Дмитрий Янковский

Третья раса

(Правила подводной охоты – 2)

Собаки бросились на судей и на весь

королевский совет: того за ноги, того за нос

да кверху на несколько сажен, и все падали

и разбивались вдребезги!

– Не надо! – закричал король, но

самая большая собака схватила его вместе с

королевой и подбросила вверх вслед за

другими.

Г. Х. Андерсен «Огниво»

ПРОЛОГ

Мой скафандр изо всех сил молотил жаберными крышками, прогоняя через налитые кровью жабры бедную кислородом воду. На глубину четырех километров не проникает ни единого кванта света, здесь всегда темно, холодно и страшно. Именно здесь живет Смерть. Нет, действительно, если и есть у нее где-то логово, то именно в этой бескрайней базальтовой пустыне океанского дна. Здесь жутко даже вдвоем, а в одиночку совсем неважно, все время хочется больше света, но нельзя потакать себе в безумном расходовании «светлячков» «СГОР-4». И все же я пошел на поводу у страха, снял с каркаса очередную ракету и запустил в вышину. Там уже догорало искусственное солнышко, и будет гораздо лучше, если через пару секунд вспыхнет новое.

Когда стало светлее, я сверился с показаниями орбитального навигатора и продолжил путь. Чтобы экономить глюкозу, поддерживающую жизнедеятельность скафандра, я не врубал водометы, а двигался только на перистальтических сокращениях внешней мускулатуры аппарата. Так получалось медленно плыть всего в нескольких метрах от донной глади, но я все равно чувствовал, что скафандр выдыхается. Ему ведь приходилось дышать за нас обоих, к тому же расстояние от базы «DIP-24-200» мы преодолели не малое.

«Долговязый, ответь Копухе», – передал я в эфир жестами Языка Охотников.

Когда легкие до отказа заполнены физраствором, чтобы противостоять чудовищному давлению глубины, использовать слова не выйдет. Поэтому общаться приходится жестами – перчатка переводит движения пальцев в текст, а рация на каркасе выбрасывает закодированные сигналы в эфир.

– Я здесь, Копуха, – дрогнули голосом Долговязого биомембраны под хитиновым шлемом. – Тебя плохо видно на сонарной проекции. Ушел далеко.

«Знаю, – ответил я. – Но и здесь все чисто. Только донные акулы иногда появляются».

– Возвращайся, у тебя же скафандр голодный. «Ничего с ним не станет. Продвинусь еще на километр по азимуту, может, найду какие-нибудь следы».

Однако аппарат действительно двигался все более вяло, и это начинало меня напрягать. Наконец я решился на крайнюю меру, снял с каркаса медицинский модуль и достал оттуда инъектор с раствором глюкозы. Чуть приподняв хитиновую пластину на животе, я нащупал инъектором пульсирующую вену скафандра и всадил в нее дозу питательного вещества. Через минуту аппарат ожил настолько, что у меня появилась возможность врубить водометы. Скафандр, подобно кальмару, набрал в мантию воду и частыми толчками погнал меня вперед, разгоняясь все больше. Сразу сделалось веселее, и, если бы не «рассол» в легких, я бы даже забубнил под нос какую-нибудь песенку.

Примерно через полкилометра я нашел тушу дохлого кашалота. Акулы-падальщики и донные ракообразные уже порядком ее объели, но все же при ближайшем осмотре я без труда определил причину гибели животного – в боку зияла здоровенная рваная рана, словно в кашалота пальнули из ракетомета с близкой дистанции. Хотя даже от попадания ракеты рана была бы поменьше. Нет, тут поработала живая тварь, скорее всего скоростная торпеда-биотех вроде «Барракуды», с которой мне уже приходилось встречаться. Взрывается она не так сильно, как противокорабельные пожиратели планктона, поскольку рассчитана на уничтожение живой силы противника, но оказывается достаточной и для кашалота. Зато у «Барракуды» скорость такая, что можно не волноваться – и на водометах от нее не уйдешь. Так что если сонар засекает такую цель, то остается одно – драться.

Я поежился, вспомнив схватку с «Барракудой» в Средиземке. Если бы не подмога со стороны Рипли, если бы она не подставила себя под удар, я бы не справился с этой тварью. Странно только, что в этот раз такая же торпеда напала на кашалота. Не приходилось мне раньше слышать, чтобы биотехи атаковали обитателей океана.

«Здесь кашалот дохлый, – сообщил я Долговязому на базу. – Похоже на прямое попадание биотеха. Первый раз вижу, чтобы целью оказалось животное».

– Ого! Вот это находка! Ну ты молодец, Копуха! Торпеда просто так на зверя не нападет. Скорее всего кашалот вошел в охранную зону. Будь осторожен, такие места контролируют обычно с десяток хищниц. Тварь может быть где-то рядом.

Предупреждение было лишним, поскольку сонар скафандра работал в широком радиусе и предупредил бы меня заранее о появлении скоростной цели. Но очередной «светлячок» над головой начал меркнуть, и это никак не прибавляло оптимизма. Запустив еще одну ракету, я не выдержал и снял тяжелый гарпунный карабин с боевого каркаса. С такой штуковиной, снаряженной десятью активно-реактивными гарпунами, прибавляется смелости даже на дне океана.

Закончив осматривать тушу кашалота, я развернулся, чтобы снова выйти на азимут. Но в этот момент пискнул сонар и через секунду выдал на прозрачный хитин шлема зеленый текст параметров цели. У меня сердце чуть не разорвалось от страха – цель была не одна. Пара из «Барракуды» и более тяжелой «СГТ-30» шла точным курсом на меня.

Светящиеся бактерии на мониторе быстро складывались в меняющиеся цифры – полтора километра удаления, тысяча триста метров, тысяча двести… Недолго думая, я поймал в сетку прицела «тридцатку», поскольку маневренность у нее похуже. Даже на таком большом удалении она вряд ли увернется от разогнавшегося гарпуна. Едва пискнул сигнал захвата, я вдавил спуск, и меня крепко толкнуло в плечо отдачей. Гарпун белой стрелой рванулся вперед, расчертив черное пространство глубины надвое.

Секунды через две детектор прицела показал точное попадание, что меня сильно обрадовало – даже опытным охотникам не всегда удавалось с первого раза поразить хоть и медлительную, но вполне сообразительную «тридцатку». Но не успел я об этом подумать, как меня шарахнуло ударной волной. Это же надо было попасть точно в хитиновый язычок детонатора! Не повезло.

Удар был страшным – все же тридцать килограммов смешанного с азотной кислотой жира, из которого состоит боевой заряд биотехов, при взрыве создают чудовищную компрессию, во много раз усиленную высоким давлением придонных глубин. На столь крепкую затрещину я как-то не рассчитывал, поэтому не сумел удержать карабин. Он плюхнулся на дни, подняв серую пелену ила, я хотел рвануть вниз, за ним, но скафандру от удара досталось больше, чем мне. От серьезной контузии глубинный аппарат сначала замер, сжавшись, а затем задергался в конвульсиях, отказываясь подчиняться моим нейрокомандам.

Прозрачный хитин шлема дал трещину. Само по себе это не страшно, ведь давление сдерживал не он, а несжимаемый «рассол», закачанный внутрь скафандра и внутрь легких, но это создавало проблему другого плана. Между слоями хитина жили светящиеся бактерии, из которых складывался текст показаний приборов и средств связи. Так что без них я остался глух, слеп и совершенно беззащитен перед ужасом глубины.

«Светлячок» наверху замерцал последним светом и погас, оставив меня в полной, кромешной, непроницаемой темноте. Я хотел сорвать еще одну ракету с каркаса, но ничего не вышло – мышцы скафандра дергались в судорогах, не позволяя мне сделать ни одного осмысленного движения.

От ужаса и начинающегося удушья я проснулся и чуть не упал с кровати. Было еще темно, рядом под Одеялом посапывала Леся, а за окнами мерно вздыхал океан. Все было как обычно. Даже сны об охоте, сны-воспоминания, сны-ужасы, стали привычными. Вот уже год, как они преследовали меня по ночам. Я просыпался вот так, иногда вскриком будил Леську, но ничего ей в подробностях не объяснял. Она подозревала, что мне снится служба. Точнее, знала. Но сейчас она спала, и это было прекрасно.

Я тихонечко поднялся с кровати, подошел к окну и нажал кнопку, поднимающую прозрачный акрил. Привод сработал почти бесшумно – Леське построили прекрасный дом. В комнату ворвался легкий океанский ветер и звон цикад. Океан шипел, урчал прибоем в темноте, как огромный зверь, ворочающийся во сне. Я постоял немного, закрыл окно и осторожно залез к Леське под одеяло.

Сегодняшний сон немного отличался от всех предыдущих. Он не был воспоминанием в прямом смысле слова. В нем все было настоящим – сверхглубинная база, Долговязый, скафандр, «светлячки», торпеды… Все как во время охоты. С той лишь оговоркой, что мне не пришлось побывать в такой ситуации. Один раз я столкнулся с «Барракудой» в Средиземке, эту отчаянную битву не раз еще буду вспоминать, но вот «тридцатку» на дне океана мне брать в прицел не приходилось. Была возможность, когда приближался к Поганке, но боги морские миловали. И к чему такой сон?

Я ощутил нарастающую тревогу, пока неосмысленную, непонятную, очень далекую. И все же вполне материальную. Торпеды «СГТ-30» не относятся к автономному классу. Они входят лишь в систему боевых охранений более крупных, более серьезных объектов. Таких, какой была, к примеру, Поганка. Но Поганку я своими руками взорвал. Все пятьдесят тонн нитрожира. К чему же тогда этот сон? Воспоминание, бред или предчувствие?

Хотя какое предчувствие, барракуда его дери? Мне ведь никогда, ни при каких обстоятельствах не уходить больше на океанское дно. Все, кончилась для меня охота. Жив остался – и то хорошо. Леся не раз говорила об этом.

Я перевернулся на бок, подтянул одеяло до носа и снова уснул.

Глава 1

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Мы с Лесей брели по берегу и глядели, как океан медленно катит тяжелые волны. На ней поверх купальника была только черная рубашка из тонкого шелка с пуговицами из перламутровой раковины. Ветер играл краями ткани и перебирал короткие Леськины волосы цвета спелых каштанов. За ней на песке оставались следы босых ног. Я тоже разулся и закатал штаны до колен – ступни приятно проваливались в прохладный песок.

Вообще на прибой можно смотреть бесконечно, я заметил это давно. К тому же океан всегда разный. Для некоторых это банальная истина, но на самом деле они все упрощают. Им кажется, что океан может быть пасмурным или солнечным, ночным или дневным, ветреным или тихим. Однако у каждого из этих состояний так много оттенков, что когда научишься распознавать их, поймешь, что одно и то же не повторяется никогда.

Каждая волна как минута жизни – подкатывается, наступает, существует какое-то время, а затем растворяется в бесконечности мира. Мы шли молча. Океан всегда создает шум, сравнимый с музыкой, – он не мешает говорить, но, если хочется, можно слушать только его, причем в подобном молчании нет налета неловкости, которая всегда возникает между собеседниками в тишине.

Волны накатывались, теряли силу и отступали, повинуясь единому ритму, неизменному миллионы лет. Леся только что рассказала мне забавную космогоническую теорию, придуманную буддистами в незапамятные времена. И мне хотелось ее обдумать. Тем более что берег для этого – самое место. Согласно древней концепции возникновение Вселенной есть не что иное, как выдох Будды – он выдыхает, создавая миры, а потом вдыхает, и мир исчезает. Вдох-выдох. Очень все просто. Но в эту простоту легко вписывается вся сложность мира, как та, которую ученые уже открыли, так и скрытая от нас до сей поры. Вдох-выдох. Большой Взрыв, расширение Вселенной, а затем, возможно, остывание и сжатие. Ученые говорят «возможно», но Леська уверена, что вслед за расширением и остыванием непременно наступит сжатие, нагрев, а потом новый взрыв, в горниле которого возникнут другие миры. Она сама хоть и биолог, но к науке относится странно, на мой взгляд. Точнее, у нее к науке свой подход, как и ко всему остальному – даже ко мне.

Сегодня мой день рождения. Утором я проснулся с ощущением грусти, не понимая, что стало причиной этого. Может, забытые обрывки сна? Сон приснился действительно странный, но сейчас его ощущения уже улеглись, потускнели, стерлись. Может, меня огорчило отсутствие Леси рядом, когда я проснулся утром? Она редко просыпалась раньше меня и уж точно никогда первой не готовила завтрак. Обычно мы делали это вместе, а тут аромат печеного тунца проник в комнату, едва я открыл глаза. И тут до меня дошло – причиной печали был именно мой день рождения. Этот праздник всегда с грустинкой, но сегодня зацепило как-то особенно сильно. А за окном, как назло, клубились тучи на горизонте.

Такое ощущение сквозит в японских текстах, описывающих цветение сакуры. Нежные лепестки падают, и ветер уносит их навсегда. В эти дни в Японии возрастает число ритуальных самоубийств. Я знал, что сакура часто цветет как раз в мой день рождения – второго апреля. Этими мыслями я решил не делиться с Лесей, она поздравила меня, подарила большую ракушку, и мы вместе позавтракали тунцом. Я старался выглядеть веселым, но чем больше усилий я прикладывал к этому, тем больше тревога и грусть одолевали меня.

После завтрака мы вышли прогуляться вдоль берега. Кажется, Леся догадалась о моем состоянии, и наш разговор, разбавленный длинными паузами, приобрел философский характер. Тучи наползали с юга сплошной пеленой. Они были еще далеко, но меня потихоньку начинало колотить от предчувствий.

– Почему ты так мало рассказывал мне о службе в охотниках? – Леся подобрала с песка камушек и забросила далеко в океан.

Что я мог ей ответить? Что с берега океан похож на великолепного зверя, заключенного в клетку? Или рассказать, что я не могу спокойно смотреть за черту горизонта, зная, что больше не попаду за нее? Или как трудно мне без боли вспоминать о глубине, зная, что километровая толща воды никогда больше не стиснет меня? Мне казалось, что Леся этого не поймет, ведь она, в отличие от меня, почти каждый день работает в океане. К тому же океан для нас символизирует разных зверей: для нее он красивое травоядное, а для меня – хищник. Она ведь не видела его зубов, а мне приходилось.

– Тебе не понравится то, что я могу рассказать, – ответил я.

– Думаешь, я не знаю, в чем состоит служба охотников? – сощурилась Леся. – Думаешь, не знаю, за что дают награду под названием Кровавая Капля, которую ты хранишь в шкатулке? Ты – кокетка. Делаешь вид, что занимался чем-то ужасным, хотя на самом деле все, кого ты убил, заслужили этого. И ты прекрасно об этом знаешь.

– Еще бы твои коллеги были в этом так же уверены, – насупился я и отвернулся в сторону океана. Волны напирали на меня, как враги в дурном сне, когда стреляешь по ним, выпуская из карабина один гарпун за другим, но они все равно прут, как заговоренные.

– Не все ли равно, что думают о тебе на станции? – она подобрала еще один камушек, но не бросила. Ей понравился белый узор на нем, напоминающий след чайки или древнюю руну.

– Для меня не все равно. Если бы не тень моей службы, я бы устроился вместе с тобой работать хоть кем-нибудь. И не был бы вынужден целый год сидеть сложа руки. Я не могу без океана, неужели ты этого не понимаешь?

– Понимаю, – в ее голосе послышалось сочувствие.

И хотя я был зол, шторм эмоций во мне постепенно улегся. Мне показалось, что она и впрямь все поняла.

– Я не бывший охотник, – мне стоило усилия сказать это. – Я им остался, несмотря на то что меня списали. И мне нечего стыдиться. Однажды, я тогда был еще совсем салагой, мы убили очень опасную мину возле Одессы. Она была старой, из икринки вылупилась давно, успела как следует наесться планктона и накопить около двадцати тонн жира, смешанного с азотной кислотой из специальных желез. Нитрожир – это почти нитроглицерин. Одна из самых мощных взрывчаток на свете, не считая водородной бомбы, конечно. Если бы эта мина рванула в километре от берега, небоскребы Одессы сорвало бы с антигравитационных приводов, и они бы рухнули, превратив город в пыль.

– Ты зря не рассказывал мне об этом.

– Наверное, зря, – согласился я.

Она взяла меня за руку и тихонько коснулась губами моей щеки. Ее тепло влилось в меня, пронеслось сверху вниз по телу, смывая, как старую плотину, остатки обиды и раздражения. Я обернулся, обнял Леську и, закрыв глаза, прильнул губами к ее губам. Мир превратился в ее дыхание, в ее запах, смешанный с запахом океана. Неожиданный порыв ветра сорвал с гребня волны пену и донес до нас соленые брызги.

– Если бы ты рассказал об этом раньше, – Леся чуть отстранилась, и мне пришлось разомкнуть объятия, – мне было бы легче устроить тебя. А так пришлось преодолевать трудности.

– Что? – не поверил я собственным ушам. – Ты устроила меня на «Тапрабани» ?

– Да. Это мой подарок тебе на день рождения.

– Леська! – я задохнулся и ощутил, что на глаза навернулась предательская влага. – Ты лучший на спите друг!

Я ничуть не лукавил, ведь это была самая большая моя мечта – оставаться с Леськой и не расставаться с океаном.

– Сегодня твоя первая смена, – она улыбнулась и потрепала меня по волосам. Потом добавила: – Охотник.

– А кстати, кем ты меня устроила? – запоздало поинтересовался я. – Нырять?

Понятно ведь, что для работы на биологической станции нужно специальное образование. У меня же оно было чересчур специфичным.

– Сторожем. В смену старому Бену. Будешь хозяином станции, когда на ней никого нет. Еще зверей надо кормить.

Это чуть остудило мою радость – я все же рассчитывал получить работу ближе к специальности. Но расстраиваться не стал, ведь работа была в океане. Этот факт искупал все ее недостатки.

– Кажется, будет буря, – я глянул в сторону горизонта.

– Скорее всего. Тогда нам надо скорее на станцию. Ты заступишь пораньше, освоишься, а я выпущу Тошку и Лидочку из вольеры. Заодно познакомитесь. Только надолго я с тобой не смогу остаться, мне надо сгонять на материк, забрать документы по тренингу для Тошки.

– Жаль.

Но на самом деле Лесин подарок так меня взбодрил, что некоторое время я мог бы пожить без нее. В общем, я не очень расстроился. Я представил, каких трудов ей стоило уговорить начальство принять меня в штат, ведь ее коллеги относились ко мне с настороженностью. Они считали меня убийцей и были правы. В какой-то мере, конечно, поскольку никому из них не приходилось видеть живых пиратов и скорострельный пулемет, направленный прямо в лицо. В этом я им завидовал.

Леся чмокнула меня в щеку и потянула за руку к дому, где в эллинге стоял катер.

– Заскочи на кухню, – попросила она, – прихвати что-нибудь съестного. А то два дня на станции никого не будет, и камбуз не работает. А я катер пока заведу.

Я обогнал ее и вскоре взбежал по ступеням в наше жилище. За два прошедших года оно перестало вызывать у меня бурный восторг, как поначалу, хотя домик на острове в Индийском океане я бы ни за что не применял на жизнь в северном городке вблизи Светлогорска, где прошло наше с Леськой детство.

Иногда, правда, меня охватывала ностальгия по тем временам. Я вспоминал, как мы с Вовкой, Лесей и занудой Вадиком играли в охотников, прыгая по лесу с самодельными ружьями и гарпунными карабинами. Все мечтали попасть в охотники, в том числе и Леся, конечно, но получилось у меня одного. Теперь же от года в учебке и неполных двух лет службы остались только щемящие воспоминания, бусинка Кровавой Капли, полученная после боя в Северной Африке, десяток фотографий, сделанных Долговязым, и косые взгляды Лесиных коллег. Еще остался служебный адрес Чистюли, с которым мы прошли огонь и воду как в прямом, так и в переносном смысле слова. Однако с тогo дня, как мне пришлось навсегда снять темно-синюю форму, мы с ним не встречались ни разу. Ни мне, ни ему не хотелось вспоминать, как у Пушкина, «минувшие дни и битвы, где вместе рубились они».

До чего же меня угнетало мое списание! Другие бы радовались, что остались живы, поднимаясь в дохлом гибридном аппарате с трехкилометровой глубины. А я считал это нелепой случайностью. Случайностью, которая привела к тяжелейшей баротравме, несмотря на усилия Молчуньи, тащившей меня на движках своего скафандра. Хотя с Молчуньей все было сложно. Если бы мне не пришлось ее успокаивать после гибели Жаба, мы бы не подрались, я бы не наткнулся спиной на острый край перекрытия станции и не нанес бы своему скафандру смертельные раны. Когда аппарат с порванными жабрами задергался в конвульсиях и испустил дух, мне ничего не оставалось, как продуваться из баллона смесью водорода и кислорода. А на такой глубине это верный способ схлопотать кессонку, даже учитывая оставшуюся после командира декомпрессионную таблицу для гремучего газа. Леся говорила: «Выжил, и то хорошо». Но без океана разве жизнь?

Поначалу домик на острове казался мне неплохой альтернативой – я мог видеть океан и Лесю одновременно. Но все получилось не совсем так. Леся продолжала работать на биологической станции, надолго оставляя меня наедине с призраками воспоминаний, а океан… С берега он действительно похож на великолепного зверя в клетке. Хемингуэй застрелился, когда понял, что не может больше поехать в Африку – он не хотел смотреть на жирафов в зверинце. Так что без Леси я попросту ненавидел наш дом вместе с островом. И вот сегодня она подарила мне работу на станции «Тапрабани». Несмотря на недостаток образования, которым время от времени попрекала меня Леся, у меня был внушительный опыт работы на сверхбольших глубинах, так что втайне я надеялся на подобный исход. Начальство «Тапрабани» прекрасно знало о моем прошлом, но остерегалось принять в коллектив человека, убивавшего за деньги других людей. Это они думали, что за деньги. На самом деле все было намного сложнее, но мне не хотелось никому ничего объяснять. Даже Леське, если честно.

Пройдя на кухню, я собрал несколько пакетов с едой и четыре банки мангового сока. Сердце в груди колотилось от предчувствия больших перемен, и у меня не получалось его успокоить. Я понял, что за грусть одолевала меня с утра. Получалось, что сегодняшний день рождения был в то же время и днем расставания с прошлым. Сегодня я должен буду окончательно от него отказаться, сам списать себя из охотников и начать новую жизнь. Жизнь без карабинов, амфибий, батипланов и аппаратов для жидкостного дыхания. Гражданскую, в общем, жизнь. Зато в новой жизни будет работа в океане, да еще и с Лесей. Следовало это принять, раз уж так все получилось.

«За четыре месяца это ведь первый мой выход в океан, барракуда меня дери!» – с волнением подумал я, подыскивая, во что уложить еду.

Первой мыслью по этому поводу было взять Леськину сумку в гостиной, но, подумав, я решил сначала сделать несколько, как мне показалось, важных приготовлений. Собравшись с духом, я взбежал по лестнице на второй этаж, где располагалась наша с Леськой библиотека. Толкнув дверь, я шагнул к своему столу, на котором сиротливо пылилась прощальная фотография со службы. Вся наша команда – я, Молчунья, Рипли, Чистюля, Викинг и на песке тень Долговязого с камерой. У меня вновь защемило сердце, и я перевернул снимок изображением вниз.

Выдвинув ящик стола, я порылся в нем и достал Крохотную шкатулку из красного дерева. У меня были сомнения в необходимости этого поступка, в особенности я не представлял, что скажет Леська поэтому поводу. Но мне стыдно было выйти в океан, как салаге, – в затрапезных закатанных брюках, в легкомысленной пестрой гавайке и без значка, заработанного в бою. У меня с океаном были особые отношения, и в конце концов я посчитал себя вправе сделать по-своему.

Открыв шкатулку и достав оттуда булавку Кровавой Капли, я хотел было приколоть ее к воротнику гавайки, но почувствовал, что совершаю кощунство.

– Барракуда! – ругнулся я вслух, звучно захлопнув коробочку.

С Кровавой Каплей, зажатой в пальцах, я чуть ли не кубарем скатился по лестнице и метнулся в кладовку. Открыв раздвижную дверь, я зажал наградную булавку в зубах и принялся рыться в вещах – сначала достал и надел форменные темно-синие брюки взамен повседневных, затем опоясался кожаным ремнем, на котором в дни службы носил глубинный кинжал, а поверх натянул форменную же рубашку. К ее воротнику я с удовольствием приколол алую бусинку Кровавой Капли и улыбнулся. Со стороны мои действия могли показаться наивными и бессмысленными, но для меня они имели значение. Выход в океан был для меня событием, и я хотел показать это. Кому? Океану, наверное. Так самураи надевают чистые одежды, готовясь к смертельной встрече с врагом. Чтобы враг имел возможность убедиться в готовности самурая к смерти.

Подумав, я отцепил погоны, затем глянул на босые ноги и вынул тяжелые форменные ботинки. Вообще-то эту обувь нельзя назвать самой удобной, но было в штурмовых говнодавах некое настроение – как раз то, которое овладело мной. Я намеревался войти в клетку к своему зверю и должен был как следует экипироваться. Хотя бы символически, так как сделать это реально у меня не было возможности – ни к какой глубинной технике у меня не было доступа, да и допуска к ней теперь тоже не было. Год назад врачи размагнитили мой подкожный чип, после чего ни один сверхглубинный жидкостный скафандр не впустит меня в себя. Теперь я могу нырять только с экипировкой клубных дайверов, но уходить в глубину с аппаратом воздушного типа для меня было так же зазорно, как космонавту былых времен управлять монгольфьером. В общем, штурмовые ботинки были единственной реальной экипировкой, которой я мог воспользоваться. Вот и все.

Зашнуровавшись, я несколько раз подпрыгнул на месте, присаживая обувь по ноге, затем вынул из-под картонных коробок штатный походный рюкзак охотников.

«Вот сюда и положу пакеты с едой», – подумал я, направляясь на кухню.

Чувствовал я себя замечательно, давно мне уже не было так хорошо. Даже реальная перспектива получить от Леськи взбучку за дурацкое переодевание не расстраивала меня. Негромко напевая марш охотников «В далях морских нам не будет преград», я сгреб съестные припасы в рюкзак и бодро вышел из дома. Крепчающий ветер встретил меня упругим напором, но форма охотников была специально скроена, чтобы противостоять всем океанским штормам – ее тёмно-синий цвет как раз и символизировал океан перед бурей. По небу тонкой пеленой неслись быстрые облака, отбрасывая под ноги трепещущие муаровые тени. Свет солнца был желтым, отчего окружающий мир напоминал изображение на древней пересвеченной кинопленке.

Леська уже вывела катер из эллинга и теперь на турбинной тяге выравнивала его по ветру, пробуя подойти к пирсу. Катер был новым – его выдали Леське на станции всего три дня назад. Неплохая машина, со всеми новомодными приблудами вроде экранно-полевой системы глиссирования, четырехизлучательным сонаром высокого разрешения и прямоточным форсажем. Вспомнив Молчунью, я подумал было, что она от такого комплекта была бы в восторге, но потом усомнился в этом. Чересчур уж гражданским был этот катер – слишком много хрома, слишком много облегченных деталей, слишком изящные формы. По натуре такая машина была похожа скорее на грациозную быстроногую лань, чем на грозного хищника, и могла не произвести на Молчунью никакого впечатления. Хотя в своей маниакальной страсти к моторам она могла восхититься любым куском металла или керамики, только бы в нем имелись цилиндры, поршни, валы, клапаны или турбины. Как-то, еще когда мы парились на базе в Атлантике, она от скуки взялась перебирать старый асфальтоукладчик, чтобы приделать к мотору какой-то лепестковый клапан. Правду говорят, что талант и сумасшествие ходят рядом.

Я вздохнул, закинул лямку рюкзака на плечо и поспешил к катеру. Пока я до него добирался, океан пуще прежнего вздыбил волны – теперь они били через щели между досками пирса. Увидев мой маскарад, Леся напряглась – я заметил это отчетливо даже через затемненный ветровой обтекатель, Однако она ничего не сказала по этому поводу. Не было насмешек, подтруниваний и прочих демонстраций остроты языка. Уж не знаю почему. То ли она угадала мое состояние, то ли свист турбин и грохот ветра в ушах не располагал к пустой трате слов.

На меня же форма оказала ожидаемое действие: мышцы налились упругой силой, а от прежней ленивой апатии не осталось следа. Разогнавшись в три шага, я прыгнул на борт катера, не дожидаясь, когда Леся причалит. Подошвы штурмовых ботинок хорошо приспособлены к перемещениям по композитной броне океанских амфибий и по скользким палубам пиратских турбоходов, так что, несмотря на волнении, прыгнул я удачно. Но, может, дело было не только в ботинках, возможно, океан в этот день не был склонен подставлять мне подножку. Казалось, что он был рад нашей встрече не меньше меня. Оно и понятно, ведь он был моим крестником.

Катер от избыточного веса ощутимо накренился, но Леся этого ожидала и, легко выровняв машину, дала мощный старт на форсаже, чтобы преодолеть полосу прибоя. Меня швырнуло прямехонько на боковое сиденье, но я сделал вид, будто того и хотел. Рев разогнанного прямоточного мотора на несколько мгновений меня оглушил, а соленая пена ударила в лицо мелкой дробью. Пронзив полосу прибоя, Леся отключила форсаж и почти усадила катер на воду, снизив мощность генераторов поля.

– Я и не знал, что ты так ловко управляешься с этой новомодной штуковиной, – произнес я, приходя в себя после Леськиных маневров.

Она не ответила, но видно было, что комплиментом довольна. Похоже, Леся простила мне переодевание в форму или для нее это перестало иметь то значение, какое имело в те дни, когда я переехал к ней в дом.

– Дашь порулить? – спросил я.

– Дам. Только давай отойдем подальше от берега, а то здесь могут быть рифы.

Я стиснул зубы, но промолчал. Показывать обиду было глупо, поскольку Леся обидеть меня не хотела, и я знал это. Но все-таки не так легко жить с подругой детства, когда само детство давно закончилось. Кем бы ты ни был, кем бы ни стал, для нее ты будешь малявкой, над которым она подтрунивала в том возрасте, когда девчонки развиваются быстрее мальчишек, Того, что я год тренировался в учебке охотников, а потом больше года служил, она словно не замечала, В ней была какая-то не совсем, на мой взгляд, обоснованная уверенность в собственном превосходстве, а мой опыт казался ей экзотическим, сильно оторванным от решения каждодневных проблем, И в чем-то она была, безусловно, права, иначе я бы давно психанул и покинул остров,

Ну нырял я в жидкостном аппарате на три километра под воду, ну вел отбитый у пиратов корабль через бушующий ночной океан, что с того? С катером-то я действительно управлюсь хуже Леськи. Мои умения в обыденной жизни действительно оказались никому не нужны. Я ведь прекрасно понимал, почему меня не взяли работать на станцию по специальности, несмотря на внушительный опыт сверхглубинных погружений. Да просто потому, что в обычной работе нырять приходилось метров на тридцать, не больше, с обычным аппаратом воздушного или, в крайнем случае, газового типа. А на таких маленьких глубинах у меня не было преимущества перед теми же клубными дайверами, например. Если бы возникла проблема, требующая более основательного погружения, начальство станции вызвало бы охотников с надлежащей экипировкой, жидкостными аппаратами и системами навигации по сателлитам. А мне надо было подумывать о получении мирной профессии, раз уж пришлось уйти со службы.

– Лесь… – позвал я.

– Да?

– Тебе правда тяжело далось мое трудоустройство?

– Правда. Начальство беспокоится за отношения в коллективе, когда станция уходит далеко в океан. Но сторож не совсем член коллектива. В общем, мне удалось доказать им твою безопасность, К тому же официально ты инвалид, это облегчило мне задачу. Только зря ты надел форму. Если кто-то увидит на станции…

– У меня сегодня проводы теней прошлого, – объяснил я. – Сегодня я в последний раз надел все это и сегодня же утоплю мундир в океане. Океан дал мне его, пусть он и забирает обратно.

– Что значит дал?

– Ну… – мной овладел приступ откровенности. – У охотников есть поверье, что по-настоящему в отряд может принять только стихия. Ты изучала Японию и Китай, так что поймешь, о чем я,

– Да. Только не думала, что подобная религиозная концепция могла сложиться у солдафонов.

– Солдафоны – это как раз те, кого не крестили стихии, – возразил я. – Меня ведь ты не считаешь таким?

– Тебя я знаю очень давно.

– Это не имеет значения. Если человек не подходит, стихия его не примет, и тогда он будет не служить, а работать охотником – то есть выполнять определенные обязанности за деньги. А те, кого крестили огонь, ветер, земля или океанская вода, те кучкуются вместе, чувствуя друг друга за милю. Они отличаются от всех остальных, как поток воздуха из кондиционера отличается от муссона, В нашей команде все были такими. Рипли была крещена водой, Чистюля – огнем, Молчунья – ветром. Помнишь ее?

– Конечно, – ответила Леся. – Глухонемая девчонка, жившая с отцом на острове. В детстве мы с ней были дружны. Как странно, что вы встретились через столько лет и так далеко от дома.

– Ничего странного. Ты тоже крещена стихией. Это главное, что нас связывает.

– Но я не охотник, – буркнула Леся.

– Однако ведь собиралась идти в учебку?

– Меня манил океан. Ветер. Свобода. Я все это получила и без охоты.

– Вот видишь. Ты чем-то похожа на Молчунью, наверное, тебя тоже крестил ветер. Я заметил, что он не обдувает тебя, а ласкает.

– Бред, – она неуверенно пожала плечами. – Хотя что-то в твоих словах есть. А почему ты решил, что тебя крестил океан? Расскажешь?

– Сегодня я расскажу все, что ты пожелаешь узнать. Это будет ритуальное освобождение от воспоминаний.

– Интересно, – Леся сбавила скорость и откинулась на спинку кресла,

Катер перешел с режима глиссирования на обычный и закачался на усиливающихся волнах. Свист турбин сделался почти неслышным.

– Четыре года назад, по пути из учебки на базу, – начал я, – наша команда вступила в бой с пиратами в Средиземке. Был свирепый шторм, была ночь, и схватка вышла очень тяжелой. Пираты колотили с мачты из автоматического пулемета, а Молчунья отвечала из турельного ракетомета. Под ее прикрытием мы с Чистюлей высадились на палубу и били из легких гарпунных карабинов во все, что движется. В конце концов мы победили и заперли уцелевших пиратов в помещении камбуза. Однако шторм так разгулялся, что все вырубились от жестокой морской болезни. Всех, включая нашего командира по кличке Жаб, просто выворачивало наизнанку. Даже Рипли, хотя она настоящая океанская волчица. Все слегли – все, кроме меня. У меня даже голова не кружилась. Курсовой автомат захваченного корабля не справлялся с управлением, судно, замаскированное под сухогруз, в любой момент могло переломиться надвое. И я стал к штурвалу. Я один был в состоянии это сделать, понимаешь? В ту буйную ночь океан принял меня в охотники. И только он может меня уволить из них, а не какие-то доктора.

Леся задумалась и вновь перевела катер на глиссирующий режим. Над водой идти было легче – не так качало.

Глава 2

ЗВЕРИ

Когда на горизонте замаячила ажурная мачта плавучей станции «Тапрабани», у меня уже не оставалось сомнений в правильности выбранной мною одежды и обуви. Шторм разгулялся, небо заволокло низкими серыми тучами, ветер срывал брызги с пенных барашков и швырял на нас с Лесей. Ее шелковая рубашка промокла и налипла на тело, а моя форма, пропитанная специальным составом, отталкивала воду не хуже гусиных перьев. На ветру Леська быстро озябла, и я отдал ей свою рубашку.

– А ты говорила, что не надо было переодеваться, – поддел я ее.

– Ладно, замнем, – буркнула она, натягивая рукава. – Хочешь повести катер?

– Хочу.

Пока Леся передавала мне ручку управления, наше судно развернуло бортом по ветру и захлестнуло приличной волной. Я чуть не взвизгнул – с голым торсом не очень приятно, когда тебя окатывает брызгами на ветру. Зато Лесе в моей форменной рубашке было теперь хорошо.

Я поудобнее устроился в пилотском кресле и, дав с места самый полный вперед, вывел катер на режим глиссирования. Генераторы поля подняли его сантиметров на сорок над водой, турбины взвыли, источая жар.

– Ух! – выдохнул я, довольный разгоном. – Получше нашей старой машинки!

– Что?

– Хороший катер, говорю!

Леся кивнула. Можно было сказать ей то же самое на языке жестов, которым охотники общаются в глубине, поскольку она еще в детстве научилась ему у Молчуньи. Но я предпочел повысить голос, чтобы перекричать турбины. Леся ведь не была охотником, а то, что она знала Язык, – случайность.

Вместо того чтобы направить катер к платформе «Тапрабани» по кратчайшей траектории, я вывел его на широкую дугу – хотел насладиться скоростью и контролем над машиной. Набегающий поток воздуха выдул из меня остатки дурных предчувствий, наполнил ни с чем не сравнимым восторгом единения со стихией. Мне вдруг стало совершенно ясно, что океан не позволит мне уйти из охотников, что я навсегда останусь одним из них, хоть и списанным по здоровью. Постепенно все привыкнут к тому, что я буду заступать на дежурство по «Тапрабани» в форме, а может, если повезет, мне и прозвище на станции дадут соответствующее – Охотник.

Турбины свистели, как сотня сверкающих гарпунов, выпущенных очередью из скорострельной пушки, волны бессильно пытались лизнуть днище катера, но я от них уходил.

– Ты тоже хорошо водишь! – крикнула мне на ухо Леся.

Еще бы! Чего она ожидала от человека, который специально учился морскому делу, а затем вел огромный сухогруз в самое сердце бури? Катер же был удивительно легок в управлении, как и положено дорогой гражданской машине. И хотя прямоточный привод был для меня внове, но я быстро к нему привык. Погоняв катер как следует, я пустил его по прямой к «Тапрабани», В сумерках шторма станция выделялась яркими габаритными огнями.

– С причаливанием что-нибудь изменилось? – спросил я, понижая обороты турбин.

– Нет. Оставили стандартный эллинг, только сделали ворота побольше, – ответила Леся. – Подойдешь ближе, увидишь.

Сбросив ход до среднего, пришлось отключить генераторы глиссирующего экрана – они не справляюсь с нагрузкой без поддержки подъемной силы корпуса и спойлеров. Катер с гулким ударом опустился на воду, и волны взялись за него как следует.

– Включи водометы! – посоветовала Леся.

У меня дух захватило – отвык я от океанской качки.

– Где они включаются? – с приборами у меня не было времени разобраться.

– Дай я сама.

Мне пришлось уступить ей место. Устроившись в пилотском кресле, Леся запустила поршневой мотор и, борясь с качкой, на водометах подошла к громаде плавучей станции. Вход в эллинг обозначался светящейся бегущей стрелой, ее и впрямь было хорошо видно. Плюс светоотражающие оранжевые клинья по краю внушительных ворот в борту станции. Через такой проход можно загнать внутрь не только катер, но и довольно большое исследовательское судно или даже древний эсминец, какие бороздили океаны сто лет назад во время войны.

Впустив нас, ворота задвинулись, отгородив внутреннюю акваторию эллинга от бушующих океанских волн. Приветливо вспыхнули прожектора, озарив металл переборок и проявив на черной глади воды отражения погрузочных устройств. У пирса в замках швартовных узлов стояли три катера – два штатных аварийных и один совсем старый, частный, всего с одной кормовой турбиной и без намека на систему глиссирования. Я решил, что это катер Бена, которого я должен сменить.

С последнего моего посещения «Тапрабани», полгода назад, здесь многое изменилось. По крайней мере, эллинг тогда был раз в десять меньше, или мы зашли не в те ворота, что в прошлый раз.

– Тут стало просторнее, – сказал я, разбудив дремавшее эхо.

– Да. Станцию нередко переделывают под новые нужды, – кивнула Леся.

Она приткнула катер к швартовному узлу и опустила замки. Внушительный объем эллинга усиливал каждый звук и подолгу держал его в воздухе. Я подхватил рюкзак и выбрался на шершавую поверхность пирса, дожидаясь, когда Леся меня догонит. Она скинула рубашку и вернула мне.

– Я техническую куртку возьму. Спасибо.

Их яркая рабочая одежда по техническим характеристикам была не хуже формы охотников, но не было в ней сурового боевого духа, так что менять на неё свою темно-синюю я бы не стал.

Поднявшись из эллинга, мы в первую очередь заглянули в жилой блок, где Леська переоделась в техничку.

– Оставь здесь рюкзак, чтобы не таскаться с ним. Я когда буду уезжать, заберешь его к себе в каморку.

– Что за каморка?

– Наблюдательная станция. Твое официальное рабочее место. Там неплохо все оборудовано – охранные мониторы, связь, хорошая персоналка с коммутацией через сателлит. Тесновато, правда, но имеется закуток для отдыха. Только в светлое время суток не спать, ладно? Ночью – пожалуйста, после того, как включишь охранную систему. А днем нельзя. Сегодня и завтра тут никого не будет, но если начальство застукает тебя за нарушением инструкций, тебя уволят, а я почувствую себя неловко, сам понимаешь.

– Да что я, маленький?

– Не дуйся. Должна же я хоть вкратце рассказать тебе об обязанностях! Пойдем, познакомлю тебя с Тошкой и Лидочкой, а потом проведу в рубку поста наблюдения.

Лестниц и переходов на «Тапрабани» было так много, что и заплутать немудрено. Если бы не флюоресцирующие номера на углах, я бы не рискнул бродить тут без Леси. Мы миновали широкую платформу, нависающую вдоль стены на пятнадцатиметровой высоте, и спустились к воде в противоположном конце эллинга, огражденном от основной акватории композитными переборками. Мы еще не достигли последних ступеней трапа, когда я расслышал громкий свист и дельфинье щелканье.

– Это Тошка Правый, – прислушалась Леся.

– Что, есть еще и Левый? – удивился я.

– Ты разве не знаешь, что дельфины все время спят одной половиной мозга? То левое полушарие бодрствует, то правое. Так они и живут. Полностью спать им нельзя – захлебнутся и утонут.

– И что, у полушарий личности различаются?

– Не сильно, но я всегда могу узнать, с каким Тошкой говорю – с Левым или Правым. Лидочка более цельная, у нее не поймешь, какая половина мозга спит, а какая бодрствует. Лет сто назад о частичных несовпадениях личности правого и левого полушарий никто не знал, поскольку в личность дельфинов никто из ученых не верил.

– А ты что, без коммутатора их язык понимаешь?

– Ну, не то чтобы посимвольно, но настроение уловить могу. А вот Ван научился различать некоторые слова. В китайском языке смысл фразы зависит от тона гласных звуков, так что у китайцев слух вырабатывается особый. Но и без всякого коммутатора я могу об заклад биться, что Тоша с Лидочкой сейчас обсуждают незнакомца в форме охотника, Они очень чувствительны к малозаметным проявлениям симпатии, поэтому знают, что мы с тобой не чужие. Меня они знают давно, а тебя видят впервые. Им любопытно.

– Значит, они уже видели охотников? – это вызвало у меня удивление.

– Тошка много чего видел за свою жизнь. Вообще вам будет о чем поговорить, я уверена. Например, недавно он повстречал в океане сумасшедшую торпеду.. Она приняла его за охотника или какую-то другую цель и гонялась за ним минут сорок, пока не выработала запас глюкозы и не отстала.

– Первый раз слышу, чтобы торпеды нападали на жителей океана, – сказал я, вспомнив странный сегодняшний сон.

Однако Тошкин опыт меня заинтересовал, так что я твердо решил освоить коммутатор и расспросить дельфина. Я не забыл, как во время учебного погружения на километровую глубину на меня напала скоростная торпеда класса «Барракуда». Вот уж натерпелся я тогда страху!

Мы соскочили с трапа, и я увидел в смоляной воде двух глядящих на нас дельфинов,

– Тошка справа, – подсказала мне Леся. – Но Лидочка не менее интересна в беседе, потом сам убедишься. А пока я должна тебя представить, Заодно досмотришь, как работает коммутатор.

Вообще-то в учебке мне приходилось видеть вычислитель, предназначенный для перевода дельфиньих щелчков и свистов в человеческую речь, но на учениях мы с морскими зверями не взаимодействовали, так что применить его на практике у меня не было возможности. Для Леси же это была основная работа, так что она знала, как с ним обращаться. Подойдя к проклепанной металлической колонне на краю вольеры, Леся вставила кодовую карточку в щель на щитке и открыла дворцу, за которой располагался пульт коммутатора. Вслух просчитав до трех и обратно, она подстроила вычислитель к особенностям своей речи и сказала:

– Привет. Это мой близкий друг. Его зовут Роман.

В ответ Тошка длинно присвистнул и разразился трелью коротких щелчков.

– Насколько близкий? – перевел его вопрос синтезатор.

Голос у прибора был откровенно искусственным без возможности передавать хоть какие-то оттенки эмоций, но уж к этому я за время службы успел привыкнуть, поскольку наша водительница была глухонемой. Когда была возможность, мы общались с ней жестами Языка Охотников, но в бою она частенько пользовалась бортовым вычислителем амфибии, который переводил ее жесты в синтезированную речь, чтобы мы слышали ее в гарнитурах. Для этого у Молчуньи была перчатка, наподобие тех, какие входят в комплекты аппаратов жидкостного дыхания для общения в глубине. А для нее вычислитель переводил наши жесты в текст на экране.

– Очень близкий, – улыбнувшись, ответила Леся.

Тошка нырнул, затем высунул морду из воды и шумно выдохнул.

– Вы с ним сношаетесь, как мы с Лидой? – прощелкал он.

– Да.

– Значит, ему можно доверять?

Подобная логика меня поразила, к тому же тема показалась мне чересчур щекотливой. Похоже, дельфины руководствовались совершенно другой этикой, нежели мы. Об этом я тоже решил побеседовать с Тошкой, когда представится случай. Только без Леси. Хотя это совсем уж глупо – ближе, чем она, у меня никого не было. Маму я мог считать близким человеком только в далеком детстве, но не после ухода на службу.

– Тоша, – с серьезным видом ответила Леся, – ему можно доверять, как мне. Когда ты узнаешь его получше, сам это поймешь.

– Но на нем форма охотника, – синтезатор изменил тембр голоса, и я понял, что теперь он переводит щелкающие трели Лидочки.

– Разве ты знаешь что-то плохое об охотниках? – спросила Леся.

– Нет, – ответила Лидочка. – Но охотники ныряют намного глубже, чем мы. Я не понимаю людей, которые проводят часть жизни за границами смерти.

Мне показалось, что вычислитель выдает не совсем адекватный перевод. Вряд ли он был приспособлен для ведения философских диспутов между дельфином и человеком.

– Пусть он скажет нам что-нибудь, – попросил Тоша.

– Скажи им, – повернулась ко мне Леся. – Они действительно так знакомятся. Только не говори «привет», а что-нибудь, о чем ты на самом деле думаешь. Они вообще не принимают лжи. Просто не понимают в ней смысла, хотя знают, что люди умеют врать. И любую фальшь они очень остро чувствуют.

Я шагнул к пульту коммутатора и произнес первое, что пришло мне в голову:

– С берега океан похож на зверя, заключенного в клетку.

Леся удивленно подняла брови, а Тошка с Лидочкой замолчали.

– Снаружи шторм, – первым нарушил молчание Тоша. – Ты выпустишь нас?

Я понял, что он обратился не ко мне, а к Лесе. Меня он просто проигнорировал.

– Да, я для этого и приехала, – ответила она, ненавязчиво оттеснив меня от пульта. – Хотите уйти прямо сейчас?

– Да. Вернемся, когда кончится шторм, Роман будет работать на станции?

– Да. Я открою вам нижний люк, чтобы вы могли войти в вольеру, когда угодно.

Леся нажала на пульте несколько кнопок, и я ощутил ногами вибрацию приведенных в действие механизмов. Тошка с Лидочкой нырнули и, промелькнув серыми силуэтами, скрылись из виду в смоляной глубине.

– Кажется, мне устроят приличную взбучку, – вздохнула Леся, направляясь к трапу.

– За что? – насторожился я.

– Тоша с Лидочкой могут уйти навсегда, И мне придется объяснить, почему это произошло.

– Погоди. Я их что, чем-то обидел?

– Не знаю. Честно говоря, ни один специалист по психологии не может уверенно заявить, что творится в голове у дельфинов, А уж на что они могут обидеться, вообще никому не известно. Обычно они отвечают, когда знакомятся. А тут сразу попросились уйти. К тому же предварительно поинтересовались, будешь ли ты работать на станции.

– Только заступил, уже напортачил, – вздохнул я, поднимаясь вслед за Лесей по трапу.

– Не факт. Но тебе следовало сказать им что-то, не относящееся к их среде обитания,

– Ты же сама попросила меня не лгать. У меня сегодня все мысли связаны с океаном.

– Их это могло удивить. А дельфины чаще всего боятся того, чего не понимают. Их естественная жизнь весьма незатейлива. Ловля рыбы, игры, любовь.

– Но ведь они обладают вполне развитым разумом,

– Если сравнивать с человеком, то интеллект взрослого дельфина примерно равен интеллекту десятилетнего ребенка. Представь себе ребенка, который живет самостоятельной жизнью, добывает пропитание и занимается сексом.

– Забавно.

– Не знаю, что тут забавного. Некоторые ученые считают, что разум дельфинов возник как побочный эффект развития эхолокационных способностей. Для просчета подобной информации требуется развитый мозг, а дельфинам нужен еще более развитый, поскольку живут они только одним полушарием. Так что их разветвленные извилины развивались в первую очередь как математический аппарат и лишь потом в них затеплилось абстрактное мышление и воображение. Но я не сторонник этой теории, если честно,

– А какая теория на этот счет у тебя?

– Я склонна верить их собственным легендам.

– У дельфинов есть легенды?

– Конечно. Разве у десятилетних детей нет легенд?

Я вспомнил, как мы с Вовкой, забравшись ночью в эллинг его отца, пугали друг друга всевозможными страшилками. Почему-то взрослые потом забывают, на основе чего эти страшилки придумываются, но я помнил это прекрасно.

– Корни всех страшных детских историй кроются в подслушанных разговорах, – поделился я с Лесей. – Взрослые говорят о повседневных взрослых вещах, думая, что дети спят. А они не спят, а засыпают, находясь в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, когда в соседней комнате говорят о гинекологии, катастрофах, авариях на производстве, о преступлениях, обманах, сексе и прочем, что обходит детей стороной. Многих слов дети не знают, поэтому подменяют их смысл звучанием. В результате кровельное железо превращается в кровавое, а обычный анализ крови на медосмотре в акт жуткого вампиризма. Может, и с дельфинами так же, раз они похожи психикой на детей? Может, их легенды являются отголоском того, что мы, люди, делаем в океане?

– Отчасти это так. Но большинство их преданий, самые древние, не вписываются в эти рамки. Ведь дельфины обзавелись разумом намного раньше, чем наши предки слезли с деревьев и лишились хвостов.

Я призадумался, Мне никогда не приходилось сталкиваться с дельфинами так близко, чтобы задумываться о таких вещах, как их легендаристика и мифология, однако теперь эта тема показалась мне в высшей степени интересной.

«У них ведь и религия могла сформироваться, – подумал я, выходя в коридор вслед за Лесей. – По крайней мере, примитивная. Надо будет почитать об этом, чтобы иметь хоть малейшее представление».

Как и было обещано, мы поднялись в рубку поста наблюдения, Заслышав наши шаги по трапу, дверь открыл пожилой мужчина, одетый в технический комбинезон.

– Привет, Бен! – поздоровалась с ним Леся. – Знакомься, это Рома, твой новый сменщик.

– Здравствуйте, – я счел уместным едва заметно поклониться,

– Привет, – буркнул старый Бен.

Брови у него были такими густыми, что взгляд казался тяжелым и подозрительным.

– Я ему все покажу, – Леся незаметно подтолкнула меня к порогу. – А вы езжайте домой.

Шагнув к Бену ближе, я уловил исходящий от него запах спиртовых испарений. В общем понятно было, что меня сюда не просто так взяли, а решили хоть на время удалить со станции старого пропойцу. Видимо, молодой инвалид-охотник не так беспокоил начальство.

Бен прокряхтел что-то невразумительное, забрал обшарпанную сумку и удалился, загрохотав ботинками по трапу.

– Не очень приятный тип, – признался я, когда шаги сторожа стихли.

– Звери его тоже не любят. В последнее время Беи совсем опустился, так что ему активно ищут замену. Но в здешних краях мало желающих работать на станции сторожем. Бен тут жил почти безвылазно два года, Честно говоря, не думаю, что вы с ним наладите отношения.

– Да я не очень-то и стремлюсь.

Оборудование сторожевой рубки показалось мне незатейливым, но вполне современным – электронный бинокль на станине, похожий на те, какими мы пользовались на охоте, два монитора для наблюдения, блок связи, навигационный блок, персональный компьютер и легкий кухонный модуль.

– А оружия нет? – спросил я в шутку.

– Есть, – ответила Леся, здорово этим меня удивив,

В общем-то я представлял свои обязанности некой формальностью. Ну, вроде как сложилось, что люди не оставляют собственность без присмотра, Особенно в океане. Что же касается реальных опасностей, то, даже хорошенько пофантазировав, трудно было их вообразить, Несмотря на то, что мы находились в Индийском океане, пиратов вблизи берегов не было благодаря нескольким успешным операциям охотников. За последний год они здорово проредили пиратские флотилии, так же как чуть раньше проредили численность скрывающихся в глубине биотехов. Так что теперь встретить в глубине одичавшую торпеду, оставшуюся с последней войны, было практически невозможно.

– И что это за оружие? – заинтересовался я.

– Автоматическая коротковолновая пушка, – неохотно ответила Леся.

– Н-да… У вас это называют оружием? Это же скорее пугач!

– А тебе обязательно нужен ракетомет?

– Нет. Просто ты с такой серьезностью назвала «грелку» оружием…

Коротковолновой пушки в общем-то достаточно для того, чтобы отогнать непрошеных гостей на приличное расстояние, но не более того. Хотя на пределе мощности пучок электромагнитного излучения теоретически может вызывать опасные для жизни ожоги, но все же такое оружие принято относить к разряду несмертельного. Так же как ультразвуковые орудия, например.

– Не думаю, что тебе придется ее применять, – закрыла тему Леся. – Хотя код управления я тебе дать обязана. Он на карточке обзорного монитора.

– Ладно, Вообще тут хорошо. Высоко, вид превосходный и океан крутом.

– Я рада, что тебе понравилось. Но мне надо ехать.

– Жаль.

– Я завтра к тебе обязательно заскочу.

Мы спустились в каюту, где я забрал рюкзак с провизией, после чего мне осталось лишь проводить Лесю до катера.

– Не знаю, оставлять тебе код для запуска коммутатора или нет, – она задумчиво повертела в пальцах пластиковую карточку. – Звери как-то неадекватно на тебя отреагировали.

– Как хочешь, – пожал я плечами, стараясь не показать обиду.

– Не дуйся. Я за ними понаблюдаю, а потом повторим знакомство, Ты должен понять, что, если звери уйдут в океан, мне вставят фитиль вот такого диаметра. – Леся развела пальцы так широко, что у меня невольно свело ягодицы.

Она поцеловала меня, запрыгнула в катер, подняла швартовные замки и помахала рукой, пока открывались ворота эллинга, Я вздохнул и поплелся к трапу, втайне боясь без нее заблудиться, хоть и хорошо запомнил дорогу наверх, Но не успел я подняться и до середины, как услышал короткий свист и щелчки. Обернувшись, я увидел Тошку и Лидочку в темной воде. К этому времени Леся выгнала катер в океан и врубила турбины, а ворота эллинга начали закрываться.

Передо мной встал выбор – то ли проигнорировать появление дельфинов и спокойно подняться к себе в сторожевую рубку, то ли рискнуть и попробовать установить с ними контакт. Второе представлялось мне довольно глупым, поскольку кодовой карточки от коммутатора у меня все равно не было. И все же, когда створки ворот окончательно сомкнулись, я решил спуститься. Тошка обрадованно защелкал и закивал головой, а Лидочка легла на бок и поглядывала на меня, шевеля ластом.

– У меня нет карточки, – я развел руками, стараясь говорить по слогам, как с иностранцем, который плохо знает язык.

Тошка снова защелкал,

Я шагнул к коммутатору и продемонстрировал, что мне нечего сунуть в приемную щель. Тошка замолчал и пытался различить подслеповатыми глазами, что я такое делаю. Ему это давалось с огромным трудом, я чувствовал его состояние. Пришлось повторить движение несколько раз. Тошка так кивнул, что меня окатило брызгами, потом разразился возбужденной трелью. Я не мог понять, чего он от меня добивается.

Лидочка нырнула и несколько раз ударила по воде хвостом, снова окатив меня брызгами.

«Злятся они, что ли?» – с раздражением подумал я.

Дельфины начали перещелкиваться между собой, потом нырнули и поплавали кругами. Я следил за ними, подозревая, что звери хотят подать мне какой-то знак, но не могут решить, как это сделать. Затем они вынырнули, и Тошка снова защелкал, повернув ко мне морду. И вдруг, скорее на подсознании, чем умом, я различил в его свисте знакомую мелодию. Правда, мелодия эта звучала словно проигранная с утроенной скоростью от той, к которой я привык.

– Ти-та-ти-та-ти, – повторил Тошка. – Ти-та-ти-та-ти.

Это была учебная фраза с уроков телеграфного дела, которые входили в курс истории мореплавания. Телеграфный код. Две буквы – «А» и «Р», переданные условной азбукой, состоящей из точек и тире. Каждой букве соответствовала короткая песенка, начинающаяся на нее и соответствующая ритму писка. Ти-та. Точка и тире – буква А. Чтобы легче ее отличать, на букву «А» напевают слово «ар-ба». Ти-та-ти – точка, тире, точка. Буква «Р». И песенка для этой буквы – ры-ба-чит. Что-то вроде Языка Охотников, только для радиосвязи. Так вроде бы общались древние мореходы, находясь в океане на разных кораблях. Почему-то в древности радиопередатчики не могли передавать голос – что-то не то там было с длинами волн или с цифровой кодировкой. Нас по этой азбуке активно натаскивали в учебке, хотя никто не понимал, кому и зачем это нужно. И вот же – пригодилось.

Я закивал, замахал руками, показывая Тошке, что понял его сигнал. Другое дело – откуда дельфину знать телеграфный код? Но это можно было выяснить чуть позже. Мне пришлось порыться в памяти, чтобы вспомнить песенки для всех букв, какие мне были нужны. Справившись с этой задачей, я пропищал, используя звуки «ти» для точки и «та» для тире, чтобы Тошка говорил помедленнее. Он меня понял и быстро запищал, защелкал, обращаясь к Лидочке. Она ему ответила. В общем, контакт между нами был установлен.

Однако говорить с Тошкой таким образом оказалось настоящим мучением. Он спешил, путал значения слов, так что мне приходилось больше половины додумывать самому, и я не был уверен в том, что правильно это делаю. Примерно через полчаса наконец выяснилось, что именно дельфин от меня хотел. Речь шла о кодовой карточке для коммутатора, которую мне предлагалось искать в «темном пространстве, где спит плохо сидящий открыто». Сколько я ни пытался У Тошки выведать, что это могло означать, уточнения мне добиться не удалось. Я уже совсем отчаялся, когда догадался немного раскинуть мозгами. В принципе, никакой лишней карточки быть не могло, если только она не была когда-то утеряна, а потом спрятана. Утеряна – ладно, всякое бывает. Найдена кем-нибудь – тоже возможно. Но тогда бы ее сдали! Нашли бы и передали начальству для использования или уничтожения. Кому она нужна, лишняя? Ведь любой член экипажа «Тапрабани» имел свою карточку, кому положено, а кому не положено, все равно бы не смог при всех ею воспользоваться.

И тут меня осенило. Вот если бы у меня была лишняя карточка, я бы ею воспользовался. Почему? Потому что я был на станции один и меня бы никто не поймал за этим. Очень все просто. И если бы я нашел карточку, я бы ее не сдал. А в таком положении, как я, находился на станции всего один человек – старый Бен. Он часто оставался здесь в одиночестве и, найдя карточку, мог запросто ею воспользоваться. Другое дело, что у меня в голове не укладывалось, зачем пропойце Бену могло понадобиться беседовать с дельфинами. Хотя… От скуки люди иногда говорят сами с собой. От одиночества тоже. А с дельфинами уж точно лучше.

Я живо представил, как старый Бен сидит на краю вольеры с бутылкой джина, отпивает из горлышка и пьяно спорит о чем-то с Тошкой. Если бы Леся об этом узнала, ей бы сделалось дурно. Хорошо еще, если он их джином не угощал. Хотя пьяный дельфин, у которого и у трезвого одно полушарие в отрубе, мог быть достойным зрелищем.

Однако мне следовало не об этом думать, а о том, чем на самом деле могло оказаться «темное пространство». Скорее всего место, куда Бен удалялся, окончательно осоловев от выпитого. Допустим, он не хотел плутать в таком состоянии по коридорам и лестницам станции, вскарабкиваясь в сторожевую рубку. Тогда он мог присмотреть себе убежище поближе. Возможно, это какая-то подсобка или что-то вроде того. В любом случае находиться она должна была рядом с вольерой, иначе откуда Тошке знать, что пространство темное?

Мне пришло в голову спросить направление у дельфина, и я звуками «ти» и «та» объяснил, чего хочу. Тошка радостно закивал и ткнул мордой в сторону противоположного края вольеры. Интересно, как Бен попадал туда без лодки? Неужели вплавь? Нет, это вряд ли, в пьяном-то виде. По решетке же туда вообще не перелезть – ячейки слишком маленькие, чтобы в них можно было просунуть ногу. Катер в вольеру вообще не загнать – мешает решетка.

Хорошенько подумав, я заподозрил, что вообще неправильно понял дельфина. В глухой противоположной стене не должно было быть никакого помещения. Зачем нужно место, куда не добраться? Хотя… Бывают ведь технологические ниши, которые используют ремонтники при наличии специального оборудования. Кроме того, если эллинг время от времени перестраивали и расширяли, то в переборках могли остаться рудименты каких-то ставших ненужными помещений. Вот это, похоже, в точку.

И тут я понял, как Бен перебирался на ту сторону! На эту мысль меня навело слово «рудимент». Спасательные средства! По всем инструкциям их положено держать на любом судне или плавучей базе, пусть даже жестко заякоренной. Сейчас это скорее традиция, поскольку надежность станции многократно превышала любые допуски безопасности. Рудимент.

Я осмотрел переборку в районе пирса и без труда нашел нишу, в которой покоились два почти новых спасательных костюма, древняя надувная лодка и даже оранжевый пенопластовый крут с надписью «Тапрабани». Вытащив за ручки титановый куб лодки, я донес его до вольеры и бросил в воду. По реакции дельфинов сразу стало ясно, что я на верном пути. Куб секунду полежал на поверхности, вбирая воду, затем лопнул по граням, выпустив титановые стрелы каркаса, которые тут же обросли прочным эластидом корпуса. С шипением лодка надулась полученным из воды водородом и закачалась, готовая меня принять. Дельфины резвились и выпрыгивали из воды.

Я соскользнул на борт спасательного суденышка, которое было настолько легким, что едва не выскочило из-под меня. Поршневого мотора в нем, похоже, не было, а разбираться с довоенным газовым приводом было лень, так что я решил без затей подгрести руками, благо вольера была менее полусотни метров в ширину. Только я начал черпать воду ладонью, Тошка и Лидочка взялись подталкивать лодку носами, что добавило мне скорости.

Достигнув противоположного края, я ухватился за кромку переборки, подтянулся и выбрался из лодки. Палуба здесь была не ровной, а имела два углубления, одно из которых действительно уводило в темное технологическое помещение. Тошка высоко выпрыгнул из воды, перевернулся в воздухе и плюхнулся обратно, окатив меня фонтаном брызг.

– Вот, барракуда! – мне эти фокусы уже надоели.

Протиснувшись в нишу, я нашел там то, что и ожидал, – старый спальный мешок и плохонький компакт, никуда не подключенный в силу отсутствия коммутационных гнезд, а потому пригодный лишь для просмотра записанных фильмов. Мне вдруг стало интересно, что мог смотреть старый Бен, залившись до бровей джином. Осторожно раскрыв машинку, я дождался загрузки и осмотрел пункты меню. Названия фильмов красноречиво говорили, что записи Бена представляли собой вестерны самых разных времен создания, причем большинство, судя по иконкам, были еще двумерными. Я усмехнулся,

Кодовая карточка от коммутатора валялась рядом с компактом. Я сунул ее в карман, закрыл машинку и выбрался из ниши. Лодка уже успела отплыть на середину вольеры, но дельфины сами догадались подтолкнуть ее к переборке. Мне оставалось лишь запрыгнуть на борт и перебраться к другому берегу. Там я вытащил посудину из воды и повернул ключ сборки. Лодка с шипением выпустила водород и сложилась обратно в куб, оставив на палубе темную лужу. Я оттащил его на место.

– Сейчас узнаем, чего ты хотел, – подмигнул я Тошке, вставляя карточку в коммутатор.

– Ты охотник? – напрямую спросил дельфин, когда устройство заработало.

– Бывший. Я был охотником, а потом пострадал в глубине и не смог больше нырять, – мне приходилось подбирать самые простые, на мой взгляд, слова, как все делают, когда говорят с детьми.

– Ты заболел? Был ранен?

– Был ранен. Слишком быстро всплыл. Людям от этого плохо.

– Даже охотникам? Охотники могут всплывать откуда угодно, я видел.

– Мой скафандр погиб и не мог дышать за меня, Пришлось подключать баллоны, как в простых аппаратах. А с ними глубоко не нырнешь и быстро не всплывешь.

– Я знаю, – просвистел Тошка. – Но ты в форме.

– Без погон, – я наклонился, чтобы он мог разглядеть подслеповатыми глазами. – Мне нравится в ней ходить.

– Погоны важны?

– Не знаю. Да, наверно, как и форма.

– Значит, охотник – это только одежда? – вступила в разговор Лидочка. – На кого одень, тот и будет?

– Нет!

– Как тогда? – это снова Тошка. – Что отличает охотника от других людей?

– Ты сказал, что океан с берега похож на зверя в клетке, – просвистела Лидочка, – Люди держат зверей в неволе?

Этот вопрос поставил меня в тупик, но я понял, что именно ради него дельфины затеяли кутерьму с поиском карточки для коммутатора. Не ради формы, форма была лишь предлогом. Они хотели знать. Им было важно. Но что я мог им ответить? Вспомнились Лесины слова о том, что дельфинам лучше не врать, что они очень чувствительны к правде и ощущают ее не на языковом, а на каком-то другом, невербальном уровне. К тому же меня удивило, что ни Тошка, ни Лидочка не знают о зоопарках и научных лабораториях. Похоже, им таких вещей попросту не рассказывали, а самим узнать негде. Может, все бы обошлось, если бы не мое сравнение. Стало ясно, что первый день работы на новом месте начался не очень удачно. Надо было как-то выкручиваться.

– Люди держат в клетках только опасных зверей, – нагло соврал я.

– Зачем? – спросил Тошка.

Действительно, зачем? Для красоты? Для изучения? Чушь. Так мы тешим свой комплекс неполноценности, глядя на когтистых и зубастых, когда они за стальными прутьями ничего нам не могут сделать. Мы можем поймать их и засадить, мы научились этому за тысячелетия нашей личной, не биологической эволюции. А они теперь у нас спрашивают «зачем».

И вдруг мне стало наплевать на дельфиньи комплексы, затронуть которые так боялась Леся и другие биологи. Неужели это дельфиний мир, а мы за каждый шаг в нем обязаны оправдываться? Захотят, пусть уходят. Я был готов даже к тому, что меня за эту беседу уволят.

– Это месть, – жестко ответил я, хотя знал, что коммутатор не передаст эмоции. – В древности мы были добычей диких зверей, а теперь держим их в клетках, чтобы наши дети могли тыкать в них пальцами и обсуждать, какие у них усы и огромные зубы.

Дельфины переглянулись и синхронно нырнули, быстро скрывшись в глубине. Я усмехнулся и хотел вынуть карточку из коммутатора, но, к моему удивлению. Лидочка вынырнула и свистнула у меня за спиной.

– Охотник, – донесся синтетический голос из аппарата.

Я обернулся. В этот момент Тошка тоже вынырнул, лег на бок и беззаботно помахал ластом.

– Может, и рыба когда-нибудь сможет посадить нас в клетку? – прощелкал он. – Вы, люди, совсем другие, не такие, как все. Вы другие, но боитесь того, что не похожи на нас.

– Не боимся, – я присел на край вольеры, – Нам иногда стыдно, что мы такие. К тому же люди все разные. Как и дельфины, наверное. Леся никогда не будет держать кого-нибудь в клетке.

– А ты? – спросила Лидочка, – Ты охотник, ты убивал.

– Я убивал искусственных тварей и людей, которые вели себя не лучше торпед.

– А кто лучше? – это Тошка.

Мне показалось, что они надо мной издеваются.

– Никто не лучше, – ответил я, поднимаясь на ноги. – Вы жрете рыбу, даже когда она идет на нерест. Потому что вам просто хочется есть. А нам тоже хочется есть, поэтому мы убиваем других людей и животных. Разве не честно?

– Вы их едите? – уточнила Лидочка.

– Нет. Ну и что с того? Они едят нашу пищу, мы убиваем их и отбираем еду себе,

– Мы от тебя узнали о людях много нового, – заметил Тошка, переворачиваясь на другой бок и попыхивая единственной ноздрей на голове. – Вы не любите говорить об этом?

– Да. Я же сказал, нам за это бывает стыдно. А вам?

– За рыбу? – спросил Тошка. – За вкусную жирную рыбу? Нет. Мы ее просто едим. Стыдно будет, если я отберу рыбу у того, кто слабее.

– И часто ты ее отбираешь? – ошарашенно спросил я.

– Всегда, когда получается, – ответил Тошка. – Отберу, потом стыдно.

Он нырнул, а Лидочка коротко свистнула и сделала круг по вольере. Подплыв ко мне снова, она прощелкала:

– Вы внушили себе, что очень сильные, а потому вам стыдно. Но вы стесняетесь того, чего нет.

– Не понимаю, – насторожился я.

– Тошка заберет у кого-нибудь рыбу, а потом обязательно найдется кто-то, кто заберет рыбу у него. Не бывает никакой силы. Любая сила – это иллюзия. Сегодня вы держите кого-то в клетках, а завтра в клетку посадят вас.

– Уже много тысяч лет никто, кроме нас самих, не может сажать нас в клетки! – ответил я, совершенно не понимая, к чему клонит Лидочка.

– Время не имеет значения. Обязательно появится кто-то, кто посадит вас в клетку. Он будет говорить, а вы будете делать. Это будет новая ступенька. Выше вас, А мы останемся есть вкусную жирную рыбу.

Она нырнула и скрылась в темной воде. Подождав минут пять, я вынул карту из коммутатора, сунул в карман и вернулся в сторожевую рубку.

Там, за акриловой броней окон, начиналась настоящая буря. Небо налилось не то что свинцом, а почти чернотой, вдали полыхали продолжительные, как сполохи плазменной сварки, зарницы, волны с разбегу били в незыблемые борта «Тапрабани», выстреливая брызгами метров на десять вверх. Если бы не рифы, сбивающие силу океанских валов, вода во время подобных штормов докатывалась бы до порога нашего дома.

Я любил такую погоду. От ощущения близости неукротимой стихии кровь сильней разгонялась в жилах, все мое существо охватывала дикая, первобытная эйфория. Если бы не было окон, то руку протяни – и там смерть. А так сторожевая башня выдержит хоть сколько прямых попаданий молнии, я от всей души надеялся, что хоть одна на этот раз обязательно шарахнет в станцию – уж очень хотелось увидеть ее вблизи.

И тут я окончательно понял, зачем люди сажают хищников в клетку. Да не хищников они сажают, а собственную смерть! Бот в чем дело. Голые, без когтей и клыков, почти не приспособленные к жизни в дикой природе, люди все-таки выжили, но смерть так долго ходила за ними по пятам, что они без нее не могут. Смерть для нас стала частью жизни, мы хотим все время видеть ее поблизости, но в клетке, в клетке, чтобы не вырвалась на свободу. Отсюда любовь к приключениям, к прыжкам с гравилетов, к сверхскоростным гонкам и погружениям на немыслимые глубины. Но мы стараемся сделать это все как можно более безопасным. Там же, где опасность становится реальной, место уже не всем.

– Барракуда меня дери! – выругался я, сжимая кулаки.

Толкнув тяжелую дверь, я кубарем скатился по трапу и выскочил в коридор, ведущий к задраенному внешнему люку. Преодолев два десятка шагов, я вцепился в запоры и сдвинул их в сторону. Тут же меня ветром чуть с ног не сбило, ледяная пена вихрем завертелась перед лицом. На такое приветствие океана я не мог не ответить. Согнувшись, чтобы легче держать равновесие на ветру, я выбрался на палубу, хватаясь за все прочное, что подворачивалось под руку. Черные низкие тучи стремительно летели над головой, сполохи зарниц приближались, вызывая во мне смесь первобытного ужаса и восторга. Теперь у меня был ответ на вопрос дельфинов, что отличает охотника от других людей. Смерть охотника чаще всего в океане, но в отличие от других людей, от спасателей, от биологов, охотник не отгораживается от океана стальными прутьями стопроцентной безопасности. Потому что чем большую безопасность ты себе обеспечиваешь, тем меньше можешь воздействовать на то, что находится по другую сторону защитного барьера. А охотник должен воздействовать, он не может просто подглядывать, как другие. В этом и есть его отличие, это и манило меня в моей службе.

– Мне не нужна клетка! – закричал я, стараясь перекрыть рев бури. – Не нужна!

Только через полчаса, оглохнув от рева и озябнув от брызг, я вернулся в коридор и задраил за собой люк. Дыхание никак не могло успокоиться, сердце едва не выскакивало из груди. Подумав, я не стал подниматься в сторожевую рубку, а спустился к дельфинам. Что-то мне подсказывало – они меня ждут. Но я ошибся – вольера была пуста.

Глава 3

БУРЯ

Шторм за окнами не давал мне сосредоточиться. С одной стороны, надо было хоть как-то освоиться с оборудованием, пусть и нехитрым, но и не очень привычным, с другой – буря набирала силу, все больше притягивая к себе мой взгляд. В конце концов я решил совместить приятное с полезным – заняться разглядыванием стихии при помощи вверенных мне технических средств. Довольно мощный вычислитель позволял получать данные напрямую с сателлитов, так что я мог глянуть сверху на происходящее действо.

Вызвав на монитор пульт управления камерами шести подвластных биологам сателлитов, я выбрал один геостационарный, висевший почти точнехонько над «Тапрабани». Даже в обычном спектре буря из космоса выглядела внушительно – плотное, вихрящееся облачное пятно занимало чуть ли не четверть площади Индийского океана. А на предельном увеличении были видны многокилометровые сполохи молний, разрезающие небо одновременно в нескольких местах. Это напоминало работу безумного мастера спецэффектов – черный инфернальный вихрь, рождающий сполохи света. В этом был концепт, да и картинка мне настолько понравилась, что я нажал кнопку записи.

Попялившись на ветвистые сполохи молний, я переключил режим на инфракрасный – хотелось увидеть «Тапрабани» сверху, на предельном увеличении это можно даже с учетом толстой пелены туч. Изображение изменилось, стало более ярким и разноцветным – цвета означали разные температуры, согласно шкале внизу картинки. И, понятное дело, вместо клубящихся туч теперь были видны огромные океанские волны, катящиеся из бесконечности в бесконечность. Океан бурлил, переливался разноцветьем температур, так что меня это заворожило не меньше, чем в детстве завораживали новогодние украшения на елке.

В детстве я мог часами сидеть под новогодней елкой, вдыхать аромат хвои и смотреть, смотреть неотрывно на перемигивание мультифоровых гирлянд, на искрящиеся бока старинных акриловых игрушек, оставшихся еще, как говорила мама, от бабушки. Теперь было очень похоже – настолько, что вернулось щемящее ощущение праздника.

– А ведь у меня сегодня день рождения! – улыбнулся я, ощущая хоть и мимолетное, но самое настоящее счастье. – Кажется, самый лучший из всех.

Это было истинной правдой, потому что, несмотря на одиночество в этот праздник, мне не было скучно или тоскливо. Как долго я мечтал о возможности снова встретиться с океаном на его территории! И вот оно – произошло. Леся сделала мне самый лучший подарок, какой только можно было. Наверное, она сама не совсем понимала, насколько важно для меня было получить эту работу, да еще в первый же день, в свой день рождения, оказаться в самом центре свирепой бури. Я был так же счастлив, наверное, только после нашей с Леськой свадьбы, ну и еще, если быть до конца честным, в тот миг, когда адмирал приколол к моему воротнику булавку Кровавой Капли.

Это надо отпраздновать, решил я, вынимая банку сока из рюкзака.

Вскрыв ее, я глотнул прямо из клапана – не хотелось лезть в кухонный блок за стаканом, До чего же здорово тут! Я подправил положение камеры так, чтобы поймать в поле зрения «Тапрабани». Платформу было видно отлично, но на то, чтобы помахать самому себе, не хватало приближения в этом режиме. Вот если бы был ясный день, тогда получилось бы.

Я прильнул к экрану, ощущая себя сверхъестественным существом, способным смотреть на себя с небес, полыхающих от фиолетовых молний. Платформа была прочно заякорена и ничуть не качалась, стойко держа удары многотонных волн. Меня завораживала эта стойкость, завораживало смотреть, как океан пенится, расшибаясь в брызги о стальные фермы «Тапрабани».

Чуть уменьшив приближение камер, я вывел на монитор широкую панораму – теперь пена вокруг платформы слилась в едва заметную белую точку в иссиня-черном буйстве стихии. Мне захотелось закричать от восторга, я сжал кулаки, задыхаясь от переполнявших чувств. И в этот миг изображение на мониторе внезапно погасло, сменившись надписью:

«Неисправность устройства. Переключитесь на другой сателлит»,

– Что такое? – прошептал я в недоумении.

Попытка оживить камеру с клавиатуры терминала не привела ни к чему. Я последовал совету системы и перебросил управление на следующий сателлит, хотя в данный момент он находился в такой точке орбиты, с которой невозможно разглядеть Индийский океан. Мне просто хотелось понять, камера сдохла или лег орбитальный канал связи. Но с каналом все было в норме – камера рабочего сателлита показала городские огни на затененной стороне Земли.

– Надо же, какая случайность… – прошептал я, недоуменно почесав переносицу.

На самом деле ничего такого уж из ряда вон выходящего не случилось. Все орбитальные наблюдательные станции были старенькими, запускались с космодромов еще до последней войны, так что им всем лет по сто было, не меньше, После десятилетней эпидемии запущено было всего три сателлита, и все они принадлежали подразделениям морских охотников, обеспечивая наблюдение из космоса за оживленными участками мировых акваторий.

На самом деле любой из командиров охотников мог взять управление с боевого планшета не только своими сателлитами, но и любыми другими. Просто их аппараты были самыми новыми, самыми надежными, да к тому же специально спроектированными для наблюдения за биотехами, оставшимися в океане после войны. А вот биологи могли пользоваться только своими орбитальными станциями, геологи своими, и так далее. Спутниками все дорожили, поскольку после войны и эпидемии человечество так поредело, что оказалось в прямом смысле прижато брюхом к Земле. Не до орбитальных полетов – на суше и в океане хватало проблем. Ну что говорить, если от всего населения на Земле осталось не более миллиарда человек?

Нет, технологии не были утеряны, просто ресурсы требовались в других местах, а запущенных до войны спутников для нужд оставшихся хватало с лихвой. Даже с учетом такого выхода из строя, какой произошел только что на моих глазах.

В общем, не было ничего удивительного в том, что старенький сателлит биологов внезапно вышел из строя. Поразило меня лишь то, что произошло это как раз в момент наблюдения. Я немного подумал об этом, но зацикливаться не стал, Все равно причину неисправности никто никогда не узнает. Не запускать же ракету в космос ради такой безделицы! Да и нет никакой ракеты, насколько известно. Надо будет, построят. А пока не надо, никто и не будет силы зря тратить.

Чтобы отвлечься, я решил порыскать по всемирной Сети на предмет информации о легендах дельфинов. После беседы с Тошкой и Лидочкой меня не покидало ощущение, что биологи несколько идеализируют этих разумных существ. Вон Леська чуть в обморок не упала, когда я сказал при них нестандартную фразу. А что такого? О людях бы так заботились…

Нет, я ничего не имел против дельфинов, но носиться с ними, как носится Леська, – это уж дудки. Похоже, они над нами, над людьми, немного насмехаются. Хотя, если быть до конца честным, – имеют право. Они видели, как мы с деревьев слезали, как обретали разум. Они старше нас как вид, а яйца кур не учат. Но, с другой стороны, это не повод, чтобы тестировать нас, как Молчунья тестирует мотор на больших оборотах.

Вспомнив глухонемую, я невольно вздохнул. Где она сейчас, интересно? В команде с Чистюлей или сама по себе? Все же тосковал я по друзьям, чего уж греха таить. Тосковал, хоть и не любил себе признаваться в этом.

– А что, если…

Шальная мысль промелькнула у меня в голове, Настолько шальная, что я по первому разу от нее отмахнулся, но она не ушла, сделала круг и вернулась, как возвращается отогнанный пулеметами гравилет, чтобы снова шарахнуть по тебе ракетами. Вот и эта мыслишка так же взяла меня на прицел и уже не отпускала.

– А что, – прошептал я, – ведь это возможно, барракуда меня дери!

Идея состояла в том, что с этого терминала, через гражданскую Сеть, я, в принципе, мог бы выйти на один из специальных сетевых шлюзов, ведущих во внутреннюю коммуникационную сеть охотников, По большому счету, это даже не запрещено, и нарушения в этом никакого нет. В принципе, обычным гражданским это попросту не нужно, поскольку, возникни у кого-то надобность в охотниках, он мог объявить тревогу обычным порядком, а уж система сама переправит сигнал, куда требуется. Однако попусту тревогу объявлять нельзя. Это уже не просто нарушение, а преступление. Да мне оно и не надо было, мне просто хотелось прямо сейчас, в мой день рождения, услышать кого-нибудь из друзей или хотя бы бывших коллег, Все просто. А для этого надо отыскать в Сети адрес шлюза и ввести коммуникационный пароль тот же самый, какой вводят в компьютеры гарнитур при включении. Информация не секретная, просто служебная, так что вряд ли пароль сменили за то время, пока я не удел.

Я убрал с экрана программу поиска, отыскавшую мне уже пару десятков ссылок на легенды дельфинов, и запустил ее снова, с другой задачей – найти адрес шлюза. На это ушло не больше десяти секунд. Я запустил коммуникатор, ввел в него адрес шлюза и включил микрофон. Программа запросила пароль, я его ввел. И тут же в динамиках компьютера послышались знакомые до боли звуки – отголоски эфира, в котором переговариваются морские охотники по служебным делам. У меня защемило сердце.

– Эй, Цаца, не спать! – говорил кто-то в микрофон гарнитуры. – Дай мне полярные координаты этой калоши.

– Азимут сто сорок, удаление двадцать, – ответил голос помоложе.

– Скорость?

– Без хода. Дрейфует по ветру строго на север.

Я запросил с клавиатуры позицию шлюза в Сети, чтобы узнать, как далеко от меня эти совершенно незнакомые ребята. Оказалось, что шлюз обслуживает сто сороковую эфирную башню, расположенную в Антарктике, на берегу Земли Королевы Мод. Радиус приема-передачи у нее километров восемьдесят, не больше, так что охотники гоняют кого-то во льдах.

– Цаца, прием! Ты узнал, почему они не отвечают?

– Как же я узнаю, Бес?

– Тормозишь, салага! Может, у них спутниковая связь работает. У тебя же пульт, барракуда дери! Или

прикажешь мне через гарнитуру с сателлитом вязаться?

Я чуть не заплакал, слушая их. Не от расстройства, не от радости, а от нахлынувших воспоминаний Люди работают, а я торчу тут сторожем… Вклиниваться в эфир в то время, когда охотники заняты, – последнее дело. Но я не выдержал и произнес в микрофон:

– Бес, на связь, здесь Копуха!

– Не понял… – пробурчал охотник. Потом поправился: – На связи Бес. Ты где, Копуха?

– Далеко. В Индийском. Но у меня под пальцами пульт управления сателлитами наблюдения. Могу чем-то помочь?

– Ты через гражданский шлюз, что ли?

– Да.

– Понятно. Слушай, если у тебя действительно «линзы» настроены, не глянешь, что там за хрень бултыхается, как говно, среди айсбергов? А то салага не справляется, барракуда его дери. На хрен еще угробит сателлит, если ему управление дать.

– Давай координаты по сетке, – улыбнулся я. – А то ваши полярные мне до одного места.

– Принял, сейчас.

Он продиктовал мне планарные координаты, а я бодро подыскал подходящий сателлит и направил его камеры в нужную точку. Увеличение побольше. —Так…

– Здесь Копуха, – произнес я в эфир. – Бес, ты на связи?

– Да.

– Цель надводная, дрейфующая, – сообщил я, предварительно настраивая приближение.

– Конкретнее?

– Погоди, Бес.

Я пригляделся к экрану и снова не удержался от улыбки – среди льдов болтался сорванный понтон от какой-то временной переправы.

– Это «банка», Бес. Просто «банка». Расслабьтесь.

– Вот барракуда… – ругнулся охотник. – Изображение дашь?

– Адрес назови, перенаправлю.

– Эй, Цаца, чтоб тебя! – прорычал Бес в эфир. – Дай Копухе адрес, мне надо взглянуть самому.

Салага тут же отозвался и выдал мне внутренний адрес их сети.

– Я же через шлюз, Цаца! – прошипел я в микрофон. – Чему вас в учебке учили? Гражданским тоже будешь этот адрес давать? Сетевую точку мне дай, барракуда тебя дери! Посадят детей за пульт, потом сателлиты падают…

Бес разразился в эфире задорным хохотом. Получив от Цацы адрес сетевой точки, я перекинул изображение с нашего сателлита на планшет Беса.

– Есть, Копуха, спасибо, – отозвался он. – Надо расстрелять эту «банку», а то в тумане на турбинном ходу налетит кто-нибудь. Эй, Червень! Червень, чтоб тебя!

– На связи Червень, – раздался в эфире заспанный голос. – Чего орешь, пингвинов пугаешь?

– Ты что, уже пингвинам гарнитуры раздал? Офигели вы там окончательно. «Банку» надо утопить. А то погода такая, что кто-нибудь брюхо об нее оцарапает.

– Надо, значит надо… – лениво ответил Червень. – Мушкетон щас только прочищу…

– Валяй, валяй. Запроси Цацу, он тебе цель на боевой выведет.

– О! – последняя фраза, похоже, Червня развеселила. – Да никак Цаца научился с пультом управляться? Да еще сателлитами вертит?

– Ага, размечтался, – хохотнул Бес. – Цаца тебе навертит.

– А откуда цель на планшете?

– Копуха выдал с гражданских «линз».

– Ты что, обкурился? Копуху списали давно.

– Погоди-ка…

Кажется, Бес тоже припомнил мой позывной, облетевший в свое время Землю вдоль и поперек.

– Эй, Копуха, на связь! – позвал он.

– На связи Копуха.

– Ты что, тот самый? Который Поганку накрыл?

– Было такое дело, – с удовольствием ответил я.

Приятно все же, когда о тебе знают и помнят совершенно незнакомые люди.

– Ну ты даешь, охотник. А я-то думаю, что за Копуха? Вроде слышал, а не припомню. Ты где сейчас конкретно?

– Индийский океан, биологическая станция «Tапрабани».

Еще я прибавил планарные координаты для точности.

– Не живется гражданской жизнью, раз в эфире гуляешь? – это уже Червень.

– Первый раз вышел через шлюз, – признался я. – Устроился сторожем на станцию, тут пульт хороший. К тому же сегодня мой день рождения.

– Ну, дела! – воскликнул Бес. – А ты не стесняйся, охотник, выходи чаще. Может, еще поработаем. Блин, народу расскажу, все сдохнут от зависти. Эй, Червень! Ну что там с твоим мушкетоном?

– Готов. Щас заряд в дуло забью… Двух ракет, думаю, хватит.

– Одной бы хватило.

– Для верности!

– Валяй.

Я посмотрел на экран, ожидая, когда ракеты Червня поразят цель. Секунд через тридцать в центре изображения полыхнуло коротким пламенем, и понтон моментально скрылся из вида, пробитый сотней металлнческих шариков.

– Здесь Копуха, – сказал я в эфир. – Цель поражена.

– Здесь Бес, подтверждаю.

– Ну и лады, – ответил Червень. – Пойду посплю ещё часок.

Я помолчал, не зная, стоит ли затевать задуманное. В принципе, сегодня я уже получил от судьбы и так больше обычного. Намного больше. Но человеку, наверное, всегда мало.

– Бес, ответь Копухе… – позвал я.

– На связи.

– Ты не слыхал об охотниках с такими позывными?

– Валяй.

– Молчунья, Чистюля, Рипли, Викинг. – Mолчунью знаю, Это баба немая, да?

– Да.

– Списали ее. Ну, типа под сокращение. Мол, немая, значит инвалидка, а инвалиды в охотниках ни к чему.

– Сами они инвалиды… – разозлился я.

– Другие не знаю где. Про Чистюлю слышал, ясное дело, он ведь с тобой тогда был. Но не знаю, где он сейчас охотится. А за Викинга и Рипли ничего не скажу. Друзей ищешь?

– Да. Хотел перекинуться парой слов в день рождения.

– Найдешь, – уверенно заявил Бес. – Ты ведь охотник.

– Уже вроде как нет.

– Чушь. Доктора могут только бумагу марать, – успокоил меня Червень. – А как дойдет до дела, с которым другие не справятся, так отыщут тебя на раз. Так что ты не теряй форму, Копуха. Я таких историй слышал не одну и не две.

– С Рипли так было, – вспомнил я. – Ее Жаб с камбуза вытащил.

– Вот видишь, – поддакнул Бес. – И на тебя найдется какой-нибудь Жаб. Ты ведь во всем мировом океане главный специалист по одичавшим ракетным платформам.

– Много ли их осталось? – вздохнул я. – Кажется, мы последнюю тогда накрыли.

– Ну и хорошо. Этих тварей чем меньше, тем лучше. Но ты вроде стрелял хорошо?

– Мало, что ли, стрелков? Вон Червень с ракетами управляется по высшему классу.

– Но ты ведь снайпер-глубинник, – не очень уверенно припомнил Бес. – Это не ракетами по наводке пулять. Из моих знакомых глубже ста метров вообще никто не нырял. Как глубоко ты Поганку достал?

– Четыре тысячи метров.

– Охренеть можно, – присвистнул Червень. – Я бы в штаны наделал на такой глубине.

– Да, там можно, – подтвердил я. – Только скафандр не даст. На дне так давит водой, что не только обосраться, а перднуть не выйдет.

Червень с Бесом рассмеялись.

– Ладно, Копуха, ты там не унывай, – посоветовал Бес. – И выходи на связь, как будешь за пультом. Мы все время у сто сороковой вышки пингвинов пугаем.

– База на леднике?

– Да. Нас тут двенадцать человек. Познакомишься постепенно со всеми. А мы про тебя в кубрике расскажем,

– Годится, – улыбнулся я. – Ладно, ребята, конец связи. И удачной охоты.

Я отсоединился от шлюза и откинулся на спинку кресла. Ну и выдался же мне день рождения! Даже поохотиться получилось. Хоть на пустую «банку», да разве в том дело, какая цель? К тому же пользы от такой охоты не меньше, чем если бы «Сотку» или «Барракуду» накрыли. Турбоходу все равно от чего тонуть – от торпеды или от столкновения со старым понтоном.

Интересно, что бы Леся сказала, если бы застала меня за пультом минуту назад, когда я корректировал огонь самого настоящего ракетного удара? Надулась бы скорее всего, мол, вам бы, охотникам, только пострелять куда-нибудь. А может, и нет. Иногда я попусту на неё обижался. Чаще всего именно попусту, чего уж тут говорить. И понять ее можно – она не просто гражданская, не просто женщина, чего уже было бы достаточно для отвращения к любому насилию, но она еще и биолог, то есть в силу профессии прекрасно знает, как воздействует ракетный удар на живой организм. Хотя, с другой стороны, я гораздо лучше ее знал, как воздействует стрельба на искусственный, биотехнологический организм и что будет, если такое воздействие вовремя не применить.

Снова вспомнилось, как при зачетном погружении в Средиземке на меня напала скоростная торпеда класса «Барракуда» – биотех-хищник, маневренный, хитрый и опасный, как сама смерть. Если бы Рипли не помогла мне тогда, не прикрыла огнем, то Леське бы уже не на кого было дуться. Так что и я, и она были по-своему правы, каждый своей правотой Иногда такое едва заметное противостояние раздражало, но все же мы слишком сильно любили друг друга, чтобы дать трещинке полного непонимания пробежать между нами. Говорят, что первый год совместной жизни – это некий рубеж, который если перейти, то потом все сложится. Похоже, мы сегодня счастливо перешагнули его.

Да, сегодня определенно лучший день за минувший год. Какой-то прямо знаковый день. Леська устроила меня на станцию, потом пережила мое переодевание в форму, а теперь еще выдалось поохотиться на опасную железяку и потрепаться с охотниками. Глотнув еще соку, я улыбнулся, Несмотря на штормовую полутьму за окнами сторожевой башни, на душе у меня было светло и радостно. Просто отлично.

Глава 4

ТРЕВОГА

Ближе к вечеру я заскучал. День оказался настолько бурным, что, когда события сбавили ход, мне стало грустно. Сделав бутерброд с тунцом, я решил все же просмотреть, что нашлось в Сети по теме дельфиньей легендаристики. На английском читать было лень, так что я выбрал статейки на русском, чтобы просто иметь представление. В первой статье много места было уделено тому, как был открыт разум дельфинов, рассказывалось о семантике их языка и описывались алгоритмы работы коммуникатора. Все это было мне в общих чертах известно, и вводную часть я промахнул. Перелистнув несколько страниц, я зацепился взглядом за заголовок: «Отголоски древних эволюционных событий в эпосе дельфинов». Дальше было написано следующее:

«Большинство современных ученых склоняется к мнению, что разум дельфинов сформировался раньше, чем произошло их окончательное эволюционное становление как вида. Бытуют и другие мнения, среди которых особого внимания заслуживает версия происхождения мощного мыслительного аппарата вследствие развития эхолокационных способностей. Однако эта версия в значительной мере утратила приверженцев после снятия языкового барьера между дельфином и человеком. Так, в некоторых легендах дельфинов сохранились отголоски наземного образа жизни, что дает повод считать их разум более древним, чем эхолокационные способности, которые могли сформироваться только в водной среде. Мы также склоняемся к мнению, что наиболее древние легенды дельфинов возникли более 70 миллионов лет назад, когда предки современных китообразных еще обитали на суше, вблизи илистых болот. Например, в легенде о Тсиита сохранилось упоминание насекомоядности предков дельфинов, а в легенде о странствиях Сатитта, несмотря на поздние метаморфозы текста, сдержатся элементы, прямо указывающие на то, что Сатитта странствовал не в водной среде. Так, понятие, которое коммуникатор переводит словами „укрылся от взглядов врагов“, очень отличается от понятия „уйти в глубину“, которое современные дельфины используют в подобных случаях. По мнению профессора Гранта, с которым мы полностью согласны, в первоисточнике легенды „Странствия Сатитта“ речь могла идти о некоем наземном укрытии, вроде ямы или поваленного ствола дерева. Однако современные дельфины, не имея в языке ни понятия ямы, ни понятия дерева в привычном нам понимании, могли попросту упустить существительное, смысл которого ими утерян. Так, изначально фраза могла звучать как „укрылся от взглядов врагов за поваленным деревом“…

Я понял, что ничего интересного для себя в этих статьях не найду. Слишком все глубоко научно и, по большому счету, скучно. Я надеялся отыскать сами легенды в переводе коммуникатора, но ни в одной из статей ни текстов, ни цитат не оказалось. Странно это… Данное обстоятельство могло быть вызвано либо нежеланием перегружать общую Сеть ненужными подробностями, либо прямой необходимостью скрыть часть информации. Я даже примерно не мог представить, для чего и кому это могло понадобиться и какой вред мог оказаться от древних дельфиньих легенд для нынешнего существования человечества. Вообще, надо будет у Леси спросить, она-то уж от меня ничего не станет скрывать.

Удовлетворенный таким решением, я откинулся на спинку кресла, и в тот же миг экран монитора сделался красным, а в центре экрана полыхнула белая надпись: «Тревога!» Вот уж к чему к чему, а к этому я готов точно не был. И хотя сегодняшний день преподнес мне немало сюрпризов, но это было уже чересчур. Общая тревога, объявленная в гражданской Сети, могла означать минимум угрозу для всей зоны Индийского океана. Будь она не столь значимой, экран загорелся бы не красным, а оранжевым цветом, как это бывало много раз на моей памяти при обнаружении в прибрежных акваториях особо опасных биотехов вроде двадцатитонной «Берты», какую мы обезвредили возле Одессы.

Как того требовала инструкция, я быстро переключился на новостийный канал, готовый услышать все, что угодно. Но пока монитор показывал только заставку экстренного выпуска.

– Вот барракуда… – прошептал я, все сильнее поддаваясь охватившей меня тревоге.

Хуже всего – не знать, что происходит. А происходили нечто из ряда вон, иначе красную заставку в Сеть не выбрасывают. Наиболее логичным было предположить внезапный природный катаклизм вроде сильнейшего землетрясения в океане. Мощные толчки на дне могут поднимать волны высотой метров в тридцать, а то и больше. И хотя такое случается раз в тысячу лет и в прошлый раз было в Индийском океане всего лет двести пятьдесят назад, но ничего другого мне в голову не приходило. Правда, если напрячь воображение, можно было представить, что бушующий ураган начал набирать невиданную силу, грозящую смести в океане и на побережье все живое. Или, еще того хуже, внезапно выскочивший из тьмы космоса астероид с угрожающей Земле траекторией. Последнее меня напугало до ледяных мурашек, поскольку, даже если межпланетный убийца был обнаружен загодя, сбивать его совершенно нечем. Ни ракет нет, способных вывести заряд на орбиту, ни самого заряда.

Я потер похолодевшие ладони, а заставка на экране всё не сменялась изображением диктора, который внесет ясность в происходящее. Мысль об астероид, не выходила из головы, засев там накрепко, вцепившись когтями, впившись зубами… Вспомнилась статья из школьного учебника истории, в которой говорилось о всеобщем разоружении после Десятилетней эпидемии. Тогда велись ожесточенные споры о том, стоит ли уничтожать все термоядерные боеприпасы без остатка или же оставить немного на всякий случай. Профессор Маркович, потомственный физик, очень уважаемый в научной среде не только из-за собственных заслуг, но и из-за того, что его далекий предок когда-то создал первый квантовый вычислитель, высказывался за сохранение хотя бы части термоядерных арсеналов. Но общественность, находившаяся в глубоком ужасе после последней войны, истребившей половину тогдашнего населения, настаивала на полном уничтожении всех зарядов. Главный идеолог разоружения, профессор Вудстронг, подлил масла в огонь тем, что произвел расчеты последствий войны, если бы в ней применялись не только и не столько биотехи, сколько термоядерное оружие. Человечество было в шоке от его выводов, после чего африканский, европейский и азиатский парламенты единогласно проголосовали за Полное Разоружение, включая не только уничтожение ядерных боеприпасов, но и полный запрет на биоконструирование, в том числе и в мирных целях.

Даже морским охотникам с огромным трудом удалось отстоять право на сохранение двух заводов по выращиванию сверхглубинных скафандров-биотехов. Видимо, оставшиеся в океанах твари пугали людей не меньше, а возможно, и больше, чем термоядерные фугасы. Уничтожая сохранившихся с войны биотехов, охотники приобрели настолько мощный авторитет, что вместе с ним получили немалую власть. Сейчас от нее остались лишь отголоски в виде неписаных морских правил, но лет семьдесят назад морской охотник вызывал у людей поистине священный трепет. Охотники были единственными защитниками от кишевших в глубинах чудовищ, да и сейчас остаются единственными, да только самих чудовищ здорово поубавилось с тех времен. Люди немного пришли в себя, а от былого почитания охотников осталось мало. Разве что дети по-прежнему в них играют, мастерят гарпунные карабины и ловят воображаемых пиратов.

И вот теперь произошло нечто ужасное, чего не ожидал никто. Я вспомнил недавние слова Беса о том, что если произойдет что-то из ряда вон выходящее, то и мне найдется место в отряде охотников. Однако теперь это нисколько не радовало. Честно говоря, я попросту испугался. Сильно.

Наконец заставка сменилась лицом диктора.

– Вниманию всей гражданской Сети! – начал он. – Передаем экстренное сообщение.

Я внутренне напрягся.

– Два часа назад, – продолжил диктор, – в акватории Индийского океана была зафиксирована вспышка ультрафиолетового излучения, сходная со вспышкой при запуске баллистической межконтинентальной ракеты. Просчет траектории показал выход снаряда на устойчивую орбиту, где он и пребывает в настоящее время. Активное зондирование объекта с наземных станций и сателлитов однозначно указывает, что на его борту находится термоядерный боеприпас с разделяющимися боеголовками, готовый в любую минуту атаковать наземную цель. Однако, поскольку орбита снаряда в настоящее время стабильна, невозможно определить, когда и куда придется удар. По всей видимости, ракета выпущена с заякоренной в океане пусковой платформы, по каким-то причинам не уничтоженной во время Полного Разоружения. Зондирование ракеты указывает на то что она изготовлена до повсеместного внедрения биологических технологий, – это металлический объект, снаряженный термоядерными боеголовками, а потому в его конструкции не может быть биологических деталей. Данный факт оставляет надежду, что ракету можно обезвредить сигналом с Земли. В настоящий момент группа специалистов работает с документами старых военных архивов. Их цель – точно определить тип ракеты и найти код для ее дезактивации. Однако никто не знает, чем и когда увенчаются их усилия. В связи с этим объявляется срочная эвакуация населения из областей, которые с наибольшей вероятностью могут быть подвергнуты термоядерному удару. В первую очередь это крупные города Европы, а также мегаполисы арабских стран, которые в довоенный период входили в так называемую Ось Зла. На этом мы заканчиваем экстренный выпуск. Следите за развитием событий! Экстренные выпуски будут выходить в Сеть каждые полчаса.

После этого сообщения паника в моей душе несколько улеглась. Ведь если ракета стартовала с платформы в Индийском океане, то ее цель не здесь, а где-нибудь в Европе, Африке или Средней Азии. Не здесь. Хотя успокоение это носило глубоко личный, эгоистический характер, так что я его устыдился. Едва закончился экстренный выпуск, я настроил терминал на поиск подробностей происшедшего. Сразу нашлась карта Индийского океана с помеченным местом старта. Надо же, всего в каких-то двухстах милях к югу от «Тапрабани»! Оглядывая океан с сателлита, я мог запросто увидеть старт!

– Вот барракуда! – вырвалось у меня. – А не связано ли это с потерей спутникового изображения? Может, установленная на платформе защита вывела из строя камеру сателлита перед запуском ракеты?

Такое запросто могло быть. Достаточно лазером прицельно шарахнуть в объектив. Кстати, насколько мне известно, до войны лазерные технологии имели большую популярность среди оружейников.

Минут через пятнадцать терминал выдал мне новые подробности – кто-то из специалистов нашел упоминание о сверхсекретных документах, не попавших в руки комиссии по Полному Разоружению. В части этих документов, согласно следам в архивах, могли содержаться координаты установки глубоко засекреченных подводных ракетных платформ и коды управления ими. Сами документы были уничтожены еще во время войны, когда старые платформы были брошены за ненадобностью. Демонтировать их было дороже, чем бросить, а изобретенные биотехнолигические платформы вроде одичавшей Поганки, которую я взорвал год назад, сулили большие перспективы, чем устаревшие носители термоядерных боеприпасов. В результате получалось, что заякоренная стальная платформа, с которой был произведен запуск, могла оказаться в океане не единственной.

Кроме того, появились версии причины запуска. Инициировать платформу мог разбушевавшийся в наших широтах ураган. По мнению ученых, его сила уже превысила силу любого из штормов со времен последней войны, так что вполне могла быть оценена автоматикой платформы как угрожающее нападение. Точную же программу пусковой площадки никто не знал, как и то, на что и как она еще может отреагировать.

– Вот ведь как получилось! – произнес я. – Все так занялись уничтожением биотехов, что начисто позабыли о старой угрозе…

У меня мороз по коже пробежал от того, что всего несколько часов назад Тошка и Лидочка предрекли создавшуюся ситуацию. Как Лидочка сказала напоследок?..

«Время не имеет значения, – вспомнил я перевод коммуникатора. – Обязательно появится кто-то, кто посадит вас в клетку. Он будет говорить, а вы будете делать. Это будет новая ступенька. Выше вас. A мы останемся есть вкусную жирную рыбу».

Или это не предсказание? Может ли быть такое что дельфины знали о возможном запуске? Нет, вряд ли… Технические познания у них ниже всяких отметок. Даже если бы они видели заякоренную платформу, не смогли бы определить степень ее опасности. С интуицией же, судя по всему, у них полный порядок.

«Новая ступенька… – подумал я. – Нет, это слишком. Прямо как в древних фантастических фильмах, где взбунтовавшиеся механизмы стирают человечество с лица Земли. Не может такого быть. Бред Через несколько часов уничтожат железяку, и все. Другое дело – ракета на орбите».

Понятно, что к разоружению люди подошли спустя рукава. А ведь можно, можно было предположить, что где-то что-то осталось! И начать целенаправленный поиск. Но после драки кулаками не машут, чего уж тут говорить. Хотя драка еще не кончилась.

Я представил, как в данную минуту отряды охотников грузятся в гравилеты, как амфибии океанского класса направляются к цели. На мой взгляд, судьба самой платформы уже предрешена – старая ржавая железяка будет торпедирована не позднее чем через час, по моим подсчетам. Так что главную и единственную угрозу для человечества будет представлять уже запущенная ракета. Особенно с учетом того, что никто не знает, какая программа ею управляет, куда она нацелена и когда врубит тормозные двигатели, чтобы сорваться с орбиты. Если бы я сейчас находился в Европе, то уже бежал бы к ближайшему пирсу баллистиков, держа в руке билет на рейс в Индию. Пожалуй, здесь сейчас самое безопасное место на всей планете. И надо же было мне тут оказаться!

Я поймал себя на затаенном ожидании и сразу понял, чего именно жду. Сообщения на мониторе. Ведь Бес теперь знал, где меня искать, и если я действительно понадоблюсь, то меня теперь можно запросто отыскать. Представилось, как охотники хвастаются в кубрике, что с ними на связь вышел сам Копуха, убивший Поганку на дне океана, и тут объявляют тревогу, заходит офицер, и ему рассказывают, что на биологической станции сидит списанный по здоровью самый большой специалист по донным платформам.

Но, с другой стороны, следовало признать, что нашумевшая сегодня стальная платформа далеко выходила за рамки моей квалификации. Вот если бы речь шла о Поганке «М-8» или вообще о платформе-биотехе, тогда дело другое. Хотя, если быть до конца честным, мне тогда просто повезло, а настоящих специалистов по донным тварям среди охотников было немало. Другое дело, что практика на охоте ценится во много раз выше теории. В общем, только на это и оставалось надеяться, хотя подобная надежда была вялой Ну действительно, когда над всем миром нависла смертельная угроза, будет ли кому-то дело до одного списанного охотника? Нет, конечно. Если быть честным, я в это не верил, но очень хотелось бы верить.

– Зато Леська в безопасности, – сделал я хоть какой-то утешительный для себя вывод.

То, что вместе с ней в полной безопасности оказался и я, меня сильно напрягало, но сделать ничего было нельзя – только сидеть в сторожевой башне и пялиться на крепчающий шторм. Вид за окном заставил меня задуматься и о другом. При таком ветре Леська на турбинном катере до меня не доберется, а значит, с минуты на минуту она со мной свяжется через Сеть, чтобы успокоить и сообщить о невозможности завтрашнего приезда.

Еды, кстати, у меня не так много. Конечно, я был далек от мысли, что меня здесь бросят умирать с голоду, даже если шторм не кончится, но все равно стало не очень уютно. Вот и опять океан показал мне зубы. Хищник он, хищник, нечего и говорить. И все равно я его любил, может быть, именно за то и любил, что он хищник.

Леська вышла на связь только через час. Запиликал сигнал частного вызова, я переключил канал и увидел ее лицо на экране.

– Привет, – сказала она. – В институте все на ушах стоят. А ты как там?

– Держусь, – улыбнулся я. – Шторм так разгулялся, что завтра тебя вряд ли стоит ждать.

– Не знаю. Может, возьму транспорт посолиднее и все же доберусь. У тебя ведь с питанием напряженка.

– Это точно. Пяток бутербродов остался. И банка сока.

– Тогда днем обязательно буду. Если сама не смогу, тогда ребят пришлю.

– Ну уж дудки! Я соскучился.

– Я тоже. Но у нас тут такое… У многих родственники в Европе. Там ужас что делается, видел новости?

– Из Европы еще нет.

– Лучше и не смотри, а то спать плохо будешь. Паники жуткая, уже есть жертвы на пирсах баллистиков. Люди в прямом смысле давят друг друга.

– Вот барракуда… – ругнулся я.

– Да уж… Беда пришла, откуда не ждали. Сорок лет воевали с биотехами, а крепко досталось от ржавой железки.

– От биотехов тоже досталось, – мрачно ответил я.

– Да. Но о тех временах все уже немного начали забывать. Пятьдесят лет безмятежного существования – надежный способ устроить панику в случае неожиданной опасности.

– Это точно.

– Ладно, Рома, мне пора бежать. Нас тут тоже кое-чем нагрузили по теме, надо составить гидробиологическую карту предполагаемой позиции пуска. И скорее всего для разведки будут применять наших зверей.

– Тошку и Лидочку?

– Нет, что ты… Они научники, станционные жители. Ценные кадры. Туда пойдут обученные дельфины-практики из тех отрядов, которые работают с геологами. Они умеют пользоваться специальным снаряжением орбитального позиционирования, без которого дельфинам не объяснить, как отыскать платформу. Но руководить этой операцией скорее всего придется нашему отделу, поскольку для дельфинов это стресс, а в психике китообразных, кроме нас, тут сейчас специалистов нет.

– Повоюешь, – усмехнулся я.

– Завидуешь? – подняла брови Леська.

– Да нет. Я уже навоевался.

– Врешь, конечно, – улыбнулась она. – Но надо же мне тоже принять участие в спасении человечества. А ты действительно его уже один раз спасал, так что не расстраивайся.

– Да уж… Ладно, не буду тебя отрывать от важных дел.

– Пока, целую! – она чмокнула губами и исчезла с экрана.

А я разнервничался. Причем разнервничался всерьез, захотелось в сердцах шарахнуть кулаком по столу, так что я с большим трудом удержался. Вот ведь как! Теперь Леська будет участвовать в уничтожении ракетной платформы. А я буду сидеть сторожем на биостанции. Вот ведь ирония судьбы! Ну и день рождения выдался мне в этот год!

Стиснув пальцами подлокотники кресла, я угрюмо уставился в пустой экран. Была мысль переключиться на канал новостей из Европы, но я решил внять совету и не смотреть. Не хотелось видеть, как люди в панике и отчаянии давят друг друга до смерти.

Вскоре начался очередной экстренный выпуск, и я сосредоточился на словах диктора.

– Несколько разведывательных подразделений морских охотников столкнулись с неожиданными трудностями на подходе к предполагаемому месту ракетного старта, – сообщил он. – По всей видимости, данная платформа была особо засекречена недаром, поскольку никто из специалистов не может в точности определить не то что ее тип, но даже страну-изготовителя. Теперь очевидно лишь то, что платформа заякорена в подводном положении и имеет невиданно мощную систему автономной обороны. Любые попытки приблизиться к месту запуска ближе чем на тридцать миль вызывают срабатывание боевых лазеров, бьющих на поражение. Под огнем мощных световых пушек к текущему часу погибло уже трое разведчиков, в связи с чем принято решение прекратить сбор информации и подтянуть силы к границе безопасной зоны.

Это меня удивило. Чтобы охотников кто-то остановил… Нет, это уже чересчур! Хотя в какой-то мере данный факт объяснить можно – вся техника и все навыки охотников рассчитаны на борьбу с биотехами. Здесь же противник совершенно другой, забытый и непривычный. У биотехов нет лазерных пушек, да и любая защитная зона вокруг них редко превышает сферу радиусом в четыре мили. А тут ближе тридцати миль – не сунься. Я попробовал вспомнить, какой из механических торпед можно поразить цель на таком удалении, и быстро понял, что подобных снарядов нет ни у охотников, ни у спасателей. То есть ни у кого нет.

Правда, лично я знал одного человека, который, несмотря на строжайший запрет, применял совсем другие торпеды – биотехнологические, оставшиеся с войны в личинках. Но где он их доставал и где прятал, теперь уже никто не узнает.

Конечно, не один только Жаб знал, где взять живых биотехов в личиночной стадии, наверняка и другие старые охотники владели схожей информацией. Но согласится ли человечество, даже под угрозой термоядерного удара, выпустить из бутылки такого джинна, как живые торпеды? Я сомневался.

С другой стороны, можно было применить биотехи тайно. Уничтожить опасную пусковую платформу, а потом концы в воду. Да вот только реально ли в теперешних условиях сохранить подобный секрет? У любого человека, способного дать такую команду, есть враги, которые тут же раструбят о чудовищном преступлении, не думая о последствиях. Нет, дать команду на применение биотехов вряд ли кто осмелится, а уж без команды и того сомнительнее. Разве что какой-нибудь сумасшедший охотник вроде Жаба посчитает столь серьезную ответственность приемлемой для себя. В личном порядке, как это и было в случае Жаба.

«Я бы не смог, – подумал я с замиранием сердца. – В этом и разница между мной и ним».

Все-таки Жаб, наш командир, был стопроцентным психом. Маньяком, чего уж тут говорить. У него была цель, причем личная цель, а на всех остальных он плевал чешуей с высокого пирса. Воля была железная, этого не отнять, но волю тоже надо применять с умом. Нет, Жаб не был для меня образцом для подражания. Может, нечто подобное и теплилось в моей душе, но лишь до того момента, пока он не взял в заложницы Рипли. После этого у меня уже не было моральных барьеров перед тем, чтобы его убить. Я был готов к этому, но судьба распорядилась иначе – Жаба убила Поганка. А я убил ее. И теперь многие охотники слушают мое имя с почтением. Некоторые, те, что помоложе, наверняка с завистью.

Найдется ли теперь столь же сумасшедший охотник, способный тайком добыть личинку торпеды, а затем применить ее против слетевшей с катушек платформы? Не знаю. Такого, как Жаб, еще поискать. Да и не позволят ему. Свои же сдадут, если узнают. В случае с Жабом все чуточку было иначе, он держал возле себя людей, которые целиком и полностью от него зависели, причем так, что деваться некуда. Он тщательно отбирал именно таких, а когда найти не получалось, Жаб сам создавал ситуации, в результате которых человек оказывался в безвыходном положении. Затем появлялся наш доблестный командир, выручал несчастного, а потом пользовал, как хотел. Оказалось, что и Рипли не без его помощи попала кухаркой на захудалую базу под Одессой. Он посодействовал ее списанию, чтобы потом выручить и оказаться в ее глазах героем. Возможно, и со мной произошло нечто похожее. По крайней мере, Молчунья так говорила.

Жаб был поистине мастером подобных интриг, так что я сомневался, что найдется еще кто-то, кого не сдадут свои же сослуживцы, если он начнет так же, как Жаб, нарушать все писаные и неписаные правила подводной охоты. К тому же за прошедший год многое изменилось.

Я как-то читал, что то ли в девятнадцатом, то ли в двадцатом веке на севере Американского континента люди придумали понятие политической корректности. Его смысл я так до конца и не понял, но сводилось всё к тому, что некоторые слова, ставшие по разным причинам ругательными, произносить запрещалось и надо было заменять их новыми. Потом, когда и те приобретали ругательный оттенок, их снова заменяли, и так до бесконечности. Причем мотивация таких замен сама по себе из тех же соображений замалчивалась и заменялась на более, как казалось, допустимую. И вот сейчас нечто похожее происходило в отношении технологий – сначала под запрет попало биологическое конструирование, на том основании, что биотехи во время и после войны наделали бед. Затем, почти сразу, та же участь постигла все разработки, связанные с орбитальными технологиями. На этот раз объяснили это тем, что человечеству хватает бед на Земле и нечего силы тратить на космос. Ещё чуть позже, я уже помнил это время, отказались от баллистических рейсов через Атлантику, под тем предлогом, что Америка выкарабкалась из послевоенной нищеты и вполне способна обойтись без помощи Старого Света.

Со временем истинные причины таких решений забывались, искажались, а то и попросту теряли смысл, в результате чего приобретали некоторый, почти религиозный оттенок. Ну, что-то вроде древнего слова «табу», Это когда что-то делать нельзя, а почему нельзя – никто не знает. Как-то само по себе понятно, что из-за невыполнения табу случится нечто ужасное, но неизвестно, какой беды ждать в этом случае, а потому невыполнение правил пугает особенно сильно.

Не знаю, как с орбитальными полетами, но в отношении биотехов точно сложилось табу. Скажи сейчас диктор в Сети, что охотники собрались использовать биотехнологическую торпеду против старой платформы, так по всему миру поднимется паника, раз в десять более страшная, чем от угрозы термоядерного удара. Потому что с термоядерным ударом все ясно, а вот каких подлостей можно ждать от биотехов, многие уже толком не представляют, а потому боятся одного лишь слова. Хотя, с другой стороны, этот ужас можно понять, ведь слово «биотех» для подавляющего большинства стало синонимом слова «смерть». И лишь для охотников оно сохранило двоякое значение. С одной стороны, биотех являлся врагом, страшной смертью, поджидающей тебя в океане, а с другой стороны, биотехнологические жидкостные скафандры были единственным средством выжить на глубине нескольких километров.

В общем, я сильно подозревал, что человечество предпочтет явную угрозу термоядерного удара и не допустит попадания личинок живых торпед в Мировой океан. Так что охотники, как ни крути, столкнулись с очень серьезной проблемой – с врагом, до которого привычными средствами не добраться.

Порывшись в Сети, я нашел свеженькие статейки по поводу случившегося. Большинство из них сводились как раз к тем настроениям, о которых я только что размышлял. Авторы вкратце рассказывали о проблеме, а потом долго и вкусно производили анализ ситуации. В качестве вывода, на десерт, подавалась страшилка, что перепуганные первыми неудачами охотники могут тайком от человечества выпустить в океан личинки торпед. И дальше ужасы бесконтрольности и всеобщего хаоса.

Интерес вызвала лишь одна статья, в которой автор, весьма аргументированно, предлагал пожертвовать одним из старых сателлитов, столкнув его с находящейся на орбите ракетой. Он даже вычислил, какой сателлит для этого можно использовать. На мой взгляд, это был замечательный выход. Ведь неизвестно, хватит ли ресурсов у старой платформы на еще один пуск, так что если уже взлетевшую ракету уничтожить, то таким образом можно отвести опасность от человечества. По крайней мере, на какое-то время.

А ещё через несколько минут новостийный диктор сообщил, что специалисты близки к нахождению секретного кода для дезактивации ракет и самой платформы. Вроде бы как тип устройства уже onpеделен, теперь осталось найти нужные папки в архиве. Однако скептики считали, что проект установки этой платформы был настолько секретным, что папки могли быть попросту уничтожены, В общем, человечество продолжало находиться в напряжении, но наличие вариантов разрешения ситуации немного всех успокоило, так что паника в Европе продлилась недолго. Эвакуация продолжалась, но уже не стихийным, а организованным порядком, Однако я знал, что на самом деле все еще только начинается. И даже если пущенную ракету собьют, охотникам придется разобраться с самой пусковой платформой.

Только все это будет без меня, я вдруг отчетливо это понял. Лучше сразу отбросить иллюзии. Никому, кроме Жаба, не придет в голову возвращать в строй списанного по здоровью охотника. А Жаб погиб на моих глазах, так что перспектив нет. Хорошо, Леська меня хоть сюда устроила сторожем.

Возникла мысль пораньше лечь спать. Ну стоит весь мир на ушах, что с того? Меня это теперь совсем не касается. Надо и другим дать шанс спасти Землю. Вот Леська пусть попробует, например.

На самом деле в глубине души, в темных закоулках подсознания у меня теплилась надежда, что ни у кого ничего не получится. Нет, я, конечно, не хотел, чтобы водородные бомбы перепахали Европу. Честно не хотел, без дураков. Но все же некоторая затаенная обида была.

«Ладно, пусть попытаются, – думал я, ложась на кушетку. – Списали меня? Ну, пусть теперь сами и ковыряются».

Хотя если бы меня прямо сейчас забрали отсюда, нацепили бы мне погоны и спросили, что делать, я бы затруднился с ответом. А вот правда, что? Мое мнение на этот счет было однозначным – применять биотехнологические торпеды для уничтожения платформы. Но сам бы я не решился на такое. Да и не дали бы мне, чего уж тут говорить. И где взять личинки, я тоже не знал. И управлять биотехами я не умел, в отличие от Жаба, который силен был в их программировании, Ну, с глубинным скафандром я прекрасно справлялся, а вот что касается торпед… Нет, пожалуй, я действительно был бесполезен в сложившейся ситуации. А потому надо выкинуть все из головы и спать.

Но сон не шел. Я лежал на кушетке, ворочался, то засыпал, то вновь просыпался от непривычности обстановки, В коротких дремотных провалах приходили видения, навеянные памятью, – я стоял на дне океана, посреди бесконечной базальтовой пустыни, а надо мной полыхал «светлячок» «СГОР-4». И зеленые буквы, бегущие перед лицом на хитиновом забрале шлема: «Копуха, ответь, здесь Молчунья, Я не вижу тебя на радаре».

Странно. Такой ситуации в моей жизни никогда не было. Нет, конечно, на дно океана я опускался и с Молчуньей переговаривался на глубине, но в точности того, что пригрезилось, никогда не происходило. Однако приснившаяся местность была мне знакома, поскольку в илистой придонной дымке я отчетливо разглядел остов затонувшего «Голиафа». Значит, это было совсем недалеко от глубинной базы «DIP-24-200». К чему бы такой сон? С этой базой у меня были связаны очень неприятные воспоминания. Как-то всё в кучу сбилось – и драка с Молчуньей, и гибель моего скафандра, и стычка с Жабом, и в конце концов моё списание. Все на этой проклятой, забытой морскими богами базе.

Ничего удивительного нет в появлении кошмаров когда над всем миром нависла угроза. Тревожные мысли, тревожные сны о тревожном месте. И все же это сильно меня напрягло, так что уснуть мне удалось лишь к середине ночи, да и то прерывистым, недружелюбным сном, от которого никакого отдыха, с одна маета.

Снова снился океан, причем в жестокий шторм. На каком-то утлом суденышке мы с Долговязым готовили жидкостный аппарат к погружению. И понятно было, что погружаться мне, но аппарат, естественно, на меня кидаться не собирался, поскольку допуск мой давно дезактивирован. Я кричал, что ничего не получится, а Долговязый с деловым видом достал инъектор и сделал в мышцу скафандра укол. Тот сразу оживился и кинулся на меня, обмотал мышцами, спеленал, выдавливая из легких весь воздух. И вроде все шло нормально, но тут я понял, что непременно умру, потому что катетера у меня в спине давно нет, а потому кровеносная система никак не сможет соединиться с кровеносной системой скафандра, а значит и кислород из его жабер я получить не смогу.

У меня легкие свело от удушья, я закашлялся и свалился с кушетки, больно стукнувшись головой о край стола. Уже проснулся, но все еще не мог перевести дыхание, а в ушах звучал настойчивый сигнал тревоги. В первые мгновения я решил, что этот звук – отголосок сна, но, поднявшись и помотав головой, понял, что сирена внешней угрозы ревет наяву.

Через секунду я уже сидел за пультом, хотя голова еще не была до конца ясной. На выяснение причины тревоги ушло не много времени – карта на мониторе мерцала красной точкой в месте пересечения границы охранной зоны. Дело ясное – неизвестное cyдно вошло внутрь контрольного периметра станции. Однако погодка явно не располагала к навигации, так что корабль мог вполне оказаться терпящим бедствие.

Я включил передатчик на аварийную частоту и произнёс в микрофон:

– Здесь биологическая станция «Тапрабани». Вы пересекли границу охранной зоны, назовите себя!

На самом деле призыв был бессмысленным, поскольку система безопасности станции, прежде чем объявить тревогу, должна связаться с курсовым автоматом судна и получить всю информацию, которую тот ей выдал. Но таблица запросов на экране оказалась пуста, что могло означать две вещи – либо с кораблём нет связи, а значит, глупо его вызывать, либо капитан намеренно отключил курсовой автомат, что являлось преступлением по навигационным законам. Если первоe, то мне предстоит кого-то спасать, а если второе…

В океане всегда следует предполагать худшее. Не медля, я схватил карточку и ввел в терминал код активации микроволновой пушки. На мониторе тут же отобразилась прицельная сетка и две радарные проекции, а из гнезда пульта выдвинулась гашетка управления огнём. Смешно, конечно. С такой системой наведения только рыб в океане пугать. Хотя для «грелки» большего и не нужно. Это ведь не стрелковый комплекс на «Валерке», отсюда не надо поражать цели, удалённые на десять миль. В общем, для пугача и прицел соответствующий.

Переключив систему координат радара на планарную, я сразу заметил янтарную метку судна, приближавшегося с юго-востока. Отсутствие цифрового кода над мерцающей искоркой говорило об отсутствии канала связи с курсовым автоматом, но, когда я включил отображение траектории судна, сразу стало понятно, что оно не дрейфует, а прет на хорошем ходу прямиком к станции. И никаких сигналов бедствия. Очень мило. Значит, кто-то, с намеренно отключенным курсовым автоматом, решил проверить, есть сторож на станции или нет? Ну-ну…

Вообще-то пиратов в этих водах извели практически в ноль, но некоторые буйные головы на Суматре и островах Полинезии все еще пытаются промышлять океанским разбоем. Если это команда отмороженных головорезов, то вступать с ними в рукопашную схватку вряд ли имеет смысл. Пришлось включить активный прицел, чтобы незваные гости не питали лишних иллюзий. Сканирующий луч они засекут сразу, и, может быть, желание причалить к станции у них поубавится. Одно дело просто обчистить ученых во время шторма, и совсем другое – связываться со сторожем, Особенно если сторож держит судно в прицельной сетке.

Однако реакция пришельцев меня удивила. Вместо того чтобы развернуться и удалиться в поисках более легкой наживы, неизвестное судно заложило резкий противоракетный маневр по всем правилам ближнего боя.

– Барракуда меня дери! – невольно воскликнул я, когда корабль вырвался из цепких клещей прицела.

Это было чересчур. Чтобы у малограмотных пиратов такая выучка… Нет, тут чувствуется рука профессионала. Но профессионал не будет отключать курсовой автомат, если он не такой сумасшедший придурок, каким был Жаб.

Я схватился за гашетку управления «грелкой» и чуть порыскал излучателем, пытаясь снова поймать корабль в прицел. Но не тут-то было – автомат окончательно потерял цель и сдался.

– Ну уж нет… – прошептал я.

Меня заело как следует. Все же я был стрелком по специальности, глубинным снайпером, а не мокрой курицей. И пусть я год не сидел за боевым планшетом, а опыта было не так уж много, но не годится охотнику давать водить себя за нос гражданским. Пусть даже пиратам, барракуда их раздери.

Отключив активный прицел, чтобы не вмешивался, я полностью перекинул управление на гашетку, Я бы предпочел управление через тубус с голографической сеткой, как на «Валерке», но понятное дело, что придется обходиться тем, что имеется.

При взгляде на радарную проекцию сразу стало ясно, что цель ушла далеко влево. Я рванул гашетку, разворачивая излучатель, но пока медлительная тарелка занимала нужное положение, корабль заложил новый противоракетный крен и снова вырвался из зоны прицеливания. Да, за штурвалом там точно прожженный профессионал, не раз и не два уходивший от реального ракетного пуска. Выходит, это либо очень бывалый пират, выживший после стычки с охотниками, что бывало до крайности редко, либо бывший охотник. Это еще менее вероятно.

Кроме того, меня поразило, что столь ловкие боевые финты неизвестный капитан проделывает не на спокойной воде, а в жесточайший шторм. Мало кто вообще мог справиться с судном в такую погоду, а этот умело пользуется направлением ветра и лихо рубит форштевнем волны.

Честно говоря, я немного опешил. Вот если бы у меня под пальцами был пульт управления высокоскоростным стрелковым комплексом батиплана, тогда я бы накрыл эту скорлупку в два счета. Но проклятая «грелка» не была рассчитана на стрельбу по целям, идущим противоракетным зигзагом. В общем-то я оказался в очень неловком положении, но вдруг вспомнил приемчик, которому в свое время меня научил Долговязый. Он говорил, что сам придумал этот фокус, да скорее всего оно так и было.

Пришло время вспомнить его науку. Сверившись с направлением ветра, я повернул гашетку вправо направив излучатель далеко от того места, где сейчас находился корабль. Идея состояла в том, что раз он уходит быстрее, чем поворачивается тарелка, значит надо загнать его под выстрел. Чем? Его собственным мастерством!

Я включил активный прицел и тут же опять его выключил. Секунды оказалось достаточно, чтобы капитан, получив сигнал о том, что его нащупывает сканирующий луч, тут же переложил рули влево, пользуясь направлением ветра и ходом волн. И я знал, знал, в какую сторону он начнет уходить! В общем, когда суденышко вошло в середину зигзага, там уже находился самый центр моей прицельной сетки. Не задумываясь, я нажал кнопку пуска и ударил по цели скрученным высокочастотным лучом.

Результат сказался моментально – вместо того чтобы выйти из противоракетного маневра, неизвестное судно так и осталось с заложенными рулями, из-за чего его поставило бортом к ветру и начало ощутимо сносить. Я представил, как команда, обожженная микроволной, катается по полу и бранится на все лады. Не до управления им будет минуты две судя по мощности, которую я применил. Кроме того, я уверенно взял потерявшее маневренность судно в прицел и готов был добавить еще разок, если они вдруг попробуют вырваться,

Склонившись к микрофону, я выдал в эфир:

– Эй, на калоше! Если хотите еще погреться, то можете попробовать вырваться, а если достаточно, то советую выйти на связь и включить курсовой автомат.

Секунду я ждал ответа, держа палец на пусковой кнопке. К чему угодно я был готов, но только не к тому, что услышал в эфире.

– Барракуда тебя дери, Копуха! – дрогнули динамики голосом Долговязого. – Не мог мощность поменьше сделать? Научил я тебя, дьявол, на свою голову! Открывай ворота! Эх, чтоб тебя по пояс в ил закопало! Чтоб тебе в скафандре посрать приспичило!

Пораженный такой неожиданностью, я дал команду на открытие главных ворот и включил сигнальные огни. Вот уж чего не ожидал, так это появления одного из боевых друзей здесь, на станции. Это же надо! На год про меня все забыли, а тут Долговязый пожаловал, да еще на неплохом суденышке. И как узнал, где меня искать? Вот уж неожиданность так неожиданность. Хотя Долговязый всегда появлялся внезапно.

Зачехлив «грелку» нажатием кнопки отбоя, я выбрался из сторожевой башни и спустился вниз, борясь с ливнем и жесточайшим ветром. Над головой низки летели черные тучи, время от времени сверкая молниями и оглушая сокрушительными ударами грома.

Глава 5

ДОЛГОВЯЗЫЙ

Корабль Долговязого медленно входил в эллинг, освещенный мощными прожекторами. Еще по радарным меткам я заметил, что судно весьма необычное, с высокой мореходностью и отменной маневренностью, но, когда увидел его воочию, удивился еще больше. У меня теперь язык не повернулся бы на-звать это калошей. Темную воду эллинга резал форштевнем скоростной миноносец класса «Рапид» довоенных времен, один из самых удачных малотоннажных быстроходов прошлого века. Оба носовых ракетомета с него были сняты, что изменило силуэт корабля до неузнаваемости, но ничуть не уменьшило стремительность и совершенство обводов. Вместо спаренных бортовых торпедных аппаратов теперь возвышались две решетчатые фермы непонятного назначения. а мачтовые шестиствольные «СМП-300» уступили место двум мощным радарным установкам под пластиковыми кожухами.

Вот уж не думал увидеть это чудо на плаву, а не где-нибудь в прибрежном музее. Кроме того, меня охватила немалая гордость за то, что удалось поразить из никчемной «грелки» столь серьезную цель, как «Рапид», да еще под управлением Долговязого, Это поднимало мою цену как стрелка, хотя, если честно, Долговязый никогда не славился впечатляющими навыками судовождения. Вот если бы за штурвалом был Викинг или Молчунья, тогда бы вряд ли мой фокус увенчался успехом. Стрелял Долговязый отменно, тут говорить нечего, и было чему поучиться, а вот что касается управления, то это не по его части. Хотя любого гражданского он бы в два счета обставил и на этом поприще.

Причальные захваты пирса под «Рапид» не были приспособлены, так что мне пришлось помочь со швартовкой. Под командой Долговязого оказались двое офицеров в форме австралийских спасателей и десяток моряков в разномастной гражданской одежде. Я показал им, куда вязать концы, после чего Долговязый приказал остановить машины и сошел по трапу, корча обиженную физиономию.

– Тебе, Копуха, надо голову лечить у врача, – посоветовал он вместо приветствия. – У меня есть хороший доктор, я свяжусь с ним, попрошу таблеток прислать. Должны помочь. Нормально ли пулять из «грелки» на такой мощности?

– А нормально ходить без курсового автомата противоракетным маневром? – парировал я.

– У молодого поколения плохо с чувством юмора, – заключил Долговязый, поглаживая покрасневшую кожу на лице. – Вот барракуда… Волдыри будут. Облезу,

– Не облезешь. С пятерки еще никто не облезал. Вот если бы я вас десяткой припарил, то пришлось бы тебе у знакомого доктора не таблетки от головы мне заказывать, а себе мазь от ожогов.

– Очень смешно, – хмуро глянул на меня боевой товарищ. – Ладно, у тебя здесь кухонный модуль имеется?

– Имеется. А ты заглянул чисто перекусить?

– Нет, – Долговязый достал из-под яркой куртки небольшую бутылку джина, – Надоело из горлышка хлебать. Пойдем, накатим по стаканчику. У тебя ведь сегодня день рождения?

– Не совсем сегодня, но что-то вроде того, – ответил я, совершенно сбитый с толку.

– Отлично. Это прекрасный повод выпить, Копуха, Просто замечательный.

Вообще-то ему повод обычно бывал не нужен, От него и без всякого повода уже попахивало перегаром. Но я прекрасно понимал, что бесполезно спрашивать в лоб, с какой стати он появился тут на бывшем боевом корабле, Раз уж он потратил силы на эффектное появление, то теперь придется ждать от него информацию по капле.

– Ладно, пойдем наверх, – кивнул я в сторону трапа.

Мы поднялись в сторожевую башню, я достал пару стаканов из кухонного блока и усадил Долговязого на место за пультом, а сам устроился на кушетке.

– Это твой боевой пост? – оценил он. – Серьёзно. На стрелковый комплекс мало похоже, но тоже неплохо. Вид на океан отличный.

Он плеснул в стаканы на три пальца, мы чокнулись и выпили. Надо сказать, что джин пошел на удивление хорошо.

– Ну, с днем рождения, Копуха, – Долговязый улыбнулся и откинулся на спинку кресла. – Подарка извини, нет.

– Не сомневаюсь, – фыркнул я. – Но в этот день рождения я уже получил замечательные подарки. Так что не расстраивайся. Лучше расскажи, как ты меня нашел. А то я на грани душевного срыва от любопытства.

– Ой, Копуха! – Долговязый шутливо погрозил мне пальцем, – Я-то думал, что у тебя душевный срыв по поводу радости встречи со старым товарищем. Ан нет! Любопытство его гложет, барракуда дери. Я бы мог сейчас наплести, как целый год выяснял, где вы с Лесей живете, но это будет враньем. На самом деле мы шли на «Рапиде» из Новой Гвинеи в Шри-Ланку совсем по другим делам. А тут в эфире слышу – Копуха на старую ржавую бочку охотится. Ну, думаю, крюк небольшой, турбины «Рапида» в полном порядке, а отклонение в сто двадцать миль – не проблема. К тому же у тебя день рождения.

– Да, встретиться было хорошей идеей. – Я ре-шил показать, что доволен, – Хотя ситуация в мире не для праздника.

– Это уж точно. В Европе народ сейчас мечется, как толпа салаг под пулеметным обстрелом.

– И охотники застряли,

– Застряли, – кивнул он. – Но мне кажется, платформу можно грохнуть. Надо только подобраться вплотную.

– Ага, – усмехнулся я. – Если бы можно было приблизитъся, охотники не торчали бы в безопасной зоне. Радиус тридцать миль, слышал?

– Слышал, слышал, – спокойно ответил Долговязый. – Но рыб-то она к себе подпускает. По каждой креветке если лазером колотить, так никаких запасов энергии не хватит. Мозги у нее железные, значит, программа довольно примитивная и может обсчитывать только те ситуации, которые были известны программисту на момент разработки системы. В связи с этим в глубине могут оказаться безопасные эшелоны, нападение с которых в те времена казались наименее вероятными.

– Достойная цель, конечно, – вздохнул я. – Жаль, что мы не можем сделать ничего такого, чего не сделают охотники со снаряжением.

– Да ладно тебе… А то мы не делали ничего такого, что называлось другим не под силу!

Но это была не тема для серьезного разговора. Так, поболтать… Все свои подвиги мы уже совершили, хотя Долговязому судьба их отмерила много больше, чем мне. Просто он намного раньше начал, а закончили мы, получается, вместе. Сам-то он уже несколько лет находился на заслуженном отдыхе по возрасту, что с охотниками вообще-то редко случается, Некоторые гибнут, большинство раньше срока списываются кто по здоровью, кто по ранению, а кто и по собственному желанию. До отставки по возрасту дослуживает, может, один из сотни, не больше. Вот Долговязый был из таких. На вид ему было лет сорок но был он уже седой, высокий и худощавый. Когда я впервые познакомился с ним на острове в Атлантике. он жил в деревеньке из тростниковых бунгало неподалеку от нашей базы, хранил в подвале раритетное снаряжение первых охотников столетней давности и потягивал джин в ресторанчике. Но этот отшельник был лишь частью натуры Долговязого.

Другую часть я увидел позже. И оказалось, что пьяница Долговязый еще ох как годится для боя. По крайней мере стрелял он раз в десять лучше меня, выдержку имел небывалую, и голова у него работали – дай бог каждому. Но главное – у него было легки и приятно учиться. И было чему.

– Шутишь? – пристально глянул я на него.

– Шучу, – ответил Долговязый. – Кто же мог подумать, что человечество само себе так крепко защемит хвост? Хотя рано или поздно этого следовало ожидать.

– Вот и дождались… – я глянул на бутылку джина, но наливать не стал. – Что собираешься дальше делать ?

– Не знаю. То, зачем мы шли на Шри-Ланку, теперь не имеет смысла. Не до торговых дел сейчас людям из-за этой ракеты. Доберемся до острова, заправимся и обратно. Жалко, топливо зря спалили…

– Понятно. А как вообще все сложилось, после того, как я попал в госпиталь?

– Ну… – Долговязый неуверенно помолчал и произнес после паузы: – Короче, слушай. После того как тебя подняли и погрузили на катер, еле живого, сюда сразу прибыло два отряда охотников с баз на Шри-Ланке. Потом нагрянула комиссия. Понятное дело, что меня с Викингом сразу вышвырнули пинком под зад, пригрозив судом, если еще раз попытаемся самовольно восстановиться на службе. Викингу, кстати, досталось меньше моего. Его так выпроводили, а мне вменили подделку микросхем глубинного допуска так что потрепали основательно. От тюрьмы спасло только то, что был охотником. Так что с Викингом нас сразу раскидало, а Рипли, Молчунья и Чистюля отправились на одну из баз в Индийском океана. Это мне Чистюля потом написал. А остальное ты знаешь, наверное. Молчунью тоже списали по здоровью, за то что глухонемая. Рипли назначили повторную медкомиссию, справедливо предположив, что Жаб мог подкупить Макамоту. Но она ее прошла, сохранив себе погоны, а Макамоте, кроме погон, еще и свободу. Такая вот история. – Он вздохнул. – Я сразу после этой кутерьмы решил податься в Австралию. Возвращаться в Атлантику, на опостылевший остров, не было никакого желания. А тут новая земля, новые люди. И с работой повезло. Представляешь, взяли в спасатели, несмотря на то что охотник в отставке. В Австралии с этим проще, там работяги нужны.

Я ему от души позавидовал. Быть спасателем в океане – это совсем не то, что сторожем на биологической станции. Более того, в спасателях самое место отставным охотникам. У меня тоже был соблазн попытать счастья на материке или на Шри-Ланке, но победило желание остаться с Лесей. Пожалуй, я ни разу не пожалел об этом. Да, точно не пожалел. Океан взамен Леси мне не был нужен. Я ее предпочел взамен океана. И теперь, в день рождения, судьба словно укоряла меня за это, подкидывая известия о тех, кто сделал другой выбор. То дала поохотиться на старый понтон, то теперь вот свела с Долговязым, навеяла воспоминания. Океан соблазнял меня, манил, искушал. Но я был тверд в своем решении и не собирался менять судьбу. В конце концов, свою долю приключений я хлебнул, а вот тихое семейное счастье пока оставалось чем-то недоступным, И было ясно, что этот день все решит – мне придется окончательно выбрать спокойную сухопутную жизнь и воспоминания о бурных событиях, получив взамен радости обычных людей. К этому я был готов. Я был готов еще посидеть с Долговязым немножко, попрощаться с ним, проводить, а затем навсегда снять с себя форму охотников. Это было бы правильным, но именно в ту минуту, когда я об этом думал, на пульте замигал вызов,

– Отойди в сторонку, – попросил я Долговязого. – А то если это начальство, мне могут всыпать за посторонних на станции.

Он фыркнул и убрался из зоны обзора камеры, а я нажал кнопку ответа. К моему удивлению, на экране появилось лицо Леськи.

– Не спишь? – спросила она.

– Тут уснешь! – неопределенно ответил я. – И новое место, и буря, и термоядерные боеголовки над головой…

– Мне и вовсе не до сна. Оказалось, что дельфины тоже не могут подойти к платформе. Точнее, сами-то могут, а вот с записывающим и навигационным оборудованием никак. Самих же их расспросить о механизме не легче, чем слепому объяснить, как выглядит полярное сияние.

– Значить, программу свернули и тебя освободили от должности спасительницы человечества?

– Как бы не так! Ты даже представить себе не можешь, что тут произошло! – В глазах у Леськи блеснул особенный огонек, который всегда загорался, когда она бывала собой довольна. – Я не выдержала, думаю, дай-ка перекинусь с тобой парой слов. Уверена была, что не спишь.

– Не томи душу! – улыбнулся я, на самом деле ощущая нарастающую тревогу.

– Короче, один дельфин из группы Мигеля погиб. На платформе сработал лазер, как только он пересёк двадцатимильный радиус. Все были в шоке. Понятно, что следующая пара пошла без снаряжения, налегке. Но затея оказалась пустой. Мы не смогли доже объяснить дельфинам, что надо искать. Это с орбитальной навигацией им можно задать точные координаты поиска, а так что? Найдите то, не знаю что, a потом расскажите, как оно выглядит, К тому же многих технических понятий в языке китообразных попросту не существует, и нам пришлось показывать дельфинам разные металлические конструкции, чтобы они хоть как-то для себя их назвали. Но толку все равно никакого не вышло, хотя это была моя идея.

– Да, если твоя, то неудача действительно выглядит несуразной, – пошутил я.

– Не ерничай! Зато мне в голову пришла не менее гениальная мысль. У нас ведь есть два дельфина с большим опытом работы именно на технических сооружениях Если послать к платформе Тошку и Лидочку, они смогут многое рассказать. И уж найдут ее точно, поскольку им гораздо проще будет объяснить, что значит «ракетная платформа в глубине». Я тебе ведь не говорила, но Тошка в молодости занимался поиском неразорвавшихся ракет в шельфовой зоне.

– Ого! – удивился я. – Так мы с ним почти коллеги, Только немного разного профиля. – Вот-вот. Так что жди, я скоро буду с ребятами у тебя. Транспорт уже греет турбины.

– А шторм? – у меня в душе зародилось беспокойство.

– Да что ты, Рома! У нас отличные моряки, не хуже ваших охотников. В общем, выспаться нам сегодня вряд ли дадут. Жди, часа через три готовь швартовочные узлы для среднего транспортника,

– Посолиднее что, нет ничего? Средний транспортник в такую бурю…

– Да успокойся ты! Все будет нормально.

Она улыбнулась и отключила канал.

– Рисковая у тебя жена, – негромко произнес Долговязый, шагнув из тени. – Я бы если на среднем транспортнике в такую погоду отчалил, то только с Викингом за штурвалом.

– Не трави душу! – пробурчал я, после чего запросил на экран картинку с сателлита и данные о погоде.

Ни картинка, ни цифры меня не успокоили, Ветер продолжал усиливаться, в тучах полыхала гроза, а в инфракрасном изображении виднелся западный берег Суматры, откуда должен отойти транспортник Леси. У меня было твердое намерение взять корабль как цель, и вести всю дорогу до «Тапрабани».

– Пожрать у тебя совсем ничего нет? – спроси' Долговязый.

– Бутерброд, – механически ответил я, открывая створки кухонного модуля.

Странно, но вместе с беспокойством за Лесю во время шторма у меня зародилось и еще одно неприятное чувство. Не хотелось, чтобы Леська уловила исходящий от меня спиртовой дух. Выпивку она вообще не одобряла, а тут, на посту, – тем более, К тому же с ней наверняка будет кто-нибудь из начальства, что не сулит ничего хорошего в моем положении. Так что я немного раскис. А Долговязый, как ни в чем не бывало оприходовал бутерброд и теперь довольно его пожевывал.

– Хороший у тебя терминал, – пробормотал он с набитым ртом. – К сателлитам подключен…

– Не жалуюсь.

Если честно, Долговязый как-то сразу, без всякой причины меня достал. Вообще-то и раньше такое бывало. Нельзя сказать ведь, что мы были большими друзьями, просто судьба очень крепко свела нас помимо воли. Бывало, что Долговязый целиком захватывал мое внимание – он умел ярко что-то описывать, много знал и много где побывал, так что его интересно слушать и есть чему поучиться. Но это когда он хотел поделиться чем-нибудь. В такие минуты он становился совершенно другим, почему-то напоминая мне некий бесплотный дух, владеющий всеми тайнами мира. В другое же время – обычный скучноватый сорокалетний мужик. Как сейчас, например. Я бы ничуть не расстроился, если бы он попрощался и отчалил на «Рапиде», оставив меня в покое. К тому же ему в ближайшее время все равно придется это сделать, иначе мне задницу надерут. Скажут, мол, напился, неизвестно кому ворота открыл, да еще пришвартовал нестандартный корабль в эллинге. Однако мне неудобно было высказать все это Долговязому прямо и выпроводить его. Все же человек отклонился от курса ради того, чтобы поздравить меня с днем рождения. В принципе, пару часиков еще можно его потерпеть, но потом в любом случае придется объяснить обстановку,

– Новости включи, – посоветовал Долговязый, садясь на кушетку. – Интересно, как события развиваются.

На новостийном канале про охотников и их затруднения ничего сказано не было, зато мы прочли интересную заметку о разработке операции «Удар». Смысл ее заключался в уничтожении ракеты имеющимися средствами прямо на орбите или вскоре после включения тормозных двигателей. В качестве первого варианта предлагалось столкновение ракеты с сателлитом. Несмотря на кажущуюся привлекательность этой затеи, большинство экспертов склонялись к выводу о ее чрезвычайной опасности. Многие считали, что система безопасности ракеты постоянно сканирует пространство и в случае атаки под опасным углом на опасной скорости может уничтожить сателлит лазерным выстрелом. Это в лучшем случае. А в худшем – ответить включением тормозных двигателей и разделением боеголовок. Поэтому данный вариант решили пока не претворять в жизнь, в особенности после того, как в точности зафиксировали радарный луч, испускаемый ракетой.

Другим вариантом, гораздо более сложным, была попытка уничтожить ракету уже после того, как она включит тормозные двигатели. Для этого предполагалось использовать несколько пустых баллистических лайнеров, управляемых дистанционно и с помощью автопилотов. Как только ракета включит режим торможения, инженеры-баллистики должны будут быстро и точно просчитать ее траекторию, и по их команде с земли стартуют несколько транспортных лайнеров, груженных песком. Их траектории должны быть такими, чтобы столкнуться с ракетой в плотных слоях атмосферы, еще до разделения боеголовок. В принципе, имеющейся мощности квантовых вычислителей достаточно для такого маневра даже одним баллистиком. Если же применить их несколько, то вероятность поражения ракеты возрастет многократно. Недостатком варианта была проблема радиоактивного заражения – из разрушенных боеголовок на поверхность планеты и в океан рухнут несколько килограммов оружейного плутония, что может вызвать серьезные экологические проблемы.

Большинство экспертов считало, что, когда будет полностью подготовлен второй вариант, когда баллистики замрут на старте, можно будет применить и первый – ударить в ракету сателлитом. Если она его уничтожит или начнет торможение, тут же стартуют транспортники и разнесут ее вдребезги при входе в атмосферу Земли. Если же система безопасности не cpa6oтает, ракета столкнется со спутником и превратится в плазму на орбите, что было бы наилучшим исходом.

Президент Европейского альянса уже дал согласие на проведение операции «Удар» по комбинированному варианту.

– Хорошо придумали, – оценил Долговязый. – С точки зрения гражданских, конечно.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился я.

– А то, что это боевая ракета. Все уже позабыли, барракуда их дери, что такое реальная боевая техника! Вот и городят чушь. Ну сам подумай! Эта ракета была рассчитана на применение в условиях жесточайшей системы противоракетной обороны столетней давности. А они хотят долбануть ее старым орбитальным ведром или тяжелым на подъем баллистическим лайнером. Рыбам на смех! Ее и противоракетными снарядами, шустрыми, как молния, не каждый раз можно сбить, а они собираются транспортники запускать с расчетными перегрузками. Скажу я тебе, Копуха, что не получится из этого ничего. Это все равно что против бывалого охотника с гарпунным карабином выставить роту спасателей с электрошоковыми дубинками.

Исход такой схватки был для меня очевиден. Я вспомнил, как в Северной Африке нам впятером с Чистюлей, Молчуньей, Жабом и Рипли пришлось вступить в бой с тремя десятками арабов, вооруженных ракетными ружьями, да еще при поддержке легкого гравилета с кумулятивной ракетной подвеской. И ничего, дали мы им прочихаться. Амфибию нашу, правда, в решето превратили, но ранили одного Чистюлю, да и то легко – ноги осколками посекло и оцарапало руку. Именно за этот бой мне дали Кровавую Каплю, а Чистюлю наградили орденом Алмазного Гарпуна. При этом нас с Чистюлей никак нельзя было назвать тогда бывалыми охотниками. В общем, я понял аналогию Долговязого – против боевого оружия надо применять боевое оружие.

– И что теперь будет? – осторожно спросил я его мнение.

– Если успеют эвакуировать крупные города до того, как ракета пойдет на боевой заход, то отделаемся сильным испугом и радиоактивным озером на месте Европы. Если нет, то и думать не хочется. А кто знает, сколько на этой платформе еще осталось снаряженных ракетных шахт?

Последней фразой ему удалось как следует меня напугать. Понятно, что после объявления всеобщей тревоги я и без того находился в нервном напряжении, но это было другое. Я знал, что удар не будет нанесен по районам Индийского океана, что Европа далеко, что все мы в относительной безопасности. Но если взмоют из шахт остальные ракеты, что будет тогда? Облака поднятой радиоактивной пыли? Глобальное похолодание? Вот влипли-то, барракуда нас всех дери!

Как-то отчетливо я вдруг понял, что безопасных мест на Земле теперь попросту нет. Что человечество столкнулось с такой угрозой, противостоять которой оно не в силах. Причем в большой мере по собственной глупости и недальновидности. Ну что стоило оставить под жесточайшим контролем хоть несколько термоядерных ракет-истребителей? Да хотя бы на случай, если астероид решит на Землю свалиться. Его они тоже будут грузовыми баллистиками останавливать?

«Хорошо, что мы с Лесей ребенка еще завести не успели!» – подумал я с замиранием сердца.

– Страшно? – сощурившись, спросил Долговязый.

– Умеешь ты поднять настроение… – отшутился я, чтобы прямо не отвечать на вопрос.

Подумав, что на семь бед все равно будет один ответ, я плеснул себе еще джина.

– Верное решение, – одобрил Долговязый, и мы с ним выпили.

Примерно через час я снова подключился к камере сателлита и засек корабль в двадцати милях от белого контура побережья Суматры. Вряд ли кто-то станет без дела отчаливать в такую погоду, так что это точно была Леська с командой, хотя класс корабля при таком приближении определить невозможно.

– Твоя жена, – сказал Долговязый, глянув на экран.

– Я тоже так думаю.

– А я не думаю, я знаю. Это средний транспортник класса «Риф».

– С чего взял?

– Это ты спрашиваешь у первоклассного стрелка? – усмехнулся он. – Не смеши мои седые волосы, Копуха. По соотношению скорости дрейфа к скорости хода можно определить класс судна не хуже, чем по данным с курсового автомата.

– Ну ты даешь… – невольно присвистнул я.

– А ты изучай, изучай данные судов. Пригодится

– Теперь вряд ли, – грустно отмахнулся я.

– Никакая наука не бывает напрасной, – уверенно заявил Долговязый. – Если считаешь иначе, если находишь отговорки, то ты просто лентяй.

Это меня заело, но не было никакого желания спорить или оправдываться. Не мог же я ему объяснить, что сегодня навсегда хотел распрощаться с охотником в себе. А тут он со своими советами!

Судя по данным о погоде, поступающим на пульт, сила шторма постоянно росла. Но Долговязый меня успокоил:

– Не грузись. У них, судя по незначительному дрейфу, отменные машины и хорошо обученный капитан. Снос минимальный для среднего транспортника.

Я усилил приближение камер, и мы теперь оба неотрывно смотрели, как небольшой турбоход яростно режет буйные океанские волны. К сожалению, изображение в оптическом спектре через столь плотные тучи получить невозможно, так что пришлось довольствоваться компьютерной интерпретацией инфракрасного и ультрафиолетового диапазона. В общем-то картинка была очень даже реалистичной, с тем только недостатком, что не включишь максимальное приближение. На экране кораблик прорисовывался веретенцем длиной с ноготь мизинца, не больше, а на палубные надстройки намекали три неясных пятна. И всё-таки была Леся, я это знал и даже ощущал в какой-то мере. Нет, кроме шуток.

Хотелось с ней связаться, но я не знал сетевого адреса судна, а кричать на весь эфир в данной ситуации было глупо. Так что оставалось ждать, когда она сама подключится к каналу «Тапрабани».

– У тебя есть возможность бросить координатную сетку на экран? – спросил Долговязый.

– Hе знаю… – мне пришлось просмотреть все менюшки на интерфейсе, чтобы отыскать нужную команду. – Да, вот. А зачем тебе?

– Да так, проверить кое-что.

Он посмотрел на изображение, затянутое теперь сеткой планарных координат, что-то подсчитал в уме к неуверенно глянул на меня.

– Давай-ка свяжемся с ними, Копуха.

– Что такое? – заволновался я, почуяв недоброе.

– Да погоди ты! Я давно не бывал в этих водах, так что ни в чем не уверен. Дай мне эфир.

– Не могу! Меня уволят на фиг за то, что на станции посторонние.

– Ну так сам включись, барракуда тебя дери!

– И что я им скажу? К тому же я не знаю, по каким позывным к ним обратиться.

– Эх, понабирали детей в охотники, – вздохнул Долговязый. – А ведь этот еще один из лучших! В аварийных случаях можно использовать класс судна в качестве позывных. Это раз. Во-вторых, узнай, будь любезен, какого дьявола капитан прет на точку в локальном квадрате В-10.

– А что там?

– Насколько я знаю, переменно затопляемый риф. Конечно, его могли взорвать с тех пор, когда мы с Кривоносым тридцать лет назад на него налетели, но все же на месте капитана…

Я не стал дослушивать, включил аварийную волну и склонился над микрофоном:

– Здесь станция «Тапрабани»! Транспортник «Риф», ответьте станции «Тапрабани»!

– На связи «Риф», – ответил в динамиках незнакомый мужской голос по-русски с сильным акцентом. – Мы следуем курсом на вас, все в порядке.

– Вы знаете о затопляемой банке в локальном квадрате В-10?

– Нет. На карте ничего подобного нет. Откуда информация?

– Я бывал в этих водах, – соврал я.

– Хорошо, я проверю сонаром, – ответил капитан. – Спасибо за информацию.

Я вытер пот со лба и откинулся в кресле. Через минуту капитан снова вышел в эфир:

– »Тапрабани», ответьте «Рифу» 2410.

– На связи, – придвинулся я к микрофону.

– На сонаре нет никакой банки. Второй помощник говорит, что ее снесли лет тридцать назад. Это в каком же возрасте ты бывал в этих водах?

Мне стало так стыдно за вранье в аварийном эфире, что щеки запылали.

– Ну я же не лично ее видел. – Оправдание придумалось неожиданно быстро. – Я бывал в этих водах год назад, и моряки говорили об этой банке.

– Понятно. Хорошая у тебя память на координаты. Еще раз спасибо, мы идем к вам.

Я отключился и косо глянул на Долговязого. Тот виновато пожал плечами, мол, с кем не бывает. Однако мне от его оправданий было не легче. Это был повод выпроводить его со станции без особенных Церемоний.

– Скopo они будут здесь, – начал я в надежде, что Долговязый поймет намек.

И он понял. Чего уж тут не понять?

– Ладно, Копуха, – подмигнул он. – Если меня здесь застанут, тебе хороших слов мало скажут. Так что я, наверно, отчалю. Проводишь?

– Конечно, – у меня все-таки защемило сердце. – Хочешь еще бутерброд?

– Нет, спасибо. И так посидели неплохо. Если вдруг понадоблюсь, вот сетевой адресок «Рапида». Я на нём часто шатаюсь вдоль Суматры и Новой Гвинеи.

Он достал из кармана визитку с выгравированными на пластике данными. Карточка была не дешевой – по краю я заметил тонкую сигнальную полоску для прямой передачи данных в компьютер.

– Спасибо.

Щурясь от ветра и соленых брызг, мы покинули сторожевую вышку, спустились по лестнице и выбрались в эллинг. Долговязый скомандовал отдать концы, взбежал по трапу и помахал рукой с борта «Рапида». Хорошо, что он не мог вблизи видеть моего лица, потому что глаза мои наверняка поблескивали от навернувшейся влаги. Ясно ведь было, что Долговязого я больше никогда не увижу. Всегда грустно выкорчёвывать из души обломки прошлого. Но это были именно обломки, так что нечего за них цепляться. Я вскинул руку и помахал в ответ.

Ворота эллинга распахнулись, «Рапид» запустил турбины и на самом малом ходу начал осторожно пятиться к бушующим снаружи волнам. Я дождался, когда корабль благополучно покинет внутреннюю акваторию, и только после этого шмыгнул носом. Проклятые слезы помимо воли покатились из глаз. Наконец-то ворота закрылись, главные прожектора начали медленно меркнуть, и мне пришлось постоять немного, чтобы освоиться в полутьме.

И вдруг до слуха донесся протяжный свист и несколько коротких дельфиньих щелчков. Я удивленно обернулся и разглядел за решеткой вольеры Тошкину морду. Похоже, он хотел перекинуться со мной парой фраз, но я сейчас не был настроен трепаться, В конце концов, в мои обязанности не входило общение с дельфинами, а еще точнее, никто мне карточку от коммуникатора не выдавал. Так что переживут.

Ветер снаружи настолько окреп, что порывом меня чуть не сбило с лестницы, когда я поднимался в сторожевую башню.

«Ну и разгулялась буря», – подумал я, протискиваясь внутрь, где было тепло и сухо.

Усевшись за пульт, я глянул на монитор, куда проецировалось изображение с орбитальной «линзы», и оторопел. Все было на месте – пенное побережье Суматры, белая бусинка «Тапрабани»… Только Леськиного транспортника не было видно. Нигде.

Глава 6

КАТАСТРОФА

Первые несколько минут я вообще не знал, что делать. Растерялся, и все. Я даже не попробовал вызвать судно, поскольку было ясно – если корабля не видно со спутника, то где ему быть, кроме как под водой? Наверное, только минуты через три тихой истерики я догадался переключить монитор в режим отображении радиоспектра, чтобы иметь возможность хоть приблизительно понять рельеф дна. На экране отобразилась карта глубин, размеченная разными цветами для точности. У меня сердце остановилось – на остатках взорванного рифа, на глубине около тридцати метров, лежал на боку средний транспортник. Где была Леська, я видеть не мог, но вариантов немного – либо на поверхности океана среди сокрушительных волн, либо внутри корабля. Второе не означало верную гибель, если отсеки задраены по штормовым правилам. В этом случае вода могла попасть только в трюмы и в полости внешнего корпуса, оставив отсеки с людьми незатопленными. Но средник транспортник – это вам не батиплан. В нем нет системы регенерации воздуха, так что просидеть там можно всего ничего – пока кислорода хватит. Если же корабль разломился и люди оказались снаружи…

Об этом не хотелось и думать, потому что в такую бурю среди волн не выжить без специального снаряжения. И всё же, как ни страшно такое признать, вариант с разрушением корпуса казался мне единственной причиной катастрофы. Просто борта не выдержали натиска волн. Такое бывает. И тогда свирепая стихия, ворвавшись в образовавшуюся трещину, распирает ее, рвет, крушит бортовые листы, в конце концов переламывая корпус на части. Достаточно капитану ошибиться с углом направления хода относительно ветра – и все. При таком шторме этого более чем достаточно.

Однако приглядевшись к изображению на компьютере, я немного взбодрился, поскольку на вид корпус транспортника выглядел целым, а потому дело могло обойтись локальной пробоиной.

Ещё через несколько секунд в динамиках пульта раздался сигнал тревоги – сработал аварийный буй, сорванный с переборки корабля в момент затопления. Этот сигнал получат все спасательные станции и базы охотников, поскольку передается он через сателлит и выдает точные координаты катастрофы, Тут же на мониторе моргнул сигнал частного вызова. Судя по адресу, это был Долговязый. Я стукнул по клавише приема и увидел его лицо.

– Я принял сигнал, – сообщил он. – Мы ближе всех к месту аварии.

– Так рули же туда скорее! – не сдержавшись, выкрикнул я.

– А ты?

– Что я? Рули туда! Если судно разломилось, они на поверхности и получаса не продержатся!

– Успокойся, барракуда тебя дери! – неожиданно громко рявкнул Долговязый. – Паники мне в океане только не хватало! Я видел в эллинге два спасательных катера. Быстро садись в один и догоняй меня по курсу. Я дам пеленг с радиомаяка.

– В такой шторм на катере?! – у меня душа опустилась в пятки.

– Ну подскажи мне другой способ! Катер выдержит натиск волн минут десять, тебе этого времени с лихвой хватит на то, чтобы догнать «Рапид». А там я тебя подниму, не дрейфь!

Совершенно ошалев от ужаса и рвущейся наружу истерики, я распахнул дверь и кубарем скатился с лестницы, разбив локоть об одну из ступенек. Тут же меня шарахнуло крепким порывом ветра, я не удержался и грохнулся головой в переборку. Из глаз посыпались искры, но я нашел в себе силы протиснуться в коридор станции и задраить за собой дверь.

В голове продолжало гудеть, когда я сбежал по трапу в эллинг и запрыгнул на борт катера. Увидев это, дельфины забеспокоились, и я подумал, что они могут оказаться полезными там, на глубине тридцати метров. Однако бежать к коммутатору у меня не было времени, так что я просвистел телеграфным кодом сигнал бедствия древних моряков. Это были всего три буквы – SOS, – так нас учили в учебке. Раз Тошка знал телеграфный код, то он должен был это понять. А вот проверить его реакцию у меня не было ни времени, ни желания – захотят, пойдут следом, а силком их все равно не заставишь. Я врубил турбины на малый ход и чуть приподнял катер над водой, проверяя систему глиссирования. Прямоточных моторов на этих скорлупках не было предусмотрено, так что придётся обходиться стандартной оснасткой.

Когда ворота эллинга распахнулись на достаточный угол., я до максимума довел напряжение поля глиссирования и полностью раскрыл диафрагмы турбин. Катер рванулся вперед, как снаряд из ракетомета, но я успел опустить герметичный акриловый кол-пак раньше, чем оказался в бушующем океане. И тут же шторм вцепился в меня, как голодные акулы вцепляются в брошенный за борт дохлый скафандр. Первой же волной шарахнуло так, что затрещал корпус, и я сильно пожалел, что не пристегнулся заранее. Пришлось делать это под непрерывным натиском стихии, да ещё с лицом, разбитым о приборную панель.

Наконец, пристегнувшись, я кое-как выровнял катер. Утирая текущую из носа кровь, стиснув штурвал до побелевших костяшек пальцев, я старался вести катер так, чтобы попадать между гребнями волн. Это был единственный способ удерживать днище в паре метров над водой, в почти непрерывном полете за счёт мощности генераторов глиссирования. Но, учитывая силу ветра и скорость набегающих волн, это было очень непростой задачей. В общем, мне приходилось беспрестанно маневрировать, при этом удерживая среднее направление строго на север. Это главное – отойти подальше от «Тапрабани», иначе океан расшибет меня о станцию в плоскую, как скат, лепешку.

В конце концов радар показал достаточное удаление от опасного объекта. Теперь надо было взять пеленг на «Рапид» и не отклоняться от него ни на градус, потому что никаких других ориентиров в сумасшедшей пляске воды, волн и молний отыскать не получится… Я дал курсовому автомату поймать сигнал радиомаяка, включенного Долговязым, но большой надежды на электронное управление не было, так что я перекинул метку еще и на сетку радарной проекции. Автомат автоматом, но он не был рассчитан на такие условия, так что я постоянно подстраховывал его и подправлял штурвалом.

И все-таки, как ни старался, волны то и дело доставали меня. Каждый такой удар походил на автомобильную аварию на небольшой скорости – рывок, скрежет, вой измученного металла и скрежет пластика. Не говоря уже о том, что организм тоже выдерживал натиск с трудом – у меня перед глазами колыхалась красноватая пелена, а кровь из носа текла уже двумя непрерывными ручьями. Один раз я ударился головой о прозрачный колпак, да так сильно, что на миг потерял сознание. Выручил курсовой автомат, сохранивший, несмотря на рывок, направление на выбранный пеленг. На лбу у меня вскочила огромная шишка, а к горлу подступил тошнотворный ком. Видимо, от легкой контузии начал сдавать вестибулярный аппарат.

Управлять катером становилось все труднее. У меня дрожали руки, голова шла кругом, а видно не было ровным счетом ничего, кроме водоворотов пены на обзорном колпаке. Еще время от времени рассекала пространство низкая молния, оставляя на сетчатке негативный фотоснимок. Однако даже гром не мог спорить по силе воздействия с натиском волн. Единственным ориентиром во Вселенной являлась для меня метка пеленга на радарной проекции – крохотная янтарная мушка в зеленой паутине полярных координат.

И я испугался. Точнее, не я сам, а тот зверь, который живёт в каждом из нас, то первобытное существо, которое руководствуется не разумом, не долгом, а одними инстинктами. Однако иногда, особенно в критические моменты, этот зверь так прочно перехватывает инициативу, что с ним непросто справиться. Этот зверь понял, что смерть вот она, рядом, – одна-две ошибки с выбором курса, и все, конец. Он заметался внутри, склоняя к рефлекторным, необдуманным действиям, а я не выдержал и закричал от ужаса и бессилия.

Спасла мысль о Леське. Достаточно было представить, что она погибла, что мои усилия не помогут и что я не смогу жить без нее, как зверь тут же ослабил хватку, и мне удалось вернуть управление под контроль разума. На самом деле мне не верилось, что ее может убить океан. Кого угодно, но только не ее. Это было бы просто нечестно.

Зверь же внутри меня выл и корчился от дикого первобытного ужаса перед стихией. Он с огромной скоростью придумывал разнообразных богов, поклонялся им, низвергал за беспомощность и придумывал новых. Я как-то сразу, в течение коротких мгновений, понял суть всех религий, Все верования разумных существ созданы под действием страха смерти. Все они призваны сделать только одно – отодвинуть ужас неминуемой гибели так, чтобы он хоть какое-то время не мешал жить. Все духовные и философские задачи вторичны. Они родились чуть позже, когда ледяной страх грядущего Ничто чуть разжал когтистые пальцы.

Этот страх редко когда удается ощутить в чистом виде, но кошмарнее его нет ничего. Он приходит только на самом краю, когда смерть дышит в затылок, когда ее видишь, а не просто знаешь о ее теоретическом существовании. Наверное, такой страх испытывают копытные травоядные в тот момент, когда в них впиваются когти хищника. Некоторым удается вырваться, но я с трудом представляю, как им удается пережить это пограничное состояние между жизнью и смертью. Травоядных скорее всего выручает полное отсутствие интеллекта, но даже совсем без мозгов я бы никому не пожелал испытать такое.

А у меня таким было не мгновение, не два, не три, Я оказался в когтях грозного хищника по имени Океан, от которого вообще нет спасения. То есть я ещё был жив, но уже умер, смерть была неотвратима и неизбежна. Зверь во мне понял, что как бы руки ни крутили штурвал, это напряжение невозможно будет удерживать долго. И если не эта волна, так другая всё же настигнет и уничтожит катер, сомнет его и утащит в глубину океана. Я живо представил, как мое тело медленно опускается на базальтовое дно.

И тут же в эфире раздался голос Долговязого:

– Молодец, Копуха! Вижу тебя на радаре. Отверни на десять градусов к востоку, а то уходишь с курса. Не дрейфь, я тебя подберу.

«Да я в порядке», – хотел ответить я, но из уст вырвалось только едва различимое сипение.

Никогда не думал, что горло от страха может сжать настоящей судорогой.

– Знаю я, в каком ты порядке, – рассмеялся отставник. – Как-то раз я оказался за бортом почти в такой же шторм. Только не в бронированном катере, а в надувном плотике.

Меня заело, что моя слабость разлетелась на половину Индийского океана. Спасатели на Суматре сейчас, наверное, хихикнули от таких переговоров. Ну уж нет. Хрен вам, а не умирающий от страха охотник! Собиравшись с силами, я окончательно укротил беснующегося внутри зверя и взял тело под полный контроль. В тот же миг я заметил «Рапид» на радаре, а это означало, что до него и полумили не будет. Оставалось только выжать последнее из турбин, чтобы одним рывком преодолеть оставшееся расстояние.

В таком маневре был определенный риск – турбины могли перегреться и выйти из строя, не дав мне возможности пойти на второй заход в случае ошибки. Но если не вывести их на форсаж, ни о какой точности подхода к «Рапиду» вообще речи не будет. Плохо было и то, что я понятия не имел, как вообще попаду на борт древнего миноносца.

На самом деле в такой шторм подходить к кораблю крайне сложно и очень опасно. Оба судна ежесекундно меняют местоположение, а огромные волны грозят швырнуть один корабль на другой. И если более тяжелый миноносец такое столкновение может выдержать без особых последствий, то легкий cпacaтельный катер будет неминуемо искорежен до неузнаваемости и камнем пойдет ко дну. Даже при меньшем волнении причаливание требует немалой сноровки в судовождении, а в такую бурю, какая разыгралась сейчас, любое приближение к чему бы то ни было в океане грозило мне смертельной опасностью.

– Что мне делать? – спросил я Долговязого, не решаясь врубить моторы на полную мощность.

– В первую очередь не дрейфь, – отозвался его голос в эфире. – Дальше слушай внимательно. В надводном положении ты никак не причалишь, это и крабу понятно, поэтому придется нырять. Под днищем «Рапида» есть отлично оборудованный блок для скрытой высадки морских диверсантов. Правда, предполагалось, что диверсант будет снаряжен аппаратом воздушного типа, но ты на это забей. Охотник ты, в конце концов, или нет? Две минуты задержки дыхания тебе хватит с избытком, если не будешь расходовать кислород на панику.

– Ты с ума сошел? – испуганно прошептал я.

– Сейчас самое время задавать такие вопросы. Лучше слушай, времени нет совсем. Тебе надо отсоединить кормовой аккумулятор, не гася турбины, а то если потеряешь ход, тебя волны за секунду сомнут. Обороты дай до предела, тогда генераторы войдут в цикл и не сдохнут. Как только снимешь аккумулятор, сразу пропусти брючный ремень через одну из ручек для переноски и пристегнись к нему намертво. Это будет твой балласт. Без него не сможешь погрузиться на нужную глубину в такой шторм.

Я представил, что меня ждет. Сердце и без того колотилось с огромной скоростью, а тут и вовсе зашкалило – я ощутил биение пульса всем телом, а кровь загудела в голове, перекрывая клекот турбин. Но надо было немедленно взять себя в руки, поскольку нырять с таким пульсом – все равно что топиться. Я сделал несколько глубоких вдохов, и ужас немного отступил.

– Уходить будешь через днище, – снова услышал я Долговязого. – Потому что через борт с таким грузом не перевалишь. Дно в спасательных катерах хлипкое, так что справишься. В аварийном блоке есть топор. Посмотри!

Я дотянулся до крышки аварийного блока, распахнул её и убедился в наличии топора.

– Топор на месте.

– Отлично. Открой доступ к аккумулятору и посмотри, как закреплены провода на клеммах.

Пришлось сползти с кресла и на четвереньках добраться до кормовой крышки. Сорвав ее с крепления, я увидел, что провода закреплены не стандартно, а прикручены к клеммам болтами – без специального ключа не отвернуть.

Я доложил об этом Долговязому, но он меня успокоил:

– Обрубишь топором. Все! Слушай порядок действий. Первое – поднимаешь катер как можно выше и правишь по направлению ветра, чтобы двигаться близко к скорости волн. Второе: собьешь топором кресло и запихнешь его под приборную панель. Как справишься, жду на связи.

Не отвечая, я врубил турбины на полный ход, чуть изменил вектор тяги, чтобы моторы помогали держать максимальную высоту глиссирования, и вывернул штурвал так, чтобы идти точно по ветру. Это дало результат – катер перестало бросать, теперь он висел точно между гребнями двух гигантских валов, медленно обгоняя их. Ветер ударил в корму, резко усилив дифферент на нос, но в конце концов суденышко заняло устойчивое положение.

Подтянувшись, я достал топор, сжал пластиковую рукоять и в несколько мощных ударов сбил крепления кресел. Оно тут же опрокинулось на меня всей тяжестью, я не успел увернуться и получил крепкую зуботычину подголовником. Будь он чуть потверже, мне бы не только губы сделало, как у негра, но и вынесло передние зубы.

Схватив кресло, чтобы не скакало по кабине, я за. сунул его под приборную панель и накрепко заклинил там.

– Готово! – доложил я Долговязому.

– Отлично. Подровняй глиссирование, чтобы не хватануть волну, и руби дыру в днище. Такую, чтобы пролез в нее. Только живее, Копуха, а то тебя быстро сносит.

Днище поддалось стальному лезвию на удивление легко. После нескольких ударов из меня пот вышибло, зато в крови забурлил не страх, а боевой кураж. Я крепче перехватил топор и принялся вскрывать катер, как консервную банку. Ветер ворвался в кабину с тысячами мелких соленых брызг, я чуть не задохнулся от столь активной подачи воздуха, но продолжал работу, кашляя и давясь собственной кровью из разбитых губ.

Наконец дыра показалась мне достаточной, чтобы пролезть в нее вместе с пристегнутым к поясу аккумулятором.

– Днище вырубил, – доложил я в эфир.

– Отлично, Копуха, справился быстро. Теперь жми по пеленгу на «Рапид», а то тебя снесло.

Схватив ручку управления, я справился по радарной метке и заложил катер на нужный курс. Тут же волны снова взялись за меня, но теперь на стороне океана была огромная дыра в днище, через которую тут же хлынул фонтан воды, едва полностью не затопив кабину. Катер отяжелел, его потянуло вниз, грозя накрыть новой волной, но я додумался задрать нос чтобы его подняло мощностью ходовой машины. Наконец я снова приблизился к «Рапиду» метров на пятьсот. но теперь, судя по радару, Долговязый вел миноносец точно на меня, словно собирался таранить.

– Вижу тебя, Копуха! – раздался в динамиках его голос. – Цепляй аккумулятор и прыгай. Живо!

– А управление? – испуганно спросил я.

– Забей! Дальше я сам справлюсь!

Мне ничего не оставалось, как рубануть топором по проводам и вытащить аккумулятор из отсека. Я уже почти закончил, когда мощная волна шибанула в днище, залила кабину и замкнула соленой водой оголённые провода. Генератор натужно загудел и испустил дух, а следом за ним моментально сдохли турбины. Катер камнем рухнул в океан, и его тут же с оглушительным грохотом накрыло волной.

В этой ситуации выход был только один – как можно скорее покинуть потерпевшее крушение суденышко. Вода уже полностью затопила кабину, а удар следующей волны грозил стать фатальным. Я в панике понял, что не успел набрать полные легкие воздуха для длительной задержки дыхания, но пути к отступлению уже не осталось.

Схватившись за ручку аккумулятора, я столкнул его в прорубленную дыру, и он рывком утянул меня в чёрную бездну. Через секунду уши заложило от давления – это означало, что импровизированный балласт уносит меня быстрее, чем я ожидал. Но на сколько метров следовало погрузиться? Этого я не знал, так что оставалось довериться ощущениям. И тут же яркий столб света ударил сверху, пробившись красным через зажмуренные веки.

Я распахнул глаза, разжав пальцы. Балласт камнем ушёл в глубину, оставляя след из серебряных пузырьков, а я поднял лицо кверху и увидел луч мощного прожектора, цепко державший меня, несмотря на качку. Это говорило о том, что Долговязый видит меня на сонаре.

Днище «Рапида» виднелось метрах в двадцати надо мной. Заметив, что я всплываю, Долговязый отвернул прожектор в сторону, чтобы свет не бил мне в глаза, и зажег две сигнальные стрелы, указывающие путь в шлюз для высадки диверсантов. Видно было, что миноносец сильно кренит волнами, но он был прекрасно приспособлен к навигации в самый жестокий шторм.

Уж что-что, а плавал я хорошо, так что попасть в открытый и подсвеченный шлюз большого труда не составило. Едва я оказался внутри, внешние створки шлюза начали задвигаться, но слишком медленно на мой взгляд. Я расслабился, чтобы не расходовать кислород понапрасну, но чем больше я об этом думал,тем очевиднее становился недостаток отпущенного мне времени. Понятно было, что Долговязый не сможет продуть шлюз раньше, чем задраит створки, но непонятно было, смогу ли я дожить до этого радостного момента.

Легкие начинало жечь от удушья, мне пришлось зажать себе рот и нос ладонью, чтобы судорожные сокращения мышц носоглотки не втянули воду. Сердце с трудом толкало быстро густеющую кровь по жилам. Тяжелые металлические створки закрывались медленно, слишком медленно. Я понял, что не могу больше выдержать, что вода все равно ворвётся в меня и убьет неминуемо.

У меня уже глаза выкатывались из орбит, когда наконец шлюз закрылся. Только клацнули замки, вокруг тут же забурлило, зашипело, и я понял, что Долговязый продувает отсек. Но обрадоваться этому уже не мог. Несмотря на все мои усилия, легкие судорожно дёрнулись и втянули воду. В глотку ударило острой болью, содержимое желудка тут же рванулось навстречу потоку воды, в глазах потемнело, и я перестал воспринимать окружающее.

Глава 7

КРОЛИЧЬЯ НОРА

Я не помню, отчего пришел в себя, но когда в сознании забрезжили первые проблески, оказалось, что валяюсь я на полу десантного отсека, словно выловленный тунец на дне катера, а вокруг змеятся витые провода дефибриллятора, а в глаза бьет ритмичный свет расфокусированного лазера.

– Очнулся? – раздался деловитый голос Долговязого. – Ну так поднимайся, хорош лежать.

– Ты с ума сошел? – просипел я, не в силах не то что шевельнуться, а даже слово произнести как следует. – Я же тонул…

– И что? Все охотники не по разу тонут. И что из этого трагедию делать? Вот если бы я тебя не откачал, был бы повод для претензий. Поднимайся!

– Hе могу…

Я не прикидывался – тело действительно наотрез отказывалось повиноваться. Уж не знаю, сколько я пробы за гранью жизни, но на организм это произвело сокрушительное действие. Ощущение было примерно таким, будто я весь состоял из сплошных пролежней, в которые теперь потихоньку начала поступать загустевшая кровь. Тело неистово, неумолимо кололо тысячами невидимых булавок, мышцы раскисли от кислородного голодания и наотрез отказались работать. Если добавить к этому безудержную качку по всем направлениям, то было мне плохо, как никогда.

– Да, – Долговязый почесал макушку и выключил лазер. – Пожалуй, три минуты клинической смерти – это многовато. Ладно, сейчас я тебя подниму. Погляди, сколько пальцев показываю?

Я попытался хоть немного сфокусировать зрение, но результат все равно оказался невнятный – вместо пальцев я видел лишь размытый силуэт бесформенного пятна.

– Нисколько, – честно сообщил я.

– А вообще что-то видишь?

– Провода.

– Все понятно, – он отошел на несколько шагов, хватаясь за поручни в переборках, чтобы противостоять качке. Затем снова поднял руку. – А так?

Так было лучше. На большем расстоянии глаза видели гораздо устойчивее, так что я без особого труда различил три пальца, которые поднял вверх Долговязый.

– Три! – радостно сообщил я.

– Не угадал, – вздохнул он. – Я показал два пальца. Ладно, сейчас будем проходить курс интенсивной реабилитации.

Звучало не очень обнадеживающе. Курс интенсивной реабилитации в исполнении Долговязого не сулил ничего хорошего, так что организм начал самостоятельно входить в норму, лишь бы избежать предстоящей экзекуции. Покалывания прекратились, сердце перестало лениться и начало увереннее разгонять кровь по жилам.

– О, порозовели щечки! – сообщил отставник доставая из медицинского модуля шприц, размер которого наводил на мысли не столько о медицине, сколько о ветеринарии. – Сейчас мы тебе добавим жизненной силы.

– Э, погоди! – воспротивился я, с огромным трудом принимая сидячее положение. – Ты шприц поменьше мог найти?

– Не дрейфить, охотник! Руку давай!

Попытки сопротивляться ни к чему не привели, Долговязый легко поймал меня за запястье, пошлепал по вене и приложил компрессионный впрыскиватель к сгибу локтя. Я и ойкнуть не успел, как он нажал кнопку впрыска и мне в кровь влилась какая-то гремучая смесь, от которой по всему телу прошла тугая волна жара. Сердце тут же начало биться сильнее и чаще, в глазах образовалась просто-таки исключительная ясность.

– Это внутривенный энергогенератор, – объяснил Долговязый. – В твоем состоянии самое то, хотя присаживаться на него не стоит – клетки быстро старятся.

– И сколько же ты у меня лет жизни отнял? – пробурчал я, ощущая, что после дозы этого средства действительно способен на подвиги.

– Лучше посчитай, сколько я их тебе прибавил.

Он подал мне руку и помог подняться. На полу осталась большая лужа океанской воды, которая стекла с одежды.

– В порядке? – спросил отставник.

– Более или менее, – ответил я, стараясь удержаться за поручень в переборке. От безудержной качки начинало подташнивать. – Не узнал, что с транспортником Леси?

– Идем туда полным ходом. Пока ты тонул, нам передали данные с сателлита спасателей. Данные зондирования говорят, что корпус транспортника цел, лежит на глубине тридцать метров. В океане нет никого, все внутри. Так что продержатся. Ты только это…

– Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову? – стиснул я кулаки.

– Ну да. Идем в каюту, переоденешься. А то не на охотника похож, а на мокрого пингвина через три дня после смерти.

– Самое время острить, – косо глянул я на него.

До каюты я добрался с огромным трудом, даже с учетом помощи Долговязого. Слишком много пришлось преодолеть трапов, коридоров и высоких порогов. В каюте он выдал мне яркий костюм спасателя, а мокрую форму засунул в прачечный модуль.

– Таблетку прими для разгончику, – он выдал мне крупную оранжевую пилюлю, а вторую такую же проглотил сам.

– Ты из меня наркомана сделаешь, – скривился я, но таблетку проглотил.

Через несколько секунд стало понятно, что не зря – тонус мышц резко повысился, а голова начала соображать на порядок быстрее.

– Ну как? – спросил Долговязый.

– Где ты этого набрал?

– Осталось. Ты просто не знаешь, как охотились в океане лет тридцать назад. Это сейчас надо как следует постараться, чтобы отыскать дикого биотеха в глубине, а вот в мои времена «Барракудами» здешние воды кишели, и «Стрелки» встречались, и «Сирены» и прочая мерзость, о которой ты, может, даже не слышал. И никто никогда не знал, где, как и какая тварь подстерегает. Не было интеллектуальных прицелов, не было тяжелых елдометов с дальностью поражения за дистанцией визуального контакта. И за всю эту технику приходилось работать самим. И мы научились, Копуха, делать себя быстрее «Барракуд», выносливее и точнее «Сирен», а числа с плавающей точкой считать успешнее, чем «Стрелки». Наши химики над этим всерьез поработали. И кое-что из этих разработок у меня осталось в запасе. Техника, знаешь ли, подводит время от времени. А человек попрочнее будет.

– И что, вы все сидели на наркоте?

– Это не наркота, Копуха. Это те ферменты и гормоны, которые есть у торпед, но нет у нас. А ведь у нас с ними есть кое-что общее.

– Что?

– Их конструировали на основе человеческих генов, – огорошил меня Долговязый. – Не знал? Ну так знай, салага. Но мог бы и сам догадаться, откуда у биотехов такие развитые мозги.

Несколько секунд я пребывал в глубоком шоке, мозг работал с лихорадочной скоростью, возможно, не в последнюю очередь из-за таблетки, в сознании складывался узор из разрозненных данных,

– Так вот оно что! – озарение вспышкой осветило мое сознание. – Вот почему из биотехов сделали такое пугало! Не только из-за опасности, которую они представляли в боевом смысле…

– Вот-вот. В официальной версии всегда ищи тёмный подвальчик. Сейчас об этом позабыли, раньше не говорили, но генетическая опасность, исходящая от существования биотехов, была для Евросовета главным поводом для их тотального запрета.

– А скафандры охотников созданы на другом геноме, поэтому их не запретили! – догадался я.

– На пользу тебе таблетка пошла, – усмехнулся Долговязый. – Голова хорошо работает. Ладно, охотник, пойдем в рубку. Нам сегодня предстоит масса серьезных дел. Это тебе не ржавый понтон гонять среди айсбергов! Спасатели сообщили, что ни одно их судно из-за шторма не может выйти из порта. Мы единственные в этой области океана, так что спасать Лесю больше некому.

Мы покинули каюту, миновали несколько узких проходов с трапами и на четырехместном лифте поднялись в ходовую рубку «Рапида». Оборудование там было современное, по высшему классу, так что в управлении был задействован всего один офицер.

– Что это за корабль ? – не удержался я от давно мучившего вопроса.

– Спасатель, – просто ответил Долговязый. – Переделанный из боевого «Рапида», как видишь, но несколько модернизированный. А полгода назад спасательная служба его списала, поскольку их на стандартный парк перевели. Ну а у меня было немного деньжат…

– Ты что, купил эсминец? – не поверил я coбст-венным ушам. Я не мог представить, сколько стоит такое чудо.

– Ну… Вскладчину, – усмехнулся отставник. – А что, отличный кораблик. И недорого. На лом жалко было его пускать.

– Погоди! А откуда столько денег-то? Ну понят-но, откуда Жаб их брал, махинатор хренов, но ты…

– Это я тебе как-нибудь потом расскажу, – Долговязый закрыл тему.

Он показал мне главный ходовой планшет, на ко-тором сейчас виднелся контур побережья Суматры, выведенный тонкой линией василькового цвета. Сам «Рапид» в этой проекции выглядел яркой гранатовой искоркой в черном поле океана, а пульсирующая изумрудная метка, как я знал, обозначала координаты принятого с маяка сигнала. Где то там, во тьме задраенных отсеков, глубоко под водой находилась Леся – человек, которого я любил больше всего на свете.

Я так вцепился в поручень, что пальцы свело судорогой. Из ступора меня вывел голос офицера.

– Две цели на сонаре! – доложил он Долговязому по-английски. – Глубина непостоянная, быстро меняющаяся. Скорость двадцать узлов.

Долговязый удивленно вздернул брови и перебрался к индикатору ультразвукового локатора.

– Дельфины, – уверенно заявил он, едва заглянув в тубус.

– Это Тошка и Лидочка, – сообщил я. – Дельфины со станции. На «Рапиде» есть коммуникатор?

– Есть, понятное дело, это же бывший спасатель. Только я им не пользовался никогда.

– Ничего, разберусь. Он с английского небось переводит ?

– Скорее всего.

Усевшись в штурманское кресло, я включил терминал и без труда разобрался с управлением коммуникатора. Эта модель была гораздо навороченнее той, что стояла на «Тапрабани», у нее имелся выбор из двенадцати языков, включая русский, меню готовых команд, сирена вызова, а также банк из сорока голосовых тембров с возможностью записи в память. Но главное – была возможность управления с удалённой гарнитуры. Связь осуществлялась через выдвижные гидрофоны в днище. Я запустил машинку в минимальной конфигурации, чтобы не тратить время на сложности управления, выдвинул гидрофоны и выбрал русский язык. Звать дельфинов по имени через коммуникатор – бессмысленное занятие. Дело в том, что с именами у китообразных какие-то особые тонкости, так что приходится заносить в коммуникатор специальные коды имен как зверей, так и персонала, с которым они общаются. Иначе дельфины попросту не поймут, о ком речь. Так что я врубил сирену вызова, предполагая, что уж ее они должны были изучать на курсах коммуникации. И не ошибся.

– Мы слышим вызов! – перевел синтезатор сообщение одного из дельфинов.

Чье именно, я не мог понять, поскольку соответствия между тембром голоса синтезатора и личностью зверя в аппарат введено не было. Попросить же дельфина назваться было глупо – синтезатор ведь не знает, что дельфинье имя, состоящее из щелчков и свиста, в данном случае надо перевести именно как «Тошка» или «Лидочка». Спросить, мол, Тошка ты или нет, я тоже не мог, ведь в синтезаторе нет программы, которая переведет человеческое имя Тошка в нужную последовательность щелчков и свистов. Однако в сложившейся обстановке не имело большого значения, с кем именно я говорю.

– Я тот, кто вчера заступил на станцию сторожем, – сообщил я.

– Это понятно. Уходя, ты сказал сигнал бедствия.

Я понял, что это Тошка. Лидочка ведь не понимала телеграфного кода. Пробежав пальцами по клавиатуре, я сопоставил тембр мужского голоса с личностью этого зверя. Теперь хоть будет понятно, с кем говорю.

– Да, один из кораблей потерпел бедствие в этом районе, – подтвердил я. – Утонул, лежит на глубине тридцати метров. Внутри живые люди. Их надо спасать.

– Мы поможем, – донесся из динамиков голос с другим тембром.

Это была Лидочка, и я дал синтезатору команду сопоставить ее с женским голосом.

– Тогда идите следом, возможно, надо будет нырять. – сказал я в микрофон.

– Мы не можем долго плыть с такой скоростью. Шторм мешает, трудно дышать, – это Тошка. – Остановишься в месте, дай сирену. Иначе трудно будет найти.

– Понял, – ответил я. – Ждите сирену.

Всё время, пока я вел беседу с дельфинами, Долговязый помалкивал, стоя рядом и держась за поручень, чтобы качкой с ног не сбило.

– Хорошо, что они тут, – заявил он. – В такой шторм: им будет легче погружаться, чем нам.

Странно, но только в этот момент я осознал, что нам придётся нырять. Казалось бы, для того ведь и шли мы к месту катастрофы, чтобы спасать людей, запертих на тридцатиметровой глубине, но только сейчас у меня появилось четкое осознание того, что через несколько десятков минут мне придется уйти в глубину.

– Какие у тебя аппараты? – спросил я Долговязого.

– Никаких, – виновато пожал он плечами.

Вот уж чего-чего, а этого я никак не ожидал. В его распоряжении находился великолепный корабль, снаряженный как нельзя лучше, с новейшими электронными средствами, а простых аппаратов воздушного

типа на борту не было.

– Ты шутишь? – покосился я на него.

– Нет, Копуха. Не до шуток. Мы вообще-то шли в эти воды по коммерческим делам. По личным, что называется. У меня и так ушло немало денег на снаряжение этой экспедиции, так что мы не брали ничего лишнего.

– Замечательно! – психанул я. – И как же мы будем спасать людей? В водолазном колоколе?

– Даже если бы он был на «Рапиде», то в такую качку это было бы смерти подобно.

– И что ты собираешься делать?

– Я же сказал – нырять. У дельфинов, к сожалению, нет рук, чтобы резать корпус.

– Отлично. Значит, плазменный резак ты взял, а «воздушку» посчитал лишней? – съязвил я.

– О, Копуха! Ты даже не представляешь, сколько у меня на борту плазменных резаков! Горы! Мы их как раз и хотели продать.

Я счел разумным заткнуться, чтобы не высказать Долговязому все, что думаю о таких методах снаряжения экспедиций. Пусть поход был и частного характера, но все же это слишком – бывшему охотнику отправляться в океан без средств погружения.

Две точки на ходовом планшете, изумрудная и рубиновая, быстро сближались – «Рапид» шел к месту катастрофы на самом полном ходу. Кроме грохота сокрушительных ударов о волны, в рубку проникал гул ходовых турбин. Мне показалось, что силовой агрегат работает слишком уж ровно для столь древней посудины – по всей видимости, вложения в корабль были произведены не только на уровне электронной оснастки, но и затронули как минимум еще машинное отделение.

Меня это немного насторожило. Ну откуда у бывшего охотника такие финансовые средства? Да одна только электроника, которой нашпигована рубка, тянула на годовой бюджет небольшой технической корпорации. Хотя Долговязый сказал, что его вложения составили лишь малую часть всех затрат, но тогда возникал закономерный вопрос – кому принадлежит остальное? Я был далек от мысли, что Долговязый связан с контрабандистами или пиратами, но именно этот вариант почему-то назойливо лез в голову. К тому же отсутствие глубинного снаряжения на борту, на мой взгляд, однозначно говорило за то, что Долговязый тут не единственный и далеко не главный владелец. Уж кто-кто, а он бы точно припрятал в трюмах что-нибудь эдакое.

Вспомнился его подвал на острове, где не только годные к употреблению аппараты можно было найти, не только легкие малоглубинные осветительные ракеты, но и нечто покрепче, вроде малокалиберных глубинных бомбочек. Как ни крути, а что-то темнит Долговязый.

Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания снова влипнуть в темную историю с криминалом, как это произошло чуть больше года назад, когда мы охотились под предводительством Жаба. И хотя та история сделала мое имя столь известным, что охотники до сих пор его помнят, но все же финал мне не очень понравился. Особенно в части моего списания по здоровью. Как ни крути, Жаб и его темные делишки сыграли в этом не последнюю роль.

«Как бы не получилось, что все бывшие охотники промышляют нечистым делом», – встревоженно подумал я.

А ведь ничего удивительного в этом нет. После нескольких лет работы на тонком лезвии между жизнью и смертью очень трудно вернуться к нормальной размеренной жизни. Нечто вроде адреналиновой зависимости. Я и на собственной шкуре ощутил нечто подобное, когда океан зовет, зовет безудержно и нет никаких сил усидеть на месте. А ведь я чуть больше года прослужил! Что же говорить о Долговязом, который охотился в те времена, когда в схватках с биотехами охотники гибли чаще, чем сами биотехи. Трудно было сказать, кто на кого охотится.

И, скажите на милость, после такой службы человек сможет вернуться к мирной жизни? Пирожки на фабрике упаковывать? Да уж прямо! Я вспомнил, с какой радостью корректировал огонь охотников с антарктической станции. А ведь там целью был просто старый ржавый понтон! Интересна, а предложили бы мне поохотиться на нечто стоящее, пусть такая охота и не была бы законной? Отказался бы?

На этот вопрос не так просто было ответить. Одно я знал точно, точнее, не знал, а просто заставил себя, чтобы было так: без Леси я в океан не уйду. Вот не уйду, и все! Даже если бы мне предложили уничтожить ту платформу, которая весь мир сейчас держит в страхе. Но Лесе охота была глубоко безразлична, так что и мечтать об этом не стоило.

Однако, подумав об этом, я невольно усмехнулся. Существуют ли вообще люди, которым безразлична охота? Ну, пусть не подводная, дьявол с ней, Пусть любая другая – за деньгами, за женщинами, за новыми приключениями. Что бы там ни говорили ученые, а мы точно произошли от хищников. Иначе откуда бы в нашей крови такие инстинкты?

Взять ту же Лесю… Говорила сто раз, что в детстве хотела стать охотником лишь затем, чтобы работать в океане. Потом, мол, нашла способ получить океан, минуя охоту. Но прошедшие сутки дали мне повод усомниться в искренности ее утверждений. Ведь как она ринулась принимать участие в уничтожении старой ракетной платформы! Загорелась до такой степени, что вышла в суровый шторм из порта на среднем транспортнике. И теперь ее надо спасать, чего я с самого начала этой затеи боялся.

Вот и верь после этого в утверждения о безразличии к приключениям. С этим все ясно, чего уж тут говорить но не хотелось думать, что ради приключений Долговязый занялся темными махинациями в океане. Хотя какой криминал в том, чтобы возить из Австралии в Индию плазменные резаки? Нет в этом ни малейшего преступления. Однако, с другой стороны, «Рапид» был слишком хорошо оснащен для торгового судна.

Помучившись сомнениями, я усилием воли их отбросил. Как бы там ни было, но сейчас у меня нет никакого выхода, кроме как воспользоваться «Рапидом» и его командой для спасения Леси. Пусть этот корабль принадлежит хоть самому дьяволу!

Точки на ходовом планшете соприкоснулись.

– Подходим, – сказал Долговязый. Затем добавил по-английски: – Сбавить ход до среднего!

Гул турбин стал тише, а удары волн в обшивку, наоборот, сделались жестче и ощутимее. Мне по-прежнему не приходило в голову никаких идей по поводу того, как без аквалангов Долговязый собирается проводить спасательную операцию. Но какой-то план у него созрел, в этом не было никаких сомнений. Не из тех людей он был, которые, прибыв на пожар, сетуют на то, что забыли снарядить гравилет гасящими боеприпасами. Просто у меня не было ни малейшей уверенности, что план Долговязого придется мне по душе. Скорее даже напротив. Но альтернатива отсутствовала, так что от моего мнения по этому поводу ничего не зависело.

– Заложи рули, Майк, – приказал Долговязый офицеру. – Заякориться в такой шторм не выйдет, так что будешь маневрировать, постоянно наблюдая нас по сонару. Каждый раз, когда мы будем всплывать, над нами должен быть десантный шлюз.

– Есть! – кивнул офицер.

– А нам, Копуха, надо хорошенько исследовать положение судна, а также попробовать выйти на связь с экипажем. Я видел, ты с сетевым терминалом легко управляешься?

– Никогда не задумывался… – пожал я плечами.

– Вот это и хорошо. Я вот задумываюсь. Значит, так, садись за машину и достань мне трехмерный чертеж транспортника класса «Риф». Я представления не имею, как там все устроено и где какие отсеки. Ая пока буду готовить все необходимое для погружения. Как закончишь, сразу доложи.

Он протянул мне до боли знакомую гарнитуру – точно такую же, какие были у нас, когда мы дрались с арабами в Северной Африке. Я ввел пароль и закрепил ее на голове.

– Проверка, – Долговязый постучал по микрофону своей гарнитуры.

– Все в норме, – ответил я.

– Тогда все. Удачной охоты!

Конечно, мы не охотились, мы просто хотели спасти людей, но привычное устройство связи и привычные разговоры в эфире сильно меня ободрили. К тому же сказывалось действие принятой таблетки – и физически, и психологически я готов был к самым решительным действиям.

Надо признать, что это ощущение оказалось не иллюзией, как я втайне подозревал. Мне действительно удалось вытащить из Сети чертеж «Рифа» раз в пять быстрее, чем я рассчитывал.

– Трехмерная модель готова к использованию! – доложил я в микрофон гарнитуры.

– Отлично, Копуха! – ответил Долговязый. – Теперь просканируй корабль на дне и прикинь, в каком месте лучше врезаться.

Получи я такой приказ всего пару часов назад, он бы меня озадачил, поскольку никогда ничего подобного мне делать не приходилось – всеми расчетами занимались специально обученные инженеры. Но отсюда до инженеров не докричишься, так что в любом случае придется хотя бы попробовать самому вычислить место врезки.

Перекинув на терминал показания сонара, я установил чертёж таким образом, чтобы он совпал с положением реального корабля на дне. Так мне было легче, я ведь не был профессионалом именно в этом деле. Однако уже через минуту у меня появились идеи. Во-первых, можно было попробовать проникнуть внутрь судна вообще без врезки, поскольку оказались свободными некоторые люки в палубных надстройках. Сейчас они были герметично задраены, как и положено по штормовому регламенту, но, если выйти на связь с экипажем, можно превратить несколько помещений в затопляемые шлюзы, чтобы через них эвакуировать людей. Во-вторых, можно было сэкономить время и не резать бортовую броню, а использовать имеющуюся пробоину в корпусе, чтобы добраться до менее толстых переборок.

Но в любом случае оставалась главная проблема – каким образом спасенные люди преодолеют тридцатиметровую толщу воды. Мне вдруг стало ясно, что даже если бы Долговязый прихватил с собой несколько аппаратов воздушного типа, это никаким образом нам не помогло бы. Ну сколько бы их было? Три, пять? А экипаж среднего транспортника, не считая научников, состоял минимум из пяти-семи матросов и троих офицеров. На всех аквалангов не хватило бы все равно, так что не было никакой разницы, три их будет или ни одного. К тому же вряд ли кто-то из моряков и ученых, если среди них нет подготовленных специалистов, смог бы справиться с аппаратом после пятиминутного объяснения в стрессовой обстановке. Это только со стороны кажется, что дыхание сжатым воздухом под водой ничем не отличается от обычного. Еще как отличается! Без навыка, поднимаясь с тридцати метров, можно запросто откинуть ласты хотя бы от неумения контролировать мышечную активность при затрудненном дыхании. Да и будут ли эти пять минут на необходимые объяснения ?

И все же уверенность Долговязого в нашей возможности провернуть спасательную операцию передалась и мне. Я не знал, что он задумал, но столь опытный охотник никогда не начнет действовать, не предусмотрев нескольких вариантов развития событий. Даже у меня уже было два неплохих варианта проникновения внутрь затонувшего судна, чего уж о Долговязом-то говорить? Раз уж он мне поручил разведку, значит, о технике погружения может сам позаботиться.

– Долговязый, здесь Копуха, ответь! – позвал я в микрофон гарнитуры.

– На связи!

– У меня есть два варианта, как попасть внутрь при минимальных затратах времени. Можно войти через пробоину, а потом резать переборки, а можно попробовать вообще без резака вскрыть люк в палубной надстройке.

– Добро. Пометь предполагаемые места проникновения на проекции с сонара, чтобы Майк мог нас наводить при необходимости. Я скоро буду. Связь с экипажем пробовал установить?

– Нет ещё.

– Долго копаешься! Живее, Копуха!

Он отключился, а я ощутил себя тупее каракатицы и медлительнее медузы, И хотя после принятия таблетки у меня все получалось втрое быстрее, но все равно непозволительно медленно, если учесть, что под водой, в темноте, неизвестности и страхе находилась Леся.

«Барракуда меня дери!» – подумал я, переключая передатчик «Рапида» на аварийную частоту.

– Транспортник «Риф», ответьте спасателям! – произнёс я в микрофон.

Мне казалось, что если в ходовой рубке остался кто-то из экипажа, он мог выйти на связь даже после затопления судна. Конечно, только в том случае, если не прекратилась подача электричества. При остановке турбин генераторы не могли давать энергию, но оставались еще мощные аккумуляторные батареи, энергии которых должно хватить не только на маломощную ультракоротковолновую связь, но и на аварийное освещение. При экономном расходовании, разумеется.

Однако сколько я ни звал, в эфире висела почти полная тишина, нарушаемая лишь переговорами портовых служб Суматры, работающими в авральном режиме.

– Долговязый, здесь Копуха! – позвал я.

– На связи.

– «Риф» не отвечает.

– Хреново. Зови своих ластоногих.

– Дельфины не ластоногие, а китоообразные, – поправил я.

– Мне это, знаешь, до жопы, – признался Долговязый. – Зови их, попробуем с акустическим усилком одного запустить.

Я переключился в режим коммуникатора и вызвал дельфинов.

– Вам надо подойти к нижнему десантному шлюзу, – сообщил я. – Один из вас попробует наладить связь между нами и людьми внизу с помощью акустического усилителя.

– Я попробую! – отозвалась Лидочка.

Тошку слышно не было, но, глянув на историю показаний сонара, я заметил, что он уже дважды нырял к затопленному кораблю.

Через несколько минут в рубку явился Долговязый с тяжелым тубусом акустического усилителя для оповещения дайверов.

– На дельфине такую штуковину сложно будет зацепить, – сказал я.

– И что? – глянул он на меня. – Не будем?

Мне впервые довелось видеть Долговязого в таком состоянии. Я видел его на охоте, я видел его крепко пьяным, я видел его серьезно раненным, но таким вот хладнокровно-циничным – никогда. Если бы это был не отставной охотник, а кто-то незнакомый, с кем мы не сидели на глубоководной базе, я бы ощутил себя в высшей степени неуютно. Было ясно, что в таком состоянии его вряд ли остановит такая мелочь, как неудобство дельфинов. Или чье-либо неудобств вообще. Или что-либо гораздо более серьезное. Наверное, мне тоже стоило этому поучиться – поставить перед собой цель, а все остальное отодвинуть на второй план.

– Дельфины могут отказаться, – резонно заметил я. – Мы не сможем их заставить.

– Отказаться спасать людей?

– Они же не люди. И не наши рабы. Сотрудничают, и то хорошо.

– Это Леся тебя этому научила? – Долговязый усмехнулся и закинул усилок на плечо. – Я думаю, что дело не в рабах и хозяевах. И не в том, кто кого может заставить.

– А в чем?

– В том, кому от кого больше надо. Вот и все. Пойдем, Копуха, не время сейчас языками чесать.

Я перевел коммуникатор в режим удаленного управления. Теперь в нашей маленькой коммуникационной сети, состоящей из меня, Майка и Долговязого, появятся еще два полноправных абонента – Тошка и Лидочка.

Долговязый нетерпеливо дождался, когда я закончу возиться с терминалом, после чего мы спустились на лифте, а потом проделали длинный путь к десантному шлюзу через бесконечные переходы, по бесчисленным трапам, перешагивая через высокие пороги герметично задраивающихся овальных дверей. Над головой мелькали плафоны тусклых светильников, пол под ногами ходил ходуном от свирепой качки.

Когда до этого мы пробирались наверх, мне было так плохо, что я не особенно обращал внимание на окружающее – просто переставлял ноги, опираясь на Долговязого. Но сейчас спуск в стальное нутро «Рапида» произвел на меня сильное впечатление, возможно подчеркнутое принятым препаратом. Я и раньше был склонен приписывать боевой технике звериные черты, но в этот раз эсминец действительно, без всяких прикрас воображения, показался мне напряженным живым существом, борющимся с чудовищным натиском океана. Стальные проклепанные ребра стонали от напряжения, а поручни, трапы тросы и лианы кабелей напоминали кости, мышцы и сухожилия зверя. И мы с Долговязым пробирались через его внутренности все глубже и глубже, Ощущение нереальности происходящего нахлынуло на меня с сокрушительной силой, на несколько мгновений всерьез напугав, но я списал это на действие таблетки и усилием воли взял себя в руки. Я никак не мог вспомнить, что напоминает мне этот спуск в стальное чрево быстроходного зверя, но, покопавшись в памяти, вытянул оттуда нужное сравнение. Мы опускались в трюм «Рапида» примерно так же, как Алиса падала в кроличью нору.

– Ты в порядке? – глянул на меня Долговязый.

– Вполне, – соврал я.

– Ну, на тогда, усилок потащи.

Он отдал мне увесистое устройство, и вскоре мы достигли десантного шлюза.

– Дельфины! – позвал я в микрофон гарнитуры, чувствуя себя некомфортно от невозможности назвать каждого зверя по имени.

– Я здесь, у шлюза! – ответил синтезатор голосом, который я назначил Лидочке.

– Открой створки, – повернулся я к Долговязому.

– Погоди, Копуха, – он почесал макушку. – Замучаемся мы каждый раз шлюз открывать-закрывать. Времени на это масса уйдет.

– А у тебя есть другие идеи?

– Да. Не мешай.

Он что-то прикинул в уме, осмотрелся, после чего вернулся к двери и накрепко задраил ее.

– Майк, ответь! – позвал он по-английски.

– Здесь Майк! – ответил офицер из рубки.

– Надо немного подкачать десантный отсек.

– Что значит «немного»?

– Вот я и пытаюсь подсчитать.

– Зачем тебе это нужно?

– Хочу открыть шлюз и держать его открытым на протяжении всей операции. Нужна крепкая воздушная пробка, которая не даст воде хлынуть внутрь.

– Понятно. Так бы и сказал. У меня в курсовом автомате есть возможность таких расчетов. Она штатная для «Рапида».

– Отлично! Валяй!

Через несколько секунд у меня заложило уши – давление в отсеке быстро нарастало. Пришлось несколько раз сглотнуть, но это не очень помогло. Я положил усилитель на палубу и ухватился за поручень, чтобы хоть немного отдохнуть от непрекращающейся качки.

– По таблице норма! – сообщил Майк. – Можно раскрывать обе створки. Если будет мало, подкачаю ещё.

Долговязый открыл пульт управления шлюзом в переборке, после чего нажал несколько клавиш. Под ногами мелко завибрировало, щель в створках раздвинулась, и через нее фонтаном ударила вода, обдав нас ледяными брызгами с головы до ног.

– Вот дерьмо, Майк! – крикнул Долговязый в микрофон. – Мало воздуха накачал!

– Извини. Я массу груза забыл включить в расчет.

Уши снова заложило, и вскоре фонтан утратил силу, поник, а затем вся вода ушла обратно в щель – ее выдавило сжатым воздухом, заполнившим герметичный отсек. Створки шлюза открылись полностью показав черную рябь океанской воды.

– Вот и готова наша кроличья нора! – рассмеялся Долговязый.

– Что? – я вздрогнул от неожиданности.

– Ты «Алису в Стране чудес» не читал?

– Читал.

– Ну так я и говорю, там через кроличью нору можно было попасть в другую реальность. И мы сейчас будем туда нырять.

– В другую реальность? – криво усмехнулся я.

– Что-то вроде того, Копуха, что-то вроде того. Но сначала дельфинов на разведку, а то время теряем!

Я вызвал Лидочку, и она вынырнула в получившемся колодце глубиной четыре километра. Однако, как и ожидалось, оценив размер усилителя, она не захотела его надевать.

– Слишком тяжелый! – сообщила она. – Может не хватить воздуха на всплытии.

– Там люди! – вклинился в разговор Долговязый, но Лидочка его попросту проигнорировала.

– Я не хочу умирать сегодня, – сообщила она мне, а потом нырнула и скрылась в черной обсидиановой бездне.

– Вот сучка! – Долговязый плюнул ей вслед. – Нет ведь ни малейшей опасности!

Он был прав. Не настолько усилитель тяжелый, чтобы хоть как-то повлиять на затраты воздуха при погружении. Дельфинам просто не хотелось утруждаться, вот и все. Отставник продолжал ругаться, но я не обращал на него внимания – думал, как найти выход из ситуации. К сожалению, мы с Леськой почти не общались на тему психологии китообразных, так что я понятия не имел, какой стимул может быть для дельфина важным, а какой не имеет значения. Но, вспомнив про Леську, я вдруг понял, чем можно попытаться зацепить Лидочку. Именно попытаться, поскольку в результате у меня не было ни малейшей уверенности.

– Там, на корабле, внизу, – сказал я в микрофон, – осталась та, которая все время работает с вами.

Коммуникатор не мог адекватно перевести Лесино имя так, чтобы дельфины его поняли без специального ключа, имевшегося в аппарате «Тапрабани». Поэтому пришлось пойти на словесные ухищрения.

– Та, с которой вы сношаетесь? – это вклинился Тошка, судя по изменившемуся тембру синтезатора.

– Да,. – ответил я, несмотря на ухмылку Долговязого.

– Тогда мы попробуем опустить аппарат вдвоем, – сообщил дельфин. – И установить его в нужном месте. А вы будете нырять?

– Будем, – ответил вместо меня Долговязый. – Но нам надо еще подготовиться. А связь нужна быстро. Мы должны знать, что происходит внизу.

– Всё понятно, – ответил Тошка и высунул морду из колодца.

Следом показалась и Лидочка. На усилителе были специальные крепления, позволяющие ныряльщику или дельфину закрепить его на спине. Однако она наотрез отказалась этим воспользоваться, заявив, что одна эту штуковину не потащит. В результате нам пришлось затянуть петли крепления таким образом, чтобы дельфины могли буксировать усилитель, просунув в крепления морды.

– У нас должна быть возможность бросить при опасности, – объяснил Тошка.

Долговязый скрипнул зубами, но промолчал. Мы столкнули усилок в воду, в надежде, что он все же ни рухнет на дно, а будет доставлен по назначению. Закончив с этим, отставник стянул с головы гарнитуру и произнес сквозь зубы:

– Мне больше нравятся собаки.

– Что? – не сразу сообразил я.

– Собак можно дрессировать, и они не корчат из себя сильно умных.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Дельфины свободная раса. И гораздо старше нас. Людям пора отучаться весь мир воспринимать как братьев меньших.

– Да, у меня несколько устаревшие нормы, – пробурчал Долговязый. – Не такие продвинутые, как приняты теперь. Но если честно, то задолбала эта корректность в общении. Такое ощущение, что мы боимся поссориться с ластоногими или они нам могут жопу порвать. Но я лично плевать на них хотел чешуей с высокого пирса. По мне, они приносили куда больше пользы, пока были дрессированными животными.

Я не знал, что на это ответить. Честно говоря, любое угнетение мне претило. Раз дельфины оказались разумными, значит, и относиться к ним следовал0 как к равным. Мы не имели права применять к ним свои законы – у них были свои. Мы не имели права заставить их помогать нам. Мы могли лишь договариваться о чем-то, а потом чтить эти договоры. Пока ни мы, ни они не отступали от этого правила. В общем, в данном вопросе я был не согласен с Долговязым, но не собирался и спорить с ним.

– Так, Копуха, надо бодрым темпом готовиться к погружению. – Он достал два пластиковых пакетика с обычным сахаром, какой кладут в чай. – Ешь.

– Caxаp? – удивился я.

– Да, кушай, кушай.

– С ума сошел?

– Барракуда тебя дери! Ешь, говорю! – Он раскупорил пакет и сунул мне в руку. – Это пища для грибков, которые будут дышать за тебя!

– Для чего?! – у меня волосы на макушке зашевелились.

– Для грибковой культуры, которую нам придется ввести себе в кровь. Грибок жрет сахар и углекислый газ, а выделяет кислород. С такой флорой в крови можно нырять без всякого аппарата!

Глава 8

ЧЕРНАЯ БЕЗДНА

Заявление Долговязого окончательно выбило почву у меня из-под ног. Я что угодно мог предположить, любой способ погружения без аппарата, включая гипервентиляцию легких чистым кислородом, как это сделала Рипли возле Одессы. Но чтобы впрыскивать грибок себе в кровь… Нет, это чересчур, с какой стороны ни смотри. Однако, судя по всему, другого выхода не было.

– Грибок является дальним родственником обычных дрожжей, – объяснял между тем Долговязый, готовя инъектор. – Ты думал, жидкостные аппараты на пустом месте появились?

– Нет. Но я был уверен, что их разработали инженеры…

– Конечно. Инженеры из охотников. Практики. Ты знаешь, что жидкостные аппараты появились только лет тридцать назад?

– Да ладно. Им лет сто! – ответил я. – Что я, не видел фотографий первых жаберных ЖЖСок?

– В них тонуть было хорошо, а не нырять. От неосторожного пука жабры рвались. И все, пипец. Нормально можно стало нырять, только когда линейка ГАДЖ появилась. А до того с этой хренью в крови и ныряли. И с океанской водой в легких вместо «рассола». Что, не хило?

Честно говоря, это произвело на меня сильное впечатление. Нигде и никогда я такого не слышал, даже представить не мог, что такое бывает. Грибок в крови… Похоже, наши предки были на всю голову сумасшедшими. По крайней мере те, которые шли в охотники.

– Когда грибок расплодится в крови, то есть через пару десятков секунд, ты перестанешь дышать, – продолжил инструктаж Долговязый. – Эта флора выжрет весь углекислый газ из крови, а именно он является стимулятором легочной активности. Это совсем не то ощущение, когда «рассол» попадает в легкие. Так что будь готов. Понятно, что сердце тоже попробует остановиться, а сосуды головного мозга уйти в глубокий спазм. Но это предусмотрено. В числе прочих отходов жизнедеятельности грибка есть несколько стимуляторов – расширитель сосудов и стимулятор сердечной активности.

Меня начало потихоньку колотить.

– А вот чего не предусмотрено, – вздохнул отставник, – так это выброса эндорфина в кровь. Не может грибок его вырабатывать. Так что со всеми неприятностями от высокого давления, с болью в костях и мышцах придется справляться самостоятельно.

– Успокоил! – пробурчал я.

– Ничего. Это только по первому разу страшно. Потом поймешь, что эту хрень возить с собой намного удобнее и эффективнее, чем аппараты воздушного типа. А с жидкостниками без допуска вообще сплошные проблемы. Вон, я из-за этих чипов чуть не загремел. А грибок ни под какой закон не попадает. Наркотики но вырабатывает, даже эндорфиновую активность не стимулирует. Большинство таможенников и полицейских вообще не поймет, что это такое.

В этом, конечно, был резон, но все же я бы предпочел акваланг. Да только выбора у меня никакого не было. Я понял, почему Долговязый заговорил про кроличью нору и другую реальность. Уйти в глубину без всяких технических средств, на одной биологии – это действительно сильно.

– Коэффициент преломления воды, поскольку кет шлема, придется компенсировать контактными линзами, – продолжал отставник. – Это непривычно, но не смертельно. Иначе ни хрена не увидишь. Связь, напротив, самая привычная. У меня есть две перчатки для перевода Языка Охотников в команды для синтезатора.

Внезапно меня вызвал Тошка:

– Мы на месте. Усилитель поставили у борта.

– Они усилок поставили, – с облегчением доложил я.

– Хоть в чем-то сгодились, – обрадовался Долговязый и надел гарнитуру. – Майк! Подключи нам усилок к гарнитурам.

– Готово! – ответил офицер из рубки.

Теперь мы могли слышать все, что проникало в гидрофон усилителя. Звуков было много – отголоски шторма, щелчки рачков, движение воды вокруг корпуса затопленного судна. Но уже через пару секунд я расслышал голоса людей.

– Живы!

– Да не ори ты так! – осадил меня Долговязый. – Ты же на усилитель подключен.

Это означало, что все произнесенное в микрофон гарнитуры усиливается устройством внизу и будет услышано потерпевшими крушение. Голоса тут же стихли. Я представил, каково им там – ни с того ни с сего услышать по ту сторону обшивки человеческий голос мощностью в несколько киловатт. Не для слабых нервов, надо признать, развлечение. Особенно если темно.

– Да ведь это спасатели! – выкрикнул незнакомый мужской голос по-русски. – Эй, мы здесь!

Тут же раздались удары в переборку.

– Так, народ, не шумите, – негромко произнес Долговязый, и тут же все стихло. – Мне надо несколько важных вещей узнать. Во-первых, раненые или погибшие есть?

– Нет, – донесся голос из бездны. – Все целы.

На этот раз голос был Лесин, я его сразу узнал, не смотря на искажение тембра.

– Отлично, – отставник подмигнул мне. – Тогда второй вопрос. Почему радиосвязь не работает?

– Нет питания, – ответила Леся. – Затоплены кормовые отсеки, нам их пришлось задраить. Аккумуляторы там, а турбины стоят.

– То есть вы в темноте?

– Да.

Мне сделалось так жутко, что в знак солидарности с теми, кто внизу, я невольно закрыл глаза. Это почти немыслимо – не впасть в панику и истерику на глубине тридцати метров, в полной тьме, не имея возможности выбраться самостоятельно, не зная, прибудут ли спасатели в ближайшее время.

– И ещё с воздухом большие проблемы. Нас тут пятнадцать человек. Уже ощущается нехватка кислорода.

– Я тебя вытащу, Леся! – произнес я, не сумев сдержаться.

– Рома? Ты? Как ты сюда попал?

– Кроме нас, тут никого нет, – признался я. – Спасатели не могут выйти из порта по причине шторма. Ни у нас с Долговязым отличное судно. Как раз спасательное. И оборудование.

– С Долговязым? – удивилась Леся. – Он-то тут откуда?

– Я потом расскажу, ладно? Сейчас вас надо вытаскивать.

– Но как? – насторожилась Леся. – Здесь далеко не все могут подняться в аппаратах воздушного типа.

– У нас есть новейшие спасательные средства, – соврал я. – Все будет нормально. Нам надо только внутрь войти.

– Это будет сложно, – сказала Леся. – Насосы не работают, так что создать внутри корпуса повышенное давление мы не сможем. Вода хлынет внутрь, если вы корпус прорежете. Кстати, а как вы усилок установили?

– Это не мы, – признался я. – Это Тошка с Лидочкой.

– Ну вы даёте! – ее голос, искаженный усилителем, не выражал никаких эмоций. Мне приходилось догадываться, что она чувствует. – Всей компанией заявились!

В колодце нашего шлюза между тем появились морды Тошки и Лидочки. Дельфины отфыркались, но вступать в разговоры не стали. Поняли, что сейчас не до них. Действительно, неработающие насосы создали нам очень серьезную проблему. Были бы здесь настоящие спасатели со спецоборудованием, они бы нашли способ запитать агрегаты снаружи или другим способом поднять давление внутри. А что делать теперь, я понятия не имел. Оставалось положиться на опыт Долговязого. Я посмотрел на него, опасаясь, что он отведет взгляд. Но отставник даже бровью не повел – как ни в чем не бывало продолжал ковыряться с инъектором и акриловыми флаконами с культурой грибка. У меня создалось ощущение, что особой проблемы он вообще не видит. Каким бы он ни был крутым, но все же это было в высшей степени странно,

– Ну что, Копуха? – он повернулся, и мы встретились взглядами. – Готов спуститься в кроличью нору?

– Погоди! – остановил я его. – Мы же не сможем резать обшивку! Их же затопит, барракуда тебя дери!

– Конечно, затопит, – спокойно ответил отставник. – Только не сразу. Они откроют все двери, чтобы максимально увеличить объем помещений. Так что затапливать их будет минут пять, не меньше. За это время нам надо всех накормить сахаром и сделать инъекции.

– А грибка хватит на всех?

– Хватит, хватит. Он же плодится в пробирках. Ну все, давай руку, хорош болтать.

Он сделал мне инъекцию, потом я ему. Я ожидал каких-то особенных ощущений, но организм поначалу никак не отреагировал на вторжение в кровь чужеродной культуры. Лишь через полминуты я поймал себя на том, что дышать хочется все чаще и чаще.

– Кажется, задыхаюсь! – испуганно сказал я.

– Все нормально. Грибок выедает углекислоту из крови, поэтому тонус сосудов падает и мозг бьет тревогу по причине легкого кислородного голодания. Сейчас все сбалансируется.

Однако балансом и не пахло. Меня охватило нарастающее чувство неловкости, словно одежда на теле сидела как-то не так. Захотелось ее поправить, но я удержался, прекрасно понимая, что это паникует мозг. В ушах зазвенело, кожу начало покалывать, а в дыхании появились сбои. Интенсивная работа легких ничего не давала, так что я ощущал себя не лучше, чем рыба, выброшенная на берег.

– Мне хреново! – выкрикнул я, но Долговязый не обратил на это внимания.

Сердце билось медленно и лениво – вот-вот остановится. Мне стало ясно, что реакция моего организма оказалась неадекватной, нестандартной, поскольку у Долговязого не видно было ни малейших признаков недомогания. А у меня сердце работало все хуже, и, чтобы продолжать дышать, мне приходилось делать это сознательно, с усилием вздымая грудь. Скорее всего грибок не выделил необходимые стимуляторы сердечной активности, а Долговязый думает, что я сдрейфил! Но я же умру так, задохнусь, барракуда дери!

Дикий ужас охватил меня – подлинный страх смерти. И тут же сердце, словно после пинка, начало набирать обороты, в глазах просветлело, а свист в ушах пошел на убыль. Когда я очухался окончательно, оказалось, что давно не дышу, но в этом уже не было ни малейшей необходимости. Теперь кислород, необходимый для жизни, поступал не из легких а вырабатывался микроскопическими грибами в крови. Долговязый оказался прав – ощущение было за всеми возможными гранями реальности.

– Ну как? – поинтересовался он.

– Нормально… – прошептал я.

Чтобы говорить, надо было набрать в легкие воздух, но это было не так легко делать сознательно, не испытывая физиологической потребности.

– Тогда добро пожаловать в Страну чудес, – он подмигнул и улыбнулся истончившимися, посиневшими губами.

Не больше минуты нам потребовалось на то, чтобы снарядиться для спасательного погружения, Мы подвесили на пояс по медицинскому блоку с пятью снаряженными инъекторами в каждом, закрепили на ремнях плазменные резаки, надели гарнитуры и перчатки для связи и настроили налобные фонари. Затем надели специальные контактные линзы и бросились в черную бездну колодца.

Мощные лучи света наших фонарей уперлись в зыбкую бесконечность, лишь изредка в них мелькали размытые силуэты рыб. Поскольку никакого балласта не было, а вниз нас тянули только увесистые баллоны плазменных резаков, погружение нельзя было назвать быстрым. И хотя глубина в тридцать метров для меня была плевой, но необычность нового способа дыхания превратила спуск в незабываемое путешествие.

– Вы не дышите? – спросил Тошка, невидимый в темноте.

«Дышим особым образом», – ответил я жестами Языка Охотников.

Перчатка перевела движение пальцев в речь синтезатора, а коммуникатор превратил в понятные дельфинам щелчки и свисты. Но поскольку усилитель на дне тоже являлся абонентом нашей сети связи, все переговоры слышали и люди внизу.

– Что там у вас происходит? – послышался в наушниках голос Леси. – Вы нырнули?

«Все и порядке», – сделал я соответствующий жест.

Если бы она знала, как именно мы нырнули, с ней бы, наверное, обморок приключился. Для биолога такое вольное обращение с внутренней флорой организма должно показаться по меньшей мере кощунственным, если не варварским. Я, если честно, даже не представлял, как уговорить ее сделать такую инъекцию. Но уговорить следовало, поскольку другого выхода всё равно сейчас не найти.

Когда мы погрузились метров на десять, в свете фонарей заблестела длинная стая небольших кальмаров, похожая на шлейф пузырьков, какой остается за пущенной из подводного аппарата торпедой. В хвосте этой стаи я заметил Тошку и Лидочку, забавлявшихся охотой. Я бы не смог так забавляться, если бы кто-то из дельфинов попал в беду. Застрянь кто-то из них в браконьерских сетях, я бы тут же бросился на помощь, только бы и думал о том, как и чем помочь. Несмотря на то, что дельфины – другая раса. Они ведь не люди, но многие из людей пожертвовали бы жизнью, чтобы спасти кого-то из них.

Конечно, и дельфины гибли, помогая людям, – недавний случай с группой Мигеля можно считать ярким тому подтверждением. И все же разница была, причем ощутимая. Во всех случаях гибель дельфинов оказывалась чьей-то ошибкой, недочетом, недальновидностью. А вот сознательно на смертельный риск дельфины не шли никогда. Точнее, никогда не ввязывались в опасные игры за интересы людей. За жизнь стаи они жертвовали собой не так уж редко.

Для нас же давно не было разницы, кто именно оказался в беде – человек или представитель их расы. Трудно сказать, что являлось причиной такого различия. Но, погружаясь в черную бездну бущующего океана, я подумал, что дельфины много старше нас как разумный вид и именно это могло сыграть решающую роль. Они не принимают нас всерьез. Ну, им с нами весело иногда, мы прыткие, мы что-то вечно делаем в океане такое, что недоступно их пониманию. А когда пониманию недоступно, то кажется несерьезной забавой. По большому счету, они нас братьями не считали. И возможно, даже предпочли бы не делить с нами одну планету. Они ведь никак, ну совершенно никак от нас не зависели. А нам постоянно требовалась их помощь. Их скорость, их природная возможность погружаться часто и глубоко, их необычный разум, их близость к природе. По всему выходило, что они утруждались для нас лишь в той степени, в которой им это было интересно.

А мы парились какими-то комплексами, мучились воспоминаниями о тех стародавних временах, когда браконьеры стреляли по ним из лодок. Мы мнили себя виноватыми перед ними, а они тихонько над нами посмеивались. Думаю, ученые понимают проблему прекрасно, просто стараются о ней не говорить лишний раз. Возможно, и дельфиньи легенды не очень доступны в Сети именно по этой причине. Там может содержаться нечто такое, что заставит людей отвернуться от новых братьев по разуму. А это, если глядеть в корень, не выгодно ни им, ни нам. Такие вот нюансы планетарного общежития. Мы научились извлекать пользу из совместного существования, больше нас практически ничего не связывало.

После прохождения десятиметровой отметки го-лову сдавило тяжестью воды. Я попробовал привычно продуться но от этого оказалось не много толку. Грудь тоже ощущала суровый натиск, но я старался не обращать на это внимания.

– Выпусти воздух, – раздался в наушниках синтезированный голос Долговязого. – Будет легче.

Мы достаточно говорили по связи, чтобы компьютер имитировал его тембр довольно точно. Но сам совет звучал диковато – все инстинкты встали на дыбы в ужасе от того, что под водой в легких не останется запаса воздуха. Но разумом я понимал, что именно так и следует сделать, ведь чем меньше внутри тела незаполненного пространства, тем легче противостоять натиску глубины. Жидкость ведь, в отличие от воздуха, не сжимается. В том числе и та жидкость, из которой на девяносто процентов состоит человек.

В жидкостных аппаратах проблему компрессии решали заполнением легких «рассолом». Весьма неприятная процедура. Добровольно организм ни за что не желал топиться даже в физрастворе, так что выручал рефлекторный вдох от удушья. Здесь же, когда кислорода в крови достаточно, а углекислого газа почти нет, рефлекторного вдоха не дождешься. С одной стороны, хорошо – не придется потом блевать и кашлять, изливая из груди потоки жидкости. С другой стороны, давление создавало серьезное неудобство, которое может сказаться на способности принимать решения. В данном случае полный выдох без вдоха являлся неплохим компромиссом.

Выпустив из легких весь воздух, я ощутил себя значительно лучше. Следовало признать, что не такая уж дрянь это грибковое дыхание. Если же быть совсем точным, то в нашем случае оно являлось единственным средством спасения Леси. Только за одно это его можно было от всей души полюбить.

Мы медленно опускались на тридцатиметровую глубину. Встроенное в перчатку связи электронное табло высвечивало прохождение отметок метр за метром. Иногда мимо нас проносились дельфины, обдавая тело завихрениями воды. Долговязый оказался прав – без скафандра глубина ощущалась совершенно иначе, почти нереально. Чем дальше, тем больше окружающее становилось похоже на сон, на детский сон, в котором можно летать.

– Вы где? – спросила Леся.

«Прошли двадцатиметровую отметку», – ответил я, посмотрев на индикатор.

Интересно, насколько точно синтезатор имитировал мой голос?

– Направь луч вниз, – сказал Долговязый. – Кажется, уже видно корабль.

Опустив лицо, я действительно увидел темный силуэт среднего транспортника. В неверном свете налобных фонарей он был похож на тушу погибшего кашалота, только в несколько раз крупнее. От каша-лота он отличался встопорщенными стальными фермами мачт и двумя гребными винтами по шестнадцать лопастей на каждом. Опустившись еще ниже, я заметил внушительную дыру во внешнем корпусе, через которую нам и предстояло проникнуть внутрь. Само ее существование не было сюрпризом, ведь я еще в рубке тщательно изучил показания сонара, но масштаб разрушений превзошел мои ожидания. Никогда не думал, что шторм может так целенаправленно промять бортовые листы, да еще не в самом слабом месте.

– Счастье, что он здесь затонул, – раздался голос Долговязого из синтезатора. – Чуть бы дальше – там глубина километра три. А тут раньше были рифы, их взорвали потом.

Вода на глубине была очень холодной, но мурашки по коже у меня пробежали не из-за этого. На трехкилометровой глубине средний транспортник беспощадно сплющило бы давлением, и тогда ни о каком спасении уже и речи бы не было. В общем, сегодня я оказался на волосок от самой страшной беды, какую только можно придумать. Я бы предпочел погибнуть сам, честное слово, чем навсегда потерять Лесю. Но океан только погрозил мне, оскалил зубы, но не стал пускать их в ход. Вот и не верь после этого в мистику! Я считал его своим крестником, и он меня пощадил. Очень благородно с его стороны.

Я удивленно заметил, что Долговязый снял компьютерную перчатку и прикрепил ее к поясному ремню.

«Не надо, чтобы нас слышали внизу», – показал он жестами Языка Охотников.

Он был прав – не все наши переговоры годились для передачи в эфир. Внутри и без того не самая оптимистическая атмосфера, а если у нас по ходу работы возникнут проблемы, которые придется обсудить, то это может полностью деморализовать потерпевших крушение.

Я тоже высвободил руку и повесил перчатку на пояс. Лучи фонарей не могли полностью разогнать тьму. Они пробивали ее двумя голубовато-белыми столбами, упирающимися в бортовую броню затопленного корабля, а за их пределами вода напоминала чёрное, совершенно непрозрачное стекло. Иногда в струящемся свете мелькали обитатели рифовой зоны, точнее, те из них, которые активны ночью или круглые сутки. В основном это были кальмары и крупные медузы.

Мы с Долговязым опустились на дно возле акустического усилителя. Отставник, стараясь не делает резких движений, ощупал смятый броневой лист, затем попросил меня подсветить сбоку и внимательно осмотрел разошедшийся сварной шов.

«Сильная была волна», – показал я.

«Ударная», – одним жестом ответил Долговязый.

«Не понял».

«Эту пробоину проделал не шторм, – объяснил отставник. – Шов разошелся от мощного гидрокомпрессионного удара. То есть от подводного взрыва мощностью примерно в шесть килограммов нитрожира».

У меня чуть сердце не остановилось. В квалификации Долговязого было грех сомневаться, так что если он сказал «нитрожир», значит, речь шла о нападении биотеха. Именно оставшиеся с войны мины и торпеды, а также некоторые донные капканы, в чем я убедился на собственном горьком опыте, могли смешивать накопленный жир с азотной кислотой, которую они вырабатывали так же, как мы вырабатываем соляную для нужд желудка. Это была их основная боевая функция – создавать в организме взрывчатку, а затем пускать ее в ход, приблизившись к судну или боевому пловцу,

«Биотех?» – напрямую спросил я, чтобы уже не мучить себя сомнениями.

«Без сомнений, – кивнул Долговязый. – Взрыв обычной взрывчатки, какую применяют люди, оставил бы опалины на броне».

«Что за тварь с таким маленьким весом?» – насторожился я.

Я неплохо знал каталог Вершинского, но, по его данным, самая легкая биотехнологическая торпеда «МАТ-15» за сутки кормежки наедала пятнадцать килограммов нитрожира. Была еще хищница «МАТ-19», которая питалась мелкой рыбешкой, чтобы набирать вес в бедных планктоном водах. Но и ее боевая часть достигала девятнадцати килограммов. При недостатке веса она попросту не взрывалась.

Долговязый на секунду задумался.

«Понятия не имею, – признался он. – Похоже, здесь поработала тварь, которой нет в каталоге Вершинского».

Это било еще то заявление, но сейчас не время было падать в обморок и поддаваться панике. Одно было ясно точно – я зря грешил на океан. Не он показал мне сегодня зубы, а старый и опасный враг, причем созданный, по иронии чьего-то злого гения, из наших же, человеческих, генов. Правда, измененных инженерами до неузнаваемости.

«Позже поговорим, сейчас не до того», – жестами показал Долговязый.

«Да. Пора пробиваться, – ответил я. – Лучше пройти через пробоину, меньше потратим времени».

«Годится, – Долговязый кивнул, разрезав тьму лучом фонаря. – Чем быстрее окажемся внутри, тем меньше в отсеки зальется воды».

«Кормовая часть и так залита», – напомнил я.

«Плохо, но следует это принять как данное. Просто учтем, что объем помещений меньше, чем мы рассчитывали. Пробивать внутреннюю обшивку будем вдвоём и синхронно. Так уйдет меньше времени. Ты режешь полосу слева, я справа, потом соединяем их сверху так, чтобы получить П-образный надрез».

«Почему нельзя просто вырезать круглую дыру?» – поинтересовался я.

«А как ты ее потом за собой заваривать будешь? Круг выпадет, и его обратно уже не приделаешь. А так мы отогнем металл, пролезем внутрь, а потом заварим лаз».

В этом был резон. На герметизацию уйдет время, конечно, но оно сторицей окупится тем, что отсеки не затопит по самую маковку. А когда мы всем впрыснем в кровь кислородный грибок, уже не будет разницы, сколько в помещения зальется воды.

«Режем!» – приказал Долговязый, взяв в руки горелку тяжелого плазменного резака.

Мне оставалось только в точности повторять его действия, потому что, когда нам в учебке давали работу с металлорежущим инструментом, я валялся в лазарете с гриппом. Мы щелкнули кнопками запуска, и воду располосовали два фиолетовых огненных конуса, от которых вверх тут же устремился плотный вихрь пузырей пара. От раскаленного сияния резало глаза, но в данной ситуации было не до комфорта. Мы протиснулись в пробитую биотехом пробоину и врезались в более тонкий металл внутренней обшивки. Броня поддалась на удивление легко, стекая на дно, подобно алому воску. Из надреза мириадами мелких пузырьков с шипением вырывался пар, и за этим шлейфом оставалась ровная щель с оплавленными краями. Из нее тоже ударили струи пузырей, но это уже был не пар, а воздух, вытесняемый из отсеков ворвавшейся туда водой.

На всю работу у нас ушло не больше половины минуты,

«Быстрей отгибаем металл! – показал Долговязый. – А то зальет!»

Мы уперлись плечами в лист и попробовали вогнуть его внутрь, но это оказалось не так просто. Пульс от усилия участился, но технология грибкового дыхания, видимо, не была приспособлена к серьезным физическим нагрузкам – от недостатка кислорода в крови у меня поплыли красные круги перед глазами. Если учесть, что в глазах еще не померкло остаточное свечение пламени, то понятно будет, насколько красочный получился фейверк.

«Осторожнее, – запоздало предупредил Долговязый. – Ты так задохнешься к дьяволу, Не упирайся зря. Давай вместе, когда я кивну».

По его сигналу мы синхронно надавили на лист, потом еще раз, еще, и он со скрежетом поддался. Однако отогнуть его настолько, чтобы не только самим протиснуться, а еще и резаки протащить, не могло быть и речи.

«Заварить лаз не получится. – Отставник виновато развил руками. – Надо спешить!»

Я хотел ему сказать, что он мог бы подумать об этом. Надо было, как я предлагал, вырезать дыру полностью и не тратить силы и время на отгибание брони. Но сейчас было поздно спорить – отсеки стремительно заливало водой. Учитывая давление на тридцатиметровой глубине, у нас было катастрофически мало времени.

Бросив резаки, мы с трудом протиснулись внутрь. Лучи фонарей метнулись по стенам, отразились в воде. Её было уже больше, чем по щиколотку.

– Можешь отдышаться, – прошептал Долговязый, сняв гарнитуру. – Грибок не мешает дышать обычным образом.

Я вдохнул и почувствовал себя значительно легче. Это было важно, поскольку именно мне предстояло указывать путь через темные отсеки затонувшего «Рифа». С учетом того, что корабль лежал на боку, это стало непростой задачей даже после изучения трехмерной модели на экране компьютера.

– Вы где? – спросил я в микрофон и услышал собственный голос из оставленного на дне усилителя.

– На второй палубе, – ответила Леся.

– Мы уже внутри, – сообщил я.

– Уши закладывает. Это вода?

– Да, вас зальет немного. Но мы вас вытащим.

Даже несмотря на искажения звуков, было слышно, что кто-то плачет. Плач был женским, а еще кто-то шепотом говорил по-немецки. То ли ругался, то ли молился – я не знал языка. Честно говоря, мне стало страшно, Страшно за то, что я не смогу найти дорогу на вторую палубу, мы не успеем и Леся утонет. Уж не знаю, сами по себе были эти эмоции или столь острая паранойя была следствием вторжения грибка в химию организма, но оказалась она столь яркой, что я еле сдерживался.

Воды было уже выше колена, когда я наконец нашел нужный люк, ведущий на верхние палубы. Мы протиснулись в него, но сориентироваться по звуку не могли – мешал работающий усилитель, удваивающий все звуки мощнейшим эхом.

– Майк! – позвал Долговязый. – Выключи эту гребаную иерихонскую трубу!

Офицер в рубке выполнил приказ немедленно, после чего наступила оглушительная тишина.

– Леся!!! – выкрикнул я изо всех сил.

– Мы здесь! – донесся до нас сначала крик, а потом удары чем-то тяжелым в переборку и скрип открываемой двери.

Вода поднялась до пояса, так что я бросился в нее и поплыл – так было легче.

– Не распори брюхо! – предупредил меня Долговязый.

Проплыв метров десять, я увидел открытый люк, из которого мне подали руку. В трепещущем свете налобного фонаря мелькали фигуры промокших, перепуганных людей. Среди них была Леся, и надо сказать, что держалась она молодцом.

– Где акваланги? – спросила она.

– Мы не стали тащить их по коридорам, – соврал я. – Снарядитесь перед выходом.

По глазам жены я сразу понял, что ее мне обмануть не удалось, но тем не менее она, доверяя мне, приняла правила этой игры. К тому же ей, похоже, было интересно, как мы сюда попали без аппаратов.

– У нас аппараты особого типа, – продолжал заливать я, прекрасно зная, что никто тут в глубинной технике не разбирается. – Для дыхания в них необходимо подготовить организм. Сейчас я раздам всем пакетики с препаратом, и вы должны быстро съесть его содержимое.

Я достал из аптечки и раздал всем пакетики с сахаром..

– Сладкое, – сказал кто-то из мужчин по-русски.

– Похоже на сахар, – глянула на меня Леся.

– Ты кушай, кушай! – поторопил я ее. – Отсеки заливает!

В люке показался Долговязый, залез к нам и снабдил сахаром тех, кому не досталось. Приток воды замедлился – воздух в отсеках сдавило так, что он противостоял натиску глубины. Я достал снаряженный инъектор.

– Теперь всем надо сделать уколы! Леся, давай руку.

Она шагнула ко мне, и я впрыснул ей в вену дозу грибка. Тут же у меня отлегло от сердца – теперь, что бы уже ни случилось, она не утонет. Все страхи отодвинулись далеко на задний план, ведь я успел сделать главное. Но Леся не дала мне расслабиться.

– Дай сюда инъектор! – она выхватила у меня приборчик. – Кто тебя учил так уколы делать?

– Никто, – пожал я плечами.

Она зыркнула на меня и принялась помогать Долговязому, который успел уже сделать несколько инъекций. Но закончить не смогла.

– Так должно быть? – повернулась она ко мне, и я заметил ужас в ее глазах. – Рома, я задыхаюсь.

– Ничего, все нормально, сейчас пройдет! – я подхватил выпавший у нее из руки шприц и попробовал сделать укол рыжеволосой девушке, но она в испуге вырвала у меня руку.

– Это яд! – закричала она. – Они пришли нас убить, потому что не могут спасти!

По отсеку ударной волной прокатилась паника. Раздался визг, кто-то попытался меня ударить, но я рефлекторно увернулся от кулака. Самое страшное, на мой взгляд, было в том, что в этой кутерьме мы перепутаем, кому уже впрыснули дозу, а кому еще нет.

– Копуха, к стене! – проревел Долговязый.

Я не стал раздумывать над его приказом – опыта нештатных ситуаций у него точно было больше, чем у меня. Рванувшись к переборке, я кого-то сбил в воду, но он тут же вскочил и тенью метнулся в открытый люк. Через несколько секунд отсек опустел.

– Всё нормально, – Долговязый обвел помещение лучом фонаря.

Я заметил, что далеко не все люди вырвались в коридор. Семеро человек, включая Лесю, совершенно потерянные, стояли, не двигаясь, глядя на нас ошалевшими глазами.

– Я не дышу… – прошептала Леська. – Совсем.

– Tак и должно быть, – успокоил я всех. – Вам в кровь впрыснули специальный грибок, который, питаясь сахаром, выделяет прямо в кровь кислород. Если хотите, можете дышать, но если надо задержать дыхание, это можно сделать без труда и без всякого вреда для организма. Так мы будем всплывать. Просто выдохнем и не будем дышать под водой.

– Леся, – окликнул ее Долговязый. – Тебе надо собрать остальных, а то они утонут. Услышав твой голос, они поймут, что опасности для жизни инъекция не представляет.

Но это оказалось проще сказать, чем сделать. Поднявшаяся до шеи вода усилила и без того дикую панику, так что Леське удалось образумить лишь двоих-троих, а остальных нам пришлось натуральным образом отлавливать в темных отсеках, скручивать и делать укол насильно. Хорошо хоть сахаром всех заранее удалось накормить.

Пока мы с Долговязым занимались этой жутковатой охотой, плавая под водой и хватая обезумевших людей за ноги, Леська считала тех, кто пришел в себя.

– Hе хватает двоих! – выкрикнула она, когда вторую палубу почти полностью затопило. – Анны и Раджа.

Нам с Долговязым пришлось погасить фонари и погрузиться в полную темноту, поскольку иначе отыскать беглецов не представлялось возможным. Они нас видели по лучам, а мы их нет. Но в темноте у нас оказалось весомое преимущество – мы могли не дышать сколь угодно долго. Не дышать, не издавать ни звука и слушать, что происходит вокруг.

В одну из таких молчаливых пауз я услышал, как незнакомый мужчина шепотом говорит по-английски:

– Не бойся. Нам надо пробраться на первую палубу. Ее не затопит полностью, воздуху ведь некуда выходить. Потом прибудут спасатели и вытащат нас отсюда.

– Мне страшно, – ответил женский голос. – Неужели эти двое всех убили?

– Нас им не достать. Вот, здесь трап на первую палубу. Надо задраить дверь.

Я тронул Долговязого за плечо, но в полной темноте невозможно было общаться жестами. Пришлось вынырнуть.

– Они задраились на первой палубе, – сообщил Долговязый. – Вряд ли мы без резаков сумеем взломать эту дверь.

Он включил фонарь, поскольку прятаться теперь было не от кого.

– А может, ну их? – глянул я на него. – Посидят тут дня три, пока кончится шторм и прибудут спасатели. Заодно будет наука.

– Не городи чушь. В океане первое правило – не оставлять без помощи попавших в беду. Иначе люди никогда не смогли бы преодолеть пространства между материками. – Долговязый задумался ненадолго, после чего сказал: – Значит, делаем вот как. Ты сейчас выводишь команду под предводительством Леси к пробоине и передаешь их под ответственность дельфинов. Пусть звери покажут им нашу кроличью нору. Я предупрежу Майка, чтобы он накачал три атмосферы в медицинский отсек, иначе у ребят будут трудности с декомпрессией. Они черт-те сколько тут дышали сжатым воздухом. Теперь главное. Когда передашь спасенных дельфинам, сразу бери оба резака и дуй сюда. Я буду ждать. Понял?

– Да.

– Ну всё, работай!

Моя функция в этой миссии оказалась сведена к минимуму, поскольку Леся значительно лучше ориентировалась в темных переходах транспортника. Мне оставалось только освещать путь и следить, чтобы никто из плывущих не отставал. Говорить под водой не было возможности, а Язык Охотников, кроме меня, знала только Леська, так что управление группой из пятнадцати человек оказалось довольно сложной задачей. Жестами мы договорились с Леськой, что при проходе через каждую дверь я буду вплывать в новое помещение первым, чтобы осветить его, а она останется в проходе и будет считать проплывающих. Если всё нормально, она дает мне знак двигаться дальше.

Так мы преодолевали коридор за коридором, палубу за палубой, оставляя позади кромешную темноту. Минут десять, не меньше, понадобилось группе на то, чтобы достигнуть прорезанного нами прохода. Однако тут снова возникла проблема. Между обшивкой и отогнутым листом могли протиснуться далеко не все, поскольку кое у кого комплекция оказалась куда более тучная, чем у нас с Долговязым. Чтобы не тратить время и усилия, я выбрался наружу и с помощью резака закончил начатое, полностью выварив фрагмент обшивки. Так или иначе, это все равно пришлось бы сделать, поскольку резаки с баллонами в щель всё равно не пролезли бы.

После этого я вызвал Тошку и Лидочку, объяснив им задачу. На этот раз дельфины и не подумали демонстрировать независимость – то ли подействовало присутствие Леси, то ли у них все же были представления об ответственности за жизнь других. А может, попросту задача не представляла для них ни малейшей опасности. Как бы там ни было, они взялись попарно конвоировать спасенных наверх, в кроличью нору, где их должна была встречать команда «Рапида».

«Мне надо возвращаться к Долговязому, – жестами сообщил я Леське. – Вызволять оставшихся».

«Будь осторожен», – ответила она.

Я кивнул, вскинул на спину тяжелые резаки и медленно побрел по темному, полностью затопленному коридору обратно, к выходу на первую палубу. Плыть с такой ношей не было ни малейшей возможности, так что приходилось передвигаться длинными прыжками. Так в фильмах двигались астронавты на планетах с уменьшенной силой тяжести. Но у меня не было в этом ни малейшей сноровки, так что получалось так себе.

Добравшись наконец к Долговязому, я нашел его в пасмурном расположении духа.

«Люк не закрывается герметично», – сообщил он мне, показав щель почти с палец толщиной.

Похоже, конструкторы не рассчитывали на то, что кому-то придется герметизировать самую верхнюю палубу. Это не сулило ничего хорошего – пока я выводил группу, тут все могло затопить. В принципе, если воздух из корабля не выходит, то полностью залить судно не может, как не может вода заполнить перевернутую вверх дном банку. Но у меня не было ни малейшей уверенности в герметичности верхних отсеков и палубных надстроек. Ну кто будет специально проектировать судно под полное затопление? Одно дело рассечение трюмов на герметичные отсеки с целью повышения живучести, и совсем другое – затраты на подгонку палубных листов, герметизацию якорных портов и прочих технологических отверстий, которых на корабле уйма. Чего стоят только кабельные ниши и желоба!

Включив резаки, мы за несколько секунд расправились с запорами люка и проникли на первую палубу. Как и ожидалось, она была затоплена полностью, до самого верха. Даже не надо было специально искать, куда ушел воздух, – четыре кондиционера в кают-компании были вполне достаточными местами утечки, особенно когда речь идет о воздухе под давлением в три атмосферы.

Трупы Анны и Раджа плавали тут же, среди медленно кружащихся в прозрачной воде книг, резных стульев и размокших чучел морских обитателей.

«Их полностью затопило минуты три назад», – жестами показал Долговязый.

«С чего ты взял?»

«Три минуты назад прекратилась турбулентность возле двери. Я наблюдал».

Отставник не переставал меня удивлять. Он руководствовался на охоте такими приемами, которые мне бы и в голову не пришли. В этом было что-то от шаманства, как мне казалось, от гадания по стаям птиц, но результат приносило совершенно неэфемерный, Сказывалось скорее всего то, что он охотился ещё в те времена, когда половины сегодняшнего снаряжения не было и в помине. Но, несмотря на это, как-то надо было ориентироваться в глубине, находить следы и поражать очень сложные цели. И старые охотники делали это, причем порой во много раз эффективнее, чем мы, молодые. Они были ближе к стихиям, больше верили им и собственным ощущениям, не очень-то полагаясь на несовершенные тогда приборы.

В нашей ситуации такие умения имели огромное значение, поскольку почти никакого снаряжения у нас не было. Я имею в виду специальное снаряжение, а не те игрушки вроде плазменных резаков, какие есть у спасателей на всех континентах.

«Думаешь, их можно спасти?» – жестами спросил я у Долговязого.

Он только описал резкий полукруг поднятым вверх большим пальцем, что на Языке Охотников означало «отвали и не мешай». Достав инъектор, он по очереди вколол утопленникам грибковую культуру.

«Мозг еще не успел погибнуть от кислородного голодания, – объяснил Долговязый. – Если грибок успеет развиться в остывающей крови, он выделит не только необходимый кислород, но и стимуляторы сердечной активности».

Прошло секунд тридцать напряженного ожидания. Я уже понял, что из затеи ничего не выйдет, когда женщина рванулась, по ее телу пробежала судорога, и она резко распахнула глаза. Из ее горла вырвался крик, а вместе с ним и весь воздух. Долговязый ринулся вперед и зажал ей рот и нос ладонью, чтобы помешать сделать рефлекторный вдох, но она продолжала яростно отбиваться. Оно и понятно – она ведь совершенно не понимала, что происходит с ней и вокруг нее.

«Уходим! – показал он свободной рукой. – Второго не спасти, он умер».

Я распахнул дверь, позволяя Долговязому вытащить Анну на вторую палубу, затем обогнал их и со всей мыслимой скоростью рванул по коридору вперед, освещая путь и устраняя препятствия. К тому же без меня Долговязый попросту не отыскал бы дорогу назад.

Серьёзные проблемы начались, когда мы преодолели примерно половину пути до пробоины. Сначала я потерял Долговязого из вида, а когда вернулся, оказалось, что с ним случился обморок от чрезмерных усилий. Грибок выделяет достаточно кислорода для нормальных и средних нагрузок, но когда пульс учащается, а мышцы усиленно сокращаются, он уже не в состоянии удовлетворить возросшие потребности организма. Я уже испытал эту коварную особенность на собственной шкуре, но до обморока тогда не дошло – ограничилось красными кругами перед глазами. Долговязый же, похоже, перенапрягся, борясь с обезумевшей женщиной.

Освободившись из его хватки, Анна заметалась в тёмном проходе, совершенно не представляя, где искать спасения. Я хотел уже броситься к ней, чтобы утихомирить, но потом понял бесполезность этой затеи. Ещё неизвестно, кто из нас первым выключится от кислородного голодания, если завяжется серьезная потасовка. Анна хоть и была женщиной, но имела крепкую комплекцию.

Подумав, я решил не трогать ее. Если Анна и дальше продолжит метаться, то вскоре большая часть кислорода в ее крови израсходуется и ее постигнет участь Долговязого. Плохо было другое – я не знал, способен ли человек после такого обморока самостоятельно прийти в себя или мне придется вытаскивать Долговязого на плече. В этом случае Анну придется неминуемо бросить, но у меня, если честно, не было особенных мук совести по этому поводу. Двоих бы я вытащить не смог, а Долговязый был мне дороже. Хотя бы потому, что он отставной охотник.

Мелькнула мысль вкатить Долговязому еще одну дозу грибка, но, подумав, я отказался от этой затеи. Она могла привести к резкому сокращению уровня сахара в крови, а это грозило уже не потерей сознания, а тяжелым шоком. Вообще с незнакомыми препаратами шутки в сторону. Так что мне оставалось только ухватить товарища за шиворот и буксировать по коридору в сторону выхода.

Очнулся он уже у самой пробоины.

«Барракуда! – показал он хорошо знакомый мне жест. – Эта красавица меня укатала. Где она?»

«Осталась в коридоре».

«Ну так дуй за ней, я сам доберусь. Не маленький».

Он слегка подтолкнул меня в нужном направлении и вскоре скрылся из виду в черной мгле над головой, только луч фонаря был еще виден какое-то время. Мне совсем не улыбалось разыскивать по темным затопленным отсекам обезумевшую женщину, ловить ее и вытаскивать наружу. Но я не мог забыть того, что мне сказал Долговязый о людях и океане. Действительно, если мы начнем бросать друг друга. то океан очень скоро убьет нас всех. И отголоском той же мысли вспомнилось высказывание Лидочки о том, что когда-нибудь человечество наживет себе врага, с которым не сможет справиться. Именно наживет, я понял, что она хотела этим сказать. Мы слишком много внимания уделяем частностям, которые кажутся нам безумно важными, в результате чего порой утрачиваем способность видеть целое и много теряем на этом. Взять ту же платформу. Неужели в горячке всеобщего разоружения политикам важнее было наращивать собственный авторитет, чем взглянуть на проблему с точки зрения всего человечества? Неужели трудно было хотя бы теоретически предположить, что может появиться некий, пусть пока чисто умозрительный, враг, для борьбы с кото-рым следовало оставить часть вооружений? Это же до какого маразма надо было дойти, чтобы самим себе с размаху выбить все зубы! Однако мы сделали это и теперь оказались безоружными перед первой же серьезной опасностью.

Я думал об этом, пробираясь по залитым водой коридорам, и вдруг что-то выскочило из темноты, вцепилось мне в шею, сбило налобный фонарь и принялось колотить меня головой о переборку. Мне хоть и нелегко давались в учебке уроки рукопашного боя, но даром они не прошли – я высвободился и коротко, без размаха ударил во тьму. Кулак ухнул во что-то мягкое и податливое, и только когда фонарь кувыркнулся, резанув лучом по глазам, я понял, что на меня напала Анна. Удар пришелся ей в живот, она согнулась пополам, после чего я без особого труда завернул ей руку за спину и поволок к выходу, прихватив фонарь. Женщина почти не сопротивлялась, только дёргалась, словно в судорогах.

Вытащив ее через пробоину, я нацепил фонарь на голову и вызвал дельфинов, чтобы они помогли мне правильно выйти на кроличью нору. Прибыл один Тошка, причем в хорошем расположении духа – даже позволил держаться за его спинной плавник, чтобы удобнее было всплывать. А наверху, у выхода из раскрытого шлюза, меня уже ждал Долговязый с пятью моряками из команды «Рапида».

– Так, ребята, грузите их на носилки! – скомандовал отставник по-английски, едва нас с Анной вытащили из колодца. – Живее, живее! Мы там все надышались сжатым воздухом.

– А ты почему не в барокамере? – спросил я у Долговязого.

– Я следом, не грузись. Должен же я был убедиться, что с тобой все в порядке!

Чувствовал я себя вполне нормально, если не считать того, что для вдоха требовалось усилие воли, а с,ами легкие по-прежнему работать не желали. Но кессонная болезнь штука злая. И хотя мы дышали на глубине совсем недолго, но шутить с этим не стоит, лучше поваляться часок в барокамере.

– Эй, Долговязый! – позвал я уже в медицинском блоке.

– Ну? – склонился он над носилками.

– А дышать я когда-нибудь начну?

– Через часик, – усмехнулся отставник. – Вот сейчас примешь флюкостат, и будет с тобой полный порядок. Грибок перестанет размножаться, количество углекислоты придет в норму, и задышишь, как дельфин. Не дрейфь, все рассчитано и проверено.

Я улыбнулся и довольно закрыл глаза. Где-то рядом была Леся, но суровые австралийцы наверняка распределили женщин в один отсек, а мужчин в другой.

«Ладно, – подумал я. – Максимум через пару часов нас всех отсюда отпустят».

Усталость и нервотрепка между тем взяли свое. Так что когда мне дали капсулу флюкостата, а затем устроили в тесной барокамере-одиночке, похожей на саркофаг фараона, я с удовольствием задремал. Неутихающий шторм раскачивал «Рапид», а вместе с ним и меня, от этого стало сладко и спокойно, как в детстве.

Глава 9

ТЕНИ ПРОШЛОГО

Проснулся я оттого, что в барокамере вспыхнул свет. Честно говоря, не ожидал, что после всего случившегося у кого-то поднимется рука меня разбудить. Мне казалось, что столь сложная спасательная операция, какую нам удалось провернуть с Долговязым, могла считаться достаточным основанием для достойного отдыха. По крайней мере, могли бы обойтись без побудки, а дать мне проснуться самостоятельно.

По тихому шипению было понятно, что камера разгерметизировалась и вот-вот откроется. Я уже начал готовить фразу по-английски, чтобы обругать нерадивого доктора, но вместо незнакомого лица увидел ухмыляющуюся физиономию Долговязого.

– Тихо, Копуха! – он приложил палец к губам. – Не шуми, а то разбудишь тут всех.

– Обязательно было будить? – вздохнул я.

– После смерти отоспишься, – беспечно отмахнулся он. – Тебе разве не интересно, каковы параметры биотеха, который чуть не утопил Лесю?

– Вот барракуда… Ты что, определил класс торпеды?

– Ну, я поработал над этим. Пока ты тут отсыпался, я дал команду инженеру хорошенько прозвонить сонаром пробоину и проанализировать данные. На, погляди.

Он сунул мне распечатку. Судя по ней, «Риф» атаковала высокоскоростная торпеда с общей живой массой четырнадцать килограммов и массой боевого заряда пять килограммов. Скорость на подходе к цели, непосредственно перед взрывом, составляла полных двадцать восемь узлов, что очень много для биотеха. Но больше всего меня поразили данные точного местоположения места подрыва относительно бортовой брони транспортника. Торпеда рванула аж в сорока метрах от борта! С тактической точки зрения это не имело ни малейшего смысла.

– Подойди она вплотную, – сказал я, – могла бы разворотить часть внутренних переборок и нарушить всю систему живучести судна.

– Вот-вот, – кивнул Долговязый. – Меня это тоже озадачило. Она ведь должна была определить класс судна, понять, что это не боевой корабль, после чего без опаски могла бить его точно в сварной шов, Вместо этого она заходит ему в хвост и подрывается в сорока метрах от левого борта. Нормально?

– Может, ее что-то напугало? – предположил я. – Сонар там или удар молнии наверху.

– Теоретически такое возможно. Я видел, как даже старые, хорошо вызревшие «Вероники» взрываются от прямого сканирования на определенных частотах. Но то мины! Пугливых торпед мне видеть не приходилось. Кстати, даже если она неточно определила класс цели, то все равно подрыв на столь большом удалении является полным абсурдом. Будь это не транспортник, а боевой корабль, то с тридцати-сорока метров от борта у него начинается мертвая зона для большинства вооружений. Фактически торпеда уже вошла в безопасную зону и на такой скорости могла беспрепятственно коснуться брони. То есть тут, Копуха, с большой долей вероятности имеет место некий хитрый тактический ход, которого мы с тобой не понимаем. Не говоря уж о самой торпеде. Мало того, что ее нет в каталоге Вертинского, так еще я не нашел ни одной твари, из которой она теоретически могла бы мутировать.

Вот это заявление окончательно стряхнуло с меня остатки сонливости. С мутациями биотехов мы уже сталкивались, но вот отыскать в океане совершенно новый, нигде и никем не описанный тип, даже близко ни на что не похожий, – это серьезно.

– Ты говорил с капитаном «Рифа»? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Долговязый. – Как раз и хотел с тобой побеседовать, чтобы принять решение.

– Забавно. Старый охотник решил посоветоваться с салагой?

– Ты давно уже не салага, Копуха. И у тебя иногда бывают просечки, что называется. Вспышки озарения, барракуда его дери! Я думал, может, у тебя и сейчас есть мысли по этому поводу.

– Крутится в башке что-то, – признался я. – Но пока бесплотное. Надо расспросить капитана.

– Согласен.

Я оделся в выстиранную форму охотника, мы отыскали нужную барокамеру, и Долговязый нажал клавишу разгерметизации. Заспанный капитан-индус, лет сорока на вид, которого я про себя тут же окрестил капитаном Немо, полминуты моргал и щурился, привыкая к свету. На лбу у него виднелось пятнышко кастового отличия, то ли не смытое водой при всплытии, то ли восстановленное уже после спасения, Наконец Немо пришел в себя, и они с Долговязым заговорили по-английски.

– Я владелец судна, на котором вы находитесь, – представился отставник. – Это бывший спасатель, сейчас списанный и переданный в мою собственность. Мы случайно оказались в зоне бедствия и оказали вам помощь.

– Спасибо, – искренне ответил индус, косо поглядывая на мою темно-синюю форму без погон. Похоже, у него была очень спокойная работа и видеть живых охотников ему еще не приходилось.

– Я хотел бы узнать подробности катастрофы, – продолжил Долговязый. – При каких обстоятельствах вы получили пробоину?

– Меня вызвали со станции «Тапрабани» и предупредили, что у нас прямо по курсу затопляемый риф, – ответил капитан Немо. – Но это оказалась устаревшая информация. Риф взорвали много лет назад. Я продолжил следовать прежним курсом, но через несколько минут сварной шов левого борта не выдержал натиска волн. Внешний корпус получил серьезные повреждения, и мы пошли ко дну. После этого я отдал приказ о перемещении всего экипажа на вторую палубу и о задействовании системы герметизации отсеков.

– Причиной повреждения могла быть ваша ошибка? – спросил Долговязый.

– Да, – со вздохом ответил индус. – Шторм очень сильный. В таких условиях для подобной аварии достаточно незначительной ошибки в выборе направления.

– Никакой ошибки не было! – не выдержав, сказал я по-русски, помня, что капитан понимает язык. – На вас напала торпеда!

В медицинском отсеке воцарилась короткая, но напряженная тишина. Долговязый красноречиво глянул на меня, а потом, уже не стесняясь, повертел у виска пальцем.

– Чего ты людей пугаешь? – спросил он.

– Какая торпеда? – спросил капитан. – Биотехнологическая? С чего вы взяли?

– Это видно по характеру повреждений. – В отличие от Долговязого мне не казалось, что надо скрывать правду. – У нас было время подробно осмотреть пробоину.

– Ты охотник? – спросил наконец капитан Немо.

– Бывший, – неохотно ответил я.

– Понятно, – кивнул индус. – Вы охотитесь уже сто лет, а торпеды все равно продолжают нападать на корабли.

– Это сейчас не та тема, которую стоит обсуждать, – Долговязый снова перешел на английский. – Вы ничего необычного не заметили на сонаре незадолго до катастрофы?

– Что значит необычного? Вы думаете, я только и делаю, что смотрю на показания сонара? Это далеко не главный инструмент, которым пользуются при навигации в океане. Я и включил-то его только тогда, когда с «Тапрабани» сообщили о возможной рифовой опасности.

– И что?

– Сам я не смотрел на экран, а попросил свериться Лесю. Она работает в контакте с морскими зверями, поэтому прекрасно умеет обращаться с сонаром. Я был занят управлением. По словам Леси, сонар показал прямо по курсу уменьшение глубины до тридцати метров. Для среднего транспортника это не опасно, поэтому я не стал отклоняться от курса. Потеря хода могла привести к еще более тяжелым последствиям.

– А вокруг? Она ни о какой опасности не предупредила?

– Нет, я спросил ее о глубине, и она дала мне ответ именно на этот вопрос. Почему бы вам ее не расспросить? Дайте отдохнуть! Мне еще перед судоходной комиссией отчитываться!

– Вам будет намного легче отчитаться, если мы докажем факт нападения биотеха, – спокойно ответил Долговязый. – Поэтому в ваших же интересах передать нам все данные еще до прибытия в порт Суматры.

– У меня нет никаких данных. Но буду признателен, если поможете.

– Хорошо, – отставник кивнул, давая понять, что тема исчерпана. – Ложитесь, капитан, я вас закрою.

Когда крышка барокамеры с шипением стала на место, отставник искоса глянул на меня.

– Где она? – спросил я, прекрасно зная, что он поймет, о ком речь.

– В другом отсеке, его отвели под женский, Сам ее расспросишь?

– Нет. Пойдем вместе. Так будет лучше, поверь.

Мне трудно было избавиться от ощущения, что Леська до сих пор толком не принимает меня всерьез. Я так и остался для нее мальчишкой, с которым она играла на речке в охотников. Как бы там ни было, но допрашивать я ее точно не смогу. Все же был у нее психологический перевес, чего уж тут говорить.

Перебравшись в другой отсек, мы сверились с картой расположения пациентов и без труда нашли барокамеру Леси.

– Ну, ты ее буди сам, – сказал Долговязый. – Вот этой клавишей открывать. А я отойду пока. Позовешь, когда буду нужен.

В этом был резон. Леся была девушкой без комплексов и вполне могла улечься в барокамеру голой. Причем ее бы вряд ли смутил взгляд постороннего мужчины, чего нельзя сказать обо мне. Нажав клавишу, я дождался, когда поднимется крышка.

– Рома? – удивилась Леся, увидев меня.

Она была в майке и плавках, уставшая, но как всегда безумно красивая.

– Тихо! – прижал я палец к губам. – Это не общая побудка, мне надо с тобой поговорить.

– Мне тоже! – Она легко перекинула ноги через край камеры и встала рядом со мной. – Что случилось? Как вы с Долговязым тут оказались? Откуда этот корабль?

– Подожди… – я опешил от такого напора. – Все расскажу, обещаю. Но сейчас у меня есть гораздо более важный вопрос. Ты была у сонара перед самой катастрофой «Рифа»?

– Откуда ты знаешь? – Леся округлила глаза.

– Мы беседовали с капитаном.

– Вы?

– Да, мы с Долговязым.

– Я ошибаюсь или случилось нечто похуже, чем катастрофа транспорта?

– Hе ошибаешься. Вас атаковал биотех. Накинь что-нибудь, я позову Долговязого.

Беседу мы продолжили в кают-компании «Рапида». Стюард принес зеленого чаю, мы сели за стол, и Долговязый включил планшет с картой.

– Ты ничего странного не заметила на сонаре? – спросил он.

– Я только сверилась с глубиной. Я же не охотник, чтобы отслеживать все цели в радиусе действия!

– Понятно… – Отставник задумчиво почесал макушку. – А долго вообще был включен сонар?

– Я его включила, когда Рома вышел на связь. Теперь понятно, что это ты подкинул ему устаревшие сведения. С того момента сонар работал до самого конца, то есть мы его так и не выключили.

– Какой у него радиус действия?

– Это стандартный «УСГ-300».

– Хорошо. Значит, берет глубины до полукилометра и уверенно сканирует пространство в радиусе трехсот метров. К тому же у него, если не ошибаюсь, пишется на кристалл история замеров.

– Ошибаешься. Это «УЛ-300» писал на кристалл. А это сетевая машина, она отгружает данные сразу на сервер.

– Отлично! – Долговязый широко улыбнулся. – Значит, не придется снова нырять. У тебя есть средства доступа к данным сервера?

– Конечно, я же с дельфинами работаю.

– Ну так давай же! – он подвинул к ней планшет.

Повозившись минуты две, Леся вывела на экран сонарную проекцию с «Рифа» на момент включения.

– Вот, держи, – она вернула планшет Долговязому. – Это стартовая позиция. Правая кнопка сдвигает изображение с шагом в десять секунд.

– Ага, замечательно. А можно сделать проекцию сразу с учетом времени? Ну, чтобы не сравнивать картинки, а получить шлейфы движущихся объектов?

– Да, там есть функция слияния в меню. Укажи, с какого по какой кадр.

– Все, разобрался. Так, вот, кажется, момент катастрофы, если не ошибаюсь. Глянь-ка, Копуха.

Я посмотрел на экран и увидел в сорока метрах от центра проекции едва заметную серую точку.

– Торпеда, – уверенно кивнул я. – Замаскировалась от сонара, тварь. Не зная, и не заметишь.

– Еще и импульс-помехи надула, – Долговязый показал на две таких же точки чуть поодаль.

У меня эта версия вызвала кое-какие сомнения. Всё же Чистюля был акустиком, и я кое-что знал об ультразвуковых помехах.

– Что-то эти цели слишком контрастные для помех, – покачал я головой. – Это самое полное разрешение?

– К сожалению, да. Подробнее посмотреть не получится, – пожала плечами Леся.

– Это могут быть еще две торпеды, – заявил я. – Надо посмотреть слитую проекцию.

– Сейчас организуем! – пообещал Долговязый, нажимая нужные кнопки. – Готово. Вот барракуда!

Глянув на экран, я понял, что заставило его ругнуться. На слитой картинке теперь была хорошо видна вся картина развернувшейся в океане атаки. На «Риф» действительно напали три торпеды, а не одна. Поначалу они шли стаей, потом две отделились и пошли в обход со стороны правого борта, держась на границе охватываемой сонаром зоны. Дальше они отойти не могли, скорее всего их собственные ультразвуковые локаторы имели меньший радиус действия, чем у транспортника. Тесной группой они описали широкую дугу и направились на пересечение с курсом корабля как раз в том месте, где из-за рифа была наименьшая глубина. Они значительно сбавили ход и подали компрессированный кодовый сигнал в ультразвуковом спектре. Скорее всего это была команда третьей торпеде, поскольку уже через десять секунд она по крутой дуге с набором скорости взяла курс на левый борт транспортника, как бы зажимая его в клещи между собой и двумя торпедами по правому борту. При этом она свистнула что-то в ответ, после чего одна торпеда из двойки увеличила скорость и вышла точно на курс корабля, как бы сдерживая его спереди.

– Лихо они вас зажали, – Долговязый поцокал языком. – Будь на вашем месте боевой фрегат, ему бы тоже пришлось несладко. Посмотри, Копуха, они рассчитывали на то, что в рубке опытный акустик. Эта передняя торпеда специально засветилась, чтобы цель сбросила ход и не напоролась на нее.

– Меня удивляет другое, – ответил я. – Посмотри, клещи смыкаются как раз в месте наименьшей глубины. Такое ощущение, что они специально загоняли транспортник именно туда. Очень странно. Если хочешь уничтожить корабль, надо топить его там, где поглубже.

– Действительно странно. Может, они вообще на глубину не реагировали?

– Слишком уж точно они ее не заметили. Тут в радиусе сотен миль больше ни одной банки, но они умудрились уложить «Риф» именно на нее, чтобы нам удобнее было спасать потерпевших крушение.

– И что, у тебя есть соображения по этому поводу? – глянул на меня отставник.

– Соображений пока нет. Но вот две активные торпеды на свободе меня очень беспокоят. Надо бы сообщить охотникам, а то твари накроют еще кого-нибудь.

– Думаю, что охотникам сейчас не до двух пятикилограммовых торпед, – Долговязый невесело усмехнулся. – Вся королевская рать, мне кажется, в известных всему миру координатах пытается найти выход из затруднительного положения.

Я слушал, но мне не давала покоя мысль о том, что транспортник оказался затоплен в самом безопасном для людей месте. Это не вязалось ни с какими представлениями о врожденной жестокости биотехов. Судя по курсам и скоростям, торпеды могли без всяких проблем затопить «Риф» чуть раньше или чуть

позже, пустив его ко дну на трехкилометровой отметке. Но они выбрали именно точку с глубиной всего в тридцать метров.

– Вот дьявол! – прошептал я, ощутив недоброепредчувствие.

Мысль была не то что крамольная, а совершенно безумная, так что я плохо представлял, как ее высказать вслух.

– Что такое? – пристально глянул на меня Долговязый.

– Да дурь одна пришла в голову…

– Подробнее, будь любезен.

– Помнишь, чем Жаб топил корабли?

– Вот барракуда! – отставник нахмурился и откинулся на спинку кресла.

– Эй, мальчики! – Леся обвела нас требовательным взглядом. – Можно и меня посвятить в курс дела? Вообще-то именно меня пустили ко дну, если вы помните.

– Погоди, Лесь, сейчас не до шуточек, – насупился я.

– Надо ей рассказать, – уверенно сказал Долговязый. – У женщин мозги немного иначе устроены. Может, что умное придет в голову.

Я подумал, с чего начать, затем решил, что дополнительные подробности не помешают, а времени много не отнимут.

– У нас был командир, – начал я. – Мы его прозвали Жабом за то, что от ультразвукового ранения у него морда была пупырчатая, как шкура у лягушки. Другие его звали Огурцом, по той же причине, но все же прозвище Жаб к нему крепче прилипло.

– А мы, еще раньше, звали его Диким, – добавил подробностей отставник. – Крыша у него держалась на одном ржавом гвозде, а психушка плакала по нему крокодиловыми слезами. При этом он был очень хорошим охотником, редким руководителем, умевшим подбирать себе лучших людей. Но маньяк, говорю. редкий. В те времена в Индийском океане, недалеко отсюда, успешно пиратствовал переделанный транспортник «Голиаф». Время от времени его команда нападала на корабли, похищала грузы и передавала их перекупщикам в Новой Гвинее или на мелких островах. Там тогда была разветвленная сеть подобного бизнеса. И вот Жаб поставил себе целью потопить «Голиаф» любой ценой. Но это оказалось непросто! Уж как мы все из кожи вон лезли, но пиратский шкипер был тот еще фрукт, да и кораблик себе укомплектовал по последнему слову, что называется, В общем, несколько раз мы его почти догоняли, но в конечном итоге оставались ни с чем. И вот тогда сумасшествие Жаба проявилось во всей красе. Он решил нарушить одно из главных правил подводной охоты – использовать биотехов для поражения пиратского корабля. Мы его с этой идеей дружно послали к дьяволу, но через некоторое время «Голиаф» как в воду канул. Никто о нем ничего больше не слышал.

– Ты хочешь сказать, что Жаб напустил на пиратов живые торпеды? – испуганно уточнила Леся.

– Именно так. Мы потом получили тому явное подтверждение. Все мы знали, где в океане можно найти живую икру и даже личинок в контейнерах-программаторах. Но это было строжайшее правило – биотехов не использовать ни при каких обстоятельствах. Потом его еще и законодательно подкрепили. Но Жаб считал, что на охоте хороши все средства.

– Уже при мне он второй раз использовал автономные торпеды против гражданских судов, – рассказал я. – Причем лишь для того, чтобы свалить катастрофу на проделки старой биотехнологической платформы, на которую очень хотел поохотиться. Она-то ого и убила в конце концов. Но это отдельная история, я ее тебе как-нибудь потом расскажу. Сейчас важно то, что Жаб применял живые торпеды в своих целях. Если бы он не погиб, я бы на него сразу подумал. Но мне лично довелось видеть его труп на дне океана. Он был от меня на расстоянии вытянутой руки.

– Но почему ты думаешь, что эти торпеды не дикие? – спросила Леся.

– Дикие торпеды уложили бы вас на дно в более глубоким месте. А эти были запрограммированы таким образом, чтобы нанести кораблю минимальный урон. Жаб при мне точно так поступил. Он боялся, что Рипли его грохнет, если пострадают гражданские, поэтому запрограммировал торпеды на подрыв в приличном удалении от борта. Ему важно было, чтобы атака биотехов просто была зафиксирована, понимаешь? Здесь до крайности похожий случай.

– Да уж, – кивнул Долговязый. – Детонация в сорока метрах от днища, да еще всего на тридцатиметровой глубине. Копуха прав, это похоже на действия какого-нибудь маньяка вроде Жаба.

– Но с какой целью? – удивилась Леся.

– Как говорит Копуха, идей нет, но есть предчувствия, – пожал плечами отставник.

– Слишком много случайностей, – покачал я головой. – Сначала на орбиту выходит ракета с термоядерной начинкой, потом в бок среднему транспортнику попадает торпеда, но уже биотехнологическая. Причем топит не просто транспортник, а как раз тот, на котором находится Леся – специалист по дельфинам. А дельфины должны были провести разведку платформы, которая как раз и запустила на орбиту ракету. Прямо не знаю, что на это сказать.

– Ты хочешь сказать, что кто-то именно на меня нацелил торпеды? – прямо спросила Леся.

– У меня есть такое предположение. К тому же я просто уверен, что торпеды направлял человек. Псих вроде Жаба.

– А ты точно уверен, что он крякнул? – осторожно прощупал почву Долговязый.

– Да ведь я десять раз уже рассказывал, как все было! Его накрыла Поганка из мощной ультразвуковой «дудки». Это не шутка, там аж вода вскипела вокруг. Сам знаешь, что такой удар рвет жабры жидкостных аппаратов к дьяволу.

– Но у него был гибридный аппарат собственного производства… – задумчиво произнес Долговязый.

– И что? Когда мне Молчунья жабры прорвала, я тоже всплывал с баллонами. Помнишь, что со мной после этого было? Причем мне Чистюля диктовал декомпрессионную таблицу, а так бы меня еще на полпути раздуло, как лягушку через соломинку!

– Ты не кипятись, Копуха, – осадил меня Долговязый. – Не кипятись. Откуда у Чистюли взялась декомпрессионная таблица?

– Ну, Жаб ее составлял. Я же тебе рассказывал, он ходил ночью вокруг барака, бормотал под нос цифры, записывал, комкал бумажки, выбрасывал, потом снова писал. Одну из таких бумажек я подобрал, тогда еще ничего не понимая. Это потом оказалось, что колонки цифр обозначают глубины и время остановок для декомпрессии.

– То есть у тебя был не окончательный вариант таблицы, раз он ее выкинул. Понимаешь? Он мог всплыть гораздо удачнее. А мог и не всплывать.

– Это еще как? – не понял я.

– Его мог подобрать легкий батиплан, к примеру. Ну, чисто теоретически, не кривись. С баллонами он мог какое-то время продержаться на глубине, выйти на связь с батипланом, дать координаты по сателлитам. Скажи вот что… Ты подплывал к нему после того, как Поганка его накрыла?

– Подплывал, – без всякой охоты ответил я.

На самом деле, когда размочаленное тело нашего командира опустилось на дно, я направил скафандр к нему, чтобы мысленно попрощаться. Как бы там ни было, именно Жаб сделал из меня охотника, так что мне было за что его благодарить. Я помнил разорванные мышцы его скафандра, так что не приходилось сомневаться, что и под искусственным мясом биотеха тело Жаба выглядело не лучше. Нет, после такого не выживают. Тем более на глубине четырех километров.

– Там без шансов, – закончил я, пытаясь вытравить из души последние зерна сомнений.

– Ладно, – кивнул Долговязый. – Примем это как данность. Но ты понимаешь, что направить живые торпеды на корабль мог только кто-то из бывших охотников? Никто другой не может знать, где взять личинки и программаторы! Да если бы и знал, как бы добрался до них без жидкостного аппарата, без допуска катетера?

– Ты же рассказал Жабу, как подделывать допуск?

– А сам аппарат где взять?

Он был, безусловно, прав, но в этой истории содержалась одна тонкость, которая сильно сужала круг возможных кандидатов. Человек, пустивший торпеды на транспортник, не только служил когда-то в охотниках, он еще был обуреваем идеей, никак не менее безумной, чем у Жаба. Иначе на людей рука не поднимется. Настоящим маньяком-убийцей может стать только тот, у кого в голове прочно засела идея спасения человечества. Я где-то читал, что один серийный убийца, к примеру, убивал женщин, чтобы спасти их от старости. Это было в духе Жаба, чего уж тут говорить. Если бы я не был уверен в его гибели, то, без сомнений, подумал бы именно на него.

– Мне кажется, что это кто-то из наших, – честно признался я.

– В смысле? – напрягся отставник.

– В смысле из новой команды. Хотя Рипли я бы исключил. Во-первых, она скорее из старой команды, чем из новой, во-вторых, она бы скорее сама утопилась, чем пустила ко дну гражданское судно.

– Здесь ты прав. А почему думаешь на своих?

– Почерк, – коротко ответил я. Потом подумал и добавил: – Такое ощущение, что это неприкаянный дух Жаба явился из мира мертвых. Но поскольку в происки дьявола я не очень верю, остается только одно – кто-то из наших, двинувшись после всего происшедшего, перенял его тактику.

– Если не Рипли, то остаются трое, – прикинул Долговязый. – Это Чистюля, Молчунья и Викинг. Хотя на Викинга я бы грешить не стал.

– Я тоже. Он из стариков, да и психика у него крепкая, как лобовая броня океанской амфибии Если говорить о наших, то остаются Чистюля и Молчунья. С крепостью крыши у обоих проблемы, тут уж говорить нечего. Но должен быть мотив. Пока мы его его поймем, нечего и думать понять остальное.

– На мой взгляд, атака «Рифа» связана со стартом ракеты, – уверенно заявил отставник. – У меня тут в голове вот какая схема созрела. Некто, с неизвестными нам целями, инициирует старую ржавую платформу и побуждает ее на запуск ракеты. А затем, с помощью биотехов, мешает Лесе добраться до «Тапрабани», где она может применить дельфинов для успешной разведки.

– Очень возможно, – согласилась Леська. – Особенно если учесть, что Тошка и Лидочка – фактически единственные дельфины, способные провести техническую разведку слабых мест в обороне платформы. И вряд ли кто-то, кроме меня, сумеет их убедить отправиться туда. То есть если кому-то надо оттянуть уничтожение пусковой установки, он правильно выбрал меня в качестве мишени.

– Но убивать не стал, – сощурился Долговязый. – И кажется мне, что не только и не столько из сострадания.

– Он меня знает… – окончательно понял я. – Если бы он убил Лесю, я бы его из-под земли достал, из-под базальта на дне океана. Точно, этот псих меня близко знает. Это или Чистюля, или Молчунья.

– Да уж… Безрадостная картина, – тяжело вздохнул он. – А мотива я все равно не вижу. Какой смысл инициировать запуск термоядерной ракеты?

– Это лучший способ всех напугать, – осторожно предположила Леся.

– Вот! – обрадовался отставник. – Я же гововорил, что у женщин мозги немного иначе устроены! Умница! Конечно, это верный способ устроить всепланетную панику!

– А паника зачем? – остудил я его.

– Вариант первый – отвлечь общественное мнение от чего-то, – он загнул один палец. – Вариант второй – привлечь общественное мнение к чему-то. Второй вариант мне нравится больше.

– Почему? – осторожно спросил я, чувствуя нарастающую тревогу.

У меня у самого возникла идея по этому поводу, и я почему-то сдрейфил, что Долговязый выскажет именно ее. Причина испуга самому мне была непонятна, но чем дольше затягивалась пауза, тем больше разрастался в груди ледяной ком.

– Потому что в этом случае понятны все мотивы, – ответил отставник.

– Кажется, я что-то упустила, – призналась Леся.

У меня возникло странное ощущение, что Долговязый сейчас резко обернется ко мне, протянет указующий перст и скажет: «Это все Копуха устроил! Он считает Полное Разоружение ошибкой и устроил этот переполох в качестве доказательства своей правоты!»

Но он сказал немного иначе:

– Платформу мог инициировать тот, кто считает Полное Разоружение ошибкой. Очень выгодно устроить этот переполох в качестве доказательства своей правоты. А заодно сподвигнуть людей на восстановление термоядерных боеприпасов и орбитальной техники. И знаете, ребята, это может сработать.

У меня чуть сердце из груди не выскочило. Кровь отлила от щек, и я испугался, что друзья это заметят. Нет, я действительно ощущал себя как вор, поймавшийся на очередной краже.

«Что за дьявол? – подумал я. – Что за мысли дурацкие?»

Я стиснул кулаки и усилием воли взял себя в руки. Стало легче.

– Ты чего притих? – глянул на меня Долговязый.

– Думаю. Если бы этот псих не потопил Лесю, я был бы на его стороне.

– Я тоже, – кивнул отставник. – Я бы даже ему помог, если честно. Только хотелось бы узнать, насколько далеко он готов пойти и не жахнет ли он по Европе разделяющимися боеголовками.

– Думаешь, у него есть коды управления? – засомневался я.

– А как он тогда инициировал платформу?

– Он мог каким-то образом запустить оборонительную схему. Имитировать атаку, к примеру.

– Да, ты прав. Но тогда все плохо. Кодов управления нет ни у кого, а какова программа ракеты, куда она нацелена и сколько пусков еще может быть, неизвестно. Я не так хорошо, как ты, знаю Чистюлю и Молчунью, но, думаю, они на такую авантюру бы не пошли. Даже Жаб скорее всего не заварил бы подобную кашу, не будь у него козыря в рукаве.

– Я Молчунью тоже неплохо знаю, – подтвердила Леся. – Она хоть и не без комплексов, но запускать ракиту без уверенности, что сможет ее ликвидировать, не стала бы.

– Нет, – покачал головой Долговязый. – Если это охотник или бывший охотник, то у него есть коды доступа. А неохотник не смог бы атаковать «Риф» биотехами. Так что лично я немного успокоился за судьбу человечества. Пусть оно наконец хоть немного пошевелится, а то скоро ракушками порастет. Это же надо было додуматься! Полное разоружение, барракуда его дери! А случись что в ближнем космосе? Астероид тоже спутниками будем сбивать?

Его мысли полностью совпадали с моими по этому поводу. Но почему-то его оптимизма по поводу кодов доступа я не разделял. Зато мне в голову пришла другая важная мысль.

– Это не Чистюля! – уверенно заявил я.

– Уже интересно, – покосился на меня Долговязый. – Чем аргументируешь?

– Он не любит оружие.

– Весомо, – усмехнулся отставник. – Но на заметку возьмем. В результате получаем рабочую версию, что Молчунья где-то добыла коды доступа от ржавой ракетной платформы, нашла штабной комплекс и инициировала ее. Вполне, кстати, возможно. На малых глубинах вдоль побережья затоплено достаточно ракетных кораблей, оснащенных спутниковыми штабными комплексами. Во время дайвинга в выходной день Молчунья могла на него наткнуться. Теоретически. Кроме того, у нее в запасе должен быть живой жидкостный аппарат, как минимум ГАДЖ, с помощью которого она погрузилась на километр, вскрыла военную базу столетней давности и достала оттуда личинки торпед и программаторы к ним.

– Бред, – вздохнул я. – Штабной комплекс наверняка давно вышел из строя на дне, ГАДЖ взять негде, а допуск к нему тем более. Да и чтобы вскрыть военную базу, надо как минимум знать, где она находится, иметь электронные средства доступа…

– Верно мыслишь, Копуха. Бредятина полная. Но другой версии нет. К тому же эта достаточна безумна, чтобы в конечном итоге оказаться близкой к истине. Вопрос в другом. Как мы поступим с этим знанием?

– Если это Молчунья, я бы не стала ей мешать, – твёрдо заявила Леся. – Даже с учетом того, что она меня потопила. Точнее, в первую очередь именно поэтому. Она ведь нанесла удар с ювелирной точностью, чтобы нанести наименьший урон. Скорее всего и к раките, и к платформе у нее есть ключи. С идейной же точки зрения я на ее стороне – нельзя оставлять человечество беззащитным. Пусть теперь Европа ускоренными темпами снова выходит в космос. Ей полезно, старушке.

– И все же один человек на «Рифе» погиб, – негромко сказал Долговязый,

– Это не ее вина. Если бы работали спасатели с оборудованием, никто бы не пострадал.

– По-твоему, я должен был ждать, когда кончится шторм, зная, что ты на дне, в темноте, без еды? – взвинтился я.

– Я этого не говорила. Но Молчунья, если это она, не рассчитывала на ваше вмешательство.

– Вот-вот, – кивнул отставник. – Хотелось бы понять, на что еще она не рассчитывала. Хотя ладно, согласен. В больших делах и риск всегда велик. Ну так что решаем?

– Я не буду отправлять Тошку и Лидочку на разведку. И причина у меня уважительная.

– Неплохо. А ты, Копуха, что думаешь?

– Я бы даже помог, если бы знал, где Молчунья. – Знать не знаю, но предположить могу, – широко улыбнулся Долговязый.

– Вот барракуда! – я хлопнул себя по лбу. – Ну конечно! Через неделю ведь ежегодная Океанская Механическая Гонка! Если план придумывала Молчунья, она уж точно позаботилась о том, чтобы быть там, несмотря на глобальный масштаб задуманной операции.

– Меня только смущает, что она операцию не отложила на неделю, – признался отставник. – Гонку ведь запросто могли отменить из-за этих событий. Странно. Но узнать мы можем об этом только от самой Молчуньи. Ну что, берем курс на Бенкулу?

– Надо только спасенных высадить на берег, – сказала Леся.

– Раньше, чем кончится шторм, все равно пристать не получится.. А через пару дней, когда он утихнет, мы будем в Бенкулу, откуда стартует гонка.

– Хорошо. Тогда я некоторое время смогу числиться пропавшей без вести, что меня на данный момент вполне устраивает. Только, думаю, Тошке и Лидочке за нами будет трудно угнаться на полном ходу.

– А они нам нужны? – скривился Долговязый.

– Не помешают, – голос Леси сделался чуть тверже обычного. – К тому же они совершенно не умеют врать и, если их вернуть на «Тапрабани», без всякого злого умысла меня сдадут.

Отставник вздохнул и велел свободному от вахты офицеру подготовить частично затопляемую вольеру для зверей.

Глава 10

АНГАРНАЯ БУХТА

Похоже, я недооценивал быстроходность «Рапида». Несмотря на шторм, он без труда делал пятьдесят узлов и доставил нас в Бенкулу к вечеру следующего дня. В городе уже вовсю шла подготовка к главной океанской гонке года. У меня создалось ощущение, что опасность, нависшую над Европой, здесь или не принимали всерьез, или попросту игнорировали. В воздухе между небоскребами висели красочные голографические панно, то и дело расцветали шары фейерверков, а корабли в порту были похожи на новогодние елки, столько на них светилось разноцветных огней. Сначала подобная беспечность меня поразила, но потом я решил, что она свойственна этому региону. Около двухсот лет назад здесь случилась страшная трагедия – цунами, унесшее жизни нескольких сотен тысяч человек. Не будь они столь беспечными, такое бы вряд ли случилось, ведь гигантская волна идет очень медленно, и многие смогли бы спастись. Но вместо того, чтобы бежать, люди расположились на берегу поглазеть на необычное зрелище. Так что начнись тут прямо сейчас огненный ад, люди, наверное, приняли бы его за более шумный, чем обычно, фейерверк. Это объясняло, почему Молчунья не стала откладывать инициацию ракетного запуска. Зная здешних обитателей, она ничем не рисковала – эти люди в принципе не способны отменить гонку и получение связанных с ней прибылей из-за какой-то эфемерной опасности с неба.

Долговязому пришлось больше получаса вести переговоры с береговыми службами – все пирсы были заняты, и никто не хотел дать разрешение на заход «Рапида» в порт. Только после того, как отставник поддался на уговоры и заказал местного лоцмана за баснословную сумму, ему разрешили стать на внутреннем рейде.

– Шкуродеры! – хмуро ругался Долговязый, меряя ходовую рубку шагами. – За тридцать лет ничего тут не изменилось. Все мужское население состоит из мошенников, а все женское – из проституток. Остальные специальности факультативные, в свободное от основного занятия время.

Леся, слушая его, посмеивалась. В отличие от меня, она частенько бывала на севере Суматры и имела не лучшее мнение о местных жителях.

– Насчет мужчин ты погорячился, – поправила она его. – Далеко не все здесь мошенники.

– Да уж прямо!

– Нет, точно. Часть мужского населения тоже занимается проституцией.

Такое уточнение отставника устроило, и он снова принялся прохаживаться по рубке, поругивая жадность и другие пороки местных. Наконец «Рапид» бросил якорь на рейде, а капитан доложил о возможности сойти на берег.

– Так, ребята! – сказал Долговязый. – Прежде чем мы погрузимся на катер, надо сделать несколько важных приготовлений. Переодеться и еще по мелочи. Вы ступайте в кают-компанию, а я отдам тут необходимые распоряжения офицерам. Кроме того, надо переправить на берег спасенный экипаж «Рифа». Леся, если возникнут вопросы по поводу тебя, что отвечать?

– Я им уже объяснила, что говорить на станции, – ответила она. – Для друзей я осталась с раненым мужем, а для начальства пропала без вести во время спасательной операции. Потом найду, что придумать.

– За такое и уволить могут! – мне не понравилась ее идея.

– Рома, можно я с этим сама разберусь?

Конечно, она была права, мне не стоило встревать в ее дела. Она ведь не упрекнула меня за то, что я бросил станцию без охраны, хотя ей стоило большого труда меня туда устроить.

– Тогда я всех с «Рифа» передам местным спасателям, – сказал Долговязый. – Все, ступайте в кают-компанию, я скоро подойду.

Мы с Лесей последовали его совету, но, если честно, я не особенно понимал, какие приготовления нужны и что мы вообще собираемся делать на берегу ночыо. Ну, переодеться, это понятно, не в форме же охотника или спасателя выходить в праздничный город, но что еще имел в виду Долговязый, я понятия не имел. Но главное, у меня не было никакого плана по поиску Молчуньи в многотысячном городе. Когда начнутся гонки – другое дело. Там бывшая охотница наверняка в списках участников. Жаб выбирал себе лучших из лучших, а она была у него водителем амфибии, и это само за себя говорило. К тому же Молчунья имела в прямом смысле маниакальную тягу к моторам и самодвижущимся механизмам, причем с самого детства. Нет, гонки она пропустить не могла – это точно.

Спустившись в кают-компанию, мы с Леськой успели сгонять стюарда за чаем, прежде чем явился Долговязый с большим пластокартонным ящиком в руках. Он бесцеремонно сдвинул наши чашки и водрузил ношу на стол. Сам он уже переоделся в забавные черные брюки с серебряным галуном по шву, в гавайку и легкую безрукавку в две пуговицы.

– Так, Копуха, здесь кое-что из гражданской одежды, – сообщил он. – Прикиньте, что тебе, что Лесе. Обувь тоже есть. Но это чуть позже, а пока прошу минуту внимания.

Неожиданно он достал из-за пояса два древних автоматических пистолета и аккуратно положил на стол рядом с коробкой.

– Приходилось видеть такие штуковины? – спросил он.

– Только в музее, – честно признался я, ощущая, как быстрее забилось сердце.

Я уже год не держал в руках боевого оружия, а с таким допотопным вообще никогда не сталкивался. Однако было ясно – пушки предназначались нам с Лесей. Это меня вдохновило – похоже, в городе скучать не придется.

– Салага и есть салага, – вздохнул отставник. – Ладно, тогда смотрите внимательно. Вам посчастливилось иметь дело с пистолетом так называемого физиологического типа, разработанным двести лет назад оружейниками Александром Бирюковым и Всеволодом Мартыненко. Однако на вооружение «БМФ-400» поступил только сто сорок лет назад и успешно использовался морскими подразделениями более сорока лет, пока не был заменен активно-реактивными и гауссовыми системами. Конечно, «БМФ-400» по боевым характеристикам уступает современным гарпунным и ракетным образцам стрелкового вооружения, но как был, так и остается надежной и очень удобной в использовании машинкой. Отличительной особенностью этого пистолета является «верхний» спуск и прицеливание по вытянутому указательному пальцу. Конструкторы посчитали такую систему более подходящей для физиологических особенностей человеческой руки и не ошиблись. Прицелиться из такого оружия получается гораздо быстрее и точнее, чем из карабина, даже навскидку, поскольку указывать пальцем на предмет человеку гораздо проще, чем целиться через линзы или прорези. Конечно, когда карабины стали оснащать интеллектуальными высокоскоростными прицельными комплексами вроде того, какой установлен на привычном «ЛКМГ-18», прицеливание по указательному пальцу ушло в прошлое, но оставило заметный след в оружейной истории. Но это всё теория, а теперь пора перейти к практике.

Он взял один из пистолетов за рукоять и нажал кнопку в казенной части. Слева под затвором высветилось кристаллическое табло с цифрой 54, а в стену ударил тонкий, как спица, луч целеуказующего лазера.

– Так пушка снимается с предохранителя и становится на боевой взвод, – сообщил он. – Чтобы обратно вернуть в безопасное положение, снова нажми ту же кнопку. Теперь очень важный момент. Во времена, когда делали этот пистолет, еще широко применялась система автоматики, основанная на откате затвора под действием отдачи гильзового патрона. Поэтому затвор тут движется не внутри, как на более поздних безгильзовых пистолетах, а откатывается назад с большей силой и скоростью. При этом он извлекает из ствола стреляную гильзу и досылает туда новый патрон. Будьте осторожны, если придется стрелять, не подносите пистолет казенной частью близко к лицу! Повторяю еще раз – стрелять только с вытянутой руки. Доступно?

– Да, – кивнул я. – Неужели там патроны, как в пулемёте, с гильзами?

– Да, только калибр поменьше и пороху не так много. Но вообще для столь небольшой машинки, которую можно скрытно носить за поясом, убойность у «БМФ-400» весьма внушительная. Теперь смотрим на табло. Сейчас там цифра 54, означающая общее количество патронов в двух магазинах. Во время стрельбы патроны расходуются попеременно то из переднего, то из заднего магазина, что обеспечивает сохранение баланса по мере опустошения боекомплекта. Патроны ведь тоже вес имеют.

– Понятно, – сказала Леся,

– Красный цвет табло означает режим стрельбы очередями. Нажимаем вот эту кнопку, и табло загорается зеленым. Значит, пистолет будет бить одиночными, В каком положении включишь предохранитель, в такое пистолет вернется при постановке на боевой взвод. В общем, все. Стрелять рекомендую одиночными, поскольку, когда лупишь очередями, отдачи довольно жесткая, так что с непривычки можно и уронить.

– Попробовать бы… – осторожно прощупал я почву.

– Ладно. Это дело. А то нет ничего хуже стрелка, который боится собственного оружия. Тогда одевайтесь, я снаружи вас подожду. В коробке, кроме шмоток, две кобуры для скрытого ношения оружия. Надеюсь, разберетесь, как надевать.

Только он вышел, мы с Леськой бодро разобрали одежду. Мне достался легкомысленный синий костюмчик из брюк и чуть светящейся алесциновой рубашки с широкими рукавами, поверх которой я накинул легкий жилет вроде того, что был на Долговязом. Понятно, что жилет выполнял единственную функцию – скрыть кобуру с пистолетом. Леська надела расклешенные «тянучки» с пунктирно мерцающими темно-зелеными лампасами и озадаченно остановилась, не зная, чем прикрыть обнаженный торс.

– В жилетке я буду смотреться, как лесбиянка, – поморщилась она. – Вот рубашечка навыпуск очень миленькая, но она на голое тело. Куда, спрашивается, пистолет прятать?

– Давай я оба возьму, – предложил я, помня, что Леся несколько раз негативно отзывалась о людях, носящих оружие.

– А штаны у тебя от тяжести не упадут? – съязвила она. – Нет уж, в многолюдном городе на южной Суматре с такой штуковиной ходить намного спокойнее.

– Но я же буду рядом!

– И что? Мне, по-твоему, пушку доверить нельзя?

– Ладно, не кипятись. Ну куда ты ее спрячешь?

– Разберусь, – пробурчала она. – Но вообще гадство, конечно. Оденешься как мужик, местные лесбы будут пялиться маслеными глазами, а женская одежда не очень приспособлена для ношения оружия.

В конце концов она нашла выход. Надела черную майку, поверх нее кобуру, а сверху пеструю мужскую гавайку. Результат получился вполне ничего – брючки женственные, в обтяжку, маечка унисекс, а рубашка просто в свободном стиле. Очень нейтрально.

– Годится? – спросила она.

– Заново, что ли, в тебя влюбиться? – рассмеялся.

– Во-во. Только уже с ухаживаниями, со всеми делами.

– С цветами, – шутливо добавил я.

На самом деле мысли у меня были совсем не шуточные. Я вдруг понял, что совершенно Леську не знаю. Я женился как бы не на ней, а на том образе, в который влюбился еще в детстве, а потом хранил в памяти, не желая замечать изменений, Но ведь Леська совсем-совсем уже взрослая. Женщина. Это слово как-то по-особенному, по-новому меня взволновало. Я Леську привык считать товарищем, и даже когда у нас был секс, то получался он не страстным, а дружеским, как если бы мы в песочнице друг другу письки показывали.

Но в эту минуту все изменилось. Из-за непривычности обстановки, в которой мы неожиданно оказались вдвоем, у меня с глаз словно упали шторы. Я вдруг увидел, какая Леська яркая, и по-взрослому сексуальная, и как бы немного чужая. Не совсем, а ровно настолько, чтобы ее расположение надо было бы заново завоевывать. Может, действительно цветами, а может, более весомыми подвигами.

Я замер, не зная, поделиться ли с ней новыми ощущениями или это обидит ее,

– Лесь… – осторожно позвал я.

Она медленно обернулась, видимо ощутив изменение моего состояния.

– Что?

– Ты такая красивая. Не обижайся, но я словно заново с тобой познакомился.

– Это радует, – подмигнула она. – Значит, кризис, наступающий, по утверждениям психологов, через год совместной жизни, нами успешно преодолен. Разрешаю тебе сегодня быть моим кавалером.

Мне понравилось, что она так легко меня поняла и так запросто, весело приняла правила увлекшей меня игры. Когда мы выходили из кают-компании с пистолетами под одеждой, я вдруг отчетливо ощутил запах Леськиных волос. Он был ярким, волнующим, толкающим на безумства. Давно я не ощущал ничего подобного!

– Идемте, пальнем пару раз с борта, – поманил нас за собой Долговязый. Потом скосил взгляд и добавил: – Леся, ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Это меня украшает уверенность от пистолета под мышкой.

– Вроде ты совсем недавно иначе отзывалась об оружии, – усмехнулся я.

– Тогда и обстановка была другая, – выкрутилась она. – Не хватало еще ночью по городу шататься с голыми руками.

– Это точно, – кивнул Долговязый. – Городок тот ещё,особенно перед гонками, когда здесь собирается всякий сброд. Гнездо порока.

– А ты вдруг стал поборником нравственности? – удивился я.

– Знаешь, те пороки, которые ты во мне замечал, – он пару раз щелкнул себя по горлу, – не идут ни в какое сравнение с местными нравами.

Я ему доверял, так что предпочел на время утихнуть и посмотреть самостоятельно, что к чему. Но вообще я сам себе удивлялся – год прожить у северного побережья Суматры и ни разу не выбраться на сам остров. А ведь Леся предлагала не раз. Хотя сейчас я не жалел, что провел этот год взаперти, – ярче будут новые впечатления. К тому же, по слухам, северная часть острова была намного спокойнее и пристойнее южной. Но слухи слухами, а хотелось увидеть все собственными глазами.

Когда мы выбрались на свежий воздух, над океаном остывал экваториальный закат, а город разгорался сильной и сильней, все больше напоминая волшебный кристалл, манящий переливами всех цветов радуги. С берега доносились упругие толчки мощных музыкальных установок, хлопки пиротехники, внезапный рёв прямоточных моторов.

– Сегодня первый парад катеров, – объяснил Долговязый. – Кто уже успел подготовить технику, демонстрирует ее зевакам.

– Разве механическая гонка проходит на прямоточниках? – удивился я.

– С прошлого года ввели эту категорию, чтобы привлечь богатеев и раскрутить их на меценатство. Но самой престижной как была, так и остается категория поршневых катеров без специальных систем глиссирования.

Именно допотопность поршневого привода, насколько я знал, была причиной этой престижности. Дело в том, что мощность моторов этого типа уже доведена до всех мыслимых и немыслимых пределов, а потому на первый план выходит судоводительское мастерство самих гонщиков. Именно поэтому тройка победителей в категории поршневых катеров получала не только всемирную известность, но и более чем солидные денежные премии. И даже тем, кто входил в десятку, кое-что перепадало сверх компенсации затрат. Кроме всего прочего, их с распростертыми объятиями принимала на работу любая судоходная компания.

– В таком шуме никто не услышит нашей пальбы, – сказал Долговязый, осмотревшись с борта. – Только стреляйте в воду, чтобы пуля далеко не ушла.

– Бросить бы что-нибудь, – предложил я. – Меткость проверить.

– Какой ты капризный, – вздохнул отставник, доставая из-за пояса плоскую бутылочку джина.

Он допил из нее остатки, завернул крышку и бросил за борт.

– Ну, огонь, стрелки, – поморщившись, скомандовал он.

Я выхватил пистолет из кобуры, нажал кнопку предохранителя и направил пистолет на бутылку. Странный захват рукояти, когда указательный палец помещен в специальный желоб вдоль ствола и выставлен вперед, оказалось, имеет свои преимущества. Целиться оказалось во много раз легче – луч лазера сразу чиркнул по бутылке. Даже Леська, вообще без всякой сноровки, без труда нащупала лучом цель. Туг же пистолет в ее руке грохнул, и бутылка разлетелась стеклянной пылью. В мою сторону отлетела раскалённая гильза, но я успел увернуться.

– Ух! – Леся по достоинству оценила ощущение от порохового выстрела. – Чувствуется, что стреляешь. Не то что дротиками из гауссовского парализатора. А можно очередью рубануть?

– Лучше не надо, – помотал головой Долговязый. – Мне патроны не выдают, я их покупаю. И не так легко их в наше время достать, как хотелось бы.

Мне стрелять уже было некуда, но я не очень расстроился. Вытянув руку, я нажал большим пальцем на непривычный «верхний» спуск, и мне в руку как следует шарахнуло отдачей. Грохот выстрела показался не таким громким, как со стороны, когда стреляла Леська, но все равно мне понравилось.

– Неплохо, – прокомментировал я, ставя оружие на предохранитель и засовывая его в кобуру. – Пользоваться можно.

– Ну тогда нечего время терять. – Долговязый первым направился к трапу. – Нам еще надо сегодня узнать, где искать Молчунью.

На летком поршневом катере мы отчалили от «Рапида», грозным силуэтом возвышавшегося на фоне темнеющего неба, и минут за десять добрались до берега. Народу на набережной было не протолкнуться, а найти место у деревянной катерной пристани оказалось еще сложнее. Вопрос, как обычно в этих краях, пришлось решать деньгами.

– Не сперли бы технику, – вздохнул Долговязый, глядя на хлипкий замок, предложенный ему хозяином пристани в обмен на приличную сумму. Затем он неожиданно перешел на английский и добавил специально для лодочника: – Не беспокойтесь. Ничего с лодкой не случится. А если нашей не найдем, возьмем любую другую.

При этом он так повернулся, чтобы хозяин пристани увидел рукоять пистолета у него под мышкой. Надо сказать, что это произвело на низкорослого жителя Суматры серьезное впечатление. Он сразу же подобострастно заулыбался, заученно предложил «господам» девушку, а услышав отказ, бодро смотался в сторожку за двойной цепью и магнитным замком для нашего катера, Он даже не стал возражать, когда Долговязый сунул ключ себе в карман, хотя таблички на пристани гласили, что этого делать нельзя.

– А чего вы от девушки отказались? – шутливо спросила Леся, когда мы поднялись с пристани на набережную.

– Нам одной хватит, чтобы жизнь не казалась медом, – почти всерьез ответил отставник.

В толпе в основном были местные, а мы втроем возвышались над ними на голову. Но несмотря на это, почтения наше преимущество в росте и весе ни у кого не вызывало, нам в прямом смысле приходилось пробиваться локтями.

– Рома! – позвала из-за спины Леся.

Я обернулся и увидел, что один из местных схватил ее за локоть и что-то горячо объясняет, жестикулируя свободной рукой. Говорил он на незнакомом языке, так что я ничего не понял.

– Эй, мистер! – окликнул я его по-английски. – У тебя проблемы?

Он осекся на полуслове, затем в голове у него что-то переключилось, и он обратился ко мне.

– За сколько ее отдаешь? – спросил он. – У меня большой босс, белый. Много денег даст.

– Отваали, – вспомнил я жаргонное словечко из разговорника.

Незнакомец пожал плечами и отпустил Лесю с глубоким непониманием в глазах. Ему было странно, что обладатель женщины не собирается ее перепродать подороже. Ведь всегда можно на этом выиграть, как ему казалось.

– Не отставайте! – окликнул нас Долговязый. – И не о чем с местными разговаривать. Здесь же только отребье, зеваки, пришедшие на катера поглазеть. Мы в их сознании большие белые хозяева, у которых есть такая недосягаемая вещь, как кредитная карточка. Так что если бы Леся просто врубила ему кулаком промеж глаз без всякого предисловия, это было бы намного понятнее, чем любые слова.

– Учту на будущее, – пробурчала Леська, потирая локоть.

Мы протолкнулись мимо стартового причала, где были выставлены напоказ готовые к гонке катера – три поршневых и два прямоточника. Их владельцы, вальяжно расположившись в пилотских креслах, охотно позировали перед камерами.

– Никто из них не попадет в десятку, – уверенно заявил Долговязый. – Машины у всех слишком слабые для гонки, и они прекрасно об этом знают. Поэтому парад для них единственный способ прославиться до старта, срубить немного денег с прессы и спонсоров, а на них довести катера к будущему году. Все начинающие так делают.

– Ты что, участвовал в Большой Механической? – удивился я.

– Нет. А вот у Викинга имеется такой штрих в биографии. Ты же видел, как он управляется с батипланом.

Да, Викинг мог дать сто очков форы даже Молчунье.

– Погоди! А может, и он тут будет среди участников?

– Вряд ли. Его бесшабашная молодость уже позади. Доказывать ему уже нечего и некому. Вот если ему выдать боевой батиплан, он бы показал класс, а детские забавы его уже мало интересуют. Хотя в Сети он результаты гонок посмотрит, это я гарантирую.

– Ну и как он тогда? – заинтересовался я. – Вошел в десятку?

– В десятку… Эх, Копуха! Он призер сорок восьмого года. Бронзовый, правда, но в тройку войти – сам понимаешь.

Это меня впечатлило. Надо же, я был знаком с призером Большой Механической, барракуда дери! Ну и дела! Скрытные какие ребята служили раньше в охотниках.

Среди зевак я заметил десятка три европейцев. Некоторые из них, судя по одежде и густому загару, жили тут не первый год и могли по праву считаться местными. Другие, прилично одетые и белолицые, приехали поглазеть на гонку и совершить связанные с ней деловые сделки. В общем, жизнь в Бенкуле перед Большой Гонкой била ключом. По всей видимости, за эту неделю город умудрялся сколачивать средства, которые будут кормить его целый год до следующих соревнований.

– Если Молчунья заявилась в гонке, здесь мы её не найдем, – сказал Долговязый, прокладывая нам с Лесей дорогу через толпу. – Она катером должна заниматься, а не фигней.

– А есть какие-нибудь списки тех, кто заявлен? – спросил я.

– Списки есть в мэрии. Но, во-первых, уже поздно, их только утром можно будет посмотреть, а во-вторых, люди заявляются здесь по документам, а не по кличкам и позывным. Ты знаешь настоящее имя Молчуньи?

– Я знаю, – вместо меня ответила Леся. – Это мальчишки ее вечно звали по прозвищу, а я с ней в детстве была ближе знакома.

– Везет мне, – усмехнулся Долговязый. – Вечно жизнь меня сводит с женщинами, от которых больше пользы, чем проблем. Что Рипли возьми, что Молчунью, что Лесю. Иногда кажется, что мужики глупых женщин попросту выдумали.

– Нет, – покачала головой Леся. – Не выдумали. Я парочку знаю.

– Ты забыл, как мы за Анной гонялись по затопленным коридорам, – напомнил я. – Такую панику от большого ума не устроишь.

– Hе годится, – ответил отставник. – Радж оказался еще глупее. Он вообще утонул до смерти.

Аргумент показался мне сомнительным, но я не стал спорить. Вскоре мы оставили набережную за спиной и выбрались из толпы. Праздношатающегося народу на улицах по-прежнему было полно, но уже не так, что приходилось проталкиваться. Здесь, чуть подальше от стартовой пристани, я заметил и нескольких местных женщин, стоявших у края аллеи. В прическе каждой за левым ухом был заткнут большой алый цветок, а у тех женщин, что проходили мимо, никаких цветов не было, если не считать жасминовых гирлянд на шее, в честь всеобщего воодушевления.

– Красный цветок за ухом означает готовность к сексу, – шепнула мне Леся.

– Да это понятно, – смутился я.

Вообще-то мы с Леськой никогда на интимные темы не разговаривали. Секс у нас был отдельно от жизни, мы даже слова этого не называли. Определенно, есть трудности в семейной жизни с женщиной, которую знаешь с раннего детства. Но сегодня мы повзрослели, я это понял. Хотя нет, не мы, а именно я повзрослел – Леська всегда была старше меня морально. И оказалось, что во взрослой жизни тоже есть свои прелести, Например, тонкий, возбуждающий налет эротизма в Леськиных движениях, в аромате её волос, в голосе и одежде, которого я раньше не замечал, но который делает мир вокруг и внутри намного ярче. У меня голова закружилась от этих новых, неизведанных ощущений. В порыве чувств я сжал Леськину ладонь.

– Я тебя люблю, – неожиданно для себя шепнул я ей на ухо.

– Это на тебя праздник так действует? – рассмеялась она.

– Нет. Просто я сегодня вижу все немного другими глазами.

– Наконец-то, – она притянула меня к себе и коротко, но горячо поцеловала в губы.

От этого поцелуя женщины, с которой я прожил целый год, у меня чуть сердце не выскочило.

– Эй, голубки! – окликнул нас Долговязый. – Нашли время и место! Ну, пошевеливайтесь, а то ещё не хватало потеряться в толпе.

По аллее, где проститутки стояли через каждые десять шагов, мы вышли на широкую улицу, полыхавшую зазывной голографической рекламой. По стекленовому покрытию шуршали шинами автомобили. Почти у всех под капотами гудели дорогие, едва слышные электродвигатели, и лишь изредка проносились полуспортивные поршневые кабриолеты, оставляя в воздухе пелену выхлопного пара. Здесь и люди оказались совсем другими, чем на набережной, – европейцев было во много раз больше, чем местных, но и местные тут одеты были по последней моде и с шиком. В глаза бросались огромные окна кафе и. ресторанов, за которыми между столиков грациозно скользили официанты в белоснежных костюмах. Не в каждом из европейских городов увидишь такое. Например, в Светлогорске, городе моего детства, почти во всех заведениях вместо официантов прислуживали забавные роботы на колесиках из мягкой резины. Они разносили мороженое и напитки, а для монеток у них были узкие щелочки на груди. Настоящие живые официанты были только в «Альтаире» – самом шикарном городском ресторане. Мы с пацанами, Ритой и Леськой вопреки запретам родителей иногда приходили туда поглазеть на взрослую жизнь и дорогие машины. Однажды на площадь перед «Альтаиром» приземлился частный гравилет, покрытый белой краской и лаком. Вот было восторгов у нас по этому поводу!

– Лесь, помнишь, как мы ходили к «Альтаиру»? – спросил я жену.

– Да, мне тоже вспомнилось, – улыбнулась она. – Только там официанты были в красных штанах и чёрных пиджаках.

Долговязый широко вышагивал вдоль бордюра с таким видом, словно ему безумно скучно в этом великолепии. А мы спешили следом, озираясь по сторонам.

– На севере такого и близко нет, – сказала Леся.

– Ничего удивительного, – не оборачиваясь ответил отставник. – Честными делами на подобную роскошь не заработаешь. Здесь все держится в первую очередь на проституции, во вторую – на наркотиках, в третью – на игорном бизнесе, куда следует причислить и Большую Гонку, а в четвертую – на дешевой рабочей силе, которая привлекает сюда европейское производство, Все просто, как стреляный гарпун.

Отойдя примерно на километр от набережной, Долговязый остановился у края дороги и поднял руку. Почти сразу на этот жест остановился оранжевый электромобильчик-такси, габаритами рассчитанный скорее на местных, чем на больших белых боссов вроде нас, Долговязому чуть ли не вдвое пришлось сложиться, чтобы уместиться на переднем сиденье рядом с водителем. Он назвал какое-то место на непонятном мне языке, после чего таксист кивнул и бодро рванул машину с места. Развернувшись поперек движения против всех мыслимых правил, он погнал сначала мимо шикарных небоскребов, но вскоре свернул на менее освещенную боковую улицу, и мы сразу оказались совершенно в другом городе. Сияние голограмм и лазеров осталось позади, а вокруг потянулись один за другим гораздо менее презентабельные кварталы. Вскоре и стеклоновое покрытие дороги сменилось бетонным. Колеса электромобиля застучали по частым трещинам, из которых кое-где пробивалась трава.

– Куда мы? – спросил я.

– В Ангарную Бухту, – ответил Долговязый. – Это окраина, но, по сути, небольшой городок со своими порядками. Большинство гонщиков готовят катера там. Поспрашиваем про глухонемую девушку, может выудим какую-нибудь информацию. За мелкие подачки тут можно много узнать. Но у меня есть идея, как одним вложением решить массу проблем.

«Интересно, сколько у него с собой денег? – подумал я. – Нет, не все он мне рассказал о своих приключениях за прошедший год. Надо будет выяснить при возможности.

По мере удаления от центра фонарей на улицах становилось все меньше. Проституткам это не очень мешало, они все равно попадались вдоль дороги довольно часто. Мне показалось, что предложение здесь значительно превышает спрос, что противоречило всем законам бизнеса. Или, может, этот бизнес держался на каких-то иных, неизвестных мне факторах?

«Да уж, – улыбнулся я неожиданной мысли. – В данном случае фактор наверняка связан с английским fuck».

Один раз мы увидели драку. Трое местных избивали короткими палками четвертого. Они быстро свалили его с ног и добивали уже на растрескавшемся бетоне. Таксист обогнул их и прибавил скорость, от чего дешевый электромотор противно тарахтел на повышенных оборотах.

Дома становились все ниже, временами попадались вообще развалины чуть ли не столетней давности. За ними иногда поблескивал океан в свете луны. Внезапно постройки кончились, и мы выехали в холмистую степь. Дорога тут была совсем некудышная, я даже пару раз клацнул зубами от тряски.

– До войны тут были джунгли, – сообщил Долговязый. – А во время дуэлей между береговыми батареями и фрегатами все сгорело к дьяволу, да так и не выросло. Там, где сейчас Ангарная Бухта, как как раз находилась ракетная батарея класса «А». Четыре фрегата Восьмого австралийского флота плотным огнём вбили ракетчиков в землю. Причем в прямом смысле слова – на месте батареи образовалась километровая воронка, в которую хлынул океан. Но разрушились только верхние шесть ярусов, а еще двенадцать уровней разветвленных тоннелей не пострадали, Представляете, какая там инфраструктура была? Плазменные станки, печи, ремонтные мастерские, склады… После войны все осталось без хозяев. Но свято место, знаете, не бывает пустым. Лет через тридцать после войны катакомбы оприходовали дельцы и устроили тут первоклассные мастерские для доводки гоночных катеров. Тут и происходит все самое интересное, если не считать саму гонку. И если где Молчунью искать, то здесь.

Я заметил впереди свет десятков прожекторов. а когда мы подъехали ближе, взору открылась совершенно круглая бухта с узким выходом в океан, по берегам которой группами расположились мерцающие термостабильные ангары.

– В ангарах держат готовую к старту технику, – сказал Долговязый. – И охраняют их, как главный швейцарский банк. Так что от них лучше держаться подальше. Молчунья же наверняка внизу. Насколько я ее знаю, она будет возиться с катером до конца.

Он велел таксисту остановиться, отдал ему деньги, и мы вышли под полыхающие южные звезды. Таксист развернулся, подняв облако пыли, и вскоре его оранжевый автомобильчик скрылся в темноте. Вокруг громко звенели цикады.

– Так, ребята, теперь прошу минуту внимания, – Отставник приблизился к нам и понизил голос. – Здесь нас никто особо не ждет. Всю инфраструктуру Ангарной Бухты контролирует одна из самых серьезных местных банд, специализирующаяся на азартных играх и тотализаторах. Праздных зевак тут не терпят и ускоренными темпами передают под юрисдикцию акул в океане. Они к ведению таких дел привыкли. А вот кому тут всегда рады, так это гонщикам, поскольку они и являются основным источником доходов этого места. По закону Большой Механической Гонки заявляться можно до самого старта, так что и нам этого никто не запретит.

– Мы заявимся в гонке? – удивился я. – Но у нас нет катера!

– Сюда глупо привозить свой катер. Все равно его придется полностью перекраивать, так что проще и дешевле собрать его здесь с нуля, что чаще всего и делают. Поэтому идея следующая – в качестве гонщика заявляем Лесю. Это даст некоторые преимущества в плане размещения. Сами пишемся ее механиками. И все будет по правилам. Заявка стоит денег, размещение и питание тоже не дармовые, но эти цены сильно разнятся в зависимости от запросов самого гонщика. Мы шиковать не будем, но и в клоаку тоже лезть не стоит. Я сейчас располагаю некоторыми средствами и готов пожертвовать их часть на общее дело. Чтобы все думали, что главная у нас Леся, все деньги я передам ей.

С этими словами Долговязый достал две толстые пачки наличных и золотую кредитную карту. Такие кредитки выдавали только тем вкладчикам, на счету которых хранился не денежный эквивалент, а запас драгоценного металла. В первую секунду это меня поразило, но, подумав, я понял, откуда появлялось золото на счетах бывших охотников. Жаб тоже иногда расплачивался слитками, я видел это в Северной Африке. Имея допуск к сверхглубинным скафандрам, можно без труда добраться до самых недоступных кладов на дне океана. А там за всю историю человечества накопились без преувеличения тонны золота. Будь охотников даже впятеро больше, все равно бы хватило всем. Я пожалел, что так рано пришлось уйти со службы, – нам с Лесей тоже не помешал бы десяток полновесных слитков.

– Ну все, пора на пропускной пункт. – Отставник поправил кобуру под гавайкой. – Если спросят, как добирались до острова, врать не надо. Так и скажите, что у нас «Рапид» на рейде стоит, Они все равно проверят, а так столь редкий кораблик добавит нам весу.

Пропускной пункт, расположенный почти у самой воды, мы прошли без всяких проблем. Охранник, одетый в бежевую тропичку, прочитал сканером наши подкожные чипы, расписал экипаж и предложил несколько вариантов оплаты. Честно говоря, я ожидал гораздо более высоких цен, но оказалось, что участие в гонке может себе позволить чуть ли не бродяга. Дело в том, что большинство необходимых услуг, таких как питание и жилье, можно было оплачивать четырехчасовой трудовой повинностью, а не деньгами. Однако, и не работая на других, тут можно было обосноваться по вполне божеским ценам.

– Основой прибыли от Гонки является тотализатор, – объяснил Долговязый. – Поэтому чем больше спортсменов заявится, тем лучше. По той же причине и цены столь щадящие. Многие великолепные гонщики не очень заботятся о собственном материальном благополучии, прекрасно существуя на гонорары за интервью и на остатки от призовых денег. На выпивку, еду и жилье хватает. Хотя большинство квартируется прямо в эллингах. Часть тех, кто год от года входит в десятку, – действующие спасатели, а иногда попадаются и действующие охотники, как Викинг. Бывших охотников еще больше, так что не мудрено будет, если я тут замечу знакомые лица.

Двое охранников, снаряженные электрошоковыми дубинками, проводили нас мимо шлагбаума к невысокому бетонному строению, которое венчало шахту технического подъемника.

– Это элеватор «Си», – сообщил один из провожатых по-английски. – Согласно вашему ценовому варианту пользоваться будете им. Он без остановок доставит вас на инфраструктурный уровень «Си», где вы найдете все необходимое. Главное правило – не подниматься на уровни «Эй» и «Би», не докучать экипажам более высоких ценовых уровней. Контакты с нижними уровнями тоже не в ваших интересах, но они не запрещены. Также разрешается контактировать с экипажами более высоких уровней по их желанию.

– Всё как обычно, – заметил Долговязый, первым подходя к решетке подъемника. – Вы здесь уже бывали? – спросил другой охранник.

– Да, я был механиком бронзового чемпиона в сорок восьмом.

– Тогда разберетесь. Тут мало что изменилось. Будете и на этот раз прорываться в тройку?

– В десятку бы попасть, – отмахнулся отставник. – У нас новый гонщик, это ее дебют.

– Понятно. Оружие есть?

– Да. Старенькое, но надежное, – он распахнул гавайку, показав рукоять «БМФ-400».

– За беспричинную стрельбу два года назад ввели штраф. Здесь не тир и не полигон, так что учтите.

– Мы катер приехали делать, а не упражняться в стрельбе, – ввернула Леся.

– Тогда все, – улыбнулся охранник. – Удачи в соревнованиях.

С грохотом отворив скрипучую решетку, Долговязый пропустил нас с Лесей вперед. Подъемник был до предела запущенный, ржавый. Я всерьез забеспокоился об исправности механизма – не хватало ещё, чтобы трос лопнул. Однако когда Леся опустила рычаг хода, оказалось, что машинерию содержат в большем порядке, чем кабину.

Сначала за решеткой тянулась лишь бесконечная бетонная стена. Я понял, что разрушенные и поврежденные туннели верхних ярусов новые владельцы попросту залили бетоном, чтобы оградить нижние уровни от натиска воды из воронки. Такой подход обнадеживал, поскольку давал неплохие гарантии безопасности. Однако океан все же пытался просочиться ниже, оставляя на бетоне сверкающие в свете ламп соляные разводы.

Наконец бетонный монолит кончился, и стали попадаться сначала освещенные технологические ярусы, а затем обжитые инфраструктурные уровни «Эй» и «Би». Несмотря на довольно высокую скорость спуска, я успел заметить людей в цеху и снопы искр от плазменной сварки.

– Работа идет полным ходом, – сказал Долговязый. – Перед самой гонкой тут аврал, понятное дело. А если учесть, что некоторые пилоты вообще обходятся без механиков из соображений экономии, вы прикиньте, как они выматываются перед стартом. Поэтому в последний день перед гонкой, чтобы уравнять шансы, цеха принудительно закрываются и пилотам даётся двенадцать часов на отдых.

– Отосплюсь… – мечтательно протянула Леся.

«Уж не знаю», – подумал я, вновь ощутив нарастающее возбуждение.

– Надеюсь, мы покинем это гостеприимное место раньше, чем объявят день отдыха, – ответил отставник. – Или ты решила на самом деле принять участие в гонке?

– А что? – Леся пожала плечами. – Катер я неплохо умею водить. А раз его все равно строить и деньги на это уйдут, так почему не попробовать прокатиться?

– Катер не пропадет, – уверил ее Долговязый. – Мне на «Рапиде» пригодится быстроходная поршневая машина.

– Ну так давай попробуем. Или от задержки на пару дней в твоей жизни многое изменится?

– В жизни всего человечества многое может измениться за эти несколько дней. Нам в первую очередь надо понять, что задумала Молчунья, какие у нее козыри в рукаве и какие пути отхода в случае неудачи. Но главное, что надо узнать, это насколько далеко она собирается пойти в этой всепланетной авантюре и правильно ли мы вычислили ее мотивы.

– Какие, по-твоему, у нее могут быть другие мотивы?

– Месть, например, – жестко произнес отставник. – Забыла, как Молчунью выбила из колеи гибель Жаба?

Такое забудешь, как же! Особенно если учесть, что моя баротравма и списание из охотников явились прямым следствием ее истерики по этому поводу. Для всех такая реакция оказалась шоком, никто ведь не думал, что Молчунья тайно по уши влюблена в Жаба. Да уж, в секретах женского сердца мало кому дано разобраться. В том числе и самим женщинам, как мне кажется. Ну где логика? Молчунья целый год трахалась то со мной, то с Чистюлей, когда мы прели на островной базе в Карибском бассейне, а любила, оказывается, командира. Причем до такой степени, что, узнав о его гибели, готова была последовать прямиком за ним. Мы и подрались-то с ней именно из-за этого. Я не хотел ее отпускать, пытался удержать, а она толкнула меня спиной на острый металл, после чего жабрам моего скафандра пришел закономерный конец. Но именно она меня вытащила потом на движках своего аппарата. Это тоже нельзя сбрасывать со счетов. Такие вот странные были у нас с ней отношения.

Подъемник замедлил ход и вскоре замер, клацнув остановочными замками. Мы выбрались на пыльный бетон уровня «Си», о чем сообщала большая желтая надпись на трех языках, причем в строке по-русски уровень назвался «Ц». Чуть ниже, и гораздо мельче, было написано от руки в неприличных выражениях. что обладателей прямоточных моторов здесь в высшей степени не уважают. Для наглядности прилагался кривой рисунок, изображающий толстопузого богатея, у которого из голой задницы вырывались струи огня и дыма, и мускулистого парня с шипастым стартерным линем в руке. Насколько я понял замысел художника, мускулистый детина изгонял приверженца реактивной тяги, используя стартерный линь вместо хлыста.

Скромные голографические пиктограммы на стенах указывали схемы движения к жизненно важным помещениям уровня – в места, где можно поесть, поспать, а также расстаться с деньгами более экзотическими способами. Отдельные пиктограммы указывали путь к цехам и мастерским.

– Для начала в отель, – решил Долговязый. – Там можно будет сразу выяснить, на этом ли уровне остановилась Молчунья или предпочла опуститься ниже.

Достаточно было отойти всего шагов на тридцать от подъемника и подняться по короткому трапу в основной тоннель, чтобы в полной мере оценить масштаб подземных сооружений. На нас навалилась лавина звуков – урчание медленно проезжающих грузовиков и автобусов, лязг вагонеток на рельсах… Мимо проходили десятки людей, спеша по своим делам, женский голос, усиленный громкоговорителями, сообщал по-английски о том, что через час движение автобусов прекратится. Высота тоннеля в этом месте составляла не менее пятнадцати метров, а ширина все двадцать, если не больше. Кроме того, в стенах были устроены ниши для многоэтажных зданий, в них светились окна, мелькали человеческие силуэты, что еще больше подчеркивало огромный объем подземелья. Несмотря на легкий сквозняк, говорящий об отлаженной вентиляции, воздух показался мне тяжеловатым от запахов металла и разогретого масла.

– Шумновато здесь, – сказала Леся.

– К этому быстро привыкнешь, – ответил Долговязый. – Идемте, судя по схеме, нам нужен автобус третьего маршрута.

На остановке толкался весьма разномастный народ. Низкорослых местных было совсем мало, зато остальные человеческие расы были представлены очень полно. Я увидел здесь и японцев, и китайцев, и негров, даже троих арабов в халатах и клетчатых накидках на головах. Не говоря уж о европейцах. Но особенно поразил меня краснокожий индеец в неплохом европейском костюме и с боевой раскраской на лице. У некоторых на поясе висели легкие гауссовские пистолеты, почти у всех ножи. Были среди ожидающих и пять женщин, одна вооруженная изящным спортивным карабином.

Втиснувшись вместе со всеми в автобус, мы проехали три остановки и сошли у четырехэтажного здания с надписью «Hotel»,

– Может, надо выбрать отель подальше? – спросила Леся.

– Так думают все, – ответил Долговязый, – В результате самый ближний к лифту отель всегда полупустой. К тому же отсюда труднее добираться до удаленных злачных мест, что тоже не добавляет ему популярности.

– Странно, что тут почти все с оружием, – удивился я. – Беспредела не видно, город как город, люди делом занимаются. Наверху мне показалось тревожнее.

– Твоими бы устами… – усмехнулся отставник.

В отеле нам выделили два однокомнатных номера – один Лесе, другой нам с Долговязым.

– Если бы заявили пилотом мужчину, то за эти же деньги дали бы один номер, – объяснил он. – С механиками тут почти не считаются. Царство пилотов, барракуда его дери,

Если честно, то от номеров я ожидал худшего, а на самом деле в них было как минимум чисто, что уже хорошо, да к тому же у Леськи на столе оказался рабочий сетевой терминал. Чем дольше мы находились в этом подземном городе гонщиков, тем больше я понимал, что тревоги Долговязого основаны на каких-то старых проблемах, которые, судя по всему, давно здесь изжиты. То, что народ тут по большей части вооружен, я списал на традиции, оставшиеся с былых времён.

Пока мы с Леськой осматривались, Долговязый успел переговорить с регистратором, дать ему взятку и прошерстить через терминал в поисках Молчуньи все двенадцать отелей уровня. Результат оказался неутешительным – скорее всего из соображений экономии она предпочла поселиться на уровень ниже. Связи с другими уровнями компьютер не имел.

– Вряд ли девушку занесет в самую клоаку, – сказал отставник, вернувшись. – Но на уровень «Ди» спуститься нам точно придется. Тоже удовольствие ниже среднего, но другого выхода нет.

Перекусив в кафе отеля, мы без дальнейших промедлении решили отправиться на поиски Молчуньи. Однако первое препятствие на этом пути обнаружилось в самом начале – лифт с нашего уровня вниз не шёл. Однако Долговязый нас успокоил, сообщив, что в более мелких туннелях, отдаленных от четырех главных, можно найти трапы, ведущие вниз. Нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Вся сеть общественного транспорта ограничивалась только главными туннелями, поэтому на периферию пришлось добираться пешком. И чем больше мы удалялись, тем меньше у меня оставалось радужных иллюзий по поводу подземного города и его обитателей.

Первое же ответвление от главной штольни оказалось куда менее цивилизованным, чем основной туннель. Здесь высота потолка была не больше четырех метров при ширине около шести, а немногочисленные попутчики, как и мы, передвигались только пешком. Вообще местечко было мрачноватым, если не сказать больше, – на стенах виднелись рисунки, по большей части изображавшие сцены различных половых извращений, а также надписи с еще менее приличными комментариями, Я знал, что Леська без комплексов, но и в ее взгляде было напряженное смущение.

– Странно, что люди остаются людьми, имея в голове такие фантазии, – сказала она наконец,

Мне нечего было на это ответить. Постепенно туннель становился все пустыннее, наши попутчики расходились по боковым ответвлениям и терялись в полутьме еще более узких ходов.

– Куда они? – спросил я.

– Не все живут в отелях, – объяснил Долговязый, – Ночевать в технических помещениях гораздо дешевле. К тому же тут полно всяческих притонов и клубов, в которых всю эту настенную живопись можно увидеть в реале, Желающих хватает.

Леся поморщилась.

Примерно через полкилометра туннель свернул вправо, и звуки города перестали доноситься до наших ушей. Боковых ответвлений становилось все меньше, и вскоре мы остались одни. Шаги гулко отдавались от стен. Наконец вслед за Долговязым мы тоже свернули из штольни в узенький боковой проход, освещенный тусклыми, отработавшими свой срок химическими светильниками. Затем свернули ещё раз вправо, потом влево, и я понял, что всех поворотов мне не запомнить. В трюмах «Тапрабани» тоже был ещё тот лабиринт, но там хоть указатели потрудились на стенах нарисовать. Тут ничего подобного не было.

– Не заблудиться бы, – забеспокоился я. – Ты точно помнишь дорогу?

– Не дрейфь, Копуха! – улыбнулся отставник. – Неужели тут страшнее, чем на дне океана?

– Там понятно, что выбираться наверх. А здесь, по-моему, и на помощь звать бесполезно.

– Вот уж что-что, а на помощь точно лучше не звать, – хмуро подтвердил Долговязый.

Ещё минут десять мы пробирались через загаженные штольни и переходы, сурово вонявшие аммиаком, спускались и поднимались по коротким металлическим лестницам, иногда преодолевая по сотне метров в полной темноте, держась за руки и ориентируясь только по стенам.

– Тихо! – вдруг остановил нас Долговязый на слабо освещенном пятачке.

Я прислушался. Сначала решил, что показалось, но потом отчетливо услышал шаги, словно несколько человек во тьме, впереди, передвигались в нашу сторону короткими перебежками.

«Спокойно! – показал отставник жестами Языка Охотников. – Отходим назад, в темноту, Поглядим, что это за любители шастать по этим местам».

Мы осторожно попятились, стараясь не шуршать подошвами по бетону, и остановились, только когда почти перестали видеть друг друга, Через минуту на край освещенного пятачка выбрались трое мужчин, у одного в руках было штурмовое ракетное ружье малой дальности поражения, но весьма серьезной убойности. Двое других были вооружены спортивными гарпунными карабинами, с какими погружаются клубные дайверы. Оружием такой карабин можно назвать лишь с огромной натяжкой, он бьет прицельно всего метров на десять, а гарпун вылетает из ствола на дозвуковой скорости.

«Похоже, это ребята снизу, – жестами показал Долговязый. – Пришли поживиться запчастями в окраинных мастерских. Лучше пропустить их, оставаясь незамеченными. Дальше с ними будет кому разобраться».

Однако это у нас не вышло. Как только обладатель штурмового ружья оказался в центре освещенного круга, я заметил, что лицо у него закрыто черной маской прибора ночного видения. Леся толкнула меня в бок – тоже увидела.

– Оружие к бою! – шепнул Долговязый, выхватывая пистолет из кобуры. – Но стрелять только в крайнем случае. Берем их в тройной прицел и заставляем разоружиться. Поехали!

Мы почти одновременно сняли пистолеты с предохранителя, и темноту расчертили три алые лазерные спицы, уткнувшиеся в ошарашенных незнакомцев.

– Не двигаться! – по-английски выкрикнул Долговязый. – У нас скорострельные «БМФ-400», если знаете, о чем речь. Пуля из него прошивает вибропластовую кольчугу навылет, а в незащищенном теле оставляет дыру размером с обеденную тарелку. Это если из экономии не стрелять очередями.

Эта короткая лекция произвела должное действие – незнакомцы, стараясь не делать резких движений, положили оружие на пол. Честно говоря, я их понимал – лазеры, указывающие на тебе место, куда попадет пуля, выглядят более чем убедительно. К тому же «верхний» спуск, как я уже понял, позволял выстрелить вдвое быстрее, чем при классической схеме. В общем, при одинаковой численности у нас перед ними было явное преимущество. Иногда и от антиквариата бывает польза.

Долговязый уже хотел приказать бандитам отойти на несколько шагов от оружия, но в этот момент из темноты за их спинами в нашу сторону шарахнул дружный ракетный залп. Сколько было выстрелов, я, честно говоря, не осознал, но точно больше пяти. Грянули они практически одновременно, как по команде, разнеся воздух факелами ракетных следов. От неожиданности Леська нажала на спуск и пулей срубила голову одному из безоружных бандитов. В потолок из его шеи взмыл тугой фонтан крови, залив и без того тусклый фонарь. От неожиданности бандиты шарахнулись в сторону и скрылись из виду, но никто аз них не успел прихватить брошенного оружия.

И только после этого у нас далеко за спинами рванули ракеты.

– Ложись! – рявкнул Долговязый.

Сначала я подумал, что команда запоздала, но вовремя сообразил, что бой только начинается и не с руки вести его на ногах, представляя собой замечательную мишень для новых ракетных залпов.

– Оружие на предохранитель!

Леська отреагировала быстрее меня, и через секунду лучи прицельных лазеров уже не выдавали наше местонахождение.

– Спереди под затвором есть кнопка, выключающая лазерный целеуказатель, – донесся из темноты шепот Долговязого. – Сначала снимаем пушки с предохранителя, затем выключаем прицелы и тут же перекатываемся подальше от этого места. Понятно?

– Да! – хором ответили мы с Лесей.

– Погнали!

Я нажал кнопку предохранителя, но только из лазера успел вырваться луч, как я его тут же выключил и селедкой перекатился ближе к стене. Больше всего я боялся, что Леська, не привыкшая к таким приключениям, замешкается с маневром и ее зацепят из ракетомета. Только я успел об этом подумать, как в нас снова пустили ракеты, ориентируясь, конечно же, по вспыхнувшим на секунду лазерам. Однако в том месте, куда попали снаряды, никого уже не было, так что нас только крепко оглушило взрывом и обсыпало сверху бетонной крошкой.

– Кажется, мы их коцнули! – донесся издалека голос одного из бандитов, усиленный эхом. К моему удивлению, говорил он по-русски.

– Да, не стреляют, и прицелов не видно, – ответил голос постарше. – Эй, Марат, куда вы зашхерились? Выходите, мы их покоцали!

Никто на зов не отозвался.

– Обоссались, – заключил обладатель первого голоса. – Рванули в город, идиоты. Там им без оружия дадут просраться. Ну и хрен с ними. Пойдем этих посмотрим. У них вроде были пукалки клевые. Ну и деньги должны быть. На кой им без денег переться на нижний уровень? Не кредитками же расплачиваться.

Все трое дружно заржали.

– А может, они затаились? – предположил третий голос, почти детский.

– У тебя бы хватило нервов лежать под прицелом ракетных ружей? – отозвался первый, выходя на освещенное пространство. Им оказался здоровенный детина вроде того, что был нарисован у лифта. – Там видал, среди них девка, а у баб с нервами ещё хуже, чем у Тодика. Нет, были бы живы, отстреливались бы или драпали. Пойдем посмотрим.

– Может, она живая еще! – хохотнул обладатель тоненького голоска, тоже выходя из темноты.

Это был щуплый подросток, еле тащивший тяжелый ракетный «Блицмастер» с калиматорным прицелом. Следом за ним показался мужчина лет пятидесяти на вид.

– Дурак ты еще, – отозвался он. – И опыта ноль. Первые пять минут нет никакой разницы, без сознания баба или сдохла. Пока теплая, можно…

Договорить он не успел. Прямо у меня над ухом грохнула длинная очередь, от неожиданности я рефлекторно вжался в бетон, что уберегло от фонтана раскаленных гильз за шиворот, а бандитов в буквальном смысле слизнуло с пятачка света напором пуль. Когда очередь стихла, я увидел под фонарем, на черном от крови бетоне, оторванную по локоть руку, сжимавшую рукоять «Блицмастера». Пальцы на ней неприятно подрагивали. Захотелось ругнуться, но я сам себя не слышал, так сильно звенело в ушах после грохота.

– Ну ты даешь! – с трудом различил я голос Долговязого. – Хотя я же просил не стрелять очередями. Тем более в замкнутом помещении, барракуда дери. Оглохнуть же можно!

– По-твоему, я должна была слушать, что они там несли на мой счет? – ответила Леся. – От дохлого кальмара им щупальца! Всю жизнь мечтала, чтобы меня трахнули после смерти! Ну и уроды!

– Надо выдвигаться, – прервал ее отставник. – Только ползком, а то кто-то мог остаться с оружием.

– Никого там не осталось, – отозвался я. – Никогда не думал, что такое допотопное оружие обладает столь разрушительным действием.

– Скорострельность – великая вещь, – хохотнул Долговязый. – Но доказать это приверженцу тяжелых ракетных ружей можно только таким вот способом. Вторая великая вещь – точность попадания. Но это для ракетчиков вещь вообще потусторонняя. Именно за эти две великие вещи я так уважаю «БМФ-400». И еще емкость боекомплекта мне нравится.

Пожалуй, сегодня у этой модели стало на двух верных поклонников больше. Надо будет почитать о ней в Сети. Не удивлюсь, кстати, если у четырехсотого патрона окажется такая энергия, что и легкий гравилет можно снять с траектории.

Когда мы добрались до освещенного участка, мне стало немного дурно от пережитого и от запаха нескольких литров разлившейся крови. Леська же, вопреки ожиданиям, держалась как раз молодцом. Долговязый скрылся в темноте и вскоре вернулся довольный, таща на плече легкий короткоствольный «Тамерлан» с магазином на двенадцать ракет и три маски инфракрасного видения.

– Ребята экипировались в меру ума и финансовых возможностей, – сообщил он. – Я бы даже сказал, что богато для уровня «Ди». Но кто ходит за шерстью, чаще всего возвращается стриженым. Так что все призы переходят к победителям.

– Ты же не любишь ракетные ружья, – съязвил я.

– Это люблю.

– Понятно, – отмахнулся я, ставя пистолет на предохранитель.

На самом деле у Долговязого, на мой взгляд, была болезненная тяга ко всяческим раритетам столетней давности. То «Рапид» где-то отыщет, то «БМФ-400», а теперь вот «Тамерлан» – одно из первых удачных ракетных ружей. Нас с такой амуницией любой европейский музей безоговорочно примет. В качестве экспонатов.

Надев маски, мы двинулись дальше по темной штольне. Через прибор было хорошо видно пять трупов, разбросанных на бетоне. Оказывается, на свет вышли не все, а двоих оставшихся Леся срезала за компанию. Те же двое выживших, которых мы разоружили в самом начале, по всей видимости, действительно рванули в город. Похоже, это место специально было оборудовано под засаду на тех, кто подобно нам направлялся на нижний уровень по каким-то надобностям. Отсутствие более ранних трупов объяснялось скорее всего большим количеством крыс в тоннелях. Хотя версия Долговязого об экспедициях за инструментами и запчастями тоже выглядела правдоподобно. К тому же за нее говорило мобильное вооружение бандитов. Если бы хотели устроить засаду, поставили бы станковый пулемет в темноте. Хоть и дороже, зато в тысячу раз надежнее.

Минут через пять мы достигли Т-образного перекрёстка и заметили свет впереди.

– Почти пришли. – Долговязый снял маску. – Нам налево.

Мы миновали заброшенную вентиляторную станцию и наконец оказались в тупике, из которого вперёд пути уже не было, а вниз вела узкая стальная лестница. Черные пятна на стенах, оставшиеся от ракетных разрывов, красноречиво говорили, что временами за данный проход завязывались скоротечные огневые конфликты между теми, кто незаконно хотел пробраться наверх, и теми, кто время от времени собирался спускаться вниз. Когда-то давно здесь даже пробовали пулемет устанавливать, судя по свернутой и проржавевшей турели, но большого успеха эта затея, кажется, не принесла. Да оно и понятно, снизу это гнездо можно запросто закидать гранатами из пневмоплевалок.

Меня разбирало любопытство, что же такого важного было внизу, если обитатели уровня «Си» упорно не желали попросту замуровать и забетонировать эту дыру, Несмотря на постоянную угрозу набегов. Пулемет даже поставили, а вот заделать проход – никак. Спрашивать я не стал, поскольку подозревал, что ответ Лесе совсем не понравится, Но вообще на этом примере можно разработать продвинутую социологическую теорию о границах. Получалось, что из худших условий в лучшие через границу всегда ходят за материальными ценностями, а из лучших в худшие за неизведанными впечатлениями, Изюминка же теории в том, что в обе стороны поток приблизительно одинаковый. То есть что бы ни было дано человеку, он все равно захочет того, чего у него нет, Интересно, у дельфинов есть хоть подобие таких же мотиваций? Хотя какие границы могут быть для зверей в океане?

Долговязый осторожно приблизился к лестнице, вскинул ружье к плечу и шарахнул в дыру ракетой. Там ухнуло, выбив вверх горячий воздух вперемешку с бетонной пылью.

– Можно спускаться, – он глянул вниз. – Только осторожнее, я немного лестницу повредил.

«Починят, – подумал я. – Только интересно, нижние с верхними по очереди будут работать или совместно?».

Глава 11

МОЛЧУНЬЯ

Нижний уровень разительно отличался от верхнего. В первые несколько минут, когда мы выбрались из лабиринта переходов в главные тоннели, я даже решил, что здесь вовсе нет электричества, Потом понял, что ошибся, но для освещения его здесь использовали неохотно – может, любили полумрак, а может, попросту экономили. Как бы там ни было, но свет на главной улице распространялся только от горящих бочек из-под моторного топлива. Пламя трепетало на сквозняке, гудело в металлических емкостях, отбрасывая зыбкие узоры из света и тени.

– Всё как раньше, – усмехнулся Долговязый. – Это они так ночь отмечают. А днем зажигают фонари. Не столько, как наверху, но все-таки электрические.

– Зачем им ночь отмечать? – удивилась Леся. – Да ещё столь экзотическим способом?

– Для туристов сверху, – объяснил отставник. – Точнее, действительно для экзотики. Тут многое выполнено в таком стиле – а-ля послевоенная разруха. Типа от бедности, но на самом деле чтобы подчеркнуть привлекательность места для тех, кто желает найти на задницу приключения.

Было тихо, только пламя гудело в бочках, но, когда мы пересекли тоннель, я различил доносившуюся издалека музыку.

– Здесь вся ночная жизнь на периферии, – сказал Долговязый. – Наркобары, бойцовские клубы, проститутки, порнокинотеатры, игорные дома. На любой извращенный вкус и практически на любой кошелёк.

– Насколько я знаю Молчунью, – огляделась Леся, – она если и бывает здесь, то не по ночам.

– Не сомневаюсь. Но надо выяснить, где именно она ночует.

Чем дальше мы отдалялись от главной штольни, тем многолюднее становилось. Сначала появились, как я и ожидал, проститутки. Но здешние, несмотря на сквозняк и прохладу подземелья, одеты были не в пример легче тех, которых мы видели в городе. Хотя там я думал, что легче некуда. От жалкого и подержанного вида местных жриц любви мне стало противно. Неужели кто-то позарится на такой сомнительный товар? Хотя если человек готов трахать только что убитую женщину, живая ему любая сойдет, лишь бы недорого.

Еще чуть дальше начали встречаться мужчины, правда, поначалу только сутенеры. Они пытались зазвать нас в темные внутренности выдолбленных в бетоне пещер, где обещалось море наслаждения за мелкий прайс. Еще чуть дальше ассортимент услуг расширился до наркотиков, начиная от разрешенных почти по всему миру стимуляторов, заканчивая «зеленым дымом», от которого некоторые умирали с первой понюшки.

– Могу предложить трип-чип, – догнал нас один драг-дилер, видимо учуяв богатых пришельцев сверху. – Пять часов чужой жизни, как с куста! Можно мужчиной, можно женщиной. Полный реал! Любые путешествия, от космоса до океанского дна!

Леся зыркнула на него так, что торговец резво притормозил. Меня это немного расстроило. Нет, я не собирался, конечно, пользоваться этой гадостью, но очень уж любопытно было собственными глазами увидеть внедряемый модуль электронного галлюциногена. Я знал, что технология этого повсюду запрещенного наркотика основана на тех же принципах, на которых работает система прямого нейроконтроля сверхглубинных скафандров линии ГАДЖ. И скорее всего этот трип-чип мог оказаться фрагментом реального биотеха, полученного преступным путем. Или, что еще хуже, мог быть выращен из генов скафандра в подпольной лаборатории.

Подумав об этом, я вспомнил пятикилограммовые торпеды, атаковавшие Лесю. Может, мы напрасно решили, что в этом деле замешан бывший охотник? Может, торпеду, как и наркочип, кто-то мог вырастать самостоятельно, с нуля, а не из заводской икринки или личинки? Технология, конечно, сложнейшая, сверхсекретная, но есть ли тайны, которые не становятся рано или поздно всеобщим достоянием? И хотя разница между биотехнологическим галлюциногеном и торпедой все же была, лично для меня она не имела принципиального значения. Кто мог создать простейший искусственный геном, тому по силам сделать и более сложный. Перспектива, надо признать, пугающая. Я представил небольшую пиратскую флотилию, вооруженную автономными, почти разумными тварями, самостоятельно загоняющими корабли с нужным грузом. Страшно.

Наконец мы миновали задворки – царство наркодилеров и дешевых проституток. Дальше начинались настоящие трущобы, точнее, инфраструктура извращённых развлечений, стилизованная под развалины послевоенных городов. Народу на узких улочках тут было уже полно – букмекеры зазывали на бои без правил, размахивая пачками крупных купюр, бойкие молодчики предлагали сыграть в «беспроигрышную» лотерею. Вокруг них толпились любители легкой наживы и редких зрелищ, У меня создалось ощущение, что, спустившись по лестнице, разделяющей уровни, мы переместились во времени на сто лет назад. Я видел фильмы о первых послевоенных годах – там все было точно так же. А тут не мерцание голографического экрана, а реальность. Меня это начало занимать. Да и мало бы кого оставило равнодушным путешествие в героическую эпоху – время первых охотников и разгула пиратства. Тогда даже Долговязый еще не родился, чего уж о нас с Лесей говорить.

Голографические вывески зазывали посетить различные клубы – от игорных до свингерских. У меня не было ни малейшей уверенности, что Молчунья в этих местах хоть раз появлялась, но Долговязый настоял на том, чтобы посетить одно из заведений с целью получения хоть какой-нибудь информации.

– В свингерский клуб только без меня, – насупилась Леся. – Я сегодня не готова демонстрировать незнакомцам голую задницу.

– Я тоже, – поспешил заявить я.

– Жаль, – с деланым сожалением сказал Долговязый. – Придется посетить игорное заведение. Только постарайтесь не теряться в толпе, а то последствия могут быть непредсказуемыми.

Правда, когда мы поднялись по короткой заплеванной лестнице в жалкое подобие казино, толпы внутри не оказалось. Человек десять, потея, резалось в «блэк джек», а у барной стойки скучали сонные девочки на продажу. Бармен, очень тучный, с сизым пористым носом, вяло протирал бокалы. Я не мог отделаться от ощущения, что это артисты, занятые в грандиозном представлении для туристов, Уж очень всё это было фактурно, прямо как в киношном боевике про послевоенные годы и начало Десятилетней Эпидемии.

– У нас заказывают! – вместо приветствия сказал бармен, едва нас увидел.

От меня не ускользнуло, как он задержал взгляд на трофейном ракетомете.

– Джин, – без запинки кивнул Долговязый, прислонив ружье к стойке. Потом поднял два пальца рогаткой и добавил: – Двойной.

– А вы? – бармен хмуро глянул на нас.

– Виски со льдом, – спокойно ответила Леся, несказанно меня удивив.

За год семейной жизни она не раз намекала, что к выпивке относится отрицательно. А тут на тебе! Хотя она и об оружии отзывалась не лучше, но это не помешало ей срезать очередью пятерых, а перед тем снести голову безоружному. Что-то я недоглядел в жене. Но если честно, сегодняшняя Леся мне нравилась больше. Оказывается, можно в ее присутствии вести себя гораздо свободнее, чем я привык.

– Мне тоже, – сказал я.

Леся покосилась на меня, хмыкнула. Бармен придвинул нам два стакана, полных льда, плеснул в них виски. Долговязый придвинулся ближе к Лесе и показал под стойкой жестами Языка Охотников: «Покажи ему деньги».

Оно достала из кармана толстую пачку наличных, медленно пересчитала купюры, чем вызвала отчетливый проблеск интереса на унылом лице толстяка за стойкой.

– Хотите еще чего-то, мэм? – обратился он к ней. – Приличным клиентам у нас подают и горячее.

– Меня больше мучает другой аппетит, – ответила Леся. – И я готова заплатить за свою прихоть.

– «Зеленый дым»? – моментально смекнул бармен.

– Нет. Мне нужна информация. Я ищу девушку. Глухонемую. Гонщицу. Она должна жить на этом уровне, заявилась на гонках скорее всего без механиков. Не встречали?

Толстяк стоял молча, словно язык проглотил, не спуская взгляда с пачки денег. Леся свернула одну купюру и протянула ему.

– Она сюда не ходит, – выдал он ту информацию, которую посчитал достаточной за эту стоимость.

На самом деле это было уже кое-что. По крайней мере, если он знал, о ком речь, и не врал, Молчунья была на этом уровне.

– А может, это не та, кого я ищу?

– Та. Глухонемых тут почти нет. Эти места не для ущербных. А глухонемая гонщица вообще одна.

– Тогда помоги нам ее найти. – Леся отсчитала три купюры, но отдавать не стала.

– Зайдите в игровой зал «Ударная волна», это тремя кварталами дальше от центра, в этой же штольне.

– Если это не она, я вернусь, – она чуть наклонилась вперед, глядя толстяку прямо в глаза, затем неохотно протянула купюры.

– Все нормально, мэм, – ответил бармен. – Я привык зарабатывать честно.

Вроде мы все узнали, но Долговязый не спешил уходить, уселся на высокий металлический табурет и пил джин. Мы с Лесей решили последовать его примеру и не дергаться без причины. Чего он ждал, я понятия не имел, поэтому старался ненавязчиво следил за его взглядом. Но он просто пил джин, так что нам с Лесей тоже пришлось опустошить стаканы. Наконец отставник довольно крякнул и встал.

– Хорош дырки в штанах просиживать, – проворчал он. – Платите, и пойдем отсюда.

Спустившись по лестнице в штольню, я не удержался и спросил Долговязого:

– Зачем ты сидел после того, как мы все узнали?

– Джин допивал. Не люблю, когда из-за спешки добро припадает.

– И все?!

– Да. А ты думал, у меня стратегический план?

Он меня поразил. Ну что за безответственность на враждебной территории! А еще бывший охотник…

Голографическую вывеску «Ударная волна» мы обнаружили в самом конце штольни. У входа горели две топливные бочки, и трое парней моего возраста нюхали «зеленый дым» из одного баллона. На нас они не обратили ни малейшего внимания, похоже, полиции тут никто не боялся. Долговязый потянул на себя тяжелую дверь, какие вели в старинные бомбоубежища, и мы следом за ним протиснулись внутрь.

Помещение было разделено легкими пластиковыми перегородками на пять частей, вдоль которых сидели игроки за мощными терминалами для компьютерных игр, На потных напряженных лицах мелькали отблески, игроки были так увлечены, что ни на что вокруг не обращали внимания. Но их увлеченность была объяснима – игры, судя по изображениям на мониторах, тоже оказались не пустячными. Это были самые настоящие профессиональные симуляторы, начиная от тех, на которых тренируют пилотов пассажирских баллистиков, и заканчивая, как это ни странно, симулятором сверхглубинной стрельбы для охотников. В уголках экранов остались даже нестертые корпоративные марки, однозначно указывающие на то, что это не адаптированные игрушки для подростков, а преступно добытые продукты. Где и как их можно преступно добыть, оставалось лишь догадываться, поскольку нам в учебку управляющие блоки привозили в виде заваренных броневых модулей с разъемами, вскрыть которые не было ни малейшей возможности. Такая секретность понятна, ведь при работе на симуляторах будущие охотники учатся обращаться с глубинной техникой, вводить коды, пользоваться оружием и специальными транспортными средствами. Ну что будет, к примеру, если пираты найдут в шельфовой зоне, не очень глубоко, заброшенную глубинную базу? Ничего не будет, поскольку они ее даже не вскроют. Но после занятий на таких симуляторах знаний у них прибавится, а там и до беды недалеко. Теперь оставалось только надеяться, что они не найдут саму базу.

В дальнем углу от входа царило большее оживление – там слышались азартные выкрики и крепкая ругань. Долговязый сразу направился туда, увлекая нас за собой. Толпа, человек десять, сгрудилась вокруг двойного терминала, в котором я сразу узнал симулятор управления малым боевым батипланом охотников. В правом пилотском кресле сидел чернокожий парень лет двадцати, мы его застали на выполнении сложнейшего виража между скалами. Понятно, что он ни на что не обращал внимания, двумя руками стиснув рукоять управления. Слева в таком же кресле сидел пилот-соперник, скорее всего терминал работал в режиме гонки вдоль дна со сложным рельефом. Его видно не было из-за обступившей толпы, но, судя по изображению на экране, дела у него шли гораздо лучше, чем у негра, – поставив батиплан на ребро, он на огромной скорости проскочил между скалами и обогнал вспотевшего парня, взбаламутив водомётами придонный ил. Монитор негра затянуло рыжей непроницаемой пеленой, он психанул и вскочил с кресла. Толпа расступилась, и мы увидели победителя. Честно говоря, я не очень удивился тому, что это была Молчунья.

Чтобы я не дернулся раньше времени, Долговязый ухватил меня за запястье.

– Погоди, сейчас не время вмешиваться, – шепнул он. – Надо появиться неожиданно, чтобы посмотреть на ее реакцию. А она пока слишком занята, здесь ведь на деньги гоняются, так что ей надо еще выигрыш получить. Кроме того, даже после очевидной победы здесь бывают выяснения отношений, и свалка может начаться без всякого повода.

Через секунду я понял, что отставник прав. Побежденный негр перелез через станину тренажера и без разговоров ухватил Молчунью за ворот ветровки. Она ему сунула коленом в пузо и оттолкнула. Те, кто выиграл деньги на этом заезде, тут же вступились за девушку, завязалась короткая свалка, но уже секунд через десять народ успокоился. Похоже, дело было не в пересмотре результатов, просто проигравшим хотелось сорвать злость за поражение.

Молчунья надела на голову обруч портативного монитора управления пулеметным огнем и прикрыла левый глаз небольшим экраном. Я рефлекторно напрягся, прекрасно помня, как она умела управляться со скорострельными пулеметами амфибии, но тут же понял, что монитор ей нужен не для стрельбы, да и пулемётов тут нет. В этих штольнях ведь никто не знал Языка Охотников, и у глухонемой попросту не было другой возможности общаться, кроме как переводить язык жестов в понятную людям речь при помощи синтезатора и перчатки. Сама же она читала текстовый перевод на экране прибора. Метод не такой удобный, как прямое общение жестами, ведь один глаз оказывался постоянно прикрыт, но у Молчуньи не было выбора. К тому же, как мы убедились, во время гонок и потасовок она прекрасно обходилась без монитора.

Жестикулируя левой рукой в тяжелой перчатке, она обошла должников и собрала свои деньги за выигрыш. Я слышал обрывки синтезированных фраз по-английски, доносившихся из динамика ее переводчика. Сумма, судя по числу купюр, оказалась немаленькая, но было незаметно, чтобы она впечатлила глухонемую. Скорее всего такие выигрыши были для нее не чем-то особым, а главным средством существования.

Наконец она спрятала пачку денег в карман и бодро направилась к выходу, с ходу налетев на нас. Пару секунд она пребывала в ошарашенном состоянии удивленно моргая свободным от монитора глазом, но когда до нее дошло, что мы не галлюцинации и не призраки, она радостно бросилась на шею сначала Леське, а потом мне и Долговязому.

«Откуда вы тут?» – показала она жестами, сорвав ненужный теперь монитор с головы.

«К тебе в гости приехали, – ответил отставник, закидывая ружье на плечо. – Пришлось заявиться в гонке».

«Не ожидала! Но это отлично. Пойдемте куда-нибудь, я при деньгах».

Ее искренняя радость поразила не только меня, но и Долговязого, я это видел прекрасно. Он даже растерялся немного, хотя растерянным мне его редко приходилось видеть. Трудно было поверить, что Молчунья, устроившая запуск ракеты с термоядерной боеголовкой, не выкажет никакого смятения или хотя бы смущения, неожиданно увидев старых друзей. Однако ничего подобного в ее взгляде не было.

«Вы молодцы, что собрались, – жестикулировала она на ходу. – Мне те события тяжело вспоминать, особенно то, что Копуха из-за меня пострадал».

«Забей, – показал я ей. – С тех пор в моей жизни случилось много хорошего».

«Я думала, что в Светлогорске сейчас паника. Всю Европу эвакуируют».

«Мы с Леськой жили на островке близ северной оконечности Суматры, оттуда Светлогорск далеко».

«Но вообще мы не в последнюю очередь из-за пущенной ракеты приехали, – в лоб заявил Долговязый. – Есть у нас кое-какие соображения по поводу того, кто ее мог запустить».

Я пристально глянул Молчунье в глаза, но заметил только искреннее удивление. После этого у меня уже не осталось сомнений, что она не имеет к этой истории ни малейшего отношения и все мы ошиблись на её счёт. Долговязый это понял не хуже меня, и не ясно было, что теперь делать.

– Вот барракуда! – вслух сказал отставник, чтобы глухонемая не поняла, о чем речь. – Промашка вышла, ребята.

– Я с самого начала не верила, что она на это могла пойти, – ответила Леся.

– А кто тогда?

– У меня возникли кое-какие мысли, когда нам трип-чип предложили, – признался я. – Но тогда я сам не был уверен.

– Теперь-то поделишься? – спросил Долговязый.

– Охотно. Но думаю, раз уж так вышло, надо Молчунью во все посвятить.

«Что вы там щебечете? – она дернула меня за рукав. – Что-то случилось?»

«Сейчас все расскажем, – жестами пообещал отставник. – Пойдем, мы тут разведали приличное и малолюдное питейное заведение».

Глава 12

ТРЕТЬЯ РАСА

Мы вернулись в игорный клуб к толстяку-бармену, уселись вчетвером за стойку, заказали горячее и еще по порции выпивки. На удивление, здесь оказалась весьма приличная кухня, а бармен, сообразив, что мы при деньгах, изменил отношение со стандартно-презрительного на уважительное. Так что обстановку вокруг, включая малолюдность, можно было назвать комфортной. За едой мы по очереди рассказали Молчунье, кто чем жил этот год, а потом и главное – о трудностях охотников, столкнувшихся со старой пусковой установкой, и о затоплении «Рифа» тремя нигде не описанными биотехами. Конечно, мы последовательно объяснили, почему подумали на нее.

«Это Жаб! – горячо взмахнула руками Молчунья, едва мы закончили. – Это он! Он жив, я чувствую!»

Мне не хотелось ее расстраивать горькой правдой, поэтому я отвел глаза и не стал отвечать. Но она схватила меня за рукав и требовательно потянула, продолжая жестикулировать.

«Он жив, Копуха! Я знаю, ты видел его труп, ты говорил. Но у Жаба был гибридный аппарат, а в голове декомпрессионная таблица к нему. Он мог всплыть! Даже раненым он мог всплыть. Я его знаю, мы с ним год охотились вместе».

«Просто ты его по-прежнему любишь, – ответил я. – И выдаешь желаемое за действительное. Даже если бы Жаб выжил после удара ультразвуковой пушки, то он все равно погиб бы при самоликвидации Поганки. Там пятьдесят тонн нитрожира рвануло! Наверняка даже базу „DIP-24-200“ свернуло, несмотря на приличное расстояние!»

«А кто зафиксировал взрыв? – поинтересовалась Молчунья. – Может, Жаб добрался до программатора и отключил запущенную тобой самоликвидацию?»

Мы с Долговязым озадаченно переглянулись.

«Да у него от скафандра один фарш остался после выстрела! – мне хватило жестокости сообщить об этом Молчунье. – Представляешь, что там было внутри?»

– Погоди, Копуха! – сказал Долговязый вслух. – Не горячись. Она верит в одно, ты видел другое. Но я тоже отлично знал Жаба. Он мастер интриги, просто непревзойденный специалист. Подумай сам. Если биотехов на транспортник напустила не Молчунья, то кто? Если есть хоть малейшая возможность, что Жаб жив, думать следует на него. А такая возможность есть.

– Нет! – помотал я головой.

– Есть! Подумай, что было бы с Жабом, надень он под скафандр вибропластовую кольчугу. Ну?

Ничего бы страшного не было, я это знал. Ну, частичный ожог кожи на неприкрытых местах под скафандром.

– Ты же не считаешь Жаба таким дураком, чтобы он полез к Поганке без всякой страховки?

– Погодите, ребята, – вклинилась в разговор Леся. – Я слишком часто слышу про эту Поганку, понимаю, что вы прозвали так огромную биотехнологическую платформу на дне океана, но не могу взять в толк, почему на ней свет клином сошелся. Поясните?

– Да, – вздохнул Долговязый. – Теперь в этом есть смысл.

Он жестом сообщил Молчунье, что введет Лесю в курс дела. Она кивнула и сделала добрый глоток джина.

– Мы тебе уже рассказывали, что Жаб напустил биотехнологическую торпеду на пиратский корабль «Голиаф».

– Я помню. Ваш командир двинулся на идее его потопить и добился своего.

– Точно. Но главное в этой истории, каков был груз на «Голиафе» в момент попадания биотеха.

Я увидел, что Леська напряглась. Еще не зная, о чем пойдет речь, она уловила наше психическое состояние и поняла, что дело очень серьезно.

– Радиоактивное топливо? – спросила она.

– Хуже, – покачал головой Долговязый. – Полный груз промышленного баралитола.

Леська биолог, она прекрасно знала о мутагенном действии этого вещества, но она не была охотником, поэтому от нее ускользнул весь ужас произошедшей много лет назад катастрофы.

– И что? В биосфере никаких особых мутаций не было замечено, – пожала она плечами, немного расслабившись.

– В биосфере да, – кивнул отставник. – Баралитол вместе с «Голиафом» рухнул на четыре километра, а там не так много живности, чтобы мутации как-то отразились на биосфере. Но проблема в том, что недалеко от места катастрофы на дне жил старенький биотех – ракетная платформа класса «Марина» с восемью пусковыми полостями. Поначалу мутации коснулись только ее, но затронули глубинные генетические механизмы.

– Стволовые клетки биотеха превратились в половые? – догадалась Леся.

– Скорее всего так. Никто точно не знает. Известно только, что однажды один из охотников нашей тогдашней команды случайно напоролся в Индийском океане на огромную, отожравшуюся биотехнологическую платформу. Это была редкая восьмишахтная «Марина». Они вообще отличаются умом, а эта, по всей видимости, оказалась особенно сообразительной. Или стала особенно сообразительной в результате мутации. Кроме того, у нее в подчинении, как и положено, было целое стадо торпед и несколько внушительных минных полей, не считая оплодотворенной икры, которую она метала по мере надобности. Уже измененной икры. В общем, жуткая штука. Ну, Жабу приспичило устроить на нее охоту. Мы все это поняли как искупление вины за потопленный запретным способом «Голиаф», так что тоже активно включились. В то время я был при делах и состоял в одной команде с Жабом, вместе с еще несколькими охотниками. Случайных людей у нас не было, Жаб таких не любил. Он сам был маньяком и народ себе подбирал соответствующий, без царя в голове, что называется – настоящих фанатов охоты. Я тогда был помоложе и тоже спал и видел избавление человечества от биотехнологической опасности. В общем, мы взялись за дело. Однако первая же наша атака провалилась с треском, а Жаб чуть не погиб. После этого платформу «М-8» мы прозвали Поганкой, а охотиться решили с умом и с соответствующей подготовкой. Между тем, чем больше проходило времени, тем сильнее Жаб зацикливался на Поганке. Он ночами ползал по карте, пытаясь разработать некий тактический ход, позволяющий подойти к платформе на дистанцию поражения. Однако это было крайне сложно – расположена Поганка была на глубине четырех километров, но в жидкостном сверхглубинном скафандре подойти к ней было совершенно немыслимо. Во-первых, ее охраняли торпеды, а во-вторых, она сама имела несколько мощнейших ультразвуковых пушек. Пару раз нам удавалось пробраться по дну через минные поля, обмануть торпеды, но добраться до самой Поганки не получалось.

– При этом они не знали, что Жаба начали одолевать совсем другие идеи – не те, которыми он со всеми делился, – вставил я. – Это только потом все полностью открылось.

– Погоди, Копуха, – прервал меня Долговязый. – На самом деле это лишь твои догадки.

– Нет. Я уверен, что Жаб заранее знал, что на борту «Голиафа» груз баралитола. И затопил его именно в этот рейс, а не в какой-то другой.

– По-твоему, Жаб сознательно хотел вызвать мутации биотехов? – удивилась Леся.

– Да.

– Но с какой целью?

На этот вопрос мне было не очень просто ответить. Не потому, что я ответа не знал, а как раз напротив – мотивации Жаба до тонкостей были мне понятны. Именно это и пугало больше всего – мне иногда казалось, что при определенных обстоятельствах я мог бы поступить, как он. Когда-то ведь и наш взводный был зеленым салагой, только что вышедшим из учебки охотников. Это потом уже он стал таким. В процессе охоты. Это она его увлекла. И кто знает, если бы меня не списали, не повторил бы я в точности его путь?

– Он решил приручить Поганку, – выдал я свою давнюю теорию. – Сначала с помощью баралитола вызвал мутации, сделал платформу разумной, а затем пытался войти с ней в контакт.

Долговязый перевел мои слова для Молчуньи.

– Зачем? – тихо спросила Леся.

– А зачем люди приручили собак? – я вспомнил разговор с Тошкой и Лидочкой. – У нас нет клыков, нет когтей, но они необходимы нам для выживания. Зачем мы вступили в контакт с другой расой, с дельфинами? Они умеют нырять лучше нас и океан знают лучше. А биотехи лучше всех на свете умеют поражать цели. И в океане, и в небе, и даже на космических орбиталях, если речь идет о Поганке. Она бы запросто сняла эту ракету с орбиты, барракуда ее дери.

Все умолкли. Долговязый махал руками, переводя мой спич для Молчуньи, а Леся задумчиво прошептала:

– Третья раса.

– Ты такой же сумасшедший, каким был Дикий Жаб в твоем возрасте, – добавил отставник. – А рыбак рыбака… Знаешь, я склонен верить твоим выкладкам. Но тогда следует признать, что Жаб полный, окончательный, клинический псих. И если он вдруг каким-то чудом остался жив, то это действительно его рук дело. И нам надо приложить усилия, чтобы отправить его туда, где ему самое место, – в психушку для особо опасных маньяков.

– Боюсь, что Молчунья может с этой концепцией не согласиться, – ответил я.

– Это мне знаешь… – он неопределенно махнул рукой. – До жопы, если честно. Жаб не первый, кого посещали такие идеи. Это древняя мечта всех патологических психов – подружиться с чудовищем, чтобы оно в клочья рвало задницы врагам. Еще Андерсен…

– Сказочник? – уточнил я.

– Вот именно. Сказочник, барракуда дери! Написал сказочку про наемника, вернувшегося с очередной войны. И вот ему в руки попала волшебная хреновина, с помощью которой можно вызывать прямо из ада трех чудовищных псов.

– Одного из них, кажется, звали Кербером, – вспомнила Леся.

– Не знаю – в той книжке, что была у меня, имен у собак не было.

– Да, я читал этот ужастик, – кивнул я. – Наемник потом этими собаками затравил весь город и взял в заложницы принцессу. Только мне казалось, что это вещь Стивена Кинга.

– Нет, Андерсена, – убежденно сказала Леся. – У Кинга стиль не такой мрачный.

– И все же странно, что Жаб за этот год никак себя не проявлял, – Долговязый простучал пальцами по барной стойке. – Хотя при надобности он умел. Спрятался же он на целых два года в учебке!

– Не верится, что он уцелел, – ответил я. – Слишком уж сомнительно при таком мощном ударе. У меня тут еще кое-какая идея возникла. Знаете, что я подумал, когда нам предложили трип-чип? А что, если это не фрагмент биотеха? Что, если подобные биоблоки кто-то научился выращивать в подпольной лаборатории?

– Сомнительно, – Долговязый покачал головой. – К тому же биоблок и целый биотех – разные вещи. Не думаю, что кто-то может вырастить торпеду.

– Но ведь скафандры для нас выращивают.

– На заводе. Там технологии такие, Копуха, что без полбутылки джина не разобраться.

– Если кому-то по карману содержать весь этот подземный город, то и на полбутылки джина у них наберется. К тому же технологи с заводов – тоже люди.

– Они охотники, – возразил отставник.

– Жаб тоже охотник. Но это не помешало ему напустить живую торпеду на «Голиаф».

– Ладно, Копуха, твою версию тоже попробуем проверить. Если уж действительно кто-то умудрился сварганить биотех, то сделали это именно здесь, в Анкерной Бухте. Другого места с подходящей инфраструктурой и материально-технической базой на Земле попросту нет.

И тут мы все трое переглянулись, потому что одна и та же мысль всем нам пришла в голову. Только Молчунья доедала бифштекс, не подозревая о наших планах.

– Барракуда… – шепнул я. – Так ведь если Жаб уцелел, то где ему быть, как не здесь? Во всем регионе нет места лучше, чтобы спрятаться. К тому же с такими деньгами, как у него.

– Котелок у тебя варит, – одобрительно кивнул отставник. – Ну что, с Молчуньей поделимся соображениями?

– От этого никуда не деться, – пожал я плечами.

– Я тоже «за», – согласилась Леся. – Только не нажимай на нее. Жив ваш командир или нет, пока неизвестно, так что нечего зря Молчунью расстраивать.

Она была права. Известие о трех биотехах, потопивших мою жену, здорово Молчунью обрадовало. И как ни странно, я ее понимал – ведь это могло означать, что жив тот, кого она любила и не желала признать погибшим. Все же если и есть во Вселенной нечто по-настоящему бесконечное, так это человеческий эгоизм. Не глупость, как говорили древние, а именно эгоизм. Глупость является только производной от эгоизма, точнее, производной от той слепоты, которую эгоизм вызывает. Вот с ним-то уж точно – сами боги бороться бессильны. И я не мог, не имел права обижаться на глухонемую. Поскольку если бы весть о том, что Леська жива, пришла ко мне вместе с вестью о гибели Жаба, я бы обрадовался несказанно.

– Я рассказал ей только о соображениях по поводу Жаба, – сообщил Долговязый, закончив жестикулировать. – Насчет возможности создания биотехов ей пока знать необязательно.

– И как ты ей подал необходимость поисков Жаба? – спросила Леська.

– Дал понять, что его надо остановить, а то он, не ровен час, уронит термоядерную ракету людям на голову. Ну, типа у нее лучше получится его уговорить.

– Не удивлюсь, если это окажется правдой, – вздохнул я.

– Твоими бы устами… – кивнул отставник.

«Если Жаб жив, то он попытается завладеть шельфовой базой, – подумав, шевельнула Молчунья пальцами. – Там аппараты и все необходимое для погружения на четыре километра».

«Думаешь, он попытается снова?» – решил уточнить Долговязый.

«Если нет, то зачем тогда все? Зачем он инициировал запуск ракеты, если не собирался войти с Поганкой в контакт?»

Я в этом тоже не сомневался. Нам с Чистюлей досталось на собственной шкуре ощутить то маниакальное стремление, с каким Жаб искал встречи с Поганкой. Не знаю, что могло бы его остановить… Хотя сама Поганка сумела. Но это было в тот раз, а что будет в следующий, если наш взводный выжил? Он не из тех, кто, раз наступив на грабли, сделает это снова. Он и на чужих ошибках умел учиться, чего уж тогда говорить о собственных. Если его теперь не остановит Поганка, то получится ли у нас? Конечно, нас четверо, и Долговязый старше и опытнее Жаба. Но хватит ли этого? Если честно, у меня по этому поводу были большие сомнения. Но и когда в нас стреляли арабы на водородной станции в Африке, и когда мы пёрли на пиратский пулемет, закрепленный на мачте, у меня тоже были большие сомнения в том, что в такой мясорубке возможно уцелеть. Но то была охота. Правда, не наша – то была охота Жаба на Поганку, хотя мы это поняли до конца только на базе «DIP-24-200». А теперь? Могу ли я начать охоту на Жаба?

Проблема была в том, что больше некому. Даже мы четверо сомневались, что взводному удалось уцелеть. Заявись мы с подобной идеей в штаб охотников, например, нас бы подняли на смех. И не только потому, что охотник по прозвищу Жаб числился мертвым. В этом еще могли бы усомниться. Но вряд ли кто-то поверит в историю о человеке, способном по собственной воле инициировать запуск ракеты с термоядерной боеголовкой и потопить корабль, натравив на него биотехов. Конечно, океан по-прежнему бороздят пираты, и родители на Суматре продают собственных детей для любовных утех туристам, Но то совсем другое зло, если так можно сказать – местечковое. Но влупить из-за каких-то личных идей промеж глаз всему человечеству – это уже чересчур. Это надо быть каким-то особым, прямо гениальным злодеем. Хотя Жаб именно таким и был. Укротитель чудовищ, барракуда его дери.

Как-то очень легко мне передалась уверенность Молчуньи в чудесном спасении Жаба. И дело было даже не в том, что она сама в это верила.

– При мне ведь Поганка не первый раз зацепила Жаба, – поделился я мыслью вслух. – Она ведь уже стреляла в него.

– Да, было дело, – кивнул Долговязый. – Голову зацепила ему ультразвуком. Думаешь, отчего у него морда такая пупырчатая? Но там дистанция была много больше, даже жабры аппарата не пострадали.

– Что случилось один раз, могло произойти и в другой, – на этот раз уже я, самый неверующий, начал убеждать друзей. – Дистанция меньше, но и Жаб подготовился лучше. Скорее всего ты прав и он не ограничился только баллонами с газовой смесью на случай повреждения жабер. Он мог надеть вибропластовую кольчугу, а мог и еще посерьезнее что-то придумать.

Я замолчал и перевел разговор для Молчуньи на язык жестов. Сердце билось в груди, едва не выскакивало. В эту ночь я окончательно понял, что как был, так и остался охотником. Ведь охотник – это даже не служба. Это некий рефлекс – драться в океане за всё человечество. И если на этот раз угроза исходит от человека, а не от твари, то я начну охоту на человека. Да, где-то пираты нападают на корабли, где-то продают детей за бесценок. Но с этим мы как-нибудь разберёмся со временем, как со многими проблемами разобрались после войны. Главное, чтобы не было людей, способных ради своих идеалов шарахнуть по Европе разделяющимися боеголовками.

– Кто бы это ни устроил, надо его найти, – жестко сказал я, сразу переводя для Молчуньи. – Это тоже охота. Жаб это или нет – не имеет значения. Никакие идеи не могут оправдать вывод ракеты на орбиту.

Долговязый как-то странно на меня глянул, но ничего не сказал. Не знаю, что он там подумал, но в данный момент это не очень меня волновало. Я уже принял решение, и никто, кроме Леськи, не смог бы меня свернуть с этого пути. Но она была на моей стороне, я это чувствовал. И не только потому, что наш неизвестный враг потопил ее вместе с транспортником. Даже не только потому, что он убил Раджа. Нет, Леська была из тех, кого больше волнует судьба всего человечества, чем своя собственная. Хотя женщинам это вообще свойственно. Инстинкт, что ли?

Молчунья тоже была готова устроить охоту. Из других соображений, я знал, но сейчас, точнее, пока это не имело большого значения. Потом могут возникнуть проблемы, но когда возникнут, тогда их и надо будет решать. Сейчас же она хотела точно выяснить, жив Жаб или мертв. И если жив… Тут ее планы с нашими скорее всего разойдутся.

«Надо найти схему расположения шельфовых баз в регионе, – показала глухонемая. – Как это сделать, не знаю. В Сети ее нет, конечно».

«Можно выйти через сетевой шлюз на базу действующих охотников, – ответил я. – И неофициально попросить помощи. Я с ними связывался, это нетрудно».

«Дело, – кивнула Молчунья. – С этого и начнём. У вас на уровне есть терминал?»

«Прямо в отеле, – показала Леся. – А ты что, здесь останешься?»

– Ее без метки в отель все равно не пустят, – ска-зал Долговязый.

«Мне надо мотор до ума довести, – наклонившись к Лесе, показала Молчунья. – Гонку я бросить не могу. А работы еще много. Меньше суток до старта осталось».

Честно говоря, такой подход меня несколько озадачил. Я был уверен, что Молчунья все бросит, если забрезжит надежда найти Жаба живым, Ан нет, ошибся. Моторы и катера для нее, получается, важнее любви. Или, может, не моторы? Может, дело в собственной значимости? Хотя нет, доказать кому-то что-то из принципа – скорее мужская черта. Дело было в другом, но я не решился спросить напрямую, в чем именно. Хотя любопытство меня одолело неслабое.

Закончив ужин, мы добрались до главной штольни уровня «Ди» и распрощались до следующего утра. Молчунья поспешила в эллинг доводить катер, а нам надо было возвращаться на свой уровень, поскольку дел тоже было невпроворот.

С трофейными масками инфракрасного зрения двигаться по темным коридорам оказалось гораздо проще, а главное, безопаснее. Было бы, наверное, и быстрее, если бы не причуды Долговязого. Он настоял, чтобы в темноте мы пробирались только по краю коридора и держась за стены, словно ничего не видели.

– Это дезориентирует засаду, если она есть. А она тут почти всегда есть.

Едва мы вошли в зону без света, как его правота получила подтверждение – впереди замаячили четыре фигуры. Они тоже были в масках, но наш маневр действительно сбил их с толку. Вместо того чтобы шарахнуть в нас издалека дружным ракетным залпом, они выдвинулись на середину штольни и решили подпустить нас поближе для верности.

«Приготовились, – показал Долговязый на Языке Охотников, удобнее перехватив рукоять ружья. – Очередями не стрелять. Я беру двух справа, Леська среднего, Копуха крайнего. Лазеры не включать. Готовы?»

Мы осторожно вытащили пистолеты и щелкнули кнопками предохранителей.

«Огонь!» – махнул отставник и пустил ракету.

По ушам зло ударило эхом, но я собрался и тут же отправил в темноту две пули – одну за одной. Тут же жестко шарахнул Леськин «БМФ-400». В инфракрасном спектре были хорошо видны брызги горячей крови, разлетевшиеся в разные стороны. Леська попала среднему бандиту в живот, он согнулся пополам, выронил ружье и пополз на карачках. Долговязый снова шарахнул ракетой, чтобы расставить все точки в этой короткой стычке.

– От стен не отходить! – скомандовал он, когда ещё не утих визг осколков, отрикошетивших от бетона. – Там еще могут быть охотники до чужих кошель-ков.

– Если бы им были нужны только кошельки, – зло сказала Леся, ставя пистолет на предохранитель.

– То что? Ты бы не так метко стреляла? – спросил я, потирая звенящие уши.

Она не ответила, и мы двинулись дальше.

– Неужели нам каждый раз придется кого-нибудь убивать, когда захотим перекинуться парой слов с Молчуньей? – пробурчал я. – Эти места перестают мне нравиться.

– Я предупреждал, – ответил Долговязый. – Так что нечего хныкать.

На самом деле я не за себя беспокоился. Bcего ведь несколько дней назад мне чуть ли не оправдываться приходилось перед Леськой за то, что я служил охотником и вынужден был стрелять в людей. А теперь ей самой довелось убивать. Но беспокоил меня не сам этот факт, а то, как легко Леся его пережила. Словно с колыбели у нее пистолет лежал под подушкой. Словно родилась она не чуть менее тридцати лет назад, а в тяжелые послевоенные годы, когда весь мир пребывал в ужасе и напоминал Дикий Запад из вестернов, которые посматривал старый Бен, нализавшись джина.

Глава 13

РАЗГАДКА

В отеле Долговязого попросили сдать трофейное ружье на хранение, поскольку на уровне «Си», дескать, не принято расхаживать по апартаментам с ракетным вооружением. Он беззлобно послал регистратора по-английски и добавил, что когда тут будет полиция, тогда он радостно выполнит их рекомендации по этому поводу, а пока Ангарная Бухта находится в другой юрисдикции, он оставляет за собой священное право оказать достойное сопротивление любому, кто посягнет на его, Долговязого, безопасность. Причем ему, Долговязому, глубоко до задницы, кто именно решит на его безопасность посягнуть – администрация отеля или какие-нибудь нечесаные панки с уровня «Ди», нанюхавшиеся «зеленого дыма».

Прибежавшему на звонок заспанному администратору он посоветовал засовывать язык в задницу каждый раз, когда тому придет на ум давать какие-либо советы ему, Долговязому, в особенности если советы связаны с его, Долговязого, безопасностью. На этом конфликт, насколько я понял, иссяк сам собой. По крайней мере внутреннее чутье подсказало администратору, что вызывать охрану не стоит. Он пробурчал что-то о том, что с такими манерами отель в ближайшее время скатится до скотского состояния, что скоро тут под ноги надо будет смотреть, чтобы на дерьмо чье-нибудь не наступить. Но Долговязый остался глух к этим причитаниям, и администратор счел наиболее продуктивным удалиться.

Добравшись до номера Леськи, мы не стали тратить времени даром, а решили тут же начать поиск шельфовых баз. На самом деле у меня уже глаза слипались после не самого легкого в жизни дня и выпитого за ужином. Однако Долговязый и слушать ничего не желал.

– Это ты брось, Копуха, – посоветовал он. – Завтра гонка, и еще неизвестно, как все сложится. Получится добраться до терминала или нет. Так что глупо не воспользоваться возможностью, пока она есть.

Спорить с ним было не умнее, чем соревноваться с Тошкой, кто дольше задержит дыхание. Так что я предпочел заткнуться. А вот Леська, надо признать, держалась молодцом, и хотя веки у нее покраснели от усталости и недосыпа, она не собиралась оставлять нас одних за компьютером.

Единственный известный мне сетевой шлюз, связанный с внутренней коммуникационной сетью охотников, выходил на ретрансляционную башню в Антарктике. Неблизко, надо признать, но Долговязый в зародыше пресек мою идею поискать что-то похож в нашем регионе.

– Там ты уже хоть кого-то знаешь, – сказал он. – Это раз. Во-вторых, если наши вопросы вызовут у кого-то подозрения, из Антарктики сюда не нагрянет отряд охотников. Даже если решат связаться с близлежащей базой, у нас будет минимум часика четыре, чтобы смотаться отсюда. Но чтобы такой шорох устроить, надо постараться как следует, а мы будем действовать осторожно. Добро?

Я кивнул и застучал по клавишам, набирая адрес сетевого шлюза. После ввода пароля в динамиках зашуршал эфир, а Долговязый одобрительно крякнул.

– Червень, Бес, Цаца, ответьте Копухе, – проговорил я в микрофон.

– На связи Червень, – тут же отозвался приглушенный помехами голос. – Привет, герой. Дело есть? Или поболтать?

– А ты где?

– В гнезде! У меня дежурство.

– Можешь запросить со стрелкового комплекса гражданский сетевой адрес?

– Легко, – в голосе ракетчика послышалась заинтересованность.

– Тогда валяй, – я продиктовал ему адрес нашего терминала. – Камерой подключись.

Через несколько секунд в углу экрана возник сначала черный прямоугольник, а затем изображение парня в полярном варианте формы охотника. Я сразу сообразил, почему ему дали прозвище Бес, – похоже, в его предках числилась вереница южноамериканских краснокожих, что в сочетании с гладкой лысиной вызывало предсказуемые ассоциации.

– Так вот ты какой, Копуха! – подмигнул он мне.

«Есть очень серьезное дело, – показал я ему жестами Языка Охотников. – В эфир говорить не могу, а тут, если кто третий подключится, будет видно».

«Добро», – просигналил он мне в ответ, еще больше заинтересовавшись.

«Мне нужна карта заброшенных, законсервированных пли просто пустующих шельфовых баз».

«В Антарктике?»

«Нет. В южной и экваториальной части Суматры».

«У меня нет таких данных».

«А достать сможешь?»

«Сомнительно. Это взводного надо трясти. Регион-то другой. Хотя нет, гоню. Можно Цацу разбудить, он с основного терминала может поднять хоть глобальную сеть. Срочно надо?»

«Да. Не знаю, когда еще смогу выйти в сеть».

«Ты не в беде часом? – Бес внимательно глянул в камеру, стараясь понять, что происходит у нас в номере. – Адрес в Ангарной Бухте. В гонках участвуешь? «

«Маскируюсь, – подмигнул я. – На самом деле ищем одного человека».

«А базы каким местом?»

«Пока сам не знаю, – соврал я. – Есть подозрение, что тут кое-кто приторговывает снаряжением».

«Обращался бы в штаб».

– Дай поохотиться, Бес! – сказал я вслух.

– Понял. Ладно, Копуха, не грузись. Это я так. Подожди пяток минут, я дерну Цацу.

Через несколько минут изображение в углу экрана дрогнуло, и я понял, что Бес повернул камеру так, чтобы видно было его монитор, на который Цаца вывел нужный фрагмент карты.

– Дай крупнее, – попросил я.

Понятно было, что напрямую в сеть он карту даст, там ведь стоит метка от копирования. Однако, увеличив изображение на весь экран, я понял, что такой степени подробности нам хватит. Нажав кнопку записи, я сохранил изображение в файл и щелкнул пальцем по микрофону. Камера снова вернулась в исходное положение.

Я показал поднятый вверх указательный палец, что на Языке Охотников означало «норма». Бес кивнул и отключился от прямого адреса. Дело было сделано.

– Если будут проблемы, выходи на связь, – прозвучал его голос в динамиках.

– Да и без проблем не потеряюсь.

– Годится.

– Тогда конец связи.

Отключившись от шлюза, я тут же вывел карту на монитор, и мы втроем прильнули к нему. На схеме разноцветными бусинками были обозначены шельфовые и заякоренные базы разной степени консервации. Большинство, судя по красному цвету, сейчас были заселены охотниками, а пустых на юге Суматры было всего три, причем все три брошенные. Брошенными назывались базы, на которые охотники никогда уже не собирались возвращаться. А это значит, что для Жаба они представляли наибольшую ценность.

– Одна совсем рядом, – Долговязый цокнул ногтем по экрану. – С нее и начнем. К тому же она неглубоко, всего триста метров.

Честно говоря, я представления не имел, как без специального снаряжения он собирается нырнуть на столь приличную глубину. Ни воздушный, ни газовый аппарат на таких отметках уже не поможет. Это территория жидкостных скафандров, а у нас ни скафандра такого не было, ни допуска к нему. Не думаю, что после криминальной истории с подделкой микросхем Долговязый решился бы снова сделать хоть парочку. Оставалось одно – дозу грибка в кровь. Но это дело нешуточное, это означало, что на трехсотметровую глубину придется нырять голышом, в самом пряном смысле. В общем, я решил пока не выяснять подробности, чтобы не шокировать Лесю.

Долговязый велел каждому из нас запомнить координаты одной базы наизусть, после чего удалил файл с компьютера и записал на его место другой ролик с тем же именем. На ролике мы втроем показывали в камеру кукиши. Всем показалось, что это весело. Та что если кто-то решит найти здесь карту шельфовых баз, он тоже повеселится.

– Завтра после гонки забираем Молчунью на «Рапид» и рулим к первой базе, – сообщил отставник. – Будем проводить разведку.

– Её можно провести раньше, – негромко сказала Лися. – Тогда завтра уже будем знать, стоит ли двигаться ко второй базе.

– Что ты имеешь в виду? – повернулся к ней Долговязый.

– Тошка и Лидочка специально обучены для разведки глубоководных технических сооружений.

– Там глубина триста метров! – напомнил я. – А дельфины ныряют на тридцать.

– Ты мне будешь рассказывать про дельфинов? – улыбнулась она. – Это дикие дельфины ныряют на тридцать. Тошка спокойно работает на глубине до ста метров, а Лидочка еще больше. К тому же она на расстоянии в двадцать метров отличит брошенные в воду монеты разного достоинства.

– Ни фига себе! – удивился я.

– В экспериментальных условиях, – добавила Леся, – еще в двадцатом веке дельфин погружался на полкилометра. Так что трехсотметровую отметку Лидочка возьмет. К тому же она легко сможет отличить занятую базу от пустующей.

– Это по каким же признакам? – напрягся я.

Долговязый рассмеялся.

– Эх, Копуха… – сказал он. – Я думал, вы с Лесей более откровенны.

– Что ты имеешь в виду?

– Еще лет двадцать назад была разработана система мониторинга баз охотников, – неохотно ответила Леся. – И я участвовала в этой программе.

– То есть гражданские шпионили за охотниками?

– Наблюдали, – поправила она.

– Очень мило.

– Не расстраивайся, – подмигнул мне Долговязый. – Нам меньше нырять.

В этом он был прав, но неприятный осадок все равно остался. Хотя, если говорить откровенно, когда снаряжение охотников попадает к таким, как Жаб, можно понять, зачем гражданские подстраховываются.

– Можно связаться с «Рапидом»? – спросила Леся.

– Через обычный сетевой адрес, – кивнул отставник. – Пустите меня за эти проклятые кнопки.

Оказалось, что с «этими проклятыми кнопками» он управляется не хуже меня или Леси. Уже через минуту он вышел на прямую связь с офицером в ходовой рубке «Рапида».

– Мне нужна голосовая связь с дельфинами, – сказала Леся.

– Майк, включи дельфиний коммуникатор в общую сеть, – попросил Долговязый по-английски.

– Сейчас сделаю! – отрапортовал офицер. – Звери в вольере, я не рискнул их сам выпускать.

– Имена дельфинов не запрограммированы? – спросила Леся.

– Нет, – покачал я головой.

– Майк, будьте любезны! – она перешла на английский. – Введите коды на слова «Тошка», «Лидочка», «Леся», «Рома» и «Долговязый».

Они продиктовала группы цифр, и Майк ввел их в компьютер. Повозившись с коммуникатором, он перевёл его в режим общей трансляции, после чего Леся дала дельфинам необходимые указания.

– Бандажей для снаряжения дельфинов у вас нет, конечно? – спросила Леся у офицера.

– К сожалению, нет.

– Плохо. Дельфинам сложно объяснить систему понятных нам координат, поскольку они не могут соотнести мир в реальном масштабе с картой. Вам придётся корректировать их путь.

– Каким образом, мэм?

– Подключите коммуникатор на четвертую резервную частоту, тогда звери услышат вас на любом расстоянии. Возьмите пеленг по ответным сигналам и наводите их простыми командами «правее», «левее», «вперёд». В нужном месте они начнут поиск, они обучены.

– У них имплантированы радиопередатчики?

– Да.

Я заметил, что этот ответ потребовал от Леси определенных усилий. Чем это было вызвано, я не понял, но меня заинтересовало, какой секрет мог крыться в столь простой вещи, как имплантированный под череп радиопередатчик. Причем ее напряжение было связано именно с моим присутствием рядом, я это почувствовал совершенно отчетливо.

Какая-то смутная догадка мелькнула у меня в голове. Я снова прокрутил в памяти события последних дней, снова наткнулся на какое-то неясное ощущение, но опять не смог его точно идентифицировать. Леська с Долговязым и Майком продолжали обсуждать детали непростой операции по разведке базы, а я загрузился не на шутку, пытаясь понять, отчего у Леськи случилась заминка при самом простом и тривиальном ответе. Вот тут-то до меня и дошло, что не так уж прост был этот ответ.

Ведь Леська взошла на борт «Рифа» как раз затем, чтобы направить Тошку и Лидочку на разведку к заякоренной пусковой установке. Именно Тошку и Лидочку, поскольку другие звери со снаряжением не могли пройти в защитную зону, а эти дельфины были способны без всякого снаряжения добыть необходимую информацию. Но теперь оказалось, что это было бредом чистой воды! Дельфины с имплантированными радиосредствами не могли пересечь границу охранной зоны так же, как любой человек или дельфин с любым электронным прибором. Платформа засекла бы чужеродный имплантат где угодно, что на бандаже он подвешен, что спрятан под черепом. Сканерам все равно! Они реагируют на материал чипа.

Получалось, что концы с концами не сходятся. Если у дельфинов чипы под черепными коробками, то зачем Леське понадобилось в шторм отправляться на «Тапрабани»? Бессмысленно! Если же чипов нет, то как Майк с дельфинами свяжется на расстоянии пятнадцати миль? Бред! Загадка казалась мне неразрешимой, но не хотелось спрашивать напрямую у Леськи. Если бы она хотела, сказала бы сама. Но меня Бесило, что у нее от меня есть секреты! Сначала она укрывает факт мониторинга за объектами охотников, хотя знает, что мне это не безразлично, теперь вот снова какие-то тайны.

Хотя, по здравом размышлении, мне было грех на неё обижаться. Сам-то я ей тоже далеко не все о службе рассказывал. И это при том, что между нами было полное доверие. Просто есть вещи, о которых говорить неприятно даже с самим собой, не то что с другим человеком, пусть с самым близким. Но себе такое проще простить, чем другим.

Отдав последние распоряжения Майку, Долговязый обратился к Лесе:

– Теперь надо катерок поискать. А то если завтра нечего будет зарегистрировать, то могут возникнуть мелкие, но докучающие неприятности. Ты что-нибудь смыслишь в поршневых моторах?

– Я не механик, – Леся пожала плечами. – Но на водомётах случалось ходить.

– Тогда тебе и карты в руки. Садись за компьютер. Здесь есть возможность собрать катер, не выходя из номера. Оплатим кредиткой. Только не шикуй сверх меры. В десятку нам входить не обязательно, требуется просто выставить машину на старт, но чтобы она не была рыбам на смех.

– Справитесь без меня? – сонно спросил я.

– Ну уж без меня она точно справится, – усмехнулся Долговязый. – Ладно, ребята, пойду я тоже прилягу, хоть несколько часов подремлю. Тебя, Копуха, я не жду. Не хочу разрушать твою семейную жизнь.

– Иди ты в жопу! – от души послал его я.

– Удаляюсь.

Он театрально махнул рукой и прикрыл за собой дверь.

– Давай помогу, – я взял стул и подсел к Лесе.

Она выглядела уставшей, но не менее привлекательной, чем с утра. Хотя кто мог знать утром, что ей придется пережить в течение дня? Кроме Долговязого – никто.

– Тогда выбирай корпус, а я моторы посмотрю, – улыбнулась Леся. – Хватит тебе половины экрана?

– Конечно. Устала?

– Честно говоря, голова кругом идет. За один день все перевернулось.

– Что именно?

– Представления о жизни. Мне не приходилось раньше видеть таких людей, как здесь.

– А мне приходилось. Так что твои коллеги меня не зря считали убийцей. Очень трудно не стать убийцей, когда в тебя постоянно целятся.

– Это я уже поняла, – вздохнула Леся.

– Но ты держалась молодцом.

– Я разозлилась.

– По первому разу это всегда помогает. Посмотри, мне кажется, этот корпус ничего. У скоростного «К-120», каким пользуются охотники, очень похожие обводы. Остальные тяжеловаты, к ним трудно будет подобрать подходящий мотор.

– Годится. Жаль, нельзя с Молчуньей связаться, она бы мотор посоветовала.

– Нам ведь не надо выигрывать гонку, – пожал я плечами.

– Я так не люблю, – нахмурилась Леся. – Если уж выходить на старт, то я бы потягалась всерьез. Тем более вряд ли еще когда-нибудь представится возможность поучаствовать в Большой Механической на поршневом приводе. Давай возьмем вот этот мотор, двадцатицилиндровый.

– Слишком дорогой. Долговязый нам уши оборвёт за такую покупку. К тому же на этот корпус мотор если и встанет, то дыбом его поднимет.

– А мы нос нагрузим.

– Леся! – я покосился на нее. – Ты что, решила гоняться на самом деле?

– Да. И хочу, чтобы ты был на моей стороне.

– Ну и денек! – я устало провел ладонями по лицу. – Но я всегда на твоей стороне.

Она повернулась и легонько поцеловала меня за ухом. Затем сказала:

– Тогда я оформляю покупку, а ты прикинь, как этого монстра установить на такой легкий корпус. И водомёты к нему подбери.

Надо сказать, что выбор водометов к такому мотору не отличался многообразием. Заказав более дешевую горизонтальную «трешку», я передал платежное меню Лесе, а сам прикинул крепежную схему.

– Готово! – улыбнулась она. – Схему крепления подготовил?

– Да. Завтра с утра установим. Но Долговязый нам точно накрутит хвосты.

– Я тебе компенсирую моральный ущерб… – тихо сказала она.

У меня от ее шепота чуть сердце не выскочило. Несмотря на усталость, вспомнились все эротические фантазии этого безумного дня, а теплый запах её каштановых волос вскружил голову, как в детстве, когда мы с ней впервые остались наедине возле речки. Мы как безумные слились в поцелуе, прижались друг к другу, ощущая жар тел прямо через одежду.

Я обнял ее, подхватил на руки, и мы со смехом рухнули на кровать. Она целовала меня все жарче и жарче, из-за чего я окончательно утратил всякую связь с реальностью. Мы остались наедине, отгородились теплом наших тел от всего мира, и ни меня, ни её какое-то время не интересовало, что происходит за пределами комнаты.

Она первой начала срывать с меня одежду, наткнулась на пистолет и отбросила его, как обычную железяку. Следом запустила свой «БМФ-400», Это меня раззадорило пуще прежнего. Я вцепился в ворот ее рубашки и потянул, не в силах сдерживать страсть,

– Тихо, дурачок, пуговицы оторвешь! – шепнула Леся, помогая мне справиться с непослушной одеждой.

На потолке мерцали отсветы монитора, за окном время от времени слышались выстрелы, но это было за пределами маленького, только нам принадлежащего мирка. Лесино тело изгибалось у меня в руках, она трепетала, вздрагивала, вскрикивала и пару раз несильно куснула меня. Дома, даже в первую свадебную ночь, она не вела себя так активно. В меня тоже словно бес вселился, мне хотелось осязать ее всем телом, съесть ее хотелось, так она хорошо пахла, такая упругая была и солоновато-сладкая. В общем, мы долго не могли успокоиться, а потом распластались на диване, как две камбалы на дне, и пялились с блаженными улыбками в потолок.

– Что это с тобой? – чуть слышно спросила она. – Я словно в раю побывала. И сейчас одной ногой там.

– А с тобой? – шепнул я.

– Не знаю… Похоже, нам обоим была необходима перемена обстановки. Пусть даже такая.

– Наверное. Я еще на «Рапиде» ощутил, что между нами всё теперь будет лучше, чем раньше. Кажется, не ошибся.

– Но ошибся, – Леся сладко потянулась и перевернулась на живот. – И все же надо хоть немного поспать.

– Я шевельнуться не могу.

– И не надо, – она прижалась ко мне.

Я зажмурился и почти сразу уснул.

Сон был черным, как подземелье, мы с Леськой протискивались по какому-то узкому каменному коридору, иногда натыкаясь на людей, не замечавших нас даже после столкновения. Они были как зомби – бледные, бесстрастные, словно управляемые дистанционно. У некоторых темнели круги под глазами. И вдруг мы безо всякого перехода оказались в большой штольне, в толпе праздно шатающихся парней и девушек. Один ухватил меня за руку и начал предлагать трип-чип, Леська оттолкнула его, потом ударила в грудь, он упал и растворился на бетонном полу, оставив огромную лужу. Из лужи высоко вверх выпрыгнул Тошка, вздымая шлейф из брызг. Он снова плюхнулся в воду, затем высунул морду и рассмеялся совершенно по-человечески.

Я вздрогнул и проснулся, распахнув глаза. На потолке мерцали отсветы монитора.

«Что за бред мне снился?» – подумал я, не в силах отогнать тревожное ощущение.

Больше всего меня озаботила странная интерпретация действительно произошедших событий во сне. Такое чисто бывает, но во сне Леся как-то очень уж грубо обошлась с торговцем. Хотя, с другой стороны, разве он этого не заслуживал?

Я вспомнил, как мы втроем шли искать Молчунью и к нам прицепился торговец наркотиками. Пока он предлагал всякую химию вроде «песка» и «зеленного дыма», Леська не обращала на него никакого внимания, но стоило предложить трип-чип, она его отшила довольно грубо. Может, он ее просто достал, конечно, но все равно как-то странно. И почему мне приснился Тошка? Я ведь про него даже не думал. Хотя нет, думал. Я удивлялся, как это Леська собиралась отправить его на разведку к пусковой установке с передатчиком под черепом.

Тут-то до меня и дошло. Конечно! Если в голове дельфина установлено не электронное устройство, а биотехнологический нейрочип, тогда все концы с концами сходятся! Тогда ржавая пусковая установка никак на него не отреагирует и в то же время с дельфином можно будет общаться в ходе разведки. Не словесно, конечно, тут Леся сильно лукавила, когда отдавала инструкции Майку. Нейроконтроль ведь не затрагивает молодые структуры мозга, отвечающие за речь. Он может передавать только зрительные образы и ощущения, не больше того. Иначе Язык Охотников был бы без надобности – общайся себе мысленно сколько угодно. Но ученые сколько ни пробовали, но на уровне нейроконтроля до речевых центров так и не добрались. В общем, я понял, как действует система с дельфинами. Любой коммуникатор скорее всего можно запрограммировать таким образом, чтобы он переводил простые команды вроде «вправо» или «влево» в спинномозговые или зрительные ощущения для нейроконтроля. Вот какие коды Леська продиктовала Майку под видом расшифровки имён!

Из всего этого получалось, что она отогнала наркоторговца не из одного раздражения и неприязни. Выходит, у нее была и другая причина, может, даже более веская – не дать мне повода думать о нейрочипе, чтобы скрыть факт его вживления в мозг дельфина. Ведь такая операция, как ни крути, ничуть не более законна, чем продажа трип-чипа наркоманам. Не говоря уже о том, из чего его сделали. Если отбросить мои фантазии по этому поводу, то нейрочип можно добыть только одним способом – хирургическим путём удалить из организма жизнеспособного биотеха. И для этого нужен хотя бы сам биотех. Живой, барракуда его дери.

Как можно добыть в океане живую торпеду, к примеру, я не имел ни малейшего представления. Не сетями же ее ловить! Если тварь блокировать, она попросту самоликвидируется, и дело с концом.

И всё же как-то их ловили, поскольку индустрия продажи трип-чипов имела не только разветвленную сеть сбыта, но и не менее серьезную производственную базу. С одной стороны, радоваться бы надо, поскольку кто-то, кроме охотников, занимался уничтожением биотехов. Только не непосредственно в океане, а на подпольном операционном столе. Но, с другой стороны, конечно, не так все было безоблачно. Из живой торпеды можно извлечь не только железы и нервный центр нейроконтроля, но и пару килограммов другой биоткани, не менее интересной преступникам. Жабры – первое, что пришло мне в голову. А жабры – это возможность несанкционированных глубоководных погружений, а с ней новые возможности для тех же пиратов, контрабандистов и прочих морально разложившихся элементов общества.

Как бы там ни было, для биологов скорее всего единственным способом получить фрагмент биотеха было выкупить его у преступников. В общем, понятно, почему Леся запнулась, когда говорила с Майком. И понятно, почему она так рьяно отогнала торговца трип-чипами. Обидно было, что она скрыла такие тонкости своей работы от меня, но ведь и я не был с ней полностью откровенен, когда дело касалось эпизодов службы в охотниках.

Я глянул, как она спит, посапывая, щекой на подушке. Нет, обижаться на нее за скрытность я не имел морального права. Однако возник другой проблемный вопрос – дать Леське знать, что я догадался о природе средства дистанционной связи с дельфинами, или придержать это открытие до лучших времен? С одной стороны, нарастающая близость между нами подталкивала к откровенности, с другой – я боялся, что излишняя честность может, напротив, расстроить наладившиеся между нами отношения. Ну хотела она скрыть от меня темные делишки биологов, ну стыдно ей было за них, так зачем выводить ее на чистую воду? Пусть пребывает в уверенности, что я ничего не знаю. Это только в сказках правда открывает все двери. На самом же деле мой опыт убеждал как раз в обратном.

Я вздохнул, улегся поудобнее и закрыл глаза. Не хотелось никаких проблем. И так на Земле их выше всякой нормы.

Сон мягко погрузил меня в черную бездну. Мне снилось, что я снова крепко обтянут мышцами жидкостного скафандра и медленно плыву на перистальтике в нескольких метрах над базальтовым дном. Зеленые мерцающие цифры в толще хитинового забрала показывали глубину три тысячи двести метров. Надо мной ярко пылали два «светлячка».

– Эй, Копуха! – дрогнули биомембраны голосом Долговязого. – Взбодрись, дорогой, а то у тебя пульс ниже нормы.

«Я думаю», – ответил я жестами.

– Понятно. А я-то парюсь, отчего у тебя легкий дифферент на нос? А это, оказывается, голова отяжелела от мыслей.

Я ему показал жест, обозначающий «иди к дьяволу». Отставник умолк, но ненадолго.

– Ты знаешь, что торпеды всегда возвращаются из свободной охоты в охранную зону по спирали с левой циркуляцией? – неожиданно спросил он.

«Нет», – признался я.

– Теперь знай. Они так делают, чтобы облегчить сканирование пространства охраняемому биотеху, например, тяжелой мине или платформе.

Это было понятно. Любому салаге известно, что даже самые сообразительные биотехи довольно вяло считают позиции с плавающей точкой, а случайные передвижения в трехмерном пространстве как раз такие позиции и создают. Если же «свои» будут двигаться по заранее известным траекториям или хотя бы траектории будут укладываться в общую схему, их можно смело выбросить из расчетов. Понятно, что такая практика создает определенную брешь в обороне, но иначе, если просчитывать весь арсенал охранной зоны, любой биотех очень скоро двинется мозгами. Так что у них выхода нет, а нам облегчение.

Я отдал мыслекоманду на включение водометов и заложил широкий левый вираж, пытаясь подделаться под возвращающуюся с охоты торпеду. А что? В скафандре я биотех биотехом, фиг отличишь. Однако уже через минуту стало ясно, что брешь в обороне была не такой широкой, как мне показалось. Платформа, конечно, меня из расчетов выкинула, а вот торпеды боевого охранения, наоборот, – взяли скорее всего на заметку. Они-то живут стаями и знают друг друга по запаху, как волки, барракуда их всех дери. Хотя слово «запах» не совсем точное. Не запах это в прямом понимании, а молекулы ферментов с заводской маркировкой на генном уровне. Такие крохотные визиточки, в которых закодирована одна лишь фраза – «я свой». У меня подобной визитки не было, да и не напасешься их на все стаи в боевом охранении.

Слишком поздно я понял, что попал в ловушку. Взвизгнул сонар, объявляя торпедную опасность оранжевой степени, но дергаться было уже некуда – из темноты на меня вышли две «тридцатки», почти прижавшись друг к другу.

Наученный горьким опытом прошлого столкновения с тварями этой марки, я выхватил карабин, но не стал бить в лоб, чтобы не вызвать детонацию. Сместив прицел на два сектора вправо, я уменьшил упреждение и шарахнул ближайшую «тридцатку» точно в хвост, перебив ей гарпуном хорду. Это было верное решение – повреждение главного нервного центра вызвало у твари моментальный паралич. Другая сдуру отмахала добрый десяток метров, прежде чем сообразила, что с напарницей случилась беда. А когда сообразила, показала мне бок на неожиданном вираже.

Поймав веретенообразное тело в прицел, я радостно выжал спуск и понял, что этого нельзя было делать, только когда гарпун ушел в темноту, оставляя плотный пузырьковый след. Торпеда резко развернулась на выстрел и получила острием точно в головную часть, где под тонким хрящевым черепом прятался хитиновый язычок детонатора.

Взрыва я не видел – проснулся раньше. Простыня подо мной была мокрой от пота, а Леся посапывала рядом как ни в чем не бывало.

Что-то слишком часто стали овладевать моим сознанием странные сновидения. Точнее, слово «странные» тут уже не совсем подходило. Если быть до конца откровенным, я привык к снам об охоте, о глубине, и странными они мне не казались. Удивляло другое – в каждом из таких снов порциями выдавалась эксклюзивная информация о биотехнологических тварях, причем сам я этой информацией не владел. Ну не давали нам в учебке почти ничего о «тридцатках»! Кому из преподавателей пришло бы в голову, что кто-то из нас в первый же год окажется в охранной зоне массивного биотеха на дне океана? А нигде больше эта марка торпед не встречалась.

Я полежал, подумал и пришел к выводу, что все сны об охоте связаны общей нитью. В них всегда кроме меня был Долговязый. Причем только он – никого больше. Я в них всегда погибал по разным причинам, но все смерти были следствием моей недостаточной обученности. Причем недоученность проявлялась чаще вceго именно в отношении охранной зоны крупного биотеха, причем почти наверняка Поганки. Все умные советы относительно тварей охранной зоны я получал от Долговязого посредством обычной на глубине связи. И главное – каждый раз благодаря советам и несмотря на предыдущие гибели я продвигался всё дальше и дальше в охранную зону, узнавая всё больше и больше о специфических тварях. Насколько правдивой была эта информация, не придумывал ли я её сам для себя, оставалось загадкой. Одно я знал точно – «тридцатки» не миф, эти сверхглубинные торпеды действительно присутствуют в каталоге Вертинского. Их подробно не изучают в учебке Только по причине узкой специализации и малой вероятности встречи с ними для молодого охотника. Но как-то раз, проглядывая на уроке каталог Вершинского, я наткнулся на несколько не известных мне сверхглубинных тварей, в том числе на «тридцатку» и «наутилус».

Но вот интересно, что реально известно Долговязому о «тридцатках»? Почему в моих снах именно от него я по каплям получал полезную информацию? Твердо решив аккуратно расспросить отставника об этом редком классе торпед, я прижался к Лесе и уснул.

Глава 14

СТАВКИ

Утром мы вскочили от жуткого стука в дверь.

– Подъем, молодняк! – ревел Долговязый из коридора. – Подъем, барракуда вас там дери!

– Кажется, он узнал, сколько мы потратили на катер, – предположил я спросонья.

– Исключено, – помотала головой Леся. – У него в комнате нет ни терминала, ни кредитки.

– Тогда мы скоро услышим еще не такой рев, – предрек я.

Мы собрали разбросанные на полу вещи и принялись одеваться.

– Хорош в дверь долбить! – психанул я, пытаясь попасть ногой в штанину. – А то я тебе среди ночи когда-нибудь побудку устрою.

Удары тут же прекратились. Леська улыбнулась, застегивая пуговицы на рубашке. Мы подобрали с пола пистолеты и сунули в кобуры, прежде чем открыть дверь.

– Долго спите! – Долговязый ворвался в комнату, как неудержимый океанский ветер. – Сегодня Гонка, а у нас еще катер не подготовлен.

– Вообще-то мы все подобрали, И корпус, и двигатель, – сказала Леся.

– Молодцы. Это уже половина дела. Завтракать некогда, так что сразу рвем в эллинг, – он закинул на плечо трофейное ружьишко и первым направился к выходу.

До технической зоны без труда добрались пешком – было недалеко, а автобусы по случаю предгоночной лихорадки шли битком набитые. Попутного пешего народу тоже было полно, причем кое-кто уже не собирался возвращаться в отели до самой гонки, судя по ярким пилотским костюмам.

– Надо было и мне такой прикупить, – спохватилась Леся. – Не в майке же…

– Успеем, – успокоил ее Долговязый. – Главное сейчас катер. А то если не зарегистрируем его к сроку, у нас начнут навязчиво интересоваться, что мы здесь делаем. Мне бы хотелось этого избежать.

Я ничего не знал о здешней системе разборок, но если уж Долговязый старался избежать трений с местными властями, то ввязываться в них действительно не стоило. Его мало чем удавалось напугать, так что даже легкие опасения с его стороны заставляли серьёзно задуматься о перспективах. Кроме всего прочего, нам никак нельзя было сорваться из Ангарной Бухты раньше Молчуньи, а она от участия в гонке не пожелала отказываться, даже зная, что мы отправляемся на поиски Жаба. Сильная женщина, чего уж тут говорить. Хотя у меня возникло подозрение о какой-то корысти в мотивациях глухонемой. Не знаю почему, но не мог я отделаться от ощущения, что эта гонка для Молчуньи имела какую-то особую важность. Большую, чем для любого другого пилота. Я ее неплохо знал, и деньги не были хоть сколько-нибудь значительным стимулом для нее. Поэтому, даже если она собиралась серьезно побороться за место в десятке, премия интересовала ее в последнюю очередь. С гораздо большей вероятностью можно было предположить, что она, по своему обыкновению, придумала какое-то серьезное новшество для поршневого мотора и хотела испытать его в самых жестких условиях, Зная её страсть к механике, в этом можно было не сомневаться.

Еще на подходе к эллингам я пожалел, что не обзавелся защитными наушниками. Грохот и лязг металла, визг механических резаков и шипение плазмы, взревывание мощных моторов – все это складывалось в оглушительную какофонию. Пахло дымом, перегретой стальной окалиной, маслом и растворителем. То и дело нас обгоняли яркие быстроходные кары с кассетами топливных баллонов и с запчастями.

– Наш бокс сто двадцатый, – сообщила Леся.

– Это на пятнадцатой линии, – прикинул Долговязый. – Только держитесь стен, а то сегодня все водители каров с легкого бодуна.

Мы пересекли несколько параллельных штолен и наконец увидели голографический указатель со стрелкой к нашему боксу. Оттуда добраться до места не составило никакого труда, особенно с учетом того, что здесь было не так оживленно, как в ближних ко входу штольнях. И не так шумно, что доставило мне особенное удовольствие.

Пользуясь полученным при покупке кодом, Леся открыла замок бокса, и мы с Долговязым откатили тяжелую дверь на полозьях. Внутри уже стоял корпус с прилипшими кусками оберточного пластика, ящик с мотором и куча ящиков поменьше, с рулями, турбинами к водометам, самими водометами и прочим необходимым оборудованием. Никто этим хозяйством ещё не начинал заниматься.

– Корпус хороший, – оценил Долговязый. – А водомёты кажутся немного тяжеловатыми.

«Ты еще мотор не видел», – с сарказмом подумал я.

– Надо найти кого-нибудь из свободных механиков, – Леся обвела взглядом фронт работ. – Иначе нам и через три дня не управиться.

Однако это оказалось не так просто. Большинство спецов уже заканчивали отладку моторов в соседних боксах, а нам нужно было еще собрать катер. Долговязый отправил меня на поиски свободной смены, но я за это короткое путешествие такого наслушался на разных языках, что по возвращении у меня уши пылали от злости.

– Вот уроды… – сказал я, вваливаясь обратно в наш бокс. – Ни одна тварь не берется помочь. Кто работает, те ни о чем и слушать не хотят, а те, кто свободен, заламывают такие цены, что у меня язык не поворачивается их повторить.

– Эх, Копуха, – вздохнул отставник. – Пойдем, покажешь, кто тут свободен.

– Я с вами! – поспешила заявить Леся.

– Лучше останься, – посоветовал ей Долговязый. – А то я чувствую, что придется употреблять нецензурные выражения.

– Этим меня точно не смутишь.

Отставник только пожал плечами, и мы втроем покинули бокс в поисках свободной смены механиков. Нашли мы их там, где я их оставил, – все четверо увлечённо смотрели соревнования по стриптизу. Несмотря на увлеченность спортивными состязаниями Долговязому удалось очень быстро убедить их пойти с нами, причем физической силы он не применил – сработала лишь сила его убеждения. Все же удивительно харизматичным мог быть наш Долговязый, когда надо. Правда, Леся вернулась в бокс хмурая и с красными от смущения щеками. Пожалуй, ей было лучше последовать совету и не ходить с нами, Я бы точно предпочел не ходить, если честно, поскольку такого ювелирного обращения с англосаксонскими ругательствами, каким владел Долговязый, мне ещё слышать не приходилось. Уверен, что механики тоже были шокированы, и это сыграло решающую роль. Но как бы там ни было, они взялись собрать нам катер за вполне разумную цену.

Пока механики возились с распаковкой мотора и водометов, я думал, чем же так цепляет манера Долговязого ругаться по-английски. Потом понял – он ругался как бы по-русски, со всей системой трехэтажного формирования ассоциативных рядов, только слова употреблял английские и связывал их английской же системой словообразования. Особенно меня впечатлило в этом контексте употребление Долговязым латинских, вполне медицинских терминов, не имеющих отношения к жаргону или ругательствам. Но он так функционально их сплетал, вызывая яркие образы в сознании, что мне стало не по себе от перечисления хоть и выдуманных, но жутковатых половых извращений.

Наконец механики распаковали мотор и деловито принялись цеплять к нему стропы подъемника. Долговязый прохаживался вдоль корпуса будущего катера, любовно оглаживая его ладонью. Наверняка он уже представлял его в эллинге «Рапида», куда машина должна была отправиться прямиком после гонки. В конце концов отставник обогнул корпус с форштевнями и наткнулся взглядом на приподнятый над полом мотор. Именно наткнулся – иначе не скажешь.

Долговязый смотрел на сверкающее двадцатицилиндровое чудо секунд десять, не меньше, затем грозно перевёл взгляд на Лесю. С нее на меня. И вот тут-то мы с ней в полной мере осознали все недостатки ругани по-английски. Ну не приспособлен этот язык для горячих словечек! Перцу в нем нет. То ли дело русский! На нем Долговязый так нас обложил, что я некоторое время пребывал в легком оцепенении, пока мозг лихорадочно обрабатывал потоки получаемой информации. Когда же иссяк напор сложных прилагательных, образованных из существительных путем преобразования глаголов, Долговязый сделал паузу и добавил совсем уже безобидную фразу, наверное, выдохшись:

– Чтоб вам якорем из задницы проглоченный хер кашалота неделю вытягивали!

После чего пнул ногой ящик, вяло матюгнулся и скрылся за дверью бокса.

– Не так уж он дорого стоит, этот мотор, – сказала Леся, – чтобы впустую тратить столько энергии.

– Долговязому важен принцип, – догадался я. – Ему не денег жалко, а обидно, что его подставили.

– В чем же подстава?

– Он просил об одном, мы сделали немного другое.

– Да верну я ему эти деньги, – пробурчала Леся. – Тоже мне цаца! Он мне не командир.

– Мне тоже, – вздохнул я. – Мне теперь никто не командир.

– Жалеешь? – покосилась она на меня.

– Нет.

Долговязый вернулся минут через пятнадцать, притащив себе и нам бумажные пакеты с горячим фастфудовским завтраком.

– Не грузитесь, – хмуро пробурчал он. – Я немного погорячился тут… Оно того не стоило.

Леся ничего не ответила, но завтрак взяла.

– Ты бы хоть женщины постеснялся, – высказал я ему то, что думал. – И из-за чего? Отличный ведь мотор! Сам же говорил, тебе на «Рапид» нужен скоростной катер.

– Но не настолько же скоростной! А я-то думаю, на кой вы такие водометы взяли тяжелые? Да ладно, давайте замнем. Мне уже самому интересно, как эта агрегатина поведет себя в деле. Леся-то справится с такой машиной?

– Я-то сначала думаю, – съязвила она, – а потом уже делаю или распускаю язык. Если баланс у катера будет более или менее, я его как следует смогу разогнать.

– Ходила на таких мощных моторах?

– На таких нет, – призналась Леся. – Самый мощный был вчетверо слабее этого. Но я знаю, как ведет себя катер с увеличением мощности.

Механики установили на корму крепления для мотора и уже собирались взгромоздить его на подушки, но Долговязый их остановил.

– Не спешите, ребята! Ну кто такую тяжесть на корму ставит? Машину же на глиссировании свечой задерет. Перекидывайте кронштейны вперед, на самый нос. И длинный привод бросайте на водомёты.

– За привод тогда доплатить придется, – предупредил бригадир.

– Добавишь к счету! – зыркнул на него отставник.

Минут за пятнадцать мы расправились с сандвичами, кофе и круассанами, а еще через полчаса механики установили мотор на непривычное для него место. Затем началась долгая и кропотливая установка привода водометов и органов управления.

– Надо мотор прогнать! – крикнул Долговязый бригадиру на ухо, стараясь перекрыть визг пневмоинструмента. – Под запуск и на прогрев. Забивайте баллоны топливом!

Бригадир по рации вызвал газовый кар, и вскоре нам подвезли десяток кассет с кислородом и водородом. Под наш мотор стандартная амуниция не годилась, но механики ловко перекачали газы в баки катера.

– К пуску готов! – доложил бригадир.

– Дайте нагрузку на водометы! – приказал Долговязый. – А то турбины сорвет к дьяволу.

– На холостых не сорвет!

– Под твою ответственность! – пригрозил отставник. – Леся, давай за штурвал!

– Я? – опешила Леся.

– Нет, барркуда дери, это я такой мотор выбирал! Давай, давай! Тебе на нем гоняться, не мне.

Она глянула на меня, но я только пожал плечами. Как ни крути, а пилотом была она, так что и первый запуск мотора надлежало произвести ей. Понятно, что она волновалась, но это не повод отказываться от намеченного. Ведь идея участвовать в гонке на полную катушку принадлежала именно ей.

Леська вздохнула, рванула к катеру, быстро вскарабкалась по короткому трапу и устроилась в пилотском кресле за штурвалом.

– Внимание! – предупредила она, заправляя пусковой линь в стартерный барабан.

Идея обходиться без стартера на гоночных катерах родилась очень давно, и причиной тому было уменьшение веса всей конструкции. Сейчас вес моторов был таким, что отсутствие электрического стартера можно было объяснить только укоренившейся традицией. И все же в этом что-то было – дёргать за стартерный линь. Это давало ощущение личной физической причастности к запуску, а вместе с ним ко всей мощи двигателя.

Мы все, включая механиков, бригадира и Долговязого, укрылись за решеткой, подальше от водометов.

– Запуск! – Леся повернула ключ зажигания и рванула стартерный линь.

Мотор чихнул, пару раз хлопнул, но тут же бодро набрал обороты и заревел на холостом ходу, выплевывая из выхлопных труб струи пара.

– Есть! – радостно выкрикнул я, чтобы поддержать Лесю.

Она обернулась и показала мне поднятый вверх большой палец. Мотор действительно работал великолепно.

«Поддай газу немного, – жестами показал Долговязый. – Только аккуратно, водометы не разнеси».

Леся чуть подтянула рукоять сектора газа, двигатель быстро и плавно набрал обороты, отчего турбины водометов взвыли, прогоняя через жерла десятки кубометров воздуха. Через секунду пришлось закрыть уши ладонями, так свистели лопасти. Паром и поднятой с пола пылью бокс затянуло до самого потолка.

Наши испытания не остались незамеченными – механики и пилоты из других боксов сбежались на звук, сгрудились у входа и наблюдали, раскрыв рты от удивления. Похоже, за всю историю гонок еще не находилось сумасшедших придурков, которые осмелились бы установить один из самых мощных серийных моторов на один из самых легких серийных корпусов. Мы были первыми.

Погоняв турбины на небольших оборотах, Леся заглушила мотор и соскочила по трапу вниз. Выглядела она очень довольной.

– Чувствуется, что это двигатель, – рассмеялась она.

Один из зевак выбрался из толпы и бросился к Лесе.

– Вы пилот этого катера? – спросил он по-английски, показав бейджик британской газеты «Фаст Ньюз». – Почему вы не демонстрировали его вчера на параде?

– Он еще не был готов, – ответила Леся.

– Очень жаль. Этот катер мог бы произвести впечатление. Вы впервые участвуете в Большой Механической?

– Да.

– Но есть опыт судовождения?

– Некоторый имеется.

– Вы не против, если я запишу ваши данные, сниму катер для газеты и задам вам еще несколько вопросов?

– Пожалуйста, – Леся улыбнулась. – В десятку не войду, так хоть память о гонке останется.

Долговязый утянул меня за руку в сторону.

– Что ты караулишь ее, как африканец? Пусть поболтает с журналистом, это со всех сторон хорошо. Лесе развлечение, нам достоверность, а корреспонденту польза. Или ты тоже хотел нарваться на интервью?

– Нет, – соврал я.

– Ну и отлично. Пора нам с тобой заняться непосредственными обязанностями. Полезай в катер, надо выбрать люфты на штоках управления. Леська не заметила, но на гонке все зазоры скажутся не лучшим образом. В управлении плавность должна быть, это главное. И по возможности короткий ход всех рычагов.

Пришлось карабкаться по трапу и выполнять распоряжения Долговязого, пока журналист ворковал с Лесей. Не знаю почему, но у меня из рук все валилось.

– Ты что, Копуха, гайку не в состоянии довернуть? – спросил отставник, заглянув ко мне через борт. – Или не выспался?

– Да все нормально, – отмахнулся я.

– Нормально… – пробурчал он. – Дай я сам, барракуда тебя дери.

Он усадил меня в пилотское кресло двигать рычаги, а сам с ключом взялся подкручивать штоки. Однако долго возиться с этим ему не пришлось – к нам в бокс явилась Молчунья.

«Вот дьявол! – вместо приветствия взмахнул руками Долговязый, увидев ее. – Как ты попала к нам на уровень?»

«Днем это легко, – ответила она. – Штольни пустые, бандитов нет. К тому же я не с пустыми руками».

Она распахнула куртку и показала рукоять короткого скорострельного «Глок-Парадокса».

«Годится», – показал Долговязый с усмешкой.

«Давайте я вам с катером помогу. Хорошую машинку собрали. Конкурентоспособную».

Она забрала у Долговязого ключ и принялась доводить штоки сама. Штоками, правда, дело не ограничилось. По мнению Молчуньи, любая, пусть и самая распрекрасная машина перед гонкой требует дополнительной доводки,

«Система выхлопа не годится ни к черту, – показала она, отложив ключ. – Выпускной коллектор по центру мотора, а значит, от дальних цилиндров трубы к нему идут длиннее, чем от центральных. Резонансы все пойдут вразнобой, движение выхлопных смесей не будет равномерным, а это дурацкая потеря мощности. Только топливо зря палить. Гоните сюда сварщика, будем средние трубы удлинять, время еще есть».

Затем пришлось поднимать крышку блока цилиндров и увеличивать плечи распашки клапанов, а заодно подкладными шайбами усиливать возвратные пружины на НИХ.

«Ну ты и взялась за дело, – показал Долговязый, вытирая пот со лба. – Успеть бы теперь собрать все до регистрации».

«Успеем, – отмахнулась Молчунья. – В своем моторе я произвела более серьезные переделки». «У тебя и времени было больше», – резонно заметил отставник.

Однако к началу регистрации мы действительно успели поставить крышку на место и даже снова запустить двигатель. Надо сказать, что разница на мой взгляд была разительной – даже на холостых оборотах мотор работал ровнее, а турбины водометов сразу перешли на свист.

– Гаси! – крикнул Долговязый на ухо Лесе. – А то разнесешь турбины!

Она заглушила двигатель, мы расплатились с механиками и вызвали транспорт, который доставляет катера к месту старта. Вскоре ярко-желтый тягач с красными полосами по бортам подогнал к боксу грузовую платформу. Рабочие здорово удивились, когда увидали собранное нами чудовище, и потребовали доплату за негабаритно торчащие в стороны водометы. Я заметил, что Долговязого эти поборы не столько злят, сколько забавляют – он тренировал на таких ситуациях свои навыки в дипломатии.

– Негабаритно – это как? – спросил он грузчика, закинув ружьецо на плечо.

– У вас водометы вдвое превышают ширину корпуса, – уже не так уверенно ответил рабочий.

– И что? Платформа-то все равно шире.

– Но у нас такие правила…

– А у меня есть правило посылать подальше таких наглых уродов, как вы, а когда они отойдут на приличное расстояние, пускать в них ракету.

– То есть доплачивать вы не собираетесь?

– Нет.

– Эй, Симон! – крикнул грузчик водителю. – Сдавай обратно! Они доплачивать не хотят. – Он отошел на пару шагов и добавил: – Хамит еще, гребаный ублюдок…

Это он имел в виду Долговязого. Воздух вздрогнул от запустившегося двигателя тягача, тяжелая машина зашипела, отпуская тормозные колодки, и чуть подалась вперед. Но Долговязый не любил, когда его имеют в виду, я это за ним не раз замечал. Он скинул с плеча ружье, спокойно прицелился в лебедку погрузочного крана и выжал спуск. Ракета рванулась к цели, оставив в воздухе тугой дымный след, и тут же шарахнул взрыв, переломив пополам стрелу погрузчика и разметав лебедку метров на десять. Грузчик от неожиданности бросился на бетон и закрыл руками голову.

Долговязый подошел к нему и легонько пнул в бок.

– Эй, мистер! Такая сумма доплаты устраивает? Думаю, погрузчик стоит как раз столько, чтобы это вас удовлетворило.

Услышав явное издевательство, незадачливый крохобор вскочил на ноги и стиснул кулаки, собираясь врезать отставнику как следует. Но его остудили два направленных в лицо ствола «БМФ-400» в наших с Лесей руках и кургузый «Парадокс» Молчуньи. Долговязый покосился на нас с одобрением.

Между тем Симон выскочил из кабины и сокрушенно осматривал развороченное устройство.

– Ну что же ты опять! – бросился он на напарника. – Не успели в кабине дыру заварить, так ты снова за свое! Нас из-за тебя угрохают когда-нибудь.

– Ладно, ставь катер на платформу! – сквозь зубы процедил грузчик.

– Чем? – развел руками Симон.

– Запасной лебедкой, мать твою, если кран свернули!

Ребятам пришлось затратить гораздо больше усилий, чем если бы в их распоряжении остался рабочий погрузчик, но в конце концов они затащили катер на платформу. Мы с Долговязым и Лесей запрыгнули следом. Молчунья тоже отправилась с нами. Оказалось, что ее катер уже на воде.

– Тут что, всегда приходится стрелять в грузчиков? – поинтересовалась Леся.

– Нет, – покачал головой Долговязый. – Говорят, было несколько случаев, когда обошлось без этого.

Тягач с платформой с трудом протискивался по штольням, заставляя общественный транспорт и пешеходов жаться к стенам. Но в день гонки тягачи по здешним правилам имели все преимущества в движении, так что до затопляемого колодца, ведущего наверх, мы добрались довольно быстро. Честно говоря, такая схема подъема судов меня поразила. Я был уверен, что катера доставляют наверх либо тягачами по пандусам, либо на лифтах. Хотя какой же грузоподъемности должен быть лифт, чтобы поднять некоторые из собираемых здесь махин? По пандусу же слишком долго и утомительно. Но здешние инженеры не зря ели свой хлеб – Долговязый объяснил, что по всей Ангарной Бухте устроено с десяток подобных колодцев, приспособленных для доставки судов с разных уровней. Вода сначала спускается на уровень пола, катер спускают на нее, а затем закрывают створки шлюза и насосами нагнетают воду до тех пор, пока она не поднимется вровень с уровнем океана. Потом наверху открывают еще один шлюз и выпускают катер в стартовую акваторию. Таким образом можно транспортировать суда любого водоизмещения, лишь бы корабль по габаритам поместился в стенах колодца. Но делали его с запасом, метров пятьдесят в поперечнике, так что наш катер, после того как водометы скрылись под водой, выглядел здесь игрушкой.

Мы взошли на борт, весело помахали грузчикам, закрывающим шлюз, и расселись в тесных промежутках между трубами, мотором и разными валами и тягами. Пилотское кресло сразу заняла довольная Леся. Насосы начали нагнетать воду, мы быстро набирали высоту, приближаясь к яркому квадрату неба вверху. В общей сложности подъем занял минут десять, после чего мы оказались в невысоком стальном загоне, отгороженном от большой воды створками шлюза.

– Запускай мотор! – скомандовал Долговязый.

Леська заправила стартерный линь, но я попросил у нее разрешения рвануть за него самому. Очень уж хотелось хоть как-то принять участие в Большой Механической. Поплевав на ладони, я дернул шершавый дань, и палуба под нами дрогнула от мощи запустившегося двигателя. Клубы перегретого выхлопного пара взметнулись к небу, затянув его густой белесой пеленой. Створки шлюза дрогнули и раздвинулись, открыв нам панораму акватории с тысячами разноцветных катеров на волнах. Я глазам не поверил, сколько их тут было.

«Водометы!» – показал Долговязый жестами Языка Охотников, потому что вслух говорить уже было немыслимо от оглушительного рева двадцатицилиндрового двигателя.

Леська потянула рычаг включения передачи и на малом ходу вывела катер из загона. Держался на воде он но очень – поклевывал носом из-за того, что вся тяжесть мотора сосредоточилась спереди.

«Все нормально, – успокоила нас Молчунья. – Это на малом ходу он клюет. Когда выйдет на глиссирование, такой баланс пойдет в плюс. Иначе катер задрало бы вертикально и потеря хода была бы страшной».

Она показала, где стоит ее катер, и Леська начала демонстрировать недюжинные навыки судовождения, протискиваясь между прошедшими регистрацию катерами. Войдя в зону регистрации, мы с Долговязым и Молчуньей выбрались на пирс.

«Как назвать катер? – спросил Долговязый у Леськи. – Регистрировать надо под именем»,

«Пусть будет „Толстозадый“, – показала она. – Только не знаю, как по-английски передать это точно»

«Не надо. Я им транслитом напишу. А вообще название отличное».

Пока Долговязый занимался регистрацией катера, я проводил Молчунью к ее посудине. Народу на пирсе было не протолкнуться, и нам пришлось держаться за руки, чтобы не потеряться. Честно говоря, на меня такая нечаянная близость произвела большее действие, чем я рассчитывал. Нет, кроме Леськи для меня женщин не было, но и то, что было между нами с Молчуньей на острове в Карибском море, тоже нельзя так просто забыть. Чтобы отделаться от этого, я мысленно напомнил себе, что это она меня чуть не убила, причем из любви к Жабу, что, на мой взгляд, было особенно отвратительно.

Эта мысль потянула за собой другую. Только в этот момент я окончательно осознал, какая разношерстная в плане идейных соображений подобралась у нас команда. И у меня, и у Долговязого, и у Леськи, и у Молчуньи были разные мотивы ввязаться в это дело. Слишком разные на сторонний взгляд. Но цель в общем-то была одна. Более или менее одна. Еще точнее, наши цели друг другу не противоречили. Наверное, окажись рядом с нами Рипли, она бы тоже с радостью присоединилась к экспедиции, но ее мотив был бы прост, как отломанная от винта лопасть. Она бы не упустила возможности отомстить Жабу. И было, в общем, за что.

Мы с Молчуньей пробирались и пробирались через толпу, пока она не придержала меня, указав на узкий, невероятно длинный катер, больше всего похожий обводами на активно-реактивный гарпун от тяжелого глубинного карабина. Судно было однообразно задуто сверкающей краской под хром, а место для пилота казалось тесным до предела – только втиснуться.

«Это мой, – показала Молчунья. – Я в него все деньги вложила. С мотором пришлось поработать очень серьезно. Я наконец внедрила там несколько своих старых придумок».

«Вроде переварки выхлопных труб и лепестковых клапанов?»

«Баловство эти клапаны. Тут я всерьез поработала. Целый год только этим и занималась».

«Надеешься войти в десятку?» – напрямую спросил я..

«Нет, – показала она, помотав головой. – Мне нужно только первое место. Иначе все зря».

«Нереально, – пожал я плечами. – Тут тысячи первоклассных пилотов и катеров».

«Я лучшая», – коротко показала она.

Мне не хотелось с ней спорить.

«Поставь на меня, – посоветовала она напоследок. – Катер называется „Уже там“, И от моего имени тоже поставь. Немного. Если проиграю, верну. Только ставь не на десятку, а на первое место. Лады?»

Ну что я мог ответить? Просто кивнул, помог ей спуститься на борт и направился к букмекерской конторе, над которой висело самое заметное голографическое панно. Очередь там была та еще, и я хотел было бросить эту дурацкую затею, но с удивлением разглядел у самой кассы Долговязого.

«Ну и дела!» – подумал я, протискиваясь к нему.

– О, Копуха! – помахал он. – Тоже решил ставку сделать?

– Молчунья попросила поставить на нее.

– Тоже мудро. Собирается войти в десятку?

– Фиг там. Велела ставить на первое место

– Серьезно. Как тебе ее катер?

– На гарпун похож. Но вообще она сумасшедшая. Я бы на десятку поставил, но на первое место глупо.

– Сумасшедшая, – кивнул Долговязый. – Но я и на нее тоже поставлю. Хорошая девушка. И пилот отличный.

Я вспомнил, как она проехала на амфибии по стене возле Одессы. И Жаб плохого водителя себе никогда бы не взял. А она с ним больше года охотилась!

– А еще на кого? – осторожно спросил я.

– Как на кого? Ты что, Копуха? На своих всегда надо ставить. А иначе в чем смысл? Мы же одна команда, должны верить друг другу. Верить в то, что мы лучшие!

Иногда Долговязый меня такими заездами поражал. То он меркантильный, как пиратский шкипер, то начинает давать романтика, да еще такого, что мама держись. Как он меня стрелять учил, объясняя красоту гарпуна… Поэма, а не урок! Эх, Долговязый…

– Значит, ты ставишь на Леську?

– Да. На десятку. Зря, что ли, такой катер уродливый собирали? У него есть шанс.

– Глупости, – отмахнулся я. – Здесь есть посудины намного круче, специально доведенные, a не сляпанные за несколько часов на коленке.

– А Леська?

– Что Леська?

– Разве ты ее не считаешь лучшей?

Это был серьезный вопрос. Конечно, я ее считал лучшей. Но не в этом! Она же не была гонщицей. В общем, я взял и выложил Долговязому, что думал по этому поводу.

– Ну и дурак, – спокойно ответил он. – Если считаешь человека лучшим, то он для тебя должен быть лучшим во всем. Иначе это знаешь… Фигня это, короче, вот и все.

С одной стороны, меня разозлило, что он вмешивается в мою личную жизнь, но с другой – в его словах была какая-то дурацкая правда, к которой если не прислушаться, она потом покоя не даст. Ну прав он был, прав! А все из-за того, что мы с Леськой знакомы с детства. Она меня не принимала всерьез в силу того, что девчонки быстрее развиваются, а я ей отвечал тем же, только уже без всякой причины. Если совсем честно, то в отместку. Ну кому охота постоянно быть маленьким?

Но сейчас я понял, что на самом деле все были правы – все, кроме меня. Что я сделал в жизни такого, чтобы считаться взрослым? Десяток арабов пристрелил в Северной Африке? Пиратов рвотными гранатами закидал? Ну да, это все круто, спору нет, да только Леська в это время уже всерьез работала на биологической станции. А я, действительно как последний пацан, потворствовал Жабу в его сумасшествии. Бегал за ним, в рот ему заглядывал при каждом слове. Думал про него, вот, мол, человек, который сделал меня охотником! Но на самом деле единственное, что я сделал не для себя и не для него, – уничтожил Поганку. Но и тут не все ясно доподлинно, потому что если Жаб жив, то и Поганка жива, а значит, нет у меня никаких поводов считать себя победителем. И напрасно тогда Бес и Червень считали меня героем. А вот Леська права, и Долговязый прав.

Вообще дурацкая складывалась ситуация. Не хотелось мне этой экспедицией никому ничего доказывать, хотелось просто поймать и обезвредить Жаба, и это было необходимо сделать. Но, стоя в очереди к букмекеру, я вдруг отчетливо осознал, что не это было главным моим мотивом. Мне хотелось доказать, что я чего-то стою. Другим или самому себе – это уже дело третье, не так важно это было, если задуматься. И если вдруг Поганка жива, если Жаб отключил запущенную мной систему ее уничтожения, то единственное, чего мне хотелось от нашей экспедиции, – это довести начатое до конца. Хотя бы просто затем, чтобы не носить незаслуженные лавры героя. Это было важно! Для меня важно, барракуда бы всех забрала!

Вывод из всего этого оказался довольно неожиданным – мне стало стыдно. Стыдно за то, что я постоянно мысленно поддевал Леську, только бы не чувствовать ее морального над собой превосходства. Мне сильно-сильно, прямо до физической боли, захотелось искупить свою вину перед ней. И единственное, что я мог сейчас в этом направлении сделать, это поставить на нее. И не на десятку, нет! На первое место, чтоб меня барракуда взяла!

Однако когда Долговязый сделал свои ставки и подошла моя очередь, я понял, что на первое место за Леську ставить не буду. Это было нечестно, ведь на самом деле я не верил, что она придет первой. A вот в десятку… Она упрямая, я знал. И у нее были шансы.

– На первое место за катер «Уже там» два жетона, – сказал я букмекеру, набирая на табло номер своей кредитки. – И на десятку за катер «Толстозадый» один жетон. Или нет, подождите! За «Толстозадого» на призовую тройку! И еще один за «Толстазадого», тоже на тройку.

Последний жетон я взял за Лесю. Было бы несправедливо поступить иначе.

– Принято, – безразлично ответил букмекер и протянул мне четыре жетона.

Я глянул на солнце. Гонка должна была начаться не позже чем через час. Надо было найти место, откуда можно наблюдать за происходящим. Потолкавшись в толпе, я отыскал Долговязого, и он предложил не пытаться отсюда что-нибудь разглядеть, а найти поблизости трансляционное табло. Все на нем не покажут, зато самое важное можно будет разглядеть в подробностях.

– Раз мы верим в выигрыш Молчуньи и Леси, нам лучше смотреть трансляцию, – сказал отставник. – А если не верим, можно вообще не смотреть, а пойти в бар и дернуть по стаканчику джина.

– Пойдем искать табло, – твердо сказал я.

Долговязый улыбнулся едва заметно.

Глава 15

ГОНКА

Старт дали точно в полдень, по расписанию. К тому времени мы с Долговязым прикупили небольшую баклажку джина и расположились в тенистом парке, откуда был виден огромный голографический монитор. Понятно, что все экраны в городе показывали одно и то же, так что и этот не был исключением. Причём особой толпы в парке не наблюдалось – все ринулись к стартовой акватории, чтобы насладиться зрелищем непосредственно. Мы отыскали лужайку под пальмами и расположились на траве. Долговязый отвернул пробку с бутылки и дал мне сделать первый глоток.

– За то, чтобы старт был успешным, – он поднял бутылку и как следует отхлебнул из горлышка.

На мониторе между тем разворачивалось грандиозное действо первой минуты после старта, снятое с высоты в километр. Тысячи катеров на малом ходу укутанные клубами выхлопного пара, огромным стадом тронулись с места и, толкаясь бортами, направились к выходу из Ангарной Бухты.

– Это один из самых сложных этапов, – прокомментировал Долговязый. – Дело в том, что многие неопытные пилоты непомерно наращивают мощность мотора и рассчитывают параметры охлаждения на полный ход. А на холостых оборотах и на малом ходу такие безудержные моторы жутко греются, и минимум восьмая часть гонщиков сойдет с дистанции в первые минуты гонки. Они даже не выйдут из бухты.

Его слова уже через пару минут подтвердились самым блестящим образом. Оператор на гравилете взял крупно один из катеров. Большое ярко-красное судно сначала потеряло ход, перегородив путь конкурентам, а затем из его мотора вырвались языки пламени. Незадачливый пилот поспешно отстегнул ремни и успел спрыгнуть за борт на секунду раньше, чем рванули баллоны с кислородом и водородом. Взрыв получился неслабым – пламя перекинулось еще на два катера, и их пилотам также пришлось эвакуироваться в океан.

– Сейчас начнется, – сказал Долговязый.

Действительно, крупные катера начали терять ход один за другим. Оператор показывал крупно, как пилоты прыгают за борт, если машины вспыхивали, или просто мечутся, пиная от злости все, что попадется под ноги. Зрелище было настолько забавным, что я не сразу вспомнил о Молчунье. За Леську на старте я не очень беспокоился, поскольку мотор на «Толстозадом» стоял штатный, только со склада, а внесенные переделки не столько подняли мощность, сколько увеличили стабильность работы и пустые затраты энергии. Так что перегрев и незавидная участь сразу после старта нашему катеру не грозили. Другое дело «Уже там». Судя по виду, там стоял такой мотор, что лучше не думать. И хотя Молчунья была механиком не только от бога, но и почти с рождения, однако только чудо могло не дать перегреться столь мощной машине на таком малом ходу.

Между тем на мониторе появились титры с названиями катеров, которые, по мнению экспертов, могли бы войти в десятку. Список был длинным, машин из ста, но ни «Толстозадого», ни «Уже там» в нем не значилось.

– Не ценят нас эксперты, – сказал я.

– Они говна своего не знают, – успокоил меня Долговязый. – В начале гонки журналисты и эксперты всегда отрабатывают полученные от гонщиков взятки. Это ведь реклама на будущий год, неужели не понятно? Попасть в список аналитиков и не войти в десятку – это ведь совсем не то, что просто не войти в десятку. На будущий год ребятам из списка будет гораздо проще распотрошить спонсоров на гораздо более ценные катера. Это бизнес, Копуха. Обычный игорный бизнес. Но в отличие от казино, например, здесь у вранья есть границы. Устроителям гонок хотелось бы, конечно, чтобы результаты можно было подстроить, и они каждый раз из кожи вон лезут, чтобы претворить эту мечту в жизнь, но, когда катера выйдут на большую воду, все эти игры закончатся и начнется то, что называется Большой Механической. Это будет джаз.

– Что? – не сразу понял я.

– Раньше была такая музыка, – объяснил отставник. – Сейчас ее тоже некоторые сумасшедшие играют. Суть ее в стихиях. Ну, играть так, чтобы не по нотам, а от сердца. Вот и Большая Механическая тоже от сердца. Все деньги тут вертятся и крутятся в первые десять минут после старта, а потом начинается мастерство.

Катера на малом ходу протискивались в горловину Ангарной Бухты, те, что вырвались, с ходу давали полный газ, выходили в режим глиссирования и превращались в размытые разноцветные стрелы. С удивлением я разглядел на экране нашего «Толстозадого». Леська умудрилась протиснуть его чуть ли не в первые ряды и теперь спокойно вела точно по центру горловины.

– Смотри! – дернул я Долговязого за рукав.

– Вижу, вижу, – пробурчал он. – У меня нормально со зрением.

Леська наконец вышла на большую воду и прибавила обороты. Выглядело это эффектно – «Толстозадый» взбил мощными водометами воду в белоснежный коктейль, немного припал носом, но тут же стремительно разогнался, привстал и тяжело, но уверенно вышел на глиссирование.

– Есть! – радостно вскочил я с травы. – Ну и молодец же Молчунья, что поставила мотор вперед!

– Это Леська твоя молодец, – заявил Долговязый. – Ты видел, каким маневром она вывела катер в первые ряды?

– Нет.

– Куда же ты смотрел?

– Я не сразу наш катер увидел, – попробовал оправдаться я.

– Понятно, – вздохнул Долговязый.

– Ну а что за маневр?

– Мастерский. Ты ее потому сразу и не заметил, что она не стала греть мотор на малом ходу, а обошла всю толпу у самого берега почти на глиссировании. Умная девка, барракуда меня дери!

Наверное, в эту секунду я за Леську впервые порадовался от чистого сердца. Сжав кулак по древней примете, я решил, что не отпущу его до конца гонки из солидарности с женой. Неожиданно я понял, что все ее победы не унижают меня, а, напротив, поднимают до самого верха. Ведь если меня выбрала такая девчонка, как Леся, значит, и я чего-то стою! А уж если она войдет в десятку, я целый год смогу с высоты на всех через губу поплевывать.

Теперь титры на экране показывали названия катеров, вырвавшихся из бухты. Наш «Толстозадый» был в списке на двадцатом месте! Если эту позицию удержать, то десятка не будет выглядеть такой уж недоступной. Еще через минуту показали черные списки – катера, застрявшие после старта. Титры бежали по экрану быстро, поскольку список состоял более чем из трехсот названий, но я все равно успел заметить название «Уже там».

– Вот барракуда! – выругался я.

Камера показала сверху сотни обездвиженных катеров, среди которых длинным гарпуном выделялся катер Молчуньи.

– Перегрелся, – со вздохом сказал Долговязый. – Молчунья попалась на ту же удочку, на которую цепляются многие новички. Выигрывает не самый мощный мотор, а тот, который сбалансирован наилучшим образом.

Я представил, каким ударом стала поломка для глухонемой. Она ведь была уверена если не в победе, то хотя бы в том, что катер не подведет. Она на него все деньги потратила и год жизни. У меня невольно глаза защипало от этих мыслей.

Между тем больше половины катеров, выдержавших сложный старт, уже вышли на режим глиссирования. Поэтому режиссеру приходилось часто переключать камеры – на экране возникала то картина размазанных от скорости глиссирующих машин, оставляющих шлейфы пара, то рассасывающаяся сутолока в горловине бухты, то буксиры, растаскивающие обездвиженные и горящие катера. Наконец горловина бухты полностью освободилась, все каюра вышли на оперативный простор, и режиссеру стали полегче. Он отправил все гравилеты с операторами вперед, показывать захватывающую картину гонки с трех разных точек.

Несмотря на горький осадок от бесславного поражения Молчуньи, я переключил все внимание на Леськины достижения. Правда, когда пошли титры лидеров, оказалось, что с двадцатого места «Толстозадый» сполз на двадцать седьмое. Меня это расстроило, чем я с Долговязым и поделился.

– Расслабься, – успокоил он меня, протягивая бутылку. – В течение первых тридцати минут глиссирования только конченые дураки вытягивают сектор газа до предела. У мотора не бесконечный pecурс, а дистанция довольно длинная. Там головой надо работать, а не только турбинами. И Леська твоя большая умница. Я что, не знаю, какую скорость может выдавить «Толстозадый» с таким мотором, какой вы в него впихнули? Поверь мне, Копуха, он сейчас едва треть мощности отдает. Ну что такое пятьдесят узлов? У меня «Рапид» на полном ходу выдает столько. Так это престарелый миноносец, а не гоночный катер. Эти красавцы на пределе выжмут и сто пятьдесят узлов, когда почти перестанут воды касаться. Пока это разминка и прогрев моторов. А как лидеры начнут дохнуть, Леська еще покажет, на что способна. Хотя не одна она, так что драка будет жестокая.

Я отхлебнул джина, но легче мне от этого не стало. Напротив, на жаре алкоголь быстро ударил мне в голову и разогнал все эмоции. Я никак не мог усидеть на месте – ерзал, ругался, расспрашивал Долговязого о тонкостях гонки. Он отвечал охотно, но бесстрастно. Или делал вид, его не поймешь. Только минут через десять я понял, что за его кажущимся спокойствием скрывается расстройство за Молчунью. Похоже, он всерьез болел за нее.

По экрану прогнали сначала названия катеров десяти лидеров, потом десяти аутсайдеров. Ни в одном, ни в другом списке «Толстозадого» не оказалось. Но и без всяких титров я научился без труда различать в толпе глиссирующих машин обводы нашего катера. Задница у него действительно не была узкой из-за непомерно расставленных водометов, так что его можно было издалека узнать по толстому следу взбиваемой пены.

К концу первых тридцати минут, когда катера отошли от точки старта за черту горизонта, изображение на мониторе дрогнуло, Сначала экран вообще стал черным, видимо, режиссер никак не мог выбрать нужную точку съемки, а затем неожиданно показал Ангарную Бухту, где буксирами растащили почти все катера, расчистив акваторию. И в самом центре экрана я разглядел длинный катер Молчуньи. И он не стоял на месте! С невероятной скоростью, почти не касаясь воды, он мчался к выходу из бухты, донельзя похожий на выпущенный из карабина гарпун. За ним и след оставался соответствующий – тугой и тонкий, похожий скорее на реактивную струю, чем на бурун от водометов.

– Ни фига себе! – севшим голосом произнёс Долговязый. – Копуха, эй! Там на самом деле происходит то, что я вижу?

– Джина надо меньше пить, чтобы не задавать такие вопросы! – радостно ответил я.

Однако через несколько секунд радости у меня поубавилось. Похоже, у Молчуньи что-то произошло с управлением, и вместо того, чтобы гнать к горловине, она резко изменила курс и рванула прямиком на песчаную береговую косу.

– Разобьется… – успел шепнуть я.

Но в этот момент «Уже там» еще прибавил ходу, окончательно вырвался из воды, держась за нее лишь узкой трубой водомета, и высоко задрал нос.

– Барракуда меня дери! – выкрикнул Долговязый. – Она решила пройти самым коротким путем!

До меня тоже дошла суть ее замысла. Пользуясь чудовищной мощью катера, Молчунья решила перепрыгнуть косу, чтобы не тратить время на сложный маневр прохода через горловину. К тому же путь через косу был почти вдвое короче.

На экране вспыхнули титры с названием катера, и в этот момент Молчунья наверняка до предела рванула ручку сектора газа. «Уже там» снарядом вырвался из воды, раскидывая по сторонам алмазные брызги. По песчаной косе чиркнула стремительная тень, и через секунду катер Молчуньи снова плюхнулся в воду, но уже в открытом океане. От удара он поднырнул, акулой скользнул под поверхностью, снова набирая мощь водометов, и наконец вынырнул, моментально выйдя на режим глиссирования.

– Она нарочно на старте застряла, – шепнул Долговязый. – Барракуда меня дери!

Суть маневра и мне уже стала понятна. Чтобы не рисковать с перегревом столь мощного двигателя, Молчунья попросту проигнорировала старт и пододала, когда буксиры расчистят бухту. Это было в ее духе – показывать не просто трюки, а весьма полезные, но тем не менее очень эффектные трюки с вождением. Прыжок через косу тоже не был пустым бахвальством – на нем Молчунья сэкономила минут десять, а то и пятнадцать.

Режиссёру пришлось приказать одному из съемочных гравилетов вернуться и показывать только Молчунью. Другие же два транслировали все более жестокое состязание глиссирующих машин. Великолепный старт Молчуньи немного отвлек зрителей от главных коллизий гонки, но теперь все внимание снова устремилось на лидеров. Несмотря на громкую заявку, у Молчуньи не было никаких шансов не то что на выигрыш, но даже на вхождение в десятку. Слишком большим был отрыв основного звена. В конце концов, когда это стало понятно, режиссер дал команду третьему гравилету тоже выдвинуться вперёд.

Несмотря на то что внезапно возникший интерес к Молчунье так же быстро угас, я знал, что она совершила подвиг, и радовался за нее. Как бы там ни было, её катер показал совершенно фантастические характеристики, и специалисты это заметят. Независимо от исхода гонки Молчунья не останется по крайней мере в финансовом проигрыше. Я понял, что таким образом она хотела привлечь к себе внимание не как к пилоту, а как специалисту по совершенствованию поршневых моторов. Это был ее конек, и именно в этом она хотела быть лучшей. И преуспела.

На сороковой минуте начали сдавать моторы лидеров. Шедший третьим катер загорелся и рванул прямо на ходу, вздыбив в небо высокий фонтан пены. Затем задымил еще один катер, а следом еще и ещё. Другие, поняв, что играют с огнем, начали сбрасывать обороты. На пятидесятой минуте вся первая десятка сдала позиции, а ей на смену начали выдвигаться не менее мощные катера более умных соперников. При этом Леся, насколько я мог судить по изображению, вела «Толстозадого» уже двадцать вторым и готова была сдвинуться еще на одну позицию вперед.

– Что я тебе говорил! – радостно заявил Долговязый. – Хочешь еще хлебнуть?

– Нет, спасибо, – я не мог оторвать взгляд от экрана.

Однако изображение снова сменилось. На черном экране показали название катера Молчуньи и ниже цифры ее скорости в настоящий момент, Долговязый крякнул и завинтил бутылку. Молчунья выдавила из «Уже там» полных сто восемьдесят узлов, что составляло более трехсот километров в час. А это, знаете ли, больше, чем считалось возможным для поршневых моторов на воде.

– Даже если она прямо сейчас остановится, это уже мировой рекорд скорости, – сказал я.

В подтверждение моих слов на мониторе загорелась красная надпись о падении мирового рекорда.

– Что она сделала с мотором? – пораженно спросил Долговязый.

– Ты что, не помнишь, как она асфальтоукладчик в гравилет переделывала?

– Ну ведь не переделала же!

– Она тогда только примеривалась, – улыбнулся я.

Несмотря на показную веселость, я начинал всерьёз беспокоиться за Молчунью. Зная ее упертый характер и непререкаемую веру в себя, я побаивался, что она передавит гашетку. На самом деле ей бы надо остановиться и пожинать лавры мирового рекорда скорости, а не рваться к явно невозможной уже победе. Мало того, что при взрыве от перегрева мог пострадать катер с драгоценными переделками двигателя, но ведь и Молчунья рисковала не меньше. Что и кому она хотела доказать, продолжая безумную гонку на ста восьмидесяти узлах? Что ее мотор может работать чуть дольше, чем другие спринтерские машины? Но зачем, если для сверхскоростных катеров важен сам факт рекорда, а не то, как долго продержится двигатель? Много раз я не понимал, какие мотивы движут Молчуньей, но впервые ситуация сложилась столь драматичным образом.

Между тем на фронте гонки разворачивалась не менее напряженная драма. Пройдя половину дистанции, участники вынуждены были сбавить ход, чтобы обогнуть сигнальный буй и лечь на обратный курс. Ведь точка финиша Большой Механической располагалась там же, где точка старта, – в Ангарной Бухте. Это создало плотную давку, которой воспользовались бывалые пилоты, чтобы обойти конкурентов менее опытных, но имевших преимущество в мощности двигателей. На малом ходу в плотном потоке побеждал тот, кто лучше умел обращаться с дросселями и рулями катера, а не тот, кто надеялся лишь на выдвинутый до отказа сектор газа.

Тут-то Леся и показала, на что способна. Она не стала оригинальничать, а попросту повторила тот же маневр, какой выручил ее на старте. Вместо того чтобы маневрировать в плотном потоке катеров, она набрала скорость и по широкой дуге, на глиссировании обогнула место концентрации участников. Умела она правильно применить избыточную мощность мотора, тут и говорить нечего. В результате реализации столь простого, но эффективного плана Леська на выходе из дуги оказалась пятой.

Понятно, что, как только гонка снова выйдет на прямую, преимущество снова получат пилоты более мощных, специально подготовленных машин. Однако, находясь на пятой позиции, Леся имела шанс остаться в десятке, если не будет хлопать ушами и беречь катер.

– Это самый сложный этап гонки, – сказал Долговязый.

– Почему? – не понял я.

– Катера растянулись миль на пятнадцать, некоторые совсем потеряли ход. Сейчас полный разворот кругом совершили, грубо говоря, только лидеры – первые пятьдесят, максимум сто катеров. А остальные теперь для них станут встречными. То есть очень опасной помехой. Но основная проблема даже не в случайных препятствиях, а в так называемых «глушаках».

– Это еще кто такие? – насторожился я.

– Безбашенные ребята, которых некоторые нечистые на руку гонщики нанимают для тарана конкурентов. Задача нанятого «глушака» сводится к отставанию, выжиданию команды, а затем точному и сокрушительному тарану указанного заказчиком катера.

– Леська об этом знает?

– Конечно, я ей рассказал о таких тонкостях. В этом и проблема. С одной стороны, нельзя терять ход, с другой – опасно держаться в десятке, чтобы не нарваться на умышленный таран. Тут, Копуха, требуется оперативное мышление в быстро меняющейся обстановке.

Я крепче стиснул кулак и глотнул из предложенной бутылки. Меня путала одна лишь мысль о таране на скорости в сто узлов, а для Леси эта опасность стала теперь очень реальной и ежесекундной.

«Плюнула бы она на эту гонку, – в сердцах подумал я. – Стоят ли амбиции того, чтобы влупиться в кого-нибудь на полном ходу?»

И тут же поймал себя на мысли, что сам бы я ни за что не сбавил ход. А Леська чем хуже? Нет, она не отступит, я уже понял.

Экран снова стал черным и высветил показания скорости, с которой мчалась Молчунья. На этот раз цифры оказались намного скромнее.

– Сдает движок, – вздохнул Долговязый. – Но всё же наша молчаливая подруга задала перцу. О ней в любом случае газеты будут писать не меньше, чем о тройке основных победителей.

– Если она не взлетит на воздух из-за собственного упрямства, – пробурчал я.

– Типун тебе на язык!

Один из операторов показал мчащийся на глиссировании «Уже там». Молчунья загодя приняла в сторону, чтобы не врубиться в лидеров гонки на полном ходу, но сдаваться не собиралась.

– Кажется я знаю, чего она хочет, – предположил отставник. – Показав рекорд скорости, она решила доказать, что ее переделки касаются не только мощности, но и надежности двигателя. Она решила дойти до финиша. Пусть последней, но преодолеть полную дистанцию Большой Механической. Если её катер выдержит, об этом будут несколько лет говорить.

Я уже думал сжать второй кулак за нее, но потом решил, что из-за таких суеверий не останется свободной руки, чтобы хлебнуть джина. Обстановка же была такой нервной, что без алкоголя все воспринималось в тревожных тонах. Правда, и с алкоголем было не лучше. Я ощущал, что сижу не на мягкой траве, а на самых колючих мексиканских кактусах, хотя до Мексики отсюда было локтя два по карте.

Леську вскоре выдавили из пятерки, и мне слегка полегчало. Не жалко было денег, бездарно потраченных на ставки, просто хотелось, чтобы Леся с Молчуньей добрались до финиша невредимыми. Сначала она стала седьмой, затем восьмой, а еще минут через десять ее оттеснили на двенадцатое место. Я внимательно следил за экраном, и создалось впечатление, что она не очень противилась этому. То ли поняла, что в десятке при таких раскладах ей не удержаться, то ли катер начал сдавать, но она вообще без борьбы уступила позиции.

Тут-то побоище и началось! Один из встречных тихоходов под названием «7Е» резко изменил траекторию и подставил борт главному лидеру – скоростному катеру «Цэ-Цэ». От удара «7Е» распороло надвое, и он моментально затонул, а «Цэ-Цэ» со смятым форштевнем клюнул носом. На полном ходу он просел на глиссировании, получил катастрофический дифферент на нос и полностью ушел под воду. Камера, установленная на гравилете, показала, как бывший лидер шпарит под кромкой океана на полной мощности водометов, оставляя на плаву сорванные куски обшивки и выступающие части. Только секунд через десять мотор нахлебался воды и заглох, дав катеру вможность всплыть.

Но для пилота остроносого катера «Кий», шедшему вторым, это всплытие явилось полной неожиданностью – он не успел отвернуть от внезапно возникшего препятствия и мощным ударом располосовал потерявший ход катер вдоль по всей длине. Что при таком ударе стало с пилотом, мне и думать не хотелось. Однако через секунду я с облегчением заметил, что он успел выпрыгнуть сразу после столкновения с «глушаком», еще до погружения. «Кий» переломился надвое – передняя часть ушла под воду, а задняя полыхнула пламенем и взорвалась, раскидывая осколки на десятки метров вокруг.

Уцелевшие катера по крутым траекториям старались обойти место аварии, создав дополнительную сутолоку. И Леся не замедлила этим воспользоваться – вытянув сектор газа почти до предела, она задрала нос «Толстозадого» и применила оправдавший себя маневр, обходя толкучку по широкой дуге.

– Зачем?! – вскочил на ноги Долговязый. – Рано вперед, барракуда ее дери!

Он так разволновался, что облил меня джином, но я знал, как просто во время гонки потерять голову. Можно ли винить в этом Лесю? Она ведь человек, не машина. Был и другой вариант – она хорошо подумала, прежде чем вырваться на шестую позицию. В принципе, я ее понимал, ведь «глушаки» в первую очередь будут таранить первую тройку. Ну кто мог знать, что творилось у нее в голове?

Как бы там ни было, но на этом этапе гонки «глушаки» играли ведущую роль. Растянувшись длинным шлейфом от самого старта, прикидываясь потерявшими ход, они внезапно бросались то на лидеров, то просто на опасных конкурентов. Представляю, в каком напряжении находились пилоты первой десятки, включая Лесю! Кстати, на нее тоже обратили внимание и два раза пытались таранить, но она хитрила, старалась держаться поближе к другим катерам, не давая «глушакам» свободы маневра. Вскоре другие лидеры тоже поняли ее правоту и сбились в плотную стаю, которая снарядом прошивала пространство на скорости более ста узлов. Это сильно затруднило «глушакам» работу, и пару раз они отказывались от тарана, уже выйдя на траекторию. Оно и понятно – одно дело подставить борт, получив от заказчика приличные деньги в качестве компенсации, и совсем другое – превратиться в фарш под ударами нескольких катеров.

– Твоя Леся, похоже, придумала неизвестный до сегодняшнего дня способ борьбы с «глушаками», – улыбнулся Долговязый. – Повезло тебе с женщиной, Копуха, ох повезло! И как они выбирают таких увальней вроде тебя? Прямо обидно, честное слово.

На какое-то время гонка стабилизировалась. Собранное Лесей передовое звено из пятнадцати катеров плотным ядром устремилось к финишу, а остальные, потеряв надежду, начали сбавлять обороты, чтобы зря не уродовать моторы. После дополнительных доделок эти двигатели могли отлично показать себя в следующем году, что не раз бывало на Большой Механической. И только все немного успокоились, как всех снова удивила Молчунья.

Одна из камер показала разворотный буй с большой высоты и сверкающую спицу «Уже там», описывающую широкую дугу. Молчунья не потрудилась сбавить ход, чтобы сделать радиус разворота поменьше, атак и шпарила на ста пятидесяти узлах, легко перекрывая по скорости лидеров гонки. Надо отдать должное её катеру – кроме быстроходности он обладал удивительной маневренностью на столь жестких режимах. Но едва оператор решил снова показать лидеров, как случилось то, чего никто не ожидал, в том числе и мы с Долговязым.

Завершив полный разворот кругом, «Уже там» начал разгоняться еще больше, за несколько секунд перекрыв собственный мировой рекорд. На мониторе высветились показания скорости, при виде которых народ в парке невольно приподнялся со своих мест. Это уже был не просто мировой рекорд, это тянуло на революционный прорыв в самом понимании поршневых моторов!

Катер Молчуньи разогнался до двухсот узлов, затем до двухсот двадцати, а когда цифры зашкалили за двести тридцать, по парку пронесся гул самых разных эмоций. Это было самой настоящей фантастикой – на полчаса нарочно затянув старт, Молчунья догоняла плотное ядро лидеров!

– Барракуда меня дери… – прошептал Долговязый, передавая мне бутылку с джином. – Я, конечно, хотел на «Рапид» быстроходный катер, но боюсь, что этот мне будет не по карману.

– Она собирается войти в десятку, – догадался я. – Вот барракуда! Сейчас на нее «глушаки» насядут!

И я не ошибся в предположениях. Когда Молчунья набрала полных двести пятьдесят узлов, заказчики дали команду всем «глушакам» остановить «Уже там». С высоты гравилетной съемки это было похоже на массированное торпедирование, так плотно атаковали Молчунью. Один за другим «глушаки» срывались на боевые углы атаки, пытаясь подставить борт под несущийся на глиссировании болид. Однако это оказалось не так просто – тренировались-то они совсем на других скоростях, поэтому никак не могли взять нужное упреждение и попадали только в тугой след пены позади водометов. При этом мощной струей их било так, что некоторые переворачивались и тонули.

– Дьявол, а не девка, – шептал Долговязый.

Я отнял у него джин и как следует приложился к бутылке. Зрелище было, надо признать, завораживающее. Ситуация сложилась парадоксальная – даже те пилоты, которые не собирались быть «глушаками», быстро смекнули, что могут заработать немало денег, если у них получится протаранить Молчунью. Не имея ни малейших шансов добраться хотя бы до разворотного буя к окончанию гонки, они включились в общую битву за одну-единственную цель. В результате Молчунья здорово облегчила жизнь основному ядру лидеров, поскольку и профессиональные «глушаки», и новоявленные попросту перестали обращать на них внимание, бросив все силы на атаку Молчуньи.

Несмотря на скорость «Уже там», некоторым особо сноровистым удавалось оказаться в опасной близости. Молчунью спасало то, что поразить ее можно было только с чудовищным упреждением, и она успевала чуть изменить траекторию, чтобы уклониться от опасной атаки. Но я уже заметил, что этим она только раззадорила нападавших. Чужие неудачи всегда вызывают желание перепрыгнуть столь сложную планку. «Глушаки» изменили тактику и начали, пользуясь связью, сбиваться в плотные стаи, чтобы затруднить Молчунье возможность маневра. Они-то не знали, что она служила у Жаба водителем, а он если кого и брал в команду, то только лучших из лучших. Как я туда а попал, сам не понимаю. С Чистюлей-то понятно, он лучший в мире акустик, насчет Рипли вопросов тоже не возникало, а Молчунья как раз сейчас демонстрировала чудеса вождения судна на запредельной скорости.

Красная надпись на экране оповестила, что Молчунья побила мировой рекорд скорости не только для поршневых, но и для прямоточных моторов. Радостный рев людей в парке подсказывал, что независимо от исхода гонки Молчунья теперь станет кумиром всех сторонников классического привода. Мыслимо ли разогнаться на поршнях до двухсот восьмидесяти узлов, когда прямоточники на воде не перескакивали рубеж двухсот семидесяти пяти? Но, несмотря на это, «Уже там» продолжал наращивать скорость!

– Что она туда засунула вместо мотора? – произнёс Долговязый. – Уму непостижимо!

Теперь «Уже там» был виден на мониторе вместе с ядром лидеров гонки. И Молчунья их уверенно догоняла! Учитывая, что до финиша оставалось еще несколько минут, она могла войти в десятку. Фурор от этого мог перевернуть всю внутреннюю систему Большой Механической.

Хозяева «глушаков» это тоже понимали прекрасно, поэтому заставляли подопечных постоянно менять тактику и атакующие строи. При этом часть сил они бросили на ядро лидеров, и у них там получалось значительно лучше, чем с Молчуньей. Один за другим они протаранили пять катеров, трижды нападали на Леську, из-за чего она не могла на полную катушку вытянуть сектор газа. Чтобы сохранить возможность маневра, ей приходилось все больше и больше сбавлять скорость. Да и нервы, похоже, сдавали от напряжения.

Между тем «глушаки» выяснили, что наиболее практичным маневром против Молчуньи является широкий веер из катеров, которым удавалось загребать значительный сектор пространства. Применив его несколько раз, «глушаки» все же добились желаемого – один из них все же подставил борт под форштевень Молчуньи.

Народ в парке ахнул, а я невольно закрыл глаза, увидев, как на скорости почти в триста узлов «Уже там» навылет пробил атакующий катер. Потеряв глиссирование, Молчунья поднырнула под поверхность воды, но тут же пробкой выскочила на поверхность и снова вошла в режим.

– Она рассчитала! – выкрикнул Долговязый. – Она передок специально под лобовой удар проектировала!

Не успев затонуть, катер «глушака» исчез в ослепительном облаке взрыва, а «Уже там», не получив ни единого повреждения, быстро восстановил скорость. Тут же еще двое повторили маневр неудачника, но с тем же результатом – сверкающий гарпун «Уже там» прошивал «глушаков» навылет, чуть подныривал, но тут же снова выскакивал на глиссирование, практически не теряя в скорости. Только теперь я в полной мере осознал, зачем Молчунья придала катеру столь экзотическую форму, – сбить его с режима глиссирования было немыслимо, а прочный форштевень без труда раскалывал даже блоки моторов подвернувшихся под таран «глушаков».

Набрав полных триста узлов, под рев восторженной публики Молчунья поравнялась с плотным ядром лидеров и неожиданно резко сбросила ход. Она по пояс высунулась из-под обтекателя и замахала руками. Оператор увеличил изображение, и я увидел жесты Языка Охотников.

«Держись за мной, – просигналила она Лесе. – Я буду таранить придурков».

Леську не надо было упрашивать. Воспользовавшись возможностью, она ушла с общего курса, врубила водометы на полную и начала огибать основное ядро. Только теперь я понял, что двадцатицилиндровый мотор на легком корпусе тоже имел серьезные преимущества. Тарана бы «Толстозадый» не выдержал, это ясно, зато до ста пятидесяти узлов разогнался легко.

Другие катера, если честно, были не хуже, но едва десятка лидеров начала набирать скорость, их без передышки начали долбить «глушаки». Леську спасало только то, что впереди нее гарпуном рассекала пространство Молчунья.

– А вот и главный заказчик! – показал Долговязый. – Он всегда проявляется перед финишем! Вон, широкомордый зеленый катер.

Действительно, его никто не таранил, позволяя по обломкам катеров вырваться в лидеры гонки. В конце концов перед самым входом в Ангарную Бухту расстановка сил окончательно проявилась. Первой к финишу рвалась Молчунья, не выжимая и трети мощности, чтобы прикрыть Леську. «Толстозадый» держался вторым, точно следом за ней, а предводитель «глушаков» третьим. Остальные отстали корпусов на десять, не меньше.

Я скакал, как безумная морская блоха, радостно махая руками. Долговязый, вопреки своей обычной манере, тоже не стеснялся выражать эмоции. В парке народ тоже ликовал, несмотря на то что ставили наверняка на других. Просто событие было действительно из ряда вон выходящим.

От радости мы как-то упустили из виду, что предводитель «глушаков» попытается достигнуть финиша вторым, а не третьим. Катер у него оказался не менее мощным, чем «Толстозадый», а опыта в вождении пилоту было не занимать. Он легко поравнялся с Леськой и начал выписывать синусоидальный зигзаг, то и дело шарахая ее катер бортом. Я представил, каково Леське сейчас за штурвалом, и понял, отчего она сбросила скорость.

Однако зря я ее недооценивал. Вместо того чтобы уступить место, она чуть отстала, вздыбила катер и со всего маху опустила его днищем на корму наглеца. Предводитель «глушаков» такого маневра точно не ожидал. От вертикального удара его катер, шедший на суровом глиссировании, вздыбило еще больше, он сделал «свечку» и перевернулся килем вверх. Леська проехала по нему днищем, плюхнулась носом в воду и поднырнула – сказался тяжелый мотор спереди. Чтобы нормально всплыть, ей пришлось отключить водометы, выждать секунды две, а затем снова дать полный вперед. Меня поразила ее выдержка – не растеряться в такой ситуации и сделать все с холодной расчетливостью не каждому было по силам.

Они с Молчуньей первыми ворвались в горловину Ангарной Бухты; остальные уже отставали больше чем на десять корпусов. Некоторые врубили водомёты на полную, но сократить это расстояние было уже невозможно. Молчунья первой пересекла финишную черту, за секунду сделав меня и себя богачами. Следом за ней финишировала Леська, превратив оставшиеся у меня в кармане жетоны минимум в десять килограммов чистого золота.

– Есть! – Долговязый подбросил в небо пустую бутылку. – Есть, Копуха! Ну и дали жару наши девчонки!

Он был прав на все сто. Было чему порадоваться. Не тратя времени даром, мы рванули из парка в Ангарную Бухту, чтобы лично поприветствовать победительниц. Толпа собралась такая, что нам пришлось как следует поработать локтями, пробивая дорогу к пирсу.

«Уже там» и «Толстозадый» покачивались на волнах под прицелом сотен стереокамер, а Леська с Молчуньей, в обнимку, отмахивались от микрофонов, с которыми лезли к ним журналисты.

Долговязый помахал нашим и жестами показал, чтобы ни на какие вопросы пока не отвечали. Пусть журналисты платят, если хотят получить материал. Пробившись к ним, мы оттеснили Молчунью и Леську от толпы. Долговязому, кажется, даже вмазать кому-то пришлось, чтобы остудить профессиональное рвение.

– Жаль, что ты ставки не сделал! – улыбнулась мне Леся. – Хотя кто же знал, что так выйдет!

– Что значит не сделал? – с напускным безразличием спросил я, доставая из кармана жетоны.

– Что?! – Леська помотала головой от удивления. – Ты поставил на меня за вхождение в призовую тройку?

– Ну да, – пожал я плечами, словно ничего особенного не произошло. – Не мог же я оценить твои способности ниже.

Она обняла меня и несколько раз горячо поцеловала. Я видел, что Долговязый при этом отвернулся, вроде как из деликатности. Но на самом деле он хотел скрыть довольную улыбку, барракуда его дери.

Глава 16

ЧЕТЫРЕ ЦИФРЫ

В городе мы провели еще двое суток. Глупо было не воспользоваться лестным предложением городских властей и бесплатно погостить в самом шикарном отеле, да еще в президентских люксах. На самом деле интерес у них был, ясное дело, меркантильный, да только какое это имеет значение, когда все хорошо?

Молчунье выдали не самодельный, а вполне профессиональный навороченный многоязыковый коммуникатор, чтобы она без труда могла беседовать с журналистами и инженерами. Вторые, кстати, проявляли к ней интерес никак не меньший, чем первые. Может, даже больший. Всем хотелось узнать, что же такое она сделала с поршневым мотором, что он выдал такие безумные характеристики. Долговязый же сразу взял на себя роль продюсера этого проекта и ни крупицы информации бесплатно не выдавал.

– Это все бандиты, – объяснил он. – Получат что-нибудь, затем перепродадут, потом снова и снова перепродадут. У них главный принцип – хотеть денег просто так. Самим только хитрожопить и ни в коем случае палец о палец не ударить. И нет разницы, в банде они или в правительстве. Для человечества все равно никакой пользы. Польза будет, когда цены перекупщиков кончится и цена на идею станет такой, что ее уже в чистом виде невозможно будет перепродать. Тогда придется начать производство, и будет всем великое счастье. Простые люди смогут на таких моторах ходить. Короче, Копуха, смысл вот в чём: надо с самого начала задрать цену так высоко, чтобы труднее было идею перепродавать. Тогда цепь перекупщиков значительно сократится, а идеи скорее пойдут в производство. Так что я не о кармане едином пекусь.

Как бы там ни было, но наши карманы от его философии уже начинали трещать. С учетом прибыли от ставок, призов за два места в первой тройке, а также патентных денег за идеи Молчуньи нам за эти двое суток удалось заработать более двухсот сорока килограммов чистого золота. Моих из них было шесть килограммов с жетона за Лесю и пятнадцать килограммов с жетона за Молчунью. Долговязый со ставок получил всего восемнадцать килограммов, поскольку за Лесю ставил на десятку, а не на тройку. Леська только со ставки за себя получила честных шесть килограммов золота, не считая самого приза, стоимость которого оценивалась в двадцать пять килограммов. Молчунья же из призового фонда получила пятьдесят килограммов, что с лихвой окупило все затраты на катер, да еще по ставке пятнадцать килограммов. В общем, целое состояние. И это только за гонку, не считая денег с патентов, которых оказалось больше, чем призовых и выигранных. Вместе с гонорарами от газет Молчунья за свои изобретения получила около сотни килограммов золота. Десть процентов от этого она ссудила Долговязому за продюсерскую помощь.

– Мы теперь сможем купить отличный корабль! – заявила она через коммуникатор, проглядывая свои счета через терминал в отеле.

Синтезатор в этой машинке был превосходный, Молчунья даже эмоциональными тембрами голоса при желании могла управлять. Правда, пока не очень с этим справлялась, но все равно слушать это было гораздо легче, чем механический голос робота из экипировки охотников.

– Корабль у нас уже есть, – ответил я. – Причем замечательный. Не какая-то новомодная пластиковая посудина, а «Рапид» еще с военных времен.

– Стильно, – с усмешкой сказала Молчунья, – Узнаю Долговязого с его любовью к антиквариату. Правда, с этим выбором полностью согласна – «Рапид» отличный корабль. Можно на него дополнительное оборудование установить.

– Там нормально с оборудованием, – успокоил я глухонемую.

Вечером второго дня мы собрались в номере Долговязого и вышли по сети на связь с «Рапидом», Из рубки ответил Майк, но новости оказались неутешительными – дельфины вернулись на корабль ни с чем. Заброшенная база, разведку которой они проводили, оказалась не просто заброшенной, а затопленной.

– Неувязочка, – Долговязый почесал макушку. – Придется возвращаться на «Рапид», двигаться дальше и пускать дельфинов на разведку второй из трех баз.

– Другого выхода я тоже не вижу, – развела руками Леся.

– Погодите… – сказал я. – Вот мы с подачи Молчуньи решили искать Жаба на заброшенных базах, а как он туда, по-вашему, мог попасть? Допуска к жидкостным аппаратам у него нет, да и сам живой скафандр найти до крайности сложно. Еще сложнее, чем допуск подделать.

– Такой псих, как он, мог на триста метров и с газом нырнуть, – заявил отставник. – К тому же протокол допуска я ему в свое время передал.

– Сухой батискаф он тоже запросто мог приобрести, – предположила Молчунья. – На таком не то что на триста метров, а и на километр можно нырнуть.

– Вот-вот! – довольно кивнул я. – А вы не подумали, что если Жаб мог воспользоваться батискафом, то и любой другой способен погрузиться на триста метров?

– И что? – не понял Долговязый.

– А то, что брошенные шельфовые базы на глубинах до километра должны быть все затоплены. Иначе и быть не может, иначе нашлось бы много желающих их поживиться остатками снаряжения.

– Логика в этом есть, – задумчиво кивнул отставник.

– Вот и порвалась ниточка, – вздохнула Леся. – Как же теперь вашего Жаба искать?

– На глубинах свыше километра, – спокойно ответил я. – Туда кто попало не сунется, а следовательно, оставленные без присмотра базы выгоднее консервировать, а не затапливать. Вдруг пригодятся? А опасности никакой. Добраться туда сможет только охотник, а охотники вроде как все свои.

– Бред, – отмахнулся Долговязый. – Никто туда не доберется без полноценного боевого батиплана или без жидкостного скафандра. В том числе и мы. Так что проверить твою теорию не получится.

– Значит, и Жабу туда не добраться, – пожал я плечами. – Вот уж боевой батиплан ему точно взять негде. А вообще… Погодите, а что стало с «Валеркой»?

– Что еще за Валерка? – не поняла Леся.

– Батиплан Жаба, – ответил Долговязый. – Весьма недурная машинка. Но после истории с Поганкой его передали охотникам на береговую базу недалеко отсюда. Молчунья его перегоняла.

– Все верно, – кивнула глухонемая. – Только еще до моего списания базу оттуда сняли.

– Как это сняли? – не поверил отставник.

– Ты сам прекрасно знаешь, что охотников сокращают. Биотехов в океане за последний год сильно поубавилось, так что нет надобности держать большой контингент.

– А что стало с техникой? – Долговязый, кажется, отказывался верить в услышанное.

– Большую часть вывезли, – ответила Молчунья, – А «Валерку» заминировали, приказали мне отогнать его подальше в океан и затопить. Что я и сделала. Когда он погрузился на дно, саперы активировали дистанционный взрыватель.

– Эх, какая машина была! – сокрушенно вздохнул отставник. – Зачем же его взрывать-то было? Неужели такой батиплан никому не нужен?

– Давно не осталось целей, для подавления которых требуется такая мощь, – Молчунья включила имитацию тембра разочарования в синтезаторном голосе. – Да и пилотов для управления подобной техникой по пальцам можно пересчитать.

– И все же жалко.

– Мне тоже его было жалко, – ответила Молчунья. – Поэтому я и поотключала все детонаторы.

– Что?! – в один голос воскликнули мы с Долговязым.

– Да. Одно дело затопить аппарат, другое – взорвать его, как врага. «Валерка» не был врагом.

– Ты хочешь сказать, что затопила батиплан в боеспособном состоянии?

– Да. Там глубина почти километр, вряд ли его кто достанет.

– Отсеки затоплены? – у Долговязого азартно заискрились глаза.

– Нет. Я штатными средствами установила отрицательную плавучесть.

– Значит, через шлюз, в принципе, можно попасть внутрь и запустить машину?

– Имея жидкостный аппарат – да.

– Тогда надо срочно возвращаться на «Рапид», ребята, и полным ходом идти к месту затопления «Валерки»!

– Ты думаешь, Жаб мог им завладеть? – Молчунья искоса глянула на Долговязого.

– Надо убедиться, что он этого не сделал.

– Я никому не говорила об отключении детонаторов. По всем документам «Валерка» взорван.

– А то ты не знаешь Жаба! – вспылил отставник. – А то ты ни разу не замечала, на сколько ходов вперед он способен просчитать ситуацию и насколько хорошо он знает психологию всех, с кем охотился! Ему достаточно было просто узнать, что «Валерку» списали и что ты участвовала в его затоплении. Остальное для него без всяких предсказаний понятно. Он прекрасно знает твое отношение к технике и уверен, что ты бы нашла способ предотвратить взрыв.

Молчунья ничего не ответила, и я знал почему. Не очень приятно быть для кого-то открытой книгой. Но это правда – Жаб читал в наших душах с легкостью. И не только в наших, если быть точным.

– Это же надо, береговые базы начали сокращать! – Долговязый никак не мог успокоиться.

– Досокращаются так, – хмуро заметил я. – Обнаружится еще какая-нибудь ржавая пусковая установка, и конец нашей легкомысленной цивилизации.

– На охотников тоже надежды мало, – философски заметила Леся. – Насколько я знаю, большинство из них годами бездельничают на берегу.

Я вспомнил, как мы вялились на Карибах, и решил не спорить. Как ни обидно, а в этом Леся права – боевой клан охотников все больше утрачивал былую ауру. Чем меньше в них нуждалось человечество, тем меньше удавалось охотникам сохранить привилегий. Это лет десять-двадцать назад темно-синяя форма у многих вызывала священный трепет. Теперь все изменилось. Но чтобы береговые базы оставлять – это уже чересчур. Хотя почему чересчур? Всему рано или поздно приходит конец. Человечество как вид утратило не только естественных, но и искусственных врагов. Его не от чего стало защищать, а потому в скором времени станет и некому. Кто-то из охотников захочет сменить форму на полицейскую или спасательную, ловить пиратов или вызволять из океана потерпевших крушение. Но это будет уже совсем другая служба. Хотя бы потому, что незачем будет человеку опускаться на глубины более пятисот метров.

Лесина правота подтверждалась еще и тем, что вот уже неделю охотники не могут подобраться к взбесившейся пусковой установке. Так вот странно получилось – опасность возникла, а справиться с ней, получается, некому. Или есть? У меня вдруг промелькнула странная, не приходившая раньше в голову мысль. Что, если Жаб не псих, что, если он правильно все рассчитал и печется не о собственных комплексах, а о благе всего человечества? Что, если он…

– Лесь, – повернулся я к жене. – Мне нужно перекинуться с тобой парой слов наедине.

Долговязый озадаченно на меня покосился, но я довольно резко ответил на не заданный им вопрос:

– Дадите мне минуту посвятить личной жизни?

На самом деле он мог меня спокойно послать, но не стал. Удивился, понятное дело. Правда, Леся выглядела не менее удивленной – она не поняла, что же так внезапно приспичило. Пришлось взять ее за руку и вытащить в другую комнату.

– В головах у твоих дельфинов биотехнологические элементы контроля? – спросил я без всяких предисловий.

– С чего ты взял? – приглушенно шепнула она.

– Дедуктивный метод. Да или нет? Только честно!

– Да. Это последняя разработка. Экспериментальная. Делали прямо на «Тапрабани», еще никто не знает об этом.

– Откуда взяли активную часть?

– Наши глубинники поймали торпеду «ММ-25», и мы распотрошили ее.

– Что значит «поймали»? – ошарашенно спросил я. – Она же самоликвидируется, если ее поймать.

– Они ей не дали такую возможность. Эдуард всадил из ружья такую дозу транквилизатора, что ее парализовало раньше, чем нервные импульсы прошли по хорде до детонаторной мышцы.

– Уму непостижимо!

– А ты думал, только охотники настолько хитры, чтобы обезвреживать тварей? Сразу, как торпеду парализовало, Эдуард осторожно пробил ей брюшную полость и слил за борт весь нитрожир. Потом доставил на «Тапрабани», и мы провели операцию по удалению всех важных биоузлов, в том числе изъяли главный контрольный центр. После чего вшили его Тошке. Лидочка операции не подвергалась.

– Барракуда меня дери! Это же категорически запрещено! Вы что, превратили дельфина в программируемое существо?

– Мы это делали не ради того, чтобы подавить его волю, Рома. И ни разу не подключали к нему программатор. Это устройство использовалось только для прямой связи. Ты же знаешь, насколько трудно дельфину втолковать некоторые технические термины. А так я с пульта могу транслировать в мозг Тошки любые образы подводных сооружений, как это делает наркотический трип-чип. Только наркотик подавляет волю, а наше устройство нет. Тошка просто видит в воображении тот предмет, который ему необходимо исследовать. Ну, и можно устроить так же обратную связь, что иногда очень важно.

– Видеть глазами дельфина?

– Не глазами. Они пользуются ультразвуком. Но их природный сонар намного совершеннее наших. Я могу выводить на экран те образы, которые возникают у него в мозгу, а компьютер уже легко переводит их в понятное нам изображение на мониторе. Ты лучше скажи, какая муха тебя укусила именно сейчас затеять эти разборки?

– Я думал про Жаба.

– И что?

– Наши логические умозаключения на его счет могут оказаться в корне неправильными.

– В каком плане?

– Что, если не он инициировал запуск ракеты с военной установки? Что, если это вообще нелюдских рук дело?

– Не понимаю. Ты же сам связал торпедную атаку на «Риф» с запуском! И это более чем логично! Жаб запустил ракету, а потом потопил меня, чтобы я не отправила дельфинов на разведку и не выявила истинную причину пуска. Ты сам сказал, что это почерк вашего командира. Просто все были уверены в его гибели, вот и подумали на Молчунью.

– И ошиблись. Молчунья оказалась ни при чем.

– Значит, больше некому, кроме Жаба! Он же псих, судя по вашим рассказам. У него могло хватить духу запустить термоядерную ракету.

– Зачем?

– Чтобы потом обезвредить ее при помощи Поганки и всем на Земле доказать свою незаменимость. Ты сам говорил, что он фанат подводной охоты. А ведь эта профессия умирает. Биотехов становится все меньше, и вскоре охотники станут никому не нужны. Он хотел доказать, что это не так.

– Да, конечно, – усмехнулся я. – Все очень просто. Сумасшедший маньяк в действии. Найти его и обезвредить. И все мы очень правильные, все ратуем за спасение человечества и до ужаса уверены в своей правоте. А что, если мы ошибаемся?

– В чем? – не поняла Леся.

– В мотивах Жаба. Он мог затопить тебя вместе с «Рифом» совсем по иной причине.

– Ты серьезно?

– Вполне. Пока мы сидели за столом, я кое-что вспомнил. Очень важную деталь.

– Какую?

– Биотехи не нападают на обитателей океана.

– И что?

– Ты говорила, что торпеда недавно погналась за Тошкой. Помнишь?

– Да. И что?

– Она каким-то образом отличила его от всех дельфинов, распознала в нем союзника человека. Как, по-твоему, она это сделала?

– Думаешь, по вживленному нейрочипу?

– Скорее всего. Умеют же мины отличать стаи торпед из своего охранения от всех других. Они по запаху считывают заводские клейма в геноме.

– Погоди-ка… – сощурилась Леся. – И что из этого следует? Какое отношение имеет чип у Тошки под черепом к проделкам вашего командира?

– Не знаю. Но меня мучает одна мысль, – признался я.

– Какая? – Леся напряглась.

– Если торпедная атака на «Риф» не была случайной, если это Жаб напустил на тебя стаю биотехов, то откуда он получил всю необходимую информацию о тебе? Это ведь надо было знать, что, несмотря на шторм, ты выйдешь в океан на среднем транспортнике. Мало того! Если Жаб не хотел допустить дельфиньей разведки, то он по крайней мере должен был знать о ее возможности!

– Ты хочешь сказать, что кто-то из моих коллег информировал вашего бывшего командира?

– В это трудно поверить, – признался я. – Но любое другое объяснение будет выглядеть еще более фантастичным.

– Например?

– Ты связывалась с Тошкой перед тем, как взойти на борт «Рифа»?

– Да, но дельфин об этом не знал. Мы дистанционно ввели в его мозг образы нескольких типов пусковых установок, чтобы ему легче было вести разведку. Четкую картинку, даже со звуком, можно передать только во сне, но дельфины все время спят одним полушарием мозга. Так что это облегчает подобные односторонние контакты.

– Погоди-ка… А образы из их мозга ты тоже можешь так считывать?

– Да. Но этот процесс лучше проходит с бодрствующим полушарием, поскольку оно более активно взаимодействует с нейрочипом.

– Так… Кажется, у меня возникла более или менее правдоподобная теория.

– Рассказывай.

– Может, и с остальными поделиться? – осторожно спросил я.

– Не надо. Я понимаю, что ты доверяешь Молчунье и Долговязому, но все же эксперименты с биологическими чипами под запретом. Меня за это могут запросто посадить. Не то что я им не доверяю, но лучше не надо.

– Ладно, – кивнул я, согласившись с доводом. – Тогда слушай. Идея состоит в том, что теоретически Жаб мог получить необходимую информацию от Тошки.

– Нет, что ты! – помотала головой Леся. – В тех образах, что мы транслировали, не было никакой информации о намечающемся выходе «Рифа» из порта.

– Ты не представляешь, насколько Жаб умен. Он способен провести анализ крупиц информации и сделать обширные выводы. Ты лучше скажи, на каких частотах происходит контакт аппаратуры с нейрочипом у Тошки под черепом.

– Я не знаю, – вздохнула Леся. – Если быть точной, никто не знает. Просто мы сделали ответную часть из тех же тканей торпеды. Скорее всего передача информации между двумя нервными центрами происходит в прямом смысле телепатически. Тебе лучше знать, как координируют маневры торпеды в стае.

– Они перекрикиваются ультразвуком, – пожал я плечами.

– У торпеды «ММ-25» нет ультразвукового органа. Однако они ходят парами и тройками и синхронно выполняют маневры, как стаи рыб.

– Ты читала каталог Вертинского? – удивился я.

– Приходилось, – уклончиво ответила она. – В общем, нервные импульсы от торпеды к торпеде или от рыбы к рыбе как-то передаются, это факт. На каких частотах – пока неизвестно. Мы над этим работали, но без особых результатов. Доподлинно известно лишь то, что расстояние между Тошкой и ответной частью не имеет значения.

– А где установлена эта ответная часть?

– На «Тапрабани». На нее образы подаются по сетевому каналу с любого терминала. Кроме того, мы настроили электронный блок ответной части таким образом, чтобы он превращал в простые образы некоторые команды стандартного коммуникатора. Так дельфином может командовать даже тот, кто понятия не имеет о существовании нейрочипа у него в голове.

– Например, Майк, – я глянул Лесе в глаза.

– Да, – кивнула она, выдержав мой взгляд.

– Тогда получается, что любой человек, знающий о нейрочипе и об ответной части на «Тапрабани», может вступить в контакт с дельфином посредством сетевого соединения?

– Да. Но шлюзовый адрес известен только двоим людям, Мне и начальнику станции. К тому же сам факт установки нейрочипа держится в большой тайне даже от островного руководства. Фактически о нем знают, кроме нас с начальником, только Эдуард, поймавший торпеду, трое хирургов, проводивших препарирование биотеха, а также двое инженеров, занимавшихся созданием электронного блока к ответной части. Все они члены команды «Тапрабани». Поверь, Рома, вклиниться в этот канал постороннему совершенно немыслимо. Тем более бывшему охотнику.

– Но другого объяснения у меня нет.

– Ну хорошо, – вздохнула Леся. – Допустим чисто теоретически, что ваш безумный командир как-то умудрился таскать образы из Тошкиной головы. Допустим, он так хитер, что произвел анализ из каких-то крупиц информации. Но ведь если все это принять на веру, то наша версия относительно Жаба получает блестящее подтверждение. Я имею в виду мотив. Он не хотел, чтобы Тошка разведывал пусковую установку, поэтому затопил корабль со мной. При этом он постарался сделать так, чтобы люди не пострадали, – затопил «Риф» на минимальной глубине. Если бы Радж не запаниковал, обошлось бы без жертв.

– Но мотив мог быть и другим. Например, он пустил тебя под воду, чтобы уберечь от смерти.

Я сказал это намеренно жестко, чтобы на Леську лучше подействовало.

– Что ты имеешь в виду? – шепнула она.

– А подумай, что было бы, окажись в конструкции пусковой установки устройство, способное реагировать на биотехнологические чипы?

– Установка убила бы Тошку на подходе.

– А потом?

– Потом?

– Да. Она бы нанесла удар по ответной части, то есть по «Тапрабани», на которой бы мы в тот момент находились.

Похоже Леське такой вариант не приходил в голову. Да и я сам удивлялся, как подобная конструкция могла возникнуть в моем мозгу. Если честно, я редко занимался столь сложными построениями, так что догадка показалась мне чуть ли не гениальной.

– Ты хочешь сказать, что Жаб мог рассчитать события на столько ходов вперед? – удивилась Леся.

– На столько? Да это для него вообще не задача! Знаешь, как он себе акустика выбирал в команду?

– Ты о Чистюле?

– Да.

Мне пришлось ей вкратце рассказать, что Жаб заприметил Чистюлю еще ребенком, когда тот в школе выиграл конкурс по отгадыванию звуков. Оказалось, что Чистюля без труда отличал хруст надкусывания яблока от хруста надкусывания сырой моркови. Но Чистюля не собирался становиться охотником, что подвигло Жаба на сложную интригу с компроматом, в результате которой Чистюля попал-таки в учебку.

– На эту операцию у Жаба ушло больше десяти лет, – закончил я. – Представляешь, сколько ходов ему пришлось просчитать? Боюсь, что никто лучше нашего командира не владел этим искусством.

– Тогда он точно жив, – уверенно кивнула Леся. – Человек с таким предвидением и вычислительными способностями просто не мог так глупо погибнуть от вполне ожидаемой атаки биотеха.

– Скорее всего ты права. И если моя догадка насчет мотивов Жаба верна, это может полностью изменить цель нашей экспедиции.

– Решил ему помочь?

– Не знаю уж, нужна ли ему помощь… И замысел его, честно говоря, мне тоже до конца не понятен. Важно понять главное – имеет ли он отношение к пуску ракеты. И еще бы мне хотелось узнать, обезвредил он включенную мной систему уничтожения Поганки или нет.

– А если ответы на оба вопроса отрицательные?

– Тогда тебя потопил не Жаб, – ответил я. – тогда это просто три дикие торпеды. В океане такое бывает.

– Бывает, чтобы торпеды атаковали корабль на минимальной глубине?

– Не знаю, – честно ответил я. – Вообще-то они всегда стараются нанести максимальный урон. Это правда. И это самая большая неувязка во всей истории. Возможно, Молчунья права – Жаб действительно выжил. А значит, как минимум на один из двух моих вопросов ответ положительный.

– На какой?

– Хотелось бы мне самому это знать. Ладно, пойдём, нас, наверное, заждались.

– Идем. Но вообще интересно все складывается. То ты утверждаешь, что Жаб законченный псих и маньяк-убийца, то вдруг у тебя возникает теория, что он потопил меня ради моего же спасения. Ты меня пугаешь такими резкими поворотами. Логики в этом мало.

– Извини. Возможно, я ему приписываю собственные мотивы. Но согласись, что если бы пусковая установка убила Тошку из-за вживленного нейрочипа, то следующая ракета поразила бы «Тапрабани» и нас вместе с ней. В этом есть логика?

– Пожалуй.

Мы вернулись к остальным, и я заметил, что Молчунья нервно барабанит пальцами по столу. Долговязый тоже выглядел чуть напряженным, что с ним крайне редко бывало. Конечно, они прекрасно понимали, что у нас с Лесей состоялся не семейный разговор. Ради семейного разговора люди не вскакивают как ужаленные посреди разработки стратегических планов.

– Переночуем, и завтра с утра на «Рапид», – подвел итог отставник. – Хватит праздного времяпрепровождения. Нас ждут великие дела. Сердцем чую недоброе. Как представлю Жаба на боевом батиплане, так меня оторопь берет.

– Раньше не брала, – съязвил я.

– Раньше он был под нашим присмотром, – серьезно ответил Долговязый и уточнил: – Под присмотром Викинга, Рипли и моим. Рипли он, кстати, всерьез побаивался. Честно говоря, я был в шоке, когда он взял ее в заложницы. Честно.

– У него была великая цель, – неопределенно произнес я.

Долговязый глянул на меня с едва заметной тревогой. Но на самом деле и без его взглядов я начинал тревожиться за себя. Это было как наваждение, честное слово. У меня мысли о бывшем командире из головы не шли, мне теперь казалось, что я выдумал достойный мотив для Жаба только потому, что был в чем-то похож на него, что я сам при определенных обстоятельствах мог бы поступить как он. И это было страшно, поскольку, как мне казалось, никакого оправдания не было для него в событиях годичной давности. По всем статьям, как ни крути, Жаб был преступником и законченным психом. И лишь одна деталь теперь не давала мне покоя. Только одна, но она могла все запросто с ног на голову перевернуть. Или с головы на ноги?

Если старая пусковая установка была способна распознавать биотехов, то едва Тошка пересек бы границу опасной зоны, она бы убила его лазером, а через секунду накрыла бы термоядерной ракетой «Тапрабани». Получалось, будь Жаб в курсе всего, его можно считать нашим спасителем. Ведь не потопи он Леську в безопасном месте, беды было бы не миновать.

– Интересно… – осторожно произнес я вслух. – На металлических пусковых установках хоть когда-то начали ставить детекторы биотехов?

– Оп-па! – Долговязый хлопнул ладонью по столу. – Говорю же, у Копухи бывают моменты просветления. Ты думаешь, установка сработала от приближения случайной торпеды?

– Да, – соврал я.

– А ведь может быть, барракуда меня дери! Никто ведь не знает, какого она года. Насколько мне известно, последние модели оборудовали детекторами биотехов повсеместно. Тогда биотехи были новым страшным оружием, и от них защищались, как могли. Ну и дела! Может, мы зря на уши встали? Может, ни Жаб, ни кто другой из людей вообще не инициировал запуск? Просто дикая торпеда пересекла границу охранной зоны, старая автоматика сработала и включила какую-то дремавшую программу. А мы мечемся, Жаба ищем, на Молчунью грешным делом подумали…

– Именно об этом мы с Лесей и говорили, – сказал я.

– Тогда можно было бы не уединяться, – с укоризной заметил Долговязый. – Или от нас есть какие-то тайны?

– Не в тайнах дело, – мне пришлось доплетать сеть вранья. – У нас с Лесей возникают иногда споры по некоторым вопросам. В данный момент они возникли в отношении Жаба, но поверь, это чисто семейные разногласия.

– Верю, – вздохнул отставник.

Молчунья встала и переключила сетевой терминал на новостийный канал. С помощью подаренного ей устройства она теперь могла не только читать в сети, но и слушать диктора, что ее забавляло, как мне показалось. Мировая общественность все еще не успокоилась по поводу неожиданных результатов гонки, так что лица Леськи и Молчуньи не сходили с экранов. Кстати, один раз я увидел себя. Оказалось, что когда я попросил у Леськи запустить мотор «Толстозадого», нас всех снимали скрытой камерой. Не только нас, конечно, но в тройку-то именно мы вошли. В общем, мой рывок стартерным линем тоже вошел в историю. Наверняка Бес и Червень сейчас в кубрике хвастаются, что знакомы со мной, и тыкают в монитор пальцами.

Мы еще посидели немного вместе, обсуждая перспективы экспедиции, но вскоре Долговязый скомандовал расходиться по комнатам и отдыхать.

– Возможно, придется нырять, – сказал он мне.

– С этой твоей плесенью в крови? – поморщился я. – На километр?

– Зато в последний раз, – подмигнул он мне. – На «Валерке» в достатке жидкостных аппаратов.

– Только катетера у меня все равно нет. Да и допуск ты вряд ли возьмешься подделывать.

– Это правда… – вздохнул отставник. – Да только с батипланом всяко лучше, чем без него.

Я не стал ничего говорить, но прекрасно понимал, что не батиплан Долговязому нужен. Больше всего его заботит, не достался ли «Валерка» Жабу. Странное дело, но при взгляде ему в глаза я вдруг заметил тот же огонек, который всегда можно было заметить у Жаба. Искру охватившей человека мании. Очевидно Долговязого теперь охота на Жаба захватила не меньше, чем самого Жаба охота на Поганку когда-то. У меня это вызвало не столько тревогу, сколько грусть – очень не хотелось увидеть когда-нибудь Долговязого своим врагом, как вышло с Жабом.

Спалось мне в эту ночь очень тревожно. Сны о глубине перемежались с обычными кошмарами, где мне приходилось то прыгать с вершины небоскреба, то стрелять из гарпунного карабина в бесчисленное воинство оживших мертвецов. Время от времени я просыпался в холодном поту, вздрагивал, пробуждая Леську, сопевшую рядом.

– Ну что ты вертишься всю ночь? – наконец спросила она.

– Кошмары мучают, – признался я.

– И давно?

– Если честно, давно. Началось еще в госпитале, год назад, сразу после операции. Снились странные сны про глубину, словно продолжается охота на огромный биотех на дне океана.

– Погибал во сне? – напряглась Леся.

– Почти всякий раз.

– Это может быть последствием баротравмы, – Леся поднялась с кровати и приказала свету включиться. – Дай руку, я пульс измерю.

Она была хоть и не врачом, но биологом, так что ей в подобных вопросах не страшно было довериться. Она прощупала пульс и несколько раз вгляделась в зрачки, заставляя меня смотреть прямо в светильник.

– Ну что? – спросил я, ощущая себя не очень уютно.

– Честно говоря, есть повод для беспокойства, – ответила Леся. – Рефлекторные реакции у тебя немного запаздывают. Особенно по зрачкам заметно. Скажи, в твоих кошмарах есть какой-то повторяющийся момент?

– Да, я же говорил. Почти каждый сон заканчивается моей гибелью.

– Причина?

– Почти всегда так или иначе причина связана с давлением. Один раз меня жидкостный аппарат сдавил до смерти, но чаще всего прессует или ударной волной, или натиском глубины.

– Плохо.

– Что плохо? – напрягся я.

– Ты пока не волнуйся, но надо будет тебя на томографе обследовать. Такие проявления иногда бывают следствием мозговой опухоли. Только не грузись, а то хуже будет. Иногда баротравма или перенесенная операция дают непонятный толчок каким-то неизученным изменениям в организме. Если так, придется пройти курс лечения.

– Не дают жить спокойно, – пробурчал я.

– А никто не заставлял тебя уходить в охотники. Ложись, спи. Завтра с утра поедем в госпиталь.

– Вряд ли Долговязого это обрадует.

– А меня не очень интересует, что его обрадует, а что нет. Спи!

Мне ничего не оставалось, как последовать ее наставлению. Сон, однако, не шел. Призрак новой напасти, грозившей на пару недель вывести меня из строя, здорово расстроил. Хорош же я буду, если все отправятся на поиски Жаба без меня!

В конце концов я все же уснул, и мне приснился Жаб собственной персоной. Был он в форме охотника и сидел на скользком от мокрых водорослей валуне на берегу тихой лагуны под пальмами. У его ног лежал легкий гарпунный карабин «ЛКМГ-18» – лучшее оружие для поражения целей на воздухе и небольших глубинах. Очевидно, был отлив, поскольку по гладкому песку ползли в сторону воды отставшие от нее рачки. Я почему-то не мог отделаться от ощущения, что вижу бывшего командира как бы на экране монитора, посредством камеры, установленной на невысоком штативе.

– Привет, Копуха, – улыбнулся Жаб. – Не ожидал меня здесь увидеть?

Я не собирался отвечать. Глупо же отвечать монитору, в котором показывают кино и где герой что-то как бы у зрителя спрашивает. Меня не покидало ощущение, что я – зритель. Жаб выглядел много хуже, чем я запомнил его живым. Наверное, сказалось мое представление о том, как должен выглядеть человек после прямого попадания мощной ультразвуковой пушки. И без того пупырчатая кожа на лице командира теперь краснела свежими язвами и глубокими трещинами. На нее сложно было смотреть без содрогания, так что я отвел взгляд. Кроме того, у Жаба вроде как один глаз затянуло бельмом, что никак не прибавляло ему привлекательности.

– Не ожидал, я знаю, – усмехнулся взводный. – А тебе полагается знать, что во сне надо запоминать все цифры, которые приснятся. По ним можно, говорят, предсказывать будущее. – Он наклонился и написал на песке четыре цифры. – Ты их запомни, Копуха. Цифры. Может, пригодятся когда.

Сказав это, он поднялся с валуна и побрел вдоль изогнутого берега сияющей от солнца лагуны. Карабин так и остался лежать, где лежал, погрузившись в мокрый песок. Жаб уходил все дальше и дальше, пока не исчез среди стволов пальмовой рощи.

Я проснулся с ощущением неожиданного открытия, но, как обычно бывает после подобных снов, ощущение это быстро стиралось. Чтобы не забыть цифры, я вскочил с постели, едва не разбудив Леську, и нацарапал их ногтем на пластиковом рекламном буклете отеля. Лень было включать терминал.

Странным образом это действие, почти магическое, учитывая его явную бесполезность, меня успокоило. Настолько успокоило, что я улыбнулся и осторожно залез под одеяло. Не зная, сколько времени как скоро наступит утро, я все же решил поспать хоть немного. Столько, сколько мне отпустила судьба.

Глава 17

КАПЛЯ ЗЛА

Утром, едва Долговязый по своему обыкновению бесцеремонно нас разбудил, Леська заявила ему, что везет меня в госпиталь. Надо заметить, что отставник не подумал сопротивляться или оспаривать ее решение. Вообще он выслушал ее на удивление спокойно, после чего негромко спросил:

– А томограф на «Рапиде» тебя устроит?

– У тебя есть томограф? – от неожиданности такого заявления Леся сразу потеряла первоначальный запал.

– Конечно. Это же бывший военный корабль. Там и госпиталь, и операционная со стабилизирующими гироскопами.

– Операционная не нужна. Если у Ромы хоть что-то не в порядке, я прямо с борта заберу его в госпиталь.

– Нет ни малейшего желания с этим спорить, – Долговязый примирительно развел руками и улыбнулся.

Конфликта не получилось, и на мой взгляд это было замечательно. Наверняка Леся тоже так думала. Но она столько энергии потратила на подготовку к этому разговору, запасаясь аргументами для спора, что столь легкое согласие немного ее опустошило. Это как, знаете, собираешься пробить стену кувалдой, поплюешь на руки, размахнешься как следует, затем шарахнешь изо всех сил, а стена оказывается из тонкого облицовочного пластика, Кувалда вылетает из рук, пробив здоровенную дыру, а сам ты чувствуешь себя очень неловко. Примерно так вышло и с Лесей, поэтому, когда мы все вместе сели за стол завтракать, выглядела она невеселой.

Молчунью пришлось вытягивать из-за компьютера – она не могла оторваться от очередного новостийного выпуска. Я невольно прислушался к словам диктора, и мне стало нехорошо.

– Долговязый! – позвал я. – Послушай!

Отставник встрепенулся, встал из-за стола и посмотрел на экран. Я сделал звук погромче, чтобы все могли услышать главную новость часа.

– Решение об уничтожении выведенной на орбиту ракеты принято окончательно, – сказал диктор. – Председатель европейского парламента оговорил регламент проведения операции и призвал всех специалистов приложить максимальные усилия к обеспечению безопасности континента и проживающих на нем людей. При этом безопасность будет обеспечиваться тремя параллельными мерами. В момент тарана ракеты сателлитом еще один сателлит будет находиться на близкой орбите, чтобы совершить второй таран в случае неудачи первого. Кроме того, на старте в это время будут находиться десять транспорных баллистических лайнеров, груженных чугунными плитами. Эта мера принята на тот случай, если ракета все же включит тормозные двигатели и сойдет с орбиты на атакующую траекторию. В момент пуска тормозных двигателей инженеры в точности вычислят траекторию ракеты и поднимут в воздух транспортники с тем, чтобы их траектория с большой вероятностью пересеклась с траекторией ракеты. Кроме того, уже сейчас шесть тяжелых транспортных гравилетов находятся на высоте восьмидесяти километров над пусковой установкой. Находясь в режиме дистанционного управления с земли, они полностью блокируют возможность повторного запуска. Ни одна ракета не сможет безнаказанно пробить этот щит и выйти на атакующую орбитальную траекторию.

– С ума сошли… – шепнул Долговязый. – Если Жаб сейчас же не остановит свой опасный трюк, это может закончиться большой катастрофой!

– Таран ракеты будет произведен через четверо суток, – добавил диктор. – К этому времени будут скорректированы орбиты обоих сателлитов и подготовлены транспортные баллистики. Что же касается самой пусковой установки, то она полностью блокирована высотным патрулем гравилетов и не представляет уже ни малейшей опасности. Европейское правительство даже всерьез обсуждает возможность намеренной инициации пусков, чтобы установка израсходовала весь запас межконтинентальных ракет. При этом ученые, изучавшие проблему, в один голос утверждают, что при столкновении с гравилетом ракета будет значительно разрушена именно в головной части и термоядерная детонация станет полностью невозможной.

– Мне давно не приходилось слышать столь идиотских планов, – зло произнес Долговязый и вернулся за стол. – Ну как можно всерьез обсуждать противодействие боевому механизму гражданскими средствами? Они хоть немного представляют себе, сколько людей работали над тем, чтобы эти чертовы ракеты было сложно сбить даже другими ракетами? А они баллистики на старт вывели. Груженные чугунными чушками, барракуда их всех дери!

Было понятно, что он испугался. Не салага какой-нибудь от страха пустил шептуна, а отставной охотник, чуть ли не у самого дьявола побывавший в пасти. Меня это всерьез впечатлило. И напугало едва не до судорог. Я живо представил, как, обойдя гравилетный щит по противозенитным траекториям, десяток ракет выйдет на орбиту и ударит по Земле сотней мегатонных разделяющихся боеголовок.

Когда-то давно люди придумали ад. Геенну огненную, как они его называли. Но то, что они сотворили через две тысячи лет после этой придумки, превзошло самые жуткие фантазии самых пакостных религиозных извращенцев. До какой температуры, интересно, разогревается эпицентр термоядерного взрыва? Этот вопрос застрял у меня в голове и на несколько секунд полностью поглотил сознание. Мне стоило больших усилий подумать о чем-то другом. Леся тоже сидела притихшая, а Молчунья переваривала разговор через свою машинку. Очевидно, ей не сразу передалась охватившая нас тревога, но вскоре и до нее дошёл ужас сложившейся ситуации.

– Что же делать? – спросила Леся.

– Эх, информации совсем мало, – сокрушенно сказал Долговязый. – Мы вообще ничего не знаем, неизвестно даже, жив ли Жаб, замешан ли он в этой истории или нет.

– Это не имеет значения, – твердо произнес я. – Сейчас важно только одно – жива ли Поганка.

Друзья впились в меня удивленными взглядами.

– Что ты хочешь сказать? – Долговязый напрягся.

– Я смогу, – мне нелегко было это произнести. – Я смогу, Долговязый. Если Поганка жива, я смогу подойти к ней и перевести управление ракетным огнем на ручной режим. Она меня пустит, я знаю. Пустила ведь в прошлый раз! Я доберусь до программатора и расстреляю эту проклятую пусковую установку ракетами Поганки.

– Ты псих! – отставник так вспылил, что не удержался и вскочил из-за стола. – Ты ненормальный, точно как Жаб. Барракуда вас обоих дери! Даже по думай об этом! Забыл четвертое правило подводной охоты? Я напомню – не применять биотехи ни при каких обстоятельствах! Только Жаб это правило нарушал, И он очень плохо кончил, ты знаешь!

– Он жив, – холодно прозвучал синтезатор Молчуньи.

– О, боги морские! – Долговязый устало опустился на стул. – Что же за команда мне досталась?

– Другого выхода нет, – я не собирался сдаваться. – В отличие от Жаба я не для себя намерен этим заняться.

– Откуда ты знаешь, какие у него были идеи? Может, он тоже думал, что не для себя топит живыми торпедами корабли. Всему и всегда есть предел, Копуха. Граница, понимаешь, которую нельзя переступать. Это важно.

– Знаешь… – я старался говорить как можно спокойнее, потому что тема и без эмоций была до крайности щекотливой. – Если на Европу обрушится лавина термоядерного огня, мне будет очень трудно. Трудно будет сознавать, что я мог остановить это, но не стал. Что споткнулся о какое-то древнее правило подводной охоты. Я, конечно, как салагой был, так и остался, я не охотился с вами двадцать лет назад. Год охоты – не срок, я понимаю прекрасно. Не забыл я и то, что взялся защищать людей от биотехнологических тварей. Но в данном случае угроза исходит не от них. И Поганка, если она жива, остается единственным адекватным средством спасения. Я не псих, я прекрасно понимаю опасность активизации Поганки. Но я переведу ее на ручной режим, дам старт ракете по нужным координатам и тут же Поганку убью. Обещаю.

– Иди ты со своими обещаниями! Жаб тоже давал обещание Рипли, что от его действий не пострадает ни один из гражданских. Лично я в этом участвовать не могу.

– Как знаешь, – грустно ответил я. – Тогда мне придется сделать это самому.

– Кишки надорвешь, – ухмыльнулся Долговязый. – У тебя даже корабля нет, чтобы добраться до места. И нырнуть ты сам не сможешь.

Он был прав. Он вообще всегда оказывался прав, во сейчас это было особенно мерзко. Мне живо представилось, как под напором ударной волны от взрыва термоядерных фугасов рушатся небоскребы. Я видел хронику испытаний водородной бомбы на океанском атолле, причем не самой мощной. Это было ужасно. Я был подавлен чудовищным масштабом. Там все измерялось десятками километров – высота, скорость в секунду, дальность поражения. Страшно. Но страшнее всего мне показался даже не сам взрыв, а то, что прямо в небе горели птицы. Они вспыхивали на лету, погибали и падали в воду, оставляя меркнущие дымные следы. И только потом все смешала ударная волна. Мне потом несколько ночей подряд это снилось.

– Я найду способ, – сказал я.

Затем не удержался и разревелся, как девчонка. Слезы потекли по щекам, и я ничего не мог с этим поделать. У меня перед глазами горели птицы – сотни, тысячи птиц, целые стаи. Они взмывали над Европой от непомерно яркой вспышки, они кричали неистово, воспламенялись и падали.

Слезы падали на стол, я не выдержал, вскочил и метнулся в другую комнату. Леська тут же рванула за мной, но задержалась и сказала, резко повернувшись к Долговязому:

– А ты сам сможешь спать, если на Землю рухнут ракеты?

Я упал на кровать, уткнулся лицом в подушку и, уже не сдерживаясь, зарыдал. Мне совсем не было стыдно. Ни капельки. Было просто больно оттого, что я мог бы что-то сделать, но крепкий, как скала, Долговязый не даст мне и шагу сделать. Я вспомнил, как в детстве, в школе, мальчишки постарше били меня кедами по лицу. Это было и больно, и унизительно. Но унижение пережить было труднее. Сейчас было очень похоже. И никто не мог мне помочь, ни Молчунья, ни Леська, ни кто-то еще.

– Хорош реветь, – раздался позади голос Долговязого. – От сырости грибы разведутся. Ну погорячился я. Признаю. Похоже, ты прав, выхода действительно нет. Эй, Копуха!

Я оторвался от подушки и повернулся к нему.

– Поехали на «Рапид», – подмигнул Долговязый. – Узнаем, что там с твоей Поганкой. И я постараюсь не обращать внимание на то, что все повторяется.

– Что повторяется?

– История Жаба.

– В смысле? – осторожно спросил я, утирая слёзы.

– Много лет назад я так же был против, но Жаб меня уговорил. Надеюсь, что в этот раз будет иначе.

На «Рапид» мы вернулись тремя катерами. Долговязый вел штатный рейдер, Молчунья пригнала «Уже дам», а мы с Леськой причалили на «Толстозадом». Майк с восхищением осматривал машины победительниц, пока моряки поднимали их на борт.

– Где дельфины? – спросила у него Леська, едва поднявшись на борт.

– Они подошли к борту, доложили через коммуникатор о затопленной базе и уплыли. Мне не удалось уговорить их вернуться в вольеру.

– Плохо, – нахмурилась она. – Не хотелось бы, чтобы они возвращались на «Тапрабани» без меня.

– Почему?

– Путь далекий, – уклончиво ответила Леся. – Всякое может случиться.

– Они родились в океане, – пожал я плечами.

Леся не ответила.

– А ты не можешь связаться с Тошкой? Ну… Ты понимаешь.

– Нет. Я же говорила, подавлять волю этот нейрочип не способен. Он может только передавать образы. Это же не рация, Рома.

Честно говоря, я не понял причину ее беспокойства. Дельфины – свободная раса, могут делать что захотят. А опасности в океане для них почти никакой.

– Курс на юг, – приказал Долговязый Майку. – И не жалей ходу, у нас очень мало времени.

– Есть! – козырнул офицер.

Он направился в рубку, и уже через полчаса «Рапид» вышел из акватории порта, начав набирать ход. Ветер засвистел в леерах и растяжках мачт, снаружи стало неуютно на такой скорости, и мы перебрались в кают-компанию.

– Пока далеко не ушли, надо обследовать Рому, – напомнила Леся, – Ты обещал томограф.

– Он в медицинском отсеке, – кивнул Долговязый. – Я провожу.

Честно говоря, я не верил в то, что у меня с головой не в порядке. Биологи склонны сгущать краски и перестраховываться, но я был уверен, что мои кошмары – это просто кошмары. У кого их нет? У одних чаще, у других реже. Но обижать Лесю не хотелось, так что я поплелся за ними в медицинский отсек, Леська быстро разобралась с томографом, включила все мониторы и уложила меня на кушетку.

– Вы тут занимайтесь, а мне надо в рубку, выяснить у Молчуньи точные координаты «Валерки», – сказал Долговязый. – Найдете дорогу назад?

– Разберемся, – кивнула Леся.

Долговязый подмигнул мне и скрылся за переборками. Было зябко – Леська заставила раздеться до плавок. А вот тревоги не было. Я был уверен, что, даже если она найдет непорядок у меня под черепом, я сумею ее уговорить не отправлять меня в госпиталь немедленно. Больше ведь нырять было некому. Точнее, нырнуть-то каждый охотник умел, да только не каждого Поганка подпустила бы к себе. Причину этого я сам не вполне понимал – ее гораздо лучше знала Молчунья. И если честно, мне бы хотелось с ней об этом поговорить до решающего погружения. Слишком многое от этого могло зависеть.

Леська опустила подкову томографа мне на голову и начала сканирование. Видно ничего не было, только на теле мерцали отблески мониторов.

– Ну что там? – не выдержал я затянувшегося молчания.

– Полежи спокойно и помолчи, – ответила Леся. – От разговора активность участков мозга меняется. Подумай о чем-нибудь приятном.

– Тогда о тебе, – улыбнулся я.

– Ты становишься эротоманом, – пошутила она.

Сканеры томографа мерно урчали. Я ожидал какого-нибудь покалывания или почесывания в голове, но не ощущал вообще ничего. Только мурашки бегали по голому телу от холода. Время шло, Леська молчала.

– Ну что там? – не выдержал я.

Подкова томографа перестала жужжать и поднялась вверх. Я увидел Леську – на ней лица не было. У меня сердце ёкнуло, словно под ногами земля разверзлась.

– Что такое? – прошептал я.

– Ты совершенно здоров, – ответила она жутковатым голосом. – Только…

– Что только?

– У тебя под черепом… нейрочип.

Наверное, если бы «Рапид» на полном ходу сделал оверкиль, это произвело бы на меня меньшее впечатление.

– Ты шутишь? – прошептал я непослушными губами.

– К сожалению, нет. Вот, посмотри.

Она подвела меня к монитору и показала мой собственный мозг в разрезе. Разные участки компьютером были выкрашены в разные цвета. В одном месте пылала яркая бусинка.

– Это? – я показал пальцем.

– Нет, – отмахнулась Леся. – Это центр сексуального возбуждения. Ты, наверное, слишком всерьез обо мне задумался. Вот сюда посмотри.

Она ткнула пальцем в темную область, похожую на очень правильную четырехлучевую звезду. Но если присмотреться, лучей было значительно больше, только маленьких.

– Это нейрочип, – уверенно заявила Леся. – Фрагмент биотеха.

– Быть не может! – помотал я головой, – Откуда ему там взяться?

И тут же прикусил язык – ему было откуда взяться. Но это означало, что Жаб жив, – в этом теперь не было ни малейших сомнений. Это ведь вполне в его стиле – подкупить хирурга, делавшего мне операцию после баротравмы. Подкупить, выдать нейрочип и попросить вживить мне в мозг. Для него это просто. Проще, чем некоторым поссать за борт. А возможность была. Жаб старался никогда не упускать никаких возможностей. Только непонятно, зачем мне нейрочип вставлять в голову.

– Точно такой, как у Тошки, – негромко сказала Леся.

Я не знал, что у нее творится в душе, но чувствовала она себя неважно.

– Его можно извлечь? – спросил я.

– Да, без особого труда. Но только оперативным путем. В госпитале.

Этот вариант меня в данный момент никак не устраивал.

– Это Жаб, – сообщил я на всякий случай. – Кроме него, никто не мог это сделать.

– Во время операции?

– Да. В умении подкупать людей ему не откажешь. Получается, что он может видеть моими глазами?

– Да. А во сне транслировать образы с компьютера тебе в мозг.

– Значит, эти кошмары…

– Почти наверняка генерирует Жаб, – закончила за меня Леся. – Я его, если увижу, убью не задумываясь.

– Ты же была против насилия!

– Можешь подать на меня в суд.

На самом деле я прекрасно ее понимал. У меня тоже были поводы ненавидеть Жаба, но то дела давно минувших дней, и они как-то стерлись из памяти. Я размяк, я уже готов был поверить, что Жаб не маньяк. что он спас меня и Лесю от верной ракетной атаки, И тут снова.

– Вот откуда он узнал о том, что ты идешь на «Рифе»! – воскликнул я. – Он постоянно смотрит моими глазами, барракуда его дери! И про банку с глубиной в тридцать метров он тоже узнал от меня! И о твоих планах…

– Получается, он спас нам жизнь, – сказала Леся без всяких эмоций. – Это дьявол, а не человек. Я готова его убить, но в то же время знаю, что не сделаю этого.

– Так было со всеми, – вспомнил я. – Из-за Жаба Викинг попал в тюрьму. И готов был убить взводного, но, едва встретился с ним, отказался от этого намерения.

– Почему?

– Жаб предложил ему поохотиться. Других шансов у Викинга не было. Та же история и с Рипли. Сначала Жаб загнал ее на камбуз кухаркой, а затем вызволил оттуда. Рипли далеко не дура, но и она готова была подчиняться ему, как собака, Ты права, он страшный человек. Я был уверен, что победил его, а оказывается, он в это время приказал вшить мне нейрочип в голову. Уму непостижимо! Получается, что во сне он давал мне инструкции, как легче пройти защитную зону Поганки. Именно во сне я узнал об особенностях торпед «тридцаток», с которыми раньше не сталкивался. И еще много чего… Про заход с левой циркуляцией, например. Вот барракуда! Я же говорю, он умеет предвидеть события на десятки ходов вперед. Весь год он меня доучивал! Весь год, Леся! Почти каждую ночь он транслировал мне в мозг уроки по подводной охоте…

– Успокойся.

– Да уж… Самое время быть спокойным, как слон. Самое время. Мы с тобой любили друг друга, а он смотрел это как порнофильм на мониторе? Весело…

– Я не стеснительная.

– Очень рад. А мне каково? У меня не бывает приступов эксгибиционизма. Эй, Жаб! – я не выдержал и выкрикнул то, что думал: – Ты псих и проклятый ублюдок! В тебе нет ничего человеческого! Я тебя ненавижу, Жаб, даже с учетом того, что ты спас нас от смерти! Ты слышишь?

– Он не может ответить, – вздохнула Леся. – Только когда уснешь. В активный мозг нельзя передавать образы, тем более речевые.

– Спасибо за консультацию, – я уселся на кушетку и попробовал успокоиться. – Никто еще так плотно не вмешивался в мою личную жизнь. Нет, это же надо! Использовать меня для…

Я не знал, для чего он меня использовал. Или знал? Мне было противно от самого факта случившегося, но чем больше я психовал, чем больше распалял себя, тем яснее мне становилось, что Жаб снова, как всегда, прав. Что у него попросту не было выхода, как и у меня сейчас. Он переступил черту, границу, о которой говорил Долговязый, но и мне ее в скором времени придется переступить. Он знал, что, кроме меня никто не сможет приручить Поганку. Сам он не смог, а она меня к себе подпускала. У меня было огниво, как в сказке Андерсена. Я единственный мог повелевать самой большой собакой на свете. Или я сам огниво? Я огниво в руках Жаба. Да, точно, именно так. Он – укротитель чудовища. А я… Просто подвернувшийся под руку инструмент для этого. И даже если мне удастся спасти человечество, моей заслуги в этом не будет.

– Если придется нырять, то тебе пригодятся ночные уроки Жаба, – сказала Леся.

– Я знаю.

– Чем-то всегда приходится жертвовать. И знаешь, мне в голову пришла забавная мысль. Человека используют только тогда, когда он чего-то стоит. Была бы тебе грош цена, Жаб нашел бы кого-то другого.

– Но его-то никто не использует!

– Ты уверен? – спросила Леся.

Я не нашелся с ответом. Не знаю, использовал ли кто-то Жаба, но то, что все его считали конченым ублюдком, тоже было нелегкой ношей. Наверное, просто невозможно сделать что-то значительное, что многие посчитают добром, если не сотворить при этом ни капли зла. Надо только в точности соблюдать пропорцию. Это была опасная идеология, я знал, я видел все ее подводные камни. Но по факту она была верной. Страшной, но верной.

Палуба под ногами дрожала мелкой дрожью – «Рапид» медленно, но уверенно набирал ход.

– Пойдем в кают-компанию, – сказала мне Лося.

– Не говори никому, что у меня в голове, – попросил я.

– Не буду, – кивнула Леся. – Жаль только, что ты чересчур стеснительный.

– В смысле?

– Теперь пока не вернемся и не вытащим эту дрянь у тебя из головы, вряд ли мне удастся уговорить тебя заняться сексом.

– Самое время думать об этом! – пробурчал я.

– А что я могу поделать? – усмехнулась она. – Весна.

Глава 18

СИЛА ЗАКОНА

К утру мы достигли указанных Молчуньей координат и сбросили ход до самого малого. Сгрудившись в ходовой рубке, мы смотрели, как Майк и Долговязый сканируют дно сверхглубинным сонаром. Разрешение у него было слабенькое, поэтому работа требовала полного сосредоточения. Майк и Долговязый сменяли друг друга через каждые пять минут, а мы с Молчуньей на всякий случай их подстраховывали, чтобы не упустить отзвук, похожий на отражение ультразвука от панциря «Валерки». Леська стояла у руля, поглядывая на экран ходового радара. Все были при деле.

Шок от вчерашнего открытия поутих, так что я вполне прилично себя чувствовал. Леське я не стал этого говорить, но на самом деле я внутренне с ней согласился, и это в огромной степени меня успокоило. Действительно, был бы я никчемным, Жаб не стал бы меня использовать. А что может быть хуже никчемности? Нейрочип в голове точно лучше, тут и говорить нечего. Я представил, как миллионы людей проживают свою жизнь ровно-ровно. Каждый день встают по утрам, делают каждый день одинаковую работу. Очень нужную работу, очень важную для всех людей на Земле. Но каждый день одну и ту же. Представив это, я понял, что счастлив. Мне довелось за три года пережить столько, сколько некоторым и за всю жизнь не доведется испытать. Я был охотником, я погружался на дно океана. И у меня была Леся. И верные друзья у меня были, и были яркие победы – все, что нужно для счастья. И если в качестве платы за это нужно поносить немного нейрочип в голове, так это не цена. На такую цену я сознательно согласился.

– Цель на радаре! – сказала Леська, заставив меня вздрогнуть. – Низколетящая, скорость малая, семьдесят узлов. Высота двести метров над уровнем океана. Курс сближающийся.

– Что за дьявол? – Долговязый оторвался от сонара и взглянул на радар. – Это легкий гравилет. Судя по маневру, «Силуэт-Вертикаль». Скорее всего спасатель.

Он снова принялся работать с сонаром, но в этот момент пискнул детектор ракетного наведения.

– Полный вперед! – тут же скомандовал Долговязый по-английски.

Майк бросился к штурвалу и рванул ручку телеграфа.

– Право руля!

Майк повернул штурвал, отчего «Рапид» затрясся, как в лихорадке, заходя в начальную фазу противоракетного маневра. Честно говоря, я к этому времени только очухался. Что ни говори, а до стариков мне еще далеко. Это же надо, какая реакция.

– Самый полный! – рявкнул Долговязый.

Детектор наведения умолк – отставник знал толк в противоракетных маневрах. Представляю, как вытянулось лицо у стрелка-гравилетчика, когда он потерял цель, казавшуюся такой легкой.

– Средний ход, лево руля!

Детектор пискнул и снова умолк. Я глянул на радар и заметил, что гравилет увеличил скорость, пытаясь сократить дистанцию и затруднить нам возможность маневра.

– Самый малый!

Не рассчитав скорость, гравилет с воем пронесся над мачтами. Я заметил на нем полный комплект боевой подвески и серую полосу полицейской службы.

– Это полиция! – успокоил я всех.

– Тьфу, барракуда! – усмехнулся Долговязый. – Что за манера держать добропорядочных граждан на прицеле?

– Ты их разозлил своим маневром, – сказал я. – Теперь докопаются, даже если просто летели мимо.

– У меня с документами все нормально. Пусть идут к дьяволу. И чего им понадобилось так далеко в океане? – Долговязый повернулся к Майку и добавил по-английски: – Выйди с ними на связь.

Однако приказ запоздал – полицейские первыми вызвали капитана по рации.

– «Рапид» на связи, – хмуро ответил Долговязый.

– Ложитесь в дрейф, – приказал полицейский. – Катер на воду. Приготовьте трап.

– Очень вовремя, – пробурчал отставник, отпуская тангенту. – Терпеть не могу беседовать с полицейскими. И не виноват ни в чем, а настроение портится. И «Валерка» где-то прямо под нами.

– А говоришь, ни в чем не виноват, – невесело ухмыльнулся я.

– Они-то про батиплан точно ничего не знают. Не понимаю, за что могли зацепиться.

Гравилет неуклюже уселся на воду. «Силуэт-Вертикаль» не был для этого приспособлен, но полицейские его немного модифицировали, прицепили два титановых поплавка под днище. На малой волне он держался нормально, а большего им и не надо было. С борта спустили катер, и через несколько минут двое офицеров в светло-серой форме поднялись на палубу «Рапида». Один из полицейских, судя по нашивкам главный, был крепкий малый, с тяжелой агрессивной челюстью. Маленькие глазки под хмуро сдвинутыми лохматыми бровями бегали быстро, как луч лазерного сканера. Я обратил внимание, что у него привычно сбиты костяшки пальцев, очевидно от частых тренировок по рукопашному бою. Его напарник казался полной противоположностью – худой, невысокий, со светло-русыми волосами и тонкими, как у девушки, бровями. Глаза у него лучились весельем, словно он ожидал начала циркового представления, а не прибыл досматривать судно. Я их назвал про себя Хмурым и Весельчаком.

– Капитан Майк Хофман, – представился Майк. – А это владелец судна и пассажиры.

– Что в трюмах? – еще сильнее нахмурился Хмурый.

– Груз плазменных резаков для подводного монтажа, – сухим тоном ответил Долговязый.

Я видел, что полицейский спросил это лишь для проформы. Его глазки перебегали с меня на Молчунью, потом на Лесю, а затем снова и снова по кругу, словно он бормотал про себя считалку – на ком закончит, тот и выйдет вон. Мне ни в детстве, ни в юности не приходилось иметь конфликтов с полицией, так что очень неуютно стало от такого досмотра. Однажды нас с ребятами поймали спасатели на надувной лодке в море, и от родителей всем крепко досталось. А ведь полиция – не спасатели. Тут уж если достанется, то по всем правилам, без поблажек.

– Документы, будьте любезны, – произнес Весельчак, снимая с пояса дешифратор подкожных чипов.

Мы вытянули руки, давая возможность считать информацию.

– Оружие есть? – поинтересовался Хмурый.

– Пять пистолетов «БМФ-400». Все зарегистрированы в Австралии. И одно ракетное ружье.

– Зарегистрированное?

– Нет. Трофейное. Забрали у бандитов в Ангарной Бухте.

– Тогда ружье мы изымем. Принесите его, будьте любезны.

Майк подозвал моряка и отправил его в оружейку. Через несколько минут он принес ракетомет и передал его полицейским.

– Акт изъятия, пожалуйста, – напомнил Долговязый.

Хмурый поморщился. Было совершенно очевидно, что прибыли они не для конфискации незарегистрированного оружия и, возможно, у них не было с собой файлов изъятия. Да и принтера, возможно, не было, чтобы вывести документ на пластик и выдать копию бывшему владельцу ружья. Я знал, что они могли написать акт стилом на бумаге, но станут ли возиться, вот в чем вопрос. После нескольких секунд паузы Хмурый принял-таки решение.

– Вы идете в Австралию? – спросил он.

– Да, в порт приписки, – ответил отставник.

– Ладно, тогда зарегистрируйте ружье там.

– Как скажете, – Долговязый мотнул головой, и моряк поспешил унести ракетомет. – Насколько понимаю, вы явились не с целью выявления криминальных стволов? Можно узнать, чем обязаны?

– Конечно, – Хмурый щелкнул пальцами, и Весельчак передал ему лист пластика с голографичекой печатью. – Это приказ прокурора Северной Суматры об аресте Олеси Савельевой.

– По какому обвинению? – испуганно спросил я.

– Ей вменяется незаконное использование биотехнологического устройства. На одной из береговых спасательных баз сработал детектор биотехов. Объявили тревогу, вызвали охотников, и те поймали дельфина, являющегося сотрудником станции «Тапарабни». За несколько часов мы выяснили, кто причастен к вживлению нейрочипа в мозг дельфина.

Долговязый взял приказ и несколько раз внимательно его перечитал.

– Это правда? – спросил он у Леси.

– Да.

Я повернулся и увидел, как она на самом деле напугана. Да и меня проняло не меньше – все случилось так быстро и неожиданно, что я просто не знал, как реагировать. Раньше мне казалось, что выражение «напал столбняк» является лишь красочным преувеличением, но сейчас понял, что его можно понимать буквально. Я никак не мог взять контроль над телом. А оно, тело, стояло с отвисшей челюстью, являя собой жалкое зрелище.

Мне не раз приходилось драться. Мне приходилось убивать. Но в любой схватке, будь то арабы, пираты или взбесившийся биотех в океане, я знал, что за убийство мне ничего не будет. У меня был карт-бланш, лицензия на убийство – я был охотником, и это многое значило. Но противоречить двум полицейским при исполнении у меня не хватило духу. Вот что значит сила закона!

– Прошу пройти с нами, – кивнул в сторону трапа Хмурый.

Леся оглядела нас, напряженно застывших. Но напряжение Долговязого было совсем другим, чем мое. Он сжался как пружина, как перекачанный амортизатор, готовый в любую секунду действовать сурово и жестко – так он привык. Однако и он не мог просто швырнуть полицейских за борт. И останавливал его, конечно, не спаренный пулемет, нацеленный на нас пилотом, а неоднозначность сложившейся ситуации. Я знал, что стоит Лесе только намекнуть, даже не попросить прямо о помощи, как отставник тут же врубит Хмурому между глаз, а мне придется сбить с ног Весельчака. Конечно, тогда обоих придется убить и еще через секунду придется расстрелять из ружья пилота, чтобы он не сообщил на берег по рации. И придется уходить в океан, и прятаться, и вся жизнь после этого станет другой. Но Леся не дала намека.

– Все нормально, – сказала она. – Не дергайтесь, я сама разберусь. Все будет нормально, не беспокойтесь.

– У меня есть хороший адвокат, – сказал Майк.

– Не надо, спасибо. Следуйте прежним курсом.

Это прозвучало почти как команда. Майк кивнул и направился в рубку.

Под присмотром офицеров полиции Леся спустилась по трапу и села в катер. Вода за бортом сверкала от солнца, как россыпь алмазов, но океан впервые в жизни показался мне злобным врагом. Несколько раз он откровенно пытался меня убить, и я ему это прощал, но я не мог ему простить того, что сейчас он забирал у меня Лесю. Катер двигался к полицейскому гравилету на малом ходу, Леська, сидя на корме, обернулась и показала мне жестами Языка Охотников:

«Ничего мне не сделают. Мы с начальником рассчитывали на такой ход событий. Не вздумайте из-за меня прерывать экспедицию».

Я хотел ей ответить, но не было сил. Я готов был броситься за борт и плыть за катером, сесть в тюрьму, наплевать на грозящую катастрофу, на все человечество, барракуда бы его забрала. Мне просто хотелось быть рядом с ней. Но она улыбнулась и подняла вверх большой палец.

– Спокойно, Копуха, – раздался за плечом голос из прибора Молчуньи. – У меня на счету столько золота, что она выйдет сразу, как мы закончим с Поганкой. Особенно если предъявят иск на Суматре.

В ее словах был резон – коррупция на острове имела чудовищный размах. Но все равно на душе было так паршиво, словно браконьеры свалили туда пять тонн тухлой рыбы. Катер высадил пассажиров на гравилет и вернулся к «Рапиду», после чего «Силуэт-Вертикаль» тяжело оторвался от воды, борясь с поверхностным натяжением, и поплыл на малой высоте, постепенно разгоняя турбины.

– Пойдем в рубку, – сказал Долговязый.

Я подчинился, как зомби. Мне было все равно куда идти. В рубке все еще визжал детектор ракетного наведения.

– Дай полный назад, – скомандовал отставник.

Майк тут же рванул ручку телеграфа, и «Рапид» взвыл турбинами, пятясь назад. Детектор умолк.

– Ненавижу быть под прицелом, – развел руками Долговязый. – Особенно у полиции. Одного раза хватило. Лево руля, Майк, самый полный вперед!

Детектор пискнул и снова умолк – стрелок гравилета никак не мог удержать в прицеле скоростной миноносец.

«Пусть потужится», – зло подумал я, но легче, если честно, не стало.

– Ты, Копуха, шел бы в кают-компанию, – посоветовал Долговязый. – Мы тут пока с Молчуньей справимся.

– Я в порядке, – соврал я. – Давайте у штурвала постою.

Никто мне не возражал, и от этого было особенно плохо.

Едва гравилет исчез с радара, Долговязый тут же приказал сбавить ход и переложить штурвал так, чтобы «Рапид» двигался по сужающейся спирали.

– Или бросим все к дьяволу? – покосился на меня отставник. – Если хочешь, я прямо сейчас могу направить корабль обратно в порт.

– Ты разве не слышал, что сказала Леся? – спросил я сквозь зубы. – И она права! Если мы сейчас остановимся, то через три дня, может, уже и выручать будет некого.

Я и вправду так думал, и это единственное, что не позволяло мне броситься вслед за женой. Еще вчера я много думал о безопасности всего человечества, но сейчас та же самая опасность сконцентрировалась для меня всего на одном человеке. На Лесе. Просто до ужаса будет глупо, если я кинусь ее спасать и нас обоих накроет термоядерными ракетами. О том, что она хоть день проведет за решеткой, думать тоже было страшно, но я взял себя в руки и решил не поддаваться пустой панике. В данном случае здравый смысл имел большую ценность, чем инстинктивная импульсивность. Я сумел себя убедить в этом.

Сонар тщательно прощупывал дно. Через пять минут Молчунья сменила Долговязого за монитором.

– Знакомый рельеф, – сказала она через синтезатор. – Хорошо помню эту расщелину на сонаре.

– Стоп машина! – моментально отреагировал отставник, заставив меня дернуть рукоять телеграфа. – Куда двигаться?

– Чуть лево руля.

Я чуть повернул штурвал, поглядывая на Молчунью, чтобы вовремя среагировать.

– Самый малый! Стоп! Есть засветка!

На мониторе сонара показалось едва заметное, чуть более яркое пятнышко такой формы, какой рисуют сердечко на валентинках.

– «Валерка»! – кивнул Долговязый. – Майк, смени Копуху и держи судно на месте.

– И что дальше? – спросил я, отходя от штурвала.

– В смысле? – Он удивился такому вопросу. – Нырять будем, что же еще?

Глава 19

ГЛУБИНА

Если кто-то думает, что погружение на километр можно расценивать как занимательную прогулку, он глубоко ошибается. Даже с полноценным жидкостным аппаратом линии ГАДЖ это то еще мероприятие. Нырять же на такую глубину голышом – это уже подвиг, без дураков. А у нас в распоряжении не было скафандров для жидкостного дыхания.

Кроме того, даже если бы такие аппараты обнаружились в тайнике у запасливого Долговязого, то к ним бы понадобился допуск – специально закодированный подкожный чип. Без него нервная система жидкостного скафандра попросту проигнорирует ныряльщика. Но и этим препятствия не ограничивались. Чтобы получать в кровь кислород, захваченный жабрами аппарата, необходимо соединить кровеносную систему ныряльщика и скафандра. Для этого всем глубинникам полагалось иметь в спине катетер – специально выращенный искусственный паразит, который вгрызается в крупную артерию да и живет себе преспокойно небольшой шишкой на пояснице. Питается кровью, конечно, да только что он там съест? Зато для погружения этот зверек совершенно незаменим. Именно он раскрывает устьице и пропускает в себя хитиновое жало скафандра, чтобы соединить через себя две кровеносные системы. Раньше у меня такая пиявка была, но после списания ее, понятное дело, вывели. Только шрамик остался.

Как бы там ни было, но на разведку к «Валерке» нырять придется без каких бы то ни было устройств, если не считать устройством дрожжевой грибок из пробирки Долговязого. Голышом, в общем, чего уж тут говорить. Меня эта перспектива, признаться, нисколько не радовала. Во-первых, я не люблю всяких микробов ни в каком виде. Одна мысль о том, что кислород в крови будут выделять размножившиеся грибки, была отвратительной. Во-вторых, ощущения от такого ныряния приятными не назовешь. В жидкостном аппарате, правда, тоже не сладко, когда тебя в прямом смысле топят в «рассоле», но все же там хоть эндофин в кровь поступает, чтобы поднять болевой порог. Как пережить давление на километровой глубине без обезболивания, мне и думать не хотелось.

Правда, было нечто заманчивое в том, чтобы нырнуть на километр в чем мать родила. Может, оно и смешно, но мне вдруг остро захотелось ощутить себя в шкуре первых охотников – тех, кто в ужасающей послевоенной разрухе впервые столкнулся с сонмами глубинных чудовищ. Романтика? Может быть. Но вес же неполных тридцать лет – еще тот возраст, когда честь, доблесть и слава манят куда сильнее, чем благополучие и спокойствие. Дух первых охотников, витавший между переборками «Рапида», вселился теперь и в меня. Даже Долговязый не принадлежал к первым охотникам, хотя любил напустить на себя важность по возрасту. Ну сколько ему? Сорок? Сорок пять? Пятьдесят от силы. Я не знал, когда люди впервые вступили в схватку с искусственными чудовищами в океане, но предполагал, что это произошло лет через десять после войны, то есть почти сто лет назад. Долговязого тогда и в проекте не было, хотя он самый старый из всех, кого я знал.

Пока он разводил культуру грибка в пробирке для инъекций, я пытался представить первых охотников. Что ими двигало? Альтруизм, желание спасти человечество от угрозы или банальная жажда заработать на риске? Откуда вообще взялась идея объединиться, построить базы, заводы, создать первые биотехнологические скафандры? Кто были те люди, мне очень хотелось знать.

Хотя о каких скафандрах речь? Поначалу ведь ходили с воздушными аппаратами, это точно. Глубже чем на сто метров, с таким не нырнешь, да и со ста метров всплыть – уже большая проблема. Им грозила не только кессонка, но и гипервентиляция, азотное отравление, внезапная остановка дыхания и десятки других напастей, каждая из которых грозила смертью. Чем они были вооружены? Я не знаю. Страшно представить, как они сражались с молодыми, резвыми торпедами, сколько их гибло в этих сражениях, Ведь не было тяжелых карабинов с активно-реактивными гарпунами и интеллектуальных подводных прицелов тоже еще не изобрели.

И вот из тех далеких времен до меня дошел один-единственный способ, один прием, которым пользовались первые охотники, – погружение со специально выведенным грибком в крови. По утверждению Долговязого, это был самый древний способ сверхглубинных погружений. Были у него свои недостатки, например, физические нагрузки необходимо хорошенько контролировать, зато не требовался к нему ни допуск, ни катетер. Я подозревал, что грибок был получен из обычных дрожжей не путем селекции, а с применением биотехнологий. И скорее всего так и было. Да только кто обратит внимание на дрожжи в пробирке?

Получалось, что всякий, у кого есть культура такого грибка, инъектор и сахар, мог запросто погрузиться на дно океана. Ведь кислород грибком образуется прямо в крови, следовательно, кессонная болезнь от дыхания газовой смесью под высоким давлением ныряльщику не грозит. Не страшно и само давление – при полном выдохе не остается полостей в организме, а жидкость, из которой почти полностью состоит человеческий организм, несжимаема. И пират мог нырнуть, и контрабандист – ничто им не мешало. Но я знал, почему никто не нырял. В те времена биотехов под водой было столько, что ни один здравомыслящий человек не решался покинуть берег. Человечество оказалось разделено на материки, как в доколумбовы времена. Нужна была редкая храбрость, чтобы с примитивным оружием погружаться на глубину или выходить в море. Даже на берегу люди не чувствовали себя в полной безопасности. Так что допуски к глубинному снаряжению придумали значительно позже, когда живых мин, торпед и донных капканов в океанах стало поменьше.

И вот сейчас мне предстояло погружение именно таким доисторическим способом. Могло ли это оставить меня равнодушным? Нет, конечно. Тени древних охотников витали вдоль переборок и безмолвно наблюдали, как Долговязый высыпает грибковую культуру в питательный раствор. Молчунья отключила свой синтезатор и сняла перчатку. Тишина была почти полной, только иногда врубались турбины «Рапида» – Майк удерживал корабль в нужной точке пространства. В такие моменты черная вода в колодце шлюза шла мелкой рябью.

Наконец Долговязый закончил готовить раствор и выдал мне сахар. Я высыпал пакетик в рот и сглотнул.

– Пойдем втроем, – сказал он, переводя слова для Молчуньи на язык жестов. – На километр нырять, это не на тридцать метров. Там есть тонкости, и лучше будет, если я буду рядом. Молчунью можно было бы оставить на корабле, но без нее не разберемся с «Валеркой».

«Я бы тебе тогда оставила, – показала глухонемая. – Добрую шишку между глаз».

Они с Долговязым тоже съели сахар, и отставник начал готовить инъектор.

«Ощущения не из приятных, – я решил ввести Молчунью в курс дела. – Дыхание останавливается, и судороги».

«Переживу», – отмахнулась она.

Но несмотря на то, что она хорохорилась, я видел волнение в ее глазах.

«Пока сахар усваивается, остановимся на опасных тонкостях, – показал Долговязый, снарядив три инъектора. – Проблема первая – свет. Ракет „СГОР-4“ у меня, извините, нет, так что обходиться будем обычными фальшфейерами. Каждый из них горит порядка семи минут, поэтому тащить их придется гору. Мало того, об этом запасе придется постоянно думать и не тратить время впустую. Проблема вторая – холод. Это в скафандре он не чувствуется, а если нырять голышом, столкнетесь с ним в полной мере. На глубине километра температура воды здесь порядка плюс пяти градусов по Цельсию, а это очень холодно, можете мне поверить. Поэтому нырять будем голышом не в переносном, а в прямом смысле».

«Думаешь, с голой жопой теплее?» – удивился я.

«Успокойся и слушай. Сто лет назад все придумали. На тело будем наносить три слоя силиконовых смесей. Первый слой – химический обогрев. При контакте с солями, которые кожа выделяет с потом, смесь разогревается до температуры в сорок один градус. Второй слой – жировой, чтобы удержать тепло. Третий – защитный – при контакте с водой образует эластичную пленку. И третья проблема – увеличение парциального давления кислорода с увеличением глубины. Это самое хреновое – можно запросто ласты откинуть».

«От кислорода?» – удивилась Молчунья.

«Запросто, – кивнул Долговязый. – Дело в том, что все дыхательные и газообменные процессы в организме регулируются не только и не столько количеством кислорода в крови, сколько балансом между уровнем кислорода и уровнем углекислого газа. Грибок выделяет столько кислорода, чтобы нормально работать на глубине около трехсот метров. Если глубина и давление меньше, кислорода в крови растворяется недостаточно и малейшая физическая нагрузка приводит к приступу удушья. Так что если на малых глубинах увидите красные круги перед глазами, старайтесь поменьше двигаться, пока состояние не стабилизируется. На глубинах свыше трехсот метров, наоборот, кислорода растворяется в крови слишком много. Это вызывает рефлекторное сужение сосудов головного мозга, из-за чего его снабжение кислородом резко снижается. Причем до такой степени, что может очень быстро наступить клиническая смерть. Поэтому очень внимательно следите за собственным состоянием. Малейшее чувство неловкости или тревоги может говорить о начавшемся пересыщении кислородом. Это означает, что надо сделать с десяток резких движений, чтобы израсходовать часть кислорода и привести газообмен в норму. Понятно?»

Мы с Молчуньей кивнули. И хотя Долговязый еще не сделал нам инъекции грибкового препарата, но чувство тревоги у меня уже появилось. А затем появилось и чувство неловкости, когда пришлось раздеться догола и намазываться мазями. Молчунья запросто скинула одежду и белье, словно перед ней никого не было, и принялась тщательно наносить на тело первый слой силиконовой смеси, не пропуская ни единого квадратного сантиметра кожи. Я невольно задержал взгляд на этом зрелище, а глухонемая вместо того, чтобы смутиться, только подмигнула мне. После этого я сам смутился, что на нее пялюсь, отвернулся и взял баночку с мазью.

– Там тоже мажь погуще! – рекомендовал мне Долговязый. – А то все хозяйство отвалится от холода.

– Иди ты! – огрызнулся я. – За свое хозяйство беспокойся.

Вслед за первым густым зеленым слоем, сделавшим нас похожими на инопланетян из дешевого фильма, мы нанесли не менее густую желтую мазь. Поверх нее Долговязый велел надеть нам перчатки, а мне еще гарнитуру для связи. Молчунье гарнитура была ни к чему, поэтому она воспользовалась своим стареньким наглазным монитором от стрелкового боевого комплекта. Новомодная штучка, которую ей подарили в городе, оказалась негерметичной, а потому для погружения не годилась. Поверх оборудования для связи пришлось намазывать еще более густую голубую смесь. Чувствовал я себя, словно извалялся в помоях.

«Все, рот не открывать! – приказал Долговязый жестами. – Пусть пленка загустевает. Руки!»

Мы протянули ему запястья, и он быстро сделал инъекции. Я-то уже знал, как действует грибок, а вот Молчунья, видно было, все же струхнула. Но наконец дыхание у всех замерло. Отставник велел нам полностью выдохнуть, после чего густо замазал себе и нам ноздри голубой замазкой, а затем передал контактные линзы для компенсации искажений зрения.

«Пошли!» – показал он знакомый до боли жест.

На воздухе в этих линзах все казалось чудовищно искривленным, аж голова закружилась. Мы не без труда влезли в лямки самодельных каркасов со снаряжением и по очереди соскользнули в кроличью нору.

Под водой на небольшой глубине было светло. Мы медленно погружались, поскольку балласт на каркасах был больше необходимого и сообщал нам не нулевую плавучесть, как я привык, а довольно значительную отрицательную. На глубине десяти метров Долговязый передал нам параметры погружения. По его схеме нам следовало как можно быстрее добраться до зоны сумерек, не теряя друг друга из виду и не особенно усердствуя в физических нагрузках. Как стемнеет, следовало по очереди зажигать фальшфейеры. Все знаки посредством перчаток и синтезатора переводились в английскую речь, чтобы можно было обмениваться информацией с Майком.

Отметку в тридцать метров миновали нормально. Под толстым слоем мази невозможно читать мимику на лице, поэтому я понятия не имел, как на погружение реагирует Молчунья. Она ведь не глубинница, у нее в отличие от меня катетера в спине никогда не было. Так что столь глубокое погружение вне прочного панциря батиплана должно было произвести на нее впечатление.

Становилось все темнее и темнее. На ста метрах начало сказываться давление – под натиском воды кожа похолодела, из периферийных сосудов медленно, но уверенно вытеснялась кровь. Хотелось растереть кожу, но делать этого было нельзя, чтобы не повредить защитную пленку из силикона.

– Давит сильно, – включился синтезатор Молчуньи.

– Придется терпеть, – ответил Долговязый. – Антикомпрессионный массаж у древних охотников не был предусмотрен. Это вам не в ГАДЖах нырять.

– Я и в ГАДЖе так глубоко не ныряла.

– Все в жизни случается первый раз, – философски заметил отставник. – Ничего, скоро организм перестроится, будет легче.

Не знаю уж, как там должен был перестроиться организм, но мне легче точно не становилось. Я вспомнил, как меня глючило при первом учебном погружении в Средиземке. Сейчас зрительных галлюцинаций не возникало, но телу нелегко было выдерживать натиск воды. Несмотря на то что человек более чем на девяносто процентов состоит из несжимаемой жидкости, в теле все равно остаются пустоты, и теперь их наличие воспринималось очень болезненно. Во-первых, меня банально начало пучить – давлением выпирало газы из стиснутого кишечника. Причем из-за силиконовой замазки выходить им было некуда, и они болезненно перемещались в животе. Во-вторых, ныли кости. И чем дальше, тем сильнее. При погружении в скафандре они тоже ныли, но ГАДЖ умел в таких случаях впрыскивать эндорфин в кровь, что в огромной мере облегчало погружение. А сейчас все происходило на живую.

Сердце сбавляло ритм – ему трудно было проталкивать кровь в сжатые поверхностные ткани, в ушах начало тонко и противно свистеть, так что я не с первого раза расслышал команду Долговязого.

– Ты уснул, что ли, Копуха? – снова обратился он ко мне.

– Нет. Сердце работает плохо. А на английскую речь я и в нормальном состоянии реагирую с опозданием.

– Это ты брось. Ладно, зажигай фальшфейер. Темновато уже.

Глянув на светящееся табло компьютера в отвороте перчатки, я невольно сглотнул – глубина оказалась почти триста метров, а это совсем не шутки. Вместо привычного дневного света сюда проникал лишь красноватый отсвет – другие лучи спектра не могли пробиться сквозь трехсотметровую толщу воды. Зрелище было пугающее и одновременно величественное – мир неподвижности и тишины, погруженный в вековой красноватый сумрак. Долговязый и Молчунья, облаченные в голубую силиконовую пленку, выглядели темно-коричневыми силуэтами с горбами притороченных наспинных каркасов.

Я опустил взгляд, и у меня мурашки пробежали по коже – внизу разверзлась черная бездна. На дне океана, уверяю, не так жутко, как в подвешенном на полукилометровой высоте состоянии. В черной, как базальт, глубине время от времени вспыхивали голубые искры светящихся рачков. Они были похожи на звезды, рождающиеся и умирающие в бездонном мраке Вселенной, и у меня голова закружилась от мгновенной потери ориентации. Сняв с каркаса фальшфейер, я повернул пусковое кольцо и сощурился от вспыхнувшего пламени. Почему-то на ярком свету тяжесть давления стала еще более ощутимой, но хоть ушло ощущение непрерывного падения в никуда. Уже лучше.

Пламя фальшфейера оставляло шлейф из пузырьков газа, похожий на мохнатый хвост яркой кометы. Светлее от огня стало только в радиусе нескольких метров, а дальше, наоборот, все погрузилось в полную тьму. Но от этого коллапса пространства было легче – не так ощущалась чудовищная необъятность океанской стихии. Иногда на свет выныривала из темноты какая-нибудь подслеповатая рыба, ошалевшая от невиданного чуда, но здешние хищники, несмотря на жуткий вид, были мелкими и опасности не представляли.

– Что это за город там впереди? – внезапно спросила Молчунья, здорово меня напугав.

Конечно, никакого города поблизости и в помине не было. Со мной при первом погружении на километр тоже случались зрительные галлюцинации, но носили они ярко выраженный эротический характер. А Молчунье, надо же, город пригрезился.

– Подвигайся чуть активнее, – отозвался Долговязый. – Это сказывается недостаток кислорода в поверхностных тканях. Разгони кровь, заставь сердце работать.

– Что-то не вижу я ничего, – снова включился синтезатор Молчуньи. – И кажется, задыхаюсь.

– Двигайся, говорю! Это возросло парциальное давление кислорода. Молоти ногами по воде.

Молчунья выполнила движение, но очень уж вяло.

– Это опасно? – спросил я.

– Барракуда тебя забери, Копуха! – ответил отставник. – При таком погружении все опасно. Растолкай ее, заставь шевелиться!

Я подплыл к Молчунье, взял за руку и потеребил. Она повернула ко мне лицо, обтянутое пленкой, но не уверен, что увидела меня. Двигалась она из рук вон плохо. Тут же рядом оказался Долговязый и бесцеремонно положил Молчунье руку на грудь. Она вяло отмахнулась, но он снова повторил, и ей снова пришлось отмахнуться, уже активнее.

– Если не будешь двигаться, ухвачу за более интимное место, – пообещал отставник.

На удивление, это подействовало. Видимо, рефлексы защиты от сексуального посягательства в человеке куда сильнее, чем я предполагал. Иногда, надо же, могут выручить в опасной ситуации.

– Отстань, – произнес синтезатор Молчуньи.

– А ты работай ногами.

Глухонемая сначала вяло, но затем все бодрее и бодрее заработала ногами и начала загребать руками.

– Ну как ты? – спросил я.

– Полегче. Но методы у вас с Долговязым те еще.

Через минуту к ней полностью вернулось зрение и нормальная моторика, после чего мы продолжили погружение. На отметке в шестьсот метров отставник вышел на связь с Майком и запросил данные сонара. Оказалось, «Валерка» почти точно под нами, сего в двухстах метрах к западу. Долговязый показал нам рукой направление и первым двинулся вниз по крутой траектории.

Меня начало тошнить от давления, время от времени то руку, то ногу сводило судорогой, но таких тяжелых симптомов, как у Молчуньи, не было. Все же я не такой новичок, как она, в погружениях. И на четыре километра в жидкостном скафандре опускался. Мало кто бывал глубже без бронированных батипланов.

Следующий фальшфейер зажгла Молчунья, потом Долговязый, потом снова я. Сгорали они быстро, а свет давали в сравнении со «светлячками» скудный. На душе от этого бессильного пламени становилось уныло. Я удивился, как это древние охотники умудрялись сражаться в столь невыносимых условиях. Не охота, а какая-то жуткая средневековая мистерия с факелами и глюками. Но скорее всего именно благодаря трудностям, с которыми охотникам приходилось сталкиваться в глубине, эта профессия снискала себе славу и уважение. Ведь полезных умений на земле множество, но такого ореола опасности ни у одной работы больше нет. Выходит, люди к опасности для жизни относятся с большим трепетом, чем к любой пользе. Хорошо это, плохо ли, я не знал, но меня грело, что я служил в охотниках и погружался на дно океана. Было чем гордиться, чего уж тут говорить. Но только сейчас, ощутив на собственной шкуре, как уходили в глубину первые представители нашей профессии, я понял, чего именно стоила темно-синяя форма. Она не мои личные заслуги подчеркивала, а все сделанное охотниками до меня. Также наверняка и будущие поколения океанских тружеников и воинов будут восхищаться нами, сегодняшними. Неужели, будут они говорить, люди когда-то ныряли в допотопных «ГАДЖ-27»? А я ходил в таком аппарате и даже дрался с торпедой. Наверняка в будущем мы будем вызывать не меньшее почтение, чем сейчас у нас вызывают первые охотники.

На глубине восемьсот метров Долговязый подпалил два фальшфейера и швырнул их на дно. Они медленно поплыли вниз, кувыркаясь и оставляя шлейфы из пузырьков. В темноту шарахнулись змеистые тени перепуганных обитателей глубины, а мы продолжали погружаться. Организм постепенно приспособился, и кроме тошноты теперь меня угнетал только безумный натиск километровой толщи воды. От него ныли кости, двоилось в глазах, а кожа превратилась в один сплошной пролежень. И надо было постоянно двигаться, чтобы разгонять кровь. А двигаться не хотелось – тяжело было двигаться. Искорки фальшфейеров становились все тусклее и наконец скрылись.

– Дно илистое, – сообщил Долговязый. – Это плохо.

– Я включала систему затопления наверху, – ответила Молчунья. – Оттуда нелегко было определить параметры дна. Да и не было у меня большого выбора. Приказали затопить именно в этих координатах.

– Я тебя и не виню.

Наконец мы погрузились до уровня ила. Ниже опускаться было нельзя – сплошная муть, даже горящих фальшфейеров не было видно, вверх поднимались только струйки пузырьков.

– Майк, видишь нас? – спросил Долговязый.

– Вижу, – отозвался капитан. – Ваша цель в пятидесяти метрах к западу.

Мы без труда преодолели это расстояние, работая руками и ногами, но «Валерки» не было видно под толстым слоем ила.

– Стоп! – сказал Майк. – Вы точно над целью.

Долговязый поджег еще два фальшфейера и бросил вниз. Пламени видно не было, но поднимающиеся пузырьки служили неплохим ориентиром. Однако это ненадолго, так что для облегчения ориентации отставник снял с каркаса и включил небольшой радиомаяк с заливной батареей. Я настроил компас перчатки на его частоту, и на табло появились цифры эшелона и расстояния.

– Так, ребята, – сказал Долговязый. – Я нырну, посмотрю, что там. Вы ждите здесь. Код на шлюзе менялся, Молчунья?

– Да. Можно я с тобой? Заберемся внутрь, я смогу врубить турбины на прогрев.

– Ладно. Копуха, остаешься на прикрытии.

– От кого? – удивился я.

– Это ты брось. Один должен всегда оставаться в зоне прозрачности. Это правило мне раз десять жизнь спасало.

«Врет, наверное, – подумал я. – Если только на илистом дне его раз десять смерть поджидала, то сколько раз в других местах? Заливает, точно».

Они с Молчуньей погрузились в слой ила и скрылись из вида, а мне пришлось подгребать руками, чтобы держаться выше – балласт неумолимо тянул вниз, а отцепить его тем более было нельзя, иначе вытолкнуло бы на поверхность, как пробку из бутылки. Что такое баротравма, мне пришлось испытать на собственной шкуре, и повторения совсем не хотелось.

– Копуха, мы у шлюза! – доложил Долговязый. – Как у тебя?

– Без изменений, – ответил я знаком, которых довольно много было в Языке Охотников для таких стандартных ответов.

– Все, Молчунья открыла дверь. Можешь спускаться.

А я уж думал, мне до их возвращения здесь торчать придется. Хотя какое возвращение? Стоило ли нырять, чтобы возвращаться на «Рапид» своим ходом? Нет, раз уж «Валерку» нашли, на нем и надо всплывать. Хотя, если бы полицейские или спасатели увидели в наших руках боевой батиплан в полном снаряжении, у нас могли бы возникнуть неприятности. Одно дело незарегистрированное ракетное ружье, и совсем другое – подводный танк со стрелковым комплексом. На «Валерке» при надобности можно было любую пиратскую островную крепость взять штурмом, а не то что мирный город поставить на уши. Вообще-то Молчунья сильно рисковала, оставив такую машину в боеспособном состоянии. Хотя можно ли найти в мире сторожа лучше, чем километровая глубина? Даже имея в запасе модифицированный дрожжевой грибок, мало кто решится на погружение. А если кто решится, выжить ему без тренировок почти нет шансов. Скрутило бы, как Молчунью, и пиши пропало. Но даже если вообразить смельчака, которому удалось бы добраться до шлюза, как бы он его открыл, не зная кода? А ведь еще надо уметь управлять батипланом. В общем, уровней защиты у глубинной техники хватало, но главным рубежом обороны была сама глубина. Недаром для сверхглубинных скафандров линии «СГАК» не было предусмотрено допуска. Зачем, если работать в них можно лишь начиная с километра? При меньшем давлении у него жабры попросту не могут функционировать, вот и весь допуск. Это вроде тех уловок, когда контейнеры со снаряжением охотников вскрываются лишь на тех глубинах, для каких приспособлены.

Подгребая руками и ногами для большей скорости, я погрузился в густую пелену ила и запалил новый фальшфейер. Толку от него, правда, было не много, пламя все равно ничего не освещало, но созерцание живого огня в царстве вечного мрака хоть немного отодвигало тяжелое ощущение дезориентации. Я вспомнил прочитанный в детстве роман о путешествии землян на планету, вращавшуюся вокруг инфракрасной звезды. Там миллионы лет царила непроницаемая тьма, точно как здесь. Во мраке возникла и развилась жутковатая и враждебная форма жизни, которую земляне называли медузами. Их отгоняли прожекторами, а у меня прожектора не было – только немощный фальшфейер в руке.

Муть вокруг пламени казалась желтоватой, а дальше быстро сходила на нет, в полную темноту. Я спинным мозгом ощутил вокруг притаившийся ужас, прекрасно понимая, от чего он исходит. Десятки, сотни живых организмов вели вокруг непрекращающуюся битву за жизнь – кто-то кого-то ел, кто-то от кого-то спасался. И эта вечная охота во мраке генерировала первобытный страх, излучая его подобно радиоволнам. У меня вообще на глубине чувствительность повышается, но сейчас пробрало совсем не на шутку. Я попытался взять себя в руки, но никак не получалось – страх накатывал все сильнее, прессуя почище давления. И только секунд через двадцать я понял, что попал в ловушку.

Говорил ведь Долговязый, что при малейшем чувстве тревоги надо начинать двигаться, что это не просто страх, а реакция на переизбыток кислорода. Так нет же, вместо этого я, наоборот, замер, прислушиваясь к ощущениям и к шипению пузырьков от фальшфейера. А когда разобрался, было уже поздно – сосуды свело спазмом и всю кровь загнало в крупные сосуды, оставив мышцы практически без снабжения кислородом. Свинцовая тяжесть неимоверной усталости сковала тело, и я, как ни старался, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тут же среагировал мозг, провалившись в пучину темно-красных кошмаров. Я хотел закричать, но сжатые, опустошенные легкие даже не вздрогнули.

Огромная рыбина с разверзнутой зубастой пастью рванулась на меня из тьмы, быстрая, как молния, неумолимая, как смерть. Ее челюсти схлопнулись, разрубив мое тело пополам, и я окончательно потерял связь с реальностью. Мне грезилась пересохшая пустыня, занесенная красной пылью, и низкое темное небо, искаженное невероятными аберрациями. Я хватал ртом воздух, но все равно задыхался, а непонятно откуда взявшиеся черти с рогами принялись весело тыкать в меня раскаленными вилами. Черти тоже были красными, как и все вокруг, почти такие, какими их рисовали в древности, – со свиными рылами и гипертрофированными гениталиями.

Я пробовал кричать, но без толку – вокруг меня не было воздуха. Тогда я догадался знаками Языка Охотников высказать чертям все, что о них думал. К удивлению, они меня поняли, радостно заржали, подняли на вилы и с невероятной скоростью понесли по пустыне. Больно было до ужаса, чуть глаза не лопались. А они все таскали и таскали меня, затем бросили и принялись топтать копытами. Было больно, но я не двигался – не было сил. Тело словно цепями стянуло, и я тут же разглядел эти цепи – ржавые, с крупными тяжелыми звеньями. При каждом ударе они больно впивались и защемляли кожу. Один черт, порезвее прочих, занял выгодную позицию и принялся наносить мне точные удары в пах. Тут уж я не выдержал. От первых двух ударов меня так свернуло в дугу, что цепи полопались, и, получив возможность двигаться хоть немного, я начал прикрывать яйца руками. Черти начали медленно растворяться в воздухе, а затем поблекла и пустыня, и небо – все превратилось в пугающую черноту, в которой плавало размазанное пятно красного света.

– Очухался? – раздался в наушниках голос синтезатора, переводившего жесты Долговязого.

С невероятным усилием я сфокусировал зрение и увидел рядом отставника в недвусмысленной позе – он замахнулся, чтобы снова врезать мне кулаком в пах.

– Очухался! – ответил я.

Оказалось, что Долговязый успел перестроить синтезаторы так, чтобы они выдавали русскую речь.

– Сколько пальцев? – он сунул мне под нос перемазанную защитным гелем пятерню.

– Пять!

– Годится. Пойдем, мы уже шлюз открыли, а ты тут колбасишься.

– Как ты узнал, что меня прихватило?

– Это несложно, когда в эфире кто-то начинает костерить чертей на чем свет стоит. Но с тобой дольше пришлось повозиться, чем с Молчуньей.

– Где она?

– Уже внутри. Вот-вот турбины врубит на прогрев.

Он за руку дотащил меня до залитого мутью шлюза и включил привод, задраивающий выход. Через несколько секунд взвыли насосы, откачивая густую от ила воду, и вскоре мы с Долговязым стояли, обтекая, как два выбравшихся из болота упыря. Оттого, что мы с ног до головы были покрыты застывшим гелем, это сходство только усиливалось. Мы сняли контактные линзы – в них ходить не было ни малейшей возможности.

– Пленку не снимать! – сказал отставник. – Подождем, когда Молчунья запустит свою машинерию, а то как бы не пришлось выбираться наверх своим ходом.

– Проблемы? – спросил я.

– Не знаю. Долго что-то не слышно звука турбин.

Мы выбрались из шлюза в знакомый до боли коридор и двинулись в сторону ходовой рубки. Вот уж не думал я, что снова окажусь внутри столь грозной боевой машины! У меня аж глаза защипало от избытка чувств. Я вспомнил, как Рипли плакала не стесняясь, когда после долгого прозябания на камбузе вновь забралась в отсек океанской амфибии, Теперь я ее в полной мере понял, не то что тогда.

– Дышать здесь нельзя, – на ходу объяснял Долговязый. – Если надышимся газовой смесью под таким давлением, как тут сейчас, то пипец наступит на всплытии. Вскипим, как раскупоренные бутылки с нарзаном.

Я понятия не имел, что такое нарзан, но, о чем речь, понял прекрасно. При понижении давления весь не израсходованный на дыхание газ запузырится в крови, а это верная смерть. Так что дышать и насыщать кровь газами действительно не стоило. По этой причине общаться нам приходилось знаками, и рты от силиконовой пленки не раскупоривать, словно мы так и пребывали в воде. Хотя различие все же было. Несмотря на простывшие отсеки, температура внутри батиплана была все же выше, чем за бортом, так что разогревающая химическая смесь очень скоро начала причинять беспокойство.

– Жжет, – сообщил я.

– Придется терпеть. Пар костей не ломит.

– Что?

– Замерзнуть, говорю, будет хуже.

Наконец мы забрались в просторную ходовую рубку и задраили за собой дверь. Сидя в кресле старшего пилота, Молчунья уже успела задействовать часть аппаратуры, так что в полутьме огоньки на пульте напоминали диковинные разноцветные созвездия. По экрану главного сонара медленно ползала яркая полоса, на ходовом планшете туманно прорисовывался рельеф дна.

– Турбины раскрутить не могу, – сообщила Молчунья. – За год аккумуляторы истощились от бездействия. Пару раз толкнуло валы, но на запуск энергии недостаточно.

– Что за элементы здесь? – спросил Долговязый

– Двойные «АБСГА-24» в литом корпусе. Десять штук.

– Заменить сможешь?

– Издеваешься? Тут мало деталей, которые я заменить не смогу. Инструменты все есть.

– Это лучше. Значит, придется добираться до земли и заказывать аккумуляторы.

– Иначе никак, – согласилась Молчунья.

– Какие тогда планы?

– Если будем запускать агрегат, то мне тут надо восстановить ходовые значения бортового компьютера. Если есть время, лучше сейчас повозиться. Потом будет легче.

– Добро. Время есть. Мы с Копухой осмотрим стрелковый комплекс и арсеналы.

– Давайте. Только с энергией поэкономнее. А то сядут аккумуляторы в ноль, тогда шлюз не откроется.

Мы покинули рубку и вскоре добрались до знакомого трапа, ведущего в стрелковый комплекс. Я вспомнил, как мы с Долговязым оказались тут впервые, и у меня от воспоминаний защемило сердце. Казалось бы, сколько времени прошло? Всего год. Но за этот год все в жизни переменилось.

В течение получаса мы проверили работоспособность боевых систем, после чего перебрались в кормовые отсеки и взялись за ревизию боекомплекта, а заодно окончательно обезвредили мины саперов, установленные как раз в арсеналах. Если бы жахнуло, то даже сверхпрочная броня «Валерки» не выдержала бы. Боекомплекта, оказалось, завались – хватило бы начать и закончить локальный вооруженный конфликт в какой-нибудь островной республике. Причем закончить победоносно. Даже не знаю, есть ли ещё в океане машина, более грозная, чем батиплан Жаба. Я даже грешным делом подумал, что на нем можно попробовать обезвредить пусковую установку, чем и поделился с Долговязым.

– Пустое, – отмахнулся он. – Не тот класс техники, уверяю тебя. «Валерка» хорош, чтобы биотехнологические торпеды гонять до седьмого пота. Ну, пиратский сухогруз обстрелять с расстояния в шесть километров тоже милое дело. Торпеда и дальше пойдет при хорошей сноровке, но установка ее не пропустит. Лазер, знаешь ли, чуть побыстрее работает, чем химический водомет. Если хочешь знать мое мнение, то уничтожить установку можно только термоядерным зарядом. Причем не одним, а двумя – первым шарахнуть на большой высоте для ослепления, а вторым уже бить на поражение.

– Получается, что вообще никак?

– Ты прекрасно знаешь как, – ответил он и принялся отсоединять детонатор от последней мины.

Он имел в виду Поганку, конечно. Если на Земле и остались термоядерные боеприпасы, то только в составе вооружения биотехнологических ракетных платформ предельного тоннажа, к каким как раз Поганка и относилась. Это единственный вид биотехов, который кроме накопленного нитрожира и нитроклетчатки несет на себе и гораздо более серьезный, созданный человеком смертельный груз. Крупнотоннажные платформы, например класса «Марина», вырастали не из икры и даже не из личинок, а устанавливались путем сбрасывания за борт почти тонны биомассы. Молодая платформа хоть и сильно отличалась от взрослой, но по сути являлась уже полноценным самостоятельным организмом с вживленными, по числу будущих ракет, термоядерными боеголовками. В процессе питания и роста такой биотех сначала формировал вокруг боеголовок стартовые колодцы из нескольких слоев мышц и хитина, а затем уже и сами ракеты, снаряжая их маршевые двигатели выращенной нитроклетчаткой. Тварь жуткая, тут и говорить нечего, но в сложившейся ситуации Поганка стала единственным серьезным средством противодействия той слепой силе, которая угрожала человечеству.

Ситуация идиотская. С одной стороны – четвертое правило подводной охоты, подкрепленное всемирным законодательством о запрещении использования биотехнологических разработок, с другой – термоядерный заряд на орбите. Но сколь бы страшной ни была опасность, я знал: к правительству за разрешением обращаться бессмысленно. И то, что Лесю забрали по этому обвинению, доказывало мои худшие предположения. Разрешение не дадут. Может, конечно, и дадут, но лишь после того, как прозвучат первые взрывы. Только охотникам в виде строжайшего исключения было позволено применять биотехнологии для производства глубинных скафандров. Не оружия, тут и речи не было, а только средств погружения. И мотивом для этого исключения было то, что с биотехами нельзя сражаться иначе, чем на их территории – в глубине. Да и то не сразу признали необходимость выращивания именно живых скафандров, пытались синтетические жабры лепить… Даже представить страшно, сколько охотников погибло прежде, чем первые аппараты линии ГАДЖ вошли в серию.

И теперь у нас не оставалось другого выбора – только встать на путь преступления, чтобы вопреки общественному мнению разбудить Поганку и направить её ракеты на пусковую установку. Словно в сказке «Огниво», нам предстояло в самом аду разбудить злобную тварь, приручить ее и заставить нанести удар в нужную цель. Чем это может закончиться даже в случае успеха, думать не хотелось. Пока не хотелось, но потом, безусловно, придется. И Лесю выручать придется.

И пока Долговязый заканчивал ковыряться с миной, у меня как-то странно мысли сложились в голове. Хотя что странного? Вспомнив сказку «Огниво», я вспомнил и то, для чего в концовке бывший наемник использовал адскую тварь. Он завладел принцессой. В общим-то логично, если учесть, сколько ему пришлось воздерживаться на войне без секса. И тут же в голове сама собой выстроилась аналогия – принцесса, Леся, темницы, решетки. И огромная собака с глазами, как две башни. Собака, для которой нет в мире преград, – самая большая собака на свете. Уж не знаю, как ее звали, может, Кербер, а может, и нет, но свою адскую собаку я точно знал по имени. Ее звали Поганка. И с огнивом я умел обращаться – базовым основам работы с программатором нас учили в учебке.

Конечно, внезапно возникшими идеями я с Долговязым делиться не стал. Иначе он бы попросту вырубил меня, связал и сдал бы в психушку. Это точно, несмотря на дружеские отношения, которые между нами сложились. Наверняка у них и с Жабом когда-то были дружеские отношения, но это ничуть не помешало теперь Долговязому устроить охоту на бывшего товарища и командира. Жаба он откровенно считал маньяком, хотя в сравнении с моей задумкой затея бывшего взводного была безобидной шалостью.

Возникнув, идея окрепла, разрослась, раскинула щупальца в самые удаленные уголки мозга и теперь уже не собиралась меня отпускать. У меня был доступ к огниву, вызывающему самую большую собаку на свете, и я был полон решимости этим воспользоваться.

«У Поганки восемь шахт, – все смелее думал я. – Две ракеты уйдут на поражение взбесившейся пусковой установки. Останется шесть. Одну придется потратить на подтверждение серьезности намерений. Останется пять. Очень неплохо. С таким арсеналом я не то что Европу, весь мир поставлю на уши! И пусть попробуют не выпустить Лесю и не поправить в срочном порядке дурацкие законы о запрещении исследования биотехов! Перепашу весь материк, барракуда их всех задери!»

Плохо только, что претворять столь радикальный план в жизнь мне придется одному. Ни Молчунье, ни Долговязому в этом доверяться нельзя. Это не у них, а у меня жену посадили не из-за реально совершенного преступления, а из-за въевшегося столетнего ужаса перед самим понятием «биотех». По большому счету, устроить межконтинентальный термоядерный шантаж было для меня ни много ни мало – семейное дело. Не я первый начал, так что извините. Вообще-то думать надо, кого арестовывать. Одно дело проститутку из Ангарной Бухты, и совсем другое – жену бывшего охотника. А то начали уже забывать, что такое охотник. Расслабились, заброшенные базы поставили под контроль.

Вспомнился разговор с дельфинами, где они меня спрашивали, чем охотник отличается от других людей. Ну вот я на деле и покажу, в чем разница. Запомнит надолго! Сами забудут, как с охотниками связываться, и еще детям и внукам наказ дадут. Термоядерная ракета из пусковой шахты биотеха – лучшее средство против забывчивости. А то забыли они, видите ли, чем охотник от всех отличается! Вопросики задают…

Я так распалил себя этими мыслями, что кровь застучала в висках. И без того было жарко от химической мази, а тут вообще чуть пар из ушей не пошел.

– Готово, – сказал Долговязый, окончательно обезвредив мину. – Пойдем к Молчунье, а то она точно весь заряд аккумуляторов изведет.

Я молча поплелся за ним, продолжая ожесточенно обдумывать свой план. Хотя что его обдумывать? Раньше, чем Долговязый добудет аккумуляторы, я «Валерку» захватить не смогу. А без него нереально добраться до Поганки. Однако мысль засела в голове так прочно, что я не мог успокоиться. Все время вертелся в голове вопрос: «Чем охотник отличается от обычных людей?» Чем… Да всего лишь тем, что мы забираемся в самый ад, как тот наемник из сказки. Так же как он, мы можем набить полные карманы золотом из сундуков – в прямом смысле слова. И так же как он, мы можем взять одну маленькую штучку под названием программатор и задать траектории стольким торпедам, сколько личинок сумеем добыть. А личинок этих в охранных зонах… Понятно, откуда их брал Жаб! Странно, что я сам до этого не додумался. Хотя, если бы не странные сны, наведенные нейрочипом, откуда бы мне взять необходимую информацию? Все-таки Жаб как был моим командиром, так им и остался. Сейчас мне было стыдно за то, что я в него стрелял.

У человека могут быть непонятные другим людям мотивы, теперь я знал это совершенно точно. И какие мотивы были у Жаба, когда он торпедировал корабли или брал Рипли в заложницы, знал только он. Со стороны да, все это походило на сумасшествие. Но может быть, обладай мы той же самой информацией, какой обладал Жаб, сами поступили бы так же? Что, если все случившееся с нами год назад было детально продуманным планом, не допускавшим ни малейшей случайности? Жаб это мог. Он мог десятилетиями выжидать удобный момент, а затем действовать быстро и точно. Многим ли дано такое терпение? Такое предвидение? Такое умение управлять людьми?

Сначала у меня возникла лишь тень подозрения, но, когда я вспомнил истории всех, с кем соприкасался Жаб, стало ясно – случайностей не было. Ни одной. Даже то, что год назад Чистюля мне неровно выбрил голову, было частью глобального плана нашего взводного. Все до малейших тонкостей им было просчитано – вот что я понял. Он умел подкупать деньгами и лестью, воздействовать личным примером и манипулировать застарелыми комплексами. Не человек – дьявол. Он умудрился нейрочип мне в голову вставить, когда все его считали погибшим. Куда уж дальше!

Кстати, почему именно мне? Ну, самый простой ответ – потому что у меня была баротравма и мне делали трепанацию черепа. Но если глянуть глубже, то не прослеживалась ли рука Жаба в том, что именно у меня была баротравма?

От этой мысли меня не просто страх, а дикий ужас охватил. Я такого в жизни еще не испытывал, даже когда сопливым салагой столкнулся с «Барракудой» во время учебного погружения. Чуть ноги не подкосились, честное слово. Но все же теперь я не был так зол на Жаба, как раньше. И было на то две причины. Одна моя личная – я сам был готов начать действовать еще жестче, чем он, и имел на это полное моральное право. Поэтому мог допустить, что и у него было такое право. Вторая причина сторонняя, и заключалась она в уверенности, что Молчунья не могла полюбить конченого маньяка. Что-то она знала о нем, чего не знал больше никто. Скорее всего именно так. Она ведь совсем не дура – поумнее многих, с кем я знаком. Еще у меня мелькнула мысль, что если бы мы встретились с Жабом, он бы мне точно помог.

«А он мне и помогает! – вспомнил я про нейрочип в голове. – Пусть во сне, но он рассказал мне о многих ловушках, и теперь легче будет их обойти».

– Ну что? – спросил Долговязый Молчунью. – Не получается запустить?

– Даже пробовать не хочу, – ответила она. – Нужно оставить резерв питания на всякий случай. Но компьютер я оживила, и машина готова к бою Хоть сейчас. Только хода не будет.

– Без хода нельзя. Не буксировать же батиплан «Рапидом»! Ладно, ребята, будем выбираться. Подъём будет легче, чем погружение, но тоже не сахар. И ещё… – Отставник внимательно глянул Молчунье в глаза. – Входной код для шлюза смени.

– Зачем?

– На всякий случай.

Я-то знал, какой случай он имел в виду. Боялся, что Жаб явится сюда с аккумуляторами и угонит «Валерку». Запросто, кстати.

«Он же запросто может видеть моими глазами и слышать моими ушами! – подумал я. – Здорово он провел разведку нашими силами! Самому и нырять не пришлось, а компьютер уже налажен, и про аккумуляторы все известно. Сейчас Молчунья еще скажет код…»

– Все, новый код принят, – сказала она и продиктовала цифры.

Я усмехнулся. Забавно знать, что ты для кого-то выполняешь функцию ходячей стереокамеры. Особенно забавно, когда знаешь, для кого. Плохо только, что теперь начнется гонка с препятствиями за овладение батипланом. И можно было предположить, что не мы ее выиграем. Долговязый-то про Жаба ничего не знает, ему даже неизвестно, жив тот или нет, а вот Жаб про Долговязого знает все, что вижу и слышу я. В этом у него серьезное преимущество.

Но во мне все сильнее крепла уверенность, что на этот раз я Жаба переиграю. Не Долговязый, а именно я. Еще не знал, как именно, но просто из принципа не хотел ему уступить. Это было мое семейное дело, и на этом катере капитаном быть мне.

«Я уже взрослый, – подумал я. – Справлюсь как-нибудь».

Мы покинули батиплан и заперли шлюз. После более низкого давления внутри километровая толща воды сдавила так, что мне сделалось дурно. Не просто тяжело, а так, как бывает, когда долго болеешь и никак не можешь выздороветь. Все время, пока мы поднимались из полосы ила, я боролся со слезящимися глазами и невероятно острой ломотой в костях. От боли выть хотелось, но я не мог. Даже если бы рот не был заклеен, выдохнуть на глубине километра никому не под силу.

На семистах метрах начались судороги у Долговязого. Уж чего-чего, а этого ни я, ни Молчунья не ожидали. Как-то свыклись мы с мыслью, что он безупречен и если что случится, то он всегда придет на помощь. А тут нам пришлось его спасать, и мы чуть было не растерялись. Молчунья еще ничего, сразу подхватила его и потянула наверх, а у меня что-то вроде истерики началось. Организм сдуру как-то не так на происходящее отреагировал, то ли спазм случился, то ли что, но все поплыло перед глазами, и тугой ком из желудка поднялся к горлу.

– За яйца его хватай! – успел показать я несколькими жестами, и только после этого на меня обрушилась тьма, в которой жили детские страхи.

Однако я помнил главное – надо двигаться. В условиях спазма сосудов это знание мало что дает, но все же, собрав в кулак всю волю, я догадался пусть и медленно, но освободиться от балласта, чтобы не опускаться на дно, а, наоборот, всплывать. Потом я, кажется, потерял сознание, по крайней мере промежуток времени секунд в двадцать безвозвратно выпал из памяти. Когда пришел в себя, фальшфейер Молчуньи виднелся далеко внизу, а мой глубиномер показывал полукилометровую глубину.

– Снимай балласт! – просигналил я ей. – Снимай, и всплывайте! Наверху будет легче его откачать!

Запалив фальшфейер, я для верности махнул им несколько раз, привлекая дополнительное внимание.

«Только бы Молчунью не прихватило!» – подумал я с ужасом.

Погрузиться без балласта я бы уже не смог. Ни при каких обстоятельствах – это точно. Есть вещи, которые никому не под силу.

– Ответь мне! – сигналил я, ощущая растущее беспокойство.

– Я живая. Отцепила балласт, всплываем.

Пламя ее фальшфейера перестало уменьшаться. Теперь мы всплывали с одинаковой скоростью, которая нарастала с каждым метром. Кости ломило жутко, сжатые газы в кишечнике, получив свободу от натиска глубины, распирали меня изнутри с чудовищной силой. Глаза вылезали из орбит. Вообще я раздувался, как жаба, и всерьез боялся лопнуть.

– Как Долговязый? – спросил я.

– С ним очень плохо.

– За яйца хватала?

– Только этим и занимаюсь! Он отпихивается, но как-то вяло.

– Ничего, ты тоже поначалу вяло отпихивалась.

Отпихивается… Все с ним будет нормально. Я был уверен – чтобы проигнорировать захват за интимные части тела или удар в пах, надо быть мертвым. Ну, хотя бы в глубокой коме. Я думал об этом, чтобы хоть немного отвлечься, потому что взбесившиеся в глубине тела газы грозили в прямом смысле разорвать меня в клочья.

– Копуха, я не могу! – услышал я синтезатор Молчуньи. – Лопну!

– У меня та же беда.

Глубиномер показал двести метров. По сравнению с километром это уже нормально, так что если мы не лопнем, как лягушки, то жить будем долго и счастливо.

– Долговязый приходит в себя, – сообщила Молчунья.

Надо думать! Его-то распирало не меньше нашего, а от такой боли и коматозник, наверное, выскочит из реанимационной камеры. Не то что живой и здоровый человек, потерявший сознание от спазма сосудов. Хотя, если кроме шуток, вся заслуга в спасении Долговязого всецело принадлежала Молчунье. Она была не только лучшим на свете пилотом, не только лучшим на свете механиком, но и самым надежным товарищем. Один раз она мне жизнь спасла, теперь Долговязому. До этого мне как-то не приходило в голову, насколько это большое счастье – спасти жизнь другому. Однако мне это не удалось ни разу. Я даже Чистюлю не прикрыл, когда он с легким карабином в руках выступил в полный рост против зависшего гравилёта с ракетами. Жив он остался чудом, и моей заслуги в этом не было никакой. Потому-то его наградили Алмазным Гарпуном – высшей наградой подводных охотников, а меня лишь Кровавой Каплей. Знаком отличия за убийство. Чистюля нас всех тогда спас, вот в чем смысл.

От рези в кишках у меня перед глазами плыли кровавые пятна. И именно в этот миг я вдруг понял, что одному мне задуманного не выполнить. Ни за что. Как бы я ни тужился, как бы ни старался представить это дело как личное и семейное, мне без посторонней помощи не добраться до Поганки. Я мог знать все ловушки, мог раздобыть аппарат, катетер, что угодно. Но если со мной что случится, некому будет помочь. А разве есть на свете товарищ надежнее, чем Молчунья? Если уж доверить свое безумие, то только ей. Если она Жабу простила его выходки, то, возможно, поймет и меня. Только с ней надо быть еще честнее, чем с дельфинами. Пусть она лучше пошлет меня к дьяволу, чем я ей совру.

Наконец я расслышал синтезатор Долговязого:

– Рвите пленку, барракуда вас дери! Могли бы сами додуматься!

До меня сразу дошло, что он имел в виду. Герметично застывший гель не позволял расширившимся газам устремиться наружу.

Мог бы, барракуда его дери, нас сразу по этому поводу проинструктировать!

В несколько движений я разорвал пленку, и у меня изо всех отверстий вырвались пузыри. Стало значительно легче. Мимо проплыли вверх пузыри Молчуньи и Долговязого. Глубиномер показал пятьдесят метров – просто детская глубина.

Новый фальшфейер я зажигать не стал – было почти светло. Над головой мерно покачивалась серебристая поверхность океана, навылет пробитая солнечными лучами. Там была жизнь, там был мир, предназначенный для людей. Я невольно улыбнулся этому маленькому счастью.

Глава 20

ПОБЕГ

Когда мы взобрались на палубу «Рапида», грибок в крови еще выделял кислород, и дышать было вовсе не обязательно. Но как же приятно было вдохнуть свежий ветер, пропитанный солью и запахом океана! Трудно это удовольствие хоть с чем-нибудь сравнить. Хотя нет, вру. Последний раз секс с Лесей доставил мне не меньшее наслаждение.

Мысли о Леське не выходили у меня из головы, а мой план, напутавший поначалу меня самого, теперь казался чуть ли не единственным разрешением ситуации. В кают-компании я только утвердился в этой мысли – сетевой диктор уже на весь мир вещал, что задержана жуткая преступница, вживлявшая нейрочипы живым существам. Дело раздули немыслимо. Хотя что удивляться? Семена попали в благодатную почву. Весь мир был готов радостно устроить новую охоту на ведьм – с гиканьем, с факелами, кострами и прочими атрибутами.

Молчунья глядела на монитор через мое плечо, и мне трудно было понять, что она чувствует. Но не думаю, что ей это нравилось. На одном из каналов пастор какой-то послевоенной религиозной секты яростно потрясал кулаком, проклиная дщерь людскую, внедрившую в мозг божьей твари семя самого дьявола.

«Знал бы ты, чье это семя…» – с ненавистью подумал я.

Наверное, зря правительство скрыло, что вся инженерия биотехов базировалась на геноме человека. Знали бы люди правду, это, может, поумерило бы страсти. А может, наоборот. Человек – самое загадочное существо на Земле, чего уж тут говорить.

Пока мы с Молчуньей сидели в кают-компании и просматривали сетевые каналы, Долговязый отдавал распоряжения Майку. По его плану, прежде чем на полном ходу идти в порт, следовало справиться о наличии там аккумуляторов нужной марки. Аккумуляторы редкие, и могло так случиться, что достать их можно будет только в Ангарной Бухте.

Пока он выяснял этот вопрос, я мучился над тем, стоит ли поделиться с Молчуньей своим планом. Это было в высшей степени рискованным шагом и могло попросту крест поставить на всей затее, но мне нужен был надежный напарник. А кто может быть надежней Молчуньи? В конце концов я решил – если она откажется, это будет знаком того, что план никуда не годится.

– Жаб точно жив, – сказал я, зная, что ее синтезатор и переводчик включен.

– Ты тоже так думаешь? – повернулась она ко мне.

– Я не думаю, я знаю точно.

Пришлось ей рассказать о нейрочипе в голове. По мере приближения к развязке у Молчуньи глаза загорались все ярче. Похоже, она просто надеялась на то, что Жаб жив, но сама не верила в это. Теперь же у нее появились доказательства, и это сильно ее поддержало. В конце концов, не в силах справиться с охватившими ее эмоциями, она бросилась мне на шею и замычала, как мычат все глухонемые, пытаясь что-то сказать. Потом, спохватившись, перешла на жесты.

– Это самая лучшая весть за последнее время, – перевел ее синтезатор. – И я рада, что эту весть принес ты.

Я улыбнулся, а она нагнулась ко мне и поцеловала в щеку. Чуть теплее, чем просто по-дружески.

– Он тебя найдет, когда будет возможность, – уверенно заявил я. – Жаб не такой черствяк, чтобы отказаться от такой женщины, как ты.

– Думаешь?

– Просто уверен.

– Знаешь, у нас с Жабом был секс. Один раз всего. Еще до того, как тебя из учебки забрали. Это было на заводе охотников на Шри-Ланке, где мы заказывали «Валерку».

– Прямо на заводе?

– Ну нет. Это образно. В отеле, конечно. Перед Новым годом свободных мест почти не было, и мы сняли один номер на двоих.

– И ты его соблазнила?

– Что-то вроде того.

– А потом?

– Он сказал, что я не только лучший водитель.

– И все? – удивился я.

– Водитель ему был нужнее, чем женщина, – вздохнула Молчунья.

– Это потому, что он был в состоянии активной охоты на Поганку, – предположил я. – Но я ее взорву, и водитель ему будет не нужен. А женщина, наоборот, окажется весьма кстати.

– Думаешь?

– Просто уверен. Знаешь, у нас с Леськой в отеле Ангарной Бухты тоже был неожиданный секс.

– Что значит неожиданный? Вы ведь женаты.

– Ну… – я пожал плечами. – Поначалу было все хорошо, а потом как-то приелось. Мне было трудно без океана. А когда мы сходили с «Рапида», чтобы найти тебя, что-то в наших отношениях изменилось, они словно на другой уровень перескочили. Я сам не знал, что так может быть. И теперь ее посадили. Представляешь, каково мне?

– Мне не легче, – нахмурилась глухонемая. – Мы ведь с детства дружили, еще в Светлогорске. Слушай, а ты правда думаешь, что, если не будет Поганки, Жаб обратит на меня больше внимания?

– Не сомневаюсь, – соврал я.

Вот давал же себе слово не врать, а взяло и сорвалось с языка. И не в том дело, что я хотел сделать Молчунье приятное, хотя и этот мотив присутствовал. Я вдруг интуитивно почувствовал, чем могу ее зацепить. Наверное, именно так и Жаб когда-то впервые понял, что лучший человек в команде – тот, у кого есть собственные мотивы к достижению общей цели. Однако совсем превращаться в Жаба, который использовал людей не моргнув глазом, я не собирался. И твердо решил больше Молчунье не врать. Она всегда ко мне хорошо относилась, и глупо было с ней обращаться неподобающим образом. Глупо и стыдно.

– Быстрее бы до Поганки добраться, – произнес синтезатор Молчуньи.

– Мы вообще до нее не доберемся, – честно ответил я. – Я же тебе рассказал про нейрочип! Жаб видит моими глазами и слышит моими ушами. Он знает, что «Валерку» не запустить без аккумуляторов, да к тому же ты Долговязому сообщила код открывания шлюза. Пока мы будем гонять за батареями, Жаб справится быстрее. Он знает способ, каким мы ныряли, и, вне всяких сомнений, добудет грибок.

– Это правда, – помрачнела Молчунья. – Может, он взорвет Поганку сам?

– У него нет такой цели. Он мог бы просто не выключать запущенную мной систему уничтожения.

«Нет, не мог, – вдруг подумал я. – Его бы спрессовало ударной волной от взрыва, он не успел бы уйти. Получается, что отключить систему он мог по банальной необходимости».

Но делиться этими мыслями с Молчуньей я не стал.

– Да, – кивнула она.

– Для него Поганка как женщина, – жестко добавил я, прекрасно зная, что делаю ей больно. – Он ее создал и скорее всего хотел властвовать над ней безраздельно.

– А я разве не женщина? – обиделась глухонемая. – Старый биотех не может дать ему того, что могу дать я.

– Мне это понятно. Но у него свои тараканы в голове.

– И он слышит, что мы сейчас говорим? – Молчунья осторожно глянула на меня.

– Да.

Тогда она отключила синтезатор и показала несколько странных знаков руками.

– Что это? – спросил я.

– Ничего, – она снова включила синтезатор.

– А все-таки?

– У нас с ним был особый язык жестов, – все же ответила она. – Жаб его то ли сам придумал, то ли использовал древний язык, на котором давным-давно говорили глухонемые.

– Зачем?

– На тот случай, если нам надо было перекинуться парой фраз, предназначенных только нам.

– И что ты ему сейчас сказала?

– Что люблю его, – просто ответила Молчунья.

Я подумал, что если Жаб хоть чего-то стоит, это не вставит его равнодушным. А если оставит, я его сам убью.

– Жаль, что нельзя запустить «Валерку» прямо сейчас, – вздохнул я. – Опередили бы Жаба и убили бы наконец Поганку.

– «Валерка» для этого не обязательно нужен, – ответила глухонемая.

– Как это? – я не смог скрыть удивления.

– Там на борту есть боевой разведчик класса «Манта». Тоже батиплан, но маленький, двухместный. Очень хорошо вооруженный, и ход у него отличный.

– Но у него ведь тоже аккумуляторы сели!

– Конечно. Но для пуска его турбин хватит остатка заряда «Валерки».

– Вот барракуда! – не удержавшись, ругнулся я. – и ты не сказала Долговязому?

– А зачем? Батиплан ведь двухместный.

Эта информация дорогого стоила. С одной стороны, можно было сообщить о ней Долговязому, но он бы ни за что нас двоих не отпустил. Точнее, меня без присмотра не отпустил бы. Четких доказательств этому не было, зато созрели серьезные подозрения на этот счет. Нешуточные, надо сказать, подозрения, основанные на мелочах, на пойманных взглядах, на невысказанных словах. Я сильно подозревал, что Долговязый боится, как бы у меня крышу не сорвало на манер Жаба. И надо же – прав оказался, как всегда. Только не понимал он, что дело не в мании, как у нашего взводного, а в том, что мне попросту не оставили выбора. Хотя кто знает, какие мотивы были у Жаба? Но как бы там ни было, я твердо решил посвятить Молчунью в суть своих планов до того, как мы сделаем необратимые шаги.

– Давай нырнем, – предложил я ей. – Вдвоем, без Долговязого. Доберемся на «Манте» до Поганки и грохнем ее. Только прежде чем грохнуть, надо с ее помощью обезвредить взбесившуюся пусковую установку. И еще одно дело сделать.

– Какое? – насторожилась Молчунья.

– Освободить Лесю,

– С помощью Поганки?

– А как еще? Ты же видела, никаким подкупом ее судьбу уже не решить. Раструбили по всему миру о страшном преступлении. Выродки. Хотят устроить новую охоту на ведьм. Только я против, чтобы начали с Леськи.

– Это да, – согласилась глухонемая.

– Пригрозим ракетным ударом, заставим поменять эти дурацкие законы. И пусть ее выпустят. Помнишь, как в сказке «Огниво»? Там бывший наемник напустил на город дьявольскую собаку из ада. Все так испугались, что отдали ему принцессу.

– Леська-принцесска, – показала Молчунья по слогам, потому что специального знака для слова «принцесска» в Языке Охотников не было.

– Да. А Поганка – самая большая собака на свете.

– И живет в аду. – Молчунье понравилась моя аналогия. – А как ты намерен нырнуть?

– Вечером Долговязый даст нам по капсуле флюгостата. Не глотай. Это противогрибковый препарат. Без него грибок продолжает жить в крови, хоть и в меньших количествах, чем когда сахару полно. За ужином надо под видом чая замешать густой сахарный сироп и выпить. Дыхание остановится, но нельзя Долговязому это показывать. Ночью, когда все уснут, нырнем.

– Без фальшфейеров, без связи?

– А есть выбор?

– Но у нас ведь даже нет согревающего и защитного геля! – она жестикулировала очень горячо, умела бы говорить, кричала бы.

– Нет, – согласился я. – Придется взять балласт потяжелее, чтобы быстрее преодолеть этот проклятый километр,

– Не получится. Вода очень холодная. Умрем от переохлаждения.

– Не умрем, – начал прикидывать я. – Если нырнем с хорошим балластом, то будем уходить на глубину со скоростью около трех метров в секунду. Ускорения, понятное дело, не дождешься, среда очень плотная, поэтому рассчитывать надо именно на эту скорость. Тогда каждую минуту будем погружаться на сто восемьдесят метров. До полукилометра вода имеет температуру градусов шестнадцать, не ниже. Не очень приятно, конечно, но час можно прожить без особого вреда для здоровья. Нам часа не надо – пятьсот метров преодолеем за три минуты. От этого с нами ровным счетом ничего не случится. Дальше хуже – с четырехсот метров водичка пойдет похолоднее, градусов пять, и уже до самого дна. То есть три минуты такого удовольствия нам обеспечено. На самом деле чуть больше, поскольку в слое ила придется выходить на сигнал радиомаяка, а затем ждать открытия шлюза. Будем считать – пять минут. А предельное время пребывания в такой воде десять минут.

– Почти предел, – поежилась Молчунья.

– Ну как почти предел, если это только половина времени?

– Не забывай, что почти всю дорогу вода будет шестнадцать градусов, а это тоже не жарко.

– Я говорю не о комфорте, а о физиологическом пределе. К этому порогу мы не подберемся. Холодно будет, но смертельной опасности нет.

– Это если мы сразу найдем «Валерку», – уточнила Молчунья. – На всплытие времени уже не хватит. Замерзнем.

– Не бойся, не заблудимся, – улыбнулся я. – Выйдем точно на цель. По маяку наводиться значительно легче, чем по указаниям Майка.

– А монитор от маяка?

– Это мне предоставь, – я подмигнул ей, прекрасно зная, как достать монитор. – Может, еще и гарнитуру для связи достану.

– Стянешь у Долговязого?

– Точно. Во время ужина.

– Рискуем, Копуха.

– Знаю. Но ты представь, каково сейчас Лесе в тюрьме.

Этот довод подействовал, но я знал, что не он был решающим. Как бы хорошо Молчунья к Леське ни относилась, а своя рубашка ближе к телу. Молчунья хотела убить Поганку и освободить таким образом Жаба от безумной охоты. Я ее понимал.

Перед ужином Долговязый выдал нам капсулы с флюкостатом, как я и предполагал. Мы с Молчуньей сунули их за щеку, но глотать, ясное дело, не стали. Выплюнули, как только оказались у Долговязого за спиной. Первый этап подготовки на этом можно было считать успешно законченным. Гораздо труднее на глазах отставника оказалось высыпать в чай и размешать солидную порцию сахара. Вот тут-то я впервые и оценил всю прелесть сговора с Молчуньей! Одному мне бы ни при каких обстоятельствах подобный фокус не удалось провернуть. А так, пока она занимала Долговязого соображениями по запуску «Валерки», я спокойно размешал свою дозу. Затем пришел мой черед проводить отвлекающий маневр, но я справился с этим не хуже.

– Не боишься, что Жаб доберется до «Валерки» раньше нас? – спросил я.

Видно было, что вопрос Долговязого задел, но я как раз на это и рассчитывал.

– Фигня, – сказал он сквозь зубы. – Жаб еще в шортики писался, когда я уже знал о модифицированном дрожжевом грибке. Или, по-твоему, он на километр с комплектом номер один нырнет?

– Зря ты его недооцениваешь. У него наверняка была возможность узнать про грибок. И он у него есть, я более чем уверен.

На самом деле, после обнаружения нейрочипа в голове, я несколько раз задумывался о том, как Жаб реагирует на те или иные мои слова, когда слышит их. Чем дальше, тем чаще мы вспоминали его в разговорах и говорили ведь, что называется, за глаза, от всей души. Чего он только не наслушался с того времени, как мы встретились с Долговязым на «Тапрабани»! Только маньяком его раз двадцать назвали, если не больше, А он сидит себе, поглядывает на монитор, куда транслируется сигнал из моего зрительного поля, да посмеивается. Это в его стиле – посмеиваться. Потому что хорошо всегда смеется только тот, кто смеется последним.

– Слушай, Копуха! – разозлился Долговязый. – Не надо мне тут про Жаба заливать, ладно? Ты его сколько знаешь? Год с ним охотился, да? А я несколько больше. Он хитер, спору нет, но я тоже не пальцем деланный. К тому же для гарантии я велел Молчунье входной код на шлюзе сменить.

Мне показалось, что в это момент явственно послышался хохот Жаба за монитором. Молчунья как раз закончила размешивать сахар. Но второй этап операции рано было считать успешно законченным, пока мы не справимся с остановкой дыхания. Чтобы этот момент скрыть, надо иметь недюжинную силу воли. За себя я не волновался, главное, чтобы Молчунья не подкачала.

Мы с ней подождали, когда чай остынет, чтобы выпить его весь в несколько глотков. Долговязый уселся к терминалу просматривать новости. Дикторы разных каналов не уставали мусолить историю Леськи, распаляя во мне необходимую для решительных действий злость.

По мере того, как грибок плодился в крови, сердце начинало сбавлять обороты, а в глазах потемнело. Изобретатели этих дрожжей могли бы позаботиться, чтобы, кроме кислорода, выделялся хоть какой-нибудь стимулятор сердечной активности. А то так недолго и ласты откинуть! Я глянул на руки и увидел жуткую синеву под ногтями. Молчунья тоже сидела бледная, как смерть, со стиснутыми кулаками. Только через минуту сердце вернулось к нормальному ритму, после чего кожа приобрела привычный цвет. Я показал Молчунье поднятый вверх большой палец. Она отведала чуть заметной улыбкой.

Я встал с таким видом, словно собрался в гальюн, но на самом деле мне предстояло провернуть самую рискованную часть операции, если не считать погружения как такового, – украсть монитор радиомаяка из каюты Долговязого. В ушах все еще молотил паровой молот пульса, а я уже пробирался по трапам и коридорам, держась ладонью за переборки. Встретился моряк из команды, я ему улыбнулся и проследовал дальше.

Каюта Долговязого находилась на третьей палубе. Я остановился возле пластиковой двери и огляделся. Никого, кроме меня, в коридоре не было, все окутывала тишина, пронизанная однообразным низким гулом турбин. Длинные трубки химических ламп бросали на переборки ровный белесый свет. Я попробовал опустить дверную ручку, но замок оказался заперт. Никакой неожиданности в этом не было, мало кто из людей, выходя из жилища, оставит его открытым. Но ломать дверь не хотелось. Несмотря на то что хлипкий пластик поддастся с одного удара плечом, это повлечет за собой серьезные проблемы после возвращения Долговязого. Починить-то сломанную дверь точно никак не получится.

С другой стороны, возвращения Долговязого можно не ждать. И ночи можно не ждать – если нырнуть сразу, пока отставник еще попивает чаек или отдает распоряжения Майку, то он спохватится, когда уже будет поздно. Ему просто не на чем нас будет догнать, поскольку через восемь минут после погружения мы войдем в шлюз «Валерки», а еще через пять минут стартуем на «Манте». Такой ход, дерзкий и неожиданный, очень мне импонировал. Собравшись с духом, я отступил на пару шагов и шарахнул плечом в дверь.

Пластик косяка с треском лопнул, освобождая магнитный запор, и я влетел в каюту, еле удержавшись на ногах. Мне показалось, что шум от вторжения разлетелся по всему кораблю. Хотя это было бредом, конечно, – гул турбин заглушал все.

Гарнитура и перчатка для связи с монитором радиомаяка нашлись в ящике под кроватью. Я порылся еще, пытаясь найти баночки с защитным гелем, но отыскать их не сумел. Тех трофеев, которые удалось добыть, нам с Молчуньей хватит для погружения, а все остальное – комфорт. Сейчас нельзя тратить на него драгоценное время.

Осторожно выглянув в коридор, я убедился, что там никого нет, после чего быстро, на цыпочках, метнулся вдоль переборки. Мне не хотелось даже представлять, что будет, застань меня сейчас Долговязый. Поднявшись на вторую палубу, я зашвырнул трофеи в свою каюту и поспешил в кают-компанию предупредить Молчунью об изменении планов. Долговязого я там не застал.

– Где он? – спросил я.

– Только что ушел в рубку, – сообщила Молчунья. – Как у тебя прошло?

– Дверь в каюте сломал. Достал перчатку для связи с монитором и гарнитуру, чтобы тебя слышать.

– А мазь?

– Мази не было. Но нырять нам придется прямо сейчас, не дожидаясь ночи. Потому что, когда Долговязый явится к себе в каюту, сама можешь представить, что тут начнется.

– Уже представляю.

– Тогда когти рвать надо.

– Насчет балласта есть идеи?

– Есть, – усмехнулся я. – Идея, кстати, принадлежит Долговязому. Он мне рекомендовал в качестве балласта использовать аккумуляторный модуль от спасательного катера.

– Мудро, – кивнула Молчунья. – Тогда вперед.

Собрав снаряжение, мы выскользнули из надстройки на открытую палубу, где на лонжеронах стояло шесть спасательных катеров. Солнце клонилось к западу, но было еще совсем светло, поэтому действовать следовало четко и быстро. Стоило кому-нибудь из команды застать нас за расхищением аккумуляторных модулей, было бы тогда дел. Поэтому, чтобы не торчать на виду, мы скользнули внутрь катеров и осторожно высвободили батареи. Были они на редкость тяжелые. При всех плюсах это имело немалый минус – тащить аккумулятор до края борта можно было только вдвоем.

Вытянув один тяжеленный модуль, мы с трудом оттянули его к борту, потом вернулись за вторым. Привязать аккумулятор к руке было нечем, зато на каждой батарее имелось по две очень удобных погрузочных ручки.

– Будем держаться за них, – пожал я плечами.

– А если судороги? – сощурилась Молчунья. – Стоит отпустить балласт, и пробкой взмоешь наверх, прямо в ласковые руки Долговязого. Надо подстраховаться хоть чем-нибудь.

Она достала из кармана небольшой монтажный ножик, отрезала два куска швартовного линя от катера и обвязала их себе и мне вокруг пояса. Свободные концы мы закрепили на ручках аккумуляторов.

– Готова? – спросил я.

– Да.

– Тогда ты первая. Давай помогу перекинуть батарею через борт.

Молчунья покрутила пальцем у виска. Этот жест не нуждался в переводе.

– Поодиночке нельзя, – пояснила она. – В слое ила потом не найдем друг друга, а монитор только один. И так без света уходим! Нырять можно только в связке, иначе верная смерть.

Об этом я как-то не подумал, слишком спешил. Пришлось отрезать еще кусок линя и примотаться им друг к другу. Мобильность в такой связке, да еще с батареями, была не лучше, чем у сказочного Тянитолкая, но иначе нырять действительно было нельзя.

Двигаясь боком, лицом друг к другу, словно в дурацком танце, мы с трудом взгромоздили аккумуляторы на край борта.

– Если бы Леська нас сейчас увидела… – усмехнулся я.

– Она что, ревнивая? – удивилась Молчунья.

– Не имел возможности выяснить, – ответил я.

В этот момент скрипнула, открываясь, дверь в надстройке – кто-то собирался выйти на палубу. Не мешкая больше, мы столкнули аккумуляторы за борт и камнем рухнули в поджидавшую нас пучину.

В этот раз погружение оказалось во много раз более стремительным, чем прошлое, – одежда на мне трепетала и потрескивала от мощного набегающего потока воды.

– Выпусти весь воздух! – напомнил я напарнице. – А то давлением легкие разорвет.

Мы выдохнули, сколько смогли, а растущее давление справилось с остальным, выдавив из нас последние пузырьки воздуха. За первые тридцать секунд мы стремительно преодолели метров пятьдесят, и от такой резкой перемены глубины голову стиснуло, словно стальным обручем. Вода неумолимо устремилась в ноздри и в рот, не защищенные силиконовой пленкой. Справляться с напором не получалось, и я вдосталь нахлебался воды, которая попала и в желудок, и в легкие. Ощущение было не из приятных. Но самое противное, я знал, будет внизу, когда придется всю эту воду из легких выдавливать. Грибок ведь не будет выделять кислород вечно, а лишь пока в крови достаточно сахара. Рано или поздно дышать все равно придется, иначе отека легких не миновать.

За минуту мы преодолели, судя по показаниям глубиномера, полных сто пятьдесят метров. Получалось, что погружение идет чуть медленнее, чем я рассчитал. Быстро темнело, вода становилась все холоднее и холоднее, обжигая кожу.

– Как ты? – спросил я Молчунью.

– Плохо, – ответила она. – Воды нахлебалась.

– Я тоже.

– И холодно. Какая глубина?

– Двести метров.

Мы входили в зону сумерек океана. Все погружалось в темнеющий красный мрак, и я знал, что вскоре наступит полная, непроницаемая темнота. Она стискивала нас с не меньшей силой, чем давление.

– Надо начинать двигаться, – подсказал я. – А то когда прихватит, будет поздно. Заодно согреемся.

Мы, обвязанные одной веревкой, друг друга уже не видели. Я ощутил, что Молчунья машет руками и ногами, только по усилившейся турбулентности воды. Без контактных линз вообще видно было до крайности плохо, так что я с трудом различал цифры на табло перчатки. А вот активные движения помогли – согреться не согрелся, но кровь быстрее разогналась по стиснутым жилам, и в голове прояснилось.

Я ощутил, как Молчунья поймала в темноте мою руку и притянула меня к себе.

– Здесь Леська нас точно не увидит, – сообщила она, прижимаясь ко мне всем телом. – Зато так намного теплее и не так страшно.

В этом она была права, но я все равно ощутил неловкость. Ее тело было упругим, горячим и трепещущим, волнующим до неприличия, и это меня угнетало. Однако оттолкнуть я ее не мог и решил относиться к происходящему с других позиций – прижавшись друг к другу, мы просто оказывали товарищескую взаимопомощь. Было холодно, и мы грели друг друга.

– Зато Жаб точно знает, что сейчас происходит, – на всякий случай напомнил я.

– Ну и пусть, – ответила Молчунья. – Пусть знает, чего он себя лишил.

Это мне показалось сильной позицией, и я, назло Жабу, прижал Молчунью крепче к себе. Она не отстранилась, а, наоборот, крепче обвила рукой мою шею. Так, словно две слившиеся торпеды, мы с огромной скоростью пронизывали сгустившийся мрак. Только светлячок монитора в перчатке туманным зеленым пятном выделялся во тьме. И еще изредка вспыхивали размытые сполохи светящихся глубоководных существ.

К концу третьей минуты вода сделалась совсем ледяной. Она немилосердно жгла кожу, и даже слившееся тепло наших тел не могло противостоять этому холоду. Я прижался щекой к щеке Молчуньи, так было легче, но ненамного.

– Обними меня крепче, – попросила Молчунья. – Сил нет терпеть этот холод.

У меня все тело онемело, и я уже мало что ощущал. Кожу стянуло, а сердце колотилось все быстрее и быстрее, как бьют в сигнальную рынду во время пожара. Захотелось кричать, но какой может быть крик в глубине? Я вдруг явственно понял, что мы умрем. Вот так, вместе, обнявшись, навеки слившись, погибнем от переохлаждения, даже не достигнув дна. Опустимся уже мертвыми и будем качаться, привязанные к аккумуляторам, пока донные падалыцики не превратят наши тела в груду костей.

Даже если достигнем дна живыми, это вряд ли что-то изменит. У меня все суставы свело от холода, и я не представлял, как такими замерзшими пальцами можно будет отвязать линь от балласта или ввести код открывания шлюза. По большому счету, у нас не было ни малейшего шанса. Но мне было горько не за себя – настоящий охотник и должен погибать в океане. Меня угнетала мысль, что Леська много лет проведет в тюрьме, а это никому еще не шло на пользу. Хотя, судя по тому, как это дело раздули, там и до смертной казни недалеко. Как это ни страшно, но я бы предпочел такой исход событий. В смерти гораздо меньше страшного, чем в длительном заключении.

– Я же говорила, что мы умрем, – раздался в наушниках синтезированный голос Молчуньи.

– Жалеешь?

– Нет. Что может быть лучше, чем умереть в океане? Пусть это будет на совести Жаба. Мне уже и не больно совсем. Все онемело. А Леську жалко.

– Ее скорее всего тоже убьют. Нет ничего более жестокого, чем толпа, потерявшая рассудок от ужаса. А в новостях я увидел именно это.

– Да. Разотри мне спину. Невозможно так, ничего не чувствовать.

Я взялся мять ей спину, а она щипала меня, но даже эти усилия мало к чему привели – мы совсем окоченели. Бросив взгляд на глубиномер, я с трудом различил цифру. Оказалось, что мы почти достигли дна. Тут же звонкий удар о базальтовое дно возвестил, что балласт достиг конечной точки, и мы повисли в полосе ила, качаясь на веревке, как аэростат.

– Старайся держать глаза закрытыми, – посоветовал я. – Иначе ил под веки набьется.

– Какая теперь разница?

– Может, «Валерка» недалеко. Майк ведь держал «Рапид» точно над местом.

Я попытался переключить компьютер в режим компаса, но закоченевшими пальцами не мог нажать крошечные кнопки.

– Вот барракуда! Не могу переключить монитор!

Молчунья не ответила. Ей было трудно шевелить пальцами, складывая жесты. Тогда я догадался стянуть перчатку с руки и сунуть ее краешком в рот. Зубами нащупать нужную кнопку оказалось намного проще, я прикусил ее пару раз и глянул на табло. Теперь оно показывало направление на радиомаяк и расстояние до него в метрах.

– «Валерка» совсем рядом, – показал я, снова натянув перчатку. – Молчунья, не спать! Не спать!

Она не ответила, и я не был уверен, работает ли еще ее сердце. Пришлось приложить ухо к упругой груди. Оно еще стучало, хоть и очень вяло. Часы показали, что погружались мы не шесть минут, как я рассчитывал, а почти восемь. Совершенно утратив чувство осязания, еле шевеля руками, я подтянулся по линю до дна и начал подтягивать балласт в нужном направлении. Кто бы мог подумать, что на преодоление всего десяти метров у меня уйдет больше минуты и почти все остатки жизненных сил? Но именно столько времени я потратил на то, чтобы добраться до шлюза «Валерки»,

– Молчунья, очнись! – показывал я знаками Языка Охотников, совершенно упустив из виду, что мои слова переводятся в буквы на ее наглазном мониторе.

Слышать-то она меня не могла, а глаза уже наверняка закрыты. Опомнившись, я начал ее расталкивать, потому что кроме нее некому было ввести код открывания шлюза. Я хоть и слышал цифры, которые она передала Долговязому, но и не думал их запоминать. Первые три цифры были триста семьдесят пять, а вот что дальше, я бы не вспомнил и ради спасения жизни.

Понятно было, что это конец, если не привести Молчунью в чувство. Но она никак не реагировала на мои попытки. Я вспомнил, что Долговязый хватал ее за грудь, чтобы выдернуть из бессознательного состояния, но, когда я попробовал подергать ее за соски, это не произвело никакого эффекта. Похоже, она плотно вырубилась и такие уловки уже не годились.

Я подумал, что, может быть, воздействие на более интимное место окажется эффективнее, но сделать итого уже не успел. Жуткая боль во всем теле сделалась невыносимой, и я сам начал проваливаться в черную бездну, лишенную ощущений. Там было легче.

Боль отступила, померкла, сердце стучало все медленнее. Я увидел Леську. Она сидела на берегу тихого, спокойного океана и бросала голыши в медленно набегавшие волны. Она была красивая, как никогда, шелковая рубашка на ней трепетала от легкого ветерка, то скрывая фигуру, то подчеркивая ее рельеф Видение растворилось, пропало, словно на него накинули черный занавес, и я понял, что умираю. Страха не было, боли тоже, только невыразимая грусть защемила сердце.

И вдруг на черном фоне явственно проявилось жутковатое пупырчатое лицо Жаба.

– Умирать собрался, Копуха? – усмехнулся он. – Рано, рано еще. Память тренируй. Десятизначные коды должен запоминать с первого раза, а ты восьмизначный не смог в памяти удержать. Но это на будущее. А пока вот тебе оставшиеся пять цифр,

Он поднял лист пластика, на котором стилом были начертаны недостающие знаки кода.

– Просыпайся! Представь, что ты в Антарктиде, в лютый мороз. Верный способ! Сердце сразу разгонится. Только цифры не забудь.

Я ничего не мог представить и видел только лицо Жаба.

– Экий ты слабак, – вздохнул бывший взводный. – Ладно, последний раз выручаю.

Вместо него перед глазами возникла бесконечная ледяная пустыня с торосами. Мороз был градусов шестьдесят, да еще с лютым ветром. Меня это словно хлыстом ударило, затем еще раз и еще. Сердце начало набирать обороты, видение Антарктиды померкло, а вместо него перед глазами поплыли кровавые круги, Тьма не отступила, но я знал, что пришел в себя. Двигаясь по дну, ведя ладонью по гладкому боку «Валерки», подтягивая привязанную ко мне Молчунью, я нащупал панель ввода. Код набирать пришлось вслепую, зная расположение клавиш, но я с первого раза ввел его верно. «Валерка» дрогнул, загудел, зажег мощный прожектор над головой и приветливо поднял входную створку шлюза.

Уже окончательно замерзая, я втащил Молчунью в тамбур и повис на рычаге, запирающем вход. Балласт остался снаружи, тяжелая створка опустилась и легко перебила веревки. Тут же взвыли насосы, откачивая ледяную, мутную от ила воду. Яркий свет резал глаза, но это неудобство казалось райским. Уровень воды быстро понижался, и как только он опустился ниже груди, я как следует проблевался морской водой. Выгнать ее из легких оказалось не сложнее, чем продышаться после погружения в жидкостном аппарате. «Рассол» от морской воды мало чем отличался.

Когда от воды на полу остались лишь мелкие лужицы, открылась дверь в коридор, и я, сам еле держась на ногах, вытащил туда Молчунью. Она не подавала никаких признаков жизни, кожа у нее была жутковато синяя и вся покрытая крупными мурашками. На губы вообще страшно было смотреть – ну точно как у покойницы. Однако, приложив ухо к груди, я услышал едва различимое сердцебиение.

Не тратя времени даром, я перевернул Молчунью на живот и начал ритмично надавливать на спину, старательно выдавливая воду из легких. Глухонемая задергалась, извергла из себя воду, а я продолжал и продолжал давить руками, чтобы привести ее в чувство. Затем перевернул на спину и продолжил реанимационные мероприятия. После шести мощных толчков в грудь, как нас учили в учебке, я выдохнул ей изо рта в рот, плотно прижавшись губами к ее губам. Затем снова шесть толчков и выдох, еще раз и еще. Синюшность кожи не проходила, но я глянул на себя и убедился, что хоть и в сознании, а выгляжу ничем не лучше.

У Молчуньи затрепетали веки. Я догадался, что надо сорвать с нее и с себя одежду, иначе мокрая ткань не даст нам согреться. Сначала я сбросил с себя рубашку, затем освободился от бесполезной уже перчатки связи. Освободив голову Молчуньи от обруча с закрепленным на нем монитором, а руку от промокшей перчатки, я принялся ее раздевать. Стянуть с нее рубашку оказалось проще, чем брюки, – они намокли и прилипли к телу. Не раздумывая, я сорвал у нее с пояса монтажный нож, разрезал остатки связывающих нас веревок, а затем осторожно располосовал ее брюки и белье. После этого сам разделся догола и потащил напарницу к ближайшей каюте.

Распахнув дверь, я опустил раскладную койку и выставил отопитель на максимум. Молчунья оказалась тяжелой, а у меня кончались последние силы, так что я взвалил ее на кровать не без труда. Закрыв дверь, я вынул из рундука одеяло, улегся рядом с напарницей и укутал нас обоих. Она казалась мне холодной, как глыба льда, но это означало, что сам я покажусь ей теплым, даже горячим. Поэтому я обнял ее и прижался всем телом, пытаясь согреть. Она не дышала, но это потому, что в крови еще жил грибок, выделявший достаточно кислорода. Я и сам мог не дышать, но не мог отказать себе в удовольствии.

Через минуту тело Молчуньи потеплело, она зашевелилась, застонала, и я еще крепче стиснул ее в объятиях, Она распахнула глаза и отстранилась.

«Живы!» – показала она на пальцах и с трудом улыбнулась,

«Говорил же, что все будет в порядке», – ответил я.

«Как же ты шлюз открыл? Код запомнил, когда я Долговязому говорила? Все восемь цифр?»

«Нет, – честно признался я. – Мне его Жаб передал, когда я уже был без сознания».

«Ты его видел?»

«Да, как бы во сне. Он уже год мне такие сны транслирует в голову».

«Я бы с тобой поменялась».

Я усмехнулся. В каюте становилось все теплее, и кровь быстрее разгонялась по жилам.

«Ты что, отопитель врубил?» – встревожилась глухонемая.

«Конечно».

«Нельзя! Быстро выключи. Заряд аккумуляторов на пределе, а нам надо еще турбины „Манты“ запустить».

Соскользнув с кровати, я на четвереньках добрался до пульта, выключил отопитель и пригасил свет.

«Надо запускать „Манту“, – показала Молчунья. – Иначе останемся тут, как в гробу».

«А ты в состоянии?»

«Попробую».

Ни я, ни она ходить еще не могли, поэтому, закутавшись в одеяла, мы на карачках устремились в десантный отсек. Я все колени сбил, пока полз по рифленому стальному полу.

Небольшой разведывательный батиплан, по форме напоминавший ската, покоился на гидравлическом стапеле перед створками десантного шлюза. Я помог Молчунье поднять акриловый колпак кабины и залезть внутрь. Пощелкав тумблерами, она сообщила, что с «Мантой» полный порядок, за исключением почти полностью разряженных аккумуляторов.

Пришлось ее вытаскивать из кабины, поскольку сам я не смог бы подключить «Манту» к бортовой сети «Валерки». Однако обилие физических нагрузок имело положительный эффект – я начал понемногу согреваться. Молчунья, добравшись до ящика с инструментами, бодро вскрыла электрическую панель, отсоединила клеммы и дотянула их до брюха «Манты».

«Держи их», – показала она мне.

Когда я ухватил провода, она вскрыла брюхо разведывательного батиплана и показала мне опорные штыри клемм,

«Как махну рукой из кабины, прикладывай красный провод к красному штырю, синий к синему».

Я кивнул. На этот раз она нашла в себе силы самостоятельно вскарабкаться в кабину по лесенке. Выглянув из-под брюха батиплана, я не спускал с нее глаз. Раздался звучный щелчок стартерного соленоида, и Молчунья махнула рукой. Ткнув проводами в штыри, я невольно отдернул руки – шарахнувший из лючка сноп искр здорово меня напугал. Пришлось снова приложить клеммы, отвернув лицо в сторону.

Турбины взвыли, но энергии, судя по всему, было маловато, чтобы их как следует раскрутить. Да еще и контакт был неважный. Однако я быстро догадался, чем его можно улучшить. Поплевав на штыри, я снова приложил к ним клеммы, турбины взвыли гораздо громче, раскрутились, затарахтели, и тут же звук выровнялся, набрал силу и мощь.

– Есть! – радостно выкрикнул я.

Молчунья из кабины показала мне поднятый вверх большой палец. Я вскарабкался по лесенке и протиснулся за спину водительницы, в кресло стрелка. Она опустила колпак и включила механизм герметичной затяжки. Пока акриловая полусфера сотней микрометрических винтов притягивалась к корпусу батиплана, Молчунья надела перчатку связи, и я услышал голос включившегося синтезатора:

– Начинаю поднимать давление, потерпи.

Уши сдавило, но я несколько раз сглотнул, и на некоторое время стало полегче. Поднятие давления в небольших сухих аппаратах являлось важным фактором увеличения сопротивления глубине. Броня-то не такая крепкая, как у «Валерки», поэтому приходилось компрессировать дыхательную смесь до предела, чтобы хоть немного уменьшить наружный натиск. Однако эта уловка действовала лишь на глубинах до полутора километров, а глубже аппарат все равно придется затапливать забортной водой. В этом случае без жидкостного аппарата никак, но любой разведчик укомплектован двумя сверхглубинными скафандрами линии «СГАК» – они размещались в выдвижных ящиках между нашими креслами. Один я на всякий случай выдвинул. Аппарат оказался жив – его мышцы мерно подрагивали в «рассоле», искусственный организм был полностью готов к применению. А вот я нет – катетера у меня в спине не было. У Молчуньи, кстати, тоже. Но год назад именно на ней я испытал пусть и варварский, но эффективный способ соединения кровеносных систем. У глухонемой на спине до сих пор остался шрам от надреза моим кинжалом. Однако в этот раз, я надеялся, обойдется меньшим варварством.

Привстав со стрелкового кресла, я поднял створку медицинского модуля и убедился в его комплектности. Кроме прочих полезных вещей, там, как и положено, находились четыре больших пакета с кровезаменителем и трубки с иглами для внутривенного вливания. Это было то, что надо для моего плана.

– Стартуем, – сообщила Молчунья.

Она запустила программу выхода, и перед батипланом расползлись створки затопляемой части шлюза. Гидравлический стапель шевельнулся, выдвинув нас из эллинга, установил на стартовый ложемент и убрал обратно стальную лапу. Створки за нами закрылись, из насосных каналов ударили струи воды, По мере затопления наружное давление быстро нарастало, стенки батиплана заскрежетали, принимая на себя чудовищный вес. У меня мурашки по спине побежали от этого звука. Молчунье-то хорошо, она этого никогда не слышала.

Полностью затопив шлюз, насосы остановились и подали команду на открывание наружных створок.

– Поехали! – предупредила глухонемая, наращивая мощность турбин.

В черноту забортной воды ударили три мощных прожектора «Манты», нас сорвало со стапеля и снарядом выбросило вперед.

– Полегче там, у руля! – сказал я, потирая ушибленный подбородок. Мне становилось все теплее, хотя согревающиеся суставы зверски ломило, как бывает в теплом помещении после мороза.

– Не бурчи! – отозвалась Молчунья. – Если бы ты знал, как я мечтала вновь оказаться за гашеткой подобного аппарата! Это тебе не катер, барракуда его дери!

Знал я прекрасно, как она об этом мечтала. Примерно так же, как я о погружении в жидкостном аппарате, скорее всего. Так что, пока она не наиграется с этой машинкой, мне благоразумнее пристегнуться. Уж что-что, а ее любовь к усложненному пилотированию была всем хорошо известна. И я не ошибся – только успел пристегнуться, Молчунья без предупреждения еще сильнее разогнала аппарат и закрутила «бочку» в пять оборотов, тут же «мертвую петлю» и несколько боевых виражей.

– Эта «Манта» великолепно слушается, – сообщила водительница. – Пожалуй, лучше, чем «Валерка». Температуру в кабине поднять?

– Да нет, я вроде пришел в себя. А ты?

– Чувствую себя великолепно. Хочется еще погонять «Манту» на разных режимах.

– А какую скорость она выдает?

– Сейчас узнаем.

Она переключила сонар в режим обнаружения дальних препятствий и до отказа выдвинула рукоять сектора газа. Меня вдавило в кресло, как при старте баллистического лайнера.

– Пятьдесят узлов есть, – сообщила она. – Шестьдесят. Продолжаем двигаться с ускорением. Семьдесят.

Перегрузка ослабла, а затем и вовсе сошла на нет. «Манта» достигла скоростного предела.

– Семьдесят пять узлов без форсажа, – подвела итог Молчунья. – На форсаже даст все девяносто. Но в газовой подушке, разумеется.

– А в нормальном режиме, без перегрузок?

– На шестидесяти турбины работают без перегрева. Можно переть сколько угодно.

– Отлично, – улыбнулся я. – Значит, Долговязый нас не догонит и уши не надерет. Ну сбавляй, сбавляй! А то не хватало еще, чтобы ты турбины перегрузила.

– Ничего с ними от получаса не сделается. Надо на повышенных оборотах аккумуляторы подзарядить.

Бронированный болид батиплана пронизывал глубину, подобно китообразному, прощупывая пространство ультразвуковым локатором. Чтобы иметь информацию об окружающем пространстве, я развернул кресло спиной к Молчунье и запустил стрелковый комплекс, укомплектованный отменным навигационным набором. Огромным удовольствием было смотреть, как один за другим на панели передо мной вспыхивают разноцветные светлячки индикаторов. Секунд через десять на главном прицельном планшете появилась надпись о готовности всех систем, Кормовой сонар показывал, что Молчунья ведет аппарат на высоте пятидесяти метров над дном. Рельеф под нами не отличался разнообразием – бесконечное базальтовое плато, покрытое толстым слоем илистых отложений. Однако мне недостаточно было сухой информации от сонара, и я раскрыл бронированные веки, прикрывавшие кормовую обзорную полусферу. Отыскав клавиши включения стрелковых прожекторов, я послал назад два тугих луча света, похожих на фотонные струи фантастического космического корабля. Турбулентный след за нами чуть фосфоресцировал, а потоки света делали его особенно осязаемым. Иногда на огромной скорости мимо пролетали перепуганные придонные обитатели – рыбы, большие медузы, стайки кальмаров и мелких рачков.

Насладившись этим зрелищем, я сомкнул броневые створки и взялся изучать подотчетное вооружение. Арсенал годился не просто для разведки, а для серьезной разведки боем. Скорострельная гарпунная пушка с магнитным приводом числилась на «Манте» главным калибром и представляла собой закрепленное на верхних броневых листах выдвижное спаренное орудие, способное отстреливать по пятьдесят гарпунов в секунду. Боезапас составлял три тысячи активно-реактивных гарпунов с химическим приводим. Это не шутка – шестьдесят секунд непрерывного шквального огня с дальностью поражения больше мили. При надобности, находясь на шельфовом дне, я мог поражать из этой пушки легкобронированные надводные цели.

Кроме того, на борту было четыре торпеды с зарядом в сорок килограммов морской смеси и дальностью хода до шести миль. Ими можно было управлять как дистанционно, прямо из стрелкового комплекса, так и задавать им цели по географическим координатам, что тоже иногда очень удобно. Под днищем, в носовой части батиплана, был закреплен выдвижной рамочный ракетомет калибра сорок пять миллиметров. Боезапас пятьдесят кумулятивных снарядов, дальность поражения до двух миль. Для надводного боя имелся выдвижной шестиствольный пулемет, точно как на амфибиях класса «КС-18». В общем, беззащитной «Манту» было трудно назвать.

Хотя, когда дело касалось Поганки, мощь вооружений теряла первостепенную роль. Ее штурмовали охотники классом повыше нас с Молчуньей вместе взятых. Даже Долговязый с Викингом и Рипли под руководством Жаба об нее зубы обламывали. Конечно, при прохождении охранной зоны оружие нам понадобится, но в непосредственной близости от Поганки вступят в силу законы, которых я совершенно не понимал. И единственным человеком, который мог прояснить ситуацию, была Молчунья. Хорошо, что на крейсерском марше к тридцать седьмой параллели у нас будет время обсудить не только это, но и многое другое. Нам предстояло провести в замкнутом пространстве батиплана не менее трех суток, прежде чем мы доберемся до места. Но решать самый важный в этой экспедиции вопрос я не спешил.

Глава 21

ОХРАННАЯ ЗОНА

Утром третьего дня Молчунья положила «Манту» в дрейф на глубине семьсот метров, Забив балластные цистерны до состояния нулевой плавучести, она отключила турбины и прожектора, после чего в кабине воцарилась почти полная тишина, нарушаемая только шелестом системы жизнеобеспечения. Пахло перегретым пластиком, в темноте мерцали созвездия индикаторов и шкалы приборов.

– Двенадцать миль до охранной зоны Поганки, – сообщила Молчунья. – По горизонту, конечно. На удалении в шесть миль, сорок градусов по шкале, находится база «DIP-24-200».

– Поганка засела на глубине четырех километров, – напомнил я.

– Знаю. Но в сухом положении так глубоко мы не нырнем, раздавит.

– И что?

– Не хочется затапливать батиплан без серьезной необходимости. Если точнее, я не хочу надевать жидкостный аппарат.

Чего угодно я от нее ожидал, но только не этого. Надо же такое заявить, когда мы уже в двух шагах от цели, к которой стремилось столько людей!

– Я не смогу пройти всю охранную зону без серьезной огневой поддержки, – честно признался я. – Радиус зоны три мили. Дай мне хоть полторы преодолеть в батиплане, под прикрытием скорострельной пушки. Ты просто не видела, что там вокруг Поганки творится! А я видел. Там стада торпед и протяженные минные поля, без всякого преувеличения. Каким-то чудом мне удалось миновать эти ловушки в прошлый раз…

– Это было не чудо, – ответила глухонемая через синтезатор.

Вот оно! Вот и начался разговор, которого я избегал на протяжении всего пути. Тайна, относящаяся ко мне непосредственно, но которой владела только Молчунья.

– Что же, если не чудо? – спросил я.

– На тебе был знак.

– Опять ты туманно изъясняешься!

– Жестами трудно передать это, – призналась она. – Подожди.

Она включила штурманский свет, после чего достала из выдвижной секции стило и пачку карт Индийского океана. Перевернула их, а на обороте начала писать, Я наклонился, чтобы лучше видеть ее каракули. Оказывается, у нее была целая теория насчет Поганки, хотя это и немудрено, если учесть, какую роль этот старый, поросший ракушками биотех сыграл в ее жизни и жизни близких ей людей. Молчунья ненавидела Поганку. Жесты Языка Охотников не передают эмоции, а в петляющих строчках букв эмоции жарко горели – оказывается, Молчунья обладала неслабыми литературными способностями. Стило скрипело по тонкому пластику карты, а я читал остающийся за ним черный след.

По мнению Молчуньи, Поганка обладала изощренным разумом, развившимся за несколько лет в результате мутации под действием баралитола. Здесь у нас с напарницей не было разногласий. Понятно, что детонатором истории был Жаб, но на этот счет у нас с Молчуньей были несколько разные позиции. Я был уверен, что Жаб нарочно затопил «Голиаф» с грузом баралитола именно в этих водах, чтобы получить, а затем приручить опасный биотех. Мне казалось, что он заранее просчитал, что с разумной тварью будет легче вступить в контакт, чем с запрограммированным куском искусственной плоти. Молчунья же пыталась уверить меня в том, что Жаб собирался только уничтожить пиратов, потому и торпедировал «Голиаф», а о характере груза узнал много позже. Мол, узнав об этом, он вбил себе в голову, что несет ответственность за случившееся, после чего двинулся крышей на идее уничтожить им же созданную Поганку. На мой взгляд, сейчас не время было разбираться в тонкостях психологии. Мне интересно было другое – что стало причиной мутаций других биотехов, находившихся на расстоянии в тысячи миль от затопленного «Голиафа»? Могла ли Поганка на таком удалении сознательно изменить их в нужную сторону?

Молчунья считала, что именно так оно и было. Я сомневался – не верилось в телепатию и прочие штучки из желтой прессы. Однако чем дольше я читал выкладки напарницы, тем больше склонялся к ее правоте. По ее мнению, постоянно живя в океане и обладая разумом, Поганка сумела изучить кластерную структуру воды, в которую верят далеко не все ученые. Именно посредством такого необычного носителя, как водяной кластер, Поганка умудрялась передавать информацию биотехам на любых расстояниях, фактически программируя их. В том числе и на генном уровне, вызывая нужные ей изменения. Это было не химическое воздействие, а именно передача информации, вроде вещания на радиоволнах.

По мнению Молчуньи, Поганка посылала изменяющий сигнал по мере надобности, с неравными промежутками времени. И я во время купания на мысе попал как раз в такую информационную волну. Поганка как бы поставила на мне свою печать. Кстати, в таком разрезе теория Молчуньи подтверждалась практикой, ведь на следующий день мы с Чистюлей как раз возле мыса напоролись на капканы-мутанты, не занесенные в каталог Вершинского. Значит, если информационные волны существовали, я как раз мог на одну напороться.

Именно поэтому Поганка меня к себе и пустила, что на мне, как на биотехе, стояла ее пометка. У Жаба такого пропуска не было, вот она и лупанула в него из пушки. Как он выжил, до сих пор понять не могу.

– Значит, она меня снова беспрепятственно подпустит вплотную? – спросил я напрямую.

– Это зависит от того, были за год еще волны информации или нет. Если были, то твоя печать не сойдется с последним изменением и может случиться что угодно. Если же волн не было, то все пройдет как тогда.

– Но ты же говорила на мысе, что ощущаешь волну изменения как горечь.

– Да.

– Ну и что ты чувствовала? Ты же весь год жила на берегу океана, в Ангарной Бухте.

– Мне кажется, было еще две волны. Я не уверена.

– Вот барракуда! – разозлился я. – Ты хочешь сказать, что она долбанет меня ультразвуком, как Жаба?

– Думаю, нет. Она помнит все метки. А вот твари из охранной зоны атакуют тебя как чужака. С их печатью твоя не сойдется.

– А подтверждения этому у тебя есть?

– Нет, – призналась Молчунья. – Чисто теоретические выкладки, основанные на предположении о разумности Поганки.

В разумности Поганки я и сам нисколько не сомневался, но что касается остального – белыми нитками все это было шито.

– В таком случае безумием будет переться в охранную зону с голой задницей, – пожал я плечами. – Неужели тебе настолько не хочется надевать жидкостной аппарат, что ты готова отказать мне в броне?

– Ты же знаешь, у меня с аппаратами линии «СГАК» связаны не самые лучшие воспоминания.

– И только?

– Еще не хочется резать спину ножом.

– Этого точно не потребуется, – подмигнул я ей. – Я разработал более продвинутый способ. – Открыв медицинский модуль, я достал трубки с иглами от пакетов с кровезаменителем и показал ей. – Вот чем я собираюсь соединиться с кровеносной системой скафандра. Без всяких катетеров и надрезов.

– Тоже приятного мало, – Молчунья вздохнула, но больше возражений я от нее не услышал.

На самом деле она была не права – затопляемый батиплан с боевой точки зрения имеет массу преимуществ перед сухими, Во-первых, ему дана большая свобода смены эшелонов, поскольку перепады давления ему не страшны. Во-вторых, в случае аварии экипаж быстро и без затруднений может покинуть машину, поскольку скафандры уже надеты. В серьезном бою это важно. Я вспомнил, как мы с Молчуньей потерпели крушение на «Головастике» и что ей пришлось пережить, пока Долговязый тащил ее по дну до «Блина». Напомнить ей, что ли? Хотя вряд ли стоило это делать. Сама она, конечно, помнить ничего не могла – люди не запоминают, что с ними произошло в состоянии клинической смерти.

Выдвинув ящик с аппаратом «СГАК», я ощупал его спинную мышцу, стараясь найти пульсирующую артерию. В спящем состоянии пульс у «СГАКа» едва различался, но я еще с учебки прекрасно помнил анатомию скафандров и знал, где искать.

– Есть, давай иглу, – сказал я Молчунье, протягивая руку.

Передавив трубку посередине зажимом, чтобы снизить кровопотерю аппарата, я аккуратно ввел иглу ему в вену. Чуть отпустив зажим, я дождался, когда кровь толчками заполнит трубку, и снова зажал ее.

– Один готов, – я разогнул спину и выдвинул следующий ящик.

Со вторым скафандром получилось быстрее.

– С какой глубины начинает работать «СГАК»? – спросила Молчунья.

– По техническим данным, с километра, но лучше накинуть метров двести для надежности. А то скафандры спали целый год, им трудно будет сразу жабры кровью наполнить.

Она кивнула и тронула рукоять изменения глубины. В тишине послышался шум заполняемых балластных цистерн, «Манта», чуть заложив дифферент на нос, плавно скользнула в темную глубину. Я глянул через плечо водительницы – на мерцающей шкале глубиномера медленно ползли цифры.

– Тысяча двести. – Молчунья остановила погружение, после чего в тесной кабине вновь воцарилась почти полная тишина.

– Давай глянем новости напоследок, – предложил я. – Вдруг что в мире изменилось?

– Боишься? – спросила Молчунья.

– Нет. Но глупо будет грозить миру ракетами, если дело и без того решат замять.

– Не дождешься. – Она включила сетевой терминал, экран которого был величиной с ладонь.

Мир продолжал перебирать Леське косточки. Уже выяснилось, что ее муж и подруга детства служили в охотниках. Это, понятное дело, никак не пошло ей на пользу. Высказывались мнения, что от охотников стало больше вреда, чем пользы, что эта служба развивает жестокость ко всему живому, причем жестокость, судя по случившемуся, заразную. Предлагалось охотников распустить, а остатки их функций передать спасателям и полиции. Двое политиков в отношении Леськи открыто высказались за смертную казнь, чтобы на будущее ни у кого и мыслей не возникало…

– Выключай, – сказал я. – Времени мало. Затапливаемся.

Мне уже никого не было жалко.

Молчунья включила насосы, и пол быстро залило толстым слоем забортной воды,

Я ввел напарнице иглу в вену и отпустил зажим, соединив ее кровеносную систему с системой скафандра, после чего помог улечься в ящик с «рассолом». «СГАК» штатно отреагировал на контакт с человеческим телом – выпустил щупальца, обхватил ими Молчунью и крепко сжал, выдавливая из легких весь воздух. Тут же мощные мышцы со всех сторон обхватили ее, создавая первую тепловую оболочку скафандра, следом намотались тугие мышечные жгуты силового каркаса, а поверх них стали на место защитные хитиновые пластины. Одна из них была прозрачной – та, что закрывала лицо. Я видел, как губы плотно сомкнулись, рефлекторно пытаясь спасти организм от напора хлынувшего в легкие «рассола», но в конце концов Молчунья была вынуждена захлебнуться. Нисколько раз дернувшись в судорогах, она успокоилась и открыла глаза.

«Как ты?» – спросил я жестом.

«Норма», – показала она.

Воды было уже по грудь, так что мне тоже надо было торопиться. Пока я вводил иглу себе в вену, Молчунья заняла пилотское кресло и качнула рукоять изменения глубины, компенсируя уменьшение плавучести «Манты». Я спиной шлепнулся в ящик с «рассолом», и «СГАК» бодро взял меня в оборот, обвив щупальцами и чуть не сломав мне ребра. Тут же первый слой мышц накинулся на меня, обволок, забил в рот и ноздри «рассол», так что я на какой-то миг потерял сознание. Когда очнулся, перед лицом уже накрепко встал прозрачный хитин шлема. Даже зная, что сопротивляться бесполезно, я все равно пару секунд не мог сделать пугающий вдох жидкостью, но скафандр снизил натиск, грудь у меня немного расправилась, и «рассол» потоком хлынул в легкие. Тут же боль на время ушла полностью – «СГАК» выплеснул в кровь добрую порцию эндорфина, чтобы снизить неприятные ощущения первых минут в жидкостном аппарате.

Вода полностью заполнила кабину, компенсировав натиск глубины. Теперь на «Манте» можно погружаться хоть на дно Марианской впадины, И это было как нельзя кстати для моих планов.

«Что делаем дальше?» – в толще прозрачного хитина перед лицом пробежали зеленые светлячки букв. Это скафандр переводил жесты Молчуньи в текст на моем мониторе.

Теперь и мне придется общаться с ней исключительно знаками Языка Охотников, а я от этого немного отвык.

«Двигайся к границе охранной зоны, – показал я. – Там разберемся».

Высоко взвыли турбины, наращивая обороты «Манта» легла на левое крыло и заложила крутой вираж, быстро набирая глубину. Меня вдавило в кресло, но на это я уже перестал обращать внимание, приспособившись к манере Молчуньи водить аппарат. Времени было немного, и следовало успеть привести в боевую готовность стрелковый комплекс.

«В затопленном состоянии слушается не хуже», – сообщила водительница.

«Это радует». Я развернул кресло к ней спинкой и тронул мерцающую клавишу запуска вооружений.

Рубиновые, янтарные и васильковые индикаторы зажглись волной, обозначая готовность всех систем. Главный стрелковый сонар расчертился изумрудной координатной сеткой и высветил туманное голографическое изображение дна. Глубиномер показал полных два километра и продолжал увеличивать показания. На локаторе дальнего обнаружения замерцала рубиновая искорка глубоководной базы. Даже не наводя на нее курсор, было ясно, что это «DIP-24-200», снившаяся мне весь год.

Вот и сбывались сны. Пусть не простые, а наведенные Жабом, но все равно в этом было нечто мистическое. Молчунья на всякий случай пустила «Манту» в сложный противоторпедный маневр, чтобы сбить с толку сторожевые торпеды дальнего охранения.

Я прикинул расстояние от базы и передал Молчунье на ходовой планшет точные координаты Поганки. Во всем мире их знали только два человека – я и Жаб. Так получилось. Закладывая суровые виражи и петляя, «Манта» стремительно погружалась, по косой траектории приближаясь к главной цели. Теперь никто не смог бы нас остановить.

Необузданный восторг от скорости и близости решающей битвы целиком охватил меня. Я не старался его унять – пока он не мешал, а когда надо, я смогу взять себя в руки. Наверное, так же ощущали себя древние летчики, выходившие на ночное бомбометание на допотопных стратосферных баллистиках. Была в этом какая-то особая боевая удаль, возможная только перед началом поединка, а не перед масштабной битвой. Важность личной роли в этом была, вот что. То, чего не было дано пехотинцам, ходившим в многотысячную атаку в чревах боевых роботов. Там роль каждого была равна сотой доле процента, а от нас с Молчуньей сейчас зависело все – от того, как она проведет батиплан через мины и засады выныривающих из темноты торпед, от того, как быстро и четко я смогу поражать цели.

Первая стая торпед засекла нас, когда мы на скорости в шестьдесят миль пронзили охранную зону Поганки.

«Групповая цель прямо по курсу», – предупредила Молчунья.

«Вижу», – подтвердил я, открывая бронированные створки для визуального обзора.

Увеличив разрешение сонара, я определил, что стая состоит из четырех автономных торпед «ГАТ-20», идущих сближающимся курсом. Молчунье не надо было напоминать о ее обязанностях, она резко сдвинула рукоять управления и вогнала «Манту» в головокружительный противоторпедный маневр, Если бы кабина не была заполнена водой, меня бы вышибало из кресла, а так только качнуло, и я успел нажать подсвеченную пластину, выдвигающую скорострельную пушку. Пока она раскладывалась в боевое положение, я успел пристегнуться и ощутил себя гораздо увереннее.

Торпеды не ожидали столь резкого изменения траектории и на какое-то время потеряли нас из ультразвукового обзора.

«Они нас не видят!» – передал я Молчунье, заметив отсутствие характерных всплесков на сонаре.

Воспользовавшись столь благоприятным обстоятельством, напарница увеличила скорость до максимума, стараясь запудрить торпедам мозги. «ГАТ-26» довольно неповоротливы и считают скорость цели, как правило, постоянной. Поэтому, не обнаружив нас в заранее просчитанной точке, они могут повести себя неадекватно.

Так и вышло – одна из торпед покинула стаю, разогналась на водометах и рванула в полумиле у нас за спиной. Остальные метнулись в разные стороны, как стайка испуганных рыб. Нас крепко зацепило ударной волной, но Молчунья легко справилась с болтанкой и снова вывела батиплан на прямую.

«Мина прямо по курсу!» – показал я, заметив янтарную метку на сонаре.

Молчунья уложила батиплан на крыло, мы камнем рухнули до самого дна, выровнялись в нескольких метрах над ним и пронеслись на предельной скорости, вздымая за кормой широкий шлейф ила.

И тут началось! Сонар зарябил десятками поисковых ультразвуковых всплесков – это проснувшиеся скоростные торпеды класса «ГСТ-20» очнулись и принялись нащупывать цель. Эти твари на девяносто процентов состояли из накачанных мышц и всего на десять из нитрожира, что давало им возможность резкими сокращениями мантии развивать скорость до семидесяти узлов. Для снижения турбулентности они использовали срыв возникающих вихрей с помощью ультразвука, что позволяло видеть их на сонаре четкими яркими трассами. Правда, толку от этого мало – на предельной скорости они могли догнать и поразить практически любую цель.

«Нам „двадцатки“ сели на хвост, – предупредил я Молчунью. – Дай мне возможность стрелять».

Напарница сбросила скорость, поскольку соревноваться с «двадцатками» в быстроте – только зря мучиться, а мне для прицеливания лучше двигаться медленнее. Когда скорость упала до тридцати узлов, я спросил на главный планшет прицел главной пушки и схватился за вынырнувшие из панели гашетки.

Десять молниеносных целей неслись в координатной сетке яркими янтарными искрами, я левой ногой нажал педаль захвата цели и принялся двигать спаренными стволами из стороны в сторону, пытаясь поймать торпеду на прицельный луч. Одна из янтарных искр изменила цвет на рубиновый, и я толкнул правой ногой педаль спуска. «Манта» содрогнулась от тяжелой отдачи, а двадцать стабилизированных гарпунов размазались в белые спицы и скрылись во тьме.

Через секунду меток на радаре поуменьшилось – первым залпом я поразил три торпеды, а остальные сломали строй и штопором ушли в защитный маневр. Две отстали от общей стаи, скорее всего их вскользь зацепило легированными лезвиями.

«Вперед», – скомандовал я, прекрасно зная, что, если сейчас не оторваться от маневрирующей стаи торпеды могут нас обложить.

Взвывшие турбины с огромным ускорением швырнули нас в темноту, и тут же меня ослепили два взрыва – рванули раненые биотехи. Я только успел моргнуть, а когда глянул на экран сонара, меня в холодный пот бросило – оставшиеся «двадцатки» вышли из противострелкового штопора в непосредственной близости от нас. Времени на захват цели не было, поэтому я попросту рванул гашетки вбок и пнул спусковую педаль, чтобы если не зацепить, то хотя бы сбить торпеды с прямого атакующего курса.

С десяток гарпунов прошили пространство, но ни один не достиг цели. Если бы не Молчунья, тут бы нас и накрыли прямым попаданием, но она, наплевав на перегрузки, заставила «Манту» свечой взмыть вверх. Нам-то ничего, а вот вестибулярные аппараты скафандров на такие маневры рассчитаны не были, так что перепугались «СГАКи» по полной программе и судорожно схлопнули жаберные крышки. Случай редчайший, с таким единицы сталкивались даже из бывалых охотников, но из-за смертельной опасности, какую создавала такая нештатная ситуация, ее очень подробно рассматривали в учебке. Я знал, как привести скафандры в чувство, но для этого надо было бросить гашетки управления огнем, что в данной ситуации тоже являлось смерти подобным – если не перебить торпеды из столь удачного положения, в какое вывела батиплан Молчунья, другого шанса может и не представиться.

Уже чувствуя первые признаки недостатка кислорода в крови, я поймал стаю в прицел и полоснул короткой очередью из обоих стволов. Сноп гарпунов, ринувшийся на торпеды сверху, произвел среди них ужасающее опустошение – уцелели лишь две «двадцатки», да и то одна получила резаную рану в бок и почти сразу взорвалась, разметав клочья плоти на десятки метров. В обзорную сферу шарахнуло плотной ударной волной, но это не имело никакого значения.

Расстегнув ремни, я выбрался из кресла и подплыл к Молчунье.

«Задыхаюсь», – показала она.

«Меньше двигайся», – посоветовал я и начал приводить ее скафандр в чувство.

Есть у него две болевые точки на боковых мышцах, сразу под жабрами. Точное нажатие в такую точку вызывает сначала еще больший спазм, а через несколько секунд расслабление и переход в нормальный режим. Дождавшись, когда «СГАК» Молчуньи мерно зашевелил жаберными крышками, я жестами объяснил ей, что надо делать, и повернулся спиной. У меня к тому времени от удушья уже красные круги плыли перед глазами, но напарница без труда справились с задачей.

Правда, времени на расслабление у нас не было – разделался я только с одной стаей из трех, так что было еще чем заняться. На экране сонара бушевали разноцветные всплески – это вожаки держали «Манту» под непрерывным ультразвуковым наблюдением, просчитывая и предугадывая возможные траектории нашего движения. Команды другим торпедам в стае они отдавали скорее всего посредством нейрочипов, а может, даже управляли ведомыми дистанционно. Мне некогда было вдаваться в эти тонкости, я снизил разрешающую способность сонара, поймал в прицел ближайшую стаю «двадцаток» и полоснул по ней очередью.

Но ни один из гарпунов в цель не попал, поскольку не успел я нажать на спусковую педаль, как Молчунья резко рванула батиплан в сторону.

«Минное поле справа по борту», – объяснила она.

«Не уходи далеко, – ответил я. – Обойди его по широкому кругу».

Насчет минного поля у меня созрел коварный план, но сначала надо было в точности выяснить, из каких мин оно состоит. Экран сонара кипел от непрерывных поисковых всплесков торпед, так что разобраться в этой мешанине лично я не видел ни малейшей возможности, Оставалось одно – задействовать главный ходовой радар, на некоторое время полностью ослепив Молчунью.

«Двигайся параллельно дну, – попросил я ее. – Мне нужно перевести главный сонар в режим сканирования».

«Влупимся во что-нибудь», – предупредила Молчунья.

«Мне надо всего секунд десять».

«Десять дам».

Изображение на моем планшете очистилось, и я увидел четыре обширных трехмерных поля, заполненных метками каталога Вершинского.

«Барракуда меня дери», – подумал я, ощущая, как по спине под скафандром забегали ледяные мурашки.

Попасть в мертвую зону между четырьмя минными полями – удовольствие ниже среднего. Но чего-то подобного я ожидал. Это в прошлый раз я прошел через охранную зону, как горячий нож через масло, а в этот раз хлеба с солью нам никто не готовил. Радовало только, что минные поля состояли из легковесных «Лаур» по десять килограммов нитрожира каждая. Но надо быть готовым к тому, что в охранной зоне, поближе к Поганке, будут гораздо более тяжелые «Анны» и «Берты».

Хотя что значит поближе? Учитывая скорость, которую выдавала «Манта», до центра охранной зоны и так уже было рукой подать. Вопрос только в том, дадут ли нам туда добраться. Сзади догоняли «двадцатки», по бокам поджидали «Лауры», не давая возможности бокового маневра, а впереди, насколько я помнил, притаились многотонные биотехи главных калибров – китообразные океанские торпеды «ГАТ-170» и мины класса «Берта» с десятком тонн нитрожира внутри, Эти, правда, попусту взрываться не будут, так недолго и саму Поганку повредить, но на крайний случай она может дать приказ атаковать этими средствами.

А что я думал? Хотел проскочить охранную зону на полной скорости, так чтобы Молчунья высадила меня у самого пульта Поганки? Мило было бы, конечно, да только не я один пробовал так прорваться. И ни у кого не вышло. Кроме нас с Жабом да еще одного охотника по прозвищу Бак, светлая ему память, никто никогда у самой платформы не бывал. Да и то нас с Жабом в расчет принимать было нельзя, поскольку мы попросту воспользовались ситуацией, которая случается раз в несколько десятков лет. Наш взводный к этому полжизни готовился, а я так попал, за компанию.

Сейчас все было иначе. И хотя Молчунья верила, что сама Поганка меня к себе подпустит по старой памяти, но даже если так, до нее еще надо добраться. Торпеды меня в этот раз не очень жаловали. Но я на них, собственно, и не рассчитывал. У меня план был, как сорвать их с хвоста. Дело в том, что «Лауры» довольно тормозные в силу почти полного отсутствия мозга, и я этим обстоятельством собирался воспользоваться.

Вернув Молчунье возможность пользоваться главным сонаром, я прикинул, с каким полем лучше проделать задуманный мною фокус. Выходило, что дальнее левое предпочтительнее, поскольку оно ближе к центру охранной зоны.

«Будем прорываться через дальнее левое минное поле», – показал я жестами.

«Прямо сквозь него?»

«Да, с нашей скоростью это можно. „Лауры“ рассчитаны на поражение тихоходных целей, со скоростями порядка тридцати узлов. Они просто не будут успевать взрываться рядом с нами. Пройдем. Только бери в самый краешек – и скорость на полную».

Я увидел, как Молчунья помотала головой под хитиновым шлемом. Она была великолепным пилотом, но и для нее такой маневр показался из ряда вон выходящим. Я и сам понимал чрезмерность риска, но другого выхода не было. Потому-то никому и не удавалось пройти охранную зону, что все пытались отстреливаться от торпед и обходить мины. Но здесь такая стандартная тактика не годилась, слишком уж плотно всего понатыкано.

В качестве отвлекающего маневра я еще раз саданул очередью по настигающим нас торпедам, а затем развернул орудие стволами вперед и резанул гарпунами по правому минному полю. Реакция последовала незамедлительная – позади рванула пробитая насквозь торпеда, заставив остальных резко сбросить ход, а впереди шарахнули две «Лауры», крепко качнув батиплан.

Воспользовавшись этим, Молчунья заложила ручку управления влево и на полной скорости прошила навылет край минного поля. Торпеды ринулись за нами, но тут позади «Манты» начали запоздало рваться мины, насмерть глуша «двадцатки» тоннами разогнанной воды. За кормой заполыхало, как во время праздничного фейерверка, – сдетанировало все минное поле. Нас догнала мощная ударная волна, завертела, и мы кубарем врубились в базальтовое дно, отрикошетив от него и снова грохнувшись на брюхо. На некоторое время видимость сделалась нулевой от поднятого ила, а мы продолжали шлепать по дну, как брошенный по воде голыш. Не будь батиплан заполнен водой, нас бы поубивало о переборки такими удара ми. Атак неприятно было, но не смертельно. Через секунду погас свет в кабине и потухла часть индикаторов на панели. Сонар продолжал работать, но ничего хорошего я на нем не увидел – с трех сторон нас атаковали три хищные торпеды класса «Барракуда». Приспособлены они были в основном для поражения боевых пловцов, но и батиплану могли нанести серьезный урон, если взорвутся в непосредственной близости.

Сразу три цели – неудобно для пушки. Тем более когда заходят с разных сторон – только гарпуны понапрасну тратить.

«Ход у нас есть?» – спросил я Молчунью.

«Пока я за штурвалом, будет», – ответила напарница, поднимая «Манту» со дна.

Я сдублировал координаты торпед на ходовой планшет, чтобы ей легче было ориентироваться в обстановке.

«Давай на них сближающимся курсом! – показал я. – Буду бить ракетами из-под днища».

Она лихо развернула машину на месте, словно это пыл легкий гравилет, а не заполненный водой батиплан, и у меня в рамке ракетного прицела высветились три знакомых пиявкообразных силуэта. С «Барракудами» у меня были особые отношения, так что я бы их давил, сколько видел. В общем, меня порадовала возможность их покрошить. Трижды пнув спусковую педаль, я выпустил две ракеты по координатам, а одну взял под свое управление, чтобы лично нанести удар.

Через секунду две вспышки малиновыми шарами расцвели в темноте – две ракеты точно поразили цель. Я же с управлением с непривычки не справился и прогнал ракету метрах в пятидесяти над целью.

«Мазила», – прокомментировала Молчунья.

На самом деле не время было сводить личные счеты, так что я настроил еще одну ракету на координаты цели и пустил ее в темноту. По глазам ударило близким взрывом, а сонар показал точное поражение цели. Однако в этот раз ударная волна приложила нас как следует, с размаху шарахнув о дно. Слишком близко подошла «Барракуда», слишком поздно я снял ее с траектории.

«Левый водомет поврежден, – сообщила Молчунья. – Теперь больше сорока узлов нам не выжать».

Это было серьезной проблемой, а до Поганки оставалась еще значительная дистанция. Я глянул на сонар и усмехнулся: наконец-то в бой вступили «тридцатки», а то я заждался. Эти тяжелые, туповатые, с ними можно и на неисправном водомете потягаться. Взрываются, правда, сильно, так что близко их подпускать нельзя.

«Вперед», – показал я специальный жест.

Молчунья дала полный ход, но на этот раз старт получился не столь активным, как раньше. Я переключил управление на пушку, принялся выцеливать торпеды и бить по ним короткими очередями. Однако их проворство меня удивило – ни один из гарпунов не поразил цель. «Тридцатки» легко уворачивались от сверкающих стрел в последний момент, даже не сильно отклоняясь от курса. При этом они не очень быстро, но уверенно нас догоняли.

«Это самый полный ход?» – спросил я.

«Да, – ответила Молчунья. – И турбины работают с перегревом».

Это сулило проблемы, если не сбросить стаю с хвоста прямо сейчас. Пришлось вспоминать особые стрелковые навыки, которыми делились более опытные охотники. Первую торпеду я снял «пятерочкой», которой меня научила Рипли, пустив пять гарпунов тик, словно целил в лучи пятиконечной звезды, в центре которой прицел показал торпеду. Фокус удался – «тридцатка» попробовала шарахнуться от первых гарпунов и как раз точнехонько налетела на следующие, раскромсавшие ее в клочья. Однако с остальными фокус не прошел, видимо, Поганка успели научить их верным ответным действиям. Умная тварь.

Честно говоря, я растерялся. Никакие приемы, которыми я овладел в учебке и на охоте, не годились для данного случая. Оставалось только одно: выцеливать и долбить. Быстро и плавно, как учил Долговязый. Но на словах это было легче, чем на деле. «Тридцатки,) уворачивались, а гарпуны веером били в базальтовое дно, еще долго кувыркаясь в свете прожекторов.

«Что-то ты не в форме сегодня», – сказала Молчунья.

Попробовала бы сама! Я и так изо всех сил старался.

«Двигалась бы побыстрее».

«Не я сломала турбину».

В этом она была права, но сейчас было не до разборок и не до покаяний, так что я не стал отвечать. Быстрые веретенообразные цели на экране сонара приближались. Я психанул и начал молотить по ним без прицела, используя скорострельность пушки. Это помогло – две торпеды нарвались на гарпуны и рванули, убив ударной волной еще одну. Остальные метнулись в сторону и снова вышли на курс.

И тут я вспомнил, что у меня тоже есть торпеды. Быстро переключив управление, я пнул пусковую педаль, и «Манта» ощутимо дернулась, выпуская из-под брюха увесистый снаряд. Разгоняясь, он развернулся по широкой дуге и ринулся в центр стаи, оставляя за собой след из крошечных пузырьков. «Тридцатки» бросились в разные стороны, но это их не спасло – разорвавшийся глубинный снаряд всех до единой убил стальными шариками, заготовленными в качестве осколочных элементов.

«Есть», – показал я Молчунье, но в этот момент нас накрыло по-настоящему.

Это было похоже на удар в невидимую стену на полной скорости – меня вышвырнуло из кресла, бросило на Молчунью, и в тот же миг перед нами вдребезги разлетелась акриловая полусфера. «Манта» жутко заскрежетала переломанными валами турбин и пошла ко дну, похожая на падающий с дерева осенний лист. Переднюю панель, за которой сидела глухонемая, сорвало напором воды и швырнуло в нас, сгребая до самой кормы. Я принял на себя основной удар, налетев спиной на гашетки, но перепуганный скафандр успел судорожно захлопнуть хитиновые крышки, спасая жабры от повреждения.

Наконец мы рухнули на дно, подняв тучу ила.

«Тяжелая мина, – показала Молчунья, еле видимая в отсвете моего сонара. – Вынырнула из расщелины, тварь, я не успела среагировать. Вот если бы водомет был цел, можно было не так получить. Не прямо в лоб».

Жалеть было поздно. Ход мы потеряли, и скорее всего навсегда. Радовало одно – после такого взрыва вокруг нас точно никого не осталось, так что мы получили некоторую передышку.

Ходовой сонар вышел из строя, пришлось переключить режим на моем стрелковом, чтобы сориентироваться. До Поганки оставалось меньше мили. «Манту» было не поднять, так что следовало думать, как поступить дальше.

«Приведи мне крышки в порядок, – попросил я. – Схлопнулись от удара».

Молчунья подлечила скафандр, и я немного прокачал воду через жабры, чтобы голова прояснилась.

«Тебе придется идти самому», – показала напарница.

«А ты?» – удивился я.

«Я останусь здесь. Ты же знаешь, я с трудом управляю скафандром. Ты сколько тренировался в глубинном классе, разучивая мыслекоманды? А я только и могу, что руками-ногами двигать. Только обузой буду. К тому же сетевой терминал только здесь. Кто тебе в нужный момент связь с землей обеспечит? «

«Думаешь, его не разворотило? «

«Это отдельный блок. С ним ничего не станет даже при прямом попадании. Сигнал бедствия через него ведь уходит».

В этом был резон. Если я доберусь живым до пульта программатора Поганки, то связь с миром мне очень понадобится. Иначе зачем все?

«Иди, – Молчунья хлопнула меня по плечу. – Только обещай, что взорвешь Поганку, когда все закончится».

«Даю слово», – ответил я.

Достав из-под перекошенной боковой панели тяжелый карабин «КБГ-90», я повесил его на каркас, рядом с обоймой осветительных ракет «СГОР-4».

«Счастливой охоты», – пробежали светящиеся буковки по прозрачному забралу моего шлема. Это Молчунья.

«Будь на связи», – ответил я и выбрался наружу через разбитую полусферу.

Глава 22

САМАЯ БОЛЬШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ

Мой скафандр изо всех сил молотил жаберными крышками, прогоняя через налитые кровью жабры бедную кислородом воду. На глубину четырех километров не проникает ни единого кванта света, здесь всегда темно, холодно и страшно. Именно здесь живет Смерть. Нет, действительно, если и есть у нее где-то логово, то именно в этой бескрайней базальтовой пустыне океанского дна. Здесь жутко даже вдвоем, а в одиночку совсем неважно, все время хочется больше света, но нельзя себе потакать в безумном расходовании «светлячков» «СГОР-4». И все же я пошел на поводу своего страха, снял с каркаса очередную ракету и запустил в вышину. Там уже догорало искусственное солнышко, и будет гораздо лучше, если через пару секунд вспыхнет новое.

Когда стало светлее, я сверился с показаниями орбитального навигатора и продолжил путь. Чтобы экономить глюкозу, поддерживающую жизнедеятельность скафандра, я не врубал водометы, а двигался только на перистальтических сокращениях внешней мускулатуры аппарата. Так получалось медленно плыть всего в нескольких метрах от донной глади, но я все равно чувствовал, что скафандр выдыхается.

Казалось бы, что за расстояние – миля? Но она удлинилась во много раз, когда я вспомнил, что к Поганке лучше подбираться по сужающейся спирали с левой циркуляцией. Несколько раз я натыкался на тяжелые мины, висящие в сумеречных отсветах «светлячков», но они на меня никак не реагировали. Понятно, они тоже принимали меня за возвращающуюся с охоты торпеду. И все равно, заметив их, я переставал выпускать ракеты и некоторое время двигался по приборам в полном, оглушающем мраке.

Иногда мой сонар обнаруживал впереди стаю «Барракуд» или «тридцаток», тогда приходилось выключать все активные сканеры, ощупью пробираться к расщелине и тихонько отбредать по ней на приличное расстояние.

Глянув на часы, я определил, что со времени расставания с Молчуньей прошло пять часов. Скафандр проголодался и двигался все более вяло, хлопая за спиной ротовыми отверстиями. Планктона на такой глубине почти не было – слишком холодно, так что скоро придется делать аппарату инъекцию глюкозы, чтобы добавить ему бодрости.

С Молчуньей мы почти не общались. Мой маячок она видела на радаре и знала, что со мной все в порядке, а вот на попытки общения реагировала односложно. В конце концов я перестал ее донимать. «Светлячки» догорели у меня за спиной, и я не стал зажигать еще один. Поганка была совсем близко, а я знал, что вокруг нее довольно широко распространяется зона биологической люминесценции. Привыкнув к темноте, я действительно заметил едва заметное голубоватое свечение воды. До цели было рукой подать.

Достав инъектор, я вогнал в плечевую вену скафандра порцию глюкозы, после чего жабры благодарно затрепетали. Теперь можно двигаться гораздо быстрее. Врубив водометы, я опустился ближе ко дну и набрал скорость, стараясь держаться в расщелинах. Быстро светлело.

Когда без дополнительного освещения уже можно было увидеть пальцы вытянутой руки, я сбавил ход и опустился на дно. Вокруг меня кружились микроскопические организмы, именно они излучали голубоватый свет, позволявший не только видеть на несколько метров, но и различать силуэты вздыбленных базальтовых скал. Одна из них была намного больше остальных, но я с прошлого раза знал, что никакая это не скала, а огромная, ни с чем не сравнимая по размерам пусковая платформа.

За год, что мы с ней не виделись, тварь еще больше разрослась и окрепла. На нескольких эшелонах подле нее, словно жуткие призраки, зависли тяжелые торпеды дальнего охранения, время от времени они сменяли друг друга, уходя вдаль и скрываясь из клубящегося облака света. Твари поменьше суетились вокруг, некоторые свечами уходили вверх, скорее всего на охоту в верхние, плодородные воды. Они возвращались, неся в себе пищу для донной платформы, потому что самостоятельно питаться она не могла. Десятки, даже сотни якорных мин прятались по периметру, цепляясь якорными жгутами за кромки скал. «Берты», «Линды» и «Томочки» висели на разных высотах, напоминая привязанные к земле монгольфьеры.

Все это выглядело уродливым и красивым одновременно. В Поганке ощущалась сокрушительная сила, но не столько физическая, сколько мистическая, подавляющая. И это не было плодом моего воображения – внутри Поганки наверняка размещались сотни нейрочипов для управления тварями охранной зоны, так что она активно излучала на биологических частотах, что не могло не чувствоваться.

Торпеды и мины в зоне непосредственной близости не обращали на меня ни малейшего внимания – точно как в прошлый раз. Это означало, что собственная воля отсутствовала у них начисто и они были частью Поганки, ее личной гвардией, Ее охраной, органами чувств и средствами добывания пищи.

У меня невольно возник вопрос: а от какой твари Жаб поставил мне нейрочип? Нет, конечно, это не могла быть Поганка, в этом не возникало ни малейших сомнений. Она бы не дала себя препарировать. Но Жабу ведь необходимо было отловить и разрезать торпеду в кратчайшие сроки, поскольку уже через три дня я лежал на операционном столе. У меня возникло серьезное подозрение, что торпеда могла быть отловлена именно здесь – это куда проще, чем гоняться за тварью по всему океану. Тогда причина, почему на меня никто не кидался, могла быть куда прозаичнее, чем считала Молчунья. Я попросту излучал те же волны, какие излучали «гвардейские» торпеды боевого охранения. Но это значило…

Я медленно поднял взгляд на чудовищную тушу Поганки. Величественную, пугающую. Я ощущал ее флюиды и чувствовал, что она ощущает мои. Это была связь, описать которую невозможно словами. Вспомнился разговор с дельфинами, когда я думал о людях как о разумных существах, лишенных когтей и клыков. А ведь теперь все оказалось не так. Поганка могла управлять своими торпедами и минами без всяких усилий, как я, к примеру, управлял водометами своего скафандра – мыслекомандами, передаваемыми через нервные волокна и нейрочип. Может, она и мной могла управлять?

Эта мысль казалась дикой, но оттого она не становилась менее пугающей. И все-таки на уровне интуиции я чувствовал несоответствие. Не могла Поганка мной управлять. Почему? Да просто потому, что она, как разумное существо, была много моложе меня, Ну, не меня лично, конечно, а как человека в понимании расы. Ее раса была моложе моей. Намного. Не настолько, как мы моложе дельфинов, но все-таки, Поэтому передача воли по нейроканалу между нами могла быть только односторонней – от меня к ней, Я ведь управлял скафандром. А чем он отличается от любого другого биотеха? Только генным набором, но никак не принципом действия,

Но если я мог управлять Поганкой, то, значит, был способен через нее воздействовать на всех тварей охранной зоны! Вот вам и существо без когтей и клыков! Да у меня, если мысль верна, самые большие на свете когти и зубы! Может, Жаб добивался именно этого? Хотел сраститься с ракетной платформой на уровне прямой нейропередачи? У самого не получилось, так он мне нейрочип всадил? Ну, тогда ему придется со мной договариваться.

Проблема была только в том, что я понятия не имел, как проверить свою теорию. Способ управлять скафандром я знал прекрасно, а вот как применить его на Поганке? Жаб-то наверняка знал, но не поделился такой информацией. Вспомнилось, что в сказке Андерсена бывший наемник целый год носил в кармане огниво, не зная его истинной ценности – совсем как я. И только потом, случайно щелкнув кнопкой этого непонятного устройства, он вызвал самую большую собаку на свете. Случайно. Но Жаб случайностей не выносил, у него все всегда было под полным контролем. Я бы, кстати, ничуть не удивился, возникни он прямо сейчас из ближайшей расщелины с ценными указаниями для меня. Это было бы мило, конечно. А то глупо как-то обзавестись клыками, не зная способа клацнуть ими как следует.

В общем, пока мне оставалось только одно – добраться до пульта и воспользоваться программатором. Другого способа взять ракеты под свой контроль я не знал. Включив водометы, я направился напрямую к Поганке, уже точно зная, что стрелять в меня она не будет. И все равно страшно было проплывать мимо затихших торпед, мимо толстых якорных жгутиков мин.

Огромная туша платформы надвигалась на меня, как в ночном кошмаре, а голубоватое свечение еще больше подчеркивало бредовость происходящего. Я точно знал, где расположен пульт, ведь один раз я им уже пользовался, когда включал систему уничтожения. Поганка становилась все ближе и ближе, нависала, подобно горе. Обогнув ее с правой стороны, я разглядел толстую хитиновую створку, под которой располагался пульт. Я не спешил ее открывать. Было страшно. Ведь после ее открытия и перевода ракет на ручной режим у меня уже не будет пути к отступлению.

«Молчунья, здесь Копуха, ответь», – позвал я.

«На связи».

«Я добрался до места. Поганка меня пустила».

«Я же говорила, что так и будет».

«У меня другая теория на этот счет, но об этом позже. Это сейчас не важно. Мне нужен канал с землей».

«У меня все готово. Пришлось, правда, повозиться немного с переподключением. В воде это непросто, сам понимаешь».

«Руки у тебя золотые», – ответил я.

«Факт. Ладно, даю тебе канал прямо на монитор. Пожелание по сетевой точке будет?»

«Конечно. Сможешь дать мне публичный канал связи с пресс-службой европейского парламента?»

«Я на него и настроилась. Лови».

Светящиеся буквы на забрале шлема уменьшились, и я различил упрощенную схему сервера пресс-службы парламента. Вызвав меню, я заказал форму ввода сообщения. Дальше можно было набирать текст, используя знаки Языка Охотников, – компьютер сам переведет их в английские буквы.

Текст был простой и внятный, я решил обойтись без дешевого пафоса. Просто сообщил номер своего подкожного чипа, а также уверил парламентариев, что самостоятельно справиться с ракетой на орбите и запустившей ее установкой они не смогут. Аргументы я позаимствовал у Долговязого, но не очень грузился по этому поводу. Под конец я сообщил, что имею возможность решить все проблемы разом, поскольку взял контроль над биотехнологической ракетной платформой, снаряженной восемью мощными термоядерными фугасами. Для подтверждения я сообщил координаты места, по которому прямо сейчас нанесу ракетный удар. И напоследок сообщил сетевую точку, через которую со мной можно связаться, чтобы утрясти некоторые формальности.

Отправив сообщение, я вызвал Молчунью и попросил подключить меня к сороковому ретранслятору в Антарктиде.

«Бес, ответь Копухе», – передал я в эфир.

«На связи Бес, – поползли у меня буковки по забралу. – Ты откуда так странно вышел на связь?»

«Все равно не поверишь. Я знаешь что хотел сказать? Ты через двадцать минут не смотри в сторону полюса. А то глазки повредишь».

«В смысле?»

«Я тут немножко пострелять собрался. Ну, размяться, и все такое. Короче, вас сейчас тряхнет немного. Предупреди там всех. Бить буду точно по полюсу, радиус поражения составит километров сорок-пятьдесят».

«Откуда у тебя термоядерная ракета?»

Я пожалел, что буквы не передают эмоций.

«Со дна океана, Бес. Не взорвал я тогда Поганку. Так получилось. А сейчас она мне очень, очень понадобилась».

«Это твою жену взяли, да?»

«Угадал. Я как-то к ней привык, понимаешь. И замену ей не искал. В общем, подумал-подумал и решил вернуть все как было. Скучно мне без нее, веришь?»

«Ты в порядке?»

«Более или менее. Торпедами охранной зоны нас потрепало немного, но это не беда. В общем, береги глазки. Конец связи».

«Погоди, Копуха! – позвал Бес. – Ты что, решил Европе пригрозить?»

«Пока нет. Хочу для начала по-мирному поторговаться. Я ведь запросто могу решить проблему с орбитальным снарядом».

«Это добро. А зачем по полюсу долбить?»

«Чтобы поверили. Политики же врут все время, блефуют. По привычке подумают, что и я так. Не хочется выглядеть пустомелей».

«Не бей по Европе, там люди».

«Это уж как получится, Бес. Самому не хочется. Но если честно, я готов напустить то чудище, рядом с которым сейчас нахожусь, на любого, кто поднимет руку на Лесю. Слышал предложения по смертной казни? Аутодафе решили устроить. Ведьм поискать. Ну я устрою им аутодафе. Со всеми делами и адовым пламенем. Аминь, Бес, у меня дел много».

Я отключился и рванул на себя хитиновую крышку, прикрывающую доступ к пульту. Каково же было мое удивление, когда ниша оказалась пуста – лишь несколько стационарных зажимов пережимали крупные вены Поганки. Зажимы успели потемнеть от времени, а вены обросли мясом и кожей. По всему было видно, что пульт с корнем вырвали около года назад.

От неожиданности я обалдел. Надо же! Такой план разработал, так блестяще его осуществил, и надо же – в самом конце такой сюрприз сногсшибательный! Барракуда меня дери… Я опустился на дно, совершенно не представляя, что дальше делать. Стоило ли заваривать такую кашу, чтобы сесть в лужу со столь громким плеском? Эх, Копуха, Копуха…

И тут полузабытое воспоминание всплыло в памяти. Сон, Жаб на берегу тихой лагуны, и цифры, начерченные на песке. Они совершенно отчетливо запомнились, наверное, после того, как я записал их на рекламном буклете. Но что это были за цифры? Код? К чему, интересно? И где пульт, с которого его можно ввести?

Конечно, я бы об этом вообще не стал думать, не окажись в столь идиотской ситуации. Но больше было не о чем думать, и я принялся примерять цифры так и сяк, раздумывая, к чему бы они могли подойти. Жаб не стал бы мне их транслировать в мозг, будь они бесполезны. Транслировать в мозг… Интересно, как он это проделывал с технической точки зрения? Как Леська, скорее всего. Стоит у него где-то ответная часть к моему нейрочипу, скорее всего снятая со стандартного программатора, он подсоединил к ней высокочастотный кабель и гонит изображение. Мозг, с ослабленными во сне мотивациями, легко воспринимает эти образы.

Но вообще, если смотреть применительно к Поганке, у меня в голове стояла ответная часть к ее нейрочипу. Но как-то не очень я понимал, что нужно для прямого воздействия.

Я уже хотел задать эту задачку Молчунье, но тут меня самого осенило. Прав был Долговязый, бывают у меня озарения. Можно ведь допустить, что канал связи с Жабом у меня разблокирован, а выход на Поганку закрыт тем самым кодом, который написал на песке Жаб. Это логично, иначе я во сне мог бы ненароком запулить ракетами по координатам, которые одному дьяволу только известны. Значит, надо попросту передать цифры открытым кодом на мой нейрочип. А что может быть проще, если скафандр напрямую соединен с нервной системой?

Я осторожно, сам еще не представляя результат, поочередно сложил пальцы в жесты, обозначающие нужные цифры.

«Копуха?» – отозвалась Молчунья, уловив непонятный сигнал.

Я не стал отвечать. Введя последнюю цифру, я замер, ожидая хоть какого-то результата. И результат последовал! Я ожидал его где-то у себя в голове, но он проявился прямо на забрале шлема, переданный через нейроконтроль скафандра.

«Код принят, – пробежали зеленые буквы. – Канал доступа установлен. Выберите интерфейс».

Я выбрал стандартный интерфейс программатора и получил на экране карту мира в проекции Меркатора. Дальше все было просто и понятно – как на учениях по обезвреживанию ракетной платформы. Только на этот раз мне надо было включить не систему уничтожения, а перевести ракеты на ручной режим управления и дать старт по введенным координатам. Включив трехминутный отсчет, я отплыл на приличное расстояние, чтобы меня не накрыло реактивными струями, и дождался, когда хитиновая ракета с двигателем, начиненным нитроклетчаткой, скроется в темноте над головой.

Через двадцать три минуты на связь вышел пресс-атташе европейского парламента. Я был очень рад с ним побеседовать. Вот только результат этой беседы выбил меня из колеи гораздо сильнее, чем отсутствие программатора у Поганки.

«Просим вас сохранять спокойствие, – бежали буковки по экрану. – К сожалению, почти сразу после задержания вашей жены гравилет полиции, на котором она должна была быть доставлена в порт, пропал с экранов радара. Вследствие этого она не предстала перед судебной комиссией».

«Блеф, – спокойно ответил я. – Откуда тогда вся шумиха, если вы ее не задерживали? Врете, как все политики. Мне тут очень темно, давление давит. Четыре километра – не шутка. Могу натворить дел невзначай. Мне ведь все равно, куда ракеты пускать – в орбитальный снаряд или по вашему гребаному Брюсселю».

«Я вас уверяю, ваша жена не была задержана. Всю шумиху нам пришлось затеять, чтобы оправдать уже прошедшее сообщение о поимке дельфина с вживленным нейрочипом. Надо было принять меры, и мы попытались их принять. Но ввиду пропажи без вести главной подозреваемой нам пришлось раздувать шумиху до предела, чтобы удовлетворить праведный гнев общественности. У нас не было выхода».

«У меня его тоже нет, – ответил я. – Старт ракеты на Брюссель через пять минут. Кто не спрятался, я не виноват. Время подлета двадцать минут. Конец связи».

Я вывел на монитор карту и назначил новые координаты для пуска. Пять минут – достаточное время, чтобы отплыть на приличное расстояние. Надо же придумать такую чушь! Леся пропала. Какая случайность! Ой, ой, ой…

Самая большая собака на свете была готова сорваться с поводка. И никто на свете, кроме меня, не мог это остановить.

«Вот подлетят к небу все судьи и весь европейский совет, – подумал я с мрачным удовлетворением. – И поздно будет кричать „не надо“, и поздно будет врать, как обычно».

До старта оставалось четыре минуты. Честно говоря, я не знал, что делать после запуска. Скорее всего Леську мне все-таки отдадут. После первого взрыва у них не будет выбора, как выразился пресс-атташе. Жаль, что пришлось стрелять. Жаль. Мало кто поймет мои мотивации. Мало кто согласится, что для кого-то жизнь и свобода одного человека могут значить больше, чем весь остальной мир. Они не верят, что у меня хватит духу. И на их совести будет уничтожение Брюсселя, не на моей. Могли бы отдать Леську, и все, Было бы тихо и мирно.

И вдруг мне в уши ударило громом. Я только через мгновение понял, что это не гром, а биомембраны скафандра. Отвыкнув от человеческой речи за несколько суток, проведенных с глухонемой, я не сразу распознал знакомый до боли голос:

– Копуха, здесь Жаб. На связь! – тон у бывшего взводного нисколько не изменился. Командир от бога, чего уж тут говорить.

«На связи», – ответил я скорее рефлекторно, чем обдуманно.

– Отменяй пуск.

«С какой стати?» – я нашел в себе силы ему возразить.

– С такой. Уши прочисть.

Я не понял, к чему он, но в следующую секунду все стало ясно.

– Рома? – раздался Леськин голос. – Ты меня слышишь?

«Слышу, – ответил я, ощущая, как разгоняется сердце. – Ты где?»

– Прямо над тобой, на «Рапиде». Со мной все нормально. Жаб снял меня с гравилета, едва вы скрылись за горизонтом. Можешь представить, как полицейские удивились? Пришлось им у нас погостить, чтобы лишнего не болтали.

«Чего лишнего?» – не понял я.

– По плану Жаба я должна была пропасть без вести. Я бы тебе сообщила, но он не дал.

«Вот ублюдок», – подумал я. Затем добавил в эфир:

– Что он хочет?

– Не знаю.

– Отменяй пуск, Копуха, – снова прозвучал голос Жаба. – Леська тебя заждалась.

Я усмехнулся. Хотелось хоть раз сделать что-то наперекор Жабу. Вместо того чтобы отменить пуск ракеты, я изменил для нее координаты цели. Раз уж есть у меня власть над самой большой собакой на свете, то пусть она сделает что-то хорошее.

ЭПИЛОГ

«Рапид» взял курс в Тихий океан. Жаб собрал всех в кают-компании, подождал, когда мы рассядемся, выдержал многозначительную паузу. За год он постарел, а удар ультразвуковой пушки не сделал его лицо привлекательнее. К тому же он прибавил в весе, но неповоротливым его никак нельзя было назвать. На нем была офицерская темно-синяя форма охотника. С погонами.

– Подозреваю, что некоторые ждут, что я скажу в свое оправдание, – сказал он наконец. – Также подозреваю, что некоторые с превеликим удовольствием отправили бы меня за борт, рыбам на корм.

– Говно не тонет, – покачал головой Долговязый.

– Это лишь одна из причин, почему этого не надо делать, – улыбнулся взводный. – А вообще вы все молодцы. Каждый справился со своей ролью прекрасно, причем не читая сценария. Думаю, что, знай вы сценарий, некоторые от спектакля попробовали бы увильнуть. Но это напрасно. Все очень хорошо получилось.

– Куда уж лучше, – пробурчал я.

– Не бурчи, Копуха. Ладно, не буду вас томить ожиданием. Начну с того, о чем каждый из вас, безусловно, не раз задумывался. Замечали, что информация, распространяемая по публичным каналам связи, мягко говоря, фильтруется? Я впервые столкнулся с этим много лет назад, во время ревизии подотчетных охотникам сателлитов. Это дало толчок к дальнейшим изысканиям.

– Приведшим к многочисленным человеческим жертвам, – уточнил Долговязый.

Жаб на реплику не отреагировал и продолжил как ни в чем не бывало:

– Мне удалось выяснить, что процентов семьдесят книг, написанных до войны, очень сильно отредактированы. Большая часть дельфиньих легенд существует только в кратком пересказе. Но главное даже не в этом. После войны человечеству кто-то мягко указал не летать в космос, а также ни под каким видом не касаться биотехнологий. Разрешили их только охотникам, что тоже следует особо отметить. Вам не кажется это странным?

Все притихли. Жаб был прав – каждый из нас хоть раз об этом задумывался. От него всякого можно было ожидать, и я заподозрил, что за шутливо-пафосным тоном кроется нечто очень серьезное.

– Притихли? – ухмыльнулся взводный. – Мне несколько лет пришлось потратить на поиски истины. И знаете, к какому выводу я пришел? Землей после войны начали управлять не те, о ком мы думаем. И эти истинные правители как огня боятся термоядерного оружия. Я даже выяснил почему. Им нужно очень много народа. Очень-очень много народа. Есть у них какая-то пока не ясная мне цель, к которой они очень ловко подталкивают человечество.

– Это что, нелюди? – спросил я напрямую.

– Не знаю, – признался Жаб. – Может, люди. Скорее всего люди. Иначе кто? В байки про инопланетян я не очень верю. Фактом можно признать лишь то, что нас всех припахали по полной программе. И цель того, что мы делаем, от нас очень умело скрывают. Поняв, что самым страшным для них будет угроза термоядерного удара, я начал искать в океане хоть одну уцелевшую пусковую установку. Но нашел ее не я, а Бак. И была это не стальная платформа, а биотех – Поганка.

Он сделал паузу и продолжил, положив ладони на стол:

– Однако подойти к Поганке было сложно. Тогда я решил ее немножко модернизировать, а потом установить с ней контакт. Баралитол для этого подходил как нельзя лучше, поскольку именно его применяют для модификации стволовых клеток при производстве биотехов. Через подставных лиц мне удалось убедить капитана «Голиафа» взять на борт именно этот запрещенный груз. Дальше вы знаете. Поганка должна была стать моим козырем. По ряду причин я не мог к ней приблизиться, сколько ни пробовал. Зато это хорошо получилось у Копухи.

– Сам-то ты как выжил после ультразвукового удара? – спросил Долговязый.

– О вибропластовой кольчуге слышал? – улыбнулся Жаб. – Конечно, у меня была надежда самому подойти к Поганке, но, во-первых, вы все мне активно мешали, а во-вторых, у Копухи было гораздо больше шансов. Чтобы все прошло гладко, мне пришлось подсунуть ему буквально под нос идею гибридного аппарата и декомпрессионную таблицу к нему. Это на всякий случай. Как видите – пригодилось. Но Копуха, понятное дело, активировал программатор Поганки не для того, чтобы взять ее под контроль. Поэтому работу мне пришлось доделывать после его ухода и с порванными жабрами. Не очень это приятно было, особенно если учесть, что у меня всю кожу сняло с лица. Дальше мой план был прост. Изымаю программатор, вставляю себе в голову нейрочип и получаю полный дистанционный контроль над ракетами, после чего пытаюсь с козырем в рукаве узнать, что к чему. Но все пошло не так. Макамота, зараза, эскулап хренов, всадил мне такую дозу стимуляторов иммунитета, когда спасал мне морду, что о внедрении нейрочипа не могло быть и речи. Отторгся бы сразу. Пришлось срочно передавать чип в хирургическое отделение, где лежал Копуха. За год нейрочип должен был либо отторгнуться, либо прижиться окончательно, чего я и ждал. Но когда пришло время войти с Копухой в контакт, произошла история с ракетным пуском, которого никто не ждал, в том числе и я.

– Так ракету пустил не ты? – привстал Долговязый из кресла.

– Нет, – развел руками Жаб.

– Кто же тогда?

Взводный помолчал немного, обвел нас взглядом и ответил коротко:

– Копуха.

Мне чуть дурно не стало, но потом я понял, что это чушь, и вспылил.

– Какого дьявола? – зло спросил я. – Я об этой пусковой установке ни сном ни духом!

– А я об этом и не говорю. Но когда пользуешься сателлитами, особенно в активном режиме, пусковая установка может принять это за сканирование и выдать ответные меры. Ну, в виде ослепления камеры лазером для начала, а потом, для подстраховки, может и ракету на орбиту отправить.

Я был ошарашен. Уж чего-чего, а этого я точно не ожидал. Нет, я слышал, конечно, об ироничных усмешках судьбы, но чтобы такое… Я ее, значит, инициировал, я ее и убил. Очень мило. Это показалось мне покруче, чем самые изощренные планы Жаба. В этом была стихия, барракуда меня дери.

– А дальше что делать? – спросила Леся. – Я в бегах, Рому в террористы зачислят.

– Ты в бегах? – усмехнулся Жаб. – Тебя казнят на рассвете. Как коварную преступницу, посягнувшую на безопасность всего человечества. Это в духе правительства. Стереограммы судебного процесса даже слепят скорее всего. Завтра посмотрим. Должен быть отменный цирк. А сейчас предлагаю всем отдохнуть.

– Утро вечера мудренее, – задумчиво произнес Долговязый. – Предлагаешь, значит, новую цель для охоты?

– Да нет. Предлагаю для начала выяснить, кто пудрит людям мозги.

– Меня мучает один важный вопрос, – негромко сказал я.

– Говори, – Жаб остановился возле двери.

– Торпеды…

– Ах, вот ты о чем. Ты все правильно понял. Мне не хотелось, чтобы вас с Леськой накрыло.

– Из-за нейрочипа? – напрямую спросил я.

– Наверное, как злодей, каким вы меня считаете, я должен ответить утвердительно.

Он вышел и прикрыл за собой дверь. Я глянул на Долговязого.

– Нда… – развел отставник руками. – Может, он и не псих. Завтра хочу вытянуть из него веские доводы. Но даже если он мне их выдаст, я с него глаз не спущу. Ладно, давайте по каютам.

Долговязый вышел. Леська потянула меня за руку, но я заметил, что Молчунья сидит за столом мрачная. Все разошлись, остались мы трое.

«Ты не взорвал ее, – показала она. – Да?»

Что я ей мог ответить? Что я способен сделать это в любой момент на любом расстоянии? Но ответить я ничего не успел. Дверь тихонечко приоткрылась, и в кают-компанию осторожно просунул голову Жаб. Судя по выражению его лица, нас с Лесей он застать уже не надеялся. Воцарилась неловкая пауза.

– Я же велел вам выметаться, – Жаб кашлянул и вернул свой командный тон.

– Пойдем, – улыбнулась Леся и сильнее потянула меня к выходу. – Командир приказал отдыхать.

Мы оставили его наедине с Молчуньей, прикрыли за собой дверь и, взявшись за руки, спустились по трапу на вторую палубу, где была наша каюта. Подозреваю, что через час Молчунье будет уже все равно, что стало с Поганкой.

Content

Дмитрий Янковский
Третья раса
(Правила подводной охоты – 2)

ПРОЛОГ

Глава 1 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Глава 2 ЗВЕРИ

Глава 3 БУРЯ

Глава 4 ТРЕВОГА

Глава 5 ДОЛГОВЯЗЫЙ

Глава 6 КАТАСТРОФА

Глава 7 КРОЛИЧЬЯ НОРА

Глава 8 ЧЕРНАЯ БЕЗДНА

Глава 9 ТЕНИ ПРОШЛОГО

Глава 10 АНГАРНАЯ БУХТА

Глава 11 МОЛЧУНЬЯ

Глава 12 ТРЕТЬЯ РАСА

Глава 13 РАЗГАДКА

Глава 14 СТАВКИ

Глава 15 ГОНКА

Глава 16 ЧЕТЫРЕ ЦИФРЫ

Глава 17 КАПЛЯ ЗЛА

Глава 18 СИЛА ЗАКОНА

Глава 19 ГЛУБИНА

Глава 20 ПОБЕГ

Глава 21 ОХРАННАЯ ЗОНА

Глава 22 САМАЯ БОЛЬШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ

ЭПИЛОГ