Елена Хаецкая

Поп и пришельцы

В 2241 году Пасха приходилась на 2 мая. В селе Поярково на реке Шексна многие встречали ее с особенной радостью. Она представлялась истинным освобождением от долгого, тяжелого сна, поразившего Поярково с осени. Об этом и говорил в воскресный день священник Николаевской церкви отец Герман Машуков.

Николаевский храм был просторный, каменный и холодный. Его возвели в середине XXI века и сгоряча сделали большим – тогда и жертвователи нашлись, и строители-энтузиасты из райцентра и области приезжали – и освятили именем последнего русского царя. Спустя полвека храм запустел. В Пояркове и близлежащих селах не набиралось народу выстаивать длинные службы. Хор состоял тогда из трех старух и был, в силу естественных причин, плохоньким.

Потом вышло так, что местный поп полез подновлять на куполе кресты, навернулся и разбился насмерть. Тут уж заговорили о разной неприятной ерунде: что храм-де проклят, что выстроен он на кровавые бандитские деньги, что царь-то Николай считался в народе как Кровавый.

Приехал человек, копал под стеной храма, нашел коричневый конский череп без зубов и открыл корреспонденту местной газетки, что Николаевский храм возведен на месте языческого капища, где предки-славяне поклонялись исконным богам. С тех пор паства окончательно оскудела. Лет семьдесят храм пустовал. Предприимчивые жители Пояркова то и дело пытались найти ему применение – например, под кустарные мастерские народных промыслов или там склад, – но Церковь цепко держала ветшавшее здание в руках и согласие на такое дело не давала. Молодые люди и девушки проникали туда целоваться и ради иного, а дети – стращаться и доказывать храбрость. Говорили также, что если зачать ребенка в алтаре Кровавого храма, то будет большой убийца.

Когда в 2235 году в Поярково прибыл неожиданно новый поп с женой и пятнадцатилетним сыном, то встретили его с некоторым изумлением. Никто не предполагал даже, что найдется охотник служить в Николаевском храме. К тому же с приездом попа наглядно и окончательно рухнули неоформленные надежды владельца кролиководческого хозяйства г-на Драговозова прибрать здание для собственных нужд.

Поярковцы все нашли время побывать возле храма и невзначай поглядеть на отца Германа – как он отдирает с окон доски и сбивает с дверей ржавый замок. А заодно и на его матушку – каково-то ей понравится кособокий домишко, выстроенный еще прежним злополучным попом. Домишко был чрезвычайно неприглядный, облупленный, стекла выбиты, занавески черны от пыли и стоят колом, повсюду мыши – особенно в шкафу. Сын-подросток сперва помогал отцу с досками, потом пошел на Шексну купаться.

Отец Герман солидного впечатления никак не производил. «Жидкий», – объявил дядя Мотях. Дядя Мотях был очень черный, с множеством жил на шее, которые беспрестанно шевелились и пульсировали, как бы отдельно от всего прочего организма. Из одежды дядя Мотях ценил сапоги, все прочее на нем было старое и неопределенное. Кроме того, он очень много пил, но пьяницей не был. Работу ему давали, например, сторожем, но ничего делать не требовали.

Поярковский мотоциклист Андрей Курмей, тридцатилетний с лишком лихач, безнадежно застрявший в женихах, оказался с дядей Мотяхом не согласен. Новый поп хоть и выглядел хлипковато – рыжеватый, с мелким лицом, даже как будто застенчивый – неприятно напоминал гибэдэдэшника.

– Я тебе говорю, не будет с него проку, – упрямо сказал дядя Мотях. – Пугнут завтра – он и съедет.

Курмей хмурился, качал редеющими кудрями. Очень ему поп не нравился. Прямо по сердцу царапало: оштрафует!..

Матушка, напротив, выглядела успокаивающе: женщина внушительных объемов, на лбу озабоченная складка, губы бантиком, пухлые щеки в крошечных красненьких прожилочках. Поярковские дамы ее вполне одобрили, две даже зашли в дом и поглядели, как она управляется с барахлом от прежних владельцев.

– Мыши вчистую все съели и загадили, – рассказывала потом одна из них возле магазина-«стекляшки».

Беседа смолкла на миг, когда со стороны Шексны к магазину вышел попович – в мокрой одежде и с подбитым глазом. Едва он миновал собрание, как разговоры возобновились. Дядя Мотях гнул свое – скоро попа как пить дать выкурят, поскольку он тут без надобности, а даром его кормить дураков нет. Курмей, демонстрируя разведенке Надежде Соколик мужественно обнаженную шею-колонну, тосковал и предрекал от попа беды.

Затем на дорогу к «стекляшке» выбрался старообразный восемнадцатилетний Стафеев, первый год работавший на кроликовода г-на Драговозова, и с ним верный его прилипала Стасик Мрыхов пятнадцати лет; оба – в неприглядном виде. Стасик хлюпал носом и безуспешно унимал кровь, стекавшую на подбородок. Стафеев оглядел собравшихся жуткой подушкой на месте левого глаза, сплюнул розовой пеной, невнятно выругался и купил папиросы.

– А я что говорил, – сказал Курмей. – Чем он тебя, Стафеич?

– Палкой, – донеслось сквозь разные другие слова. И укоризненно Стафеев вскричал, обращаясь к Мрыхову: – Говорил тебе, держи его! Тютя!

Мрыхов всхлипнул, больше от позора. Стафеев сунул ему папиросу.

Тем временем матушка Анна Владимировна выкинула ветошь и вылила на пол первое ведро мыльной воды. Сын-подросток с холодной примочкой на глазу сжигал во дворе мусор. Отец Герман непонятно и гулко гремел в храме. Поярковцы бродили вокруг, приглядываясь, но с приезжими не заговаривали. Зато к ночи в домик храбро проникла старуха Котофеевна и принесла в качестве гостинца кислой капусты в банке. Ее угостили городским чаем. Обстоятельная матушка очень глянулась Котофеевне; что до попа, то он, как она впоследствии делилась, «мужчина так себе – ни рыба ни мясо». Мальчик спал и прихода старухи не видел. Матушка спросила у Котофеевны кошку, и та обещала поспособствовать с котеночком.

Первые несколько месяцев отец Герман служил в пустом храме. Со стены на него взирали большие глаза Спаса – штукатурка облупилась вся, оставив только эти глаза. Иконостаса давно не было – отец Герман, в первый же день своего приезда обнаружив это, установил дощатую перегородку и прикрепил к ней две простые бумажные иконки Спаса и Богоматери Казанской, а прямо посреди храма водрузил специально привезенный большой образ государя Николая в византийском царском облачении. Николай был ласков и грустен, но как-то слабоволен и не мудр, а потому и не мог как следует запугать и тем самым внушить к себе надлежащее почтение.

Заново освящать храм приезжали важные священники из Вологды, а потом опять отец Герман остался один.

Что отца Германа в поярковцах по-настоящему удивило, так это их нелюбопытство: ни один из них не пришел на Литургию, даже из пустого интереса. Старуха Котофеевна старалась избегать встреч с Анной Владимировной, поскольку тоже в храм не захаживала, хотя поначалу и обещалась.

Вечерами отец Герман совершал долгие прогулки по шоссе, что проходило в двух километрах от Пояркова. Думал.

Шоссе в ночном воздухе выглядело белым. Мистически рассекая громадины лесов, оно уносилось вдаль, к краю черепашьего панциря. Леса были здесь зековские и языческие, там, в непролазной чащобе, перемещались развалившиеся вышки и ползали призрачные узкоколейки, сдвигались с места обглоданные червями идолы, глухо мычали божки со стертыми лицами и такие же вертухаи. Все это кишело в дремучих здешних лесах и отступало только перед дорогой.

А по дороге, под черным звездным небом, гремящими звездами мчались мотоциклисты. Они летели, ревя, мимо отца Германа, разгоняясь с каждым мгновением до космической скорости, и для них ничего в мире не было, кроме звезд и дороги, и казалось, что прямо с дороги, как с трамплина, они взлетали в небеса и повисали там новыми беспокойными звездами. А отец Герман – персть земная – тихо брел себе по обочине и на все это смиренно любовался.

В августе того же 2235 года произошел – не перелом даже (перелома так и не случилось) – но маленький надлом в положении отца Германа, и связано это было с вознесением над краем черепахи Андрея Курмея, стареющего сердцееда и мотоциклиста. Хмурые люди, частично в штатском, показали плачущей Надежде Соколик закрытый гроб и обломки знакомого мотоцикла. К одному обломку приклеилась светлая прядь и темное, липкое – Надежда взвыла и осела рядом. Когда ее привели в чувство, того обломка уже не было. Она зачем-то рассказала, что вчера Андрей от нее уехал в десять вечера, а ночевать не приехал, но такое и прежде случалось. Она расписалась на каких-то бумагах, и ее доставили домой.

В доме Курмея отыскалась бабушка Курмей, очень старенькая, пахнущая мышами. Бабушке ничего объяснять не стали. Она на всех глядела добрыми незабудковыми глазами, утопленными в море мелких морщинок, и улыбалась беззубо и радостно. С помощью бабушки в буфете, в рюмке с отбитым краем, обнаружили крестик Курмея и командировали Надежду к попу, чтобы мотоциклиста отпел, как положено. Надежда накрасила губы и решительно пошла.

Отец Герман нашелся на огороде. Сверял что-то с грядки с тем, что было в тоненькой затрепанной книжке. Надежда деликатно протиснулась в калитку, прошла несколько шагов, и тут поп поднял глаза. Она сразу остановилась.

– Добрый день, – сказал отец Герман с любопытством.

Надежда от души колыхнула грудью, собралась было заговорить о своем деле, но заплакала.

– Вот, – вымолвила она сквозь слезы, и с ее пальцев свесился на цепочке крестик. – Крестик у него был… отпеть…

Отец Герман посерьезнел, крестик взял, Надежду отвел на веранду и угостил там чаем. Отпевание назначили на завтра. Надежда ушла успокоенная и отчасти гордая собой.

Закрытый гроб доставили из милиции прямо в церковь. Смущаясь, стали собираться люди. Ждали чего-то нового. Дядя Мотях сдернул кепку с маленькой, просаленной, черной головы и принялся вертеться по сторонам и клацать языком о зубы. Стасик Мрыхов был бледен и шепотом сознавался Стафееву, что боится покойников. Бабушка Курмей, завидев гроб, вдруг забеспокоилась, зашлепала по крышке руками, залопотала и впала в мрачную тревогу. Ее усадили на скамеечку у входа и там оставили.

К собравшимся вышел наконец отец Герман. Пришло человек сорок. Он всю ночь думал над тем, что скажет им. Нужно было сказать нечто такое, что заставило бы потом хотя бы десять из сорока прийти снова.

– Современный человек обычно делает вид, что смерти не существует, – начал отец Герман. – Поэтому она застигает его врасплох.

Он хотел бы сказать им о том, что чувствует на самом деле: как вздрогнули в дремучих лесах темные нежити, когда Курмей вдруг рассыпался над их головами множеством ярких осколков.

– Андрей, думается мне, был хорошим человеком, – сказал вместо всего этого отец Герман.

И уж конечно тотчас нашелся человек, который отметил:

– Смерть забирает лучших.

Этим человеком оказался Игнатий Федорович Адусьев, владелец магазина-«стекляшки». Высказавшись так, он громко вздохнул и оглянулся.

Отец Герман стремительно напал на него:

– А вот это неверно, – сказал он. – На самом деле смерть забирает всех.

Это их напугало. Запереглядывались. Дядя Мотях скривил губу, которая без папиросы смотрелась неприлично голой. Стафеев раздул ноздри. Страстотерпец царь Николай взирал на него сочувственно.

Не получилась речь к прихожанам.

Отпели и закопали мотоциклиста, прикрутили проволокой к кресту фото. На снимке Курмею лет двадцать – все то же самое, только нет истасканности. Надежда, ощущая себя как бы вдовой, взяла к себе бабушку Курмей. А та, оказавшись снова на печке, опять погрузилась в светлое беспамятство. Так и преставилась под самое Рождество 2236 года.

Теперь в храм стали захаживать. Слушали, полуоткрыв рот, – недолго, правда, быстро соскучивались и уходили. Дядя Мотях говорил: «Излагает мудрено, иные слова как не по-русски. А вот запах там приятный».

Отчаянно смущаясь и от всех таясь, Стасик Мрыхов покрестился и купил за десять рублей молитвенник и образок. «Мне Курмей снился, – признался он отцу Герману. Стасик говорил так невнятно, что священник едва разбирал сказанное. Да еще голову свесил почти до колен. – Усы у него почему-то… Покреститься советовал…»

Надежда тоже сперва ходила в храм, но потом обиделась крепко, когда отец Герман указал ей на существенную разницу между «возлюбила много» и «возлюбила многих».

Перед Пасхой 2236 года неожиданно явился сам г-н Драговозов с супругой и двумя дочками. Драговозов был крупен и мясист – килограммов сто первосортной буженины; супруга его, напротив, худощавая и с виду злая, похожая на белокурого кузнечика; дочки, семи и четырнадцати лет, – красивые и неожиданно милые. Девочек отправили в сад – смотреть скворечник.

Господин Драговозов втиснулся за накрахмаленный стол, несколько раз с трудом повращал головой, озираясь. Обстановка маленького, очень бедного дома, казалось, вызывала у него большое недоумение. Супруга снисходительно поместилась на стул и сразу стала производить впечатление странного, совершенно лишнего предмета. Матушка ушла готовить чай. Драговозов пошевелился, откуда-то извлеклись конфеты в расфранченной коробке и очень глянцевая книжка «Кролики Драговозова» с красавицей в сарафане. По косе красавицы карабкались к ее кокошнику пушистые кролики, а еще одного она держала на руках.

– Это… – выдавил Драговозов. Стул под ним пискнул, и Драговозов снова замер.

Тем временем из драговозовской машины вышел человек и выгрузил во дворе большой блестящий предмет.

Отец Герман занял третий стул, обтер ладони о колени и показал, что готов слушать.

– Кроликов вам, – объяснил Драговозов, указывая за окно.

– За это спасибо, – вполне искренне произнес отец Герман.

Вошла Анна Владимировна с чайником, разлила по чашкам чай. Она заметно суетилась, зачем-то разглаживала складку на скатерти, а потом уселась и притихла. Когда дошла очередь до конфет, она опять на миг оживилась, выковыряла конфетку из коробки, заметила, что раньше были еще конфеты «Птичье молоко», но сюда их не завозят, и снова замолчала.

– Это… – молвил Драговозов. – Кролики дохнут.

Отец Герман непроизвольно метнул взгляд за окно. Драговозов сразу понял:

– Эти, вроде, здоровые… Если что – заменю. Дохнут у меня. – Он постучал толстым пальцем по красавице в кокошнике. – Двух ветеринаров уволил, третий аж из Москвы – дохнут! – Он стукнул кулаком по столу. Стол оказался крепче, чем вглядел.

Анна Владимировна, чуть покраснев, снова разгладила скатерть.

– В общем, так, – подытожил Драговозов, – надо молебен.

Отец Герман задумался.

– Если что надо, я добавлю, – обеспокоился Драговозов.

– Молебен отслужить можно, – проговорил отец Герман наконец. – Но есть несколько условий.

Драговозов с готовностью кивнул.

– Вы верите в Бога?

Вопрос застал Драговозова врасплох. Наконец он сказал:

– Это… Кролики дохнут…

– А насчет молебна – это вам кто присоветовал?

– Московский ветеринар, – сказал Драговозов и крякнул.

– Сделаем так, – решил отец Герман. – Сначала вы с семьей примете крещение. Я вам объясню, что это значит.

Драговозов задвигался. Отец Герман успокоил его:

– Займет час, от силы полтора. А потом сразу кролики. Но предупреждаю: может не помочь. Я ведь не шаман и не заклинатель скота.

– Какие проблемы! – сказал Драговозов. – Шамана в области нет, я уж искал. По объявлениям в газете – фуфелки! Я наводил справки. Порекомендовали вот вас. Так и говорили: мол, гарантий нет, но если помогает – то уж помогает.

– Кто это говорил?

– Одна скотница, – отмахнулся Драговозов. – Ей в одном деле помогло, она приходила свечу ставила.

– Ясно, – сказал отец Герман. – Ситуация такая. Лично я ничего дать не могу, могу только просить за вас, а там уж как Господь управит. Если вы креститесь, вероятность положительного решения вашей проблемы возрастает. Но гарантий все равно нет – здесь уж без обид.

Драговозов чуть развел ладони:

– Нет проблем. Завтра – вас устроит?

И отбыл, забрав жену и дочек. Садок с кроликами остался во дворе, как артефакт после приземления инопланетян – непривычно блестящая, из новейшего полимерного материала вещь. И кролики в садке казались тоже какими-то нездешними, хотя охотно угостились листом вполне земной капусты.

На следующий день к Николаевскому храму подъехали три автобуса – ярко-фиолетовые, с красными стрелами на бортах. Стрелы, если приглядеться, представляли собой стилизованных кроликов с прижатыми к спине ушами.

Колеса в последний раз возмутили апрельскую дорогу, моторы умерли, и из распахнувшихся дверец начали вылезать работники драговозовского хозяйства. Затем из-за поворота выскочил автомобиль господина Драговозова и, окатив воздух веером жидкой грязи, затормозил у порога. Показались три серебристые шубки и сам Драговозов в мягкой куртке.

Храм наполнился людьми, и в нем сразу стало как будто светлее. Женщины испуганно переговаривались, не зная, как относиться к происходящему – в частности, к образу царя Николая в византийской шапке с крестиком наверху. Две заспорили насчет его жены – была или нет. «Если его портрет тут, значит, он святой, – говорила одна, – а у святых жен не бывает».

Отец Герман чувствовал легкую панику. Он вышел к собравшимся – перед облачением все шарахались в мистическом ужасе. Драговозов, чуть покачиваясь, приблизился, оглядел, повернувшись всем корпусом, приведенную им толпу, и выговорил:

– Это… Можете приступать.

Матушка пересчитывала имевшиеся в наличии крестики. Выходило двадцать восемь, а требовалось не менее девяноста. Когда она привезла сюда из городской лавки тридцать, то думала, что хватит надолго. За первые месяцы крестили только Стасика Мрыхова да еще одного младенца, принесенного бабушкой со следующей формулировкой: «Говорят, скоро конец света – пусть хоть Митенька в рай попадет». А тут – практически весь профсоюз!

Отец Герман сказал:

– Значит, так. Железных крестов на всех не хватит, поэтому сейчас будем делать из палочек. – И быстро, безошибочно глянул туда, где уже зрел вопрос: «А разве это можно, чтобы крестики нефирменные?» – Они будут вполне действительными после освящения. Можете их потом заменить на железные, серебряные или золотые, кому как нравится.

Никто не тронулся с места. Ждали еще чего-то.

– Насколько я понял, здесь члены профсоюза? – сказал отец Герман. – Пусть ко мне подойдет секретарь.

Настороженно приблизился молодой мужчина.

– Возьмите десять работников, – обратился к нему отец Герман. – Лучше женщин, у них руки ловчее. Анна Владимировна покажет, что и как делать. За двадцать минут управятся.

Господин Драговозов омрачился, чуть вжал голову в плечи, стал мясистой скалой.

– Вы не предупредили меня, – упрекнул его отец Герман. – Я приготовил все только для вас четверых.

– Справедливо, – проворчал Драговозов. Но все равно остался недоволен.

Пока вязали крестики, отец Герман рассказывал о храме и о царе Николае (заодно и о его жене), добавил несколько слов о смысле крещения. Кругом носили воду, переругивались и смеялись, куда-то укатывались катушки ниток – все напоминало подготовку к детскому празднику. Панически трещали в потревоженном воздухе тонкие свечки, царь Николай улыбался с иконы.

«Кто из них вернется сюда потом? – думал отец Герман. – Кто сохранит деревянный крестик, пусть даже в рюмке с отбитым краем?»

Он крестил всех – девяносто три человека. Драговозова, оказалось, звали Николаем – как царя-святого. Это обстоятельство изумило Драговозова, словно удар дубины, и он, уже уходя, пожертвовал на храм десять тысяч рублей – как раз хватит на ремонт отопительной системы. Отчасти смягчило Драговозова и то обстоятельство, что его семья получила железные крестики, чин по чину, как положено.

Три автобуса, величавые, как каравеллы, отбыли, сверкая среди голых деревьев и бледненьких весенних полей. Воздух над полями и между стволов был зеленоватый. Отец Герман как будто смотрел сквозь взвесь зеленки, хотя еще даже почки на деревьях как следует не лопнули. В приоткрытое окно возле водительского места влетал будоражащий кисловатый запах, пьяный, как пиво.

Кролиководческое хозяйство помещалось в трех километрах от Пояркова. К нему вела довольно сносная грунтовая дорога, которая сразу за хозяйством обрывалась. Лет десять назад ее асфальтировали, но асфальт давно заплыл почвой. Автобус плавно повернул, словно заложил пируэт, и показался длинный кирпичный дом, возле которого был гараж.

Выгрузились. Господин Драговозов поехал рядом на машине.

Отец Герман предполагал увидеть длинные ряды садков, но вместо этого перед ним предстала большая поляна с загончиком на краю. Поляна была вся совершенно покрыта густой сочной травой-скороспелкой, немного химического – чрезмерно яркого – цвета. Как будто это место принадлежало нереальному миру – было создано какими-нибудь феями, например. И везде были кролики. Они грызли траву или вдруг, скачком, тяжело перемещались. А иногда какой-нибудь кролик вдруг замирал, прислушивался к чему-то внутри себя, а затем глаза у него становились как пуговицы, и он опрокидывался, точь-в-точь как игрушка. За те несколько минут, что отец Герман рассматривал поляну, это произошло не менее пяти раз. Две женщины в оранжевых резиновых перчатках до локтя бродили по поляне, выискивая и подбирая за уши ставших игрушечными кроликов – тех бросали в тележку. Неестественная электрическая зелень травы посреди непробудившейся еще природы, растопыренные черные деревья и мириады умирающих кроликов – все это показалось отцу Герману видением Апокалипсиса, и он вспомнил одного своего бывшего сослуживца, еще из прошлой жизни, такого веселенького пессимиста Артемия Сырейщикова, который частенько говаривал: «Босх ничего не придумывал».

Провели молебен о сохранении скота, освятили хозяйство и гараж. Потом состоялся банкет.

Спустя месяц после Пасхи 2230 года явился Драговозов – один, без семьи и шофера, бодрый, существенно более подвижный и разговорчивый. Сказал, что мор прекратился совершенно, и привез для Анны Владимировны шубку.

Постепенно жизнь налаживалась, хотя службы до сих пор иной раз шли в пустом храме или при одном молящемся. То мирилась с отцом Германом, то опять на него обижалась Надежда Соколик. С годами пышные формы Надежды усохли, и она стала строгая и красивая.

Вырос и уехал учиться в Москву сын отца Германа Алеша. Старуха Котофеевна не менялась и по-прежнему коснела в духовном мраке. Большие беспокойства доставлял Стасик Мрыхов. Спустя два года он возрос в худого юношу с тревожными прозрачными глазами. На его подбородке засквозила растительность, которая еще не успев как следует вырасти, уже сделалась неопрятной. Стасика посещали видения, и он вечерами тоскливо скребся к отцу Герману – рассказать. «Не знаю, что и делать, – жаловался отец Герман матушке Анне Владимировне. – Он ведь меня не слушает… Возможно, сие излечивается с помощью брома».

Стафеев женился на стряпухе из рабочей столовой драговозовского хозяйства Алевтине Галкиной.

Дядя Мотях возглавлял атеистическую оппозицию, имевшую штаб-квартирой магазин-«стекляшку». Главным аргументом на протяжении всех этих лет дядя Мотях имел тот, что поп-де осуждает употребление спиртного. «Грех, видите ли! – язвил дядя Мотях. – Грех, значит, – после работы выпить свои законные! Куда ему понять, сам-то не работает, а только кадилом машет. Нет уж, мы сами по себе, а он пусть сам по себе и не пьет».

Кроме того, у отца Германа имелся также ученый оппонент – местный учитель и краевед Иван Петрович Гувыртовский. Он родился в Пояркове, учился в Петербургской Академии Культуры и принципиально поехал работать обратно в Поярково, где и преподавал в течение последующих двадцати пяти лет все предметы начальной школы. После четвертого класса школьники передавались учебным заведениям областного или районного центра. До района ходил автобус, который был то платный, то бесплатный, смотря по эпохе.

Иван Петрович был высок, худ, немного сутулился, носил коричневый мятый пиджак. В быту он был совершенный аскет. От привычки язвительно поджимать губы – а это он делал весьма часто, например, ожидая ответа на вопрос: «Как мы пишем ША, ЩА, ЖИ, ЩИ?» – на его лице образовались специфические складки, которые лишь слегка видоизменялись при попытках Гувыртовского улыбнуться. Вообще это был мрачный человек. Краеведение только усугубляло эту особенность его характера. Везде находил он кости, наконечники стрел, ржавые снаряды и каски, гигантские шпалы от зековских узкоколек.

Гувыртовский тесно сотрудничал с районной газетой. Он усыпил бдительность тамошнего редактора безобидной статьей про Пушкина и получил предложение стать внештатным корреспондентом. С тех пор Гувыртовский снес в редакцию без счета сочинений, среди которых были его стихи, рассказы-«были» и записки краеведа: «Об уточнении числа расстрелянных в бывшей Земляникиной балке», «Братские могилы рассказывают», «В поисках лагеря ВК-679», «О чем поведал пробитый шлем» и другие. В последние годы Гувыртовский увлекся идеей неопознанных летающих объектов. Следствием этого увлечения стали очерки «Мы не одиноки во Вселенной», «Гости на пороге», «Готовы ли мы» и еще несколько.

В Пояркове знали, что Иван Петрович пишет, относились к этому со снисходительной завистью и иногда читали газету с очередной статьей учителя, однако побеседовать о сути изложенного – по-настоящему побеседовать – этого Гувыртовскому было не с кем. Редактор от него прятался и от общения всячески уклонялся. Материалы принимала женщина-ответсек, она же выдавала скудные гонорары. Но ответсек всегда была всегда занята, а кроме того, ничего не знала.

И вот в селе появился поп. Иван Петрович сразу угадал в нем своего естественного собеседника. Он завел привычку являться к отцу Герману вечерами, не реже двух раз в неделю, порой спугивая Стасика, и неизменно приносил к чаю кулек чрезвычайно жестких безвкусных белых сухарей. Гувыртовский считал себя интересным человеком, и это очень чувствовалось.

В самом начале знакомства его с попом Гувыртовский притащил пухлую папку с вырезками своих статей и предложил ознакомиться, поскольку отцу Герману, несомненно, нужно владеть, так сказать, информацией, чтобы полноценно общаться.

Отец Герман честно ознакомился. Многое в заметках показалось ему поучительным и наводило на серьезные размышления. Как это ни странно в отношении священника, но отец Герман Машуков всегда был далек от мистики. «Чудо вообще, – говорил он, – это не феномен, а явленная сущность». В этом они безбрежно с Гувыртовским расходились. Иван Петрович искал чудес вовне – вне предметов, людей, явлений природы – и считал их чем-то наружным, что вдруг обляпывает некую произвольно избранную вещь и делает ее особенной. Отец Герман был уверен в обратном: чудо глубоко скрыто везде и присуще всему изначально – уже просто в силу того, что весь мир был чудесно и таинственно сотворен Богом. Иногда, в силу обстоятельств, чудесная сущность вещей вдруг обнажается перед человеком. И в этом смысле какой-нибудь ручей Понявка не менее чудесен, нежели священная река Иордан.

Некоторые заметки краеведа касались истории Николаевского храма. Рассказывая о жизни «якобы святого» царя Николая, Гувыртовский явно путал его с Гришкой Распутиным. Это особенно разъярило отца Германа, и когда Гувыртовский явился в следующий раз, заранее торжествуя, священник прямо с порога спросил его:

– А убиенного царевича Димитрия вы, вероятно, смешиваете с Гришкой Отрепьевым?

У них так с первого дня повелось: сразу о деле, без ритуалов типа «добрый вечер» или «погоды нынче благодатные».

Гувыртовский от такой атаки растерялся, заморгал. Отец Герман вынес ему двумя пальцами статью «Кровавый царь, кровавый храм» и поболтал ею в воздухе.

– В общем так, – проговорил он, – если вы в ближайшем же номере местной газеты не напечатаете опровержение этой гадости, я вас удавлю, а улики подделаю – сочтут за самоубийство.

Гувыртовский вдруг осознал, что поп не шутит. Он машинально развернул принесенный с собою кулек, сунул в рот сухарь и с чудовищным хрустом перекусил его. Наконец сказал зло:

– Дайте хоть чаю, если вы интеллигентный человек.

– Черта вам лысого, – сказал отец Герман и плюнул, – а не моего чаю. Сперва прилюдно извинитесь и напишите правду, а пока и близко к моему дому не подходите.

– Вам надо, вы и пишите, – огрызнулся Гувыртовский.

– Ну уж нет! Вступать с вами в полемику я не буду. Вы у нас писатель, вот и постарайтесь.

Гувыртовский замялся. Дело в том, что с отцом Германом ему было интересно. По-настоящему интересно – как еще ни с кем не было, даже в Академии Культуры, где его считали занудой. А кроме того, хоть Иван Петрович и был аскет, но пирожки с клюквой, выпекаемые Анной Владимировной… но машуковский обжитой дом, где у Гувыртовского уже образовался «свой угол»… Как всего этого лишиться?

– Сделаю, – буркнул он. – Только книжку мне какую-нибудь дайте, с информацией… Я же больше с местными преданиями работаю…

Отец Герман нырнул в дом и скоро вернулся с тоненькой книжкой.

– Вам хватит, – сказал он.

Гувыртовский породил новую статью, «Правда о святом царе», снес ее в редакцию и целый месяц почти ежедневно ходил на почту – звонить туда и интересоваться: как? Он боялся, что статью отвергнут. В конце концов статья вышла в одном из воскресных номеров. Иван Петрович отправился к попу мириться.

Тот даже обрадовался его приходу. Все творения Гувыртовского были к тому времени отцом Германом изучены, и он вполне подготовился к разговору.

Иван Петрович безмолвно вручил отцу Герману газету и был допущен в дом, где сразу уловил сдобный запах.

– Сегодня с яблоками, – объявила Анна Владимировна.

В магазине ей сказали, что у Ивана Петровича в Петербурге есть жена, но они со студенческих времен не виделись и даже не переписываются. Матушку это сильно огорчило, и она воплотила свое сочувствие к Ивану Петровичу в пирог. Уж на что Герман Васильевич всегда любил ее пироги, но такого благодарного едока, как бесприютный Гувыртовский, матушка в жизни своей не видела.

– Я вам, Анна Владимировна, стихи посвятил, – объявил он, насыщаясь, и полез в карман пиджака, где сыскалась бумажка из школьной тетради. На обороте Анна Владимировна ясно видела выведенное детской рукой слово «ДЕКТАНТ».

Стихи начинались так:

Когда иду в гостеприимный дом,

То знаю: плодотворным будет вечер,

И проведем его мы все втроем

И разойдемся вплоть до новой встречи.

Далее излагались во всех подробностях впечатления Гувыртовского от пирогов. Например, одна строфа перечисляла достоинства теста:

Не только дрожжи, но и доброта

Замешаны в душистое их тесто,

Присуща им особенная красота,

Они пышны, как разодетая невеста.

Закончив читать, Иван Петрович спрятал листок, но обещал переписать красиво и в следующий раз преподнести.

– То, что вы пишете про НЛО, очень любопытно, – сказал отец Герман, резко меняя тему разговора.

Что в Гувыртовском было хорошо – он никогда не требовал обстоятельного разбора своих поэтических произведений. Их можно было даже не хвалить. Они существовали сами по себе как объективная реальность. Другое дело – статьи.

– Откуда вы брали материал? – поинтересовался для начала отец Герман.

– Отчасти из центральных изданий, – ответил Иван Петрович. – Кроме того, здесь несколько лет работала группа уфологов из Москвы и Пензы. Они много интересного рассказывали, давали литературу. Они и личным опытом делились, кстати. С ними был еще один американец, так это вообще кладезь информации.

– Я анализировал описанные вами случаи похищения людей инопланетянами, – сказал отец Герман. – Много общего. Во-первых, сами жертвы. Как правило, это домохозяйки или мужчины с неустроенной личной жизнью, проживающие в глубинке. Москвичи, как я понял, больше их исследуют, а похищаются разные – обобщающе говоря – поярковцы. Как правило, жертвы обитают кучно – в одном регионе.

– Ну и что? – насторожился Иван Петрович. – Это вполне объяснимо. Генетический материал в провинции чище!

– Только водкой порчен, – вздохнул отец Герман. – Что до Америки, то там вообще нет и не может быть «чистоты», ни расовой, ни даже национальной. Нет, генетическая чистота – это не объяснение.

– А у вас есть свое толкование? – осведомился Иван Петрович.

– Да.

Гувыртовский поерзал на стуле. Ему очень хотелось курить, но в доме священника, в присутствии икон, это было запрещено.

– Изложите? – спросил Гувыртовский.

– В свое время. Продолжим анализ. Все эти жертвы пошли на контакт практически добровольно: увидели свет, заинтересовались и т.д. Свет, как я понимаю, был очень яркий, но заинтересовались далеко не все. Затем жертвы были обездвижены, с ними проделали нечто, что практически всегда воспринималось ими как сексуальное насилие. После чего их отпустили. И что же они делают дальше?

– Что? – не понял Гувыртовский.

– Ну подумайте, подумайте! Как ведут себя, например, жертвы автомобильных аварий?

– Лечатся, – сказал Иван Петрович.

– Именно! – воскликнул отец Герман. – Именно что лечатся! И стараются забыть о случившемся. А жертвы ограблений?

– То же самое? – рискнул Гувыртовский.

– Да. Теперь посмотрите, как поступают похищенные инопланетянами. Они собираются в клубы, где бесконечно возвращаются к своему опыту контакта с пришельцами.

– Ну да, – сказал Гувыртовский. – Американцы первыми создали такие центры общения, наши позаимствовали опыт. Что тут плохого? Этим людям необходимо было получить поддержку, осознать, что они не одиноки – ведь им никто не верил!

– Итак, создаются клубы, центры поддержки, группы общения и так далее, – продолжал отец Герман. – Теперь обратим внимание на то, кто руководит этими группами. Как правило, это «квалифицированные специалисты» из больших городов. На какие мысли пока что наводит вас информация, рассортированная подобным образом?

Гувыртовский заморгал красноватыми веками. Наконец выговорил:

– Вы хотите сказать, что все это на самом деле организовали спецслужбы для испытания биологического оружия?

Отец Герман расхохотался. Он смеялся так долго, что Гувыртовский вышел на двор курить. Он вернулся более или менее успокоенный и собранный, готовый встретить любые выводы отца Германа.

Отец Герман сказал:

– Картина поразительно напоминает средневековую эпидемию ведьм. Совпадение по всем основным точкам.

– Вы, кажется, предлагаете учредить инквизицию? – осведомился Гувыртовский, поджимая губы. – Организовать травлю этих несчастных?

– К сожалению, это невозможно… Во-первых, преследования не помогают, а зачастую наоборот – разжигают эпидемию. Во-вторых, возможны перегибы…

– Я не понимаю, – надулся Иван Петрович. – Какую связь вы видите между невежественными средневековыми ведьмами и современными образованными людьми?

– Некая область, где-нибудь в глубинах штата Монтана или бескрайней Сибири, внезапно подвергается массовым похищениям людей инопланетянами. Если вы помните, эпидемии ведьм тоже охватывали целые районы. Не было такого, чтоб везде по две ведьмы или там по десять. Где-то их сотни, а где-то – ни одной.

– Внешнее совпадение.

– Одно совпадение можно считать случайным, – согласился отец Герман. – Но их куда больше. Подавляющее большинство жертв – женщины, которым очень скучно. Скука, особенно если эмоционально неуравновешенный человек живет вдали от источников информации, – убийственная вещь. Она порождает самых извращенных маньяков, самые дикие фантазии. Если говорить прямо и грубо, то жертвы НЛО – это малообразованные, изнемогающие от недостатка эмоций мазохисты.

– Секс! – презрительно молвил Иван Петрович и скривился.

– Воплощенные эротические фантазии крайне мазохистского толка, – повторил отец Герман. – Абсолютно то же самое рассказывали ведьмы.

– Под пытками! – возразил Иван Петрович. – Давно доказано, что обвиненные в ведовстве наговаривали на себя по указке палачей.

– Вовсе нет, – возразил отец Герман. – Для людей, одержимых диаволом, пытки – это способ самопознания, так что арест и допросы в застенках входят в их программу. Помните, что они говорили о шабашах? Кроме всего прочего – сношение с диаволом, в крайне болезненной и унизительной форме. И тем не менее ведьмы стремились испытывать это снова и снова – точно так же, как люди, которых похищали повторно, в третий раз и так далее.

Иван Петрович начал поддаваться.

– А центры общения? – спросил он. – Какая здесь точка соприкосновения с ведьмами?

– Протоколы инквизиции содержат много подробностей, и все они сходятся. О чем это говорит? – Отец Герман не стал дожидаться ответа и ответил сам: – Об общей информационной базе. Ведьмы рассказывали друг другу, и неофитки в точности знали, что именно им надлежит увидеть и пережить.

– Галлюцинации?

– Нет, – сказал отец Герман. – Явленная сущность. Руководят группами по обмену информацией хорошо образованные люди из больших городов. Я думаю, что это сознательные сатанисты, которые поддерживают своих подопечных в нужном градусе. Контактеры считают себя особенными, у них свой круг друзей, своя культура и прочее. Это фактически секта. Как было и с ведьмами.

– Я одного не понял, – сказал Иван Петрович, – вы согласны с тем, что инопланетяне существуют?

– Это не инопланетяне, – сказал отец Герман. – Самые обычные бесы. В средние века человек твердо знал, что у беса есть рога и копыта – ему и являлся гражданин с рогами и копытами. Теперь человек знает, что должен узреть зелененького гуманоида с большой головой и глазами-тарелками. Бес об этом осведомлен не хуже человека и уж конечно не обманет ожиданий. Знаете, Иван Петрович, сколько раз бывало, что человек, которого, например, грабят в темной аллее, взывает к Богу, к Ангелу-Хранителю?

– Наверное, часто, – согласился Гувыртовский. – Особенно если милиции нет.

– Тогда почему же этого никогда не делали похищаемые инопланетянами?

– Откуда вы знаете?

– Обычно жертва очень подробна в описаниях своих переживаний. «Тут я подумала о своих детях… Меня мучила обида – почему это со мной происходит… Я все думала: выдержу или не выдержу…» Если человек в минуты сильной беды молится, он всегда вспоминает об этом.

– Ну и почему же, по-вашему, контактеры не молились?

– Потому что им нравилось общаться с бесами, – ответил отец Герман. – Потому что бесы исполнили их сокровенные желания.

– Вы – обскурант! – твердо произнес Гувыртовский.

Отец Герман развел руками:

– Мои выводы построены на вашем материале. Попробуйте их опровергнуть, Иван Петрович.

– Хотелось бы знать, – медленно проговорил Гувыртовский, – что бы вы запели, если бы здесь приземлились настоящие инопланетяне? Не бесы, как вы говорите, а живые гуманоиды? Которые не удирают при виде креста и не рассыпаются от молитвы?

– Кстати, о молитве, – сказал отец Герман. – Почему вы не посещаете церковь? Беспокойства в вас лишнего много.

Гувыртовский обещал прийти в следующее воскресенье и действительно отстоял всю службу вместе с Надеждой Соколик, Стасиком Мрыховым и двумя работницами с фермы Драговозова, но беспокойства в учителе после этого если и убавилось, то самую малость.

Одни годы проходили быстрее, другие медленнее. При поддержке благодарного Драговозова Анна Владимировна устроила в бывшем хлеву на задах поповского дома воскресную школу. С тех пор, как вырос Алеша, матушка тосковала по деткам. В хорошие годы она учила по десять, а то и пятнадцать ребятишек; на праздники ставили разные спектакли: к Рождеству – «Снежную королеву», к престольному празднику на Николу Летнего 18 июля – миракль «Царевна Анастасия, школьница и хулиганы», к Пасхе – действо «Разговор Лонгина со своей душой». Девочки помладше играли снежинок и ангелов, а мальчики – пастухов и солдат. Самых красивых выбирали на роли Герды, царевны Анастасии и Души Лонгина.

Осенью 2240 года события вдруг пошли непрерывной чередой, одно за другим, и время повело себя еще более странно, чем обычно: день пролетал, как один час, набитый происшествиями почти до отказа; но количество дней как будто возросло, и неделя тянулась дольше месяца.

Началось со Стасика Мрыхова. Стасик был постоянная головная боль отца Германа. Он перешел двадцатилетний рубеж, но работать нигде не стал – его подкармливали жалостливые женщины за ничтожную помощь по хозяйству, а иногда и Анна Владимировна. Впрочем, благодеяниями матушки отца Германа Стасик старался не злоупотреблять. В магазине-«стекляшке» его особенно не любили, во всеуслышание подозревали в воровстве или стыдных и заразных болезнях и неизменно прогоняли. Господин Адусьев, владелец магазина, распорядился продавать ему хлеб только со служебного входа. Также гоняла Стасика и старуха Котофеевна – за то, что он якобы ворует еду у ее кошек.

На самом деле ничем стыдным или заразным Стасик не хворал, а просто так иногда казалось из-за его обыкновения ночевать там, где заставала ночь: на берегу Шексны, под стеной церкви в кустах, а зимой – то на почте под батареей электроотопления, то на подстанции, а то и в хлеву под брюхом буренки. Когда Стасик не спал, глаза его непрестанно двигались на застывшем тонком и бледном лице, словно выискивали в прозрачном воздухе ангелов или бесов, и от этих изнурительных поисков Стасик всегда страдал.

Однажды – с этого и началась бесконечная осень 2240 года – он заснул посреди дня на автобусной остановке в двух километрах от села, на шоссейной дороге, которая связывала Поярково со всем остальным обитаемым миром. Остановка была большая, прочная, крытая прозрачным стеклопластиком. К одной из боковых ее стен был пристроен небольшой киоск, где иногда летом вдруг появлялся человек, у которого можно было купить теплое пиво или леденцы. Однако чаще всего киоск пустовал, а пыльное стекло его стенки изнутри облепляли выгоревшие ценники без товара. Другая стена остановки украшалась мозаичным изображением кролика в русской рубашке и шароварах.

Стасик любил смотреть на шоссе. Оно казалось ему таинственным и иногда как будто само собою двигалось в дальние миры. Любил он и наблюдать прибытие рейсового автобуса: как он уверенно катит сперва к Пояркову, а затем прочь; гадать о пассажирах – что за нужда сорвала их с места и погнала куда-то, словно опавшие листья? Кто ждет их дома? К кому они едут в гости? В стасиковых мечтах выходило так, что все эти люди были счастливы и ехали навстречу еще большему счастью. От этих мыслей он тихонечко вздыхал.

Иногда выходившие пописать в лес дамы подавали Стасику рубль. Стасику виделось в их походах в лес что-то невыразимо трогательное, целомудренное. Он вообще ужасно жалел женщин. «Они ведь как ангелы, – говорил он отцу Герману. – Если не станут отягощать себя земными заботами, барахлом всяким, кофточками, маникюрами, то и по земле-то ходить не смогут, а мы их еще и осуждаем».

У Стасика был один любимый куст при дороге – осенью его листья становились густо-красными, так что среди желтых и зеленых пятен он один пылал, как костер, дерзкий, пышный и радостный. Разглядывание куста приводило Мрыхова в восторг – он начинал прозревать языки пламени и необычайное, прекрасное, небесное лицо. Но никогда до конца так ничего и не увидел, а от усталости всматривания частенько засыпал.

Вот и в тот день заснул и спал, наверное, долго – одеревенел; за полчаса до прихода по расписанию автобуса его пробудили. Какие-то незнакомые. Один настойчиво тряс за плечо, другой стоял за спиной и был пока Стасиком не видим.

– Ты это что, братан, спишь? – сказал один. Он был высок, плотен, в свежем камуфляжном костюме и новых ботинках. Широкую талию охватывал ремень с бляшечками. От него пахло военторгом и чуть-чуть – хорошим одеколоном.

Мрыхов сел на лавке, потер лицо ладонями. Камуфляжный стоял перед ним и улыбался. Что-то с этим парнем было не то. Стасик это не столько видел, сколько ощущал. Но что именно не то – этого Стасик осознать не успел, поскольку камуфляжный парень уселся рядом на лавку, сунул Стасику широкую теплую ладонь и заговорил приветливо и развязно:

– Анатолий. Рыков Анатолий. А тебя как звать, братан?

– Мрыхов Стас, – полусонно представился Стасик.

– Не знаешь часом, Стас, автобус скоро?

– Может, через полчаса, – сказал Стасик. – Если не сломается.

– Ты, братан, здешний или тут проездом? – продолжал бодро камуфляжный Рыков. Ремень на нем уютно поскрипывал.

– Здешний…

– Собрался куда?

– Нет, я просто… Автобусы люблю… Я здесь… думаю… – невнятно объяснил Стасик.

Рыков Анатолий с удовольствием хлопнул себя по коленям и засмеялся.

– Вот занятие! А? – Тут он повернулся ко второму, стоявшему в полутьме остановки, и, поскольку тот не подавал признаков жизни, позвал: – Корнилий!

Корнилий зашевелился, брякнул чем-то жестяным, перешагнул через лавку и сел рядом со Стасиком с другой стороны. Стасик покосился и увидел очень мускулистые волосатые ноги в шортах с широкой бахромой, а сверху – майку в блестках и красную накидку, как от дождя.

– Вот, братан, знакомься – Корнилий, вместе служим, – представил бравый Рыков.

Стасик и Корнилия подержал за мозолистую лапу. Решил вежливо поддержать разговор:

– К нам, значит, в отпуск?

– Проездом, – хрипло сказал Корнилий.

– Дельце у нас, братан, – молвил Рыков загадочно и тотчас нахмурился. – А там кто идет? Тоже местный?

Стасик встал со скамьи, вышел на шоссе, посмотрел. На грунтовке, что вела от шоссе в Поярково и дальше, через все село, к хозяйству Драговозова, показался Адусьев. Шел не спеша, но явно по делу – не на прогулку.

– Знакомый твой? – осведомился Рыков. – Что он на тебя так пялится?

Адусьев и впрямь, завидев Мрыхова, неприятно сощурился, а потом приметил и приезжих и чуть замедлил шаги.

– Это Игнатий Федорович, – сказал Стасик. – Магазина нашего хозяин. Не любит он меня очень.

Адусьев приблизился, сквозь зубы сказал «здрассь» неизвестно к кому обращаясь – глядел мимо. Осмотрел внимательнейшим образом пустой киоск.

– Я прошлым годом проезжал – тут пивом торговали, – громко промолвил Рыков.

Адусьев дернул плечом, повернулся наполовину, невнятно сказал не то «ну да», не то «ну и что».

– А этим годом смотрю – нет чего-то, – продолжал Рыков. – Ты организуй, да?

Чем больше говорил Рыков о пиве, тем более он казался Стасику неестественным.

Адусьев влез рукой в окошко ларька, зачем-то отодрал ценники, до каких дотянулся, сложил их стопкой и сунул в карман. Почти сразу после этого на шоссе показался автобус, а на дороге – ветеринар Георгий Иванович в ситцевой рубашке и две тетки из Верхних Турусов, одетые как для города и вооруженные большими сумками. Завидев автобус, все трое припустили бежать к остановке.

Автобус прибыл, изверг сурового бородача и хрупкую девушку под огромными рюкзаками, поперек которых сверху были привязаны байдарочные весла; затем выгрузился зоотехник, который, завидев ветеринара, тотчас начал что-то быстро ему говорить и совать какие-то бумаги в папке; спрыгнул Петька Соколик, молодой деверь Надежды, нечастый гость в Пояркове – он вечно где-то болтался на заработках, но все никак не богател.

– Бывай, братан, – молвил Анатолий Рыков, снова пожав Стасику руку, и одним гибким движением переместился со скамьи на ступеньку автобуса. Стасик пробормотал «бывай» и с волнением стал следить, как отбывает автобус в дальние-дальние, счастливые края. Спустя несколько минут суматоха полностью улеглась, автобус миновал Стасика и скрылся за холмом, а прибывшие потянулись в Поярково. Стасик выждал, пока все скроются из вида, и снова пошел смотреть на красный куст.

На следующий день в Поярково прикатил огромный джип с колесами, способными раздавить все живое. Джип поездил немного по селу, а потом остановился возле поповского дома. Боком выбрался оттуда очень крупный человек с румяными щеками и мутноватыми, рассеянно плавающими глазами. Это был следователь районной прокуратуры Иван Ильич Опарин.

Опарин потоптался возле джипа, колдуя, захлопнул дверцу, и джип, как собака, ответно тявкнул сигнализацией. Затем Иван Ильич распрямился и не спеша осмотрелся.

Справа, немного скрытый придорожными тополями, высился Николаевский храм – видна была по преимуществу колокольня с зеленой крышей без колоколов. Само здание частично было выкрашено свежей белой краской, а частично обнажало кирпичи, зиявшие, как мясо. В густой траве, даже с виду черствой, было рассыпано старое кладбище; за ним три столетия не велось ухода, надгробия обветшали, как птичьи косточки. Сохранились утонувшие в траве два или три расколотых черных камня да подновленный деревянный крест над могилой убившегося предшественника отца Германа Машукова. На этой могиле матушка отца Германа посадила цветы; болтать, будто прежнего попа столкнул-де с колокольни черт, новый священник воспретил решительно.

Далее на месте сгоревшего дома имелся пустырь, а рядом находилось обиталище отца Германа. Дом казался совсем крошечным, но внутри оказался куда поместительнее, чем это представлялось при взгляде снаружи.

Было так тихо, что ломило виски, и Опарин, привычно морщась, сунул в рот таблетку от головной боли. Он инстинктивно не любил идиллического русского пейзажа, а целебный деревенский воздух заставлял его страдать.

Поповский дом располагался в глубине маленького сада, как бы под охраной нескольких старых яблонь. Под низкими, дремлющими окнами покачивались на тонких стеблях желтые георгины. Край участка обозначался несколькими порыжевшими борщевниками. Они вымахали здесь в человеческий рост и выглядели заколдованными богатырями. В бочке для сбора дождевой воды плавал занесенный ветром лист.

Разговор Опарина с отцом Германом поначалу вышел недолгим. Минут через десять Иван Ильич уже грузно, как краб, двигался обратно по садовой дорожке, а отец Герман глядел на него сквозь кружевную занавеску. На короткое время целебный воздух был уничтожен – взревел, испуская вонь, джип-человекоубийца; но затем все восстановилось как было. Отец Герман вернулся к столу, взял в руки мятый конверт, оставленный визитером, и впервые за долгие годы по-настоящему возмечтал закурить.

Этот Опарин из областной прокуратуры показался Герману Васильевичу человеком вполне толковым. Вошел, неудобно горбясь под низкой притолокой, но не смущаясь этого. Поморгал в полутьме, разглядел иконы и замялся, угадывая, как вести себя дальше. И потом уже, когда расположился за столом, несколько раз поворачивался и посматривал на красноватый огонек лампадки – можно подумать, что консультировался. Вообще же Опарин имел обыкновение при разговоре плавать взором, минуя собеседника. Вот и сейчас он по большей части скучно рассматривал герань на окне и темные дощатые дверцы шкафа, который выглядел почему-то так, словно скрывал не то злоумышленника, не то чемоданы с деньгами.

Опарин сказал про Аркашу Сырейщикова – что тот теперь полковник. Передает привет и коньяк. (Коньяк Иван Ильич аккуратно водрузил на окно возле герани). Затем из внутреннего кармана опаринского пиджака явился конверт, и деликатно, как шулер-джентльмен, Опарин выложил на стол восемь снимков и козырным тузом – географическую карту.

Карта была совсем небольшая – вырезанная из более крупной, вероятно, предназначенной для байдарочников, так как на ней были обозначены кемпинги, заповедные зоны, где разведение костров якобы карается титаническим штрафом, частные владения (вот там все без дураков) и медицинские пункты, по большей части представлявшие собою полную липу.

На этой-то карте красным маркером были помечены восемь населенных пунктов, а внизу аккуратно приписана дата. Верхние Турусы, Валявкино, Рыжухино, Верховье, Плаксина Гора, Анны, Посекуха, Нижние Турусы. Красные крестики на карте явственно обступали Поярково и, казалось, указывали на него своими растопыренными пальцами. Возли Нижних Турусов дата стояла вчерашняя.

Отец Герман, конечно, и раньше слыхал об этих убийствах. Однако, раз и навсегда взяв себе за правило поменьше интересоваться досужими сплетнями, особенно теми, что муссируются в магазине-«стекляшке», он и матушке наказал пропускать все сии пересуды мимо ушей. «Второго пришествия всяко не пропустим», – говорил он обычно в таких случаях.

В молодости Герман Васильевич Машуков ненавидел зло. И не просто ненавидел – испытывал к нему жадное любопытство, улавливал любые его нюансы, алкал встреч с ним, чтобы лицом к лицу. Ему нравилось смотреть злу прямо в глаза и следить за тем, как в глубине этих глаз зарождается и постепенно набирает силу страх – самый постыдный, самый обыкновенный, человеческий страх перед неизбежным унижением и грядущей болью. Иногда этот страх выплескивался наружу, обрядившись в героические одежды ненависти, но Машукову нравилось и это. Он отработал следователем шесть с половиной лет, а потом один внешне ничем не примечательный случай все перевернул.

Умерла сестра Анны Владимировны – Наташа; умерла после бесконечной, очень тяжелой болезни. Наташа была старше Анны Владимировны почти на десять лет и всегда маялась какой-нибудь хворью, отчего все звали ее только уменьшительным именем, как ребенка. Она была некрасива даже в молодости, а за время предсмертной болезни безобразно исхудала. За месяц до смерти Наташа выглядела страшнее греха, и Анна Владимировна признавалась потом мужу, что сестра ее пугала.

Придя на похороны вместе с зареванной супругой, Герман Васильевич ожидал увидеть что угодно – только не то, что предстало перед ним в открытом гробу, с маленькой иконочкой под локтем.

Наташа оказалась красавицей. Ее костлявое, уродливое лицо странно изменилось. Разгладились страдальческие складки, черты утончились, брови вольно разлетелись на восковом лбу, губы сложились в спокойную улыбку. Но самым удивительным был явственный свет, который обливал Наташины лицо и руки. Этот свет не чудился Герману Васильевичу; он был вполне реален – его блики пробегали по блестящей поверхности иконки и золоченым буквам венчика.

За шесть с половиной лет Машуков перевидал множество трупов. Искалеченные, кощунственно переломанные, посиневшие, с выпяченными в оскале зубами, с изумленным козьим взором, с противоестественно вывернутыми ногами. Чуть позднее, после того, как над ними заканчивали работать гримировщики, трупы обретали пристойный вид, но все равно выглядели неприятно, так что хотелось от них поскорее избавиться. Сунуть в могилу, как в мусорный бак.

А с Наташей теперь, когда она умерла, расставаться не хотелось. И назвать ее «трупом» казалось невозможно. Анна Владимировна плакала у гроба сестры, скрывая распухшее лицо за большим трясущимся букетом. Когда Герман Васильевич осторожно обнял ее, она вымолвила: «Какая Натка… теперь красивая…» Тогда-то Машуков и убедился окончательно в том, что ошибки нет.

Спустя месяц он написал заявление об уходе, ссылаясь на семейные обстоятельства. У Алеши действительно не все хорошо было тогда с легкими, и врачи рекомендовали переселиться поближе к чистому воздуху. На собеседовании в Духовной Академии Герман Васильевич честно рассказал какому-то архимандриту о Наташе и сразу был зачислен на курсы.

А теперь приехал этот Опарин – и вернулось все прежнее. Кисловатый привкус бессилия. Неживые люди на фотоснимках – кровь безобразной широкой полосой через все горло и на груди манишкой. Преимущественно молодые женщины и два подростка, сказал Опарин. Убийца уродовал им лица бритвой. Все они были приезжими – в этом, вероятно, крылась причина относительного безразличия поярковцев к истории с маньяком. В перелеске, неподалеку от автобусной остановки, найден труп… или не найден. Свои-то все дома, не так ли? Все оставалось на уровне слухов, которые дядя Мотях решительно считал провокацией. «Это нарочно народ отвлекают, – уверял он, – а на самом деле скоро будет подорожание».

На здешнем участке шоссе «Вологда-Архангельск» пассажирские перевозки осуществляла транспортная компания «Козулин и Пек». Ей принадлежало девять автобусов. Маршрут проходил по большей части по местам, облюбованном туристами, пассажиров всегда было много, особенно летом. Один водитель опознал по фотографии девушку, которая села в Шексне, а вышла, вроде бы, в Верховье, – это была третья жертва. Естественно, других пассажиров того же рейса он вспомнить не мог. Девушка запомнилась потому, что всю дорогу плакала, а на ее футболке было написано: «Идиот! Что уставился? Сиськи как сиськи!». К общей картине это прибавляло очень немного.

Вечером Опарин явился к отцу Герману вторично. Он выглядел существенно более пыльным и более потным. Вместе с Иваном Ильичом пришел и Стасик Мрыхов. Опарин очевидно подавлял Стасика мощью, поэтому на любые обращения Стасик отвечал: «Спаси, Господи!» и слабенько улыбался.

Быстро глянув на иконы, Опарин решительно сел. Стасик в деврях долго крестился, кланялся и бормотал, но в конце концов уселся краешком к столу и он. Матушка Анна Владимировна подала зеленые стопочки, оставшиеся еще от прежнего домохозяина, и ушла, поджимая губы. Был почат сырейщиковский коньяк. Стасик не пил и сидел с потерянным видом. Опарин водил взглядом по темному потолку и задавал вопросы. Стасик усерднейше пытался отвечать, но иногда получалось так, что он отвечал как бы в духовном смысле, и тогда отцу Герману приходилось давать комментарии. Опарин все понимал быстро и ничему не удивлялся.

Картина наконец нарисовалась такая. Мрыхов С.И., 2219 года рождения, любит, особенно в последние два года, проводить время на автобусной остановке, делая это, по его словам, для развлечения. Вчера, 12 сентября 2240 года, около часу пополудни, Мрыхов находился на остановке «Поярково».

– Там куст один, красный, – подробно, хотя и непоследовательно рассказывал Стасик. – А тут еще автобус задержался, вот эти со мной и разговорились…

Опарин, будто не слушая, рылся в своем блокноте. На замусоленной обложке было написано: «В первый раз – в первый класс!».

Направляемый вопросами отца Германа, Стасик вполне связно поведал о том, как вчера ждал прибытия рейсового автобуса, как вместе с ним ждали еще двое, один молодой в камуфле, назвался Громовым или Рыковым, а второго звали, вроде, Корней – тот постарше. Потом подошли еще двое с байдарками, парень и девушка. Или нет, байдарочники наоборот из автобуса вышли, а сели трое здешних, и еще сошел ветеринар из хозяйства Драговозова…

Опарин полагал, что убийца сел на автобус в Пояркове и вышел в Нижних Турусах, где была обнаружена последняя жертва – некая Пестрова Ольга Петровна, студентка Школы Искусств из Вологды. Ехала рисовать «виды» для зачета по пейзажу.

С ее матерью общался в основном местный участковый. Пестрова-мать хваталась то за сердце, то за свое широченное обручальное кольцо, то за руку участкового и все говорила и говорила о погибшей Ляле – какая она умница, какая даровитая – все стелилась и лебезила, словно упрашивая зачислить свою дочь в какое-нибудь престижное заведение. Полезного она рассказала немного. Девушка была одна, летний домик, где собиралась жить, снимала в прошлом году и договорилась на этот. Ее бы опознали еще нескоро, но мать, не получив от дочери телеграммы о благополучном прибытии, встревожилась и через день приехала сама. «Хотела отругать за невнимание», – умоляюще говорила она участковому, как будто тот мог каким-либо способом повернуть события и устроить ей этот разговор с дочерью.

Опарин прикончил вторую стопку коньяка, закрыл блокнот и обратил взор непосредственно на Стасика. Глаза у Ивана Ильича оказались ужасные. Они не смотрели, а производили в душе собеседника бесцеремонный обыск. Выбрасывали из шкафов нижнее белье, хрустели сапогами по семейным снимкам.

– Ну что, едем? – сказал Опарин.

Стасик, сомлев, чуть приподнялся над стулом. Отец Герман завинтил коньячную пробку и молвил:

– Я с вами, пожалуй, если не возражаете.

Опарин не возражал. Все трое погрузились в джип и по вечернему шоссе, которое с каждой минутой темноты делалось все светлее, поехали в райцентр – в Шексну. Стасик потерянно болтался на заднем сиденье. Отец Герман в штатском – костюм, бывший на нем, оказался измят и к тому же безнадежно вышел из моды – чувствовал себя ряженым.

Здание из витых блестящих металлических конструкций и тонированных (пуленепробиваемых) стекол вмещало в себя все административные учреждения города – от отделения госбанка до следственного изолятора. Оно было выстроено на месте ветхого бетонного небоскреба на маленькой пыльной центральной площади. Кроме «Монстра», как называли в городе это строение, там имелись: беленький собор Рождества Пресвятой Богородицы XVII века, памятник Герою России Семену Культяпину, уроженцу Шексны, блинная в двухэтажном желтеньком особнячке, принадлежавшем в XIX веке полотняному заводчику Толоконцеву, и сиротливые торговые ряды в две лавки, где по утрам несколько несговорчивых косноязычных старух безнадежно продают рыбу.

В тонированных окнах «Монстра» отражалась стремительно наступающая ночь – красноватая луна и первые звезды. Потом нижний этаж показал вползающий по пандусу джин, а спустя минуту в зеркальном стекле отобразились Опарин, отец Герман и Мрыхов. Отражение Стасика оказалось куда более ярким и определенным, нежели сам Стасик.

До опаринского кабинета путешествовали по холлу, похожему на пещеру, с маленьким неусыпаемым фонтанчиком, мимо вахты, где с трудом помещался очень сильный мужчина с автоматом на коленях. На окошечке стояла табличка: «Просьба вахтера не беспокоить». Мужчина глядел на мониторы и кнопки, расположенные на столе группами. Опарин сунул в турникет карточку, и все трое вошли в коридор, затем погрузились в лифт. Долго ехали, потом еще долго шли. Что-то моргало красным из полутьмы, и Стасик думал о том, как хмурый охранник видит у себя на мониторе, как они шагают по коридорам, то и дело сворачивая за угол.

Наконец Опарин открыл одну из тысячи безмолвных дверей, и они оказались в небольшой комнате, густо заставленной мебелью. В потолке имелся стандартный люминесцентный светильник, но Опарин проигнорировал его и зажег настольную лампу с обычной лампочкой. Стасик остался при входе, беспокойно переступая с ноги на ногу. Отец Герман сел на смятый кожаный диван, когда-то очень удобный и дорогой, а теперь словно набитый комками. Опарин грузно опустился на стул и включил компьютер. Подозвали Стасика. Минут сорок длилась нравственная пытка – составлялся фоторобот приезжих, встреченных Мрыховым на остановке. Стасик, красный от волнения, тихим голосом объяснял, что Корнея он вообще толком не рассмотрел – видел только, что футболка на нем с наворотами.

С Громовым (или Рыковым), которого Стасик видел вблизи и вроде бы мог описать, выходило еще хуже. Иван Ильич терпеливо менял на мониторе лбы, носы – ничего не помогало. Стасик с ужасным хрустом заламывал под столом пальцы, кусал губы, тихо мычал и время от времени безнадежно водил головой. Наконец Опарин откинулся на стуле, сонно посмотрел на изображение – волосы над пустым овалом лица – и сказал, что пойдет, пожалуй, к автомату за «Байкалом». И прошел через комнату – очень большой, усталый и упрямый.

Стасик заплакал, шевеля губами и неотрывно глядя в монитор. Спустя три минуты экран милосердно погас, и по нему, мимо кирпичной стены, заросшей вьюнками, пошла электронная кошка. Она то садилась и чесала ухо, то снова шла, то ныряла в подвал, чтобы появиться на крыше. К несчастью, скоро вернулся Опарин с тремя банками «Байкала» – в конце дня все прочее из автомата успевали выгрести – небрежно уничтожил кошку, и на Стасика вновь уставилось слепое лицо.

Стасик отчаянно сказал:

– Я не вижу его.

Опарин повернулся вместе со стулом. Под опаринским взором Мрыхов затрепетал, как плотвица, выброшенная на траву.

– Ты ведь его видел? – спросил Иван Ильич.

– Я его видел целиком, – объяснил Стасик.

– Сядь, – велел Опарин. – Выпей «Байкал». Не нервничай.

Стасик цапнул банку и улизнул в темноту. Слышно было из угла, как он скребется и вздыхает.

Отец Герман сказал:

– Он не воспринимает людей так, как это делает большинство. Для него не существует черт лица отдельно от общего впечатления, производимого человеком.

Опарин, резко барабаня по столу толстыми пальцами, разглядывал пустое лицо, словно гадая – что оно может скрывать. Потом открыл банку и жадно проглотил ее содержимое. От своей отец Герман отказался – Опарин прикончил и ее и обтер лоб мятым бумажным платком.

– А может, не было никакого Громова? – сказал Опарин безразличным тоном.

– Был, – донесся из темноты голос Стасика. Он всхлипнул и затих.

– Нет, Громов был, – задумчиво проговорил отец Герман.

– Его Рыков звали, – сказал Стасик. – Точно. Он себя назвал – Рыков Анатолий.

Иван Ильич убрал пугающее лицо и стремительно вызвал на монитор картотеку. Сменяя друг друга, показались трое Рыковых Анатолиев: кражи со взломом (не подходит по возрасту), хищения в особо крупных размерах (тоже не подходит – банкир), бытовое убийство (подходит по возрасту, но сидит уже пятый год).

– Он, наверное, не своим именем назвался, – предположил Стасик.

Опарин даже не улыбнулся. Предложил переночевать в КПЗ – там сейчас пусто, а для подобных случаев всегда имеются комплекты чистого белья.

Стасик заснул сразу, как дитя, а отец Герман долго еще перебирал в памяти впечатления дня, сердясь на себя за недогадливость. Не бывает так, чтоб свидетель был, а показаний толковых – не было. Не должно так быть. Он заснул все еще в раздумьях, во сне видел бой – сражались люди в камуфляже против людей в камуфляже, но пятна на их костюмах различались оттенками и конфигурацией. Бой казался чрезвычайно долгим и неинтересным. Отец Герман устал от этого сна и охотно пробудился.

Стасик так и спал, не сменив положения. Отец Герман покинул его и отыскал Опарина на прежнем месте. Тот безрадостно перечитывал что-то на мониторе, сверял овал лица, утвержденный Мрыховым, с лицами ранее судимых Громовых. Сверял досье жертв – нет ли общих знакомых с похожей фамилией. Очень бросалось в глаза, что делает он это не по первому разу. Иван Ильич словно оплыл на стуле большой толстой свечой.

Отец Герман произнес, глядя в его могучую спину:

– Здесь есть ксерокс?

– Налево по коридору, – не оборачиваясь бросил Опарин.

– Мне нужно выйти в город, – сказал Машуков. – Ненадолго. Потом вернусь.

Опарин выдал ему две разовые карточки – на один выход и один вход.

– Мрыхов спит? – осведомился он.

Отец Герман ответил «да» и ушел. Опарин погасил лампу и переместился на диван. Там он сидя задремал, смутно грезя о странном: о маленькой лохматой собаке с бантиком на ухе, потом о девушке Ляле – будто она рисует эту собаку, а сразу вслед за Лялей появился Мрыхов с бритвой в прыгающих пальцах. Лица у Мрыхова не было. И у Ляли – тоже. Все выглядело как-то очень плохо.

В неприятной дреме Опарин продолжал помнить о том, что сегодня к одиннадцати часам привезут водителя, осуществлявшего 12 сентября рейс «Шексна – Зареченск» – тот самый, которым ехала последняя жертва. Иван Ильич на миг проснулся и тут же опять увидел мимолетный сон – девушка Ляля пытается нарисовать в пустом овале какое-то лицо. Потом опять проснулся. Вместе с водителем прибудет также адвокат компании «Козулин и Пек». Адвоката очень хотелось отравить, но поскольку этого Иван Ильич пока позволить себе не мог, то предстояло выработать «некую стратегию». Думать над «стратегией» он был сейчас не в состоянии. Ему казалось, что в голове у него болит намозоленный мозг.

Затем вернулся отец Герман и попросил десяток каких-нибудь фото для опознания.

– Кого вам? – спросил Иван Ильич, не пошевелившись и не открывая глаз, но совершенно бодрым голосом.

– Каких-нибудь бравых парней, – пояснил отец Герман.

Иван Ильич встал, неожиданно легко, пересел опять к столу и из ящика вынул папку. В папке имелись картонные листы с наклеенными снимками. Герман Васильвич перелистал, выбрал один – где действительно имелось несколько портретов молодых мужчин с квадратной челюстью, молвил «угу» и отправился искать ксерокс, а потом за Стасиком.

Стасик успел проснуться и теперь горько плакал. Он пробудился в КПЗ один, несколько раз дернул на себя дверь, но она не открывалась. Тогда Стасик испугался, что его заперли. Завидев отца Германа, он разом обрадовался и ослабел.

– Идем, – сказал ему отец Герман. – Хорошо выспался?

– Как в раю, – прошептал Стасик и послушно сполз с койки.

По дороге они зашли к автомату, где уже включили электротитан, разливающий скверный, отдающий пластиком кофе. Взяли два стаканчика. Опарину Герман Васильевич сделал двойной крепости и сладкий. Пластмассовые стаканчики, по всей вероятности, входили в программу воспитания из молодых сотрудников лакедемонян, поскольку кофе в титане был огненный, а пластмассовые стенки тонкие.

– Молись, – сказал отец Герман Стасику, вручая тому стаканчики, и тот действительно весь путь до опаринского кабинета проделал с молитвой.

Опарин проглотил почти кипящий кофе так же жадно и с тем же безразличием к свойствам напитка, как вчера «Байкал». Открыл свои виевские очи и устремил их на Германа Васильевича.

Эксперимент отца Германа прошел быстро и с блеском. Мрыхова усадили на диван и для пробы дали ему первый попавшийся картон с фотографиями разных людей. Стасик никого не опознал и испугался – съежился, веки покраснели, стали мокрые. Тогда отец Герман положил ему на колени ксерокопию, которую сделал несколько минут назад. Опарин, не стесняясь, зевал во весь рот и разглядывал план эвакуации 11-го этажа, висящий на стене рядом с огнетушителем. Стасик, осторожно держа лист за уголки, склонился и принялся водить над ним лицом, а потом вдруг побледнел.

– Узнал кого-нибудь? – спросил Опарин и снова схватил необъятной пастью побольше воздуха.

Робко Стасик указал на снимок в углу. Одним прыжком, как барс, Иван Ильич перемахнул через комнату и очутился возле дивана, а там навис над Мрыховым глыбой, готовой обрушиться и раздавить.

– Кто? – спросил он.

– Вот. – Стасик поскреб черным ногтем по угловому изображению. – Это Громов Анатолий.

– Рыков, – поправил отец Герман вполголоса.

– Рыков, – послушно согласился Стасик.

Могучие щупальца Ивана Ильича схватили Мрыхова, переместили к столу, засадили за бумагу. Велено было написать показания. Чтобы не нервировать бедного Стасика, Опарин с отцом Германом вышли в коридор. Опарин страшно зевал и ежился.

– Рыкова из числа подозреваемых придется исключить, – сказал ему Герман Васильевич.

Опарин подавился посреди зевка, сразу обрел бодрость и насторожился.

– Мрыхов опознал его – что больше? Через час привезут водилу, произведем еще одно опознание, и можно будет объявлять в розыск.

Отец Герман понимал ход мыслей Ивана Ильича и вполне им сочувствовал. Вероятно, убийца садился на автобус в Шексне – на автовокзале райцентра пассажиров много, и отследить тех, кто ездит регулярно, практически не представляется возможным. Несколько остановок он присматривается к другим пассажирам и выбирает одиночку из числа приезжих. Затем выходит вместе с ним, некоторое время идет следом через перелесок и там совершает нападение. Тело забрасывает валежником, выбирается на шоссе в стороне от места преступления и либо садится на автобус на следующей остановке, либо берет попутку. Туриста начинают искать нескоро. Уехал человек с палаткой и байдаркой, либо на ягодный промысел – спохватятся о нем не ранее, чем через пару недель. А тогда уж, даже если и найдут тело, точное время смерти установить невозможно. С Ольгой Пестровой, можно сказать, повезло. Нашли сразу. Теперь из водителя душу вытрясут, пока он не вспомнит все вплоть до последней бородавки у старухи с заднего сиденья.

А тут еще свидетель – Стасик Мрыхов. И неподалеку от места преступления отирались двое подозрительных типов. И одного опознали…

– Это не Рыков, – повторил отец Герман. И внезапно спросил: – Иван Ильич, вы верите в Бога?

Иван Ильич, не привыкший удивляться, ответ дал конкретный:

– Крестили в детстве.

– А в чудеса?

– Иногда наблюдал, – не стал отпираться Опарин.

Отец Герман вынул из кармана снимок. Это была переснятая фотография из книжки солдата, отретушированная и раскрашенная – губы розовым, глаза синим, волосы коричневым. Вокруг стриженой головы молодого человека в камуфляжном костюме было нарисовано желтым маркером сияние, а внизу, на рамке, изображен букет роз, перевитых лентами.

– Что это? – спросил Опарин и, морщась, поднес снимок к глазам. – Какая-то иконка… Где вы это взяли?

– Купил утром в церкви, – объяснил отец Герман. – Это десантник Анатолий, мученик за веру. Его недавно прославили как местночтимого святого.

– Погодите-ка, – сказал Опарин и снова зевнул. – Если он святой, так он что – стало быть, умер?

– Одиннадцать лет назад, – подтвердил отец Герман.

Опарин помолчал. Потом осведомился деликатно:

– Вы меня за идиота считаете?

– Я же спрашивал вас, верите ли вы в чудеса, – напомнил отец Герман. – Мрыхов опознал Рыкова по снимку. Он не мог знать, что это иконка, – ксерокс не передает линии, оставленные маркером. К тому же имеется косвенное подтверждение.

– Какое?

– Второй человек на остановке. Корней.

Иван Ильич с подозрением покосился на отца Германа.

– По-вашему, следует искать Корнея?

– Громов сказал Мрыхову, что они с Корнеем сослуживцы, – напомнил отец Герман. – Кроме того, Громов представился полностью, назвал имя и фамилию, а Корнея – только по имени. Знаете, почему?

Опарин поднял бровь.

– Его зовут, скорее всего, не Корней, а Корнилий, – сказал отец Герман. – Сотник Корнилий. Такой же офицер, как старший лейтенант Громов.

– Тоже святой, – полуутвердительно спросил Иван Ильич.

Отец Герман вздохнул.

– Хорошо, – молвил Опарин. Он прислонился к стене и посмотрел Машукову в глаза. – Изложите мне свою версию. Не стесняйтесь. Валяйте! – Он махнул рукой. – А сажать кого порекомендуете? Князя тьмы? Вы уж скажите, пожалуйста, чтоб я знал заранее, а не тыкался, как дурак.

– В принципе, во всех подобных случаях замешан Князь Тьмы, но сажать, естественно, следует не его.

Опарин иронически покривил губы, но отец Герман, не обращая на это внимания, продолжал:

– Убийца находился неподалеку от Пояркова и, видимо, собирался напасть на Мрыхова, но этому намерению помешали воины Анатолий и Корнилий. Тогда он выбрал себе другую жертву – Пестрову.

– Что же они Пестрову-то не защитили?

– Этого я не знаю, – признал отец Герман.

– Значит, убийца подъезжает к Пояркову и видит на остановке Мрыхова, – задумчиво проговорил Опарин. – Мрыхов подросток – во всяком случае, субтильный юноша и довольно странненький. Он вполне подходит на роль жертвы. Убийца выходит из автобуса. Почем ему знать, что Мрыхов в автобус не сядет?

– Потому что, согласно вашему предположению, убийца часто ездит этим маршрутом. У него была возможность изучить привычки Стаса.

– Предположим. Предположим. Убийца сел на автобус в Шексне и стал приглядываться к пассажирам, но на этот раз никого подходящего не заметил… Хотя – почему? Пестрова ведь ехала одна.

– Пестрова могла болтать с соседкой по автобусу, – сказал отец Герман. – Такие девушки общительны. Он не был уверен в том, что она действительно едет одна. А ему требовалось убить. Я думаю, что он давно присматривался к Мрыхову, но держал его про запас, на крайний случай.

– Почти убедили, – молвил Опарин, и не понять было, иронически или на полном серьезе. – Он видит Мрыхова, выходит, но тут замечает, что Мрыхов не один. А раньше, из окон автобуса, он этих воинов не замечал – так, получается?

– Это тоже вполне возможно.

– Вас послушать, так все возможно… Почему в Поярково вышла Пестрова? Ей нужно было до Нижних Турусов. Это следующая остановка.

– Послушаем, что скажет водитель, – предложил отец Герман.

Опарин временно скис. Отец Герман достаточно успел присмотреться к этому человеку, чтобы понять, что это очень ненадолго.

– А кстати, Иван Ильич, – сказал Машуков, когда они возвращались в опаринский кабинет, – Мрыхов донес сюда стаканчики с кофе и не обжегся. Вы заметили?

– Ну и что? – пробурчал Иван Ильич.

– А как ваши сотрудники их носят? – полюбопытствовал отец Герман.

– На подносиках, – сказал Опарин. – Слева от автомата стопка их лежит. Не заметили?

Домой отец Герман и Стасик добирались по-простому, на автобусе. Стасик утомленно дремал, приложив старообразное личико к окну. Отцу Герману видны были сбоку крохотные, тонкие морщинки, пробегавшие во все стороны по щеке и виску, – как будто Стасик был картиной и от неправильного хранения потрескался.

Герман Васильевич пытался думать о случившемся чуде. Ему было почему-то неловко, и он внутренне искал себе оправданий – как иной раз человек пытается мысленно оправдаться перед умершим, которому при жизни недодал любви и внимания. Стасик принял чудо так естественно, словно ничего иного не ожидал; а вот отец Герман отнесся к вмешательству святых, скорее, так же, как Опарин. То есть – никак не отнесся. Некие посторонние свидетели отпугнули от Мрыхова убийцу. Сами они, как убедительно доказал в ходе следственного эксперимента Машуков Г.В., убийцами не являются; ergo, их можно смело выбросить из головы.

За окном автобуса, над реденькими волосиками мрыховской макушки, проползали Дрязгино, Закопаево, Лужки; подхваченные автобусом с обочин, вскарабкивались в салон энергичные старухи, втаскивали массивные корзины, покрытые ветками; ехали, потом выходили… Наконец дорога устойчиво пошла в гору – последний, долгий подъем перед Поярковым, заветная стартовая площадка мотоциклистов, точка, где по ночам белое шоссе влетает в звездное небо. Стасик ощутил во сне, как поднимается автобус, и проснулся, одна щека совершенно мятая, как будто сделана из бумаги.

– Приехали, – сказал ему отец Герман. У него было нехорошее предчувствие, которое с каждой минутой усиливалось.

Мрыхов улыбнулся светло и слабенько и, сойдя на поярковскую землю, объявил, что будет теперь спать. Отец Герман взял с него слово, что тот не пойдет ни на остановку, ни в лес; Стасик покивал и удалился в какие-то старозаветные лопухи, а Герман Васильевич поспешил домой. Как-то нехорошо было у него на сердце.

Предчувствие его не обмануло. В поповском домике прочно засела Капитолина Ивановна Пестрова – мать девушки Ольги, жертвы. Матушка Анна Владимировна была бледненькая и подавала чай, не глядя на гостью, – верный признак того, что сердится. И круглые щечки матушки отвисли, как у бульдожка, – еще одна неблагоприятная примета.

– А вот и батюшка, – объявила она без радости, быстро, как чужого, зацепив взглядом отца Германа. – Я на огород пойду, редиску выдергаю.

И скрылась.

Капитолина Ивановна встретила отца Германа кисленькой улыбкой, заискивающей и вместе с тем людоедской. Несчастье раздавило ее, как жабу.

– Мне вот посоветовали, – начала она, – обратиться к вам.

– Насчет чего? – осторожно осведомился отец Герман. Он опустился на стул, вздохнул. Матушка, словно явившись из-под земли, бесшумно налила ему чаю, капнула туда самодельного ягодного настоя, после чего опять скрылась.

Пестрова надвинулась.

– Насчет погребения Лялечки, – выговорила она, и губы у нее затряслись, зашлепали, помада как-то сама собою размазалась, сползла на подбородок и щеку.

Отец Герман поразмыслил немного.

– Вы в похоронное бюро обращались?

– Да, обязательно, но я хочу, чтоб все по правилам…

– По правилам, – сказал бывший следователь Машуков, – вы должны для начала оформить свидетельство о смерти.

Пестрова несколько раз кивнула. Будьте благонадежны, все справки у нее при себе, в кошеле с железной застежкой, погребены на дне хозяйственной сумки.

– Мне не отдают пока Лялечку, – она всхлипнула. – Говорят, что она – доказательство… Нельзя ли повлиять?..

– Скоро отдадут, – утешительно сказал отец Герман.

Капитолина Ивановна заплакала, перечисляя кабинеты и должностных лиц, с которыми успела переговорить. Машуков вполне оценил ее хватку. Пестрова-старшая, подобно киту, заглатывала на своем пути огромные массы воды в поисках питательного планктона.

– Чем же я могу помочь? – спросил отец Герман.

Пестрова устремила на него бесцветные, налитые слезами глаза.

– Положено ведь отпевание…

– Вполне законно и благочестиво, – согласился отец Герман. – А дочь ваша, раба Божия Ольга, была ли крещена?

Глаза быстро заморгали. Под влагой в них мелькнули, сменяя друг друга, непонимание, паника и страшненькое, глупенькое лукавство.

– А нельзя как-нибудь… устроить? – с намеком проговорила Пестрова.

– Простите, устроить что? – уточнил отец Герман.

– Договориться, – пояснила Пестрова, усиливая голосом нажим.

– С кем? – осведомился отец Герман.

Пестрова глядела не моргая. Слезы высохли.

– Ну, с вами.

– О чем?

– Отпеть Лялечку… – и снова зашлепали губы.

– Была ли дочь ваша Ольга крещена в Православной Церкви? – неприятным тоном спросил отец Герман. Обычно в этот момент допрашиваемые начинали сыпать ругательствами и говорить правду.

– А нельзя… – начала Пестрова.

– Отвечайте! – перебил отец Герман.

Пестрова съежилась и выдавила:

– Нет.

– Ни вы, ни ваши родственники не крестили Ольгу в детстве? Может быть, бабушка? Кто-то из знакомых?

– Нет, – сдалась Пестрова.

«И для чего это соврано, будто говорить правду легко и приятно?» – думал отец Герман, созерцая, как корчится Капитолина Ивановна.

– А сама Ольга выказывала интерес к Православию?

Пестрова оживилась.

– Лялечка много читала… Нет, конечно, она верила… что-то, несомненно, существует. Люди искусства это особенно чувствуют.

– То есть, Ольга не принимала крещения самостоятельно?

Пестрова помолчала. Потом спросила:

– А нельзя… разом?

– Что – разом?

– Ну, и отпеть, и окрестить. Если уж без этого невозможно… – Она переместилась вместе со стулом к отцу Герману вплотную, и его окатило запахом «французских» духов, купленных на вокзале у «распространительницы», и духом стареющего женского тела.

– Что, простите, я должен окрестить?

– Лялечку…

– Крещение, матушка, совершается над живыми, а дочь ваша уже в их числе не пребывает.

– А договориться? – опять намекнула Пестрова, и отцу Герману въяве услышалось, как шевелятся поблизости, спрятанные на теле Пестровой-старшей, купюры.

– С Богом ведь не договоришься, – ответил отец Герман. – Таинства совершаются только над членами Церкви. Закажите гражданскую панихиду. В похоронном бюро вам подробно расскажут.

– Везде бюрократия! – процедила Пестрова. Она уловила решительность отказа и больше не церемонилась.

Отец Герман пожал плечами.

Капитолина Ивановна гневно поднялась.

– Мне вас характеризовали совершенно иначе, – молвила она с горечью.

И она ушла, оставив открытой дверь и недопитой чашку. Отец Герман взял эту чашку и быстро выбросил в форточку – в густую траву под окном, где все еще цвели поздние белые флоксы.

Спустя пять минут вернулась Анна Владимировна.

– Зря я с ней так, наверное, – задумчиво произнес отец Герман. – Все-таки у нее действительно большое горе. Потеряла единственного ребенка.

– Не зря! – рассердилась Анна Владимировна. Она тряхнула пухленькими щечками, глаза у нее блеснули. – Она мне тут, пока ждала, порассказывала. Сколько детей загубила, чтоб только Лялечку на ноги поставить. И с мужем не расписывалась – считалась матерью-одиночкой… Еще и мало ты ей, батюшка!

Высказавшись столь энергически, матушка удалилась, а отец Герман задумчиво допил чай и взял со стола книгу.

Перед тем, как отбыть из Пояркова в Шексну, Пестрова-мать отправилась в магазин-«стекляшку» и там нанесла основательный урон репутации злого попа. Для начала она миновала возле магазина группу, состоявшую из дяди Мотяха, пса, сходного с дядей Мотяхом как родной брат, и двух пожилых мужчин в подростковых курточках. Все четверо благодарно грелись на осеннем солнце, словно рептилии, приняв расслабленные, изящные позы. Появление Пестровой, если и было ими замечено, все же посталось без внешних признаков внимания.

Капитолина Ивановна вошла в «стекляшку» и несколько секунд оценивала обстановку. В мясном продавались почти исключительно кролики. Скудный ассортимент бакалеи окружал огромную коробку дорогих шоколадных конфет, которая, казалось чувствала себя не лучше, чем графиня на захудалом постоялом дворе. Галантерея – скромненько, но все необходимое. Интерьерчик обставлен с претензией на вкус: цветочки, гардины, картонная репродукция «Римлянки, входящей в бани». И возле стены банкеточки.

Заслышав шевеление в безлюдном магазине, явилась Жанна Лахнина, лицом и повадками точь-в-точь дама «пик» из атласной колоды, продающейся тут же, в галантерейном отделе. Сходство усиливалось, когда Жанна обращала к покупателю профиль.

– Девушка, мне колбаски двести грамм, – обратилась к ней Пестрова.

– Колбасы сегодня нет, – молвила Жанна. – Только кролики.

– Девушка, мне в дорогу, – проворковала Пестрова.

– Возьмите в дорогу пряники, – предложила Жанна.

– Нет, это сладкое… от него полнеют. Мне бы в дорогу – пару бутербродов.

Жанна, не сдержавшись, зевнула.

Капитолина Ивановна закричала:

– У меня дочь убили, а вы зеваете!

– Ой! – воскликнула Жанна Лахнина, сразу перестав зевать. – Ой, беда! Я слышала… Здесь нашли, у нас… А куда она ехала?

– В эти ваши… Турусы, – всхлипнула Капитолина Ивановна и села на банкеточку.

В магазин не спеша вошли пес, дядя Мотях и еще двое и приникли к винному отделу, где ситуация по сравнению со вчерашним не изменилась. Однако они ни о чем Жанну не спрашивали, а устроились, один за другим, на вторую банкеточку.

– А говорят еще, есть справедливость, – всхлипывала Капитолина Ивановна. – Уж, казалось бы, моей Лялечке только жить… Все для нее, с рождения… Других детей не заводила, одну бы на ноги поставить… Вся жизнь, вся моя жизнь была в ней, – говорила Пестрова-мать, тиская у груди кулаки.

– Единственный ребенок! – закивала Жанна с пониманием.

– А всегда надо иметь про запас, – брякнул дядя Мотях глубокомысленно.

Жанна тотчас на него напустилась:

– Молчал бы, старый кобель! Наплодил троих – а где они все? Больно много они тебе помогают!

– Мои все вышли в люди, – обронил дядя Мотях с большим достоинством. – А помогать мне не требуется. Мы пока что не в маразме и сами управляемся.

Пестрова, ощутив, как разговор оттягивается на дядю Мотяха, громко икнула и стала заваливаться боком на банкетку. Вполне лечь у нее не получилось, и она замерла в диагональном положении.

Из глубин магазина вышел владелец, господин Адусьев, и самолично поднес стакан воды. Пестрова снова обрела в себе вертикаль и благодарно стала пить воду.

– А этот ваш… священный служитель… отказался хоронить, – сообщила она.

– Значит, есть причина, – опять встрял дядя Мотях.

– А ты лучше всех знаешь, – метнула Жанна.

– Я, может, и знаю, – сказал дядя Мотях. – Мы с ним оба принципиальные, хоть в жизненной философии расходимся. Он без причины, как и я, не делает. Без своей причины он не откажет, точно говорю.

– Выйди-ка отсюда, – сказал ему господин Адусьев. – Нечего курить в помещении.

Дядя Мотях выходить не стал, а отлепил от губы папироску, помял ее и сунул в карман.

– Говорит, раз Лялечка – мертвое тело… – выговорила Капитолина Ивановна, зарыдала и поскорее приникла к стакану, где еще оставалась вода.

Некоторое время обсуждали черствость отца Германа и приводили примеры, но потом приехал фургон от Драговозова с ящиком кроличьего мяса и маленькой партией просроченных консервов – фасоль, сладкий перчик и томат-паста. Срок вышел пару дней назад, но Драговозов очень следил за порядком и в своей столовой такого не держал, а по договоренности сдавал Адусьеву за полцены. Адусьев же бестрепетно реализовывал эти банки у себя в магазине. Жанну научили объяснять, что подозрительная дата – это не срок годности, а время изготовления.

Таким образом Пестрову забыли минут на двадцать, а когда фургон уехал и суета с накладными улеглась, оказалось, что Капитолина Ивановна ушла, боясь опоздать на автобус. Адусьев забрал стакан. Дядя Мотях решился на покупку «мерзавчика», клятвенно обещая «Жанночке» пить культурно (он действительно строго соблюдал свое достоинство и ни в каком виде не бедокурил).

Разговор потек теперь куда более обстоятельный и серьезный. Кое-что об убийстве уже стало известно. Один из товарищей дяди Мотяха, называемый Задрыга (Иван Иванович Задрыгин по паспорту) вдруг набрался решимости и во всеуслышание высказал гипотезу:

– А у них, это… у попов… если уродство – то все. У них, это, урод за человека не считается. Вообще!

– При чем тут – «урод»? – снисходительно спросил его дядя Мотях.

Задрыга густо покраснел под сложной смесью мазута, родной почвы и загара и пояснил:

– А то, что эту, дочь, ее изрезали бритвой. Убийца!

– Ну вот откуда ты знаешь, что бритвой? Может, ножом?

– Может, – обреченно согласился Задрыга и замолчал.

– Эх, – вздохнул дядя Мотях и похлопал Задрыгу по спине. – Были когда-то и мы рысаками.

Присутствующие в «стекляшке», которых заметно поприбавилось, почему-то рассмеялись, а Задрыга быстро допил свою водку и окончательно загрустил. Дядя Мотях начал уже искать взгляда Жанны, но та прикрикнула: «До восьми вторую не продам!» и взялась обслуживать учителя Гувыртовского, который закупал батоны на сухари и консервированную фасоль.

Гувыртовский сказал, обращаясь к продавщице:

– Зачем вы приобретаете ребенку такие дорогие игрушки, Жанна Евгеньевна?

Он порылся в карманах, едва не выронив при этом батоны, и выложил на прилавок маленький игровой компьютер «Гуфи».

– Заберите. И пусть в школу больше не берет. Играет на уроках, на переменах, совершенно не слушает преподавателя. А если старшие дети отнимут?

Жанна неблагослокнно прибрала компьютерчик.

Гувыртовский продолжал:

– И природоведение ваш Петюн, Жанна Евгеньевна, запустил совершенно. Вы проконтролируйте. Контрольная по муссонам – двойка. Вот пусть он вам покажет – спросите у него вечером.

– Мне некогда его учить природоведению, – холодно молвила Жанна. – Я, между прочим, весь день работаю.

– Я понимаю, Жанна Евгеньевна, и уважаю ваш труд, – сказал учитель. – Но вы как мать просто посмотрите его контрольную.

– И потом, зачем ему ваши муссоны? – продолжала уязвленная Жанна. – Современный человек не обязан разбираться во всякой ерунде.

Гувыртовский выпучил глаза, как делал всегда, если подступала ярость.

– Такие вещи, Жанночка, обогащают душу, – вмешался дядя Мотях. Он никогда не заискивал и не подлаживался под чужое мнение. – Мало ли что? Лишних знаний не бывает.

– Очень надо! – не сдавалась Жанна. – Я вот выросла без этого. И ничего! Надо второго заводить, – вдруг сказала она.

– Вот это правильно, – одобрил дядя Мотях. – А беременные, Жанночка, они добрые.

– До восьми не продам, не дождешься! – фыркнула Жанна и, будучи непоследовательной, все-таки продала ему второй «мерзавчик».

Гувыртовский потоптался немного у прилавка.

– А что, – спросил он, – эта мать – она здесь была?

– Вот вы, Иван Петрович, – сказала ему Жанна, – чем морочить нам голову, сходили бы к своему приятелю да поинтересовались: как он не постыдился разбить сердце матери?

– Отец Герман? – удивился Гувыртовский. – А что он ей сделал?

– Вот сходи и все узнаешь, – поддержал Жанну дядя Мотях. – А потом возвращайся сюда, расскажешь. Мы обождем.

Гувыртовский покинул «стекляшку», поглядел в тихое вечереющее небо, поежился от прохладцы. Вытертый пиджачок ерзал на костлявых плечах учителя: устав за пятнадцать лет непрерывной службы, он словно бы говорил своему обладателю: «Прости, господин мой, брат мой, не могу я больше тебя греть – хошь снеси меня за это на помойку, а хошь – прости и носи меня, такого негодного, и далее». Ночь наступала, и она показалась Гувыртовскому втайне напоенной злом. Как будто пряталось нечто, к чему не следовало прикасаться даже мыслями.

Гувыртовский поудобнее рассовал покупки по карманам и зашагал к домику отца Германа.

Заслышав движение в кустах у крылечка, отец Герман отложил книгу и выглянул в окно.

– Гувыртовский, это вы? – тихо окликнул он сгусток темноты, копошившийся внизу.

– Да.

– Не шумите, матушка отдыхает.

Гувыртовский на мгновение огорчился – в этот бесприютный вечер ему особенно хотелось покушать домашнего – но так же быстро взял себя в руки. Он снял обувь прямо на крыльце и в одних носках прокрался в комнатку. Горела настольная лампа, на вязаной скатерке лежала книга с тряпичной закладкой – детсадовским рукоделием давно выросшего Алеши. На полке перед иконами успокоительно моргала фарфоровая лампада, похожая на пирог и на церковку одновременно. Гувыртовский несколько секунд смотрел на нее, потом сделал над собою усилие и, чувствуя себя несколько смешным, старательно перекрестился.

– Чай у меня остыл, – предупредил отец Герман, показывая на чайник, спрятанный на подоконнике за занавесочкой.

– Ничего, ничего, – даже как будто испугался Гувыртовский. – Я не за чаем… А впрочем, налейте немножко. Посидим тихонько. Я только что из «стекляшки». Ушел с неприятным чувством.

Отец Герман чуть прищурился, но ничего не сказал.

– Там только и разговоров, что об убийстве, – продолжал Иван Петрович. – Вас, между прочим, считают черствым.

– Дорогой Иван Петрович, будь я даже мягким, как вареная колбаса! Не в человеческой власти превратить одно в другое. Человек или крещен, или нет. Погибшая девушка не принадлежала к Церкви. А ее мать непременно желает устроить ей христианское погребение. Это все равно что состоять в профсоюзе кролиководов, а требовать надбавки за выслугу лет от профсоюза металлургов.

– Понятно, – хмуро сказал Гувыртовский. – Всё же вас очень бранили.

– Что – и никто не заступился?

– Только дядя Мотях, по-моему.

– Удивительное дело, – проговорил отец Герман. – Дядя Мотях – старый агностик, и вдруг за меня заступается.

– Кстати, Герман Васильевич, вы мне можете объяснить разницу между гностиками и агностиками? – спросил Гувыртовский, странно вильнув мыслью. – Мы это в университете проходили, но как-то очень в деталях – я ничего не понял.

Пиджак неловко зашевелился на плечах Гувыртовского, когда тот откинулся на спинку стула и вложил руки в карманы, втиснув их между подкладкой и ребристой жестянкой с подозрительной фасолью.

– Агностик – это тот, кто считает, что в мире ничего сверхъестественного нет, – сказал отец Герман. – А гностик считает, что в мире имеется Нечто, вроде Космического Разума.

Гувыртовский моргнул и уточнил:

– Агностик полагает, что есть Космический Разум?

– Нет. Гностик.

Они помолчали.

Потом учитель сказал:

– Я, наверное, гностик. Вы очень точно это определили. Мне сегодня именно показалось, что существует Нечто. Нечто невидимое. Может быть, даже Космический Разум. Только очень злой и зоркий, понимаете? Он как будто заглядывал ко мне в душу, ища, за что бы уцепиться, что бы такого из меня спереть.

– Вам это представляется необычным?

Гувыртовский замялся.

– Я всегда думал, – признал он, – что Высшее Существо благодушно скользит взором по поверхности.

– Да, – сказал отец Герман, – вы типичный гностик.

– Нет, правда! – обеспокоился Гувыртовский. Он всегда очень заботился о том, чтобы каждое его слово собеседник понимал абсолютно правильно. – Когда я шел к вам, мне явственно почудилось, как кто-то невидимый, злой и сильный, смотрит на меня.

– Откуда смотрит?

– Вы не верите! Со всех сторон.

– Я вам верю, – сказал отец Герман по видимости спокойно. – У нас его называют дьяволом.

– По-вашему, дьявол существует?

– Голубчик Иван Петрович! Конечно.

Гувыртовский опять смутился.

– Не знаю… «Нечто» – это как-то ближе… понятнее… А то сразу – «дьявол»! Средневековье какое-то.

– Стоит назвать явление по имени, как все шарахаются, – задумчиво произнес отец Герман. – Я вам кое-что покажу.

Он вынул фотографии, оставленные ему Опариным, и разложил их на столе.

– Вам хорошо видно? Может быть, включить верхний свет?

Гувыртовский встал, чтобы лучше разглядеть снимки, навис над ними, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом вдруг посерел и уставил на отца Германа шалые белые глаза:

– Это ведь убитые?

– Да.

– Их маньяк зарезал? Прямо у нас, в Пояркове?

– В радиусе приблизительно пятидесяти-семидесяти километров.

– А где эта… дочь?

Отец Герман молча показал пальцем. Гувыртовский нырнул к столу, потом опять отодвинулся и даже прогнул спину.

– Вам плохо видно? Может быть, все-таки зажечь свет?

– Нет, это я линзы поставил… Была близорукость, стала дальнозоркость.

Он еще немного покружил возле фотографий, а затем сел за стол, утвердил локти и воззрился на отца Германа.

– Вы и теперь не видите? – спросил учитель.

– Чего?

– Чья это работа.

– Иван Петрович, для меня нет сомнений в том, что это сделал человек с сильными отклонениями в психике и, несомненно, одержимый дьяволом.

Пока отец Герман проговаривал это, Гувыртовский решительно качал головой, все более увеличивая амплитуду.

– Нет, нет и нет, – заявил он. – Посмотрите внимательно. Видите? Характер увечий везде одинаковый. Он уродовал их не бесцельно, не бессмысленно. В его поступках есть логика.

– Система наличествует, – согласился отец Герман. – Но в этом как раз нет ничего удивительного. Маньяки, как правило, на удивление логичны.

– Он пытался вырезать им новые лица, – сказал Гувыртовский. – Понимаете?

– Нет.

– Новые лица! – вскричал учитель.

– Тише, – напомнил отец Герман.

Гувыртовский весь так и подался вперед. Его круглые глазные яблоки страшно выкатились и запрыгали в орбитах.

– Это попытка контакта! – зашипел он страшным шепотом. – Инопланетяне все-таки существуют! Они действуют среди нас! Пытаются нам что-то сказать, объяснить… возможно – показать, как выглядят люди их расы. Наглядно показать.

Отец Герман хотел было сказать «чушь», но прикусил язык. Иван Петрович трясся от возбуждения, даже зубами клацал. Поэтому отец Герман просто налил ему рюмашечку коньяка и подсунул в дрожащие пальцы. Ни о чем не спрашивая, учитель выпил, ахнул, на миг окатив своего собеседника душистым коньячным облачком, а потом сел удобнее и расслабился. Глаза успокоились и вернулись на место, тряска конечностей прекратилась.

– Ну вот, – сказал отец Герман и налил коньяка себе. Гувыртовский проводил рюмку рассеянным взглядом. – Теперь объясните еще раз.

– Вы ведь все равно не верите, – проворчал Гувыртовский. – Вы – такой же агностик, как дядя Мотях.

– Вовсе нет. С дядей Мотяхом у нас одна общая черта: мы верим в совершенно конкретные вещи. Только для него конкретны «стекляшка» и прилегающие лопухи, а для меня – невидимые силы.

– Инопланетяне тоже вполне конкретны. Вот моя гипотеза: они пытаются наладить с нами контакт.

– Убивая?

– Возможно, это входит в их общественный ритуал знакомства.

– Нет, невозможно. Убийство не может быть включено в такой ритуал. Разве что они хотят продемонстрировать свои враждебные намерения и, деморализовав нас, захватить нашу планету.

– Вот именно! – возбудился опять Гувыртовский.

– Да, но в таком случае почему они выбрали нашу провинциальную глушь? Наводили бы террор в Москве.

– Нам еще многое неизвестно, – убежденно заявил Гувыртовский.

– Иван Петрович, но ведь это, простите, ерунда.

– Я докажу! – шепотом прокричал Гувыртовский. – Завтра же вы будете иметь полные доказательства! Дайте еще коньяка, и я пойду.

Отец Герман исполнил просьбу учителя и после его стремительного исчезновения долго еще сидел над снимками. В том, что Гувыртовский нес чепуху, сомнений у него не было. Тем не менее закономерность учитель отметил правильно. Убийца настойчиво оставлял некое послание.

Предположим, маньяк действительно намеревался убить Мрыхова. Следовательно, потребность убить могла брать верх над осторожностью и раньше. А это означает, что… что неподалеку от Пояркова должен быть могильник.

Отец Герман сложил фотографии стопкой и убрал их подальше, за книги, чтобы не попались матушке. Затем раскрыл молитвослов. А там ни слова не говорилось ни о маньяке, ни о Пестровой, ни о поярковской «стекляшке» – и, читая, отец Герман постепенно все яснее представлял себе свое место на земле и то, что ему надлежало теперь делать.

Старшая дочь Николая Панкратовича Драговозова, Алина Николаевна, в крещении Алла, вошла в возраст, как это порой случается, совершенно неожиданно для своего родителя. Зная, что отец не понимает намеков и не выносит недомолвок, одним прекрасным сентябрьским утром Алина попросту вынула из его пальцев лакированный журнал «Животноводство» и, заменив собою перед отцовскими глазами статью «Болезни молодняка у кроликов», объявила:

– Папа, я хочу выйти замуж.

– Это… а кто? – спросил отец и закряхтел, как будто ухватил большой груз.

– Боречка Манушкин, – ответствовала Алина.

– Подробнее… – велел отец.

– Младший зоотехник в усадьбе «Хлопино», – покраснев, созналась Алина.

Боречка был немедленно извлечен из Хлопино телефонным звонком. Робея, предстал перед Драговозовым. Николай Панкратович осмотрел его на предмет породы и нашел удовлетворительным: хлипковат, конечно, мясов маловато, но это от молодости; а сложен хорошо.

– Это… где учился? – вопросил его Драговозов.

– Молочнинский институт, – сказал Боречка.

– От коров, значит… переквалифицировался, – отметил Драговозов. – Сам?

– Да, – сказал Боречка. – Заочно и самообразование.

– А, – вымолвил Драговозов натужно и засипел сам с собою.

Алина осторожно переместилась поближе к жениху. Он поглядел на нее вопросительно, но та покивала: пока все в порядке.

– А это… – оживился опять Драговозов. – Как у тебя с верой?

– С кем? – изумился Боречка.

Драговозов чуть шевельнул бровью и пояснил:

– Мне вера помогла… это… в бизнесе.

– Мы непременно будем венчаться, папа, – сказала Алина, в крещении Алла. – А Катя будет свидетельницей. Мы ей пошьем голубое, с цветами по подолу.

– Я его спрашиваю… – Драговозов туго повернул шею и указал на младшего зоотехника Манушкина. – Верит ли… в Бога?

– Он естественник, папа, – опять вмешалась Алина. – Естественники во всем сомневаются.

– Значит, дурак, – отрезал Драговозов. – Мне надо, чтоб зять… в Бога верил.

– Он поверит, папа, – сказала Алина, наступая Боречке на ногу.

– В общем… это… чтоб завтра же… и пусть отец Герман справку даст… – распорядился Драговозов.

Он подобрал журнал и отгородился от дочери, но читать не смог.

Конечно, младший зоотехник Боречка Манушкин был явным мезальянсом для мадемуазель Драговозовой, но, если рассуждать здраво, парень не хуже других. Опять же, дочь останется при хозяйстве. Но до чего быстро выросла! В этом ощущалась неправильность, несправедливость.

Драговозов перелистал журнал, нашел в самом конце комикс про глупую скотницу и хитрую козу и позвал младшую дочь:

– Катюха!..

Семейство Драговозовых нечасто посещало храм; однако на Рождество и Пасху являлось неизменно в полном составе, со свитой и всегда деньгами в конверте. Драговозов, крякая, говорил после причастия:

– Это… на храм, от чистого сердца…

И отец Герман брал, не смущаясь, поскольку Николай Панкратович действительно всегда давал от чистого сердца.

По специальной просьбе Драговозова отец Герман каждый год присылал ему через богомольных скотниц открытку с извещением: Пасха будет такого-то числа – прошу пожаловать на крестный ход и всенощное бдение. Традиционно сложилось так, что эти открытки были самодельные, – матушка самолично карандашами рисовала ветки вербы и яичко с буковками «ХВ». Отец Герман считал важным, чтобы все исходящее от Церкви отличалось от светского, даже в мелочах. И Драговозов инстинктивно принимал это.

Они с отцом Германом существовали в Пояркове как два суверенных государства. У них сложился определенный дипломатический этикет, что создавало в регионе стабильную, здоровую обстановку.

Поэтому отец Герман ничуть не удивился, когда к храму подкатил драговозовский джип и оттуда вышли Алина с молодым человеком, который шел за дочерью босса, чуть пригнув голову и постреливая любопытными глазами. Алина достояла службу – они прибыли к середине, а потом приблизилась к отцу Герману и вручила ему длинный конверт с фирменным кроликом в углу.

– Благословите, отец Герман, – чинно молвила Алина.

– Господь с тобой, Алла, – сказал отец Герман. – Редко тебя вижу.

Алина сделала гримаску.

– Папа устроил меня на заочное. А это еще труднее, чем на дневное.

– Что же не на дневное?

– Говорит, нечего дочери Драговозова околачиваться среди лоботрясов.

– Это он прав, – согласился отец Герман. И спросил: – Бухгалтерия?

– Да, – Девушка вздохнула. – Говорит – чтоб знала, откуда берутся деньги.

– Понятно, – сказал отец Герман.

– А Катю хочет ветеринаром… – продолжала Алина. – Вот письмо для вас. Вы пока читайте, а я подожду.

Письмо было отпечатано на бланке «Кроликов Драговозова» и гласило:

«Многочтимый отец Герман!

Присылаю к Вам младшего зоотехника усадьбы «Хлопино» Манушкина Бориса Сергеевича для просвещения его в вере и крещении, о чем прошу выдать удостоверяющий документ, для последующего его вступления в брак с моей дочерью Драговозовой Алиной Николаевной.

С уважением

Н. Драговозов».

Отец Герман сложил письмо, постучал им по ладони. Боречка смущенно озирался в храме. Деловитая Алина ставила свечи «папиному святому царю», который смотрел на нее улыбчиво и кротко из-под золотистой византийской шапочки.

Пятясь, Боречка случайно толкнул отца Германа – тот выронил письмо. Боречка сказал: «Ой!» и наклонился, чтобы поднять, а потом, не зная, чем еще покрыть смятение, показал пальцем на образ Николая Второго, возле которого хлопотала Алина, и спросил: «А это кто?».

– Значит, ты, Борис, желаешь вступить с Алиной в супружество? – проговорил отец Герман.

Борис покраснел и довольно дерзко ответил:

– А что, нельзя? Ее отец, кстати, не против…

– Идем. – Отец Герман утащил его наружу, под стену храма, где среди высокой жухлой травы аккуратным куличиком, бархатистым от маргариток, выделялась могила предшественника отца Германа. Солнышко грело меланхолично, прощаясь. Они сели на облупленную, скромненькую скамеечку.

– Понимаете, – сказал Боречка, глядя себе под ноги, – мы с ней как-то разговорились… За кого ей пойти? За бизнесмена? А я ее буду любить. Я по натуре подкаблучник. А больше всего ненавижу крутых парней! – добавил он с вызовом и поглядел на отца Германа.

– Вот и хорошо, – сказал отец Герман. – Родители у тебя живы?

– Нет, – хмуро ответил Боречка.

– Расскажи, что ты любишь.

Боречка насупился. Заподозрил подвох. Потом, памятуя наставления Алины не прекословить и ни о чем не переспрашивать, начал перечислять:

– Кошек… тюльпаны… вообще – весну, даже когда еще слякость… электроорган – у меня записи… по телевизору сериалы про космос – «Космические бродяги», «Пираты космоса»…

– Плюшевые занавески любишь? – спросил отец Герман.

Боречка опять покраснел.

– Вообще люблю ковры.

– Так пыль от них?

– Зато тепло, – решительно сказал Борис.

Разговор опять непостижимо переменился:

– У тебя с собой деньги есть?

– Алина, кажется, взяла.

– Нет, купи сам… Погоди, я тебе дам. Спроси у матушки Евангелие, символ веры с объяснением – она покажет. Прочитай их внимательно. Несколько раз прочитай.

Борис откровенно потупился, а отец Герман фыркнул:

– Не привык?

– Я больше схемы и таблицы… а чтоб художественное – это мне некогда, – сознался Борис.

– Ну, не ври, как-нибудь осилишь. Попроси Алину, пусть вслух тебе почитает. Ей тоже полезно. Книжки тоненькие, до завтра справитесь. Иди. И не уезжайте не простившись – я приготовлю для господина Драговозова письмо.

Борис ушел, крайне озадаченный, а отец Герман вынул из кармана карандаш и на обороте бланка быстро написал:

«Уважаемый Николай Панкратович!

Позвольте прежде всего поблагодарить Вас за доверие. Только что беседовал с будущим супругом Вашей дочери и одобряю ее выбор, как и Вы. Вашу просьбу исполню в субботу. Приглашаю Вас и Вашу семью присутствовать при сем радостном событии, которое состоится в 14 часов в Николаевском храме.

У меня есть к Вам важный разговор. Если Вы не сможете навестить меня сегодня в 18 часов, в 19 я буду у Вас.

Недостойный иерей Герман».

Он вложил письмо в конверт и вернулся в храм, где обнаружил Алину, все еще задумчиво стоящей перед царем Николаем. Все девятнадцать гнезд подсвечника были заняты горящими свечами.

– Передай отцу, – сказал отец Герман, подавая девушке конверт.

Алина взяла письмо, не оборачиваясь, и тихо спросила:

– Правда, он хороший?

– Да, – согласился отец Герман. – Борис очень хороший. У меня к тебе большая просьба, Алина. Не ходи в этом году в лес, ладно? Бог с ними, с грибами и брусникой. И Катя пусть не ходит.

– Это из-за того убийства? – спросила Алина с любопытством.

– Просто обещай. Главное, Кате скажи.

– Хорошо.

Отец Герман видел, что девушка не отнеслась к предостережению серьезно, но не слишком обеспокоился: после сегодняшнего разговора Драговозов сам примет надлежащие меры.

Однако события опередили отца Германа на несколько часов, и Драговозов появился у него во дворе уже в 15, сразу после обеда. С ним были младшая дочь Катя, секретарь – хмурый, молчаливый мужчина средних лет, с одутловатым, что называется «бабьим» лицом, и шофер.

Шофер вообще из джипа не вышел; сквозь лобовое стекло видно было, как он закурил, хмуро созерцая высокий фундамент старой колокольни и фрагмент машуковского садика.

Секретарь выставил из машины сумку, выбрался сам, затем выпустил, открыв дверцу, Драговозова и наконец показалась Катя.

Младшей дочери Драговозова было сейчас двенадцать лет. Она иногда приходила в церковь одна – пообщаться с Богом о каких-то своих секретных девчоночьих делах. За время службы раза два-три выходила и бродила по кладбищу, но к проповеди непременно возвращалась. Отец Герман видел, что ее гложут вопросы. Случалось, она кивала в ответ на какие-то его слова, а бывало хмурилась, жевала губу. Один раз она оставила под образом Казанской Божьей Матери свои золотые сережки с рубинчиками, но ничего не объяснила. Отец Герман тоже ничего спрашивать не стал, просто аккуратно прикрепил эти сережки к верхней части деревянной рамки иконы – получились звездочки.

Катя, вынутая из джипа, глядела слепо, шевелила губами и пошатывалась. Глаза, обычно светлые и беспокойные, сделались темными, помутнели. Драговозов хекнул и поднял ее на руки и так, сопровождаемый секретарем (его фамилия была Плахин) зашагал к отцу Герману.

Матушка Анна Владимировна, завидев, ахнула, взялась за щеки – «сделала Аленушку», как называл Герман Васильевич этот ее немного картинный жест. Катю устроили на кровать, подали чаю с малиновым вареньем и оставили на попечение матушки, а Драговозов и Плахин разместились за столом. Драговозов поворочался на стуле и выговорил:

– Это… все-таки тесно…

Отец Герман принес из кухни табурет и подсел рядом.

– Что случилось с Катей, Николай Панкратович?

– Катюха… это… в лесу.

Секретарь Плахин извлек из сумки пачку полароидных снимков. Отец Герман быстро взял их, перелистал и похолодел. Еще один покойник. Старый. Лисицы объели. Частично сохранилась одежда. Вообще – слишком много тряпок, тоже сгнивших.

– Палатка, – просипел Драговозов. – Турист.

Он повернул голову к секретарю Плахину и махнул толстым пальцем.

Плахин заговорил, показывая на снимки:

– Екатерина нашла. Вот ее корзина, видите? А здесь – следы. Она сначала не поняла, что это такое… прикоснулась…

– Она обнаружила только одно тело? – спросил отец Герман.

– Ей это… и одного хватило, – хрипнул Драговозов.

– Николай Панкратович, у меня имеется серьезное основание думать, что в здешних лесах схоронено человек десять, которые числятся пропавшими без вести. Собственно, об этом я и хотел с вами поговорить. Алина передала вам письмо?

– Стрекоза… – проговорил Драговозов. Отец Герман не понял, что это означало, «да» или «нет».

– В лес лучше не ходить, – продолжал отец Герман. – Особенно следите за молодыми женщинами. Предупредите работниц.

– Это… вчера звонил следователь, – сказал Драговозов.

– Ему нужно показать снимки. Возле тела кто-нибудь остался?

– Оно… это… не убежит.

Отец Герман покусал губу, но потом решил, что Драговозов прав: если убийца – местный и что-то прознал, вряд ли он станет рисковать и перепрятывать тело. Скорее всего, сделает вид, что его это все не касается.

– У вас телефон с собой?

Драговозов опасно накренился на стуле и снял с широкого пояса очень маленький сотовый телефончик. Отец Герман, в свою очередь, добыл опаринскую визитку.

Опарин схватил трубку так, словно сидел над нею в исступленном ожидании звонка.

– Опарин! – крикнул он сиплым голосом.

– Иван Ильич, это Машуков из Пояркова.

– Угу, – сказал Опарин.

– Закончили пытать Козулина и Пека?

– Тупой урод, – ответил Опарин. – А у вас?

– В поярковских лесах имеется могильник.

– Угу, – буркнул Опарин. – Я тоже так думаю.

– Сегодня девочка нашла в лесу еще одно тело.

– Где она? – хищно зарычал Опарин.

– У меня.

– Задержите! Еду.

– Стойте! – крикнул отец Герман. – Дайте договорить. Это дочь здешнего хозяйственника Драговозова, «Кролики Драговозова». Возьмите бригаду – пусть прочешут лес. И медэксперта. И труповозку.

– Угу, – сказал Опарин. – А психоаналитика для свидетельницы не надо? Или у «Кроликов Драговозова» имеется штатный?

– У них только ветеринары, – сказал отец Герман.

– Когда сегодня темнеет? – спросил Опарин. Было слышно, как он зевает.

– Часа два у нас еще есть.

Опарин невнятное проворчал – возможно, выругался – и отключился. Отец Герман вернул Драговозову телефончик. Драговозов посмотрел на трубку и сказал:

– Это… мужчина обстоятельный.

Отец Герман на минуту отлучился – посмотреть, как дела у свидетельницы. Там все было в порядке – Катя пила чай и отрешенно возила ложечкой в вазочке с вареньем, а матушка читала вслух рассказы из детской книжки «Ангел Тихий» – про разные чудесные встречи деток с ангелами. Читала матушка медленно, с выражением, немного сюсюкая.

В ожидании Опарина Драговозов, Плахин и отец Герман покинули тесный домик и отправились гулять по дорожке к храму. Драговозов оглядел строение хозяйским оком – прикидывал, чтобы еще тут полезного сотворить, и наконец решил:

– Давайте… это… в зеленый цвет покрасим?

– Весной, если Бог даст, и покрасим, – согласился отец Герман.

– Я это… зеленой краски… к Пасхе, – сказал Драговозов. – А вы смету… ему, – он показал на Плахина.

Рычание опаринского джипа, побарывающего поярковское бездорожье, отец Герман уловил издалека. Насторожил ухо и Драговозов, ревниво относившийся к присутствию чужих джипов на своей территории. Вскоре показались две машины, а следом явился Гувыртовский, бледный и возбужденный, с толстой папкой в руках. Увидев отца Германа, он замахал ему было папкой, но оттуда, как пушечное ядро, выскочила толстая книга и пала в грязь. Гувыртовский вскрикнул, как от укуса, и бросился ее спасать, а тем временем отец Герман, окруженный такими колоссами, как Опарин и Драговозов, сделался для учителя недостижимым.

Опарин скользнул взором по Плахину, по колокольне, зевнул и рассеянно пожал руку Николаю Панкратовичу.

– Ваша дочь в состоянии говорить? – осведомился он.

Вместо Драговозова ответил отец Герман:

– Говорить особо нечего. Девочка собирала грибы и наткнулась на тело. Она убежала домой, рассказала отцу и объяснила, где это место. Господин Плахин сделал снимки.

Опарин раскрыл ладонь, и стопочка полароидных квадратиков выросла на ней словно бы сама собою. Затем Опарин коротко бросил:

– Хорошо!

И обернулся к своим сотрудникам – трем немолодым, щуплым с виду оперативникам и очень некрасивой худой женщине в сером комбинезоне с желтой нашивкой медицинской службы шекснинского муниципалитета.

Женщина смотрела на отца Германа с нескрываемым любопытством. Заметив это, он спросил:

– Мы не встречались?

– Возможно, – ответила она нелюбезно и отвернулась.

С оперативниками должен был ехать Плахин. Драговозов с Катей собирался домой.

Катя, все еще бледная, стараниями матушки выглядела теперь менее отрешенно. Зацепив взглядом плахинские снимки в руке Опарина, она вздрогнула, растопырила пальцы и помахала ими в воздухе с отвращением.

– Я к вам в церковь больше не приду! – выкрикнула вдруг Катя, обращаясь из-за отцовского плеча к отцу Герману. – Я этими пальцами больше никогда не буду креститься!

Отец Герман вздохнул. Драговозов молча утащил девочку в джип.

– А что такого с ее пальцами? – полюбопытствовала женщина-судмедэсперт.

Так получилось, что отвечать ей, кроме отца Германа, оказалось некому, вот он и ответил:

– Случайно прикоснулась к трупу.

– А! – сказала она, дернув угловатым плечом. – Я каждый день к чему-нибудь подобному прикасаюсь.

– Светлана Викторовна! – позвал ее Опарин. – Сейчас едем.

– Для девочки это потрясение, – сказал отец Герман вежливо. Ему не нравилась Светлана Викторовна.

– Потому что она размякла, – сказала медик. – Наговорили ей про вашего Боженьку, как он обо всех думает и заботится. Так всегда и бывает. Человек размякнет, а потом что-то случается – и он обнаруживает себя один на один с миром. И в этом мире – ну надо же! – нет никакого Бога. Только свиные рыла. Человек забывает о том, что нельзя расслабляться. А стоит расслабиться – тут же по башке ему хрясь!

Светлана Викторовна сжала губы, и на ее лице отпечатался привычный узор морщин. Теперь отец Герман вспомнил ее. Они действительно встречались – и не раз. Оба были тогда существенно моложе. Но даже и тогда ни у кого в отделе не поворачивался язык назвать молодую сотрудницу «Светочкой». И было как-то слишком ясно, что вышеупомянутое хрясь по башке расслабившийся мог схлопотать от самой Светланы Викторовны. А уж ей жизнь их надавала столько, что на всех хватит.

Труповозка уже завелась и выпускала в атмосферу жиденькие пуки.

– Светлана Викторовна! – еще раз окликнул Опарин.

– Можно на время поддаться приятной иллюзии, – сказала отцу Герману женщина-судмедэксперт. – И даже покрасить по случаю куриное яйцо. А потом опять случается нечто, что ставит тебя перед реальностью.

– Вы считаете меня дезертиром, – утвердительно заметил отец Герман.

– Конечно. Причем – опасным дезертиром. Вы не тому учите. Нет никакого добренького Исусеньки.

– Тут вы совершенно правы, – сказал отец Герман, направляясь к опаринскому джипу. – Добренького Исусеньки не существует. И никогда не существовало. Это плод вашего больного воображения.

– Не женщина, а средство «Крот» для удаления ржавчины, – обратился к отцу Герману один из немолодых оперативников, уже поместившихся в недрищах бездонного джипа. – Но дело знает.

– А это главное? – спросил его отец Герман.

– Ну… – неопределенно протянул оперативник.

Поехали в лес, преодолевая корни и упавшие поперек дороги тонкие березки, поваленные недавним большим ветром. Плахин, сидя рядом с Опариным, показывал, где свернуть. Труповозка раздраженно тарахтела следом.

Лес становился прозрачным. От пестроты листьев, покрывавших землю, рябило в глазах. Машины оставили на дороге и углубились в чащу следом за Плахиным. Тишина обступила сразу, едва заглохли моторы, – как будто плотной ватой забило уши. И, торопясь уничтожить это непривычное состояние, люди немедленно закурили и громко заговорили между собой. Отец Герман, ступавший последним, услышал, как безрадостно хохочет Опарин. Потом все разом замолчали, и отец Герман понял – пришли.

Тело, наполовину заваленное недавно опавшими листьями, было отторгнуто землей, и действительно казалось, что прикосновение к нему оскверняет. Кто-то еще давно, убивая, искормсал его острым ножом, превратил рот в щель, увеличил глазные орбиты, срезал нос, отсек уши. Потом постарались лисицы. Светлана Викторовна оттолкнула Опарина и, натягивая перчатки, наклонилась над трупом.

– У вас фотоаппарат с собой? – спросил Опарин Плахина. – Сделайте еще снимки. Нет, лучше я.

Опарин отобрал у секретаря полароид. Плахин покорно отдал. Сел чуть в стороне на бревно. Отец Герман подошел к нему.

– А где старые фотографии? – спросил он.

– Утренние? Вот.

Отец Герман бросил на них взгляд и подскочил к телу.

– Его трогали?

Опарин сделал несколько снимков, выглянул из-за аппарата и вопросил:

– Что?

Светлана Викторовна выпрямилась.

– Да, к телу прикасались совсем недавно. Видимо, пытались оттащить в другое место, – проговорила она неприязненно, избегая смотреть на отца Германа. – Вот здесь и здесь видно, что его тянули за одежду. Видите?

Опарин полыхнул вспышкой. На плечах трупа одежда была немного сбита.

– Почему он не завернул тело в мешок? Зачем ему вообще понадобилось его переносить? – недоумевал Плахин.

Светлана Викторовна устремила на него холодный взгляд:

– Он хотел выставить вас ослом, господин Плахин. Привели бы нас на это место, а здесь пусто.

– Глупо, – пробормотал Плахин. – Снимки ведь остались…

– Он не видел, как вы фотографируете, – сказал отец Герман. – Он видел только Катю. А закончить не успел потому, что мы его спугнули.

Однако никаких следов возле тела не нашли. Все скрыл густой лиственный ковер. Опарин извел в полароиде кассету, вернул аппарат секретарю Плахину, и тот уединился с одним из оперативников – записывать показания.

Отец Герман кружил вокруг. Светлана Викторовна поверяла диктофончику отрывистые замечания, пока тело перекладывали на носилки. Опарин, сидя на бревне в сторонке, курил, густо испуская дым. Лес постепенно погружался в серенькие сумерки, слабо подсвеченные желтизной листьев.

Наконец караван тронулся в обратный путь. Отец Герман расстался с Опариным неподалеку от въезда на шоссе и домой пошел пешком.

Убийство Ольги Пестровой почему-то не удовлетворило маньяка. Он искал еще кого-то. Ему настолько важно убить – и убить правильно, что он теряет осмотрительность. Он готов покуситься на дочь Драговозова. Он пытается, рискуя всем, перепрятать труп и представить рассказ Кати как плод подростковой фантазии. Он рядом и очень беспокоится.

Осенняя ночь, благоуханная и тихая, шла по миру своими путями. И мысли отца Германа дребезжали в ней, внося неприятный диссонанс.

В садике его караулил учитель Гувыртовский. Иван Петрович совершенно озяб и громко стучал зубами.

– Что с вами? – изумился отец Герман. – Почему вы сидите здесь?

– М-матушка погасила огни… – вытряс из себя Гувыртовский и встал. – Не посмел будить…

От долгого сидения на маленькой садовой скамеечке, куда матушка обычно ставила лейку, он одеревенел и не мог как следует разогнуться, а от холода его колотило.

– Иван Петрович! – укоризненно воскликнул отец Герман, растирая ему спину ладонью. Пиджак при этом ползал, костлявые лопатки впивались в руку. – Немедленно в дом!

– Материалы… – вымолвил Гувыртовский. – Я докажу…

– Где ваши материалы? Давайте!

Папка словно прикипела к неразгибающимся пальцам учителя. Отец Герман забрал ее и потащил Гувыртовского за собой в дом. Они поставили чайник. Гувыртовский, завернутый в матушкину кофту и плед, начал согреваться и погружаться в сон, но отец Герман сварил ему кофе и подсунул папку.

– Рассказывайте! – потребовал он, надеясь завершить беседу хотя бы до полуночи.

Гувыртовский проглотил кофе, выпучил глаза и крякнул, как от водки. Когда он взялся за папку, его пальцы все еще дрожали, поэтому вместо того, чтобы развязать тесемки, Гувыртовский затянул их намертво и в конце концов вообще вырвал из картона. На вязаную кружевную скатерть, под круглый свет лампы вывалились пожелтевшие газетные вырезки, несколько потертых ксерокопий с журнальных публикаций и книга. Отец Герман разглядел уже знакомые заголовки: «Пришельцы среди нас?», «Космические собратья», «Послания с других планет», «Другого мира письмена».

– Это так, это попутно, – бормотал Гувыртовский, лихорадочно вороша бумаги. – Главное – здесь.

Он подтолкнул книгу к отцу Герману.

– Иллюстрации посмотрите. Уникальные фото! На вклейках смотрите, на вклейках!

Он навалился на стол грудью и впился глазами в отца Германа, жадно следя за малейшими изменениями его лица, пока тот листал книгу.

Труд носил заглавие, «Тысячелетний опыт контакта. Попытка итогов» и принадлежал, если верить обложке, перу выдающегося американского исследователя феномена НЛО (UFO) Стивена Кармайкла, университет Калифорнии. Доктор Кармайкл добросовестно изложил широко– и малоизвестные случаи контактов, процитировал рассказы очевидцев («Я приняла снотворное и крепко заснула, но около трех ночи меня разбудил ослепительный зеленоватый свет…») и привел зарисовки и снимки. Рисунки принадлежали преимущественно карандашу провинциальных шерифов, которым смятенные домохозяйки пытались описать внешность похитителей; снимки – журналистам провинциальных газет и соседям-фермерам, которые случайно оказались поблизости («Я фотографировал день рождения дочери, когда ослепительный зеленый свет, окутавший дом миссис Хант, привлек мое внимание…»). Все это было однообразно и по-американски дотошно.

Снимки не производили особого впечатления. По большей части они представляли собой безрадостный степной пейзаж с мутным белесым пятном в небе. Пятна были иногда круглые, иногда эллипсовидные, а порой бесформенные («со щупальцами»). Доктор Кармайкл был убежден в том, что это – посадочные модули инопланетных кораблей, находящихся на орбите.

Зарисовки, напротив, заслуживали, по мнению отца Германа, самого пристального внимания. Лица инопланетян, согласно описанию очевидцев, были гуманоидного типа, с неестественно большими глазами, очень маленьким носом (или вообще без носа), узким ртом без губ. И без ушей. По сравнению с туловищем головы были чрезмерно велики. Доктор Кармайкл полагал, что эти увеличенные черепные коробки несли в себе очень большой и хорошо развитый мозг.

– Ну? – спросил Гувыртовский, впиваясь в отца Германа взглядом. – Что скажете? Это послание! Факт!

– Характер увечий в определенной мере совпадает, – согласился отец Герман. – Но вот о чем это говорит – другой вопрос.

Глаза Гувыртовского светились в полумраке, будто фосфорные.

– Мы живем в исторический момент! – шептал он. – Контакт с инопланетным разумом! Однозначно!

– А вам, Иван Петрович, нравится такой контакт? Зарезанные девушки, изуродованные, брошенные в лесу… нравится? Вы хотели бы общаться с существами, которые делают это?

– Ну… общаются же люди с волками… с медведями… – не растерялся Гувыртовский.

– Ни один зверь не охотится специально на человека, – сказал отец Герман. – И, если уж на то пошло, человек сам виноват.

– В чем? – вцепился Гувыртовский. – В чем, например, виноваты Красная Шапочка и ее бабушка, съеденные волком?

– Вам действительно нужен ответ? Нет ничего проще. Грехопадение Адама повлекло за собой падение всей остальной твари. Адам – царь природы и отвечает за своих подданных. Это как война. Развязывают правители, а сражаются подданные.

– То есть, вы хотите сказать, что в раю, до скандала с яблоком, не было хищников?

– Вы не читали Библию, Гувыртовский. Двойку вам в журнал, – сказал отец Герман. – Поедание одних зверей другими началось уже вне рая. И виноват в этом человек. Красная Шапочка – такой же носитель первородного греха, как и ее бабушка.

– Скажите, отец Герман, – ушел от темы обиженный Гувыртовский, – вы в состоянии поверить в инопланетян?

– Не в бесов, которые валяют дурака, насылая все эти шары и эллипсы, а в реальных гуманоидов с других планет?

– Да, – алчно сказал Гувыртовский. – Способны?

– Нет.

– Ну а если?.. Ну вот представим себе…

Отец Герман немного подумал и сказал:

– Если инопланетяне действительно существуют, то они должны быть похожими на нас. Не так, как эти уродцы без губ и носа, – он кивнул на книгу. – Они не должны вообще вызывать у нас отторжения на физиологическом уровне.

– То есть, должны быть возможны смешанные браки?

– Вы совершенно правы. Внешне они должны отличаться от нас не больше, чем негр или азиат от белого. А эти зеленые гомункулусы… это что-то невозможное.

– Ну а как быть с пигмеями? Они тоже маленькие, – не сдавался Гувыртовский.

– Я высказал вам свое мнение, – ответил отец Герман. – Мне кажется, что пигмеи вырождаются. Если уж на то пошло, то некоторые поярковцы, если отвлечься от цвета кожи, куда ближе к пигмеям, нежели к идеалу Аполлона Бельведерского. Это не меняет сути моего ответа. Человек создан по образу и подобию Бога, сразу готовым, без эволюции из обезьяны. Различные условия жизни, разная степень удаленности от рая изменили какие-то внешние признаки людей, но не создали разных видов. Межрасовые браки все плодовиты. И если существует разумная жизнь на других планетах, то браки с инопланетянами тоже неизбежно будут плодовитыми.

– Откуда вы знаете, что это невозможно с головастыми гуманоидами? – осведомился Гувыртовский.

– А дети где? – парировал отец Герман. – Насилие, даже добровольное совокупление с ними описано, но где потомство?

– Детей выкрадывали! Инопланетяне забирали! Здесь описано!

– В большинстве случаев я склонен к сугубому материализму, Иван Петрович, – сказал отец Герман. – Этих детей никто не видел, кроме их матерей, которые пребывали в состоянии острого психоза и все воспринимали как в тумане.

Гувыртовский заскрипел зубами и в волнении начал скрести ногтями по скатерти.

Дверь скрипнула – вошла Анна Владимировна в длинной сорочке и платке с кистями на плечах.

– Что это вы тут, полуночники? – заговорила она сонно. – Пирожки с капустой остались, что же не взяли? Не нашли?

Гувыртовский вскочил, в последний момент поймав опрокидывающийся стул, и забормотал извинения.

– Иван Петрович уже уходит, – сказал отец Герман. – Мы с ним завтра договорим. Я тут подумаю кое над чем.

Матушка впотьмах отыскала пирожки и завернула пару в пергаментную бумагу. Осчастливленный ими Гувыртовский удалился, а отец Герман, клятвенно заверив Анну Владимировну, что сейчас идет спать, полночи просидел над книгой доктора Кармайкла.

Его, как и Опарина, мучило ощущение близости разгадки. Нудный труд калифорнийского профессора был создан в конце XXI века, в пору очередного бума, когда Америка погрузилась в дразнящий ужас инопланетного сексуального насилия. До России вал докатился спустя тридцать лет. Тогда же, видимо, был сделан перевод бестселлера 2095 года «Тысячелетний опыт контакта».

«При слове «инопланетяне» многие из нас мысленно пожимают плечами, привыкнув в силу воспитания и предрассудков в обстановке неверия и обскурантизма, отбрасывающими в сторону любую новую, противоречащую привычному укладу, гипотезу…» – так начиналось обращение к читателю.

Стиль текста навел отца Германа на неожиданную мысль. Он перевернул книгу и посмотрел выходные данные. Издательство называлось «Шар запредельного», юридический адрес – город Вологда, ул.Генерала Ратманова, 6. В Вологде не было такой улицы. И генерала такого в российской истории тоже никогда не было.

Из этого следовало, что книгу на свой страх и риск состряпали какие-то энтузиасты. Вероятно, местные – вологодские или даже шекснинские. Вряд ли они сочинили ее сами – стиль даже не говорил, а вопиял о переводе.

Нужно будет спросить Гувыртовского о том, где он купил ее. И когда.

Тираж указан не был – вряд ли большой, но явно больше одного экземпляра. Интересно, у кого еще есть такая. Если только она не отыщется в здешней библиотеке.

Отец Герман погасил лампу, посидел немного в темноте и пошел спать.

Следующий день начался для отца Германа, как всегда, рано утром. После плохо проведенной ночи он выпил много кофе, и теперь у него неприятно бухало сердце, как будто помещенное не в груди, а среди пустоты большого полкового барабана.

Отец Герман услал матушку в «стекляшку» за продуктами, а сам вытащил из тайника страшные опаринские снимки, добавил к ним один из вчерашних, разложил на столе при солнечном свете. Открыл книгу Гувыртовского. Предположение Ивана Петровича, при всем его кажущемся неправдоподобии, обладало глубинной логикой. Жаль только, что отцу Герману ни в малой степени не было свойственно безумие Гувыртовского. Вспомнилась вдруг учительница математики, маленькая, злая, как оса, и очень глупая. «Л-логика! – с наслаждением говорила она, сильно налегая на букву «л». – Л-логика, дети!» Но это заклинание не помогало ни ей, ни томящимся ученикам.

Итак, будем мыслить логически. Предположим, в поярковской библиотеке имеется экземпляр этой книги. Естественно, ее брали почитать – хотя бы в те месяцы, что она провела на стенде «Новинки». Это ничего еще не доказывает. И все-таки стоит туда наведаться.

Отец Герман вышел из дома, по-хозяйски оглядел грустный, мокрый после ночи садик и голубенькое небо над ним. Хорошо бы такой день провести в созерцании, в чтении.

На дороге показался велосипедист. Он спешил и старался, неумело вертя педали и дергая рулем. Затем перед ним неожиданно выросла старая береза в три обхвата. Ее толстая, как доспех, береста несла на себе инициалы многих поколений поярковцев. Велосипедист вскрикнул, выпустил руль и повалился боком на дорогу.

Приблизившись, отец Герман увидел Боречку Манушкина. Боречка хватал воздух ртом, как двоякодышащая рыба, и молча моргал из-под велосипеда.

– Цел? – осведомился отец Герман.

– А? – сказал Боречка и пошевелился.

Отец Герман взял велосипед, и они вместе пошли по дороге к вытоптанному пятачку, куда иногда прибывала галантерейная автолавка из Шексны, – там имелась скамеечка.

– Торопился до начала рабочего дня, – объяснил Боречка свое появление с велосипедом.

– Зачем такая срочность?

Борис отвел глаза.

– Волнительно все-таки… Вы меня тоже поймите – не всякому выпадет жениться на дочери шефа. Вы только не подумайте, мы по любви. Это ведь редкость, чтобы вот так, все сразу…

– А в чем тогда беспокойство? – спросил отец Герман. – Я что-то не понимаю.

– Алина говорит, вы – принципиальный. Можете и отказать, – завздыхал Боречка.

– Могу, – сказал отец Герман строго. – Вот что, Борис. Помоги мне в одном деле. Идем-ка.

– У меня начало… через сорок минут.

– Ничего, это недолго. Я тебе записку напишу, что опоздал по уважительной причине.

Борис с велосипедом настороженно шаркал следом за отцом Германом. Они вернулись к дому. По пути Боречка рассказывал:

– Драговозов навел драконовские порядки. Всем женщинам запретил прогулки за пределами жилого комплекса. Выставил охранников. Территория вокруг хозяйства непрерывно патрулируется. Снял людей даже с клеток – теперь, кто в курсе, может запросто красть кроликов. Хоть пачками! А там, между прочим, есть ценные, недавно из Франции привезли две парочки – розоватые с золотистым отливом, «бургундский маргарит». Изумительная порода. Будем в шекснинском районе разводить. Им наш климат подходит.

– Как Катя? – поинтересовался отец Герман.

– А никак. Читает или смотрит телевизор.

– Все подряд?

Боречка фыркнул:

– Какое! Ей Драговозов самолично отложил кассеты, а антенну выдернул. Только музыкальные комедии, разное старье – «Сестра-скрипачка и фокстерьер», «Девушки контрабандой», «Сердитый, страшный капельмейстер»…

– Про борьбу хорошего с очень хорошим?

– Скорее, очень хорошего с очень-очень хорошим…

Они вошли в дом. Боречка испуганно глянул на иконы, на большое Евангелие с золотым крестом на обложке, лежавшее на столике под иконами, затем обнаружил в углу табурет, где и утвердился.

Отец Герман сел за стол напротив.

– Для начала рассказывай, Борис, как у тебя дела. Символ веры прочитал?

Борис потупился.

– Там язык нерусский…

– Ничего страшного. Есть перевод, объяснения.

– Объяснения прочел, – немного воспрял Боречка.

– Что-нибудь понял?

– Понял… Только странно это все. А как же эволюция?

– Знаешь что, Борис, – решительно заговорил отец Герман, – начнем-ка мы не с эволюции, а с чего-нибудь поближе.

– Например?

– Например – ты любишь Алину.

– Ну, – насупился Боречка.

– Представь себе, что Бог – это Любовь. Очень большая, как космос. И твое чувство к Алине – не просто личная маленькая эмоция затерянного в веках зоотехника, – нет, это частичка огромной божественной любви.

– Так ведь это моя любовь? – уточнил Борис. – При чем тут еще кто-то?

– Твое высшее образование – оно тоже только твое?

– Конечно, – немного оскорбился Боречка.

– А как же ученые, которые собирали и изучали информацию? Популяризаторы, которые написали учебники? Твои преподаватели? Они тут не при чем?

Борис помолчал, потом сказал:

– Я приблизительно понял.

– Давай мы с тобой, Борис, поступим как китайцы. Сначала ты выучишь все, что положено, а потом – может быть, спустя годы, придет осознание.

– Ладно, – согласился Боречка.

– Теперь вот что. Посмотри-ка на эту книгу.

Отец Герман придвинул к младшему зоотехнику труды доктора Кармайкла. Борис взял, с недоумением перелистал.

– Инопланетяне какие-то… Но ведь это полный бред, отец Герман? – И поднял глаза, опасаясь, что опять сказал не то.

– Именно что бред, – кивнул отец Герман. – Осталось только понять, чей именно… Ты ни у кого такой не видел?

– Нет…

– Подумай. Может быть, мимоходом… Может, несколько лет назад.

– Тут и думать нечего, – решительно объявил Боречка. – Скотоводы вообще редко читают. Про кроликов бы успеть… материал ведь огромный. И все время новые сведения…

– Если все-таки вспомнишь, – настойчиво повторил отец Герман, – то сразу скажи.

Борис осторожно пожал плечами.

– Ну все. Иди, – распорядился отец Герман.

Боречка поднялся, поставил табурет к стене.

– Алине передай, что все будет в порядке, – добавил отец Герман. – Не беспокойся – обвенчаю. И пусть слушается Драговозова, в лес не ходит. Все понял?

– Более-менее, – сказал Боречка и ушел.

Поярковскую библиотекаршу звали Вера Сергеевна Стафеева. Это была старая дева, мужеподобная, с хриплым прокуренным голосом. Годы существенно округлили бока Веры Сергеевны, наделили ее астмой, но не отучили ни от суровой неряшливости в быту, ни от ненависти к читателям. Она носила засаленные брючные костюмы немарких расцветок – например, темно-зеленый с блеклыми фиолетовыми «огурцами» или серый с крупным горохом цвета мокрого асфальта, – и тяжелые мужские ботинки. Достоверно о Вере Сергеевне было, к примеру, известно, что она во многом усовершенствовала и упростила свою повседневную жизнь. Так, тарелок в доме Веры Сергеевны было ровно семь. Она использовала каждый день по тарелке, а в воскресенье вечером перемывала их все в тазу. В «стекляшке» Вера Сергеевна совершала покупки – опять же раз в неделю, по понедельникам: брала строго просчитанное количество консервов, растворимых супоимитаторов и специальный хлеб с отрубями, о котором лет тридцать назад прочитала в популярном журнале, что он хорош для пищеварения.

Читателей она невзлюбила первой, еще девической ненавистью и с годами лишь усовершенствовалась в этом чувстве. Читатель склонен терять, красть и портить книги. Книги погибают, изжеванные козами, сгрызенные собаками, порванные котятами, потраченные мышами. На них капают вареньем. Подвыпившие отцы семейств берут из них листки для своей надобности. И даже электронные датчики, вживляемые под картон переплетов, не помогают делу.

И не то чтобы Вера Сергеевна так уж почитала печатное слово. Просто убытки раз в пять лет подсчитывались инвентаризационной комиссией, и у Веры Сергеевны случались хоть и грошовые, но все же болезненные неприятности.

Любимых врагов у Веры Сергеевны было двое: Драговозов – этого она ненавидела платонически, поскольку Николай Панкратович обитал далеко и библиотекой не пользовался; и Гувыртовский – с ним у нее, напротив, установился давний физический контакт.

Драговозов находился у библиотекарши в немилости исключительно потому, что в свое время наотрез отказался ее спонсировать. Она пробилась к нему на прием и выложила ему на стол план реконструкции библиотечного дела в Пояркове, изложенный в двадцати одном пункте на листке из школьной тетради. План предусматривал, в частности, ежегодную комплектацию новинками художественной и специальной литературы, подписку на популярные периодические издания, проведение (не реже раза в квартал) публичных лекций на актуальные темы: сохранение здоровья, проблемы экологии, исследование космоса – и так далее.

Драговозову самым активным образом предлагалось выступить спонсором проекта и регулярно вкладывать изрядные суммы в развитие культуры поселка.

Минут пять Драговозов созерцал план развития. При этом кроликовый магнат выглядел довольно сонным. Затем нажимом кнопки на панели стола он материализовал в кабинете круглолицего малого с кобурой на заду. В кобуре имелся законно оформленный, где надо зарегистрированный и славно смазанный пистолет.

Малый с веселой преданностью поглядел на Драговозова. Тот ожил, закряхтел и выдавил:

– Это… чтоб никогда больше… эту шкрыдлу…

Вера Сергеевна поначалу не осознала, что речь идет о ней лично и совершила крупную ошибку. Потоптавшись мужскими ботинками по красивому драговозовскому ковру, она взялась за край стола, интимно приблизилась к Драговозову и проговорила:

– Так вы поразмыслите над нашим разговором, Николай Панкратович. Дело хорошее и вам вполне по плечу.

– Вон!!! – заорал Драговозов без предупреждения.

Охранник взял Веру Сергеевну за крепкий, угловатый локоть и увел. Он не отпускал ее до тех пор, пока она не оказалась за воротами, хотя она страстно уверяла, что хорошо запомнила дорогу.

– Мало ли, мало ли, – приговаривал круглолицый малый.

Оказавшись на лесной дороге, Вера Сергеевна ушла за холмик и там долго плакала от обиды. Смутно она почему-то догадывалась: обладай она кисленьким смазливеньким личиком и фарфоровой фигуркой средней «бобки» – студентки библиотечного факультета – и Драговозов отнесся бы к ней менее бессердечно.

Впрочем, спустя неделю он прислал в дар библиотеке старый компьютер и программный пакет «Базы данных для библиотек», и Вера Сергеевна нашла утешение в каталогизации фондов. Кроме того, она создала базу данных читателей, что оказалось нетрудным делом, поскольку читателей было немного.

Гувыртовский попал в немилость почти так же давно, что и Драговозов, во времена, относящиеся к началу карьеры Веры Сергеевны. В попытках усовершенствовать свою жизнь как специалиста Вера Сергеевна затеяла наладить непосредственный контакт библиотеки со школой. Преподаватель, по ее замыслу, избавлялся таким образом от всех хлопот, связанных с ежегодной закупкой учебных пособий. Задача преподавателя – составить список необходимых книг и методичек и собрать с родителей некую сумму. Просчитывание суммы также брала на себя Вера Сергеевна. Очень удобно.

Гувыртовский сперва согласился и составил список, но потом, после обсчетов, произведенных библиотекаршей, усомнился, поехал в город и прошелся по книжным магазинам. Увиденное настолько поразило его, что он при учениках третьего «б» и гардеробщице тете Паше назвал Веру Сергеевну стяжательницей, бессовестной, жадной, аферисткой, абсолютно непорядочной и неинтеллигентной особой.

– Какой стыд! – молвила Вере Сергеевне тетя Паша, уловив смысл гневной речи Гувыртовского. Она даже покраснела и затрясла рукой в кармане халата, где ответно зазвенели ключи.

Вера Сергеевна, подумав, оделила Гувыртовского оскорбленной пощечиной, попав по уху, после чего быстро ушла.

Гувыртовский сел на низенькую, хорошо отполированную лавочку, где обувались первоклашки, потер лицо. Одно ухо у него осталось сероватым, немного помятым, а другое сделалось налитым, красным, горячим. Дети смотрели на учителя, не зная, как им реагировать.

– Вот ведьма, – сказал Гувыртовский.

Это объяснило детям почти все из увиденного.

Спустя неделю один из третьеклассников, беря у Веры Сергеевны сборник «Легенды Шекснинского края», рекомендованный Гувыртовским (там имелся небольшой очерк учителя – «Предание о Марфушиной балке»), спросил:

– А Бабы-Еги все на метле или есть которые на кошке?

Вера Сергеевна опешила, не вполне понимая причину такого вопроса.

– Иван Петрович говорит, что вы должны знать, – пояснил третьеклассник.

Вера Сергеевна поджала губы:

– Иван Петрович? Что за фантазии у Ивана Петровича?

– Он говорит, что вы ведьма, – сказал ребенок, глядя на Веру Сергеевну во все глаза.

Вера Сергеевна страшно выпучилась и, задыхаясь, стала кричать:

– Ах! Ах! Дрянь! Дрянь! Нога не будет!..

Третьеклассник убежал, в ужасе забыв книгу. Рассказ о разговоре с ведьмой, о «ноге» и других увлекательных предметах сделал этого ребенка популярным в классе, но окончательно рассорил Гувыртовского с Верой Сергеевной.

Отец Герман библиотекой пользоваться избегал. Во-первых, потому, что Вера Сергеевна, зная его как приятеля своего недруга Гувыртовского, в первый же визит показала попу – кто в Пояркове заведует культурой. А во-вторых, книги здесь были по преимуществу неинтересные для священника – любовные романы, школьные пособия и новинки сельскохозяйственных наук.

Однако Вера Сергеевна обладала собственным мнением насчет равнодушия попа к библиотеке.

– Церковь традиционно была ненавистницей культуры, – говорила она в «стекляшке». – Ничего удивительного. Если люди будут культурные, они не будут ходить в церковь и молиться там несуществующему богу.

– Поп хоть и хлипковатый, но мужчина с понятием, – не соглашался принципиальный дядя Мотях.

Вера Сергеевна пронзала его взглядом – что дядя Мотях сносил с сократовским равнодушием – и шипела о неинтеллигентных алкоголиках.

– Это верно, – соглашался дядя Мотях, приобретая очередного «мерзавчика». – Как говорится, лучше молока крынку, чем четвертинку! Эх, доля девичья!

Вера Сергеевна, не реагируя, удалялась, а дядя Мотях долго потом смеялся и повторял: «Вот ведь дева так дева, чертополохом ее бодай!».

Поярковский дворец культуры был выстроен в 2223-м году, в пору губернаторства на Вологодчине приснопамятного миллионера Артема Сироткина, человека широкой души и больших фантазий. Миллионер Сироткин, чувствуя себя в своем роде Александром Македонским, основал по всему региону множество «Александрий». Это были однотипные дворцы культуры имени Артема Сироткина. Они представляли собой двухэтажные бетонные здания с четырьмя квадратными колоннами перед входом. На первом этаже были оборудованы гардероб, танцевальный зал с буфетом и тренажеры, а на втором – лекторий, он же театр, и библиотека.

Артем лично дарил каждой новооткрытой библиотеке написанную им книгу – «Нет ничего проще, чем заработать миллион. Мой путь к успеху». Расследуя странную гибель Сироткина во время аварии его личного поезда, курсировавшего по вологодским узкоколейкам, оперативники – и местные, и московские – неоднократно проштудировали эту книгу, но она на удивление мало помогла делу. Покойный Артем подробно описывал свое детство – детство обычного мальчика, рожденного в семье учительницы химии и школьного завхоза, – а затем, как-то сразу перескакивал на тот период своей юности, когда у него уже имелся некий начальний капитал. Происхождение этого капитала так и не перестало быть тайной.

Одним словом, от Артема остались пухлые тома нераскрытого дела – любимое теоретическое упражнение студентов вологодского юридического факультета, тема множества курсовых и дипломных работ, и дворцы культуры, с которых в середине 2230-х годов поснимали памятные доски – распоряжение другого губернатора, который счел имя Сироткина «неоднозначным».

Таким образом, в описываемое время поярковская молодежь еще широко употребляла выражение «топтать Сироту» – в смысле ходить на танцы во дворец культуры – но об истинной этимологии столь странной идиомы догадывалась уже смутно.

«Сирота» была сооружена несколько на отшибе, в стороне от центра основного кипения поярковской жизни, – на холме над дорогой, ведущей к пастбищам. Дважды в день мимо дворца культуры прогоняли коров. Это нервировало Веру Сергеевну и служило дополнительной причиной ее нелюбви к посетителям.

Отца Германа она встретила крайне нелюбезно. Предвидя это, он заранее запасся маленькими уловками.

– Красивое здание, – заметил он. – Оригинальная архитектура. Среди снобов принято ругать, но мне нравится. Только стоит неудачно. Я минут десять внизу оттирал ботинки.

Вера Сергеевна бросила взгляд на его обувь и увидела, что ботинки действительно чистые.

– Да? – произнесла она чуть мягче, чем собиралась.

– У меня к вам дело, – сказал отец Герман и вынул из пакета книгу.

– Хотите подарить? – спросила Вера Сергеевна. – В библиотеку часто несут разную макулатуру, которую выбросить жалко. И еще деньги за нее хотят.

– Нет, я просто хотел узнать – есть ли в ваших фондах такая книга.

Вера Сергеевна взяла книгу, раскрыла и увидела на первой странице автограф Гувыртовского. Он часто надписывал принадлежащие ему книги – просто от радости обладания.

Вера Сергеевна поджала губы.

– Гувыртовский? – произнесла она. – Полагаете, он украл книгу из фондов библиотеки? Это очень возможно.

Она включила компьютер и некоторое время искала по базе данных. Наконец на экране появилась желтая карточка – «Кармайкл, доктор. Тысячелетний опыт…»

– Да, – произнесла Вера Сергеевна, выписывая шифр на клочок газеты, – в фондах такая книга была.

– Ее давно спрашивали в последний раз?

Вера Сергеевна кольнула отца Германа взглядом.

– Молодой человек, почему библиотекарь должен запоминать, кто и когда брал какую-то книгу в библиотеке? Я не автомат!

Она тяжело поднялась и удалилась за дверь, где таились стеллажи.

Пока библиотекарша отсутствовала, отец Герман заглянул на карточку. Информации о читателях на ней не было. Тогда он поискал список читателей, но все записи оказались недавними и содержали только текущие данные.

Когда Вера Сергеевна явилась из хранилища с книгой в руках и увидела отца Германа за компьютером, ее лицо приобрело страшный землистый оттенок. Но у отца Германа была наготове другая маленькая хитрость.

– Превосходный каталог! – сказал он. – Очень профессионально. Я видел такой в Москве, в Ленинской библиотеке. Это ведь форма, разработанная Международной Ассоциацией Книгочитален «Париж-Лондон-Прага»?

Вера Сергеевна, глазом не моргнув, подтвердила, добавив, что отдала каталогизации фондов многие годы.

– А данные о том, кто и когда брал книгу – не хранятся? – поинтересовался отец Герман.

Вера Сергеевна пожала плечами:

– Зачем?

– Для социологических исследований, – пояснил отец Герман. – Я знаком с одним библиотечным работником из Харькова, так он на базе подобного материала защитил кандидатскую диссертацию.

Вера Сергеевна пожевала губами и произнесла:

– Согласно теории Франкенштейна, все в мире относительно. Кому-то интересно писать никому не нужные диссертации, а кто-то пытается удовлетворить культурные потребности народа.

Отец Герман быстро отвернулся, как бы высматривая нечто, чтобы Вера Сергеевна не увидела выражения его лица.

– Там что, кошка?

– Есть одна или две… – небрежно бросила Вера Сергеевна. – Я их не прикармливаю. Если голодные – пусть ловят мышей.

– А это вы напрасно, – заметил отец Герман. Он уже пришел в себя после «теории Франкенштейна». – Кошка-мышеловка охотится даже сытая. Это инстинкт.

Богатой мимикой Вера Сергеевна выразила все свое отвращение ко всякого рода инстинктам. Отец Герман между тем взял библиотечный экземпляр «Опыта» и начал его перелистывать. Он и сам не знал, что именно рассчитывал найти.

Лет сто назад бумажные книги почти полностью исчезли. Создавались только электронные версии. Проследить пользователя в те годы не составляло большого труда – сайты хранили списки запросов за несколько лет. Но зато пользователи не оставляли в текстах пометок.

В начале XXII века от полной компьютеризации книг стали отказываться. Постоянное чтение с экрана вызывало головную боль, ухудшало зрение, поэтому многие пользователи, переписав файл, распечатывали его и переплетали. Эти работы отнимали время и обходились недешево; как следствие – страна обросла кустарными фирмочками, которые создавали бумажные книги из материала заказчика. К 2110-м годам появились крупные книгопечатающие концерны, и бумажные библиотеки восторжествовали над электронными.

– Что вы там высматриваете? – с подозрением спросила Вера Сергеевна. – Скажу вам откровенно, я удивлена, что Гувыртовский ее не украл. Для него это нетипично.

– Да? – переспросил отец Герман, вороша страницы. – А что для него типично?

Вера Сергеевна принялась что-то рассказывать, но он больше не слушал. В том экземпляре, что хранился в поярковской библиотеке, были вырваны вклейки. Те самые, с портретами инопланетян. Отец Герман, увидев это, едва не задохнулся. А когда вновь обрел способность общаться, то неожиданно для себя сказал библиотекарше:

– Не будь вы такой тупой дурой, сохранили бы записи в формулярах! Ищи теперь убийцу!..

– Какого убийцу? – ему в спину закричала Вера Сергеевна. Она выбежала на лестницу, свесилась через перила, и ее голос разнесся по пустому холлу: – Сам тупой! Обскурант! Дрянь!

С холма, где стоял дворец культуры, далеко было видно. Прозрачный, грустный лес – в одну сторону, буроватые луга и темная речка – в другую. И церковь хорошо различима. Отец Герман легко сбежал по трем ступенькам бетонного крыльца и зачавкал по осенней дороге.

Матушка Анна Владимировна находилась уже дома и варила рябиновое варенье. После «Сироты» и беседы, закончившейся так бурно, отец Герман с особенной радостью увидел в окне кухни снующую матушку. Порой ему казалось – когда он смотрел на нее вот так, со стороны, пока она стряпает или занимается стиркой, – что вот-вот высунутся из-под ее платка иголочки, и она засопит, как Ухти-Тухти: тух-тух-тух!..

Заметив супруга, Анна Владимировна вышла ему навстречу, одергивая на ходу фартук:

– Беда, Герман Васильевич! В «стекляшке» только об этом и разговор. Я не стала слушать подробности…

Отец Герман окоченел.

– Кто? – спросил он глухо.

Матушка поморгала, а потом вдруг улыбнулась.

– Жив он, жив! Борька Манушкин, зоотехник.

– А что такого с Манушкиным?

– Отравился! Доктор уже был, говорит – будет жить.

– Отравился? Прогнило что-то в датском королевстве! – сказал отец Герман. – С чего бы Манушкину травиться? С Алиной поссорился?

Анна Владимировна немного виновато сказала:

– Ты мне сам, батюшка, запретил слушать сплетни. Я сахар купила и ушла.

– Запрет отменяется, – сказал отец Герман.

– Да мне самой противно.

– Ничего. Слушай через «противно». Сейчас любое лишнее слово ценно.

Матушка посмотрела на своего Германа Васильевича тревожно и ласково – как в те времена, когда он прилаживал к себе кобуру и уходил «брать гада».

– Покушай сперва, – сказала она, и он послушался.

Манушкин находился у себя на квартире, в жилом комплексе хозяйства Драговозова. Для сотрудников, не имеющих собственного жилья в Пояркове, были построены четыре шестиэтажки и небольшой плоский детский сад. Между домов были высажены лиственицы и безнадзорно выросло несколько березок.

Младший зоотехник обитал на четвертом этаже, в маленькой квартире, где почти не имелось вещей. Манушкин чувствовал себя бездомным и не решался обзаводиться скарбом до тех пор, пока не появится уверенность в том, что не придется опять куда-то перебираться.

Боречка полулежал в кровати, неестественно бледный, и пусто глядел на вошедшего. Потом испустил сдавленный звук и потерся лицом о подушку.

– Ну? – произнес отец Герман. – Что все это значит?

Боречка вместо ответа тонко, скорбно завыл. Отец Герман взял табурет, уселся рядом с постелью.

– Алина у тебя была? – спросил он.

– Нет… – еле слышно пробормотал Боречка.

– Кто за тобой присматривает, суицидник?

– Никто… никого не надо.

Отец Герман сходил на кухню, приготовил себе чаю покрепче и прочно утвердился в манушкинских апартаментах. Постепенно нарисовалась вся картина.

Вернувшись после утреннего разговора с отцом Германом, Манушкин некоторое время находился у себя – переодевался, собирал кое-что по мелочи, глотнул кофе; а затем направился к клеткам. Часть кроликов еще содержалась в открытом вольере, но порученные Боречке драгоценные «бургундские маргариты» находились в клетке, под неусыпным присмотром. Там был установлен особый температурный режим – и так далее.

А сегодня утром «маргариты» исчезли.

Их отсутствие обнаружил злополучный Боречка. Поначалу он долго не верил своим глазам. Отбегал от клеток, жмурился, возвращался, рылся в опилках, вытряхивал, вынув из клетки, кроличий домик. Потом сел на землю перед клетками, нелепо раскорячив ноги, завыл и стал бить себя кулаком по голове.

– В общем, тебе сказали, что ты ломаешь комедию? – спросил отец Герман.

Боречка кивнул.

– А потом?

Потом…

Трясясь и то и дело стуча по себе кулаками, Боречка на негнущихся ногах поскакал к Драговозову в тайной надежде, что все сейчас разъяснится. Еще в приемной он выпалил в лицо секретарю:

– «Маргариты» пропали!

По лицу Плахина он понял, что никакого недоразумения нет, что «маргаритов» никуда не забирали и не переводили. Плахин тихо вошел к Николаю Панкратовичу и о чем-то с ним разговаривал, прикрыв дверь. Боречка не помнит, как долго. Не дожидаясь возвращения Плахина, он убежал.

– Они все так на меня смотрели… – рассказывал Боречка. – Я же говорил: нельзя снимать с клеток охрану – боязно…

– А камеры слежения там не установлены? – поинтересовался отец Герман.

Боречка уставился на него и замигал.

– Зачем там камеры слежения? За ценными или неизученными постоянно наблюдает специалист. А красть кроликов… Да здесь у всех есть кролики. Любые. Они же плодятся…

– То есть, камер нет, а охрану выставляют только в исключительных случаях? – уточнил отец Герман.

– Именно. – Боречка вздохнул. – Но Драговозов счел, что маньяк, следивший за Катей, – более исключительное явление, чем «маргариты».

– Что ж, Борис, он ведь прав. Какой дряни ты наглотался?

– А? – Борис густо покраснел. – Купорос…

– Как же тебя спасли?

– Глупее не придумаешь… Соседка, Лада Толстикова, забежала за перчатками. Она часто их рвет, а у меня всегда есть пачка запасных. Я толком ничего не помню. Прибежал ветеринар… – Боречка болезненно поморщился. – Потом еще врач из района приезжал со специальными медикаментами.

Отец Герман приблизительно представлял себе произошедшее. Врачи не любят самоубийц и обходятся с ними наивозможно грубым образом. Боречка пережил немало трудных минут. Теперь он лежал в своей пустой комнате на сбитой постели, кое-как прикрыв мокрую, воняющую медицинской гадостью простыню одеялом. На одеяле – тоже неприятные желтые пятна.

– Ты прямо как подпоручик, – сказал ему отец Герман. – Чуть подозрение в бесчестии – тотчас пулю в лоб. Читал рассказ «Брегет»?

– Нет… – вымолвил Боречка и страдальчески закричал: – А зачем они смеялись? Если для меня теперь все, конец! Ну вот зачем мне жить? Алина… и все, они ведь думают, что это я спер! В Молочном есть один кроликовод…

– Конкурент?

– Так… мелочь, но завистливый и с амбициями. А я ведь учился в Молочном. Практику там проходил. Они точно думают, что это я…

– У тебя, Борис, нет для этого самой главной вещи, – сказал отец Герман.

– Смелости? – горько вопросил Боречка, с осторожностью шевеля под одеялом ногой.

– Мотива. Тебе совершенно не нужна эта кража.

– Все равно. Я не досмотрел.

– Ты ведь беспокоился о том, что охрану с «маргаритов» сняли, – напомнил отец Герман.

– А письменную докладную не подал.

– Борис, у тебя есть враги?

– Какие у младшего зоотехника могут быть враги?

– Могут, уж ты мне поверь. Люди обладают подчас весьма причудливым устройством души. А у жениха дочери босса врагов море.

Боречка пожал плечами.

– Алина, по-моему, до меня ни с кем не гуляла.

– Есть интересная категория: тайные завистники.

– Честное слово, не знаю.

– Ну ладно, – вздохнул отец Герман. – Обещай мне, что больше такого не повторится. Никакого купороса.

В глазах Боречки метнулся ужас.

– Я так испугался, – признался он и заплакал.

– У тебя есть фотографии этих кроликов?

Борис в слезах покачал головой.

– Хотели для рекламы снять с ними Наталью Еланину – с голыми плечами. Вообще на самом деле она до пояса раздетая, но за кроликами почти ничего не видно.

Еланина работала в рекламном отделе и обладала исключительной внешностью: красивое славянское лицо с прозрачным голубым взором, тяжелые округлые плечи, словно нарочно созданные для меховых боа или легких, щекочущих шею шубок. Она считалась «лицом фирмы».

– Что, не успели? – огорчился отец Герман. – А в каком-нибудь каталоге этих «маргаритов» нет?

Боречка задумался. Видно было, что ему приходится прикладывать для этого немалые усилия.

– Как же, – проговорил он наконец, – у меня на столе… Журнал «Новое Кролиководство». Только зачем?

Он снова застрадал, разом вспомнив о позоре, от которого его отвлек было разговор.

– Надо, – ответил отец Герман, разбирая журналы.

– Все равно, там ведь не наши кролики… в журнале…

– Скажи, Борис, как ты думаешь: много ли в шекснинском районе кроликов породы «бургундский маргарит»?

Борис затих, вцепившись пальцами в одеяло.

Фотография была обнаружена, и отец Герман с нею ушел, напоследок погрозив Боречке кулаком. Тот расслабленно улыбнулся – засыпал, истомленный пережитым.

Секретарь Плахин встретил отца Германа хмуро. Драговозов был злой, не разговаривал, а больше сипел и наливался черной краской, если его не понимали с первого раза. Алина заперлась у себя и громко включила музыку, а на стук в дверь не отвечала. Катя исправно пила апельсиновый сок и смотрела музыкальные кинокомедии, но в беседы ни с кем не вступала. Супруга Драговозова находилась в круизе, поэтому семейный кризис всей тяжестью лег на плечи одного Николая Панкратовича, а он этого очень не любил.

– У вас есть цветной факс? – спросил Плахина отец Герман, заговорив с ним как с Гувыртовским, без «здрасьте» и прочих затрат времени.

Плахин оценил этот подход и полюбезнел.

– Разумеется.

– Нужно отправить материал Опарину в прокуратуру, – сказал отец Герман, протягивая развернутый журнал.

Плахин взглянул на глянцевую страницу и позволил себе удивиться.

– По-вашему, прокуратура заинтересуется пропавшими кроликами?

– Я им позвоню – заинтересуются. Какой телефон у вас не местный? Отправьте немедленно.

Плахин повиновался, а отец Герман принялся разыскивать Ивана Ильича Опарина с помощью телефона. Минут десять его мучили различными электронными мелодиями и рекламой новой спортивной обуви, пока сотрудники прокуратуры выслеживали Опарина по всему «Монстру»: из одного кабинета он вышел, до другого еще не дошел. И вдруг случилось маленькое чудо: в очередном кабинете, оборвав бодрый призыв спрашивать хлопья «Здоровая Семья» в универсамах города, трубку поднял сам Опарин.

– Это Машуков, – сказал отец Герман. – Вам сейчас придет по факсу изображение кроликов.

– А-аха… – зевнул Иван Ильич. – Я вас слушаю. Кроликов.

– Таких нет больше ни в городе, ни во всей области. Уникальная порода. Голубоватый мех с золотым отливом.

– Угу… кх-х! – отозвался Опарин. – Ясно. С отливом. Ну?

– Сегодня их украли у Драговозова.

– Сколько?

– Пару.

– Убийца?

– Вряд ли… но какая-то связь, возможно, есть. Иван Ильич, раздайте снимки дежурным, пусть поглядят на птичьем рынке.

– Умирающий верблюд хватается за соломинку, – высказался Опарин. – Сделаю.

И положил трубку.

Шекснинский птичий рынок представлял собою крайне усеченную копию вологодского. Он находился позади средней школы номер семь, вмещаясь как раз во внутренность спортивной площадки. По странному капризу природы, любители футбола собирались на пустыре неподалеку от консервного завода, а волейболисты натягивали сетку на пляже, между деревьями, так что торговля курами, морскими свинками и одной грустной канарейкой беспрепятственно развивалась в зонах защитников и полузащитников. Бывали здесь с товаром и драговозовские работники, поэтому появление человека с кроликом никого не удивило. Только продавцы морских свинок немного напряглись: выбирая «пушистика», дети обычно предпочитают свинкам кроликов. А эти были еще и забавные, с укороченными ушками, кругленькие, с густым голубоватым мехом.

Он стоял почти у самых штанг, обозначающих ворота, и неприязненно поглядывал на веселое мельтешение торговли. Несколько раз к нему подходили дети, деловито запускали руки в корзинку и гладили шелковистую шерстку, а потом справлялись о цене. Хозяин не отвечал, водил по толпе беспокойными глазами, и дети отходили, шепотом ворча.

Высокий подросток со смешливыми глазами жулика наблюдал это некоторое время, а затем тоже приблизился и пощупал в корзине мех и уши.

– А что это, дядя? – поинтересовался он. – Хомяк у тебя?

Хозяин не отвечал.

– Да я тебя спрашиваю, дядя! – развязно напирал подросток.

– Иди, мальчик, – процедил хозяин.

– Ну и дурак ты, дядя! – подросток чуть отошел и крикнул: – Да я и не собирался покупать! Больно надо!

Так продолжалось с полчаса, а потом появился наконец покупатель. Он глянул в корзину, поворошил там, коротко спросил:

– Кролики?

– Да.

– Оригинальная расцветка, – заметил покупатель.

– Импортные, – сквозь зубы проговорил хозяин.

– Да? – удивился покупатель. – Не драговозовские?

– Этой дешевки не держу.

– И почем? – осведомился покупатель. Услышав цену, присвистнул, но как-то очень быстро достал из пиджака деньги. И тотчас, едва только купюры оказались в руке продававшего, отвратительный казенный голос сзади произнес:

– Пройдемте, господа.

И в воздухе возникло, а затем исчезло милицейское удостоверение.

Покупатель гадко улыбнулся, взял корзину и сказал:

– Кроликов я приму, ладно? Это ведь «маргариты»?

Отупевший от внезапного горя, продавец молча посмотрел на двух господ в штатском, а потом, сжимая челюсти, вдруг рванулся бежать. Жуликоватый подросток, наблюдавший все эти метаморфозы с неподдельным восторгом, подставил бегущему ногу, и тот упал головой между штангами футбольных ворот.

– Гол, – сказал оперативник и лязгнул наручниками.

Задержанного доставили Опарину. По пути его ни о чем не спрашивали. Один оперативник вел машину, второй щекотал кроликам уши. «Бургундские маргариты» ошеломленно жмурились.

Опарин увидел, как некий человек, споткнувшись на пороге, входит в его кабинет; следом появился сотрудник с корзиной. Положив телефонную трубку со словом «потом», Опарин стал наблюдать. Над краем корзины вдруг выскочила мордочка зверька. Подвижный темно-серый нос нервно затрясся, янтарный глаз сверкнул и скрылся под веком. Потом кролик нырнул обратно.

– Сядь, – велел Опарин задержанному. Кроликов водрузили на стол возле компьютера.

– Пойду поищу им капусты, – сказал один из оперативников. – В столовой есть?

– Откуда мне знать? – заорал Опарин и погладил кролика. – Что там вообще есть?

– Котлеты, – сказал второй оперативник.

Задержанный сидел на жестком стуле и хмуро смотрел на кроликов. Даже – с ненавистью.

И тут Опарин занялся им всерьез.

– Имя, фамилия, где работаешь, – приказал он.

Задержанный молчал.

Иван Ильич рассматривал его несколько секунд, а потом сказал:

– Слушай, сука, мне некогда.

Встретившись с ужасным опаринским взором, задержанный надломился и выговорил:

– Влад Стафеев.

– Работаешь у Драговозова?

Стафеев кивнул.

– Дальше.

– Ну… – сказал Стафеев. – Я их спер. Утром.

– Зачем? Говори, говори! Давай, быстро!

– Спер, – повторил Стафеев и горько сжал губы.

– Насолить Драговозову?

– Манушкину, – выговорил Стафеев. С трудом, поскольку речь шла о глубоко личном, о том, что пестовалось в груди не один месяц.

– Кто такой Манушкин?

– Младший зоотехник. Мелкая пакость!

– Выскочка, – подсказал Опарин. – Да?

Стафеев помолчал, а потом от души добавил:

– Сглупил я тогда, что на Алевтинке женился. Я ведь как думал? Я думал, Драговозов для дочки на стороне подберет, богатого! А этот Борька…

– Манушкин? – уточнил Опарин быстро.

– С первого дня выслуживался и выпендривался. Ну конечно, он у нас глиста с образованием…

– А что плохого… а-ах! – зевнул Опарин. – …в образовании?

– Да то, что и лезет, и лезет: то не по-научному, здесь не по-научному… И Алина: «Боречка, Боречка…»

Опарин быстро набросал на листке несколько строк и перебросил Стафееву:

– Прочти. Читать-то умеешь?

Стафеев обиделся, но промолчал.

На листке крупными прямоугольными буквами было написано:

«16 сентября 2240 года я, Стафеев Владислав, совершил кражу двух кроликов породы «бургундские маргариты» из хозяйства г.Драговозова, сделав это из личной неприязни к зоотехнику Манушкину Борису. С моих слов записано верно».

– Все правильно? – спросил Опарин. – Тогда подпиши.

– Дурак я, – с сердцем произнес Стафеев. – Надо было им шею свернуть – и всего дел.

– Ну, ты ведь не живодер, Влад, – сказал Опарин. – Как такую прелесть убить? Они ведь совсем беззащитные.

Словно отвечая на эти слова, кролики заворочались в корзине, тяжело перемещая в тесноте задние лапы.

– А если б я их убил, – спросил Стафеев, – меня бы нашли? Вот честно сказать – нашли бы?

– Честно… – протянул Опарин. – Кого-нибудь другого, может быть, и нет, но ведь ты наделал бы ошибок, похвастаться бы захотел, намекнуть… Машуков бы тебя быстро вычислил. А я бы посадил. Года на три.

– Тут людей режут, – брякнул Стафеев, – а вы за кроликов сажаете.

– Кстати, раз уж с кроликами все ясно, – сказал Иван Ильич, – скажи мне вот что: когда ты шел от Драговозова по лесу, кого ты встретил?

– Никого… – удивился Стафеев.

Опарин сделался сонным. Он поглядел в потолок, потом на пыльные шторы и молвил:

– Могильник-то существует… – И вдруг гаркнул: – Одиннадцать тел! Еще одиннадцать! Лет десять пропадают люди. Кого ты видел в лесу?

Стафеев зашевелил пальцами скованных рук, подвигал кожей лба, напрягся, но после обмяк и повторил:

– Никого.

– Ладно, – погас Опарин и вызвал охрану. – Посиди денек в КПЗ. Если что-нибудь на ум придет, расскажи.

Недоумевающего и угнетенного Стафеева увели.

– Надо бы, наверное, кроликов пустить погулять, – сказал оперативник.

Опарин перевернул корзину набок. Зверьки выбрались, настороженно огляделись, потом один прижал уши и превратился в комочек, а второй совершил неожиданно длинный прыжок и повалил опаринский органайзер. Огрызки карандашей, авторучки с засохшим стержнем и два подаренных сослуживцами на день рождения паркера рассыпались по полу. Опарин встал, ногой отгреб их под стол, снова сел.

– Никого… – повторил он задумчиво. – Нет, он кого-то видел, этот болван. Он кого-то видел, на кого не обратил внимания.

Стасик Мрыхов смущенно вздыхал, крестился негнущейся рукой и неловко кланялся, помещенный в теплое пальто, принадлежавшее некогда отцу Герману, – где надо, заштопанное и заново подбитое, трудами матушки, ватином. Все эти меры, предпринятые благодетелями Стасика, были необходимы ввиду наступающей зимы и того обстоятельства, что блаженненького брали зимним сторожем на склад при «стекляшке». Отец Герман благословил Стасику идти работать, тем более что должность оставляла много времени для чтения. Справили теперь вот теплое пальто. Стасик, как он не замедлил сообщить, чувствовал себя в этом пальто как в раю.

Отец Герман взял его с собою прогуляться перед сном. Расставаться с пальто Стасик не захотел и, шагая, делился ощущениями:

– Как будто внутри печки, горячо и совсем пота нет.

На небе постепенно умножались звезды, и вместе с ними в мир изливалась тишина. Она была больше человеческого страдания, больше сует уходящего дня, она покрывала весь житейский мусор, словно уводила в иное измерение – о котором намекает золотой фон иконы. И вдруг, непонятно для чего, отец Герман вторгся в эту тишину вопросом:

– А как ты думаешь, Стас, там, на звездах, могут жить какие-нибудь разумные существа?

Стасик поднял голову. При свете звезд и чахлого уличного фонаря видна была его тоненькая шея в окружении тяжелого воротника в потертых тугих каракульках. Стасик помолчал и молвил убежденно:

– У Бога все возможно. Даже помыслить дивно – живут в небесной дали, при свете другого солнца, какие-нибудь люди, и у них там сейчас, скажем, утро, идет Литургия – так хорошо…

– Литургия? – От неожиданности отец Герман остановился и почувствовал, что хочет курить. Дальше они шли некоторое время молча, и спустя недолго время отец Герман понял, что Стасик, пожалуй, прав: Христос ведь один на всю Вселенную. От этой мысли сделалось на душе уютно, как будто весь беспредельный, неизведанный мир оказался совершенно знакомым и обитаемым. Близкое наступление космической эры ровным счетом ничего не меняло для человечества, потому что Христос везде один и тот же. И скоро можно будет сесть в звездолет, оказаться за пределами Галактики, на чужой планете, и встретить там Христа.

Они прошли уже весь проселок и теперь, не спеша, одолевали подъем перед выходом на шоссе. Впереди чернела автобусная остановка. Заветный красный куст, который так нравился Стасику, скрывался в темноте.

Стасик тоже думал об этом, потому что сказал:

– Красные листья – они прочнее. Облетают после желтых. А иные так и держатся, становятся бурыми и засыхают, но все равно держатся. Всю зиму. Я об этом много размышлял, батюшка. Есть же в этом смысл, правда?

Отец Герман молча шагнул на шоссе. Призрачная беловатая лента дороги, струясь, уходила прямо в небо, касаясь горизонта в том месте, где черные сгустки материи, земные деревья, расступались, словно открытые ворота. Небо над Поярковым чуть светилось от редких фонарей – их погасят около двух часов ночи – а дальше, над лесами, простиралась девственная синева. Думалось несвязно и неспешно, о красивых вещах. Представлялось, например, что хорошо поставить на этом месте высокий крест в память явления святых. И заказать в Вологодской иконописной мастерской икону – воины Корнилий и Анатолий. Рассказать изографу все в подробностях. И про красный куст – тоже. Русских святых любили писать с березой или рябиной, палестинских – с фиговым деревом, ирландских – с вереском, американских – с кленом, сербских – с ивой. Деревья представляются наиболее чистым обозначением райских обителей. И если Стасик прав и на других планетах тоже живут люди, то есть в раю и те святые – инопланетные. И ради них райская земля извела странные инопланетные деревья и цветы.

Внезапно отец Герман замер – ему показалось, что некто недобро следит за ними из густого мрака на остановке.

– Погоди-ка… – Он взял Мрыхова за руку, останавливая его. Стасик послушно замер. – Никого не видишь?

– Нет, – подумав, сказал Стасик.

Отец Герман вытащил из кармана маленький фонарик, черкнул лучом по воздуху. Из ничего вдруг выскочило белое лицо с распахнутыми темными глазами – и исчезло. Стасик обеими ладонями закрыл себе рот и из-под ладоней сдавленно ахнул. Фонарик скользнул по беспокойной листве и не торопясь вернулся обратно. Вызвал из небытия сперва закрытый ларек с выгоревшей пальной пачкой дешевых папирос «Не кашляй!», затем хитрую морду мозаичного кролика и вышивку на груди его косоворотки, а после опять возникло то самое лицо. Оно не исчезло и не изменилось – все так же таращилось.

– Мертвец, – сказал отец Герман, опуская фонарик.

Стасик медленно перекрестился и забормотал:

– Упокой, Господи, душу…

Они подошли поближе.

– Осторожно. – Отец Герман снова зажег фонарик и посветил под ноги. Жирно блеснула кровь. Мертвец сидел на лавке, в углу, привалившись к стене. Кровь натекла из длинного разреза у него на горле, начиная от уха.

– Бритва, – сказал отец Герман. Он внимательно поглядел убитому в лицо. – Не узнаешь? – спросил он Мрыхова.

Синевато-бледное, в неестественных, все время меняющихся тенях от фонарика, лицо выглядело знакомым. Но только не для Стасика. Смерть разрушила ту цельность, которой был этот человек, и Мрыхов ничего не узнавал в оскверненной, порванной оболочке.

– Это Стафеев! – уверенно сказал отец Герман.

Стасик замотал головой.

– Посмотри же, – настаивал отец Герман. – Это он.

Стасик помолчал немного, а потом сказал еле слышно:

– Да. Сапоги его. И ремень. Мы вместе покупали.

Они отошли чуть в сторону. Случившееся накатило, как локомотив, в голове все смялось в кашу.

Влад Стафеев, сознавшийся в краже кроликов из стремления навредить Манушкину, провел у Опарина полтора дня с целью самопознания, но ничего полезного в себе так и не познал и был сегодня утром выпущен на свободу. Днем его видели в «стекляшке», где он покупал водку, а к вечеру из поселка он ушел – предположительно, к супруге, в хозяйство Драговозова. У Драговозова, конечно, уже заготовлен приказ об увольнении. И Алевтина Стафеева, надо полагать, припасла для мужа некоторое количество ядовитых дротиков. Однако ничего такого, из-за чего человек мог бы взять бритву и полоснуть себя по горлу. Хотя, конечно, ситуации бывают различные.

От торопливых мыслей отца Германа отвлек Стасик – он вдруг захрипел и забился внутри большого твердого пальто. Пришлось хватать его и тащить прочь, сперва к проселку, а затем к храму. Отец Герман сам не знал, почему пошел не домой, а в свою церковь. Отпер в темноте дверь, затеплил две свечки. Стасик, погрузившись в знакомый воздух, поуспокоился.

– Здесь переночуешь, – сказал отец Герман. – Заложи изнутри засов и спи. Я завтра разбужу.

Стасик послушно добрался вместе с отцом Германом до двери, выпустил его и долго, терпеливо возился с засовом, который заржавел и не хотел сдвигаться с места. Наконец все угомонилось и стихло.

Отец Герман зашел домой – матушка, привыкшая к его долгим вечерним прогулкам, безмятежно спала – взял из сеней большой фонарь, моток веревки, ветошку и снова отправился к автобусной остановке.

Не хотелось, чтобы утром первый автобус, приходящий из Шексны в семь сорок пять, обнаружил Стафеева. Поэтому отец Герман положил себе, по здравом размышлении, сделать две вещи: огородить остановку веревкой с тряпицами, а поутру, часов с пяти, усадить подле нее дядю Мотяха. Дядя Мотях обладал замечательной охотничьей винтовкой и умел, как никто, говорить: «Куды?!». Да и вообще человек надежный. А отец Герман тем временем добудет как-нибудь Опарина.

Фонари на улице уже погасили. В такие часы иногда казалось, что можно разглядеть чужие сновидения. Они бродят из дома в дом, сплетаются, втягиваются друг в друга, размазываются, делаются мутными и тяжелыми, и воздух от них как будто густеет.

Отец Герман чуть улыбнулся, посылая добрую мысль одной городской знакомой – приятельнице Анны Владимировне. Она была художницей. Впрочем, почему «была» – она и до сих пор рисует кошек в платьицах и говорящие конфеты. Услышав, что Герман Васильевич теперь стал священником, художница вцепилась в его рукав и принялась рассказывать, как ее одолевают демоны. Особенно во сне. «Даже синяки остаются», – пожаловалась она, показывая худую загорелую руку, действительно, с синяком.

– Темные силы, значит, вас злобно гнетут, – задумчиво сказал отец Герман. – А молитвы на ночь читать пробовали?

Художница изменилась в лице.

– Ну, это же… раньше действовало, – выговорила она. – Теперь времена другие.

– Те же самые, – сказал отец Герман. – Вы одну-две читайте, только внимательно, не отвлекаясь.

– Все равно, я же ничего не чувствую, – пожаловалась художница.

– Чувствовать не надо. Просто читайте, можно по книжке. И сразу после этого – спать. Снотворного не пейте.

Спустя месяц художница неожиданно приехала в Поярково на рейсовом автобусе. Едва показавшись на пороге машуковского дома, объявила, что безусловно верит теперь в Бога, поскольку рекомендованное отцом Германом средство исцелило ее от невроза, когда все прочее, включая медикаментозные препараты, совершенно не помогало.

Несколько детских книжек с ее картинками увез Алеша, когда покидал родительское гнездо, а одна сохранилась у отца Германа с матушкой.

Фонарь снова явил зарезанного Стафеева. На остановке все осталось по-прежнему. Отец Герман положил зажженный фонарь на землю и обвел место преступления веревкой. Затем разорвал на полосы ветошку и привязал тряпицы.

Стафеева убили бритвой. Как Ольгу Пестрову и остальных. Но, в отличие от прочих, не изувечили, ничего не отрезали. Если это сделал тот же самый человек, то почему он отступился от обычного для него образа действий? Не успел, спугнули? А если кто-то другой – то, спрашивается, кому настолько досадил Влад Стафеев?

Кроме того, подумал отец Герман, Стафеев не подходит под определение типичной жертвы. Он не субтилен, как Стасик. Не девушка, не подросток.

Следовательно, Стафеев видел что-то лишнее.

Отец Герман вдруг услышал приближающийся рев автомобиля. Это было странно. Ехали от Шексны. В такое время суток разве что дальнобойщик мог показаться на шоссе. А тут… да, джип.

Джип несся, вихляя, яростный свет его фар скакал в темноте, и вместе с ним кривлялась ночь: то справа, то слева выпрыгивали кусты, стволы деревьев, дорожные указатели, почивший в кювете ржавый трактор. Затем настал черед драговозовского кролика, и тут джип с хрипеньем затормозил. Желтый свет облил отца Германа с головы до ног. В джипе активно завозились. Мотор заглох. Дверца стала биться, как будто об нее со всей дури стукалось запертое внутри мощное животное. Наконец на дорогу выбрался, матерясь, Иван Ильич Опарин. Он выпрямился, встряхнулся, как пес, и уставился на отца Германа бешеными, совершенно белыми глазами.

– Что тут у вас еще? – заорал он, во всю ширь разевая пасть. От Опарина устало несло перегаром, свежевыпитой водкой и потными носками.

– Доброй ночи, Иван Ильич, – сказал отец Герман.

– Какого черта вы тут делаете, ваше высокопреосвященство? – осведомился Опарин и громко, отчетливо икнул.

– А вы, ваше высокопревосходительство? – спросил отец Герман. – За каким бесом вы посреди ночи заложили карету?

Опарин покачался с носка на пятку, усмехаясь пьяно и дико, затем вытащил из кармана початую бутылку водки и жадно отхлебнул.

– Занимался идентификацией тел, – сказал он. – Генетический материал как раз прислали из лаборатории, а паспортная служба – тоже… Вы уверены, что не хотите выпить? В основном молодые девчонки. Племянка Игорька… Игорька-то помнишь? А, ты из другой школы. Да?

– Да, – сказал отец Герман.

– Ну, и что тут у нас? – снова сказал Опарин, с трудом поднимая брови на пьяном лбу. – А?

– Труп, – ответил отец Герман.

– Труп, – протянул Опарин. – Скучно живете… труп.

– Нет, это интересный труп, – сказал отец Герман.

Опарин хотел нырнуть под веревку, но шея у него плохо гнулась, и он едва не упал. Отец Герман посветил ему фонарем.

– Стафеев? – удивился Опарин. – Да? Влад, это ты?

– Да, – сказал отец Герман.

– А я не вас… спрашиваю, – огрызнулся Опарин. – Или нет. Именно вас. Кто это?

– Стафеев.

– А, – сказал Опарин. – То-то гляжу, рожа знакомая. Ха-ха.

– Иван Ильич, у вас есть с собой мобильный телефон? Надо вызвать бригаду. Незачем оставлять его до утра.

– Умный! – похвалил Опарин. Он полез в джип, долго там шарил, выбрался весь облитый водкой и наконец обнаружил телефон у себя в кармане. Долго тыкал, плохо попадая пальцем в крошечные кнопочки, затем неожиданно трезвым голосом закричал:

– Дежурный! Зеленчук, это ты? Бригаду в Поярково! Нет, срочно! Давай. Черт. – После чего вручил телефончик отцу Герману и с непонятной иронией изрек: – Едут.

Он побродил немного вокруг остановки, засунув руки в карманы и бормоча под нос. Потом возник из-за угла, в свете фар желтый и плоский.

– Вы верите в сны? – осведомился он у отца Германа.

– Нет.

– Странно.

– Почему?

– Я думал, вы верите в сны.

– Церковные люди не суеверны, если вы это имели в виду.

– Странно, – еще раз сказал Опарин и допил ту водку, которая не разлилась из бутылки. – А если сон от этого вашего ангела?

– Ангел не обидится.

– Это точно?

– Абсолютно.

Опарин помолчал и вдруг заорал, взмахивая руками:

– Я сойду с ума!

Бутылка сверкнула в свете фар, метнула тонкую струю – последние капли – и улетела на обочину, в мягкие объятия кустов.

– Я все это видел! – надрывался Опарин. – Понимаете вы? Я заснул в кабинете и увидел! Все! Вас, остановку, кролика, веревку! Я только не знал, кто там, внутри! Понимаете? Вы понимаете, что я все это видел?

– Да, – сказал отец Герман.

– Он понимает! – воззвал Опарин. – Он у нас все понимает!

Иван Ильич пошатнулся, нелепо скакнул, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на траву. В то же мгновение раздался злой, громкий храп.

Стафеева забрали в город около пяти утра, а кровь засыпали листьями, так что пассажиры первого автобуса из Шексны только и заметили, что на остановке «намело». Около восьми Опарин очнулся, как-то разом и без всякой посторонней инициативы, покрякал, обтерся ладонями и поехал в хозяйство Драговозова – беседовать с женой убитого.

Алевтина Стафеева обнаружилась у себя дома, в термобигудях и халате с шелковыми драконами на спине. Зевая во весь рот, распахнула дверь – и вдруг замерла, увидев огромного, пугающего Опарина.

– Тебе чего? – спросила она.

– Стафеева Алевтина Викторовна? – осведомился Опарин. – Я к вам.

Еще на пороге он сунул Алевтине удостоверение, но в руки ей не дал и вдавил ее обратно в комнаты. Алевтина, сперва присмиревшая, быстро опомнилась.

– Если насчет Влада, то его нет, – сказала она неприязненно. – Сама второй день не дождусь.

– Вы его после освобождения видели?

– Какое! Сразу за водку – до меня и не добирался. Драговозов, конечно, в большом гневе. А кто знал, что Манушкин такой дурак?

– Следовательно, – уточнил Опарин, рассеянно любуясь прикнопленной к стене певицей с голой грудью и синим, с перламутровым отливом, лицом, – в последний раз вы видели своего мужа в день похищения им двух кроликов породы «маргарит»?

Алевтина кивнула и добавила в сердцах:

– Дурак!

Тут Опарин заглянул ей в глаза и молвил тихо:

– Что-то у вас, Алевтина Викторовна, все дураки.

Алевтина принялась сердито выдергивать из волос бигуди. «Все равно теперь утро всмятку», – пояснила она при этом.

– Что же вы, Алевтина Викторовна, не поинтересуетесь, где господин Стафеев?

– Пьяный где-нибудь спит, – сказала Алевтина Викторовна. – Учтите, я про этих кроликов ничего не знала. Он со мной мыслями не делился. А вы что там будете записывать? Запишите, что не знала. Или у вас микрофон есть?

– Стафеев мертв, – скучно выговорил Иван Ильич.

Алевтина опять замерла, а затем усмехнулась, тускло блеснув железным зубом.

– Ну вот зачем ты врешь? Как это он мертв? За кроликов, что ли?

– На самом деле мертв, – сказал Опарин без всякого сочувствия ко вдове с шелковыми драконами. Он полез в нагрудный карман и безошибочно обнаружил там полароидное фото – догадались ребята, сунули, когда забирали бедного Влада. Алевтина вгляделась, лицо у нее сразу обмякло и поблекло, из упругого стало как вчерашний воздушный шарик.

– Вот, и детей не прижили, – сказала она.

– Какие ваши годы, – произнес Опарин, отбирая у нее фото. На это Алевтина возражать не стала, а только еще больше погрустнела и посерьезнела.

Опарин вынул блокнот и подступился к главному.

– С кем у вашего мужа были отношения?

– В каком смысле? – насторожилась Алевтина.

Опарин на мгновение прикрыл блокнот.

– Его убили не просто так. Кому-то он изрядно насолил.

– Может, это Драговозов нанял? – предположила Алевтина.

– Кого? – не понял Опарин.

– Киллера! Или Манушкин? Его спрашивали?

– Кто-нибудь еще на ум не приходит?

Алевтина наморщила лоб – принялась думать. И тут, по некоторым мельчайшим признакам, Опарин понял, что она врет. Что она и его, Ивана Ильича Опарина, считает дураком. Он дал ей время составить приблизительный план действий, а потом, точно уловив момент, когда она собралась заговорить, надвинулся всем своим огромным телом и заревел:

– Умная? Умнее всех? Хочешь, чтоб и тебя бритвой? С кем у вас обоих были дела?

Алевтина отпрянула. Поспешно стала сооружать возмущенное выражение лица, но Опарин не оставил ей больше ни секунды. Вместе со стулом он подпрыгнул на месте и начал бесноваться – холодно и расчетливо:

– Дура! Хитрунья! Воровка! Подвела мужика под бритву! Для кого воровала? Говори!

– Я не воровала! – закричала вдруг Алевтина пронзительно. – Мы квартиру хотели купить в городе!

– Так. – Опарин придвинулся еще ближе.

Жизнь вокруг Алевтины неостановимо рухнула.

– Влад скупал консервы… – сказала она тихо.

– У кого?

– У Адусьева! Хрен собачий… – всхлипнула Алевтина. – Он ведь выболтал, да? Дурак! Адусьев продавал Владику просроченные банки, совсем просроченные – два, три месяца, понимаешь?

– Почем?

– По осьмушке цены.

– И куда их?

– А, не догадался… В столовую. Без меня они бы ничего не смогли. В суповой кастрюле кто разберет, каким месяцем на банке помечено… А они еще не тухлые, кстати.

– Стало быть, Алевтина Викторовна, вы брали на складе господина Драговозова свежие консервы, а при приготовлении пищи в столовой заменяли их просроченными, которые ваш муж приобретал у Адусьева по бросовой цене?

– Да, – сказала Алевтина.

– Ловко. И куда вы сбывали добытое?

– Обратно Адусьеву, но за полцены.

– А он реализовывал их у себя в магазине за полную стоимость?

Алевтина кивнула.

– Ловко, – сказал Опарин снова. – Вы задержаны за мошенничество, Алевтина Викторовна.

На шоссе, чуть в стороне от остановки, возле указателя «Поярково 0,5 км» стоял отец Герман. Опарин затормозил. Алевтина безвольно мотнулась на заднем сиденье джипа.

– Подвезите до города, – сказал отец Герман, бесцеремонно забираясь на сиденье рядом с водительским.

Опарин покосился на него, не поворачивая головы, но ничего не сказал. Поехали.

Когда миновали первый подъем, отец Герман спросил:

– А что Стафеев – он ведь был жадный?

– Чрезвычайно, – подтвердил Опарин.

– Я так думаю, он видел в лесу убийцу.

– Ага, – сказал Опарин.

– И стал трясти с него деньги за молчание.

– Именно, – сказал Опарин. – Поэтому его и убили привычным орудием, но не ради потребности, а из необходимости. Орудие типичное, а жертва – нет.

– Стойте! – ожила вдруг Алевтина, о которой они забыли. – Стало быть, консервы тут не при чем?

– Ага, – сказал Опарин с удовольствием. – Что консервы – это мы так, попутно установили. Для полноты картины морального облика погибшего.

В наступившем молчании было слышно, как Алевтина на заднем сиденье зашипела: «Х-хи-и-и…»

– Куда вас подросить в городе, Герман Васильевич? – любезно осведомился Опарин. Похмелье совершенно не мучило его, и вообще он находился в добром расположении духа.

– К районной больнице. Знаете, Иван Ильич, я много размышлял над теорией Гувыртовского – насчет инопланетян. Я вам еще не рассказывал?

– Кто это – Гувыртовский?

– Школьный учитель. Он считает, что поярковские убийства – признак вторжения инопланетного разума.

– Очень интересно.

– Напрасно смеетесь. По его мнению, пришельцы нарочно увечат тела, придавая им сходство с внешностью…

– …маленьких зеленых человечков, – заключил Опарин. – Для прокуратуры – в самый раз.

– А если все наоборот? – продолжал отец Герман. – Если наш маньяк – контактер?

– То есть?

– Если его похищали инопланетяне – может быть, в детстве – и с тех пор он их повсюду ищет? Пытается разоблачить?

– Вы что, верите, будто представители инопланетной цивилизации посещали Поярково со специальной целью выкрасть оттуда подростка и надругаться над ним? – спросил Опарин.

– Я – нет, но человек с поврежденной психикой вполне может в это верить.

Опарин с подозрением поглядел на отца Германа и вдруг резко затормозил – на дорогу неспешно выступил лось. Опарин несколько раз надавил гудок. Лось повернул важную голову и поглядел на джип. Алевтина вдруг отчаянно заерзала, перемещаясь к дверце.

– Далеко не убежишь, – предупредил Опарин. Она замерла и опять издала шипение.

Лось наконец принял решение, пересек дорогу и скрылся в лесу. Джип тотчас рванулся с места.

– Нет, в инопланетян я не верю, – задумчиво повторил отец Герман. – Я уже говорил вам, что церковные люди не суеверны. Нам следует поискать среди тех, кто состоял на учете в психоневрологическом отделении. Наверняка наш похищенный наблюдался врачами, хотя бы недолго. Они хранят такие данные?

– Да, – сказал Опарин. – Но почему вы так уверены, что он местный?

– Потому что он вырвал рисунки с изображениями инопланетян из книги, бывшей в поярковской библиотеке.

– Хм, – сказал Иван Ильич.

Пока Опарин оформлял Алевтину, что заняло у нее менее получаса, отец Герман находился в церкви Рождества Пресвятой Богородицы, которая стояла на площади напротив «Монстра». Церковка была старая и чрезвычайно обжитая. Она казалась многолюдной даже тогда, когда никого, кроме женщины в бесформенном черном платке, с кислым видом протирающей свечник, там не было. Отец Герман взял листок «Голос Церкви», время от времени выпускаемый приходом, и в полумраке прочитал следующий поучительный случай про смерть колдуна.

Как известно, колдун не может умереть, не передав свою силу, и перед смертью очень мучается. И вот умирает один такой колдун, а внук, бывший при нем, не хочет принимать в себя чародейскую силу. Второй день не может отойти дед, третий… Наконец внук решился. Тайно взял маленькую иконку Пресвятой Богородицы, приложил к груди под рубашкой, а другой рукой взялся за руку деда. Тут старый колдун сразу помер. Икона же вошла в тело внука и приросла к нему – как родимое пятно, так что удалить ее невозможно. И главное – она стала совершенно темная, но водой не отмывалась.

Благоразумный внук колдуна провел всю жизнь в покаянии, и на тридцатый год такой жизни икона у него на груди начала светлеть, а к сороковому сделалась совершенно чистой, после чего сей раб Божий отошел ко Господу. «Это было в 2007 году», – лаконически завершалась заметка.

Отец Герман нашел заметку интересной и заплатил за листок два рубля.

Тут с площади донесся бодрый гудок – Опарин избавился наконец от Алевтины и готов был к визиту в больницу. Конечно, можно просто послать запрос по электронной почте, но ответ на него мог прийти и через неделю, если не позднее. Кроме того, медики не любили делиться данными, которые считались конфиденциальными. Опарин по-прежнему оставался в приподнятом настроении, был по-злому весел и готов ко всему.

Джип ворвался во двор новой районной больницы – примерно того же года постройки, что и «Монстр», и сходной архитектуры. Несколько больных в халатах и тапках бродили среди скамеечек и подстриженных почти под ноль кустов. Одна скамейка была опрокинута и лежала на буром газоне, как будто в обмороке. Из окон выплывала тяжкая вонь больничной кухни.

– Как думаете действовать? – осведомился Опарин у отца Германа, пока они поднимались по пандусу, а затем путешествовали в лифте до главврача.

– Имеет смысл смотреть у них в базе данных графу «место рождения». Выберем всех из Пояркова, кто состоял на учете.

– Угу, – сказал Опарин и потер руки. На одной была свежая царапина, оставленная острыми женскими ногтями. – Вот так просто?

– Именно, – подтвердил отец Герман.

Когда они снова садились в джип, над Шексной висела черная туча, из которой вырывались яростные молнии. Ветер гнал по стареньким мостовым райцентра сор и листья, где-то совсем неподалеку отчаянно бился ставень, с каждым ударом все звонче – рассыпаясь на щепки. Перекрикивая грозу, завелся мотор, и почти сразу с небес хлынуло. Потоки воды падали на город отвесно, в лобовое стекло как будто плескали из полного ведра. Джип медленно двинулся по улице, возмущая воду. Город преобразился – обезлюдел, его очертания размылись, стерлись, словно мироздание начало сворачиваться, уходить к истокам, к пятому, четвертому, третьему дню Творения. Но потом, когда Шексна осталась позади и растянулось шоссе между кулисами лесов, гроза пошла на убыль, и мир сделался темным, прозрачным и гневным.

– Адусьев! – вымолвил наконец отец Герман.

Иван Ильич сильно фыркнул носом и полез в карман за носовым платком.

– Адусьев. Очень просто. Он объявлял в магазине, что уезжает в город за товаром, – заговорил Опарин медленно. – На самом деле товар доставлял ему Влад Стафеев. Адусьев садился на автобус в Поярково, ехал в любую произвольную точку и там высаживался. Не очень далеко. На остановке дожидался очередного автобуса и из числа выходящих пассажиров выбирал себе жертву.

Совершив убийство, он выходил на шоссе и добирался с попуткой до следующего населенного пункта. И уж оттуда возвращался домой, кружным путем, с пересадкой. Иначе его давно бы заподозрили.

– Люди не наблюдательны, – сказал отец Герман. – Особенно здесь.

В архиве больницы им, хоть и неохотно, но все же сообщили о том, что Адусьев Игнатий Федорович был «похищен инопланетянами» в возрасте тринадцати лет. Его доставили с острым неврозом, он требовал компьютер и пытался нарисовать головастых, глазастых уродцев, вроде тех, что с рекламы сыра «Чеддер – он и на Марсе Чеддер». Тогдашний невропатолог, старый материалист Валерьян Аркадьевич Котомкин, писал в отчете, что над мальчиком было совершено насилие, которое оказало разрушительное воздействие на его психику.

Котомкина Иван Ильич помнил. Лет десять назад он упал под поезд с пригородной платформы. Тогда предполагали несчастный случай – доктор был уже немолод и жаловался на головокружения. Лесные убийства начались примерно в это же время.

Иван Ильич гнал машину по зеркальному шоссе, пригибаясь к рулю. Отец Герман слышал, как он скрипит зубами.

Ближе к Пояркову воздух утратил кристальную прозрачность, там было серо, и в небе проглядывало уже голубенькое. Грозой сорвало остатки листьев. Мокрые деревья выглядели смущенно и как будто подслеповато жмурились.

Бросив джип у въезда на проселок, Опарин выскочил из машины, поднял фонтан из глубокой лужи и, не разбирая пути, побежал по раскисшей дороге в сторону «стекляшки». Отец Герман зашлепал за ним.

Продавщица красавица Жанна взглянула на заляпанного Опарина только мельком и приказала:

– В таком виде – выйдите, гражданин!

– Где хозяин? – грозовым голосом осведомился Опарин.

– Здесь продукты! – вскричала Жанна. – Немедленно выйдите!

– Адусьев где? – повторил Опарин.

– Не знаю… В подсобке, может быть… Туда нельзя! – всполошилась она окончательно и выскочила из-за прилавка.

Опарин посмотрел на Жанну, широко разинул рот, заревел и затопал ногами, роняя с брюк комья жидкой глины. Жанна попятилась, побелела и с визгом выскочила вон. Опарин сразу успокоился, обтер лицо платком, бросил платок на пол и деловито полез в подсобку.

Там было темно и тесно от ящиков. Мерцали бутылки, консервы стояли в ряд, как солдаты в своей бумажной униформе, и наводили на мысли о войне. На ум легко приходили слова: эшелон, пополнение, доппаек. Вдалеке тускло горела засиженная мухами лампочка. Там, под лампочкой, находилось что-то живое. Там дышали, немного шевелились – Опарин ощущал близкую притаившуюся жизнь, как Баба-Яга, безошибочно чуявшая русский дух.

– Эй! – крикнул он. – Господин Адусьев? Выходите!

– Он не может! – отозвался смешливый голос.

Опарин ничуть не удивился.

– Это почему еще?

– А я его, супчика, под прицелом держу, – пояснил голос. – Супчик, супчик мой без мяса, – замурлыкал он, а потом строго прикрикнул: – Куды? Сидеть! Отстрелю!

Опарин пробрался наконец к лампочке, и перед ним открылась такая картина. Владелец магазина, господин Адусьев, желтовато-бледный, безмолвный и неподвижный, сидел на перевернутом ящике, уткнув локти в колени. А перед ним на старом табурете вертелся и кобенился дядя Мотях с охотничьей винтовкой, направляемой Адусьеву то в голову, то в грудь.

– Явился! – приветствовал Опарина дядя Мотях, не поворачивая к нему головы. – А ты долго соображал… Я вот этого гада быстро раскусил. Давай наручники. Одевай на него.

Опарин вдруг понял, что наручников при нем нет. Дядя Мотях это тоже понял.

– Что, забыл? – выговорил он с видом величайшего презрения. – Тьфу ты! У меня веревка есть. Давай, вяжи его, а я посторожу. Он, сволочь, опасный.

Опарин взял веревку из кармана дяди Мотяха и приблизился к Адусьеву. Тот поглядел тускло, но даже не пошевелился.

– Руки, – приказал Опарин.

Адусьев молча протянул к нему обе руки. Они были очень красными даже при подслеповатой лампочке. На полу что-то тихо звякнуло.

– Бритва, – пояснил дядя Мотях, который тоже слышал этот звук. – Он ее в пальцах тискал. Весь раскровянился.

Опарин стянул запястья веревкой, отыскал тряпку среди хлама на полках и обмотал окровавленные кисти, чтобы кровь не пачкала вокруг. Адусьев все так же молчал. Иван Ильич забрал бритву, обернул ее бумагой. Дядя Мотях наблюдал за происходящим, кивая сразу головой и винтовкой.

– Ну что, пошли? – обратился к нему Опарин.

Адусьев встал, побрел к выходу в торговый зал. Дядя Мотях браво пошел следом. В дверях Адусьев вдруг метнулся в сторону. Выстрелом из винтовки разбило витрину. Адусьев, стремительный, как крыса, вилял по магазину, всякий раз выскальзывая из хватающих его рук. Битое стекло шумно хрустело под ботинками Опарина.

Адусьев выскочил на улицу, и тут сильный удар стоявшего возле дверей отца Германа сбил его с ног. Опарин, красный, с тяжелым дыханием, вывалился из магазина почти сразу же, а затем высунулся и дядя Мотях. Лежа на земле, Адусьев водил белыми глазами из стороны в сторону и хрипел. Жидкая грязь облепила его волосы, сомкнулась поверх тощего тела, так что в послегрозовом сумраке казалось, будто его засасывает обратно, в недра первобытной материи.

Дядя Мотях весело сказал:

– А я его по следам высмотрел. Это ведь он бедного Владьку… До чего жадность доводит! Владик – он, конечно, себе на уме был, но дурак… Этот – умный. Он хитрый. Следы вон как путал, а дядя Мотях все-таки распутал.

Опарин, безмолвно пыхтя, нагнулся над Адусьевым и связал ему ноги собственным шелковым галстуком. Выпрямился, перевел дух.

– А я, значит, поставил эксперимент, – продолжал дядя Мотях. – И под винтовочку его… Сидим, значит. Он, кстати, совсем не удивился. Ожидал чего-то подобного. Сидим, он бритву вертит. Я-то вижу, я ему говорю: «Ты даже не думай – отстрелю!». Он с досады в кулаке ее сжал и ну тискать. Сам себя терзал. А я сижу с винтовочкой и думаю: когда же умники из города додумаются…

Адусьев перевернулся набок и несколько раз сильно дернулся, как гусеница. Опарин поглядел на него, потер шею, словно без галстука ему было холодно, а потом поднял связанного и на руках понес к джипу.

– Я останусь, посторожу, – сказал дядя Мотях как ни в чем не бывало. – Вот ведь бес попутал – как я витрину-то ему разнес!

Иван Ильич Опарин тем временем дотащил Адусьева до машины и повернулся к отцу Герману.

– Возьмите у меня в левом кармане ключ и откройте багажник.

Ни о чем не спрашивая, отец Герман повиновался.

Сбросив в багажное отделение хозяина «стекляшки», Опарин произнес:

– Гражданин Адусьев, вы арестованы.

После чего захлопнул крышку и запер ее на замок.

В начале октября отец Герман обвенчал Алину с Боречкой. Гувыртовский написал рассказ о явлении святых воинов в Пояркове и снес его в районную газету и «Голос Церкви». Стасик Мрыхов поступил в распоряжение дяди Мотяха, который охотно взялся обучать его сторожевому ремеслу. Из Шексны приехал какой-то родственник Адусьева и ликвидировал магазин, который тотчас был куплен Драговозовым, в рекордные сроки отремонтирован и вновь открыт. Жизнь по обыкновению наладилась, и на Пасху Гувыртовский, в чисто постиранной, но чрезвычайно мятой рубахе преподнес глубокоуважаемой матушке Анне Владимировне следующие стихи собственного сочинения:

Пусть смоет Вешняя Вода

Остатки Холода и Льда,

Пусть Солнца жаркие Лучи

Прогонят войско Зимней Тьмы,

Пусть сердцем завладеют вновь

Святая Вера, Чистая Любовь!

Надежда пусть, как роза, расцветет

И Бог всегда в душе живет.

Во множестве Российских Мест

Пусть клич звенит: Христос воскрес!

23 мая 2003 г.

Content

Елена Хаецкая
Поп и пришельцы