Алексей Калугин

Дело о картине неизвестного автора

Глава 1

Название бара – «Время от времени» – звучало многозначительно и символично, особенно если принять во внимание то, что находился он всего в двух шагах от главного управления Департамента контроля за временем. К тому же владельцем бара являлся не кто иной, как Федор Николаевич Векслер, бывший инспектор вышеназванного Департамента, без малого полвека проработавший в Отделе искусств.

Наверное, не было в Департаменте человека, который, услышав имя Векслера, непонимающе посмотрел бы на того, кто это имя произнес. Начав службу простым стажером, Векслер закончил ее в должности старшего инспектора, курирующего всю оперативную работу в прошлом. Проведенные им операции преподносились новичкам как образцы для подражания. Молодые инспекторы, которым не довелось лично поработать с Векслером, произносили его имя с благоговением. Те же, кто успел застать Векслера во время его службы в Департаменте, только усмехались загадочно, когда их спрашивали о том, в чем секрет успеха, неизменно сопутствовавшего Векслеру, и удачи, помогавшей ему выходить сухим из воды в таких ситуациях, когда, казалось, все козыри находились на руках у противника. Генеральный же инспектор Отдела искусств Тимур Барцис, когда при нем упоминалось имя Векслера, неизменно клал ладонь на свой массивный, гладко выбритый затылок и издавал звук, подобный тому, что во время оно использовал тираннозавр рекс, чтобы прогнать вторгшегося на его территорию соперника.

Короче, Федор Николаевич Векслер был живой легендой Отдела искусств. О нем первом слышал любой стажер, переступавший высокий порог Департамента контроля за временем.

Отсюда становится понятно, почему бар «Время от времени», который Векслер открыл после того, как, отслужив положенный срок, ушел на заслуженный отдых, пользовался неизменной популярностью среди работников Департамента. Помимо того, что большая часть инспекторов, не говоря уж о стажерах, обедали в баре у Векслера, а кто-то, задержавшийся на работе сверх урочного времени, забегал еще и поужинать, а то и позавтракать перед тем, как идти на ковер к начальству с докладом. В баре отмечали все сколько-нибудь заметные события в жизни Департамента: успешно проведенную операцию, повышение по службе, награждение, дни рождения сотрудников, свадьбы, равно как разводы, а также уход со службы, который далеко не всегда происходил в соответствии с собственным желанием «героя» застолья в сей знаменательный день. Но тут уж ничего не попишешь – такова специфика службы инспектора Департамента контроля за временем. Время – настолько деликатная форма материи, что невозможно даже прикоснуться к нему так, чтобы волны возмущений не пошли вверх по временной спирали. У инспектора же, работающего в прошлом, далеко не всегда в момент принятия решения находится это самое время на то, чтобы оценить все возможные последствия собственных действий. Нередко ему приходится действовать, руководствуясь не точным расчетом, а интуицией. Ну а если интуиция подводит, то отвечать за все приходится самому инспектору. Недаром в Департаменте говорят, что инспектор так же, как сапер, ошибается только один раз.

Всех служащих Департамента, включая и новичков, которых ветераны непременно приводили в бар знакомиться с хозяином, Векслер знал в лицо. За годы службы в Департаменте он приобрел неплохие навыки физиогномиста, поэтому, когда в баре у него появлялся посетитель, Векслер точно знал, как его следует обслужить. Одному требовались хорошая выпивка и соленая шуточка, другому необходимо было просто посидеть в одиночестве со стаканом пива, с третьим нужно было сесть за стол и выслушать исповедь, которая могла затянуться не на один час. Если же инспектор появлялся в баре в неурочное время, когда добросовестному служащему следовало бы сосредоточить все внимание на вопросах пресечения контрабанды произведений искусства из прошлого, да к тому же еще и требовал самый крепкий напиток, какой только имелся в запасе, тут уж было ясно без лишних слов – стряслась беда. И если кто и мог помочь бедолаге, так только Федор Николаевич Векслер, который ради такого случая всегда был готов, не задумываясь, покинуть свой пост за начищенной до зеркального блеска никелированной стойкой.

Поэтому, когда тринадцатого апреля, в пятницу, ровно в десять сорок две, когда в баре «Время от времени» находилось всего двое случайных посетителей, над входной дверью мелодично звякнул серебряный китайский колокольчик и легкое дуновение залетевшего с улицы ветерка едва заметно шевельнуло красные ленты с выписанными золотом иероглифами, чье сочетание допускало самое разнообразное толкование, но в отдельности соответствовало понятиям «время», «удача» и «достаток», Федору Николаевичу оказалось достаточно бросить взгляд на вошедшего, чтобы понять, что без его личного участия дело добром не разрешится. Наполнив два высоких стакана своим фирменным коктейлем, именуемым «Особая необходимость», Векслер знаком велел помощнику занять место за стойкой.

Глава 2

Игорь Егоршин занимал должность инспектора в подотделе, работающем с первой половиной XX века.

Векслеру в свое время тоже довелось поработать на этом витке временной спирали, и он с полным на то основанием мог сказать, что это один из наиболее сложных и ответственных участков работы Отдела искусств. Две мировых войны, последовавшие одна за другой и повлекшие за собой, помимо прочих бед, еще и проблемы со значительными объемами как перемещенных, так и пропавших без вести произведений искусства, создавали самую благоприятную атмосферу для мошенников и аферистов всех мастей и любых специализаций. Одна только история с поисками Янтарной комнаты чего стоила! Расскажи кому – не поверит!..

Впрочем, это уже было делом прошлого, не имеющим никакого отношения к нынешним проблемам инспектора Егоршина, которые, судя по выражению его лица, были вроде тех, что в свое время господь, смеха ради, вывалил на голову старого маразматика Иова. И решать их Егоршин, похоже, собирался в том же ключе, что и культовый библейский персонаж, – пытаясь воспринимать все как должное. Вот только, в отличие от Иова, инспектору для этого нужно было как следует выпить.

– Что нового в Департаменте? – как ни в чем не бывало поинтересовался Векслер, ставя высокие стаканы с «Особой необходимостью» на задвинутый в самый дальний угол зала столик, за которым притулился инспектор.

Егоршин даже не взглянул на хозяина бара, только рукой махнул. Из чего Векслер сделал вывод, что дела, по всей видимости, и в самом деле хуже некуда.

Присев на свободный стул, Векслер пододвинул один из стаканов Егоршину.

– Что случилось, Игорь? – спросил он негромко, искусно наполняя голос обертонами, которые у опытного психотерапевта вырабатываются не раньше, чем после семи лет неустанной практики. – Ты ведь знаешь, старику Векслеру можно рассказать все.

Егоршин взял предложенный ему стакан и одним махом ополовинил его. Это был смелый поступок. Стакан «Особой необходимости» мог запросто свалить с ног и самого умелого выпивоху. Но, к удивлению Векслера, на Егоршина порция фирменного коктейля не оказала почти никакого воздействия. Оставалось надеяться, что выпивка хотя бы поможет инспектору немного сбросить нервное напряжение, которое скручивало его, словно судорога.

Сделав небольшой глоток из своего стакана, Векслер выжидающе посмотрел на Егоршина.

Инспектор уперся взглядом в поверхность стола, синтетическое покрытие которого вполне правдоподобно имитировало карельскую березу, и сквозь стиснутые зубы зло процедил лишь одно слово:

– Стажер…

Сделав большой глоток «Особой необходимости», он счел возможным прибавить к этому:

– Зараза.

– Само собой, – ничуть не удивился Векслер. После сорока восьми лет службы в Департаменте контроля за временем его вообще трудно было чем-либо удивить. – Большинство бед в этом мире происходит от стажеров, – продолжил он глубокомысленно. – По разрушительной силе сравниться с ними могут только женщины. К счастью, энергия представительниц слабого пола направлена в иное русло. Вот, если нужно перебить посуду в доме…

– Точно, – Егоршин поднял голову, а затем резко уронил ее на грудь. – Именно посудой он и занялся.

– Кто? – не понял Векслер.

– Стажер.

Егоршин сделал еще один глоток коктейля, после чего принятая им доза волшебного напитка перевалила за критическую отметку. Теперь уже не требовалось никаких усилий для того, чтобы выжать из инспектора признание. Это было все равно что вращать мельничный жернов – трудно только с места сдвинуть.

– Два дня назад посадили мне на шею стажера. В жизни такого растяпы не видывал. Вроде бы и парень неплохой, старательный, а за что бы ни взялся – все сделает не так. И глаза, будто у побитой собаки, – посмотришь и ругаться не хочется. Я уж посадил его за стол в углу, у окошка, велел каталогами заняться. Думал, так от него вреда меньше будет. А он дотошный такой, все время с вопросами разными лезет… Ну а сегодня с утра принесли мне коробку конфискованной контрабанды. Всего-то и работы было, что оприходовать все предметы и распределить, что куда следует вернуть. Ну вот и подсунул я эту коробку стажеру. Дело неспешное, пусть, думаю, ковыряется потихонечку, а я потом за полчаса все проверю. В коробке этой и ценного-то ничего не было, кроме керамического блюда с изображением четырех танцоров. Пикассо. Он в свое время такой кухонной утвари много наделал, а нынче каждое блюдце, по которому он кистью поводил, состоит на учете в Каталоге всемирного наследия.

Инспектор тяжело вздохнул и еще разок приложился к стакану.

Заметив, что стакан Егоршина опустел, Векслер сделал знак отдыхавшему за стойкой помощнику. В общих чертах он уже представлял себе, о чем пойдет речь, а потому сделал вывод, что инспектору нужен не еще один стакан «Особой необходимости», а большая чашка черного кофе.

– Когда дело дошло до блюда, то стажер мой занервничал, заволновался, на месте заерзал, на меня взгляды искоса бросать начал. Я сижу и делаю вид, что ничего не замечаю. Пусть, думаю, сам разбирается, что к чему. Не знаю, что уж ему взбрело в голову, но вместо того, чтобы просто заглянуть в Каталог всемирного наследия, который всегда под рукой, полез он на верхнюю полку стеллажа, где стоял пенал с мемори-чипами авторских каталогов…

Егоршин медленно провел рукой по коротко остриженным светло-русым волосам и беззвучно, одними губами выругался.

– Короче, слезая со стула, этот недотепа оступился, потерял равновесие и опустился своим тощим задом точнехонько на блюдо с танцорами!

Инспектор в сердцах хватил кулаком по столу.

– Ну-ну, – поспешил успокоить его Векслер. – И не такое случается.

– Да? – с обидой глянул на Векслера инспектор. – Тарелка разлетелась на восемь частей! Восемь! – при этом Егоршин взмахнул руками, но почему-то показал не восемь пальцев, а две растопыренные пятерни. – И это не считая мелких осколочков! Что мне теперь прикажете делать? Когда дело дойдет до Барциса, он не станет разбираться, чей зад придал блюду столь непрезентабельный вид! Он с меня голову снимет!

– Ну, может быть, все не так уж и плохо, как кажется, – Векслер пододвинул инспектору большую чашку дымящегося кофе, которую принес помощник.

Егоршин безнадежно махнул рукой и принялся за кофе.

– Ты, Игорек, кому-нибудь уже рассказал о своей беде? – как бы между прочим поинтересовался Векслер.

Егоршин отрицательно мотнул головой.

Векслер с пониманием кивнул, – естественно, инспектор пытался до последнего оттянуть момент неизбежной экзекуции.

– А стажер сейчас где?

– Я его в кабинете запер, – ответил Егоршин. – Велел все осколки до последнего собрать. Чтобы блюдо можно было склеить, и поаккуратней, понезаметней.

– Это правильно, – одобрительно наклонил голову Векслер.

– А что толку, – Егоршин запрокинул голову назад, словно хотел получше рассмотреть нарисованных на потолке китайских драконов. Но вместо этого закрыл глаза и пару раз как следует тряхнул головой. – Все равно разбитое блюдо целым не сделаешь.

– Ну, отчего же, – загадочно улыбнулся Векслер. – Если все осколки на месте…

Егоршин недоверчиво, но одновременно с затаенной, почти безумной надеждой, похожей на ожидание кажущегося невозможным чуда, посмотрел на своего многомудрого собеседника.

Векслер поставил локоть на стол и, чуть подавшись вперед, прищурившись, посмотрел на инспектора. Он как будто хотел оценить, сможет ли инспектор выдержать груз той истины, которую он собирался перед ним открыть.

– Ты хочешь сказать, что у тебя в кабинете нет дубликатора? – едва слышно произнес он.

Егоршин, словно испугавшись чего-то, откинулся на спинку стула и ошарашенно уставился на Векслера, сидевшего напротив него с видом невозмутимо-спокойным, точно Будда.

– Вы имеете в виду?..

Инспектор умолк, не закончив начатую фразу. Суть, заключенная в вопросе, так и оставшемся незаданным, представлялась ему настолько святотатственной, что, будучи облеченной в словесную форму, она, быть может, способна была обрушить стены и потолок с изображением парящих между облаками драконов.

На лице Векслера не дрогнул ни единый мускул.

– Именно это я и имел в виду, – взгляд его, однажды поймав, уже не отпускал от себя взгляда инспектора Егоршина. – Собери все до единого осколки разбитого блюда, аккуратно склей их молекулярным клеем и сунь в камеру дубликатора, предварительно введя в программу дополнительное задание на устранение всех дефектов и следов клея. В результате ты получишь блюдо точно таким, каким оно было до того, как на него сел твой стажер, – дабы особо подчеркнуть этот момент, Векслер сделал секундную паузу. – Оригинал после этого уничтожь.

Егоршин судорожно сглотнул. От внезапно открывшейся перспективы в горле у него пересохло. Вспомнив о чашке, в которой еще оставалось немного остывшего кофе, инспектор схватил ее и одним глотком осушил до дна.

– Но ведь это подлог, – сдавленным полушепотом произнес он.

– Разве? – изображая недоумение, Векслер картинно поднял левую бровь, изогнув ее при этом дугой. – У тебя на руках останется блюдо, до последнего атома идентичное тому, которого когда-то коснулся своей кистью Пикассо. К тому же существующее в единственном числе.

– Но ведь это будет ненастоящее блюдо, – еще тише произнес Егоршин.

– А кто об этом будет знать? – Векслер быстро глянул по сторонам, как будто хотел убедиться в том, что их никто не подслушивает. – Твой стажер будет молчать об этом случае, поскольку именно он в нем повинен. А ему ведь еще нужно закончить стажировку. Тебе, как я полагаю, тоже нет никакого резона рассказывать о случившемся каждому встречному. Ну, а я, – Векслер улыбнулся и, приподняв лежавшие на столе ладони, – узкие, с длинными, словно у скрипача, пальцами, – чуть развел их в стороны. – Можешь мне довериться, Игорек. Я и сам в свое время проделывал подобные фокусы.

Егоршин быстро облизнул пересохшие губы и заглянул в чашку. Убедившись в том, что в ней не осталось ничего, кроме кофейной гущи, он поднял голову, и затравленный взгляд его вновь встретился со спокойным и уверенным взглядом Векслера.

– А как же Пикассо?

– А при чем здесь Пикассо? – недоумевающе наклонил голову к плечу Векслер.

– Но, как же… Блюдо… – сосредоточившись, Егоршин смог все-таки сформулировать мысль, не дававшую ему покоя. – Оно ведь было одухотворено гением Пикассо.

Векслер усмехнулся и покачал головой, дивясь наивности нынешнего поколения инспекторов. Казалось бы, уже успели порыскать по виткам временной спирали, посмотрели, что там да как. А все туда же – человеческий фактор, непревзойденный гений мастера, неповторимый мазок волшебной кисти… Ну прямо как выпускницы Института благородных девиц.

– Пикассо, говоришь…

Повернувшись к стойке, Векслер вновь махнул рукой своему проницательному помощнику. В свое время тот был принят на работу именно благодаря удивительной способности понимать хозяина не то что с полуслова, а и вовсе без слов.

Не прошло и минуты, как на столике появилась новая чашка кофе для инспектора, чашка чая с бергамотом для хозяина бара и тарелка с сандвичами: сыр и ветчина, прослоенные кетчупом с майонезом, – именно то, что любил Векслер.

Подавая пример инспектору, Векслер первым взял сандвич с тарелки.

– Я, конечно, не отрицаю того, что Пикассо был гением, – Векслер сделал глоток чая из чашки. – Но в чем именно заключалась его гениальность? В умении удивить подлинных ценителей? А может быть, просто в умении потрафить самолюбию неискушенного зрителя, который, глядя на его картину, радуется тому, какой он сам умный? Или же художник просто умел предугадать, что именно хочет увидеть публика в данный момент?

Всем известно, что в творчестве Пикассо сначала был голубой период, потом розовый, затем он создал кубизм, после чего обратился к неоклассицизму, чтобы в конце концов прийти к сюрреализму. Но никто не может ответить на вопрос, в чем заключалась причина этих удивительных метаморфоз. Что заставляло мастера неожиданно для всех резко менять как технику, так и стилистику своей работы? Никто не знает ответа на этот вопрос, – Векслер сделал театральную паузу, после чего многозначительно произнес: – Никто, кроме меня.

Глянув на инспектора и убедившись в том, что он слушает его, забыв о кофе и сандвичах, Векслер начал свою историю:

– О голубом и розовом периоде творчества Пикассо ничего сказать не могу. Но вот о том, что послужило толчком, обратившим его к кубизму, мне известно доподлинно…

Глава 3

Точно не могу сейчас сказать, в каком году было дело. Но помню, что именно в тот год были отменены квоты на путешествия во времени для частных лиц. Работы у нас после этого прибавилось, поскольку к профессиональным контрабандистам, осведомленным не хуже нас с тобой о том, что можно, а чего нельзя брать из нашего времени в прошлое, и что в прошлом ни в коем случае нельзя трогать, присоединились еще и толпы дилетантов, волокущих из туристических поездок в прошлое все что ни попадя. Поверишь ли, у одного из таких туристов, прибывшего из пятнадцатого века, я лично изъял подлинник Босха, которого нет ни в одном каталоге! А у кого он его прикупил, этот любитель живописи и сам не мог толком объяснить.

Впрочем, если хочешь точно выяснить, когда случилась эта история, можешь проверить по таблице сопряженных годов.

Я получил задание, о котором инспектор Отдела искусств может только мечтать. Мне предстояло вернуть на место картину, изъятую у контрабандиста по имени Павел Марин.

Ну, естественно, кто же в Департаменте не знает Марина! Он столько лет в качестве заключенного провел в зоне безвременья, что успел поработать с тремя поколениями инспекторов из Отдела искусств. Марин – это уникальнейшая личность. Он превосходно знает историю искусств, держит в памяти весь Каталог всемирного наследия и никогда не позволяет себе взять из прошлого что-то, что могло бы создать проблемы в будущем. Не то что нынешние нигилисты, именующие себя клинерами! До сих пор не могу понять, почему Марин подался в контрабандисты, а не поступил на работу в Департамент. Порою мне кажется, что он занимается контрабандой вовсе не из корысти, а исключительно из любви к искусству, – как ни парадоксально это звучит.

Картина, о которой идет речь, по сути не представляла собой ничего ценного. До той поры, пока Марин не умыкнул ее, она хранилась в личной коллекции графа Витольди. Картина имела размеры тридцать два на двадцать три сантиметра, незамысловато именовалась «Утро» и принадлежала, как утверждал каталог, составленный самим графом, неизвестному голландскому художнику первой половины семнадцатого века. Что было изображено на картине, понятно из названия. Бог знает, по какой причине граф завещал свою коллекцию Шотландской национальной галерее в Эдинбурге. Получив после смерти графа находившиеся в его коллекции картины, шотландские эксперты пришли к выводу, что «Утро» является дешевой подделкой, выполненной не раньше конца девятнадцатого века, – кстати, с этим мнением, осмотрев картину, согласились и наши специалисты, – после чего картина была отправлена в запасник. Публике картина была представлена всего однажды – вследствие какого-то совершенно невероятного стечения обстоятельств она попала на престижную международную художественную выставку в Лувре, проводившуюся в 1977 году. Естественно, «Утро» попало в каталог выставки, что автоматически ставило ее в один ряд с высочайшими достижениями человеческого гения в области изобразительного искусства. Марин, должно быть, Луврского каталога не видел, а потому, доверившись собственному художественному вкусу, счел возможным переместить «Утро» из начала XX в середину XXII века. Здесь его ожидала засада, и Марин скрылся, бросив весь свой товар.

Картинка – дрянь, но следовало вернуть ее на место. Что мне и надлежало сделать, отправившись в 1906 год. Приятная сторона дела, помимо того, что само по себе оно было совершенно необременительным, заключалась в том, что стояла середина июля, а вышеназванный граф Витольди, из домашней коллекции которого была похищена картина, проживал не где-нибудь, а в Каннах.

Заманчивую перспективу провести несколько дней на роскошном курорте на побережье Средиземного моря несколько подмачивал тот факт, что в компании со мной должен был отправиться лаборант-исследователь из Отдела экологии.

Задачи служащих Отдела экологии не в пример проще тех, которые приходится решать нам. Все, что от них требуется, это собрать образцы воздуха, воды, грунта, растений, еды и вообще всего, что попадется под руку, чтобы потом, вернувшись назад, можно было в очередной раз удостовериться в том, что к настоящему времени наш мир сделался совершенно непригодным для жизни.

Казалось бы, бог с ними, – каждый выполняет свою работу. Но все дело в том, что экологи имеют весьма смутное представление об исторических особенностях и реалиях того времени, куда они направляются. Проходить соответствующую подготовку они отказываются, мотивируя это тем, что не хотят забивать голову информацией, которая им, скорее всего, больше никогда не понадобится. В итоге получается, что к каждому лаборанту-исследователю, отправляющемуся в прошлое с набором пластиковой тары для образцов, требуется приставить провожатого, знакомого с тем временем, в котором им предстоит работать. Чаще всего это был кто-то из Отдела искусств или Отдела науки и техники. Для нас это стало чем-то вроде повинности, которую, хочешь не хочешь, приходится отбывать.

В то время, когда происходила история, о которой я рассказываю, Департамент решил провести эксперимент, суть которого заключалась в том, что к каждому инспектору из Отдела искусств или Отдела науки и техники, отправляющемуся на задание в прошлое, прикреплялся лаборант-исследователь из Отдела экологии. Не посоветовавшись с нами, непосредственными исполнителями, умные головы из руководства Департамента решили, что таким образом они резко сократят число межвременных переходов и тем самым снизят себестоимость проводимых экологами исследований.

В паре со мной оказался совсем еще молодой паренек, лет двадцати двух, рыжий, весь в веснушках и со смешным носом, похожим на птичий клюв. Звали его… Впрочем, имя его не имеет значения. Тем более что сейчас этот бывший лаборант-исследователь из Отдела экологии занимает не самую последнюю должность в Объединенном правительстве. Поэтому назовем его просто Славиком.

Я Славику доходчиво объяснил, что к чему и что почем. В том смысле, что сначала я делаю свою работу, а уж потом, если остается время, помогаю ему с его заданием. Парень оказался понятливым. Дважды объяснять ему ничего не пришлось – он сразу же со всем согласился.

– Нет проблем, Федор Николаевич, – заявил он. – Три дня на берегу Средиземного моря, в разгар курортного сезона, да еще и в начале двадцатого века, – это счастливый билет, который вытягивает не каждый. Надеюсь, пока вы занимаетесь своим делом, мне будет дозволено ходить на пляж одному?

После этого я понял, что со Славиком у меня проблем не будет. Сказать по чести, я и сам рассчитывал управиться с делом в первый же день, а оставшееся время посвятить изучению местных достопримечательностей, среди которых был отмечен и пляж.

Глава 4

В назначенный срок мы прибыли на место. В отеле «Палас» для нас уже были зарезервированы два смежных номера с окнами на море. В соответствии с разработанной легендой, мы со Славиком должны были изображать двух английских плейбоев, наследников не слишком титулованных, но зато достаточно богатых семей, приехавших в Канны отдохнуть и промотать часть семейного состояния.

Погода на побережье стояла великолепнейшая. Мягкий средиземноморский климат обеспечивал теплые дни без изнуряющей жары. А за то, что в те три дня, которые нам предстояло пробыть гостями Канн, дождь не ожидается, поручился Славик, перед отправкой внимательно изучивший метеосводки за соответствующий исторический период.

Выйдя на балкон и взглянув на лазурное море, похожее на туго натянутый шелковый платок, очерченное острым серпом золотистого полумесяца песчаного пляжа, я впервые по-настоящему, не разумом, а всей душой ощутил, что за два с половиной столетия в мире и в самом деле что-то серьезно изменилось. В середине двадцать второго века, выйдя на тот же самый балкон несколько раз перестроенного, оборудованного по последнему слову техники отеля «Палас», увидишь тот же самый берег и то же самое море. Но при этом тебе ни за что не удастся ощутить той тишины и того покоя, которые разливались над морем в том достопамятном 1906 году.

Быть может, историк возразит мне и станет утверждать, что тишина, окутавшая в то далекое утро каннский берег, на самом деле была напряженной и зловещей, и, прислушавшись как следует, в ней уже можно было различить эхо грядущей войны, но лично мне казалось, что тогда никто даже в страшном сне не мог услышать тот роковой выстрел в Сараеве, который всего через несколько лет перевернет этот тихий и спокойный мир, ввергнув его в пучину бойни, равной которой человечество еще не знало.

От размышлений о судьбах мира меня оторвал мой напарник. Выскочив на балкон, Славик окинул взглядом расстилающиеся до самого горизонта морские просторы, вдохнул полной грудью экологически чистый воздух и, блаженно улыбнувшись, посмотрел на меня.

– Каков план действий, Федор Николаевич?

Я только с досадой цокнул языком и покачал головой. Конечно, в начале двадцатого века в Каннах запросто могла звучать и русская речь, но, если уж мы взялись изображать парочку английских лоботрясов, то и разговаривать следовало на английском.

– Я собираюсь заняться делом, – ответил я на абсолютно правильном английском с легким налетом мягкого стратфордширского акцента. – Как сообщил агент, у графа Витольди на сегодня заказан билет в оперу. Случай подходящий, и я хочу сегодня же вечером вернуть картину ее законному владельцу.

– А я, если позволите, отправлюсь на пляж, – с надеждой посмотрел на меня Славик, не забыв, однако, перейти на английский.

На всякий случай, чтобы парень не расслаблялся, я все же спросил у него:

– А как же твои образцы?

– Воздух, – указал Славик на небо, – вода, – протянул он руку в сторону морского берега, – все рядом. Мне и десяти минут не потребуется на то, чтобы заполнить емкости. А образцы пищи возьму за ужином.

– Смотри, Славик, – строго глянул я на парня. – Чтобы, когда вернемся в Департамент, ко мне от твоего начальства никаких претензий не было.

– Никаких, Федор Николаевич, – клятвенно приложил ладонь к груди Славик. – Я свое дело знаю.

В этом-то я как раз не сомневался.

– Инструкции помнишь?

– Без особой необходимости с местными жителями в контакты не вступать, – начал по памяти перечислять Славик те наставления, что я ему дал. – Ни поведением, ни внешним видом не выделяться из общей массы. Деньгами не сорить. Быть в номере не позже одиннадцати.

– Как насчет одежды?

– Никакой синтетики, все только из натуральных материалов. Вся одежда соответствует принятому в настоящем времени стилю. Бирки с наименованиями фирм-производителей спороты. У меня даже есть закрытый купальный костюм. Я приобрел его в магазине, предлагающем наряды для костюмированных вечеров.

Естественно, я не сомневался в том, что, едва оказавшись на пляже, Славик забудет большую часть из того, что я ему говорил. Но я не видел ничего страшного в том, что он перекинется парой игривых фраз с симпатичной девушкой, а может быть, даже и попытается назначить ей свидание, – все равно со своей нелепой внешностью паренек не имел ни малейшего шанса на сиюминутный успех. А на то, чтобы по полной программе раскрутить легенду о богатом плейбое, у него просто не было времени.

Сыграло свою роль и удивительное, я бы даже сказал, ошеломляющее ощущение покоя – после нескольких месяцев бесконечной и по большей части совершенно бессмысленной суеты в Департаменте оно буквально околдовало меня. В иной ситуации я ни в коем случае не отпустил бы Славика на пляж одного. Но в тот момент я был просто уверен, что с ним ничего не случится. Не то это было место, чтобы здесь могло произойти что-то дурное.

Глава 5

Отпустив Славика, я начал собирать вещи. В белый парусиновый портфель с подкладкой, прошитой углеродной нитью и дактилоскопическим кодом на замке, я уложил картину, которую следовало вернуть в коллекцию графа Витольди, пару пачек денег, которые могли понадобиться в самый неожиданный момент, связку универсальных отмычек, чехлы для ботинок, позволяющие ступать бесшумно и не оставляя следов, и еще кое-какую мелочь. В карманах же у меня не было ничего, кроме документов на вымышленное имя и большого бумажника из крокодиловой кожи, набитого визитными карточками и купюрами крупного достоинства.

Выйдя из отеля, я, как обычно, для начала прогулялся по набережной, среди прохаживающихся вдоль мраморной балюстрады семейных пар, которых сопровождали присматривающие за детьми горничные или гувернантки. На мне был легкий ослепительно белый костюм и такая же белая шелковая рубашка. Ворот ее поддерживал галстук небесно-голубого цвета, завязанный широким узлом, в центре которого сверкала золотая иголка с искусственным алмазом в двадцать два карата. Ни один из нынешних ювелиров не смог бы отличить этот камешек от настоящего. На ногах у меня были блестящие черные ботинки с острыми носами. Голову прикрывала мягкая светло-серая шляпа с узкой малиновой лентой и чуть подвернутыми кверху полями.

Погуляв с полчаса, я понял, что чувствую себя в толпе богатых бездельников не просто легко и непринужденно, но даже вполне комфортно. Мне не составляло никакого труда выдавать себя за такого же хлыща, как любой из тех, что то и дело попадались мне навстречу. Единственным предметом, несколько портившим общее впечатление от моей внешности, был портфель, который я нес в руке. Но с этим приходилось мириться, поскольку в портфеле находились вещи, необходимые для работы. Мне оставалось только придать себе несколько чопорный вид, позволявший сразу же опознать во мне одного из истинных сынов туманного Альбиона, которым, по мнению подавляющего большинства жителей континента, была свойственна некоторая чудаковатость.

Почувствовав себя уверенно в 1906 году, я остановил проезжавший мимо кабриолет и велел кучеру отвезти меня к ресторану «Александрия», находившемуся на том же конце города, что и вилла графа Витольди.

Поездка заняла около получаса. Кучер не торопился, а я не требовал от него погонять лошадь. Мне было приятно ехать не спеша мимо цветущих садов и великолепных фонтанов, в струях которых переливались радужные отблески солнечного света, мимо площадей со стилизованными под античность статуями, облюбованными стаями сизых голубей, мимо великолепных фасадов домов с широкими мраморными лестницами и небольших уютных летних кафе, прячущихся в тени веранд, затянутых лианами дикого винограда. Кучер превосходно знал свое дело – к указанному месту он вез меня, быть может, не самой близкой, но зато уж, несомненно, самой красивой дорогой.

Выйдя из кабриолета возле ресторана «Александрия», я щедро расплатился с кучером, дабы у него, так же как и у меня, остались самые приятные воспоминания о нашей поездке. Окинув взглядом фасад ресторана с гигантскими мраморными львами по краям лестницы, возложившими передние лапы на большие шары, я про себя отметил, что здесь можно будет пообедать.

В этой части города гуляющих было значительно меньше. Поэтому я придал своему лицу выражение серьезности и даже некоторой озабоченности. Походка моя по-прежнему оставалась неспешной, но при этом в ней уже не присутствовало ленивой расслабленности. Каждому взглянувшему на меня сразу же должно было стать ясно, что я вовсе не без дела прогуливаюсь по улице, а пытаюсь таким образом скоротать время, оставшееся до серьезной деловой встречи, на которую я прибыл слишком рано.

Пройдя чуть более ста метров по улице, укрытой от солнца развесистыми кронами цветущих каштанов, на перекрестке я свернул налево. Улица, на которой я оказался, была еще более тихой и безлюдной. Медленно спускаясь под едва заметный уклон, ее брусчатая мостовая вела меня к берегу моря, поделенному на участки, принадлежащие частным лицам.

Виллу графа Витольди, знакомую по фотографиям, я узнал без труда. Своей архитектурой она заметно отличалась от всего, что можно было увидеть вокруг. Это было приземистое двухэтажное здание с плоской крышей, построенное по эскизам архитектора, предчувствовавшего или же гениально предугадавшего пришествие эпохи конструктивизма. Здание находилось в глубине сада, за которым, судя по его запущенному виду, не очень старательно ухаживали. Сад же окружала двухметровая ограда из металлических прутьев толщиною в два пальца, переплетенных тремя полосами шириною в ладонь. Через каждые полметра изгородь украшали выкованные из металла стилизованные щиты ромбической формы с причудливой виньеткой из переплетающихся ржаных колосьев и виноградных листьев по краю и оскаленной львиной мордой в центре.

В Департаменте меня снабдили подробнейшим планом как самой виллы с садом, так и прилегающего к ней участка пляжа. Но я всегда, прежде чем начать операцию, предпочитал лично удостовериться в том, что меня не ожидают никакие неприятные сюрпризы. В нашей работе всякое случается. Кто знает, быть может, именно сегодня утром граф решил сменить все замки в доме. Или нанял для охраны виллы пару частных детективов.

Включив универсальный сканер, встроенный в ручку портфеля, я не спеша обошел по периметру весь окружающий виллу забор. Заняло это у меня без малого час. Но зато теперь я располагал самой свежей информацией относительно дома, в который сегодня вечером мне предстояло проникнуть.

Агент, постоянно работающий на данном витке временной спирали, сообщил, что картина «Утро», обнаруженная в вещах, брошенных Мариным, пропала из дома графа Витольди ровно неделю назад. Я был уверен в том, что похитителем был не Марин, потому что главным правилом этого контрабандиста было не совершать никаких противоправных действий в прошлом, за которые в настоящем он мог получить дополнительный срок. Все то, что он доставлял из прошлого, Марин покупал или выменивал. Следовательно, и картину «Утро» он приобрел у кого-то из местных воришек.

Казалось бы, схема преступления ясна. В целом – да. Но два вопроса, на которые я так и не смог получить вразумительного ответа, заставляли меня не то чтобы серьезно нервничать, но испытывать некоторое внутреннее неудобство.

Трудно было поверить, что за неделю, истекшую со дня похищения картины, граф Витольди не заметил исчезновения одного из экспонатов своей коллекции. А если так, почему он до сих по не заявил об этом в полицию?

Допустим, у графа могли быть какие-то неизвестные нам причины молчать о пропаже. Допустим, в свое время он и сам приобрел картину не вполне законным путем. С определенной натяжкой эту версию можно было принять за объяснение странного молчания графа.

Все бы ничего, если бы не было второго вопроса: почему неизвестный похититель взял из коллекции графа только одну, да и то далеко не самую ценную картину? Как сообщил все тот же агент, преступник действовал аккуратно и не оставил после себя никаких следов. Следовательно, был не новичок. Если уж он влез в картинную галерею, значит, именно туда ему и нужно было попасть. Кроме картин, в галерее ничего ценного для вора не было. Выходит, похититель проник на виллу графа Витольди только за тем, чтобы унести картину. И не какую-нибудь, а именно «Утро», которая теперь лежала у меня в портфеле.

Вывод напрашивался сам собой – похититель действовал по наводке. Не могу сказать, сколько стоило заказное похищение картины во Франции в 1906 году, но полагаю, что сумма была далеко не символическая. Кому же могло прийти в голову платить за похищение картины, которая, по большому счету, не представляла собой никакой ценности?

Единственным разумным объяснением являлось то, что похититель по ошибке прихватил не ту картину.

Косвенным подтверждением этому служил и факт, что картина в конечном итоге оказалась у Марина. Видимо, заказчик отказался платить деньги, увидев добычу похитителя, и тот продал картину случайному покупателю. Но в таком случае следовало признать, что похититель был полным остолопом. А это, в свою очередь, совершенно противоречило тому, как ловко и аккуратно обстряпал он дельце.

Закончив обход виллы, я вернулся в ресторан «Александрия». Настало время обеда, и зал ресторана был почти полон. Но, сунув в руку метрдотелю пару симпатичных купюр, я тут же получил отдельный кабинет.

Обед, который я съел в ресторане, достоин отдельного описания. Я не стану этого делать вовсе не из недостатка мастерства, а лишь потому, что не хочу отваживать посетителей от собственного заведения. После описания всех прелестей французской кухни, каковой она была в начале XX века, все, что подается у нас на стол сегодня, покажется пресным и безвкусным.

Итак, завершив обед, который явился подлинным шедевром кулинарного искусства, я попросил официанта принести мне сигару, бутылку «Шабли» и пару местных газет. Получив все вышеназванное, я наградил его щедрыми чаевыми, после чего просьба не беспокоить меня была воспринята им с полным пониманием.

Поскольку я не курю, мне пришлось надеть на конец сигары насадку-имитатор. После этого я зажег сигару, положил ее в пепельницу и просто забыл о ней. Если бы кто-то случайно вошел в кабинет, мне достаточно было взять сигару в руку, чтобы создать видимость процесса курения. А вот в удовольствии попробовать вино я себе отказать не смог. Однако, отпив полбокала удивительно ароматного, немного терпкого, чуть-чуть приятно щекочущего кончик языка вина, я принялся за дело.

Достав из портфеля рабочий планшет с трехмерным изображением, я перегрузил в его память всю информацию, собранную сканером за время прогулки вокруг виллы графа Витольди. Изучив эти данные, я не обнаружил ничего принципиально нового по сравнению с тем, что сообщил агент. За истекшую неделю замки в доме не менялись. Никаких новых охранных систем установлено не было. Судя по всему, самой надежной охраной граф считал свору доберманов, которых на ночь выпускали в сад. Кстати, в связи с этим возникал еше один любопытный вопрос: почему сторожевые псы никак не отреагировали на появление похитителя?

Биодатчик указывал на то, что, помимо графа, в доме обреталось еще шесть человек. Если все они были из числа прислуги, то после восьми часов вечера их должно было остаться только трое.

Картинная галерея находилась в правом крыле здания, на первом этаже. Проникнуть в нее можно было как через окно, так и через отдельную дверь, ведущую в небольшую прихожую перед галереей, в которой стоял только круглый столик с телефоном, – должно быть, на тот случай, если потребуется срочно вызвать полицию.

Что ж, все эти детали ничуть не противоречили моему плану, который я собирался привести в исполнение сегодня вечером. Я намеревался проникнуть незамеченным в картинную галерею графа и вернуть «Утро» на его прежнее место. Если граф не заявил об исчезновении картины до сих пор, то, следует полагать, он не станет поднимать шум и после ее таинственного возвращения.

Спрятав планшет в портфель, я взял в руку бокал вина и, полный блаженства, откинулся на спинку кресла. Думал я теперь уже не о деталях предстоящей операции, а о том, что после ее успешного завершения у меня останутся еще два дня, которые я проведу в полное свое удовольствие.

Глава 6

Времени до десяти вечера, когда граф Витольди должен был покинуть свою резиденцию, оставалось вполне достаточно для того, чтобы, прихватив в гостинице купальный костюм, посетить пляж и окунуться в лазурные воды Средиземного моря. Но я не позволил себе расслабиться. Завтра, после окончания операции, – все что угодно, но сегодня я должен был оставаться собранным и нацеленным только на то, что мне предстояло сделать. По собственному опыту мне было известно, что зачастую именно те операции, которые на первый взгляд кажутся до смешного простыми, на деле преподносят такие сюрпризы, о которых потом еще долго вспоминают в Отделе. Например, история о яйцах Фаберже… Да что я буду рассказывать, когда все ее и без того знают.

Покинув ресторан, я немного прогулялся по центру города, наслаждаясь тишиной и спокойствием, какие невозможно ощутить в современных городах, перегруженных транспортом и до предела заполненных людьми, вечно торопящимися куда-то и в спешке, на ходу обсуждающими через ком-браслеты какие-то чрезвычайно важные дела. Там же, где я находился, сам ритм жизни, казалось, был совершенно иной, замедленный, по сравнению с привычным для нас. Незнакомые люди, встречаясь на улице, улыбались друг другу и вежливо раскланивались. А если кто-то обращался к тебе с каким-то незначительным вопросом, то это непременно предварялось длинной вступительной речью, в которой извинения за то, что тебя отвлекают от созерцания разгуливающих по брусчатке раскормленных голубей, смахивающих на миниатюрных индюков, искусно переплетались с заверениями в искренней признательности за помощь, которую ты даже еще и не успел оказать.

Подозвав кабриолет, я попросил отвезти меня к набережной.

Прогуливаясь берегом моря, я не без интереса наблюдал за купающимися. Их купальные костюмы порою вызывали усмешку. Но зато детская непринужденность, с которой они плескались в воде или играли с мячом, могла вызвать у меня разве что зависть. В этих людях, казалось, не было ни капли расчетливого рационализма, в той или иной степени присущего всем без исключения нашим современникам.

Купающихся было не так много – почти все сидели под зонтами неподалеку от кромки моря, наблюдая за медленно набегающими на песчаный берег прозрачными голубыми волнами, отороченными узкой каймой белой пены, и ведя какие-то неспешные и, судя по всему, ни к чему не обязывающие беседы. Я подумал, что, возможно, увижу среди них Славика. Но, дойдя до аллеи, ведущей к отелю, в котором мы остановились, я так и не заметил на берегу его красно-белого полосатого купального костюма. Меня это ничуть не взволновало. Возможно, он заплыл так далеко в море, что с берега его было невозможно отличить от других любителей дальних заплывов. А может быть, вволю наплескавшись, Славик решил переместиться с пляжа в одно из маленьких, симпатичных кафе, во множестве разбросанных поблизости.

Начало смеркаться, и я вернулся в отель, чтобы сменить одежду.

Достоинством костюма, который я выбрал для ночной прогулки, помимо его темного цвета, являлись еще и вшитые под подкладку эластичные тяжи. Совершенно незаметные для постороннего взгляда, они могли в одну секунду превратить элегантный костюм в облегающее тело трико, стоило мне только потянуть спрятанную в углу кармана петлю. И точно таким же образом я мог быстро превратить спортивное трико в вечерний костюм, на котором не было ни единой лишней складочки.

Так и не дождавшись Славика, я спустился в ресторан отеля и заказал себе ужин, позаботившись о том, чтобы он был не слишком обременительным для желудка.

Уже на выходе из отеля я в дверях столкнулся со Славиком. На нем были широкие светло-серые брюки и легкая кремовая рубашка с короткими рукавами. Под мышкой мой напарник держал теннисную ракетку с плетеной ручкой. На губах у него блуждала немного растерянная улыбка, которая могла возникнуть только на лице абсолютно счастливого человека.

Я взял Славика за локоть и отвел его чуть в сторону от дверей.

– Как провел время?

– Великолепно! – Славик восторженно закатил глаза. – Не припомню, когда я в последний раз так роскошно отдыхал.

– Никаких проблем?

– Нет.

Однако прозвучало это «нет» как-то не очень уверенно.

Я посмотрел Славику в глаза. То, что он даже не попытался отвести взгляд в сторону, было хорошим знаком.

– Что? – спросил я.

– Да парень какой-то на пляже пристал, – сказав это, Славик пренебрежительно дернул плечом, как будто хотел показать, что дело не стоит того, чтобы уделять ему особое внимание.

Но все же у него, видимо, имелись какие-то сомнения.

– В каком смысле «пристал»? – взгляд мой, устремленный на Славика, сделался по-отечески строгим.

– Майка ему моя понравилась! – движение разведенных в стороны рук можно было расценить и как сожаление по поводу того, что все так вышло, и как извинение за некую допущенную промашку, и как возмущение по поводу фривольного поведения незнакомца. – Сначала спросил, откуда, мол, такая? Я ответил, что колониальный товар, ручная работа. Так он пристал: продай да продай… Еле отделался…

Я насторожился.

– Что за майка?

– Да самая обыкновенная. Белая хлопчатобумажная тенниска с короткими рукавами и шнуровкой.

– Какие-нибудь надписи?

– Нет, – уверенно отверг мое предположение Славик.

– А рисунки?

– Только на кармане. Какой-то мелкий и совершенно невразумительный… Да, по сути, и не рисунок вовсе, а просто разноцветные пятна.

– Где сейчас майка?

– Наверху, в номере, – Славик большим пальцем указал на потолок. – Я после обеда зашел, чтобы переодеться.

– Ладно, – я ободряюще хлопнул Славика по плечу и посмотрел на часы. Времени на разговоры у меня уже не оставалось. – Завтра посмотрим на твою майку.

Глава 7

Славик отправился в свой номер, чтобы переодеться к ужину, я же вышел на улицу и взмахом руки подозвал к себе стоявший неподалеку кабриолет.

Еще раз сверившись с часами, я попросил кучера высадить меня поблизости от ресторана «Александрия».

Кто неизменно привлекает к себе внимание прохожих? Верно, человек, который стоит на месте, то и дело оглядываясь по сторонам и явно чего-то ожидая. При случае прохожий непременно припомнит этого человека. В то время как тот же самый человек, не спеша, но и не рассеянно идущий по улице, вряд ли привлечет к себе чье-то внимание. Именно поэтому, находясь на задании, я всегда предпочитал выстроить свой маршрут к намеченной цели таким образом, чтобы не приходилось нигде задерживаться.

Я вышел к перекрестку точно в тот момент, когда черный лимузин графа Витольди, пыхтя и фыркая, выехал из-за угла, свернул направо и укатил, оставив за собой облачко сизого выхлопа, ненадолго повисшее в прозрачном вечернем воздухе.

Глядя ему вслед, я с грустью подумал о том, что начинается эпоха тотального загрязнения окружающей среды, которую, к сожалению, очень не скоро сменит эпоха борьбы за ее защиту. Увы, в те далекие от нас времена никто еще не имел представления об экологически чистом топливе. Да, наверное, никто и не думал о том, насколько оно необходимо. Тут уж ничего не попишешь – человек испокон веков живет если и не одним днем, то, в лучшем случае, временным отрезком, не превышающим продолжительность его жизни. Но, вопреки мнению многих маститых исследователей, я все же полагаю, что, на фоне других живых существ, населяющих нашу Землю, которые вообще не осознают неизбежности хода времени, наше к нему отношение – это все же несомненный прогресс.

Итак, убедившись в том, что хозяин интересующей меня виллы покинул дом, я мог начать действовать. Я не спеша спустился к берегу моря, что заняло у меня около двадцати минут. Правое крыло виллы графа Витольди, в котором располагалась картинная галерея, тонуло во мраке. Огни в окнах горели только в левом крыле, где находились комнаты прислуги. Включив сканер, я прошелся вдоль забора, чтобы снять общий профиль и выяснить, сколько человек находится в доме.

Дойдя до середины забора, я услышал приглушенное рычание. Из-за забора на меня смотрела злобно оскаленная черная собачья морда. Я приветливо улыбнулся песику и помахал ему рукой. Снедаемый желанием вцепиться мне в горло, доберман с лаем кинулся грудью на решетку, словно всерьез рассчитывал проломить ее. Я неодобрительно покачал головой и продолжил путь. Звери, охранявшие собственность графа Витольди, внушали уважение, но у меня имелось надежное средство для защиты от них.

Дойдя до конца ограды, я прошел еще метров сорок вперед и присел на прибрежный камень. Осторожно посмотрев по сторонам и убедившись, что за мной никто не наблюдает, я достал из портфеля рабочий планшет.

Результаты сканирования оказались именно такими, какие я и ожидал. В доме находились трое человек. Двое сидели за столом в подсобном помещении для прислуги. Чем именно они там занимались, на полученном со сканера изображении рассмотреть было невозможно, но я почему-то подумал, что они играют в карты. Третий человек находился в обеденном зале – должно быть, наводил там порядок. По саду бегали шесть злобных псов. Путь к галерее был свободен.

Убрав планшет в портфель, я посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Стемнело уже настолько, что в двух шагах ничего не было видно. Зато, если запрокинуть голову, можно было полюбоваться бриллиантовой россыпью звезд и тонюсеньким серпом луны. Со стороны моря доносился едва слышный шорох набегающих на песчаный берег волн. Легкий ветерок нес с собой чуть кисловатый запах соленых морских брызг и выброшенных на берег подгнивших водорослей. Где-то вдалеке кто-то громко кричал по-немецки, пытаясь отыскать потерявшегося в ночи приятеля по имени Курт. Тишина и покой. Самое время, чтобы заняться делом злоумышленнику. Слуги, довольные тем, что хозяин покинул дом, отдыхают от повседневных забот. Чуть позже они начнут прислушиваться и реагировать на каждый посторонний звук, доносящийся из сада. Но до тех пор охрана виллы была полностью доверена доберманам.

Я достал из портфеля очки в тонкой металлической оправе с чуть затемненными стеклами. С виду самые обыкновенные очки, которые приходится носить человеку с ослабленным зрением. Но в их левую дужку был встроен усилитель световых сигналов, а в правую – инфракрасный сканер. С такой экипировкой я мог видеть в темноте лучше кошки.

Я обошел виллу со стороны моря. Выбрав место, откуда было ближе всего до галереи, я присел возле ограды на корточки и достал из портфеля миниатюрный, размером с авторучку, плазменный резак. Для того чтобы проникнуть в сад, мне нужно было вырезать всего один металлический прут из ограды. Но едва я принялся за работу, как из кустов, захлебываясь безумным лаем, вылетела сразу пара доберманов, намеревавшихся добросовестно исполнить свой служебный долг. Право же, напрасно они проявляли такое рвение. Я сунул руку в карман и нажал на кнопку небольшого цилиндрического приборчика, который мы в отделе называем «жужжалкой». Доберманов как языком слизнуло. Были – и нет их. Умотали куда-то, поджав хвосты.

Жужжалка воспроизводит определенный набор звуков в ультразвуковом диапазоне. Ухо человека уловить их не в состоянии, а вот животные слышат великолепно. На собак жужжалки наводят такой страх, что они сломя голову бегут куда подальше от источника звуков.

На то, чтобы в двух местах перерезать прут ограды, у меня ушло минут пять. Аккуратно положив вырезанный кусок на траву, – на обратном пути я собирался установить его на прежнем месте с помощью молекулярного клея, – я потянул за петлю в левом кармане пиджака, и мой великолепный костюм превратился в черное трико, идеально подходящее для лазанья по чужим домам. Подошвы ботинок я обработал составом из небольшого распылителя. Теперь в них можно было ступать почти беззвучно. К тому же к подошвам не липла никакая грязь, а значит, на паркетном полу галереи я не оставлю следов.

Отобрав инструменты, которые могли мне понадобиться, я рассовал их по карманам. После этого вытянул из днища портфеля широкую ленту с «липучкой» и с ее помощью надежно закрепил портфель на спине.

Внимательно прислушавшись и не уловив никаких посторонних звуков, я бочком пролез в сад через проделанную в ограде дыру.

В окнах картинной галереи по-прежнему не было огней. Добравшись до наружной двери, я вставил в замок универсальную отмычку и нажал на кнопку активации. Подбор варианта ключа занял секунд десять – замок был не самым простым. Смазав дверные петли специальным составом, дабы они невзначай не скрипнули, я осторожно приоткрыл дверь и проскользнул за нее.

Прикрыв дверь за собой, я осмотрел помещение, в котором оказался. Кроме столика, на котором стоял телефон, в прихожей ничего и никого не было.

Дверь, ведущая в галерею, не запиралась. Вновь использовав смазку, я взялся за дверную ручку и осторожно потянул ее на себя.

Галерея представляла собой длинный зал шириною около пяти метров. По одной из стен через равные интервалы следовали окна, закрытые тяжелыми узорчатыми портьерами. На противоположной стене располагались экспонаты коллекции графа. За стеной находился точно такой же зал. Чтобы попасть в него, нужно было пройти до конца первого зала галереи и повернуть направо. Но мне туда идти было незачем. Место, на которое я должен был повесить злополучную картину, находилось примерно посередине между входом в галерею и поворотом, ведущим во второй зал.

По имевшейся в отделе трехмерной виртуальной проекции я так хорошо изучил расположение картин на стене, что мог бы найти нужное место с завязанными глазами. Ну а с моими чудо-очками это и вовсе не составляло труда. Ступая беззвучно, я уверенно прошел к месту, где должно было висеть «Утро». Крючок, предназначенный для картины, само собой, был пуст. Я снял со спины портфель, открыл его и поставил на пол. Осторожно, двумя руками извлек из портфеля картину, освободил ее от обертки и уже приготовился повесить на то же самое место, откуда снял ее неизвестный похититель, когда внезапно в зале вспыхнул весь верхний свет.

Усилитель световых сигналов, встроенный в дужку очков, имел режим автоматической настройки, но все же я на секунду ослеп. Да так и замер на месте с картиной в руках.

Когда же я вновь обрел способность видеть то, что происходит вокруг, меня уже держали за руки двое жандармов. Еще двое стояли в стороне, держа наготове наручники и револьверы. Тут же находился и граф Витольди, который должен был сейчас наслаждаться чудной музыкой Верди. А рядом с ним стоял человек в темно-коричневом штатском костюме-тройке. В руках, заведенных за спину, он держал толстую трость с загнутой рукояткой. Глядя на меня, он улыбался, насмешливо и одновременно как будто с сочувствием, пряча улыбку в пышных усах, которые, вне всяких сомнений, были искусственными. И я знал этого человека. Это был Павел Марин, тот самый контрабандист, в брошенных вещах которого была обнаружена картина, которую я держал в руках. И это оказалось ударом куда более сильным, чем тот факт, что я каким-то совершенно непостижимым для меня образом очутился в руках стражей закона. Явление Марина потрясло меня настолько, что на какое-то время я лишился дара речи.

– Что ж, комиссар Мегрэ, – с улыбкой посмотрел на Марина граф. – Признаться, я сомневался до самого конца. Но вы оказались на высоте. Позвольте выразить вам мою самую искреннюю признательность.

Улыбка на лице Марина сделалась смущенной, но при этом настолько неестественной, что только полный остолоп мог не заметить фальши. Видимо, таковым и являлся граф Витольди, – он горячо пожал протянутую ему Мариным руку.

– Комиссар Мегрэ? – недоумевающе повторил я следом за графом имя, которым он назвал контрабандиста.

– Да, друг мой, – Марин подошел ко мне и забрал из моих рук картину. – Сегодня тебе не повезло. Но, если тебя это утешит, имей в виду, что еще ни один преступник не уходил от комиссара Мегрэ!

Бог ты мой! Это было сказано с таким пафосом, словно Марин и в самом деле рассчитывал убедить меня в том, что он решил сменить специальность, – бросить профессию контрабандиста и с рвением приняться за очистку общества от преступных элементов. Наверное, это было бы смешно, если бы я только мог понять, что за игру затеял Марин.

Как только картина из моих рук перешла в руки Марина, на моих запястьях защелкнулись холодные браслеты стальных наручников. И одновременно с этим ко мне вернулась способность четко и ясно оценивать ситуацию, которая, следует признать, была хуже некуда.

Использовать психотехнику для блокирования сознания одновременно шести человек, находившихся рядом со мной, я не мог. Следовательно, мне не оставалось ничего иного, как только позволить им препроводить меня в участок. Находившиеся при мне инструменты были закамуфлированы под самую обычную мелочь, которую можно найти в кармане у каждого. Костюм я верну в обычное состояние, как только представится такая возможность. Документы у меня были отличные. Так что оставалось только сидеть и ждать, когда в Отделе меня хватятся и пришлют помощь. За то, что случилось, по головке меня, конечно, не погладят. Ну, так что делать – у каждого в жизни бывают не самые удачные дни. Оставалось только смириться и склонить голову, признав поражение.

Я так и сделал. И в тот момент, когда я наклонил голову, взгляд мой упал на стоявший у стены портфель. Вскрыть запертый портфель, не имея отпечатка моего большого пальца левой руки, было практически невозможно. Пытаться разрезать материал, из которого он сделан, все равно что ковырять гвоздем бетонную стену. Но, достав из портфеля картину, я оставил его открытым. И, если кому-нибудь придет в голову заглянуть в него, то найдет он там очень много любопытных вещиц, которым совсем не место в двадцатом веке.

Внутри у меня все оборвалось. За такой ляп меня в два счета вышибут из Департамента. И никто даже слушать не станет мои объяснения по поводу того, что ситуация, в которой я оказался, была не то что непредсказуемой, а попросту невозможной. Хотя бы уже потому, что число людей, находившихся рядом со мной, вдвое превышало незадолго до этого показанное сканером.

Марин тем временем взял картину обеими руками за края рамы и немного подался назад, словно хотел взглянуть на нее в перспективе. На лице у него появилось умильно-восторженное выражение, сравнимое с тем, которое можно увидеть на кошачьей морде, когда кошка заметила, что хозяйка забыла на столе открытую банку сметаны. Выдержав паузу, он обратил свой маслянистый взор на графа Витольди.

– Граф! – торжественно провозгласил Марин. – Позвольте вернуть вам в целости и сохранности жемчужину вашей великолепнейшей коллекции!

Разум мой решительно отказывался понимать что-либо в происходящем. Контрабандист, выдающий себя за полицейского, – и не за кого-нибудь, а за самого комиссара Мегрэ! – возвращал хозяину картину, которую незадолго до этого сам же пытался умыкнуть. Но в неизмеримо большей степени меня поражало то, что Марин рассыпался в восторгах по поводу более чем заурядной картинки, находившейся у него в руках. Возможность того, что он искренне заблуждался на сей счет, я сразу же отбросил, – на моей памяти не было ни единого случая, чтобы Марин ошибся в оценке того или иного произведения искусства. А если так, то, следовательно, он вел какую-то свою игру. Мне было обидно, что Марину удалось провести меня, но еще обидней, что я не мог даже в общих чертах понять смысл его затеи.

В ответ на восторженную сентенцию Марина на губах графа появилась вполне искренняя смущенная улыбка.

– Должен вам признаться, комиссар, до сегодняшнего дня я не придавал этой картине большого значения. Она досталась мне по случаю, почти за бесценок. Но теперь…

Не закончив фразу, граф развел руками, давая понять, что отношение его к картине, которую пытались украсть из коллекции, включавшей работы общепризнанных мастеров, в корне переменилось.

– Прошу вас, граф! – Марин протянул владельцу «спасенную» картину.

– Нет-нет, комиссар! – протестующе взмахнул руками граф. – Я настаиваю, чтобы вы лично вернули картину на ее законное место!

Проходя мимо, Марин бросил на меня насмешливый взгляд. Но меня сейчас интересовал не он, а открытый портфель, как-то совсем уж одиноко и невостребованно стоявший у стены.

Марин повесил картину на предназначавшийся для нее крючок. Сделав шаг назад, он оценивающе посмотрел на дело рук своих, после чего аккуратно поправил картину, исправляя совершенно незаметный наклон.

– Что ж, граф, – вновь обратил он свой взор на хозяина галереи. – Вы получили назад свою картину, позвольте же и мне забрать то, что мне причитается, – при этих словах Марин улыбнулся и кивнул в мою сторону.

Граф Витольди смерил меня холодным, презрительным взглядом, после чего одарил Марина самой благосклонной из своих улыбок.

– Это ваше право, дорогой мой комиссар, – сказал он. – Хотя, будь на то моя воля, я бы выгнал этого мерзавца в сад и спустил бы на него собак. Уж они бы живо отбили у него охоту лазить по чужим домам.

– Разделяю ваши чувства, граф, – с пониманием наклонил голову Марин. – Но, увы, – он с сожалением развел руками, – я вынужден подчиняться закону.

Марин наклонился и небрежно поднял с пола мой портфель. После этого он снял с меня очки и кинул их туда. Следом за очками последовала жужжалка, которую Марин извлек у меня из кармана, и прочие инструменты, находившиеся при мне. Мимоходом он дернул петлю в левом кармане моего трико, превратив его в элегантный костюм. Достав из внутреннего кармана моего пиджака бумажник, Марин заглянул в документы, усмехнулся и тоже кинул бумажник в портфель. Быстро взглянув мне в глаза, он застегнул портфель. Хотя прекрасно знал, что открыть его могу только я один.

– Лишь поздний час, дорогой комиссар Мегрэ, удерживает меня от желания настоять на том, чтобы вы отужинали со мной, – со всей учтивостью обратился к Марину граф. – Поскольку вы планируете завтра же отбыть в Париж, боюсь, у меня не будет иной возможности отблагодарить вас за ту поистине бесценную услугу, которую вы мне оказали.

Марин с озабоченным видом сдвинул брови к переносице. Откинув в сторону полу пиджака, он достал из жилетного кармашка позолоченные часы и, щелкнув крышкой, взглянул на циферблат.

– Время и в самом деле позднее, – сказал он. – Но я по себе знаю, насколько неудобно чувствовать себя перед кем-то в долгу. Поэтому я готов принять ваше предложение относительно ужина.

– Великолепно! – граф плавно взмахнул руками, как будто не восторг выражал, а пытался найти невидимую нитку, повисшую в воздухе где-то рядом с ним.

– Господа, – обратился Марин к жандармам. – Надеюсь, вы сумеете препроводить арестованного в участок?

Жандарм с сержантскими нашивками на рукаве молча взял под козырек.

– Выполняйте, – коротко кивнул Марин.

Глава 8

Марин с графом остались в зале, а жандармы, державшие меня – следует сказать, весьма деликатно, – двинулись к выходу.

Мне не хотелось идти с ними. Но сопротивляться было бы глупо и совершенно бессмысленно. А о бегстве я даже и не помышлял, поскольку совершенно пал духом. Марин обставил меня по всем статьям. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что после всей этой истории я мало того что вылечу из Департамента, но к тому же еще стану всеобщим посмешищем. А операция, которую я столь фантастическим образом провалил, войдет в фольклор и будет пересказываться каждому поколению стажеров со все новыми цветистыми подробностями. Большинство из них, конечно же, не будет иметь никакого отношения к реальности, да только кто тогда об этом вспомнит.

Жандармы вывели меня на вымощенную шестигранными плитками дорожку парка. Неподалеку стояли слуги графа Витольди, державшие на поводках злобно скалившихся доберманов.

Когда мы подошли к парадным воротам виллы, возле них уже стояла черная закрытая карета, запряженная парой лошадей. Окна были задернуты шторками. Для чего были нужны шторки, я понял, когда оказался внутри кареты, – они закрывали от случайных прохожих толстые металлические прутья, крест-накрест перекрывавшие оконные проемы. Чтобы не смущать гостей, прибывших на курорт отдохнуть, расслабиться и по возможности забыть о всех темных и неприглядных сторонах жизни.

Усадив меня в карету, двое жандармов сели по краям от меня. Двое других, с большими электрическими фонарями в руках, расположились напротив.

За спиной у меня звучно щелкнул кнут. Возница громко крикнул, и карета покатила вперед.

Ехали мы недолго, не более десяти минут. Когда меня вывели из кареты, я успел рассмотреть только серый невзрачный фасад трехэтажного здания.

Пройдя через пару дверей, узорчатые стекла в которых весьма удачно маскировали прутья решеток, мы оказались в дежурном помещении жандармерии.

Жандарм, сидевший за столом, окинул меня сонным взглядом.

– Это кто еще? – недовольно поинтересовался он у тех, кто меня доставил.

– Лондонский Похититель Картин, задержанный комиссаром Мегрэ, – ответил жандарм, поддерживавший меня за левый локоть.

Взгляд сидевшего за столом мгновенно прояснился. Вновь взглянув на меня, уже как на приму, он быстро достал из ящика стола книгу регистрации, открыл ее на чистой странице и, вскинув руку с зажатым в ней пером, посмотрел на меня так, будто я сам должен был знать, какая именно информация его интересует.

Ну, думаю, здорово! Оказывается, я, сам того не подозревая, стал знаменитостью. Лондонский Похититель Картин! Как звучит-то! Почти как Джек-Потрошитель!

На немой вопрос дежурного жандарма я ответил, как любой другой рецидивист, окажись он на моем месте:

– Ошибочка вышла, господин начальник. Картину я не брал. Случайно оказался рядом. А тот парень, который вам нужен, как раз пробежал мимо меня.

Говорил я, как мне казалось, весьма убедительно. И в речи моей не присутствовало даже намека на английский акцент.

Но старался я понапрасну – на жандармов мои слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Ваше имя? – спросил дежурный.

Я назвал имя, которое было указано в документах, отобранных у меня Мариным.

Затем меня так же вежливо попросил назвать гражданство, постоянное место проживания и род занятия, которым я зарабатываю себе на хлеб.

Я отвечал, а жандарм аккуратно записывал мои слова.

Впрочем, интересовало его немногое. Задав с десяток вопросов, последним из которых оказался вопрос о моем вероисповедании, он захлопнул книгу и сунул ее в стол.

– И что теперь? – полюбопытствовал я.

– Теперь вас проводят в камеру, – ответил дежурный и взглядом указал вдоль по коридору. После чего спросил: – Вы ужинать будете?

– Нет, – отрицательно качнул головой я.

– Прошу, – дежурный вновь, на этот раз рукой, указал верное направление.

Сопровождавшие меня жандармы крепче сжали мне локти.

Не двигаясь с места, я уперся пятками в пол.

– Одну минуточку. Когда мне будет предъявлено официальное обвинение?

– Спросите об этом комиссара Мегрэ, когда он придет за вами завтра, – ответил дежурный.

Мне показалось, что я ослышался.

– Он придет за мной завтра? – переспросил я.

Должно быть, голос мой звучал весьма странно, потому что все пятеро жандармов посмотрели на меня так, словно я вдруг начал говорить по-китайски.

– Ну да, – как-то не очень уверенно ответил дежурный. – Комиссар Мегрэ доставит вас в Париж. Там, как я понимаю, вы будете переданы представителям Скотленд-Ярда, которые давно уже охотятся за вами по всей Европе.

Я наклонил голову и сосредоточился, пытаясь проникнуть в смысл того, что сказал дежурный. Жандармы, державшие меня за руки, не проявляя ни малейших признаков беспокойства, спокойно ждали, когда я позволю им препроводить себя в камеру.

– Чушь какая-то, – это было все, что я смог сказать после тщательного анализа новой информации.

Жандарм, сидевший за столом, молча пожал плечами, словно извинялся передо мной за несовершенство французского законодательства.

– Идемте? – спросил охранник, находившийся по левую руку от меня.

– Идемте, – обреченно согласился я.

Все. Я готов был смириться и просто ждать, чем закончится эта совершенно непонятная и, даже более того, бессмысленная, глупая, нелогичная история, в которой роль главного положительного героя взял на себя известный контрабандист. В конце концов, к тому, чтобы ждать, меня обязывало и одно из неписаных правил инспекторов Департамента контроля за временем: если ситуация вышла из-под контроля, лучше не делай ничего, иначе окончательно все запутаешь, – жди, когда прибудут реставраторы. И я приготовился ждать.

Камера, в которую меня отвели, оказалась совсем не так плоха, как я ожидал. В ней имелась койка с соломенным матрасом, застеленная грубым шерстяным одеялом, и специальное ведро, от которого почти не пахло. Но, что самое главное, – у меня не было соседей. Должно быть, одиночка досталась мне как следствие той славы, которую я заимел благодаря Марину. Не каждый же день в Каннах объявляется знаменитый Лондонский Похититель Картин.

Не раздеваясь, я лег на кровать и, положив наконец-то освобожденные от оков руки под голову, уставился в серый потолок.

Так я и пролежал до самого рассвета.

Глава 9

В камере не было окон. О наступлении утра я понял по тому, что мне принесли завтрак.

К макаронам под сырным соусом с зеленью доставивший завтрак жандарм предложил мне на выбор бокал красного вина или чашку кофе. Я попросил его налить мне кофе.

Жандарм относился ко мне со всем уважением, однако от беседы, которую я попытался с ним завязать в надежде разузнать что-нибудь новенькое относительно дела Лондонского Похитителя Картин, отказался.

Позавтракав и выпив кофе, я почувствовал себя чуть бодрее. Усевшись на койку, я вперил взгляд в противоположную стену и предался размышлениям о превратностях судьбы.

А что мне еще оставалось?

Использовав психотехнику, я мог заставить охранника открыть дверь камеры. Но вряд ли мне удалось бы после этого выйти незамеченным из здания жандармерии. А если я попадусь при побеге, это только подтвердит мою дурную репутацию и вынудит жандармов ужесточить меры безопасности. Пока со мной по крайней мере хорошо обращались. И даже вкусно покормили. Это следовало ценить.

Именно поэтому думал я не о побеге, а о том, что произошло вчера вечером. Действия Марина по-прежнему оставались для меня необъяснимыми. И сколько я ни старался, мне не удавалось даже близко подобраться к разгадке. С какой бы точки зрения я ни пытался посмотреть на то, что делал Марин, я не видел в этом ни малейшего смысла. Больше всего в тот момент мне хотелось забыть, что я являюсь инспектором Отдела искусств и мне еще предстоит по возвращении предстать пред светлым ликом Тимура Барциса и держать ответ за все, произошедшее в Каннах за двести с лишним лет до моего рождения.

Я травил себе душу картинами страшной мести, которую учиню над Мариным, как только он попадется мне в руки, – а в том, что рано или поздно именно так и произойдет, я ни секунды не сомневался! – до тех пор, пока мой обидчик не возник передо мной, во плоти и крови.

Марин стоял на пороге камеры и ухмылялся в свои наклеенные усы. Если бы только он был один!.. Но вместе в ним явились двое жандармов, которые молча занимали отведенное им место за спиной самозваного комиссара. Марин крайне редко допускал ошибки.

– Пора, – сказал, обращаясь ко мне, Марин и протянул руку в направлении выхода.

– Куда теперь? – мне удалось даже презрительно усмехнуться, когда я задавал этот вопрос.

Впрочем, Марин на это никак не отреагировал.

– На вокзал, – Марин дружески улыбнулся мне. – Вам приходилось бывать в Париже?

– И неоднократно, – ответил я. – Только я решительно не понимаю, что мы будем делать там на этот раз?

– В Париже вас уже ждут представители Скотленд-Ярда, прибывшие специально за тем, чтобы доставить вас на родину. Честно признаться, – Марин недовольно поморщился, отчего его искусственные усы сделались похожими на платяную щетку, – я с удовольствием передам своим английским коллегам всю дальнейшую заботу о вас. И буду надеяться, что за свои преступления вы получите достаточно долгий срок, чтобы больше не появляться во Франции, – Марин усмехнулся. – По крайней мере в этой жизни.

Я пристально посмотрел Марину в глаза.

Глаза у него были маленькие, почти круглые, поблескивающие, как мелкие разменные монетки. Белки в сетке красноватых прожилок, – похоже, Марин, как и я, не спал этой ночью, – радужка серо-голубого цвета, с крошечными темно-коричневыми крапинками, зрачок чуть расширен.

– Давай закончим это представление, Марин, – тихо произнес я.

Марин несколько раз быстро сморгнул. Он почувствовал, что я пытаюсь оказать на него психологическое воздействие. Но присутствие жандармов у него за спиной мешало мне действовать в полную силу, и Марину без особого труда удалось избавиться от легкого морока, который я на него навел.

– О чем вы, друг мой? – вновь насмешливо взглянул он на меня.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь, – медленно процедил я сквозь зубы и вновь попытался поймать взгляд Марина.

Но на этот раз он был наготове и не позволил мне даже на мгновение прикоснуться к своему сознанию.

– Комиссар, – негромко произнес за спиной у Марина один из жандармов, давая понять, что он готов вмешаться.

– Нет-нет! – не оборачиваясь, быстро помахал рукой над плечом Марин. – Все в порядке, – он прищурился так, что глаза его сделались похожими на узенькие щелочки, – не так ли, мсье Векслер?

Сказав это, он вновь указал рукой в направлении выхода.

Я сделал всего два шага в указанном направлении.

И тотчас же жандармы схватили меня за локти, завернули руки за спину, и на запястьях у меня сомкнулись браслеты наручников. Меня подхватили под руки и быстро повели к выходу. Сопротивляться не имело смысла, поскольку в противном случае меня попросту поволокли бы по коридору.

Мы проследовали через дежурное помещение. Марин на секунду задержался возле стола, чтобы расписаться в книге регистрации. Сидевший за столом дежурный проводил меня заинтересованным взглядом. Наверное, вечером станет рассказывать жене о том, что видел сегодня знаменитого Лондонского Похитителя Картин.

На улице нас уже ждала закрытая карета, возможно, та же самая, на которой вчера меня привезли в участок. Усадив меня в карету, жандармы заняли боковые места, и карета сразу же тронулась с места.

Марина вместе с нами в карете не было, и у меня мелькнула мысль, уж не сбежал ли он, оставив меня на попечении каннской полиции?

Но, как вскоре выяснилось, Марин просто решил добраться до вокзала другим транспортом. Я вновь увидел его, выйдя из кареты, которая подкатила к последнему вагону готового к отправлению поезда. Он о чем-то любезно разговаривал с человеком, одетым в темно-синюю с красной окантовкой форму железнодорожника. В левой руке Марин держал мой портфель.

Улыбнувшись своему собеседнику и получив такую же приветливую улыбку в ответ, Марин подошел к нам.

– Ну, что ж, господа, – обратился он к сопровождавшим меня жандармам. – Благодарю вас за помощь. Поезд отправляется через две минуты. Надеюсь, мы доберемся без проблем. А в Париже на вокзале нас уже будут встречать местные представители власти.

После того как Марин сердечно пожал руки обоим жандармам, они сели в карету с плотно занавешенными окнами, которая, развернувшись, покатила в ту сторону, где на песчаный берег медленно набегали одна за другой прозрачные волны ласкового Средиземного моря, в котором сейчас, возможно, купался Славик.

– Надеюсь, теперь мы можем все спокойно обсудить? – спросил я, глянув на Марина через плечо.

– Заходите в вагон, – произнес он, прячась у меня за спиной.

– Быть может, ты хотя бы снимешь с меня наручники? – спросил я, не двигаясь с места.

– Заходите в вагон, – Марин слегка подтолкнул меня в спину. – Поезд скоро отправляется.

– Ты что, всерьез вознамерился везти меня в Париж?! – возмущенно воскликнул я. – Тебе не кажется, что ты слишком увлекся игрой, Марин?

Со стороны головного вагона поезда раздался протяжный гудок.

Марин схватил меня сзади за локти и затолкнул в вагон.

Поезд дернулся, и я широко расставил ноги, пытаясь сохранить равновесие. Все же меня повело влево, и я уперся плечом в стенку.

За спиной у меня хлопнула вагонная дверь.

– Что все это значит, Марин? – спросил я.

Мне никто не ответил.

Я обернулся. Тамбур вагона позади меня был пуст.

Поезд уже отъехал от станции и, быстро набирая скорость, уносил меня прочь от Каннов, от купающегося в море Славика и от оставшегося на платформе Марина.

В углу тамбура стоял мой портфель, к ручке которого было прицеплено кольцо с ключом от наручников.

Я не успел ничего сделать, когда из вагона, едва не сбив меня с ног, вылетел проводник и в изумлении уставился на меня.

– Все в порядке, – улыбнулся я, поймав глазами его взгляд.

Проводник в ответ глупо улыбнулся. Повинуясь моему мысленному приказу, он взял в руку ключ и снял с меня наручники.

– Благодарю вас, – сказал я, растирая затекшие руки.

Открыв портфель, я заглянул в него. На первый взгляд все было на месте.

Забрав у проводника наручники и ключ, я кинул их в портфель.

– Очнись, приятель, – сказал я и быстро провел перед глазами проводника ладонью с растопыренными пальцами.

Проводник вздрогнул и удивленно посмотрел на меня.

– Едва не опоздал, – виновато улыбнулся я. – Буквально в последнюю секунду запрыгнул в вагон.

– Бывает, – с пониманием кивнул проводник.

– Какая следующая станция? – спросил я.

– Перье, – ответил проводник.

– Когда?

– Через три часа.

– В таком случае проводите меня в купе. Я хочу отдохнуть.

На лице проводника появилось озадаченное выражение.

– А какое у вас купе? – поинтересовался он.

– Не знаю, друг мой, – улыбнулся я и вновь пристально посмотрел проводнику в глаза. – Вам должно быть виднее.

– Да, – тут же кивнул проводник. – Да, – кивнул он во второй раз, уже более уверенно, чем в первый. – Седьмое купе свободно. Должно быть, оно ваше.

Глава 10

Обратный поезд в Канны должен был проследовать через Перье только следующим утром.

Не имея желания ждать до утра, я попросил одного из местных жителей отвезти меня на своей коляске, предложив за эту простую услугу такую сумму, от которой у бедняги глаза полезли на лоб. Получив задаток, он уже ни секунды не колебался. К тому времени, когда я вышел из небольшого трактирчика, в который заглянул, чтобы перекусить перед долгой дорогой, коляска, запряженная гнедой лошадью, уже ждала меня у порога.

Возница щелкнул кнутом, и коляска покатила вперед по ровной и прямой, как стрела, грунтовой дороге.

Вскоре мы выехали за город.

Погода стояла восхитительная. По небу плыли легкие, полупрозрачные облака, временами закрывавшие ослепительно яркий диск солнца. Было по-летнему тепло, но при этом земля не страдала от изнуряющей жары. Дорога пролегала среди зеленых лугов, на которых паслись стада флегматичных коров. Светло-коричневые пятна на их спинах по форме напоминали разрозненные фрагменты головоломки, которую никому никогда не удастся собрать воедино. Не прекращая жевать, коровы поворачивали головы, провожая нас меланхоличными взглядами. Заглянув в их глаза, можно было подумать, что им известно все на свете, в силу чего само их существование становилось мучительно скучным. Одна из коров, посмотрев нам вслед, протяжно замычала. Как будто хотела сказать: «Ну и болван же ты, Векслер».

Ближе к Каннам на нашем пути все чаще стали встречаться фруктовые сады, похожие скорее на райские кущи. Яблони, сливы и вишни склоняли ветви под тяжестью плодов, прячущихся где-то среди густой листвы. Спелость их пока еще не достигла той степени, которая привлекает к себе сборщиков.

Возницу – мужчину лет шестидесяти с красным лицом гипертоника и короткой седой бородкой – местные красоты, к которым он привык с детства, судя по всему, не вдохновляли на размышления о прекрасном и вечном. Чтобы как-то скоротать время в пути, он пару раз пытался завести со мной непринужденный и ни к чему не обязывающий разговор. Но отвечал я ему настолько рассеянно и односложно, что очень скоро он оставил свои попытки.

Я же, как ни старался, не мог избавиться от одолевавших меня мрачных мыслей.

Казалось бы, в конечном итоге все сложилось как нельзя более удачно: я на свободе, ни один из инструментов, находившихся у меня в портфеле, не пропал, а злосчастная картина «Утро», из-за которой и разгорелся весь этот сыр-бор, возвращена законному владельцу. О случившемся почти никому не было известно. А те, кто был посвящен в события минувшей ночи, вряд ли станут распространяться о них. Вернувшись в гостиницу и отыскав Славика, я смогу со спокойной совестью и чувством выполненного долга возвращаться в свое время. Но на душе у меня по-прежнему было неспокойно. Я никак не мог взять в толк, что же на самом деле крылось за совершенно нелогичными с виду действиями, которые совершал Марин. Единственное, что мне было ясно, так только то, что все события, начинавшиеся с того момента, когда Марин позволил служащим Департамента контроля за временем обнаружить и конфисковать свой груз, были далеко не случайными. Я знал себя лучше, чем кто-либо другой, а потому был уверен, что не смогу успокоиться до тех пор, пока не найду всему этому объяснения.

Глава 11

В Канны мы въехали уже на закате. Далеко не новая коляска, вполне респектабельно смотревшаяся на проселочной дороге, на улицах города выглядела чем-то откровенно инородным. Мне-то до этого не было никакого дела, но дверца коляски, на которой были вырезаны целующиеся голубки, а в особенности сидевший на козлах возница, одетый в алую рубаху с широкими рукавами и фиолетовый вышитый жилет, приковывали к себе взгляды прохожих. Дабы не привлекать к своей личности излишнего внимания, я попросил возницу остановиться и, расплатившись с обещанной щедростью, отпустил его.

Как только коляска, доставившая меня в город, скрылась за поворотом, я взмахом руки подозвал стоявший неподалеку кабриолет и велел доставить меня в «Палас».

Войдя в холл отеля, я взял у портье ключ от номера и поинтересовался, нет ли каких-либо сообщений для меня. Бросив взгляд на пустую почтовую ячейку, портье отрицательно качнул головой.

Поднявшись в свой номер, я первым делом разделся и встал под душ. Наклонив голову, я подставил затылок и плечи под колючие удары упругих струй.

За время поездки я успел перебрать и отбросить по причине полной несостоятельности все версии, какими только можно было попытаться объяснить то, что вытворял Марин. Я устал. Устал настолько, что не мог уже ни о чем думать. Единственная мысль сидела у меня в мозгу, точно заноза: во что бы то ни стало я должен найти Марина и получить, а если потребуется, то вытянуть, выдавить, вытрясти из него объяснение.

Выйдя из душа, я накинул на плечи халат, завязал пояс и, взяв в руку стакан с апельсиновым соком, подошел к окну.

Солнце уже почти село. Только узенький край его, отливающий багровым, цеплялся за тонкую нить горизонта, почти незаметную на фоне темно-синего неба, плавно перетекающего в море, поверхность которого теребила легкая зыбь.

В дверь, разделявшую два соседних номера, негромко постучали.

Я поставил недопитый стакан на столик, подтянул пояс халата и, подойдя к двери, повернул ручку замка.

Стоявший за дверью Славик, увидев меня, улыбнулся. Улыбка его почему-то была виноватой.

– Я услышал, что вы вернулись, – сказал он.

Я молча сделал шаг в сторону, давая ему возможность войти. В конце концов, он был моим напарником.

Славик прошелся по комнате, подошел к окну, стукнул пальцами по стеклу и, развернувшись на пятках, посмотрел на меня. Как и вчера, на нем были светло-серые брюки и теннисные туфли. Только рубашка с короткими рукавами была сегодня не кремовая, а нежно-голубая.

Собственно, то, как он был одет, не имело никакого значения. Мне не понравился его взгляд. Так смотрят, когда хотят сознаться в каком-нибудь весьма неблаговидном поступке. Я приготовился к тому, что услышу нечто такое, после чего все мои неприятности покажутся мне совершеннейшим пустяком. Занятый собственными делами, я бросил Славика одного, напрочь позабыв о том, что парень не имел опыта работы в прошлом и ему в любой момент мог понадобиться мой совет, а то и помощь.

– Слушаю тебя, – произнес я голосом, который должен был дать понять Славику, что все сказанное им будет воспринято с пониманием.

Неожиданно взгляд Славика скользнул в сторону и остановился на оставленном мною недопитом стакане с соком.

– Можно я налью себе сока? – спросил Славик.

Я сделал приглашающий жест рукой.

Славик не спеша подошел к столу, медленно снял стеклянную крышку с высокого узкогорлого графина и так же медленно до краев наполнил пустой стакан. Взяв стакан в руку, он сделал из него только один маленький глоток. Пить ему совершенно не хотелось – он делал это, только чтобы оттянуть время, когда нужно будет говорить о том, ради чего он, собственно, и пришел.

– Как ваши дела? – спросил Славик, глянув на меня поверх края стакана.

– Все в порядке, – коротко кивнул я.

Славику было совершенно ни к чему знать о моих злоключениях в доме графа Витольди.

Славик тоже кивнул и вновь прошелся по комнате.

– Значит, завтра возвращаемся? – спросил он.

Вопрос был напрочь лишен какого-либо смысла, поэтому я и не стал на него отвечать. Славик не хуже меня знал, что даже в том случае, если бы «Утро», как прежде, лежало в моем портфеле, мы были обязаны в указанный срок вернуться в Департамент.

Славик поставил стакан, полный сока, на столик.

– Я снова встретил сегодня на пляже того парня, – произнес он, повинно склонив голову.

Я непонимающе сдвинул брови. В голове у меня, вопреки всякому здравому смыслу, промелькнула мысль о Марине.

– Какого еще парня?

– Ну, тот самый, – не глядя на меня, угрюмо произнес Славик. – Про которого я вам вчера рассказывал.

Я что-то начал припоминать.

– Тот, что хотел купить у тебя майку?

– Ага, – не поднимая взгляда, кивнул Славик.

– Ну, и что?

– Он как будто ждал меня, – в голосе Славика прозвучала не то обида, не то желание оправдаться. – Как только я сел в шезлонг, он тут же подбежал ко мне и начал предлагать деньги.

– Ты снова был в той же самой майке?

– Я же не знал, что снова встречу этого психа, – виновато развел руками Славик.

Взяв со столика стакан, он сделал из него большой, торопливый глоток.

– Покажи мне майку, – кивнул я в направлении двери, ведущей в соседний номер.

Славик аккуратно поставил стакан на стол.

– Так нет же ее у меня, – глухо произнес он.

– Как это нет? – не понял я.

– Должно быть, тот самый парень стащил, когда я пошел купаться. Он мне в ботинок деньги засунул, – Славик вытащил из кармана и показал мне несколько смятых купюр. – Все, что предлагал за майку.

Я медленно провел рукой по мокрым волосам. Мне сейчас только проблемы с украденной майкой и не хватало.

– Майка была чистая? – спросил я.

Славик удивленно глянул на меня.

– Я надел ее второй раз.

Я недовольно поморщился.

– Я имею в виду другое – майка имела какие-либо отличительные признаки, по которым можно определить, что она не принадлежит этому времени?

Славик задумался. Это меня порадовало, – значит, он со всей серьезностью отнесся к моему вопросу.

– Нет, – уверенно покачал головой Славик. – Это была самая обыкновенная хлопчатобумажная майка, а все этикетки я с нее срезал.

– Ты говорил о рисунке на кармане, – напомнил я.

– Да ничего необычного в нем не было, – Славик пожал плечами. – Какой-то геометрический рисунок.

– Часом, не голограмма?

– Ну, что вы! – обиделся Славик.

И все же что-то в этой майке привлекло внимание неизвестного похитителя, который не просто украл вещь, на первый взгляд не представляющую собой никакой ценности, а честно за нее расплатился. Но сейчас я был не в состоянии думать об этом. Я просто подошел к Славику и по-дружески обнял его за плечи.

– Вот что я тебе скажу, Славик, – проникновенно произнес я. – В нашей работе порою случаются накладки. И совсем необязательно, чтобы о каждой из них становилось известно начальству. Ты меня понимаешь?

Славик на секунду задумался, после чего быстро кивнул.

– Значит, когда ты будешь писать отчет… – я не закончил фразу, предоставив Славику возможность сделать это самому.

– Я не стану упоминать в нем об украденной майке, – правильно все понял Славик.

– Отлично, – я ободряюще похлопал парня по плечу.

– А с деньгами что делать? – Славик вновь показал мне вырученные за майку франки.

– Купи себе какой-нибудь сувенир, – посоветовал я.

– Неудобно как-то, – смутился Славик. – Я ведь не собирался здесь майками торговать.

– Ну, в таком случае купи подарок своей подружке, – улыбнулся я. – В местных лавочках можно приобрести недорогую, но очень симпатичную безделушку. Только потом, когда станешь дарить, не говори, откуда ты ее привез. – Заметив сомнение во взгляде Славика, я поспешил заверить его: – О таможне не беспокойся, там у меня свои ребята.

Славик улыбнулся.

– Хорошая у вас работа.

– В каком смысле? – решил уточнить я.

– Ну, море, солнце, сувениры… – широким жестом руки Славик обвел стены гостиничного номера, словно именно в нем заключалось все то, что было им названо. – Если бы я знал, что у вас так здорово, то занимался бы не экологией, а искусствоведением.

Я только невесело усмехнулся в ответ. Если бы мне сегодня было предоставлено право выбора, я бы, не задумываясь, с преогромным удовольствием махнулся местами со своим напарником. Но Славику я об этом говорить не стал – все равно бы он меня не понял.

Глава 12

Утром меня разбудил телефонный звонок.

Прежде чем снять трубку, я посмотрел на часы, лежавшие на столике рядом с телефоном. Я проспал почти до десяти часов, хотя обычно поднимаюсь в восемь.

Телефон зазвонил вновь, пронзительно и резко. Поморщившись, я снял трубку.

– Слушаю, – произнес я чуть хрипловатым спросонья голосом.

– Мсье Векслер?

Голос показался мне знакомым.

– Кто это? – спросил я.

– Комиссар Мегрэ, – насмешливо ответил голос.

Я вскочил с постели, словно на меня вылили ушат ледяной воды.

– Марин!

– Рад, что вы меня помните.

Чтобы справиться с ударившей в голову злостью, я сделал глубокий вдох и на время задержал дыхание.

– Мсье Векслер? – позвал меня голос Марина из трубки.

– Самый лучший для тебя выход, Марин, это явиться с повинной, – произнес я профессионально поставленным, холодным, как стальной клинок, голосом.

Марин в ответ только усмехнулся.

– Я не намерен облегчать вам работу, мсье Векслер.

– В таком случае…

– Давайте сменим тему разговора, мсье Векслер, – не дослушав, перебил меня Марин. – Я испытываю чувство неловкости из-за того, что причинил вам некоторые неприятности. Вы же, как я полагаю, хотели бы понять, что вчера произошло. На набережной, неподалеку от вашего отеля, находится открытое кафе «Морской конек». Я буду ждать вас там в одиннадцать. Имейте в виду, мсье Векслер, что в это время в кафе много посетителей.

Я не успел ничего ответить – Марин повесил трубку. Он, похоже, не сомневался в том, что я приду на назначенную им встречу.

Глава 13

Марин не первый год имел дело с Департаментом контроля за временем. Порою ему удавалось обвести нас вокруг пальца, порою удача была на нашей стороне, и на какой-то срок, чаще всего весьма незначительный, Марин препровождался в зону безвременья. Марин успел изучить наши методы работы и нередко использовал против нас наше же оружие. Сам же Марин никогда не повторял дважды один и тот же ход, даже если этот ход был безупречным и удачным во всех отношениях. Марин всегда был непредсказуем, и именно это, в совокупности с глубокими познаниями в области, которую он избрал своим основным полем деятельности, являлось и остается, как мне кажется, главной причиной того, что он до сих пор в гордом одиночестве красуется на вершине Олимпа. Если, конечно, можно так выразиться о бизнесе, выстроенном на контрабанде предметов искусства из прошлого.

Подойдя к назначенному месту встречи, я убедился в том, что и на этот раз Марин продумал все до мелочей. Открытая веранда кафе «Морской конек» выходила одной стороной на набережную, по которой прогуливались отдыхающие, считавшие купание в море занятием, недостойным их высокого положения в обществе. В другую сторону было рукой подать до пляжа, на котором во множестве стояли кабинки для переодевания, раскрытые шезлонги и огромные разноцветные зонты, а людей было не меньше, чем на набережной. Таким образом, у Марина имелось сразу два направления на тот случай, если он заметит что-то подозрительное и решит ретироваться. На самой веранде не было ни одного свободного столика. Проходы между столиками были настолько узкими, что пробираться между изогнутыми, словно арфы, спинками двух соседних стульев приходилось боком. Я был уверен, Марин выбрал столик где-нибудь в самом центре веранды, – он знал, что присутствие большого числа людей не позволит мне создать надежную пси-блокаду.

Войдя на веранду, я сразу же столкнулся с улыбчивым официантом в белой накрахмаленной рубашке, темно-синем, в цвет узким брюкам, жилете и с огромной малиновой бабочкой под воротником. Деликатно, но решительно официант преградил мне дорогу.

– Извините, мсье, но в данный момент свободных мест в кафе нет, – сообщил он мне, приветливо улыбаясь.

– У меня назначена встреча. Я полагаю, что мой знакомый уже занял мне место.

Я быстрым взглядом обвел веранду.

Нужно ли говорить, что я оказался прав: Марин занял место за маленьким столиком неподалеку от центра веранды. Приподнявшись, он махнул мне рукой.

Проведя по воздуху двумя сложенными вместе пальцами, я устранил со своего пути официанта и начал пробираться к облюбованному Марином столику.

Сегодня Марин был одет в строгий темно-коричневый костюм в мелкий рубчик. На краю стола лежала серая шляпа с узкими полями. Определенная метаморфоза произошла и с лицом Марина – теперь его уже не украшали густые черные усы, придававшие ему исключительно самоуверенный и глупый вид. Без усов Марин выглядел вполне симпатично. Что, впрочем, не вводило меня в заблуждение и не позволяло забыть о происшествиях вчерашнего вечера.

– Добрый день, комиссар Мегрэ, – язвительно улыбнулся я, остановившись рядом со столиком Марина.

Марин с тоской посмотрел на меня, так, словно я продолжал разыгрывать какую-то невообразимо глупую пьесу, которую уже никто не желал смотреть, и молча указал на свободный стул.

На столе стояла большая бутылка красного вина и несколько тарелок с легкими закусками.

– Я позволил себе смелость заказать для вас ассорти из морских деликатесов, – Марин провел рукой над блюдом, один вид которого мог заставить облизнуться даже человека, напрочь лишенного аппетита.

Я с подозрением посмотрел на Марина: откуда ему были известны мои кулинарные пристрастия?

Марин как ни в чем не бывало пододвинул к себе салат из капусты и яблок, приправленный оливковым маслом. Затем откупорил бутылку и плеснул вина в широкие бокалы, стоявшие в центре стола.

– Полагаю, что, если я предложу выпить за дружбу, вы этот тост не поддержите?

Я только криво усмехнулся в ответ.

– В таком случае – за взаимопонимание, – Марин поднял бокал и посмотрел на меня сквозь стекло.

Руки мои неподвижно лежали на краю стола.

Едва заметно пожав плечами, Марин сделал пару глотков, после чего поставил бокал на стол и принялся за салат.

Минуты две он ел, а я молча наблюдал за ним.

Наконец Марин положил вилку на край тарелки и посмотрел на меня осуждающим взглядом, как будто я на виду у всех занимался чем-то совершенно непристойным.

– Вы так и будете следить за тем, как я ем?

Изображая удивление, я приподнял бровь.

– А что я, по-вашему, должен делать?

– Вы не любите морепродукты?

Марин взглядом указал на блюдо, на котором были аккуратно разложены морские гребешки, запеченные устрицы, кусочки щупальцев осьминога и очищенные от панцирей креветки, каждая размером с ладонь.

– Люблю, – спокойно ответил я.

– Тогда в чем же дело?

– Я пришел сюда не для того, чтобы есть.

Марин усмехнулся и покачал головой. Взяв свой бокал, он допил остававшееся в нем вино и вновь наполнил его.

– Послушайте, инспектор, я, кажется, уже принес вам свои извинения…

– Разве?

– Хорошо, – Марин коснулся края стола ребром ладони. – Я сейчас приношу вам свои извинения. Теперь вы удовлетворены?

– Я буду удовлетворен только тогда, когда надену на тебя наручники и в таком виде доставлю в Департамент.

На лице Марина появилась странная гримаса, которая выражала одновременно презрение и сочувствие. И все это я должен был принимать на свой счет.

– Вот только не нужно этой дешевой патетики, инспектор, – Марин тяжело вздохнул. – Ваше начальство сейчас лишено возможности слышать вас, а потому некому оценить вашу несгибаемую преданность служебному долгу.

– Я…

Марин не пожелал слушать меня.

– Вы хотите получить объяснения по поводу того, что произошло вчера?

Я замер, как сеттер, сделавший стойку на затаившуюся в кустах куропатку, которую он пока еще не видел, но уже чувствовал, что дичь где-то рядом.

Марин поднял бокал и выжидающе посмотрел на меня.

Помедлив секунду, я взял со стола свой бокал.

Марин улыбнулся.

– За взаимопонимание, – вновь провозгласил он и коснулся своим бокалом края моего.

Сделав глоток вина, я поставил бокал на стол и наколол на зубец вилки одну из гигантских креветок.

Марин тоже взялся за вилку.

– Вы говорите на суахили, инспектор? – спросил он.

Едва только Марин произнес эти слова, в моем подсознании включилась кодовая система, открывающая доступ к словарному запасу и грамматике названного языка.

Я коротко кивнул и подцепил на вилку морской гребешок.

– Отлично, – Марин с ходу перешел на суахили. – Полагаю, что, помимо нас, в этом кафе язык суахили никому не знаком. Мне не хотелось бы, чтобы предмет нашего с вами обсуждения сделался достоянием гласности.

– Я не брал на себя обязательства хранить молчание, – заметил я.

– Полагаю, инспектор, у вас не возникнет желания делиться со своим начальством тем, что станет вам известно в ходе нашего разговора, – улыбнулся Марин. – Мне кажется, что для вас все складывается не так уж плохо. Картина возвращена в коллекцию графа Витольди, и никто, кроме нас с вами, не знает, каким образом это произошло.

– Чего ради нужно было устраивать суету вокруг картины, которая, как мы оба понимаем, не представляет собой никакой ценности? – спросил я.

– Это был эксперимент, – ответил на мой вопрос Марин.

Вилка с насаженным на нее гребешком зависла в воздухе, не добравшись до моего рта.

– Эксперимент? – мне показалось, что я ослышался.

– Именно так, – подтвердил Марин.

Я не смог удержаться от язвительного замечания:

– Прежде ты не воровал картины.

Марина, похоже, обидели мои слова.

– Не думаю, что это можно считать воровством, – сказал он. – Я же собирался вернуть картину хозяину. Кроме того, Витольди даже не обратился в полицию.

– Об этом я хотел бы узнать поподробнее, – я попробовал чуть подкопченную устрицу и остался весьма доволен ее нежным вкусом.

Марин самодовольно улыбнулся. Должно быть, он полагал, что сию часть головоломки я должен был разгадать, и его самолюбию польстило то, что мне это не удалось.

– Граф Витольди попросту не заметил исчезновения картины. Прежде чем снять «Утро» со стены, я сделал с него голографическую копию, после чего установил воспроизводящий чип на том месте, где должна была находиться картина. Правда, здорово придумано?

Марин глянул на меня, как будто ожидал услышать слова похвалы.

– После этого ты намеренно засветился при временном переходе и позволил конфисковать свой груз, в котором находилось «Утро», – продолжил я начатую Мариным историю. – Ты знал, что кто-то из Отдела искусств явится сюда, чтобы вернуть картину ее законному владельцу, и заранее подготовил засаду.

– Совершенно верно, – подтвердил мою догадку Марин. – Я явился в местную жандармерию с документами на имя комиссара Мегрэ, прибывшего из Парижа, чтобы задержать знаменитого Лондонского Похитителя Картин. По имевшимся у комиссара сведениям, Лондонский Похититель намеревался приехать в Канны и похитить картину «Утро» из коллекции графа Витольди. Уверяю вас, инспектор, я представил вас самым наилучшим образом. В соответствии с моей характеристикой, вы являлись похитителем-джентльменом, прекрасно разбирающимся в искусстве и берущимся за выполнение лишь самых дорогих заказов, полученных от лиц, чья кредитоспособность не вызывает сомнений. Купившись на эту историю, местная жандармерия выделила мне четверых человек для организации засады.

Следует отдать должное графу Витольди, он с огромным скепсисом отнесся к самой мысли о том, что знаменитый Лондонский Похититель Картин явится сюда только за тем, чтобы украсть «Утро». По его мнению, картина не представляла собой большой ценности. Но тем не менее он не стал возражать против того, чтобы в его доме несколько дней подежурили жандармы.

– Мой сканер не отметил наличия в доме посторонних лиц, – заметил я.

– Дорогой мой инспектор, – снисходительно улыбнулся Марин. – Пройдоха Шмульц давно уже поставил на поток производство устройства, блокирующего любые сканеры. Дерет он за свою работу немало, но зато с помощью его аппарата я смогу убедить ваш сканер, что в доме нет ни единой живой души, в то время как там будет проходить банкет по поводу столетнего юбилея хозяина. Кстати, вас, инспектор, я засек именно в тот момент, когда вы прогуливались вокруг виллы графа Витольди, сканируя внутреннее пространство дома. А едва только приметив вас, я понял, что вечером вы явитесь в дом, чтобы вернуть картину на место. Как и следовало ожидать, с наступлением сумерек вы надели очки с инфракрасным сканером, которые помешали вам увидеть голографическое изображение, заменявшее реальную картину на стене галереи. Вот, собственно, и все. Оставалось только дождаться того момента, когда вы возьмете картину в руки, чтобы повесить ее на крючок, и отключить в этот момент голографическое изображение. Ни у кого из тех, кто увидел вас, когда зажегся свет, не возникло сомнений в том, что вы только что сняли картину со стены.

Я сделал глоток из бокала и покачал головой.

– И все равно я не понимаю, чего ради все это было затеяно.

– Я же сказал: это был эксперимент, – с многозначительным видом Марин поднял вверх указательный палец, после чего еще раз повторил: – Эксперимент, инспектор!

– Пусть так, – кивнул я. – Ты убедился в том, что можешь красть картины так же искусно, как и определять на глаз их стоимость. Зачем тебе потребовалось возвращать картину владельцу? Да еще обставлять все так, чтобы выставить похитителем меня?

Марин посмотрел на меня так, словно сомневался в моей искренности.

– Вы так и не поняли этого, инспектор?

Я недоумевающе повел плечом.

– Вы полагаете, что я похитил картину только ради того, чтобы проверить, удастся ли мне совершить идеальное преступление? – Марин откинулся на спинку стула и захохотал так, что на него оглянулись дама в огромной белой шляпе с цветами, сидевшая за соседним столиком, и официант, прохаживавшийся по веранде, чтобы убедиться в том, что ни у кого из посетителей нет претензий к качеству обслуживания. – Вы серьезно так считаете, инспектор? – вновь посмотрел он на меня.

– А что я, по-твоему, должен думать? – буркнул я в ответ.

Я уже понимал, что причина, по которой Марин решил похитить картину из коллекции графа Витольди, была иной, но другого ответа на вопрос Марина у меня не было.

– Я полагал, что в Отделе искусств у меня неплохая репутация, – улыбнулся Марин.

– В Отделе искусств у тебя репутация прожженного контрабандиста, которого непросто поймать, – довольно резко ответил я на его реплику.

Марин сделал неопределенный жест рукой, после чего снова принялся за свой салат.

– Так что же это был за эксперимент? – спросил я, хотя и понимал, что именно этого и дожидался от меня Марин.

Марин тут же положил вилку на край тарелки и аккуратно промокнул губы салфеткой.

– Мне захотелось выяснить, насколько сильно стечение внешних обстоятельств может повлиять на ценность той или иной картины. Картина «Утро», как вы сами понимаете, всего лишь слабая подделка под голландскую школу пейзажа. Но с вашей помощью мне удалось убедить графа Витольди в том, что она является наиболее ценным экспонатом его коллекции, в которой, между прочим, имеются по-настоящему достойные вещи. История с Лондонским Похитителем Картин, прибывшим с Британских островов на континент только ради того, чтобы выкрасть эту картину, сработала. Поверив в ценность «Утра», граф сумел убедить в этом и других ценителей живописи, с которыми был близко знаком. В Каталог всемирного наследия «Утро» все же не попало. Но тем не менее я считаю немалым своим успехом тот факт, что ничем не примечательная картинка оказалась представленной на весьма престижной выставке в Лувре.

Я не мог поверить тому, что слышал. Вся эта многоходовая комбинация, в которую Марину удалось втянуть Департамент, была просчитана и произведена только ради того, чтобы грубую подделку признали шедевром? Подобное просто не укладывалось в голове. Я чувствовал, что Марин говорит мне не всю правду, что должно существовать и другое объяснение, лежащее в совершенно иной плоскости. Но я не мог поймать Марина даже на незначительных неточностях. Все, что он рассказывал, вполне укладывалось в представленную им схему, в которую я должен был безоговорочно поверить.

– Я вижу, вы все еще сомневаетесь, инспектор, – Марин взял со стола бутылку и наполнил наши бокалы вином. – Уверяю вас, «Утро» сейчас находится в картинной галерее графа Витольди.

В этом-то я как раз не сомневался. Сомнения вызывало у меня то, что Марин решил рассказать мне о своем, как он сам выразился, эксперименте. Зачем ему это понадобилось? Он удовлетворил свое любопытство, выставив при этом дураком инспектора Департамента контроля за временем. Так что же еще? Вряд ли он пытался удовлетворить подобным образом собственное тщеславие – он ведь понимал, что я не стану никому рассказывать об этой истории. Так, спрашивается, чего ради он пригласил меня на эту встречу в кафе? Просто чтобы угостить вином и ассорти из морских деликатесов?

Пока я думал над этим вопросом, Марин взял свою шляпу, лежавшую на краю стола, надел ее на голову и неторопливо поднялся со стула.

– Было приятно поговорить с вами, инспектор, – сказал он уже по-французски. – Но, к сожалению, мне пора возвращаться к своим делам.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросил я.

Марин только улыбнулся в ответ и, лавируя между столиками, быстро зашагал к выходу с веранды. Оказавшись на набережной, он сделал всего три шага и словно растворился среди гуляющих.

Я не пытался преследовать его. Задание, с которым я прибыл в 1906 год, было выполнено. Время перевалило за полдень. Пора было собираться домой.

Глава 14

Закончив рассказ, Федор Николаевич Векслер обвел взглядом своих слушателей, которых к этому времени собралось уже человек двенадцать, а то и поболее. В Департаменте контроля за временем начался обеденный перерыв, и бар быстро заполнился людьми. И хотя Векслер вроде бы не собирался продолжать, самые искушенные из его слушателей знали, что это всего лишь театральная пауза, которую умело держит опытный актер, чтобы распалить интерес зрителей перед взрывным финалом.

– И это все? – спросил один из молодых инспекторов, для которого выступление Векслера было в новинку.

– Да, пожалуй, что и все, – Векслер взял чашку с остывшим чаем, сделал из нее глоток, недовольно сморщился и взмахнул рукой, подзывая помощника.

Минуты не прошло, как на столе перед ним появилась чашка свежезаваренного чая.

Сделав глоток, Векслер одобрительно хмыкнул и аккуратно поставил чашку на блюдце. Взгляд его скользнул по сплоченным рядам заинтересованных слушателей. Никто из них не знал, чем закончится история, и от осознания этого Векслер испытывал удовольствие, сравнимое с тем, что предвкушает актер, собирающийся произнести монолог, после которого представление зрителей обо всем, что они видели, перевернется с ног на голову.

– Но Марин не был бы Мариным, если бы за всем, что он делал, не стояли корыстные интересы, – Векслер поднял вверх указательный палец, призывая всех, кто его слушал, к вниманию. – Я ни в коем случае не хочу сказать, что Марин корыстный человек. Более того, я могу поведать вам не одну историю о том, как он отказывался от собственной выгоды ради того, чтобы поставить на место какого-нибудь распоясавшегося прохиндея, который ровным счетом ничего не понимал в искусстве, но при этом считал, что способен в корне изменить представления людей о прекрасном. И все же Марин был и остается контрабандистом. Это его призвание и его судьба. Запомните это, друзья мои. Я-то уже на пенсии, а вам, я уверен, еще не раз предстоит столкнуться с его художествами.

Что касается истории, о которой идет речь, – Векслер вновь сделал паузу, придав лицу таинственное выражение. – Надеюсь, все, что будет здесь сказано, останется между нами?

Народ, собравшийся вокруг столика Егоршина, зашумел. Каждый хотел сказать что-то свое, но в результате получался только гомон, из которого невозможно было вычленить ни единого членораздельного звука.

Векслер взмахнул рукой, и в баре мгновенно воцарилась тишина.

– Вернувшись в Департамент, я сдал руководству отчет, которым оно осталось вполне довольно. Славик тоже успешно отчитался перед своим начальством об экспедиции в 1906 год и даже заслужил какое-то поощрение. Вскоре я получил повышение по службе и теперь по большей части работал в департаменте, планируя операции, которые предстояло выполнять другим. Казалось бы, о каннской истории можно было забыть. Но какое-то странное чувство, похожее на зуд в том месте, которое никак не удается почесать, не давало мне покоя. Я не сомневался, что во время встречи в кафе «Морской конек» Марин сказал мне правду. Но при этом я был так же уверен в том, что он рассказал мне не всю правду. Кончилось это тем, что я послал запрос в Шотландскую национальную галерею, в которой по сей день хранится картина «Утро». Ответ, который я получил из Эдинбурга, наконец-то расставил все по своим местам. Мне сообщили, что все это время картина «Утро» кисти неизвестного художника хранилась в запасниках музея, поскольку, по мнению экспертов, она не представляла собой никакого интереса. Но месяц назад с дирекцией галереи связался некий человек по имени Гай Гутар, проживающий на одном из островов Новой Зеландии, и предъявил свои права на картину. У него имелись прошедшие экспертизу документы, из них следовало, что он является единственным законным наследником человека, который в свое время, как выяснилось, вовсе не продал, а лишь передал на хранение графу Витольди картину «Утро». В соответствии с не так давно принятым законом «О праве наследования предметов и изделий, представляющих собой историческую и культурную ценность» господин Гутар не мог заставить музей вернуть ему картину, но зато он имел полное право требовать материальную компенсацию. Картина «Утро» всего лишь раз, в 1977 году, была занесена в официальный выставочный каталог проходившей в Лувре международной художественной выставки. Но благодаря этому она подпадала под действие вышеупомянутого закона. Не случись этого, у господина Гутара не было бы никаких оснований требовать компенсацию за картину, некогда принадлежавшую его далекому предку.

Честно признаюсь, все мои попытки обнаружить связь между Гаем Гутаром и Мариным не увенчались успехом. Но Марин потому и носит титул короля контрабандистов с момента открытия временной спирали, что тщательнейшим образом планирует все свои операции и почти не оставляет следов. У меня нет никаких доказательств, но я убежден, что афера с картиной «Утро» была провернута Мариным не просто из чисто спортивного интереса. Если его и интересовал вопрос, насколько сильное воздействие оказывают на судьбу того или иного произведения искусства внешние условия, то за всем этим стоял еще и вполне конкретный материальный интерес, поскольку сумма компенсации, причитающейся владельцу картины, признанной культурным наследием человечества, может показаться весьма соблазнительной даже далеко не самому бедному человеку.

– В таком случае чего ради Марин решил рассказать вам о том, как он все это устроил? – поинтересовался совсем молоденький инспектор.

– Элементарно, друг мой, – опередив Векслера, ответил ему более старший, умудренный опытом коллега. – Если бы Федор Николаевич не был на все сто процентов уверен в том, что картина возвращена законному владельцу, он бы непременно доложил обо всем произошедшем руководству. А после приватной беседы с инспектором, в которой он вполне убедительно разъяснил ему свои мотивы, Марин мог не опасаться, что в компьютерной сети Департамента появится новый файл под именем «Павел Марин. Контрабанда и мошенничество».

– Совершенно верно, – согласился с выводами инспектора Векслер.

Глава 15

– Но какое все это имеет отношение к Пикассо? – непонимающе приподнял бровь инспектор Егоршин. – Помнится, собирались рассказать именно о нем.

Слушая историю, рассказанную Векслером, инспектор несколько приободрился и воспрял духом. Ситуация, в которой он оказался по вине неловкого стажера, уже не казалась ему настолько безвыходной, что хоть в петлю лезь или с моста вниз головой.

– Все верно, – не стал отказываться от заявленной в самом начале разговора темы Векслер. – Как я уже говорил, дело происходило в июле 1906 года в Каннах, – Векслер воздел вверх указательный палец. – Прошу обратить на это особое внимание! Как всем нам известно, именно в 1906 году закончился так называемый розовый период в творчестве Пикассо. Начиная со следующего года он уже всерьез берется за кубизм.

Итак, история, начавшаяся в 1906 году, нашла свое завершение только в наше время.

Славику, как оказалось, настолько понравилась наша совместная экскурсия в Канны, что он всерьез начал подумывать о том, чтобы перейти из Отдела экологии в Отдел искусств. Как-то раз, недели через две после нашего возвращения, Славик заскочил ко мне в кабинет, чтобы обсудить эту идею. Мне все это было не особенно интересно, но я, как вежливый человек, указал Славику на свободный стул, не забыв, однако, предупредить о том, что могу уделить ему всего пару минут.

Славик уселся на стул, закинул ногу на ногу и совсем уж было собрался приступить к изложению своих планов, как вдруг взгляд его упал на стену, на которой у меня висел голографический календарь.

– Это он, – только и произнес Славик, не сводя глаз с открытого листа календаря.

В голосе его было столько недоумения, что можно было подумать, будто он увидел у меня на стене портрет улыбающегося генерального инспектора Барциса.

– Черт! – Славик в растерянности быстро провел ладонью по лицу. – Точно! Это он! – произнес он еще раз, уже без каких-либо колебаний, да вдобавок еще и ткнул пальцем в календарь.

Календарь, между тем, был самый обыкновенный, точно такой же можно было увидеть едва ли не в каждом кабинете Отдела искусств, – нам их выдали в начале года вместе с чистыми мемори-чипами. Календарь был посвящен предстоящему юбилею Пабло Пикассо. На открытом листе был размещен портрет молодого Пикассо в возрасте двадцати пяти лет.

Я посмотрел на портрет художника и, не приметив в нем ничего необычного, перевел взгляд на Славика.

– И что с того?

Славик посмотрел на меня. Глаза его возбужденно поблескивали.

– Это, – он снова ткнул пальцем в календарь, – тот самый парень, который на пляже в Каннах стащил у меня майку!

В душе у меня зародилось недоброе предчувствие.

Я переключил стереоэкран компьютера на дублирование изображения в двух плоскостях, чтобы видно было как мне, так и Славику. Запустив каталог Картера, я открыл раздел, посвященный Пикассо.

– Посмотри внимательно на картины, – предложил я Славику. – Не попадется ли что-нибудь знакомое.

Славик недовольно наморщил нос, – несмотря на желание перейти в Отдел искусств, интереса к живописи он не проявлял. Но отказаться было неудобно. Взяв джойстик, он начал быстро перелистывать иллюстрации каталога.

Какое-то время взгляд его равнодушно соскальзывал с одной картины на другую. И вдруг застыл. Точно так же, как в тот момент, когда он увидел на стене портрет Пикассо.

– Это, – тихо, почти шепотом произнес Славик.

Перед нами на экране была картина «Авиньонские девицы», работа, выполненная Пикассо в 1907 году, его первый эксперимент с направлением в живописи, которое двумя годами позже получило название «кубизм».

Я уже понял, в чем дело, но все же спросил у Славика:

– Этот рисунок был на майке, которую у тебя стащили на пляже?

Славик молча кивнул.

Я выключил экран. И посоветовал Славику даже и не думать о переходе в Отдел искусств.

Мне показалось, что он правильно меня понял.

Глава 16

– Что же получается? – недоумевающе развел руками Егоршин. – Пикассо – плагиатор?

– Круто берешь, – усмехнувшись краем рта, слегка покачал головой Векслер. – А если так, то будь добр дать какое-то обоснование тому, о чем говоришь.

– Ну, здесь все просто, – с демонстративной небрежностью взмахнул рукой Егоршин. – Пикассо увидел «Авиньонских девиц» еще до того, как сам написал картину. Следовательно, он не сотворил что-то новое, а просто воспроизвел то, что видел.

– А каким образом «Авиньонские девицы» оказались на майке?

– Откуда же мне знать, – пожал плечами Егоршин. – Должно быть, какой-то модельер решил, что картина Пикассо будет хорошо смотреться на ней.

– Так, значит, она все же принадлежит кисти Пикассо?

Егоршин хотел было что-то ответить, но, подумав, смолчал.

– Получается, что Пикассо воспроизвел свою собственную картину? – Векслер обвел вопросительным, да при этом еще и немного насмешливым взглядом обступивших его столик инспекторов. – По-вашему, это можно назвать плагиатом?

– Для чего же Пикассо утащил майку? – спросил один из инспекторов.

– Между прочим, на тот момент, о котором идет речь, кубизма вообще не существовало, – заметил другой.

– И о чем это говорит? – насмешливо прищурился Векслер.

Инспектор, сделавший последнее замечание, смущенно пожал плечами.

– Если вас интересует мое мнение, – сказал Векслер, – то я полагаю, что к тому моменту, когда в руки Пикассо попала майка моего напарника, он думал о новом стиле, который, по сути, уже существовал в его сознании. Но по какой-то причине Пикассо все еще не решался совершить революцию в искусстве. Возможно, он сомневался, будут ли оценены по достоинству его творческие поиски. Изображение же, которое Пикассо увидел на майке, убедило его в том, что медлить далее нельзя. Само собой, Пикассо не знал, что майка попала к нему из далекого будущего, поэтому, увидев ее, он, скорее всего, решил, что идея кубизма витает в воздухе, и если не он, то кто-то другой непременно реализует ее в самое ближайшее время. Вот и все, – Векслер показал слушателям открытые ладони, словно хотел продемонстрировать, что он ничего от них не утаил. – Но если бы не Славик, то не исключено, что первая картина в стиле кубизма появилась бы двумя-тремя годами позже.

– Два-три года – немалый срок, – качнул головой светловолосый инспектор, державший в руке сандвич с тунцом, который он даже не надкусил. – История искусства могла пойти иначе, не продемонстрируй Пикассо публике свои картины, написанные в новом стиле, в 1907 году.

Прежде чем ответить, Векслер заглянул в свою чашку, в которой оставалось только несколько чаинок, прилипших к стенкам.

– Очень многое в мире пошло бы совсем иначе, не открой мы однажды временной спирали и не научись прыгать с одного ее витка на другой. Должно быть, у каждого из нас имеется история, о которой он не очень-то хочет распространяться, – Векслер обвел строгим, придирчивым взглядом столпившихся вокруг его столика инспекторов Департамента контроля за временем. – Порою мне кажется, что если всех вас как следует порасспросить, то сыскался бы и тот голубь, что принес благую весть Деве Марии.

Сказано это было в шутку. Но почему-то вдруг все инспекторы разом принялись изучать рисунки на потолке бара.

Content

Алексей Калугин
Дело о картине неизвестного автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16