Алексей Калугин

Дело об архиве Уильяма Шекспира

Глава 1

Такси остановилось, выпав из нескончаемого транспортного потока, непрерывной волной движущегося в направлении, которое, казалось, было определено раз и навсегда еще при сотворении мира. Красочная иллюминация габаритных огней обозначила местоположение неисправной машины, превратившейся в крошечный островок статики посреди бесконечного движения.

– Приносим вам свои извинения за доставленные неудобства, – сообщил пассажиру голос автодиспетчера. – К сожалению, машина, которой вы воспользовались, вышла из строя. Причина неисправности пока не установлена. К вам выслана новая машина, которая прибудет на место через три с половиной минуты. Поскольку задержка произошла по нашей вине, плата за проезд будет снижена на тридцать три и три десятых процента. Еще раз примите наши самые искренние извинения. Благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами транспортной компании «Такси-Люк». От всей души желаем вам счастливого дня.

Инспектор Шелуденко с досадой откинулся на спинку мягкого сиденья. День начинался исключительно неудачно.

Новое такси прибыло точно в назначенный срок. Аккуратно припарковавшись в отведенном для этого месте рядом с пешеходной зоной, такси зажгло синий сигнальный огонек, извещающий о том, что оно ожидает пассажира. Проблема заключалась лишь в том, что движение вокруг было слишком интенсивным. Шелуденко, появись даже у него желание поиграть с судьбой в пятнашки, все равно не смог бы выйти из забастовавшей машины, чтобы пересесть в ту, которую прислали ей взамен.

Аварийный тягач появился через десять минут. По счастью, управлял им человек. Остановив свою громадину перед неисправным такси, в котором сидел изнывающий от жары инспектор, ремонтник через люк выбрался на крышу тягача, ловко перепрыгнул на крышу такси и так же через люк забрался в кабину.

– Как дела, приятель? – сверкнув белозубой улыбкой кинозвезды, поинтересовался он у инспектора.

Шелуденко промолчал, полагая, что ситуация в комментариях не нуждается.

На откровенно недружелюбное молчание ремонтник отреагировал абсолютно спокойно. Негромко насвистывая какой-то простенький мотивчик, он достал из накладного нагрудного кармана автоматический тестер и подключил его к соответствующему разъему на рабочей панели такси. Продолжая насвистывать, он заложил руки за голову и улегся на спинку сиденья.

Спустя пять минут Шелуденко нетерпеливо кашлянул в кулак.

– В чем дело, приятель? – глянул на него через плечо ремонтник.

– Я опаздываю на работу, – объяснил инспектор.

Ремонтник безразлично пожал плечами.

– Не могли бы вы помочь мне добраться до пешеходной зоны? – спросил после непродолжительной паузы Шелуденко.

– Каким образом? – ремонтник, похоже, был удивлен совершенно искренне.

– У вас же есть машина, – Шелуденко взглядом указал на стоявший впереди тягач.

– Извини, приятель, не могу, – с сожалением качнул головой ремонтник. – Сначала я должен закончить тестирование системы управления этой развалюхи и решить, что с ней делать.

– А какие имеются варианты? – поинтересовался Шелуденко.

– Если окажется, что машине необходим ремонт, после которого она еще сможет побегать, я отбуксирую ее на стоянку. Ну а если выяснится, что место ей только на свалке, то вызову грузовой вертолет, который и доставит ее туда.

– И сколько еще ждать?

Ремонтник подался вперед, чтобы взглянуть на табло тестера.

– Еще пару минут, – сообщил он, вновь сверкнув жемчужной улыбкой.

Шелуденко протяжно вздохнул.

Дождавшись окончания проверки автоматических систем такси, ремонтник отключил тестер от панели. Быстро просмотрев выведенные на дисплей данные, он вынес окончательное решение:

– В утиль!

Включив радиомаяк для вертолета, которому предстояло доставить отслужившую свой век машину на свалку, ремонтник выбрался на крышу такси и прежним путем перебрался на тягач.

– Помочь? – оглянувшись, спросил он у Шелуденко.

Инспектор молча передал ремонтнику кейс с документами, после чего самостоятельно перепрыгнул на крышу тягача.

Оказавшись в кабине, ремонтник включил стандартную программу управления, и машина, удачно вписавшись в транспортный поток, понеслась вперед.

– Где вы меня высадите? – оглянувшись назад, Шелуденко отыскал взглядом быстро удаляющийся синий огонек ожидавшего его такси.

– Это уж как получится, приятель, – ответил ремонтник. – Сам видишь, какое движение… Тебе куда нужно-то?

– В Департамент контроля за временем.

Ремонтник с интересом посмотрел на инспектора, но голова его при этом все равно отрицательно качнулась из стороны в сторону.

– Не, мне не по пути.

– Тогда высадите меня у пешеходной зоны! – теряя терпение, потребовал Шелуденко. – В конце концов, я не виноват в том, что ваше такси сломалось!

– Во-первых, такси не мое, – спокойно возразил ему ремонтник. – Во-вторых, я тоже не виноват в том, что оно сломалось. В-третьих, я высажу вас, как только удастся припарковаться возле пешеходной зоны.

Давая понять, что на этом разговор окончен, обидевшийся ремонтник отвернулся к окну и вновь что-то засвистел.

Шелуденко обхватил обеими руками стоявший на коленях кейс и мрачно уставился вперед.

Место для парковки удалось найти минут через десять. Ремонтник высадил инспектора и, даже не кивнув на прощание, укатил на своем тягаче.

Возвращаться назад, к тому месту, где его ожидало такси, не имело смысла. Шелуденко достал из кармана телефон, вызвал новую машину и приготовился ждать.

Глава 2

Рабочий день инспектора Шелуденко был нелимитированным, но компьютер Департамента все равно счел нужным обратить его внимание на задержку. Выполнив фискальную функцию, компьютер, судя по всему, решил, что уже достаточно потрудился, и благополучно «завис». Шелуденко потратил полчаса, пытаясь убрать с дисплея обличающую его надпись «Вы опоздали на 1 час 12 минут!», – но, так и не добившись успеха, был вынужден вызвать дежурного программиста.

Специалист легко справился с задачей. Покидая кабинет инспектора, он даже не пытался скрыть насмешливую ухмылку. Шелуденко так и не понял, что именно развеселило программиста: полнейшая беспомощность инспектора перед электронной начинкой компьютера или же надпись, которую требовалось убрать с дисплея.

Инспектор Шелуденко почувствовал, что готов взорваться. Не хватало самой малости.

То ли ему это казалось, то ли в кабинете и в самом деле было невыносимо жарко и душно, только лоб Шелуденко покрылся испариной. Инспектор дотянулся до лежавшего на дальнем краю стола пульта дистанционного управления и нажал кнопку, включающую климатизатор. Система искусственного климата, запрограммированная на оптимальные параметры, включиться не пожелала.

Инспектор поставил на колени кейс с документами, которые взял вчера домой, собираясь просмотреть перед сном. Сунув руку в карман, он выяснил, что забыл дома магнитный ключ от кейса.

Шелуденко медленно, стараясь не делать резких движений, поставил кейс на пол и положил руки на стол.

– Все в порядке, – тихо произнес он, обращаясь к самому себе. – У каждого бывают неудачные дни.

Прозвучало это как-то очень уж неубедительно.

В дверь громко и требовательно постучали.

Все двери в Департаменте были снабжены зуммерами с богатым выбором звуковых сигналов, от простого попискивания до развернутого фрагмента из «Фуникули-фуникуля». Но практически никто ими не пользовался, предпочитая просто стучать в дверь. Должно быть, причина крылась в том, что даже самый красивый дверной зуммер остается скучным и безличностным, в то время, как стук в дверь зачастую превосходно передает эмоциональное состояние того, кто стоит за дверью.

– Войдите, – упавшим голосом произнес Шелуденко.

Стук в дверь, который он услышал, не предвещал ничего хорошего. А что, собственно, можно было ожидать после столь впечатляющего начала дня?

Глава 3

Приоткрыв дверь, в кабинет заглянул дежурный инспектор Тейлор. Шелуденко уже видел его сегодня, рысцой пробегая через холл и приемную.

– Плохо выглядишь, – вместо приветствия сообщил Шелуденко Тейлор.

Шелуденко поднялся из кресла, чтобы снять пиджак. Когда он начал вытягивать руку, шов на рукаве разошелся.

– Что еще скажешь? – мрачно глянув на незваного гостя, Шелуденко кинул пиджак на вешалку.

– У меня для тебя клиент, – усмехнулся Тейлор.

И усмешка была нехорошая – ехидная.

Шелуденко молча уселся за стол.

Сунув под мышку стопку бумаг, которую он держал в руке, Тейлор сдвинул в сторону папки с подшитыми в них документами и уселся на углу стола с таким видом, словно это было его законное место.

– Тебя, часом, не интересует, кто писал за Шекспира его пьесы? – непринужденно поинтересовался он.

Шелуденко полуприкрыл глаза и, наклонив голову, приложил пальцы к вискам.

– Еще один теоретик, – с болью в голосе простонал он.

– Если бы, – усмехнулся Тейлор. – Практик.

Чуть повернув голову, Шелуденко глянул на Тейлора краем глаза. Не то, чтобы его заинтересовали слова дежурного инспектора, но все же подобное заявление несколько выходило за рамки обыденности. Являясь главным экспертом Отдела искусств в области шекспироведения, Шелуденко за последние десять лет повидал столько знатоков творчества великого драматурга, сумевших установить подлинное имя того, кто творил, скрываясь за псевдонимом Уильям Шекспир, и выслушал столько бредовых теорий и версий, что с полным на то основанием полагал, что удивить его чем-то новым уже невозможно.

– Практик – это в каком смысле? – осторожно спросил Шелуденко.

– Тип, который сидит сейчас у меня в дежурке, утверждает, что он лично написал за Шекспира все его пьесы. – Тейлор взял со стола степлер, покрутил его в руке, пару раз щелкнул и кинул на место.

– И чего он хочет? – спросил Шелуденко.

– Хочет, чтобы я оформил ему явку с повинной, – усмехнулся Тейлор.

– Лучше вызови санитаров, – посоветовал Шелуденко. – У бедолаги, видимо, не все дома.

– Так-то оно так, – согласно кивнул Тейлор. – Да только я подумал, может быть, ты все же потолкуешь с ним. Объяснишь, что к чему. Пусть убирается себе, откуда пришел, – Тейлор недовольно поморщился. – Зачем мне эксцессы во время дежурства?

– А чего ради мне выслушивать откровения еще одного психа? – возмущенно всплеснул руками Шелуденко.

– Ну, может быть, он не совсем псих, – не очень уверенно предположил Тейлор.

Шелуденко скривил презрительную гримасу.

– У тебя есть какие-то основания так думать?

– Не знаю, – Тейлор взвесил на руке плотную стопку грубой желтой бумаги, прошитую в трех местах толстой дратвой, и кинул ее на стол перед Шелуденко. – Сам посмотри.

Шелуденко перевернул стопку листов, легшую на стол кверху ногами. Это была рукопись, выполненная темно-фиолетовыми чернилами. Лист, подшитый сверху, был испещрен крупными, неровными буквами, складывающимися в кривые, загибающиеся концами вниз строки. Судя по особенностям графики и обилию помарок, при написании ее было использовано не очень хорошее перо. Скорее всего, не металлическое, а настоящее – воронье или гусиное. Текст был на староанглийском, написанный малоразборчивым, так называемым «секретарским» почерком, с едва различимыми признаками «итальянского», который в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века только начал входить в употребление на территории Англии. Документ можно было отнести к концу эпохи королевы Елизаветы или же к самому началу периода царствования короля Якова I. Хотя с той же степенью вероятности рукопись могла оказаться искусной фальшивкой, состряпанной в настоящее время.

В последнем убеждала заглавная надпись, сделанная по самому верху первого листа крупными, чуть угловатыми буквами. А написано там было следующее:

«КАРДЕНИО.

Сочинение Уильяма Шекспира».

Далее читать не имело смысла.

Шелуденко быстро пролистал прошитую стопку, отметив, что все листы в ней были исписаны одной и той же рукой.

Захлопнув рукопись, инспектор припечатал ее сверху ладонью.

– Ну, и как тебе это? – поинтересовался Тейлор.

Вместо того чтобы ответить, Шелуденко задал встречный вопрос:

– Откуда у тебя эти бумаги?

– Я же тебе уже сказал, – Тейлор попытался носком ботинка подцепить электрический шнур, тянущийся от стены к столу, – у меня в дежурке сидит тип, заявляющий, что это он написал все пьесы Шекспира. Хочет сделать чистосердечное признание…

– Рукопись принес он? – перебил, не дослушав, Шелуденко.

– Ну, да, – кивнул Тейлор.

– И чего ты хочешь от меня?

– Чтобы ты с ним разобрался.

– С ним должен разбираться не я, а психиатр, – Шелуденко оттолкнул на край стола лежавшую перед ним стопку бумаг. – Текст пьесы Шекспира «Карденио» не сохранился. И тот, кто утверждает обратное, либо жулик, либо не в своем уме.

– Ну, это тебе известно, – с обидой развел руками Тейлор.

– Это известно каждому образованному человеку, – внес необходимое уточнение Шелуденко.

Тейлор обиженно засопел.

– И что мне с ним делать?

– С кем? – сделал вид, что не понял, Шелуденко.

– С тем типом, что принес эти бумаги, – злобный взгляд Тейлора едва не воспламенил прошитую дратвой рукопись, как будто именно в ней заключался источник всех его бед.

– Это уж твоя забота, – безразлично усмехнулся Шелуденко. – Мне он точно не нужен.

– Слушай, Игорек, – оперевшись руками о край стола, Тейлор подался вперед и проникновенно глянул Шелуденко в глаза. – Может быть, ты все же побеседуешь с ним? На вид он мужик неглупый… – Пару секунд подумав, Тейлор все же несколько изменил формулировку: – Ну, во всяком случае, не полный идиот. Глядишь, после разговора с тобой и образумится…

– Нет! – решительно хлопнул ладонью по столу Шелуденко. – У меня и без того дел хватает.

Он подхватил стоявший рядом с креслом кейс, чтобы демонстративно выложить на стол пачку документов, но, вспомнив, что ключа от кейса нет, чертыхнулся и снова поставил его на пол.

Потерпев неудачу с уговорами, Тейлор выпрямился во весь свой немалый рост и неожиданно энергично взмахнул руками.

– А к кому я, спрашивается, должен вести типа, заявляющего, что он лучший друг Шекспира? Может быть, сразу к Барцису?

Упоминание всуе имени генерального инспектора Отдела искусств считалось в Департаменте дурным предзнаменованием. И Тейлору об этом было превосходно известно.

Дабы не усугублять положения, Шелуденко поспешил сменить гнев на милость.

– Ладно, – обреченно махнул он рукой. – Давай сюда твоего шекспироведа.

– Я так и знал, что ты согласишься, – тут же заулыбался Тейлор. – Я всегда всем говорю: Игорек у нас человек добрейшей души.

Шелуденко недовольно поморщился.

Глава 4

Мужчина, появившийся в кабинете инспектора Шелуденко спустя пару минут, был невысокого роста, щуплый, с вытянутой, по форме похожей на редьку головой. Морщинистое лицо отнюдь не украшали близко посаженные маленькие глаза с узким разрезом век и крошечный нос. Длинные серые волосы с густой сединой были зачесаны назад, открывая глубокие залысины на висках. И совсем уж комично смотрелись небольшая бородка и широкие, не очень удачно подкрашенные усы. Одет незнакомец был в легкие летние брюки бледно-голубого цвета и розовую тенниску с серебристым парусником на кармане. На ногах – зеленые пластиковые шлепанцы со множеством отверстий. В руках человек держал небольшой плоский кейс – точь-в-точь такой же, как у Шелуденко.

– Мое имя – Вальдемар Хвостов! – громко объявил визитер, едва переступив порог. Глубоко вздохнув, он добавил: – Я пришел, чтобы сделать чистосердечное признание! Я виновен в том, что начиная с 1589 года…

Инспектор чуть приподнял руку с открытой ладонью, предлагая посетителю сделать паузу.

Хвостов удивленно умолк.

Шелуденко указал на кресло, стоявшее по другую сторону стола.

– Присаживайтесь.

После короткой заминки Хвостов нервно кивнул.

– Благодарю вас, – и сел на предложенное ему место.

Кейс он сначала поставил к себе на колени. Но в следующую секунду переставил его на пол, по левую руку от себя. На вид Хвостову можно было дать лет сто. Но если предположить, что он ни разу в жизни не прибегал к услугам нейропластики и энзимотерапии, то ему исполнилось лет шестьдесят или около того. Именно так выглядел шестидесятилетний человек в двадцатом веке. Или в семнадцатом.

– Я хочу сделать официальное заявление, – произнес он чуть тише, чем с порога.

Наклонив голову к плечу, инспектор с любопытством посмотрел на странного визитера.

– Так все же признание или заявление? – спросил он.

Хвостов смутился. Но всего лишь на секунду.

– Я хочу сделать признание в форме заявления!

– Чудесненько, – устало улыбнулся Шелуденко. – В таком случае вы, наверное, не станете возражать, если я включу запись.

Не дожидаясь ответа, инспектор нажал кнопку встроенного в угол стола диктофона.

– Я могу начинать? – быстро сглотнув, спросил Хвостов.

– Для начала расскажите мне, что это такое? – инспектор пододвинул Хвостову прошитую дратвой стопку бумаг, которую оставил Тейлор.

– Это рукопись Уильяма Шекспира, – ничтоже сумняшеся объявил Хвостов. – Пьеса «Карденио», считавшаяся прежде утраченной.

– Ага, – с пониманием наклонил голову Шелуденко. – Пьеса, приписываемая Шекспиру, которую на самом деле написали вы?

– Нет! – протестующе взмахнул рукой Хвостов. – Как я мог ее написать, если она не включена ни в одно из известных изданий Шекспира? Это как раз единственная пьеса, которую Уильям написал самостоятельно.

– А остальные – вы?

Хвостов вновь ненадолго замялся, после чего ответил весьма туманно:

– Я принимал в этом участие.

– Понятно, – с невозмутимым видом кивнул Шелуденко.

Инспектор повидал уже столько претендентов на роль автора шекспировских пьес, что появление еще одного не могло серьезно поколебать систему жизненных ценностей, которую он успел для себя выработать. К тому же Вальдемар Хвостов вел себя в высшей степени корректно и скромно, поскольку напрашивался всего лишь в соавторы к Шекспиру. И даже, более того, готов был признать за ним авторское право на одну из пьес. Правда, лишь той, которая никогда прежде не публиковалась по причине того, что ни одному издателю не удалось отыскать ее текст.

– Значит, это, – Шелуденко указал пальцем на стопку бумаги, принадлежавшую Хвостову, – рукопись Шекспира?

– Совершенно верно, – утвердительно наклонил голову Хвостов.

– Пьеса, написанная им собственноручно? – уточнил на всякий случай инспектор.

– Конечно! – Хвостов как будто даже удивился тому, что инспектор задает так много бессмысленных вопросов. – Если вы откроете последнюю страницу, то сможете увидеть там подпись Шекспира.

Шелуденко последовал совету визитера и в самом деле обнаружил в самом низу последнего листа рукописи подпись, сделанную той же рукой, которой был написан и сам текст.

– Если вы сличите этот автограф с известной подписью Шекспира на его завещании, то сможете убедиться в том, что они идентичны, – продолжал между тем Хвостов.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – серьезно посмотрел на Хвостова инспектор. – А что, если провести графологическую экспертизу?

Хвостов безразлично пожал плечами, – мол, делайте то, что считаете нужным.

– Откуда у вас эта рукопись? – спросил инспектор, уставившись на визитера взглядом строгого классного наставника.

– От Шекспира, конечно же, – выражение лица Хвостова говорило о том, что он не понимает, почему инспектор вообще спрашивает его об этом, – и без того должно быть понятно, что рукопись неизвестной пьесы Шекспира можно было получить только из рук того, кто сам ее написал.

– Вам известно, что не сохранилось вообще ни одной рукописи Шекспира? – спросил Шелуденко у гостя.

– Конечно, – кивнул тот. – И я могу объяснить вам, почему так произошло.

– И почему же?

– Потому что я все их продал.

Шелуденко в недоумении откинулся на спину кресла. Ситуация, которая вначале казалась ему простой, как первый трактор, становилась все более запутанной.

– То есть как это продал?

– Нелегально, конечно же, – ответил на вопрос инспектора Хвостов. – Возможно, я получал за рукописи меньше того, что они стоят в действительности. Но вырученных денег мне хватало.

– Хватало на что?

– На то, чтобы помочь Шекспиру написать его пьесы.

– Так, – Шелуденко положил руки ладонями на стол.

Посидев какое-то время в этой позе, он взял со стола пульт и нажал кнопку включения климатизатора, – в кабинете становилось просто невыносимо жарко. Не услышав знакомого тихого жужжания, Шелуденко вспомнил, что климатизатор не работает, и в сердцах кинул пульт на полку с архивными мемори-чипами.

– Вы, надеюсь, знакомы с теорией временной спирали? – на всякий случай спросил он у Хвостова.

– Конечно, – ответил тот.

– Надеюсь, вам также известно, что нынешний год нашего витка временной спирали сопряжен с 1617 годом. Шекспир же, как мы оба знаем, умер в 1616-м, то есть год назад в витке сопряженного времени.

– И что же? – не понял Хвостов.

– Все дело в том, господин Хвостов, что Отдел искусств Департамента контроля за временем приложил максимум усилий к тому, чтобы наконец поставить точку в так называемом «шекспировском вопросе». Мы отследили всю жизнь Уильяма Шекспира. И поскольку именно я возглавлял работу шекспировской секции, то могу с полной ответственностью заверить вас в том, что Шекспир писал свои пьесы сам, без чьей-либо помощи!

Шелуденко чувствовал, что, помимо собственной воли, начинает заводиться, теряя контроль над эмоциями. Ему и прежде приходилось вести разъяснительные беседы с воинствующими дилетантами, считающими себя непревзойденными знатоками творчества великого британца. Но почему-то искатель несуществующей истины, которого он видел перед собой в данный момент, – аккуратно сложив руки на коленях, Хвостов внимательно слушал инспектора, – вызывал у Шелуденко не просто раздражение, а желание немедленно выставить его за дверь. Желание было устойчивым и лишь крепло по мере того, как Шелуденко излагал элементарные основы шекспироведения, видя при этом только блеклые, невыразительные глаза человека, чье разочарование во всем сущем, казалось, не имело себе равного. Быть может, виной всему был крайне неудачно начавшийся день. Или удушающая июльская жара и сломавшийся так не вовремя климатизатор, – в кабинете просто нечем было дышать, и если бы не назойливый посетитель, то Шелуденко давно бы уже снял давящий на шею галстук и расстегнул на рубашке три-четыре верхние пуговицы. Продолжая говорить, инспектор все время повышал голос, и к концу он находился уже на предельной границе диапазона, за которым простирается зона, именуемая истерическим криком.

– Ни Кристофер Марло, ни граф Рэтланд, ни Фрэнсис Бэкон, ни Роберт Сесил, ни святые отцы иезуиты и даже ни сама Елизавета Тюдор, – никто из вышеназванных людей, включая еще порядка сотни имен, в совокупности с теми, которые, как я думаю, вы тоже готовы назвать, не имеют никакого отношения к творчеству Шекспира! Все пьесы Шекспира написаны самим Уильямом Шекспиром, сыном перчаточника из Стратфорда-на-Эйвоне, городка, в котором говорили на диалекте, распространенном в графстве Уорвик, причем этот диалект с трудом понимали в других районах Англии, человеком, не знавшим ни одного иностранного языка и никуда дальше Лондона не ездившим. Быть может, в это трудно поверить, но именно так все и было!

Подождав какое-то время, чтобы убедиться в том, что инспектор закончил свою речь, Хвостов невозмутимым голосом произнес:

– Абсолютно с вами согласен.

Шелуденко непонимающе развел руками.

– Тогда в чем проблема?

– В том, что рукопись «Карденио», – Хвостов осторожно передвинул лежавшую на столе стопку бумаг поближе к инспектору, – подлинная. Она написана рукой Уильяма Шекспира. Я сохранил ее как доказательство того, что история, в которой я оказался замешан, не досужий вымысел.

Инспектор устало откинулся на спинку кресла. Сунув указательный палец за воротник, он попытался оттянуть его. Но виндзорский узел галстука был затянут слишком туго.

– В таком случае скажите мне, пожалуйста, почему до сего дня пьеса «Карденио» считалась утерянной?

Хвостов чуть приоткрыл рот и подался вперед, готовый немедленно дать ответ на заданный ему вопрос, но Шелуденко успел сделать предупреждающий жест рукой.

– Советую вам, отвечая на мой вопрос, – произнес он голосом следователя, сумевшего разорвать паутину лжи, которую пытался сплести вокруг него коварный злоумышленник, – помнить о том, что ни один агент из группы наших наблюдателей, работавших в Англии начала XVII века, не смог засвидетельствовать ни единого, – Шелуденко патетически воздел к потолку руку с вытянутым указательным пальцем, – я повторяю, – ни единого случая представления пьесы «Карденио» какой-либо из многочисленных театральных трупп того времени. Хотя она и стояла в репертуаре «Комедиантов короля» как пьеса, написанная совместно Шекспиром и Флетчером.

– Естественно, – тут же кивнул Хвостов. – Каким образом они могли поставить эту пьесу, если единственный ее экземпляр находился у меня? – Хвостов как бы в недоумении развел руками.

Инспектор решил сделать вид, что принимает игру, которую предлагал ему гость.

– Выходит, что рукопись пьесы попала к вам, – он направил на Вальдемара Хвостова два сложенных вместе пальца, указательный и средний, – прежде чем с нее была сделана хотя бы одна копия?

– Именно так, – Хвостов коротким кивком подтвердил высказанное инспектором предположение.

И улыбнулся, – похоже, он был рад, что инспектор наконец-то начал понимать, о чем идет речь.

– А, простите, чего ради вы это сделали? – прищурившись, со скрытой насмешкой посмотрел на Хвостова инспектор. – Почему вы утаили единственную рукопись одной из последних пьес Шекспира от театральной общественности XVII века? Могли хотя бы копию им оставить. Если бы пьеса была поставлена на сцене, это только подняло бы стоимость имеющейся у вас оригинальной рукописи.

– «Карденио» нет ни в одном из собраний сочинений Шекспира, – ответил гость.

– И что с того? – не понял Шелуденко.

Хвостов посмотрел на инспектора так, словно подозревал, что он над ним подтрунивает.

– Вы представляете, какая началась бы неразбериха, если бы рукопись «Карденио» попала в руки к тем же Хеминджу и Конделлу?

– Первое собрание сочинений Шекспира стало бы более полным, – усмехнулся Шелуденко. – Не вижу в этом ничего страшного.

– И это говорит инспектор Департамента контроля за временем! – с праведным негодованием глянул на собеседника Хвостов. – Интересно, какова бы была реакция шекспироведа, живущего в любом из столетий, когда о путешествиях во времени можно было прочитать разве что в фантастическом романе, если бы вдруг однажды, взяв с полки последний том собрания сочинений Шекспира, он обнаружил в нем ранее неизвестную пьесу?

Шелуденко не был расположен рассуждать о временных парадоксах и возможных последствиях изменений, привнесенных в прошлое гостями из будущего. До сих пор ни одного реального хроноклазма зафиксировано не было, в связи с чем данная область по сей день оставалась в ведении теоретиков, которые, как полагал Шелуденко, сами весьма смутно представляли, к чему может привести спонтанное наложение будущего на прошлое. Хотя, с другой стороны, если бы в прошлом что-то изменилось, то в настоящем этого, скорее всего, никто бы даже не заметил, – для людей XXII века все, что произошло до их появления на свет, являлось уже историей в законченном, определенном и строго систематизированном виде, а не субстратом для поливариантного будущего.

– Какие у вас имеются доказательства того, что эта рукопись, – Шелуденко постучал пальцем по краю прошитой стопки бумаги, лежавшей перед ним на столе, – подлинная?

На лице Хвостова отразилось истинное недоумение.

– А какие вам еще требуются доказательства? – руки гостя плавно разошлись в стороны. – Я пришел к вам сам, чтобы сделать чистосердечное признание.

Губы инспектора едва заметно изогнулись, наметив ироничную ухмылку.

– Это я уже слышал.

– Ну так в чем же дело? – еще шире развел руки в стороны Хвостов.

– Простите, а каких действий вы от меня ожидаете?

Вопрос инспектора озадачил Хвостова.

– Но ведь вы инспектор Департамента контроля за временем, – он посмотрел на Шелуденко так, словно у него вдруг возникло сомнение в том, что он попал именно туда, куда ему было нужно. – Вы – представитель закона. Следовательно, вам должно быть известно, как поступать с такими, как я.

– Если вы имеете в виду рукопись «Карденио», которую вы якобы выкрали у Шекспира, то для начала нужно убедиться в том, что она подлинная.

– Во-первых, я не крал рукопись, а получил ее вполне законным путем.

– Уточните, как именно.

Хвостов гордо вскинул острый подбородок, украшенный маленькой бородкой.

– Шекспир подарил мне ее!

– Шекспир?

Хвостов уронил подбородок на грудь и озадаченно посмотрел на инспектора.

Шелуденко показалось, что в этот момент он заметил в глазах визитера сомнение. И это был хороший признак.

– Так, значит, рукопись «Карденио» вам подарил Шекспир? – поспешил закрепить свой успех Шелуденко. – Уильям Шекспир?

– Ну, да, – как-то не очень уверенно кивнул Хвостов.

– А как насчет остальных рукописей?

– Я ведь уже говорил, что продал их!

– Ну, да, конечно! – Шелуденко с досадой хлопнул себя по лбу.

Хвостов чуть повернул голову. Во взгляде его явственно читалось сомнение. И теперь можно было понять, что это было сомнение по поводу умственных способностей инспектора, с которым ему приходилось вести диалог.

Шелуденко этот взгляд не понравился.

– Хорошо, – подавшись вперед, он положил руки на стол. – Давайте серьезно и начистоту. Чего вы хотите?

Хвостов растерянно хлопнул глазами.

– Я пришел, чтобы отдать себя в руки правосудия.

– Отлично, – Шелуденко ладонью припечатал рукопись «Карденио» к столу. – В таком случае я передаю рукопись на экспертизу. Это займет несколько часов. За это время вы можете рассказать мне всю свою историю, с самого начала. Согласны?

– Конечно, – Хвостов кивнул так поспешно, словно боялся, что инспектор внезапно изменит свое решение.

Шелуденко щелкнул ногтем по пьезо-кнопке интеркома.

– Слушаю! – в ту же секунду ответил ему низкий женский голос.

– Элис, – произнес, глядя в потолок, Шелуденко. – У меня для тебя есть работа.

– Серьезная? – поинтересовалась женщина.

– Рукопись, предположительно относящаяся к началу XVII века.

– Очередной автограф Шекспира? – в голосе женщины прозвучала откровенная насмешка.

– Если ты убедишь меня в том, что это подделка, я буду тебе только благодарен, – ответил инспектор.

– Хорошо, пришлю практиканта.

– Спасибо, Элис, – инспектор нажал кнопку отбоя. – Может быть, у вас есть что-нибудь еще, что следовало бы передать на экспертизу? – обратился он к гостю.

– У меня имеется первое издание поэмы «Венера и Адонис» с дарственной надписью Шекспира. Но я очень дорожу им, а потому оставил дома.

– Жаль, – насмешливо улыбнулся инспектор.

Хвостов посмотрел на стоявший рядом с креслом кейс.

– С собой у меня первое издание сонетов «ин-кватро». Но вам, должно быть, известна эта книга.

– Если это издание Джорджа Элда 1609 года, – усмехнулся Шелуденко, – то я могу подарить вам один из имеющихся у меня экземпляров.

Хвостова задели не столько слова инспектора, сколько тон, каким они были произнесены.

– В таком случае, – сказал он, – можете взять один из своих экземпляров и прочитать имеющееся в книге посвящение.

– Я помню его наизусть, – все так же насмешливо ответил инспектор.

– А я хочу, чтобы вы еще раз на него взглянули!

Наклонившись, Хвостов быстро провел магнитным ключом по замку, открыл кейс и достал из него небольшую книжечку.

– Вот! – торжественно возложил он книгу на стол.

Как Шелуденко и ожидал, издание было ему знакомо. На титульном листе значилось:

«Сонеты Шекспира. Никогда ранее не издававшиеся.

В Лондоне. Д.Элд для Т.Т. Будут продаваться Уильямом Эспли. 1609».

Книжка выглядела совсем как новая, но, судя по качеству бумаги и печати, она, скорее всего, действительно была отпечатана в 1609 году.

– Это даже на контрабанду не тянет, – разочарованно покачал головой инспектор. – В свое время мы выдавали туристам разрешение на покупку в прошлом этого издания. Разумеется, в строго ограниченных количествах.

– Посмотрите на посвящение!

Возмущенный медлительностью инспектора, Хвостов сам перевернул страницу и ткнул пальцем в нужную строку.

– «Единственному вдохновителю следующих сонетов, мистеру Дабл-ю Эйч, всех благ, – вслух прочитал Шелуденко. – Все счастье и саму вечность, предсказанную нашим бессмертным поэтом, – благосклонному искателю приключений в момент отбытия. Т.Т.» – Закончив читать, он перевел взгляд со страницы книги на Хвостова. – Вы хотите сказать, что вам известно, кто такой этот таинственный «мистер Дабл-ю Эйч»?

– Во-первых, вы не совсем точно перевели текст со староанглийского, – тяжело и как-то даже обреченно вздохнул гость. – Следует читать не «единственному вдохновителю», а «исключительному подателю следующих сонетов». Ну а что касается инициалов, то «Дабл-ю Эйч» означает «Вальдемар Хвостов».

Шелуденко не успел никак отреагировать на сделанное замечание. Дверь кабинета без стука отворилась, и в помещение вошел присланный за рукописью практикант.

– А стучаться вас не учили? – недовольно глянул на парня с всклокоченной рыжей шевелюрой Шелуденко.

Парень словно и не услышал заданный ему вопрос.

– Я за рукописью, – с мрачным видом буркнул он. – Для экспертизы.

– А где контейнер? – поинтересовался инспектор.

– Да я так донесу, – махнул рукой практикант.

– Так донесу, – передразнил его инспектор. – А что, если это бесценнейшая рукопись?

Практикант скривил недовольную гримасу.

– Можно подумать, что вам ее доставили в стерильном контейнере.

Не вступая в дальнейшие дебаты, инспектор протянул практиканту рукопись. Парень взял стопку бумаг, прошитую дратвой, сунул ее под мышку и, не проронив ни слова, вышел за дверь.

Посмотрев на Хвостова, инспектор извиняющеся развел руками.

– Молодежь…

Хвостов с пониманием кивнул.

Шелуденко еще раз взглянул на страницу с посвящением лежавшей перед ним книги сонетов и решительно закрыл ее.

– Вот что, мистер Дабл-ю Эйч, рассказывайте-ка свою историю с самого начала.

Глава 5

Все началось очень давно, без малого двадцать восемь лет назад. Если вас интересует точная дата, то это было 27 апреля. Почему я так точно запомнил этот день? Да потому что это день моего рождения. В тот день мне исполнилось тридцать пять лет.

К своему тридцатипятилетию я подошел с весьма неплохим, как самому мне тогда казалось, заделом на дальнейшую жизнь. Я являлся научным сотрудником Академии литературоведения, специализирующимся в области литературы эпохи Ренессанса. У меня имелось около тридцати статей, опубликованных в сетевых журналах, и три монографии, также размещенных в инфо-сети. У специалистов мои работы вызывали интерес. Среди отзывов, естественно, встречались и критические, но, в процентном отношении, их было абсолютное меньшинство, появление которого вполне можно объяснить личной неприязнью. В довершение всего у меня была почти готова книга объемом в тридцать девять авторских листов с условным названием «Становление классической драматургии на рубеже XVI и XVII веков», которую планировалось издать в печатном варианте. Я заключил договор с издательством «Три Слона», которое, как вам должно быть известно, специализируется в области интеллектуальной литературы.

В личной жизни у меня тоже как будто все было в порядке. Я не был женат, но у меня имелась хорошая знакомая, с которой мы регулярно встречались. Это были ни к чему не обязывающие встречи, но, поскольку продолжались они на протяжении нескольких лет, мы уже начинали подумывать о том, чтобы начать совместную жизнь. Тем более что никаких серьезных препятствий к тому не было.

Я рассказываю все это, чтобы вам стало ясно: не существовало никаких объективных предпосылок к желанию радикально изменить мою жизнь. Я сам не могу найти никаких разумных объяснений тому, что произошло со мной. Должно быть, в какой-то момент между мной и человеком, встреча с которым вовлекла меня в бесконечную цепь событий, противоречащих не только привычному для меня образу жизни, но и всем моим представлениям о том, что следует и чего не следует делать разумному индивиду, возникла необъяснимая, мистическая связь, разорвать которую мы оба оказались не в силах. Конец всему положила лишь смерть одного из нас.

Но ведь это нельзя считать разумным объяснением?

Впрочем, вы сможете судить об этом только после того, как услышите всю историю.

Итак, в день своего тридцатипятилетия я получил подарок, о котором может только мечтать литературовед. Моя знакомая купила для меня место в туристической группе, отправляющейся на однодневную экскурсию в Лондон XVI века. Тот год, о котором идет речь, был сопряжен с 1589 годом. Следовательно, я имел реальную возможность своими глазами увидеть Уильяма Шекспира, который в то время перебрался из Стратфорда в Лондон, присоединился к театральной труппе «Комедианты Пембрука» и даже, возможно, уже пробовал себя как драматург, занимаясь переложением чужих пьес.

Конечно, я мог и сам купить для себя экскурсию в прошлое, но не делал это по одной простой причине – мне было страшно прикоснуться к объекту собственных исследований. Я ужасно хотел увидеть живых Марло, Нэша, Грина, Джонсона и, конечно же, самого Шекспира, но при этом боялся, что реальные образы окажутся несоответствующими тем представлениям, которые сложились у меня об этих людях в результате изучения их творчества. Именно поэтому я постоянно откладывал экскурсию в прошлое.

Теперь же, когда мне в руки был торжественно вручен билет с датой и временем отправления, у меня не оставалось иного выбора, как только подчиниться судьбе. Что я и сделал, следует признаться, не без радости.

Вместе с остальными членами экскурсионной группы я прослушал трехчасовую лекцию о правилах поведения во время путешествия в прошлое, после чего все мы дали подписку об ответственности за нарушение требований, с которыми нас ознакомили. На другой день каждому участнику предстоящей экскурсии была введена универсальная вакцина, которая должна была защитить нас от инфекционных болезней, свирепствовавших на территории Европы в Средние века. Еще один день ушел на то, чтобы с помощью ускоренного психотехнического курса усвоить староанглийский язык и кое-что из обычаев и манер поведения, свойственных тому времени. А в довершение всего – имплантат под кожу левого плеча был введен с персональным кодом, позволявшим оператору, наблюдающему за группой, безошибочно определить местонахождение каждого туриста. Сам же турист, в случае необходимости, мог с помощью этого устройства подать сигнал бедствия.

Последнее мне особенно не понравилось. Я не могу сказать точно, в чем тут было дело, но мне казалось, что тот мир, то время, которое я собирался покинуть, хотело поставить на мне свое клеймо, привязать меня к себе, чтобы я, не приведи господи, вдруг не исчез навсегда. Почему-то сразу пришли на память эпизоды исторических фильмов о странах с тоталитарным режимом, где каждый гражданин в той или иной форме получал свой идентификационный номер, чтобы идти с ним по жизни, словно маркированная деталь механизма, которую, в случае надобности, не составляло труда заменить на аналогичную.

Впрочем, подобные ассоциации приходили на ум только мне одному. Остальные члены группы относились ко всем предварительным процедурам как к должному и с нетерпением ждали назначенного дня, когда нам предстояло с головой окунуться в прошлое, чтобы, что называется, на собственной шкуре почувствовать, как жили наши далекие предки. Почему-то все, с кем мне предстояло провести вместе всего один день, только и говорили о том, как это удивительно, как необычно, как щекочет нервы, – как будто путешествие в прошлое в сопровождении опытных гидов и в самом деле казалось им опасным, но одновременно и захватывающим приключением.

Когда я спросил о потенциальной опасности у одного из инструкторов, занимавшихся с нашей группой, тот в ответ сначала рассмеялся, а затем ответил мне, что за двенадцать лет существования службы путешествий в прошлое не было ни одного случая, чтобы с туристом что-то случилось. Как он объяснил мне, безопасность туристов обеспечивают специально подготовленные гиды, превосходно знающие соответствующий исторический период и страну, которую предстояло посетить.

Со своими гидами мы познакомились за день до отправки. Обычно один гид берет с собой не более двух человек, поэтому нашу группу, состоявшую из десяти человек, требовалось разбить на пять пар. Для того чтобы объединить пары по интересам, инструктор предложил каждому из нас сообщить, что именно он хотел бы увидеть в Лондоне 1589 года.

Меня поразило, что ни один из членов группы даже не вспомнил, что мы отправлялись во времена Шекспира. Ни у одного из присутствующих не возникло желания посетить «Театр», «Розу» или «Куртину», где к тому времени уже давали регулярные представления лондонские театральные труппы. Мне пришлось довольствоваться компанией господина лет пятидесяти пяти, изъявившего желание посетить питейные заведения Лондона и попробовать подающееся в них пиво. Гид, вызвавшийся сопровождать нашу пару, заверил меня, что знает таверну, в которую частенько заглядывает Шекспир.

Вечером нас ожидал еще один инструктаж. Проводили его на этот раз гиды, которые должны были дать своим подопечным наставления, соответствующие выбранной ими программе. Ничего нового для себя я не услышал. По большей части это было похоже на повторение пройденного материала, протекающее в форме непринужденной беседы. Должно быть, каждому из гидов нужно было убедиться в том, что их подопечные – взрослые, вполне самостоятельные, здравомыслящие люди, умеющие контролировать свои поступки, а если потребуется, то и отвечать за них. Я их прекрасно понимал – нет ничего хуже, чем, оказавшись в чужой стране, в чужом времени, в иной культурной среде, среди абсолютно незнакомых людей, вдруг обнаружить, что один из тех, за жизнь кого ты отвечаешь, попросту не понимает, где он находится и что вокруг него происходит.

Глава 6

В пять утра, за час до отправки, все десять человек нашей группы собрались в большом полукруглом зале ожидания центрального здания Бюро по туризму во времени, в подвале которого был расположен стационарный темпоральный модулятор, позволяющий перебрасывать в прошлое большие группы людей. Вскоре к нам присоединилась и пятерка гидов.

Для начала у каждого из нас проверили туристические визы. Затем – тест иммунного ответа на универсальную вакцину. У одной из дам тест показал слишком слабый иммунный ответ, и ее тут же вывели из состава группы, принеся извинения и заверив, что она сможет совершить путешествие в другой раз, когда у врачей не будет сомнений по поводу того, что визит в прошлое не нанесет вреда ее здоровью. Дама была крайне возмущена, но крики ее не оказали никакого действия на подписывающих выездные документы медиков. Вызванные ими охранники, действуя вежливо, но настойчиво, помогли даме покинуть зал ожидания.

Последним этапом стала проверка эффективности работы имплантатов. С электроникой ни у кого проблем не возникло, и все оставшиеся в составе группы получили предложение пройти в следующее помещение, которое оказалось значительно меньше зала ожидания. Здесь с помощью лазерного сканирования с каждого туриста была снята мерка, после чего мы прошли в отдельные кабинки, чтобы переодеться в костюмы, соответствующие эпохе, в которую отправлялись.

Я получил одежду, которую мог носить преуспевающий торговец того времени: широкую рубашку из грубого серого полотна без ворота, со шнуровкой, стягивающей разрез на груди, темно-синий кафтан, синие обтягивающие панталоны, короткие прямые верхние штаны коричневого цвета, кожаные башмаки с ремешками, как на сандалиях, и черный берет со шнурком и узкими отогнутыми вниз полями.

Одевшись, я вышел из кабинки. Остальные члены группы, успевшие переодеться, стояли перед зеркалами, одергивая и поправляя на себе непривычную одежду. А двум дамам, которые, судя по их костюмам, собирались посетить королевский бал, помогала привести одежду в порядок женщина-гид, также облаченная в роскошный наряд.

Как ни странно, в новом, непривычном костюме я чувствовал себя так уверенно и легко, словно все время только его и носил. И даже гид, придирчиво оглядев меня со всех сторон, не сделал ни единого замечания. Зато с нашим третьим спутником ему пришлось повозиться, – помимо прочих мелких огрехов, он умудрился натянуть верхние штаны задом наперед.

К слову заметить, костюмы нашей троицы оказались наиболее скромными. Остальные, не в пример нам, были разодеты так, словно собирались на костюмированный вечер.

– Держите, – гид протянул мне и моему спутнику, успевшему переодеть штаны и как полагается пристроить на голове берет, кожаные кошельки. – У каждого из вас по пять фунтов мелкими монетами. По курсу XVI века это очень большие деньги. Так что следите, чтобы кошельки у вас не вытащили. В том времени, куда мы направляемся, в Лондоне полно ловких карманников.

Перед самым выходом на площадку темпорального модулятора мы оказались в совсем крошечной комнате, где на пару минут погрузились в плотное облако серебристого тумана, пахнущего лавандой и еще чем-то очень знакомым.

– Это репеллент пролонгированного действия, – услышал я голос гида. – Вы и представить себе не можете, сколько в XVI веке паразитов.

После обработки репеллентом, который должен был в течение суток отпугивать от наших нежных, непривычных к грязи тел блох, клопов, вшей и прочую кровососущую и переносящую заразу нечисть, мы наконец-то оказались на площадке темпорального модулятора.

Круглая площадка с темно-серым матовым покрытием была ограничена невысоким поручнем, за который нам посоветовали взяться.

– Между прочим, меня укачивает! – с тревогой сообщила одна из дам, облаченная в бальное платье из зеленого бархата.

– Ни качки, ни тряски не будет, – успокоил ее и всех остальных один из гидов. – Перемещение во времени не связано ни с какими неприятными ощущениями. Скорее всего, мы с вами вообще ничего не почувствуем.

– Для чего же держаться за поручень? – поинтересовалась все та же дама.

– На всякий случай, – ответил гид.

– Внимание! – произнес оператор, находившийся на небольшом возвышении, расположенном чуть в стороне от площадки темпорального модулятора. – Прошу всех держаться за поручни и оставаться на своих местах!

– Мы уже отправляемся?! – взволнованно воскликнула все та же дама.

Одной рукой она держалась за поручень, а другой суетно поправляла волосы, уложенные в прическу «ан бишон», прикрытую сверху крошечной четырехугольной шапочкой из розовой парчи.

– Мы уже прибыли на место, мадам, – с улыбкой, изобразив галантный полупоклон, ответил ей гид.

Глава 7

Я потому так подробно останавливаюсь на отдельных моментах подготовки нашей туристической группы к отправке в прошлое, которые вам, инспектор, скорее всего, кажутся рутинными и незаслуживающими того внимания, которое я им уделяю, что мне кажется, каким-то образом они сыграли свою роль в событиях, произошедших чуть позднее. Это было мое первое путешествие в прошлое, и я обращал особое внимание на все детали, которые опытный путешественник пропускает мимо своего сознания, поскольку считает их вполне обычными. Если вы изо дня в день поднимаетесь по одной и той же лестнице, то, скорее всего, даже не сможете дать точный ответ, если вас спросят, сколько в ней ступенек. В то время как человек, впервые ступивший на ту же самую лестницу, не только мысленно пересчитает все ее ступени, но еще и обратит внимание на незначительные детали вроде щербин или трещин на краях. Впрочем, все эти мелочи вскоре выветрятся из его памяти, если дорога станет для него привычной.

Подготовительный этап, который мне пришлось пройти, прежде чем впервые в жизни ступить на площадку темпорального модулятора, определенным образом настроил мое сознание на восприятие последующих событий. Находись я в тот день в несколько ином расположении духа, будь мое душевное состояние немного другим, и ничего бы не произошло.

Но помимо обычного волнения, которое, наверное, испытывает каждый человек, впервые отправляющийся в прошлое, я чувствовал еще и раздражение.

Должен признаться, впервые направляясь на собрание группы, я был уверен, что посещение спектакля театральной труппы «Комедианты Пембрука», одним из актеров которой являлся Уильям Шекспир, станет основным пунктом программы визита в Лондон конца XVI века. Но нет же! Похоже было, что никто, кроме меня, даже не помнил о том, что мы отправляемся в шекспировские времена! Глядя на лица своих спутников, я задавал себе вопрос: а для кого, собственно, я написал свою книгу?

Но одновременно с этим я испытывал еще и удивительную легкость, как после бокала хорошего вина. Но вот на вопрос, откуда вдруг возникло это приятное, но вместе с тем и немного пугающее ощущение, я не мог ответить даже самому себе. Мне лишь пришло в голову сравнение с людьми, которых я прежде считал, деликатно выражаясь, чудаками. Привязав к ногам упругие канаты, они прыгают вниз головой в пропасть. Как я понимаю, их приводит в дикий восторг то, что, пробегая по самому краю, они все же остаются целы. Что-то подобное испытывал и я, стоя на площадке темпорального модулятора и держась обеими руками за прохладный металлический поручень. Мне казалось, что я стою на краю. У меня захватывало дух от одной только мысли о том, что здесь, сделав всего лишь шаг в неверном направлении, можно сорваться. И не было рядом никого, кто мог бы указать мне, где та черта, за которую нельзя ступить. Я был один на один со временем.

Глава 8

Вторая площадка темпорального модулятора располагалась в подвале трехэтажного кирпичного дома в западном предместье Лондона. Если я не ошибаюсь, это было то самое место, где значительно позднее построили Падингтонский вокзал. Как сообщил нам гид, дом принадлежал одному из работников Бюро по туризму во времени, который постоянно находился в XVI веке, изображая из себя преуспевающего торговца ячменем. В доме помимо жилых комнат имелся еще и большой амбар, заваленный ячменем, в глубине которого находилась крошечная дверца, через которую мы и выбрались на свет.

Встретивший нас хозяин дома с дежурной улыбкой на лице поздравил всех туристов, впервые прибывших на экскурсию в Лондон 1589 года, и выразил надежду, что нам здесь, конечно же, понравится и в скором времени мы захотим вновь сюда вернуться. После этого он вместе с гидами ненадолго отошел в сторону. Насколько можно было понять из обрывков фраз, доносившихся до нас, речь шла о согласовании планов, которые имели туристы, с реальной ситуацией на данный день. Вскоре выяснилось, что никаких серьезных проблем не возникло, и гиды пригласили вверенных их заботам туристов начать экскурсию.

Разбившись на тройки, одна из которых – женская – оказалась неполной, мы покинули дом и почти сразу же разошлись в разные стороны. Собраться вместе в том же самом доме нам предстояло только около полуночи, когда придет пора возвращаться назад, в свое время.

Еще во время первой встречи мой спутник по группе солидно представился Владимиром Ромуальдовичем Ручинкиным и попросил, чтобы именно так его и называли. Но гид потребовал, чтобы во время экскурсии мы обращались друг к другу только по именам, да к тому же еще и сократил имя моего напарника до Влада. Гида нам следовало именовать Алексом. Мое имя Алекс счел вполне созвучным эпохе и оставил его без изменений.

Пока мы быстро шли по разбитой грунтовой дороге в направлении видневшихся на горизонте домов, Алекс еще раз дал нам короткое наставление относительно того, как нам следовало вести себя в городе. Во-первых, разговаривать между собой мы должны были только на староанглийском, во-вторых, прямые контакты с местным населением следовало свести до минимума, в-третьих, решение любых вопросов, которые могли у нас возникнуть, предоставить гиду; самостоятельные действия мы могли предпринимать только с его согласия. И, наконец, в-четвертых, мы должны были все время держать друг друга в поле зрения. В случае, если один из туристов замечал отсутствие другого, ему следовало незамедлительно поставить в известность об этом гида. Ну, а если же, не дай бог, терялся гид, туристу надлежало немедленно поднять тревогу, использовав для этого имевшийся у него имплантат.

Как вы помните, одной из целей прогулки нашей троицы по Лондону было посещение питейных заведений. Как выяснилось, в городе таковых имелось немало.

Мы начали с безымянного постоялого двора на окраине столицы, в котором зал с тремя длинными столами, сколоченными из оструганных досок, и такими же длинными скамьями отделяла от скотного двора лишь длинная жердь, переброшенная от стены к стене. Лошади, уныло опустив морды, наблюдали за тем, как пили и ели немногочисленные посетители постоялого двора, а люди, по мере необходимости, поднимались со скамеек и неверной походкой добирались до лошадей, чтобы рядом с ними справить нужду. В полутемном помещении воняло прелой соломой и мочой.

– В этом году не свирепствует чума, – негромко заметил наш гид. – Иначе у входа, на мусорной куче, непременно лежала бы парочка трупов.

По счастью, долго мы в этом месте не задержались, – пиво на постоялом дворе оказалось отвратительным, а царившая вокруг атмосфера совершенно не располагала к тому, чтобы предаться наблюдениям за особенностями взаимоотношений местного населения.

Не стану описывать вам все наше путешествие от окраин Лондона к центру – вы и сами, должно быть, представляете себе, с чем нам пришлось столкнуться. Больше всего меня поразило то, что, вопреки моим наихудшим ожиданиям, улицы, по которым мы шли, вовсе не были похожи на сточные канавы. На окраинах порою еще встречались кучи гниющего мусора, в которых копались тощие, облезлые дворняги. Но, чем ближе к центру, тем чище становилось на улицах. Да и таверны, в которые мы заходили, хотя и не могли похвастаться изысканным меню и культурой обслуживания, все же приобретали все более опрятный и, я бы даже сказал, респектабельный вид.

Когда я обратил на сей факт внимание нашего гида, Алекс только улыбнулся.

– Вам повезло, что вы выбрали Лондон, а не Париж, – сказал он. – В настоящее время столица Франции, по сравнению с Англией, настоящая помойка.

– Не может быть, – недоверчиво глянул на гида Ручинкин.

– Английские врачи обратили внимание на то, что периодически возникающие эпидемии чумы начинаются в больших городах и чаще всего в бедных окраинных районах, – ответил на замечание Влада Алекс. – Не сумев найти правильное объяснение тому, почему так происходит, они тем не менее смогли сделать из своих наблюдений верные выводы. Теперь за чистотой улиц следят городские власти. Тот, кто рискнет сваливать мусор в ненадлежащем месте, может серьезно поплатиться за это. Конечно, Лондон – город большой, и здесь трудно за всем уследить. А вот в небольших городках сельской Англии, население которых не превышает полторы тысячи человек, на улицах царят поразительные чистота и порядок. Поэтому и чума добирается до них нечасто. И представители знати во время эпидемий чумы, которые, как правило, случаются летом, а с холодами сходят на нет, спешат укрыться в своих загородных владениях.

По пути мы заглянули еще в пять или шесть таверн, в каждой из которых Ручинкин непременно пробовал пиво. Сам я небольшой любитель этого напитка, но должен признать, что в любом заведении, в которое мы заглядывали, пиво действительно имело свой особенный вкус. По всей вероятности, это было связано с тем, что пиво либо готовилось здесь же, хозяином таверны или его женой, либо закупалось у знакомого пивовара.

Ручинкин от этой дегустации, судя по всему, получал истинное наслаждение. Взяв в руку очередной оловянный стакан, наполненный до краев пивом, он сначала осторожно отпивал из него глоток, после чего смачно чмокал губами и проводил по ним кончиками пальцев. Затем он делал глубокий вдох, подносил стакан к губам и опорожнял его почти наполовину. После этого он обычно давал свое квалифицированное заключение относительно качества испробованного напитка. Но, вне зависимости от оценки, стакан неизменно осушался до дна. Следует отметить, что суждения Ручинкина о том или ином сорте пива чаще всего совпадали с мнением завсегдатаев данного заведения.

Алекс, как я обратил внимание, только чисто символически пригублял свой стакан, внимательно наблюдая при этом за мной и, главным образом, за Ручинкиным, который все больше нагружался пивом. Вскоре гид выдал Владу пару отрезвляющих таблеток, но действие их оказалось весьма непродолжительным. После двух стаканов портера Ручинкин вновь захмелел, отчего сделался улыбчивым и разговорчивым. Когда Влад стал порываться угостить пивом соседей по столу, Алексу пришлось урезонить его, сказав несколько резких слов. Новоявленным приятелям Ручинкина это не понравилось, но Алекс их быстро успокоил, назвав пару имен, услышав которые парни быстро покинули таверну. Помимо этого, наш гид был вынужден все внимательнее следить за тем, чтобы подвыпивший клиент не принялся болтать лишнего.

– И часто вам приходится возиться с такими туристами? – поинтересовался я у Алекса.

– Это еще не худший экземпляр, – мрачно усмехнулся Алекс. – Он по крайней мере хочет только напиться.

Чего требуют иные клиенты, Алекс уточнять не стал. А я не стал приставать к нему с расспросами.

– Сегодня «Комедианты Пембрука» дают представление в «Театре». Это неподалеку от прихода Святого Леонарда в Шордиче, – сказал Алекс. – Будет показана пьеса Марло «Трагическая история доктора Фауста». Пьеса новая, и я сам с удовольствием посмотрел бы ее.

– Проблема в нашем спутнике, – догадался я.

Алекс невесело улыбнулся, но поспешил успокоить меня:

– Надеюсь, нам удастся ее решить. Я выстроил маршрут таким образом, чтобы к началу представления, которое назначено на шесть часов вечера, как раз добраться до «Театра». Надеюсь, наш друг не сразу разберется, что мы оказались не на очередном постоялом дворе, а в театре, и останется доволен пивом в бутылках, которое подают зрителям. А мы с вами сможем посмотреть пьесу.

Меня такой план вполне устраивал. Как ни странно, хождение по постоялым дворам и тавернам, заполненным по большей части изрядно подвыпившей и потому не особенно интересной публикой, ничуть не тяготило меня. Я по-прежнему пребывал в удивительно приятном состоянии легкой эйфории, которое ощутил, ступив на стартовую площадку темпорального модулятора.

И все же я позволил себе напомнить:

– Мы договаривались зайти в таверну, в которой бывает Шекспир.

– Я помню об этом, – заверил меня гид. – Именно там мы сегодня пообедаем.

Глава 9

Таверна, называвшаяся «Белый Огонь», находилась на западной окраине Лондона, вне стен Сити. До реки от нее было рукой подать. Фасад таверны, выходивший на Флитт-стрит, украшала восьмиугольная вывеска с грубо и неумело намалеванным костром, который по незнанию легко можно было принять за растрепанную ветром копну сена.

Помещение, как и во всех прочих тавернах, в которых мы успели побывать, было небольшое, полутемное, наполненное причудливой смесью разнообразных запахов. Маленькие оконца, даже распахнутые настежь, были не в состоянии ни наполнить обеденный зал светом, ни выветрить из него все те ароматы, которыми, казалось, были пропитаны сами стены таверны, столы, низкие трехногие табуреты, потолочные балки над головой и соломенная крыша, накрывающая это строение. Сверху в кружки и тарелки сидевших за столами посетителей сыпался всевозможнейший мусор вперемешку с мелкими жуками. Но на подобные мелкие неудобства никто здесь, похоже, не обращал внимания.

В остальном же таверна была очень даже милой. А за цветастыми шторками на окнах, которые, судя по их состоянию, посетители нередко использовали в качестве салфеток и носовых платков, и горшками с цветами, выставленными на подоконниках, безошибочно угадывалась заботливая женская рука.

Посетителями таверны были по большей части люди из только зарождающегося среднего класса: мелкие ремесленники, имеющие собственные мастерские, да удачливые торговцы, получающие стабильный доход от перепродажи зерна, кожи и шерсти. Выглядели они, быть может, и не вполне респектабельно, но зато держались с достоинством. Ни один из них уже не сел бы за стол рядом с оборванцем, покупающим на последний пенни стакан прокисшего пива. Среди такой публики вполне могли оказаться и актеры.

Оловянная посуда, в которой нам подали еду, была почти чистой, – края ее только едва заметно поблескивали от жира. Поскольку пришло уже время обеда, Алекс заказал мясную похлебку и зайца, зажаренного на вертеле. Суп мне понравился, хотя мне показалось, что в нем не хватает специй. А пропахшее дымом из очага заячье мясо, которое нужно было самому отрезать широким ножом от выложенной на большое круглое блюдо подрумяненной тушки, оказалось настолько вкусным, что я один съел не меньше половины. Угрызения совести по этому поводу меня не мучили, поскольку господин Ручинкин, как и прежде, почти ничего не ел, налегая на пиво. Мы же с Алексом запили плотный обед кисловатым сидром, который приятно пузырился во рту, слегка пощипывая язык.

Я сидел за столом спиной к входу. По правую руку от меня что-то невнятно бубнил господин Ручинкин. Напротив, возле стены, сидел наш гид Алекс. Обратив внимание на то, что Алекс начал время от времени посматривать мне за спину, я тоже непроизвольно стал оглядываться. Но ни в обеденном зале, ни возле входа в таверну не происходило, на мой взгляд, ровным счетом ничего интересного.

Алекс заметил мое недоумение, но ничего не сказал, только загадочно улыбнулся.

Наконец я не выдержал и спросил, что так его заинтересовало.

Алекс наклонился ко мне через стол и полушепотом произнес только одно слово:

– Шекспир.

Я едва не вскочил с табурета. Но, вспомнив наставления гида, – не привлекать к себе внимание местных жителей, – взял в руку полупустой стакан сидра, пригубил его и, не спеша обернувшись, окинул обеденный зал ленивым взглядом, так, словно хотел удостовериться в том, что человек, с которым у меня была назначена встреча, до сих пор не объявился.

Я намеренно не стал спрашивать у гида, за каким столиком сидит Шекспир, – мне хотелось самому узнать его.

В настоящее время, после многочисленных визитов в прошлое, как представителей Департамента контроля за временем, так и частных лиц, имеется множество фотопортретов Шекспира. События же, о которых идет речь, напомню вам, происходили в 1589 году. Как известно, ни одного достоверного портрета Шекспира не сохранилось. Бюст на могиле поэта в церкви Святой Троицы в Стратфорде-на-Эйвоне, скорее всего, порождение фантазии скульптора, которому он был заказан. Даже если один из известных мне портретов Шекспира и являлся подлинным, то узнать изображенного на нем человека в возрасте, когда ему только-только исполнилось двадцать пять, было не так-то просто.

Но по крайней мере я мог сразу же отсеять тех посетителей таверны, кому было явно за тридцать. В результате остались четверо кандидатов. Двоих из них я убрал, поскольку давно уже приметил их. Они пришли вместе и сидели на углу длинного стола, беседуя о чем-то настолько оживленно, что порою казалось, в дело вот-вот пойдут кулаки. Двое других молодых людей, на которых я обратил внимание, сидели в разных концах обеденного зала. Один из них был одет в несколько старомодный зеленый кафтан с широким четырехугольным вырезом и заложенным в него нагрудником, далеко не новым, хотя и старательно выстиранным. У незнакомца было узкое лицо с резко очерченными скулами, небольшая бородка и аккуратные усики. Черные волосы коротко подстрижены и расчесаны на прямой пробор. Взгляд его темно-карих глаз был внимателен и строг. Особое внимание я обратил на то, что незнакомец осторожно наблюдал за присутствующими в обеденном зале людьми, стараясь при этом, чтобы его интерес оставался незамеченным. Казалось, он изучал костюмы людей, их манеру держаться и разговаривать. Другой кандидат, по возрасту вполне подходящий на роль Шекспира, сидел вполоборота ко мне. Держа в руке большой стакан пива, он задумчиво глядел в окно. На нем был новенький лиловый камзол, расшитый на плечах красными галунами. Однако на левом рукаве зияла прореха, – кусочек ткани был вырван гвоздем или каким-то другим острым предметом, за который зацепился рукав. Вдобавок к этому камзол был измят так, словно в нем спали, и расстегнут почти до пояса. Под камзолом у незнакомца была рубаха с широким воротом, которую он носил, не снимая, должно быть, не меньше месяца. Длинные и не очень чистые темно-русые волосы были зачесаны назад, но настолько небрежно, что упавшие прямые пряди скрывали лицо незнакомца, обращенное ко мне в профиль. Я мог видеть только небольшую бородку, обрамлявшую подбородок молодого человека, подстриженную весьма небрежно. Казалось, он оставил ее не потому, что считал это красивым, а лишь поскольку ему было лень бриться.

Алекс угадал мою игру.

– На кого ставите, Вальдемар? – поинтересовался он.

– Пожалуй, на молодого человека в зеленом кафтане, – ответил я, почти уверенный в том, что не ошибся.

Однако, когда Алекс спросил:

– Почему именно он? – мне показалось, что в голосе его прозвучало недоумение.

Прежде чем ответить, я еще раз внимательно посмотрел на выбранного мною кандидата в гении.

– У него очень внимательный взгляд, – сказал я. – Мне кажется, он подмечает буквально все, что происходит в таверне.

– И не только подмечает, но еще и подслушивает, о чем говорят посетители, – усмехнулся Алекс. – Увы, Вальдемар, ваш выбор оказался ошибочным. Человек, которого вы приняли за Шекспира, на самом деле является осведомителем королевского Тайного совета. Писатели и комедианты во все времена причислялись к категории неблагонадежных. Ну а поскольку актеры в этой таверне бывают нередко, то и служители Тайного совета сюда захаживают, чтобы послушать, о чем они, подвыпив, говорят между собой.

– Значит, Шекспир… – я посмотрел на человека в лиловом камзоле, сидевшего у окна.

– Да, это он, – кивнул Алекс. Должно быть, выражение моего лица в этот момент о многом сказало гиду, поскольку он спросил: – Вы разочарованы?

– Нет, – медленно покачал головой я. – Но я представлял себе Шекспира несколько иначе.

В этот момент Шекспир со стуком поставил стакан на стол и, привалившись спиной к стене, обратился лицом к залу. У него были небольшие, широко расставленные глаза, смотревшие на мир из-под низких надбровных дуг не то с тоской, не то с осуждением.

– Я полагал, что первое время в Лондоне Шекспир жил довольно бедно, – заметил я.

– Верно, – кивнул Алекс. – Он всего около года как принят в труппу «Комедианты Пембрука» и, говорят, актерским мастерством не блещет. А до этого он зарабатывал на жизнь тем, что занимался лошадьми благородных господ, пришедших на представление в театр. И в этом деле он достиг превосходных результатов. Его проворство и сноровка были замечены, и вскоре у него появилось столько работы, что он не мог справляться с ней один. Компанию молодых людей, которых он набрал себе в помощники, актеры, работавшие в «Театре», называли «парнями Шекспира». Забавно, правда?

Я и прежде слышал эту историю, и она вовсе не казалась мне забавной. Но я не стал спорить с гидом. Я только заметил:

– Не кажется ли вам странным, что человек, занимавшийся лошадьми, вдруг стал великим драматургом?

– Почему же вдруг? – удивленно вскинул брови Алекс. – Все, кто хорошо знает Шекспира, говорят, что он отличается поразительной работоспособностью и невероятной усидчивостью. Я сам нередко вижу его в этой таверне, и ни разу он не приходил сюда без книги или без бумаги и чернил. Пока другие просто о чем-то судачат, он читает или делает записи. Признаюсь, я не встречал в Лондоне XVI века человека, который читал бы больше, чем Шекспир.

Я осторожно повернул голову, чтобы еще раз незаметно взглянуть на Шекспира.

Молодой русоволосый парень, как и прежде, сидел за длинным столом, на противоположном конце которого разместилась шумная компания из пяти человек. Отодвинув тарелку и стакан в сторону, Шекспир поставил на стол небольшую склянку с чернилами и выложил стопку бумаги. Лицо его вновь было обращено ко мне в профиль, и я хорошо видел, как, растянув губы, он покусывал зубами кончик короткого вороньего пера. Похоже было, что Шекспир не слышал шума, царящего в обеденном зале, настолько он был поглощен обдумыванием строки, которую пока еще не решался запечатлеть на бумаге.

Мне до зуда в коленях захотелось встать, подойти к Шекспиру сзади и заглянуть через плечо, чтобы узнать, над какой пьесой он сейчас работает. Я склонялся к мысли, что это должен быть «Генрих Шестой», которого в 1590 году поставили «Комедианты Пембрука». Но сделать это было нельзя. Я даже не стал беспокоить Алекса, заранее зная, каков будет его ответ, если я спрошу, нельзя ли мне подойти и просто поздороваться с Шекспиром, представившись почитателем его актерского мастерства. Нас неоднократно предупреждали, что контакты с местным населением должны быть сведены к минимуму. А уж если этим представителем был не кто-то, а сам Уильям Шекспир, то не могло быть и речи о том, чтобы перекинуться с ним хотя бы парой ничего не значащих словечек.

– Ваше любопытство удовлетворено? – спросил у меня Алекс.

– О, да! – абсолютно искренне ответил я. – Даже если бы, кроме этого трактира, мы не увидели больше ничего, я бы и тогда сказал, что экскурсия в прошлое полностью оправдала мои ожидания.

– Вы в самом деле совершили это путешествие только ради того, чтобы увидеть Шекспира? – в вопросе гида мне послышалось легкое недоверие.

Должно быть, подобных мне чудаков ему прежде встречать не доводилось.

Алекс смотрел на меня и ждал ответа. А что я мог ему сказать? То, что я оказался здесь по чистой случайности, только потому, что моя знакомая не нашла ничего лучшего, как подарить мне на день рождения поездку в гости к Шекспиру? То, что я боялся этой встречи и одновременно понимал, что не смогу ее избежать? Или, быть может, то, что Шекспир всегда служил мне примером того, что подлинный мастер должен выстраивать свою жизнь как театральное представление, тщательно выписывая мизансцены, но при этом умело оставляя в тени то, что не следует выставлять напоказ, что совершенно необязательно знать ни обывателям, коллекционирующим сплетни и анекдоты из жизни знаменитостей, ни исследователям, для которых любопытный факт, позволяющий по-новому интерпретировать то или иное событие, зачастую представляет куда более значительную ценность, нежели то, что действительно за ним стоит?

Определенно, я в тот момент не хотел говорить ни о чем таком, что требовало серьезного обсуждения и тщательного, взвешенного анализа. Поэтому в ответ на вопрос Алекса я только неопределенно пожал плечами и, в свою очередь, спросил:

– Мы могли бы сделать несколько снимков?

На инструктаже нас предупредили, что мы можем воспользоваться услугами гида, попросив его сфотографировать нас в том или ином интерьере прошлого.

Алекс машинально коснулся кончиками пальцев небольшой бронзовой брошки, приколотой к левому борту его кафтана, в которую был встроен миниатюрный цифровой фотоаппарат.

– Если вы выйдете на улицу, а потом снова войдете, я смогу снять вас рядом с Шекспиром, когда вы будете проходить мимо него, – предложил он.

– Нет, – я слегка поморщился и сделал отрицательный жест рукой. – Я хотел бы получить фотографию самого Шекспира.

– Как угодно, – не стал спорить гид. – Будьте добры, сдвиньтесь чуть левее.

Я выполнил просьбу, и Алекс, наведя фотоаппарат на сидевшего у окна Шекспира, сделал несколько снимков.

Взглянув на Шекспира, я заметил, что он сидит все в той же позе, – чуть наклонив голову и зажав кончик пера зубами. Похоже было, что с того момента, когда я впервые на него взглянул, Шекспир не написал ни строчки.

– Вы остались довольны обедом? – спросил меня Алекс. – Или, быть может, желаете отведать еще что-нибудь? Могу порекомендовать на десерт сливовый пирог, – у здешней хозяйки он получается отменно.

Я хотел ответить, что наелся от души, но не успел ничего сказать. Наш третий товарищ, о котором мы с Алексом на время забыли, издал какой-то нечленораздельный булькающий звук и, оттолкнувшись руками от стола, рывком поднялся на ноги. Табурет, на котором он сидел, с приглушенным стуком упал на застеленный соломой пол.

Все то время, что мы с Алексом говорили о Шекспире, господин Ручинкин самозабвенно занимался дегустацией имевшихся в таверне напитков. Заглянув в стакан Ручинкина, я понял, что он от пива плавно перешел к красному вину. И, судя по всему, это не лучшим образом сказалось на его самочувствии.

Развернувшись на месте, Ручинкин целенаправленно потопал в сторону открытой двери.

Выскочив из-за стола, Алекс догнал Ручинкина, схватил его за руку и попытался вернуть на место. Но Ручинкин не сдавался. Что-то громко, но совершенно невнятно выкрикивая, он тащил гида за собой к двери.

Схватив подвернувшийся под руку табурет, Алекс силой усадил на него Ручинкина и жестом попросил его оставаться на месте. Ручинкин размашисто кивнул.

Алекс метнулся ко мне.

– Мне необходимо вывести Влада на двор, – быстро заговорил он полушепотом, склонившись над моим плечом. – Надеюсь, там мне удастся привести его в норму.

Алекс оглянулся через плечо на Ручинкина, который одну за другой предпринимал неловкие попытки подняться с табурета. Все они заканчивались ничем, поскольку рядом не было стола, на который можно было опереться.

– Надеюсь, Вальдемар, я могу положиться на ваше благоразумие? – пристально посмотрел мне в глаза Алекс.

– Вне всяких сомнений, – заверил я гида. – Я с места не сдвинусь, пока вы не вернетесь.

– Благодарю вас.

В знак благодарности Алекс быстро, но крепко пожал мне плечо и поспешил к брошенному в одиночестве, беспомощному, как младенец, клиенту.

Подхватив Ручинкина под мышки, он помог ему подняться и, поддерживая за локоть, повел к выходу.

Глава 10

Я остался один, без присмотра гида. Но, честное слово, вначале у меня и в мыслях не было нарушать данное Алексу обещание. Я взял лежавшую на краю стола двузубую вилку, подцепил остававшийся на блюде кусок зайчатины и отправил его в рот. Прожевав мясо, я запил его глотком густого, темного пива с насыщенным вкусом ячменного солода и каких-то, как мне казалось, трав, придававших ему совершенно неповторимый аромат. Держа стакан в руке, я оперся локтем о край стола и повернулся вполоборота к входной двери.

Я совершил это движение совершенно неосознанно и вначале объяснил его тем, что ждал возвращения своих спутников. Но очень скоро я понял, что это не более чем самообман. Взгляд мой был устремлен не на распахнутую дверь таверны, а на стол, за которым, склонив голову над бумагой, сидел Шекспир.

Рука, в которой он держал перо, стояла локтем на столе. Перо замерло почти в горизонтальном положении. Чернила на его заостренном кончике давно высохли. Шекспир так и не решился коснуться пером бумаги.

Что было тому причиной? Страх автора перед чистым листом? Сомнения в том, что выбранное слово наиболее точно отражает суть задуманного? Неуверенность, которая возникает, когда образ главного героя начинает расплываться и словно бы растворяться в общей канве сюжета, который движется уже как бы сам по себе, независимо от автора? А, может быть?..

Мысль, мелькнувшую у меня в голове, я и сам готов был назвать крамольной. Но глядя на напряженный профиль сидевшего всего в нескольких шагах от меня Шекспира, я не мог от нее отделаться. А что, если ему просто нечего написать? Что, если стремление Шекспира стать драматургом имело под собой вовсе не потребность излить на бумаге все то, что в душе его превращалось в полуфантастические образы, любая трактовка которых кажется слишком упрощенной, а всего лишь желание неудавшегося актера найти себе иное поприще, так или иначе связанное с театром, без которого он себя не мыслил?..

Я тряхнул головой, прогоняя внезапное наваждение, и залпом допил остававшееся в стакане пиво.

И в этот момент Шекспир быстрым, коротким движением, словно хотел убить муху, ткнул перо в чернильницу и, стряхнув повисшую на конце тяжелую темную каплю, крест-накрест перечеркнул лежавший перед ним лист.

Я вздрогнул так, будто в руке Шекспира было не перо, а остро заточенный гвоздь, и провел он им не по бумаге, а по коже на моей груди, процарапывая ее до крови.

Я бросил быстрый взгляд на дверь. Алекса с Ручинкиным видно не было.

Шекспир положил перо поверх бумаги и медленно провел ладонью по лицу. Затем он повернул голову, и я увидел его глаза, полные душевной муки и тоски.

Я больше не мог оставаться на месте.

Поднявшись с табурета, я быстро подошел к двери и выглянул на улицу. Кроме двух подвыпивших ремесленников, о чем-то вяло споривших друг с другом, рядом с таверной никого не было. Должно быть, Ручинкину стало совсем плохо, и Алексу пришлось отвести его на задний двор.

Сделав всего лишь шаг в сторону от двери, я оказался за спиной у Шекспира. Чуть подавшись вперед и вытянув шею, я попытался незаметно взглянуть на то, что он писал.

Одновременно с моим движением вперед Шекспир обернулся.

Наши взгляды встретились.

У меня дыхание перехватило от чувств, захлестнувших мою душу. Я смотрел в глаза гения! Я почувствовал слабость в коленях и, чтобы устоять на ногах, был вынужден опереться ладонью о край стола.

– Вам дурно? – спросил Шекспир, по-прежнему не отводя от меня взгляда своих странных глаз, которые, казалось, смотрели куда-то мимо собеседника.

Слова он произносил отрывисто и резко. Голос был высокий и чуть надтреснутый, похожий на звук, который получается, когда дергаешь за щепу. Я даже подумал, что, возможно, именно из-за неприятного голоса и не сложилась его актерская карьера.

– Нет-нет! – отрицательно махнул рукой я. – Просто немного закружилась голова. Должно быть, от духоты.

Я слабо улыбнулся.

Шекспир изобразил губами ответную улыбку. И все. Я словно бы перестал для него существовать. Он смотрел в окно, думая о чем-то своем.

– Вы позволите мне присесть? – спросил я.

Даже не посмотрев в мою сторону, Шекспир безразлично дернул плечом.

Я пододвинул трехногий табурет и сел. Взгляд мой скользнул по верхнему листу бумаги в тоненькой стопке, лежавшей перед Шекспиром. Это, вне всяких сомнений, была рукопись пьесы. Но по тем строчкам, что мне удалось прочесть, я не мог определить, что это за произведение. В первоначальный вариант рукописи было внесено много правок. Местами были вычеркнуты и переписаны заново целые строфы. А в конечном итоге все, что было написано на листе, оказалось размашисто перечеркнуто крест-накрест.

– Вы не станете возражать, если я угощу вас пивом? – предложил я, бросив настороженный взгляд на дверь, в которой с минуты на минуту могли появиться мои спутники.

Шекспир вновь посмотрел на меня, и его левая бровь удивленно приподнялась.

– С чего бы вдруг? – не очень-то дружелюбно спросил он.

Я не ожидал такого вопроса, но быстро нашел что сказать:

– Вы ведь актер труппы «Комедианты Пембрука»?

Я сделал паузу, ожидая утвердительного ответа или хотя бы легкого кивка, но Шекспир не пожелал подтвердить высказанную мною догадку.

– Конечно, это были вы, – натянуто улыбнулся я. – Я сразу же вас узнал! Я недавно был на спектакле в «Театре»…

Сказав это, я испугался, что Шекспир спросит, какой именно спектакль с его участием я видел. Мне примерно был известен репертуар «Комедиантов Пембрука», но в каких пьесах играл Шекспир и какие роли в них были ему отведены, я не имел представления.

По счастью, Шекспир не стал уточнять, какую именно пьесу с его участием я видел. Он спросил только:

– Ну и что? – чем поверг меня в полнейшее замешательство.

Чтобы как-то выйти из неловкого положения, я взмахом руки подозвал девчушку лет тринадцати, разносившую пиво, и, дав ей пенни, велел принести два стакана.

Вновь обратив свой взгляд на Шекспира, я уже знал, как построить дальнейшую беседу. Единственное, что беспокоило меня в этот момент, это то, что внезапное появление Алекса и Ручинкина могло все испортить.

– Мне известно, что помимо игры в спектаклях вы небезуспешно пробуете свои силы в искусстве драматургии, – сказал я.

К моему величайшему недоумению, Шекспира подобное заявление ничуть не удивило. Усмехнувшись, он подцепил пальцами стопку бумаги, лежавшую перед ним на столе, чуть приподнял ее и снова бросил, произнеся при этом лишь одно слово:

– Пачкотня.

Внутри у меня все похолодело. Я готов был услышать все что угодно, но только не столь уничижительный отзыв драматурга о своем творчестве.

– Вы несправедливы к себе, – с укоризной покачал головой я.

Но получилось это у меня как-то не совсем убедительно.

– Вы тоже пишете? – спросил у меня Шекспир.

– Пожалуй, – подумав, кивнул я.

Девчушка поставила на стол наполненные пивом стаканы, один из которых я пододвинул Шекспиру.

Коротко кивнув в знак благодарности, Шекспир взял стакан и разом ополовинил его.

– Позвольте спросить, над чем вы сейчас работаете?

Шекспир поставил недопитый стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Делаю переработку пьесы «Томас Мор» по заказу «Комедиантов Пембрука».

– Чья пьеса? – спросил я.

– Кажется, ее купили у «Комедиантов графа Лестера». Они играли ее в течение года, так что, сами понимаете, показывать ее снова в том же виде было бы глупо. Я даже придумал для нее новое название: «Жизнь и смерть одного придворного».

Название показалось мне не очень-то удачным, но я не стал акцентировать на этом внимание.

– А кто автор пьесы? – уточнил я свой вопрос.

– Представления не имею, – Шекспир безразлично пожал плечами и сделал глоток пива.

Взглянув на лист бумаги с перечеркнутым текстом, я спросил:

– И как продвигается ваш труд?

– Не очень, – небрежно махнул рукой Шекспир. – Но думаю, что через пару недель закончу. – Наклонившись ко мне, он доверительным тоном сообщил: – Деньги нужны до зарезу.

– Рассчитываете заработать? – с пониманием улыбнулся я.

– Обычно за пьесу платят пару фунтов. Но мне обещали только половину суммы. Пьеса не новая, да к тому же это мой первый опыт.

– Уверен, вас ждет успех, – ободряюще улыбнулся я.

Шекспир только хмыкнул в ответ.

– Наверное, вы занимаетесь не только переработками чужих пьес, но и подумываете о чем-то своем, – весьма прозрачно намекнул я.

Но Шекспир как будто не понял, о чем я говорю.

– Какое там свое, – вновь махнул он рукой. – Есть у меня один славный сюжетец, да только заняться им некогда. Помимо «Томаса Мора», я до конца года должен сделать для «Комедиантов Пембрука» еще два переложения.

– Вы зарываете свой талант в землю! – возмущенно воскликнул я. – Вам следует писать собственные пьесы!

Шекспир глянул на меня как-то странно. Должно быть, ему не понравилась моя чрезмерная горячность.

– Вам-то что за дело? – недовольно буркнул он.

Я глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух через чуть приоткрытые губы.

– Давайте еще закажем пива, – предложил я и, не дожидась ответа, махнул рукой девчушке.

Решение созрело буквально за пару минут. К тому моменту, когда девчушка принесла пиво, я уже готов был совершить величайшую глупость в своей жизни.

– Послушайте, – сказал я, передавая Шекспиру стакан. – У меня есть для вас предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Глава 11

К тому времени, когда вернулись Алекс с Ручинкиным, я уже сидел на прежнем месте, неторопливо потягивая пиво.

Не знаю, что уж Алекс сделал с нашим третьим спутником, но выглядел Ручинкин заметно посвежевшим. Пива заказывать он больше не стал, но зато в момент расправился с парой голубей, которых заказал для него Алекс.

Зато я, должно быть, выглядел совершенно потерянным. На вопросы, которые задавал мне Алекс, я отвечал невпопад, почти не задумываясь над смыслом того, о чем меня спрашивали. Мне казалось, что со всех сторон в мою сторону обращены обличающие взгляды. Я с ужасом ждал, что в любую секунду кто-нибудь из посетителей таверны поднимется и, указав на меня пальцем, громогласно провозгласит: «Он заключил договор с Шекспиром!»

В какой-то момент я готов был даже сорваться с места, подбежать к Шекспиру и сказать ему, что наша сделка отменяется. Но когда я как бы ненароком глянул через плечо, то увидел, что угол стола, за которым он еще недавно сидел, пуст. Не помню точно, но, должно быть, в этот момент я с облегчением перевел дух. Пути назад уже не было. Все, что мне теперь оставалось, – предоставить событиям течь своим чередом.

Вскоре мы покинули таверну «Белый Огонь» и отправились в «Театр».

Здание «Театра» имело форму многоугольника, стремящегося превратиться в круг. Заплатив по три пенса за лучшие места, мы уселись в ложу неподалеку от сцены. Стоячие места в партере под открытым небом быстро заполнялись людьми, и вскоре представление началось.

Должно быть, спектакль и в самом деле был неплох. Во всяком случае, Алекс смотрел его с неподдельным интересом. Мне же запомнилось только то, как Ручинкин начал бурчать, что ему скучно и он вовсе не за то платил деньги, чтобы сидеть и смотреть, как несколько разряженных парней бегают по дощатому помосту, и Алекс, чтобы утихомирить его, купил у разносчика пару больших глиняных бутылок с пивом.

Шекспир не был занят в представлении пьесы Марло – это я тоже хорошо помню. В остальном же весь спектакль пронесся мимо меня. То есть я делал вид, что смотрю на сцену и прислушиваюсь к монологам актеров, но все их действия проходили мимо моего сознания. Я мог думать только о разговоре, состоявшемся в таверне между мной и Шекспиром.

Я пытался понять, правильно ли я поступил? И почему я так поступил? Откуда вдруг у меня возникли сомнения в том, что Шекспир способен самостоятельно написать пьесы, которые принято считать шекспировскими? Только потому, что он упомянул о заказе на пересказ уже готовых пьес? Так что же, эта работа могла стать хорошей практикой для начинающего драматурга.

Нет, дело было в чем-то ином. А вот в чем именно, я не смог понять тогда и не могу понять сейчас. Быть может, всему виной моя непомерная гордыня? То, что мне захотелось ощутить свою сопричастность к тому, что предстояло сделать гению?

Порою мне кажется, что таким образом я просто хотел вырваться из безумной круговерти нашего суетного века и погрузиться в неспешное течение времени, когда создавались величайшие произведения искусства. Быть может, именно та бесконечная гонка со временем, в которую превратилась наша жизнь, лишает нас способности воспринимать мир во всех его многогранных проявлениях? Или мы сами не желаем верить в то, что случайная на первый взгляд встреча двух прежде незнакомых людей может вылиться в фантастический каскад событий, последствия которых просто невозможно предугадать?

Не знаю.

Глава 12

После окончания представления в «Театре» мы поужинали в таверне неподалеку. У нас оставалась еще пара часов на то, чтобы погулять по Лондону, чем мы и занялись. Но вот что именно показывал нам гид, я почти не помню. Я находился словно в тумане, который мешал мне воспринимать происходящее вокруг как реальность. Мне хотелось поскорее вернуться назад, в свое время, домой, чтобы наконец остаться одному. Я уже считал свой поступок опрометчивым и глупым, но мне нужно было понять, существует ли возможность отказаться в одностороннем порядке от предложения, которое я сделал Шекспиру?

Поставить на всей этой истории крест, точно такой же, какой запечатлел Шекспир на странице чужого текста, не составляло никакого труда. Для этого достаточно было не явиться на назначенную встречу, которая должна была состояться ровно через месяц в той же самой таверне «Белый Огонь». Но чем это обернется в дальнейшем? Не поставит ли это, в свою очередь, крест и на всем творчестве Шекспира, которого я вначале обнадежил, а после оставил ни с чем?

Короче, мне нужно было сосредоточиться, собраться с мыслями и как следует все обдумать.

К полуночи вся наша группа вновь собралась в подвале дома на западной окраине Лондона. Все тройки, за исключением той, которая еще до отправки сократилась до двух человек, прибыли в полном составе. По ходу экскурсии ни у кого не возникло никаких непредвиденных проблем, и мы все вместе в назначенный срок вернулись в свое время.

И все же Алекс, должно быть, обратил внимание на странности, проявившиеся под вечер в моем поведении. Полагаю, что именно по его настоянию медики, осматривавшие нас после того, как мы прошли процедуру дезинсекции, уделили мне особое внимание. Но, поскольку проблемы у меня были не со здоровьем, вскоре мне было позволено покинуть медицинский кабинет.

В следующей комнате из моего плеча был извлечен контрольный имплантат, после чего я смог переодеться в свою обычную одежду и покинуть здание Бюро по туризму во времени.

На выходе служащий вручил мне конверт с уже отпечатанными цветными фотографиями Шекспира, на обратной стороне которых была проставлена дата: 5 мая 1589 года.

Домой я вернулся под утро.

После празднования дня рождения у меня осталась початая бутылка коньяка. Подержав какое-то время теплую бутылку в руке, я поставил ее на прежнее место. Пить мне сейчас не хотелось, хотя, наверное, следовало бы. А вот спать хотелось смертельно. Дав кухонному комбайну задание заварить чай и установив таймер на час дня, я через голову стянул рубашку, на ходу освободился от брюк и, побросав всю одежду на пол, упал на кровать.

Я думал, что, несмотря на усталость, нервное возбуждение не даст мне уснуть. Но, вопреки опасениям, заснул, едва щека коснулась подушки.

Сон был глубокий, без сновидений. Во всяком случае, я не помню, чтобы мне что-нибудь снилось в ту ночь. Проснулся я только от писка таймера, извещавшего, что чай готов. Я поднялся с кровати с ясной головой и готовым решением, сформировавшимся как будто само собой: нужно действовать.

Должно быть, во время сна в моем подсознании все же протекал некий аналитический процесс, в результате которого все было расставлено по своим местам.

Меня больше не мучили сомнения. Я понял, что не имею права отказаться от того, за что взялся, поскольку, хотел я того или нет, на карту оказалось поставлено очень многое. Вольно или невольно я вмешался в жизнь человека, чьим предназначением было создание произведений, без которых выпадет целый пласт человеческой культуры, включающий в себя не только литературу, но и хореографию, кинематограф, изобразительное искусство… Да нет, наверное, такого вида искусства, на которое тем или иным образом не повлияло творчество Уильяма Шекспира! Попытайтесь вообразить себе наш сегодняшний мир без Шекспира, и вы убедитесь, что он буквально зияет огромнейшими черными дырами, которые нечем закрыть!

Сидя в таверне «Белый Огонь», я испытал приступ панического страха от одной только мысли о том, что Шекспир, возможно, всего лишь выполнял работу, за которую рассчитывал получить неплохие деньги, не чувствуя при этом никакой внутренней потребности создавать собственные драматические произведения. Теперь же судьба Шекспира-драматурга находилась у меня в руках.

Я не собирался форсировать события. Справится Шекспир со всем без моего участия – отлично. А что, если нет? Что, если именно я должен был дать тот самый толчок, который выбьет его из привычной колеи и заставит переключиться с переработки чужих пьес на собственное творчество?

Отсюда и выбор мой был вполне очевиден.

Налив большую кружку крепко заваренного чая, я исключительно по привычке заказал пару горячих тостов с ветчиной и сыром. Я не чувствовал голода, хотя последний раз ел еще в старом Лондоне, почти сутки назад.

С чашкой чая и тарелкой с тостами на подносе я вернулся в комнату. Поставив поднос на журнальный столик, я взялся за телефон. Для начала мне нужно было навести некоторые справки.

Глава 13

Обзвонив десятка три своих знакомых, близких и дальних, и совершив в три раза больше звонков по тем телефонам, которые получал от них и от их знакомых, я в конце концов нашел того, кто был мне нужен. Ушло у меня на это без малого пять часов.

Уже в восьмом часу вечера я набрал телефонный номер человека по имени Павел Марин, который, как меня заверили, может решить все мои проблемы. Автоответчик предложил мне перезвонить ровно через десять минут по другому номеру, который тут же был назван. Перезвонив по указанному номеру, я снова услышал автоответчик, который на этот раз попросил назвать себя, кратко изложить суть интересующего меня вопроса и номер телефона, по которому со мной можно связаться. Не вдаваясь в суть дела, я просто коротко перечислил то, что мне требовалось, назвал свой телефонный номер и нажал кнопку отбоя.

Откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу, я приготовился к томительному ожиданию.

Но ждать пришлось недолго. Не успел я всерьез задуматься над тем, не включить ли телевизор, чтобы как-то скоротать время, как запел зуммер телефона. Нажав клавишу приема, я услышал приятный баритон, спросивший:

– Вы интересуетесь реалиями XVI века?

Судя по тембру голоса, говоривший был мужчина в возрасте, но еще далеко не старый. Он произносил слова неторопливо, тщательно выговаривая окончания, что придавало его голосу внушающую доверие солидность.

Получив утвердительный ответ, незнакомец задал новый вопрос:

– Я навел о вас справки. Вы работаете в Академии литературоведения. Почему вы обратились за помощью ко мне, а не к своему руководству?

– Я занимаюсь работой, которая не стоит в плане Академии, – ответил я первое, что пришло в голову.

Голос в трубке какое-то время молчал. По-видимому, человек, который, как я полагал, и был Павлом Мариным, обдумывал полученную информацию.

– А вам известно, сколько стоят мои услуги? – спросил он спустя какое-то время.

– Мне назвали примерную цифру, – ответил я.

– И как вам она?

– Я смогу достать деньги в течение недели.

Марин снова на время умолк.

– Я вдвое снижу цену, если вы расскажете мне о том, что вы там на самом деле затеваете, – произнес он таким тоном, что сомнений не оставалось: он ни на секунду не поверил объяснению, которое я ему дал.

Я же, услышав подобное, вконец растерялся.

– Это не телефонный разговор, – только и смог я сказать.

– Само собой, – не стал спорить Марин. – Нам нужно встретиться, чтобы все обговорить. Вы завтра свободны?

Глава 14

Быть может, вас это удивит, инспектор, но Марин назначил мне встречу в баре «Время от времени».

Вижу, вам знакомо это заведение.

Еще бы, оно ведь расположено всего в двух шагах от главного управления Департамента контроля за временем.

Я пришел в бар точно в назначенное время, в десять утра. Посетителей в баре было всего двое, и оба сидели на высоких табуретах у стойки. Сев за указанный Мариным столик, я заказал кофе и пирожное, развернул газету «Московские новости», которая должна была послужить опознавательным знаком, и, поскольку Марин предупредил, что может задержаться, приготовился ждать.

Время пролетело незаметно. Кофе и пирожное оказались удивительно вкусными, а в газете мне на глаза попалась любопытная статья, речь в которой шла о работе группы исследователей в Москве в самом конце XX века и реконструкции ряда событий того периода Российской истории, до сих пор не имевших ясных объяснений.

Я заметил Марина, только когда он присел за мой столик. На вид ему было лет сорок. У него были широкое, открытое лицо с крупными, четко прорисованными чертами и густые темные волосы, зачесанные назад. Такая внешность обычно с первого взгляда вызывает доверие. А первое впечатление о человеке, как кажется лично мне, чаще всего оказывается самым правильным. Из одежды на нем были бледно-голубые, вылинявшие джинсы, в последнее время вновь вошедшие в моду, белая майка без рукавов с тремя широкими разрезами на груди и спине, и легкие, сплетенные из тонких кожаных ремешков сандалии.

– Вальдемар Хвостов, полагаю? – вежливо осведомился Марин.

Я утвердительно кивнул.

Взмахом руки подозвав к себе официанта, Марин заказал мороженое и бутылку минеральной воды. После чего посмотрел на меня изучающим взглядом.

– Я слушаю вас, – сказал он, завершив осмотр, и кивком поблагодарил официанта, принесшего заказ.

Я обреченно вздохнул и приступил к описанию своей идеи, которая уже вновь начинала казаться мне полным безумием.

Вначале я собирался изложить все буквально в двух словах, так, чтобы у моего собеседника составилось только самое общее представление о том, что я задумал. Но, начав говорить, я понял, что общей схемой здесь не обойтись, и незаметно для себя перешел к детальному описанию своих мотивов.

Марин слушал меня внимательно, не перебивая. К тому времени, когда я закончил говорить, он съел мороженое и налил себе в стакан минеральной воды.

– Если бы я не разбирался в людях, то, пожалуй, решил бы, что вы сумасшедший, – сказал он. – И, не задумываясь, ушел бы. Это ж надо, придумать такое, – Марин, усмехнувшись, качнул головой, – помочь Шекспиру написать «Генриха Шестого»! Но, – Марин поднял указательный палец, – вам, господин Хвостов, можно сказать, повезло. В том смысле, что мне на моем веку доводилось слышать и не такое. А уж сколько всевозможных чудаков я повидал – вам даже и не снилось. К тому же мне кажется любопытной сама идея проверить, насколько велика у автора потребность создавать произведения и нельзя ли подменить ее простым переписыванием чужих рукописей. Поэтому я готов работать с вами, господин Хвостов.

Признаться, подобная постановка вопроса несколько смутила меня. Я рассчитывал всего лишь получить от Марина необходимый инвентарь. Да и задача, которую я ставил перед собой, отличалась от той, которую сформулировал Марин. Но, прежде чем я успел что-либо возразить, Марин достал из кармана электронный блокнот и начал составлять список всего необходимого, подсчитывая, во что это нам обойдется. Он говорил «нам», словно мы были равноправными компаньонами, а не покупателем и продавцом, встретившимися всего полчаса назад для того, чтобы обсудить детали заключаемой сделки. И похоже было, что Марину даже не требовалось моего согласия. Он вел себя так, словно у нас давно уже все было обговорено и оставалось лишь согласовать незначительные детали.

Вначале поведение Марина насторожило меня. Я даже начал подумывать, а не уйти ли мне подобру-поздорову, сославшись на то, что мне необходимо еще раз как следует обдумать свое принятое в спешке решение. Я остался лишь потому, что сомневался в возможности разыскать другого человека, способного обеспечить меня всем необходимым для осуществления задуманного.

Однако вскоре я убедился в том, что Марин в своем деле был истинным профессионалом, без содействия которого вся моя затея, скорее всего, пошла бы прахом. Марин обращал внимание на такие моменты, о которых я, если бы и вспомнил, то лишь тогда, когда исправить что-либо было бы уже невозможно.

Например, он сразу же спросил, когда мне была сделана инъекция универсальной вакцины и каков был иммунный ответ. Оказывается, при хорошем иммунном ответе вакцина действует не менее восьми лет, после чего непременно нужно провести тест и, в случае необходимости, повторить вакцинацию. Я не собирался заглядывать так далеко вперед, но Марин все же поставил меня в известность о том, что достать универсальную вакцину для него не проблема.

Я бы никогда не подумал и о репелленте, без которого, как заверил меня Марин, нечего и соваться в Средневековье, – заедят вши да блохи. Вместо аэрозольного репеллента пролонгированного действия Марин предложил использовать миниатюрные капсулы-распылители, которые изготовлял его знакомый со странным именем Пройдоха Шмульц. Капсулы нужно было вшивать под подкладку одежды и по мере необходимости давить пальцами. Марин уверял, что подобный способ защиты от паразитов хотя и может показаться несколько обременительным, но по эффективности не уступает тому, который используют Бюро по туризму и Департамент контроля за временем. Преимущество же его заключалось в том, что в случае задержки с возвращением в свое время, – а подобное в практике нелицензированных временных переходов, как заранее предупредил меня Марин, порой случается, – можно было не беспокоиться о том, что паразиты не дадут тебе житья, – знай дави себе капсулы с репеллентом.

Не вдаваясь в подробности, скажу, что и в дальнейшем мне ни разу не пришлось пожалеть о том, что я начал работать с Мариным. Возможно, у Департамента контроля за временем имеются к нему какие-то претензии, но лично я считал и продолжаю считать его человеком в высшей степени порядочным и, вне всяких сомнений, мастером своего дела. Кроме всего прочего, как мне стало известно в дальнейшем, Марин превосходно разбирается в искусстве. И, что также, на мой взгляд, немаловажно, – он не тот человек, который ради денег готов на все. У Марина имеется собственный кодекс чести, который он никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушает. Порою мне даже казалось, что контрабанда во времени для него не столько способ зарабатывать себе на жизнь, сколько своеобразный вид искусства, которому он отдается всецело и самозабвенно.

Глава 15

Первый заказ Марин, как и обещал, исполнил в течение недели. Обычную посылочную коробку принес молодой парнишка лет четырнадцати с выбеленными, словно у альбиноса, волосами. Когда я открыл дверь, он молча сунул посылку мне в руки и, не сказав ни слова, ушел.

В коробке находилась стопка серой, шершавой бумаги, несколько вороньих перьев, небольшой ножичек для их заточки, пузатая металлическая чернильница с крышкой и три флакона чернил. Все это были подлинные вещи, доставленные из 1589 года.

Я быстро освободил свой рабочий стол и выложил на него полученные предметы, каждый из которых брал в руки едва ли не с благоговением. Подумать только, эти вещи могли бы служить самому Шекспиру!

Поскольку я хотел, чтобы рукопись, которую я собирался передать Шекспиру, не вызывала никаких подозрений относительно времени ее создания, я счел необходимым написать ее подлинным вороньим пером. Но задача эта оказалась далеко не простой. Отыскав в одной из книг подробное описание этого процесса, я принялся за дело. Испортив пару перьев, я все-таки научился правильно их затачивать. Куда труднее оказалось освоить искусство облизывания пера перед тем, как опустить его в чернильницу. Это может показаться смешным, но, как сам я смог убедиться на практике, то, насколько ровно будут ложиться чернила на шершавую бумагу, в значительной степени зависело от того, правильно ли был обслюнявлен заточенный кончик пера.

На то, чтобы научиться как следует писать пером по грубой бумаге, изготовленной в конце XVI века, да еще и имитируя при этом угловатый и неразборчивый так называемый «секретарский» почерк, который в те времена практиковался в Англии, у меня ушло, если не ошибаюсь, дней десять или около того. После чего я приступил к самой работе.

С волнением и душевным трепетом снял я с полки переплетенный в искусственную кожу толстый том репринтного переиздания первого собрания сочинений Уильяма Шекспира, подготовленного и изданного в 1623 году Хеминджем и Конделлом, и перенес его на стол. Открыв пьесу «Генрих Шестой» и прочитав первые строки, которые и без того знал наизусть, я почувствовал, что на глазах у меня выступили слезы.

Померкни, день! Оденься в траур, небо!

Кометы, вестницы судьбы народов,

Взмахните космами волос хрустальных,

Бичуйте возмутившиеся звезды,

Что Генриха кончине обрекли!

Он слишком славен был, чтоб долго жить![1]

Я старался, но не мог справиться с охватившим меня восторженным волнением. Я ничего не мог с собой поделать. Мне предстояло в буквальном смысле собственными руками прикоснуться к одному из произведений, созданных великим мастером.

Но, прежде чем взять в руки перо, нужно было сначала унять нервную дрожь. Чтобы прийти в себя, я сходил на кухню, сам заварил чай и не спеша выпил чашку этого благородного напитка.

Только после этого я вернулся в комнату, сел за рабочий стол, положил перед собой лист бумаги, взял в руку перо, тщательно обслюнявил аккуратно заточенный кончик, опустил его в чернильницу, обтер о ее край лишнюю каплю чернил и осторожно, с величайшим тщанием вывел по верху листа:

«Генрих VI.

Сочинение Уильяма Шекспира».

После недолгого колебания я снова окунул перо в чернильницу и тщательно выписал вторую строчку.

Глава 16

Перед тем как отправить меня в прошлое, Марин провел серьезную подготовку. Когда я в шутку заметил, что он более педантичный инструктор, чем тот, с которым я занимался в Бюро по туризму во времени, Марин с серьезным видом ответил:

– В отличие от тех, кто работает по официальной лицензии Департамента контроля за временем, я, отправляясь в прошлое, не надеюсь на то, что в случае необходимости за мной тотчас же примчатся спасатели. В любой ситуации мне приходится рассчитывать только на себя самого. И вам, уважаемый, также следует все время помнить об этом.

Наверное, только после этого замечания опытного путешественника во времени я проникся всей серьезностью ожидавшей меня работы.

Поскольку на этот раз я отправлялся в прошлое один, Марин заставил меня изучить устройство портативного темпорального модулятора «Скат-015-21М», которым мне предстояло пользоваться. Темпоральный модулятор был помещен в небольшой пластиковый кейс с дактилоскопическим замком. После того как Марин изменил программу замка, открыть его мог только я.

После первой встречи в баре «Время от времени» все мое последующее общение с Мариным происходило либо по телефону, либо у меня дома. Если Марин собирался прийти, то никогда не назначал встречу заранее. Он звонил мне по телефону, предупреждал, что сейчас зайдет, и буквально через минуту я уже слышал зуммер дверного звонка. Я полагаю, что Марин поступал так не из-за недоверия ко мне, а просто в силу укоренившейся привычки.

Отправиться в прошлое мне предстояло так же из своей квартиры. Марин должен был проводить меня и дождаться возвращения. Я не собирался задерживаться в прошлом дольше, чем это было необходимо для того, чтобы осуществить задуманное.

Марин приехал ко мне после полуночи. С собой он привез костюм, в котором мне предстояло во второй раз встретиться с Шекспиром. Костюм не сильно отличался от того, что был на мне, когда я отправлялся в прошлое, воспользовавшись услугами Бюро по туризму во времени. Разве что был более поношен. Я не стал выяснять у Марина, сколько человек уже побывали в XVI веке в этом костюме.

Когда я переоделся в широкую полотняную рубашку, темно-зеленый кафтан, синие обтягивающие панталоны и серые верхние штаны, Марин показал мне, как найти вшитые под подкладку капсулы с репеллентом. Пять капсул мне следовало раздавить сразу же по прибытии в прошлое. После чего через каждые три часа я должен был использовать две новые капсулы.

Убедившись, что костюм сидит на мне как следует, Марин занялся темпоральным модулятором. Он лично настроил его, после чего потребовал, чтобы я произвел перенастройку. Я уже столько раз проделывал эту операцию, что мог бы справиться с задачей с завязанными глазами. Быстро совершив все необходимые манипуляции, я с гордой улыбкой посмотрел на Марина. Марин одобрительно кивнул.

Поскольку у Марина не было сотрудников в прошлом, система привязки к местности темпорального модулятора была настроена таким образом, чтобы после временного перехода я оказался на северном берегу Темзы, примерно в сорока километрах от западной окраины Лондона. Место это, по словам Марина, было глухим, и люди там появлялись нечасто. А уж в четыре часа утра я и подавно не должен был никого там встретить. На берегу имелся тайник, в который мне следовало спрятать темпоральный модулятор. После этого я мог действовать по собственному усмотрению. Марин заверил меня, что, даже двигаясь не напрямую, а длинным путем вдоль берега реки, я доберусь до Лондона, имея в запасе четыре часа до встречи, назначенной в таверне «Белый Огонь».

За сборами да разговорами время пролетело незаметно. Когда я взглянул на настенные часы, было уже без десяти четыре.

– Пора? – вопросительно посмотрел я на Марина.

– Пора, – утвердительно наклонил голову он.

Я поставил кейс с темпоральным модулятором в центр комнаты, заранее освобожденный от всех посторонних предметов, которые могли бы перенестись вместе со мной в прошлое.

Взяв со стола серый бумажный пакет, перевязанный толстой бечевкой, Марин взвесил его на руке и удивленно, как мне показалось, приподнял бровь.

– Это «Генрих Шестой», три части, – счел нужным объяснить я.

Марин кивнул и передал мне пакет. Я зажал упакованную рукопись под мышкой.

– Ну?..

– Поехали, – улыбнулся Марин.

Я присел на корточки, зрительно проверил настройку темпорального модулятора и, в последний раз глянув на Марина, нажал пусковую кнопку.

Глава 17

Так же, как в первое мое путешествие, я не смог зафиксировать момент временного перехода. Просто Марин и интерьер моей квартиры исчезли, а сам я оказался на берегу реки, в предрассветных сумерках и тумане.

Поднявшись во весь рост, я быстро осмотрелся по сторонам. Река неспешно несла свои серые воды, точно так же, как будет делать это и спустя шесть столетий. Сверху над водой плыли широкие туманные полосы. Берег укрывал густой кустарник, за которым поднимался лес. Воздух был прохладным и влажным, как всегда перед рассветом. Но, судя по тому, что небо было безоблачным, день обещал быть ясным и теплым. Сделав глубокий вдох, я почувствовал чуть кисловатый запах прели и подгнивших водорослей. Легкий ветерок прошуршал в ветках кустарника, подняв на реке рябь. Это было единственное движение, которое я заметил. Если поблизости и находился кто-то живой, то прятался он очень умело.

Присев возле открытого кейса, я активировал систему контроля движения, которая подтвердила, что ни одной живой души, размером крупнее белки, поблизости не было.

Следуя указаниям Марина, я без труда отыскал тайник. Сунув кейс в узкую щель между камнями, я прикрыл ее титановой пластиной и дернул за ручку замка. Дюжина тонких штырей вошла в камень. Теперь, не зная кода, добраться до спрятанного в тайнике кейса можно было, лишь разбив камни, которые в незапамятные времена притащил сюда ледник.

Поднявшись на ноги, я вновь огляделся по сторонам, вспоминая при этом, все ли я сделал так, как велел Марин?

Конечно, выяснилось, что кое-что я все же забыл. Быстро отыскав под подкладкой кафтана капсулы-распылители с репеллентом, я раздавил пять штук. Теперь можно было отправляться в Лондон, не беспокоясь о безопасности своих кожных покровов.

Продравшись сквозь заросли кустарника, я поднялся на берег.

Приметой, которая должна была указать мне путь к тайнику, служил огромный дуб, ствол которого на высоте примерно в два человеческих роста разделялся натрое. Такой указатель трудно было пропустить.

Не торопясь, я двинулся через редкий подлесок в ту сторону, где, если я правильно понял объяснения Марина, должна находиться проселочная дорога. Времени у меня было предостаточно, так что, если бы найти дорогу не удалось, я мог вернуться к реке и добраться до Лондона, следуя вдоль берега.

Но примерно через полчаса, когда небо сделалось светло-серым, я вышел на узкую грунтовую дорогу. Сей факт сразу же придал мне уверенности в собственных силах. Я решил, что раз уж я, городской житель, легко сумел отыскать дорогу в лесу, то теперь мне вообще не о чем беспокоиться, – все будет так, как я задумал.

Вдохновленный столь славной мыслью, я поправил на голове берет, поплотнее прижал локтем пакет с рукописью и, насвистывая услышанный на днях игривый мотивчик, легко и весело зашагал по дороге.

Примерно через час, когда солнце уже поднялось над вершинами деревьев, меня догнала телега, запряженная пегой лошадью, неспешно бредущей по дороге с понуро опущенной головой.

Я отошел на обочину, остановился и поднял руку.

Селянин, сидевший на краю телеги, заваленной каким-то домашним скарбом, сильно напоминающим кучу мусора, натянул вожжи. Лошадь встала, не подняв головы даже для того, чтобы посмотреть, чего это ради ее остановили.

– Не подвезете ли до Лондона, дружище? – приветливо обратился я к вознице.

– До Лондона? – селянин сдвинул на лоб странного вида остроконечную шапку и с озадаченным видом почесал затылок.

– Плачу два пенса, – пообещал я.

– Два пенса? – словно эхо, только с вопросительными интонациями, повторил следом за мной селянин, не прекращая скрести ногтями затылок.

Я непонимающе поднял брови.

– В чем проблема, уважаемый? – по моим представлениям, плата за проезд, которую я предлагал, была более чем щедрой.

– Проблема?

Я подумал, что у самого возницы какая-то проблема с психикой, из-за которой он не способен к самостоятельному формулированию мыслей. Махнув на селянина рукой, я снова вышел на дорогу.

– Господин, – услышал я у себя за спиной.

Я обернулся.

Селянин, сидевший на краю телеги, которая по-прежнему неподвижно стояла посреди дороги, поднял длинный прут, заменявший ему кнут, и указал им себе за спину.

– Лондон в той стороне, – сказал он, и мне показалось, что на лице его, покрытом угрями, промелькнула тень насмешливой улыбки.

Что и говорить, выставил я себя перед ним полнейшим идиотом.

– Ну да, – не глядя на возницу, быстро кивнул я и свободной рукой натянул берет до бровей. – Мне именно туда и нужно.

Обогнув телегу, я вышел на дорогу и, не оборачиваясь, торопливо зашагал в указанном направлении.

Глава 18

До Лондона я добрался лишь к полудню.

За час до назначенной встречи я сидел в таверне «Белый Огонь» на том самом месте возле окна, где ровно месяц назад мне довелось беседовать с Шекспиром. Рядом со мной на углу стола лежал перевязанный бечевкой бумажный пакет с рукописью «Генриха Шестого», прикрытый сверху поношенным беретом.

Больше всего я боялся, что Шекспир не придет. И одновременно я подсознательно надеялся на то, что именно так и случится. Решение самого Шекспира не приходить на встречу, назначенную ему странным незнакомцем, автоматически сняло бы с меня всякую ответственность как за его будущее, так и за судьбу его драматических произведений. Не мог же я силой заставить его принять от меня помощь. К тому же у меня просто не оставалось времени на то, чтобы бегать по городу в поисках малоизвестного актера из труппы «Комедианты Пембрука».

Почувствовав за спиной движение, я обернулся.

Позади меня, уперевшись руками в бока и широко улыбаясь, стоял Уильям Шекспир. Он был одет так же, как при первой нашей встрече, только на этот раз одежда его была тщательно вычищена, и даже дырка на рукаве кафтана зашита. Сам же кафтан был застегнут до середины груди, выставляя напоказ белый накрахмаленный нагрудник.

Бросив под окно сумку, висевшую у него на плече, Шекспир опустился на табурет рядом со мной.

– Сегодня моя очередь угощать, – весело сообщил он и взмахнул рукой, подзывая разносившую пиво девчушку.

Я кашлянул в кулак, чтобы прочистить горло.

– Вам удалось продать «Томаса Мора»? – поинтересовался я.

– Да, – все так же весело кивнул Шекспир. – И весьма удачно. Так что сейчас я при деньгах и при работе.

– Новый заказ?

– Мы, артисты, люди подневольные, – с улыбкой, как будто за что-то извиняясь, развел руками Шекспир. – Но на этот раз работа интересная, и взялся я за нее не без удовольствия.

– Очередная переработка устаревшей пьесы?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответил Шекспир. – Историческая хроника времен…

Он хотел еще что-то сказать, но ему помешала девчушка, поставившая на стол огромный поднос, на котором, кроме пива, стояла еще тарелка с зажаренным на вертеле фазаном, возлежащим поверх охапки свежей зелени.

– Угощайтесь! – сделал приглашающий жест рукой Шекспир.

Взяв стакан с пивом, он залпом ополовинил его, после чего со стуком поставил на стол, с удовольствием причмокнул и провел по влажным губам тыльной стороной ладони. Не прерывая движения, он тут же протянул руку к тарелке, на которой лежала птица, отломил зажаренное до хрустящей корочки крылышко и впился в него зубами.

– Самое вкусное у фазана – крылышко, – сообщил он мне, не прекращая жевать, и для наглядности взмахнул им в воздухе. – Берите себе второе, пока я до него не добрался.

Я отрицательно качнул головой.

Шекспир не стал настаивать. Покончив с аппетитной косточкой, он кинул ее на блюдо и отломил от тушки фазана второе крыло.

– Простите, – вновь обратился он ко мне. – Но я запамятовал ваше имя. Помню только, что оно довольно необычное.

– Вальдемар Хвостов, – напомнил я.

– Хвостофф, – медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Шекспир. – Вы, часом, не голландец?

– Это не имеет значения, – ответил я.

– Да, конечно, – Шекспир кинул на блюдо обглоданную косточку и допил остававшееся в стакане пиво.

Ловкая девчушка тут же подставила ему полный стакан.

Шекспир улыбнулся и ласково потрепал девочку по голове.

– Признаться, господин Хвостофф, я был почти уверен в том, что вы не придете на встречу, – сказал, посмотрев на меня, Шекспир. – Предложение, которое вы сделали мне в прошлый раз, показалось мне в высшей степени необычным и, даже более того, наводило на подозрение о глупом розыгрыше.

– Почему же в таком случае вы пришли? – спросил я.

Шекспир недоумевающе пожал плечами.

– За редким исключением, я почти каждый день обедаю в этой таверне. С чего бы мне вдруг менять свои привычки? Кроме того, я имею обыкновение все начатое доводить до конца. Если бы я не пришел сегодня на встречу с вами, то после всю жизнь мучился бы сомнениями, не упустил ли я по собственной глупости тот самый случай, который выпадает человеку только раз?

– Вы правильно поступили, – натянуто улыбнулся я.

Я взял в руку берет и пододвинул в сторону Шекспира пакет с рукописью «Генриха Шестого».

Шекспир посмотрел на пакет, но даже не коснулся его рукой.

– Это ваша пьеса? – спросил он.

– Теперь она ваша, – все с той же вымученной улыбкой ответил я.

– Как я понял, за этой пьесой последуют и другие? – спросил Уильям.

– Непременно, – пообещал я.

– Когда?

– Следующую пьесу я рассчитываю передать вам через год.

– Вы как-то дадите о себе знать?

– Мы, как и в прошлый раз, заранее договоримся о встрече.

– На год вперед? – удивился Шекспир.

– Почему бы и нет?

– Что, если я не смогу прийти на встречу?

– В таком случае вы больше не сможете получать от меня пьесы.

– Но встреча может сорваться по независящим от меня обстоятельствам, – как будто даже с обидой заметил Шекспир. – Труппа может уехать на гастроли.

– Постарайтесь в нужный день оказаться в Лондоне, – сказал я, не вдаваясь в дальнейшее обсуждение данного вопроса. – В конце концов, это в ваших же интересах.

Шекспир положил ладонь на пакет с рукописью и несколько раз ударил по нему пальцами.

В какой-то момент мне даже показалось, что он готов отказаться от моего предложения. Я с затаенной надеждой ждал, что вот сейчас он отодвинет в сторону рукопись и, покачав головой, решительно скажет «нет».

Но вместо этого Шекспир сказал:

– Хорошо.

Наклонившись, он поднял с пола сумку, поставил на колени и сунул в нее пакет. Вслед за этим сумка снова полетела на пол, а Шекспир оторвал большой кусок белого мяса от фазаньего бока, положил его на ломоть хлеба и украсил сверху горстью зелени.

Я, признаться, был несколько разочарован тем, что Шекспир даже не пожелал взглянуть на пьесу, которую я предлагал ему издать под его собственным именем.

– Вас не интересует содержание рукописи? – осторожно поинтересовался я.

Сделав глоток пива, Шекспир посмотрел на меня удивленно.

– Это же ваша пьеса, – ответил он, сделав акцент на слове «ваша».

Я так и не понял, что он хотел этим сказать.

Но Шекспир как будто и не заметил мой растерянный вид.

– Почему вы не едите? – спросил он, вырывая из грудки фазана кусок белого мяса.

– Спасибо…

Я хотел было сказать, что не голоден, но, вспомнив о том, что мне еще предстоял долгий обратный путь к тайнику с темпоральным модулятором, решил не отказываться. Проявив немного сноровки, я соорудил себе точно такой же огромный бутерброд, как тот, что был у Шекспира.

– Единственное мое обязательное требование сводится к тому, что оригинал этой рукописи не должен попасть в чужие руки, – сказал я, постаравшись, чтобы слова мои прозвучали убедительно и веско и не прошли мимо ушей собеседника, который в данный момент всецело сосредоточился на еде.

– Конечно, конечно, – торопливо кивнул Шекспир.

Должно быть, он и сам понял, насколько неубедительно прозвучали его слова. Положив недоеденный бутерброд на стол, Шекспир быстро запил еду пивом, после чего посмотрел на меня.

– Не беспокойтесь, господин Хвостофф, я сделаю все так, как нужно, – сказал он и, улыбнувшись, как мне показалось, чуть лукаво, добавил: – Я ведь понимаю, с кем имею дело.

Глава 19

Как мы и договаривались, Марин дождался моего возвращения.

– Все в порядке? – спросил он, едва я появился в комнате.

Я смог только молча кивнуть в ответ.

Первым делом Марин потребовал, чтобы я немедленно снял средневековый костюм и упаковал его в герметично запечатывающийся пакет, в который он бросил саморастворяющуюся ампулу с дезинфицирующим газом.

Пока я принимал душ с каким-то странным зеленоватым гелем, налитым в пластиковый баллончик без маркировки, который вручил мне Марин, сам он хозяйничал на кухне.

Когда я вышел из ванной, на столе уже стояли заваренный чай и горячие бутерброды.

Я был все еще несколько возбужден после встречи с Шекспиром, поэтому не сразу смог приступить к рассказу о своем путешествии. Марин меня не торопил. Заботливо подливая мне в чашку чай, он то и дело подкладывал на тарелку горячие бутерброды. А я ел с таким аппетитом, словно месяц сидел на строгой диете.

Я испытывал ни с чем не сравнимый пьянящий восторг от одной лишь мысли о том, что все задуманное мною наконец-то свершилось. Я пока еще не знал, чем закончится история, начало которой я положил, но уже чувствовал себя победителем. И я хотел сполна насладиться этим удивительно приятным состоянием, которое, как я сам понимал, очень скоро уступит место критическому осмыслению произошедшего и серьезным размышлениям по поводу дальнейших действий.

Когда я наконец начал свой рассказ, Марин слушал меня, не перебивая. Откинувшись на спинку кресла, он поставил локоть левой руки на подлокотник и приложил указательный палец к подбородку. Полуприкрыв глаза, он, казалось, пытался мысленно увидеть все то, о чем я говорил.

– Значит, Шекспир взял у вас рукопись «Генриха Шестого», и вы договорились о новой встрече ровно через год, – подвел итог моему рассказу Марин.

– Именно так, – наклонил голову я.

– Как я понимаю, планируется долгосрочный проект, – Марин, как будто задумавшись о чем-то крайне серьезном, слегка прикусил верхнюю губу. – В таком случае самое время поговорить о финансировании нашей программы.

Марин глянул на меня из-под бровей. Не скажу, что это был холодный взгляд прожженного дельца. Скорее даже дружелюбный взгляд, приглашающий к диалогу. Но при этом он оказался достаточно выразительным для того, чтобы привести меня в чувство.

В самом деле, в свое время мы с Мариным составили приблизительную смету того, во сколько обойдется моя нелегальная встреча с Шекспиром. Я плохо понимал тогда, да и сейчас не очень хорошо разбираюсь в том, сколько стоит та или иная вещь, необходимая для путешествия во времени. Сумма, которую назвал Марин, показалась мне вполне приемлемой. К тому же Марин, как и обещал, уполовинил ее, взяв часть расходов на себя. Но, едва я поинтересовался, когда мне следует внести свою долю, Марин сделал пренебрежительный жест рукой и сказал, что рассчитаемся после того, как дело будет сделано. Таким образом, я до сего момента не заплатил Марину ни гроша. Даже бумага, чернила и перья, доставленные по моей просьбе из XVI века, до сих пор не оплачены.

У меня имелись некоторые сбережения, которых, как я полагал, должно было хватить, чтобы сполна рассчитаться с Мариным даже в том случае, если бы он, передумав, решил взять с меня полную стоимость. Но, договариваясь с Шекспиром о новой встрече, я совершенно не подумал, что следующий нелицензированный временной переход потребует дополнительных денежных расходов. Допустим, еще на один временной переход я денег наберу – что-то продам, что-то займу у знакомых. Ну а как быть дальше? Если Шекспир согласится продолжать сотрудничество, это и в самом деле будет долгосрочным проектом. Чтобы поддерживать связь с Шекспиром и вовремя передавать ему необходимые рукописи, мне нужно будет раз, а то и два в год отправляться в прошлое. Увы, моя работа, которую я к тому же еще и основательно забросил, не могла дать мне необходимых для этого средств. А других источников доходов у меня не было.

Должно быть, выражение моего лица настолько соответствовало моим невеселым мыслям, что Марин не стал ни о чем меня спрашивать, а сразу же перешел к делу:

– Я предполагал, что у вас недостаточно денег для финансирования всего проекта. А потому позволил себе заранее проработать несколько вариантов того, как совместить наш интерес к творчеству Шекспира, лежащий в плоскости отнюдь не коммерческой, с возможностью что-то заработать при этом. Видите ли, Вальдемар, – к тому времени мы уже обращались друг к другу просто по имени, – подавляющее большинство тех, кто прибегает к моим услугам, делает это исключительно с целью извлечь из путешествия в прошлое определенную коммерческую выгоду. Существует множество способов заработать деньги, перемещая ряд товаров с одного витка временной спирали на другой. Незаконными они считаются лишь в силу определенной косности, проявляемой Департаментом контроля за временем. В принципе я могу понять работников Департамента. Разрешив легальную торговлю во времени, они тем самым поставили бы перед собой довольно сложную задачу контроля за тем, как эта торговля протекает. Я, к примеру, никогда не совершу в прошлом действие, которое могло бы повлиять на ход исторического процесса. Ни за какие деньги я не возьмусь доставить в настоящее время «Джоконду» Леонардо или же выкупить у Льюиса Кэрролла рукописный вариант «Алисы в Стране чудес» еще до того, как книга была опубликована. Но, к сожалению, далеко не каждый торговец так же щепетилен. Для многих из моих так называемых «коллег» коммерческая выгода стоит превыше всего. Но, с другой стороны, если я действую настолько деликатно, что мое аккуратное прикосновение к нашему общему прошлому остается незамеченным, так почему бы мне не заработать на этом?

Марин сделал паузу, ожидая моей реакции на его откровения. Но, честно говоря, я просто не знал, что сказать.

Конечно же, я отдавал себе отчет в том, что, воспользовавшись услугами нелегала, а не Бюро по туризму во времени, я нарушил закон. Но при этом я намеренно не задавался вопросом, насколько далеко мне пришлось выйти за рамки дозволенного. Я не хотел ничего об этом знать, потому что миссия, которую я на себя взял, не имела ничего общего с теми операциями, которые, как я полагал, проворачивали в прошлом Марин и ему подобные. Теперь же я был поставлен перед необходимостью принять решение, насколько глубоко я готов завязнуть во всей этой истории.

Естественно, я не одобрял контрабанду во времени. Даже если она, как уверял Марин, никак не влияла на ход исторического процесса, это была деятельность, на которую Департамент контроля за временем наложил запрет. Но, с другой стороны, сразу же ответить отказом, даже не узнав, что именно собирался предложить мне Марин, было бы просто глупо. Поэтому я с серьезным видом кашлянул в кулак и, посмотрев на Марина, спросил:

– О чем, собственно, идет речь?

– О рукописях Шекспира, – как ни в чем не бывало ответил Марин.

– Всего-то? – усмехнулся я.

То, что сказал Марин, и в самом деле показалось мне смешным. Он говорил о рукописях Шекспира так, словно речь шла о мелких разменных монетках XVI века, которые каждый путешественник во времени, воспользовавшийся услугами Бюро по туризму, имел право прихватить с собой в качестве сувенира.

– А что вас смущает, Вальдемар? – с недоумением глянул на меня Марин.

– Что меня смущает? – возмущенно всплеснул руками я. – Ну, например, то, что вы предлагаете мне похитить рукописи Шекспира!

Услышав такое, Марин удивленно округлил глаза. Мне показалось, что он едва удержался, чтобы не замахать на меня руками.

– Да бог с вами, Вальдемар! Вы неверно меня поняли!

– Да?

Я несколько смутился. В самом деле, стоило ли так горячиться? Марин ведь и в самом деле не сказал пока ничего, помимо того, что речь идет о рукописях Шекспира. А я почему-то сразу решил, что он задумал их похищение.

– Так что вы предлагаете?

Марин оперся локтями о колени и, переплетя пальцы рук, наклонился вперед. Он как будто хотел сократить разделявшее нас расстояние, чтобы подчеркнуть тем самым, насколько деликатно предложение, которое он мне делал.

– Вам ведь известно, Вальдемар, что к тому времени, когда исследователи начали проявлять серьезный интерес к творчеству Шекспира, не сохранилось ни одной его рукописи. Более того, ни одной строчки, написанной его рукой. Существует всего четыре достоверных автографа Шекспира, – подписи, поставленные им под официальными документами. Судьба рукописей Шекспира неизвестна. Быть может, они просто затерялись среди копий, сделанных для театров, ставивших пьесы Шекспира. А может быть, пошли на растопку камина в холодный зимний вечер. Судя по всему, Шекспир полагал, что не имеет смысла хранить черновики пьес, разошедшихся во множестве копий. В любом случае рукописи Шекспира исчезли безвозвратно. Таким образом, я полагаю, что мы никому не причиним вреда, если попросим Шекспира передать свои рукописи нам.

– Нам? – непонимающе переспросил я.

– Нам, – утвердительно наклонил голову Марин. – Все очень просто, Вальдемар: вы отдаете Шекспиру подготовленную вами рукопись очередной пьесы, а он передает вам переписанную его собственной рукой копию той, которая уже идет в театре.

– И что же мы будем делать с рукописями Шекспира? – я все еще не понимал, куда клонит Марин.

– Видите ли, Вальдемар, по роду моей деятельности мне приходится общаться с самыми разнообразными людьми. В частности, я знаком с несколькими весьма состоятельными коллекционерами, которые, как я полагаю, заплатят неплохие деньги за подлинные рукописи Шекспира. И при этом, что немаловажно, не станут задавать никаких вопросов относительно их происхождения. Имея дело с одним из них, мы можем быть уверенными в том, что рукописи осядут в частной коллекции. Таким образом, тайна рукописей Шекспира так и останется тайной для всех, за исключением нескольких посвященных, – заговорщицки улыбнувшись, Марин указал сначала на меня, затем – на себя. – А мы с вами получим средства, необходимые для осуществления нашего проекта.

Изложив свой план, Марин умолк. Он не торопил меня с ответом, представляя возможность все тщательно обдумать и взвесить.

Не знаю, что именно сыграло тут решающую роль, но в конце концов я принял предложение Марина. Быть может, меня убедило то, что он все время говорил «мы», подчеркивая тем самым, что вовсе не собирается взваливать на меня одного всю ответственность за столь непростое решение. А может быть, меня подстегнуло то, что я уже и без того нарушил закон. Так стоило ли после этого идти на попятную? Тем более что Марин был абсолютно прав – у меня не было никаких иных источников финансирования нашего проекта.

А может быть, все дело заключалось в том последнем доводе, который привел Марин, видя, что я все еще сомневаюсь.

– Существует еще одна причина, по которой мне хотелось бы, чтобы рукописи Шекспира оказались в частной коллекции, откуда они очень не скоро попадут в руки экспертов, – Марин тяжело вздохнул и, вытянув руки перед собой, свел вместе кончики пальцев. – Рукописями Шекспира, вне всяких сомнений, интересуется и Департамент контроля за временем. И если мы не сумеем их изъять, это непременно сделают агенты Департамента. Вы полагаете, у них не вызовет подозрений тот факт, что все пьесы Шекспира написаны сразу же набело, без единой помарки?

С этим было трудно поспорить. Я угодил в ловушку, которую сам же для себя построил. И я сделал единственное, что мне оставалось в такой ситуации.

– Согласен, – сказал я Марину.

Глава 20

Последующий год был очень необычным для меня. Необычным в первую очередь в плане того, как я начал воспринимать действительность.

Жизнь разделилась для меня на два уровня. Я, как обычно, ходил в Академию, готовил какие-то статьи для сетевых журналов и сборников, иногда встречался с друзьями, чтобы обсудить то, как быстро летит время и как неумолимо оно изменяет нас, хотим мы того или нет. Но одновременно с этим я на каком-то подсознательном уровне постоянно ощущал свое присутствие рядом с Шекспиром. Быть может, это была всего лишь игра воображения, но порой мне казалось, я точно знаю, что он делает в тот или иной момент.

Вот сейчас он сидит в небольшой комнатке, которую снимает у бондаря на южном берегу Темзы. У бондаря больная жена и трое детей – две дочери и сын. Девочки еще слишком малы, а сын уже помогает отцу в работе. Но все равно денег на жизнь им катастрофически не хватает. Поэтому и сдает бондарь комнату под лестницей безвестному актеришке, который ведет себя так надменно, словно он самый знаменитый человек в Лондоне после Ее Величества королевы Елизаветы. За окном уже темно. На столе, рядом со стопкой исписанных бумаг, горит огарок свечи. Глядя на мерцающее пламя, Шекспир покусывает кончик пера.

Все это я вижу настолько отчетливо, что порою мне кажется, будто я сам нахожусь в той же комнате. Шекспир не видит меня, потому что я стою у него за спиной. Но, стоит мне только сделать движение или шумно вздохнуть, как он, вздрогнув, обернется. Но я не хочу, чтобы он видел меня. Вытягивая шею, я пытаюсь заглянуть через плечо сидящего на стуле человека, чтобы разглядеть строки, написанные на бумаге, которая лежит перед ним. Но, как я ни стараюсь, у меня ничего не выходит. Строки расплываются и меркнут, буквы наползают друг на дружку, словно уродливые жуки, превращая слова в бессмысленное месиво штрихов, черточек и полуокружностей.

В другой раз я оказываюсь рядом с Шекспиром, когда он куда-то торопливо идет по узкой немощеной улочке. Я иду следом за ним, стараясь, чтобы он не услышал моих шагов. Мы вместе сворачиваем за угол и оказываемся перед округлым зданием театра, принадлежащего Джеймсу Бербиджу. Он называется без затей – просто «Театр». Обойдя здание театра, Шекспир входит в невысокую дверцу, ведущую в помещения, расположенные за сценой. Я незаметно следую за ним, старательно переступая ступени, издававшие скрип под его ногами. Поднявшись по шаткой деревянной лестнице, мы оказываемся на втором этаже. Здесь дверь, за которой находится комната владельца театра. То, что Шекспир решительно открывает дверь, всего раз стукнув в нее и не дождавшись ответа, говорит о том, что он в хороших отношениях с Бербиджем. Может быть, они даже друзья. Шекспир и Бербидж обмениваются парой обычных при встрече фраз, после чего Уильям выкладывает на дощатый стол пачку бумаг, прошитую суровой ниткой. Он говорит, что это новая пьеса. Он даже произносит ее название, но в этот момент, как назло, хлопает оконная створка, и я не слышу его слов. Шекспир отходит к окну, а Бербидж склоняется над столом и начинает листать рукопись. Я незаметно подкрадываюсь к нему сзади и пытаюсь, выглянув из-за плеча, увидеть то, что написано на бумаге. И вновь в тот самый миг, когда мне кажется, что я вот-вот смогу прочесть написанное, перед глазами у меня все начинает плыть.

Я встряхиваю головой и оказываюсь в своем мире. Нас с Шекспиром снова разделяет временная пропасть в пять с половиной столетий.

Но самым удивительным, пожалуй, было то, что эти видения, возникающие и исчезающие внезапно, вне зависимости от моего на то желания, не доставляли мне никаких неудобств. Напротив, мне казалось, что, если бы я не имел возможности время от времени хотя бы мысленно погружаться в мир Шекспира, я полностью утратил бы связь с действительностью.

Чем ближе было до назначенной даты, тем все большее нетерпение охватывало меня. То и дело я с внезапной тревогой бросался к столу, на котором у меня уже лежала подготовленная рукопись пьесы «Тит Андроник», и начинал торопливо перелистывать ее. Я искал место, в котором, как мне казалось, допустил ошибку или пропустил строку, переписывая текст пьесы. И только сравнив рукопись с соответствующей страницей из издания Хеминджа и Конделла и убедившись, что все в порядке, я на какое-то время обретал покой.

Марин не давал о себе знать весь год. Он предупредил, что мне не следует пытаться отыскать его, – он сам явится, когда придет время. И он действительно позвонил мне за неделю до назначенного дня.

При встрече Марин прежде всего поинтересовался, не изменил ли я своего решения относительно необходимости продажи рукописей Шекспира. У меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим, и я без колебаний подтвердил свое согласие.

Марин проинструктировал меня, как я должен себя вести, договариваясь с Шекспиром об обмене рукописями. Главное, как считал Марин, не пытаться давить на партнера – так он называл Шекспира, – а осторожно и деликатно подвести его к самостоятельному принятию нужного решения.

– Если партнер считает, что инициатива в принятии решения принадлежит ему, то он будет отстаивать его с утроенной энергией даже в том случае, если оно идет вразрез с его собственными интересами. Такова уж человеческая натура. Поверьте мне, Вальдемар, я знаю, о чем говорю.

Глава 21

На следующую встречу Шекспир явился раньше меня. Когда я вошел в таверну «Белый Огонь», он уже сидел на обычном нашем месте у окна, неторопливо потягивая пиво.

Увидев меня, Шекспир улыбнулся и приветливо взмахнул рукой.

– Как успехи в творчестве? – поинтересовался я, присаживаясь за стол.

– Великолепно, – широко улыбнулся Шекспир. – Пьесу «Генрих Шестой» поставили «Комедианты Пембрука». Она до сих пор с успехом идет в «Театре». И, что меня в особенности порадовало, каждая из трех частей пьесы идет как отдельный спектакль. Таким образом, представив труппе одну, хотя, следует признать, довольно объемную пьесу, я получил за нее, как за три.

Шекспир снова улыбнулся и отсалютовал мне стаканом.

Я в ответ поднял свой стакан, и мы вместе выпили.

– Я принес вам новую рукопись, – сказал я, положив на стол серый пакет, перевязанный бечевкой. Точно такой же, как тот, в котором я передал ему в прошлый раз пьесу «Генрих Шестой».

Шекспир коротко кивнул, взял пакет со стола и сунул его в сумку. И тотчас же принялся выбирать кости из зажаренной до золотистой корочки рыбы, лежавшей перед ним на блюде в живописном обрамлении свежей петрушки и укропа.

Я посмотрел на точно такую же, совершенно изумительную на вид рыбу, лежавшую на тарелке передо мной. Меня удивило то, с каким пренебрежением отнесся Шекспир к рукописи, которую я ему передал. Можно было подумать, что содержание пакета, который он небрежно кинул в сумку, нисколько его не интересовало. Более того, он как будто демонстративно давал мне понять, с каким безразличием относится к тому, что я ему принес.

Впрочем, памятуя указания, полученные от Марина, я сделал вид, что не заметил показавшегося мне странным поведения Шекспира. Мне ведь предстояло еще обсудить с ним вопрос о его рукописях.

К моему величайшему недоумению, Шекспир не выказал ни малейшего удивления, когда я осторожно поинтересовался, не мог бы он отдавать мне тексты уже поставленных пьес, написанные его собственной рукой. Не задумываясь ни на секунду, он тотчас же ответил согласием на это предложение, даже не поинтересовавшись, зачем мне, собственно, нужны его бумаги. Более того, он тут же полез в сумку и выложил передо мной пакет, на вид в точности такой же, как тот, что я вручил ему при встрече. Он сказал, что это рукопись пьесы «Генрих Шестой», которую он по чистой случайности прихватил с собой.

Тут уж я просто онемел от изумления – сидел, тупо уставившись на серый пакет, лежавший передо мной на столе, и не знал, что сказать. А Шекспир тем временем уписывал свою рыбину и, сплевывая на край тарелки мелкие косточки, с усмешкой поглядывал на меня.

– А как вы поступили с той рукописью, что я вручил вам в прошлый раз? – спросил я, сам не знаю почему.

– Не беспокойтесь, – с улыбкой ответил Шекспир. – Я все сделал, как нужно.

Я взял пакет со стола и сунул его под мышку.

– Вы уже уходите? – удивленно посмотрел на меня Шекспир. – Вы ведь даже не попробовали рыбу!

Глава 22

Условившись о новой встрече, которая должна была состояться ровно через год, я распрощался с Шекспиром и без приключений добрался до уже хорошо знакомого мне места на берегу Темзы, где в тайнике среди камней был спрятан темпоральный модулятор.

Но прежде чем открыть тайник, я присел на камень и положил на колени пакет с рукописью Шекспира. Сначала я хотел открыть пакет, чтобы собственными глазами увидеть автограф Шекспира, который до сих пор не доводилось видеть ни одному из исследователей творчества великого драматурга. Но, уже взявшись за бечевку, которой был перевязан пакет, я понял, что не могу этого сделать. Что я увижу, раскрыв конверт? Безупречно чистую рукопись, скопированную с той, что я сам передал Шекспиру год назад! Без помарок и авторской правки! Иначе и быть не могло, поскольку свою копию я делал с канонического издания шекспировских пьес.

Хотел ли я видеть эти листы, аккуратно заполненные рядами знакомых мне слов?

Должно быть, не меньше часа просидел я на берегу, глядя на реку, катящую вдаль, к океану, свои серые воды. Я пытался понять, правильно ли я поступил, ввязавшись в эту историю? Быть может, мне стоит прямо сейчас кинуть пакет с рукописью Шекспира в реку и, вернувшись в свое время, сказать Марину, что больше не стану заниматься шекспировскими пьесами?

Я, наверное, так и поступил бы, если бы не вспомнил о том, что, как и в прошлый раз, Марин оплатил мое путешествие из своего кармана. И мне еще только предстояло с ним рассчитаться. А без рукописи, которую я держал в руке, сделать это было невозможно.

Я поднялся на ноги, открыл тайник и достал из него темпоральный модулятор.

Одно нажатие клавиши, и я вновь оказался в своей квартире.

Марин ждал меня, сидя в кресле.

Все повторилось, как в первый раз.

У меня появилось ощущение, что я попал в замкнутый круг, из которого не смогу выбраться уже никогда.

Я молча кинул пакет на колени Марину.

Состроив недовольную гримасу, Марин осторожно взял перевязанную бечевкой рукопись за угол и упаковал ее в вакуумный пакет.

– Все в порядке? – спросил он у меня.

– Да, – коротко ответил я, сбрасывая одежду.

Меня уже почти не удивило, что Марин тоже не изъявил желания взглянуть на содержимое пакета, который я ему вручил. Как будто ему было совершенно безразлично, что там лежит. Или же он не сомневался в том, что в пакет упакована именно необходимая ему рукопись.

Глава 23

Примерно через пару недель Марин позвонил мне и сообщил, что договорился с коллекционером, согласившимся выкупить у нас все рукописи Шекспира, которые мы сможем ему предложить. Таким образом, над проблемой финансирования дальнейших экспедиций в прошлое можно было больше не задумываться.

Еще через год я снова встретился с Шекспиром, передал ему переписанные мною пьесы «Комедия ошибок» и «Ричард Третий», а взамен получил его собственную рукопись, которую, в свою очередь, вручил Марину.

Так оно и пошло. Раз или два в год, в условленный день, я отвозил Шекспиру одну-две новые пьесы и забирал его рукописи. То, что вначале казалось мне удивительным приключением, превратилось в рутину. У меня имелась уникальная возможность проследить жизнь Шекспира, но, встречаясь, мы почти ни о чем не разговаривали. Вернее, мы не разговаривали ни о чем, что могло бы представлять интерес для исследователя творчества Шекспира. Мы обсуждали достоинства блюд, которые нам подавали в таверне, или то, что улицы в Лондоне давно бы пора замостить. Порою Шекспир отпускал реплику-другую по поводу нравов, царящих в актерской среде. Но мне почему-то совершенно не хотелось развивать эту тему.

Вначале меня беспокоило то, что бессмысленная работа по переписыванию чужих рукописей, которые он должен был выдавать за свои, будет угнетать Шекспира. Я опасался, что он потеряет веру в себя, превратившись в мрачного меланхолика, видящего мир только через узкие прорези в маске, которую ему приходилось носить. Но, как выяснилось, я ошибался. Проходил год за годом, а Шекспир при встречах со мной был все так же жизнерадостен. И с каждым разом, как мне казалось, он становился все более уверенным в себе.

Быть может, это проистекало из того, что Шекспир, хотя и занимался тем, что переписывал пьесы, которые я ему приносил, тем не менее все равно считал их своими? Наверное, так оно и было. Ведь он мог и сам написать все эти пьесы. Или хотя бы часть из них. Я просто облегчил ему жизнь, освободив от долгих ночных бдений над чистым листом бумаги, когда слова упорно не желают складываться в строки, способные передать смысл того, что пока существует лишь в форме предчувстия и неясных, безымянных образов.

Во время одной из наших встреч Шекспир с восторгом сообщил мне, что премьера пьесы «Тит Андроник», состоявшаяся в театре «Роза» 22 января 1593 года, принесла владельцу театра Филиппу Хенслоу фантастическую выручку в 3 фунта и 6 шиллингов. Сказано это было таким тоном, как будто небывалым успехом пьесы все были обязаны лишь ему одному, Уильяму Шекспиру.

Сейчас, когда я рассказываю об этом, мне кажется, что тогда во мне говорило чувство ревности. А может быть, и зависти к успеху Шекспира. Он ни разу не удосужился сказать мне даже «спасибо», хотя, не будь меня…

А в самом деле, что было бы, если бы в свое время я так и не решился подойти к начинающему драматургу, сидевшему за столиком в таверне «Белый Огонь» с пером в руке? Рухнули бы все устои современной драматургии? Или ничего ужасного не случилось бы, и все текло своим обычным чередом, повторяя известную всем нам историю о сыне перчаточника из провинциального городка, приехавшем однажды в Лондон и, ко всеобщему удивлению, добившемся небывалого успеха, всемирной известности и бессмертной славы, которой не было, да, наверное, уже никогда и не будет ни у одного из его собратьев по перу?

А видели бы вы, как негодовал Шекспир, узнав о выпаде, который сделал против него Роберт Грин в своей статье «Крупица здравого смысла, купленная миллионами раскаяний»!

– «Ворон, только что добившийся успеха, обрядившись в наши перья»! – восклицал, потрясая текстом статьи, Шекспир. – «Настоящий пройдоха, представляющий себя единственным потрясателем сцены»!.. И это написал человек, которым я некогда восхищался!.. Да ни одна из его паршивеньких пьесок и в сравнение не идет с «Генрихом Шестым», которого он посмел критиковать!.. Мерзкий писака, неспособный создать ничего стоящего, а потому со злостью, словно бешеный пес, набрасывающийся на того, кто представляется ему подходящим объектом для травли!..

В его гневных и по большей части совершенно бессвязных репликах, как ни странно, совершенно искренне звучала уязвленная гордость автора, выстрадавшего свои произведения и вместо понимания наткнувшегося на глухую стену тупого неприятия.

В том году в Лондоне свирепствовала эпидемия чумы, унесшая одиннадцать тысяч душ. На воротах домов, пораженных чумой, были нарисованы красные кресты и вывешены деревянные таблички с надписью «Господи, помилуй нас!». Королева укрылась от эпидемии в Виндзорском дворце, куда не пускали посторонних. Театры, как места скопления людей, а следовательно, возможные рассадники заразы, по приказу властей были закрыты, и Шекспиру почти год пришлось провести в своем родном доме в Стратфорде.

Похоже, он не испытывал большой радости от общения со своими родителями и женой. Во всяком случае, когда мы вновь встретились с ним год спустя, зимой 1593-го, он рассказывал не о своей семье, а о знакомстве с графом Саутгемптоном. Он даже мечтал написать поэму и посвятить ее своему новому другу и покровителю. Мне об этом, конечно же, было известно заранее, и вместе с пьесой «Укрощение строптивой» я передал Шекспиру две поэмы: «Венера и Адонис» и «Изнасилование Лукреции».

В том же году поэма «Венера и Адонис» была напечатана «ин-кварто» Ричардом Филдом, земляком и другом детства Шекспира. Радости Шекспира не было границ, – это была его первая опубликованная работа! Видели бы вы улыбку, сиявшую на его лице, когда он вручал мне эту тоненькую книжечку, на обложке которой он сделал надпись: «Вальдемару Хвостову от Уильяма Шекспира. Надеюсь, вы по достоинству оцените сей труд». Можно было подумать, что он был уверен, будто я никогда прежде не читал «Венеру и Адониса».

Зимой с 1593 на 1594-й, выдавшейся на редкость теплой и слякотной, труппа «Комедианты Пембрука» оказалась на грани разорения из-за закрытия театров во время продолжающейся эпидемии чумы и, чтобы как-то свести концы с концами, отправилась в турне по провинции. Но Шекспир не поехал вместе со всеми. Получив выгодное предложение, он остался в Лондоне и присоединился к «Комедиантам лорда-камергера».

Расчет оказался верным. К концу 1594 года эпидемия чумы пошла на убыль, и «Комедианты лорда-камергера» буквально за одну неделю превратились в ведущую лондонскую труппу, предоставив вниманию столичной публики уже давно готовую новую пьесу Шекспира «Комедия ошибок».

Именно с этого момента у Шекспира начала все заметнее проявляться коммерческая жилка. В конце 1594 года он покупает десятипроцентный пай «Театра». Три года спустя покупает второе по величине кирпичное здание в Стратфорде, уплатив за него 60 фунтов. В том же, 1597 году он начинает операцию по спекуляции ячменем. Закупив десять четвертей ячменя на сумму 25 фунтов, – сельский работник мог заработать такие деньги за три года! – он свалил его в подсобных помещениях своего нового дома. В 1599 году он прикупает дополнительный пай в «Глобусе», только что построенном братьями Бербидж взамен «Театра», который пришлось разрушить по причине того, что срок на аренду земли, на которой он стоял, истек. Еще через пару лет он приобретает за 320 фунтов 107 акров пахотной земли в Олд Стратфорде.

Я так точно называю все суммы и цифры, потому что сам Шекспир с гордостью перечислял их мне. Своим финансовым успехам он радовался не меньше, чем литературным достижениям. Быть может, это было именно то, что психоаналитики называют замещением? Шекспир вполне серьезно считал себя талантливым драматургом, но при этом на подсознательном уровне все же понимал, что он лишь переписывает чужие пьесы, которые затем выдает за свои. Поэтому ему был необходим успех на каком-то ином, нелитературном поприще, который он автоматически переносил бы и на свою деятельность в роли драматурга.

Не составляло труда заметить, что Шекспир тратит гораздо больше, чем мог себе позволить артист даже самой преуспевающей театральной труппы, являющийся одновременно еще и талантливым драматургом, чьи пьесы идут нарасхват. Но я не пытался разобраться в том, откуда у него деньги. Как-то раз, кажется на третий или четвертый год нашего знакомства, во время очередной нашей встречи, в ходе беседы у меня сложилось впечатление, что Шекспир пребывает в несколько стесненном финансовом положении. Я весьма деликатно поинтересовался, не согласится ли он принять от меня некую сумму под беспроцентный заем.

– Ни в коем случае, – почему-то с улыбкой взглянул на меня Шекспир. После чего добавил: – Вы и без того сделали для меня слишком много.

Наверное, стоит отдельно сказать о сонетах.

Я передал Шекспиру первые стихотворения летом 1593 года. Последние – в 1598-м. Ирония заключается в том, что я воспроизводил их по изданию Джорджа Элда 1609 года, которое было посвящено мне. Шекспир отрицал, что передавал сонеты в печать. Хотя, как я полагаю, он лукавил. Когда я поинтересовался у самого Элда, кто именно передал ему сонеты для печати, он как-то очень уж неопределенно принялся описывать мне темноволосого мужчину среднего роста, весьма представительного и разговаривающего со странным акцентом. Образ этот мог быть как вымышленным, в том случае, если Шекспир попросил Элда никому не говорить, что это он принес сонеты, так и реальным, поскольку Шекспир вполне мог попросить о небольшой услуге кого-то из своих друзей.

Не скрою, мне польстило то, что Уильям наконец хоть как-то оценил мои заслуги в становлении его как драматурга. И все же мое мнение о нем все сильнее изменялось не в лучшую сторону. Помимо того, что Уильям слишком много времени уделял финансовым делам, мне не нравились заносчивость и высокомерие, проявляющиеся в нем с некоторых пор. Начало этому процессу положил, если не ошибаюсь, родовой герб, который Шекспир получил в 1596 году. Теперь он был знатным господином, требующим к себе уважения. Ну а уж когда после восшествия на престол короля Якова Первого труппа «Комедианты лорда-камергера» была преобразована в «Комедиантов короля в качестве лакеев Его Величества», распиравшая Шекспира тщеславная гордость перевалила все мыслимые границы. Порою он казался мне похожим на огромный мыльный пузырь, готовый лопнуть в любую секунду. И пузырь этот надул я.

Кажется, в начале лета 1595 года Уильям как бы между прочим упомянул в разговоре со мной, что собирается написать продолжение комедии «Бесплодные усилия любви», которая в прошлом году была с успехом показана «Комедиантами лорда-камергера». И называться она будет «Вознагражденные усилия любви». Мы в тот момент рассматривали новинки в книжной лавке Джона Харрсона «Белая борзая», что возле кладбища Святого Петра. Шекспир завел меня туда, чтобы похвалиться новеньким изданием поэмы «Изнасилование Лукреции», напечатанной все тем же Ричардом Филдом. Издание и в самом деле было роскошным. Обложка книги формата «ин-кварто» имела красивую фактуру, была украшена якорем и девизом «Anchora Spei», которые Филд унаследовал от Томаса Вотрольера, одного из лучших печатников Лондона, женившись на его вдове. Когда до меня дошел смысл слов, произнесенных Шекспиром, я едва не выронил книгу из рук.

– Что? – переспросил я.

Должно быть, взгляд у меня был весьма выразительный, потому что Шекспир как следует задумался, прежде чем ответить.

– А в чем, собственно, дело? – недоумевающе пожал он плечами. – Пьеса «Бесплодные усилия любви» пользуется успехом у зрителей. Так почему бы не сделать продолжение?

Он еще спрашивал «почему»! Да потому, что такой пьесы не было ни в одном из его собраний сочинений!

– Послушайте, Уильям, – я по-дружески положил руку ему на локоть. – По-моему, это не слишком удачная мысль.

– Почему? – недовольно сдвинул брови Шекспир.

– Комедия – легковесный жанр. Я думаю, нам, – я особо подчеркнул слово «нам», – стоило бы заняться чем-нибудь более серьезным.

– Например?

– Например, продолжить исторические хроники. Точнее, даже не продолжить, а написать пьесу, которая предваряла бы историю Генриха Шестого.

– «Король Джон»! – радостно воскликнул Шекспир.

Поистине, он буквально на лету ловил мои мысли!

– Именно, «Король Джон», – подтвердил я его догадку.

Шекспир провел ладонью по своей короткой бородке.

– Над этим стоит подумать, – изрек он глубокомысленно.

Вид у него при этом был такой, словно он сегодня же вечером собирался взять в руку перо и набросать подробный план пьесы, которая, между прочим, уже лежала у меня дома на столе, переписанная набело. Подобное двуличие не могло не вызывать у меня неприятия.

И все же я относился к нему с любовью. Как-никак Шекспир был моим подопечным, и меня беспокоила его судьба. И, должно быть, как у всякого родителя, наблюдающего за успехами и неудачами своего чада, чувства, которые я испытывал к Шекспиру, были весьма неоднозначными. Временами я ненавидел его за присущую ему тщеславную гордость, алчность и высокомерие. В эти моменты мне хотелось как следует хлопнуть по столу очередной рукописью, которую я ему принес, чтобы напомнить, кто был подлинным творцом его успеха. Но, когда мы расставались, я уже через несколько дней начинал думать о новой встрече, о том, что скажу Уильяму, с какой стороны от него сяду, как будет обращено ко мне его лицо…

Это было похоже на вялотекущую шизофрению. Я одновременно любил и ненавидел этого человека. И я никак не мог понять его отношение ко мне.

Но подлинный кошмар начался для меня с приближением 1616 года.

Глава 24

Должно быть, ужасно знать точную дату своей кончины. Каждый день смотреть на календарь, на котором все меньше дней остается до числа, отмеченного красным карандашом, это все равно что наблюдать за тем, как медленно вытекает кровь из перерезанной на запястье вены. Не знаю, найдется ли хотя бы один человек, находящийся в здравом уме, который мог бы при этом думать о чем-то ином, кроме того, что он находится у черты, переступив которую никто еще не возвращался назад. Но, поверьте мне, еще мучительнее знать точную дату смерти близкого тебе человека и не иметь при этом возможности что-либо изменить.

За те двадцать шесть лет, на протяжении которых проходили наши встречи с Шекспиром, я действительно привязался к нему. Хотя и не могу понять, почему. Мне были видны все недостатки Уильяма, о которых не знают ревностные почитатели его творчества. Да к тому же и виделись мы не слишком часто. Со временем наши встречи стали более продолжительными, чем в начале знакомства, но все равно, если сложить все те часы, что мы провели вместе, то в сумме не наберется и двух недель.

Быть может, причина привязанности, которую я испытывал к Шекспиру как к человеку, а вовсе не как к гению, заключалась в том, что за годы нашего общения у меня практически не осталось друзей в моем времени. Мир средневековой Англии, мир Шекспира сделался для меня куда более реальным, чем тот мир, которому я принадлежал по праву рождения. Все мои мысли были рядом с Шекспиром. Я жил лишь ожиданием назначенного дня нашей очередной встречи. Люди, которых я видел вокруг, казались мне бесплотными призраками. Я общался с ними лишь в силу необходимости и никому из них не мог рассказать о том, что со мной происходит, не рискуя прослыть в лучшем случае чудаком.

Единственным человеком, который, как мне казалось, понимал меня, был Марин. Мне даже не нужно было ничего ему объяснять, он как будто чувствовал мое состояние. Я думаю, причина подобного отношения заключалась в том, что Марину и самому нередко приходилось бывать в прошлом, и, в отличие от остальных, он мог понять, чем притягивает прошлое современного человека.

Кстати, с Мариным я виделся даже реже, чем с Шекспиром. Случалось, что он исчезал куда-то на несколько лет. Но в этом случае непременно объявлялся кто-либо из его помощников. Посылки с бумагой, чернилами и перьями доставлялись мне без задержки. А когда наступал момент отправиться в прошлое, кто-то неизменно оказывался рядом со мной. Чаще всего это был тот молчаливый светловолосый юноша, который принес мне первую посылку от Марина. За истекшие годы он превратился во взрослого мужчину.

А вот над Мариным годы были не властны. После двадцати шести лет нашего знакомства он оставался все таким же моложавым и подтянутым, как в тот день, когда я впервые увидел его в баре «Время от времени». Движения его, как прежде, были неторопливы, а взгляд – внимателен и остр.

В самом начале 1616 года по календарю Шекспира Марин неожиданно пришел ко мне домой, и у нас с ним состоялся серьезный разговор. Речь, естественно, шла о близящемся дне смерти Уильяма.

Марин сказал, что превосходно понимает мое нынешнее состояние. Ему и самому не раз приходилось оказываться в подобной ситуации, когда кажется, что именно от тебя зависят жизнь и смерть человека.

– Мне потребовалось время для того, чтобы понять, что это только иллюзия, – Марин как будто с сожалением развел руками. Но одновременно этот его жест напоминал движение фокусника, который хочет показать, что в рукавах у него ничего не спрятано. – Мы не властны над судьбами людей из прошлого. Временная спираль существует помимо нашей воли, и все, что должно случиться в том или ином времени, включая и наше, непременно произойдет. То, что нам известно чужое прошлое, накладывает на нас особую ответственность. Пытаясь изменить прошлое, мы лишь приносим страдания тем, ради кого это делаем. Помните об этом, Вальдемар.

– Последний раз я видел Шекспира в июле 1614-го, – сказал я. – Он передал мне рукопись пьесы «Два знатных родича». И, как мне показалось, его ничуть не обеспокоило то, что я не принес ему очередную пьесу. Он был вполне доволен собой и жизнью. Рассказывал, что прикупил дополнительный пай во вновь отстроенном после пожара «Глобусе». Что последняя его пьеса имеет успех у зрителей и приносит хороший доход… Очень переживал по поводу начавшейся в Олд Стратфорде кампании по огораживанию пахотных земель, которые собираются переводить в выгонные. Боялся, что понесет на этом серьезные убытки…

Я умолк, так и не сказав самого главного.

Но Марину это и не требовалось.

– Вы хотите сказать, что Шекспир вовсе не выглядел старой развалиной, – тихо произнес он. – Он не жаловался на здоровье и не думал о том, что жить ему осталось меньше двух лет. Верно?

– Шекспир скончался от лихорадки, возникшей после веселой пирушки с Беном Джонсоном, – сказал я. – Если отговорить Уильяма идти на нее…

– Тогда 23 апреля 1616 года он свалится с лестницы и свернет себе шею, – намеренно жестко перебил меня Марин. – Или просто ляжет спать и не проснется.

Поднявшись на ноги, Марин обошел кресло, в котором я сидел, и, положив руки на спинку, склонился над моим плечом.

– Уильям Шекспир умер 23 апреля 1616 года, Вальдемар, – произнес он полушепотом. – Это произошло почти шесть веков тому назад. Кем вы себя считаете? Господом богом, способным изменить то, что однажды уже случилось?

Он положил руку мне на плечо, требуя ответа.

– Нет, – едва слышно произнес я.

– Как я уже сказал, попытавшись спасти Шекспира, вы не добьетесь желаемого. Однако при этом вы внесете элемент хаоса в исторический процесс. И к чему это может привести, вам не скажет лучший аналитик Департамента контроля за временем. – Марин слега хлопнул меня по плечу, после чего убрал руку. – Я надеюсь, мы поняли друг друга.

– Я могу в последний раз увидеться с Шекспиром?

Я почувствовал, как Марин у меня за спиной сделал шаг назад.

– Конечно, – произнес он уже своим обычным голосом. – Почему же нет?

Глава 25

Последний раз я видел Уильяма 20 апреля, за три дня до его смерти. Мы не договаривались о встрече, но я знал, что он сейчас находится в своем родном городе.

Стратфорд – городок небольшой, и найти в нем нужного тебе человека не составляет труда. Пройдя по Чепел-стрит до того места, где она пересекалась с Уолкер-стрит, я вышел к углу дома, в котором обитало семейство Шекспира. Напротив, в тени вяза, был кем-то оставлен трехногий табурет, на который я и присел.

День был солнечный и теплый. Над головой у меня, прячась в молодой листве, щебетал дрозд. Где-то вдалеке громко кричали дети, не поделившие что-то между собой.

По улице мимо меня прошла старушка в аккуратном темно-коричневом платье и белом чепце. Увидев незнакомца, она приветливо улыбнулась и наклонила голову. Я привстал с табурета и поклонился в ответ.

Все вокруг был тихо и мирно, словно в кино, перед тем как должен произойти взрыв.

Не могу сказать точно, сколько я просидел на табурете под окнами дома Шекспира, – я не следил за временем. Мне казалось, что я пребываю в некой иной реальности, где не существует понятия времени, где миг, который я зафиксировал взглядом, будет тянуться вечность.

Я понял, что это не так, только когда дверь в доме, напротив которого я сидел, отворилась и по невысокой каменной лестнице быстро сбежал хорошо знакомый мне человек.

– Почему вы не заходите? – приветливо махнув мне рукой, крикнул Шекспир. – Я случайно увидел вас в окно!

Я поднялся с табурета и натужно улыбнулся.

Шекспир подошел ко мне.

– Давненько вас не было видно, – Уильям улыбался, и мне показалось, он был искренне рад меня видеть. – Надеюсь, с вами все в порядке?

– Да, – с трудом выдавил из себя я.

Шекспиру было пятьдесят три года. По меркам его времени, это был уже весьма солидный возраст. Но Уильям вовсе не выглядел больным или измученным жизнью. Смерть, которая должна была забрать его спустя три дня, казалась величайшей несправедливостью.

– Не хотите пройти в дом? – предложил, указав рукой на все еще открытую дверь, Шекспир.

– Нет, – отрицательно качнул головой я. – Я только хотел передать вам…

Быстро сунув руку за полу кафтана, я достал небольшой конверт и протянул его Уильяму.

– Что-то на этот раз очень маленький, – весело улыбнулся Шекспир.

– Вы должны обещать мне, что распечатаете его только 23 апреля, – сказал я. – Не раньше.

Шекспир удивленно вскинул брови.

– Разве я не должен поступить с ним так же, как со всеми предыдущими вашими посланиями?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Вы сами поймете, что делать с тем, что находится в конверте, – ответил я после томительной паузы. – Или кто-то другой. Но вы должны обещать…

– Да-да, – перебил меня Шекспир, – Я обещаю, что не стану вскрывать конверт до 23-го.

Небрежно сложив конверт пополам, он сунул его в карман.

– Вы уверены, что не хотите зайти? – еще раз спросил он у меня.

– Нет, – вновь отказался я. – К сожалению, мне уже пора.

Я наклонил голову, собираясь попрощаться.

– Подождите минуту, – остановил меня Шекспир. – У меня тоже есть кое-что для вас.

Он сходил в дом и вернулся с пакетом, похожим на те, в каких мы обычно обменивались рукописями.

– Что это? – удивился я.

– Мы ведь договаривались, что я стану отдавать вам свои рукописи, – сказал Шекспир, вручая мне пакет.

Я непонимающе смотрел на него. Рукопись последней пьесы «Два знатных родича» Уильям вручил мне во время нашей прошлой встречи. То, что я держал в руках, не могло быть пьесой.

– Это – пьеса? – с недоумением спросил я.

Шекспир похлопал меня по плечу и, ничего не сказав, пошел в дом.

Глава 26

И что же находилось в пакете, который вручил вам Шекспир? – спросил инспектор Шелуденко, когда понял, что сидевший в кресле напротив него посетитель закончил свой рассказ.

– Рукопись «Карденио», которую я передал вам, – ответил Хвостов. – Пьесы, которую я не переписывал для Уильяма. Я попросту не мог этого сделать, – словно извиняясь за допущенную оплошность, Хвостов развел руками. – Потому что, как вы сами уже сказали, не существует ни одной сохранившейся копии «Карденио». И это черновик, выполненный рукой Шекспира, с правкой и различными вариантами отдельных фрагментов.

– Почему вы не передали рукопись «Карденио» Марину?

– Я решил, что имею право оставить ее себе, поскольку дальнейшего финансирования нашей работы в прошлом не требовалось. Кроме того, я больше не виделся с Мариным. Последний раз мое пребывание в прошлом контролировал один из его помощников, который и забрал темпоральный модулятор и костюм. На сверток, находившийся у меня в руках, когда я вернулся, он не обратил внимания. Видимо, у него не было никаких инструкций от Марина на этот счет.

Инспектор провел ладонью по подбородку и бросил взгляд на часы. Изложение всей истории заняло у Хвостова четыре с половиной часа.

– Кофе будете? – спросил Шелуденко у гостя.

– Не откажусь, – ответил тот.

Развернувшись, инспектор открыл створку шкафа у себя за спиной и включил спрятанную в нем кофеварку. Грубо нарушая запрет на пользование бытовыми электроприборами в служебных помещениях, Шелуденко сам варил кофе, дабы не потреблять отвратительную бурду, которую предлагал находившийся в холле автомат.

– Сахар? Сливки? – спросил он, не оборачиваясь.

– Черный и без сахара, – ответил Хвостов.

Инспектор поставил перед посетителем большую чашку свежесваренного кофе. Точно такую же чашку приготовил он и себе.

Инспектор и человек, считающий себя нарушителем закона, пили кофе молча, время от времени бросая друг на друга изучающие взгляды. За то время, пока Хвостов излагал свою историю, Шелуденко успел просмотреть некоторые компьютерные файлы, имеющие отношение к жизни и творчеству Уильяма Шекспира, и теперь был готов к обстоятельной беседе с Вальдемаром Хвостовым.

– Почему вы решили принести рукопись в Департамент? – спросил Шелуденко, убрав со стола опустевшие чашки.

– Разве непонятно? – удивленно поднял брови Хвостов. – Это пьеса Шекспира, которая до сих пор считалась утерянной. Она не может принадлежать только одному человеку.

– И ради этого вы готовы понести наказание, которое полагается за нелицензированные временные переходы? – недоверчиво посмотрел на посетителя Шелуденко. – Сколько, кстати, вы их совершили?

– Не знаю, – пожал плечами Хвостов. – Не считал.

– И вы не вели никаких записей или дневника?

– Нет, – отрицательно покачал головой Хвостов.

– Вы надеетесь, что, передав нам единственную, как вы сами полагаете, уцелевшую рукопись «Карденио», снимете с себя часть ответственности?

– Не знаю, – снова покачал головой Хвостов. – Честно говоря, я об этом не думал.

– Вы готовы дать показания, подтверждающие участие Павла Марина в том, чем вы занимались на протяжении двадцати шести лет: нелицензированные временные переходы, доставка в прошлое предметов из настоящего времени и обратный вывоз из прошлого не подлежащих импорту вещей?

– Нет! – протестующе взмахнул рукой Хвостов. – Нет! – снова повторил он. – Марин не имеет к этому никакого отношения. Он просто… оказывал мне некоторые услуги, которые я мог бы получить и в другом месте… К тому же Марин – это вымышленное имя. Я придумал его, чтобы было проще рассказывать о человеке, помогавшем мне.

Хвостов умолк, приметив саркастическую ухмылку инспектора.

– Вы глубоко заблуждаетесь, господин Хвостов, если полагаете, что имя Марина незнакомо служащим Департамента контроля за временем. Это, можно сказать, легендарная личность. На его счету не одна незаконная операция во времени, провернутая с такой виртуозностью, что, не будь Марин правонарушителем, я первым назвал бы его гением.

– Я представления не имею, о ком вы говорите, – решительно заявил Хвостов и демонстративно отвернулся в сторону.

– Та-а-ак, – инспектор щелкнул пальцами по крышке стола и откинулся на спинку кресла.

Хвостов нервно дернул подбородком.

– Какое наказание мне грозит? – спросил он.

Шелуденко вновь ударил пальцами по столу.

– Полагаю, что все будет зависеть от того, в качестве кого вы предстанете перед судом: преступника или жертвы.

– Я не понимаю вас, – озадаченно приподнял левую бровь Хвостов.

– Попытаюсь объяснить.

Шелуденко передвинул в центр стола вертикальный монитор и переключил его на двухсторонний обзор. Теперь изображение на полупрозрачном экране одновременно с ним мог видеть и сидевший напротив Хвостов.

– Я думаю, вам знаком этот почерк? – спросил инспектор, выведя на экран изображение листа бумаги, исписанного от руки.

Положив руки на колени, Хвостов подался вперед. Нос его едва не коснулся экрана.

– Да, – медленно произнес он, не отрывая взгляда от строчек на экране. – Это почерк Уильяма.

– Совершенно верно, – кивнул Шелуденко. – Это начало второй сцены первого акта пьесы «Сон в летнюю ночь». Я показал вам именно эту страницу, потому что на ней особенно хорошо заметна плотная авторская правка, сделанная той же рукой, что и черновой текст. Чтобы развеять сомнения, которые могут возникнуть, сразу же сообщу вам, что данная рукопись, точно так же, как все остальные, хранящиеся в архиве Департамента, была подвергнута тщательнейшей экспертизе, и нет ни малейшего повода сомневаться в их подлинности.

– Откуда у вас эта рукопись?

Непонимание, растерянность, испуг – все это одновременно увидел Шелуденко во взгляде Хвостова.

– Данная рукопись, вместе с остальным архивом Уильяма Шекспира, включающим в себя черновые рукописи тридцати девяти пьес, трех поэм и сонетов, попала к нам при довольно загадочных обстоятельствах. Но сейчас, услышав историю, которую вы рассказали, я полагаю, мы сможем разобраться с тем, что же произошло на самом деле, – инспектор отключил монитор и посмотрел на Хвостова сквозь легкое марево вертикального экрана. – Вы уверены, что не хотите ничего добавить к своей истории?

– Я рассказал все, что касается фактической стороны дела, – Хвостов непонимающе развел руками. – Если вас интересуют какие-то мои наблюдения или впечатления…

– Из вашего рассказа я понял, что вы передавали свои рукописи Шекспиру в запечатанном виде.

– Совершенно верно.

– И при вас он их не вскрывал?

– Нет.

– Свои пьесы он также отдавал вам в пакетах?

– Да.

– И вы никогда в них не заглядывали?

– Я открыл только последний пакет, в котором обнаружил рукопись «Карденио».

– Понятно.

Инспектор вновь постучал пальцами по столу.

– В чем, собственно, дело, инспектор? – Хвостов всплеснул руками. Жест этот выражал недоумение, но одновременно и раздражение. – Я признался во всех правонарушениях, которые совершил. Если вы собираетесь предъявить мне еще какие-то обвинения…

Не закончив фразу, Хвостов сделал жест рукой, который можно было истолковать следующим образом: давайте, инспектор, шейте мне свое дело, я теперь на все согласен!

Шелуденко усмехнулся.

– Я, господин Хвостов, пытаюсь снять с вас хотя бы часть обвинений из тех, что вы так старательно сами на себя навешали.

Хвостов вновь развел руками, на этот раз совершенно растерянно.

– Марин был прав, когда говорил вам, что Департамент контроля за временем непременно заинтересуется таинственным исчезновением рукописей Шекспира. Наши агенты в прошлом проявили немало усердия, пытаясь приобрести рукописи шекспировских пьес и у самого автора, и у хозяев театральных трупп, ставивших его вещи. Увы, все их попытки закончились безуспешно. В лучшем случае им удавалось найти копию, сделанную для театра кем-то из переписчиков, в которую Шекспир внес своей рукой какие-то незначительные исправления. Мы уже почти смирились с тем, что рукописи Шекспира потеряны навсегда, когда неожиданно к одному из наших агентов подошел на улице человек, поинтересовавшийся, не желает ли он приобрести полный архив рукописей Шекспира. Быть может, это было простое совпадение, но произошла эта встреча 23 мая 1616 года, – ровно через месяц после смерти великого драматурга. Так же следует отметить, что незнакомец не продавал отдельные рукописи, а только весь архив целиком. Чтобы агент был уверен в том, что его не пытаются одурачить, незнакомец вручил ему по одной, последней, странице каждой пьесы. После чего, назначив место и время новой встречи, удалился. Экспертиза полученных агентом страниц подтвердила, что они действительно написаны рукой Шекспира. Из всего этого можно было сделать вывод, что мы имели дело не с одним из местных жителей, к которому случайно попал архив Шекспира, а с предприимчивым человеком из нашего времени, который каким-то образом заполучил рукописи и к тому же знал, кому их можно продать.

Не стану останавливаться на деталях операции, в результате которой архив Шекспира оказался в Департаменте. Скажу только, что попытка вычислить и арестовать правонарушителя, незаконно завладевшего бесценными рукописями, успехом не увенчалась. Тот, кто предлагал рукописи Шекспира на продажу, оказался далеко не новичком в деле торговли древностями. На протяжении всей этой истории нашим агентам пришлось иметь дело с тремя разными людьми, которые вели с ними переговоры о продаже. В конце концов, когда владелец рукописей пригрозил, что в случае, если все его условия не будут приняты, он уничтожит рукописи, генеральный инспектор Отдела искусств принял решение о покупке архива.

Я не могу назвать вам сумму, которая была уплачена Департаментом неизвестному владельцу архива Уильяма Шекспира, но замечу, что она была весьма внушительной.

Следует отдать проходимцу должное, он до конца вел себя честно. Получив деньги, он тут же указал место, где спрятан архив, из которого не пропало ни единой странички. Все это были черновые рукописи Шекспира, позволяющие отследить весь процесс работы автора над текстами. И, между прочим, среди них оказалась рукопись пьесы «Эдуард Третий», принадлежность которой перу Шекспира до последнего времени вызывала сомнения…

– Не может быть! – едва ли не с возмущением перебил инспектора Хвостов. – Я не передавал Уильяму текст «Эдуарда Третьего»!

– Насколько я понял, вы ограничились лишь теми пьесами, что вошли в издание Хеминджа и Конделла, – с улыбкой заметил Шелуденко.

– Я считаю это издание наиболее авторитетным! – с гордым и независимым видом вскинул подбородок Хвостов. – Пьесы, отсутствующие в первом издании, я воспроизвел по последующим: «Перикл» и «Троил и Крессида» – по третьему изданию «ин-фолио» 1663 года, «Два благородных родича» – по второму изданию Бомонта и Флетчера 1673 года. Во всех трех изданиях пьеса «Эдуард Третий» отсутствует!

– И поэтому вы решили отказать Шекспиру в авторском праве на эту пьесу, – все так же с улыбкой заметил Шелуденко.

– Я…

Хвостов внезапно запнулся. Подбородок его дернулся так, словно в горле у него застряла кость.

Инспектор тут же протянул ему стакан с водой, но Хвостов сделал отрицательный жест рукой.

– Я не занимался установлением авторских прав, – изрек он, совладав наконец с эмоциями. – Я передавал Уильяму те пьесы, по поводу которых у меня лично не возникало никаких сомнений.

– А я полагал, что отмерить размеры того или иного дарования способен разве что только господь бог, – инспектор даже и не думал скрывать иронии.

Лицо Хвостова пошло багровыми пятнами, а губы, напротив, побледнели.

– Инспектор, я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать ваши насмешки.

– Верно, – кивнул Шелуденко. – Вы принесли рукопись «Карденио». А кто, по-вашему, написал эту пьесу? Ее ведь, как я понимаю, тоже не было среди тех, которые вы передали Шекспиру.

Подбородок Хвостова мелко задрожал, а глаза забегали по стенам кабинета, так, словно он искал выход, чтобы попытаться спастись бегством.

Инспектор понял, что задал Хвостову вопрос, которого тот панически боялся, а потому не решался задавать его себе сам. Если признать, что Шекспир самостоятельно написал хотя бы одну пьесу, то получалось, что все то, на что Хвостов потратил лучшие годы своей жизни, не стоило выеденного яйца. Было от чего прийти в отчаяние.

– Хорошо, вернемся к этому вопросу чуть позже, – инспектор провел пальцами над клавиатурой.

На экране компьютера появились три фотографии людей, одетых в средневековые костюмы.

– Посмотрите внимательно на эти снимки, господин Хвостов. На них запечатлены люди, с которыми наши агенты вели переговоры о покупке архива Шекспира. Быть может, кто-то из них вам знаком?

– Этот, – Хвостов не задумываясь, ткнул пальцем в снимок, расположенный в центре. – Это тот самый блондин, которого Марин… – запнувшись на секунду, Хвостов иначе построил фразу: – Молодой человек, изображенный на снимке, приносил мне посылки с бумагой и чернилами, доставленные из XVI века. Три или четыре раза он помогал мне подготовиться к временному переходу. Этого я тоже пару раз видел, – указал он на соседнюю фотографию. – А третий мне незнаком.

– Понятно, – Шелуденко отключил экран. – Выходит, дело все же не обошлось без Марина.

– Я этого не говорил, – тут же протестующе взмахнул рукой Хвостов.

Инспектор улыбнулся одними губами. И улыбка его была отнюдь не веселой.

– К тому же не забывайте, что я сам обратился к нему за помощью, – добавил Хвостов.

– Не волнуйтесь так, господин Хвостов, – устало вздохнул Шелуденко.

Хотя у инспектора Шелуденко теперь уже не было ни малейших сомнений в том, что всю операцию с продажей рукописей Шекспира задумал и провернул Марин, Департамент не мог предъявить ему обвинение. За два месяца до начала переговоров по сделке Марина с какой-то мелочовкой взял один из младших инспекторов Отдела искусств. Контрабандист получил пять месяцев пребывания в зоне безвременья и тем самым обеспечил себе железное алиби. Теперь на любое выдвинутое против него обвинение Марину оставалось лишь удивленно поднять брови: какие ко мне могут быть претензии, инспектор? Вам же превосходно известно, где я в то время находился!

И это при том, что у Шелуденко появился такой свидетель, как Хвостов, который, как полагал инспектор, являлся не соучастником преступления, а всего лишь инструментом, на котором Марин виртуозно сыграл свою партию!

В зону безвременья следовало бы сослать не Марина, а того олуха-инспектора, который, лучась от счастья, притащил его в Департамент из XVIII века с двумя простенькими геммами в кармане. Когда каждому в Департаменте было известно, что, если Марин решил отдохнуть в зоне безвременья, значит, кто-то из его многочисленных подручных в это время заканчивает спланированную и подготовленную им серьезную операцию!

Теперь Шелуденко мог только расставить все точки над «i» в деле об исчезновении архива Уильяма Шекспира. А заодно и попытаться объяснить бедолаге Хвостову, насколько прав был Марин, знавший законы временной спирали, наверное, лучше, чем кто-либо другой, когда говорил, что прошлое изменить невозможно.

– Хочу показать вам еще один снимок, – сказал Шелуденко, вновь проведя рукой над клавиатурой.

При виде появившегося на экране изображения лицо Вальдемара Хвостова вытянулось и приобрело землистый оттенок. Увидеть такое он никак не ожидал.

– Узнаете? – усмехнулся инспектор.

На снимке был запечатлен край стола в хорошо знакомой Хвостову таверне «Белый Огонь», за которым сидели, о чем-то оживленно беседуя, Уильям Шекспир и он сам. Судя по возрасту обоих, снимок был сделан в интервале между 1600 и 1605 годами.

Не в силах вымолвить ни слова, Хвостов молча посмотрел на Шелуденко. Взгляд его был похож на взгляд человека, который внезапно понял, что много лет назад он начал сходить с ума и к настоящему моменту окончательно перестал отличать реальность от собственных бредовых фантазий.

– Этот снимок сделан нашим агентом в 1603 году, – поспешил на помощь несчастному инспектор.

– Так, значит, вы обо всем знали, – с трудом выдавил из себя Хвостов.

Одновременно с этими словами из него словно бы улетучилась половина жизни. Плечи его опали, грудь и живот провалились, – Хвостов осел в кресле и как будто даже уменьшился в размерах.

– Нет, – покачал головой инспектор. – Я даже не сразу вспомнил, где видел вас прежде. В соответствии с рапортом агента на фотографии запечатлен иностранный шпион, работающий на королевский Тайный совет и использующий Уильяма Шекспира в качестве курьера для передачи своей информации в надежные руки.

Хвостов поднял руки, держа их открытыми ладонями вверх, и несколько раз провел из стороны в сторону. Что он хотел сказать этим жестом, Шелуденко не понял.

– Шекспир, судя по всему, был также уверен, что работает на Тайный совет, – продолжил инспектор. – Кстати, подобным образом подрабатывал на жизнь не только он один, но и многие другие поэты и прозаики того времени. Обязанность Шекспира заключалась в том, чтобы в тот же день, когда он получал от вас пакет, доставить его в условное место и передать определенному человеку, которого он знал только в лицо. Взамен он получал причитающееся ему денежное вознаграждение, которое, надо полагать, было весьма приличным, поскольку помогало ему не просто жить безбедно, но даже приобретать недвижимость. Вот вам и ответ на вопрос о таинственном источнике доходов Шекспира.

– Простите, – перебил инспектора Хвостов. – Но кто покупал у Шекспира рукописи его еще не написанных пьес?

– Вы так и не поняли? – немного недоверчиво посмотрел на собеседника инспектор.

Хвостов недоумевающе развел руками.

– Ваш приятель Марин.

– Но…

– Естественно, не собственноручно, а через еще одного своего помощника, который, возможно, даже не представлял, с кем его свела судьба. Марин отличается тем, что подбирает себе не очень образованных, но зато исключительно исполнительных подручных. Шекспир, надо полагать, даже не заглядывал в ваши пакеты, поскольку был уверен, что они являются собственностью Тайного совета. Черновики же пьес, написанных им самим, он передавал вам. Во времена Шекспира рукописям не придавали большого значения. К тому же вознаграждение, что он получал от Марина за простенькие услуги, значительно превосходило гонорар от продажи своей интеллектуальной собственности.

Хвостов, похоже, забыл, что собирался до конца покрывать Марина, потому что спросил:

– Выходит, все эти годы Марин финансировал мои экспедиции в прошлое из собственного кармана?

– Поверьте мне, это не такие большие деньги, как вам кажется, – ответил инспектор. – А в конечном итоге Марин многократно покрыл все свои затраты.

– Но ведь это я, – Хвостов так сильно ткнул себя указательным пальцем в грудь, как будто собирался проделать в ней дырку, – я сам обратился к Марину за помощью!

– И что с того? – пожал плечами Шелуденко. – Быть может, у Марина уже был наготове этот план, и он лишь ожидал подходящего случая, чтобы начать его воплощение в жизнь. Хотя с той же степенью вероятности я могу предположить, что он попросту решил сымпровизировать, узнав о вашей затее. Ну а после втянулся в игру.

– А как же посвящение! – неожиданно вспомнил Хвостов.

– Какое посвящение? – не понял инспектор.

– Посвящение на книге сонетов!

Хвостов так воодушевился, что на щеках его появился легкий румянец.

Инспектору было жаль разочаровывать его. Но в конце концов Хвостов являлся нарушителем закона и должен был понести наказание, соответствующее содеянному.

– Зная склонность Марина к всевозможным шуткам и розыгрышам, я бы рискнул предположить, что сонеты Шекспира опубликовал он, – сказал Шелуденко, внимательно наблюдая за реакцией своего собеседника. – И посвящение в начале книги также было предложено им.

– Чушь! – возмущенно взмахнул рукой Хвостов. – С чего бы вдруг Марину этим заниматься?.. Не вижу в этом ничего смешного!

Инспектор положил руки локтями на стол. Края губ его раздвинулись в едва заметной, но при этом очень ехидной ухмылке.

– А что, если прочесть посвящение в начале книги сонетов несколько по-иному, чем предлагаете вы? – Шелуденко провел пальцем над клавишами, и на экране воспроизвелась страница книги сонетов Шекспира, изданной в 1606 году, с напечатанным на ней посвящением. – Например, так: «Тому единственному, кому обязаны своим появлением нижеследующие сонеты, мистеру Дабл-ю Эйч, всякого счастья и вечной жизни, предсказанных ему нашим бессмертным поэтом, желает человек, доброжелатель, рискнувший издать их». – Инспектор сделал точно выверенную паузу, после чего убийственным тоном произнес: – Как известно, в большей части сонетов Шекспир обращает свой восторженный поэтический взор в направлении представителя одного с ним пола. А если вспомнить, что сам Шекспир публиковать свои сонеты не собирался и тот факт, что это произошло помимо его воли, вызвал у поэта бурю негодования, то, полагаю, открытие истинного имени таинственной музы поэта вызвало бы подлинный фурор среди современных исследователей и поклонников творчества Уильяма Шекспира.

Хвостов рухнул в кресло, как будто получил нокаутирующий удар от боксера-тяжеловеса.

Примерно на такую реакцию и рассчитывал Шелуденко. Медленно, так, чтобы не разрушить возникшую атмосферу мрачного ужаса, инспектор протянул руку и надавил пальцем на пьезо-кнопку интеркома.

Раздавшийся короткий писк заставил Хвостова судорожно дернуться.

– Как успехи, Элис? – отчетливо и громко произнес инспектор.

– Я покончила с твоей рукописью, – ответил ему ворчливый женский голос.

Инспектор заговорщицки подмигнул Хвостову и, нажав кнопку временного отключения микрофона, шепотом сообщил:

– Элис всегда говорит «покончила» вместо «закончила», если ей что-то не нравится.

Хвостов никак не отреагировал на его слова.

– Результаты обнадеживающие? – отпустив кнопку, задал новый вопрос Шелуденко.

– Все зависит от того, на что ты рассчитывал, – недовольно проворчала в ответ Элис. – Через пятнадцать минут я закончу отчет о результатах экспертизы и пришлю его тебе вместе с рукописью.

– А если в двух словах?

– Чистейшей воды фальшивка. Хотя не могу не признать, что выполнена очень аккуратно и, вне всяких сомнений, квалифицированным специалистом. Бумага, чернила и даже веревочка, которой прошиты листы, – все подлинное. То есть произведено в конце XVI – начале XVII века. Но степень ветхости указывает на реальный возраст в пять-шесть лет, не больше. На всех без исключения листах бумаги различимы следы от механизма протяжки лазерного принтера «Эмиль-005». Из чего я делаю вывод, что незнакомец, занимавшийся изготовлением этой подделки, вначале смоделировал почерк Шекспира с помощью компьютерной программы «Стилос-66», после чего набрал текст и перенес его на бумагу. При распечатке был использован светочувствительный краситель, поверх которого затем были нанесены чернила. Вне всяких сомнений, это было сделано вручную с использованием настоящего пера. Тому, кто этим занимался, пришлось здорово потрудиться. Ну а после того, как светочувствительный краситель разложился под действием света, мы получили то, что имеем, – рукопись, которую эксперты, скажем, начала XXI века, скорее всего, приняли бы за настоящую. Но их трудно было бы винить в этом, поскольку в отличие о нас, они не располагали образцами отпечатков пальцев Шекспира. Скажи мне, Шелуденко, ты можешь себе представить, что человек написал пьесу, а затем внес в текст необходимые, как ему казалось, изменения и при этом не оставил на страницах рукописи ни одного своего отпечатка?

– Ты не нашла ни одного отпечатка пальца Шекспира? – инспектор скосил взгляд на Хвостова, оплывшего в кресле, словно огарок свечи.

– Зато среди кучи отпечатков, принадлежащих человеку, данных на которого у нас в архиве нет, я нашла всего один отпечаток большого пальца правой руки, аккуратно поставленный на первом листе, точно под надписью «Сочинение Уильяма Шекспира». Как будто кто-то хотел удостоверить тем самым свое авторство. И знаешь, Шелуденко, чей это был палец?

– Павла Марина, – ответил инспектор.

– Откуда ты знаешь? – разочарованно протянула Элис.

– Интуиция, – усмехнулся Шелуденко. – Спасибо за работу, Элис.

– Да не за что.

Шелуденко нажал кнопку отбоя.

– Я думаю, в комментариях нет необходимости? – спросил он, взглянув на Хвостова.

– Зачем он это сделал? – не глядя на инспектора, едва слышно произнес Хвостов.

Не нужно было уточнять, о ком именно идет речь.

– Я уже говорил вам, что Марин большой шутник. К тому же он еще и талантливый мистификатор. На его удочку попадались и куда более искушенные люди, нежели вы.

Шелуденко сделал паузу, ожидая, что скажет на это Хвостов.

После минуты молчания инспектор спросил:

– Вы по-прежнему не желаете дать показания против Марина?

Хвостов отрицательно мотнул головой.

– Что ж…

Шелуденко провел пальцами над клавиатурой, и принтер выдал стандартный бланк подписки для свидетеля.

– Подпишите здесь, внизу, – сказал он, положив бланк на стол перед Хвостовым.

– Что это? – вяло поинтересовался тот.

– Вы подтверждаете, что предупреждены о том, что повторное совершение того же самого правонарушения, которое стало причиной вашей явки в Департамент, повлечет за собой ужесточение наказания.

– При всем желании я не смог бы повторить то, что уже сделал, – мрачно изрек Хвостов. – Уильям умер год назад.

– Кроме того, вы подтверждаете, что не имеете в собственном распоряжении транспортного средства, позволяющего путешествовать во времени.

– Не имею, – отрицательно мотнул головой Хвостов и взялся за лазерное перо.

– И гарантируете, что не станете уклоняться от явки в Департамент контроля за временем для дачи показаний или допроса, в случае, если в том возникнет необходимость, – быстро закончил инспектор.

Хвостов, почти не глядя, царапнул бумагу пером.

– И что теперь? – спросил он, ткнув перо в подставку.

– Можете идти, – ответил инспектор, убирая подписанный бланк в папку.

Хвостов тяжело поднялся из кресла, подхватил за ручку кейс, с которым пришел, и, не прощаясь, направился к выходу из кабинета.

Странное дело, но, глядя на его согбенную спину, инспектор Шелуденко не испытывал радости победителя при виде поверженного в прах противника.

– Вы можете забрать рукопись, – произнес в спину Хвостову инспектор.

Даже не оглянувшись, Хвостов безразлично махнул рукой.

Он уже приоткрыл дверь, когда Шелуденко вновь окликнул его:

– Постойте! А что находилось в конверте, который вы отдали Шекспиру в последнюю вашу встречу?

Обернувшись, Хвостов посмотрел на инспектора взглядом, исполненным скорби и тоски по несбывшемуся чуду. Подбородок его, дернувшись, чуть приподнялся. Полуприкрыв глаза, Хвостов нараспев прочитал:

– Коль божий гнев тебе внушает страх,

Мой друг, оставь в покое этот прах.

Тот будет славен, кто не тронет сих камней,

И проклят тот, кто потревожит сон костей.

Глава 27

Вытянув ноги и сложив руки на груди, инспектор Шелуденко полулежал в кресле. Взгляд его был устремлен на спинку кресла, в котором несколько минут назад сидел Вальдемар Хвостов.

Инспектор не мог определить своего отношения к странному маленькому человечку, покинувшему его кабинет, прочитав перед уходом слова эпитафии, выбитой на надгробном камне Уильяма Шекспира, что покоится в северной стороне алтаря церкви Святой Троицы в Стратфорде-на-Эйвоне, так и оставшемся милым маленьким провинциальным городком, все достопримечательности которого связаны с именем Шекспира. И эта неопределенность беспокоила Шелуденко куда сильнее, чем история, рассказанная Хвостовым.

Марин был весьма своеобразной и даже уникальной в своем роде личностью, но мотивы его действий были в целом ясны и понятны. Словно заправский шахматист, он разыгрывал сложные многоходовые партии, охватывающие два, три, а случалось, что и четыре витка временной спирали. Он получал истинное удовольствие от увлекательной игры, не забывая при этом и о собственной выгоде. Но он никогда не нарушал тех правил, что установил сам для себя. Искусство, в любых своих проявлениях, являлось для него святыней, к которой не следует прикасаться лишний раз без особой на то необходимости. Своими действиями он как бы создавал новый вид искусства, фантастический перформанс, местом действия которого становилось все необъятное время. Ну, кто бы мог остаться равнодушным к тому, с какой изощренной виртуозностью он не позволил Хвостову вмешаться в ход творческого процесса Шекспира?

Разве не к такой же отточенности в своих действиях стремился любой из инспекторов Отдела искусств Департамента контроля за временем? И разве выбрал бы своей работой контроль за прошлым человек, уверенный в том, что подлинная жизнь – это только то, что происходит здесь и сейчас?

Шелуденко вспомнил такси, застрявшее в бесконечном потоке машин, и мрачно усмехнулся. Мимо с бешеной скоростью проносились машины с тонированными стеклами. Людям в них не было никакого дела до неподвижно стоящей машины. А уж о том, что в машине мог кто-то находиться, большинство из них, скорее всего, даже и не задумывались. Занятые собственными мыслями, они воспринимали все, что их окружало, как часть привычного пейзажа. У современного человека нет времени на эмоции и чувства. Но разве не думал в тот момент запертый в сломавшемся такси Шелуденко о том, как здорово было бы сейчас оказаться где-нибудь в прошлом? Ну, к примеру, в Лондоне начала XVII века?

Но для Хвостова путешествия в прошлое не были бегством от настоящего. Он сам признавал, что неплохо вписывался в нынешнюю действительность до тех пор, пока в таверне «Белый Огонь» не увидел Шекспира, с пером в руке склонившегося над рукописью. Хвостов постарался как можно более убедительно и точно описать то, что произошло с ним в тот момент. Но был ли он при этом до конца искренен? И можно ли полагаться на его объективность? В смысле, насколько может быть объективен человек с нервным расстройством, пытающийся как можно более точно описать собственные ощущения?

Речь, конечно, вовсе не о том, что у Хвостова не все в порядке с головой, хотя нервы у него, следует честно сказать, ни к черту.

По версии самого Хвостова, он счел необходимым вмешаться в ход исторического процесса в тот момент, когда почувствовал, насколько легко коммерческая жилка в душе Шекспира берет верх над его поэтическим талантом. Человек пришел в ужас, подумав о том, что Шекспир-коммерсант может не ужиться с Шекспиром-драматургом, и решил сделать все от него зависящее, чтобы сохранить для потомков творчество гениального англичанина. По крайней мере ту его значительную часть, которую сам он счел достойной пера Шекспира. Казалось бы, поступок, заслуживающий если и не снисхождения, то уж, во всяком случае, понимания.

Но Шелуденко смущало то, что, излагая свою историю, Хвостов уж слишком акцентировал внимание на коммерческой стороне деятельности Шекспира. Кого он пытался убедить в том, что Шекспир действительно был близок к тому, чтобы переключиться на чисто коммерческий пересказ чужих пьес, а в дальнейшем и вовсе бросить писать ради того, чтобы заняться выгодным вложением накопленных денег, – слушавшего его рассказ инспектора или, быть может, самого себя?

Чего ради Хвостов принес с собой рукопись «Карденио», если был уверен в том, что Шекспир не писал этой пьесы? Быть может, ему с самого начала было известно, что это фальшивка? И почему бы не предположить, что состряпал ее сам Хвостов? Подделать чужой отпечаток пальца ненамного сложнее, чем нарисовать чужую подпись. У Хвостова могли иметься отпечатки пальцев Марина, который, по его же словам, неоднократно бывал у него дома. Только для чего он все это сделал? Чтобы попытаться таким образом изобразить из себя жертву злых козней коварного контрабандиста-профессионала? Но Хвостову и без того ничего не грозило, если бы он сам не явился в Департамент.

Вывод напрашивался сам собой: Хвостов принадлежал к когорте людей, не обладающих даже зачаточным творческим потенциалом и потому мечтающих любым способом запечатлеться в отблесках славы того, чей гений был неоспорим. Уильям Шекспир, с именем которого до самого последнего времени было связано немало загадок, тайн и домыслов, представлял собой идеальный объект для подобных устремлений. За то время, что инспектор Шелуденко занимался Шекспиром, через его руки прошли тысячи поддельных рукописей «ранее неизвестных» пьес Шекспира. Поэм было значительно меньше. Зато число сонетов, которые непременно следовало добавить к ста пятидесяти четырем общеизвестным, не поддавалось учету.

Хвостов пошел дальше других. Он не просто написал за Шекспира новую пьесу, а попытался убедить себя, а заодно и всех вокруг, в том, что без его помощи Шекспир вообще не состоялся бы как драматург. И, если бы не хитроумный Марин, случайно встретившийся Хвостову на пути к славе, ему бы это удалось. Наверняка, не полагаясь на одну лишь графологическую экспертизу, он старательно прикладывал к обратной стороне листов рукописей, которые передавал Шекспиру, свой палец, тщательно смазанный чернилами.

Вот только зачем он поставил отпечаток пальца Марина на рукопись «Карденио»?..

Глава 28

От размышлений инспектора оторвал писк зуммера интеркома.

– Слушаю, – нажал кнопку приема Шелуденко.

– Ну как тот тип, которого я направил к тебе? – раздался из микрофона голос дежурного инспектора Тейлора.

– Пустышка, – коротко ответил Шелуденко.

– Понятно… – как будто даже с разочарованием протянул Тейлор. – Пневмопочту получил?

Шелуденко скосил взгляд на ячейку пневмопочты слева от стола. В контрольном окошке горел зеленый огонек, извещающий о поступлении почты.

– Я уже минут пятнадцать, как тебе отправил, – продолжал между тем Тейлор.

Протянув руку, Шелуденко открыл ячейку и достал из нее посылку, завернутую в плотную серую бумагу и перевязанную грубой бечевкой. На обертке не было ни адреса, ни имени получателя.

В душе инспектора шевельнулось недоброе предчувствие.

– Что это? – спросил он у Тейлора.

– Не бойся, не бомба, – усмехнулся тот. – Сканер обнаружил только бумагу.

– Откуда пакет? – уточнил свой вопрос Шелуденко.

– Мальчишка какой-то принес, лет четырнадцати. Сказал, что для инспектора Шелуденко, бросил на стойку и тут же убежал. Уже открыл?

– Нет еще, – буркнул Шелуденко.

– Ну так давай, не тяни! Мне ведь тоже интересно, что там!

Шелуденко положил руку на посылку.

– Документы, – сказал он, выждав какое-то время. – Мне должны были их передать…

Не дожидаясь новых вопросов, он коротко бросил:

– Пока, – и нажал кнопку отбоя.

Затем Шелуденко попытался руками разорвать перевязывающую посылку бечевку, но она оказалась на удивление прочной. Выдвинув ящик стола, инспектор принялся суетливо перебирать все, что в нем находилось, пытаясь отыскать что-нибудь, чем можно было перерезать бечевку. Под руку ему попался нож для резки бумаги. Трижды подцепив бечевку ножом, Шелуденко в конце концов все же не разрезал, а разорвал ее.

Развернув грубую оберточную бумагу, Шелуденко увидел запечатанный вакуумный пакет, в который была уложена не очень толстая стопка листов, прошитая черным шнурком.

Перевернув пакет, инспектор прочел на заглавном листе рукописи именно то, что и ожидал:

«КАРДЕНИО.

Сочинение Уильяма Шекспира».

Шелуденко не сразу заметил, что поверх рукописи в пакет была вложена еще и небольшая прямоугольная карточка с убористыми строчками, отпечатанными на принтере:

«Надеюсь, вы оценили шутку, которую я сыграл с Хвостовым. А теперь попытайтесь угадать, настоящая или поддельная рукопись вложена в этот пакет?»

В уголке, вместо подписи, только одна буква: М.

Шелуденко аккуратно накрыл пакет оберточной бумагой и отодвинул его на край стола. Прикрыв глаза ладонью, он тяжело откинулся на спинку кресла. Ему нужно было все как следует обдумать, а «Карденио» мог и подождать. Инспектор был уверен, на рукописи, которая лежала сейчас у него на столе, Марин своих отпечатков не оставил.

Примечания

1

Перевод Е.Бируковой

Content

Алексей Калугин
Дело об архиве Уильяма Шекспира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания