Елена Хаецкая

Срочный фрахт

Из «Эльбейского патерика»

В космопорту «Арбео» капитан Герхох задержался дольше, чем предполагал. Дела в последнее время шли у него неважно, и несколько раз уже на компьютер «Молукки» приходили предложения продать или заложить корабль. Интересно только, откуда все эти акулы разузнали о его трудностях? Космос полнится сплетнями, даром что считается пустым пространством. Ни один из корреспондентов капитана не раскрыл своих источников информации. Ну и плевать на них – расставаться с «Молуккой» Герхох не имел никакого намерения. В «Арбео» он рассчитывал взять выгодный фрахт и тем самым хотя бы отчасти поправить свое положение.

На Арбео имелось несколько ферм по выращиванию клонов. Массовое производство клонов стоило сравнительно дешево, а розничные цены на отдельные партии стабильно держались на высоком уровне. И, если уж на то пошло, то выгоднее работорговли была только контрабанда наркотиков.

Герхох перелистывал «Буклет-предложение» одной из двух процветавших на Арбео ферм. Они даже толком не конкурировали, просто поделили между собой рынки сбыта. Буклет повествовал о выгодах применения клонов на тяжелых физических работах. Расхваливалась их сила, выносливость, нечувствительность к боли и лишениям, неприхотливость. Приводилась, кстати, сравнительная таблица достоинств клона и человека. Так, без воды человек умирает на третий день, клон – на шестой; человек в состоянии поднять груз в семьдесят килограммов, клон – в сто пятьдесят; человеку, согласно международной конвенции о труде, необходимо платить ежемесячную зарплату не ниже двадцати экю, а за клона достаточно выложить сто экю единовременно – и он будет трудиться все остальное время бесплатно. Гарантийный срок эксплуатации клона – шесть лет. Таким образом, Разумный Потребитель, к которому и был обращен сей текст, мог сделать самостоятельные выводы о том, насколько выгодным может оказаться для него приобретение.

Яркая забавная картинка изображала фермера-колониста, рудокопа в комбинезоне и с молотком в нагрудном кармане, аквалангиста, строителя в фартуке и домохозяйку с огромной ложкой. Они опрометью неслись в сторону фермы клонов – рты счастливо распахнуты, глаза выпучены, руки алчно простерты.

Затем следовала деловая информация. Покупка партии однородных клонов (с одинаковой внешностью и данными, т.е. выращенных из клеток одного донора) обходится потребителю на двадцать процентов дешевле, нежели разнородные (соответственно, с разной внешностью и т. д.). Согласно международной конвенции, выращивание клонов для использования их в армиях или борделях (соответственно, мужские и женские модели) было строго запрещено. В буклете этот пункт выделялся красным. Почему-то именно это обстоятельство, да еще любовно выполненные изображения ладного солдата с автоматическим оружием на шее и красотки в пышной юбочке и спущенной с плеча блузе, перечеркнутые строгими крестиками, уверили капитана в полной лживости буклета. Впрочем, его это не касалось.

Специальное предложение астронавтам – за приличную плату послужить донорами клеток. «Абсолютно безболезненно! Ваш генетический материал – на службе всего человечества!» На рисунке – улыбающийся малый во главе целого взвода точно таких же малых.

«Немного о наших методах», – сообщала последняя страничка. Ускоренный рост – комбикорма; наращивание мускулатуры – другие комбикорма (явно бессмысленные «формулы» комбикормов); график прироста: синяя линия – комбикорма прошлого поколения, красная линия – улучшенная формула. Сбоку фото какого-то типа с микроскопом.

Методы капитана интересовали мало. Его занимали чисто технические проблемы: оформление документации на груз, медицинское освидетельствование, размещение товара в грузовых отсеках, которые надлежало переоборудовать под бараки. Все утро он провел за личным компьютером, не подключенным к общей сети. Прикидывал, вычислял. Дефицит, как ни поверни, получался свыше пятнадцати тысяч экю. Из них пять тысяч следовало выплатить в течение ближайшего месяца.

Он связался с дальней колонией Мира-6. «Мира» на некоторых языках эльбейской группы значит «Дивная». Дивными в этой колонии были богатейшие полиметаллические месторождения, в том числе единственное на всю исследованную галактику семиметаллическое, где собраны в одном месте руды на стронций, барий, свинец, мышьяк, серу, кобальд – и золото. Несколько тысяч алчных и бесстрашных голов с Эльбеи перебрались туда, стойко претерпевая ужасы местного климата и дефицит кислорода. Питались они отвратительно, их сотрясала малярия, поедал местный гнус, а вокруг лагеря бродили недовольные вторжением хищники. Аборигенов металлы не занимали – они кочевали со своими стадами значительно южнее. Другие континенты Миры-6 вообще не были пока исследованы.

У капитана Герхоха имелся среди колонистов «Дивной» приятель. Одно давнее знакомство, о котором вспоминается от случая к случаю. Как-то вместе дрались в одном баре – кстати, как раз здесь, на Арбео. Изрядно намяли бока одному сиволапому расисту. Потом бродили от одной бочки местного сладкого пива к другой, под утро изрядно назюзюкались, свели знакомство с каким-то прилизанным типом, а тот снабдил их девицами-клонами. Во всей этой истории ничего такого не было, кроме приятного, щекочущего зуда – молодость все-таки – а вот свела их душа к душе, и когда один связывался с другим, то оба по-детски радовались.

Теперь вот пришло известие с этой самой Миры-6. Просил знакомец, раз уж судьба привела в Арбео, закупить и доставить колонистам «Дивной» партию рабочих клонов численностью в двести голов. Лучше, конечно, подешевле – однородков. И по цене не выше восьмидесяти экю за голову.

Герхох сперва сказал, что подумает.

И вот теперь он думал. Доверенность на заключение сделки, перечисление денег, переоборудование грузовых отсеков – все это делается быстро и без особого труда. Загвоздочка в том, что лететь с Арбео на Миру-6 придется через восьмой сектор, где работорговля запрещена и карается смертью. В восьмом секторе к рабовладению приравнивается содержание в неволе, разведение и эксплуатация любых млекопитающих в принципе. Там даже корову за просто так не продашь – нужна особая санкция. Тамошние блюстители как заглянут в грузовые отсеки «Молукки», так даже разбираться не станут – капитана пристрелят на месте.

Поэтому лететь придется либо очень быстро, либо по широкой дуге. А это существенно повышает стоимость перевозки. Капитан принял решение и вышел на связь. Передал на Миру-6, что согласен, и сообщил свои условия. «Дивная» приняла их подозрительно легко.

Затем капитан вызвал к себе первого помощника, грузового помощника и боцмана. Его выслушали безмолвно. О положении дел на «Молукке» всем было хорошо известно. Боцман отправился в Заветный город – вылавливать команду и лишать парней их простых и естественных радостей. Грузовой помощник спустился в трюм – производить обмеры.

Отдав распоряжения и оставшись наедине с собой, капитан полез в ящик стола, вынул красивую флягу из толстого стекла и небольшой стакан, плеснул можжевеловой «ленивки» и аккуратно перелил содержимое стаканчика себе в горло. Полегчало, отпустило. Мир, доселе черно-белый, стал чуть более цветным. Можно считать, Герхоху повезло. Еще два-три таких рейса – и корабль спасен.

Капитан тянул «ленивку» и не спеша мусолил забытый боцманом каталог явно подпольного бюро по найму «операторов персонального компьютера» (как значилось на обложке). Некоторые девицы предлагались очень даже симпатичные. Наверняка клоны.

И тут дверь отворилась, и в капитанской каюте появился корабельный священник – отец Гермион. В свое время Герхох взял его на борт без особого энтузиазма. Священник, в практическом отношении личность совершенно бесполезная, явно занимал чье-то место. Но ничего не поделаешь: среди членов экипажа было четверо христиан, а согласно международной конвенции о религии наличие в коллективе трех и более христиан позволяет им считать себя Церковью и требовать постоянного пресвитера. Герхох старался быть в ладу с законом и конвенциями в максимально возможном для себя количестве случаев.

Отец Гермион, впрочем, не слишком капитану докучал и в корабельные дела не вмешивался.

Это был сухощавый седеющий человек лет пятидесяти, неказистый с виду, нешумный и спокойный. Он и сейчас вошел почти беззвучно и сразу остановился в дверях.

– Хотите выпить, святой отец? – добродушно приветствовал его капитан.

Священник присел рядом, понюхал протянутый ему стаканчик, кашлянул. Капитан спрятал в стол каталог «операторов», быстро проглотил еще «ленивки» и приготовился слушать.

Отец Гермион сказал:

– Итак, вы согласились.

Капитан глянул на часы. С момента совещания прошло не более получаса. Быстро!

Суховатым тоном он ответил:

– Да, я согласился. Чем могу быть вам полезен?

Ему хотелось быть сейчас в зюзю пьяным. Чтобы священник отстал. Но отец Гермион настиг капитана почти трезвого. Не успел Герхох напиться – черт, черт и черт!

– Клоны – не тот груз, который следует брать на борт, – сказал отец Гермион и придвинул к себе флягу. – Я, пожалуй, попробую этой вашей выпивки. Можжевельником пахнет – приятная.

И деликатно препроводил в свое пресвитерское горло почти все содержимое фляги. И хоть бы поморщился! Капитан Герхох вдруг похолодел. Ему не нравилось открывать в членах экипажа новые, неожиданные стороны.

– Вы что, намерены читать мне нравоучения? – спросил капитан. Хотелось бы язвительно, но вышло как-то бессильно.

– Именно, – невозмутимо молвил отец Гермион. – Клоны – нечестивое порождение человеческой гордыни. Это дьявольское изобретение.

– Угу, – отозвался капитан, усердно обводя ногтем старое пятно на столе.

– Клоны обладают внешними признаками человека, – продолжал священник, будто читал лекцию. – Они имеют как бы человеческое тело, наделены как бы человеческими эмоциями, могут наслаждаться, страдать и умирать. И при этом у них отсутствует душа. Вас это не пугает?

– Не городите, пожалуйста, ерунды, святой отец, – нехотя возразил капитан. – Если некто способен чувствовать, значит, и душонка у него имеется. Хоть завалящая, да есть. И хватит с меня теологии.

– Я отказываюсь совершать Таинства, пока на корабле находятся эти богомерзкие существа, – объявил отец Гермион.

– Дело ваше, – фыркнул капитан. – Лично меня это заботит меньше всего.

Отец Гермион поднялся и так же беззвучно вышел.

В бюро проката автомобилей Герхоха снабдили подробным планом магистралей, где были отмечены все заправки и мотели, так что капитан без труда отыскал ферму. Уже на подъездах видны были плантации каких-то корнеплодов и особенно ощущалась близость свиноводческого хозяйства; затем за невысокой живой изгородью мелькнули кирпичные корпуса фабрики по производству комбикормов и, наконец, в окно автомобиля словно бы вплыло белое здание с колоннами, стоящее на холме между двух розовых кустов, похожих на румяные пухлые щеки. Герхох сразу понял, что здесь найдет все, за чем приехал.

Вежливый охранник при виде посетителя нажал кнопку и активизировал другого служащего – в костюме; тот выдал Герхоху бейджик с надписью «ВИЗИТЕР» и проводил его по лестнице, сделанной из прозрачного пластика, на второй этаж; там он нажал ряд кнопок на панели – и спустя каких-нибудь десять минут капитан уже находился в надежных руках менеджера по работе со срочными клиентами. Менеджер, приятный молодой человек, сразу и охотно вник в потребности капитана. Предложил для начала – чтобы клиент до конца осознал правильность своего выбора – провести краткую ознакомительную экскурсию. Капитан согласился.

Ему показали клонов, дозревающих в автоклавах, белых и упитанных, как гусеницы; клонов, проходящих профессиональную подготовку в различных тренажерных залах; затем – теннисный корт, волейбольную площадку, кинозал и библиотеку. Там проводили досуг клоны последних поколений – улучшенная модель, способная вести интенсивную духовную жизнь. «Мы заботимся о том, чтобы наши клоны были максимально близки потребителю», – пояснил меденжер, видя, как озабоченно хмурится капитан. Это несколько обескураживало бойкого сотрудника фермы: обычно библиотека и теннис производили на покупателей самое благоприятное впечатление. «Они способны не только трудиться, но и поддерживать интеллектуальную беседу, – продолжал менеджер. – Мы заботимся не только о потребителях крупных партий клонов, но и о мелкооптовом и даже розничном покупателе. Небогатому фермеру будет по карману батрак, вполне способный долгими зимними вечерами обсуждать с ним новости теннисных турниров или произведения классиков мировой литературы».

– Мне бы что попроще, – сказал Герхох. – Там, куда я должен доставить двести голов, классика и теннис ни к чему.

Менеджер прищурился:

– Скотоводческое хозяйство?

– Горнорудная компания.

– Понимаю. – Менеджер чуть вздохнул, слегка угас, его лицо приняло куда менее мечтательное выражение.

– Покрепче и подешевле, – добавил капитан. – Можно однородков.

Менеджер еле заметно поморщился.

– Таких больших партий однородных клонов мы в последние годы уже не производим, – сказал он. – Мы заботимся о том, чтобы наш товар отличался штучностью, единичностью – обычно этого ожидают клиенты. Генетического материала сейчас хватает, а технология закладки новой партии сравнительно проста.

– К сожалению, мой заказчик не может себе позволить теннисных турниров, – гнул свое капитан.

Менеджер сделал над собой заметное усилие и еще глубже вошел в положение клиента.

– В таком случае, – заявил он бодро, – могу предложить вам нечто специальное. Партию второго призыва. С большой скидкой.

– Что такое «второй призыв»? – насторожился капитан. – Из отходов, что ли?

Менеджер рассмеялся – неискренне.

– О, до такого мы еще не дошли и вряд ли когда-нибудь дойдем! Мы заботимся о том, чтобы наши клоны всегда выращивались из первосортного сырья. Нет, речь идет о клонах с уже имеющимся опытом работы – видите, даже определенная выгода: не придется их обучать! Каждый из них некоторое время был использован в тех или иных производственных процессах, а затем по ряду причин возвращен на ферму. Контракт предусматривает возможность возвращения клона в течение года. В этом случае мы компенсируем половину первоначальной стоимости клона.

– А причины, по которым их возвращают?

– Различные. Чаще всего – недовольство людей, которые теряют из-за этого работу. Если ситуация начинает грозить социальным взрывом, то правительство, как правило, требует от заводчиков избавиться от клонов. Поэтому обычной практикой стало внедрять в производство клонов единичной работы, не афишируя их истинного происхождения. Поэтому теперь мы рекомендуем всем нашим покупателям формировать партии из клонов неоднородного происхождения.

– Умно, – сказал капитан.

Они миновали очень длинный коридор и оказались в полутемном холле. Со всех сторон в холл выходили двери. Множество дверей. Все они были закрыты. Менеджер нажал кнопку, и внезапно двери как будто исчезли. В залитых ярким светом небольших помещениях находились люди. Они лежали на кроватях, сидели за столами, причесывались, переодевались, мылись в душе. Кто-то читал, кто-то обедал, большинство смотрело телевизор, один приседал с гантелями.

– Они нас не видят, – пояснил меденжер. – Двери прозрачны только для нас. Таким образом мы можем демонстрировать покупателю товар незаметно для последнего.

– Неловко все же, – проговорил капитан.

– Мы должны заботиться также о чувствах продаваемых клонов, – произнес менеджер. – Все же мы не работорговцы.

Капитан взвел бровь, но предпочел заговорить о другом:

– И почем у вас идут эти второгодки?

– По шестидесяти экю за голову. Как видите, скидка немалая.

Герхох быстро прикинул в уме. Клиент просил купить по восемьдесят, другие суммы даже не оговаривались. Герхох посмотрел на менеджера – воплощение честности.

– Мне бы хотелось, чтобы в официальном контракте была обозначена другая сумма, не совпадающая с фактической, – сказал капитан прямо.

Менеджер погасил в холле свет и в темноте молвил: «Нет проблем». По голосу было слышно, что он улыбается.

Партию клонов доставили на «Молукку» специальным фургоном, предоставленным фирмой-изготовителем. На столе Герхоха лежал контракт с приятно пахнущим свежим оттиском круглой печати. В окно Герхох видел, как клоны, одетые в новые синие комбинезоны, один за другим выпрыгивают из фургона. Все рослые, ладно сложенные, сильные – как и было обещано. И все разные. Трудно было привыкнуть к мысли о том, что они не люди. В конце концов, менеджер прав: куда проще считать их людьми. Герхох вложил контракт в папочку, папочку – в ящик стола; после чего вышел из каюты и спустился в грузовой отсек – проследить за погрузкой.

В грузовом отсеке имелись трехъярусные нары, одеяла и жесткие валики, набитые опилками. В углу на высокой штанге укрепили телевизор с видеочитателем, а под ним лежала стопка дисков, в основном с порнографией и несколькими кровавыми боевиками. «Мировая классика, теннис», – подумал капитан и усмехнулся. Забота ребят о пассажирах его, тем не менее, тронула: они явно отдали самые любимые диски. Кстати, именовать клонов не «грузом», а «пассажирами» придумал грузовой помощник – добротно воспитанный малый, мечтающий стать писателем.

Среди «пассажиров» примерно четверть составляли женщины. Команда разглядывала их с особенным любопытством. Они были все недурны собой, только портило их неприятное, мертвенное выражение лица, какое можно наблюдать у дорогих проституток, секретарш и жен больших боссов и тренеров аэробики. Для «пассажирок» особого помещения решено было не выделять – обойдутся.

Судя по всему, и нары с одеялами оказались для клонов приятной неожиданностью. Они трогали постели, переглядывались. Одни сразу улеглись, другие ходили по отсеку, рассматривали диски, жестяную посуду, сложенную для них в ящике. Двое, посмеиваясь, чокались пустыми кружками. «Второгодки, – опять подумал Герхох. – Интересно, как их перевозили в первый раз? Вповалку, как мешки? Стоймя, как лошадей?»

Он вошел в грузовой отсек и сказал в рупор:

– Гх-хм! Слышно? Прошу внимания!

Они замерли и уставились на него. Две сотни пар холодных глаз. В них не было даже любопытства.

– Наше путешествие займет приблизительно тридцать, возможно – сорок дней, – сказал капитан. – Каждому из вас выделено по комплекту спальных принадлежностей. По прибытии на место можете забрать их с собой. Питаться будете здесь же, один раз в сутки. Надеюсь на ваше благоразумие.

Он опустил рупор и еще раз окинул взглядом клонов. Те продолжали стоять неподвижно, точно ждали еще чего-то. Потом все разом словно бы ожили и вернулись к своим занятиям.

Погрузили несколько мешков с комбикормами. «Клоны охотно едят также человеческую пищу, – объяснял менеджер, – они, кстати, идеальны для утилизации пищевых отходов. Но комбикорма на первое время просто незаменимы. Экономичны, занимают мало места, содержат все необходимые элементы».

Ребята уже успели открыть один мешок и теперь разглядывали темные сухие катышки, едко пахнущие солониной. Кто-то с хрустом разгрыз несколько штук.

– Похоже на оленье дерьмо, – сказал боцман. – Но, говорят, с пивом идет неплохо.

«Молукка» взяла курс на Миру-6 с таким расчетом, чтобы обойти восьмой сектор и избежать возможных неприятных столкновений. Первые десять дней капитана не оставляло радужное настроение. Он перечислил кредиторам четыре тысячи неучтенных экю, которые выручил при заключении сделки, и обещал в самом скором времени добавить еще тысячу. Ответ пришел благосклонный.

Клоны безвылазно сидели в грузовом отсеке, исправно съедая строго учтенное количество комбикормов в день, и решительно ничем более себя не проявляли. Дважды в сутки капитан заходил в рубку – нанести визит вежливости автопилоту, как он говорил. На экране штурманского компьютера раз в полчаса появлялась новая точка, тут же присоединяемая к имеющейся кривой изящной плавной линией.

На одиннадцатый день столь приятного полета капитан застал в рубке старшего штурмана. Его звали Ирминдин. У него были редкие желтоватые волосы и замечательная густая борода. Ирминдин выглядел на редкость мрачно. При появлении капитана он поглядел исподлобья, ничего не сказал и снова уставился в экран.

– Как дела? – спросил капитан бодро и присел на ручку вертящегося кресла.

– Младший штурман Уирко в депрессии, – сообщил Ирминдин. – Невозможно доверить ей самые простые расчеты. Ошибка на ошибке. И чуть что – рыдать! – Он хватил кулаком по столу, едва не погубив приборную панель.

Капитан переместился с ручки кресла на сиденье.

– Это она по женской части, – беспечно молвил он.

– Если бы, – вздохнул старший штурман. – Нет, все куда хуже. Она, видите ли, позавчера согрешила. Не то надавала по морде мичману Тотте, не то провела с ним ночь – у нее разве дознаешься? Побежала наутро с этим к попу, к отцу Гермиону, – а тот: не могу, мол, ни исповедь принять, ни отпущение тебе дать, поскольку, мол, все вы тут под отлучением, пока на борту богопротивный груз. И уперся – ни в какую. Она сперва ныть – не помогло; потом распереживалась. Вдруг, говорит, что-нибудь случится, и я в грехе помру? А он знаете, что ей ответил? Это, говорит, такое дело, что грех твой в случае чего поделится натрое: тебе часть наименьшая – за совершенное, мне – побольше, за неотпущенное, а капитан Герхох, да смилуется над ним Господь, будет гореть в аду по полной, значит, программе!

– Ну, сперва надо, чтоб случился этот самый случай, – сказал капитан, поднимаясь. – А вот то худо, что проклятый поп начал морочить голову команде… Хорошо, что христиан на борту только четверо.

– Девятеро, – угрюмо поправил его старший штурман и, заметив на лице капитана искреннее удивление, добавил: – Да, он времени даром не терял. А вы не знали?

У двери в каюту священника с небольшой иконой наверху капитан остановился. Крылатый воин в пестром облегающем костюме – так выглядят легкие скафандры для короткого выхода в космос или в незнакомую атмосферу – держал в руке длинный язык пламени. Красивое женственное лицо с круглыми бровями смотрело испытующе и зло.

Капитан постучал.

– Открыто, – донесся голос отца Гермиона.

Священник обедал – сидел за столом, благоговейно отправляя в рот комковатую кашу. Ложка за ложкой. Рядом с ним на табурете стоял включенный самочтец, и из маленького динамика слышался женский голос, который чуть в нос читал какое-то повествование. Отец Гермион приглашающе кивнул капитану на кашу, однако тот в ужасе отказался.

– Я подожду, – сказал он, усаживаясь на небольшой диванчик, находившийся в глубине каюты. Хоть капитана и душил гнев на вздорного попа, однако устраивать человеку выволочку посреди обеда – нет, на такое Герхох был не способен даже в состоянии самой лютой ярости.

– Посидите, посидите, – молвил священник, – заодно и послушаете душеполезное чтение. Может, и вас на мысли наведет.

Капитан справедливо заподозрил в словах священника подвох, но промолчал. Стал скучающе оглядывать каюту, зацепил взглядом стойку с дисками – записей у отца Гермиона имелось предостаточно.

– На каждый день, – пояснил отец Гермион.

Голос из динамика нараспев читал:

«Тогда Моико привели к начальнику области Люсео. Каким был он, таким и увидела его Моико: рослым и гордым, грудь в золоте, борода с колокольцами, в глазах вместо зрачков по диаволу. Он же увидел, что у нее красивое лицо, печальное и нежное, и стал жалеть ее – зачем хочет умереть за своего Бога, который так слаб, что допустил все это. Моико же сказала ему, что не боится, и он увидел, что она плачет. Это обрадовало его, потому что сперва он боялся сделать ошибку и не признать сильного Бога. «Ты плачешь! – сказал правитель Люсео. – Значит, тебе страшно!» – «Я оплакиваю не себя, а тебя, – ответила она. А волосы у нее были спеленуты шнурами в две косы, и она вытирала ими слезы. – Когда ты убьешь меня, то хотя бы в конце твоей жизни, ради души твоей, вздохни обо мне и пожалей о содеянном!» Тут один из воинов, пораженный этими простыми словами…»

– Скажите, отец Гермион, – не выдержал капитан Герхох, – вы что, всегда такое слушаете за обедом?

– Угу, – преспокойно отвечал отец Гермион. – Это старый монастырский обычай. За трапезой принято читать жития святых.

– Но это же чудовищно! – сказал Герхох, невольный слушатель подробного рассказа о пытках, которым подвергли деву Моико и того воина, что решил за нее вступиться. – Для чего это делается?

– А чтобы кусок в горло не лез, – объяснил отец Гермион. Он вымазал тарелку кусочком хлеба, дождался слов: «Благая Моико, свидетельница Иезуса, умоляй всегда за наши души», осенил себя крестом, выключил самочтец и повернулся к капитану, показывая, что вполне готов к разговору.

– Мне не нравится, как вы себя ведете в последнее время, – начал капитан.

– Мне тоже в последнее время решительно не нравится ваше поведение, – невозмутимо отозвался отец Гермион.

– Вы изволите настраивать против меня команду.

Отец Гермион подумал немного.

– Да, но ведь вы не оставили мне выбора, – сказал он наконец.

Капитан выразительнейшим образом хмыкнул.

– Скажите, неужели вам так трудно было помахать над младшим штурманом этим вашим кадилом и успокоить нервную женщину?

Отец Гермион молчал.

Капитан встал с диванчика и приблизился к нему.

– А если бы я занимался работорговлей, по-вашему, это было бы лучше?

Не поднимая головы, отец Гермион сказал:

– В принципе – да.

Капитан Герхох заскрежетал зубами. Тогда отец Гермион посмотрел ему в глаза и пояснил:

– Работорговля – грех перед людьми, а клоны – преступление перед Богом. Впрочем, я утешил младшего штурмана как мог.

– Сказав ей, что я буду гореть в аду?

Отец Гермион тоже встал. Он был серьезен и спокоен.

– Простите меня, капитан Герхох, но ведь это правда.

Капитан сказал:

– Вы под домашним арестом. Я запрещаю вам выходить из каюты и принимать посетителей до конца рейса.

Первые несколько дней отец Гермион провел в размышлениях – слушая свои диски, делая заметки в тетради и подолгу молясь перед своим любимым образом Иезуса Многоводного, где Богочеловек изображался красивым молодым мужчиной, идущим по воде и разводящим руками струи дождя и молнии.

На седьмой день все изменилось. Была память святого отшельничествующего Хаделоги. Отец Гермион особенно любил этого святого, который считался самой бесхитростной, простой и чистой душой, какая только возможна у человека взрослого. Отшельничествующий Хаделога жил в глубокой чаще леса где-то на самом юге Люсео, куда почти никогда не заходят люди. У него не было собственного жилья, и часто он разделял норы с дикими зверями. Хаделога умер от стрелы охотника, закрыв собой тигренка.

После жития на том же диске было записано несколько песен, посвященных святому Хаделоге, преимущественно детских, и одно церковное песнопение, исполнявшееся под оркестр роговых инструментов, которые подражали голосам различных зверей.

Диск уже заканчивался, когда отец Гермион заметил, что корабль резко сбавил ход, а в окне показалось нечто странное. Проплыл человек в клетчатой рубахе. Его глаза сонно поглядели на отца Гермиона, затем корабль миновал его. За человеком тянулись крупные красные бусы. Отец Гермион резко встал и подбежал к окну. Почти вплотную к стеклопластику прошествовал еще один человек, на сей раз в майке. Он криво ухмылялся.

Священник отпрянул. Что-то дьявольское было в этом шествии полуодетых людей по космосу. Он положил перед собой на стол икону Иезуса Многоводного, как будто она могла утишить бурю, разом вскипевшую в потрясенном уме. «Что это? – кричало в голове отца Гермиона. – Ради всего святого, что это такое?»

Дверь каюты с треском слетела с петель. Вот так, одним ударом. И они вошли.

Их было двое, этих клонов, и ничем они не отличались на первый взгляд от обычных людей. Отец Гермион понял, что это клоны, только по их одежде – одинаковым комбинезонам с нашитыми номерами. Один остался у входа, а второй не спеша прошествовал на середину каюты и остановился, с любопытством изучая обстановку. Отец Гермион попытался было встать, но – резкое движение головы, мгновенный взгляд голубых глаз и быстрое «сидеть!» – заставили его замереть. Он снова уселся за стол и положил ладони по обе стороны от иконы.

Тот клон, что стоял у входа, крепко сбитый, коренастый, чернобородый, был похож на гнома. Второй, с совершенно белыми волосами, обветренным красным лицом и облупившимся носом, уселся напротив отца Гермиона и, рассматривая священника расширенными глазами, чуть насмешливо молвил:

– Ну, и что тут у нас?

Отец Гермион подался вперед и ответил вопросом на вопрос:

– А что вас, собственно, здесь интересует?

Белобрысый махнул рукой, как бы охватывая жестом всю каюту:

– Да все! Кто вы, чем тут занимаетесь… Вы ни разу не пришли поглазеть, как переодеваются наши женщины. Вся команда перебывала, а вас мы что-то не видели. Кто вы?

Мимо окна проплыло еще одно тело. Длинные волосы, над головой нависла туфля на каблуке – женщина. Белобрысый проводил ее жадным взглядом, а затем вернулся к отцу Гермиону.

– Я священник, – сказал тот.

Клон сморщил нос.

– Что-то насчет религии?

– Именно, – подтвердил отец Гермион.

– А это кто – ваш Бог? – спросил клон, ухватив икону.

Отец Гермион побледнел.

– Пожалуйста, не нужно трогать.

– Да? А почему? – Белобрысый неприятно улыбнулся. – А он ничего, красивый. Если бы такой согласился послужить донором клеток…

– Прекратите! – закричал отец Гермион.

– Ну-ну, – сказал клон. – Не стоит вам орать. Если вы еще не поняли, мы захватили корабль.

– Я понял, – буркнул отец Гермион. – Положите, пожалуйста, икону.

– Икона? Так его зовут?

– Я не стану говорить с вами о священных предметах, – сказал отец Гермион. – Нравится вам это или нет, уважаемый Эн-Эль Шестьсот Сорок Второй.

Прозрачные голубые глаза злобно уставились на священника.

– А кто вам сказал, что меня зовут Эн-Эль Шестьсот Сорок Второй? – осведомился клон.

Отец Гермион криво пожал плечами и вместо ответа кивнул на номер, нашитый на синий комбинезон.

– Ах, это… – Клон пренебрежительно фыркнул и вдруг стал серьезным и страшным. – Мое имя Мегингоц. А ваше?

– Отец Гермион.

– Вот и познакомились, – сказал Мегингоц. – Оставлю вас пока существовать. Вы занятный тип. Мы меняем курс.

– Восьмой сектор?

– Именно. Одна любезная дама, младший штурман, кажется, доставила нам удовольствие, проложив новый курс.

– Она жива?

– Конечно! – успокоительно молвил Мегингоц. – Мы ведь не звери, знаете. – Он повернулся к окну и радостно вскричал: – А вот и его превосходительство! Счастливого плавания, капитан!

Отец Гермион поднялся с места.

– Прошу вас, – сказал он, – господин Мегингоц, уйдите! Впоследствии я найду в себе силы говорить с вами, а сейчас избавьте меня от своего присутствия.

– Ладно, ладно, – с деланным удивлением произнес Мегингоц и направился к выходу. – До свидания. – И уже на пороге обратился к «гному»: – Поставь ему дверь. Что за манера: чуть что – крак, бряк! Нехорошо.

«Гном» захохотал басом и криво приложил дверь к стене. Затем оба клона удалились.

Мегингоц явился на следующий день. Вместо комбинезона на нем была шелковая синяя рубашка с необъятными рукавами и тонкой бисерной вышивкой на манжетах, узкие черные брюки и наборный серебряный пояс. По левому бедру спускались толстые шелковые шнуры с серебряными кистями.

Отец Гермион встретил его хумро. Еле заметно улыбаясь, Мегингоц прошел в каюту и развалился на диванчике.

– Недурно вы тут устроились, – бесцеремонно произнес он. – А что это у вас за диски?

– Вас не касается.

– Меня, голубчик, теперь все здесь касается. – Мегингоц вздохнул и снял с полки первый попавшийся диск. – «Тотта Верный, житие и два песнопения», – прочел он. – Что это?

– История человека, которого так звали, – сухо ответил отец Гермион.

– Хорошая? – спросил Мегингоц.

– Да.

– Я возьму. – Он снял еще несколько. – Пусть ребята тоже послушают. – И, предупреждая движение священника, бросил: – Сидеть! Ничего с вашими дисками не сделается. Завтра верну.

Отец Гермион закрыл лицо руками. Он чувствовал себя оскверненным. Мегингоц закинул ногу на ногу, повертел в пальцах серебряную кисть.

– Что с вами? – осведомился он после паузы. – Что вы так распереживались, а? Убудет от вас, если мы покрутим разок ваше любимое чтиво?

– Это не чтиво, – вымолвил священник.

Мегингоц перевернул один из дисков.

– «Повесть о раскаявшемся грабителе и чистой деве», – прочитал он. – Что это, по-вашему? – И рассердился: – Почему вы молчите, а? Растолкуйте же мне!

– Это душеполезное чтение, – с усилием сказал отец Гермион. – Повести очень старые. Сегодня они могут показаться наивными и даже глупыми. Нынешнего разбойника чистой девой не проймешь. Я вам даже больше скажу: иной современный добропорядочный менеджер заткнет за пояс тогдашнего грабителя. И никого это не удивляет. Для современного ума все глупость, что не пошлость и не обучает скверному. Знаете, господин Мегингоц, я, пожалуй, отвечу вам, почему я так не хочу, чтобы вы брали эти записи. Потому что вы и ваши собратья будете хлебать капитанскую «ленивку» и гадко ржать над тем, что мне дорого. Но куда страшнее, что священные имена будут осквернены вами… вами…

– Чем же мы так плохи? – полюбопытствовал Мегингоц.

– Ваше существование противоречит естественному ходу вещей, – сказал отец Гермион. – Если угодно, божественному ходу вещей. Человек не имел права творить подобных себе иначе, нежели естественным способом.

– Да ну? А кто вам сказал, что этот способ неестественный? Размножаются же растения почками!

– Человек не растение.

– Но ведь должен кто-то работать в шахтах, пахать землю на чужих планетах, добывать уран и золото, таскать строительный камень! – сказал Мегингоц. – Неужели человек должен делать все это сам, растрачивая на подобную гадость свою драгоценную жизнь? Теперь, когда имеется дешевый способ создавать искусственную жизнь – жизнь, которая человеку ничего не стоит! Заметьте, мы – не просто рабочая сила, вроде железных роботов, – мы совершенная рабочая сила! Нам даже позволили наполнить интеллект разной дребеденью, вроде классической литературы и хорошей музыки, на всякий случай – вдруг новому хозяину понадобится собеседник? Отлично! Превосходно! Мы долбим скалы и возимся в навозе, нас кормят объедками и гнильем, на ночь запирают, как животных. Потом нас отвозят обратно на ферму и продают вторично. О, ваш капитан о нас превосходно позаботился – настоящий гуманист. Даже поставил телевизор и снабдил какой-то дрянью про половые сношения человеческих особей всех полов в разные места и по любому поводу. Знаете, мы уж лучше послушаем эти ваши старинные повести. Не думаю, чтобы мои люди стали над ними потешаться.

– Вы не люди, – сказал отец Гермион.

– Ну, не люди, – согласился Мегингоц. – Но мы, по крайней мере, личности. Полагаю, в этом вы не станете нам отказывать?

– Личность – это «кто», – сказал отец Гермион. – А вы – «что».

Мегингоц побледнел под своим некрасивым загаром, его светлые глаза стали почти белыми.

– Я ведь могу и обидеться, – предупредил он.

– Да, мне говорили, что у вас есть эмоции, – согласился отец Гермион. – Но сути дела это не меняет. Вы – неодушевленное существо.

– Объясните, – потребовал Мегингоц.

– Человек сотворен Богом, – начал отец Гермион, сам не веря, что решился разговаривать об этом с клоном. – Человек имеет двойную природу, телесную и духовную. Тело умирает, но душа бессмертна. Вы же сотворены человеком, а человек смог дать вам только смертное тело. У вас нет и не может быть души, господин Мегингоц.

– Но ведь мы умеем чувствовать не хуже вас, – возразил Мегингоц. – Нам бывает больно, обидно, горько… Мы даже можем любить. Не верите?

– Все это умеют и животные.

– Вот видите! – обрадовался Мегингоц. – А ведь животные – «кто», не так ли? Все-таки в этом вы нам отказать не можете!

Отец Гермион промолчал. Мегингоц взял с полки еще несколько дисков и крадучись вышел.

Младший штурман Уирко была заперта в рубке. При ней неотлучно находилась женщина-клон, рыжеволосая красавица с длинными желтыми глазами. Уирко рядом с ней выглядела тускло, серенько.

С приборной панели пятна крови были вытерты, однако в двух местах кровь затекла между клавиш и там засохла. Уирко не могла смотреть на это без содрогания. Желтоглазая откровенно презирала пленницу и нарочно раздражала ее, нависая над ее плечом, когда та склонялась над вычислениями. Уирко по нескольку раз перепроверяла курс, чтобы не завести корабль в пояс астероидов – «Молукка» проходила в опасной близости от него, – но от потрясений последнего времени соображала все хуже и хуже.

Мегингоц получил сообщение с Миры-6. «Скоро ли будет доставлен груз? – спрашивал приятель капитана Герхоха. – У нас дело совершенно застопорилось. Есть богатая жила, но трясет через день, сплошные обвалы.»

«Все в порядке, дружище, – гласило ответное послание Мегингоца. – Сейчас находимся в секторе пять, обходим пояс астероидов».

На самом деле они должны были находиться в седьмом секторе – так сказала Уирко, когда Мегингоц спрашивал ее о курсе, и обходить опасную зону совершенно в другом месте. Мегингоц, естественно, не собирался сообщать на «Дивную» об истинном местонахождении «Молукки», и не его вина, что случайно он назвал истинный курс. Младший штурман перепутала право и лево и отклонила корабль в другую сторону. После того, как желтоглазая застрелила мичмана Тотту, Уирко вообще перестала понимать смысл столбиков цифр, появляющихся сбоку на экране компьютера. Они, эти цифры, что-то обозначали, но Уирко не помнила уже – что именно. Клоны входили и выходили, наливали ей кофе, задавали вопросы, требовали, ждали. Она отвечала им наугад, как наугад выбирала цифры, предлагаемые компьютером. Со стороны младший штурман выглядела испуганной – что было естественно – но вполне разумной. Каждый раз, когда клон случайно задевал ее, Уирко пронизывала дрожь брезгливости, и темная пелена все гуще окутывала ее мозг. Она пыталась бороться. Она даже начала внушать себе, что ничего особенного не произошло – просто она перешла на другой корабль, где, конечно же, другая команда, другой капитан. И кроме того, ее повысили в должности – она теперь старший штурман. Но это срабатывало далеко не всегда. В глубине души Уирко всегда знала правду. Рехнуться по-настоящему не получалось – она застряла в вечных сумерках.

Тем временем на «Дивной» росло нетерпение. Каждый день задержки означал огромные неполученные прибыли. Песчаные бури, землетрясения, кислотные дожди портили оборудование. Продукты подходили к концу, в баллонах иссякал кислород. Дважды приходилось ремонтировать крышу барака. Клоны были необходимы как можно скорее.

Мегингоц получил еще два отчаянных призыва и на оба ответил обещанием скорого прибытия.

Затем он нанес очередной визит отцу Гермиону.

– Что такое Мира-6? – осведомился он без всяких предисловий, раскинув руки в пышных рукавах по спинке дивана в каюте священника.

– Где мои диски? – вместо ответа спросил отец Гермион.

Мегингоц задрал брови – белые на обветренном красном лице.

– Какие диски? – фальшиво удивился он и тотчас засмеялся. – Не беспокойтесь, вот они. – И, вынув их из нагрудного кармана, точными быстрыми движениями начал бросать на стол. Шлеп, шлеп, шлеп – один за другим они аккуратно ложились рядом. – Видите? Все в полном порядке.

– Послушали? – Отец Гермион собрал их стопкой.

– А как же! Вы были правы – истории наивные, но тем-то они и хороши! Я, кстати, тоже был прав – ребятам понравилось. А этот ваш Хаделога – он, между прочим, свою человеческую жизнь отдал взамен жизни зверя. Видите? Даже звери чего-то стоят! Может, и нам, бедным, перепадет… ха-ха! Так что такое Мира-6?

– Ядовитые дожди. Нехватка кислорода – небольшая, но достаточная, чтобы изнурить человеческий организм. Сейсмическая активность. И много ценной руды. Сказочно много.

– Откуда сведения? – жадно потребовал Мегингоц.

– Отчасти от капитана Герхоха. Отчасти – из «Комментированного атласа».

– Угу. – Мегингоц принялся разглядывать свои ногти. – Поправьте меня, если я ошибаюсь. Двести клонов за месяц или, скажем, два извлекут из недр Миры-6 столько урана, золота, кобальда и тэ дэ, что короеды, взявшие концессию, уедут оттуда миллиардерами. Что до клонов, то они – кто останется жив – будут изрядно подпорчены. Тратить дополнительные средства и забирать их с Миры при эвакуации концессионеров будет бессмысленно. Я ничего не пропустил?

– Нет, – сказал священник. – Именно так они бы и поступили.

Мегингоц поднял глаза и устремил на отца Гермиона укоризненный взгляд.

– И вы еще обвиняете нас в жестокости!

– Я вас ни в чем не обвинял, – возразил тот. – Я говорил, что люди не имели права создавать искусственную жзизнь и производить на свет подобия человека, лишенные бессмертной души.

– Уточнение. Вы считаете, что человек все-таки бессмертен? – спросил Мегингоц. – И капитан Герхох сейчас не дрейфует в бескрайних просторах космоса, а живет себе поживает Где-То-Там?

– Насчет «живет-поживает» – я бы не сказал. Адские муки души – это тайна, – хмуро ответил священник. – Мне известно лишь то, что они существуют.

– Жаль, – молвил Мегингоц. – Я бы с удовольствием послушал, каким именно образом его там мучают… А мы, значит, умираем – и все? Уходим в пустоту?

– Мне тяжел и неприятен этот разговор, – сказал отец Гермион.

– Голубчик, всем нелегко! – воскликнул Мегингоц. – Вас, людей, как я понял, судит ваш Бог, ваш Создатель. Я не ошибаюсь? А нас, клонов, – кто судит нас? Человек – наш создатель? Человек, который отправляет нас в шахты под заведомые обвалы, а потом бросает умирать на «Дивной»? Таков его суд над нами?

– А чего бы вы хотели? – не выдержал отец Гермион. – Мало того, что человек – несовершенно существо! Тот человек, который посмел создавать вас, и тот человек, что решился вас использовать, – это падший человек, вполне предавшийся дьяволу! Чего вы ждете от дьявола? Любви и милосердия? Хрена вам – любви! Хрена вам – милосердия! Ложь и алчность, равнодушие и смерть вторая – вот и все, чего они добились, создавая вас, и вы, несчастные, вместе с ними!

– Но человек, как я понимаю, предается дьяволу добровольно, – осторожно сказал Мегингоц, боясь спугнуть священника. – А ведь у нас и выбора-то не было, не так ли?

– Нет души, нет и свободной воли, – ответил отец Гермион.

– Следовательно, мы ни в чем не виноваты?

– Ваша природа порочна изначально.

– Но посмотрите же, какие мы хорошие! – не отступался Мегингоц. – Какие мы красивые, терпеливые, умные! Мы все понимаем! И хотим-то пустяковой вещи – чтобы нас не оставили подыхать на чужой планете. Разве у нас нет права жить?

– У вас не было права рождаться, – сказал отец Гермион.

На четырнадцатый день мятежа визоры показали приближающийся корабль. Спустя час после этого на мониторе капитанского компьютера появились слова: «Немедленно сообщите имя командира корабля, номер лицензии на грузоперевозки в этом секторе, состав груза».

Мегингоц лихо послал ответное сообщение, назвался Герхохом, груз обозначил как продовольствие и горное оборудование для Миры-6, а номер лицензии вбил первый попавшийся. Затем – пока патруль разбирался с данными – прошел к штурману.

– Где мы находимся? – спросил он Уирко. Та подняла голову, ткнула пальцем в монитор, попав в пустое место, мимо цифр и графика.

Мегингоц наклонился над ней, взял ее за подбородок и почувствовал, что женщину мелко трясет. Глаза у нее были совершенно пустые и мутные.

– Куда ты нас завела? – прошипел Мегингоц.

Уирко позеленела и обмякла у него в руках. Мегингоц бросил ее на пол, перешагнул через тело и вышел.

По монитору уже бешено скакали слова: «Номер лицензии не существует. Доложите свое имя и ситуацию на борту».

Мегингоц криво ухмыльнулся.

«Капитан Мегингоц, – написал он. Буква за буквой. – Имею честь захватить «Молукку». Направляюсь в восьмой сектор. Везу груз клонов».

Патрульный помедлил, прежде чем ответить.

«Пират?» – появилось наконец.

«NL-642, клон Мегингоца, северный Люсео», – представился Мегингоц не без удовольствия.

«Сколько ЛЮДЕЙ на борту?»

«Пятеро».

«Мы требуем, чтобы вы немедленно сдались», – неуверенно, как показалось Мегингоцу, проступили зеленые буквы.

«Почему?» – быстро написал он.

«В противном случае корабль будет уничтожен».

Мегингоц крупно отшлепал: «ХА. ХА.ХА.»

Патруль ответил: «Ждите», и экран погас.

Трое членов команды, оставленные Мегингоцем в живых, относились к службе главного инженера – они были нужны на случай неполадок в двигательном отсеке или энергетическом блоке. Об Уирко можно теперь забыть – она нескоро придет в себя. Мегингоц вызвал «гнома» и попросил доставить в рубку священника.

– Что случилось? – спросил отец Гермион, усаживаясь в кресло первого помощника.

– Патруль, – коротко объяснил Мегингоц. – Скоро они опять выйдут на связь. Подождем. – Он принялся нетерпеливо постукивать пальцами.

– Откуда в пятом секторе патруль?

– Мы не в пятом секторе, к сожалению. Эта дура младший штурман завела нас в седьмой.

– Уирко? Я могу с ней поговорить? Где она?

– Валяется где-то без сознания.

– Что вы с ней сделали?

– Ничего! – заорал Мегингоц. – Хотя стоило бы! Истеричка! – Быстрым движением он убрал со вспотевшего лба белую прядь и засопел носом.

Отец Гермион вспомнил свой последний разговор с капитаном Герхохом и прикусил губу. В этот момент монитор опять ожил.

«Сканирование не показало наличия у вас на борту оружия, способного оказать нам сопротивления».

Мегингоц стремительно повернулся к отцу Гермиону:

– Не врут?

– Полагаю, нет, – сказал отец Гермион. – Кстати, вы можете также просканирвать их.

Мегингоц кивнул и отправил патрульному дерзкое: «Произвожу сканирование – ждите».

Отец Гермион откинулся в кресле, полузакрыв глаза. Мегингоц пролистал толстый том «Памятки штурману», а затем дал компьютеру команду и жадно уставился на экран. Потом сказал:

– Чтоб я сдох! Не врет. Что нам делать, святой отец?

– Я с ним поговорю, – предложил отец Гермион.

Мегингоц освободил капитанское кресло и встал чуть в стороне.

«Корабельный священник отец Гермион Юхтырь, Эльбейская епархия. Прошу обсудить со мной условия нашей капитуляции».

По экрану побежали вопросительные знаки. Они выпрыгивали один за другим, изображая крайнее удивление патрульного.

– Он издевается? – спросил Мегингоц, обкусывая бисерины с манжета.

– Подождем.

Череда вопросительных знаков потянула за собой слова: «А вы-то, черт побери, что тут делаете?»

«На борту люди, – написал отец Гермион. – Необходимо эвакуировать их. Назовите условия капитуляции».

«Клоны поступают в наше полное распоряжение. Людям будет оказана помощь. Капитан передается в ведение международной судебной комиссии».

«Капитан мертв», – написал отец Гермион и отвернулся от экрана вместе с креслом, чтобы Мегингоц мог прочитать последнее сообщение.

Мегингоц медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Нас уничтожат, – сказал отец Гермион.

Мегингоц посмотрел прямо ему в лицо и улыбнулся.

– Вам-то чего бояться? Вы же бессмертны!

– Зато вы умрете навсегда.

Мегингоц вздохнул.

– Это уж наше дело.

Он наклонился над плечом священника и стал печатать одним пальцем:

«От Мегингоца. Высылаю шлюпку с людьми. Примите их на борт. Когда люди будут удалены, я уйду. Прошу не преследовать. Если вы не согласны, я выброшу людей в открытый космос».

«Ждем шлюпку», – ответил патруль.

– Вас уничтожат, как шлюпка прибудет к ним на борт, – сказал отец Гермион.

– А вы не слишком хорошего мнения о людях, правда? – И Мегингоц ушел отдавать распоряжения.

Уирко бессмысленно улыбалась и вертела головой, когда ее усаживали между механиками и пристегивали к креслу. Механики держались настороже, только один из них все время плевался. Отец Гермион стоял рядом, покусывал губу.

Мегингоц приглашающе взмахнул широким рукавом.

– Садитесь, отец Гермион. Все готово.

– Я остаюсь, – сказал священник.

– Ну и дурак, – молвил Мегингоц. И обернулся к розовощекому кудрявому пареньку, исполнявшему обязанности транспортного оператора. – Давай!

Отец Гермион отвернулся к окну. Он видел, как шлюпка появляется в черноте и начинает отдаляться от «Молукки». Как душа от тела, подумал он.

Кудрявый клон посматривал на священника с удивлением, но отец Гермион не замечал этого. Мегингоц вернулся в капитанскую каюту. На экране его ждало паническое послание с Миры-6. «Начались сильные землетрясения, – писал заказчик. – Таких еще не было. Где ты, черт тебя дери? Мы или погибнем, если останемся, или разоримся, если уедем. ГДЕ КЛОНЫ?»

«А пошел ты, кретин собачий», – написал Мегингоц.

Тотчас ожил патруль. «Борт принят. Только четверо. По их словам, вами задержан священник. Подтвердите».

«Подтверждаю», – написал Мегингоц. И обернулся к двери, безошибочно угадав момент, когда она начнет открываться.

– Входите, отец Гермион! – крикнул он. – Мы тут как раз про вас разговариваем.

«Отпустите заложника», – потребовал патруль.

«Он не заложник, – сообщил Мегингоц. – Остался добровольно. Остальные подтвердят».

Спустя некоторое время патруль обратился прямо к отцу Гермиону: «Отец Юхтырь, требуем вашего возвращения. В случае отказа будет оповещена иерархия Эльбейской патриархии».

«Делайте свое дело, – написал отец Гермион, – а я буду делать мое».

И отключил связь.

Мегингоц повернулся в капитанском кресле. Священник стоял перед ним, как ученик, вызванный к директору. Мегингоц разглядывал его с непонятной улыбкой.

– Они ведь уничтожат «Молукку» – в любом случае уничтожат, – сказал наконец клон. – Ваше присутствие на борту их не остановит. А в епархию сообщат, что вас убили злые клоны.

Отец Гермион промолчал.

Мегингоц потянулся к кофейнику и сластям, завернутым в развеселую блестящую бумагу с выцветшими уже Санта-Клаусами.

– Хотите?

– Не откажусь.

Отец Гермион уселся рядом. Мегингоц отпил из своей чашки и вздохнул:

– Знаете, обожаю человеческую еду. Кофе, чай, сладкое. Мясо люблю, фрукты. Только почти никогда не перепадало.

– А я, представьте себе, люблю можжевеловую водку, – признался отец Гермион, принимая чашку из рук клона.

Мегингоц сперва удивился, а потом захохотал:

– Водку?

– Это мой тайный порок… Я ведь вырос на Эльбее, ближе к полюсу. Там много можжевельника, и все пьют водку. И как-то по-доброму пьют, без безобразий…

Мегингоц упер подбородок в ладонь и уставился на священника немигающими глазами, совершенно хрустальными, с острой точкой зрачка. Как будто это на самом деле не точка, а восклицательный знак – вид сверху.

– Ну надо же, – протянул клон. – Вот никогда бы не подумал… А ваш отец – он тоже был священником?

Отец Гермион задумчиво поглядел на своего собеседника. Давно уже у него не возникало такого странного чувства. Время как будто замедлилось. Секунды еле плелись, минуты начали растягиваться, как жевачка.

– Нет, – сказал наконец отец Гермион. – У нас было хозяйство. Дом в лесу, молочная ферма, маленькое колбасное производство. Мое детство прошло среди запахов: копченого мяса, свежей крови, перца, пота, хвои. Никогда потом не было таких сильных, резких запахов…

Мегингоц поднес ладонь к носу и с любопытством обнюхал ее, сильно сопя.

– Вот уж не рассматривал людей с этой стороны, – признал он. – Запахи. Как странно… Возможно, люди, как и всякие животные, склонны в первую очередь воспринимать других по запаху. Поэтому клонов на самом деле почти никогда не удается по-настоящему выдать за людей. – И сунул руку под нос священнику: – Понюхайте!

Отец Гермион наклонился над этой рукой, очень белой, с небольшим лиловым пятном старого ожога чуть ниже кисти.

– Пахнет микросхемой, – сказал он наконец, удивленный.

Клон сжал пальцы в кулак и убрал руку. Вытащил из мятого кулька конфету, сунул в рот вместе с оберткой. Потом выплюнул липкую бумажку и сунул ее за компьютер.

– Когда мне было лет десять, – сказал отец Гермион, – я потерялся в лесу. Точнее сказать, зашел на дальнее болото, а там объелся ягодами и заснул. Было уже темно, когда я пошел обратно домой. Вы бывали в лесу ночью?

Мегингоц кивнул, нехорошо улыбнувшись. Священник продолжал:

– Особенно – туман и тени между деревьев. Сизые. И там, внутри, что-то шевелилось. В общем, я испугался. Стою и боюсь, а из чащи как будто смотрит кто-то…

– А потом?

– А потом я сказал: «Иезус, помоги мне преблагостью» – так всегда мать говорила. И сразу все изменилось. Я понял, что больше не один. Собственно, это было все, что я узнал о Боге – ничего большего мне не потребовалось за всю мою жизнь. Что человек на лесной дороге не один.

– Поэтому вы стали священником?

– Отчасти – да.

– Человек не один, – проговорил Мегингоц. – На лесной дороге. На любой дороге. А клон – один, ведь так, да?

Отец Гермион промолчал.

– Это потому, что души у нас нет, – проговорил Мегингоц. Он взял еще одну конфету, щека у него оттопырилась.

– И умираем мы насовсем, – добавил он.

– Да, – сказал отец Гермион.

– Паф – и больше ничего. – Мегингоц прилепил к компьютеру очередной фантик.

– Именно так.

– Как запросто вы с этим соглашаетесь, – с горечью произнес Мегингоц. – У вас-то впереди вечность, а у меня хорошо если полчаса. Только это какие-то чертовски долгие полчаса…

– Вы тоже заметили? – удивился отец Гермион.

– По-вашему, время тоже принадлежит одним только людям? – Мегингоц наморщил нос. – А вас, кстати говоря, не припекут за то, что вступались за нас?

– Епархия? Обязательно!

– Нет, при чем тут ваша епархия… Я о вашем Боге.

– Понятия не имею, – вздохнул священник.

– Вы простите, что докучал вам разговорами, – сказал вдруг Мегингоц.

– Не так уж и докучали, – отозвался отец Гермион. – Вы петь умеете?

Мегингоц чуть склонил набок голову.

– У меня баритон, – сообщил он. – Я нечасто пускал его в ход, но, думаю, справлюсь.

Они съели еще по конфете – для разогрева голосовых связок, как объяснил Мегингоц тоном знатока, – и отец Гермион начал напевать: сперва секстивиршия «Благой Хаделога и барсуки», потом песнопение «Похвалим» и балладу «Стрела и сердце». Мегингоц подхватывал – он легко запоминал любую мелодию, и голос у него действительно оказался приятный, только немного холодноватый.

Компьютер пискнул. На экране замигало изображение голубя с письмом в клюве.

– Ну-ка, кто это к нам ломится? – хмыкнул Мегингоц.

Голубь сменился черным экраном, на котором горели, помаргивая, буквы:

«Молука, немедленно известить о готовности сдаться, в противном случае будете уничтожены».

– Что я говорил? – фыркнул Мегингоц. – Какое им дело до священника на борту!

– Сдайтесь, – предложил отец Гермион. – Вас не уничтожат – попытаются снова продать. А я мог бы известить активистов из восьмого сектора – их граница совсем близко.

– Нет уж, – сказал Мегингоц. – Что я, не знаю, как все будет? Вас арестуют и отправят на Эльбею – подвергать административным взысканиям. Начальство, уверен, вами недовольно. А нас тем временем реализуют по бросовой цене. Результат, таким образом, будет тот же, но более мучительный и растянутый во времени. – Он помолчал и вдруг ненависть излилась из его глаз белым светом, и Мегингоц зашипел: – Лучше, чем сейчас, я никогда не жил. Я не хочу никакой другой жизни, ни для себя, ни для моих людей.

Он посидел немного перед экраном, чтобы успокоиться, а потом отправил патрульному ответ:

«Молукка» пишется через два «к».

Теперь им оставалось только ждать.

опубликовано в журнале «Полдень XXI век», номер 2, 2003

Content

Елена Хаецкая
Срочный фрахт