите, что эпидемию тоже устроили сознательно! – взмолился Иза Таган.

– Насчет эпидемии я копать не стал, – признался учитель.

Иза чуть раздвинул пальцы, глянул в просвет.

– Почему?

– Испугался, – сказал Рабода.

* * *

Им исполнилось восемнадцать лет, девятнадцать, двадцать. Они приносили Рабоде графики выработок, суммы зарплат, сроки выплат, списки несчастных случаев, копии штрафных квитанций. Те из их старого класса, кто был жив и не ушел в торговлю, – все они занимались этим.

Рабода раскладывал из получаемой информации бесконечный, безрадостный узор, потом смешивал его элементы и начинал сначала.

* * *

Наконец Рабода устроился на работу в крупную торговую компанию. В его задачу входило обучать персонал искусству моделирования, а также создание особого, присущего только данной компании дизайна. Он продумывал облик всех помещений компании, формировал образы сотрудников. Он сделал их изысканными, чередуя и сочетая детали сразу нескольких культур.

Стенванэйцы платили ему очень много. Они разбирались в проблеме стиля. Они знали, что стиль может быть проблемой.

Теперь Риха Рабода жил в большом доме, где всегда было тепло. Там повсюду стояли керамические сосуды с водой. Разные сосуды с разной водой. Плоские, с рельефным изображением листьев, замерли на самых углах стола в просторной гостиной, она же кабинет. В этой спокойной воде отражался спиральный узор расписного потолка. Имелись и стоящие на полу высокие сосуды в форме нанизанных друг на друга пузырей – они заключали в себе загадку, потому что некоторые из них были пусты, и если гостю не о чем было подумать, он мог гадать о содержании этих скрытных ваз.

В доме имелись мягкие, густо обшитые искусственными перьями одеяла, и несколько переносных ламп с белым и желтоватым светом – послушные движению пальца плавающие в воздухе шары, – и пачки плотной шероховатой бумаги для эскизов и чертежей, и десятки планшеток с книгами, и корзина с ворохом разноцветных лент… Но лучше всего были все-таки одеяла. Даже лучше еды в глубоких глиняных горшочках.

Риха Рабода, в новом одеянии, ярко-зеленом, с разрезными длинными полами и вздувающейся от малейшего ветерка тончайшей белой рубахой, с десятком узких лент на запястье, – шагал по улице. Хотя мог бы ехать. Но если бы он ехал, то пропустил бы нужный ему дом. Поэтому он неспешно шел и смотрел по сторонам.

Знакомые дома, облепленные совершенно новыми вывесками, щурились срезанными половинками окон, которые были загромождены щитами с надписями и мигающими картинками. У домов был такой вид, будто они до сих пор не поняли, как им относиться к случившемуся: то ли полагать, что их нарядили для карнавала, то ли сокрушаться о том, что переодеты в тюрьме.

Риха Рабода отсчитал от начала улицы нужный дом и осторожно вошел в подъезд. Лестница вела вверх и вниз. Это был некрасивый и небогатый дом, но и здесь жилье стоило очень дорого. Рабода подобрал полы одежды и начал спускаться.

Он прошел два уровня и остановился перед покосившейся дверью, над которой мерцал крохотный огонек точечного светильника. Светильник, привязанный веревкой, болтался на гвозде и не столько освещал что-то, сколько указывал: здесь есть – или по крайней мере, не так давно были – живые люди.

Рабода потянул дверь. Шипя о косяк разорванным синтепоном, она приотворилась, и навстречу учителю хлынула вонь разложившейся одежды и хмельного пойла.

В комнате было темно. Рабода вытащил из-за пояса фонарь и включил его. Несколько плавающих шаров вылетели из фонаря один за другим, словно их оттуда вышвырнуло бурей начальственного недовольства, и заметались по пустому пространству комнаты. Затем один из них уловил тепло живого тела и повис над ним, а два других, помедлив, как будто из опасения, присоединились к первому.

Рабода подошел поближе и разглядел то, что почуяли фонари. На охапке прелых тряпок спал человек. Распухшее лицо этого человека было темно-серым. Губы утратили естественный красноватый цвет и выглядели так, точно перед тем, как заснуть, они мяли золу. Только ресницы сохранили прежнюю юношескую роскошь и лежали на щеке густым блестящим веером.

Это был прежний ученик Рабоды, Гийан Галаваца. Он то ли числился еще на прежней работе, то ли давно был с нее изгнан. Этого не знал никто, и меньше всех – сам Гийан. Денег там не платили почти никому уже несколько месяцев. Одни сотрудники ходили в главную контору и пытались добиться правды; другие продолжали угрюмо месить цемент в слабой надежде на какое-то «будущее»; третьи вообще не появлялись нигде – результат был один и тот же.

Риха Рабода созерцал его несколько минут. Затем наклонился и погладил по щеке. Гийан сморщился во сне, вздохнул, окатил учителя зловонием и открыл глаза.

– Вставай, – велел ему Рабода.

– Нет, – ответил Гийан и снова закрыл глаза.

Рабода зажал ему нос пальцами.

Гийан с силой чихнул, освобождаясь от пальцев, дернулся на своем ложе и сел. Глаза его оставались закрытыми.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной, – сказал Рабода.

Тогда один глаз слегка приоткрылся. В щелку осторожно выглянул зрачок. Как будто проверяя – стоит ли вообще вновь вступать в контакт с внешним миром.

Но за несколько прошедших минут внешний мир успел коренным образом измениться. В комнате успокоенно плавали светящиеся шары. Теперь они неспешно озаряли то одно, то другое. И хотя пятна плесени на стенах и густые засыхающие лужи на бетонном полу были не лучшим, что могли отобрать у темноты пятна подвижного света, все же эти приметы безнадежного быта явно не ужасали светильники так, как это сделало спящее тело Гийана.

– Господин Рабода! – сипло вскрикнул вдруг Гийан. – А вы совсем не изменились.

– Ты тоже не слишком переменился, Гийан, – сказал Рабода. – Вставай, ты уходишь отсюда.

Не говоря больше ни слова, Гийан сильно сморщился и встал. Он постоял, держась за стену, а затем сделал осторожный шаг вперед.

– Куда? – спросил он.

– Для начала – вверх по лестнице, – сказал Рабода.

Он взял своего бывшего ученика за холодную, влажную руку.

Вместе они выбрались на улицу. Там все было по-прежнему: вывески со скачущими стенванэйскими буквами и подмаргивающими изображениями еды, одежды, посуды, безрадостно улыбающихся мужчин и женщин.

– Закрой глаза, – сказал Рабода. – Ты давно не был на солнце?

Гийан молча кивнул, опуская тяжелые веки. Они с готовностью поглотили бегающие зрачки Гийана. Рабода знал, что его бывший ученик одет в лохмотья. Сейчас, на солнечном свету, он мог разглядеть его одежду, но не стал этого делать. Верные шары выплыли из подъезда и вернулись в фонарь, и тогда Рабода закрыл дверь.

Они миновали половину улицы, когда Гийан приоткрыл один глаз и посмотрел на дневной свет сквозь ресницы. В конце улицы он уже подглядывал обоими глазами. А когда они остановились перед новым домом Рабоды, оба глаза были у Гийана распахнуты.

– Вы здесь живете? – выпалил он.

– Да, – ответил Рабода. – Я продался стенванэйцам. Обучаю их искусству строить воздушные замки.

Гийан промолчал. Он знал, что Риха Рабода прожил в нищете, на подачки прежних учеников, почти десять лет. Он видел, что Риха Рабода не переменился. Поэтому он решил: если Рабода продался стенванэйцам, значит, у него имелись на то серьезные причины. И не стал больше ни о чем спрашивать.

Рабода распорядился:

– Иди в кухню, сожги там свои тряпки и избавься от запахов.

– О! – сказал Гийан. – Так у вас есть горячая вода?

И, не прибавив больше ни слова, скрылся в кухне.

* * *

Вода в чашах на столе медленно покрывалась рябью. Узоры, отраженные в ней, начали портиться. Для вежливого хозяина это стало бы сигналом сменить тему разговора, но Гийан в доме Рабоды не был гостем, поэтому их беседа продолжалась в прежнем ключе.

Гийан, тщательно отмытый, со сверкающими волосами редкого золотисто-медного оттенка, длинными, падающими ниже спинки стула, на котором он сидел, был облачен в одежду для ленивых. Рабода дал ему два костюма: для лени, с множеством длинных свободных элементов, вроде лент, искусственных листьев и плетеных перьевых полосок, и для работы – с тугим поясом, без рукавов.

Невидимый и неслышимый, Гийан бродил по информационным мирам и выписывал на планшетку какие-то цифры. Там, в стране Нигде, Гийан был дома. Знакомые информационные потоки обливали его душу теплом. И тотчас принимались делиться новостями, вываливая перед ним длинные столбцы чисел. Новости касались людей, поэтому в электронных собеседниках Гийана не чувствовалось горечи.

– Каждый раз, когда я улыбаюсь, мне кажется, будто я предатель, – сказал Гийан Рабоде.

Водная рябь остановилась посреди плоского сосуда и задрожала.

– У моего отца был сотрудник, подчиненный, – сказал Гийан Рабоде. – Настоящий ученый. Действительно талантливый. Отец берег его, как зеницу ока. А недавно я видел его на рынке. Торговал лежалым мясом, кажется. Он меня заметил и узнал. И знаете что, господин Рабода?

– Что? – спросил Рабода.

– Он от меня спрятался. Присел под прилавок и ждал, пока я уйду… И я все еще могу улыбаться.

– А что ты предлагаешь? – удивился Риха Рабода. – Постоянно плакать?

Гийан неопределенно передернул плечами, и все ленты и листья на его одежде на мгновение ожили.

– Я спрашиваю об этом вас, – сказал Гийан. – Вы мой учитель.

– В детстве меня всегда удивляло: как могут улыбаться старики, ведь за долгую жизнь они похоронили и своих родителей, и других близких… Как вообще можно чему-то радоваться, потеряв близкого человека?

– Это другое, – возразил Гийан. – Это горе одномоментное. Было и прошло.

– Ошибаешься, – ответил ему Рабода. – Такие раны не заживают никогда. Однако человек привыкает жить с такой раной. Более того, он может взять себе в сердце и чужие раны и носить их. И все равно радоваться.

– Это какое-то хитрое искусство, – решил Гийан.

– Владеют же им одноглазые или одноногие, – сказал Рабода. – Живут себе с одним глазом – и радуются. И мы с тобой так же будем…

– Я нашел подходящего юриста, – вспомнил Гийан. – Его отец был обвинен в махинациях при закупке зерна. Единственный из всех, кто получил оправдательный приговор. Поэтому семья сохранила все прежнее имущество, и сын сумел закончить университет.

– А что отец? – спросил Рабода.

– Покончил с собой. Сказал, что не может жить после того, что с ним сделали.

– Да, это подходящий юрист, – сказал Рабода. – Свяжись с ним, только осторожно…

* * *

Первый взлом сетевой газеты они произвели через одиннадцать лет после первого неурожая. Вместо обширного блока рекламы в газете неожиданно появилась информационная заметка: те самые метеосводки, на основании которых Риха Рабода сделал свои первые выводы.

Спустя неделю появились рекомендации. Они касались не общих предметов, а вполне конкретных и были обращены к сотрудникам определенных фирм.

Гийан, особенно поначалу, предлагал для публикации зажигательные тексты – из таких, что пишут темной, жгучей кровью бурлящих вен; но Рабода предпочитал колонки цифр с краткими сухими комментариями. Так были обнародованы десятки банковских счетов и названы суммы прибыли, которую получали поименно названные господа, задержавшие зарплату рабочим. Господа были сплошь свои, овелэйцы; из Стенванэ деньги приходили как раз довольно регулярно – поскольку речь шла о суммах совершенно незначительных.

В разразившийся скандал Стенванэ не вмешивалась. Несколько заказных убийств никого не удивили и раскрыты не были. Задержки зарплаты сократились до дня-двух, а то и вовсе прекратились, и не только на названных предприятиях, но и вообще практически повсеместно.

Приблизительно месяц взломщики молчали. Неосведомленные предприниматели и владельцы торговых компаний начали уже предполагать, что информаторов выследили и арестовали, положив тем самым предел их деятельности; однако через месяц бездействия появился новый совет, и касался он сахара.

Это был небольшой шедевр Оале Найу. Она работала в порту, на разгрузке пароходов, приходивших с другого конца континента. Там тоже обстояло не слишком хорошо, но, по крайней мере, засилие Стенванэ ощущалось не столь остро. Или так только казалось – потому что это было далеко.

Став тальманом, Оале Найу поначалу всему удивлялась. Ей едва исполнилось двадцать лет, и она была такой хрупкой, что у некоторых мужчин при виде ее на глазах выступали слезы. Свои негустые пепельные волосы она заплетала в тонкие косицы и укладывала их вокруг головы в сложное плетение. Она одевалась в рабочий комбинезон и бухающие сапоги. В таком виде она ходила и на работе, и по улицам. И только собираясь к учителю она наряжалась в старое шелковое платье своей матери, отчего все соседи единодушно пришли к выводу, что Оале, во-первых, гордячка, а во-вторых, у нее есть тайный любовник.

С работой ей помог дальний родственник, предупредив, что будет тяжело. Она тотчас согласилась. Ей думалось так: сейчас она как будто законсервируется, точно прервет на время свою жизнь, заработает много-много денег – и уж потом начнет жить.

С первого же шага в порту ее поразила упитанность сдохших крыс и кошек. Эти твари, сбитые погрузчиками, пришибленные палкой или подстреленные, попались ей, как нарочно, четыре раза. Один раз все выглядело так, будто кошка гналась за крысой – и обе пали в процессе погони. Птицы тяжело ходили по рассыпанному зерну и скучая клевали его.

– Тальман! – надрывался какой-то щуплый человечек, утопающий в своей жесткой робе. – Тальман!

– Это я, – тихо сказала Оале Найу, подходя к нему.

Он подышал еще немного, а затем уставил на нее веселые, очень блестящие глазки. Веселье, которое рвалось из них, было хмельное, и злоба, таившаяся в самой их глубине, тоже была пьяная.

– Что, ты? – переспросил он. – А… Ну, идем. Новенькая? Тальмана здесь плохо задерживаются. Идем.

Они остановились возле горы контейнеров. Сидевшие поблизости мужчины – горы натруженного мяса – что-то жевали и лениво сплевывали на сапоги, себе и соседям.

– Все, начали, начали, – бодро сказал человечек и заплясал на месте. От этой его пляски сами собой отпали крышки контейнеров, и наружу явились мешки, проросшие толстыми зеленоватыми стеблями.

Руки в рукавицах обхватили первый мешок поперек живота, точно толстую женщину, и потянули. Послышался громкий, недовольный треск – побеги рвались, позволяя мешкам разделиться. На погрузчик хлопнулась бесформенная вонючая жаба.

– Боже! – сказала Оале Найу, вынимая планшетку. Ее тонкие пальцы невольно ежились на ветру. – Что это? Как это записывать?

Огромный здоровяк, обтирая рукавицы о свои штаны, приблизился к Оале и добродушно молвил:

– Пишите просто, барышня: дерьмо.

Оале робко, меленькими шажками, подошла к погрузчику и заглянула на него, вытягивая шею. Жаба лежала там, и с ее углов что-то капало на причал.

– И впрямь дерьмо, – вздохнула Оале, открывая на планшетке чистое окошко.

После этого работа пошла легче. Сгнившие овощи были отправлены заказчику. Представитель заказчика взволнованно бегал по причалу всю половину дня и кричал в свое переговорное устройство:

– Удобрения? А они не отравят поле?

Потом он куда-то исчез.

На самом дне контейнера нашлась книжка. Бумажная книжка, тоненькая, сшитая из десятка листков. Ее отскребли от стенок, прополоскали в гаванской воде и, держа за уголок, как полуутопленного котенка, преподнесли новенькой тальманше.

– Как она сюда попала? – удивилась Оале.

Она взяла книжку в обе ладони, разгладила. Это были какие-то старые стихи, о природе, погоде и тонких, переменчивых настроениях лирического героя. Такие дарили детям при начале обучения в школе. Очень давно.

– Это, барышня, останется навечно загадкой, – изрек грузчик, которому выпало подать новенькой тальманше подношение.

Оале Найу улыбнулась.

Не жить не получалось.

Она мертво спала после смены и отсиживалась дома, как в берлоге, когда ей выпадали выходные. Она заучивала наизусть стихи из книжки для первоклассников – про снег, про рыжих собак на лугу с рыжими цветами, про горы, что рассекают облака, точно шелковые платки, и про шелковые платки, улетающие на самое дно горячего ущелья. Она не тратила свои деньги, а складывала их в коробку.

Затем ей вдруг пришло на ум, что она давно не навещала старого школьного учителя, с которым когда-то, давным-давно, они построили самый лучший за всю историю школы воздушный замок. И Оале Найу нашла шелковое платье своей матери и присвоила его, а затем вышла из дома. Подходящей обуви у нее не было, поэтому она пошла босиком, хотя было уже довольно прохладно, и мостовая покусывала ее за пятки.

Но прежний дом Рабоды стоял заколоченный.

Оале Найу испугалась. Она оглянулась по сторонам несколько раз, как будто ожидала увидеть нечто. Пусть оно будет страшное, лишь бы объяснило ей бесплодную пустоту дома. Но поблизости ничего не оказалось. Только люди, бесполезно идущие по тротуару, только птицы на облетевшем дереве, и листья, которые опять, впервые почти за десяток лет, начали собирать в кучи, чтобы потом сжечь и наполнить воздух домашним запахом недавно растопленной печки.

Оале Найу повернулась и быстро пошла прочь. Из всех одноклассников она не потеряла из виду только Изу Тагана, но Иза – далеко, на своих лесозаготовках. Поэтому она побежала к матери Тагана, которая тоже жила неподалеку.

Мать Тагана обветшала и, казалось, готова была вот-вот превратиться в паутинку. Оале поцеловала ей руку и вежливо сказала, что та хорошо выглядит.

– Ты хочешь знать, как найти моего сына, – сказала женщина, с каждой минутой становясь все более старой.

– Возможно, ему известно, где находится наш учитель, Риха Рабода, – отозвалась Оале Найу. – Мне было неловко расспрашивать об этом соседей.

– И впрямь, неловко, – сказала мать Тагана. Теперь она выглядела такой древней, что Оале испугалась – не рассыпалась бы ее собеседница в прах. – Но я могу сообщить тебе его новый адрес. Говорят, теперь он разбогател, потому что работает на очень хорошую торговую компанию. На стенванэйскую компанию. Ему очень повезло, Рихе Рабоде. Да, ему повезло.

Оале Найу хотела было уйти, но мать Тагана уже совала ей в руки клочок жесткой прозрачной ткани, на которой был нацарапан новый адрес учителя Рабоды.

– Спасибо, госпожа, – сказала Оале Найу. Она уронила лоскуток, чтобы не ходить к человеку, который теперь работает в хорошей стенванэйской торговой компании, но лоскут упал буквами вверх, и они, начерченные выразительно и густо, сами собой проникли в ее сознание. Оале выбежала на улицу.

Она принялась одиноко бродить по улицам. У нее был свободный день, а она даже не знала, на что растранжирить досуг. Город, который прежде был верным ее собеседником, теперь молчал – как будто вывески залепили ему и рот, и глаза. Только деревья иногда еще встречались знакомые, но многие из них были спилены. А затем Оале увидела дом, в который не хотела идти. Первое, что она узнала, был почерк на адресной табличке. Тот же самый, что на лоскутке, который выбросила Оале, – с угловатыми, сильными росчерками без утолщений и утончений.

Особнячок с толстенькими, как пирожки, башенками по углам верхнего этажа, кутался в кудрявую шаль вьющихся растений, а в оконцах видны были махровые шторы без всяких узоров.

Оале подошла к двери и решительно позвонила. Ей открыл молодой человек с длинной одежде, полы которой волочились, как будто отстали от пяток и теперь тщетно пытались догнать их. Он был в мягкой домашней обуви без носов, и на пальцах его ног поблескивали кольца. Блестели и длинные, беспорядочно разбросанные по одежде волосы.

– Оале Найу! – вскричал он и потянулся к ней руками, чтобы она не вздумала убежать.

Оале тряхнула головой. Красавец, улыбавшийся ей в полумраке прихожей, смазался, мелькнуло совсем другое лицо – отрешенное, устремленное на экран монитора.

– Гийан, – вздохнула она. – Ну надо же! А где господин Рабода?

– В гостиной. Пьет теплый отвар. Кажется. Или читает. У него завтра демонстрация новой концепции…

Недавно их учитель закончил разработку дизайна той самой прозрачной, как бы несуществующей посуды, которая чуть позже войдет в большую моду и начнет изготавливаться в десятках стран на трех или четырех планетах. Идея динамической пустоты воплощалась в этом первом сервизе с максимальной простотой. Рабода составлял текст доклада, который намеревался прочитать перед советом директоров фирмы. Его доклады всегда были краткими и конкретными и потому пользовались неизменным вниманием.

Оале вошла и остановилась сразу за порогом.

– Здравствуйте, господин Рабода, – проговорила она. – Я хотела навестить вас, потому что у меня теперь есть работа, за которую неплохо платят, но, как вижу, моя помощь вам больше не нужна.

Она чуть отодвинулась к выходу, желая поскорее покинуть этот богатый дом, но Гийан, стоявший в дверном проеме, раскинув руки и держась за косяки, помешал ей.

– Войди и сядь, Оале, – сказал Риха Рабода. – Твоя помощь нужна мне теперь больше, чем прежде. Для начала расскажи мне, где ты работаешь…

* * *

В порту Оале не столько работала, сколько жила. Там происходило то основное, что заполняло ее жизнь. Боль, впечатления, даже друзья.

– Болезнь и немного мечты – вот и все, чего мне не хватает, – говорила она, и никто не понимал ее.

В порту болели многие, но это был не повод не выходить на работу.

В порту было весело и сытно.

И еще там постоянно дул ветер. С развязностью пьяного докера он вваливался с моря и приносил запахи нагретых металлов, прогорклого масла, древесины, гнили, слежавшихся рулонов материи, оплавленного пластика, рыбы, йода, опасности.

При разгрузке рефрижератора докеры обнаружили там собаку. Собака страшно исхудала – попытка грызть намертво замороженные туши большим успехом не увенчалась; ее шерсть была покрыта инеем, мокрые обвисшие бока сотрясал кашель, а глаза косили виновато.

– Эй, Найу! Найу! Тальман! – прокричали из «ямы». – Иди сюда!

Оале Найу, с загрубевшим на ветру голосом, с шелушащимся лицом, заглянула в трюм.

Холодильник уже отключили, люди работали в теплой одежде и специальных рукавицах, но сапоги у многих оставались прежние, громоздкие и холодные.

– Что там? – спросила Оале, и изо рта у нее изошел огромный клубок пара. Он медленно размотался и спустился в трюм, где и пропал.

– Держи! – Над палубой появился визжащий, покорно обвисающий комок сырой шерсти.

Оале машинально протянула руки и схватила это – содрогающееся, неприятно-больное, но, несомненно, живое и там, под грязными клочьями, горячее.

Следом за псом выбросилась на палубу чья-то теплая куртка. Оале поскорее завернула пса в одежду и потащила в бытовку. Животное выглядело таким несчастным, что впору завыть, на него глядя, и Оале Найу рассказала ему стихи про рыжую собаку на лугу, где растут рыжие цветы. Пес покаянно вздыхал и все понимал. Он даже слабенько лизнул девушку в кисть руки.

Боже, как он ел! Как он хлебал молоко! Как он визжал, глядя на кусок настоящего хлеба в руках у Оале!

Он ел, и ел, и ел. И толстел, и все меньше кашлял, а к концу недели важно бегал по причалу – рыжий, лоснящийся, с отстриженными колтунами и нахальным, заискивающим взглядом.

Нет, не получалось у Оале Найу «заморозиться» и переждать несколько лет своей работы в порту. Она, как этот пес, почти сразу оттаяла и сделалась общей любимицей.

Ее предупреждали: «Докеры – народ грубый». Ей говорили: «Ты сошла с ума! Соглашаться на ночные смены? Да тебя изнасилуют!» Ее пугали: «Ты больше никогда не сможешь заниматься интеллектуальным трудом!»

Она смотрела на них – на соседок, на одноклассниц, на подруг по походам в лес и в ущелье, на тех, с кем она строила воздушные замки, – и молчала.

Они торговали омолаживающей косметикой и «высококлассной» бижутерией; одна или две промышляли наркотиками и как-то раз предложили ей участие.

«Этот продукт употребляют все, и все равно будут употреблять, что бы ты ни говорила и что бы ни думала об этом так называемая сознательная общественность. Так почему бы, черт возьми, не употреблять, по крайней мере, нечто качественное?»

Оале даже не ответила. Она думала о собаке, бегающей по причалу. О рыжем псе среди рыжих бревен и рыжей ржавчины старых барж. Море пахло аптекой: ранкой на разбитой коленке, которую прижгли и закрыли бактерицидным пластырем. В книгах Оале Найу читала о том, что моряки и космические летчики в чем-то похожи. И ей казалось, что и в космосе должно пахнуть так же, как в порту.

Она перестала видеться с прежними подругами. Эти женщины стали ей отвратительны. И даже на старых голографиях класса Оале замечала теперь: они только притворялись, будто понимают всю значимость воздушных замков, а на самом деле втайне, в самой глубине своей лживой души, всегда лелеяли это предательство, и когда срок настал – сбросили маски, похватали контракты с фирмами и сумки с «продуктом» и изо всех сил, от всего гнилого сердца начали торговать, и втюхивать, и «проводить грамотный менеджмент», и Бог знает что еще вытворять, лишь бы подальше от воздушных замков, от всего, что было по-настоящему важного в их детстве…

Собака между тем сделалась толстой и охотно отзывалась на любые имена. И все это произошло в рекордные сроки.

На территории, где работала бригада Оале, имелось небольшое кафе. Там собирались в обеденный перерыв – жевать и интересно сплетничать: о предстоящих грузах, о сверхурочных, о том, что стоит присмотреться к такому-то парню – поскольку он, кажется, ничего не ворует. Тех, кто не ворует, в порту весьма не любили, и они рисковали в один прекрасный день получить по черепу крюком портального крана.

Два автомата послушно выдавали еду в обмен на жетоны, которые покупались в порту на проходной. Можно было взять настоящее мясо, настоящее кислое молоко, настоящие тушеные овощи; существовали и синтетические аналоги, но у докеров они спросом не пользовались. В те дни грузчики получали много и стабильно, поэтому «натурный» автомат стоял весь заляпанный и захватанный чумазыми ручищами, а «синтет» уныло лоснился чистыми боками.

– А кто это? – спросила Оале у своего соседа по столику.

Он обернулся.

Возле синтетического автомата крутился какой-то злосчастный тип. У него был всего один жетон, и он безуспешно пытался пристроить его в щелку автомата. На незнакомце была поношенная, некогда «приличная» одежда; лицо его выглядело кислым и тоже каким-то заношенным.

– Кажется, представитель заказчика, – сообщил грузчик. – Ну да. Разработчики чего-то там. Им должны прийти два контейнера с оборудованием. Явился, чтобы забрать лично.

Наконец «представитель заказчика» догадался вытащить из щели автомата чей-то смятый жетон, застрявший там с незапамятных времен. Он в сердцах бросил испорченный жетон на пол и быстро опустил свой. Автомат не без высокомерия изверг из себя тарелку и напустил в нее какой-то бесформенной синтетической жижи. Представитель заказчика ухватил ее и плюхнулся за соседний столик. Отрешенно глядя в стену, он отправлял в рот ложку за ложкой – всеми недовольный, погруженный в серьезные, глубокие мысли.

Сосед Оале встал, лениво подгреб ко второму автомату и, расставшись с пятью жетонами, завладел двумя кусками плохо прожаренного мяса.

Пес неожиданно явил себя из-под стола и приблизился танцующей походкой. Его пушистые ляжки вихляли на ходу. Он хорошо знал, для кого берут мясо, если к концу обеда остались жетоны.

– Лопай, бедолага, – ласково сказал докер и погладил его по морде. – Настрадался.

Торопливо вильнув, пес приник к тарелке.

Представитель заказчика посерел. Тяжелые его веки с усилием раздвинулись, вокруг глаз и на скулах проступили крохотные точки пота, и синеватый свет лампы начал в них отражаться. Человек раскрыл рот, затем медленно взялся за грудь…

– Ему плохо! – вскричала Оале.

– Да? – бессердечно переспросил докер. – Не заметил.

И тальманша, подавив естественное желание бежать на помощь страдающему человеку, вернулась на место. А глотающий воздух «представитель заказчика» обвисал на своем стуле напротив лопающего пса и двух портовых рабочих и смотрел на них с презрением и ненавистью.

* * *

– Сахар, – сказала Оале Найу учителю. – Понимаете? Огромный пароход, сверху донизу забитый сахаром в мешках. Мы уже предвкушали, как будем его разгружать. Ребята изумительно умеют воровать сыпучие продукты. Знаете, сколько сахара лезет в маленькую дамскую муфточку, вроде моей? Как-то раз я пронесла через охрану муки для всей бригады.

– Тебя, наверное, очень любят там, Оале, – задумчиво сказал Риха Рабода.

Он раскинулся на своей низкой шелковой тахте, облаченный в красную мягкую одежду с лентами вместо рукавов. Белая рубашка с тесемками у запястий и под горлом была расшита тонкими голубыми цветками.

– Хочешь, я создам модель женской одежды специально для тебя, Оале? – спросил ее учитель. – У меня есть несколько идей.

Оале, в старом платье своей матери, покачала головой.

– Пока все не закончится, я не смогу их носить.

– Это еще очень долго не закончится, Оале, – сказал Риха Рабода. – Ты рискуешь потерять свою молодость. А это не следует делать.

– Я… не трачу денег, – сказала она. – Ну, почти. Только на еду.

– А на что ты собираешься их потратить потом? – удивился учитель. – И когда это «потом», по-твоему, настанет? Ты сможешь это определить?

– Мало ли… Не знаю. Вдруг понадобится? На то, чтобы уехать отсюда. На подкуп властей. На наемных убийц. Все может случиться. Мне спокойнее, когда деньги при мне.

– Один раз они уже обесценились, – задумчиво проговорил Риха Рабода.

– Мои не обесценятся, они в эльбейском банке…

Рабода поменял позу, удобнее устраиваясь на тахте.

– Что ты говорила о сахаре? – напомнил он.

– А, да. Сахар. Вчера ночью мы видели, как его топят в порту. Подтаскивают мешки к борту и выворачивают.

– Может быть, он испорчен? – предположил Рабода.

Оале Найу чуть дернула плечом.

– За кого вы меня принимаете, господин Рабода? Разведка все выяснила в точности. Ребята спрашивали моряков, те подтвердили: высокосортный сахар, очищенный.

– Вероятно, в акватории порта утонул кто-то важный, и теперь верные соратники пытаются сохранить его тело навечно в сиропе, – задумчиво проговорил Риха Рабода. Он был так серьезен, что Оале поначалу даже приняла его слова за чистую монету.

Учитель чуть повернулся и крикнул:

– Гийан!

Гийан появился после долгой возни в соседней комнате и приглушенного бормотания. Очевидно, он сражался с несколькими врагами сразу и в конце концов одолел их и внес, пленных и усмиренных: кувшин с кипящей водой и три чашки, нанизанных на пальцы.

– А, это ты… Привет, Оале! – сказал он.

Оале Найу улыбнулась однокласснику приветливо и чуть отстраненно. Они с Гийаном никогда не были особенно близки, ни в школе, ни потом, но сейчас теплых чувств и не требовалось: довольно было сходства в образе мыслей.

– Запиши-ка кое-что, Гийан, – велел учитель и потянулся к чашке, чтобы согреться. – В порту топят сахар. Как называется пароход?

– «Гермала».

– Ты можешь узнать, кому принадлежит «Гермала»?

– Сделаем, – заверил Гийан.

– Скорее всего, она записана на подставное лицо, – предупредила Оале. И, чуть смутившись, добавила: – Может быть, это все пустое… Вечно мне повсюду чудятся заговоры и злодейские умыслы…

Гийан налил сладкой воды себе в чашку и уселся на полу.

– У нас гостья, – строго напомнил ему Рабода.

Гийан смутился и отдал Оале свою чашку, а себе взял другую.

– Найду я этого гада, который сахар топит, – обещал он. – По всей видимости, грядет обвальное повышение цен.

– Мелочь, конечно, – снова сказала Оале. – Ну, сахар. Ну, цены на него подскочат.

– Может быть, это и мелочь, – возразил учитель, – но смысл ведь не в том, чтобы сделать что-то по-настоящему крупное. Крупных дел больше не будет. Их задача – другая. Унизить.

– Как могут унизить человека цены на сахар? – сказала Оале.

– Ты говоришь это потому, что для тебя ничего не стоит утащить пуд-другой сахара. Ты говоришь это потому, что легко можешь вообще прожить без сахара. А теперь представь себе, что есть такие люди – и их большинство, – которым необходимо, чтобы в доме хранилось все. Припасики. Они побегут в магазины и начнут там давиться, хватать товар и требовать введения строгой учетно-распределительной системы. Потом набьют свои кладовки и удовлетворенно засядут на запасах. И будут знать: пусть хоть весь мир горит огнем – у них-то припрятано. Разве это не унижает?

– Кого? – уточнил Гийан и шумно отхлебнул сладкой воды.

– Хотя бы тех, кто так живет! – резко сказал учитель Рабода. – К чему они приучают себя и своих детей?

– Разве человек не греховен по своей природе? – спросила Оале.

– Да, – ответил Рабода. – Но условия жизни должны быть по возможности таковы, чтобы не позволять греху развиваться. Чтобы грех знал, по крайней мере, свое место. Чтобы человеку не приходилось делать титанических усилий просто ради того, чтобы ничего не украсть.

– И никого не убить, – брякнул Гийан. И пояснил: – Ну, лично мне…

* * *

Ровно через неделю, как только цены на сахар поползли вверх, все электронные газеты вновь вышли со взломом. Имя владельца «Гермалы», номер его банковского счета, имена его партнеров, количество уничтоженного продукта – все было опубликовано без всякой жалости и снисхождения.

Почти одновременно с этим небольшой розничный магазинчик подал в суд на оптовика, который подвел его с поставками сахара. Сумма неполученной прибыли была подсчитана весьма внушительная. Эта сумма исчислялась не от реальных, а от гипотетических цен на сахар.

Адвокат, который вел это дело, оперировал совершенно конкретными цифрами. Он в точности знал, например, какой процент сверхприбыли планировался владельцем «Гермалы».

Отрицать это у поставщика не осталось времени, поскольку одновременно с тем был арестован владелец «Гермалы». Его обвиняли в экологическом преступлении: выброшенный в акваторию порта сахар якобы привел к массовой гибели птиц и рыбы. Правда, доказать связь между сахаром и большим количеством дохлой рыбы, обнаруженной на берегу, не удалось, но кое-какие цифры в ходе процесса прозвучали.

В результате владелец магазинчика получил по суду большую компенсацию. Адвокат сложил в карман солидный гонорар и отправился домой.

До дома он не дошел.

Второй громкий судебный процесс сотрясал воздух несколько месяцев. Несколько раз арестовывали, а затем выпускали ревнивую любовницу погибшего. Делались разноречивые заявления для прессы. А информаторы молчали.

* * *

Иза Таган получил приглашение на праздник в доме господина Рабоды по электронной почте. Уведомление пришло прямо на компьютер конторы.

Таган сидел в своей будке, высоко над вырубкой. Сквозь заплеванный дождями стеклопластик были видны криво обритые поляны. Обрубленные сучья лежали неопрятными кучами, и сквозь них проросла высокая трава – победительная, с красными пышными цветками. Дальше тянулся лес; синеватая в закатном свете листва спокойно отвечала прикосновениям вечернего ветра. Эти деревья будут срублены в следующем месяце. Таган отвел от них глаза.

За ровной полосой леса торчали две трубы – лесоперерабатывающий завод. Он находился на землях, которые некогда принадлежали отцу Тагана, но Иза настолько привык их видеть, что перестал вспоминать об этом.

Он выключил компьютер, сделал отметку в бумажном журнале об окончании рабочей смены и спустился вниз.

Люди кругом уже расходились по домам. Многие жили поблизости, в бараках, предпочитая возвращаться домой раз в году, на время отпуска. Некоторые выписали семьи к себе и развели настоящее хозяйство за коленкоровыми занавесками. Прямо на земляном полу, выросли, точно грибы, кривоногие плитки, расплодилась посуда, начались кипячения, стирки и тихий плач по ночам.

Иза жил в таком бараке, в лучшей комнате – угловой. Соседи были у него только справа и через коридор. Риха Рабода присылал ему книги прямо на компьютер конторы. Таган даже скопировал один или два текста себе на планшетку, а все остальные попросту стер. Он и эти-то два скопированных прочитать не мог. Иногда читывал газету. Ее, впрочем, читали все.

Опубликованный там информаторами совет не покупать сахар – подождать, пока ситуация изменится и цена стабилизируется, – широко обсуждался в бараке. Естественно, большинство идею не поддерживало – теоретически. Практически сахара в лесодобывающем поселке все равно не было.

Иза Таган в таких обсуждениях обычно не участвовал. Молча сидел в углу над стаканом с синтетическим пойлом, которое именовалось «горячительным». На него выдавался один жетон в конце смены. Вечерами на эти жетоны велась ожесточенная игра.

С адвокатом, которого застрелили прямо на пороге его собственного дома, Таган был едва знаком. Риха Рабода предпочитал не сводить между собой людей. Тем не менее двух мимолетных встреч Тагану хватило, чтобы запомнить этого человека: изящно одетого, оживленного, самодовольного. Когда он ушел, оставив в комнате запах очень дорогих благовоний, точно кокетливая женщина, желающая, чтобы о ней помнили, Иза Таган поморщился.

– Какой…

– Не ошибись, – быстро остановил его Риха Рабода. – Он нам помогает.

– Зачем?

И Таган пожал плечами.

– Затем, что это доставляет ему удовольствие, – сказал Риха Рабода. – Он умен, получил хорошее образование. Богат. Ему нравится испытывать чувство удовлетворенной справедливости.

Таган упрямо проговорил:

– Мне бы тоже оно понравилось, будь я богат и хорошо образован.

– Все впереди, – неопределенно пообещал Риха Рабода.

И тогда Иза Таган в первый и единственный раз вышел из себя. Он закричал:

– Не надо лгать, господин Рабода! Не надо! Все позади! По крайней мере, у меня! Теперь я понимаю, для чего нужна такая нелепость, как счастливое детство! Для того, чтобы человек успел побывать счастливым! Потому что потом у него все равно все отнимут… А ребенок может быть счастлив даже на помойке. У нас в бараках много счастливых детей. Они просто еще не знают, как им не повезло.

Рабода взял его за руки, потянул, заставляя сесть в кресло, потому что Иза Таган уже рвался к выходу.

– Ты неправ, – тихо сказал учитель. – С какого-то момента человек возвращается к первозданному, детскому состоянию… И лучше, чтобы это произошло как можно раньше.

– Впадает в старческое слабоумие, вы это хотели сказать, – огрызнулся Таган. Он вдруг почувствовал, что слабеет. У него больше не было сил ни злиться, ни сопротивляться. Ему хотелось выпить.

Риха Рабода сказал:

– Вот и хорошо. Я хотел угостить тебя настоящим вином. Мне как раз гость подарил. Тот, который так тебе не понравился.

И Таган, давясь, пил действительно хорошее вино, принесенное преуспевающим адвокатом, и с каждым глотком ему становилось все тяжелее. Наконец он кое-как распрощался с учителем и ушел.

И вот теперь адвокат мертв, его любовница, застрелившая его из ревности, сидит в тюрьме в ожидании приговора, а Иза Таган сейчас отправится к начальству и попросит три дня отпуска, чтобы съездить на встречу одноклассников, созываемую в честь десятилетия окончания школы.

Иза Таган надел свой лучший костюм и обнаружил, что эта одежда сидит на нем отвратительно. Как будто он украл ее. Она отказывалась облегать плечи, она торчала и топорщилась, она морщилась и мялась неуместными складками. Он несколько раз сердито одернул ее, обвязался поясом кое-как и сказал своему отражению в мутном зеркале – единственное на всех, оно висело у вахты барака:

– Попрощайся с дядей.

И чужой человек в зеркале криво повел плечами и скорчил неприятную гримасу.

Незнакомец с отвратительной плебейской походкой, чужак, забывший, что такое книги, мелкий конторский служащий, самая отвратительная порода людишек, – Иза Таган явился в изысканный дом Рихи Рабоды, когда там еще почти никого не было.

Ему открыл Гийан. Считалось, что Гийан живет у Рабоды в качестве прислуги. Отчасти так оно и было.

Гийан золотоволосый. Гийан в золотисто-зеленых просторных одеждах с незвенящими колокольчиками по всему подолу и рукавам. Гийан лукавый, с улыбкой, дремлющей в углах губ.

Иза надвинулся прямо на него, неуклюжий, хамоватый.

Гийан глянул на него с пониманием – но и это понимание было Тагану неприятно.

Гийан сказал:

– Ты сядь. Осмотрись пока, а я принесу тебе горячего. Хочешь – с настоящим медом? У нас даже это есть! Сахар-то мы не покупаем…

Иза Таган примерился к невысокому креслу и сумел расположиться в нем. А Гийан заскользил по полам, скрылся за дверью, вернулся с подносом, подкатил столик с ограждением в форме приподнятых, как бы готовых укусить, морских волн.

За ограждением, на гладкой столешнице, робко звякали стаканчики и кувшин.

Переход от убожества к роскоши воспринимался Таганом как нечто страшное. Его глаза, до сих пор заполненные видением тупых физиономий, убитых деревьев, грязного, рваного дыма на горизонте и кривобоких строений, отказывались от матовой бледности резной кости, от смуглой полировки благородной древесины, от мягких драпировок и пушистых подушек. Красивые вещи причиняли боль – такую сильную, что впору заломить руки и расчертить себе лицо ногтями.

Таган просто сидел и смотрел. Напиток остывал в кувшине, а Таган все не мог двинуться. То, что он видел, казалось несуществующим, нереальным. Его одноклассник Гийан молча сидел рядом, устроившись прямо на полу. Наконец они встретились глазами, и Гийан улыбнулся.

– Невероятно выглядит, правда? – тихонько проговорил он. – Мне тоже так показалось, когда господин Рабода меня забрал сюда. Знаешь, Таган, он мог устроиться так гораздо раньше. Но не хотел. Только когда ему понадобились большие деньги. Он удивительный человек.

– В последний раз, когда мы виделись, я нагрубил ему, – сказал Таган, вздыхая. Он начинал оживать. Протянул руку, взял чашку. Гийан тотчас наполнил ее.

– Ему почти все грубили, – сказал Гийан успокаивающе. – Это ничего не значит.

– Кто еще придет? – спросил Иза.

– Будут человек пятнадцать. Из нашего класса – девять или десять… Я точно не помню.

Иза Таган устало зевнул, выпил горячего и сказал зачем-то:

– У нас вчера рабочего лазерной пилой покалечило…

– А, – сказал Гийан. И дернул носом в знак сочувствия.

В этот момент пришла Оале Найу. В платье, рабочей куртке и жутких сапожищах. Сапожищи она бросила в прихожей, накрыла их курткой и на легких носочках вбежала в комнату. Оале показалась Тагану такой же несуществующей, как вся прочая красота.

– Иза! – воскликнула она. – Как хорошо!

«Что хорошо?» – подумал он тупо.

Невесомые руки огладили его виски, шелковистые губы коснулись его щеки, и вдруг он вспомнил, как задел его по этому же самому участку кожи тот улетающий ввысь лоскуток ткани. Сколько раз с тех пор поменялся кожный покров у него на щеке? Но вот надо же – каждая клетка, прежде чем состариться и отмереть, успевала передать той, что созревала ей на смену, память о том прикосновении. И когда миг настал – все разом воспряло и вспомнилось.

И тотчас окружающая красота перестала быть чужой и несуществующей; странный, неприятный незнакомец, которым ощущал себя Иза, осыпался, точно короста, – и под грубой оболочкой обнаружился истинный Таган, одноклассник Оале и Гийана, один из лучших учеников Рихи Рабоды.

«Так вот для чего все это было нужно», – подумал он, теперь уже с совершенно ясной головой. И схватил Оале за талию, так что она пискнула и сказала очень грубым голосом, подражая кому-то, кто явно был ей очень симпатичен:

– Убери пассатижи!

Чуть погодя в гостиную вошел Риха Рабода – в развевающемся, пестром, очень богатом. Он шел быстро, широко, разводя заранее руки, и ученики бросились к нему. Неожиданно сильными пальцами он взял их за плечи, чуть встряхнул и отпустил.

– Отлично! – проговорил он, завершая свое энергичное приветствие, и Иза Таган поразился тому, какой молодой у него голос.

Рабода опустился на полудиванчик, и Гийан подал подушку ему под локоть. Глянув на Тагана, Риха Рабода негромко произнес:

– Если у тебя есть ко мне вопрос, задай его прямо сейчас, потому что потом будет неудобно. Все-таки – встреча моих учеников. Будем болтать о разной ерунде.

– Адвоката убила его любовница? – спросил Таган.

– Нет, конечно… Завтра или послезавтра кое-что об этом появится в газете.

– Я хотел сказать… Мне жаль, что я так грубо отзывался об этом человеке, – вымолвил Иза Таган. – Он выглядел слишком благополучным.

– Как я? – осведомился Риха Рабода.

Таган покачал головой.

– В вашей роскоши есть что-то убийственное, господин Рабода. Вы как будто нарочно развели эту чрезмерность… Как будто поливаете и удобряете цветы на болоте. Это опасно.

– Отчасти ты прав, – согласился Рабода.

– Уверен, что я прав! – горячо продолжал Таган. – Чем вы занимаетесь? Взламываете сетевые газеты, даете людям советы – как сберечь деньги, как не сдохнуть? Можно поступить еще проще. Начните печатать рекомендации по убранству именинных тортов или по украшению церемониальных одежд… Это тоже облегчит им жизнь. И будет, кстати, не так опасно.

– О чем ты? – подобрался вдруг Гийан Галаваца.

– Я? – Таган резко повернулся в его сторону. – Да о том, что никому это не интересно! Ну, обокрали кого-то. Ну, довели до самоубийства честного человека. Ну, застрелили адвоката, который выигрывал процессы… Нашим рабочим, например, до этого дела нет. Был бы сахар – покупали бы сахар. Просто его у нас не продают. Не завезли.

– Ты знаешь что? – вполголоса начал Гийан, но господин Рабода коснулся его руки и заставил замолчать.

– Нет, Гийан, он отчасти прав. Все наши разоблачения имели смысл год-два назад, а сейчас они превратились в рутину и скуку. Но свое дело взломанные газеты сделали.

– Сберегли два-три семейных состояния? – поинтересовался Таган.

– Отнюдь, – заявил учитель. – Недавно ко мне заходил один человек. Отец моего ученика. Из теперешних. Самый обычный ребенок, но безнадежно испорченный непрерывными изменениями идеалов и учебных планов. Ему просто не повезло, бедному. Как и многим другим. Его отец пытался дать мне взятку. Он хотел устроить сына в военную академию, но туда, как нетрудно догадаться, не берут тех, кто плохо закончил школу…

Иза поморщился.

– Не удивлюсь, господин Рабода, что вы охотно приняли деньги. Ради общего дела – и все такое.

– Именно! – обрадовался чему-то Рабода. – Я согласился на взятку. Но сначала мы как следует поговорили…

Он быстро огляделся в комнате, как будто ожидал увидеть там кого-то еще, кроме трех своих учеников.

– Думаю, настало время, когда нам потребуется оружие. Все деньги, какие возможно, переводим на несколько счетов в эльбейских банках. На имя Оале Найу.

– Почему? – спросила она.

– Потому что у тебя уже есть счет в эльбейском банке, не так ли?

– Я не понял, – проговорил Иза Таган медленно, – при чем тут оружие? Какое отношение оно имеет к нашей деятельности?

– Пока – никакого, – весело ответил учитель, – но когда мы его купим – то самое прямое. Естественно, покупать следует не здесь. И даже не на Овелэ. Где-нибудь на другой планете. Там же хорошо бы нанять десяток человек, разбирающихся в тактике. Отец моего двоечника – заместитель военного министра. Очень хороший офицер. Кстати, Таган, он помнит твою витую колонну…

* * *

На празднике никаких важных разговоров, естественно, не велось. Скоро пришли еще трое одноклассников, потом бывшие ученики из параллельного класса и один – учившийся классом младше, Оденпа – он работал уборщиком в крупной фирме, имевшей смешанное стенванэйско-овелэйское управление. Фирма изготавливала компьютеры самых разных конфигураций. Оденпа появлялся в доме Рабоды почти каждую неделю, принося длинные списки – целыми днями он следил за тем, кто приезжал в главную контору фирмы и как долго там задерживался. Гийан страдальчески морщился всякий раз, когда его видел.

«Страшный дурак», – шепнул он Оале, прежде чем ответить на приветствие Оденпы.

«Но полезный и добросердечный», – ободрительно прошептала она в ответ.

Оденпа почти тотчас повис на Гийане и, умоляя о чем-то, потащил в рабочую комнату, туда, где стоял компьютер.

Один из одноклассников явился с женой. Он обзавелся семьей сразу же после окончания школы и всегда ходил с супругой, так что в конце концов эта молодая женщина тоже стала восприниматься как одна из их класса.

Сразу отовсюду, изливаясь из стен, текла музыка – сперва для созерцания и размышления, затем более веселая, сопутствующая хорошей трапезе, а после – разудалая, для танцев. Риха Рабода, строгий учитель, некогда не одобрявший модных мелодий, под которые плясали его ученики в год окончания школы, сейчас нарочно заполнил свой дом тем самым танцулечным бряканьем, что десять лет назад считал отвратительным и недостойным изысканного человека.

– То, что звучало пошло десять лет назад, в наше время – верх утонченности, – объяснил он Оале Найу, когда та, смеясь, повернула к нему блестящее, подкрашенное розовой пудрой лицо.

Но, разумеется, истинная цель учителя была в другом. Запахи и популярная музыка – ничто другое не способно так вернуть человека в прошлое. Музыка-однодневка, музыка, живущая только один сезон и умирающая вместе с выпускным балом очередного класса – несмываемая маркерная отметка времени.

И они послушно вернулись в тот год, припоминая, кто в кого был влюблен и кто тайно плакал, сминая цветы и ломая высушенные крылья бабочек на своих праздничных одеждах.

– Боже! – смеялся Иза Таган. – А мне-то что делать? Я в тот вечер страшно напился и заснул в кустах.

Гийан тотчас вскочил, взметнув рукавами в воздухе – точно два разноцветных потока листьев пустил в столбы теплого воздуха, – и подал ему узенький кувшинчик, откуда сладко и заманчиво тянуло вином.

– Напейся! Напейся, Таган! – сказал он.

И Таган взял кувшинчик так осторожно, словно боялся передавить ему горло.

«Странно, – думал он, – были ведь у меня в классе друзья, и они казались самыми близкими, но теперь их нет, а остались только те, с кем и не дружил-то особо… Разве что Оале Найу. Но даже ее я как следует раньше не знал. Самые неожиданные незнакомцы – одноклассники. Считаешь, что изведал их вдоль и поперек, а на самом деле все эти годы ты изучал только одного себя, а про них как ничего не знал, так ничего и не знаешь. Кто этот Оденпа? Что я могу рассказать о Гийане? О других? Нет, Гийан прав, мне лучше напиться, как я сделал в тот вечер…»

И он осторожно влил себе в горло густую, теплую каплю сладчайшего вина, и она растворилась в его теле, претворяя воспоминания в печаль, а печаль – в нежные сумерки.

* * *

– Гийан не вернулся, – сказал учитель Риха Рабода, открывая дверь Оале и Тагану, которые встретились за квартал от его дома.

Таган уволился из лесозаготовительной компании за два дня до этого и вернулся в дом своей матери. Никогда прежде он не чувствовал так остро, что жизнь проходит, что один год не бывает похожим на другой, что все переменится, и раз, и другой, и третий, и одна из перемен не будет к худшему. Он вдруг перестал воспринимать свою земную участь как нечто самоценное, ради чего стоит неустанно трудиться и к чему следует относиться с предельной серьезностью. Поэтому и уволился. Заработанных денег хватит, чтобы прожить с полгода, а потом можно будет устроиться на работу еще куда-нибудь.

И то, что по дороге к учителю он повстречал Оале, входило в число дежурных чудес, которыми теперь была полна его необязательная, нестрогая жизнь, поэтому он даже не удивился. Просто взял ее за руку, и они отправились дальше вдвоем.

Но Риха Рабода открыл им дверь сам, и это было плохим признаком. Лицо учителя выглядело спокойным, а глаза он держал закрытыми, чтобы спрятать там смертельную тревогу. И голос Рабоды тоже прозвучал ровно.

– Гийан не вернулся.

Рука Изы напряглась и застыла в ладони Оале Найу. Иза Таган знал: если кто-то не вернулся домой, значит, он умер.

Они вошли в дом и затворили за собой дверь.

* * *

После этого времени вообще почти не осталось. Только что его было навалом – и вдруг оно разом иссякло.

Размахивая рукавами и лентами в коротко стриженных седых волосах, Риха Рабода метался по комнате и выкладывал перед Таганом планшетки, микродиски, флэшки и чипы – все, на чем ему приносили информацию.

– Суй это в компьютер! – приказывал он. – На еще! Бери! И еще эту!

– Эта – моя, – сказал Таган, взяв маленькую планшетку, свой дневник, куда он записывал все, что видел и слышал и куда копировал накладные и расчетные ведомости.

– Свою тоже, никаких поблажек – никому! – распорядился Риха Рабода.

– Что мы должны обнаружить? – спросила Оале Найу тихо. Она искала глазами святые образа – чтобы молиться, но не находила их. По всей видимости, учитель не выставлял их напоказ. Это не гармонировало бы с имиджем преуспевающего модельера и консультанта богатой компании.

– Вирус! – рявкнул учитель. – Ваш безмозглый друг, этот болван Гийан Галаваца, мне объяснял кое-что… Если кто-то захочет, чтобы нас выследили, можно заслать к нам некий вирус. По следу этой твари легко разобраться, откуда пришла информация на взломанные газеты. В последнее время следовало уже прекращать эти взломы. Но он не мог не сообщить истинных причин смерти нашего адвоката… Дурак! Дурак! – Рабода дернул себя за ленту, стягивающую прядь волос у виска, и даже вскрикнул от боли. – Боже, ну кому это нужно – узнать, кто на самом деле убил молодого, умного, преуспевающего и честного человека? Ну – убили и убили… Туда ему и дорога, если он такой честный…

– Как он хоть выглядит? – спросил Таган, включая компьютер.

– Адвокат?

– Вирус!

– Откуда я знаю! Должна быть посторонняя программа! Ищите!

– Как Гийан мог не отследить постороннюю программу? – удивилась Оале Найу. – Он разбирается в этом лучше, чем любой из нас…

– Гийан мог вообще не знать… Я сам иногда давал информацию… Без него. Включал компьютер и переписывал…

– Так сведения об адвокате дали именно вы? – спросила Оале Найу.

– Нет, об адвокате – он, – Рабода нервно замахал руками. – Какая разница!

– Господин Рабода, – Таган повернулся к учителю от компьютера и пристально посмотрел на него, – это важно, потому что облегчит нам поиски.

– Этот гад мог вообще сунуть программу, когда никого из нас в комнате не было… Проверяй все, слышишь меня? Все! Никаких поблажек! Никаких любимчиков!

Рабода весь дрожал. Голос его звучал твердо, и глаза по-прежнему прятались в густой тени век, но длинные ленты на одежде встряхивались и шевелились. Оале сказала:

– Я уложу вас на тахту, господин Рабода. И подам горячего питья. Какого вы хотели бы? С красными ягодами, верно?

Рабода позволил себя увести, но и лежа на тахте, то и дело подскакивал и выкрикивал:

– Но ведь это не Рикина? И не Лазава? И не…

– Нет, – сказал наконец Иза Таган. – И не я. И не Оале Найу. Программу-индикатор подсунул некто, связанный с изготовлением и торговлей искусственным интеллектом…

– Ты уверен? – подал голос Риха Рабода.

– Нет, – сказал Таган.

– А я уверен! – закричал Рабода. Теперь глаза его распахнулись, и страх, вырвавшийся из них, заполнил комнату. – Это он, гадина! Лез в друзья… Надо было его сразу выгнать. А теперь Гийан не вернулся. Думайте.

– О чем? – решилась спросить Оале.

– Думайте, как быть.

– Назовите имя, – сказал Таган. – Тогда я буду думать.

– Оденпа, – сказал учитель. Он лег на спину, вытянул руки вдоль тела и закрыл глаза. – Его имя – Оденпа. А сейчас я намерен спать. Убирайтесь вон. Немедленно! Придете сюда вечером – оба. Из своих домов ничего с собой не берите, чтобы осталась иллюзия вашего скорого возвращения. На самом деле вы не вернетесь туда больше никогда. Поняли? Скажите – вы поняли?

– А моя мать? – спросил Таган.

– Я переправлю ее в безопасное место. Найду себе любовницу, сниму для нее квартиру. Твою мать устрою там экономкой. Об этом не волнуйся.

Оале тихонько подхватила Тагана под локоть, и они покинули роскошный дом Рабоды. «Жаль красоты», – подумал Таган.

* * *

Оденпа шел к себе усталой походкой много потрудившегося человека. Он проходил по этой улице каждый вечер. Любая тень, которую он улавливал краем глаза, была ему здесь знакома.

Поэтому он и заметил, что за ним идут. Он не стал прибавлять шагу. Тот, у кого совесть чиста, не прибавляет шагу.

А те двое быстро настигали его. Внезапно он испытал облегчение. Не двое – всего одна. И не просто «одна» – это была Оале Найу, хрупкая девушка с тонкими, как травинки, руками.

Оденпа остановился.

– Оале, – сказал он протяжно, как будто готовился запеть.

Она поморщилась. Собственное имя, исходящее из синеватых, чуть сморщенных губ Оденпы, показалось ей неприятным. Она сказала:

– Гийан Галаваца не вернулся домой.

– Наверное, застрял где-нибудь, – предположил Оденпа. – Тебя это беспокоит? Он твой парень?

– Меня это беспокоит, – подтвердила она. – А тебя нет?

– Может быть, у него есть другая? – спросил Оденпа. – Такое приходило тебе на ум?

Кто-то подошел сзади и ударил Оденпу ножом. Удар пришелся немного выше сердца. Оденпа сперва даже не понял, что произошло.

Прямо в ухо Оденпе негромкий мужской голос проговорил:

– Это ты подсунул ему вирус?

Оденпа хотел закричать, потому что неожиданно ему стало очень больно, но Оале, обмотав себе руку платком, зажала ему рот. Она и тот, невидимый, сзади, стиснули его между своими телами. Невидимка выдернул нож и всадил его снова. Ему показалось, что он распорол тугую синтепоновую подушку.

Оденпа навалился на Оале, которая удержалась на ногах только потому, что опиралась спиной о дерево, и успел еще ощутить прикосновение ее маленькой груди.

Потом убийца освободил свой нож, а Оале – свой платок, и они быстро ушли.

* * *

Много месяцев спустя, поглощенный темным трюмом чужого корабля, и еще позже, ночуя по задворкам чумазых пивных и помоек, нелегальный эмигрант с Овелэ Иза Таган вспоминал тот вечер в доме Рихи Рабоды и удивлялся тому, как все устроил учитель. Ничто в том, что он делал, не было случайным, все обладало протяженностью в будущем. Риха Рабода как будто накормил их красотой впрок, чтобы они с Оале Найу не погибли в мире, где красоты не будет вовсе.

Он ждал их у себя дома тем вечером, после убийства Оденпы. Дверь не была заперта, и они вошли в полутемную прихожую, а оттуда проникли в гостиную и остановились на пороге.

Комната была наполнена темнотой. Это была живая, подвижная темнота, она могла разговаривать. На полу, на низких столиках, на специальных подставках – везде, на разной высоте, были расставлены плошки с чистой водой, а под потолком медленно покачивались светящиеся шары, очень маленькие, спокойные, – всего три или четыре. Пока молодые люди не вошли, они висели на месте, но при появлении их шары начали шевелиться. Они улавливали малейшее изменение в температуре. Их свет отражался в чашах, дробился, перетекал из одной в другую и вдруг пропадал, когда шар замирал над точкой, где не было воды.

Риха Рабода, в просторном белом одеянии из плотного шелка, сидел на низкой тахте, разложив руки в необъятных рукавах – как это делают ленивые женщины. Свет парящих в воздухе шаров скользил по складкам его одежды и блестел при соприкосновении с нею даже ярче, чем над водой.

– Он сознался? – спросил учитель.

– Да, – сказал Иза Таган.

Риха Рабода чуть шевельнулся.

– Как? – снова спросил он.

Иза Таган ответил:

– Он умер.

Один из шаров вдруг метнулся, и его свет молнией пронесся по всем чашам. Затем все успокоилось и снова началось это мерное плавание в воздухе сгустков света.

Риха Рабода приказал:

– Садитесь, куда хотите.

Он смотрел в темноту, улавливая движение: эти двое детей устраивались на полу – чуть в стороне друг от друга, но все же так, чтобы при случае можно было соприкоснуться руками. Та часть души Рихи Рабоды, что любила Тагана и Оале Найу, блаженно согревалась их присутствием, но другая часть, отведенная Гийану, пылала не переставая; это происходило одновременно и было так привычно, что почти не причиняло боли.

– Вы должны улететь с Овелэ, – сказал Риха Рабода. – Сегодня, самое позднее – завтра утром. Не оформляйте бумаг, дайте взятки. Станьте нелегальными эмигрантами. Не берите денег, которые Оале держит в банке. За деньгами легко проследить – вас сразу найдут.

Они молчали, впитывая каждое его слово. Он знал: не столько слова, сколько голос, интонацию. В последний раз они были детьми и слушали учителя. В последний раз им давали наставление.

– Вас научили тяжелому труду, вы не боитесь грязной работы. Вы испортили себе руки – и испортите их еще больше… Может быть, потом мы сумеем восстановить все. Но дольше ждать нельзя. Я уже думал над этим.

Он снова замолчал, прислушиваясь к их дыханию. Оале тихонько сопела, как будто заснул ребенок, и тонкий лучик света то и дело чертил по ее округлой щеке, чтобы скакнуть затем в чашу с водой и рассыпаться там на монетки – клад из разбитой детской копилки.

– Если слишком долго тянуть, то вы из готовых к восстанию молодых людей превратитесь в сильно пьющих циников. Человек стареет быстрее, чем это принято думать.

– Господин Рабода, – тихо подал голос Иза Таган, – скажите: есть ли надежда, что все изменится… так, без нашего восстания?

– Да, – ответил Риха Рабода тотчас. – Возможны перемены к лучшему и без насильственного смещения нынешнего правительства. Более того, они неизбежны. Уже сейчас среди тех негодяев, которые скупили все предприятия и обогатились при поддержке Стенванэ, выявились недовольные… Видите ли, даже бандиты различаются между собой. Пока они голодны и алчны, эта разница остается незаметной. Судить следует после того, как они насосутся и разжиреют. Всегда оказывается, что некоторым мало просто построить себе богатый дом и завести нескольких роскошных наложниц. Есть такие, которым нужно чувствовать силу что-то изменить в мире. Улучшить предприятие, улучшить продукцию, улучшить торговые связи. Им надоедает оставаться марионетками. На Стенванэ это тоже понимают, более того – учитывают. Стенванэйцы возьмут с Овелэ столько, сколько смогут, а потом отступятся от тех, кто больше не захочет иметь с ними дела. Во втором поколении таких предпринимателей будет еще больше…

– Может быть, подождать? – сказал Иза Таган. Он поднял руку, и шар тихо, доверчиво вплыл в его ладонь. Пальцы Тагана засветились смуглым огнем. Миг они удерживали шар, а после разжались, и шар так же спокойно поплыл дальше.

– Мы можем и подождать, – согласился Риха Рабода, – но готовы ли вы отдать свою жизнь ради этого ожидания? Мы потеряем целое поколение, а это отразится на жизни и ваших детей, и ваших внуков… Они будут потомками слабовольных людей, побежденных, сдавшихся. Если вам, ценой невероятных усилий, удастся все же дать им образование – многие из них станут презирать вас. Вы готовы к этому?

– Нет, – сказала Оале Найу. – Конечно, я люблю порт и моих докеров, но не готова провести с ними всю жизнь…

– В таком случае, нам придется совершить ряд преступлений, караемых смертной казнью, – сказал учитель почти весело.

– Мы уже начали, – напомнил Иза Таган.

– Вы должны найти поставщика, – сказал Риха Рабода, пропустив замечание своего ученика мимо ушей. – К несчастью, мой человек в военном министерстве пока не готов открыто перейти на нашу сторону. В противном случае он нашел бы поставщика сам… Но, думаю, в решающий момент военные нас поддержат.

– Сколько нужно оружия? – спросил Иза.

– Не менее тысячи стволов. Собственно, восстание должно длиться меньше суток. Если нам навяжут долгие бои, с баррикадами, уличными боями и снайперами на крышах, – мы пропали.

– А такое возможно? – спросила Оале. И смутилась: – Простите…

Риха Рабода оттолкнул от себя сразу два шара, и они полетели к Оале, озаряя лицо девушки: оно было вдохновенным, как будто она слушала музыку.

– Мы просто перестреляем парламент, – сказал учитель. – Сопротивление окажет Стража Парламента. Им за это платят. Хорошее жалованье, я узнавал. Но нас будет значительно больше, поэтому, полагаю, все получится. Сейчас в государственных школах и на некоторых заводах вводят патриотические загородные лагеря. Хотят показать народу Овелэ, что заботятся о национальных чувствах. Заодно и занять рабочих и старших школьников военной муштрой. Пусть лучше ходят строем и жгут костры в походах, чем собираются за бутылкой и толкуют о том, насколько дурно руководство завода…

Иза Таган блеснул в темноте зубами.

Учитель мгновенно уловил это:

– Ты прав, Иза. Многие ребята научатся хорошо стрелять в цель… Но во время нашего выступления самым страшным будет даже не огонь охранников и не смерти глупых, рыхлых господ из правительства.

Он замолчал.

– Что? – подала голос Оале.

– Ненависть, – отозвался Риха Рабода. – Почти все жители Овелэ будут ненавидеть вас за то, что вы подняли смуту. Они боятся последствий неудачного мятежа – возможных репрессий и арестов, конфискаций имущества, обысков… А ведь у них по домам уже поприпрятано и сахарку, и сухариков, и круп. Всего-всего, с чем можно доскрипеть до могилки.

– Мы не должны презирать их за это, – сказал Иза Таган. – Люди не обязаны быть храбрыми.

– Мы и не презираем их, – возразил Риха Рабода. – Пока они не попытаются ударить нас в спину. Наши соседи, товарищи по работе, родственники, одноклассники. Самые неожиданные люди, которых мы, казалось бы, знаем вдоль и поперек… Почти сутки, пока идет восстание, вы будете жить, погруженные в море их ненависти. Зато потом, когда мы победим, они снова станут милыми и хорошими… Знайте и об этом, когда будете страдать от их неприязни. Не гневайтесь на них понапрасну.

– Хорошо, – сказала Оале Найу.

А Иза Таган спросил:

– Когда нам закупать оружие?

– Как только найдете подходящего поставщика. Ищите в портах. Ищите капитана, готового вас понять. Не подделывайтесь под чужие обычаи, оставайтесь собой: если вы сохраните себя, вам проще будет встретить достойного человека.

– Дальше, – потребовал Иза.

– У вас будет частота, на которой можно со мной связаться. Только один раз. Передадите координаты. Там будет ждать корабль. Прогулочная яхта.

– Сколько у нас времени? – спросила Оале.

– Не торопитесь, но и медлить не стоит. Не больше года.

Стало тихо. Сейчас им предстояло встать и покинуть этот дом, но они все медлили.

Наконец Иза спросил:

– А вы, господин Рабода?

– Я? – Он чуть удивился. – Я останусь здесь.

– Вы не считаете, что… после того, что случилось… Что вам лучше скрыться? – выговорил Иза. Ему было трудно произносить эти слова: как будто он говорил непристойности в присутствии достойной девушки.

– Нет, – повторил Риха Рабода. – Я останусь здесь. Я знаю, что все очень хрупко, до крайности хрупко, что все подвешено на тонкой нитке – как воздушный змей… Но я не могу уйти.

Иза Таган сказал отчаянно, с бесстыдством человека, которому предстоит умереть:

– Но если Гийан назовет ваше имя, все обвалится… Ничего не будет, ни мятежа, ни оружия, ни будущего…

Полоса света целомудренно коснулась щеки Тагана, и Риха Рабода увидел на ней блестящую полосу: Иза плакал и не знал об этом.

– Если я уйду, – тихо сказал Риха Рабода, – значит, я не верю Гийану. Это ослабит его. Они ничего не смогут доказать, пока он молчит. Они не посмеют поднять на меня руку, пока он молчит. И если он будет молчать до конца, через год на Овелэ все изменится. Я останусь в своем доме и будут ждать вашего возвращения.

– А если он все-таки не выдержит? – спросила Оале. Ее голос звякнул, как посуда из плохого олова, выброшенная в окно, на камни.

– Значит, я плохой учитель, – сказал Риха Рабода. Он встал, и шелк начал медленно стекать с его плеч на пол, а свет шаров струился по нему, скользя по поверхности ткани, но не проникая внутрь. – Пусть все остается как есть. Пусть все висит на нитке. – Он провел в воздухе рукавом, и на мгновение перед глазами молодых людей пронеслись воздушные змеи, белые, изрыгающие пламя, точно настоящие драконы.

Риха Рабода поцеловал их в щеки и глаза, и они ушли.

* * *

Ущелье осталось прежним: с отвесными стенами, наполненное пением воды, с узким клочком неба наверху. Видны были даже выцветшие шелковые лоскуты, оставшиеся от былых воздушных замков: зацепившиеся за уступы скалы, они едва шевелились разлохмаченными краями. Сильные теплые воздушные потоки достигали края ущелья, где стояли люди, и ласкали их лица.

Гийан втягивал воздух ноздрями, вздрагивая всем телом при каждом вдохе. Одежда на нем оставалась прежняя, с несколькими поясами, с кистями, ленивыми рукавами и волочащимся подолом. Она была теперь изорвана и испачкана, а рукава пропитались кровью. Длинные волосы слиплись и свалялись, но все еще оставались золотыми.

За это время он привык к прикосновениям чужих рук и не поморщился, когда они стиснули его локти и подвели к краю ущелья. Эти люди с ним не разговаривали.

Гийану трудно было стоять. Они поддерживали его, и неожиданно он ощутил благодарность. А потом все утратило вес и тяжесть, и он увидел ущелье изнутри: каждая красноватая жилка, каждый тончайший ручеек, ниточкой выбегающий из крохотной щели между камнями, каждая травинка, каждая застрявшая нитка – все было ему доступно.

Над Гийаном начал вырастать воздушный замок, первый за долгие годы. Срываясь с его изломанного тела, взлетали вверх и закручивались пояса, а рукава развевались им вдогонку, торопясь выстроить шелковые стены, и пряди волос тянулись, точно узоры, но достичь стен и лечь на них золотой инкрустацией уже не успевали. Опускаясь, вопреки сильным встречным воздушным потокам, Гийан вскинул руки к небу, и порыв ветра подхватил их, делая гийанов замок еще более причудливым. Тяжелые рукава изгибались, причиняя боль сломанным пальцам, но это было уже неважно: в ущелье, где дышит душа Овелэ, Гийан Галаваца выстроил себе прекрасную обитель и навсегда поселился в ней.

Часть девятая

Гостиницу «Искра» пришлось поискать. В районе порта Варидотэ-Один никто не мог указать, где таковая находится, и Бугго потратила больше часа на разговоры с самыми разными людьми: верткими и нудными, любителями женщин и женоненавистниками, нахалами и вымогателями, и даже наткнулась на сутенера, переодетого в женское платье. Их объединяли только два обстоятельства: все они были грязны и слыхом не слыхивали ни о какой «Искре».

Затем Бугго повезло: она наскочила на знакомого докера – того, что забыл вытащить жвачку изо рта прежде, чем натянуть защитную маску. Она обрадовалась ему, как родному, и устремилась навстречу, грохоча каблуками и ежесекундно рискуя свернуть себе шею.

– Привет! – закричала ему Бугго еще издалека.

Докер остановился, со смутной задумчивостью посмотрел на хорошо одетую женщину, скакавшую навстречу. Несколько раз обернулся, но, кроме него самого, людей поблизости не наблюдалось. Тогда докер уставил себе в грудь толстый палец и спросил:

– Ты мне?

Бугго закивала на бегу.

– Привет! Помнишь меня? – сказала она, останавливаясь возле этого человека. – Мы вместе в трюме были.

Он с сомнением уставился на Бугго. Она нетерпеливо тряхнула головой.

– Еще про Йессе рассказывали… Как ему на каску пахательную машину пьяный крановщик опустил… Ну?

– Да, – медленно проговорил докер. – Точно. Про Йессе рассказывали. Смешная байка. Я этого Йессе тоже знаю. Ну ты даешь! Как тебя в трюм угораздило?

– Я с другом, – сказала Бугго. – Знаешь, где гостиница «Искра»? Тут никто не знает.

– Да знают они, просто им объяснять неохота, – сказал знакомый докер. – Растолковать, как к «Искре» пробраться, – верных полдня потратить, а кому это надо… Идем, провожу.

И он потащил ее закоулками и задворками, так что вскорости Бугго начало казаться, будто в мире не осталось ничего, кроме свалок различной степени причудливости.

В этой неумытой вселенной отнюдь не доминировали безнадежность и отчаяние, как можно было бы подумать, если безвылазно сидеть на собственной вилле на берегу Аталянского моря. Напротив, здешняя жизнь была до крайности деятельной. Никто не сидел без дела в ожидании неизбежного конца – от болезни, голода или ареста. У всех имелось определенное занятие, а планы в нечесаных головах так и кишели.

И вид разнаряженной Бугго, энергично вбивающей каблуки то в гнилые доски мостовой, а то и просто в липкую грязь, никого не смутил. Напротив, один из местных обитателей громко сказал другому:

– Видал, что у ней на ногах? Умно. И сцепка с почвой лучше…

«Искра» представляла собой двухэтажное здание фахверковой конструкции. Из бревен разной длины и толщины был сложен неопрятный каркас стены, а пространство между бревнами заполнено мусором и скреплено раствором. Выглядело, кстати, довольно нарядно – если не считать тех мест, где наполнитель осыпался, и жильцы заткнули дыры в стенах тряпьем.

– Во, – сказал докер, показывая на дом. – Это здесь.

– Без тебя бы не нашла, – благодарно проговорила Бугго, чмокнув его в щеку.

Он смущенно потер щеку и удалился.

Бугго влетела в гостиницу и обнаружила на входе чрезвычайно занятого коротышку в развевающейся балахонистой одежде. У него нашлось по меньшей мере пять различных дел, которые требовалось переделать прежде, чем обратить внимание на гостью.

Наконец коротышка поднял белое лицо. «Хедеянец», – подумала Бугго.

– Да, – сказал коротышка, – я хедеянец. Многим не нравится цвет моей кожи. Тебе тоже?

– Это не имеет отношения к делу, – нашлась Бугго.

– В таком случае, прошу. – Он указал на стойку, где хранил очень засаленную тетрадь. – Здесь у меня записаны все жильцы за последние пять лет.

– Ты состоишь на жаловании у служб безопасности?

– Разумеется, – сказал хедеянец. – Сразу нескольких планет. Это существенная часть моих доходов.

– Оале Найу, – сказала Бугго и положила перед ним десять экю.

Хедеянец посмотрел на деньги так, словно это было не десять экю, а десять дохлых гусениц. Бугго добавила еще столько же. Хедеянец задрал голову и уставился в потолок.

– Ну? – прошипела Бугго. – Учти, белок, мне некогда.

– За «белка» ответишь, – заявил он, переводя взгляд с одной потолочной балки на другую. – Ты не из службы безопасности. Пятьдесят.

Бугго собралась уже выложить перед ним еще тридцать экю, как вдруг увидела Оале Найу собственной персоной: девушка спускалась по лестнице. Стремительным движением Бугго схватила свои двадцать экю со стойки и бросилась навстречу Оале. Коротышка попытался опередить и сцапать деньги прежде, но Бугго оказалась проворней.

– Оале, погоди! – крикнула она.

Девушка остановилась и улыбнулась при виде Бугго – так просто и доброжелательно, словно они были давними подругами.

– Здравствуйте, госпожа Анео, – проговорила она спокойно.

– Уйдем отсюда, – попросила Бугго. – Что-то здесь… воздух тяжелый.

Оале вышла вместе с ней на улицу.

– Вы с Таганом давно здесь живете? – спросила Бугго, оглядываясь по сторонам.

– Здесь не так ужасно, как может показаться с первого взгляда. Вполне можно привыкнуть. К тому же у нас дома… примерно то же самое.

– В каком смысле? – удивилась Бугго. – Я видела по стерео, что у вас там сохранены заповедники, много красивых природных зон…

– В том смысле, что никто из нас не стал тем, кем собирался. Кроме нескольких человек, но они уже мертвы.

Бугго взяла ее за руку и тут же испугалась: может быть, это не дозволяется этикетом. Но Оале улыбнулась опять.

– Не беспокойтесь. Я знаю, что у вас это означает доверие.

– Во всяком случае, попытку установить дружеские отношения, – проворчала Бугго. – Слушай, Оале, мне не нравится, что ты угадываешь мои мысли.

– Простите, – тут же отозвалась она. – Считайте это проявлением вежливости.

Бугго дернула углом рта.

– Будем вежливы по-эльбейски. Это означает: я задаю тебе конкретные, иногда очень грубые вопросы, а ты отвечаешь быстро и полную правду. Даже в том случае, если тебя будет наизнанку от этого выворачивать. Ясно?

Оале кивнула.

– Зачем вы оказали мне неоценимую услугу, да еще такой ценой? – спросила Бугго. – За последние сутки у меня появилась некая версия, но я хочу услышать ответ от тебя. Как можно более определенный.

– Это просто, – сказала Оале. – Мы хотели бы воспользоваться вашим кораблем и вашими связями с… самыми разными людьми.

– Оружие? – уточнила Бугго.

Оале кивнула.

– Много? – снова спросила Бугго.

Оале чуть пожала плечами.

– Чем больше, тем лучше. Как только оно будет доставлено на Овелэ, начнется восстание. Мы считаем, что это – наилучший путь.

– Боже, меня вовлекают в межпланетный заговор… Итак, вам нужно, чтобы я закупила оружие у одного из моих добрых друзей, а затем каким-нибудь способом тайно доставила его на Овелэ…

Оале кивнула.

– Абсолютно точно.

Бугго сменила тему:

– Где Таган?

– В больнице.

– Ты должна немедленно забрать его оттуда. Думаю, вас уже обнаружили.

– Вы совершенно правы. Как только я перевела деньги из Центрального банка Эльбеи на счет портовой больницы Варидотэ-Один, мое местонахождение перестало быть тайной для нашего правительства…

Бугго остановилась посреди лужи.

– ТАК рисковать! А если бы я не стала разыскивать тебя? Если бы я попросту завела двигатель и улетела?

– Но ведь вы этого не сделали, – заметила Оале. – Вы отправились в эти трущобы и готовы были заплатить, чтобы со мной встретиться.

– У меня имелась на то своя веская причина, – сказала Бугго.

Оале молчала.

– Можешь спросить, – разрешила Бугго.

Она тотчас воспользовалась дозволением:

– Какая причина, госпожа Анео?

– По большей части – желание выиграть пари. Видишь ли, я поспорила со своим старшим офицером. Он уверял, что вы с Таганом – просто милые бескорыстные дети, которые решили пожертвовать собой ради спасения моего механика. А я считала, что у вас на уме какая-то пакость. Вроде намерения использовать меня и мою «Ласточку» в собственных целях. Должна же я была выиграть пари, как ты считаешь, Оале Найу?

Если Бугго рассчитывала смутить Оале, то ей это не удалось. Девушка не опустила глаз.

– Вам это удалось, госпожа Анео. Можете забрать выигрыш у своего старшего офицера.

– Мы идем в больницу, – сказала Бугго, немного сердясь на нее за это. – Забираем оттуда Тагана. В гостиницу «Искра» не возвращайся. Я спрячу вас обоих на «Ласточке».

Круглое темное лицо Оале осталось неподвижным – во всяком случае, таким оно виделось Бугго, которая плохо разбиралась в мимике овелэйцев; но капитана «Ласточки» окатило теплой волной благодарности, от которой сделалось легко и весело и даже захотелось насвистывать. «Вот как они выражают эмоции, – подумала Бугго. – Тонко! Прав Хугебурка – изысканный народ эти овелэйцы. А наши – скорчат гримасу, и гадай-догадывайся, что она означает: то ли несварение желудка, то ли дружеское приветствие…»

– Не радуйся раньше времени, – предупредила девушку Бугго. – Я должна посоветоваться с моими офицерами. Если мы не придем к единому мнению, я выдам вас с Таганом первому же официальному чину, который заявит на вас права.

Но Оале, похоже, этому не поверила. Она так и лучилась радостной благодарностью – всю дорогу, пока они добирались до портовой больницы.

Иза Таган лежал на узкой койке, застеленной серым грубым бельем, – ухоженный, с профессионально выполненной повязкой на ноге (Бугго поневоле вспомнила конструкцию из корсетных пластин и разорванных на полосы элитных тканей, которую соорудили для нее Антиквар с Хугебуркой).

Кроме Тагана, в помещении находилось еще человек восемь, все с различными травмами. Один, с забинтованной головой, был неподвижен и только время от времени принимался хрипеть, а после мертво затихал. Еще один, бодрый, с мятым лицом, лежал на боку, истыканный трубочками, по которым переливались желтоватые жидкости. Это был один из активистов докерского профсоюза, пострадавший в драке. Он все время рассказывал жизнеутверждающие истории и сам же над ними смеялся, несмотря на боль, которую причиняло ему содрогание тела.

У здешних пациентов преобладали переломы, только возле самого окна умиротворенно умирал какой-то молодой человек от огнестрельной раны.

– Я закажу слайдборд, – сказала Бугго Изе Тагану вместо приветствия. – Какие лекарства тебе понадобятся? Забери как можно больше.

Она протянула руку, взяла с тумбочки несколько пузырьков, повертела, пытаясь разобрать название на этикетке. Не обращая внимания на протестующее бормотание соседа с соседней койки, у которого была повреждена челюсть, смахнула их себе в носовой платок и завязала. Затем метнула сердитый взгляд в профсоюзного деятеля, который перестал рассказывать свои истории и настороженно следил за каждым ее движением.

– Что? – обратилась к нему Бугго. – За все, между прочим, заплачено! Тут не все по страховке лечатся, как некоторые…

Оале пригнала каталку и помогла Тагану перебраться с койки. Оба молодых человека не обменялись ни словом, что не мешало им действовать так слаженно, словно они обо всем успели договориться заранее – или же были телепатами.

Иза Таган покинул больницу за несколько часов до того, как там появились специально уполномоченные правительством Овелэ чины службы безопасности Варидотэ. Они завладели документами об оплате лечения и бумагой о преждевременной выписке «по личным обстоятельствам» – обе за подписью Оале Найу. Следов которой также обнаружить не удалось.

В показаниях доброхотов фигурировала, наряду с Оале, некая «эффектная дама» (и даже описывался ее причудливый туалет), но кем она была, свидетели сказать затруднялись.

* * *

Известие о том, что оба овелэйца доставлены на «Ласточку», Хугебурка встретил без энтузиазма. Бугго позвала его и Антиквара в кают-компанию, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию спокойно, в дружеском кругу, за бутылкой слабенького местного винца и тарелкой жирного, обжаренного в масле солоноватого печенья. К этому лакомству Бугго приохотилась на Варидотэ и потребляла его в устрашающих количествах.

– Вы понимаете, что подставили «Ласточку» под удар? – осведомился у капитана Хугебурка, стараясь говорить предельно скучным тоном. – Для того, чтобы отыскать в портовой службе частной развозки некоего конкретного слайдбордера и выяснить у него, на какой корабль он отвозил из больницы докера со сломанной ногой, потребуется меньше суток.

– Вы, должно быть, принимаете меня за дурочку, господин Хугебурка, – возмутилась Бугго холодно. – Разумеется, он доставил нас не на саму «Ласточку». Мы вылезли у терминала «Нака». На этом наш след обрывается. Мы нарочно зашли в терминал и дождались, чтобы он уехал. А после добирались своим ходом. Вот как все было.

– «Своим ходом»! Да уж… – вставил Калмине, усмехаясь.

Час назад Бугго вызвала его к терминалу «Нака» по внутренней связи и велела помочь Оале донести Тагана. Сама капитан, разумеется, шагала сбоку и наблюдала за ходом событий.

– А что вы хотели, господин консультант по имиджу? – напустилась на него Бугго. – Чтобы я таскала тяжести на таких каблуках?

– Кстати, – сказал Калмине, – если вам по-прежнему нужны мои советы, то вот еще одна рекомендация: до нашего отлета носите только рабочий комбинезон и сапоги. К платьям и туфлям близко не подходите.

Бугго проговорила задумчиво:

– Ну да, они ведь будут искать женщину в платье…

– А не подростка в комбинезоне, – подхватил Антиквар.

У Бугго сделалось такое лицо, что Хугебурка рассмеялся, хотя на самом деле ему было не до веселья. Он понимал, что капитан готова принять очередное важное решение. За годы полетов с Бугго Хугебурка уже понял: все самое важное происходит именно в эти минуты, пока она принимает решение. Свершается некий мистический акт, заключается новый договор между Бугго Анео и Вселенной; а уж после все идет как по маслу, поскольку ни Бугго Анео, ни Вселенная не нарушают пунктов этого незримого контракта.

– Где ребята? – спросил Хугебурка.

– Под домашним арестом, каждый в своей каюте, – ответила Бугго.

– Зачем же под арестом? – удивился Хугебурка.

Бугго подняла палец.

– Под ДОМАШНИМ арестом, – поправила она. – Чтобы все было по-настоящему. Они ведь преступники. Заговорщики. Мятежники. И намерены втянуть в свой преступный замысел меня – с экипажем, кораблем и прочими потрохами.

– Значит, мы все-таки будем им помогать, – сказал Хугебурка.

Бугго чуть склонила голову набок.

– Совершенно не обязательно, – возразила она. – Я же говорю: все должно быть по правилам. Сперва мы обсудим все «за» и «против», а уж потом поступим с этими преступниками по собственному усмотрению. Власти Овелэ, кажется, назначили за них награду.

– О! – серьезно вымолвил Антиквар. – Я начинаю склоняться к мысли…

– Пусть сперва выскажется госпожа Анео, – остановил его Хугебурка. – Мне кажется, у нее имеются здравые соображения на сей счет.

– Ну да, – сказала Бугго. – Мне нравятся эти двое, Таган и Найу. Я, правда, не уверена, что кровавые перевороты приносят стране мир и благоденствие, но участвовать в такой истории лично для меня – и интересно, и лестно.

– Насколько я понял, обстановка на Овелэ сейчас вполне стабильна, – осторожно произнес Хугебурка. – Во всяком случае, там никто больше не умирает от голода. Почти ликвидирована безработица, налажено медицинское обслуживание…

– Ну да, – отмахнулась Бугго. – Как же. Чудесное, якобы «безбедное» существование, когда все кое-как пристроены к делу… чтобы только не отбросить копыта. Тоже мне, стабильность.

– Если начнется восстание, будет кровь, – сказал Хугебурка, морщась.

– Это их выбор, – тут же парировала Бугго. – Лично я желаю полноценного счастья всей Овелэ, особенно северной. А когда наши там победят, можно будет договориться о выгодных условиях для поставок оборудования.

– Какого оборудования? – растерялся Хугебурка. Мысль капитана совершила слишком неожиданный для него кульбит. – О чем вы, госпожа Анео?

Бугго устремила на него торжествующий взгляд.

– Возьму на себя смелость напомнить вам, господин Хугебурка, о том, что концерн «Анео» специализируется на производстве удобрений и сельскохозяйственного оборудования. А в экономике северного Овелэ сельское хозяйство играет ведущую роль. Видите, я забочусь не столько об отвлеченных материях, сколько о личной выгоде.

– Да, – уронил Хугебурка. – Теперь, когда я увидел ваше истинное лицо хапуги и хищника, госпожа Анео, мне стало значительно легче.

– А сами-то вы что думаете? – напустилась на него Бугго.

– О чем? Об Овелэ?.. В общем и целом – я согласен с вами, – сказал Хугебурка. – Да и крови прольется не так уж много. Пристрелят нескольких охранников да пару уродов из правительства…

Калмине тяжело переводил дыхание. Наконец Бугго соизволила обратить внимание и на него.

– А ты что думаешь, Антиквар?

– Я… думаю о возможностях. Естественные материалы. Мех и кусочки перьев… Как вы думаете, братцы мои дорогие, – он едва не плакал от волнения, – там ведь еще живы дизайнеры одежды и интерьеров? Конечно, в сети можно найти схемы, но для меня было бы важно живое общение с мастерами…

– Разумеется, они еще не вымерли. Только сейчас все они работают подручными в бакалейных лавках… – сказала Бугго. – Насколько я понимаю, Калмине, ты меня поддерживаешь.

– Я тоже, – добавил Хугебурка.

Бугго встала и торжественно произнесла:

– Господин Хугебурка, вам, как старшему офицеру и ответственному за безопасность корабля, поручаю объявить Оале Найу и Изе Тагану, что они освобождаются из-под домашнего ареста и теперь считаются нашими пассажирами. Им дозволяется ходить по всему жилому отсеку корабля, кроме личных апартаментов капитана. Совещание окончено.

* * *

Одиннадцатый сектор считался одним из самых развитых в промышленном отношении. Несколько раз «Ласточке» доводилось бывать там, однако на Арзао она летела за все эти годы впервые.

Через несколько дней после вылета, когда корабль отошел от Варидотэ на сравнительно безопасное расстояние, Бугго отправила письмо, адресовав его администрации диктатора Тоа Гирахи, с просьбой позволить ей вступить в конфиденциальную переписку с правителем.

Ответ на ее запрос пришел почти мгновенно и был предельно краток:

«Личная переписка с правителем дозволяется. Тоа Гираха».

Бугго уставилась на буквы, плавно изменяющиеся в процессе перевода с языка на язык: сперва это был угловатый шрифт Арзао, затем – изысканный эльбейский полуустав, которым «разговаривали» все компьютеры корабля.

«Негусто, – пробормотала она. – И, пожалуй, высокомерно… Попробуем прочитать между строк. В конце концов, он не тянул с ответом и подписался лично. Должно быть, все-таки будет рад меня видеть, старый пройдоха».

И она так и написала:

«Дорогой Тоа, буду страшно рада повидаться, если Вы не возражаете. Я давно хотела навестить Арзао, а сейчас к тому выдался хороший повод. Мне необходимо закупить партию оружия – не менее тысячи стволов. Оно должно быть пригодным для охоты на крупного грызуна. Сообщите, имеются ли в наличии стволы с подходящими тактико-техническими данными. Простите за ошибки в терминологии. Навсегда Ваша – Бугго Анео».

Она пометила письмо «Строго Конфиденциально» и отправила его энергичным нажатием кнопки «СТАРТ ОПЕРАЦИИ». Затем откинулась в кресле. Удивительной бывает иногда жизнь!

За все то время, пока шел полет, овелэйцы почти не попадались ей на глаза. Тихо сидели у себя в каютах. Даже не всегда выходили к обеду. Бугго не особенно интересовалась ими, зато Антиквар время от времени заглядывал к Оале и требовал, чтобы сегодня они с Таганом непременно отдали должное стряпне искусника-кока. «Мятежники обязаны хорошо питаться, – уверял он. – В этом секрет любого удачного переворота.»

Получив от Гирахи второе письмо, еще короче первого (оно состояло из единственного слова: «Подберем!»), Бугго решила навестить своих заказчиков и постучала к Тагану в каюту. Оале, как и предвидела капитан, находилась там же. Оба овелэйца разом повернули к ней лица, одинаково черные и круглые. Оале встала, а Таган шевельнул рукой.

– Я присяду, – сообщила Бугго и устроилась боком на столике рядом с койкой Тагана, смахнув при этом на пол несколько скомканных рубашек и головной платок. – Садись, Оале.

Девушка снова опустилась на койку.

Бугго победоносно, как стервятник, оглядела обоих.

– После того, как вы оплатите сделку с моим поставщиком, вряд ли у вас останутся средства рассчитаться со мной. Так что, возможно, придется вам отрабатывать должок в трюме, на погрузке.

Таган откровенно испугался, а Оале, которая научилась понимать Бугго лучше, чем ее товарищ, просияла.

– Вы… нашли для нас продавца?

Бугго кивнула:

– Я договорилась с одним хорошим другом, и он готов помочь. Сейчас мы летим туда. Тысяча стволов. Мне интересно, кто и как будет оплачивать сделку. Равно как и вторая мелочь: каким образом вы намерены доставить оружие на Овелэ. Прошу высказываться, господа.

Оале перевела взгляд на Тагана, и Бугго поняла, что говорить в подобной ситуации обязан мужчина. А мужчина медлил, тщательно обдумывая каждое из слов, которые ему предстоит произнести. Наконец он уставил на Бугго немигающий взгляд и сказал:

– Сделку оплачиваем мы. Точнее – мы отдадим вам все деньги, какие у нас есть. Распорядитесь ими по собственному усмотрению, госпожа Анео.

Оале наклонилась над ним и коснулась щекой его щеки, а он запустил пятерню в ее волосы и чуть сжал между пальцами густые пряди. Бугго отвела взгляд: ей показалось, что никогда она не видела ласки интимней.

Нарочито резко она сказала:

– Ну так что? Как вы будете добывать деньги? Отправите запрос в Центральный банк Эльбеи прямо с моего компьютера?

Иза Таган встретился с ней взглядом:

– Мы подумали об этом, госпожа Анео.

Оале, с застывшей улыбкой, похожая на раскрашенную фарфоровую куклу – не столько любимая игрушка, сколько необычный сувенир из далеких краев, – опустила руку в карман своего просторного одеяния и вынула оттуда толстую пачку купюр.

– Здесь двадцать тысяч, – сказала она. – Возьмите, госпожа Анео.

Бугго воззрилась на деньги.

– Ты носила их с собой все это время?

Оале просто кивнула.

– В «Искре» о таком даже подозревать не могли, – добавила девушка. – Опасности никакой. Не больше, чем обратиться за помощью к вам.

– Давай их сюда! – распорядилась Бугго. – Похоже, добрый Иезус на твоей стороне, Оале Найу, а я всегда на стороне Иезуса.

Она схватила деньги. Бугго любила наличные и ничего не могла с собой поделать. Она предпочитала оплачивать сделки через банк, потому что прикосновение к телу купюры вызывало в ней почти мистический восторг. Ее завораживала власть, которой обладают деньги. Власть плоской тонкой бумажки превратиться в корабль, в груз, в платье, в книгу, в улыбку подхалима.

– С оплатой улажено, – сообщила Бугго, положив пачку экю себе на колени. – Если будет сдача, верну Тагану. Сходите разок в платный парк, поедите там пирожных, послушаете музыку. Но, скорее всего, сдачи даже на платный парк не останется.

Иза смотрел на капитана так доверчиво, что Бугго было не по себе – она избегала встречаться с ним взглядом. «Вот каковы овелэйцы, когда эпоха намеков и недосказанного остается позади! – думала она. – Более открыты, чем дети или животные. Надо будет рассказать им про Острова…»

– Что с отгрузкой? – продолжала Бугго деловитым тоном. – Я не хочу, чтобы «Ласточку» связывали с тем мятежом, который начнется сразу после вашего возвращения.

– «Ласточке» не придется совершать посадку на Овелэ, – тихо сказал Таган. – У нас есть прогулочный корабль. Яхта. Он встретит нас на границе сектора. Мы отгрузим оружие… – Он мимолетно улыбнулся, и в углах его пухлого рта обрисовались две глубокие, мягкие ямочки неотразимого обаяния. – И уйдем на Овелэ.

Бугго пристально смотрела на улыбающегося Тагана, на эти ямочки.

– Одного я не могу понять, – медленно проговорила она. – Как вы умудрились все так четко спланировать?

– Мы действовали, исходя из того, что сумеем добиться вашего согласия, – объяснил Таган. – Это был единственный возможный способ.

– Неужели я настолько предсказуема? – На миг Бугго омрачилась.

И тут случилось нечто невероятное: оба молодых овелэйца расхохотались. Они смеялись, они обменивались сияющими взглядами, они соприкасались раскрытыми ладонями и сплетали пальцы, и Бугго ощущала невероятное облегчение, которое они испытывали, так что в конце концов улыбнулась и она.

– Мы тоже хотели бы задать вам вопрос, госпожа Анео, – сказал наконец Таган.

Бугго махнула рукой.

– Валяйте.

– Оружие – груз, который не проходит через автотаможню. Он должен быть предъявлен службе безопасности на каждой границе. Каким образом вы намерены провезти его? Овелэ находится в Пятом секторе. Мы сейчас идем в Одиннадцатый…

– Разумеется, я не намерена подвергать себя лишнему риску, – объявила Бугго. – Оружие будет куплено абсолютно легально. И повезу я его через границы тоже абсолютно легально. Со всеми накладными, таможенными декларациями и прочими надлежащими бумагами. Так что готовьтесь: скоро на «Ласточке» будет не продохнуть от военных и патрулей.

Молодые люди переглянулись, но если Бугго хотела их запугать, то ей это явно не удалось: улыбка не покинула их игрушечных лиц.

– Да ну вас! – рассердилась она. – Ничем вас не проймешь! Говорю вам, нам предстоит сплошная легальщина. Ваша задача – поменьше попадаться на глаза официальным представителям.

Она помолчала, качая ногой и разглядывая носок мягкой туфли: по своему кораблю капитан расхаживала запросто, в домашней обуви.

Иза Таган спросил:

– Если это возможно – расскажите нам свой план подробнее…

– Ага! – обрадовалась Бугго. – Все-таки даже вас проняло!

– Вы напрасно думаете, госпожа Анео, что нас трудно пронять – как вы выражаетесь… – возразил Таган. – Мне нужно было решить, достаточна ли наша близость для подобного вопроса.

– Достаточна, Иза, достаточна. Слушай внимательно. Овелэ находится в Пятом секторе. А в Шестом есть планетка под названием Вио. У семьи Анео имеется там несколько заводиков… Несколько лет назад на Вио был завезен инопланетный грызун. Крупная такая скотина, размером почти с лошадь. И очень много жрет. Всю траву в округе слопал… Условия на Вио оказались для него чересчур благоприятными – ни одного естественного врага. Поэтому зверь начал плодиться бесконтрольно. Ущерб от него исчисляется сотнями тысяч экю. Я закупаю охотничьи ружья, поскольку возникла необходимость срочно сократить поголовье. Впрочем, при желании эти дробовики можно зарядить картечью и замечательно расстрелять из них продажный парламент…

Молодые люди переглянулись.

Бугго хихикнула:

– Еще не поняли? Мы совершенно легально провезем оружие для Вио через несколько границ. И везде будем предъявлять документы по сделке. Мой поставщик – очень серьезный человек. Немного одиозная фигура, но с ним считаются.

– У вас нет запроса с Вио, – сказал Таган. – Таможенные службы потребуют бумагу от заказчика, для которого вы закупаете оружие.

– Для докера ты слишком хорошо разбираешься в тонкостях оформления документации, – фыркнула Бугго. – У нашей семьи на Вио есть собственные владения. Я только что рассказывала об этом. Я не обязана оформлять запрос от самой себя к самой себе.

Таган закрыл глаза, и Бугго тотчас раскаялась: теперь ему будет стыдно, и опять начнутся сложности этикета.

Она чуть хлопнула его по ладони:

– Хватит, Иза! Какие счеты между сообщниками… Слушай дальше. Перед последней границей оружия на «Ласточке», естественно, уже не будет. Но граница Шестого сектора – это моя граница, к тому же последняя, и таможенник, зная семью Анео и видя декларацию с кучей штампов таможенных служб всех предыдущих границ, вряд ли полезет проверять – что мы там везем в запломбированном трюме. Тем более, что «Ласточка» не будет совершать по пути никаких посадок. А поскольку на Вио никто не станет задавать мне вопросов по поводу пропавшего оружия, то тысяча стволов попросту растворится в космосе…

– Идеальный план, – сказала Оале Найу.

Бугго скромно улыбнулась.

– Я тоже так думаю.

* * *

Порт «Арзао-Главный» запросил у «Ласточки» координаты и расчетное время посадки за полдня до вхождения корабля в Одиннадцатый сектор. Это показалось Бугго не вполне обычным.

На границах всех секторов, а также в космической сфере влияния большинства планет имелись автотаможни. Все торговые сделки, кроме оружия и некоторых химических препаратов, облагались надлежащими налогами еще в процессе оформления, и в специальном надзоре за грузами надобности не возникало: корабль просто пролетал через сканирующее устройство и совершал посадку в порту.

Тоа Гираха, насколько было известно Бугго, не уклонялся от общего правила и на своих границах не особенно свирепствовал. Специально изданный на планшетках проспект «Арзао – открытый мир» в разделе «Таможенные правила» имел предупреждение, специально набранное красным: «За несанкционированный провоз оружия – смертная казнь. При выявлении ЛЮБЫХ сделок по наркотикам – расстрел на месте. Подробности: «Арзао: Законодательство: Превентивные меры». К санкционированному провозу оружия Гираха, впрочем, относился весьма флегматично, о чем можно было прочесть в разделе: «Арзао: Правила оформления торговых сделок».

Бугго переслала диспетчерам «Арзао-Главного» свои координаты, немного недоумевая – для чего это понадобилось. Обычно она давала данные о себе непосредственно перед посадкой.

Все выяснилось вечером того же дня, когда к ней вломился возбужденный Антиквар:

– Капитан! Вы смотрите новости?

Бугго оторвалась от планшетки «Арзао – открытый мир».

– Что может быть нового в этой дряхлой вселенной? – проговорила она отстраненно.

На самом деле Бугго, конечно, так не думала. Эту мысль любили мусолить на разные лады мужественные герои писателя Абелы Меноэса. Меноэс был культовым автором Одиннадцатого, певцом и символом Арзао. Он жил сто лет назад и написал – в промежутках между войнами, экстремальным спортом, скандальными любовными историями и безвестными странствиями – полтора десятка романов, тощих, как женщины из пустыни или забытая в сушильне копченая рыба. В его книгах совершенно не было «воды» – ни пространных описаний, ни долгих рассуждений. Его герои изъяснялись кратко, действовали энергично, и мир вокруг них был первозданно-ярок, как на детском рисунке. Они скрывали свое непрестанное восхищение жизнью за нелепыми фразами о бренности всего сущего. Они ели бытие огромными ложками и делали вид, будто им это безразлично. Подобный способ существовать делал их уязвимыми и трогательными.

Абела Меноэс не боялся инверсий. В его кратких романах в минуты яростной печали черное солнце восходило на бесчеловечное золотое небо и сжигало головы отчаявшихся персонажей. Меноэс мог сделать море белым, а отраженные в нем облака – голубыми.

Он любил стариков, морских животных, калек, горячее вино с перцем и травой, которую прямо перед подачей девушка вынимала с маленькой грядки, похожей на гробик, и рвала на мелкие кусочки. Стариков и калек Меноэс любил целиком, как они есть, со всеми их шрамами и морщинами, а женщин – фрагментарно: у одной его пленяли твердые коленки, у другой он замечал улыбку мудрой старухи на детском лице, у третьей – сильные, просвечивающие перламутром пальцы… Но ни одна из этих женщин не была настолько хороша, чтобы завладеть его воображением полностью.

Абела Меноэс стрелял в цель, он знал толк в запахах: ружейной смазки, морской соли, женского лона, увядающих цветов, ладоней, истекающих мозолями, пыли из медных карьеров. Он дружил с водителями грузовых машин, владельцами яхт, издателями бумажных книг, потрошильщиками рыбы, валяльщиками шерсти, хозяйками уличных кафе. Обо всех он писал свои книги. Эти люди не читали о себе в его книгах и никогда не узнавали себя, если книжка все-таки случайно попадала к ним в руки. Их жизнь была гораздо более простой, не такой яркой и увлекательной. Меноэс умел сжимать впечатления до такой плотной концентрации, что блекло-лиловое становилось у него густо-фиолетовым.

Бугго пыталась решить, нравится ей этот писатель или же он ее раздражает. После второго романа она решила, что он ее, пожалуй, утомляет. Бугго Анео и сама большой мастер расписывать небеса по собственному усмотрению, и незачем ей услуги в этом деле постороннего дизайнера.

Но назойливым духом Меноэса она все же пропиталась и потому на вопрос своего взбудораженного младшего офицера уронила усталый афоризм о дряхлости вселенной.

Однако Антиквар попросту пропустил это мимо ушей.

– Включите стерео! Там… такое!

Бугго надавила кнопку и сразу зажмурилась: каюта мгновенно раздалась по всем направлениям, и Бугго оказалась (вместе со своей койкой, любимым измятым пуфиком и планшеткой) посреди громадной площади, набитой праздничным народом. Гремели оркестры. Костяные рожки и трещотки сплетались с многоголосым пением, причем, как установила Бугго, мужские голоса звучали выше женских. Серая кожа жителей северного Арзао, грубая, с крупными порами, была как будто нарочно создана, чтобы служить выгодным фоном для мятых цветов, взбитых пузырями лент поверх полупрозрачного нижнего платья, медных колец и браслетов тончайшей кружевной работы. Многие женщины были босиком.

Бугго не могла разглядеть дома, обрамляющие площадь, – они находились слишком далеко. Воздух был полон фигурок причудливых зверей, сделанных из бумаги, цветов, листьев и обломков медного листа; подвешенные на нитках, они качались на разной высоте над площадью.

Затем живая голограмма сжалась и исчезла, сменившись дикторшей, скромно устроившейся в углу, возле самого экрана. Дикторша была, по меркам Арзао, красивой: невысокой, плотно сбитой, с едва намеченной грудью. Ее желтые волосы были увязаны в два хвоста, наподобие колокольчиков. Она обольстительно улыбалась, и Бугго вдруг подумала о том, что в студии наверняка висит портрет Гирахи – и о том, что все дикторши страны на самом деле адресуют свои улыбки ему. Автоматический переводчик бесстрастно ронял слова:

«Грандиозное празднество готовится в честь прибытия личного друга Тоа Гирахи – капитана Бугго Анео. Уже сегодня площади полны народа, хотя основные торжественные мероприятия пройдут завтра, когда «Ласточка» приземлится в порту «Арзао-Главный». В воздух подняты тысячи бумажных фигур – дар детей Арзао капитану Бугго».

Бугго лишилась дара речи.

Калмине сказал:

– Эффектно. Кстати, у них такое сумасшедшее стерео только для самых важных репортажей.

Бугго медленно перевела взгляд на своего консультанта по имиджу.

– Ты понимаешь, Калмине, что нам с тобой предстоит бессонная ночь?

– Ни в коем случае! – всполошился он. – Вы должны быть завтра свежей, как срез яблока, только что разрубленного кинжалом!

«Все-таки он меня раздражает, этот их культовый писатель», – подумала Бугго.

И сказала почти жалобно:

– Мне завтра блистать среди этого великолепия! Что я надену?

Калмине не колебался ни мгновения:

– Наденьте форму. С сапожками. Где она у вас? Дайте. Я все вычищу и выглажу. И немедленно ложитесь спать. Перед сном – горячее молоко. Что тут у вас на койке – дурацкие романы?

– Это их элитный автор. Культовый.

– Выкиньте немедленно. Вам необходим нормальный цвет лица. У вас очень красивый оттенок кожи. Чудесно смотрится с летной формой.

Бугго села на койке, глядя, как Антиквар утаскивает из ее каюты добычу – штурманскую форму выпускницы Звездной Академии, пару низких сапожек из очень мягкой кожи и планшетку «Арзао – открытый мир». Обеими руками взъерошила волосы. Калмине прав – нужно хорошенько отдохнуть.

* * *

«Ласточка» садилась в порту «Арзао-Главный», и Бугго казалось, что гром музыки и приветственных криков заглушает рев двигателей. Оркестр, состоявший из трех десятков женщин в одежде из золотых и красных лент, клубился по летному полю: они непрерывно танцевали, перемещались с места на место, вскидывали над головами руки и приседали, взмахивая лентами.

Полной противоположностью оркестру стоял почетный караул: сотня неподвижных офицеров в тонких серых сюртуках с паутинным шитьем. А впереди находился сам Тоа Гираха – в точности такой, каким запомнила его Бугго по тем временам, когда он выходил к ужину в кают-компанию «Ласточки», а потом оставался для бесконечной игры в кругляши.

Жесткие серые волосы Гирахи поблескивали от пота – день начинался жаркий. Темные узкие губы были крепко сжаты. Он внимательно смотрел на корабль и даже не моргнул, когда его окатило волной жара и пыли.

«Ласточка» смолкла. Музыка, напротив, взревела еще неистовей. На трапе показался Антиквар, солидный, разъевшийся, в своем любимом наряде с завышенной талией и невероятным воротником, вздымающимся выше затылка. Следом явился Малек, чисто умытый по торжественному случаю. Антиквар потратил полтора часа, подбирая костюм для механика, и наконец остановился на эксцентричной одежде, которую носит одна малая народность на Вио: переливающийся комбинезон, стянутый шнурами выше и ниже локтей и коленей. Малек сделался похожим на елочную игрушку. Его шерстка, начищенная и расчесанная, смущенно поблескивала на солнце.

Таган остался на корабле, поскольку все еще не мог ходить, но Оале вышла вслед за Мальком. При виде девушки в простом белом платье с чрезмерно длинными рукавами и волочащимся подолом офицеры Гирахи разом шагнули влево и свистнули. На лице самого Гирахи не дрогнул ни один мускул. Оале улыбнулась мужчинам, оценив их приветствие, и один из стоявших в строю, незаметно для прочих, подмигнул ей.

Хугебурка, нарядный и хмурый, ступил на верхнюю ступеньку и обернулся, подавая руку той, которая должна была появиться напоследок.

Мелькнула нога в сапоге. Солнечный блик отразился от начищенного носка и скакнул по скуле Гирахи. Затем явилась тонкая коленка – и Бугго Анео величаво вынырнула из люка.

Поднялся неописуемый шум. Офицеры палили из ракетниц, оркестр верещал, трещал и завывал на все лады. Опираясь на руку своего старшего офицера, Бугго медленно спустилась по трапу и, минуя всех своих спутников, подошла к Гирахе. Он молча распростер руки, и Бугго, обняв его, поцеловала в щеку.

– Здравствуйте, Тоа, – проговорила она. – Хорошо выглядите.

– Вы тоже, дорогая, – отозвался он. – Идемте. Мы вас ждали.

И они пошли по летному полю к большому слайдборду, который колыхался над поверхностью почвы в явном нетерпении. Спутники Бугго ступали следом на почтительном расстоянии. За ними устрашающе слаженно топали офицеры, а замыкал шествие пляшущий и ликующий оркестр.

* * *

Теперь у Бугго было время разглядеть дома на той площади, которая явилась к ней в каюту вчера вечером. Это были высокие гладкие дома из серого камня, почти совсем без украшений. Но под ярким синим небом северного Арзао они выглядели очень нарядными.

Игрушечные звери все так же висели в воздухе и позванивали на ветру. Бугго с сияющей улыбкой смотрела на них.

– И это все сделали для меня дети? – спросила она диктатора.

– Вы смотрели вчера новости? – Он самодовольно улыбнулся. – Да, это так.

– И я могу взять?

– Сколько захотите.

– Я хочу вон того, с копытцами… и еще птичку… И тех забавных, с ушами… – начала перечислять Бугго.

– Вы можете забрать всех, – остановил ее Гираха, сделав властный жест рукой.

– Ну, куда я дену столько?

– Подарите другим детям. На других планетах.

Бугго пристально посмотрела на него.

– А вы политик, – протянула она.

Гираха скромно пожал плечами.

– Я хочу, чтобы об Арзао складывалось наилучшее мнение.

Он разглядывал Бугго с нескрываемым одобрением, и она мысленно возблагодарила своего консультанта за дельный совет: строгая летная форма среди пестрого многоцветья разнаряженного народа выглядела чем-то особенным, возносила Бугго над толпой, выделяла ее… и сближала с самим Гирахой. Он тоже носил очень простую одежду.

– Сейчас пройдет парад танцовщиц, – сообщил он Бугго. – Затем мы отправимся в старый город. Кле – это сердце северного Арзао. Приморский город, древняя столица. Там жил и творил наш классик, Абела Меноэс. Вам будет интересно. Вы читали его книги?

– Два или три романа, – сказала Бугго.

– В планшетке «Арзао – открытый мир» мы поместили все, – сказал Гираха. – Его наследие перешло в общенародное достояние. Мы заинтересованы в том, чтобы люди знали его книги.

Бугго молча смотрела на площадь. Праздник был в разгаре. Музыка громыхала, отражаясь от домов, дышать было трудно от жары и цветов. Цветки здесь, по местному обычаю, непременно мяли сразу после того, как они были сорваны.

– Вечером, когда жара спадет, запланирована экскурсия на медный карьер, – продолжал Гираха. – Жаль, что у вас не очень много времени, мы могли бы посмотреть еще завод по обогащению руды… Но, насколько я понял из вашего послания, у вас срочное дело.

– Я вполне могу потратить сутки на знакомство с вашей страной, Тоа, – сказала Бугго. – Мой младший офицер – консультант по имиджу – хотел бы ознакомиться с достижениями модельеров Арзао… Вчера, посмотрев репортаж с площади, он был буквально заворожен вашей страной.

Гираха глядел на площадь. К Бугго был обращен его профиль: квадратное очертание щеки, неожиданно маленький нос, шелушащаяся кожа на подбородке. По тому, как шевельнулась скула, Бугго догадалась: диктатор польщен ее последним замечанием.

– Я люблю их, – сказал он просто, не отрывая глаз от площади. – У нас много хорошего. Кое-что вы увидите. Вы меня поймете.

– Мне кажется, я уже вас понимаю, – заверила его Бугго. Но после слов Гирахи, сказанных с глубоким и спокойным чувством, ее фраза прозвучала слабовато.

– Какие еще пожелания? – спросил Гираха.

– На ваше усмотрение, – сдалась Бугго. – Мой механик наверное с удовольствием побывал бы где-нибудь в цехе сборки двигателей. Вряд ли он сумеет внятно объясниться, но человек он толковый. И очень благодарный. Только за ним необходим пригляд, иначе он потеряется.

– Хорошо, – кивнул Гираха. И метнул в Бугго взгляд: – А эта девушка, ваша спутница?

– Это заказчик.

Гираха медленно повернулся в сторону Оале и окинул ее взором с ног до головы. Затем вновь обратился к Бугго:

– Вы покупаете оружие для нее?

– Овелэ, – сказала Бугго. – Они готовят восстание.

– Давно пора, – холодно уронил Гираха и снова обратился к площади.

* * *

Гуляя по Кле в сопровождении Тоа Гирахи, верного Хугебурки и двух молодых офицеров с отстраненными лицами, Бугго постепенно меняла свое мнение о творчестве Абелы Меноэса. То, что при чтении в каюте «Ласточки» казалось назойливым, на улочках старого Кле выглядело совершенно естественным. Мир, которым управлял Гираха, отчасти был создан умершим сто лет назад писателем: казалось, без Меноэса не сохранились бы здесь ни таинственные каналы с морской водой, ни мудрые толстухи с красноватыми от давленых ягод ногами, ни старики с морщинистыми, как морские раковины, лицами, ни девушки Арзао с кожей как перламутр, ни рыскающие по улицам рыжеватые пушистые зверьки со шкодными, умильными мордами… Вдали назойливо шумело море, и Бугго все шла и шла рядом со своим молчащим спутником, а Кле раскрывался перед ними, все более чудесный и терпкий, и наконец они остановились перед деревянной галереей, выкрашенной белой краской. Здесь повсюду вились какие-то кусты с темными листьями, и среди листвы мелькали лохматые цветы с пушистыми тычинками. На ограждении галереи были выставлены цветочные горшки, похожие на крашеные гробики, и в них росли красноватые, изрезанные листья. А между горшками сидела юная девушка с блекло-желтыми распущенными волосами, в грубой серой рубахе, наброшенной на плечи, но не застегнутой и оставляющей открытыми колени. Просунув босую ступню между перил, она пальцами ног лениво пыталась поймать лист и сорвать его с ветки.

Завидев диктатора, она весело улыбнулась.

– Эй, Тоа! – крикнула она. – Хочешь выпить? Заходи. Кто это с тобой? Угости свою женщину любимым вином Абелы.

Бугго поднялась на галерею, а следом за ней – и оба ее спутника. Молодые офицеры остались на улице. Посмеиваясь, девушка принялась рвать листья. Гираха негромко объяснял:

– Листья непременно нужно размять пальцами, иначе они потеряют запах. На Арзао вообще почти не пользуются ножами при изготовлении пищи. Мы ценим запахи наших трав…

Бугго уселась на ограждение галереи. Вниз убегала улочка, застроенная невысокими деревянными домами. Повсюду в пространстве между строениями росли кусты и трава. Невидимые во дворах верещали дети. А вдали ослепительно переливалось море, и все улицы старого Кле втекали в него.

«Вот в чем дело, – думала Бугго, потягивая горячее вино, которое обжигало ей губы. Вкус, свежий и жгучий, надолго задерживался во рту. – Абела Меноэс нашел этот мир и сделал его пряным, а Гираха сумел сохранить все это… Арзао будет вечным, покуда все они живы – Меноэс, Гираха, вино, перламутровые девушки, запах йода, море…»

* * *

Оружие. Тысяча стволов. Дробовики. Картечь. Любовно ухоженное, упакованное в ящики – вместительные и уютные, с отполированными крышками и отсеками, проложенными мягкой тканью. Точно сундуки с приданым любимой дочери.

Оглушительный, пьянящий запах ружейной смазки: теперь и Бугго тоже знала в нем толк, потому что днем она пила любимое вино Абелы Меноэса, и губы ее до сих пор помнили прикосновение разогретой глиняной чашки и рваных, чуть шероховатых на ощупь пряных листьев. Музыка все еще плясала в ее ушах, точно длинные серьги у бегущей женщины: она была здесь так же назойлива и необходима, как запах мятых цветов.

Весь день Гираха провел с Бугго; отгрузкой оружия руководили другие, и принимал груз тоже другой человек, Хугебурка, уставший и измятый, а диктатор и его спасительница стояли рядом и наблюдали. Они даже не прикасались друг к другу руками. Просто стояли бок о бок. И все пространство между ними было заполнено минувшим днем: гигантским карьером с огромными машинами, возящими руду, – на дне карьера они казались крошечными; титанической стеной, исписанной длинными иероглифами зеленых потеков, тихое журчание воды, пробившейся между каменными пластами, – оно было слышно, когда рычание мощного двигателя погрузчика отползало, становилось далеким…

По настоянию офицера, руководившего операцией, Хугебурка лично проверял каждый дробовик: осматривал, заряжал и стрелял в цель. Бесстрастный молодой подпоручик с серыми струпьями на острых, четко очерченных скулах, заученным движением вынимал из ящика ствол за стволом. Не глядя, подавал их Хугебурке, и устремлял взор в абстрактную даль. Он держался очень прямо и совершал движения только под углом, фиксируя каждое положение: согнутый локоть, наклоненная голова, выпрямленная спина.

Хугебурка рядом с ним выглядел безнадежно штатским. Бугго не без удивления обнаружила, что ее старший офицер хорошо стреляет: мишени то и дело приходилось заменять – Хугебурка бил в одно и то же место и превращал их в лохмотья, как будто хотел что-то доказать. Впрочем, ни сам он, ни подпоручик как будто совершенно не интересовались результатом стрельбы. Самым важным было то, что дробовики совершенно исправны.

Бугго смотрела то на Хугебурку, методично берущего ружье за ружьем и глядящего на мишень холодным, отстраненным взглядом, то на Тоа Гираху, который молча стоял рядом. О, на Гираху, на хозяина прекрасного мира северного Арзао, где могучими машинами выкопаны гигантские карьеры и где девчонка с растрепанной, как у ящерки, серой кожей и зелеными глазами называет диктатора запросто «Тоа», потому что прабабка этой самой девчонки запросто называла «Абелой» культового писателя Меноэса…

И центром сексуального притяжения всего этого великолепия была она, Бугго Анео: с ее искалеченным плечом и хромой ногой, с ее выступающим при улыбке клычком, с белой прядью над ехидным глазом и острым, нахальным носом. Она, Бугго Анео. Единственная в мире.

Разумеется, она была счастлива.

* * *

Хугебурка лично опечатал грузовой трюм «Ласточки» свинцовой печатью. Несколько раз перечитал все таможенные декларации, накладные, счета, опись имущества. Гираха поставил подпись, капитан «Ласточки» поставила подпись.

Прощаясь, Тоа Гираха поцеловал Бугго в губы.

* * *

«Не мой мир… – думала Бугго, пьяная, и облизывала губы. – Не мой. Впервые в жизни я вижу мир, который – не мой. До сих пор все они шли ко мне в руки. Едва приземлившись в их портах, я уже получала полное право присваивать их… Как присваивает ребенок игрушку, увиденную в витрине магазина. Она – часть его души, она – его собственность. Она застревает в его биографии, входит в воспоминания… Но невозможно присвоить вещь, которую видишь у кого-то в руках. Вот в чем тайна. Арзао – мир Абелы Меноэса и Тоа Гирахи. Тоа может поделиться им, может его показать. Но никто, даже Тоа Гираха, не в состоянии подарить его мне…»

* * *

«…Никто… Один только Абела Меноэс. Только он. Он – может. Вот почему он – культовый писатель. Он – единственный, кто способен взять целый мир и вложить его в руку девочки, которой мама не купила дорогую игрушку, выставленную в сверкающей витрине… И эта девочка – я…»

* * *

– Капитан!

Бугго проснулась, открыла глаза.

Темнота.

Но голос, разбудивший ее, был слишком хорошо ей знаком.

– Который час, Хугебурка?

– Третий.

– Ну, что там еще?

– Сигнал. Просьба о помощи. Какое-то судно поблизости терпит бедствие.

– Проклятье! – сказала Бугго, включая в каюте свет.

Хугебурка печально смотрел на нее, усталый, скучный. Бугго захотелось сказать ему что-нибудь доброе, нежное. И она сказала:

– Идите спать, господин Хугебурка. Я сама разберусь с этим сигналом.

Кутаясь в одеяло, она потянулась за одеждой и вдруг остановилась.

– Слушайте, а нельзя сделать вид, будто мы никакого сигнала не принимали?

– К сожалению, госпожа Анео, это исключено, – ответил он, глядя в сторону.

Бугго тоже знала, что все сигналы подобного рода намертво вписываются в бортовой журнал любого корабля, оказавшегося в зоне приема, так что впоследствии ни одно судно не в состоянии доказать, что оно «не слышало» призыва о помощи.

Бугго сказала:

– Ладно, встаю. – И вдруг насторожилась: – Что-то вы кислее обыкновенного… Ну, выкладывайте. Мы приняли сигнал бедствия. Теряем время, меняем курс, берем на борт пассажиров… учитывая обстоятельства – совершенно нам не нужных. Есть что-то еще?

– Да, – ответил Хугебурка. – Это «Канаха».

– Нет! – вскрикнула Бугго.

– Да, – в тон ей проговорил Хугебурка, с напором. – Она развалилась прямо в космосе. Нам сигналят со спасательного шаттла.

Бугго тяжело вздохнула.

– Все, хватит. Для трех часов утра – более, чем достаточно. Выйдите, я сейчас оденусь.

Шаттл был ясно обозначен на экране приборов слежения: жалкая загогулина в бесстрастном черном пространстве космоса. Оттуда расходились жиденькие волны – бессловесный вопль о помощи.

– Вы уже отвечали им? – спросила Бугго своего старшего офицера.

– Ждал вашего приказа, – ответил он, разглядывая экран.

– Ответьте, – велела она. – «Канаха», с ума сойти!

Хугебурка покосился на нее.

– Неужели чувствуете ответственность за эту аварию?

– В каком смысле? – взъелась Бугго. – Если я не позволила им угробить вместе со своим корытом моего механика – это еще не значит…

– Ясно, – проговорил Хугебурка. – Ладно, связываюсь с ними.

И отправил неохотное: «Канаха, вас слышим. Дрейфуйте на месте, скоро вас подберем. Сколько человек на борту?»

Ответ прилетел спустя несколько минут: «Спасибо за спасение бренных тел наших и душ! Благодарим от души! На борту – четверо. Мы страдаем от нехватки кислорода. Корабль развалился в космосе. Катастрофу пережили только четверо. Благодарим за доброту».

– Не нравится мне это многословие, – заявила Бугго, несколько раз перечитав послание с шаттла. – Сектанты они, что ли?

Хугебурке тоже не понравился слог, коим изъяснялись потерпевшие. Видя, что капитан становится все мрачнее, он поделился собственной версией:

– Да нет, просто у них много свободного времени. Они же дрейфуют.

Бугго поняла, что должна быть благодарна ему за такой ответ, и потому удержалась от язвительного замечания.

Спасательный шаттл с «Канахи» имел плачевный вид: небольшое суденышко, кое-как оборудованное самым необходимым, чумазое и ободранное. Казалось настоящим чудом, что оно до сих пор болтается в пространстве с четырьмя живыми существами на борту.

Перед тем, как начать спасательную операцию, Бугго заглянула к Изе Тагану. Тот спал, но едва лишь дверь открылась, как сразу проснулся. Бугго всей кожей ощутила его напряжение.

– Это я, – сказала капитан. – У нас чрезвычайная ситуация. Мне жаль, но поступить иначе я не могу. И совесть здесь не при чем: таково общекосмическое законодательство… Мы подбираем четверых потерпевших с «Канахи». Помнишь этот корабль?

В темноте чуть слышно чмокнули губы – Иза Таган улыбнулся.

– Дрянной хозяин. Платил скупо, требовал много и вечно был всеми недоволен.

– В таком случае, я ничуть не удивлена, что у него случилась авария. Ладно, Иза, спи дальше. Надеюсь, все обойдется. Держитесь с Оале как можно более спокойно. Вряд ли кто-нибудь с «Канахи» помнит, что вы работали у них на погрузке.

– Мы были в масках, – напомнил Иза Таган. – Спасибо, что предупредили, госпожа Анео.

– Спи, – повторила Бугго и закрыла дверь.

Потерпевшие на шаттле – трое мужчин и женщина – бросились ко входу на корабль, едва только открылась дверь шлюза.

Первым проскочил мужчина – высокого роста, хорошо сложенный, несомненно эльбеец. Бугго сочла бы его даже привлекательным, если бы не скособоченный в недовольной гримасе рот и спущенные у висков глаза – как будто некто постоянно обижал и мучил этого сильного человека и делал его несчастным всеми возможными способами.

Что-то показалось ей знакомым в его облике. Впрочем, она не успела задуматься об этом как следует. В шлюзе появилась женщина: она впилась ногтями в третьего из четверых и энергично оттеснила его плечом. На ней был летный комбинезон из грубой ткани, в жирных черных пятнах. Бугго поразило сходство между нею и первым человеком: одно и то же кислое выражение застыло на их лицах.

Когда на борту «Ласточки» возникли двое оставшихся, Бугго в мыслях отметила правоту женщины, отпихивающей их назад, на шаттл: ни космос, ни Эльбея, ни тем более корабль Бугго Анео ничего бы не потеряли с утратой этих двоих. Интересно, подумала Бугго, что должен чувствовать человек, который знает, что человечество легко без него обойдется? Неужто они даже не догадываются об этом обстоятельстве?

– Потерпевших – в кают-компанию, – распорядилась Бугго, избегая смотреть на них. – Господин Калмине поставлен в известность? Пусть приготовит по такому поводу горячее. Я сама пришвартую шаттл. Если сочту, что в этом есть смысл… Распорядитесь размещением новых пассажиров по каютам, господин Хугебурка.

Ей не хотелось оставаться наедине с пассажирами. Они ее раздражали. Особенно тот, самый первый. И, прежде чем кто-либо успел добавить хоть слово, Бугго повернулась и исчезла в шлюзовом отсеке.

Знакомство удалось отложить до утра, но за завтраком пришлось встретиться со всеми четырьмя. Бугго подошла к ним, невыносимо официальная, и глядя поверх голов, осведомилась, всем ли довольны пассажиры и нет ли у них особенных просьб.

И тут тот, первый, проговорил:

– А я сразу узнал «Ласточку», госпожа Анео. Это ведь тот самый корабль… моя первая практика.

Бугго вздрогнула и перевела взгляд на говорившего.

– Простите? – холодно переспросила она.

– Мое имя – Халинц. Я был курсантом, когда на «Ласточке» случился пожар. Помните?

– Да, – сказала Бугго. – Мой первый полет. Конечно, помню.

Она сделала особенно ударение на последнем слове, но Халинц не обратил на это внимания. Его так и несло:

– А я, кстати, неплохо закончил Академию… Взялся за ум, как говорится. Потом еще много летал, после госпиталя. И в конце концов получил назначение на «Канаху».

– Она не была вашим личным кораблем?

Халинц сморщился.

– Нет, хозяйским… Я пару раз докладывал о том, что двигатель требует ремонта. И корпус изношен. Они прекрасно обо всем знали. Просто скупились дать денег. Экономили на всем.

– Кто?

– Эльбейская торговая компания «Синид и Керкион».

– Давно нужно было поставить «Канаху» на прикол, не дожидаясь хозяйских распоряжений. А потом запросили бы у них средства задним числом. Сослались бы на форс-мажорные обстоятельства, как все нормальные люди делают. Ну, потеряли бы полгода, зато потом бы окупилось, – сказала Бугго, против воли втянутая в разговор.

Ей пришлось присесть за стол, где завтракали потерпевшие. Калмине зачем-то решил блеснуть своим кулинарным искусством – должно быть, вообразил, будто капитан желает произвести на бедняг сокрушительно-блистательное впечатление, – и наготовил гору тефтелек с густой, сильно перченой подливой.

Гости кушали, морщась, особенно женщина. Бугго взяла себе порцию и нарочно громко сказала:

– Выше всяких похвал, Калмине.

В окне раздачи мелькнул кок.

– Пряности с Арзао, – сообщил он многозначительным тоном. – Настоящие. Благожелательные аборигенки помогали мне рвать их. Как и полагается, без ножа. Прелестными серыми пальчиками.

Он облизнулся и скрылся.

Женщина, сидевшая за столом, проговорила:

– Я совершенно не могу есть острое. У вас на корабле есть диетическая пища? У меня больной желудок.

– В таком случае, вам не повезло, – отозвалась Бугго. – Диетической пищи на корабле нет.

– Придется приготовить, – сказала женщина, поглядев на Бугго. – Иначе у меня будет приступ.

– А вот лекарства у нас в заводе, – объявила Бугго злорадно. – Так что можете не беспокоиться попусту. Если случится приступ, доктор поставит вам клистир с настойкой целебных трав.

Женщина вспыхнула, но Бугго и бровью не повела. Отвернулась и снова заговорила с Халинцем:

– Насколько я знаю, у вас на «Канахе» была эпидемия. Сочувствую.

Он покачал головой.

– Чрезвычайно редкий вирус. Никто даже не подозревал…

– Не смешите! – фыркнула женщина и сунула в рот тефтельку с таким видом, словно жертвовала собой. – Не смешите, господин Халинц! «Никто не подозревал!» От вас всего-то и требовалось – принять к сведению информацию карантинной службы…

Халинц резко повернулся в ее сторону.

– Вы несправедливы, Анаксо. Несправедливы! В нашей ситуации мы не могли себе позволить потерю времени.

– И в результате потеряли не только время, но и половину экипажа, – сказала Анаксо. – Если бы капитаном был Гавьен…

– Между прочим, вы голосовали за то, чтобы рискнуть, младший штурман, – сказал Халинц женщине по имени Анаксо. – Забыли?

– Ну и что? – рассердилась она и проглотила еще одну тефтельку. – Гавьен не позволил бы мне поступить так опрометчиво. А вы позволили!

– При чем тут вы? – вмешался третий из спасенных. До сих пор он молчал и никак себя не проявлял, но тут поднял голову, и в глазах его блеснуло бешенство. – Почему о чем бы мы ни заговорили, речь всегда заходит о вас и вашей сложной душевной организации, госпожа Анаксо?

– Вот как ты начал держаться! – сказала Анаксо. – Ты просто обнаглел, дорогой Феребея.

Мужчина пожал плечами и не ответил.

Бугго постучала по столу согнутым пальцем.

– Господа, прошу не забываться. Вы находитесь в присутствии капитана. Ведите себя соответственно.

Четвертый с «Канахи» бросил на своих товарищей торжествующий взгляд: он был рад тому, что все это время молчал. Анаксо покраснела, а Халинц сказал:

– Я подготовлю для вас доклад о том, что случилось с моим кораблем.

– Это был не ваш корабль, – не удержался «дорогой Феребея».

Бугго крикнула:

– Господин Калмине!

По тону капитана Антиквар понял, что необходимо войти в кают-компанию. Он явился, обтирая красноватые «усы», оставшиеся от соуса.

– Возьмите мою порцию и перенесите на другой столик, – приказала Бугго.

Калмине подхватил тарелку, на которую указала Бугго, и доставил ее к обычному месту капитана. Затем обернулся к Бугго.

– Эти господа закончили завтрак, – сказала Бугго Анео, поднимаясь, чтобы пересесть. – Извольте убрать все, что они не доели. До свиданья, господа. Господин Халинц, жду вас через три часа в кают-компании. Обсудим ваш предстоящий доклад. Почему-то мне кажется, что вы будете нуждаться в моем содействии. Прошу меня извинить.

Антиквар с бесстрастным видом принялся собирать тарелки. Анаксо успела выхватить еще одну тефтельку. Порция Халинца, занятого разглагольствованиями, осталась почти нетронутой, и он проводил ее таким печальным взором, что Бугго почувствовала себя полностью удовлетворенной.

* * *

«Мир так обжит, что все, даже люди, начали в нем повторяться, – думала Бугго. – Уже не в первый раз так выходит, что одного и того же человека я встречаю дважды, трижды… Неприятно».

Халинц явился в кают-компанию точно в тот срок, который указала ему Бугго. Впрочем, если он хотел задобрить ее своей пунктуальностью, то ему это не удалось. «Лучше бы ты опоздал, гнида», – явственно отразилось на лице капитана.

Она сказала:

– Садитесь. Представьте мне ваши наброски к отчету.

Он выложил на стол планшетку. Затем огляделся по сторонам:

– Нельзя ли попросить чоги? Мне без чоги как-то плохо думается.

– Если без чоги думается плохо, то и с чогой дела пойдут ненамного лучше. Не следует возводить напитки в абсолют, – назидательно произнесла Бугго. – Не будем терять времени. Читайте.

Халинц скромно произнес:

– Ну, это только предварительные наброски, излагающие существо дела в самых общих чертах… – И начал зачитывать: – «Случаются корабли с несчастливыми судьбами. В этом они подобны людям…» – Он поднял на миг глаза. – Эту мысль я потом разовью более подробно, изящно…

Он сделал неопределенный жест рукой, как бы изображая в воздухе виньетку.

– Стоп, – сказала Бугго. – Стирайте.

Халинц остолбенел.

– Но почему? Разве это плохое вступление? Оно многое объясняет!

– Оно ничего не объясняет. Стирайте. Как ваш капитан-спасатель я не подпишу такую чушь.

Халинц поковырялся в планшетке, убирая неудачную, с точки зрения Бугго, фразу, и уже без особенного энтузиазма продолжил:

– «Первой в череде роковых неудач я могу назвать эпидемию, которая нанесла непоправимый урон команде «Канахи»…

– Почему вы считаете эпидемию неудачей? – удивилась Бугго.

– А как еще назвать подобное бедствие?

– Неудачи – нечто, от нас не зависящее. Насколько я понимаю, карантинная служба разослала предупреждения всем кораблям. Вкупе с рекомендацией воспользоваться вакциной.

– Этот вирус действует не на все расы, – сказал Халинц.

– Кто принял решение об отказе от вакцинации? – настойчиво спросила Бугго.

– Решение принималось коллегиально. В совещании участвовали старший помощник Гавьен, штурман Анаксо и корабельный врач.

– И вы, – напомнила Бугго.

– Ну, и я.

– Последнее слово всегда остается за капитаном, – сказала Бугго. – Кого вы пытаетесь обмануть?

Халинц сидел перед ней, со взмокшими от пота волосами, и угрюмо смотрел в свою планшетку, как будто рассчитывал вычитать там приемлемый ответ.

– Ладно, – смягчилась Бугго. – Поступим так, как делают обычно в подобных случаях: свалим ответственность на умершего. Жаль, что погиб не капитан, а старший помощник. На капитана вешать всех собак, конечно, намного удобнее… Пишите: «По настоянию старшего помощника Гавьена, который сумел склонить на свою сторону большинство командного состава, и по рекомендации судового врача… Врач-то помер?…было принято коллегиальное решение отказаться от вакцинации. Это решение было обусловлено жесткими сроками, оговоренными в контракте».

Халинц послушно вбил в планшетку продиктованное.

Бугго взяла планшетку, пробежала текст глазами.

– Ладно, сойдет, – милостиво согласилась она, мимоходом переправив «жестокие сроки» на «жесткие».

Халинц смотрел на нее, сложив перед собой руки.

– Что же там у вас вышло, на «Канахе»? – спросила Бугго. – Почему она развалилась?

– Взорвался двигатель, – сказал Халинц. – Сперва один. Я послал людей, чтобы починить. Но прямо в отсеке их накрыло вторым взрывом.

– Перегрев парового котла, – проговорила про себя Бугго. – Тяжелая ситуация.

Халинц – с точки зрения Бугго, смешно, – заморгал короткими ресницами.

– Какого еще парового котла?

Она махнула рукой.

– Я так, к слову. Не обращайте внимания. Ну, дальше. Рассказывайте.

– Мы потеряли оба двигателя. Оставалась, впрочем, еще слабая надежда починить их. Я отправил дополнительную команду добровольцев: поискать выживших и оценить ситуацию. В их числе был и старший помощник. А что? Между прочим, это его обязанность!

– Ну да, ну да, – сказала Бугго.

– Когда спасательная команда находилась в пострадавших отсеках, произошел разлом корабля.

– Понятно. – Бугго теперь избегала смотреть на Халинца. – Ну что ж, ситуация в целом ясна. Вы тут подумайте, как половчее переложить с больной головы на здоровую. Не стесняйтесь. Если у вас получится убедительно, я подпишу.

– Куда вы летите? – отважился спросить Халинц.

– Согласно общекосмическому уставу, я доставлю потерпевших в точку, наиболее приближенную к изначальной цели их полета. Куда летели вы?

– На Вио.

– Я доставлю вас на Вио, – сказала Бугго. – Тем более, что там находятся Дворцы Правосудия. Насколько мне известно, при рассмотрении судом обстоятельств аварии с большим числом человеческих жертв требуется личное присутствие ответственных лиц.

Она вышла.

В каюте у нее обнаружилась младший штурман Анаксо. Бугго застыла на пороге, онемев от негодования.

При виде капитана Анаксо вскочила.

– Простите… Я решила подождать вас здесь, капитан. Нам необходимо поговорить наедине.

Она заискивающе улыбнулась.

– Нас не должны видеть вместе.

Гнев Бугго вдруг сменился истерическим любопытством: какой еще трюк в состоянии отколоть эта дамочка, младший штурман?

– Ладно, – вымолвила Бугго. Она вошла в каюту, затворила дверь и устроилась на своей койке.

Анаксо осталась стоять.

– Слушаю, – произнесла Бугго, сбрасывая с ног обувь. Она запустила в переборку сперва одной туфлей, затем другой. Потянулась. – Говорите.

Анаксо быстро обернулась на дверь и коротко выглянула в коридор. Затем опять уставилась на капитана.

– Госпожа Анео, я много о вас знаю. Ваш корабль часто показывают по стерео… Вы – выдающийся капитан.

– Ваши сведения абсолютно точны, – согласилась Бугго.

– Мне показалось, что у Халинца к вам предвзятое отношение, – продолжала Анаксо. – Он несколько раз высказывался в ваш адрес… довольно резко.

– Возможно, у него имеются на то основания, – сказала Бугго.

Анаксо уставилась на нее удивленно.

– Вас это не огорчает?

– Что именно должно меня огорчать, дорогая? Что какой-то неудачник не любит капитана Анео? А за что ему любить меня? За то, что он не умеет командовать кораблем? За то, что людей себе подбирает каких попало, да еще злит их без толку?

Анаксо задумалась: обидеться ли на Бугго за последнюю фразу или, напротив, счесть свидетельством личного доверия?

В конце концов женщина сказала:

– Он всегда ненавидел Гавьена. Потому и погубил его.

– Я приму это к сведению, – сказала Бугго. – Оставьте меня.

– Но я еще не все вам открыла… Для того, чтобы ваш рапорт был совершенно объективен, вам необходимо знать…

– Вон! – чуть приподнявшись на локте, рявкнула Бугго. – Мне позвать моего старшего офицера, чтобы он вас вывел?

Анаксо совершенно по-девичьи взвизгнула и выскочила из каюты. Бугго гневно посмотрела ей вслед. Она подождала немного, но ярость все не могла улечься. Тогда Бугго надавила на кнопку внутренней связи и крикнула:

– Хугебурка!

– Я занят, – отозвался он нелюбезно.

– Хугебурка! – заорала Бугго. – Немедленно ко мне в каюту!

– Сейчас, – сказал он.

Он явился минут через десять, злой и растрепанный.

– Что? – произнес он, перешагивая порог.

Бугго села на койке.

– Чем вы были заняты столько времени?

– Растаскивал тех двоих, с «Канахи», – угрюмо ответил он. – Они подрались. Одного пришлось потушить табуретом.

– Не угробили? – уже более мирно спросила Бугго.

Он пожал плечами.

– Откуда я знаю? Я оттащил его в каюту и запер. Второй ушел сам, без приглашения.

– Я же вам говорила – не нужно было брать их на борт.

– А я вам говорил, что в противном случае нас бы осудили лет на пять крайне неприятных работ.

– Еще вопрос, что лучше: пять лет каторги или пара месяцев с экипажем «Канахи» на борту.

– Пара месяцев лучше, – сказал Хугебурка.

– Это вы виноваты! – вдруг заявила Бугго.

Он опустил голову, как будто и в самом деле был виноват.

– Вы, вы! – настаивала она. – Это ведь вы тогда мне посоветовали скрыть от комиссии, что Халинц курил в трюме наркотик… Помните? «Не ломайте мальчишке жизнь из-за единственной ошибки…» Ну вот, я и не сломала! И в результате погибла куча народу! Если бы его тогда вышибли из Академии, он не командовал бы кораблем и не портил бы нам сейчас кровь!..

Хугебурка поднял голову. Оказалось, он вовсе не чувствовал себя виноватым – напротив, копил бешенство.

– А вы тоже хороши! – закричал он. – Могли бы и настоять! Почему-то когда не надо, вы меня слушаетесь, а когда надо – вечно пренебрегаете советами!

– Я? – разъярилась Бугго.

– Нет, модистка Сфена!

Бугго вскочила и взмахнула кулаком перед его носом. Он издевательски усмехнулся, как бы приглашая ее стукнуть себя.

Бугго сильно вздрогнула и опустила руки. Ее тонкие губы посерели. Извиваясь при каждом слове, они отчетливо произнесли:

– Я хочу, чтобы каждый с «Канахи» был заперт в своей каюте. Они арестованы до прибытия на Вио. Кормить раз в сутки. И всегда сопровождайте Калмине, когда он будет носить им еду! Не забудьте брать лучевик.

– Слушаюсь, капитан! – сказал Хугебурка, глядя в сторону. – Разрешите идти?

– Да уж, – уронила Бугго, чувствуя себя смертельно усталой. – Идите. Идите…

* * *

Среди ночи Бугго проснулась и сразу поняла, что разбудило ее какое-то большое несчастье. На недолгое время усталость взяла верх, и Бугго погрузилась в сон, но стоило ей самую малость отдохнуть, как тяжелое чувство разрушило хрупкую оболочку сна. Она открыла глаза, и ей стало дурно.

Несколько секунд она пыталась сообразить: что же произошло. Потом вспомнила.

Дольше оставаться в постели она не могла. Бугго впотьмах натянула на себя серенькую маечку и босиком выбралась из своей каюты. Постояла в коридоре, потопталась возле двери Хугебурки, затем тихо постучала.

Ответа не последовало.

Она надавила на ручку и вошла.

Он спал, как и следовало ожидать. Бугго постояла над ним немного, сердясь на себя – но еще больше на него: и он может спокойно спать после того, как они поссорились! За все эти годы такого не случалось ни разу.

Она устроилась боком на койке и безжалостно потрясла Хугебурку за плечо.

– Проснитесь! – попросила Бугго.

Он судорожно вздрогнул несколько раз и вдруг в панике распахнул глаза.

– Что?!. – выкрикнул он.

– Это я, – сказала Бугго.

– Вы меня испугали, – он вдруг обмяк. – Что случилось, капитан? Обычно это я приношу вам дурные новости, а не наоборот.

– Да нет… – Бугго, досадуя, прикусила губу. – Я пришла сказать, что была сегодня неправа.

Он сел, посмотрел на нее серьезно.

– И вы явились среди ночи, чтобы сообщить мне об этом?

– Ну… да.

Хугебурка дернул углом рта, сложил брови скорбным «домиком».

– Вы бываете невыносимы, капитан…

– Ну знаете! – вспыхнула Бугго. – Вы тоже хороши!

Он взял ее за руку и помолчал немного, ощущая в своей ладони ее тонкие, чуть шероховатые пальцы. Потом сказал:

– Надо было сразу изолировать их. Засунуть под арест – и дело с концом.

Бугго рванула руку, пытаясь высвободиться, но Хугебурка не позволил.

– И вы были совершенно правы, когда хотели тогда отдать Халинца под суд, – продолжал он тихо. – А я со своей гнилой сентиментальностью совершил большую ошибку. Что поделаешь – я был счастлив. Счастливые люди часто делают глупости.

– Еще скажите, что вы слишком хороши для нашего изъеденного пороками мира… – Бугго засмеялась. – Ладно, давайте, в самом деле, спать. Завтра поищу, не оговорены ли в общем законодательстве условия, при которых капитан-спасатель получает право выбросить спасенных обратно в космическое пространство.

* * *

Сверившись с медицинским справочником, Калмине Антиквар пришел к выводу, что с ноги Изы Тагана пора снять скрепляющую повязку.

– Согласно всем анатомическим нормам, кость у него должна была уже срастись, – сообщил он капитану. – Желаете присутствовать?

– При чем? – удивилась Бугго. Она изучала карту и рисовала на полях старенькой планшетки-лоции карандашом разные недовольные козюльки. – При чем я желаю присутствовать?

– При снятии повязки! – пояснил Калмине. – Все-таки торжественный момент.

– Я присутствовала при накладывании повязки, – сказала Бугго. – Отталкивающее зрелище. Когда страдалец будет освобожден от каркаса на ноге, найдите мои костыли и подарите ему. Скажете – капитанские.

– Вас понял, – кивнул Калмине.

– Вот и хорошо, – сказала Бугго, снова опуская взор к лоции.

Встреча с прогулочным кораблем овелэйцев должна была произойти в стороне от обычных торговых путей. Лоция оказалась возмутительно краткой, а карта, по мнению Бугго, выглядела чересчур самоуверенной, чтобы быть точной.

– Намудрили они тут… – бормотала она, сверяя данные лоции с данными карты. – Наврал какой-нибудь шпак, а они и записали. Обычное дело.

Это занятие настолько поглотило ее, что она даже не услышала, как в кают-компанию, где капитан вольготно разложила свои бумаги, вошел Иза Таган.

Он остановился, ожидая, пока она обратит на него внимание.

Наконец Бугго подняла голову.

– Это ты? – произнесла она как ни в чем не бывало. – Ну, как мои костыли – удобные? Это мне ребята сделали, когда я повредила ногу…

– Я пришел выразить благодарность, – сказал Иза.

– Ну-ка, пройдись, – велела Бугго.

Он сделал несколько неловких шагов.

– Превосходно! – одобрила Бугго. – Садись рядом. Что ты думаешь об этом?

Он осторожно опустился на скамью напротив капитана, пристроил костыли в угол, взял карту. Бугго показала пальцем:

– Я планирую встретить вашу яхту вот в этой точке. Места не слишком хорошо разведанные. Вроде бы, сектор обжитой, но торговые и пассажирские корабли имеют обыкновение ходить по одним и тем же дорогам. А это – в стороне. У вас есть какие-нибудь данные?

Иза смутился.

– Я не знаю, – сказал он растерянно. – Я думал, все отмечено на карте.

– Вот именно, – подхватила Бугго. – Только на карте какие-то умники отметили одно, а в лоции другие умники написали совсем другое. Видишь? Здесь показано скопление астероидов, а в лоции о них ни слова. Зато тут – обратная картина. И так повсеместно.

Иза отвел глаза.

– Я никогда об этом не задумывался.

– Ладно, – махнула рукой Бугго милостиво. – В конце концов, заказчик не обязан разбираться в навигации. Это моя обязанность.

Она сунула ему листок бумаги и принялась сверять собственную рукописную карту с той, которую взяла в Навигацкой конторе.

– Запиши-ка, я продиктую… Координаты: Пятый «Сига» – Пятый «Восемь-шесть-три».

Иза растерялся еще больше. Он сидел неподвижно, уронив руки на колени.

– В чем дело? – осведомилась Бугго.

– Я не могу, – сказал Иза.

– Что не можешь? – не поняла она.

– Писать.

– Что за глупости! – рассердилась Бугго. – Ты неграмотный?

– Нет, я умею читать. Я раньше и писать умел, – сказал Иза Таган. Он взял тонкий карандаш в ладонь и попробовал зажать его в пальцах, но пальцы, загрубевшие от докерской работы, отказывались сходиться, и карандаш все время выскальзывал. – Видите? Я уже пробовал. Пока не выходит. Надо больше тренироваться…

Бугго молча смотрела на него. Потом спросила:

– А печатать можешь?

– Вроде бы. Давно не приходилось.

– Ну так возьми мою планшетку… Если пальцы не слушаются, лучше предупреди сразу, иначе наделаешь ошибок… Получается?

Иза попробовал.

– Да.

– Печатай внимательно. Не торопись. Лучше раздражить меня медлительностью, чем промахнуться мимо нужной клавиши. Определим координаты места встречи. Потом отправим сообщение вашим на Овелэ. Канал связи у вас, надеюсь, тоже предусмотрен? Не хотелось бы сообщать такие данные на общей торговой частоте.

Иза Таган сказал:

– Да, у нас есть своя частота. Вероятность того, что нас прослушают, очень мала. Но даже если и прослушают, то узнают только координаты.

– Хорошо, – сказала Бугго. И уткнулась в бумаги.

– Госпожа Анео, – окликнул ее Иза.

Бугго подняла голову.

– Ну, что еще?

– А что с экипажем «Канахи»?

– Тебя это беспокоит?

Он чуть пожал плечами.

– Нам с Оале не хотелось бы встречаться с ними. Особенно с капитаном Халинцем.

– Капитан Халинц арестован на все время нахождения у меня на борту, – сказала Бугго. – Сидит взаперти и пишет слезливый роман о злоключениях своего безвременно угробленного корабля.

Таган очень осторожно осведомился:

– Я могу спросить – за что конкретно он находится под арестом?

– За общую омерзительность, – сказала Бугго. – Равно как и прочие выжившие члены его команды. К несчастью, закон запрещает выбросить их обратно, туда, где я их подобрала. Поверь мне, я прочитала кодекс четыре раза, причем в последний раз – увеличив буквы на экране на двести процентов…

Она вздохнула.

– Давай работать, Таган. У нас еще очень много дел.

* * *

Как ни противилось сердце Бугго такой встрече, но в конце концов ей пришлось зайти в каюту к Халинцу и ознакомиться с рапортом о гибели «Канахи», который он к тому времени составил.

Бугго подготовилась к визиту основательно: она запаслась стаканом и бутылкой крепкого арака. Войдя, бухнула их на столик и посмотрела на Халинца так гневно, что тот не посмел даже заикнуться насчет выпивки. Хотя выпить ему хотелось.

– Надеюсь, вы не пьяница, капитан Халинц? – осведомилась Бугго, указывая на арак. – Я ведь не соблазняю вас вернуться к вашему гибельному пороку, который, возможно, послужил одной из причин катастрофы?

Халинц решил пропустить этот выпад мимо ушей. Взял планшетку с благоговейным восторгом начинающего поэта.

– В соответствии с вашими указаниями, капитан Анео, я составил окончательный текст моего рапорта. Если вы его одобрите, можно будет приступать к изготовлению бумажной копии.

Бугго налила себе первый стакан.

– Читайте, – махнула она милостиво.

Халинц принялся бубнить. Бугго тянула арак и блуждала взором по каюте. Халинц отложил планшетку.

– Странно, – проговорил он. – Когда-то в этой самой каюте я находился, будучи курсантом… Лежал с травмой на этой самой койке… И вот теперь, по прошествии стольких лет, я снова здесь. А вы – все еще капитан «Ласточки».

– И владелец, – добавила Бугго.

– Странно, как человек вдруг возвращается к истокам… – продолжал Халинц.

– Да, удивительная вещь – судьба, – сказала Бугго. – Нет ничего нового в нашей дряхлой вселенной. Вы это имели в виду?

– Что? – Он растерялся.

– Продолжайте чтение, – велела Бугго.

Халинц огласил еще несколько абзацев, посвященных характеристике негативных качеств старшего помощника Гавьена. И замолчал.

В наступившей тишине слышно было, как Бугго наливает себе второй стакан.

– Очень увлекательно, – сказала она. – Влюбиться можно. Какой мужчина был этот Гавьен! Пил! Дрался! Безответственный! Ходок по бабам! Должно быть, превосходный человек… Продолжайте же, продолжайте!

– Вы думаете, капитан Анео, я от хорошей жизни пытался переманить от вас механика? – сказал Халинц.

– Переманить? – возмутилась Бугго. – Да вы его украли! Дали по башке и похитили!

– Я о нем бы заботился, как о родном сыне, – горячо сказал Халинц.

– Сколько у вас детей, господин Халинц?

Халинц неопределенно пожал плечами.

– Хорошо же вы о них заботитесь, – сказала Бугго.

– А о механике я бы заботился, – не дал себя смутить Халинц. – Он бы у меня как сыр в масле катался. А что делать? Я был вынужден! Я обязан думать о моем корабле!

– Вот и подумали бы. Поставили бы на прикол на полгодика, да провели бы профилактический ремонт, да заменили бы все, что у вас там износилось. Я ведь была на «Канахе», – сказала Бугго. – Еще подумала тогда: каким надо быть уродом, чтобы довести судно до такого состояния!

– Вы? – Халинц глупо растерялся. – Вы были на «Канахе»?

– Разумеется. – Бугго ловко опрокинула второй стакан и налила себе третий.

– Капитан Анео! – воскликнул Халинц.

Бугго пьяно приподняла брови. Она продолжала пить. Халинц заговорил, торопясь, безостановочно роняя слова:

– У меня не было выбора. Не было! Если бы вы знали… Меня преследовали неудачи. Эта торговая компания, «Синид и Керкион» – они жались из-за каждого экю. Я посылал рапорты. У меня сохранились все копии! Десятки рапортов. Мне навязали этого Гавьена. А младший штурман, Анаксо, – она ведь была моей любовницей – знаете? Ужасная женщина. А потом стала любовницей Гавьена. Они вместе против меня злоумышляли. А я предвидел, что корабль может не выдержать. Двигатель. Все ведь изношено. Да тут еще этот механик. Одно к одному… И никто, ни один человек не понимает – у каждого ведь свои интересы.

Бугго допила третий стакан. Взялась за четвертый. Налилось только до половины. Бугго укоризненно посмотрела на бутылку. Затем поднесла ее к глазу и уставилась на Халинца сквозь стекло.

– Взорвались шлюзы, ты пьяный в зюзю, и только музы, только музы не дремлют, не дремлют, не дремлют в небесах, – сказала Бугго. И громко, отчаянно закричала в пустоту: – Хугебурка-а! Заберите меня отсюда!

* * *

Говоря о том, что корабли предпочитают ходить одними и теми же путями, а сектора, вроде бы вдоль и поперек исхоженные патрулями и обжитые, могут таить в себе неожиданности, Бугго ничуть не преувеличивала. Это стало очевидно, едва только «Ласточка» начала отклоняться от обычных торговых дорог и стала забирать к границе Кольца, в сторону от Овелэ и Стенванэ. Как и предвидела Бугго, в одних случаях врала карта, а в других – лоция. «Ласточка» шла малым ходом. То и дело капитан приказывала останавливаться и тщательно изучала показания сканера.

Бугго находилась в рубке, когда приборы показали наличие поблизости какого-то неизвестного объекта.

– Давайте перепроверим данные, – попросила Бугго.

Хугебурка несколько раз перезапустил сканер. На экране ровно, ярко горела неподвижная точка.

– Я думаю, это корабль, – сказал он.

– Еще один потерпевший крушение? – предположила Бугго.

– Во всяком случае, никаких сигналов он нам не посылает, – успокоительным тоном произнес Хугебурка. – Так что его спасать мы не обязаны. Предлагаю удрать из этого места как можно быстрее, пока там что-нибудь не включилось и сигнал не начал поступать.

– Надеюсь, во Вселенной нет второго Халинца, – сказала Бугго. – Я бы все-таки приблизилась к этому кораблю и посмотрела, что там случилось.

– Может статься, это вообще не корабль, а какой-нибудь обломок астероида, – предупредил Хугебурка. – Я так, на всякий случай, чтобы не было разочарования.

– Разочарования не будет, – заверила его Бугго.

– А что касается второго Халинца, – добавил Хугебурка, – то я не был бы так уверен. Вселенная полна Халинцев. Просто до сих пор нам невероятно везло.

– Ничего не желаю слушать, – заявила Бугго. – Берем курс на объект. А если это шпион? Не можем же мы назначать встречу прогулочной яхте и сгружать на нее наше оружие в присутствии шпиона!

– Последний довод представляется мне наиболее убедительным, – согласился Хугебурка.

– Неважно, какой из моих доводов вас убедил, – сказала Бугго. – Главное – мы сделаем по-моему!

Бугго сообщила о своем намерении команде и овелэйцам. Оале была встревожена: ее тоже страшила перспектива столкнуться со шпионом.

– Вероятность этого невелика, но тем не менее она существует, – сказала девушка. – Вы совершенно правы, капитан. Я не в силах выразить мою благодарность за тщательность вашей работы.

Бугго промолчала. Ей не хотелось ни врать, ни признаваться в том, что главным ее побудительным мотивом оставалась не осторожность, а любопытство.

К чужому судну они приблизились на исходе следующего дня. Оно медленно, безвольно плыло в черном пространстве – огромное, с исцарапанным корпусом и мертво горящими иллюминаторами. Бугго почему-то сразу показалось, что корабль пуст.

– С чего вы это взяли? – спросил Хугебурка, почему-то шепотом, когда она поделилась с ним своими соображениями.

– Потому что горят все иллюминаторы, – тотчас ответила она. – Когда на корабле люди, кто-нибудь непременно спит или отдыхает в полутьме. Никогда не зажигают все огни, до единого.

Хугебурка вынужден был согласиться.

– Хотите осмотреть корабль внутри?

Бугго уставилась на него изумленно.

– А вы бы этого не хотели? Давайте для начала подойдем к нему поближе. Малый ход. Самый малый.

«Ласточка» подобралась к чужаку. Перед глазами Бугго проплыла надпись – «Императрица Эхео».

– Не может быть! – вырвалось у нее.

– Что? – Хугебурка посмотрел на нее искоса. – Чего не может быть?

– Это «Императрица Эхео»! – От волнения у Бугго перехватило горло. – Это она! – Слезы покусывали глаза в опасной близости от поверхности, и капитан несколько раз перевела дыхание, чтобы не разреветься – позорно, по-девчонски. – Она! «Императрица Эхео»!

– Судя по названию – да, – согласился Хугебурка, мысленно дивясь: что такое с капитаном?

Бугго несколько раз сильно качнула головой, пока перед глазами у нее все не поплыло.

– Я знала этот корабль… очень давно. Когда я была девочкой с вот таким огромным бантом, – она показала над головой, каким, – мой отец привел меня в космопорт. В первый раз. В самый первый раз я была в порту! Мы с отцом провожали одного человека. Ему предстоял долгий полет. Я рассказывала вам об этом?

– Полагаю, нет, – отозвался он осторожно. – Хотя, возможно, я просто забыл.

– Неважно. – Она глубоко вздохнула. – У отца был знакомый капитан. Хедеянец. Белокожий. У него были зеленые глаза. Они с отцом пили что-то в баре, покупали мне конфеты, а потом он улетел – и больше уже не вернулся. Пропал вместе с кораблем. Я запомнила название. Об «Императрице» несколько раз говорили в новостях.

Хугебурка не отрывал глаз от исцарапанного борта с надписью «Императрица Эхео». Зеленоглазый хедеянец, девочка Бугго с огромным бантом на голове, двое подвыпивших мужчин в портовом баре покупают девочке конфеты. В те дни Хугебурка только начинал службу на «Гордости Гэтао».

Должно быть, Бугго угадала его мысли, потому что сказала:

– И нечего себя жалеть. Я тоже иногда грущу, когда вижу на голографии себя маленькую. Бедная Бугго, думаю я тогда, несчастная малышка, если бы ты знала, какие трудности тебя ожидают! От этого самое верное средство – посмотреть на себя в зеркало.

– Почему? – удивился он.

– Потому что мы все одолели. Даже ваше знаменитое невезение. Помните, вы мне все объясняли, какой вы неудачник? Ха!

Она снова уставилась на корабль.

– А вдруг они все там, внутри? – сказала она. – Мертвые?

– Это не исключено, – сказал Хугебурка с облегчением. Его смущала предыдущая тема разговора. – Если хотите, пойдем туда вместе.

– Конечно, хочу! А вы собирались отправить меня одну? И надо надеть защитные костюмы. На случай эпидемии.

– И взять оружие, – добавил Хугебурка.

Она посмотрела на него с подозрением, но он и не думал смеяться.

– Мы ведь не знаем, с чем встретимся. Сканер окружающей среды у нас работает?

– Это я должна у вас спросить, – фыркнула Бугго.

– Был исправен.

– Если Антиквар не колол им орехи, то должен быть исправен до сих пор, – сказала Бугго.

О предстоящей экспедиции на «Императрицу Эхео» было объявлено по внутренней связи. «Ласточка» остановилась в кабельтове от мертвого корабля. Был подготовлен шаттл.

Бугго, в защитном костюме, булькнула в маску: «Я так волнуюсь» – и замолчала. Хугебурка, отягощенный сканером, неловко брел за ней. Костюм был ему великоват.

* * *

Так, должно быть, была свыше устроена судьба Бугго Анео, что ни одно впечатление, ни одна важная встреча в ее жизни не оставалась без завершения. Должно быть, это имеет какое-то отношение к ее способности двадцать лет хранить памятный фантик от конфеты, думал Хугебурка, потому что как иначе объяснить капризы дрейфа, принесшие «Императрицу Эхео» ровнехонько на пути «Ласточки» – спустя столько лет, когда о пропавшем корабле все и думать-то забыли! Положим, родные погибших – те еще помнят. Два-три однокурсника по Академии. Несколько старичков из бывшего начальства. И – Бугго Анео, которая ухитрилась вложить в этот корабль часть своей души.

И крохотная частичка души Бугго оказалась сильнее и больше, чем вся душа, целиком, какого-нибудь важного чина, потерявшего вместе с этим кораблем и карьерный рост, и деньги, и вообще – «всё».

«Как живет человек, на которого Бог указал перстом? – думал Хугебурка. – Должно быть, ничего не боится…»

В этот самый миг Бугго, остановившись перед дверью шлюзовой камеры, повернула к нему лицо в кислородной маске и сдавленно, сквозь дыхательный прибор, проговорила:

– Я боюсь…

Хугебурка сам начал поворачивать вентиль. Дверь долго не поддавалась, а потом разом поддалась, и они оказались в темном, очень коротком переходе, который разом оборвался широченным залом. Там ярко горели огни. Так ярко, что Бугго чудилось, будто они готовы разъесть глаза, даже за стеклами маски.

Хугебурка остановился посреди зала, прижал к животу сканер окружающей среды и начал сверять показания. Бугго кружила рядом и заглядывала через плечо. Потом она сказала:

– По-моему, здесь нормально.

– Сейчас, – невнятно отозвался он. – Проверю еще раз.

Он выключил прибор, выждал немного, снова включил. Постоял.

– Да я вижу, что все в порядке, – снова вмешалась Бугго.

Хугебурка кивнул, не отрываясь от экранов. Бугго схватилась за маску, чтобы стянуть ее, но он остановил капитана:

– Я первый.

Дышалось без усилий, в воздухе ничем не пахло. Хугебурка в третий раз с подозрением поглядел на сканер, как будто хотел уличить его во лжи, но прибор упрямо показывал стабильные и вполне пригодные для жизни показатели.

Бугго освободилась от маски и тотчас принялась тереть лицо и волосы.

– Ненавижу эти маски, – бормотала она. И вдруг подняла глаза. – Боже! Мы – на «Императрице Эхео»!

Она сияла. Хугебурка нехотя улыбнулся. Чужое судно, пусть даже сейчас и безопасное для человека, было мертво. Старший офицер «Ласточки» – «Ласточки», которая всегда была переполнена жизнью, – ощущал мертвенность «Императрицы» каждой клеткой настороженного тела. Ему претило здесь находиться.

Другое дело – Бугго. В ней-то жизни хватит, чтобы воодушевить даже эту пустую коробку.

Бугго прошла длинным коридором и выбралась на мостик. Хугебурка, не отставая ни на шаг, следовал за ней. Естественно, он тащил теперь не только сканер, но и обе маски.

Мостик «Императрицы Эхео» был огромным, как танцевальный зал во дворце. И таким же нарядным. Кроме навигационных, здесь имелись сотни других приборов. И все они тихо, ровно гудели, а по их зеленоватым экранам бежала ровная белая линия. Она чуть подрагивала, но оставалась неизменно ровной. Приборы не показывали ничего.

На мостике было идеально чисто. Не создавалось ощущения, будто люди покинули его только что – или погибли вследствие какой-то катастрофы. Просто – ни души. Кресла стояли ровно, развернутые к экранам приборов. На полу, покрытом пушистыми коврами, светло-серыми, с неназойливыми бледно-зелеными ромбиками, – ни соринки.

Бугго растерянно осматривалась на мостике. Прошлась между креслами, перетрогала спинки – точно пыталась обнаружить спрятавшихся там невидимок. Затем повернулась к Хугебурке.

– Здесь никого нет!

– Мы ведь это знали с самого начала, – напомнил он.

– Да, но… увидеть – совсем другое, чем знать! Давайте посмотрим каюты. Я хотела бы выяснить, что случилось с экипажем.

Но и каюты не хотели раскрывать тайны. Они выглядели необитаемыми – тщательно прибранными, безликими. Везде одно и то же: над аккуратно заправленной койкой – голограмма с изображением «Императрицы» в каком-то порту, заваленной по нижний ряд иллюминаторов сорванными цветами (должно быть, церемония наречения имени), на полу – чистенький коврик, возле иллюминатора – столик с планшетками, в маленьком шкафу – комбинезон и два комплекта формы.

– Не может быть! – повторяла Бугго, переходя из каюты в каюту.

– Давайте попробуем посмотреть планшетки, – предложил Хугебурка.

– Я уже смотрела. Это старые лоции, какими давно уже не пользуются, технические описания приборов – видимо, тех, что на мостике, – а все остальное романы и несколько комиксов. Комиксы, кстати, дурацкие. Ну и журнальчики. Ничего личного.

– А это? – Хугебурка взял со столика очередную планшетку и включил ее. Появилось уже знакомое изображение «Императрицы», а затем начали сменять друг друга портреты.

Бугго подошла, глянула.

– Альбом экипажа! Я знала, я знала, что мы что-нибудь отыщем!

Лица давно ушедших людей. Они возникали на экране, затем наполнялись объемом, и голограмма выступала над плоской поверхностью планшетки. Затем она как бы проваливалась внутрь и исчезала в темном экране.

Бугго ждала, когда покажется капитан, давний товарищ и приятель ее отца – человек, который одним только взглядом приоткрыл для маленькой девочки бездну вселенной. Там, в глубине чужих глаз, за краткое мгновение Бугго разглядела главное: тайна существует. Более того, тайна материальна, и к ней можно прикоснуться.

А теперь этот человек сам превратился в тайну, и бывшая маленькая девочка тянулась к ней осторожными руками, чтобы взять и присвоить.

Хугебурка вдруг понял, что сильно волнуется. Предчувствие охватило его за несколько секунд до того, как то самое лицо явилось перед ними: бледное, с очень белой кожей, чуть розоватыми скулами, с ярко-зелеными глазами.

Теперь Бугго могла оценить сдержанную красоту этих черт: хедеянец был привлекательным сильным мужчиной, истинной погибелью для легковерных женщин. Но для нее он навсегда остался мистической фигурой, поэтому неожиданно открыв его несомненную сексуальную притягательность, она почувствовала себя задетой, даже обманутой. Ей хотелось сказать этому лицу: «Я не потому помнила тебя всю жизнь! Не поэтому, не обольщайся! Ты – нечто большее… Только поэтому!»

А Хугебурка вдруг застыл рядом с Бугго и крепко ухватил ее за локоть.

– Что? – прошептала она.

– Я видел его, – сказал он тихо. – Я его видел!

– Ну да, – протянула Бугго, следя за тем, как и эта голограмма растворяется, пропадает в черноте, – конечно. Я же вам рассказывала.

– Я видел его раньше… воочию. – Хугебурка мучительно сморщил лицо. – Там, возле Островов.

– Каким образом?

– Не знаю… Просто – среди деревьев. Помните деревья?

– И птиц, – сказала Бугго. – И музыку, которую можно намазывать на хлеб вместо масла. Алабанда говорил мне, что бросил там монеты, и их приняли, а это означает, что он – истинный пират.

– Вы тоже, – сказал Хугебурка и покачал головой. – Бугго, там были лица… В узорах между листвой. И я помню это лицо. Я ведь никогда прежде его не видел. Говорю вам, он был там. Одно мгновение. Я, как и вы, не слишком жалую хедеянцев…

– Потому вы и запомнили?

Он кивнул.

Бугго выключила планшетку.

– Но они не могли перейти на Острова вот так. Просто сесть там и сойти с корабля. Это невозможно.

– Почему?

– Потому что Острова суть явление мистическое.

– Человек тоже, – сказал Хугебурка.

– Не в виде этой материи, – тут же парировала Бугго и для убедительности стукнула себя кулаком по бедру. – Наша плоть прекрасна, но совершенно не приспособлена для изначального, погубленного рая.

– Следовательно, он сумел трансформировать свою плоть.

– При помощи приборов? – Бугго фыркнула. – Не смешите меня!

– Я не смешу, – сказал Хугебурка. – А как вообще попадают в рай?

– В любом случае попадают в новый рай, – сказала Бугго. – А мы видели обломки старого. Вы понимаете, о чем я говорю? Прежний земной рай. Уничтоженный. Он вообще не предназначен для обитания. Он просто дрейфует во Вселенной… Как разбитый корабль.

– Но я рассмотрел там лицо капитана «Императрицы Эхео», – сказал Хугебурка. – Вот вещь, в которой я совершенно уверен.

– Если они захватили погибший рай, то они сами погибли, – Бугго коснулась кончиками пальцев альбома с портретами экипажа. – Они так и останутся там… До скончания веков.

– А может, им этого и хотелось! – возразил Хугебурка.

Бугго медленно покачала головой.

– Надеюсь, они очутились там по ошибке. Идемте, надо бы еще раз посмотреть их приборы. Вы забрали документацию? Я хотела бы показать Мальку техническое описание. Вы уже обдумали, каким образом мы вскроем их судовой журнал?

– Попробуем нажать кнопочку «ВКЛ.», – предложил Хугебурка.

– Вы изумительно примитивны, – восхитилась Бугго.

* * *

За несколько часов Бугго облазила корабль вдоль и поперек. С каждым мгновением она влюблялась в «Императрицу» все больше и в конце концов приняла решение.

– Я хочу этот корабль, – сказала она Хугебурке. – Каковы законы касательно захвата найденных в открытом космосе брошенных и дрейфующих кораблей?

– К несчастью, «береговое право» в традиционном понимании этого термина отменили несколько веков назад, – сказал Хугебурка. – По настоянию страховых компаний. Теперь утраченный корабль переходит на баланс страховой компании. И остается там до тех пор, пока какой-нибудь удачливый космоволк не найдет пустое судно и не заявит на него права.

– И? – жадно спросила Бугго.

– Почитайте сами. По-моему, если вы изъявите готовность выплатить заявленную страховую стоимость корабля, он перейдет в вашу собственность. Страховая компания будет счастлива возместить себе хотя бы часть ущерба, так что препон вам чинить не станут.

– Сегодня же отправлю заявку! – сказала Бугго. – За двадцать лет страховая стоимость этого корабля изрядно упала, так что он обойдется мне сравнительно дешево. Возвращаемся на «Ласточку». Я должна все обдумать.

Она думала всю ночь и все утро и наконец приняла решение, которое и объявила экипажу за завтраком:

– Я забираю Малька. Мы переходим на «Императрицу». Охта, посмотришь, можно ли запустить двигатели. Если да, то мы вдвоем уходим на Эхео. Это недалеко, в Пятом секторе, так что в любом случае мы будем поблизости. Я должна заявить о своем праве на «Императрицу» в порту приписки корабля. Там же находится и страховая компания. Подготовим документы и отправим их в судебную комиссию на Вио. Кстати, нам все равно предстоит лететь на Вио, поскольку я должна давать показания в деле о катастрофе «Канахи».

Охта Малек откровенно сиял, точно ребенок, которому посулили поход в огромный, дорогой магазин игрушек и сладостей, где непременно купят все, чего бы он ни пожелал. Калмине, напротив, хмурился: его томили разного рода предчувствия, для которых он не мог подобрать внятной формулировки.

– Капитан, – сказал Хугебурка, – а для чего вам второй корабль?

– Ну-у… – протянула Бугго. – Во-первых, я просто его хочу. Это большой, хорошо оборудованный корабль… Может быть, подарю кому-нибудь из племянников. У меня целая толпа племянников. Кто-нибудь из них наверняка поступит в Звездную Академию. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Она отвела глаза, и Хугебурка понял: она не договаривает. И почти сразу догадался о том, что у нее на уме. Она как-то раз заикалась об этом. Она хочет отправить корабль на Землю Спасения.

«Пусть летят другие, – подумал Хугебурка, глядя с тоской на своего капитана. – А ты оставайся здесь. Останься на Эльбее, Бугго Анео. Подари этот огромный корабль своему племяннику, стань его кумиром, образцом для подражания… и будь здесь, на Эльбее».

– План таков, – продолжала Бугго. – Господин Хугебурка, вас я назначаю на время моего отсутствия исполняющим мои обязанности. Через три дня вы свяжетесь с прогулочным корабликом. Связь будет осуществляться на той частоте, которую укажет Иза Таган. У них там все продумано. Отгрузите оружие. Затем направитесь к границе Шестого сектора. О наличии на борту специфического груза в опломбированном трюме оповестите таможню заранее. Чтобы они видели, какие вы законопослушные. Покажете им пачку бумажных документов и столбик цифр с оплаченными налогами. Заплатите последнюю пошлину. Затем совершите посадку на Эльбее. Я прибуду туда вскоре после вас. После чего все мы дружно устроимся в уютных мягких креслах в доме Анео и будем смотреть по стерео, каким образом наши друзья на Овелэ используют доставленные нами дробовики.

– План идеальный, – вздохнул Хугебурка. И свирепо оглядел экипаж: Калмине и обоих овелэйцев, которые оставались в его подчинении.

Бугго по очереди обняла обоих молодых людей.

– Желаю вам удачи, – проговорила она сердечно.

Часть десятая

Никогда прежде такого еще не случалось, чтобы «Ласточка» уходила без Бугго Анео. Капитан стояла возле широкого панорамного окна на мостике «Императрицы» и смотрела, как ее корабль удаляется от нее, медленно, как будто нехотя. Странное чувство стиснуло грудь Бугго: ей чудилось, будто душа отлетает от ее тела и начинает смотреть на него со стороны, как это описывается в некоторых рассказах о путешествии умершего.

Она попробовала взять себя в руки. Сказать себе: «Глупости. Мы расстаемся совсем ненадолго. Я должна зарегистрировать «Императрицу» на мое имя – и после этого сразу вернусь на «Ласточку». Экипаж будет меня ждать. Все обрадуются. И все опять станет по-прежнему».

На мгновение у нее получалось, но затем чувства вновь выходили из-под контроля, и в животе начинало тянуть от тоски: никогда больше Бугго не будет летать на своей маленькой «Ласточке», никогда не набьет ее трюм товаром, никогда не устроится с навигационными картами в кают-компании, никогда не разляжется на топчане с чашечками чоги и очередным авантюрным замыслом.

Это чувство было совершенно иррациональным, но бороться с ним силами рассудка у Бугго уже не получалось. Она закрыла лицо руками и заплакала.

– Что я наделала! Боже, что я наделала! Зачем мне весь этот хлам? – Она чуть раздвинула пальцы и огляделась.

Приборы тихо, многоголосо гудели, назойливо наполняя воздух ненужными звуками. Экраны их по-прежнему показывали дрожащую белую линию. Главный компьютер был черен и безмолвствовал. Только сканер наружного наблюдения иногда подавал какие-то признаки жизни: по его экранчику пробегали точечки встречаемых объектов. И одной такой точкой была удаляющаяся «Ласточка».

Бугго смотрела на нее сквозь пелену слез. Ей хотелось поцеловать искорку на экране, но когда она встала, чтобы исполнить свое намерение, искорка уже пропала.

Тогда Бугго глубоко вздохнула и отерла лицо. И сразу увидела озабоченную мордочку Охты Малька.

Охта был лохмат, и потому Бугго не могла определить, насколько постарел за минувшие годы ее механик. Внешне он оставался все тем же подростком-беспризорником, маленьким божком машинного отделения.

Охта сказал:

– Ну, это… ну и махину вы, стало быть, подобрали!

– Нравится? – спросила Бугго. Теперь, когда «Ласточка» скрылась из виду, ей стало поспокойнее.

По личику Охты растеклась блаженная улыбка.

– Так я, это… – пробормотал он. – Ну, стало быть… Это просто… Ну, тут много разного… Всякого. К примеру, здесь вот выключено. – Он подошел к главному компьютеру и растерянно уставился на него. Компьютер продолжал сохранять величественно-отстраненный вид. Охта, в застиранном комбинезоне, со встрепанной шерсткой, отражался в блестящем черном экране.

Бугго смотрела на него издалека, сидя в одном из кресел – кстати, очень удобных и мягких. На «Ласточке» не было возможности отойти от человека настолько далеко, чтобы разглядеть его со стороны. «Забавно, – подумала Бугго, – почти два десятка лет я вижу этих людей исключительно вблизи. Я уже почти не «вижу» их в полном смысле этого слова. Я их чувствую кожей, я ими дышу, я воспринимаю их собственным нутром, как свою руку или ногу. Но каковы они на самом деле – если взглянуть на них издали, точно на посторонних?»

Охта, например, выглядел безнадежно невзрачным. И ужасно, почти болезненно родным в этой чужой, сверкающей зале.

Бугго чуть приподнялась в кресле и спросила:

– Разобрался?

Охта живо повернулся к ней.

– Ну, тут… Думаю, этот – главный. Я включу?

– Валяй.

Он нашел какую-то кнопку и надавил. Величественный компьютер мигнул и пустил во всю ширь экрана разбегающуюся спираль. Спираль несколько раз свилась, несколько раз развилась и превратилась в холодный белый фон с зелеными буквами.

– А! – обрадовался Малек. – Это мы понимаем. Алфавит Лагиди. Ну-ка…

Он перебрал несколько клавиш. Компьютер честно пытался сохранять достоинство. Под плохо умытыми, в шрамах, с вытертой шерстью пальчиками Охты холеный прибор держался, как вражеский генерал в плену: с высоко поднятой головой, сдержанно, соблюдая все правила хорошего тона, он выкладывал один секрет за другим.

– Двигателей четыре, – сообщил Охта.

– Ты сможешь запустить хотя бы один? – осведомилась Бугго.

– А чего – один? – удивился Охта. – Мы того… все четыре.

– Все четыре пока не надо. Нам лететь только до Эхео.

– Ну… – Охта выглядел немного обиженным. – А эти для чего? Вы понимаете? Я ничего не понимаю.

Он посмотрел на приборы, бесполезно гудевшие по всему мостику.

– Я тоже не понимаю, – призналась Бугго. – Должно быть, это было какое-то исследовательское судно. Понятия не имею, что они исследовали.

– Их бы того… – сказал Малек. – Я бы вырубил. Ну, на всякий. Вдруг они – того. Мало ли что.

– Согласна, – сказала Бугго. – В любом случае, мы сейчас ничего исследовать не собираемся.

Малек подошел к ближайшему из приборов. Покружил хищно, чуть растопырив руки. Заглянул справа, слева. Осторожненько пристроился в кресло наблюдателя. Потрогал одну кнопку, другую, отыскал тумблер и пару раз щелкнул им. Никакой реакции: все та же бессмысленная полоса. Тогда Малек вытащил из недр комбинезона крохотный, исключительно острый ножичек и перерезал провода. Прибор моргнул и умер.

– Ага! – обрадовался Малек.

– Тебя убьет током! – сказала Бугго.

– Не, – сказал Малек. – У меня изоляционный.

– Кто?

– А рукоятка, – пояснил Малек. – Обмотанный. Во! Мне один парень на Лагиди обменял. На кусачки. Она тоже изоляционная была, но ножик лучше.

– Понятно, – сказала Бугго.

Малек обесточил приборы, и на мостике стало темнее и тише. Но и спокойнее. Все-таки слишком тревожно все здесь гудело. Только с приходом тишины Бугго поняла, до какой степени нервировали ее незнакомые звуки.

– Я это… в отсек, – бормотнул Малек.

– Займешься двигателем? – уточнила Бугго. – А кушать не хочешь? Нам Антиквар в дорожку собрал целый баул.

– Не, – сказал Малек. – Кушать потом. Сперва мы его запустим. Один, значит? Я бы все посмотрел.

– Ты запусти сперва один. Потом поешь. А после копайся в чем захочешь, – щедро позволила Бугго.

– Ну, я, это… – расцвел Малек. И бросился бежать с мостика.

Бугго задумчиво простучала пальцами по ручке кресла. Трам-пам-па-пам. Трам-пам. Где-то должен иметься судовой журнал. Если его нет в главном компьютере, значит, вся информация о полете хранилась на одном из приборов. Но все приборы вышли из строя. Еще до того, как ножик Малька оборвал их бессмысленные жизни.

«Что бы вы сделали, госпожа Анео, будь вы капитаном исследовательского судна? – спросила себя Бугго. Она вызвала в памяти лицо хедеянца. – Что бы ты сделал, дружище? То, о чем я думаю?»

«Да, – ответил в ее мыслях чужой мужской голос. – Ты угадала, Бугго Анео, девочка, которая любит сладкое. Разумеется, где-то здесь, на корабле, хранится копия всей имевшейся в приборах информации. Ни ты, ни я – ни один опытный капитан не позволил бы ценным сведениям погибнуть. Следовательно, существует некий носитель информации, совсем маленький, надежно защищенный как от внешних повреждений, так и от неполадок с питанием и вообще любых электромагнитных помех. И там содержится копия нашего судового журнала. Тебе, милая Бугго, осталось только его отыскать».

Бугго встала и принялась за поиски. «Императрица Эхео» явно не была военным кораблем. Здесь практически не заботились о секретности. Копия судового журнала просто лежала на отдельном столике, рядом с главным компьютером. В первый раз Бугго не обратила внимания на этот приборчик, потому что он не гудел, не показывал странных линий, не был никуда подключен – и вообще напоминал, скорее, не приборчик, а обыкновенную коробку.

Бугго взяла ее в руки. Ящик был плотно закрыт, однако легко открывался. Внутри находилась миниатюрная плата памяти. Размером с ноготь и такой же толщины. Золотой краской на черном корпусе был выписан серийный номер – комбинация из нескольких цифр и букв. Должно быть, такие платы все номерные. Вещь уникальная.

Ее защищали десятки «буферов». Имелся и радиомаяк, однако он был выключен. Вероятно, его программа рассчитана на попадание в открытый космос. Как только ящичек оказывался за пределами корабля с его стабильным электромагнитным полем, маячок включался. По идее, судовой журнал «Императрицы» был вечен. Он мог бы столетиями плавать в открытом космосе, посылая свои слабенькие сигналы, пока его не выловили бы какие-нибудь удачливые космоволки.

Но, поскольку коробочка с журналом не покидала борта «Императрицы», маячок бездействовал, и никто не мог сказать, где он находится.

Бугго вытащила плату, положила себе на ладонь. Задумалась.

По всей вероятности, судовой журнал – самое важное из всего, что имелось на борту «Императрицы Эхео». Включая и оборудование, и корпус корабля.

Поэтому, рассудила Бугго, переговоры со страховой компанией будут до предела отягощены наличием этой крохотной штучки. Одно дело – возместить страховую стоимость старого корабля с неработающими приборами. И совсем другое – выкупить у владельца бесценные сведения, результаты многолетней работы исследовательского судна.

Конечно, остается еще третий путь. Можно выплатить деньги за корабль, а судовой журнал передать страховой компании и попросту отказаться от него. Но слишком уж приятно ощущалась на ладони крохотная прохладная плата.

– Что ты такое? – вопросила ее Бугго. – Ты ведь мне расскажешь, верно?

* * *

Никаких особенно страшных тайн в содержимом платы не обнаружилось. Столбцы цифр, названия приборов, координаты. Насколько могла понять Бугго, «Императрица» исследовала возможности поиска энергии в космическом пространстве. Способы использования энергии звезд, замеры излучения, спектральный анализ, разведка внешней границы Кольца. Чисто научные данные, которые впоследствии могут иметь прикладное значение. Частично. Кое-что так и останется в сфере теоретической науки.

– А что мы знаем о чистой науке? – бормотала Бугго, перелистывая столбики цифр. – О чистой науке мы, бедные невежественные торговцы, знаем только одно: ученые червяки трясутся над любыми данными. Мы, грубые торгаши, ценим только ту информацию, которая легко конвертируется в экю. А они, утонченные натуры, готовы давать экю за любой хлам, лишь бы он имел видимость информации… А это, в свою очередь, означает, что судовой журнал «Императрицы Эхео» кое-кто спрячет. И не будет предъявлять его страховой компании. Потому что впоследствии из маленькой платки можно будет вытащить огромную прорву денег. Прорвищу… И оборудовать на эти деньги «Императрицу» так, что она долетит до Земли Спасения. Так что ты, – Бугго погладила обшивку стены, – еще скажешь мне спасибо…

Решение, принятое капитаном, было не вполне легально. Об этом Бугго уже знала, поскольку тщательно изучила законы, касающиеся «берегового права» (так, по традиции, называлось право любого, кто найдет потерпевший крушение корабль, присвоить все, что окажется в тот момент на борту). Дав заявку на «Императрицу», Бугго одновременно с тем подписывала документ, в котором заверяла, что ни один из имевшихся на корабле предметов ею не спрятан и не украден, и что она, Бугго Анео, готова оплатить страховой компании заявленную стоимость всего, на что накладывает руку. Все, что не представляет для нее интереса, она обязана безвозмездно передать страховой компании.

«Но как они докажут, что журнал вообще был на борту? Приборы отказали еще до того, как Охта их обесточил. Выявить их поломку не составит труда. А журнал… мог просто пропасть. Во всяком случае, никто не убедит страховую компанию в обратном. Чье-то слово против моего. Тупик».

Способ спрятать информацию имелся – и чрезвычайно простой.

В условиях, когда переезды с планеты на планету стали обычным явлением, люди перестали брать с собой большой багаж. Складывали в маленький контейнер два-три платья да какой-нибудь особенно любимый сувенир. А все остальное – книги, семейные архивы, записи, портреты, произведения искусства – отправляли в Сеть, в личный Ящик. Там все это и сберегалось под особым, надежным шифром, да еще под присмотром специальной сетевой охраны. Взлом личного Ящика считался одним из самых тяжелых преступлений против человека и карался конфискацией имущества. Кроме того, Ящики были анонимны: их владельцы пользовались псевдонимами из букв или цифр.

Имелся подобный Ящик и у Бугго. Там она держала копии своих фрахтовых контрактов, все отчеты по полетам, старую документацию (Бугго могла предъявить счета на любую партию перевезенных ею товаров десятилетней давности), а также голограммы и личные заметки. И в этот Ящик была отправлена информация с платы. Радиомаячок и саму платку Бугго передала Мальку с просьбой спустить «эти штуки» в реактор. Все остальное выкинула в мусоросборник.

– Так-то лучше, – пробормотала она. И снова дружески похлопала «Императрицу» по переборке. – Теперь ты точно будешь моя. И по очень небольшой цене. Тебе понравится!

* * *

Охта запустил двигатель к ночи. Бугго, задремавшая было в креслах, тотчас проснулась: корабль знакомо подрагивал и рвался в полет.

Скоро на мостике возник и сам Охта, в пятнах, со слипшейся шерсткой.

– Тут связь, что ли, плохо работает… Капитан, мы того… можем лететь.

– Врубай, это самое, по полной! – сказала Бугго. – Гони зюйд-зюйд-вест! Стало быть, на Эхео.

– Ну, – сказал Малек, ухмыляясь, и удрал.

Бугго пересела за главный компьютер. «Сюда бы пару курсантов, – подумала она, зевая. – Или на худой конец Хугебурку. Повесить бы на них все ночные вахты… и пойти спать».

Она задала курс на Эхео.

– Давай, моя девочка! – сказала Бугго «Императрице». – Мы возвращаемся домой.

* * *

Заявка капитана Анео на корабль, который много лет считался пропавшим без вести, потрясла галактическое сообщество. Эхео гудела в ожидании прибытия «Императрицы». Страховая компания «Лакота», скупившая все контракты давно разорившейся страховой компании «Холарг», неожиданно получила возможность снять с баланса самый убыточный из проектов почившей предшественницы.

Стерео ломилось от предположений.

Опять Бугго Анео! Везде Бугго Анео! Не было ли вообще подстроено это ее так называемое везение?

Объясняли, что везение никак подстроено быть не могло. Везение просто есть – как таковое. Корабль дрейфовал много лет в космосе. Рано или поздно кто-нибудь да должен был на него наткнуться. Что ж, в данном случае опять повезло Бугго Анео.

Да еще вопрос – повезло ли. Корабль был специально оборудован для исследовательской экспедиции. Возможно, на нем сохранилась важная научная информация. У частного лица вряд ли хватит средств, чтобы выкупить ее. А сам корабль требует основательного ремонта. Так что велика вероятность того, что капитан Анео просто передаст находку страховой компании и получит от нее минимальную премиальную сумму за найденное имущество.

Но ведь существует какая-то тайна! Куда подевался экипаж? И какова была цель экспедиции?

Да, тайна была. Но не в показаниях приборов и не в той информации, что хранилась в ящичке, на платочке, – нет, тайна была растворена во всей атмосфере «Императрицы», и Бугго взялась приручить, присвоить эту тайну, вобрать ее в себя. И когда она осталась наедине с кораблем, началось молчаливое противоборство: решалось, кто сильнее, женщина по имени Бугго Анео или тайна корабля по имени «Императрица».

Малек самозабвенно копался в машинном отделении. Проходили часы, из них складывались долгие дни, Эхео была уже видна на экранах приборов дальнего слежения, а Бугго все вела свою одинокую борьбу с кораблем – ломала, подминала его под себя. И постепенно «Императрица» начала поддаваться. Бугго поняла это, потому что ощутила блаженную усталость.

Случилось это на исходе вторых суток полета. Просматривая на личной планшетке некоторые данные из бортового журнала, Бугго вдруг обнаружила причину гибели экипажа.

Сперва замеры «звездной энергии» показывали приблизительно одни и те же величины. Затем возник скачок. Сначала короткий. Пик – и снова ровные колебания, небольшие относительно оси. Спустя некоторое время скачок повторился и был еще сильнее. Бугго сверила координаты. Нашла у себя копию судового журнала «Ласточки». Сопоставила координаты. Прикинула в уме скорость дрейфа. Еще раз сопоставила, затем нарисовала несколько ужасающе кривых графика на мятых листках, обнаруженных в кармане комбинезона.

– Острова, – сказала Бугго. – Хугебурка был прав. Хедеянец нашел Острова… Или, если выражаться точнее, Острова нашли хедеянца. Сейчас я увижу третий пик в показаниях приборов, может быть, и четвертый… а после – линию, совпадающую с линией оси.

Она скомкала бумаги и запустила ими в угол. И вот тогда, когда тайна смерти «Императрицы» была готова разломиться, точно пирожок, и явить свою начинку, а на стерильном ковре мостика появился первый мусор, – в этот самый миг Бугго ощутила, что корабль поддался под напором ее воли. «Императрица» была готова подчиниться новому капитану.

Возле самых Островов приборы зашкалило, а затем произошла катастрофа. Нечто вроде той, что развалила на мириады пылающих атомов «Барриеру». Плата судового журнала наверняка содержала подробности, выраженные в точных числах, но Бугго не хотела в них разбираться. Она угадала общий принцип.

– Ничего нового, – сказала Бугго. – К Богу никто не ходит с циркулем… Необязательно жертвовать целым экипажем, чтобы сделать подобный вывод.

Но на Эхео не знали, что тайны не существует. Не знали и о том, какова истинная загадка корабля и капитана. Там бушевали предположения, а страховая компания «Лакота» лихорадочно подсчитывал еще не существующие прибыли.

Адвокаты не спали ночами. Составлялись проекты контрактов. Предусматривались варианты. Арбитражный суд, заседающий на Вио, был уже оповещен, и корпус юристов для ведения дел по «Императрице Эхео» формировался под самым строгим надзором галактического сообщества.

Посадка на Эхео произошла при огромном скоплении: прибыли представители администрации города и правительства планеты, высшие портовые чины, несколько военных (эти держались чуть смущенно, поскольку их все время пытались оттеснить судейские), орава адвокатов, толпа журналистов и несколько представительских жен.

Бугго, в потрепанном комбинезоне, сбежала по трапу прямо в объятия представителя президента Объединенной Эхео. Стереовидение разнесло по всей галактике изображение капитана Анео: уставшей, победоносной, в рабочей одежде (крупным планом – руки в закатанных рукавах, крупным планом – расстегнутый ворот и чумазая шея, крупным планом – широко расставленные очень светлые глаза с чуть безумным зрачком и белая прядь над ними). Затем рабочую одежду скрыла охапка цветов, выращенных прекрасными ручками одной из представительских жен. Бугго в сопровождении пышной свиты шествует к предоставленному ей роскошному отелю в самом богатом районе Эхео-Центрального. Следом за Бугго, как собачка, скакал мало кем замеченный Охта.

Едва капитан покинула трап, как к кораблю хлынула алчная толпа. И тут из-под брюха «Императрицы» навстречу толпе выскочило несколько сотен подтянутых офицеров с безразличными лицами и оружием. На корабль впустили только представителей страховой компании и одного вояку с твердой от орденов грудью – консультанта, который помнил запуск «Императрицы» тридцать лет назад. Журналисты, обрызганные жгучей жидкостью из пистолетов, ругались, но не особенно огорчались и даже не слишком страдали от боли. Они сразу достали платки, пропитанные обеззараживающим раствором, и принялись протирать себе лица.

Несколько человек вообще не побежали к кораблю – они остались в стороне, засняли на пленку короткую схватку возле трапа и теперь бойко трещали в микрофоны. Было интересно.

* * *

Бугго и Малька разместили в соседних номерах. Малек, подавленный окружающей роскошью, в первый же час своего водворения в отеле заснул в ванне и едва не утонул. Его спасла горничная, очень высокая тонкая девушка с черной длинной шерстью по всему телу. Малек насмешил ее, и она, с дозволения начальства, оставалась у него в номере несколько дней: помогала ему принимать ароматические ванны, показывала по стерео интересные программы, валялась с ним на широченной постели, приносила разноцветные покрывала, чтобы «смешнее было спать», а под конец окончательно растопила сердце Охты, подарив ему целый ящик странных деталей, которые забыл в прошлом году один постоялец (ящик этот находился в подсобке и не был выброшен только потому, что о нем все забыли).

Охта ликовал и от благодарности, пока горничная-благодетельница спала, заплел все волосы на ее теле в тысячи крохотных косичек, причем иные в толщину достигали не более шести волосин.

Бугго старательно готовилась к пресс-конференции, которая была назначена на первую половину следующего дня. Через администрацию отеля она вызвала к себе модистку и потребовала, чтобы ей подобрали платье поярче. Модистка явилась, очень отчужденная и любезная, сняла с Бугго мерку и вечером доставила в ее номер шесть коробок.

Бугго выбрала наряд, который привел бы Антиквара в ужас: сотни тонких золотых полос, плотно оплетающих нагое тело, создавая своего рода сетку, а поверх, на двух золотых обручах, – каскад из темно-фиолетовых лент. При малейшем движении ленты приходили в беспокойство, взлетали и являли взору тело и сетку. К этому платью полагались туфли из золотой парчи.

– Прелестно! – заявила Бугго. – Мой консультант по имиджу примет яд, когда увидит меня в стереовизоре.

Модистка посмотрела на Бугго странно. Она не понимала, почему капитан Анео так радуется возможности причинить смертельный вред своему консультанту по имиджу. Однако девушка оказалась хорошо воспитанной и потому не стала возражать клиентке. Помогла ей снять платье, уложила в коробку.

– Мне явиться завтра, чтобы помочь вам одеться? – спросила она осторожно.

– Я была бы вам жутко благодарна, – сказала Бугго. – Тут столько всяких штучек наверчено и сеточек… Как бы не запутаться и не порвать. А это платье – оно мне напрокат или можно взять насовсем?

– Разумеется. Это – подарок от нашей фирмы, – сказала модистка с чувством. – Мы были бы признательны, если бы завтра во время пресс-конференции вы упомянули наше название. Мы боролись за право представить вам одежду с десятком конкурентов.

Бугго сказала:

– Ладно. Жду вас завтра, за два часа до выхода из отеля. Не знаю, сколько времени это будет по местному.

Девушка показала на оставшиеся коробки и добавила:

– Это тоже подарки.

– Тогда точно расскажу про вашу фирму, – обещала Бугго. – У меня такое чувство, будто завтра мой день рождения.

Модистка робко улыбнулась и вышла.

* * *

Мне кажется, тетя Бугго так и не простила моему отцу его упорное нежелание увидеть эту пресс-конференцию. Бугго добилась от одной стереокомпании разрешения скопировать для себя часть своего выступления и некоторое время (как она призналась мне) назойливо приставала к младшему брату – чтобы он восполнил упущенное. Но мой отец решительно отказывался.

– Не понимаю, Бугго, откуда у тебя склонность учинять скандалы. Но если уж тебя это так развлекает, то предавайся веселью без меня.

После возвращения тети я несколько раз видел часть той знаменитой пресс-конференции. Ее окончание Бугго показала мне только в тот день, когда рассказала и обо всем остальном.

Начиналось просто великолепно – папа много потерял, не посмотрев запись. Просторный зал официальных приемов правительства Эхео так и вскипал возбужденными людьми. Рослые колонны сыто лоснились выпирающими полированными боками из какого-то черного с синеватыми прожилками камня. Сверху свисали гирлянды каменных фруктов, обсиженных стеклянными бабочками. Огни тысяч крохотных светильников, вмонтированных в потолок, отражались на тонких крыльях неживых насекомых и сверкали. Внизу плебейскими пародиями на эти аристократические искры блистали вспышки записывающей техники. Все журналисты, словно сговорившись, страшно мешали друг другу: кричали, толкались и нарочно светили своими фонарями в объектив друг другу.

Стражи порядка сонно наблюдали за ними из-за колонн.

Наконец явились распорядители: несколько правительственных чинов, люди из страховой компании, юридические консультанты – и с ними Бугго. Она едва могла идти, перетянутая тугими золотыми шнурами и погруженная в море извивающихся лент, на гигантских золотых каблуках, в стеклянном головном уборе, похожем на шапочку с опущенными «ушами». Вспышки превратили Бугго в сверкающий шар, имеющий смутное сходство с женщиной.

Стражи порядка сразу проступили между колонн и в считанные секунды водворили в зале полное спокойствие. От столов президиума отделилась красивая спокойная девушка, почти совсем раздетая. В руках у нее были жетоны с номерами. Она раздала эти номера корреспондентам. Те, кому не досталось номеров, смотрели на счастливчиков с ненавистью. Один попытался отобрать жетон, но получил по запястью сперва от удачливого конкурента, а потом – по голове от охранника, после чего замолчал и, сильно моргая, начал наводить на Бугго огромный объектив.

Началось с доклада Бугго. Она рассказала о том, что, будучи еще девочкой, вместе с отцом провожала «Императрицу Эхео» в ее последний рейс.

– Встреча с героическим экипажем этого легендарного корабля повлияла на мое решение связать свою жизнь с космосом, – заключила Бугго, с наслаждением видя, как переглядываются и перешептываются корреспонденты.

Наконец один из них встал:

– Простите, вопрос не по теме, поэтому он, как мы надеемся, не будет засчитан в числе выделенных нам десяти вопросов.

Бугго посмотрела на председательствующего, получила от него краткий кивок, и впустила на лицо приветливую улыбку.

– Слушаю вас.

– Сколько же вам лет, госпожа Анео, если вы помните последнего капитана «Императрицы» и провожали его в тот полет?

Пролетел быстрый шумок, кто-то пытался выкрикнуть: «Подобных вопросов женщине не задают!», но Бугго была на верху блаженства.

– Полагаю, вы уже подсчитали, сколько мне может быть лет. Пятый десяток, – отчетливо проговорила она, каждым изгибом тела, каждым вызывающим взглядом, каждой ухмылкой, обнажающей кончик клычка, опровергая собственное утверждение.

– Не может быть, – сказал журналист искренне и сел.

Бугго пожала плечами.

– Мою биографию легко проследить. Думаю, многие из вас это и сделали. Прошу вопросы по существу.

– Как вы нашли корабль? – выкрикнула молодая особа в облегающем серебряном комбинезоне.

– Я его не искала. Скорее, он нашел меня – спустя столько лет, – сказала Бугго. Она почти не видела людей и зала, все тонуло в ярких вспышках, но, в общем и целом, капитана Анео это устраивало. – Обнаружила на экране сканера… Остальное – дело техники.

Мужской голос:

– Что стало известно о судьбе экипажа?

– Ничего. Я передам в собственность государственной службы Сети альбом голограмм, найденных на борту. Там содержатся портреты членов команды, а также вид самой «Императрицы». Мне хотелось бы, чтобы каждый желающий мог сделать себе копию. Любой, чья жизнь хоть как-то связана с космосом, обязан знать этих прекрасных, погибших во имя освоения Черного Пространства, людей… – Она сделала паузу и добавила: – Кроме того, они все очень красивы. Сейчас редко можно встретить такое красивое лицо.

Известие о даре капитана Анео встретили аплодисментами. Бугго милостиво улыбнулась.

Ее спрашивали о гипотезах, которые наверняка у нее имеются, о состоянии приборов, о ее намерениях касательно корабля. И, наконец, прозвучал тот самый вопрос:

– Был ли обнаружен судовой журнал?

– Нет, – ответила Бугго. – Поиски не дали положительных результатов. Я уже сообщала о том, что на корабле произошел сильный сбой в питании. Настолько сильный, что это послужило причиной поломки всех находившихся на борту приборов. Главный компьютер был выключен, и данные на нем не сохранились. Нам пришлось кое-что восстанавливать, чтобы совершить перелет до Эхео. Полагаю, именно в момент аварии пострадал и судовой журнал, потому что, повторю, никакой положительной информации по полету выявить не удалось.

* * *

Немолодой человек с некогда темной, а теперь грязно-серой, вылинявшей от медицинских препаратов кожей, смотрел на экран стереовизора и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Какова обезьяна! – говорил он, обращаясь к невидимому собеседнику и то и дело запуская в изображение Бугго катышками жеваной бумаги. – Ну нет, ну какова! Вот ведь человекообразное… «Не удалось выявить»! Это кому не удалось выявить – тебе? – вопросил он изображение Бугго. – Ах ты, бесстыжая… И думаешь, нет никого, кто знал бы о том ящичке? Не могла пострадать копия, потому что она была защищена практически от любого внешнего воздействия.

Он помолчал, выпил немного воды. Он был немолод и нездоров, но все еще полон сил, а главное – обладал опытом и влиянием. С ним считались.

Много лет назад катастрофа «Императрицы» поставила под удар его жизнь и карьеру, отобрала у него друзей. Он очень многое знал об этом корабле. Участвовал в разработке научной части нескольких экспедиций, в том числе и последней. Он знал там каждый прибор, каждую шестеренку. Не знал он только о том, почему пропала «Императрица».

И вот теперь кривобокая особа с кривой улыбкой нахально врет, будто «не нашла» судового журнала!

Но он подождет. Если он сунется к ней сейчас, она замкнется в себе, а потом начнет повышать цену и в конце концов вытрясет из него слишком много. Он подождет. Он ждал почти тридцать лет – несколько месяцев для него теперь ничего не значат. Рано или поздно Бугго Анео отыщет его и придет к нему сама. С тем самым судовым журналом.

Интересно, кстати, где она его спрятала?

* * *

– Как вы намерены поступить с кораблем, капитан Анео?

Бугго близоруко прищурилась, повернувшись в сторону спрашивающего, но все равно не увидела его – мешал встречный свет. «Восьмой, – подумала она. – Еще два вопроса. Интересно, какими они будут?»

– Вопросы моих прав собственности на корабль я буду подробно обсуждать с представителями страховой компании, – ответила Бугго. – В общем и целом я намерена выкупить большую часть «Императрицы», выплатив заявленную страховую стоимость корпуса, двигателей и навигационных приборов. О каждом из находящихся на борту исследовательских агрегатов предстоит отдельный разговор, однако уже сейчас могу сказать, что научная часть вернется в собственность компании. Для перевозки грузов мне довольно коробки и двигателя.

В зале доброжелательно засмеялись.

Слева поднялся могучий бородач с крохотной камерой на животе. Он открыл уже рот, чтобы задать свой вопрос, как вдруг собравшиеся пришли в движение, заколыхались, по последним рядам прокатился шум разговоров и отчетливыми пиками на фоне общего гула прозвучали два женских вскрика.

Десяток вооруженных солдат – не с дубинками, для восстановления порядка, а с настоящими лучевиками, с сыто моргающими красными огоньками «заряжено», – топал по залу. Бугго рассматривала их и думала: «Отменная вещь – форма. Человек в форме отлично смотрится даже в таком помпезном помещении, как это».

Затем она разглядела среди солдат невзрачного господина с вытянутым лицом. Он шел с ними в ногу, чуть сутулясь, и выглядел арестантом. Бугго глянула на него с сочувствием. Должно быть, какой-нибудь инженер, выкопанный из недр конструкторского бюро. По его оплошности в конструкции «Императрицы» была допущена роковая ошибка. Теперь он тоже даст интервью, и тайна корабля, тридцать лет пропадавшего без вести, будет наконец раскрыта перед широкой публикой…

Но случилось иное.

Остановившись перед столом президиума, унылый господин выступил вперед. Солдаты замерли, сильно топнув перед тем ногой.

Унылый господин отчетливо, свежим голосом – полная противоположность взгляду – произнес:

– Бугго Анео, вы арестованы. Вам предъявлено обвинение в государственном преступлении и участии в заговоре с целью свержения законно избранного правительства. Истцом выступает правительство Овелэ. Оно направило требование мировому сообществу выдать вас как виновную в преступлении первого уровня. Это требование было признано законным и будет удовлетворено. Кроме того, вы обвиняетесь в незаконной торговле оружием. Это обвинение предъявлено вам галактической торговой гильдией. Поскольку первое обвинение имеет приоритет в силу его большей тяжести, вы будете немедленно взяты под стражу и препровождены на Вио в международный суд для участия в процессе в качестве обвиняемой.

После краткой паузы в зале поднялся рев. Камеры снимали с удвоенной яростью. Бугго открыла рот, чтобы заговорить, и тишина установилась мгновенно. Мертвая. Никто даже не снимал.

Бугго сказала:

– Но ведь мне некогда! У меня куча дел – и по оформлению «Императрицы», и по крушению «Канахи»…

– Пожалуйста, спуститесь к нам и протяните руки, – сказал судебный распорядитель.

Бугго сделала неловкий шаг на каблуке и едва не упала. Солдаты с лучевиками смотрели на нее немигающими глазами. Бугго плюнула.

– Помогите кто-нибудь мне спуститься, – сказала она.

Они не шевелились. Она проковыляла, сильно хромая, в развевающихся лентах, вдоль всего стола. Сидевшие там провожали ее взглядами. Бугго оперлась рукой о край, утыкаясь острым локтем почти в нос сидевшего сбоку адвоката по финансовым делам, и яростно сбросила с ноги туфлю. Затем в зал отправилась вторая. Босиком она спустилась к судебному исполнителю.

Он сказал:

– Напрасно вы разулись. На тюремном корабле прохладно.

– Надеюсь, мне позволят переодеться, – сказала Бугго. «А остальные пять платьев – те, в коробках! – подумала она. – Остались в отеле! Я ведь их даже не успела надеть…»

– Вам будет выдана тюремная роба, – сообщил исполнитель. – Пожалуйста, протяните руки.

Бугго вытянула перед собой руки, и на них как будто сами собой выросли наручники: два кольца, соединенных короткой палкой.

– Вам будет позволено участвовать в двух других процессах, о которых вы упоминали, – сказал исполнитель, больше для журналистов, чем для самой Бугго. – Поскольку государственное преступление карается смертной казнью – полагаю, именно такой приговор будет вынесен вам и вашему экипажу, – но не сопряжено с конфискацией имущества, принадлежащего семье преступника, – при условии, что преступник имеет инопланетное происхождение, разумеется, а это как раз ваш случай, – то вам разрешается оформить свои права на «Императрицу Эхео». Вы можете завещать этот корабль любому из ваших родственников, по произвольному выбору.

Он тронул Бугго за плечо. Она пошла рядом с ним, чувствуя близость солдат, но не глядя на них.

– А что, на тюремном корабле обувь не дадут? – спросила она.

– Не разговаривайте, – сказал судебный исполнитель и снова коснулся ее плеча.

* * *

Арестованного Охту Бугго видела только мельком: его провели по коридору и отправили в какую-то удаленную камеру. Он несколько раз с любопытством оглядывался, но ни страха, ни недовольства не выказывал.

Бугго в грубом комбинезоне, традиционно называемом «робой» (хотя никакая это не роба!), босая, в наручниках, была водворена в маленькое помещение, отгороженное от коридора силовым полем. Таким образом, четвертая стена была прозрачной. По коридору расхаживали солдаты, иногда пробегало начальство: перед началом полета все суетились. Поначалу Бугго не могла понять, в чем дело: от Эхео до Вио несколько дней пути, трассы знакомые, никаких неожиданностей быть не может. Затем до нее донесся обрывок разговора: «…Бургарита… От этой жди чего угодно… А ты не знал?..»

«Думают, что возможно нападение с Бургариты, – Бугго расплылась в улыбке. – Что мои дружки-пираты явятся меня вызволять. Дружки-пираты, конечно, не явятся, с ума они еще не сошли, чтобы так рисковать… Но всегда приятно видеть тюремщика испуганным.»

Она устроилась на жесткой койке и стала насвистывать. Неожиданно ее больно ткнули в бок.

– Прекрати!

Она вскрикнула – не столько от боли, сколько от удивления. В камере только что никого не было.

Потом причина стала ясна: за силовым щитом стоял солдат, а в руках у него был длинный тонкий шест.

– А что, эта штука проходит сквозь поле? – спросила Бугго почти дружески.

– Хочешь еще раз? – отозвался он.

– Да нет, – сказала Бугго. – Не хочу.

– Тогда не свисти.

– Алабанда тоже этого не любит, – заметила Бугго.

– Кто это – Алабанда?

– Главарь с Бургариты, – ответила она, уворачиваясь от второго тычка шестом. – Все, все, замолкаю.

Она устроилась на койке поудобнее, хотя наручники ужасно мешали. Бугго не верилось, что ее могут казнить. Просто вот так взять и лишить жизни – ее, Бугго Анео. А как же кассации и аппеляции? Потом вспомнились те приговоренные к смерти бедолаги, которых Хугебурка с Антикваром продали в рабство. Может, и им повезет. Найдется какой-нибудь алчный доброхот.

Она перевернулась на койке. Ноги мерзли. А одеяла так и не выдали. Бугго не стала просить. Положено – так выдадут. А если положено и не выдадут, она сообщит об этом куда следует. Она посмотрела на свои ноги и с удивлением первооткрывателя обнаружила, что у нее, оказывается, кривые мизинцы. «Это от ношения тесной обуви», – подумала Бугго.

Она чувствовала, как погружается в сон. Должно быть, снотворное дали ей в питье. Разумная мера. Если бы Бугго Анео возила арестантов, она бы тоже их опаивала наркотиками – чтобы не буянили. Силовое поле – это, конечно, хорошо, но перестраховка в таком деле никогда и никому не мешала.

И уже на самой грани сна и яви Бугго неожиданно для себя вспомнила, что не успела подумать о самой главной вещи: как это вышло, что ее прекрасно разработанный план провалился, и таможенники сунули-таки нос в запечатанный и опломбированный трюм и увидели, что там нет никакого оружия?

* * *

Дворец Правосудия на Вио представлял собой целый город, и были люди, которые не покидали этого города целую жизнь: снимали квартиры в так называемом Адвокатском Жилом Комплексе, ходили на заседания разных комиссий в здания, расположенные внутри высокой ограды, посещали заключенных в тюрьме, которая находилась там же и внешне никак не отличалась от прочих строений.

Огромная фабрика правосудия работала с утра до вечера. Большинство процессов происходило заочно, по Сети, и адвокаты просиживали в своих комнатах за компьютерами, составляя запросы, отправляя справки, получая заполненные вопросные листы и обрабатывая информацию. Процессы с живыми участниками происходили нечасто и обычно заканчивались за несколько дней.

Так, требовалось личное присутствие уцелевших членов команды корабля, если речь шла о катастрофе с человеческими жертвами, а также капитана-спасателя, который выступал в качестве главного свидетеля. Лично, а не заочно, подавалась заявка на найденное в космосе пустое судно. Поэтому Бугго встречала целая команда адвокатов. Очень грустный щупленький чернокожий юноша – адвокат, которому судейская коллегия поручила защиту капитана Анео в деле «Народ Овелэ против капитана Анео», – выглядел поистине жалко и старался не смешиваться с толпой напористых господ, наседавших на Бугго с разбухшими папками документации на «Канаху» и «Императрицу Эхео».

Бугго вывели из тюремного корабля первой. Она сонно моргала, стоя босиком на холодном трапе. Роба сразу нагрелась на солнце и начала покусывать голую кожу. Отвратительная ткань, никак не может умяться. Так и торчит острыми складками.

Конвоиры стояли справа и слева, чуть касаясь локтей Бугго. Она шевелила пальцами скованных рук и разглядывала ступени. Хорошо бы не упасть. Никогда не подозревала, что так неудобно ходить, когда нельзя размахивать руками.

К трапу уже катили машины: тюремная, очень толстая даже с виду – укрепленная; большая, с потертыми бортами – журналистская; несколько холеных адвокатских автомобильчиков. Бугго оглянулась на конвоиров. Один чуть шевельнул губами:

– Не двигайся.

Бугго повела плечом и не стала двигаться.

Снизу кричали:

– Вот бумаги! Право на эксклюзивное интервью!

– Откуда вы только беретесь! – ругался чей-то скучный бас. Небогатый такой бас, без глубины и обертонов. – Ладно, один вопрос!

– Один, голуба, один! Вот бумаги! – верещал возбужденный голос. И затем, возвысившись еще на тон, заорал: – Капитан Анео! Вы знаете, что вам грозит смертный приговор, – а скажите, вы боитесь умереть?

– Нет, – сказала Бугго.

– Какие чувства вы испытываете? – надрывался голос. – Вы знаете, что привезенное вами оружие послужило причиной…

– Уберите это! – гаркнула Бугго. Она повернула голову к конвоиру и приказала: – Стреляйте!

Это «стреляйте» прозвучало с такой знакомой, даже родной интонацией, что солдат автоматически поднял лучевик и прицелился. И только после этого сообразил, кому едва не подчинился. Он опустил оружие и коротким, со стороны почти незаметным движением ударил Бугго в бок. Она оскалилась и скривилась – со стороны это было похоже на издевательскую улыбку.

Журналистов больше не было.

– Спускайся, – сказал второй конвоир.

Бугго начала сходить по ступенькам. Солдаты топали следом, досадуя на то, что она идет так медленно.

Внизу ее подхватили адвокаты.

– Процесс по делу «Канахи» – завтра! Вот бумаги, желаете ознакомиться?

– Имущественные права будут подтверждены, и я могу заверить, что…

– Господа! – громко произнесла Бугго.

Они разом замолчали. Она стояла среди них, расставив босые ноги, в мешковатом, встопорщенном на спине комбинезоне, в засаленных наручниках, и щурилась на солнце. «Никогда не любила Вио», – подумала Бугго.

– Прошу доставить всю документацию ко мне в камеру, – распорядилась Бугго. – Сперва я хотела бы поговорить с моим адвокатом в деле о государственном преступлении. – Она безошибочно посмотрела на хмурого молодого человека. – Полагаю, это вы?

– Да, – он приблизился, глядя на нее неприязненно. – Мне поручено защищать вас.

– Выше нос, юноша. Почему у вас такой кислый вид?

Он помолчал немного, а потом сказал:

– Потому что это безнадежно.

Бугго покосилась на конвоиров, и те, питая инстинктивную неприязнь к судейским, подтолкнули свою подопечную к тюремной машине. Бугго была благодарна им за это.

* * *

Впервые после разлуки Бугго увидела свою команду только в зале суда, на предварительном слушании. У Калмине Антиквара был подбит глаз, что придавало ему вид законченного негодяя. Малек был похож на беспризорника, взятого за карманную кражу. Впрочем, они оба не представляли для суда большого интереса. Главным обвиняемым выступал Хугебурка, исполнявший обязанности капитана в тот момент, когда оружие, предназначенное для частных владений Анео на планете Вио, было продано мятежникам с Овелэ. Капитан Анео, согласно закону, разделяла с ним ответственность. Когда факт незаконной продажи оружия будет доказан, оба командира «Ласточки» будут приговорены к смертной казни. Остальные члены команды отделаются длительными сроками тюремного заключения.

Хугебурка носил тюремную робу так привычно и ловко, словно ему нравилась эта одежда. Внешне он выглядел так же, как обычно. Может быть, более усталым. Когда в зал суда ввели Бугго, он вздрогнул и пристально посмотрел на нее. Она старалсь держаться спокойно и идти красивой походкой – насколько это возможно для хромоножки, – но Хугебурка сразу заметил, как она растеряна.

Бугго водворили на высокое кресло и, сняв наручники, пристегнули ее запястья к подлокотникам. Она оказалась напротив Хугебурки и только тогда встретилась с ним взглядом. Моргнула несколько раз – виновато. Он чуть покачал головой. Нет, Бугго Анео, можешь не извиняться. Она сердито сдвинула светлые брови и отвела глаза.

– Вы – Бугго Анео, капитан и владелец торгового корабля «Ласточка»? – приступил к допросу высокий человек в длинном балахоне, с закрытым маской лицом. Это был Главный Вопрошатель, фигура абстрактная и бесстрастная. Его задачей было представить суду максимальное количество данных. Считалось, что Вопрошатель не имеет эмоций и вообще лишен личностных черт. Все сведения, проходящая через процедуру допроса Вопрошателем, становилась достоянием общественности. Таким образом, Вопрошатель служил не только правосудию, но и праву людей на информацию.

– Я – Бугго Анео, владелец и капитан торгового корабля «Ласточка», – сказала Бугго. Ее голос, усиленный микрофоном, разошелся по всему залу и прозвучал чуждо.

– Этот человек перед вами – Галлга Хугебурка, старший помощник, временно исполнявший обязанности капитана?

Бугго подтверждала: да, Хугебурка, да, исполнял, да, оружие было закуплено для ферм Анео на планете Вио… нет, она ничего не знала о сделке с каким-то кораблем мятежников… она вообще ничего не слышала ни о каком мятеже на Овелэ…

– Главный свидетель показывает, что вы взяли на борт двух овелэйских мятежников, – продолжал Вопрошатель.

– Могу я видеть главного свидетеля?

– Он будет допрошен в свое время. Отвечайте на вопрос, иначе к вам будут применены меры.

– Знаю я ваши меры! – сказала Бугго. – Сплошное попрание высоких принципов гуманотолерантности… Да, я брала на борт двух овелэйцев. Ни один из них не говорил о мятеже. Эти молодые люди заплатили за провоз их до Вио.

– Зачем, по их словам, им требовалось на Вио?

– Они искали работу.

– В документации «Ласточки» нет сведений об оплате за проезд двух пассажиров.

– Они заплатили наличными. Я не сочла нужным вносить сведения об этих деньгах в бортовой журнал.

– Почему?

– Потому что «Ласточка» – мой личный корабль, а провоз двух безработных за небольшую оплату в наличных – мое личное дело.

– Вас не удивило, что у безработных есть деньги?

– Мало ли у кого есть деньги… Я торговый капитан. Меня беспокоит только наличие или отсутствие денег у моего клиента. В мои обязанности не входит надзор за легальностью чужих источников дохода. К тому же, – добавила она быстро, – оба они, насколько я знала, работали в порту.

– Стало быть, у них была работа?

– Им захотелось найти другую, что неудивительно, учитывая специфику докерского труда, – сказала Бугго. – Впрочем, сумма была совершенно незначительной. Не вижу смысла долго обсуждать ее.

– Назовите точную сумму, полученную вами от пассажиров, – потребовал Вопрошатель.

– Двадцать два экю, – сказала Бугго.

– И вы согласились взять двух человек за такие ничтожные деньги?

– Прошу отметить: полученная мною и не записанная в бортовой журнал сумма была признана ничтожной, – сказала Бугго. – Разумеется, я согласилась.

– Почему?

– Ребята мне понравились… Мне нравятся люди, которые самостоятельно ищут свое место во вселенной. Я считаю, что им следует время от времени немного помогать. Кроме того, «Ласточка» – моя собственность, а это дает мне определенное право на небольшие капризы, не так ли?

– Касательно пассажиров у суда больше нет вопросов, – объявил Вопрошатель.

Бугго перевела дыхание.

– Дайте воды, – попросила она.

– Вода будет предоставлена во время перерыва, – сказал Вопрошатель.

И снова началось:

– Галлга Хугебурка, капитан Анео поручила вам командование кораблем в связи с необходимостью ее присутствия в Эхео. Как вы использовали полученное вами право?

Бугго чуть напряглась: ей хотелось услышать голос Хугебурки. Но искаженный микрофоном, он прозвучал почти незнакомо:

– Повстречав корабль мятежников, направлявшийся к Овелэ, я решил злоупотребить доверием капитана Анео и продать оружие. На мой личный счет должна была быть перечислена значительная сумма.

– Назовите сумму.

– Шесть тысяч экю.

– Какое количество стволов было вами продано?

– Тысяча.

– Вы поставили в известность капитана Анео о новой сделке?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, я боялся, что она станет возражать. Во-вторых, не было времени на переговоры – мятежники хотели взять оружие сразу. В-третьих, я намеревался присвоить большую часть суммы. Собственно, это – главная причина.

– Вам известно, что на вашем счету не появилось названной вами суммы?

– Нет, – сказал Хугебурка.

– Как вы это объясните?

– Я объясняю это тем, что меня надули, – ответил он.

– Пожалуйста, в юридических терминах.

– Пожалуйста, вот в юридических терминах: лишенные стыда и совести мятежники, посмевшие поднять лапу на собственное правительство, которое вело народ Овелэ к полному процветанию, соблазнили меня возможностью нажиться на собственности моего капитана, после чего не заплатили ни гроша – чего и следовало ожидать, учитывая их моральный облик, – сказал Хугебурка. – Такая формулировка устроит суд?

– Да, – молвил Вопрошатель.

И вызвал главного свидетеля.

– Капитан Халинц, вы утверждаете, что капитан Анео подобрала вас и остатки вашей команды, когда вы дрейфовали в открытом космосе на спасательном шаттле.

– Да, юридически она является моим капитаном-спасателем.

– Вам известно, что вы не имеете права свидетельствовать против своего капитана-спасателя?

– Да, мне это известно.

– Поскольку дело касается обвинения в государственном преступлении, некоторые ограничения будут сняты. Однако вы обязаны быть предельно корректным и в своих показаниях касаться только фактов, избегая давать им какую-либо этическую оценку. В противном случае ваши показания будут считаться недействительными. Вам понятно требование суда?

– Да.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с капитаном Анео?

– Я познакомился с капитаном Анео во время моей первой летной практики, почти двадцать лет назад. Она проявила себя авторитарным, но очень способным командиром. Надеюсь, эта оценка не имеет морального оттенка.

– Благодарю вас, капитан Халинц. При каких обстоятельствах произошла ваша вторая встреча?

– Вторично капитан Анео подобрала меня и мою команду, когда мы потерпели крушение.

– Бугго Анео, вы подтверждаете показания капитана Халинца?

– Да, – сказала Бугго.

– Продолжайте, капитан Халинц. Каким образом Бугго Анео исполняла свой долг капитана-спасателя?

– Она предоставила мне и моему экипажу каюты и питание, а кроме того помогала мне составить отчет.

– Она не предлагала вам внести в отчет что-либо, не отвечающее истинному положению вещей?

– Насколько мне известно – нет, – сказал Халинц.

– Когда у вас возникло подозрение, что Галлга Хугебурка намерен совершить незаконную сделку?

– Я понял это, потому что овелэйцы после встречи с тем прогулочным кораблем вдруг пропали с «Ласточки». Я слежу за потоком информации. Я всегда внимательно смотрю новости. У меня довольно аналитический склад ума, так что лично мне нетрудно было догадаться о том, что на Овелэ готовится мятеж. Слишком нервные лица стали у членов овелэйского парламента. Некоторые акции Стенванэ начали падать. Незначительное снижение стоимости ценных бумаг тоже кое о чем может свидетельствовать… Так что… – Халинц скромно пожал плечами.

– Каким образом вы убедились в том, что сделка состоялась, и оружие исчезло из трюмов, а Галлга Хугебурка опечатал трюмы вторично, незаконно пользуясь для этого капитанской печатью?

– Я в этом не убеждался. Я лишь сигнализировал на таможню на границе Шестого сектора о том, что «Ласточка», возможно, везет контрабандный груз. Как гражданин и сознательный член общества я был обязан сигнализировать. Моя реакция была совершенно естественной. Тем более, что Галлга Хугебурка не является моим капитаном-спасателем.

– Итак, вы лишь предложили таможне Шестого сектора тщательно проверить трюмы «Ласточки»?

– Да, и как стало очевидно, мои подозрения не были беспочвенны.

– Галактическое сообщество благодарит вас за проявленную бдительность, капитан Халинц.

* * *

Камера, в которую поместили Бугго в следственной тюрьме Вио, почти не отличалась от той, что была на тюремном корабле: с прозрачной стеной, с дощатой койкой и дыркой в полу, обозначавшей удобства.

– Слушайте, зачем вы все время цепляете на меня эти наручники? – спросила Бугго у конвоира, когда ее водворяли в камеру после зала суда. – Я ведь не убегу. Я даже драться с вами не полезу.

– У тебя смертный приговор, – сказал конвоир. Бугго доходила ему макушкой до подмышки. – Полагается.

– Да ладно, меня еще не приговорили, – сказала Бугго.

Конвоир защелкнул замок и внимательно посмотрел на Бугго.

– Знаешь, ведь почти никто не верит. До последнего на что-то надеются. А я уже четверых таких видел. И со всеми одно и то же. Все, больше не разговаривай. Поняла?

И втолкнул ее в камеру.

Бугго забралась на койку. Там уже лежали бумаги – пока она находилась в зале суда, здесь побывали адвокаты. Бугго быстро просмотрела документы. Вписала кое-что, поставила подпись. Да, она считает, что авария на «Канахе» произошла вследствие личной небрежности капитана Халинца (это мнение капитана Анео полностью разделяет младший штурман «Канахи» Анаксо, которая может предоставить ряд конкретных фактов). Да, отчасти ответственность за катастрофу лежит на торговой компании «Керкион и Синид», которая назначила некомпетентного капитана и не проследила за состоянием принадлежащего ей корабля. Да, всех уцелевших с «Канахи» следует отправить в квалификационную комиссию Звездной Академии на переаттестацию. Да, капитан Анео считает, что материальный ущерб, понесенный компанией «Керкион и Синид» вследствие аварии «Канахи», возмещен быть не может. Рекомендуется просто списать убытки.

С бумагами по «Императрице» она провозилась дольше, поскольку на каждый элемент комплектации были выписаны отдельные документы. Последней бумагой оказалось завещание, и Бугго вписала в нее имя своего младшего племянника – Теоды Анео. То есть, мое.

Она еще раз перечитала этот документ. «Прошу после моей казни передать все имущественные права по «Императрице Эхео» моему племяннику, Теоде Анео. Прошу внести этот пункт в мое общее завещание».

«После моей казни». То, о чем говорил конвоир, на мгновение стало реальностью, и в тот же миг Бугго потеряла свою душу: она поняла, что способна продаться дьяволу, лишь бы добраться до дряблого горла «капитана Халинца» и несколько раз ткнуть в него битой бутылкой.

Никогда прежде, что бы ни случалось, Бугго не была в состоянии преподнести такую драгоценность врагу рода человеческого. Она жила, пребывая в твердой уверенности, что дьяволу до нее не дотянуться. Сегодня она поняла, что это не так.

«Иезус на троне! – подумала Бугго, горестно раскаиваясь в своем злом порыве. – Почему я не обратилась с этой мольбой к тебе? Но как я могу просить тебя о таких вещах? Я ведь не просто хочу выбраться из тюрьмы и избавить себя от ненужной смерти. Я мечтаю убить другого человека… В таких делах ты мне не помощник. Прости меня, ладно? Прости меня, Иезус. Я… – Она вздохнула. – Я попробую справиться одна. Без дьявола. Только не мешай мне…»

Она убрала завещание под пачку бумаг. Больше заняться было нечем.

Бугго зевнула, растянулась на койке. Стала думать о Хугебурке. При других обстоятельствах Бугго не позволила бы ему брать всю вину на себя, но сейчас в этом все равно не было никакого смысла: капитан полностью разделяет ответственность с главным обвиняемым. Их повесят вместе.

Она то размышляла, то дремала. Потом в камере появился адвокат по делу о государственном преступлении.

Бугго чуть приподнялась на койке.

– Зачем пожаловали? – осведомилась она нелюбезно.

Он потоптался на входе. Конвоир опустил силовой экран и встал так, чтобы видеть адвоката и преступника. В руке у него был усмирительный шест.

Адвокат сделал несколько шагов по направлению к своей подзащитной и заговорил:

– Вообще-то положено…

– Никогда так не начинайте, – перебила Бугго. – Что это за «вообще-то»? Учитесь говорить нормально. И что у вас с осанкой? От вас веет безнадежностью.

– У нас с вами нет в этом деле ни единой лазейки, – ответил адвокат. – При любом другом варианте вы были бы полностью оправданы. Старший помощник злоупотребил вашим доверием. К тому же, он полностью признал свою вину. Государственное преступление отменяет любую возможность оправдательного приговора для капитана. Даже если бы вы в этот момент лежали в больнице за пять секторов от места преступления.

– В таком случае, прошу меня оставить, – величественно потребовала Бугго. – Я понимаю, что недруги решили испортить вашу карьеру, подсунув вам мое безнадежное дело. К несчастью, ничем не могу помочь. До свидания.

Адвокат грустно удалился.

Бугго плюнула ему вслед. Конвоир за силовым экраном ухмыльнулся, и Бугго вдруг поняла, что нравится ему.

Последний посетитель возник возле камеры капитана Анео поздним вечером. У охранника был отсутствующий вид. Невзрачный человечек в помятой одежде что-то говорил ему убедительное. Бугго насторожилась, подошла поближе. Человечек глянул на нее как на досадную помеху и снова обратил все свое внимание на охранника. Наконец тот взял несколько купюр, раздвинул их пальцами, так что они сложились веером, скомкал и спрятал в карман.

– Ладно, только недолго, – проговорил он.

Человечек вильнул, юркнул к самому силовому полю и окликнул Бугго:

– Капитан Анео! Можно с вами поговорить?

– Вы из похоронного бюро? – спросила Бугго.

– Что? – Человечек опешил.

– Ну, надо полагать, ваше похоронное бюро победило все другие похоронные бюро в бескомпромиссной борьбе за право сделать мне гроб… И еще пять гробов в подарок. И теперь вы просите, чтобы я упомянула на казни название вашей фирмы.

Человечек помолчал, подумал немного и уверенно сказал:

– Нет, я по другому вопросу… Не согласились бы вы дать мне эксклюзивное интервью? Вам ведь все равно скучно тут одной…

– А если я откажусь? – полюбопытствовала Бугго.

– Принудить вас я не могу, – признался человечек, – так что ваш отказ будет означать для нашей редакции изрядный убыток.

– Много взяток раздали? – дружеским тоном спросила она.

– Да уж, порядком… Ну так что?

– Ладно, – сказала Бугго. – Валяйте. И правда, заняться нечем. Что вас интересует?

– Знаете, госпожа Анео… Вы не будете возражать, если я запишу беседу на диктофон? (Бугго помотала головой). Насколько стало известно, вы закупили оружие у Тоа Гирахи, на Арзао.

– Ну да, – сказала Бугго. – Я никогда этого и не отрицала. Все записано в моих накладных. Сумма, номер заказа.

– Да, да, никто не подвергает сомнению, что записано… Но почему вы избрали себе такого поставщика?

– Какого? – не поняла Бугго.

Человечек сказал сквозь зубы, как будто его принуждали говорить о чем-то неприличном:

– Среди мирового сообщества Тоа Гираха, конечно, является признанным правителем Арзао, но… Многие его методы считаются предосудительными. По крайней мере, некоторые из прежних его методов. Сейчас, конечно, он – один из уважаемых правителей. Но кое-что из его прошлых деяний вызвало осуждение… Во всяком случае, Тоа Гираха – неоднозначная фигура.

– Согласна, – сказала Бугго. – Так что с того? Ружья у него хорошие, а запросил он недорого.

– Это правда, что он считает вас своим личным другом?

– Вы могли видеть репортаж о моем пребывании на Арзао, – произнесла Бугго. – Вы чужие-то репортажи смотрите?

– Не сомневайтесь, – вздохнул журналист.

– Ну так что спрашиваете? Я что-то не понимаю, в чем суть вашего вопроса…

– Не могли бы вы рассказать подробнее о ваших личных отношениях с Тоа Гирахой? О ваших интимных с ним отношениях, – пояснил человечек. – Ходят слухи, что одно время вы состояли с ним в любовной связи. Нашим зрителям это было бы интересно.

Бугго сказала:

– Почему бы и нет? В конце концов, каждый из нас делает свою работу.

Человечек на миг встретился с ней глазами, пробормотал: «Рад, что нашел у вас понимание» и принялся налаживать записывающие приборы.

Бугго устроилась удобнее возле самого силового экрана. На миг ожив, охранник явился в поле ее зрения и сказал:

– До экрана не дотронься. Может вырубить.

Бугго чуть отодвинулась.

– Спасибо. Готово? Пора? Начинаю. Это случилось на берегах Аталянского моря, где у Тоа имеется собственная вилла. Я прибыла на Хедео, чтобы провести там короткий отпуск. Команде был необходим отдых, да и я изрядно устала после рейса…

Аталянское море называют «зеленым», потому что в его водах содержатся крохотные ярко-зеленые водоросли. Они скапливаются огромными пятнами, и летя над поверхностью воды в слайдборде можно наблюдать, как прозрачные, голубоватые, с прожилками солнца, воды внезапно сменяются изумрудными. И там, в этих зеленых глубинах, водятся рыбы. Огромные рыбы с разноцветной чешуей.

Вытащенные в лодку, они умирают не сразу: по их чешуе проходят темно-красные спирали, с каждым разом все более густые, а при последнем вздохе из жабер вырывается протяжный, певучий стон.

Эта рыба – достойный противник, и одолеть ее непросто: у нее сильный хвост и мощные челюсти; немало охотников на рыбу сделались ярко-зелеными водорослями, уйдя на дно морской пучины!

Женщина отправилась кататься на слайдборде одна. Вид Аталянского моря завораживал ее. Ей никогда не надоедало смотреть, как сменяют друг друга пятна чистоты и пятна зелени; она видела морские существа на глубине, и пронзительные лучи хедеянского светила бродили почти по самому дну, то касаясь вздрагивающих щупалец, то лаская податливые подводные лианы.

Бугго говорила как по-писаному, не делая пауз и не стесняясь красивостей. Человечек-корреспондент держал диктофон твердой рукой и время от времени озабоченно поглядывал на счетчик: хватит ли места на диске. Сама рассказчица – теперь, после того, как она заговорила, – интересовала его мало.

Аварию она описала как тишину, как предательство, как миг ошеломляющей боли. А затем потянулись долгие одинокие часы на обломках слайдборда, среди бесконечного зеленого пятна. Рыбы выглядывали из пучины и смотрели на женщину круглыми, радужными глазами, и из полупрозрачных, натянутых в рыбьей насмешке – «О!» – губ выходили большие, переливающиеся пузыри.

Гираха перехватил тревожный сигнал об исчезновении женщины первым: он катался на своей водной парусной яхте «Лавинео» и находился ближе всех к месту крушения слайдборда.

…И к вечеру, в тумане жажды, не в силах вытряхнуть из страдающих волос назойливое солнце, Бугго увидела вдалеке выгнутый, как грудь танцовщика, ярко-желтый парус. Он надвигался, точно ураган, и ураганом воспринимала его женщина – там, в глубине своей растревоженной, уже больной души.

Она закрыла глаза и сразу услышала, как звонко, тонко бьется вода о дно ее погибшего слайдборда. А когда снова раскрыла их, то совсем близко были тянущиеся к ней мужские руки. И она пошла к ним – не потому, что они несли спасение, но потому лишь, что была – женщиной, а руки были – мужскими, и не было в тот миг ничего естественнее, чем погружение в твердую ласку этих ладоней…

Диск в диктофоне закончился.

– Огромное вам спасибо, – сказал корреспондент.

– Всегда рада помочь, – ответила Бугго.

Она направилась к своей койке, чуть покачивая на ходу бедрами, но, к ее великому разочарованию, ни корреспондент, ни охранник за этим не наблюдали.

* * *

Следующее утро началось с адвоката. Чернокожий, с расширенными светло-коричневыми глазами, он стоял возле силового щита, смотрел, как Бугго копошится, выбираясь из-под одеяла, и покачивался с пятки на носок от нетерпения. Она наконец отшвырнула запутавшееся одеяло ногой и села на койке.

– Вы что, всегда пялитесь на даму, пока она меняет пеньюар на платье для утреннего коктейля? – рявкнула Бугго.

Ее раздражал этот юнец. Вчера она была слишком утомлена и подавлена, чтобы осознать это в полной мере, но после ночного отдыха чувствовала себя достаточно освеженной и вполне была в состоянии устроить ему взбучку.

Она почесала шею под жестким воротником тюремной одежды.

Юнец протянул:

– Ну, вообще-то… Вообще-то правительство Овелэ снимает свое обвинение.

Бугго замерла. Насторожилась.

Адвокатишка заторопился:

– Я нарочно прибежал, чтоб вам пораньше сказать. А то – объявят в зале, вы и в обморок можете грохнуться. Я раз видел. Вам прилюдно падать, я так смекаю, будет несподручно.

– Куда это я должна падать? – осведомилась Бугго. – Я не намерена… Погодите. – Она потерла пальцами виски. – Что-то я старею…

Адвокатишка не стал возражать, и Бугго мысленно поставила ему еще один минус.

– Повторите, – велела Бугго, отнимая руки от лица.

– Правительство Овелэ снимает свое обвинение. Вас больше не обвиняют в государственном преступлении.

– А моих людей?

– Естественно, тоже!

Бугго громко, горлом, всхлипнула.

– Теперь уйдите, – приказала она адвокату. – Встретимся в зале.

– Ну, вообще-то, это уже скоро, – сказал адвокат.

На мгновение мелькнуло плечо охранника, затем все скрылось.

Бугго неверными шагами подошла к койке. Повалилась на нее боком. Затем ощутила на себе чужой взгляд и открыла один глаз. Охранник глядел на нее и лыбился. Бугго бросила в него жесткой подушкой, набитой опилками. Опилки давно отсырели и свалялись комьями.

Подушка угодила в экран, вспыхнула и загорелась. Спустя несколько минут от нее остался только отвратительный запах.

Охранник сказал приветливо:

– Хулиганишь?

– Нечего пялиться, – огрызнулась Бугго. – Я все еще капитан.

– Ага, – согласился охранник и отошел.

* * *

Сегодня Бугго впервые рассмотрела зал суда, куда ее привели под конвоем полтора часа спустя после пробуждения. От завтрака она отказалась, о чем впоследствии сильно пожалела, и у нее чуть кружилась голова, но именно вследствие этого все происходящее она воспринимала обостренно и преувеличенно ярко: галереи, нависающие над залом, набитые людьми, блики записывающей и увеличивающей аппаратуры, назойливо расписанные абстрактные узоры на стенах и несколько витражей. Полное отсутствие гармонии неприятно резало нервы. Казалось, мальчишки разбили здесь окна, а потом сами же и залепили их как попало, первым попавшимся стеклянным осколком.

Все Анео в принципе не любят абстракционистские изыски в искусстве. Я об этом уже говорил. Мы – поклонники консервативного в живописи и декорации и вообще – большие ретрограды.

Бугго ввели в переполненный зал последней. Она прошла по его центру, уверенно попадая в шаг с конвоирами, и остановилась возле вчерашнего кресла. Хугебурка был уже на месте – ждал возле кресла напротив. Его не усадили и не привязали, как вчера, а оставили стоять. Бугго повернулась к нему лицом.

Выждав минуту, поднялся Главный Обвинитель, еще одна абстрактная фигура правосудия. Он не закрывал лица, но во всем остальном подражал Вопрошателю: носил такую же лишенную признаков моды и пола одежду, говорил таким же ровным, лишенным интонации голосом.

– Уточнение по поводу обвинений, выдвинутых в адрес Бугго Анео и Галлги Хугебурки, – произнес он.

Воцарилась тишина. Перестали вспыхивать блики, и Бугго увидела своего старшего офицера по-настоящему. И подумала, что в этом зале он – самый тусклый из людей. Вот бы уметь посылать импульсы горячей любви, как это делают овелэйцы! Это бы его подбодрило.

– Уточнение, – продолжал громким, лишенным интонаций голосом Обвинитель. – Правительство Овелэ снимает обвинение в государственном преступлении. Правительство и народ Овелэ прислало сертификат, согласно которому Бугго Анео и Галлга Хугебурка признаются Почетными Гражданами Овелэ. Торговые сделки, совершаемые Бугго Анео и Галлгой Хугебуркой на территории и в воздушном пространстве, а также в сфере влияния Северного Овелэ, не будут облагаться никакими налогами. К этому ходатайству присоединилось Содружество государств Южного Овелэ. Прошу конвой снять с обвиняемых наручники.

Поднялся оглушительный крик. Бугго зажмурила глаза, такими назойливыми стали вдруг вспышки. Хугебурку повернули, точно тряпичную куклу, и пока один конвоир держал его под локти, другой возился с замком наручников и шипел: «Да не тряси ты руками».

Мир для Бугго сразу обрел все свои былые богатства, и всё к ней вернулось: и планы, связанные с «Императрицей Эхео», и те пять платьев, погребенных в коробках из золотой бумаги, что остались в отеле, и идея посетить заповедники Овелэ и увидеть те самые воздушные замки в ущельях…

– Мы скоро домой? – спросила она у конвоира.

– Погоди ты – «домой», – фыркнул он, наслаждаясь. – Ее чуть не повесили, а она уж рвется плясать…

– А ты бы на моем месте не рвался?

– Я бы обоссался, – признался конвоир. – Или бы повалился, вон как тот… – Он мотнул головой в сторону Хугебурки.

Бугго повернулась и увидела, как ее старшего офицера усаживают в кресло. Она тотчас схватила конвоира за рукав:

– Усади и меня в кресло. Точно как его. Будто и я ослабела.

– Чудная ты, – фыркнул он, но просьбу выполнил.

Они снова сидели друг против друга, и Бугго тихонечко покачивала ногой. Хугебурка пустыми глазами смотрел, как мелькает ее ступня.

Тем временем Обвинитель извлек из рукава второй лист.

– Поскольку первое обвинение было снято, в силу вступает второе обвинение, также выдвинутое против Анео и Хугебурки. Теперь оно обладает приоритетом и будет оглашено во всех подробностях. – Он повысил голос. – Бугго Анео и Галлга Хугебурка, вы обвиняетесь в совершении незаконной торговой сделки на космической территории Пятого сектора. Вами была реализована партия оружия. Таможенные службы Пятого сектора не были поставлены в известность об этой операции. Ни один налог на продажу не был заплачен. Галактическое сообщество не было оповещено о последнем перемещении тысячи стволов. Согласно действующему законодательству, такое преступление карается лишением свободы до десяти лет, а также конфискацией корабля, участвовавшего в незаконной торговой операции. Галлга Хугебурка, что вы можете сказать по существу дела?

Хугебурка встал и, кашлянув, проговорил:

– Капитан Анео отбыла на «Императрице» в порт приписки этого корабля, чтобы зарегистрировать находку на свое имя. Я исполнял обязанности капитана во время ее отсутствия. При встрече овелэйского прогулочного корабля в Пятом секторе я совершил незаконную торговую операцию, не поставив в известность таможенные службы сектора и не оповестив сообщество о перемещении тысячи стволов. Капитан Анео не знала об этой сделке.

– Вы признаете себя виновным?

– Целиком и полностью.

– Как вы объясните тот факт, что названная вами в показаниях от вчерашнего сумма – шесть тысяч экю – до сих пор не появилась на вашем личном счете?

– Да, овелэйцы обещали заплатить лично мне шесть тысяч экю, если я втайне от капитана Анео продам им стволы, предназначенные для охоты во владениях Анео на Вио. Я полагаю, что сумма в шесть тысяч экю в ближайшее время появится на моем счете, – сказал Хугебурка. – Возможно, задержка объясняется обычными банковскими проволочками.

– Объяснение принято, – сказал Обвинитель. И повернулся к Бугго: – Бугго Анео, вы подтверждаете факт вашего отсутствия на борту «Ласточки» в момент совершения Галлгой Хугебуркой незаконной торговой операции?

– Подтверждаю, – ответила Бугго. – Я находилась на Эхео.

– Вы подтверждаете его показания о том, что вы не были поставлены в известность об этой незаконной торговой операции?

– Да, – сказала Бугго, – я ничего не знала. Господин Хугебурка превысил свои полномочия и, воспользовавшись моим отсутствием, продал ружья на сторону.

– Вы намерены возбудить против него дело?

– Какое? – удивилась Бугго.

– Галлга Хугебурка втайне от вас реализовал оружие, которое было предназначено для охоты на вредного грызуна в ваших владениях. Намерены вы возбудить дело по ущербу, который нанесло отсутствие этих стволов владениям Анео на планете Вио?

– Нет, – сказала Бугго. – Этот вопрос будет улажен административным путем. Благодарю.

Обвинитель обернулся к заседателям и провозгласил:

– Таким образом, все обвинения с Бугго Анео сняты. Бугго Анео освобождается из-под стражи. Ей будет предоставлен транспорт для возвращения на Эльбею или в любое другое место по ее желанию.

Грянул гром аплодисментов. История о романтической любви капитана Анео и кровавого диктатора Тоа Гирахи уже разошлась по утренним новостям, переданная корреспондентом слово в слово, и интерес публики к этой женщине подскочил до небес. В ожидании смертного приговора скандально известная Бугго Анео раскрывает свои сердечные тайны! Государственный переворот на Овелэ позволяет Анео избежать казни! Ее освобождают прямо в зале суда! Всю вину по делу о контрабанде взял на себя старший офицер!

– А зачем предоставлять для меня какой-то транспорт? – удивилась Бугго.

– Это необходимо, поскольку «Ласточка» находится под арестом и по окончании следствия будет конфискована, – объяснил Обвинитель и взмахнул рукой. – Сейчас вы можете занять место среди зрителей. Процесс еще не закончен. Будет предъявлено обвинение Галлге Хугебурке и младшему офицеру Исиодору Калмине, повинным в контрабанде.

Бугго пожала плечами и устроилась в первом ряду, бесцеремонно оттеснив какого-то толстого, с толстой же камерой.

– Убью, – шепнул он, вынужденный встать.

Бугго показала пальцем на своего конвоира, теперь уже бывшего:

– Только тронь – я вон ему пожалуюсь.

Толстяк зашипел и отошел, потому что ему кричали:

– Мешаешь! Не видно!

Обвинитель продолжал:

– Галлга Хугебурка, нам известно, что у вас имеется судимость. Вы отбыли четыре года принудительных работ за преступную халатность, вследствие которой погиб офицер. Капитану Анео было известно это обстоятельство?

– Нет, – сказал Хугебурка. – Я скрыл от нее свою биографию. Мне необходимо было полное доверие моего нового капитана.

– Следовательно, вы имели изначальный умысел обогатиться за ее счет?

– Скажем так: я не упустил возможности, когда она представилась, – сказал Хугебурка.

Выждав паузу, Обвинитель сказал:

– Предварительный прогноз приговора: Галлга Хугебурка – десять лет принудительных работ; Исиодор Калмине – четыре года. «Ласточка» подлежит конфискации. Капитан Бугго Анео полностью оправдана и будет отправлена домой или в любое другое место по ее выбору. Сегодняшнее заседание закрыто. Завтра объявляется перерыв. Дальнейшие обстоятельства дела будут разбираться при закрытых дверях, поскольку они касаются подробностей экономического характера, не подлежащих оглашению.

Бугго встала и пошла к двери. Она сильно хромала. Сотни глаз смотрели ей в спину, и она, конечно, отлично знала, что тюремная одежда невыгодно подчеркивает ее задранное плечо. «Ну и пусть! – думала она. – Глазейте, дураки. Бугго Анео уходит из зала суда, оправданная».

Ей стоило больших трудов не обернуться.

Часть одиннадцатая

В то время я ужасно много думал. Где заканчивается справедливость и начинается зло? Есть ли разница между воспоминанием, фантазией и реальностью? Почему одни любят бумажные книги, а другие признают только планшетки? Отчего не все злодеи – плохие люди?

Ростовой образ Ангела-Сохранителя смотрел на меня глазами Гатты, из неизмеримых глубин задумчивости, и безмолвно отвечал… Я сам чувствовал, как меняюсь, как ответы начинают прорастать сами собой, не столько в рассудке, сколько в душе и даже ниже души, где-то внутри живота, в утробе. У меня там помещается жалость. У других людей от жалости щемит сердце, а у меня сразу стискивает живот, и щекотка бежит оттуда по всему телу.

Вообще я сделался очень чувствительный. Я думал о чужом детстве и плакал, представляя себе, как испортятся эти невинные руки после множества греховных вещей, которые они сделают. И старые игрушки будут выброшены, потому что только игрушки обличат человека после того, как он предаст свое детство. Я плакал о грехе, который стал уделом человечества, и взгляд Ангела смягчался, словно бы желая меня утешить.

А вот тетя Бугго даже в мыслях не посягнула на своих кукол. Они все остались на месте, кроткое немое племя, тряпичные с пришитыми глазами, пластиковые с гнущимися ручками-ножками и настоящими волосами, фаянсовые в платьях из натуральной ткани, с вышивкой золотым бисером и жемчужинками… Бугго перекладывала их с полки на полку, подолгу любуясь их тихими, преданными лицами. Одну она даже велела почистить и починить, поскольку страшно замусолила ее еще в детские годы. Тетя Бугго всегда существовала в полном согласии с миром своего детства. Куклы не осуждали ее ни за пиратство, ни за пьянство, они легко сносили даже соседство кровавого диктатора Тоа Гирахи, чей портрет красовался на стене, над полками.

Вообще появление в доме тети Бугго оказалось для меня настоящим благом. Нянька постаралась на славу, и я вырос истинным другом Бугго Анео, о существовании которой до поры даже не подозревал. Просто когда она вернулась домой, сразу же выяснилось, что мы с ней – самые близкие по духу люди на свете.

Думаю, и папа ее любил, хотя все время ругал за склонность устраивать скандалы. В первую же неделю после ее возвращения я слышал, как отец кричит на Бугго в саду:

– Для чего тебе это понадобилось? Вот объясни мне, глупому генеральному директору крупной компании, зачем ты рассказывала для стерео о своих интимных отношениях с Тоа Гирахой? У тебя что, были с ним интимные отношения?

– Ну, это смотря какие отношения считать интимными… – смеялась Бугго.

Надо же! Папа надсаживался от гнева, а она смеялась!

– Ты получаешь удовольствие, разрушая карьеру других людей? – возмущался отец.

– Да он сам виноват, этот стереоболтун! – сказала Бугго. – Надо же такое придумать: явиться к женщине, которая ждет смертного приговора, и приставать к ней с неприличными вопросами! Должна же я была отомстить за себя… и за всех других женщин, которые ждут смертного приговора.

– О других можешь не беспокоиться, Бугго. Ты – единственная.

– Так меня же оправдали, – напомнила Бугго.

– Зато журналиста лишили лицензии за плагиат.

– Туда ему и дорога, – безжалостно сказала Бугго. – Нужно знать культовых писателей. Он, конечно, мог не читать «Сердца в океане», но узнать стиль Абелы Меноэса был просто обязан! У него диск в диктофоне закончился, а то я пересказала бы больше. Мне очень понравился Меноэс. Надо будет, кстати, всем вместе махнуть на Арзао. Там изумительная природа… И, между прочим, на Аталянском море нет никаких зеленых пятен, и солнце там не проникает до морского дна. Такое есть только на севере Арзао.

Папа мог теперь только вздыхать и бессильно шипеть. Тетя Бугго торжествовала. Потом отец поцеловал ее в щеку, пробормотал: «Я все равно очень рад, что ты с нами, Бугго» – и я сразу простил ей все. Даже то, что она вывела папу из себя.

Однажды тетя Бугго спросила меня, умею ли я держать язык за зубами.

– Я поручила бы дело Тагле, – добавила она, называя мою няньку ее несуществующим именем, – но, к сожалению, там нужно будет кое-что объяснять.

– Где – «там»? – не понял я.

– Сперва обещай никому не говорить, – потребовала тетя.

От волнения я лишился дара речи и смог только кивнуть.

Тетя Бугго вздохнула.

– Если твой отец узнает, – сказала она не без удовольствия, – будет еще один литературный скандал.

И положила мне на колени, вынув из-под подушки, толстую тетрадь в простом зеленом переплете. Я почему-то сразу догадался, что это.

На Эльбее много способов распространять и хранить информацию. Самый изощренный из них – так называемые «подлинники». Это бумажные книги, однако не напечатанные, а переснятые с рукописи, причем непременно написанной лично автором. Такая книга, помимо обаяния бумаги, обладает еще максимально возможным авторским присутствием.

Я раскрыл тетрадь. На первой странице тетя изобразила девушку в причудливом платье, с оленьей головой на стройной шее. В одной руке девушка держала веер, в другой – лучевик. Было очевидно, что мастерство в создании этого рисунка тетя Бугго оттачивала еще в годы учебы, многократно воспроизводя его в тетрадках, на запотевшем стекле и крышках столов Звездной Академии.

Над головой девушки кривоватым полукругом шла надпись: «Капитан Бугго Анео. Избранные полеты».

– Это фрагменты, – пояснила тетя. – Наиболее шокирующее я приберегла на потом.

– Ты хочешь это напечатать?

Я полистал рукопись. Кое-где были еще рисунки – карикатуры на Хугебурку, зарисовки пейзажей, по большей части неудачные, и несколько чертежей модных платьев. В двух, как минимум, местах имелись жирные пятна. Местами поля рукописи были исчирканы невнятными черновыми пометками: цифровые ряды, несколько комбинаций из чисел и букв, наброски координат с тремя осями, варианты написания имени «Исиодор»…

Бугго сказала:

– Ну да. Мне надо опубликовать все это. А что?

– Ничего, – сказал я. – Скандал все равно будет.

– Вот и хорошо, – молвила тетя Бугго. – Твой дед придет в восторг. – Она придвинулась ближе ко мне. – Я договорилась с издательством «Поток».

– Тетя! – слабенько ахнул я.

Бугго улыбнулась, выставив клычок с левой стороны губ, – она была довольна впечатлением.

«Поток» представлял собой весьма бойкое новообразование в издательском мире Эльбеи. Поскольку рынок электронных версий был заполнен старыми, весьма солидными фабриками текстов, «Поток» плавал на мели – но плавал исключительно быстро и вертко. Он выпускал только бумажные книжки. Новшество заключалось в том, что книжки «Потока» были чрезвычайно дешевы. На Эльбее платят не за материал, из которого создано тело книги, а за содержание. Самые дорогие произведения – классика, а на последнем месте – развлекательное чтиво. Особое место в тарифной сетке занимает Священное Писание: любой человек может по заявке получить его бесплатно, но может и купить за огромные деньги, если желает сделать пожертвование.

«Поток» поступил дерзко. Во-первых, он начал издавать на бумаге любовно-приключенческие фантазии, чего раньше никто не делал. Во-вторых, продавал их чуть дешевле, чем планшетки. В результате плебс приучился к бумажной продукции и даже стал мнить себя эстетом. Ежемесячный рекламный буклет «Потока» стал разбухать и однажды вышел вдвое толще обычного, поскольку помимо обычной информации о новинках содержал некий эксклюзив – поразительную историю одной писательницы.

Сочинительница любовных фантазий Квенно А., как известно из ее биографии, всю жизнь прожила в замке А., где и скончалась в возрасте девяноста лет по счету Земли Спасения. Вдохновение она черпала в старинном альбоме гравюр, который достался ей от предков. Многие из этих гравюр найдены и опубликованы. Но недавно внучатая племянница Квенно А., носящая то же имя, сделала в замке сенсационную находку. В сундуке, где покойная сочинительница хранила платья своих героинь, в которые переодевалась, работая над очередным романом, Квенно А. – младшая обнаружила подлинную рукопись самого знаменитого произведения бабушки – «Осыпалось золото». И в ближайшее время поклонники смогут насладиться не только текстом, но и почерком, которым этот текст был написан изначально. Со всеми поправками, зачеркиваниями и каракулями на полях, сделанными в минуты раздумья. Стоимость книги по сравнению с первым изданием не будет увеличена.

Бугго оценила идею. Разумеется, она ни мгновения не верила в существование подлинной рукописи Квенно А. и не сомневалась в том, что кто-то из ушлых редакторов «Потока» полгода корпел над стопкой бумаг, переписывая «Осыпалось…» от руки и время от времени делая помарки или вписывая где-нибудь сбоку: «Боже!», «О, эти луга!» или: «Я так измучена!».

– В своем роде они, конечно, пираты, – сказала мне тетя Бугго. – Во всяком случае, не без выдумки.

– Ты сама им предложила? – спросил я.

Бугго радостно закивала.

– Естественно! Коль скоро они начали выпускать «подлинники»… Они ухватились за меня всеми конечностями. И потом, – добавила она, кося глазами, – твой отец, может быть, ничего и не узнает. Разве что мне дадут какую-нибудь крупную литературную премию.

И я потащился в издательство «Поток».

Прежде мне очень редко доводилось выходить за пределы нашего суверенного государства – усадьбы Анео. Дом и сад поглощали меня целиком, столько в них содержалось важного. Я уверен, что никогда не смог бы исчерпать их до конца – такое никому не под силу.

Но тетино поручение выгнало меня во внешний мир, и неожиданно я обнаружил в себе ненасытную жадность: мне вдруг захотелось разинуть пасть пошире и заглотнуть вселенную-другую.

Поначалу я сильно волновался, боясь заблудиться и явить себя смешным; но спустя короткое время, когда я понял, что действительно заплутал, меня охватил покой. Я погрузился в городские улицы, и они тотчас принялись меня развлекать – совершенно как моя нянька, безмолвно, изобретательно, разнообразными гримасами, то смешными, то жуткими.

В первую очередь меня поразило то, что выглядело столь различно в саду Анео и за его пределами, в городе, – то есть женщины и нищие. Женщин было невероятно много, неиссякаемое изобилие женщин. Они как будто изливались из бесконечного источника. Они казались мне на одно лицо, одетые с неуловимым сходством и очень строгие, почти сердитые, а вместе с тем, как я понял, доступные – пусть не мне, а каким-то другим мужчинам. У нас дома, конечно, тоже водились женщины, и в немалом числе, и многих я видел целующимися с гостями и приживалами; более того – я находился почти в эпицентре любовной истории моего брата, но все это меня как будто не затрагивало. А тут любая – я это как-то нутром ощутил – могла бы стать моей, как стала уже чьей-то. От этого обильного течения женщин, несущих на своих телах бесконечные прикосновения мужских рук, я едва не потерял сознание и даже ухватился за стену какого-то дома. Стена была с архитектурными завитушками и оказалась очень кстати. Я даже подумал, что ее нарочно здесь возвели, чтобы поддерживать бедолаг, вроде меня.

Нищие внешнего мира тоже удивили меня, но совсем в другом роде. Наши домашние попрошайки – существа смиренные и веселые, а здешние – угрюмы и горды, и я их так боялся, что старательно обходил стороной. Один даже плюнул мне вслед.

Улицы раскрывались в проемах между домами, и я поддавался каждой новой, которую видел перед собой, а они то бежали прямо, то вдруг изгибались, точно я плутал по чьим-то подвижным пальцам, то растопыренным стрелами, а то сплетенным между собой, чтобы «вранье не считалось».

Наконец я посмотрел в бумажку с адресом и невнятной схемой и начал спрашивать прохожих, и те познакомили меня с каменными людьми, которые служили ориентиром. Сперва я должен был дойти до дома с двумя танцующими ангелами, а там спросить еще. Я отыскал этот дом и долго ходил перед ним взад-вперед, глядя, как танцуют каменные ангелы. Свет по-разному переливался в тонких тугих складках их одежды и стекал по мелким каменным перьям, как вода, и от этого они выглядели подвижными. Потом я спохватился, и следующий прохожий – женщина в полосатом платке, большом, как скатерть для стола на пятнадцать персон, – указала мне путь к дому с четырьмя атлантами. Я слушал, как мне казалось, вполне осмысленно, а потом вдруг подумал, что эти губы, которые сейчас что-то мне объясняют, совсем недавно кого-то целовали, и не только щеки или рот, но и все тело, и я тут же удрал от нее на подгибающихся ногах.

Атланты оказались огромные, в два с половиной человеческих роста, и невероятно юные. Они смотрели на меня из-под тяжеленного балкона, представлявшего собой весь верхний этаж здания, их полудетские лица были кроткими и усталыми, и мне захотелось купить их и приказать, чтобы их отвезли в наш сад, где никто больше не заставит этих каменных мальчиков делать такую тяжелую и скучную работу. Я протянул руку и погладил одного из них по босой ноге. Нога оказалась очень гладкой и, что странно, на ощупь теплой.

Потом меня отправили к трем подругам на шаре – эти украшали угол красивого небольшого здания. Они были похожи на моих сестер, и я впервые в жизни как будто посмотрел на них со стороны. Каменные подруги хихикали между собой, но при этом каждая из них пристально наблюдала за прохожими: они тут были в засаде, они охотились, но таким образом, что хотелось сразу попасться и закричать: «Я здесь, держите меня!» Они балансировали на большом шаре, крепко ухватывая его маленькими гибкими ступнями. Как-то у них все получалось одновременно: и завлекать мужчин и не падать с шара.

Почти сразу за этим домом был другой, после – садик, а за садиком – толстенький розовый особнячок.

На моем путеводном листке этот особнячок был отмечен крестиком, после чего начиналась какая-то странная схема. Некоторое время я по-разному вращал ее перед глазами, пытаясь сориентироваться по нервным коротеньким стрелочкам, которые показывали, как мне чудилось, сразу по всем направлениям, а затем я увидел двух непрерывно разговаривающих человек. Они исторгали из себя потоки слов оба сразу и при этом, несомненно, хорошо понимали друг друга, потому что то и дело одновременно заливались громким смехом.

Мне подумалось почему-то, что это люди из издательства. Я даже подбежал к ним и спросил: «Вы – редакторы?», но они меня не услышали. Они обошли особнячок сзади и нырнули в проходной двор. Я пошел следом. Их голоса то пропадали совсем, то выскакивали и принимались гулко прыгать среди голых стен. Флигель во дворе пышного, как розочка, особнячка был совсем другой, похожий на обглоданную кость.

Двое вошли в дверь с надписью: «Общественная станция переливания крови». На плане тети Бугго эта дверь была обозначена как «Ст.крови» – и далее следовала стрелка вверх. Я вбежал вслед за говорящими и поскакал по ступенькам так быстро, словно они обваливались прямо у меня под ногами. Между третьим и четвертым этажами находилось большое растение в кадке – куст с мясистыми листьями. Листья были очень пыльные, а кадка полна комков пожеванной лассы – слабонаркотической жвачки. Под кадкой сидел прямо на полу хмурый человек с длинными волосами и пил из бутылки.

Я спросил:

– Это «Поток»?

Он молча повернул нос в сторону безымянной двери, обитой металлом. Из-под стальных полос торчал раздавленный желтоватый синтепон.

Я потянул дверь – она легко отворилась, и тотчас в ноздри влетел веселый озоновый дух печатного устройства. Я втянул его в себя с радостью, как старого друга. Так пахли детские нестрашные болезни, когда ты делаешься важнее всех в доме, и брат Гатта старательно, с выражением, читает тебе книгу, а нянька, свирепо насупившись, втискивает тебе между губ серебряную ложку с густой сладкой микстурой. По настоянию отца, в моей комнате два раза в день устраивали «озоновое проветривание». Считалось, что это помогает организму одолеть вирусы.

Вообще мне вдруг стало очень весело, в этом «Потоке». Издательство занимало целый этаж. Стен между комнатами не было – легкие ажурные рейки разделяли помещение на множество лабиринтовых отсеков. Повсюду лежали бумаги. Я никогда прежде не видел столько бумаги, собранной в одном месте. У нас в библиотеке, конечно, много бумажных книг, но там листы покрыты строгими переплетами и стоят на полке, надежно закрытые стеклом. А здесь бумага имела совершенно обнаженный, даже какой-то непристойный вид. Любой мог, наклонившись над листком, запросто узнать все его сокровенные тайны. Я понял вдруг, насколько интимно общение человека с написанным словом.

Повсюду кишели люди. Они бесцеремонно хватали бумаги, ворошили их, точно кружева нижнего белья на продажных бедрах, что-то выдергивали из пачки, чиркали поверх написанного карандашами. И все они непрерывно разговаривали.

До меня вдруг дошло, что никто здесь не станет интересоваться каким-то пришельцем. Я могу потрогать рукописи, сунуть пальцы в печатающее устройство, вылить что-нибудь едкое в горшок с цветами – это останется без внимания. Тогда я наудачу тоже стал произносить какие-то слова и вскоре погрузился в общий здешний поток. И, как только я сделался для этих людей видимым, они меня тотчас заметили.

Из-за перегородки выскочил щуплый человечек со строгими пьяноватыми глазами. Они были черными на черном лице, почти без белка, но сверкали так, что иногда казались платиновыми. Мокрые губы закричали на меня:

– Анео?

– Это я, – сказал я и двинулся к нему навстречу.

– Хм… хм… – почмокал он, быстро оглядывая меня со всех сторон. – Значит, старушка того… разродилась…

– Во-первых, она не старушка, – сказал я.

Черные глаза сверкнули.

– Да ладно, какая разница, – он произнес это примирительно и одновременно с легким вызовом, уж не знаю, как у него это получилось. И вдруг он закричал: – Анео принесли!

Тотчас из-за стеллажей, в какие-то щели между полками, из-под вьющихся растений с обкусанными листьями полезли любопытные физиономии. Я увидел совсем близко от себя, среди встрепанных чумазых папок, чей-то одинокий веселый глаз, который мигнул игриво и чуть пьяновато, – и даже подпрыгнул. Глаз прикрылся накрашенным блестяще-зеленым веком, чуть сдвинулся и исчез.

– А вы кто? – бесцеремонно спросил я чмокающего редактора.

– Осса Вио, – произнес он и задрал голову, словно ожидая от меня какой-то предельно острой реакции. – Вио, как планета, – добавил он, криво усмехаясь.

– А, – сказал я.

Рыжеволосая женщина высунулась из-за плеча Вио. Я узнал моргающий глаз с зеленым веком и почему-то смутился. Женщина просунула руку под локоть Вио – как будто у того вместо двух верхних конечностей вследствие счастливой мутации выросло три.

Эта лишняя рука игриво шевелила пальцами, призывая меня к рукопожатию, и я поймал ее прохладные гладкие пальцы с розоватыми подушечками.

– Удо Хеек, – протянула женщина.

Вио с недовольным видом прикрыл ладонью ухо.

– Ну, заблеяла, – фыркнул он.

Удо Хеек выдернула свои пальцы из моих и повисла у Вио на плечах.

– Он притворяется, – сообщила она мне доверительно. – На самом деле он хороший. Любит стихи.

– Только в пьяном виде, – сказал Вио и стряхнул с себя Удо Хеек. Он еще раз посверкал на меня глазами. Его мокроватые губы вытянулись в трубочку. – Идемте. Сейчас все эти куры развопятся, что мы им работать мешаем. Вас как зовут? Анео?

На нас действительно уже поглядывали недовольные сотрудники. Мы и впрямь мешали им работать.

– Теода Анео, – сказал я немного растерянно и больше обращаясь к рыжей Хеек, чем к редактору.

За перегородкой находилось логово Оссы Вио. Даже берлога. Повсюду валялись комки жвачки и стояли одноразовые пластиковые стаканы, заросшие давним ржавым налетом. В банке плескалась мутная чога, подернутая сизоватой пленкой.

Посреди стола лежали измятые листы бумаги, повсюду исчерканные пометками, а сбоку, прижатые пресс-папье, находились прозрачные пластины с какими-то негативными изображениями.

– Новый проект, – чмокнул Вио так вкусно, что я ощутил приступ дикого голода. – Голографическая книга. Стопроцентная голография, полное стерео. С проектором. Читатель как бы погружается в текст. Физически. Буквы, слова – повсюду. Запятые разные. В комнате, на руках, в чашке арака, в плевательнице, на любимом коте. Пока – только эротика.

За столом вдруг обнаружился еще один сотрудник. Доселе он полностью сливался со средой, а тут выделился из нее и стал улыбаться глуповато и кротко.

– Бэлига Вебец, – сказал о нем Вио, коротко мотнув головой в его сторону. – Дурак, каких мало.

В голосе Вио я уловил сердечные, теплые нотки. Улыбка Вебеца стала еще шире. Он глядел на Вио с преданностью, на какую не способны, мне кажется, даже собаки. Разве что старая мебель.

Я положил зеленую тетрадку тети Бугго на стол. Вио бросился на нее с тихим клекотом, выпустив когти, и схватил. Близко поднеся к очень блестящим глазам, принялся перелистывать. Он облизывался и посасывал губы. Несколько раз хохотнул, а затем вдруг устремил на меня почти враждебный взгляд. Одна только мысль о том, что тетрадка пока еще принадлежит не ему, вызывала у Вио острую неприязнь ко мне.

– Госпожа Анео намерена передать текст в вашу собственность, – поскорее сказал я. Мне хотелось, чтобы Вио потеплел ко мне.

– А? – с рассеянностью молвил Вио и исключительно ловко скрыл тетрадь среди бумаг. – Ну да, конечно. У нас тут… э… Бэлига! Сделай нам чогу… Или вам чего-нибудь покрепче? Как вас – Анео?

* * *

Я вернулся домой поздно, пьяный, совершенно очумевший, и сразу заснул. Головная боль пробудила меня спустя часа два; но стоило мне вернуться к реальности, как тотчас уютное теплое ощущение снизошло на меня, как будто совсем недавно мне сделали чудесный подарок и остается только вспомнить, в чем он заключается.

Я нежился среди смятых одеял, думая об Удо Хеек – точнее, об изгибах ее тонкой смуглой кисти. Когда я представлял себе эту линию, такую чистую и легкую, у меня чуть щемило сердце.

Наконец я выбрался из кровати и, завернувшись в колючее, густо расшитое медной ниткой покрывало, отправился искать мою няньку. Очень хотелось, чтобы она дала мне какое-нибудь средство от головной боли. Молока согрела или еще что.

Няньки в комнате не оказалось, и в коридоре тоже. Я побрел дальше наугад. В доме уже почти все спали, а вот у тети Бугго горел свет, и я тихо проник за ее дверь.

Они обе обнаружились там: и тетя, и моя нянька. Они ругались и даже не заметили поначалу моего присутствия. Нянька ужасно сердилась – размахивала руками, топорщила пальцы и угрожающе скребла когтями по воздуху. И лицо у нее было устрашающее. К нянькиным безмолвным выволочкам я давно привык, хотя, надо сказать, сегодня она гримасничала очень уж ожесточенно.

Но самое удивительное было то, что тетя Бугго точно так же молча отмахивалась и скалила зубы в ответ. Так продолжалось некоторое врем, а потом я подошел поближе и спросил:

– Вы чего?

Они застыли, машинально шевеля пальцами, и их смазанные тени, изломанные там, где стена соединяется с потолком, задергались, точно на веревочках. Потом тетя Бугго опустила руки и небрежно пожала плечами:

– Ничего.

Нянька еле слышно зашипела и бросила в мою сторону непонятный взгляд. Не то негодующий, не то умоляющий.

– Как тебе «Поток»? – поинтересовалась тетя Бугго как ни в чем не бывало. И велела няньке, чтоб принесла горячего молока и порошок от головной боли. Нянька хмуро посмотрела на нее, но подчинилась.

– «Поток» – очень… ну, очень хорошо, – вымолвил я, когда нянька вышла.

«Хорошо» было слишком общим словом для описания того невещественного подарка, который я, непонятно как, получил сегодня, но никакое другое определение вообще не подходило.

Тетя Бугго фыркнула с чрезвычайно довольным видом.

Я добавил:

– Они собираются в ближайшее время подготовить для тебя контракт.

– А, – сказала она. – Ну, сходишь за ним, а я подпишу.

– А что нянька сердилась? – спросил я, видя, что тетя помягчела.

Тут дверь открылась, и нянька вошла со стаканом молока.

– Потому что она глупа, – отрезала тетя. – Считает, что не следовало отпускать тебя одного.

– А как я должен ходить по улицам? – удивился я. – С нянюшкой? В четырнадцать-то лет?

Нянька моя зло выдохнула носом и, быстро проведя ладонью по моей шее, исключительно громко булькнула горлом. Затем презрительно дернула плечом и сунула мне стакан.

– Я бы сама пошла, – продолжала тетя Бугго, – но шпионы твоего отца следят за мной днем и ночью.

– У тебя паранойя, тетя Бугго, – сказал я.

– Да? Выгляни в окно.

Я подошел к окну и высунулся наружу. Внизу кто-то тихо дышал.

– По-моему, там опять кто-то лижется, – сказал я, отворачиваясь и опираясь ладонями о подоконник.

– Ха! Это только для виду. На самом деле твой отец осведомлен о каждом моем шаге.

– Зачем ему это? – еще больше удивился я.

– Боится, как бы я не попала в очередной громкий скандал, – пояснила тетя Бугго. – А публикация мемуаров – еще какой скандал! Порядочные женщины не пишут книг. Тем более – о себе самой.

Ее глаза весело блестели.

Нянька опять вмешалась. Ей не нравилось, что я брожу по улицам допоздна и возвращаюсь пьяный. Она однозначно выразила свое отношение к этому. Я даже ужаснулся: неужели я так выглядел?

Меня спасла тетя Бугго. Несколько новых, быстрых взмахов руки и стремительно скакнувшая по ее губам стремительная улыбка возымели почти волшебное действие. Нянька моя вдруг затихла, опустила голову и больше никак себя не проявляла.

Я простился с тетей на ночь. Нянька поцеловала Бугго в плечо, нахмурилась и ушла вместе со мной, шаркая пушистыми мятыми тапочками.

* * *

Теткины мемуары появились в продаже в рекордно короткий срок после сдачи рукописи в издательство. Перед этим я, правда, еще несколько раз побывал в «Потоке». Меня там встретили уже совершенно как родного, да и мне вдруг начало казаться, будто с этими почти незнакомыми людьми я чуть ли не вырос. Как-то моментально мы сделались очень близки, и это доставляло мне огромное удовольствие. Тетя Бугго объяснила, когда я рассказал ей об этом, что именно с таких ощущений и начинается юность. Так что с теткиной подачи я вступил в новую пору жизни.

Папа узнал о публикации «Избранных полетов» из вечерних новостей. По стерео показывали Оссу Вио, очень важного и не такого засаленного, как обычно. Осса чмокал, многозначительно перебирал пальцами по столу, закатывал глаза и намекал на грандиозные планы «Потока». Тетину книгу он называл бестселлером, поскольку продал уже шесть экземпляров и еще один принес подарить ведущей стереопрограммы.

Подняв на лакея страдальческие глаза, папа тихо попросил:

– Приведи ко мне мою сестру.

Тетка получила распоряжение явиться к господину Анео и, в свою очередь, заглянула ко мне:

– Твой отец зовет. Пойдем со мной, ладно?

– Ты что, боишься? – удивился я.

– При тебе он не станет наносить себе увечья, – сказала тетя. – Все Анео, впадая в бешенство, имеют привычку резать себе лицо ножом. Один даже откусил себе палец. Твое присутствие должно оказывать сдерживающее воздействие.

– Тогда конечно, – сказал я.

Папа ждал нас, стоя посреди комнаты. Бугго втолкнула меня первым, протиснулась сама и замерла возле двери.

Отец указал пальцем на экран стереовизора, по которому теперь показывали наводнение в какой-то отдаленной мокрой провинции.

– Это правда? – вопросил он.

– Если по стерео сообщили, значит, правда, – ответила Бугго.

Он медленно перевел на нее глаза.

– Ты действительно опубликовала свои записки в этом «Потоке»?

– Очень незначительный фрагмент… Нужны же мне карманные деньги! Ты ведь сам говорил, что я должна работать…

Папа посмотрел на меня. Я сразу сделал строгое лицо, чтобы папа помнил: при детях необходимо избегать припадков неконтролируемой ярости.

Отец сказал:

– Что ты морщишься, Теода, будто реветь наладился? Думаешь, я не знаю, что вы с Бугго заодно? И когда только вы оба оставите свои детские игры… Пора бы уж остепениться, Бугго.

Тетя Бугго подскочила к нему и поцеловала.

– Ты самый лучший младший братик на свете.

– Зато ты – самая ужасная сестра.

– Да ну вас, – сказал я разочарованно. – Взрослые, а лижутся, как маленькие.

Зато дедушка, как и предсказывала Бугго, пришел от тетиной выходки в полнейший восторг. Он отправил в «Поток» заказ на десять экземпляров, раздарил книги приживалам и своим друзьям-ветеранам, а одну лично послал в Фундаментальный Театр, сопроводив письмом, в котором настоятельно рекомендовал текст к постановке.

– Первенец! – возгласил дедушка во время семейного обеда. – Я ознакомился с твоей книгой. Скажу просто: из ныне живущих писателей ты – лучшая. Великолепный слог. Все персонажи – как живые.

– Они и есть живые, отец, – сказал мой папа. – И в этом заключается основная проблема.

– В чем? – не понял дедушка и, нахмурив брови, стал сосредоточенно жевать.

– В том, что люди, описанные Бугго, по большей части живы и здравствуют по сию пору, – пояснил папа. – Возможно, кое-кому из них сильно не понравится быть персонажем книги.

– Так ведь книга рукописная, – сказала Бугго успокоительно. – Она не будет распространяться по Сети.

– Как? – разволновался дедушка. – А какой у нее тираж? Я хочу, чтобы вся Галактика ознакомилась с творением моей дочери! В конце концов, я – отец и имею полное право гордиться моими детьми…

Они поговорили об этом еще некоторое время. В конце концов, дедушка успокоился и с довольным видом нацепил клецку на двузубую вилку. С клецки капнул соус, дед всполошился, забегали лакеи, и книга тети Бугго была на время забыта.

Реакция отца и деда на публикацию «Избранных полетов» была вполне предсказуема. Меня удивляло другое: сама Бугго как будто не слишком радовалась всему этому семейному шуму. Я решил наблюдать, не задавая вопросов, как часто делал, когда поведение других людей становилось непонятным.

Бугго не соглашалась на интервью, хотя несколько журналистов послали ей слезные мольбы из своих редакций.

– Храбрые люди, – заметила как-то раз тетя Бугго, подписывая стандартный отказ. – История с «Сердцами в океане», кажется, их не запугала.

– Может быть, они читали Абелу Меноэса, – предположил я.

– Может быть… – рассеянно отвечала Бугго.

На третий день после выступления по стерео Оссы Вио, когда я уже начал думать, что больше ничего интересного не случится, тетя Бугго получила некое письмо – судя по теткиной реакции, долгожданное. Из комнаты тети Бугго донесся дикий вопль. Приживалка, ковылявшая в этот момент по коридору мимо наших дверей, выронила тарелку с краденой ветчиной и осела на пол, хватаясь за сердце, а две собаки, случившиеся неподалеку, воспользовались ситуацией и скрылись.

Я зашел к тете Бугго и спросил:

– А что случилось, тетя?

Она быстро повернулась в мою сторону, закрывая плечом экран компьютера, и уставилась на меня светящимися в полумраке бледно-голубыми глазами.

– Теода, Теода… Теода… – говорила она на разные лады, то шепча, то выпевая мое имя. – Ох, Теода!

Она ткнула кнопку и погасила экран. Потом вскочила, метнулась к окну, снова вернулась за стол.

– Ты меня любишь? – спросила она, словно полководец, собирающийся вести солдат на верную смерть.

Я молча кивнул.

Она сверкнула зубами.

– Сегодня вечером мне нужно выйти из дома так, чтобы об этом не знал твой отец.

– Я помогу, – обещал я. – Только скажи, что делать.

– Выгляни в окно.

Я подчинился.

– Ну? – спросила тетка.

– Сидит, – сказал я.

Под окном действительно дежурил бессменный соглядатай. Папа продолжал держать тетю под наблюдением. Полагаю, после публикации «Избранных полетов» он приставил такого же шпиона и ко мне.

– Какие соображения, рядовой? – спросила тетя.

– А давай их супом обольем, – предложил я. – Облитый супом человек на улицу не пойдет. Сперва переоденется. Или сменщика разыщет. А мы тем временем смоемся.

– Гениально! – сказала тетя Бугго. – Ты произведен в сержанты. Иди, ковыряй в мундире дырочки для новых нашивок.

Я так понял, что планируется совместная вылазка, и потому спросил:

– А куда мы отправляемся?

– В порт, – сказала Бугго. – Начало операции – по свистку. – У нее в зубах как будто сам собой вырос боцманский свисток, и она дунула в него легонько несколько раз. – Понял? Суп доставит Тагле. Скажешь ей, хорошо?

– А она с нами?

– Нет, останется дома. Будет готовить наше возвращение. То есть, вовремя откроет калитку сада.

– Хорошо, – сказал я.

Весь день у меня весело щекотало под ребрами – я с нетерпением ждал вечера. Когда стемнело, нянька притащила кастрюлю жирного супа. Вид у нее был сосредоточенный и важный, как всегда, когда речь шла о распоряжениях тети Бугго – капитана Анео.

Вдвоем с нянькой мы разлили суп из кастрюли по двум глубоким мискам, и няня удалилась, унося теткину порцию на вытянутых руках.

Я сунул голову в окно. Соглядатай был там. Лежал в траве, ковырял в зубах веточкой. Рядом валялись разбросанные кругляши. Должно быть, ждал приятеля, чтобы перекинуться.

Я взял миску и, едва не поскользнувшись на жирном пятне, которое осталось на полу после дележки супа, занял позицию возле подоконника. Затем прозвучал долгожданный боцманский свисток.

Резким движением я вывернул миску. Снизу донесся гневный вопль. Почти сразу к нему присоединился второй. Швырнув напоследок миску, я выскочил из своей комнаты и побежал по коридорам. В холле, возле паноплии, никого не было, но я не стал задерживаться, проскочил ступеньки и понесся по саду. Мы должны были встретиться с тетей у калитки.

Меня немного смущало ее отсутствие, однако я решил не рассуждать. Велено бежать к калитке – побегу к калитке. Если операция сорвется, то не по моей вине.

Оказавшись в глубине сада и поняв, что никакой погони за мной нет, я немного замедлил шаг. Деревья и кусты обступали меня со всех сторон: я находился в «дикой» части усадьбы, куда редко забредал человек с садовыми ножницами. Однако тропинки имелись и здесь, и я пробирался по ним, бережно разводя ветки в стороны. Они не хлестали меня, а напротив – как будто норовили погладить, и я преисполнился к ним любви.

И тут я увидел ее.

Я увидел Даму Анео.

Она стояла возле ствола старого дерева с коричнево-серой корой, прорезанной глубокими благородными морщинами. На этом фоне победительная юность Дамы Анео выглядела просто ослепительной. Матовая смуглая кожа ее лица и рук была безупречно нежной, светлые глаза нечеловеческого, оленьего разреза косили по сторонам пугливо и вместе с тем очаровательно. Ее волосы скрывало воздушное покрывало, прихваченное у висков тонкими заколками. Ниже талии начинались оленьи ножки, наполовину закутанные попоной из той же легкой ткани, что и покрывало. Ножки нетерпеливо перебирали на месте, постукивая копытцем. Над головой у Дамы покачивались величественные рога.

Я замер. Мне хотелось опуститься перед ней на колени – просто из благодарности за то, что она явила мне себя и подарила лучший, самый важный день в моей жизни. День, о котором я должен буду сочинить стихи и записать их в особенную книгу, посвященную встречам мужчин дома Анео с этой волшебной Дамой.

Я схватился рукой за ствол какой-то тоненькой осинки, и она затрещала всеми своими перепуганными листьями. Я закрыл глаза, чтобы не выпустить наружу слезы, и перестал дышать.

– Теода! – сказала тетя Бугго. – Наконец-то!

Все еще ослепший, я выпустил осинку и шагнул на голос. Потом открыл глаза.

Дама Анео исчезла. Возле старого дерева топтался один из старичков-кентавров. Он чуть придерживал Бугго за талию, чего она не то в самом деле не замечала, не то просто не хотела замечать. На Бугго был светло-серый плащ с капюшоном. Тень Дамы еще призрачно переливалась в пустом пространстве, рядом со стволом, под сухой веткой, похожей на оленьи рога.

– Идем, – сказала мне Бугго. – Прости, что не предупредила. Я слишком поздно сообразила: бегаю-то я теперь далеко не так прытко, как некоторые юнцы.

– Я за вами закрою, – сказал кентавр. – Давайте скорее.

И мы быстро пошли по дорожке к калитке, ведущей из сада.

– Наймем слайдборд, – распорядилась Бугго.

Деньги у нее теперь водились собственные. Те, о которых не знал мой отец, – небольшой гонорар, полученный от Оссы Вио.

Я сразу узнал тот самый бар, о котором Бугго писала в своих записках. Маленький закуток, отгороженный от суеты космического порта. Барчик мерцал разноцветными огнями, по нему струилась музыка, в стеклянных шкафах были выставлены пестрые бутылки с напитками, в пластиковых коробках грошовой роскошью сверкали конфеты в блестящих фантиках. А за стенками этого бара, в огромных окнах порта, проплывали борта кораблей, и можно было приложить руку к стеклу и словно бы ощущать дыхание космоса самым чутким местом ладони, тем, где сходятся все линии.

Бугго устроилась возле стойки бара, заплатила за присутствие трех человек и заказала нам одинаковые слабоалкогольные коктейли.

Я молчал. Она как будто забыла о моем присутствии. Оглядывалась по сторонам, ежилась, блаженно улыбалась, то и дело принималась качать ногой под столом. Напиток был прохладным, я вытянул через соломинку весь и, прежде чем осознал, что в голове у меня шумит, попросил еще один.

Посетителей в баре было совсем немного, и у всех, казалось, было одно и то же задумчивое настроение. Я не заметил, когда там появился тот самый человек. Пожилой человек с серой, выгоревшей от лекарственных препаратов кожей. Он сразу узнал Бугго и подсел за наш столик. Он сделал это так ловко и тихо, что я совершенно не уловил последовательности событий: просто вдруг картинка перед глазами поменялась, и теперь на соседнем стуле сидит незнакомый старик и молча смотрит на Бугго поверх моего пустого стакана.

– А! – сказала она и протянула ему руку, повернув ее ладонью вниз.

Он прихлопнул эту ладонь, точно бабочку, легонько придавив к столешнице.

– Здравствуйте, капитан.

– Здравствуйте… Будете пить?

Он чуть обернулся к стойке, шевельнул поднятыми пальцами, и снова картинка сделалась немного другой: теперь в руку чужака был вложен длинный бокал.

– Быстро вы меня нашли, – сказала Бугго.

– Ваше послание было однозначным, – отозвался он. – Разумеется, я прочел его. Она у вас? Где вы ее спрятали?

– Ее? По-вашему, после всех этих арестов у меня была возможность где-то прятать вашу плату?

Старый человек смотрел на Бугго с легкой улыбкой, как будто хотел сказать: «От вас, дорогая, можно ожидать решительно всего».

– Нет, – заключила Бугго. – Саму плату я выбросила в реактор. Вместе с маячком.

– Кстати, вы неправильно запомнили ее серийный номер, – заметил он с улыбкой. – Но я все равно догадался.

– Информация судового журнала «Императрицы» – в моем личном Ящике, – сказала Бугго. – Я передам вам все коды и пароли.

Он отпил сразу половину стакана. Снова поднял на Бугго спокойные глаза.

– Расскажите подробно, чем я могу вам помочь. Вероятно, вас волнует предстоящая конфискация «Ласточки»?

– Ну уж нет, – фыркнула Бугго. – Не стоит меня недооценивать. «Ласточка» не подлежит конфискации, поскольку уже давно принадлежит моему племяннику, Гатте Анео. Так что в данном вопросе я рассчитываю отделаться штрафом. Да и то в том случае, если Гатта выдвинет против меня обвинение в злоупотреблении при эксплуатации принадлежащего ему корабля.

– А Гатта Анео этого, разумеется, не сделает, – молвил старый человек. – Вы умница. Продолжайте. Я все еще готов помогать вам.

Бугго чуть сморщила нос.

– Мои офицеры. Галлга Хугебурка и Исиодор Калмине. Десять лет и четыре года принудительных работ.

– Да, об этом я тоже слышал, – кивнул ее собеседник. – Неприятно.

– Неприятно? Не просто неприятно, а с конфискацией! Знаете, сколько денег у Калмине на счету? Он собирался открыть собственный модный дом! Собрал грандиозную коллекцию. Вы представить себе не можете, какие у него есть материалы, какие модели…

– Я так понял, вас в основном беспокоит судьба младшего офицера, Исиодора Калмине, – сказал незнакомец, явно провоцируя Бугго.

Но она не обратила на провокацию ни малейшего внимания, потому что была поглощена одной-единственной мыслью. Я даже удивился – как же я прежде не заметил, что ее гложет!

– Десять лет, – проговорила она и прикусила край стакана. – А он и года не проживет после такого приговора. И опять он всю вину взял на себя. Когда я уходила из зала суда – он ведь решил, что я оставила его. Как тогда, тысячу лет назад. Все повторилось в точности, до мелочей. Вы не знали?

– Дорогая, я знаю много, но не все…

– Тогда тоже была женщина. Он хотел, чтобы она не пострадала.

– Вы говорите о первой судимости своего старшего помощника?

Бугго кивнула.

– Я отдам вам всю информацию по «Императрице Эхео» в обмен на документы, которые полностью оправдают офицеров моей команды. Вы сумеете это устроить?

Незнакомый старик допил коктейль и поставил стакан на стол.

– Думаю, да.

Затем он вдруг посмотрел прямо мне в глаза.

– А вы, господин Анео?..

– Что? – вдруг испугался я.

– Вы – Гатта Анео?

– Нет, Теода…

– А, – сказал незнакомец. – Вот и еще одно заблуждение рассеялось. Сколько всего у вас племянников?

– Еще три девочки, – сказала Бугго. И вздохнула, разом обмякнув.

Хозяин бара принес еще два коктейля. Мне он подал холодной воды с кусочками кислых фруктов. Я был благодарен ему за то, что не пришлось делать этот заказ самому. Мне хотелось выглядеть старше.

Незнакомец неожиданно проговорил, повеселев:

– А знаете что, госпожа Анео, – берите-ка место до Вио и отправляйтесь прямо сейчас! Молодой человек составит вам компанию. Полагаю, в течение трех дней дело решится.

Бугго уставилась на него, и прямо у меня на глазах лицо ее стало меняться: из-под завивающихся белых ресниц полился голубоватый свет, по смуглым щекам побежал румянец, губы стали влажными и приоткрылись, как для поцелуя. Должно быть, пребывание в образе Дамы Анео – пусть даже на несколько секунд – не прошло для нее даром, подумал я.

– Хорошо, – тихо проговорила Бугго. Она полезла под плащ, вытащила листок бумаги с заранее написанным кодом и протянула старику. – Это вам. Если случайно не откроется, свяжитесь со мной. Попробуем вместе. Но я думаю, все будет в порядке.

Он улыбнулся так просто и естественно, что я тоже ему поверил.

– Идем, – обратилась ко мне Бугго. – Я хочу найти транспорт до Вио, пока твой отец не нашел меня.

– А что ты ему скажешь?

– Отправлю большое покаянное письмо. Теода, он ведь мой брат! Он не сможет сердиться на нас долго.

Мы вышли из бара, и я жадно смотрел по сторонам, стараясь впитать в себя каждое мгновение этого вечера, и думал о том, что после нашего возвращения на Эльбею я встречусь с поэтессой Удо Хеек и попрошу ее написать для меня стихи о встрече с Дамой Анео. Мысль об этой встрече волновала меня даже больше, чем предстоящий полет на Вио и участие в самом знаменитом из процессов скандально известного капитана Бугго Анео.

* * *

«Дорогой братик, ты уже, конечно, обо всем догадался… Прости, прости, прости! Пишу это письмо на борту «Попрыгуньи», рейс 18-03-Акка – Эльбея-Вио (можешь проверить). Почтенная «Попрыгунья» – надежная старушка, недавно прошла очередной (должно быть, сотый на своем веку) технический осмотр. Я видела бумаги. Корабль вполне приличный и в космосе не развалится.

По окончании процесса против моих офицеров я намерена совершить еще один коротенький перелетик, совсем-совсем крохотный, до Эхео. Поскольку бумаги по «Императрице» уже должны быть готовы, я хочу забрать их лично. Да и Теода должен увидеть этот корабль, поскольку рано или поздно «Императрица» перейдет в его собственность. Думаю, это случится еще до моей смерти. Я переделаю завещание в дарственную. Видишь сам, как необходимо мое присутствие!

До встречи, милый братик. Не сердись. Целую 100 000 000 0 000 000 раз. Твоя любящая сестричка – Бугго Анео, капитан «Ласточки».

* * *

Должно быть, папа видел эту стереопередачу. Он никак об этом не высказывался – впоследствии, – но, думаю, пропустить наше с Бугго появление во Дворцах Правосудия Вио он не мог.

Бугго, в темно-красном облегающем платье, узком и прямом, с единственным дерзким вторжением в строгий силуэт – встопорщенными жесткими бантами на плечах, – уверенно, чуть вихляясь, шла мимо гигантских скамей, заполненных народом, мимо колонн, под галереями. Я плелся следом, стараясь лишь о том, чтобы не сутулиться. По настоянию Бугго, я был одет очень строго, в черное. «Это старит», – уверяла тетя.

Спустя вечность этот зал привел нас к столам, за которыми заседала комиссия. Сбоку стояла, устремив неподвижное рыло на стол, большая, похожая на древнюю пушку, камера государственной стереокомпании.

Бугго глянула на нее небрежно.

– Пора? – спросила она в воздух. И приступила: – По непроверенным данным, в деле против офицеров «Ласточки» должны были появиться новые документы. Я прилетела на Вио лично, дабы удостовериться в правдивости или недостоверности моей информации.

Один из сидевших за столом чуть кашлянул и заговорил хмуро:

– Действительно, в деле о нарушении законов галактического сообщества при совершении торговой сделки относительно оружия появились новые, доселе не известные обстоятельства. Бумага об оплате Галлгой Хугебуркой – от имени капитана «Ласточки» – всех таможенных и государственных сборов была обнаружена в папках бумажной документации таможенной службы Пятого сектора. Это произошло позавчера. Означенная бумага будет доставлена сегодня специальным транспортом и приобщена к документам, связанным с данным процессом.

– Иными словами, документ, полностью оправдывающий моих офицеров, был наконец выявлен и представлен на рассмотрение? – уточнила Бугго, косясь в камеру. Она боялась, что речь судейского будет плохо понята галактической общественностью.

– Вы абсолютно точно обрисовали существо случившегося, – сказал, приподнявшись, другой судейский. – Именно так все и обстоит, госпожа Анео. Чиновник, по вине которого документ затерялся, уже подвергнут административному взысканию.

– Как таможенная служба Пятого сектора объясняет столь долгое отсутствие такой важной бумаги? – спросил судейский, сидевший с краю.

– Очень просто, – ответил тот, который начал доклад. – Главным обвинением против экипажа «Ласточки» долгое время оставалось государственное преступление. Поэтому дело о контрабанде вообще никак не рассматривалось. Однако впоследствии, когда правительство Овелэ отозвало свои претензии, в силу вступило второе обвинение. После этого сразу же начался сбор всех необходимых документов по данному делу. Таким образом, был извлечен протокол об оплате таможенных сборов и прочие важнейшие элементы документации.

– Когда вы намерены освободить моих офицеров? – важно спросила Бугго. – Я хочу выдвинуть иск против капитана Халинца… то есть, против бывшего капитана Халинца…

– В чем вы намерены его обвинить?

– В клевете на мою команду и меня лично. В нанесении ущерба моей репутации. В причинении серьезного вреда физическому и психическому здоровью моих офицеров. Я буду добиваться полного осуждения клеветника и запрета для него не только командовать кораблем, но и вообще иметь доступ к квалифицированной работе.

– Как насчет конфискации? – елейным тоном осведомился доселе молчавший судейский.

Бугго наморщила нос.

– Я порекомендую поднять вопрос о возмещении всех убытков, связанных с потерей «Канахи». Компания «Керкион и Синид» вполне в состоянии вытрясти из бывшего капитана Халинца круглую сумму. Но это уже не мое дело… Я не имею привычки считать чужие деньги. Мне довольно моих.

Из-за толстой камеры высунулся человек и подал голос:

– Госпожа Анео, представьте нам молодого человека – вашего спутника. Наши зрители, несомненно, уже теряются в догадках: кто он такой?

– Охотно, – проговорила Бугго с таким видом, словно этот вопрос был частью заранее обдуманного ею сценария. – Это – мой племянник Теода Анео, будущий владелец корабля «Императрица Эхео», который я намерена вручить ему сразу же по достижении им совершеннолетия.

Судейские лениво похлопали в ладоши. Эта вялая овация была предназначена мне и решению Бугго осчастливить меня кораблем.

Мне стало неприятно – ни один из них не стоил и мизинца на ноге Бугго Анео. Они были какие-то дохлые. Я подошел поближе к тете и поцеловал ее в щеку.

* * *

Прибыв на Вио вместе с капитаном, Охта Малек пользовался гостеприимством судейских всего сутки. Никаких обвинений против механика «Ласточки» выдвинуто не было, поэтому его сразу выдворили за пределы обширной усадьбы Дворцов Правосудия. Оказавшись в одиночестве, наедине с огромным миром, Малек немного растерялся. Ему объяснили, что вернуться на «Ласточку» он уже не сможет. Объясняли также – почему, но это осталось для Малька за пределами понимания.

Несколько дней он бродяжничал, слоняясь вокруг величественной ограды Дворцов Правосудия. Он боялся отходить от них далеко, чтобы не утратить связи с капитаном и экипажем. В глубине души Малек смутно надеялся, что Бугго вот-вот начнет его разыскивать, как делала всегда, если он терялся где-нибудь в чужом порту, застревал в незнакомой ремонтной мастерской, пропадал на гигантской свалке сломанных деталей или засыпал в пивной. Бугго всегда за ним приходила. Охте не хотелось, чтобы капитану пришлось рыскать по всей Вио.

В конце концов он приткнулся к маленькой мастерской по ремонту слайдбордов. Просто чтоб было чем руки занять. Никакой платы за свою работу Охта не просил. По вечерам он неизменно уходил и мыкался у ворот Дворцов Правосудия, так что в конце концов охранники уже стали его узнавать и прекратили отгонять, обзывая «назойливым бродягой».

Охта был назойлив, но бродягой никак не являлся! Он так им и объяснял:

– Мне бы… это самое… ну, там ведь, известное дело… с капитаном бы перевидаться…

Они уже знали, что Охта рвется повидать Бугго Анео, что он – механик с ее корабля, что он не понимает, почему ее так долго нет. Даже пробовали рассказывать о процессе, но Охта только головой мотал.

– Ну, самое… Она не может… Она! Бугго… Ну, я бы хоть глазком… И покушать! Она любит, чтобы послаще…

Охранники добродушно смеялись и не отгоняли Охту.

А потом все изменилось. Государственное преступление и смертная казнь отменились, Бугго улетела с Вио, и маленького механика пропустили на территорию Дворцов, чтобы он мог навестить своих товарищей. «Теперь можно», – объяснили ему.

Охта страшно разволновался и убежал.

На следующий день он прибежал к воротам, тиская в кулачках завязки большого пакета.

– Ну, я того… – сказал он охраннику, засматривая тому в глаза. – Собрал, значит, чтоб повкуснее…

– Подождите, посетитель, – важно обратился к нему охранник. – Я вызову для вас сопровождающего. Ваше ходатайство по посещению тюрьмы удовлетворено.

Охта Малек и смешил их, и странно трогал. К тому же, слухи о том, что этот человечек в состоянии воскресить из мертвых любую машину, дошли и до тюремных охранников. Охранники – тоже люди. И слайдборды разбиваются у них так же часто, как и у всех прочих.

Явился гигантский сопровождающий, чернокожий, с синими глазами и губами. Охта совершенно потерялся на его фоне.

– Прошу, – басом сказал сопровождающий.

И Охта засеменил за ним следом. Он очень быстро перебирал ножками и потому почти не отставал.

Бугго Анео в тюрьме уже не было, а Хугебурка никого не хотел видеть, поэтому Охта наладился навещать Калмине Антиквара. Угощал его сладостями и болтал, рассказывая разные истории из жизни сломанных слайдбордов. Антиквар сидел возле силового экрана, кивал, под журчание знакомого голоса думал о своем.

Потом, как-то раз, сказал:

– А мы ведь с тобой, Охта, скоро совсем расстанемся.

– Как? – всполошился Охта. – Почему?

– Как объявят окончательное место отбывания принудительных работ, так и расстанемся.

– Не, – успокоился Охта. – Я с вами.

– Так нас, должно быть, по разным местам разошлют. У Хугебурки – у него совсем плохо. Вторая судимость, да и оружие толкнул он.

– Ну? – Малек сел на полу, начал чесаться. – Ну тебя! У меня от тебя зуд.

– Это ты огорчился, – сказал Калмине.

– Ну да! – сказал Малек.

– Я тоже, – признался Антиквар. – А капитан Анео… Знаешь, Охта, она ведь уехала.

– Ну, да, – протянул Малек. – По важным делам.

– Как же! – Антиквар фыркнул. – А что она носу к нам не кажет? Может, просто бросила нас? Ты как считаешь?

– Не, – сказал Малек. – Она вернется.

– Куда она вернется-то? – закричал Антиквар. – Ты что, совсем глупый? Говорю тебе, ее оправдали – она и уехала… И Хугебурка так думает. Мне кажется, он умрет скоро, – добавил Калмине.

Малек встал, надул губы. Глазки забегали на его лохматом личике. Он заскреб ноготками по своим косматым плечам – вверх-вниз – и суетливо заплясал на месте.

– Ты что? – испугался Калмине.

– Нет! Нет! Нет! – выкрикнул Малек и бросился бежать.

* * *

Важный толстый глянцевый листок с множеством личных печатей красного и фиолетового цвета – подплывал к глазам охранника. Справа и слева этот листок придерживали пальцы, а над его верхним краем горели глаза – бледно-голубые, как огоньки газовой горелки.

Охранник оказался знакомый.

– Никак сама капитан Анео пожаловала? – обрадовался он. – А это у вас что?

Бугго протянула ему листок – приказ о немедленном освобождении из-под стражи обоих офицеров «Ласточки» в связи с прекращением дела. Охранник взял бумагу, уткнулся взглядом, потом перевел глаза на Бугго.

– Хотите сами их забрать?

– А вы бы на моем месте не хотели? – отозвалась она.

– Ну вы даете, дамочка! – развязно сказал знакомый охранник. – Сперва одно, потом другое. Платье-то на вас какое важное!

Бугго повернулась кругом.

– Нравится?

– А в робе-то было лучше, – сказал он. – Как-то трогательней.

– Я тут не для того, чтоб ты меня трогал! – сказала ему Бугго и подмигнула.

Он не выдержал – расхохотался.

– Ну хоть разок!

– Ладно, – милостиво позволила Бугго и, поднявшись на цыпочки, коснулась губами его виска.

Он зажмурился.

– Убедили, убедили. Может, оно к лучшему… – Охранник вдруг сделался озабоченным. – Этот ваш, старший, которому десять лет хотели дать…

– Что? – Бугго насторожилась.

– Не знаю. Плохой стал. Ко второму приятель ходит, смешной такой – похожий на клабаутерманна… Все сладкое носит. А этот ни с кем не разговаривает.

– Давно? – Бугго делалась все более мрачной.

– Почти месяц.

– Он хоть ест? – спросила Бугго.

– Откуда я знаю? – Охранник пожал плечами. – Я что, следить обязан?

Они подошли к камере. Через прозрачную стену Бугго видела Хугебурку – он лежал на койке, отвернувшись и натянув ворот робы на голову, как будто ему было холодно.

– Видали? – кивнул на него охранник.

Бугго несколько мгновений рассматривала Хугебурку, потом повернулась к своему спутнику.

– Дайте шест! Ну, ту штуку, которой в меня тыкали!

Он протянул ей шест. Бугго приблизилась к силовому экрану и просунула сквозь него длинный, изгибающийся в руке шест. Несколько раз она промахивалась, а потом попала. Хугебурка дернулся всем телом и от неожиданности свалился с койки. Неловко закопошился на полу, встряхнул головой, сел. Вытаскивая шест наружу, из камеры, Бугго снова задела его – теперь уже случайно. Он метнулся в сторону и слепо закричал в сторону силового экрана:

– Ты что, рехнулся, сволочь? Что я сделал?

Бугго стояла, выпрямившись, и смотрела прямо на него. Бугго в темно-красном блестящем платье, с неподвижными бантами на плечах, Бугго в туфлях на высоченном каблуке.

Хугебурка встал. Он был похож на тощего подростка с мятым старческим лицом.

– Ну что, не ожидали? – сказала ему Бугго. – Думали, я всех бросила и смылась, да? Сами вы сволочь, господин Хугебурка. Собирайтесь. – Она помахала в воздухе бумагой. – Собирайтесь, мы едем домой.

29 июня 2005

Content

Елена Хаецкая
Космическая тетушка

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая

Часть одиннадцатая