Алексей Калугин

Дело о портрете Моны Лизы

Глава 1

Предмет, оказавшийся в руках Леонардо, не был похож ни на что. За свою жизнь, – а не так давно, в апреле, ему исполнился пятьдесят один год, – Леонардо повидал немало диковинок, но сейчас он готов был признать, что держит в руках самую удивительную вещь из всех, что когда-либо создавались гением человеческого разума в сочетании с немыслимо тонкой работой искуснейшего из мастеров.

Взявшись двумя пальцами за кончики черной полоски, сделанной из прочного, упругого, но при этом необычайно пластичного материала, Леонардо растянул ее и, наклонив голову, так, что длинные волосы упали на правое плечо, посмотрел на плоский прямоугольник со срезанными углами, закрепленный по центру.

Леонардо сделал два шага к окну, плечом приоткрыл створку, забранную свинцовым переплетом с небольшими четырехугольными стеклами-миллефиори, внутрь которых были вплавлены разноцветные звездочки и цветы, и присел на подоконник. Ему хотелось получше рассмотреть драгоценную вещицу.

Человек, передавший Леонардо удивительный прямоугольный предмет на черной полоске, назвал его часами. Но с часами, что висели на стене мастерской Леонардо, они не имели ничего общего. Начать хотя бы с того, что на крошечных часах, которые, как объяснил Леонардо незнакомец, следовало носить, пристегнув ремешком к запястью, не было циферблата. Цифры, соответствующие часам и минутам, горели в узком окошке, расположенном в верхней части часового корпуса.

Освоиться с цифрами, указывающими время, для Леонардо не составило труда. Разобраться же с прочими функциями, которые, как выяснилось, могли выполнять диковинные часы, оказалось куда труднее. Человек, принесший часы, показал, как с их помощью можно легко и быстро производить математические расчеты. Все остальное он обещал объяснить после того, как Леонардо согласится отдать за часы картину, которую он на днях закончил.

Незнакомец обставил свое предложение с искусством, достойным опытнейшего демона-искусителя со стажем в несколько веков: он ушел, пообещав снова зайти завтра после полудня, но оставил Леонардо часы, предоставив мастеру возможность самому разобраться с тем, на что они были способны.

Леонардо уже попытался наугад нажимать на клетки, обозначенные незнакомыми ему символами. Но в ответ на это в светящейся ячейке появлялись либо точно такие же непонятные значки, либо цифры, неизвестно что обозначавшие.

Леонардо перевернул часы. С обратной стороны корпус был закрыт тонкой металлической пластинкой с выбитым на ней семизначным числом. Нитевидная щель, тянущаяся по краю крышки, свидетельствовала о том, что корпус часов можно открыть. Но незнакомец предупредил Леонардо, что делать этого не следует. По его словам, часы могли работать без завода на протяжении двадцати пяти лет. Но только в том случае, если их корпус будет оставаться закрытым.

Леонардо был почти уверен, что ему, с его знанием тончайших механизмов и опытом работы с прихотливыми устройствами, удастся вскрыть корпус часов, не повредив ни одной из деталей, приводящих этот удивительный прибор в действие. Но, поскольку крошечное, размером с маковое зернышко сомнение у него все же оставалось, он хотел для начала разобраться с теми функциями часов, которые пока были ему неизвестны.

В дверь негромко постучали.

Спрыгнув с подоконника, Леонардо быстро спрятал часы в карман.

Тайна также являлась одним из условий, на которых настаивал незнакомец. Да Леонардо и сам понимал, что устройства, подобные сим удивительным часам, равно как и место, где они были изготовлены, представляют собой один из тех великих секретов, которые не скоро станут достоянием всего человечества. Ему доводилось слышать о тайных обществах, хранящих знания древних цивилизаций, о самом существовании которых мало кому было известно. Однажды ему даже было осторожно предложено вступить в одно из них. Но Леонардо предпочитал жить открыто, не делая тайны из того, что ему удавалось создать с помощью собственного разума и рук, поэтому он, не раздумывая, ответил отказом.

Принадлежал ли незнакомец, принесший Леонардо часы, к одному из тайных обществ? А если так, то что побудило его нарушить запрет, который, вне всяких сомнений, был наложен на передачу подобных изделий непосвященным? Почему он хотел обменять часы, наверняка стоившие целого состояния, всего лишь на картину? Об этом незнакомец не стал рассказывать Леонардо. А Леонардо благоразумно не стал задавать вопросы, ответы на которые он все равно бы не получил.

Тяжелая дубовая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее смог заглянуть юноша шестнадцати лет.

– Входи, Франческо, – улыбнувшись, махнул рукой Леонардо.

Юноша вошел в мастерскую и аккуратно прикрыл за собой дверь, – мастер Леонардо настаивал на том, чтобы двери в комнатах, в которых он работал, были всегда закрыты. Франческо был одет в малиновый кафтан, перехваченный на талии плетеным золотистым шнурком, и узкие панталоны, доходившие до колен, сшитые из бело-голубых продольных полос. На ногах – башмаки с отворотами, но без новомодных удлиненных носков.

Два года назад Леонардо взял соседского сына к себе в подмастерья. Франческо, хитрый и вороватый подросток, которого родители ни к одному делу не могли пристроить, оказался весьма смышленым учеником. Для начала Леонардо научил его разбираться в медицинских инструментах, правильно подготавливать и подавать их во время опытов, которые он проводил на животных. Достоинством Франческо оказалось и то, что в отличие от многих других помощников, с которыми приходилось работать Леонардо, он не пугался вида крови и не падал в обморок, едва взглянув на раскрытую брюшную полость с еще живыми, теплыми внутренними органами.

Однако особый интерес Франческо проявлял не к медицинским опытам мастера и не к работе по созданию удивительных, невиданных прежде механизмов и устройств, которыми также занимался Леонардо, а к рисунку и живописи. Он мог часами стоять неподвижно, завороженно наблюдая за тем, как мастер накладывает осторожные полупрозрачные мазки на уже подсохший слой краски, отчего изображенные на картине фигуры казались окутанными слоем кристально чистого воздуха. Никому из великих мастеров живописи, кроме мастера Леонардо, не удавалось создать подобный визуальный эффект!

Страсть юноши не осталась незамеченной. Первым делом мастер Леонардо научил его смешивать краски и выбирать кисти. Франческо на удивление быстро освоил эти навыки, после чего мастер Леонардо начал учить его рисовать карандашом. Но оказалось, что Франческо уже умеет передавать не только контуры предметов, но и их объем. А взглянув на нарисованную способным юношей кисть руки, Леонардо с досадой подумал, что у него самого изображение рук так и оставалось слабым местом. И тогда Леонардо дал своему подмастерью небольшой, около сорока сантиметров в длину испорченный кусок холста, чтобы Франческо мог поупражняться в накладывании красок и отработать твердость и точность мазка.

– Посыльный принес письмо, – негромко произнес Франческо. – От синьора дель Джокондо.

– Давай, – требовательно дернул кончиками пальцев Леонардо.

Франческо быстрым шагом пересек комнату и вручил мастеру запечатанный конверт.

Нетерпеливым движением сорвав печать, Леонардо развернул хрустящий лист чуть желтоватой плотной бумаги. Быстро пробежав глазами по ровным, аккуратно выписанным секретарем Франческо дель Джокондо строчкам и едва глянув на корявую, неразборчивую подпись внизу, Леонардо усмехнулся и, скомкав бумагу, кинул ее в угол мастерской.

– Хорошие новости? – осторожно осведомился Франческо.

– Очень даже, – весело подмигнул юноше Леонардо. – Дель Джокондо отказывается от покупки портрета своей жены, поскольку считает, что я изобразил ее слишком фривольно, и в соответствии с имеющимся договором требует вернуть половину из уплаченной мне за работу суммы.

– И вы этому рады? – искренне удивился Франческо.

Леонардо взмахнул согнутой в локте рукой и щелкнул пальцами, как будто собирался пуститься в пляс.

– В иной ситуации я, возможно, и расстроился бы. Но сейчас я рад, поскольку за минуту до того, как ты вошел в мастерскую, я пытался придумать предлог, под которым можно было бы оставить заказанный дель Джокондо портрет себе. В случае, если бы инициатива исходила от меня, мне пришлось бы вернуть заказчику всю сумму, уплаченную за портрет. А так, раз уж дель Джокондо сам отказался от моей работы, я имею законное право оставить себе половину.

Франческо непонимающе пожал плечами, – по его мнению, вся сумма была куда лучше половины, – но перечить мастеру не стал.

– Посыльный еще здесь? – спросил Леонардо.

– Нет, оставил письмо и ушел.

– Тогда отнесешь деньги дель Джокондо сам. И немедленно, пока этот скряга не передумал.

Леонардо подошел к стоявшему в дальнем конце мастерской большому сундуку, стенки которого были покрыты резьбой, изображающей переплетающиеся виноградные лозы, а на крышке красовалась большая сова с раскинутыми крыльями и страшно выпученными глазами. Достав из кармана связку ключей, Леонардо отомкнул сундук, поднял крышку и вынул плоский, окованный железом ларец. Захлопнув крышку сундука, Леонардо поставил ларец сверху и отомкнул его другим ключом.

Подмастерье, стоявший в трех шагах позади Леонардо, вытянул шею, пытаясь рассмотреть то, что лежало в ларце. Но широкая спина мастера закрывала ему обзор.

Отсчитав требуемую сумму, Леонардо ссыпал монеты в кожаный кошель, затянул шнурок и обмотал его вокруг горловины.

– Держи, – он кинул увесистый кошель Франческо. – Отнеси дель Джокондо. И имей в виду, – добавил он строгим голосом, – я не ошибаюсь, когда считаю деньги.

Столь откровенный намек ничуть не смутил Франческо.

– Конечно, мастер, – ответил он как ни в чем не бывало.

Леонардо запер ларец, поставил его в сундук, захлопнул крышку и, повернув ключ в замке, спрятал связку в карман.

Когда он обернулся, подмастерье, как прежде, стоял на том же самом месте.

– Ну? – сдвинул густые брови Леонардо.

– Значит, картина останется у нас? – Франческо задал этот вопрос, слегка понизив голос, с придыханием, так, словно речь шла о чем-то чрезвычайно важном для него.

Леонардо машинально глянул в ту сторону, где посреди комнаты, на наиболее удачно освещенном месте, стоял мольберт с недавно законченной картиной, поверх которой было накинуто легкое белое покрывало.

– Не у нас, а у меня, – поправил он юношу. – И только до завтра.

– Только до завтра, – упавшим голосом, словно эхо, повторил следом за мастером Франческо.

– Да, – Леонардо, казалось, не заметил перемены в настроении юноши. – Я уже нашел нового покупателя.

– Мастер, – с надеждой глянул на Леонардо юноша. – Вы позволите мне еще раз взглянуть на нее?

Леонардо едва заметно усмехнулся. Он уже давно заметил, что взгляд Франческо загорался огнем страсти всякий раз, стоило ему только посмотреть на портрет Моны Лизы дель Джокондо. Поначалу Леонардо было решил, что его подмастерье без ума от молодой жены дель Джокондо. И даже опасался, как бы по молодости лет юноша не натворил каких-нибудь глупостей, за которые потом дорого придется расплачиваться. Но, как вскоре выяснилось, Франческо был влюблен именно в портрет, а вовсе не в ту живую женщину, с которой он был написан. Этого Леонардо не мог понять.

Мастер подошел к мольберту и сдернул с картины покрывало.

Франческо замер, весь обратившись в зрение. Взгляд его плавно скользил по фигуре и лицу изображенной на картине женщины, чьи восхитительные черты были богоподобны. Казалось, он хотел, чтобы каждый мазок, отображающий движение кисти художника, навеки запечатлелся в его памяти.

– Ты тоже находишь картину непристойной? – спросил у подмастерья Леонардо.

– Что вы! – не отводя взгляд от изображения, негодующе воскликнул Франческо. Затем, после паузы, он тихо выдохнул: – Она восхитительна!

Леонардо довольно улыбнулся. Несмотря на то, что это была уже далеко не первая его работа, каждая из которых вызывала неизменные восторги зрителей, он все еще получал истинное удовольствие от похвалы. Недовольство же безголовых ослов вроде дель Джокондо мастер просто не принимал в расчет. Он обладал весьма полезной способностью быстро и прочно забывать эпизоды, о которых не хотел вспоминать в дальнейшем.

Глава 2

Опытные вулканологи считают, что вулкан наиболее опасен и непредсказуем именно тогда, когда внешне все выглядит тихо и мирно: не вздрагивает то и дело земля у подножия огнедышащей горы, не вырываются из трещин в камнях струи едких, удушающих серных газов, не взлетают высоко вверх тучи серого пепла, а темными ночами над жерлом вулкана не висит красноватое марево, – как будто раскаленное магматическое озеро навсегда застыло, покрывшись толстой коркой холодного базальта. Но на самом деле в это время в глубинах вулкана протекают незаметные стороннему наблюдателю процессы, результатом которых может стать разрушительной силы выброс, способный уничтожить любые признаки жизни на много километров вокруг. Впрочем, как говорят все те же специалисты-вулканологи, с таким же успехом может и ничего не случиться. Зарождающаяся в глубинах вулкана мощь уйдет глубоко вниз, под землю, спровоцировав разве что появление новой трещины в тектонической плите, той самой, которая в незапамятные времена выдавила на поверхность огнедышащую гору. Но, в любом случае, если вулкан вдруг затихает, вулканологи настоятельно советуют оставаться настороже и быть готовым к самому худшему. В конце концов, если ничего так и не случится, это станет великолепным поводом от души посмеяться над незадачливыми предсказателями, чтобы больше никогда уже не вспоминать о собственных страхах, пережитых в минуты нервозного ожидания кажущейся неминуемой катастрофы.

Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем, был похож на вулкан, находящийся в стадии временной стабилизации протекающих внутри его процессов. Кипящая в нем энергия почти никак не проявлялась ни в его нарочито замедленных движениях, ни в выражении лица, которое порою казалось лишенным мимической мускулатуры. Однако все сотрудники Отдела искусств знали, что, находясь поблизости от Барциса, взрыва следовало ожидать в любую минуту. Если же аудиенция у генерального инспектора заканчивалась без эксцессов, то, выходя из начальственного кабинета, следовало поблагодарить за это провидение, проявившее на сей раз благосклонность.

Чуть повернув бритую голову, похожую на большой кокосовый орех, в сторону стоявшего навытяжку слева от стола инспектора Ладина, Барцис едва заметно шевельнул левой бровью. Принимая в расчет присущую генеральному инспектору скудость мимики, расценивать сей жест можно было двояко: как признак заинтересованности или как симптом недовольства.

– И что дальше? – гулко пророкотал генеральный инспектор.

– Он сказал, что будет говорить только с вами, – инспектор Ладин быстро сглотнул и с вожделением посмотрел на небольшой столик возле окна, на котором стояли бутылки с минеральной водой, охлаждаемые нагнетаемым снизу потоком ледяного воздуха.

Барцис задумался. Лицо его при этом сделалось настолько неподвижным, что можно было подумать, будто он заснул с открытыми глазами.

Спустя минуту указательный палец левой руки генерального инспектора поднялся на полсантиметра вверх. Это могло означать только одно – он принял решение.

– Переключи на внешнюю связь, – велел он секретарю.

Секретарь на вращающемся кресле повернулся на пол-оборота влево и щелкнул парой клавиш контрольного селектора. Из невидимых динамиков, расположенных где-то под потолком, раздался приятный переливчатый сигнал зуммера.

– Можете говорить, – тихо сказал секретарь.

– Слушаю, – коротко произнес Барцис.

– С кем я разговариваю?! – прокричал из динамиков неприятно высокий, подвизгивающий в конце фразы голос. – Мне нужен генеральный инспектор Отдела искусств! Ни с кем другим я говорить не стану!

Не дожидаясь указаний, секретарь уменьшил громкость.

Барцис скосил взгляд на лист распечатки, которую вручил ему Ладин. Это были результаты анализа голосовых характеристик звонившего, в соответствии с которыми желающий говорить с генеральным инспектором незнакомец имел психопатический тип личности с явно выраженным комплексом неполноценности и необоснованными претензиями на всеобщее признание.

Левый уголок губ генерального инспектора чуть приподнялся вверх, – похоже было, что Барцис не ожидал от разговора ничего хорошего.

– Как ваше имя? – медленно произнес он.

– С кем я разговариваю?! – вновь взвизгнул незнакомец.

– Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем.

– Как вы можете это подтвердить? – спросил незнакомец после непродолжительной паузы.

– А какое подтверждение вы хотели бы получить? – поинтересовался Барцис.

Незнакомец, похоже, задумался.

– Я верю вам! – неожиданно объявил он.

– Рад это слышать, – усмехнулся одними губами Барцис.

Незнакомец словно и не услышал его вовсе.

– И знаете, почему я вам верю? – спросил он и тут же, не сделав даже секундной паузы, сам ответил на вопрос: – Потому что вы обязаны со мной поговорить! – он сделал особый нажим на слове «обязаны». – В противном случае произойдет непоправимое! Да-да! Именно – непоправимое!..

Незнакомец был готов и далее продолжать свою довольно-таки бессвязную речь, но Барцис перебил его:

– Быть может, для начала вы представитесь?

– Конечно! – с отчаянной решимостью выкрикнул незнакомец, да так, что секретарю вновь пришлось понизить уровень звука. – Мое имя должно быть вам знакомо! А вскоре оно станет известно всем и каждому! Меня зовут Юрген Хрычов!

– Хрящ, – произнес одними губами инспектор Ладин.

Барцис скосил взгляд на инспектора и едва заметно кивнул.

Вне всяких сомнений, имя Юргена Хрычова было известно каждому сотруднику Отдела искусств. Неудачливый художник, не сумевший сыскать ни благорасположения критиков, ни любви истинных ценителей живописи, ни признания широких масс неискушенной публики, нередко отдающей свое сердце трудолюбивым ремесленникам без искры божьей в душе, но зато с исключительным пониманием той простоты и безыскусности, которая, как это ни странно звучит, остается востребованной во все времена, Юрген Хрычов решил отправиться на поиски славы иным путем. Он объявил себя лидером группы нигилистов-реформаторов от искусства. По большей части это были такие же несостоявшиеся или же попросту обделенные талантом художники и примкнувшая к ним анархиствующая молодежь, приходящая в граничащий с легким помешательством экстаз от книг Троцкого, Че Гевары и Придорогина. Хрычов, взявший себе к тому времени мужественный псевдоним Хрящ, доходчиво объяснил своим адептам следующее: их жизненные неудачи проистекают из того, что все места в Зале Славы, на которые имеет право претендовать каждый, уже заняты мертвецами. Все великие картины уже написаны! Все значительные литературные произведения созданы! Невозможно открыть новый стиль или направление ни в одном из видов искусства, если тысячи и тысячи людей до тебя уже неоднократно вспахивали это поле!.. Ну, и так далее, в том же духе.

Софистика, конечно, но на неокрепшие умы его последователей, именующих себя клинерами, речи Хрычова-Хряща оказывали сильное воздействие.

Поначалу в Департаменте контроля за временем клинерам не придали большого значения. Решили, пусть, мол, болтают себе что вздумается, вреда от этого большого не будет. А со временем, глядишь, и сами поймут, что были не правы.

И это при том, что Хрычов заваливал Департамент лозунгами и прокламациями, призывающими произвести основательную ревизию Каталога всемирного наследия. В соответствии с идеями Хрычова, чистка должна была освободить поле деятельности для молодых талантов, которые в существующих условиях не имели возможности самореализоваться. «Уничтожим старые, набившие оскомину картины! – писал в одном из своих манифестов неистовый лидер клинеров. – Разобьем застывшие в тупой неподвижности античные статуи! Сожжем книги, знакомые каждому с детства! Заново, на пепелище и так уже надолго пережившей свое время дегенеративной культуры прошлого создадим Великое Новое Искусство!»

На возглавляемых Хрящом клинеров обратили внимание только после предпринятой ими попытки уничтожения фресок Сикстинской капеллы. Поскольку против современных средств безопасности злоумышленники были бессильны, они решили перенести акцию в прошлое. Для воплощения своих планов в жизнь клинеры собирались воспользоваться самодельными ручными огнеметами. Акт вандализма удалось предотвратить, но, увы, не в результате операции, успешно проведенной Департаментом контроля за временем. Клинеры совершили роковую ошибку еще в процессе подготовки этого безумного деяния, обратившись за консультацией к контрабандисту, давно и весьма успешно промышляющему на витках временной спирали. Специалиста звали Павел Марин. Внимательно выслушав явившихся к нему прыщавых юнцов с горящими взглядами и козлиными бородками, Марин дал им пару советов относительно того, как следует вести себя в той или иной ситуации. А после ухода клинеров незамедлительно сообщил о готовящейся акции в Департамент. В отличие от мнящих себя героями ниспровергателей истин, Марин превосходно понимал, чем лично для него обернется чья-то чужая, пусть даже неудавшаяся попытка уничтожить один из величайших памятников культуры. У Марина имелись свои планы, и его вовсе не устраивала возможность объявления чрезвычайного положения в зоне контроля за временными переходами.

Однако после провала первой операции по уничтожению старого, отжившего свой век искусства Хрящ, вопреки ожиданиям, не пал духом. Напротив, он объявил поражение победой. «Нас боятся, – писал он в очередном своем воззвании, – а это значит, что мы – Сила, способная изменить Историю!» Текст воззвания был размещен на пиратском сайте клинеров во Всеобщей коммуникационной сети, а также разослан по адресам музеев, библиотек, картинных галерей, научных центров и прочих учреждений и организаций, имеющих хотя бы косвенное отношение к культуре. Естественно, не был забыт и Департамент контроля за временем, – очередную эпистолу Хрычова получил персонально каждый сотрудник, включая секретарей и технических служащих.

После этого клинеры уже не могли пожаловаться на недостаток внимания со стороны инспекторов Отдела искусств.

В течение года были предотвращены еще пять попыток аналогичных диверсий на различных витках временной спирали. Результатами новых акций клинеров стало лишь то, что восемнадцать человек из состава организации получили различной продолжительности сроки, которые им предстояло отбыть в зоне безвременья, а Юрген Хрычов развернул активную пропагандистскую кампанию в поддержку «жертв произвола властей», как он именовал своих незадачливых подельников.

Хрящ же оставался неуловим. Так, по крайней мере, он сам считал. По сути же, Департамент и не предпринимал активных поисков Хрычова. Лидеру клинеров нельзя было предъявить никакого официального обвинения, – Хрящ занимался лишь планированием и подготовкой своих широко рекламируемых «акций восстановления исторической справедливости», но сам участия в них не принимал. А за творческую бездарность и скудоумие никакого наказания, увы, до сих пор не предусмотрено.

Нажав клавишу, Барцис временно отключил микрофон, посредством которого общался с Хрычовым.

– Звонок? – коротко спросил он.

– Уже отслежен, – правильно понял инспектор Ладин. – Вернее, сделана попытка отследить, – тут же поправил он себя. – Вызов идет через сеть с использованием системы разводящих зеркал, – Ладин, словно извиняясь за что-то, развел руками.

Барцис неодобрительно цокнул языком, как будто инспектор и в самом деле был в чем-то виноват, и отпустил удерживаемую клавишу.

– Так о чем идет речь, господин Хрычов? – совершенно равнодушным голосом осведомился он у своего невидимого собеседника.

Прежде чем ответить, Хрящ демонически расхохотался.

Барцис покачал головой, молча сетуя на совершенно неуместную, как ему казалось, экзальтированность собеседника.

– Речь идет о «Джоконде»! – весьма многозначительно произнес Хрящ.

– О «Джоконде»? – переспросил Барцис.

– О «Джоконде» Леонардо да Винчи, – подтвердил Хрычов. И на всякий случай уточнил: – О той, что пока еще выставлена в Лувре.

– И что же интересного вы хотите рассказать мне о «Джоконде»?

Голос генерального инспектора по-прежнему не выражал никаких чувств, хотя в душе у него уже зародилось очень недоброе предчувствие.

– Картина находится в наших руках! – гордо сообщил Хрящ. – И по сему поводу возглавляемый мною Союз борьбы за новое искусство обращается к вам с рядом требований, которые должны быть выполнены в оговоренный срок. В противном случае «Джоконда» будет уничтожена.

– Что за требования? – спросил Барцис.

– Они уже высланы вам электронной почтой.

Генеральный инспектор глянул на секретаря. Тот коротко кивнул. Обеими руками он быстро подхватывал и складывал в стопку выскальзывающие из принтера листы.

– Во-первых, мы требуем, чтобы в Москве был открыт выставочный зал, постоянную экспозицию которого должны составить работы членов нашего Союза, – продолжал между тем Хрычов. – Список работ прилагается. После двух месяцев работы в Москве выставка должна быть провезена по всему миру. Список городов, в которых выставка должна побывать непременно, также прилагается.

Секретарь положил перед генеральным инспектором увесистую стопку листов. Придавив верхний лист четырьмя пальцами, Барцис подцепил угол стопки большим пальцем и быстро пролистнул ее, только чтобы оценить объем послания.

– Далее в послании приведен список произведений поэтов и прозаиков, входящих в наш Союз, чьи книги должны выйти в свет в ближайшие два-три месяца в достойном типографском исполнении. Ориентировочные тиражи книг указаны.

Список кандидатов на бестселлеры года с трудом уместился на сорока трех страницах.

– Кроме этого, мы выдвигаем требования выпуска массовыми тиражами мемори-чипов с записью музыки членов нашего Союза. Тем же, кто не имел пока еще возможности воплотить свои замыслы в жизнь, должны быть предоставлены студии для работы. В соответствии со списком.

– И это все? – спросил Барцис.

– Да, – подумав, согласился Хрящ. – Как видите, мы – реалисты и не требуем ничего невозможного. Поэтому мы рассчитываем получить от вас ответ в течение суток.

– Мне нравятся ваши требования, – медленно произнес Барцис. – Но мне не нравится то, что вы не предъявляете никаких доказательств того, что картина находится у вас. Где гарантии, что это не блеф?

Хрящ снова рассмеялся.

– Я думал, мы доверяем друг другу, господин генеральный инспектор.

– Всякому доверию существуют пределы.

– У вас двадцать четыре часа на размышление, – сказал, как отрубил, Хрычов. – Если в течение этого срока вы не предоставите нам гарантий того, что все наши требования будут выполнены, «Джоконда» будет уничтожена. И тогда вы, просто заглянув в Квадратный кабинет Лувра, сможете убедиться в том, что я не блефовал.

– Хорошо, – не стал вступать в бессмысленный спор с неврастеником Барцис. – Как я могу связаться с вами?

– Я сам свяжусь с вами, когда придет время, – ответил Хрычов и, не прощаясь, отключился.

Генеральный инспектор медленно поднял левую руку и провел ладонью по бритому затылку с тремя широкими складками кожи. Правой рукой Барцис включил стереоскопический экран, повисший в воздухе прямо перед ним.

– Нынешний год сопряжен с 1503-м, – сказал он, взглянув на высветившиеся на экране данные. – В этом году Леонардо да Винчи закончил работу над портретом Моны Лизы дель Джокондо.

Рука генерального инспектора легла на стопку бумаг с выдвинутыми Юргеном Хрычовым требованиями. Тяжелый взгляд его переместился на стоявшего слева от стола инспектора.

– Вы слышали, сколько времени отвел нам Хрящ?

– Да, – коротко кивнул Ладин и уже в который раз с вожделением посмотрел на столик с холодной минералкой.

– У вас ровно половина этого срока, инспектор. Через двенадцать часов я жду вас с докладом, из которого мне должно стать ясно, какие меры следует предпринять и как разговаривать с Хрычовым в дальнейшем. Действуйте, инспектор.

На этот раз вулкан не взорвался.

Глава 3

С Леонардо да Винчи инспектор Ладин познакомился три года назад.

По долгу службы инспектору приходилось часто бывать во Флоренции начала XVI века. Он специализировался на культуре раннего Возрождения и, испытывая неподдельный интерес к тому, что было создано в эту удивительную эпоху, досконально изучил местные традиции и особенности. Попервоначалу многое в этом времени воспринималось Ладиным едва ли не как дикость. Однако, пообвыкнув, он стал если не с пониманием, то, по крайней мере, вполне спокойно относиться к тому, что даже прогуливаясь по пьяцца делла Сеньория, приходилось постоянно смотреть под ноги, дабы не вляпаться в вонючую лужу нечистот.

Зайдя как-то раз в мастерскую художника, инспектор представился венецианским купцом Паоло дель Ланци и выразил желание познакомиться с последними работами знаменитого живописца и изобретателя. Леонардо сразу же разглядел в нем тонкого знатока и ценителя искусства. А познания дель Ланци в области механики, оптики и естественных наук произвели на мастера Леонардо неизгладимое впечатление. Конечно же, инспектор не говорил с Леонардо ни о чем, что могло бы выходить за рамки познаний великого изобретателя, но сам факт, что купец, занимающийся перепродажей флорентийского стекла и майолики, не только превосходно разбирался в искусстве, но был к тому же осведомлен обо всех последних достижениях науки, заставил мастера отнестись к гостю с вниманием и уважением, каковыми он удостаивал немногих.

С тех пор инспектор Ладин примерно раз в полгода наведывался в дом мастера Леонардо, чтобы взглянуть на новые работы художника и поговорить об изобретениях, над которыми тот работал. Как ни странно, двое людей, которых во времени разделяли пять с половиной веков, оказались удивительно близки друг другу по духу и стилю мышления.

Последний раз Ладин навещал Леонардо два с половиной месяца назад. Но сейчас у него имелась весьма веская причина для того, чтобы нанести мастеру внеочередной визит. Ну а над обоснованием внепланового появления во Флоренции венецианского купца как следует поработали ребята из группы поддержки, создавшие всего за полчаса вполне достоверную легенду.

Дом, в котором жил Леонардо, находился в правобережной части города, неподалеку от церкви Санта-Мария Новелла. Небольшой двухэтажный особнячок, прячущийся в тени ухоженного сада, украшали остродужные арки и высокие стрельчатые окна, окаймленные растительным орнаментом, вне всяких сомнений, позаимствованные из ранней европейской готики.

Подмастерье, встретивший инспектора у порога, побежал доложить о нем мастеру. В ожидании, когда Леонардо спустится, инспектор уже в который раз окинул придирчивым взглядом свой костюм. Он рискнул надеть панталоны без вырезов, нераспашной кафтан с прямым воротом, почти без складок, с узкими рукавами, и башмаки с расширенными носами. Подобный стиль одежды только еще начал входить в моду на территории Италии, и Ладин немного побаивался, что его костюм покажется флорентийцам излишне экстравагантным.

Леонардо сбежал по узкой пристенной лестнице со второго этажа, где находилась мастерская, в которой он проводил большую часть своего времени.

– Рад тебя видеть, сеньор дель Ланци! – разведя руки в стороны, Леонардо приветливо улыбнулся. – Какими судьбами? Я не ждал тебя раньше осени.

– Как всегда, во Флоренцию меня привели дела, – немного смущенно улыбнулся инспектор.

Он подошел к Леонардо, и они, по давно уже сложившейся традиции, обнялись.

Леонардо, как обычно, был одет только в панталоны и белую рубашку с широкими рукавами, поверх которой был накинут расстегнутый малиновый жилет с вертикальным узором в виде нераспустившихся розовых бутонов. С точки зрения любого из представителей флорентийской знати, подобный костюм был совершенно недопустим для человека, чей общественный статус соответствовал тому, который занимал Леонардо да Винчи. Но сам Леонардо не придавал этому никакого значения. И тем, кто хотел иметь с ним дело, приходилось мириться со вкусами мастера.

– Хорошие новости или плохие? – отстранившись на расстояние вытянутых рук и по-прежнему держа инспектора за плечи, спросил Леонардо.

– Смотря как на это взглянуть, – Ладин сделал неопределенный жест рукой. – Один из моих флорентийских поставщиков оказался недобросовестен в отношении взятых на себя обязательств. По счастью, мне вовремя стало об этом известно. Поэтому я и прибыл во Флоренцию, чтобы разобраться со всем на месте, а если потребуется, найти себе другого партнера.

– Ну, у нас, во Флоренции, с каждым торгашом следует держать ухо востро, – Леонардо ободряюще похлопал приятеля по плечу. – Такой уж здесь народ.

– В любом случае я рад, что представилась возможность повидаться с тобой, – улыбнулся инспектор.

Искренность его не вызывала сомнений. Он и в самом деле был рад встрече.

– Франческо, накрывай на стол! – крикнул Леонардо, заметив заглянувшего в комнату подмастерья.

– Нет-нет, – тут же протестующе взмахнул рукой инспектор. – У меня не так много времени, чтобы тратить его на пережевывание пищи. Пообедать я смогу и в другом месте, где мне не смогут предложить ничего более интересного.

– Ах, Паоло! – лукаво улыбнувшись, Леонардо погрозил приятелю пальцем. – Вижу, ты уже наслышан о моих новых работах!

– Да, – наклонил голову инспектор. – И на некоторые из них я непременно хочу взглянуть.

– Прошу! – Леонардо приглашающим жестом вытянул руку, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж.

Уже поднимаясь наверх следом за гостем, Леонардо обернулся и на ходу кинул подмастерью:

– Кувшин вина!

Войдя в мастерскую, залитую ярким, почти осязаемо белым светом позднего летнего утра, Ладин остановился и как зачарованный посмотрел по сторонам. Всякий раз, когда он оказывался здесь, ему казалось, что он попадал в некий нереальный мир, существующий по каким-то своим законам, не имеющим никакого касательства к окружающей действительности. Изумление, восторг и ожидание чуда, – вот чувства, охватывающие инспектора, едва только он оказывался в этом удивительном месте, существующем то ли в ином измерении, то ли и вовсе вне времени и пространства, и в этом Храме Искусства, в котором творил величайший гений эпохи Возрождения, а может быть, и всего человечества.

До того момента, как виток временной спирали, на котором обосновался Департамент контроля за временем, вошел в сопряжении с витком, соответствующим эпохе Возрождения, существовала гипотеза, что Леонардо да Винчи – человек еще более отдаленного будущего, совершивший временной переход во вторую половину XV века и по каким-то причинам навсегда оставшийся в прошлом. Однако тщательнейшее наблюдение за жизнью молодого Леонардо да Винчи не оставило от этого предположения камня на камне. Каждый год жизни мастера был тщательнейшим образом отслежен и задокументирован. В ней не было места для подмены. Леонардо был сыном своего времени. А природа его гениальнейших предвидений и прозрений по-прежнему оставалась загадкой. Жизнь Леонардо ничем особенно не отличалась от жизни любого из его современников. Он получил обычное для своего времени образование и общался с людьми, которые не могли заглянуть дальше сегодняшнего дня. Как выявили наблюдения за жизнью Леонардо, он не был лишен слабостей, присущих большинству смертных, а работоспособность его соответствовала той, что проявлял добросовестный ремесленник, шьющий башмаки. Так почему же именно в его голове рождались идеи, многие из которых были по достоинству оценены только спустя столетия?

От размышлений о сути данного феномена Ладина оторвал вопрос, заданный Леонардо:

– Что именно ты желаешь увидеть, Паоло?

Ладин обернулся на звук голоса.

Леонардо стоял в двух шагах от инспектора. Причудливая игра света из окна, оказавшегося у него за спиной, создавала фантастическое сияние вокруг фигуры мастера. А грива слегка растрепанных, волнистых темных волос на его голове была похожа на невиданную пряжу, в которую вплетены солнечные лучи. Поистине, можно было решить, что видишь перед собой живое воплощение античного бога, для которого в мире не существует тайн.

Смущенный молчанием гостя, Леонардо в легком недоумении чуть развел руки в стороны и повторил свой вопрос:

– Так что же?

Ладин тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Я слышал, ты пишешь портрет молодой жены синьора дель Джокондо, – сказал он.

– Портрет уже закончен, – на лице Леонардо появилось выражение легкого недовольства. – Откуда тебе стало известно о нем?

– Слухами мир полнится, – таинственно улыбнулся инспектор. – А когда художник создает гениальное творение, весть о нем разносится молниеносно.

– Гениальное… – Леонардо усмехнулся и с озадаченным видом покачал головой. – Боюсь, друг мой, тебя ввели в заблуждение. Портрет получился неплохой, но лично я считаю его далеко не лучшей из своих работ. К тому же я пока еще не расстаюсь с надеждой написать нечто такое, что обессмертит мое имя в веках.

– Ты и без того уже стал легендой, – не смог удержаться Ладин.

Леонардо только пренебрежительно взмахнул рукой.

– За портрет Моны Лизы я взялся исключительно ради денег. Но натура, с которой я его писал, оказалась такой великолепной, что я невольно увлекся. В результате картина получилась столь хороша, что дель Джокондо отказался ее брать, – Леонардо усмехнулся. – Он сказал, что портрет получился слишком уж фривольным. Но, – художник интимно понизил голос, – видел бы ты его женушку. Такая красотка!

Леонардо приложил кончики сложенных щепотью пальцев к губам и изобразил восторженный поцелуй.

– Так, значит, картина все еще у тебя? – с надеждой спросил инспектор.

– Увы…

Прервав художника, открылась дверь мастерской.

Леонардо принял из рук заглянувшего в комнату подмастерья поднос с высоким кувшином, наполненным красным виноградным вином, и двумя стеклянными чашами в серебряных подставках в виде опрокинутых цветочных бутонов с декоративно выгнутыми лепестками, и поставил его на стол с восьмиугольной столешницей, инкрустированной слоновой костью и серебром. Сняв с кувшина крышку, он наполнил чаши вином и протянул одну из них гостю.

– Ты сказал «увы», – напомнил мастеру инспектор. – Что это значит?

– Увы, в том смысле, что ты не сможешь увидеть картину, поскольку ее у меня нет.

– Но ведь синьор Джокондо отказался от портрета.

– Нашелся другой покупатель. – Леонардо сделал глоток вина и, вытянув руку, отнес чашу с вином в сторону, чтобы взглянуть сквозь нее на солнечные лучи, скользящие по подоконнику. – Картина была мне совершенно безразлична. Я бы, не задумываясь, продал ее и за половину той суммы, что обещал мне дель Джокондо. Плата же, предложенная внезапно объявившимся покупателем, оказалась такой, что я не смог отказаться.

– Надо же… – не в силах скрыть досаду, Ладин резко дернул подбородком. – И давно это случилось?

– Вчера днем, – ответил Леонардо.

Реакция гостя на то, что картина, которую он хотел увидеть, уже покинула мастерскую художника, показалась мастеру несколько чрезмерной, но он деликатно сделал вид, что не обратил на это внимания.

– Кто покупатель? – Ладин невольно заговорил как истинный инспектор, ведущий допрос свидетеля.

– Представления не имею, – Леонардо провел перед собой рукой, в которой держал чашу с вином, пропустив ножку подставки между пальцами. – Я видел его впервые. По одежде – человек среднего достатка. Не очень удачливый торговец или, напротив, преуспевающий ремесленник. Скорее всего, не местный. И даже не итальянец.

– Почему ты так решил?

– У него была очень странная речь. Он правильно произносил слова, но при этом строил фразы так, что, почти не рискуя ошибиться, можно было предположить, что язык, на котором он объяснялся, для него не родной, – Леонардо сделал глоток вина и задумчиво посмотрел на застекленную оконную раму. – Полагаю, он купил картину не для себя лично, а выполняя чье-то поручение.

Ладин приподнял левую бровь и вопросительно посмотрел на Леонардо.

Художник усмехнулся:

– Он только мельком взглянул на картину. Спросил лишь: «Это Джоконда?» А получив утвердительный ответ, тут же заявил, что желает ее купить.

– Сколько он заплатил?

– Извини, друг мой, но этого я тебе сказать не могу, – хитро улыбнувшись, покачал головой Леонардо.

Ладин с пониманием кивнул.

– А тебе известно, как можно отыскать этого покупателя?

– Зачем он тебе? – Леонардо подозрительно прищурился, но это была всего лишь игра, а вовсе не попытка выведать у гостя что-то, чего он сам не хотел говорить. – Хочешь перекупить у него картину?

Инспектор улыбнулся шутке мастера, но улыбка получилась откровенно фальшивой.

– Хочу всего лишь взглянуть на нее, – сказал он в свое оправдание.

– Зачем? – таинственным полушепотом произнес Леонардо. – Картина – это всего лишь запечатленный образ, который никогда не сравнится с живым оригиналом. Правда, мой подмастерье, как я полагаю, по-настоящему влюбился в нарисованную мною Джоконду. Впрочем, юноше это можно простить…

– А Франческо ничего не знает о человеке, купившем картину? – довольно бестактно перебил художника инспектор.

Поскольку сам Леонардо ничего не мог сообщить о таинственном покупателе, подмастерье художника оставался единственной ниточкой, которая могла вывести на его след.

Леонардо как-то странно глянул на своего гостя. Поставив чашу с вином на стол, он приоткрыл дверь на лестницу и, выглянув за нее, зычно крикнул:

– Франческо!

Не прошло и минуты, как запыхавшийся подмастерье влетел в мастерскую.

Мастер глянул на него, сурово сдвинув брови к переносице, словно собирался уличить юношу в каком-то неблаговидном поступке, который тот тщетно пытался утаить.

Под колючим взглядом проницательных глаз Леонардо Франческо невольно поежился. Одновременно он принялся мысленно перебирать водившиеся за ним грешки, о которых, как он полагал, мастеру не было известно.

– Ты помнишь того человека, что купил у меня портрет синьоры дель Джокондо? – строгим голосом спросил Леонардо.

– Да, мастер, – поспешно кивнул Франческо.

– Что тебе о нем известно?

Парень втянул голову в плечи, словно ожидая удара.

– Ничего, мастер.

Однако ответил он не сразу, а после паузы, которую нельзя было не заметить. И это свидетельствовало о том, что подмастерье лжет. Или по меньшей мере не говорит всей правды.

– Франческо, – Леонардо едва заметно прищурил левый глаз. – Тебе хотя бы раз удавалось меня обмануть?

– Нет, мастер, – испуганно затряс головой подмастерье.

– Почему же ты вновь пытаешься это сделать?

Голос Леонардо прозвучал по-отечески ласково. Но Франческо было превосходно известно, что за внешним спокойствием мастера скрывается взрывная сила, которая способна снести на своем пути любую преграду. А в ярости Леонардо мог запросто запустить в него первое, что попадется под руку. Именно поэтому Франческо окинул быстрым взглядом комнату, чтобы найти и оценить самый опасный предмет из тех, до которых могла дотянуться рука мастера. Это оказался пюпитр с серебряной отделкой, на котором лежала незаконченная рукопись Леонардо. И только после этого Франческо предпринял отчаянную попытку оправдаться:

– Я говорю правду, мастер. Мне ничего не известно о том синьоре, который купил у нас картину, – быстро затараторил юноша.

– Не у нас, а у меня, – автоматически поправил его Леонардо.

– Конечно, у вас, синьор Леонардо, – не раздумывая, согласился Франческо. – А я лишь помог ему донести картину.

– Кто тебе велел это делать? У тебя что, своих дел мало? Решил перехватить деньжат на стороне?

Франческо оказался прав, – рука Леонардо потянулась к пюпитру.

– Нет-нет, сеньор Леонардо! – в испуге взмахнул перед собой руками несчастный подмастерье. – Я не взял ни единого сольдо у синьора, купившего у нас… у вас картину!..

Доска пюпитра взлетела вверх. Лежавшие на ней листы бумаги разлетелись по комнате, порхая, словно большие белые бабочки.

Подмастерье пригнулся, подставляя под удар спину.

– Постой! – неожиданно остановил Леонардо инспектор.

Леонардо удивленно посмотрел на своего гостя.

– Ты сказал, что помог покупателю донести картину, – обратился Ладин к Франческо.

Вывернув шею, юноша посмотрел на занесенную над ним, словно дамоклов меч, доску пюпитра.

Ладин понял, что подмастерье не произнесет ни слова до тех пор, пока над ним висит эта угроза. Извиняюще улыбнувшись Леонардо, инспектор взял из его руки доску и поставил ее на место.

Леонардо недовольно хмыкнул, взял со стола чашу с вином и демонстративно отвернулся к окну, давая понять, что его ни в малейшей степени не интересует то, о чем станут говорить его гость и подмастерье.

– Ну, так что? – инспектор нетерпеливо дернул юношу за рукав.

– Да, я помог ему донести картину, – произнес Франческо, медленно выпрямляя спину. – Но я не взял с него за это ни единого сольдо, – добавил он, бросив осуждающий взгляд в сторону безразлично смотревшего в окно мастера. – Мне просто было жаль расставаться с этой картиной. И я… Я хотел узнать, где она будет находиться после того, как покинет наш дом.

– Мой дом! – зло глянул на подмастерье Леонардо.

– Ваш, синьор, – повинно склонил голову Франческо.

– Ты хочешь сказать, что проводил покупателя до самого дома? – все еще не веря в такую удачу, спросил инспектор.

– Да, синьор, – кивнул Франческо. – И всю дорогу я сам нес картину, чтобы с ней по пути, не приведи господь, не случилось чего.

– Где живет покупатель?

– На левом берегу Арно, – махнул рукой куда-то в сторону Франческо. – Неподалеку от моста Понте Веккио.

– Ты можешь указать этот дом?

– Конечно, – уверенно кивнул подмастерье. – Только я не могу ручаться за то, что вы застанете там синьора, купившего у мастера картину. Комнаты в этом доме обычно снимают не очень богатые люди, прибывшие во Флоренцию по каким-то своим делам на день-другой.

– Однако у этого человека хватило денег, чтобы купить картину великого Леонардо, – инспектор Ладин подозрительно посмотрел на мастера.

Художник сделал вид, что не заметил взгляда. Продолжая пить вино, он безразлично глядел за окно.

– Мне нужен портрет покупателя, – сказал Ладин, глядя на профиль Леонардо.

Мастер, как раз в этот момент собравшийся сделать глоток, едва не поперхнулся.

– Ты хочешь заказать мне портрет типа, который купил у меня эту картину? – удивленно уставился он на гостя.

– Нет, – протестующе взмахнул рукой Ладин. – Мне нужен рисунок карандашом. Просто набросок, который помог бы мне опознать этого незнакомца.

– Обратись к нему, – кивнул в сторону подмастерья Леонардо. – Он неплохой рисовальщик.

Глава 4

Группа захвата состояла из трех человек, включая самого Ладина. Два агента, постоянно работающие во Флоренции начала XVI века, – вот и все, на что мог рассчитывать инспектор, не обращаясь за помощью в Департамент. Опыта оперативно-разыскной работы у них не было, но многого от них и не требовалось.

Причин, по которым Ладин хотел самостоятельно провести операцию по изъятию «Джоконды» у клинеров, было две.

Первая заключалась в том, что в сложившейся ситуации промедление было недопустимо. Хотя срок, обозначенный Хрычовым, не истек еще и наполовину, похитители картины в любой момент могли скрыться. Переправить «Джоконду» в XXII век было практически невозможно. Сразу же после получения подтверждения факта похищения картины Департамент раскинет плотную сеть перехвата, которая способна засечь любой несанкционированный временной переход. Мероприятие это обходилось в копеечку. На памяти Ладина сеть перехвата использовалась всего лишь дважды. Но на этот раз она будет задействована непременно. И работающие в XVI веке клинеры, надо полагать, были не настолько глупы, чтобы не понимать этого. Следовательно, покинув Флоренцию эпохи Возрождения, они отправятся не в свое время, а в любой другой год, сопряженный с 1503-м. Если же они позаботились еще и о том, чтобы заранее подготовить себе убежище на одном из сопряженных витков временной спирали, то поимка их за тот короткий срок, что был обозначен Хрычовым, становилась делом совершенно нереальным. Только действуя внезапно и быстро, можно было попытаться захватить похитителей вместе с картиной.

Вторая причина, по которой инспектор решил взять на себя всю ответственность за спасение «Джоконды», была, можно сказать, личной. Думая о финале операции, Ладин уже предвкушал тот момент торжества, когда он развернет перед генеральным инспектором изъятый у похитителей подлинник великого полотна Леонардо да Винчи. Интересно, проявятся ли при этом хоть какие-то чувства на невозмутимо-каменном лице Барциса?

Какая из этих двух причин была главенствующей, а какая служила лишь необходимым обоснованием, не знал, наверное, и сам инспектор Ладин. Уверенность в правильности собственных действий ему придавала мысль о том, что еще ни одна террористическая акция в прошлом, организованная клинерами, не имела успешного завершения. Профессионалу, имеющему за плечами серьезный опыт оперативной работы, предстояло действовать против дилетантов, возомнивших себя вершителями истории. Сколько человек могли задействовать в этой операции клинеры? Двух-трех, не больше. Одномоментный переброс в прошлое более крупной группы был связан как со значительными материальными затратами, так и с риском оказаться задержанными сразу же по прибытии на место.

Ладин даже не сомневался, – или, лучше будет сказать, почти не сомневался, – в том, что, использовав психотехнику, он легко сможет нейтрализовать пару-тройку прыщавых юнцов, не имеющих представления о том, как выстроить психоблок. Агенты были нужны Ладину только для того, чтобы блокировать клинеров в комнате, которую они снимали в доме, принадлежавшем Умберто да Сторци, хозяину небольшой мастерской, занимающейся изготовлением керамической плитки.

Поначалу инспектору показалось странным то, что хозяин вполне преуспевающей мастерской, производящей изделия, пользующиеся неизменным спросом у иноземных купцов, сдает приезжим комнаты в своем доме. Но Франческо, усмехнувшись, объяснил, что да Сторци представляет собой классический тип скупердяя, – имя его во Флоренции стало почти нарицательным. Каждый заработанный сольдо он прятал в кошель, при том, что вся его семья ходила в обносках и зачастую не ела досыта. По этой же причине он согнал всех своих многочисленных родственников в две большие комнаты на первом этаже собственного двухэтажного дома. Второй же этаж да Сторци перестроил, разделив все свободное пространство на множество крошечных комнатушек, которые и сдавал приезжим.

Именно большое число комнат, отведенных в доме да Сторци для постояльцев, могло создать проблему. В какой именно комнате поселился человек, купивший картину у Леонардо, Франческо не знал. Он проводил покупателя только до лестницы на заднем дворе дома, ведущей на открытую галерею, тянущуюся вдоль всего второго этажа. На этом месте незнакомец забрал у подмастерья картину и, поблагодарив за помощь, отослал его назад.

– Нам нужен этот человек, – Ладин еще раз показал своим помощникам лист бумаги, на котором Франческо вполне профессионально изобразил покупателя картины. – И все те, кто окажется с ним в одной комнате. Ни один из них не должен уйти. Действуем быстро, тихо и аккуратно, – дабы обратить особое внимание на названные три пункта, Ладин воздел вверх указательный палец.

На то, чтобы провести с агентами серьезную подготовительную работу, времени у инспектора не было, а информационная перегрузка, как он полагал, могла привести лишь к суете и неразберихе. Поэтому Ладин выдал своим помощникам тот минимум информации, которого с лихвой должно было хватить на то, чтобы справиться с порученным им делом.

Лица внимавших его словам агентов были серьезными и сосредоточенными. Не так часто оперативники обращаются за помощью к постоянно действующим агентам. Обычно на их долю приходится разве что подготовка конспиративных квартир и организация необходимого прикрытия в случае, если оперативнику нужно срочно исчезнуть.

Еще раз многозначительно взглянув на агентов, Ладин положил руку на окрашенные в цвет болотной гнили перила и стал быстро подниматься на галерею, прилепившуюся ко второму этажу доходного дома синьора да Сторци.

Оказавшись на краю галереи, инспектор окинул внимательным взглядом ряд небольших овальных окон, задернутых одинаковыми шторками безумно-малинового цвета, выбрать который мог лишь человек, напрочь лишенный каких-либо претензий на право обладания художественным вкусом. За каждым окном находилась комната, занятая постояльцами, которым можно было только молча посочувствовать. Второй ряд комнат с точно такими же окнами тянулся по другую сторону дома. Между ними вклинивался длинный коридор, в который выходили все двери. Коридор имел два выхода на галерею. Один находился прямо напротив лестницы, в том месте, где стоял сейчас Ладин вместе со своими помощниками. Другой – на противоположном конце галереи. Галерея располагалась на высоте двух с половиной метров над землей, – человек, оказавшийся в отчаянном положении, мог рискнуть спрыгнуть с нее вниз. А учитывая то, что внизу была мягкая земля, у него имелись бы вполне реальные шансы избежать травмы. Дабы обойтись без неожиданностей, Ладин отправил одного агента к двери на дальнем конце галереи, а другому велел оставаться возле лестницы, перекрыв таким образом оба выхода из этой части здания.

Прижавшись спиной к узкому участку стены возле двери, Ладин снял с пояса широкий прямоугольный кошель из мягкой замши с нашитыми серебряными пластинами, складывающимися в причудливый узор, отдаленно напоминающий дерево с развесистой кроной. Пересыпав в карман деньги из кошеля, Ладин вывернул его наизнанку и оттянул край подкладки, под которой был спрятан гибкий полимерный экран универсального сканера.

Проведя сканирование внутреннего пространства второго этажа, Ладин выяснил, что в настоящий момент лишь в пяти из двенадцати комнат, сдающихся внаем, находились люди. Еще три комнаты были заняты постояльцами, которых в данный момент не было на месте. Четыре оставшиеся комнаты были свободны. Инспектор полагал, что, заполучив «Джоконду», клинеры не станут разгуливать с ней по улицам. И уж, конечно, не оставят картину в комнате без присмотра. Следовательно, можно было предположить, что последняя работа мастера Леонардо находилась в одной из пяти обитаемых комнат.

Три занятые комнаты выходили окнами на противоположную сторону дома, где высота от нижнего края окна до каменной мостовой составляла без малого три метра. Имей клинеры хотя бы самое общее представление о работе нелегалов, они выбрали бы комнаты, выходившие окнами на галерею. А если так, то они находились в одной из двух комнат, расположенных в противоположных концах коридора. В той, что возле лестницы, квартировали двое. В дальней – трое, хотя для троих комната была тесна.

Вывернув кошель на лицевую сторону, Ладин снова прицепил его на пояс и наполнил деньгами.

Инспектор постоянно думал о злоумышленниках во множественном числе, поскольку был почти уверен в том, что их должно быть как минимум двое. Опыт подсказывал ему, что на такое дело, как похищение бессмертного шедевра Леонардо да Винчи, не идут в одиночку. Неподалеку от непосредственного исполнителя непременно должен присутствовать кто-то еще, в чью задачу входило бы наблюдение за всем происходящим со стороны и в случае необходимости обеспечение прикрытия.

Сейчас похитители должны были пребывать в состоянии легкой эйфории, поскольку, как дилетанты, полагали, что все самое сложное уже позади. Картина у них в руках, и теперь клинеры наверняка думают, что сам черт им не брат: умыкнув «Джоконду», они тем самым уже причислили себя к тем немногим героям нашего времени, о которых будут слагаться легенды. Появление инспектора Департамента контроля за временем должно было стать для похитителей сюрпризом, которого они, скорее всего, никак не ожидают.

Быстро глянув на своих помощников и еще раз раз мысленно сказав себе, что на них вполне можно положиться, Ладин осторожно открыл дверь с цветным витражом и вошел в короткий, полутемный проход. Пройдя пару метров, он свернул направо и оказался в узком коридоре, по обеим сторонам которого тянулись ряды дверей. Свет проникал в коридор через пару прорезанных в потолке окон, забранных неровными, толстыми стеклами.

Подойдя к двери первой комнаты, окна которой выходили на галерею, инспектор деликатно постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Дверь оказалась незапертой. В комнате, на тюфяках, раскатанных прямо на полу, валялись двое мертвецки пьяных мужиков. Ни один из них даже не отреагировал на появление в комнате постороннего. Ладину не потребовалось вынимать из кармана рисунок Франческо, чтобы удостовериться в том, что пьяницы не были похожи на покупателя «Джоконды».

Прикрыв за собой дверь, Ладин вышел в коридор.

Следующая комната находилась по другую сторону коридора. Возле ее двери Ладин поступил точно так же, как и у предыдущей, – постучал и тут же попытался открыть. Дверь оказалась запертой. Но сразу же вслед за стуком из-за двери послышались торопливые шаркающие шаги.

Инспектор внутренне собрался, готовясь встретиться лицом к лицу с похитителем. Однако дверь открыл старик, облаченный в поношенный восточный халат, с окладистой седой бородой, ровно обрезанной на уровне груди.

– Я слушаю вас, – произнес он, чуть шепелявя, вперив в переносицу инспектора взгляд бледно-голубых, водянистых, удивительно неприятных глаз.

Ладин невольно поежился.

– Извините, – натянуто улыбнулся он. – Я, кажется, ошибся дверью.

Седая бровь старика медленно поднялась вверх, заняв почти вертикальное положение.

– Разве вы не желаете узнать свое будущее?

– Нет, – извинительно улыбнулся Ладин. – Благодарю вас, но – нет.

Он хотел было пойти дальше по коридору, но старик неожиданно выбросил вперед костлявую руку и вцепился кривыми пальцами в локоть инспектора.

– Впереди вас ждет глубокое разочарование, – произнес он таинственным голосом.

Не зная, как избавиться от навязчивого предсказателя, Ладин растянул губы в фальшивой улыбке.

– Вы так полагаете…

Брови старика возмущенно взлетели вверх.

– Я в этом уверен!

Ладин торопливо вытянул из кошелька пару монет и протянул их старику, полагая, что таким образом скорее удастся от него отвязаться.

Прежде чем взять монеты, предсказатель вновь пронзил Ладина взглядом.

– Комната, которая вам нужна, находится в конце коридора, – произнес он уже вполне обыденным голосом. – Только там вас никто не ждет.

Проворно выхватив монеты из пальцев онемевшего от изумления инспектора, старик хлопнул дверью. Негромко щелкнул дверной замок.

Ладин тряхнул головой, прогоняя наваждение. Старику ничего не могло быть известно о тех, кто был нужен инспектору. Он просто ляпнул первое, что пришло в голову, рассчитывая на случайное попадание в цель, как сделал бы на его месте любой другой предсказатель. Не исключено, что это была стандартная заготовка, с помощью которой старик вытягивал денежки у каждого, кто случайно заглядывал к нему в комнату.

И все же Ладин решил следующей проверить комнату, расположенную в конце коридора, в которой по показаниям сканера находились трое. Нет, вовсе не потому, что так посоветовал ему старик. Просто окна комнаты выходили на галерею, а следовательно, с высокой степенью вероятности можно было предположить, что клинеры обосновались именно в ней. Если, конечно, они не были полными остолопами.

Благодаря инертному составу, которым он загодя обработал подошвы башмаков, шаги инспектора были не слышны. Подойдя к двери последней комнаты, он замер и, затаив дыхание, прислушался. Из-за двери доносились негромкие, приглушенные голоса. Разобрать, о чем шла речь, было невозможно. Инспектор не мог даже определить, на каком языке велся разговор.

В универсальный сканер, замаскированный под кошель, висевший у Ладина на поясе, был встроен высокочувствительный микрофон, с помощью которого можно было узнать, о чем говорили люди за дверью, но использовать его в настоящий момент было бы в высшей степени неосмотрительно – в любую секунду кто-нибудь из постояльцев мог выйти из комнаты.

Инспектор осторожно положил пальцы на дверную ручку и едва-едва надавил на нее. Дверь не поддалась. Ладин сильнее надавил на дверную ручку, чтобы окончательно удостовериться в том, что дверь заперта.

Неожиданно дверь широко распахнулась, и инспектор оказался лицом к лицу с парнем лет тридцати пяти в ярко-зеленом расстегнутом на груди кафтане. У парня было бледное лицо с тонкими чертами и непропорционально длинным носом. На подбородке топорщилась нелепая бородка. Прямые черные волосы были расчесаны на тонкий, как лезвие бритвы, пробор, разделяющий продолговатую, словно дыня, голову парня на две равные половины.

Не говоря ни слова, парень почти без замаха ударил инспектора кулаком в челюсть. Удар получился не очень сильным, – похоже, парню не часто приходилось махать кулаками, – но от неожиданности инспектор отшатнулся назад. Толкнув инспектора плечом, парень проскочил между ним и дверным косяком и кинулся к выходу на галерею.

Следом за ним из комнаты рванулся блондин в красном кафтане и голубых панталонах. Этого инспектор уже не упустил. Прыгнув на парня сзади, Ладин сбил его с ног, не давая опомниться, завернул руки за спину и в один миг затянул на них тонкий пластиковый ремешок силовых наручников.

Из комнаты послышался звук бьющегося стекла.

Оставив парня со скованными руками в коридоре, инспектор метнулся в комнату.

Окно в комнате было высажено вместе с частью рамы. А за окном, на узкой пристенной галерее отчаянно боролись двое, один из них был агентом, оставленным Ладиным возле дальней двери, а другой – тем самым безымянным покупателем картины, которого так великолепно изобразил Франческо. На спине у клинера тоненьким ремешком была закреплена короткая черная туба, в которой, вне всяких сомнений, находилась картина.

Перепрыгнув через подоконник, инспектор оказался на галерее, рядом со сцепившимися противниками. Он уже протянул руку, чтобы сорвать со спины клинера заветную тубу, но клинер, опередив его на какую-то долю секунды, обхватил своего противника поперек пояса и, заорав так, будто у него что-то лопнуло внутри, вместе с агентом перевалился через парапет.

Навалившись грудью на парапет, Ладин успел увидеть, как оба упали на землю. Ни один из противников, похоже, серьезно не пострадал, и оба почти одновременно вскочили на ноги. Клинер кинулся было бежать в сторону выхода со двора, но оттуда наперехват ему несся второй агент, оставленный Ладиным возле лестницы. Развернувшись на девяносто градусов, парень бросился напролом сквозь окружающую дом живую изгородь из густого колючего кустарника.

Агент успел догнал клинера, но рука его, скользнув по спине парня, только сорвала с нее черную тубу. Не устояв на ногах, парень упал и покатился вниз по крутому склону. Проворно вскочив на ноги, он сломя голову кинулся прочь. Пробежав метров сто с рекордной скоростью, парень нырнул в густые заросли жимолости, и его красный кафтан исчез из виду.

Черноволосого, первым выскочившего из комнаты, уже и след простыл.

Но инспектора сейчас интересовали не злоумышленники. Один из троицы незадачливых похитителей лежал со скованными за спиной руками в коридоре, и этого было достаточно, чтобы выдвинуть против клинеров обвинение в попытке похищения величайшей картины эпохи Возрождения. А то, что сама «Джоконда» находится в черной тубе, которую держал в руках агент, не вызывало у инспектора никаких сомнений. Если там была не картина, то, спрашивается, чего ради, спасаясь бегством, клинер прихватил тубу с собой?

Из-за лестницы появился невысокий коренастый мужчина с красным, одутловатым лицом и растрепанными рыжими волосами. Короткий темно-синий кафтан со вставными оранжевыми клиньями едва сходился на его выпирающем животе, а розовые панталоны обтягивали жирные ляжки, словно тонкая оболочка колбасу. Это и был хозяин дома Умберто да Сторци.

– В чем дело?! – визгливо заорал он, обращаясь к Ладину, который первым попался ему на глаза. – Какого черта здесь происходит? – взгляд толстяка, скользнув по ряду окон, остановился на выбитом. – Какого черта! – возопил он так пронзительно, что впору было уши затыкать. – Вы разнесли мой дом!

– Успокойтесь, уважаемый, – направляясь к лестнице, у подножия которой стоял возмущенный хозяин доходного дома, инспектор поднял руку.

Жест был успокаивающим, но одновременно и твердым, чтобы дать да Сторци понять, что обратившийся к нему человек не только контролирует ситуацию, но к тому же еще и обладает достаточной властью, чтобы доставить домовладельцу столько неприятностей, сколько сочтет нужным.

Да Сторци притих, но все же счел нужным заметить:

– Я всего полгода назад сделал в доме ремонт.

– Не волнуйтесь, синьор да Сторци, внакладе вы не останетесь, – сбежав по лестнице, Ладин ободряюще хлопнул толстяка по плечу. – Так уж случилось, что в одной из комнат вашего дома поселились трое негодяев, пытавшихся надуть меня на приличную сумму. А я, хочу вам сказать, такого отношения к себе не терплю. Мои люди выследили этих жуликов, и мы пришли сюда, чтобы свести с ними счеты. Вы можете сами оценить ущерб, который был нанесен вам при этом, и я незамедлительно возмещу его.

Уставившись на разбитое окно, домовладелец озадаченно прикусил губу. Он определенно боялся продешевить, но все же опасался заломить слишком высокую цену. Синьор, предложивший оплатить ремонт, был явно крутого нрава и мог весьма резко отреагировать на попытку откровенного надувательства.

Понимая, что ответ последует не скоро, инспектор улыбнулся и посмотрел туда, где стоял агент, в руках у которого находилась отобранная у контрабандистов туба. Только в этот момент он вспомнил, что не удосужился проинструктировать агентов по поводу того, как следует обращаться с изъятыми у контрабандистов вещами.

Агент, которому не терпелось выяснить, что именно оказалось у него в руках, ничтоже сумняшеся, прижимал одной рукой тубу к груди, а другой свинчивал с нее крышку.

– Стой! – заорал во все горло Ладин.

Сорвавшись с места, он уже понимал, что не успеет предотвратить то, что должно было случиться.

Агент удивленно глянул на инспектора, не понимая, чем вызвана столь странная реакция. А в следующую секунду он снял крышку с торца тубы.

Из тубы вырвался сноп ослепительно-яркого белого огня, едва не опаливший агенту лицо. Агент в испуге кинул тубу на землю.

Когда инспектор, упав на колени, схватил тубу, огонь в ней уже погас. Внутри тубы, где прежде находилась бесценная картина, осталась только черная, маслянистая зола.

Это был трюк, широко распространенный среди контрабандистов. Дабы иметь возможность легко и просто уничтожить все следы своего преступления, контрабандисты нередко обрабатывали вывозимые из прошлого картины раствором люминолюфа – синтетического вещества, мгновенно самовозгорающегося под воздействием света. Для того чтобы сохранить картину, нужно было вскрыть тубу в затемненном помещении и просто обработать ее нейтрализующим раствором. Всего-то… Но агент, никогда прежде не имевший дела с нелегалами, конечно же, не мог об этом знать.

Инспектор выронил закопченную тубу из рук и встал на четвереньки. Подняться на ноги он был не в силах. Он чувствовал себя опустошенным и раздавленным. В голове стоял стон, словно кто-то настойчиво дергал за язык треснувший колокол. Во рту было сухо, как в занесенном песком колодце. Несчастье, обрушившееся на него в тот самый момент, когда инспектор был уже уверен в том, что все закончилось как нельзя более удачно, придавило его к земле, едва не заставив завыть по-волчьи.

И он бы непременно завыл, если бы за спиной у него не раздался заискивающий голос Умберто да Сторци:

– Как по-вашему, синьор, пятьдесят лир за разбитое окно – это не очень дорого?.. Или как?..

Инспектору захотелось подняться на ноги, чтобы убить алчного толстяка, не понимающего, что минуту назад человечество лишилось одного из наиболее значительных произведений живописи, картины, входящей в золотой фонд культурного наследия, потерю которой невозможно было компенсировать никакими деньгами.

Глава 5

Закинув ногу на ногу и время от времени покачивая невообразимо узким носком лакированной туфли, Юрген Хрычов сидел на старом, потертом кожаном диване с прямой спинкой и двумя валиками по краям. На диване свободно могли бы разместиться трое, но Хрычов, раскинув руки в стороны, умудрялся один занять все свободное пространство.

Предводитель клинеров был невысок ростом и не слишком удачно сложен. Фигура его была угловата и несколько кособока, по причине чего он предпочитал всех своих гостей встречать сидя. Узкое лицо со впалыми щеками и выступающей нижней челюстью трудно было назвать даже просто симпатичным. А близко посаженные глаза придавали ему немного растерянное выражение, которое выводило Хрычова из себя, когда он видел свое отражение в зеркале. Попытки сгладить этот недостаток сурово сдвинутыми к переносице бровями к успеху не приводили. Жидкие волосы неопределенного цвета, – серые, с рыжеватым оттенком, – Хрычов зачесывал назад, чтобы скрыть лысину, намечавшуюся на затылке.

Напротив Хрычова на стульях с узкими спинками сидели двое похитителей, которым удалось уйти из ловушки, устроенной Департаментом контроля за временем, перебросившим для этой цели в 1503 год все свои лучшие силы, – такова была предложенная ими версия случившегося.

– Господа, – голос Хрычова был холоден, как только что извлеченный из морозилки антрекот.

Такова уж была природа этого странного человека: он не знал промежуточных состояний. Общаясь с людьми, он либо доходил до почти безумной экзальтации, либо, как могло показаться, вообще не испытывал никаких эмоций.

– Господа, – вновь повторил он, дернув носком лакированной туфли. – Я обратился за помощью к вам только потому, что мне надоело иметь дело с непрофессионалами. После того как мы обговорили с вами условия сделки, вы пообещали, что вся операция будет проведена без сучка и задоринки.

– Послушай, Хрящ, никто не ожидал, что там объявится толпа «депов», – попытался было сказать слово в свое оправдание черноволосый. – Картинка уже была у нас в руках, когда…

Хрычов плавно вознес вверх руку с выставленными, как для благословения, двумя пальцами, указательным и средним. Голос говорившего тотчас же сорвался и умолк.

– Меня совершенно не интересует причина, по которой вы не справились с порученным вам заданием, – склонив голову к правому плечу, Хрычов посмотрел на своих собеседников так, словно черты их лиц могли рассказать ему то, о чем сами они желали умолчать. – От вас всего-то и требовалось, что заполучить картину и отсидеться с ней где-нибудь в течение двадцати четырех часов. И что же? Не прошло и десяти часов, как на ваш след вышли оперативники из Департамента, которые без особого труда изъяли у вас картину, да к тому же еще и арестовали Шимона. Мне вас представили как профессионалов, знающих все тонкости контрабанды из прошлого. Но теперь я склонен полагать, что мои парни сработали бы не хуже вас.

– Шимон ничего не скажет «депам», – широко взмахнув рукой, заверил Хрычова брюнет.

Хрычов поставил обе ноги на пол и, оперевшись руками о колени, подался вперед.

– Меня не интересует Шимон, – голос его звучал все так же невозмутимо и ровно, только чуть тише, чем в начале разговора. – Мне нужна картина.

– Картина была у нас в руках…

Хрычов всплеснул руками, прерывая речь черноволосого.

– У вас в руках могли находиться все сокровища Британской короны. Но в данный момент у вас нет ничего из того, что могло бы меня заинтересовать, – Хрычов резко схватил брюнета за запястье и перевернул кисть его руки ладонью вверх, словно действительно хотел убедиться в том, что там ничего не спрятано. – А следовательно, – Юрген откинул руку брюнета, словно это было какое-то омерзительное существо со скользким телом и пятью гибкими щупальцами, – следовательно, я считаю, что условия нашего договора не выполнены, и вам не полагается ни одного евро из той суммы, на которую вы рассчитывали.

– Но нам нужны деньги хотя бы для того, чтобы внести залог за Шимона, – брюнет был явно недоволен решением Хрычова. – Мы должны вытащить его из-за решетки, Хрящ! Иначе он всех нас за собой потащит!

– Быть может, для таких олухов, как вы, это будет наилучшим выходом, – Хрычов криво усмехнулся и, раскинув руки в стороны, возложил их на спинку дивана. – Неужели вы не понимаете, что за одну только попытку похищения «Джоконды» ваш дружок получит приговор по полной программе. И просто залогом здесь не отделаешься.

– Похоже, Хрящ, ты и в самом деле держишь нас за полных кретинов, – подал голос молчавший с самого начал разговора блондин.

Он сидел, оперевшись согнутыми локтями о колени и низко опустив голову, как будто изучал незатейливый узор пластикового покрытия пола меж своих широко расставленных стоп. Голос у него был низкий, скрипучий, царапающий душу острыми нотками.

– Простите? – вопросительно приподнял бровь Хрычов.

Он не мог понять, что имел в виду блондин, имя которого было Лешик, да к тому же его нервировало то, что он видел только его темечко, с закрученными, словно воронка водоворота, длинными прядями светлых, почти белых волос.

– У «депов» на Шимона ничего нет, – Лешик поднял голову. Взгляд его был устремлен не на Хрычова, а чуть в сторону, в точку, расположенную над его левым плечом. – Ему грозит только обвинение в нелицензированном временном переходе.

– А как же картина?

– Картины больше нет.

– Как это нет? – Хрычов по-птичьи крутанул голову из стороны в сторону, так, словно слишком узкий ворот малиновой водолазки сдавил ему горло. – Что значит «нет»?

Лешик медленно развел руки в стороны.

– Ее больше не существует.

Хрычов снова дернул подбородком.

– Мне нужны объяснения.

– Пожалуйста, – угол губ Лешика дернулся чуть в сторону и вверх. Это было похоже скорее на непроизвольное сокращение мышц, нежели на усмешку. – Перед тем как поместить картину в тубу, я обработал ее люминолюфом. Как только «деп» открыл оказавшуюся у него в руках тубу, картина превратилась в кучку золы. Имея такую улику, трудно предъявить серьезное обвинение.

– Нам требуется совсем небольшая сумма, чтобы вытащить Шимона из-за решетки, – поддержал приятеля брюнет. – Если мы этого не сделаем, то он потащит за собой нас, а мы – тебя, Хрящ. Можешь в этом не сомневаться.

– Трюк старый, но срабатывает четко, – добавил Лешик.

Трудно было понять, что именно он имел в виду: способ обработки картины люминолюфом или же круговую поруку, повязанными которой оказались все, имеющие отношение к попытке похищения картины Леонардо. Но Хрычову это сейчас было совершенно безразлично. Он положил руки ладонями на край дивана и подался вперед. Расстояние между его лицом и лицом Лешика сократилось до нескольких сантиметров.

– Ты уверен, что картина сгорела? – процедил Хрычов, почти не разжимая губ.

Вместо ответа Лешик кинул ему на колени небольшой плоский кружок, на котором светился красный огонек.

– Что это? – как будто даже с опаской посмотрел на незнакомый ему предмет Хрычов.

– Индикатор, – ответил Лешик. – К углу картины был прикреплен микродатчик. Как только он был уничтожен, на индикаторе загорелся красный свет.

Хрычов взял индикатор двумя пальцами. Посмотрев на красный огонек, он перевернул индикатор на другую сторону, где имелась только ровная пластиковая поверхность.

– Не очень-то убедительно, – искоса взглянул на блондина Хрычов.

Лешик сделал в высшей степени неопределенный жест кистью левой руки. Взгляд его, как и прежде, был устремлен мимо собеседника. Казалось, ему абсолютно безразлично, верит ему Хрычов или нет. И это вовсе не было показным спокойствием. В отрешенности Лешика таилось нечто пугающее, проникавшее в самые глубины подсознания, где не было ничего, кроме первобытных ужасов, которые почти никогда не всплывают в памяти цивилизованного человека. Но если такое вдруг происходит, то в одно мгновение рвутся все нити, связывающие сознание человека с реальностью, после чего единственным исходом для него становится безумие.

– Если я получу подтверждение того, что «Джоконда» уничтожена, то выдам вам половину оговоренной суммы.

Фраза, произнесенная Хрычовым, удивила его самого. Но после этого пути к отступлению у него уже не оставалось.

– Идет, – спокойно ответил на сделанное Хрящом предложение Лешик.

– Мне дела нет до того, как называется эта картинка и кто ее нарисовал, – тут же ввернул брюнет. – Лешик нашел мужика, о котором ты говорил, и выменял у него картину, которую этот итальянец только что нарисовал. А уж как звали бабу, что была на ней, мне, честно скажу, все равно.

– На картине была изображена Мона Лиза, жена Франческо дель Джокондо, – спокойно произнес Лешик. – Об этом мне сказал сам художник по имени Леонардо да Винчи, у которого я ее купил. Быть может, в искусстве я ничего и не понимаю, но уж в именах не путаюсь никогда.

– Точно, – поддакнул брюнет.

– Хорошо, – быстро кивнул Хрящ. – Сейчас мы все проверим.

Оперевшись на локоть, Хрычов нажал пальцем на кнопку встроенного в диванный валик пульта дистанционного управления. На стене за спинами контрабандистов обозначились контуры экрана видеосистемы.

– Сводку криминальной хроники, пожалуйста! – громко произнес Хрычов.

– Ну, ты даешь, Хрящ! – брюнет размашисто хлопнул себя ладонью по бедру. – Ты что, думаешь, «депы» тут же скинут сообщение в сеть? Да они будут молчать до тех пор, пока не убедятся, что в тубе находилась именно та картинка, которую мы умыкнули у твоего Леопольда, а не какая-нибудь дешевая подделка!

– Что ж, давайте подойдем к проблеме иначе, – Хрычов нажал другую кнопку на пульте и отдал команду: – Виртуальная экскурсия по Лувру в режиме реального времени.

На экране появилось изображение Луврского дворца и надпись «Общая информация».

– Отменить, – махнул рукой Хрычов.

Изображение переместилось внутрь здания. Новая надпись возникла на фоне широкой парадной лестницы: «Обзорная экскурсия».

– Отменить!

«Тематическая экскурсия».

– Отменить!

«Зал. Художник. Картина».

– Квадратный кабинет. Леонардо да Винчи. «Джоконда».

Секунду спустя на экране во всей своей красе появилось бессмертное творение гения эпохи Возрождения. С левой стороны прорисовалась узкая полоска меню, предлагающая дополнительную информацию как о картине, так и о ее создателе.

Левая щека Хрычова нервно дернулась.

– Господа, – обратился он к контрабандистам, ни один из которых не соизволил даже головы повернуть, чтобы взглянуть на экран. – Вы ставите себя в глупое положение. Судя по тому, что я вижу на экране, картина, о которой мы с вами говорим, сейчас, как и прежде, находится на своем месте в одном из залов Лувра. Следовательно, либо вы намеренно пытаетесь ввести меня в заблуждение, либо…

– А ты не верь тому, что видишь, Хрящ, – перебил его Лешик. – Это же виртуальная реальность, в которой можно показать все, что угодно. «Депам» не нужен преждевременный шум вокруг этого дела.

– Что же вы предлагаете? – прищурился Хрычов.

– Можешь поверить нам на слово, – усмехнулся брюнет.

– Исключено, – решительно отмел подобный вариант Хрычов. – Я не настолько наивен, чтобы…

Лешик вновь не дал Хрычову закончить начатую фразу:

– В таком случае либо подожди пару дней, либо сам смотайся в свой Лувр и проверь все на месте.

Хрычов задумчиво посмотрел на картину, после чего перевел взгляд на часы. До срока, который он обозначил в разговоре с генеральным инспектором Отдела искусств, оставалось около восьми часов. Если «Джоконда» и в самом деле безвозвратно погибла, сей факт тоже мог стать неплохим козырем в его игре. После столь дерзкого вызова, брошенного Департаменту контроля за временем, имя предводителя и идейного вдохновителя клинеров прогремит по всему миру. Но прежде чем брать на себя ответственность за проведенную акцию, следовало убедиться в том, что картина действительно уничтожена.

Положив руку на пульт, Хрычов быстро набрал номер.

«Джоконда» исчезла с экрана, уступив место рыжеволосой девушке с широко распахнутыми, словно вечно испуганными, глазами.

– Юрген? – немного удивленно произнесла девушка с экрана.

– Мне нужен билет на ближайший рейс скоростного экспресса до Парижа, – сказал вместо приветствия Хрычов.

Девушка скосила взгляд в левый верхний угол экрана. Именно там находилась информационная врезка.

– Отправление с Западного вокзала через двадцать две минуты, – девушка перевела взгляд на Хрычова. – Успеешь?

Что-то быстро прикинув в уме, Хрящ кивнул:

– Закажи мне три билета.

Глава 6

Леонардо даже не поднялся из кресла, когда Франческо впустил в мастерскую инспектора Ладина, как и прежде облаченного в наряд венецианского купца. Художник только повернул голову, чтобы бросить на гостя насмешливый взгляд.

– Я почему-то был уверен в том, что ты вернешься, – сказал он.

Ладин ничего не ответил. Пройдя мимо пустого мольберта с наброшенным на угол куском белой льняной материи, он тяжело опустился на низенький табурет. Чтобы удобно устроиться на нем, инспектору пришлось скрестить и поджать под себя ноги.

– Ты плохо выглядишь, – заметил Леонардо. – Сегодня я не стал бы писать твой портрет.

Ладин устало провел рукой по волосам. Казалось, движение это далось ему с огромным трудом. Никогда прежде инспектор не чувствовал себя столь паршиво. Он почти физически ощущал щемящую пустоту в душе, там, где прежде было место для отчаяния и тоски, – как будто мерзостный, липкий слизняк размером с кошку выел дыру себе под кокон. И еще неизвестно было, что появится из этого кокона. Все, на что ни посмотрел бы инспектор, вызывало у него чувство тошноты, спазмами подкатывающей к горлу. В особенности голубое, безоблачное небо и солнце, похожее на начищенный медный таз, сияющее всем тем, кто хотел жить и радоваться жизни.

В число этих счастливцев не входил инспектор Ладин, жизнь которого была закончена. Во всяком случае, та ее часть, о которой можно вспоминать, не испытывая мучительной тоски из-за бездарно упущенных возможностей. На карьере, которая хотя и не летела стремительно в гору, но в целом продвигалась вполне успешно, можно было со спокойной совестью ставить жирный крест. После того как все подробности неудавшейся попытки захвата группы похитителей «Джоконды» станут известны в Департаменте, его ждет позорное увольнение и убийственная отметка на личной карточке, с которой ни в одном приличном месте на работу не примут. Даже Векслер, владелец бара «Время от времени», расположенного как раз напротив Департамента, не возьмет его к себе мыть стаканы, – для этого существовала посудомоечная машина. Ей можно было смело доверить то, чего ни в коем случае нельзя позволить делать инспектору, на глазах которого превратилась в кучку золы картина великого Леонардо.

В тот момент, когда до сознания Ладина с убийственной однозначностью наконец-то дошло, что хлопья маслянистой золы, налипшей на стенки тубы, которую он держал в руках, были тем, что осталось от портрета Моны Лизы, инспектор испытал некое мазохистское наслаждение от боли, едва не вывернувшей наизнанку его душу. Он хотел, чтобы эта боль осталась в нем навсегда, поскольку только она могла помочь пережить подобную трагедию.

Чтобы не перекладывать на чужие плечи даже часть своей вины, инспектор не стал объяснять агентам, что произошло возле дома Умберто да Сторци. Он даже попытался убедить их в том, что ничего страшного не случилось. Расплатившись с толстяком хозяином, который, едва взглянув на перекошенное ненавистью лицо инспектора, тут же втрое снизил плату за разбитое окно, и прихватив с собой задержанного контрабандиста, Ладин отправился к находившемуся за городом тайнику с темпоральным модулятором.

По пути инспектор попытался узнать у клинера, чем его приятель расплатился с Леонардо за картину. К настоящему времени да Винчи был весьма состоятельным человеком, и деньги, предложенные незнакомцем, вряд ли могли настолько заинтересовать художника, чтобы он, не раздумывая, отдал ему свою картину. Покупатель должен был предложить в обмен на нее нечто такое, перед чем Леонардо не смог бы устоять. Но арестованный упрямо молчал. Инспектору в этом молчании виделась скрытая насмешка, что приводило его в бешенство.

Переправив в Департамент задержанного, тубу с золой и мемори-чип со своими очень краткими комментариями по поводу всего произошедшего, инспектор еще раз поблагодарил агентов за службу, после чего отпустил их обоих.

Наверное, ему следовало и самому вернуться в Департамент. Но возвращение стало бы его последним временным переходом. И именно поэтому он не торопился сделать это. К тому же он не мог предстать перед генеральным инспектором Отдела искусств, не приведя в порядок собственные мысли и чувства.

С полчаса инспектор сидел на берегу Арно, неспешно несущей свои чистые, пока еще незамутненные химическими отходами воды куда-то вдаль, и думал о том, существует ли где-нибудь на земле такое место, где жизнь размеренно-спокойна и проста, где нет места заговорам, интригам и обманам, где каждый человек, совершая тот или иной поступок, в первую очередь думает о том, не доставит ли он тем самым неудобства кому-то другому, кого он, быть может, даже не знает по имени.

Придя наконец к окончательному выводу, что такого места нет и в принципе быть не может, Ладин поднялся на ноги. Что бы ни произошло, он пока еще, пусть чисто формально, оставался инспектором Департамента контроля за временем. И на нем висело незавершенное дело. Чтобы довести дело до конца, он должен был остаться во Флоренции.

Ладин тяжело вздохнул и исподлобья глянул на Леонардо. Художник сидел в кресле с высокой резной спинкой. Голова его была чуть откинута назад, так, что касалась затылком спинки. Длинные темные волосы, в которых были едва различимы тонкие, как паутинки, ниточки седины, падали на плечи. Руки лежали на подлокотниках. Лицо мастера было спокойно. Это был покой не безразличного, но уверенного в себе человека, не имевшего привычки упрекать судьбу за собственные просчеты и ошибки. Все, что ему удавалось, принадлежало лишь ему одному. Если же он терпел неудачу, то, становясь неотъемлемой частью его жизни, она не превращалась при этом в цепь, приковывающую творца к одному месту. Забыв о неудаче, он шел вперед, дальше, к новым высотам, которые могли покорить его буйный талант и неудержимая фантазия.

Инспектор с трудом подавил очередной приступ мерзкой тошноты.

Леонардо молча указал рукой на восьмиугольный столик, на котором все еще стоял кувшин с вином и чаша инспектора.

Ладин поднялся со своего места, налил полную чашу вина и четырьмя большими, торопливыми глотками осушил ее.

– Тебе удалось взглянуть на портрет Моны Лизы?

– Нет, – не глядя на Леонардо, инспектор качнул головой из стороны в сторону.

Он ждал, что еще скажет художник, но Леонардо молчал.

Ладин плеснул себе еще вина, поднял чашу, но, вместо того чтобы сделать глоток, поставил ее на место и оглянулся.

Леонардо поднялся со своего кресла, не спеша подошел к распахнутому окну и присел на подоконник. Ухватившись одной рукой за оконную раму, он свесился за окно, так, словно хотел заглянуть за угол здания.

– Быть может, тебе будет любопытно взглянуть на живую Мону Лизу? – спросил он у Ладина, усевшись на подоконнике, как на скамье, и слегка покачивая ногами.

– Ты предлагаешь нанести визит дель Джокондо? – Ладин коротко взмахнул кистью руки, давая понять, что подобное предложение его не интересует.

– Я хочу предложить тебе нечто иное, – голос Леонардо сделался еще более загадочным. – Я предлагаю тебе взглянуть на молодую жену дель Джокондо в тот момент, когда она сама об этом не подозревает.

Инспектор непонимающе посмотрел на мастера. Если речь шла именно о том, что он предполагал, то мнение его о Леонардо могло измениться не в лучшую сторону.

Леонардо спрыгнул с подоконника, подошел к стоявшему у стены большому сундуку и отомкнул его ключом, который достал из кармана. Спустя какое-то время, понадобившееся Леонардо для того, чтобы нырнуть головой в сундук и отыскать там то, что ему было нужно, на свет появился цилиндр длиною около сорока сантиметров и толщиною в руку.

Цилиндр состоял из двух частей, каждая из которых представляла собой туго скрученный лист плотной бумаги, перевязанный в трех местах бечевкой и выкрашенный снаружи в черный цвет. Один из цилиндров был чуть уже другого, ровно настолько, чтобы туго входить в него. Когда Леонардо раздвинул вставленные друг в друга цилиндры, блеснули толстые линзы, закрывающие полые концы бумажной трубы.

– Подзорная труба! – не смог удержаться от удивленного возгласа инспектор.

Лицо Леонардо разочарованно вытянулось.

Еще бы! Он держал в руках первую в мире подзорную трубу, которая, если верить официальной истории, должна была появиться не раньше XVII века!

– Ты уже где-то видел нечто подобное?

– Нет-нет, – Ладин замахал рукой, торопясь развеять сомнения мастера по поводу его приоритета в данном изобретении. – Я просто… – инспектор замялся, не зная, что сказать. – Я просто увидел в твоих руках трубу и решил, что с ее помощью, возможно… Особенно меня удивили линзы на концах!

– Да, с линзами мне пришлось повозиться, – гордо улыбнулся Леонардо. – Я сам отшлифовал их вручную, поскольку чистота поверхностей и их кривизна должны быть идеальными, – мастер любовно погладил ладонью свое творение, так, словно это было живое существо. – Вообще-то я назвал этот прибор оптической трубой… Но «подзорная труба», по-моему, тоже звучит неплохо.

С трубой в руке Леонардо вновь уселся на подоконник.

– Придержи-ка меня, – попросил он инспектора.

И, как только тот обхватил его за пояс, свесился за край оконного проема. Держа оптическую трубу обеими руками, Леонардо приложил один из ее концов к правому глазу и принялся медленно вводить один бумажный цилиндр в другой, сокращая фокусное расстояние.

– Есть, – не отрывая взгляда от трубы, Леонардо хищно оскалился.

– Что именно? – не понял, о чем идет речь, инспектор.

– Сейчас сам все увидишь!

Схватив инспектора за локоть, Леонардо подтянулся и слез с подоконника. Оптическую трубу он держал в вытянутой руке, боясь неосторожным движением сбить фокусное расстояние.

– Садись на подоконник, – велел инспектору Леонардо.

Конечно, тот факт, что подзорная труба была изобретена Леонардо да Винчи как минимум на столетие раньше, чем полагали историки, был весьма интересен. Но даже это не могло поднять дух инспектору Ладину. Выпитый бокал вина не столько приглушил боль в душе, сколько загнал ее глубже. Леонардо забавлялся со своей оптической трубой, как ребенок с новой игрушкой, не замечая того, что у инспектора нет желания принимать участие в этой игре. Ладин всего-то и собирался выяснить, как расплатились с художником контрабандисты. Но, вместо того, чтобы перевести разговор на интересующую его тему, инспектор тяжело вздохнул и с обреченным видом великомученика уселся на подоконник.

– Выгляни наружу, – велел инспектору Леонардо.

Взявшись одной рукой за край оконной рамы, Ладин послушно выполнил указание.

– Видишь выступающее из-за угла здания крыло церкви? – спросил Леонардо.

– Да, – ответил Ладин.

– А овальный дворик в зарослях жимолости чуть левее его?

– Вижу. Там гуляют люди.

– Вот на них-то тебе и следует смотреть. Держи, – Леонардо протянул ему трубу. – Только будь осторожен, не сбей резкость.

Вручив оптическую трубу инспектору, Леонардо обхватил его за пояс. На силу рук мастера можно было положиться, – даже в свои пятьдесят с лишним Леонардо мог согнуть руками подкову.

Отклонившись в сторону от края оконного проема, Ладин завис в воздухе. Прикрыв левый глаз, он осторожно поднес к правому указанный Леонардо конец оптической трубы.

Изображение было на удивление четким. Вот только, балансируя на краю подоконника, не так-то просто было навести объектив трубы на нужный предмет. Сначала взгляд Ладина, усиленный оптической системой Леонардо, скользнул по краю цветущего кустарника. Затем уперся в каменную кладку церковной стены. Зафиксировав это положение, Ладин стал медленно опускать трубу. В поле зрения попал песчаный дворик. Ладин еще немного сместил положение объектива и увидел широкий подол зеленого женского платья.

– Ну как, видишь? – спросил Леонардо.

– Вижу, – не отрываясь от окуляра, ответил Ладин.

Чуть приподняв противоположный конец трубы, он смог рассмотреть лицо женщины, покрытое частой сеткой глубоких морщин, с длинным острым носом и глубоко запавшими глазами. Почтенной матроне было лет шестьдесят пять от роду, никак не меньше.

– Ну что? – снова нетерпеливо поинтересовался Леонардо.

– Я вижу старуху, – ответил инспектор.

– Не то! – недовольно цокнул языком Леонардо. – Ищи молодую женщину в темно-лиловом платье. Это и будет Мона Лиза.

Ладин на мгновение оторвался от окуляра, чтобы бросить на Леонардо быстрый удивленный взгляд.

– Разве она не носит траур?

– Траур? – удивился в свою очередь художник. – Насколько мне известно, ее муж Франческо дель Джокондо жив и превосходно себя чувствует.

– Почему же ты изобразил ее в трауре? – спросил Ладин, вновь припадая к окуляру оптической трубы.

– Кого? – не понял Леонардо.

Ладин ничего не ответил художнику, потому что в объектив оптической трубы наконец-то попало темно-лиловое пятно. Инспектор затаил дыхание – ему предстояло увидеть ту, чей портрет восхищал, удивлял, поражал и задавал загадки миллионам людей на протяжении вот уже семи с половиной столетий. Медленно подняв трубу, Ладин увидел лицо молодой женщины с тонкими чертами лица, прямым носом и огромными миндалевидными глазами. Поистине, она была ослепительно красива.

Но это была не Джоконда!

Глава 7

Юрген Хрычов уверенно прошествовал мимо ларьков, торгующих альбомами, каталогами и сувенирами, миновал столик, на котором были разложены рекламные буклеты, и ступил на зеленый ковер парадной лестницы Луврского дворца. Следом за ним, словно два телохранителя, шествовали блондин Лешик и его черноволосый подельник Вадим.

Поднявшись на второй этаж, троица прошла через зал импрессионистов, даже мельком не взглянув ни на одну из представленных в экспозиции картин. Не оделив вниманием, обогнула она и статую Венеры Милосской. Путь сих джентльменов пролегал к Квадратному кабинету – небольшому залу, в котором экспонировалась одна, самая знаменитая из всех представленных в музее, картина.

Возле входа в Квадратный кабинет стояли люди. Ни один из тех, кто входил под своды Лувра, не покидал его, не взглянув на улыбку «Джоконды».

Однако среди осаждающих Квадратный кабинет посетителей не было заметно никакого необычного волнения, приличествующего чрезвычайной ситуации, связанной с внезапным исчезновением самой ценной картины Луврского собрания. Да и людей в форме поблизости также не наблюдалось.

Вначале это несколько озадачило Хрычова, но он быстро нашел нужное объяснение. Если «Джоконда» была уничтожена еще в XVI веке, то, следовательно, в изменившейся реальности она никогда и не находилась в Лувре. А если так, то народ толпился у дверей Квадратного кабинета ради того, чтобы взглянуть на какую-то другую картину.

Улыбнувшись, Хрычов пристроился в хвост небольшой очереди. Лешик и Вадим заняли места позади него.

Двигаясь вместе с очередью, Хрычов подумал, что удостовериться в отсутствии «Джоконды» в музее можно было, просто купив у входа иллюстрированный каталог. Но вместе с этой мыслью в душу к нему закралось нехорошее предчувствие. Если «Джоконда» никогда не выставлялась в Лувре, то, спрашивается, каким образом она оказалась в соответствующем разделе виртуальной экскурсии по музею?.. Окончательно запутавшись в невообразимо сложных сопоставлениях прошлого и настоящего во всех возможных вариантах, Хрычов решил просто немного подождать, чтобы все увидеть своими глазами.

Едва ступив за порог Квадратного кабинета, Юрген почувствовал, что у него задрожали коленки. Сделав еще пару шагов вперед, он остановился, вперив взгляд в небольшую картину, с которой ему насмешливо улыбалась женщина, чье лицо было известно, должно быть, каждому интеллигентному человеку на Земле. Нижняя челюсть Хрычова медленно поползла вниз. «Джоконда» находилась на своем обычном месте, а это означало, что все его угрозы, все требования, продиктованные генеральному инспектору Отдела искусств, обернулись пшиком. Так кто он теперь после этого? Пустой болтун, слова которого стоят меньше, чем лай брехливой собачонки, бросающейся на каждого проходящего мимо?..

– Ну, и где картина-то? – ворчливо пробурчал за спиной у Хрычова Вадим.

– Что?! – взвизгнул Хрящ, стремительно, точно волчок, разворачиваясь на месте.

Вадим одарил его взглядом каменного сфинкса.

– Где картинка-то, говорю, из-за которой мы сюда прикатили?

– А это? – Хрящ махнул рукой в направлении «Джоконды», заставив насторожиться пару сидевших по углам смотрителей музея. – Это, по-твоему, что такое?

Тонкие губы Вадима изогнулись, сделавшись похожими на подкову, развернутую концами вниз.

– Так это ж не та картинка.

– Что?! – едва не подскочил на месте Хрящ. – Не та?!

– Ну да, – Вадим посмотрел на своего подельника, ища у него поддержки. – Верно я говорю, Лешик?

– Не та, – уверенно покачал головой блондин.

– Не та?!

– Что ты орешь, Хрящ? – Вадим быстро глянул по сторонам. – На нас уже люди таращатся.

– Не та?!

– Кончай дурковать, Хрящ, – зло процедил сквозь зубы Лешик. – Я тебе не пацан. Ты что нам велел? Найти художника по имени Леонардо да Винчи и забрать у него портрет Джоконды. Во Флоренции всего один художник с таким именем. А на картине, которую я у него выменял, еще краска не просохла. Чтобы свернуть в рулон, мне ее пришлось обработать стабилизирующим составом.

– Так вот же она! – вновь указал на «Джоконду» Хрычов.

– Сдохни, Хрящ! – прикрикнул на него Вадим. – Это не та картинка! Та, что была у нас, давно сгорела!

– Молодые люди… – приподнявшись со своего места, обратился к не в меру расшумевшимся посетителям один из смотрителей.

– Боже мой! – обхватив руками голову, Хрычов в отчаянии посмотрел по сторонам, словно надеялся увидеть кого-то, кто мог помочь ему развеять весь этот кошмар. – Вы что, – вновь посмотрел он на контрабандистов, – никогда прежде не видели «Джоконду» Леонардо?

– Мы художественных школ не кончали, – усмехнулся Вадим. – И работаем только по конкретному заказу: время, имя и место.

– И, между прочим, Хрящ, – недобро прищурился Лешик, – ни с кем у нас еще не возникало таких проблем, как с тобой.

– Это точно, – кивнул, подтверждая слова приятеля, черноволосый Вадим.

– Боже мой!..

Хрычов посмотрел на «Джоконду» так, словно собирался воззвать к ней о помощи. В следующую секунду ноги его подкосились, и он упал на колени.

– Боже мой, – едва слышно прошептал Хрящ. – Я снова связался с дилетантами…

К упавшему посетителю подбежали двое пожилых смотрителей музея. Подхватив его под руки, они постарались помочь Хрящу подняться.

– Вы только посмотртите, – негромко обратился к своему коллеге один из смотрителей. – А кто-то еще говорит, что нынешнее поколение не способно сопереживать прекрасному.

Глава 8

– Это не Джоконда!

Ладин смотрел на Леонардо так, словно только что уличил его в подлоге.

– Мне ли не знать Мону Лизу, – усмехнулся художник. – Я всего пару дней как закончил ее портрет. – Заподозрив что-то неладное, мастер сдвинул брови к переносице. – Может быть, ты смотрел не на ту? Красотка в темно-лиловом платье. Видел?

– Видел. Но это не Джоконда!

– Так, – растопырив пятерню, Леонардо прижал большой и средний палец к вискам и быстро помассировал их. – Не знаю, о какой Джоконде ты говоришь, но красотка, которую я тебе показал, это и есть та самая Джоконда, чей портрет я написал по заказу ее мужа.

– Мона Лиза, жена Франческо дель Джокондо?

– Она самая, – уверенно кивнул Леонардо.

Ладин провел ладонью по внезапно покрывшемуся испариной лбу.

– Позволь, я еще раз взгляну на нее? – попросил он художника.

– Да ради бога!

Леонардо с готовностью вновь обхватил инспектора за пояс.

Ладин откинулся в сторону, повис в оконном проеме и, приникнув к оптической трубе Леонардо, быстро отыскал взором ту, которую художник представил в качестве своей модели.

Молодая женщина была необычайно красива. Ее удивительно правильными, четко выписанными чертами лица можно было любоваться без конца. Но в облике ее не было ничего общего с той таинственно улыбающейся дамой со знаменитого полотна Леонардо, которую Ладин, так же как миллионы других людей, восхищавшихся и продолжающих восхищаться непревзойденным мастерством художника, именовал Моной Лизой, или Джокондой.

Ладин взмахнул рукой, и Леонардо втащил его в комнату.

– Ну что? – художник с интересом посмотрел на инспектора.

Ладин протянул Леонардо оптическую трубу.

– Похоже, произошло недоразумение, – задумчиво произнес инспектор. Глаза его восторженно округлились: – Грандиозное недоразумение!..

Леонардо положил оптическую трубу в сундук и запер его на ключ. Обернувшись, он скрестил руки на груди и посмотрел на инспектора чуть прищурившись, словно собирался писать его портрет.

– По-моему, нам есть о чем поговорить. Не так ли, сеньор дель Ланци?

– Да, – согласился инспектор.

– Так с чего начнем?

Инспектор посмотрел по сторонам.

– У меня во рту с утра крошки не было, – смущенно улыбнулся он. – Может быть, для начала перекусим?

– Почему бы и нет, – Леонардо пожал плечами и, подойдя к двери, пару раз громко стукнул в нее. – Франческо!

В мастерскую влетел запыхавшийся подмастерье.

– Что у нас осталось от обеда? – спросил Леонардо.

– Половина утки, тушеная капуста и салат из зелени, – отрапортовал подмастерье.

– Неси! – махнул рукой мастер.

Франческо скрылся за дверью.

– Прошу, – Леонардо указал на восьмиугольный столик, который по мере необходимости и сам использовал в качестве обеденного. – Так что именно ты хотел сказать, когда заявил, что женщина, которую ты видел на церковном дворе, не Джоконда? – спросил художник, когда Ладин занял предложенное ему место.

Инспектор замялся, не зная, что ответить.

Его спас Франческо, появившийся на пороге мастерской с подносом в руках.

Быстро переставив блюда на стол, подмастерье подхватил поднос и, не глядя на мастера, покинул мастерскую, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Ладин положил себе на тарелку зеленого салата и отломил ножку от румяной, но, к сожалению, уже остывшей утки. Когда инспектор понял, что, возможно, все обстоит не так плохо, как ему казалось, у него внезапно проснулся зверский аппетит.

– Ты уверен, что девушка в темно-лиловом платье, гуляющая по церковному дворику, это Мона Лиза, жена Франческо дель Джокондо? – спросил он у присевшего в кресло художника.

– Само собой, – кивнул Леонардо.

– И именно ее портрет ты продал незнакомцу, явившемуся накануне в твой дом?

– Да, – ответил художник.

– И тебе незнакома другая женщина, которую звали бы Мона Лиза, или просто Джоконда?

Леонардо молча развел руками.

Ладин глубоко вздохнул, закатил глаза к потолку и откусил кусок от утиной ноги.

– Покупатель видел картину?

– Конечно, – кивнул Леонардо. – Правда, мне показалось, что он не проявил к ней особого интереса. Он взглянул на картину мельком, после чего спросил, это ли портрет Моны Лизы дель Джокондо. Когда я дал ему утвердительный ответ, он без лишних слов заявил, что покупает картину.

– И что он предложил тебе взамен?

Леонардо, склонив голову к плечу, оценивающе посмотрел на собеседника.

– А что ты сам думаешь по этому поводу?

– Я полагаю, что это были не деньги, – ответил Ладин.

Леонардо усмехнулся и медленно провел ладонью по усам и бороде.

– Ты хочешь забрать то, что дал мне за картину покупатель? – спросил он.

– Да, – не стал темнить инспектор, хотя пока еще не знал, о чем именно идет речь.

– Я так понимаю, что картину назад я уже не получу?

Ладин отрицательно качнул головой.

Леонардо поглядел в открытое окно. Солнце клонилось к закату, но все еще было по-летнему жарким.

– И ты ничего не расскажешь мне?

– Если я сделаю это, то мы никогда уже не сможем встретиться снова.

– Да-да, – быстро кивнул Леонардо. – Это я понимаю… Мне будет недоставать бесед с тобой, – у меня никогда еще не было такого заинтересованного и, что самое главное, понимающего собеседника… Но… – Леонардо изобразил на лице улыбку и слегка развел руками, заранее прося извинения. – Я должен узнать, откуда этот удивительный прибор… Иначе мне не будет покоя до конца дней моих!

Леонардо решительно сунул руку в карман и достал оттуда электронные наручные часы в черном пластиковом корпусе.

Инспектор едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Он-то ломал себе голову, пытаясь угадать, чем могли удивить великого Леонардо контрабандисты, а это были всего лишь дешевые часы со встроенным калькулятором и несколькими дополнительными функциями вроде измерения частоты пульса и кровяного давления, которыми чаще всего никто не пользовался. Единственным достоинством этой марки часов, снятых с производства лет пять назад, была крошечная иридиевая батарейка, по заверениям производителей, гарантирующая двадцать пять лет бесперебойной работы. Однако в тех же самых гарантийных обязательствах существовала оговорка: «при условии правильной эксплуатации». Что это означало, можно было понять, прочитав дополнительный список из семидесяти пяти пунктов.

– Это обычные часы, – сказал инспектор, забирая часы у Леонардо.

– Я бы не назвал их обычными, – усмехнулся мастер.

– Обычные для тех мест, откуда явился тот, кто купил у тебя картину, – уточнил Ладин.

– Тебе приходилось бывать в тех местах?

– И нередко.

Ладин ожидал, что от вопросов, которые тут же начнет задавать Леонардо, не будет отбоя. Но мастер не торопился спрашивать о чем-то своего гостя, который, как выясняется, был причастен к одной из самых великих тайн эпохи. У Леонардо имелось несколько гипотез по поводу того, откуда появился странный покупатель, выменявший у него портрет Моны Лизы на вещь, удивительнее которой он никогда прежде не видел. И, по здравом размышлении, вряд ли когда еще увидит. Но Леонардо молчал в ожидании того, что скажет его венецианский гость. Что Ланци был человеком далеко не самым обычным, Леонардо догадывался давно. Но то, что должно было приоткрыться художнику сегодня, судя по всему, обещало многократно превзойти все его самые смелые ожидания. Разговоры о том, что существует небольшая группа людей, принадлежащих к некоему тайному обществу, не то каким-то образом постигших, не то сумевших сохранить, пронеся через тысячелетия, мудрость древних цивилизаций, Леонардо слышал и прежде. Но сегодня у него, похоже, появилась возможность выяснить, насколько эти разговоры соответствуют действительности. И именно поэтому, боясь вспугнуть своего гостя вопросом, который тот мог счесть не в меру дерзким или попросту неуместным, Леонардо не хотел торопить события.

– Так что же? – первым нарушил молчание инспектор. – Ты не хочешь получить никакой компенсации за то, что тебе пришлось расстаться как с картиной, так и с оплатой за нее?

Держа за кончик черного пластикового ремешка, Ладин слегка взмахнул часами. Чем спровоцировал внезапное резкое движение со стороны Леонардо, который испугался, что с хрупким, как ему казалось, прибором могло случиться что-то непоправимое.

– Все в порядке, – успокаивающе улыбнулся инспектор. – Эти часы не так просто сломать. Если, конечно, не забираться под крышку.

– Я уже сделал это, – признался после некоторого колебания мастер.

– Что?

Ладин удивленно посмотрел сначала на художника, который в ответ на это смущенно взмахнул рукой, а затем перевел взгляд на часы. Нажав кнопку подсветки, инспектор убедился, что рабочее табло в порядке.

– Мне кажется, я ничего там не испортил, – ответил на очередной удивленный взгляд инспектора Леонардо. – Я просто не мог не сделать этого, – на этот раз мастер сопроводил свои слова жестом, который скорее можно было назвать извиняющимся. – Как можно держать в руках чудо и даже не попытаться понять, каким образом оно работает? – Леонардо покачал головой.

– И что же? – спросил заинтригованный Ладин. – Тебе удалось что-то понять?

– Я убедился в том, что эти часы были созданы не в нашем мире, – уверенно ответил Леонардо.

– Почему ты так решил?

– Во-первых, это не ручная работа, – взглядом указал на часы Леонардо. – В Италии немало искусных мастеров. Но ни одному из них не под силу изготовить что-либо близкое тому, что я увидел под крышкой часов. Руки человека – слишком грубый инструмент, чтобы выполнить столь тонкую работу. Во-вторых, эти часы не имеют механизма как такового. Я не сумел понять принцип их действия, но мне удалось выделить крошечный источник силы, заставляющий часы работать. Как только я удалил малюсенькую прямоугольную пластинку, спрятанную под крышкой, часы перестали отвечать на нажатие кнопок. Я полагаю, нет смысла спрашивать у тебя, что представляет собой эта пластинка?

– Честно признаться, я сам плохо себе это представляю, – смущенно покачал головой инспектор. – Большинство людей в нашем мире пользуются подобными приборами, не задумываясь о том, каким образом они действуют. В этом просто нет необходимости.

Во взгляде мастера мелькнуло недоверие.

– А как же простое человеческое любопытство? Или уже не осталось вопросов, которые могли бы вас взволновать?

– Будь это так, – улыбнулся инспектор, – мне сегодня не пришлось бы носиться сломя голову по Флоренции, пытаясь отыскать тех, кто купил у тебя картину.

– Так все же, – сложив руки на груди, Леонардо откинулся на прямую, жесткую спинку кресла, – что это за история с покупкой портрета Моны Лизы? Признаться, я до сих пор мало что в ней понимаю.

– А ты уверен, что хочешь знать, что произошло?

– Я ведь отдал тебе часы, – напомнил инспектору Леонардо. – Кроме того, за время нашего разговора я сделал некоторые выводы, которые, как мне кажется, вплотную подвели меня к ответу на главный вопрос. Мне просто хочется убедиться в своей правоте.

– Хорошо, – Ладин был далеко не уверен в том, что поступает правильно, но все же утвердительно наклонил голову. – Давай сделаем так: я выслушаю то, что ты мне скажешь, и, если ты ошибешься, скажу тебе об этом.

– А если я окажусь прав?

– В таком случае я не стану комментировать твои слова.

Леонардо положил руки на подлокотники и чуть подвинулся, удобнее усаживаясь в кресле.

– Я полагаю… – медленно, боясь ошибиться, начал он.

Не закончив фразу, Леонардо взял со стола бокал вина, чтобы промочить пересохшее от волнения горло.

– Я полагаю, – вновь повторил он вводные слова, присутствие которых считал абсолютно необходимым, – что ты и тот человек, который купил у меня картину, прибыли к нам из будущего.

Инспектор уже приготовился к тому, чтобы спокойно и невозмутимо выслушать самую фантастическую идею, которая только могла прийти в голову Леонардо. В какой-то степени ему было даже любопытно, как далеко уведет фантазия великого мастера, когда он начнет рассуждать по поводу места, где могли быть изготовлены удивительные часы, несоответствующие тому времени, в котором он жил и категориями которого привык мыслить. Это могла бы оказаться гипотеза о никому не известном поселении древних атлантов, спасшихся после гибели Атлантиды. Или о тайном обществе, посвященном в оккультные тайны. Или о неизведанных землях, лежащих где-то за морем, в которых живут люди, чья цивилизация заметно обогнала европейскую. Да, собственно, все, что угодно, – любая выдумка, соответствующая уровню образования людей раннего Средневековья и их представлениям о существующем миропорядке. Леонардо был гением – этого никто не отрицал. Но он не мог высказать версию, связанную с путешествием во времени. Точно так же, как не мог предположить и того, что Ладин и покупатель его картины являются представителями внеземной цивилизации, прилетевшими на космическом корабле, который они припарковали где-то на берегу Арно. Знания людей начала XVI века о времени и пространстве были слишком ничтожны для того, чтобы выдвигать подобные гипотезы. Пространство для них было всего лишь расстоянием, которое нужно пройти, чтобы оказаться на другом конце города. А время… Время было неотделимо от мерного движения стрелок по циферблату часов. Смена дня и ночи, времена года, неизменно следующие одно за другим, – все это являлось для них настолько обыденными проявлениями повседневной жизни, что мало кто задумывался, почему так происходит? Что за сила движет этим механизмом, в работе которого никогда не случается сбоев? Божественная воля казалась вполне естественным, на редкость простым и понятным буквально каждому ответом на все кажущиеся неразрешимыми вопросы. И она не оставляла места для присутствия каких бы то ни было иных внешних сил.

– Я угадал.

Слова, произнесенные Леонардо, прозвучали почти без вопросительных интонаций. Если он и решил придать им форму вопроса, то только потому, что не хотел задевать самолюбия гостя. На самом деле он давно уже все понял, глядя на удивленное, недоумевающее, растерянное лицо инспектора, которое сделалось похожим на восковую маску, медленно теряющую свою форму под лучами жаркого полуденного солнца, из-за чего казалось, что одно выражение на нем неуловимо перетекает в другое.

– Догадаться было не так сложно, как тебе, возможно, кажется, – улыбнулся Леонардо. Молчание инспектора было воспринято им как подтверждение собственной правоты. – Во-первых, сами часы, которые невозможно сделать в настоящее время. Я в этом совершенно уверен. Во-вторых, непонятная суета вокруг моей картины, которая, как мне кажется, не заслуживает столь пристального внимания. В-третьих, твое странное поведение после того, как ты увидел Мону Лизу.

– А это-то здесь при чем? – не смог удержаться от вопроса Ладин.

– Это был последний и самый главный довод в пользу того, что ты прибыл из будущего. Вначале ты говорил о портрете жены дель Джокондо так, словно уже видел его. Когда же я показал тебе живую Мону Лизу, ты как будто даже подумал, что я намеренно пытаюсь ввести тебя в заблуждение. Все это плюс то, о чем я упомянул прежде, позволило мне сделать вывод, что ты видел какую-то другую мою картину, которую я еще не успел написать, и считал, что это и есть портрет Моны Лизы. Но подобное могло случиться лишь с человеком, побывавшим в будущем.

Сказав это, Леонардо протянул перед собой руку с открытой ладонью, так, будто предоставлял теперь своему собеседнику право сказать, что он думает по этому поводу. Но инспектор молчал, пытаясь понять, свидетелем чего он только что стал? Что продемонстрировал ему Леонардо? Фантастическую, кажущуюся невозможной способность к гениальным прозрениям? Или же просто ловкий трюк, ключ к пониманию которого найти, быть может, и не так сложно?

Глава 9

По лицу генерального инспектора Отдела искусств, как всегда, невозможно было догадаться, о чем он думает в данный момент. Но на этот раз внешняя невозмутимость стоила ему немалых усилий. Первой реакцией на доклад инспектора Ладина было раздражение, которое Барцису с трудом удалось сдержать. Что возомнил о себе этот мальчишка, рассказывающий в кабинете генерального инспектора историю, место которой в третьесортной бульварной газетенке? Однако, сопоставляя факты, которые излагал Ладин, с теми, что стали известны в результате предпринятого генеральным инспектором параллельного расследования, Барцис все больше убеждался в том, что инспектор прав. Возможно, в чем-то он заблуждался, преувеличивая значимость тех или иных событий, произошедших за истекшие сутки. Но чтобы убедиться, что в главном Ладин не ошибся, достаточно было связаться с инспектором, отслеживающим ситуацию в Квадратном кабинете Лувра, и спросить, на месте ли «Джоконда». Картина до сих пор была цела. А это означало… Если бы кто-то смог сейчас внятно объяснить генеральному инспектору, что именно это означало, подобная проницательность могла бы обернуться для счастливчика внеочередным повышением по службе.

– …Исходя из всего вышесказанного, можно сделать вывод, что картина, написанная Леонардо да Винчи в 1503 году, хотя и является портретом Моны Лизы, жены флорентийского магната Франческо дель Джокондо, не имеет ничего общего с тем портретом, который находится в Лувре и который во всех каталогах именуется «Джокондой».

Подведя таким образом итог докладу, Ладин затаил дыхание в ожидании реакции генерального инспектора.

Барцис медленно поднял руку и плотно прижал ладонь к своему гладко выбритому затылку. Вопреки обыкновению, его рука не начала медленно смещаться в направлении шеи, а замерла на месте.

– Вам известно, что анализ золы в тубе, которую вы переслали в Департамент, подтвердил донесение о сгоревшей в ней картине?

– Да, – коротко кивнул Ладин.

– Вам, должно быть, также известно, что контрабандист, которого вы переправили в Департамент вместе с тубой, отрицает какую бы то ни было свою причастность к случившемуся?

– Да, – снова наклонил голову инспектор.

– Таким образом, ни ему, ни его сообщнику, – Барцис тронул кончиками пальцев листок бумаги с портретом, нарисованным подмастерьем Леонардо, – мы не можем предъявить никакого иного обвинения, кроме нелицензированного временного перехода.

На этот раз инспектор промолчал. Проявив излишнюю самоуверенность, он допустил серьезную промашку. После такого ждать снисхождения было бы просто глупо.

Чуть повернув голову, Барцис еще более пристально посмотрел на Ладина. Он ждал ответа на вопрос, который не был задан, но явно подразумевался. Под взглядом генерального инспектора не имело смысла делать вид, что не понимаешь, о чем идет речь.

– Я не знаю, что за картина находилась в тубе, – произнес Ладин, стараясь даже не глядеть в сторону массивного письменного стола, за которым восседал Барцис. – Но полагаю, что это был портрет Моны Лизы… Истинной Моны Лизы, о которой мы никогда не знали.

– Почему же случилось так, что одна из работ Леонардо осталась никем не замеченной?

– Быть может, в реальной истории, до того, как в нее вмешалась банда Хрычова, картина была также уничтожена вскоре после ее написания? – высказал предположение Ладин. – Леонардо говорил, что дель Джокондо портрет жены не понравился, – он счел его слишком фривольным.

– Слишком фривольным… – генеральный инспектор чуть оттопырил нижнюю губу, что делал в минуту глубокой задумчивости. – О той «Джоконде», которую мы знаем, такого не скажешь… Не так ли, инспектор?

Сделав глубокий вдох, Ладин произнес:

– У меня имеется предположение, господин генеральный инспектор… Если вы позволите…

Ладин понимал, что идет на серьезный риск. Но в ситуации, в которой он находился, риск казался ему оправданным. Судя по всему, генеральный инспектор пока еще не принял окончательного решения относительно того, какое именно наказание должен понести инспектор Ладин за свое самоуправство. Если его объяснение покажется Барцису необоснованным и глупым, то это позволит генеральному инспектору утвердиться во мнении, что перед ним находится самоуверенный болван, которого и наказывать следует по всей строгости. Но если Ладину все же удастся заинтересовать Барциса своей версией, то, кто знает, быть может, судьба окажется к нему снисходительной.

– Ну так что? – недовольно насупил брови генеральный инспектор.

– Разрешите? – взглядом указал на столик с охлаждаемой минеральной водой Ладин.

Барцис сделал приглашающий жест рукой.

Ладин подошел к столику, налил воды в стакан, который тотчас же покрылся крошечными капельками испарины, и залпом осушил его. Утолив жажду, инспектор почувствовал себя куда спокойнее и увереннее. Он вдруг с отчетливой ясностью осознал, что ему и в самом деле нечего терять.

– Я полагаю, что картина, которая находится в Лувре, была написана Леонардо не в 1503 году, а гораздо позже. И это был портрет не жены Франческо дель Джокондо, известной под именем Моны Лизы, а вдовы родовитого испанского дворянина Пачифики Брандано, ставшей впоследствии любовницей герцога Джулиано Медичи. Как нам известно, в 1513 году герцог Медичи заказал Леонардо портрет своей любовницы, над которым художник начал работать в Риме, в папском дворце, где для него была оборудована специальная мастерская. Леонардо работал над портретом Пачифики три года. Но к моменту окончания работы Джулиано Медичи умирал от чахотки. Он отправил Леонардо в Париж, ко двору короля Франциска I, оставив ему портрет в качестве прощального подарка. Французский король, пожелавший купить картину, получил от художника отказ под предлогом того, что работа над картиной не завершена. Леонардо не расставался с картиной до самой смерти, которая наступила в 1519 году. Дальнейшая судьба портрета Пачифики Брандано неизвестна. Можно предположить, что это и есть тот самый портрет, который сейчас находится в Лувре.

Закончив свою короткую речь, инспектор почти с облегчением перевел дух. Он сделал все, что мог, – дальнейшее от него теперь уже не зависело.

Тимур Барцис трижды стукнул согнутым средним пальцем по крышке стола.

– И когда же вы пришли к такому выводу, инспектор? – спросил он, не поднимая взгляда.

– Меня давно интересовала судьба портрета Пачифики Брандано, – тут же ответил Ладин. – Перед тем как идти к вам с докладом, я всего лишь просмотрел некоторые документы, сопоставив их с теми фактами, что стали известны мне сегодня.

Палец генерального инспектора вновь трижды поднялся и опустился с глухим стуком на полированную поверхность стола.

– В таком случае вам, инспектор, должно быть, известно и то, что за природное веселье, острый ум и умение легко управляться со своими многочисленными поклонниками Пачифика Брандано была прозвана Играющей.

Генеральный инспектор поднял голову, и Ладин готов был поклясться, что на какой-то миг во взгляде Барциса мелькнули едва заметные насмешливые искорки.

– Играющая, – повторил следом за генеральным инспектором Ладин. – Или – Джоконда.

– Вот именно, – медленно наклонил тяжелую лысую голову Барцис. – Но та ли это Джоконда, мы сможем убедиться лет через десять, когда Леонардо примется за работу над ее портретом. – Усмехнувшись одними губами, Барис добавил: – Если вы впредь будете осмотрительнее, инспектор Ладин, то, быть может, к тому времени вас еще и не выгонят с работы.

Глава 10

История с похищением портрета Моны Лизы закончилась для инспектора Ладина, можно сказать, с минимальными потерями. Временно он был отстранен от оперативной работы и переведен в группу поддержки. Теперь его задача заключалась в том, чтобы подготавливать достоверные легенды для своих коллег, отправляющихся в прошлое. Ладин легко смирился с этой потерей, поскольку, признаться честно, он уже видел себя уныло бредущим по темным, бесконечно длинным коридорам склада невостребованных вещей. А так, по истечении полугода, он мог рассчитывать вернуться на прежнее место работы. Конечно, эпоха Возрождения была для него теперь закрыта навсегда. Но и это было не так страшно – на многочисленных витках временной спирали имелось еще немало интересных мест, где ему хотелось побывать.

Однако во всем произошедшем оставался один момент, который не позволял инспектору забыть о Леонардо и вплотную заняться текущими служебными делами. В беседе с генеральным инспектором Ладин умолчал о нем, поскольку тогда еще и сам не был до конца уверен в том, что это не ошибка, не недоразумение, не обман зрения и не ложная память. Но чем больший отрезок времени отделял его от того момента, когда Леонардо вручил ему свою оптическую трубу и указал на гуляющую в церковном саду молодую жену дель Джокондо, тем крепче становилась уверенность Ладина в том, что до этого он уже где-то видел лицо Моны Лизы. Это было похоже на знакомое, должно быть, каждому мучительное напряжение памяти, какое нередко испытываешь после того, как случайно бросишь взгляд на мелькнувшее в толпе лицо, а после долго и безрезультатно ломаешь голову, пытаясь вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах ты мог прежде встречать этого человека, до которого в данный момент тебе нет никакого дела.

Несколько дней Ладин старательно перебирал в уме всех своих знакомых и сотрудниц Департамента, с которыми он сталкивался в коридорах, чтобы убедиться в конце концов, что в чертах лица ни одной из них не присутствовало даже намека на ту удивительную точность и правильность, что продемонстрировала природа, создавая образ Моны Лизы. О ведущих видео-шоу, звездах эстрады и киноактрисах вообще не могло быть и речи, – изысканно утонченные черты лица жены дель Джокондо были лишены даже намека на агрессивную вульгарность, которая является неотъемлемой частью сценического образа даже самой интеллигентной из представительниц визуальной массовой культуры.

Придя к окончательному выводу, что среди современниц ему не удастся отыскать образ, хотя бы отдаленно напоминающий Мону Лизу, Ладин изменил направление поиска. Он взялся за объемистый раздел каталога Картера, посвященный живописи и скульптуре эпохи Возрождения.

Каталог Картера признавался всеми специалистами как наиболее полное и авторитетное собрание произведений изобразительного искусства и охватывал период с доисторических времен до начала XXII века. Объем его был поистине феноменален и почти необъятен. Каталогом было бы невозможно пользоваться, если бы не подготовленная специально для него уникальная система поиска, включающая в себя, помимо именных указателей и названий работ, еще и огромный список ссылок и уточнений, а также возможные неточности при переводах имен и названий с одного языка на другой.

Единственный принцип выборки, который мог использовать Ладин, – оставить в стороне все, что не имело отношения к женским портретам. Но даже после этого простой просмотр материала, подготовленного для него поисковой системой, должен был занять уйму времени.

Инспектор взялся за планомерный просмотр отобранных женских портретов без особой надежды на успех, – только потому, что эта работа позволяла ему на время забыть о том странном предчувствии близкого узнавания, которое охватывало его всякий раз, когда перед его мысленным взором возникал образ Моны Лизы. Как только у него выдавалась свободная минута, Ладин запускал программу воспроизведения каталога Картера.

И когда перед ним один за другим проплывали удивительные женские образы эпохи Возрождения, которые были настолько изящны, легки и одухотворенны, что, казалось, не имели ничего общего с живыми существами, ступающими по грешной земле, он уже почти забывал о подлинной причине, побудившей его начать поиски. Глядя на этих женщин, Ладин пытался понять, что изменилось с тех давних пор? Стал ли сам человек иным? Или же иным стало его восприятие прекрасного? А может быть, дамы Средневековья вовсе и не были столь умопомрачительно прекрасны, какими кажутся на полотнах старых мастеров, и вся слава принадлежит лишь художникам, сумевшим с помощью своего искусства придать своим современницам неземные черты?..

Странно, но Ладин почему-то вовсе не испытал особой радости, когда наконец-то увидел портрет той, что искал. С первого взгляда на репродукцию картины инспектору стало ясно, что это была она, та женщина, на которую направил его взгляд через оптическую трубу Леонардо.

Это был вполне характерный для Леонардо поясной портрет. Мона Лиза, – та, которую видел Ладин! – сидела, повернув голову на три четверти влево. Костюм Флоры, в который одел ее по собственной прихоти художник, мог и в самом деле показаться не в меру открытым богатому флорентийскому торговцу, мало что смыслящему в искусстве и при этом считающему жену своей неотъемлемой собственностью. Взгляд полуприкрытых глаз женщины-богини был устремлен на цветок, который она держала двумя пальцами. Неестественно тонкий стебелек изгибался под тяжестью темно-фиолетового бутона, похожего на миниатюрный китайский фонарик. Другая рука женщины лежала на коленях, придерживая гибкую ветвь, усеянную небольшими белыми цветками.

Репродукцию картины Ладин видел и прежде, но в сознании его она никогда не связывалась с именем самой известной модели, позировавшей Леонардо да Винчи. Оригинал картины находился в Санкт-Петербургском Эрмитаже, именовалась она «Коломбиной» и приписывалась одному из учеников Леонардо по имени Франческо Мельци.

Не отрывая взгляда от воспроизведенной на экране репродукции, инспектор откинулся на спинку стула и медленно провел ладонью по лицу. То, что перед ним подлинный портрет Моны Лизы, написанный Леонардо да Винчи в 1503 году по заказу ее мужа Франческо дель Джокондо, у самого Ладина не вызывало ни малейшего сомнения. Но как убедить в этом других, тех, кто не видел живую Мону Лизу?

Кроме того, возникал еще один весьма непростой вопрос: каким образом портрет уцелел, если все, кто так или иначе оказались причастными к событиям, в которых волею судьбы пришлось сыграть свою роль и инспектору Ладину, были уверены в том, что обработанная люминолюфом картина сгорела в тубе?

Глава 11

– Франческо! – рявкнул во всю глотку Леонардо.

Не прошло и полминуты, как запыхавшийся подмастерье влетел в мастерскую. Окинув всполошенным взглядом комнату, Франческо преданно уставился на мастера.

– Что ты обо всем этом думаешь, Франческо?

Под испытующим взглядом Леонардо подмастерье невольно втянул голову в плечи.

– О чем, мастер?

– Обо всей этой истории с портретом Джоконды.

Франческо непонимающе пожал плечами, – мол, что я, бедный подмастерье, могу об этом знать?

Леонардо недовольно поджал губы.

– Не темни, Франческо. Ты ведь знаешь, я всегда чувствую, когда ты пытаешься меня надуть. У меня есть основания полагать, что тебе известно нечто такое, о чем не знает больше никто. И я требую, чтобы ты немедленно рассказал мне об этом.

– О чем, мастер? – невинности выражения лица Франческо мог позавидовать новорожденный младенец. – Я всего лишь помог человеку, купившему картину, донести ее до дома.

– И что ты получил за это?

– Он не заплатил мне ни единого сольдо!

– Именно это и кажется мне подозрительным, – кивнул Леонардо. – Насколько я тебя знаю, ты за просто так и пальцем не двинешь.

– Мастер!.. – Франческо клятвенно прижал руку к груди.

Леонардо рывком вскочил с кресла, одновременно выбросив правую руку вперед. Превосходно зная, что это означает, Франческо попытался увернуться. Но Леонардо оказался проворнее и успел-таки схватить подмастерье за ухо.

– Синьор! – взвизгнул Франческо, изворачиваясь всем телом, точно угорь, попавшийся на крючок. – Я ни в чем не виноват!

– Да? – Леонардо усмехнулся и сильнее сдавил ухо подмастерья. – А почему последнее время у тебя руки и одежда в красках?

– Я убирался в мастерской!

– Серьезно? – вскинув брови, изобразил удивление Леонардо. – Что-то я не вижу следов твоего усердия! По-моему, так ты вообще забыл о своих обязанностях!

– Я старался, синьор!

– А куда исчезли сорок семь лир из моего сундука? Когда ты успел подобрать к нему ключи? – Леонардо крутанул ухо подмастерья так, что тот изогнулся, словно плющ. – Говори, паршивец, или я оторву тебе ухо!

Чувствуя, что это не пустая угроза, Франческо решил частично сознаться в содеянном.

– Да, мастер! Я взял у вас деньги!.. Но я собирался вернуть их при первой же возможности!

– Снова проигрался в кости?!

– Нет, мастер! Нет! Мне нужен был холст и краски!

Удивленный таким поворотом событий, Леонардо слегка ослабил хватку. Франческо не преминул воспользоваться этим и попытался освободить свое и без того пострадавшее ухо из крепких пальцев мастера. Но попытка оказалась неудачной. Леонардо был начеку, и пальцы его еще больнее сдавили ухо несчастного Франческо.

– Ты снова пытаешься меня обдурить, негодник! – гневно прорычал Леонардо.

– Нет, мастер! Нет! – Франческо обеими руками ухватился за запястье руки, сжимавшей его ухо, пытаясь воспрепятствовать вращательному движению кисти. – Клянусь! Я работал над картиной!

– Вранье!

– Клянусь, мастер! Я писал картину!

– Где же твоя новая работа? – усмехнулся Леонардо.

– Я… – Франческо запнулся, как будто испугавшись того, что хотел сказать, но новый приступ острой боли в терзаемом рукой мастера ухе заставил его прокричать: – Я продал ее!

Тут уж Леонардо рассмеялся в полный голос. Франческо окончательно заврался. У парня были несомненные способности к живописи, но самостоятельно написать картину, за которую кто-то согласился бы заплатить больше, чем стоили холст и краски, он был пока еще не в состоянии. Если бы это было так, то Леонардо первым признал бы, что под одной крышей с ним живет будущий гений.

– Клянусь вам, мастер, я продал картину! – Франческо уже не мог сдержать слез унижения и боли. – Я все расскажу вам! Только отпустите мое ухо!

– Что ж, я с удовольствием выслушаю твою историю.

Леонардо разжал пальцы. В ту же секунду Франческо оказался на противоположном конце комнаты. Страдальчески поскуливая, он прижимал руку к измученному уху.

– Держи, – Леонардо кинул парнишке полотенце. – Намочи в холодной воде и приложи к уху.

Опасливо поглядывая в сторону мастера, Франческо подошел к стоявшему в углу умывальнику, как следует смочил полотенце и, сложив его в несколько раз, приложил к багровому, распухшему уху. Первоначальное ощущение оказалось не самым приятным. Стиснув зубы, парень тихо зашипел.

– Я слушаю тебя, – напомнил о своем присутствии Леонардо.

Подмастерье обреченно вздохнул и, повинно склонив голову, начал свою покаянную речь:

– Я был восхищен вашей картиной, мастер. Днем она не давала мне заниматься своими обычными делами, ночью не давала спать, являясь в снах. Мне хотелось все время смотреть на нее… Я понимал, что это похоже на безумие, но ничего не мог с собой поделать! Для меня была невыносима сама мысль о том, что, когда вы закончите свою работу, она покинет наш дом…

– Мой дом, – автоматически поправил подмастерье Леонардо.

– Ваш дом, синьор, – не стал спорить Франческо. – И тогда я решил сделать копию с портрета, над которым вы работали. У меня не было иллюзий на счет своих способностей. Я знал, что у меня получится всего лишь слабое подобие того, что создавалось вашими удивительными руками. Если бы я мог, то купил бы портрет Моны Лизы, заплатив за него вдвое, втрое, вчетверо больше, чем предлагал вам синьор дель Джокондо. Но у меня не было таких денег. Поэтому я сам взялся за кисти и краски…

– Стащив деньги на них у меня, – вставил Леонардо.

Франческо обреченно вздохнул, давая понять, что готов понести за содеянное любую кару.

– И когда же ты закончил свою работу? – поинтересовался Леонардо.

– Почти одновременно с вами, мастер, – ответил Франческо.

– И сразу же продал ее?

Брови Леонардо сместились к переносице, отчего лицо приобрело гневное выражение, – художник представил себе, какой удар по его репутации могло нанести появление в коллекции какого-нибудь знатного вельможи, мнящего себя ценителем живописи, но при этом ровным счетом ничего не смыслящего в ней, грубой подделки одной из его картин.

– Ну, не совсем продал… – вновь замялся Франческо.

Пальцы Леонардо сами собой сжались в кулаки.

– Я не получил за свою картину ни единой лиры! – испуганно сжался Франческо. – Я просто отдал ее тому синьору, который купил у вас портрет Моны Лизы!

– Что?.. – Леонардо показалось, что он ослышался. – Ты пытался обмануть моего покупателя, всучив ему подделку?!

Впрочем, в данной ситуации «пытался» было не совсем подходящим словом – лукавому подмастерью и в самом деле удалось то, о чем Леонардо жутко было даже подумать.

– А моя картина?

– Она осталась у меня, – не глядя на мастера, едва слышно пробормотал Франческо.

– Она и сейчас в твоей комнате?

Франческо молча кивнул. Голова его при этом мотнулась так, словно уже готова была слететь с плеч.

Леонардо вытянул руку, указывая пальцем на дверь.

– Живо!

Франческо не потребовалось никаких дополнительных указаний, – когда было нужно, он соображал очень быстро. Бросив на край умывальника мокрое полотенце, он стрелой вылетел из комнаты.

Леонардо подошел к столику и плеснул в чашу вина. То, о чем говорил Франческо, просто не укладывалось у него в голове. И он не собирался верить ни единому слову подмастерья до тех пор, пока собственными глазами не увидит портрет.

Леонардо поднял чашу. Но прежде чем он успел сделать глоток, в мастерскую влетел взмыленный Франческо. В руках он держал предмет, который и в самом деле походил на завернутую в покрывало картину. И формат у нее соответствовал тому, что выбрал для портрета Моны Лизы Леонардо.

Бросив быстрый заискивающий взгляд на мастера, Франческо поставил картину на мольберт и, отойдя на шаг в сторону, сдернул покрывало.

Леонардо, не глядя, поставил чашу с вином на стол. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы узнать свою работу. Сомнений быть не могло – на мольберте стоял портрет Моны Лизы дель Джокондо, написанный его рукой.

– Клянусь вам, мастер, я не собирался обманывать покупателя, – вновь принялся оправдываться Франческо. – Все произошло само собой. Когда вы велели мне упаковать картину, я спустился с ней к себе в комнату. Я поставил рядом две картины, вашу и свою, чтобы лишний раз убедиться, насколько самонадеянной и беспомощной была моя попытка скопировать созданный вами портрет, являющий собой нечто большее, нежели просто мастерски выполненная работа. После этого я, как и полагается, тщательно упаковал написанный вами портрет. Не успел я это сделать, как в комнату вошел покупатель. Я взялся было за упакованный портрет, но покупатель протестующе взмахнул рукой. «Нет-нет, – сказал он. – Я купил эту картину». И указал на копию, выполненную мною. Моя вина только в том, что я не смог побороть искушения, – Франческо повинно развел руками. – Магия вашего искусства, мастер, слишком велика. Я быстро упаковал свою картину и, дабы поскорее выпроводить покупателя, взялся даже помочь ему донести ее.

– Поразительно, – недоумевающе покачал головой Леонардо. – Человек, купивший картину, видел портрет Моны Лизы у меня в мастерской. И после этого он, не моргнув глазом, признает копию, выполненную учеником, за работу мастера. Выходит, он ничего не понимал в живописи? – Леонардо порывисто схватил со стола чашу с вином и сделал из нее пару быстрых глотков. – И это человек будущего! – с возмущением взмахнул он рукой.

На восклицание мастера, завершившее произнесенную им тираду, Франческо не обратил внимания, – мало ли что может прокричать охваченный страстью художник. Но все же он счел нужным внести некоторое уточнение.

– Быть может, все дело в том, что в моей комнате не очень хорошее освещение? – предположил он. – К тому же покупатель лишь мельком взглянул на портрет. А, к слову сказать, чисто внешне копия получилась у меня очень даже похожей. В ней только не чувствовалось той глубины и одухотворенности, которые присущи всем вашим работам, мастер.

Последняя фраза откровенно служила делу лести. Вне всяких сомнений, Леонардо понял это. Однако никаких нареканий высказывать не стал. Главным образом потому, что по сути Франческо, конечно же, был прав.

– Интересно, что ты собирался сделать с оригиналом? – спросил у подмастерья Леонардо.

– Не знаю, – пожал плечами Франческо.

И на этот раз он, как ни странно, был искренен.

Глядя на понуро опустившего голову юношу, Леонардо улыбнулся, – не без насмешки, но в целом по-доброму, – и пригубил чашу с вином.

– Ты не станешь возражать, если я подарю тебе этот портрет?

Франческо вскинул растерянный, недоумевающий взгляд на мастера.

– Но только при двух условиях, – призывая к вниманию, Леонардо поднял указательный палец. – Все должны считать, что эту картину ты написал сам. И, дабы никто не заподозрил неладного, мы должны дать Моне Лизе новое имя, – чуть прищурив глаз, Леонардо оценивающе посмотрел на изображенную на портрете женщину. – Назовем ее, к примеру, Коломбиной. Годится?

Франческо хотел было что-то сказать, но, как ни старался, не смог найти нужных слов для того, чтобы выразить объявшее его смятение, близкое к испугу. Он так и остался стоять с приоткрытым ртом, отчего вид его сделался невероятно глупым. Но в данный момент Франческо нисколько не заботил ни его внешний облик, ни то, что мог подумать, взглянув на него, мастер. Происходящее казалось ему настолько нереальным, что он не знал, как на все это реагировать. Проще всего было отнестись к предложению Леонардо как к шутке. Но мастер не был расположен к подобного рода розыгрышам. Все, что касалось работы, будь то живопись или наука, было для него свято.

Леонардо понял, что ему следует дать какое-то объяснение своему удивительно щедрому предложению, повергшему несчастного Франческо в состояние оторопи, грозящей перерасти в ступор.

– Во-первых, многие уже знают о том, что я продал портрет Моны Лизы. И, если он вновь объявится у меня, это будет выглядеть в высшей степени странно. Вроде как покупатель остался недоволен и вернул мне картину. Во-вторых, боюсь, что, объявись эта картина вновь, вокруг нее станут происходить еще более странные события, чем те, свидетелями которых мы стали. Ну а в-третьих, – Леонардо внимательно посмотрел на свою работу. – Как тебе известно, я умею считать деньги. Но за эту картину я получил даже больше, чем рассчитывал.

Леонардо одним глотком допил остававшееся в чаше вино.

– Кстати, – вновь обратил он свой взор на Франческо, – не забудь, что ты должен мне сорок семь лир, которые стащил из сундука.

Content

Алексей Калугин
Дело о портрете Моны Лизы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11