Елена Хаецкая

Здесь был Баранов

(фантастическая повесть в трех исчезновениях)

От автора

«Баранов» был придуман в 1989 году, когда автора приятно возбуждала новизна бытия: перестройка, талоны на чай, крупу и мыльно-моющие средства, обличительные статьи «Огонька» и «Литературки», да и вообще идея «Человек против Системы». Все это представлялось увлекательной игрой в Настоящую Жизнь. Как будто вдруг мы оказались посреди приключенческих рассказов о Великой Депрессии и, толкая на Сенной талоны за десятку, ощущали себя бутлегерами. Почему-то сохранялась при этом некая иллюзия, что вот сейчас поиграем-поиграем, пощекочем нервы, а потом – назад, в мягкое кресло, в пучину «застоя», где так уютно – «тепло и сыро».

«Баранов» стал истинным детищем этой эпохи. В нем есть «антиутопия» – воображаемое будущее, при котором везде и все очень плохо, кроме космического городка, где обитает элита общества; много напоминаний о том, как плохо живется при тирании и в частности при Сталине. Но поскольку автору в те годы совершенно искренне казалось, что все происходит понарошку, то мрачной, по-настоящему выстраданной антиутопии не получилось. Получилась игра в антиутопию.

Как и в случае с «Завоевателями», сработал странный феномен: декорации, внешний антураж – картонный, насквозь условный, а вот люди, помещенные в эти декорации, – живые. Во всяком случае, любимые автором.

Фантастическое допущение в повести сделано с принципиальным пренебрежением к науке и технике. Описание действия машины времени и совершенно бредовая идея «временных смерчей» подчеркнуто неправдоподобны. Потому что раз не понимает автор в физике и математике – значит, нечего и пыжиться!

Что касается древнеримского быта, то его описания базируются преимущественно на трех «китах». Во-первых, это замечательная книга М.Е. Сергеенко «Простые люди древней Италии», зачитанная автором до дыр. Во-вторых, вовремя оказавшийся под рукой Овидий. И в-главных, это вымысел. Когда я чего-то не знала, то не шла в Публичную библиотеку и не шуршала там пыльными фолиантами, а просто выдумывала.

Несколько раз меня спрашивали о таком приеме рукопашного боя, как «флям», упоминаемый в «Баранове». Это тоже вымысел. Понятия не имею, как этот «флям» выглядит на деле. Обращаюсь к фантазии читателя.

Дорогая Фантазия Читателя! На твой суд – псевдоантиутопия, псевдонаучная фантастика про жизнь, про смерть, про поиски настоящего.

навеки твой

автор

Исчезновение первое

Дверь с треском распахнулась и трижды грохнула железной ручкой о стену. В Знаменную Комнату СЮКа ворвались две подружки, Инка и Майя. Сюкорг Ваня Терочкин, изучавший подшивку протоколов за прошлый год, поднял голову и вопросительно взглянул на девочек. Инка раскрыла рот, чтобы сообщить потрясающую новость, но Майя опередила ее:

– Димка Баранов нашелся!!

Дима Баранов, крепкий четырнадцатилетний подросток, лежал в спортзале на черных лоснящихся матах под шведской стенкой. В другом углу спортзала шлепала по полу мокрой тряпкой уборщица тетя Хоня, которая весила, по общему мнению, никак не меньше двух центнеров и постоянно нарушала законы физики.

– Разлегся… – неодобрительно отнеслась к Диме тетя Хоня.

Дима простонал и забормотал что-то на непонятном языке.

– Чегось? – не разобрала тетя Хоня. – Вроде, не по-нашему… Довели ребенка своей учебой, ироды… – Она уронила швабру на пол и, обтирая руки о халат, подошла поближе. – Батюшки, что это на нем надето?

Дима был облачен в грубую полотняную рубаху до колен и кожаные шнурованные сапоги. На правом плече имелась рана. Вторая кровоточила за ухом.

– Подрался опять с кем? – вопросила бредившего Диму тетя Хоня и глубоко задумалась.

В спортзал поспешно вошли ребята – Инка, Майя, Иван Терочкин и зам по идеологии Артур Эйвадис.

– Здравствуйте, тетя Хоня, – сказал Ваня Терочкин. Тетя Хоня покосилась на вошедших и, кряхтя, взялась за швабру. Воспитанники столпились возле матов, ошеломленно вслушиваясь в невнятные речи Димы.

– Ребята, он бредит по-латыни, – уверенно определила Инка.

– Что ж, когда Баранов вспомнит родной язык, пусть объяснит свои прогулы, – холодно произнес Артур.

– Посмотрим, как он отработает все домашние задания, – добавила Майя.

Иван сгреб в охапку беспокойно метавшегося Диму и потащил его через длинные коридоры интерната вверх по лестнице в спальни воспитанников. Нарушая все правила и распорядки, Иван уложил Диму в кровать (прямо в обуви!.. днем!..) и принялся расшнуровывать его диковинные сапоги.

Воспитанники интерната были членами еще не сформированной межпланетной экспедиции. По достижении совершеннолетия им предстояло отправиться в космос, чтобы продолжить дело родителей. Для того и был создан Союз Юных Космопроходчиков, о котором по праву говорили:

В труде и учебе сознательным будь!

СЮК – это в космос единственный путь!

Поэтому в программу обучения заранее были заложены необходимые будущим астронавтам специальности. Ивану заранее была отведена роль командира. Диму Баранова как самого бесперспективного назначили медиком. На Земле вот уже сто лет никто не болел, но должность экспедиционного врача была сохранена – из традиционного почтения к инструкции по Технике Безопасности. Старые космолетчики говорили, что каждая строка в ТБ полита кровью.

Иван боком подсел на кровать. Бредивший Дима вдруг замолчал и уставился на него.

– Ты чего? – шепотом спросил Иван.

Дима вздохнул и успокоенно закрыл глаза.

– Ванька… – сказал он.

Дима Баранов исчез из интерната 186 дней назад. Когда директор объявил, что случилось ЧП, возмутительное для СЮКа, и что повинен в этом никто иной, как Вадим Баранов из предгалактического класса, все вдруг ощутили, что все время ждали от беспокойного и туповатого Димы чего-то именно в таком роде. Какой-то безобразной и необъяснимой выходки.

После собрания актив СЮКа заперся в Знаменной Комнате, чтобы еще раз вспомнить весь тот день в мельчайших деталях. Но ничем он не отличался от остальных.

Как обычно, услышав по радио внутренней связи бодрый голос диктора «Подъем!» – а затем записанный на пленку марш «Ты товарищ мой и друг, нас объединяет СЮК», ребята вскочили с коек и тут же начали обливаться холодной водой и выполнять гимнастические упражнения. И только Дима Баранов поудобнее устроился на жесткой койке и подсунул кулак под голову. Иван низринулся на плетеный коврик и с ходу приступил к своим обычным ежеутренним двадцати пяти отжиманиям.

– Физику приготовил? – спросил Диму Иван и прилег голым животом на жесткую солому.

Дима, сидя на койке, пошевелил пальцами ног.

– Ты же знаешь, – проговорил он, – наш Коркин слеп на правый глаз и глух на левое ухо…

Иван вздохнул и стал одеваться. Он один во всем интернате был в курсе, что Дима, не успев списать решение задачки, иногда предъявлял немощному физику фальшивое домашнее задание. Коркин был в состоянии разобрать только одно: написано что-то в тетрадке или не написано, и Дима, сделав это открытие из жизни Коркина, широко им пользовался.

Только дружба с сюкоргом спасала Диму от изгнания из рядов СЮКа и вообще из космической службы. Дима был ленив и крайне туп в вопросах физики. Любое электронно-вычислительное устройство в ужасе отказывало при одном только беглом взгляде на Баранова.

А однажды, уснув во время доклада об идеологической обстановке в глубоком космосе, он упал со стула. Иван сидел тогда в президиуме и не мог даже кольнуть подлеца Баранова значком «Отличник космоподготовки», дабы тот очнулся.

Вот и сейчас Вадим проигнорировал утреннюю гимнастику, наплевательски отнесся к получению заряда бодрости на весь день, оделся кое-как и без всякого энтузиазма встал в строй поближе к левому флангу.

По радио снова зазвучал марш. Отряд чеканным шагом направился в столовую. Навстречу им попалась библиотекарша Вера Сергеевна. Она всегда носила одни и те же вышедшие из моды брюки, была коротко подстрижена, на верхней губе имела усики и отличалась нескрываемой ненавистью к читателям. Когда в библиотеке появлялся неприятель, Вера немедленно занимала оборону за картотекой. «Чего надо?» – спрашивала она неприветливо. «Задачник по ядерной физике под редакцией академика Пипеткина…» – начинал перечислять сюковец, заглядывая в длинный список. «Давай сюда бумажку», – говорила Вера, закрывая собой вход к стеллажам. Она нехотя выдавала книги и уже в спину уносящему ноги сюковцу бросала: «Порвешь – башку отвинчу…»

И только Диму Баранова она привечала в своем святилище. Как ему удалось растопить сердце амазонки, не знал никто.

Баранов, нарушая строй, устремился к Вере, и кавалерист-девица вступила с ним в оживленную беседу. Иван подошел к ним.

– Доброе утро, Вера Сергеевна.

Вера, как обычно, пропустив мимо ушей приветствие, торопливо проговорила, обращаясь непосредственно к Диме:

– Купера я тебе отложила, вечером заходи.

И ушла.

– Вадим, – укоризненно сказал Терочкин, – ну что это за отвлекающие книги? Опять по алгебре запустил, физику не сделал…

– Да и пес-то с ними, – беспечно молвил Баранов.

Дежурный в столовой встретил друзей сурово:

– Почему опаздываете? Почему не в строю?

– Обсуждали новый гимнастический комплекс, – соврал Вадим. – Увлеклись. Прости, Герка, если можешь.

– Ладно, – смилостивился дежурный. – Сейчас принесу вам манную кашу.

Дима тоскливо посмотрел на длинные столы, за которыми сюковцы уже стучали серебряными ложками по саксонскому фарфору, и вздохнул. После завтрака Дима отнес обе тарелки – свою и Ивана – в мойку и куда-то ушел, не сказав ни слова. На самоподготовке его не было, и на обед он не явился.

Все!

– И пусть я трус, – бормотал Дима Баранов, – все равно не боюсь этой бандуры!..

Но он боялся.

«Бандура» была на самом деле древней машиной времени. Давно списанная за негодностью, она каким-то образом оказалась в подвале хозблока. Скорее всего, это произошло благодаря беспечности тети Хони, имевшей обыкновение устраивать в подвале свалку.

Машина представляла собою нечто вроде жестяного гроба с небольшим пультом управления. В подвал никто, кроме такого идиота, как Дима Баранов, не лазил, поэтому он без помех подвел к машине электричество и в один прекрасный день, сбежав с сампо, забрался в этот гроб.

Дима Баранов был трудновоспитуемым мальчиком. Администрация интерната проявляла понимание в вопросах, касающихся Баранова, ибо его родители героически погибли в космосе и стали легендой. А вот Баранов-младший вырос в ходячее недоразумение.

И вот теперь… Нашел эту жестяную коробку. Пока его товарищи сидели в уютном читальном зале над конспектами, Дима лихорадочно набирал на пульте шифр. Больше всего он боялся, что сюда заглянет старший воспитатель и обнаружит прогул. «Вперед», – шепнул себе Дима и нажал на красную кнопку.

Мгновенно вспыхнул яркий свет. Баранов зажмурился, но свет проникал под веки и слепил глаза. Он почувствовал толчок, а затем резкую боль, как будто его, Димы, телом разбили стекло в витрине и теперь протаскивают сквозь осколки. Он раскрыл было рот, чтобы закричать, но вспомнил: услышат, узнают о прогуле – и сдержался. Тянулось это долго. Целую вечность, может быть даже час. Руки сводила судорога. Слезы текли из-под зажмуренных век. Дима вслепую ткнул в пульт локтем. Его подбросило и вышвырнуло вон из машины. Перед глазами катастрофически потемнело, и в этой черноте свилась и ушла в бесконечность бледная спираль. А потом исчезло абсолютно все.

Однако и эта катастрофа длилась лишь некоторое время. Сознание постепенно возвращалось к распростертому на земле Баранову. Приоткрыв глаза, он обнаружил, что лежит лицом вниз в мутной луже посреди пересыхающего болотца.

– Ой, – сказал Дима и сел. И тут же взвыл от боли. Ломило все тело, как после хорошей драки. Низкое небо было мутным от жары. В ушах звенело. Баранов залез в карман форменных сюковских штанов, извлек оттуда ветхую таблетку пирамидона[1] и сжевал ее, морщась и страдая.

Занесло Диму на юг, как он сам определил, исходя из пейзажа. Машины времени поблизости не наблюдалось. Подумав, Баранов расшнуровал высокие тяжелые ботинки и снял их вместе с носками. Трава ласково прикоснулась к барановским ступням, и Дима зажмурился от удовольствия. Он закатал штаны до колен, связал ботинки шнурками, чтобы перебросить их через плечо, и затолкал носки поглубже в недра ботинок.

Боль в затылке проходила. Дима встал на ноги. Куда ни падал взор, всюду зеленела трава. Дима избрал направление строго на солнце в надежде добраться до какого-никакого поселка и там выяснить, где находится.

Баранов побрел, спотыкаясь о комья земли и коряги. Солнце пекло все сильнее, от земли поднимался одуряющий запах. Разнообразные насекомые почти моментально слетелись к потному Диме и облепили его, норовя цапнуть за шею. А жилья все не было видно. Обуваться в такую жару не хотелось, хотя ноги уже пострадали. Наконец, он распорол себе левую ногу и, чертыхаясь, сел и стал возиться с ботинками. А вокруг было тихо, и земля добродушно гудела и выдыхала влажное тепло.

Дима встал. Вытер лицо рукавом. Его электронные часы показывали 21.24, но это ровным счетом ничего не значило. Проклятую машину занесло не только во времени, но и в пространстве. Возможно, сейчас утро понедельника где-нибудь в Батуми. И если он доберется до интерната к среде, то, возможно, успеет на сампо, с которой сбежал.

Он побрел дальше. В левом ботинке противно хлюпала кровь. В глазах было черно, словно он смотрел через закрытый объектив «Зенита», и в этой раскаленной черноте плавали кусты, деревья, не дающие тени, и бесконечная трава, трава в человеческий рост.

Дима увидел лужицу – не лужицу даже, а влагу на земле – и не раздумывая, рухнул, распластавшись всем телом, на этот крошечный прохладный пятачок. Если бы было можно, он так и остался бы здесь лежать, впитывая влагу каждой клеткой. На мгновение Дима заснул, терзаемый отданным себе приказом ни в коем случае не спать, и тут же вскочил, широко раскрыв глаза.

– Хватит, – сказал он хриплым голосом. – Я пошел.

И он пошел. Он упал еще раз, с хрустом переломив подвернувшуюся под ноги сухую ветку, а потом поднялся и увидел впереди белую от пыли дорогу.

Дорога оказалась отлично укатанной грунтовкой. Дима зашагал по ней, произвольно избрав направление. Он уже плохо соображал. Когда его нагнали четыре всадника, он совсем не удивился. Всадники сверкали медью, их лошади фыркали, они казались огромными в клубах белой пыли. Дима остановился. «Конечно, Батуми, – тупо подумал он. – Или Сухуми?»

Смуглые лица скалились в вышине.

– Я по-грузински не говорю, – громко сказал Дима, выражая готовность вступить в контакт с властями.

Но они кричали на него не по-грузински. Дима, задрав голову, моргал, не понимая, чего они от него хотят. А они явно чего-то добивались, они требовали, разъяряясь все сильнее. Наконец, Дима увидел в волосатой лапе нечто вроде ножа – и к нему разом вернулась способность соображать. Он перестал отгонять от себя различные дикие предположения и вслушался. Они обращались к нему вроде как по-итальянски.

Назначенный в грядущей экспедиции медиком, Баранов в интернате изучал латынь. Он набрал в грудь воздуха и отчаянно закричал на этом языке:

– Заблудился! Я заблудился!

Они заржали.

– Вонючий варвар[2], – сказал один из них. – Куда же ты шел?

– Мне нужно в интернат, – пояснил Дима.

Неожиданно его огрели сзади по голове чем-то тяжелым. Дима шатнулся и, чтобы не упасть, вцепился в чью-то ногу. Его грубо пнули, и Дима рухнул на дорогу.

– Вы чего? – медленно спросил он, поднимаясь.

Бронзовое лицо, склонившееся к нему с коня, было ужасным.

– Не прикидывайся дурачком, варвар. Ты виноват ничуть не меньше, чем те, кто уже понес наказание.

Глаза Баранова широко раскрылись. Он быстро шмыгнул носом и почувствовал железный привкус крови. Разбили нос, гады… И это явно не Батуми…

Лошадь фыркала и толкала его мордой. Дима машинально отступил. И вдруг ему стало очень страшно. Эти четверо не шутили. Они собираются его убить.

– Товарищи, тут какая-то ошибка, – начал он.

Лицо ближайшего к нему всадника полыхнуло гневом, и Дима в ужасе сообразил: уж кому-кому, а этим людям он, Баранов, не товарищ. А как их называть? Господа офицеры? Граждане начальники?

Пока все эти бессвязные мысли носились по обезумевшим барановским извилинам, в вышине сверкнул меч. Дима увернулся, удар пришелся вскользь по левой руке. Стало горячо и сыро.

– Не надо! – заорал он. – Мужики, не бейте!

Они переглянулись. Потом один из них сказал:

– Ты пойдешь с нами в имение Варизидия, варвар, и горе тебе!

Дима перевел дыхание.

– Почему вы называете меня «варвар»? – спросил он. – Разве я что-нибудь разрушил?

– А что, для того, чтобы быть варваром, обязательно что-нибудь разрушить? – с неожиданным интересом спросил младший из четверых.

Дима ответил, боясь обидеть его своей образованностью:

– Это слово стало нарицательным для тех, кто ломает и уничтожает, в память о том, как ужасно варвары разрушили Рим…

Он не понял, что произошло. Младший из всадников соскочил с коня и, бледный, с перекошенным лицом, схватил его за волосы.

– Повтори!

Дима косил глазами и молчал.

– Повтори, свинья! Повтори, грязная собака! Что ты сказал? Варвары разрушили Рим?

– Разрушили, – прохрипел Дима, – до основанья. В четвертом веке…

Он ощутил несколько зверских ударов по лицу, после чего снова был брошен под копыта лошади. Сидя в пыли и размазывая слезы и кровь, Дима ошеломленно хватал ртом воздух. За кого они его принимают?

– Рим велик, могуч и непобедим, – вздрагивающим голосом произнес странный субъект. – И хвала Марсу Квирину[3], будет таким вечно.

Марс Квирин, смятенно подумал Дима. Это не Грузия. Это Рим. Древний. Почему-то вспомнилась чья-то шутка насчет того, что древние римляне не знали-не ведали, что им предстоит стать древними римлянами. Вот эти четверо, во всяком случае, не имеют о том никакого представления. Прибьют ведь сейчас.

Дима закрыл глаза. Хоть за прогул сампо ругать не станут. Почему-то от этой мысли стало легче на душе. Грубые руки схватили Баранова, поволокли, умело затянули веревку за его запястьях и потащили по дороге вдаль к имению какого-то Варизидия, да поглотит последнего ненасытное чрево космоса.

Вдоль дороги тянулись пастбища, а затем – виноградники. При виде винограда Дима мучительно ясно осознал, до какой же степени хочет пить.

И вдруг взвыл духовой оркестр. Всадники посторонились, уступая дорогу удивительной процессии. Судя по всему, это были похороны. Непосредственно за оркестром шли босые простоволосые женщины и громко переживали. Они все так искренне убивались по покойнику, что Дима так и не понял, которая из них вдова. Затем шествовали люди с восковыми масками на лицах – они изображали предков умершего. Дима содрогнулся и втихую осенил себя крестным знамением. Легионеры подозрительно покосились на него, но промолчали. Проплыло погребальное ложе, прошли друзья и родные покойного.[4]

– Кто это помер? – спросил Дима.

– Варизидий, – машинально ответил младший из легионеров. – Да ты, никак, продолжаешь делать вид, что тебе ничего не известно?

– Я не делаю вид, – пробормотал Дима.

– Может и так, – неожиданно согласился солдат. – Убили твоего господина. Так что молись своим богам, скоро ты их увидишь.

– Во-первых, – запальчиво начал Дима, – у меня нет никакого господина. А если кокнули какого-то Варизидия, то я тут не при чем.

– Хватит болтать, – сказал другой солдат и так сильно дернул веревку, что Баранов чуть не упал.

Они прошли еще несколько сот метров и оказались возле сарая. Навстречу им шел молодой человек с лицом приторным и лживым.

– Привет вам, квириты[5], – произнес он с некоторым пафосом.

– И тебе привет, – отозвались квириты. – Ты вилик?[6]

Молодой человек ответил утвердительно.

– Вот еще один раб этого дома, который пытался бежать.

– Я не раб! – закричал Баранов, но на него не обратили внимания.

– Я сверюсь с записями в кадастре[7], – спокойно ответил вилик. Он взял веревку, которой был связан сопротивляющийся Дима, и затолкал Баранова в сарай. За стеной непрерывно топотали и что-то бурно обсуждали. Дима прислушался, напряг свои познания в латыни – и похолодел. Из разговоров явствовало, что Варизидия зарезали в бане его собственные рабы. А здесь, в Древнем Риме, в подобных случаях не утруждали себя поисками виноватых и, если рабы позволяли себе такие выходки, убивали всех, не разбираясь.

Завертелся в голове слезливый куплет, напеваемый в иные минуты тетей Хоней: «За высокой кирпичной стеной молодой арестант умирал, он склонился на грудь головой и тихонько молитвы шептал…» Погибнуть в космосе, открывая новые миры или спасая товарищей, – это то, к чему должен стремиться каждый нормальный сюковец. Но сдохнуть при рабовладельческом строе? Из-за какого-то Варизидия?.. Дима яростно дергал руки, пытаясь освободиться от веревок, и так увлекся, что не заметил, как дверь сарая отворилась.

– Выходи, – сказал ему вилик.

Дима вылез, щурясь на солнце.

– Я не помню тебя, – сказал вилик. – Возможно, ты и не принадлежишь к этому дому. В кадастре тебя нет. Хотя все вы на одно лицо… Но я могу помочь тебе, – продолжал вилик, ощупывая Диму глазами. – Выбирай. Или я отдаю тебя в руки властей, чтобы ты разделил участь своих сообщников… Или ты во всем полагаешься на меня, и я передам тебя человеку, который сохранит твою жизнь.

Дима молчал. Сложная мысль вилика не доходила до его помраченного сознания.

– Дай мне воды, – сказал он.

Вилик пропустил эти слова мимо ушей.

– Выбирай, – повторил он. – У тебя мало времени.

– Второе, – наугад сказал Дима.

Вилик потащил его куда-то по дороге прочь от усадьбы. Дима уже почти терял сознание и только понял, что в конце этого затяжного кошмара его благодетель продал его какому-то типу в плаще с капюшоном, после чего стремительно удрал.

Баранов пришел в себя от того, что ему в физиономию плеснули водой. Он облизал губы и потянулся за флягой, но флягу ему не дали, а налили воды прямо в ладони. Дима глотнул и тихонько засопел. Попутно выяснилось, что до сих пор он жил неправильно. До сих пор он полагал, что для счастья необходимо поколотить Эйвадиса и открыть для человечества новую цивилизацию. Квириты быстро убедили его в том, что он заблуждается. Пить воду, склоняясь лицом к связанным рукам, – вот и все.

Дима оборвал бесплодные раздумья и осмотрелся. Для начала он отметил, что сидит под деревом, между могучих корней, и что неподалеку расположилось еще человек пять – судя по всему, тоже рабов. А этот, с бичом в руке, конечно, работорговец, вроде Негоро. И еще два вооруженных – Вадим назвал их про себя «солдатами».

– Иди сюда, – сказал Диме торговец.

– Я? – с сомнением переспросил Дима и потрогал языком разбитую губу. Торговец метнул на него раздраженный взгляд и несколько раз похлопал себя по высоким сапогам рукояткой длинного бича. Поразмыслив, Дима поднялся на ноги и, слегка прихрамывая, побрел к нему.

– Иди, иди, не прикидывайся хворым, – прикрикнул тот.

– Тебе бы так врезали, – огрызнулся Дима.

Торговец удовлетворенно окинул взглядом его высокую фигуру. Мальчика, правда, портила эта ужасная варварская одежда. Сморщив горбатый нос, торговец расположился на трехногом складном табурете и взял в руки дощечку. Дима угрюмо стоял перед ним. Однажды его оштрафовали за неправильный переход улицы, и тогда, как и сейчас, он торчал занозой в глазу перед человеком, который хладнокровно задавал вопросы и записывал ответы. И даже вопросы были точно такие же.

– Имя, – буркнул торговец.

– Баранов Вадим, – ответил Дима, глядя на закатное солнце. Он учился смотреть на солнце не мигая. Пока что результаты не утешали, но сюковец никогда не должен терять надежды.

– Возраст?

– Четырнадцать лет.

Торговец еще раз пристально осмотрел его.

– Неплохо для четырнадцати лет, совсем неплохо. Место рождения?

– Город Ленинград.

«Ленинград», – не моргнув глазом, вывел торговец на дощечке.

– Знания?

– Ну… я не отличник, конечно, – сказал Дима, краснея. – Но и позором отряда меня не назовешь.

Торговец смотрел мимо него стеклянными, ничего не выражающими глазами.

– Знания? – повторил он.

– Средние, – твердо ответил Дима. Он не мог позволить себе солгать. Торговец в третий раз задал тот же вопрос и слегка зевнул. Похоже, ему по дешевке всучили кретина.

– Вообще-то, меня обучали медицине, – сообразил, наконец, Дима. – Совершенно лишняя специальность. Ведь болезни-то давно ликвидированы. Но раз по ТБ положено и никем не отменено, то меня и обучают. – Он помолчал и честно добавил: – Как самого бесперспективного.

Торговец безмолвно встал с табурета и толкнул Диму кнутом в шею. Дима побрел назад, к остальным. Его место под деревом, конечно, было уже занято. Остальные оживленно переругивались, выясняя, кто виноват в том, что их бирему, промышлявшую черт знает чем, пустили ко дну, а их самих изловили и вот гонят теперь в рабство в город Гераклею.

Дима остановился перед пиратами-неудачниками.

– Мужики, подвиньтесь, а? – сказал он.

Спор на мгновение прекратился. На него посмотрели с искренним удивлением.

– Я попросил вас подвинуться, – напомнил Дима. – На солнце очень жарко.

Они захохотали. Это был откровенно пиратский хохот. Приоткрыв рот, Дима взирал на них с удивлением. Он ничего не понимал. Ведь эти люди – его товарищи по несчастью. А они нагло потешаются над ним. Удивление не спеша превращалось в гнев. Дима побагровел. Его светлые волосы встопорщились, как перья. И нарушая все правила международной солидарности трудящихся, рассвирепевший Дима врезал ногой в подбородок хохочущему пирату.

Смех замер. Они вскочили на ноги, все пятеро, и молча окружили его, явно намереваясь ловким ударом цепями по голове раскроить ему череп. Дима встал в боевую позицию. Сражаться без рук, одними ногами, ему еще не приходилось. Он провел прием с такой молниеносной быстротой, что двое из нападающих не успели даже закрыться. Оставались еще трое. Дима повернулся спиной к дереву. Его мог спасти только отточенный смертоносный флям левой ногой с поворотом. Спасибо, Ванька гонял его на тренировках, приговаривал: «Пригодится в жизни, вспомянешь меня». Вот и пригодилось. Пригодилось в нелепой его барановской жизни. Переглянувшись, бывшие пираты вдруг заискивающе заулыбались.

– Да ты чего, парень, – сказал один из них. – Садись в тенек, отдохни.

Дима недоверчиво пожал плечами.

– Садись, садись, – поддакнул второй.

Все еще настороженный, Дима устроился между корней, положив связанные руки себе на колени. Два поверженных им противника слабо шевелились на земле и хриплыми голосами проклинали богов.

– Завтра будем в Гераклее, – задумчиво сказал один из бывших пиратов. – И распродадут нас, братцы, задешево, как каких-нибудь сардов.

– Он действительно собирается всех нас продать? – спросил Дима.

– Конечно, – последовал ответ. – А что ты думал? Было время, мы и сами приторговывали людьми.

– У меня на родине такого нет, – гордо сказал Дима.

– Ты никак скиф?

– Нет, – ответил Дима.

– Значит, не скиф, – сказал пират и скучно почесался. – И не псесс, часом?

– Не псесс я, – уныло сказал Дима.

– И не хавк? – на всякий случай уточнил настырный пират.

– Да русский я, русский, – не выдержал Дима. – Отвяжитесь.

И они действительно отвязались, но сквозь сон Дима слышал их голоса, бубнившие то тише, то громче:

– Я же говорил, что он боруск. Боруски все такие…

– Да, странный он какой-то, – прошептал второй голос, и все провалилось в черноту сна.

Торговец поднял их рано, торопясь пройти дорогу до Гераклеи прежде, чем наступит нестерпимая жара, и вскоре уже небольшая процессия брела в сторону города.

– Я есть хочу, – сказал Дима одному из своих товарищей. – У нас в интернате в это время завтрак.

– Интернат – это где?

– На севере… – Дима вздохнул. – Тебя как зовут?

– Окрикул, – гордо сказал пират.

– Красивое имя, – вежливо отозвался Дима. – Ты не знаешь, Окрикул, почему он нас не кормит?

Бывший пират усмехнулся.

– А с какой стати? Он нас и голодными продаст, будь уверен.

Дима поежился, но промолчал. Торговец, проезжая на лошади, мимоходом стегнул обоих по плечам.

– Да удушит тебя Мефитида[8] в своих смрадных объятиях, – тихонько проворчал Окрикул ему в спину.

Дима споткнулся о камень, подняв облако пыли. Глупость какая-то. Почему его занесло в Древний Рим? Какие кнопки он там перепутал? Троечник несчастный, недостойный сострадания сюковец. Теперь надо каким-то образом не уронить своего достоинства, чтобы потом не было мучительно стыдно. Потом? А вдруг не будет никакого «потом»? Дима похолодел. Что, если он навсегда завязнет в этом Древнем Риме? О знамя СЮКа, о Великий Космос, что же он будет делать в этой стране? Хорошо еще, что его заставляли изучать латынь. Надо хотя бы узнать, в какой век его занесло.

Дима лихорадочно стал думать. Он только сейчас сообразил, что приключение затягивается. Итак, век. Нужны какие-то привязки. Что же там было, в этом Древнем Риме? Дима поднатужился и припомнил: в Риме был Карфаген. Карфаген должен быть разрушен.[9]

– Ну, как там Карфаген? – спросил он нарочито легким тоном, словно вел светскую беседу.

Окрикул посмотрел на него как-то странно.

– Разрушен Карфаген, – задумчиво ответил он.

– И давно?

Окрикул помолчал, не зная, как реагировать на подобные вопросы, но Дима со всей задушевностью, на какую был способен, произнес:

– Если бы ты знал, Окрикул, как это важно для меня.

Бывший пират с сомнением почесал ухо скованными руками.

– Да лет уж десять прошло, – сказал он наконец.

Дима прикрыл глаза. Он напрягал свою зрительную память, пытаясь выудить из нее карточку с исторической датой. Учитель истории заставлял их писать крупными цифрами на карточках наиболее важные даты, полагая, что таким образом будет легче запоминать их на всю жизнь. Даты действительно въедались в мозги, как ржавчина, но сейчас почему-то выскакивали совершенно не те карточки. «Франки завоевали Галлию», «Карл Великий провозгласил себя императором». Стоп. «Третья пуническая война». Дима изо всех сил зажмурился, и из красноватого мрака поплыли синие корявые цифры: «146». Теперь осталось выяснить, до нашей эры дело было или уже после. Но как? «Э-э… Скажи, Окрикул, как там эра? Уже наша?»

Внезапно Диму осенило. Вместо «до нашей эры» говорят еще «до Рождества Христова». Стало быть, если эра наша, то весь этот скандал с Понтием Пилатом уже был.

– Скажи, Окрикул, – вкрадчиво спросил Дима, – не слышал ли ты о таком – Иисусе Христе?

– Полководец, что ли? – с сомнением сказал Окрикул.

– Философ, – поправил Дима. – Он бунтовал против Рима… Ну, и поплатился.

– Бунтовать нехорошо, – осудил Христа Окрикул. – Нет, про такого не слышал. А странно. Я ведь из Гадеса[10], а Гадес, да будет тебе известно, это порт, и все сплетни нам доставляются прямо на дом, свеженькими…

«Значит, и эра не наша», – тоскливо подумал Дима. Он быстро посчитал в уме. 146 год до нашей эры. Минус лет эдак десять… 136-й год. Или 137-й. Словом, тридцатые годы. Что же там у них происходило-то, в их тридцатые годы? А что, если бежать?..

Они шли по пыльной дороге, по обочинам среди пыльной зелени стояли мраморные надгробия и жертвенники. От жары звенело в ушах. Солнце поднялось высоко и припекало весьма чувствительно.

– Почему он не дает нам воды? – хрипло спросил Дима.

– Если пить на жаре, быстрее устанешь, – отозвался Окрикул.

– У меня в глазах черно, – сообщил Баранов. – Я сейчас упаду.

– Дурак, – равнодушно сказал бывший пират. – Лучше этого не делай.

Дима заскрежетал зубами.

И в этот момент торговец крикнул:

– Привал!

Ни к кому Баранов еще не испытывал такой жгучей благодарности. Торговец остановил коня возле мраморной стелы, у подножия которой еле слышно журчала вода. Ледяная кристальная вода источника, бережно заключенного в мраморное кольцо. На барельефе надгробия склоняла голову закутанная в покрывало женщина. Торговец слез с лошади и, нагнувшись, зачерпнул воды. Два солдата поспешно наполняли свои фляги, а рабы переминались с ноги на ногу в ожидании, пока им позволят подойти и напиться.

Наконец, торговец отошел, и пятеро приятелей-пиратов беспрекословно расступились перед Димой. Он так хотел пить, что даже не заметил этого.

Он рухнул перед источником и начал жадно глотать воду. Утолить жажду ледяной водой не так-то просто, даже если не обращать внимания на пронзительно ноющие зубы. Дима поднял голову над ключом и замер, разглядывая печальный образ на барельефе.

– Послушай… – заискивающе произнес над его ухом Окрикул. Дима обернулся. – Ты уже напился, – деликатно напомнил пират, – так отойди, а?

Дима покраснел и быстро встал на ноги.

Тем временем торговец, сидевший в тени деревьев на своем складном табурете, подозвал его к себе. Дима поплелся. Он успел уже забыть, какую жгучую благодарность только что к нему испытывал. Торговец разложил на коленях баночки и кувшинчики с какими-то притираниями.

– Встань на колени и подними голову, – сказал он, не глядя на Диму.

Дима мрачно подчинился. Торговец со знанием дела замазал наиболее выдающиеся синяки и кровоподтеки на его физиономии и велел позвать тех двоих, которых Дима вчера вечером попортил во время драки.

Гераклея, небольшой сицилийский портовый город, ослепляла белыми стенами, сплошь исписанными углем и красной краской. Дома стояли к улицам спиной, окнами во дворы. Диму тошнило от голода, духоты и пыли. Как назло, торговец вел их портовыми кварталами, пропахшими рыбой и смолой. Они поднялись по крутой, извилистой улочке, и торговец постучал рукояткой бича в довольно грязную дверь.

Через несколько минут они стояли уже в прохладной полутемной комнате, освещенной через отверстие в потолке. Навстречу им шел человек средних лет, одетый в легкую тунику и легкие сандалии. Внешность его была совершенно стертой: серое лицо, маленькие глазки, чуть отвисшие щеки. Он напомнил Диме завуча их интерната.

– Милейший Канноний! – вскричал он.

– Милейший Воконий! – отозвался торговец.

Они перешли на диалект, которого Дима не понимал. Солдаты торчали у входа, припечатав сапогами мозаичную надпись на пороге, и глазели по сторонам. Приятели куда-то удалились. Дима уселся на холодный пол. После раскаленной пыли это было блаженством. В интернате в это время обед. Он гулко вздохнул, вспомнив родную столовую.

– Вадим Баранов, – услышал Дима свое имя.

Он вздрогнул и поднялся на ноги.

– Сюда, – позвал чей-то незнакомый голос. Он звучал из-за темного занавеса на противоположной стороне комнаты. Дима откинул занавес, и свет ударил его по глазам. Под ясным небом зеленели подстриженные в форме птиц и рыб низкие деревца и кусты, среди них голо белели скульптуры.

Его тронули за руку.

– Сюда. Господин ждет тебя.

– А вы кто? – спросил Дима своего провожатого.

– Я диспенсатор[11], – последовал исчерпывающий ответ.

Воконий и Канноний сидели в крытой галерее, потягивая винцо. Диспенсатор толкнул к ним Диму и, поклонившись, ушел. Воконий с интересом рассматривал павшего духом сюковца. Затем повернулся к Каннонию:

– Кто он по справке?[12]

– По справке он врач, но и боец недурной. Посмотри, как сложен! Несомненно, на родине его обучали владеть оружием.

Воконий покачал головой в раздумиях.

– Десять динариев, – сказал он.

– Дорогой мой Воконий!

– Хорошо. Сорок одна сестерция.

– Одиннадцать динариев, – сказал торговец. – Но учти, это грабеж.

– Северяне быстро дохнут, – отозвался хозяин дома, отсчитывая сорок четыре сестерции.[13]

Вадим проснулся от того, что в него тычут палкой. Тыкали в спину, не то чтобы больно, но назойливо и довольно нагло. Дима зашевелился и со стоном сказал:

– Встаю, встаю…

Под руками зашуршали сухие листья и солома. Было темно и тесно. Дима зевнул и закашлялся от пыли. Вчера он так устал, что не соображал уже, где свалился в объятия Морфея. Сейчас кто-то настойчиво его из этих объятий извлекал.

Дима обнаружил себя в темной каморке площадью не более четырех квадратных метров, как он определил на глаз. На полу ее было устроено лежбище. В проеме двери темнела фигура с палкой в руке. Вероятно, это древнеримский сумасшедший дом, подумал в смятении сюковец.

– Эй, ты, – сказал человек.

Дима выбрался из каморки и оказался с ним нос к носу. Это был невысокий худой черноволосый человек лет двадцати семи или чуть больше.

– Ведь это ты – тот варвар, которого вчера привел Воконий? – спросил он, щуря глаза и рассматривая Баранова, имевшего довольно жалкий вид в драном сюковском комбинезоне, со всклокоченными волосами и тем туповато-рассеянным выражением лица, которое выводило из себя самых терпеливых преподавателей интерната.

– Меня зовут Вадим, – сказал он. – Вадим Баранов. Сам ты варвар.

– Так ты говоришь по-латыни? – удивился тот.

– Со словарем, – огрызнулся Дима.

Черноволосый, видимо, не расслышал. Дима с любопытством озирался по сторонам. Они стояли во дворе, довольно просторном. Сооружение отчасти напоминало Гостиный Двор. На галерею второго этажа и в портик первого выходили многочисленные двери, за которыми, судя по всему, были комнатушки, вроде барановской.

– Где это мы? – спросил Дима.

– Это школа Спурия Вокония, – был ответ.

– Школа? – в ужасе переспросил троечник. – С каким уклоном?

– С гладиаторским, – ответил черноволосый. – Раскрой глаза пошире, варвар. Ты теперь просто мясо.

– Что ты несешь? – возмутился Дима.

Тот фыркнул:

– Надеюсь, тебя не отправят в мой отряд.

Дима пожал плечами. Разговор ему решительно не нравился. Черноволосый обозвал его как-то непонятно, плюнул под ноги и пошел прочь. Дима с завистью посмотрел ему вслед. Затем он принялся рассуждать логически. Сейчас утро, сказал он сам себе. Независимо от эпохи, по утрам люди завтракают. Логично? Логично. Умница, Баран…

Ведомый безошибочным детдомовским инстинктом, Дима нашел столовую сразу. В длинной комнате шумно ели человек шестьдесят. Вадим появился там как раз вслед за своим давешним собеседником, которого приветствовали криками могучие молодцы.

– А вот и Кашеед, как волк из басни! – заорал один.

Черноволосый недобро сощурился, пробираясь между скамьями на свое место. Дима остался стоять посреди столовой. Отчетливо пахло едой. Гремели плошки, шаркали ноги, гудели мужественные голоса гладиаторов. Помимо того, раздавались разнообразные другие звуки, и все это было музыкой столовой. Баранов едва не расплакался. Он был смертельно голоден.

– Заснул, новобранец? – сердито сказал неизвестно откуда возникший тип в грязном фартуке и ткнул Диму плошкой в живот. – Садись и ешь, пока предлагают.

Дима взял плошку и огляделся по сторонам в поисках свободного места. Поначалу такового не оказалось, и он сел прямо на пол посреди столовой, зажал плошку коленями и начал есть руками, давясь от жадности. Ему было наплевать, что остальные с любопытством смотрят. Раб в грязном фартуке стоял поодаль и насмешливо качал головой. Проглотив последнюю фасолину, Дима поднял голову и громко сказал:

– Добавки!

Повар в ответ фыркнул:

– Хватит с тебя, обжора-варвар.

Дима поднялся на ноги. Похоже, он действительно влип. Даже кухонный мужик ему хамит. Что предпринять сейчас, Дима решительно не знал. Врезать ему, что ли?

– Дай ему добавки, Мосхид, – сказал черноволосый негромко.

Мосхид сразу завял и поплелся на кухню, а черноволосый подвинулся, освобождая рядом с собой место на скамье, и кивком подозвал Баранова к столу. Дима перелез через лавку и плюхнулся рядом с ним.

Мосхид поставил перед Димой лошадиную порцию фасоли и обиженно исчез. Дима принялся за еду, тихо радуясь, что воспитатель их предгалактического класса не видит, как он тут ест прямо руками. Впрочем, ложек здесь ни у кого не было. И вилок тоже.

Черноволосый встретился с Димой глазами. Взгляд у него был тяжелый. Он дернул ртом, выбрался из-за стола и неторопливо вышел во двор. Дима обернулся к своему соседу – сирийцу, гибкому и тонкому, как ветка.

– Кто это?

– Север, – ответил сириец и добавил: – Гладиатор первого ранга.[14]

– Первого? – переспросил Дима. – А ты какого?

– Четвертого, – сказал сириец.

– Понятно, – заявил Дима с набитым ртом. – Почему он за меня заступился? Он местный альтруист?

Сириец пожал плечами:

– Блажь, значит, такая.

– А почему его назвали «кашеедом»? – не унимался Дима.

– Назвали и назвали. Он не всякому спустит, так что ты лучше забудь об этом навсегда. – Сириец подумал и добавил, чтобы Диме было понятнее: – На арене Север непобедим. И никогда не щадит побежденного.

Дима, черпавший основную информацию о жизни из книг Высокого Гуманизма, всю жизнь полагал, что гладиаторы всячески пытались друг друга спасать и выручать. Некоторое время он жевал молча. Потом продолжил распросы.

– Почему же у него такое мирное прозвище?

– Потому что каша – их национальная еда.

– Да ну! – сказал Дима. – Вот это совпадение! У нас в интернате тоже каждый день каша. И все рубают за милую душу, один я урод какой-то. От перловки у меня вообще судороги делаются.

– Ты разве тоже римлянин? – удивился сириец.

– Нет! – отрекся Дима.

Сириец снова пожал плечами.

– Но ведь Север – римлянин, – ответил он. – Разве ты не видишь?

Дима покачал головой:

– Как я могу что-то видеть, когда я на Сицилии-то второй день… – Он вдруг спохватился. – Как же это римлянин угодил в гладиаторы?

– Он осужден уголовным судом.[15]

– Ну и дела, – сказал Дима.

Когда Баранов вышел из столовой, солнышко уже припекало. Во дворе сражались на деревянных мечах четыре пары. Дима стоял посреди двора, засунув руки в карманы и ощущая себя кем-то вроде д'Артаньяна во время его первого визита к де Тревилю. Он машинально перебирал содержимое своих карманов: носовой платок, о котором достоверно знал, что он очень грязен; несколько желудей, завалявшихся с прошлой осени; половинка расчески… В другом кармане у него прижилась ампула пенициллина, большая, как огнетушитель. Дима стянул ее из методического кабинета врачевания со смутной мыслью использовать потом в каких-либо целях.

Баранов поковырял шарик на запаянном конце ампулы. «Что делать?» – как сказал Чернышевский.

Его окликнули. Он увидел невысокого, уже пожилого человека, лысого, с большими ушами.

– Я Арий Келад, – сказал он. – Врач этой школы. Ты Вадим?

– Да, – настороженно ответил Дима, ожидая подвоха.

Арий Келад привел его в тесную, но очень светлую комнату, и велел раздеваться. Дима принялся совлекать с себя изрядно пострадавший серебристый комбинезон. Келад внимательно смотрел, как он вытаскивает ноги из штанин, не снимая ботинок, а потом сказал:

– И ботинки сними.

Голый Дима сел на пол и начал путаться в шнурках.

– Встань, – терпеливо сказал Келад. – Стой ровно.

Он осмотрел барановские зубы, послушал сердце и легкие, потом надавил на живот так, словно хотел прощупать сквозь желудок ребра, и спросил, не больно ли. Дима, наученный опытом многочисленных медосмотров, сцепил зубы и стоически потряс головой.

– Вот и хорошо, – равнодушно сказал Арий Келад и отправил раздетого сюковца к препозиту.[16]

Препозит выдал ему кожаные сапоги, короткую тунику, доспехи, замечательные своей несообразностью, а также деревянный меч и щит, сплетенный из ивовых прутьев. Баранов взгромоздил себе на голову каску с гребнем, обмотал правую руку ремнями, пристроил на талии толстый кожаный пояс с металлическими полосами и почувствовал себя полным идиотом. Некоторое время он стоял, не решаясь показаться в таком виде на люди, но в конце концов ему пришлось это сделать.

«Черт с ним, – подумал Дима, – не глупее, чем писать контрольную по физике с противогазом на морде».

Его отправили к Гемеллину, одному из лучших докторов школы.[17] Старый гладиатор почти мгновенно уловил в новичке военную выправку. Спорт в интернате был настолько вездесущим, что настиг даже Диму Баранова, известного лентяя и прогульщика. Грубыми руками, умело и ловко, Гемеллин подтянул ремни и поправил на Диме доспехи. Дима молча подчинился, хотя дышать стало трудновато.

Гемеллин начал вводную лекцию. Баранов узнал из нее много поучительного. Например, что зрители платят за сражение как таковое и желают видеть не только хитроумные приемы боя и красивые комбинации, но и кровь, а также смерть. Доспехи, специально оставляющие незащищенными спину и грудь, созданы таковыми вовсе не для того, чтобы сохранить жизнь какому-то Баранову. «И это все происходит со мной, – внушал себе Дима тупо. – Это я должен уметь умирать в сражении как таковом…»

Гемеллин, заметив, что Дима отвлекается на посторонние мысли, сильно ударил его в грудь. Баранов закашлялся, поднял на него глаза, но промолчал.

– Тебя защитит только одно – твой щит, – сказал доктор. – Запомни, новобранец: раскрыться – значит, погибнуть.

Жизнь в казарме Спурия Вокония мало походила на роман «Спартак». В частности, в Баранова не влюблялись прекрасные аристократки, а сам он с верными соратниками не крушил отборных римских легионеров. С утра до ночи Гемеллин терзал его тренировками, устраивал учебные бои во дворе казармы или в гимнастическом зале. Баранов ходил в синяках по всему телу, неудержимо худел и жадно набрасывался на стряпню Мосхида, питавшего, как истинный грек, неприязнь к каше – национальному блюду римлян – и потому готовившего ее без всякой души.

У Вадима завелись медные деньги, которые он выигрывал в длинные кости[18] по вечерам в близлежащем кабаке.[19] Он уже знал, что азартные игры недавно в очередной раз запретили, но с чисто гераклейской беспечностью плевал на этот запрет. Среди местной публики новобранец-варвар прославился тем, что в игре никогда не выбрасывал «псов» и вообще был чудовищно удачлив. Благодаря этому встреча с ним почиталась в определенных кругах за хорошую примету.

Венцом этого разгула мракобесия стал визит некоей Гиспуллы Пандемос, которая явилась к нему после совершения ею обряда поклонения Мужской Фортуне[20] и застенчиво попросила изготовить для нее приворотное зелье, поскольку она задумала обольстить ланисту Вокония.[21] С собою прелестная дева предусмотрительно захватила довольно вместительный сосуд. Увидев сосуд, Баранов застонал.

– Мисс Пандемос, – сказал он, – вы принимаете меня за кого-то другого.

Гиспулла продолжала упрашивать. Кончилось тем, что Баранов, ругаясь на средневековой кухонной латыни медиков, выставил ее вон. Уходя, она пригрозила ему немилостями Мужской Фортуны, каковая немилость обрушилась на Диму вечером того же дня.

Солнце спускалось к невидимому морю, белые стены внутреннего двора казармы наливались синевой, каракули и надписи на них тускнели, растворяясь в сумерках.

Дима Баранов сидел в казарме, и ему было очень хорошо. Впервые в жизни у Димы была своя комната, а не койка в общей спальне. К имевшимся там надписям, вроде: «Астианакс – мясо!» Дима добавил свои: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Здесь был Баранов».

В раскрытые двери он видел вытоптанный двор с жалкими сухими клочьями травы по углам, шатающихся по двору гладиаторов – одни собирались идти спать, другие отправлялись в город.

Баранов посмотрел на свои ноги в шнурованных кожаных сапогах и пошевелил пальцами. Это были его собственные ноги, нет сомнений. Вадим Баранов, гладиатор, ха! Очень захотелось, чтобы его увидел кто-нибудь из интернатских.

Сейчас, наверное, там суета, готовятся встретить 1 Мая. В актовом зале по вечерам репетирует агитбригада. Дима закрыл глаза и от переполнявших его чувств негромко запел:

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,

Грозитесь свирепой тюрьмой, кандалами!

Голос у Баранова глухой, ломкий, петь он никогда особенно не умел. Единственный раз он попал на сцену, когда девочки решили инсценировать песню «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала». По замыслу режиссера, на роль красноармейца требовался воспитанник, максимально приближенный к деревенскому типажу. «Мне нужен тупица!» – вдохновенно ерошил волосы режиссер. Среди сюковцев таковым был только Дима. Его обрядили в шинель с «разговорами» и велели пропеть только одну фразу: «Не скулите вы по мне, ради бога». Что он и сделал, от волнения забыл мотив и после концерта получил устный выговор.

Сейчас же, когда его никто не слышал, Дима расслабился и выводил по-приютски слезливо:

Кровавые слезы потоком струятся,

Враги беспощадно над слабым глумятся…

– Эй, – позвал кто-то со двора.

Дима открыл глаза и, увидев в дверном проеме две фигуры, покраснел.

– Иди-ка сюда, – велел голос.

Дима нехотя вылез из комнатушки. Оказалось, что его пением наслаждались двое: Север и сам Спурий Воконий.

– Что это ты тут распеваешь? – спросил Воконий.

– Так… родина вспомнилась, – уклончиво ответил Дима. – Разве петь нельзя? Многие поют…

– Что ты пел о «тиранах»?

Вот черт, мелькнула мысль. «Тиран» – греческое слово. Вслух же Дима произнес как можно небрежнее:

– Ничего особенного…

– Переведи, – приказал Воконий.

Запинаясь, Баранов честно перевел свою песнь, стараясь сохранить все особенности стиля. По мере того, как он углублялся в перевод, Воконий все больше темнел лицом.

– «Ничего особенного»? – спросил он зловеще. – И это ты называешь «ничего особенного»?

– А что? – удивился Дима.

Воконий ударил его по лицу.

– Поешь подстрекательские песни? Какие это «тираны»? О чем это, а?

– Да ни о чем, – ответил Дима, утираясь. – Это национальные песни моего народа. Мы их на праздниках поем, прямо на улицах…

– И как относятся к этому ваши правители? – спросил Воконий, словно не решаясь поверить столь чудовищной лжи.

– Положительно относятся, конечно. Они стоят на трибуне, когда мы проходим мимо с этими песнями, и машут нам рукой.

– Тираны одобряют подобные песни? – Воконий, видимо, желал дать завравшемуся новобранцу последний шанс оправдаться.

– Какие еще тираны? – в свою очередь переспросил Дима. – У нас давно нет никаких тиранов.

– Тогда зачем вам такие песни?

Дима пожал плечами. Он никогда не задавался подобными вопросами.

– Ты лгун и подстрекатель, – сказал Воконий. – И к тому же наглец. Иди за мной.

Дима повиновался, бросив через плечо взгляд на Севера, и ему показалось, что римлянина забавляет вся эта история.

Воконий привел Диму в маленький внутренний дворик за кухней и призвал Мосхида.

– В колодки[22] его на всю ночь, – распорядился Воконий, после чего удалился. Баранов остался стоять с полуоткрытым ртом. Мосхид толкнул его.

– Ты что, заснул? – спросил грек без всякого сострадания. – Не знаю уж, что ты там натворил, но спать тебе сегодня не придется.

Ночь действительно оказалась трудной для Баранова, но главное – слишком долгой. У него ломило кости, и с каждой минутой эти колодки становились все более и более невыносимыми. Соблазн заорать был очень велик, но что-то продолжало удерживать его.

Потом он почувствовал чье-то присутствие. Дима поднял голову, но никого не увидел. Стояли сзади.

– Кто здесь? – спросил он сипло.

– А ты ничего – крепкий, новобранец, – отозвался тихий голос. – Ничего, недолго осталось. Скоро рассвет.

– Север, это ты?

Невидимый собеседник негромко рассмеялся:

– Конечно.

Север обошел Баранова кругом, присел рядом на корточки и вытащил флягу.

– Пей, – сказал он, пристально поглядев на него в полумраке.

Дима, задыхаясь, выпил почти всю воду, вытер подбородок о плечо и с трудом перевел дыхание.

– Эти чертовы колодки… Я больше не могу.

– Послушай, варвар, если ты еще терпишь, значит, ты можешь еще терпеть, – назидательно произнес Север. – Наши испытания, как правило, соразмерны нашим возможностям.

Дима молчал, размышляя над этим афоризмом. Север добавил:

– Считай, что легко отделался. Через пять дней фламин Юпитера дает игры. Если бы не это, тебе бы не поздоровилось за такое наглое вранье.

– Я не врал, – угрюмо сказал Баранов.

Север опять рассмеялся.

– Это насчет тиранов-то? Так я и поверил! – Он поднялся на ноги и добавил: – Ты единственный из всех новобранцев не мучаешься от нашего режима… А я знал ребят, которых это убило за несколько дней.

Север повернулся и неторопливо пошел прочь.

Дима ошеломленно смотрел ему вслед. И тут до него вдруг дошел смысл сказанного: через пять дней игры. Если за то время в интернате не найдут способа вытащить его назад, в XXII век, то вполне возможно, что это уже не понадобится. Он будет убит на потеху гераклейской толпы.

Дима Баранов медленно снимал с себя мишурно-роскошное одеяние, предназначенное для торжественного шествия гладиаторов вокруг арены, и надевал боевые доспехи. Он затянул потуже пояс, провел руками в ремнях по коротко стриженым волосам, тронул пальцем острие меча – настоящего, не деревянного, который Дима получил только перед выходом на арену. Диме предстояло сражаться вне жребия с победителем первой пары, и он заранее знал, что это будет Север.

Устроитель торжеств что-то сказал сидевшему рядом с ним юноше, тот кивнул, встал и прокричал на весь амфитеатр какое-то сообщение, поднявшее бурю восторга. Дима не вслушивался, занятый своими мыслями, и потому удивился, когда Север и его противник, Сириец, бросили свои щиты.

– Чего это они? – спросил он у лорария.[23]

– Объявили сражение без щитов, – пояснил лорарий, – чтоб интересней было.

Вадим уселся на пол, скрестив ноги, и начал ждать. Перед выходом на арену Сириец замешкался. Дима понял это по негодующим воплям зрителей и крику боли: выгоняя Сирийца сражаться, служитель ткнул его в спину горящим факелом. Дима все еще не верил, что это происходит именно с ним и у него на глазах. Вокруг разговаривали, смеялись. С арены доносился лязг металла. Гудели голоса, как на футбольном матче. Потом все дружно заорали. И вдруг Дима снова увидел Сирийца. Лорарий, обвязав его веревкой под мышками, тащил его по песку, вялого, с болтающимися руками. Вадим вдруг ощутил, как пронзительная игла вошла в грудь, и от этой невидимой иглы, от груди к животу, пополз ужас. Баранова затошнило. Он склонился лбом к коленям, боясь, что его вырвет прямо здесь, на глазах у товарищей и служителей арены. Но тут в голову пришло спасительное воспоминание: он с утра ничего не ел, так что тошнить вроде как нечем. И эта дурацкая мысль вернула нормальное самочувствие.

Он поднялся на ноги. Север ждал, опустив руки, спокойный, чужой и страшный. Сверкнул меч, и Дима, приучавший себя смотреть на солнце, ни на миг не зажмурил глаз перед его блеском. Он не замечал лица своего противника и не думал о нем больше, как о живом человеке. Он вообще не думал. Был только меч Севера. Отразить удар, потом следующий. Он забыл о том, что на них смотрят, не слышал криков болельщиков. Дима не нападал, потому что это было бесполезно: он уже видел Сирийца. «Дыхание, варвар, дыхание!» – кричал у него в голове голос Гемеллина.

Меч Севера, скользнув, ударил его по пальцам правой руки, и Вадим разжал их. Он не успел ничего предпринять. Север обезоружил его. И тогда у Димы заложило уши от воплей со зрительских скамеек. Кто-то орал фальцетом: «Получил! Получил!»

Баранов на мгновение замер, прикрыв грудь рукой, обмотанной ремнями, и вдруг весь амфитеатр взревел от восторга: Дима подпрыгнул и нанес вооруженному противнику потрясающий удар ногами. Такого здесь еще не видели. Приемы, отработанные в интернате, раз за разом сокрушали Севера на песок. Теперь Дима видел его хорошо: зубы сжаты, глаза сужены.

От очередного барановского броска Север ловко уклонился, и пока Вадим выпрямлялся, ударил его мечом в незащищенную грудь. Песок накренился, встав на дыбы, а потом исчез, больно хлестнув по спине. На мгновение Вадим перестал видеть и слышать. Он пришел в себя от того, что у него сводит челюсти, так сильно он сжал зубы. Его снова затошнило. Потом он почувствовал, что его толкают в бок, и он тяжело перевалился на живот. Он понял, что Север собирается добить его ударом в затылок, и стоя над ним, ждет, когда публика потребует этого. Дима повернул голову набок и задышал ртом. Перед глазами был песок, взбитый ногами. Баранов вздрагивал спиной, ожидая удара. Но вместо этого Диму потащили куда-то прочь, еще живого.

Откуда-то возник Арий Келад и деловито, с полнейшим равнодушием к моральным и физическим мукам Баранова, принялся смазывать его рану гусиным жиром, который моментально растаял и начал стекать на живот неопрятной струйкой. Дима молчал, прикрыв глаза. Келад туго перевязал его чистым полотном, потом заговорил о чем-то с Воконием, но это все было уже совершенно неважно.

– Эй, Вадим!

Дима лениво открыл глаза. В дверном проеме показалась лохматая голова Мосхида, присевшего на корточки.

– Чего тебе?

– Пожрать принес, вот чего, – ответствовал грек.

– Принес так давай, – сказал Дима.

Мосхид заворчал и ушел, оставив плошку прямо на пороге. Дима сел, дотянулся и стал есть. Это была полбяная каша с медом и козьим молоком. Арий Келад уверял, что от этого блюда даже умирающий почувствует могучий прилив сил. А Дима не был умирающим. Он стремительно поправлялся.

А ведь каша действительно бодрящая, внезапно подумалось ему. И сразу захотелось пошататься по улицам Гераклеи, увидеть вновь белые дома, освещенные ярким солнцем и подкрашенные закатом, увидеть загорелые лица моряков, рыбаков и пиратов, услышать голоса и смех, вдохнуть воздух, пахнущий морской водой.

Он вышел через калитку, охраняемую пятью изнывающими от скуки легионерами, и, пыля босыми ногами по остывающей вечерней улице, отправился в харчевню «У Кота», к гречанке Эдоне, о которой поговаривали, что она развратница и ведьма.[24]

В нескольких шагах от харчевни он остановился, потому что заметил Севера. Тот стоял, прислонившись к стене, на которой была нарисована девушка верхом на огромном коте, обкусывал с виноградной кисти ягоды и плевал косточками себе под ноги. Вадим виделся с ним в последний раз на арене. Он взглянул исподлобья и весь подобрался.

Север без улыбки кивнул ему, сделал знак не шуметь и показал глазами куда-то в переулок, за угол харчевни. Дима осторожно высунулся за угол.

Там играли мальчишки – сражались на самодельных мечах, выструганных из веток. Они прыгали, что-то выкрикивали, задыхались, и вдруг Дима сообразил: они играют в гладиаторов.

Один мальчик крикнул:

– Чур, я Баран! – и нанес удар ногой, старательно задрав ее на уровень своего конопатого носа.

Второй взвыл от досады и протестующе завопил:

– Мы так не договаривались!

– Я Баран! – победно кричал мальчишка, размахивая руками и ногами.

Дима перевел взгляд на Севера. Тот с удовольствием поглощал виноград.

– Вот ты и знаменит, – сказал Север с еле заметной усмешкой.

Дима пожал плечами.

– Меня не этому учили, – сказал он, наконец. – Меня учили лечить людей, а не убивать их.

– Ты врач? – с любопытством спросил Север.

Дима кивнул.

Север вытащил динарий.

– Это из тех денег, что я получил на последних играх, – сказал он. – Пропьем?

Их встретила Эдоне, невысокая женщина лет двадцати пяти, с косой, уложенной на голове короной, с золотистыми веснушками на скулах и руках.

Гладиаторы уселись за стол. Север вложил несколько динариев в крепкую ладонь женщины и ласково провел рукой по ее обнаженному плечу. Эдоне усмехнулась.

– Цекубского нет, – сказала она таким тоном, что Диме захотелось добавить: «Не завезли с базы». – И фалернского нет…

– Тащи испанское, – сказал Север.

– На все?

Север фыркнул.

– Мы простые гладиаторы, Эдоне, а не растленные аристократы. Нам ни к чему алкогольные ванны.

Женщина облокотилась о стол и заглянула в сумрачное лицо Вадима.

– Накормлю, напою и не обижу, – сказала она Диме значительно.

Дима сердито отвернулся.

Потягивая скверное испанское вино, Север сказал ему:

– Эдоне настоящая ведьма. Не теряйся, варвар. Ты ей нравишься.

– Ведьмов не бывает, – ответил Вадим.

Север принялся грызть яблоки одно за другим и задумчиво складывать из огрызков схему манипулярного расположения римского легиона. За соседним столиком три оборванных типа обсуждали итоги выборов в горсовет. Один сказал:

– Этот Марцеллин пролез в декурионы[25] очень хитрым способом…

– Терпеть не могу всякий сброд, – проворчал Север, отмечая яблочным хвостиком позицию военного трибуна. – Выборы в горсовет – не их собачье дело. Вонючие варвары…

– Так ведь ты… – начал Дима и замолчал, побагровев от собственной бестактности.

– Продолжай, продолжай, – насмешливо сказал Север, испытывая удовольствие от замешательства Димы.

– Ты же лишен прав римского гражданства, – сказал Вадим, глядя на засаленные доски стола.

– Ну и что? – с вызовом отозвался Север. Он хотел еще что-то добавить, но махнул рукой. Дима мысленно проклял этот идиотский разговор.

Внезапно Север посмотрел прямо ему в лицо.

– Знаешь что, Вадим, – сказал он, – хватит о моем римском гражданстве. Тебе вот известно, что ты лучший боец из всех, что мне встречались?

– Я вонючий варвар, – сказал злопамятный Баранов.

Север сблизил ресницы.

– О Марс Градив,[26] – воззвал он, – откуда такие, как ты, берутся, хотел бы я знать…

«Хорошо, что ты этого не знаешь», – подумал Дима мрачно.

К ночи оба они изрядно набрались.

– Ты из камня и железа, – внушал Диме Север, зеленый от бледности. – У меня никогда еще не было такого противника. Где ты научился своему искусству? В храме?

– В интернате, – ответил Дима и икнул. – В Ленинграде.

– Это город?

– Да. Огромный город. – Дима разволновался. – Он погружен в туман, розовый от искусственного света… Изредка из тумана выходит солнце…

– А я слыхал, что ты из рабов Варизидия, – заметил Север.

Дима сморщился.

– Да удушит его Мефитида, – ответил он. – В своих смрадных объятиях. Я и рядом с этим Варизидием не стоял.

В разговор вступил еще один завсегдатай харчевни – Арий Келад. Когда он появился здесь, собутыльники как-то не заметили.

– Привет, ребята, – сказал грек и потянулся к сосуду.

– Хелло, док, – свойски отозвался Баранов.

Келад задумчиво налил себе испанского.

– Эдоне, между нами, скупердяйка, – сказал он. – Неужели у нее не нашлось ничего получше?

Каким-то чудом харчевница расслышала эти слова и, легко покрывая голосом расстояние от своей стойки до столика гладиаторов, выдвинула контраргумент. Большие уши медика налились краской. Север задумчиво поглядел в сторону женщины.

– А ведь она красивая, – сказал он.

– Север, – сказал пьяный Баранов. – Да здравствует мировая революция.

Келад продолжал бранить вино, одновременно поглощая его в изрядных количествах. Дима улегся на лавку, упираясь макушкой греку в бедро.

– Готов, – добродушно отметил Келад.

Потом все трое отправились бродить по ночному городу, то и дело натыкаясь на подобные же компании гуляк. Баранов был по-настоящему счастлив – и не потому, что пьян. Мир вокруг был молод и прекрасен. Ему захотелось петь и фальшивым голосом он заорал:

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе!

В узком переулке они налетели на очередную компанию. Это были молодые люди из сословия всадников, которые развлекались, посещая злачные места Гераклеи и нарушая все мыслимые и немыслимые уложения о нравственности. Луна ярко освещала их лица. Было очевидно, что единственное разумное решение состоит в благородной ретираде. Арий Келад и Дима уже приготовились отступить, как вдруг Север крикнул из темноты:

– А, это ты, Сенецион? Грязь к грязи, не так ли?

Дима удивленно посмотрел на него. Север некрасиво улыбался, в его темных глазах горела ярость.

Баранов шепнул Арию Келаду:

– Что это с ним?

Келад пожал плечами.

Гуляки тем временем переглядывались. Их было пятеро и, судя по всему, они решили, что справятся с зарвавшимся гладиатором своими силами.

– Эй, подонок! – крикнул один из них. – Откуда ты знаешь наши имена?

– В мире подонков, Децим Квиет, они хорошо известны, – ответил Север.

Вадим заметил блеск оружия и бросил косой взгляд на безоружного Севера, но тот шагнул на середину улицы – Север и не думал отступать.

Дима огляделся по сторонам. Как и следовало ожидать, улица была пустынна. А когда он снова повернулся к событиям лицом, он увидел, что Север ловко уклоняется от ударов. Все пятеро нападавших на него буянов кричали. Север молчал.

Не раздумывая больше, Вадим кинулся в драку. В каждом движении Димы, холодном и расчетливом, выплескивалось чувство нарастающего освобождения, словно кто-то, наконец, отпустил вечно сжатую в нем пружину.

В руке Севера уже мелькал чей-то меч – безделушка, не чаявшая попасть в руки бойца. Его одежда была изорвана, он тяжело дышал, стискивая зубы, сосредоточенный, молчаливый. Дима вспомнил вдруг эпитафию на могиле Сирийца: «За жизнь боремся».

Двое из пяти стремительно удирали. Еще двое бесформенной грудой лежали в темной луже. Север стоял, опираясь спиной о стену и прижав к себе пятого. Под подбородком римлянина светлой полосой лежал клинок.

Север заговорил, впервые за все это время:

– Извинись, Децим Марцеллин.

– Подлый гладиатор, – хрипло отозвался Марцеллин.

Клинок шевельнулся.

– Север! – закричал Дима, хватая его за руку, но Север оттолкнул Диму в сторону и повторил:

– Децим, извинись.

И тот не выдержал:

– Я виноват, Север.

Север не сразу отпустил его, и он сдавленно закричал:

– Прости! Прости!

Гладиатор выронил меч, слабо толкнул своего врага в спину и опустился на землю, скользя лопатками по стене. Децим Марцеллин, вместо того, чтобы уносить ноги, стоял перед ним в растерянности.

– Ты ранен, – сказал он.

– Убирайся, – отозвался Север.

Марцеллин отступил на несколько шагов, потом повернулся и пошел прочь, то и дело оборачиваясь.

Дима наклонился, чтобы поднять меч.

– Брось, – еле слышно приказал Север.

Вадим не понял его.

– Вадим, брось меч, – повторил Север. – Тебя забьют до смерти, если увидят у тебя оружие.

Меч звякнул о булыжник мостовой и навсегда пропал в темноте. Дима подошел поближе. Север поднял голову, и Дима увидел на его лице гримасу.

– В живот, – сказал он. – Похоже, мне конец.

Дима встал на колени рядом с ним.

– Убери руки, – сказал он. – Я посмотрю.

Тот молча послушался, прикрыв глаза. Дима посмотрел, но ничего не понял. И вдруг он вспомнил о том, что с ними был врач.

– Келад! – позвал он. – Арий Келад!

Келад лежал лицом вниз возле стены. Дима потряс его за плечо.

– Оставь его, – сказал Север тихо. – Его убили в самом начале. Уходи. Сейчас эти господа приведут толпу своих рабов и прихлебателей, и нас растерзают в клочья.

Дима помотал головой.

– Я дотащу тебя, – отважно сказал он. – Клянусь Знаменем СЮКа, я тебя не оставлю.

– Дело твое, – равнодушно ответил Север.

Он позволил Баранову уложить себя на плащ и волоком тащить до харчевни «У Кота», только вцепился в край плаща и закусил губы. Эдоне выскочила на бешеный стук в дверь, две косы запрыгали по ее плечам, когда она увидела поверженного гладиатора.

– Ты с ума сошел, варвар! Ты хочешь, чтобы мою харчевню разнесли, а меня прикончили?

Баранов выругался русским матом, плюнул на порог харчевни и из последних сил потащился к казарме.

Казарма храпела. Дима остановился посреди двора над потерявшим сознание Севером, тяжелым, как чугун. Луна горела холодно и спокойно. Дима бросился на кухню и безжалостно растолкал Мосхида.

– Варвар, – сказал Мосхид с выражением, – чтоб Сизиф уронил свой камень на твою башку.

Однако, будучи человеком осмотрительным, Мосхид предпочитал всерьез с гладиаторами не ссориться. Он нехотя вылез во двор и, всем своим видом выражая крайнее недоверие, пошел за Димой.

Увидев Севера, грек тихо ахнул:

– Артемида Владычица! Где это он так?

– Бери его за плечи, – сказал Дима. – Поехали.

Мосхид шел спиной вперед, ежесекундно озираясь и пыхтя.

– У тебя есть светильник? – спросил Дима. – Надо его как-то перевязать, он истекает кровью.

– Пошли к Арию, – предложил грек.

– Пошли, – согласился Дима. – Только Ария там нет.

– Как это нет? – не понял Мосхид.

– Только что я видел его мертвым.

Мосхид чуть не выронил раненого.

– Осторожно! – свирепо сказал Дима. – Башку отвинчу!

Мосхид не ответил. Он помрачнел, опустил голову и теперь избегал встречаться с Димой глазами. Они ощупью нашли светильник, засунули в глиняный носик сразу три фитиля, чтобы ярче горело, и уложили Севера на обеденное ложе Ария. Бедняга медик пытался во всем подражать римлянам и предпочитал обедать лежа,[27] а не сидя, «как все приличные люди», по выражению Мосхида.

Дима торопливо накладывал повязку. Он уже понял, что шансов у Севера почти нет и что уповать можно только на железное гладиаторское здоровье.

– Вадим, – сказал вдруг Мосхид незнакомым голосом, – Воконию лучше не знать, что ты принимал участие во всей этой истории. Поверь мне.

Дима молча посмотрел ему в лицо. В Мосхиде было что-то от неистребимого русского типажа в ушанке с незавязанными ушами.

– Иди спать, – сказал Мосхид.

И Дима ушел.

Наутро казарма была взбудоражена событием. Воконий рвал и метал. Врача нет! Лучший боец школы умирает! О, если бы у этого Севера была совесть, он погиб бы на арене и принес своему доброму, любящему ланисте тысячи так четыре сестерций.[28] Но сдохнуть бесплатно, из-за бездарной пьяной драки? Это ли не подлость!

Среди бойцов школы было немало умельцев, и за Севером организовали хороший уход. Они притащили серу и птичьи яйца для отвращения беды,[29] произнесли несколько неотразимых заклинаний, но начиналось воспаление, и как бороться с этим, они не знали.

Дима Баранов, скрипя зубами, занимался во дворе фехтованием, подстегиваемый язвительными замечаниями Гемеллина, который имел свое мнение о причинах задумчивости юного гладиатора. Мосхид, обтирая руки о подол, вышел из кухни и призвал Баранова.

– Тебя хочет видеть Воконий.

– Что случилось? – спросил Дима, опуская деревянный меч.

Воконий уже шел им навстречу.

– Вадим, – сказал он. – Север в бреду повторяет твое имя. К чему бы это?

– Может, он думает, что я мог бы ему помочь? – предположил Дима, глядя в землю.

Воконий с интересом уставился на него.

– А ведь и правда, – сказал он. – Я и забыл. Ты же по справке врач.

Диму осенило.

– Я мигом! – крикнул он. – Я сейчас!

И умчался к себе в комнату. Он вспомнил, что в кармане сюковского комбинезона, который валялся в его комнатушке, лежит здоровенная ампула пенициллина.

Вадим не ожидал, что гладиаторское ремесло так увлечет его. В свои неполные пятнадцать лет он стал известным в Гераклее человеком, поскольку сумел не только удачно выступить на арене, но и вылечить смертельно раненого.

История с раной Севера продолжала оставаться темной. Никто в школу не являлся и обвинения в убийстве двух римских граждан не выдвигал. Заводила компании, сын недавно избранного декуриона Децим Марцеллин, назвал Севера по имени, так что какие-либо сомнения в неведении отпадали. Баранов был уверен, что рано или поздно в казарму явятся эти… с прутьями… словом, проклятые жандармы, арестуют их и предадут лютой смерти.[30]

От всяких мыслей Дима становился мрачным и неумеренно потреблял косское вино в харчевне «У Кота» в обществе «всякого сброда», как именовал завсегдатаев этого заведения Север. Ну и пусть они сброд. Зато эти люди никогда не считали Баранова троечником, лодырем и посмешищем всего отряда, который плохо перепрыгивает через «козла», не знает законов Ньютона и читает отвлекающие книги.

А Эдоне… Ее покрытые золотистыми веснушками руки, давили виноград, замачивали ягоды в морской воде, отжимали сок, приготавливая косское вино; сама же гречанка, рассеянно улыбаясь, представляла себе, как белобрысый варвар сидит за столом в углу, молчит, поглядывает на нее.

Чтобы отвлечься, Дима часами тренировался на мишени. Гемеллин вколачивал в землю кол высотой около двух метров, указывал на нем цель, а Дима мгновенно поражал ее мечом. Нужно было уметь попасть в отметку на любой высоте. Это требовало внимания и хорошей реакции и быстро излечивало от меланхолии и угрызений совести.

Днем во дворе казармы околачивались разнообразные молодые люди, которые брали уроки фехтования или просто глазели на боевое искусство гладиаторов. Обучать их приемам сюковского боя Вадим отказался, сославшись на запрет жрецов того храма, где он воспитывался. Для большей убедительности он сообщил, что грозное божество карает за разглашение не только учителя, но и ученика.

Дима был теперь ветеран. А в школе появлялись новобранцы.

Одного из них, по имени Эвмел, привел к ланисте его господин. Баранов уже знал, что трудно придумать наказание страшнее, и пытался угадать, в чем вина стройного русоволосого грека, стоявшего посреди двора с опущенными руками. Дима угадывал в нем образованного человека. На Диму Эвмел посмотрел с отвращением и ужасом, как на опустившееся существо, обученное только жрать, спать и убивать.

Но все эти мелкие неприятности быстро отошли на второй план, когда Баранов краем глаза увидел, кто был прежним хозяином грека. Марцеллин. Баранова охватил знакомый с детства ужас, терзавший его почти на каждом уроке перед опросом домашнего задания.

Эвмел, на которого никто не обращал внимания, так и стоял неподвижно, а Марцеллин принялся болтать с гладиаторами, обсуждая какие-то новинки из теоретических руководств по технике рукопашного боя. Сейчас Дима был готов не то что контрольную по физике писать с противогазом на физиономии – он согласился бы выступать в таком виде на арене против пяти Северов сразу.

Децим Марцеллин, похоже, собрался уходить, и Дима уже набирал в грудь воздуха, чтобы вздохнуть с облегчением, когда увидел, что возле калитки стоит Север. Дима сверлил его умоляющим взором. Север заметил его, кивнул и даже улыбнулся, но своего поста не оставил. Баранов чуть не рыдал от бессилия.

– Уголовник! – прошептал Дима.

Север и бровью не вел. Он рассматривал казарму, словно впервые в жизни ее видел, потом натолкнулся глазами на Эвмела, и Дима увидел, как высокомерный грек вздрогнул. Север сделал Эвмелу знак подойти. И в этот момент к выходу направился Децим Марцеллин. То есть, потерпевший. Ничего ужаснее Дима и представить себе не мог. Примерно так он воображал себе конец света.

Марцеллин равнодушно прошел мимо, скользнув по Северу глазами, и исчез за калиткой. Север, как будто ничего и не произошло, разглядывал новичка с головы до ног, а Эвмел, к великому удивлению Баранова, стоял перед ним, опустив голову, и дрожал. Север что-то спросил, тот торопливо ответил и вдруг поцеловал его в плечо. Север тихонько встряхнул его, оттолкнул от себя и ушел.

– Выкладывай четыре асса, варвар, – сказала Эдоне с торжеством в голосе. – Сегодня я налью тебе фалернского…

Дима положил на стойку сестерцию, обошел ее и направился к своему столику. Эдоне шла за ним с двумя наполненными стаканами в руках. Возле стола оба остановились. Она осторожно поставила стаканы. Эдоне ростом была Диме по плечо, и внезапно она, невысокая, крепкая, широкоскулая, показалась ему очень красивой. Еще мгновение назад он не знал, что сказать и как себя вести – и вот уже он протянул руку, взял ее за подбородок и поцеловал в губы. Харчевница слегка покраснела.

Взяв стаканы, она вручила один Диме, второй оставила себе.

– Удачи тебе, гладиатор, – сказала Эдоне и, перед тем, как выпить, чуть плеснула вином себе под ноги.

Север появился «У Кота» ближе к ночи. Он пребывал в крайне дурном настроении, но нужно было обладать особой чуткостью, чтобы заметить это. Он устроился напротив Баранова, скорее, по привычке, чем из расположения к нему, безмолвно проглотил пять сырых яиц и вышел. Дима отодвинул от себя стакан и тоже поднялся из-за стола.

Север ждал его на улице. Они молча прошли несколько кварталов и остановились на холме, откуда начинался крутой спуск к морю. Внизу смутной кучей мусора темнела покосившаяся хибара, где жили известный всему городу придурковатый прорицатель и его черная рабыня.

– Север, – заговорил Дима, – почему он не подаст на тебя в суд?

Север склонил голову набок.

– Кто? Децим Марцеллин? Ха! – Он помолчал и добавил: – А ты хоть знаешь, варвар, как меня зовут? – И с расстановкой произнес: – Гай Север Марцеллин Квиет. Я подделал завещание, если тебе это интересно, после чего утратил часть своих имен.

Он отвернулся, насвистывая сквозь зубы. Дима, изнемогая от смущения, тихонько сталкивал камешки с обрыва.

– Он мой брат, – ровным голосом добавил Север и прищурился. – Он все же нашел способ, как отомстить мне.

– А что он тебе сделал?

– Ты видел, кого он продал Воконию?

– Видел.

– Это мой учитель, – угрюмо сказал Север, глядя себе под ноги. – Наш отец обещал отпустить его на свободу. – Он скрипнул зубами.

– Разве гладиаторская школа – это так уж страшно? – спросил Баранов.

– Да! – резко ответил Север. – Это очень страшно! Потому что мы живем в казарме! «Одной семьей»! – Он скривил рот. – Всегда под надзором! Как скотина![31] Впрочем, я и забыл, что для тебя это нормально.

– Так ведь и ты, кажется, не очень страдаешь? – заметил Дима.

– На меня плевать, – отозвался Север.

– Что ты собираешься делать? – воодушевленно спросил Дима, уже захваченный планами спасения Эвмела.

Но Север опять был прежним.

– Я? – удивленно переспросил он. – Если Эвмел не угодил этому придурку, своему господину, то при чем тут я? Пусть выкручивается, как хочет.

И он начал спускаться с холма к морю.

Когда Эвмел повесился, никто из товарищей Баранова не удивился. Такие случаи в школе бывали. Север даже не подошел с ним проститься, он просто завалился спать и мирно проспал до утра.

На следующий день Дима сунулся к нему с переживаниями, но Север отвернулся и сообщил, что он все это предвидел. И посоветовал Диме идти куда-нибудь поближе к Тартару в приятном обществе фурий и гарпий.

Баранов последовал его совету. Его терзали гарпии сомнений и фурии раскаяния. Как проклинал он себя за то, что скверно учил древнюю историю! Потешался, болван такой, над карточками-датами, кое-как зацарапывал в конспект объективные предпосылки и исторические значения, рисовал в учебниках усы, очки и противогазы.

Сейчас до Гераклеи доходили какие-то слухи о волнениях в Энне и Тавромении,[32] на другом конце Сицилии, а он, Баранов, не мог вспомнить, что это за волнения, вылились ли они во что-либо существенное и кто их там возглавлял. Из всех руководителей разного рода восстаний он вообще помнил только Спартака и Стеньку Разина.

Север, почерневший и похудевший, угрюмо слонялся по казарме. Как-то он, лоснящийся от оливкового масла, которым Мосхид растер его после массажа, вдруг подошел к Диме и заговорил с ним, понизив голос:

– Слушай, Вадим. Через день-два казарму оцепят и запрут.

– Откуда ты знаешь?

Север хмыкнул.

– От Марцеллина. В Энне, похоже, что-то серьезное. Нас здорово боятся. Через пару дней будет уже не выйти, так что решай сам. Я нашел лодку…

И, не дожидаясь ответа, ушел.

Дима остался стоять, удивленно моргая. Север предлагает ему бежать! Что же он такого узнал о беспорядках в Энне?

Несмотря на все сомнения, одолевавшие его, вечером Дима явился к харчевне «У Кота». Он приветственно махнул рукой знакомым, отмел нескольких девиц и остановился посреди комнаты, озираясь. У очага возилась Эдоне. И в чаду и дыму он увидел Севера. Тот даже не обрадовался его приходу, бросил сумрачный взгляд и кивнул равнодушно.

Оба двинулись на улицу. Уже тянуло прохладой, и Дима с завистью отметил, что предусмотрительный Север завернулся в плащ с капюшоном и рукавами. Они шли быстро по запутанным лабиринтам улочек к морю, миновали хибару, слепленную прорицателем из обломоков кораблей и бочек, и вышли на берег. «Для чего мы пишем кровью на песке?» – спросило море. Не знаю, море. Не знаю я, зачем.

Север возился с лодкой, а море шумело и с шипением отползало от хибары прорицателя. Люди, деревья и нелепое это жилище отбрасывали яркие тени в лунном свете. Дима в нетерпении переминался с ноги на ногу.

Вдруг с холма из темноты донеслись крики:

– Вот они!

Север резко обернулся, вынул из-под плаща меч, украденный на складе школы по недосмотру препозита, и оба беглеца прижались спиной к стене хибары. С холма неслись вооруженные люди. С ними были собаки.

Вадим ни о чем не думал. Неизбежная гибель не казалась чем-то существенным. Важно было только одно: последнее, что Вадим увидит в своей жизни, будет море, залитое лунным светом, и четкий профиль Севера, стоящего рядом с обнаженным фракийским мечом в руке.

Это была лучшая секунда в жизни Димы Баранова. Безоружный, он увидел совсем близко лица преследователей, и тогда он задержал дыхание, сжал кулаки, слегка разведя руки в стороны, и прикрыл глаза. «Все», – шепнул он сам себе.

…А тем временем тетя Хоня заметила утечку электроэнергии и бестрепетной рукой отключила машину времени, пожиравшую электричество в подвале хозблока…

Дима ощутил резкую боль в плече и сильный толчок. Ярчайший свет плеснул ему в глаза, и не было уже ни луны, ни моря, ни Севера, а был только этот нестерпимый свет и боль, огромная, как небо. Его куда-то волокли сквозь ослепительный туман. В уши ему вколачивались, как гвозди, слова на непонятном языке. Слова звучали пронзительно, они терзали и донимали хуже колодок. Дима мотал головой, отгоняя их.

Свет понемногу угасал. В глазах сгущалась темнота. Потом из темноты стали проступать предметы: спинка кровати, чья-то встревоженная физиономия…

– Ванька… – пробормотал Баранов.

Он был в интернате.

Исчезновение второе

Предгалактическому классу оставалось до полета в космос два последних семестра. Учителя начали проявлять понимание ситуации и перестали ставить воспитанникам тройки. Да и сами сюковцы старались, тянулись за лучшими. И только одно омрачало боевой настрой коллектива: никто не представлял себе, что делать с Димой Барановым.

В Знаменной Комнате СЮКа собралось открытое собрание актива. Вадим был поставлен посреди Комнаты, поскольку слушалось его персональное дело.

Ваня Терочкин сидел в президиуме, и ему было неловко. Происходящее удручало его. А вот Эйвадис бойко сверкал очками, делал пометки на листке и, время от времени, подчеркнув какое-то слово, созерцал свои записи вопрошающе.

Собрание открыл Иван. Отводя глаза, он встал и сказал:

– Думаю, повестка дня всем хорошо известна. Баранов совершенно перестал учиться. На занятия ему, простите за выражение, просто наплевать! Мало того, что он открыто спит на уроках, он также неоднократно отлучался из интерната в неположенное время. Мы полагали, что инцидент с машиной времени научит его осмотрительности, однако на поверку вышло иное. Товарищ Баранов, видимо, решил, что для него законы не писаны. Скажи нам, Вадим, вот сейчас скажи, перед всеми: о чем ты постоянно думаешь? Тебе что, неинтересно полететь в космос?

Затем с осуждением разгильдяйства выступила Инка. Ее поддержали. Артур Эйвадис обвел несколько слов двойной линией и уставил на Диму пустые кругляшки очочков.

Может быть, именно сейчас, когда одноклассники выставили его на позор и порицание, Баранов впервые с момента своего возвращения осознал, какая пропасть разверзлась между ним и интернатскими. Вадим переводил взгляд с одного лица на другое, не представляя себе, как с ними разговаривать. Вот если бы это были его гераклейцы…

– Чего вы от меня, в конце концов, хотите? – не выдержал Баранов.

Артур округлил брови.

– То есть? Поясни!

– То есть – я что, должен делать вид, будто мне все это по гроб жизни нужно? Ваши собрания, инструктажи, отработки гипотетического контакта с инопланетным разумом?

Ваня отчаянно делал ему знаки, чтобы молчал, но Баранов, хоть и понимал их значение, остановиться уже не мог.

– Три месяца я жил настоящей жизнью! – кричал Дима. – Вы сами не понимаете, как вы тут живете! Только синтетика и пустота!

– Синтетические материалы позволяют сберегать естественные ресурсы, – заметил Артур. – Что дурного нашел в этом товарищ Баранов?

– После всего, что я вам сейчас скажу, вы меня выгоните, – проговорил Баранов, – но все равно я вам это скажу. Здесь все неправильное. Ребята, здесь мертвечина. Я видел, как живут на самом деле.

– Вот как? – возмутилась Майя. – По-твоему, мы глупее тебя?

– Вы просто еще дети… – Баранов безнадежно махнул рукой и ушел, не прибавив больше ни слова.

Воспитанники практически никогда не покидали интернат. Просто незачем. Там имелось все необходимое для гармонического развития личности. Город представлялся сотрудникам космической службы своего рода абстракцией.

За пределами интерната копошилась, конечно, некая форма жизни, но она была далека и непонятна. Поначалу, тоскуя в стерильных стенах, Баранов надеялся отыскать в самом городе хотя бы отголосок того, живого, чего с избытком было в Гераклее, но все оказалось не так. Город и сам как будто был инопланетянином на Земле. Его выстроили на здешних болотах, поправ все законы природы. Эта земля не желала на себе никаких городов, а когда над нею совершили насилие, принялась мстить. Ее мертвые зубы грызли и грызли – строения, мостовые, памятники. Посреди тихой, неостановимой войны люди – обитатели непрерывно уничтожаемого города – выглядели как ничтожное недоразумение.

Баранов в серебристом комбинезоне с нашивками космической службы часами бродил по мертвым улицам, где все дома, несмотря на явную их населенность и даже перенаселенность, выглядели необитаемыми. Иногда он останавливался и смотрел.

В этот раз, покинув интернат, он забрался довольно далеко и вышел в конце концов на набережную Невы. Гранит давно искрошился и осыпался, берега размыло, и кое-где их подпирали просмоленные балки. Там, поставив на землю тяжело набитые сумки, бранились между собой две глухонемые старухи. Их лица искажались, как резиновые, безмолвные рты то и дело перекашивало. Завидев серебристого Баранова, они испуганно замерли с растопыренными пальцами.

Дима плюнул и поскорее зашел в первое попавшееся здание. Это было ветхое строение, кое-как поддерживаемое консервирующими растворами. За долгие годы таких растворов наложили на фасад столько, что совершенно залепили его студенистой застывшей массой, по виду напоминающей канцелярский клей. Сквозь ее муть можно было еще различить барельефные кудрявые головки нимф и какие-то завитки над окнами; но это и все. Зеленая медная табличка оповещала о том, что здание принадлежит музею «Государственный Эрмитаж».

В холле было просторно, холодно и темно. Впереди, за группами белеющих статуй, поднималась широкая плоская лестница, и по ней семенили женщина с десятком ребят – видимо, школьная экскурсия.

Баранов миновал контроль, где его ни о чем не посмели спросить, покрутился под лестницей, однако ступить на нее не захотел и вместо этого нырнул куда-то вбок, где немедленно заблудился. Дощатые переходы уводили все дальше в глубину здания. Время от времени перед Димой распахивались залы, где стояли плотно закрытые пыльные шкафы. Наконец он очутился перед лесенкой, уводящей вниз, и осторожно спустился на два пролета.

Баранов оказался в плохо освещенном просторном помещении с невысоким потолком. Здесь не было ни лепнины, ни картин, ни наборного паркета – вообще никакого украшательства. Только вещи – статуи, вазы, какие-то железки, сложенные на столах.

Дима поискал на стене, нашел выключатель. Подвал залило неприятным резким светом, и тотчас загудели лампы. На мгновение Диму крепко схватил ужас: он стоял среди вещей, награбленных из какого-то богатого гераклейского дома. Здесь были маленькие статуи из садика и хорошая посуда. По правде сказать, такой красивой Дима никогда не видел. Но имелись и битые плошки и даже обломок штукатурки с фрагментом неприличной надписи.

– Могу я узнать, что вам понадобилось в служебном помещении?

Голос прозвучал по-русски. Баранов удивленно обернулся, ожидая, что странное продолжится, и он увидит человека в домашней тунике и легких сандалиях. И с волосатым злобным рабом-телохранителем за плечом.

Однако на незнакомце был самый обыкновенный коричневый костюм, разве что сильно мятый и потертый. Человек этот обладал неопределенным возрастом и очень заурядной внешностью. Дима подумал про него: «облезлый» – больше ничего на ум не шло.

Он разглядел наконец нашивки космической службы и, непонятно почему, стал еще более бледным, хотя цвет лица у него и так был неважный. Дима не раз уже сталкивался с тем, как странно реагируют горожане на его униформу. Возможно, потому, что звездолетчики и все прочие инстинктивно воспринимали друг друга как две отдельные расы.

– А вы кто? – спросил Дима.

– Вишняков Евгений Петрович, – ответил человек безупречно вежливо, – директор Эрмитажа.

– Простите, – сказал Дима. – Я как-то заблудился. Здесь никого не было. И ничего не написано.

– Обычно проход под лестницей перегорожен деревянным щитом, – смягчился Вишняков. Он нашел за статуей мальчика на дельфине табурет и устало сел. – Чем могу служить?

– Что? – растерялся Дима. – Да я так… посмотреть.

– Парадные залы наверху.

– Мне не парадные… а откуда эти вещи?

– С юга Италии.

– Нет, я хотел спросить – откуда они у вас?

– Результаты раскопок, приобретения… – Вишняков показал на мальчика с дельфином. – Эту еще четыреста лет назад купил граф Шереметев… А что?

– Не знаю, – честно сказал Дима. – А надпись читали?

– Какую надпись? – удивился Вишняков.

Дима взял обломок штукатурки.

– Эту. «Что сирийцу морковь, то…» Знаете, как заканчивается?

– Как?

– «…то римлянину каша».

Вишняков поднял бесцветную бровь. По лбу побежали складочки.

– Просто здесь… – Баранов покраснел. – В общем, есть второй смысл. Не совсем приличный. Ну… я не могу сказать. Это-то у вас зачем хранится? Это же не искусство?

– Послушайте, молодой человек, – медленно заговорил Вишняков, – я хочу кое-что уточнить. Вы ведь изволите состоять членом СЮКа?

– Да.

– И больше нигде не состоите?

– Нет… а что?

– В таком случае, каким образом вы прочитали надпись? Она же не закончена.

– Я знаю это присловье, – сказал Дима. – Как же еще?

– М-м… – неопределенно отозвался Вишняков. – Для сюковца вы на удивление много знаете. Хотите чаю?

– Да, – сказал Дима. – Меня зовут Вадим Баранов, – спохватился он, сообразив, что не представился.

Вишняков утащил его в подсобку, где принялся потчевать скверным чаем и выспрашивать. Дима не хотел открывать незнакомому человеку все свои тайны и потому поначалу ссылался на какие-то несуществующие книги, которые якобы достал в библиотеке СЮКа, а потом, когда Вишняков легко уличил его в обмане, замолчал и наконец признался:

– Я не могу просто так взять и все вам рассказать. От этого могут, наверное, случиться неприятности.

Вишняков неожиданно сжал его руку, крепко, уважительно. Не так, как завуч в СЮКе, в конце учебного года вручая табель с отметками.

Баранов вскочил, как ужаленный.

– Мне пора, Евгений Петрович, – выговорил он. – Пожалуйста, помогите мне отсюда выбраться.

Вишняков, внешне спокойный, вывел его в большой подвал, оттуда – еще в один зал, где в темноте угадывалась гигантская статуя божества, а затем поставил лицом к двери и показал рукой:

– Идите по коридору, никуда не сворачивая.

Дима бросился бегом. Вишняков долго еще смотрел на дверь, за которой скрылся странный посетитель, и кусал губу.

В интернате Баранова ни о чем не спросили, только Артур, встретившись с ним возле спальни, покрутил пальцем у виска. Дима плохо спал ночью. Все пытался сообразить: стоит этот Вишняков доверия или нет. Вишняков был человеком извне, следовательно, принципиально иным, нежели сотрудники космической службы. С другой стороны, кто из товарищей по СЮКу мог бы сейчас понять Баранова и помочь ему? Разве что Иван…

В тяжких раздумьях Дима заснул, а наутро у него уже было готово решение, и он еле досидел до конца занятий. Прочие сюковцы с ним почти не разговаривали: девочки хихикали, собираясь стайками по углам, а ребята при виде Димы хмурились и отводили глаза.

У Вишнякова Баранов появился уже вечером. Музей был закрыт, однако подвальное окно горело, и Дима постучал туда. Он кое-что принес Евгению Петровичу. Нечто такое, что, возможно, облегчит их дальнейшее общение.

Сестерции и набор игральных костей оказали на Вишнякова странное действие. Несколько секунд он глядел на предметы, выложенные Димой на стол, а затем перевел ничего не выражающий взгляд на своего гостя.

– Могу я, в свою очередь, поинтересоваться, Вадим, откуда у вас эти вещи?

– Они мои, – просто сказал Дима. – Если вы насчет того, не спер ли я их, то нет. Сестерции заработал, а кости купил. Кстати – играете? Хотите, научу?

– Я? Нет… Не играю. Впрочем… Скажите, Вадим, я правильно понял, что некто расплатился с вами сестерциями?

Баранов несколько раз кивнул и прибавил:

– Вы же мне верите?

Вишняков задумчиво повертел монеты в пальцах.

– Пожалуй, верю… У ваших денег удивительно живой вид. Деньги в какой-то мере похожи на женщин: если их не вожделеть, они превращаются либо в хлам, либо в произведение искусства, но в любом случае перестают быть живыми.

– А, – сказал Баранов, – значит, вы тоже…

– Что – тоже? – уточнил директор Эрмитажа.

– Мертвяков не любите.

– Их никто не любит, Вадим, даже те, кто ими является. Поэтому люди теперь почти не улыбаются. Либо ржут, либо скалятся. А улыбка – знак живой души.

– Вы умный, – сказал Баранов. – Я тут подумал-подумал… Я вам все расскажу, Евгений Петрович. Дело в том, что у меня есть машина времени.

Вишняков слушал хорошо: внимательно, изредка перебивая вопросами. Под конец барановской повести он уточнил:

– Вы говорите о волнениях в Энне и Тавромении?

– Да. Кстати, что тогда случилось? Можно узнать подробнее?

– Хм, – отозвался Вишняков. – Ничего хорошего. Древнеримский бунт, бессмысленный и беспощадный.

– Я хочу туда вернуться, – помолчав, сознался Баранов. – Мне все равно, пусть даже бессмысленный и беспощадный, лишь бы с ними, а не с этими.

– Полагаете, такое возможно? – осведомился Вишняков.

Дима налег на стол грудью.

– Главное – получше спрятать машину времени. Чтобы на этот раз не нашли.

– А вы сумеете ее выкрасть? – спросил Вишняков азартно.

Перед сном Ваня Терочкин решился и заговорил с Барановым.

– Куда ты все время ходишь? Второй день убегаешь с таким видом, будто у тебя свидание.

– Вот откуда ты, Жанно, можешь знать, с каким видом человек убегает на свидание? – не выдержал Дима.

Если Терочкин и обиделся, то не подал виду.

– Пойми, Баранов, мы твои друзья.

Баранов сел на своей койке, натянул одеяло под подбородок.

– Не говори за всех, Ванька… Ты – мой друг, но вообще… Сегодня ребята так на меня смотрели – мороз по коже.

– Как? – Иван повернулся, подпер щеку ладонью.

– Как будто я только что упал в дерьмо.

Иван поморщился.

– Просто мы о тебе беспокоимся, Баранов. Думаем, как бы тебе помочь.

– Не смешивай понятия, Ваня. Вам надо сделать меня удобным в обращении. При чем тут «помочь»?

– Злой ты, Димка, – сказал Иван, укладываясь на подушку. Он чувствовал горечь во рту и жалел, что вообще начал разговор.

Дима выбрался из койки и подсел к изголовью ваниной.

– Если ты в самом деле хочешь мне помочь… – начал Баранов.

Иван открыл один глаз.

– Ну?

– Нужен ключ от подвала.

– Зачем тебе?

– Хочу вытащить машину времени.

Сюкорг подскочил, уронил на пол подушку.

– Ты соображаешь? – шепотом выкрикнул он.

Баранов вдруг заплакал. Ваня растерялся, свесился к нему с койки.

– Ты чего? – прошептал он. – Ты, Баран, чего?

Не отвечая, Баранов вернулся в кровать, натянул одеяло себе на голову.

– Димка, – позвал Терочкин. – Димка, ты меня слышишь? Я помогу. Я достану.

– Ребята, спать мешаете! – не выдержал Герка Тищенко, скромный середнячок, будущий механик.

И наступила тишина.

Ваня Терочкин видел машину времени второй раз в жизни, и снова она вызвала у него глубочайшее недоумение. Жестяная коробка, допотопный пульт управления, рычаги какие-то – как у трактора. Ни в жизнь не заподозришь в этом гробе сложный механизм, позволяющий ставить эксперименты в самой, наверное, парадоксальной сфере человеческих мечтаний.

– Слушай, Баранов, как тебе в голову пришло, что эта штука работает? – не выдержал Иван, водя по «бандуре» ослепительным синеватым лучом карманного командирского фонарика.

– Ну, уверен-то я не был… – сознался Дима. – Читал описание и принцип действия в «Kurven und Strecken der irrealen Zeit»[33] доктора Мюнца. В хрестоматии по немецкому за пятый класс. Помнишь, была такая, синенькая?

Иван наморщил лоб.

– Кажется… Нам оттуда задавали «Die Heldentat des jungen Kosmonauten»[34] Анны Вольфрам. Да?

– Именно, – подтвердил Баранов и вздохнул. – Когда я эту штуку нашел, то глазам не поверил. Думал, доктор Мюнц – обыкновенный полоумный немецкий профессор. Оказывается – нет, на самом деле…

– Я и сейчас не верю, – сказал Иван. – Ну что, взяли?

Они погрузили жестяной «гроб» на тележку и вывезли во двор, где в окружении сверкающего в свете фонарей тонированного стекла машина времени выглядела вопиющим анахронизмом.

Высокий моральный уровень сотрудников космической службы и воспитанников интерната оказались для похитителей наилучшим пропуском за пределы территории Звездного городка. Всю дорогу до Эрмитажа Иван молчал, потрясенный собственным цинизмом.

Темная громада Эрмитажа ожидала их, таясь на набережной. В ночном городе было совсем тихо, только слышалось, как беспокойно плещет невидимая река, всякий раз отскакивая от мазутных балок, укрепляющих берег, – словно злой пес, не в силах совладать с прутьями ограды.

– Здесь? – спросил Иван, останавливаясь. Жестяной лязг тележки раздражал его – чтобы не сказать «пугал».

Дима кивнул на освещенное окно подвала.

– Дальше я сам. Прощай, Иван.

– Димка… зря ты это затеял.

Баранов взялся за ручки тележки.

– Поверь мне, Жанно, я знаю, что делаю. Наври там, в интернате, что я сбежал… или еще что-нибудь.

– А если тебя там… – начал Иван и покраснел, чего в темноте Дима не заметил. – Ну, вдруг тебя там убьют?

Баранов хмыкнул.

– В любом случае, я намерен остаться в прошлом. Буду для тебя навек вчерашним днем. Прощай, Ванька.

В кармане у Баранова лежал револьвер, украденный в музее боевой славы, о чем Терочкин, естественно, не догадывался.

Второе исчезновение Баранова вызвало настоящую бурю. Директор срочно уехал в Москву. На месте происшествия работала комиссия, состоящая из капитана ФСБ Некрасова, психолога, специализирующегося на криминогенных отклонениях, и нескольких неприятных людей в костюмах, с незапоминающимися лицами и именами. Они рылись в бумагах и файлах интерната, поднимали архивы, имеющие отношение к погибшим родителям Баранова, разговаривали при закрытых дверях с одноклассниками Вадима и держали при себе сделанные ими выводы.

Общее мнение ребят выразил Артур Эйвадис, который считал, что Баранова необходимо вернуть, после чего вышвырнуть из СЮКа, чтобы другим навек было неповадно. Терочкин страдал и помалкивал. Герка Тищенко высказался в том смысле, что, может быть, Баранова проще оставить в покое… но Тищенко не поддержали. Равнодушие в этом вопросе было признано недопустимым.

Наконец из столицы вернулся директор, и Ивана вызвали для повторного собеседования.

В кабинете сидели Артур Эйвадис, сам директор и капитан ФСБ Некрасов.

– Есть мнение, – сказал директор, не глядя на Ивана, – что тебе известно, где машина времени.

– Откуда?

Директор посмотрел ему прямо в глаза.

– Есть мнение, – повторил он.

Иван сел, упираясь коленями в перегородку полированного стола.

– Операции по поиску обходятся государству в огромную сумму, – вмешался Некрасов.

– Может, действительно лучше оставить Барана в покое? – хмуро спросил Иван.

Директор встал, показывая, что разговор окончен.

– Терочкин, – сказал он, – учти: если Баранов не будет найден, я отчислю тебя из интерната за соучастие. Считай, что это твоя персональная ответственность.

Иван тоже встал. Он помолчал несколько секунд, потом повернулся и вышел.

Машина обнаружилась там, где и предполагал Иван: в личном служебном помещении директора Эрмитажа. Она тихонько ворчала. Иван подумал немного, оглянулся на Некрасова, на Вишнякова, стоявшего между двух солдат, потом залез в машину и взял рычаг на себя. Машина затряслась. «Что-то не то», – подумал Иван. Он высунулся из кабины, пошарил руками по обшивке и нащупал шнур. Где-то должна быть розетка. Иван дернул за шнур. Табло погасло. Больше ничего не произошло.

– А где преступник? – недоумевающе спросил Некрасов.

– Какой преступник? – не понял Иван.

– Ну, этот ваш Баранов.

Иван пожал плечами.

– Я сделал все, что мог, – заявил он. – Ищите сами.

В глубине души он надеялся, что Диму все же не найдут.

Бледного Вишнякова увели – разбираться. Некрасов предложил Терочкину подбросить его до интерната на своей машине, но Иван отказался. Он прошелся по набережной Невы и вдруг понял, что в интернат возвращаться ему страшновато. Не убил ли он Барана, выключив этот адский механизм? Кто знает, сколько скачков через время способен выдержать человеческий организм?

Сюкорг почти бегом добрался до интерната. Шли занятия, и коридоры были пустынны. Иван ворвался в спальни. Никого. Бросился в библиотеку. Вера Сергеевна встретила его чугунным молчанием. Он сел боком на подоконник в коридоре учебных классов и вцепился руками в волосы. Ему хотелось сдохнуть. Но еще больше ему хотелось никогда в жизни не встречаться с сюковцами. Прозвенел звонок. Иван поднялся и побрел в спортивный зал, в конец коридора, подальше от воспитанников, которые сейчас хлынут из классов.

Полумрак, прохлада, гулкий крашеный пол. Безмолвные спортивные снаряды. Иван настороженно огляделся.

Баранов!

Он лежал на прежнем месте под шведской стенкой. Иван бросился к нему. Руки теплые. Жив, слава богу. Все остальное потом. Как и тогда, Дима был без сознания, опять израненый, в окровавленной одежде. Иван сжал кулаки и зашептал:

– Прости меня, Баранище.

Дима пробормотал что-то непонятное.

– Димка. Я не мог иначе. Димка!

Слезы катились по мужественному лицу сюкорга. Он не замечал стоящих вокруг сюковцев и не думал больше о своем поведении. Бесперспективный Баранов, позорище нашего экипажа, погибший для общества, антисоциальный элемент. Только не умирай.

Первый визит Баранову капитан Некрасов нанес уже на второй день возвращения Димы. Он явился прямо в спальню, пока прочие воспитанники находились на занятиях. Дима, в бинтах, сонный, встретил Некрасова настороженно.

– Мне говорили, что вы придете, – сказал Дима вместо приветствия.

Некрасов присел на краешек постели.

– Вы готовы к сотрудничеству?

– В каком смысле? – не понял Дима.

– Для начала расскажите, как вам пришло в голову воспользоваться машиной времени.

– Любопытство, – кратко молвил Баранов.

Некрасов чуть поднял брови.

– Ее же нет в программе… И это – при том, что учились вы плохонько. Мы смотрели ваши табели.

– Я отвлекался, – объяснил Дима.

– Да, да, – пробормотал Некрасов, – в личном деле это тоже есть… Значит, вам было любопытно?

– Да.

– И ничего более?

– Вы можете ответить мне вот на какой вопрос? – набрался смелости Дима. – Почему так важно, чтобы я не пользовался машиной времени? Потому что в прошлом я могу убить собственного дедушку и создать парадокс? Но ведь в Древнем Риме у меня нет дедушки…

– Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, Баранов, – поморщился капитан. – Любые нарушения целостности временной ткани могут иметь непредсказуемые последствия.

– А могут и не иметь? – предположил Дима.

– Давайте надеяться на худшее, – твердо произнес Некрасов. – Иначе у нас с вами ничего не получится. Итак, вы признаете, что совершили противоправное действие, воспользовавшись принадлежащей интернату машиной времени для проведения несанкционированного эксперимента?

– Да, – сказал Баранов.

– Заявление сделано вами с полной ответственностью?

– Да, – повторил Дима. – Где подписать?

– У меня диктофон. Вашего речевого заявления достаточно. В случае попытки оспорить будет проведена голосовая экспертиза.

– Ясно, – сказал Дима. – В чем еще я должен признаться?

– Между нами, – Некрасов щелкнул кнопкой и выключил диктофон, – для чего вам понадобилось возвращаться? На самом деле?

– К другу, – коротко объяснил Баранов.

Некрасов опять включил диктофон.

– Я знаю, что следующий вопрос может вам показаться как бы противоречащим вашему представлению о честности, однако прошу учитывать ситуацию. Назовите ваших сообщников. Кто помог вам вынести машину из подвала?

– Никто, – не моргнув глазом сказал Баранов.

– В таком случае, объясните, каким образом ключи…

– Я их украл, – перебил Баранов. – В интернате это легче легкого. Здесь же все честные. Запирают ящики и двери больше по традиции, а за ключами вообще не следят.

– Это заявление вы делаете с осознанием своей ответственности?

– Да.

– Теперь о роли в вашей авантюре директора Эрмитажа Вишнякова Евгения Петровича.

Дима махнул рукой.

– Валяйте, – молвил он беспечно.

– Давно ли вы знакомы?

– Дней десять по здешнему счету.

– При каких обстоятельствах произошло знакомство?

– Случайно. Я хотел пожертвовать в музей монеты.

– Директор Вишняков подозревается в том, что позволил вам спрятать машину времени у него, поскольку рассчитывал на предметы материальной культуры, которые вы обещали привезти ему из прошлого. Так ли это?

– Нет, – Дима зевнул. – Во-первых, я не собирался возвращаться сюда… Это он вам рассказал – что он добровольно?

Некрасов опять выключил диктофон.

– Да.

– Соврал, – заявил Дима.

Новый щелчок кнопки – запись пошла.

– Почему же он вам содействовал?

– Я его запугал, – сообщил Баранов. – Он до сих пор меня боится, вот и наговаривает на себя. У меня есть связи… Друзья родителей живы и сейчас занимают высокие посты. Вы ведь и это проверили? Кроме того, в интернате старшеклассникам разрешают носить оружие.

– В подобной ситуации для него было бы естественно донести на вас, – усомнился Некрасов.

– А разве он этого не сделал? – удивился Дима. – Во всяком случае, согласия этого интеллигента я не спрашивал. Поступил как счел нужным. Место показалось мне надежным, вот и… Вы записываете? Это ответственное заявление.

Некрасов пожал Диме руку, поблагодарил за содействие и обещал, со своей стороны, добиваться для Баранова условного срока.

– Судимости, конечно, не избежать, это пятно на всю жизнь, – вздохнул он, – но в тюрьме вы сидеть не будете, это я устрою.

Вот так и случилось, что Баранов Вадим Алексеевич, пятнадцати лет, был отчислен из интерната и из СЮКа, судим сперва спецкомиссией, которая признала его категорически негодным для космической службы, а затем и комиссией по делам несовершеннолетних. На несколько лет он совершенно исчез из поля зрения своих одноклассников. Сюковцы проходили последние тесты перед полетом и сдавали промежуточные экзамены и нормативы, в то время как Баранов был переселен в бараки на окраину города и приписан к городскому моргу, где и проходил обязательную госслужбу.

Покровителем и наставником Баранова сделался добрый, многоопытный и сильнопоющий дядя Коля. Он приохотил Диму к разбавленному теплому спирту, преподал несколько бесценных уроков по раздобыванию закусок и ведению хозяйства в экстремальных условиях, обучил ремеслу служителя морга. Если уж говорить честно, то дядя Коля захватил Баранова в форменное рабство: Дима кормил и поил старшего товарища, стирал ему одежду, отоваривал его талоны, выстаивая огромные очереди, и делал уборку. За это дядя Коля вел с ним философские беседы, вообще передавал жизненный опыт, а также пересказывал, с собственными комментариями, прочитанное.

Настоящая беда настала после того, как срок госслужбы у Баранова вышел. Из морга его уволили почти сразу – за лень и пьянство (а заодно попросили и дядю Колю). В жилплощади отказали одновременно с увольнением, и прописка таким образом пропала. Дядя Коля, не унывая, устроился дворником и обрел пристанище на хлебах одинокой заведующей коммунальным хозяйством микрорайона. В этой новой идиллии для Баранова места не нашлось, и Дима оказался на улице.

В те дни он пил каждый день, и жизнь виделась ему сквозь плотный туман. Иногда Дима трезвел, и тогда мир делался странным: четким и сереньким, как на традиционной фотографии. Но стоило ему выпить – и возвращались цветные краски, мутно размазанные вокруг. Они скрадывали реальность и делали ее сносной.

Днем он шлялся по городу, продираясь сквозь дурман и гнилой снег, а ночевать шел на вокзал. Баранов заворачивался в свое шерстяное сюковское одеяло и отключался до пяти утра. В пять его регулярно сгоняла уборщица. Неутомимая женщина начинала свой трудовой день с того, что шлепала на пол грязную мокрую тряпку с таким расчетом, чтобы непременно задеть Диму по лицу. Он безмолвно поднимался, сворачивал одеяло, заталкивал его в пакет, пакет – в авоську, и уходил в туман и сырость.

И вот однажды из этого тумана возник неведомо как отыскавший его Вишняков. Он держался безукоризненно вежливо и упорно не обращал ни малейшего внимания ни на внешний вид Димы, ни на то прискорбное обстоятельство, что Баранов вдребезги пьян.

– Вадим Алексеевич, если не ошибаюсь? – произнес, раздвигая волны густого мрака, Вишняков.

Дима остановился посреди тротуара. Сырость хлюпала у него в ботинках, холод щипал под мышками, но сквозь спиртные пары это почти не проникало в барановское сознание.

– Чего тебе? – вопросил Баранов. – Мы знакомы?

– Разумеется, – сказал директор Эрмитажа.

– А чего надо? – опять спросил Баранов.

Вишняков плотнее закутался в шарф – этот красный куцый шарфик почему-то особенно раздражал Диму – и предложил:

– Не могли бы мы пойти куда-нибудь? Здесь холодно.

Дима замычал, всем своим видом демонстрируя самую злую иронию.

Вишняков невозмутимо добавил:

– Я предложил бы вам зайти ко мне, если вы не против.

– А не потревожу? – осклабился Дима, однако побрел следом за красным шарфиком. Поначалу ему было все равно, куда идти и с кем разговаривать, но затем, в тепле, выпив крепкого чаю, он вдруг раскис. Сам не ожидал от себя такого. Дядя Коля всегда обходился с ним строго и всяких там нежностей-откровенностей крайне не добрял, чуть что – пресекал сразу. А Вишняков, как и в первую их встречу, слушал внимательно и спокойно; казалось, что ему можно рассказать решительно все. И Баранов, захлебываясь и то и дело пьяно, устало засыпая, выговаривался – впервые за все эти годы.

Принцип действия машины времени Баранов называл для себя «нож, разрезающий масло». Нож плавно скользит вниз. Если движение по какой-то причине временно прекращается, то затем возобновиться оно должно с того самого места, где останавливалось. Поэтому Дима, рванувшись в Гераклею второй раз, с краденым револьвером в кармане, оказался в той самой лунной ночи, где оставил Севера отбивающимся от преследователей.

Стрелял Баранов всегда неважно, но здесь трудно было промахнуться.

Первый выстрел остановил бегущих, сразу всех; затем один из них надломился и упал. Что происходило потом, Дима уже не помнил. Он палил и палил, а люди падали или убегали, странно петляя и на бегу заваливаясь набок. Потом разом все иссякло: и преследователи, и пули. Дима бросил револьвер в песок и тут только увидел Севера.

Север, всегда такой самоуверенный и гордый, встретив барановский взгляд, вдруг потянул на голову плащ и закрыл себе лицо.

– Ты что? – закричал Баранов и бросился к нему. Схватив его за руки, Дима почувствовал, что он дрожит. Сильно дрожит, даже зубами под плащом клацает.

– Это я! – вне себя причитал Дима. Он тащил своего Севера за руки и громко ревел. – Север, это я! Ну хватит!

Об этом тоже пьяный Баранов рассказал Вишнякову. И еще о том, как Север наконец поверил ему, и как они бежали в священную рощу и дальше, за город, к пастбищам. И еще – о том, что Север никогда ни о чем не спрашивал, избавив Диму от необходимости врать.

– Ну вот, потом мы бродили, – страшно зевая, рассказывал Баранов, – а там тепло, на Сицилии… Вы ели когда-нибудь дроздов, Евгений Петрович?

Дима вдруг замолчал, вытаращив глаза и раскрыв рот. Затем глаза у него помутнели, и Баранов упал на пол, сраженный мертвым сном.

Он проснулся на раскладушке в комнате, где было много книг и больше почти ничего не было. За маленьким столом у окна сидел человек и писал. Баранов пошевелился, раскладушка под ним заскрежетала. Человек у стола повернулся и как ни в чем не бывало сказал Диме, что совсем недавно заварил свежего кофе. Все это было необычно, и Баранов засмеялся.

Вишняков сказал:

– Кстати, мне нужны лаборанты. И вакансия сейчас есть – вчера я уволил уборщицу.

Дима лежал, моргал и смеялся, не в силах остановиться. Потом выговорил:

– А прописка? У меня же нет.

– Я вас пропишу, – обещал Вишняков. – Куда-нибудь на казенную площадь. Поживите пока у меня.

– Откажут, – уверенно предрек Дима. – С моей анкетой…

– А я дам кому следует на лапу античную гемму, сразу согласятся.

– Боже, Марс Градив! – воскликнул Баранов. – Да вы, оказывается, ужасный циник, Евгений Петрович!

Он снова принялся хохотать. Раскладушка скрипела, скрипела и наконец повалилась с подкошенными ногами.

Исчезновение третье, окончательное

Экипаж «Зари Прогресса» с триумфом возвратился на Землю. Отважных ленинградцев приветствовала вся страна. Полет завершился блистательным успехом, в чем немалая заслуга звездолетчика Ивана Афанасьевича Терочкина. «Заря Прогресса», как писали все газеты мира, через семь лет скитаний сумела открыть для человечества новую цивилизацию в Галактике имени Третьего Закона Ньютона и вернулась на Землю почти без потерь. Портрет двадцатидвухлетнего командира напечатали все журналы.

Бывшие сюковцы вкусили всю прелесть своей неслыханной славы. Но хотелось им и простого, человечного – встретиться с родным городом, пройтись по его улицам, ощутить свою связь с окружающей средой. На это им был выделен целый день.

Две неразлучные подруги, Инка и Майя, и сам знаменитый командир втроем отправились гулять по набережной реки Фонтанки.

День был сентябрьский, пронзительно-синий. От Летнего сада ветер гнал листья по свежим доскам набережной, и они мчались, пока встречный порыв не взбивал их и не швырял в черную мазутную воду, где они сразу успокаивались. Мягкие сверкающие комбинезоны трех отважных звездолетчиков были заметны издалека и привлекали всеобщее внимание.

– А все-таки хорошо дома, на Земле, – сказала Инка.

Над крышами домов плыл темно-синий купол Троицко-Измайловского собора.

– Говорят, он все еще действует, – задумчиво сказал Иван, кивая на собор.

Девушки переглянулись за его спиной, и Майя сказала:

– Вань… Давай подойдем поближе, посмотрим, а?

– Да что вы меня спрашиваете? – засмеялся Иван. – Ведь мы не на ракете. Мы ДОМА!

– Привыкли за семь-то лет, – застенчиво ответила Майя.

Все трое свернули в проходной двор, который, естественно, был заколочен. Несколько раздосадованные этим препятствием, звездолетчики попытали счастья во втором дворе, в третьем и, наконец, рассвирепевший Иван попросту оторвал доски.

Звездолетчики прошли через низкую, вросшую в асфальт подворотню и опять оказались во дворе. Это был типичный «колодец». Возле одной стены на садовых лавках сидели унылые существа женского пола. В песочнице возились дети. Обитатели «колодца» прекратили разговоры и дружно уставились на пришельцев из космоса. Сюковки увидели детские рожицы, преисполненные искреннего любопытства, и взвизгнули от восторга.

– Ой, какая прелесть! – сказала Майя. – Какие маленькие… И как смотрят. Как будто все понимают.

– Иван, сфотографируй нас, – попросила Инка, срывая с шеи фотоаппарат. – Пожалуйста.

Она бросила фотоаппарат Ивану, торопливо подхватила на руки двух детей и улыбнулась в объектив. Тотчас одна из женщин безмолвно повисла на Терочкине, вцепившись пальцами в его горло. Иван принялся отталкивать ее локтем, но все было бесполезно: хватка у дамы оказалась бульдожья. Более дурацкую ситуацию трудно было себе представить. И в тот момент, когда звездолетчик решился врезать этой фурии, руки ее ослабли. Иван вздохнул свободнее, но повернуться и заговорить не успел: ему самому врезали. И довольно чувствительно.

Рухнув на асфальт, Иван успел услышать голос мужчины, обращенный к Инке:

– Отпусти детей, ты.

Инка пожала плечами. Детишки улизнули к матери и из-за ее подола вытаращились на незнакомцев.

Тот же голос произнес:

– Убирайтесь отсюда.

– Да ты хоть знаешь, кто мы такие? – возмутилась Майя.

Ответ прозвучал незамедлительно:

– Дерьмо собачье.

Иван с трудом поднялся на ноги и полез в карман за лазерным пистолетом, с которым никогда не расставался. Значит, правда, что в родном городе возросла преступность. Что ж, он, Иван, никогда не стоял в стороне от борьбы. Одним бандитом будет меньше. Подумать только, напасть на космонавта-гуманиста, на героя… напасть со спины, подло…

Оборванец-бандит действительно был малосимпатичен: потерявшие цвет штаны с большими накладными карманами подвязаны облезлым ремешком, который свисал, как хвостик, из-под рваного серого свитера; светлые волосы оборванца коротко острижены.

Увидев направленный на него пистолет, бандюга засунул руки в карманы по самые локти и нагло ухмыльнулся.

Неужели ради таких вот потерявших человеческий облик существ мы терпели трудности и невзгоды дальнего перелета? Рисковали собой? Открывали новую цивилизацию?

И тут Иван услышал нечто неожиданное.

– Стреляй, стреляй, Жанно. Не стесняйся. В конце концов, в этом есть своя логика.

Перед Терочкиным был Дима Баранов.

На лестнице остро пахло кислым.

– В блевотину не наступи, – предупредил Баранов. Иван содрогнулся всем телом.

Дима открыл дверь, отпихнул подбежавшую приласкаться лохматую придурковатую собаку и пошел по длинному узкому коридору. Обои висели клочьями и кое-где были прибиты гвоздями. Прижимаясь к стене, мимо скользнула женщина с кастрюлей в руках и куда-то канула. Наконец они вошли в барановскую комнату, и Терочкин вздохнул с облегчением.

Комната была перегорожена шкафом. Дима зажег лампу с жестяным абажуром. На столе, покрытом облезлой клеенкой, стояли керосиновая лампа и маленькая электроплитка.

– Садись, – пригласил Дима, смахивая мимоходом крошки.

Иван присел на крашеную табуретку. Баранов содрал с себя свитер и обнаружил невероятно грязную пижонскую рубаху в цветочек. Он залез под стол, выволок оттуда картонный ящик с картошкой и с ходу принялся ее чистить.

Терочкин молчал. Ему было и стыдно, и противно, в душе он проклинал себя за то, что приперся в эти трущобы. Но удрать вот так сразу было неловко.

– Помочь тебе? – выдавил он наконец.

Баранов усмехнулся.

– Ты – гость, Иван. Отдыхай.

– Я чуть не застрелил тебя, – проговорил Иван, который тяготился молчанием.

– Отличное начало для беседы, – заметил Дима. – Валяй дальше, Ванька!

За годы полета Иван отвык от фамильярности и сейчас только кисло улыбнулся.

– Ну… расскажи, как живешь, Вадим.

Вадим плеснул в таз с чищеной картошкой воды.

– Так вот и живу, – сказал он. – А что именно тебя интересует?

– Где работаешь, например.

– В Эрмитаже.

Иван фальшиво оживился.

– Занялся историей? Вот молодец!

– Я там полы мою, – пояснил Дима. – Тетю Хоню помнишь?

Иван опять замолчал. Баранов включил плитку и поставил вариться картошку.

– Сейчас сварится и будем жрать. А пока и чай закипит. Ты картошку-то употребляешь, звездопроходец, или все больше по тюбикам ударяешь?

– Зачем ты спрашиваешь, Дима? Что я, по-твоему, совсем уже?..

– Не знаю, – просто отозвался Дима. И добавил: – Картошка отличная. Я ворую ее в совхозе «Детскосельский». – Он кивнул на засаленный ватник, висевший в углу на гвозде. – Специально в ватнике хожу на дело. Будут бить – не так больно. На всю зиму хватает.

– А это что? – спросил Иван, показывая на керосиновую лампу.

– Да понимаешь, – развеселился Дима, – у нас часто электричество отключают. У меня и примус есть.

– Никогда такой штуки не видел.

– Это тебе не компьютер, Ванька. Такие вещи теперь на каждом шагу не встретишь. Промышленность их не выпускает за ненадобностью, а электричество все-таки отключают. Я в пустом доме нашел. Вишняков по ночам работает, ему свет нужен.

– Вишняков?

– Ну да. Забыл, конечно? Это директор Эрмитажа. Помнишь, у него нашли тогда мою бандуру. Машину времени мою нашли. Как догадались, где она, – до сих пор не понимаю…

– Ах, этот… – сказал Иван, холодея.

Баранов остался верен себе: он не допускал даже мысли о том, что Иван мог его предать. И этот Вишняков, видать, такой же: за все семь лет не проговорился.

Дима потыкал в картошку вилкой и полез на шкаф за чайником. Вознеся голову над шкафом, Дима произнес:

– Евгений Петрович! Картошка готова.

За перегородкой заскрипела койка. Баранов спрыгнул с табуретки с закопченным чайником в руках. Вместо ручки у чайника была прикручена непокорно вздыбленная проволока.

Когда появился Вишняков, Иван, смутившись, привстал. На заведующем был тот же коричневый костюм, что и семь лет назад. Похоже, он носил его не снимая.

– Сидите, сидите, – поспешно сказал Вишняков и оглянулся на Диму. Тот придвинул ему свой табурет, а сам пристроился на перевернутом вверх дном ведре.

– Чай, надеюсь, из пачки? – спросил Вишняков.

Дима возмутился.

– Евгений Петрович! Неужели я заварил бы гостю пыль?

– Какую пыль? – вмешался Иван.

Вишняков спокойно объяснил:

– Тут спекулянты продавали без талонов чайную пыль. А я много чая пью по ночам. Если эту пыль размешать с нормальным чаем, то получается вполне прилично.

– В этом квартале все колбасные талоны отоваривали чаем, – брякнул Дима. – Забыли?

«И это – разговор двух образованных людей, – подумал Иван. – Один доктор исторических наук, другой учился в нашем интернате…»

Он деликатно поковырял картофелину, которая без масла не лезла в горло.

– Кстати, – сказал вдруг Вадим с набитым ртом, – в газетах писали, что вы вернулись на Землю «почти без потерь». Как понимать это «почти»?

– Так понимать, что потери были, – сухо ответил Иван.

Вишняков быстро взглянул на Диму. Тот сразу подобрался, белесые брови шевельнулись.

– Да? – со странной интонацией переспросил Дима. – И большие?

– Один человек, – отозвался Иван, всем своим видом давая понять, что разговор перестал доставлять ему удовольствие.

Но тупица Баранов продолжал приставать.

– Он погиб в открытом космосе?

– Он вообще не погиб, – сказал Иван. – Мы были вынуждены оставить его там. По техническим причинам. Чтобы успеть спасти остальных.

Стало очень тихо. Баранов и Вишняков молча смотрели каждый в свою тарелку. Потом Баранов сказал:

– Ваня, извини мою назойливость. Но ведь я когда-то учился вместе с вами, и вы все мне не безразличны…

Иван поднял голову и посмотрел Диме в глаза. На это у звездолетчика еще хватило смелости.

– Это Герка, – выговорил Иван. – Гермоген Тищенко.

– Значит, это и был сам блистательный Терочкин, – задумчиво проговорил Вишняков, когда Иван ушел.

Они с Димой переговаривались через шкаф. Вишняков лежал на своей койке поверх байкового одеяла, а Дима мыл посуду.

Посуда была нежирная, что имело ряд неоспоримых плюсов, поскольку свои талоны на мыло они подарили соседке, обремененной годовалым дитятею. С того момента, как дитяте стукнул год, дополнительный талон на моющие средства автоматически перестал на него выделяться, и Клавдия в голос выла над младенцем:

– Идиот! Тебе не положено! Когда ты начнешь на горшок проситься, гадина! У, урод вонючий!

Эти рыдания и довели двух интеллигентов до акта неслыханного самопожертвования. В один прекрасный день Вишняков подстерег Клавдию на кухне, вручил ей два комплекта мыльно-моющих талонов и проникновенно сказал, когда она схватила его руку и увлажнила ее слезами:

– Клаша, я вас попрошу только об одном: не называйте больше ребенка идиотом. Пусть какает как свободная личность.

Кстати, именно этим благородным поступком и объяснялся засаленный вид Баранова.

– Да, вырос, вырос мальчик, – задумчиво сказал Вишняков и заскрипел койкой. – Я видел его однажды, семь лет назад. Вы ведь ровесники?

– Мы даже дружили, – мечтательно сказал Дима. – И Ванька всегда за меня вступался.

– Ну-ну, – произнес Вишняков. – Кстати, Вадим, я нашел одну любопытную статейку, как раз для вас. Вы разрешите мне почитать вам вслух, пока вы моете посуду?

Дима кивнул, нимало не заботясь о том, что Вишняков его не видит.

«Светлое радостное утро 28 июня 1937 года, – начал Вишняков, непонятно булькнув, видимо, от удовольствия. – Вся Сицилия с напряженным интересом следит за героическими археологическими изысканиями посланцев молодой республики Советов. Они заняты трудными беспрецедентными работами – раскопками античного города Гераклеи. Все они молоды – как и страна, пославшая их. Пожалуй, старше всех начальник поисковой партии, младший научный сотрудник объединения «Севзапархремдревность» Георгий Николаевич Кротов – ему 28 лет. «Кротя» – любовно называют его сослуживцы. Его полуобнаженный, сожженный беспощадным солнцем Сицилии торс, словно изваянный из коринфской бронзы, мелькает там и тут. Научная цель экспедиции – проследить и изучить по античным надписям развитие в Сицилии II века до н. э. классовой борьбы, которая с громом опрокинула Римскую империю.

И вот – успех! Сенсация, которую буржуазные историки, движимые классовым чутьем, всячески замалчивают: на стене гладиаторской казармы Кротов обнаружил бессмертный призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Предположение о том, что эта надпись представляет собой позднейшую подделку, полностью несостоятельно – анализы подтвердили ее античное происхождение.

Кротов выдвинул гипотезу о том, что ее нанесла рука гладиатора-иудея, предка Карла Маркса.

Марксистско-сталинская концепция исторического процесса продолжает свое победоносное движение вперед».

– Ну как?

– Здорово! – искренне восхитился Дима.

– Признавайтесь, Вадим, это ваша работа?

– Моя, – с удовольствием ответил Баранов. – Ой, какой я был идиот! Написал, перечитывал каждое утро и тащился.

– Этот «Кротя» на вашем хулиганстве диссертацию защитил, – заметил Вишняков.

Дима протер стол и налил себе еще чаю.

– Сладкого хочется, – сказал он.

– Возьмите сахар.

– В растворенном виде не то.

– А вы вприкуску, – разрешил Вишняков.

Они покупали сахар не в пачке, а колотый, поскольку колотый слаще. Дима выбрал кусок побольше и начал со свистом тянуть сквозь него чай.

– А что стало потом с этим Кротовым? – спросил он.

– Почему с ним должно было что-то «стать»? Премию, небось, получил, передал ее в фонд ДОСААФа…

– Ну, 1937 год и все такое, – пояснил Дима.

– А, это… Да черт его знает, этого Кротова. Тут не сказано.

– Жалко. Вчера дядя Коля из морга мне интересные вещи рассказывал как раз про это. Ну, как его звали, тирана-то? Про Сталина, – сказал Дима.

Вишняков поднял глаза на шкаф.

– Ваш дядя Коля из морга – пьяница, Вадим, – строго сказал он.

– Зато с ним интересно.

– Это он наблевал у нас под лестницей?

Дима кивнул. Шкаф давно уже не был для них помехой в беседе.

– Когда-нибудь я вынесу вам выговор с занесением в личное дело, – пообещал Вишняков. – Если вы будете пить, Вадим, вы пропадете.

– Когда я был гладиатором, – сказал Дима, – я фалернское глушил, как воду.

Вишняков возмущенно заворочался на скрипучей койке.

– А этот юноша, звездолетчик, бывший ваш товарищ – он бы себе такого не позволил. Потому и добился успеха.

Дима поставил кружку на стол и возник из-за шкафа.

– Евгений Петрович, – сказал он, – они ведь бросили Герку там одного.

Вишняков спокойно смотрел в его встревоженное лицо.

– А вас, Вадим, это мучает?

– Нет, не особенно… Просто… Ну, Герка – он самый безответный. То есть беззаветный. Он так искренне во все верит. Скромный, преданный… И именно его… – Баранов покраснел.

Вишняков пошарил под койкой, выволок женскую хозяйственную сумку с оборванными ручками и, свесившись, начал перебирать лежавшие в ней бумаги.

– Вы меня слушаете?

– Слушаю, – раздалось из-под койки. – Очень внимательно.

Дима сел на свою кровать и начал стаскивать с ног расхлябанные ботинки.

– А я рад, что они меня выперли, – заявил он.

– Спортное замечание, – отозвался Вишняков.

– Да, рад. И хорошо, что я не полетел в космос, а отправился под суд. Я очень рад, что живу здесь, а не на космобазе. И что работаю у вас, а не у них. Рад и все тут.

Он растянулся на досках.

– Кстати, завтра я не приду на работу, – оповестил он начальника, уже засыпая.

– Это еще почему?

Вадим приоткрыл глаза.

– Дела, – коротко пояснил он. И почти тотчас тихонько засопел.

В родном интернате Дима не появлялся уже восемь лет – и не потому, что боялся воспоминаний. Просто незачем было. Но вот прилетели в Ленинград его однокурсники, и он отправился туда, предварительно посетив баню.

Мыло для бани он одолжил у дяди Коли. С возвратом. Находясь же в бане, мыльную воду из шайки Баранов предусмотрительно не слил, а постирал в ней свою рубашку под возмущенные вопли банщицы, которая непринужденно заходила в мужское отделение проверить, не нарушает ли кто из клиентов «Правила пользования баней». Баранов нарушал. На вопли женщины он ответил в нехорошем смысле и вышел из бани со жгутом мокрой рубахи под мышкой, полуобнаженный.

Дима прошел через двор интерната, открыл знакомую дверь и, спросив у юного сюковца, как найти Терочкина, стал подниматься на второй этаж. Интернат ничуть не изменился за все эти годы. Только дети были уже другие.

Баранов нашел Ивана в Знаменной Комнате. Бывший сюкорг разложил на столах для заседаний карты и схемы и, судя по всему, напряженно работал над отчетом.

– Привет, – сказал Баранов, просачиваясь за дверь.

– Димка, – обрадовался Иван. – Садись. Ты как здесь?

– К тебе пришел. Поговорить.

– А я вот отчет пишу, – скромно сказал Иван.

– Молодец, – вежливо отозвался Дима.

– Давай пропуск, я сразу отмечу, чтобы потом не забыть.

Баранов удивился:

– Какой еще пропуск?

Иван выпрямился, посуровел.

– А как ты вошел?

– Через дверь.

Иван посмотрел на него странно.

– А что, у входа никто не стоял?

– Нет. Кто там должен был стоять?

– У нас ввели контрольно-пропускную систему, – сказал Иван, – еще лет пять назад.

– А… – отозвался Дима, которому сразу стало скучно.

– Идем-ка, – сказал Иван строго. Он запер Знаменную Комнату на ключ, и оба спустились к выходу. Там действительно маячил часовой – толстенький черноглазый мальчик лет тринадцати. Увидев легендарного сюкорга, он в восторге замер и забарабанил:

– Младшего галактического класса сюковец Петров…

– Стоп, – прервал его Иван. – Скажи мне, Петров, ты отлучался с поста?

Петров заморгал.

– Сдашь команду и явишься в Знаменную, – приказал Иван и ушел. Дима поплелся за ним. – Видал? – на ходу сказал ему Терочкин. – Гнать таких из СЮКа… Мы такими не были.

– Как сказать, – хмуро заметил Дима.

Они уселись возле космических карт за единственный свободный стол.

– Я, собственно, по делу, – сказал Баранов.

Иван проницательно кивнул.

– Хочешь восстановиться в СЮКе?

– Боже упаси, – искренне ответил Баранов. – Нет, я по другому.

Дверь скрипнула, и Иван закаменел лицом.

– Входи, входи, Петров.

Мальчик вошел. Он был несчастен. Иван не стал ругать его, просто посмотрел, вздохнул и отвернулся. Сюковец молчал, гордо глотая слезы. Диме стало его нестерпимо жаль.

– Ванька, это все из-за меня. Прости его.

– Да ты понимаешь, что ты говоришь? – напустился на Диму Терочкин. – Оставить пост! А если бы сюда проникли враги? Это не игрушки! Это СЮК! Как можно будет доверять ему в космосе, если он уже сейчас недостоин доверия?

Баранов побледнел.

– Оставил пост? Недостоин доверия? – прошептал он. – А бросить Герку неизвестно где…

– ВАДИМ!

Дима встал и подошел к мальчику. Тот вытаращился на оборванца в сером свитере, пропахшем керосином. Дима взял его за подбородок.

– Не реви, – велел он. – Тебя как зовут?

– Даниил, – был горестный ответ.

Дима обернулся к Ивану.

– Слушай, Жанно, – сказал он, – давай ты его простишь. Я очень тебя прошу.

Иван молчал. Дима осторожно вытолкал мальчика за дверь, и только тогда Иван взорвался:

– Что это за фамильярность при младшем воспитаннике?

– По-твоему, у железного сюкорга не может быть друзей детства?

– Может, но это подрывает мой авторитет.

Дима уселся поудобнее.

– Как раз об этом я и хотел поговорить. Авторитет, Ваня, можно подорвать только одним способом – совершая недостойные поступки. Вы поступили подло, бросив Герку. – И Дима покраснел.

– Что ты предлагаешь? – спросил Иван, отвернувшись. Он вдруг с удивлением понял, что ему далеко не безразлично мнение этого босяка, который так упорно набивается ему в друзья детства.

– Нам нужно вернуться за ним, – спокойно ответил Дима. – Если он еще жив…

– Ты соображаешь, что говоришь?

– Конечно. Нужно только точно установить координаты.

– Почему ты говоришь «мы»?

– Я хотел просить тебя взять меня с собой.

– Баран, но мы же никуда не летим!

– Почему? Разве это невозможно?

– Технически это возможно, но дорого и опасно. Нет смысла тратить огромные средства ради одного человека.

– Нет смысла? – повторил Баранов. – Мне что, поднять скандал в газетах?

– В каких газетах, придурок? Наши газеты не напечатают ни строчки.

– Так ведь есть и не наши…

– Ты и на это пойдешь? – поразился Иван.

Дима кивнул.

Наступило молчание. Потом Иван сказал устало:

– Не верится, что это мы с тобой, Баран.

– Мне тоже странно, – сознался Дима.

– Давай сначала, – предложил Терочкин. – Как в былые времена.

– Давай, – согласился Дима. – Ведь ты мой друг. И никогда меня не выдавал, помнишь?

– Нет, – ответил Иван. – Вот тут ты неправ. Однажды я тебя предал.

Ивана удивила легкость, с которой Баранов принял это признание.

– Плевать, – заявил он. – Я даже рад, что все так обернулось. Но Герку я тебе не прощу.

Иван задумчиво смотрел на друга детства. Нет, первое впечатление от Димы не было ошибочным. Баранов был именно люмпен – без профессии, без призвания, без представления о будущем. И между прочим, с Геркой никогда не дружил, называл его занудой…

– Что тебе так дался этот Тищенко? – спросил Иван. – Ты же с ним не дружил.

Во взгляде Димы появилось странное выражение.

– Расскажи о полете, – попросил он.

Иван с облегчением притянул к себе стопку распухших полевых дневников. На их коленкоровых переплетах авторучкой были выведены номера – всего числом 32.

– Что тебя интересует? Наше открытие?

– Меня интересует то место, где вы бросили Герку.

Упрямство Баранова было Ивану слишком хорошо известно. Он безропотно вытащил из-под схем огромную карту и расстелил ее прямо на полу. Баранов смотрел, свесившись со стула. Иван начал объяснять, употребляя такие слова, как «дирекционные углы», «эллипсоид Красовского» и т. д.

Дима безмолвно внимал. Как в былые времена, когда Терочкин натаскивал его по физике, бывший сюкорг не мог определить, понимает ли его подопечный хоть что-то из объяснений или же только притворяется. Наконец Иван оторвал взор от карты и ощутил знакомый с детства приступ тоски. Тупое и сонное лицо Баранова не выражало абсолютно ничего.

– Дима, – прервал себя Терочкин, – ты слушаешь?

– Продолжай, продолжай, очень интересно.

– Ну, как бы попроще. Словом, тут что-то странное. Ни в одном атласе этой планеты нет. Мы нанесли ее на карты. Ты понимаешь, Димка, мы столкнулись с неизученным явлением. Эта планета словно «всосала» нас.

– Как это – всосала?

– Мы попали в смерч…

– Откуда в открытом космосе смерч? – удивился Баранов.

– Вот именно! Откуда? В этом-то и дело! Было такое впечатление, что нами завладела неодолимая сила. Изучить ее природу неудалось. Приборы зашкалило, видимость нулевая. Нас волокло несколько дней и буквально внесло на орбиту. Но и здесь не удалось наблюдение – ни визуально, ни с помощью приборов. Нас швырнуло на поверхность материка, как слепых котят. Были кое-какие повреждения…

– И на этой планете вы обнаружили цивилизацию?

– Да, земного типа. Климатические условия сходны с земными, воздух очень чистый, насыщен озоном, имеется луна. Ничего удивительного, что в сходных условиях развились сходные формы жизни. Планета заселена гуманоидами, похожими на людей, но небольшого роста. Забавно, что и мужчины, и женщины носят юбки, длинные и короткие. Обладают речью, довольно мелодичной. Степень развития техники низкая. Не знают ни пороха, ни стремян… Сражаются холодным оружием.

– Там что, война?

– Похоже на то. Они, кажется, приняли нас за врагов. Нам пришлось туго. Мы производили ремонт, отбиваясь от нападений. Ты знаешь, Димка, на самом деле не было никакой необходимости жертвовать Геркой. Мы просто слишком рано взлетели. Вернуть корабль невозможно. Я чересчур поздно увидел, что на борту не все… Мы вынуждены были торопиться, аборигены наступали…

– Значит, вы были лишены возможности изучить цивилизацию?

– Ну почему?.. Кое-что мы увидели… Но какое может быть изучение без контакта? Мы в основном отбивались от них.

– Убивали их, – уточнил Баранов.

– А ты предпочел бы, чтобы они убивали нас?

Прозвенел звонок на большую перемену. Мимо запертой двери энергично затопали ноги.

– Терочкин, к тебе можно? – спросил из-за двери незабвенный голос комиссара Эйвадиса.

– Входи, Артур.

Артур вошел в сопровождении злополучного Петрова. Железными клещами своих комиссарских пальцев Эйвадис уцепил мальчика за плечо.

– Почему он трется под дверью? Подслушивает?

– Я не подслушиваю!

– Отпусти ребенка, Артур, – сказал Баранов.

Эйвадис близоруко прищурился:

– Простите, не узнаю.

– Да это я, Баранов, – сказал Дима.

Эйвадис ничуть не удивился.

– Что ты тут делаешь?

– В гости зашел. – Дима отвернулся от Артура и сказал мальчику: – Иди обедать, Данька. Тебе ничего не будет.

Мальчик шмыгнул за дверь. Эйвадис отнесся к своему бывшему товарищу критически.

– Да, – уронил он, закончив беглый осмотр Димы. – Низко же ты скатился, Баранов.

Дима встал.

– Жанно, – сказал он, – если захочешь еще поговорить, приходи ко мне на работу. Я буду в античном подвале. Или, если хочешь, заходи домой. Пока.

Он двинулся к выходу.

– А пропуск? – всполошился Иван.

– Иди ты в задницу со своим пропуском, – дружески посоветовал Дима. Уже в дверях он обернулся. – Слушай, Ванька, – негромко произнес тупица Баранов, – а что, если вас занесло не в пространстве, а просто во времени?

На вторичное посещение барановских трущоб Иван не решился. Он был по-своему смелым человеком, но квартира, где обитал бывший его друг, наводила на него ужас. После визита Димы Терочкин потерял покой. Ему чудилось, что он заглянул в бездну, куда восемь лет назад своими руками столкнул лучшего друга. В памяти вставали одна за другой чудовищные подробности: грязная одежда с чужого плеча… чайник этот кошмарный с «чайной пылью»…

И при этом Баранов, видите ли, ходит, задирая нос. А сам, между прочим, живет по талонам. Этот бродяга осуждает его – космопроходца Терочкина. Да что он понимает, сидя в своей конуре? И что это за дурацкое замечание насчет того, что их «занесло во времени»? Что за безумные гипотезы зародились в мозгах дисквалифицированного сюковца?

Иван отправился в Эрмитаж. Он прошел контроль без билета, по удостоверению космической службы, но на реставрацию музея пожертвовал червонец, сунув его в пузатую стеклянную вазу, выставленную у входа специально для этих целей. Указатель оповещал о том, что античное собрание находится в подвале. Иван спустился по темной лестнице и оказался в длинном сыром неосвещенном коридоре. В конце горел свет. Терочкин двинулся на этот свет и вскоре услышал, как Баранов хлюпает мокрой тряпкой и фальшиво поет:

Когда фонарики качаются ночные

И черный кот уже выходит из ворот…

– Димка, – позвал Иван.

Пение на миг прервалось, чтобы возобновиться отчаянным воплем:

Я из пивной! иду!

И ничего! не жду!

И никого! уж я не в силах! полюбить!

– Дим-ка! – еще громче позвал Иван.

Баранов свесился со стремянки.

– Кто там? – крикнул он, всматриваясь в темноту. – Дядя Коля, ты?

Иван вышел на свет.

– Это я.

Ему показалось, что Дима был разочарован. Баранов слез со стремянки, бросил тряпку и пошел ему навстречу, обтирая руки о синий сатиновый халат.

– Пошли в бытовку, – предложил он.

Он отворил невидимую дверь, зажег свет, и Иван, чуть пригнувшись, переступил порог маленькой чумазой комнатки с закопченными стенами и паутиной по углам. В полной тишине на стол, где стояли немытые стаканы бурого цвета, сорвался паук.

– Ты бы хоть пауков вывел, – раздраженно сказал Терочкин.

Дима равнодушно смахнул восьминогого со стола.

– Они полезные. Они у меня тараканов ловят.

– Я по делу.

– Да догадался уж.

Дима сполоснул стаканы ржавой водой из-под крана, налил и сунул в один из них покрытый наростами кипятильник.

– Я чаю не хочу, – поспешно сказал Терочкин.

– Зато я хочу, – ответствовал Дима и обнял Ивана за плечи. – Ну что, сюкорг? Побеседуем?

– Чем ты занимался? – спросил Ваня, высвобождаясь.

– Статуи мыл. – Дима хихикнул. – Намного приятнее, чем мыть покойников, хотя сходство в ощущениях есть. Ибо нет на свете ничего холоднее, чем мертвец, пролежавший в холодильной камере… Хочешь посмотреть?

Иван содрогнулся от отвращения.

– Дурачок, статуи – это произведения искусства, – ласково сказал Вадим. Он заварил в стакане пресловутую чайную пыль и прикрыл покоробившимся листочком бумаги. Терочкин задумчиво смотрел на его руки. Грубые, грязные, с обломанными ногтями.

– Димка, ты счастлив? – внезапно спросил он.

Вадим, нисколько не удивившись, тотчас ответил:

– Когда как.

– А я почему-то – нет.

Вадим уселся напротив, двумя ладонями придвинул к себе стакан и без улыбки предложил:

– Ваня, давай дружить.

– Давай.

– Хочешь чаю?

– Хочу, – отважно сказал Иван.

Дима отлил ему из своего стакана ровно половину.

– У меня есть сухари, но их мышка погрызла.

– Давай сухари.

– Ты зачем пришел, Ванька?

– Возвращайся в СЮК, Вадим. Сейчас я могу ходатайствовать перед кем угодно и о чем угодно. Ты не думай, я тебя не боюсь. Я просто хочу для тебя сделать что-нибудь хорошее.

Дима задумчиво отозвался:

– Думаешь, я смогу?

– Тебе же двадцать два года…

– Хочешь сказать, что у меня все впереди?

Иван кивнул.

– А что у меня позади – об этом ты предпочитаешь забыть? – Баранов неожиданно засмеялся. – Я сам стал другой. Характер, отношение к людям, к лозунгам, к целям – как с этим быть?

– Не понял.

– И не поймешь. Хватит об этом, ладно?

Они помолчали немного. Дима пил свой чай и шумно грыз траченые мышами сухари. Потом удовлетворенно вздохнул, вытер рот и поднялся.

– Идем, я покажу тебе своего Юпитера.

Иван нехотя пошел за ним следом. Его совершенно не интересовала древняя рухлядь, но обижать Баранова не хотелось. Они вошли в подвальную комнату, и Дима включил свет.

Иван отшатнулся. Прямо перед ним восседал огромный мраморный человек, добродушно-могучий, величавый и недоступный, словно это не у него на коленях приткнулась брошенная Димой тряпка, с которой стекала вниз, на босые ступни бога, грязноватая вода.

– Хорош? – в восторге прошептал Дима.

Иван не ответил. С ним происходило что-то странное. Он в тревоге озирался по сторонам, натыкаясь взглядом то на кратеры с короткими ручками, то на барельефы надгробий, то на статуи.

– Ты чего? – спросил Дима, несколько озадаченный поведением звездолетчика.

– Оружие здесь тоже есть? – хрипло спросил Иван.

– Вот здесь, на алтаре. Митра убивает быка.

– Не вижу.

– Дурачок, на барельефе. Он его мечом убивает.

– Димка, – сказал Иван, вцепившись в его одежду и подтащив к себе. – Дима, что это?

Баранов заморгал.

– Отвечай, что это? Откуда ты узнал? Зачем ты это сделал?

– Что зачем? Что я узнал? Да пусти!

Иван стиснул зубы и сильно встряхнул Баранова.

– Откуда здесь все эти вещи?

Дима сердито вырвался.

– У тебя, Ванька, что, не все дома? Рехнулся? Отпусти!

– Я спрашиваю: откуда здесь эти вещи?

– Не ори, слышу. Эти вещи, Ваня, здесь в результате археологических работ. Раскопки называются. Умные люди их откопали, понимаешь? Раньше они в Древнем Риме стояли и лежали, украшая собой быт рабовладельцев. Я понятно излагаю?

– Ты хочешь сказать, что это земные предметы?

– Ну да.

– Баран, мне не до шуток. Эти вещи принадлежат той цивилизации, с которой мы столкнулись.

– Ты уверен?

Иван кивнул.

– Но тогда… – начал Дима. – Да нет, не может быть.

– Может, – медленно сказал Иван. – Расскажи-ка мне подробно, что ты там имел в виду, когда говорил, что мы заблудились не в пространстве, а во времени.

– Это гипотеза, – задумчиво произнес Дима, заботливо обтирая Юпитеру ноги и бросая тряпку в ведро. – Я вычитал ее как-то в книге Петриченко «Парадоксы времени».

– Ее же нет в программе.

– Угу. Петриченко считает, что в открытом космосе возможно образование временных смерчей. Он как-то сложно это объясняет, лень было вникать. Но если предмет попадает в такой смерч, его несет по временной спирали. Он предлагает довольно остроумную гипотезу «открытой форточки». В том случае, когда во времени образуется дыра, к этой дыре может притянуться свободно блуждающий смерч. Он, как шаровая молния, влетает в эту «открытую форточку»..

– Что значит «дыра во времени»?

– Ну, если кто-нибудь слетает, например, в прошлое, то нарушит тем самым целостность временной материи…

Оба замолчали.

– Димка, – выдавил наконец Иван, – так получается, что нас занесло на Землю?

Баранов захохотал:

– Первооткрыватели! Открыли для человечества родную планету!

– Это все твое хулиганство, – сказал Иван дрожащим голосом. – Это из-за тебя! Нас затянуло в дыру, которую пробил ты…

– Может быть, это еще и не так, – примирительно сказал Дима.

– Не так? К сожалению, все сходится. В Гераклее, в… когда ты там побывал?

– По нашему летоисчислению, в 138 году до нашей эры.

– В Гераклее в 138 году до нашей эры есть дыра диаметром в полгода. Счастье, что мы сумели вырваться оттуда.

– Не все, – напомнил Дима и начал собирать разбросанные по полу щетки, тряпки и мочалки. Он погромыхал немного ведром, потом, вдруг выпрямился и сказал:

– Это значительно упрощает дело. Во всяком случае, удешевляет его. Узнай, Ваня, куда они дели мою машину времени.

Аборигены наступали. Герка Тищенко отчетливо видел их медные щиты, сверкавшие в закатном солнце. Он отбежал в сторону, прикрывая огнем товарищей, которые один за другим скрывались в готовом к отлету корабле. Герка прижался щекой к дереву неизвестной породы, и тотчас в ствол воткнулась стрела. Герка выстрелил и побежал, петляя между деревьями.

Стрела попала ему в левое плечо. Герка заорал и упал в траву. Аборигены неслись к нему, размахивая короткими мечами. Он смотрел на них и кричал. Кричал в смутной надежде, что Иван услышит и придет на помощь. Они были совсем близко. До него уже доносился резкий запах пота и дубленой кожи. И вдруг раздался страшный рев. Выбрасывая пламя, корабль неудержимо уходил в небо.

– Ваня! – засипел Герка, как будто командир мог его услышать. – Ребята!

Он упал лицом вниз и закрыл голову руками. Волна невыносимого жара всколыхнула воздух. Корабль уходил.

И сразу на Герку предательски обрушилось одиночество. Он всегда был членом коллектива. Он с детства не привык рассматривать себя отдельно от остальных. И вот коллектив бросил его. Из всего их класса – Герка был в этом совершенно уверен – жить в одиночку способен только Дима Баранов.

Баранов. В последний раз Герка видел его в тот день, когда Вадим зашел в интернат уже после суда – забрать личные вещи. Герка, который дежурил по корпусу, был обязан сопровождать его. Вообще-то, общее собрание постановило объявить негодяю бойкот, но бросить камень в человека, который и без того наказан, Герка не мог. Потому и заговорил.

– Если тебе что-нибудь понадобится, Баран, – сказал он, озираясь, – то не стесняйся. Пока мы на Земле, я попробую помочь.

Дима промолчал, увязывая в одеяло личные вещи. Герка добавил:

– Димка, скажи честно: почему тебя так тянуло в эту Гераклею?

Дима подумал немного, потом ответил:

– Мне трудно сказать. Это надо пережить.

– У тебя что, и вправду были там друзья?

– Ты что, – сказал Баранов, – думаешь, что при рабовладельческом строе нет хороших людей?

– Не знаю… – замялся Герка. – Я не могу себе представить, как можно жить не при социализме…

Баранов сел на свою разоренную койку и неожиданно начал рассказывать…

Герка приподнялся на локте и осмотрелся. Трава на много метров вокруг была выжжена. Из его врагов в живых остались немногие, но они еще не пришли в себя после жуткого зрелища. Он осторожно поднялся на ноги. Стрела торчала из левого плеча и очень мешала. Морщась, Герка сломал ее. Комбинезон на нем обгорел и висел черными клочьями. На кистях рук, которыми он прикрывал голову, под копотью вздулись ожоги. Герка стиснул зубы и побежал вниз с холма – к морю.

На берегу стоял еще один абориген с коротким мечом в руке – невысокий, худой, с растрепанными волосами. Судя по всему, он ждал Герку исключительно для того, чтобы убить. Герка шарахнулся и споткнулся о что-то мягкое, теплое и сырое. Под ногами у себя он обнаружил труп собаки. Абориген, ухмыльнувшись, ударил его кулаком прямо по ране. В глазах у Герки потемнело, он зашатался и грянулся на сырой песок.

Те, на холме, сразу исчезли. Он их больше никогда не видел и не слышал.

Когда Тищенко с трудом разлепил воспаленные глаза, он увидел, что наступила ночь. Луна светила ярко, как фонарь. После шума сражения и треска выстрелов, после рева двигателей, не смолкавшего у Герки в ушах, вдруг наступила тишина. И эта тишина была мерным и спокойным плеском ночного моря, которое бесконечно уходило и никогда не могло уйти навсегда от этого песчаного берега. Герка больше не сопротивлялся усталости. Он заметил костерок, трепетавший под обрывом, и напрягая последние силы, добрался до него.

На толстой коряге, один конец которой был засунут в огонь, уютно расположился тот самый негодяй, что ударил Герку на берегу. Заметив сюковца – оборванного, с мутными светлыми глазами на закопченной физиономии – незнакомец прищурился с явным удовольствием и жестом предложил Герке сесть. Космопроходчик повалился возле костра и долго возился, пристраиваясь на клочке травы под обрывом. Огонь потрескивал в ночной тишине негромко и вкусно. Во всем этом было что-то из пионерского детства. Что-то земное, родное, сладко-тревожное.

И вдруг Герка явственно ощутил то, что неосознанным предчувствием витало в воздухе и незаметно, исподволь, оформлялось в ясную и простую мысль.

ЛУНА.

Все эти дни стояла дождливая погода, туманы, облака, а они были слишком заняты починкой корабля и нелепой войной с местными жителями. Координаты, как они полагали, были им известны, они находились в галактике имени Третьего Закона Ньютона, сомнений ни у кого не было, да и быть не могло. Может быть, поэтому они ни разу не предприняли серьезных попыток пробиться сквозь тучи и изучить звездное небо. Эту задачу они оставили грядущим экспедициям, которые прибудут по их следам, оснащенные соответствующей техникой.

А сегодня была ясная ночь. Впервые. На небе сверкали звезды Северного полушария. Герка сосчитал светлые точки ковша Большой Медведицы, нашел Полярную и «дабль-вэ» Кассиопеи. Земля, северное полушарие. Где же я, господи? Почему тут луки, стрелы, копья какие-то? Это же не Полинезия, не Африка, тут не папуасы – белые. В каком же я веке? А может, это другое пространство? Со сдвигом?

«Сам ты со сдвигом», – отчетливо проговорил в его мозгу голос Вани Терочкина. Герка даже вздрогнул и оглянулся в поисках любимого командира. Но увидел он свои обгоревшие руки, и снова его уши заполнились ревом двигателей. Герка склонился лбом к коленям и громко заплакал.

Незнакомый человек легко поднялся на ноги, постоял над ним, потом взял его за волосы и заглянул в черное геркино лицо. Слезы проложили на щеках светлые грязноватые полосы. Незнакомец хмыкнул, развернул Герку раной к свету и быстро осмотрел обломок стрелы, после чего оторвал от своего плаща длинную полосу, отломал от коряги сучок попрочнее и перетянул геркино плечо жгутом. Герка задохнулся. Незнакомец раздвинул рану и выдернул обломок, после чего наложил повязку и снял жгут. Сразу стало легче жить. Герка почувствовал, что руки незнакомца подкладывают ему под голову что-то мягкое. Ночь была теплая и добрая. Герка то проваливался в сон, то просыпался, разбуженный болью. Он видел, как костерок потихоньку угасает, волны жара все реже пробегают по черным углям, а незнакомец мирно спит, разбросав во сне руки. Герка сам не заметил, как заснул, измочаленный свалившимися на него переменами и открытиями.

Машину времени установили в Знаменной комнате СЮКа. Возле нее было организовано круглосуточное дежурство, и юные сюковцы завоевывали право заступить на эту почетную вахту успехами в учебе и общественно-полезном труде. Поскольку подобные путешествия во времени не имели еще прецедента, срочно были разработаны инструкции по ТБ, ОПБ и СМП, «Правила поведения в открытом времени» и «Уложение о примерном распорядке дня в чуждой ОЭФ». Все эти документы были вручены Диме с повелением выучить, сдать экзамен, расписаться в ведомости и отправляться. На том, чтобы именно Баранову доверить участие в эксперименте, настоял Иван, и Дима был ему бесконечно признателен.

Теперь Баранов сидел на своей койке, скрестив ноги, и сдавленно зевая, изучал инструкции, поражаясь нечеловеческому трудолюбию сотрудников космобазы. Вишняков вкусно шуршал толстой книгой с оторванным корешком, зачитанной и замусоленной. Внешне она напоминала детектив, взятый в районной библиотеке.

– Евгений Петрович, – сказал Дима, нарушая молчание. – Как вам такое: «Основой поведения в чуждой ОЭФ должна быть твердая убежденность в торжестве сюковских идеалов, нетерпимость к проявлениям рвачества, эгоизма и другим антиподам коммунистической морали»?

Вишняков, увлеченный чтением, остался равнодушен и только спросил, высунувшись из книги:

– Что такое ОЭФ?

– А черт его знает, – буркнул Дима. – Здесь не сказано.

– А, – протянул Вишняков без всякого интереса и снова погрузился в свою книгу.

Диме стало завидно, и он начал приставать:

– Евгений Петрович, а что вы такое читаете?

– Евангелие, – проворчал Вишняков, не отрывая глаз от страницы. – От Марка.

– Дайте! – возопил Дима. – Я никогда в жизни не видел Евангелия!

– Не дам, – равнодушно ответил начальник.

– Я только потрогаю.

– Вам вредно, Вадим.

– Почему? Почему вредно?

– Потому что. Изучайте свою инструкцию, а то они вас еще не возьмут с собой.

– Жалко, да? Что я с ним сделаю за одну минуту?

Вишняков опустил книгу на колени.

– Вот привязался. Говорю же: нельзя вам это читать. Это такая книга, из которой морально нестойкий человек вычитает что-нибудь вредное. Вы, например, точно вычитаете, что можно не умываться.

– А что, Христос не умывался? – с живым любопытством спросил Дима, и Вишняков немедленно завздыхал:

– Ну вот, начинается…

Баранов печально уткнулся в пухлый машинописный том. Он вдруг живо представил себе, как Христос, плюнув в пыльную ладонь, обтирает ее о пыльную же рубашку. И это все, что я знаю о Спасителе человечества, мрачно подумал Баранов. И пробубнил:

– Держите массы в неведении и мраке, как настоящий рабовладелец…

Вишняков снова опустил книгу.

– Хотите совет? – сказал он. – Читайте внимательнее свою инструкцию. Вы обязательно должны полететь. Это для вас очень важно. – Он помолчал и добавил: – Соглашайтесь на любые их условия.

Баранов подумал, что это проще простого. Вряд ли весь СЮК вместе взятый может изобрести нечто такое, что было бы для него, Димы, неприемлемо. Несмотря на определенный жизненный опыт, Баранов был еще слишком юн и явно недооценивал возможности СЮКа.

Экзамен Дима выдержал на троечку. Комиссия укоризненно качала головой, вздыхала, созерцала потолок и всем своим видом показывала Диме, что троечка его – липовая и что сделка с совестью дается ей, комиссии, с огромной затратой душевных сил. Баранов, по тупости своей, остался совершенно нечувствителен ко всем этим психологическим тонкостям. Однако его безразличие как рукой сняло, когда он услышал, что в Гераклею он отправится не один.

– Как – не один? – спросил Дима несколько громче, чем следовало бы.

– Баранов, вы только что сдали экзамен по ТБ и задаете такие вопросы, – пожурила его председатель комиссии, важная пожилая дама. – Вас стоило бы вообще отстранить. Ведь по ТБ положено ходить на такие операции только парами, причем один назначается начальником другого.

– Ладно, по ТБ положено, – огрызнулся Дима. – А кто ее сочинял, эту ТБ?

– Баранов, что вы себе позволяете? Документ утвержден, и вообще…

Дима прикусил язык, вспомнив совет старшего друга.

– Хорошо. Тогда можно я сам выберу себе напарника?

Комиссия переглянулась. Председательша милостиво кивнула.

– Это будет зависить от того, кого вы изберете, – сказала она. – Но я думаю…

– Я взял бы Данилу Петрова, – быстро сказал Дима.

Стоявший возле машины времени в почетном карауле юный сюковец покраснел и жалобно заморгал на комиссию. Он был моложе Димы, но разбирался в жизненных вопросах куда лучше.

– Исключено, – строго сказала председательша.

– Почему? – поразился Дима.

– Почему? – Она помолчала, немилостиво отвернувшись и постукивая пальцами по столу, а потом внезапно устремила на Диму яростный взгляд. – Потому что! Потому что ваш Петров зарекомендовал себя не лучшим образом! Нечего его выгораживать! Он показал уже, на что способен! Хватит экспериментов!

– Пусть искупит кровью, – добродушно сказал Дима.

– Нет, вы все же объясните, – кипятилась председательша. – Вы мотивируйте для комиссии свой выбор, Баранов! Вы же должны иметь какие-то основания! Ведь не в одной же вашей безответственности дело.

Вадим почувствовал, что сейчас он брякнет нечто непозволительное. Молчать, только молчать, умолял он себя.

Чтобы не сболтнуть лишнего, он начал мысленно оценивать присутствующих в сестерциях и ассах и даже несколько увлекся. Председательшу Баранов отбраковал сразу – с нею ни один рабовладелец не свяжется. Артур Эйвадис более перспективен. Возраст: 23 года. Место рождения: Ленинград (варвар вонючий, сразу видно!). Знания: идеолог. Сестерций десять. По дешевке пошел бы директор. А вот за Ваньку Терочкина можно было бы выручить кругленькую сумму…

– Мы ждем, Баранов, – приставала председательша. – Мы, конечно, наслышаны о вашем легкомыслии, но такого… такого никто не ожидал.

– Хорошо, – сказал Вадим, и пол под его ногами шевельнулся. – Я объясню. Мне нужен напарник, который действительно будет делать то, что надо, а не препираться со мной на каждом шагу, что я не сюковец и вообще никто…

– Вынуждена вас огорчить, Баранов, – заявила председательша. – Список уже утвержден. Старшим группы назначен Эйвадис.

Этот удар и подкосил Вадима. Он сжал зубы. Осквернить воспоминание о Гераклее, взяв туда Артура, – нет, это чересчур. Но если устроить сейчас скандал, то его вообще отстранят от операции. Дима уловил умоляющий взгляд Ивана. Артур, невозмутимый и подтянутый, сидел рядом с ним и, как показалось Диме, уже навесил на плечо какие-то ремни, лихо перекрещенные на спине. Не хватает только маузера в деревянной кобуре.

Артур не спеша и с достоинством поднялся на ноги.

– Как старший группы я решительно против кандидатуры Петрова, – сказал он. – Лично я бы с ним в разведку не пошел.

– Лично я, Артур, с тобой и в баню бы не пошел, – не выдержал Баранов и смутился.

Однако Артур и бровью не повел.

– Предполетное совещание завтра в 17 часов, – сказал он. – Вылет в 18.00. Вадим, не опаздывай, пожалуйста.

– Хорошо, – сказал сникший Баранов.

При виде такого барановского послушания оживился Иван, бывший все это время в некотором напряжении. Он протянул Диме пропуск, пожал ему руку и многозначительно посмотрел ему в глаза.

– Машина, конечно, старенькая, – говорил Вадим, любовно ее оглядывая, – зато надежная.

– Ребята, будьте там осторожнее, – сказал Иван.

Артур, строгий и противу обыкновения молчаливый, что-то царапал в полевом блокноте.

Для нового путешествия в Гераклею была разработана сложная система обратной связи. Ивану пришлось изрядно повозиться, пока сообразил, как вывести контакт на микросхемы, как вмонтировать их в кожаные браслеты и как отладить синхронность работы машины времени и этих ее крошечных филиалов. Теперь у каждого было по два таких браслета. Один предназначался для Герки – вдруг судьба разлучит товарищей, и Герку найдет один из них. Возвращение, таким образом, в определенной мере находилось в руках самих путешественников, и теперь уже не зависело впрямую от мановения руки бессознательной тети Хони или капитана Некрасова.

К экспедиции Артур, надо отдать ему должное, подготовился куда лучше, чем Баранов. Он самостоятельно изучил латынь, переписал две речи Цицерона по-русски, а затем перевел их на латинский и сверил с оригиналом. Обилие расхождений его не смутило. Он прочитал несколько книг о Древнем Риме и потряс библиотекаршу Веру до глубины души, запросив однажды роман «Спартак».

Одежду для них изготовила костюмерная мастерская Мюзик-холла, руководствуясь при этом книгой «История костюма». Баранов, которого призвали и предложили выбрать себе одежду, смущенно ткнул пальцем в ту, что похуже и поскромнее. Он видел, что Артур доволен его выбором, а Иван еле заметно качнул головой, но ему было наплевать. Он увидит Гераклею – вот и все.

Они были одеты примерно так же, как незабвенный работорговец – в короткую тунику и дорожный плащ с капюшоном.

Иван подошел к Диме поближе.

– Вадим, на пару слов.

– Чего? – спросил Дима рассеянно. – Что еще? Прививка от энцефалита?

– Димка, не болтай лишнего. Будь осторожен. От этого многое зависит.

Баранов посмотрел на знаменитого звездолетчика со странным выражением, в котором смешались сострадание и признательность. Но вслух он произнес совсем не то, что хотел:

– Иван, прости мою неграмотность… Что такое ОЭФ?

Терочкин вздохнул. Он тоже хотел сказать что-то совсем другое. И ответил:

– Общественно-экономическая формация. Мы же это в седьмом классе проходили.

– Забыл, – виновато ответил Дима.

Вадим шел по извилистым улочкам Гераклеи и удивлялся тому, что они гораздо более узкие и гораздо менее белые, чем в его воспоминаниях. Вот он, древний городок, немытый, шумный, заносчивый – городок, который неотвязно стоял у него перед глазами все эти восемь лет, когда он бродил по трущобам Старого Города, а видел Гераклею, Гераклею, Гераклею. Город, которого давно уже нет на земле. При мысли о том, что добраться туда невозможно ни при каких условиях, он до крови грыз пальцы. Он забивался в античный подвал Эрмитажа и сидел там часами, сутками. Но за восемь лет он приобрел уже некоторый опыт и хорошо знал, что музейные экспонаты не в состоянии воскресить то ноющее, сладкое, тягучее чувство, которое называют «памятью сердца».

И вот Дима идет по Гераклее, по этому ничтожному в масштабах мирового исторического процесса городку, который однажды, во время гладиаторских игр, заступился за него. Баранов был так счастлив, что готов был простить судьбе даже Артура. Вот они, эти белые полуденные стены, томящиеся от жары. Ничего здесь не изменилось. Да и не могло измениться. Ведь он снова все в том же 138 году до нашей эры.

Проклятая машина выбросила их прямо в полдень.

– Вадим, – сказал Артур, останавливаясь. – Ты уверен, что мы прибыли в нужное время?

– Уверен, – сказал Дима.

– У тебя есть какие-то привязки?

Дима с досадой посмотрел в его спокойное, строгое лицо.

– Очки сними, – буркнул он. – На тебя скоро оборачиваться начнут.

Артур признал справедливость этого замечания. Вадим, растроганный способностью комиссара к самокритике, ткнул в стену пальцем:

– Видишь? Призывают голосовать за Марцеллина Квиета. В 138 году он как раз был избран декурионом.

– КЕМ?

– Членом горсовета.

– Откуда ты знаешь?

– Кстати, я дружил с его сыном.

– Ты же говорил, что был в Гераклее гладиатором.

– Говорил, говорил, – вздохнул Дима. – Здесь, Артур, не Ленинград, понимаешь? Здесь сын члена горсовета может дружить с гладиатором. Хотя, конечно, не так тесно, как с сыном другого члена горсовета.

По случаю пекла город вымер. Они шли по раскаленной пыли, и стены дышали на них жаром. Разговор отвлек Баранова и перебил его мысли. Он попытался связать какие-то обрывки, но ничего не получилось.

Вадим ускорил шаг. За восемь лет он не забыл дороги к харчевне «У Кота». Эдоне он увидел издалека. Она стояла, навалившись на стойку, и лениво глазела на улицу. Две косы уложены на голове короной. Золотые веснушки взбегают на крутые скулы барановской госпожи Бонасье. Вадим даже губы закусил. Теперь он так хорошо видел все: и ее возраст, не такой уж весенний, и ее природную жадность. Это была трактирщица до мозга костей. И все-таки она была чудо как хороша – это он тоже понял и оценил только сейчас.

Они остановились перед стойкой. Эдоне оживилась.

– Жаркий день сегодня, – заметила она. – Только привидения да неутомимые путники бродят сейчас по улицам.

Дима успел основательно забыть латынь и с трудом вникал в ее быстрый уличный говорок.

– Мы не призраки, хозяйка, – ответил он. – Странно было бы считать призраками тех, кто нуждается в отдыхе и обеде.

Эдоне посторонилась. Вадим обошел стойку и оказался в полутемном прохладном помещении. Он стоял и ждал, пока привыкнут глаза. Постепенно прорисовывались нехитрые подробности интерьера – низкий потолок, очаг у входа, грубо сколоченные столы и лавки, четыре греческих амфоры в углу. Харчевня, где он бывал по-настоящему счастлив, оказалась совсем небольшим и не слишком чистым заведением. Дима с недоумением озирался вокруг. Он отдавал себе отчет в том, что перемен здесь произойти не могло. Изменился он сам. Какая-то дверца в душе глухо захлопнулась, и уже не льется в нее, как когда-то, молчаливое счастье.

По привычке он уселся на «свое» место, а Артура усадил напротив, туда, где обычно располагался Север. Эдоне, которая несла им жареное мясо и хлеб, увидев это, на мгновение замерла. Что-то неуловимо знакомое почудилось ей в этой фигуре за столом.

Дима поднял глаза:

– И вина, хозяйка.

– Цекубского нет, – знакомо произнесла Эдоне.

– Тащи косское, – сказал Вадим.

Она перевела взгляд на Артура, который, даром что внимательно изучал Цицерона, с удивлением отметил, что не понимает ни слова, и оттого был высокомерен и замкнут.

– А господину – тоже косское?

– Что она говорит? – спросил Артур у Димы, нимало не смущаясь.

– Спрашивает, какое вино тебе подать.

Артур поднял брови.

– Вино?!

– Заодно попробуешь, что это такое.

– Ну ты, Баранов, даешь. Разлагаешься?

– Ну иди, иди. Напиши на меня донос, не теряйся, – огрызнулся Баранов. – Не хочешь пить – не надо. Пепси-колы тут нет.

Эдоне с любопытством смотрела на Вадима.

– Он что, чужеземец, твой господин?

Дима кивнул. Женщина улыбнулась Баранову.

– Он, наверно, не очень-то добрый к тебе, – проницательно заметила она. – Ничего, сейчас я его напою как следует. Хоть вечером отдохнешь.

– Он не пьет, – мрачно ответил Дима.

Эдоне сощурила глаза на ничего не подозревающего Артура:

– Да ведь косское – это и не вино вовсе…

Когда она ушла, Артур сказал:

– Довольно убогое помещение…

Сам ты убогий, подумал Дима.

– Ни зеркал, ни музыки… Да, скудно жили рабовладельцы, – заключил Артур.

Эдоне с кувшином в руках подсела к столу и осторожно налила вина в протянутый Димой стакан.

Он начал пить, медленно вспоминая вкус. Вкус и запах. Столько лет он пытался оживить для себя хотя бы отголоски Гераклеи, до одури вглядываясь в статуи и барельефы. И вот один глоток грошового косского вина сделал то, что бессильно было сделать все античное собрание Государственного Эрмитажа.

Снова вмешался Артур. Старательно выговаривая слова, он поинтересовался городскими новостями. Диме показалось, что еще немного – и он просто спросит: «Когда и при каких обстоятельствах вы в последний раз видели Гермогена Тищенко?»

Эдоне выслушала его с улыбкой снисхождения, с какой обычно обращаются к детям и иностранцам, начала рассказывать последнюю из заслуживающих внимания сплетен, адресуясь, впрочем, в основном к Вадиму, который иногда переводил для Артура наиболее выдающиеся отрывки из этой истории.

Из гладиаторской школы Спурия Вокония бежали два бойца. Но далеко уйти им не удалось. Во-первых, их выследили…

– Кто их выследил? – быстро спросил Вадим.

Гречанка сморщила нос.

– Местные патриоты, – ответила она. – Да у этих двоих было на лицах написано. Даже я – и то догадалась. Такая таинственность…

Вадим слегка покраснел. Артур дернул его за рукав:

– Что она сказала?

– Сам слушай, Цицерон, – ответил Баранов и тихонько хихикнул. Эдоне быстро проговорила:

– Он тебя накажет, перестань.

– Не накажет, – сказал Дима. Он слегка захмелел.

– Ты, наверно, дорого ему стоил?

– Меня ему подарили, – ответил Баранов. – На день ангела.

Гречанка сладко улыбнулась невозмутимому Артуру и подняла кувшин на уровень его глаз.

– Это не вино, – громко сказала она. – Это сок винограда.

Артур, которого мучила жажда, утратил бдительность и кивнул в знак согласия. Он не подозревал о том, насколько коварно косское вино: пьется, как вода, а потом валит с ног одним ударом.

– Ну вот, – продолжала свое повествование харчевница. – Была безоблачная тихая ночь – и вдруг грянул страшный гром! Шесть человек мертвы – как не бывало.

Дима еле заметно улыбнулся.

– А, ты не веришь, – сказала Эдоне. – И напрасно. Говорю тебе, Юпитер метнул в них свою молнию.

– Он что, прикончил вместе с беглецами и патриотов? – спросил Дима.

– Беглецов, кстати, не нашли, – хмуро сказала гречанка. – Не осталось ничего, даже горстки пепла. Один был совсем молодой мальчик, варвар, откуда-то с севера. – Она вдруг с подозрением взглянула на Вадима, но он отвел глаза. – Ты и не слышал о тех краях, где он родился, да и я, признаться, тоже. А второй…

Она налила себе вина и покачала стакан, глядя, как оно плещется.

– Ох, – с сердцем сказала Эдоне. – Он-то все это и затеял. Его звали Север. Публика его обожала. На арене он был хорош, но как придет в харчевню – так непременно скандал или драка.

– Так их выследили?

– За ними шли от самой харчевни, – уверенно ответила гречанка. – На берегу, возле хибары прорицателя, их пытались схватить. И вдруг – молнии…

– Как выглядели убитые? – живо поинтересовался Вадим.

– Молния, упав, разбилась, как кувшин, – понизив голос, сказала Эдоне. – Ее осколки пробили тела насквозь.

– Так, так, – сказал Дима и основательно приложился к вину.

Эдоне искоса посмотрела на него. В движении, которым он поднес стакан к губам, ей опять почудилось нечто знакомое. Дима, заметно пьянея, вдруг всеми нервами ощутил, как между ними растет напряжение, словно отчетливо прозвучал неслышный, но очень ясный намек. Он видел, что она мучается сомнениями, но прямо спросить не решается. Она сидела, опустив голову, и трогала стакан.

– Слушай, Артур, ты деньги-то с собой взял? – внезапно спросил Дима.

Артур царственно качнул головой. Дима побледнел.

– Организатор чертов, – прошипел он. – ТБ, ОМП, ОПБ… А чем платить за обед? Что я скажу хозяйке?

– Что хочешь, то и говори. – Косское начинало действовать.

Вадим заговорил, обращаясь к Эдоне:

– Хозяйка… Я должен был сказать тебе это с самого начала: денег у него нет.

И почувствовал: хрупкое, нежное настроение тотчас исчезло.

Эдоне кисло улыбнулась.

– Но ведь иначе ты не накормила бы нас, – пояснил Дима.

– Конечно, – отозвалась она. – Я бы вас на порог не пустила.

Она отвернулась, крайне раздосадованная, – и тем, что ее пыталсь обмануть, но больше всего тем, что уничтожено было это неповторимое, очаровательное предчувствие, полупризнание-полуоткрытие-полутайна.

– А еще прилично выглядит, – сказала она укоризненно. – Дармоед твой господин. Да и ты тоже хорош.

– Не сердись. – Дима взял ее за руку. – Я заплачу тебе. Хочешь, я отдам тебе свой нож?

Эдоне протянула к нему раскрытую ладонь:

– Давай.

Вадим вложил свой нож в эту крепкую ладонь. Женщина усмехнулась и воткнула нож в скамью рядом с собой.

– Так-то лучше, – сказала она.

Артур поднял палец, собрался с силами и заговорил:

– Задача молодежи состоит в том, чтобы учиться. – Он перевел глаза на Эдоне, которая чрезвычайно серьезно кивала в такт его словам. – Вот вы, товарищ. Молодая, энергичная женщина. Хозяйка. Человек проходит как хозяин. – Он улыбнулся глупо-счастливой улыбкой. – Я напился, – сообщил он. – Но молодежь как таковая напиться не может. Никогда.

Вадим повернулся к Эдоне.

– Отведи его спать.

Эдоне выволокла осоловевшего сюковца из-за стола и потащила его в глубь дома. Оставшись один, Дима задумчиво плеснул себе еще вина. И вдруг разом рухнули все преграды между ним, Вадимом Барановым, и тем миром, в котором он находился. Не было больше этой мучившей его отстраненности. Краски, звуки, запахи хлынули со всех сторон. Исчез люмпен-пролетарий, который зарабатывал на жизнь мытьем полов и неизвестно как очутился в чуждой ОЭФ. Был только гераклейский гладиатор. Беглец.

Эдоне появилась в дверном проеме. Вадим резко поднял голову, и она вспыхнула. Глаза ее наполнились слезами.

Вадим встал, подошел к ней и притянул к себе, держа за плечи.

– Эдоне, – сказал он тихонько.

Гречанка склонила голову к плечу, прижав щекой его руку, – тяжелую, с въевшейся под кожу грязью.

– Что они с тобой сделали? – шепнула она.

Он улыбнулся.

– Ничего особенного.

Эдоне покачала головой и ускользнула от его рук.

– Знаешь что, – сказала она, – у меня ведь припрятано фалернское… Помнишь, то, которое мы с тобой тогда не допили…

Артур проснулся от жгучего голода. Он не сразу понял, что, собственно, происходит. И только выбравшись из комнаты для постояльцев в столовую, где спозаранку уныло жевали два полуголых сирийца, вспомнил, что он в Гераклее. Судя по всеобщему равнодушию, их разведгруппа не раскрыта беспечными рабовладельцами. Он сел на лавку и задумался. Для начала необходимо установить, где находится вверенный ему подчиненный.

– Товарищ Баранов! – слегка возвысив голос, позвал он.

– А-а… – услышал он откуда-то из полумрака. – Проснулся, комиссар…

Дима завозился на лавке, где провел ночь, и сел, морщась от головной боли. Это же надо было так напиться…

– Ну что, будем завтракать? – спросил он и, не дожидаясь ответа, крикнул: – Эдоне, дай каши…

Эдоне, имевшая с утра несвежий вид, брякнула на стол плошки и удалилась, тяжело ступая босыми ногами. Баранов жадно набросился на еду. Артур сидел, выпрямившись, и смотрел в потолок.

– Ты чего не ешь? – поинтересовался Дима.

– Жду, – уронил Артур.

Дима перестал жевать и поднял голову.

– Чего ждешь-то?

– Ложку, – с ненавистью ответил Артур.

Вадим облизал палец.

– Жди-жди, – сказал он многозначительно. – Дождешься.

Невозмутимый, строгий, хорошо воспитанный Артур начал есть руками с отрешенно-страдальческим видом. Он не обращал внимания на хитрые глаза Димы, который потешался, хоть и молча, но от души.

– Вадим, – спокойно сказал Артур, – вчера эта… Эдоне… Так ее, кажется, зовут? Она рассказывала о каком-то побеге, я правильно понял?

Дима удивился. Ведь пьян Артур был в стельку, а что-то понял и даже запомнил.

– Правильно, – отозвался он с некоторым уважением.

– Ты ведь знал этого Севера? – продолжал Артур. – Насколько я могу припомнить, этот человек скверно на тебя влиял.

– Скверно, скверно, – согласился Дима.

– Если отбросить все эти религиозные заблуждения насчет молнии и богов, то получается… – Артур впервые за все это время позволил себе улыбнуться. – Получается, что мы напали на след Тищенко! Ведь это же были выстрелы! Выстрелы из лазерного пистолета-автомата!

Баранов отмолчался. Артур увлеченно продолжал:

– Несомненно, кто-то в Гераклее СТРЕЛЯЛ. И это мог быть только один человек – Герка. Нам надо допросить очевидцев… Ведь ты понимаешь, Баранов, как нам повезло? Хорошо бы еще найти этого Севера, он бы мог дать ценные показания…

– Для тебя же будет лучше, Артур, никогда с ним не встречаться, – не выдержал Дима.

Артур бросил на него взгляд, но к разного рода взглядам Баранов был нечувствителен.

Они вышли из харчевни. Артур направился к морю с целью допросить прорицателя. Они прошли метров десять, и Дима вдруг остановился и что-то начал старательно писать на белой стене, как раз под призывом голосовать за Марцеллина.

Артур укоризненно сказал:

– Ну что, оставил автограф? «Здесь был Баранов»?

– Не угадал! – торжествующе ответил Дима. Он отошел на несколько шагов и полюбовался на содеянное. Черные буквы оповещали гераклейскую общественность:

КРОТЯ – ДУРАК.

– Кто это – Кротя? – снизошел до вопроса Артур.

– Так, – отмахнулся Дима. – Дурак один.

Прорицателя в хибаре не оказалось. От черной рабыни они ничего не добились. Она молола зерно, зажав мельницу могучими коленями и свесив лохматую голову. Вид Артура, извлекшего блокнот и карандаш, привел в окончательное расстройство ее мыслительные способности, и она решительно замолчала, пробормотав перед тем, что рабы дают показания только под пыткой и что она говорить не обязана, поскольку не соблюдаются требования закона. Артур ни слова не понял. Баранов, исполненный равнодушия к следствию, сидел на корточках, прислонившись спиной к стене хибары, и водил пальцами по теплому сухому песку.

– Идем, – сказал Артур, отказавшись от мысли получить какую-либо информацию от упрямой женщины. Дима легко поднялся на ноги.

– Что ты хочешь узнать, Артур? Чего ты от нее добиваешься?

– Хочу выяснить, в какую сторону ушел отсюда Тищенко.

– Да она ничего не знает. Герку надо искать не здесь.

– А где?

– Надо начинать с места старта корабля.

Артур высокомерно посмотрел на Диму.

– Так ведь здесь он побывал уже после старта.

– С чего ты взял?

– Выстрелы.

– А ты уверен… – начало было Дима, но Артур, не слушая, взобрался по крутой тропинке на холм. Баранов молча шел следом. На вершине оба остановились отдышаться. Артур снова вынул блокнот и близоруко прищурился, поднося его к глазам.

– Прорицателя пока оставим, – сказал он. – Давай допросим Вокония.

Дима, отвернувшись, чертил носком линии в пыли.

– Вадим!

– Я слушаю, слушаю.

– Я предлагаю допросить Вокония, – повторил Артур.

– Без меня, – лаконично ответил Дима.

– Без тебя я не справлюсь. Они плохо понимают мою латынь. Нужен переводчик.

– Во-первых, Воконий ничего не знает… – начал Дима, хмурясь.

– Почему ты так думаешь?

– А во-вторых, – продолжал Баранов с нажимом, – я бежал из его школы, и он очень обрадуется случаю спустить с меня шкуру.

– Ты думаешь, что он тебя узнает? – спросил Артур.

– Уверен.

– Восемь лет прошло… Не думал, что ты такой трус, – заметил космопроходчик.

Вадим поднял голову.

– Я беглый раб, – сказал он. – Во всяком случае, здесь, в Гераклее. Забывать такие вещи не рекомендуется. Правда, в вашей гениальной инструкции по ТБ такого пункта нет…

– Ты что, всерьез считаешь себя…

Баранов вздохнул. Он как-то сразу устал.

– Пошли, – сказал он. – Допрашивай Вокония, допрашивай, кого хочешь.

Они миновали несколько кварталов и были уже недалеко от казармы, когда навстречу им попались два человека средних лет, и все сомнения насчет того, кем считать Баранова, сразу рассеялись. Эти двое остановились. Остановился и Дима. Артур недовольно спросил:

– В чем дело?

– Да так, – отозвался Баранов, не глядя.

Два гераклейца переглянулись. Один из них вытащил из ножен хорошо знакомый Диме кривой ятаган и сделал шаг вперед.

– Чего это он? – почему-то шепотом спросил Артур и на всякий случай сделал шаг назад.

Баранов, не отвечая, спокойно пошел навстречу человеку с мечом.

– Привет, Гемеллин, – сказал он.

– Зря ты пришел сюда, – шепнул Гемеллин.

Дима дернул плечом. Воконий, убедившись, что глаза его не обманывают и что этот негодяй имел наглость и т. д., схватил Баранова за плечи, несколько раз тряхнул и, поскольку Дима не опускал светлых глаз, врезал ему кулаком в переносицу. Баранов безмолвно рухнул на руки старому гладиатору. Из носа немедленно пошла кровь.

Артур, слегка приоткрыв рот, смотрел на эту сцену.

– Артур! – громко и сипло сказал Баранов. – Это Воконий. О чем ты хотел его спросить?

Воконий перевел взгляд на сюковца. Тот решил сначала выяснить главное, а потом уже строго спрашивать за хамское обращение с Димой.

– Я ищу гладиатора по имени Север, – сказал Артур.

Воконий побагровел.

– Я знал, – сказал он яростно, – что рано или поздно найдутся пострадавшие от его пьяных драк. Я выдал бы тебе этого мерзавца, если бы знал, где он находится.

Он мстительно посмотрел на Диму.

– Возможно, я сумею это выяснить. Прощай.

Воконий резко повернулся и пошел в сторону казарм. Баранов, не сопротивляясь, поплелся за ним.

– Дима! – крикнул Артур. – Вернись немедленно! Я приказываю!

Баранов на эти крики никак не отреагировал. Артур остался стоять один в полном недоумении. На его глазах человек утратил все черты гармонически развитой личности. Где чувство гордости, где высоко поднятая голова, где уверенность в завтрашнем дне – где все, чему его обучали в интернате?

Грустно было Артуру. К тому же, он проголодался.

Эдоне встретила его недружелюбно.

– Почему ты один? – спросила она вместо приветствия.

– Вадим меня бросил, – ответил Артур. – Он встретил своего Вокония.

Гречанка побледнела.

– Куда же смотрел ты? – спросила она. – Его же забьют там до смерти…

– Глупости, – сердито сказал Артур. Он не в состоянии был воспринимать эти декорации как реальность.

Эдоне уже пришла в себя. Артур с удивлением понял, что могучая длань харчевницы выпроваживает его прочь.

– Убирайся! – заявила она.

– Что это ты? – возмутился Артур.

– Живо, – прикрикнула гречанка. – Шевелись, пока я не показала на тебя кое-кому пальцем.

– Да погоди ты, – слабо отбивался Артур.

– Я только ради него тебя и терпела! – кричала Эдоне слезливо.

Артур, поняв, что его поносят грязнейшими словами, торопливо удалился. Эх, рации нет, подумалось с досадой. Можно было бы запросить космобазу о совете – как действовать дальше в сложившейся ситуации. Баранов решительно откололся. Он нарушил «Уложение о примерном распорядке дня в чуждой ОЭФ». Вместо того, чтобы принести сюда с собой гуманистические законы СЮКа, он переметнулся на сторону рабовладельцев и влился в эту формацию в качестве ее составляющего. Да, Ванечка, опять твой Баранов подкачал. Вот и работай в таких условиях.

Артур вышел на берег и растянулся на горячем песке. Здесь, на этом самом месте, Герка стрелял в своих преследователей. Жаль, что не удается разыскать главного свидетеля – Севера. И Баранова нет. Странно – его сразу узнали. Впрочем, Баранов действительно мало изменился. Неподражаемый тупо-рассеянный взор из-под белесых ресниц, составляющий главную особенность внешнего облика Димы, сохранился в неприкосновенности.

Внезапно чуткие пальцы Артура нащупали в песке что-то странное. Он извлек это, положил на ладонь и впал в задумчивость.

Это была гильза. Револьверная гильза.

Баранов не смог бы объяснить, что именно помешало ему затеять драку и сбежать. Если бы кто-нибудь ему сказал, что за эти годы он успел соскучиться даже по Воконию, что он обрадуется встрече с ним, он бы, пожалуй, не поверил.

Он позволил Гемеллину втолкнуть себя за калитку, и остановился посреди двора казармы, на солнепеке, на том самом месте, где когда-то, беспомощно опустив руки, стоял учитель Севера, грек по имени Эвмел. Но ни пустоты, ни отчаяния не было на душе у Димы. Ему и в голову не пришло восползоваться браслетом и удрать в Ленинград на глазах у потрясенных зрителей.

А зрители были, несмотря на то, что они усиленно делали вид, что их нет. Баранов понимал, что его появление произвело здесь своего рода сенсацию. Из всего населения казармы открыто выразил свои чувства только Мосхид. Он подошел к Диме вплотную и плюнул.

– Голодный? – буркнул он.

Дима мотнул головой.

– Дурак ты, – сказал Мосхид и ушел.

Какие-то новые, неизвестные Диме служители скрутили ему руки и поволокли в сторону карцера.

– Пустите, психи, – отбивался Баранов, сообразив, наконец, что дело плохо.

Его заволокли в маленький внутренний дворик и повергли к стопам Вокония. Потемнев лицом, Воконий помолчал несколько секунд, потом спросил:

– Где Север?

– Не знаю, – честно ответил Дима.

– Не сомневался! – сказал Воконий и кивнул служителям.

Они мгновенно обмотали Баранову голову мешковиной и подтащили к полузасохшему дереву, коряво торчавшему возле стены.

– Привязывайте, – сердито сказал Воконий.

Дима задергался, без особого, впрочем, успеха. До него дошло, что щадить его не будут и что скоро смерть. Он придушенно завопил сквозь мешок. Воконий, видимо, велел своим подручным пока не начинать, и подошел поближе. Дима почувствовал, как его ткнули в шею рукояткой кнута.

– Где вы оба шлялись, ты и Север? – спросил Воконий.

– Где придется, – ответил Дима.

– Вилла Руфа – ваша работа?

– Какая вилла? – крикнул Баранов, задыхаясь.

– Где угнали лошадей и стянули двадцать дроздов, вот какая, – сказал Воконий.

– Наша, – хрипло сознался Дима. У него садился голос.

Его хлестнули по спине, и он невольно содрогнулся.

– Где этот бандит, твой Север?

– Не знаю! – крикнул Дима из-под мешковины. – Я правда не знаю!

Он понимал, что Воконий ему не верит, и пошел на крайние меры, воззвав к высшим авторитетам.

– Юпитер пощадил нас, – просипел Дима. – Не бей меня больше. Я ничего не знаю.

В кромешной тьме, окружавшей Баранова, стало тихо. Потом Воконий непонятно произнес:

– Поговорим завтра.

Баранова отвязали и заперли в карцере до утра. Вадим улегся на земляном полу, лбом на скрещенные руки. Хотел бы он на самом деле знать, где сейчас Север.

Дима повозился немного, пристраивая ухо на сгиб локтя, и засопел ровно, как и положено тому, чья совесть кристально чиста.

Коротко стриженый человек в серой, без мыла стираной майке, рабочих штанах и ботинках, подбитых гвоздями, бежал вниз по склону горы. Он вытянул шею, он делал гигантские прыжки. За ним с грохотом катился огромный валун, неумолимо догоняя беглеца. Через мгновение он ударит в спину, собьет с ног и, ломая ему кости, потащит вниз, в мирную долину, где живут красивые спокойные люди, не подозревающие ни о чем таком.

Эту репродукцию с картины немецкого художника Вишняков вырезал из журнала «Огонек» и прикнопил на шкаф со стороны стола. Она называлась «Бегство Сизифа». Но на самом деле это был вовсе никакой не Сизиф. На самом деле это был Дима Баранов. Он мчался под гору, ощущая невероятное, неправдоподобное чувство освобождения. И плевать ему было на то, что запоют ему за это бегство строгие дяди с Олимпа, потому что он оплатил эти минуты своей неизбежной гибелью, которая гонится за ним по пятам. А когда решаешься на гибель, никто уже не может отнять у тебя это счастье – несколько минут бежать вниз с горы, в красивую долину. Баранов захохотал и взлетел над вытоптанной землей. Невысоко взлетел, просто чуть-чуть оторвал подошвы.

Камень ткнул его в бок, но легонько. Дима отпрыгнул в сторону, но камень снова ткнул его, а потом появился насупившийся Юпитер с маузером и шашкой наголо и сказал противным голосом:

– Поднимайся!

Дима заморгал. Исчезла долина и тихо угасло веселое ощущение полета. Унылый карцер в предрассветных сумерках был промозгло-синим. Баранов сел, скрестив ноги, и увидел над собой Гемеллина.

– Вставай, вставай, придурок, – сказал ему Гемеллин. – Считай, что тебе повезло.

Дима, прихрамывая на затекшую ногу, вышел вслед за ним из карцера.

– Выпить бы сейчас, – сказал Дима, озираясь по сторонам и растирая колено.

Гемеллин протянул ему фляжку, в которой что-то булькало. Дима глотнул побольше и облизал губы. Вино было сквернейшее, настоящая бормотуха, но в животе сразу потеплело. Дима шмыгнул носом.

– Что случилось-то?

Оказалось, что добродетельный ланиста сдал их обоих в аренду одному весьма состоятельному гражданину, имевшему виллу на гераклейской дороге. Времена смутные, вооруженная охрана не помешает, а кто справится с такой задачей лучше, чем хорошо обученные гладиаторы?

Вадим покачал головой.

– Во дает Воконий! Я же неблагонадежный… Как он решился?

– Очень ты нужен Воконию, – заметил Гемеллин. – Он как раз хочет от тебя избавиться, да еще получить за это деньги. Между прочим, – добавил он, – у меня есть приказ убить тебя, если я замечу что-нибудь подозрительное.

– Это он для очистки своей поганой совести дал такое распоряжение? – спросил Дима и закашлялся.

Гемеллин вдруг прищурился.

– Ты удачлив, варвар, – сказал он. – Я рад, что буду там с тобой.

– А что, там опасно?

– Не опаснее, чем здесь, – философски ответил Гемеллин.

– А как зовут этого господина с виллой?

– Варизидий.

– Святые угодники! – воскликнул Баранов. – Так его же зарезали.

– Ты, варвар, вероятно, полагаешь, что на свете существовал один-единственный Варизидий? – ядовито поинтересовался старый гладиатор. – Спешу тебя разочаровать.

Баранов заглянул в кухню, где с утра пораньше уже гремел посудой невыспавшийся Мосхид.

– Ну, – сказал грек, – чего тебе?

– Хлебушка, – умильно ответил Баранов, делая жалобное лицо.

Покачав головой, Мосхид швырнул ему вчерашнюю лепешку. Недоверчиво разглядывая Баранова, деловито жующего черствый хлеб, Мосхид внезапно спросил:

– Скажи, это правда, что нашего Севера поразила молния Юпитера?

– Враки, – жуя, ответил Дима.

Артур стал рассуждать и в конце концов пришел к правильному выводу: стрелял в Гераклее не Тищенко – такие револьверы давным-давно сняты с производства. Стрелял, видимо, Баранов. Конечно, Димочка мог бы рассказать об этом заранее и избавить экспедицию от лишних блужданий по прошлому, но, видимо, того чересчур увлекла встреча с дамой. Думать об Эдоне Артуру было неприятно, и он поскорее вернулся мыслями к Герке.

Итак, Баранов прав: следует начинать поиски с места старта корабля. Артур нехотя поднялся с песка и зашагал по берегу.

Север проснулся возле потухшего костерка, глотнул воды из фляжки и с интересом уставился на страдальчески спящего Гермогена Тищенко. Доверчивость, с которой раненый враг сам выбрался к его костру, насмешила Севера, и он решил пока что оставить полоумного финикийца при себе.

После того, как Вадим исчез, Север некоторое время странствовал в одиночку. Затем он свел знакомство с местными пастухами, по нескольку дней жил у них, и как-то так вышло, что постепенно набралось человек двадцать, и все они хотели гулять по Сицилии, и чтоб сытыми, пьяными и богатыми. Севера они не любили – прежде всего за то, что он был римлянин, но очень уважали, поскольку он единственный из всех имел представление о военном ремесле.

Если бы не Север, вчера погибли бы все. Когда передвижная крепость – надо полагать, доставленная из Финикии, – начала изрыгать пламя, Север остановил паническое бегство своих людей, и большинство успело укрыться под обрывом. Сейчас они выбирались оттуда, оглушенные, ошеломленные случившимся. Трясли головами, зло поглядывали на Тищенко.

Север толкнул спящего фляжкой. Герка в ужасе раскрыл глаза – ему снилось, что он проспал подъем, – затем увидел незнакомого человека и за его плечом еще десяток страшных волосатых физиономий. Но тот, с фляжкой, был чисто выбрит и походил на одного из особистов, что разговаривали с интернатскими о Баранове. Последнее обстоятельство почему-то успокоило Герку. Он взял флягу и сделал осторожный глоток. Волосатые при этом почему-то захохотали. Север фыркнул и сказал:

– Пойдешь с нами. Ясно тебе?

Герка так понял, что ему надо сейчас вставать и идти за всеми этими людьми, куда прикажут. Он кивнул и с трудом поднялся на ноги, что вызвало у окружающих новый взрыв хохота.

Шли пешком – все, кроме Севера: тому подвели апулийскую лошадку. Она вертела хвостом и выглядела веселой и кокетливой. Север сидел на лошади так ладно, словно обучался этому в манеже для каких-нибудь английских лордов, и безразличны были ему и пыль, летящая в лицо, и солнце, беспощадно жарившее прямо над головой.

Справа до самого горизонта тянулись поля. Один только вид сухих, выбеленных зноем комьев земли вызывал жажду. Слева на холмах росли хилые пыльные кустики. Над головой с реактивным гулом носились насекомые, но на них никто, кроме Герки, не обращал внимания.

У Гермогена заплетались ноги, и он все думал и думал о том, чтобы не упасть, как вдруг впереди на дороге показался человек. И выглядел этот человек очень странным. Непонятно, в чем его странность заключалась: в очертаниях фигуры, в походке, в манере вскидывать голову и щуриться? Он был одет в обычный римский дорожный плащ, но это почему-то еще больше подчеркивало его нездешнее происхождение.

Север заметил его первым. Сперва приостановил лошадь, а потом пустил ее рысью. Человек замер и начал шарить у себя под плащом. Сперва Герка, как и прочие, думали, что он ищет оружие, – это вызвало очередной приступ веселья у звероподобных спутников Севера, – но вот человек вынул из-под плаща руку и что-то блестящее водрузил на нос.

– Артур! – вскрикнул Герка и, ковыляя, подбежал к нему.

– Ты как здесь, Гермоген? – невозмутимо осведомился Эйвадис и сверкнул очками. – В порядке?

Герка поморщился.

– Где… ребята? Вы не улетели? – спросил он. Ему слабо верилось в реальность происходящего. И плечо болело все сильнее.

Кругом толпились волосатые. Скалили зубы – смеялись.

– Мы здесь десантом, – объяснил Артур. – Тебя ищем. Специально организовали поиски…

– «Мы»? – переспросил Герка и зачем-то оглянулся на Севера. Тот глядел с высоты седла, щурился. – А кто еще?

– Баранов. Но он откололся.

– Дима тоже здесь?

– А кто его знает, где он, – сказал Артур с досадой. – Мы отправились вдвоем. Я старший группы. А кто с тобой?

– Это я с ними, – признался Герка. – Грабители, наверное.

Оба помолчали. Потом Герка повторил:

– Так где Баранов?

Артур недовольно сморщил нос.

– Говорят тебе: откололся. Встретил своего Вокония и поплелся за ним, как побитый пес. Сюковец! Позор один.

– Погоди, – перебил его Герка. – Воконий – это же димкин хозяин.

– И ты туда же, – с досадой сказал Артур. – Баранов – ленинградец, человек XXII века, какой у него может быть хозяин? Какие вообще могут быть хозяева – у тебя, у меня, у него? Абсурд!

Внезапно Север резко наклонился к обоим сюковцам с седла. Их окатило сильным запахом пропотевшей выделанной звериной шкуры. В темных глазах Севера вспыхнули желтоватые огоньки. Увидев эти глаза так близко, Тищенко ощутил дурноту: ему сделалось страшно.

Север о чем-то спросил, повторив несколько раз одно и то же, и Гермоген наконец разобрал имя своего одноклассника: «Вадим Баранов». И, сам не понимая, что делает, Герка сказал Северу:

– Вадим Баранов сейчас у Вокония.

Север сжал здоровое геркино плечо, тронул свою лошадку и рысью поехал в сторону Гераклеи.

Конечно, ланиста Воконий отнюдь не был уверен в том, что, сдав в аренду бунтовщика-варвара, он поступил добродетельно. Правда, выглядел Вадим довольно смирным, но ведь кто знает, какие мысли бродят в его тупой варварской башке. В любом случае, лучше держать его подальше от гладиаторской семьи. Боец он хороший, а что касается его диких выходок, то рядом будет Гемеллин. В конце концов, этот Варизидий ему, Воконию, не кум и не сват.

Гораздо опаснее Север. После того, как выяснилось, что Вадим цел и невредим, Воконий ни минуты больше не сомневался: Север тоже жив и, что намного хуже, шляется в окрестностях города. Воконий всегда знал, что рано или поздно Север сорвется. Стараясь обезопасить себя, ланиста никогда не наказывал его, отпускал кутить в город и всячески тешил его гордость, расхваливая на каждом шагу его умение владеть оружием, его ловкость и силу. И это приносило хорошие плоды. До поры. Но сейчас, если только Север попадет к нему в руки, церемониться с ним не следует.

Здесь мысли ланисты были прерваны. В волнении расхаживая по своему садику между кустов, подстриженных в форме рыб (они немного утратили четкость очертаний, поскольку их давно не приводили в порядок), Воконий вдруг увидел фигуру человека, непринужденно сидевшего на корточках возле статуи маленького лебедя. На коленях у него лежал обнаженный меч.

Не узнать этого человека Воконий не мог. Ошеломленный, он подошел вплотную. Север. Задрав голову, он прищурился и некрасиво улыбнулся:

– Привет.

Воконий задохнулся. Он ожидал чего угодно, только не этого. Позвать на помощь, чтобы негодяя схватили?

– Поговорим наедине, – дружески предложил Север, угадав его мысли.

Ланиста сдался:

– Как ты сюда попал?

– С улицы.

– Ты думаешь, тебе удастся уйти отсюда?

Север кивнул. Воконий подумал, что он, пожалуй, прав.

– Что тебе нужно?

Север встал и отвел назад руку с мечом, словно для удара.

– Баранов, – коротко сказал он.

Воконий понял, что сейчас его убьют. Он страшно побледнел и отступил на шаг.

– Стоять, – приказал Север.

Впервые в жизни Воконий по-настоящему понял, с каким огнем он играл. Как только ему удавалось держать у себя в подчинении этого человека? Говорят, Север был осужден из-за подделанного завещания. Но даже если бы Север подделал двадцать завещаний и все их пропил, одно за другим, это не отняло у него ни характера, ни воспитания. Север выпрямился, как пружина, которую долго сжимали.

– Север, – сказал Воконий умоляюще, – я всегда старался быть тебе другом. Не убивай меня.

– Где Вадим? – повторил Север.

– На вилле Варизидия, – ответил ланиста, подписывая тем самым приговор несчастному аристократу.

Легко ступая, Север ушел прочь. Воконий так и не понял, как ему удалось попасть в дом и уйти из дома незамеченным.

Усадьба Варизидия пылала. Пожар громоздился до самых небес, как гора, а у ее подножия происходила некрасивая, страшная суета. Какие-то неприятные люди хватали и растаскивали все, что попадалось под руку. Их было неправдоподобно много. Они, казалось, лезли из всех щелей, изгнанные пламенем, и то и дело принимались бить друг друга со звериной жестокостью. Иногда они оставались лежать неподвижными – сами похожие на сгустки грязи.

Происходящее выглядело ирреальным и упорно не помещалось в сознание. Все сюковское воспитание приучало Артура и Герку сочувствовать угнетенным и их попыткам сбросить ярмо рабовладельцев. Однако то, о чем так увлекательно рассказывала пожилая учительница, потряхивая тяжелыми серьгами в хрупких мочках: «Восстание… Слово, принадлежащее Истории!» – представало теперь отвратительным, как забой свиньи.

Они прятались за углом небольшой постройки, еще не тронутой пожаром, – в стороне. Артур снял очки. Впервые в жизни Тищенко заметил, что Эйвадис, оказывается, хорош собой – сероглазый, с тонкими чертами, с бледной деревенской россыпью веснушек на носу. Слезы тряслись в широко раскрытых глазах космического комиссара.

Следует отдать должное обоим звездолетчикам: они страшились смерти не больше, чем любой нормальный человек. Но та смерть, к которой они были готовы, выглядела совершенно иначе: мгновенная и прекрасная.

Внезапно Гермоген увидел главаря банды. Оборванный, в копоти, он стоял поодаль, расставив ноги в сапогах, и смотрел на пожар.

Грабители подтащили к Северу какую-то окровавленную личность и швырнули ее на землю.

– Вот, – сказал один из них. – Дрался, как зверь. Гадина.

Север брезгливо отстранился.

– Кто это?

– Кто его знает? Варизидий нанял его, чтоб он охранял его персону. Целыми днями, говорят, в кости резался.

– Пусть встанет.

Пленника подняли на ноги. Он не сопротивлялся. Что-то в его лице вдруг показалось Герке знакомым. Даже не в самом лице, которое было залито кровью и перемазано гарью, а в выражении светлых глуповатых глаз. А он вдруг улыбнулся, и это выглядело дико.

Север и бровью не повел. Он вытащил меч и протянул к пленнику руку, поворачивая его к себе затылком. Герка не выдержал.

– Не надо! – крикнул он со слезами и выбежал из укрытия.

Пленник пристально посмотрел на Герку и, повысив голос, что-то произнес. Герка не сразу понял, что фраза адресована ему. Он оглянулся на Севера, потом подошел поближе и подставил ухо. В это ухо сипло заорали по-русски:

– Герка, ты?

Герка почувствовал, как его захлестывает непонятное, очень сильное чувство. Он схватился за раненое плечо и, захлебываясь, вдруг ужасно закричал. Он кричал и кричал и все не мог избыть этого чувства, потому что оно оказалось больше самого Герки. Север насмешливо наблюдал истерику. А пленник стряхнул с себя руки стражей, обошел плачущего Герку стороной и остановился прямо перед Севером.

– Это я, Север! – крикнул он. – Я, Баранов. Не узнал?

Теперь, когда Вадим стоял рядом, видно было, что Север невысокого роста. К тому же они почти сравнялись в возрасте. Север сжал губы и после короткой паузы показал подбородком на Герку:

– Вы что, знакомы?

– Да, – ответил Вадим.

Север с некоторым презрением посмотрел в сторону раскисшего Тищенко и снова повернулся к Диме.

– Ты ранен?

– Пустяки.

Вадим отвел со лба волосы и показал рассеченную над бровями кожу. Ресницы его обгорели.

– Север, – сказал Дима, – скажи им: пусть не трогают детей.

Север кивнул и быстрым шагом направился к господскому дому.

К вечеру усадьба догорела. Тянуло сладким тошнотным запахом. Герка, бледный, умывался у колодца.

– Ослабел? – сказал Баранов, появляясь со стороны пепелища.

– Димка, это и вправду ты?

– И вправду. Я послан в творческую командировку Иваном Афанасьевичем Терочкиным. Пытался проявить гуманизм и чуть не угробился.

– Как ты вырвался от своего хозяина?

– А откуда ты знаешь… – начал Дима, но Герка поспешно перебил его:

– Я встретил Артура.

– Он с тобой? – быстро спросил Дима.

– Мы были вместе, когда начался пожар.

– А где он теперь?

– Не знаю, – испуганно ответил Герка. – Его ведь могли убить?

– Отойди от воды, я пить хочу, – сказал Дима.

Герка посторонился. Дима подцепил багром ведро и начал шумно фыркать и плескаться. Герка завистливо смотрел на него.

– Знаешь, Баранов, – сказал он наконец, – я никогда не думал, что буду так малодушничать.

Дима хмыкнул.

– Да брось ты. Нашел причину для самокритики… Ну, стошнило. Меня тоже чуть не стошнило…

– Помнишь, Дим, ты как-то мне рассказывал про этого Севера…

Баранов кивнул.

– Мне тогда еще интернат подарил казенное одеяло.

– Так его все равно списывали.

– Списывали или нет, а оно меня потом очень выручало.

– Слушай, Баран, к черту твое одеяло. Вечно ты запоминаешь какие-то глупые мелочи.

– Одеяло – не мелочь, Герка.

– Странно, что я встретил именно твоего Севера… Димка, что он за человек?

– Продукт эпохи, – философски ответил Дима. – В этом смысле мы все продукты. И ты, Герка, продукт. И я тоже. Только я некачественный продукт, ограниченно-годный.

Они дошли до того угла усадьбы, где сваливали трупы. Диме вспомнились стеллажи морга, где царил неунывающий дядя Коля. И сам дядя Коля предстал как живой, пьяненький, добренький, – как он слюнит химический карандаш и пишет номер на босой ступне покойника, потом опять слюнит и пишет другой номер на ступне другого покойника…

Дима снял несколько верхних трупов, привычными руками перевернул вверх лицом двух-трех подозрительных на вид мертвецов и в одном из них узнал Гемеллина. Он закусил губу и немного помолчал, склонившись к своему учителю, а потом выдернул из-за пояса нож и метнулся в тень, туда, где заметил движение. В темноте зло всхлипнули, и спустя мгновение обнаружился Эйвадис. Комиссар выглядел странно: веки его покраснели и распухли, руки и одежда – в копоти и липкой грязи, в пальцах суетливо вертится нож. И везде кровища.

– Баранов! – заорал неожиданно Артур, швыряя нож на землю и топая ногой. – Гадина! Все из-за тебя!

– Убил кого-нибудь? – догадался Дима.

– Сволочь! – Артур задышал глубоко и часто, потом застонал и принялся рвать на себе волосы.

– Ну вот что, товарищи, – молвил рассудительный Тищенко, – полагаю, нам здесь делать больше нечего.

Артур успел объяснить ему принцип действия обратной связи и вручить браслет.

Баранов несколько раз оглянулся, словно выискивая кого-то взглядом, потом смущенно проговорил:

– Я… ненадолго. Я скоро.

– Если ты не вернешься, Терочкин пойдет под трибунал, – предупредил Артур, взъерошенный и хриплый.

Дима неловко обнял сюковцев за плечи.

– Честное слово, вернусь.

Артур быстро, ловко набрал код. Тищенко немного помедлил.

– Баранов, – заговорил он тихо, – а тебе не страшно будет возвращаться в Ленинград?

– По-твоему, здесь лучше? – иронически осведомился Баранов.

– Для тебя, возможно, лучше.

– А как же Терочкин?

– Ничего они с ним не сделают… Димка, ты хорошо подумал?

Баранов тяжело вздохнул.

– Я об этом, Тищенко, постоянно думаю. Человек должен жить у себя дома, в своем времени, понимаешь? Я хочу жить там, где есть будущее. Пока. Увидимся в интернате.

И ребята исчезли. Просто растворились в темноте.

А Баранов повернулся и зашагал обратно к усадьбе.

С пепелища банда уходила наутро, сильно разросшаяся и веселая. Покатились с грохотом телеги с награбленным: амфоры с вином, корзины с хлебом, одежда, украшения. Делить пока не стали – время терпит. До Энны, где собрались основные силы мятежников, совсем недалеко.

Вадим шел себе и шел, не особенно горюя и постоянно видя впереди конника – Север ехал шагом во главе сотенного отряда. Он добыл где-то и нахлобучил на голову смешную соломенную шляпу с широкими полями, которую украсил букетом из листьев и цветов чертополоха.

Исчезнуть на следующий день после разгрома усадьбы – переговорив напоследок с Севером, – Диме не удалось. Браслет хоть и не имел никаких внешних повреждений, осуществлять связь с Ленинградом отказывался.

Дима, конечно, не мог знать, что в машине времени сгорел поставленный Барановым «жучок» и что умные электронно-вычислительные системы, брошенные на обследование агрегата, начинали в ужасе выдавать «нули», поскольку таких деталей, как «жучок», их электронная память не содержала. Иван первым сообразил, что технология, которой пользовался Баранов, по-своему уникальна, и обратился к Вишнякову. Тот дал дельный совет – найти дядю Колю из морга. Терочкин внял указанию, но у дяди Коли, как на грех, начался запой, из которого он наотрез отказался выходить.

Легионеры настигли мятежников на пятый день перехода. Они ждали на дороге – две манипулы, пришедшие из-под Энны, и еще одна, которая настигла их из Гераклеи. Битвы не получилось. Обильно сверкая медью, легионеры оттеснили щитами на обочину тех, кто сдался добровольно и побросал оружие, а с остальными покончили быстро и без всяких душевных мук.

К ночи на поле разложили большие костры. Сидя на земле среди пленных, Баранов еще раз поковырял браслет обратной связи. Безуспешно.

Нехорошо ему сделалось. Бежать никак не удастся. Он быстро перебрал в памяти все традиционные ходы: подкупы, подкопы, переодетые священники… что еще? Яд там, сонный порошок, напильник в французском батоне…

– Вадим Баранов! – громко крикнул из темноты незнакомый голос.

Дима вздрогнул.

К костру подошел солдат и повторил:

– Есть ли здесь Вадим Баранов?

Дима встал на ноги.

– Это я.

– Иди за мной, – приказал солдат.

Его привели в палатку, охраняемую двумя легионерами. В темноте угадывалось еще чье-то присутствие. Солдат зажег светильник, и Дима увидел, что в углу, на желтой козьей шкуре, лежит наскоро перевязанный окровавленными тряпками человек. Солдат поднес светильник к самому лицу раненого и сделал Баранову знак подойти. Дима осторожно склонился над ложем. Сперва взглянул на раны – смертельные – и только потом на лицо.

Знакомое, некрасивое лицо Севера.

– Ты можешь его вылечить, – сказал солдат.

– С чего ты взял? – удивился Баранов.

– Однажды тебе это удалось.

– Разве ты меня знаешь?

– Нет, – ответил солдат. – И знать не хочу. Мне было велено найти тебя, потому что ты искусный врач, вот и все.

– Тогда скажи тому, кто тебя послал: этот человек скоро умрет.

Солдат сунул ему в руки светильник и направился к выходу.

– Останешься при нем до самой его смерти, – велел он.

Он ушел. Баранов проводил его глазами и уселся на пол возле умирающего. В лунном свете видна была тень солдата на палаточной стене.

Раненый вдруг захрипел. Дима подхватил его на руки. Он сел, давясь и хватаясь за горло, и его стало рвать. Баранов терпеливо держал его за плечи. По изменившемуся лицу Севера сползали слабые слезы, он вздрагивал и пытался стереть блевотину с подбородка.

– Я умираю? – хрипло спросил Север.

– Да, – ответил Дима.

– Вадим, ты?

– Конечно.

Север что-то шепнул. Дима не разобрал, что именно, и подставил ухо.

– Уходи, – услышал он.

Баранов уложил его на козьи шкуры. В палатке он нашел чью-то флягу с вином, оторвал кусок от своего плаща и, намочив тряпку вином, протер умирающему губы и десны. Несколько минут Север лежал спокойно, потом начал метаться. Он громко дышал, словно бежал куда-то с тяжелым грузом, и поминутно вскидывал и ронял руки, иногда вскрикивая слабым, треснувшим голосом. Дима засыпал и просыпался. Он спал от стона до стона. По-настоящему он заснул только под утро и почти тут же был разбужен вчерашним солдатом, который принес ему хлеба.

– Когда он умрет? – спросил солдат.

Дима схватил его за плечо и тряхнул:

– Почему нас держат отдельно от остальных? Почему его не добьют? Он же мучается.

– Пока он мучается, ты будешь жить, – был ответ.

Солдат вышел. Баранов поел и снова растянулся на полу, рядом с постелью Севера, а потом вдруг почувствовал на себе взгляд. Он повернулся к умирающему и увидел, что тот улыбается.

Баранов сменил повязку, зная, что это бесполезно. Потом он внезапно ощутил нечто вроде толчка, словно его позвали. Вадим понимал, что это шалят нервы, но чувство не проходило. Оно дразнило, летая, как дым, и не желая оформиться в ясную мысль. И только когда Баранов, собираясь стирать грязные полосы ткани, которые использовались для перевязки, снял браслет обратной связи, он наконец понял: машину времени починили.

– Уходи, – снова сказал Север, как будто угадывая барановские мысли.

– Без тебя – нет, – ответил Дима.

– Дурак, – сказал Север и закрыл глаза.

Север умер на вторые сутки после ранения. Когда Дима проснулся, он уже остыл. Баранов потрогал его лоб и сел рядом, скрестив ноги. Он так устал за эти дни, что внезапно его охватило странное ощущение радости. Он словно стал острее видеть, лучше слышать, он как будто родился заново. Смерть приходила ночью и не тронула его. Она только провела черту, за которой начиналась новая жизнь. Жизнь без Севера. Если Вадим еще раз вернется в Гераклею, то машина все равно не сможет доставить его туда, где Север еще жив.

Пришел солдат, узнал новость. Распорядился:

– Иди за мной.

Дима бросил последний взгляд на Севера и поплелся за солдатом.

Его втолкнули в палатку, принадлежавшую, судя по значкам и знамени, красовавшимся у входа, не то военному трибуну, не то еще кому-то в том же роде.

Дима сразу узнал Децима Квиета.

Квиет повернулся к вошедшим и быстро спросил:

– Что?..

– Он умер, – ответил Баранов.

– Он сильно мучился? – ровным голосом спросил Квиет, и Дима подумал, что братья похожи.

– Да, – ответил Дима, чуть прищурившись и бесцеремонно разглядывая трибуна с ног до головы.

Квиет, возвысив голос, приказал увести Вадима. Два легионера потащили его прочь от палатки.

Разоренное поле было покрыто белыми пятнами остывших кострищ. По другую сторону дороги взбегали к небу холмы, зеленые и свежие. Поле и небо над ним были огромными, преувеличенно яркими и объемными, как на картинах сюрреалистов. Баранов плелся, влекомый могучими руками, и сам поражался своему безразличию. Он примерно представлял себе, что его ждет, и снова вспомнил свое первое выступление в амфитеатре. Через этот порог переступают все, и это не страшно. А потом наконец сообразил и потянулся к браслету…

Он сидел в спортивном зале интерната, под все той же шведской стенкой. Непонятно, почему временной смерч замкнулся именно на этой точке пространства, однако постоянство, с которым машина времени выбрасывала сюда своих пассажиров, позволяло предположить, что это именно так. Внезапное появление Баранова внесло некоторый беспорядок в течение урока физкультуры младшего галактического класса. Данька Петров, обреченно висевший под перекладиной на вытянутых руках, воспользовался этим, чтобы рухнуть на маты и потихоньку дезертировать. Дима пробормотал «извините» и, налетая по дороге на спортивные снаряды, выбрался из зала.

Вишняков держал в одной руке стакан с мутным чаем, а в другой – блокнот и перечитывал какие-то каракули, видимо, пытаясь их расшифровать. Дима бесшумно закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. Вишняков улыбнулся ему, приветливо и спокойно.

– Зашли навестить, вот молодец, – сказал он. – Вот ваша трудовая.

Он взял со стола специально приготовленную трудовую книжку Димы и полез в карман за печатью.

– Вы что? – изумился Дима.

Вишняков замер с занесенной печатью в руке.

– Что-то не так?

– Да я же вернулся, – объявил Дима.

– Вадим, вы шутите.

– Вовсе нет! – возмутился Баранов.

– Речь идет о перспективной работе в космической службе. Послушайте, Вадим, это очень серьезно.

Баранов молчал.

– Вы что, действительно отказались? Вы не собираетесь восстанавливаться в СЮКе?

Дима кивнул. Вишняков осторожно опустил подбородок в ладонь и испытующе посмотрел Баранову в лицо.

– Вы будете потом очень жалеть, Вадим.

Дима широко улыбнулся. Вишняков вдруг потеплел глазами, спрятал печать обратно в карман и спросил:

– В таком случае, когда вы, Вадим Алексеевич, изволите начать работу над диссертацией?

Ленинград, 1989 – Санкт-Петербург, 2003

Примечания

1

Пирамидон – древнее название амидопирина.

2

Вот как трактует слово «варвар» Энциклопедический словарь (М., 1953):

«Название, дававшееся древними греками и римлянами соседним племенам (германцам, кельтам и др.) и выражавшее пренебрежит. отношение господствующего класса рабовладельч. общества к этим племенам, жившим родоплеменным строем. В. сыграли огромную роль в уничтожении рабовладельческой Римской империи. В переносном значени В. – разрушители культурных ценностей».

3

Марс Квирин – бог-завершитель войны

4

Изображение похорон Варизидия почерпнуто из Плиния Младшего. Впереди похоронной процессии заслуженного гражданина действительно шел духовой оркестр, за ним наемные плакальщицы и «предки» умершего. Этот кортеж предков был самой торжественной частью процессии. Восковые маски, которые снимали с умерших членов данного рода и хранили в особых шкафах, теперь надевали специально приглашенные люди.

5

Quirites – квириты, первоначально жители сабинского города Cures, впоследствие наименование римлян. Jus Quirites – права римского гражданства. Почерпнуто из латинского словаря.

6

Вилик – управляющий усадьбой, традиционно – большой проныра.

7

Кадастр – комментатор в растерянности

8

Мефитида – малоизвестная богиня, покровительница смрадных испарений сернистых источников.

9

Карфаген действительно был разрушен. Большая заслуга принадлежит здесь П. Корнелию Сципиону Эмилиану, о котором старик Катон, любивший призывать квиритов разрушить Карфаген, с отеческой нежностью говорил: «Он один только муж, все другие – скользящие тени». Историк XIX века пишет об этом пожаре так: «Все умерло, затихло, как в могиле, и город обратился в необъятное кладбище, над которым бурные ветры в союзе с прибоем завывают бесконечно повторяющимися аккордами дикую песню о рождении и смерти».

10

Гадес – современный Кадис в Испании. Жители Гадеса назывались гадитанцами.

11

Диспенсатор – для понимания повести абсолютно неважно, что это такое

12

Справка. – На шею рабу продавец вешал дощечку, на которой указывал родину, возраст, знания, достоинства и недостатки продаваемого. (Плиний Мл.).

13

Динарии, сестерции, ниже по течению повести – ассы. Насколько удалось установить, 1 динарий = 4 сестерциям = 16 ассам, что примерно составляет 60 советских копеек по курсу 1964 года.

14

М. Е. Сергеенко в своей превосходной книге «Простые люди древней Италии» (М. – Л., 1964) дает следующую информацию:

«В гладиаторской школе имелась своя иерархия. Новичок, еще не выступавший на арене амфитеатра, назывался «новобранцем»; после какого-то очень небольшого числа сражений, может быть, даже после первого поединка – он становился «ветераном»… Было пять гладиаторских рангов. Гладиатор по мере усовершенствования повышался в ранге… и в гладиаторских надгробиях родные или друзья не забывали упомянуть, что умерший был гладиатором первого или второго ранга (третьим, не говоря уже о следующих, хвалиться было нечего)».

15

Гладиаторская школа, рудники и каменоломни были в древности двумя видами каторги, причем гладиаторская школа считалась более тяжелой. Только смертная казнь была страшнее. Преступников, осужденных по суду, – убийц, поджигателей, святотатцев – сюда и отправляли. Иногда эта участь ожидала и военнопленных.

16

Препозит – завскладом

17

Доктор – мастер фехтования, занятый обучением гладиаторов, часто сам из их среды.

18

Длинные кости. – Автор почерпнул сведения об азартных играх Древнего Рима у безнравственного древнеримского поэта Овидия, сосланного в Крым за разлагающее влияние на квиритов. Длинные кости имели очки только на четырех сторонах. Худший бросок, при котором все кости показывали одно и то же число очков, назывался «псом».

19

Вся литература о гладиаторах грешит одним противоречием, которое авторы никак не объясняют. С одной стороны, описано, как они живут под постоянным надзором, всегда взаперти, словно в тюрьме. С другой стороны, это не мешает тем же гладиаторам постоянно шляться по улицам, кутить в кабаках и даже обзаводиться семьей. Вероятно, пишет М. Е. Сергеенко, «приходил в жизни гладиатора какой-то час, когда тиски свирепой дисциплины для него разжимались, и он получал право отлучаться из школы на определенный, более или менее длительный срок. С каких пор и за какие заслуги пользовался он этим правом, неизвестно; можно думать, что давали его людям, в которых были уверены, что они не сбегут».

20

Обряд поклонения Мужской Фортуне публичных женщин хорошо описан знатоком соблазнов и разврата Овидием.

21

Ланиста – владелец гладиаторской школы. Покупка, продажа, обучение гладиаторов – вот его ремесло. Как и сводник, считался человеком запятнанным. Между прочим, в повести анахронизм: действие происходит в 138 г. до н.э., а самая старая из известных гладиаторских школ принадлежала Аврелию Скавру, консулу 108 г. до н.э. Сведения взяты у М.Е. Сергеенко.

22

Поскольку автор никогда их не видел, то он позволит себе привести маловразумительное описание из книги «Простые люди древней Италии» и желает читателю удачи:

«Колодки нашли в карцере помпейских казарм: это тяжелый деревянный брус с набитой на него железной полосокй, в которой вертикально вставлены кольца на невысоких стержнях; сквозь все кольца пропущена железная штанга, наглухо запрекленная с обоих концов тяжелыми замками. Провинившегося сажали на пол, клали его ноги между кольцами, продевали штангу через все кольца и запирали замки; просидеть даже несколько часов в таком положении было мучительно».

23

Лорарий – служитель цирка, чьей обязанностью было вытаскивать с арены трупы убитых.

24

Эдоне – имя реально существовавшей помпейской харчевницы; по-гречески означает «Наслаждение». Из надписи на стене ее заведения почерпнута и информация о ценах на алкогольные напитки:

Выпивка стоит здесь асс. За два асса ты лучшего выпьешь,

А за четыре уже будешь фалернское пить.

Хозяева харчевен пользвались недоброй славой. Их помещают в одну категорию с ворами, сводниками, азартными игроками. Некоторые невежды полагали, что трактирщицы умеют превращать людей во вьючных животных и заставляют их возить поклажу, что, конечно, клевета.

25

Декурион – член городского совета.

26

Марс Градив – бог-зачинатель войны, в отличие от Марса Квирина – ее завершителя.

27

Римляне обедали лежа и ели при этом руками. Ужасный век, ужасные сердца.

28

Гладиаторские игры были солидным источником дохода. За каждого выступившего бойца ланиста получал около 80 сестерций, за убитого – 4 тысячи. При этом дешевый раб из сардов стоил 4 сестерции.

29

Дряхлую бабку найми к очищению ложа и дома

С серой и птичьим яйцом в горстке трясущихся рук, –

со знанием дела советует Овидий.

30

Не «проклятые жандармы» (по выражению Баранова), а ликторы, носившие на плече связку прутьев с воткнутым в них топором. Впрочем, сомнительно, чтобы гладиатора явились арестовывать с такой помпой.

31

Многократно цитированное мнение Ювенала о гладиаторской школе. Луциллий во II в. до н.э. характеризует гладиатора так: «замаранный человек, достойный своей жизни и своего места». Цицерон выразился более мягко, по-ремарковски, «потерянные люди».

32

Речь идет о довольно серьезном восстании. Вот как выразительно описывает объективные предпосылки в своей статье «Государство рабов в Сицилии» (сборник «История. Научно-популярные очерки». – М., 1985) В. Козицын: «Изощренная эксплуатация рабов, скудное питание и жалкая одежда, издевательства и глумление со стороны рабовладельцев порождали острое недовольство рабов. У многих рабов было оружие, которым снабдили их сами рабовладельцы. Мера эта была вынужденная: нужно было охранять скот от нападений хищников, имущество – от разбойников. А что, если собраться рабам всем вместе и выступить против самих хозяев, надменных и свирепых рабовладельцев? Ведь рабам терять нечего! Естественно, такие мысли приходили в голову многим смышленым рабам».

Вкратце же произошло вот что. В 137 г. до н. э. рабы славившегося своей жестокостью богача Дамофила подняли восстание, которое возглавил сириец Эвн, слывший пророком. Они захватили Энну и расправились с наиболее жестокими рабовладельцами. И тут такое началось… Завершилось же это через пять лет, причем, как пишет том II Всемирной Истории, «хотя все эти движения были подавлены с обычной для рабовладельцев жестокостью… они явились грозным предостережением для правящего класса».

33

«Кривые и отрезки ирреального времени»

34

«Подвиг юного космонавта»

Content

Елена Хаецкая
Здесь был Баранов
(фантастическая повесть в трех исчезновениях)

От автора

Исчезновение первое

Исчезновение второе

Исчезновение третье, окончательное

Примечания