Елена Хаецкая

Хальдор из Светлого города

(повесть-фэнтези, написанная до «Меча и Радуги»)

Часть первая

«Автопортрет Дюрера»

1.

Мастер Гисли шел впереди. Хальдор тащился за ним, шаркая разбитой обувью по доскам, настеленным поверх весеннего разлива помоев. Доски чмокали и чавкали. В ушах у Хальдора стучала в такт шагам его молодая кровь. Очень хотелось врезать Гисли по узкой сутулой спине трудовым мозолистым кулаком.

Путаные улицы ремесленного квартала Четыре Цвета выводили их к Дому Корпораций. Здесь, в Четырех Цветах, унылые ущелья улиц и переулков вихляли в разные стороны, свиваясь в причудливые лабиринты, стиснутые с двух сторон Окружными стенами, которые отделяли Четыре Цвета от других кварталов. Непосредственно к внешней стене примыкали Мокруши, где обитали в вонючих хибарах воры, бывшие школяры, дисквалифицированные подмастерья, поэты, иноземцы и прочий сброд. Ближе к центру, за невысокой, но очень широкой стеной находился Шлем Бриона, заселенный надеждой и защитниками Светлого Города – солдатами Ратуши, стражниками кольцевой охраны и рыцарями Ордена Шлема. Еще ближе к центру, в квартале Желтые Камни, жил цвет Города, о котором такие жалкие личности, как Хальдор, вообще имели крайне смутное представление. А за внешней стеной был Лес, и по ночам обитатели хибар, отделенные от него всего лишь кирпичной стеной высотой в пять человеческих ростов, слышали шум деревьев и крики непонятных существ, которые вызывали в их душах смутную тоску, смешанную с ужасом и слабеньким желанием все-таки дожить до старости.

Дом Корпораций стоял на длинной и узкой, как кишка, площади. Несколько солдат Ратуши уныло плевались семечками, сидя на его провалившемся крыльце. Один из них был знаком Хальдору по совместным пьянкам у «Зеленоглазой Блондинки», однако это обстоятельство компрометировало обоих, и потому вне стен трактира они упорно друг друга не узнавали.

Гисли, прихрамывая, заковылял вверх по крыльцу, к тяжелой двери Дома Корпораций. Хальдор не уставал восхищаться его умирающим видом. Сколько он помнил своего мастера, тот всегда был таким – тощим, сутулым, несчастным, с обвисшим носом и маленькими скорбными глазками мутно-розового цвета. Один только Хальдор знал, насколько жилист и неукротим этот Гисли из Собачьей Долины и сколь силен удар его небольшого, но меткого кулака.

Дело, по которому они явились в Дом Корпораций к магистру Ордена Путеводной Нити, было простым, и исход его заранее был известен всем троим. Несколько дней назад Хальдор написал очередное прошение на имя магистра, указывая в нем на то обстоятельство, что вот уже десять лет из двадцати прожитых им он трудится у мастера Гисли в качестве подмастерья и что он, Хальдор, полагает, что пора уже дать ему статус мастера. И неплохо бы указанному Гисли начать платить ему, Хальдору, деньги за его добросовестный и самоотверженный труд, а не просто кормить его всякой дрянью и объедками, называя это «натурной платой», как то указано в первоначальном договоре.

Гисли, в свою очередь, давно рассчитал, что ежегодные взятки магистру обходятся дешевле, чем оплата труда подмастерья и потому и на этот раз успел уже обезопаситься от происков Хальдора. Была, конечно, опасность, что Хальдор по молодости лет вспылит и плюнет им с магистром в рожу, но в таком случае мальчику придется хлебнуть настоящего голода, потому что его немедленно выгонят из корпорации, запретив отныне вступать в какие-либо ремесленные союзы.

Магистр ждал их, сидя за столом из мореного дуба. Это был человек среднего роста, с квадратным лицом.

Стражник, открывший дверь в зал, отведенный Домом Корпорации Ордену Путеводной Нити, окинул презрительным взглядом хилую фигуру мастера Гисли и, не удостоив взглядом зеленого от бледности Хальдора, вышел чеканным шагом, устрашающе выставив алебарду.

– Друзья мои, – торжественно объявил магистр, – я счастлив видеть вас в зале нашего Ордена.

«Друзья» топтались у входа. Гисли всем своим видом изображал почтительность и потому не вполне переступил порог, как бы показывая, что не решается на такую вольность, а Хальдор за его спиной пытался все-таки войти и слегка подталкивал не в меру воспитанного начальника в спину, отчего и возникла некоторая суета.

– Входите, располагайтесь, – приветливо журчал магистр, – это ваш дом, доблестные труженики нити и иглы.

Гисли пробормотал что-то невнятное и все-таки вошел. Юноша ввалился в зал, вися на его плечах. Магистр шуршал прошением и улыбался все слаще и приторней. Хальдора начинало тошнить – не то от голода, не то от талой воды за окном, не то просто от этой ежегодно повторяющейся процедуры.

– Вырос, вырос, совсем стал взрослым, – говорил между тем магистр, имея в виду Хальдора, но ползая лицемерными глазами по его прошению. – Да, может быть, и впрямь пора дать тебе статус мастера, может быть, и впрямь…

– Однако шов назад иголкой у него еще недостаточно ровный, – отечески вмешался Гисли и очень добрым голосом добавил: – Да и «козлик» хромает…

– Сам ты козел, – буркнул Хальдор.

Ни мастер, ни магистр этого не заметили. Во всяком случае, эта реплика никак не повлияла на их изумительно хорошее отношение к Хальдору.

– Да, придется еще годик подучиться, – сказал магистр, откладывая прошение. – Сам видишь, малыш: мастер еще не всем доволен. Член нашего Ордена должен быть безупречен. Чтобы заказчик, получая платье из его рук рыдал от счастья при виде идеально ровного шва или, скажем, плиссированной оборочки, подшитой «козликом»… А как же иначе? Ведь один небезупречный шов бросает тень на всю корпорацию. Вот о чем нужно подумать. Вот о чем надо заботиться.

– Да я уже сто лет делаю за него всю работу, – мрачно сказал Хальдор. – Чему еще у него учиться? Пьянствовать с утра до ночи?

– Ах, молодость, – укоризненно произнес Гисли.

– Слушай, ты… – вскипел Хальдор. – Я же не прошу позволить мне открыть свое дело. Я прошу только одного: платить мне за то, что я делаю за тебя всю работу.

– Платить тебе никто не будет, – твердо пообещал магистр. – Еще одно бранное слово, Хальдор, и ты исключен из корпорации, имей это в виду.

Повисла тишина. Из-за стены донеслись приглушенные голоса:

– А я говорю, что такими клинками можно только поросят резать! Никакого благородства формы, никакого изящества!

– Его превосходительство заказал этот меч самолично! Вот рисунок!

– Не тычь мне под нос свою бумажку! В каком сортире ты ее стянул, недоделанный?

Гисли склонил голову набок и светски поинтерисовался у магистра:

– Опять технологическая комиссия оружейников заседает?

– У них сложный заказ, – пояснил магистр.

Кто-то протопал вниз и как будто потащили бесчувственное тело. Хальдор переминался с ноги на ногу. Похоже, он навсегда обречен теперь работать на хитрого пьянчужку Гисли и терпеть от него брань и побои. И тот это тоже понимает – смотрит на него с нежностью.

– Я прошу магистра, – полушепотом произнес Хальдор, – позволить мне поменять квалификацию и вступить в корпорацию оружейников. Я не чувствую в себе сил овладеть портновским искусством так, чтобы это было безупречно, и потому готов начать все сначала на другом поприще.

– А тебя возьмут? – ехидно спросил Гисли.

– У меня есть рекомендации двух Рыцарей Шлема, – соврал Хальдор. – Я помог им как-то в затруднительной ситуации… Возле «Зеленоглазой Блондинки».

Гисли сразу потемнел лицом. Зато магистр расплылся в улыбке.

– Ну зачем же такие мрачные выводы, – сказал он. – У тебя большие способности, малыш. Тебе нужно только чуть-чуть усовершенствоваться. Я не могу позволить Ордену так бросаться молодыми талантами. Нам нужна, нужна хорошая смена. А как же иначе? И кто, как не мы, позаботимся о том, чтобы вырастить ее достойной? В том и состоит задача института подмастерьев.

Он встал. Гисли пожал протянутую ему руку, слегка приседая и извиваясь от благодарности. Хальдору руки никто не подал, и он угрюмо вышел из зала первым.

2.

Хальдор остановился посреди мастерской и сказал, глядя исподлобья:

– Пока не дашь денег, ни строчки не сделаю.

– Жрать не получишь, – равнодушно ответствовал Гисли.

Хальдор надвинулся на него. Гисли на всякий случай отступил, но особых оснований опасаться Хальдора у него не было: тот хоть и превосходил его свежестью молодых сил, но нездоровый образ жизни и постоянное недоедание не могли сделать его серьезным противником. Хальдор тоже это знал, но после сегодняшнего унижения в Доме Корпораций ему нестерпимо хотелось надраться у «Зеленоглазой Блондинки» и потому он решил вытрясти из хозяина хоть немного денег.

Гисли пнул ногой старый табурет.

– Садись, недоумок, и доделывай нижнюю юбку для госпожи Торельв. Она грозилась прислать за ней уже завтра.

– У меня вся задница от этого табурета прыщавая, – мрачно сказал Хальдор, однако уселся и вынул из корзины море кружев и атласных лент. Поглядев на них с отвращением, он аккуратно разложил рюши на подоле и корявыми мужскими пальцами начал приглаживать ленточки и бантики. Гисли удовлетворенно прищурился.

– Дай денег, – вдруг сказал Хальдор, не поднимая головы от работы. – Ну пожалуйста, Гисли…

Гисли помотал головой.

– У меня нет денег, Хальдор, – человеческим голосом сказал он.

– А куда ты их дел? Позавчера ты продал плащ на подкладке из материала заказчика, где деньги?

– Потратил, – искренне ответил Гисли. – Все до гроша спустил.

– На что потратил? Хоть бы молока купил, что ли…

– На дело.

Хальдор посмотрел ему в глаза. Мастер моргнул пару раз и сознался:

– На взятку магистру потратил.

Хальдор вздохнул.

– Я же и так от тебя никуда не денусь. Платил бы ты мне, Гисли. Надоело быть ровней всяким соплякам.

– Так вернее, – сказал мастер, умудренный жизненным опытом.

Десять лет назад Гисли повстречал тогда еще совсем юного Хальдора в жутких трущобах возле внешней стены, где невинное дитя исследовало содержимое помойки на задах кабака «Зеленоглазая Блондинка» с целью найти что-либо съестное. Гисли был в приподнятом настроении и потому угостил ребенка куском рыбьего хвоста, привел к себе в дом. Наутро, не поверив ни одному слову неведомо как взявшегося у него в мастерской тощего и чумазого отрока, который ныл и утверждал, что он, Гисли, вчера самолично его угощал и клялся сделать из него человека, все же оставил упомянутого отрока у себя. С тех пор и началось рабство Хальдора. Впрочем, Гисли тоже можно было понять. Получив статус мастера, Хальдор в любой момент мог его покинуть и открыть собственное дело. А с некоторых пор у Гисли тряслись руки, и для него остаться без подмастерья было бы катастрофой.

Кроме Хальдора, на Гисли работало еще одно существо, которому поручено было вести домашнее хозяйство двух враждующих холостяков. Гисли нанял служанку, руководствуясь все тем же мотивом строжайшей экономии. Репутация у нее была скверная. Несмотря на весьма юный возраст, девица уже успела побывать в тюрьме за воровство, рекомендаций не имела и потому согласилась работать за «стол и содержание», как и Хальдор. Звали ее Раварта. Была она тоненькой, хорошенькой девушкой с детским кукольным личиком и рыженькими кудряшками. Она носила всегда одно и то же затасканное ситцевое платьице, синенькое в цветочек, с обтрепанным воротничком, надетое поверх солдатских штанов, подвернутых у щиколоток. Ноги в кожаных ботинках с обрезанными задниками, были постоянно босы, отчего у нее образовалась привычка поджимать от холода пальцыю Она напоминала птичку, оживленную, деловитую и всегда готовую вспорхнуть.

Раварта благосклонно относилась к невысокому светловолосому подмастерью, который целыми днями зависал над тряпками и тесемками, а к вечеру, шатаясь от усталости, брел к ней на кухню и безропотно проглатывал любую гадость, которую не отличавшаяся усердием Раварта готовила для своих хозяев.

Дождавшись, чтобы Гисли ушел к себе наверх, Хальдор небрежно засунул в корзину недошитую юбку, не потрудившись вынуть иголку, и скользнул на кухню, где Раварта в глубокой задумчивости пыталась из муки и воды слепить некое подобие лапши. Хальдор запустил пальцы в тазик, отщипнул изрядный комок пресного липкого теста и засунул себе в рот. Раварта шлепнула его по руке.

– Погоди, не лезь!

Хальдор поймал ее за руку.

– Что это у тебя за шрам,а?

Раварта выдернула свою руку, спрятала ее за спину и, глядя исподлобья, сказала со значением:

– Не твое дело…

– Ожог, что ли?

Хальдор еще раз украл немного теста. Раварта выхватила таз и в сердцах ответила:

– Не ожог, а… Я сама, ножом. Молодая еще была, глупая. Оставь тесто до лапши, голодный ведь останешься.

– Раварта, – сказал Хальдор задушевно. – Дай денег.

Девушка расхохоталась.

– Ну ты даешь! Горбатишь на него с утра до ночи – и денег нет!

– А ты? – уязвленно отозвался Хальдор.

– А я – что? – Она удивилась. – Да кто же мне платить станет? Сказать еще спасибо твоему Гисли, что взял меня в дом… Послушай, Хальдор, а почему он пьет?

– Да кто его знает… Жизнь какая-то поганая…

Раварта фыркнула.

– Чем это она поганая? Соседи здороваются, хлеба хватает, в боку не колет…

– Не знаю, – сказал Хальдор. – Поганая и все.

– Не нравится Светлый Город – жил бы себе в своей Собачьей Долине, – философски рассудила девушка. – Что он сюда-то полез?

– Раварта, дай денег. Я отблагодарю, правда.

Раварта тряхнула рыженькой головкой в кудряшках, и ее стеклянные сережки блеснули.

– Ой, дура-а-ак, – сказала она и вытащила их кармана несколько монеток. – Бери да сматывайся.

Хальдор поцеловал ее в затылок под кудряшками и улизнул из кухни. Ему удалось выйти из дома и беспрепятственно добраться до кабака, хотя у ворот стены, разделяющей Четыре Цвета и Мокруши, его спросили, почему это подмастерье, носящий знаки Ордена Путеводной Нити, шляется по Светлому Городу без дела. Хальдор соврал нечто невнятное насчет больной печени хозяина и какой-то чудодейственной аптеки, куда его послали, и стража, укоризненно качая головой ему вслед, все же пропустила его.

Оказавшись в Мокрушах, Хальдор вздохнул свободнее. Здесь не было досок и ничто не защищало его башмаки и штаны от потоков грязи, но зато и стражников здесь не было. За порядком в Мокрушах никто не следил. Перережут друг друга – тем лучше. Городу спокойнее будет.

Здесь прошло замечательное детство Хальдора. Он гордился тем, что сумел перейти из внешнего квартала за вторую городскую стену, в Четыре Цвета. Если он удачно женится, быть может, сын его будет жить уже за третьей стеной, в Шлеме Бриона. Хотя последнее маловероятно.

«Зеленоглазая Блондинка» была ужасным кабаком. Хозяйка этого заведения, блондинка с зелеными глазами, обладала чудовищной физической силой и при случае сама вершила расправу. Смертоубийств и безобразных драк с битьем посуды здесь никогда не случалось. Наиболее обессиленных клиентов она на руках, по-матерински, выносила на задворки и укладывала спать на свежем воздухе, на куче отбросов. Поила она гостей всякой дрянью, но если кому-нибудь из них случалось наблевать под стол, то наутро несчастный бывал принужден мыть полы во всем трактире. Словом, то была замечательная женщина. Хальдор подозревал почему-то, что Гисли втайне мечтает на ней жениться.

Хальдор очень быстро пропил все свои деньги. В трактире, по его мнению, стало темно и предметы утратили четкость очертаний. В голове гудело и звенело, голоса отдавались чересчур резко, металлическим звоном. Он увидел, что доски стола, за которым он сидел, стремительно приблизились, после чего больно и обидно ударили в нос и зачем-то стали солеными. Хальдор несколько раз лизнул доски – привкус железа.

– Зачем? – громко спросил он, пытаясь выяснить, какого лешего ему подсунули это жидкое железо и кто его посолил.

– Это с голодухи, – объяснил кто-то кому-то, но Хальдору это объяснение показалось оскорбительным. Он дернул головой, пытаясь оторвать ее от стола, ставшего вдруг чрезвычайно клейким и липучим, убедился в бесполезности подобных попыток и громко, непреклонно сказал:

– Ни хрена!

Могучая рука взяла его за волосы и оторвала от досок, нарушая закон всемирного тяготения. Хальдор понял, что это все происки Гисли, который преследует его по пятам и сейчас потащит его назад в мастерскую, к ненавистной нижней юбке какой-то развратной аристократки.

– Торельв, – выдавил Хальдор и вдруг мерзко захихикал. – Вот бы ее поймать… Под стол! И пусть моет пол.

После чего наступила непроглядная черная ночь, без звезд, без луны, без единого луча надежды – стопудовая, неподъемная, на самой грани вечного сна смерти и преисподней.

3.

– Холера, – пробормотал Хальдор, обнаружив себя на куче гниющего мусора позади кабака «Зеленоглазая Блондинка». Ужасно хотелось пить. Собственно, от жажды он и проснулся. И еще от ненависти ко всему живому.

Он сел, отлепил от спины несколько полуразложившихся рыбьих хвостов и задумался. Идти в кабак просить воды? Будут смеяться, показывать пальцем и говорить: «Это тот подмастерье, которого с голодухи так развезло…» Вам бы такую жизнь, мерзавцы… А идти домой – это объясняться с Гисли. Но пить хотелось невыносимо.

Хальдор слез со своего импровизированного ложа и обнаружил, что был на нем не одинок. Рядом, положив небритую щеку на капустный лист, уютно посапывал громила в полосатых чулках и меховой куртке с оборванными рукавами, надетой на голое тело. Хальдор с уважением подумал о женщине, способной перенести на своих слабых руках это мощное тело, обессиленное коварством алкоголя, и стало ему тоскливо. Полный отвращения к себе, он плюнул. Лучше уж Гисли, чем вся эта компания.

Будучи с похмелья не чересчур осмотрителен, Хальдор случайно попал своим горестным плевком великану в глаз, отчего тот заворочался. На куче мусора произошла тектоническая подвижка. Грязный мосол от лошадиной ноги обрушился откуда-то сверху и треснул громилу по лбу. Тот взревел и вскочил на ноги, вытаращив безумные глаза. Первое, что он увидел, была бледная тень Хальдора, щупленького и взъерошенного. Громила без всяких усилий подцепил его за ворот и подтащил к себе. Хальдор раскрыл рот, чтобы обругать этого пьяного болвана, но получил удар пудовым кулаком по голове, после чего громила вновь отключился, удовлетворенно всхрапнув. Хальдор помотал головой. Злоба его на все человечество возросла многократно. Он решительно повернулся и зашагал прочь.

Ворота стены, отделяющей злачный квартал от ремесленного, были, разумеется, закрыты. Хальдора это остановить не могло – какие мелочи! Он начал карабкаться по стене возле ворот, ломая ногти и прижимаясь к остывающему после теплого дня камню. Несколько раз он падал все с большим грохотом, и наконец ударился так больно, что со стоном выругался и был услышан стражей, резавшейся в карты внутри караульного поста. Довольно скоро дверь раскрылась. Унылая фигура со свечой в руке зашлепала по грязи. Хальдор бессильно корчился на земле, но удрать не мог – он растянул ногу.

– Кто там? – крикнули из караульного помещения.

– Да тут сам Локи не разберет… Ругался кто-то… – ответил стражник.

– Погаси свечу, придурок. Она тебе только мешает.

Хальдор сделал еще одну попытку встать и, не выдержав, охнул от невыносимой боли в колене.

– Вот он! – крикнул стражник.

Из темноты Хальдора выхватила за шиворот железная длань. Его встряхнули и поставили на ноги, подталкивая в шею кулаком.

– Больно, пусти! – сквозь зубы сказал Хальдор.

– Ишь ты, разговаривает… – удивился стражник. – Топай.

– Пусти, свинья! – крикнул Хальдор визгливо. – Больно, говорят тебе!

Он рухнул в грязь, злобно фыркая, как облитый помоями кот.

– Не можешь идти – ползи, – сказал стражник, потыкав в него сапогом.

Хальдор с трудом поднялся и запрыгал в темноте на одной ноге. Второй стражник, ждавший на пороге, втащил его за руку в комнату и бросил на пол. Дверь закрылась. Первый сказал, грустно поглядывая на свои сапоги:

– Ну вот, запачкал… Все из-за тебя, гад.

Он снова уселся за стол, и прерванная было игра возобновилась.Хальдор подумал немного, потом сказал, сидя на полу:

– Дайте воды.

– Еще раз вякнешь – пристрелю, – не оборачиваясь, пообещал первый стражник.

Хальдор подумал еще немного и заснул. Утром он почистил стражникам сапоги, перекинулся с ними парой слов и благополучно захромал домой. Дверь ему открыла Раварта. Оглядев помятую физиономию Хальдора, девица вызывающе улыбнулась и сказала:

– Хозяина нет, а насчет завтрака он не распоряжался.

– К чертям собачим завтрак. Дай пройти, Раварта.

Она посторонилась, насмешливо глядя ему вслед. Хальдор поднялся к себе и долго, шумно пил воду. Колено слегка распухло, но ничего страшного с ним не случилось. Голова тоже особенно не болела. В руках наблюдалась слабость и вообще что-то плохо было с координацией движений, но в целом он чувствовал себя вполне сносно. Он выпил еще один стакан воды и спустился в кухню.

Раварта сидела на низком табурете, широко расставив колени, и быстро орудовала ножом, очищая картошку. Хальдор пристроился рядом прямо на нечистом полу. Раварта достала из кармана мятую пачку дешевых мужских папиросок, сунула одну в рот и торопливо присосалась. Хальдор слегка отвернул голову, чтобы не глотать дым.

– Ну что за гадость, Раварта, – сказал он наконец.

– Гм, а пить всякую дрянь – не гадость? – отозвалась девушка. – Меня в тюрьме научили, а тебя где?

– Жизнь заставила, – сумрачно ответил Хальдор.

Рыженькая посмотрела прямо в его мутные глаза.

– Ой! Не смеши. Жизнь его заставила… Да будь я мужиком, вроде тебя, разве я стала бы тут мучиться? Я бы давно наплевала всем тут в рожу и ушла!

– Куда ушла-то? Отсюда можно только в Мокруши уйти, а там знаешь как!

Почему только в Мокруши?

– А что – тебя ждут в Желтых Камнях?

Раварта покачала головой, размахивая кудряшками.

– Можно ведь уйти совсем за стены…

– В Лес, что ли?

– Конечно. В Лесу всяко не хуже, чем здесь, в помойке этой…

– Ты дура необразованная, вот что я тебе скажу. В Лесу человеку гибель.

Раварта с плеском швырнула очищенную картофелину в ведро с водой и заявила:

– А вот этого еще никто не доказал.

– Я и без доказательств знаю, – хмуро сказал Хальдор.

Раварта повторила, не выпуская папироски из уголка детского рта:

– Я бы точно в Лес ушла, будь я мужиком.

– Ну и иди.

– Так я не мужик… – Она нехорошо улыбнулась. – Да, у вас у всех одно на уме. Даже у такого хлюпика, как ты.

Она заложила ногу на ногу и откинулась назад.

– Ночью небось сидел у ворот третьей стены, ждал, когда откроют? Я там была у них как-то… Представляешь, иду я по Четырем Цветам уже вечером, как раз возле этих ворот. И вдруг мне ужасно захотелось в туалет. Ну просто сил нет. Темно уже было, не видно ничего. Я зашла на крыльцо одного дома, облегчилась, ничего. Юбку отогнула, пошла. Вдруг – догоняет.

– Кто? – спросил Хальдор, живо заинтересованный рассказом.

– Ну – кто… Стражник из кольцевой охраны. «Идем, – говорит, – в караульное, я давно слежу за твоим поведением». Я давай вырываться. «Пусти, что я сделала?» – «Это ты в караульном будешь объяснять, что ты сделала». Ах, так! «Хорошо идем.» Засмеялась и пошла с ним. А что мне? Он идет рядом, злой такой. Привел. Время позднее. Он сидит, я сижу. «Я, – говорит, – сейчас напишу рапорт, а ты подпишешь». – «Что писать-то будешь?» – «Поступок твой». – «А что я сделала?». «Сама знаешь, что». Он позлился, потом зашаркал пером по бумажке поганой. Читает с умным видом свое произведение: «Я, девица Раварта, справила нужду на крыльце жилого дома уважаемого гражданина Асбранда, так как поблизости не было ветхих строений…» Мне – что? Я подписала, отдала ему. Опять сидим. Я говорю: «Все? Я домой хочу». – «Домой хочешь? Слушай, – говорит, – пойдем со мной, тут одна комнатка за складом пустая есть… А потом пойдешь домой». Мне так противно стало! Тьфу! «Лучше я тут посижу всю ночь». – «Дело хозяйское». И вижу, что убить меня готов, так злится. Тут начальник его входит, тоже козел большой, я его знаю…

– Откуда ты его знаешь, Раварта?

– По делам своим, – уклончиво ответила девица. – Ну вот. «Ах, говорит, какая хорошенькая девочка!» И все так шуточкой. «В чем же это она у нас провинилась?» Тут он ему бумагу мою показал. Этот – ко мне: «Неужели из-за такой мелочи всю ночь тут на лавке сидеть?» Стражник-то мне мигает: молчи, мол. Как же, стану я молчать! «Нет, – говорю, – сейчас я с господином стражником пойду в пустую комнатку за складом…» Он побелел, даже губы белые стали. А мне – что? «Иди, – говорит, – девочка, и больше так не шути». И вытолкал вон.

Хальдор знал, что Раварта не наделена даром сочинительства и все ее многочисленные рассказы о жизни – чистая правда. Он тяжело поднялся.

– Пойду все-таки доделаю эту несчастную юбку, – сказал он. – Позови меня, когда картошка сварится. Сил нет, как есть охота.

– Иди-иди, – отозвалась она. – Труженик иглы.

4.

Поскольку к назначенному сроку Хальдор не успел закончить работу, служанка, присланная госпожой Торельв, ушла ни с чем, и на утро Гисли вынужден был привести свою внешность в более-менее приличный вид, дабы самолично, заглаживая вину, отнести заказ клиентке. Для большей помпы он взял с собой Хальдора, поручив ему нести корзину и делать умное лицо. Хальдор, в свою очередь, предлагал взять с собой еще Раварту, но девица заявила, что видела все это в гробу, и гордо удалилась, шлепая кожаными ботинками без задников, которые при каждом шаге приклеивались к ее голым пяткам.

Они прошли Шлем Бриона и оказались возле ворот, ведущих в Желтые Камни. Хальдор ощутил, что сердце бьется у него где-то в области желудка. Он мог сколько угодно кричать в пьяном виде у «Зеленоглазой Блондинки», что хилые аристократишки по сути своей – выродки, недоумки и слабаки, но теперь, когда он стоял у ослепительно белой стойки и смотрел на подтянутых, стройных Рыцарей Ордена Шлема, одетых в легкие изящные доспехи, ему было не по себе. Он видел себя рядом с ними словно со стороны – паршивую дворнягу рядом с породистыми гончими. И рост не тот, и выправка не та, об осанке говорить не приходится, что касается манер – одни слезы…

Гисли, слегка приседая и прижимая к груди руки, с чувством объяснял офицерам, кто они и зачем идут в Желтые Камни. Они еле слушали, изредка бросая на него незлобивые взгляды, словно желая еще раз удостовериться в том, что бывают же на земле подобные чудеса. Наконец, он им явно надоел, и начальник караула, зевнув, махнул рукой. Гисли и сопровождающий его Хальдор шмыгнули мимо и пошли по широкой, непривычно чистой улице. Хальдор сутулился больше обычного и загребал башмаками. Его мучило острое желание плюнуть на мостовую.

А Гисли был в восторге. С наивной радостью он вертел головой, рассматривая высокие дома с большими окнами, голубыми и мутными, как глаза молочного щенка. Если бы у него был хвост, он непременно бы им вилял. Возле дома с позолоченными грифонами под красной кирпичной крышей на клумбе даже росли какие-то чахлые цветочки, чего Хальдор вообще никогда раньше не наблюдал в Светлом Городе.

Они свернули за угол, потом прошли длинную, относительно прямую улицу, сплошь застроенную белыми домами с тонким узором каркасов – черных, красных и коричневых – и оказались на площади. Площадь была окружена легкими, изящными строениями с башенками и галереями. Арки капризно изгибались и ломались в высшей точке изгиба. По капителям колонн прыгали каменные рыбы и львы, обвитые каменным же виноградом, лозы спускались на колонны, заканчиваясь завитком. Мостовая здесь была выложена разноцветными плоскими камнями. Над колодцем стояла статуя богини с волосами из чистого золота, к которой ластился кот, вырезанный из какого-то светящегося в солнечном свете камня.

Хальдор тихонько вздохнул и переложил корзину из правой руки в левую. У него стали уставать руки. Он прищурил глаза, чтобы получше рассмотреть удивительную статую.

– Это Фригг, – пояснил Гисли, который все время искоса наблюдал за Хальдором, видимо, опасаясь какой-нибудь выходки с его стороны. – Покровительница нашего Светлого Города.

Хальдор медленно перевел взгляд на него. На фоне этих чистых, ухоженных строений, в ослепительных лучах золотоволосой Фригг, чахлая фигура мастера в заношенной одежде, которая, видимо, лет десять назад была Гисли впору, но сейчас болталась мешком на его исхудавшем от пьянства и недоедания теле, выглядела на редкость выразительно. Хальдор был уверен,что и сам он выглядит не лучше. Страшная злоба захлестнула его.

Гисли вздохнул и посмотрел в полыхавшие ненавистью глаза Хальдора с таким тихим покорным пониманием, что юноше стало не по себе. Пьянчуга Гисли был человеком чутким и по-своему беззащитным, в отличие от Хальдора, питомца городских окраин, где вырастают личности замкнутые, нервные и жестокие.

– Когда разделаемся с твоей Торельв, мы пойдем куда-нибудь пожрать? – буркнул Хальдор, глядя себе под ноги.

– Хорошо, – кивнул мастер. – Только веди себя тихо.

С Торельв они разделались на удивление быстро. Служанка, открывшая дверь, едва взглянула на обоих, сунула Гисли заранее приготовленные деньги, забрала корзину и засеменила наверх, а неведомо откуда взявшийся кучер, толстый, могучий, пахнущий навозом, ловко выставил обоих вон. Гисли, оказавшись возле запертой двери, окинул ее последним взглядом и зашаркал прочь. Хальдор плелся за ним.

Гисли остановился возле небольшого кабачка, который назывался «Автопортрет Дюрера». Из-за полуоткрытой двери доносились довольно аппетитные запахи. Хальдор, раздосадованный, раздраженный, уставший от самого себя, молча прошел мимо мастера в эту соблазняющую дверь. Мастер с опаской последовал за ним.

Они оказались в помещении, сплошь обтянутом плюшем розового цвета. Несколько каминов серого резного мрамора выделялись на этом фоне, причем барельефы изображали странных животных, состоящих из львиной морды и львиной лапы. Туловище у этих созданий напрочь отсутствовало. Огня в каминах также не было и, судя по всему, они и не были предназначены для отпления. Дрова, лежавшие между львиных лап, были покрыты густым слоем пыли. Главным украшением заведения была картина, давшая название кабачку, – портрет молодого человека с длинными волосами и длинным носом, сработанный топорно, с удивительно наивным самодовольством. Вероятно, это и был пресловутый Дюрер.

Гисли заказал пять кружек пива. Девушка, стоявшая за стойкой, медленно повернулась в сторону Гисли. Стойка была высокой, и Гисли едва был виден из-за стойки. Зато девушка была видна хорошо – в золотистом платье, с волосами, перевитыми серебряными шнурами, с удивленными, обведенными синим карандашом глазами.

Ее нежные руки запорхали над пивными кружками. Хальдор вспомнил почему-то шрамы на запястьях Раварты. Гисли таскал кружки к занятому ими столику с таким видом, словно выполнял трудную работу. Он суетился, налетал на других посетителей и на их стулья, расплескивая на себя пену. Девушка, облокотившись на стойку, насмешливо смотрела на них, чуть приподняв круглые плечики. Гисли решительно не обращал на это никакого внимания, а Хальдор, изнемогая от досады, ответил ей прямым и наглым взглядом. Она усмехнулась так, что он покраснел.

Гисли торопливо глотал пиво.

– Пожрать бы лучше взял, – с досадой сказал Хальдор.

– Траты те же, а удовольствия меньше, – отзвался мастер.

Девица за стойкой еще раз смерила Хальдора взглядом и брезгливо поджала губы.

Хальдор медленно опорожнил свою кружку, неторопливо размахнулся и запустил ею в плюшевую стену. Ему показалось, что осколки не сразу опали на пол, они всплеснули в воздухе, как брызги, подхваченные ветром, нежно и тихо зазвенев, а потом начали падать на мраморные львиные головы.

Девушка в золотом платье, полуоткрыв розовый рот, смотрела на это замедленное падение стекла. Хальдор протянул руку ко второй кружке и так же невозмутимо размахнулся и швырнул и ее. Он попал в угол рамы автопортрета Дюрера, и картина перекосилась, забрызганная пивной пеной. Он не чувствовал ни гнева, ни ярости. Возбуждение, колотившее его все это время, улеглось, и теперь он понимал, что наконец-то делает именно то, что нужно. Третья кружка была еще полной. Он метнул ее, как снаряд, и по розовому плюшу расползлось безобразное пятно. Хальдор улыбнулся. Он не мог объяснить, зачем он это делает, но он был счастлив.

Гисли опомнился первым из всех, кто был в кабачке. Он вскочил и бросился к выходу. Девица взвизгнула и попыталась его задержать, но запуталась в многочисленных перегородках и бочках, преграждавших ей путь из-за стойки в зал. Хальдор быстро глотнул пива из последней кружки и, бросив ее на столе, выскочил вслед за Гисли.

Гисли не стал терять времени на разговоры и препирательства, схватил Хальдора за руку и потащил его в боковой переулок. Солдаты кольцевой охраны, мобилизованные девицей, топали где-то неподалеку, обсуждая на ходу планы поимки негодяев. Гисли внезапно бросил руку Хальдора и сказал ему негромко:

– Слушай, придурок. Беги этой улицей до второго поворота налево, там будет дом с изображением солнца по всему фасаду. Свернешь за угол. Там единственный выход к воротам. Страже у ворот не хами, веди себя тихо.

– А ты?

– Мне ничего не будет. Не я же кружки бил. Давай.

Хальдор помчался вверх по улице. У поворота он еще раз обернулся. Мастер помахал ему рукой: иди,мол.

5.

– А почему ты один? – спросила Раварта, когда Хальдор сунулся на кухню и привычно пристроился в углу на перевернутом ящике.

– Гисли скоро придет, – ответил Хальдор и потер нос кулаком.

Раварта, глядя на него, покачала рыженькой головкой.

– Вы что там, подрались? – проницательно спросила она.

Хальдор мотнул волосами.

– Что у нас на обед? – спросил он, явно уклоняясь от темы.

– Вот Гисли придет – и будешь обедать, – злорадно заявила служанка. – Давай из кухни. Тебя тут не хватало…

Хальдор не шевельнулся.

– Я просто посижу, – сказал он. – Я буду нюхать и молчать.

Нюхать ему пришлось довольно долго. Рыженькая ловко орудовала ножом, нарезая лук и глотая слезы, потом что-то шипело на сковородке, потом оказалось, что соли нет и денег на покупку драгоценного продукта тоже нет, так что придется жрать несоленое. Но Хальдор стерпел, поскольку был привычный.

Гисли появился ближе к вечеру. Он скользнул в дом незаметно и на кухне возник, как призрак. Раварта тихонько охнула, пораженная внешним видом хозяина. Хальдор, ожидавший увидеть нечто подобное, только крепко сжал губы. Левый глаз Гисли был скрыт фиолетово-розовым, с кровавыми точками отеком безобразного вида. Правый, обведенный синяком, смотрел трагически.

Хальдор встал.

– Я принесу холодной воды.

Гисли слабо махнул рукой.

– Не выходи из дома. Пусть Раварта…

Впервые за все время своей службы у портного девица не стала возражать и спорить, а молча подхватила жестяное ведро и вышла, осторожно притворив дверь.

– Почему ты в таком виде? – хмуро спросил Хальдор.

– Сам понимаешь, – ответил Гисли, пытаясь улыбнуться. – Они тебя искали. Хотели узнать, где ты живешь.

– А ты не сказал?

– Вот именно. – Гисли осторожно вздохнул. – Здорово бьют, гады…

Хальдор недоверчиво покачал головой.

– Слушай, Гисли, с чего вдруг такая самоотверженность?

– Тебя посадят в мрачное-мрачное подземелье, – пояснил Гисли, – а работать кто будет? Мы же без тебя тут с голоду подохнем, Хальдор… Если бы у меня руки не тряслись, я первый бы сдал тебя властям, вонючка ты малолетняя…

Хальдора вдруг осенило.

– Раз ты им ничего не сказал, то почему же они отпустили тебя?

– Они меня не отпускали, – фыркнул Гисли. – Я сбежал.

– Та-ак, – сказал Хальдор и сел.

В дверь забарабанили. Гисли побледнел пятнами – там, где на лице не было кровоподтеков, синяков или небритой щетины. Хальдор выпрямился, лихорадочно соображая, что ему делать – бежать, драться или прятаться.

– Мастер Гисли! – крикнули за дверью.

Хальдор вскочил, ударом ноги опрокинул табуретку и с треском выломал деревянную ножку – довольно увесистую, если использовать ее в качестве дубины. Гисли завозился, как мышь, пытаясь последовать его примеру и отломить вторую ножку. Оба они понимали,что сопротивление бесполезно, но сдаваться без боя почему-то не хотелось. В душе Хальдор приписывал эту внезапную вспышку воинственности ожившему в нем кельтскому духу.

Судя по грохоту, входная дверь рухнула. Сапоги затопали по лестнице наверх.

Хальдор встал возле входа на кухню, держа наготове ножку от табуретки. Гисли притаился возле плиты на совершенно открытом месте, однако вид у него был такой, словно он сидел в засаде. Сапоги осторожно протопали мимо входа. Потом остановились. Дверь, ведущая на кухню, приоткрылась, и всунулась каска, украшенная символическим зигзагом молнии. Хальдор от души обрушил на нее удар дубинки. Он слегка присел, словно рубил дрова. Гремя оружием и белой кирасой, офицер повалился на пол. Гисли бросил взгляд на распростертое тело, потом перевел глаза на бледного Хальдора, и стал похож на старую собаку, которую вывели, чтобы пристрелить.

Хальдор бросил дубинку на пол и, перескочив через поверженного врага, бросился бежать из дома, пока стражники кольцевой охраны были заняты обыском в мастерской и спальне. Он помчался, петляя по знакомым узким лабиринтам Четырех Цветов, к воротам, выходящим на Мокруши. Стражники, охраняющие ворота, были ему знакомы – не далее, как шесть дней назад Хальдор спустил в кости все деньги, вырученные за штаны, сшитые им соседу Бранду, двум отъевшимся блюстителям порядка, и потому прошел через пост достаточно беспроблемно.

Но в Мокрушах его внезапно охватило отчаяние. Он забрел на задний двор одного из самых густонаселенных домов этого квартала и, устроившись на разлохмаченной ломаной бочке, с которой сняли один обруч, глубоко задумался.

Можно было какое-то время жить, скрываясь в Мокрушах, если бы речь шла только о разбитой посуде и нарушении общественного порядка в квартале Желтые Камни. Через некоторое время кольцевая охрана успокоится и перестанет его искать. Это было бы здорово. Но в последний момент он посягнул на жизнь, честь и достоинство офицера. Ладно бы солдата… Этого власти ему не простят и будут искать его в Мокрушах, пока не найдут, даже если для этого им придется благоустроить весь район. А выбраться отсюда возможности нет.

Светлый город, построенный по кольцевому принципу, вырос вокруг Башни Светлых Правителей, и один квартал в нем отделен стеной от другого, а сам Город отделен высокой стеной от Леса. И если из квартала в квартал можно попасть, пройдя через ворота, то ворот, выходящих из Города в Лес, не существует. Последняя, внешняя стена – глухая. И потому деться из Светлого Города Хальдор никуда не мог. Разве что по лестнице перебраться – да где же взять такую лестницу? Рано или поздно его затравят и выловят, в какую бы нору он ни заполз. И Хальдор это понимал не хуже любого из тех стражников, которые рыскали по Четырем Цветам.

Он подумал о Лесе и содрогнулся. Лес пугал его не меньше, чем смерть на эшафоте. С эшафотом-то все было ясно – выведут, поднимут к петельке, свитой из пеньки, которую, к слову сказать, продает их сосед Бранд, подвесят, потом похоронят на Северном кладбище, где хоронят таких, как он, Хальдор. А вот что ждет его в Лесу – непонятно. Скорее всего, тоже смерть, только гораздо более лютая и долгая. Если бы Хальдор был постарше, он выбрал бы спокойную и верную кончину как меньшее из двух зол. Но поскольку ему было всего только двадцать лет, он решил броситься навстречу неизвестности и попытаться выбраться за внешнюю стену. Только вот как это сделать?

Хальдор встал, и бочка, на которой он сидел, рассыпалась с тихим вздохом. Он быстрыми шагами вышел из двора и пробрался к стене. Это было единственное место в Светлом Городе (если не считать той клумбы в аристократическом квартале), где он видел зелень. Были еще сельхозкварталы возле Башни Светлых Правителей, но в эту святая святых не пускали даже Рыцарей Шлема. Вероятно, зелень просачивалась из Леса – гигантские рваные лопухи, покрытые толстым слоем пыли и грязи, ромашка с жиденькими лепестками – неистребимое, как и Хальдор, дитя помойки, а также стройный подорожник, умевший сохранять достоинство даже среди глиняных черепков и разнообразного дерьма.

Краем уха Хальдор слышал, что в Мокрушах уже загудели, возбужденные предвкушением погони. Он упрямо пробирался вдоль стены, зная, что ворот нет и что ему никогда в жизни не вскарабкаться по кирпичной кладке на высоту роста пяти человек. Правильнее всего было бы сейчас зарыться в какой-нибудь из многочисленных свалок и пересидеть хотя бы первое время.

Красная стена из обожженного кирпича уползала вверх, к небу, уже угасшему по случаю догорающего заката. Глухая, совершенно безнадежная. Хальдор прижался к ней грудью, ладонями и, отвернув голову, безмолвно взмолился, обращаясь к Лесу. «Лес! – подумал он, напрягая все свои душевные силы, которых, к его ужасу, оказалось очень мало. – Лес! Забери меня и делай со мной все, что хочешь».

– Вот он! – заорал восторженно-визгливый голос неожиданно близко.

Хальдор не шевельнулся. Он только плотнее прижался к стене.

– Не уйдешь, гадина! – крикнул второй голос.

Залязгал металл, но Хальдору было наплевать. Он видел, что его рука по локоть ушла в стену. Он оттолкнулся ногами и неожиданно ловко, преодолевая слабое упругое сопротивление, прошел сквозь толщу ограды. Голоса за спиной сразу исчезли. Сильный, но не резкий толчок выбросил его наружу, и он упал лицом вниз на скользкую и колючую землю.

Часть вторая

Первопроходец Лоэгайрэ

6.

Хальдор провел ладонью по этим колючкам. Некоторые из них впились в руку, но не больно, и не обидно. Потом он сел. Огромный закат светился величественно и тихо вдали, за черными стволами сосен. За спиной Хальдора была стена. Та самая, только снаружи. Она поросла мхом и выглядела сварливой и мелочной соседкой, с которой никто из окружающих не любит связываться – такой чужеродной была она среди молчаливых стройных деревьев, огромного неба и этого ясного света за краем леса.

Хальдор встал на ноги, и ему стало по-настоящему страшно. Но это был не тот взрослый страх, который приходит уже после осознания своей смертности и подползает от живота к горлу, а детский, мальчишеский испуг, сухая и горячая волна, которая толкает кровь и стучит в висках.

Совсем рядом кто-то неожиданно взвыл. Хальдор вздрогнул и бросился бежать, скользя по толстому слою хвои.

Чистый лес давно кончился, а Хальдор все бежал – или ему казалось, что бежит. Во всяком случае, он двигался вперед, продираясь сквозь заросли кустарника, царапая лицо и руки и слабо соображая, куда его несет. Ночь вокруг не была безмолвной. Он постоянно слышал какие-то звуки, значение которых было ему непонятно и казалось угрожающим.

Наконец он остановился, переводя дыхание. Ему было очень жарко и мучительно хотелось пить. Он сунул в рот палец, слизывая соленый пот. Потом осторожно огляделся. Перед ним было вросшее в землю покосившееся строение, похожее на избушку. Хальдор не знал, живут ли в Лесу люди и как выглядит быт лесной нечисти, которой он привык бояться, но развалюха явно была делом человеческих рук, и потому он осторожно приоткрыл дверь.

Внутри была совершеннейшая темнота и пахло кислятиной и затхлостью. Запах этот, привычный с детства, действовал успокаивающе. Хальдор вошел и тут же больно ударился о невидимый в темноте предмет с острыми углами, предположительно стол. Вытянув руки, шаг за шагом Хальдор продвигался во мраке. Потом он остановился, нащупав нечто вроде кровати. Он осторожно обшарил руками доски, тряпки, забрался туда с ногами и блаженно растянулся. Шаткие, из ветхой фанеры сколоченные стены намертво отгородили его от чужого и страшного мира. Некоторое время он лежал, пытаясь в полном мраке разглядеть потолок, что ему, естественно, никак не удавалось, а потом из мрака выплыло разбитое лицо мастера Гисли, и начались уже какие-то угрызения. Хальдор даже простонал, мотнул головой, неожиданно ударившись скулой о голую доску, перевернулся на живот и мгновенно уснул.

Проснулся он от шороха и тихой ругани. Он окаменел от страха. Ему показалось, что теперь он никогда уже не сможет шевельнуться, что воля его расплющена, как пирожок под сапогом. Скрипнуло и звякнуло железо о стекло. В окошко явно кто-то лез. Тупая игла ужаса пригвоздила Хальдора к доскам. «Нечисть» – мелькнуло в голове страшное слово. Кто-то тряс запертую раму, так что битые стекла слабо позвякивали.

– Клянусь Косматым Бьярни, – ругался чей-то хриплый голос. – Ну я и влип! Захлопнулось.

Хальдор набрался мужества и пошевелился. Заодно он приоткрыл один глаз. В хибарке плавал серый рассвет. Он увидел, что убогое жилище это было бесхозным, заброшенным и оттого навевало особую тоску – дом, никогда не знавший хозяина.

– Ах ты, мясо Гендуль, – с расстановкой переживал все тот же хриплый голос.

Хальдор осторожно повернулся к окну. Его тут же заметили и засуетились.

– Эй, кто там! – угрожающе выкрикнул голос. – А ну открой, слышишь? Форайрэ, это ты, болван трехглазый?

– Сам ты болван, – сорвался Хальдор неожиданно для себя и тут же притих, готовясь к смерти.

– Ой, кто здесь? – удивился голос. – Открой окно, ты!

Хальдор подумал немного, встал и с усилием снял двойную раму. В образовавшееся отверстие немедленно всунулся странный металлический предмет, небольшой по размеру, тяжелый, похожий на согнутую под прямым углом трубку.

– Бери, что зеваешь? – сказал некто невидимый грубо. – Еще насмотришься.

Хальдор подчинился и осторожно положил предмет на доски. Предмет этот деликатно стукнулся и затих среди тряпья – холодный, черный, хищный.

В окно уже всовывался прозрачный нежно-сиревеный стеклянный кувшин с широким горлом. Хальдор взял и его. Затем последовали гнуные ложки из странно легкого светлого металла, несколько небольших, аппетитно хрустящих пакетов, помеченных красным крестом, и наконец рубашка из очень мягкой ткани в поперечную сине-белую полоску. Вслед за всем этим в окне показалось маленькое озабоченное лицо в ореоле растрепанных серых волос, со сверкающими ярко-синими глазками. Хальдор изумленно смотрел, как существо, ростом примерно ему до пояса, ловко втягивается в окно и заботливо стряхивает пылинки с кожаной курточки, из-под которой виднелась выбившаяся полотняная рубаха.

– Ну?! – внезапно сказало существо, резко задрав голову к стоящему с полуоткрытым ртом Хальдору. – Чего уставился? Дылда! Откуда ты взялся? Сбежал?

Хальдор сразу подобрался и настороженно кивнул. Гном фыркнул:

– Я так и понял! Много вас тут… Если все будут так…

– Кто – «все»?

– Все, кто лазает в эту избушку. И назад вам, конечно, неохота. Ха. А Лес, между прочим, не резиновый. Самое гуманное – это перебить вас всех и отправить к Одину, в Вальхаллу…

Хальдор побледнел и отступил на шаг.

– Как это – «перебить»? То есть, мечами?

Гном противно поскреб ногтем пятно на кожаном рукаве и проворчал:

– Мечами, мечами… Чтоб вам умереть с оружием в руках. Доблестно. Таких и отправляют в Вальхаллу, где Один по доброте своей кормит вас, бездельников, козлятиной…

– А без этого козлятины не дают? – спросил Хальдор, живо заинтересовавшись перспективами.

– Ты сперва погибни с оружием в руках, – посоветовал гном и глубоко задумался. – Но ведь и Вальхалла не резиновая, – добавил он наконец.

– Так что же, – упавшим голосом спросил Хальдор, – для меня нет никакой надежды?

Гном удовлетворенно хмыкнул и, видимо, решив, что противник достаточно уже деморализован, снисходительно сказал, покачиваясь на носках:

– Ну, не отчаивайся. Ты только второй. Первого мы нашли здесь лет эдак десять тому назад. Хочешь с ним повидаться?

– С кем?

– С земляком. С первым беглецом. Он, правда, ужасно нелюдимый, только с драконом и дружит… Но мне по старой памяти помогает. Лоэгайрэ – всем друг. Потому что он всем нужен. – Гном наставительно поднял палец и замер в торжественной позе.

– Лоэгайрэ – это тебя так зовут? – Хальдор вдруг почувствовал, что страх его рассеивается, и улыбнулся. – А меня зовут Хальдор.

– Дурацкое имя, – отрезал гном.

Хальдор промолчал. Гном двинулся к выходу, бросив через плечо:

– Захвати трофеи. Да будь с ними поосторожнее. Кто их знает, что я сегодня оттуда вынес.

Хальдор аккуратно сложил наворованное в полосатую рубашку, подвернул подол, связал рукава и сунул узелок под мышку. Лоэгайрэ раздраженно крикнул от порога:

– Ну, что ты там копаешься?

Хальдор, пригнувшись, вышел из хибарки. Вокруг росли сосны и было чисто, ясно и красивою Гном топтался на мху, неодобрительно сверкая синими глазками.

– Готов? – властно сказал он. – Тогда пошли.

Хальдор поплелся за этим маленьким лесным созданием. Его не очень возмущало то обстоятельство, что он снова попал в рабство, да еще к какому-то сварливому гному. По правде говоря, ему было все равно, лишь бы не остаться опять одному в незнакомом мире, где все может оказаться враждебным и опасным.

7.

Трехглавый дракон сидел на берегу реки и с чувством пел хором. Он был белого цвета, с жесткой, кучерявой на спине шерстью, с кисточками над ушами. Одна из голов попыталась взять партию второго голоса, но сорвалась и закашлялась, плюнув на траву вспышкой пламени.

– А, смерть моя, – ругнулся дракон и затоптал огонек.

– Лохмор! – позвал его гном.

Все три шеи мгновенно вытянулись.

– Это я, Лоэгайрэ, – поспешно сказал гном, появляясь из-за кустов. – А где твой дружок?

Дракон склонил головы в разные стороны.

– Зачем он тебе опять понадобился?

– Да так, – небрежно сказал гном, проследив за бойким облачком, которое проплывало как раз над ними.

– Опять за окно лазил, мародер? – спросил дракон.

– Ну, лазил, тебе-то что?

– Мне-то ничего. Застукают тебя те… заоконные… И придут сюда.

– Ну и пусть придут. Мы им тут покажем. – Гном сжал пальцы в кулак.

Лохмор непочтительно хихикнул.

– Что, смешно стало? – окрысился на него Лоэгайрэ. – Да я старше тебя раз в пять. Сопляк. И я сто раз был за окном, а ты ни разу. И не знаешь…

Карие глаза дракона вдруг сверкнули красноватым огнем, и Лоэгайрэ попятился.

– Нет, просто сегодня я в той хижине нашел еще одного… такого же… То есть, я хочу сказать – беглеца, – торопливо сказал гном. – Так он совсем другой. Совсем другой. Он помогал мне вещи перетаскивать.

– А где он? – недоверчиво спросил дракон.

Гном приподнялся на цыпочках и крикнул, обращаясь к шумящей на ветру иве:

– Эй, ты… Хальдор!

Хальдор со свертком в руках вышел на берег и остановился, с опаской поглядывая на дракона. Лоэгайрэ отечески улыбался.

– Правда, хорош? Это я его нашел!

Лохмор критически осмотрел щуплого портняжку, одетого в обноски мастера Гисли, и неодобрительно отвернулся.

– Ты называешь это – «хорош»? Да он просто замухрышка. – Он еще раз посмотрел на Хальдора внимательным прямым взглядом. – К тому же, злой. Как хочешь, Лоэгайрэ, но мне он не нравится.

– Хальдор, подойди поближе, – крикнул гном.

– Нашли дурака, – сердито отозвался Хальдор. – А этот трехглавый… Он меня не съест?

Лохмор плюнул и снова затоптал вспыхнувший было огонек.

– Вот видишь! – укоризненно сказал он гному.

– Не будь кретином, Хальдор, – сказал Лоэгайрэ. – Бросай свои старые предрассудки насчет драконов. Это же Лохмор.

Хальдор осторожно подошел поближе и, перемогая неприязнь, поздоровался. Вместо ответа Лохмор задрал все три головы вверх, к вершине холма. Хальдор проследил его взгляд и увидел высокого, очень стройного черноволосого человека со странным смуглым лицом. Гном оживился и начал суетливо отбирать у Хальдора сверток.

– Привет, эй! – закричал он, размахивая над головой узелком. – Мне нужен твой совет! Посмотри, полезные ли штуки я вынес из-за окна?

Человек спустился к реке и присел на корточки возле гнома. Лоэгайрэ развязал рукава рубашки и разложил на песке свою добычу. Смуглая рука охотника стремительно протянулась к странной железке. Он покрутил ее в руках, потом встал, внимательно загнал в сломавшуюся трубку желтоватый цилиндр и нажал на свисающий хвостик. Грянул гром. С шипеньем и дымом в воздух вылетел зеленый огонек, описал дугу и погас, падая в высокую траву. Птицы, ошалев от ужаса, на мгновение замолчали. Хальдор шарахнулся в сторону и налетел на дракона. Охотник опустил руку, держа железку вниз черным отверстием, поворошил ногой остальные предметы, рассыпанные на полосатой сине-белой рубашке и вручил гному гремящее орудие. Лоэгайрэ опасливо подержал его на ладони, а потом сказал:

– Хальдор, я поручаю тебе хранить это.

– Тебе надо, ты и храни, – огрызнулся Хальдор.

– Дурачок, это же полезная вещь.

– Отвяжись, недомерок, – сказал Хальдор. – Я не самоубийца.

Охотник молча взял железку и засунул себе за пояс.

– Послушай, – сказал ему Лоэгайрэ, – а ведь этот парнишка, этот Хальдор, – он из твоего мира. Я нашел его в той избушке, правда…

Охотник скользнул глазами по бледной физиономии Хальдора и равнодушно повернулся, чтобы уйти. Хальдор мрачно сказал:

– У нас в Городе таких нет.

– В каком это городе? – язвительно поинтересовался Лоэгайрэ. – Я сто раз лазил через окно, но никаких городов там у вас не видел.

– Через дверь надо ходить, – буркнул Хальдор. – Мозги целее будут.

Гном захлопал глазами.

– Так ты что… Ты разве не через окно залез?

– Вот еще, через окно… Я вошел, как все нормальные люди – через дверь.

Лоэгайрэ склонил голову набок.

– Ну вот… – сказал он разочарованно. – А я-то думал…

– Что ты думал?

– Видишь ли, сын мой, – покровительственно пояснил Лоэгайрэ. – Тут поблизости есть другое измерение… То есть, оно, конечно, просто есть, само по себе, но избушка, где ты дрых, – это точка соприкосновения двух пространств. Из одного в другое можно попасть исключительно через окно. Вот я и подумал, что ты оттуда.

– А ты сам откуда? – с любопытством спросил Хальдор.

– Да я-то отсюда, – досадливо отозвался гном.

– А что ты делал за окном?

Лоэгайрэ сердито посмотрел на него синими глазками и промолчал. Вместо него ответил дракон:

– Воровал.

– Не воровал, а выносил предметы для дальнейшего их использования, – тотчас поправил гном. – Я первопроходец.

– Ты не думаешь, что тебя арестуют, первопроходец? – спросил Хальдор.

– Тамошние нас боятся, – гордо заявил гном. – Потому как не привыкли. А этот парень… Он просто урод. Поэтому у нас и прижился. Те – ужас какие злые. А он не такой. Он животных любит…

– За «животных» сейчас схлопочешь, – предупредил дракон.

– Кошек всяких, собачек, – вильнул гном. – У меня тоже есть котик…

– Слушай, Лоэгайрэ, иди-ка ты к своему котику, – дружески сказал дракон и задумчиво дохнул на ветер пламенем. – Проклятый огонь. Прорезался-таки. У меня из-за него голос ломается.

– У всех трех? – участливо спросил Лоэгайрэ.

– У левой головы еще нет, – ответил дракон.

Лоэгайрэ увидел, что Хальдор воспользовался тем, что его временно оставили в покое, и растянулся на песке.

– Улегся! – возмутился гном и, видя полное равнодушие на остроносой физиономии отрока, раскричался:

– Вставай, собирай вещи, которые ты раскидал!

Хальдор лениво поднялся и принялся снова увязывать сверток.

Дракон смотрел на него не то сочувственно, не то с некоторой брезгливостью. Хальдор внезапно крикнул прямо ему в глаза:

– Чего уставился! Людей никогда не видел? Зарос белой шерстью – и воображает о себе!

Карие глаза дракона потемнели, словно от боли. Хальдор почувствовал, как гном ткнул его кулачком в бок:

– Заткнись, – прошипел Лоэгайрэ.

Хальдор пожал плечами, резко затянул узел и выпрямился:

– Куда теперь? – спросил он.

8.

– Как у тебя язык повернулся такое ляпнуть? – укоризненно говорил Лоэгайрэ, когда они шли по тропинке над рекой. Вернее, по тропинке шел Лоэгайрэ, а Хальдор брел по колено в сырой траве и вымок уже основательно.

– А что я ему сказал?

– Что он зарос белой шерстью.

– Разве это оскорбление? Это же правда.

Лоэгайрэ остановился.

– Мало ли что правда. Знаешь, сколько он из-за этой шерсти натерпелся!

– Натерпелся? Он? Такое-то чудовище!

Гном тихонько вздохнул.

– Это он только так выглядит. На самом деле он еще подросток. У него только-только ломается голос.

Хальдор угрюмо посмотрел на свои насквозь промокшие башмаки.

– И чего же это крошка натерпелся?

– Из-за того, что он белый, племя изгнало его, – сказал гном. – А люди, понятное дело, не очень-то охотно приняли к себе дракона. Он только с этим парнем и смог тогда подружиться. Ну, теперь-то другое дело. Теперь мы все его любим. – Гном покосился на Хальдора. – Кстати, а откуда сбежал ты?

– Из Светлого Города, – мрачно ответил Хальдор.

– Ой-ой-ой, – издевательски протянул гном. – Какое пышное название. Это, что ли, та замшелая глухая стена, которая излучает столько скуки и злобы, что мухи дохнут?

Хальдор кивнул. Лоэгайрэ недоверчиво хмыкнул.

– Так стена же глухая.

– Не веришь – не надо, – обиделся Хальдор.

Гном еще раз смерил его взглядом.

– Да нет, по тебе как раз похоже, что ты из этого Светлого Города… Зануда…

Хальдор покачал в руке узелок и в задумчивости глянул с тропинки на реку. Лоэгайрэ быстро сообразил, какая несложная пакость зародилась в мозгах отрока, и сердито ударил его кулачком:

– Только попробуй бросить!

– И что будет?

– Увидишь! – проскрежетал гном. – Давай, топай.

Хальдор, наконец, не выдержал. Он схватил Лоэгайрэ за воротник, подтащил к себе, и негромко, но очень отчетливо произнес:

– А вот сейчас я тебе врежу.

– Не смей! – пискнул Лоэгайрэ и прикрыл глаза.

Хальдор, уже не помня себя от ярости, размахнулся и ударил маленького злыдня по скуле. Он был твердо уверен в том, что сейчас гном превратит его в какого-нибудь паука, но ему было все равно. Пусть превращает в паука, лишь бы только перестал над ним измываться. В конце концов, Хальдор – человек, и у него тоже есть своя гордость. Пусть изувеченная жизнью в Светлом Городе – но все-таки…

Лоэгайрэ прикрыл голову локтем и тихонько всхлипнул. Хальдор снова занес кулак:

– Будешь еще издеваться, ты, мелкий пакостник?

– Хальдор, хватит, – пробормотал гном.

– Еще разок – и тогда действительно хватит, – отечески пообещал Хальдор. – Чтобы лучше запомнилось.

За его спиной кто-то свистнул. Хальдор на мгновение разжал пальцы. Лоэгайрэ тут же вырвался из его рук и плаксиво крикнул:

– Дылда безмозглая!

Хальдор обернулся на свист. На тропинке стоял мальчик лет тринадцати, невысокий, худенький, темноволосый.

– Ты чего свистишь? – сердито спросил Хальдор.

Лоэгайрэ бросился к мальчишке с возмущенным криком:

– Господин барон, остановите произвол! Господин барон!

Хальдор приоткрыл рот. За свою жизнь он видел аристократов только два или три раза. Барон с серьезным лицом протянул к Лоэгайрэ руку и, взяв его за плечо, препроводил себе за спину. Хальдор сразу сник. Барон с любопытством окинул его взором. Зрелище было не слишком вдохновляющее. Все, что в квартале Желтые Камни вкладывалось в понятие «грязный простолюдин», было налицо: свалявшиеся светлые волосы, в беспорядке свисавшие на плечи, угрюмый взгляд, трусливый и наглый одновременно, тощая фигура в поношенном и не очень свежем одеянии.

– Где ты нашел его, Лоэгайрэ? – с искренним удивлением спросил барон.

– Случайно встретил, – объяснил гном. – Я… э… навестил избушку, а он там спал. Говорит, что он из Светлого Города.

Барон задумчиво просвистел три первых такта из чужеземной песни «Орленок, орленок», которую слышал с детства от матери. Хальдор тупо посмотрел на него – и вдруг его охватили тоска и злоба.

– Ну что вам всем нужно? – крикнул он, отступая назад и слегка приседая. – Людей не видели? Что пристали?

– А что ты кричишь? – спросил барон, взмахивая ресницами.

Хальдор дернул рукой.

– Да потому что все вы тут… – Он отвернулся и судорожно вздохнул.

– Лоэгайрэ, это ты его довел?

– А что я? – огрызнулся гном. – Он с самого начала был какой-то припадочный.

Барон немного подумал и сказал:

– Может быть, его назад отправить? В Светлый Город?

– Нет! – крикнул Хальдор и бросился бежать.

– Стой! – закричал барон, давясь от смеха. – Ты куда?

Хальдор скатился под обрыв и сгинул. Барон махнул рукой.

– И правда припадочный. Ну и леший с ним. У тебя кофе еще остался, Лоэгайрэ?

Гном перевел дыхание.

– Нет, ну каков негодяй! Разве нельзя было по-хорошему, словами… Полез в драку… Видит же, что я не могу с ним драться… Как вы думаете, господин барон, он не погибнет?

– Куда он денется? Есть захочет – придет. Так кофе у тебя остался?

– Остался, – нехотя ответил гном. – Вы знаете, господин барон, в последнее время у них там стало плохо с этим продуктом. То есть, я хочу сказать, что его там стало мало.

– Я разложу костер, а ты сбегай за кофе, хорошо? – невозмутимо предложил барон.

Лоэгайрэ пошевелил носком башмака стройный стебель подорожника и, подавленно вздохнув, пошел к своему дому, который располагался неподалеку, построенный между ветвей могучего дерева.

Барон набрал веток ольхи посуше, аккуратно сложил их и стал ждать Лоэгайрэ. Гном появился примерно через полчаса. Он деловито пыхтел. В руках у него лихо раскачивался котелок, на дне которого лежали скудные припасы. Барон зажег огонь и с котелком в руках спустился к реке.

День уже угасал. Яркие краски померкли, свет стал мягким и грустным. Барон разулся, закатал штаны и вошел в холодную воду, чтобы зачерпнуть не у самого берега.

– Хорошо, что маменька ваша не видит! – крикнул с обрыва Лоэгайрэ.

Барон выскочил на берег и торопливо обулся. Вскоре Лоэгайрэ услышал, как он с хрустом продирается через ольху. Они повесили котелок над огнем и в задумчивости принялись жевать хлеб, принесенный гномом из дома. Барон заметил, что хлеб черствый, вероятно, из корзинки, куда хозяйственный Лоэгайрэ складывает не самую первосортную еду, и усмехнулся. Лоэгайрэ хорошо понял значение этой усмешки и, чтобы избежать неприятных для него разговоров, быстро поинтересовался:

– Папенька ваш, вероятно, путешествует?

Барон кивнул.

– Уехал искать зеленые и розовые камни на Белые горы.

– А госпожа баронесса?

– Ну что ты, маму не знаешь? Помчались вместе с ним. Она у него вместо оруженосца. Бросила на меня Альдис…

– Прелестная крошка, – с фальшивым умилением произнес гном.

Барон подавился.

– «Прелестная»! Крошке, во-первых, уже девять лет…

– Идут годы, – вставил гном и закивал, прикрыв глаза, чтобы не видеть яростного взгляда барона.

– Злючка-колючка, троллев подменыш, – сказал барон с чувством. – Махтельт научила ее кое-каким фокусам, и жизни от обеих не стало. Ох, ну зачем ты о ней вспомнил? Я говорю Иннегерд: «Мама! Давайте отдадим ее в приют к Фейдельм!» Она, конечно, ужасно возмутилась: «Это же твоя сестра! Как ты мог такое сказать? Ребенка в приют? При живых родителях?! И тут же уехала на Белые Горы с отцом. – Он трагически вздохнул. – Вот и все тебе «живые родители»…

Они заварили кофе, и нестерпимо сладостный, уютный запах поплыл над рекой.

– А где теперь крошка Альдис? – поинтересовался гном, скорее из соображений безопасности, чем из искренней любви к прелестному дитяте.

– Кто ее знает… По Лесу где-то шляется.

В кустах неподалеку что-то зашуршало. Лоэгайрэ содрогнулся и пронзительным вороньим голосом вскрикнул:

– Кто здесь?

Из кустов угрюмо вылез Хальдор. Он не мог понять, почему Лоэгайрэ посмотрел на него почти с любовью.

– А я уже беспокоился, не случилось ли чего с тобой, – сказал он.

– Что со мной случится, – буркнул Хальдор и покосился на барона.

Барон без всякого сострадания отправил в рот солидный кусок хлеба прямо на глазах у голодного Хальдора.

– Как тебя зовут? – спросил барон с набитым ртом.

– Хальдор, господин барон.

– Он неплохой малый, – вмешался Лоэгайрэ. – Только нервный. Но это от тяжелой жизни и лишений. Хотите, я вам его продам?

Барон захохотал. Он крепко зажмурился, и из-под встопорщившихся ресниц потекли слезы.

– А что? – выговорил он сквозь смех. – Отличная мысль. А что скажешь на это ты, Хальдор?

– Я есть хочу, – ответил Хальдор.

Часть третья

Веселая стража

9.

Хальдор спал, съежившись и подсунув под себя кулаки. Было уже утро. В широкие полукруглые окна, прорезавшие галереи на втором этаже замка Веселой Стражи, бил яркий свет. Желтые, по-деревенски летние пятна солнца падали на смуглый резной бок гигантского сундука, на котором, прямо на жесткой крышке, спал измученный подмастерье; на цветные каменные плиты; на деревянное кресло с кривыми подлокотниками, где в позе воина возлежал бандитского вида кот с прищуренными глазами дикого степного кочевника. Вчера Хальдор безмолвно поглотил огромное количество вареной картошки, опьянел от еды тяжело и беспробудно, с трудом добрался до сундука, сковырнул ботинки и мгновенно отключился.

Утром барон заглянул на кухню, разогрел остатки ужина, сварил трофейный кофе – подарок Лоэгайрэ – и с небольшим серебряным подносом в руках поднялся на второй этаж, в свою комнату. Он сдвинул медный подсвечник, изображающий поднявшуюся на хвосте маленькую кобру, на край своего письменного стола и поставил на него поднос. Потом, не обуваясь, пошел в галерею – будить Хальдора.

В клетчатой рубашке и штанах, подвернутых до колена, барон босиком на нагретом каменном полу стоял возле спящего. Мать говорила ему как-то, что на спящих нельзя смотреть в упор, и барон разглядывал своего гостя украдкой. Прежде всего бросалась в глаза усталость – непреходящая, тяжелая. Словно Хальдор устал раз и навсегда – от самого процесса жизни, где каждый день мучительно, с трудом нанизывается на нить бытия.

Кот, который, казалось, составлял единое целое с креслом, внезапно сверкнул желтыми глазами, затем снова мирно сузил их и громко замурлыкал. Как все разбойники, пел он задушевно.

Барон тихонько потряс Хальдора за плечо, оказавшееся на редкость костлявым. Хальдор дернулся и в ужасе распахнул глаза. Барон смотрел на него с легким удивлением. Хальдор успокоенно перевел дыхание и сел на сундуке, свесив ноги. Ноги были грязные и исцарапанные и резко выделялись на фоне полированных лоснящихся завитков резной стенки сундука.

– Доброе утро, – сказал барон.

Опустив голову, Хальдор пошевелил пальцами ног. Потом спросил:

– Где мы?

– В замке Веселой Стражи. Я вчера тебе говорил.

– Не помню, – искренне ответил Хальдор и вздохнул.

– Это замок моих родителей, – пояснил барон.

Хальдор начал припоминать.

– Вы на самом деле барон?

– На самом деле, – сказал мальчик.

– А, – отозвался Хальдор, не поднимая головы. На душе у него стало пусто и тоскливо.

– Идем завтракать, Хальдор, – сказал барон, и Хальдора передернуло от звука собственного имени. Он поднял голову, посмотрел в весеннее окно, потом перевел взгляд на барона. Тот терпеливо ждал, подрагивая ресницами. Хальдор поежился.

Барон спросил:

– Что с тобой?

– Не знаю, – ответил Хальдор и добавил: – Мне страшно.

– Это ты зря, – сказал барон.

Хальдор снова опустил голову, разглядывая свои исколотые иголкой пальцы.

– Самое опасное существо в этих краях, – сказал барон, – это моя сестра Альдис. Но ее сейчас нет в замке. Я думаю, что она бродит по Лесу, троллей пугает. Или засела в замке Лох Фэбур в гостях у подруги нашей матери, Владетельной Дамы Махтельт. Известная тоже ведьма, кстати. – Он увидел беспомощное лицо Хальдора и рассмеялся: – Да не бойся ты, – повторил он. – Альдис всего девять лет. Если что, я ей по шее надаю.

Хальдор не мог объяснить этому мальчику, что его гипнотизирует один только его баронский титул. В душе Хальдора, задавленной страхами и лихорадочным, из подсознания рвущимся желанием угодить господину барону, зашевелилась злоба. Он молча обулся и поплелся за мальчиком в комнату. Его выводило из себя, например, то, что барон сам сбегал на кухню, вместо того, чтобы распорядиться подать завтрак.

Хальдор принялся есть, страдая от своих манер и стараясь не чавкать, отчего уронил картофелину в масло и забрызгал стол. Побагровев, Хальдор начал осторожно пальцем собирать капли со стола. Барон откровенно захохотал. Хальдор замер, чувствуя, что сейчас сорвется и набросится на мальчишку с кулаками.

– Ой, только не сердись, пожалуйста, – сказал барон, и злоба на мгновение утихла.

Барон вгрызся в яблоко и внимательно посмотрел на Хальдора.

– Слушай, Хальдор, – сказал он, – это правда, что ты из Светлого Города?

– Правда, господин барон, – помолчав, угрюмо отозвался Хальдор.

Ресницы барона взмыли, как две бабочки.

– Да-а… – протянул он со странной интонацией. – А чем ты там занимался?

– Работал. Я был подмастерьем портного, господин барон.

Барон выплюнул в кулак яблочный хвостик и взял второе яблоко. Хальдор, перестав жевать, сидел выпрямившись и хмуро смотрел на него.

– Если тебе неприятно об этом говорить, то не говори, – предложил барон. – Ты не думай, я не собираюсь тебя допрашивать. Мне достаточно знать твое имя.

– Нет, почему же. Спрашивайте.

– Что такое «подмастерье»? – тут же спросил барон.

На Хальдора вдруг хлынули воспоминания. Пока Гисли окончательно не спился, руки у него были золотые, это все признавали. Правда, иногда он их распускал, что было, то было, но серьезных увечий Хальдору никогда не наносил. Гисли был для него если не другом, то, по крйней мере, человеком, с которым не нужно было тратить лишних слов. Хальдор снова увидел его стоящим посреди кухни – беспомощным, жалким. Он. Хальдор, рванулся из дома, где прожил одиннадцать лет и где его худо-бедно кормили, одевали и учили, – рванулся, не оглянувшись на Гисли, который в последнее время действительно полностью зависел от него и который не посмел даже его окликнуть, чтобы задержать или навязаться в попутчики.

Хальдор начал скучным голосом рассказывать про Орден Путеводной Нити. Ему было противно и тошно и он с облегчением услышал за спиной полный укоризны голос Лоэгайрэ:

– Обжираетесь втихаря, да?

– Садись, Лоэгайрэ, – дружески сказал барон. – Не хотелось будить тебя раньше времени.

– Раньше какого времени? – поинтересовался гном и, не дожидаясь ответа, обиженно уселся на один стул с котом, который не изволил пошевелиться.

Юридически кот считался собственностью Лоэгайрэ, однако резиденцией своей избрал замок Веселой Стражи. Сварливый гном был давним другом юного барона – насколько Лоэгайрэ вообще был способен на дружбу, – и именно ему принадлежал коварный план снабжения мальчика котом. Баронесса Иннгерд терпеть не могла кошек и запрещала сыну заводить их в замке. Это был едва ли не единственный запрет, исходящий от матери, – как его нарушишь? Как-то Лоэгайрэ дождливой ночью попросился переночевать. Под одеждой у него пригрелся беспородный кошачий подросток. Наутро гном ушел, а подросток остался, переданный на излечение от нервных потрясений юному барону. После того Лоэгайрэ неоднократно клялся баронессе, что заберет кота к себе.

Домашнее имя кота было Барсик – уменьшительное от почетного прозвища Берсерк, завоеванного бесстрашным животным в сражениях. Гном не уставал возмущаться этой фамильярностью и называл кота исключительно полным именем.

– Совсем разъелся, Берсерк, – сказал Лоэгайрэ недовольно и подвинул кота, который от удивления безмолвствовал целую минуту, а потом возобновил мурлыкание с новой силой.

Барон хихикнул. Лоэгайрэ сердито мотнул головой, хотел что-то добавить, но поперхнулся. Барон хлопнул его по спине и из-за его плеча подмигнул Хальдору. На душе у подмастерья на короткое мгновение просветлело.

– Ну, – сказал Лоэгайрэ барону, отдышавшись и снова налившись энергией. – Что мы будем делать с этим плебеем? – Он ткнул корявым пальцем в сторону Хальдора.

– Сам ты плебей, – взъелся Хальдор.

Гном покосился на его костлявый кулак со сбитыми костяшками и слегка переменил тон.

– Но согласитесь, господин барон, что появление этого юноши в наших краях окутано зловещей тайной.

Барон кивнул и снова принялся за яблоки.

– Как же ты выбрался из Города? – спросил он. – Ведь стена глухая.

– Я… – Хальдор в упор посмотрел на барона и решительно заявил: – Я прошел сквозь стену.

– Во дает, – вставил гном.

– Не веришь – не надо, – огрызнулся Хальдор.

– Нет, почему же. Верю, – сказал гном. – Но с трудом.

– Мутная история, – задумчиво произнес барон. – Кто-то из троллей напроказил, что ли?

Лоэгайрэ оживился.

– Можно устроить допрос с пристрастием, – предложил он деловито. – Я договорюсь с Одином насчет дерева пыток. Он это мигом устроит.

Барон выпрямился и склонил голову, словно прислушиваясь.

– По-моему, Альдис возвращается, – довольно естественным голосом сказал он.

Хальдор ровным счетом ничего не слышал. Он снова ощущал тягомотину где-то между сердцем и желудком и знал, что это заныли остатки недодавленной гордости, которая не позволяла ему сию же секунду встать на колени и попросить, чтобы его оставили жить и не устраивали никаких допросов с пристрастием.

Лоэгайрэ неожиданно заторопился домой. Оказалось, что у него куча дел. Тролль бесхозный и вообще… Барон любезно пошел его провожать. Он вернулся быстро, и глаза у него были озорные. Никакой крошки Альдис не было и в помине, но Лоэгайрэ весьма серьезно относился к делу сохранности своей персоны и предпочитал иногда перестраховываться.

Хальдор стоял у окна. Услышав шаги, он обернулся и спросил барона, стараясь, чтобы голос его звучал ровно:

– Что вы хотите со мной делать?

Барон ужасно удивился.

– А почему мы должны что-то с тобой делать?

10.

Верзилы Веселые Стражники гонялись друг за другом с мечами, топая по обширному двору замка, гогоча и страшно радуясь весне. Отчаянные призывы к дисциплине, доносившиеся со стороны мэтр д'арма, сухонького, маленького человечка, говорившего с ужасным акцентом, и посулы обучить их «один великолепн прием» оставляли их равнодушными.

Хальдор, засунув руки в карманы, безмолвно, с тайной завистью смотрел, как они дурачатся. Это были здоровые молодые парни, которые недавно вышли из детского возраста и никак не могли опомниться.

Возле Хальдора остановился запыхавшийся старичок. Упругий, отливающий радужным переливом клинок молодо светился в его маленькой крепкой руке.

– Нет, ну какоф молотеш! – сказал он с чувством. – Я желайт их наушить, как побешдайт, но это есть тщетн попытка…

Хальдор покосился на мэтр д'арма. Тот сокрушался вполне искренне и полагал, видимо, найти в нем союзника, не причисляя его к «молотеш». Сам старый чудак представлял собой великолепную мишень для насмешок, но воспользоваться этой возможностью поиздеваться над человечеством в лице его отдельных представителей Хальдору почему-то не захотелось. Вместо грубости, рвавшейся у него с языка, он неожиданно сказал:

– Бросайте вы их. Научите лучше меня. – Он схватил старичка за руку. – Правда, научите меня.

Старичок с сомнением оглядел Хальдора с головы до ног. Одет Хальдор был теперь несколько лучше, чем прежде – в удобные штаны, собранные на тесемках у щиколоток, и в ту самую мягкую полосатую сине-белую рубашку, которую Лоэгайрэ вынес из-за окна. Но что-то неуловимо странное, чужое оставалось в его поведении и взгляде, и старичок мгновенно уловил это.

– Ушить тебя? – сказал он задумчиво. – Это есть проблем… Ты не имейт дел с орушие?

Хальдор мотнул головой.

– Но я имел дело с оружейниками, – сказал он, умалчивая, впрочем, о том, что дело это заключалось в совместном распитии внушительного количества горячительных напитков, каковое распитие закончилось крупной потасовкой, в результате чего Хальдору сломали ребро. Гисли, не на шутку перепугавшийся, позволил ему потом целый месяц проваляться в постели. Это был, к слову сказать, лучший месяц в жизни Хальдора.

Неожиданно для самого себя Хальдор вплотную подошел к старичку и жарким шепотом, страстно, почти с ненавистью отчеканил:

– Я прошу вас, господин, научите меня.

Мэтр д'арм моргнул.

– Делайте со мной, что хотите, – добавил Хальдор чуть мягче. – Можете ругать, бить. Только научите.

– Я с радость, – сказал старичок. – Да, я с радость. – Он, кажется, поверил, что это всерьез. – Из тебя полушайся боец. Есть шеланий – это есть глафный. Как тебя зофут, мальчик?

– Хальдор из Светлого Города.

Старичок еще раз внимательно посмотрел на Хальдора, и юноша поежился под взглядом его проницательных маленьких глаз.

Веселые Стражники поглядывали на странную парочку с насмешливым любопытством, и Хальдор ощутил острое желание спрятать голову в песок.

– Уйдемте отсюда, – предложил он.

Старичок согласно кивнул и направился к низкой двери в толстой стене замка, похожей больше на крышу старинного сундука. Она была обита коваными пластинами с завитками в форме трилистника. Мэтр д'арм потянул, слегка приседая, за витое кованое кольцо, и тяжелая дверь плавно подалась, открывая небольшую комнатку в стене замка – каземат. Хальдору она показалась похожей на тюремную камеру, и он вошел, следуя приглашению, с явной опаской.

У стены стояла походная кровать,застеленная одеялом из медвежьей шкуры. Еще были здесь стол, также складной, и табурет, представлявший собой тщательно обтесанный чурбан. В четырех углах под потолком Хальдор заметил погасшие факелы. Единственным предметом роскоши можно было считать украшенные золотым шитьем и кистями ножны, висевшие на стене.

Хальдор передернул плечами. Ему было не по себе от суровости этого жилища.

– Это есть обиталище для воин, – заметил старичок, с удовольствием наблюдая его замешательство. – Все богатство воин есть его меч.

Хальдор протянул руку, и мэтр д'арм осторожно подал ему свое оружие. Меч был действительно очень красив – опасный, заключивший в себе смерть клинок, удобная, расположенная к человеческой ладони теплая рукоять. Длина меча, как отметил Хальдор, наделенный безошибочным глазомером портного, не превышала трех локтей, ширина – половину ладони. Он был тяжелым, но не чрезмерно. Драгоценный радужный перелив светился на клинке и был виден даже в полумраке. Хальдор поднес клинок к глазам, разбирая надпись: «Я Атвейг, подруга Исангарда».

Мэтр д'арм ревниво отобрал у Хальдора меч и, привстав на цыпочки, вложил оружие в ножны, висящие над кроватью.

– Вы, наверно, много воевали, господин? – сказал Хальдор, и голос его глухо звякнул между каменных стен каземата, как жестяная кружка.

Мэтр д'арм повернулся к нему и указал на табурет.

– Садись, мальшик.

Хальдор осторожно сел. Мэтр д'арм нагнулся, вытащил из-под кровати обитый потрепанной кожей деревянный сундучок и извлек из него круглый медный поднос с высокими краями, который он поставил на стол. Деликатно звякнув, на поднос опустились серебряные коробки. В одной горкой лежал колотый сахар, в другой – смесь из черной и красной трав, которая пахла горько и таинственно. Затем мэтр д'арм вынул два маленьких стаканчика из очень толстого белого стекла и плоский чайник с носиком, напоминающим змею с разинутой пастью. На мгновение он замер с чайником в руке.

– Да, – торжественно произнес он. – Ты праф, я много воевать. И много повидать. И эти вещь я тоше прифести с зафоефаний. Как трофей. Да, с Восточный Берег, как трофей.

С этими словами он направился в самый темный угол каземата, где вскоре запыхтела небольшая жаровня, похожая на металлическое блюдо, снабженное невысокими кривыми ножками. Чайник стоял на углях, которые моргали в полумраке красным светом. В каземате пахло дымом, и Хальдору вдруг показалось, что они со старичком не в замке, а в походной палатке, в далекой стране, где их ждут опасности, победы и поражения. Старичок, видимо, думал о том же, потому что сказал задумчиво:

– Люблю я запах тым. Это есть запах поход, запах чушая страна. Запах моя молотость.

Вода закипела. Старичок насыпал в чайник полный стакан травяной смеси и снова поставил его на угли, а через минуту, подняв крышку, бросил туда устрашающее количество сахара. С кипящим чайником он подошел к столу и, высоко подняв руку, ловко налил крутую золотисто-коричневую жидкость в стаканы, безошибочно попадая в них с довольно большой высоты. Хальдор наблюдал за ним, приоткрыв рот. Мэтр д'арм, чрезвычайно довольный собой, пояснил, что это большое искусство, после чего вылил содержимое стаканов обратно в чайник. Он колдовал над напитком с упоением, повторив эту процедуру трижды.

– Фсе, – сказал он, наконец, отдуваясь, и сел на кровать. – Мошно пить.

Хальдор с опаской покосился на странный напиток – крепкий, с сильным травяным запахом. Мэтр д'арм одобрительно кивнул, и тогда он выпил отвар залпом, зажмурившись, словно это было лекарство. Он не знал, чего ожидать от незнакомого напитка и сидел на табуретке молча, опустив голову и слушая, как стучит сердце. Ему казалось, что он спит после тяжелой попойки и видит запутанный сон. Но старичок, смотревший на него с веселым вниманием, не был сном. Видениями, скорее, были те – полные дурацкой радости, распираемые бурлящими жизненными соками ребята в кожаных куртках, которые с гоготом носились по двору.

Мэтр д'арм нарушил молчание.

– Где тебя нашел наш барон-младший, Хальдор?

Хальдор вскинул глаза и снова опустил их.

– В лесу, господин, – нехотя ответил он.

– Я наблютать за тобой – признался старичок. – Ты есть, как и я, не… – Он пощелкал пальцами, подбирая слово. – Не этих мест.

– Ну вам-то что до этого! – взорвался Хальдор и снова замолчал, нахмурившись.

Мэтр д'арм усмехнулся.

– Ты злой, как охотничья собака с Восточный Берег, – сказал он. – Там собаки уметь хорошо только один дело – кусать людей. – Он поднял палец. – Не софетую. Я не есть барон, который есть само благоротство. Я есть… – Он немного подумал. – Я есть наемник.

Он неторопливо глотнул из толстостенного стаканчика, на миг прикрыв глаза. Казалось, он прислушивался к чему-то в себе. Потом он снова перевел взгляд на Хальдора. Тот слегка покраснел. Но старичок уже успел забыть вспышку своего собеседника. Он задумчиво произнес:

– Я алан… Мое племя не знать святилищ, не знать храм, не знать дом. Мы знать только свое орушие. Если алан хочет говорить с бошество, он втыкать свой меч в земля. У алан бошество шивет в любой клинок. Кашдый меч иметь свой шеланий, он любить и ненавидеть…

В полумраке каземата, оглушенный странным восточным напитком, от которого вдруг загудело все тело и вспыхнула кровь, Хальдор слушал ломкий голос старичка, повествующий о сражениях и странствиях, и мир странно и прекрасно преображался. Посреди мира непреложно,как светлая радужная сталь меча, легла белая пыльная дорога, уходящая к горизонту. На нее нанизалось все остальное – города и деревни, колодцы и пастбища, поля и замки. Для этого чудаковатого старого рубаки весь мир был только обочиной. Он поклонялся дороге. Не вытоптанной ногами тропинке и не проложенной руками улице, а тому темному властному голосу, которому невозможно противостоять. Дорога проникает в плоть и кровь. Это как отрава, это как неизлечимая болезнь, которая рано или поздно начинает бунтовать, заставляя человека посреди достатка и покоя метаться в тоске по скрипу колес в пыли и ночлегу на голой земле и в конце концов срывая его с насиженного места. И Хальдору стало нестерпимо жаль, что та жизнь, которая смотрела на него сейчас из пронзительных глаз старичка, уже прошла.

А старичок простер, не глядя, руку к стене, где тускло поблескивала рукоять его меча, вложенного в ножны, и торжественно, словно провозглашая символ веры, сказал:

– Орушие в рука мужчина есть свобода. Есть меч – есть сила – есть свобода. Нет меч – нет свобода. Нет меч – знашит, раб. Раб нельзя презирайт, если он есть трус. Не мошет быть смелый шеловек, если у него нет меч. Ты понять, Хальдор из Светлого Города?

Хальдор тихонько вздохнул и поднял глаза.

– Я понять, – сказал он.

11.

Если бы в замке Веселой Стражи был свой придворный менестрель (или как там это называется), он непременно воспел бы эту мальву, растущую возле стены во дворе. Он описал бы стихами стену, сложенную необработанным камнем – простодушные строители замка заботились больше о его неприступности и не утруждали себя излишними художествами. На этом суровом фоне винно-красные и бело-розовые лепестки, покрытые налетом тончайшего пушка, казались особенно нежными. Будь эта мальва делом человеческих рук, она вызывала бы раздражение у истинного ценителя искусств, показавшись ему излишне приторной. Но мальва была живая и рассматривалась исключительно как сорняк, которому вздумалось зацвести. Потому что среди обитателей баронского замка поэтов не было.

Вместо восхищенного созерцателя возле мальвы примостился Хальдор. Трудно было отыскать более удаленную от поэзии личность. Он сидел на земле, привалившись спиной к булыжникам стены и положив на колени меч, который выбрал для него мэтр д'арм. Светлые волосы Хальдора, перевязанные на лбу скрученной в жгут цветной косынкой, слиплись от пота. Мэтр д'арм, всерьез решив превратить Хальдора в образцового воина, ухитрялся за день выжимать из него все силы, сам оставаясь при этом вполне бодрым и свежим. Он никогда не хвалил Хальдора, а ругал часто и притом всегда на своем родном языке. Казалось, ему доставляло исключительное удовольствие выбить у своего ученика меч, заставить его попрыгать по двору безоружным и под конец сбить с ног, чтобы еще раз посмотреть, как Хальдор поднимается с мрачноватым огоньком в глазах. Веселые Стражники поглядывали на эти побоища с интересом, но вслух комментировать не решались: со старым наемником шутки были плохи. Да и Хальдора они, по правде говоря, старались обходить стороной.

Цвела мальва и был ранний вечер. Верхний этаж и крыша донжона окрасилась в золотисто-розовый цвет. Небо выгорало. Голоса звучали приглушенно, растворяясь в необъятной вечерней тишине. В этом простом мире Хальдор чувствовал себя чем-то вроде занозы в пальце. Никто не расспрашивал его о прошлом, никто не интересовался, откуда он пришел, почему он бродит по замку злой и нелюдимый. Он жил как во сне. К концу дня сил у него оставалось ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы добраться до набитого жесткой соломой тюфяка, брошенного прямо на полу в комнате, где квартировал его учитель. Если бы Хальдору было не наплевать, он мог бы устроиться гораздо лучше. Замок Веселой Стражи славился на Северном Берегу своим гостеприимством и гости чувствовали себя здесь уютно, словно дома. Но Хальдору было наплевать.

Он сидел, опустив голову и скрестив руки на отдыхающем клинке. Всю свою жизнь он был рабом, и даже меч, в котором, как уверял мэтр д'арм, заключена магическая сила, не мог в один миг сделать его свободным.

Кто-то остановился рядом с Хальдором, дружелюбно посопел и, наконец, сообщил, что погода просто блеск и это, похоже, надолго.

Хальдор нехотя поднял голову. Он увидел одного из Веселых Стражников – веснушчатого, с прямыми, соломенного цвета волосами, одетого, как большенство здешних жителей, в штаны из плотной зеленой ткани, подвернутые у щиколоток по случаю летнего тепла, и клетчатую рубашку. Хальдор отмолчался. У него не было ни малейшего желания с кем-либо разговаривать. Но Веселый Стражник не уходил. Он поделился соображениями относительно предстоящего праздника середины лета, рассказал страшный случай из своей жизни и под конец спросил у Хальдора, что он по этому поводу думает. А это уже лишнее, сердито решил Хальдор. Пока Стражник болтал о том, о сем, он, Хальдор, мог не принимать непосредственного участия в разговоре, но переходить границы не стоит. Хальдор пристально посмотрел в большеротое, улыбающееся лицо, усеянное веснушками.

– А пошел ты, – сказал Хальдор сквозь зубы и снова опустил голову, не интересуясь больше своим собеседником. Досада улеглась не сразу. Он еще долго сидел, не шевелясь, прежде чем раздражение, встряхнувшее его, как хороший удар по ребрам, наконец прошло. Тогда он медленно поднялся на ноги и побрел, держа меч в опущенной руке, к кованой двери в замковой стене.

Он лениво потянул на себя дверное кольцо. Дверь раскрылась. Мэтр д'арм, сидевший на корточках перед своей коллекцией старинных кинжалов с Восточного Берега, повернулся к Хальдору и кивнул. Кинжалы были разложены на ковре, изрядно побитом молью.

Не отвечая на приветствие, Хальдор осторожно положил меч на пол возле своего тюфяка, снял башмаки и растянулся, хрустнув соломой. Мэтр д'арм неожиданно спросил:

– Скаши, Хальдор, зашем ты ушиться фехтований?

– Просто так, – ответил Хальдор, не открывая глаз. Он и сам не знал.

– Я не могу не видеть, ты не любишь орушие… К шему упорство?

– Я ремесленник, – сказал Хальдор. – Я не привык интересоваться тем, нравится ли мне моя работа.

Мэтр д'арм покачал головой.

– Кто только тебя воспитывал?

– Один старый пьяница.

– Какой трогательный историй… И где теперь этот пьяница?

– Я бросил его.

Хальдор мог не открывая глаз понять, что выражение лица у мэтра д'арм изменилось. Молчание стало отчужденным и неприязненным. Плевать, устало подумал Хальдор. Не буду я прикидываться. Не хочу делать вид, что я лучше, чем есть.

Старичок какое-то время безмолвно звякал металлом, перебирая свои кинжалы, а потом все-таки заговорил.

– Пошему ты ни с кем не начал друшба? Ты молотой. У тебя долшны быть друзья.

– Мне никто не нужен, – сказал Хальдор. – Никакие друзья.

– Напрасно. Тут много хороший люди.

Хальдор резко сел на своем тюфяке и тяжело произнес:

– Не знаю, господин. Мне страшно. Тут все добрые. Я не привык. Не то, что постоянно ждешь, что ударят, а просто… как-то не по себе. Как будто обманываешь. Все время кажется, что они принимают меня за кого-то другого, а когда обман раскроется, выгонят…

– Мне это знакомый чувство, – задумчиво сказал старичок. – Я два года провести в плен. После плен трудно жить среди добро.

Старый вояка усмехнулся. Он чувствовал себя намного моложе Хальдора – может быть, потому, что прожитые годы не оставили на его душе шрамов усталости и безразличия.

– Представь себе, – заявил он, – когда я быть как ты, двадцать лет, я иметь много огоршений из-за мой рост. Меня дразнить, и я все время драться, драться. Алан вообще часто дерутся, но я – больше всех, и я уйти из племя. Я много, много воевать. Я быть в плен на Восточный Берег, потом бежать…

Он принялся аккуратно заворачивать свои кинжалы в ковер. Хальдор, сидевший на тюфяке, скрестив ноги, следил за неторопливыми движениями его рук и, казалось, целиком ушел в свои запутанные мысли.

Мэтр д'арм убрал кинжалы под кровать, вынул из обитого кожей деревянного сундучка, маленького, но вместительного до безразмерности, иголку, нитку и, видимо собравшись с духом, принялся надвигать иглу ушком на нитку. Хальдор еле заметно прищурился, в его глазах появилась усмешка. Мэтр д'арм невозмутимо продолжал свои попытки, ничуть не смущаясь неудачами. Хальдор не выдержал.

– Что у вас порвалось-то? – спросил он.

Мэтр д'арм, поглощенный своим делом, не расслышал, и Хальдору пришлось повторить свой вопрос погромче.

– А, – отозвался старичок, – да тут мелошь… Воротник.

Хальдор слез с тюфяка.

– Я сделаю. Давайте.

Он решительно отобрал у старичка рубашку с воротником, болтающимся на двух нитках: почти не глядя вдел нитку в иголку и, устроившись поближе к свету, начал шить. На какое-то мгновение мир вокруг снова стал знакомым и привычным, состоящим, как и прежде, из работы, еды и перебранок. И не нужно ни о чем думать, все идет своим чередом, все течет, но ничего не меняется.

Мэтр д'арм, наблюдавший за ним спокойно и сочувственно, сказал:

– Мне не ошень удобно, что ты так работать за меня. Я лучше сам.

– Да ладно уж… – буркнул Хальдор, не отрываясь от работы.

– Ты просто мастер, – сказал мэтр д'арм.

Хальдор поднял глаза, и мимолетное ощущение прежней его жизни рассеялось. Мир вокруг все еще был чужим и непонятным – мир, где каждый отвечает за себя. Мэтр д'арм, чуть склонив набок голову, спросил:

– Где ты так наушиться шить? В Светлый Город?

– Угу, – нехотя сказал Хальдор.

12.

Не надо было поддаваться дружескому подмигиванию веснушчатого парня – того, что пытался как-то с ним заговорить. Но как не поддашься, когда он стоит, улыбаясь во весь рот и прижимая к груди бутыль в плетеной корзине. Прозвище его было Осенняя Мгла, а имени Хальдор не знал. В замке его все любили.

Осенняя Мгла показал на бутыль и сделал приглашающий жест. Хальдор не устоял. Длительное отсутствие тренировок по части выпивки сказалось тут же. Он напился, и снова в нем зашевелилась бессмысленная злоба на этих людей – уверенных в себе, спокойных, добрых. Осенняя Мгла, не замечая мрачного настроения своего собутыльника, дружески похлопал его по плечу, посоветовал поспать и, насвистывая, пошел прочь в поисках более стойких компаньонов. Хальдор не знал, много ли времени прошло с тех пор, как Осенняя Мгла оставил его одного и не мог с уверенностью утверждать, что все эти часы проспал на лавке в прохладном и темном складском помещении, среди мешков с мукой, ящиков с картошкой и банок с различными пряностями и приправами.

Когда он вышел во двор, протирая опухшие глаза, был вечер. Закат, бесконечный и тихий, светился над верхушками деревьев. Орали кузнечики. В ухо Хальдору залетел шальной комар, и в течение нескольких минут ему было чем заняться. Затем он вдруг подумал о том, что ни разу после того, как появился здесь, больше не разговаривал с бароном. Ведь это невежливо?

Не совсем соображая, что он делает и, главное, зачем, Хальдор неторопливо поднялся на второй этаж по лестнице, опоясывающей башню снаружи, свернул из галереи в коридор и увидел, что из комнаты Альдис выбивается полоска света. Хальдор постучал, потом приоткрыл дверь и безмолвно скользнул в щель.

Барон сидел в кресле, поджав под себя одну ногу, и увлеченно читал очень толстую книгу, переписанную неровным детским почерком. Книга принадлежала перу Владетельной Дамы Махтельт, которая развлекалась в свободные часы, сочиняя разнообразные истории. Обычно Альдис не давала брату своих книг, уверяя с излишним жаром, что Махтельт не написала за последнее время ничего новенького и что она вообще скоро бросит это занятие. При этом Альдис напускала тумана и обменивалась с Дамой Махтельт многозначительными взглядами, до крайности раздражая этим юного барона и Иннгерд. Тем с большим удовольствием он таскал у нее книги. Он серьезно подозревал, что Иннгерд проделывает то же самое. Иногда ему казалось, что его мать на самом деле вовсе не мать, а старший брат. А иногда – что младший.

Хальдор несколько секунд смотрел на освещенное свечкой лицо барона. Свечка горела на голове у медной кобры, поднявшейся на хвосте.

– Господин барон, – негромко позвал Хальдор.

Барон поднял голову и улыбнулся.

– А, Хальдор, – сказал он.

И снова юноша почувствовал неловкость, когда услышал, как титулованный аристократ произносит его плебейское имя.

– Добрый вечер, – неуклюже сказал Хальдор. – Вы читаете?

– Надо успеть, пока нет сестрицы, – ответил барон. – А то отберет.

Таинственное дитя, подумал Хальдор. Бродит одна-одинешенька по лесу, неведомо чем питаясь и неизвестно где ночуя.

– Вы не боитесь, что госпожа Альдис утонет в болоте? – брякнул Хальдор.

Барон, снова с трудом отлепившись от книги, переспросил:

– Кто утонет? Эта кикимора?

Хальдор с тоской отвел глаза. Нужно было как-то поизящнее уйти. Зачем он вообще явился сюда с разговорами? С чего он взял, что не показываться барону на глаза невежливо?

– А ты чего пришел? – спросил барон.

– Ничего, – буркнул Хальдор и двинулся к выходу, изнывая от злости.

– Да подожди ты, – сказал барон. – Давай раздавим банку компота, раз ты пришел.

Хальдор отмолчался. Барон отложил книгу и выволок из-под кровати обширный, заросший пылью сосуд с темно-красной жидкостью.

– Ну, будешь пить?

Хальдор покосился на сосуд и мотнул головой.

– А жаль, – искренне сказал барон.

Неудержимая ненависть, копившаяся подскудно, вдруг вырвалась наружу и захлестнула Хальдора.

– Будьте вы все неладны, – процедил он.

– Да что случилось? – удивился барон.

– Что здесь могло случиться? – завизжал Хальдор. – Здесь как в раю! Здесь ничего не случается! – Он чувствовал, что по его лицу поползли слезы. – Будьте вы неладны, – повторил он. – Будьте прокляты! Вы, с вашим благородством! – Последнюю фразу он уже выкрикнул. – В гробу я видел ваши благодеяния! Вы меня не покупали!

Барон слегка покраснел. Хальдор бросился к выходу, но зацепил туалетный столик, тонконогий, похожий на малярийного комара и, не удержав равновесия, рухнул. Поднимаясь на ноги, он грязно выругался. Барон дождался, чтоб он снова утвердился на ногах, и серьезно сказал:

– Что ты себе позволяешь в комнате моей сестры?

Хальдор символически плюнул.

– А чего? – развязно сказал он. – Ее же все равно тут нет.

Барон встал.

– Идем, – сказал он холодно.

Какое-то мгновение Хальдор смотрел на него. Я ворвался в уютный вечер и смертельно обидел этого мальчика, от которого видел только добро. Обидел потому лишь, что боялся его и ненавидел в себе этот страх. Не надо было поддаваться на приглашение Осенней Мглы, не надо было пить. Хальдор давно уже протрезвел, и только злость все еще не отпускала его. Он знал, что из всех последствий опьянения ненависть к людям проходит у него в последнюю очередь.

Барон слегка подтолкнул Хальдора к выходу. Они прошли по кирпичной кладке пола галереи к деревянной лестнице и спустились во двор, где по случаю позднего часа уже никого не было. Камни остывали после теплого летнего дня.

Барон сделал Хальдору знак подождать и нырнул в какой-то подвал. Хальдор с недоумением смотрел на полуоткрытую дверь. Проклятье, эти идиоты здесь не запирают дверей. Он глубоко засунул руки в карманы штанов и задрал голову к небу. Великие боги, чего они все от меня хотят? Чтобы я вел себя паинькой? Я-то знаю, кто я такой. Я могу быть исключительно скотиной.

Я плебей, сказал он сам себе, словно это могло его утешить или послужить источником гордости. Я вырос в таких трущобах, какие и не снились этим чистоплюям. Он упрямо наклонил голову. Я не аристократ их Желтых Камней. И даже не солдат. И к почтенному сословию мастеров тоже имею весьма косвенное отношение. Он усмехнулся.

Из подвала, выпрямляясь, выешл барон с двумя солдатскими мечами в руках. В ярком свете луны были хорошо видны узкие клинки, простые рукояти, обмотанные сыромятными ремнями.Барон безмолвно протянул их Хальдору.

Поединок? Да с удовольствием! Он ощутил нечто вроде благодарности. В Светлом Городе его бы просто выдрали кнутом.

Хальдор, не выбирая, взял наугад один из мечей и молча посмотрел на барона. Они были почти одного роста. Темно-серые глаза мальчика в полумраке стали совсем черными, растрепанные волосы торчали, как перья, придавая ему сходство с ушастой совой. Совенок, подумал Хальдор почти с нежностью. Губы барона сжались в полоску, словно кто-то задел его лицо летучим росчерком пера.

Мальчишка неожиданно оказался противником пострашнее старенького учителя фехтования. С трудом отражая его великолепные атаки, Хальдор вдруг вспомнил рассказ мэтр д'арма о мече, который носил женское имя и пел каждый раз, когда его обнажали. Вот такой меч подошел бы барону. Хальдор начинал беситься.Ему было ясно, что барона не победить, и он с тоской понял вдруг, что это ему безразлично. Скорей бы, что ли, его убили – и чтобы не очень больно, пожалуйста.

Меч Хальдора звякнул о булыжник и затих – узкая, как луч, ясная полоска. Хальдор увернулся от удара, споткнулся и упал. Сидя на камнях, он быстро отполз к стене и, задрав голову, посмотрел на барона. Тот стоял на ним, опустив руку с мечом, – невысокий, худенький. Черные глаза, невидимые в тени, смотрели на Хальдора в упор.

– Ну, хватит издеваться, – сипло сказал Хальдор, изнемогая от отвращения к самому себе.

– Дурак ты, – сказал барон.

– Какой есть! – заорал Хальдор, подскочив на камнях. – Вас никто не просил! Лучше б я сдох!

Барон ковырнул острием меча травинку, пробившуюся между камней. Хальдор молчал. Его трясло так, что зубы постукивали. Он плотнее прижался к стене и подтянул к себе ноги.

– Ну, что с тобой? – спросил барон, усаживаясь рядом.

Хальдор помолчал еще немного и ответил, перемогая дрожь:

– Я вас боюсь.

– Почему? – поразился совенок.

– Да просто потому, что вы барон! – крикнул Хальдор. – Потому что я вижу барона в первый раз в жизни! Ясно?

– Не кричи, – сказал барон. – Ты что, всерьез это?

Хальдор вздохнул. Он знал, что потом его будет терзать стыд, но остановиться он уже не мог. В темноте чуткий, молчаливый собеседник казался ему старшим и мудрым и никак не связывался с представлением о тринадцатилетнем мальчике. Хальдор выложил ему все. Скудная жизнь Светлого Города в его описании предстала настолько зримо, что ее мелкие подробности, убогие, но многочисленные и вездесущие, как тараканы, заполнили собой ночь почти осязаемо. Воспоминания сгустились, как кошмар. И среди хлама жизни опять мелькнула физиономия Гисли. Интересно, что с ним сделали?

– Послушай, – негромко сказал барон из темноты, – а этот твой мастер Гисли…

– Что? – насторожился Хальдор.

– С ним-то что случилось?

– Не знаю, господин барон. Я же сбежал.

– Его могли схватить, убить?

– Не знаю, – повторил Хальдор и добавил: – Он пьяница.

– Если он погиб с оружием в руках, то можно договориться с Одином, чтобы его забрали в Вальхаллу. У него было оружие в руках?

– Ножка от табуретки, – уныло сказал Хальдор.

– По большому счету можно рассматривать как оружие и это, – заметил барон рассудительно. – Только не знаю, как убедить Одина.

– Да почему вы думаете, что он погиб? – не выдержал Хальдор.

– Я ничего не думаю, – сказал барон и замолчал.

Только сейчас Хальдор увидел и почувствовал ночь. Ослепительная луна, чуть-чуть не дотянувшая до полнолуния, горела в небе, умытом сильными ветрами, и рядом с ней подрагивала светлая красноватая звезда, о которой Хальдору почему-то хотелось думать, что это Бахрам.

Хальдор поежился, неловко шевельнулся и встал, сразу ощутив холод. Выбитый бароном из его рук меч ясной полоской светился среди темных булыжников мостовой. Стены замка чернели вокруг, и Хальдору казалось, что они полны жизни и тепла. Он подобрал свой меч и оглянулся на барона. Тот сидел неподвижно и был почти невидим в темноте. Хальдор стоял посреди двора, с чужим клинком в руке, в одежде с чужого плеча, в самом центре чужой для него жизни, под холодной, молчаливо горящей луной. Он вдохнул запах весны и понял, что это запах дороги и леса. Не сказав ни слова, он бесшумно двинулся к центральным воротам замка, которые были открыты днем и ночью. Барон, сидевший возле стены, так и не шевельнулся.

Часть четвертая

Лохмор

13.

Ночь встретила его спокойно и приветливо. Она не была беспросветно темной, и Хальдор хорошо различал некое подобие тропинки между деревьями. Ночь жила и дышала, бессонная и чуткая, и еще одно дыхание она приняла как должное. Сначала Хальдор шел стремительно, почти бегом, торопясь уйти подальше от замка и от соблазна вернуться, но потом, пару раз налетев на стволы сосен, замедлил шаги. Меч мешал ему, но бросать оружие не хотелось. Луны за деревьями уже не было видно. Вообще в гуще леса было намного темнее, чем во дворе замка. Хальдор подумал о том, что неплохо было бы поспать, присел и потрогал землю – годится ли для ночлега. Под пальцами оказался сырой и холодный мох. Хальдор в задумчивости покачался, сидя на корточках. Если просто идти неизвестно куда, то добром это явно не кончится. Лучше всего было бы идти куда-нибудь. Например, к той хибаре, где он встретил гнома. Хибара – вполне приемлемая цель, хотя бы потому, что это человеческое жилье и, судя по всему, ничейное. Он встал, решительно прошел метров пятьдесят по бурелому в низину и неожиданно столкнулся с чем-то мягким и до странного теплым.

– Мама! – пискнуло это странное петушиным спросонок голосом и подскочило.

Хальдор отлетел на несколько шагов и плюхнулся в мох, стремительно напитавший влагой его штаны. Из мрака донесся знакомый ломкий басок:

– Кто это здесь, а?

– Это я, – ответил юноша. – Хальдор из Светлого Города.

– Во имя берегов Лох Бел Драгон, – воззвал басок, – почему ты топаешь тут, как кентавр… – Басок вдруг замолчал и после паузы с совершенно другой интонацией переспросил: – Хальдор? Это ты был тогда с Лоэгайрэ?

– Я, – сказал Хальдор. – Это… это ты, дракон Лохмор?

В темноте засопели и завозились.

– Ну я, – нехотя сказал Лохмор. – Куда ты несешься ночью сломя голову?

– Куда глаза глядят, – эпически ответил Хальдор.

– Глядели бы они получше, – порекомендовал дракон. – Не налетал бы ты, Хальдор, на спящих драконов. Советую.

– Хорошо бы спящие драконы не путались у меня под ногами, – беззлобно огрызнулся Хальдор.

– Ладно, – сказал дракон добродушно и переступил с лапы на лапу. – Ой, да тут, оказывается, так сыро… Пошли отсюда.

Он затопал вниз, к реке. Хальдор шел за ним по небольшой просеке, которую могучее создание прокладывало в зарослях сорной ольхи своей широкой грудью. Они вышли на низинный берег реки. В глине сверкали и серебрились под луной многочисленные лужицы, собравшиеся в ямках следов. Высокий берег реки, как стена замка, был темным, теплым и уютным. Лохмор с тихим плеском вошел в воду и перешел реку вброд. Отряхиваясь на склоне, поросшем травой, он повернул одну голову к Хальдору и небрежно сказал:

– Не трусь, тут мелко. Кстати, это место называется Ат Драгон.

– Чего? – недоверчиво переспросил Хальдор. Глина звонко чавкнула под его ногой.

– «Брод дракона», – пояснил дракон. – В честь меня.

Хальдор снял башмаки и штаны, стараясь минимально вывозить их в сырой глине, и взял их в руки. Ему не хотелось пасовать перед драконом. Вспомнилось, кстати, и то, что Лохмор еще совсем мальчишка. Гигантскими прыжками, выдергивая немеющие ноги из ледяной воды, Хальдор форсировал реку и, обтерев глину с ног о траву, обулся. Дракон развалился на траве, как большая собака. Две его головы лежали между лап, третья лениво следила за Хальдором.

– А ты не такой противный, как мне сперва показалось, – заявил дракон милостиво. – Замерз, а?

– Замерз, – признался Хальдор.

– Ну, тогда собери хворост, – распорядился Лахмор с оттенком превосходства в голосе.

Хальдор воткнул свой меч в песчаный берег и нехотя направился к кустам. Сухих веток он набрал много. Заодно притащил совсем уж издалека высохшую елочку, которую выкорчевал из почвы. Он долго и неумело складывал все это в кучу и оказалось, что дров почему-то очень мало и нужно принести еще. Хальдор стоически принес еще.

– А огнива-то нет, – сказал он с досадой.

– Ха, – сказал дракон и отвернулся.

– Ну так что? – повторил Хальдор.

– Не мешай. – Лохмор набрал в грудь воздуха и дунул. Из двух его ртов вырвались легкие струйки пламени. Они лизнули ночной воздух и погасли. Дракон подсунул огнедышащие головы почти под сложенные Хальдором ветки и снова дунул. Ветки занялись. Выдергивая головы из пламени, Лохмор зацепился за сук, резко мотнул головой, и елочка, пристроенная сверху, упала на огонек и задавила его.

– Недотепа, – сказал дракон Хальдору. – Кто так складывает костер?

– Как умею, – обиделся Хальдор. – Я все-таки горожанин. Я не могу уметь все.

– А надо бы кое-что и уметь, – язвительно заметил дракон. – Я из-за тебя чуть шкуру не подпалил.

– Ты сам не умеешь как следует огнедышать, – сказал Хальдор. – Дохнул бы, как приличные драконы, издалека. И нечего на меня валить.

Глаза дракона заморгали, и видно было, что он лихорадочно сочиняет ответную гадость. Хальдора кольнуло раскаяние, и он прижался к тяжелому драконьему боку.

– Прости меня, Лохмор, – пробормотал он. – Я и на самом деле городской недотепа.

Дракон посопел немного, свернулся клубком, подставляя бок Хальдору, который уже постукивал зубами от холода. Хальдор с благодарностью зарылся в мягкую шерсть.

– Лохмор, – сказал он.

– Спи давай, – сказал дракон. И сам сладко засопел Хальдору в ухо.

Утро наступило раньше, чем Хальдор мог предположить. Он услышал чьи-то скрипучие разглагольствования и, приоткрыв глаз, со стоном взмолился:

– Златая Фригг, только не это!

Однако перед ним было именно «это». То есть Лоэгайрэ, который, судя по всему, уже долго и жаром произносил речь, не смущаясь тем, что его слушатели мирно спят. Лохмор тоже завозился и заворчал и вдруг подскочил, бессердечно стряхнув Хальдора на траву.

– Ты принес? – крикнул он.

– Конечно, – не без самодовольства отозвался гном.

Лохмор пошел к нему, вытягивая и пригибая к земле шеи, так что Лоэгайрэ неожиданно оказался чуть ли не выше ростом, чем сам дракон. Синие глазки гнома сверкали, как сапфиры, омытые ядом.

– Скажи, – потребовал он. – «Лоэгайрэ – герой двух измерений».

– Лоэгайрэ – герой двух измерений, – с готовность признал дракон, подлизываясь, словно заурядное пресмыкающееся.

– Великий Просветитель Леса…

– Великий Просветитель Леса.

– Могучий Кентавр Цивилизации…

Дракон подавленно хихикнул и, вновь обретя твердость голоса, поддакнул:

– Могучий Кентавр Цивилизации.

Лоэгайрэ, полностью удовлетворив свое тщеславие, торжественно отшел в сторону, открывая доступ к трем синим жестяным цилиндрам удручающе малого размера. Дракон, урча и роняя слюну, припал к ним.

– Что это? – удивленно спросил Хальдор у гнома.

Лоэгайрэ посмотрел на него снизу вверх каким-то таким хитрым образом задрав острый подбородок, что складывалось впечатление, будто он смотрит сверху вниз.

– Здороваться надо, – заявил он.

– Здравствуй, Лоэгайрэ, – несколько угрожающе произнес Хальдор. – Так что это ты принес?

– Сгущенное молоко с сахаром, – высокомерно сказал гном. – Вот что. Выпускает город Сокол. Понял?

Хальдор присел рядом с драконом и шепнул в ухо, скрытое болтающейся кисточкой:

– Лохмор, пожалуйста, дай попробовать.

Карий глаз, обращенный к Хальдору, жалобно заморгал. Дракон с сожалением покосился на банку и молча отодвинул голову. Хальдор засунул в банку палец и облизал его.

– Ну как? – с непонятной надеждой спросил дракон.

– Умопомрачительно вкусно, – ответил безжалостно искренний Хальдор и снова запустил в банку палец. Дракон ревниво смотрел на него.

– Ну ладно, хватит, – сказал он, не выдержав.

Хальдор оттолкнул его локтем.

– Подожди, дай хоть стеночку облизать.

– Лоэгайрэ-э… – взвыл Лохмор.

Гном сердито выхватил у Хальдора банку.

– Совсем от рук отбился, – сказал он. – Послушай, Хальдор, я же сдал тебя на попечение барону. Что ты делаешь в Лесу, а?

14.

Хальдор метал ножи в мишень, установленную возле Большого Камня – огромного валуна, испещренного древними рунами, которые давно уже заплыли мхом. Дракон наблюдал за его занятиями, насмешливо присвистывая каждый раз, когда нож, вспоров мох, бессильно падал на землю.

Хальдор, наконец, не выдержал.

– Слушай, ты, – сказал он сердито, – ошибка природы… Прекрати свистеть под руку.

Шерсть на трех загривках дракона встала дыбом, и в глазах засветился потаенный красноватый свет. Хальдор слегка попятился, держа нож в опущенной руке.

– Ты чего? – спросил он совсем другим голосом.

Из двух раскртых ртов Лохмора вырвалось шипение. Похоже было, что дракон не на шутку разозлился.

– Лохмор, не надо, – сказал Хальдор и, покосившись на нож, отбросил его в кусты. – Пожалуйста, не обижайся.

Дракон потоптался перед ним, вытягивая шеи. Красные огоньки медленно гасли под пушистыми светлыми ресницами.

– Хальдор, – сказал он, подавив слезы, – я и без тебя знаю, кто я такой…

Присев перед драконом на корточки, Хальдор заглянул ему в глаза.

– Ты дракон Лохмор, – убежденно сказал он. – Ты лучший дракон Леса. Тебя все любят… Брод в твою честь назвали…

Дракон ревниво моргнул.

– Не шути так, Хальдор, – сказал он. – Я существо иного вида. Ты просто не видел настоящих драконов и не можешь сравнивать. – Он мечтательно прищурился. – Гладкие, черные, стремительные – вот они какие, драконы моего племени. Когда они расправляют свои сверкающие крылья, поднимается сильный ветер… – Лохмор помолчал и с болью завершил: – А я просто белый лохматый уродец.

Хальдор обхватил его за шею.

– Ты лучше всех, – сказал он. – Поверь старику.

Дракон немного подумал.

– Ты уверен? – спросил он наконец.

Хальдор несколько раз кивнул. Дракон шумно выдохнул. Его снова обуяли подозрения.

– Ну да, откуда ты можешь знать…

– Мне так кажется, – пояснил Хальдор. – Потому что я люблю тебя, Лохмор.

Бывший подмастерье мог поклясться, что дракон еле слышно замурлыкал. Какой я все-таки хороший человек, расслабленно подумал Хальдор.

– Если ты меня любишь, – вкрадчиво начал дракон, – тогда сделай для меня одну вещь…

– Конечно, Лохмор.

– Не ешь больше сгущенку…

Хальдор, усмехнувшись, провел рукой по пушистому боку дракона.

– Ладно, – сказал он добродушно. – Эх, ты… чудо.

Он встал на ноги и пошел искать свой нож.

Боаннитов было четверо. Они вошли в Лес незаметно, эти ретивые служители богини Боанн, жители Городища, что на реке Лиамор – Желтые Камни, и ни Хальдор, ни дракон не подозревали об их появлении. Привязав лошадей, они разбивали лагерь. Один из них привычными движениями ловко загонял в землю колышки, двое других раскладывали нечто вроде палатки, чтобы было где укрыться от дождя, а четвертый, самый молодой, занимался костром. Они работали молча, без спешки и суеты, – прирожденные воины, никогда не расстающиеся с оружием.

Это были крепкие закаленные люди. Они выросли на приграничных землях и с детства знали. что такое полная боевая готовность. Войн между людьми и драконами не случалось уже несколько столетий, но богиня Боанн, вложившая в свое племя память о кровавых стычках и мысль о неусыпной бдительности, сделала свое дело на совесть. Из поколения в поколение боанниты передавали своим детям символ своей веры: «Убей дракона!» Это стало частью их природы – так же, как светлые волосы или высокий рост.

Каждый из четверых носил на груди медную пластинку со знаком своего божества – две руки, согнутые в локтях и обращенные ладонями к зрителям. Дело, ради которого они оставили родное Городище. когда-нибудь прославит в веках их имена – Амрун, Лухта, Греллах и Эрик Волчья Лапа. Старейшина Воинского Союза назвал их избранниками. Воистину, так и было, и им страшно повезло, что именно на них указал он рукой в день, когда все воины Городища собрались на главной площади. Их послал он за Городищенскую Лаву, потому что один из извечных врагов человечества – дракон – перешел границу и бродит среди людей.

– Мы были избраны богиней Боанн и поставлены на границе, у переправы через реку Лиамор, разделяющую земли людей и драконов. Великая Боанн возложила на нас прекрасную и жестокую миссию – брать на себя все опасности и ужасы, могущие проистекать от супостатов, охранять мир и покой, – говорил Старейшина Воинского Союза, и все слушали с удовольствием. Нельзя сказать, что он сообщил им в тот день нечто новое, но про свою великую миссию боанниты могли слушать в любое время дня и ночи. – Десять лет назад на наше племя легло пятно несмываемого позора. – Голос Старейшины понизился и зазвучал на низких нотах. – Несмотря на наш врожденный героизм, один из злодеев сумел просочиться сквозь кордон. О, позор! Позор и мщенье! – Он помолчал, оглядывая притихшую толпу суровых воинов, и внезапно светлая улыбка озарила мужественное лицо вождя. – И вот дракона удалось выследить. Эрик Волчья Лапа, несовершеннолетний, обнаружил следы чудовища. За этот подвиг он назначается следопытом и включается в число участников похода. – Старейшина повернулся к порозовевшему юному воину и положил ему руку на плечо. – Если ты вернешься живым, Эрик, то мы примем тебя в Воинский Союз.

И голос вождя дрогнул. После этого Эрик был готов сразиться с дюжиной драконов и швырнуть их окровавленные трупы к ногам величавого старца.

Яростно стуча тяжелым ножом по сучьям сухой елки, он думал о своей великой ненависти к крылатым и огнедышащим тварям, и о подвиге,который ему предстоит совершить.

– Полегче, полегче, Эрик, – сказал ему один из воинов. – Это елка, а не шея врага.

Эрик опустил нож и выпрямился.

– Хвост дракона – выругался он. – Ты пил когда-нибудь кровь, Греллах?

Греллах покачал головой.

– Старики говорят, что это древний обычай победителей, – мечтательно произнес он. – И мы возродим его, клянусь ладонью Боанн!

– Для начала нужно победить чудовище, – заметил третий боаннит. – А это нелегко, друзья.

Хрустнула ветка. Драконоборцы замолчали. Крупное, тяжелое существо беспечно продиралось сквозь бурелом. Боанниты переглянулись и, как по команде, потянулись за оружием.

На поляну шумно выбрался Лохмор. Он отряхнулся, помотал головами, чтобы избавиться от застрявшей в густой шерсти хвои и, широко расставив лапы, весело посмотрел на незнакомцев большими карими глазами.

– Дракон, – выдохнул Эрик Волчья Лапа. Восторг и бешенство охватили его, и ему уже безразлично было, вернется ли он живым.

– Боанн и смерть! – выкрикнул он и поднял меч.

От неожиданности Лохмор присел. Он никак не предполагал встретить в Лесу врагов. Но эти четверо явно не шутили. С мечами в руках, серьезные, сосредоточенные, они шаг за шагом приближались к нему, собираясь взять его в кольцо. Пригнув головы, дракон медленно начал отходить к лесу. Ему стало очень страшно и очень одиноко. Где-то неподалеку был Хальдор, но Хальдор человек, а человек, по глубокому убеждению Лохмора, не станет проливать кровь других людей из-за дракона. Лохмор не стал звать на помощь. В глубине души он всегда знал, что за ним придут, чтобы убить его.

Он еще раз обвел глазами лица баоннитов – обветренные, мужественные. Нельзя звать на помощь, еще раз подумал он. Нельзя.

Они напали на него сразу, четвером. Он еле успел увернуться и отскочить в сторону, сбив с ног Амруна. Шипя, как рассерженный кот, он выдохнул пламя в лицо одному из нападающих, и тут же отдернул лапу, в которую Греллах попытался вонзить меч. Они были бесстрашны, он видел это. Они были готовы погибнуть ради того, чтобы только убить его. А он боялся. К тому же, он начал задыхаться от всех этих прыжков и не мог уже выплескивать на них пламя, как подобало бы порядочному дракону, сражающемуся за свою жизнь. Боанниты тоже поняли это.

– Не давайте ему отдышаться! – крикнул один из них.

Лохмор отчаянно взревел.

– Первый глоток крови – мне! – отрывисто произнес Эрик, подходя к дракону с мечом. Лохмор присел, задрав голову, и с силой выдохнул. Огня не получилось – только теплая струя воздуха шевельнула волосы человека, взлетевшие надо лбом. Лицо у Эрика было светлое и безжалостное. Он засмеялся и поднял меч. Лохмор не понял, что произошло. Глаза Эрика остановились, и через мгновение изо рта у него вытекла кровь. Лохмор еле успел отскочить, когда юный боаннит безмолвно повалился на бок. И только тогда Лохмор увидел на противоположном краю поляны Хальдора.

Он стоял, расставив ноги в сандалиях, растрепанный, тощий, как никогда, похожий на перезимовавшего воробья. Четыре кинажала он держал в левой руке за лезвия. Пятый торчал из спины Эрика.

Боанниты бросились к нему. Хальдор метнул еще два ножа, едва не убив при этом своего друга, поскольку от волнения промахнулся. Мысленно благословляя старого учителя фехтования, Хальдор встретил нападающих не дрогнув. Времени думать о том, что он сделал, не оставалось, и это было благо.

– Лохмор, беги! – крикнул он.

Хальдор не переоценивал своих возможностей. Шансов на победу у него не было. Все трое были немного крупнее его и уж наверняка опытнее. Все, что сейчас требовалось, – это дать дракону время уйти.

– Беги, дурак! – снова заорал Хальдор, не видя Лохмора, но прекрасно представлял себе, как он беспокойно мечется по краю поляны.

Хальдор отбил мощный удар, встретив длинным ножом широкий клинок боаннита, и нож сломался. Хальдор крепко выругался. Краем глаза он видел, что дракон исчезает в чаще леса. Еще две минуты, подумал Хальдор, и если они не успеют убить меня, я сдамся. Он начал отсчитывать про себя секунды. На счете 72 сломался второй нож.

Хальдор быстро отскочил назад, уронил на землю обломок и упал на колени. Только не опускать глаз.

– Пощады, – хрипло сказал он.

Суровые боанниты смотрели на него сверху вниз, и бесконечное презрение было написано на их загорелых лицах.

– Предатель, – произнес, наконец, один из них. – Ты убил лучшего из нас, ударив его в спину.

Хальдор тяжело дышал. Лохмор, по его представлению, ушел уже достаточно далеко. А он, Хальдор, сумеет остаться в живых. Они не убили его сразу, и это почти победа.

– Он заслужил смерти, – торжественно сказал второй боаннит. – Во имя Боанн, выпустим на землю его кровь.

– Пощады, – повторил Хальдор.

– Мы призваны очищать мир от драконов и прочей нечисти, – гордо сказал Греллах. – Никто не смеет становиться на нашем пути.

– Я же не знал этого, господин, – возразил Хальдор.

Они переглянулись. Хальдор поерзал, стоя на коленях.

– Пусть умрет, – упрямо повторил второй боаннит.

– Пусть он займет место нашего Эрика, – сказал Амрун. – Возьмет его меч и его имя и станет сыном его матери. И пусть он поможет нам совершить то, ради чего мы прибыли в эту землю.

– Убить дракона! – выкрикнул Лухта.

– Великий Один, вот идиоты! – взорвался Хальдор. – Что он вам сделал?

– Он дракон, – был мрачный ответ пламенного драконоборца.

– Это драконий подросток, доброе, безобидное существо, – сказал Хальдор. – Неужели вы не видите…

Он прервал сам себя, прикусив губу. У всех троих были пустые, безжизненные глаза. Смысл его слов не доходил до них. Это были убийцы. Один из них торжественно занес над Хальдором меч. Хальдор стремительно вскочил, цепляясь за его одежду.

– Нет, господин! – крикнул он. – Не надо! Я согласен.

Боаннит отшвырнул его от себя.

– Трус! – с отвращением сказал он. – Не хочешь умереть как воин – умри, как раб.

Хальдор быстро подобрал под себя ноги.

– Лучше я буду жить как раб, – предложил он вкрадчиво.

Воины обменялись взглядами. Воспитанные в древних правилах, они совершеннно растерялись при виде этой деловитой готовности идти на любое унижение.

– Я безоружен, – напомнил Хальдор.

Это убедило их.

– Убивать раба недостойно, – Греллах и вложил меч в ножны. Остальные последовали его примеру. Глаза Хальдора блеснули. Он поднялся на ноги и стряхнул землю со штанов. Теперь можно давать деру, решил он про себя. Но не успел он метнуться к тропинке, о существовании которой чужаки не подозревали, как длинный кнут больно хлестнул его по ногам, зацепил его и бросил на землю перед боаннитами. Пока Хальдор стонал и ругался, Амрун снял с пояса веревку, связал ему руки и намотал другой конец веревки себе на ладонь. Дело запахло керосином до такой степени, что Хальдор неожиданно для себя пал духом. У него был большой опыт общения с дураками, но фанатиков он никогда прежде не встречал. Он недооценил их умственные способности. Хальдор тупо смотрел на своих новых повелителей. Ни одной хорошей мысли в его голову не приходило.Серьезные ребята, подумал он. Вдруг им вздумается выжечь мне на физиономии какое-нибудь дурацкое клеймо. Он покосился на их медные пластины с символом богини Боанн. Только этого мне не хватало. Нет, еще двое суток в рабстве – и я законченный идиот.

15.

Дождь был холодный, несмотря на то, что на Северном Берегу стояло лето. Скорчившись под еловой лапой, Хальдор угрюмо размышлял о том, что на Севере намного лучше, чем на Юге и что ему просто повезло. На Юге елки не растут, а прятаться от дождя под пальмой – это, братцы, дохлый номер. Или под какой-нибудь агавой. Еловая лапа шумно вздохнула под ветром, и холодная струя воды плавно вылилась Хальдору на колени. Он обругал все на свете и ощутил острую тоску по мастеру Гисли.

Боанниты удобно расположились под своим навесом. Хальдор знал,что если он посмотрит в их сторону, то увидит как они неторопливо переговариваются и время от времени прикладываются к походным флягам. По этой причине он на них и не смотрел.

Они шли по следам дракона уже десятый день. Изобретательность боаннитов, ежедневно придумывавших для Хальдора новое унижение, была настолько изощренной, что он иной раз получал от этого абстрактное удовольствие. Ему всегда нравились люди с фантазией. К тому же, он не собирался оставаться в рабстве навечно.

Еловая лапа снова заколыхалась. На сей раз не от ветра – кто-то из чистого злорадства обрушил на пленника новые потоки воды. Хальдор взвыл. Высунувшись на дождь, он увидел худощавую фигуру незнакомого воина. Единственный глаз незнакомца горел ярким синим огнем. Волк – огромный, несмотря на то, что мокрая шерсть его слиплась, и он выглядел не столь внушительно, как обычно, – ластился к нему, слегка улыбаясь и опуская губы на желтоватые клыки.

Незнакомец сказал, прищурившись:

– Это ты – Хальдор из Светлого Города?

– Вам какое дело? – немедленно ответил Хальдор.

– Мне никакого, – охотно согласился незнакомец. – Тебя разыскивает Лохмор.

– Можете передать Лохмору, что я в полном порядке, – сказал Хальдор сердито.

– Ты вполне можешь сказать ему это сам.

Хальдор поднял голову и, изнемогая от бессильной злости, посмотрел незнакомцу в лицо.

– Для начала мне потребуется убить тех троих здоровячков, которые сидят вон там, под навесом.

– Так за чем же дело стало? – злорадно спросил одноглазый.

– У меня связаны руки, – сказал Хальдор.

Незнакомец повернулся к своему волку.

– Фреки, – сказал он, – пожалей мальчика.

Ухмыльнувшись и развинув острые уши, волк одним взмахом языка облизал Хальдору лицо. Хальдор вытерся о мокрый волчий бок и буркнул:

– Спасибо, я вполне утешен.

Незнакомец захохотал.

– Да, – сказал он. – Ты крепкий орешек. Давай сюда руки. Я ведь еле тебя нашел. Лохмор меня чуть живьем из-за тебя не съел. – Он рывком поднял Хальдора на ноги и принялся освобождать его от веревки. – А Лоэгайрэ… Ты знаком с Лоэгайрэ?

Хальдор кивнул.

– Так вот, Лоэгайрэ предложил устроить по тебе всенародный траур. Он был очень огорчен твоей смертью. Видишь, какой он верный друг.

Между тем боанниты зашевелились под своим навесом. Хальдор весьма справедливо предположил, что им не понравилось поведение незнакомца, который освобождает их пленника. Греллах выпрямился, задев головй брезент, где скопились солидные запасы воды, которая тут же выплеснулась на землю.

– Эй ты! – крикнул он. – Что ты там делаешь?

Ответа не последовало. Одноглазый скривился и пробормотал себе под нос:

– Терпеть не могу боаннитов…

Воины, невзирая на дождь, поднялись и с мечами в руках подошли к Хальдору. Рядом с двумя не слишком атлетическими фигурами они смотрелись очень внушительно.

Волк сел прямо в лужу и, глядя Греллаху в глаза, зевнул с противным повизгиванием. Сделал он это настолько нагло, что даже аргумент типа «бессловесное животное» выглядел бы не слишком убедительно.

– Ну, хватит, – сказал одноглазый боаннитам. – Погуляли по нашему Лесу – и будет. Пора вам и домой. А то Совет Старейшин без вас там в глубокой растерянности не знает, какое еще мудрое решение принять.

Все трое, как по команде, встали в боевую позицию.

– Не надо, – сказал Хальдор незнакомцу. – Они убьют вас. Лучше я сдамся.

Не слушая его, незнакомец поднял руку, и в ответ прогремел гром. Задрав голову к грозовым тучам, наползавшим на лес, он крикнул с южным выговором, как алан:

– Доннар!

Снова рявкнул гром – на сей раз прямо над ними. Дождь на мгновение затих – и вдруг обрушился водопадом. Незнакомец счастливо засмеялся, подставляя ладони воде.

– Я Один, – сказал он, откидывая со лба мокрые волосы.

Он протянул руку, над которой деликатно зависла шаровая молния. Боанниты отпрянули. Впервые в жизни они испытывали нечто вроде страха. Один ухмыльнулся. Молния с явной неохотой поднялась в небо и там взорвалась.

– Вон из Леса, – распорядился Один. – Еще раз увижу – продам в рабство троллю Форайрэ, он вам по третьему глазу во лбу приделает…

Он слегка дунул, боанниты отлетели к своим лошадям, словно под порывом ураганного ветра. Один повернулся к ним спиной,не желая больше тратить на них время. Но Хальдора он не обнаружил. Не дожидаясь окончания всей этой истории, юноша предусмотрительно исчез. Он не испытывал ни малейшего желания попадать из огня в полымя.

Один сплюнул в досаде.

– Вот леший – выругался он.

– Я здесь – пискнуло из полумрака елки.

Из-под еловой лапы высунулось бородатое создание и преданно заморгало.

– Сгинь, – мрачно сказал Один.

– Ну вот, то зовут, то сгинь, – проворчал леший и, обиженно хрустя, исчез в дебрях.

Один, нахмурившись, принялся размышлять, не выгладел ли он по-дурацки во всей этой истории. Если да, то Доннар потом не даст ему проходу своими шуточками. Юмор у Доннара не слишком интеллектуальный, зато тяжелый. Нечто вроде Большого Камня. Давит без затей, но наверняка. Словно подтверждая наихудшие предположения Одина, над головой у него весело прогремел гром.

16.

Хальдор ел. Лоэгайрэ с растроганным видом выносил для него из своего дома микроскопические баночки со слегка подбродившим вареньем, и наливая ему чай в дивную чашку, на которой были синим цветом нарисованы гражданин Минин и князь Пожарский. Хальдор опустошал баночку за баночкой и от счастья светился, как урановый рудник. Потом он объелся и сонно поблагодарил гнома, объявив, что хочет вздремнуть.

– Ложись в тенек, под дерево, а то голову напечет, – заботливо сказал Лоэгайрэ, и Хальдор, совершенно опьянев от варенья, жары и всеобщего обожания, невольно прослезился. Еще немного – и он кинулся бы гному на грудь с рыданьями. Лоэгайрэ пошел на крайние чудеса дружбы – он не стал подсчитывать убытки от пиршества героя. Чувствуя себя участником подвига, он удалился в дом, унося с собой опустошонную тару.

Хальдор спал довольно долго. Ему снилась рыжая собака, которая носилась, размахивая ушами, по маковому полю, и это был сон к счастью. Хальдору никогда раньше не снились собаки. Рыжий пес потерся об него лбом и сказал ломким баском

– Хальдор, эй…

Хальдор засмеялся во сне и, все еще смеясь, открыл глаза. Перед ним сидел дракон, и нос у него был перемазан вареньем. Щедрость Лоэгайрэ просто не знала в тот день границ – и кто знает, был ли еще когда-нибудь подобный же день в жизни Лоэгайрэ.

– Смотри, кого я привел, – сказал дракон.

Хальдор приподнялся, опираясь на локоть, и повернулся в сторну. Слегка улыбаясь, на него смотрел барон. Хальдор густо покраснел, зачем-то пошарил глазами по прибрежным кустам, потом пробормотал:

– Здравствуйте, господин барон.

Лохмор, усмехнувшись, потопал сквозь кусты к реке. Мальчик мимоходом ласково провел рукой по его спине.

Пригнув голову, Хальдор угрюмо смотрел на барона. Радость улетучилась. Вот единственное существо во всем Лесу, с которым я не хотел бы встречаться, подумал он. Гномов, троллей, драконов – никого не боюсь, а барона боюсь. И из этого рабства так просто не удрать.

Барон задумчиво сказал, не замечая, как кривятся губы Хальдора

– Хорошо, что я нашел тебя, Хальдор.

("…Неплохо, например, иметь вшей, которых можно было бы ловить на себе и давить под носом у этого аристократа…»)

– Как вам угодно, господин барон.

– Перестань называть меня «господин барон», – не выдержал мальчик.

– А как мне вас называть?

– По имени – Хельги.

Хальдор усмехнулся.

– Постараюсь, – сказал он.

("… С другой стороны, если бы я имел дело, предположим, с рыцарем Ордена Шлема, который и убить при случае может, я вел бы себя иначе. Осозноать все это до крайности гнусно…»)

– Не сердись, – сказал барон, и вдруг его серые глаза вспыхнули зеленоватым огоньком, потому что их задел луч света.

– Хорошо, – ответил Хальдор, тоскливо мечтая о том, чтобы снова оказаться в одиночестве.

Барон подсел к нему поближе.

– Расскажи, как ты их порубал одним кинжалом, – осторожно попросил он.

Хальдор покосился на него, еле заметно усмехнулся и тут же вздохнул.

– Господин барон, – сказал он, – боюсь, кто-то дал вам обо мне ложные сведения. Большую часть сражения я проваляся у них в ногах.

Он видел, что барон ему не верит. Что ж. Мое дело – сказать правду, а там хоть трава не расти.

Трава, кстати, росла, густая и горячая, и Хальдор снова растянулся на ней.

– Ты мужественный человек, – сказал барон.

Хальдор невнятно промычал в ответ. Какое-то время они молчали, но барон не уходил.

– Скоро вернутся мои родители, – сказал, наконец, барон. – Я хотел бы познакомить тебя с ними.

Только этого мне не хватало.

– Не имеет смысла, – ответил Хальдор возможно более сдержанно. – Я скоро ухожу из леса назад, в Светлый Город…

Он брякнул это просто так, чтобы отвязаться от барона, и вдруг в ужасе понял, что сказал правду.

– Ты хочешь вернуться? – удивился барон.

Хальдор смотрел, как прозрачное облако проплывает под солнцем, пропитываясь золотом. И хотя над Городом тоже было небо, Хальдор мысленно прощался с ним.

– У меня остались в Городе кое-какие дела, – нехотя сказал он.

Барон помялся, обуреваемый жаждой подвига.

– Можно, я пойду с тобой?

Из травы донесся стон.

– Хальдор, – поспешно сказал барон, – если ты сомневаешься во мне, мы можем обменяться оружием и стать братьями…

– Чего? – протянул Хальдор. – Мне быть братом барона?

Он рассмеялся, хотя ему было совсем не смешно. Барон, как выяснилось, не думал шутить.

– Я серьезно говорю, Хальдор.

Хальдор резко сел и с откровенной злобой посмотрел в ясное лицо мальчика.

– А вы не боитесь, – спросил он, – что я предам вас, как предал своего мастера?

– А это неважно, – ответил барон просто. – Брат останется братом, что бы он ни сделал. – Он немного помолчал и добавил – И нет ничего сильнее этого.

Книжек начитался, подумал Хальдор и равнодушно возразил:

– А дружба, «сие священное чувство», господин барон?

Барон не заметил иронии, которая кровавой каплей просочилась сквозь марлевую повязку безразличия.

– Товарищ – это больше, чем друг, – уверенно сказал он.

Хальдор с нехорошей усмешкой отвернулся. И увидел дракона. Лохмор, широко расставив лапы на перекате, увлеченно плевал в воду огоньками и смотрел, как они гаснут. Не такое уж я дерьмо, неожиданно для себя подумал Хальдор.

Барон тронул его за локоть.

– Хальдор…

О боги Собачьей Долины, да не хочу я, не хочу я в Светлый Город! Не хочу я совершать подвиги! И по трущобам бродить я тоже не имею ни малейшего желания. Я хочу спокойно умереть в Лесу. Своей смертью. Вот под этой эеленой сосной.

Хальдор глубоко вздохнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я стану вашим братом, и вам не придется об этом жалеть.

К его удивлению, барон слегка покраснел. Он вытащил нож.

– Дай руку, – сказал он решительно.

Хальдор, не раздумывая, повиновался, и барон полоснул его ножом по запястью.

– Да вы что! – вскрикнул Хальдор.

Барон прикоснулся губами к ранке и, зжмурившись, лизнул крови. Хальдор, опустив ресницы, смотрел, как барон смущенно обтирает окровавленный рот и сует ему свою крепкую детскую руку.

Хальдору стало нестерпимо жаль уродовать это смуглое запястье, но барон произнес сквозь зубы:

– Режь!

Потом они перетянули надрезы полосками чистой ткани, обнаруженной в кармане у барона. Хальдор с непривычной для себя заботливостью наматывал тугой лоскут. Внезапно он забыл о баронском титуле. Он увидел, что перед ним стоит, вздрагивая пушистыми ресницами, мальчик, младший его на семь лет. Просто мальчик, темноволосый и тоненький.

Мысли барона были заняты совсем иным. Он тихонько вздохнул и сказал:

– Представляешь, мы будем с тобой бороться за справедливость. Ты будешь весь в черном. Сквозь прорези полумаски будут сверкать твои дерзкие ярко-синие глаза. В руке у тебя разящий клинок, неотвратимый, как само Возмездие… – Барон чуть понизил голос. – Самый главный тиран Светлого Города спит. И вдруг черная тень скользнула в его спальню. Насмешливый голос с металлической ноткой произносит: «Молись богам, несчастный, но вряд ли они помогут тебе, ибо пришел я, Черный Мститель!»

Хальдор бросил на барона туманный взгляд, мысленно представив себе этого совенка в трущобах Светлого Города.

– А на центральной городской площади мы поставим статую мастера Гисли, – сказал ему Хальдор.

17.

– Хальдор… – пробормотал мастер Гисли и заплакал светлыми слезами.

Он сидел на кухне своего дома в квартале Четыре Цвета. Сидел он, навалившись на стол, который был захламлен мелкими объедками, копившимися здесь не один день. В кухне крепко пахло сивухой и портянками.

Гисли с натугой встал. Физиономия его пошла бурыми и фиолетовыми пятнами, рот стал мокрым и съехал на сторону. Гисли пошарил у себя за спиной и неверной рукой нащупал край стола, в который и вцепился, чтобы не упасть. Хальдор смотрел на него, словно издалека. За те три месяца, что они не виделись, Гисли ухитрился постареть на несколько лет.

– Так ты живой, сынок, – снова забормотал мастер.

Хальдор с неподвижным лицом шагнул к столу, попутно отцепил от себя дрожащие красноватые пальцы Гисли и плеснул в грязный стакан скверно пахнущей бормотухи. Гисли следил за ним, и в глазах его светилась тихая, глуповатая радость. Хальдор глотнул вина. Мастер вдруг засуетился и стал причитать, что вот, нечем даже накормить гостя с дороги.

– Денег ну совершенно нет, – добавил он плаксиво. – Почему-то на винище всегда что-то находится, а вот на остальное – нет, парадокс нашей жизни…

И он жалко улыбнулся.

Хальдор поставил стакан, облизывая губы.

– Ну и гадость, – сказал он.

Гисли украдкой заискивающе погладил его по плечу. Хальдор дернулся, почувствовав прикосновение прыгающих пальцев, и вдруг заметил, что барон сморит на него. Потом барон перевел взгляд на Гисли, обвел глазами низкий закопченный потолок, грязные сковородки и тазы, налепленные кое-как на стенные крюки, жирные пятна и бесчисленные объедки, к которым Гисли время от времени прикладывался, обнаружив еще один съедобный, с его точки зрения, фрагмент. Губы барона по-детски припухли и дрогнули, словно он собирался плакать. Хальдор быстро схватил его за руку.

– Вам плохо, – сказал он. – Уйдем отсюда.

Гисли встревоженно вытянул шею.

– Ты хочешь уйти, Хальдор?

– Ты же видишь, что ему дурно.

Гисли уставился на мальчика, растягивая мокрый рот в угодливой улыбке. Барон несколько секунд стоял неподвижно, загипнотизированный отвращением, а потом вдруг вскрикнул: «Хальдор!» и уткнулся лбом в его плечо. Бывший подмастерье сердито мотнул головой.

– Гисли, – сказал он, – сгинь куда-нибудь с глаз.

Мастер всем своим видом выразил готовность исчезнуть навсегда и начал суетливо двигать табуретки и перебирать посуду. От каждого резкого звука барон содрогался всем телом.

– Ну все, уходим, – решительно заявил Хальдор.

Он потащил барона наверх, в ту комнату, где когда-то жил и работал. Только сейчас Хальдор стал понимать, что никогда больше не сможет считать этот дом своим. С того момента, как ему удалось милостью Леса пройти сквозь стену, что-то в нем изменилось. И если бы сейчас за ним прислали из Дома Корпораций с предложением дать ему, наконец, статус мастера, он бы отказался.

Барон еле стоял на ногах. Он был мужественный и выносливый мальчик, но для того, чтобы жить в Светлом Городе, нужно было обладать мужеством иного рода.

Хальдор откинул одеяло с кровати, на которой проспал одиннадцать лет.

– Ложитесь и постарайтесь заснуть.

Барон осторожно поднял на него глаза.

– А ты?

– Обо мне не думай. Я здесь вырос.

Барон снял ботинки растянулся на кровати, пролежал ровно минуту и приподнялся.

– Но ведь нельзя же так жить, – сказал он беспомощно.

Хальдор пожал плечами.

– Тут почти все так живут.

– И ты бы тоже…

Хальдор отмолчался. Барон с тяжелым вздохом улегся снова. Хальдор прикрыл его тощим одеялом.

– Возьми себе, – уже сонно пробормотал барон и ткнул ему в ладонь ракетницей. – На всякий случай.

Ракетицу им всучил перед самым их уходом в Северный Город неутомимый Лоэгайрэ. Он притащил ее в последний момент, отобрав, видимо, у смуглого охотника и получив от него подробные консультации – как этим пользоваться. «В комплекте обычно две ракеты – зеленая – контрольное время, и красная – сигнал тревоги. Зеленую мы уже потратили на испытаниях. Если понадобится помощь, стреляйте от стены красной. Может быть, это вас спасет… – Лоэгайрэ поморгал и сердито добавил: – Я лично буду очень переживать. Очень.»

Хальдор сунул ракетницу в карман и спустился обратно, на кухню. Одинокий Гисли безмолвно ронял слезы в заросшую нежной плесенью кастрюлю. Распухшие красноватые глаза его обратились к Хальдору с кротким укором. Хальдор сгреб его за ворот и подтащил к себе.

– Пьянчуга старый, – с ненавистью проговорил он. – Идиот. Ты один воняешь как целый фургон с отходами недельной давности.

– Хальдор… – пробубнил мастер. – Хальдор, не бей меня. Если бы ты знал, как мне плохо жилось тут без тебя.

– Скотина. До чего же ты себя довел, – сказал Хальдор, сильно встряхнув мастера. Тот покорно вжал голову в плечи. – Убил бы гадину…

Он оттолкнул от себя Гисли, но не рассчитал сил. Гисли перелетел через всю кухню и ударился спиной о стену. Рот его расплылся.

– За что?! – выкрикнул он плаксиво. – Я тебя вырастил! Я тебя как родного!..

– Заткнись, – процедил Хальдор. – Заткнись, дурак. Парнишка, который спит наверху, – настоящий барон. Понял?

– Насто… То есть как – барон? Ты что, служишь теперь барону, Хальдор? Я так горжусь тобой… Я тебя как родного…

Он увидел бешенство в светлых глазах своего подмастерья и угас, проныв напоследок несколько бессвязных фраз. Хальдор поймал взгляд, подобострастный и робкий, и вдруг что-то обрушилось в его душе. Он подошел к Гисли и прижался к его плечу головой, как делал очень давно, лет девять или десять назад, когда мастер бывал в хорошем настроении и риск получить от него по шее был минимален.

Гисли сказал грустно, неожиданно трезвым голосом:

– Я совсем уже старая развалюха.

– Глупости, – сказал Хальдор. – У тебя золотые руки. И завтра мы заберем тебя с собой.

– В Желтые Камни?

– В Лес. И пожалуйста, протрезвей к утру, хорошо?

18.

Барон проснулся раньше всех. Он спустился на кухню и увидел, что пьяница Гисли и несостоявшийся Черный Мститель спят на полу, разметавшись и беспокойно всхрапывая. В распахнутые окна свистел холодный утренний ветер. В кухне выстуженно пахло объедками. Барон опустился возле Хальдора на колени и потрогал его руку.

– Хальдор, проснись, – сказал он вполголоса.

В ответ послышалось отвратительное ругательство, произнесенное сонным, невнятным голосом. Барон слегка побледнел и закусил губу, но до него быстро дошло, что ругательство прозвучало безотносительно и, вероятно, являлось составной частью образа жизни.

– Хальдор, эй, – повторил барон.

Хальдор открыл глаза и, улыбнувшись, сел, подтянув колени к подбородку.

– Как спалось? – спросил он.

– Ты что, всю ночь провел на полу? – поинтересовался барон.

– Подумаешь, – отозвался Хальдор.

Барон оглянулся на Гисли. Ему явно было не по себе.

– Ты хочешь забрать его отсюда?

– Если вы не против, – тихонько сказал Хальдор.

– Нет, с какой стати…

– Я на вашем месте был бы против.

Барон, слегка вздохнув, подумал, что и он, будучи на своем месте, не в восторге от такой компании, как Гисли.

Хальдор грустно улыбнулся.

– Поверьте, этот человек был когда-то достоин лучшего.

Они шептались, сидя на полу друг против друга. Гисли заворочался и тоненько застонал. Хальдор встал на ноги, пошуровал кувшином в жестяном баке, где на дне оставалось немного тухлой воды, и вылил ее мастеру Гисли на голову.

– Хальдор, собачий сын! – заорал Гисли, подскакивая. – Чтоб у тебя руки отсохли…

Он заметил барона и осекся. Хальдор коварно усмехнулся.

– Рекомендую, господин барон. Мой хозяин, член Ордена Путеводной Нити, мастер Гисли. Добрейшей души человек.

– Я с ним строго, – оправдываясь, сказал Гисли. – А ведь иначе никак, господин барон. Никак иначе.

Мальчик покраснел. Ему вдруг показалось, что над ним насмехаются. Хальдор непринужденно пошарил во всех ящиках и кастрюлях и вторично убедился в том, что есть нечего. Морщась от крепкого болотного духа, он плеснул себе в лицо вонючей воды из бака и поспешно вытерся подолом рубашки. Потом он нашел в кармане штанов ракетницу и зарядил ее.

Гисли, моргая, следил за ним. Ему становилось решительно не по себе при виде величия, к которому поднялся его бывший подмастерье. Вдруг неприятная мысль пришла ему на ум.

– Хальдор, а ведь тебя все еще разыскивают.

– Ну-ну, – отозвался Хальдор свысока.

– Я серьезно говорю, – обиделся мастер. – Этот офицер, которому ты по башке дал, оклемался и стал кричать, что жизни не пожалеет, но разыщет тебя и спросит по большому счету.

– Так и сказал? – фыркнул Хальдор.

– Да. Он, ну, этот офицер, вскочил с постели…

– С какой еще постели?

Мастер помялся и после некоторого колебания честно сказал:

– Когда ты удрал, Хальдор, я уложил офицера в постель, растер ему виски… А что мне оставалось? Я же тебя не осуждаю, что ты удрал…

– Они тебе всю рожу расквасили, а ты им виски растираешь…

– Так что же мне оставалось? – повторил Гисли. – Я же дал им слово, что извещу их, если ты только объявишься.

Хальдор сел к столу и оперся щекой о кулак.

– Слушай, а где сейчас Раварта?

– О, Раварта… Она вышла замуж за младшего командира мокрушинского поста. И покрасила волосы в желтый цвет.

Хальдор невольно улыбнулся.

– И не здоровается при встрече, да?

– Угадал.

Хальдор встал, медленно оглядел кухню, понимая, что видит ее в последний раз. И еще он понял, что ничего не хотел бы взять отсюда на память.

– Ну что, – сказал он. – Уходим?

Гисли не спрашивал, какова их конечная цель. Хальдор сумел пробиться куда-то наверх и все же вернулся, чтобы забрать его к себе – это ли не счастье? О чем еще спрашивать?

На Мокрушинском посту их задержали. Это было тем более неожиданно, что накануне они прошли без единого вопроса, совершенно свободно. За ночь караул сменился. Новый начальник, состоявший, судя по символам на пряжках плаща, в Ордене Каскоголовых – организации, созданной по образу Ордена Шлема, но для нижних чинов, – проявлял на своем посту бдительность и рвение. Он повелительным жестом приказал всем троим задержаться в караульном помещении и приступил к дознанию. Мастер Гисли сообщил, что он – мастер Гисли и что идет он в кабак, чтобы расслабиться после трудовой недели. Разве рабочему человеку нельзя уже и расслабиться? Стражник выслушал его с интереом, но потом ему пришла в голову замечательная идея обыскать барона и изъять у него кинжалы. Барон, который никогда прежде не сталкивался с подобными идеями, от неожиданности впал в полную растерянность. Стражник начал лениво отстегивать баронские кинжалы, небрежными движениями швыряя их на стол. Барон беспомощно смотрел на Хальдора, но молчал – и Хальдор не выдержал.

– Не распускай руки, сволочь, – злобно сказал он.

– Заткнись, до тебя очередь не дошла, – отозвался стражник.

Хальдор обругал его и изготовился к драке. Гисли страшно засуетился и заметался между обоими, хватая за рукав то одного, то второго, пока стражник не хватил его кулаком в переносицу. Хальдор взял со стола два кинжала. Стражник прыгнул на него и повалил на пол. С улицы примчались еще несколько блюстителей. Гисли слабо зашевелился в углу. Хальдор, который неудачно метнул оба ножа и теперь кое-как уворачивался от ударов, краем глаза заметил его и крикнул:

– Гисли, давай к наружной стене!

Мастер осторожно двинулся к выходу, прижимаясь спиной к стенке караульного помещения. Барон отбивался от наседающего на него громилы, и кровь заливала левую половину его лица. У него была рассечена кожа на лбу. Ударом ноги барон ловко перевернул стол, отгородив стражников от раскрытой двери.

Гисли выскользнул на улицу и побежал, все время заносясь вбок, по мокрушинским переулкам по направлению к внешней стене. Барон сорвал с себя пояс и пряжкой засветил стражнику по лбу. Пока тот приходил в себя, Хальдор выскочил из комнаты, и оба друга принялись запирать двери снаружи, продевая в дужки замка пояс и застегивая его на мертвую пряжку. Это должно было удержать блюстителей на одну-две минуты. Хальдор знал мокрушинские трущобы достаточно хорошо, чтобы успеть сгинуть в них так, что потребуется по крайней мере час на то, чтобы найти их следы. Плохо было только одно – он был ранен в грудь под правой ключицей и терял силы.

Схватив барона за руку, Хальдор потащился по жидкой грязи к баракам, где жили строители. Их привозили издалека, с Восточного Берега, и расселяли вдоль внешней стены. Все эти люди говорили на непонятном языке и дружно ненавидели светлогородцев. Однако Хальдер справедливо полагал, что стражников они ненавидят еще больше и потому вряд ли вступят с ними в переговоры.

Они прошли мимо ящиков, сложенных замысловатыми штабелями, спугнули двух женщин, которые, судя по всему, припрятывали в кучах мусора ворованные сковородки, и неожиданно перед ними открылась стена. Хальдор с грустью подумал о том, что второй раз пройти сквозь кирпичную кладку ему не удастся. Он давно уже понял, что дело было не в нем – дело было в том НЕВЕДОМОМ, кто услышал тогда его мольбу, обращенную к Лесу. Он не знал, кто был там, за стеной. Знал он только то, что сейчас за стеной никого нет и надеяться можно только на веревочную лестницу. А до нее еще нужно добраться.

Вскоре они увидели мастера Гисли, который ждал их среди пыльных лопухов. Барон уже почти тащил Хальдера на себе. Им пришлось несколько удалиться от стены, потому что тропинку перегородил могучий сарай, черный от времени, на котором висела зеленая доска с облупившейся надписью: «СКЛАДЫ. ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ ЗЕЛЕНОГЛАЗОЙ БЛОНДИНКИ».

Неожиданно они услышали неподалеку голоса разъяренных стражников, которые, положившись на теорию вероятности, рыскали по Мокрушам. Хальдор на ходу выволок из кармана ракетницу и, подняв руку вверх, с усилием нажал на тугой спусковой крючок. Победно шипя, красный огонек взлетел над стеной и умчался в Лес, где и канул. Хальдор до крови закусил губы. Он видел, что барону не дотащить его до стены, стражники нагонят их раньше.

– Слушай, Хельги, – хрипло сказал Хальдор, впервые называя барона по имени. – Беги вперед.

– А ты?

– Я сам.

Барон упрямо потянул его дальше.

– Мы все равно не успеем перебраться через стену, – сказал Хальдор. – Кто-то один должен остаться на свободе, слышишь?

Стена была уже рядом. В пыльных лопухах лежала веревочная лестница, по которой они проникли в Город. Сзади топали стражники. Судя по выкрикам, доносившимся из соседнего переулка, скоро они должны были выскочить прямо сюда.

Внезапно стена шевельнулась и медленно раскрылась, как ворота, пропускающие телегу с запряженной в нее лощадью. И в проеме этих «ворот» они увидели девочку лет девяти, черноволосую и светлоглазую, в красном платье с продольными золотыми полосами. Ее волосы были заплетены в четыре косы. Она стояла, широко расставив босые ноги и разведя в сторону руки, обращенные ладонями к стене.

– Альдис! – крикнул барон.

– Скорее, – отозвалась девочка, задыхаясь. – Я видела ваш сигнал. Я не смогу долго так держать стену.

Хальдор с силой оттолкнул от себя барона.

– Беги!

– Скорее, – повторила Альдис. Глаза ее туманились, она дрожала от наряжения, как струна.

Стражники орали уже совсем близко. Хальдор с трудом побежал к стене. Ему только казалось, что он бежит; на самом же деле он еле шел. Воздух вокруг был сухой и горячий и чересчур густой, он все время ударял по лбу и над ушами. Хальдор увидел, что барон и мастер Гисли уже скользнули в спасательную щель. Он хорошо понимал, куда ему нужно идти, продираясь сквозь плотный воздух. К ясной и чистой вертикальной полоске леса, к двум детским лицам брата и сестры. Хальдор слабо кивнул им, чтобы их успокоить – он знает, он понимает, куда ему идти. Барон дернулся, словно хотел вернуться, но кто-то удержал его. Хальдор не понял, кто именно. Он видел теперь только одно лицо брата, белое, с багровой полосой подсыхающей крови из раны над левой бровью.

Неожиданно разрыв в стене содрогнулся.

– Я не могу больше держать! – хрипло закричала Альдис. – Я не могу больше!..

Беззвучно сомкнувшись, стена ушла высоко в небо. Грязные разводы, трещины, покрывшие кирпич, лохмотья мха и расковырянной плесени – Хальдор видел их хорошо. И не было больше ничего, кроме этой глухой стены. Ни барона, ни Альдис, ни мастера Гисли. Хальдор качнулся и упал перед ней лицом вниз.

19.

Словно тяжелый тряпичный мяч ударил его по голове, и сил после этого не осталось. Можно сколько угодно знать, что вокруг стоит толпа непонятно галдящих оборванцев с мокрушинской окраины и разъяренных стражников, но если ты потерял много крови и собрался умирать, ты все равно останешься один во всей вселенной.

Его куда-то поволокли. Он хотел попросить, чтобы ему дали умереть спокойно, но на жалобное мычание пленника никто из стражников не отреагировал, и Хальдор снова погрузился в свой полет сквозь вечность.

Полет был оборван скоро и грубо. Хальдор с отвращением понял, что брошен на доски пола в караульном помещении – том самом, откуда они с бароном только что так блистательно вырвались. Господа стражники облили его водой и теперь с интересом смотрели сверху вниз – что дальше будет. В розовом тумане Хальдор увидел туповато-оживленную физиономию начальника мокрушинского поста. Он сидел боком на столе, покачивая ногой в сапоге. Вероятно, симпатичный мужик, вдруг ни с того, ни с сего подумал Хальдор. Он слегка завозился в грязноватой луже воды.

– Ага, живой, – радостно рявкнул симпатичный мужик и махнул кому-то рукой.

Сверху обрушилась щедрая водная лавина. Она была холодная, мешала дышать и конца ей не предвиделось. Когда Хальдор счел себя уже утонувшим, пришло спасение – ведро опустело. Он шумно перевел дыхание. Это вызвало новый приступ самодовольства у симпатаги Каскоголового.

– У меня не сдохнешь, – сообщил он.

хальдор с трудом покосился на сапог, болтавшийся слева от него. Под сапогом он обнаружил ножку стола и уцепился за нее. Подержавшись немного, он набрался мужества и сел. Каскоголовый дружески помог ему, подхватив его за шиворот.

И тут дверь поста раскрылась, и вошла женщина. Хальдор даже задохнулся. Она была прекрасна – стройная, с пышными ярко-желтыми волосами, с огромными фальшивыми рубинами в ушах, в чем-то белом, полупрозрачном, пронизанном золотыми нитями. Высокий пояс из мягкой золотистой кожи перетягивал неотразимо гибкую талию. А далее – море синих воланов и туфли. Туфли на прелестно постукивающих каблучках.

Женщина щебетала. Голос у нее был чуть хрипловатый, загадочный. Небрежно повернувшись спиной к восхищенным солдатам, она обращалась к командиру поста, называя его «милый». Он перестал качать ногой и выпустил Хальдора. Это была его жена. Он гордился ею. Она была пленительна, и все ему завидовали.

Даже умирая, Хальдор не мог не узнать это лицо – одновременно детское и порочное. Машинально он пробормотал ее имя – Раварта. Женщина, вздрогнув, прекратила щебетать и уставилась на мокрую окровавленную личность, скорчившуюся на полу возле стола. Хальдор заметил, что в ее глазах мелькнул страх. «Почему? – тупо подумал он. – Ведь ей-то нечего бояться». Раварта отвернулась от него, покусывая губу.

Произошло то, чего она постоянно опасалась: из небытия вынырнула эта тень. Хальдор. Два человека могли рассказать ее мужу правду о ее прошлом – ничтожный пьяница Гисли, если его еще не доконала белая горячка, и исчезнувший неведомо куда Хальдор. Ну, Гисли-то она быстро поставила на место, перестав с ним здороваться, и он принял это, как должное, чурбан. А Хальдор… Свалился на ее голову – грязный, растерзанный, весь в кровище… Сейчас брякнет что-нибудь, и ее жизнь, с таким трудом налаженная, опять пойдет под откос.

Но у Хальдора не было сил на то, чтобы что-либо брякнуть. Он снова закатил глаза, проваливаясь в неизвестность. Раварта поглядела на него, покачивая головой и ощущая приятную тяжесть своих серег. «Бедняга, – подумала она, – откуда ты взялся и где ты был все это время? Недалеко же ты ушел…» Она вдруг увидела его на кухне дома Гисли: молчаливо уткнувшись в тарелку, он что-то устало жует, даже не замечая, что она опять забыла посолить лапшу. Если разобраться, никто не относился к ней лучше, чем Хальдор. Муж не в счет. Муж просто не знает, кто она такая и откуда. Он-то думает, что она горничная из почтенного ремесленного дома, которая потеряла работу, сирота и т. п. А с Хальдором они одного поля ягоды. Дети городской помойки.

Только молчи, заклинающе подумала Равата, обращая свой мысленный призыв к бесчувственному Хальдору. Я все устрою, если ты будешь молчать.

Хальдор потерял точку опоры и тяжело рухнул на бок, ударившись головой о ножку стола.

– Милый, – заговорила Раварта. сверкнув улыбкой, – а это что за труп?

– А… – ответил Каскоголовый. – Скандалист один. Допрыгался. Мне показалось, что он по приметам похож на одного мерзавца, которого разыскивают… Тебе это неинтересно.

Раварте это было неинтересно. Она присела на стол рядом с ним и выдохнула ему в ухо:

– Я тебя люблю.

– Поговорим дома, хорошо?

Каскоголовый бережно отстранил ее от себя.

Она слезла со стола, деликатно стукнув по доскам пола каблучком. И тут же отдернула ногу.

– Кровь! – воскликнула она. – Тут все в кровище! Великие боги, у вас тут человек умирает!..

Она склонилась над Хальдором и порывисто перевернула его на спину. У него посинели губы. Раварта яростно посмотрела на четверых солдат, стоявших возле входа.

– Ты! – сказала она одному из них. – Живо топай, куда я скажу! – Она немного подумала: – Дровяные склад, Тупик номер 6, дом восемь. Спросишь человека по имени Торир Рыжая Бороденка. Тащи его сюда, это врач.

Солдат нерешительно посмотрел на командира. Женщина с нажимом добавила, не повышая голоса:

– Живо.

Солдат вышел. Остальные сочли за лучшее последовать его примеру. Своим верным чутьем они уловили приближение семейной сцены между командиром и его женой, а присутствовать при этом было бы излишним.

– Милый, – сказала Раварта совершенно иным голосом, как только последний из них скрылся за дверью. – Я знаю этого человека. Я только забыла, как его зовут. Он приходил иногда в наш дом, ему давали заказы. Это портной, он отлично шьет…

– Я не понимаю тебя, – сказал Каскоголовый. – Чего ты хочешь, Раварта? Это преступник, его место в…

Тонкая ладонь грациозным движением закрыла ему рот.

– Город не может разбрасываться мастерами. Давай пошлем за магистром Ордена Путеводной Нити в Дом Корпораций. Если он заплатит, отдай Хальдора ему.

– Как, ты сказала, его зовут?

Раварта слегка смутилась.

– Да, я вспомнила. Его зовут Хальдор.

– Это он. – Каскоголовый посмотрел на раненого.

– Кто – «он»?

– Тот скандалист, который при задержании ударил по голове капитана Кьетви и скрылся. За него назначена награда.

– Магистр заплатит нам больше, – уверенно сказала Раварта.

Каскоголовый задумчиво опустил голову.

– Ведь капитана все равно сейчас нет, – добавила жена. – Он и не узнает. Сходи к магистру.

– А солдаты?

– Скажешь им, что парень умер. Делов-то, – заявила Раварта, незаметно для себя сворачивая на знакомую дорожку уличного говорка. Горничные из порядочных домов так не разговаривают, и она вовремя прикусила язык. Но Каскоголовый только рассмеялся.

– Тебе нужно поменьше бывать в казарме, малышка, – сказал он.

Он слез со стола и немного потоптался над Хальдором.

– Знаешь, а ты права, – сказал он. – Загляну-ка я к магистру. Попытка не пытка, а деньги нужны.

Оставшись наедине с Хальдором, Раварта стремительно залезла в ящик стола, где, как она знала, ее муж держал флягу с чистым спиртом. Она приложила флягу к носу. «Потянет», – пробормотала она и принялась приводить Хальдора в чувство. Он тяжело застонал, недовольный и раздосадованный тем, что его опять зацепили ржавыми крючьями и поволокли неизвестно куда из сонного небытия. Но тащи его настырно, и вот снова появляется перед глазами мутный свет, потом возникают в розовом тумане темные очертания и, наконец, прорисовывается лицо необыкновенно красивой женщины. И эта женщина называет его по имени.

– Хальдор, – повторяла она, – Хальдор, это я, Раварта…

– Я узнал тебя, – ответил Хальдор. Или подумал.

– Ты только не говори никому, что мы знакомы, хорошо? – торопливо проговорила она. – Я тебя вытащу. Мне ужас как повезло, ты себе не представляешь, я ведь замужем. Сейчас придет один тип, он жуткая сволочь, но зато отличный врач. Он тебя вылечит. Я его знаю. Он у меня роды принимал.

– У тебя были дети? – хрипло шепнул Хальдор.

Раварта уложила его на полу поудобнее. Возле самых глаз он увидел белый шрам, пересекающий ее тонкое запястье. Вернее, два шрама – один толстый, грубый, второй как ниточка.

– Были, – неохотно сказала Раварта.

Он прикрыл глаза и увидел ее сидящей на низкой табуреточке перед тазом с нечищенной картошкой: босую, растрепанную, в ситцевом платьишке.

– Помнишь, как мы с тобой… начал Хальдор.

– Да лежи ты! – в сердцах прикрикнула Раварта.

Он помолчал и снова заговорил:

– Помнишь, ты хотела уйти за стену…

– Мало ли что я болтала. У меня муж теперь. Понял, дурак?

Хальдор с опаской вздохнул.

– Раварта… За стеной Лес. Там люди. Они все добрые. Дракон Лохмор. Гномы. Реки. Ты таких никогда не видела.

Глазами, полными слез, Раварта посмотрела на бредившего Хальдора и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Часть пятая

Сид Ивовый Прут

20.

…И не было больше ничего, кроме этой глухой стены. Ни пыльных лопухов, ни грязных досок с торчащими из них ржавыми гвоздями толщиной в палец, ни этого незнакомого бледного и тощего парня в окровавленной одежде, который последние свои силы потратил на то, чтобы оттолкнуть от себя ее брата. Только эта пустота в душе и приглушенная усталостью боль – больше ничего, больше ничего.

Неудержимо подгибались колени. Теряя сознание, Альдис опустилась на землю. Губы ее посерели, глаза запали. Смертная усталость легла на ее лицо с резко выступившими скулами.

Гисли со страхом смотрел на это юное существо, наделенное властью. Стена словно поглотила остаток ее сил. Красное платье с горящими золотыми полосами бросало отсвет на ее щеки и подбородок, и золотистые искры, дробясь, мелькали в ее туго заплетенных волосах. Мастеру вдруг показалось, что девочка сейчас умрет. Он выпустил мальчишку, которого удерживал, чтобы тот не наделал глупостей, и повернулся к Хальдору.

Но Хальдора он не увидел. Полуоткрыв рот, Гисли уставился на непробиваемые булыжники, на драный мох, словно не понимая, что же такое он видит. Он не понимал. Зато понял барон. Ужас предательства коснулся его, но не успел еще раздавить, и он заметался, не зная, как избежать этого.

Он отшвырнул от себя мастера и бросился к Альдис. Прежде чем Гисли успел его остановить, он схватил ее за плечи и начал трясти. Он выкрикивал, глядя в ее безжизненные глаза и не замечая, что она его не слышит, чтобы она вставала, немедленно вставала и принималась за дело. Он ругался грязнейшими словами, которые перенял от Хальдора, так что даже мастеру Гисли стало не по себе. Альдис молчала и не шевилилась, а он несколько раз ударил ее, прежде чем Гисли успел отнять у него девочку. Губы Альдис распухли, как после слез. Мастер бережно взял ее руку в свою и, держа за запястье, обратил к барону маленькую, еще детскую ладонь Альдис. Барон невольно содрогнулся, увидев, во что превратились ее ладони – сплошной ожог, ни одного живого места. Он закрыл лицо руками и съежился, сидя на толстом слое хвои. Ему было ни хорошо, ни плохо, он словно исчез, и не хотелось продолжать жить.

Он не заметил, когда они ушли. Он просто поднял голову и увидел, что остался возле стены один. Он встал. Он знал не хуже других, что здесь нет ни входа, ни выхода, что стена эта глухая. А лестница осталась там, по ту сторону, спрятанная в грязной траве. Они так и не успели до нее добраться. Но ему нужно было что-то делать – немедленно, сию секунду. И он встал и пошел вокруг стены. Продираясь сквозь бурелом, он обошел ее лесом, в отчаянной тайной надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Ему нужно было увидеть своими глазами, что выхода нет. Изорвав одежду и исцарапав руки, он в этом убедился. И только тогда, словно дочитав страницу, он до конца понял смысл того, что с ним произошло.

Одни птицы сменились другими, и по их голосам он догадался, что наступил вечер. Стена стояла незыблемо, поросшая мелкой дрянью, повернувшись спиной к веселому празднику лета. И там, за стеной, был Хальдор.

Когда они смешивали кровь, им казалось, что это просто ритуал, игра для двух мальчишек, которым захотелось скрепить союз, как положено и запугать самих себя. Друзьями после этого они действительно не стали. Хальдор продолжал упорно говорить барону «вы» и безмолвно злился на самого себя за это. Ему намного легче было бы стать барону слугой, а не братом. Он попрежнему был таким, каким его сделала городская окраина, – нервным, злым и самолюбивым. Но пути назад не было. Кровь смешалась. И сейчас это не давало мальчику уйти.

Он покружил немного по поляне. К мукам совести прибавились муки голода и на время заглушили душевные терзания. Он порыскал в траве и нашел нетронутые плантации земляники. Ягоды росли длинные и тощие. Барон ел их, пока его не затошнило, после чего растянулся прямо на земле, подгребая под себя хвою. Мысль о том, чтобы вернуться домой, даже не пришла ему в голову. Он сам не заметил, как уснул, сжимая в кулаке еловую шишку. На загорелом запястье белела полоска – шрам от ножа.

Под утро он замерз и заворочался. В ушах у него звенела медь, как будто кто-то тихонько ударял рукояткой меча в большой гонг. Он мотнул головой, но звон не смолкал. Медь пела и пела красивым женским голосом, настойчиво, с одной и той же интонацией, раз за разом повторяя что-то, пока он не понял, наконец, что это имя. И словно обрадовавшись тому, что он догадался, певучая медь отчетливо произнесла так, чтобы не оставалось никаких сомнений: «Фейдельм…»

И он проснулся. Утро сверкало вокруг, неправдоподобно прекрасное. Солнце только-только поднялось, протискивая сильные и ласковые лучи между деревьями, и мальчик подставил им лицо. Но странный сон не отпускал его. Медное, певучее имя продолжало звучать у него в ушах.

«Фейдельм, Фейдельм…»

Фейдельм, владычица сида Ивовый Прут. Он никогда не видел ее. Но, как и все в Лесу на Северном Берегу, барон знал, что она оградила свои владения тонкой ивовой веткой, перед которой в страхе останавливались злые тролли и недобрые люди, не в силах преодолеть эту хрупкую преграду.

Фейдельм учила лесных детей – поколение за поколением они приходили к ней и навсегда запоминали ее первую и главную заповедь: «Каждый из нас заключает в себе Вселенную, подобно тому, как Вселенная заключает в себе всех нас». И когда она произносила это – каждый год, в день весеннего равноденствия, стоя среди детей на развалинах древнего святилища, хотелось сказать: «Вселенная по имени Фейдельм». Потому что так оно и было.

Она учила их книгам и музыке, оружию и тайнам лесной жизни, но прежде всего – она учила их жить в этом мире и чувствовать те нити, которые незаметно, но накрепко связали все со всем.

«Фейдельм…»

Имя встепенулось в последний раз и медленно ушло, растворяясь в тишине.

Барон встал. Ноги онемели от холода. Ничего, сейчас он пойдет и по дороге согреется. Он был уверен, что Фейдельм ждет его – настолько уверен, словно она пригласила его лично.

На душе у него внезапно посветлело. Фейдельм – мудрость и тепло, она спасет, она вытащит его из этого мрака.

Ободрав с куста неспелые еще орехи, он заглушил противное голодное нытье в животе и торопливо пошел на запад, чувствуя на затылке горячий солнечный луч.

21.

Зеленые холмы, щедро поросшие травой и кустами, перекрывали один другой, и горизонт казался подвижным. Иногда среди холмов синими пятнами мелькали незабудки – там, в низинках, собиралась вода. Над холмами ласково и сильно светило солнце северного лета.

В душе барона почему-то начала расти тревога. Он видел уже впереди цель своего пути – сид Ивовый Прут. И чем ближе он подходил. тем страшнее ему становилось.

Трава до пояса вымочила его росой. В сандалиях хлюпало. Низины одуряюще пахли белыми цветами. Барон собрал все свое мужество и, продираясь через сплетающиеся травы. поднялся на холм.

И остановился, щуря серые глаза.

На разбросанных каменных плитах с полустертыми надписями, на корягах, прямо на траве, с удобствами и без, располагались жители Леса. Он не ожидал увидеть здесь такое количество зрителей. Он ощутил толчок крови – мягкий, но очень настойчивый и сильный, в глазах у него потемнело, в ушах резко зазвенело, словно по струне повели бесконечным смычком.

Так вот оно что! Фейдельм и не собиралась спасать его. Великий Один, разве можно спасти человека от его собственных поступков!

Он заставил себя осмотреться по сторонам. Сам сид был слева – знаменитый прут ивы белел на фоне яркой зелени, словно ниточка. На холмах буйствовала трава середины лета. Единственное дерево – дуб – вцепилось в склон, и треснувшая ветка, мощная, как целое дерево, повисла, спускаясь к земле, на перекрученных канатах древесины. Барон прижался спиной к теплой, еле заметно вздыхающей коре, и на мгновение ему стало легче.

На холме собрались все, кого он знал с детства и о ком только слышал. Здесь были тролли, непривычно серьезные, старательно соблюдающие правила хорошего тона, – Длинная Ветка с одной, зато огромной плоской ногой; Форайрэ, известный своей глупостью, одетый в клетчатую юбку и моргавший всеми тремя глазами; долговязый белобрысый Алунд с красными глазками-щелками, толстяк Тефлон, рыжеволосый и с бородавкой на носу. Рядом примостился старый трухлявый пень, к которому они изредка обращались с вопросами, именуя его «Шамот».

Гномы, успевшие перессориться друг с другом и с целым светом, расположились довольно плотной компанией, но так, чтобы их глаза не видели друг друга. Лоэгайрэ попытался пристроить у себя на голове недавно украденную фуражку с блестящим украшением на лбу, напоминающим краба. Барон заметил Лохмора, тесно прижавшегося боком к ноге смуглого охотника. Оба они стояли несколько в стороне.

Она появилась словно ниоткуда. Тролли расступились, пропуская ее вперед, и в их причудливой толпе возникла невысокая худенькая девушка с прямыми плечами. Ослепительно белое платье падало до самой земли, скрывая ноги, но почему-то сразу становилось ясно, что девушка идет босиком. Руки ее уже покрылись золотистым загаром и были почти одного цвета с берестяными браслетами, застегнутыми выше локтя и украшенными бисером, бахромой и кусочками меха. Две золотисто-рыжих косы были уложены вокруг ушей, как бараньи рога, а третья падала на спину, перевязанная золотой ниткой.

Она подняла глаза, казавшиеся черными в тени ресниц, и взглянула на солнце, не щурясь. Мальчик увидел, что они стали ярко-зелеными, редкого цвета болотной травы. Он не смог бы описать ее лица, озаренного этими глазами. Он даже не понял, красива ли она.

Фейдельм тихо, грустно смотрела на него, и он сжался, опустив голову. Он вдруг вспомнил, как Хальдор боялся его доброты и как он не понимал тогда, что можно бояться тех, кто не желает тебе зла.

Фейдельм спросила негромко, но так, что услышали все:

– Ты – барон Хельги из Веселой Стражи?

– Да, – сказал барон.

Она еще раз посмотрела на него, словно выискивая с нем сходство с кем-то знакомым, и он вспомнил, что Фейдельм воспитала его мать. Это было уже невыносимо – думать о родителях, и он бы заревел в три ручья, если бы она не заговорила снова:

– Во все века в Лесу существовал запрет – запрет на Светлый Город. Никто из нас не должен приближаться к стене, а уж тем более – перебираться через нее.

– Мне же никто не говорил! – крикнул барон и тут же замолчал.

Фейдельм спокойно продолжала:

– Я не знаю, каким образом в Лесу оказался человек из Светлого Города. Этого быть не должно. Ничего хорошего прийти к нам оттуда не могло. Я не хочу никого наказывать. Я не для того просила вас собраться, друзья мои. Мне нужен ваш совет. Этот мальчик стал братом Хальдору из Светлого Города, он пошел с ним вместе за стену и бросил его там раненого, когда они пытались выбраться обратно. Я считаю, что он принес на Северный Берег зло, и на чью голову оно теперь обрушится – неизвестно.

Барон почувствовал, что от страха у него немеют руки. Он стоял, откинув голову и касаясь дерева макушкой, и почти не дышал. Небо висело над ним совсем низко, и облака проплывали так, что до них, казалось, можно дотянуться.

Лоэгайрэ с чувством произнес:

– Барон – умный, добрый мальчик… Я хорошо знаю его родителей, тоже очень приличные люди…

Тролль Форайрэ пробасил:

– Что же теперь делать с этим Светлым Городом?

Видимо, вопрос о Городе волновал многих, потому что собрание зашумело, позабыв на время о бароне.

– Стереть с лица земли! – пискнул трухлявый Шамот, и все почему-то засмеялись.

Дождавшись тишины, Фейдельм сказала:

– Здесь, на Северном Берегу, граница между нашим миром и миром параллельным очень долго колебалась. Светлый Город был построен людьми того мира, много столетий назад. Когда граница сместилась, Город оказался у нас. Он замуровал сам себя, отгородившись от Леса, потому что его обитатели унаследовали от своих предков страх перед нами. Там, за стеной, они продолжали жить по своим законам. И поэтому все, что может дать нам Светлый Город, – это зло.

Повисла пауза. Тролль Длинная Ветка агрессивно сказал:

– Предлагаю передвинуть его назад, в соседнее пространство, и наглухо заблокировать границу!

– Я против! – тут же крикнул Лоэгайрэ осипшим от волнения голосом. – Я категорически против! И дракон меня поддерживает!

– Угу, – ломким баском вставил Лохмор.

– А как же Зло, ребята? – спросил Форайрэ, которого, видимо, испугали слова Фейдельм. Он пошарил глазами по облакам, словно выискивая, откуда на его голову может обрушиться Зло.

Все взгляды снова обратились к барону.

– Мы же не можем убить господина барона? – неуверенно сказал Алунд.

Шамот пробормотал что-то невнятное.

– Но мы можем изгнать его… – начал Тефлон. – Пусть возьмет свое зло на себя и уходит…

Зеленые глаза Фейдельм излучали грусть и боль, и барон видел, что она думает о его матери. Дерево тихо дышала у него за спиной. Шумели листья, и первый за это лето желтый листок стукнул его по лбу. Барон закрыл глаза и скользнул по теплому шершавому стволу вниз, к корням. Он сел, подтянув колени к подбородку, и прижался к ним лбом. А они смотрели на него и обсуждали, что теперь с ним делать. Он знал, что если Фейдель прикажет ему уйти из Леса, то он уйдет. Лучше бы они кидались в него камнями. Почему Лоэгайрэ не пытается защитить его, почему молчит дракон? Разве провинившийся друг перестает быть другом? Ох, Хальдор… Барон изо всех сил зажмурился, но перед глазами стояло и никуда не уходило строгое, чистое лицо Фейдельм. И ему было страшно.

И тут дерево произнесло сердитым мужским голосом:

– Хватит издеваться над мальцом.

Кто-то спрыгнул с ветки и остановился перед мальчиком. Барон пробормотал себе в колени:

– Не надо.

– Что хочу, то и делаю, – последовал ответ. И, возвысившись, голос попросил несколько повелительным тоном: – Фейдельм, отдай его мне.

– Как вы смеете! – крикнул барон, срываясь. Он неловко вскочил, протягивая вперед руки, чтобы оттолкнуть от себя непрошенного защитника. Тот лишь рассмеялся. Барон увидел синий плащ и широкополую шляпу Одина. Его остроносое лицо казалось жестким и злым. Он стоял рядом с бароном, невысокий, худой, с беспорядочной сединой в черных волосах. Единственный глаз Одина, невинного синего цвета, в упор рассматривал Фейдельм.

Барон дернулся, но Один, не глядя, задержал его, преградив ему путь протянутой рукой, и повторил чуть тише:

– Отдай его мне, Фейдельм.

В его голосе еле заметно прозвучала угроза. И Фейдельм, которая никогда и ничего не боялась, поняла, что сейчас ей лучше уступить. Лицо ее стало неподвижным и слегка побледнело, когда она ответила ему спокойно и величаво:

– Пусть будет, как ты хочешь, Один.

22.

Они сидели на берегу реки Лиамор – Желтые Камни, свесив ноги к воде. Один задумчиво смотрел сбоку на осунувшееся лицо мальчика. Правильно он сделал, что отобрал его у Фейдельм. Фейдельм – Закон, а он, Один – Беззаконие, но лучше уже беззаконие, чем мучить людей.

– Ох, как тебе досталось, – сказал он, обнимая барона за плечи.

Барон сердито дернулся.

– Пустите…

Один по-мальчишески хмыкнул:

– Богам говорят «ты», – заметил он. – Разве ты не знаешь, Хельги?

– Знаю, – сказал барон. – Просто забыл. Уходи, Один.

– А ты упрямый, – с удовольствием сказал Один. – Настоящий барон.

Барон угрюмо отвернулся. Ему очень хотелось попросить Одина,чтобы тот ничего не говорил родителям, когда они придут с Белых Гор, но это было бы уж слишком по-детски. Про себя же он твердо решил сгинуть в Светлом Городе и без Хальдора не возвращаться.

– Что молчишь? – спросил Один. – Задумал каверзу?

– Тебе-то что? – отозвался барон, прижимаясь к нему теснее. Был он там богом или нет, но руки у него вполне человеческие.

– Я близко знал твоих родителей, – неторопливо сказал Один. – Знаю и твою сестрицу. Хорошая девочка. Правильная.

Барон поднял голову, глядя на сухой камыш, висящий после половодья на кустах, как белье, набрался мужества и проговорил:

– Лучше ты оставь меня, Один. Фейдельм же сказала…

– Напрасно ты думаешь, что она жестокая, – мягко заметил Один. – Она испугалась за Лес. К нам и вправду из Города пришло Зло. Она только не знает, что ты в этом не виноват. Ты был первым, кого оно настигло.

Один заметил. как покраснели баронские уши, и усмехнулся.

– А кто же тогда впустил его? – еле слышно шепнул барон.

– Я, – сказал Один. Он снял шляпу и положил ее себе на колени. – Потому что это я привел сюда твоего Хальдора. С этого все и началось. – Он тряхнул головой. – Бродил я как-то вечером возле этой стены, – начал он, сталкивая камешки с обрыва в реку. – Волчонок, который был со мной, презабавно выл и тявкал, пугая городских жителей, и я хотел повеселиться. И тут я услышал нечто странное. Кто-то, кто стоял возле самой стены, отчетливо произнес, словно зная, что я слушаю: «Лес! – сказал он. – Забери меня и делай со мной все, что хочешь».

– Но ты же не знал, что это запрещено?

Один в некотором смущении почесал кончик носа.

– Запрещено, запрещено… Фейдельм говорит, что я волюнтарист.

– Что это значит? – удивился барон.

– Понятия не имею… Словом, я забрал его. Ну – просто из любопытства. Я всегда подозревал, что городская жизнь – не сахар, но чтобы из Города ломились в Лес, – такое впервые. Хотелось посмотреть на этого человека. Вот так оно и вышло.

Он вздохнул.

Барон покосился на остроносый птичий профиль, на всклокоченные, обильно пронизанные сединой волосы, и неожиданно спросил:

– А почему ты одноглазый, Один? Ты потерял свой глаз в бою?

Один повернулся к нему, пришурившись.

– Нет, – ответил он. – Я подарил его одному великану. Он растрогал меня своей мудростью. Теперь он хранит мой глаз в источнике, бережет, на роже не носит. Я потом жалел, просил, чтобы глаз вернул, – не отдает. Говорит, что так сохранней будет. – Он задумчиво сунул в рот травинку и принялся ее жевать. – Может, он и прав, – заключил Один. – Вышибли бы мне его в какой-нибудь дурацкой драке без всякой пользы для дела…

– Знаешь, – сказал барон, помолчав, – ты все-таки иди. Я сам разберусь во всем, что натворил. А про тебя Фейдельм ничего не узнает.

Один зажал ему рот рукой, не желая больше слушать.

– Чушь, – заявил он. – Ты просто голоден. От этого знаешь, как глупеют?

Он встал и подал барону руку. Тот уцепился, поднялся на ноги. В голове тяжело звенело, перед глазами плавали круги оранжевого цвета. Один внимательно наблюдал за ним.

– Ага, – сказал он. – Я был прав. Голодный обморок в Лесу – ничего глупее быть не может.

Он вынул из кармана кусок хлеба с салом и мятый помидор и посмотрел на них с некоторым сомнением. Сало от жары расползлось и было усеяно крошками. Барону стало плохо, и он качнулся. Один подхватил его на руки.

– Да ешь ты, дурачок, – сказал он сердито. – Тоже мне, мученик совести.

Что-то в его манерах напомнило барону Хальдора. Давясь от жадности, он начал рвать зубами какие-то жилки, которыми было опутано сало, а под конец просто затолкал все в рот и впился в помидор. Один наблюдал за ним с удовольствием.

– Вот таким ты мне нравишься, – заявил он.

Барон слабо улыбнулся, истекая помидором.

– Восстановил умственные способности, братишка?

– Восстановил, – сказал барон и вытер рот. – А почему «братишка»?

– Потому что не жиряк, – не совсем понятно объяснил Один. – Это твоя мать где-то услышала и пытается всех поделить на жиряков и братишек. Теперь вот мается: жиряков в Лесу найти не может. – Один фыркнул. – Проблемы у нее всегда какие-то… неожиданные. Да и у тебя, признаться, тоже. Зачем тебе понадобилось смешивать свою кровь с кровью этого Хальдора?

Барон помрачнел.

– Так вышло, – уклончиво сказал он.

– Помочь ему хотел, – проницательно заметил Один. – Помогло ему это, как же! Великие боги, с кем ты связался!

Узкие губы Одина поползли в нехорошую улыбку, словно он вспомнил какой-то неприятный случай. Барон похолодел. На Хальдора это было очень похоже – оставить по себе такое воспоминание.

– Да, – повторил Один. – Я, дурак, напрасно все это затеял. Светлогородца могила исправит.

Барон вздрогнул.

– Может быть, уже исправила, – шепнул он.

– Твой Хальдор – невоспитанный тип с ужасными манерами, – сказал Один. – Моя бы воля – я бы его в подвалах сгноил. – Он сердито нахлобучил шляпу. – Я проведу тебя сквозь стену, – сказал он. – Только смотри, не очень там бесчинствуй.

Барон недоверчиво взмахнул ресницами.

– Ты мне поможешь?

– Только попасть в Город, – уточнил Один. – Твоя задача – не сгинуть там навеки, иначе твоя мать выцарапает мне последний глаз.

Он сдивнул на затылок свою широкополую шляпу и улыбнулся, словно предвкушая какое-то интересное развлечение.

– Идем, братишка, – сказал Один.

23.

Лейтенант, носящий знаки Ордена Каскоголовых, возник на пороге и, кривя от усердия рот, проорал профессионально-отвратительным голосом:

– Встать! Построиться!

Барон, лежавший на нарах в полном одиночестве, сел и заморгал на лейтенанта. То был юноша, немного старше Хальдора, худой, прыщавый, с детскими оттопыренными ушами, которые двигались от старания. Он снова крикнул так, словно перед ним находилась дюжина отпетых бандитов:

– Кэпэзэ, я сказал – стр-рэиться!

Барон сполз с нар, не совсем понимая, как ему строиться. Он молча взял свою клетчатую рубашку, накинул ее на плечи и вышел к лейтенанту в коридор.

– Пэстрэиться! – распорядился лейтенант, широким жестом указывая на коридор.

Барон осторожно встал возле стены. Лейтенант безмолвно излучал гнев. Тогда барон сказал:

– А там больше никого нет.

– Мэлчать! – крикнул юноша.

– Не кричите, – попросил его барон.

Лейтенант одним прыжком оказался перед ним и прошипел жутким, по его представлению, голосом:

– Я тебя, гнида, с дерьмом съем.

Барон тихонько вздохнул и слегка отвернул голову, потому что от лейтенанта пахло чесноком и вчерашним спиртом.

– Как зовут? – спросил лейтенант.

– Хельги из Веселой Стражи, – сумрачно ответил мальчик. Он попытался надеть рубашку в рукава, потому что в коридоре было довольно холодно, но лейтенант опять разбушевался, и пришлось стоять смирно.

– Кто задержал?

– Мокрушинский пост.

– Обвинение?

– Что я ночью ходил. Скажите, разве ходить по ночам – это преступление?

Лейтенант глянул на него со странным начальственным весельем в глазах.

– Ну до чего все умные стали… Скажи мне, кто ты такой, сопляк, чтобы ходить по ночам?

– Я барон. – сказал барон.

Лейтенант захохотал, побагровев прыщами.

– Дадно, иди в камеру. Барон.

– А когда меня выпустят?

– Иди-иди. – Он подтолкнул мальчика в спину. – Топай. Барон. До выяснения посидишь.

Барон,споткнувшись, вошел в камеру и обернулся к уже захлопывающейся двери.

– Я есть хочу! – крикнул он.

Из-за двери донеслось:

– До выяснения не положено.

Барон взвыл и начал стучать в дверь ногами.

– Скоты! Я второй день тут голодаю! Я же сдохну!

Голос лейтенанта отозвался неожиданно близко:

– Не сдохнешь. Будешь буянить – засажу в подвал.

Барон опустился на осточертевшие ему нары.

– Не буду я буянить, – сказал он. – Дайте хоть хлебушка.

– Вот придет господин капитан, выяснит, разберется…

Барон мрачно посмотрел на закрытую дверь. Бледно-зеленая краска на ней была покрыта грязными пятнами. Видимо, не он один пинал ее в негодовании ногами. Барон просвистел несколько тактов душераздирающей песни «Орленок, орленок», которую певала ему мать. Лейтенант вполне человеческим голосом произнес из-за двери:

– Ладно. Разнесешь еду по камерам – остатки твои.

Барон спрыгнул с нар.

– Согласен! – крикнул он.

Лейтенант заскрежетал в замке ключом.

– Вылезай. – Он ухмыльнулся с пониманием. – Капусту из ведра руками не вылавливай. Арестанты тоже люди и жрать хотят.

Барон заправил рубашку в штаны и подвернул рукава.

– Куда идти? – спросил он.

Лейтенант ткнул ему подбородком в сторону заплеванной побелкой лестницы.

– Увидишь, – добавил он для ясности, глядя, как мальчик стремительно кинулся навстречу тошнотворным запахам кухни.

Каскоголовый побродил немного по коридору, бездумно стараясь наступать на солнечные пятна, скудно рассеянные по полу. Он ждал командира роты Каскоголовых, Кьетви по прозванию Верзила. Верзила был хорошим командиром, но имел один очень существенный недостаток: он был непредсказуем. Никогда нельзя знать заранее, что вызовет его похвалу или неодобрение. Кьетви был немногословен, гневался редко, безмолвно бледнея, отчего наиболее впечатлительные прапорщики обильно потели в строю. Словом, в среде Каскоголовых Верзила слыл интеллигентом. Правда, он много пил.

Заметив в конце коридора долговязую фигуру в белой кирасе, лейтенант, трепеща и радуясь, вытянулся и затих. Верзила Кьетви махнул ему рукой, слегка потеплев глазами, что означало у него высшую степень одобрения. Глаза у капитана были очень светлые, почти бесцветные, лицо покрыто медным загаром, нос напоминал клюв, а волосы соломенного цвета были коротко острижены, потому что все каски для ордена Каскоголовых делали одного размера и наличие пышной шевелюры не позволило бы Кьетви носить этот знак различия непосредственно на голове.

– Арестованные? – спросил Кьетви, глядя вдаль.

– Вторые сутки – задержан мокрушинским постом – ходил ночью.

На лице Кьетви появилось выражение глубокой тоски.

– Господин капитан, а у меня новость, позвольте доложить, – осмелился юноша. Светлые глаза капитана медленно обратились к нему, и лейтенант вдруг вспомнил о слухах, ходивших про Верзилу, будто он берсерк и иногда превращается в медведя.

– Докладывайте, – сказал капитан.

– Сегодня у меня на кухне работает какой-то барон, – выпалил лейтенант.

Выгоревшие брови Верзилы поползли под каску.

– Барон? Где ты взял барона?

Лейтенант позволил себе хихикнуть.

– Это арестант, задержанный мокрушинским постом.

– В Мокрушах арестовали барона? Как его зовут?

– Да это он говорит, что он барон. – Лейтенант хмыкнул. – Теперь вот еду по камерам разносит. За хавку чего не сделаешь…

– Да вы с ума сошли! – рявкнул Кьетви, побледнев под загаром.

Лейтенант попятился.

– По-моему, он просто псих. Он никак не может быть бароном, господин капитан.

– Позови его, – холодно распорядился Кьетви и заложил руки за спину.

Лейтенант пискнул: «Слушаюсь!» и двинулся в сторону кухни. Барон уже шел ему навстречу – взъерошенный, с пятнами сажи на руках и рубашке.

– Эй, ты! – сказал лейтенант. – Барон. Тебя хочет видеть господин капитан.

Мальчик безмолвно подошел к долговязому офицеру, смотревшему на него пристальным тяжелым взглядом. Он остановился в двух шагах, хмурясь. Кьетви повернулся к лейтенанту.

– Этот?

– Да, господин капитан, – с готовностью отозвался юноша.

Светлые глаза снова обратились на мальчика.

– Ну что, – сказал Верзила. – Будем говорить все, как есть?

Барон заложил руки за пояс и кивнул.

– Тогда назови свое имя.

– Я уж называл.

– Еще раз назови, – слегка повысив голос, сказал Кьетви. – Настоящее.

– Барон Хельги из Веселой Стражи, – устало сказал барон.

Лейтенант коротко засмеялся.

– Что я вам говорил, господин капитан? Настоящий псих!

Нос-клюв хищно нацелился на лейтенанта.

– А по-моему, он настоящий барон. Посмотри на его осанку, на манеры. На его руки.

Барон поспешно поджал пальцы. Лейтенант заморгал жалобно.

Верзила спокойно продолжал распросы:

– Что такое «Веселая Стража»?

– Замок моих родителей.

– В Светлом Городе нет замков.

– Веселая Стража – это не в Светлом Городе. Это в Лесу.

Наступила тишина, в которой отчетливо был слышен тихий шепот лейтенанта: «Псих!».

– Ты хочешь сказать, что пришел сюда из Леса?

– Да.

– Как же ты проник в Город?

– Я прошел сквозь стену.

Лейтенант смотрел на своего начальника в немом восторге, восхищаясь его нечеловеческим самообладанием.

– Ты чародей, который умеет ходить сквозь стены?

– Нет, господин капитан. Меня провел великий Один.

– И что же сказал тебе великий Один? Какое-нибудь напутственное заклинание? – слегка севшим голосом спросил Верзила Кьетви.

Мальчик качнул головой.

– Нет, он сказал: «Иди, братишка».

Кьетви еще раз посмотрел в эти ясные темно-серые глаза, окинул взглядом стройную тоненькую фигурку в потертых штанах и клетчатой рубашке. Мальчик стоял перед ним спокойный, немного хмурый, и глаз не опускал.

– Ребенок бредит, – сказал Верзила лейтенанту. – Но он благочестив и, несомненно, знатного рода. В рапорте писарь пусть запишет, что я забрал его к себе в казарму.

Он взял барона за плечо. Руки у Верзилы отдаленно напоминали сельхозорудия. Грабли, например. Но Каскоголовые об этом не догадывались, потому что увидеть грабли светлогородцы могли только в сельских кварталах, которые были намертво отгорожены от прочих частей города и считались запретной для взоров святыней.

24.

Именно так он и сказал, великий Один: «Иди, братишка». И барон почему-то сразу успокоился и зашагал через поляну к Городу. Перед стеной он замешкался и обернулся. Один стоял, привалившись к сосне и опустив пальцы в густую шерсть на загривке сидяшего рядом волка. Волк фамильярно ухмылялся, распахнув пасть. Один кивнул издалека, и барон, вытянув руки, коснулся стены. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как под его руками камень словно расступается.

Сразу стало темно. В лесу еще светился закат, а в Городе уже была глубокая ночь. Под стеной кто-то спал, время от времени отчаянно всхрапывая. Барон осторожно перешагнул через тело и двинулся к сараю, где и собирался переночевать. Сарай высился мощной, как бастион, темной громадой. Возле него наблюдалось безмолвное движение. Барон затаил дыхание и присмотрелся. Ловкие, торопливые тени шныряли возле открытой двери, что-то вытаскивая и перебрасывая тем, которые были снаружи. Те хватали на лету и с легким топотом исчезали. Вероятно, происходила кража. У барона хватило ума незаметно уйти в темноту. Приближался самый глухой ночной час, когда по миру бродят сновидения и тайные шорохи, и только сон может спасти человека от встречи с ними. Поэтому когда барона арестовали за подозрительные ночные хождения по улицам, он даже обрадовался и к нарам прильнул, преисполненный благодарности. Ему было все равно, где спать. Он пришел сюда за Хальдором, а прочее было неважно.

Неважно было, какими будут ночлег, еда, одежда, не интересовало барона и отношение к нему окружающих. Может быть, поэтому он и сказал долговязому офицеру правду, не потрудившись соврать, что было бы более приемлемо. Единственным, что удивило мальчика, была реакция Верзилы Кьетви: он как будто поверил.

Ни о чем больше не спрашивая, Верзила провел его через ремесленный квартал Четыре Цвета, не снимая тяжелой руки с плеча, словно из опасения, что он убежит, и остановился возле ворот третьей городской стены, за которой начинался военный квартал Шлем Бриона.

Стражники на посту азартно резались в карты. Один из них снял ботинки и сидел на лавке, поджав под себя ноги, второй уселся на ту же лавку верхом. Верзила приоткрыл дверь и втолкнул мальчика в караульное помещение. Споткнувшись о выставленные возле порга ботинки, он вошел. Следом за ним порог переступил и Верзила. Босой стражник в этот момент как раз орал, ругаясь самым мерзким образом, что «молодку надо было объявлять сразу». Кьетви молча посмотрел на багровые от возбужения физиономии стражников своим тяжелым взглядом, и они остановились на полуслове. Тот, что был разут, тихонько положил карты на лавку вверх рубашкой, сполз на пол и, слегка прихрамывая, заковылял к своим ботинкам. Второй, помедлив, встал, держа карты в опущенной руке. Не сказав ни слова, Верзила вышел, крепко держа барона за плечо.

Квартал Шлем Бриона отнюдь не радовал глаз живописностью, и если можно было найти в нем что-нибудь привлекательное, то это была чисто выметенная мостовая. Верзила шагал по булыжникам, задрав голову. Барон с трудом поспевал за ним, и времени на то, чтобы разглядывать дома, у него не оставалось. Впрочем, разнообразием они не отличались, длинные, с узкими фасадами и малым количеством окон. В одном из этих домов размещалась казарма Ордена Каскоголовых.

Кьетви, не замедляя шага, вошел в дверь, расписанную воинскими атрибутами. Трое солдат с грохотом вскочили при виде своего капитана.

Барон оказался в длинной, как кишка, полутемной комнате с голыми стенами, выкрашенными в серовато-зеленоватый цвет. Единственным, что могло усладить взоры обитателей этого помещения, можно было считать стойку с холодным оружием – мечами и пиками, над которой висела оранжевая лента с искусно вытканной надписью: «Исполнительность – душа дисциплины». Где-то в глубине дома глухо звякала жесть: судя по звуку, там скребли ложками по мискам, но запахов еды не доносилось. Пахло недавно высохшей краской и сапогами.

Барон сумрачно посмотрел в обветренное лицо Верзилы. Кьетви снял каску, украшенную символическим зигзагом, означающим, вероятно, молнию, с отвращением положил ее на лавку и провел ладонью по лбу, стирая пот. Его хищный нос шевельнулся, когда он заговорил, обращаясь к солдатам:

– В комнате писаря поставьте для мальчика койку.

– А стол куда, господин капитан? – осмелился один из солдат.

Кьетви, помолчав, ответил голосом, не предвещающим ничего хорошего:

– А стол сюда, возле тахты. Что-нибудь еще?

Все трое уставились в неведомые дали. Кьетви снова взял барона за руку и потащил в глубину дома. Они стремительно прошли по узкому коридору, освещенному чадной масляной лампой, и оказались в закопченной кухне.

Половину кухни занимала плита, сплошь уставленная котелками, кастрюлями и ведрами. Повара на кухне не было. Кьетви толкнул барона к перевернутому ящику, и мальчик неловко плюхнулся на шершавые доски. Осторожно подобрав ноги, он смотрел, подрагивая пушистыми ресницами, как капитан шарит по кастрюлям, зависая то над одной, то над другой емкостью. Сейчас он был похож на стервятника, кружащего над полем боя. Он снял крышку, и барона окутал сладкий запах картошки, тушеной с луком. Он громко глотнул. Ему так и не удалось поесть за все это время. Разнося по камерам то, что лейтенант именовал «завтраком», он держал слово и капусту из ведра не вылавливал.

Верзила прижал крышку к кастрюле, перевернул ее и встряхнул. Барон слегка вытянул шею. Верзила поставил перевернутую крышку, на которой пирамидкой лежали пять лоснящихся картофелин, ему на колени. Барон поднял глаза.

– Жри, – сердито сказал Кьетви. – Фон-барон. – И он плюнул на пол, тут же затерев плевок ногой.

Барон впился в картошку с детской непосредственностью. Верзила, примостившись на соседнем ящике, задумчиво высвистывал патриотическую мелодию. Внезапно он спросил барона:

– Из-за стены пришел, значит?

Барон, не переставая жевать, кивнул.

– Ну и что там, за стеной, делается?

Барон замер с набитым ртом. Тесная и грязная кухня, заросшая жирной копотью, заставленная давно не чищеной посудой, вся эта казарма, перенаселенная, живущая по странным и недобрым законам, весь этот город с его многочисленными перегородками и стражниками на каждом углу, – все это внезапно схлынуло, и перед глазами у него встал подвижный зеленый горизонт, холмы и медленные равнинные реки, через которые переброшены лавы. Он словно увидел просторный двор, где чудаковатый старик обучал его искусству фехтования, свою комнату и стол с медным подсвечником в виде кобры, и теплые желтые пятна солнца по утрам возле кровати.

Кьетви внимательно смотрел на него, ожидая ответа. Барон, давясь, заглотал картошку и сказал:

– Там… там, господин капитан, все. Ветер, вода. Небо синее близко. Там мир.

Он искоса метнул взгляд на свирепый профиль Кьетви. Тот покусывая нижнюю губу, словно удерживаясь от гримасы.

– Слушай, барон, – произнес он с некоторым нажимом. – Постарайся про это никому не рассказывать.

Барон слегка улыбнулся.

– Вы, наверное, думаете, что я больной? – сказал он.

Кьетви отмолчался. В мальчишке действительно было что-то нездешнее, хотя поверить в то, что за стеной живут люди, он не мог.

– Ребята покажут тебе твою койку, – буркнул Верзила. – Писать умеешь?

– Умею, – ответил барон.

Кьетви не удивился.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Тогда я писаря поставлю в строй, а тебя – на его место.

«Писарь – вот гадость», – подумал барон. Он не знал, что эта должность, о которой мечтала добрая половина роты и которая была закрыта для большинства из-за поголовной неграмотности Каскоголовых.

– Я теперь тоже буду в вашем Ордене? – спросил барон.

– Если заслужишь, – нехотя отозвался Кьетви. – Ты за третьей стеной, это уже большая честь.

– За третьей стеной? – переспросил барон.

– Ну да, в квартале воинов. В Шлеме Бриона.

– А кто это – Брион?

– Это был герой. Великий герой древности. Он проник в логово злобного чудовища, которое своим зловонным дыханием отравляло пол и луга, так что гибли птицы и выгорали травы. Оружие для Бриона сковали из обломков мечей знаменитых бойцов. И когда Брион отрубил дракону голову, то клинок растворился в ядовитой крови…

Барон сказал задумчиво:

– Почему-то у многих такое странное отношение к драконам и великанам… Я думаю, что ваш Брион был просто браконьером.

Кьетви поперхнулся.

– Малыш, это предание записано у нас в Уставе!

– Я не хотел обидеть вас, – искренне сказал барон. – Но я близко знаю одного дракона. Вы же не видели драконов?

– Хвала великому Одину – нет, – с чувством ответил Кьетви.

– Если я останусь жив, – сказал барон вполне серьезно, – я познакомлю вас. Он чудный.

Кьетви вздохнул и, и поднимаясь на ноги, коснулся его волос.

– Бедный ты парень, – сказал он.

25.

Барон сидел за столом возле стойки с холодным оружием, прямо под надписью: «Исполнительность – душа дисциплины» и, изнемогая от скуки, писал протокол. Дежурный солдат у входа избегал встречаться с ним глазами. С тех пор,как барон утвердился в должности писаря по распоряжению самого Верзилы Кьетви, жизнь стала солдатам не в радость. Стол поставили прямо у входа. Многолетний опыт научил их тому, что любимчики командира занимаются слежкой за остальными-прочими. Никогда прежде в роте таковых не было. И вот писарь отправлен во взвод тяжелых пикинеров, а этот зануда юных лет шуршит бумажками, с тоской поглядывая на холодное оружие. При нем даже в карты не переброситься. И разговоры все слышит.

Перед бароном стоял Каскоголовый, которого задержал патруль возле мокрушинских бараков. Солдат из роты Кьеттви, распевая в нетрезвом виде песни патриотического содержания (на патриотизм он впоследствии напирал как на смягчающее обстоятельство) метал ножи в пьяного же рабочего с Восточного Берега. Оба они просто погибали от хохота. При появлении патруля рабочий скрылся, а Каскоголовый был задержан, разъяснен и доставлен в роту. Писарю надлежало взять у него показания и довести их до сведения командира.

Барон в глубокой тоске смотрел на покрасневшее лицо с туповатыми прозрачными глазами навыкате. Каскоголовый пялился куда-то в угол и беззвучно шевелил губами. Солдат поглядвал на него с тайным сочувствием.

Барон вздохнул и приступил к допросу.

– Кто первый начал драку?

– Мы не дрались, господин писарь, – монотонно произнес солдат.

– Зачем же ты кидал в него ножи, чудо?

– Это были не просто ножи, – пояснил солдат, мрачнея. – Это были «миллиметрики». Надо попасть ножом в стену в миллиметре от головы.

– Ты наделал в стене барака зияющих дыр, – скучным голосом сказал барон. – У Верзилы уже было объяснение с подрядчиком.

Солдат пожал плечами.

– Делов-то, – от души сказал он.

– А куда делся твой приятель?

– Он мне не приятель. Гад он. Растворился в воздухе, как последний мерзавец. – Солдат склонился к столу, заглядывая барону в глаза. – Ведь бедуины – они такие: вот они здесь – и вот их уже нет, господин писарь.

– Отодвинься, – сказал барон.

Солдат обиделся.

– Напрасно, – сказал он с укоризной. – Я поем сейчас пшена и снова буду как не с похмелья…

Барон дописал последнюю фразу: "…и оказывал сопротивление при задержании, упираясь ногами в мостовую» и отбросил перо. Солдат продолжал зависать над столом.

– Все, – сказал барон. – Иди. Я доложу.

Каскоголовый побрел в сторону кухни.

– Ну и дерьмо же ты, – сказал дежурный от двери.

Барон присел на краешек стола, сминая бумаги.

– Это ты мне?

– Тебе-тебе, – сказал дежурный. – Сопляк. Беги, жалуйся Верзиле. Дерьмо собачье.

Он плюнул. Барон смотрел на него словно издалека. Почему-то в эту минуту он ощущал себя очень старым. Надо бы разозлиться, подумал он. Он подозревал о том, что в роте его ненавидят, но до поры до времени его это мало интересовало. Ему нужно было попасть за четвертую стену? за пятую? – сколько их там? – чтобы добраться до тех, от кого зависит течение городской жизни, и вытрясти, выколотить из них Хальдора. Но сейчас перед ним стоял содрогающийся от ненависти солдат и с этим нужно было считаться.

– Хочешь убить меня? – спросил барон, подумав.

– Хочу, – тотчас ответил он.

Барон повернулся к стойке и взял в руки первый попавшийся меч. Мечи были здесь плохие, это он сразу увидел.

– Попробуй, – сказал барон.

Солдат пожалел о своей смелости через несколько минут. Он не подозревал о том, что этот щуплый тринадцатилетний подросток окажется серьезным противником. Обезоруженный, загнанный в угол. он отчаянно скосил глаза на клинок, который слегка касался его горла. Глядя на холодное, неподвижное лицо барона, можно было подумать, что в мальчишку вселились демоны и что сейчас эта крепкая детская рука одним движением загонит металл прямо в пульсирующую ямку между ключицами.

Но барон неожиданно опустил руку с мечом и отвернулся. Его терзала острая жалость к этому перепуганному солдату, который был старше его лет на десять.

– Господин писарь, – хрипло сказал солдат, – не говорите Верзиле…

– Ладно, – сказал барон.

Солдат перевел дыхание и тут же снова перестал дышать. В дверях безмолвно высился Верзила Кьетви – с побелевшими губами, неподвижный, с яростью в светлых глазах. Солдат с ужасом, почти суеверным, смотрел на капитана. Кьетви шагнул с порога, оттолкнул барона и дважды резко ударил солдата по лицу, после чего треснул его головой о стену и отпустил. Солдат тихо сполз на пол. Кьетви для верности пнул его сапогом и повернулся к барону.

Мальчик отступил на шаг и поднял меч. Серые глаза, почти черные в полумраке комнаты, сморели хмуро и бесстрашно.

– Господин капитан, – сказал он негромко, – я не позволю бить себя.

Кьетви дернул уголком рта.

– Почему этот подонок напал на тебя? – спросил он, мотнув головой в сторону солдата, безропотно утиравшего кровь из-под носа. Барон увидел на разбитом лице страх и злобу, и ему стало противно.

– Он вовсе не подонок, – сказал барон. – Я показывал ему один неплохой боевой прием, вот и все.

– Ты так хорошо владеешь оружием?

Барон кивнул. Верзила Кьетви немного подумал.

– Писаря вернуть прежнего. Все равно из него тяжелый пикинер… гм. Будешь обучать солдат Ордена. Что у тебя на столе?

– Протокол, господин капитан.

– Опять кто-то напился?

– Да этот… с «миллиметриками». Который из барака решето сделал.

Капитан протянул руку к бумаге.

– Дай сюда.

Барон подал ему протокол. Он знал, что Верзила не умеет читать и если бы он хотел ознакомиться с текстом, то распорядился бы прочесть ему вслух. Кьетви разорвал листок пополам, обрывки скомкал и бросил на пол.

– Я с этим балбесом без протокола разберусь, – сказал он и вышел, хлопнув дверью.

Барон проводил его глазами и снова уселся за стол. Солдат уже утвердился на ногах, все еще шмыгая носом. Встретившись взглядосм с бароном, он сказал без улыбки:

– Здоров же Верзила драться… Скажи, парень, это правда, что ты барон?

– Я мэтр д'арм, – сказал барон.

Солдат прищурился с недоверчивым видом.

– Чего? – спросил он. – Поясни для серого люда.

– Учитель фехтования, – ответил барон.

26.

Кабак Зеленоглазой Блондинки был пуст по случаю утреннего часа. Солнце, каким-то чудом просочившееся сквозь толстые пыльные стекла, ползло по деревянным стенам, расписанным сценами из пастушеской жизни. Тусклая краска – синяя, зеленая и мутно-красная – успела за долгие годы основательно облезть, однако роспись придавала интерьеру некоторую фешенебельность и, устраивая разнос очередному разбушевавшемуся клиенту, Блондинка неизменно простирала длань к картинам, которые неоспоримо доказывали, что здесь вам приличное заведение.

Стулья тесно облепили все столы, за которыми вчера кутили многочисленные компании. Прочие столики, на долю которых после этой перестановки стульев не хватало, выглядели ощипанными.

Над стойкой покачивалась подвешенная за нитки деревянная фигурка, изображющая одноногого моряка с черной трубкой в зубах. Волосы моряка были сделаны из пакли и повязаны выгоревшим и пропыленным лоскутом.

Сама хозяйка, навалившись могучими локтями о стойку, наблюдала с неподдельным интересом за действиями какого-то несчастного, ползающего с мокрой тряпкой в руках по грязному полу. Он путался в ножках стульев, сопел, ронял на себя мебель и успел уже два раза наступить в таз с водой. Время от времени Блондинка подбадривала его ругательствами и угрозами, указывая властным пальцем то на один, то на другой недостаток. Глубоко страдая от похмелья, он хлюпал под столом, одинокий и покорный.

Дверь кабака хлопнула.

– У нас уборка! – рявкнула Блондинка, не поворачиваясь ко входу.

Ожидаемых извинений с последующим прикрытием двери не последовало, и добрая женщина в недоумении посмотрела в сторону вошедшего. Страдалец на полу затих со слабой надеждой во взоре.

Посетителем оказался темноволосый мальчик лет четырнадцати в черном плаще с откинутым капюшоном. Он уселся за столик, привычным движением поправив меч в ножнах. Серые глаза его мельком оглядели кабак, слегка сощурившись при виде наказанного пьяницы (тот почему-то начал усиленно шаркать тряпкой) и, наконец, остановились на хозяйке.

Она была высокой, очень толстой женщиной, вульгарной до поэтичности и могучей почти эпически. На заплывшем лице злобно горели глаза редкостного изумрудного цвета.

– Желаете выпить, господин? – спросила женщина.

Мальчик отважно кивнул. Блондинка вылезла из-за стойки и лично подала ему стакан с темно-красным вином, пахнущим смородиной. Пьяница на полу, уловив волшебный запах, еле слышно застонал, но на него не обратили внимания. Барон отодвинул стул, ловко пнув его ногой.

– Выпейте со мной, хозяйка.

Трактирщица втиснула свой торс между стулом и столом.

– Знаете, что я скажу вам, господин, – заявила она фамильярно. – Не стоит вам ходить по Мокрушам в такой час. Утро – самое неподходящее время, солдаты еще дрыхнут, если что, то и помочь некому.

Она задумчиво придвинула к себе стакан, над которым краснел в нерешительности юный барон, и отпила.

– Винишко неплохое, – заметила она. – Пейте, пейте, господин. Деньги-то у вас есть?

Барон, не глядя, выложил на стол две золотые монеты. Трактирщица метнула на них страстный взор и, склонившись над столом, внезапно поцеловала барону руку.

– Ах вы, антик с хризантемой, – с чувством сказала она. Рот у нее был слюнявый. – Вы по делу ко мне пришли или просто отдохнуть? Такой вы молоденький, свеженький…

Барон слегка отодвинулся от нее.

– Вам знаком портновский подмастерье по имени Хальдор? – неожиданно спросил он.

Лицо трактирщицы приняло непроницаемое выражение. Сейчас она больше всего напоминала статую Матери-Родины, отлитую из чугуна.

– Нет, – сказала она, словно уронив ядро.

Это было очевидным враньем. Женщина не рассчитывала на то, что ей поверят. Ее задача заключалась в том, чтобы дать понять тщетность любых попыток заставить ее говорить. И если бы она имела дело со службой кольцевой охраны, то ей бы это вполне удалось.

Барон искренне возмутился:

– За кого вы меня принимаете?

– За кого надо, – не теряла бдительности Блондинка.

Барон немного подумал.

– Я мэтр д'арм ордена Каскоголовых.

Трактирщица поерзала.

– А мне-то что, – заявила она наконец. – Хоть сам Брион.

Судя по всему, это было кощунственное высказывание, и барону полагалось возмутиться. Но пока он соображал, как это сделать убедительно, возмутился третий, доселе немой участник этой сцены.

– Молчи, баба! – внезапно отважился из-под стола мученик с тряпкой в руке. Барон, не глядя, лягнул его сапогом, и тот, странно всхлипнув, затих.

– Я прошу вас, – с нажимом произнес барон.

Трактирщица оглянулась на входную дверь. На столе появилась третья золотая монета. Женщина нерешительно сказала:

– Я почти ничего о нем не знаю, господин.

– Говорите все, что знаете. Только правду. Для меня это важно.

– Был у меня такой клиент, – сказала она, понизив голос. – Всегда голодный. Пить не умел совершенно. Его тут частенько били. Он как выпьет, так сразу лезет в драку, а здешним только повод нужен, чтоб рожу начистить. Один раз сцепился с оружейниками, они сломали ему два ребра. Я его еле отняла у них… – Она машинально бросила взгляд в угол под настенной росписью, где лежал тогда Хальдор, лишенный сознания, с кровью на губах. – Мастер у него пьянчужка. Он пропал куда-то, мастер его. Зарезали, наверное. Может,сам Хальдор и зарезал. Десяти дней не прошло, как он подрался на мокрушинском посту со стражниками кольцевой охраны… А говорят, трезвый был. Пропащий он человек, господин, – заключила она.

– А где он теперь? – спросил барон.

– А кто его знает… Весь израненый был. Так и арестовали. Подобрали возле стены, били за что-то, он, говорят, молчал.

– Тюрьма в городе есть? – быстро спросил барон.

Трактирщица недоверчиво покосилась на него.

– Вы и вправду не знаете, господин, или проверяете что-то?

– Вправду не знаю, – спокойно отозвался барон.

– За кварталом Желтые Камни – Середина Мира. Там все. И тюрьма, и каторга, и хлеб выращивают. И башня Светлых Правителей тоже там. Простому человеку туда так просто не попасть. Даже знатным аристократам из Желтых Камней вход за эту стену запрещен. Карается смертью.

Барон покачал головой.

– Середина Мира вовсе не там, – сказал он. Я могу сказать вам, где она на самом деле. Она отмечена ясенем Иггдрасиль. А ваша башня – это просто нелепое суеверие…

Трактирщица сложила пальцы «рогами», отводя беду.

– Что вы говорите, господин! Великий Один покарает за такие слова и вас, и меня.

– И меня, – пробубнили из-под стола.

Барон неожиданно фыркнул, словно услышал нечто забавное.

– Не покарает, – уверенно сказал он. – Делать ему нечего, подслушивать наши разговоры…

Женщина, пригорюнившись, опустила щеку в ладонь.

– Бедный вы, бедный, – жалостно сказала она. – Такой молодой, щедрый, красивый господин… – И, не договорив, запела могучим басом балладу о покинутой пастушке.

Из-под стола ее воодушевленно поддержал дребезжащий голосок пьянчужки. Раздвинув колени, трактирщица заглянула под стол.

– Вылезай, – сказала она, – хватит на сегодня с тебя, придурок.

– Скажите… – начал барон.

Трактирщица снова вынырнула со сладчайшей улыбкой.

– Я вся ваша, – заявила она.

Барон поперхнулся, шевельнул бровями и повторил:

– Скажите, если Хальдор еще жив, то где его нужно искать?

– Вас интересует мое мнение? – протянула Блондинка. – Ладно, скажу. Верней всего, что его отправили в сельские кварталы, на каторгу. Там сгинуло уже много наших, мокрушинских. А что? Я считаю – справедливо. Кто-то же должен кормить весь город? – Она махнула рукой. – Если он вам так уж нужен, то ищите за пятой стеной.

– Вы уверены?

– Полную гарантию дает только могильщик, – сказала Блондинка.

– А магистр ордена Путеводной Нити может быть что-нибудь знать? – спросил барон.

Трактирщица энергично покачала головой.

– Не думаю. Ваш Хальдор не был членом Ордена. Он же был кто, ваш Хальдор? – Она легла грудью на край стола. – Он был просто дохлый, замученный подмастерье. Паршивый щенок он был, и я не понимаю, зачем такому господину, как вы, какой-то там Хальдор…

– Это уже не ваше дело, – отрезал барон и встал.

– Как хотите, – вздохнула женщина. Она сделала попытку вторично поцеловать его руку, но в этот момент на свет выполз, наконец, истерзанный похмельем неудачник, и барон с удивлением увидел знакомое лицо. Это был писарь роты Верзилы Кьетви, щуплый, озлобленный человек лет пятидесяти, который всю жизнь мечтал о военной карьере и тщательно изображал из себя рубаку и бретера. От его мелочных доносов роту спасало только непобедимое отвращение, которое питал к подобного рода людям Верзила Кьетви. Барон ненавидел этого стукача так, как может ненавидеть только тринадцатилетний мальчик. Поэтому в ответ на жалкую злобу, вспыхнувшую во взоре писаря при виде свидетеля его унижения, барон только усмехнулся. направляясь к казарме. Он заранее предвкушал встречу, которую с его легкой руки устроят писарю солдаты.

27.

Была глубокая ночь, и Город наполнился храпом и сонными вздохами. Перенаселенный, тесный, стиснутый многочисленными стенами и перегородками, с высоты птичьего плета он казался нелепым и совершенно не приспособленным для жизни.

Но барон был лишен возможности смотреть на Город с высоты птичьего полета. Он сидел на полу в той самой комнатке, где прежде помещался писарский стол, а теперь, по распоряжению Верзилы, жил он – мэтр д'арм роты Ордена Каскоголовых. Сам же Верзила спал мертвым сном на баронской койке. Он лежал лицом вниз, прямо в сапогах, неподъемный и неподвижный. Дыхания его слышно не было. Изредка барон бросал на него встревоженные вгляды, но в тот момент, когда он уже приходил к выводу, что командир мертв, Верзила отчаянно всхрапывал и снова покойницки затихал.

Барон неторопливо, звено за звеном, перебирал веревочную лестницу, по которой они с Хальдором когда-то перелезали через внешнюю стену. Он все-таки нашел ее среди травы. Она лежала в том месте, где они ее спрятали, никем не тронутая и изрядно подмокшая. Барон принес ее в казарму, высушил и теперь проверял на прочность.

В тишине трещал фитиль масляной лампы, похищенной из коридора. Было душно, но барон не рискнул открыть дверь и проветрить комнату. Он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел у него лестницу.

Верзила в очередной раз всхрапнул, простонал и вдруг открыл глаза. Барон спокойно поднял голову и встретился с ним взглядом. Верзила несколько раз моргнул, слабо соображая. Картина, освещенная тусклым бегающим светом лампы, была, с его точки зрения, жутковатой: голые стены, в темноте казавшиеся бесконечными, светлая полоса меча в углу и странный иальчик, перебирающий какие-то веревки… Почему он не спит, ведь сейчас ночь? Почему он сидит на полу у постели Кьетви? Может быть, он каждую ночь подкрадывается к спящим, смотрит на них и ворожит? Бесстрашного капитана прошиб холодный пот. Он вспомнил о том, что мальчик болен, что он иногда заговаривается. Но если не обращать внимания на его странности, то он совершенно нормален. А вдруг это не странности?

– Что это у тебя в руках? – хрипло спросил Кьетви.

– Веревочная лестница, господин капитан, – ответил барон.

Капитан немного помолчал, соображая, что бы еще спросить.

– Почему ты сидишь на полу? – буркнул он.

– Потому что господин капитан лежит на моей койке.

Верзила с трудом приподнялся и сел.

– Смерть моя, – сказал он. – А за каким чертом я лежу на твоей койке?

Барон глянул на него выразительно и промолчал. Кьетви, возведя глаза к потолку и обнаружив на нем пятна копоти, с трудом начал припоминать.

– Я что, был пьян в дерьмо? – спросил он, ощущая симптоматическую сухость во рту.

Барон еле заметно кивнул. Верзила уловил это движение.

– Меня никто больше не видел? – Он вдруг рассердился. – Да говори ты толком, я не понимаю твоих намеков.

– Никто, – сказал барон.

Верзила посмотрел на свои грязные сапоги и шевельнул носом-клювом.

– Я сильно буянил?

– Было-с, – поведал барон, повторяя интонацию Лоэгайрэ и улыбнулся ясно и открыто, как всегда.

– Странный ты какой-то, – сказал Кьетви. – Я же чувствую, что ты мне не врешь. И в то же время ты как будто что-то скрываешь

– Ничего я не скрываю, – возразил барон и добавил: – От вас.

Кьетви прищурился. Ощущение жути прошло. Ничего зловещего в мальчишке не было, а что он не такой, как все, – так он, может быть, и вправду барон. Дисциплины не нарушает, уставы вслух не критикует. Прикрыл собой в трудную минуту командира. Кьетви устроился поудобнее, зверски заскрипев койкой.

– Если ты ничего от меня не скрываешь, – сказал он, – тогда объясни: зачем тебе лестница?

– Полезу через стену.

– В Лес, обратно?

– Нет. – Барон стряхнул веревки с колен и встал. Он был вровень с сидящим Кьетви. – Господин капитан, мне нужно попасть в Башню Светлых Правителей.

Фитиль в лампе затрещал, как рвущийся ситец. Кьетви молча смотрел на барона, выискивая в его серых глазах признаки безумия.

– Ладно, – сказал Кьетви, положив ему руки на плечи. – Ты мне объяснишь, зачем тебе это надо, хорошо, Хельги?

Барон хлопнул ресницами. Сильные пальцы Верзилы стиснули его плечи.

– Мне нужно добраться до Светлых Правителей, – повторил барон. – Это… это дело моей чести. – Даже в темноте было видно, ка он покраснел. – Только не смейтесь надо мной.

– Великий Один, да кто же над тобой смеется? – пробормотал Верзила.

– Вы думаете, что я больной, – хорошо, – сказал барон. – Пусть я больной, пусть я какой угодно, но мне нужно в Башню.

– Ты бредишь, – осторожно сказал старый солдафон. – Тебе нужно отдохнуть, вот что я тебе скажу.

Барон сжал зубы и отвернулся. Он помолчал немного, а потом умоляюще произнес:

– Господин капитан, я же все равно туда пойду. Сделайте мне пропуск в квартал Желтые Камни. Пожалуйста! А через пятую стену я перелезу сам. Лестница вроде нормальная, должна выдержать…

– А если ты попадешься?

– Клянусь вам именем моей матери, они не узнают, что я из вашей роты.

– Кто – «они»? – сердито поинтресовался Кьетви.

Вопрос застал барона врасплох.

– Ну как – кто… Они… Враги…

Кьетви вздохнул. Если этого юного маньяка засадить за решетку, то он, пожалуй, сбежит из-под ареста и тем самым вообще поставит себя вне закона. И потом, не исключено, что он все-таки умеет ходить сквозь стены, а лестница – это так, для кокетства. В том, что подобные дети не произрастают на скудной почве Светлого Города, Верзила не сомневался. А значит, он каким-то образом сумел сюда пробраться неизвестно откуда. Поступки у него странные, образ мыслей явно нездешний, да и вообще – барон! Верзила нутром чуял: парень постоянно говрит ему правду, и от этого становилось не по себе. Все равно что жрать кашу без соли. Съедобно в принципе, но только в принципе.

– Одного я тебя никуда не отпущу, – сказал Верзила. – Пойдешь со мной.

Барон покачал головой.

– Лучше я один. Если что-нибудь случится, я вас не выдам, господин капитан.

– Коварным и злобным врагам, да? – язвительно уточнил Кьетви. – Ладно, хватит болтать. Заговоршик сопливый! За сорок лет впервые встречаю подобное упрямство.

– Я должен… – начал барон занудно.

Кьетви встал.

– Я сказал, что пойду с тобой. А теперь – немедленно спать.

Он направился к выходу, и барон проводил его глазами. Он не мог знать о том, что перед тем, как возглавить роту Каскогловых, Кьетви несколько лет командовал полком кольцевой охраны, который был расквартирован в запретном сельском квартале и в обязанности которого входило жесточайшее подавление любых признаков бунта. Верзила был понижен в должности и изгнан из престижного Ордена Шлема за беспробудное пьянство, рецидивы которого наблюдались и впоследствии. И уж кому-кому, а Верзиле Кьетви доподлинно было известно, что барон, сунься он за пятую стену самостоятельно, непременно попадется в лапы стражников кольцевой охраны.С таким-то честным видом он будет для них просто как красная тряпка для быка. Выколачивать показания они умеют, Кьетви сам их и учил этому. Одного неосторожного слова хватит для того, чтобы на капитана обрушился дамоклов меч, под которым он прожил уже четыре года. Лучше уж рискнуть и пойти вместе с мальчишкой. Шансы остаться в живых резко возрастут.

Барон уже улегся, когда Верзила неожиданно вернулся и заглянул в комнату.

– Слушай, Хельги, – сказал он. – Ты уже спишь?

– Нет, – сказал барон.

– Не ходи за стену без меня. Я тебя проведу. Один ты попадешься.

– Спасибо, господин капитан.

Кьетви кашлянул.

– Все будет путем, парень. Ты только подожди, пока я выйду из запоя.

И тяжело ступая, Верзила удалился.

28.

Придерживая мокрыми. коченеющими пальцами капюшон, чтобы не лез на глаза, барон торопливо шел за Верзилой, стараясь попадать шаг в шаг. Из-за дождя стемнело рано, и это было очень кстати. Оба молчали, не пытаясь вникать в странные детали ситуации: командир роты Каскоголовых, известный всему Городу своей тупостью, помноженной на патриотическое рвение, лез через запретную пятую стену, чтобы провести полоумного мальчишку в Башню Светлых Правителей. Государственная измена на государственной измене.

Кьетви обернулся. Капюшон черного плаща упал, открывая короткие стриженые волосы цвета соломы. Верзила сделал барону знак прижаться к стене, а сам вышел на середину улицы и, раскрутив веревочную летницу, закинул ее на стену. Два крюка впились в край стены. Барон подумал о том, что сам он вряд ли бы сумел бросить крюк на такую высоту. Кьетви показал ему пальцем на лестницу, и барон осторожно полез наверх. Кьетви держал ее, чтоб она не раскачивалась, и забираться было легко.

Барон взялся руками за край стены, подтянулся и сел, свесив ноги. Крюки держали исправно, они только скрипнули по булыжникам под тяжестью тела Кьетви. Барон ждал командира, подставляя лицо ветру. Ночь пахла лесом – влажной землей, примятыми дождем травами. Ему стоило больших трудов вернуться к действительности и вспомнить о том, что он идет в сердце Города, а не за его пределы.

Хищный профиль Верзилы четко обрисовался над левым плечом барона. Барон кивнул и начал выбирать лестницу.

– Чего улыбаешься? – хмуро спросил Верзила.

Барон пожал плечами, но улыбаться не перестал.

– Лесом пахнет, – пояснил он.

– Это тебе не лес, – сказал Кьетви. – Это запретный квартал. Смотри. – Он протянул руку, указывая на еле различимое темное пятно вдали. – Вон там, слева, – бараки. Их охраняют днем и ночью, особенно ночью. За бараками должна быть тюрьма, там второй пост. Прямо под ними – посевы.

Барон искоса поглядывал на Верзилу. Капитан был серьезен, говорил уверенно и объяснять, откуда он все знает, не собирался.

– Сейчас мы пойдем по полю. Здесь самый узкий участок между пятой и шестой стеной. Двух часов вполне хватит. Патрулей на поле быть не должно. Давай.

Лестница беззвучно канула в темноту. Барон осторожно развернулся лицом к стене и встал на веревочную перекладину. Чем ниже он спускался, тем отчетливее был слышен шелест дождя в траве. Этот звук, спокойный и ровный, отгонял тревогу и наполнял душу доверием.

Кьетви спустился сразу вслед за ним. Держа лестницу за край, он дернул ее на себя и отцепил крюки. Ловко намотав ее на ладонь и спрятав моток под плашом, он повернулся к барону.

– Пошли, – сказал он.

Тонкая зеленая паутина цветущего льна, забрызганная синими цветами, лежала на земле, хрупкая и беззащитная. По этому чуду, поникшему и отяжелевшему под дождем, они пошли сапогами. Глядя себе под ноги, барон испытывал почти физическое страдание. Верзила высился впереди черной горой. Откуда он знает про посты, про бараки? Почему взялся провести его через запретный квартал? Может быть, Кьетви – одинокий бунтарь, кто его знает…

Барон несколько раз споткнулся. Он заметно уставал. Меч в ножнах начал бить его по ногам, тяжелый плащ цеплялся за любую колючку. А дождь все шумел, и Кьетви все шагал. Барон уже подумывал о том, чтобы попросить о передышке, когда Кьетви вдруг остановился. Барон в темноте налетел на него.

– Что?! – спросил он, хватаясь за меч.

– Пришли, – ответил Кьетви.

Шестая стена была выше пятой. В ночном мраке она казалась непреодолимой. Кьетви отступил на несколько шагов и снова принялся раскручивать лестницу. Барон на всякий случай отошел в сторону. Свистнув, лестница взлетела в воздух, крюки царапнули камень и, сорвавшись, потянули веревки вниз, в мокрый лен. Кьетви терпеливо смотал лестницу и постоял немного, собираясь с силами. Неожиданно он повернулся к барону.

– Скажи, Хельги, ты не можешь просто пройти сквозь стену?

– Я же говорил вам, господин капитан, что я не умею…

– Да кто тебя знает, что ты умеешь… – вздохнул Кьетви и швырнул лестницу снова. – Вроде зацепилось, – сказал он, потянув веревки.

Барон торопливо шагнул к стене. Кьетви остановил его.

– А теперь скажи, зачем тебе Башня Светлых Правителей?

– Я хочу, чтобы они нашли и отдали мне одного человека. Он был арестован за поножовщину в Мокрушах…

Даже невозмутимый Кьетви не выдержал.

– Он что, тоже переодетый барон?

– Нет, его зовут Хальдор.

– Подмастерье портного по имени Гисли? – странным голосом уточнил капитан.

– Да, – ответил барон с нехорошим предчувствием в душе. – Вы с ним знакомы?

Он с ужасом заметил на лице капитана кривую улыбку. Точно такую же гримасу скроил Один при воспоминании о его кровном брате.

– А вам-то он что сделал? – с отчаянием спросил барон.

– Ничего особенного. Он просто ударил меня по голове дубиной, когда мы хотели задержать его за безобразный скандал… Зачем тебе этот пьяница?

Барон поднял голову.

– Это мой брат, – хмуро сказал он. – Мы смешали кровь и поклялись быть вместе.

Кьетви помолчал, осваиваясь с этими новыми деталями из жизни баронов, а потом все так же молча начал взбираться по лестнице.

Середина Мира, как называли это место светлогородцы, знавшие о нем только понаслышке, была площадью овальной формы, застроенной двухэтажными каменными домами. Одни из них были расписаны чудищами с озорными мордами, которые резвились на фасадах, разбрызгивая искусно нарисованную воду. Другие были покрыты резными панелями дорогих пород дерева. На карнизах мелькала позолота. Под каплями дождя вздрагивали, наполняя воздух еле слышным перезвоном, тонкие хрустальные колокольчики, свисающие с кровли. Вода стекала по водосточным трубам, которые были сделаны в виде змей, сползающих с крыши. Каждая чешуйка была тщательно раскрашена в свой цвет, а змеиные тела переливались и искрились, залитые водой. Под окнами были разбиты газоны. Резко, назойливо пахли мелкие белые цветы.

Но во всей этой роскоши чувствовалось что-то странное, пугающее. Барон не смог бы объяснить словами, чем отличается пустой дом от дома, где спят, но он видел, что эти дома необитаемы. За окнами не угадывалось жизни, стены не дышали. Площадь молчала, и оттого хрустальный перезвон колокольчиков, почти неуловимый в ровном шуме дождя, казался таким одиноким.

Барон качнул головой, отгоняя наваждение.

– А где же Башня? – спросил он.

В этом безлюдном месте голос прозвучал слишком звонко, слишком грубо. Казалось, что одного его звука достаточно для того, чтобы разрушить мертвое очарование площади и уничтожить причудливые дома с колокольчиками, водостоками-змеями и морскими чудищами.

Но ничего этого не произошло. Кьетви, будучи не столь чуткой натурой, отозвался вполне спокойно:

– А вон, среди деревьев, круглое строение…

Посреди площади росли одичавшие яблони. Они столпились вокруг невысокого каменного задания с белыми отштукатуренными стенами. С первого взгляда было видно, что штукатурка облуплена и по стенам расползлись грязноватые разводы.

– Мне кажется, – шепнул барон, – что здесь давно уже никто не живет. Может быть, мы заблудились?

– Нет, – сказал Кьетви. – Тут негде заблудиться. Это Середина Города. Больше идти некуда.

Барон заметил, что капитан не сказал «Середина Мира».

– А ворота здесь есть? – поинтересовался барон.

– Эта глухая стена, как и внешняя, – сказал Кьетви. – Я точно занаю, потому что не раз обходил ее со стороны запретного квартала.

Барон слегка поежился. Ему постоянно казалось, что он попал в дом с приведениями, словно кто-то невидимо, но ощутимо смотрел ему в спину, и в то же время он чувствовал, что живых людей здесь давно уже нет.

– Идемте в Башню, – сказал он решительно и первый зашагал в сторону одичавших яблонь.

Дверь, обитая медью, была покрыта зелеными пятнами, и к дверному кольцу, продетому в ноздри медного быка, много лет уже никто не прикасался. Барон протянул руку, чтобы взяться за кольцо, но Кьетви оттолкнул его.

– Подожди, – сказал он. – Я тебя позову.

Барон отступил на шаг, глядя, как капитан с усилием тянет на себя дверь, осторожно заглядывая в глубь башни и, сильно сжав зубы, входит. Мальчик остался один в этом мертвом мире, где единственным живым существом, кроме него, был неустанный дождь. От Леса его отгораживали шесть добротных каменных стен. Из Башни не доносилось не звука.

Барон провел всю свою жизнь среди лесного народа и не боялся ни троллей, ни великанов, ни коварных обитателей болот. Но здесь, в пустынном сердце кошмара, созданного людьми для самих себя и именуемого Светлым Городом, он чувствовал себя беспомощным. Чтобы успокоиться хоть немного, он прислонился к стене спиной. Яблони шелестели в темноте, благодарно принимая на себя влагу.

Послышались шаги. Сапоги впечатывались в каменные плиты, и это было совсем близко. Барон замер и перестал дышать – черная тень в мокром плаще, прижавшаяся к белой стене.

На пороге появился Кьетви с горящим факелом в руке. Барон облегченно вздохнул. Если здесь и обитает мелкая дрянь из нечистых, которая имеет привычку селиться в брошенных людьми жилищах, то при виде долговязой фигуры капитана она должна была с писком разлететься.

– Заходи, – сказал Кьетви. – Тут вроде как безопасно.

И снова нырнул в башню. Барон пошел вслед за ним, каждую секунду ожидая удара в спину. Но он остался цел и невредим и безмерно удивился этому.

При свете факела он увидел сложенные булыжниками стены, сплошь завешенные коврами. Синие, красные, золотые нити сплетались в бесчисленные цветы, геральдические фигуры и развевающиеся ленты с девизами. Но от времени и сырости ковры наполовину истлели и превратились в лохмотья, так что разглядеть все эти картины было невозможно, и лишь изредка на лоскутах мелькали раскрытые ладони и удивленные глаза. Ступеньки были еще крепкие, но кое-где барон заметил мох, а в углу, возле рыцарского доспеха, росли мелкие грибы бирюзового цвета на тонких, как струны, ножках.

Из коридора тянуло сыростью, прохладой и затхлым запахом, как из бочки с огурцами. Подняв факел, Верзила шел впереди. Он держался как завоеватель в покоренном городе – по-хозяйски, но в то же время чутко, не забывая поглядывать по сторонам, поскольку от побежденных всегда приходится ждать подвоха.

Они поднялись выше, в жилые комнаты, где их встретили та же роскошь и то же запустение. Потемневшее серебро – круглые щиты, кувшины с узкими горлами, трехгранные кинжалы с рукоятками в виде диких зверей, канделябры. Разбухшее от сырости дерево – столы, стулья.

Тонкие костяные пластинки инкрустаций покрылись сеткой трещин, а перламур выкрошился. Пышная постель под балдахином с облезлыми, некогда позолоченными кистями, совершенно истлела и провалилась. Зеркала помутнели и едва отражали оранжевое пятно горящего факела. Мозаичные полы были покрыты густым слоем пыли.

Заглядывая в каждую новую комнату, барон внутренне содрогался, готовясь увидеть покойника. Одна из них, большая, как площадь, особенно поразила его воображение. Там стояли, плотно придвинутые один к другому, каменные саркофаги. Много саркофагов. Так много, что Верзиле и барону пришлось протискиваться мимо них боком, чтобы пройти вдоль стены к выходу. Крышки, сделанные из полированной яшмы и нефрита, были обвиты золотыми виноградными лозами и покрыты надписями на странном языке. Барон несколько минут вглядывался в точки и скобки, разбросанные в мистическом беспорядке. Верзила потянул его за рукав.

– Уйдем отсюда, – брезгливо сказал он.

– Я встречал похожие рисунки в одной книге у моей матери, – сказал барон. – Она когда-то увлекалась экзотическими языками…

Он осторожно коснулся кончиками пальцев знака, который повторялся чаще остальных.

– Вот единственный знак, который пишется на этом языке всегда одинаково и начинает любую фразу…

Кьетви покачал головой.

– А я-то думал, что больше ты меня ничем не удивишь.

– Вы мне не верите? – спросил барон.

– Верю, верю. И что он обозначает этот знак?

– «Я». – Барон еще раз вгляделся в надпись. – Может быть, здесь разгадка всей тайны, а мы не можем ее прочесть?

– Хватит, пошли отсюда.

Кьетви решительно двинулся к выходу. Барон пошел за ним. Страх его давно рассеялся.

Они остановились в комнате, служившей, видимо, чем-то вроде столовой. Кьетви вставил факел в гнездо на стене, проверил на прочность стул с прямой спинкой и уселся за огромный дубовый стол.

– А ведь Светлых Правителей, оказывается не существует, – задумчиво уронил капитан.

Барон уставился на него.

– Как это – «не существует»?

– А так. Ты видел здесь хоть одну живую душу?

– Не видел…

– Мы с тобой залезли в Башню, которая веками была главной святыней Светлого Города, – сказал Кьетви с видом нераскаявшего святотатца. – И здесь никого нет. Здесь давно уже никого нет.

– Я не верю, – сказал барон.

– Чему ты не веришь? Своим глазам? Здесь никого нет!

– А кто же тогда управляет Городом?

– А зачем вообще управлять Городом? Он превосходно сам с собой справляется. Сам себя кормит, сам себя в тюрьму сажает.

Барон широко раскрыл гдаза. Кьетви усмехнулся, клюнул носом воздух.

– Давно уже пора было догадаться, – сказал капитан.

– Может быть, они прячуться?

– В гробах они прячутся! – со злостью сказал капитан. – Видел гробы?

– Видел…

– Сборище идиотов… – Кьетви выругался, адресуя проклятие безмозглым соотечественникам. – Здорово же нас надрали! Видимо, когда-то эти люди установили здесь законы и несколько веков их потомки следили за тем, чтобы законы эти строго выполнялись. Потом они вымерли… И никто даже не заметил этого…

Барон, затаив дыхание не сводя с капитана наливающихся слезами глаз, медленно сел за стол. Кьетви вынул из кармана кусок хлеба и вареное яйцо, покатал яйцо ладонью по столу, очистил и бросил скорлупу прямо на мозаичный пол.

– Лопай, – сказал он барону.

Они начали жевать, все еще оглушенные жуткой догадкой Кьетви.

– И так было много-много лет? – спросил наконец барон.

– Не знаю.

Барон с силой обрушил на стол кулаки и отчаянно, в голос зарыдал. Кьетви испугался.

– Да что с тобой такое?

Он прислушался и с трудом разобрал сквозь всхлипывания:

– Как же я теперь найду его?

– Кого? – не понял Кьетви.

Барон яростно уставился на него блестящими, распухшими от слез глазами.

– Хальдора! – крикнул он. – Вот кого.

– Ты что, действительно затеял все это ради какого-то портновского подмастерья?

– А вы решили, что я хотел устроить тут государственный переворот? Мне сто лет не нужен ваш Светлый Город! Я нарушил все запреты своего мира, притащился сюда… Я пришел за своим братом. Мне от вас больше ничего не нужно.

Кьетви, пораженный, смотрел на его раскрасневшееся лицо.

– Значит, все, что ты говорил о себе, – правда?

Барон, в свою очередь, вытаращился на капитана.

– А вы что, все-таки мне не верили?

Кьетви качнул головой.

– Я просто тебя пожалел.

– Не надо было меня жалеть! Надо было меня удавить! Сразу.

Голос мальчика сорвался, и последнее слово он уже прохрипел. Он ожидал чего угодно – ловушек, подкопов, сражений, пленения и пыток, даже смерти – только не пустоты. Рухнула последняя надежда, которая давала ему силы жить с грузом предательства на душе. Врага, противника, того, кого следовало любой ценой взять за горло, не существовало на свете. Если бы барону было сорок лет, как Верзиле Кьетви, он, быть может, не относился бы к этому с таким максимализмом.

Верзила, претерпевший в жизни не одно крушение, продолжал жевать хлеб, обдумывая план незаметного возвращения в казарму. Самой трудной частью этого плана будет убедить барона в том, что предаваться отчаянию не обязательно в запретных кварталах. Казарма ничуть не хуже с любой точки зрения. А с точки зрения его, капитана Кьетви, душевного спокойствия, даже лучше.

Верзила уже открыл рот, чтобы поделиться с бароном своими соображениями, как вдруг увидел нечто, заставившее его отложть беседу. Он вскочил, схватил безутешного барона за руку и резко сдернул со стула. Барон взвыл от боли – Верзила растянул ему кисть. Капитан, не обращая внимания на глухой стон, еще раз глянул на то, что так его испугало, и завлек мальчика себе за спину.

Стена перед ним зашаталась.

29.

Упал камень, разрывая ветхий гобелен. Потом второй. Вздрогнул пол. Кьетви быстро оглядел дверной проем, ходивший ходуном, бросил взгляд в окно. За окнов в светлеющем небе чернели дикие яблони.

– Так, – негромко сказал Кьетви, – уходим.

Он бросился к двери, крепко держа барона за руку. Они успели выскочить на лестницу. Происходило что-то непонятное. Вся башня дрожала, изредка роняя камни, но землетрясением это не было. Земля вокруг лежала спокойная, преисполненная безразличия к искусственным наслоениям, выросшим на ее терпеливой груди. Шуршал в траве дождь, шумели листья.

Барон тесно прижался к Верзиле. Ему вдруг подумалось, что своим дерзким вторжением они разбудили таинственных духов, дремавших в глубине башни, и вот их настигло возмездие. Стены медленно поползли вниз. Они таяли, как лед на солнце, постепенно растворяясь в воздухе. Звенели падающие на землю с высоты второго этажа кувшины и доспехи, хрустнуло кресло, придавленное дубовым столом. Сверху плавно спустился дырявый гобелен. По краям площади запели хрустальные колокольчики. Дома опускались на землю и исчезали, оставляя после себя горы пыльной утвари, среди которой кое-где поблескивало золото. Дождь с мудрым безразличием поливал выгоревшие ковры и резные ореховые шкатулки, расползающийся шелк и связки жемчужных бус.

Кьетви с тоской подумал о том, что теперь уже вернуться в казарму незамеченными им вряд ли удастся.

– А вдруг дома исчезнут вместе с людьми? – шепнул барон.

Кьетви пожал плечами. У него не было близких.

– Меньше дураков будет, – буркнул он.

Но люди никуда не исчезли. В этом они убедились, перешагнув через бывшую шестую стену, – к тому времени она стала чем-то вроде забора. В запретном квартале царило оживление. Серый рассвет освещал каких-то грязных замученных людей с руками такими жесткими, что они с легкостью смогли бы забивать гвозди раскрытой ладонью. Эти люди с молчаливым, деловитым любопытством глазели по сторонам. Судя по кучкам тряпья, разбросанным перед ними на земле, они стояли возле бывшего барака. Несколько солдат, надрываясь, пытались построить их в колонну и, как явствовало из отдельных выкриков, погнать на работу. Видимо, то были наиболее стойкие, не поддавшиеся всеобщей панике патриоты. Один из них, сержант, особенно усердствовал и, ухватив первого попавшегося, принялся бить его дубинкой по голове.

– Прекратить, – негромко произнес Кьетви.

Сержант опустил дубинку и отыскал глазами источник командирского голоса. Внезапно его физиономия расцвела.

– Капитан Кьетви! – просиял он. – Вы вернулись!

Верзила бросил взгляд на барона и нехотя сказал:

– Вернулся.

– В трудный момент всегда вспоминают о лучших, – изрек сержант. – Докладываю. Казарма и бараки растворились в воздухе прямо у нас на глазах. Я подозреваю, что это диверсия, остается выяснить, чья. Большая часть полка деморализована и пьянствует. А эти скоты взбунтовались…

– Сержант, – с чувством сказал Кьетви. – Вы сделали все, что могли. Идите пьянствовать вместе со всеми.

– Светлые Правители в опасности, напомнил сержант. – Стена-то растворилась тоже.

– Светлые Правители предали свой народ, – сказал Кьетви вполне серьезно. – Их больше нет.

На физиономии сержанта северным сиянием полыхнул восторг.

– Это переворот, господин капитан?

– Все может быть, – многозначительно уронил Верзила.

Он повернулся к серой толпе, глазевшей на него без тревоги и без интереса. За годы службы в запретных кварталах Кьетви набрался большого опыта по обращению с этой категорией светлогородцев, но сейчас он не представлял себе, что ему делать. В отличие от большинства обитателей Города, которые тряслись над своими пожитками, этим людям было нечего терять.

Пока Верзила медлил, барон, путаясь в длинном плаще, уже подошел к ним и начал расспрашивать. О своем Хальдоре, разумеется. Они кивали сочувственно и мотали головами отрицательно, и рожи у них были хитрые. Кьетви стремительно растолкал толпу, взял барона за локоть и потащил прочь.

– Пустите! – злобно сказал барон.

– Дурак, – не оборачиваясь, отозвался Кьетви.

Поразмыслив, барон пришел к выводу, что капитан, скорее всего, прав. Он покорно дал увести себя в аристократический квартал Желтые Камни и плелся, стиснутый железными клещами рук Верзилы, между исчезающих домов.

То и дело горожане падали вместе с кроватями с высоты второго этажа. Обитатели подвалов злорадствовали. Не обошлось без травматизма. Худосочные девицы-аристократки с романтическим ажиотажем в глазах носились, путаясь в разматывающихся бинтах. Наиболее удачливые перевязывали разорванными на полосы тонким полотном чью-нибудь кровоточащую царапину, а остальные топтались вокруг, нетерпеливо вздыхая. Величавая старуха, утонувшая в кресле и накрытая огромным чепцом с бантами, неодобрительно шевелила губами при виде всего этого разгрома. Две женщины в грубых холщевых платьях, которые забрели сюда из запретного квартала, молча смотрели на бесстыдно обнажившуюся роскошь, и в глазах у них была тоска.

Дама «возраста созревшей клубники», как она игриво аттестовала сама себя, в разлетающемся полупрозрачном пеньюаре голубого цвета, роняя затканные золотом атласные туфли, коршуном кинулась на Верзилу. Капитан шарахнулся, но она уже повисла на его локте, как чугунное ядро.

– Господин офицер, господин офицер! – истерично повторяла она. – Что это? Вы можете объяснить как представитель армии?

Кьетви сделал попытку отлепить от себя даму.

– Я вас умоляю, я вас умоляю, не уходите, не бросайте Город без защиты славных воинов, – захлебывалась дама.

– Я как раз направляюсь в казарму, сударыня, – веско произнес Кьетви.

– Скажите, господин офицер… – Она пошарила глазами по сторонам и, поднявшись на цыпочки, прошептала на уху капитану: – Скажите, это действительно конец света? Нас пожрут дикие звери?

Кьетви кашлянул.

– Как, сударыня? Кто нас пожрет? Дикие звери?

– Ну да, по кусочкам, так и пожрут, сперва ноги, потом руки и все остальное… – Она вдруг обиделась. – Вы что, меня совсем за глупую приняли? Ди-кие звери, понимаете?

– Необоснованные слухи, сударыня, – сказал Верзила. – От имени армии я призываю вас не поддаваться панике.

Дама заморгала.

– Понимаю, – сказала она и снова поднялась на цыпочки. – Но это не апокалипсис?

– Апо – чего?

– Апокалипсис…

– Исключено, сударыня. Магистр Ордена Шлема оповестил бы нас заблаговременно о начале операции. Прошу вас.

Дама отлипла. Кьетви потихоньку вытер руки о мокрый плащ и уже медленно пошел в сторону казармы. Барон не отставал от него ни на шаг.

В ремесленном квартале Четыре Цвета было гораздо более шумно. Люди бродили по опустевшим улицам и не узнавали их. Женщины, глотая слезы, поспешно увязывали в одеяла миски, теплую одежду, мешки с крупами и хлебом. Метались какие-то растрепанные тени. Трое мужчин сосредоточенно били пойманного на месте преступления мародера. Ополоумевший лейтенант Ордена Шлема учинил в своем взводе строевые учения. Какой-то полуслепой старец в рубище и с длинной белой бородой, звеня цепями, величаво шествовал по Городу и на все вопросы отвечал, сопровождая слова благословляющим жестом:

– Не знаю, дитя мое; я узник.

Среди всеобщей суматохи, на голой земле, подсунув под скулу костлявый локоть, прямо на площади, где был некогда Дом Корпораций, спал человек.

30.

Он спал тяжелым, беспробудным сном, как спят только смертельно усталые люди. К барону была обращена спина с выступающими лопатками. Спящий был облачен в ситцевую рубашку неопределенного цвета и коричневые штаны, собранные у щиколоток на тесемки. Башмаки он подложил себе под голову, для удобства прикрыв их локтем, и от утренней прохлады поджимал во сне пальцы босых ног. Судя по всему, он заснул в подвале Дома Корпораций и исчезновение самого здания не привело к переменам в его положении.

Кьетви, наблюдавший за происходящим с мрачным удовлетворением, пошевелил носом, словно что-то почуял, и направился к спящему – разбираться.

Две женщины, судя по всему, мать и дочь, уже закончили сборы на призрачных руинах и, подозвав мужчину, который стоял в стороне с беспомощным видом, навьючили на него огромный тюк с вещами. Мужчина – не то брат, не то муж младшей из них – зашатался под тяжестью. Его круглое лицо, опушенное светлой бородкой, побагровело от натуги и в глазах появилось выражение покорности и недоумения. Старшая хлопнула его, как доброго коня, и он пошел вперед неверными шагами, но через несколько секунд споткнулся и выронил свою ношу. Нехитрые пожитки рассыпались по мостовой.

Старшая принялась кричать, надрываясь от злости, а младшая опустилась на мостовую и безмолвно заплакала.

Спящий зашевилился. Под рубашкой задвигались острые лопатки. Старуха визгливо бранилась, и барон с некоторым удивлением вдруг обнаружил, что она обращается к нему. Он поискал глазами Кьетви, но командир был занят тем, что разглядывал спящего, для чего легонько тыкал его в бок носком сапога.

Старуха, подскочив к барону, пригорозила ему кулаком и потребовала, чтобы он не озирался тут по сторонам, когда с ним разговаривают.

Мужчина робко вмешался:

– Да вы что, мама, цепляетесь к мальцу…

– А пусть не глазеет! – крикнула старуха. Мужчина увернулся от пощечины и затих. Младшая из женщин, всхлипывая, ползала у них под ногами, собирая вещи. Барон наклонился, подал ей мятую жестяную кружку и почувствовал себя участником доброго дела.

Спящий дернулся и с трудом сел. Светлые волосы, неровными прядями свисавшие ему на плечи, были перевязаны на лбу обрывком веревки. Кьетви громоздился над ним, как башня – загорелый, белобрысый, словно сросшийся со своей кирасой. Он произнес негромко, но очень отчетливо, так что даже старуха вздрогнула, прервав свой монолог:

– Встать.

Человек поднялся, одной рукой неловко заправляя в штаны выбившуюся рубашку. Похоже было, что он не замечает катастрофы, постигшей Светлый Город, – не замечает ничего, кроме этого долговязого офицера с неподвижным бронзовым лицом.

– Господин офицер, я ничего не сделал, – сказал он тихонько.

Кьетви, не обращая внимания на эту жалкую реплику, сгреб его за шиворот и поволок к барону. Женщина, сидевшая на корточках возле кучи домашнего скарба, предназначенного к увязыванию в одеяло, шарахнулась в сторону, освобождая капитану дорогу.

– Хельги, – громко произнес Верзила через головы присутствующих и встряхнул своего пленника так, словно тот был не слишком ценным предметом. – Посмотри, этот?

Барон подошел к своему капитану, заглянул в бледное испуганное лицо человека, втянувшего голову в плечи и предусмотрительно прикрывшего глаза, и вполголоса попросил:

– Отпустите его, господин капитан.

Кьетви разжал пальцы и ткнул своего пленника в спину.

– Забирай, – произнес он брезгливо. – Ведь этот?

– Этот, – ответил барон и, окончательно переведя взгляд на тощую, угловатую фигуру, сказал с глубоким вздохом: – Привет, Хальдор.

Хальдор осторожно расправил плечи, покосился на Верзилу Кьетви, но капитан демонстрировал свое полное и стопроцентное безразличие. Верзила не сумел бы связно объяснить, какого рода чувство вдруг полыхнуло в нем, но ближе всего оно, пожалуй, было к чувству зависти.

Хальдор вдруг улыбнулся, и только тогда барон увидел, как он измучен.

– Привет, братишка, – сказал Хальдор.

Барон медленно просиял. Он не знал, что еще сказать Хальдору и потому брякнул несколько невпапад:

– А я вступил в Орден Каскоголовых. Представляешь?

Хальдор смотрел на него смеющимися глазами. Барон добавил:

– Капитан Кьетви – мой командир.

И замолчал, не зная, куда деваться от смущения. Он не мог понять, почему ему стало не по себе.

Хальдор спокойно спросил:

– Как там Гисли?

– Не знаю. Я его с тех пор не видел. Я сразу вернулся… Пойдем отсюда, Хальдор…

Но Хальдор вдруг уставился на кого-то за баронской спиной. Лицо его изменилось. Скулы заострились, бледные губы сжались. Барон обернулся и увидел господина прямоугольных пропорций, с позолоченной печатью на шее. Упитанное лицо господина не выражало решительно никаких змоций, стеклянные глаза изучали горизонт. Он уверенно и сильно оттолкнул барона в сторону и ударом по лицу сбил Хальдора с ног. Барон на мгновение онемел от неожиданности. Хальдор с подбитым глазом поднялся и хмуро уставился на господина с печатью.

– Неблагодарная скотина, – с чувством произнес господин.

Хальдор, не смущаясь присутствием дам, грязно выругался в ответ. Страха на его лице не было – только бесконечная злоба. Господин еще раз замахнулся, чтобы ударить, но почему-то опустил руку. Перед ним вырос Верзила Кьетви, который вдруг почувствовал, что ему все это порядком надоело.

– Я капитан роты Каскоголовых, – веско произнес он. – И вам придется ответить мне на ряд вопросов.

– С какой стати, капитан? Я не подчиняюсь военным!

– Ввиду чрезвычайного положения, – сказал Кьетви, и господин вдруг пожух под тяжелым взглядом очень светлых и очень холодных глаз.

– Я магистр Ордена Путеводной Нити, милостливый государь, – начал он оскорбленно. – И ничего противозаконного в моих действиях нет.

– Вы нарушаете общественный порядок. – Верзила был невозмутим. – Толкаете моего солдата…

– Позвольте, господин капитан! Позвольте! Пользуясь неразберихой, этот…этот… – Он неуверенно указал на Хальдора. – Которого я… Я его облагодетельствовал, я его спас, я его, можно сказать, второй раз родил!

– Не горячитесь, – посоветовал Верзила.

– Сволочь ты, – вставил Хальдор, пользуясь свонй недосягаемостью.

Магистр налился праведным гневом и, тыча в Хальдора пальцем из-за плеча Верзилы, начал, захлебываясь, рассказывать:

– С самого начала я видел, что толку из него не будет. Я его знал еще ребенком, господин капитан. Гисли, это чистейшая и праведнейшая душа, подобрал его на помойке. Учил ремеслу. Кормил. Лелеял как родного. Но этого неблагодарного юношу терзала зависть. Он был нетерпим к критике, требовал – требовал! – чтобы ему дали статус мастера. Он убил своего благодетеля злодейски и зверски, так что и трупа не нашли. Но я решил дать ему еще один шанс в надежде, что он не совсем еще погиб для добра…

– Он что, тебя спас? – спросил барон у Хальдора. – Чего он так разоряется?

– Спас, как же, – злобно сказал Хальдор. – Сунул солдатам взятку, когда они меня добивали под стеной, притащил в Дом Корпрраций. Кое-как вылечил и сел мне на шею. Я же все это время не вылезал из подвала. Вкалывал на него, как проклятый.

Хальдор плюнул и больше не слушал воплей магистра. Верзила неожиданно зевнул во весь рот и сказал кратко и твердо:

– Вон.

Магистр замолчал. Потом деликатно переспросил:

– Что?

– Пошел вон, дерьмо, – повторил Кьетви.

Магистр покраснел и с достоинством отступил. Кьетви хмыкнул. Ему нравилось чинить произвол. Хальдор откровенно захохотал, и барон слегка отодвинулся от него. В Хальдоре было слишком много чужого.

Горожане уже заканчивали сборы и теперь толпами брели куда-то в сторону внешней стены. Среди множества людей барон вдруг заметил невысокую фигуру в синем плаще. Сердце стукнуло горячо и сильно. Он вскинул руки над головой и закричал:

– Мы здесь!

Над толпой в ответ взмыла широкополая шляпа. Одноглазый, целеустремленно расталкивая людей, шел к барону. Кьетви тоже приметил эту личность. Опытным глазом он уловил военную выправку. В худом невысоком мужчине лет сорока, который стремительно приближался к ним, цепляя развивающимся синим плащом прохожих, угадывался воин и человек высокого происхождения. Кьетви повернулся к мальчику, но спрашивать ничего не стал. Лицо барона раскраснелось, глаза сияли, в уголках рта подрагивала улыбка. Откуда у него связи с кем-то из высшего рыцарского сословия? Верзила заложил руки за спину. Великие боги, кого же я пригрел у себя в роте?

Барон радостно бросился к одноглазому. Тот на ходу притиснул его к себе.

– Все в порядке? – спросил он. – Жив твой Хальдор?

– Ох, – сказал барон с сердцем. – Я тут такого натворил…

– Это не ты, – успокаивающе сказал одноглазый.

Барон подозрительно похлопал ресницами.

– Ты хочешь сказать, что Город исчез не потому, что мы залезли в Башню Светлых Правителей?

– Ты и до Башни добрался? – поразился одноглазый. – Ну, молодец, братан! Нет, ты тут не при чем.

– Так это твоя работа… – протянул барон.

Один ухмыльнулся, страшно довольный.

– Моя. А что, неплохо получилось?

– Но зачем, Один, зачем?

Один толкнул его ладонью в лоб и засмеялся.

– Вернулись с Белых Гор твои родители, а тебя нет. Альдис тяжело болеет, чуть ли не бредит, ничего толком не рассказывает. Твоя мать набросилась на меня с криками… Как она догадалась – до сих пор не понимаю…

Барон, слушая, все больше мрачнел. Один продолжал:

– А я что, нанимался тебя тут разыскивать? По трущобам шарить? Заодно ликвидировал это гнездо… Давно пора было…

Барон проводил глазами еще одно семейство, которое брело куда-то, глядя прямо перед собой с видом покорными и обреченным.

– Так ведь это жестоко, Один, – сказал барон.

Один неожиданно покраснел.

– Жестоко, жестоко… Отстаньте вы все от меня со своим гуманизмом! Я все-таки бог войны…

Разобидевшись, он пошел прочь. Барон попытался было удержать его, но одноглазый вырвал у него руку, и барон отстал.

Верзила, который с интересом слушал весь этот странный диалог, окликнул барона:

– Кто это был, малыш?

– Один это был, – мрачно сказал барон.

Верзила побелел.

– Ты хочешь сказать, что это… сам великий Один?

Барон, расстроенный, кивнул. Хальдор потянул его за рукав.

– Слушай, – сказал он, – Хельги… А что это такое случилось с Городом?

Эпилог

А Светлый Город исчез. Не совсем исчез, конечно. Один разобрал его по камешку и рассеял по всему Лесу, что вызвало некоторые изменения в жизни обитателей Северного Берега. Боанниты, например, обнаружив в одно прекрасное утро на своем берегу реки Лиамор груду строительного материала, тут же использовали ее в оборонительных целях, соорудив бастион, после чего стали ждать, когда милости богов снова обратятся на них.

Но Одину было некогда следить за чаяниями патриотов. Он снова погряз в своих вечных скандалах с громовержцем Тором, который донимал Одина многозначительными смешками в бороду. По этой причине, кстати, конец августа выдался на Северном Берегу богатый грозами.

Светлогородцы, вопреки прогнозам сострадательного барона, не погибли. Не такие это были люди, чтобы дать себя погубить за здорово живешь.

Группа энтузиастов во главе с магистром Ордена Путеводной Нити и дезертировавшим писарем из роты Верзилы Кьетви поселилась в землянках на месте бывшего квартала Желтые Камни и провозгласила себя Патриотическим Движением «За возрождение Светлого Города». Они прилагали титанические усилия, пытаясь заново возвести стену, чем вызвали бурю восторга в среде троллей. Любимым занятием последних стало растаскивание ночной порой камней, которые днем укладывали строители. Два негодяя по имени Алунд и Длинная Ветка объявили себя вокально-танцевальным дуэтом и с наслаждением исполняли национальные танцы лесного народа на забросанных дерном накатах землянок, сопровождая действо аккомпанементом собственного пения. Все это, безусловно, затрудняло восстановительные работы, но никто из возрожденцев не терял энергии, так что смысл жизни они, судя по всему, обрели надолго.

Трагичнее сложилась судьба рыцарей Ордена Шлема. Они поклялись не изменять своим идеалам и по этой причине отправились в паломничество к землям богини Боанн. По дороге они благополучно сгинули в Гиблой Трясине. Трухлявый пень Шамот был подозреваем в этом преступлении, но старик трясся, роняя пыль и сухой мох, бормотал что-то невнятное и никому не сознавался в содеянном. Выцветшие глазки дряхлого тролля предательски блестнули, когда наседавший на него с вопросами Лоэгайрэ обозвал его «кровавым псом». Однако вопрос о том, действительно ли Шамот выжил из ума, продолжал оставаться открытым. Добавим от себя, что разъяснить древнего тролля не удавалось еще никому за последние двести лет.

Из всех паломников чудом уцелела только Раварта, которая потащилась в этот поход за своим мужем. В последний момент ее вытянуло из болота какое-то странное, жутковатое существо, которое доставило полумертвую женщину на сид Ивовый Прут. Будучи натурой пылкой и не до конца испорченной, Раварта с восторгом признала безоговорочное превосходство Фейдельм и осталась на сиде, взвалив на себя всю работу по кухне. Фейдельм с трудом переносила обожание, которое галлонами изливала на нее Раварта, но прогнать не решалась – это было бы слишком жестоко.

Верзила Кьетви с остатками своей роты влился в ряды Веселых Стражников, причем бывший капитан возглавил это нелепое воинское соединение. К удивлению своих подчиненных, первым же приказом он отменил ношение касок под страхом личной расправы по морде.

Хальдор, немного оттаяв, объявил публично, что отныне он намерен только есть и спать, после чего предался изощренной лени, причем барон-старший активно поддержал в нем это умонастроение. Барон-младший при виде такого коллективного разложения махнул рукой на кровного брата и на своего родителя и ушел в лес, присоединившись к компании троллей-хулиганов, где его встретили с распростертыми объятиями.

Среди горожан были, конечно, и те, кто не сумел нигде прижиться. И долго еще после разрушения Светлого Города бродили по Северному Берегу полуодичавшие горожане. Часть их погибла, часть перешла на кочевой образ жизни. Лоэгайрэ, движимый высокими идеями просвещения, пробрался в скудный лагерь светлогородцев, взгромоздился на пень и начал вещать об основных принципах кочевого оленеводства, но был согнан и повергнут травле, как дикий зверь. После этого, натыкаясь на палатки, сшитые из звериных шкур, лесной народ с недовольным ворчанием отступал, незаметно скрываясь в чаще леса: шутить эти суровые люди не любили.

Говорили же об исчезнувшем Городе многое. Например, кое-кто уверял, будто видел в чаще леса невесть откуда взявшийся фонтан. А тролль Длинная Ветка в узком кругу друзей клялся, что посреди Гибельной Трясины стоит роскошный особняк с изображением солнца по всему фасаду. Живет же в том особняке чудовищных размеров женщина с ярко-зелеными глазами и золотыми волосами. И боятся ее якобы все ведьмы и лешаки, а кикиморы так даже трясутся. Да мало ли что еще мог рассказать в узком кругу друзей тролль Длинная Ветка!

А нам ясно одно: пора обрывать наше повествование. Невозможно найти конец рассказов о Северном Береге. Ведь у каждого, кто живет здесь, своя история, которая ничуть не хуже остальных. И мы не раз еще, бродя среди валунов и сосен, встретим этих людей: барона и его жену Иннгерд, неутомимого первопроходца Лоэгайрэ и пригретого им мастера Гисли, бестолковых и зловредных троллей, ведьму Махтельт и ее маленькую подружку Альдис, Верзилу Кьетви, мудрую Фейдельм, барона Хельги, который пошел вслед за злом и уничтожил его, и Хальдора из Светлого Города – из города, которого, к счастью, давно уже не существует на свете.

Content

Елена Хаецкая
Хальдор из Светлого города
(повесть-фэнтези, написанная до «Меча и Радуги»)

Часть первая «Автопортрет Дюрера»

1.

2.

3.

4.

5.

Часть вторая Первопроходец Лоэгайрэ

6.

7.

8.

Часть третья Веселая стража

9.

10.

11.

12.

Часть четвертая Лохмор

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

Часть пятая Сид Ивовый Прут

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

Эпилог