Дмитрий Янковский

Знак Пути

(Воин-2)

Пролог

Гребцы упирались босыми ногами, скользя по начищенным доскам палубы, весла скрипели натужно, надрывно, унося корабль прочь от опасного берега. Раскаленное солнце нещадно жгло загорелые спины, мигом превращая бусинки брызг в искристые пятнышки соли, струящийся пот разогнал привычные запахи моря, резким духом заполнив пространство от борта до борта.

– Ррррезвей, бесовы дети! – взревел мускулистый кормчий. – Шкуры живьем посдираю!

Он придержал край богатой туники и снова злобно шарахнул бичом. Наотмашь, никуда особо не целясь. За кормой широко разбегались круги от падения тела, а отправиться вслед за подстреленным русичем ромей не хотел.

– Что ж за стрелок там такой? – лицо стоявшего рядом воина стало белей морской пены. – С полутора стадий стрелу пустить в самую середку груди… Может наугад бил, на удачу? Случайно можно и в муху попасть!

– Ага… – кормчий смахнул рукавом пот и настороженно глянул в сторону быстро удаляющегося берега. – На нашем путнике доспех был не хуже твоего. Он тоже случайно проткнулся как яичная скорлупа? Я даже не могу представить, какая сила нужна для такого выстрела.

– И какой лук… – кивнул воин. – Жаль, хороший доспех в воду канул. Зато меч остался.

– Ты на него роток не разевай! – кормчий нагнулся и поднял оружие с палубы. – Путник погиб, мне теперь деньги вернуть надобно.

– Так он же вперед уплатил!

– Половину. Только половину… – задумчиво молвил кормчий, с интересом разглядывая надпись на мече.

Внезапно он услышал то ли далекое пение, то ли размеренный шепот. Звук надвигался, усиливался, но воин рядом даже ухом не повел.

«Перегрелся.» – решил кормчий, усаживаясь у руля. – «Голову надо смочить».

Он зачерпнул из-за борта, поливая с ладошки курчавые волосы, но звук не сделался тише, наоборот облекся в ясные слова.

– Веруешь ли ты, грешный, в Господа единого и истинного? – вкрадчиво молвил Голос.

– Верую… – ошарашено прошептал ромей, нащупав золотой крест под туникой.

– Я глас Его и воля Его, – продолжал Голос. – Ты, грешный, избран для исполнения этой воли. Только исполняя беспрекословно, сможешь обрести царствие небесное. Теперь ты не раб Божий, а надзиратель над всеми рабами, не овца, а волк. Будешь ли нести этот крест с достоинством?

Кормчий тряхнул головой и глянул на облаченного в доспех спутника, словно видел его впервые. Рука крепко сжимала тяжелую рукоять.

Часть первая

1.

Избу заполняла спокойная теплая тишина. Уставшие за день звуки с трудом пробивались сквозь плотно прикрытые двери, теряли силу, остроту и объем. Но за окошком, затянутым бычьим пузырем, бушевала красавица южная ночь, купая в водопадах звездного света голос пробуждающегося леса. Трели сверчков стекали по густой траве к размеренно дышащему в скалах морю, смешивались с редкими вскриками ночных птиц, с тихим, но непрестанным шепотом ветра в густых ветвях. В Таврике лес никогда не бывает безмолвным – ни в редкую зимнюю стужу, ни в густой летний зной.

Микулка уселся за старый, надежный, грубо сколоченный стол, и язычок масляной лампы задрожал в его темных глазах. Желтое сияние высветило знакомые стены, укрытые пеленой полумрака, застарелую копоть, отбросило по углам ночные шорохи и лохматые тени. Дом по прежнему дышал спокойствием и уютом, радостно принял вернувшегося отрока, укутав позабытым за полный год странствий запахом оседлости. Может именно этот запах, остающийся в дальних закоулках памяти, придает витязям силы в бою? Наверно именно он разнит степняка-печенега с землепашцем-русичем. И если печенегу нужно прорываться вперед пока ноги держат, не жалеть сил для движения к новым пастбищам, то русич должен еще и вернуться. К жене, к ребятишкам малым, к родному порогу. Потому-то Боги и даровали русичу сил больше, чем десятерым печенегам.

Бычий пузырь оконца переливался багряными сполохами, отражая полыхавший возле избы костер, Микулка вынырнул из невеселых раздумий, расслышав ввалившийся снаружи богатырский хохот Витима. Тьфу ты… От такого не то что из раздумий вынырнуть можно – из портков выскочишь с непривычки.

Ладно… Сколько не думай, а решение принимать все одно придется. Пусть конь думает, у него башка огроменная, а человек славен делами. Сколько ни думай, а ежели не сумеешь мысль свою передать другим, научить, помочь, то в копейку цена таким мыслям. Микулка подхватил Кладенец, закинул за спину на кожаной перевязи и скрипнувшая дверь выпустила его под выгнутый купол ночного неба, до черноты вылизанный языками костра.

– Ну наконец-то! – пророкотал зычным басом слегка захмелевший Витим. – Чего ты бродишь как леший по лесу?

Лицо воеводы раскраснелось, заросшее короткой черной бородкой, а ворот широкой белой рубахи распахнулся навстречу теплому дыханию вечера.

Вокруг костра разместилась вся небольшая дружина – соратники, с которыми удалось остановить само Зло на ночном Перевале. Лениво развалился в траве Ратибор Теплый Ветер, возле него лежал огромный лук и колчан полный стрел. Охотский кафтан, не мало на своем веку повидавший, был аккуратно вычищен к Микулкиной свадьбе и теперь отливал густой синевой, сливаясь с ночью. Стрелок отрешенно жевал ломоть мяса и было видно, что это не первый кусок в этот вечер, но судя по уверенным движениям челюстей – далеко не последний. Рядом Волк, затянутый в грубую черную кожу, пощипывал струны заморской лютни, темное дерево пело словно живое, легко прилаживая музыку к словам новой песни, в ногах пристроился узкий меч, сверкающий железом небесного камня.

Сершхан, едва зажившими от колдовского огня руками, нанизывал ощипанных куропаток на вертел, изогнутая сарацинская сабля оттягивала пояс причудливо расшитого халата, но цвет глаз и светлые волосы безошибочно выдавали русича.

Только тут, в собственном доме, Микулка наконец хорошенько пригляделся к новым друзьям, до этого в кутерьме событий они мелькали рядом как бесплотные тени – даже возраст угадывался с трудом. Странные они… Будто душа каждого спрятана под незримым пологом, только у Волка порой вырывается на белый свет, когда поет свои дивные песни.

Но теперь видать многое… Видать глубокую жизненную усталость Витима, да он и старше всех, уж за тридцатую весну явно минуло. Видать молодую горячность Волка, пытающегося выглядеть старше, хотя едва двадцать третье лето встретил. Ратибор с Сершханом чуть младше Витима, но скрытности в них поболе, Сершхан так и вовсе как не от мира сего – весь какой-то неприметный, о нем вспоминаешь только когда говорит.

Микулка тихонько подошел к самому костру и Витим, не вставая с земли, шутливо хлопнул его по плечу:

– Уж на собственной свадьбе посидел бы! – не унимался воевода, влажно поблескивая хмельным взглядом. – Эх… С такой-то невестой рядышком! Ну, Микула, казывай чего надумал. Когда отправляемся?

Дива улыбнулась, довольная похвалой, и даже в неверном свете огня стал заметен румянец, заливший прекрасное, как сама эта ночь, лицо. Она нежно обняла подошедшего Микулку, прильнув к нему всем телом.

– Уже не невеста! – гордо заявила девушка. – При вас ведь клятву Леле давали! Значит он муж мой, а я ему жена!

Паренек улыбнулся, но черточки грусти еще мелькали в глазах отголосками мыслей. Он не осознавал, что решение уже принято, принято в полдень этого дня, когда у идола Лели в Суроже нарек он Диву своей женой. Теперь уж не мог, не имел права, распоряжаться жизнью только по собственной воле.

– Я остаюсь. – чуть дрогнувшим голосом молвил Микулка. – Тут мой дом. И семья моя здесь. Не для того Боги даровали жизнь человеку, чтоб проводить ее в странствиях и нескончаемых битвах. Наоборот, и странствия, и битвы нужны лишь затем, чтоб проложить дорогу к своему счастью.

– Ну, конечно… – сощурился Витим. – Ты свое счастье заслужил… А мы, сирые, пойдем дальше, приносить свое в жертву чужому. Неужто после всего пережитого сможешь на печи лежать, о бабий бок греться? Столько дел впереди, а ты аки трусливый пескарь зарываешься в теплый ил. Не ждал я от тебя такого, не ждал…

– Так что, – с досадой вздохнул Микулка, – Все, кому вы счастье добудете, не достойны его? Они-то на печи лежат, не стесняются…

– Они не воины! Весь этот люд другими делами занят, чтоб мы могли за его счастье биться.

Сершхан укрепил вертел на суковатой рогатине и решительно поднял взор.

– Мне кажется, ты не прав, Витим. – тихо молвил он. – Это мы бьемся, чтоб они могли свое дело делать. Никак не иначе. Я видал степняков, жил с ними, знаю чем они дышат. Вот у них все для битвы, для движения вперед. Нет ни своей земли, ни дома, но нам ли на них ровняться? Нам ли жить одним днем? Пусть остается Микула, он действительно заслужил свое счастье. Мы же себя просто еще не сыскали.

– Не знаю… – пожал плечами воевода. – По мне мужчина без войны, все равно как баба без приплода. Пустоцвет.

Это больно ранило Микулку в самое сердце. Витим не очень-то выбирал слова, выражая бурлившие чувства воина, но не они задели, а едва различимая правота, скрытая в этой мысли. Было что-то недостойное в сидении за надежными стенами уютного дома… Словно ухватив у жизни заслуженную награду, боишься ее утратить, а потому силы, могущие пойти на доброе дело, остаются и скудеют без всякого проку.

За спиной паренька отдыхал в ножнах верный Кладенец, он тоже спал после тяжких битв, но был готов по первой надобности выскочить, шелестя отточенной сталью, и стать на защиту всего, во что верил молодой витязь. В этой спокойной готовности было спасение самооправдания, но не этого искал Микулка, а верного решения, может быть даже подсказки. Но души бывших владельцев старинного меча безмолвно затаились в булате, хотя раньше их таинственный Голос не раз выручал, когда у самого не хватало опыта и умения. Теперь он звучал редко, заставляя и позволяя принимать решения самому, но именно сейчас мудрый совет был нужен как никогда.

– Да ладно вам дуться друг на друга! – с набитым ртом пробурчал Ратибор. – Заняться что ли нечем? Вон сколько еды!

Витим махнул рукой и снова налег на добытый в Суроже мед, а Микулка отбросил сомнения понимая, что не себя боится лишить заслуженного счастья, а молодую жену, которая не меньше его выстрадала право пожить спокойно. Мало ли она сделала, мало ли пережила, чтоб быть рядом с ним? Как же можно теперь бросить ее, отправившись в невесть какие дали? Или таскать ее за собой по пыльным дорогам заросшей дремучими лесами Руси, подвергая опасностям дальних странствий. Да и зачем? Когда Громовник, посланник Зла, выступил против целого света, никто из Дружины не дрогнул, никто не подумал о себе. Надо было остановить Зло и они сделали это, хотя каждый мог не вылезать из сытого Киева. Теперь же Громовник мертв, рыб собой на дне морском кормит, а Зло снова отброшено далеко за студеное море. Можно и дух перевесть. Если враги побеждены, зачем отыскивать новых? В этом ли человечье счастье?

– Все же я остаюсь… – уверенно молвил Микулка и взгляд его полыхнул отсветом пламени. – Хочу побыть с Дивой. Люба она мне! Не хочу променять ее и на все радости мира.

– Это верно. – серьезно кивнул Сершхан. – Самое верное решение всегда то, которое исходит от сердца.

– И то, – перебирая струны вставил Волк, – Которое самое доброе. Стоит, наверно, сложить песню о витязе, оставившем воинский путь ради своей любимой. Ладная выйдет песня.

– И что толку с такой? – сморщился Витим. – Песня должна призывать к чему-то, а от этой только слезы у девок в три ручья. Хотя может от сырости грибов станет больше – какой никакой все же толк. Спел бы лучше о том, что сколько врагов ни бей, а меньше их не становится, что Зло только силушкой одолеть можно, а не вздохами и ахами, и не крестьянской сохой. Вот то будет песня…

Волк пропустил это бурчанье мимо ушей, привык за долгое время к привычкам воеводы. Но разговор не клеился, каждый думал о своем, глядя в багряные отсветы раскаленных углей, все понимали, что попрощавшись с Микулкой, попрощаются с частью себя.

Поутру четверо витязей снарядили коней и провели их по залитой росой тропе к Велик-Камню, оттуда путь на запад, в ромейский Херсонес. Микулка пошел тоже, не в силах вымолвить слова прощания, но у Велик-Камня остановился, невыразимая грусть наворачивала на глаза горькие слезы.

– И куда вы теперь? – спросил он, чтоб только не молчать.

– Куда? – пожал плечами Витим. – Дел ведь по горло! Колдовской меч Громовника остался с ромеями, его нужно сыскать, пока бед не наделал. Это главное, потому как самое опасное. А там поглядим.

– Ну что ж… – склонил голову паренек. – Доброго вам пути!

Он повернулся и не оглядываясь зашагал вниз, лесная тропка услужливо стелилась почти до самой избушки, постепенно теряясь в густой траве, а в памяти надолго засел удаляющий стук копыт. Микулка пересек поляну с еще дымившимися остатками праздничного костра, остановился у самой избушки и вдруг взглянул на все совсем другими глазами. Мрачные мысли отступили точно так же, как затих далеко на западе конский топот, стало ясно, что все невзгоды и горести остались позади или хотя бы в стороне, а впереди только радость, добро и любовь. Он улыбнулся, распахнув дверь настежь и ароматы утреннего леса ворвались в дом вместе с солнечным светом.

Дива вздрогнула от скрипнувшей в сенях двери, но Микулка радостно взглянул на лежавшую под одеялом девушку, подошел, улыбнулся.

– Что с тобой, милая? – ласково спросил он, беря ее за руку.

– Я… Я боялась, что ты не вернешься! Для витязя всегда находится что-то важнее тихого счастья.

– Ну уж нет! – рассмеялся он. – Не для того я столько ждал этих дней, чтоб все бросить, едва достигнув желанного. Не уйду от тебя, не брошу… Ты мне люба больше солнышка ясного!

– И куда твои други отправились?

– Знамо куда – за Витимом… Кажется он решил все зло на свете извести за одну свою жизнь. Верный друг и славный вой, но порой мне кажется, что битва для него уже не достижение цели, а сама цель. Что-то в нем надломилось, а что и когда, мне не ведомо. Но однажды мы попали в нехорошую переделку из-за необдуманности его шагов. Еле выбрались…

– Теперь он решил вернуть Камень?

– Нет, Камень его волнует мало. Спрятан надежно, а большой нужды в нем нет. Витим больше озабочен колдовским мечом, что остался от Громовника. Ты ведь всего не ведаешь…

– Ну так расскажи! Может и я чем смогу подсобить.

Микулка стянул сапоги, скинул уличную одежку и залез на печь, устроившись рядом с Дивой.

– Про мой меч ты знаешь. Он держит в себе души витязей, которые бились им во все времена. И они говорят со мной, сама слышала. Помогают, наставляют на верный путь. Правда я этот Голос слышу всегда, а другие только когда Кладенец того хочет. Но ты не знаешь, что такой меч не один.

– Не один? – искренне удивилась Дива.

– Да, их много. Но сколько именно, ни кто не знает. Одно скажу точно – и у Ратибора, и у Волка, и у Витима такие мечи. Даже сарацинская сабля Сершхана носит в себе души бывших владельцев.

– Но ведь мечи у всех разные! У Волка совсем старинный, выкованный еще когда люди железа не знали и делали булат из небесных камней, у Сершхана вообще сабля.

– Верно, разные. Да только есть на них одна примета – надпись. На каждом мече она разными письменами писана, но смысл всегда один.

– «И ты вместе с нами». – вспомнила девушка. – Что это значит?

– Что и моя душа после смерти оживет в этом булате. Но не только… Все мы чувствуем, что прошли до встречи какой-то похожий путь, да и сама встреча не случайна… Словно все, носящие эти мечи, являются частью чего-то большого и важного. И надпись как напоминание, что наша жизнь не принадлежит нам самим, а предназначена для чего-то пока неведомого. Один мудрый волхв поведал, что такие мечи может ковать лишь тот, кто имеет власть над душами мертвых, а власть эту дает Камень, похищенный Громовником. Теперь Громовник мертв, Камень так и остался в Рипейских горах, но не это главное, а то, что в своих странствиях он как-то попал в злые руки. Понимаешь, у Громовника был такой же меч, как у нас, только злой, дающий недобрые советы и наставляющий на путь Зла. Он и есть орудие Зла, как наши мечи и мы сами стали орудием Добра в этой бесконечной битве неведомых сил.

– И теперь этот меч… – закусила губу девушка.

– Остался на ромейском корабле. – кивнул Микулка. – Не известно, где и когда его кто-то найдет и чем это может кончится. Потому Витим не откладывая повел дружину на поиски.

– И ты не пошел с ними? – дрогнувшим голосом спросила Дива, понимая, чего стоило мужу такое решение.

– Да. Я верю в то, что вещь, пусть даже говорящая, не имеет власти над человеком. Тот, у кого Зло в душе, найдет в мече поддержку, но и без него творил бы худые дела. А если человек идет по пути Добра, никакая говорящая железяка не остановит его, не свернет в сторону.

– Все таки этот меч опасен для нестойких душ. – поежилась девушка. – Мало ли он может наплести своему новому владельцу?

– Вот когда будет враг, тогда и надо с ним биться. Пока меч один, он не так уж и страшен. Камень гораздо опаснее, потому как если он снова попадет в злые руки, то кроме дружины Добра появится и дружина Зла. Вот это будет действительно худо.

Микулка умолк, стараясь успокоиться после всех треволнений недавних дней, а Дива обняла его и прижалась всем телом. Это ли не счастье? За такое точно стоило биться.

Молодой витязь уже не сомневался в правильности своего решения.

– А что ты мне хотела сказать после свадьбы? – вспомнил он вдруг. – Помнишь, еще в Киеве отец твой рек, что нам придется жить не по людским законам. Други уехали, теперь нам никто не мешает. Поведай, отчего отказаться придется ради твоих милых глаз. Или условие больше не нужно?

– Нужно, Микулушка… Нужно. – вздохнув молвила девушка. – И не моя это прихоть, даже не отца моего. Не одному тебе отказаться придется от того, что другие мужья получают с женою, но и мне долгие годы нельзя жить привычной жизнью. Понимаешь, мы с тобой разного роду… В моих жилах половина крови Богов, половина людской, а в тебе вся людская, лишь капля божьей. Потому нам нельзя сочетаться обычным союзом, потомство будет ущербное. А чтоб не случилось такого, нужно пройти три испытанья тебе и три мне, выполнять каждому по три условия пока не минут семь лет.

– Всего по три? – улыбнулся Микулка. – От этого не помрем. И какие же?

– Я не могу семь лет собирать вместе четыре ветра, остригать волосы и оборачиваться птицей…

– Ну а я?

– Тебе нельзя брать меня как жену, брать других женщин, а еще нельзя даже краешком глаза взглянуть, как я расчесываюсь. Семь лет.

Улыбка медленно сползла с лица паренька.

– Семь лет? – непослушными губами переспросил он. – Тяжкое условие. Если не смотреть как ты расчесываешься еще можно, то остальное…

– Ты ведь обещал выполнить все.

В слова Дивы вкрались холодные нотки, словно две льдинки одна о другую звякнули, хотя голосок так и остался спокойным, даже тише сделался нежели прежде.

– И выполню… – так же тихо отозвался Микулка. – Не потому, что цену честному слову знаю, а от того, что люблю тебя больше жизни… Не смогу без тебя! А что от утех? Маята одна. Ты мне мила не только как девка, знаешь сама. Гораздо хуже, что ты горлицей обернуться не сможешь.

– Ты правда так думаешь?

– Правда, любимая! Иди ко мне, хорошая ты моя…

Микулка прижал к груди девичью голову, глаза сами зажмурились от пряного аромата волос, руки гладили, гладили мягкие теплые пряди.

– Зато через семь лет, – шепнула Дива. – Рожу тебе сына. В нем капля крови Богов будет больше и жарче той, что горит в жилах всех смертных. Вся твоя сила в нем возродится, еще и пополнится.

2.

– Ромеи с мечом ушли на заход. – остановив коня молвил Витим. – Значит и нам туда. Проще всего нанять корабль и вдоль берега пройти до тиверских земель. Меч не песчинка, наверняка про него услышим.

– Тогда проще идти вдоль берега, а не плыть. – пожал плечами Сершхан. – Больше весей пройдем, больше узнаем всякого.

Лес вокруг поредел, все чаще попадались освещенные солнцем поляны, а ветер был едва ощутим, тянул с запада прохладу и соленую свежесть. Витязи остановились на восточном склоне Покат-горы, за которой белокаменный Херсонес высил неприступные стены.

– Вы оба правы. – примирительно сказал Ратибор, хорошо знавший эти места. – Морем идти проще, а посуху больше выведаем. Поэтому чтоб зазря зад об седло не морщить и попусту не болтаться по синим волнам, нужно немножко подумать. Ромеи могли пойти в Царьград, а могли по Днепру подняться до Киева, но уж в любом случае к тиверцам они не пойдут.

– Это почему? – усомнился Витим.

– Потому, что Громовник был их единственным грузом. Ромей – человек практичный, он не станет идти куда-то без пользы. Когда наш ворог свалился за борт, они здорово струсили и возвращаться в Херсонес не стали, убоялись встречаться с нами. С перепугу могли рвануть и в Царьград, все таки там все свои и укрыться не сложно. Если так, то нам их уже не достать, по крайней мере сейчас. Тут уж точно придется ждать, когда меч себя как-то проявит. Но практичность в ромеях гораздо сильнее трусости, зачем им идти в Царьград без товара? И уж тем более дальше Днепра им делать нечего. Они пойдут вверх по реке, скорее всего до самого Киева или пока не найдут подходящий товар.

– Вилами по воде писано! – сплюнул в траву воевода. – То ли туда, то ли сюда… Куда захотят, туда и пойдут! У них сто дорог, а у нас только та, по которой они двинулись. По моему, в этих торгашах трусость гораздо сильнее жадности. Всех денег на свете не заработаешь, это даже они понимают, а если сдохнешь, то пропадет уже нажитое. Нет, они пойдут в Царьград. И нам туда нужно. Походим, послушаем… Наверняка найдем то, что ищем. А уж добывать не нам учиться!

– Ты их жадность не уменьшай, а трусость не преувеличивай. Ради выгоды они пускаются в очень опасные странствия, а порой и гибнут. Не скажу, что ромей за копейку кинется головой в омут, но мимо оброненной точно не пройдет.

– Это ты о чем?

– О мече. Им он нужен как тонущему булыжник, они не воины. А вот продать его будут рады.

– Меч можно продать и в Царьграде… – скривился Витим. – Эка невидаль! Добрую сброю можно сторговать где угодно.

– А вот и нет! Какой меч у Громовника?

– Германский, судя по ране у девки…

– Ага! И кому он нужен в Царьграде? Там ведь мечи носят только на службе. Царьградские жители слишком вольготно себя чувствуют, чтоб тягать железо у пояса. А воинам и страже германский меч ни к чему, у них должны быть мечи ромейские, такой уж обычай. А вот в Киеве, или в какой-нибудь днепровской веси, продать такое оружие можно с хорошей выгодой. А потом там же купить товар и везти его домой. Хочешь найти ромея – ищи выгоду.

– Верно! – согласился Сершхан. – Нужно дойти до Днепра морем, а там поглядим.

– Ладно, лешак с вами. Значит пойдем прямиком до Днепра. Денег вот маловато… Хватит ли на найм корабля?

– Меньше надо было на мед тратить… – не сдержался Волк. – Но можно продать коней, не тащить же их на корабль.

– И то верно. Тогда в путь!

Они пустили коней скорой рысью и быстро поднялись на вершину Покат-горы, с которой открывался сказочный вид на мраморный город и море. Лес кончился, теперь небольшой отряд виднелся на западном склоне как солнце в небе, разве что не светился. Витязи спустились к распахнутым высоченным воротам, вдвое больше киевских, и настороженно двинулись внутрь.

Широкий проход в стене встретил тяжелой нездоровой сыростью, не столько освежающей, сколько, не смотря на густую тень, удушливой и липкой. Все тут было чужим и каким-то враждебным, камень подчеркивал не столько величие, сколько хмурую тяжесть построек – это не теплое дерево русских теремов! Стена давила землю удивительной толщиной, шагов пятнадцать, не меньше, в проходе веяло не только мрачной сыростью и духотой, но и здорово попахивало застоялыми нечистотами. Лишь снова выехав на яркий солнечный свет, друзья вздохнули свободней.

– Ни стражи на входе… – несказанно удивился Волк. – Ни мыта не берут… Ну и народ!

– Стражи нет по понятной причине. – пояснил Сершхан. – Какой дурак попрет на такой город напуском? Разве что русич. Еще, глядишь, и осаду устроит. Нас величием не остановить, а вот другие боятся одного лишь неприступного вида.

Ратибор согласно кивнул и добавил:

– А мыта не берут из выгоды. Если не брать, то в городе будет толочься больше народу, а коль так, весь этот люд оставит на базаре не мало денег. И торговцам радость, и в казну серебро, потому как всякий торговец подать платит.

– Тьфу ты… – улыбнулся Витим. – Что за народ? Все не как у людей. Сняли бы тогда ворота к Ящеру… Сколько железа пропадает!

– Ворота только от нас. – серьезно сказал Ратибор.

– В смысле? – не понял воевода.

– От русичей.

Город просто поражал своим грузным, навязчивым великолепием – деревянных домов не было вовсе, многие сложены из тесанного камня в два-три поверха, а были громады и в четыре поверха, светились белоснежным мрамором.

– Как они воду наверх тягают? – изумился Витим. – Скорячиться ж можно…

– В домах, что попроще, это дело невольникам поручено, – объяснил Ратибор, – а в те, огроменные, идут по земле желоба и свинцовые трубы, ведут воду прямо в дом из-за города.

– Теперь ясно, отчего ромеи такие тупые. – басисто хохотнул воевода. – Еще прошлому нашему князю волхвы баяли, чтоб не вставлял в терема ромейские стекла цветные, они ведь друг за дружку свинцом держатся, а от него дух – отрава.

Друзья улыбнулись грубоватой шутке и поехали по широкой мощеной улице к морю. На них глядели подозрительно и хмуро, откровенно сторонились вооруженных всадников, одетых чуждо и странно. Витим надменно задрал подбородок и даже в глазах Волка светился несвойственный ему огонь превосходства.

Торговля велась всюду – не только на базарной площади, но и прямо на улицах, в тени домов. Предлагали вино из огромных амфор, горячую снедь прямо с жаровен, свежую рыбу, искрившуюся серебряной чешуей. Все жило, суетилось, пахло дымом, морем и выгодой.

– Чего они на нас глядят как на варваров? – неодобрительно фыркнул Волк.

– А мы для них и есть варвары… – задумчиво молвил Сершхан, расправляя крепкие плечи. – Дикие, немытые, с оружием. Они хоть не носят железа, но страшатся не столько наших мечей, сколько вольного духа, который для их огромной Империи – верная гибель.

Народ сновал по своим делам, мелькал, суетился, базарная площадь издалека подзывала гулом голосов и звоном железа, крики чаек вторили выкрикам рьяных торговцев.

– Ну что, для начала конячек надобно сторговать… – огляделся Витим. – Поехали к базару, там люду больше. Ратибор, ты ромейское слово разумеешь добре, на тебя вся надежда. Тока смотри, чтоб не надули басурмане проклятые.

– Его надуешь… – из под бровей улыбнулся Волк. – Сам три шкуры сдерет хоть с самого Ящера.

Они спешились у края базарной площади и уж было собрались провести коней сквозь пеструю толпу к торговым рядам, но высокий сухопарый ромей, в расшитой золотом тунике, остановил их движением руки.

– Русичи? – почти утвердительно произнес он.

– А что, похожи на немцев? – съязвил Витим, здорово удивленный тем, что с ними заговорили на родном языке.

– Если торговать, то платите подать за место. С каждого человека четыре монеты.

– А с коней сколько? – хитро прищурился Ратибор.

– Ни сколько. Что мы, шкуродеры? Нам без разницы, что грек, что русич. С человека берем подать, с товара нет.

– Вот и ладно. Держи четыре монеты.

– А с остальных? – ромей даже лицом больше вытянулся. – Я же с вас полтора десятка монет насчитал!

– Переживешь. Мы тоже честные. Я пойду торговать, а други пока к морю пройдутся, нам кораблик нужен, может подыщут чего.

– Но… У вас четверо коней! Это же сколько места займется… Платите тогда четверную цену.

– Так вы же не шкуродеры! – чуть ли не рассмеялся стрелок. – С товара мыто не берете.

Ромей стиснул зубы, но достойный ответ не сыскал, взял четыре монеты и прислонился в тени каменного столба, его цепкий взгляд зорко высматривал возможную жертву. Друзьям показалось, что в следующий раз он не станет бахвалиться ромейской щедростью, а попробует содрать с немытых варваров сколько сможет.

– Жаль… – сочувственно вздохнул Волк. – Он теперь с русичей попробует мыто и за товар брать…

– А чего жаль? – не понял Сершхан.

– Его зубов…

Они оставили Ратибора с конями на торжище, а сами двинулись к морю, выведать сколько может стоить найм корабля. Погода стояла жаркая, но легкий морской ветерок не давал воздуху сделаться душным, приятно шевелил волосы и шумел в ушах ласковой пеной прибоя. Пахло солью, прелыми водорослями и медленно уходящим летом. Море искрилось у берега тысячей бликов, а дальше, упираясь в виднокрай, наливалось холодной густой синевой, вызывая что-то похожее на почтительный страх.

– Дальнего берега совсем не видать… – поежился Волк не смотря на жару. – И долго так плыть?

– Смотря каким ходом. – пожал плечами Сершхан. – Но в море есть такие места, когда земли не видать вовсе. Ни с одного краю, ни с другого. Только седые от пены волны кругом.

Волк еле заметно вздрогнул.

– Может мы поспешили коней продавать? Если посуху пойдем, гораздо больше про меч выведаем!

Витим косо взглянул на соратника.

– Выведать-то выведаем, да вот сколько времени даром уйдет? Нет. Решили, так решили – до Днепра пойдем морем!

Волк возражать не стал, но обычная перед дальней дорогой радость на лице омрачилась, смазавшись тенью озабоченности.

От нечего делать купили еды на приморской улочке и пошли к причалу, вылезшему в море на добрых два десятка шагов. Пока друзья швыряли в прозрачную воду белесые от соли голыши, Витим умудрился поссориться с кормчими двух кораблей, вернулся потный, раззадоренный и злой как упустивший добычу зверь.

– Охренели совсем… – хмуро уселся он у кромки воды. – Заломили такую цену, что легче вплавь переплыть, чем столько платить за корабль.

После полдня ветер сменился и подул в сторону моря, принося с собой пряный запах трав и сырого леса. Но временами нес и запахи города – душные, смрадные, неживые. Ратибор вернулся довольный, без коней, но с туго набитой калитой.

– С ромеями торговать – одно удовольствие! – похвастался он. – На их жадности можно заработать куда больше, чем на их трусости.

– Решил торгашом стать? – зло пошутил Витим, недовольно хрустя пережаренной лепешкой. – Тогда для начала тунику прикупи, а то в русском кафтане скоро тесно станет.

– Чего ты дуешься? – испортить стрелку настроение было сложно. – Тухлую рыбу в лепешке нашел? Не серчай, тут такое бывает. Товару много, иногда залеживается…

– Знаешь сколько с нас за корабль содрать удумали? – уже серьезно нахмурился воевода. – Две сотни монет!

– Четыре гривни? – не поверил своим ушам Ратибор. – До Днепра? Они что, все тут тухлой рыбы объелись? Чего стали, ведите к этому умнику!

Большинство кораблей качались на волнах в сотне шагов от берега, вцепившись в каменистое дно бронзовыми якорями, и только два суденышка поскрипывали канатами у самого причала. Одно из них пустовало после резвого напуска Витима, а на другом широкоплечий ромей покусывал стило, разглядывая вощенную дощечку. Он хмурился, то и дело вычеркивая что-то, потом сплюнул за борт и швырнул записи вслед за плевком.

– Вычеркивать стало нечего? – по-гречески спросил стрелок. – Или места для записей не осталось?

– Прежде чем поддевать. – на прекрасном русском ответил мореход. – Выучил бы язык получше. Надумали плыть?

– А это от тебя зависит. – скривился Ратибор, переходя на родной язык. – Лучше расскажи, что случилось. Неспроста ведь цены до небес подскочили! А коль даже за такую плату желающих выйти в море не много, значит дело серьезное. Сказывай, может поможем друг другу.

– Чтоб я ромеям вспомогал? – начал было Витим, но Сершхан пихнул его локтем, и воевода смолк, злобно шикнув.

Ромей сверкнул глазами, но тоже умерил свой пыл и сказал упавшим голосом:

– Коль по чести, никто ничего толком не знает. Известно, что три корабля, ушедшие в Константинополь, не добрались до цели, а два других должны были прибыть в Херсонес к нынешнему утру, но не дошли и к полдню. Город еще спокоен, но мореходы выходить отказались, требуют снарядить боевые корабли, поглядеть что к чему.

– Ясно… – нахмурясь протянул Ратибор. – Значит беда. Но ты сам той беды убоялся не очень…

– У меня жена и пять ребятишек. Мне их кормить надо. Думаешь просто так жадный ромей решил с вас три шкуры стянуть? Если загину, будет семье хоть какое подспорье.

– Да ну? – удивленно поднял брови стрелок. – С каких это пор ромеи что-то творят во славу рода? Ваш бог велит принимать все как есть, не перечить ему, ведь на все его воля. Загинут твои ребятишки, значит так тому и быть…

Хозяин корабля стиснул кулаки и шагнул навстречу обидчику, но Ратибор только рассмеялся ему в лицо.

– Вскипел аки котелок на огне… Погоди, головой подумай, а не сидячим местом. Ну загинешь ты за две сотни монет, хватит их на год твоей вдове и детишкам, а дальше что? Им кормилец нужен, дурья твоя башка!

– Я не могу не плыть! На что тогда вообще семейство кормить? Ничего, подожду нанимателя побогаче вас, кроме меня выйти в море никто все равно не осмелится.

– А если мы предложим дело получше?

– Например?

– Пойти задаром. – серьезно сказал Ратибор.

Ромей совершенно опешил, заготовленное возражение прилипло к похолодевшим устам.

– Ну, не задаром конечно, – продолжил довольный собой стрелок. – Но за обычную плату. Зато мы поможем тебе разузнать из-за чего корабли не проходят. Узнав это, заработаешь куда больше денег, чем выколотишь с нас. Вернешься героем. Понимаешь, нам обидно платить две сотни монет, когда мы знаем, что все равно переможем любую опасность и дойдем до цели. Согласен?

– Да кто вы такие? Проходимцы… С чего я должен поверить, будто вы любое лихо одолеть можете? Ступайте откель пришли!

Ратибор широко усмехнулся, глубина серых глаз осветилась искристым озорным светом.

– Доказать, значит? Это мы могем. Витимушка, давай покажем на что мы способны.

– Перед ромеем хвастать? – воевода даже покраснел от злости. – Хрен вам без соли!

– Ну не заради денег. – усмехнулся Ратибор Теплый Ветер. – Заради справедливости!

– Иди ты… Хотя ладно, пусть знают кого ободрать решили. Давайте, други, вспомним ту штучку, которую показали хазарскому хану. Кажется она ему по нраву пришлась, по крайней мере от набега он тогда отказался. Начали!

Изумленный такими словами ромей и вовсе остолбенел, когда в мгновение ока Ратибор остался на деревянном причале один, а его соратники словно просочились сквозь плотно пригнанные доски. Огромный лук будто сам прыгнул в руки, трижды щелкнула тетива, хлыстом разорвав полденный зной, стрелок закинул оружие за спину и прыгнул с пирса, но вода не отозвалась всплеском, только высоко в небе кувыркались три скрещенные стрелы, пробившие одна другую. Они падали прямо на доски причала, свистя в воздухе перьями, но в миг, когда поравнялись с головой ромея, из под причала ветром рванулся Сершхан. Сверкнула кривая сабля, разрубив одно древко вдоль на равные половины. Они с треском разлетелись в стороны, но не упали. Совершенно одновременно причал вспучился двумя проломами – из одного появилась, схватив обломок стрелы, могучая рука воеводы, а из другого сверкающий неземным светом меч Волка. Обломок стрелы коснулся лезвия и замер, наколовшись на отточенный булат. Тут же меч и кулачище Витима скрылись из виду, а все четверо как ни в чем ни бывало выскочили на причал и стали друг возле друга пред очами ромея. На лицах играли довольные усмешки, одежда сухая, словно не прыгали тут, а вяло прогуливались по улицам жаркого города. Даже не запыхался ни один…

Хозяин поглядел на брошенные к ногам обломки стрел, вытер со лба холодный пот и медленно сел, опершись рукой о просмоленный корабельный борт.

– Варвары… – только и вымолвил он непослушными губами.

До этой минуты он считал, что самой грозной силой во Вселенной является слаженное, работающее словно машина, Имперское войско, ведомое мудрыми, опытными стратигами. Но это… Грязные, ободранные, пропахшие потом, страшные, как лунная ночь на болотах и быстрые, как сама смерть. Кормчий побледнел даже не столько от увиденного, хотя и представить такого не мог, сколько от жуткой мысли – что же будет с этим миром, если подобные варвары перестанут грызться между собой, объединятся и удумают немножко расширить владения. Просто так, от невостребованной удали, заради восхищенных взглядов женщин и на зависть друзьям. Не ради власти, не ради денег, что самое страшное… Все же мудрости Господней нету предела! Эти звероподобные и живут словно звери – грызутся меж собой больше, чем кусают других, а мирятся только когда враг уже в двери стучится. А грызутся из-за чего? Друг убивает друга из-за прекрасных девичьих глаз, словно баб в округе мало… Зверье… Только вид человеческий, да и то не очень.

– Эй, ты там живой? – тронул его за плечо Ратибор. – Ну что, согласен отплыть с нами? Деньги у нас с собой. Ну?

Ромей медленно поднял взор.

– К Днепру? Да. По крайней мере пиратов с вами можно не опасаться. Меня зовут Константин, я и владелец, и кормчий этого судна. С вас полсотни монет, еду берите свою.

– Сколько ходу до Днепра на твоем корабле?

– При добром ветре доберемся к завтрашнему вечеру, а если не повезет, то не позже следующего полдня.

– Тогда еда у нас с собой. Тащи своих гребцов!

3.

Попутный ветер туго надул прошитый суровой нитью парус, мачта скрипнула и корабль, слегка накренясь, рассек носом ласковые невысокие волны. Мягкая бурливая пена вскипела вдоль позеленевших от сырости бортов, зашипела тысячей искристых пузырьков, стараясь каждым поймать ясный солнечный свет, но не могла, распадалась, становилась все тоньше и тоньше, неуловимо превращаясь в водную гладь, из которой и родилась. Вода наполнилась хрустальной прозрачностью, став невесомой, будто чуть подсиненный воздух. Сказочный мир морской глубины открылся во всем великолепии удивительной необычности – бурая морская трава тянула вверх колышущиеся мохнатые руки, растущие прямо из бугристых от ракушек камней, над сияющими песчаными прогалинами порхали стаи пестрых рыб, а странный квадратный рак без хвоста, тащил в клешнях кусок мяса, покрытого чешуей. На белоснежном, волнистом как в пустыне песке, лежала жутковатая плоская рыбина, черная, неподвижная, с огромным острым шипом на тонком и длинном, словно у крысы, хвосте. Завидев длинную тень от лодьи, она дернулась и неспешно отплыла в густую морскую траву, махая краями тела, будто крыльями. Но постепенно все затуманилось густой синевой возрастающей глубины, а там и вовсе скрылось в темнеющей бездне. Кормчий, скрипнув рулем, пустил судно на искрящуюся дорожку, нарисованную по воде склонившимся к западу солнцем, а гребцы отдыхали, шепотом прославляя крепчающий ветер.

Со стороны моря Херсонес выглядел еще величественнее и богаче, чем с суши, но теперь, когда на всем протяжении взора раскинулись поросшие лесом холмы, в этом величии угадывалось что-то откровенно чуждое исконно русской земле. Ромеи строят свои города словно вызов Богам, хотя в их жилах давно иссякла горячая кровь богоборцев и потомков Прометея. Русичи же стараются строить из дерева, оставляя города частью волшебной, диковатой природы, но кто как ни они действительно могут померяться силой с Богами?

Солнце еще не село, а последние признаки берега уже растворились в безмерной дали, даже следа не осталось. Теперь корабль резал водную рябь в совершеннейшем одиночестве, словно мир состоял из одного только неба и моря, разлившегося на весь земной диск. Закат уронил в безбрежную воду первые струйки крови, даже плескавшая у бортов пена обрела розоватый оттенок, восток потемнел едва уловимо, а соленый ветер принес долгожданную прохладу.

Витим стоял на самом носу, отражая в темных омутах глаз все это великолепие.

– Вот и кончилась цивилизация, будь она не ладна… – полной грудью вздохнул он. – Теперь на тысячи верст только дремучие леса, быстрые реки да высокие горы… Русь, одним словом. Никогда тут не было и во веки не будет ромейской власти, разве что коснется одним лишь краешком и раствориться без остатку. Эти леса сожрут, не подавятся, и орды печенегов, и толпы закованных в булат рыцарей. Тайная волшба, крепкие руки и звериная хитрость всегда будут в этих краях сильнее любой человечьей придумки, вроде самострела и греческого огня. Сама земля так устроена… Наша земля. И кому как ни нам она будет подмогой?

Волк встревожено перегнулся через корму, вглядываясь в быстро темнеющую воду.

– А… Далеко эта ммм… земля нунечку? – слегка запинаясь спросил он.

– Версты полторы под ногами. – улыбнувшись одними глазами, ответил Сершхан.

– Полторы?! – отпрянул от кормы витязь. – Ну и дела… Ой, что это?

Справа по борту, в четверти версты, выпрыгнула из воды стая дельфинов, плюхнулась в кроваво-красную воду, сорвав с нее хлопья розовой пены.

– Дельфины. – бегло взглянул Ратибор. – Не видал?

– Слыхивал. – уклончиво ответил витязь. – А что, их предводитель всегда у одного на спине восседает?

– Что?! – хором воскликнули друзья. – Какой предводитель?!

Кормчий аж с перепугу глаза вытаращил, завертел головой, не зная где же опасность, напугавшая ТАКИХ витязей.

– Ну… – Волк и сам испугался странной взволнованности соратников. – На спине у одной из тех рыб сидел то ли человек, то ли жаба… В чешуе весь, с плавниками, в руке раковина вместо рога. Да чего вы на меня уставились? Нашли зоркого! У Ратибора, чай, глаза в десять раз острее, у него и спрашивайте.

Друзья бросились к правому борту, напряженно уставившись в даль, и в тот же миг дельфины прыгнули снова, подставив уходящему солнцу мокрые спины. На одном из них действительно устроился всадник.

– Тритон… – заметно побледнев, прошептал Ратибор. – Мне кажется я знаю, что сталось с пропавшими кораблями… Никогда ведь этих тварей в Русском море не было, пришли вслед за ромеями, заразы…

– Нападут? – холодно спросил Сершхан.

– Нет, блинов нам предложат! – зло шикнул Витим. – Насколько я про них наслышан, ночка у нас будет веселая. Всем быть настороже! Кормчий, правь на полуночь, ближе к берегу!

Прохлада сгустилась над темнеющими волнами, ветер окреп, засвистел корабельными снастями. Солнце медленно тонуло на западе, а на востоке уже мерцало золотое зарево восходящей луны.

– Нынче полнолуние. – вспомнил Сершхан. – Повезло нам, видно будет как днем.

Бесшумно вспыхнули в небесах первые звезды и тут же над поседевшими волнами разнесся мелодичный вой раковины. На фоне соскальзывающего за виднокрай светила отчетливо проявились темные силуэты всадников, оседлавших дельфинов.

– Началось! – рявкнул воевода. – Парус спустить, нам их все равно не перегнать, а управлять будет некому. Кормчий и гребцы – на дно лодки! Помешаете, самолично выкину за борт. И не дрожите как мыши, дно проломите!

Косой дельфиний клин шел в напуск, двигаясь прямо от солнца, но багряный диск, изрядно остывший в морской пучине, уже не слепил, не мешал смотреть. Ратибор сдернул с плеча лук, деловито натянул рукавицу, с нашитыми костяными бляхами на запястье, приметился и звонкая тетива швырнула вперед тяжкую, оконеченную синим булатом стрелу. Ближний тритон слетел с дельфина, словно налетел на невидимый шест, раскинул перепончатые руки, и целый фонтан брызг взметнулся в почерневшее небо.

– Получи, жабье отродье! А это вам, чтоб не скучали…

Он выпустил подряд еще три стрелы и трое всадников отправились вслед за первым, но пятеро скрылись в пучине, явно не думая отступать. Ратибор наложил стрелу и спокойно осматривал зыбкие волны, мерно водя головой из стороны в сторону, глаза будто жили своей собственной жизнью, взгляд моментально перекидывался туда, где возникало хоть малейшее движение, но не заметив опасности расслаблялся, продолжая неустанное движение из стороны в сторону. Со стороны казалось, что стрелок, не поворачивая головы, без труда разглядит и то, что творится за спиной, да так оно наверно и было.

– Приготовиться! – напомнил Витим. – Могут вынырнуть где угодно. Чем они вооружены, кто знает?

В десяти шагах от левого борта вода вскипела буруном и на пядь от головы воеводы в мачту ударило увесистое трехклинковое острие, целиком отлитое из сверкающей бронзы.

– Трезубцами… – покосившись на дрожащую рукоять ответил Сершхан.

– Всем на дно! – заорал Витим. – Зашвыряют ведь, гады!

Друзья ухнулись в проход между местами гребцов, только Ратибор остался стоять, выпустив пару стрел в рассеченную пенными струями воду.

– Мне их бронза до одного места. – хохотнул он. – У меня кольчуга трехрядная.

Волк перекатился по палубе и лихо сшиб соратника ногой под сидячее место. Стрелок грохнулся на просмоленные доски, поминая Чернобога, а прямо над ним в борт ударил тяжеленный трезубец.

– Дурья башка! – шикнул Сершхан. – Ты же свою кольчугу Микулке отдал!

– Вот она ему нынче нужна возле девки… – буркнул Витим, вытягивая из-за спины меч.

– Сами вы… – Ратибор обиженно потер зашибленный подбородок. – Кто-то в Суроже решил весь мед скупить, а я о доспехе позаботился.

Он оттопырил ворот кафтана, блеснув натертыми кольцами.

– Лучше прежней, проклепанная! Щас я им дам… А то ведь прошибут днище, заразы!

Но тритоны, чувствуя свое превосходство, топить корабль не собирались, да и вовсе не просто пробить бронзовыми остриями толстые доски днища. Один из них возник у самого борта в бурлящей пене, кувыркнулся в воздухе и мокро шлепнулся на палубу, занеся для удара трезубец. Волк молнией выбросил вперед руку, размазав меч в серебристый туман, так же лихо вырвал клинок из чешуйчатой груди и чудовище с влажным чавканьем забилось в агонии, залив все кругом жиденькой голубоватой кровью. Среди гребцов прокатилась волна тихой паники – тритон был настолько ужасен, что глядеть на него без содрогания было очень не просто. Почти человечье тело вместо кожи обтянуто крупной чешуей и костяными буграми, словно поросло тонкими пластинками блестящего зеленого камня. Морда костистая, плоская, как у рыбы, с похожими на орлиный клюв роговыми челюстями и двумя воспаленно-красными буграми вместо носа. Острые кромки клюва пугают отточенной остротой боевого ножа, да к тому же еще и зазубрены как плотницкая пила. Выпученные глаза без век влажно таращатся узкими змеиными зрачками, даже омертвев источают холодную, неутоленную ненависть к существам другого мира. Руки длинные, узкие, с перепонками как у лягушек, на локтях пучки острых, словно кинжалы, шипов, трехпалые ладони сжимают трезубец, сияющий в свете луны. А за дырами ушей, длинным неопрятным шлейфом мокрой мочалки, свисают трепещущие лохмотья голубоватых жабр.

Ратибор перевернулся на спину, готовясь вытянуть стрелу из поясного колчана:

– Тварей осталось не больше четырех, скорей даже трое – одного я кажись сквозь воду прошиб. Но теперь они лезть не станут и нам высунуться не дадут. Хорошо что мы парус спустили, а то бы занесло в лешакову даль.

– Ящер их задери… – ругнулся Витим. – Нам что, так теперь и лежать, словно солонина в бочке? Сколько у них трезубцев? Не в колчанах же их возят… Наверняка по одному на руки.

– Точно, скоро должны кончиться, – подтвердил Сершхан, – Даже если они ныряют за теми, что выпали с мертвыми. По сему у меня ко всем просьба – если кого пронзят, не падайте за борт, будьте ласковы! Не давайте ворогу возвратить оружие.

– Шел бы ты лесом с такими шутками… – огрызнулся Волк. – Враг подкрепления ждет, не иначе!

– Ну и что? – нарочито зевнул Витим. – Чем больше их в напуск пойдет, тем меньше останется.

Стемнело. Море почти успокоилось, простираясь до края земли сплошным зеркалом, только кое где возникали проплешины зыбкой ряби, разбивая лунный свет на тысячу бликов. Вода еле слышно плескалась в борта, навевая спокойствие, но дохлый тритон, валявшийся в луже слизи и крови, изрядно портил эту идиллию. Константин запалил медную лампу, повесив ее на крюк возле мачты.

– Выкиньте за борт это страшилище! – приказал он гребцам слегка приходя в себя. – И садитесь на весла, черт вас возьми! Парус спущен, а они прохлаждаются…

Тритонье тело ушло в воду почти беззвучно, словно море не противилось его возвращению, но куски чешуи и лужа водянистой крови на палубе, навевали нехорошие мысли. Десять гребцов расселись вдоль бортов, тяжелые весла, надрывно скрипнув, погнали кораблик к прятавшейся во тьме цели. С каждым взмахом широкие лопасти оставляли за собой светящийся след – вода полыхала зеленым, как это бывает летом в лунные ночи, а густые запахи моря буквально окутали все кругом. Это единение света, звука и запаха вызвало странное чувство, будто вот-вот случится нечто страшное, против чего человечьи силы без толку. На суше все не так, все иначе… Но хуже всего становилось от мысли, что ближайшая твердь находится не ближе, чем в версте под ногами.

– Это как полет… – прошептал Волк. – Мы скользим в версте над загадочным миром, куда свет не проникает даже самым ясным днем, где водятся такие твари, которые и в самом страшном сне не приснятся. Нам там нет места… Разве что мертвыми.

– Заткнись! – рыкнул воевода. – Не хватало еще со страху портки замарать. Смотрите в оба, чтоб эти жабы чего не выкинули.

Сершхан взялся за носовую балку, перегнулся через борт и опустил руку в черноту бездны. Ладонь сразу окуталась потоками зеленого пламени.

– Глядите как светится. – прищурившись молвил он. – Значит неожиданным напуск не будет, этот зеленый огонь в черной воде хорошо видать, будем знать с какой стороны опасность.

Друзья расположились у носа, чтоб не мешать гребцам и кормчему, вперили взгляды в неверное марево угасающего за кормой света и в блестящую смоляную черноту впереди. Луна медленно поднималась, проложив по воде сверкающую дорогу, ведущую в неизвестность.

Гребцы с хриплым выдохом налегали на весла, стараясь проскочить опасное место, корабль набрал ход, то и дело проклевывая от мощных гребков.

– Глядите! – указал влево Волк. – Что-то светится в глубине…

– Поперли, гады… – Витим потер руки и ухватил рукоять меча. – Ратибор, встречай их по своему, а мы будем сечь тех, кто прорвался. Кормчий, ход не сбавляй и правь на полуночь, глубина не нам на руку.

– Три десятка шагов. – прикинул расстояние стрелок. – Догоняют, заразы. Больно плотной кучей идут, но на воздух пока не суются. Ничего, погодим…

Далеко позади в лунном свете взметнулись белые фонтаны пены, выпустив из пучины четырех всадников.

– Вон еще! – крикнул Сершхан, перебегая к корме. – Эти вынырнули!

Ратибор примерился, но стрелять не стал – слишком далеко, пару сотен шагов, не меньше.

Что-то насторожило Волка. Он присел, провел ладонью по борту, а потом и вовсе распластался в проходе, приложив к палубе ухо. Витим открыл рот, но Волк остановил его поднятым пальцем.

– Что-то огромное прет сквозь воду… – поднявшись сообщил витязь. – Я его СЛЫШУ.

Все замерли, только гребцы мерно кряхтели, заливаясь потом.

– Морской Змей? – Сершхан заметно побледнел, но сжатые скулы показывали непоколебимую решимость бороться.

– Или Кит-Рыба… – потер бородку Витим. – Одно другого не лучше. Эти полужабы с перепугу спустили своего цепного пса и кем бы он ни был, нашей сброи на такое не хватит. Я слышал, что от морских тварей гоже идут крепкие копья с булатом, лучше всего зазубренные. Я сам видал, как аримаспы такими тягали страшилищ из студеного моря. Но у нас их нет, а мечами с морским Змеем не переборешься.

Светящееся пятно быстро приближалось и вскоре друзья разглядели сквозь воду объятое холодным пламенем чудище. От его мощи холодела кровь, но в своей первородной стихии оно выглядело настолько совершенным, что глаз оторвать не было сил. Это мчался сквозь черную пучину Кит-Рыба, такой огромный, что корабль запросто уместился бы в разверзнутой пасти. Огромные зубы, больше похожие на корявые пики покрытых лишайником скал, рвали воду сотней светящихся в глубине нитей, жаберные крышки неустанно колотили в тело, как створки окованных сталью ворот, а длинные мясистые усы извивались двумя толстыми белыми змеями. Десяток угрожающих шипастых плавников и огромный хвост отбрасывали назад целые потоки струившейся холодным светом воды, выпуклые глазищи величиной с пивной котел пылали красным, а покрытое костяными пластинами тело мерно продавливало воду на глубине десяти шагов.

Кит-Рыба прошел под днищем и корабль качнуло в вихрящихся бурунах, друзья еле устояли на ногах, а гребцы в ужасе вскочили с мест, выкрикивая проклятия и поминая своего бога. Одно из весел выскочило из уключины и словно щепка завертелась в водовороте света.

От второго удара хрустнуло днище, выдавив из себя пару фонтанчиков теплой воды, накалившаяся лампа сорвалась с крюка и покатилась в проходе, разливая горящее масло.

– Ууууу…. Леший! – отпрыгнул от смрадного огня Витим. – Тушите, Ящер вас задери!

Волк сорвал с плеча меч, сбросил кожаную куртку и принялся остервенело сбивать ей гудящее пламя. Корабль потерял ход и завертелся на месте, луна от души веселилась, прыгала как сумасшедшая, одноглазо взирая на эту дикую пляску.

– Они его гонят! – непонятно выкрикнул Ратибор.

– Что ты несешь? – удивился Сершхан.

– Тритоны гонят Кит-Рыбу на нас, заставляют идти в напуск!

Волк остался бороться с огнем, а остальные дружно бросились к борту. Чудище начало крутой боевой разворот, показав белесое брюхо и стал виден накрепко привязанный к брюшному плавнику тритон, то и дело коловший рыбу трезубцем.

– Вот оно что! – грозно зарычал воевода. – Убью гада… Если достану.

Ратибор замер, словно мелькнувшая мысль ощутимо шарахнула в голову, сорвался с места и ухватил опешившего Константина за грудки.

– У тебя есть тонкая веревка? – выкрикнул стрелок. – Не канат, а тонкий пеньковый шнур! Так давай, чего головой трясти понапрасну!

Поймав брошенный моток бечевы, он выдернул из ножен меч, подхватил толстенное весло и накрепко связал то и другое. Гигантское копье тяжко легло в крепкие руки, а веревка полетела под ноги опешившего Витима. Тот не долго думая сорвал весло с уключины и привязал к нему меч, изведя почти весь шнурок.

– Да помогите же залить огонь! – злобно крикнул на гребцов Волк. – Расселись как за дармовой трапезой.

– Так они и сунут ведро за борт, размечтался! – презрительно сплюнул Витим. – Обмочатся ведь со страху.

Он отложил наспех состряпанное оружие и собрался уже зачерпнуть черную воду, но Сершхан пинком вышиб деревянную кадку, с грохотом отлетевшую до самой кормы.

– Нельзя горящее масло водой заливать! Тогда огонь вообще ничем не остановишь.

Он расстегнул пояс, сабля грохнула ножнами в палубу, а халат помог добивать умиравшее пламя. Угарным дымом заволокло все вокруг, разрозненные языки огня прятались, перепрыгивая с одной доски на другую, пляска света так завораживала, что друзья на миг отвлеклись, чуть не прозевав напуск.

Могучий всплеск ударил в уши, выпуская из воды шипастую морду Кит-Рыбы, а крутая волна с пенным гребнем чуть не опрокинула суденышко. Ратибор пришел в себя первым. Он расставил ноги и так крепко упер их в палубу, что они словно корнями вросли в просмоленные доски, лопатистый конец весла уперся в покатый борт за спиной, надежно подпирая и без того крепкое тело. Булатное острие копья хищным клювом разбрызгивало вокруг лунные отсветы и казалось, что этот клюв вот-вот исторгнет из себя зловещую песню смерти.

Чудище перло на кораблик, взбивая хвостом ворох бушующей пены и казалось, что время превратилось в густую смолу, стало тягучим и липким, оттягивая решающий миг. Кит-Рыба надвигался неумолимо и страшно, бушующие волны ревели как водопад, короткие роговые шипы вокруг морды розгами рассекали ночной воздух. В бескрайности ночи казалось, что это не чудище прет, а кораблик страшным течением несет на ревущие, безжалостные скалы.

Ратибор метил в глаз, но руки соскользнули, всадив булат между костяными пластинами носа, Кит-Рыба дернулся и чуть отклонился, от жуткого удара весло изогнулось дугой, в щепы разнесло лопасть и вышибло из верхушки борта пару толстых досок. Витим тоже подхватил копье и с разбегу всадил под боковой плавник, заставив Кит-Рыбу выпрыгнуть из воды на две трети. Чудище плюхнулось обратно всем телом, взметнув к звездам их отражения в черной воде, но все же свернуло, разорвав волны вдоль борта. С неба падали и падали целые потоки воды, залив корабль почти по колено, последние лужицы горящего масла брызнули за борт искрами желтого света, растворились в бездонной пучине.

– Надо сменить древко. – затягивая на палубу расщепленное весло, крикнул Витим. – Следующего напуска эти копья не сдюжат.

Он разрезал узел, размотал бечеву и принялся прилаживать меч к другому веслу. Рядом за таким же занятием пыхтел Ратибор.

– Это нам не поможет! – Волк откинул мокрые волосы назад. – Ну отгоним еще пару раз, а дальше? Нужно прибить тритона, который им правит, то есть поднять Кит-Рыбу на хвост, заставить показать брюхо. Тогда Ратибор не промахнется… Давайте копье!

– Выронишь… – затягивая узел буркнул стрелок. – Берите вдвоем с Сершханом.

Светящаяся дуга показывала путь мчащегося в глубине чудовища, оно широко развернулось и снова пошло в напуск, быстро набирая ход. Лук скрипнул в руках Ратибора, нехотя позволяя оттянуть тетиву до самого уха, он ждал терпеливо, уверенно, не сводя взгляда с полосы зеленого пламени, направленной в левый борт. Словно лохматая зеленая комета неслась в черноте моря среди отражений звезд.

Наконечник стрелы замер, отливая добротной синевой закалки и даже статуя не стояла бы неподвижней, даже мертвец не выглядел бы спокойней, чем отрешенный от мира стрелок, всей душой и телом которого стал единственный точный выстрел.

– Бейте в бороду. – напряженно шепнул он. – Это заставит его показать брюхо.

Кит-Рыба наконец высунул морду, раскинув по воде хлещущие бичами усы, острые шипы взрывали воду, как орало взрывает землю, даже борозды оставались в бушующих волнах. Он разверзнул пасть, сверкнув многорядьем зубов, трубно взвыл, так что уши заклало и сделал последний рывок.

Острия ударили зверя в подбородок, булат скользнул, лязгнув в костяные пластины, но сыскав щели жадно впился в податливую плоть. Копье Витима сломилось по дереву у острия, отбросив витязя в море, но Сершхан с Волком чудом не выпустили древко, встретив спинами покатые доски борта. Зверь дернулся, будто пораженный Перуновой молнией, вздыбился из пучины, задрав морду навстречу лунному свету. Вой боли и ярости надорвал ночь, море швырялось волнами и пеной, заливая метавшихся в ужасе мореходов и только Ратибор стоял средь взбесившейся воды как скала, с ледяным спокойствием на лице.

Лишь на единый миг показался белесый подбородок Кит-Рыбы, на миг столь краткий, что витязи с ужасом поняли – Ратибор не успеет пустить стрелу, это просто не в человеческих силах. Но стрелок не растерялся… Время для него привычно сжалось, заставив все кругом двигаться с размеренной предсказуемостью, глаза терпеливо ждали цель, уже зная где и когда она явится. И когда из ревущей пучины показалось привязанное тело тритона, он хладнокровно подправил прицел, разжал пальцы и тяжелая стрела впилась в цель, войдя по самое оперение. Тритон мелко затрясся и выронил блестящий трезубец, а освобожденное от злой власти чудовище ушло в глубину, оставив теряющийся в пучине след.

Гребцы повскакивали, не веря в чудо, но тут же один выгнулся в дугу, пытаясь схватить вонзившийся меж лопаток трезубец, а другой свалился за борт, заливаясь кровью из разорванного секущим ударом горла. Четверо всадников прошли вдоль бортов так близко, что в нос ударил мощный запах мокрой чешуи и водорослей, базальтово-черные дельфиньи тела ушли в глубину, взметнув фонтаны белесой пены.

Злой как сто аримаспов Витим ухватился за борт и с трудом влез на корабль, плюхнувшись в воду, залившую палубу.

– Ящ-щ-щер… – мокро откашлялся он солеными брызгами. – Эти твари сдаваться не думают.

Не подымаясь с колен он пошарил по палубе, разгоняя качавшиеся в воде обломки и куски бечевы, под резкими взмахами жилистых рук вылетали за борт щепки, доски, чья-то обувь и прочая плавучая мелочь.

– Где мой меч?! – надсадно ревел он. – Это Чернобогово отродье, карась шипастый… Утащил в пучину оконечье копья вместе с булатом! Ратибор, гляди в оба! С этими жабами шутить не стоит. И не стой у борта, чтоб тебя… Не хватало нам еще стрелка потерять.

Он в отчаянии шарахнул кулаком, разбрызгивая смешанную со свежей кровью жижу и шатаясь побрел к носу, где друзья ощетинились сверкающей сталью.

– Ну где вы, твари? – заискивающе прошептал он, опираясь о край борта. – Я же вас теперь голыми руками передушу…

– Успокойся, Витим! – Ратибор ухватил воеводу за плечо и взглянул в бешено метавшиеся глаза. – Мир не перевернулся, понимаешь? Все самое главное в тебе! Не в булате, пусть даже и колдовском.

– Это знаменье Богов… – Витим склонил голову, тяжко вздохнув. – Все идет как-то криво, заметил? У нас под носом был Камень, а мы прошли мимо, мы не словили Громовника, пришлось его убивать, и мы ни хрена не узнали про свое предназначение. Так, обрывки старинных баек… Куда идти, за кем гнаться?

Гребцы стали вычерпывать воду, с опаской озираясь и стараясь не вставать во весь рост, Константин пробовал ветер наслюнявленным пальцем.

– Осторожно! – воскликнул Сершхан рубанув по метнувшейся из воды руке с трезубцем. – От бортов!

Ратибор дважды стрельнул, но толща воды упорно отводила стрелы от цели.

– Заразы… – прошипел стрелок, мотая зашибленным тетивой пальцем. – До чего же быстры!

– Справа еще!

Волк рубанул в темноту сверкнувшим клинком и на палубу полетели окровавленные куски мяса с прилипшей к ним чешуей, но тут же с другой стороны мелькнула перепончатая тень и плечо Витима разорвал тяжелый трезубец. Ратибор успел пустить стрелу вслед уходящей цели, в этот раз не промазав, хотя верткость и скорость противника просто поражали воображение.

– Есть! – радостно воскликнул Сершхан. – Их теперь только двое осталось!

Витим выдернул торчащий в борту трезубец, тройное острие плавно качнулось в руке, ловя каждый и звук и малейшее изменение света. Море вспучилось у самого борта, выпустив всадника на прыгнувшем через всю ширину корабля дельфине, но рука воеводы не дрогнула, широким взмахом посылая точеную бронзу в цель. Оружие попало в брюхо дельфину, тонкая кожа лопнула, размотав сизые кишки по всей палубе. Тритон беспомощно плюхнулся в воду, словно лещ с обрыва, а дергавшаяся туша животного окровила море на много шагов вокруг.

Друзья обернулись от отчаянного звона, это Сершхан сцепился с вылезшей из пучины тварью, но помощь не потребовалась – юркая сабля располосовала тритона накрест.

– Жабры в одну сторону. – усмехнулся Ратибор. – Перепонки в другую.

– Кто-нибудь этих тварей считал? – тяжело дыша спросил Витим.

Кровь широко выплескивалась из его плеча, драная рубаха мокро дрожала обрывками ткани.

– Один остался. – брезгливо вытирая саблю молвил Сершхан. – Без дельфина.

– Ну да. И куча дельфинов без всадников… – вздохнул Волк, чутко вслушиваясь в темноту морского простора.

Словно в ответ на его слова раздался трубный зов раковины и друзья разглядели в толще воды два светящихся следа стремящихся соединиться в двадцати шагах от борта.

– Дельфина покликал, ясное дело… – вытягивая стрелу, пробурчал Ратибор. – Ничего, встретим хоть верхового, хоть пешего… Главное, не подпускать их слишком близко – быстрота не так страшна на большой дальности. В сече эти жабы тоже бойцы не великие, так что самое страшное – когда они на всем ходу вдоль бортов проходят, бьют резко, нежданно… Но ничего, я его постараюсь взять издалека, до борта лишь чешуя долетит.

Друзья уже предвкушали победу, когда неожиданно резкий звук разорвал воздух, будто лопнула струна на Волковой лютне. Никто ничего не понял, только стрелок, раскрыв рот, оглядывал свой лук, словно видел его впервые.

– Тетива… – упавшим голосом возвестил он.

– Опять лопнула?! – грозно сверкнул глазами воевода.

– Петля от воды расплелась! – Ратибор сунул ему под нос свободный конец жильного шнура. – Видишь?

– Великие Боги! – поднял лицо к небу Витим. – Отчего же так не везет?

– Удача – капризная девка… – грустно усмехнулся Сершхан. – Доверять ей не стоит.

Над морем снова разнесся бархатный вой зазывной раковины.

– Погодите! – удивленно воскликнул Волк, всматриваясь в бурлящую зеленым огнем глубину. – Кто же это?

– Где? – не понял Сершхан.

Но тут же глаза его округлились, отразив мелькнувшую догадку.

– Тритон не может быть в глубине! – выказал общую догадку Волк. – Он ТРУБИТ на поверхности, там, вдалеке. Навстречу дельфину плывет кто-то другой!

Друзья скопом навалились на борт, разогнав пристроившихся гребцов – в пучине морской развернулась отчаянная схватка, угадываемая только по всплывающим пузырям и безумной пляске холодного света. Кто-то напал на дельфина, стремящегося по зову раковины, кто-то неведомый, но явно житель пучины, чувствующий себя в ней не хуже, чем рожденный в этих водах морской зверь.

Яростный бой неуклонно приближался к поверхности, изгибая ее бурунами и волнами. Пару раз из черной воды с плеском метнулась явно человечья рука, вооруженная длинным кинжалом из шипа неведомой твари, и тут же цвет пены стал розовым в свете луны.

– Готов… – напряженно вытянул шею Сершхан.

– Кто же это? – не унимался Волк.

– Не знаю точно, – задумался Ратибор, – Но точно друг. Или враг врага, что ничем не хуже.

Туша дохлого дельфина всплыла с тихим всплеском, мокро переливаясь в лучах лунного света, а неведомый союзник мелькнул белым телом у самой поверхности и стал медленно уходить в глубину, оставляя за собой светящийся шлейф. Но наперерез ему метнулся другой шлейф, высветивший острие трезубца и бородавчатую морду тритона.

Два жителя бездонных глубин сошлись в лютом двобое – быстрота против быстроты, трезубец против кинжала, увертливость против увертливости. Клубок из чешуи, белой кожи, пены и крови завертелся у самой поверхности, на воздух вырывался то шипастый хвост, то человечьи руки, то острющий рог кинжала, скрещенный с тяжким трезубцем.

– Надо помочь! – не выдержал напряжения Волк. – Кормчий, правь к бурунам! Гребцы, на весла!

Скрипнули уключины правого борта, разворачивая неуклюжий кораблик, Константин мерно выкрикивал команды, задавая ритм, а друзья не сводили взора с бушующей схватки, словно ничего больше не было между морем и небом.

– Готовьте копье! – скомандовал Витим.

Ратибор, стиснув зубы от напряжения, ухватил тяжкое древко весла с остро расщепленным концом и облокотил его на кромку борта, целя в бурлящую воду.

– Сойдет и это, – пояснил он. – супротив жаб булат не потребен, чай не Кит-Рыба.

– Не попади в… того, кто против тритона! – предупредил Волк.

– Поучи козла бодаться! – буркнул стрелок и ударил древком в мелькнувшую чешуей спину.

Тритон дернулся и дважды получил юрким кинжалом под жабры, его тело вылетело из воды по самый хвост, изогнулось дугой и плюхнулось в воду. Но и победителя видно не было, только рябь на месте схватки напоминала о яростной битве в чернеющей бездне.

– Конец… – стиснул губы Сершхан. – Кажись обоим… Изранили друг друга до смерти…

– Погодите тризну править. – поднял руку Ратибор. – Эй, Константин, суши весла! Руль на левый борт!

– Что-то узрел? – с надеждой спросил Сершхан.

– Пока не знаю. Дайте багор, я в кольчуге за борт не вылезу. Вон, поглядите, кажись это оно самое и есть.

На длину весла от левого борта безжизненно колыхалось светлое пятно.

– Кажись девка… – не веря глазам прошептал Витим. – Точно девка, Сварогом клянусь! Да куда ты багром! Очумел, что ли?

Он наклонился, держась за борт, и ухватил крепкой рукой обмякшее тело.

4.

– Нежить… – трижды перекрестился Константин, оглядывая лежащее в проходе тело.

Лицо незнакомки поражало тонкостью черт, сияло белизной и нежностью кожи, а густые черные волосы мягко струились по дну корабля. Если бы не рыбий хвост вместо ног, была бы обычная девка. Только красивая сверх всякой меры.

– Сам ты нежить! – зыркнул на него Витим. – Это тебе не русалка утопленная… Это морянка. Считай та же берегиня, только не в речке живет, а в море. Она родилась в пучине, и мамка ее и весь их род. Считай те же люди, тока морские. Видишь хвост вместо ног? О! В том и различие. Еще вдоль хребта короткий плавник есть, сейчас не видать. Поливайте, поливайте! До чего же ленивые…

Гребцы, черпали кадушками из-за борта, с опаской выливая воду на распростертое тело, зиявшее нехорошей раной в боку. Веки девушки дрогнули и открылись, показав огромные, ярко-зеленые глаза. Словно два граненных изумруда мягко мерцали в лунном свете. Волк поймал себя на том, что стоит с раскрытым ртом, не в силах оторвать взор от прекрасных очей, но насмешек от друзей можно было не опасаться, они сами стояли, как кольями прибитые.

– Живая… – присел рядом Волк. – Вроде очнулась совсем.

Он старался не пялиться на крепкую девичью грудь, колыхавшуюся при каждом вдохе тугими сосками, но вовсе не смотреть на это чудо бездонных глубин было тяжко. Золотой обруч опоясывал длинную как у лебедушки шею, удерживая переливчатую ракушку размером со средний кулак.

– Спасибо вам… – не вставая молвила девушка. – В море без чувств оставаться нельзя, слишком много охотников до легкой добычи.

– Больно? – придирчиво оглядывая рану спросил Ратибор.

– Как? – не поняла девушка.

– Тебя тритон трезубцем ударил! Рана болит?

– Это рана? – чуть не рассмеялась морянка. – До следующей ночи от нее и следа не останется! Я же говорю, что самое худое – без чувств остаться. Тогда смерть. А заживает в море все быстро, медузу, вон, хоть на десять частей разорви – каждая выживет.

Она изящно села, изогнув хвост великолепной дугой, чешуя переливалась и сверкала, словно каждая звездочка неба имела на ней свое место. Выше бедер чешуек не было, только бархатистая девичья кожа.

– Тяжек воздух нынешней ночью… Сухой. – вздохнула она. – То ли дело в шторм…

– Погоди! – Витим присел рядом с Волком, почесывая жесткую бородку. – Кажи, отчего ты сцепилась с тритоном?

– Вам хотела помочь! Неужели не ясно?

– Ясно-то ясно, да не понятно ЗАЧЕМ! Какой тебе интерес в нашей перебранке?

– Эти пришлые тритоны худое творят. – неопределенно скривилась морянка. – Пытаются поставить свой покон и устав. Вредят почем зря, чего мы никогда не делаем. А люди что? Им без разницы, на ком зло за потопленные лодьи срывать, начнут бить нас. Особливо ромеи. Те вообще всего боятся, сначала бьют, потом смотрят что это было. Так что моему роду пришельцы не в радость. Спасибо вам, задали им жару… Теперь подумают, как буянить! Они ведь и нам вреда принесли не мало: губят пастбища, скотину тиранят… Кит-Рыбу оседлали, загоняли совсем, теперь молока семь дней не дождешься!

Воевода настороженно замер.

– Кит-Рыба, говоришь? Это ваша скотина?

– Так и есть. А что?

– Да лихо одно приключилось. Понимаешь, я у ней в морде меч оставил. Не серчай, так уж вышло! Коль ты властна над этой тварью, помоги вернуть сброю, век тебя не забуду!

– Чего уж проще! Может кто-то еще чего хочет? – озорно улыбнулась она.

– Ты что, желания исполняешь? – заинтересовался Сершхан.

– Смотря какие… – не унималась морянка.

– Ладно, хватит дурачиться! – прикрикнул Витим на витязей. – Распустили хвосты. А ты тоже хороша… Им тока мигни. Значит вернешь меч?

Морянка не ответила, только с неожиданным проворством прыгнула за борт, сверкнув чешуей. Вода приняла ее с головой, но тут же выпустила по грудь, распустив по волнам прекрасные волосы. Наклонив голову, девушка дунула на пронизанную обручем раковину и ухватилась за край борта, вглядываясь в темноту изумрудными глазами. Казалось, днище слегка дрогнуло под ногами, а по воде метнулась едва различимая рябь.

– Ничего себе попер! – прислушавшись шепнул Волк. – Резвее чем под тритоном. Не зря говорят, что охота хуже неволи.

Стрела зеленого пламени метнулась из пучины, взметнув воду чуть не у самого борта, друзья пригнулись под потоком соленой воды, с почтением и опаской глядя на явившееся по зову чудище. Оно перевернулось на бок и морянка дружески почесала огромный плавник, вызвав у зверя сладостную дрожь, погнавшую волну высотой в две пяди. Константин и гребцы замерли, лишившись дара речи.

– И где твой меч? – серебристым голоском спросила девушка.

– В морде, ниже пасти… Нет, еще левее! – крикнул Витим. – Вон, навершие рукояти блестит!

– Я не вытяну! – морянка сердито стукнула Кит-Рыбу кулачком. – Загнал по самое перекрестье, сам и вытягивай!

Она изящным взмахом подманила чудище и борт надрывно скрипнул, коснувшись белесых губ. Дыхание зверя мощно струилось, как сквозняк в скальном ущелье, так же веяло тьмой, тленом и сыростью, а жаберные крышки ухали в бока, как таран в ворота. Воевода, стараясь не показать предательскую дрожь, ухватил рукоять, бугристые мускулы напряглись и меч с тихим шелестом вылез из раны. Зверь даже не вздрогнул, пристально глядя на Витима огромными глазищами.

– Вот и все… – с оттенком грусти молвила девушка. – Познакомились, теперь пришла пора расставаться.

– Погоди! – неожиданно воскликнул Волк. – Скажи свое имя!

– Имя? – морянка взглянула на витязя с нескрываемым интересом. – Все кличут меня Певуньей, за то что в лунные ночи…

– Я тоже люблю глядеть на луну! И петь…

– Хотелось бы услышать земные песни. – улыбнулась Певунья.

– А мне твои!

Друзья умолкли, стараясь не мешать неожиданно возникшей беседе. Между Волком и морянкой словно протянулись невидимые нити, в миг связав воедино пару родственных душ. Дочь моря сняла с шеи обруч и блеснув повлажневшими глазами передала его витязю.

– Если… Если захочешь спеть лунной ночью на берегу любой воды, подуй на раковину. Я мигом явлюсь хоть с самого края света!

Ее губы дрогнули, словно шепнув неслышную фразу, рука ухватила плавник Кит-Рыбы и два морских чуда мигом скрылись в пучине, оставив после себя гигантский бурун, завертевший корабль как щепку.

Море соскучилось по свежему ветру, гребцы натужно налегали на весла, смешивая с запахом соли дух горячего пота. Луна рельефно вычерчивала перекаты мышц под темной от южного загара кожей.

– Если б не раковина на шее Волка, – задумчиво молвил Сершхан. – Я бы решил, что вся эта ночь во сне привиделась. Особенно Певунья… Это же надо, какое диво скрывает пучина морская!

Витим слушал в пол-уха, натирал вновь обретенный клинок выдранной откуда-то холщовой тряпицей, рукав на правом плече стянут тугим бинтом, плотно сжав рваную рану.

– Что за кровь у этой твари? – сердито шептал он. – Не оттирается никак.

– А ты поплюй. – предложил Ратибор, заканчивая вязать новую петлю на тетиве. – В твоей слюне столько желчи, что разъест любую гадость.

Воевода усмехнулся и резвей заработал тряпицей. Волк лежал в проходе и молча взирал на звездный круговорот, губы едва заметно вышептывали неясное слово. Подошедший Константин кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Эээ… – неуверенно протянул он. – Я хочу сказать вам спасибо. Выручили нас! Теперь корабли пойдут спокойно, повезут товар, дадут заработать хорошие деньги.

Воевода только засопел недовольно, а Ратибор хитро поднял бровь, глянув через плечо на кормчего.

– Выручили? – усмехнулся стрелок. – Ты о чем, ромей? У нас уговор был, а уговор, запомни, дороже всяческих денег. Тебе спасибо, что согласился нас взять за обычную плату, мы же просто подсобили миновать трудное место.

– Значит, – и без того тощее лицо Константина вытянулось еще больше. – Вы с меня ничего не возьмете за спасение корабля?

Друзья разразились дружным хохотом, даже Волк улыбнулся в полудреме. Ромей понял, что платы с него не ждут и поспешил на корму. Ночь медленно текла над землей, вращая звездное небо подобно мельничному колесу, время шло, неуклонно стремясь к рассвету.

Восток порозовел за кормой. Море совсем успокоилось, зеркалом отразив сияние подступавшего утра, мир выкупался в этом свете, щедро разбрызгав до самых краев. Утренняя прохлада пробиралась под одежку, топорща кожу мурашками, едва видимый пар поднимался с воды, подчеркивая великолепие зарождающегося дня. Корабль резал воду как масло, длинные волны с плеском разбегались от днища, но безмерная гладь выравнивала их в двух шагах от бортов, стараясь ничем не нарушить спокойствие утра. Легкий туман клубился от носа к корме и вдруг разом исчез, открыв безмерную глубину налившегося голубизной неба. Из-за края земли показалось солнце, начав свой величественный путь от рождения к смерти, золотистая сила крепла, наливалась жаром и наконец выплеснулась в полную силу, заиграв по воде дрожащими бликами. Легкая рябь накинула на море привычное покрывало – наступил новый день.

Попутный ветерок постепенно крепчал и Константин дал команду поставить парус. Напрягшаяся мачта приняла тяжесть полотнища, корабль накренился, скрипнул и стал разгоняться, вздыбив воду глубокими складками. Гребцы подняли весла, уложили вдоль бортов и теперь отдыхали, подставив обнаженные спины живительным лучам.

Константин поднял наслюнявленный палец, определяя направление ветра, прикинул на глаз высоту солнца и что-то черкнул стилом на вощеной дощечке.

– При таком ветре к полдню увидим землю. – уверенно сообщил он.

Ратибор довольно кивнул, разложил припасенную снедь и друзья, устроившись у самого носа, принялись с аппетитом уплетать завтрак.

– Подогреть бы… – придирчиво поморщился Сершхан. – Терпеть не могу холодное мясо!

– Ну и не ешь! – с набитым ртом отмахнулся стрелок. – Больше останется.

– Во-во! – поддержал его Волк. – Полезно все, что в рот полезло!

– Вы точно когда-нибудь лопните! – почесал бородку Витим. – Куда в вас влазит?

Солнце постепенно поднималось, нагревая плескавшуюся по палубе воду, у самого виднокрая небо оперилось редкими облачками, а воздух прорезали крики чаек, проносящихся над самой мачтой.

– Чайки летают. – Ратибор ткнул в небо утиной косточкой. – Значит земля совсем близко – примета верная!

Константин подал команду и гребцы левого борта с плеском погрузили весла в зеленеющую прохладу воды, загребли, помогая направить корабль на север, где уже серела туманная полоска близкой земли. По правому борту весла наклонно глядели в небо, белея проступавшей из дерева солью, но дождавшись команды тоже плюхнулись в изумрудную глубину, пронизанную лучами света и плавно двинулись, смешивая воду с тысячей сверкающих пузырьков. Корабль, ускоряя ход, рассек низкие волны.

– Кормчий! – позвал Витим. – Скажи, можно ли нам пройти самым коротким путем до берега?

– Не совсем понял… – качнул головой ромей.

– Ну смотри. Если выйти из Таврики, как мы, но в Таврике не приставать. К какому месту берега можно прийти быстрее всего?

– А! Понятно. Таврида с заходной стороны врезается в Понт Эвскийский, то есть, в Русское море по вашему, длинным полуостровом. Его надобно по любому обходить, что мы и сделали нынешней ночью, теперь наш путь состоит из двух прямых линий: одна от Херсонеса до края полуострова, другая оттуда до ближайшего берега, то есть прямо на полуночь оттуда. Но наши корабли не ходят самым коротким путем, потому что берег в конце пустынный и делать там нечего. Греки от переломного места ходят на заход, к Днепру или еще дальше, к фактории.

– Давно мы прошли переломное место? – задумался воевода.

– Примерно в полночь. – охотно ответил кормчий, поразившись странному интересу варвара.

– Ясно. Правь к тому месту, о котором только что баял. Нам туда.

– Туда? Да там и людей нет! Степь, пустыня, берег обрывистый, камни торчат из воды. Нехорошее место! Кроме того вы до самого Днепра уплатили, деньги я семье передал и вернуть не могу.

– Оставь себе! – презрительно скривился Витим. – И правь куда кажут.

Константин пожал плечами, крикнул гребцам и корабль скоро сменил курс, оставив полоску земли по левому борту.

Минул полдень. Глинистый обрыв, выжженный солнцем, уныло маячил на севере, туманя взор. Берег пенил воду ласковым прибоем, но море было спокойным, едва лохматилось о прибрежные камни. Покатые, поросшие водорослями валуны тут и там торчали подобно спинам морских зверей, а у самой кромки воды одиноко и жутко уткнулся носом в песок покинутый ромейский корабль.

– Это он! – воскликнул Ратибор, первым заметивший брошенное судно. – Корабль, на котором бежал Громовник!

– Точно! – пригляделся Сершхан. – Витим, как ты узнал где он?

– Чутье. – коротко ответил воевода и внимательно уставился на приближающийся с каждым гребком берег.

Друзья недоуменно переглянулись, но промолчали, надеясь на объяснения позже, когда Витим будет в лучшем расположении духа.

– Странно, – Константин вытянул шею, разглядывая знакомое судно. – Отчего его бросили? Ни дыр в днище, ни следов пожара… Корабль Кирилла, я его знаю. Странный кормчий, нелюдимый, вечно путается со всяческой швалью, с наемниками, а то и с пиратами. Но бросить корабль… Не просто странно – глупее некуда. Не потребна вещь, возьми и продай, для чего же выбрасывать? Как-то не по нашему это…

– Для ромея действительно глупо. – фыркнул Ратибор. – Но яснее от этого не становится.

Волк молчал, только все больше хмурился с каждой минутой, ноздри легонько подергивались, ловя запах земли.

– Смертью пахнет… – жутковатым тоном вымолвил он. – Давней и нехорошей.

Кормчий вздрогнул от этих слов, крикнул команду и гребцы разом подняли весла, вода стекала с них, падая в море крупными каплями.

– Все! Я вас до места доставил. Теперь поступайте, как знаете, а я пойду назад, извещу своих, что путь свободен. Еще раз спасибо за помощь!

– Не за что! – буркнул Витим и не прощаясь перескочил за борт.

Вода приняла его тяжким всплеском, он поправил за спиной меч и побрел к берегу по колено в воде. Следом Ратибор неохотно спрыгнул в прозрачную воду, морщась от слишком резкой прохлады. Сершхан с Волком осмотрелись, чтоб ничего не забыть и отправились за друзьями, скользкие валуны под ногами вызывали поток дружной ругани.

– Человек должен жить на суше! – уверенно заявил Волк. – Пусть рыбы в воде плещутся, да морянки с берегинями вместе. На то у них и хвосты вместо ног. Тьфу ты! Мокрое все, скользкое… Чтоб его!

Они выбрались на берег, уселись на крупную гальку и с удовольствием стянули обувку, выливая потоки воды. Ромейский корабль, поймав ветер, быстро удалялся, но скрип весел был еще слышен долго.

– Гребцов не бережет… – глянул в даль Ратибор. – Словно за ним тритоны гонятся. Неужели брошенный корабль мог его так напугать? Разве тут взять нечего? Да он ведь и не смотрел!

– Его напугал Волк своим тоном. – усмехнулся Сершхан. – По ромейскому понятию купцам нужно сматываться не медля, если воины показали испуг. А уж после нынешней ночи он о нашей храбрости высокого мнения.

Обувшись витязи подошли к кораблю, заглянули через просоленный борт и отпрянули, даже стойкий Витим и бесшабашный Ратибор изменились в лице. Все днище было завалено мумиями, просоленными, высушенными солнцем, но все же изрядно прогнившими. Большинство трупов темнели голой кожей, видно вода и ветер стянули с гребцов набедренные повязки, но один мертвяк тускло поблескивал дорогим доспехом, а рядом валялся ромейский гребенчатый шлем. Но не только тлен обезобразил тела, черные дыры смертельных ран зияли у кого под лопаткой, у кого в голове, а воин лежал с перерезанным горлом.

– Знакомые раны… – схватившись за голову молвил Витим. – Ох, знакомые… Немецкий клинок!

– Опоздали. – вздохнул Ратибор Теплый Ветер, отходя от недоброго места.

– Громовника пристрелили, а что толку? Все теперь по новой закрутиться… Их вообще убивать толку нет! – яростно взглянул на друзей воевода. – Нужно уничтожить сам меч, только тогда мы остановим эту проклятую гадь. Любой ценой уничтожить! Любой… Волк, ты можешь сказать, куда направился новый ворог?

– Могу. Только сидеть тогда некогда! Эти… уже дней десять тут вялятся. Молите Богов, чтоб дождя не было, иначе след потеряем.

– А тут бывают дожди? – ковырнул ногой насквозь просохшую глину Сершхан.

– Иногда. – буркнул Ратибор и первым пошел к обрыву.

5.

Ковыльная степь тянулась без конца и без края, только к вечеру витязи разглядели на стыке земли и неба темную полоску леса.

– Чьи тут земли? – вглядываясь в даль поинтересовался Витим. – Больно безлюдные места.

– Тут живут уличи, а еще дальше на заход тиверцы. – широко шагая пояснил Ратибор. – Я там бывал, а вот тут впервые, про уличей знаю мало. У самого Днепра есть у них городище, зовется Олешьем, если отсель, то прямиком на полуночь. Нам лучше путь туда держать, из города переправа легче, а может и лодью наймем. Тогда до Киева пойдем по реке, чтоб зазря землю ногами не мять.

– Но они воины или пахари?

– Вроде пахари. Веси строят, живут в лесах, к морю выходят не часто, разве что с ромеями торговать. О войнах с ними я и вовсе не слыхивал. Тиверцы с ними вроде как ладят, а до других больно уж далеко. Легче сходить на Царьград морем, чем продираться через эти жаркие степи и сырые леса… Так в Царьграде хоть есть что взять, а тут что? Пустыня да лес дремучий. Мало что ли в Киеве такого добра?

– Это уж точно… – уныло буркнул Волк. – У нас вода хоть осталась?

– Выдули всю! – Сершхан поболтал у уха деревянной баклажкой. – Пусто, как в кошеле после корчмы.

– Забрели… – Волк облизал пересохшие губы. – Вон уже и вороны слетаться начали. Добрести бы к ночи до леса, там бы сдюжили. И вода бы сыскалась, и добрая еда.

– Только не надо про еду, ладно? – сглотнул слюну Ратибор. – А вот вороны, кажись, не по нашу душу… Глядите, что-то темнеет вон там, в ковыле.

Друзья ускорили шаг, вытягивая шеи от любопытства и вскоре разглядели в траве лежащего навзничь витязя. Он распластался лицом вниз, пальцы горстями загребли пыльную землю, а волосы стянула корка высохшей крови. Чешуйчатый доспех зиял дырами и обрывками шнура, шолом валялся рядом, а вот оружия видно не было, даже из-за голенища не торчала привычная для русича рукоять ножа.

– Павший. – уверенно заявил Витим.

– Нет. – Сершхан качнул головой, щуря глаза от пронесшийся с ветром пыли. – Над павшим вороны бы уже пир устроили. А так ждут, готовятся.

Они подошли, убедились что нет подвоха и перевернули мускулистое тело на спину. Витязь застонал и открыл глаза.

– Люди… – еле слышно вымолвил он. – Русичи?

– Русичи, русичи! – присел рядом Сершхан.

– Хвала Светлым Богам! Не зря, значит, полз… Теперь и помирать не жалко.

– Погоди помирать! – испугался Ратибор. – Кажи хоть какое лихо с тобой приключилось!

– Лихо… Воды бы глоток…

– Вот чего нет, того нет! Эй, не спи! Соберись с силами!

Незнакомый витязь закатил глаза, кровавя пена выступила на пересохших губах. Сершхан ругнулся, достал баклажку и вылил в рот умирающему добрый глоток воды.

– Вот зараза! – шикнул на него Ратибор. – Соратникам врать удумал? Казал ведь, что пустая… Как кошель опосля корчмы.

– Ничего я не врал. – глаза витязя озорно сверкнули. – У меня и после корчмы в кошеле что-то остается. Самую малость.

Умирающий было витязь немного ожил, разлепил веки и туманным взором оглядел друзей.

– Наш отряд шел в Киев… – прошептал он. – Полсотни копий. Прошел слух, что худые дела там творятся, наступила на город несметная рать. Ну, мы, тиверцы, со Владимиром дружбу ладим, решили помочь. Я же шел в дальнем дозоре позади своих, мы так часто делаем, чтоб со спины никто не ударил. А тут, в лесу, завязался бой, наших всех в полон взяли. Я струхнул маленько, не стал в сечу соваться. Даже оружие с перепугу бросил. А потом соромно стало, да чем уже поможешь? Вот я и пошел поглядеть, что там и как. Успел не много, нарвался на дозор из лучников. Они стрелять мастера, да и я не прост – троих уложил, а четвертого живьем взял, хотя сам уже от ран на ногах не держался. Но тот понял, что мне терять нечего, решил шкуру свою спасти и выдал все дозоры, сколько кого и где. Я его там и оставил, чтоб тревогу не поднял.

Он жутко закашлялся, сипя дырами а пробитой груди, губы окрасились загустевшей кровью, в глазах появилась смертельная поволока.

– А вообще скажу по чести… – неожиданно ясным голосом вымолвил он. – Струсил я, бросил в беде соратников! Хуже пса шелудивого. Как теперь после смерти предстать пред Богами и предками? А у меня дома двое сынов остались… Как им жить, зная, что отец умер трусом? Помогите!!! У меня не хватило сил вступить в битву, но я все разведал, даже ногтем на бересте карту вычертил. Разберете… Если подсобите нашим бежать из полона, то вроде как и моя смерть не напрасна. Не герой, конечно… Но все же не трус.

Он замолк и больше не промолвил ни слова, будто растратил все силы, дыхание замерло на растрескавшихся губах. По телу пробежала вялая судорога, чуть встопорщив чешуи на доспехе и это было последним движением навеки почившего витязя.

Доспех с незнакомца пришлось таки снять. Слишком тяжко в железе до леса тащить, а в степи для погребального костра дров не сыщешь.

– У него и впрямь карта! – уставился на кусок бересты Витим. – Так… Разобрать бы… Ну да, вот кромка леса, а тут начертано про уличей – пятьдесят стрелков. А это что за резы? Тоже, видать, какое-то племя, только этих уже пять сотен. Ничего себе! В лесу они значит, совсем рядом. Это что? Дозоры? Точно… Так вот ты каков, незнакомец! Тяжко тебе пришлось без оружия… Только из-за доспеха выжил, все удары на себя принимал. Вроде и трус, а коль по другому взглянуть – герой. Сунулся бы в сечу, тоже попал бы в полон, а так может какая польза и выйдет. Знать бы имя твое для верной тризны… Значит пять сотен… Не многовато для пахарей?

– Нда… – Ратибор почесал пыльную шею. – Ничего я не понимаю в последнее время… Ромей бросает целехонький корабль – необычно и странно. Мирные уличи берут в полон боевитых тиверцев – просто ни в какие ворота не лезет! У меня такое чувство, будто вокруг нас все с ума посходили. Ведут себя странно, непредсказуемо. Тут надо заранее все продумать, а то попадемся как куропатки в силок.

– И что ты предлагаешь супротив полтысячной рати? – недоверчиво спросил Волк.

– Ну уж никак не в напуск идти и не осаду ставить! Тут надобно хитростью действовать… Перво-наперво подумать, отчего они тиверскую дружину заполонили. То ли решили рассориться, то ли руки для дармовой работы нужны. Ежели первое, то нам опасаться нечего. Зайдем в их весь по нормальному, а там поглядим. Но если они робичей ищут, то с оружием нам туда соваться не след, потому как дарить свой меч я пока никому не намерен. Лучше прикинуться крестьянами, мол лучшей доли ищем, а когда случай подвернется, вдарить по самому слабому месту. В любом случае без разведки соваться нельзя. По этой карте я с точностью даже не могу сказать сколько там воинов, а сколько пленных. Уличей ясно – полсотни. А кто там еще? Кто-нибудь может прочесть эти резы, кого тут полтыщи?

Друзья задумчиво покачали головами, никто не знал племени, означаемого таким сочетанием знаков.

– Вот видите! – развел руками стрелок. – Надо все сначала разведать.

– Может из лесу поглядим? – предложил Сершхан. – Чего сразу к Ящеру в зубы соваться? Оглядимся, а потом вдарим как надо.

– Есть одна беда… Вы не обижайтесь, но из вас, кроме Волка, по лесу незаметно никто не пройдет. Я же, хоть ходок по лесам не особый, смогу спрятаться так, что птицы на мне гнезда вить начнут. Ни одна зараза не разглядит, сами знаете.

– Вот и посмотрел бы, да нам рассказал. – хмуро глянул Витим.

– А если вдруг что… – озабоченно покачал головой Волк. – Он там один останется? Нет уж. Лучше сделать так, как Ратибор говорит, всем пойти к уличам, а его в дозоре оставить.

– Без оружия? – Витим постучал пальцем по лбу. – Это ты гоже придумал, ратую. Сам и пойдешь, у меня с головой все в порядке. Не хватало еще на каких-то уличей спины гнуть до скончания веку.

– Я разве сказал без оружия? – хитро прищурился стрелок. – Я сказал, что ВЫ пойдете туда без оружия. С меня без лука все равно толку мало, а вот с луком я вам пригожусь, заодно и за мечами присмотрю, пока вы там все разузнаете. Лес густой, для меня затеряться – раз плюнуть. А вы смотрите в оба, увидите знак от меня. Какой точно я сейчас не скажу, дело по всякому повернуться может, но вы его поймете, не сомневайтесь! Как случай для напуска представится, мои стрелы вам станут подмогой и оружие будет рядом. Верное дело!

– Верное… – кивнул воевода. – Это если хочешь дармового меда на нашей тризне нажраться. Да тока не выйдет. Может пройдем хоть раз стороной? У нас дело есть поважней племенных усобиц – вражий меч отыскать, от него гораздо больше жизней зависит! Если тиверцам вообще есть угроза. Поссорятся, помирятся… Нам что за дело?

– Нас попросили… – уверенно молвил Волк.

– Что за люди… – не на шутку осерчал воевода. – Лишь бы подраться! Я же говорю, важное дело есть, а вам бы только кулаки почесать.

– Можешь идти искать свою железяку! – вспылил Волк. – Нас герой попросил о помощи, я мимо не пройду! Ратибор неплохое дело задумал, верное! Со мной кто-нить пойдет?

– Не горячись. – Сершхан грустно поглядел на рукоять сабли. – Без оружия, так без оружия. В первый раз, что ли? Я согласен.

– Тьфу на вас! – Витим сорвал со спины меч и швырнул Ратибору под ноги. – Только пахать я там не намерен, так и знайте!

Высоченные вихри пламени гудели в темнеющих небесах, искры погребального костра метались между деревьев, путаясь среди редких сумеречных звезд. Лес безмолвствовал, глядя на трех путников, склонивших головы в глубоком почтении к павшему, но их чуткие уши, привычные вычленять голос опасности из любой тишины, говорили о близком присутствии чужаков. И хотя глаза отражали только быстро темнеющий лес и мечущиеся языки огня, друзья напряглись, готовые к любой неожиданности.

– Не велик ли костер для ужина? – раздался из-за кустов насмешливый голос.

Друзья медленно огляделись, заметив несколько замазанных сажей лиц поверх наконечников длинных уличских стрел.

– Кто там прячется? – стараясь выглядеть испуганным вскрикнул Сершхан.

Халат он оставил с Ратибором, оставшись в одной исподней рубахе поверх широких портков. Поэтому вид имел совершенно не грозный.

Волк и вовсе мелькал голым пузом, но кожаные штаны на себе оставил, не срамом же ворога стращать. Витим одежку менять не стал, просто сгорбился и втянул голову в плечи.

Из-за кустов раздался дружный хохот.

– Они еще вопрошают! Сами-то кто такие?

– Мы из под Киева… – начал воевода, честно играя роль старшего. – Крестьяне, значится. Ищем лучшую долю, тоись… Где поменьше работать, да побольше пожрать. Пока не сыскали. Зато мертвяка нашли, схоронили как полагается.

– Лучшую долю! – лучники посмеиваясь вышли в отсвет костра, поняв что прятаться смысла нету. – Считайте, что нашли. Правда Боги никогда не дают все в точности. Так и тут… Работы хоть завались, а со жратвой туговато. Но с голоду еще никто не помер. Пока.

– Не… – обиженно протянул Волк. – Мы как-нить пойдем потихоньку… Работы и дома было навалом, нам бы чего получше…

– Да кто вас, скотов, спрашивает? – вмиг посерьезнев гаркнул старший из лесных стрелков. – А ну быстро вперед! Попробуйте только рыпнитесь! Будете тогда искать лучшую долю со стрелами в заднице. Ну!

Он грубо пихнул Сершхана в спину, тот не удержался и шагнув пару раз, грохнулся на колени. Витим подал ему руку и тут же получил со всего маху луком под колени, вскрикнул и повалился спиною назад.

– Ишь… Резвые! – наступив воеводе на горло, усмехнулся предводитель уличей. – Нам как раз такие нужны, лес валить. А то тиверцы дохнут как осенние мухи, видать тяжелее ложки и круглее миски в своей жизни ни хрена не видали. Ну, вперед, скоты немытые! Разлеглись…

Друзья кряхтя поднялись и гуськом заковыляли в указанном направлении, тычки, пинки, удары сыпались на них со всех сторон, туманя взор не притворными слезами. Витим очень старался не сжать кулаки, хотя ладони так и дергались от каждого резкого окрика, он еще ниже склонил голову и силился представить какое-нибудь другое место, но ничего не вышло – болючие пинки по коленям цепко держали в реальности.

Их вывели на широкую лесную тропу, трава под ногами торчала редкая, чахлая, вытоптанная частой ходьбой. Волк старательно принюхивался запоминая дорогу, но только попробовал оглянуться, в миг схлопотал тяжким кулачищем в затылок. В глазах поплыли кровавые круги.

– Я те поозираюсь, скотина… – рыкнули сзади. – Надолго запомнишь! Сам озираться забудешь, еще и детей выучишь, чтоб не озирались… Правда своих тебе боле не видать, мы тут девок не держим, да и не до них тебе станет после работы. Ну! Вперед!

В голую спину с удовольствием пнули, да так, что чуть хребет не сломился, Волк растянулся во весь рост, подавившись надрывистым кашлем. Вставать уже не хотелось, прелая листва и старая хвоя под щекой пахли успокаивающе, а ласковый вечер накинул на волосы покрывало спокойствия и прохлады. В глазах плыло, сердце колотилось тяжким молотом, но витязь нашел в себе силы подняться и шатаясь двинуться вслед за друзьями.

– Смотри, Шамыга, не зашиби пленников! – хохотнули на предводителя. – А то Кряж с тебя все кишки повытянет… Работы невпроворот, нужно еще частокол в два ряда городить, рыть ловчие ямы, на тропах засеки ставить. Так что робичи у нас нынче в цене, особливо после того, как люд о наших переменах проведал, стал стороной обходить. Эдак скоро придется ходить до фактории, ромеев в полон брать.

Лучники дружно заржали, представляя выгоды с такого похода – ромеи совсем разжирели, драться не мастера, а добра у них хоть отбавляй. Вот и надо отбавить.

Тропа наконец вывела к огромной, вырубленной в лесу поляне: частые костры отбрасывали неверные отсветы, повсюду виднелись ямы, кучи рыжей земли, под ногами хрустела стружка, щепки, пахло сырой древесиной, немытым телом и безысходностью. Несмотря на вечерний час стучали топоры, потрескивали от натуги веревки, лохматые волкодавы с остервенелым лаем кусали воздух, а тугие хлысты жадно рвали вспотевшую плоть. Все скрипело, грохотало и двигалось.

Витим украдкой оглянулся, сосчитав в мерцающем полумраке чуть меньше полусотни работников, по большей части тиверцев, грязных, усталых, с тупым безразличием таскавших тяжкие бревна и как во сне махавших зазубренными топорами. Лучники врали – девки тут были тоже, воевода приметил троих, тягавших хворост к огню, одна, самая старшая, постоянно озиралась на возившегося в куче стружки мальчонку. Но никакого желания они и впрямь вызвать не могли, чумазые, худющие как раздвоенная снизу веревка, волосы спутались в неопрятную паклю.

Из свежесрубленной избы вышел, почесывая спутанную гриву черных волос, здоровенный мужик в потертой коричневой куртке, черные портки мелькали заплатами, но шикарно расшитый матерчатый пояс и ладные сапоги выдавали в нем предводителя всей этой шайки. Он в полглаза глянул на работавших, почухал задницу волосатой ручищей и с интересом повернулся к бредущей через стройку процессии.

– Эй, Шамыга! Растудыть тебя… – пропитым голосом взревел он. – Кого это ты приволок?

– Да так, Кряж, попались крестьяне подкиевские… – отмахнулся предводитель лучников. – Лучшей доли искали. Погляди какие крепкие, из одних жил свитые! Ладные будут робичи!

– Крестьяне, гришь?

Кряж недоверчиво взглянул на здоровенного Витима, но гораздо дольше рассматривал быстроглазого Волка и хмуро озиравшегося Сершхана.

– Эти-то крестьяне? – усмехнулся атаман, подходя вплотную. – Двое за сохой на второй день сдохли бы, а этот бугаина сохой хрен прокормится. Дурачье! Кого привели, спрашиваю?!

Он ухватил Витима за плечо, сорвал повязку и, шевеля пористым носом, оглядел рану. Снова усмехнулся и не оборачиваясь шарахнул Шамыгу в челюсть. Волосатый кулак грохнул неожиданно и зло, лук отлетел шагов на пять в сторону а незадачливый стрелок, крутнувшись в воздухе, растянулся во весь рост в куче сырой земли.

– В следующий раз подумаешь, дурень, кого сюда тягать нужно, а кого не след! Неужто сам не отличишь воина от пахаря? Ладно, подымайся! Разлегся…

Шамыга с трудом поднялся, вся рожа в приставших комьях глины, но стоял ровно, преданно заглядывая в рот предводителю. Кряж довольно оглядел его с головы до ног и обратился к Витиму:

– Кто такие, откуда пришли, за каким лешим я вам понадобился?

– Мы и впрямь бывшие ратники, да только новый князь вышиб нас из города как пособников Ярополка. Татьбой жить страшно, да и соромно, вот и стали пахать.

– А откель свежая рана?

– Тати на нас напали! Мы в драке троих потеряли, еле ноги унесли…

– Хреновые значит бойцы, не зря вас из дружины поперли! – довольно улыбнулся атаман. – Ладно, эту ночь проведут в яме, а по утру поглядим какую работу им дать, чтоб проку было побольше.

Шамыга ухватил Витима за ворот и с удовольствием шибанул коленом промеж ног, воевода согнулся, выпучив глаза, ноги не удержали, косо уронив тело на землю. Кряж пристально смотрел, как сотоварищи полоненного здоровяка безучастно взирают на корчащегося в пыли друга. В глазах мелькнула тень удивления, сменившаяся огнем торжества.

– Тащите в яму! – гаркнул он лучникам. – Кормить пока не стоит, а дальше видно будет. Утро вечера мудренее.

Витима потянули за ворот рубахи, он даже не пытался подняться, только прикрыл лицо от попадавшихся камней и поленьев. Друзья двинулись следом, глядя под ноги понурыми взглядами, пинки то и дело заставляли их спотыкаться. То ли в целой веси не было лестницы, то ли лучники поленились за ней сходить, но пленников просто скинули с края ямы, не забыв помочиться на распростертые внизу тела.

Сверху яму закрывало только звездное небо, но глубина в четыре роста и сыпучие стены не позволяли даже помышлять о побеге. Кроме того тихое бегство никак не устраивало утомленных за день витязей, они пришли освобождать тиверцев и отказываться от задуманного не собирались.

– Ну вот и устроились. – довольно молвил Волк. – Не княжья светлица, но бывало и хуже.

– Это точно! – с трудом усмехнулся Витим. – Тут хоть дерьма не по колено, как в яме у аримаспов.

– И солнце не шпарит как в сарацинской пустыне. – устроился у самой стенки Сершхан. – Красота!

Волк прислушался, потянул воздух носом, но не почуяв чужого присутствия в опасной близости, тихонько кивнул:

– Рядом никого нет, все заняты надзором за пленными. Собаки бегают повсюду, но нам они пока не помеха. Говорить можно спокойно.

– Ну что ж… – воевода сел, упершись спиной в теплую земляную стену. – Все тут ясно. Уличи укрепляют весь против напуска, робичей стерегут исправно, одних псов не меньше десятка. Надзиратели вооружены луками, так что особо не побегаешь, стоят хорошо, а трое устроились на крышах достроенных изб. Запросто не достанешь.

– Добро, что Ратибор где-то в лесу… – улыбнулся Волк. – Этому лучники до одного места.

– Знает ли он про собак? – с сомнением качнул головой Сершхан. – Эти волкодавы чужака учуют издалека, как бы беды не вышло. Хотя уши у него вроде на месте, зазря соваться не станет.

– То-то и плохо! – погрустнел Витим. – Мы не знаем точно где наш стрелок, видит ли нас и что там с его тетивой… На него надеяться надо, но самим расслабляться не след. В напуск пойдем завтра, потому как больше дня я тут надрываться не стану. Перво-наперво нужно договориться о сигналах меж собой, не говорить же как есть при вороге, а во вторую голову предупредить пленных, может подсобят чем-нибудь. Тиверцев поручим Волку, а об остальном перемолвимся прямо сейчас.

Он призадумался и начал объяснять, пальцем вычерчивая что-то на пыльном полу. Снаружи ночь быстро вступала в свои права, шум работы помаленьку стихал, только крики надсмотрщиков и лай собак разрывали сгустившуюся темноту. Тиверцев загоняли в две длинные избы, назначенные под амбары, щелкали хлысты, псы рычали и лаяли, брызгаясь пеной.

Но вокруг вырубленной людскими руками поляны лес жил привычной вечерней жизнью, вылезали из логовищ звери, просыпались ночные птицы, и нетопыри вылетали из теплых укрытий в дуплах. Серый мотылек сорвался с ветки, метнулся из густой листвы, трепещущие крылья понесли на свет догоравших костров, оставляя в воздухе незримый шлейф из пыльцы. Он уже почти бросился в пламя, когда чуткие усики уловили поток запаха, манившего сильнее чем свет. Это был запах самки, мощный, оглушающий, начисто подавляющий волю. Он тянулся длинными струями через всю поляну, взмывая к небу от жара костров, вел в лес, все дальше от губительного огня. Мотылек рванулся к желанной цели по нитям неощутимого человеческим нюхом запаха, усики цепляли пыль с тихо распускавшихся звезд.

Самка сложила крылышки на широком дубовом листе, и удачливый сородич, описав в ночном воздухе крутую петлю, пристроился рядом. Его сетчатые глаза еще отражали едва видимый свет далекого костра, усики не сбросили последние частички дыма, но что-то новое потревожило его, настолько слабое, что запах самки пересилил возникшую было тревогу. Успокоившись он приблизился к ней, не замечая в двух вершках от себя пару пристальных серых глаз на измазанном влажным черноземом лице. К подсыхающей грязной корке прилипли листья, хвоя и мелкие сучья, даже комары пролетали мимо, не чуя людского тепла под этим слившимся с лесом покровом. Ратибор незаметным движением отвел от лица ветку, все же спугнув двух бабочек, и принялся внимательно оглядывать поляну в угасающем свете костров. В память впечатывалась каждая мелочь: где разлита вода, сколько шагов между избами, где отрыты глубокие ямы и в каких местах ворог может схорониться от пущенных стрел.

Тиверцев уже загнали в амбары, навесив на ворота увесистые брусья. Псы разбрелись по всей поляне, а надсмотрщики устало сгрудились в кучу возле одного из костров, накидав в огонь свежего хворосту. Их было ровно четыре десятка, вооружены короткими мечами, удобными в тесной рукопашной схватке и длинными луками, привычными для уличей. Девок в общий амбар запирать не стали, одна из них надрываясь вытащила из жилой избы бочонок ола, а две другие принялись суетливо готовить ужин на угольях соседнего костра. Кроме надсмотрщиков Ратибор разглядел еще пятерых воинов державшихся особняком, в ладных, очень странных доспехах из широких булатных пластин, подтянутые, быстрые, на поясах одинаковые мечи в ножнах, у каждого круглый щит, обшитый железом. Они даже на отдыхе не снимали сверкающих шлемов, не расслаблялись ни на миг, вслушиваясь и всматриваясь в темневший рядом лес. Стрелок почувствовал себя неуютно, казалось, от этих взглядов не ускользнет ничего, даже его глаза, еле заметные в густой кроне дерева.

Судя по лицам и узорам на щитах, это были поляки. Один Ящер знал, что они делали так далеко на юге, но гораздо больше удивляло другое – вооружение и манера держаться выдавали незаурядных воинов, скорее всего наемников и уж в любом случае отлично обученных, прекрасно вооруженных. Это было не просто странно, это веяло чем-то страшным, поскольку обычно поляки славились еще большей бесшабашностью и разнузданностью, чем даже русичи, а близость к западным странам, не знающим чистоты, делала их еще и редкими неряхами.

Эти же пятеро настолько отличались от других, виденных Ратибором поляков, что поначалу он даже с облегчением решил, что ошибся. Чего только не померещится в темноте, сквозь густое мельканье посеребренной лунным светом листвы! Но не только лица и щиты выдавали родину странных воинов, стрелок со все большим волнением разглядывал новые и новые подробности – покрой сапог, манера застегивать пояс на правую сторону, измененная, но все же узнаваемая форма шлемов. И все же какая огромная разница между этими молчаливыми быстроглазыми воями и теми разудалыми их собратьями, с которыми русичи не раз сталкивались на полях сражений. Казалось, им сменили не только оружие и доспех, не только манеру держаться, но и душу вложили другую – темную и непонятную.

Испугать Ратибора было сложно, он и сейчас не боялся, но холодная напряженная тревога проползла в душу как липкий серый туман под рубаху. Нет ничего страшнее непонятного… Что можно объяснить, с тем можно и бороться, а неизведанность всегда тревожит сильнее, чем открытая, пусть даже грозная, опасность. А уж тут каждый взгляд прибавлял загадок! Где знаменитая польская лень, где пузатый кувшин вина и покатый бочонок меда? Где широкие рубахи с до пупа развязанным воротом?

Стрелок зябко поежился от упавшей за шиворот крупной капли ночной росы. Нет… Эти пятеро поляков были не из ленивых, а невиданные доспехи, похожие на панцири сверкающих черепах, не снимали даже на отдыхе у костра. По всему было видать, что уже несколько лет жили только войной, а такая жизнь не прощает неумех, для них она просто бывает короткой. Однако молодых среди них как раз таки не было, что здорово усиливало впечатление.

Присутствие поляков в разбойничьей шайке несказанно удивило Ратибора, но еще больше насторожило, ведь атаман явно не имел средств содержать столь могутную дружину за собственный счет. Значит истинный покровитель уличей куда более грозен, чем можно было подумать. Странно и неожиданно. Не говоря уж о том, что иметь врагами обученных польских воинов в столь необычном вооружении – дело не из приятных. Наемники поглядывали на уличей с нескрываемым презрением, но и те обращали на чужаков не больше внимания, чем на пустое место, между ними словно высилась непроницаемая стена, устраивавшая обе стороны.

От взора укрывшегося стрелка не ускользало ничего, он уже знал насколько нужно натянуть и наклонить лук, чтоб стрела поразила каждую цель в самое уязвимое место, он прикинул последовательность выстрелов, назначив в первую голову самые неудобные и опасные цели. Он мог бы убить всех разбойников, оставаясь невидимым как древний дух леса, но число стрел в колчане и наличие польской дружины мешали ему сделать решающий шаг. В яме сидели друзья и любая ошибка могла стоить им жизни. Не спешить… Вот первая заповедь ночного стрелка, первое чему Ратибор выучился у учителя-тиверца.

Кряж выбрался из избы как медведь из берлоги, широкий, крепкий, и явно довольный сделанной за день работой. Он прошелся по поляне, пробуя на прочность вбитые в землю колья, подобрал забытый кем-то топор и уселся возле костра. Уличи почтительно потеснились, уступая место, до Ратибора долетел хохот и обрывки фраз, но расслышать все разговоры мог бы разве что Волк с его невиданным слухом. Берестяные кружки пошли по рукам, расплескивая густую пену темного ола, крики стали громче, но куда неразборчивей, так что стрелок бросил прислушиваться и стал впитывать обстановку глазами.

Один из поляков встал и окликнул атамана, тот даже вздрогнул от неожиданности, но подошел к воину, стараясь сохранять независимый и расхлябанный вид. Наемник что-то спросил Кряжа, показывая в сторону ямы, непроницаемость лица не давала возможности определить настроение, а рот привычно сглаживал фразы, не позволяя читать по губам. Ратибор чуть не сплюнул с досады, хотя сам нередко пользовался тем же приемом. Атаман стал что-то долго и подробно объяснять, то разводя руками, то колотя себя кулаком в грудь. Он явно оправдывался, чего уличи старались не замечать. Поляк кивнул и вернулся к своим, а Кряж постоял немного, махнул и снова уселся у костра, разом осушив полную кружку ола.

Языки огня метались, раскидав по поляне неверные тени, но поляки развели поодаль свой костерок, гораздо скромнее, мерцавший в полутьме крупными угольями и редкими синеватыми огоньками. Луна уже поднялась над верхушками деревьев, серебристый свет мягко струился, как прозрачный лесной ручей, ровно и явственно высвечивая каждый листок на деревьях. Но стрелок не беспокоился, знал, что узреть его в укрытии можно только столкнувшись носом. Поляки совещались, мерцание огней и густая тень надежно укрыли лица, не позволяя уловить даже обрывки фраз. Вскоре один из них молча поднялся, закрепил щит на спине и не перекинувшись ни единым словом с Кряжем, отправился через всю поляну к одиноко стоявшему сараю. Раскрыв ворота он вывел оттуда черного как смоль коня, грузно уселся в седло и поскакал прямо в темнеющий лес, мелодично свистнув одну из собак.

Это так удивило Ратибора, что он не задумываясь слез с ветки, стараясь ничем не выдать своего присутствия, закинул лук за спину и не разбирая дороги рванул на запад, вслед удаляющемуся стуку копыт. Он не мог взять еще три тяжелых меча и лютню, поэтому без размышлений оставил вещи друзей в дупле огромного дуба, это добавляло ответственности – в случае его гибели их не сыщет даже Волк с его нюхом.

Луна светила прямо в спину, бросая под ноги сеть неверных теней, нависавшие кроны дубов скрывали звезды, но широкая тропка уверенно вела через лес, а приглушенный опавшей листвой конский топот, надежно указывал направление. Ратибор бежал стелющейся волчьей рысью, берег силы для долгой дороги. Широко расставленные локти, позволяли прохладному воздуху беспрепятственно врываться в грудь, а ноги ступали мягко, бесшумно, пропуская под подошвами сапогов версту за верстой.

Стрелок мог бы бежать и быстрее, но воспоминание о лохматой собаке не позволяло приближаться к противнику. Собака – первый враг любому тайному воину. Человека можно обмануть, подкупить, напугать наконец, но собака, как и любой зверь, слушает только голос природы. Хорошо обученный пес стоит среднего воина – отсутствие воображения заставляет его бояться только реальной опасности, звериная ярость позволяет бросаться и на острия копий, а резкость и выносливость близко не сравнятся с человеческой.

На четвертой версте начала напоминать о себе кольчуга в полтора пуда, но желание узнать конечную цель всадника отгоняло мысли о боли в плечах. Перед поляком могло стоять две задачи – предупредить кого-то, либо позвать на помощь, в любом случае ему нельзя дать добраться до цели, но не менее важно узнать какова она есть, эта цель, и кто же там ждет ночного посланца. Главное не прозевать момент… Если первая заповедь ночного стрелка говорит: «Не спеши!», то вторая, не менее строгая, напоминает: «Не опоздай!»

Самый верный способ не опоздать – это вырваться вперед. Ратибор на миг задумался, резко свернул чуть влево и тропка осталась в стороне, проявляясь лишь удаляющимся стуком копыт. Ветки с хрустом хлестали в лицо, срывая отсохшие комья грязи, толстые корни так и норовили зацепиться за ноги, но опыт, обретенный в беспокойной жизни и острый глаз, позволяли распознать все препятствия загодя. Лес чуть поредел и стрелок прибавил ходу, сменив спокойную волчью рысь на рвущий жилы рывковый бег. Такой утомлял гораздо быстрее, но сейчас важна была скорость.

Он снова взял направление строго на запад и приглушенный конский топот остался в четырех десятках шагов от правой руки. Едущий тихой рысью всадник стал по чуть-чуть отставать, что сильно прибавило сил, даже дышать стало легче. Стрелок еще поднажал, руки отводили безжалостно хлыставшие ветви, дыхание чуть сменилось, шумно вырываясь наружу, и всадник стал отставать гораздо уверенней, теперь стук копыт едва доносился сквозь гущу ночного леса.

Ратибор снова рванул вправо, перескочил через полусгнивший пень и скоро выскочил на тропу не меньше чем в сотне шагов впереди поляка. Тропка ровно стелилась под ногами опавшей листвой, теперь бежать стало вовсе легко, силы не тратились на пустые прыжки и виляния. К густому запаху леса постепенно прибавился дух людского жилья, луна затуманилась едва заметной пеленой дыма, а отдаленный шум указывал на близкий лагерь многочисленного войска.

Стрелок остановился и повернулся навстречу приближавшемуся топоту, грудь тяжело вздымалась под покровом булатных колец, пришло время действовать, поскольку дальше поляка пускать нельзя. Никакого городища тут быть не может, о весях в этих местах тоже никто не слыхивал, а значит впереди раскинулся дымными кострами военный стан. А поразить с одного выстрела воина в добром доспехе, да еще когда луна светит прямо в лицо, не так-то просто. Любое неверное движение вызовет слишком уж много шума, чего возле вражьего стана допускать нельзя.

Прятаться было некогда, да и не нужно. Даже опытный глаз в полутьме не признал бы человека за толстым слоем облепленной листьями грязи. Так, полусгнившая колода у края тропы.

Ратибор присел на одно колено, скинул с плеча лук и аккуратно вытянул из колчана две стрелы. Первую ухватили за древко сверкнувшие в лунном свете зубы, а другая породнилась с туго натянутой тетивой. За густыми ветвями сверкнул шлем, мышцы напряглись, заученно натягивая толстый шнур из витых жил, лук наклонился чуть вверх, с трудом поддаваясь могучей силе. Стрелок боялся напугать коня, ведь в тихом лесу лошадиное ржание трудно с чем-нибудь спутать, он не спеша, аккуратно выцелил темный провал лица, задержал дыхание и разжал пальцы.

Рыжее оперение лишь на миг мелькнуло в лунном свете и тут же полутьма впереди ответила звонким ударом – стрела, пробив череп навылет, прошибла еще и затыльник шлема. Тело, с хрустом ломающихся под доспехом костей, ухнулось в кучу опавший листвы, конь побежал веселее, освободившись от тяжкой ноши, только собака стала как вкопанная, нос шевелился, обрубленные уши ловили каждый звук. К счастью это был волкодав, приученный вступать в бой без лишнего лая, а не дворовая шавка, с перепугу тявкающая на каждый шорох. Огромный, черный, лохматый, могущий сцепиться в смертельном двобое даже с медведем.

Ратибор тихонько отпустил зубами стрелу, пальцы уверенно перехватили толстое древко, но даже этот, едва слышный звук указал псине верное направление. Темная пасть разверзлась, обнажив огромные клыки, шерсть на загривке стала дыбом, а обрубок хвоста прижался к напряженному телу. Стрелок встретил глазами полный ненависти взгляд, сердце забилось от древнего чувства человека, встретившего хищного зверя на узкой тропе, рука потянула тихо скрипнувшую тетиву. Булатное острие сверкало в лунном свете, дрожа от нетерпения сорваться и впиться в горячую плоть.

«Не убивай без необходимости!», – гласила третья заповедь ночного стрелка, перекликавшаяся с Поконом предков. Ратибор ждал, хотя необходимость была налицо, пальцы дрожали от напряжения, взгляд цепко удерживал цель. Собака словно почуяла незыблемую уверенность затаившегося во тьме человека, никак не могла решиться на напуск. Постепенно ее пасть сомкнулась, прикрыв зубы от лунного света, шерсть улеглась и огромный волкодав, припав на брюхо, медленно пополз по тропе, отведя морду чуть в сторону. Стрелок не спускал взгляда с приближающегося зверя, булат наконечника глядел точно в сверкающий красным отсветом глаз. Он никак не мог решиться – выстрелить или просто отпустить тетиву, но ползущая на брюхе несчастная тварь, только что потерявшая хозяина, теперь вызывала больше сочувствия, чем страха. Рука ослабла, медленно отпустив тетиву, наконечник разочарованно уткнулся в сырую землю, но два взгляда – звериный и человеческий, продолжали неслышную битву за право считаться сильнейшим. Ратибор знал, что стоит отвести глаза, собака тут же вцепится в горло, поэтому он держал ее взглядом, как охотник держит медведя рогатиной, и псина не сдюжила, первой отведя взгляд, скульнула тихонько и грохнулась на спину у самых ног, покорно открывая брюхо – самое уязвимое место. Это был знак подчинения, повиновения сильного перед сильнейшим.

Стрелок, еле унимая дрожь, потрепал лохматую шкуру, готовый в любой момент ударить зажатой в кулаке стрелой, осторожно, не делая лишних движений, стянул с плеча мешок, непослушные пальцы еле справились с узлом, свободная рука нащупала кусок холодного мяса и протянула прямо к мокрому носу. Длинный синеватый язык слизнул добрый кусман, как лягушка слизывает сидящую на листе муху, только бугор прокатился под шерстью на горле, обрубок хвоста благодарно ударил по мокрой опавшей листве.

– Как тебя звать, собаченция? – стараясь не проявить дрожь в голосе молвил Ратибор. – Или у тебя, бедняги, и имени собственного нету?

Собака перевернулась на брюхо и уже совершенно беззлобно взглянула на мешок, ожидая добавки.

– Ага, размечтался! – стрелок смелей потрепал жесткую шерсть за ушами. – Мяса больше нету. Ладно, буду кликать тебя Обманщиком. Здорово ты меня напугал своими зубищами, а оказался совсем не злой. Или опять водишь за нос? Все, хватит нежностей, нам еще конячку ловить! Ну, вперед! И не отставай.

Конь, не чуя поводьев, едва отбежал на два десятка шагов, теперь выискивал что-то у края тропы, шевеля влажными губами. С этого места уже виднелись огни огромного стана, раскинувшегося за лесом больше чем на половину версты. Ратибор привязал коня, шикнул на собаку, чтоб сидела спокойно и медленно, осторожно, двинулся к далеким кострам, крепко сжимая лук и не выпущенную стрелу.

6.

Витим ухнул бревно в назначенную яму и наконец перевел дух, рукавом вытирая струившийся пот. Солнце шпарило как жаровня, с голой спины Волка кожа сходила лоскутами, оставляя нездоровую красноту. Ближе к полдню воевода отдал ему свою рубаху, но все равно было худо – не смотря на пекло певца колотил мелкий озноб.

– Это жар от ожога. – хмуро пояснил Сершхан, вяло ковыряя заступом высохшую землю. – Ему бы лечь, да сметаной обмазаться, сразу бы полегчало.

– Чего уж проще… – сплюнул Витим и побрел за другим бревном. – Ящер бы побрал этих уличей…

Волк, стуча зубами, обтесывал колья, топор чуть не выпадал из слабеющих рук, но главное он уже сделал – тиверцы были предупреждены о побеге, переглядывались с надеждой и нетерпением, ждали сигнала. Надсмотрщики, здорово опухшие после вечерней гулянки, больше боролись с гудением в голове, чем подгоняли пленников, им было тошно с перепою и на все наплевать, только бы дождаться вечерней прохлады. Даже сторожевые псы старались держаться в тени изб, крепкие челюсти лениво клацали, гоняя огромных зеленых мух. Стук, гудение, скрип натянутых веревок, грохот бревен заполняли поляну, работа шла молча, на разговоры не осталось никаких сил. Уличи так же безмолвно и безучастно глядели перед собой, словно не замечая друг друга. Жара одолевала, выжимала семь потов, раскалывала головы болью. Все ждали вечера.

С утра пленников разбили на пять тесных кучек и развели по всей поляне, не давая, если что, действовать сообща. По десятку тиверцев рыли ловчие ямы у каждой из трех троп, выходящих к поляне – одна почти с востока, другая шла прямиком на юг, а третья вела на запад, самая широкая и проезжая. Остальные пленники рубили лес у восточного и западного краев, таскали бревна на обтеску и городили две пока не соединенные дуги частокола – короткую у юго-восточной тропы, и боле длинную между западной и южной. Сершхан рыл новые ямы под колья, еще больше удлиняя юго-западную дугу, Волк, вместе с двумя тиверцами, заострял бревна, а Витим, кряхтя и ругаясь, таскал их к отрытым ямам.

По десятку надсмотрщиков, вооруженных мечами и луками сидели у восточной и южной ямы, лениво наблюдая за измученными жарой работниками, еще десяток расположился между западной ямой и кучей бревен, приглядывая за рытьем, но не упуская из виду лесорубов и длинную дугу частокола. А оставшиеся две пятерки стрелков на другом краю поляны внимательно следили за лесорубами восточной стороны и теми, кто ставил колья в короткую, юго-восточную дугу частокола.

Один лучник сидел на крыше атаманской избы в самом центре поляны, а справа и слева от него, на крышах амбаров, поглядывали по сторонам еще двое. Эти стрелки простреливали почти всю поляну, но самое худое то, что достать их можно только из лука… Не лезть же на стены под прицелом десятка стрел!

Витим не знал где сейчас Ратибор, готов ли к напуску, можно ли на него надеяться. Неизвестность беспокоила больше всего, но от тяжких раздумий дела не идут лучше, так что вместо кручины надо было подумывать о том, как одолеть ворога собственными силами. Он уже приметил одно безопасное место – за самым западным краешком длинной дуги частокола, ни один лучник со своего места не мог поразить цель за этой преградой. Долго там не продержаться, уличи к местам не привязаны, но на какое-то время прикрыться можно.

Среди тиверцев было много язвленых, еле державшихся на ногах, мало того, что с них толку в бою как с худого горшка, да еще обуза не малая – вытягивай их потом. Волк влез сюда не подумавши, друзей затянул, а сам скис как красна девица под солнечным жаром. Чтоб ему жилось долго и радостно… Нет, в последние дни удача определенно повернулась к ним задним ликом. Хотя рассчитывать на нее больше пристало безвольным и слабым, но и совсем без покровительства очень уж тяжко. На то Боги удачу и создали, чтоб хоть чуть-чуть сберечь силы людские.

Это же курам на смех! Вместо поисков вражьего меча, надрываться в этих забытых Богами местах, укрепляя невесть зачем деревню каких-то уличей, будь они неладны… Сдались Волку эти полоненные тиверцы! На кой ляд нужны воины, кои за себя постоять не в силах? Сдаться горстке пропитых разбойников, когда сами с оружием были, в доспехах, да еще вдвое большим числом. Срамота! Таких и спасать не хочется.

Он подхватил на плечо шершавое от коры бревно, натужно крякнул и поволок к изогнувшемуся дугой частоколу. Сершхан как раз закончил выколупывать новую яму и злющий воевода от души вогнал в нее принесенный кол.

– Все! – прошипел он сквозь зубы. – Пора начинать. Не то я этих уличей один перебью со злости, вам не достанется. А ведь драться как раз именно вам восхотелось, никак не мне, помните?

– Что ты бурчишь? – устало вздохнул Сершхан. – По крайней мере за одним бревном тебе все же сходить придется, иначе как Волка предупредить?

– Дудки! – огрызнулся Витим. – До Волка я схожу, но бревно тащить не стану. Чтоб им…

Он широким шагом направился к куче бревен, над которыми трудился Волк, тиверцы украдкой глядели вслед, видать почувствовали висевшее в воздухе напряжение.

– Все, Волчара, – подойдя шепнул воевода. – Хватит спину гнуть, а то заработался… Может тебе тут по нраву?

– Иди ты… – огрызнулся витязь. – Начинаем? Где Ратибор?

– Поди у него спроси! Я, грит, вам стрелами подсоблю… А сами ступайте чуть ли не голышом. Говорил, мол – ищи знак, а получилось – ищи свищи… Где знак, какой знак? Леший его знает!

– Тише ты! – шикнул Волк. – Не хватало чтоб надсмотрщики на нас внимание обратили… Бери бревно и тащи Сершхану, передай что я наготове.

Витим тяжело взвалил на плечо отесанный кол, снова помянул лешего, и пошатываясь побрел к Сершхану, тот как раз заканчивал новую яму.

– Думаешь за усердный труд нам жратвы добавят? – ухая кол в яму, усмехнулся воевода. – Как же, дождешься… Я Волка предупредил, можно начинать по вчерашнему уговору. На Ратибора надежды нет, видать нажрался и дрыхнет в кустах.

– Погоди! Ты пробовал какой-нибудь знак разглядеть, одним нам понятный? Вот то-то! Зря на стрелка напраслину возводишь, он и твою шкуру не раз выручал. Давай осмотримся. Без него нам лучников на крышах достать будет сложно, половина тиверцев тут останется, а это не гоже, сам понимаешь.

– Да не может стрелка быть рядом! Псы кругом, они бы такой лай подняли, учуяв чужака… Нас не трогают только потому, что приучены к пленникам на поляне.

– Ты же знаешь Ратибора… У Ящера перед носом пролезет, тот не приметит. Ищи знак.

Они оглядели сплошную стену леса на юге, делая вид, что ровнее прилаживают воткнутый кол. Ничего. Только гудение мух и марево раскаленного воздуха.

– Может он с другой стороны пробрался? С полуночи? – снова ухватил заступ Сершхан. – Я не верю, что его нет.

– На полуночный край пленников не пускают… – Витим понял, что придется тащить еще один кол. – Но он не дурак, хоть лентяй и обжора. Так что если подойдет, то именно с полудня.

Он повернулся и обречено шагнул в сторону наваленных бревен, но остановился, привлеченный коротким стуком, словно сорвавшийся с руки заступ случайно ударил в частокол.

– Ты чего буянишь? – удивленно обернулся воевода.

– А ведь ты прав… – улыбнулся Сершхан с явным облегчением. – Иди к Волку, скажи, что Ратибор тут и прекрасно нас видит. Можно идти в напуск!

– Чего?!

– Тихо ты!

На широкой ладони Сершхана лежал обломок стрелы со знакомым оперением – темно-рыжим, с косыми черными полосами.

Витим даже вздрогнул, не поверив глазам, качнул головой и направился к Волку, на ходу подав тиверцам первый из условленных знаков – дважды громко кашлянул, для достоверности помянув Ящера. Пленники облегченно перевели дух, сигнал пошел дальше, где кашлем, где чихом, где едва заметным взмахом руки. Всех охватило будоражившее кровь волнение, как это всегда бывает перед началом кровавой схватки, чаще застучали топоры, заступы глубже вошли в землю, хрустя щербатым железом. Представился случай вернуть утраченную свободу и никто из тиверцев не хотел его упускать, силы каждого словно удвоились, тела жили предвкушением боя, мысли крутились вокруг праведной мести.

Волк сидел на бревне в нескольких шагах от ближайшего надсмотрщика, топор с треском откалывал длинные щепы, роняя их в пахнущую древесной смолой кучу. Витязь и ухом не повел, расслышав сигнал, только рука удобней перехватила короткую рукоять. Все шло точно по задуманному, каждый был на своем месте. Витим брел устало, с каждым шагом приближаясь к валявшимся кучей бревнам, но глаза цепко выхватывали все опасности, ум решал какая из них будет поражена первой.

Самое главное – добыть оружие. Не очень-то повоюешь топорами и заступами. Воевода припомнил, что тиверцы, как и уличи, хороши в стрельбе, значит кому не хватит мечей, обойдутся луками. Он дошел до бревен, с кряхтеньем ухватив самый увесистый кол, спина напряглась, принимая тяжкую ношу, глаза в последний раз оглядели поляну и вдруг неожиданный боевой клич разорвал утомленный жарой воздух. Бревно полетело в самую гущу опешившего десятка уличей, смяв шестерых, седьмой с хрипом повалился на спину, пытаясь выдернуть из груди брошенный Волком топор.

Витим как ветер рванулся к валявшимся в пыли мечам, кулаками вышибая жизнь из оставшихся разбойников, три тяжких стрелы веером стукнули в бревна, едва не цепляя обнаженную спину. Волк перекатился, заметив как лучники один за другим падают с крыш, рыжий сполох полосатого оперения вырывался у кого изо рта, у кого из пронзенного глаза. Да, Ратибор не подвел, подсобил в самый опасный момент.

Соскучившиеся по булату руки ухватили сразу два коротких меча, а ноги понесли на восток, туда где надзирателей было слишком уж много. Там шла кровавая бойня – мечи против заступов, но вихрем прорвавшийся к ямам Сершхан мигом изменил ход боя в пользу тиверцев. Он молотил заступом так, что широкое лезвие смазалось в смертоносное серое кольцо, брызгавшее во все стороны крупными каплями крови. Он пригибался, увертывался, прыгал как кошка, вертелся волчком, а белоснежная рубаха в нескольких местах уже расцвела багряными пятнами.

Воевода в запале ринулся туда же, но быстро понял ошибку, так как пришедшие в себя уличи мигом взяли их в перекрестный прицел, свалив метким залпом шестерых тиверцев. Новые стрелы тут же легли на луки и Витим с истошным криком растянулся по земле во весь рост.

– Всем на заход! – отплевываясь от поднятой пыли проревел он. – За длинную дугу частокола!

Но это было не так просто сделать, – путь преградил целехонький десяток уличей, ставших плечом к плечу и уже натянувших луки. Пленные тиверцы оказались зажатыми между ними и сильно поредевшим десятком надзирателей у ямы, где отчаянно сражался Сершхан. Да еще с восточного края поляны донесся скрип десяти натянутых луков.

Всех спас Волк. Он изо всех сил швырнул пару коротких мечей, одним пробив вражье горло, широко расставил руки и прыгнул, сгребая тиверцев в только что отрытую ловчую яму. Это было единственное укрытие, в котором можно было схорониться от стрел. Сершхан тоже ринулся вниз, увлекая за собой троих зазевавшихся пленников, а голова его последнего супротивника отлетела до самого леса вместе с обломком заступа.

Лучники потеряли цель и почти три десятка стрел разом ударили в темную гущу леса. Без защиты остался только Витим, растянувшийся в пыли возле избы Кряжа и лесорубы, работавшие с востока.

– Бегите в лес, дурачье! – не своим голосом заорал воевода, с трудом уворачиваясь от следующего залпа.

Но залп вышел не стройным. Ратибор, не боящийся теперь ранить своих, показал искусство лучного боя во всей ужасающей красоте. Оставаясь в густых ветвях невидимым и неслышимым, прикрытый надежной кольчугой, он мог с легкостью выцеливать любое место на огромной поляне.

Три стрелы вылетели из леса почти одновременно, скосив на месте троих ближайших уличей, но семеро спрыгнули в свободную яму и начали без прицела молотить в лес, пытаясь достать стрелка большим числом стрел. Им помогали с обоих краев поляны не укрывшиеся в яме разбойники, но никто из них точно не ведал куда именно нужно стрелять. Зато для Ратибора все были как на ладони и каждая его стрела несла на кончике булатного жала смерть.

Под прикрытием невидимого стрелка, лесорубы без потерь вломились в спасительный лес, подгоняемые могучим басом Витима. Но теперь сам он остался в очень опасном положении – ничто не прикрывало от вражеских стрел, а тут еще очнулись от сонного оцепенения псы, заметались, науськиваемые уцелевшими уличами.

Из леса Ратибор мог бы запросто перебить всех разбойников, но дольше оставаться в укрытии было нельзя, нужно было хоть чем-то отвлечь лучников от Витима. Стрелок, подумав лишь пару мгновений, рысью соскочил с дерева, неожиданным появлением привлекая к себе внимание врага.

Страшный как леший, облепленный черной грязью и листьями, он кувырком ушел от свистнувшего издалека залпа, стал на одно колено и пустил в ответ четыре метких стрелы, свалив в пыль захрипевших лучников. Остальные сразу позабыли про лежащего у избы Витима и принялись поливать градом стрел жутковатого лесного стрелка. Били метко, спасала только кольчуга.

Псы всей сворой ринулись к лежащему в пыли Витиму, злобный лай разорвал свистящий стрелами воздух, клацанье зубов слилось в жуткий, почти металлический лязг. Укрыться от страшных пастей можно было только в избе атамана, до леса не добежать даже ради спасения жизни. Тут уж Воеводе ничего не осталось, только вскочить во весь рост и рвануться в жилище Кряжа. Часть уличей сразу взяли его на прицел – оперения надрывно свистели вокруг, только быстрота и увертливость спасали от злого булата, сухо бившего в бревна избы.

Ратибор прикрыл его целым градом пущенных в обе стороны стрел, правда бил без прицела, стараясь напугать противника невероятной скоростью залпа. Это удалось лишь отчасти – все внимание перенесли на него, и несколько булатных наконечников ударили в спрятанную под кафтаном кольчугу. Зато воевода успел добежать до двери, вышиб ее всем телом и ввалился внутрь, увлекая за собой целую свору собак.

Оттуда раздались дикие крики, отборная ругань и истошный рык, но Ратибор не отвлекаясь продолжал стрелять, одного за другим выбивая лучников медленно пятившихся спинами в лес. Лицо хранило незыблемое спокойствие, руки работали в единой череде движений, словно кругом шла не кровавя битва, а потешный бой притупленными стрелами. Глаза не отвлекались на проносящиеся и бьющие в кольчугу булатные острия.

Он свалил всех. Враги падали с хрипом, широко раскинув руки или сворачиваясь пополам, страшно кричали, пытались ползти, но силы быстро покидали их вместе с кровью.

Уцелевшие в яме разбойники тут же ответили шестью меткими стрелами, били почти в упор, так что и без того пострадавший Ратиборов кафтан разлетелся рванными клочьями, обнажив сверкающие кольца кольчуги. Правда это был последний залп – опомнившиеся тиверцы, под командой Сершхана и Волка, окружили уличей плотным кольцом, вынудив сдаться под прицелом десятка захваченных луков.

Лес постепенно выталкивал из себя тишину – раненные Ратибором не жили долго, но из атаманской избы до сих пор доносился собачий визг и крепкие речевые прихваты.

– Так, всем в лес! – обратился к тиверцам Сершхан. – Этих повяжите и забирайте с собой, пускай теперь поработают… Живо! Нам еще воеводу своего выручать.

– Не будем мы их полонить! Тиверцы отродясь врагов в рабство не брали! – горячо возразили ему.

– Тогда разоружите и пусть бегут, пока целы. Тока не маячьте тут, заради Богов! Не известно что там в избе делается…

Но никто не успел шевельнуться. Небольшое оконце, затянутое тонкой кожей, с треском вылетело вместе с рамой, показав лохматую голову Кряжа, он орал и ругался, бешено выпучив глаза, плечи мешали вывалиться наружу, а что-то изнутри не пускало назад. Совершенно неожиданно через конек крыши перевалился Витим, осторожно сполз вниз головой и с удовольствием ухватил атамана за волосы.

– А-а-а!!! – пуще прежнего взвыл Кряж. – Отпусти, Богами прошу! У-у-у-у! Чтоб тебя!

Друзья переглянулись и не жалея ног бросились к избе.

– Назад! – подняв голову взревел воевода. – Всем в лес! Ратибор – на дерево! Живо! Ящер меня задери! Там псов полна изба!

Сершхан понял все первым, развернулся и чухнул в лес, только пыль столбом, Волк немного опешил, но тут же рванулся следом, сзади натужно дышал Ратибор. Они вломились в лес, заметив как мелькнули впереди спины тиверцев, но стрелок, к удивлению друзей, не стал лезть на дерево, а побежал вправо, сильно отклоняясь на запад.

– Ты куда? – сбивая дыхание крикнул Сершхан. – От псов так не уйти, лезь на дерево, перелупишь их стрелами!

– Зачем? – улыбнулся Ратибор, направляя бег к огромному дубу с черневшим на уровне головы дуплом. – Зазря животину губить…

Друзья влетели за ним в тень дерева и остановились, словно наскочив на незримую стену – прямо у ствола, ощерив клыкастую пасть, стоял огромный черный волкодав со вздыбленной на затылке шерстью, глаза злобно сверкали огнем.

– Окружили, Чернобоговы дети… – упавшим голосом молвил Волк. – Хоть бы один меч остался…

Но Ратибор как ни в чем не бывало прошел дальше. Псина, завидев его, припала на задние лапы и радостно завиляла обрубком хвоста.

– Ах ты, хороший… Ну вставай, вставай… – стрелок с улыбкой потрепал лобастую голову. – Напугался, Обманщик? Не боись, это други! Они тока с виду горозные, а так собачек любят… Пойдем, надо еще одного выручать, твоя помощь потребна.

Сершхан и Волк так раскрыли рты, что в них не то что муха, тыква пролезла бы.

– Это эээ… твоя собака?

– Длинная история… – отмахнулся Ратибор и свистнув, рванулся в деревню.

Здоровенный зверь помчался за ним, раскидывая когтями прелые листья, друзья переглянулись и бросились следом.

Витим так и сидел на крыше, только теперь он едва не падал от хохота, а Кряж вырвался из его цепкой хватки и как угорелый носился по деревне, портки в клочья, ноги в кровоточащих рубцах. Целая свора псов с лаем и рыком гоняла его из одной стороны в другую, не давая добраться до спасительных деревьев.

– Где вы бродите? – крикнул воевода, утирая смешливые слезы. – Ратибор, постреляй наконец собак! Я что тут, до ночи сидеть буду?

Псы разглядели выскочившего из леса Обманщика и немного опешили, не зная, кидаться на стоящих возле него бывших пленников, или все же не стоит. Стрелок для убедительности потрепал черную гриву, а Обманщик лизнул его прямо в нос. По всему видать, псов это устроило, они отвернулись и вновь рванули за атаманом, но время было упущено, он вырвался из кольца и белкой запрыгнул на дерево.

– Вы хотите сказать, что мне можно слазить? – недоверчиво почесал бородку Витим. – Откель у вас эта псина? Свора ее за своего признала…

– Слазь, слазь! – рассмеялся Ратибор. – Что худого может случиться? В крайнем случае разорвут тебе задницу в клочья… Да не боись ты, видишь стоим, нас не трогают.

– Так вы им по морде сапогами не били… – воевода перевалился через край крыши, повис на руках и мягко спрыгнул в прохладную тень. – Или у них память короткая?

Собаки хмуро окружили дерево, на которое влез измученный Кряж, разлеглись в тени словно волки, а из зубастых пастей изредка вырывался басовитый клокочущий рык. Они лениво посматривали вверх, не обращая на витязей никакого внимания, только на Витима поглядывали с затаившимся недоверием. Видать удары сапогами даром не прошли. Двое собрались даже бежать к нему, но Обманщик глухо рыкнул и псы, поджав хвосты, вернулись в засаду.

Волк с любопытством заглянул в вышибленное оконце атаманской избушки и аж присвистнул от удивления.

– Это ты что ли полстены вывалил? – обратился он к воеводе.

– А как мне по вашему надо было выбираться? Собаки вон какие, волки а не псы, разорвали бы к Ящеру. Ну… Я в дверь когда влетел, немного не подрасчитал… Ухнул плечом в стену, та и посыпалась бревнами. Хреново эти уличи строят, хлипкое все… А тут Кряж как раз на шум с лавки вскочил, сонный аки весенний медведь, ну, его как медведя и взяли в оборот. Я ждать не стал, пару-тройку раз ногами по мордам, скок на крышу и был таков, а вот атаману досталось, разорвали задницу как трухлявые портки. Вы лучше скажите, откель у вас эта сука?

– Сука? – выпучив глаза переспросил Ратибор. – Погоди, это что, не кобель?

– Очумел от жары, что ли? – Витим постучал пальцем по лбу. – Кобеля от суки отличить не в силах?

– Так шерсть… Густая.

Друзья разразились дружным хохотом, Кряж чуть со своей ветки не грохнулся.

– Ну и ну… – покачал головой стрелок. – А я его… Кхе… Ее Обманщиком кликал.

– Во ты даешь! – широко улыбнулся Волк. – Если б это был кобель, ты бы и на полсотни шагов к поляне не подкрался, такой бы лай псы подняли! А так возился с псиной, пропитался сучьим запахом, вот тебя кобели и не тронули. Заодно и нас драть не стали. Повезло!

– Повезло? – с сомнением пожал плечами Сершхан. – Не верю я в везение… Помните как Барсук баял, что всему на свете есть своя причина? Только Боги не всегда ее на виду держат, вот мы и не зрим, говорим, мол, удача. Нет… Урони камень в воду, пойдут круги, а бывает связь куда более тонкая. Ладно, вроде всех перебили? Можно и отдохнуть!

– Отдыхать некогда. – нахмурился Ратибор. – Я тут за ночь кое что выведал… Послушайте, а потом решим как быть дальше.

7.

– Стоят огромнейшим станом. Около пяти тысяч копий. Тропа выходит вот тут, а другая ведет на полуночь. – объяснял стрелок, вычерчивая прутиком на пыльной земле.

Друзья собрались в тесный кружок, только Волк лежал пластом со спиною покрытой сметаной, из леса вышли осмелевшие тиверцы, собирали оружие, швыряли в Кряжа палки на меткость. Обманщик присоединилась к своре, кобели больше поглядывали на нее, чем на атамана, но тот не спешил слазить вниз, словно приклеился к ветке.

Все кроме Волка оделись, снова нацепили оружие и теперь тыкали пальцами в пыльный рисунок, то и дело задавая вопросы. Рядом топтался огромный конь цвета ночи, еще четверо фыркали у избы, вычищенные, статные.

– А куда делись те поляки, что были здесь? – поднял глаза Сершхан.

– К середине ночи, не дождавшись посланца, в стан поехали еще двое. Я их встретил недалече отсюда, уже возвращался назад. Потом понял, что и оставшиеся не усидят, решил обождать, ну и дождался. Очень уж не терпелось им что-то своим поведать! Понимаете, я во тьме не смог читать по губам, но они точно про вас говорили, тыкали в сторону ямы, о чем-то спорили с Кряжем.

– Так надо выведать у него, пока не свалился псам на съедение! – загорелся удачной мыслью Витим. – Жить захочет, расскажет что к чему.

Сершхан встал, придерживая рукоять сабли, отряхнул халат и направился к дереву.

– Эй, – задрав голову, позвал он. – Долго так провисишь?

– А тебе что за дело? – хрипло буркнул Кряж. – Али хош со мной поменяться?

– Делать мне нечего, висеть словно яблоко… А вот тебе могу подсказать как слезть.

– А… Про поляков захотелось узнать? – догадался атаман. – Не, я уж лучше повишу, чем опосля свои кишки по кустам собирать. С ними шутки плохи, это я точно скажу, сам попался. Шли бы вы, куда шли… А я как-нить сам по себе.

– Кишки? – понимающе свел брови Сершхан. – Верная мысль! Вот у нас в сарацинских землях…

– Ты что, в сарацинии был? – призадумался Кряж, подозрительно оглядывая узор на халате. – А правда, что там…

– Правда, правда. И кишки выпускают, и на кадушку со змеей голой задницей садят. Тут ведь тоже есть змеи. Да?

Кряж нахмурился и крепче ухватился за ветку. Лицо его выражало такое усилие мысли, что жилы на лбу выступили.

– Э, погоди! – вымолвил он наконец. – Я слажу! Тока сначала собак отгони, а то обдуришь еще.

Ратибор, словно только того и ждал, сбегал в избу, погремел горшками и раскидал у порога остатки вчерашнего пира. Псы, забыв про висевшее на ветке развлечение, гурьбой ринулись набивать животы. Память у них оказалась и впрямь не очень-то долгая.

Кряж чуть не свалился с ветки, слезая на утомленных руках, шершавая кора посыпалась под скользящими сапогами, с треском рванула рубаху на пузе и вконец испоганила богато вышитый пояс. Атаман ругнулся и грузно спрыгнул в траву, еле удержавшись на искусанных ногах.

– Тяжко? – с напускным сочувствием спросил Сершхан. – Ну ничего, пойдем к другам, расскажешь какого лешего тут делают поляки, что с ними такого случилось и чего им от нас восхотелось. Нечего зазря срамом сверкать.

– Да я почти ничего не знаю. – буркнул Кряж, с опаской подходя к рассевшимся витязям. – Сам попал как кура в ощип… Где-то с седьмицу назад, стояли мы тут разбойничьим станом. Тоись я и Шамыга с молодцами. Ага… Ну, как-то к вечеру слышим, псы лают по лесу. Для разбойников собаки завсегда не к добру, но нас тогда пять десятков было, решили что сдюжим, с луками оно можно, сами знаете. Особливо ежели на деревья взобраться. Да только проку с наших луков оказалось не много, шерсти с курей и того больше будет. И вышла из лесу рать. На вид – рать как рать, и поболе видали. Да… Вот тока умением они нас переплюнули. Сначала пустили псов, те указали все деревья с нашими лучниками, потом сами взялись за луки, но не запросто, как у нас принято, а пред каждым лучником пеший воин с щитом. Так вот… Могли бы нам всем кишки выпустить, но не стали. Я вам по чести скажу – никогда еще не видал, чтоб так кто-то воил. Да и не слыхал… Вам бы самим поглядеть, все бы поняли. Эти твари не делали ни одного лишнего движения, не проронили ни одного лишнего слова, будто не из плоти они, а целиком из железа. Даже от ран не вскрикивали. Вы когда-нибудь про поляков такое слыхали? Да они бы тут такое устроили, что от крепких словес трава полегла бы. А эти другие… Даже страшно смотреть. Знаете что я подумал, когда их увидал? Я понял, что с таким воинством бесполезно сражаться. Не трудно, а именно бесполезно, все равно как остановить копьем валящиеся с гор камни.

Он на миг погрузился в невеселые воспоминания, Сершхан даже легонько пихнул его, чтоб очнулся.

– Ну да… – встрепенулся тот. – Только они с нами биться не стали, спросили старшего, а как я назвался, попросили помощи. Богами клянусь, как есть попросили!

– И чего хотели? – насторожился Витим.

– Сказали, что надо поляну расширить, поставить десяток изб, два амбара, конюшню и все это обнести частоколом, еще и ловчие ямы отрыть. Так вот. С нас работники, понятное дело, хреновые, но ихний предводитель не дурак, казал наловить робичей, ими и строить. А тут аккурат на следущий день Шамыга примчался из лесу в мыле, что твоя лошадь. Ага… Грит, рать идет, полсотни, не меньше. Тогда поляки решили нам подсобить. Их к тому времени не меньше пяти сотен набрело, вместе мы пришлых полонили почти без потерь, я с десяток потерял и поляки двоих. Да… То как раз вот эти тиверцы и были. Стали робичами… А поляки оставили пятерых с нами, приглядывать, остальные ушли на заход. Куда? Богами клянусь, не ведаю! Потом мы двух девок поймали, наших уличских, а после еще одну, ту что с дитятей. Те две сдуру по ягоды забрели, а вот та что с дитятей, как есть беглая. Не вру!

– А чего поляки от нас хотели?

– Что я, волхв, в людские души зрить? Не знаю! Вы как пришли, я сразу подумал – не к добру. Чую я такие вещи. Чем не знаю, но чую точно. Ага… Поляки вечером все допытывались, откель вы, да кто такие. Их старший казал что похожи на приметных воев, за которых каким-то ромеем награда назначена. Так и сказал… Награда, грит. Один потом не удержался поехал к своим прям среди ночи, а за ним еще двое…

– Это мы знаем! – прервал его Ратибор. – А где девки-то?

– Девки? А я что? Я их в подвале держу, под своей избой, тоись. Удобно, коль пожрать принести, али чего еще. Да…

– Пшел вон! – сквозь зубы шикнул на него Сершхан.

Кряж изменился в лице, попятился, споткнулся, шагов пять проскакал на четвереньках и еле поднявшись рванул в лес, только задница блеснула через драные портки. Собаки вяло взглянули ему вслед и снова принялись за то, что осталось от мяса.

Медленно подступал вечер. Солнце еще не коснулось деревьев, но духота и душный зной спали, защебетали птицы, утомленные долгой жарой, поднялась, повлажнела трава, а тени стали густыми и длинными. Выбравшиеся из подвала девки радостно готовили ужин из разбойничьих припасов, а бабу с дитятей отпустили, надавав в дорогу харчей.

Витим задумчиво морщил лоб, пощипывал заметно подросшую бородку, а Ратибор все выспрашивал собиравшихся в дорогу тиверцев. Сершхан из кадушки плескал воду на Волка, силился отмыть спину от доброй сметаны, но певец тереть себя не давал, только ругался неблагозвучно. Собаки уныло высунули языки под медленно розовеющие лучи солнца, словно надеялись, что их тоже помажут доброй едой.

Стрелок подошел хмурый, глаза взволнованно метались из стороны в сторону, во рту колыхалась изжеванная травинка.

– Да, други… – вымолвил он усаживаясь возле Витима. – Недобрые вести. Тиверцы и впрямь шли в Киев, на подмогу Владимиру. И как вы мыслите, кто осадил стольный город?

– Догадываюсь… – буркнул воевода.

– Поляки… – вытирая руки о халат, поднял глаза Сершхан.

Волк наконец отмылся и бережно надел на облезлую спину свежую рубаху, видать добыл одну из оставленных польских, разбойники таких не носили.

– Что-то тут не ладно… – задумчиво качнул головой он. – Они ведь досель так далеко не совались. Точнее их не пускали. А тут не просто сунулись, скорее поперли. Худо дело! Надо бы подсобить киевлянам.

– Шутишь? – исподлобья глянул Витим. – Только одним подсобили, еле расчухались, теперь снова уходить от главного дела?

– И какое же дело главней Руси? – недобро усмехнулся Волк.

– Причем тут Русь? Мелко ты мыслишь, скажу я тебе. Русь… На одном Владимире, да и на Киеве, Русь не продержится. Русь, это как раз иное… Села, веси дальние. В Киеве сейчас одни бояре, да разжиревшие воеводы. Богатыри кроме пьяных драк никаких битв не видят, среди них настоящих воев по пальцам счесть можно, а герои все на заставах. Киев – только богатый кусок для ворога, вот и все. Смести его с лика земного – ничего не изменится. Будет другой стольный град, а коль нет, так и без него пережили бы. Как и без князя. Сами что ли маленькие? Кормить дармоедов… От такого врага, как поляки, больше пользы, чем вреда, они лишь пропалывают наш худой огород, высекают то, что само себя защитить не может. А как говорит Покон? Что не может себя защитить, должно умереть! Это единый устав для всего мира. Но есть враг настоящий, такой, от которого пользы нет и быть не может. Это слепая сила, несущая уничтожение всему, что отличается от нее, это само Зло. Неужто позабыли? Память у вас как у этих псов! Короткая… Меч Громовника несет в себе семя этого Зла, он порождает его даже тем, что просто есть на этом свете. Нет главнее дела, чем отыскать его и уничтожить к Ящеру, чтоб не осталось ни малейшего следа. А вы как дитяти, твердите одно – подсобить тем, подсобить этим… Неужто не понятно, что мы назначены для чего-то много большего, чем бестолковые драки на гостинцах, дорогах и лесных тропах?

– А тебе не кажется, – мягко возразил Сершхан. – Что замахнулся дальше, чем докинуть можешь? Я так понял, что ты решил начисто искоренить Зло во всех его проявлениях. Верно? Не усмехайся! Я даже верю, что это по силам. Но… Мимо скольких бед ты пройдешь, прежде чем исполнишь то, что задумал? А? Сколько крови прольется от того, что ты просто пройдешь мимо? Я знаю твою манеру двигаться к цели. Главное свершить то, что задумал, а какую цену заплатишь при этом сам и какую заставишь уплатить других, не так важно.

– Я что-то не понял… – сжал кулаки воевода. – Не все ли мы жертвуем чем-то? Или на словах жертвовать одно, а как до дела, так решили выбрать дорожку попроще? Можно три дня размазывать сопли от того, что Зло победить трудно, оправдываться тем, что не возможно. А по мне надо действовать. Идти до конца. Что же до пролитой крови… Неужто решили чистенькими остаться? Чистые ручки, чистая совесть. А я не боюсь замараться в бою с мерзостью, буду давить пока сил достанет. На то у нас и мечи такие, чтоб после погибели могли передать другим неугасимый огонь наших душ и желание бороться до конца. Все дело в мечах, в них ответ о нашем предназначении. Вспомните, что начертано на дощечках, которые Волк отыскал в развалинах Крепости на Перевале. Они ведь писались для нас, неужто не ясно? Для того, чтоб мы не тыкались словно слепые щенки, не тратили силы на всякую мелочь. Мне вспомнить соромно, как до встречи с Микулкой мы татей по лесам вокруг Киева вылавливали… А тут нам начертали слова о бесконечном Пути и подложили прямо под нос. Все ясно! Не в нас дело, а в том, что в борьбе с гадью не будет сделано ни единого шага назад. Путь действительно бесконечен, но бесконечен лишь потому, что наши победы прибавятся к тем, которые были свершены владельцами мечей до нас, а к нашим прибавятся победы преемников. Для Пути поражения нет! Поражение это смерть, но наши души остаются в булате, помогут другим избежать злого лиха. И так без конца. Точнее до полной победы.

– Все ли так просто? – Ратибор выплюнул травинку, лег на спину и налившееся багрянцем небо странно окрасило серые глаза. – Рассудить вас не просто… А может и вовсе невозможно. Каждый со своего боку прав.

– Да ну, к Ящеру… – махнул рукой Витим. – С какого боку не смотри, а более трудный путь всегда был почетней легкого. Волк предложил уйти от настоящего дела, разменяться на придорожные драки. Всем не поможет, как бы ни силился, только попусту истратит уменья. А тут представился случай если не победить само Зло, то хоть ущипнуть покрепче. Вы же в кусты! Сколько было разговоров, сколько похвальбы… Песня его тоже… «Весь мир мы закроем собой…» Но только дошло до дела – прикрываемся красными словесами и умными мыслями, вместо того, чтоб творить то, о чем сами же баяли.

– Трудный путь… – спокойно произнес стрелок, словно говорил сам с собой. – Как же легко разграничить-то… Это простой и неправый, а это тяжкий и верный. Да. Я вот только не уверен, что путь предложенный Волком, проще твоего, Витим. Может он не так громок, не приносит в случае успеха такой громкой славы но… Знаешь, я тебе по чести скажу, как есть на духу. Жертвовать, оно надо конечно, без этого просто никак. Но на своем пути ты жертвуешь не только и не столько собой, сколько другими. Раньше нам не до разговоров было, больше слушали звон булата, чем друг друга, но теперь я скажу что думаю. Ты впрямую никогда такого не рек, но в каждом движении твоих рук, в каждом шаге и взгляде читались слова: «Я вас не принуждаю, хотите будьте со мной, не хотите, катитесь к Ящеру. И без вас справлюсь, если понадобится». И мы были с тобой. Не потому, что всегда уверены в твоей правоте, а потому, что вместе мы гораздо сильнее. Старались не замечать твоей резкости, которой ты гордишься, как христиане смирением, старались не корить за редкие промахи… У кого не бывает? Но меня всегда больно ранила та легкость, с которой ты отказываешься от друзей, помощников, соратников, как только они не хотят делать по твоему. Сегодня друг, а завтра враг чуть ли не злейший. А от чего? От того, что не сделал по твоему. С тобой могут быть только те, кто всегда согласен не только с делами твоими, но и с мыслями. Думаешь мне не хотелось служить при Владимире?

– Ну и катился бы…

– Вот! И я о том. Либо по твоему, либо никак. С Владимиром отчего не сладили? Ты старшим воеводой зрил Вольгу, а он Претича поставил. Так ведь? Но не ты князь! Не тебе и решать.

– Не мне? Воевода правит дружиной, а кто собирал дружину после Ярополковой чистки? Кто уговаривал воев вернуться? Кто Извека сыскал для обучения ратному делу? Я не меньше хозяин дружины, чем сам Владимир! Неужто не в равной мере должны мы решать? А он Претича, лизоблюда, поставил… Ни с кем не держал совета, кроме своих бояр.

– Конечно… И так во всем! Где-то супротив твоего мнения поперли, где-то вообще не спросили, где-то не известили… И разом все враги. Ежели ты таким манером станешь и дале врагов из друзей делать, то скоро останешься вовсе один. А Волк если жертвует, то только собой, никак не другими. Вообще, вы расходитесь в главном. Ты уверен, что Зло можно одолеть уничтожив его, а Волк считает, что лишь умножая Добро можно расправиться со Злом в этом мире. Я раньше думал как ты… Сам знаешь, сколько передавили всяческой мерзости. Но стало ли больше Добра? Стало ли меньше Зла? Не знаю… Мне уже кажется, что нельзя сражаться со Злом его же оружием.

– Перегрелся, что ли? – скривился Витим. – Говоришь как ромей, слушать противно. Сейчас окажется, что с ворогом целоваться потребно… Ты вообще думаешь, о чем говоришь?

– Думаю. И не надо мои слова кривить. Я ли целовался с врагами? Но теперь я уверен, что биться надо не супротив чего-то, а ЗА что-то. За честь, за любовь, за свободу, за справедливость, наконец!

– Ладно, все это красивые словеса, да и только. Я же привык делать, а не лежать рассуждая. Что решили-то?

– Я иду ко Владимиру! – твердо ответил Волк, отбрасывая назад длинные волосы.

– Я тоже! – совершенно спокойно кивнул Сершхан. – Не хватало еще баб да детишек без защиты оставить, а самим шататься невесть где. Каждому есть место и свое я определяю сам.

– И я пойду с ними. – прикрыл глаза Ратибор. – С ними, Витим.

– Вот оно, значит как? Ну да ладно… Не в первый раз так выходит, но не умер еще. Жаль только, что живешь с людьми по чести, по совести, можно сказать душа в душу, а они тебе потом в эту самую душу, да смачным плевком. Ничего, мы к этому спору еще вернемся. И посмотрим, кто был прав, а кто крив. Я иду искать меч, а вас пусть Боги рассудят.

– Послушай… – неожиданно спросил стрелок. – А как ты все же узнал, где пристал корабль Кирилла?

– Почуял… – отмахнулся Витим.

– А все же?

– Я понял, что Зло после поражения медлить не станет, а потому направит меч самым коротким путем. Я выспросил у нашего кормчего такой путь и не ошибся. Не ошибусь и дальше.

Он взглянул в сторону леса, словно высматривая далекую цель.

– Погоди, Витим! – Волк говорил запинаясь, словно каждое слово давалось с огромным трудом. – Пойдем вместе! Киеву нужна помощь… А потом и меч сыщем, никуда он не денется, коль за сотни лет не пропал. Все равно он один, а Камень в таком месте, что случайно не сыщешь. Да и сыскав достать не так просто.

– Вот как? – Витим усмехнулся и встал, отряхивая портки. – Киев, да? Оно верно, конечно – ко Владимиру на харчи. Еще и в дружину наймись. С каких это пор волк стал шакалом?

Волк разом побледнел, только темные глаза блестели сколотым углем, костяшки кулаков даже хрустнули от напряжения. Но Ратибор так взглянул на певца, что тот сразу сник и повернулся к Витиму спиной.

Воевода поправил меч, закинул за спину мешок с харчами и широким шагом направился в лес. Друзья наблюдали за ним молча, пока широкие плечи не слились с ветвями в мареве неистового заката.

Тяжело, удушливо, на землю опускалась ночь, запад закудрявился густыми кучами облаков, проглотив солнце раньше обычного. Тиверцы развели костры, совещались о том как поступить дальше, готовились к тризне. Горячие головы рвались в Киев, но большинство разумно решило вернуться, проводить раненных и собрать добрую дружину.

– Без Витима нам будет худо, – тяжко вздохнул Ратибор. – Ну что ж… Коль человек решение принял, так и Боги ему не помеха… Но нас стало слишком мало, каждому теперь придется приложить много больше усилий, чем раньше. Ничего не попишешь, у каждого своя дорожка в этом мире.

– Мы и раньше сил не жалели, – качнул головой Сершхан. – Куда уж больше!

– Ничего! Силы сыщутся, была бы цель… Если бы я был точно уверен в том, что Витим не прав… Было бы легче. Но у меня такой уверенности нет, просто я поступил так, как велело мне сердце. А рассудить нас сможет только время. Что ж, нас тут ничто боле не держит, может прямо сейчас и пойдем на полуночь? Заодно тиверцев не будем смущать, а то пока мы тут, им тяжко решиться на что-то свое.

– Верно… – хмуро кивнул Волк. – Неохота в этом месте торчать. Уж больно тяжкие думы оно навевает.

– Вот и ладно, спать все равно некогда. Перекусим, снарядим конячек и в путь. Закладных брать не будем, оставим двоих тиверцам, все же помощь – поклажу тащить, да и тяжко язвленным пехом телепать.

– Погодите! Что за спешка? – возразил Сершхан. – Неужто позволите худым мыслям себя одолеть? От того, что с Витимом разошлись, теперь сломя голову срываться посреди ночи? Стоит ли? Не много ли чести? Мне, к примеру, соромно уйти, не справив тризны по павшим героям. Это воеводушка наш решил, что они трусы, коль себя полонить позволили, я же другого мнения… Да и к чему обижать тиверцев? Не дать поблагодарить – оставить в долгу. А мне этого делать не хочется.

– Знаешь, Ратибор… – задумался Волк. – Наверно он прав. Витима уже нет, а мы до сих пор делаем то, чего делать не след, чего по своей воле делать не стали бы. Словно воевода и ныне командует нами. Давай заночуем! Вон сколько харчей осталось от разбойничьей шайки! Славная выйдет тризна! И воям почет.

– Харчей? – стрелок медленно оглядел сваленную у костров снедь. – Да, стоит остаться. Почесть героям отдать.

8.

Тучи лохматились, будто мокрые серые щупальца нависали над бесконечным миром грозной громадой. Блеклое зеркало солнца укрылось в сырой пелене, мрачно взирая сквозь плотный полог на троих устало качавшихся в седлах путников: головы склонились после бессонной ночи, кони бредут вялым шагом. Низкий западный ветерок сдул душный зной, залил землю сырой прохладой, полынь повлажнела, заиграв бисером капель, тяжкие копыта выбивали из нее горький бодрящий запах. Лес кончился почти сразу, за разбойничьей весью снова потянулась ровная как стол приднепровская степь, но к вечеру покажутся, путники знали, первые деревья дремучих лесов.

– Эй, хватит спать на ходу! – позвал друзей Ратибор. – Эдак мы и до старости к Киеву не прибудем. Кони отдохнули, можно и на рысь перейти!

– Может до какого жилья успеем добраться, – безнадежно глянул на клубящиеся тучи Волк. – Ливень собирается не из слабых, небеса водой пропитались как рубаха потом в полденный зной. Тяжко в чистом поле придется…

Витязи подогнали коней и те охотно забухали копытами в насквозь пересохшую землю, меняя унылый шаг на скорую рысь. Ветер ударил в лицо влажной моросью, остатки сна разлетелись от его свежего, пропахшего пряными травами духа.

– Глядите, – привстал в стременах Сершхан. – Виднокрай как приблизился! На пяток верст видать, никак не далее. Словно белый свет от страха в клубочек съежился…

Запад замелькал сиреневым сполохом, грохотнуло далеко и могуче, словно великан молотом колол небесные горы.

– Ого! – Ратибор невольно вжал голову в плечи. – Что ж так Перуна разозлило? Али борется с кем?

– Нам-то по любому лучше держаться поодаль, – буркнул Волк. – Когда Боги воить решили, смертным лучше не вмешиваться.

– Оно верно, конечно, но со своего пути мы свернем едва ли. В этом и Боги нам не указ.

Коням передалась людская тревога, они без всяких понуканий прибавили ходу, перейдя почти в галоп. Пыль позади уже не клубилась, влажный воздух катал ее в дрожащие серые капли. Быстро темнело, хотя недавно минул полдень, тучи по кромке виднокрая все больше наливались неестественной густотой, далекие молнии секли по ним, как сабля по черному бархату.

– Ничего страшного! – попытался утешить друзей Сершхан. – Для полуденных земель это обычное дело. Целый год сушь без предела, а раз в несколько лет как вдарит такое вот… Бывает и города смывает с лика земного!

– Умеешь ты успокоить! – еще больше нахмурился Ратибор Теплый Ветер. – Только я сам с полудня, а такого буйства что-то не видывал…

– Ну… Ты все же с гор, а тут чистое поле. Должна быть и разница.

– Не пойму, – склонился на бок стрелок, пытаясь разглядеть что-то за конской шеей. – это зарница мерцает, или свет в оконце?

– Где? – навострил уши Волк.

– Да вон там, прям на полуночь. Видали?

– На зарницу не очень похоже, – пригляделся Сершхан. – Свет больно теплый. Скорее костер или отсвет масляной лампы. Правим туда! Коль Боги позволят, будет нам крыша над головою.

Ветер быстро крепчал, с запада, отголосками далекого ливня, неслась липкая морось. Зарницы мелькали все чаще, сливаясь в единое дрожащее марево, а гром навалился могучей лавиной, не смотря на даль крепко закладывая уши.

Огонь вдали мерцал все явственнее и вскоре показался зажатый меж покатых холмов городок, скорее даже большущая весь. Не смотря на отсутствие близкого леса, он был обнесен невысокой деревянной стеной, повсюду виднелись крыши больших теремов и добротных изб, видать бревна сплавлялись по реке с верховий.

– Это Олешье! – уверенно заявил Ратибор. – Вот мы и у цели.

– Вовремя… – облегченно вздохнул Волк.

Наступавшая непогодь согнала люд с улиц, даже воев на воротах видно не было, но в домах теплился огонь, дым поднимался к низким тучам и можно было представить, как тут бурлит жизнь в приветливые деньки.

У самой стены друзей окликнул грубоватый, привыкший командовать голос:

– Эй, кто такие? Претесь как жене в постель, спросу не просите…

– У кого просить-то? – усмехнулся Ратибор. – Ты бы хоть нос высунул! Мы Владимировы дружинники, путь держим в Киев, на подмогу свому князю, у него, кажут, беда приключилася. Надо бы подсобить. А ты сам что-нить слышал, что деется?

Стражник высунул чубатую голову из рубленного в стене оконца:

– Как не слышать! Чай ворог мимо нас по Днепру подымался, насилу сбереглись от него, схоронилися. Такую рать не каждого дня увидеть можно, но кроме числа у них сброя отменная, доспех выше всяких похвал, да и сами как на подбор. Тяжко вам придется, коль таких воевать удумали.

– Да ты за нас не беспокойся! Скажи лучше, можно проехать, али нет? Что вы за народ, коль путников на студеном ветру стоять заставляете?

– А кто вам мешает? Сами языками цепляетесь, а на меня потом все шишки валятся. Эдак всегда…

– Ладно те бурчать-то! Корчма у вас где?

– А вам какая потребна?

– Ближайшая! – уже без терпения выкрикнул стрелок. – С крышей и стенами.

– Да у нас все с крышами и стены у всех. Двери, правда, не всегда успевают вставлять, но это как повезет. Бывает и войдешь вроде в дверь, а к вечеру бац…

Он еще бубнил бы долго, истосковавшись по свежим ушам, но друзья не собирались встречать ливень под небом.

– Эй, добрый человек! – перебил стражника Сершхан. – Где все же у вас корчма?

– Так вам с дверями али без?

– Все едино! Лишь бы поближе.

– Тогда езжайте через ворота, потом шагов двадцать прямо, а там свернете вправо и доедете до резного терема в два поверха, от него…

– Слыш… – совсем разозлился Волк. – Ты не умничай, пальцем покажи!

Стражник пожал плечами и неопределенно ткнул за спину волосатым пальцем. Яснее от этого не стало, но и стоять тут до вечера смысла не было, витязи переглянулись и пустили коней в город спокойным шагом.

Обычая мостить улицы тут не знали, пыль скаталась от сырого ветра мелкими шариками, липла к подковам масляной жижей. Пустынная дорожка привела друзей к кривому как речь брехуна переулку, в конце которого и впрямь высился рубленный терем.

Куда направится дальше никто не ведал, а спросить было не у кого, поэтому друзья сообща решили проехать влево, но через несколько одинаковых, как горох, домов поняли, что ошиблись. Пришлось возвращаться и ехать вправо, но и там корчмы не сыскали. Вконец разозлившись и опасливо поглядывая на дрожащее от водного бремени небо, они обогнули высокий терем и почти тут же улочка уперлась в приличную корчму: два поверха, коновязь, конюшня, сзади огромный амбар пристроен, даже три отхожих места во дворе. Дверь тоже была на месте, даже за кем-то захлопнулась чуть ли не перед самым носом.

– Гоже! – оглядевшись кивнул Сершхан. – Если и цены не выше небес, то переждать непогоду – самое место.

Он первым соскочил с коня и отвел его к конюшне, не дожидаясь обычного в таких местах отрока. Судя по быстроте соображения стражника у ворот, прислугу тут можно было прождать и седьмицу. А то и две, коль не свистнуть. Друзья не стали мешкать, отправились следом.

Отрок, как ожидалось, спал развалившись на ворохе сена, только на скрип калитки проснулся, нехотя слез и развел коней в стойла.

– Русь везде одинакова… – усмехнулся Ратибор, отдавая мальчонке копейку. – Что вдоль по ней иди, что поперек. Ладно, не забудь корму коням задать, а то и ухи выверну, как на всей Руси повелось.

Зато в самой корчме к ним отнеслись с куда большим уважением. Правда и это неожиданным не было, деньги на Руси тоже цену имели, а грозные мечи и юркая сабля уважение к этой цене только утраивали.

– Эй, корчмарь! – окликнул хозяина Волк. – Принеси чего-нить горячего, а то с этой мороси кишки остыли… Да, щи в самый раз! И сметаны. А там поглядим. Вообще нет, кувшин ола тащи сразу.

– И мяса. – уже отвлекаясь от Божьего мира добавил стрелок. – Не жалей! Поросенок для разгону пойдет.

Он воткнул в щель стола целую гривну и принялся ждать, отрешенно глядя в пропахшую духом еды стену. Хозяин аж затрясся, не сводя глаз с приличного куска серебра, тускло блестевшего в столешнице, развернулся и стрелой юркнул в кухню, на бегу погоняя челядь.

Висевшие на стенах масляные плошки больше освещали закопченные бревна, чем с полтора десятка посетителей, устроившихся на тяжелых, надежных, как верный клинок, дубовых лавках. Столы, кроме аромата просаленного дерева, источали не меньшую надежность, сбиты не из досочек, а из распиленных пополам бревен. О такой хоть кулаком шарахни, хоть башкой, ничего не изменится, даже булаву выдержит, коль потребно, а судя по глубоким рубцам, может и приходилось выдерживать.

Ратибор нетерпеливо ерзал, глядя на суетившуюся возле стола челядь, наконец тарелки и миски расставили, стрелок глубоко вздохнул, словно собираясь с силами, и принялся РАЗГОНЯТЬСЯ. Для разгона понадобился не только поросенок, хотя он терпеливо дождался своей очереди после щей со сметаной.

– Что-то ты больно мал, нежно-розовый… – невнятно бормотал Ратибор, обсасывая последний огрызок уха. – Корчмарь, принеси-ка еще мясца. Птица? Птица тоже пойдет, если крупная.

Размер птицы видимо был не так важен, поскольку следом за крупной прекрасно пошла и мелкая. Корчмарь взирал на обжору с благоговейным страхом, друзья с привычными усмешками – навидались и не такого, когда он садился за стол после двухдневной голодовки. Сами они ели в меру, а вот от пива не отказывались, густой темный ол то и дело наполнял кружки, расплескиваясь белоснежной пеной.

Ратибор взялся за перепелок, жадно впиваясь в пропеченную плоть, покрытую подрумяненной корочкой, жир так и капал, но не пропадал, впитываясь в хлебный мякишь, от которого замасленные пальцы потихоньку отрывали кусок за куском.

– Невозможно смотреть как он ест… – покачал головой Волк. – Эй, корчмарь! Дай и мне этих жирненьких!

– Ты ж говорил что наелся? – удивился Сершхан.

– Ничего, с пивом пролезет!

– Да? – Сершхан задумчиво глянул на стрелка. – Корчмарь! Перепелки еще остались? Ну так неси! Стоит, смотрит…

На улице грохотнуло, да так, что дверь скрипнула, через отдушины потянуло отчетливым запахом размокшей земли. Корчмарь побледнел, отвернулся и скрылся на кухне в клубах дыма и пара.

Угрюмый мужик за соседним столом поднял мутный взгляд к потолочным балкам.

– Чтоб его! – пьяно гаркнул он, ухнув по столу деревянной кружкой.

Соседи зашикали, чуть ли рот мужику не заткнули, тот утерся серой холстиной рукава, ненавидящий взгляд зыркнул из под бровей, но нос снова уткнулся в пену огромной кружки, мол ладно, пусть будет по вашему!

На лицах посетителей читался какой-то виноватый испуг, каждый стеснялся своего страха, но побороть не мог, а потому прятал глаза и говорил нарочито громко.

– Серьезное тут, видать, дело… – неожиданно изрек Ратибор, прикрыв рот обглоданной птичьей тушкой.

Друзья чуть пиво не пролили – не часто стрелок во время еды занимал уста разговорами.

– Да, боятся чего-то, – буркнул Сершхан в кружку ола. – Но при чужаках обсуждать не желают. Интересно, почему? Какой-то соромный у них страх, непонятный. Видят, что зашли витязи, могли бы подмогу спросить! Но нет… Хотя гордостью тут и не пахнет.

– Скорее их страх с нехорошей тайной увязан… – предположил Волк. – И с этим дождем. Чуете? От Перунова грома никто так не вздрагивает! Еще они могут думать, что мы им не помощники, а коль так, то испуг не на пустом месте.

– Поляки? – предположил Сершхан.

– А дождь тогда тут при чем? – несогласно фыркнул Ратибор. – Хотя стоит ли голову ломать? Не хотят просить, значит им так вернее. Переждем ливень и пойдем отсель, попробуем лодью нанять. Только одно потребно учесть – страх частенько толкает людей на то, что с нормальной головой они в жизни не сделают. Потому расслабляться не след! И не наедайтесь как свиньи, а то двигаться будет тяжко.

Не обращая внимания на усмешки друзей он принялся доедать перепелок, изредка прикладываясь к кружке – ему, видать, еда ничем не мешала.

Кувшин опустел и корчмарь спешно притащил полный, вдвое больше первого, но вместо того, чтоб вернуться на кухню, подсел к самой большой компании, искоса поглядывая на витязей. Волк едва заметно расширил ноздри и первым потянулся к кувшину, кружка наполнилась до половины, играя пеной, но пить витязь не стал, едва пригубил.

– Сонное зелье! – тихо вымолвил он, не отнимая от лица кружку.

Сершхан улыбнулся и как ни в чем ни бывало тоже налил из кувшина, ни одна черточка на лице не изменилась под пристальными взглядами посетителей. У Ратибора еще оставалось, он не спеша допил и так же спокойно, медленно долил свежего, расслышав под одним из столов отчетливый скрип самострельного ворота.

– Зелье крепкое, – уточнил Волк. – Но без слюны гада. Так, белена, дурман, пыльца кувшинки… Вреда не будет, но свалит сразу.

– В кухне еще два стрелка. – подняв кружку как для здравицы, шепнул Ратибор. – В эдакой тесноте супротив самострелов не переборешься, это вам не лук, где от стрелы увернуться можно, с такого расстояния и кольчугу навылет прошьет… Попробовать конечно можно, но опасность чересчур велика – даже если одного ранят, уже беда. Надо пить, чай сонное зелье, а не отрава… Заодно поглядим чего эти добрые люди удумали.

Они осушили кружки под пятикратный щелчок вхолостую спущенных самострельных тетив, а Сершхан даже успел закусить перепелиным крылышком, прежде чем безвольно опустить голову на крепкий дубовый стол.

Потоки дождя срывались с небесной тверди бешенным ревом, вода колотила в землю тугими каплями, расплескивая раскисшую худым тестом землю, широкие рыжие струи целыми пудами смывали прибрежную глину в свинцовые воды бушующего Днепра. Фиолетовые молнии беспрестанно секли темное небо, липли к нему ослепительной паутиной, гром трещал, ухал, накатывал огромными валунами, плакучие ивы испуганно вздрагивали, пряча ветви в обезумевшей реке.

В пологий левый берег, почти у кромки бурлящих волн, вонзились семь толстенных, грубо отесанных столбов, обмотанных ржавыми цепями толщиной с приличную руку. Свежее дерево не тронулось сетью трещин, но глубокие борозды говорили об отчаянных потугах когда-то прикованных пленников сделать хоть что-то. Четыре столба одиноко цепляли верхушками клубившийся туман, но между ними, на трех других, безвольно натянули цепи спящие витязи. С них стянули все что можно, оставив в одном исподнем, даже поясов не оставили, а потому смотрелись они посреди бушевавшей стихии жалко и безнадежно, как последние жухлые листья на засыпающих под ветром осенних деревьях. Но даже вражьи руки не тронули оберегов – с шеи Ратибора по прежнему свисал на черном шнуре серебряный нетопырь с зажатыми в лапах стрелами, под рубашкой Сершхана поблескивала золотом звездочка с восемью тонкими как спицы лучами: четыре длинных и четыре совсем коротеньких, а у Волка, кроме подаренной морянкой раковины, висела фигурка спокойно лежащего волка, вырезанная из огромного звериного клыка.

Олешье осталось выше по течению, только метавшиеся молнии иногда высвечивали на фоне неба черную стену и выпирающие над ней крыши. Но и те были едва видны, скрытые трепещущими струями ливневого потока. Сершхан приоткрыл глаза, опасливо глянув в сторону города. Ни души… Лишь быстро раскисающие следы уходили вдоль берега, в них словно впечаталась ругань оскальзывающихся, грязных и насквозь промокших мужиков, деловито приковавших к столбам незнакомых витязей.

Дождь не был теплым и Сершхан успел порядком продрогнуть, пока струящаяся по лицам вода приводила друзей в чувства. Первым очнулся Ратибор, скривившись так, что молоко скисло бы, руки дернулись, но лязгнувшая цепь легко осадила буйную силушку. Стрелок раскрыл глаза и витиевато выругался.

– Приковали, заразы! Чтоб по ним Ящер на том свету так прошелся…

Он завернул еще пару крепких речевых прихватов, относящихся как к самому Ящеру, так и к тем, кто в скором времени должен пожаловать в его чертоги. От такой ругани очнулся и Волк, помотал головой, скидывая с лица намокшие пряди.

– Кажись приехали… – мрачно вымолвил он. – У кого-нить есть придумки как отсель выбраться? И вообще на кого лешего нас сюда приперли, да еще цепями примотали, на коих впору подъемный мост подвешивать?

– Это они нас так о помощи попросили, – серьезно ответил Сершхан. – По другому, видать, не умеют. Но помощь им точно потребна, я вам сейчас кое что расскажу…

– А ты откель знаешь? – вытянул шею Ратибор. – Али не спал?

Он был прикован с самого правого краю, поэтому между ним и Сершханом оказался Волк и два пустых столба – приходилось прислушиваться.

– У меня еще с людоедской веси осталось зелье супротив всякой отравы. Пока вся корчма пялилась на то, как ты льешь ол из кувшина, я исхитрился высыпать кубышку на перепелкино крылышко. Им и закусил. Помогло… Так что я прекрасно слышал все, о чем говорили эти эээ… добрые люди.

– Судя по столбам, цепям и особому месту, – огляделся Волк. – Нас приготовили в жертву. Вот только волхвов не видать… А если еще и дождь сюда приплести, то жертва, видать, Стрибогу. Замучил олешьцев ливень, а тут путники под руку подвернулись, не свои, не жалко… Отчего Бога не ублажить? Так?

– Не совсем, – звякнул цепью Сершхан. – Точнее совсем не так. Ливень этот не так часто бывает – раз в год, да и горожанам от него ни холодно, ни жарко, привыкли. Их мучает то, что с этим ливнем приходит…

Тут уж дошло и до стрелка, и до Волка… Оба в миг побледнели, а Ратибор отчаянно рванул цепь.

– Ууууу!!! Заразы… – яростно взвыл он. – Еще и солнца не видать, как на зло! Сершхан, ты узнал каков ОН, полденный или полночный?

– Поденный! Они как раз жаловались, что мы поздно приехали.

– Хвала Светлым Богам! Есть еще время! Надо что-то придумать.

– А что тут думать? – качнул головой Сершхан. – Сматываться надо! Вот только как? Погодите! Волк, ты ведь смог обернуться зверем, чтоб Диву из рук Громовника вызволить! Сможешь сейчас? Сбегал бы за подмогой вниз по реке… Нам ведь не драться надо, а только цепи сломить, любой кузнец за хорошую плату возьмется.

– В том-то и дело, что цепи! – опустил голову Волк. – Железные… А хладное железо перекидываться не дает. Вот если бы были веревки…

– Может раньше и были… – пожал плечами Ратибор. – До первого оборотня. Вот, зараза, хоть плачь! Кого же покликать на помощь?

– Кого – сыскали бы, – вздохнул Сершхан. – Знать бы как… Надежды на то, что Днепр от дождя вздуется и выворотит столбы, маловато, ждать пока перержавеют цепи, тоже навряд ли дождемся… Стойте!!! Я как про воду подумал, мне словно башку изнутри осветило! Ведь Морянка отдала Волку раковину не для одной красы! Рекла, что этим оберегом можно ее ПОКЛИКАТЬ, коль дунуть в него у любой воды!

– Вот уж чего, чего, – сплюнул в грязь Ратибор. – А воды тут хоть залейся… Дуй давай, а то воссиял аки ясное солнце!

Певец склонил голову и почти тут же в пожелтевшей воде мелькнуло прекрасное девичье тело, только хвост вместо ног, вроде рыбьего. Морянка стремительно скользнула в бурлящих волнах, сверкнув бриллиантовой чешуей и вынырнула по пояс у самого берега, ухватившись за торчащую из песка корягу, река текла, играя густыми черными волосами.

– Гой еси, добры молодцы… – почти пропела девушка. – Ладная нынче погодка, а вот вода грязная. Как тут берегини живут?

Она изящно перевернулась на спину, словно невзначай показав ладную грудь, струи дождя омывали лицо, смешиваясь с мягкими локонами.

– Отчего покликал, витязь? – обратилась Певунья к Волку, не спускавшему с нее восхищенных глаз. – Хочешь спеть мне земные песни? Луны не видать… Что за песни без полной луны?

Витязь едва опомнился, даже головой встряхнул для верности, но все же вымолвил отчетливо и громко, перекрикивая шум стихии:

– Не петь я тебя позвал, а на помощь!

– Неужто такому славному витязю помощь потребна?

– Так вышло… Понимаешь, мы тут не по собственной воле, цепи держат, а сорвать их сами не можем, для этого нужно железо, у нас же только голые руки. Помоги! Проплыви вниз по реке, покличь любого мужика с топором или молотом, а потом можно будет и спеть!

– Погоди! – спешно выкрикнул Ратибор. – Ты что же девку на верну погибель шлешь? Любой кто ее увидит, перво-наперво ухватит лук или копье, а то и вовсе багром перетянет с испугу. Это для тебя она краса, а для селянина? Для того что не человек и не лохматый зверь – все нежить. Кто ее слушать станет?

– И что же делать? – в отчаянии воскликнул Волк.

Сершхан все это время задумчиво шевелил губами, прикидывая ситуацию и так, и эдак, наконец решительно поднял лицо и твердо сказал:

– Микулка…

9.

Закат пламенел буйным заревом, погружая солнце в густую пелену туч, но над головой небо отливало кристальной чистотой, а жаркие звезды зажигались в нем словно уголья костра. Микулка брел через лес, шуршал по редким опавшим листьям, быстро спускаясь к избе, ноги осторожно ступали по травянистому склону. Тяжкая, еще по живому теплая туша красавца-оленя ощутимо давила плечи. Сапоги повлажнели от теплой вечерней росы, рука для надежности ухватывала стволы тонких деревьев, а свет оконца, разливающий по округе тепло и уют, мелькал уже совсем рядом.

Внизу, отголоском далекой бури, шумело незримое в навалившейся тьме море, морянки молчали, видно ушли с прибрежных скал, опасаясь разыгравшихся волн. Не усидевшая в одиночестве Дива скрипнула дверью, высветив масляной плошкой всю поляну у дома, позвала нетерпеливо, беспокойно, темнота отозвалась лишь потревоженным эхом.

– Эгей, Микулушка! – снова окликнула она, настороженно озираясь и прислушиваясь к каждому шороху. – Ты где?!

Не дождавшись ответа, зябко поежилась и добавила совсем тихо:

– Мне одиноко и страшно одной… Никогда раньше так не было…

– И не будет! – почти в самое девичье ухо ответил неслышно подкравшийся паренек.

Дива аж вскрикнула от неожиданности, оглянулась и строго оглядела широкоплечего витязя с головы до ног, даже кулачками в бока уперлась для грозности:

– Я тут беспокоюсь, зову, чуть не плачу, а он подкрадывается аки дикий зверь! Не соромно?

– Вот глупенькая! – нежно шепнул Микулка, скинув в траву оленью тушу. – Я же тебя люблю как…

– Ну, скажи, скажи! – уже озорно улыбнулась девушка.

Грусть и тревога в глазах мигом сменились радостным облегчением.

– Ну… Как хорошо поспать, как покушать всласть… – в тон ей улыбнулся паренек.

– До чего же ты вредный… – ласково молвила Дива обвивая руками крепкую шею. – И до чего ж я люблю тебя… Тоже словами не выразить!

Она тронула его губы своими, распущенные волосы мягко заструились по плечам, послушно играя при каждом движении.

– Устал, наверно, с охоты? Такого оленя загнать…

– Для тебя старался! – похвастал Микулка. – Телок молодой совсем, вкусный… Мне его загнать старый друг помог, я от того и задержался, что мы с ним парой слов перемолвились.

– Друг? Хотя тебе не удивляюсь, ты и на дне морском друзей сыщешь, не то что в ночном лесу. Добрый ты… Самый лучший!

Молодой витязь подхватил жену на руки и хотел было войти в дом, как расслышал едва приметный крик, даже скорей ощущение крика.

– Слышишь? – тихонько спросил он девушку.

– Что?

– Вроде кто-то кричал человеческим голосом… Там, на полудне, у моря. Вот же незадача, волны шумят как назло!

Прибой снова грохнул о скалы, откатился, затих, и в этот миг уже явственней разнеслось над волнами и лесом:

– Микуууулаааа!

Микулка вздрогнул и опустил на землю молодую жену.

– Кто-то кличет меня! – встревожено шепнул паренек, ощутив, как отчаянно дернулось сердце. – Принеси меч из светлицы, догонишь меня у моря! Да, и света возьми, а то пока луна из-за гор выползет… Я буду у скал возле самой тропы.

Дива побледнела, как бледнеет небо перед близким рассветом, повернулась и без лишних слов скрылась в избе. Нехорошее чувство гнало вперед, не давая остановиться, подумать, поддаться тревожившим мыслям.

Шуршала прибоем блестящая галька, море бессильно плевалось шипящей пеной, еще помнило о бушующей где-то буре, но в темноте откатившихся волн пряталась тайна и Микулка силился рассмотреть, расслышать ее, присев у самой кромки подкрадывающейся воды. Дива подбежала почти не слышно, только мерцающий факел высветил берег скачущим дымным светом, превратив серую гальку в тысячу искрящихся самоцветов.

– Никого не видать… – задумчиво молвил Микулка, закидывая за спину меч – Но не могло же мне померещиться!

– Я тоже слыхала. – кивнула девушка, отдавая мужу смолистый факел вслед за оружием.

Он поднял его высоко, махнул пару раз, с гудением раскидав огненные брызги, потом не удержался и крикнул, срывая голос:

– Я тут! Коль кому-то потребен!

Факел безнадежно опустился почти к самой гальке, задымил, замерцал красным светом. И тут же в пучине мелькнула людская тень, рванулась с прибоем, прыгнула, разорвав ночь бриллиантовым блеском невиданной чешуи, волна откатилась, оставив на берегу едва живое девичье тело с хвостом вместо ног. Морянка тяжело перевернулась на спину, запутавшись в облепивших тело локонах и шепнула чуть слышно:

– Микула…

Дива подозрительно покосилась на тяжко вздымавшуюся девичью грудь.

– Я смеялась, но всерьез не думала, что у тебя и впрямь друзья есть на дне морском. Точнее подруги. Познакомил бы хоть…

– Да я морянку так близко впервые вижу! Не сойти мне с этого места! Но у этой явно беда, помоги ей, я подсвечу.

Он поднял факел к самому небу, стараясь чтоб свет не дрожал, а Дива присела рядом с морской красуньей и убрала с ее лица прилипшие волосы. Тело язвленным не было, разве что пара чешуек слетела при ударе о твердые камни.

– Она водой или воздухом дышит? – беспокойно шепнул паренек. – Может ее в море закинуть?

– Это было бы краше всего, только я не дотяну, а тебе… Погоди, надо узнать чего она хочет, не зря ведь звала тебя среди ночи.

Дива стянула с тонкой талии вышитый пояс и вымочила в соленой воде, холодные капли упали на бледный, словно луна, лоб морянки, глаза раскрылись, огляделись осмысленно, а губы шепнули гораздо тверже:

– Ты селянин Микула?

– Я и есть? А тебе что за дело?

– Мне почти ничего… А вот тебя, видать по всему, касается. Други твои попали в большую беду. Без тебя, говорят, не выбраться. Мне до людских дел нет интересу, но один из них… Витязь с длинными волосами и сладким голосом… Запал мне на сердце! Не хочу его погибели, потому и взялась помочь.

Даже сквозь прибой послышался облегченный вздох Дивы, морянка едва усмехнулась и тихо продолжила:

– Их, всех троих, полонили у Олешья, на изгибе Днепра, приковали цепями к толстенным столбам, а в полдень нового дня на прикормленное место прилетит Змей. Витязи сказали, что знают эту породу, сладу с ним нет никакого, никто не одолеет такого даже с оружием, а у них только голые руки. Без тебя точно загинут, больше помощи ждать неоткуда. И времени мало, лишь до полдня. Они так и говорили – полденный Змей.

– Ты точно видела только троих? – переспросил паренек. – Их было четверо, где же еще один?

– Я не знаю, не ведаю, но где бы он ни был, для них он теперь не помощник. Так и сказали, мол, на Микулку вся наша надежда.

– Но до Олешья, почитай, птичьим летом две сотни верст! – поразилась Дива. – Как туда успеть до полдня?

– Есть только один способ… – неопределенно прикрыла веки морянка. – Не для трусливых, но домчишься быстрее ветра.

– Да что бы там ни было! Дивушка, любимая моя, собирайся в дорогу, прибери все что нужно, от оленя мяса отрежь, запечем как придется. Себе полушубок возьми, за Днепром ночи могут статься студенее.

– Нет! – тихо но твердо возразила морянка, широко раскрыв изумрудные очи. – Я могу взять одного. И так будет не сладко.

Микулка опешил, чуть факел не выронил.

– Это что же доля со мной такие шутки играет? – зло глянул он в сторону шипящего моря. – И седьмицы не минуло, как остался с женой, а тут вновь лихо приключилось, с которым без меня не справляются. Не свет же клином на мне сошелся! Что за беда…

– Не кручинься, милый, – Дива нежно тронула рыжий локон. – Этим гордиться надо, а не кручиниться. Жизнь многих людей не стоит съеденной ими пищи, а ты всегда нужен, всегда в чести. Потому, что никогда никому не отказывал в помощи. Был бы другим, я может на тебя и не глянула бы… А так нет в целом свете милее! Ступай, выручай друзей. Они ведь не отвернулись, когда мне помощь нежданно потребовалась, хоть я им не родная. Погоди только, еды принесу, мигом обернусь туда и обратно!

Она пробежала по камушкам и скрылась в лесу, только белое платье пару раз мелькнуло сквозь частокол черных деревьев. Микулка с хрустом воткнул факел в прибрежную гальку, раскидав хвостатые огоньки смоляных капель и морянка с интересом взглянула на присевшего рядом рыжеволосого витязя.

– Меня кличут Певуньей. – неожиданно сказала она.

– А мне что за дело? Кажи лучше, каким чином ты можешь меня перенесть через две сотни верст?

– Что, испугался?

– Делать мне нечего… Я уж такого видал, что испугаюсь едва ли! Любопытно просто. Не на себе ведь потащишь? А то мне Дива даст…

– Витязь, а девку боишься. – тихонько хохотнула морянка.

– Сама ты девка! Она мне жена, понимаешь? И не хочу сердить ее бестолку. Вот и весь сказ. Говори, как до Олешья поедем!

– Ну… Чем сто раз услышать, лучше раз поглядеть. Снеси меня в воду, пока жена не видит, а то ведь и сама не утащит, и тебе не позволит чужих девок тягать. Так и высохну тут.

Микулка фыркнул надменно, подхватив теплое девичье тело, ее тонкие руки обвили шею нежно и ласково, запах бездонных глубин непривычно щекотнул ноздри. Он зашел в воду по пояс, морянка нехотя оттолкнулась, и схлынувшая волна мигом вынесла ее далеко в море, витязь выскочил из щекочущей пены куда резче чем хотелось, вгляделся в темноту, выискивая средь деревьев знакомое платье.

Дива легким ветерком спустилась к морю, босые ноги так и мелькали от скорого бега, перескакивая травянистые кочки, горящая вязанка лучин широко раскидала лесные тени. Напоминанием дальней дороги болтался в свободной руке туго набитый мешок.

Она подошла близко-близко… Соленый ветер бросил кончики густых черных прядей на Микулкины плечи, губы силились что-то сказать, но выползающая из-за гор луна только заискрила глаза жемчугом слез. Два ручейка пробили себе дорожки по нежной коже румяных щек, наполнились, уронили капли в соленую теплую гальку.

– Не плачь… – дрогнувшим голосом вымолвил паренек. – Волхвы говорят, что от слез на щеках морщины…

– Это у мужчин! – отмахнулась она. – Если бы от наших слез бывали морщины, то у всех девок лица были бы хуже моченых яблок. Ох, Микулушка… Возвращайся скорее! Не смогу я без тебя… Закручинюсь, увяну… Обещай, что вернешься!

– Да разве смогу не вернуться к тебе?! Меня и смерть остановит едва ли! Не помру, пока не увижу вновь твоих нежных глаз.

– А если и помрешь, – едва слышно шепнула Дива. – Я тебя отыщу и в вирые… Ты мой, от клятвы пред Лелей и во веки веков. Только помни, что ни на одного смертного живая вода не действует дважды. Раз оставил Старуху ни с чем, второй раз не получится. Язык не повернется просить, чтоб берег себя, но помни, что я тебя жду.

Микулка крепко сжал ее пальцы, коснулся губами горячих от волнения губ. Мешок лег поверх перевязи меча, а окрепший голос крикнул, споря с прибоем:

– Эй, Певунья! Неси меня куда нужно!

И уже много тише добавил:

– Прощанье сил отнимает не меньше чем битва. Словно сердце рвут на куски…

– Так и есть, – грустно улыбнулась девушка. – Часть сердца оставляешь со мной, но и от моего отрываешь с кровью…

Морянка мелькнула в буруне тонкой пены.

– Ну что, витязь, готов к дороге? Только ничего не пугайся! – выкрикнула она, пытаясь перекричать шипящий и бьющий прибой.

Море откатилось больше обычного, прибой стих, припал как пугливый щенок. Крутые волны вдруг сникли, превратившись в едва заметную рябь и тут же выплеснули из себя высоченный фонтан черной воды и гудящей пены. Мельчайшие брызги словно долетели до самых звезд, завернулись в лунном сиянии семицветьем радуги.

Посреди фонтана стал на хвост огромный Кит-Рыба, сверкнул алыми глазищами и тут же повалился обратно, расплескав море чуть не до самого дна. Микулка отшатнулся, прикрыв собой Диву, рука заученно рванула дремавший булат из тесного плена ножен.

– Ты пошто мечом махаешь зазря? – заливисто рассмеялась Певунья. – Это все равно как на кобылу с булатом кидаться…

– Хочешь сказать, я на ЭТОМ поеду?

– Неа… На нем никак. Вода сметет тебя быстротою движенья. Внутри поедешь!

– Внутри? – Микулка почувствовал, что волосы на затылке вздыбились рыжей гривой. – В брюхе, что ли?

– Не так глубоко. В пасти. Для храброго витязя меж зубов самое место! Ты не боись, скотинка моя знает что делать. Просто в воду зайди. И меч обратно засунь!

Паренек втиснул меч в ножны и как во сне шагнул в смоляные волны, под которыми, он знал, притаилось огромное чудище. Все тело дрожало как лист на ветру, по коже прокатывались то волны жара, то ледяной холод, ноги снова вымокли от воды, а рубаха от липкого пота. Глубже, глубже… Он весь напрягся как тетива на разрывчатом луке, каждый миг ожидая напрыгивающую из глубины тварь. Впервые в жизни страх оказался сильнее его, жуткий, приковывающий на месте – страх перед затаившимся зверем, перед неизвестностью.

Шаг, еще один… Покатая галька скользила под вчетверо прошитой кожей подошвы, колени отказывались держать тяжесть тела, но взгляд жены за спиной не давал выказать пронзивший тело ужас.

Дно мелко дрогнуло, поползло, словно стекая в зиявшую впереди бездну, вода упруго ударила в тело, пытаясь сорвать мешок и одежду дрожащей струей. Микулка зажмурил глаза, расслышав испуганный вскрик за спиной, вдохнул поглубже и его сорвало, закрутило немыслимой силой, потянуло куда-то. Грудь загорелась желанием вдоха, в глазах разбежалось разноцветье кругов, паренек не удержался и вдохнул, тут же закашлявшись от смрадного духа. Глаза широко раскрылись, но глубокая тьма не давала взору проникнуть дальше дрожащих ресниц, руки пытались схватиться хотя бы за что-то, но только скользили по липкой слизи. Наконец пальцы нащупали гладкую твердь – огромный, в половину роста изогнутый шип и только проведя рукой по частоколу таких же кольев, Микулка понял, что это зубы. Он снова передернулся от жуткой вони и уселся на огромный шершавый язык, дрожавший частыми ударами огромного сердца. Невозможно было представить на какой глубине и с какой быстротой необычный скакун мчит его к цели, но движение чувствовалось отчетливо, пытаясь вывернуть желудок рывками и головокружительными переворотами. Уши то закладывало, то отпускало, а грудь с жадностью впитывала каждый глоток трудно достижимого воздуха.

Дива еще долго стояла на берегу, не желая возвращаться в опустевшую без милого мужа избу, а прибой все шипел и колотил берег пенными лапами, словно тысячи злобных кошек сцепились в неистовой схватке. Факел задымил и погас, только мертвенный свет луны превращал капельки слез в драгоценные камни.

10.

Ливень не прекратился даже посреди ночи, тяжкие цепи вогнали витязей в раскисшую глину почти по щиколотки, усталые руки, казалось, оторвутся от плеч, шевельнуть ими не было ни желания, ни возможности. Кромешная тьма проглотила мир с потрохами, даже со стороны Олешья не мелькал несущий тепло огонек, все обрывалось у кончика носа: взгляд, слух, даже размякшие от усталости мысли.

Время остановилось. И хотя Боги по прежнему проворачивали его бесконечное колесо, ни мыслью, ни взглядом ни слухом нельзя было уловить изменения, даже обтекающий кожу ветер не менял ни направления, ни силы. Только этот ветер и говорил, что мир еще жив, не превратился в единую скальную глыбу.

Никто не знал, что рассвет уже полыхал на пол неба, но лохматые тучи оставили нежный свет далеко в вышине, не пустили обогреть и порадовать землю. Только когда полыхающий диск Ярила полностью выкатился из подземного мира, кромка туч на востоке слегка посветлела.

– Неужто светает? – опухшими от промозглой сырости губами произнес Ратибор. – Эй, други! Просыпайтесь! Светает, как есть!

– А что толку? – уныло вздохнул Волк. – Свет, тьма… Для нас сейчас все без разницы. Клятые цепи!

Но свет крепчал, наливал мир формой и цветом, добавил движенье, объем, направление. Река стала желтой от глины, шершавой от безмерного числа разом упавших дождевых капель. Она текла со спокойной уверенностью, берега чуть отпрянули в стороны, под натиском вздувшихся вод.

Только Сершхан не поддался общему унынию, и хотя запястья кровоточили содранной веригами кожей, глаза живо и цепко осматривались кругом.

– Поглядите! – не веря глазам воскликнул он. – Это мне от тяжкой ночи мерещится или действительно Днепр убавил свой бег, потек медленней?

Волк глянул уныло, мол чего орать зазря, но тут же изменился в лице.

– Ратиборушко! – не сдержался он. – Погляди что деется! У тебя глаз поострее нашего, что это может быть?

– Точно, река потекла медленней, того и гляди вспять воротится! – пригляделся стрелок. – Стала на месте! Ну и ну!

Днепр замер. И вдруг завертел бурунами, поднял со дна муть и притопшие бревна, словно две силы бились в глубине за право указать направление могучей реке. Но победила новая, невесть откуда взявшаяся, нарушив древнейший Покон – рекам течь сверху до низу, развернула бурные воды вспять.

Витязи взирали на диво раскрыв глаза, даже про тяжесть цепей позабыли на время, а вода дрогнула отчетливой рябью, забилась волнами и потоком хлынула на берег, окатив и без того насквозь промокших друзей.

– Батька водяной, от же зараза клятая! Чего ж это он разбуянился-то? – отплевываясь от тины взревел Ратибор. – Будешь забижать почем зря, я тебе бороду-то повыдергаю, чтоб тебя… Нашел над кем потешаться, над беспомощными, обессилившими смертными! Не соромно?

– Зря ты ругаешься! – рассмеялся Сершхан. – Мы же связаны! А коль и впрямь водяной вылезет? Задушит голыми руками, не поморщится!

– Да я его заплюю до смерти… Зараза… Теперь все волосы в тине!

Стрелок зло звякнул цепями, но новая волна снова накрыла его с головой, заставив фыркать и отплевываться пуще прежнего…

– Ну… – глаза его так и сверкнули. – Теперь держись! Тока дай от цепей высвободиться!

И тут река в миг обмелела, словно сквозь дно дыру прорубили. Коряжистое песчаное дно обнажилось, на нем заискрилась, забилась, рыбешка и крупные рыбины, в страхе защелкали клешнями бурые раки. Друзья изумленно взирали на представшее пред людскими очами подводное царство, но река не желала надолго открывать свои тайны, новая волна налетела с быстротой буйного ветра, залила, замутила, скрыв от глаз необычное зрелище, тяжкий грохот и рев взбитой пены шарахнули в уши.

В высоченном фонтане показалась огромная шипастая морда Кит-Рыбы, каждый шлепок мощного хвоста раскидывал воду на десятки шагов, дно то открывалось, то пряталось, словно играло в озорную игру. Чудище уткнулось в берег пластинчатым подбородком, тело нетерпеливо вздрагивало, похрустывая костяными пластинами, мясистые усы змеями струились в бурлящей воде. Река обтекала панцирный бок как огромный скалистый остров, бурлила, шумела пытаясь пробить запруженное русло. Губы морского зверя с влажным чмоком разверзлись и на умытый волнами берег вывалился, будто бочонок с обоза, мокрый Микулка с мешком в руке и огромным мечом за плечами. Кит-Рыба взревел, встрепенулся, и река поглотила дугой извернувшееся тело, на прощанье стыдливо мелькнув обнажившимся дном. Плакучие ивы потянули вслед за ним погруженные в воду ветви, словно навеки прощались с доселе не виданным чудом.

В еще вертевшихся бурунах показалась Певунья, изящная ручка махнула, будто кувшинка качнулась на глади воды.

– Вот ваш Микула, – ручейком засмеялась она. – Живой, невредимый, тока грязный маленько. Зато доставлен в срок. Али не так? Мне же пора в глубины морские, солнце – не моя звезда! Да и вода тут грязная, словно в болоте. Не забудь позвать, сладкоголосый витязь, когда будешь петь свои песни! Али еще для чего сгожусь. Не забывай про меня.

– Не забуду! – что есть сил выкрикнул Волк, натянув тяжелые цепи.

Морянка разогналась, выпрыгнула из воды всем телом, показав великолепное сияние чешуи и почти без брызг погрузилась в реку, зеленоватой тенью уйдя в глубину. Днепр успокоился, вернулся в прежнее русло, только струи дождя беспрерывно секли прозрачными хлыстами, но в своем безграничном величии он не замечал этой малости.

Микулка повалился на спину и без сил распластался на перемешанном с мокрой глиной песке, руки блаженно раскинулись, по лицу били крупные капли, смывая ночную усталость и липкие слюни чудовища. Он полежал немного, сощурившись от потоков воды, медленно поднялся и подхватив мешок подошел к торчащим в небо столбам.

– Исполать, други! – паренек не скрывал накатившейся радости. – До чего же я рад снова увидеть ваши противные морды! Только как вас угораздило голышом, да в чистое поле?

– Я те щас объясню… – с напускным гневом щикнул Ратибор. – Тока цепи сыми…

Друзья облегченно расхохотались, вериги вторили им глухим ржавым звоном.

Микулка выхватил меч, острие хищно вонзилось меж звеньев, но толстое, покрытое ржой железо не поддалось, грозя сломать великолепный клинок.

– Ээээ! Погоди! – остановил его Сршхан. – Эдак дело не сделаешь. Секи сами столбы, силенок хватит, коль не все на жену извел.

Молодой витязь примерился, рука крепче ухватила увесистую рукоять и столб дрогнул от могучих ударов, раскидав сухие щепы на два десятка шагов.

– Не зашиби тока! – втянул голову в плечи стрелок. – Эдаким чином скоро спасать будет некого!

Он едва увернулся от пролетевшего обломка, величиной с полруки, ругнулся запутанно и длинно, но все же получил в лоб отлетевшей щепой.

– Ты чо, нарочно метишься? – обиженно буркнул Ратибор.

Сершхан получал не меньше, но едва вздрагивал от особенно крупных обломков, а Волк весь трясся от каждого удара – его столб надрывно трещал, легко поддаваясь секущему булату.

Микулка колотил не переставая, спеша быстрее высвободить обмотанные вокруг дерева концы цепей, первым поддался столб Волка, а вскоре и Ратибор с Сершханом без сил повалились в размокшую грязь. Цепи тянули, вжимали в землю, не позволяя даже стоять, не то что двигаться.

– Освободились… – стоя на четвереньках пробурчал Ратибор. – Одно другого не легче. И что теперь?

– По любому надо сматываться. – пытаясь подняться с колен, молвил Сершхан. – До полдня нас тут быть не должно, а коль по чести, так за долго до полдня. А то останется довольствоваться одной радостью, что Змей цепями подавится, когда нас слопает.

– Он подавится… Жди! – сплюнул стрелок в жирное месиво под ногами.

– Микула, ты не мог захватить какой-нибудь молот, чтоб цепь расшибить? – устало вздохнул Волк. – Ну где теперь коваля сыщешь? Эх…

– У меня в избе только молота не хватало! Оленей что ли глушить? Как скажешь порой… Да не кисните! Будет вам и молот, и коваль… Насколько я понял, в город нам соваться не след?

– Верно. Понималка у тебя добре работает.

Ратибор шмыгнул носом и громогласно чихнул, аж грязь разлетелась рыжими брызгами.

– Тока если чего удумал, – закончил он. – Делай бодрее, а то я под дождем на ветру какую-то заразу уже подхватил. Больше всего на свете ненавижу холод, чтоб его… Если знаешь как идти, то двигаться надо вниз по реке. Хоть одна весь с кузницей должна ведь попасться!

– Никуда я один не пойду! – выдохнул Микулка, собираясь с силами.

Он закинул мешок за спину и руки, налитые дремавшей могучей силой, ухватили концы цепей. Плечи прогнулись под страшной тяжестью, но теперь друзья смогли встать, удивленно глядя как их соратник по щиколотку ушел в залитую водой землю.

– Чего рты раскрыли? – хрипло подогнал их молодой витязь. – Вперед! И чем быстрей, тем краше для всех.

– Очень радостно… – хмуро фыркнул стрелок, шатаясь на первых неверных шагах. – Как собак на привязи тащит. Кто бы мне такое сказал, я б ему в лицо плюнул не задумываясь.

– Тебя… могу… не тащить… – сквозь зубы выдавил из себя Микулка.

Жилы на его лбу вздулись так, словно под кожей проросли корни деревьев.

– Да ладно! – Ратибор понял, что ныне соратнику не до шуток. – Я уж перетерплю. Так, други?

Никто не ответил, каждый старался помочь пареньку хоть чем-то, взять на себя хоть часть непомерного груза.

Они шли вдоль берега, шатаясь, словно после хмельной гулянки, концы цепей оставляли в грязи глубокие рытвины. Земля совсем раскисла, босые ноги и Микулкины сапоги мокро чавкали, их приходилось с трудом выдергивать для каждого шага, скользкая глина то и дело роняла тихо ругавшихся витязей.

До полдня осталось совсем ничего, когда за пеленой дождевых струй мелькнули серые срубы деревенских избушек. Кое где в промокшее насквозь небо подымался белесый дымок, но большинство домов безжизненно зияло прорехами окон. Для близких к городам весей это обычно – люди стараются схорониться за городскими стенами от опасностей окружающей жизни, уходят из деревень и весей, оставляя немощных стариков и особенно работящих смельчаков. Те больше привыкли чувствовать себя хозяевами жизни – лучше смерть в поле, чем болезни и теснота за высокими стенами.

Микулка уже еле брел, ноги не разгибались от напряженной дрожи, казалось даже кости трещали, но он продолжал тянуть свою ношу, уводя друзей все дальше от смертельной опасности.

Меж домов ни души, доковыляв до ближайшего жилого домишки паренек уронил цепи, склизко шлепнувшие в размокшую грязь и постучал в оконную раму.

– Кому дома не сидится в такую-то непогодь? – удивленно скрипнул изнутри старушечий голос. – Али на постой собрались? Коль деньги есть, так я завсегда рада.

Зашуршал деревянный засов и дверь широко распахнулась, показав сгорбленную старушенцию, даже дома не расстававшуюся с узловатой клюкой. Тонкая лучина у печки едва освещала свой же держак, больше дымила, но старческим глазам много света не надобно – все одно ничего не видят, а так вроде не настолько уныло. Бабка с головы до ног оглядела Микулку, даже не приметив валявшихся в луже витязей.

– Исполать, путник! – шамкнула она беззубым ртом. – Чего тебе в наших краях надобно?

– Послушай, бабуль, есть у вас тут коваль? Деревня вроде не из последних…

– Как же не быть? Во-о-о-он за той избой. Агась, где дымок. Там наш коваль и живет. Добрый коваль, ухват мне починил задарма, а то попробуй руками горячий горшок из жару…

– Благодарствую, бабушка! – нетерпеливо поклонился Микулка. – Пойду я… Дело у меня есть.

– А на постой, значит, оставаться не будешь?

– Ну… Это как выйдет.

– Ну коль с деньгами, так приходи ко мне. – бабка дверь закрывать и не думала. – Погляди какова изба! Я те на печке место уступлю, мне, старой, много не надобно. А вот деньжат на прокорм требуется, руки уже не те. Хош, провожу тебя к ковалю?

– Нет, я уж сам.

Бабка оперлась на клюку и поглядывала из под платка выцветшими глазами, лицо ее навевало мысли о лисьей морде. Микулка понял, что ждать толку нету, любопытная бабулька со скуки так и будет стоять, дверь не закроет. Ну и пусть… Лишь бы крик не подняла, как увидит скованных витязей.

Паренек шагнул к друзьям и уныло вздохнул от тяжкой необходимости, цепи глухо звякнули, спина аж в дугу согнулась под жуткой тяжестью, ноги оскользнулись, но выдюжили, шагнули вперед, оставляя следы глубиной в полпяди. Бабка, узрев оковы, визжать не стала, лишь проводила жутковатую процессию долгим печальным взглядом, полным не то жалости, не то старческой безысходности. Уже отойдя шагов на десять, витязи услышали как хлопнула дверь, и снова только беспрерывный шум бьющего в грязь дождя, да еле слышное за домами звяканье.

Стук молота и отчетливый запах железной гари надежно указали дорогу, и как только друзья свернули на нужную улочку, сразу увидали то, что искали – коваль жил в длинной избе с огромным резным крыльцом. С одного края прямо к дому примыкала глинобитная кузня, широкая труба кургузо упиралась в низкое небо, отбрасывая вместе с дымом багряные отсветы. Микулка, дрожа от напряжения допер до порога и с облегчением ухнул цепями оземь, Волк от неожиданности оступился, шлепнулся на карачки у самого порога.

Сил постучаться ни у кого не хватало, все ловили воздух пересохшими губами, с наслаждением подставляя лица под хлеставшие струи дождя.

– Добрались… – Ратибор с улыбкой блаженства раскинул руки в огромной луже. Даже самая последняя свинья в жизни не получала от грязи такого удовольствия.

Никто не ответил, только Микулка болезненно отстукивал зубами частую дробь – сказалась непомерная усталость, лоб испотел нехорошей испариной. Но все же он поднялся с вымокшего крыльца и пару раз ухнул кулаком в плотно пригнанные дверные доски.

– Эй, хозяин… – запнулся, перевел дух и уже громче добавил. – Открывай заради Богов!

Дверь отперлась звонким лязгом стального запора и на пороге показалась совсем молодая женщина с непокрытой головой и по домашнему распущенными волосами, плотное льняное платье изящно обвил расшитый уличским узором поясок.

– Исполать! – опешил от неожиданности Микулка.

Он ожидал узреть пышнотелую бабенку, какие обычно бывают за ковалями, а тут такая красунья, аж дух перехватывает.

– Нам бы хозяина…

Женщина оглядела витязей, сверкавших исподним в рыжей грязи, ржавые цепи, дрожащего как осиновый лист паренька с огромным мечом за спиной.

– Беглые тати, что ли? – подозрительно спросила она. – Хотя нет… ТАКИМИ цепями татей не полонят.

Она испуганно глянула в небо, пытаясь узреть размытое тучами солнце и мигом рванулась внутрь, оставив дверь отворенной. Мерно стучавший в кузнице молот смолк, брякнув на излете последним ударом и вскоре сам хозяин перекрыл дверной проем могучей фигурой, черные глаза из под лохматых бровей сверкнули подозрительной неприязнью, огромные ручищи размазали сажу по холщовому фартуку.

– Чего надобно, спрашивать глупо… – буркнул наконец он. – С такими-то веригами на руках. Ага… Лучше кажите откуда утекли. Хотя цепи-то знакомые, неужто свою работу не признаю? Вот уж не думал, что кому-то удастся с такими сбежать… Ладно… Все ясно. Вот только не туда вы пришли, коль за помощью. Знаете почему я такие цепи ковал, отчего так старался, чтоб предназначенные Змею не утекли? А… Не ведаете. Невдомек вам, что Змей хоть за жертвой раз в год прилетает, а без жертвы не улетит. Куму-то в его пасти лезть все одно придется, а коль нет, так еще хуже. Три дня, ровно в полдень, будет прилетать он, пока не ухватит назначенных ему пленников. Али пленниц, это как повезет. Но если и на третий день не найдет в положенном месте жертву, спалит город дотла. А там народу тьма… Даже представить жутко. Так что вы геройство свое зря показали. Геройством было бы как раз остаться и принять смерть заместо других несчастных.

– Ну так пойди сам… – презрительно скривился Ратибор. – До полдня как раз успеешь.

– Разбежался! Мне еще жену кормить, может в скорости и дитенка, а вы все одно без всякого толку жизнью рискуете. По вам же за версту видать, что не трудовые вы люди. Бездельники. На чужом горе харч добываете, на войнах, на раздорах людских. Князья меж собой петухами бьются, а вы за того, кто больше заплатит. Видывал я таких, будьте спокойны!

Ратибор сел и глухо спросил, уставившись в землю:

– Не поможешь? Неужто тебе не в радость любую жизнь спасти? Одна, значит, достойна спасения, а другая нет?

– А как Покон говорит? – усмехнулся коваль. – Та жизнь ценнее, от которой больше проку для роду-племени. Али я напутал чего? От вас ведь одни страданья и боль, жены овдовевшие, да матери пережившие своих же сынов. Тьфу… Смотреть противно! А уж говорить и подавно.

Микулка недобро поднял глаза на хозяина.

– Все же, коваль, – словно через силу вымолвил он. – Тебе ПРИДЕТСЯ их расковать. Так надо.

– Да ты ли, щенок, мне указ? – сжал кулаки кузнец. – Соплей перешибить можно, а туда же… Указывать.

Он скривился с натуги и рука резко рванулась неожиданным размашистым ударом, пытаясь достать обнаглевшего юнца.

Молодой витязь чуть отклонил голову и огромный кулачище прогудел у самого уха, а сам хозяин едва не свалился от собственной дурной силушки, пущенной мимо цели. Ножны коротко и невнятно шепнули, выпуская на волю широкое лезвие и сверкающее острие Кладенца легонько уткнулось кузнецу прямо в горло.

Драться не было ни сил, ни желания, ни смысла.

– Не волнуйся так! – ласково протянул Микулка. – Ишь, разбуянился. Давай, молот тащи, али что там потребно. Тока рыпаться даже не думай, мне не до шуток нунечку. Уразумел?

– Куда уж яснее… – кузнец аж побагровел от злости, глядя как вода потоком стекает с грозного клинка. – Щас принесу… Тока Богами прошу, не чините вреда.

Он осторожно повернулся и через миг зазвенел железяками в кузне, вышел красный, взволнованный, еле прятал бурливший гнев. Но притащил таки молот и клещи, руки заученно принялись за работу, хотя в каждом движении сквозила крайняя неохота. Сделанные на совесть цепи поддавались с огромным трудом – железо стонало словно живое, короткая дрожь при каждом ударе сушила кожу, а искры то и дело плевались злыми укусами. Но человек так устроен – хоть сам из нежной плоти, а побеждает и железо, и камень, не даром в жилах капля крови Светлых Богов.

Скоро вериги плюхнулись в грязь, Ратибор с удовольствием плюнул следом, хотел пнуть для успокоения, да ноги босые. Сершхан поднялся с колен и зажмурившись растер запястья, а Волк озабочено ощупал пальцы – вроде работают.

– Цепи себе оставь. – усмехнулся Микулка. – В хозяйстве сгодятся.

– Во-во, – кивнул Волк. – Может в следующий раз тебя именно ими на том самом месте и прикуют. Или жену красунью. Не думаю, что чужаки в сих местах часто хаживают. Али не так? Сколько люду скормили поганой гадине! И не совестно?

– А ты нас не совести, – кузнец бросил молот и клещи на крыльцо, сам присел на дощатых ступенечках. – Смотри чтоб тебе самому помирать не соромно было, когда время придет. Что ты сделал в жизни? А?

Волк стиснул зубы, но промолчал – отродясь ведь не хвастал и хвастунов не терпел, а тут от кривого слова даже сердце кольнуло. Впервые захотелось высказать здоровяку все как есть, но Сершхан остановил строгим прищуром глаз, сам вымолвил еле слышно:

– А что ТЫ окромя цепей выковал? Ухват старой бабке? Сжалился… Ну молодец… За это тебе прямая дорога в вирый, без сомнений.

– Дурни вы молодые… – уже без злобы ругнулся хозяин, показав мозолистые ладони. – Эти вот руки делали и орало для плуга, и серп для жатвы, а ваши только лили кровь. Идите куда шли!

– Нет уж погоди! Орало, серп… А цепи?

– Да что ты прилепился до этих цепей аки банный лист до срамного места? Когда Богам жертву приносят, ты небось не роптал?

Сершхан медленно поднял лицо и впился взглядом в хозяйские очи. Тот аж отпрянул, почувствовал клокотавшую ярость.

– Значит для тебя нет разницы, – медленно произнес витязь. – Светлым Богам принесть жертву или мерзкой змеюке?

– Да ОН сам как Бог… – испуганно опустил глаза коваль. – Только не светлый. Ступайте, говорю, не бередите душу!

– Это не душа. – не глядя в лицо отозвался Волк. – Это как раз и есть твоя совесть! Пытается выйти на свет, тока ты ее не пускаешь, от того и болит.

Кузнец поднялся и в сердцах ухнул кулаком в стену, бревна отозвались испуганным скрипом.

– Совесть, совесть… Засовестели совсем! Я вам что, дитя малое? Сам понимаю что к чему! Не дурак… Но нельзя с ним биться, нельзя! Вы даже представить себе не можете, что это такое! Это… Тьфу на вас! Все же разворочали душу. Или совесть, будь она не ладна. Поймите, Богам жертву приносят во спасение рода, тут то же самое – мы малым откупаемся от большой беды. Никто не сможет одолеть этого Змея. Никто… Да что говорить, до полдня осталось времени с гулькин нос, пойдем, поглядите сами! Он как раз разозлится до крайности, вас не застав. Узреете во всей красе, будь она не ладна.

Друзья переглянулись и Ратибор тихонько кивнул. Коваль скривил улыбочку надменного превосходства, – мол, щас я вам покажу, взяли бы портки закладные! Затем сунул голову в приоткрытую дверь и выкрикнул громогласно:

– Жена! Слыш, я щас буду! Провожу на окол этих… витязей. И не сиди зазря, полдень уж, пора щи на печь ставить!

11.

С пригорка, хоть и далековато, хорошо виднелись оставшееся столбы, желтели свежим деревом на фоне свинцовой реки. Дождь быстро смывал глубокие следы беглецов, ведущие прямо к деревне и Ратибор успокоился, найти их теперь будет не просто, разве что коваль или жена языки распустят. Но кузнец помалкивал, съежился весь, плечи ссутулились, казались уже не такими огромными. Он то и дело поглядывал на северо-восточный край небосклона, взволнованно теребил край потертого фартука.

– Начинается… – наконец вымолвил он. – Вы поглядите, а я пойду, уж… Нагляделся за прошедшие годы. И не вертайтесь в деревню, Богами прошу, не то точно беду накличете.

Он мокро зашлепал в сторону изб, друзья даже не обернулись, пытались рассмотреть дивные изменения в небе. Северный край небосвода быстро наливался густой чернотой, словно кто-то выпустил в мокрые тучи целую реку пугающе черной краски. Ударил первый порыв жаркого ветра, в лицо полетели потоки дождя, сбитые с проторенных в воздухе троп.

– Нда… – подавленно шепнул Сершхан. – Это что-то новое для полденного Змея. Не слишком ли много знамений для одной пупырчатой твари?

Ветер ударил сильнее, жарче, огромная черная туча на севере полыхнула жуткими багровыми отсветами, Днепр потемнел, словно растворился в навалившейся мгле, лишь неясные красные сполохи отражались в бурливших волнах.

– Кажись, – Волк хмуро поскреб небритую щеку. – Мы погорячились малешко, совестить местного коваля. Что-то эти знамения навевают смутные мысли о его правоте. Не знаю как портки, а место нам бы лучше сменить. На более дальнее.

– Не боись! – буркнул Ратибор. – Самому боязно… Что скажешь, Сершхан?

– Даже не знаю… Ничего не схоже с обычным полденным Змеем. Тот здоровенный, конечно, половину города крыльями накрывает, но это что-то вовсе особенное. Больше на стихию похоже, нежели на огромного зверя. Может волшбой кто-то балует? По чести кажу, очень на злую волшбу смахивает.

– А если так, то что? – пожал плечами Микулка. – По любому эту напасть изничтожить нужно, что бы там ни было. Ой, поглядите!!!

Черная туча расплылась в половину неба и вдруг налилась формой, объемом и цветом. Знойный ветер шарахнул, сбивая с ног, с крыш по деревне разлетелись куски дранки, солома, всякая мелочь. Воздух завертелся, подымая столб водянистой пыли и грязи, но тут же замер, швырнув сверху целый поток воды и размокшей глины. Грохотнуло протяжно, натужно, снова пыхнуло жаром, а по небу заплясали багровые языки огня. Стало почти темно, как в душную ночь при пожаре – ни звезд, ни луны, только черное небо и красные отсветы.

– Великие Боги… – закусил губу Ратибор Теплый Ветер.

С неба на берег Днепра, раскинув крылья до краев мира, падал огромный двенадцатиголовый Змей. О таком друзья и не слыхивали, не то что видеть не довелось: черная с прозеленью кожа пупырилась бородавками величиной с вола, двенадцать хвостов с надрывным воем рвали почерневший от ужаса воздух, когти на лапах сверкали граненным алмазом и были длинней самой длинной ромейской мачты. Двенадцать хоботов с мокрым гулом пили взбесившийся Днепр, аж земля сотрясалась пугающей дрожью, медленно поворачивающиеся по сторонам пасти выплескивали меж острющих зубов целые лавины огня, заставляя вскипать разлившиеся тут и там лужи. Глаза, с окна в рубленном тереме, полыхали всеми красками раскаленного в горне булата, тугие лучи проталкивали свет сквозь секущие дождевые струи, а от каждого взмаха кожистых крыльев река расплескивалась до самого дна.

Змей решил не садиться на землю, к жертвенному месту опустились лишь две корявые морды с избу величиной, покачались на длинных шеях и отчаянно взревели, не найдя положенной к сроку добычи. Клубы огня, дыма и смрадного пара рванулись к нависшим над самой землей небесам, воздух вновь ударил бушующим гулом, сбив с ног опешивших витязей. Жертвенные столбы вспыхнули будто тоненькие лучины, швырнули к тучам снопы сверкающих искр, но горели не долго – ливень быстро сбил пламя, оставив торчать почерневшие головешки, до красна раскаленные цепи обвили их рябиновым ожерельем.

Огромное чудище с воем развернулось в воздухе и в несколько взмахов могучих крыльев скрылось средь мохнатых туч, сразу стало светлее, только северный виднокрай еще долго мерцал рыжим огненным отсветом на фоне черной полоски в небе.

– Кхе… Кха… – поднимаясь закашлялся Ратибор. – И это, говорите, полденный Змей?! Да это… Слов нет!

Он ошарашено помотал головой, пытаясь унять звон в ушах.

– Да, диво и впрямь не виданное. – почти спокойно кивнул Сершхан.

Только несвойственная ему бледность губ выдавала бурлившие в глубине чувства. Микулка же и вовсе сидел бледней мела, не стесняясь глядел на север перепуганными глазами.

– Я так понял, – несмело произнес он. – Что в Змеях тут один я ничего не смыслю. Но судя по вашим лицам… Этот крупнее обычного?

– Крупнее? – Волк сидел в грязи, упершись подбородком в ладони, взгляд был мутноватый, какой-то отсутствующий. – Крупнее… Да, знаешь, намного крупнее!

Он качнул головой и вдруг сорвался на истерический крик:

– Крупнее?! Чтоб его! Да он просто ни с чем не сравним, я такого представить не мог бы и после десятка кружек стоялого меда! Прав коваль, с таким биться никак не можно! Это не в силах людских… Совершенно! Да и нет в мире таких сил, не могу себе их даже представить!

– А вот дед Зарян мог… – приходя в себя вспомнил Микулка. – Он мне как-то сон свой рассказывал, мол покорили русичи страшного змея, который одним выдохом целый град мог до тла сжечь. А этот что? Четыре столба подпалил, да и те почти сразу погасли.

– Ты наверно со страху умом просто тронулся. – понимающе произнес Ратибор. – Возомнил с этим биться? Ладно, хватит зазря языками воздух трясти! Надо подумать как вернуть свою одежду и сброю. До следующего полдня времени предостаточно!

– Знаешь, я сразу могу подсказать, – успокоившись улыбнулся паренек. – Надо прибить этого Змея, тогда благодарные горожане с радостью отдадут наше и еще от себя добавят.

– Да, – пожал плечами стрелок. – Лучше ничего не придумаешь, но как это сделать? Думаешь мне не охота прикончить гадину? К тому же со Змеями я сроду не бился, а это… что-то навроде испытания. Но я даже помыслить не могу как подступиться к такому!

– Я тоже не мог. – Микулка явно знал что-то, чего другие не ведали, настроение его улучшалось с каждым мигом. – Но теперь есть надежда. Пока вы тут от страху тряслись, Голос моего меча кое что нашептал.

– Говори! – радостно сверкнул глазами Сершхан. – Не мучай!

– Нужен лук! – на одном дыхании вымолвил паренек.

Ратибор огорченно махнул рукой и отвернулся к деревне.

– Я-то думал… – глухо сказал он. – Нет, Микула, я сам лучник и знаю, стрелой эту тварь не прошибить. Неужто не видал его шкуру? Бородавки с хорошего вола… Любая стрела для него безобидней, чем для тебя малиновый шип! А с мечом или копьем вообще не подступишься. Да и толку от них? Ничуть не больше. Он слишком огромен, этот Змей, даже в глаз поразить не получится.

– Э, нет! – весело возразил Микулка. – У каждого в этом мире есть уязвимое место! Есть и у Змея. Заметили, что он не садится на землю? То-то и оно! Слишком огромен, это ты правильно говоришь. Слишком. Не держит его земля-матушка! Значит вся его сила и жизнь только в крыльях.

Друзья заинтересованно переглянулись, а паренек живо продолжил:

– Дед Зарян говаривал, что у каждой вещи в этом мире есть свой указ и коль его знать, можно завсегда совладать с чем угодно. Даже с огнем, если надобно. А для этого Змея главный указ – не садиться на землю. Уж не знаю, как они в своих горах живут, может их крепкие скалы держат, может еще как обходятся, но тут для него верной гибелью будет без крыльев остаться. Такую тяжесть земля не удержит!

– Может ты ведаешь и как ТАКОЕ крыло повредить? – с надеждой спросил Волк.

– Так я же с этого и начал! Нужен лук. Но лук не простой и стрела должна быть не обычная. Силой, что досталась мне от древнего воя, можно такой лук натянуть, который отправит в цель стрелу, что хоть с трудом, но прошибет кожу на крыльях. А перепонка если чуть надорвется, то мигом лопнет как рыбий пузырь на огне.

Ратибор взволнованно сверкнул глазами.

– Умеешь ты сердце зажечь… – тихо вымолвил он. – Добрая вышла б охота… Ну что, попытаемся, други?

– Еще спрашиваешь! – хором воскликнули витязи.

– Только вот что, – Микулка задумчиво сморщил лоб. – Времени у нас маловато, а лук и несколько стрел еще сделать надо. Так что начинать надо прямо сейчас.

– И что для этого нужно? – потирая руки спросил стрелок.

– Перво-наперво – прямая осина. Толщиной в полторы руки, не меньше. И не одна, еще ведь стрел натесать надо! Потом топор и хорошая куча свежего навоза, много пеньковой веревки и булат в наконечники стрел. Наконечники, ясное дело, потребны особые, вроде острой лопаты, чтоб резали добре.

– Все ясно! Без помощи коваля ничего не выйдет. Хоть от его умствований меня с души воротит, но попросить все же придется. Сершхан, с тобой он вроде не так перегрызся как с нами, поговори с мужиком, сделай милость!

– Хорошо. – коротко кивнул Сершхан, замер на миг и с явным стеснением добавил. – Микул, а у тебя эээ… деньги есть?

– Ромейскими полсотни монет. А что?

– Пока я буду с ковалем баять, устройтесь у той бабки на постой. И она будет рада и мы, наконец, от этого ливня укроемся. У меня уже все нутро вымокло, честное слово!

Они спустились по скользкой глине размокшего склона и направились в деревню, чавкая ногами по жирной грязи. Дождь падал и падал, словно кто-то неосторожно пробил дыру в хрустальном своде небес, разделяющих воду и землю.

– Слушай, а у тебя там в мешке не харч? – неожиданно спросил Ратибор.

– Еще какой! – весело ответил Микулка. – Здооооровенный кусок оленины! Вечером еще по лесу бегала.

– Ээээ! Други, давайте поспешим! У бабки наверняка и дрова не готовы, надо бы подсобить!

Витязи дружно расхохотались, хотя в животах сводило у всех. Зато душа каждого горела новым волнением – надежда отбить Олешье у поганого Змея придавала им новые силы.

Бабка приняла витязей охотно – изба большая, а одной скучно, да к тому же сильные руки всегда в цене там, где мужика не было с десяток лет. Накололи дров из сложенных по двору бревен, да не только к обеду, а полон сарай, Волк умело поправил брусья под крышей, чтоб дранка не прогибалась под потоком дождя, Микулка подлатал колченогие лавки, а Ратибор привел в порядок огромную печь, уложил на место камни, замазал щели толщиной в ладонь.

В скорости внутри запылал жаркий огонь, накаляя пережженные с тонких бревнышек угли, дом наполнился теплом и забытым уютом, треском дров и легким запахом дыма. Раибор до оленины касаться не дал, сам нарезал кусками, залил квашней от капусты и отставил в сторонку, подозрительно принюхиваясь к принесенным старухой овощам, сморщенным как ее лицо. Но кое что все же выбрал, нарезал ломтями и накидал вместе с жиром на противень.

– Эх… Еще бы ромейского вина туда влить… Да тока где ж его взять? – мечтательно поднял глаза стрелок.

– Вина? – скрипнула голосом бабка, с интересом взирая на аппетитные приготовления. – Вина, чай найдем… Э, сынок! – кликнула она Волка. – Слазь в чулан, возьми чего надобно. Вино там тоже есть, правда не очень свежее.

– Ну ты, бабка, не промах! – улыбнулся Ратибор. – И сколько же лет твоему вину?

– Да с десяток годков будет, может чуууточку боле.

Друзья аж присвистнули, представляя на вкус выдержанный напиток.

– Не знаю как пить. – рассмеялся Волк. – А в мясо должно пойти.

– А на что его пить? – искренне удивилась хозяйка. – Пить лучше мед! Опосля моего хозяина пара бочонков еще осталась.

Дверь дрогнула от доброго стука и Ратибор кивнул Микулке чтоб открыл – меч только у него, а бежавшим пленникам расслабляться не след. Сам ухватил недавно выкованный ухват – хоть не рогатина, но в умелых руках и быка остановит. Только волновались зря, за дверью мокли Сершхан с кузнецом.

– Заходите, заходите! – заверещала старушка. – Погляди, Твердояр, какой порядок навели добрые витязи! Самой бы мне до конца жизни не управиться, так бы и померла посреди беспорядку.

Что-то дрогнуло в лице кузнеца, видать, запоздалый стыд за сорвавшиеся без разбору слова. Он оглядел прибранную избу, слегка опустил глаза и молвил каменным голом:

– Меня звать Твердояром… Если какая помощь потребна, так я завсегда рад… Помогу, тоись. Да… Простите, погорячился сдуру! Как с Сершханом перемолвился, сразу понял, что вы не наемные вои, а судя по тому, что в избе сделали, и руки у вас на месте.

– Да что там! – отмахнулся Ратибор. – С кем не бывает? Не ошибается тока тот, кто на печи сидит, ножки свесил. Мы, вот, тоже сдуру да по неосторожности чуть жизни не лишились, впутались в эту историю. Но худа без добра не бывает! Коль Боги позволят, больше от этого Змея никто смерть не примет. А помощь твоя и правда нужна. Вот Микула, он тебе объяснит что надо.

Пока оленина тушилась в горшке с принесенными из чулана травами, Микулка с Твердояром отправились в дровяной сарайчик, подыскать подходящие жерди для лука и стрел. С трудом, обдирая ладони, отыскали среди бревен приличный осиновый кол, толщиной чуть больше руки. Пришлось переворошить всю кучу, но оно того стоило, потому как свежесрубленное дерево на лук не пойдет – слишком податливо. Там же сыскались жерди для стрел, сухие и крепкие.

– Огромный самострел хочешь сделать? – оценив выбранное, поинтересовался кузнец. – Хорошая придумка. Но успеешь ли станину и ворот сделать? Тут с луком возни почти на всю ночь, надо стрелы вывести с точностью, да еще наконечники сковать. Кроме того по такой грязи самострел дотащить будет тяжко…

Он на миг запнулся и глянул на паренька широко раскрытыми глазами.

– Или не самострел?! – понизив голос спросил он. – Вот я дурень! Это сколько ж в тебе, отрок, лютой силищи, коль дотащил от Днепра друзей с моими цепями! Представить страшно… Одну такую цепь десять мужиков перли, чуть пупы не поразвязывались. А тут один троих дотянул… Значит лук?

– Лук, лук, – слегка улыбнулся Микулка. – С самострелом возни шибко много. Да и в случае промаха зарядить будет сложно. Лук, он вернее. Али не так?

Твердояр понимающе кивнул и притащил ладно навостренный топор, паренек взял его, придирчиво взвесил в руке и принялся за работу. Cначала под осторожными ударами широкого лезвия отслоилась кора и тонкий слой луба, осиновый шест заблестел, заиграл блестящей гладью чистого дерева. Микулка тщательно выверил самое толстое место, принял за середину и ровнехонько отсек излишние концы. Получилась ровная палка высотой в его рост, на концах чуть тоньше, чем в середине.

После этого пришлось немного подтесать концы, придать им более плоскую форму, а уже после этого сделать кольцевые зарубки, чтоб петли тетивы не соскальзывали.

– Из чего тетиву делать будешь? – с интересом поглядывая спросил кузнец.

– Из пеньковой веревки. Надо ее в тройную косу сплести, должна будет выдержать.

– Ой ли? Не лучше ли из воловьих жил?

– И рад бы, да готовая тетива не пойдет – коротка и тонка, а сейчас вить жилы уж поздно, не высохнут к сроку.

– Твоя правда… – нахмурился Твердояр. – Да только пенька – ненадежная штука, разлохматится с первого выстрела и лопнет в самый непотребный миг. Но мы и впрямь ничего лучше ныне не сделаем, остается лишь на Богов уповать.

Микулка аккуратно вывел последнюю зарубку, ухватил топор у самого обуха и как ножом снял заусенцы, придав концам слегка крючковатую форму, чтоб надежней держали туго натянутую тетиву.

– Так, теперь нужна большая куча свежего навозу. Только не конского, лучше всего от волов. – закинув на плечо палку, вымолвил он.

– Ну, – усмехнулся широкоплечий коваль. – Этого добра на Руси навалом, можно и по уши влезть, коль потребно. Ладно, не сверкай глазами! Пойдем лучше в хлев.

– Ежели ничего окромя навоза не видеть вокруг, так сам же в нем на всю жизнь и погрязнешь! – сощурил глаза Микулка.

– Верно речешь, да только если не замечать, да соломкой присыпать, тоже ничего доброго не выйдет. Как раз и увязнешь по ноздри через пару лет. Али не так? Выгребать его надо!

– И то верно, – нахмурившись согласился молодой витязь. – Коль не махать лопатой, меньше его точно не станет. Пойдем, хозяин, показывай что у тебя за хлев.

Хлев встретил теплом, запахом сена и необычной, ухоженной чистотой, две коровенки пожевывали сладкую свеклу, рядом лакал из дощатой кадушки кудрявый теленок, седьмицы две от роду, с морды молоко так и капало.

– Пойдем дальше, – чуть хвастливо махнул рукой кузнец. – Того что тебе надо, тут не сыщешь, а на заднем дворе целая куча, землю им сдабривать хорошо, вот и держим до перегною.

Куча действительно была не малая, Микулка чуть усмехнулся и сняв с плеча палку всадил ее, словно копье, в самую середину, разогнав целый рой схоронившихся от проливного дождя мух, потом налег всем телом и загнал внутрь по самый край, даже крючковатая зарубка скрылась из виду.

– А это на что? – искренне изумился хозяин. – Сам придумал, али насоветовал кто?

– Насоветовал, – кивнул паренек, поправив плечами меч за спиной. – Один старый и добрый друг. В навозе особая горькая соль, от нее дерево за ночь как камень станет, а с утра попробуем тетиву натянуть. Ладно, пусть лук тут киснет, а нам еще стрелами заниматься надо. Хотя нет, погоди! Кхе… Оленина в горшке томится! Не спалил там ее Ратибор? Пойдем к бабке, откушаешь с нами, олешек свеженький, вечером по лесу бегал.

– Да, – улыбнулся хозяин. – От дичи не отказался бы. Тока я домой заскочу, жена может каких приправ даст, да к столу кой чего. Но все же вы странные… Нагрубил я вам, всяку напраслину возводил, цепи для вас ковал, а теперь вы же меня и за стол, словно доброго друга…

– Да что нам делить? – пожал плечами Микулка. – В одном ведь доме живем, хоть все разные. А какие соседи не ссорятся? Главное научиться мириться потом, а не то врагов станет больше друзей, а вот это никак не гоже.

– Это какой же наш общий дом? – удивился коваль.

– Русь! – коротко сказал паренек, утирая руки предложенной тряпицей.

Короткая труба на крыше старушечьей избы, вместе с дымом кидала к тучам одуряющий аромат тушеного в овощах мяса, диких распаренных трав и тонкий запах старого винного пара. Кузнец звучно сглотнул слюну и поглядел в приличных размеров мешок, что наспех собрала жена. Там добра тоже хватало – выловленная из Днепра рыба, запеченная в угольях печи, горшок топленого масла и такой же с капустными варениками, там же два каравая душистого хлеба и всяких приправ без счету.

Микулка толкнул скрипучую дверь и ароматы еды ударили в нос с такой силой, что едва с ног не сшибли, большой, видавший лучшие времена стол, уже укрылся белой скатертью с обычным для уличей синим узором по краям. Крепкие доски без труда удерживали здоровенный горшок с оленьей похлебкой, три кадки меду, кувшин вина и множество глиняных мисок: с кашей, квашенной капустой, а в одной поблескивали аппетитными боками соленые грузди.

– Ну, места на столе еще хватит! – басовито хохотнул Твердояр, выкладывая из мешка принесенную снедь. – Хлебушек еще горячий, мягкий аки лебяжий пух – у жены руки добрые, под такими тесто горой всходит!

Ратибору явно было худо, он старался не глядеть на стол, пока все не собрались, да только шея чуть не трещала, аж жилы вздулись, выдавая внутреннюю борьбу человека и голодного зверя.

– Где ж вас леший носит?! – воскликнул стрелок. – Чуть не простыло все… Живо за стол, а то у меня кишки брюхо делят в тяжкой битве.

Дважды упрашивать не потребовалось, все сели разом, только лавки скрипнули, даже бабка показала поразительную для старого тела прыть. Да и не мудрено, проголодались все как медведи весной: кто со вчерашнего полдня не едал, у кого с дороги брюхо своего требовало, а у здоровенного кузнеца на лице начертана постоянная рабочая несыть. У бабки до хороших харчей тоже видать губа не дура, а кроме того, как в народе баят, за компанию и известка за творог сходит.

По началу только ложки стучали да хруст за ушами стоял, но чуть убавив быстроту поглощения сыти Сершхан первым вспомнил о деле.

– Лук-то выстругал? – невнятно промычал он, не переставая работать крепкими забами.

– Выстругать-то выстругал, – отвечал паренек, разом отправляя в рот три намасленных вареника. – Тока ему еще до утра дозревать надо. После обеда мы с Твердояром займемся стрелами, а кроме того еще тетиву плесть – это во всем нашем деле самое ненадежное место. Думаю выдержит тройная пенковая коса, но тут только пробовать надо.

Так, для виду, поболтав о делах, друзья с новой силой насели на еду. Размялись вареничками, прибили их винцом и медом, а там дошла череда и до оленины. Ратибор нетерпеливо приоткрыл крышку, понюхал, выпустив густой как весенний туман пар, остальные неотрывно следили за уверенными руками стрелка – крышка легла на стол, длинная ложка вонзилась в густое варево, пошурудила, подымая со дна ароматный навар, губы причмокнули, тронув горячую юшку.

– Тьфу ты… – покачал головой он. – Такая гадость получилась… Нда, вы точно есть не станете. Ладно, я наломал дров, мне и расхлебывать. Буду давиться один, хорошо хоть у вас что-то осталось.

– Э! Погоди! – Сершхан весело сверкнул глазами. – Дай-ка попробовать!

– Да говорю тебе – не вышла похлебка. Пересолил. Обопьешься ведь!

– С одной ложки не помру…

Сершхан пригубил варево, сморщился.

– Да… Хуже солонины. Ладно, Ратиборушко, тебе такую гадость одному не осилить. Жалко тебя! Раз уж воили плечом к плечу, я и тут тебе вспомогу…

– Хорош, други! – рассмеялся Волк. – Разливай по мискам! Все равно вдвоем с такого горшка лопните. Пугаете народ зазря… Это я к таким шуткам привычный, а вон бабка с Твердояром челюсти до стола отвесили.

Разлили похлебку, жирно поблескивающую добрыми кусочками мяса в густой как сметана, но темной от навара подливе, острые косточки глядели в потолок как утесы из моря. Кузнец осторожно попробовал варево на соль, зачерпнул снова.

– Не распробовал… – пояснил он.

Вторая ложка потянулась ко рту, бабка каждое Твердоярово движение провожала глазами, пытаясь по выражению лица угадать вкус похлебки. Видать угадала, потому как дожидаться третьего зачерпа не стала, набросилась на еду как волк на косулю. Все дружно расхохотались, только хозяйка на смех время тратить не стала, обсасывала нежное мясо с пропаренных косточек. Тут и остальные отставать не стали, налегли на добрую сыть, заедая мягким душистым хлебом.

Неожиданно в дверь настойчиво затарабанили маленькими кулачками, Волк настороженно прислушался и поднялся с лавки.

– Это Твердояра жена. – уверенно вымолвил он.

– Что-то случилось! – подскочил кузнец, на ходу дожевывая кусок оленины. – Никогда она просто так не стала б тревожить!

Он отпер дверь вопросительно глядя на супруженицу, у той глаза от волнения так и блещут, на щеках разыгрался румянец от бега.

– Соседский сынок голубей на чердаке ловил, – запыхавшись, спешно начала молодая женщина. – Так говорит, мол из Олешья народ вышел, кто с кольями, кто с вилами, кто рогатину прихватил, походили у жертвенных столбов, теперь поглядывают в нашу сторону!

– Худо дело… – тихо вымолвил Ратибор. – Не хотим мы беды вам на головы! Собираемся, други, уйдем на полудень, пока все не уляжется, придется маленько помокнуть еще. Хоть сытое брюхо, уже не так страшно! Только живо! Не хватало нам еще горожан с деревенскими перессорить… Сершхан, помоги бабульке харчи в чулан отнесть. Хватай вместе со скатертью, за вечерей потом разберемся! Все, вперед!

– Да постойте вы! – попытался остановить Твердояр выскочивших под дождь витязей. – Горожане али не люди? Перемолвимся, объясним что к чему…

– Нет уж, мы с ними наговорились, надолго хватит! – хмуро буркнул Волк, тряхнув вмиг намокшими волосами. – Да и вам не ждать хорошего, коль нас тут застанут. Все! Свидимся вечером…

– И разузнайте у них что к чему! – уже отбегая крикнул Сершхан.

Еще слышно было чавканье жирной грязи под ногами, а витязи скрылись с глаз, словно растворились в густых дождевых нитях. А ведь не смотря на ливень, видать-то почти до Олешья! Твердояр обнял жену за плечи и медленно двинулся к дому, то и дело бросая взоры на юг – силился разглядеть удивительных чужаков. Но только еле заметный след быстро размывался в размякшей глине.

12.

Едва скрылся из виду кузнец, Ратибор поднятой ладонью остановил витязей. Кивок подбородка указал на густые заросли бурьяна у дороги и темные листья за низким плетнем надежно укрыли друзей от стороннего взгляда. Только заброшенная изба за спиной печально взирала на них серыми заколоченными ставнями.

– На полудень не пойдем, – шепнул стрелок. – Достаточно того, что все знают о нашей задумке. Заодно поглядим кто чего стоит… Нам же лучше быть поблизости – коль надо, подсобим деревенским, мало ли с чем горожане пожалуют, а ежели коваль выдаст, будем знать чего ожидать.

Волк пристально глянул в глаза Ратибора.

– У Витима, видать, хворь-то заразная… – задумчиво вымолвил он. – Что-то ты, Ратиборушко, больно недоверчив к людям стал. Не был ты таким, сколько помню.

– Может ты и прав… Но не в доверии дело. Просто не хочется задарма губить наши жизни, ставить их в зависимость от дурного случая. Разве я в Твердояре сомневаюсь? Просто мне спокойней, когда у зла не остается ни малейшей лазейки. И так в корчме попались аки малые дети… Стыдоба!

– Это верно, – кивнул Сершхан. – У суслика мозгов с воробьиный кукиш, а поди ж ты, и у него из норы не один выход, а несколько. Нам бы иногда тоже не мешало об этом подумывать.

Они полежали немного, морщась от неослабевающего дождя, но скоро Микулка не выдержал, прервал тишину чуть слышным шепотом:

– Жаль, что приходится так вот жить… Ладно бы с нежитью воевать, со злобным зверьем вроде этого Змея. Коль поганый ворог на нашу землю идет, тоже меч ухватить не соромно, но от своих каждый миг ожидать подвоха… Обидно. Если б это исправить, то и десять раз жизнь положить не жалко! По мне ничего хуже нет, чем усобицы средь своего роду-племени.

Ратибор приподнялся, глянув вдоль улочки, но ничего не приметив, снова улегся в сырой чернозем заросшего муравой огорода.

– Вот потому мы и не пошли за Витимом, – пояснил он. – Ныне только Владимир-князь способен Русь воедино собрать и коль беда подкралась к самому Киеву, наше место там, а не в поисках старой говорящей железки.

Стрелок коротко поведал о размолвке с воеводой и о поляках, осадивших стольный град, Микулка слушал молча, только под конец тяжело вздохнул.

– Я с вами пойду ко Владимиру! – сказал он уверенно, хоть в глазах поблескивала невыразимая грусть.

– А как же Дива? – шепнул Сершхан.

– Она и раньше меня понимала без слов, поймет и сейчас. Никогда не причитала, не хватала слезно за рукав, когда надо было идти. А теперь именно надо! Это дело важнее тихого счастья…

Ратибор снова бросил взгляд серых глаз поверх мокрых верхушек травы.

– Что-то не видать наших городских добродеев, – удивился он. – Послушай, Волк, тише тебя никто ступать не умеет, твои руки и ноги в десяток раз быстрей наших! Отправляйся-ка погляди куда горожане канули. Только не долго, Богами прошу!

Микулка зашуршал бурьяном, срывая с листьев тысячу серебряных капель, в руке грозно сверкнула рукоять Кладенеца.

– На вот, возьми… – протянул он Волку набитые булатом ножны. – Мало ли что случится! Мы же тут скопом, если что – и без сброи сдюжим.

Витязь молча принял оружие, широкие лямки удобно легли на плечи, кивнул, словно попрощавшись со всеми и ужом скользнул меж стеблями, еле верхушки качнулись.

Под локтями мокро чавкало, с каждым движением исподняя рубаха на брюхе все больше тяжелела от налипающей глины, спину противно щекотали зябкие струи, только тяжелый булат меж лопаток радовал душу. Волк прополз у приземистой избушки, миновал разоренный дровяной сарай и вжался в землю у самой околицы. Дальше незамеченным проползти никак невозможно – ни травы, ни дерев, только гладкая мокрая глина. Витязь призадумался, выискивая взглядом укрытие, но ничего подымавшегося над землей не заметил. Зато вдоль всей околицы шла канава для стока, широкая и по всему видать довольно глубокая. Волк сморщившись прополз вперед и перекатом ухнулся в действительно глубокую яму, по случаю дождя доверху залитую прохладной водой. Рыжая от грязи жижа, густая почти как сметана, приняла витязя без всплеска, только круги пошли, срывая с краев крупные комья земли. Ползти пришлось на карачках, по самую шею в воде, но зато ничей взгляд не различит измазанные глиной волосы в грязной канаве, а если подойдут совсем близко, так и нырнуть можно. До края деревни не близко, но по колено в грязи быстро не двинешься, да и особо плескаться не след, ведь сильный всплеск – звук необычный, яркий, такой же как чих, запросто может выдать шагов за тридцать. А коль заприметят, беды не миновать – очень уж тяжко биться супротив толпы, по горло в воде и с ногами утопшими в вязкой глине.

Волк разглядел толпу горожан у северного края деревни, два десятка озлобленных мужиков потрясали вилами и рогатинами в сторону притихших под дождем изб, на раскрасневшихся лицах щедрыми мазками выписана решительность, по рукам ходит хмельная баклажка. Витязь окунул подбородок в воду и двинулся ближе, так чтоб слышать не только пьяные выкрики, но и весь разговор.

– Надо теперь отсель жертву для Змея выбрать! – орал толстобрюхий мужичина, размахивая здоровенной дубиной. – Без них бы пришлые вои не сбежали, тока тут есть коваль, способный цепи разбить!

– Верно кажешь! – беззубо ухмыльнулся лохматый здоровяк, по всему видать предводитель. – Даже если поймаем беглецов, надо кого-нить из деревенских все одно прихватить, чтоб впредь неповадно было! Краше всего девку. Змей ведь как? Одну девку берет взамен трех мужей. То ли на вкус они краше, то ли не для еды потребны.

Толпа разразилась хохотом, прикидывая картину и так и эдак.

– Точно! – послышались голоса.

– Нечего только городу перед поганой гадиной отдуваться!

– Айда в деревню!

– Только зазря народ не губите! – осадил предводитель слишком буйные головы. – Мы ж не печенеги! Поищем беглецов, а коль нет, сыщем девку. Ну! Чего рты раззявили? Давайте по избам!

Они весело, с шуточками и прибауточками двинулись к избам, перескакивая через канаву, в которой притаился стиснувший кулаки витязь.

Ратибор уже хотел было сам отправиться на разведку, когда качнувшийся бурьян выпустил с головы до ног измазанного в глине Волка.

– Ищут нас, – тихо вымолвил он. – А коль не найдут, грозятся взять девку для новой жертвы.

– Здесь, что ли? – усмехнулся стрелок. – Нашли где искать! Какие тут к лешему девки? Разве что наша бабуля сойдет.

– Или жена коваля. – хмуро добавил Сершхан.

– Вот Чернобоговы дети! – сжал зубы Микулка. – Такую красунью… Удавлю гадов голыми руками.

– Конечно… – скривился Волк. – Только их два десятка и все с оружием, правда большей частью дреколье, но у предводителя добрый топор. Если он им к тому же не только размахивать может, то голыми руками нам их не взять.

– Ну не сидеть же в кустах, когда такое деется! – чуть ли не выкрикнул паренек.

– И то верно, – кивнул Ратибор. – Двигаем, други, может удастся чем подсобить.

Они перемахнули плетень и словно кошки метнулись через улицу, тенями скользнули вдоль отсыревшего сруба стены и проскочив сквозь дыру в заборе скрылись среди дворовых построек.

Микулка уже чуть знал Твердоярово хозяйство, поэтому решили не лезть в лоб, а неожиданно подойти с тылу, вот только высокий частокол, отделивший улочку от заднего двора коваля, стал нежданной преградой – ни дыры, ни слабинки, а колья остро отесаны сверху, прямо беда. Паренек оглядел забор сверху до низу, подхватил брошенный Волком меч в ножнах и с шелестом выхватил клинок. Острая сталь хищно вгрызлась в сухое дерево, только щепки разлетелись шагов на пять, несколько кольев рассеклись у самого основания, и меч успокоено влез обратно, сверкнув на прощанье массивным навершием. Ратибор огляделся и с силой пнул надсеченные жерди, коротко треснуло, колья качнулись, медленно накренились и бухнулись оземь, разбрызгав во все стороны жирную грязь.

– Ящщщщеррр… – шикнул стрелок, рукавом отирая с лица размокшие комья. – Нет бы шлепнуться по людски, ан нет…

Друзья протиснулись внутрь и тут же по двору разнесся надрывный женский визг.

– Добрались, заразы! – крикнул стрелок и бросился к дому, шлепая по лужам босыми ногами.

Он на бегу подхватил торчащий из кучи навоза заступ, швырнул его словно копье, метко закинув на гонтовую крышу и рысью прыгнул следом, ухватившись руками за навес дровяного сарая. Витязи ринулись следом, но никому так лихо взобраться на крышу не удалось – Сершхан подсадил Микулку и Волка, а сам, ухватив из сарая длинную жердь, остался возле задней двери дома.

Снова завизжала жена Твердояра, на этот раз уже с улицы, Сершхан весь напрягся, а остальные, перевалившись через конек крыши, осторожно глянули вниз. Горожане деловито вытащили молодую женщину из избы и все пытались подпереть дверь толстенной рогатиной, коваль бил изнутри отчаянно – четверо еле держали, навалившись телами, доски крыльца натужно трещали под обутыми в лапти ногами. Но и жена сдаваться не думала, шипела как кошка, руки так и мелькали, двое мужиков уже грязно ругались, ощупывая изодранные в кровь морды.

Хотя толк в таких делах горожане все таки знали – подперли дверь, один не долго думая наотмашь достал женщину кулаком в подбородок, подхватил обмякшее тело на руки, и вся толпа с гиканьем поперла к жертвенному месту. Задние пугливо озирались – вдруг еще высвободится проклятый кузнец… Тогда уж точно беды не миновать, и так двоих в хате оставили! Зачем ему вообще молот с такими-то кулачищами? Что ни удар, то насмерть…

Твердоярова жена перестала визжать, пару раз дернулась, пытаясь высвободиться, но ее с силой швырнули в грязь и потянули за волосы. Она все еще пыталась подняться, захлебываясь от грязи, но противиться уже и не думала, рыжая глина следом за ней расписалась алыми полосами. Мужик тащил ее не оглядываясь, совершенно равнодушно, словно мешок со свеклой, прихлебывал из протянутой соратниками баклажки.

Вдруг он пошатнулся, баклажка отлетела шага на три, и странно завертелся, уронив пленницу. Больше всего он теперь походил на глупого щенка, пытающегося укусить свой блохастый хвост. Сотоварищи пьяно заржали, тыкая в него волосатыми пальцами, пока не разглядели, что вместо хвоста из его поясницы торчит рукоять заступа. Мужик плюхнулся в смешанную с кровью грязь уже в полной тишине, только струи дождя по прежнему хлыстали землю, пополз как вытащенная из реки берегиня, ноги отказали, болтались бесчувственными веревками. Заступ подрагивал будто рыбацкая острога, Волка аж передернуло от жутковатого сходства.

– Да что вы на меня уставились? – развел руками Ратибор. – Не могу я смотреть когда баб забижают!

Друзья действительно не сводили со стрелка глаз, но во взглядах сквозило скорее уважение за прекрасный бросок, чем осуждение за несдержанность.

– Вон они! – заорали из толпы. – На крыше упрятались!

– Огня давайте, надо избу запалить!

– Да где ж его взять-то в эдакой сырости?

– Держите!

– Ловите!

– Уйдут ведь дворами!

Но запаниковали не все, самые бывалые сорвали с поясов веревки и раскрутив над головой швырнули утяжные петли в безоружных витязей. Ратибор увернулся, только левая рука попала в цепкое веревочное кольцо, Волк перекатом ушел от двух петель, одна из которых поймала Микулку за шею. Паренек с хрипом покатился по гонтовой крыше и шлепнулся в грязь как жаба с княжьего терема, стрелок раздирая рубаху соскользнул следом, но тут же стал на ноги и в три мощных рывка подтянул держащего веревку мужика, у того аж сопли на сажень вышибло богатырским ударом, может даже вперемешку с мозгами.

Микулка легко разорвал душившую петлю словно полотняную ниточку, только треснуло куда громче, и бросился на помощь Ратибору, бившемуся великолепной свилей в самой гуще толпы. Стрелок ужом уворачивался от рогатин и кольев, кулаки и ноги разили с расчетливой точностью, а по лицу не пробегала даже рябь озлобленности или страха. Микулку резво приперли рогатинами к мокрой стене, но вызвав дремавшую силищу он смял дреколье одним махом, как ветер сминает траву в чистом поле.

И тут по толпе и без того опешивших уличей прокатилась волна настоящей паники – Волк, обернувшись зверем, медленно проявился из дождевых струй, клыкастая пасть злобно зияла красным, а под вымокшей шерстью перекатывались холмики напряженных мышц. Горожане застыли, словно первобытный ужас проморозил их до мозга костей, десяток взглядов неотрывно и обречено глядел прямо в страшную пасть огромного зверя.

– Спасайся кто может… – осипшим голосом прохрипел худощавый горожанин, выронив в грязь двузубые вилы.

Этого жалкого звука оказалось достаточно, чтоб придать поредевшей толпе возможность двигаться, уличи рванулись к околице со скоростью ветра, нехитрое оружие полетело в стороны с треском и шлепаньем. Только матерый предводитель не собирался ни бежать, ни сдаваться, даже жуткий вид Волка в зверином обличье не очень-то напугал лишенного воображения пахаря. Зверь, он и есть зверь, какого ж лешего его бояться, когда в руках ладный топор?

Волк прыгнул с разрывающим душу рыком, но в звериной шкуре биться не выучился, еле увернулся от сверкнувшего лезвия и звучно схлопотал обухом промеж островерхих ушей. Он шлепнулся у забора, словно огромная мокрая шкура, даже не взвизгнул и медленно, с треском и дерганьем стал превращаться в витязя с окровавленной головой. Его противник усмехнулся щербатым ртом и осторожно двинулся на Ратибора с Микулкой, тяжелое лезвие топора плавно покачивалось, будто примеряясь к желанной цели, мозолистые руки перехватывали рукоять то так, то эдак. Стрелок с силой оттолкнул паренька, спасая от сверкнувшей в воздухе смертоносной дуги, сам поднырнул под удар и успел не только шарахнуть улича ногою в живот, но и отскочить от второго удара. Горожанин злобно взревел и принялся сечь топором во все стороны, пытаясь все же достать верткого супротивника, но это было не так-то легко, хотя Ратибор начинал уставать все больше, все медленнее становились прыжки и увертки.

– Микула!!! – раздался откуда-то сверху знакомый голос и обернувшийся паренек успел поймать брошенный Сершханом меч в ножнах.

Улич, узрев выскочивший из деревянной темницы клинок, замер и медленно попятился, выставив лезвие навстречу врагу, в его глазах быстро угасло желание драться.

– Беги! – сквозь зубы вымолвил Микулка.

Дважды упрашивать не пришлось, предводитель отшвырнул топор, повернулся и что есть сил бросился к городу, только глаза привычно косили на оставшихся за спиною противников.

Не успел он скрыться за дождевыми струями, а Ратибор уже бухнулся на колени, ощупывая неподвижно лежащего Волка, Микулка помог подняться утиравшей слезы жене Твердояра и одним ударом вышиб подпиравшую двери рогатину. Хозяин слетел по крыльцу чуть не кубарем, обнял женщину и на руках внес в избу.

Сершхан свесил ноги с гонтовой крыши и опасливо поглядел вниз.

– Как вы прыгали с такой высоты? – удивился он. – Нет, я уж лучше слезу как залезал…

Он скрылся из виду, загрохотал бревнами дровяного сарая и через несколько мгновений выскочил через дверь, помочь Ратибору дотащить до крыльца бледного как сама смерть Волка. Хозяин суетился, не знал что делать, что говорить, но стрелок поймал его за плечо, тихонько встряхнул и спокойно, отчетливо вымолвил:

– Все кончилось! Успокойся! Положи жену, с ней все в порядке, тащи теплую воду и кучу чистых тряпиц. Соратнику нашему худо!

Кузнец словно на столб натолкнулся, с глаз медленно сошла пелена яростного безумия, а лицо выразило подобие ясной мысли, он оглядел жену, аккуратно усадил на лавку и бросился к печи, замешать теплую воду.

Волк постепенно приходил в себя – дыхание стало ровным, глубоким, с губ перестала сходить розоватая пена, а с лица ушла смертельная бледность и окружившая глаза синева. Друзья уложили его в тепло у печки, Ратибор возился, обмывая от крови волосы вокруг драной раны.

– Ничего… – шептал он, успокаивая сам себя. – Бывало и хуже! Черепушка цела, а остальное зарастет как на волке.

Витязь и впрямь вскоре пришел в себя, даже улыбка коснулась постепенно розовеющих губ.

– Надо учиться… – едва слышно произнес он.

– Что? – наклонил ухо Сершхан.

– Надо учиться воевать в шкуре зверя. – пояснил Волк. – Это куда труднее, чем кажется, все видится как-то не так – мир стал огромным, ворог в два раза выше, а собственная задница в два раза тяжелее. Да и глаза смотрят иначе, не сразу-то разберешь что к чему.

– Успокойся! – улыбнулся Микулка, прикладывая ко лбу раненного обрывок влажной холстины… – Выучишься еще! У меня последнее время тоже чего-то с глазами творится, сам иногда не пойму. И с ушами, и с носом…

Ратибор заинтересованно поднял взор, а Сершхан настороженно прислушался.

– Это ты еще расскажешь, – кивнул стрелок, – Чуток попозжее. Сейчас есть дела и более важные. Я тут за Волком пригляжу, а вы, други, делом займитесь. Ты, Микула, должен луком заняться, возьми коваля на подмогу, заодно от грустных дум отвлечешь. Сершхан пусть оттянет поверженных за околицу, не собираюсь я их хоронить, а после поглядит за побитым воинством, куда пошли, что замышляют, что делают. Только будь осторожен! Еще один раненный нам ни к чему.

13.

Пот сочился, заливая лицо, с бровей срывались густые соленые капли, роняя на утоптанный пол отражения гудящего в горне пламени. Едва просохшая после дождя одежка снова намокла, пропиталась потом до нитки, с волос тоже капало, приходилось постоянно утираться рукавом свободной руки. Багряная полутьма кузни сгустила воздух до удушливой духоты, запах пережженного угля и железной окалины начинал ощутимо кружить голову. Микулка наяривал горн, меха мерно вздувались и выталкивали плотный воздух в раскаленный жар пламени, словно великан своим дыханием раздувал небывалый костер.

Твердояр работал умело, звонко вышибая молотом снопы желтых искр, раскаленный булат поддавался легко, принимая и меняя форму словно облака на закате.

– Наяривай шибче! – на выдохе вымолвил он. – Для доброй закалки булат потребно до белого каления довести.

– Куда уж шибче? – сморщился паренек. – И так воздух плавится, да и руки не каменные, вон уже мозоли натер!

Под молотом алел наконечник стрелы небывалых размеров – в три пяди длиной и в полторы шириной. Коваль отказался делать его плоским, как хотел Микулка, начал выводить четыре скрещенных лезвия, плавно сходящихся в узкое граненное острие, страшно было даже представить, что может сделать такое с податливой плотью. Но не против обычной плоти готовилось оружие, потому-то кузнец и настоял на своем.

– Каждая грань придает прочности, – пояснил он. – Острие можно вывести гораздо острее, не боясь излома. А плоский наконечник будет либо туповатым, либо ломким, а для нас это нынче не гоже…

Твердояр бросил остывать заготовку и вытянул из горна другую, оглядел, примерился, ухнул тяжким молотом, только искры во все стороны, а железо смялось, будто сырая глина. Работа шла споро, в кадушке с водой остывало уже три граненных острия – только заточить и на стрелы приладить.

– Четырех хватит! – устало вытер пот паренек. – Я ведь не на охоту… Много стрелять эта тварь мне не даст, а огромные стрелы только мешаться будут. Тут уж или попал или нет.

– И то верно! Ладно, горн уже не остынет, поди к жене, скажи чтоб состряпала что-нить. Кишки скоро друг друга поедом поедят. И возьми у ней пеньки, попробуем тетиву сплесть.

Микулка вылез из кузни как барсук из норы, предложенный хозяйкой рушник мягко смахнул пот с лица, а за дверью по прежнему шумел дождь, манил влажной прохладой, тихого вечера. Он вышел на крыльцо, тихо скрипнув ладно пригнанной дверью и с насаждением подставил лицо под прохладные струи. Быстро стемнело, в паре окошек замерцали огоньки лучин, но Твердояр жил богаче, хозяйка запалила три масляных плошки, расставив их на столе и в углах задней стены. Тихо… Спокойно… Микулка вздохнул и вернулся в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Волк быстро приходил в себя, пробовал даже вставать, но Ратибор и слушать о том не хотел, хлопотал вокруг друга словно возле малой дитяти: постоянно менял тряпицы, что-то бурчал, будто старый дед, отпускал свои грубоватые шуточки. Рана уже перестала кровить, щеки налились здоровым румянцем, а глаза вернули привычный задорный блеск.

Из большого горшка в печи разливался густой аромат доброй сыти, хозяйка то и дело помешивала густое варево длинной ложкой, губы аппетитно причмокивали, пробуя похлебку на вкус.

– У вас веревка пеньковая есть? – спросил Микулка, присев на самый краешек лавки. – Надо начинать плести тетиву, неизвестно как дело пойдет, а к утру все должно быть готово.

Взяв большущий моток веревки, он снова спустился в кузню, где Твердояр доводил наконечники на звонком точильном камне.

– Ну что, – с легким оттенком хвастовства поднял голову коваль. – Готова работа! А как стрелы? Обтесал колья-то?

– Да вот же они, в углу стоят. Только каким пером оперить такие?

– Пером не оперить, – кузнец вытер руки о фартук. – Но можно попробовать навязать на конце пеньковую кисть – наконечник тяжелый, стрела должна пойти ровно. Но это пробовать надо, иначе никак.

Они вместе приладили наконечники на толстые древка, туго примотав для верности пеньковой веревкой, Микулка уже начал вязать кисти для другого конца, но в полутьму кузни просунул голову Ратибор.

– Сершхан вернулся, – коротко сообщил он. – Вылезайте, садитесь за стол, как раз вечеря готова, заодно и послушаем что к чему.

Они забрались в дом, слили друг другу из деревянной кадушки, смывая копоть и серую пыль железной окалины, отерлись рушником и уселись за стол – хозяин во главе, а Микулка с друзьями, на краешке лавки.

– А я мимо бабки шел и прихватил остатки наших харчей, – Сершхан передал хозяйке увесистый мешок. – А то такую толпу прокормить – дело не легкое. Особливо Ратибора, тот вообще ест столько, сколько око зрит.

– А на вид вовсе не толстый… – улыбнулась женщина.

– Да ему просто в прок не идет, – свесив с печи ноги, отозвался Волк. – Скока входит, почти стока выходит. И не смотри на меня так! Не хочу я лежать, когда вы трапезничаете! Тоже мне, нашли хворого… Что я по башке в первый раз получил?

– Ладно, садись! – отмахнулся стрелок. – Только зазря не храбрись. Зашиб головы – дело серьезное, никогда не знаешь, каким боком вылезет. И когда. Я вот знавал одного…

– Потом расскажешь! – остановил его Сершхан. – Кушать уж больно хочется, тем более что днем нас нежданно прервали. А перебить добрый обед – не меньшее лихо, чем оборвать хорошую песню. Ничего, Ящер на том свету задаст лиходеям жару, будут воду тягать, пока ноги до ушей не сотрутся.

Он вытащил из-за пазухи ложку и причмокнув губами, принялся наворачивать исходившую паром похлебку, в ней были и куски мяса на плоских ребрышках, и вареные корни, и большие куски сытных грибов, у остальных тоже аж за ушами трещало, а надломленный каравай посреди стола источал запах горячего хлеба.

После такого обеда не до работы, Волк так вообще еле до печи добрел, завалился на полати и мигом заснул сытым здоровым сном.

– Ежели он так ест, – удивленно поднял брови хозяин. – То хворать будет не долго…

– Во-во! – кивнул Ратибор. – Меня точно ни одна хворь не берет!

– Здоров ты врать! – усмехнулся Микулка. – На Перевале чуть дубу с застуды не врезал!

– Так там еды не было вовсе! – пожал плечами стрелок. – Странно, что вообще выжил… Ладно вам скалиться! Сершхан, рассказывай, что вызнал за околицей.

– Добрых вестей мало… – нахмурился витязь. – Только та, что горожане ушли и вертаться не думают. Деревня далеко, ходить сюда незачем, разве что лихо на свои головы кликать. Коваль ведь сам товар в город носит, а больше им тут ничего не потребно. На Руси ведь оно как? До Царьгрда вроде и далеко, но дорожка проторена, хожена-перехожена, все опасности известны наперечет. А соседняя деревня хоть и под носом, а получается не ближе Царьгрда – в лесу лишь звериные тропы протоптаны, болота кругом, чего откель ждать, неизвестно. Опять же – упыри кругом, всякая нежить, твари ночные, оборотни и вурдалаки. Боязно горожанам! Это мы с вами по всей Руси вдоль и поперек хаживали, а им с непривычки? Так вот оно… Увидали как Волк обернулся, ну и замарали портки. Не мудрено… У меня у самого волосы дыбаком стали.

– Ладно, – остановил соратника Ратибор. – А каковы худые вести?

– Худо то, что жертву Змею все же уготовили. Доброту проявили, чтоб их… Не стали семью разлучать, так всех от велика до мала и приковали. Мужик, баба и девочка весен семи.

– Вот заразы… – помрачнел стрелок. – Надо идти выручать, а то ночью застудятся под дождем.

– Не выйдет! Чтоб ошибок не повторять, горожане поставили подле столбов пяток самострельщиков. Не подступишься. Им наказано уйти перед самым полднем, когда Змей у виднокрая появится. Спасти прикованных можно только если…

– Победить Змея… – закончил за него Микулка.

Над столом нависла тяжелая тишина.

– Так вот вы какие, витязи… – опустив взгляд произнес Твердояр. – Совесть мне теперь спать не даст. Накричал на вас, возвел напраслину, а вы жену мою спасли от злой участи, и весь город решили избавить. Могли бы сейчас спокойно уйти, ан нет, остаетесь, жизнью рискуете! Хотя от горожан добра не видали.

– Да что там! – отмахнулся стрелок. – За свое ты уже извинился, а мы худого не помним. Тем более правды в твоих словах больше чем кривды – на усобицах ныне многие наживаются.

– Но не вы…

– Тебе-то откель было знать? Брось, говорю! Забыли и все. А вот за помощь спасибо, без нее нам не сковать бы добрые наконечники. Так что в общее дело ты свою толику внес, так ли, други?

– Верно кажешь! – кивнул Микулка. – Вернее и некуда. А горожане просто не ведают что творят, не выучены бороться, приучились искать выход попроще. Сейчас дали жертву, отстал Змей, следующего разу тоже кого-нибудь сыщут, Русь чай не маленькая. Так и живут. И прожили бы, да только не ведают, что каждая жертва Злу, каждый шаг в сторону кривды, по простому пути, ведет к укреплению Зла.

– Не давать они тоже не могут… – пожал плечами кузнец. – Против такой силищи не попрешь. Спалит Змей город и делу конец. Это вам хорошо, вы могучие! Вчетвером два десятка погнали, с одним-то мечом. Да… А они простые, не сдюжить им.

– Неправда, – вступился за паренька Ратибор. – Их числом можно сделать гораздо больше, чем нам, четверым, пусть даже со всем умением. Беда в том, что каждый средь них сам за себя. Мне кажется, что предела человеческим силам нету вовсе, но они не в одном человеке, а в единении многих. Если бы города объединились, да не один-два, а вся Русь, то этого Змея гнилой репой закидали бы до смерти. Думаешь почему мы вчетвером друг за друга держимся? Знаем – поодиночке нам цена в копейку. Такие вот дела…

Хозяин призадумался, а стрелок пошел сменить Волку повязку.

– Ладно, – улыбнулся Микулка. – От одних разговоров дело с места не сдвинется, пойду я веревку плести, а то ведь еще поспать надо будет, завтра Боги пошлют день не из легких.

Серое промозглое утро залило светлой краской тонкую кожу оконца, взъерошенный петух натужно взлетел на соседский плетень, закричал хрипловато, разгоняя ночные страхи и зазевавшуюся нежить. Микулка уже не спал, встал до зари и теперь склонился у остывающего горна, руки старательно плели уже третью тугую косу. Непривычные к тонкой работе пальцы работали медленно, аккуратно укладывая шнуры, как выучила хозяйка – до этого выплетать косы просто не доводилось. Закончив работу, он навязал петли на концах, подхватил витые пеньковые шнуры и вышел во двор, попробовать натянуть лук.

Ратибор склонился над корытом у дровяного сарая, острый нож вышкрябывал заросшее щетиной лицо, капли дождя ерошили воду, не давая глядеть в отражение.

– Утро доброе! – буркнул стрелок, надув одну щеку.

– Кабы так… – невесело качнул головой паренек и морщась вытянул заготовленный шест из навозной кучи.

Дерево покрылось мутью белесых разводов – горькая соль за ночь проникла между волокон, пропитав их упругой крепостью, шест едва не звякнул булатным звоном, когда Микулка для пробы ахнул им оземь.

– Ого! – оглянулся Ратибор. – Сможешь ли натянуть такой лучище?

– Натянуть-то натяну, – довольно усмехнулся молодой витязь. – Выдержит ли тетива? Я три разные сплел, надо попробовать.

Он накинул петлю на один конец толстого шеста, уперев его в дровяную колоду, ухватился за другой и с силой налег, истошно скрипнув изогнутым в дугу деревом. Тут же вторая петля обвила назначенное ей место и Микулка осторожно отпустил лук. Тетива толщиной в полтора пальца сухо крякнула, принимая на себя непомерную силищу, напряглась, растопорщилась сотней изорванных нитей и со страшным треском лопнула, растерзав воздух лихим свистом распрямившегося шеста. Ратибор чуть нож с перепугу не выронил, даже присел от неожиданности.

– Ничего себе… – ошарашено шепнул он. – Ты из этого стрелять собрался? Не знаю как Змей, а я бы точно портки замарал, коль в меня с такого бы стрельнули.

Дверь во двор распахнулась, показав четыре заспанных лика, даже Волк с печи подскочил, поглядеть что там грохнуло.

– Ты гляди… – серьезно вымолвил Твердояр. – Не разнеси мне избу по бревнышку. Что, тетива не держит?

– Первая не сдюжила. Но у меня еще две, одна другой толще.

– Надо было жилы туда вплесть, только вот взять их негде.

– То-то и оно! – вздохнул Микулка и принялся прилаживать новый шнур.

Все четверо мигом скрылись из виду, даже Ратибор, от лиха подальше, заскочил в дом оставив недобритым половину лица.

Паренек усмехнулся и снова налег на лук, на этот раз тетива напряглась пуще прежнего, жесткий пеньковый пух разлохматил ее с тихим треском, но коса все же сдюжила, только шест отчетливо поскрипывал от неодолимого желания распрямиться.

– Ха! – радостно выкрикнул молодой витязь. – Держит, родимая! Эх!

Друзья выскочили во двор опасливо поглядывая на невиданное оружие, женщина стала в сторонке, любопытно вытягивая шею, а Твердояр загрохотал ногами по полу, помчался стрелы принесть.

– И правда держит, зараза… – зябко передернул плечами Ратибор. – Но если в руках сорвется, то хоронить будет нечего.

Хозяин вытянул из кузни стрелу толщиной с руку, наконечником хоть городскую стену вали, а сзади подвязана лохматая пеньковая кисть вместо перьев, отдал Микулке и тот весело закинул тяжелую жердь на плечо.

– Надо бы стрельнуть… Вот только куда?

– Тока не в мой дом, Богами прошу! – воскликнул Твердояр то ли в шутку, то ли всерьез. – Заброшенных ведь полно, один вон всего в трех шагах. Сразу испытаете и силу, и меткость!

– Вон тот, что ли? – спросил Сершхан, бросив взгляд через весь двор.

– Нет, там семья рыбаря живет, а этот заброшен. – хозяин ткнул коротким пальцем в невзрачную избенку, приткнувшуюся к его двору со стороны города. – Попадешь отсюда?

– С сотни шагов? – удивился паренек. – Даже стрелять не стану – соромно! Я из обычного лука с такого расстояния кленовый лист на стрелу нанижу, а уж этот надо испытывать с пяти сотен шагов, никак не менее, только цель должна быть не с лист, конечно, хотя в змеево крыло промахнуться сложно.

Он двинулся к прорубленной в частоколе дыре, поманив друзей взмахом руки, наконечник огромной стрелы тускло поблескивал недавно точеными гранями.

Вышли далеко за околицу, к самому Днепру. Так и получилось – чуть больше пяти сотен шагов до прицеленной избы. Дождь все ронял и ронял капли в промокшую землю, но густое покрывало туч стало как будто тоньше, словно небо постепенно теряло силы, как раненный зверь теряет их с каждой каплей стекающей крови. Цель была еле видна – серая промокшая стена сливалась с серым промокшим небом, но Микулка примерился и спокойно наложил стрелу. Дремавшая в нем сила налила мышцы упругой дрожью, тетива с легким потрескиванием подалась назад, стрела шершаво терлась о надсадно скрипевший лук. Друзья глядели как зачарованные, постепенно пятясь при каждом резком звуке, невольно опасались назревающей в страшном оружии мощи. Микулка дотянул витой пеньковый шнур почти до уха, заставив лук не просто скрипеть, а выть, тоскливо и страшно, как воет голодный хищник упустивший добычу, побелевшие пальцы разжались и огромный кол разорвал воздух прилаженным на конце булатом.

Через миг жуткий грохот перекатился через околицу, возвестив об удачном попадании, друзья сорвались с места и оскальзываясь на мокром, бросились поглядеть, что же там сталось с целью, но вой лука, превратившийся после выстрела в жуткий надсадный скрежет, заставил их замереть и медленно обернуться. Рога лука дрожали и медленно разъезжались, стянутые гудящим как шмель шнуром тетивы. С отчаянным треском она разлохматилась еще больше, став похожей на туго натянутый кошачий хвост, и вдруг лопнула, отшвырнув Микулку на землю.

– Чернобогово отродье! – поднимаясь пробурчал паренек. – Сорвалась с одного выстрела… Ладно, у меня еще одна осталась, самая крепкая.

– А ведь ты попал! – удивленно вытянул шею Твердояр. – С пяти сотен шагов! Да с таким луком любого ворога остановить можно! Если тетиву подобрать…

– Ну да, – усмехнулся Ратибор. – И стрелка с такой силищей. Эдак дружина у тебя получится не больно большой.

– Это точно! – вздохнул кузнец. – Такого витязя сыщешь едва ли… Зато вашего я до конца дней не забуду!

Они поднялись по размокшему склону холма и глянули на избу.

– Нда… – присвистнув молвил Сершхан. – Слабовата оказалась избенка…

Отточенный булат наконечника прошиб бревна первой стены насквозь, только зияла дыра с бычью голову, а дальняя вывалилась вовсе, обрушив потолочные балки заодно с крышей. Дом еще вздрагивал, никак не мог прийти в себя от страшного удара, косо сползло сорванное со стены бревно и звучно шлепнулось в рыжую грязь, та разлетелась тяжелыми брызгами, густо стекая по перекошенным стенам.

– Ну… – довольно почесал затылок Ратибор. – Думаю, такой стрелой змеево крыло прошибить можно. Только ты, Микула, последнюю тетиву сбереги, от нее наш успех ныне зависит.

Волк присел, оглядывая глубоко ушедший в бревно наконечник.

– Жаль только, что стрелу загубили, – вставая вымолвил он. – Не рубить же теперь колоду!

– У нас еще три осталось, – успокоил его Микулка. – Больше все равно не понадобится.

Он закинул лук на плечо, переступив через обрывки разлохмаченной тетивы и бодро направился к Твердоярову дому. Друзья двинулись следом, прикинув время по размытому тучами солнцу, их лица не светились Микулкиной радостью, в глазах отражалось скорее задумчивое беспокойство, да и говорить не хотелось – каждый уже жил ожиданием полдня.

Завтрак тоже в глотку не лез, хотя все понимали, что обеда не будет, да и ужин вилами на воде писан. Даже Ратибор без всякого удовольствия сжевал только пару цыплят, миску каши и полголовы сыра, а пиво лишь пригубил, ну может парой глотков промочил горло.

– Времени мало, – промакнув рушником губы, тихо вымолвил он. – Так что надо все хорошенько продумать, чтоб потом не наломать дров в горячке. Лук-то Микула сделал, но этого мало, потребно еще с умом его применить. Не в чистое же поле выходить супротив такого Змеища! Что мыслите?

Хозяйка убирала посуду и почти нетронутый завтрак, Твердояр сидел молча, хмурые брови нависали над очами, как крутой берег над темным омутом. Микулка призадумался и спокойно ответил:

– Мне думается, на Змея надо напасть из Днепра. До срока схорониться в воде, а как поганая гадина над столбами зависнет, бить ее влет. В чистом поле у меня случая не будет, Змей просто шарахнет огнем как узрит, вот и весь сказ. И костей от меня не останется… Река же и от огня сбережет, и от зоркого глазу.

– Хорошая думка, – согласился стрелок. – А чем мы подсобим?

– И не думайте! Коль у меня что-то не сладится, погибну один, а если и вы влезете, то вообще никого не останется. Тем более Волк от удара еще не оправился.

– Это я-то? – усмехнулся Волк. – Хорошо ж ты замыслил – без нас со Змеем сражаться… Думаешь нам меньше твоего охота? Нет, я уже в полном порядке, даже в ушах не свистит!

– Ладно тебе, не кипятись! – отозвался Сершхан. – Давайте без ума в пекло лезть не будем, других дел тоже сверх всякой меры и это чай не последнее. Наши потуги для Змея, все равно как для вола воробьиный плевок, а вот Микула со своим луком может и сдюжить. Нам же надо просто держать уши востро, сейчас все равно всего усмотреть не удастся, а по мере надобности нужные мысли сами придут. Чем меньше наперед все рассчитываешь, тем глаже потом дело деется. Али не так?

– Ну что ж… – согласно склонил голову Ратибор. – Тогда остается лишь ждать.

14.

Дождь вяло сочился из светлеющих туч, мелкие капли накинули на речную гладь тонкую паутину разбегающихся кругов, а воздух насквозь пропитался сырой серой моросью. Днепр медленно тек сквозь густую сонную тишину, только вода тихо журчала в прибрежных камнях и корягах.

Их было не счесть вдоль пологого берега: притопленные бревна поблескивали влажными, будто живыми, боками, слегка колышась на спокойных волнах, черные корни деревьев, подгнившие от вековой сырости, тянулись в небо корявыми узловатыми пальцами, шевелились, словно в призывных магических знаках. Торчащие из дна коряги, забитые тонким речным песком, лохматые травянистые островки и мелкие кочки топорщили воду, пытаясь приостановить течение могучей реки, но она не сдавалась, оббегала их медленными водоворотиками, хитро проскальзывая в узких местах и с силой пробиваясь в широких рукавах между отмелями. Мелкая гнусная мошкара роилась над ними, что-то выискивая по своим мелким надобностям, иногда крупная рыбина, выпрыгнув из воды, выхватывала из густого роя легкую добычу.

Микулка сморщился от поднятой рыбой брызг и тихонько ступил по илистому дну. Вода доходила до подбородка, щекоча кожу прохладными пальцами волн, а большой клок травы и темного ила на голове, словно шапка-невидимка, скрывал его от взора трех самострельщиков, мывших у берега ложки после сытного обеда. Только глаза чуть поблескивали в переплетении стеблей, зато мокрый ил так замазал лицо, что и с пяти шагов не признать человека – кочка и все.

Стрелки то и дело поглядывали на туманный диск солнца, боясь прозевать полдень, так что движущаяся поперек течения кочка ничуть не смущала их рассеянных взглядов.

– Может пойдем прямо щас? – встревожено почесал рыжую макушку один. – От лиха подальше…

– Ну да, – сплюнул в воду другой. – По мне что на Змея, нарваться, что на удар Рубаря… Не понравится ему, что ушли раньше срока, не выполнили его наказ! Ты ж его знаешь!

– Верно… – пригладил всклоченную бороду третий. – Тока по мне уж лучше на Змея нарваться. Тот хоть сожрет без мучений. А у Рубаря на сей счет голова добре работает… Как кого изловить, да какой пытке подвергнуть. Чернобогов сын он, вот что я вам скажу.

– Да ладно тебе! – рыжий поднялся и закинув самострел на плечо, побрел к прикованным у столбов пленникам. – Мы сами что ли краше? После того как Змей появился, да стал каждое лето жертву требовать, все мы стали детьми Чернобога, даром что названными. Сами свой путь выбрали, невинные души на смерть от злой твари обрекаем. Всем нам у Ящера воду тягать! Трусы мы, вот как вышло… Каково ж теперь дедам нашим на нас из вирыя взирать? Они-то небось от каждой опасности по кустам не прятались, не откупались от Зла невинными жизнями. Соромно мне!

– А ты не ровняй! – возразил бородатый. – Им такого видеть не приходилось. Неужто не чуешь, что с каждым годом Зло все сильней на Русь давит?

– А мы? Разве не должны и мы с каждым коленом становится сильнее? Слыхал небось, какие витязи нунечку на свет нарождаются? Горами трясут! Только мало их… Почему так выходит? Но ведь рождаются они не зря… Ой, не зря… На этом свете, как волхвы говорят, ничего просто так не деется. Вот только как разгадать нам загадку, что Боги загадать вздумали?

Никто ему не ответил, горожане молча пошли прочь от берега, только Микулка подумал, что может быть знает ответ. Так и хотелось крикнуть во след, что разгадка есть, что богатыри лишь затем народились, чтоб показать какие дела может силушка русская сделать. А дальше самим надо по жизни идти, поскольку у всех разом сил все равно в сотню раз больше, чем у любого богатыря. Но крикнуть было нельзя – сейчас они враги, хоть и одной с ним крови, враги, покуда преклонили пред Злом колени. И нет оправдания ни трусости, ни душевной слабости. И от него, от Микулки зависит, каким чином дальше жизнь этого города сложится. Коль победит он, так своим примером сможет разжечь не одну сотню сердец, а коль не сдюжит… Тогда кривда и дале сможет сердца покорять. Оно ведь проще, а простое всегда ближе к телу, понятней и привлекательней.

Вода начинала все больше холодить тело, огромный лук так и норовил всплыть, но больше всего беспокоила отсыревшая тетива. Как она выдержит выстрел? Главное чтоб не лопнула от натяжки, а то будет бой…

По тучам волной пробежала мрачная тень, и без того еле видное солнце замазалось серой мутью, самострельщики на берегу пугливо подняли лица и что есть мочи рванули к городу. Прикованная у столба баба закричала протяжно и страшно, у Микулки аж екнуло что-то внутри, словно земля разом ушла из под ног. Небо помрачнело как остывающая головня, дождь припустил с новой силой, а сердце забилось нестройно и часто, защемило в груди чувством неотвратимости страшного. Все разговоры, приготовления, показались чем-то ненужным и глупым, словно то, что должно произойти, вырывалось за всякие границы яви и просто не могло быть продумано и просчитано заранее. Его охватил совершенно детский испуг, когда хочется повернуться и бежать без оглядки, не думая, не чувствуя, с замершем от ужаса сердцем. Надвигалось, он знал, нечто настолько огромное и страшное, чего людской разум просто не в силах осмыслить, от этого можно только бежать, спрятаться, превратиться в песчинку, слиться с землей-матушкой и не подниматься уже никогда. Микулка хотел крикнуть, но воздух застрял в груди ледяной глыбой, хотел бежать, но страх спеленал по рукам и ногам, он понял, что уже никуда не деться, что выход только один – встать и драться. Но слишком рано, враг только надвигался от виднокрая.

Тьма накатывалась по тучам крутыми волнами, словно кольца черного дыма из исполинской трубы. Вскоре стало совсем темно, и не было звезд, и не было серебристого лунного света – будто мир с перепугу застрял в перевернутом, измазанном сажей горшке. Только багровые отсветы неведомого огня широкими языками ползли сквозь бархатную тьму, ничего не освещая, лишь подчеркивая липкую как грязь черноту. Неистовый удар грома погнал по воде высокую рябь, низкий ветер свистнул в корягах и кочках, сбросил в воду обрывки прибрежной травы. Дно под ногами задрожало испуганной дрожью, вязкий ил затянул выше щиколотки, паренек испуганно выдернул ноги и двинулся к берегу, зная, что скоро придется стрелять, а ненадежное дно помешает выверить точный прицел.

Красные сполохи сделались ярче, матово отразившись в бурлившей дождем реке и тут Микулка увидел Змея, летящего над самым Днепром. Огромные крылья кожистым плащом укрыли бы Киев, глазищи светились желтым ослепительным светом, будто в них отражалось невидимое ярое солнце, а двенадцать оскаленных пастей полыхали жарким ревущим огнем, поднимая с реки и промокшего берега целые клубы пара. Вьющиеся шипящими гадюками хобота с ревом сосали почерневшую воду, Змей неспешно приближался, нависал, каждым взмахом басовито гудящих крыльев пригибая деревья к земле, он закрыл собой половину мира, не замечая крохотного промокшего витязя, прячущегося в воде с луком в руках.

Микулка вытянул из-за спины одну из огромных отесанных стрел и наложил на истекающую водой тетиву. Крупные капли сочились из размокшей натянутой пеньки и казалось, что витой шнур горько плачет, в бессильном страхе дрожа вместе во всем перепуганным миром. Граненный наконечник выжидающе уставился в перепончатое крыло, до Змея оставалось меньше пяти сотен шагов, головы хищно уставились на прикованных пленников, а жаркое пламя с гудением выплескивалось через острые зубы, напоминая густую огненную слюну. Тетива поддалась и с отчаянным скрипом ушла назад, наливая взвывший лук чудовищной силой, Микулка оттянул витой пеньковый шнур насколько возможно и прицелившись отпустил, позволив стреле сорваться в направлении цели. Тяжелый булат наконечника с визгом пробуравил тьму, но утрамбованный крыльями воздух отклонил его в сторону. Острие не задев податливой кожи ударило Змея в грудь, и тысяча синих искр разлетелась от грозного удара – закаленная сталь не выдержала крепости костистой шкуры, рассыпалась острыми осколками. Толстое древко с глухим стуком расщепилось и кануло в воду.

Не выдержала и тетива – загудела, словно целый рой пчел, затрещала, рога лука медленно, но упорно сорвали волокна пеньки одно за другим. И в конце концов толстый шнур лопнул, свистнув концами, паренек еле удержал непослушное оружие, а распрямившийся шест поднял целый фонтан брызг, выдав засевшего в реке витязя. Змей, еще не разобрав что к чему, ответил на напуск лавиной огня, ударившей в Днепр, столб подсвеченного пламенем пара с силой шарахнул в низкие небеса.

Микулка успел нырнуть прежде, чем огненно-красные струи коснулись взбудораженной воды и все равно злая волна мокрого жара опалила кожу, резь в глазах выдавила обильные слезы. Когда течение снесло горячую воду, паренек вынырнул, задыхаясь как сонная рыба и жадно хватанул ртом сухой раскаленный воздух. Змей пролетел чуть не над самой его головой, свистя хоботами и высматривая врага двенадцатью парами глаз, черные крылья упруго мяли навалившуюся темноту. Снова ударило пламя, но это уже ниже… Это уже там, где Змей ожидал найти снесенное течением тело. Нет уж, дудки! Тело ему подавай! И тут же мелькнула быстрая мысль – между взрывами пламени прошло немало времени, как раз воздух в груди успел кончиться. Может Змею надо накапливать огонь как слюну? Не может же он молотить без предела!

Хуже всего было пленникам, хоть они того и не ведали, висели без чувств, натянув цепи – один огненный плевок, и сгорят жарче тонких лучин, даже следа не останется. Микулка уцепился за корягу у самого берега, отбросил в песок бесполезный оборванный лук и прикинул что делать дальше. Холодный дрожащий страх безысходности не давал мыслить ясно, но два выхода сразу пришли на ум. Первый казался самым естественным – нырнуть и уйти по течению, схорониться от смертоносной громадины, рвущей воздух над головой. Это было просто. Но даже колотясь от страха так, что круги по воде шли, Микулка придумал и нечто другое, не менее безысходное, но куда более честное, как ему показалось. Выйти и сразиться со Змеем мечом, как в Заряновых сказах начертано. Сгорит, конечно, но не будет соромно за проигранный бой и не нужно всю жизнь мучиться, что не смог спасти пленников. Он уже хотел вылезать из воды, когда Голос колдовского булата язвительно окликнул его как в добрые времена:

– Кхе… Помирать удумал? Ну да, оно проще, конечно. Только это во сто раз хуже бегства, это и есть бегство, но не только от Змея, а еще от себя самого. Ты же сделал лук, способный поразить Змея, надо лишь тетиву подобрать! А натянут его и без тебя, не волнуйся, сделают горожане самострел и воротом натянут. Но только ты знаешь, куда поганую гадину надо бить. Помрешь, так и будет она дань трусости собирать… Это тебе потребно?

– А что делать? Бежать, что ли? В город идти и на улицах орать как победить окаянного ворога? – Микулка зло ударил кулаком в прибрежный песок. – Не побегу, не надейся! Други тоже знают, куда Змея бить! И самострел сварганят не хуже меня. Все, вылезай из ножен!

Он выхватил меч и стал на берегу в полный рост, ветер шумно трепыхал рукава рубахи, сиявшей пятном света в кромешной тьме, только клинок отражал багровые сполохи и казалось, что лужицы крови переливаются по отглаженному булату. Огромное чудище поворочалось в воздухе ниже по реке, развернулось и стало медленно надвигаться, словно упругая черная туча. Гонимый крыльями ветер зло ударил в грудь, но Микулка выстоял, словно врос в родную русскую землю, расставил руки, будто сам имел крылья, мог бы взлететь и сразиться со Змеем на равных. Подбородок гордо вскинулся, взгляд стал неумолимым и твердым как камень, а отточенная сталь заветного меча весело посвистывала в набегающем ветре.

– Микуууулаааа! – раздался из далека едва слышный голос. – Микулушка!

Голос смешался с дробным шлепаньем конских копыт по толстому слою грязи и паренек замер от ужаса. Он узнал его… Не здесь, не сейчас хотел бы он это услышать, но уж коль так случилось…

– Дива! Дивушка!!! – не своим голосом заорал он. – Назад, глупая! Назад!

Он не мог понять откуда она тут взялась, зачем появилась, но ее хрустальный голосок ни с чем нельзя было спутать, как и тяжелый галоп Ветерка.

Змей грузно развернулся в клубящемся небе и сразу узрел мчащуюся по степи всадницу, белое платье во власти ветра, волосы спрятаны от дождя под холщовым платком.

– Отвлеки его, не стой как дубина! – воскликнул Голос.

– Что?

– Заговори Змею зубы!

До Микулки с трудом дошло, но времени рассуждать уже не было, он заорал срывая голос, да так, что ветер пугливо затих:

– Эй, змеюка поганая! Эй!!! Я тут! Это я тебя воить пришел!

Он даже для верности помахал руками, отбросив в глазищи врага багряные отсветы стали. Змей повернул на еле слышный за ветром писк все двенадцать голов и изумленно замер на месте, тяжко махая могучими крыльями.

– Воить?! – рванул воздух оглушительный рык. – Ты ли, букашка, супротив меня вышел?

– Глаза раскрой! Вон они у тебя какие! Присел бы, побаяли б по людски!

– Не досуг мне с тобою баять! Скоро полдень пройдет. Отдай жертву, больше никого не трону! Так заведено.

– Хрен тебе без всякой соли, а не жертву! Почувствовал удар в грудь?

– Так это ты, козявка?! Откель силушку взял?

– Откель бы не взял, вся моя! А коль второй раз стрельну, да в крыло не промахнусь…

Змей не стал отвечать, шарахнул огнем из двенадцати пастей, хлестнул воздух взвитыми хоботами, но пламя еще не коснулось реки, а Микулка, щучкой нырнув в реку, уже ухватился за донную корягу и тяжелая вода зло придавила уши. Долго ждать паренек не стал, едва разбежались с поверхности кипящие буруны, едва желтый отсвет растворился в густой темноте, он выпрыгнул из воды как липовый чурбачок, в три гребка добрался до берега.

– Что, зверюга, – удерживая меч острием вниз, спросил молодой витязь. – Огонь накапливаешь? А как твои зубки на крепость?

Змей медленно, начал снижаться, злобно лязгая челюстями. Звук был такой, будто хлопают от лютого ветра окованные булатом ворота.

– Это ты зря! – буркнул Голос. – Кому он мешал в вышине?

Дива спрыгнула с коня у жертвенных столбов и кубарем скатилась вниз.

– Почему не стреляешь? – шевельнула она побледневшими губами.

– Да ты здесь откуда?!

– Говори!

– Что говорить? Тетива лопнула!

Девушка распахнула отворот платья и вытянула из-за пазухи длинный, черный как смоль витой шнур, даже одна петля на конце, а другую связать – на три выдоха! Микулка не веря в удачу схватил тетиву, даже на вид крепкую и блестящую, завязал петлю и натянул вываленный в мокром песке лук.

– Что, вражина? – крикнул он Змею. – Дождался?

Тяжеленная стрела с воем голодного зверя сорвалась в темноту, тетива дрогнула, но сдюжила – ни единая жилка не лопнула, только серебряный звон разбросал от ушей посвист ветра. Заточенный Твердояром булат попал в самую середку крыла, упругая кожа лопнула с мокрым треском и Змей, страшно вскрикнув, грохнулся оземь у самой реки. Удар был так крепок, что никто не смог устоять на ногах, по земле зазмеились глубокие трещины, река вздыбилась смоляным горбом и бросила воды на берег, откинув Микулку и Диву до самых столбов.

Паренек рванулся к месту падения и ужаснулся – больше половины шей чудовища были сломаны, реки крови струились из лопнувшей шкуры, а тело до половины провалилось в сырую землю. Он замер, глядя в меркнущие глаза гадины.

– Победил? – обречено прошипел Змей, чуть не сбив паренька мощным голосом. – Теперь мне уже не подняться…

У говорившей головы горлом хлынула кровь и речь повела другая:

– Ты перемог, славный вой. Перемог и силой, и хитростью… Теперь наш род это место оставит в покое, так повелось… Во веки веков.

– Как тебя схоронить, по какому обычаю? – не понимая зачем, спросил пораженный Микулка.

– Да никак… Что от земли пришло, в землю и уйдет…

Огромное тело вздрогнуло судорогой, всколыхнув землю до основания, провалилось еще на три сажени и вода из Днепра ринулась в разверзшуюся яму. Закружилась белая пена, смешалась с алой кровью чудовища, мать-земля вздохнула тяжким вздохом и буйные волны ударили в берег там, где только что сверкали глазами грозные Змеевы морды. На месте битвы черно блестела огромная заводь – полторы версты вдоль берега и полверсты шириной – все что осталось от падения Змея.

Микулка обессилено упал на колени, рыжий сполох волос склонился чуть ли не к самой земле, Дива подошла сзади и мягко положила ладони на сильные плечи, прислонилась щекой к всклоченному рыжими прядями затылку.

– Все Микулушка… Перемог ты лютого Змея!

Дождь перестал, как рукой оборвали, небо стало быстро светлеть, тучи дрогнули, словно сдутая пенка на молоке, разорвались в самой середке и к удивлению бежавших от города людей, на землю хлынул поток золотистого солнечного света. Небо засияло в вышине лоскутом в ладошку, но края туч вихрились, рвались, отступали под натиском света, словно в накинутом на хрустальный купол покрывале проделали дыру, и теперь оно сползало с почти слышимым шорохом. Серые лохматые тучи расползались к краям небосвода, вот уже солнце золотым диском глянуло на землю и реку, люди остановились, ахнули не сдержав нахлынувших чувств – от границ мира через весь купол неба пролег зыбкий мост, семицветная радуга.

Вскоре небо очистилось полностью, стихло даже чуть заметное дыхание ветра, запели птицы, а умытая дождями листва заиграла изумрудным сиянием. Огромная толпа медленно и нерешительно обступила Микулку, опасаясь подойти на два десятка шагов, кто виновато потупил взор, кто взирал с надеждой, а кто с нескрываемой радостью. Растолкав народ, к столбам подошел Твердояр, принялся орудовать клещами и молотом, высвобождать не веривших в свое спасение пленников.

– Как ты, Микула? – спросил Ратибор, помогая подняться. – Огнем не ошпарился?

– Нет, Боги спасли! – опираясь на его руку ответил Микулка.

Он засунул меч в ножны, обнял жену и поднял глаза на толпу, было ясно, что все ждут от него каких-то слов, но что говорить? И зачем?

– Хватило одной стрелы… – негромко вымолвил он, но слова разнеслись над толпой как удар хлыста. – А вы мучались столько лет.

Крепкий мужик с кожаной тесьмой вокруг черных волос и в плотницком фартуке поверх ладной одежки, сжал кулаки и гордо подняв голову вышел в первый ряд.

– Ты, отрок, нас особо не совести, – басовито сказал он. – Мы чай тоже не первого дня отроду, понимаем что почем в этой жизни. Когда Змей заявился, думаешь не нашлось горячих голов, кои большим числом собрались гадину воевать? Напрасно так думаешь! Нашлись. И я был среди них. Вот только посадник наш, вражина проклятый, не дал нам этого сделать. Собрал полсотни лихих людей, все больше из татей да тех, кто по деревням не ужился, запер ворота и отдал первую жертву. Это была девка, жена городского коваля. Сам коваль чуть умом не тронулся, понятное дело, даже детей завесть не успели, собрал из трудового люда дружинку и подпалил терем посадника, хотел засечь сонного, как из огня выскочит. Да только иначе все вышло. Средь дружины коваля сыскался предатель, бывший в городе водовозом, его именем теперь ни одна мать сына не назовет, а звали его Громовником. Он то и поведал посаднику о ночном напуске. Самого коваля засекли плетьми до смерти… Так теперь и живем, деревенским обходимся. Дружина вся по щелям, а Громовник наверно убег, убоялся людского гнева. Больше мы его не видали, это уж точно. Посадским воеводой стал Рубарь, бывший лесоруб, злющий, дикий. На нем обязанность вовремя жертву справлять. А посадник тоже не дурень, язык нужным местом подвешен, объяснил горожанам что к чему, мол спалит Змей город, коль пойдете его воевать. Так и жили. Так что строго нас не суди, а за помощь земной поклон!

Микулка поклонился в ответ, ничего не ответил, подхватил тяжеленный лук и двинулся в сторону города, народ расступался перед ним, опуская взгляды. Шли рядом верные друзья, молодая жена крепко держалась за руку, а добрый конь весело постукивал копытами за спиной. И над всем этим победным светом полыхало раскаленное солнце.

– А я твою кольчугу привезла! – похвасталась Дива. – Еле на коня водрузила…

– Конечно! – крепче обнял ее Микулка. – Ты у меня умница-разумница, да к тому же краса ненаглядная. Это же надо, разыскать меня в такой дали! Но откуда ты узнала, что мне тетива потребна?

– Перебирала я старые вещи твоего Заряна и сыскала в сундуке идолище знакомое, в три пяди росточком не боле. Знаешь как этого божка волхвы кличут? Ведалищем. Это от того, что он хоть будущее и не зрит, но может поведать все, что ныне в мире деется. Перво-наперво я про тебя спросила… Так и узнала, что ты со Змеем задумал и то, что пеньковая тетива не выдержит выстрела. Пришлось спешить, ведь ты мне дороже жизни!

Город уже был совсем близко, но что-то не понравилось Микулке – хоть целая толпа горожан за воротами, а створки-то заперты! Хотя мало ли какие тут обычаи?

– Из чего же такая добрая тетива? – спросил он жену, подавляя тревогу. – Ни на что не похожа! Волокна блестящие, гладкие… Неужто из вирыя умыкнула?

– Можно сказать и так… – остановившись молвила девушка.

Пальцы тронули высыхающий узел платка, глаза блеснули невыразимой печалью.

– Это… – Дива опустила взгляд и медленно стянула платок с головы. – Это мои волосы! Прости, не могла я иначе! Мне твоя жизнь дороже всего, даже дороже жизни рядом с тобой!

Микулка вздрогнул как от удара, по лицу разлилась густая смертельная бледность.

– Но ведь теперь… – пересохшими губами прошептал он.

До него медленно доходила невосполнимость утраты, сердце бестолково заколотило по ребрам, кулаки сжались от ранящего бессилия. Друзья не поняли что случилось, но глянув в его лицо отошли подальше – муж с женой пусть разбираются сами, им Боги быть вместе назначили и не след разговору мешать.

– Теперь я уйду… – Дива медленно подняла полные слез глаза. – Так отец мой решил. Коль не смогли соблюсти условия – не быть нам вместе! Прости меня, милый мой, без совета с тобой это сделала… Но было ли время?

Микулка взял ее руку в свою и стиснул, словно цеплялся за жизнь.

– Я никуда тебя не пущу! – твердо вымолвил он. – Хоть придется со всеми небесами в битву вступить! Не смогу я жить без тебя! Помру с тоски, так и знай!

В глазах девушки мелькнул испуг, но сказать ничего не успела – с чистого неба сорвался такой порыв ветра, что толпа горожан разом полегла как хилая рожь под дождем, друзей бросило оземь, только Микулка остался стоять, вызвав в себе могучую силу. Он медленно, натужно вытянул меч и с огромным усилием поднял острие, струи воздуха напирали сильнее, чем течение горной реки, клинок сверкнул в лучах жаркого солнца.

– Это не справедливо! – яростно выкрикнул он, но ветер украл гулкую силу голоса, превратив в едва слышный шепот. – Она это сделала ради любви! Великие Боги, вам придется разорвать меня в клочья, иначе я просто ее не отдам! Стрибоже, сжалься над дочерью, не делай ее несчастной! Ведь любовь – продолжение Рода, не это ли воля Богов?

Но новый порыв ветра вырвал оружие из могучих рук, отбросил на полсотни шагов, молодой витязь не удержался и грузно свалился в подсыхающую грязь. Глаза слезились от злого ветра, губы жадно хватали каждый глоток ускользающего воздуха.

Ветер вдруг разом сник, словно заслонку задвинули, паренек поднял голову и вдруг содрогнулся от страшного крика. Так может вскрикнуть только раненный в сердце, на мгновение поняв, что жизнь уже не вернуть. Дивы нигде не было видно, только злая унылая степь кругом, да солнце полоскало лучи в грязных лужицах.

15.

Друзья никак не могли привести Микулку в чувство, он лежал на спине, широко раскинув руки, а пересохшие губы часто и невнятно вышептывали девичье имя. Грязь склеила взлохмаченные волосы, щеки горели опасным румянцем, а глаза блуждали как у безумного, ничего не видя, ничего не выражая, кроме страшной черной тоски.

– Не помрет? – обеспокоено спросил Сершхан.

– Ну… – Ратибор бессильно развел руками. – От такого жара может и загинуть, ежели к волхвам не отнесть. Я ж не целитель! Так, приходилось по мелочи… Тело лечить легче – у доброго воя что шкура, что кость, заживает как на собаке. А тут ранена душа, это куда как серьезней!

– Не… – ощупал голову Волк. – По башке получить тоже, знаете…

– Он уже без чувств дольше, чем ты на печи пролежал! – стрелок принял принесенную Твердояром кадушку с речной водой. – Говорю вам – дело худо! Скажи, хозяин, где тут можно волхва сыскать?

Он вымочил в кадке тряпичный лоскут и принялся утирать испарину с Микулкиного лба.

– В Олешье при посаднике есть двое, – объяснил Твердояр. – Один за верховного, значит, другой просто так, для числа. Вот тот другой, в целительстве знает толк, к нему всяк идет с разной хворью. Даже наши, деревенские хаживали. Да… Но тут ведь надо ж такой беде приключиться?

– Да, в город сейчас не пройти… – глянул на север Сершхан.

Вечерело, закат красным обручем утянул потемневшее небо, река налилась оттенком молодого вина, а перед запертыми городскими воротами гудела, колыхалась обозленная толпа, иногда отчетливо слышались глухие удары и бабьи вопли. Все уже поняли, что посадник, боясь расплаты за несколько лет творимых жестокостей, попросту заперся в городе, выставив на деревянные стены пять десятков верных себе дружинников под началом Рубаря. Горожане орали, швыряли в ворота камни, но толком сделать ничего не могли. Защитники на стене хмуро поблескивали глазами поверх наконечников стрел, но до стрельбы пока не дошло, только среди народа уже раздавались призывы жечь стену, а это точно добром не кончится.

– И что будем делать? – взволнованно закусил губу Волк. – Не помирать же Микуле!

– Есть еще один волхв… – скривился Твердояр. – Но на него не большая надежда. Слеп он, что твой крот! Я про него почти ничего не ведаю, да и мало сыщется знающих. Силен он, али просто Богам служит, если силен, то в чем – не скажет никто. Но все таки волхв. Живет у самой кромки леса, на полуночь отсель. Да… С десяток верст может будет.

– А ты не путаешь, хозяин? – насторожился Ратибор. – Может он просто отшельник? Живет себе в лесу, травами ведает. Такого люду на всяком безлюдье навалом. Что в лесу, что в пустыне.

– Не! Волхва с отшельником разве спутаешь? У отшельников всяких-разных, калик перехожих – клюка, али дубина, али вообще ничего, а у этого посох. Как есть, не вру! И одежды белые. Да…

– Верно, в святых людях ты разбираешься добре, – усмехнулся стрелок. – Надо не медля идти туда, хотя до темна все равно не успеем.

Сломали из ивняка носилки – десять верст друга волоком не протянешь, а хворого поперек седла перекидывать и того хуже – увязали как получилось, бережно уложили мечущегося в горячке Микулку.

– Ты, Твердояр, шел бы домой, – посоветовал Ратибор. – Скоро ночь землю накроет, а жена там одна. Мы уж как-нибудь сами, не волнуйся, только дорогу разъясни.

– Дорогу… – коваль поскреб макушку короткими пальцами. – Значит, пройдете Олешье и ступайте на полуночь, к лесу. От дальней стены его еще не видать, даже днем, не то что вечером, но мимо не пройдете. Никакой гостинец туда не ведет, потому шуруйте прям через степь, но по сторонам поглядывайте. Версты через четыре от правой руки узрите Вороний камень, его потому так кличут, что белый и гладкий, аки обглоданная воронами кость. От него сверните чуть вправо – ежели по звездам, то прямо на ручку Большого Ковша. Так и ступайте, пока в лес не упретесь.

– А как звать того волхва? – спохватился Волк. – А то придем… Сами не знаем кого ищем…

– Звать Журом. В лесу его сыскать не сложнее, чем ястреба в чистом небе, избу видать от самой кромки, да к тому ж завсегда из трубы дым столбом.

– У слепого? – поднял брови стрелок. – Он что, не один там живет?

– Один как перст! – уверенно молвил коваль.

– И кто ж ему рубит дрова?

– А леший его знает! – пожал Твердояр плечами. – Он вообще очень странный, к нему мало кто ходит, а дети и вовсе как огня боятся – ежели по грибы соберутся, так за версту стороной обходят.

– Ладно… – стрелок с чувством пожал кузнецу запястье, как воину. – Пойдем мы. Прощай и спасибо тебе! Авось еще свидимся. Вертаться нам все одно придется, а то мы в городе кой-какие вещички оставили, потребно будет забрать.

– Ежели какая помощь нужна будет, так я завсегда… – коваль смущенно опустил взор. – Да и вообще, без помощи тоже… Заходите когда захотите!

Волк хлопнул его по плечу, носилки скрипнули в крепких руках и друзья побрели на север, освещенные закатом, словно углями. Волк шагал налегке, только Микулкин Кладенец покачивался за спиной – Ратибор настрого запретил тягать тяжести и вообще напрягаться без толку. Ветерок шлепал копытами рядом, в поводу шел, а вот в седло сесть не давался, фыркал, шарахался, затравленно косил большим угольным глазом.

У Вороньего камня сделали привал, звезды уже полыхали вовсю, соскучившись за несколько дней по чистому небу, да и земля была рада-радешенька – отражала небесный свет в просыхающих лужицах.

– Фуххх! Притомился зело! – выдохнул Сершхан, опуская носилки. – Надо бы поменяться!

– Не с кем меняться… – растер усталые ладони Ратибор.

– Меж собой и поменяемся! – ничуть не смутился Сершхан. – Ты теперь пойдешь спереди, а я позади.

Волк облокотился о вылизанную ветрами скалу, белую и гладкую как старая высохшая кость, одинокий камень средь степи боле всего походил на великанский череп – пялился в ночь двумя глазищами-выбоинами. Микулка уже не метался, по всему видать силы быстро покидали могучее тело через страшную рану в душе. Лежал тихонько, молча, только слезы непрерывно сочились из настежь распахнутых глаз.

– Други! – подавленно шепнул Волк. – Надо бы двигать, не то загинет хлопец! Давайте я вам подсоблю!

– Нет уж! – стрелок не желал и слушать. – Не хватало нам потом и тебя на себе тягать. Все, вперед! На ручку Большого Ковша, как Твердояр говорил.

Вскоре виднокрай разлохматился черной стеной сплошного леса, степь засеребрилась светом ущербной луны, идти стало легче – ямы и кочки насторожено замерли, уже не кидались под ноги со слепым остервенением. Волк шевелил носом, принюхивался, то и дело ощупывал взором северный виднокрай.

– Глядите! – наконец указал пальцем он. – Вон там – звезды мерцают над лесом! По всему видать дым клубится. Дошли значит…

Друзья прибавили ходу и вскоре дубовые кроны зашумели над головой, играя в вышине серебристыми звездами. Десяток шагов, и толстые стволы нехотя расступились, показав темную, вросшую в землю избушку, приземистую, и какую-то неживую, словно стояла так долго, что давно умерла от старости. Короткая труба отбрасывала на близкие кроны красноватые отблески жаркого пламени, но сквозь окна не сочилась ни единая капля света, только замшелые ставни серебрились в холодном свете луны.

А вот лес вокруг не был мертв, скорее наоборот – ото всюду слышались осторожные шаги мягких лап, пыхтенье и фырканье, словно дремавшая днем стража нехотя, сонно, сбредается на вечерний сбор. Волк дернул верхней губой, показав белые зубы, рука бросилась к рукояти меча, но Ратибор с Сершханом не останавливаясь подошли к самой избе, стрелок стукнул ногой в щербатые доски и не дожидаясь ответа пнул сырую замшелую дверь. Трое витязей один за другим растворились во внутреннем мраке странного дома, Волк зашел спиной, не сводя глаз с темной завесы леса, чуть согнутые колени налились выжидающей силой, способной в единый миг бросить в молниеносную сечу. Но лес настороженно замер, будто остерегаясь острого взгляда черных очей, и стих близкий шорох, и стихло тяжелое дыхание невидимых во тьме тварей, только бил копытами, злобно фыркая, привязанный у двери Ветерок.

Дверь затворилась, отбросив ночную тишину застарелым дремучим скрипом и плотная оглушающая тьма навалилась на витязей как огромная глыба.

– Что, темновато? – ладный, удивительно сильный голос заставил вздрогнуть напряженных до предела друзей. – А я вот так и живу. Даже днем.

– Жур? – шепнул Ратибор непослушными губами, стараясь повернуться на звук.

– Я и есть… Хворого принесли?

– Хуже чем хворого! Простого язвленного я бы и сам исцелил… У тебя есть хоть какой-нибудь свет? Здесь такая тьма, что дышать тяжело.

– Ты глаза закрой, станет легче. – усмехнулся невидимый волхв. – Значит соратник ваш в душу язвлен? Тяжкая рана… Но излечимая. И все же перво-наперво надо с тела начать, не то паренек ваш зарю не встретит. Потом и душой займемся…

– Так есть тут свет, али нет? – не скрывая беспокойства, воскликнул Сершхан. – Где-то печь должна быть, отвори заслонку, мы ведь не слепые!

Лязгнуло железо и комнату залил неверный свет пляшущих языков пламени, в котором друзья наконец разглядели хозяина. Откинув заслонку тот удобно уселся на стоявшей у печи лавке, огромный посох, выглаженный частым касанием рук, прислонился к бревенчатой стене в шаге от правого плеча, а длинная, чуть не до пят рубаха, перепоясанная по уличскому обычаю, выделялась во тьме белоснежным пятном. Это действительно был волхв, на удивление молодой и крепкий – не боле тридцати пяти весен на вид, но черты лица умело скрывались в танцующей полутьме, ускользали от заинтересованного взора незваных гостей. Жур властным жестом указал опустить носилки, легко поднялся и ступив пару раз присел у изголовья Микулки. Паренек уже и губами не двигал, лежал бледней полотна, прямой и напряженный будто струна, грудь тяжело и часто вздымалась хрипловатым дыханием.

Волхв вздохнул не менее тяжко, разве что без худого всхрипа, прислушался к биению сердца, ощупал холодеющий лоб и провел ладонью, едва не касаясь наполненных слезами глаз паренька.

– Душа его ныне в другом месте… – неожиданно вымолвил Жур страшноватым отсутствующим голосом. – Зовет за собою тело. Нужно любой ценой ЗАСТАВИТЬ тело остаться по эту сторону Яви. И душу не отпустить.

– Какую цену ты имеешь ввиду? – настороженно спросил Волк.

– Любую! – жестко ответил хозяин. – Если хотите к утру его видеть живым. Всякому известно, что Правь поделена Богами на Навь и Явь, так вот его душа уже по ту сторону, в стране Нави, где все иначе. А тело до сих пор в нашем мире, хотя и одной ногой. Говорят, что Навь – просто мир мертвых. Чушь! Не все так просто! Навь – это все не подвластное людскому уму, хотя чувствами ощутить ее можно. Небось знаете худое предчувствие? Вот это и есть отражение Нави в мире Яви. А все, что мы можем пощупать, увидеть, осмыслить умом – это уже Явь. Единство Яви и Нави есть Правь, то есть цельный, созданный Богами мир. Человек это тоже часть Прави, есть в нем и Навь, и Явь, а меж ними важней всего равновесие. Ваш витязь сие равновесие утратил, ныне состоит почти из одних чувств – ни мысли, ни ощущений. Ему их надо вернуть, тогда и душа вернется. Худо лишь то, что сам он НЕ ХОЧЕТ ни мыслить, ни чувствовать. Сейчас его в мире Яви ничто не держит. Надо его ЗАСТАВИТЬ почувствовать, но чувство для этого должно быть очень уж сильным.

– Так каким? – упрямо переспросил Волк, чуя недоброе.

Хозяин не ответил, словно вопроса не услыхал, поднялся и в три шага оказался у печи, покрытая коркой окалины кочерга легла в раскаленные угли, швырнув в трубу сноп затухающих искр и быстро наливаясь малиновым светом. Жур двигался легко словно зрячий – ни разу не наткнулся ни на стол, ни на лавку, Ратибор нахмурился, все пытался поймать глаза волхва, но тот не очень то стремился направить их в лица гостей, а неверная полутьма, как бы насмехаясь над тревогами витязей, пеленала лица зыбкими лоскутами.

Когда кочерга накалилась до ярко-красного света, волхв снова присел возле хворого, деловито развязал ему шнур на вороте и уверенным рывком открыл мускулистое плечо, влажное от холодной испарины.

– Подай кочергу! – опустив лицо указал он, ни к кому толком не обратившись.

Первым скинул оцепенение Сершхан, набрал в грудь воздуха и с замирающим сердцем подошел к печи, выхватив из угольного жара раскаленный металл. Конец кочерги очертил в полутьме отчетливую светящуюся дугу, и крепкая ладонь хозяина, не смотря на слепоту, встретила рукоять там, где следовало. Сершхан отступил, чуть отвернув лицо, а Жур на мгновение замер, словно взвешивая в руке раскаленное железо, еще ниже опустил лицо и светящееся малиновым жало коротко коснулось влажной Микулкиной кожи. Но ни вскрика, ни вздоха – только злое шипение углящейся плоти в густой тишине полумрака. Паренек даже не вздрогнул, только глаза просохли от слез, а лицо слегка изменилось легкой тенью недоумения.

– В огонь! – коротко буркнул Жур, отдавая кочергу вздрогнувшему Сершхану. – Теперь кали до желтого цвета!

Железо разъярялось скоро, поднявшийся ветер заунывно гудел в трубе.

– За домом дрова… – сказал в темноту хозяин. – Десяток поленьев потребно принесть, пяток кинуть в огонь. Живо!

Волк сорвался словно сквозняком выдуло, Сершхан только успел дождаться нужного накала и вложить кочергу в шершавую ладонь волхва, а певец уже закидывал колотые бревна в ненасытное жерло печи. Руки дрожали у всех, то ли с перепугу, то ли от волнения, Микулка вообще трясся нехорошей горячеченой лихорадкой, только хозяин делал все быстро и точно.

Раскаленный метал быстро ткнул в плечо хворого витязя и снова вздувшаяся от страшного жара кожа ответила надсадным шипением, густой запах паленной плоти ударил в нос не слабее богатырского кулака. По телу паренька пробежала короткая судорога, глаза моргнули, словно срывая полог безумия, губы дрогнули, беззвучно шепнув короткое девичье имя. Тело затряслось крупной дрожью, крепкие зубы застучали громко и страшно, выбивая нестройную жутковатую дробь.

– Кали до белого! – отложил кочергу волхв. – Кто-нибудь в травах ведает?

– Я кое как разбираюсь… – испуганно моргнул Ратибор.

– Кое как сойдет. За печкой висят веники, набери на один лист белены по два красавки, мяты пять листьев добавь. В горшок уложи, плесни водицы на четыре пальца и выставь на жар. Как варево на два пальца выкипит, кликнешь меня. Тока не прозевай!

Стрелок загрохотал посудой, то и дело озираясь на очень уж странного волхва.

Горшок с зельем пристроился на тех же угольях, рядышком кочерга быстро меняла цвета от багряного к красному, потом в ушла желтый, начала уже медленней набирать яркость, потрескивать. Ратибор помахал у жерла деревянной лопатой, угли разъярились и вода в горшке дернулась началом кипения.

– Давай кочергу! – окликнул Сершхана слепой.

Все разглядели, как рука волхва дрогнула, принимая раскаленный металл, тень нерешительности махнула крылом у лица. Медленно, очень медленно придвинулось к плечу светящееся белым железо, замерло на миг и с надрывным шипением вонзилось в незащищенную плоть. Микулка рванулся, страшный крик сорвался с растресканных губ, глаза раскрылись широко и страшно, оглядели друзей с немым осуждением – мол зачем же вы, други, со мною такое творите? Он изогнулся дугой, задрожал мелкой дрожью, казалось жилы лопнут от страшного напряжения, но тут пронеслась от ног до плеч волна расслабления и грузное тело грохнулось, разметав остатки носилок.

– Отвар давай! – взревел волхв.

– Тут воды еще на три пальца! – взволновано отозвался от печи Ратибор.

– Чтоб тебя! Давай, коль прошу!

Он схватил голыми руками горшок с ухвата, выплеснул варево в деревянную миску и начал остервенело дуть, срывая клубы горьковатого свежего пара. Даже в мечущийся полутьме стало видно, как на лице выступили крупные капли пота, заиграли, налившись пламенем и сорвались на пол, как роса от утреннего ветра.

– Коль начнет биться, держите покрепче! – предупредил Жур.

– Его удержишь… – в сомнении прошептал Волк.

Микулка вяло дернулся, разводя руки, но даже в эдаком неспешном движении грозно проклюнулась пробуждающаяся в распростертом теле буйная силушка.

– Держите же, чтоб вас! – лицо волхва отразило отчаянную безнадежность. – Разобьется в горячке, тогда все труды насмарку!

Подскочивший к хворому Ратибор со всего маху шарахнулся в стену, отлетев с едва заметного удара до самой стены, аж скрипнули замшелые бревна.

– Остывай же быстрее! – взмолился хозяин, продолжая неистово дуть на отвар.

Паренек попытался подняться, замахал руками, ища опору, ухватился за край стола и половинки полуобхватных бревен разлетелись в мелкую щепу. Волк смело бросился другу на грудь, сбив его на мгновение в кучу ивовых прутьев, Сершхан выдернул из ноги занозу величиной с палец, отлетевшую обломком стола, и прыгнул следом, насев на левую руку коленями. Ратибор снова попробовал ухватить правую, но отлетел к печи, попав спиной в раскаленные угли, даже не вскрикнул, кинулся снова, только в комнате стало намного светлее, а удушливая вонь потной горелой рубахи вызвала у всех надсадный горловой кашель.

– Рот! – закричал Жур. – Откройте ему рот! Надо отвар вылить… Меч меж зубов вгоните, иначе ничего не выйдет!

Волк вздрогнул, но быстро собрался, выхватил Кладенец и осторожно вогнал острие меж пересохших горячечных губ. Паренек дернулся, рассеченная губа брызнула на рубаху разгоряченной кровью, но Ратибор резво ухватил за рыжие волосы, прижав голову к земляному полу, а Сершхан не растерялся и придавил коленом пульсирующую шею. Меч медленно раздвинул стиснутые до треска зубы, снова соскочил от рывка, поранив верхнее небо, но волхв успел опорожнить миску в окровавленный рот и клинок с лязгом выскочил из цепкого хвата.

Микулка не хотел глотать, пускал пузыри и зеленоватую пену, но биться стал как-то бестолково, несильно.

– Шею отпусти! Он сглотнуть не может! – устало выдохнул Жур.

Сершхан снопом повалился на пол, паренек глотнул и разразился неистовым кашлем, но быстро успокоился, глаза закатились под тяжелеющие веки, рывки слабели, слабели и скоро крепкий здоровый храп заставил скрипнуть плотно подогнанные ставни.

– Оттащите его к двери, пусть полежит в прохладе, жар сейчас не в подмогу. – посоветовал хозяин и с трудом поднявшись уселся на лавку. – Кто из вас задом в печь угодил?

– А что с того? – недовольно отозвался Ратибор. – Тока рубаху опалил, шкура целая. Ты лечить меня что ли удумал? Нет уж, благодарствую, видал я твое лечение…

Волхв усмехнулся, усевшись на свое место возле печи, рука привычно легла на навершие посоха.

– Теперь сказывайте кто такие, откель пришли и что такое с витязем приключилось, отчего душа из тела выскочила? – строгим голосом вопросил он.

Друзья уселись возле разваленного стола, но Ратибор говорить не спешил, все собирался с мыслями.

– Нам казали, что ты слепой… – собравшись с духом вымолвил он. – А ты бегаешь по дому, накал кочерги определяешь, откуда-то узнал, что у нас меч, хотя зубы по обычаю ножом раскрывают. Значит знал, что ножа у нас нет? Когда тебе кочергу подавали, ты воздух не щупал, как слепцы делают, ухватил сразу, будто зришь в полутьме не хуже кошки. Как объяснишь?

– Так ты думаешь, я людям голову морочу? – усмехнулся Жур.

Встал, рука потянулась к печи и уверенно выхватила пылающую головню. Волхв опустил пламя до самого пола, склонил голову и двинулся к замершим в ожидании витязям. Он подошел почти вплотную, вскинул лицо и разом поднял головню. Пламя дернулось и разгорелось в полную силу, высветив добрую половину избы, друзья сощурились от неожиданности, а приглядевшись шарахнулись в ужасе – вместо глаз у волхва зияли две страшные обожженные раны.

– Рассказывайте! Не я к вам в гости пожаловал! – грозно вымолвил хозяин, ничуть не повысив голоса.

– Мы шли в Киев, – не вдаваясь в подробности ответил стрелок. – Зашли, значит, в Олешье, в корчме посидели, а хозяин, зараза, подмешал нам в пиво сонное зелье. Очнулись мы у Днепра, цепями к столбам прикованы, чуть ли не голышом. Хорошее у вас гостеприимство, сказать нечего… Только один из нас пиво не пил, лишь притворился спящим, когда увидал что с нами случилось. Он то и услышал для чего нас в одном исподнем на белый свет выставили.

– Змей… – огорченно кивнул Жур.

– Точно… Гадина поганая.

– И что, горожане передумали вас в жертву давать? Других подсунули?

– Знаешь, хозяин… – усмехнулся Ратибор, немного успокоившись от жуткого вида своего собеседника. – Мы их не очень-то спрашивали. Утекли и весь сказ. Один из наших гостил в деревне, а как прознал про беду, привел коваля и тот перебил цепи.

– Герои… – презрительно скривился волхв. – Вместо вас все равно других отдали!

– Да? – улыбка стрелка сделалась еще шире. – Отдать-то отдали, тока все живы-здоровы, а вот Змей эээ… почил. Беспробудно, тоись.

– Что?! – Жур схватил Ратибора за плечо, чуть не вывернул. – Кто-то Змея одолел?! Быть такого не может, это ведь…

Он закусил губу, с трудом останавливая рвущиеся на волю слова, успокоился, дыхание стало не таким бурным.

– Кто? – коротко переспросил он, стараясь выведать главное.

– Тот самый витязь, коего ты кочергой жег.

– Так это он из-за Змея так прихворал?

– Что ему Змей? – небрежно махнул рукой Ратибор. – Это все из-за девки. Была у парня невеста, дело молодое, а тятя ее не дал добро на свадьбу. Как раз тока Змей оземь грохнулся, та и прибегает в слезах, мол тятя не велит боле за порог выходить. Ну, соратник наш малость с горя умом и тронулся. Такие вот дела…

Хозяин молчал, лоб прорезали глубокие морщины, подходящие скорее умудренному жизнью старцу, чем мужу сорока весен от роду. Забросив головню обратно в печь, он уселся на лавку и задумчиво ухватился за посох.

– Чаще всего кривду от правды отделить не сложно… – неожиданно вымолвил Жур. – Но не всегда. В твоем сказе много правды, много вымысла, но так все замешано, что разобраться не просто. Да и незачем… Какое мне дело? Но коль принесли хворого, я теперь пред Богами за него отвечаю. Так что не темните, будьте ласковы! Чего говорить не хотите, на то воля ваша, но касаемо хвори – выкладывайте все как есть! Думаете я поверю, что от расставания с невестой человек так захворать может?

– Верь не верь, – пожал плечами Сершхан. – А оно так и есть.

– Врете… – беззлобно фыркнул волхв. – Такая хворь может статься от смерти любимой, от безвозвратной потери… А что тятя? Тоже мне препона… Возьми да и выкради свою красу ненаглядную!

– Нет, хозяин, – серьезно вздохнул Ратибор. – Такой тятя как у этой девки, разлучит надежней чем смерть, поверь уж мне на слово.

– Ладно, не тот у меня нынче настрой, чтоб с вами тут спорить… – Жур устало расслабил лицо. – Одно лишь скажу… Исцелить вашего витязя может только одно – надежда вернуть любимую. Конечно, мы Навь с Явью в нем соединили, но Явь для него пуста и бессмысленна, пройдет пара дней и отбросит ее как худые лапти, снова уйдет в Навь. На этот раз навсегда. Нужно дать ему надежду. Ясно?

– Куда уж яснее… – тяжко вздохнул стрелок. – Значит помрет паренек. Какая уж тут надежда?

За печкой зашуршало – может мыши, а может домовой балует, коль первое, значит в доме бывают добрые харчи, коль второе – порядок. Только стих этот шорох, тут же отозвался другой, теперь уже у двери.

– Рано… тризну… по мне… править… – еле слышно донеслось оттуда. – Я свою… Дивушку верну… все равно…

Друзья разом вздрогнули, аж лавка скрипнула, а волхв поднял брови и едва заметная улыбка коснулась дрогнувших губ.

– Будет жить! – кивнул он. – Упрям ваш соратник как два десятка баранов, а то и похлестче. Выдюжит.

Хозяин поднял ладонь, остановив метнувшегося было к двери Ратибора.

– Погоди, витязь… Друг твой в беспамятстве, тебя все одно не признает. Тот отвар, что я дал, заставил душу метаться от Яви в Навь и обратно, потому как очень резкое возвращение может запросто погубить человека. Он будет то спать, то молоть языком без умолку, может даже промаяться до следующего вечера, но когда проснется, соображать будет добре. До утра никто из нас помочь все равно не сможет, так что лучше ложитесь спать – по всему видать день вам выдался не из легких. Но мягче лавок постели нет, так что устраивайтесь как сможете.

– Нам ли привыкать? – грустно улыбнулся Волк.

16.

Друзей не пришлось упрашивать долго, умаявшись за день они уснули как медведи зимой, разве что лапу во сне не сосали. Хозяин прислушался к дыханию спящих, подошел к двери, тронул пальцами лоб паренька и довольно кивнув вернулся к печке. Пламя пылало, наевшись смолистыми бревнами, шипело, пузырилось кипящим древесным соком, от него шло приятное тепло, словно дул в лицо жаркий ветер безбрежной степи.

Дул в лицо жаркий ветер безбрежной степи, трепал запыленные волосы, ноги в драных онучах ныли не переходящей дорожной усталостью. Но теперь до заставы рукой подать – вон уже блестят шоломы стражи. Мальчик уселся в пыльную сухую траву и наконец от души разрыдался, растирая чистые струйки слез по чумазому лицу. Надо выплакаться сейчас, а то перед воями будет соромно. Со слезами потихоньку уходило нахлынувшее было отчаяние, даже боль в ногах сделалась тише, зато пришло что-то новое – то ли безразличное спокойствие безысходности, то ли неведомая доселе уверенность в своих силах. Он наконец выплакался, шмыгнул носом, и побрел к стану, раскинувшемуся в куцой рощице.

– Эй, кто идет? – зычно окликнул его огромный стражник с копьем и в длинной кольчуге, бармица островерхого шлема полностью скрывала волосы. – Ты откель тут взялся, сын человеческий?

– Кто у вас тут за старшего? – не пускаясь в объяснения спросил мальчонка. – Тока мне нужен самый-самый главный. Наиглавнейший!

– Святослав, что ли? – усмехнулся воин. – Так он в Киеве. У нас тут, видишь ли, просто застава.

– А то я не вижу! Вот и отведи меня к старшему над всей этой заставой.

– Экий ты грозный! Я тут тоже стою не ворон пугать! Называйся по правилам и говори чего надо, тогда и решу кто тебе нужен.

– Меня звать Журом, я из веси, которая во-о-о-н там, за холмами, у озера. А пришел предупредить, что хазары напали… Много их! Какой был напуск… Вспомнить страшно! Тятька меня в доме запер, но я выбрался, нашим воям подносил колчаны, когда стрелы кончались. Все боялся, что тятька приметит, да журить начнет, а тут гляжу… Лежит он у частокола – стрела в горле торчит. А кровушки скока вытекло…

Мальчик блеснул слезами и сжал кулачки.

– Погоди! – опомнился стражник. – Так они там досель бьются?

– Так в том и дело! Нашим помощь потребна! Староста меня выпустил через подкоп, что за стену ведет, указал куда бежать, вот я и тут!

Воин звеня кольчугой сорвался с места, побежал что та лошадь, поднимая на бегу тревогу и целые клубы пыли. Жур остался один, не представляя что делать дальше. Но не успел он огорчиться, как стражник вернулся с другим воином, куда старше, такого можно и стариком назвать. Вот только не по старчески крепкие плечи несли тяжелый доспех-калантарь, шлем без бармицы позволял седым волосам струиться по ветру. Но не смотря на по настоящему грозный вид, был он на голову ниже стражника и вдвое уже его в плечах.

– Кхе… Этот что ли? – изумленно поднял брови старик.

– Я и есть! – расправил плечики Жур.

– Ну а я сотник на этой заставе, звать меня Заряном. Сказывай сколько домов в вашей веси, какова стена и кого больше, ваших или же хазар. Только быстро, не тяни кобылу за хвост!

Мальчик принялся рассказывать – спешно, но не упуская важных подробностей – знал, что от этого рассказа зависят людские жизни. Зарян взмахом отослал стражника и слушал внимательно, то и дело кивая. Рука уже поглаживала рукоять огромного меча, висевшего в ножнах на поясе, натертое частыми прикосновениями бронзовое навершие яро блестело в лучах полденного солнца. Оно и отлито было в виде солнца – трилистник раскинувший толстые, закругленные на концах лучи из широкого круга. Словно осколок дневного светила выдавлен в полированной бронзе.

Словно осколок дневного светила выдавлен в полированной бронзе, Жур тихонько коснулся отглаженного металла, боясь разбудить посапывающего во тьме витязя, хотя и так было ясно, что это тот самый меч. Волхв не мог ошибиться. Он пару раз прошелся по комнате, впервые за долгие годы не зная, как теперь поступить. Хотелось прямо сейчас растолкать спящих и выспросить все – откель меч, как к ним попал, что про него ведают.

Может так статься, что ничего… Тогда излишнее любопытство может здорово навредить, вызвав интерес к тому, чего знать не следует. А может следует? Как разобраться? И этот Змей… Одолеть его не в людских силах, это ясно, но что из того следует? Меч помог? Или слепой случай?

Нет… Даже то, что один из них УДУМАЛ сражаться со Змеем, говорит очень о многом. Это не обычный вой. Либо непроходимый дурак, лишенный всякого страха, либо не обошлось тут без Заряновых россказней. Только после них можно с голой задницей выскочить не на простого полденного Змея, а на ГОРЫНЫЧА. И победить его. Значит один из них знавал старика. Знавал… Скорее всего тот что бредит, потому как именно он на Змея вышел, либо все вместе – ведь меч у другого! От таких дум и голова может не сдюжить, треснет как переспелая тыква…

Интересно, что ныне со стариком? Раз меч не у него, значит помер. Но и завещать он его не мог! После всего что было… Нет, не мог. Выкрасть же легче у Ящера из под носа, чем у живого Заряна. Не сходятся тут концы с концами… Поутру надо будет с осторожностью выспросить пришлых витязей, что знают, куда путь держат. А главное – откель меч. Слишком уж все это важно…

– Слишком уж все это важно, – опустил голову Зарян. – А ты уже чай не мальчик, вон какой вымахал. Должен знать! Помнишь я рассказывал тебе сказ о трех братьях? Про Перевал, про Камень и про колдовские мечи?

Жур кивнул. Еще бы ему не помнить! Глаза горели, когда слушал раскрыв рот. Все представлял себя на месте героев. А мысль об оружии, которое говорит как живое, всегда поможет советом и не подведет в бою, до сих пор приходила в юношеских мечтаниях. Это же сколько подвигов можно с таким мечом совершить! Во веки вечные прославить и себя, и род свой, и землю… А уж о золоте, серебре и девках даже говорить нечего – постоянно были бы рядом. И немалым числом. Жаль, что все это сказка…

– Так вот это не сказка… – не ведая о его мыслях продолжил старик. – Все это самая настоящая быль, но такая давняя, что даже память людская, а она крепка, не сохранила имен тех братьев. Но вещи живучее людей, даже живучее стародавних сказаний. Два меча до сих пор хранят на себе печать тех далеких дней. И тех подвигов. Ты вот молодец, с ранних лет выучился резы разбирать, приметил небось на моем мече надпись? Это и есть отличие…

Восточный ветер медленно сдувал солнце к закату, невысокое пламя прогоревшего костерка согревало озябшие плечи, а вокруг дремучий лес настороженно прислушивался, склонив над путниками огромные лохматые головы.

– Так это тот самый?! – напряженно сглотнул Жур. – Его держал в руках Младший Брат?

– Нет… – рассмеялся Зарян. – Это меч его воина, хотя кто знает, может в руках и покручивал. Герои ведь тоже люди, точно такие как мы, без хвостов и без крыльев. Всякому интересно к чужому оружию примериться.

Юноша медленно, как завороженный, опустил глаза на упрятанный в ножнах булат, руки напряженно замерли борясь с желанием прикоснуться к истертой рукояти. Старик усмехнулся по доброму, одними глазами, осторожно вытянул оружие и положил у ног отрока. Жур даже вздрогнул, когда тяжелая сталь отозвалась холодным звоном. А ведь коснулась лишь мягкой травы! Не смея еще протянуться, он гладил меч глазами, вглядываясь в совершенство формы, стараясь угадать тайну, скрытую в тончайшей паутинке многократно прокованного железа. Наконец не выдержал, обнял пальцами обкрученную кожей рукоять, потянул на себя, заставив петь в траве отточенное до рези глаз лезвие. Тяжелый клинок нехотя оторвался от земли и описав сияющую дугу разрезал мир надвое – половина в темноте за спиной, половина в розовеющей пене закатных туч. Словно само время разделилось на грустный кусочек прошлого и неведомую глыбу будущего, озаряемую зовущей чистотой.

Меч буквально прирос к руке, юноша очертил им голову, как бы собираясь ринуться в смертельную схватку и ветер мягко зашелестел, испуганно уступая дорогу губительному булату. Удар вправо – дрожащий свист искаженного ужасом воздуха, выпад влево – протяжный стон закаленной стали. Красноватый отблеск будто расплавил клинок, влажно перетекал от кромки до кромки прозрачными лужицами, собирался в широком доле и капал вниз, к выбитой у самого перекрестия надписи. Пять затейливых рез сплелись в разлохмаченный вязью столбик: «И ты вместе с нами».

– Доброе оружие! – глаза отрока сияли ярче шлифованного булата. – И что значит надпись?

– Легче понять, чем объяснить! – закатный ветерок смахнул тень улыбки с глаз старика. – Слишком много в эти слова вложено. Я бы тоже блуждал от одной ошибки к другой, да только верный и старый друг знал, видать, про меч больше всех в этом мире. Он-то и покликал меня в поход до Буяна-острова, где я выбил Кладенец из огромной ледяной глыбы. Правда кроме меча там еще кое что было… Но это другой сказ.

– А откуда он сам про оружие выведал? – Жур так и сиял любопытством, впитывая каждое слово Заряна.

– Говорю – это другой сказ! А про надпись поведаю главное, чтобы ты знал, а не путался в трех деревах. Ведь меч тебе перейдет, коль со мной что случится, видят Боги, больше передать будет некому. Стар я уже… А сынов не нажил. Потому слухай внимательно, а не чтоб в одно ухо влетало, а из другого долой. Значится так…

Старик призадумался. По лицу пробежала тень давних воспоминаний, словно перед долгим сказом он собирал воедино все значимые события, раскладывал аккуратно и оглядывал каждое, прежде чем пустить на язык. Юноша медленно опустил тяжкий клинок, отразивший убывающий свет заходящего солнца. Боги привычно замешивали в небесах густую добротную ночь, живые звуки леса легко продирались через густые ветви окружающей чащи.

Живые звуки леса легко продирались через густые ветви окружающей чащи, даже замшелые стены избы не были для них заметной преградой. Жур снова, в который уж раз переживал все это заново, каждый прожитый день возвращался тяжкой поступью, словно желая знать, что правильно понят, осмыслен… Да и можно ли забыть дни, проведенные с Заряном? Этот сам спокойно не жил и другим не давал, все говаривал, что человек должен гореть аки факел – пусть не долго, но ярко, а не тлеть вонючей тряпицей. Но его Боги берегли… В каких сечах только не бился, а до седых волос дожил. Жаль, что не всем смог передать огонь своей души, а коль точней, так не все его приняли. Что перетянуло их в дурную сторону? Богатство? Слава? Или неверное толкование? Огня-то у всех хватало… Да не всем он стался впрок. Хотя, конечно, все куда уж сложнее! Никто о богатстве и славе впрямую не мыслил…

– Никто о богатстве и славе впрямую не мыслил! – Громовник презрительно скривил потемневшее от солнца и ветра лицо. – Не в том и не в другом дело, а в гордости! Или ты будешь баять, что от гордости лихо? Мы с тобой уж давно не дети, я хоть и младше тебя, а двадцатую весну справил, неужто не хочется своими руками чего-то добиться? Так и будешь всю жизнь за Заряновы штаны хвататься?

Кони вяло постукивали копытами по звонкой скале, выбивая едкие облачка белой пыли, солнце изливало с небес раскаленное золото света и жара – под кольчугой можно лепешки печь, а ехать еще далече – до Зарянова стана верст двадцать, не меньше.

– Никогда я за них не хватался! – Жур настороженно сузил глаза. – И не собираюсь. Но неужто не ясно, сколько добра он нам дал? Кем бы ты был, ежели б Зарян не прибил твоего мучителя? А я?

– Не знаю кем был бы ты… – опустил взгляд Громовник. – Но мой, как ты кажешь, мучитель был колдуном. Он и детей по ночам крал не для сыти, как многие думали, а для учебы. Пожирал только самых никчемных.

– Уж не жалеешь ли о грязной пещере из которой тебя полудохлого от голода вытянули?

– Это от испытаний, а не от голода… Коль не знаешь, так помолчи! Жаль что я не успел никакой волшбе выучиться, а то б показал тебе… А что у Заряна? Один бесконечный поход и бесконечная битва. Во имя чего?

– Ты не хуже моего ведаешь ради чего! – выкрикнул Жур.

От несдержанного выкрика с ближайшего скального пальца сорвались два сытых стервятника, полетели на запад, еле удерживаясь на утомленных крыльях.

– Ну конечно… – усмехнулся Громовник. – Великое Зло поползет с Ледяного Щита и создаст страшную Империю Зла. Тьфу… Слушать соромно! Аки малые дети. Коль оно таково это Зло, как старик баял, то нам его не остановить ни в жисть. Неужто не ясно? Для этого потребна настоящая дружина. Да и дружины не хватит – вся Русь нужна. А это сказки – русичи никогда вместе сражаться не станут, слишком горды. Для них родича угробить веселее, чем лютого ворога. Али не так? Даже вонючие псы, что грызутся меж собой во дворах, перестают драться и рвут волка вместе, коль тот из леса сдуру выскочит. А мы не могем. В усобицах по самые уши увязли. Какое тут драться? Всяк норовит на себя потянуть. Нет, брат, пока все эти уличи, тиверцы, радимичи и дреговичи не поймут себя одним целым – Русью, ни хрена мы не остановим. Погляди вокруг! Ты ж не слепец… Даже волхвы бают разное! Одни кажут, что хазары враги, другие призывают жить с ними в мире, поскольку от них завсегда можно золота поиметь. Умные…

– Ну конечно. Золото они дают только тогда, когда понимают, что мы им могем крепко задницу надрать. А целовались бы с ними, так те дали бы злата. Не смогли б утянуть… Пойми ты – мы живем на ГРАНИЦЕ, вся Русь живет на границе меж Добром и Злом, все лихо на этом крае земли накатывается на Русь. И тут умирает. Это наша родовая печать, наше предназначение – хранить равновесие меж Добром и Злом…

– Да как его хранить, – не сдержался Громовник, – Когда друг друга не в силах сберечь?

– В том и беда… – устало вздохнул Жур.

Они долго ехали молча, оставляя за спиной версты пересохшей красноватой глины, выбеленное солнцем небо пылало как раскаленная печная заслонка.

– Чтоб что-то изменить, – внезапно вымолвил Громовник. – Нужно что-то делать, а не ходить хвостом за Заряном. И чем большими путями мы сможем пройти, тем больше с нас проку, тем больше людей двинется по нашим стопам. Но жизнь коротка, ты же знаешь… Нам нужен Камень, чтоб сковать для себя мечи. Тогда ничто сделанное не пропадет даром, останется в булате навечно и перейдет к тем, кто останется после нас. А где Камень мы знаем.

– Тебя солнцем ударило? Намерился к змеевичам податься? Сдурел! Как есть сдурел! И костей не останется… Я тебе в том не помощник, как есть говорю! Думаешь Зарян об этом не думал? Но ведь отказался, а он испугаться не мог, значит тому есть другая причина. Все! Я даже баять про то не хочу.

– Как знаешь. – пожал плечами Громовник. – Жди тогда своего часа. Зарян еще сотню лет проживет – не поморщится, крепкий что та скала, так что меча тебе не видать еще долго. А я ждать не желаю, поеду счастье свое добывать.

Он натянул поводья и конь остановился, роняя в пыль тягучую пену. Жур удивленно оглянулся, не зная что и сказать.

– Но Зарян велел принесть грамоту от хазар… – все же вымолвил он.

– Да мне плевать, что он велел, поеду и все. А грамота сгодится и самому. Что Зарян? Отвезу самому Святославу! Да и Святослав для меня не указ… Грамота с обязательством дани сгодится хоть немцам, хоть варягам, лишь бы не поскупились уплатить за нее. Я был послом, мне и дань забирать! Коль не хочешь со мной, так скачи куда хочешь, но учти, станешь мешать – убью не задумавшись.

Конь под Громовником попятился и Жур разглядел зажатый в кулаке швыряльный нож, большой и тяжелый – кольчугу не прошибет, но ежели в лицо, то уже не подымешься.

– Прощай, брат! – пуская коня в галоп, усмехнулся бывший соратник. – Может еще свидимся. Хотя вряд ли по доброму.

Он быстро удалялся на запад, все больше окутываясь жарким маревом расстояния, расплавленный воздух вперемешку с красной пылью превратил его в жутковатого, полуразмытого призрака, а Жур никак не мог двинуться с места, сидел распрямившись в седле и просто не знал что же теперь делать. Ехать следом? Но что это даст окромя ножа промеж глаз? Вернуться к Заряну? Но как объяснить размолвку? Осерчает, а то еще хуже – решит что струсил, побоялся на нож налететь. Стыдно. Пусть лучше думает, что оба загинули выполняя наказ.

Он посидел немного, вяло потянул повод и поскакал на юг, подальше от Зарянова стана. Солнце прицельно било в самую макушку раскаленными стрелами, но витязь не замечал ничего, весь мир для него свернулся в малый клубочек, легко уместившийся в голове. Конь не чуя поводьев бежал и бежал, растрескавшаяся земля съежилась от пустынного одиночества, небо нависало белым расплавленным серебром, а перед глазами мелькало то хмурое лицо Заряна, то его светлая улыбка, то размазанный далью Громовник, увозящий тяжко добытую грамоту.

Решение вызревало в уме, как вызревает хлебный колос в потоках тепла и света – медленно, сопротивляясь довлеющей силе Зла. Да, решение – это всегда выбор между добром и злом, так что если путь выбран загодя, то и решение найти проще. Проще найти, да сложнее принять… Жур уже понял, что попросту бросить Заряна – зло, но и в честном двобое с Громовником добра маловато. Что толку? Бывший соратник не то что сильней, но победить МОЖЕТ, а это явная уступка злым силам. Нужно предпринять такое, что не даст Злу ни единого шанса. Он остановил коня и медленно повернулся на запад – Громовника уже не видать, но Журу казалось, что тень врага навсегда впечаталась в выцветший небосвод. Стоять куда жарче, чем ехать – не обдувает набегающий ветерок, но Жур не спешил, обдумывал все и так, и эдак, а конь нетерпеливо перебирал мохнатыми ногами, для него все просто – есть сыть и нет тяжкой ноши – добро, пусто в пузе – зло. Стоять на жаре – тоже зло, а хозяин никак не отпустит поводья, прямо беда… Конь взволнованно фыркнул, выводя Жура из тяжкой задумчивости.

Конь взволнованно фыркнул, выводя Жура из тяжкой задумчивости, волхв встрепенулся и распахнул ветхую дверь в ночной лес. Чаща была полна звуков, Ветерок дергал привязанный повод, аж бревна трещали, дрожал словно узрел волховской нож на тризне хозяина, но старик опасности не учуял. Так, обычная лесная возня – ни волка, ни рыси не слыхать, медведей тут отродясь не бывало, а супротив нежити давно возведен надежный полог.

– Чего убоялся? – доброжелательно пробурчал Жур, нащупывая рукой мохнатую гриву. – Не привык без людей, без коней? Ну… Не дрожи как осиновый лист, нет тут ничего страшного.

Конь успокоился, услыхав человеческий голос, ткнулся влажными губами в шершавую ладонь волхва. Тот усмехнулся и потрепав широкую морду вернулся в избу. Добро – великая сила… Но и Зло обладает не меньшей, поскольку в достижении целей не знает границ. А вот Добро, все же, знать границы обязано, иначе мягко, неторопливо превращается в Зло. Незаметно…

Незаметно минула седьмица, Жур уже знал какой дорогой поехал Громовник, а расспросив корчмаря, выведал даже куда направляется ворог. Но никак не мог решиться отнять грамоту – взять сонным гадко, биться в лоб опасно. Так и ехал он по горячему следу через дремучие леса, переправлялся через быстрые реки, карабкался на крутые высокие горы, цеплявшие облака ледяными макушками. По городам-весям выспрашивал о проехавшем путнике, ночевал, ел, ехал дальше. А время шло, капало слепым летним дождем, поднималось паром с высыхавшей земли, шумело ветвями над головой и улетало прочь на свистящих крыльях испуганных птиц.

Немецкие земли встретили Жура ужасающей нищетой и грязью – затхлые города, тощие собаки, роняющие голодные слюни в толстый слой серой дорожной пыли, низкорослые деревеньки, прижавшиеся к неприступным на вид стенам замков в непередаваемом страхе перед окружающим миром. Все сырое, угрюмое, серое… Без радостной красоты русских торжищ, без румяных ухоженных девок, без резных теремов, и разухабистых витязей, рвущихся больше показать свою удаль, чем набить сундуки богатством.

Ближе к вечеру Жур наконец сыскал придорожный трактир, в животе уже кишки друг дружке дули крутили, а в глазах от усталости мелькали темные мухи. Конь сбил подкову и теперь прихрамывал на переднюю левую ногу, отчего ехать было ни веселей, ни приятней, а в калите сиротливо брякали последние мелкие деньги. Жур остановился, привязал коня рядом с тощими жеребцами у раскидистых зарослей вереска и вошел внутрь, окунувшись не в одуряющий запах доброй еды, а в смрадный дух копоти и годами не мытых тел. Но голод – чай не родная тетка, пришлось выловить из калиты монетку и пару раз ткнуть пальцем в блюда, что казались дешевле других. Немецкого слова Жур не ведал, потому порой приходилось худо, но ничего, обходился… Трактирщик безразлично махнул в сторону стола, за которым устроился тощий, прямой как жердь рыцарь одетый во все черное и Жур наконец с удовольствием сел, переведя дух. Еду поднесли тут же – печеную рыбину и полкувшина кислого молодого вина, и хоть в рыбе было больше чешуи да костей, чем пахнущего тиной мяса, но и она пошла без помех, пузо ответило радостным рыком.

– Русич? – призадумавшийся сосед удивленно обернулся на утробный звук. – Вот уж не чаял встретить!

Жур не переставая жевать поднял глаза, изобразив подобие вежливой улыбки.

– Русич и есть. На мне что, резы начертаны?

– Нет, – усмехнулся рыцарь. – Просто ты ешь… Тут так не кушают, здесь принято рыбу от шелухи отделять.

– Вот уж прям… – пожал плечами русич. – Что от нее тогда останется? Дрянь а не рыба, просто у вас тут больше и перехватить нечего.

– Это верно… После русского стола, масляных блинов да жирных ребрышек с кашей, привыкать к горелой оленине пришлось долго. Я ведь тоже с Руси! Правда давненько уже…

– Отчего же уехал? – не на шутку удивился Жур. – Как вообще можно жить в эдаком вот гадюшнике? Зарян рассказывал про ромеев, так и те краше устроились!

– Опрометчиво судишь, – нахмурился худощавый рыцарь. – Не только в еде да чистоте счастье. Тут больше возможностей, понимаешь? Кем бы я был на Руси? Ну, коль бы повезло, стал бы при князе гриднем, а скорее всего так и остался халопом. Ну что толку с доброй еды, коль она к завтрему все одно дерьмом станет? А тут можно добиться почета, заработать злата не мало.

– Тьфу ты… – рассмеялся Жур. – А на что ж тебе злато, как не на еду? Ну, на подарки девкам-красавицам, на доспех, на добрую сброю. Скока? Ну, гривень пять, это если с конем. И что дальше? Солить эти деньги, что ли? Так их и солеными есть нельзя. А в лесах еды – прорва! Хоть грибы-ягоды, хоть доброе мясо. В реках рыба, опять таки, куда лучше этой, с коровенки молоко-масло, с поля каравай да блины. Что еще надо? Тока трудись не ленись.

– Глупый ты… – махнул рукой рыцарь. – Это у вас там дикий край без предела. А в неметчине все своих денег стоит. Ты пошел, срубил избу. А тут что? Плати за камень, плати зодчим, строителям, не самому ведь стены ложить, руки-то не казенные. За место тоже злато отдай в городскую казну, потом за обстановку, за воду каждый день, за ту же еду. У нас, видишь ли, охота не для еды, а для забавы. Понял?

– А на что такая сложность? У вас ведь лесов не меньше нашего, да и рек. Жили б как люди…

– Как люди… Мы как раз людьми и живем, не то что вы – от зверей не больно разнитесь. Замок чай не землянка, не изба и даже не терем, в небеса шпилями упирается! Еды можно накупить столько, что и за месяц один не добудешь, а самое главное – в деньгах власть над другими людьми. Человек от зверя тем и разнится, что звери за власть грызутся, рогами бьются, а люди просто за нее платят. Для того и вся сложность, о которой ты рек, чтоб богатство от бедности отличить. Ты ведь, если хош, мог бы себе срубить терем не хуже княжьего? Во! А тут нет. За каждый камень плати, а потому у кого дом больше, тому и больший почет. Сообразил? Кроме того еду и коня потомкам не передашь – еда скиснет, а конь состарится. Зато над деньгами время не властно. Коль ты богатство накопил, то сын твой может и пальцем о палец не бить – будет богат от рождения, знатен. А у вас каждый раз все сначала. Потому-то вас и боятся, что среди русичей и стар и млад знает как меч держать, и с какой стороны за лопату браться, даже девки не считают зазорным сабелькой помахать или коромысло на плечи закинуть, а для мальцов лучшая игрушка – лук со стрелами. Дикие вы. Были, дикими, ныне такими остались и через тысячу лет вас дикими назовут. Для вас деньги действительно пыль или пот, знак вложенного труда или удали. Но тут, видишь ли, ЦИВИЛЛИЗАЦИЯ. Понял? Тут деньги не кажут насколько ты удал или трудолюбив, тут деньги – только знак власти. А потому на деньгах все и построено. Они и счастье, и смысл жизни. Ясно?

– Ясно… – Жур снова рассмеялся, уже не сдерживаясь. – Что ж это за счастье, что за деньгу покупается? Такому счастью деньга и цена. И что за смысл жизни такой? Корпеть до старости, чтоб твой сын от безделья в потолок плевал, да белыми ручками лебяжье крылышко отламывал? Вот радостно! Живите вы как хотите, да тока нас поучать не след. Вот ты много счастья нажил?

– Да я тут только пять весен… – замялся рыцарь. – Пока служу в дружине барона, но денег платят не мало.

– Отчего же в худом трактире вечеряешь?

– Коплю. Что толку тратить деньги, коль они и есть власть? Вот стоит в двух милях от города замок, в нем живет образец для всех русичей. Чуть ли не без штанов с Руси явился, за два года набрал денег невесть откуда, отгрохал замок до неба, теперь живет, в ус не дует. За стены выходит редко, но я его видал. – похвастался рыцарь. – Поговаривают, правда, что он колдун, имеет власть над душами мертвых. И немного тронутый. У прислуги языки длинные, а про знать всегда интересно побаять, кости поперемывать. Так про него казывали, что по ночам раздувает горн и в кузне молотит молотом. Но знатным странности прощаются быстро… Не то что нам.

Жур доел рыбу, поморщась отпил половину вина и не спросив имени случайного собеседника, вышел в быстро густеющую темноту придорожного двора. До города езды с полверсты, но оставаться тут не хотелось, лучше уж переночевать в чистом поле или в лесу, чем в этих унылых стенах, выслушивая излияния неудавшегося властелина. Власть… Отчего она так манит людей? Ведь это просто замаскированная лень. Ленивый сам по себе на печи лежит, а властелин лежит и указывает другим чего делать. Вот тебе и власть… Весь мир дрожит у твоих сапог, спеша выполнить каждый указ. Скукотища. Жизнь наперед – первую половину горбатишься зарабатывая золото, вторую властвуешь. То есть, дожив до старости, указываешь слугам дрожащими пальцами и гадишь в постель – все равно приберут, а до отхожего места добраться лениво. Нет уж! Лучше смерть в поле, чем немощная дряхлость и жалкие потуги уцепиться за жизнь. Но есть у власти еще одна оборотная сторона – постоянный, непреходящий страх за свою шкуру. Деньги действительно не подвластны времени, поэтому их можно не только завещать сыну, но и запросто отобрать у немощного старика. Это друзья остаются верными, а слугам все равно кто станет платить.

Он отвязал коня, сунул ногу в стремя и собрался скакать на запад, где разорванный городскими крышами виднокрай еще отсвечивал серым пятном уходящего солнца. В задумчивости тронул конский бок пяткой, но не успел сдвинуться с места, как сзади окликнул знакомый до ужаса голос. Спина разом похолодела, а затылок вздыбился жесткими волосами – кого угодно ожидал услыхать Жур за спиной, но только не Громовника. Где угодно, только не за спиной!

– Спешишь? – насмешливые нотки так и сквозили, говоривший был явно доволен замешательством бывшего соратника.

Жур медленно повернулся в седле, даже кольчуга не звякнула от осторожного движения, лицо с невероятным усилием изобразило расслабленное спокойствие.

– О… Вот уж не думал, что тебя обгоню! – с наигранным удивлением вымолвил он.

– А я не думал, что решишься двинуться следом. Надеялся, но не верил. Ну что ж, значит ошибся – мой друг оказался куда сильней, чем поначалу казалось. – Громовник облокотился о стену трактира, едва видимый сквозь сумерки в густых ветвях вереска. – Я так понимаю, что явился за грамотой?

– А ежели и за ней? Можно подумать, отдашь без драки…

– Очень надобно с тобой драться! Просто по другому у меня и надежды не было тебя от Заряна оторвать, а так получилось. Зла я тебе не желал и не желаю. Веришь?

– Не очень-то… – скривился Жур. – По всему видать – за грамоту никто денег платить не стал, вот и не знаешь теперь что с ней делать. Давай сюда!

– Погоди ты! Сразу попер нахрапом… Я тут такое выведал, смотри с коня не шлепнись, когда услышишь! Не у змеевичей Камень, а как раз в этом городе, точнее за городом, в замке пришлого русича. Как тебе? Не с грамоткой к Заряну пожалуем, а на серебряном блюде Камень привезем! Виданное ли дело? Опосля такого кощуники про нас песни слагать станут!

– С чего ты взял, что он тут? – побледнел Жур. – Слухов наслушался о колдуне, властном над душами мертвых? Так я тоже слыхал, ну и что? Челядь завсегда про князей плетет невесть что.

– Никакие это не слухи… Я тут уже третий день и видал Камень своими глазами.

Вот тут Жур действительно чуть с коня не свалился, слез с седла на дрожащих ногах и позабыв осторожность двинулся к Громовнику.

– Не врешь?

– Больно надо… Я бы и сам справился, да только незачем мне всю славу себе забирать, решил с тобой поделиться, раз уж смог ты пересилить щенячий восторг пред Заряном.

– Врешь… – отмахнулся Жур. – Так бы тебе и показали Камень!

– А я не больно спрашивал. Наших тут не так много, вот я и нанялся в тельники к хозяину замка, для него любой русич краше немца. Каждую ночь он выносит Камень из дома, запирается в кузне и кует, кует… Да только толку не много – коваль с него хреновый, все железо обратно в перековку идет. Правда один клинок он все таки справил, нынешней ночью как раз доводил, выбивал письмена германские.

Жур даже дышать забыл от мелькнувших пред глазами картинок – лютая сеча и сверкающий меч в руке, залитая кровью надпись едва видна, проявляясь при каждом ударе. «И ты вместе с нами». Стать частью Стражи… Боги не дают такую возможность бестолковым и слабым, значит заслужил. Хотя покамест возможности не видать, мало ли что городит Громовник, Ящер его задери.

– И чего ты хочешь? – стараясь не показать заинтересованности, вымолвил Жур. – Так хозяин и отдал нам Камень… Или решил отобрать?

– А ты как думал? Этот русич никаким боком не лежит к Страже, незачем ему Камень! Зато пред Заряном и пред всем людом станем героями – он за всю свою жизнь не добыл, а мы за раз.

– Никаким боком? Неужто позабыл заповедь Стражи? Всяк добывший достоин! Только так и можно решать.

– Ой ли? – хитро усмехнулся Громовник. – Сила, как и меч, имеет два острия. Тебе никогда не думалось, что Камень может попасть в злые руки? Сильные, но недобрые… Так вот в этом русиче я не узрел добра, даже искры его не разглядел. Что за меч он сковал, зачем, для кого? Надо остановить покамест не поздно!

Жур призадумался, ни на миг не спуская взгляда с Громовника, что-то худое чудилось ему в хитроватой усмешке, но слова были верными, коль не врет. Нет хуже лиха, чем Камень в недобрых руках, нет для Зла удобней лазейки, чем использовать против Добра его же оружие – булат, хранящий души и знания всех погибших владельцев.

Влажный восточный ветер подгонял ночь с края земли, светлое марево на западе медленно меркло, но тонкий покров низких туч не пускал к земле холодное сияние звезд. И только угас последний лучик дневного света, мир поглотила кромешная тьма.

Мир поглотила кромешная тьма, долгие годы Жур жил в ней, ходил в ней и ел, боясь ложкой в рот промахнуться. Теперь он знал, что рассвет близок, за плотно прикрытыми ставнями разгорается новый небесный пожар, но только память теперь окрашивала мир в разноцветье былой красоты, а две выжженные каленым железом раны так и будут слепо пялиться в черную стену. До скончания века…

Правда память рисовала не только яркие краски, она никак не давала затянуться страшной ране в душе. И хоть язва зарубцевалась с годами, но совесть не тело – заживает труднее. Эта боль оставалась запертой сама в себе, не имея выхода со слезами, Покон говорит, что недобрый поступок можно исправить лишь добрым делом, но Боги словно смеялись над оставшимся в одиночестве волхвом – слепота не в помощь, да и люди словно по указке неведомых сил сторонились дряхлой лесной избушки. Редко кто забредал, да и тем помощь была не потребна.

Неведомый витязь, вырванный у смерти нынешней ночью, был первым добрым делом за минувший десяток лет. Но разве может одна спасенная жизнь искупить совершенное предательство и другие жизни, загубленные без малейшей необходимости? Жур уселся на лавку, вздохнул и привалился спиною к стене, заново пережитые события навалились усталостью, дремота мягко окутала тело. Надо поспать. А поутру все рассказать гостям, хоть так излить душу… Да, он стал частью Стражи, но почему Боги часто исполняют все не так, как хотелось бы? Или это зависит уже от путей, которые выбираем мы сами?

17.

Зыбкое марево сна дрогнуло, всколыхнувшись от забытого звука, волхв не сбрасывая дремоту прислушался и сердце ударило как тяжкий молот в раскаленный булат. За окнами, подставив лицо восходящему солнцу пел Волк, ладно выводя мелодию, вплетая в нее слова, разжигавшие душу как горн раздувает гудящее пламя. Он не сдерживал голос и песня лилась весенними водами, легко и свободно, смешиваясь с хрустальным светом нового утра. Слова касались не ушей, а самого сердца, в них звучал то ветер далеких странствий, то нежный шепот любви, то звон лютой сечи. Жур не сдержался, встряхнул головой и поднявшись вышел в раскрытую дверь.

Витязь сразу умолк и разорванная нить песни опала в густую траву.

– Продолжай! – только и смог шепнуть волхв, вздрогнув словно от боли, будто не песня оборвалась, а вся его жизнь закончилась с последним дрогнувшим звуком.

Волк сощурился на медленно всплывающий над лесом солнечный диск и запел снова, даже птицы почтительно смолкли, заслышав мощный голос певца. В его словах было все, чего Жур не достиг в своей жизни, мимо чего прошел, попав в сети Зла. Трепетный поцелуй юности, веселье разгульного пира, крепкое плечо верного друга, радость победы и лютая боль невосполнимых утрат.

Когда песня смолкла, волхв еще долго не мог вымолвить слова, что-то горячее обожгло щеку, ручейком пробивая дорогу сквозь встопорщенную щетину неухоженной бороды. Копившаяся годами боль все же нашла, пробила себе выход тяжелой слезой.

– Великие Боги! – воскликнул совсем рядом Сершхан. – Он плачет! И глаз-то нет, а слезы на щеках! Правда пополам с кровью…

Друзья засуетились, пытаясь помочь, Ратибор рванулся в избу, принести нужные травы, но Жур остановил его властным взмахом широкой ладони.

– Погоди… Это не просто слезы, это вышла наружу душевная боль… Что тут лечить? Лучше поведайте как хворый витязь себя ныне чувствует.

– Ходит уже. – грустно вымолвил Волк. – Коль позвать, вроде как отзывается, вертает на голос голову, но сам слова не кажет, словно тень. Даже похудал за ночь. Мысль в глазах появляется, только когда песню слушает… Прямо беда!

– Это не страшно… Главное чтоб душа оставалась тут. Раз вас слышит, значит все будет добре.

Микулка, похудевший и бледный, сидел в десятке шагов от избы, тень огромного дуба укрыла его невесомым пологом, голова покачивалась, словно под звуки неслышимой музыки. В глазах застыла такая ледяная печаль, что смотреть было зябко, друзья старались и не смотреть, стыдливо, неуверенно прятали взгляды, не в силах помочь соратнику.

– Сколько он так промаяться может? – спросил у волхва Ратибор. – У нас много дел недоделанных, нужно отправляться в дорогу, но как с ним поедешь? Даже смотреть жутковато…

– Есть только один путь – помогите невесту вернуть или хотя бы пообещайте. Тогда он с вами хоть на край света пойдет, а как время залечит рану, постепенно станет таким как прежде.

– Врать? – стиснул зубы стрелок.

– А это вам решать… – пожал Жур плечами.

Друзья переглянулись, каждый боялся вымолвить слово, повлиять на решение других, но молчание долго не длилось, Ратибор вздохнул и пошел к ничего не замечающему Микулке. И Волк, и Сершхан догадались, что решил их соратник, но ни поддержать, ни перечить не было сил. И уверенности.

Стрелок присел рядышком с изменившимся другом, устроился поудобней, примяв высокую густую траву, почухал затылок и тронул Микулку за локоть.

– Послушай, друже… – неуверенно начал он.

Витязь не отозвался, печаль в глазах медленно, но уверенно превращалась в темную воду безумия. Но Ратибор сдаваться не думал, поворочал в уме слова, подгоняя одно к другому и молвил гораздо тверже:

– Дива не умерла!

Микулка вздрогнул как от удара ножа, милое сердцу имя вернуло его на грань Яви, в глазах полыхнул огонь понимания.

– Не умерла… – эхом повторил он.

– Просто она в другом месте, понимаешь?

– В другом… Там же где и Зарян…

– Не совсем… – немного замялся стрелок, но тут же вернул голосу нужную уверенность. – Зарян погиб, как и положено герою, потому он в вирые, а Дива хоть и там же, но в гостях у отца. Правда супротив своей воли. Но в этом ли дело? Главное, что жива твоя краса ненаглядная, а коль так, то можно ее и обратно вернуть. Верно?

Микулка снова вздрогнул, легкий румянец смыл холодную бледность с лица, в глазах блеснул прежний живой ум и настороженное любопытство.

– Я не знаю как забраться на небо… – прошептал он.

– Ну… А с чего ты взял, что она непременно на небе? Мало ли куда отец ее запер… Может в пещеру, а может в резной терем на самом краю земли. Может лютый Змей на цепи стережет ее у входа, может и целая рать, сверкая броней и оружием. Мы знать не можем, для этого наших чувств маловато. Но вот волхвы… Они все на свете ведают, даже как на небо забраться, коль надобно, или в царство к Ящеру заглянуть.

– Белоян! – чуть ли не выкрикнул мигом проснувшийся Микулка. – Верховный волхв Владимира-князя! Тот если и сам не знает, укажет кого другого, как в прошлый раз.

– Ну вот, ожил, хвала Богам. – довольно усмехнулся Ратибор. – Верно говоришь – Белоян многое знает, мудрый он волхв, редкостный. Вот только добраться к нему нынче не просто.

– Поляки… – вспомнил Микулка. – Ничего, мы прорвемся!

– Не только поляки! Наше оружие осталось в Олешье, помнишь? Мой лук, мечи… Даже охотиться нечем, а ты решил через целую рать пробиваться.

– Так чего мы сидим, леший меня понеси! Где это мы? Далеко отсель до Олешья?

Микулка словно и впрямь очнулся от сна, рыжие волосы снова напомнили пламя, глаза так и сияли решимостью, а тело налилось прежней уверенной силой. Он радостно обнял подбежавших друзей, будто вернулся из дальней дороги, поклонился незнакомому слепому волхву и побежал поправлять упряжь на верном коне.

– Уже уходите? – дрогнувшим голосом спросил Жур.

Ратибор остановился, стараясь не глядеть в лицо волхва. Что-то дрогнуло в его душе, казалось он понял, что за одиночеством отшельника скрывается много большее, чем обычное служение Богам, скорее даже пугающее, какая-то нехорошая тайна, сжигающая изнутри.

– Ты что-то хотел рассказать? – чуть запнувшись спросил стрелок. – Что-то важное?

– Для меня очень, да и для вас скорей всего тоже. Но я еще не готов… И рвется наружу, а так вот разом выплеснуть не могу. Только дайте слово, что после всех дел в Киеве зайдете сюда. Это будет вашей платой за исцеление витязя.

– Пусть будет так. – напряженно кивнул Ратибор. – Даю слово! Коль будем живы, явимся обязательно.

– Тогда ступайте, не травите душу зазря!

Жур повернулся, шагнул и темный проем двери проглотил его будто черная пасть чудовища.

Будто черная пасть чудовища, поджидала впереди лохматая тьма ночного леса – осторожная, злая, непонятая и непонятная. Но ноги спотыкаясь ковыляли дальше, люто ломило усталые кости, истертые ступни горели кровавыми волдырями. Жур задыхался от непосильного бега, кривые корни упорно подворачивались под неверную поступь, а ветви так и норовили раскровить и без того исцарапанное лицо. Прохладный осенний воздух обжигал глотку, кашель душил грудь, словно дышать приходилось через смрадный дымоход полыхавшей печи. Нехоженный лес никак не давал сосчитать прыгающие под ногами версты, только путал, путал, уводя все дальше на полудень от Киева.

Жур разглядел, что поляны попадаются все чаще, а ветви тут и там расступаются, раздирая ночь на исколотые звездами дыры высокого неба, но иступленное желание уйти от того, что гнало его через эти леса, заставляло переставлять и переставлять дрожащие от усталости ноги. Память билась в череп раскаленным шаром злого железа, выжигала разум, оставляя непереходящую боль ужаса и непонимания. Он так и не понял, что же собственно произошло… Зарян много рассказывал о роли Камня, говорил о душе Стражи, но к тому, что произошло, не подготовил ни чуть. Да и знал ли он сам? Наверное все же знал… Всяк коснувшийся Камня становится частью Стражи – это и честь, и тяжесть. Всяк коснувшийся Камня становится другим…

Но кем стал Громовник?

Кто или что теперь мчится по следу? Черная тень в черноте ночи. Страх… Или судьба?

Да, Жур не смог оценить истинную силу таившегося в добытом мече Зла, здорово переоценил свою, задумав очистить клинок от вбитой первым ковалем скверны. Да нет же, Ящер… Это все Громовник… Гад, предатель, сволочь поганая… Знал какую струну зацепить в душе. Сам не стал подставляться, сунул меч в руки поверившего ему соратника. Соратник… Слово-то какое! Не как соратники, а как два злобных татя прокрались они в замок незнакомого русича. Ящер словно насмехался над ними – все прошло без сучка, без задоринки. Да и делов-то? Хозяину кишки на пол, да забрать Камень с мечом. Эка невидаль…

Жур передернулся, вспоминая как толком не проснувшийся незнакомец корчился на полу в луже собственной крови. Тогда это выглядело иначе, чем ныне… Жар схватки, страх разоблачения…

– Каждому по заслугам его! – переступив через смертельно раненного, сплюнул на пол Громовник. – Самая настоящая тварь. Что же за меч должен был выйти у эдакой погани?

Стоявшая у двери жаровня брызгалась в потолок багровыми струями света, стекавшими по стенам почти до самого пола. Пахло перегорелым углем, недавно отесанным камнем и худой смертью. Умирающий еще пытался ползти, оставляя на полу мокрые веревки кишок, но все более вяло, то и дело давясь собственной кровью. Вдруг он перевернулся на спину, пламенный отсвет отчетливо высветил страшную рану и почерневшую вокруг нее ночную рубаху, а глаза осмысленно уставились в лицо опешившего Жура.

– Пришел… за мечом? – синими губами шепнул странный русич, покосившись на висевшее у изголовья кровати оружие. – Так забирай его себе! Завещаю… И будьте вы прокляты… Как и я…

Он болезненно дернулся, забрызгав Громовника темной кровищей и тот брезгливо ругнувшись, принялся оттираться стянутой с кровати простыней.

– Лучше помысли где Камень упрятан… – нахмурился Жур, снимая со стены меч. – Меня, знаешь ли, татьбе не учили. Куда он его засунуть мог, как думаешь?

– То же мне, наука великая… – усмехнулся Громовник. – Люди так одинаковы… Особенно русичи.

Он пошарил по кровати, пачкая тканые простыни залитой кровью рукой, вытянул что-то с изголовья и вдруг замер словно пришибленный, даже пошатнулся как будто. В полутьме, разящим на повал ударом, сверкнула острая грань драгоценного камня, комната осветилась мерцающим заревом, по стенам разбежались разноцветные искры изломленного света, словно речные блики на досках причала в солнечный день. Громовник поднял сияющее чудо на уровень глаз и чуть заметно вздрогнул, будто укололся об острую, как клюв хищной птицы, грань.

– Теперь я и есть Стража… – раздался его низкий, чуть изменившийся голос.

Жур понял, что был просто использован, пошел в поводу как подслеповатая от старости лошадь. Уже тогда все стало ясно… Никак не для Заряна старался Громовник, добывая колдовской Камень и не предназначение Стражи волновало его. Теперь, продираясь сквозь быстро редеющий лес, Жур вспоминал долгий совместный путь обратно на Русь, все искал, примерял себе новое место в жизни. И каким оно могло быть? Только местом вечного изгоя.

Ведь почти сам вложил Камень в руки этого страшного человека, с малолетства мечтающего насладиться невиданной властью. Без чужой помощи, он знал, Громовник никогда бы не осмелился на тот роковой шаг. А от кого еще он мог получить эту помощь?

Стыд совершенного предательства гнал через лес, тягаясь с холодным ужасом, хлестал тяжелым бичом больнее, чем били в лицо корявые ветки. Великие Боги! За что же предал Заряна? За что?!

И что заставило его сделать это? Разбудить силу, превратившую обыкновенного негодяя в настоящее чудовище… Только ли убедительные речи злодея, или что-то скрывавшееся в глубине собственной неясной души? Может быть сам он лишь отражение Громовника? Потому и поверил, поддался, пошел… Как тень…

Черная тень в черноте ночи… Липкий холодный страх… Или судьба?

Жур вдруг с ужасом понял, что останется с Громовником, если тот нагонит его, найдет. У него просто не осталось иного пути, он сам перерыл все дороги, ведущие в сторону Добра, сам развалил мосты, наведенные Заряном. Неужели лишь раз поддавшись предательству, трусости и бесчестью, уже никогда нельзя вырваться из их цепких лап?

Совершенное зло спеленало Жура точно младенца, загнало в этот проклятый лес, оставив только одну единственную дорогу. Нет, наверно все таки две… Ведь еще можно остановиться, дождаться того, кто гнался за ним.

Черную тень в черноте ночи… Или судьбу?

Нет! Он еще не готов. Вперед, вперед, пока разбитое тело не покинули последние силы! Жур сбился со счету, пытаясь сосчитать дни сумасшедшего бегства, солнце менялось с луной невесть сколько раз, реки становились на пути темными водами и молодой парень чуть не до смерти пугал своим видом перевозивших его лодочников. Худой, всклоченный, с безумным сверкающим взглядом, в котором застыл заморозивший душу страх. С двумя мечами на поясе…

На переправе через Днепр, возле малого уличского городища, он набрался храбрости и разжал ладонь, выпустив за борт похищенный меч. Таившаяся в клинке сила влекла, но отчетливое безликое зло пугало сильнее. Хватит! Надо избавиться от всего, что напоминает о страшной ночи в замке убитого русича. Хватит… Он погладил навершие своего старого меча, но успокоения не было. Все яснее становилась страшная истина – Громовник не случайно выбрал именно Жура. Значит было в нем что-то… Какое-то скрытое семя Зла.

Зависть, жадность, трусость? Нет! Никогда эти чувства не правили его телом и духом.

А может что-то иное, затаившееся в самых глубинах души? Или просто податливость, доверчивость, ДОБРОТА? Ведь именно на этих чувствах сыграл Громовник! Неужели доброта, неприятие резких суждений может проложить в душу дорогу Злу? Неужели для борьбы со Злом обязательно нужно носить его частицу в своем сердце?

Казалось, лесу не будет конца, но даже в ночной тьме стало видно, что вековые деревья начинают расступаться, подлесок устало жмется к земле, а поляны становятся шире и встречаются чаще. Лес иссякал, накатываясь на южную степь, как иссякает морская волна, накатываясь на вылизанный песчаный берег.

Меж деревьев мелькнула вросшая в землю избушка, старая, давно покинутая и никому в этом мире не нужная. Она стояла посреди заросшей травой поляны, закрытые ставнями окна немо взывали к случайному путнику, как будто упрашивая остаться, войти, разжечь старую, отсыревшую печь. У Жура даже сердце сжалось от глубокого понимания безысходности одиночества. Надо тут и остаться… От судьбы все равно не сбежать, а с этим домом можно стать одним целым, врасти в него, как и он врос в эту землю. Одиночество в одиночестве. Забвение в забвении.

Жур уверенно толкнул покосившуюся от старости дверь и пробравшись внутрь, нащупал в кромешной тьме надежную лавку, мягкую от лохматого покрывала мха. Усталость навалилась как рухнувшая стена, сонная тяжесть налила опухшие веки, а изба осторожно притихла, словно боясь отпугнуть нежданно явившегося путника.

– Никуда я больше не побегу… – укладываясь на бок, пробурчал Жур. – Тут мой дом. Все. Хоть разорвите меня на части.

Уже засыпая он сдернул с пояса меч и с наслаждением зашвырнул в самый дальний угол. Теперь точно все. Хватит, навоевался…

Тревожный сон метался кошмарами, свистел крыльями ночных птиц, выл ветром в густых ветвях, заставляя снова и снова переживать безумный бег через незнакомый пугающий лес.

Всяк, коснувшийся Камня, может становиться волком. Это не оборотничество, просто древнее волшебство так раскрывает суть боевого единства, превратив устремленье души в плоть и кровь сильного зверя. Плавный переход от Яви к сути, одно целое, как две стороны чеканной монеты – какой повернешь, ту и узришь. Волк – неотъемлемая часть стаи, символ дружины. Часть Стражи.

Но Громовник не пожелал быть частью целого…

Волшебство Камня, воплощая оборотную сторону Яви, дало ему возможность превращаться в зверя, но это был не совсем волк… Точнее совсем не волк. Ужас, рвущий когтями еще не остывший след. Черная тень в черноте ночи…

Жур вздрогнул во сне, вновь пережив сшибающий с ног страх, когда уже у самого Перемышля довелось узреть то, что загнало его в это Богами забытое место.

Тогда их кони медленно мяли густой ковер из опавших листьев, устилавший узкую, просеченную сквозь лес дорогу. Тихий вечер медленно зарисовывал небо густыми чернилами темноты и опускался на землю, шурша в листве крыльями ночных мотыльков. Низкий остывающий ветерок вяло играл конскими гривами, сдувая далеко за спину запах пропитанной потом кожи. Набежавшие облака плотно укутали небо, только самые яркие звезды с трудом пробивались через серый покров радужными кругами.

– Подумай… – мечтательно говорил Громовник. – Мы с тобой можем все начать заново!

– Зачем? – устало пожал Жур плечами. – Все уже начато до нас… Ты просто выхватил не принадлежащее тебе и пытаешься приладить к своим мелким целям. Я тебе не помощник.

– Зря дуришь! Прекрасно ведь знаешь, что назад нет дороги. Мы ведь сделали это! Понимаешь? Зарян не смог, на которого ты чуть не молился, а мы вдвоем с тобой сделали. Теперь вся Русь будет двигаться туда, куда надобно нам. Представляешь?

– Да какой в этом толк?

Жур говорил неохотно, просто чтоб спутник не заподозрил худого, старался больше перечить, а то скорое согласие завсегда вызывает сомнения. На самом деле всю дорогу от германских земель до близкого уже Перемышля он затевал если не противоборство, то хотя бы побег. Уже пару раз представлялся случай спокойно уйти, но живучая, как кошка, совесть не давала тихо раствориться в лесной глуши.

Хотелось драться… Бить этого самоуверенного выскочку, не рубить булатом, а именно колотить, мутузить, вышибая вместе с соплями и кровью всю его залихватскую прыть.

Но Зарян учил опосля драки не махать кулаками. Коль сразу проухал, прозевал, струсил, то нечего потом напрягать жилы, представляя молодецкий удар в ненавистную рожу. Так что если нападать, то не за старые обиды. Уж коль по чести, так надо вернуть грамоту и Камень, но Громовник осторожничал – все подгреб под себя, не доверял шибко несговорчивому соратнику. Одна радость – трофейный меч пристроился на поясе, так что хоть что-то досталось от ночного налета. Хотя меч-то на поверку оказался плохоньким, сляпан кое как неумелой рукой на германский манер – в одну ковку, легковат на конце и весь какой-то тусклый, сохранивший местами следы неснятой окалины. Старый был лучше, теперь у седла приторочен, но даже такой корявый меч Стражи был и остался воплощением мечты. Если бы не грязный способ, которым добыт, так и вовсе вызывал бы острое чувство восторга и собственной значимости.

Еще бы Камень добыть, тогда можно было бы прямиком на заставу к Заряну скакать. Еще и Громовника в путах приволочь. Было бы дело! Ох, было бы…

Жур чуть придержал коня и тронул длинную рукоять у пояса, как бы примеряясь к сшибающему с седла удару, кровь рванулась по жилам словно ураган по ущелью, даже в ушах загудело, крепкие пальцы намертво обхватили металл, похолодев от усилия. Но что-то мешало бить в спину – не то совесть, не то быстро густеющая темнота…

– Чего медлишь? – раздался насмешливый Голос и Жур вздрогнул, впервые услышав меч. – Бей, Ящер тебя забери! А то так всю жизнь за другими хвостом и проходишь!

Рука медленно, осторожно потянула клинок из поясного кольца, набежавший ветерок подсобил, смешав еле слышный звон булата с буйным шорохом древесных вершин вдоль дороги. И все же Громовник что-то почуял… Он как-то неуловимо сгорбился, уткнувшись лицом в лошадиную гриву, потемнел, разлохматился, быстро но плавно меняя формы, и конь в ужасе стал на дыбы, сбросив ужасное нечто на мягкий ковер опавшей листвы.

Жур ничего не понял, хотя спина похолодела от страха. Медленно пустил жеребца по кругу, бочком объезжая выпавшего из седла спутника – неподвижно лежащий у края дороги ком, лохматый и темный, словно рыбари бросили сушиться почерневшие от времени сети.

– Эй, ты чего? – осипшим голосом позвал он, настороженно ковыряя темноту острием меча. – А?

С коня он пока не слез, все же страшновато – мало ли что может взбрести Громовнику. Глаза цепко ощупывали лежащее тело, лоб покрыла густая испарина напряженного ожидания, конь еще, как назло, не хотел подходить ближе, артачился, начиная пускать пену из разорванных удилами губ. Боится… Жур нехотя соскочил с седла, опасаясь оторвать взгляд от почти невидимой тени, а конь, почуяв свободу, отбежал на добрых два десятка шагов и теперь стоял на дороге, широко раздувая бока частым дыханием, уши так и ловили каждый подозрительный шорох.

Уж очень странно лежит Громовник… Да и весь какой-то… другой. Жур прижал рукоять у пояса, чуть выставив вперед острие. Эдаким хватом можно быстро остановить рванувшуюся навстречу опасность и не менее лихо напасть самому, коль понадобится.

С каждым шагом ступать становилось труднее, будто усиливающееся чувство тревоги цепляется за ноги как болотная топь. Еще не осознав в чем дело, Жур не глазами, не умом, а всем напряженным телом ощутил пронизавший до костей ужас. Так и замер, не в силах не то что шевельнуться – вздохнуть.

Громовник, точнее то, что из него стало, не лежал, а сидел, впившись в приближающегося соратника чуть мерцавшими во тьме угольями глаз. Сидел не по-людски, не по-волчьи, а как огромный медведь, чуть завалив набок могучее тело. Но это был не медведь… Страшный, несуразно огромный, разлапистый и мохнатый, он пробил когтями толстый ковер опавшей листвы, черная шерсть дыбаком, изо рта тяжелая слюна с отвратительным запахом догнивающей плоти. Звероподобный клок кошмарного сна…

Чудовище широко разинуло пасть, полыхнув алым зевом и издало такой жуткий воющий рык, что у Жура кровь мигом превратилась в струящийся по жилам снег, а волосы жестко вздыбились, будто терновый куст. Драться с этим порождением мухоморной настойки не было ни сил, ни желания, Жур медленно попятился, постепенно опуская меч.

Но тут страшилище чуть подняло голову, разогнулось и в его облике явственно проглянулись человеческие черты.

– Стоять! – раздался из темноты почти звериный рык, хриплый и бесцветный. – Я те дам, мечом в спину помахивать… Надо же, удумал. Все, хватит! Теперь враги у меня будут только мертвые. Выбирай – сдохнуть или остаться со мной.

– Ты что? – Жур задрожал как земля под копытами конницы. – Я не… Да погоди!!! Что ты крысишься?

Громовник уже совсем очеловечился – лицо посветлело, с загривка пропали черные космы, а сверкавшие клыки снова выровнялись обычными зубами. Голос тоже изменился, обрел глубину, окрасился оттенками чувства. Сейчас он явно был злым. Очень.

– Дрянь… – коротко бросил разгневанный витязь, отряхивая приставшие к порткам листья. – Думаешь я не почуял как ты меч с кольца снял? Ага… Как же! Теперь послушай и запоминай так, словно на носу вырублено. Тебе. Меня. Не. Одолеть. Понял?

Жур чуть заметно кивнул. Не хотелось, но подбородок сам проклюнул под настойчивым взглядом Громовника. Ящер бы его побрал…

– Вот и добре… – тонкие губы, только что обрамлявшие пасть чудовища, растянулись в надменной улыбке. – Пойдем, друже, у нас еще столько дел впереди. Только не забывай того, что тут увидал. В таком обличье, коль чего, я тебя с края света достану.

– Уж запомню… – Жур зябко поежился.

Жур зябко поежился, хотя наполнявшийся силой день уже порядком прогрел замшелые бревна избушки. Страшные раны на месте глаз безразлично таращились в полумрак, едва освещенный бьющим сквозь дверные щели солнечным светом. До ушей не доносился ни единый хруст ветки – ночные гости либо отошли далеко, либо выучились ходить по лесу как рыси. Или как волки?

По молодости каждая преграда не кажется абсолютной… Наверное молодость тем и разнится от зрелости, что в более старшие годы память хранит не мало преград, одолеть которые так и не удалось. И что это дает? Неуверенность или осторожность? Кому как… Но в любом случае это дает знание своих пределов.

Жур вздохнул. После стычки с чудовищем, в которое обернулся Громовник, казалось для этого зверя нет в мире живых никаких преград. Тогда Жур отчетливо понял, что ему действительно придется выбирать между смертью и служением Громовнику. Может даже не служением, а этой странной дружбой, не известно на чем державшейся. И он выбрал жизнь… Кто же мог знать, что на подступах к Перемышлю…

На подступах к Перемышлю дорога заметно расширилась, густые темные кроны над головой открывали уже целые поляны неба, поросшие цветастыми звездами. Жур ехал хмурый как дождевая туча, а Громовник то и дело посмеивался одними глазами, в них полыхало яростное пламя, оставшееся от звериного облика.

– В городе заночуем, – негромко поведал он. – А с утра сразу на Киев.

– Это еще к чему? – искренне удивился Жур.

– Тебе что, пяток лет покняжить неохота? Вытянем с Руси все, на что она только способна, а с эдаким богатством куда угодно податься можно.

– Что ты молотишь! – не сдержался Жур. – Язык хуже всякого помела… Сдурел – вдвоем Киев брать? Да будь ты хоть в этой пропахшей псиной шкуре, тебя Святослав-богатырь в бараний рог скрутит! А Добрыня? Он Змея одной левой на обе лопатки…

– Сам дурак… – беззлобно усмехнулся Громовник. – Со Змеем сражаться проще. Его и видать издали, и промахнуться по нем сложновато. Али не так?

Жур только рукой махнул, не хотелось попусту спорить, но его спутник не унимался, продолжил с той же ухмылочкой:

– Я же в людском обличье могу в упор подойти, а потом рррраааззз!

Громовник стремительно выбросил руку к самому лицу соратника, словно метил вцепиться когтищами в горло, тот от неожиданности чуть из седла не вывалился.

– Не дергайся, тебя грызть не буду, мы ведь друзья… А вот кто из могучих богатырей устоит, когда клычищи у самой глотки, да еще на пиру, а не в чистом поле?

Жур нахмурился пуще прежнего, но смолчал – отвечать было нечего.

– То-то! – довольно кивнул Громовник. – Супротив меня теперь вообще ничего не устоит. Это вы волки, а я… Я другой! Сами Боги меня таким сделали!

– Или Ящер… – презрительно фыркнул Жур. – Погоди! Что это там за деревьями? Будто всадник…

– И что с того? – чуть насторожился Громовник. – Где? Не вижу ничего!

Он чуть склонился в седле и Жур с ужасом разглядел явственные звериные черты – еще во многом человек, но уже кое в чем злобная тварь. Жутко… Кони заволновались, зафыркали, лес вокруг словно замер, погрузившись в неживое безмолвие. Теперь и Громовник разглядел через ветви внушительную фигуру на высоком коне, замершую за поворотом дороги.

– Он что, хворый? – озлобленно фыркнул он. – Стоять посреди дороги как Велес на Подоле. Может давай прямиком через лес и зайдем ему в спину?

– Ты что? – довольно осклабился Жур. – Испугался одинокого воя? А как Киев собрался брать?

– Помолчал бы… Я просто хочу как проще. Да ну его, еще ноги ломать через лес. Поедем как ехали. Но! Давай, конячка, а то заснешь на ходу!

Дорога словно нехотя изогнулась, легкий ветерок пробежал по верхушкам деревьев. Громовник еще больше пригнулся и конь под ним затрясся как телега с кривым колесом – безнадежно, испуганно, страшно. Того и гляди скинет как в прошлый раз. Но самоуверенный витязь не стал дожидаться, сам соскочил с седла и беззаботно подняв голову шагнул вперед. Конь не пошел за хозяином, прижался у края дороги, глаза бешено таращились в темноту, бока вздымались будто кузнечный мех.

Жур седло покидать не спешил, конь под ним робко топтал опавшие листья, плелся чуть позади бодро шагающего Громовника, как всегда рвущегося к намеченной цели. Ишь ты, даже меч не достал! До чего же самоуверенный гад… И когда эту самоуверенность сорвало с лица словно маску, сменив удивлением и испугом, Жур довольно сощурился – значит есть сила, способная остановить эту тварь.

Но то, что удалось разглядеть в свете звезд, напугало Жура может быть даже больше, чем жуткое превращение Громовника.

Посреди дороги, поставив рослого серого скакуна поперек, восседал в седле закованный в полный доспех воин. Грозный, безжалостный, бесстрастный. Блеклый металл вяло мерцал в неверном свете, лицо скрыто надежной личиной шлема, огромный меч лежит в руке расслабленно, но всегда готов превратиться в губительную булатную молнию. Он был нереален как призрак и реален как смерть, легок как ветер и тяжел как поступь древнего Бога.

Нечеловеческий страх пронзил Жура от затылка до пяток, казалось зад буквально примерз к седлу, руки безвольно опустились, едва удержав поводья. Страшный витязь молча глядел из под личины, звезды рельефно высвечивали тусклые пластины доспеха и вдруг показалось, что именно нереальное совершенство делало этого витязя таким грозным. Ведь разум, помимо воли, всегда оценивает возможного противника сперва по внешнему виду – где какие мышцы надуты, где-то доспех ненадежен, зато шлем сидит как влитой. Все это создает образ, а боевой опыт безошибочно строит из мелочей верную оценку врага – селен или слаб.

Но тут весь опыт летел под хвост Ящеру… У противника не было боевых изъянов. Ни одного! Полное совершенство – доспех вычищен и крепок, конь в меру откормлен, меч выправлен от зазубрен словно нынешним вечером. Даже глазные отверстия личины до жути поразили правильностью размера и формы – глядеть не мешают, а вот поди в нее попади!

Грудь незнакомца вздыбилась, набирая ночной воздух, и властный голос мощно произнес одно только слово:

– Камень!

– Да кто ты такой? – посеревшими губами спросил Громовник.

– Я тот, кого небо не зрит и земля не слышит…

От этих слов, размеренных и серьезных, Жур и вовсе стал ледяной глыбой, даже моргнуть не мог, аж глаза пересохли. В памяти всплыл рассказ Заряна о необычном воине Стражи, который никогда в Страже не был, но что-то непонятное связывало его с древним воинским братством. Неужели это сам Беглец? Великие Боги… Древняя сказка, воплощенная в могучем теле и огромном мече…

Но Громовник, хоть и слышал от старика легенду о Беглеце, но перепугался не сильно – в раз обернулся кошмарным зверем и медленно, уверенно, стал бочком обходить страшного воина.

И тут Жура словно шилом пониже спины угадали, он понял, что другого случая судьба просто не даст. Руки уверенно потянули повод, разворачивая жеребца, пятки ударили в конские ребра, заставляя без дороги рвануться в лес. Деревья бросились навстречу нестройным войском, подлесок повел чуть заметной звериной тропой и только звезды неслышным шепотом указывали дорогу, тихо вращаясь вместе с хрустальным куполом неба.

В ночном лесу расстояние очень обманчиво… Сколько успел пробежать обессиленный конь? Верст пятнадцать? Высвободившись из под бьющейся в агонии туши, Жур подхватил с седла старый меч и бегом помчался вперед, стараясь не думать о том, что наверняка гонится следом за ним.

Тело поспешно разогревалось… Еще не до пота, но пальцы с удовольствием растянули туговатый ворот.

Пальцы с удовольствием растянули туговатый ворот, летний день быстро вступал в свои права, прогрев приземистую избушку от крыши до вросшего в землю основания. Жур не усидел внутри, толкнув щербатую дверь, лес радостно встретил шумом ветра в ветвях и праздничным гомоном птиц.

Память металась, не желая выпускать из цепких когтей, снова и снова напоминала о тех страшных днях. Надо было все рассказать неведомым витязям! Наверняка ведь что-то знают, наверняка… Так вот всегда – примеряемся, изучаем друг друга, а как доходит до главного, боимся язык повернуть. Стыдобища… Может своей историей уберег бы от злого лиха. Хотя они, по всему видать, сами-то не из слабых. Вернутся еще… Обещали, значит вернуться. Благо на Руси честное слово дороже желтого отблеска золота.

Лишь бы только не столкнулись со злом раньше, чем узнают его реальную силу. Влипнуть в эти сети легко, а вот выбраться…

Выбраться из цепких объятий сна было не просто – утомленное тело словно вросло в замшелую лавку, но ощущение нараставшей тревоги все же заставило поднять тяжелые веки. Слух пытался уловить направление опасности, но лес бросался лишь привычными звуками ночной маяты. И все же что-то не так! Видать все же добрался, проклятый…

Молодой Жур грохнулся на колени, руки судорожно шарили по влажному земляному полу, пытаясь отыскать заброшенный меч. Хотя против оскаленного черного ужаса это не более чем портняжная игла, но умирать надо с оружием, все же не курица и не бык на бойне.

Косая дверь отлетела от пинка как щенок, даже взвизгнула громко и перепугано, Жур вырвался в ночь широко расправив плечи, готовый встретить любую опасность острием меча. И умереть… Да, умереть он приготовился в первую очередь – лучше один раз полыхнуть яркой зарницей, чем всю жизнь горбить плечи! И именно в этот миг, до боли устав бояться, Жур стал иным. Из закаленного в испытаниях крепыша с неустойчивой совестью, он превратился в грозную силищу, где во главе не раздутые мышцы, а стальная, несгибаемая воля.

– Ну иди сюда, тварь окаянная! – сощурившись прошипел он во тьму. – Выходи, поглядим что у тебя есть окромя грозного вида!

И замер… Но на этот раз не от страха. Глаза вычленили из черного кружева веток высокую серую тень – огромный всадник в блекло-сером булате выехал к избе на сером, как волк, скакуне. Совершенно бесшумно, будто утренний ветер вынес клочья тумана с реки. Ни ветка, ни прошлогодний лист не хрустнули под копытом, ни один ремешок не скрипнул, даже черненое серебро сбруи ни разу не звякнуло в тишине.

– Он жив. – коротко бросил незнакомец, повернув к Журу сверкающую личину шлема. – Мне был нужен не он.

Жур медленно опустил меч, понимая, что драки не будет, а если бы и была, то уж больно короткая.

– Значит он найдет меня… – следом за острием меча опустилась и буйная голова. – Никуда мне не деться! Либо смерть… Либо еще хуже.

– Всегда есть способ освободиться. – сухо ответил витязь. – Всегда! Зло подчиняет себе лишь тех, кто сам в силах творить его.

Он развернулся, подняв с земли вихри опавшей листвы и конь без единого звука растворился во мгле, только падали, падали иссохшиеся по жаркому лету листья.

Зло подчиняет себе лишь тех, кто сам в силах творить его… Значит можно освободиться… Нужно… Только надо спешить, пока Громовник не добрался досюда. Надо успеть… И тогда все.

Жур обогнул избушку, наткнувшись на разоренный дровяной сарайчик. Кое что есть, а нам много не надо! Он сразу откинул приглянувшуюся ветвь, руки, обжигаясь занозами щепы, сгребли мелкий хворост в охапку и вскоре растрескавшаяся печь выпустила первые струйки сизого дыма.

– Гори, гори ясно… – сухими губами нашептывал Жур. – Чтобы не погасло…

Он подождал языков огня, счастливо улыбнулся и снова вышел наружу, поднять припасенную ветвь. Ветка была тяжелой, с красивой рогатиной на конце. Юноша печально оглядел лес, будто прощаясь, большие лохматые звезды заиграли в блестящих глазах, рука до хруста сжала рогатину и Жур шагнул в темноту избы, уже освещенную разгоравшимся пламенем.

Рогатина полыхнула в огне, словно ее полили добротным маслом, сначала огонь с наслаждением сожрал кору, затем острые сломы веток полыхнули желтыми язычками, зашипели и раскалились рубином углей. В самый раз…

Жур деловито достал из огня ветку, рывком сбив жадное пламя, дрогнувший воздух старательно раздул яркие угольки, сделав ветку похожей на голову улитки со светящимися на рожках глазами. Юноша поднес рогатину к самому носу, словно глядел в жутковатое лицо неведомого существа, а потом это существо коротко и сердито ударило его углями в глаза.

В глаза дул бодрящий днепровский ветер, ласкал словно нежные девичьи руки, приятно холодил щеки, разогретые румянцем давних воспоминаний. Уже давно страшные раны не напоминали о себе болью. Привык. Стерпелся.

18.

Жур усмехнулся, вспомнив жуткую ярость Громовника, когда тот узрел у печи распростертое тело с кровавыми дырами вместо глаз. Не успел. Боги всегда помогают сильным и смелым.

В припадке гнева Громовник собрался уж было размозжить голову беспомощному товарищу, да не стал, пусть, мол помучается, поживет калекой. А как узнал, что меч в Днепре, чуть вовсе не лишился рассудка, зарычал, обернувшись зверем и с воем унесся в ночь. Больше о нем ничего не было слышно, да и некого, в общем-то, было расспрашивать.

Волхв возвратился в избу, уверенно перешагнув через поваленный стол, руки подхватили пару поленьев и те полетели в печь, затрещали, поддерживая угасавший огонь. Надо бы похлебки сварить, а то в пузе скоро начнется голодный бунт.

Густой полумрак избы не разжижался игравшим на поляне солнечным светом, так и висел внутри – мрачный, тяжелый, как толстое пыльное одеяло. Надежные резные ставни плотно вжались в проемы окон, отгородив и защитив то, что внутри, от того, что снаружи. Жур пошарил в углу, забитом зимней одеждой да прочим тряпьем, отыскал нужное и массивный охотничий лук знакомо лег в руку, порадовав ладонь теплым отглаженным деревом. Он и пах так же знакомо, волнующе – лесом, солнцем, легкой дорожной пылью, что висит в знойном степном воздухе до самого виднокрая. И свободой.

Волхв поднял моток тетивы, не спеша размотав туго свитую жилу, крепкая петля плотно улеглась в назначенную ей бороздку и натянувшийся без видимого усилия лук застонал напрягшимся деревом, вбирая мощь крепких рук. Ремень наполненного колчана удобно устроился на плече, а через распахнувшуюся со скрипом дверь настойчиво позвал лес, приглашая к доброй охоте – голоса сотен птиц слились в игривый переливчатый гомон, где-то ближе к реке заворочался заяц на лежке, а совсем рядом, в половине версты, осторожно хрустнуло веткой оленье копыто.

Жур улыбнулся и чуть заметная тропка повела на север, в самую чащу окружавшего леса. Прелая листва приветливо стелилась под ногами, как толстый ковер под княжьей поступью, ветви восторженно махали зелеными платочками, шумели, посвистывали в трепещущих струях теплого ветра, словно тысячная толпа радостно встречала старого знакомца.

Волхв полной грудью вдохнул густой травяной пар, сочившийся к небу прозрачным потоком, душа словно слилась с этим лесом, с этой землей, приютившей когда-то одинокого юношу. В лесу он всегда чувствовал себя лучше, казалось каждый кустик, каждая травинка стараются дать ему частицу собственной жизненной силы, той неукротимой силищи, которая заставляет нежный цветок пробиваться сквозь плотно подогнанные камни мощеных улиц. Особенно чувствовалась эта поддержка, когда мир заполняла жуткая боль и черная, безысходная слепота.

Слепота заставляет разум искать другие пути ощущения мира. Минуя глаза. За два года кромешной тьмы молодой не сломившийся Жур перепробовал самые разные чувства… Первым были грубые, неумелые тогда пальцы, помогавшие разве что не биться лбом о каждую стенку. О выходе в лес тогда нечего было и думать, даже на пяток шагов по нужде отойти было страшно. Потом на помощь пришел длинный посох, да обострившаяся чувствительность ладоней… Но все это не то – глаз не заменит.

В какое-то время казалось, что острый слух и нюх могут заменить недостающие штрихи в сложной картине мира. Жур выучился без промаха швырять нож и топор на любой шорох, сначала с пяти шагов, потом почти с десятка. Правда искать приходилось долго, ползая вдоль стены на карачках.

Не боявшиеся труда руки все больше выучивались работать без глаз, через год тяжких испытаний удалось сделать лук, а выучиться стрелять на звук оказалось куда проще, чем казалось вначале. Днем Жур уже не страшился отходить довольно далеко в окружающий лес, знал, что солнце всегда подскажет дорогу, припекая то одну, то другую щеку.

Бил птицу, а как стал по звуку отличать крупных зверей одного от другого, побивал и оленей. Правда многие уходили подранками, гнать их версту или две все же страшно – солнце солнцем, а мимо избы пройти можно запросто. Так что с мясом всегда было туго, а голодное брюхо побуждало искать все новые и новые способы чувствования.

Зато руки не подводили. Научился и лес рубить вслепую, и дрова колоть, так что первую зиму встретил в тепле и относительной сытости. Здорово развился нюх, а уши научились вычленять из лесного шума самые тихие звуки, разум уже мог составлять по ним картину почти как по глазам. С хозяйством тоже особых забот не было. Да и что нужно одинокому парню? Похлебку сварить, да дров наколоть, а воду давал недалекий ручей, несший хрустальную струйку к Днепру.

Пустого времени оставалось навалом и Жур нередко выходил из избы, садился под стеночкой, подставляя лицо бушующему свету солнца. Золотистые лучи и теплый ветер нежно ласкали кожу, рисовали на ней неведомые узоры, заставляя воображение создавать в уме странные, ни на что не похожие картины. Иногда Жур даже на краткий миг забывал об отсутствии глаз, настолько яркими были виденья – сон, мечта, звуки и запахи мира строили внутри головы жуткую смесь из Яви и Нави. Совсем скоро выяснилось, что управлять этим буйством фантазии невозможно, оно живет как бы само по себе. От этого становилось лишь интереснее и Жур просиживал на теплой земле часами, желая узнать чем кончится та или иная история, показанная разумом в ярких, почти уж забытых красках.

Под конец третьей зимы снегу навалило аккурат по колено и по своим надобностям Жур выбирался через окно, запираемое от студеных ветров надежными ставнями. Ухнувшись всем телом в сугроб, он поднялся, с головы слетели налипшие снежные комья и тут, совершенно неожиданно, морозный утренний ветерок донес от кромки леса отчетливый скрип шагов.

Страха не было – Жур давно считал себя мертвым. Только смертью не искупишь подлости, а пожизненное заточение все расставит на свои места. И вот через три года, проползших как больные улитки, Богам восхотелось послать сюда живую душу. Зачем? И кто там бредет по розовому от восходящего солнца снегу? Друзьям Жур не верил, врагов не боялся, лишь вялое любопытство странным чувством отозвалось в груди.

– Не окликну… – чуть слышно шепнул он слипшимися от долгого молчания губами. – Пусть идет куда шел.

Но незнакомец явно знал про избу, шел быстро, уверенно, Жур по слуху прикинул рост, обратил внимание на легкую хромоту, с удивлением понял, что тонкий наст проминают не сапоги, не лапти, а босые ступни. Он даже отчетливо представил раскрасневшуюся от мороза кожу, потемневшие ногти… Слух вычленил из шагов новый звук и стало ясно, что это разбитый конец клюки пробивает снег до самой земли, насквозь промерзшей и твердой будто скала. Тут же разум щедрыми мазками выписал бредущего через лес калику – плечи сгорбились под тяжестью не искупленного лиха, серая от заношенности хламида сухо щелкает на ветру, а волосы длинными прядями скрывают лицо. Жур даже вздрогнул, таким отчетливым было видение.

И все же даже на расстоянии, без глаз, лишь по звуку, угадывалась в путнике сокрушительная сила, настолько могучая, что Жур знал – незнакомец не мерзнет, а коль захочет, так ступнями протопит снег на две пяди вокруг. Он шел уверенно, бодро, словно грудью проталкивал одному ему понятное будущее, а позади вихрилась не снежная пыль, а пережитое и отброшенное за ненадобностью прошлое.

– Эй, хозяин! – весело раздалось от леса. – Пусти на огонек! А то в Олешье посадник какой-то чудной, калик перехожих не велит в город пущать. Эгей! Ты часом не глухой?

– Слепой. – совершенно серьезно вымолвил Жур, но незнакомец весело рассмеялся, будто услыхал остроумную шутку.

– Ну, это поправимое дело… – утирая смешливые слезы, мотнул головой калика. – Так пустишь? Или вы все тут как тот Чернобогов посадник?

Тогда Жур хоть и нехотя, но все же пустил к себе странного путника и теперь не раз возносил Богам хвалу за нежданный и не заслуженный подарок. Сколько прожил у него неведомый калика, даже не назвавший своего имени? И сколько минуло с тех давних пор зим, запорошенных снегом и звенящих юной капелью весен? Трудно сказать – тогда не до счету было.

Удивительный гость с ходу принялся за Жура всерьез, страшные раны на месте глаз перестали гноиться под умело наложенными повязками, ночи стали длинными от странных волнующих разговоров, а каждый день с незнакомым каликой превратился в жуткий кошмар испытаний тела, расспросов, снова кошмаров, только уже тихих, навеянных настойками на резко пахнущих травах. Калика от души веселился, глядя на это и в проблесках сознания Жур с ужасом думал, что попал в руки сумасшедшего, не ведающего что творит. Но какая к Ящеру разница от чего помирать? Хотя нет, не безразличие двигало молодым Журом, потерявшим глаза… Не безразличие, а чудовищная воля, составлявшая все его существо.

Освободившись от пут страшного Зла не менее страшным образом, он теперь не хотел болтаться меж Злом и Добром, как неприкаянная щепка в ручье, а решил занять сторону, с которой никакие темные силы не смогут его свернуть. Но ослепнув и сделавшись для Зла бесполезным, он настолько же бесполезным стал для Добра. Потому-то и воспрянул духом, когда калика пообещал вернуть ему зрение, потому-то и шел через боль, через страх, через жуткие провалы рассудка.

Если калика простой дурачок, мучения не продлятся долго, силы уж и так на исходе, но если он знает что делает… Если знает… Да, именно тогда Жур впервые и в полной мере понял что такое НАДЕЖДА.

– Ни слух, ни нюх не заменят глаз… – пояснял незнакомец, суетливо и бестолково вышагивая по избе. – Но все это в тебе самом, оно дальше тебя и не вылезет. Понимаешь? Тебе нужно большее, много большее!

Жур почти ничего не соображал, одурманенный травами, горький отвар вместе с болью украл все чувства, оставив только крепкую как булат волю. Именно эта воля не давала уснуть, уронив голову на сырую столешницу, именно она заставляла слушать и слушать.

– Тебе может помочь лишь разум, соединенный с силой, которая больше тебя. Но ведь ты человек! Что может быть больше тебя? Только Боги.

– Я не буду просить у Богов милости… – чуть слышно прошептал юноша. – Никогда не просил и не стану… Я сам выбрал, самому и тянуть эту ношу.

– Просить?! – калика расхохотался уже привычным истерическим хохотом. – Ха! Да кто же об этом рек? Боги ничего не дают просящим, неужто ты до сих пор не понял? Они помогают лишь тем, кто сам рвется к цели, не боясь, не стесняясь, настойчиво и устремленно. Не ждет, не просит, а именно рвется всем сердцем!

Он перевел дух и снова расхохотался, на этот раз как-то мрачно, пугающе…

– Ты хочешь зрить? – влажным шепотом спросил он чуть ли не в самое ухо.

– Больше жизни… – отшатнувшись ответил Жур.

– Больше жизни? – прыснул коротким смешком незнакомец. – Да тебе сотню раз предстоит умереть и снова родиться в муках! Готов? Не дрожи как осиновый лист на ветру!

– Готов! – чуть не лишившись чувств ответил юноша, чувствуя как под каркающий хохот калики проваливается в раскрывшуюся перед разумом бездну.

В раскрывшуюся перед разумом бездну ворвался свет, завихрился красками и объемом. Жур хоть и привык к этому чувству, но все же отшатнулся, мысленно открывая глаза, лес развернулся перед ним во всем великолепии жизни, словно размотался огромный, вышитый умелыми руками ковер. Ничем не стесненный разум просочился сквозь густую чащу туда, где в двух сотнях шагов чутко шевелил ушами молодой олень, незримо приблизился, осмотрелся, ощупался.

Волхв знал, что никакого оленя там пока нет, пришлось заведомо настроился на восприятие довольно отдаленного будущего, зато когда добыча выйдет на эту поляну, ее будет бить удобней всего. В любой миг Жур мог выхватить взглядом ту часть грядущего, какая была нужна, обученное сознание легко играло со временем, как ветер играет с оборвавшимся от тополя пухом.

Жур прибавил шаг, стараясь обогнать могучую реку времени – для удачного выстрела надо затаиться возле поляны раньше оленя. И с подветренной стороны.

Ну вот… Теперь сознание рисовало ПОЧТИ настоящее, лишь на краткий миг взгляд обгонял то, что происходило в действительности. Олень прокрался по тропке, выйдя на освещенную солнцем поляну, пронизанные голубыми жилками уши чутко ловили каждый звук, приносимый ветром. Но ветер дул не с той стороны.

Жур натянул лук, прицелился, разум метнулся на миг вперед и стало видно, куда ударит стрела. Низко. Волхв натянул чуть сильнее и разжал шероховатые пальцы. Серое оперение свистнуло, мелькнув в ярком солнечном свете, олень еле заметно дернулся, пораженный точно в глаз и без судорог грохнулся в густую траву. Стрелок неслышной тенью вынырнул из подлеска, поклонился добыче и широкое лезвие поясного ножа вонзилось в оленью ногу, надрезав первую жилу. Древний Покон запрещает убивать без необходимости, поэтому Жур разделывал тушу старательно, не давая пропасть ни единому кусочку мяса. А когда все полезное уместилось в свернутый из шкуры узел, остатки остались питать траву и толстых воронов, очищающих лес от всего лишнего.

Пока похлебка дозревала под паром, волхв вышел погреться на солнышке и вдруг странная мысль поразила его как молодецкий удар промеж глаз. Как же не додумался раньше? Дурень старый!

Он спешно расправил внутренний взор, метнув его вслед уходящим ночным гостям, нащупал искомое. Ничем не стесненный, проник взглядом под ножны мечей и ахнул…

– У всех… – пересохшими губами вымолвил он. – У всех четверых! Экий я дурень, сразу не углядел! Значит они ведают что к чему, рассказал им старый Зарян…

Хотелось броситься следом прямо сейчас, но Жур сдержался.

«Не примут». – мелькнула ясная мысль. – «Мое время еще не пришло.»

И все же мечта стать частью Стражи жгла изнутри как раскаленный булат, ощутимо толкала в спину.

– Вернутся… – уверенно шепнул Жур. – А я пока пригляжусь, что они из себя представляют.

Волхв настроил взор на миг впереди настоящего и разглядел, как витязи упорно шагают к Олешью. Он-то знал, что эту силу остановить почти невозможно.

Добравшись до Вороньего камня, друзья не останавливаясь двинулись дальше, забрав чуть левее, в сторону города. Солнце налилось ярким расплавленным золотом и щедро поило живым теплом подсохшую землю, далеко по правую руку поблескивал Днепр, искрился серебряным светом словно рыбья чешуя. Микулка в кольчуге и с мечом за спиной ехал в седле, привычно покачиваясь в лад с неспешным шагом отдохнувшего Ветерка, друзья налегке бодро шагали рядом – с возвращением Микулки все здорово воспрянули духом, никакое дело теперь не казалось очень уж трудным. Ради таких друзей не сложно и вирый перевернуть вверх ногами!

После долгого ливня воздух сиял отмытой прозрачностью, даже легкая дымка не туманила виднокрай, а Олешье виднелось и вовсе как на ладони.

– Хвала Богам! – радостно выдохнул Ратибор. – Ночью в городе обошлось без пожаров, не видать ни огня, ни дыма. Редкая выдержка у этих уличей, либо посадник все же ворота открыл. Хотя для него это, что самому головой в омут… Натерпелись от него горожане. Но коль за ночь град не спалили, есть возможность все выправить по чести.

– Это если Рубарь с дружиной не посек безоружных жителей под покровом тьмы… – Сершхан нахмурился собственным мыслям. – Тишина она знаешь, может и к добру быть, и к худу.

– Типун тебе на язык! – сплюнул стрелок. – Неужто нельзя подумать о чем-то хорошем?

Микулка ехал молча, прислушивался, старался вникнуть, но ничего вспомнить так и не смог, хотя мелькало в голове что-то знакомое, обрывки фраз, образы. Наконец он натянул поводья, резко остановив Ветерка, и твердо молвил:

– Рассказывайте по порядку! Никак в толк не возьму, что там случилось!

Друзья переглянулись, ведь и впрямь упустили из виду, что соратник их чуть живым провалялся и вечер и ночь, а такая беда без следа не проходит.

– Расскажем. – успокоил его Ратибор. – Только по ходу, а то времени мало, и так с этим Змеем провозились без меры. Вперед!

Когда конь снова затопал копытами по мягкой степной траве, сминая ярко-синие цветы огнецвета, друзья принялись наперебой рассказывать поведанную горожанином историю, перемежая с собственным мнением о посаднике, Рубаре и всей ихней своре.

– Представляешь, – закончил Волк. – А Громовник у них был водовозом! Смех, да и только!

– Это мне кажется самым странным в этой истории… – задумчиво молвил Сершхан. – Как-то не вяжется у меня образ Громовника, каким мы его знали, с тяжким трудом водовоза. Одно радует, что сколько не вилась спутанная бечева его жизни, а конец нам достоверно известен.

Подойдя ближе к городу, друзья убедились, что с жителями ничего худого не приключилось – бабы, мужья, ребятишки суетились у десятка костров, кто-то тащил от Днепра рыбу, кто-то гремел посудой, взятой в деревне. Многие, особенно с малыми детьми, там и заночевали – кто на постой попросился, а кто-то занял пустые дома. Странно, но любое лихо всегда делало и делает русичей дружнее, словно это и есть данная Богами сила, способная одолеть любую напасть. Чем страшнее беда, тем больше народу на Руси становится плечом к плечу, забывая старые распри. Так и деревенские с городскими вечно не ладили, а как у горожан приключилось худое, деревенские обид вспоминать не стали, приютили кого смогли, подсобили и едой, и посудой, и одеждой, кому нужна.

Городские ворота накрепко сцепились окованными створками, не пуская людей в родные дома, а сделаны были на славу, и тараном с ходу не прошибешь, зато стена послабей, деревянная, с ходу тоже не свалить, но огня точно не выдержит. Вот только поджечь ее не просто – тут и там лучники поблескивали наконечниками стрел, эти с факелом и на сотню шагов не подпустят, утыкают стрелами как потешную цель на ярмарке.

– А где МОЙ лук? – неожиданно спросил Микулка.

– Твердояр забрал, если в поле не бросил. – Волк неуверенно пожал плечами. – Но там осталась одна лишь стрела, много ли с нее проку супротив целой дружины?

– Достаточно… – уверенно кивнул паренек. – Значит перво-наперво путь наш в деревню, за луком, а уж если коваль его не сберег, будем думать как город взять по другому.

Деревня гудела неожиданным многолюдьем, не то что прошлого дня, когда каждая третья изба пустовала. Теперь звук и запах жилья ощущались далеко за околицей, мужики стучали топорами, починяя крыши, ладили прохудившиеся оконца и перекошенные от сырости двери, бабы, скрипя коромыслами, носили от Днепра воду, а ребятня мешала и тем и другим чем могла – то мамку за подол ухватят, мол скучно мне, то у тятьки досочку утянут ради потехи. Правда мальцы, что постарше, свое разумение имели, не носились по улицам как ошалевшие от весеннего солнца воробьи, рубили дрова для печи, высекали лопатой мураву в огородах, а девчонки убирались по дому, выносили сор, отмывали замшелые стены. Ребята работали споро, без усталой серьезности, присущей большинству взрослых, каждый хотел показать свою удаль в работе, хоть чем-то выделиться средь других, а кому удавалось, тут же получал в награду восхищенные девчоночьи взгляды – коль руки на месте, значит со временем может и добрым мужем стать.

Из Твердояровой кузни дым валил коромыслом, видать исход народа из города здорово прибавил ему работы. Ратибор усмехнулся и застучал кулаком в дверь.

– Вот уж верно баят – худа без добра не бывает! – задумчиво вымолвил он. – Вроде бы лихо в городе приключилось, а погляди ж… Все разом работают, помогают друг дружке, что городские, что деревенские. Слыш, Микула! Ты ведь все мечтаешь Русь одним целым сделать, так вот тебе и решение.

– Это решение я видал и без тебя! – привязывая коня у крыльца, отмахнулся паренек. – Но неужели только беда может заставить русичей держаться вместе?

Сершхан сощурясь глянул на потеплевшее солнце и задумчиво молвил:

– Мне кажется, я знаю почему так. Боги ошиблись, дав русичам слишком щедрую каплю своей огненной крови, очень уж сильный народ получился, такой и вирый перевернет, коль чего не по нраву, а уж на земле и вовсе преград ему нет. Потому-то разделили они русичей на племена и роды, дали настороженность друг к дружке, даже порой неприязнь. Но все же Боги нас любят, в лихую пору дали возможность объединяться и скручивать любое худо в бараний рог. А после победы каждый опять в свою хатку.

Жена коваля отворила дверь и радостно позвала хозяина:

– Погляди кто к нам пожаловал! И все живы-здоровы, зря ты кручинился! Хвала Светлым Богам!

Твердояр выскочил из кузни как злой дух из чертогов Ящера, мокрая от пота сажа густо перемазала довольное лицо, в руке дымится огромный молот, а в глазах еще бушует неистовое пламя кузнечного горна.

– Вернулись, Ящер меня задери!!! – коваль отбросил молотище как мешавшую веточку. – Не забыли про меня, значится! Жена, что ж ты замерла как идолище, ставь еду на огонь! А вы заходите, не стойте в дверях!

– Да мы не надолго! – хрипнул в объятиях хозяина Микулка. – Тьфу ты, медведь и то легче на руку. Мне, Твердоярушко, невесту свою выручать надобно, а для этого надо в Олешье войти, забрать сброю, что у друзей отняли. Потом отправимся в Киев, там у Владимира-князя служит мудрый волхв, он поведает как мою Дивушку вернуть.

– В Киев?! – вытаращил глаза Твердояр. – Да вы что? Там поляки осадили стены, ни конному, ни пешему нет прохода. Загините вы там, неужто мало на Руси других волхвов?

– Нет! Нам именно этот потребен. – затвердевшим голосом ответил паренек. – Потому и спешим, ведь пройти в Киев ныне не просто…

Ратибор оглядел накрываемый хозяйкой стол, шея вытянулась, аж хребет хрустнул, а кадык дернулся, словно уже заглатывал горячее мясо.

– Эээ… – неопределенно протянул стрелок. – Ладно, хозяин, ты и мертвого уговоришь! Остаемся, други, отобедаем!

Изголодавшиеся витязи спорить не стали, даже Микулка побурчав уселся за стол, потому некоторое время никто слова не вымолвил – рты были набиты наваристыми щами, а когда стук ложек немного замедлился, паренек нетерпеливо поднял голову от расписной миски.

– Послушай, – обратился он к Твердояру. – Ты лук мой сберег?

– Ну уж ясно, не бросил! – удивленно поднял брови хозяин. – А на что он тебе? Неужто еще один Змей объявился?

– Нет… Просто в Олешье без боя не войти, горожане день и ночь промаялись, а сделать ничего не смогли. Но нам очень надо… Вот только из оружия окромя моего меча ничегошеньки нету. Лук был бы в помощь.

– Там всего одна стрела осталась…

– Мне ее хватит! – уверенно кивнул Микулка и снова налег на еду.

После обеда друзья здорово повеселели, в отдохнувших за ночь телах вновь заиграла увереная сытая сила, а доброе пиво и вовсе настроило на удалой лад. Правда Твердояр с разгону принял больше обычного, но ноги держали крепко, только лицо раскраснелось, да в глазах появился задорный блеск.

– Тааак, дрррууги… – немного заплетающимся языком промычал он. – Никккуда вы одни не пойдете! Счас… Тока молот свой подыму… А вы в углу лук со стрелой заберите. Цыц, жена! Скока можно за твою юбку держаться? Хватит… Да! Пойду с витязями воить Олешье. И не голоси, в ушах без того звенит!

Твердояр кубарем скатился в кузню и тут же вылез перепачканный больше прежнего, зато в руках тяжко покачивался огромный молот на длинной рукояти.

– Все, дррруги! – отерся он рукавом. – Вперед на супостатов поганых!

Он вывалился на улицу как матерый медведушко, просохшая с ночи дорожная пыль всколыхнулась от тяжкой поступи, друзья одобрительно переглянулись – лишние руки сейчас в большущей цене!

Микулка решил идти пешим, не гоже пристраиваться в седле, когда други ногами по земле топают, да и в лихой сече стерегся потерять доброго коника. Суетящийся кругом люд недоуменно оглядывался на вчерашних победителей Змея – куда это они отправились с мечом, здоровенным молотом, да еще и лук прихватили, который великану в самую пору? Ежели прошлого дня с одним только луком одолели двенадцатиголовое чудище, то с эдаким оружием, видать, задумали и вовсе нечто сурьезное. Наиболее любопытные бросали работу и тихонько пристраивались позади – поглядеть как другие дерутся, завсегда интересно, а коль удастся самим кулаки почесать, так и вовсе день не даром прошел. И горожан, и деревенских здорово раззадорила вчерашняя победа, теперь любое дело казалось по силам, хоть сами в битве участь не принимали, но одно то, что пришлый витязь был таким же как они русичем, удесятеряло и гордость, и силушку.

Когда до ворот оставалось полтыщи шагов, Микулка ухватил Твердояра за ворот.

– Стой, дурья башка! – шикнул паренек. – Захотел стрелу промеж глаз? Такое украшение на тебе будет хреново смотреться, поверь на слово.

– Я имк дам стрелу, Чернобоговы дети! Я имк…

– Помолчи, а? – Микулка внимательно осматривал укрепленный город, стараясь не слушать многословные излияния подвыпившего коваля.

Солнышко уже припекало в полную силу, разогнало с Днепра утреннюю туманную дымку, запах цветов и мятой травы густо наполнил воздух, знойно дрожавший от гудения мух и трелей кузнечиков.

– Хочешь стрелой прошибить ворота? – прикинул Ратибор.

– Подумывал… – кивнул Микулка. – Да толку с этого будет не много. В город не прорвешься и через брешь – лучники остановят хоть пятерых, хоть целую сотню. Знаешь, у меня другая думка созрела… Стена-то деревянная! Может подпалить, да и леший с ней? Привяжем к моей стреле промасленную тряпицу…

– Не пойдет! – яро остановил его Волк. – Зачем город жечь? Поглядите, какой ладный люд в нем живет! Ежели мы на молодчиков Рубаря в корчме нарвались, так это не значит, что все Олешье худое. Али не так? Надобно придумать что-то иное!

– Молотом… – невнятно пробубнил Твердояр. – Аккурат под самый корешок… Тяп, и готово.

– Чего? – хором переспросили друзья.

– Всех разом! – довольно пояснил коваль.

– Тьфу на тебя! – хмуро отмахнулся стрелок. – Сам не знаешь чего молотишь!

Твердояр обиженно заморгал чуть слезившимися от боевого задора глазами, но Волк ухватил его за рукав, все же силясь понять, чуть потянул, приводя в чувства.

– Я говорю… – чуть успокоившись буркнул кузнец. – Коль шарахнуть в стену, так и лучники с нее повалятся. Все разом. Это аки дерево – бумкнул молотом под корешок, все орехи разом под ногами окажутся.

Микулка почесал затылок, глаза привычно примерялись к преграде, оценивая высоту и возможную прочность.

– Можно попробовать… – неуверенно вымолвил он. – Но если не выйдет, потеряем стрелу.

– До конца жизни ее все едино не хватит. – усмехнулся Сершхан. – А вот чужой град палить – дело не доброе. Попробуй, шибануть в стену, может что путное из этого и выйдет.

Микулка еще раз примерился, боялся стрельнуть зазря, Волк передал ему огромный лук, а Сершхан протянул стрелу не тоньше руки. Тяжеленный наконечник упрямо клонился вниз, будто снова хотел стать рудой и уйти в родимую землю. Но людская воля хотела иного – паренек наложил стрелу и направил сверкнувший булат в чистое небо, знал, что прежде чем попасть в цель он опишет над полевыми цветами огромную дугу, глаз заученно приглядел место в котором закончится невидимый путь. Чуть дрогнувшая рука погладила тетиву из крепкого девичьего волоса, потянула едва не скрипнув костями, но глаза неожиданно затуманились блеснувшей слезой.

– Слишком далеко… – тряхнул головой паренек, опуская лук. – На пару сотен шагов нужно приблизиться, а то выстрел никчемно ослабнет.

Замершая позади толпа снова загудела голосами и направилась вслед за витязями, лучники на стенах, не смотря на непригодное к стрельбе расстояние, уже начали беспокоиться, видать почуяли недоброе, завидев бредущий к воротам люд. Микулка шел, опустив голову, ноги мяли напившуюся ливнем траву, разноцветные головки цветов кланялись каждому шагу. Только они и видели, как с его ресниц капают крупные слезы, такие горькие, что ловя каплю лепестки вздрагивали от боли. Ласковый ветер далеких стран грустно пел в тетиве, вспоминая как играл он когда-то с этими нежными волосами, только тогда они мягко струились, а ныне стянуты в тугой смертоносный шнур.

С каждым шагом цель приближалась, теперь вместо серой плоскости глаза легко различали объем, толщину, выискивали отдельные толстые жерди вплетенные в стену. Дальше откладывать выстрел никак нельзя – лучники Рубаря заволновались, некоторые покидали места, спеша передать тревожную весть, вот-вот подкрепление стянут, а тут и без того поди попробуй пробейся. Микулка остановился, как бы невзначай отер рукавом лицо и снова поднял лук. Но в этот раз прикосновение к тетиве не вызвало волну горькой грусти, наоборот налило тело и разум яростной, неистовой силой, словно пережитая боль, перейдя незримый предел, вылилась в нечто более сильное. Не время нунечку лить слезы по былым радостям, только пробившись в Олешье можно вернуть оружие и отправиться дальше, приближая встречу с любимой.

Лук заскрипел, как сосна на ветру, поддаваясь стонущей тетиве – на этот раз молодые Микулкины кости и впрямь затрещали, едва справляясь с собственной силой. Окрепшие жилы напряглись до лютой тянущей боли, вздувшиеся мышцы в двух местах разорвали рубаху, а лук уже не скрипел – выл громко и страшно, почти живым голосом, даже толпа за спиной испуганно попятилась, оставляя лишь самых отважных. Отточенный булат наконечника дрожал от нараставшего напряжения, солнечные блики сверкали на нем, как Перуновы молнии, а паренек все тянул и тянул, сгибая огромный лук чуть ли не в колесо…

Онемевшие пальцы с хрустом разжались и огромная стрела взмыла в небо, размазавшись в яростно сверкнувшую спицу. Через пару мгновений стена отчетливо вздрогнула, ломая бревенчатые подпорки, покосилась, роняя лучников наружу и в город. А еще через миг до ушей донесся надсадный удар и скрип, похожий на предсмертный рык невиданного чудища. Словно огромный змей всколыхнулся, пробежала по плетеной стене тугая волна, ворота дернулись, но удержались, а волна побежала дальше, стряхивая дружинников Рубаря в высокий мясистый бурьян.

– Ик впрямь к как орехи! – веселился Твердояр, нетерпеливо размахивая молотищем. – Даже слышно как хрумкают!

– Вперед! – передернувшись от жуткого звука, скомандовал Ратибор. – К воротам!

Толпа только ждала сигнала, рванула вперед гудящим потоком, а четверо витязей и Твердояр мчались впереди едва не быстрее ветра, спешили достигнуть ворот раньше, чем поднимутся новые лучники. Стену перекосило на все четыре стороны, изломанные во многих местах жерди растопорщились словно еловая хвоя, теперь наверх точно не влезешь – того и гляди острые сломы распорют брюхо как рыбацкий нож карася. Ратибор с разбегу шарахнул плечом в ворота, но те даже не вздрогнули, хотя ощутимо потрескивали от перекоса, роняя в пыль труху и мелкую щепу.

– Держатся, заразы! – замахнулся он еще и босой ногой, да одумался, только злобно сверкнул глазами.

Из окованного дерева кривыми когтями повылезали здоровенные железные гвозди, но местные плотники дело свое знали добре – эти ворота могли б еще выдержать и удар тараном.

– Пасссстаранись! – взревел Твердояр, выпучив покрасневшие глазища.

Он несся не сбавляя ходу, словно не видел препятствия, расслабленное от выпитого лицо выражало решимость барана на узком мосту. Ратибор отскочил как ужаленный, а коваль с разбегу шарахнул молотищем в ворота, аж уши заклало от гулкого грохота.

– Что?! – выпучил он глаза. – Стоят? Я имк… Ик!

Новый удар потряс ворота, стена дрогнула как от Микулкиного выстрела, а показавшиеся было наверху лучники мигом пропали, точно сдутые ветром. Что-то там внутри хрустнуло, створки задрожали крупной дрожью, надорванное железо задребезжало надрывно и тягостно. Твердояр неверящим взглядом уставился на устоявшую твердыню, побагровел от злости и набрал полную грудь воздуха пополам с поднятой пылью.

– Да чтоб вас вынесло, Ящер меня задеррри!!! – заорал он во всю глотку.

Ворота не переставая дрожать пошатнулись и вывалились вовнутрь вместе со сломленными столбами.

– Ни хрена себе… – присвистнул Ратибор, присев от неожиданности. – Ладно, вперед! Спать будем ночью, коль получится.

Твердояр сам опешил, даже чуть протрезвел от содеянного, но ворвался в город первым, как под зад пнули. Микулка отбросил лук и ринулся следом, на ходу выхватывая меч из мягко зашелестевших ножен, друзья мчались рядышком, но пустые руки – худое оружие, глаза так и выискивали что бы такое ухватить, тяжелое да корявое. Ошалевшие дружинники Рубаря метнулись было навстречу, но коваль так хватанул по передним рядам молотом, что дальние задницами в пыль попадали. Тех что очухались, Микулка потеснил лютой сечей, бился так, будто последний раз меч держал. Сершхану под ноги попала чья-то тяжелая сабля и подхватив оружие он с яростным криком врубился в уплотнившиеся ряды, но тут же вылетел как ошпаренный – наконечники выставленных копий в двух местах раскровили рубаху. Из города к воротам сбегались все новые и новые воины, вместо двух десятков сверкало уже полсотни копий.

Волк как обычно скрылся с глаз и тут же лихо посек противника с тыла, неожиданно выпрыгнув из переулка с прихваченным где-то мечом. Дружинники Рубаря мигом смекнули что к чему и встали спина к спине, перекрыв улицу от избы до избы.

– Тяжко без лука… – поморщился Ратибор, не зная как подступиться к ощетинившемуся булатом воинству.

– Вот гады… – поудобней перехватив молот, сплюнул Твердояр. – Ща я им покажу…

Ратибор не успел схватить раззадорившегося коваля и тот ринулся прямо на граненные наконечники копий, сверкавшие всего в десятке шагов. У стрелка сердце екнуло, да разве уже остановишь? Но к его удивлению ряды защитников дрогнули, повернулись и роняя оружие рванулись вдоль улицы, кузнец бешено заорал и закрепляя успех погнал супротивников, грозно размахивая своей железякой.

– Ну и герой… – тихонько шепнул стрелок. – Такую толпу обратить в бегство… А ведь они в броне, с копьями!

Впереди резко обернулся Сершхан, и потянув за рукав Микулку заорал срывающимся голосом:

– Ратибор, в сторону! В сторону уходи!

Стрелок едва успел отскочить, как в город ворвалась разъяренная толпа горожан, вооруженных чем под руку подвернулось. Ночевка в чистом поле под холодными звездами здорово усилила боевой пыл трудового люда – остановить их теперь смогла бы лишь скала высотой с версту. Да и то не на долго.

– Я думал… – борясь с безудержным смехом, вымолвил Ратибор. – Что Рубаревские ратники Твердояра испугались… Да остановите вы его наконец, а то до края земли добежит, никаких ведь преград не видит!

19.

Прослышав о сбитых воротах, посадник наглухо заперся в тереме, понадеявшись на Рубаря с дружиной, плотным кольцом окруживших дом. Да вот только напрасно – терем не крепость! Почуявшие кровь мужики с дрекольем прошибли закованные в кольчуги ряды как сырое тесто, оставив на пыльных улицах едва с десяток своих, исколотых копьями. Рубаревцы пострадали меньше, хотя вилы тоже оружие не последнее, но страх перед толпой, раззадоренной победой, погнал их на лестницы терема, в узких проходах которого куда легче держать оборону с помощью копий.

Солнце глубоко прогрело землю, замутнив знойный воздух поднятой сотнями ног пылью. Возмущенные горожане обложили посадный терем как псы вепря – и взять не взять, и злость не позволяет оставить. В окна бестолково полетели топоры и колья, вышибая дорогие слюдяные оконца, со всех сторон неслись призывы тащить огонь. С города медленно стягивались сочувствующие, а то и просто поглазеть – не каждый ведь день терем посадника напуском брать собираются. Дружинники уже серьезно прикидывали как выкрутиться – сохранить верность посаднику или же доброе имя дороже, да и жариться в подпаленном тереме за чужую шкуру не больно хотелось. Кое-кто из них выбегал навстречу горожанам, заблаговременно откидывая оружие подальше, их беззлобно мутузили и отпускали, скорей для порядку – не зря же бегали.

Но и Рубарь свою власть запросто отдавать не желал. Двое сдавшихся не успели и на три шага отбежать от порога, грохнулись на колени, пронзенные лязгнувшими в кольчугах самострельными стрелами.

– Еще кто-то подумает сдаться, – проревел из окна предводитель, – Пришибу на месте, псы шелудивые!

Ратибор с друзьями протиснулся в первые ряды, локтями распихивая обложивших терем гончаров да пекарей, внимательно оглядел темные проемы выбитых окон на залитой солнцем стене. Особо буйные головы притащили огонь, другие спешно вязали факела из промасленных тряпок.

– Стойте! – со всех сил заорал Сершхан, пытаясь пробиться к запальщикам. – Никто из вас и половину пути до терема с огнем не проскочит! Глупые головы! У каждого окна самострельщики, неужто не ясно?

Мужики, почюхивая лохматые головы, призадумались – трезвое соображение затуманенных хмелем мозгов пересилило бушевавшую ярость.

– И что ж нам делать по вашему? – хрипловато спросил самый старший.

На его голове уже поблескивали седые пряди, но короткая борода черней смоли, да и очи такие же – два готовых к прыжку хищных зверя. Серые портки и алая рубаха с широким расшитым поясом выдавали не бедного ремесленника, а высокие рыжие сапоги подсказывали метить и выше.

– Я староста полуденной окраины, – продолжил он. – уж полсотни весен меня Черняком кличут. Вам спасибо за помощь, а то б мы не скоро до дому добрались. Но ныне не мешайте людям долгожданную месть править, не поймут, осерчают. Знаете сколько мы от посадника натерпелись? Мне как старосте еще поболе доставалось, чем этим.

Сершхан уважительно оглядел собеседника, лицо отразило глубокое понимание.

– Все это ясно… – тихонько кивнул он. – Но людей ведь на верную гибель шлешь! Не пройдут они через самостельные стрелы. Погодите до спада жары, мы с друзьями чуток помыслим. Ведь то что задумали вы, и к вечеру не поздно будет свершить. Так ведь?

– Похоже что так. – Черняк оглядел Сершхана как-то иначе, с куда большим интересом чем прежде. – Мы погодим, подержим осаду до спада жары.

Ратибор послушал краешком уха и тихонько стал рядышком.

– Гой еси, староста! – уважительно поздоровался он. – Я вот подумал… Может ты знаешь где наша сброя с одежкой? Как-то соромно в исподнем по граду расхаживать, тут вон и бабы собрались, и девки пригожие…

Толпа грозно гудела вокруг, приходилось здорово повышать голос, но вот чужих ушей можно было не опасаться – каждый был занят мыслю о мщении, по сторонам не больно смотрели, все больше приценивались как терем взять.

– Да откель же мне знать, где вы все это оставили? – чуть безразлично пожал плечами староста.

– Мы тебе подскажем! – протиснулся к своим Волк, утягивая за руку призадумавшегося Микулку. – А ты намекни где добро может ныне пристроиться. Мы, понимаешь, в корчме кушали… Там нас и повязали. Вооон в той, что за теремом. Ага…

– Ха! – усмехнулся Черняк. – Коль так, то нет ничего проще. Корчмарь с той корчмы за копейку удавится, и уж коль позволил у себя в заведении чужаков полонить, то одежду и сброю, знамо дело, забрал себе. Подите, расспросите. Окромя того за добрым обедом вам мыслить будет полегче, а там и жара спадет.

– Умный ты, староста, – усмехнулся стрелок. – Быть тебе посадником с эдакими мозгами! Живот-то и впрямь сыти требует! Айда, други, развлечемся малехо…

– Так ведь только ели у коваля! – изумился Микулка.

– Нда?…

Ратибор, уже весь в новом деле, мало обращал внимания на такие житейские мелочи. Окликнув зазевавшегося Твердояра он растолкал толпу и окруженный друзьями широким шагом направился к корчме.

– Ты, Твердояр, ступай домой, – остановившись чуть поодаль вымолвил он. – Тока без обид на пьяную голову, мы тебе кроме добра ничего не желаем. В кузне работы невпроворот, жена ждет, беспокоится. Бунты – это вообще хреновое дело, а уж рядом с нами и подавно. Бедовые у нас головы, вечно куда-нить впутаемся. Нам-то что, мы одни одинешеньки, а у тебя семейство. Али не так?

– Как-то соромно дома отсиживаться… – понурил голову коваль.

– Это ты зря… – потрепал его за плечо стрелок. – Каждому в жизни свое место, а у тебя руки – чистое золото. Какого же лешего жизнью своей рисковать, коль этими руками ты в сотню раз больше пользы можешь принесть и себе, и городу? Не глупи, если бы Русь на одних воях держалась, то давно б уже рухнула. Вся русская сила от земли, от труда… А битвы, это только чтоб все сохранить от врагов несметных. Ты и так подсобил, снес ворота будто те из соломы сварганены. Я уж испугался за город, думал ты средь него просеку прошибешь, а там и дальше, до самого края земли. Еще бы и по другой стороне земного блина назад воротился. Так что стыдиться тебе как раз нечего, говорю как есть, правда други? Ступай, и прощай, коль что не так. Будем в ваших краях, непременно заглянем!

Твердояр молча обнял всех по очереди и уныло двинулся к воротам, бессильно волочившийся молот оставлял в пыли глубоченную борозду, словно хотел навсегда сохранить дорожку к жарким сердцам четырех славных витязей. Ратибор окликнул замерших соратников и медленно двинулся вдоль улицы.

– В корчме главное излишне не дергаться, – по ходу объяснял он, стараясь деловым тоном задавить бушевавшую грусть расставания. – Наверняка корчмарь рад нам не будет, в городе бунт бушует, ожидать можно всякого, так что самострел у него под рукой, а оружие это серьезное. Короче, сделаем так…

Он собрал друзей в кучу и разъяснил им свою задумку, выразительно махая руками, когда не хватало слов.

Кривая пыльная улочка чуть прикрылась тенью соседних изб, лавина солнечного света падала почти отвесно, загоняя сырую прохладу под самые основания стен. Редкие люди спешили на гул толпы у посадного терема, а кто потрусливее, схоронились дома подальше от лиха.

К дверям корчмы подошли втроем – грязные, оборванные, в одном исподнем. Если бы не сытые лица да руки, привыкшие держать тяжелый булат, их можно было принять за калик перехожих. Ратибор отер ладони одна об другую и решительно толкнул недавно вставленную дверь, она скрипнула и отворилась, впустив витязей в прохладный сумрак, наполненный запахом сыти и пенного ола. Хозяин копошился на кухне в густых клубах пара, две девки-челядиницы нехотя смахивали тряпицами сор с просаленных до черноты столов, а посетителей не было – обеденное время минуло, и кто же будет сидеть над кружкой, когда в городе такое устроилось?

– Кхе… – тихонько окликнул хозяина Волк. – Нам бы пивка… Тока кувшин помой, а то кидаешь в него разную гадость.

Корчмарь развернулся, словно ему шило пониже спины вогнали, даже в неверном отсвете кухонной жаровни стало видать как округлились от страха его глаза.

– Вы?! – чуть слышно прошептал он, нашаривая что-то за широкой спиной.

Витязи не успели и дернуться, как в Ратиборово брюхо с восьми шагов уставился здоровенный, окованный темной медью самострелище со взведенной до треска тетивой, короткая стальная стрела выжидающе блеснула на ложе.

– Так вам пивка, говорите? – истерично хохотнул хозяин, осторожно шагая из кухни. – Ща налью, зальетесь по шею.

Но тут корчма содрогнулась, словно сам Ящер раскашлялся, за стеной ухнуло, треснуло, и снова все ходуном заходило. Корчмарь перепугано оглянулся, и тут же витязи растворились в дымном сумраке, чуть подкрашенном тихо шипящими масляными плошками – ни звука, ни шевеления. Девки с визгом выскочили на улицу как крысы из подпола, только голые пятки сверкнули.

– Э… Вы где? – вытянул шею побледневший хозяин, дергая самострелом из стороны в сторону.

– Кто в капусте… – с одного угла отозвался из под стола Сершхан.

– А кто в лебеде… – хохотнул Волк совсем с другой стороны.

Корчмарь понял, что дело худо, медленно двинулся к спасительному выходу из собственной западни, оружие затрусилось мелко, противно, беспорядочно дергаясь на каждый звук. Другая рука тряслась еще пуще, того и гляди спустит тетиву с перепугу. Для этого не хватало лишь самой малости и тогда незадачливого стрельца можно брать голыми руками – самострел не лук, его на раз не зарядишь.

И в этот миг, полный волнения и испуга, задняя стена рухнула, с надсадным грохотом раскидав бревна по землистому полу. С потолка посыпалась труха вперемешку с соломой и во мраке пристроенного к корчме амбара страшной тенью возник Микулка с огромным мечом в руке. Этого хозяин не выдержал – не в силах даже вскрикнуть от ужаса он грохнулся задом об пол, портки с сухим треском разорвались по швам, а короткая стрела, глухо стукнув, вонзилась в стену у входа.

– Ку-ку! – высунулся из под стола Ратибор. – Так мы будем пиво пить, али нет?

Сершхан с Волком подхватили корчмаря под белы рученьки, тот только и мог что слюни пускать да волочиться ногами по полу, усадили на лавку, пытаясь привести в чувство, а Микулка так и стоял в огромном проломе, меч опустил и теперь странно подергивался неясной тенью во тьме амбара.

– Что там с тобой? – обеспокоено окликнул его стрелок.

– Да в горшок с медом влез сослепу… – оправдывающимся голосом отозвался паренек. – Их тут на полу тьма тьмущая! Теперь нога застряла, вытянуть не могу.

– Так расколи его к лешему!

– Ага…

В амбаре звонко стукнуло и под свет масляных плошек озираясь вышел Микулка – нога в меду по колено, меч по самую рукоять вымазан, а вся одежка в какой-то трухе и курином пухе.

– Новый сапог, растудыть его… – тяжко вздохнул он. – Не облизывать же теперь.

– Большой видать был горшок. – сочувственно кивнул Волк. – Хорошо хоть еще не по пояс вляпался, а то точно даже собаки вылизывать бы не стали. А так ничего, отмоешься.

– Только меч в ножны не суй. – уже не сдерживаясь рассмеялся Сершхан. – Залипнет, потом не выдернешь! Будет булава, заместо меча, а к ней, знаешь ли, другая сноровка нужна.

– Ну вас… – улыбнулся паренек, звякнув оружием о могучий дубовый стол. – Только и знаете зубы скалить.

– Да, кстати об оружии… – мягко улыбнулся Ратибор, нависая над пришедшим в себя корчмарем. – У тебя случаем чужого не завалялось?

– В моей комнате… – еле выдавил из себя хозяин. – На втором поверхе. Там и одежка, и лук, и мечи… Кольчуга еще в полтора пуда. Тока не бейте, Богами прошу. Там много всего кроме вашего, берите на что глаз ляжет.

– Да что тебе Боги? – нахмурился Волк. – Коль ты Покон не соблюдаешь? Сам в гости принял, стол накрывал, а после этого сонную траву в пиво? Поглядите, есть тут веревка? Надо связать этого пса шелудивого, как бы чего не удумал…

– Да куда там! – отмахнулся Ратибор, ступая к лестнице. – Под ним уже мокро со страху. Вы просто поглядите тут в четверть глаза, а я наверху пошарю, может сыщу чего. Как раз там должна быть моя веревочка…

Он скрипнул ступенями, а Микулка пролез в кухню отмываться теплой водой из котла.

– Так, одно дело почитай сделали, – присел на край лавки Сершхан. – Осталось придумать как теперь быть с посадником. Или пусть разбираются сами? Нам еще нужно Владимиру подсобить, говорят там дела совсем худо.

– Мы обещали Черняку, – холодно возразил певец. – А слово дороже злата. Без помощи старосты мы бы три дня свое добро выискивали. Нет уж, надо помочь. Но вот как?

– Дед Зарян говаривал, – отозвался из кухни Микулка. – Что ежели какое дело не по силам сотенной рати, значит там можно справится в одиночку. Терем не возьмет и сотня, пока у защитников сыть не кончится, так может попробовать кому-нибудь одному?

– Что значит одному? – удивленно поднял брови Сершхан.

– Не знаю, – буркнул паренек. – Надо подумать.

Он начисто отмыл меч и засунув в ножны принялся за одежку. С сапога еще ничего, а вот со штанов мед никак не хотел оттираться.

– Что за напасть… – буркнул он, зло отбросив измазанную тряпицу, – Хоть лезь теперь в котел целиком.

– Вообще-то подпалить терем не сложно, – склонил голову Волк. – Пустить подожженные стрелы из-за ближайшего дома, а то и просто из-за щитов. Но пожар в деревянном городе – страшное лихо. Выпустить легко, но попробуй потом загони обратно. Сотня семей без крова останется. Надо придумать что-то другое.

Наверху вовсю шуровал Ратибор, аж доски над головами трещали, что-то падало, грохало, билось. При особо звучных ударах хозяин хмуро морщился, пытаясь по звуку определить с какой вещью прощаться.

Микулка вышел из кухни мокрый по пояс, но довольно чистый, в одной руке болтался широкогорлый кувшин с олом, другая крепко ухватила горшок щей.

– Надо Ратибора дождаться, – ставя посуду на стол, посоветовал он. – Этот точно что-нить придумает.

– Во-во, – усмехнулся Сершхан. – Ты тока крышку с горшка сними – через миг явится.

Волк задумчиво поглаживал столешницу.

– Знаете, други, – наконец вымолвил он заглядывая в кувшин. – В чем-то Микула прав. Там где сотня обратит на себя ненужные взоры, одиночка может пройти незамеченным. Вот подумайте, самое ведь трудное – в терем пробраться не получив в брюхо стрелу из окна. Так? Внутри уже проще! Если против толпы они сразу копьями ощетинятся, то кто будет вставать стеной супротив единого воя? Да и шуму от одного куда меньше, в узких проходах, опять таки, одиночке много проще двигаться, а в бою это главное. Есть в этом что-то…

– Что одному, что толпой… – отмахнулся Сершхан. – Думаешь самострельщики ночью спать лягут?

Микулка притащил из кухни ложки да кружки, друзья расселись поудобнее и принялись за еду.

– А что там Ратибор говорил про веревку? – глотая щи вспомнил паренек. – Слушайте, ведь должно получиться!

Стрелок чуть не кубарем скатился по лестнице, на себя нацепил все свое, а руки еле держали здоровенную охапку вещей и оружия.

– Вот заразы… – беззлобно ругнулся он вываливая все это на соседний стол. – Я там корячусь, а они тут щи хлебают. Стыда у вас нет, вот что я вам скажу…

– Да ладно тебе! – улыбнулся Микулка. – Горшок вон какой, всем хватит!

– Да? – сунув нос почти в самое варево принюхался Ратибор. – Что-то я сомневаюсь… Вы тут о веревках баяли?

– И о веревках тоже. Все думаем, как не спалив терема, достать оттуда посадника.

– Кхе… Добрая загадка. Как сделаем это дельце, надо будет князю поведать, пусть заморским гостям загадывает, проверяет кто чего стоит.

– Думаю нас за это по голове не погладят. – серьезно нахмурил брови Сершхан. – Посадник человек казенный, как ни крути, а то что мы задумали, самая что ни на есть татьба.

– Ладно тебе! – махнул ложкой стрелок. – Владимир уж точно не дурень гороховый! Кривду от правды отличит на раз. Хорош казенный человек, коль людскими жизнями от поганого чудища откупался! На колу ему самое место…

– Ну вот, раскипятились как котел на огне. – успокоил их Микулка. – Ратиборушко, есть у тебя думка на счет посадника?

– Не знаю, нет пока. Я больше думал что наверху к рукам прибрать. В любом случае толпой ничего там не сделать.

– Вот и я о том! – обрадовался поддержке паренек. – Надо кого-то одного выбрать, кто лучше других с этим справится.

– Эх Микула… – качнул головой Ратибор. – Привык в одиночку со всем светом биться! А мы уж давно поняли, что каждый из нас лишь половинка от силы, а вместе мы сила целая. У кого-то одно лучше выходит, у кого-то другое. Потому и побеждаем почти всегда. Надо всем вместе идти, дело ясное. Обычно в таких теремах есть подземные выходы на случай чего, попробуем со старостой перемолвиться, он наверняка подскажет как вчетвером внутрь незамеченными пробраться.

– Если б ход был, – пожал плечами Микулка. – Они бы без нас справились. Я тут прикинул как без всякого хода можно свалиться снегом на головы. Длинная веревка нужна. И ночь, знамо дело.

– Ха… Недурно! – похвалил Ратибор. – Они из окон оглядывают округу, смотрят на землю, не в небо. Да и малым числом гостей не ждут. Если же натянуть веревку меж теремами одной высоты, то по ней на крышу можно перебраться и вовсе незаметно, главное светлого не надевать, чтоб не сиять в небесах белым лебедем. Верное дело! Доедаем и айда к Черняку, порадуем старого. Заодно и нам подготовиться надо.

Они докончили щи и взялись за пиво, топя в белой пене усталость последних дней. Масляные плошки на закопченных стенах освещали вытянувшееся лицо корчмаря, тот все стучал зубами от страха, думал будут бить или нет, и если будут, то чем.

– Судить его надо с посадником вместе. – брезгливо глянул на хозяина Волк. – Одного поля ягоды, чтоб их… Почему во всяком добром стаде худая овца сыщется?

– Так Боги сложили. – усмехнулся стрелок. – А то б мы со скуки подохли.

20.

Темная ночь раскинула крылья над теплой землей, запутала в густых своих перьях граненные самоцветы звезд. Половинка ущербной луны нависла над городом, чуть померкнув от дыма сотен факелов в руках окружившего терем трудового люда. Народу собралось не мало, многие едва на ногах держались от выпитого, но старосте как то удавалось поддерживать порядок одним только словом, видать уважение к нему было бесспорным. Друзья не разлучаясь прохаживались в округе, считали окна посадного терема, приглядывали где сподручней слезть с крыши, смотрели как устроен чердак и в каких комнатах свет пробивается из-за ставень.

– Лучше всего лезть со двора. – задумчиво вымолвил Ратибор. – Там один только черный вход для челяди, его охранять куда легче, чем два огромных входа с лица. Так что с той стороны напуска не ждут. Там и окон поменьше, а значит легче на крышу залезть незаметно.

– Это хорошо. – кивнул Сершхан. – Как раз с той стороны не далеко от корчмы стоит терем чуть ниже посадного. Черняк в нем живет. Очень удобно. Где-то сотня шагов получается. Осилим?

– А куда деваться? Бывало и хуже. – грустно улыбнулся Волк.

– Тогда за дело! – согласился стрелок. – Раньше закончим, раньше ляжем спать, а то без доброго отдыха у меня уже в голове шумит.

Веревку пришлось вязать в четыре узла, более длинных кусков не нашли, что сильно огорчило Ратибора.

– Дрянь эти узлы! Вечно подводят в самом опасном месте. Надо их намочить и хорошенько затянуть по мокрому, как подсохнут, будут лучше держать. Не то грохнемся как жабы в колодец, будет тогда потеха…

Луна заметно опустилась, царапая гонту на крышах, еще чуть-чуть и станет вовсе темно, только звездная пыль и коптящие факела забрызгают узкие улочки каплями света. Друзья оделись во все свое, ноги радостно окунулись в привычную обувку, а руки поглаживали драгоценное оружие. Волк проверил струны на лютне, темное дерево ответило ласковым звоном, но Ратибор играть не дал – делу время, потехе час. Руки и лица вымазали сажей, теперь только белки глаз и зубы поблескивали в полутьме.

– Меньше скальтесь! – хохотнул Сершхан. – Теперь за версту заметно.

Тщательно подготовленная веревка кольцом легла на плечо Ратибора, только конец волочился лохматой кисточкой, а Микулка выискивал камень поудобней, чтоб привязать для броска.

– Не мучайся… – посоветовал Волк. – Дома у Черняка возьмем какую-нить железяку.

Терем старосты грузно нависал средь приземистых изб, в высоту уж никак не меньше посадного, а коль в ширину мерить, так может и больше. Витязи прокрались под темными окнами – уже знали, что Черняк жил один, а теперь ему не до посиделок и сна, крутится средь осаждавших. Можно было и так влезть, но соромно, чай не ворог, поэтому разрешение все же спросили. Микулка сдвинул засов и тихо отворил резную дверь, прислушался, взмахом пригласил за собою друзей. Ладно подогнанные ступени вывели на второй поверх, Волк принюхался, стараясь отыскать во тьме крышку чердачного хода. Свет палить опасались – все же примета для притаившихся в сотне шагов самострельщиков. Певец снял с плеча лютню и тихонько положил на стол у окна.

– Тут поддувает… – поднял руку он. – Точно! Крышка прямо над головой. Тока не тащите стол, он тяжкий как наша жизнь! Да и грохотать лишний раз не стоит… Лучше подставляйте могучие плечи, я легкий.

– Погодите! – шепнул Микулка. – Подсадить и я не хуже смогу, не впервой… Только дайте мне сыскать что-то тяжелое, чтоб к веревочному концу привязать!

Он пошарил во тьме, обо что-то споткнулся, ругнулся, помянув лешего, наконец весело сверкнул зубами в неверном отсвете.

– Нашел! – подставляя спину под сапог Волка, шепнул он. – Не железка, но сойдет. Точило для ножей.

– Вот Черняк обрадуется, что мы его точило сперли… – невнятно буркнул Сершхан.

– Коль возьмем посадника без пожару, – отмахнулся Ратибор. – Так он и кобылу в уста поцелует от радости.

Мягкая, густо пахнущая летним солнцем солома завалила чердак по колено, насыпана для большего тепла, дело ясное, вот только в потемках ходить уж больно мешает. Витязи с трудом продрались до светлой отдушины, глядевшей на звезды полукруглым проемом, выбрались на крышу, скользя по гладким деревянным дощечкам.

– Ить леший… – шикнул стрелок оскользнувшись. – Не шарахнуться бы отсель как горшок с печи. Костей ведь не соберешь!

– Твои соберут! – уверенно улыбнулся Волк. – Кольчуга их в куче удержит.

Микулка распластался на крыше как кот перед прыжком, руки ловко обвязали камень, затянув три узла для верности.

– Подержите за кольчугу. – уже размахнувшись, глянул он вниз. – А то от броска еще шлепнусь…

Паренек взвесил в руке точило, примерился. Рука отлетела в богатырском замахе, вызывая в теле дремавшую силищу, швырнула тяжелый камень, и тот кувыркаясь в свете звезд, дугой ушел в сторону посадного терема. Через миг короткий стук возвестил об удачном броске.

– А как там грохнуло? – сморщился Ратибор. – Небось крышу прошиб.

– Крепче будет держаться. – усмехнулся Микулка.

Сершхан потянул веревку и навалившись вдвоем с Волком они обкрутили ее вокруг резного конька.

– Как струна! – похвастался певец.

Он прислушался к темноте, потом оглянулся на почти закатившуюся луну.

– Порядок! Переполоха мы не наделали, да и стемнело совсем. Чего ждать?

– Вперед! – тихо скомандовал Ратибор и первым ухватился за уходящую в кромешную тьму веревку.

– Тока не спешите! – раздался голос уже невидимого стрелка. – По одному, а то эта зараза лопнет с натуги…

Никогда еще сотня шагов не одолевалась с таким трудом. Лезть по провисшей шершавой веревке оказалось куда сложнее чем думалось – руки в кровь, глаза на выкате, грудь вздымается как синее море, а сердце ушло глубоко в пятки, мешая цепляться немеющими ногами. Особенно тяжко оказалось на второй половине пути, когда раскачивающаяся веревка круто пошла вверх, грозя скинуть отчаянного седока. Наконец дрожащие руки ухватились за край крыши и рывком закинули тело на покатую гонту.

– Ни хрена себе… Ни хрена себе… – только и шептал Ратибор, распластавшись на спасительном островке терема средь пугающего моря головокружительной высоты. – Чтоб я еще раз… Чур меня!

Позади зашуршал Волк.

– Великие Светлые Боги! – взмолился он, шкрябая ногтями по гонте. – Ну и дорожка… Думал уж все, отвоевался…

Сершхан прополз рядом без звука, только дышал тяжело, перевернулся на спину и молча уставился в мерцание звезд, ожидая копошившегося на середине пути Микулку.

– Он там что, за гвоздь зацепился? – нетерпеливо вытянул шею стрелок. – Не хватало еще чтобы грохнулся…

– Не… дож… де… тесь… – хрипло отозвался паренек, пытаясь уцепиться за край крыши.

Волк с Ратибором ухватили его за шиворот и как мешок из погреба вытянули наверх.

– Да, Ратиборушко… – запыхавшись вымолвил он. – Лучше б подземный ход поискали.

– Все, перелезли… – отвернулся стрелок. – Иного пути все равно не было. Ну что други? К бою!

Внизу мерцали десятки метавшихся в предбоевой горячке факелов, даже до крыши долетал гул толпы, взволнованной ожиданием. Изредка слышались грозные окрики старосты, изо всех сил сдерживающего праведный гнев собравшихся. Витязи как призрачные тени нырнули в раскрытую пасть отдушины, даже не скрипнув досками чердака.

– Не подпалили бы терем пока мы тут! – шепнул Сершхан.

– Черняк не даст… – без особой уверенности ответил Микулка.

Они тихонько прокрались по чердаку, ноги утопали в соломе, а головы то и дело кланялись толстым стропилам, через каждые пять шагов преграждавшим путь на уровне лба. Сколько ни прислушивались, на чердаке никого не было, значит нужно искать путь вниз и желательно неожиданный для противника.

– Через чердачный ход лезть неохота. – качнул головой Ратибор. – Неизвестно где с потолка свалимся. А то будет как у аримаспов в казарме… Может снова наверх и попробуем через окна?

– Ничем не лучше! – возразил Сершхан. – Только прежде чем прыгать в чердачный ход, дадим Волку прислушаться. Говорю вам, через окна хуже! Разом ведь в одно окно с крыши не вскочим? А тут можно и всем четверым, лишь бы ход не был узким!

Они пошарили по соломе, отыскав крышку прямо в середине чердака, походивший рядом дымоход подсказывал, что чердачный ход ведет в кухню.

– Вроде тихо… – прислушался Волк. – В кухне окон-то нет, а вся дружина наверняка стережет именно двери да окна. Ладно, я пошел…

Он тихонько напрягся, дощатая крышка поддалась и сдвинулась набок, руки ухватились за край проема и гибкое тело скрылось в освещенной печным заревом кухне. Действительно никого… Друзья слезли следом и двинулись к выходу, привычно ступая мягким высоким шагом. От кошки и то было бы больше шуму!

Ратибор остановился и аккуратно вытянул из горшка на столе приличный кусок мяса, сунул в рот, лицо придирчиво замерло.

– Дрянь а не мясо… – проглотив сплюнул он. – Жесткое как сапожная подошва. Готовили наспех…

Он вжался плечом в дверной косяк, Волк толкнул дверь и замер, а Сершхан, выхватив саблю, одним прыжком выскочил из кухни. Микулка рванулся следом, расслышав за дверью неясную возню, меч звонко покинул ножны и повлажневшая от волнения ладонь накрепко сжала ладную рукоять. Сершхан уже уложил двоих, а Микулка свистнувшим лезвием с хрустом снес голову третьему, чуть не поскользнувшись в луже парящей крови. Голова закатилась под лавку, влажно блеснув белками выпученных глаз, а тело так и осталось стоять, с шипением брызгая в потолок двумя пенными струями крови и булькая перерубленным горлом. Подскочивший Ратибор подхватил поверженного под мышки и аккуратно уложил вдоль стены, чтоб тот не грохнулся костями об пол.

– Микула, ты в ночных делах пока не привычный… – шепнул он. – Помни – за спиной не оставлять никого. Живыми, конечно. И тише… Ладно?

В этой комнате тоже не было окон, масляный светильник на столе освещал осиротевшие игральные кости.

– Эта дверь в коридор, там шесть окон. – Волк указал глазами на выход в дальней стене. – Значит должна быть дюжина самострельщиков чтоб успевать заряжать. Надо срезать всех разом, не то нижний поверх подымет тревогу, услышав возню. На каждого по три. Справимся.

Ратибор ухватил за ворот обезглавленное тело и стал с ним возле двери, на ходу задув чадный светильник. Микулка пристроился рядом, меч прижался рукоятью у пояса, поблескивая лезвием возле лица – Зарян выучил биться и в тесном пространстве. Сершхан с Волком присели на корточки у порога, один приготовил пару швыряльных ножей, другой напрягся для прыжка как тетива перед выстрелом.

– Давай, Микула! – шепнул Ратибор, с кряхтением отрывая от пола мертвое тело.

Паренек пнул дверь и безголовый дружинник вылетел в проем, схлопотав сквозь кольчугу сразу три коротких стальных стрелы, тут же дважды свистнули лезвия ножей и Сершхан пропал, выхватив саблю. Волк тоже растворился во мгле, запятнанной светом факелов за вышибленными оконцами, а Микулка застучал зубами от внезапной дрожи, предательски пронзившей тело, но взял себя в руки и ринулся следом.

Перепуганный разум не мог осмыслить происходящего, забился дрожащим клубочком в самый отдаленный уголок мозга, но тело само вспомнило боевую науку. Это страшное разделение мысли и чувства брызнуло пеной с прокушенных губ, Микулка бросился в сечу как зверь, да он ныне и был зверем – сильное тело без мысли, без памяти… Он не понимал, почему руки разят так, или эдак, удивлялся безумному ужасу в глазах погибающих супротивников, но клинок сам выбирал направление, сам отражал удары и коротко летящие стрелы. Словно безмерный ужас и столь же безмерная усталость выбросили душу из напряженного тела и теперь сами Боги управляли этим комочком плоти. Удары, увертки, кувырки и прыжки слились в безумную пляску смерти, имеющую свои, неведомые человеку законы. Глаза видели все вокруг. Казалось бы одновременный удар с двух сторон разделялся на ранний и поздний, уловив эту молниеносную череду паренек разил быстро и точно, наблюдая за собой как бы со стороны, из того дальнего уголка головы, в которую вжался скомканный разум.

И вдруг все кончилось… Никто не пытался достать тело отточенной сталью и разум снова наполнил мозг, быстро возвращая человечьи чувства, Микулка с ужасом расслышал остатки тихого злобного рыка, вырывающегося из его же полураскрытого рта. Весь коридор был буквально завален изрубленными трупами – не дюжина тут была, а по меньшей мере полторы. Но теперь все было тихо, только забрызганные чужой кровью друзья стояли у стен, пытаясь вернуть нормальное дыхание.

Паренек осторожно оглядел себя – пропитался кровью буквально насквозь, тело саднит от ударов и порезов, а кольчуга разорвана в трех местах, но насколько глубокие раны пока не понятно.

– Ну ты и бился… – шепнул Ратибор. – Рядом стоять было страшно. Зарян выучил?

– Он самый… Но было что-то еще, я и сам-то не понял.

– Словно разум выскочил из башки? Бывает… У доброго воя мозги завсегда засыпают когда не нужны. Думаешь почему люди боятся хищного зверя? Потому что им правит не разум, а сама природа и слепая безумная ярость. Нет для него ни Покона, ни правил. А человек всегда пытается биться по правилам, даже то, что на двух ногах ходит – своего рода устав. Зверю же все едино – коль надо, на четвереньках, коль припечет, то и на две лапы станет. Зубы, когти, вес тела – все становится оружием. Научишься подавлять разум, сможешь биться как зверь. Слыхал про берсерков? Нет? Ну я тебе как-нибудь расскажу.

– Так… – огляделся Сершхан, выдергивая нож из дугой изогнувшегося трупа. – Два десятка мы тут положили. Где могут быть остальные? Их ведь почти сотня была?

– Основные силы на первом поверхе. – уверенно молвил Волк. – Им два входа нужно охранять с лица, да еще один сзади. Окон там тоже больше.

– Все не могут быть там. – засомневался Сершхан. – С задней части второго поверха тоже коридор, правда окон там меньше – всего три. Значит десяток самострельщиков с той стороны. И вот еще что… Как вы думаете, где посадник?

– Хе… – одобрительно кивнул Ратибор. – Уж не на первом поверхе! Где-то тут, рядышком. Зачем нам всех дружинников колотить? Нужно посадника с Рубарем взять, остальные сдадутся с радостью. А эти двое наверняка там, где опасности меньше, то есть вместе, под хорошей охраной и на нашем поверхе. В этот коридор выходят еще две двери, за одной из них как раз они прячутся. За какой?

– Нужно в кухню вернуться… – загадочно улыбнулся Волк. – Не на долго.

Витязи нырнули в раскрытую дверь словно в омут, оставив за спиной лужи крови и быстро остывающую плоть. Волк не говоря ни слова прокрался в кухню, подпрыгнул, ухватившись за край чердачного хода и скрылся наверху, еле слышно шурша соломой. Он ступал осторожно, то и дело прислушиваясь к едва доносившимся снизу звукам. Это мыши шуршат в соломе… Это трепещет крыльями мотылек, забившийся в угол, ищет малейшее пятнышко света, чтоб вылететь на свободу… Так, а вот тут сквозь плотно подогнанные доски пробивается говорок… Трое. Тоже в кости режутся, словно больше заняться нечем. Ага… Как раз это первая дверь с коридора. Чего они тут сидят? А… Ясненько – еще пятеро храпят на лавках, отдыхают по очереди. Правильно… Стукнула ложка о край горшка, кто-то негромко хохотнул, помянув Ящера. Витязь тихонько, стараясь не скрипнуть, двинулся дальше, напряженное тело впитывало каждый звук, каждое дуновение сквозняка.

Шагов через десять под ногами оказалась куда более людная комната. Это уже явно вторая дверь… Звон оружия, смешливые байки, хохот… А вот и властный окрик Рубаря, чтоб не расслаблялись. На что же они надеются? Или просто решили подороже продать свою жизнь? Ящер их знает…

Волк мягким шагом прошелся поперек досок, пытаясь понять размер комнаты. Наверняка светлица посадника – здоровенная, от края до края терема, да еще шагов десять шириной. Сколько же там народу? По говору человек сорок, не меньше. Да, вчетвером одолеть будет тяжко, коль не придумать какую-нить хитрость. Он осторожно вернулся к чердачному ходу, повис на руках и ноги мягко коснулись дощатого пола кухни.

– Вторая дверь. – поведал он поджидавшим витязям. – Но народу там… Чуть не полсотни! Зато Рубарь точно с ними, я его слышал.

– Что будем делать? – блеснул зубами Ратибор.

– Через дверь я входить бы поостерегся. – качнул головой Сершхан. – Гиблое дело – вчетвером в тесноте супротив полусотни биться. Если бы в чистом поле, дело другое, а так пока в дверь войдем посекут в капусту. Хитростью надо брать.

– Есть у меня кой-какая мыслишка… – улыбнулся Волк. – Вот только не знаю как отличить в толпе Рубаря. Да и посадника тоже…

– Да что отличать посадника? – удивился Ратибор. – Думаешь он вместе с воями в броне да с оружием? Вряд ли. А коль даже и так, то броня у него побогаче будет.

– Не ошибиться бы в потемках… – буркнул певец. – Хотя скорей всего в потемках они сидеть не станут. А что с Рубарем делать?

– Я бы подсказал, – насупился стрелок. – Кабы знал чего ты удумал…

– А! – Волк стукнул себя по лбу. – Верно, вы ведь не знаете… Думаю вот что – разом вырубить с чердака пару потолочных досок над комнатой и быстренько ухватить этих двоих утяжными петлями. У тебя ведь веревка есть! Порежем надвое, навяжем петли и разом вытянем обоих на верх через прореху. Пусть там хоть сотня воев, как они нас достанут? Крыльев у них нет, а пока оббегут до кухни, да подымуться через чердак, мы уже пиво в корчме будем пить, а посадник с Рубарем на кольях болтаться.

– Недурственно… – похвалил стрелок. – Только жалко веревку резать. Ладно, зато без лишней крови, и так уж по голо снаружи залились.

– Ничего… – вздохнул Сершхан. – Опосля всего зальемся пивом по горло внутри. Авось полегчает.

Они с Ратибором растянули веревку и принялись вязать утяжные петли.

– Крышку бы чем-нибудь подпереть… – поглядывая на чердачный ход молвил Микулка. – Но тяжелого ничего не видать. Если только вон той длинной жердью…

Он закрыл проем, подобрал жердь толщиной в половину руки, одним концом упер в крышку, а другим в покатую крышу терема, чуть наискось, чтоб заклинило.

– С ходу теперь не возьмут. – довольно оглядел он дело своих рук.

– Ну и славно… – сморщившись от усилия, затянул последний узел Сершхан. – Есть!

– Приготовились! – шепнул Ратибор, накручивая веревку на согнутую в локте руку. – Волк, ты рубишь доски с этой стороны, Микула с другой. Нужно вышибить сразу две, не меньше, а то эти заразы не пролезут, застрянут как жирные лисы в норе. Мы с Сершханом кидаем петли, а тянуть вы нам поможете, не то мы пуп надорвем. Рубаря отличим по голосу, он ведь должен чего-нибудь рявкнуть, посадника по одежке. Все… Начали!

Два отточенных лезвия с шелестом разорвали тьму, доски надсадно крякнули, раскидав по всему чердаку сколотую щепу, но поддались легко, канули вниз, в освещенную масляными плошками комнату. Они упали прямо на стол, посуда и недоеденная снедь разлетелась под грохотнувшим ударом как жидкая грязь от брошенного в лужу камня. Кое кто из дружинников шарахнулся к двери, но могучий рык Рубаря заставил их замереть на пороге.

– Это сверху, уроды! – заорал предводитель. – Где самострелы, так вас и так?!

Тут же мягко свистнули две петли и Рубаревская ругань замерла в горле сдавленным хрипом. Микулка подскочил к Сершхану и помог вытянуть закованного в калантарь вражину, а Ратибор с Волком лихо втащили на чердак разодетого в золоченый кафтан посадника. Тот даже не пискнул, видать обгадился с перепугу, правда несло от него больше медовым перегаром. А вот Рубарь даже с передавленной шеей легко вывернулся из объятий двух витязей, но спрыгнуть вниз не успел – Микулка наотмашь хватанул его Кладенцом плашмя, метя в непокрытую шлемом голову. Незадачливый предводитель растянулся на досках, снеся подбородок в кровь, паренек еще добавил сапогом для уверенности, не то с таким медведищем и втроем не управиться.

Ратибор подхватил безвольно поникшего посадника под мышки и волоком потянул к зиявшему на фоне звезд выходу. Тут же снизу ударили самострельные стрелы да так, что прошили чердачные доски навылет, щепки и солома подлетели до самой крыши, а пять отточенных булатных колышек вонзились в стропила и повисли будто летучие мыши.

– Скорее наверх! – прохрипел стрелок. – Не то прошьют от задницы до макушки!

Он в одиночку вывалил посадника на крышу и вылез сам, помогая подняться Волку. А вот Сершхан с Микулкой немного замешкались – их ноша была куда тяжелее.

Следующий залп ударил нежданно, разорвав темноту размытыми в полете серебристыми стрелами и вся крыша покрылась огненно-рыжими веснушками света, пролезшего снизу в пробитые дырочки. Труха и солома подлетели как от сильного ветра, дрожащие доски протяжно запели на разные голоса. Рубарь громко вскрикнул и тащившие его витязи повалились на пол – шальная стрела прошибла предводителю ногу чуть ниже колена, пригвоздив к продырявленным доскам. Сершхан не задумываясь выхватил саблю и со всего маху перебил стальной стержень у самого пола, только искры ширкнули желтым снопом.

– А-а-а-ххх!!! – выдохнул Микулка, подымая тяжеленного воина. – Леший тебя понеси!

Он втиснул его в зиявший проем и крепкие руки друзей помогли выволочь Рубаря на крышу. Сершхан едва успел выбраться следом – по доскам грохнул следующий залп и в том месте, где только что стояла его нога, проклюнулась щербатая дырочка толщиной с палец.

Ратибор отполз чуть наверх по покатой крыше, кувырком перевалился через верхушку и словно по снежной горке съехал вниз, до самого водосточного желоба. В неверном отсвете факелов глаза цепко выискивали средь толпы знакомую фигуру.

– Черняк! – разглядев заорал он. – Мы взяли обоих! Ловите веревку, растудыть ее… А то из нас сейчас сито сделают, можно будет муку просеивать.

Микулка распустил утяжные петли и отшвырнул концы веревок как можно дальше, чтоб подскочившие мужики не попали под залп самострельщиков. Потом просунул другие концы под поясами посадника и Рубаря, как бы нанизав тех на спускающиеся вниз веревки.

– Держите! – отдал он одну бечеву друзьям, а другую накрепко обкрутил у себя под мышками.

Он напрягся и со всех сил уперся ногой в водяной сток на краю крыши, чтоб не соскользнуть вниз ненароком.

– Оттягивайте подальше! – орал стрелок копошившимся внизу мужикам. – И натяните покрепче, только нас с крыши не стащите, а то будет дел! Обхохочемся… Готовы?

Он пнул обоих пленников и те заскользили вниз по наклоненным веревкам прямо в руки разгневанных осаждавших. Гул ликования ударил в уши, в черное небо полетели здравицы отважным витязям, словно пытаясь донестись до самих Богов, но гулкие удары в чердачную крышку не располагали к купанию в ярких лучах славы.

– Жердь долго не выдержит! – разматывая с груди бечеву, напомнил Микулка. – Надо бы сматываться от лиха подальше.

Витязи поползли через крышу к спасительной веревке, ведущей к терему Черняка.

– Волк, тебе отход прикрывать! – крикнул Ратибор, первым хватая шершавый шнур. – Зарекался ведь больше не лазить… Чтоб меня!

Он скрылся во тьме, продолжая поминать всех черных Богов с верху до низу, потом перешел на божков, а затем и злых духов припомнил. Знал он их много, не то что Микулка – одного лешего.

Удары в чердачную крышку стали чаще, уверенней, жердь извивалась между крышей и полом, похожая на блестящую, растянутую во всю длину змеищу. Нижний конец расщепился как страдальчески разинутый рот и подпорка начала медленно съезжать на бок при каждом ударе.

Волк глянул в чердачный проем и глаза взволнованно блеснули, словно дрогнула слеза от неизбежности скорого конца. Он уже понял, что всем выбраться не удастся – просто не хватит времени. Ничего, главное чтоб други успели уйти!

– Худо дело! – подогнал он оставшихся. – Жердь уже на бок съехала, того и гляди завалится!

Микулка с Сершханом полезли вместе, не дожидаясь пока один доберется до цели, веревка скрипнула, но двойной вес выдержала, только запела на ветру как струна в неумелых пальцах – бестолково, хрипло и жалобно. Певец оглянулся, понимая, что третьему там не место – коль лопнет шнур, всем не покажется мало. Надо ждать. Тьфу ты! Чем они там колотят в несчастную крышку? Аж пыль столбом…

Друзья почти добрались до Черняковского терема, когда жердь расщепилась до половины, размочалилась от частых ударов и медленно, словно нехотя, повалилась в устилавшую доски солому. Трое дружинников скинули крышку на бок и едва вскочив на чердак, спустили тетивы самострелов, метнув булатные жала в сторону светлевшего звездным светом проема. Волк не успел отскочить – серебристые спицы прошили тонкую гонту навылет пронзив вместе с ней утомленную плоть. Кровь бросилась на крышу осколками темного рубина, боль пронизала до самого сердца, застилая глаза тошнотворной мутью. Сила толчками выпрыгивала из разорванной жилы, но в мареве ускользающего сознания билась только одна мысль – други должны уйти!

Скрип натяжных воротов утонул в дробном топоте десятка сапог, но певец с огромным усилием выхватил меч, готовясь рассечь любого, кто высунется в проем. Пробитая нога обессилено подломилась, края рваной раны жадно ловили холодеющий ночной воздух.

Дураков средь Рубаревцев не было – боялись соваться на крышу, все ждали нового залпа. Только стих писк натруженных воротов, Волк грохнулся в водосточный желоб, пропустив над собой смертоносные стрелы, прожужжавшие во тьме как три откормленных майских жука. Теперь вперед! Но ползти по веревке нет времени… Если успеют зарядить самострелы, сшибут как спелое яблоко.

– О, Боги… – шепотом взмолился он, принимая решение. – Говорят, вы помогаете сильным и смелым…

Певец коротко ткнул мечом в высунувшееся из проема лицо и обернулся, словно пробегая глазами по дрожащему в темноте шнуру.

– Они там живые! – обиженно раздалось с чердака. – Вон как мечом саданули! Заряжайте быстрее, Чернобоговы дети!

Волк шатаясь поднялся и повернувшись спиной к врагу шагнул к краю крыши, гордо поднятая голова мягко касалась звезд развевающимися волосами. Он зажмурился, невнятно шепнул чье-то имя и раскрыв глаза во всю ширь ступил ногой на веревку. Она вздрогнула, будто укушенный слепнем олень, упругая волна испуганно вспучилась у подошвы и с тихим стоном убежала вперед, укрылась вдали невесомым покровом ночи. Шаг, другой, третий… Пропитанный кровью сапог скользил как по сырому замшелому камню, узкий меч клонился то вправо, то влево, помогая удерживать равновесие. Витязь расставил руки словно крылья и в полутьме казалось, что он не идет, а летит высоко над землей. Окружавшие терем горожане перестали галдеть, замерли, подняв лица к небу. Кто-то выкрикнул спьяну, но на него зашикали и вновь стало тихо, только ночная птица визгливо маялась в темноте.

Сапоги скорым шагом проминали мягко стонущий шнур, далеко внизу зыбкий свет факелов выстраивался в неведомые созвездия, капли крови срывались вниз, иногда с шипением касаясь их дымного пламени. Но певец не смотрел под ноги, только вперед, туда где серая нить терялась в густой бархатистой тьме как будущее в неведомых безднах времени. Он проковылял уже больше половины пути, черной тенью выделяясь среди полыхающих звезд, когда позади заорали, ругаясь, вылезшие на крышу дружинники. И замерли, удивленно протирая вытаращенные глазищи.

– Это нав, дух смерти! – взвизгнул один. – Глядите, перебил половину наших и улетает как птица…

– Дурень ты… – рыкнул другой. – Он по веревке бежит! Видишь, конец через дырку в крыше уходит? Наверное там и привязан. Да режьте же, чего смотрите?

Никто не шевельнулся, тогда он сам наклонился и полоснул ножом по туго натянутому шнуру. Тот лопнул с секущим хлопком, будто хлыстом полоснули, а толпа внизу ахнула, пробежала по ней волна как по морю – кто зажмурился, отшатнувшись в ужасе, кто прикрыл рот ладонью, сдерживая рвущийся вскрик. От мощного рывка дружинник не удержался и истошно вскрикнув перевалился через водяной сток. Снизу раздался хрустящий удар, бульканье и долгий, наполненный лютой болью вопль.

– Вот гад… – шепнул кто-то из бывших соратников умиравшего. – Зачем резал веревку, сволочь поганая? Теперь Боги не дадут умереть легко…

Свистящий конец веревки рванулся во тьму, у Волка защемило в груди быстрым падением, но ловкие руки сами схватили ускользающий шнур, меч кувыркнулся и хвостатой звездой уткнулся в траву. Упругая тяжесть собственного тела навалилась на плечи, земля перестала смертоносно налетать снизу и теперь молнией неслась под вцепившимися в бечеву ногами. Едва не шарахнувшись оземь, витязь по невидимой дуге летел к стене Черняковского дома, высокая трава свистящими розгами хлестала по сапогам, то и дело задевая горячую рану. Опасаясь смертельного столкновения, он отпустил руки и длинным перекатом погасил удар, уже на излете уткнувшись в гладкие бревна терема.

– Живой? – заорали с крыши друзья.

– Еще вас переживу! – отплевываясь от пыли и кусочков травы буркнул певец. – Вам теперь переться по лестнице, а я уже внизу. Правду говорят – худа без добра не бывает. И лютню захватите! Я ее на столе у окна оставил.

Он отряхнулся и пошатываясь двинулся к бегущей на встречу толпе, обожженные трением руки бережно подняли блистающий меч и мягко засунули в ножны. Без сияния небесного металла стало ощутимо темнее, но свято место не бывает пусто – звезды заиграли ярче, распустившись мохнатыми цветами.

21.

– Все! Теперь спать! – грохнул Ратибор кружкой по столу. – А завтра снова в путь… Понимаешь, брат, времени у нас совсем нету. Такие вот дела…

Черняк пьяно закивал головой соглашаясь, плеснул себе олу и уставился в красноватый полумрак комнаты мутноватыми глазами.

– Я даже не знаю что сказать… – старательно вымолвил он. – Вы для города за три дня сделали больше, чем я за всю жизнь… Не перебивай! Говорю как мыслю, Ящщщер меня забери… Какие-то вы особые. Да. И не качай головой! Я чай не первую весну справил, навидался всяких. Что вы ищите, зачем идете? О! Сами не знаете… Вот и я о том. Вами движет что-то большее чем совесть. Да… Большее чем совесть и большее чем честь.

Микулка уже мирно посапывал, уронив голову на широкие доски стола, Сершхан с Волком улыбались, поглядывая на старосту.

– Но разве есть что-то большее чем совесть и честь? – продолжал мудрствовать тот. – Нету! Зависть, злоба – тоже не последние чувства, и они движут людьми, заводя далеко. Не всегда в злую сторону… Не всегда! Я видал всяких… Да… И все же совесть и честь намного сильнее, а в вас силы столько, что порою глядеть страшно. Знаешь чего мне в голову-то пришло?

Ратибор помотал головой, а Черняк наклонился через стол, стараясь подобраться губами к самому уху.

– Я думаю вот что… – сипло зашептал он запахом перегара, словно выдавая страшную тайну. – Именно честь и совесть вами движут! Только не ваши…

Сершхан перестал улыбаться, а Волк отмахнул с лица волосы и чуть поднял подбородок прислушиваясь.

– Спросите чьи? – откинулся на лавке староста. – А я не знаю! Ясно? Не знаю и все! Может быть всей Руси… Ведь что такое Русь? Русь, братцы, это русичи. Земля, конечно, тоже свою власть имеет, но ее печать несут на себе именно люди. А что такое русичи? Русичи это быдло. И не сверкайте на старика глазами, чтоб вас…

Ратибор отмахнулся устало, собираясь уже вставать.

– Быыыд-ло! – ухватывая его за рукав с пьяной настойчивостью протянул Черняк. – Быдло! Как есть. Тупые, без всякого интереса к жизни. Жрать, пить, работать. С женой в постель, коль силы остались, потом опять жрать, работать, пить… Многие и не с женой, да… Сгребут кого-нить без разбору и в кусты… Али не так? Чего ж глаза прячете? Стыдно? А ведь правду я говорю. Правду! Ни один народ так не опустился… В усобицах погрязли по уши… Да где же еще брат брату столько кровушки выпустил? Молчите…

Он устало отер с лица выступивший пот и косо поглядел на догоравший светильник. Глаза его засияли, словно налившись другим, не злым светом.

– И вот среди этого быдла есть такие как вы… Думаете мало их? До хрена! И в конечном итоге именно они и есть Русь. Не это… – он брезгливо махнул над головой волосатым пальцем. – А именно те, за кем все это идет. Да. Такие как вы – с огнем в сердцах. Я их повидал… Просто столь ярких до сего дня не видывал. Все что делается на Руси, делается такими как вы. Остальные бредут куда укажут, как коза на базар.

Черняк перевел дух, довольный, что его все же выслушали, продолжил уже спокойнее:

– Я это давным-давно понял… Стал различать русичей на тех и других. Как? Да запросто! Вот поглядите кругом – все русичи недовольны. А? Заметили? Одни недовольны князем, другие беспросветной жизнью, третьи худой женой, четвертые дурными детьми, а пятые своими соседями… Это все быдло. Даже не знаю зачем они на Руси, плодятся и то как-то криво… Сменят князя, жену, наплодят новых детей и опять недовольны всем этим. Но есть другие… Они тоже недовольны. Но недовольны СОБОЙ. Все им мало, все они что-то не доделали, али сделали хуже чем могли. А коль сделали ладно, как вы сегодня, то новое дело сыщется, потрудней прежнего. Не все они витязи, средь трудового люда таких тоже навалом. Быдло всю жизнь в подмастерьях, а эти рвутся в мастера. И не за деньги, как немцы, вот же в чем дело! Просто они по другому не могут, не могут делать хуже, каждое их движение на пределе сил. Они и не стареют, помирают молодыми всегда. Кто в бою, а кто прямо у горна или на своей мельнице. Я таких видал волхвов и плотников, ковалей и кухарок, теперь вот витязей увидал… Да. Говорят такой же князь ныне в Киеве. Коль так, то теперь на Руси все иначе будет, все лучше чем прежде. Он и себе пощады не даст, и другим опуститься не позволит. Сжалились Боги над Русью.

– Не сжалились… – замотал головой Ратибор. – Худое это слово. Боги не помогают людям в том, что они должны сделать сами. И князь нынешний был наполовину робичич, да своими силами Киевский стол под себя взял. А Боги… Они помогают лишь сильным да смелым. Правда, Волк? Ладно, пойдем почивать, а то масло уже прогорело.

Они встали, подхватили под руки Микулку и потащили на второй поверх, где Черняк выделил светлицу для отдыха. Хоромы большие, чистые, даром что одинокий муж тут хозяин. Видать прислуга в хозяйстве знает толк не хуже доброй жены – по бревенчатым стенам светильники, постели взбиты душистой соломой, так и просят улечься и хорошенько поспать.

– Знаете о ком он говорил? – снимая сапог, многозначительно спросил стрелок.

Сершхан сонно пожал плечами, а Волк сморщившись укладывался поудобнее, чтоб пробитая нога не отзывалась разрывающей сердце болью. Он сапог не снимал, и без того худо.

– О потомках младшего брата! – сам себе ответил Ратибор.

– Что?! – хором отозвались из полутьмы друзья.

Сонное оцепенение на миг слетело, сменившись усталым настороженным любопытством.

– Помните, Барсук рассказал нам историю о трех братьях и Зле, повалившем через Рипейские горы? Тогда старший предложил спасаться в полуденных странах, средний молить Богов, а младший решил собрать Дружину и вступить в бой. Он ведь выжил, помните? Так вот мне подумалось, что запросто не может быть столь огромной разницы меж людьми одного народа. Русичи не бывают средними! Либо, как Черняк баял – быдло, либо достигают звездных высот. Вот у немцев основа народа как раз средняки, у тех же ромеев тоже. Работают помаленьку, поколениями делают жизнь краше. А у нас нет – все что делается, делается на срыве сил. Может это потому, что от разных людей ведем свой род? Одни от старшего брата, другие от младшего, а средний может просто потомства не дал?

– Чушь… – укладываясь в объятья мягкой постели, ответил Сершхан. – Если бы это от крови зависело, то человек бы уже поменяться не мог. Каким бы родился, таким и помер. Но ведь все совсем по другому! Взять нашего Микулу… Кем он был? Байстрюком и последним робичем. Даже хотел к ромеям уйти. Если бы не встретился с Заряном, так на чужбине и помер бы. Но ведь остался! И не просто остался, вон сколько подвигов уже совершил… Так что огонь, о котором Черняк говорил, есть у каждого русича. Его нужно только разворошить. Иногда он разгорается сам, иногда нужен кто-то, чтоб раздуть это пламя. А у некоторых оно бушует только в мечтах, но это вовсе не значит, что его нету вовсе.

– В мечтах… – тихо откликнулся Ратибор. – В том-то и дело! Черняк называл быдлом тех, кто даже в мечтах не свершил ничего особенного. Из дому в поле, из поля в дом, пожрал, поспал и снова в поле. Даже в мечтах ему не хочется выстроить терем до солнца или вырастить рожь с пудовым колосом. Понимаешь? Такие живут по накатанной колее. Им так проще. Так и выходит – часть русичей, как иноземцы, стараются сделать свою жизнь легче, а другие вроде наоборот – только и делают, что сами себе жизнь усложняют. Видишь, и братья, о которых Барсук баял, тоже по разному поступили. Старший предложил сделать как проще – уйти на полудень, а младший пошел сложным путем. Но куда более честным. Разве не так? Поэтому я и углядел какую-то связь. Хотя может быть все иначе, кто теперь разберется? Интересно другое… Кого на Руси все-таки больше?

Ему никто не ответил, Сершхан, утомленный за день и добрую половину ночи, тихонько посапывал в темноте, Микулка тревожно ворочался, а Волка вообще слышно не было. Стрелок вздохнул, перевернулся на бок и сон быстро подкрался к нему на мягких лапках, проглотил до утра, спасая в уютной утробе от тревог и сомнений, давая набраться сил для новых, еще не свершенных дел.

Но Волк не спал… Пережитое волнение и глухая, задавленная целебной повязкой боль отшибла сон начисто, глаза бестолково таращились на невидимый в темноте потолок, а дыхание то и дело срывалось, будто веревка снова лопалась под ногами, дохлой змеей улетая во тьму. Наконец он не выдержал, скривившись от боли натянул сапоги, поправил меч, и закинув за спину лютню тихонько спустился на улицу.

На небе ни облачка… Луна давно укрылась в густых лесах на заходе, даже зарева не осталось, и только звезды таращили с неба мерцающие глазищи, словно хищница-ночь высматривала на земле свою жертву. В городе еще ничего, а как вышел за ворота, даже жутковато сделалось – ни огонька, ни человечьего звука… Лишь тьма да эти глаза в вышине, будто из леса глядит целая волчья стая. Очень уж непривычно в ночи без верных друзей, как-то отвык за долгие годы. Сколько весен минуло от встречи с Ратибором? Разве считал… Потом был Витим, следом Сершхан, а там Боги свели и с Микулой. Певец уже и не мыслил себя иначе, чем рядом с ними, наверное хуже нет лиха на свете, чем остаться совсем одному.

Но в памяти постоянно жило и еще одно существо… Из чужого, жутковатого мира, в который Волк старался не проникать даже в мыслях. Он и в речку-то стерегся входить глубоко, а уж глубины синего моря пугали не меньше, чем подземное царство Ящера. Может даже поболе… Там хоть ногами на чем-то стоишь, а в черной пучине и уцепиться не за что. Ни ногами, ни руками, ни взглядом. Одно слово – бездна!

А какие чудища там живут… Мороз по коже! Приходилось слышать про рыб с отравленными шипами – такую коль коснешься, сразу помрешь в страшных муках и в вирый попадешь синим да с выпученными глазами. Слыхивал и про восьминогов, которые этими самыми ногами могут и человека удушить, и корову. А еще, говорили, живет в море рыба-акула, так у той зубов больше, чем у всей княжьей дружины, да и жрет она побольше ихнего. Ей лодию раскусить, что купецкой дочке орех хрумкнуть. А тритоны? А Кит-Рыба? А Змей морской? Нет уж – человеку место на земной тверди! Коль было б иначе, Боги столько тварей морских бы не создали. И кто б мог подумать, что среди всей этой жути живет столь прекрасное и хрупкое создание как Певунья…

Волк не спеша приближался к Днепру, руки разводили по сторонам мясистые стебли высокой осоки, а до ушей уже доносился мягкий говорок могучей реки. Чуть правее темнел над водой одинокий причал, звездный свет влажно поблескивал на разбухших от влаги досках, а едва заметные волны жадно вылизывали впившиеся в дно столбы, поросшие водяной травой – словно восемь лап неведомой твари покрылись густой бурой шерстью. Витязь не стал обходить, сразу запрыгнул с мокрого песка на скользкие доски, чуть не споткнувшись от ударившей в ногу боли. Еще пять шагов и под ногами заплескалась темная как смола водица. Он прошел до конца и уселся на самый край, хотя свесить ноги к воде не решился – днем бы еще ладно, а вот ночью такое уж явно сверх всяких сил. Морянки с берегинями вреда не сделают, а вот русалки утянут на дно, не успеешь и пискнуть. Нежить есть нежить, с ней шутки в сторону.

Чуть развязав шнур на куртке, певец высвободил сверкнувшую переливами раковину, нанизанную на тонкий золотой обруч, голова склонилась, укрыв лицо волосами и теплое дыхание бархатисто загудело в удивительном обереге. Только успел Волк поднять голову, как воду пронзило стройное белокожее тело, с едва слышным всплеском вынырнуло до плеч, раскидав по поверхности зыбкие круги.

– Гой еси, славный витязь! – игривым ручейком прозвенел ласковый голосок. – Теперь, по всему видать, позвал меня не за помощью?

– Ну… Это как рассудить… – смущенно пожал плечами певец. – Наверно все же за помощью. Уж больно тяжкой выдалась ночь, на душе неспокойно, а друзья спят… Тут я и решился тебя покликать. Все же родственная душа, посидим, перемолвимся… Знаешь, после всех этих битв сердце просит чего-то доброго.

Морянка подплыла ближе, к самой кромке причала и Волк сразу почуял как пахнут ее прекрасные волосы, струящиеся водопадом горной реки.

– Тяжкая ночь… – грустно вымолвила она. – А много ли было других? Я тебя не знаю совсем, но что-то подсказывает – не из тех ты, кто покой ищет. И други твои словно буря морская, ярые, неспокойные… В твоих глазах тепло домашнего очага, но в то же время и пламя пожарищ. Доброта пополам с непреклонностью камня. Я ведь не просто глазами зрю, я душой чувствую… Поглядев на всех вас, я каждого назвала по своему – что мне людские прозвища? Ваш воевода, это ярость дружины, ее огнь. Стрелок – сила и устремленность. Витязь с кривой сарацинской саблей – мудрость и осторожность. А ты, это совесть и честь дружины, ее душа. Наверно тебе тяжелее всего… Высшей мудростью считаешь уход от боя, но столько вокруг зла, что просто не можешь не биться. От того и душа болит. Разве не так? Если бы не был пропитан честью до мозга костей, никогда бы не поднял меч.

– Может и так. – усмехнулся витязь. – Только я в себе не копался. Что толку? Пусть ромеи да немцы умом живут, их так создали Боги. А мне сподручнее жить по сердцу… Разве оно обманет?

– Оно не обманет, – нахмурилась морская красунья. – Вот его обмануть могут. Хорошо что ты держишься подле друзей, вместе вы великая сила! Одному тебе было бы очень уж тяжко – мир очень зол, твоя доброта в нем как цветок на лютом ветру.

Она усмехнулась и добавила уже веселее:

– Правда с годами этот цветок пустил сверкающие стальные шипы. Попробуй-ка сорви голыми-то руками!

Волк улыбнулся довольно, стянул с плеча лютню и поправил узкий меч за спиной. Пальцы тихонько коснулись струн, дерево отозвалось густым полнозвучьем.

– В этом ты весь… – влажно блеснула глазами морянка. – Голос булата сплетенный с голосом струн. Не так просто тебя одолеть, как может показаться сначала.

Она ухватилась за край причала и прислушалась к пению благородного дерева, голос серебряных струн слился с журчанием сверкавшей под звездами реки. Волк пустил пальцы в затейливый перебор, лютня то смеялась, то плакала, вызывая слезинки в глазах. Грусть расставания, гордость, призыв к жаркой битве – все было в ладной музыке, стелющейся над водой с предутренним туманом. Губы певца шевельнулись и он вплел горячий голос в перезвон тонких струн, морянка вскинула голову и на лицее ее отразилось безмерное удивление – не ожидала такое услышать от человека.

Теплой пылью дорога к закату

Цель еще далека…

Но тверже камня, надежней булата

Верного друга рука!

Крупными каплями звездного света

На землю стекает ночь…

В жизни вопросы ценнее ответов,

А истина горечи дочь.

Яркое утро, струями солнца

Снова умоет лицо…

Дом это вовсе не в небо оконце,

А ширь виднокрая в кольцо.

День жарким маревом пыль подымает

Сколько еще нам пройти?

Вестником встреч расставанье бывает

В жизни под знаком Пути.

Певец отбросил слова и повел песню одним чистым голосом, плавно увел его в неведомую даль, а там оборвал неожиданно, томительно и призывно… Мысль, стремящаяся за песней, будто унеслась к виднокраю по жаркой пыльной дороге, но музыка все лилась и лилась, как бы провожая ее чуть заметным взмахом руки. Но вот и она стихла, спокойно уснув под пальцами витязя, только предутренний ветерок пробовал петь в замолчавших струнах и Днепр плескался, будто не мог допустить тишины после чарующих звуков.

Морянка слушала, чуть раскрыв губы цвета летней зари, повлажневшие глаза мягко поблескивали в полутьме, волосы струились, играя неспешным течением.

– Не думала, что люди могут так чувствовать… – тихо призналась она. – Ваш мир такой плоский, однообразный… Казалось бы и вы должны быть такими же. Ан нет! Для ваших чувств видимо нет и тех преград, которые действительно существуют. Странно… Но ведь не все вы такие! Люди – загадочное племя… Не зря нас учат держаться от них подальше, ведь все непонятное кажется страшным. А вот тебя, славный витязь, я кажется поняла…

Ее пальцы скользнули по влажным доскам, едва ощутимо коснувшись крепкой ладони певца и Волк вздрогнул как от резкого звука – неожиданное живое тепло пронзило тело насквозь, обняло, окутало, закружило голову легким дурманом. Сердце дернулось, ускорило стук, наполнив тело забытым огнем и весь мир сузился до одинокого причала, висевшего казалось, в самой середке созданного Богами пространства. Мокрые доски и звезды кругом, едва ощутимое прикосновение и пьянящий запах распущенных среди звездной пыли волос. Отражения отражений смешались в медленном хороводе света и тьмы, закружили голову в единой череде повторений.

– Рассвет набирает силу… – чуть слышно вздохнула Певунья, глянув на светлеющий край земли. – Пора мне! Но эту ночь мне уже не забыть… Не забывай и ты меня, сладкоголосый витязь! Покликай, коль случай представится.

Она оттолкнулась от края причала и канула в темные воды, только запах чужого мира остался, смешавшись с загустевшим туманом. Волк с усилием встал, закинул за спину лютню и стараясь не оглядываться, направился к городским воротам. В лицо задул прохладный восточный ветерок, неся с собой первые лучи зарождающегося утра.

Часть вторая

1.

Микулка с наслаждением опустил голову в бочку со студеной водой, вынырнул, обтрусился как вылезшая из речки собака и нырнул снова, выплескивая живительную прохладу через замшелые выщербленные края. В голове гудело будто в медном котле, мир ощутимо покачивался, вызывая неприятную муть внутри, а во рту пересохло как в оранжевой сарацинской пустыне. Что-то совсем худо… Не даром Дива так хмурилась, когда он налегал на проклятое зелье. Дива… Дивушка… Где же ты ныне, краса ненаглядная?

– Эй! – раздался насмешливый голос стрелка. – Ты бы выныривал хоть иногда! А то либо захлебнешься, либо жабры как у тритона вырастут.

Паренек высунул голову на свет Божий, отфыркался, утерся рукавом полотняной рубахи.

– Лучше уж захлебнуться, чем эдак мучаться! Чтоб я еще раз…

– Не зарекайся пить с похмелья! – изрек Сершхан, выходя из дверей Черняковского терема. – Клятву нарушать – тока Богов гневить. Оно тебе надобно?

– Ну уж нет! – Микулка обречено взглянул на разложенную возле бочки кольчугу. – Больше крепкого меду ни капли. Разве что пива немного, чтоб от жажды не загнуться, а еще краше водицы… Студеной.

В звенящие кольца влезать не хотелось, но делать нечего, пришлось взвалить поверх подаренной Черняком рубахи еще полтора пуда. Дыры в кольчуге так и остались, надо будет вставить недостающие звенья при случае. Микулка закинул за спину меч и уныло побрел на задний двор терема, где челядиница старосты заканчивала накрывать стол к завтраку. Друзья весело вышагивали следом, только Волк здорово припадал на правую ногу.

Микулке в глотку ничего не лезло, даже глядеть на еду не хотелось, но Ратибор все же уговорил откушать куриный бочек вместе с ножкой, а дальше пошло уже легче. Брюхо опасливо заурчало, но в голове стало намного тише, да и мир обрел свойственную ему устойчивость. Заметно повеселев паренек принялся поедать все, что под руку подворачивалось, а вот кружка с темным олом так и осталась нетронутой. От лиха подальше.

– Как думаете добраться до Киева? – с набитым ртом спросил хозяин. – Чай дорога не близкая!

– Хотим нанять лодью с гребцами, – ответил стрелок. – По Днепру все же проще чем пехом, даже против течения.

– Лодью я дам. – согласно кивнул Черняк. – Гребцами снабжу, сыти нагружу до конца дороги. А вас попрошу доставить в Киев грамотку. Да… Потребно доложиться киевскому князю, что посадник того… На колу, тоись. Ну и все остальное тож. Я с людьми говорил, они хотят единяться с Владимиром, давать дань с Олешья от каждой избы да от каждого терема. На том и деревенские нас поддержали с подачи ихнего коваля. В вирый за собой добро не потянешь, а князь теперича не то что давеча. Так вот… Нечего Русь на лоскутья рвать, будем жить одним миром. Я бы еще подумал, но поглядел на вас и все мне понятно стало. Вот она, видать, та Русь, какая должна быть. А окромя Владимира ее слатать воедино вроде как некому. За ним сила, а в таком деле две вещи важны – сила и мудрость. Говорят у него как раз волхв шибко умный…

– Правду говорят, таких волхвов днем с огнем не сыскать! – подтвердил Сершхан. – Хотя на вид он жутковат немного. Особенно с непривычки.

– Да слыхивал я, – улыбнулся Черняк. – Морда у него медвежья. Да разве это беда? Главное чтоб не тупая.

Витязи еще не закончили завтрак, а хозяин утерся рушником и отправился править дела – надо гребцов собрать, подготовить лодью, да нагрузить в нее всего, что потребно.

Только он ушел, из-за угла терема выглянула светловолосая челядиница.

– К вам тута баба пришла… – лениво вымолвила она. – Кажет что к Микуле. Будете говорить?

– Зови сюда! – не отрываясь от миски махнул рукой Ратибор. – Поглядим кто такая.

Конопатое лицо прислужницы скрылось из виду и вскоре из-за угла вышла жена Твердояра, чуть ли не волоком тащившая в поводу недовольного Ветерка.

– Исполать вам, витязи! – чуть поклонилась она. – Вот, коня привела для Микулы… Вы уж простите, но сердце подсказало, что так будет лучше… Не надо вам возвращаться в деревню, и уж тем более мужу моему покидать ее не след. Увидит вас и уйдет… Вчера до ночи хмурый ходил, маялся, цельный кувшин браги испил. Все про Киев шептал, про Владимира. Ну… Я ему еще меду налила, чтоб утром подольше поспал.

Она отпустила повод и не дожидаясь ответа тихонько скрылась за теремом. Друзья молча переглянулись, да что тут сказать? Только Сершхан вздохнул, утирая рот рушником:

– Может так и впрямь лучше… Ратибор прав, у каждого в этом мире есть свое место.

Никто не ответил, а стрелок снова налег на еду, громче обычного застучал ложкой в полупустую миску.

Ветерок шевелил ушами, морда нетерпеливо тянулась к хозяину, но ноги к столу не ступали – схлопотать можно в два счета, коль соваться куда попало. Микулка улыбнувшись подошел к коню, тот ухватил с руки кусок мягкого хлеба, довольно фыркнул и влажные губы снова уткнулись в ладонь, выискивая угощение.

– У тебя аппетит как у нашего стрелка. – добродушно усмехнулся молодой витязь. – Ну ладно, ладно… Соскучился…

Погода стояла ясная, словно за прошедшие дни с небес слилась вся вода и теперь ни единая пушинка облаков не застилала выцветшую от жары синеву. Черняк вскоре вернулся, в двух шагах позади почтительно ступал совсем молодой парень, чуть старше Микулки на взгляд. Худой, почти тощий, на вытянутом лице легко читаются блуждающие в голове мысли – странная смесь холодной решимости с почти отчаянным страхом.

– Лодью собрали, – невесело начал хозяин. – А вот желающих отправиться в Киев не много. Я ведь заставить их не могу, понимаете сами… По своей воле пришли с полтора десятка гребцов, но я оставил десяток, остальные не очень-то силой одарены. К чему вам лишние хлопоты? С кормчим туго… Рыбари побаиваются идти на поляков, у них тут семьи, хороший улов. Явились лишь те, кто в реке ничего не смыслит – все больше хозяйский люд, у кого дела идут худо. Да. Пытаются сыскать лучшей доли да легкой славы… Это к тому, что я вам вчера говорил.

Он неуверенно почесал черную бороду и косо оглянулся назад.

– Вот, привел вам Мякшу… – вздохнул он. – Его отец уж год как загинул, ушел на лов и не воротился. Так хлопец и остался один. Как прослышал про надобность в кормчем, сразу ко мне. Я, грит, добре Днепр знаю, с отцом вдоль и поперек хаживали. Да. Шибко просится с вами.

– Что-то он молод для кормчего… – сморщился Ратибор. – Гребцы ж засмеют.

– Ну так не давайте в обиду! – пожал плечами Черняк. – Честно скажу – лучшего предложить не смогу. А впереди ведь пороги… Пройдете сами?

– Мы его возьмем! – неожиданно подал голос Микулка. – Поглядим, так ли он хорош как рядится.

Он смерил ровесника придирчивым взглядом и спросил, чуть подняв брови:

– Скажи по чести, отчего решил пойти с нами?

– Ну… – еле слышно выдавил из себя Мякша. – Хочу сам узнать на что гожусь. Я у отца все секреты выведывал, ходили и в сушь, и в паводок. Может теперь сгодятся мои познанья? Вы ведь на поляков, да?

– На них. – заинтересованно кивнул Сершхан, мельком оглядев друзей.

– Иди командуй, кормчий! – вполне серьезно вымолвил Ратибор, словно разглядев неслышное согласие соратников. – Нам до обеда надо отчалить. Только вот что… Раз уж в герои метишь, возьми оружие. И гребцам накажи на всякий случай.

– У меня есть меч! – гордо сверкнул глазами юнец. – От деда остался. Отцу он не передал, считал неумехой, хотел оставить достойному. А я тоже не шибко путевый, дыханием слаб для битв. Но может теперь…

– Теперь да… – хмуро кивнул стрелок. – Теперь всяк, кто оружие не роняет, может принесть свою пользу. Беда на Руси! Так что бери, не стесняйся.

Когда Мякша скрылся за теремом, Черняк глянул ему в след и не таясь тяжело вздохнул.

– Секреты, говорит, знаю… – сплюнул он в пыль под ногами. – Днепр из конца в конец исходил… Его отец был худшим рыбарем на Днепре. Пил больше, чем рыбы вытягивал… Чему мог мальца выучить? Одна надежда, что тот сам хоть что-то понял.

– Не мучайся! – успокоил старосту Волк. – Лучше он, чем жаждущий легкой славы плотник, видавший реку только с берега. Али не так?

Черняк безнадежно махнул рукой, усаживаясь на лавку возле стола.

Дел никаких больше не было и друзья, чтоб не тратить время попусту, решили отплыть немедля, как только Мякша будет готов. Микулка не возражал, его словно бечевой тянуло в Киев, поскорей выведать у Белояна, как вернуть ненаглядную Диву. Витязи собрали нехитрые дорожные вещи и прямиком направились к реке, благо идти недалече – три улицы и два переулка. Пронырливый Ратибор даже умудрился где-то добыть темно синий кафтан себе в пору, взамен изодранного в клочья уличскими стрелами. Микулка усмехнулся, подумав, что с эдакими умениями стрелок и без всяких волховских советов умыкнет из вирыя не то что девку, а кресло из под Перуновой задницы. Как разберемся с бедами, что на Киев свалились, надо будет с ним перемолвится по этому поводу.

Широкий Днепр величаво нес воды к синему морю, три скользких от рыбьей чешуи причала осторожно вылезли в реку на толстых, потемневших от сырости столбах, изумрудная вода играла с солнечным светом и десятком рыбацких лодок, раскинувших сети по всей ширине. Единственная торговая лодья уткнулась раскрашенным бортом в дальний причал, гребцы на месте, рабочий люд что-то грузит, тягает мешки и накрытые тряпицами корзины, Ветерок уже постукивал подковами в доски палубы, испуганно косил глазом, выискивая хозяина средь незнакомых людей.

Мякша командовал как взрослый, напускал на себя серьезность, покрикивал, тыкая пальцем, куда что ставить. На поясе действительно висел меч, но такой неказистый, короткий, что у Микулки губы сами расползлись в чуть заметной улыбке. Что ж за дед был у юного рыбаря? На такой меч еще достойного выискивал…

Теплый воздух сушил весла в уключинах, густо пахло рыбой, мокрым песком и дальней дорогой. Микулка вздохнул – сколько прошел городов и весей, а каждый раз сердце наполняется волнующей грустью, словно место, которое покидаешь, забрало частичку твоей души. А может быть так даже лучше? Хуже, когда душевный огонь остается нерастраченным… Пусть он лучше полнится с каждой потерей, а во всех местах, через какие проходим, пускай остаются эти пылающие угольки. Приятней будет вернуться на их зовущий, трепещущий свет.

Черняк проводил их до самой лодьи, тепло попрощался, как бы стараясь запомнить каждого из друзей и когда все уселись, отвернулся и не оглядываясь направился к терему. В глазах блеснуло то ли солнце, то ли непрошеные слезинки сорвались в черную бороду.

Тихо плюхнулись весла и лодья, качнувшись в невысоких волнах, легонько вырулила навстречу течению, квадратный парус с накрашенным Ясным Солнцем поймал зазевавшийся ветер, запряг, и тот, скрипнув мачтой, понес путников к далекому Киеву.

К обеду ветер окреп, потянулись крутые лесистые берега, зашумели по сторонам дубравы и ельники, Олешье осталось далеко позади и только редкие рыбацкие лодки напоминали о недалеком жилье. Гребцы отдыхали, любуясь мрачноватым величием, только Мякша с нарочитой серьезностью и без особой надобности двигал кормовым веслом, напускал на себя важный вид, чтоб побаивались и уважали. Лодья шла споро, зеленые волны, будто собаки, лизали борта, но не мешали, только нашептывали полузабытые старые сказки.

Друзья говорили мало, больше поглядывали по сторонам, словно силясь рассмотреть опасность на чуть скрытых расстоянием берегах, Микулка тоже тревожился непонятно с чего, обеспокоено перебирал пальцами теплую конскую гриву, шептал ласковые слова в дрожащее ухо четвероногого друга.

Солнце застряло в самой верхушке неба, роняя на землю влажный удушливый зной, но снять кольчугу и в голову не приходило, казалось засевшие в лесу лучники только и поджидают уязвимую цель. И хотя не было даже намека на затаившегося врага, тревожное чувство не отпускало.

– Был бы с нами Витим, – невесело усмехнулся Ратибор, – Он бы искрутился как уж на сковороде. Чутье на опасность у него всегда было намного острее нашего. И уж если у меня, толстокожего, волосы по всему телу вздыбились, то что бы с ним стало, даже не ведаю.

– Сдох бы… – хладнокровно сплюнул за борт Волк. – Сердце б не сдюжило.

Он снял с плеча лютню и принялся подтягивать струны, то и дело пробуя их на слух. Звук получался неприятный, будто кошку дергали за усы, от чего настроение путников ничуть не улучшилось, а Микулка и вовсе скис, быстро поддавшись гнетущим мыслям.

– Хватит дренькать! – заметив такую перемену в соратнике, остановил певца Сершхан. – Лучше спой что-нить веселое, удалое.

– Не могу я петь на заказ! – недовольно сморщился Волк. – Песня должна проситься сама. От души.

– Тогда лучше не надо… – понимающе кивнул Сершхан. – А то сейчас такое напросится…

– Во-во… – сощурился Ратибор, зачем-то стянув с плеча лук. – Послушаем тишину, ныне она под настрой – самая дивная музыка.

Тишина посвистывала на ветру оконечьем мачты и тихо плескалась в борта назойливыми волнами, лес по обоим берегам становился все мрачнее и гуще, веяло сыростью, комариным звоном и затаенной опасностью.

– Держись ближе к середке реки! – попросил Ратибор юного кормчего. – К этим берегам приближаться нет никакой охоты.

– Да тут всегда так было! – отмахнулся Мякша. – Ничего особенно страшного нет, просто нежити полон лес, вот мурахи по спинам и ползают. Леса кругом мокрые, заболоченные… Худые, в общем, леса. Русалок, упырей всяких тут без счету, ни один рыбарь даже днем на эти берега ногой не ступит, хотя по реке можно ходить без вреда. А уж ночью… Да, к ночи лучше успеть пройти дальше, там чуть поспокойнее.

Микулка прислушался к разговору, мигом вынырнув из тяжкой задумчивости, тут же припомнились полуденницы и упыри, с которыми приходилось встречаться. Жуткие твари, а уж если их полон лес… Совсем худо дело.

Тут и солнце стало съезжать к закату как по намыленному, только вроде был полдень, а вот уже и жара спадает, и голубоватая дымка еле заметно клубится промеж далеких деревьев. Птицы не смолкли, но щебетали как-то глухо, простужено, все чаще вместо заливистых трелей из леса вырывалось надсадное карканье или жутковатый завывающий клекот.

– Что это? – паренек настороженно вытянул шею. – Ну и звук!

– Это выпь кричит. – уверенно вымолвил Мякша. – Я ж говорю, болота кругом…

Ближе к вечеру берега расступились, от чего на душе здорово полегчало – голоса леса доносились не так отчетливо, чувство опасности чуть отступило, сменившись легкой усталостью. Ратибор даже повеселел, нашептывая слова то ли песни, то ли какого-то сказа. Петь он умел чуть хуже, чем ворона с передавленным горлом, но душа все ж тянулась к большому и светлому, потому, не слушая насмешки друзей, он частенько бубнил под нос незатейливую мелодию.

– Да, неудачно попали… – неожиданно буркнул Мякша. – Как раз по темноте пойдем в самом узком месте.

– Что значит в узком? – напрягся Волк. – Это все таки Днепр, не какая-то лужа!

– Чуть больше половины версты. – со вздохом ответил молодой кормчий. – Даже если пройдем по самой середке, до берега будет три сотни шагов. Маловато.

– Послушай! – не выдержал Сершхан. – Зачем зря народ стращаешь? Говори яснее, лешак тебя понеси!

– Да уж куда яснее… Лес тут чудной…

– Как чудной? – передернул плечами Микулка. – Полно всяких тварей?

– Да нет… Он сам… Тянется! Не знаю как сказать, это видеть надо. Мы с отцом тут хаживали только ясными днями, рыбари стерегутся узкое место во тьме проходить. А вот издалека я видал. С версты наверное, сразу после узкого места. Жуть…

Он шевельнул кормовым веслом, стараясь держать кораблик в самой середине широкой водяной дороги. Но впереди уже виднелось сужение, крутые берега хмурились лесом как густыми черными бровями, светлый глинистый обрыв походил издалека на живую плоть – влажноватый, пористый, как не очень здоровая кожа.

– Поговаривают, что тут зверей вообще нет. – продолжал кормчий, чуть понизив голос. – Только нежить. А лес сам себе зверь. Схватит неосторожного путника и сосет с него соки. Аки лохматый паук. У него даже есть что-то вроде ловчих сетей. Я видал! Сам видал, не вру.

– Слыш… – неуверенно пробормотал Ратибор. – А ты часом отцовского меду не прихлебывал?

Юноша так сверкнул на стрелка глазами, что тот сразу сник, шутливый настрой слетел будто листья с деревьев осенней порой. Друзья даже холод почувствовали, но не снаружи, а каждый внутри себя.

– Ты прости… – виновато опустил голову Ратибор. – Я не со зла, просто никогда не слыхивал про то, чтоб лес кого-то хватал и куда-то волок. Знаю, не врешь! Хуже другое… Я не знаю как защититься от незнакомого лиха.

– Может переждем до утра? – вставил слово Сершхан. – Станем тут, пока берега далеко, а с солнышком двинемся дале.

– Нельзя! – хмуро покачал головой Мякша. – Даже на якоре нас за ночь чуть не до синего моря снесет. Днепр уж очень могуч, он неподвижность не любит. А к берегу приставать страшновато.

Витязи молча задумались, а крепчающий ветер неуклонно нес лодью к сужению реки. Солнце с пугающей быстротой скатывалось к верхушкам деревьев и они тянулись к нему ненасытно и жадно, действительно похожие на лапы огромного паука.

– Слушай, кормчий, – сузил глаза Ратибор. – Ты что, в Олешье не мог об этом пудамать? Выйти раньше, иль позже, но чтоб по темноте худое место не проходить?

– Я не рассчитал… – виновато опустил голову юноша. – Обычно мы с отцом как раз успевали!

Микулка слушал нахмурив лоб, поглядывал то вперед, то на солнце, руки беспокойно теребили рыжие волосы.

– А на много ты обсчитался? – тихо спросил он Мякшу.

– Ну… – пожал плечами незадачливый кормчий. – Не очень. С тятькой мы выходили сразу после завтрака, а тут с погрузкой чуть задержались. Я ведь торговые корабли не водил. Этот первый.

– Успеем! – уверенно поднял взгляд Микулка. – Сади гребцов на весла, будем прорываться.

Друзья взглянули на него с взволнованным восхищением, Волк даже плечи расправил.

– Чего медлите?! – прикрикнул он, закидывая за спину лютню.

Весла шлепнулись в воду как ложка в густой кисель, заскрипели напрягшимся деревом, уключины взвизгнули испуганными щенками и лодья под дружный выдох гребцов рванулась вперед, завертев позади кормы сотню пенных бурунчиков. Еще выдох, еще рывок – корабль резво набирал ход, а повеселевший ветер помогал чем мог, стараясь держать парус надутым.

– Вышли мы не многим позже, чем надобно. – пояснял друзьям Микулка. – Ход у торгового корабля куда уж быстрей, чем у лодки, на каких рыбари хаживают. Должны поспеть! По крайней мере попробовать.

Крутые глинистые берега быстро сближались, словно постепенно захлопывалась огромная ненасытная пасть. Ветер, испугавшись чего-то, стал быстро стихать, парус защелкал краями и повис точно просыхающее белье, но раззадорившиеся гребцы налегли с удвоенной силой – лодья шла не сбавляя хода. Микулка с Ратибором спустили парус, чтоб не мешался и мачта сиротливо уткнулась в небо, будто верхушка мертвой, почерневшей сосны.

В густеющем воздухе повисло чувство острой, неотвратимой опасности, казалось что не лесом поросли нависающие по сторонам обрывы, а густой бурой шерстью. Ветер иссяк, но шевеление лохматой чащи не прекратилось, а сделалось даже ощутимей, сильнее.

Зоркий Ратибор встревожено озирался – такого видеть доселе не приходилось.

– Этот лес взбесился что ли? – сам себе под нос бурчал он.

Солнце плавно катилось вниз, но еще четыре таких же сверкающих диска поместилось бы между ним и верхушками близкого ельника.

– Успеем… – как заклинание шептал то и дело Микулка. – Еще светло, наверняка проскочим.

Но уставшее за день светило все быстрей остывало, как забытая ковалем заготовка меча, с берега уже явственно доносился скрип, треск и какое-то заунывное уханье, лес так и гулял волнами, отдельные деревья явственно тянули ожившие ветви к воде.

– Не бойтесь! – беззаботно отмахнулся Мякша. – Пока светло, лес еще сонный, ленивый. До темна никакого лиха не будет. А узкого места осталось не так уж много. Дальше проще – с далеких берегов лес до корабля не дотянется, мы с тятькой часто к порогам ходили!

Гребцы наяривали как угорелые, потные лица заливались едким горячим потом, рукояти весел пропитались липкой мозольной жижей пополам с кровью, но никто не жаловался, только дышали все тяжело, в голос, вспугивая тишину дружным оханьем. Позади лодьи распускался по воде широкий пенный хвост, от носа до шевелящегося берега бежали длинные невысокие волны.

Черный ельник тянул хвойные лапы к воде, шарил по мелководью тысячей острых иголок и было видно, как иногда в метнувшейся из реки лапе поблескивает бьющаяся в ужасе рыбешка.

– Рыбу жрет… – тихо вымолвил Волк. – Что та цапля.

– Да… – поежился Микулка. – Чего только Ящер не выдумает, лишь бы нам не скучать.

– А почему люди терпят? – недоуменно пожал плечами Сершхан. – Пришли бы днем и спалили тут все к лешему. Чище бы на земле-матушке стало.

– Не все так просто, видать. – Микулка подошел к перепуганному коню и потрепал его меж ушами. – Зарян говорил, что Боги ничего лишнего не создают. Если бы люди не вмешивались, все бы в равновесии оставалось. Говорят, что щука в речке затем, чтоб карась не дремал. Перебей всю щуку и кто знает, что заместо нее появится на несчастного карася?

– Микула верно говорит! – поддакнул Мякша. – Лес палить волхвы не велят, говаривают, что он не выполнил данного Богами предназначения. А как выполнит, успокоится сам. Пока же ждет своего часу, живет помаленьку. С ним просто осторожнее надо быть.

– Осторожнее… – Ратибор зло сплюнул в пенные бурунчики за кормой. – Лучше скажи, много еще осталось этого узкого места? Гребцы все таки не железные!

– Кажется от того поворота… – смущенно замялся молодой кормчий. – Или от следующего… Наверно с версту еще.

– Тьфу на тебя! – стрелок презрительно отвернулся и отошел от кормы.

Солнце густо налилось красным, чуть сплющилось, теперь на него можно было глядеть не щурясь. Быстро оживающий лес уже не стесняясь тянул к воде лохматые лапищи, толстые корявые ветви извивались как поросшие лишайником змеи, а темно-зеленый плющ затейливо свивался в надежные ловчие сети.

Тонкая лоза дикого винограда высунулась из подлеска, выгнулась, словно шея огромного Змея и хищно бросилась к лодье, обвив за плечи одного из гребцов. Не успела она выдернуть здоровенного мужика за борт, как Волк свистнул по воздуху узким сверкающим лезвием и обрубок лозы судорожно отдернулся к берегу, обидчиво притаившись на мокрой глине. Насмерть перепуганные гребцы стиснули зубы и так налегли на весла, что лодья чуть поднялась над водой мокрыми досками днища у носа. На какое-то время их дружные выдохи на каждом гребке напрочь перебили вой, треск и шелест пробуждающегося леса.

И вдруг Мякша ни с того ни с сего заложил кормовое весло прямо к берегу, навстречу жадно вздыбившейся стене зеленого чудища.

– Ты сдурел? – вытаращил глаза Ратибор Теплый Ветер. – Куда тебя нелегкая понесла?!

– Там отмель посреди реки… – оправдываясь залепетал кормчий. – Прям посередке, окаянная… Я забыл вам сказать. Где-то с полверсты придется идти у самого берега.

– Что?! – хором воскликнули друзья, выхватывая мечи.

Гребцы вытаращили глаза от ужаса, пот на их лицах быстро сменился холодной испариной, но быстрота лодьи не уменьшилась, а даже увеличилась, хотя казалось бы уже некуда. Протяжно и жалобно заржал Ветерок, животным чутьем чуя недоброе, лес разом бросил к путникам десяток ветвей, грозя разорвать, нанизать, утянуть в страшную темную чащу.

Витязи стали в ряд по всей длине корабля, сверкнувшие в последних лучах солнца мечи влажно врубились в брызжущую соком древесину, не давая вытягивать с мест отупевших от страха гребцов. Из леса со свистом вылетела лохматая от листьев ловчая сеть, накрыла сразу половину гребцов, Ветерка и Микулку с Волком, но Сершхан так завертел юркой сабелькой, что только стружка и клочья плюща полетели в разные стороны.

– Прочь, головешки печные! – зло шипел он, круша во все стороны разом. – Ишь, разрезвились…

Друзья высвободились из обрывков сети, непрерывно отсекая особенно наглые ветви, лес чуть отступил – это оборвалась длинная змея песчаной отмели, позволяя кораблю выйти на середину реки. Ветви тянулись, но не дотягивались, заставляя волосы на затылке шевелиться от страха.

Солнце давно спряталось за высокой стеной леса, но за край земли закатилось лишь в тот самый миг, когда лодья вышла на широкую воду. Берега расступились, безнадежно качая лохматыми кронами, снова подул нарастающий ветерок и гребцы, совсем обессилев, повалились на палубу, хватая воздух частым хриплым дыханием. Ратибор натянул бечеву, ставя трепещущий парус и друзья, осторожно оглядываясь, сунули оружие в ножны.

– Я ж говорил, что успеем… – до ушей улыбнулся Микулка, размазывая по лицу густой древесный сок.

Всю палубу устилал толстый ковер из вяло шевелящейся, быстро вянущей зелени.

2.

Только большая кровавая капля на западе указывала место, куда закатилось дневное светило, мир мерк на глазах, словно живые краски, остывая, быстро покрывались густым слоем мягкого пепла. Небесный пожар догорал… Огненная кровь Богов беззвучно впитывалась в небеса, а с востока уже наползала темно-синяя ночь, неся в своем неуклонном течении сверкавшие пузырьки звезд. Так осенние воды, смывая, несут сотни ярких желтеющих листьев.

Владимир стоял на гребне Киевской стены и глаза его впитывали последние капли уходящего дня, южный ветер играл тяжелым плащом, накинутым поверх красного, расшитого золотыми нитями кафтана, багряные штаны из тяжелой ткани покатыми складками спускались в голенища ярких рыжих сапог. Чуб на непокрытой голове развевался будто струйка черного дыма, серьга в ухе полыхала раздутым углем рубина и сам князь, грозный как неукротимое пламя, олицетворял могучую силу русского духа.

Но не кажущиеся, а настоящие пожары полыхали за стеной по обеим сторонам Днепра. Грозные, не знающие жалости, пахнущие горьким дымом утрат и тяжким духом горелой плоти. Но огромная, хорошо вооруженная польская рать, пройдя по русской земле как лавина, все же остановилась под мощными стенами Киева, будто морская волна уткнулась в скалистый берег и обессилено откатила.

Три дня держала киевская дружина иноземное войско, три дня за каждую русскую жизнь поляки платили десятком своих, но закованных в железо польских рыцарей не становилось меньше, все новые и новые отряды прибывали по Днепру невесть откуда. Из окруженного города не смог вырваться ни один гонец с тревожной грамотой для союзных с Киевом воевод и для богатырей на заставах. Помощи ждать было неоткуда и Владимир приказал войскам отступить за ворота, не губить понапрасну жизни. Вот только мало кто его послушался… Обе дружины, и большая, и малая без команды вышли в поле вечером третьего дня, а к следующему полдню только жалкая горстка раненых отбивалась от несметного войска по колено в крови. Такого поражения Владимир даже представить не мог – от малой дружины остались два десятка, большую вообще почти полностью выбили. Силы русичей таяли на глазах, а князь почувствовал ужасное, горькое бессилие, какое не раз испытывал в детстве, проглатывая обиды, терпя побои, причитающиеся сыну рабыни.

Надо бы как-то уберечь хоть оставшееся малое войско, но никого в городе не удержишь, все рвутся защищать Киев и светлого князя. Ящер бы побрал их храбрость и верность! Да вознесут ей хвалу сказители…

Если поляки с темнотой пойдут в напуск, Киеву не устоять. Прольется столько крови, что на многие версты вниз по реке вода станет красной. И уж если с боем войдут в ворота, то спалят город дотла – в отместку за потери, от злобы за слишком тяжкую победу, в доказательство своей силы.

Есть только один выход… Сдать Киев без боя. Только так можно сохранить и город, и жителей, но таким поступком он навсегда покроет себя позором, женщины никогда не назовут Владимиром своих сыновей, а за стол начнется такая грызня, что крови прольется не многим меньше, чем от польских мечей. Но все таки меньше…

Одна беда – никто и не подумает послушать приказ о сдаче. Никто. Так и погибнут все до единого.

Владимир спиной почуял чье-то присутствие, но не вздрогнул, уже знал, кто из его людей появляется так неслышно.

– С чем пришел, Белоян? – не оборачиваясь спросил он верховного волхва.

– С советом… – прорычал медведеголовый.

– Молви.

– Надо сдать город. – глухо рыкнуло позади. – А тебе уходить. Я открою колдовские ворота, выйдем в Новгороде, туда полякам вовек не добраться. Поставим стол там. Какая разница?

– Уходить… – устало вымолвил князь. – Нормальным словом это называется «бежать». Бежать, понимаешь? Вот в чем разница. И для каждого русича Киев – это столица, может быть часть души. Разве мой приказ о сдаче что-то изменит? Разве хоть кто-то из идущих на смерть за меня послушается меня самого?

Он чуть обернулся, разглядев как в черных глазах волхва отражается последний бледный отсвет заката.

– А ты здорррово повзрррослел в эти дни, княже… – одобрительно кивнула поросшая бурой шерстью голова. – Начал различать, что хорошо для тебя лично, а что для Руси. И все же надо идти. Вот-вот враг пойдет в напуск.

Владимир шагнул к ведущей со стены лестнице, остановился, смуглое лицо обернулось к нечеловеческим глазам верховного волхва.

– Я не могу уйти! Не могу оставить их тут умирать. Ведь ни один не сдастся, чтоб обождать подмоги! – решительно вымолвил князь. – Отопру ворота и один стану с мечом супротив этого войска. Пусть лучше порубят, чем моим именем станут псов называть!

– Ты сейчас говоришь не как князь, – оскалил клыки Белоян. – А как сын рабыни, как сын своего народа. Это и добро и худо. Как ни крути, но ты все таки князь. Идем! Ты ведь не просто так человек, ты словно знамя для русичей, только ты сможешь собрать их сызнова, когда подмога подойдет, да и подмоги не будет, коль загинешь ты сам. И помирать красиво тебе нельзя – такая смерть подымет с лавок и тех, кто еле меч в руках держит, все будут мстить за светлого князя. Даже дети и бабы. Вообще никого не останется. Попомни мои слова! Ты для них значишь не меньше, чем сам стольный град.

– Бежать… – склонил голову Владимир. – Бежать?

Он вдруг словно очнулся от сна, в глазах взвились ярые искры надежды.

– Послушай, волхв… – в запале ухватил он Белояна за могучее плечо. – Значит они за меня дерутся? Не только за свободу и город?

– Ясное дело… – рыкнул медведеголовый. – Если бы они сдались, город остался бы цел, да и свободы, может быть, не сильно убавилось. Но разве они об этом думают, когда рядом ты, словно буйное плямя.

– Бежать! – Владимир в запале шлепнул Белояна в плечо, но тот даже не шелохнулся. – Бежать! Тогда я стану предателем, хуже смердячего пса и никто не станет за меня погибать, может хоть половина в живых останется. Уходим, верховный, уходим! И надо слух распустить погаже, такой, чтоб народ при звуке моего имени плевался и морщился, будто муха в рот залетела.

Владимир вошел в Золотую Палату как ярая грозовая туча, глаза горели огнем сотен молний, плащ развевался от каждого шага, словно вместе с князем в палату ворвался упругий буревой ветер. Он страдальческим взглядом оглядел длинный, почти пустой стол – на лавках сидели одни бояре, а богатырям тут скучно, они на заставах, все силушкой тешутся. Ящер бы их побрал! Да и меня вместе с ними… Надо было закатить пир беспрерывный, не жадничать, тогда бы хоть половина добрых воев тут иногда появлялась. Хотя б языки почесать. А так где Муромец, где Добрыня, где Лешак, их друг молодой? Не видать ни Войдана, ни Витима с его ночной троицей. Даже молодой селянин Микула, что кулаком бревно прошибает, был бы в подмогу, да нет и его. Хотя этих пиром тут хрен удержишь… Нет, надо было раньше думать, а сейчас нечего локти кусать.

Он дошел до стоявшего во главе стола кресла, крепкая рука ухватилась за спинку, словно помогая удержать тело на слабеющих от бессильной ярости ногах. Князь, тяжело вздохнул и, не садясь, молвил громовым голосом:

– Слушайте мой указ! – он медленно повел взглядом, всматриваясь в обращенные к нему лица. – Наказываю сдать Киев полякам без боя, без пожаров, без крови.

Бояре зашумели, заволновались.

– Что ты молвишь такое! За тебя каждый умереть готов! Пусть дерутся до последнего!

– Ну а потом? Ведь и до нас дойдет очередь, когда вся дружина поляжет. Я ухожу! Бегу, коль так до вас лучше доходит!

– А мы, княже? – выкрикнул худощавый бородач с хмельным блеском в глазах. – Под поляками нас оставляешь?

Владимир глянул на него исподлобья и бросил презрительно:

– Я никого не держу. Белоян прямо сейчас, у меня в светлице, открывает колдовские ворота. Ступайте кто хочет – окажетесь сразу в Новгороде. Я тоже уйду. Но последним…

Сидящие за столом снова заволновались, многие сразу вставали и уходили, другие сидели в глубоком раздумье. Владимир оглядел Золотую Палату, как бы прощаясь и вышел, только поднятый плащом ветер обдул разгоряченные боярские лица.

Польский князь Бутиян, молодой, но уже заметно раздавшийся жиром, сыто икнул, завершая ужин и, покряхтывая, выбрался из шатра. Недопитый кубок он прихватил с собой и теперь задумчиво прихлебывал, поглядывая на быстро темнеющие небеса. Остывающий вечерний воздух немного освежил захмелевшую от дорогого вина голову, руки пригладили короткую кучерявую бородку и небрежно распустили ремешки доспеха. Доспех сверкал чистым золотом, тончайшие чешуйки, нашитые на добротную холстину рубахи, были почти невесомы, чтоб не стеснять удобства князя. Защиты правда никакой, пальцем проткнуть можно, но трудами знатных мастеров-ювелиров все это выглядело богато и грозно. Князь должен быть одет по-военному для поднятия духа войска, так его учил странный русич, явившийся невесть откуда пять весен назад. Не убедись Бутиян в его правоте на собственной шкуре, никогда бы не стал таскать эти блестящие побрякушки.

Да, многому пришлось выучиться у хмурого чужака, которого все звали Чернобородым, иначе так и остался бы Бутиян средненьким воеводой в ляшском войске, где и более знатных-то чтили не больше, чем равных себе. Все же не старший сын, а значит на княжение в Польше можно было даже не метить. Но, как говорил Чернобородый, были и другие земли… Только протяни руку с зажатым в ладони булатным мечом. Земли богатые, неизмеримо большие, населенные дикими варварами, одетыми в шкуры. Чужак вообще умел залезть в душу, умел говорить так, что сердце замирало от сладких грез. Именно тогда, пять лет назад, Бутиян начал видеть во сне стольный город русичей, Киев, центр Вселенной. До рассказов Чернобородого он о нем только вскользь и слышал, но чужак был горазд сказы сказывать…

Вот только никто дальше дальних русских застав не захаживал, разве что в мечтах. Все, алчущие чужих богатств, сложили головы под ударами сильномогучих киевских богатырей. Тогда-то Чернобородый и предложил создать войско, которому равных не будет…

Не удалью, не отчаянной храбростью должно было побеждать оно, не богатырской силой, а крепким булатом особо выкованных мечей, неуязвимым доспехом из стальных пластин и невиданными воинскими премудростями. Отточенная выучка каждого воя сказалась в первых же битвах у польских границ, а с победами удивительное воинство начало набирать и силу, и число. Жадные обычно ромеи помогали деньгами, немцы тоже в стороне не остались, присылали лучших мастеров, которые днями и ночами переводили в звонкую сталь придумки Чернобородого.

А русич словно нарочно всегда шел против всяческих правил… Поначалу он выучил воевод по-особому управлять конницей, да так, как никто и помыслить не мог, из-за чего удары набиравшего силу войска оказывались столь непредсказуемыми, что никто не мог придумать защиту от них. Затем, долго высиживал в мастерских, и хотя у самого руки к железу лежали худо, но немецкие мастера ловили каждое слово, обращая его в могучие баллисты и сифоны для метания греческого огня. Он же придумал, как брать города без утомительной осады и ненужных людских потерь, защищая баллисты конницей и колотя ими по стенам по несколько дней кряду. И только потом стал учить пеших ратников новой манере боя, когда бешено вращающиеся лезвия мечей будто сверкающими коконами защищали и без того закованных в сталь воинов, разя быстро и мощно. Такая манера давала не столько реальное преимущество, сколько наводила страх на всех, с кем приходилось доселе сталкиваться. Настоящих битв становилось все меньше и меньше, так как одно упоминание имени Бутияна заставляло жителей сдвать города. Потери в боях стали настолько малы, что войско разрасталось с пугающей быстротой и вскоре невиданная по мощи и числу рать была готова выступить в свой главный поход.

Но прошлой осенью Чернобородый пропал. Хмурым утром сел на коня и ускакал на восток, растворившись в жидком белесом мареве осеннего утра. Он ехал в Киев, поглядеть что к чему, но больше его никто из поляков не видывал, да и слышать не слыхивал. Будто тот в воду канул.

В это же время умер отец Бутияна, оставив трон старшему брату. Чтоб избежать усобиц молодой княжич принял решение идти на Киев без Чернобородого и став во главе верного ему войска вышел за польскую границу. Тем более, что Чернобородый шепнул ему кое-что очень важное на прощанье. Уже на чужих землях Бутиян провозгласил себя киевским князем и повел войско отбивать у варваров свое княжество, но никогда еще его мечта не была так близко – вот она, высится стенами, лаская взор.

Но путь к ней оказался нелегок. Три дня тяжелейших боев вымотали польское войско, пошатнули и силы, и боевой дух. Привычные к сдаче противника, польские ратники оказались совершенно неготовыми к собственной смерти и порой просто бросали мечи при виде разъяренных израненных русичей, идущих в бой чуть ли не голышом. Только числом и перемогли. Числом, да крепким доспехом.

Бутиян довольно сощурился, взглянув в сторону Киева и с удовольствием глотнул вина. Рядом стоял шатер не многим попроще княжьего – главный воевода тоже должен жить в роскоши, иначе какой тысяцкий будет ему подчиняться? Чуть левее длинная палатка наложниц, там все без разбору, и княжьи, и воеводовы, чтоб не расставлять женские шатры по всему лагерю. С перепою правда не мудрено перепутать, да на пьяную голову какая разница кто из них чья? Палатки тысяцких и сотников стояли по кругу, как бы защищая собой три главных шатра, а простенькие укрытия ратников ближе к реке, чтоб не смущали своей вонью носы благородных господ.

Солнце давно уже скрылось за краем земли, даже розовое кружево заката совсем растворилось в темном вине густых сумерек, а на востоке, по дорогому бархату неба, рассыпались алмазные броши звезд. Белокаменный Киев манящим куском сахарного пирога высился на холмах, казалось он был сделан из единого света, так ярко выделялись зубчатые стены на фоне темных небес. Бутиян даже облизнулся от сладких мыслей, хотя сытный ужин приятно тяготил чуть отвисший живот.

Из шатра выбрался воевода, старый, бывалый Полуян. Его значимость в войске была так высока, что он не сильно тяготил себя мелочами, без которых молодому князю не обойтись. Доспеха, к примеру, на нем не было вовсе, только крупные брошки и толстая золотая цепь сверкали на впалой груди. Оружием воевода тоже пренебрегал – пусть руки ратников тягают железо, его розовая ручка сжимала только резную трость, помогавшую держаться на искалеченных подагрой ногах.

Князь с воеводой почтительно и витиевато поклонились друг другу – один высокому положению, другой почтенному возрасту. Обычай чтить старшинство положения тоже принес Ченобородый, как и другие культурные ценности, которыми давно наслаждаются ромеи и немцы. Раньше польский воевода, словно задрипанный варвар, мог запросто плюнуть князю на сапог, а от того получить по ушам плетью. Но ныне все изменилось, каждый делает то, что должен делать – никаких вольниц, никаких случайностей. В этом оказалась особая прелесть, чувствовать себя выше варваров, есть по правилам, говорить по правилам, воевать по правилам.

– Пора начинать… – лениво потянулся Бутиян. – Давай, воевода, командуй. А то еще одна ночевка в этом проклятом шатре меня доконает. Нынче спать будем в светлицах Владимира, если не сильно кровью забрызгаем. Да, и предупреди своих остолопов, чтоб с огнем обращались поаккуратнее, не то спалите город. Мне Киев нужен, а не куча никчемных головешек и громкая слава.

– Будет сделано, князь! – чуть склонил голову Полуян. – Эй, глашатай! Командуй идти в напуск!

Огромная рать четким строем шагала к воротам, поднимая тяжелую, влажную от вечерней росы пыль. Посреди скрипели колесами две длинных повозки с таранами, запряженные в сорок невольников, орущих под безжалостными ударами кнутов. Лучники шли в три широких сомкнутых цепи, перед каждым семенил безоружный пехотинец с высоким массивным щитом, из-за которого можно безопасно пускать стрелы по крутой навесной дуге. Тяжелая конница красиво гарцевала на флангах, плюмажи шлемов реяли в ночном воздухе, как факела белого бездымного пламени, пики пешцев царапали небо сверкающими в свете звезд остриями, позади них, на равных расстояниях, скакали сотники и тысяцкие на каурых жеребцах с яркими попонами под седлами.

Бутияна нес позади всего войска белоснежный длинногривый скакун с красиво изогнутой шеей. Князь постарался шире расправить плечи под блистающим доспехом, мягкие сапоги удобно устроились в серебряных стременах, позвякивая длинными острозубыми шпорами. Легкий открытый шлем не тяготил голову и не закрывал обзора, позволяя наслаждаться всей красотой и мощью наступающей рати. Рядом покачивался в седле низкорослой лошадки воевода, вид у него был скучающий – эдакой силой идти на Киев, все равно как с боевым топором супротив цыпленка сражаться. Даже как-то стыдно… Зато надежно, тут с князем спорить бесполезно.

Сотники дали команду увеличить скорость и пешая рать перешла на тяжелый, ухающий бег, копыта коней слились в дробный рокот, а невольники заорали так, будто им заживо вытягивали кишки.

И тут, совершенно внезапно, ворота Киева распахнулись и на широкий гостинец вышли пять человек – по одежде сразу видать, что верхушка городской знати. Ни у кого из них не было оружия, ни на стенах, ни в воротах не виднелось ни единого воина. Шедший впереди процессии картинно поднял руку и в восходящем обломке луны отчетливо блеснуло, но не стальным, а теплым золотым блеском.

– Они сдают город! – ошарашено выпучил глаза подъехавший к Бутияну сотник. – Русичи сдаются… Это же надо! Сколько воевал, а такого не видывал. Наверно больше и не увижу. Что прикажете делать?

Князь взглянул в удивленное лицо воеводы, довольно усмехнулся в бородку и властно вымолвил, обращаясь к ожидавшему сотнику:

– Остановите войско, оставьте мне широкий проезд, а пехота пусть возьмет пики «на караул». И перережьте невольников, а то они своими воплями портят всю торжественность момента.

Когда под неумелыми ударами ножей стихли последние крики несчастных, Бутиян пустил скакуна медленной рысью, стараясь продлить сладкий миг такой громкой победы. Спина гордо выгнулась, глаза так и искрились радостью и превосходством. Варвары… Наконец-то они начинают учиться воевать по правилам, а то вечно грызлись как волки, даже из последних сил стараясь вцепиться в горло. Да, цивилизация дошла и сюда, а это великое благо.

Пехота с радостным кличем взяла «на караул», князь чуть склонил голову в необходимом приветствии и выехал почти к самым воротам Киева, таким близким, желанным, да к тому же раскрытым настежь, как в самом сладком из его героических снов. Стоявший впереди других киевлянин поклонился в пояс и вымолвил чуть сникшим голосом:

– Мы бояре Золотой Палаты. Владимир, наш князь, позорно бежал, войско не способно больше сражаться и мы решили сдать город. Вам меньше усилий, нам меньше крови. Будьте гостями и хозяевами…

Он протянул что-то и Бутиян с трепетом принял из дрожащих от волнения рук большой, вырезанный из дерева и покрашенный золоченной краской ключ. Но он не был нужен, ворота никто закрывать не собирался.

Небольшой конный отряд, во главе с Бутияном, победно вошел в Киев, стражу на воротах и стенных башнях сменили поляки, а остальное войско так и осталось в поле – нечего вонючими сапогами топтать прекрасный завоеванный город. И хотя улицы не были заполнены восторженными толпами радостных горожан, польский князь ликовал от мысли, что все же вошел в город своей мечты и отныне его имя навсегда останется в памяти как поляков, так и этих вонючих варваров.

– Сыну в подарок ключ привезу. – улыбнулся он озиравшемуся воеводе. – Пусть начинает собирать, под старость поглядим кто из нас больше добудет.

– У меня эта странная сдача никак не лезет из головы! – вздохнул Полуян. – Владимир бежал как задрипанная собачонка… Знаешь, князь, у русичей есть обычай, по которому именем трусов, предателей и прочей швали называют цепных псов. Это как же надо было дрожать за свою шкуру, чтоб пойти на это?

– А мне нравится этот обычай! – довольно хохотнул Бутиян. – Надо будет завести себе кобеля…

– Молодой ты еще… – покачал головой воевода. – Под всякой швалью эти варвары понимают иноземцев вообще. Знаешь ли, что тут по дворам лают на цепях Васьки, Ромки, Костьки и прочие представители императорских фамилий? Я просто уверен, что уже родился щенок, которого назовут Бутияном.

– Эй, ты поосторожнее языком-то! – не на шутку нахмурился князь. – А то от тебя только имя одно и останется. Распустились…

Он пришпорил коня и гордо задрав голову выехал чуть вперед. Воевода прикусил язык, забыл, что новый князь куда как чувствительней к обидам, чем его почивший родитель.

– Прости, князь! – виновато вымолвил он. – Я просто хотел сказать, что надо быть осторожнее. Русичи не прощают бесчестья, у них вообще в голове все иначе. Вот для тебя было бы бесчестьем сдать город превосходящей силе?

– Ну… Это проигрыш. Но честь можно сохранить красивой и правильной сдачей.

– Верно. А они этого НЕ ПОНИМАЮТ. Для них любая сдача – позор. Они даже в кости играют до последних порток. И чаще всего честью называют не красивую сдачу, а красивую смерть.

Бутиян передернул плечами – даже само это слово веяло страшной могильной сыростью, забвением, тленом. Как можно его произносить без содрогания? Неееет! Даже думать об этом жутко.

Широкая мощеная улица вывела небольшой конный отряд к Горе, на которой возвышался резной княжий терем, обнесенный добротным бревенчатым частоколом.

– Так что будь осторожен, князь. – завершил свою мысль воевода. – Приглядись к боярам, но казнить не спеши. Смерти русичи не боятся, а вот народного гнева тебе стоит поостеречься.

– Народного? – удивленно поднял брови Бутиян.

– Именно так. Коль припечет, так они нашу рать деревянными вилами вышибут. Так что лучше не будить спящего пса. Будь ласков, но строг. Они это любят. Больше отдавай, не жадничай, зато дети твои вернут все сторицей. И вот еще что… Город городом, но при всей видимости благих намерений, я бы советовал выставить дозоры на каждой тропинке, буквально окружить Киев сплошным кольцом, чтоб никто не въехал и уж тем более не выехал. Нам просто повезло, что при Владимире не было его богатырей, которые втроем разметали бы нашу рать как ворох соломы. Не смейся, я знаю что говорю! Им наша грозность до одного места… И много, очень много воевод имеют с киевским князем военный союз, даже печенежский каган в друзья просится, а уж варяги ни единого пира не пропускают. Наша заслуга, что ни одного гонца не пропустили, иначе сейчас бы ты въехал в Киев… Верхом на колу. Рано или поздно нам еще предстоит настоящая битва, когда богатыри на заставах прознают, что город занят. И нужно быть к ней готовыми. Счастье лишь в том, что разом они точно не явятся.

– Я готов… – загадочно усмехнулся князь. – Еще как готов!

У самых ворот княжьего терема все же собралась жиденькая толпа – по большей части послы от ромеев, что жили в Киеве со времен Ярополка, но были и русичи, в основном те бояре, которые мечтали вытянуть, наконец, русский народ из темных глубин дикого варварства, заставить повернуться лицом к настоящей культуре. Они подобострастно махали собольими шапками и радостно кланялись, приветствуя просвещенного иноземного князя. Но Полуяну вдруг показалось, что они с не меньшей радостью поцелуют под хвост княжьего скакуна, лишь бы его хозяин одарил их какой-нибудь невиданной доселе культурной ценностью, вроде обучения витиеватому поклону, пышной церемонии сдачи города или понятию о бесценности человеческой жизни.

Кроме явной знати в толпе сновали подгулявшие подмастерья, мечтавшие начать свое дело в чужих землях, их жены жадно вглядывались в покрой иноземных кафтанов, а девок интересовали не столько одежки, сколько их содержимое, включая содержимое туго набитых карманов. Затесался в толпу и убогий калика, серая хламида перепоясана трухлявой веревкой, неопрятный капюшон почти полностью скрывает выдубленное солнцем, осунувшееся лицо. Он неуклюже подвернулся под ноги княжьему скакуну и сопровождающий сотник собрался уж было размахнуться кнутом, но Бутиян, помня совет воеводы, остановил разящую руку.

– Стой! – властно вымолвил он. – Я тебе покажу, как на святого человека замахиваться! Сволочь…

Князь медленно, картинно, снял огромный золотой перстень с рубином и широким жестом бросил убогому под ноги.

– Прости, что мой конь на тебя наехал… – размеренно сказал он. – Продай и выпей за мое здоровье.

Калика не наклонившись присел и поднял запылившееся украшение, кулак сжался так крепко, словно хотел выжечь в ладони этот миг на всю жизнь.

– Слава добрейшему князю Бутияну! – нестройно заорала толпа. – Слава новому властителю Киева!

Князь чуть наклонил голову и с улыбкой въехал в распахнутые ворота терема. Наконец-то можно будет переночевать по людски, только за наложницами нужно послать, а то постель прогреть будет некому.

3.

С востока быстро накатывалась розовая пена нового утра, над еще темной рекой заклубились пушистые клочья тумана, а успокоившийся лес зазвенел первыми трелями проснувшихся птиц. Весла мягко плескались в теплой воде, неспешно подгоняя лодью вверх по течению, парус безвольно обвис, пытаясь поймать первый утренний ветерок.

Микулка сладко потянулся на мягкой постели из нарубленных в ночной битве листьев, открыл глаза и зябко поежился, пронизанный влажной, но быстро тающей прохладой. Еще чуть-чуть и жаркие лучи летнего солнца прогреют тело до пота, до знойного свиста в ушах, так что надо наслаждаться холодком, пока есть возможность.

Паренек встал, отряхнулся и глаза радостно оглядели все великолепие утра, вид портил только сонный Мякша, упрямо и хмуро сидевший у кормового весла.

– Эдак ты свалишься, кормчий… – усмехнулся Микулка, перешагивая через еще спавших соратников. – Давай порулюю заместо тебя, дело-то ведь нехитрое. Я и более мудреным кораблем управлял, ничего, не убился.

– Это тебе повезло. – уверенно кивнул юноша. – Река, она шуток не любит.

– Да ладно, не дуйся! Я ведь как лучше хочу. Ты вон сонный, как филин средь бела дня, эдак и себя загубишь, и нас заодно. А вечером ты здорово правил, без тебя еще неизвестно как бы все повернулось. Хотя когда подрулил к берегу, я уж за свои портки испугался, честное слово. Нда… Но если бы влетели на песчаную отмель, так всем бы нам был конец, это уж без всяких сомнений. Вовремя ты ее разглядел.

– Не разглядел! – довольно пояснил Мякша. – Ее разглядеть нельзя, она под водой. Такие дела надо знать и помнить. Я же говорю, мы с батькой Днепр от начала в конец исходили. Он меня многим секретам выучил.

Микулка смолчал, догадываясь, какими секретами хорошо владел почивший рыбарь. Хорошо хоть сын не убогий, а то у выпивох иногда такое рождается, что Ящер бы обмочился со страху.

– Ну ладно… – сказал он как можно мягче. – Ступай, отдохни. Если никаких отмелей впереди нет, так я справлюсь. А твои умения нам пригодятся, когда через пороги пойдем.

Мякша неохотно отпустил весло и отойдя на два шага, с шорохом повалился в груду высыхающих листьев. Заснул сразу, едва очи сомкнул. Микулка улыбнулся и взялся за кормовое весло.

Вскоре жиденькую кисею тумана разогнал долгожданный южный ветер, парус защелкал, напрягся, как схватившая меч рука и под радостный возглас гребцов лодья быстро набрала ход. Микулка позволил им спать и те повалились вдоль бортов как убитые, если конечно убитые могут так громко храпеть.

Кораблик быстро набирал ход, носовая балка резала воду как масло, разгоняя по зеркальной воде длинную нитевидную рябь, Ветерок брезгливо поднимал с палубы жесткие листья и виновато пожевывал, словно извиняясь взглядом за безвыходность положения.

– Это тебе не душистые травы! – усмехнулся паренек. – По себе знаю, в походах научишься есть всякую гадость.

Конь тяжко вздохнул, шевельнул губами и свесил широкую морду за борт, похлебать пахнущей тиной воды. Эдакое путешествие ему явно не нравилось.

Микулка правил неумело, кормовое весло держал первый раз в жизни, поэтому крепчающий ветер мотал лодью от берега к берегу, словно та никак не решила к какому приткнуться. Вскоре он понял, что как прямо весло не держи, а сносить все равно будет, потому-то Мякша и шевелил им без остановки, удерживая корабль посередке реки. Попробовал делать так же и дело быстро пошло на лад, хотя со стороны их суденышко все равно выглядело как заблудившийся на базаре щенок – то в одну сторону кинется, то в другую.

– Нда… – чуть слышно молвил Микулка. – Без кормчего мы бы как раз только до леса и добрались бы. И конику моему повезло, что он листья дожевывает, а не они его.

Лодья шла споро, из-за леса величественно всплыло огромное полыхающее солнце, молодое, ярое, даже взглянуть больно, сразу повеяло теплом и в невысоких волнах запрыгала серебристая рыбешка, заново повторяя свой вечный утренний танец. Небо налилось нежнейшим голубым светом и стало видать, что оно и впрямь хрустальное, как все время говорили волхвы. Только невесомый пух облаков гулял под полупрозрачным куполом, сливался в большие и малые тучки, снова таял, как сахарная пыль в горячей воде. Микулка подумал, что было бы удивительно и беззаботно лежать в невообразимой вышине на этом мягком, как мамины руки, покрывале и глядеть вниз, на далекую, медленно проплывающую землю. Уж он-то знал, как она выглядит с высоты!

А за этим хрустальным сводом сейчас его Дивушка, жена нареченная…. Томится ли, улыбается ли? Как узнать? Может быть небо ясное, когда ей хорошо, а хмурится, когда печаль омрачает лицо любимой? Может быть в каплях дождя есть и ее слезинки, а в ярких речных бликах блеск ее милых глаз… Великие Боги! Все бы на свете отдал, чтобы коснуться ее руки! Зачем же, зачем вы отняли у меня ту, чьи нежные очи глядят прямо в душу, ту, ради которой не страшно тысячу раз умереть и снова родиться… Лишь бы быть рядом… Зачем из счастливейшего сделали меня несчастнейшим из смертных?

– Зря вы так… – в слух шепнул он, зло смахнув навернувшуюся слезу. – Только накликали беду на свои величавые головы. Я ведь теперь и по лестнице на небо залезу, хоть три сотни лет мне на это потребуется! Вам либо придется разорвать меня на куски, либо вернуть то, ради чего я умру не задумавшись.

Микулка почти ничего не видел от слез, грудь разрывало томительной болью, сердце ныло так, что хотелось умереть прямо сейчас и тут же оказаться там, в вышине, за далеким хрустальным сводом.

– Эй, ты что! – вытащил его из тяжких грез знакомый встревоженный голос. – Да очнись же!

Ратибор подскочил к пареньку и еле успел выхватить кормовое весло перед тем, как лодья чуть не врезалась в крутой глинистый берег.

– Прости… – утершись рукавом, понурил голову Микулка. – Совсем я стал никудышным…

– Да ладно тебе… – мягко улыбнулся стрелок. – Думаешь в моем сердце не было тяжкой раны? Только мою может даже трудней залечить, чем твою. Ладно, а то сейчас вместе расплачемся.

Они сели рядом, стараясь не глядеть друг на друга – как-то соромно вот так, прямо, выказывать свои чувства, чай не девки на выданье.

Река стелилась на север широким изумрудным полотнищем, уставшие за ночь друзья еще мирно сопели, хотя солнце уже во всю швырялось в них теплыми рыжими бликами.

– Погляди… – нарушил молчание Ратибор. – Что это за пятнышко на воде?

– Где? – напряженно сощурился Микулка.

С глазами стрелка тягаться было всегда трудновато.

– Да вон же, у самого изгиба… Увидал? Во! Как думаешь, что?

– Ну… – паренек заинтересованно склонил на бок рыжеволосую голову. – Похоже на лодью. Только без паруса. А! Наверно они по течению идут.

Он улыбнулся своей догадке и вдруг замер, лицо мигом обрело серьезное выражение, будто на него накинули твердую деревянную маску.

– Поляки? – чуть слышно спросил он.

– Не знаю… – Ратибор Теплый Ветер приподнялся и подтянул к себе лук. – Для поляков лодья уж шибко махонькая. Не боевая. Давай-ка осторожненько правь к ней.

– Может лучше Мякшу разбудить? – неуверенно глянул Микулка. – Все же от лиха подальше. А то я тут так нарулюю, что костей потом не соберем.

Стрелок призадумался лишь на миг, потом беззаботно махнул рукой.

– Справимся… – успокоил он соратника. – Что я, лодьями не управлял?

Далекая темная точка приближалась быстро, постепенно вычерчивая свои формы и примерный размер. Паруса на лодке не видать, да и по всем статям ей до боевого корабля, как бабочке до орла. Обычная рыбацкая лодочка.

– Идет она странновато… – вытянул шею Микулка. – Будто щепка по ручью, без всякого управления.

– Да и рыбарей не видать. – подтвердил Ратибор. – Может просто оторвалась от причала? Найдет себе покой в синем море… Только…

Он аж привстал, заметив то, что Микулкин взгляд еще не мог выхватить из сумятицы речных бликов и утренних теней, руки заученно подхватили лук и лихо накинули тетиву на положенное ей место, зоркие глаза цепко держали утлую лодку, словно целились.

– Эй, чего там? – не понимающе привстал паренек.

– Стрелы. – коротко и непонятно ответил стрелок.

– А ежели по-людски?

– Из бортов торчат оперения. Много.

Микулка переварил в мозгах сказанное и хмуро почесал макушку.

– Досталось несчастным.

Лодченка медленно кружилась, послушная спорящим меж собой течению и ветру, так что когда Микулка неумело подцепил ее багром, она уныло и жалко плыла кормою вперед. Когда-то надежная и крепкая, теперь посеченная злыми стрелами и с парой смертельных зияющих ран от булатных жал, она не проживет долго – водицы внутри почти по колено, в грязной жиже плавает жестяной светильник и выловленная рыба, мокрой грудой валяются пахнущие речной травой сети, а весла бестолково болтаются в уключинах, словно выломанные руки.

Рыбарей было двое, один с тихим спокойствием покачивался на воде лицом вниз, из спины торчали три толстых, коричневых от крови древка, другой, совсем еще молодой, неподвижно прижался к борту, и хотя стрел из груди торчало не меньше, он глядел на опешивших витязей живыми, настежь раскрытыми глазами.

Даже Ратибор растерялся, не зная что делать, а Микулка и вовсе разволновался, до темноты в глазах сжав зубы.

– Сволочи… – натужно прошипел он. – Рыбарей-то за что?

Выживший не сводил с витязей взгляда огромных, зеленых как Днепр глаз, силился что-то сказать, но обескровленное тело откликалось вяло и неохотно. Наконец спекшиеся губы раскрылись, выпустив чуть слышный вздох. Друзья прислушались, но тут разве что-то расслышишь… Во взгляде юноши мелькнула такая страдальческая безысходность, что мороз пробежал по коже, но он напряг последние силы и губы разомкнулись вновь, с отчетливым треском пересохшей плоти.

– Я все же доплыл… – уже громче выдохнул он. – Мы с отцом… Из Киева. Никто больше прорваться не смог…

В глазах мелькнула ярая тень победного торжества, хотя бледная маска лица не могла уже выразить не единого чувства.

– Теперь слушайте… – язык с сухим шорохом пробежал по высохшим как степная земля губам. – Польская рать вступила в Киев… Владимир бежал, сдал город без боя… Враг доволен, не творит ни грабежей, ни погромов… Но ведь это же враг! Девок тягают без совести, на базаре не платят… Некому защитить… Богатыри на… заставах…

Изо рта юноши брызнула вялая темная струйка, грудь дернулась раздирающим кашлем.

– Успокойся… – блеснул глазами Ратибор. – Ты ведь и выжил лишь затем, чтоб это сказать. Отдышись. Мы слушаем.

От непонятного шума проснулись Сершхан с Волком, Мякша сонно продирал глаза, ничего толком не понимая.

– Самое… важное… – с хриплым бульканьем продолжил рыбарь. – В Киев не пройти ни по воде, ни посуху. Заставы кругом… Целая рать. Только богатыри пробьются. Надо предупредить…

Он замер, казалось жизнь навсегда покинула тело, глаза помутнели, словно горячее дыхание коснулось зеркала, но какая-то искра все еще тлела в нем, не давая душе рвануться в вирый.

– Я мечтал… – ровным шепотом вымолвил юноша. – Русь защищать… Как витязь. Меня в обучение обещались… гриднем. Не успел…

Он попытался грустно улыбнуться, но сил уже не было, только вялая судорога тронула щеку. Все замерли, лишь Ратибор сверкнул глазами, будто молния ударила с ясного неба.

– Дайте меч!!! – не своим голосом выкрикнул он, не сводя взгляда с умирающего.

Мякша тут же проснулся окончательно, руки сорвали с пояса неказистый клинок и с дрожью протянули стрелку. Тот так принял оружие, будто меч стоил дороже всего Царьграда, ноги с плеском шагнули в рыбацкую лодку, всколыхнув затопившую воду тяжелой волной. Он на мгновение замер, склонив голову в величайшем почтении и вдруг, не сдержав чувств, стал на колени перед безвестным героем, сознательно пошедшим на лютую смерть, но все же успевшим известить о накатившемся на Русь лихе. Вода залила по пояс, промочив одежду до нитки, но Ратибор словно не замечал ее.

– Стой! – неожиданно для себя крикнул Микулка. – Ты не можешь!

Он белкой перескочил через борт и плюхнулся на колени возле стрелка, расплескав серебристые капли.

– Дай мне меч! – не громко, но решительно вымолвил молодой витязь.

Правая рука ухватила обмотанную кожей рукоять, а левая рванула на груди ворот и солнце яростно высветило сияющую на шее золотую гривну.

– Я, – торжественно начал он. – Витязь киевской дружины, пожалованный гривной за битву при Полоцке, по своему разумению и со всей ответственностью нарекаю тебя витязем земли русской. Носи этот меч с достоинством!

Лицо рыбака осветилось таким ясным светом, что никто из друзей не смог сдержать катившихся по щекам слез. Юноша накрепко сжал протянутую ему рукоять и расправил плечи, аж хрустнули в груди окровавленные стрелы.

– Буду служить с честью… – с трудом произнес он фразу, которую с детства повторял как заклинание, в мечтах принимая сияющий меч из рук воеводы.

Ратибор печально склонил голову и чуть слышно шепнул:

– Ты УЖЕ послужил больше, чем половина княжьей дружины.

Глаза юноши сияли, наполненные глубоким внутренним светом, не осталось и следа от мутной поволоки, лицо в раз ожило, отразило грустную и торжественную решимость.

– Есть место… – совсем задыхаясь, шевельнул он губами. – Где нет польских застав… Но пройти почти невозможно… Собачий Овраг…

– Имя… Скажи свое имя! – умоляющим голосом попросил Микулка. – Собственными руками на киевских воротах вырежу… Еще и жердь прибью, чтоб каждый проходящий голову склонял.

Молодой рыбак замер, устало переводя дух и друзья не сразу сообразили, что он уже умер.

Пришлось ненадолго пристать к берегу, чтоб взять две добрые горсти влажной лесной земли. Микулка, роняя непрошеные слезинки, вычерпал из лодки всю воду, аккуратно сломил вражьи стрелы, бросив их в собранную кучу сухого хвороста, заполнившего палубу до половины бортов. Погибших уложили на эти ветви плечом к плечу, спокойные лица глядели в бездонные небеса, тихо бегущая река отражала неспешный бег разлохмаченных облаков. Рука молодого крепко держала меч, в израненном теле виднелась несокрушимая сила – теперь он навечно останется витязем, как и мечтал. Служить с честью…

Волк, склонив голову, высыпал землю на грудь безвестных героев, сырые комочки рассыпались по тканым белым рубахам, скрыв черные пятна кровавых ран.

– Знали, что на верную гибель… – сжав кулаки сказал он. – Оделись во все новое, в чистое…

Ратибор неспешно, словно стараясь оттянуть неизбежное, навязал на стрелу тряпицу, пропитанную в масле светильника, вздохнул и коротко кивнул, мол, давайте – готов. Сильные руки друзей далеко оттолкнули лодченку и она разрезала воду с горделивой красотой, как величавая черная лебедь. Течение медленно относило печальную ношу, стрелок натянул лук и подожженная Сершханом стрела с шелестом описала дымную дугу, уткнувшись у ног павших. Яростное пламя взметнулось до самых небес, охватив разом всю лодку, сухие ветви затрещали, и тугой столб мечущихся искр понесся к вирыю. Все почувствовали, что среди жарких огоньков, вздымались в небеса и души безвестных героев.

– Светлая память… – склонив голову, произнес Ратибор.

– Светлая память! – разом отозвались друзья.

Течение все быстрее гнало пылающий островок вниз по реке, а тугой южный ветер упрямо дул в парус лодьи, неся ее к уже не далеким порогам. Гребцы дружно налегли на весла, помогая ветру, рыжий сноп огня удалялся все дальше и дальше, а вскоре и вовсе растворился в далекой речной дымке, только память о подвиге навсегда отпечаталась в душах друзей.

– Он был рыбарем, как и я! – гордо задрал подбородок Мякша. – Деду моему и не снилось, что меч перейдет в такие вот руки…

– Это точно… – кивнул Сершхан. – И пока всякий рыбарь, всякий пахарь способен на подвиг, Русь будет стоять.

Волк грозно взглянул на север, где за киевскими стенами сыто отдыхали захватчики.

– Пуп надорвете! – с насмешкой вымолвил он. – Киев – это еще не вся Русь.

Ратибор сидел хмурый, словно мокрый осенний день, по лицу не прочесть ни мысли, ни чувства.

– Всем на Киев идти нельзя… – наконец тяжко вымолвил он.

Друзья изумленно повернулись не веря ушам – каждый уже видел себя штурмующим стены, а тут…

– Это отчего же? – неуверенно переспросил Микулка.

– Про заставы слыхали? – устало поднял голову стрелок. – Если загинем все, то этот мальчишка погиб зазря. Понимаете? Он не нас звал на помощь. Он просил донести эту весть дальше, до самих богатырей, если выйдет. Мы нашей кучкой Киев не отобьем, а вот они действительно могут.

– Что-то я тебя, друже, не понимаю… – Волк подозрительно взглянул Ратибору в глаза. – Уходить от битвы? Ты что? Струсил?

Стрелок зло шарахнул кулаком в палубу, аж высохшая листва закружилась желтеющим вихрем.

– Не струсил! – яростно выкрикнул он. – Но иногда отступление или обход требуют большей смелости, чем удар в лоб! Не я сейчас трушу… Это вы боитесь свою честь запятнать. Лучше сдохнуть… А Русь?

– Голос разума… – сплюнул за борт певец. – Это мы слыхивали. Умные мысли, которыми можно оправдать и трусость, и лень, и бесчестье…

– Ну конечно… – Ратибор невесело усмехнулся. – Как говорят в народе – после нас хоть потоп. Мы смелые, мы честные, мы умрем, встретив опасность широкой грудью. А другим потом наше дерьмо разгребать… Цель оправдывает средства – не пустые слова, и не стали они хуже от того, что с десяток властолюбивых уродов пользовались ими во все века для прикрытия мелочных целей. Чушь… Просто цель должна быть на голову выше тебя.

– Это ты к чему? – неуверенно склонил голову Волк.

– К дождю… – устало отмахнулся стрелок. – Сейчас ты думаешь только о том, что честь дороже жизни. Я и не спорю, потому как оно действительно так. Но что, по твоему, дороже собственной чести?

– Честь бесценна… – хмуро ответил певец.

– Да уж… Я тебе сам скажу, а ты уж подумай, прав я или нет. Дороже твоей личной чести до хрена чего. Понял? Это как круги на воде. В самой середке честь Руси, потом, чуть дальше, честь твоего рода, потом честь семьи и только на самом краешке твоя собственная. И если мне представится случай втоптать свою честь в грязь, но тем сохранить честь Руси, то я сделаю это, не задумавшись ни на миг.

– Не ругайтесь… – негромко отозвался Мякша, привычно шевеля кормовым веслом. – Если я отправлюсь предупредить богатырей, то никто из вас свою честь не уронит. А у меня ее отродясь не было, я не витязь.

Ратибор медленно оглядел юношу, словно видел его впервые, потом сказал совершенно серьезно:

– Застава Муромца ближе всего – две сотни верст на восход от порогов. С ним и Лешак, они часто вместе. А вот Добрыня, раз его нет в Киеве, скорее всего поехал в Новгород, там у него дел выше шеи. Руслан, как говаривают, где-то в Авзацких горах, но сыскать и его можно, потому как такой богатырь после себя долгий след оставляет. Другие должны быть на польской границе, не случайно поляки сделали такой крюк на полудень, чтоб заставы обойти. До самых уличей доперлись, заразы. Ну, коль решился помочь, возьми на себя самое легкое, так надежней и краше для пользы дела. Муромца покликай. Я же пойду к польской границе. В Новгород я не ходок, холодно там, да и лес – не моя стихия.

– Я пойду в Новгород! – уверенно заявил Микулка.

– Вот уж нет… – тяжело вздохнул Ратибор. – Ты хоть и неопытный как осенний цыпленок, а тебе как раз таки надо в Киев. Ты ведь сам богатырь! Твоя силища там как раз к месту будет. Сершхана тоже никуда не пущу, он огнем швыряться мастак. Руки зажили?

– Зажили… – скривившись выставил ладони Сершхан. – Белоянова мазь заживляет быстрее собачьей слюны.

– Вот и славно. За Микулой присмотри, ладно?

– Да что вы со мной носитесь, словно с маленьким? – не на шутку рассердился паренек. – Не хуже вас за себя постою.

– Ну… В этом никто не сомневается… – усмехнулся стрелок.

– В Новгород пойду я… – чуть слышно шепнул Волк. – Мне ведь по лесу, что вам по дороге.

Стрелок только кивнул, он не хотел показывать радость, чтоб не сочли торжеством победителя, но гордость за соратника наполнила душу живым огнем.

– Я бы мог за Русланом сходить… – просящим голосом молвил Сершхан. – Я ж те места знаю не хуже пальцев на руке. Найду быстрее, чем любой из вас. А мои уменья Киеву все равно не понадобятся раньше, чем прибудут богатыри.

– Тоже верно… – задумался Ратибор. – Вот только Микула… Не обижайся! Но боюсь я тебя одного оставлять. Ты слишком… добрый. Обязательно ввяжешься в драку за никчемную девку или столетнего старика.

– Девки не бывают никчемными… – огрызнулся паренек. – А старики хранят мудрость веков. Не у всех же такие мечи, как у нас.

– Вот-вот, я как раз этого и боюсь. Но кого с тобой ни оставь, все одно получается дырка – либо в Новгород идти некому, либо к Руслану. А как выбирать между ним и Добрыней? Оба стоят один другого… Да ни кто лишним не будет! И так народу меньше, чем слез у кота.

Все серьезно задумались, только весла плескались в зеленой воде, да ветер посвистывал мачтой.

– Можно не идти в сторону польских земель. – почесав голову, предложил Сершхан. – Из очень сильных там никого, а с Микулой действительно кого-то оставить надо. И знаете… Лучше нашего стрелка за ним никто не присмотрит!

– Ну вот еще! Няньку из меня рядите? – сморщился Ратибор.

– А кто тут говорил о собственной чести и чести Руси? – рассмеялся Волк. – Чья дороже?

Ратибор сплюнул в воду, но не нашелся чего ответить – как ни крути, а все решено с большей пользой для дела.

– Ладно, – закончил он. – Дойдем до порогов, а там каждый в свою сторону. Не думаю, что поляки поставят заставы так далеко от Киева.

4.

Последние знойные дни уходящего лета… Короткая, удивительная пора, когда ласковая водица хрустальных озер отражает безмерную синь небес, воздух тяжелеет от аромата ярких цветов и душистых, набравшихся сока трав. Капризный ветер срывает с ветвей серебристое кружево паутинок и несет их далеко-далеко, в неведомые страны, затянутые зыбким, призрачным туманом, клубящимся над самым краем земли. Волхвы говорят, что по их полету можно предсказывать будущее, потому что именно там, за высокими горами и быстрыми реками, в странах, сплошь населенных колдунами и страшными чудищами, оно, это будущее, и рождается. Но темны глубины его, темнее самых глубоких колодцев, из которых, говорят, в самый солнечный день видны жутковатые, лохматые звезды. Только обладающий несгибаемой волей может разглядеть замысловатую вязь письма, которым Боги вырисовывают очертания грядущего, только самые терпеливые могут постичь его суть.

И если бы Ратибор был хоть чуть терпеливее, он может быть и смог угадать, как плотно и как далеко от Киева расставили поляки свои заставы. Тогда бы не нарвались нынешней ночью… Хорошо хоть ноги смогли унесть!

Стрелок поморщившись тронул рассеченную щеку и настороженно натянул поводья, разглядев, что узкая лесная тропинка обрывается неоглядным полем желтой колосящейся ржи. Его конь неохотно остановился, но позади еще постукивал подковами Ветерок, неся в седле сонного, словно сытый кот, Микулку. Ратибор поднял руку и мягкий стук позади стих, сменившись затейливой, неразборчивой руганью всадника. Микулка учился быстро, за три седьмицы, проведенные вдвоем с более опытным другом, он научился сплетать слова в такие затейливые речевые узоры, что Боги кисло морщились в небесах.

– Что там еще за беда? – наконец выстроил он осмысленную фразу.

– Снова лес кончился… Поле кругом, чтоб его… – безнадежно махнул Ратибор Теплый Ветер. – И так уже на заход от Киева с полсотни верст крюканули. Куда еще? Надо богатырей ждать!

– Не пойдет! – Микулка сорвал дубовый лист и задумчиво пожевал вяжущую мякоть. – Богатырям и так работы выше макушки, а если враг еще в городе запрется, так беды не миновать. К их приходу мы должны быть в Киеве, хоть кровь из носу!

– Не пройдем! Только загинем зазря. Ты же видал, как они стоят… Стена, не люди! Доспехи такие, что стрела с трудом прошибает. Так это моя стрела! А из обычного лука, все равно что по спине ладошкой, честное слово… Тут бы твой лук… – мечтательно закончил стрелок.

– А чего, надо будет сварганить. Тетива теперь есть… – паренек грустно улыбнулся, чувствуя под рубахой теплую, туго свитую косу.

– Это как-нить потом. Сейчас надо думать о том, как проехать.

Лес зашумел вершинами, налетевший ветер погнал по хлебному полю широкие волны, как по синему морю и, только он стих, стала слышаться бесконечная песня, какую девки поют в часы жатвы. Враг, не враг, а они работают… Хоть весь мир вверх ногами перевернется. Не было поляков, пришли, вышибут их снова, а хлеб – он всему голова! Без него ни на войне, ни в миру радости нету.

– За полем наверняка дозор. – задумчиво растрепал волосы Ратибор. – В поле бы не оставили, могут спалить. Значит по скарне пройдем дальше, а там не знаю… Может попадется речушка какая малоприметная, может забытый овражек… Не может же быть, чтоб не осталось такой дырки, в которую мы без масла пролезем.

– Овражек… – Микулка тронул пятками Ветерка и подъехал вплотную к соратнику. – А ведь тот герой говорил про Собачий Овраг! Чего же мы медлим?!

– Умом тронулся? Да в том овраге и заставу не поставили потому, что людям туда входу нет – от любой рати только кости останутся.

– Собачек испужался? – усмехнулся паренек.

– Собачек… Ты сам там бывал? Вот и помолчи… Смерть там. Страшная, клыкастая, лохматая, не знающая ни жалости, ни отступлений. Дикие псы… Их сотни, тысячи, целое воинство. Жрут друг друга, диких козлов, крыс тоже жрут, которых там вовсе без счету. А крысы жрут дохлых псов, так что все они там в довольстве и сытости. Козлы тоже в довольстве, трава в том овраге густая, ногами не топтаная. Такие вот дела…

– А овраг-то большой? Может проскочим?

– Да он только зовется оврагом со стародавних времен. А ныне там яр, даже балка. Глубоченная и длиннющая – верст двадцать. С хвостиком.

– Балка с хвостиком?

– Да там все с хвостами… – сплюнул Ратибор. – И псы, и козлы, и крысы… А то, что без хвостов, вроде нас, там не уживается, видать.

– Хреновое место… – довольно кивнул Микулка. – К вечеру доберемся?

– Ты точно, умом тронулся. – не менее довольно улыбнулся Ратибор, пуская коня в колосистое поле.

Кони слегка одурели от густого запаха вызревшей ржи, глаза на выкате, слюни до самых копыт, Микулка еле сдерживал хохот, глядя на них.

– Давай конячек отпустим хоть не на долго! – предложил он стрелку. – Пусть поедят, а то век нам не простят, еще и возить откажутся.

Впереди колосилось огромное желтое поле, только далеко на севере виднелись верхушки темного леса, да на востоке грустно склонили зеленые головы белые березки. И столь же красивые, как эти белотелые деревца, жали хлеб три ясноглазые девицы, явно не мужние, пели долгую переливчатую песню об этом поле, о суженном, что ушел воевать и о тяжкой девичьей доле. Одна чуть ли не поджигала поле огненно-рыжими волосами, другая смуглая, крепкая, черноволосая, с таким стройным станом, что душа невольно замирала, на такую красу глядучи. Третья совсем молодая, весен пятнадцать, курносая, раскидала по белому платью русые косы.

Работницы перепугались не на шутку, увидав выехавших из густого леса витязей – страшные, со всклоченными волосами, изодранные и израненные, а у того, что постарше, на щеках такая щетина, что с досок можно шероховатость снимать.

Ратибор искоса глянул на испуганных девок, поскреб подбородок и вымолвил странным голосом:

– Конячек, говоришь? Отчего же не отпустить… Пусть покушают, какое с этого лихо?

Он направил скакуна в сторону остолбеневших работниц и спросил как можно более ласково:

– Девицы-красавицы, разрешите нашим лошадкам вашей ржи откушать! А то эти заразы уже три дня ничего не жрамши. Того и гляди издохнут, сердешные.

Девки аж прыснули смехом – родная русская речь придала им спокойствия и уверенности. Старшая – высокая рыжеволосая красунья в простеньком сарафане, сморщила носик и сказала с грустной серьезностью:

– Русичи? Мы уж испугались, думали, что поляки снова наехали… Вы не стесняйтесь, пускайте лошадок своих. Скока они там съедят… – уже совсем грустно махнула она рукой. – Поляки гораздо больше добра изводят, а вы наши, родимые…

Витязи спешились, а девки отложили серпы и застенчиво оглядывали друзей.

– Что, много лиха творят? – нахмурился Ратибор, разнуздывая и отпуская коня.

– Да хватает…

Она склонила золотистую челку, неожиданно шагнула навстречу и вдруг горько разрыдалась, прижавшись лицом к изодранному в ночной сече мужскому плечу.

– Сил нет! – шмыгая продолжала она. – Старикам еще ничего, хотя и их без всякого стыда бьют почем зря. Куда хуже парням, мужикам, что постарше! Их согнали в Киев, на работу, как говорят, на самом же деле видала я эти работы своими глазами. Под плетьми роют ловчие ямы, готовятся к напуску богатырей… Да только где те богатыри? Вон, у Цветаны жениха угнали, а через седьмицу узнали, что его до смерти забили палками. Нерадиво трудился… Цветана после того умом тронулась, бродит теперь как тень, худющая стала, не ест ничего… Мы ее и в поле теперь не берем, она серп-то едва ли удержит. В самом же Киеве вроде поспокойнее, там много народу, вот поляки и боятся злое лихо чинить. А про нас кто прознает? Вот и творят тут, что захотят…

– А сами вы как? – стиснув кулаки спросил стрелок.

– Лучше не спрашивай! – в голос разрыдалась красавица.

Она выплакалась и отстранившись, стыдливо утерла чистые ручейки слез. Микулка слушал, буквально вскипая от злости, ему показалось, что с этим огнем в груди он в одиночку сровняет с землей все это поганое войско.

– Надо идти, Ратиборушко… – твердо вымолвил он. – Не могу я больше ждать! Я теперь спать не смогу, пока эта погань топчет нашу землю.

– Да куда вы пойдете? – блеснула глазами рыжеволосая. – Чай, не спали пару ночей, все изодранные чуть ли не в клочья, голодные небось, как ваши кони. Погодите!

Подружки, расслышав ее слова, как воробушки метнулись к разложенным возле скирд узлам, витязи и удивиться не успели, как на солому легла чистая скатерть, заставленная горшками, кувшинами, мисками и краюхами хлеба.

При слове «откушайте» Ратибор так изменился в лице, что девушки не удержались от улыбок.

– Слыш, Микула… – задумался стрелок. – Надо наверно остаться. А то как-то соромно таких красавиц отказом обидеть. Али не так?

– Так, так! – облизываясь кивнул паренек. – Все равно нам коней отсюда не увести, пока до отвала не наедятся.

Они уселись возле скатерти рядом с хозяйками, глаза выискивали что бы ухватить пожирней, да побольше. Мяса не было, только куриный бочек на один зуб, зато вареников разных, блинов, овощей – завалиться можно. Пивом тоже не пахло, но в охотку пошел кислый студеный квас.

– Ешьте, ешьте, – кивнула черноокая, игриво пряча взгляд за ресницами. – Вам сила вдесятеро нужнее чем нам.

Самая молодая вообще с Микулки глаз не спускала, он аж смутился от такого внимания.

– Коль они так будут смотреть… – шепнул пареньку Ратибор. – Так мы тут и останемся… Мужиков-то угнали… Да…

– Ты кушай, кушай… – успокоил Микулка друга. – Не отвлекайся. Когда еще до такой доброй сыти доберемся?

– Сыть это да… – мигом переключился стрелок. – Особенно вареники хороши.

Когда на скатерти остались только чистые миски и пустые горшки, Ратибор снял с плеча лук и довольно отпустил пояс на пару дырочек.

– Фух… – сыто выдохнул он. – Благодарствуем, красавицы, за угощенье!

– Да что там… – смущенно улыбнулась рыжеволосая. – Таких витязей кормить – одно удовольствие! Все едят, нос не воротят… Вы отдыхайте, только кафтан да рубаху сымите, мы их быстренько залатаем, будут как новые!

Друзья скинули броню и охотно разделись до пояса, нарочно играя крепкими мышцами, у Ратибора на теле, казалось, живого места не было – спина и плечи белели старыми и розовели свежими шрамами, а у Микулки вся грудь и руки хранили следы печенежских сабель, да на шее, величественно и серьезно, золотилось теплым сиянием сверкающее кольцо гривны… Девицы очень уж быстро схватились за костяные иголки, стараясь отвлечься работой от этих могучих, исстрадавшихся тел, а витязи улеглись в кучу мягкой соломы, наблюдая, как на синем лугу небес пасутся белорунные стада облаков.

– А куда вы путь держите? – не отрываясь от шитья, спросила черноокая.

– В Киев… – беззаботно отозвался Микулка. – Надо вынести этих поляков к Ящеру, пусть катятся откуда пришли.

Девушки удивленно подняли головы, в глазах мелькнуло безмерное удивление, смешанное с восторженным испугом.

– Ни в жисть не пройдете! – широко раскрыв глаза, шепнула самая молодая. – Мы бывали на заставах… Нас еду заставляли принесть… Там их столько!

– Да мы знаем! – паренек взял в зубы соломинку и вяло махнул рукой. – Прошлой ночью нарвались. Пройти, конечно, не прошли, но не известно еще кому хуже пришлось – нам или этим воякам. Думаете отчего одежка вся дранная? Мы их сначала по зубам, а потом так измотали бегом, что они скорее всего до сих пор отдышаться не могут. Некоторые даже померли от натуги. Наверное. А этой ночью пройдем обязательно.

– Но ведь заставы во всех проходимых местах! Мы каждую с этого края знаем!

– Каждую? – навострил уши стрелок. – А ну-ка, поведайте!

Девушка смущенно подсела к витязям, стараясь не глядеть на широкие плечи, начертила палочкой Днепр и принялась ставить крестики на месте застав.

– Между этими двумя болото. – поясняла она. – Тут никак не пройти. Упыри даже днем за ноги хватают. Тут вот, змеиный луг. Там тоже никто еще не прошел. Везде луга как луга, а на этом гадюк больше, чем травы. Не видно, не слышно, а потом раз… И все. Земляники там, как звезд на небе, но кто пытался полакомиться, там же костьми и легли. К ним даже не подойти, чтоб тризну справить. А вот тут Собачий Овраг, меж двух самых сильных застав. Это вообще гиблое место, там дикие псы собрали огромную свору. Сколько уж их били, а толку чуть. Плодятся раз в десять быстрее, чем вымирают.

– Да… Веселее некуда… – почесал затылок Микулка. – Но почему молодой рыбарь указал нам именно на овраг, а не на луг или болото? Может там все же кто-то когда-то прошел?

– А… – девушка безнадежно махнула рукой. – Был там в селе один дурачок, ну совсем тронутый. Так он хаживал. Даже спал вместе с псами в пещерах. Они его отчего-то не трогали, а вот кто другой заходил, того в клочья. Этого дурня вообще звери любили – голуби по всему дому, собака у него тоже была. Умная-я-я… Гораздо умнее его самого. Как же звали… А! Лизунья! Помню, что-то такое мокрое.

– Дурень, значит… – у Микулки чуть мозги не трещали от тяжких раздумий. – Дурней и детей псы не трогают, это точно… Интересно, а можно дурнем прикинуться?

– Двумя дурнями. – хмуро уточнил Ратибор. – Если туда впрямь попремся, то нам и прикидываться не надо, поверят и так.

– Главное чтоб псы поверили! – не унимался паренек. – У них о дурнях, видать, особое мнение. Если бы они решали как ты, то всех бы пропускали через овраг. Умный-то туда не пойдет, это верно.

Девушка слушала витязей, изумленно переводя взгляд с одного на другого, никак не могла поверить, что те всерьез обсуждают поход в жуткое логово.

– Как же они дурней-то отличают? – мучался Микулка.

И вдруг так хлопнул себя по лбу, что чуть искры из глаз не посыпались.

– Я понял! Понял!!! – заорал он как в ногу ужаленный.

Он аж вскочил, девки бросили шитье и испугано взирали на всполошившегося витязя.

– Да говори ты яснее! – ухватил его за плечо Ратибор. – Что за муха тебя укусила?

– Я понял, как псы отличают дурачка от всех остальных! Дурачки псов НЕ БОЯТСЯ! Не боятся, понимаешь? Бредут себе, словно пьяные. Во! Пьяных наверное псы тоже не трогают!

– На ком бы сначала испробовать? – усмехнулся стрелок. – Слушай, а вообще в этом что-то есть… В Суроже, было дело, один мужик, пьяный в дым, со скалы в море свалился. Другой бы вдребезги, а этому хоть бы что, даже НЕ ИСПУГАЛСЯ. А потом, на спор, уже на трезвую голову, с той же скалы сиганул и одни лишь подметки остались. Зато какая гулянка была на тризне… Вот я тогда наелся!

– Да погоди ты с едой! – прервал воспоминания Микулка. – Может попробуем?

Ратибор размеренно постучал себя пальцем по лбу.

– У тебя точно мозги набекрень съехали. Можешь идти смело. Не тронут. Будешь спать в пропахших псиной пещерах…

– Вот и пойду. – совершенно серьезно кивнул паренек и Ратибор сразу понял, что шутки кончились.

Девки тут же принялись за шитье, понимая, что лучше пока не вмешиваться, а там, как решат, может помощь понадобится.

– И как ты себе это все представляешь?

– Напьемся так, чтоб страха не чуять… – пожал плечами Микулка. – И пойдем.

– Я стока не выпью… – кисло сморщился стрелок. – А если и выпью, то ходить уж точно не смогу. Коней ты тоже напоишь, чтоб не боялись?

– Нет, коней придется оставить… – поник головой молодой витязь, взглянув на жующего Ветерка.

– Не кручинься так! Девицам конячек оставим. Если загинем, так животинка им в подмогу останется, а уцелеем, значит вернемся. Как ни глянь – хорошо.

Он посидел немного, наслаждаясь теплой лавиной золотистого солнечного света, вздохнул и тихонько позвал закончивших шитье девушек:

– Девицы-красавицы… Мы тут дело одно задумали. Шибко опасное. Да вы уж поняли, вижу. Да… Конячек наших сберегите, ладно? А как Киев отобьем, обязательно воротимся, вы к тому времени вареничков таких же наварите. Ладно?

– Можно я твоего коника себе возьму? – смущенно спросила черноокая. – Только ты обязательно воротись! Меня Власой звать, мы тут рядом, в деревне живем. Сыщешь без труда…

– Да уж постараюсь… – немного опешил стрелок.

Девушка снова глянула из под ресниц и Ратибор понял, что за такой взгляд согласен десять раз пройти Собачий Овраг в обе стороны.

– А я твоего заберу, можно? – обратилась самая молодая к Микулке. – Ему хорошо со мной будет, понравится! Когда воротишься, спросишь Ладушку, Щитомирову дочь.

– Ну вот… – усмехнулся паренек. – Эдак он и обратно ко мне не захочет. Замучаюсь забирать!

Девушка не ответила, но в глазах ясно читалось, что она совершенно не будет против, если вместе с конем останется и хозяин.

– Ладно! – Ратибор попробовал развеять общее смущение. – Вы мне, красавицы, вот что скажите… Где тут можно самого крепкого меду достать?

– В деревне, где же еще? – настороженно сощурилась рыжеволсая. – Но вы что, действительно решились идти через Собачий Овраг? Это же верная лютая смерть! Да и в деревню вам нельзя – поляки за едой нередко заезживают.

– Ну… Тогда принесите нам меду. Пожалуста! – взглянул на черноокую Ратибор. – У нас есть серебра немного, Микула, достань! Мы купим.

– Да при чем тут деньги? – нахмурилась Ладушка. – У старостиной жены тоже мужа угнали, так она теперь, чтоб полякам отомстить, весь мед из подвалов с готовностью выдаст. Но мы же за вас беспокоимся!

– Это хорошо… – мягко улыбнулся стрелок. – Когда кто-то ждет, тут уж хош-не хош, а воротишься.

Девушка кивнула и быстренько засеменила босыми ногами в деревню, а ее подружки подсели к витязям и принялись делиться последними новостями. Ратибор слушал жадно, копил злость и запоминал то, что может пригодиться при напуске.

5.

Солнце косо сползало по выцветшей за день стене неба, постепенно заваливаясь в густые травы оврага. Прохлада свежим духом тянулась с реки, пьяно шатая толстые мясистые стебли и остужая налитые хмельным жаром головы. Жирная черная земля так и норовила выпрыгнуть из под ног, а Микулку уже дважды била в подбородок молодецким ударом.

– Тьфу… – стоя на карачках, отплевался от травы паренек. – Неееет… Тут легче на ч-четырех ногах. И больше на псов походить будем!

– Нееее… – Ратибор все пытался сосредоточить взгляд на соратнике, но впервые в жизни не мог сладить с окосевшими глазами. – У тебя нет хвос-та-а-а! Не похож ни капли! Не боишься, что признают?

– Я?! Ни-и-и чуть! Эй, собачки!!! – заорал он так, что эхо трижды отразило его пьяный голос. – Собаки-и-и-и! Я вас не боюсь!

– Так собак нигде нет. – шатаясь как репа на нитке, шагнул вперед Ратибор. – Чего орать?

– Нету…

Микулка с трудом поднялся и двинулся за стрелком, на щеках блеснули неподдельные слезы.

– Не-е-е-ету собачек-то… Нету.

Тут же слезы высохли, словно роса на жаре, а лицо изобразило непомерное удивление.

– А отчего же овраг Собачьим назвали?

– Ну… – Ратибор изобразил лицом напряжение мысли. – Назвали и все. Такие вот дела… Пойдем, пойдем, а то через десяток лет этот овраг будут кликать Микулкиным.

Они двинулись дальше плечом к плечу, словно две нерушимых скалы, изрядно расшатанных злыми ветрами.

От начала оврага прошли не меньше трех верст, а диких псов будто никогда тут и не было. Хотя нет… Следов-то как раз предостаточно – под ноги частенько подворачивался вылизанный ветрами козлиный череп, а из темных сырых нор в крутых склонах густо несло слежавшейся собачьей шерстью. Живые козлы тоже были – людей не боялись вовсе, но уши так и ловили каждый принесенный ветром звук.

– Есть тут собачки… – нехорошим голосом вымолвил Ратибор, медленно трезвея от веявшего по оврагу сквозняка. – Точнее были совсем недавно.

– Ну ик… где они?

– А леший их знает! – стрелок сплюнул в траву и шатаясь побрел дальше, все чаще озираясь по сторонам.

– Знаешь… – сказал Микулка совсем трезво. – Мы с тобой, кажись, мало выпили…

– Мало? – удивился соратник. – Так больше бы все равно не влезло! Тьфу… Ты чего, друже?

– Места тут такие… То весело, то страшно… Я боюсь, Ратиборушко! Трезвею прям на ходу, а тут еще ветер гуляет, студит голову почем зря. Вот я и говорю – мало!

Ратибор на мгновение задумался, быстро глянул на соратника и скомандовал с непреклонной решимостью:

– Назад! Отходим пока не поздно. Затянул ты нас в историю со своими медовыми изысканиями. Тьфу! А я, дурень тоже… Повелся. Пошли, говорю!

– А как же Киев?

– Что-нибудь придумаем! Сейчас бы отсель выбраться… Гляди, темнеет совсем!

Он ухватил паренька за руку и чуть ли не волоком потащил назад по оврагу, тот еле успевал переступать непослушными ногами, путаясь в высокой влажной траве.

– По-го-ди-и! И! Тьфу, Ящер! Да погоди ты чуть-чуть!

Ратибор стал, глаза с нетерпеливым недовольством глянули на запыхавшегося соратника…

– Ну чего еще? Новая задумка пришла в светлую голову?

– Нет. – мотнул Микулка рыжей копной волос. – А может и да. Короче, ты как знаешь, а я иду в Киев. Мне иначе жизни все равно нет.

Паренек поглядел на соратника так, что тот кожей почуял ледяную пустоту, таившуюся в душе друга, пустоту, оставшуюся после выдранной с мясом мечты о счастье. Ратибор замер, не зная что предпринять. Он прекрасно понял, что только надежда вернуть любимую, позволила Микулке стать на ноги, только она одна двигала сейчас его руками и ногами. Отними – рухнет трупом, и уже никакие волхвы не смогут поднять, вытянуть душу из царства Нави.

Солнце испуганно спряталось за края оврага, с востока, вместе со свежим речным ветром, принесло быстро густеющие, как добрый черничный кисель, сумерки.

– Все… Поздно… – устало склонил голову Ратибор и махнув рукой уселся на мягкую теплую землю.

– Чего? – не понял Микулка.

– По сторонам погляди…

Паренек оглянулся и замер – последние отсветы убежавшего солнца высветили по всему оврагу тысячи, десятки тысяч мечущихся кроваво-красных угольков. Собачьи глаза горели яро и зло, сверкали не только за спиной, со стороны Киева, но и повсюду, взяв отчаянных витязей в сплошное живое кольцо.

– Действительно много. – почти равнодушно ответил Микулка. – Но что-то они не спешат нападать. Может хмель из нас не весь выветрился?

– Да какой там весь… – усмехнулся стрелок. – Все же кувшин на двоих – дело не шуточное.

– Ну так чего расселся? Назад он идти собрался… Нынче, что назад, что вперед, никакой разницы. Собаки кругом! Идем в Киев. Не хватало еще от паршивых псов драпать. Я их и без хмеля не боюсь. Вот!

Он бодро развернулся и пошатываясь побрел на восток, где в темном проеме оврага горели алые звезды собачьих глаз. Ратибор поспешил следом, ничуть не удивившись, что и сам теперь не испытывает ни малейшего страха. Равнодушная смелость безысходности налила тело уверенной силой, когда точно знаешь, что умрешь, но жизнь хочется продать подороже. Авось…

Ромеи никак не могут понять значение этого слова… А ведь все на удивление просто! Видно Боги так создали мир, что когда не боишься гибели, точнее боишься, но точно знаешь, что все равно умрешь, просто силишься побольше врагов с собой унести, смерть ошарашено отступает. А вот когда стараешься выжить, тогда точно труба.

Смерть словно смеется над страхом смертных и удивляется их бесстрашию. Он, Ратибор Теплый Ветер, давно уже должен был умереть, годков с десяток пережил на этом свете, но видать смерть старается в первую голову прибрать тех, кто пытается выжить, убежать от нее, а те, кто давно махнули на все рукой и так никуда не денутся. Вот тебе и авось… Да только понять ли это ромеям? Дороже продать свою жизнь, утянуть за собой в могилу как можно больше врагов, даже если колени дрожат от страха… А они и будут дрожать, если ты не дурень безмозглый. Вот она смелость, а не залихватский вид и пустое маханье мечом. Настоящая смелость – это не отсутствие страха, а особое состояние, когда просто обидно, что уходишь с этого дивного света один.

– Ну, морды лохматые… – сипло пробубнил Ратибор. – Поглядим чьи зубы острее!

Он выхватил недлинный ромейский меч с выбитой по-гречески надписью и серые глаза весело улыбнулись быстро восстающей луне. Умирать вообще надо весело. Жизнь, правда, не всегда веселая штука, зато смерть как огонь, она не только уничтожает, но и очищает все, до чего коснется.

Псы осмелились напасть только где-то на восьмой версте. Низкорослые, по большей части рыжие, они бросались в бой стремительными длинными прыжками, со злобным рычанием метили в пузо, там где мягче – все же клыки не волчьи. Друзья плотно стали спина к спине и медленно, но уверенно пробивались к востоку, с каждым шагом оставляя за спиной с десяток порубленных тварей. Бить не сложно – главное не прозевать, кто из псов прыгает раньше, тех и сечь молниеносным, не терпящим промедления ударом. Визг, вой, надсадный рык и резкое клацанье зубов слились в жуткий, ни на что не похожий гул, эхо испуганно металось по оврагу, заставляя крутые обрывы содрогаться, ронять вниз сухие комочки глины. Клинки звонко врубались в оскаленные черепа, хрустели брызгами разлетающихся зубов, а мертвые глаза не меркли, так и продолжали светиться яростным красным светом. Луна удивленно взирала на странную сечу, где двое стоят против тысячи, даже забыла пасти стада сереньких облаков и те радостно разбежались, очистив черное небо до звездного блеска.

На девятой версте витязи без сил повалились на вытоптанную в траве проплешину, махонький островок среди окровавленной груды посеченного мяса и разодранных шкур. Напуск ослаб, псы не кидались больше, бегали широкими кругами, не стесняясь выхватывать из павших сородичей крупные куски дымящейся плоти. Вот только меньше их явно не стало.

– Устали, заразы… – чуть слышно вымолвил Ратибор.

– Я бы тоже отдохнул, коль по чести… – устало улыбнулся Микулка, расстегивая ворот рубахи. – И водички бы…

Луна вынырнула из-за одинокого облачка, высветив мир на версту в каждую сторону. Не виднелось ни единого клочка травы, только уходящие в глотку оврага пятнистые, черные, серые, рыжие шкуры.

– Нам как императору ромейскому, – хохотнул стрелок. – Коврами путь устилают.

– То ли еще будет! – поддакнул Микулка.

На душе действительно было весело, словно они сидели не посреди Собачьего Оврага, а рассказывали об этой ночи байки на княжьем пиру.

– Во-во! Точно! – Ратибор хлопнул друга по плечу. – То ли еще будет! Тока отдохнем маленько. Жаль, что нам отсюда не выбраться, а то было бы что под старость лет рассказать.

– А она тебе нужна, эта дряхлая старость? – удивился паренек. – Гляди, какие тут места добрые! Травка кругом… Жаль, сейчас ее не видать. Хорошее место для смерти, тихое… А псы будут наш покой охранять. Жаль только одежку… Разорвут ведь! Гляди, у меня уже рукав прокусили, а на животе только кольчуга спасла. Девки старались, латали, труд свой вложили, душу, красоту свою ненаглядную. Разве не жаль?

– Жаль… – согласился стрелок. – Слушай, а давай ее снимем? И девичий труд уцелеет, и без брони дольше продержимся, а то для такой сечи уж больно кольчужки-то тяжелы. Тут махать резче надо, а не пузо прикрывать. Верно?

– Вернее некуда!

Они помогли снять друг другу двухпудовые кольчуги, аккуратно уложили на землю кафтан с рубахой и прикрыли их броней, чтоб псы не достали. Туда же, под тяжелые кольца, лег лук и колчан стрел, а Микулка обвязал поверх пояса туго сплетенную волосяную косу.

– Прохладно… – расправил он могучие плечи.

– Ничего, скоро согреемся!

Действительно, новые полчища диких псов подходили с обеих сторон, сверкающее глазами кольцо снова сомкнулось, отрезав все пути, оставив одну единственную возможность – драться до последнего вздоха.

– Свежие подошли… – удобнее ухватил меч Ратибор. – Сейчас кинутся.

– И чего им неймется? – вздохнул паренек. – Неужели не понимают, что идут на булат, на верную гибель? Зачем?

– Дикие они… Ты ведь тоже, когда шел сюда, знал, что на верную гибель.

– Но я хоть надеялся, что хмель выручит!

– Вот и они надеются. На быстроту, на внезапность, на большое число и крепкие зубы. Надеются, как и мы, но твердо знают, что идут умирать.

– В этом что-то есть… – понимающе кивнул Микулка и рассек первого прыгнувшего пса.

Без брони драться действительно стало легче – плечи не давила сердитая тяжесть, а руки разили стремительно и точно, тяжелые мечи метались как невесомые пушинки, будто сделаны были из одного только света, отточенного и смертоносного. Вот только и собачьи зубы теперь достигали цели. Редко, но вырывали из груди, рук и боков лоскуты кожи, портки буквально промокли от крови, рваные раны темнели в свете луны страшными бездонными дырами.

– Так честнее! – свистя губительным лезвием, выдохнул Ратибор. – А то бы мы до утра простояли.

– Куда-то спешишь? – удивился Микулка. – Не прав ты! В кольчугах мы бы уже свалились без всяких ран, а так того и гляди псы кончатся. Авось выберемся!

– Авось… – яростно выкрикнул стрелок, похожий на удивительную птицу с сотней стальных крыльев.

Но псы не кончались, лохматые волны перли без устали, рычащие, смрадные, злые.

– Кажись конец… – грустно улыбнулся Ратибор. – Не знаю, как у тебя, а у меня вовсе сил не осталось…

Движения его и впрямь замедлились, из десятка разом прыгающих псов одному теперь удавалось достичь цели, а уж когда прыгало больше… Микулка понял, что еще немного и соратник выронит меч, он пытался помогать другу, но псы валили такой лавиной, что общим весом живых и трупов едва не сбивали с ног. Витязи уже давно стояли на горе остывающего мяса, псы покрывали землю в два десятка слоев, никак не меньше. И перли, перли…

Вдруг несметное полчище дрогнуло, расступилось, словно через живое море пробивался режущий волны корабль. Псы перестали прыгать и чуть отступили, зло полыхая раздутыми яростью углями глаз. Рычание слилось в один клокочущий гул, дрожащий в стенах оврага, витязи устало опустили мечи, не зная, что за новая напасть свалилась на их головы. Чего вообще может испугаться такая клыкастая рать?

Луна блестела серебряным блюдом, срывая покров темноты с копошащихся лохматых спин, стало видно, что нечто большое и сильное пробивается по оврагу со стороны Киева, настолько сильное, что собаки с визгом разлетаются, словно комья земли под плугом.

– Что это там? – удивился Микулка. – У тебя глаза поострее.

– Живое… Не могу понять – далеко. Но псы словно ждут команды, погляди на них!

– Слушай… – паренек испугано понизил голос. – А может это собачий бог? У волков есть, я сам видел. Старец такой, с длинной бородкой.

– Я бы предпочел, чтоб это была богиня. – не то серьезно, не то в шутку сказал Ратибор. – Главное, чтоб не старая. И все же жутковато немного, неизвестность, она завсегда пугает.

Вскоре стало видно, что не одно существо, а не меньше десятка пробивает себе путь через несметное собачье воинство, скорее даже не пробивает…

– Псы расступаются сами! – пораженно воскликнул Микулка. – Они уступают дорогу…

– Другим псам. – закончил за него Ратибор. – Мне кажется, я знаю, что это такое. Точнее кто.

Он помолчал немного, присел и коротко молвил:

– Вожак.

– Пришел поглядеть на добычу, которая дается с таким трудом? – пригляделся Микулка. – Большая честь для нас, правда?

Вдруг он стукнул себя по лбу и вскрикнул, словно сел на ежа:

– Лук! Откапывай лук со стрелами!

– Что?

– Если убьем вожака, может все воинство отступит. Или даст пройти. – в глазах паренька надежда из крохотной искры разгорелась в гудящее пламя. – Надо отрыть лук.

Они вдвоем стали раскидывать дохлых псов, живые, глядя на это, только свирепо щелкали клыками, но не бросались.

– Сколько же мы их набили! – тяжело дыша, работал руками стрелок. – До земли не добраться… Вожак далеко?

– Шагов триста.

– Великие Боги! – жарко зашептал стрелок. – Сварог! Род, отец всего сущего! Помогите же, не часто об этом просим!

Друзья так перемазались в крови, что тела стали красными как обожженная глина, собачьи туши вылетали уже из глубокой ямы, почти в человеческий рост.

– Далеко еще? – гулко спросил из этого колодца Ратибор.

– Полторы сотни шагов! – откликнулся сверху Микулка.

Для двоих в яме уже не было места.

– Откопал!!! – радостно донеслось снизу. – Сколько до вожака?

– Чуть больше сотни… Сотня. Движутся все быстрее, тут псам, видать, расступаться легче, не так плотно стоят.

Ратибор кошкой выкарабкался наверх, в руках постанывал уже натянутый лук, три стрелы привычно легли меж зубами.

– Где? – невнятно промычал стрелок занятым ртом.

– Вон! – показал пальцем Микулка.

– Не видать ни хрена… Который из них вожак?

– Ящер его знает… Может самый большой? – паренек задумчиво почесал макушку. – Вот тот, черный, лохматый.

Ратибор прицелился глазом, натянул лук и тут же три пса бросились на него рыжими сполохами, Микулка успел остановить в воздухе двоих, но третий, воспользовавшись неожиданностью, сбил стрелка с ног, пытаясь достать горло. Остальные, увидав поверженного врага, радостно взвыли и кучей бросились в напуск.

И вдруг еще один зверь, огромный, черный и страшный ворвался в смертельный круг, белоснежные клыки топорщились из алого зева пасти, когтистые лапы раскидывали рыжих недомерков, как ураган раскидывает приставшие к берегу лодьи. Это тоже была собака, но такая огромная, что остальные псы казались по сравнению с ней щенками. И явно, очень явно этот зверь выступил на стороне витязей. Короткая ярая схватка и с десяток псов расползлись, утягивая за собой кишки, остальные опомнились и почтительно расступились.

Микулка помог Ратибору подняться и шепнул в самое ухо, будто собаки понимали людскую речь:

– Это вожак… Своих же псов раскидал так, что те разлетались словно лавки по корчме в доброй драке. Ничего я не понимаю! Неужто сами Боги пришли нам на помощь, подослав этого черного?

Стрелок глянул на огромную лохматую псину и замер, не веря глазам. Лишь через пару мгновений он ошарашено шагнул вперед и протянул к страшному зверю руку. Собака не задумываясь лизнула ладонь и радостно завиляла обрубком хвоста…

– Обманщик… – счастливо прошептал стрелок. – Хорошая моя собачка… Опять ты меня обманула, зараза такая, опять напугала…

Зверюга радостно завиляла хвостом а Микулка рот раскрыл от удивления. Такого ему даже слышать не приходилось.

– Это что, твоя псина? – сорванным голосом спросил он.

– Теперь моя… Хорошая, лохматая шкура…

– Да объясни ты хоть что-то!!! – не выдержал паренек. – Хочешь, чтоб я умом тронулся от избытка чувств?

– Я сам чуть не тронулся. – честно признался стрелок. – Ладно, слушай. Помнишь, мы тебе рассказывали про взбесившихся уличей и шайку Кряжа? С ними были трое поляков и свора псов. Так уж вышло, что с одним из тех троих повстречался я на узкой лесной дорожке. Да… Его-то я уложил с одного выстрела, а вот собаку, что с ним была, пожалел. Хотя она, зараза, здорово меня тогда напугала. Из-за грозного вида, что так разнится с в общем-то добрым нравом, я ее и прозвал Обманщиком. Да только надо было наречь Обманщицей. Короче, думал, что кобель, а днем оказалось – сука. Но не менять же имя! Такие вот дела… Насколько я понял, сюда она дошла по следу поляков, все же хозяева, а потом что-то ей по нраву пришлось в этом овраге.

– Еще бы! Она у них тут как княгиня! – восхищенно улыбнулся Микулка. – Умеешь ты, Ратиборушко, друзей выбирать.

Псы, недавно пышущие злобой, против Обманщика не думали даже пикнуть, расселись по кругу, стараясь отворачивать морды от прямого взгляда в глаза. Ратибор слез в яму и передал другу одежку, потом, кряхтя, вытянул по очереди две кольчуги.

– Вот тебе и авось… – вздохнул он. – Удача, по другому не скажешь… Ладно! Одевайся, в Киев пойдем. До утра как раз доберемся. И хвала Светлым Богам!

– Это не удача… – с сомнением качнул головой паренек. – Удача – слепое дело! Просто когда делаешь добро, никогда не знаешь, когда и как оно к тебе воротится.

– Думаешь, оно всегда возвращается?

– Просто уверен. – убежденно кивнул Микулка.

6.

Обманщик проводила друзей почти до самого Киева. Дикие псы упорно брели следом, когтистые лапы в бессильной ярости рвали рыхлую землю, заросшую такой высокой травой, что она скрывала собак почти по самые уши. Некоторые не выдерживали клокотавшей внутри злобы, кидались на сородичей и тогда завязывалась бестолковая визгливая свалка, растущая будто снежный ком. Во все стороны летели клочья рыжей шерсти, капли крови и ошметья ушей, но это только придавало драке дополнительный интерес, вовлекая новых и новых участников. Через дерущихся перешагивали, перепрыгивали, для острастки щелкая челюстями и общая масса живого потока неуклонно продвигалась вперед, к желанной, но совершенно недоступной цели – двум смертельно уставшим витязям, бредущим, поддерживая друг друга, на дрожащих от напряжения ногах. Обманщик то и дело грозно озиралась, одним только взглядом приводя в чувства зарвавшихся псов, изредка ее пасть извергала низкий клокочущий рык, останавливающий даже самых отчаянных. Псовая рать долго двигалась следом, жуткий вой и злобное рычание холодили кровь, но наконец, незримая граница владений остановила клыкастых воинов словно стена, только тысячи глаз яростно сверкали витязям в спину, отражая свет высоко забравшейся в небо луны. Отсюда Киев виднелся как на ладони, величественный и прекрасный, но темные раны недавно вырытых ловчих ям и рвов, здорово портили вид, указывая, что в городе неспокойно.

– Ну… Прощай, собаченция… – потрепал Ратибор лохматую собачью гриву. – Авось, еще свидимся.

Обманщик села, гоняя пыль коротким хвостом, обрезанные уши чутко шевелились, а огромная медведистая голова то и дело склонялась на бок, внимательно ловя каждое слово. Шершавый язык горячо коснулся протянутой ладони стрелка, тот вздохнул и снова глянул на Киев.

– Все, Обманщик, беги к своим. Беги, беги! У нас еще остались дела недоделанные, а у тебя, небось, своих невпроворот. Вон какое княжество отхватила…

Друзья повернулись и не спеша пошли к городу, – еще версты три пехом, – огромная псина долго смотрела им вслед спрятанными в густой шерсти глазами, но постепенно ее могучее черное тело растворилось в густых лунных тенях.

– Прорвались… – на ходу шептал Микулка. – Кто бы подумать мог… Прорвались ведь! А, Ратиборушко?

– Это дело – только четверть дела. Вот если бы мы в городские ворота вошли, да польского духа не учуяли, тогда было бы дело…

– Слушай, точно, а как же мы в город войдем? Через ворота двух мужиков и без оружия не сразу пропустят, а уж витязей и подавно!

– Ну… – усмехнулся Ратибор. – За это ты не шибко волнуйся. Прежний князь Ярополк нас тоже не очень-то жаловал, но ничего, жили. Когда надо уходили, когда надо входили. В каждой, даже самой могучей, стене всегда есть ма-а-а-хонькая дырочка. Нам с тобой хватит.

– Мы ж не мыши!

– Ага… Правильно. Мы должны влазить в такие дыры, в которые и мышь не войдет. Иначе цена нам – в копейку. Пойдем, пойдем! Еще не лезем, а он уже испужался.

– Ничего я не испужался… – буркнул Микулка. – Просто интересно, как можно незаметно в Киев пролезть? Эдак и ворог проберется – стража почесаться не успеет.

С каждой сотней шагов стены росли как грибы от дождя, грозно нависали, а небо словно поднималось под их упорным натиском.

– Ворог не проберется. – качнул головой Ратибор. – Дырочку еще сыскать надо, а когда на стенах лучники, не больно ты под ними полазаешь. Я вот знаю куда лезть, а все равно стерегусь – неизвестно, какие дозоры выставили на стенах поляки. Отсюда вроде не видать никого, но не спят же они!

Осмотреться остановились в трех сотнях шагов от города, густая трава надежно укрыла залегших витязей, а вот на стене каждый зубчик, каждый камушек виднелся отчетливо и объемно, оттененный черными тенями и холодным блеском лунного света.

– Луна за спину закатилась – довольно шепнул стрелок. – Нам в подмогу, а поляком прямо в лицо. Добре… Только спешить надо, не хватало еще утро тут встретить.

Друзья внимательным взглядом буквально щупали уносящиеся в вышину стены, глаза шарили по густым теням меж зубцами, прикидывали расстояние и время, потребное чтоб его одолеть.

– Гляди, что там блестит? – напряженно шепнул Микулка. – Два кулака от правого края. И еще на кулак дальше…

– Вижу, вижу… – шикнул Ратибор. – Шлемы блестят. Вот дурни! Даже сопливые гридни в блестящих шлемах только в чистое поле выходят, когда грозным видом надо ворога стращать. А в дозор одевают простые, с неснятой окалиной. Поляки либо чувствуют себя чересчур уверенно, либо просто брезгуют одевать неочищенные железяки на голову. Ладно, ихние Боги пусть их и судят. Нам о другом надо думать. Подойти бы поближе… С чем они там стоят?

– Не видать. Может с копьями?

– Или с самострелами. – усмехнулся стрелок. – По темноте можно только гадать, но в таких случаях предполагать надо самое худшее. Целее останешься. Такие вот дела… Значит предположим, они с самострелами. Может даже с длинными луками, если не совсем дураки. Стоят, получается, через каждые пять зубцов. Не очень-то густо. Добре… Но лучше их все-таки не тревожить – лишний шум нам не в радость.

– Погляди, Ратибор, на сотню шагов от стены всю траву выкосили, одна сухая пыль осталась. Незамеченными не проползти! Ты хоть хорошо помнишь, где твоя пресловутая дырка?

– Не боись, помню. Ладно, хватит тут лежать-прохлаждаться! Надо пробираться к стене, а росы уже предостаточно.

– Чего? – вытаращил глаза паренек.

– Росы, говорю. Тьфу ты! Капельки на траве такие, может видал?

– Видать-то видал, а нам она на что?

– На одежку. – коротко ответил Ратибор и резким перекатом скрылся в темной ложбинке.

Микулка, ничего не понимая, замер, таращась во тьму.

– Ты что там, прилип? – донесся голос невидимого соратника. – Катайся в траве, одежка должна быть мокрой!

Паренек понял, что если Ратибор сразу не сказал чего задумал, выспрашивать бесполезно, лучше просто сделать как просит. Он перевернулся на спину и заерзал по мокрой траве как блохастая собачонка, холодная роса жадно впиталась в тканую рубаху, портки тут же противно прилипли к ногам, а кольчуга перестала поскрипывать, стала блестящей и скользкой. Тут же из темноты показалась довольная Ратиборова рожа, к мокрым щекам пристала пыль, по лбу расползлись грязные земляные разводы.

– Ты на утопленника похож! – хохотнул стрелок глядя на друга.

– На себя погляди, упыряка. Зачем одежку похабить-то?

– Одежку можно выстирать, а если загонят стрелу чуть ниже спины, выковыривать будет сложнее. Ладно скалиться, давай ползком до кромки травы. Только так, чтоб от мыши не отличить!

Микулка перевернулся на пузо, крепкие локти чуть оторвали грудь от земли и понесли к высившейся на фоне черного неба стене.

– Задницу опусти! – шлепнул по спине Ратибор. – Она как холм среди ровного места.

Минуло не мало времени, пока паренек с огромным трудом одолел полторы сотни шагов – ползать оказалось до неприятного сложно, Зарян тут дал маху, мог бы и обучить этой хитрой науке.

– Упарился? – участливо спросил Ратибор, даже не сбив дыхания. – Ничего, давай, давай! Мало осталось.

Трава кончилась, как ножом обрезали, дальше до самой стены тянулась сухая рыжая пыль. Отсюда хорошо виднелись стрелки на стенах, луки в руках длинные, почти в человеческий рост. Да… Это не самострелы… Луки хоть бьют не так метко, но зато их перезаряжать, что с башни плеваться. Были бы стрелы. Но в них у поляков скорее всего недостатка не было.

– Все, дальше никак! – шепнул Микулка. – Наё этой пыли мы будем как тараканы на белой скатерти.

– Чтоб на белой скатерти спрятать таракана, надо посыпать его мукой. – с умным видом почесал нос Ратибор. – Только намочить предварительно.

– Так вот ты чего задумал… – паренек изумленно склонил голову на бок. – А еще говорил, что я умом тронулся. Нет уж, ты меня в этом шагов на сто обогнал. Сдурел, что ли? Подстрелят как глухарей!

– Всегда получалось… – пожал плечами стрелок. – Отчего теперь не выйдет? Главное, говорю тебе, задницу не топорщить, стать плоским как жаба и локти не под собой держать, а по сторонам. Видал как ящерки ползают? Вот возьми и повтори. И еще… Сверху все видно иначе, все выпуклости кажутся куда более плоскими, чем с земли. Одна беда – тени. Но я об этом подумал. На заход погляди.

Микулка глянул через плечо и у него отлегло от сердца – луна наконец собрала стадо разбежавшихся облаков и теперь норовила укутаться их серым густым покрывалом.

– Если тени размажутся, – закончил Ратибор. – Ни одна зараза нас пыльными в пыли не заметит. Да, только рожу кверху не подымай – глаза шибко блестят. Или присыпь их пылью.

– Себе пыли насыпь знаешь куда… – буркнул Микулка, стараясь запомнить все, чему учит друг.

– Ладно острить, гляди как я буду делать и повторяй.

Он тихонько улегся вдоль кромки травы и медленно, очень медленно стал перекатываться в пыли, как кусок мяса в муке перед жаркой. Потом, уже весь рыжий как дикий пес, тщательно вымазал руки, затем и щеки скрылись под толстым слоем прилипшей пыли, а волосы сделались твердыми как у ромейской глиняной статуи. Он так и остался лежать в пыли, словно дохлый конь у дороги, в мокрую траву теперь уж нельзя – обильная роса смоет все без остатку.

Микулка вздохнул и принялся повторять… Шершавая пыль гадко царапалась, мокрая рыжая грязь текла по лицу, слепляла ресницы и брови, волосы мигом окаменели, мерзко стягивая кожу на голове. Он тихо плевался слипшимися губами, поминал терпеливо заученных черных Богов, но деваться некуда – стрела в хребте хуже противной грязи.

Он уж совсем упал духом, когда Ратибор тихонько шепнул:

– А ведь это счастье, друже…

– В грязи валяться? – удивленно скривился Микулка.

– Да, валяться в грязи, замерзать, мучаться от жары, таскать тяжеленную броню на себе, надрываться, висеть над обрывами, заливаться чужой, да и своей кровью.

– Ты что, совсем сбрендил?

– Вовсе нет. Конечно, я бы мог от всего этого уйти… Как и ты, наверное. Но за все страдания нам дана такая честь, которая стоит в сотню раз больше! Быть витязем, понимаешь? Все мальчишки, и княжичи, и робичи, мечтают с мечом защищать родимую землю. Но всем ли дано? Кто умнеет с возрастом, у кого более важные дела находятся, становятся купцами, боярами, плотниками, стараясь нажить простое людское счастье. Какое? Да у всех оно разное… Кому тепло и уют, кому жена-красавица, кому полна мошна золота, кому место за боярским столом, уважение и почет.

– Во-во… – паренек скривил измазанные в пыли губы. – Одни мы ненормальные. Все нас прет, несет куда-то…

– Да нормальные мы! – роняя лицо в едкую пыль ответил стрелок. – Просто у нас сбылась детская мечта, а у других нет. Никто ведь в детстве не мечтает о жене, да о ведрах золота. Мечтают подвиги совершать. Вот нам и выпало. А у других так в мечтах и осталось. Думаешь не завидуют нам эти умные, богатые, знатные, когда мы по колено в грязи и по шею в крови возвращаемся из походов с зазубренными мечами и в рваных кольчугах? Отчего же тогда они млеют от песен Баяна, воспевающего ратный подвиг, отчего раскрыв рты и сжав кулаки слушают былины про витязей? Отчего они устраивают потешные бои и скачки, отчего их жены глядят нам вслед полными страсти глазами? Не потому ли, что в погоне за счастьем прошли они мимо главного, мимо того, что Боги вкладывают в несмышленые детские мечты? Разве потешный бой заменит лихую сечу, когда кровь закипает в жилах от близости смерти?

– Так Витим именно это и говорил… – удивился Микулка. – А ты ему все перечил, мол Русь стоит на труде, а не на битвах. Он же меня и стыдил, что я в теплой избе остался…

– Знаешь… Я все чаще думаю, что он прав. Во многом прав, но не во всем. Нет ничего постыдного в труде и нельзя стыдить человека за то, что он не воин. Понимаешь? Путь у каждого разный… Но все мы хотим летом прохлады, а зимой тепла, хотим вкусно поесть, жить в ладном тереме, хотим волнующей женской ласки и детского визга. Но когда мы обретаем такое счастье, вдруг становится ясно, что этого мало… Счастье мужчины не может быть полным без этой дурацкой грязи, без молодецкого удара, без ран и ссадин, да без громких побед. Иначе мы бы не очищали дедовы мечи от ржавчины и не уходили туманным утром неизвестно куда, слыша за спиной безнадежный женский плач. Такие вот дела… Счастье для мужчины может быть полным лишь тогда, когда имеет в себе счастье быть другом, мужем, отцом, кормильцем. И еще маленькое такое счастье – быть ЗЩИТНИКОМ, а порой и завоевателем. Только почувствовав все, можно спокойно умереть на печи от старости. Иначе это будет смерть в муках.

Микулка ничего не ответил, просто лежал и сопел в пыль. Он вдруг представил землянку в своем селе, теплую постель, горячую кашу в миске, двух голозадых детей и работящую круглолицую жену из сельских девок. Тихое, спокойное счастье, а не эти бесконечные скитания. Так живут очень многие, просто у некоторых вместо землянки терем в два поверха, а вместо каши печеное мясо.

И тут он понял, что просто зачах бы с тоски, глядя на возвращающиеся с победой воинства, на ладные мечи, тяжкую броню и лихих скакунов. Да, это действительно счастье – быть воином. Счастье, которое достается не всем. Хотя что может быть проще? Взял меч и пошел куда очи глядят… Можно и без меча, как сам он когда-то пошел искать лучшую долю в ромейских землях. Вот только очень многих не пускает голос разума, как Волк его называет. И не всегда это трусость или жадность, нередко простая житейская мудрость, мол обожду маленько, надо то сделать, да еще что-нибудь… А там и старость с кривой клюкой тихонько постучится в двери.

– Ты там не заснул? – чуть не чихнув от пыли, спросил Ратибор. – Лежишь, молчишь… Умаялся что ли? Луна вот-вот в облаках скроется, тогда сразу и полезем. Только ползи прямо следом за мной, так теней меньше. И моли Богов, чтоб луна ненароком не вынырнула.

– А если вынырнет? – почесал нос Микулка.

– Тогда и поглядим. Но уж по любому не будем лежать и дожидаться когда нас возьмут.

Луна утонула в мягких густых облаках, мир словно запорошило пеплом, все разом стало плоским как на картинке, посерело, пропали тени и яркие блики. Только туманный желтый круг мокро глядел с запада, больше освещая небо, чем землю вокруг.

– Порядок! – Ратибор распластался как проглаженный. – Все, вперед! И тихо. Главное не чихни!

Он ужом скользнул, зарыв брюхо в рыхлую пыль и Микулка чуть не потерял его из виду, настолько тот стал незаметным даже с пяти шагов. А уж со стены и филин не разглядит.

– Не спеши! – голосом стрелка молвил махонький бугорок впереди. – А то на меня уже наползаешь. Тут спешка не к чему, понял? Нужно ползти очень медленно, как две полудохлых змеи. Чтоб глаз у дозорных успевал привыкнуть к переменам. А то, если бугорки и холмики скачут как сумасшедшие, это вызывает нездоровый интерес.

Микулка попробовал представить себя полудохлой змеей, но получилось плохо – от ленивых движений начало здорово клонить в сон не выветрившимся хмелем. Он с силой зажмурил глаза, отгоняя сонливость и, осторожно извиваясь, пополз вслед за другом.

Сотня шагов казалась верстой, Микулка спиной чувствовал пристальные взгляды дозорных, локти болели, словно об них целый день кололи камни, а в носу щекотало так, будто туда попало пушистое птичье перо.

«Если не чихну», – настойчиво думал он. – «Завтра же принесу Перуну в жертву петуха. Нет, двух – одного белого, другого черного. А-а-а-а-а… И рыжую курицу впридачу…»

Но Перун то ли не слышал, то ли в эти дни уже столько нажертвовали, что больше не лезло, но у паренька аж слезы проступили от нестерпимого желания чихнуть. Раскинутые руки не давали до лица даже коснуться, не то что нос почесать, потому приходилось тереться им о грязное плечо, оставляя в пыли глубокую извилистую борозду от зарывающегося уха.

Наконец Ратибор тихо фыркнул, уткнувшись в стену:

– Приехали! Тут, чуть выше, четыре камня из стены вынимаются, а за ними проход. Он ведет как раз к тому месту, где мы доску от летающей лодьи узрели.

– Выше? – страдальчески скривился Микулка. – Так это еще на стену карабкаться?

– Не высоко, можно руками достать. Просто у земли нельзя камни шатать, слишком заметно. А тут мы нашли слабину, как знали, что пригодится.

Он осторожно поднялся, размазавшись по стене словно сыромятная шкура и ощупал знакомые камни.

– Застряло чего-то… – настороженно буркнул он. – Пыль, что ли, попала…

– Дай я попробую! – так же тихо привстал Микулка. – Слушай, а нас рыжих на белой стене не заметят?

– Так сверху же глядят! Им только наши рыжие макушки на рыжей пыли видать. Да и то, кто же прямо под стену смотрит?

Микулку такой ответ здорово успокоил, он встал в полный рост и принялся щупать стену.

– Какие камни? – тихонько спросил он. – Да пальцем, пальцем ткни!

Он нащупал нужное и напрягся, пытаясь пропихнуть внутрь. Камни стояли намертво, даже не шевелились. Микулка с кряхтением напрягся, вызывая скрытую силу и Ратибор с легким испугом заметил, что друг медленно уходит ногами в землю.

– Остановись! – одернул он паренька. – Эдак по пояс вкопаешься, как потом доставать? Или всю стену завалишь, а нам нужно только четыре камушка протолкнуть.

– Не двигаются, Ящер бы их разобрал… Ты точно уверен, что эти?

– Да я бы и сослепу не спутал! Сколько раз пролазили… Тогда еще тут трава была.

– Трава… – задумчиво погладил стену Микулка. – Слушай, а поляки не могли эту дырку найти?

– Ну… Если с волхвами… Вообще-то могли. Думаешь замазали?

– Просто уверен. – грустно вздохнул паренек. – Что будем делать?

Ратибор тоскливым взглядом пробежался до гребня стены, словно выискивая невидимые ступени, ведущие к звездам.

– Влипли… – коротко сказал он. – Теперь остается два пути – либо ждать до утра, переодеваться в базарных баб и входить в ворота, либо лезть на стену.

– До утра… – Микулка совсем упал духом. – Это что, обратно ползти на брюхе сотню шагов? Не под стеной же солнышка дожидаться. Не знаю как ты, а я точно не сдюжу. Или помру на пол пути от натуги, или чихну. Тогда нас обоих нанижут на стрелы как куропаток.

– Значит из двух путей остается один. – совершенно спокойно заключил Ратибор.

– Оставался бы. – уточнил паренек. – Если б мы сделались мухами и могли ходить по стенам, как по земле. А еще лучше летать.

Он устало уселся в пыль, словно пытаясь соединиться с матерью-землей, выпытать у нее совет, как быть дальше.

А перед стрелком будто и не стояли высоченные стены – привычная залихватская улыбочка так и бродила по лицу, жесткая, как нарубленная железная нить, щетина торчала из измазанных пылью щек, а руки аккуратно скинули пояс и теперь копошились в груде всевозможных вещей. Он стал похож на страшного глиняного чародея, какие, говорят, водятся в Авзацких горах и упорно творил неизвестно что из неизвестно чего, по одному ему известной задумке. Пальцы мелькали как черепки от кувшина – ломали стрелы, натужно раздирали кожаные ремешки, вязали узлы на веревке.

Микулка уже совсем потерял терпение – неизвестность и ожидание хуже всего.

– Ты что, колдовством решил подзаняться? – попытался поддеть он друга. – Что-то я такой хитрой волшбы не видал доселе.

– Так гляди, пока есть возможность. – не задумываясь ответил соратник. – Эта волшба позволяет ходить сквозь любые стены. Гляди, гляди, потом сыновей научишь, а то у тебя хоть жена есть, а у меня если дети и были, то одни Боги ведают где. Ну… И их матери тоже. А у тебя еще все впереди.

Ратибор не случайно помянул Диву, с удовольствием подметил, как сразу оживился Микулка, в глазах вновь появилась стальная решимость и презрение ко всем на свете преградам.

– А ну дай поглядеть… – заинтересовано повернулся он. – Что ты тут навязал?

– Это стрел пучок. – охотно пояснил стрелок. – Такой, чтоб человека в кольчуге выдержал и не сломался, он на кожаном ремешке прилажен к стреле, да так, чтоб если потянуть за эту веревку, всегда становился поперек. Понял? Вот по веревке мы и полезем.

– А за что твой пучок зацепим? Стена гладкая, как кусок слюды в окошке.

– Тьфу на тебя… Учишь, учишь… Для чего, по твоему, делают на стенах зубцы?

– Чтоб стрелять сподручнее, от вражьих стрел укрываться…

Микулка удивленно пожал плечами – уж такие вещи всяк знает! Но Ратибор только усмехнулся в ответ:

– Все ты видишь как-то не так… Зубцы, друг, на стенах для того, чтоб на них можно было залезть. Вот между теми зубцами, где нет дозорных, мы этот пучок и заклиним.

Паренек только рот раскрыл от такого толкования премудростей строительства крепостей.

– Если так, так зачем тогда ворота запирать? – фыркнул он. – Люди что, совсем дураки?

– Ээээ… В ворота всяк дурак войдет. А умный человек всегда думает не как легче сделать, а как использовать в своих целях то, что до зарезу нужно врагам, без чего им не обойтись. Нашу дыру они заделали, поскольку она им только помеха, а нам легкий путь. Зато без зубцов и впрямь оборону на стене не удержишь, но их же легко приспособить для того, что нам надо. Боги вообще очень хитро устроили мир – добро и зло смешали в равных частях. И этим уравняли возможности тех, кто видит мир именно таким. А вот для кого препятствие – это только препятствие, того это препятствие и остановит. Ладно умничать… Готов лезть?

Он стянул с плеча лук, хитрое вязанье аккуратно устроилось на тетиве и со свистом рванулось вверх, словно ночная птица махнула крыльями в ночной тишине. Веревка надежно застряла с первого раза, затерялась среди ярко мерцающих звезд.

Лазать Микулку Зарян научил хорошо, руки накрепко перехватывали толстую волокнистую змею веревки, ноги умело переплетались с ее податливым телом. Стена уверенными прыжками тянулась перед лицом, с каждым рывком приближая хрустальные своды вирыя. Кольчуга тяжко давила плечи, но закаленное в странствиях тело научилось не обращать внимания на такие мелочи. Ратибор сопел где-то над головой, сверху то и дело капали крупные жемчужины пота, били по волосам, смывая приставшую пыль.

После середины пути стали явственно доноситься голоса польских дозорных, смешки, понятная всем славянам ругань. Ратибор даже сопеть перестал, только едва слышно скрипели под кафтаном натруженные мышцы. Хорошо, что никто никогда не смотрит прямо под стены! Для того, чтоб так глянуть, нужно подойти к самому краю, а это боязно и глупо – всяк стрелок снимет такого любопытного со стены. Потому самое трудное – подползти вплотную, а там уже можно двигаться, если духом крепок, ведь не у всякого выдержат нервы стоять там, куда только взгляд опусти. Но боевой опыт подсказывал вернее звериных инстинктов – не опустят, потому как противоречит это разумности и боевой осторожности. А те, кто не подчиняются этим двум невидимым воеводам, долго на войне не живут.

Дозорные лучники стояли через каждые пять зубцов, значит между ними чуть больше пяти шагов. Да, боя не избежать – стоит влезть на стену, как заметят тут же. Но это будет уже совсем другой бой… Ведь внезапность на стороне незваных ночных гостей, а дозорные вооружены луками для дальней стрельбы – пока вытянут мечи, их всех можно к Ящеру отправить. Ну… Если не всех, то двоих-троих точно. Главное не мешкать!

Ратибор уцепился за край стены, подтянулся и утомленное тело втиснулось меж зубцами, рот жадно хватал воздух, но дыхание еле слышно. Дозорные как раз дружно заржали над пошленькой шуткой, в тишине кто-то сочно плюнул, снова раздался смех. Микулка влез следом, руки тряслись, пот лился в тридцать три струи, аж в сапогах хлюпало. Ратибор прижал палец левой руки к губам, а правой тихонько начал сматывать на руку веревку, паренек боялся даже дышать, не то что шевелиться, в голове аж потемнело от нехватки воздуха.

Дозорные продолжали беззаботно болтать, друзья без труда различали чужую речь, понятно через каждые два слова, а уж общий смысл и подавно. Все смешливыми байками обмениваются, про иудеев, про гульных девок… Проскользнула одна про трусливого Владимира, наверняка из самых свежих. Ратибор, наконец, смотал всю веревку, аккуратно придвинулся вплотную к опешившему Микулке и трижды обвязал оба тела одним концом, а закрепный пучок стрел перекинул с обратной стороны зубцов, словно собирался преспокойно спускаться в Киев.

Микулка вспомнил, что стрелок горазд читать по губам и молвил неслышно:

– А драться?

Ратибор только погрозил кулаком, отчего паренек чуть не утратил последние остатки дара речи.

– Ты чего, спускаться удумал? Подстрелят! – прошлепал он немыми губами.

Но стрелок объяснять ничего не стал, просто рванулся к краю стены и столкнул друга в зиявшую пропасть ночного города.

Микулка огромным усилием воли сдержал рванувшийся из груди крик, невидимая во тьме земля губительной громадой рванулась навстречу, норовя смять, раздавить, размельчить кости и смешать их с перемолотым мясом. Ветер коротко свистнул в ушах, а душа, казалось, осталась там, наверху, навсегда покинув бренное тело. Удар, хруст костей, сипло вырвавшийся из передавленной груди воздух… Паренек ничего не успел понять, только заметил, что висит вниз лицом над густым подстенным бурьяном, и земля широко раскачивается перед лицом. Шелест покидающего ножны меча, тонкий звон, будто лопнула натянутая тетива и снова удар, на это раз такой, что сознание вышибло напрочь.

7.

Душистая солома мягкой постели игриво щекотала нос, Микулка поморщился, пытаясь взмахом руки согнать несуществующую муху, крепко чихнул и проснулся. Золотистое солнышко разливало живительный свет по странно знакомой комнате, буквально затапливая ее через настежь раскрытые ставни. А вместе с этой лавиной света врывались все звуки большого города: скрип тележных колес, ржание коней, топот, лязг, крики, чей-то зазывной свист. Где-то блеяли козы и сипло проорал запоздалый петух, чуть ощутимый дымок кузнечных печей смешивался с густым запахом кожемятной дубильни. Микулка протер кулаками глаза и сбросил ноги с устеленной соломой лавки.

Он тут же узнал эту комнату – на стенах гусли, мечи, кинжалы, лютня с серебряной вязью на грифе, всюду исчерченные и чистые куски бересты. Киевский домик Волка, куда хозяин приводил паренька не на долго. Значит живой… А то солнце шпарит так, словно до него камнем докинуть можно, думал уже, что очнулся в вирые. Нет, на вирый не больно похоже – разве Боги допустили бы в своем доме такой беспорядок?

Паренек обернулся и с радостью увидал Ратибора, тот весь был поглощен очень важным занятием – пытался выудить из стоящего на печи горшка парящий кусок мяса. Кусок плескался в жирной юшке, ловко уворачиваясь от ножа и стрелок явно уже начинал терять всякое терпение.

– Исполать, друже! – счастливо окликнул его Микулка.

– А, проснулся… – не повернув головы буркнул Ратибор, продолжая упорно тыкать в горшок ножом.

Наконец непослушный кусок нанизался на лезвие и витязь позволил себе обернуться, сжимая в руке долгожданную добычу.

– Как ты? – гораздо более участливо поинтересовался стрелок. – Шибко ударился нынешней ночью. Вроде и высота была небольшая, да я всем весом на тебя сверху навалился. Ты уж прости!

– Да ладно тебе! – до ушей улыбнулся Микулка и бросился обнимать друга.

Кусок мяса от толчка сорвался с ножа и кувыркаясь плюхнулся обратно в горшок.

– У… Ящщщеррр! – злобно высвободился Ратибор, потом вдруг рассмеялся, воткнул нож в деревянный пол и горячо обнял Микулку. – Вот теперь точно прорвались! Кости-то целы?

– Целы, целы… – повел плечами паренек. – Но зашибся здорово, пару дней из меня боец никакой. Все мясо болит, словно десять мужиков три дня колотили ногами.

– Нда… Это серьезно… – сморщился Ратибор, живо представив описанную картину. – Зато прошли без драки, а это очень важно. Шуму, конечно, наделали все равно. Это когда я веревку обрезал, да еще ты грохнулся, как горшок с печи. Но пока польские увальни спустились со стены, я тебе уже солому на постели взбивал. Пусть теперь ищут… В Киеве нас сыскать трудней, чем на дне моря иголку. Отсидимся, обождем богатырей, а когда подойдут, ударим поляков в спину. Может к тому времени небольшую дружину наберем, а то и вообще весь честной люд поднимем. Как думаешь?

– Думаю выйдет. Надо только осмотреться маленько. И если хотим узнать новости, надо идти…

– На базар! – уверенно кивнул стрелок.

– И в корчму! – усмехнулся Микулка.

– В корчму лучше к вечеру, а сейчас тут перекусим. Я мясо сварил, пойдем к столу, угостимся маленько. Только вот что… Ты, я гляжу настроился в город. Но я тебя не пущу, пойду один.

Он обжигаясь подхватил горшок и раскидав бересту водрузил его на стол. Микулка молча выдернул нож из пола, с одного раза наколол неуловимый кусок мяса и передал другу, уже жадно выискивающему чего ухватить. Паренек же особо не налегал, похлебал юшки и закусил краюхой ароматного черного хлеба. Внутри все болело, стойко забивая чувство голода.

– Объясни! – твердо сказал он, облизывая ложку после еды.

– Да что объяснять! Ты на ногах еле держишься! Мало ли что… Разведать я и сам разведаю, а ты отдохни, полежи.

– Знаешь, я бы остался… – склонил голову молодой витязь. – Но обещал Перуну жертву принесть.

– Сейчас придумал?

– Где там… Пока мы в пылюке ползли, я чуть не чихнул. Так поклялся, что принесу двух петухов и курицу, если проскочим. Проскочили. И я не чихнул.

– Да… Тут уж ничего не поделаешь… Собираемся.

Ратибор порылся в сундуке у окна и повытягивал груду самой разной одежды, припрятанной на такие случаи запасливым Волком.

– В нашем на улицу носа казать нельзя. – кинул он другу прохудившиеся на коленях портки. – Оружие и броню тоже надо оставить. Не хватало еще по глупости налететь.

– Мне не привыкать! – весело усмехнулся Микулка, меняя сапоги на здорово стоптанные лапти. – Для меня эта одежка словно родная! Чуть по лучше у нас в селе только по великим праздникам…

Ратибор напялил на голое тело безрукавку из медвежьей шкуры, здорово пахнущую слежалой псиной, брезгливо влез в мешковатые портки из грубой холстины и неумелыми руками стал обкручивать вокруг ног лапотную бечеву.

– Тьфу ты! – расхохотался Микулка, глядя на неуверенные движения соратника. – Давай помогу! Ты что лаптей в жизни не видывал?

– Тятька босым заставлял ходить… – чуть приоткрыл завесу своего туманного прошлого стрелок. – А потом я себе сапоги эээ… справил. Такие вот дела.

Микулка смеясь помог другу, влез в простую серую рубаху под цвет драных порток и они собрались уж было выйти на улицу, но Ратибор в последний миг безнадежно махнул рукой.

– Не могу… – качая головой вымолвил он. – Без оружия словно голый, честное слово. Надо хоть кинжал прихватить, его сильно не видно.

– Погоди! – заговорщецким голосом остановил его паренек. – Я тут короб с инструментом видал. Там как раз пара неплохих ножей. Да вот он.

Ратибор порылся в дощатой коробке и на стол легли два ножа – один для резьбы по дереву, а второй для резки кож. Длинный плотницкий нож при известной сноровке можно даже швырнуть, а кожевенный хоть и не длинней пальца, но им без труда бриться можно, а уж если по горлу, то улыбка будет во всю шею. Микулка швыряться ножами выучен не особо, потому завернул в тряпицу бритвенно-острое лезвие, а другу придвинул тяжелый плотницкий тесак с неудобной ручкой.

– Так лучше. – убедительно сказал он. – Все же не оружие, если что. Просто два мужика с инструментом. Кинжал больших денег стоит, к нашей нынешней одежке он просто никак.

– Согласен. – пристраивая нож в портки за спиной, кивнул Ратибор и первым толкнул дверь на улицу.

Сначала можно было подумать, что в городе ничего не изменилось – все работало, крутилось, двигалось. Так же суетился рабочий люд, уличные мальчишки норовили где-нибудь что-то стянуть, гудела базарная площадь, скрипели повозки, фыркали кони. Жизнь, как ей и положено, поддерживала сама себя, ведь даже в самое худое время нужно есть, пить, думать о малых детях.

Но тут же в глаза бросались и перемены, от которых по телу пробегал нехороший тревожный холодок. Повсюду виднелись пешие польские дозорные, закованные в булатные пластины доспехов, стояли по трое-четверо, стараясь держать друг друга в пределах видимости. Наконечники копий недобро сверкали в лучах золотистого солнца, отчего становились похожими на грозное огненное оружие древних Богов. Необычно высокие щиты округло прикрывали крепкие тела привычных к боям воинов, гулявший по улицам ветерок уныло утыкался в их незыблемую, как скала, проклепанную сталь. Тяжелые, полностью закрытые пехотные шлемы надежно скрывали невидимые сквозь прорези головы, делая дозорных похожими на жутковатых панцирных чудищ. Они и стояли как чудища, как замершие перед рывком к жертве пауки, неподвижные, смертоносные и опасные.

Звуки города, казавшиеся в доме привычными, тут словно карабкались через густой ворох соломы – люди на улицах не галдели, меж собой старались говорить шепотом, а верхом можно было увидать только разодетых польских всадников с ниспадающими на плечи белоснежными плюмажами. У киевлян же оружия не видать, наверно запретили высочайшим указом.

– Все изменилось… – упавшим голосом шепнул Микулка. – Надо побыстрее узнать про новые указы, а то сразу попадемся как чужаки.

– Сворачивай к рынку. – коротко ответил стрелок.

На рынке пеших дозорных было больше, хотя стояли они как незыблемые скалы вокруг колышущегося людского моря – старались не соваться в народную гущу. Но несмотря на нарочитую осторожность поляков, торговля велась до неприличного тихо и все кругом выдавало присутствие захватчиков, даже если не замечать медленно поворачивающихся по сторонам шлемовых щелей дозорных. Оружейные ряды пустовали, на скотных не видать ни одного боевого коня, а среди несчастных костлявых кляч не было ни единой, способной стать под седло.

Кур продавали у самого края, Микулка достал припасенные монетки и выбрал двух петухов – черного и белого – да крупную рыжую курицу, безразлично моргавшую кожистой пленкой.

К удивлению витязей, всегда болтливые торговцы старательно обходили в разговорах польскую власть, а друг на друга и покупателей поглядывали с нарочитой осторожностью, даже с тенью нехорошего подозрения. Никого из знакомых Ратибор не разглядел и друзья медленно направились в гору, где издавна стояло Перуново капище.

А в это время, с Пекарской улочки на базар, вышел пятидесятилетний купец Перемыха с двумя молодыми женами. Был он купчишкой средней руки, особым златом не ворочал, но трудился усердно, жен не обижал, любил, баловал, но средь соседей слыл жадноватым и необщительным. Эдакий, сам себе на уме. Купцы его ранга имели и по три жены, и по четыре, а этот не только двумя ограничился, но и в конюшне всего три коня, да кобыла тележная, из прислуги кухарка, водонос да два истопника. Прижимистый такой мужичок. Хотя на одежду и сыть не скупился, кафтан носил солидный, под стать почтенному возрасту, всегда красный, шитый золотом, на шапке мех соболиный, а жены все в шелках да в жемчугах заморских.

В семье у него ладилось – ласковые жены принесли двух дочек красавиц, меж собой жили добро, не ссорились, что для других семей было частым предметом зависти и темой для пересудов. А когда новый киевский князь Бутиян издал указ, не одобряющий многоженство, как пережиток варварства и темной дикости, Перемыха, один из немногих, ни от одной из жен не отрекся, а открыто выхаживал с ними по улицам, гордо держа обеих под руки.

Вот и сейчас, купив каждой по масляному калачу, он двигался вдоль рядов с самоцветами, придирчиво оглядывая разложенный торговцами товар. И надо же было такому случиться, что с другой стороны по этому ряду весело шагали с десяток чуть подвыпивших польских пехотинцев, свободных от дозорной службы. В рубашках с нашитыми булатными кольцами, без шлемов, но с висящими у пояса одинаковыми мечами, они, по всему видать, чувствовали себя легко и вольготно – на копошащийся люд поглядывали свысока, явственно ощущая силу вооруженного против безоружных.

– Эй, варвар! – крикнул один из них Перемыхе, а остальные радостно заржали в ожидании веселого приключения. – Ты пошто девками увешался, как вишня цветами?

Ратибор с Микулкой не озираясь прошли мимо, потому как все было ясно в этой назревающей ссоре. Купчишка либо проглотит оскорбление, либо еще поржет заодно с поляками, лишь бы не прогневить. Смотреть на это не хотелось – противно. Друзья уныло вздохнули и ускорили шаг, в руке у Микулки болталась рыжая курица, а стрелок неумело боролся с двумя петухами.

– Это вам не девки… – хмуро и неожиданно для себя ответил Перемыха, исподлобья взглянув на поляков. – Это жены мои нареченные. Перед Лелей клятву обеим давал.

Поляки притихли – такой откровенной наглости из них не ожидал никто. Ведь указом самого Бутияна сказано, что не отрекшиеся от лишних жен, буде такие найдутся, облагаются мытом в пять серебряных гривень на каждую! Да на эти деньги можно если не терем, то уж избенку отстроить точно не самую худшую. А жратвой и вином вообще без меры набраться.

– Мужик, ты сдурел? – опешил затеявший свару. – На мыто нарываешься? Тебя кто-то за язык тянет? Ну сказал бы, что девки, поржали бы вместе и разошлись!

Поляки уже сами не рады были затеянной ссоре, потому как воевода дал ясный наказ – горожан не тиранить зазря, чтоб не взбунтовались, собачьи дети. Но Перемыха на явную мировую не пошел, щеки его разгорелись неподдельным гневом, словно держать его внутри не оставалось никаких сил.

– Ты пошто моих жен оскорбляешь… – сипло сказал он. – Какие они тебе девки…

Но кулаков не сжал – все же десяток вооруженных поляков, а в такой заварушке живым не остаться, тут уж без всяких сомнений. А дома горячий обед, две дочки гостинцев дожидаются…

– Одна точно девка! – убежденно понизил голос поляк. – Нельзя двух жен, понимаешь? Не по-людски это! Наш князь, вас, варваров, уму разуму да культурным ценностям учит, а вы еще ерепенитесь… Ясный же был указ – развод, как у всех нормальных культурных людей. Или по пять гривень мыта с каждой. Мы ж по закону, не от себя! Да кроме того денег нам твоих не надобно, они все равно в казну. Мы бы тебя отпустили с миром, но люди ведь смотрят! Подумай, им каково? Для одних, получается, есть закон, а для тебя нет? Давай, при людях скажи, что одна жена, а другая ее подружка. И расходимся. У нас, чай, тоже дела есть.

– Дурень ты… – грустно ответил купец. – Как же я такими словами могу обидеть одну из жен, с которыми боле десятка лет прожил? Перед честным людом отречься от матери моего ребенка? Хрен вам… Вот и весь сказ.

Торговцы и покупатели прислушивались к разговору не веря ушам, некоторые начинали сторониться, понимая, что ополоумевший купец явно напрашивается на драку. Ратибор тоже ускорил шаг, но Микулка прихватил его за локоть и остановился, как бы разглядывая скрыню, украшенную самоцветными камнями.

– Да подружка я, подружка! – через силу рассмеялась одна из Перемыхиных жен. – Это он шутит… Все ему неймется на старости лет, молотит языком почем зря.

Поляки уже растянули рты в улыбки, собираясь мирно пройти мимо, но Перемыха коротко цыкнул:

– Цыц, женщина! Ишь, язык распустила… Что же ты из-за этих Бутияновых лизоблюдов меня и себя позоришь?

– Дикарь… – быстро распаляясь прошипел польский воин. – Дикарь сумасшедший… Если ума нет, давай гони деньги. Живо! Тварь смердячая…

Перемыха вздохнул так тяжко и громко, что у окружающих по лицам пробежала тень жалости и сочувствия, многие отворачивались, не в силах глядеть друг другу в глаза. Самоцветный ряд быстро пустел, словно на нем уже лежал покойник.

Купец медленно огляделся вокруг, грустно прощаясь с этим городом, с синим небом и радостным жарким солнцем. Потом мягко оттеснил назад жен и зло фыркнул:

– Я в одном зале с императором ромейским обедал… Да что император, я в Золотую Палату был вхож по торговым делам! А ты меня тварью смердячей…

Он коротко и сильно шибанул кулаком в ненавистную рожу захватчика, а потом зарычав, как разъяренный медведь, бросился в самую гущу совершенно растерявшихся врагов. Лихими ударами и умелым пинком он сбил четверых, но тут же налетел носом на утянутый латной перчаткой кулак пятого, еле удержался на ногах, только кровавые брызги разлетелись шага на три. Но по всему видать, торговая жизнь научила не только злато считать – Перемыха так шарахнул ставшего на пути воина, что под кольчужной рубашкой отчетливо треснули ребра, тут же ухватил за руку следующего, и раскрутив, сшиб им оставшихся противников. Ухваченный за руку поляк пролетел пару шагов и грохнулся головой в прилавок, веселые искры граненых самоцветов фонтаном взметнулись к солнцу, смешались с вылетевшими из расколотого черепа мозгами.

Но остальные ратники быстро опомнились и звонкие мечи зло потянулись из ножен, а глаза налились кровью, глядя на двух зашибленных насмерть соратников.

Тот, что говорил с Перемыхой, ткнул его в грудь мечом, но купец ловко вывернулся, раскроив нападавшему челюсть могучим ударом изорванного об кольчугу кулака. Тут же сам получил отточенным лезвием в плечо, залив пыльную площадь горячими каплями крови. Но это только придало ему злости и силы, а за спиной стояли жены, перед которыми посрамиться – худшее лихо.

Поляки кинулись на купца как свора собак на медведя, но он, подобно медведю, снова и снова раскидывал их с треском, криком и грохотом. Красный порубленный кафтан вымок от крови, золотых нитей не стало видно вовсе, но даже отсеченное ухо и жуткая рана на лбу не лишили Перемыху воли отстаивать свою дикую варварскую правду.

Его трижды сбивали в пыль, остервенело и зло молотили ногами, но он вставал как заговоренный, словно решил прямо сейчас израсходовать всю отмеренную ему жизненную силу. Вставал, пускал в ход кулаки и ноги, снова падал, каждый раз с новой раной. Но и все больше врагов с каждым разом неподвижно оставались на мостовой. Трое, четверо… Вот уже и пятый со сломанной шеей бестолково бьется в последней судорожной трясучке. Полякам это здорово надоело. Сильные, крепкие, вышедшие живыми из многих битв, они удивленно отпрянули, оставив шатающегося купца в центе смертельного круга.

– Ну что же вы… – разбитым и разорванным ртом прошептал Перемыха. – Силы кончились?

Они злобно бросились на него всем скопом, буквально завалив тяжелыми телами, но колоть не стали, били плашмя, стараясь продлить мучения обреченного. И тут же разлетелись, как обрывки лопнувшего пузыря – Перемыха поднялся на рассеченных ногах, с напрочь выбитым правым глазом, но такой разъяренный, что враги дрогнули. Но не отступать же перед одним израненным варваром!

Снова свалка, глухие удары тяжелых польских сапог по изломанным ребрам, раскрасневшиеся натруженные лица… Поляки потели так, словно не дрались, а выполняли тяжкую, опостылевшую, нудную работу. Так потеет и ворчит за работой кухарка, которой изо дня в день приходится месить целую гору теста. Сил у ратников было предостаточно, но молодой задор быстро угасал – они никак не могли понять, отчего же проклятый русич встает и встает, будто у него не одна, а семь жизней. Никто из них не мог припомнить, чтобы так долго пришлось метелить одного несчастного старика. Даже злости не осталось, только нудная необходимость закончить начатое. И они били снова и снова, стараясь нанести как можно больше увечий, ворчали, ругались, падали. Что-то у них не ладилось и никто не мог понять – что же именно не дает сдохнуть вдребезги избитому мужику.

Когда в живых осталось только двое поляков, один начал постыдно и бестолково отмахиваться мечом, совсем позабыв выученную боевую науку, а другой хитро заступил купцу за спину, готовясь нанести смертельный рубящий удар в шею.

И тут Микулка не выдержал. Не выпуская рыжую курицу, он выхватил из тряпицы свой крошечный ножик и рванулся на подмогу бестолковому купчине.

– Стой! – не своим голосом заорал Ратибор. – Ему уже не помочь!

Занесенный для удара меч звякнул оземь, а поляк неестественно запрокинул голову и, удивленно выпучив глаза, повалился вдоль опустевшего прилавка, заливаясь кровью из перерезанного горла. Микулка хотел резануть еще, но смысла не было – жизнь врага широким потоком выливалась на мостовую, дымилась, бурлила и булькала. Оставшийся ратник махал мечом, как стрекоза крыльями, со всех концов рынка ломились закованные в булат дозорные, но Микулка, что-то шепнув Перемыхе, гордо стал с ним плечом к плечу.

Одним из свистящих ударов поляк срубил купцу два пальца на левой руке, но тут же рухнул, сраженный кулаком правой. Лицо его размякло, превратившись в кровавую кашу. Но к месту побоища уже грохала сапожищами четверка дозорных, копья рассекали пахнущий кровью воздух, крепкий булат щитов надежно прикрывал тела, вздутые от мышц под доспехом. Еще три таких же отряда пробивались через отхлынувшую толпу, опрокидывая разложенные товары, ломая, круша, сбивая все на пути, калеча подвернувшихся под ноги.

– Конец… – обреченно подумал Ратибор, видя как один из дозорных занес для броска копье, метя в Микулку.

Стрелок давно смирился с мыслю о собственной смерти… Она давно уж не холодила душу, просто хотелось смерти красивой, достойной, да громкой тризны, чтоб други запомнили как наелись от пуза. Но когда дело касалось других, душу сковывал липкий страх – куда страшнее оплакивать близких, чем умирать самому…

Рука словно сама выхватила из-за пояса тяжелый плотницкий нож и неудобная граненая рукоять, крутнувшись в потоке солнечного света, беззвучно застряла в шлемной щели замахнувшегося копейщика. Он без крика повалился лицом вперед и Микулка исхитрился подхватить отлетевшее в сторону копье. Тут же оружие пошло в ход, с силой шарахнув отточенным острием чуть выше щита следующего дозорного. Отброшенная рыжая курица и два петуха с истошным криком побежали по площади, роняя перья в скатавшуюся от крови пыль. Уцелевшие двое дозорных, не сбавляя бега, налетели на залитых кровью русичей, но отставшие три отряда, спешащие на помощь, сильно завязли в обезумевшей от страха толпе.

Купец здоровой рукой поднял оброненный меч и с силой швырнул в ближайшего поляка, но оружие только звякнуло в броню, отлетев быстрокрылой сверкающей птицей. В следующий миг копье ударило Перемыху в бок, пробило, рвануло, раздирая кожу, мышцы и жалкие остатки кафтана. Он рухнул как подкошенный, заливая себя и все вокруг горячей живой кровью, копье сломилось у самого острия и толстое древко звонко брякнулось Микулке под ноги. Паренек не растерялся, поднял тяжелый шест и, вызвав дремлющую в теле силу, нанизал на него дозорного, как куропатку на вертел. Вместе с щитом и доспехом. Размочаленное от страшного удара дерево прошибло в груди дыру величиной с пивной кувшин, глухим стуком выбило на землю куски легкого вперемешку с булатными пластинами.

Паренек чуть замешкался и последний оставшийся поляк едва не пропорол ему брюхо резким выпадом. Но Перемыха, еле живой от многочисленных ран, на четвереньках метнулся под ноги нападавшему и тот, гремя как пустой медный чан, перекатился в пыли. Подняться в таком доспехе не просто, Микулка схватил с земли брошенный кожевенный нож, полоснул по удерживающему шлем ремешку, а когда шея открылась, ударил второй раз, по горлу.

Оставшиеся дозоры почти пробили себе дорогу через толпу, Ратибор как раз успел подскочить к Перемыхе, ухватил его за изодранный ворот и поволок с рынка как мешок с зерном. Очухавшийся Микулка рванулся следом, догнал, подхватил, и обмякшее тело купца грузно легло на плечи, только ветер радостным вихрем засвистел в ногах, бешено несущихся к улочке, ведущей в глухие, полузаброшенные трущобы города. Ратибор старался не отставать, хотя непривычные лапти так и норовили сорваться с ног и закувыркаться в пыли рыжими перепуганными щенками.

И тут один дозорный все же прорвался через сплошное кольцо народа и выскочил на свободное пространство. Мешавший двигаться щит с грохотом полетел на плоские камни мощеной рыночной площади, а ноги, без участия разума, понесли вслед убегавшим. В доспехе бежать тяжко, но многолетняя выучка заставила его набирать и набирать скорость, рука с копьем широко отмахнула назад, готовясь швырнуть заточенную сталь в удалявшуюся спину одного из преступников, того, кто умудрялся тянуть на себе раненного. Мышцы напряглись, глаза уверенно держали цель. Но вдруг ноги потеряли опору, наткнувшись на что-то живое, с хрустом раздавили, поскользнулись и тело неуправляемо повалилось вперед. Копье, ища опору, шарахнулось в мостовую тупым концом, сломилось посередке и тонкое хищное острие, сыскав щель в пластинах доспеха, навылет пробило сердце поляка.

Он захрипел, забился, пуская кровавую пену, а на мостовой, раскидав перья, валялись два петуха, раздавленных рухнувшим телом и рыжая курица – причина смертельного падения.

Народ ахнул, а незадачливые дозорные бессильно остановились, понимая, что уже никто, даже конный, не сможет догнать двух витязей и раненного купца среди заброшенных землянок, покосившихся изб и полуразваленных домиков, тулящихся к западной городской стене.

8.

Воды в этой части города не сыскать днем с огнем, но на примете у Ратибора оставался один колодец, почти пересохший, с теплой гниловатой водой. Пить такую, ясное дело, нельзя, но стрелок, нахватавшись ромейских замашек, смешал ее пополам с вином из отрытого под трухлявым срубом тайника. Никакой заразы не осталось, да и на вкус значительно лучше.

В землянке было темно и душно, под сырыми стенами роились тысячи мух, ползали противные, белесые черви. Перемыха пришел в чувство и постоянно просил пить – крови потерял очень много. Микулка крутился вокруг раненного как родная мать, менял повязки, наложенные стрелком, подносил смешанную с вином водицу. На удивление, важные жилы у купца остались в целости, но резаных ран очень много, отрезано ухо, обрублены пальцы, выбит глаз. Зато рана в боку не опасная, не смотря на жуткий вид – кишки целы, а остальное может и зарасти.

– Будет жить… – внимательно оглядев раненного, шепнул Ратибор. – Только в этой грязище его держать нельзя, надо перенести домой к Волку. Только к вечеру, а то ныне весь Киев на ушах стоит.

Перемыхе от вина полегчало, дыхание стало ровнее, а озноб и нехороший жар пошли на убыль.

– Благодарствую… – тихо вымолвил он.

– За спасение? – чуть усмехнулся стрелок.

– За то, что помогли этих гадов побить… – прикрыв здоровый глаз, ответил купец. – Да честь жен отстоять. Я в долгу не останусь! Даже если помру. Но об этом чуть позже… Эта тварь, Бутиян, совсем умом двинулся… Была у меня одна жена, потом взял другую… Так что теперь, вышвырнуть первую, как драную кошку? А они так и делают! Разводом называют это бесстыдство. Ежели полюбилась другая, так они первую жену в шею… Культурные… Уж коль не терпится другую домой привесть, так будь ласков и первую не обидеть – люби, подарки дари, а не захочет, сама уйдет. Но ежели на двоих средств не хватит, так нечего и роток разевать. У них же так – жена одна, а полюбовниц, скока захочется. Трусы… Перед полюбовницами клятв-то нет… Захотел пришел, захотел ушел. Никакой ответственности. А все лихо бабы разгребают.

– Успокойся… – остановил его паренек. – Тебе силы беречь надо.

– Да у меня их… на десятерых еще хватит.

Ратибор притих в темном углу, дышал тихо, прислушивался.

– Послушай… – обратился он вдруг к Перемыхе. – Ты вот что скажи… Правда, что Владимир сбежал, как трусливый щенок? Никак не могу поверить! Не мог он… Не такой!

– Такой, не такой… – усмехнулся купец избитым лицом. – А убег… Бояре, что остались, кажут, мол Белоян волшбой всех в Новгород вывел. Побоялись они биться. Побоялись…

– Или не смогли. – хмуро отозвался из темноты Ратибор.

– Я тоже не мог… – прикрыл глаз Перемыха. – Да вот только надо было. Иначе зачем жить? Он же, тварь, свою шкуру спасал. Теперь от его имени все плюются, а поляки рады-радехоньки, подливают масла в огонь.

– А ты уверен в том, что сейчас рек? Подумай! Свою ли шкуру спасал князь? – стрелок чуть наклонился и узкий солнечный луч упал на лицо. – Это ты рисковал только своей жизнью. Семье бы пропасть не дали, знаешь сам. А вот у Владимира, по всему видать, очень уж тяжкий был выбор. Это вы СЕЙЧАС хорохориться хороши… А если бы поляки взяли Киев боем, то тут бревна на бревне не осталось бы. Жен твоих, красавиц, солдаты по кругу пустили бы, детей в кандалы, а тебя, резвого, на пики. И не только тебя!

Перемыха молчал, только зубы стиснул. Ответить на это было нечего.

– Но без Владимира народ совсем сник… – сказал за него Микулка. – Князь, он как знамя, ему нужно быть в первых рядах! Зажигать собой сердца, придавать волю к победе. Ему надо было остаться… Может быть тайно, но остаться! Собрал бы людей, да шарахнул полякам в спину. Полетели бы из города как в зад ужаленные!

– Чушь… – снова нырнул в темноту Ратибор. – Где же князю спрятаться? Это мы с тобой можем в вонючих землянках… А он князь. Честь не позволит унизиться.

С темнотой Ратибор ушел на разведку. Не было его долго, но воротился довольный, как сарай после ремонта.

– С темнотой пешие дозоры сняли! – радостно сообщил он. – Теперь на улицах только редкие конные разъезды, а их слыхать за версту! Все, други, пора выбираться отседова.

Ночь выдалась темная, растянула на все небо тонкий пуховый платок перистых облаков. Желтый лунный свет тускло сочился к земле, но иссякал раньше, жидко размазываясь по небу, даже звуки прибились, словно влажная дорожная пыль, падали и умирали почти под ногами. Густо пахло сыростью, жабьей икрой и холодным, навсегда брошенным жильем. В бурьяне под стенами рождался, рос и медленно расползался на ночную охоту лохматый туман, напоминая о близкой осени. Комары гудели противно и зло, а далеко за стенами, в зарослях днепровского камыша, заливисто кряхтели сытые лягухи. Микулка живо представил, как они пухнут с натуги, выпучив блестящие в лунном свете глаза.

До дома пришлось пробираться вкруговую, по окраинам, чтоб не переться через рыночную площадь. Микулка посапывая тащил купца на плече, а Ратибор чутко прислушивался к темноте, у него даже уши чуть шевелились, как у собаки. Дважды приходилось хорониться в темных проулках, пропускать троих-четверых всадников, вооруженных мечами и пиками. Но поляки чувствовали себя в безопасности, больше прислушиваясь к рассказам друг друга, чем к окружающим шорохам.

Добравшись до дома, долго лежали в грязи у журчащего водостока, Ратибору не нравилось то одно, то другое. Только когда в соседних окошках за прикрытыми ставнями угасли огоньки света, стрелок помог затянуть Перемыху внутрь. Дома уложили купца на устеленную соломой лавку и Ратибор сразу принялся разбирать пересохшие веники трав за печкой, колдовал над кипящим горшком, что-то мешал, нашептывал. Когда варево было готово, он вымочил в нем бинты, а остатки влил Перемыхе в рот, отчего того перекосило, будто палец в щели застрял.

– Ничего… – нашептывал стрелок. – Знаю, что горькое. Но сладкое полезным не бывает, поверь уж мне на слово. Сейчас ты уснешь, а утром проснешься вдвое живее. Спи, спи… Не лупай глазищем.

И действительно, вскоре купец засопел тихонько и мирно, словно вернулся в далекое счастливое детство. Туда, где цветы по колено, где мамкины волосы теплым ароматом струятся по красивым плечам, а отцовские ладони словно из камня…

– Пусть спит… – тихонько шепнул Ратибор. – Ему сейчас всякий сон на пользу. А у нас одно дело есть. Нужно ему принести горячего молока с малиной, чтоб лихоманку стороной обвести.

– Где ж его взять? – удивился Микулка, не привычный к городской жизни.

– Знамо дело, в корчме! Заодно послушаем, что подпитый люд говорит. На базаре одно, а за добрым медом совсем другое. Да и перекусить не мешало бы, не то свалимся как загнанные кони. У меня уже в голове шумит.

– Верно! – согласился паренек. – И надо все таки до капища добраться. Я же обещал жертву принесть. Нужно до полуночи успеть, а то я обещался сегодня. Только вот где новых кур достать?

– Тьфу ты… – стрелок аж в лице изменился. – До чего же ты иногда узко зришь! Смысл жертвы не в том, чтоб ее тупо на жертвенный камень ложить. Жертва это… Ну… Словно кусочек души! Желание жертвовать – вот что главное! Отдать в благодарность за что-то. Понимаешь? Уже покупая куриц во славу Перуна, ты жертвовал. Может именно поэтому поляк на них налетел…

Он призадумался, словно заново взвешивая сказанное, в глазах мелькнула странная, давно пропитавшая тело усталость.

– Ладно, пойдем. – чуть слышно вздохнул он. – Плохо, что приличная корчма только у рыночной площади… Но ничего, авось проскочим. В других точно молока не сыскать.

При Владимире рыночную площадь каждый вечер вымывали начисто, но такой чистоты, как теперь, Ратибор еще не видал. Ни соринки, ни листика, ни одной воловьей лепешки.

– Чужим трудом легко чистоту наводить. – хмуро сплюнул он на безупречную мостовую. – Зато красота, любо-дорого глянуть… Лучше бы у себя дома вычистились, а то дерьма выше ушей… Заразы…

– Что-то я в чистоте ничего худого не вижу… – пожал плечами Микулка. – Как ни крути, а глаз радуется.

– Тут и раньше грязью не пахло! Но зло берет, когда мою избу выметают соседи. Худой хозяин, али добрый, в чистоте сидит, али в грязи по самые уши – его личное дело. Вот ежели бы он свою грязь, да в соседский двор, тогда по ушам, по ушам! Или, что еще хуже, заместо своей грязной посуды у соседей с плетня чистую воровал. Прибить не жалко.

– Ладно тебе… – паренек попробовал успокоить друга. – Из-за горшка человека бить?

– Не в горшке дело, в принципе! Эх… – Ратибор безнадежно махнул рукой. – По мне так – коль не можешь чего, других попроси о помощи. Но вот помощь непрошеная… Ну… Не знаю… Это как если бы сосед без спросу зашел к тебе в баню помочь спинку потереть. Ты б его, небось, вышиб взашей?

– Вышиб…

– Вот! Так что пусть всяк в своем доме сам хозяйство ведет. Пока не попросит о помощи. Но если из грязной избы зараза наружу расползаться начнет, тогда нужно палить этот дом со всем барахлом. А то и вместе с хозяином.

Микулка не ответил – спорить не время, а согласиться не мог. Надо будет подумать об этом.

Оказалось, что говоря о приличной корчме, Ратибор имел ввиду именно ту, в которой встретились в самый первый раз. Знакомый проулок, широкая улица… Только тогда Микулка подошел к крыльцу с другой стороны, а теперь княжий терем виднелся впереди, на высоком холме.

Ночь выгнала из дневных убежищ хмурых татей, прятавшихся в тенях переулков, крикливых зазывал на игру в кости, трудовой люд, уставший от монотонной дневной работы и теперь ищущий лихих ночных развлечений. Народу по улицам бродило не много, но сном и не пахло, ведь люди, как и все созданные Родом твари, делятся на тех, кого радует солнечный свет и тех, кого манит темная, опасная ночь.

Без оружия Микулка чувствовал себя неуютно. Не то что совсем беспомощным, но как путник без коня – уныло и грустно. Меч давно уже стал если не частью тела, то уж точно неотъемлемой частью души, а это без следа не проходит. И хотя раньше Витим частенько кликал его селянином, паренек чувствовал, что медленно и уверенно становится настоящим витязем. Но старое прозвище не звучало зазорным, было в нем сладкое созвучие с именем могучего богатыря Микулы Селяниновича, который, поговаривали, самого Муромца вместе с конем в кармане носил. Странно… И с такой силищей ни разу не брал в руки оружия. Или врут?

Тати безразличным взглядом проводили двух грязных оборванцев до дверей корчмы и Ратибор, чуть ссутулив плечи, кряхтя зашел внутрь. Микулка поразился, какой он сразу стал пожилой, дряхловатый и толстый, руки дрожат, а дыхание больное, сиплое. Вот мастак притворяться!

Корчма чуть не лопалась от наполнявшего ее люда, свободных мест и близко не видать, сидят кто где уместился, а корчмарь и прислуга еле протискиваются меж потных разгоряченных тел. Ровный безликий гул голосов превращал любой звук в бесформенное месиво, скрадывал и топил в себе без следа, а отсвет светильников мягко расползался через ароматную кисею дыма и пара, но мощные упругие тени выталкивали его откуда могли.

– Слишком много пришло волнений с поляками… – шепнул стрелок в самое ухо. – Вот народ и заливает их хмелем. Я тут разом столько посетителей отродясь не видывал!

– Зато хозяину какая выгода! – невесело усмехнулся Микулка. – Попробуй теперь ему объясни, что в городе лихо твориться, что захватчиков надо в шею. И сколько таких! Считай любой, кто трудится. Что кузнецы, что плотники. Всем работы прибавилось.

– Не трави душу! – зло отмахнулся Ратибор, пытаясь пробиться локтями к только что освободившемуся месту. – И ведь всяк думает, что именно ПОПРАВЛЯЕТ свои дела. Дурачье… Дальше носа не зрят! Сейчас получат копейку, а их дети потом до скончания века будут горбатиться. Копейка, данная другом, рубль сбережет, а гривня от недруга вывернет карманы на пять поколений вперед.

– Объяснить бы… – неуверенно вздохнул паренек.

– Ха! Так они тебя и послушали… Одно твердят – это, грят, все красивые слова, а нам, грят, детей кормить надобно, дети, мол, не понимают всех этих умствований. Им кушать хочется, калач на праздник, да сахарный пряник в ярмарочный день. Вот за эти пряники совесть быстрее всего и продается. Знаешь чем поляки страшнее любого врага?

– Силой…

– Вот и нет! Все враги, с которыми Русь сталкивалась, норовили отобрать. А эти ДАЮТ. Вот что страшно. Раньше враги секли тело, а эти взялись за душу. Надо вышибить их как можно скорее, да так, чтоб забыли сюда дорогу на несколько сотен лет. Авось, к тому времени русичи поумнеют. А так доверчивы слишком.

– Но детей действительно кормить надо… – призадумался молодой витязь.

– Надо! Но не лениться, а своим трудом это делать! Как же не понять того, что любая подачка начисто отбивает охоту трудиться? Начисто! Ум мыслит не как лучше что-то сделать, а как выпросить подачку побольше. А дальше все хуже и хуже, ведь по долгам завсегда платить придется, не сейчас, так потом, не деньгами, так чем-то иным. А платить не выйдет! Не выйдет, потому как своего уже ничего не останется – вся жизнь построена на подачках, отними их и все рухнет. Вот так в рабство и влазят. Сами свою же голову, да в цепи… Это чисто по русски, я тебе скажу! Нам после будет худо, но это лишь потом… Все понимают, что плохо, а берут, потому что так проще. Это наша земля радушная, богатая, разленила нас чуток… Все с неба валится! Дырку в земле прокопай – колодец, в лес выйди – зверь сам в руки идет… Но Боги, словно в противовес, дали нам великую страсть не сидеть на месте. Сделал одно дело, находится другое, а коль ничего добывать не надо, тепло и сыто, так душа начинает тянуться к чему-то и вовсе для других неведомому! Немецкий крестьянин что берет после работы? Тюфяк под голову и облака в небесах считает. Устал. А наш берет дудку, али гусли и сидит, парится, старается сыграть лучше, чем сосед, сплясать веселее, да спеть душевнее. А другие идут открывать неведомые страны, третьи пытаются смастерить что-то эдакое, чего досель не было.

– Не все… – нахмурился паренек. – Помнишь, что Черняк баял?

– Да… Вот только от тех, кто ничего не делает, ничего и не зависит. Лишь неугомонные, постоянно недовольные собой движут звездами! И другими людьми.

Они втиснулись на свободное место и Микулка удивленно поднял брови:

– Мир, видать, вообще вверх ногами обернулся… Погляди, Ратиборушко, кого уже можно в корчме узреть!

Он кивнул в сторону нахохлившегося, как вымокший воробей, перехожего калики – лоб прикрыт до бровей капюшоном драной хламиды, левая рука зажата в кулак и забинтована потемневшей от грязного пота тряпицей, а правая сжимает залитую пеной кружку. Сидит в середине лавки, значит давненько не двигался с места.

– Зря ты с такой неприязнью… – нахмурился стрелок. – У этих странных калик очень разные обеты бывают. Простым людям порой совсем не понятные. Каликами кто только не становится, да и причины, поди, у всех разные. Это князь может быть самозванным, а калика нет. Хош, сам оденься в рубище и вперед по пыльным дорогам! Вот только сил для этого может понадобится больше, чем просто мечом махать. Силы внутренней, незаметной.

– Ну все равно… Не ол же глушить, как сапожнику! Тьфу…

Ратибор не ответил, только усмехнулся страшноватой небритой мордой, да подозвал корчмаря, чтоб тот притащил что-нибудь.

Наконец друзьям удалось расчистить два места на столе, грубо распихав посуду с объедками, хотя чище от этого не стало – стол мокро и липко блестел, как деревянный мост после дождя. От моста его отличало лишь то, что под ним лягухи не квакали, да пока никто на телегах не ездил, а вот текло под ним густо. Микулка решил не выяснять что именно, просто чуть приподнял размокшие лапти.

Как только принесли мясо, Ратибор накинулся на него, словно не ел семь дней, да и Микулка старался не отставать, рвал зубами сочную печеную плоть, похрумкивал уложенными вокруг овощами. Увлекшись едой, он даже не сразу заметил пристальный взгляд, вцепившийся в них из под грязной холстины капюшона калики. А вот Ратибор почувствовал сразу, но лениво пожевывал, будто не подмечая, только тихонько пнул паренька под столом.

– Ого! – буркнул Микулка, пряча губы в кружке с пивом. – Глаз не спускает! И лицо что-то больно знакомое, хотя из-за грязи и не признать.

– Дуралей! – беззлобно ругнулся в тарелку стрелок. – Ты впрямь не узнал, что ли? Пойдем на выход! Быстро!

Он как бы лениво поднял лицо и громко выкрикнул:

– Эй, корчмарь! Я же просил молока с малиной! Долго мне ждать?

Окружающие пьяно заржали, расслышав такой заказ, сюда приходили явно за другим питьем. Но Ратибор словно и не заметил, рука подхватила принесенный хозяином кувшин за узкое горлышко, локти бесцеремонно пробили путь к выходу и засаленная тысячей рук дверь выпустила друзей под блеклое беззвездное небо. Стрелок ухватил Микулку за руку и оттащил на другую сторону улицы, теперь их, прислоненных к бревенчатой стенке, не отличить от другого люда, бродившего по ночному городу.

– Сейчас выйдет… – словно не замечая друга, шепнул Ратибор. – Наверняка ведь узнал, иначе чего глядел как сыч на мышку?

– Да кто? – попробовал все же выяснить Микулка, но тут распахнулась дверь и странный калика, ссутулив плечи, оглядел улицу.

– Мы тут! – громко позвал Ратибор, чуть выступив из тени.

Калика дернулся, будто спины коснулся злой хлыст, плечи чуть распрямились и ноги мягко ступили на голос. Он подошел вплотную, коротко оглянулся и как только тень полностью скрыла голову от посторонних глаз, скинул с лица капюшон. Грязная ткань неохотно сползла с жестких коротких волос и Микулка чуть чувств не лишился от неожиданности – на него глядело грязное, изможденное, заросшее грубой щетиной лицо повелителя половины известных земель, киевского князя Владимира.

– Остался… – все еще не веря глазам, прошептал Ратибор. – Великие Светлые Боги… Остался… Ну, теперь точно полякам конец!

9.

Ратибор хлопотал над раненным Перемыхой, а Микулка не мог отвести глаз от князя, бреющего щеки острющим ножом из запасов Волка. Владимир хмурился – одной рукой непривычно делать даже то, для чего две не нужны, но левый кулак был накрепко замотан грязной тряпицей. Ратибор поначалу пытался выяснить что там такое, но князь наотрез объяснять отказался, только злой огонь ярче запылал в грозных глазах. Было видно, что за последние три седьмицы он впервые чувствовал себя в относительной безопасности – усталость иссушила лицо, щеки провалились резкими тенями, а глаза воспаленно моргали бессонными веками. Но в этом же взгляде чувствовалась гранитная воля, о которую даже булат затупится жаркими искрами.

– За богатырями когда послали? – спросил он, отложив нож и поглаживая гладкую кожу на щеках.

– Четвертая седьмица пошла. – отозвался Ратибор. – Вот-вот явятся!

– Хорошо… – Владимир чуть прикрыл веки. – Я собрал кого смог, точнее кому доверял без остатку. А это почти вся малая дружина, точнее те, кто остались после боев. Два десятка воев, в основном желторотые гридни. Со мной же остался Претич, кое кто из бояр, да те, кому доверяет Людота, поскольку среди трудового люда тоже не все об одном кошеле думают. Но самое главное, что остался Белоян. Ему прятаться труднее всего, но когда я отказался ступить в колдовские ворота, он даже думать не стал. Остался… Вот такое у нас воинство. Теперь еще вы, а это уже сила. Когда подойдут богатыри, сможем ударить из города, а то под стенами половина наших останется… Богатыри-то больше в чистом поле мастаки!

– Надо бы твоего Претича, да и Белояна тоже, переселить сюда. – предложил стрелок. – Хватит по пустым землянкам хорониться.

Князь кивнул, соглашаясь.

– И еще… – чуть усмехнулся Ратибор. – Объявился у меня еще один богатырь сильномогучий, колдовским огнем швыряться мастак. Так колотит, что ноздри заворачиваются! Только он такой… Ты его не неволь, ладно? Просто по-людски советую. Для него воля, это как для всех божьих тварей дышать. Потому служить не станет ни за какие богатства, а вот подсобить подсобит. Русич он. До мозга костей.

– Поглядим… – уклончиво молвил князь. – Кого из богатырей покликали?

– Отправились за Муромцем, за Лешаком, за Русланом. Про Добрыню, ясное дело, не забыли.

– Мало…

– Что? – Ратибор чуть не уронил смоченный в отваре бинт. – Мало? Да мы и так чуть из порток не выскочили… Мало… Если хоть один из моих людей дойдет, уже дело будет! За двоих я спокоен, а вот третий… Малявка, из рыбарей. Это уж как Боги решат.

– Мало! – чуть громче повторил Владимир. – Этого хватит, чтоб поляков погнать, а я хочу все вражье войско оставить тут, чтоб костями можно было дороги мостить! Всех до единого! А князю ихнему, Бутияну, я еще должок отдать винен. Ладно, это наши с ним дела. Я же вам вот что скажу. Мы тут не зря ошивались, смотрели, слушали, искали самые уязвимые места. Их не много, но есть. Претич высмотрел, что поляки много надежд возлагают на свою конницу. И не зря! Сильная у них конница… Значит по ней и надо бить в первую очередь.

– А где конюшни? – быстро втянулся в беседу Микулка.

– У княжьего терема. Там где были мои. – хмуро ответил князь.

– Ну что ж… – весело сверкнул глазами Ратибор. – Засиделись мы с тобою, Микула. Пойдем, прогуляемся, ночной город посмотрим. И меч возьми, хватит прятаться! Если поймают, все равно конец, а как на рынке попасть неохота. Без меча дураком себя чувствую, честное слово.

– Ишь! – шикнул Владимир. – Они уже собрались! Погодите… Ну, что вы собираетесь делать? Конюшни подпалить? Да в такую жару больше половины города выгорит! Что еще? Коней выпустить? Так их к обеду воротят обратно. Привыкли спешить… Нет у вас нужного мышления!

– Так мы и не князья. – усмехнулся стрелок. – Говори, что надо делать. Мы ведь в Киев только прошлой ночью явились, ничего не знаем, не ведаем.

– Кто бы прибеднялся… – отмахнулся князь. – Ведь каждую дырку тут знаете! Ни одному гонцу не удалось из города вырваться, а вы мало того, что вошли в Киев, так еще успели за богатырями послать. Каждому по золотой гривне на шею! Только погодите, сяду на стол…

– Вот ты и сядь сначала, а потом уж награды раздавай. – нахмурился Ратибор.

– А меня гривна уже есть. – пожал плечами Микулка. – Мне другая награда нужна.

Владимир поднял брови, не понимая о чем речь.

– Мне надо с верховным волхвом перемолвиться. – пояснил паренек. – Жена у меня пропала, хочу узнать как вернуть.

– Перемолвишься. – пообещал князь. – А действовать начнем тогда, когда богатыри подойдут. Не раньше. Сейчас только одно дело есть – привести сюда Претича и Белояна. Они на заходном холме, в землянке. Я сам схожу, вы все равно не отыщите, да и не смогу объяснить, где искать. Глазами помню, а как языком сказать… Ладно. Ждите, я скоро.

Он тихонько скрипнул дверью, а друзья так и остались пялиться в темноту, освещенную только жарким огнем из печи. Перемыха тяжко вздыхал во сне, а без этого не понятно было бы, умер он или еще жив.

– Нельзя, чтоб купец помер… – неожиданно сказал Ратибор. – Иначе ведь все, что он хотел доказать, так без доказательства и останется. Понимаешь? Он сам доказательство своей правоты. Выступил и победил.

– Победить может и погибший. – не согласился Микулка. – А правда, она и есть правда, ее доказывать не надо, за нее можно лишь умереть.

– Тут другое дело! Он ведь не хотел отречением одну из жен обидеть, а так получается, что обидит обеих, если помрет. Каким бы героем он ни был, а жены подумают, что лучше бы он тогда прошел мимо, чем они вдовами остались. Понимаешь? Тут вроде и есть чем гордиться, а приглядишься – беда. Так же и с матерями, чьи сыны погибли в боях.

– Конечно беда… Но беда все же бывает разная. Лучше иметь живого сына, чем мертвого, но лучше иметь мертвого, чем труса. Иначе бы ни одна баба своего мужика в княжью дружину не пустила.

– Верно… А представь, что было бы, если бы матери дошли до того, чтоб не пущать сынов на ратную службу? – задумался Ратибор.

– Чушь… – отмахнулся Микулка. – Разве может такое быть?

– Ну а ты просто представь.

– Конец тогда будет Руси… – уверенно сказал паренек. – Любой ворог ее на колени поставит. Будут сыны живы, да только кому такая жизнь нужна, когда тобой помыкают как хотят? Разве что самим матерям… Нет уж! Честь дороже жизни. И хвала Богам, что все это понимают.

– Не все. – коротко возразил Ратибор. – Думаешь отчего поляки пришли на Киев таким числом? Ведь войско раз в десять больше, чем надо для напуска! Это от того, что они ценят честь ниже жизни. Втолковали сами себе, что вдесятером победить одного не меньшая доблесть, чем один на один. Что конному не зазорно победить пешего. Зато жив останешься и можешь отпраздновать победу. Понял, как мыслят? Вместо боя приучились по несколько дней молотить по городу баллистами, пока от стен ничего не останется. И потом радуются что победили, ордена раздают друг другу. Главное выжить и победить. А смерть у них уже считается поражением. И с такой культурой они приперлись к нам! Поляки тут только три седьмицы, а все уже пропиталось их духом, поэтому я и боюсь, что даже киевляне теперь расценят смерть Перемыхи, как поражение.

– Ты же сам сказал, что он выживет! – поднял взгляд Микулка.

– Да я не о том… Просто прикидываю, чем мы так сильно разнимся…

– И до чего додумал?

– Ну… Для нас, чем более неравный бой, тем громче победа, даже если тебя убили раньше, чем всех врагов поразил. А для них, чем больше самих побед, тем лучше. Сколько там было супротивников, сильны они, али одни бабы с детишками – разницы нет. И уж если помер в бою, даже один против тысячи, то проиграл. Такие вот дела… Эдак они действительно скоро будут с одними бабами воевать, их побеждать проще. Тьфу…

– Но ведь мощнее Киева нет городов! – удивился Микулка. – Зачем пошли на такого сильного противника?

– Так каким числом! – совсем разозлился Ратибор. – И то на три дня под стенами застряли! Просто не думали, что мы сильны, считали голопятыми варварами. Думают, что войну можно выиграть только хорошим доспехом и мощной сброей. Нет уж, ко всему этому железу еще и люди нужны. Воины…

Купец перестал дышать на рассвете. За все время он так и не просыпался, только вздыхал все тише и реже, пока совсем не умолк, расслабленно уронив руки с лавки. Жизнь покинула тело незаметно и тихо, только на лице замерла счастливая улыбка, теплым солнечным лучиком остановившись на белом камне мертвого лица. Видать в последних снах Перемыхе привиделось самое лучшее из его жизни – милые жены, дочки красавицы, полные лодьи товара… Может быть, умирая, он видел даже не прошлое, а счастливое будущее, что придет после грубых польских сапог – внуков, радость, богатство, спокойную старость.

Израненное тело успокоено замерло, скрипнули ставни, словно выпустив на волю гордый непобежденный дух, а непочатый кувшин молока с малиной сиротливо и грустно стоял на столе, одинокий и никому в этом мире уже не нужный.

Белоян пришел с князем и воеводой слишком поздно – вдохнуть жизнь в остывающее тело не смогла бы уже никакая волшба. Микулка никак не мог поверить, стоял и совсем по-детски покусывал губы, да и Ратибор безнадежно сник, решив, что это он не доглядел, сделал не все, что мог.

– Крови потерял слишком много… – прорычал верховный волхв, склонившись над мертвым. – Никто бы уже не помог.

Владимир грустно вздохнул – за все время княжения никак не мог привыкнуть к чужой гибели.

– Светлая память… – тихо вымолвил он, почтительно склонив голову.

– Светлая память… – хором отозвались остальные.

Микулка неожиданно для себя всхлипнул, но этого словно никто не заметил, только Претич сказал, привлекая внимание к себе:

– Я видел как он дрался на рынке… Жаль, что мне не удалось вовремя подскочить, толпа так отхлынула, словно там горело. С морем и то легче бороться…

– Только тебя там не хватало! – буркнул Владимир.

– Хватало, не хватало… – склонил голову воевода. – А вина на всю жизнь останется. Не успел…

– Какая вина! – князь уселся на свободную лавку у окна. – Ты там устроил такую свалку, что никто из дозорных пробиться не смог!

– Один пробился… – почесал макушку Претич.

– Ладно, хватит вам горевать да виниться, чай, не красные девицы! – Владимир уперся в лавку перемотанным кулаком. – Надо распределить, кому чего делать, когда богатыри подойдут.

Все собрались возле стола, готовясь к важному разговору, но Микулка вдруг сказал так тихо, что его едва расслышали:

– Мы не будем ждать богатырей.

– Что?! – повернулся к нему воевода, а у Белояна даже медвежья шерсть вздыбилась на затылке. – Что ты несешь?

– Нельзя ждать. – упрямо повторил паренек. – Жара на дворе, купец и двух дней не пролежит, а богатыри могут и на три, и на четыре задержаться. Неужто оставите его без громкой тризны? Выбросите как собаку на улицу?

Все замерли, только на скулах Владимира перекатывались желваки, будто тугие мышцы в бою.

– Слава и честь Руси ценнее одного купца. – осторожно вымолвил он, не спуская глаз с Белояна.

Волхв чуть приоткрыл клыкастую пасть, острые сабли зубов отчетливо сверкнули в свете набиравшего силу утра.

– Можно ли мерить такую цену? – задумчиво прорычал он. – Если начать счет, чей подвиг ценен, а чей нет, то в скорости героев вообще не останется. Каждый бесценен! Каждый… Как и сама Русь. Иначе чего будет стоить Русь без героев?

Он чуть задумался и уже спокойно добавил:

– Перемыха, кажется, из полян? Они своих хоронят в земле… По этому обычаю и надо тризну править. Вот только поляки не дадут. Поэтому….

Он не договорил, потому что Претич вставил яростно:

– Надо перебить этих тварей еще до захода! У нас же целое войско! Если подсуетиться, то сотню можно собрать, правда в основном из трудового люда, но это тоже сила! Поляки хороши только большим числом да скопом, и чтоб коннице было где развернуться. Мы им такого перцу зададим, что еще внуки будут отплевываться.

– Как говаривает Добрыня, – остановил его князь, – Не хвались на рать идучи, а хвались с рати едучи. Еще не известно, кто кому перцу насыплет… Но я вот что подумал. Честь Руси ценнее всего, но если бросить героя, то какая же это честь? И для нас, и для Руси… Убедили… Будем драться. Даже если нас всех перебьют, все равно будет лучше, чем если мы оставим Перемыху без тризны. Поляков все равно вышибут рано или поздно, а вот позор не смоешь. Да и как жить потом? Все! Решено. Претич, давай, собирай всех, кого сможешь, веди к заходной окраине. Поляки туда не суются, оттуда и ударим. Только толпой не ходите, пеших дозоров по городу полно! Ступай.

Претич, огромный и грозный, вырвался на улицу как свежий ветер в морской простор, весь уже горел предвкушением доброй драки. Владимир что-то шепнул Белояну, дождался кивка и наконец поднялся с лавки, упираясь в стол перемотанным кулаком.

– Ну что же… – обратился он к Микулке с Ратибором. – У нас задумка, как напуск вести, уже давно созрела. Но про вас мы не знали, поэтому кое что потребно подправить. Каждый должен быть на своем месте. Ты, Ратибор, хорошо из лука стреляешь, как говорят.

– Не жалуюсь… – усмехнулся стрелок.

– А ты Микула, силой обладаешь чуть не безмерной. Это тоже сгодится. А то силачей у нас хоть отбавляй, а в драку они не суются – мелки для них людские заботы, мелки. Ну да ладно. Значит вот что, главное наше преимущество – внезапность. Поляки никак не ожидают организованного сопротивления, для них ведь я в бегах, а киевляне подавлены волей. Пусть так и думают… Пусть… Значит Претич поведет тех, кого соберет, а вам я дам отдельное дело, как и Белояну.

Он внимательно оглядел витязей и волхва, вздохнул тяжело. Угасавшая печь вяло потрескивала угольями, а поднявшееся над городскими стенами солнце уныло пробивалось через тонкую пелену туч, словно большое желтое пятно сырости на плохо выбеленном потолке.

– Только вот что… – тихо добавил князь. – Дела я вам поручу такие, в каких выжить нет ни малейшей возможности. Идете точно на верную смерть. Я не пугаю, просто должны знать, может что-то доделать надо.

– Да нет, княже… – отозвался Ратибор. – Я уж давно приготовился. Самое время. А то ходи потом дряхлым стариком! Мне ведь за тридцать весен минуло, куда уж больше-то? Пора, пора…

– А мне так вообще в радость. – грустно улыбнулся Микулка. – Не надо думать, как за женой на небо подняться. Боги сами вознесут. Главное ненароком к Ящеру не угодить.

– Ну, за это не беспокойся… – весело рыкнул волхв. – Герои, они все в вирый попадают. Все до единого.

– Так чего делать, княже? – уже веселее спросил паренек. – Ты говори, не тяни зазря.

Князь не спешил, словно хотел оттянуть решающий миг. Уж сколько раз посылал людей на смерть, да что людей, целые воинства, но разве к такому можно привыкнуть? Может быть в этом и есть самая тяжкая княжья доля – ответственность за других. Князь, он и не принадлежит себе вовсе, а потому должен принимать такие решения, которые как по сердцу ножом. Но надо… Надо! Кому-то все равно нужно нести этот груз… А потом бессонными ночами таращиться в темноту, вспоминая имена и лица тех, кого уже никогда не увидит. О, Боги! Сколько же этих имен! И с каждым годом все больше и больше… Если бы из мертвых можно было составить рать, то не было бы ей равных по силе. Гибнут ведь самые лучшие!

Имел ли он право сдавать Киев без боя? Наверное да. Ведь так погибнут только эти, а иначе перебили бы всех и спалили город дотла. Вот оно! Ответственность… Жертвовать лучшими ради всех остальных. Одним ради многих. Но разве от этого легче?!

– Ладно, слушайте… – наконец вымолвил он. – Микула, ты знаешь куда выходит задняя стена княжьей конюшни? Хорошо…

Он начал объяснять задания склонившимся к столу витязям, раскладывая для наглядности куски бересты. Слушали его молча, стараясь не пропустить ни единого слова, а солнце медленно карабкалось вверх по серой стене неба, словно отмеряя отпущенные мгновения жизни. Стало совсем светло, тугой свежий ветер бесшабашно гулял по городу, поскрипывая настежь раскрытыми ставнями, будто не замечая того, что он один такой вольный, бесплотный, а люди должны делать то, что должны.

Староста западной окраины Киева всегда с гордостью носил свое грозное имя, намекающее на неусыпную бдительность и возможность видеть то, что для других остается скрытым. Да, его не зря звали Тризором – не было в пределах его власти такого, чего бы не знал и не ведал, но для этого приходилось держать ухо востро, поскольку западная окраина – не самое благополучное место.

Раньше все было иначе… Западная окраина шумела радостным многолюдьем, хотя богатеи там, ясное дело, не селились. А много людей – большая власть. И хорошие деньги с податей.

Кроме тех податей, которые назначал князь, Тризор выдумал несколько тайных, присущих его неспокойным владениям. Он, к примеру, стал брать мыто с игорных зазывал, а кроме назначенной виры за совершенные убийства, брал с татей виру как бы вперед. А то вдруг их потом не поймают! Нет уж, все должно быть во власти, ничего нельзя отдавать на откуп случайностям.

Власть всегда заботила старосту больше всего и дело тут даже было не в деньгах, которые и без того складывать некуда, а в том сладком чувстве, когда тебя чтят, уважают, слушаются и боятся. Но крепкая власть требует не только крепкой руки, но и крепкого глаза, а уж в этом Тризор Богами обижен не был. Ему удавалось засунуть нос в каждую дырку, знать все не только о жизни главарей городских шаек, но чуть ли не о каждом тате или о торговке с базара.

При Ярополке он наверняка дошел бы до самых верхов, но тут власть сменилась, а еще хуже, что сама западная окраина, после того как три года назад там пересохли все колодцы, впала в безвестность. Почти весь честной люд разъехался по вновь построенным теремам и избам, а во владении сорокалетнего Тризора остались немощные старики, живущие в трухлявых землянках, бездомные бродяги и тати, ставшие чуть ли не местными князьями.

А вместе с владениями впал в безвестность и сам староста. Владимир уже не кликал его на общий сбор, не посылал гридней для поддержания порядка, а пришедшие поляки и вовсе не замечали, западной стороны сторонились, понимая, что она не стоит усилий, потраченных на нее.

И вот в таких мрачных думах шел Тризор с базара до своего обветшалого терема, а два хмурых безоружных тельника устало топали за спиной. Туго набитая калита била в бок богато расшитого кафтана, стянутого серебряными бляхами пояса, мягкие сапоги на толстом каблуке проминали давно не выметавшуюся пыль на дороге. Эта одежка, да добрая еда с питьем, были теперь единственной радостью – больше и деньги-то тратить не на что, разве что зашибить кого, да уплатить виру.

Терем стоял на холме, возле одного из последних годных колодцев, а кругом него притулились с десяток обжитых изб, как молочные поросята возле свиньи. Без воды жизни нет, а таскать от рыночной площади в гору, очень уж тяжко. И вдруг Тризор разглядел в стороне от жилья необычное оживление – десятка три крепких молодых мужиков расселись среди заброшенных изб, слушали одного говорившего, оживленно размахивающего руками. Но самое странное то, что даже расстояние в триста шагов не могло скрыть поблескивающего булата у поясов да за спинами. Оружие… Но ведь не поляки!

– Ого… – буркнул под нос староста. – Да тут никак заговор зреет! Ну и дела!

Ум начал привычно взвешивать цену увиденного, прикидывал самые разные варианты, как извлечь выгоду из случайно раскрытой тайны. Первая мысль – выдать полякам. Но что толку? Поляком ведь от этого не станешь! Ну, дадут денег, которых и так без меры, может предложат какой-нибудь захудалый пост при ихнем князе. Нет! Это все мелко… Мелко! А достичь русичу чего-то большего нет и не будет возможности. Нет, надо ставить на своих! Ведь если сейчас подсобить, да если заговор удастся, то кто бы ни был князем после позорно сбежавшего Владимира, а он, Тризор, все равно будет в большой чести, вместе с другими бунтовщиками. Если хорошо подсобить, так можно заработать и гривну на шею… А уж это почет, равным которому сыскать трудно.

Глаза старосты даже блеснули желтоватым светом заветной награды, он живо представил долгую песнь Баяна, прославляющего подвиги бунтарей, а о нем, Тризоре, в честь громкого имени, будет аж три куплета. И собравшиеся в Золотой Палате будут кричать ему здравицы, а он на равных сядет на одну лавку с сильномогучими богатырями. И ворот кафтана заставит портного скроить так, чтоб гривна всегда виднелась, вызывая завистливые и уважительные взгляды многочисленных друзей да редких врагов.

Тризор остановился так резко, что сонные тельники налетели на него как лодьи на песчаную отмель.

– Под ноги глядите, дурни! – ругнулся на них староста. – Распоясались! А ну живо домой, у меня еще дела есть не для ваших глаз. Толку с вас все равно как кобылы перьев – тельник без оружия окромя смеха ничего не вызывает. Ну! Или вас попросить ласково?

Все знали, что гневить старосту стоит едва ли, поэтому тельники хоть и обиделись пустым попрекам, а все же зашагали к терему бодрой поступью. Тризор поглядел им вслед и молвил тихонько:

– На кого ставить, я решил. Теперь надо обдумать саму ставку. Нда… Всему есть цена, но цена гривне из княжьих рук и пиру в Золотой Палате так высока, что тут можно и шкурой рискнуть. Терять все равно нечего.

Он сощурил глаза и решительно направился туда, где прятались вооруженные люди. Дорога была тяжелой, под ноги то и дело подворачивались прогнившие обломки бревен, а сырые, пахнущие тленом ямы провалившихся землянок так и норовили проглотить неосторожного путника, словно бездонные пасти чудовищ. Он пару раз оскользнулся на рыхлой пересохшей глине, сбил колено, но яростный свет воображаемой гривны манил вперед так сильно, что боль от ушибов не замечалась вовсе.

Владимир вздрогнул, когда позади чуть слышно скрипнула дверь, а Микулка так резво подхватил со стола меч, что воздух испугано свистнул отточенной сталью. Белоян, сидя на лавке у стола, напрягся так, что под вздувшимися мышцами хрустнули кости, только Ратибор не шевельнулся, так и стоял у окна, выказывая расслабленность, полную пренебрежения к опасности. Но тревожились зря, это вернулся Претич, правда за его спиной почтительно склонил голову богато разодетый незнакомец, но если воевода привел, значит так нужно. Князь доверял Претичу настолько, насколько вообще можно доверять другому человеку.

– Кто? – чуть обернувшись спросил Владимир.

– Это староста заходной окраины. – пояснил воевода. – Предложил помощь.

– Помощь? – брови князя знакомо поползли вверх. – И как же он, позволь спросить, прознал про наши задумки?

– Глазастый… – опустил голову Претич. – Его и кличут Тризором.

– Чернобогов ты сын, вот что я тебе скажу. Привыкли в чистом поле мечами махать, а как непривычная обстановка, так с вас больше хлопот, чем проку.

Староста переступил с ноги на ногу и бледнея от волнения вставил:

– Так я, княже, затем и пришел! У меня есть люди, которые как раз для нее, для непривычной обстановки, тоись. Дерутся почище лесной нежити, голыми руками сердце выдернуть могут. И слушают меня, как Боги слушают Рода – муха в рот залетит, не заметят.

Владимир обернулся к незнакомцу всем телом, глаза недоверчиво прошлись по нему сверху донизу.

– Эк ты мастак хвалиться. Хотя… Ты поясни, поясни! Я ведь не волхв, мысли читать не умею. Говори, не стесняйся! А то еще грохнешься тут от избытка чувств. Сколько у тебя тех молодцов, о которых баял и кто они такие?

– Тати. – честно признался Тризор, стараясь не глядеть на страшную морду верховного волхва. – Но они все у меня вот где!

Он накрепко сжал кулак, вытянув руку перед собой, а Владимир невесело усмехнулся:

– Дожили… Татей звать на подмогу. Стыдобища-то какая! Эх… Сколько их?

– Не меньше сотни, но могу и полторы набрать – дело не хитрое.

Белоян чуть слышно щелкнул зубами, а Микулка шумно отложил меч на стол. Владимир обернулся к друзьям, пытаясь прочесть в глазах хоть намек на подсказку – он никогда не старался тупо выпячивать безраздельную княжью власть, его горделивая молодость не боялась склонять голову перед мудростью да чужим опытом, хотя у самого с избытком хватало и того, и другого.

Ратибор отчетливо мотнул головой, всем своим видом выказывая недоверие к такой подмоге, волхв не шевельнулся, а Претич только пожал плечами, предано глядя в рот князю.

– И чего ты хочешь взамен? – пристально глянул князь на старосту.

– Ничего. Хочу послужить светлому князю.

– А… – понимающе кивнул Владимир. – Значит хочешь слишком многого, ежели сразу сказать не решаешься… Гляди, не перегни палку, а то вместо награды еще должен останешься. Лучше кажи правду. Боярином хочешь стать? Так это вряд ли! У меня их и так как собак.

Тризор молча мотнул головой, а князь удивленно вздернул брови.

– Нет? Удивительно. Чего же тогда? Уж не на мое ли место метишь?

Староста чуть улыбнулся и снова качнул головой. В его глазах постепенно разрастался живой душевный огонь, было видно, что он прекрасно знает чего хочет и готов пожертвовать жизнью за это.

Князь молчал, вглядываясь в лицо странного незнакомца, опыт подсказывал, что герой и бессеребреник не станет путаться с татями, но эти живые глаза, этот полный огня взгляд заставляли крепко задуматься, прежде чем вышибить ногой под зад…. Наверно такой же взгляд был и у самого Владимира, когда он робичем, юношей-оборванцем, шел к Святославу попытать счастья на княжение в Новгороде.

– Если предашь, – сказал наконец князь, – Я тебя на твоих же кишках повешу. Помни! Но помни и то, что все герои попадают в вирый. Все до единого. А уж земные награды хватают и вовсе горстями.

Что-то мелькнуло в глазах Тризора, но это был не страх, даже не трезвое раздумье, а только неукротимое желание поскорее начать то, для чего явился.

– Я готов… – тихо вымолвил он, предано глядя в глаза. – Ты только прикажи, княже, когда и где надо ударить. Я сделаю все!

– Хрен с тобой… – Владимир устало махнул перемотанным кулаком. – Добро пожаловать на военный совет! Хотя такие советы больше пристало на пирах держать, но тут уж извини, не до пира, сам понимаешь. Погляди сюда – вот кусками бересты означен княжий терем, это конюшня, а вот вдоль этих улиц расселились их сотники и тысяцкие. В первую голову надо бить именно их, этим как раз Претич займется, а вот когда простые ратники выберутся из казарм в кутерьму городских проулков, тогда самое время для твоей ночной рати. Соображаешь?

Тризор молча кивнул, стараясь не показывать бушевавших чувств – никогда он еще не был так близко к заветной цели. Все слушали князя с не меньшим вниманием и только Претич чуть заметно нахмурился, не желая терпеть рядом с собой еще одного воеводу. Надо будет сказать какому-нить смышленому гридню, чтоб приглядел за этим глазастым… Чует сердце – беда за ним.

– Ну вот, вроде и все… – закончил Владимир. – Каждый свое место знает, а ударим сразу после обеда. Я тут не одну седьмицу живу, видал, что после обеда поляков хоть голыми руками бери – пожрать они тоже не дураки, вроде наших, да только двигаются после этого как сонные. Хотя расслабляться и не думайте, покуда у пеших патрулей обеда нет, такое вот у них правило. Все! На Богов надеяться надо, но самим не плошать. И до обеда не шастайте с оружием, не хватало только по дурости нарваться.

10.

Претич прекрасно знал, что слаженное войско продержится и без воеводы, а вот худая рать и с воеводой сможет разве что петухов погонять. Поэтому, не доверяя чужим глазам, он решил сам приглядеть за Тризором, а к обеду доложить князю об увиденном и присоединиться к своим.

Не смотря на огромный рост и могучее тело, он крался среди заброшенных домов западной окраины почти бесшумно. И хотя никто не учил выслеживать человека, но богатый охотничий опыт здорово помогал, ведь не раз и не два приходилось гонять подраненного оленя по лесам, через валежник, буераки и опасные гнилые болотца, легко пропуская десяток верст под привыкшими к ходьбе ногами. Сейчас даже проще – подорожная пыль скрадывает шаги, как тяжелый зной скрадывает звуки в мерцающем мареве, разваленные бревна и сиротливые печные трубы причудливо торчат из земли, напоминая жутковатых чудовищ и уродливые фигуры людей. В этой корявой сумятице затеряться легко, труднее не потерять из виду того, за кем смотришь.

Но Тризор прятаться и не думал, меж покосившихся серых изб беззаботно мелькала его широкоплечая фигура в ярком кафтане, а хрипловатый голос, словно нарочно, вытягивал длинную заунывную песню, больше похожую на коровье мычание. Претич никак не мог понять куда идет староста – кругом ни души, ни жилья, даже вороны сторонятся этих нездоровых безводных улиц, провонявших грязью и безысходным одиночеством. Вроде и идти уже некуда, западная стена высится впереди неодолимым пределом, а Тризор все идет и идет. Знать бы зачем, кого ищет… Что задумывает…

Лишь на несколько мгновений воевода потерял старосту из виду и тут же вышел к очень странному месту. Среди общего запустения в землю уходил приметный ход, широкий и явно ухоженный, без сухого рыжего лишайника и лохматых пучков косматого мха на бревенчатом срубе входа – крепкий, недавно построенный. Могучие, растрескавшиеся от суши бревна, будто руки, держали тяжкий сруб крыши, присыпанный толстым слоем земли, а единственный след в пыли муравьиной цепочкой убегал меж ними, маня в неизвестность зияющей темноты.

– Куда его Ящер понес… Вот же Чернобогов сын. – пробурчал Претич. – Садят старостами кого попало, а мне теперь расхлебывать. Да… Явно не рать кликать он собрался, а может как раз рать, да только не ту какую обещал. Ход-то, поди за стену ведет…

Он согнулся в три погибели и кряхтя пролез в низкий широкий зев. Глаза никак не могли обвыкнуться после дневного света, руки пытались нашарить стены, но проход был таким широким и низким, что приходилось продираться вперед чуть ли не на карачках. Затхлый горячий воздух щекотал нос, вызывая постыдные слезы, невидимая паутина мерзко липла к лицу, а темнота копошилась десятками тысяч членистых ножек – жила, охотилась и умирала.

И тут словно молния сверкнула в мозгу.

– Паутина… – прошептал воевода, впервые за всю жизнь испугавшись. – Если бы Тризор тут прошел, то паутины бы не было! Как лис в ловушку…

Он тут же уткнулся в рыхлый земляной тупик, рванулся назад всем телом, но низкий потолок не давал разогнуться, а широкие стены не позволяли пальцам хвататься за бревна. В светлом проеме спасительного выхода выступила широкоплечая фигура старосты, на лице блуждала победная улыбочка, а зажатый в руке нож хищно прицелился к спрятанной меж бревен веревке, на которой тут все и держалось.

– Что, воевода… – усмехнулся Тризор. – А ведь ты прав! Двум воеводам подле князя не ужиться. Так пусть один и останется.

Он полоснул по запыленной веревке и бревна крыши разъехались, теряя равновесие и покой, глухой деревянный грохот ударил в уши сильнее, чем навалилась на плечи непомерная тяжесть. Но Претич и не думал сдаваться, он разогнулся, снося чудовищные удары полуобхватных бревен и заревел как неистовая морская буря:

– Предатель! Я тебя и из вирыя достану!

– Не жди… – усмехнулся Тризор, пряча нож на поясе. – Без меча в вирый не попадешь, а я постараюсь не встретиться с Ящером. Есть надежный способ с тобой на том свету разминуться. Слыхал, что князь говорил? Все герои попадают в вирый. Я же точно знаю, что не все, а только те, кто погибает с оружием. Прощай.

Он повернулся и беззаботно напевая скрылся за перекошенной от старости избой, а бревна продолжали колотить, давить, ранить могучее тело, пока самое здоровенное не шарахнуло Претича в голову, выбивая последние остатки угасающего сознания.

Столб пыли, словно вихрящийся смерч, метнулся к медленно тающим тучам, грохот постепенно стихал, превращаясь в глухой деревянный рокот, а там и вовсе замер, сухо треснув последней жердью. Наступила такая полная тишина, что городские звуки с огромным трудом пробились в нее, занимая свое привычное место, а торчащие из ямы бревна напоминали посеревшие от пыли кости изуродованного скелета, так и не сумевшего выбраться из могилы. И только вольный киевский ветер запел в них, будто в струнах, долгую печальную песню.

Все было готово к напуску, все выверено, продумано, учтено… Владимир хмуро ковырял пальцем разбросанную по столу бересту, которая заменяла собой меты на воображаемой карте Киева, одергивал грязный разлохмаченный бинт, смотавший кулак левой руки, да и во всем остальном выказывал крайнее волнение.

Время шло. Солнце раскидало мягкую пену облаков и теперь огромным огненным пузырем всплывало в густом знойном воздухе, приближаясь к назначенному полденному месту. Тележный скрип и мерные удары молота в близкой кузне только подчеркивали затопившую комнату тишину, будто это само время ступало тяжелыми стальными шагами, надвигалось неумолимо и грозно.

Белоян колдовал у печи, огромные, совсем не волховские руки швыряли в пламя щепотки трав, странный блестящий песок и что-то явно живое, лопающееся от огня с треском хитиновых панцирей, глаза упорно вглядывались в изменчивые клубы сочащегося дыма, пытаясь узреть такое же зыбкое будущее.

Время шло. Каждое движение, каждый вздох неотвратимо приближали то, чему Боги назначили быть, но что сделать могли только люди. Ратибор, стараясь отвлечься, снял со стены яровчатые гусли и неумелыми пальцами пробовал заставить струны петь, но звон у них получался нестройный, раздражающий, отчего Микулка преувеличено морщился, пытаясь разобрать каракули Волка на исчерченной резами бересте.

– Хорошая вышла бы песня… – отложил он надорванный с краю листок тонкой коры. – Жаль, не услышим. Ну что, княже? Надо бы начинать.

– Рано… Претич должен подойти, поведать как у него дела и сколько народу собрал. Да и Тризор этот, леший бы его взял, тоже должен явится. И чего я ему доверился? Точно говорят, на безрыбье и сам раком станешь… Тьфу. Воинство… На одних вас надежда, да на Претича. Другими командовать, это не самим воевать – сложнее и проще одновременно.

– Да чего ты, княже… – пожал плечами паренек. – Нунечку никакой человек лишним не будет, а уж староста с сотней татей тем более.

Ратибор отложил гусли и раздраженно сказал:

– Много ты знаешь татей… Они тока на вид грозные, а как только до серьезного дела доходит, начинают портки марать. Повидал я их, повидал. Лучше бы вообще без них, чем всецело доверить им хоть какое-то место битвы. Подумай, княже! Еще не поздно этого старосту взашей погнать.

Со двора по лестнице скрипнули сапоги и в комнату осторожно вошел Тризор. Он пристально огляделся и спокойно молвил:

– Мои все готовы. Сотня и два десятка. Смогут начать, как только подам сигнал.

Владимир вздохнул, словно на сердце лег тяжкий камень.

– Ладно… – чуть приметно кивнул он. – Помнишь, что надо делать?

– Устроить резню, когда ратники выскочат из казарм. Не давать им стать строем. Мои молодцы с этим справятся лучше всех!

– Да уж ясно… – фыркнул Ратибор. – Со спины они резать привыкли.

– Так… – князь обеспокоено встал с лавки и подошел к настежь распахнутым ставням. – Где же Претич?

Ни одна жилка не дрогнула на лице старосты, ни одно пятнышко тени не пробежало по гладко выбритым щекам. Тугая напряженная тишина накрепко застряла в комнате, только с улицы рвались звуки, залетали в окно и испуганно вылетали снова, будто не могли оставаться в насыщенном волнением воздухе.

Солнце застряло в наивысшей отметке неба, гул рабочих дворов стих, сменившись лаем собак и пением откормленных городских птиц. Наступил обеденный час – время отдыха и доброй еды. Дольше ждать было нельзя, прахом пойдут все придумки, да и мертвый Перемыха словно с укором глядел в потолок прикрытыми веками.

И тут по лестнице грохнуло так, что даже Белоян оторвался от своих непонятных занятий, дверь распахнулась как от порыва ветра и в комнату буквально влетел мокрый от пота, весь перемазанный в пыли гридень из дружины Претича. Без оружия, без доспеха, только из-за голенища чуть торчит рукоять ножа.

– Претич… – еще толком не отдышавшись, выдохнул он. – Претич погиб!

Все разом вскочили, словно комната вдруг загорелась сразу во всех углах, Владимир подскочил к юноше и ухватив за ворот рубахи глянул в перепуганные глаза.

– Говори… – глухо прорычал он.

– Его задавило в каком-то подземном ходу, видать тамошные тати построили, а вел он за город под заходной стеной. Там бревна попадали толще меня! Конец ему, княже… Мы пыль увидали, потом грохот, а когда добежали, там следы… Воевода туда зашел с кем-то, потому как два следа в пыли. Но его ногу я завсегда различу, у него особая манера ступни по медвежьи ставить, да и такой ножищи ни у кого ныне в Киеве не осталось.

– Чего он туда поперся?! – ухнул Владимир кулаком по столу. – Нашел время… О, Боги… Что же теперь делать? И с кем его там завалило?

– Не знаю… – замотал головой гридень. – Из наших все на месте.

Князь отпустил юношу и снова уселся за стол.

– Кто чего скажет? – обвел он взглядом взволнованные лица.

– Надо идти в напуск. – глухо ответил верховный волхв. – Менять что-то уже слишком поздно. Просто тебе нужно стать вместо Претича, или поставить Ратибора, он может быть справится.

– Стрелок мне в другом месте нужен… – отмахнулся Владимир. – Что ж… Тогда вперед! А то мозоли на заднице насидим. Каждый знает что ему делать… А хоронить своих будем потом!

Без конницы по жаре было тяжко, но сотня распаренных, раскрасневшихся от пота русичей неожиданно ударила в пешие дозоры поляков, буквально подавив противника криком, оскаленными лицами и совершеннейшим презрением к смерти в глазах. Каждый, взявший меч в этот полдень, приготовился встретить вечер в вирые, а потому дрались остервенело и страшно, не обращая внимания на грозную манеру польского боя.

Пешие дозоры двух главных улиц, ведущих к Горе, опрокинулись в считанные мгновения, а полсотни хорошо вооруженных гридней и столько же трудового люда с вилами и оттянутыми плотницкими топорами ворвались в терема, занятые польскими сотниками и тысяцкими. Владимир командовал умело, не позволял растягиваться на бегу, не давал в запале боя разбредаться по улочкам, а верные гридни, обученные Претичем, четко держали стороны строя.

На такое сокрушительное начало не надеялся никто из бунтовщиков. Закованным в булат дозорным не помогли ни удивительные доспехи, ни выучка, ни слава громких побед, их просто валили вилами на мостовую и грубо, но верно, затаптывали ногами. Польские воины, лязгая доспехами, жутко корчились в пыли, их добивали звонкими топорами, кому не лень, а остальные бежали дальше, сами себя распаляя победными криками и гиканьем.

Тысяцкие и сотники вообще оказались не готовы к напуску – никто не надел доспеха, никто не держал под руками оружия, все прохлаждались в тени теремов и наслаждались вкусным обедом. Их прямо из-за стола поднимали на рогатины и пики, ставни трещали от вылетающих тел, а по улицам, переползая через убившихся, со страшными воплями ползали искалеченные.

Раззадоренная победой толпа рванула к казармам, пытаясь быстротой и напором закрепить славное начало, но только Владимир да Ратибор с Микулкой знали, что главная опасность не тут, не в городе, а за высокими стенами Киева, в чистом поле. Именно там, снаружи, огромная польская рать стояла скрытыми заставами и дымными лагерями, так что если за стены вырвется весть о бунте, то подоспевшая подмога ураганом сметет русичей вместе с городом. Вот если бы богатыри прибыли раньше!

Две улицы, ведущие к княжьему терему, русичи очистили от поляков быстро, но пешие дозоры по всему городу уже собирались на крики и лязг оружия. Поняв с чем столкнулись, они двигались осторожнее, собирались десятками и четко держали строй, пробиваясь к месту битвы.

Владимирова дружина, выскочив на холм, где стояли казармы, нос к носу столкнулась с пришедшими в себя дозорными, отлично вооруженными и вполне оправившимися от первого сокрушительного удара. И тут русичи словно уперлись в стену… Дерево против булата – расклад не из лучших. Завязался тяжелый неравный бой и Владимир понял, что его сотня обречена, ведь если не получилось победить неожиданным быстрым напуском, то отступление уже не поможет, придется стоять до конца. Теперь можно надеяться только на помощь Богов, а им ведь тоже нужно время! Главное – не дать себя смять этим, похожим на стальных жуков, дозорным, глядящим сквозь узкие щели душных булатных шлемов. А когда выскочит из казарм основная рать, должен ударить Тризор, выпустив из подворотен лихое ночное воинство.

Бутиян наотмашь шарахнул саблей гонца, принесшего худую весть и не оглядываясь на распростертое тело, бросился к окну княжьего терема. Взгляд метался среди яростных стальных бликов близкой сечи, руки добела сжались в кулаки.

– Полуяна ко мне! Быстро! – заорал он, рассадив саблей роскошное резное кресло. – Быстро выводите на улицы конницу!

Он отер со лба нехороший пот, брезгливо отбросил окровавленный клинок и уже тише добавил:

– Не щадить никого! Вырублю этих варваров до седьмого колена…

Полуян влетел в палату, шатаясь от хмеля, по лицу разлилась такая бледность, будто он уже умер раз двадцать.

– Их ведет сам Владимир! – вытаращив глаза заорал он. – Дождались… Допрыгались… Все твои сладкие грезы! И этот чертов Чернобородый…

– Чернобородый… – чуть ободрился Бутиян. – Чернобородый… Уезжая он обещал, что даже если пропадет, помощь нам все равно будет.

– Он что, бессмертный? – недоверчиво скривился воевода.

– Может быть… – покачал головой князь. – Может быть. Но он говорил, что придет к нам в другом теле. Будь настороже! Всех незнакомцев, что явятся сами, ко мне. Без задержек, но под хорошей охраной. И конницу выводи, черт бы тебя побрал!

– Уже вывожу! – отмахнулся Полуян. – Надо еще предупредить наши основные силы за городом. Я пошлю четверть сотни через главные ворота. А вообще, не так все плохо! Варвары завязли в сече возле казарм. Не думаю, что они долго продержатся, хотя теснят наших чуть ли не голыми руками.

– Я не люблю случайностей! – злобно выкрикнул Бутиян. – Срочно нужна подмога, надо передавить этих бунтарей как вшей, коими они и являются. Не четверть сотни за город пошли, а пять десятков. Все, давай!

Он снова уставился во двор, наблюдая, как суетящиеся конные ратники бегают по двору, пытаясь создать хоть видимость порядка. Они выглядели совсем не так грозно, как при взятии города – без коней, без шлемов, многие с трудом таскают собственные разжиревшие туши.

А на холме возле казарм кипел жаркий бой – сотня русечей накатывала на булатное воинство, останавливалась и медленно отступала, но за каждым таким отступлением оставались десятки трупов. Среди покореженных польских доспехов иногда белела чистенькая рубаха русича – за каждого своего они ложили троих, а то и четверых поляков. А ведь не воины, там больше половины плотников и кузнецов!

Бутиян брезгливо скривился. Да… Неужели вся сила его войска держится на грозном и непривычном виде да на былых громких победах? Худо… Хуже некуда. Чего-то не учел Чернобородый, хотя сам-то из русичей. Вроде и войско отличное, не раз показало себя в боях, но тут все пошло наперекосяк. Ну действительно, кто же кроме русичей станет драться вот так, вилами против мечей, в рубахах против булатных доспехов?! С ними вообще нельзя воевать! Они же просто варвары, дикари, не понимающие истинной силы. Надо было не на Киев идти, а в любую другую сторону, где есть цивилизация и нормальное понимание. Там бы против такой рати вообще никто бы не выступил. Только бы и знали, что сдавать города… А эти бьются за каждый кусок мостовой.

Но суматоха во дворе не длилась долго. Сотники быстро навели порядок и немного ошалевшие поляки наконец бросились к конюшням, где челядь спешно заканчивала седлать коней. У Бутияна отлегло от сердца – конница сметет наглых русичей в одно мгновение, против нее еще ни один враг не смог устоять. Надо только чтоб всадники не спешили, чтоб выехали как всегда, в полном вооружении, в блистающих шлемах и доспехах, в пластины которых глядеться можно. Пусть лучше позже, но наверняка.

Бутиян высунулся из окна и гаркнул так, что у самого уши заклало:

– Прекратить панику! Черт вас всех разбери. Их всего сотня, а вы с перепугу чуть не обгадились. Всем снарядиться по полной!

От княжьего окрика суматоха улеглась вовсе, оруженосцы подносили шлемы с белоснежными плюмажами, затягивали ремни на господских доспехах, а через двор, ухая сапогами, грозно прошагали пять десятков легких пешцев с щитами и в полностью закрытых шлемах. Эти направились за подмогой, так что русичам теперь надеяться просто не на что, разве что на своих богов. Хотя тут и боги бессильны – камнепад не остановишь руками, будь ты хоть трижды храбрым.

Микулка осторожно прокрался вдоль задней стены конюшен, выходящей на одну из двух отбитых у поляков улиц. После грозного Бутиянова окрика суматоха во дворе улеглась, а значит времени на раздумья совсем не осталось. Надо действовать, а там уж как Боги решат.

Паренек даже улыбнулся, представив свою гибель под копытами вражьих коней, а следом за ней счастливую встречу с Дивой в вирые. Эдак даже проще, а то карабкайся потом на небо… Упаришься в такую жару!

Он пригляделся к стене, выискивая слабое место средь толстых, посеревших от времени бревен, могучая сила закипела в теле, вздув мышцы налитыми кровью буграми. Сердце заухало почти у самого горла, но Микулка только глубже вздохнул и ударил изо всех сил.

Бревна разлетелись, как худая запруда под напором воды, крыша дернулась и резко завалилась на бок, будто выслеживающий добычу ястреб лихо лег на крыло. Дальняя стена не выдержала перекоса и медленно, нехотя ухнулась в пыль, давя нерасторопных челядинов вместе с разодетыми конными ратниками. Перепуганные кони прямо в разваленных стойлах становились на дыбы, били копытами отскакивающих конюхов, ржали так, словно в конюшне гудело яростное пламя пожара. И действительно, маленький игривый огонек сорвался с перевернутой лампы, рыжим котенком кувыркнулся по соломенным подстилкам и прыгнул выше, на перекошенные бревна, оставляя за собой толстый хвост серого дыма.

Кони рванулись на улицу отчаянным вихрем, будто разом вспомнили про вольный простор, про настоянный на травах ветер и про залитую солнцем безбрежную ковыльную степь, по которой можно мчаться диким, необузданным табуном, не чуя придуманных человеком уздечек. Несущая смерть живая лавина залила ведущую к казармам улицу. Тысяча мощных тел рвала воздух запахом пота, две тысячи глаз дико сверкали над залитыми пеной мордами, а четыре тысячи подков высекали из мостовой бурю видимых в дневном свете искр.

Земля дрогнула, словно Ящер во сне перевернулся набок и захрапел молодецким храпом. Со стен теремов полетела труха, посыпались куски раскрашенных резных наличников, все тряслось, жалобно звенело и двигалось, а ошарашенные поляки разинув рот глядели вслед тому, что должно было стать решающей силой в подавлении бунта. Вся их грозная конница мигом превратилась в обезумевший от ужаса дикий табун, а под развалинами конюшни полегла добрая четверть всадников, так и не севших в седла.

Микулка приготовился к смерти, но тот зверь, который живет в каждом из нас, все же заставил тело рвануться в сторону, пропустить сокрушительную конскую массу. Но в следующий миг он испугался уже не конских копыт, а собственного звериного страха. Ведь нет стыда хуже, чем позорно дрожать за свою шкуру, особенно когда есть кому с укором взирать из вирыя. В гулком грохоте, в мелькании взмыленных лошадиных тел, паренек разглядел лица погибших друзей – живой взгляд Заряна, ясный взор неизвестного рыбаря и напряженную волю зарубленного в Полоцке тиверца. Никто из них не дрогнул в последний час! Так гоже ли ему, Микулке, кого Зарян считал чуть ли не сыном, опозориться в своем последнем бою?

Но погибать под копытами, как курица на жертвенном камне, тоже не очень хотелось… Смерть всегда представлялась красивой, шумной, такой, чтоб сотни врагов сложили курган из поверженных тел. Надо пробиться во двор княжьего терема! А там поляков не счесть, там самого Бутияна можно будет достать, коль не спать на ходу.

Разгоряченная конская грудь тяжким тараном ухнула в плечо, Микулка не успел отлететь и на два шага, как попал под другого коня, и уже падая под третьего. Его больно ударило в спину, ломая ребра, кожу на левой руке сорвало в кровавую кашу и тут же с десяток подкованных копыт разом шарахнули в защищенное кольчугой тело. Но Микулка не стал в страхе прикрывать голову, а изо всех сил уперся руками в землю и поднялся на колени, заставляя испуганных коней перепрыгивать через него, как через ставшую на пути колоду. Несколько копыт тут же ударили в голову, раскидав мир кровавыми кругами, кожа на левой щеке повисла веселеньким красненьким лоскутом, но паренек собрал в кулак всю свою волю и медленно поднялся во весь рост.

Его снова ударили грудью, но конь сам не удержался на ногах, кувыркнулся и полетел под копыта сородичей, тут же превратившись в пробитую сломанными костями шкуру. Второй и третий разлетелись в стороны и Микулка сделал самый трудный в своей жизни шаг, потом еще один, а следующий дался намного легче.

Он почти дошел до развалин конюшни, за которыми желанная цель, табун уже почти проскакал мимо, когда матерый черногривый жеребец все же сбил его с ног могучим ударом, а целый десяток коней рванул обессиленное тело сокрушительной дробью ударов. Правая рука сломилась как тросточка, мышцы ног рассадило глубокими ранами, а по голове ухнуло так, что мир перевернулся, закружился в угасающем водовороте и превратился в черное Ничто, которое на Руси всегда называли Навью.

Кони мчались изо всех сил, будто пытались выскочить из тесных взмыленных шкур и когда мостовая кончилась, в небо взлетела целая туча густой едкой пыли.

А на холме у казарм в смертельной схватке сцепилась поредевшая сотня Владимира и три сотни закованных в булат польских дозорных, стянувшихся со всего города. Русичей косили словно траву, но они, как трава, упорно поднимались, залитые горячей кровавой росой и ни на шаг не давали себя потеснить. Но ни на шаг и не продвинулись, а из казарм уже выбегали пешие ратники, сверкали оружием, пытаясь наладить строй.

11.

Ратибор Теплый Ветер терпеть не мог стрелять из засады. Но жизнь, словно нарочно, устроилась так, что одному с луком против сотни не сдюжить, коль хорошенько не спрятаться. Прятаться учил отец, когда Ратибор едва мог детский лук натянуть, прятаться учил хмурый тиверец, заставляя стрелять от восхода до заката, пока пальцы не откажутся держать тетиву. А когда откажутся, давал полный колчан и заставлял стрелять снова.

Стрелок и сам не знал, чему его выучили лучше – стрелять или прятаться, но то и другое он делал уже не задумываясь, словно родился с этим. Даже в праздники, на веселых хмельных гулянках, он веселился, а взгляд привычно выискивал неприметное местечко, приглядывался к теням, щелям, серым покатым крышам. В вечном прищуре его темно-серых глаз друзья нередко могли разглядеть усталость, а враги всегда видели точный и цепкий прицел.

У приворотной площади стояли высокие терема, в два поверха, но Ратибору нужна была простенькая малоприметная избенка, какую тут сыскать не так просто. И все же парочка добротных низеньких домиков с чердаками притулились и здесь. Он, сам не понимая почему, выбрал левый, неслышно прокрался через задний двор и коротким прыжком ухватился за край гонтовой крыши.

Душная утроба чердака встретила полной тьмой, настолько хорошо были пригнаны деревянные чешуйки гонты, но теперь это только на пользу, главное нос не расшибить сослепу. Ратибор вытянул из налуча ненатянутый лук и точным коротким ударом вышиб одну из деревянных пластинок. Солнечный свет, найдя лазейку, ударил в чердачные доски упругим огненным столбом, вихрь сверкающих пылинок заискрился в нем как стайка крошечных рыбок.

– Маловато… – раздался в ушах почти забытый отцовский голос. – Вышиби еще штуки три. Только в разных местах.

Ратибор даже вздрогнул от неожиданности – завещанный меч давно уже не давал советов.

Кивнув, стрелок прошел пару шагов и выбил кусок гонты почти на краю крыши, а следом за ним и еще три в разных концах чердака, но так, чтобы все дыры слепыми глазницами уставились на городские ворота. Хотя не совсем слепыми, не совсем…

Темно-серые Ратиборовы глаза пристально всматривались в городские ворота через одно из пробитых отверстий. Он привык ждать, научился.

Еще давным-давно он заметил, что время течет совершенно по разному, если ждать, если работать и если заниматься чем-то приятным. Быстрее всего оно течет за приятным занятием. И за разговором.

– Отец… – шепотом позвал Ратибор.

Густая тьма, пробитая несколькими лучами света промолчала, но стрелок знал, что его слышат. Ответ был не так уж и важен, нужно было успеть сказать.

– Сейчас мой последний бой. Так надо. А потом я пойду вслед за тобой. Будем вместе в этом булате…

– Соплив ты еще кому-то советы давать. – все же ответил Голос. – Да и помирать тебе, поди, рановато. Что-то я не чую вокруг ничего особо опасного. Киев видывал и худшие беды.

– Не видывал. Эти поляки – не просто поляки. Даже, скорее, не совсем поляки. Разве в крови дело? Дело в том, как они себя ведут. А ведут они себя странно. Будто собраны в какое-то особое братство, что ли… Сам не пойму. Но ощущение такое, будто за этим кто-то стоит. Кто-то, победа над кем и есть весь смысл моей жизни.

– Тогда тебе пришлось бы стать бессмертным. – сухо ответил голос меча знакомой отцовской манерой. – То, о чем ты тут говоришь, это и есть само Зло. Его победить невозможно.

– Для человека нет ничего невозможного! – убежденно шепнул Ратибор. – Да и не верю я в эти байки о каком-то всеобъемлющем Зле. Для меня зло всегда понятно. Всегда имеет лицо и имя.

– Не спорю, но человеческое имя имеет лишь мелкое зло. Убил человека и… Что дальше? Всегда появляется другой такой же, а то и хуже. Но есть у Зла и нечеловеческие имена. Зависть, Предательство, Жадность, Трусость… Много. Вот когда ты поймешь, что биться надо с ними, а не с завистливыми, жадными и трусливыми людишками, тогда соглашусь, что бьешься с тем, с чем нужно. А так ты не далеко ушел от того, чтоб татей на воротах вешать.

– Я как раз и хотел поговорить об этом… Понимаешь, эти поляки… Сами вроде люди как люди, но руководит ими что-то странное. Может как раз то, о чем ты говоришь. Зависть, Трусость, Жадность… Но как добраться до главного, если не уничтожить их?

– То-то и оно, что никак. Добраться до самого Зла можно лишь по следам тех, кто его носит. Именно поэтому мы воины, а не волхвы. Чтобы уметь расчищать себе путь.

– Кто МЫ? – встрепенулся стрелок.

– Ты, я, Микулка, Витим и все, кто носит такие мечи. Придет время, сам все узнаешь. Есть слово, которое мало услышать, его нужно прочувствовать всем сердцем, впитать душой и принять телом. Только тогда ты сам станешь этим словом.

– И что это за слово такое? – очень серьезно спросил Ратибор, поглядывая на ворота через выбитую в крыше дыру.

– Стража… – тихо ответил Голос.

– Слово как слово… – пожал Ратибор плечами. – Мне все равно не успеть почувствовать, впитать и принять. Я же говорю – сейчас мой последний бой. Я больше думаю о том, что никому не успел передать меч.

– Он сам найдет себе хозяина. Такое уже бывало.

– Ну… Тогда все в порядке. – усмехнулся стрелок, подтянув к себе пять туго набитых колчанов с отличными стрелами.

Стрелы были сделаны на совесть – умельцы-русичи из трудового люда не зря потратили три седьмицы, выводя тонкие древка и острые булатные наконечники, готовые к мести. Для особых случаев, как сказал Владимир.

Ратибор закончил оглядывать сторожевые башни у ворот и наконец вытянул первую стрелу. Тяжелую, заботливо отглаженную умелыми руками неведомого оружейника. Теплую.

Он привычно ухватил ее зубами и не выпуская цель из виду, легко накинул тетиву на изящно изогнутый рог лука, в руках словно проснулась веселая удалая сила, заиграла, наливая мышцы горячей кровью, как игривое красное вино наливает собой драгоценный чеканный кубок.

Ратибор наложил стрелу и лук мягко запел, забирая силу натруженных рук, напрягся, словно живой и замер, давая выверить точный прицел. Стрелок не высовывал наконечник из дырки в крыше, чтоб беззаботное солнце не выдало его искрой сверкнувшего булата, поэтому стрела вырвалась на волю из тьмы, только на середине пути превратившись в тонкую серебряную спицу, ударившую прямо в лицо польского дозорного на башне. Он вздрогнул и, даже не схватившись за дрожащее древко, повалился грудью вперед, безвольные руки растопырились в стороны, делая ратника похожим на огромную булатную птицу, бросившуюся вниз за добычей.

На стенах начался жуткий переполох, едва поверженный дозорный звонко ухнулся в мостовую приворотной площади. Ратники бестолково бегали, одни поднимались, другие спускались по лестницам, десятник сипло орал, пытаясь навести порядок и вскоре со стен во все стороны полетели легкие стрелы. Били без прицела, не зная где укрылся невидимый стрелок. Один наконечник даже стукнул в крышу избы, на чердаке которой Ратибор спокойно и не спеша вытянул из колчана вторую стрелу.

Тетива сухо щелкнула в костяную бляху на запястье, десятник перестал кричать и, повернувшись кругом, ухнулся со стены спиной вниз. Теперь уже никто из поляков стрелять не стал, понимая, что всякий, держащий лук, будет для неведомого стрелка первой целью. На лестнице началась давка и двое, не удержавшись на каменных ступенях, с отчаянными воплями полетели вниз. Ратибор продышался после задержки дыхания, опустил веки, давая глазам отдохнуть и вытянул третью стрелу. Яркое белое оперение легко оттянулось до самого уха, глаза цепко ухватили новую цель.

Он выпустил еще четыре стрелы, доведя панику до изящного совершенства. Никто из поляков уже не мог сообразить куда бежать и зачем, они лишь метались в бестолковой горячке, представляя, как следующее булатное острие злобно вопьется прямо в горло и доспех не спасет, и не спасет расстояние, и не спасет даже самая отменная выучка. Все вдруг стали равны, какими и создали людей Боги, десятники в страхе не отличались от сотников, а те и другие от простых ратников – над всеми одинаково развернулись черные крылья смерти.

Ратибор отложил лук и поправил костяную бляху на левой руке, стерегущую от удара тетивой по важным для жизни жилам. Пальцы на правой немного устали подолгу держать точный прицел, поэтому стрелок несколько раз сжал и разжал кулаки, возвращая рукам цепкость, тремя резкими вздохами очистил грудь от застоялого воздуха, а уж затем достал из заплечного мешка добрую бутыль кваса и завернутых в тряпицу рябчиков, еще хранивших тепло печи. Но глаза ни на миг не выпускали городские ворота. Все нормально, пока никто наружу выходить и не собирался…

Время текло извечной неспешной рекой. Иногда Ратибор неохотно выпускал из рук обгрызанного рябчика и, отерев руки о тряпицу, посылал одинокую стрелу в такого же одинокого польского молодца, бросившегося в город за подмогой. Такие находились не часто, поэтому от еды очень скоро осталась лишь четверть. А когда отполовинилась и бутыль с квасом, к воротам подошел полусотенный польский отряд, спешащий на заставы за подмогой.

Сотник и десятники отряда не сразу поняли что к чему, глядя на мечущихся в ужасе сотоварищей и на трупы, разбросанные у ворот. Первой их мыслью было то, что бунтовщики взобрались на стену или прорвались к воротам, но приглядевшись узрели только своих. И эти свои остервенело махали руками, пытаясь знаками объяснить грозившую отряду опасность. Сотник не стал разбираться, зычный голосище заученно приказал стать в круг, закрыться щитами и ощетиниться копьями.

Он умер первым – стрела вошла в шлемовую щель и коротко вылезла на затылке, заткнув смертный крик распустившимся оперением. Следующим бессильно опустился на мостовую один из десятников и только после этого поляки поняли что к чему. Самый сообразительный из десятников разделил отряд надвое, приказав одной половине бежать на заставы, а другую рассредоточил, чтоб не стоять кучей, и вместе с ней рванулся прочесывать терема вокруг площади. Ратибор усмехнулся – наконец-то они сообразили, что стрелок может спрятаться только там. Но время пока есть, им ведь придется обшаривать терема сверху донизу, не пропуская ни единого окна, а низкие домики наверняка станут проверять последними. Стрелять-то удобней с высоких!

Стрелок отложил еду и вплотную занялся той частью отряда, которая рванулась за ворота. Именно она теперь представляла наибольшую опасность… Не для него, он бы успел отстреляться от оставшихся, не давая им обшаривать дома. Нет, не для него, а для Киева…

Двадцать две стрелы ушли за ворота по выверенному прицелу, двадцать два тела в бесполезных доспехах распростерлись в пыли и ни один поляк так и не вышел из города. Больше пока никто и не пытался, прекрасно понимая, что пока жив неведомый стрелок, идти к воротам – все равно что с городской стены прыгать. Все кто мог, бросились обшаривать терема и очень скоро стрелка нашли.

Ратибор видел, как из терема выволокли какого-то мужика с жестоко разбитым лицом, один из поляков тянул его за вывернутую руку, а другой тащил на плече найденный в светлице натянутый лук. Не смотря на страшные побои неизвестный русич до конца играл свою роль – плакал, размазывая кровавые сопли, падал на колени и каялся за содеянное. Его снова били, он снова каялся.

Ратибор ожесточенно отер рукавом лицо, представляя, каково вот так идти на верную смерть зная, что умрешь унизительно и мучительно, причем не за родича, а за совершенно незнакомого человека. Он представил, как незнакомец глядел на площадь, радуясь метким выстрелам невидимого стрелка, а когда поляки бросились прочесывать терема, он вытянул откуда-то старый задрипанный лук, отыскал потянутую тетиву, натянул и стал ждать, когда доберутся до его светлицы.

Ратибор затаился, кусая губы в бессильной ярости. Больше всего на свете он хотел бы сейчас перебить поляков одного за другим, но знал, что не для этого незнакомец пошел за него на смерть. Не для этого…

Русича мучили не долго но страшно, в конце концов буквально по кусочкам порубили ему руки и ноги, да так и оставили лежать одним туловищем, еще живого, истекающего кровью. Насладившись местью, обрадованные поляки кое как построились и с веселыми шуточками направились за город через распахнутые ворота. Многие так упарились казнью, что поснимали шлемы, а некоторые даже прикладывались к припасенным баклажкам с быстро теплеющим на солнце вином.

Ратибор выждал еще немного, зная, что и на вдвое большем расстоянии легко положит весь отряд, потом зло отхлебнул кваску и тяжелая стрела с готовностью прижалась к теплому дереву лука. Он уж было прицелился в дальнего поляка, когда искалеченный русич громко и жалобно застонал, словно спрашивая – где же ты есть, неизвестный стрелок?

Непрошеные слезы защипали глаза, Ратибор резко наклонил лук и стараясь не глядеть в цель разжал пальцы. Стрела попала русичу точно в лоб, древко застонало мелкой деревянной дрожью, а полный страдания взгляд замер, наполнился спокойствием и благодарностью. Широкое оперение затрепетало на ветру как цветок дикой розы, один из поляков заметил его и страшно закричав кинулся оземь, остальные, еще ничего не понимая, но уже готовые ко всему, рассыпались цепью и прикрылись щитами.

Ратибор даже зарычал совсем по-волчьи – буйное пламя ярости обожгло тело изнутри, разбудив еще прикрытую ленью силу. Он как во сне снял тетиву, укоротил ее, навязав другую петлю и снова натянул лук, но уже так, что дерево жалобно застонало с натуги.

– Хрен вам помогут ваши щиты… – шепнул он в темноте и снова пристроился у одной из дыр в крыше.

Тетива так ударила в прикрывшую запястье костяную бляху, что даже сквозь нее кожу ожгло лютым огнем боли. Зато стрела метнулась в цель с жуткой силищей, а булатный щит только брызнул искрами, пропустив каленый наконечник сквозь себя. Поляк вскрикнул, уронил оружие и забился в густой дорожной пыли, прося у товарищей скорой смерти. Но тут же со звоном рухнул на землю рядом стоящий, а третий дернулся и со страшными криками побежал не разбирая дороги, наводя среди соратников холодную безвольную панику.

Смерть нависла над четвертьсотенным польским отрядом. Смерть неумолимая, страшная, косящая ратников одного за другим. Быстро и зло… От нее не было никакого спасения, поляки с выпученными глазами ползали в пыли, прикрыв спины щитами, драли ногтями утоптанную землю словно пытались зарыться в нее во весть рост. И все равно умирали, когда невидимая смерть возникала пред ними словно из воздуха, а надежный доспех пропускал ее сквозь себя, будто был сделан из бересты.

Костяная бляха лопнула на пятнадцатом выстреле, тетива вгрызлась в Ратиборово запястье словно голодная крыса, ловко содрала кожу и вдоволь напилась крови из разорванных жил. Стрелок вскрикнул как от удара ножом, но стиснув зубы не разжал кулак, рука потянулась за новой стрелой и та бросилась в цель звонким щелчком тетивы.

Кровь выливалась в чердачную солому горячей бурливой струей и на двадцатом выстреле Ратибор выбил себе новую дырку в крыше, потому что уже мог стоять только на коленях.

– Перевяжи руку тряпицей! – неожиданно возник голос меча через нарастающий гул в ушах. – Затяни потуже, это кровь остановит.

Ратибор отложил оружие и немеющими пальцами начал рвать рукава кафтана. Добротная материя не поддавалась, поэтому стрелок последним усилием выдрал ворот рубахи и попробовал хоть как-то затянуть рану. Но пятеро оставшихся в живых поляков, заметив перерыв в стрельбе, тут же осмелели и бросились к теремам. Они может быть и поняли, откуда стреляют, если бы дырка в крыше была одна, но несколько черных отверстий в гонте скорее навевали мысль о прохудившейся кровле. Не зная, где притаилась смерть, они притащили из сторожки у ворот огня и, поджигая факела, стали швырять их во все дома вокруг площади.

Пламя нехотя вгрызалось в толстенные бревна срубов, но добираясь до кровли весело кидалось на гонту крыш, с наслаждением зарывалось в толстый слой чердачной соломы. Все настолько пересохло за полную седьмицу жары, что дыма не было вовсе, только тусклые в свете дня искры летели в небеса вихрящимся роем. Ратибор зубами затянул на запястье лоскут от рубахи и снова подхватил лук.

– Сами Боги послали эту жару… – побледневшими губами вымолвил он. – За городом никто не увидит пожара.

То, что горела изба на которой он притаился, его волновало не очень – противников всего пятеро, значит нужно совсем чуть-чуть времени, чтоб закончить начатое. А помирать придется все равно, кровушки-то вытекло не мало…

Задыхаясь от дыма Ратибор выпустил еще семь стрел, дважды промахнувшись по метавшимся в дыму фигурам. Все… Он не отбросил лук, а привычно закинул в заплечный налуч, предварительно сняв тетиву и аккуратно смотав небольшим клубочком. В вирые пригодится, там без оружия со скуки помереть можно. Стрелок даже нашел в себе силы усмехнуться – можно ли помереть на том свете? Со скуки наверное можно…

Кровь вялыми толчками сочилась через тряпицу, Ратибор закашлялся и сделал пару шагов к чердачному оконцу. Ноги совсем не держали, солома вокруг уже начинала шевелиться и ежиться от жара, а светлый квадратик окна дрожал и расплывался в струях расплавленного воздуха. Он ухватился за край оконца и попробовал подтянуться, но трехрядная кольчуга под кафтаном впервые сослужила дурную службу, тяжким бременем не выпуская на вольный воздух.

– Да и хрен с ним… – устало присел на корточки Ратибор. – Буду я тут еще надрываться…

Он скинул в подернутую дымом солому заплечный мешок и морщась от жара вытянул из него парящую краюху хлеба.

– Вот, Ящер… – стрелок моргнул опаленными ресницами. – Рябчиков совсем не осталось… А то были бы хороши подогретыми.

Оплетенная глиняная бутыль с квасом лопнула и зло зашипела фонтаном пара, Ратибор кашлянул и растрескавшимися губами ухватил кусок хлеба. На белой мякоти остались пятна быстро засыхающей крови.

И тут злобный язык пламени вырвался из дальнего угла чердака, пол под ногами дрогнул, покосился и стрелок с замершим сердцем рухнул в бушующее внизу пламя. Грохот раскатившихся бревен заглушил все вокруг и даже если бы Ратибор вскрикнул, никто никогда не услышал бы этой маленькой слабости. Герои всегда умирают героями…

В душе Тризор не был воином, но жизнь на западной окраине, а уж тем более в посаде старосты, выработала необыкновенную выдержку и умение не терять голову в самых сложных ситуациях. Поэтому непрекращающийся звон мечей у казарм, хотя и вызывал неприятную внутреннюю дрожь, но от затеянного отказаться не вынудил. Тризор вообще очень редко отказывался от задуманного, разве что в тех случаях, когда новое дело сулило много большую выгоду. Это был в некотором роде указ чести, позволявший чувствовать себя много выше мелкого ворья и даже городских атаманов, кидающихся от одного дела к другому, подобно бестолковому ветру. Староста умел выбирать цель, а выбрав, умел ее достигать, чем очень гордился, хотя и не хвастал.

Пока Владимирова сотня неистово рубилась с подоспевшими пешими дозорами, Тризор успел собрать на отвоеванной улице основных атаманов и втолковать в их туповатые головы необходимость участия в бунте.

– Дурни вы! – раздраженно брызгал слюной староста. – Вам бы только золотом скрыни набивать. Дурачье! Неужто непонятно, что если я стану воеводой, то всех вас возьму в дружину? Будете заниматься тем же, чем сейчас, только никакой виры платить не надо, а наоборот – слава кругом, да почет. Разве худо?

Атаманы переглядывались, морщили лбы и всячески тянули время, заставляя Тризора вскипать от бессильного гнева. Старый бородатый тать, с грязной повязкой на выбитом в пьяной драке глазу, шумно почесал макушку и молвил, сощурившись от яркого солнца:

– И все же, Тризорушко, надо бы заплатить. На мечи ведь своих людей посылаем. Как-то даже неприлично без платы. Деньги-то у тебя есть…

– Да что вы ноете как бабы… – совсем рассердился староста. – Будет вам золото! Две скрыни хватит?

– Отчего ж не хватить… – согласно закивали пятеро остальных. – Хватит, хватит. А чего нужно делать?

Тризор облегченно вздохнул и не стесняясь вытер грязный пот с запыленного лба.

– Фуххх… С вами упаришься. Слушайте сюда. Когда пешие ратники выскочат из казарм, не дайте им стать строем. Режьте всех подряд, я же знаю, оно вашим молодцам только в радость!

– Так они, небось, в доспехах… – с сомнением буркнул одноглазый. – Проще какого-нить торгаша на нож насадить.

– С торгаша ты, НЕБОСЬ, две скрыни золота не вытянешь. – зло сверкнул глазами Тризор. – Больше виры заплатишь.

– И то верно… Ладно, тогда мы вдарим, ты не сумневайси. Две скрыни, да?

– Лишь бы вы ими не подавились… – глядя на холм с казармами, вымолвил староста.

На склоне шла страшная сеча, от Владимировой сотни осталась едва половина, а сам князь, не сильно о себе заботясь, махал мечом в первых рядах, спотыкаясь о раненых и убитых. Легкую кольчужку он одел прямо поверх хламиды, а левый кулак так и был перемотан тряпицей, отчего нехорошо походил на обрубленную в драке культю.

12.

Выскочивших из подворотен татей поляки перебили играючи и с новой силой шарахнули в остатки дружины Владимира. Тут уж все было ясно – чтоб предсказать исход боя, не надо было уметь зрить по звездам и читать грядущее по дыму костров.

Пешие ратники, выбравшись из казарм, под прикрытием остатка дозорных выровняли строй и теперь несокрушимой булатной стеной перли на русичей, тесня их по склону на отвоеванную улицу. Пять сотен копий искрились на солнце губительными льдинками наконечников, с наслаждением пили горячую кровь, отбрасывали в сторону побледневшие, ненужные тела.

Русичи устали. Уже не в залихватской сече рубились они, а с молчаливым остервенением, когда ничего не видать впереди, кроме острия меча и напирающего противника. Умирали тоже молча, даже раненные не кричали.

Поляки же, напротив, перли с радостным ревом, тут и там раздавались победные выкрики. Десятники надрывали глотки стараясь удержать строй, не превратить наступление в беспорядочную, хотя и победоносную свалку.

И тут земля дрогнула, взвившись облаком пыли, редкая, пожухлая от зноя трава зашевелилась, будто живая, а в пыли прорезались и заветвились глубокие трещины, похожие на крупную рыбацкую сеть. С ближайшей отвоеванной русичами улицы на склон холма с грозным гулом вырвался тысячный табун, словно грязная, рыжая от глины река прорвала запруду и теперь неслась без разбору, губя все на своем пути.

Владимир верил, что Микулка не подведет, успеет сделать то, что задумано, а потому был готов к грозному напуску и вовремя приказал расступиться. А вот поляки ждали совсем другого… Они ожидали увидеть верхом на этих конях разодетых всадников в грозно сверкающих доспехах, как всегда безжалостных, быстрых, умелых…

Четыре десятка обессиленных русичей отскочили в стороны, едва держась на ногах, а обезумевший табун живым тараном шарахнул в строй пеших ратников, раскидал, смял, отбросил назад, на бревенчатые стены низких длинных казарм.

Кони увязли в копошащейся людской массе, лязг железа и хруст костей, крики и надрывное ржание смешались с кровавой пылью. Тут бы русичам надавить, дожать, но сил уже не было, мечи и топоры вываливались из вытертых до мяса ладоней. Владимир приказал стать кольцом, уйти в глухую защиту, но даже изрядно поредевшая от конского напуска польская рать, вдвое превосходила русичей числом и оружием. Но не доблестью…

Поляки наперли с новой силой, но русичи, хоть и валились с ног, напуску не поддались. Почти все, свободной от оружия рукой, поддерживали стоящих рядом соратников, отчего тесное, встопорщенное булатом кольцо стало единым целым. А поди сломай тугую вязанку хвороста, это не по прутику переламывать!

Глядевший из окна Бутиян зло покусывал губы – его грозная рать разбивалась о жалкую горстку противника, как морская пена о камни. Возникло странное, зыбкое равновесие, когда обе стороны несут потери, но никто не может добиться явного преимущества. Но польский князь знал, что это равновесие не продержится долго – скоро, очень скоро из чистого поля подойдет многотысячная подмога и тогда главное взять Владимира живым… Именно живым, никак не иначе! Убить такого противника мало, это даже Бутиян понимал, его надо унизить, растоптать, ПОБЕДИТЬ. Только тогда этот дикий народ покорится настоящей силе. Покорится… Бутиян усмехнулся этому сладкому слову.

Скрипнула дверь и в палату ворвался взмокший от пота Полуян. Князь и не ожидал от своего воеводы эдакой прыти.

– К тебе какой-то НЕЗНАКОМЫЙ русич. – выдохнул сильно протрезвевший воевода. – Говорит, что пришел с помощью.

Бутиян вздрогнул, будто разом стряхнул с себя тяжкий сон.

– Чернобородый? – с надеждой спросил он.

– Да черт его знает… На вид совсем не такой, да и меча с ним нет, а Чернобородый даже по нужде с ним ходил. Помнишь? Этот же говорит, что был старостой на одной из киевских окраин, город знает как пальцы на руке. Может и впрямь сгодится?

– Веди! – стараясь выглядеть спокойным, кивнул Бутиян.

Воевода зычно гаркнул в раскрытую дверь и через пару мгновений двое дружинников ввели в светлицу Тризора. Выглядел он в испачканном кафтане довольно жалко, но всем видом старался сохранить хоть остатки достоинства.

– Чего надобно? – скривившись спросил князь.

– Я кое что уже рассказал твоему воеводе. – почтительно пояснил староста. – Мне, к примеру, известны все задумки Владимира, я ведь был на его последнем военном совете. И еще… Я убил его воеводу.

– Претич мертв?! – хором воскликнули князь с воеводой.

– Слава богу… – Бутиян заметно повеселел. – За одну эту весть тебе, русич, нужно дать награду не малую. А уж если послужишь…

– Для того и пришел. – понимающе кивнул Тризор.

Старосту усадили за стол и тот, стараясь не глядеть на зарубленного гонца, плеснул себе в кубок вина из кувшина.

– Значит так… – подумав начал Тризор. – Перво-наперво, тебе нельзя никаких гонцов посылать за город. Сколько бы их ни было, все полягут у ворот. Там, в одном из теремов засел стрелок, которому с полутора сотен шагов птицу на лету сбить не сложно. А уж лук у него… Я своими глазами видел! Для него любой доспех, как яичная скорлупа для птичьего клюва. Пошли людей, пусть перешарят все, но найдут. Иначе ни в одну, ни в другую сторону через ворота не пройдет никто. Пока стрелы не кончатся. А их у него очень много.

– Ясно! – князь кивнул одному из дружинников и тот скрылся, спеша выполнить наказ. – Что еще?

– Про конюшни ты уже знаешь, тут я опоздал… Но есть и еще кое-что очень важное…

Отправившийся с поручением дружинник влетел обратно как опавший листок от порыва ветра, а следом за ним ураганом ворвался обозленный, перемазанный в пыли ратник, без шлема, без щита, без оружия.

– Князь! – утирая пот со лба, вымолвил он. – Полсотни пешцев, которых ты послал за подмогой, полегли у ворот. Все до единого. Какой-то невообразимый стрелок, засевший в тереме у приворотной площади, побил из стрелами. Некоторых прямо через щиты! Чтоб его выкурить, выжившие подпалили терема вокруг площади. В городе пожар… На стенах и на башнях не осталось ни одного нашего дозора, всех перебил проклятый лучник. Но теперь ему точно конец, там так пылает, что на два десятка шагов не подойти, того и гляди пламя перекинется дальше. Надо уходить из города, князь.

– Ты… – сжал кулаки Бутиян. – Собачья кровь… Кто ты таков, чтоб мне указывать? Тварь! В темницу этого выродка! И казнить поутру. Да чтоб я ушел из Киева из-за бунта жалких оборванных варваров?! Черта с два!

Опомнившиеся дружинники завернули ратнику руки за спину и потащили из светлицы. Но он только истерически хохотал, приговаривая:

– Поутру… Ха! Поутру – это гоже! Поутру ты, князь, на колу воронами будешь командовать. Если сейчас не уйдешь из города.

Один из дружинников саданул его локтем по губам и ратник умолк, отплевываясь кровью.

Бутиян широким шагом подошел к окну и бросил взгляд на холм у казарм. Дружина Владимира таяла как воск в горячей воде, но и от сотни не потоптанных конями поляков осталось слишком мало. Можно сказать, силы уравнялись, но русичи бьются так ожесточенно, словно языческие боги вдыхают в них больше жизни, чем положено смертным.

Князь понял, что как это ни дико, а дружина Владимира победит у казарм, если на помощь не послать кого-то еще. Но кого? Пеших конников да дворцовую дружину? Черт… Видимо так, больше все равно никаких сил в городе не осталось. Кажется невозможным, но Владимиру удалось одной лишь сотней перебить все укрепившиеся в городе войска, все дозоры, полсотни пешцев, изничтожить всю конницу, а сейчас он добивает у казарм остатки пехоты. А если горожане, поняв на чьей стороне успех, тоже выйдут на улицы? Это сейчас они по углам да щелям… Но если возьмут в руки хотя бы дубье, то город придется брать заново. И будет это совсем не так красиво и чинно, как в первый раз. Надо было не красоваться, а вводить в город больше войск… Проклятый Владимир! Как же ловко ему удалось провести всех липовым бегством!

– Воевода! – подумав приказал князь. – Выводи к казармам всех, кто остался. Эту битву нельзя проиграть! Бывших конников отправь тушить пожар, в бою с них теперь толку мало, а всех дружинников, тельников, кого найдешь – к казармам. Живо! Только учти – Владимира брать живым. Любой ценой! Ты меня понял? Оставь мне десяток из дворцовой стражи. На всякий случай. Все, ступай.

Полуян стрелой выскочил из светлицы и вскоре князь с удовольствием разглядел полных полторы сотни пешцев, ладным строем направившихся к казармам.

– Князь… – осторожно позвал Тризор. – Я могу кое в чем подсобить…

– Говори!

– Боец я не знатный, но ходок не плохой. Расскажи, куда надо идти, чтоб покликать подмогу? Я там пройду, где никакой витязь не пролезет, а тем более пять десятков. И еще… Заставы нужно предупредить не только о киевском бунте. Я узнал очень важную вещь – Владимировым прихвостням все же как-то удалось предупредить сильномогучих богатырей. Они вот-вот явятся, причем все вместе.

– Ничего… Я готов… Но покликать подмогу нужно как можно скорее. Коль получится, будешь боярином при мне. Обещаю! Знаешь где Собачий Овраг? Не в нем, конечно, но на левом склоне самая ближайшая из наших застав. Сейчас я начертаю тебе грамоту, отнесешь туда. Коль все выйдет ладно, готовь себе новый боярский кафтан!

Тризор сунул за пазуху протянутый князем свиток и поклонившись вышел из комнаты. Бутиян с надеждой поглядел ему вслед и снова бросил взгляд на редеющую у казарм рать. Ничего! Сейчас варвары узнают, что такое настоящая сила.

Полторы сотни пешцев под командой Полуяна ступили на склон холма, но Владимир их словно не видел – никто из русичей отступать не собирался, хотя их осталось чуть больше двух десятков. Правда поляков у казарм уцелело и того меньше, завидев подмогу они спешно бросились в отступление, давая возможность вступить в бой свежим силам. Это дало русичам возможность хотя бы перевести дух перед новой схваткой.

Тяжесть, духота, тьма… Боль… Он попробовал шевельнуться, но боль отозвалась сильнее, позволив почувствовать тело. Руки и ноги слушались исправно, но непомерная тяжесть вдавливала в землю с такой силой, что не хотелось и думать о том, чтобы встать. Но надо… Это слово в его жизни всегда значило больше, чем «хочу» или даже «могу».

Надо… Он напрягся и остатки одежды разлетелись дранными лоскутами, а кровь вяло засочилась из десятка чуть подсохших ран. Пот заливал лицо, щипал глаза, ноздри, губы… Во рту было сухо и солоно, каждый уголок тела словно кричал, прося хотя бы каплю воды.

Надо… Он напрягся сильнее и гулкий грохот разорвал густую душную тьму, руки заскользили в пыли но выдержали, дав возможность разогнуть спину. Тяжесть отпустила, раскатилась рокочущим гулом, словно от пожара рухнул терем в четыре поверха.

Свет… Яркий, теплый….

Ветер… Освежающий, чистый…

Голова раскалывалась острой ноющей болью, но Претич, хоть и с трудом, вспомнил все – предательство Тризора, готовящийся бунт, свое бесславное поражение. Нет уж! Я им дам бесславное поражение… Хрен в сумку им будет, а не поражение.

Он поднялся из развалин подземного хода во весь свой могучий рост, ноги шагнули и бревна ухнули в яму за спиной, подняв столб едкой пыли. Еще не зная о том, как начался бунт и к чему привел, он бросился с западной окраины в центр, к Горе, зная, что в любом случае Владимир будет прорываться к княжьему терему.

Город поражал небывалым безлюдьем, даже рыночная площадь, глядела в небо пустым, оставшимся после пира блюдом. Не было на улицах и ставших привычными пеших дозоров. Именно с базара Претич разглядел кипевший у казарм бой, даже увидал бьющегося в первых рядах Владимира, но вся доблесть и сила князя не смогли бы остановить поднимавшуюся по склону полуторасотенную польскую рать.

Владимир опустил меч и жадно вдохнул ставший родным воздух Киева. Как ни тяжко далась победа, но от выскочивших из казарм польских ратников остались только закованные в доспехи трупы, быстро собиравшие жадных до мертвячины мух. Правда и от сотни русичей осталось семь человек, а со стороны Горы уже топает новая польская рать в полторы сотни копий. Князь прекрасно понимал, что это конец, но даже дай он приказ к отступлению, никто из киевлян не сделал бы ни единого шага назад. Все тут останутся…

Но даже уставшие до последнего предела, они постараются утянуть за собой на тот свет как можно больше врагов. Что ж… Поначалу и первый бой казался безнадежным, но ведь сдюжили! Благодаря могучему Микуле, благодаря стойкости и бесстрашию всех, кто вышел на этот холм. Светлая им память!

Может и теперь Боги подсобят… Главное не подымать лапки кверху, иначе и сам оплошаешь, и от Богов помощи вовек не дождешься.

Поляки стали правильным квадратом, бьющим в глаза отражением солнца в доспехах, тяжелые глухие шлемы прятали лица в темноте узких щелей, длинные копья стальными шипами кололи прогретый за день воздух. Один рывок, и от русичей останутся лишь уходящие из памяти песни, но они, словно не чувствуя этого, стояли с бесстрашием хмурых скал, а в глазах застыло такое же каменное упрямство. Словно смерти для них не было вовсе, а если была, то какая-то странная, не такая пугающая и холодная, как для всего культурного мира.

Глядя на их непонятную решимость, Полуян даже растерялся дать последний приказ к напуску и это удивительным образом решило весь исход бунта.

Русичи напали на превосходящую рать первыми, будто только и ждали нового противника. Семеро израненных воев ловкими перекатами нырнули под острия копий и, вскочив на ноги уже внутри строя, начали немилосердную резню мечами, ножами, а то и просто вышибали из под шлемов мозги кулаками. Это оказалось для поляков такой неожиданностью, что никто из них не смог удержать правильность строя и вскоре ровный квадрат превратился в бестолково мечущуюся муравьиную кучу, среди которой страшными тенями мелькали белые рубахи русичей.

Но превосходство в числе не могло не сказаться – киевляне погибали один за другим и вскоре только двое ратников прикрывали спину отчаянно рубившегося князя. Вся вершина холма покрылась сверкающими и белыми пятнами трупов, рыжими, вороными и пегими конскими тушами, но еще больше живых коней разбежались по городу, шевеля воздух жалобным ржанием.

– Владимира брать только живым!!! – радостно заорал Полуян, пытаясь пробиться к месту схватки. – Кто убьет, я того на дыбе повешу!

Князя окружили плотным кольцом копий, но даже так он наносил противнику не малый урон, продолжая, словно дикий зверь, кидаться, рубить, уворачиваться. Он и рычал как зверь, глухо и зло.

Полуян понял, что только лишив князя чувств, можно взять его живьем, иначе, совсем обессилев, он запросто бросится на копье. Польский воевода вдруг с сокрушительной ясностью понял, что движет этими людьми. Понял и испугался, потому что никто и ничто не сможет их победить, ведь сами себя они никогда не признают побежденными. Их можно только убить, а это ОЧЕНЬ разные вещи!

– Взять копья тупыми концами! – приказал воевода. – Бить Владимира в голову! Себя не жалеть, собачья кровь!

Но когда тупые концы копий начали жестоко колотить Владимира, раздирая остатки хламиды под иссеченной кольчугой, польская рать дрогнула и в ужасе расступилась – еще один грозный противник ринулся в дикий необузданный напуск, держа вместо оружия огромный обломок полуобхватного бревна.

– Претич! – не веря глазам, воскликнул повеселевший князь. – Ну держитесь теперь, песьи дети!

Киевский воевода молотил поленом как палицей, буквально выкашивая за один удар добрый десяток врагов. Лязг и грохот стояли как в кузне, да и пылюка вздымалась почище всякого дыма. Владимир, непонятно откуда силы взялись, рубил с веселым ожесточением, рассекая булатные доспехи будто хлипкую медь. Может их бы и смяли, но из проулка на холм вскарабкался Белоян, одной своей медвежьей мордой напугав поляков до полусмерти. Он и дрался совсем по-медвежьи, голыми руками разрывая ратников вместе с доспехами, а уж если видел незащищенную плоть, то не стесняясь хватал ее мощными челюстями.

В это время осмелевшие горожане начали потихоньку выбираться из домов, многие уже знали, что и на грозную иноземную рать сыскалась управа. Кое кто видел одну часть бунта, другие случайно углядели другую. Разговоры, обсуждения, споры и выкрики быстро слились в один мощный гул, как тихий плеск волн сливается в грозный шум моря. Каждый хотел мстить не столько за унижения, сколько за свой собственный страх перед превосходящей силой. За то, что всего пару дней назад сами называли голосом разума.

– Я видал, – похвастался молодой паренек. – Как один наш стрелок полсотни ихних ратников перебил! Правда оставшиеся спалили его вместе с теремом…

– А бой у казарм видали? – растолкал соседей бородатый мужичек в простенькой рубахе, латаных портках и с босыми ногами. – Он до сих пор идет! Наши там таких люлей полякам дали, что те не знают как отбиваться. А ведь наших в десять раз меньше было! Но что самое главное – их вел в бой сам Владимир-князь! Никуда он не убег, а токма прикинулся.

– Врешь! – загудели со всех сторон.

– А вот и нет! – надулся мужичек. – Мой дом прям под холмом с казармами! Я все видал.

Толпа чуть притихла.

– Так это значит что? – непонятно у кого спросил здоровенный купец в богатом кафтане. – Значит мы одни, аки крысы по щелям? Как-то соромно…

Но никто не спешил принять участие в бунте, слишком накрепко засел внутри страх перед польским булатом и многотысячной ратью.

Маленький светловолосый мальчонка, лет десяти отроду, все пытался пробиться в середку, словно хотел сказать что-то важное, но крепкие мужики и дородные бабы стояли словно стена и открыв рты слушали новости о захлестнувшем город бунте. Наконец мальчика приметили, зашикали на него, чтоб не лез среди взрослых, но тому палец в рот не клади – сам перекричит кого угодно.

– Ты в меня пальцем не тыкай! – уперев руки в боки, потешно прикрикнул он на грузного коваля. – Я может поболе вашего знаю! И поважней!

На них обернулись и мальчонка, завидев всеобщее внимание, сказал еще громче прежнего:

– А на нашей улице, что у княжьих конюшен, лежит живой богатырь!

Толпа отшатнулась как от пламени, теперь уже все глядели только на мальчика, про других и думать забыли.

– Да ну? – недоверчиво усмехнулся коваль. – Прям таки богатырь?

– А то! – важно сплюнул в пыль мальчишка. – Он с одного удара стену в конюшне прошиб. Я сам видел. А потом по нему весь табун лихим галопом проскакал. Но ему это так… Разве что оцарапался маленько. Живой! Только подняться не может. Я его уже и так тянул, и эдак… Тяжелый!

– Может это Муромец? – предположил кто-то. – Если Владимир остался, то может кто из богатырей тоже в Киеве?

– Не… – отмахнулся коваль. – Муромцу все кони на свете, что тебе тараканы. Это кто-то послабже. Может Руслан?

– Нет! Руслан в дальних землях. Девку от колдуна освобождает. Неужто не слышали?

– В который уж раз? – недоверчиво хохотнули в толпе.

– Да хватит вам скалиться! – снова прикрикнул мальчонка. – Какая разница кто? Надо ему помочь, неужто не ясно? Есть тут, кто в целительстве ведает?

Один нашелся – старый пришлый иудей Матфей, который уже пару десятков лет, как поселился в Киеве. Обжился, освоился, неплохо жил, занимаясь целительством. Мальчонка повел его в сторону Горы, а следом за ними потянулась любопытная толпа.

И действительно, прямо у развален конюшни, в неприметном проулке лежал вниз лицом молодой, никому не известный витязь. В кольчуге, с мечом, но без шлема, а на шее ярким золотом сияла княжья гривна, которую ни с чем перепутать нельзя.

– Это я его сюда затянул! – похвастался мальчик. – Чтоб поляки из терема не разглядели. Нам тоже лучше проулком.

Толпа, однако, судьбу испытывать не стала, только наиболее любопытные решились перебежать широкую улицу перед самым княжьим двором. Матфей присел возле витязя и положив руку на шею, нащупал сердечную жилу.

– Жив. – коротко сказал он. – Помогите перевернуть.

Коваль, купец и мальчишка с трудом уложили незнакомца на спину и сразу стало видно, как сильно потоптали его кони – даже лицо все было в ранах и синюшных кровоподтеках. Правая рука розовела выпершим через кожу обломком кости, ноги целее, но ран не счесть, а о том, что под кольчугой, лекарю не хотелось и думать.

– Надо его раздеть. – Матфей снял свою махонькую иудейскую шапочку и обмахнул свежим воздухом вспотевшее лицо. – А ты, мальчик, принеси пару ровных палок и хорошую веревку. Ты ведь тут рядом живешь?

Мальчишка с важным видом отправился с поручением, а остальные аккуратно сняли с витязя меч и принялись стягивать тяжеленную кольчугу. Незнакомец застонал и с усилием поднял покрасневшие веки.

– Что-то грязновато для вирыя… – скосив взгляд, пробурчал он.

– Да ты жив, жив… – поспешил обрадовать купец.

– Вот, Ящер… – выругался молодой витязь. – Вечно меня заносит не туда, куда следует. И где я?

– В Киеве. Возле княжьего терема. А как тебя звать, богатырь?

– Микулой… – сердито ответил паренек.

Все, даже иудей, отшатнулись – только одного богатыря Микулу знали они, но тот был настолько силен, что людские заботы его интересовали мало. Неужто пришел на помощь Киеву сам Микула Селянинович? Но откуда меч? Ведь всем известно, что он оружия за всю жизнь в руки не брал.

– Селянинович? – осторожно спросил купец.

– Да ну вас! – фыркнул Микулка. – Вы что, древнего богатыря не в силах от смертного отличить? И чего мне мамка имя такое дала… Замучают теперь до смерти… Нет, я не Микула Селянинович, Ящер вас забери! Постарайтесь запомнить сами и других научите. Есть, мол, при князе Микула, который как раз не Селянинович.

– Тише, тише… Разошелся… – успокоил его Матфей. – У тебя все ребра переломаны, того и гляди грудь изнутри проткнут. Лежи тихо, сейчас принесут что надо, будем тебя по кускам собирать. Если действительно богатырь, то срастется.

Микулка затих, но хмуриться не перестал. Он еще не знал, что с годами полушутливое прозвище Микула Селянинович прилипнет к нему как банный лист, но со временем он перестанет на него обижаться. Разве обидевшись, остановишь людскую молву? Бестолку…

Руки у Матфея были легки и умелы, вскорости сломанная кость, накрепко завязанная между двух досочек, перестала рвать кожу, а боль из острой стала глухой и вполне терпимой. Ребра пришлось туго замотать широкой холстиной, но все равно при каждом вздохе они противно потрескивали и шкрябали изнутри.

– Главное хребет цел. – нашептывал иудей за работой. – И череп не треснул.

– А чему там трескаться? – шутливо удивился Микулка. – Сплошная кость… Слушай, а ходить я скоро смогу?

– Ну… Не знаю. Это у всех по разному. Кости на ногах целы, просто зашиблены крепко.

– Значит кроме боли мне ничего не мешает встать?

– Ничего. Но боль тоже страшная штука, от нее и помереть можно, если сердце не выдержит. Ну вот, все что можно, я сделал. Деньги у тебя есть?

– Разбогатею, отдам… – зло фыркнул Микулка, недобро взглянув на Матфея.

– Да я и не прошу. Чего злишься? Просто спросил ради приличия. А то все боятся иудея, который не спрашивает о деньгах. Непонятное и необъяснимое всегда страшит. Ладно, я пойду… И спасибо тебе, Микула.

– За что? – удивился паренек.

– За Киев.

– Но ведь ты не русич! – еще больше удивился Микулка. – Какое тебе дело до Киева?

– Молод ты еще… Ну да ладно. Все равно спасибо.

Он повернулся и чуть сгорбив спину перебежал на другую сторону улицы. Только сейчас все поняли, сколько же надо было сил иудею, чтоб явиться сюда, чуть ли не под нос польскому князю при котором вся дворцовая стража.

Купец помог Микулке сесть, но, не смотря на страшную боль во всем теле, паренек этим не удовольствовался.

– Помоги встать… – покусывая губы, попросил он.

Купец подставил плечо и Микулка, едва не теряя чувств, стал во весь рост. На кольчугу не хотелось даже смотреть, поэтому он подхватил только меч и, забросив за спину, нестойкой поступью направился к княжьему терему.

– Ты куда?! – вытаращил глаза купец.

– Пойду прогуляюсь… – попробовал улыбнуться Микулка.

13.

Тяжеленное бревно выскальзывало из вспотевших ладоней, уставшие руки двигались все медленнее, словно Претич бился не на вольном воздухе, а по самую макушку в воде. Его снова достали копьем, но даже ярость и боль уже не могли добавить новых сил для битвы.

Владимир, стоя на одном колене, стойко держал с десяток поляков и им слишком часто приходилось добавлять свежих людей, чтоб десяток оставался хотя бы десятком. Зато Белоян без устали метался от одного к другому, не давая полякам нападать со всех сторон одновременно. Враг быстро убывал числом под тяжкими ударами Претича и юрким мечом князя, а верховный волхв навевал неописуемый ужас, на глазах у всех раздирая ратников надвое. Но и его уже дважды пробили копьем… Все таки силы киевлян таяли быстрее, чем остатки польского воинства. Враг слишком превосходил их числом. Сверх всякой меры…

И вдруг, словно волна ветра прокатилась по булатному полю вражеской рати, копья дрогнули и одно за другим полетели в пыль, а сами поляки, срывая шлемы, выставляли ладони вперед, нарочито выказывая свою безоружность. Владимир, не веря глазам, осторожно опустил меч – еще немного и зазубренное оружие само бы выпало из израненных рук.

– Сдаются? – спросил он упавшего на колени Претича. – Что там такое, Ящер меня забери? Неужто богатыри прибыли?

– Один уж точно явился! – весело рыкнул Белоян, разглядев то, что заставило сдаться пять десятков поляков.

И действительно, на холм, чуть не падая, на израненных ногах карабкался Микулка. Весь избитый, на лице места живого нет, но за плечами меч, а левая рука волоком тянет богато разодетого поляка. Настолько богато, что можно было подумать…

– Да это же Бутиян! – вскочил на ноги Владимир. – Микулка взял в полон польского князя!

Следом за пареньком плотным строем шагали не меньше трех сотен горожан, вооруженных чем попало. Среди них были даже бабы с озлобленной решительностью в глазах, видимо те, чьих мужей побили захватчики.

– Победа… – сипло выдохнул Претич.

Он закашлялся, но вылетевшее из его уст слово подхватила толпа и оно заметалось по холму, над крышами теремов и полетело в небесную высь, словно белоснежная голубиная стая.

– Победа!!! – радостно ревела толпа.

– Победа!!! – многократно вторило эхо.

Толпы горожан шли не только за Микулкой. Весть о победе выгнала на улицу всех, от стариков до малых детишек и теперь они со всех сторон стекались к казармам, осторожно ступая среди груды поверженных воев. Радостные крики выгнали с чердаков целые стаи птиц и они закружились в вечереющем небе, будто мягко струящийся водоворот в прозрачной синеве небес.

Еще догорал пожар на площади у ворот, еще бегали по городу перепуганные безлошадные конники, но победа казалась такой же полной, как круговые ковши с медом на княжьем пиру. И только Владимир быстро пришел в себя, только он не поддался общему хмельному чувству.

– Запереть ворота! – снова обретая властную осанку, приказал он. – И всем на пожар, а то в такую сушь выгорит половина Киева. За городом еще десятитысячная рать, рано пока радоваться!

– Да разве они что-то могут без князя? – Микулка весело поднял за шиворот насмерть перепуганного Бутияна. – Надо его на кол посадить и на стену выставить. Чтоб даааалеко видать было.

– Доброе место пустым не бывает… – сплюнул Владимир розоватой слюной. – Найдется кто-нибудь другой, кто поведет это войско на город. Недооценивать врага никогда нельзя… Этому я выучился с раннего детства. Точнее выучили. Хорошие были учителя…

Тризор быстро миновал заросшую густыми травами лощину и вышел почти к самому Собачьему оврагу. Место тут было дикое, имевшее худую славу, да и солнце клонилось к вечеру, поэтому староста свернул влево и стал карабкаться на крутой склон невысокого холма. Уже отсюда были видны тонкие струйки дыма, по которым в любое время можно отличить военный лагерь. Тризор оглянулся на оставшийся позади Киев и, не смотря на сбитое дыхание, еще больше ускорил шаг.

Двое дозорных, словно тени, вышли из-за густого куста шиповника. Яркое, но уже клонившееся к западу солнце сияло в пластинах доспехов лужицами расплавленного металла, а короткие копья слепо уткнулись в бока Тризора. Он молча вытянул из-за пазухи грамоту и протянул наиболее грозному, хотя кто из них старше или важнее так и не понял.

Короткий взгляд на небрежно выведенные буквы, короткий кивок и рука одного из дозорных указала пришлому русичу направление к лагерю. Тризор так же молча кивнул, трогаясь следом, и пересохшая глина захрустела под ногами, вздымаясь невысокими брызгами пыли, а второй дозорный остался за кустом, вглядываясь и вслушиваясь в окружающее пространство.

Лагерь кипел многолюдьем, не менее трех сотен ратников устроились у костров на рыжеватой земле, а шатры, словно бородавки на коже смока, отбрасывали удлиняющиеся тени.

Тризора подвели к самому большому шатру и знаком велели ждать. Сопровождающий, не входя внутрь, с поклоном назвал свое имя и очень скоро наружу вышел огромного роста тысяцкий, выдернул из рук дозорного грамоту и взмахом руки велел удалиться. Староста терпеливо ждал, по спине начинал бродить испуганный холодок от того, что все кругом было чуждым, непонятным и странным. Даже свет солнца в этом лагере был каким-то иным, а пугающая немногословность странных поляков наводила холодный ужас. Что же это за поляки такие, если не орут пьяными голосами? Или они не поляки вовсе, а посланцы самого Ящера? Впервые за этот день Тризор почувствовал отчаянную безысходность своего положения и проклял дурацкую мысль выслужиться перед русским и польским князьями. Сидел бы сейчас в своем тереме, попивал вино из чеканного кубка… Нет, леший понес неизвестно куда и зачем. Гривну восхотелось, будь она неладна.

– Погоди-ка… – коротко буркнул тысяцкий и входя в шатер, настежь откинул полог.

К величайшему удивлению, внутри Тризор разглядел разодетого ромея, но еще более странным было увидеть на нем пояс с висящим в кольце граненым мечом. Германским, без всякого намека на дол. Где ж такое видано, чтоб ромей, явно не военный, носил при себе оружие? Да еще чужеземное. Странный лагерь… Пугающе странный.

Их глаза встретились, как два витязя в чистом поле, с силой и нетерпеливой настороженностью. Тризор даже вздрогнул от взгляда ромея, столько в них было затаенной воли и несвойственной византийцам твердости. Но и тот разглядел в глазах старосты что-то нужное, не то для дела, не то для себя.

– Эй, русич! – донесся из шатра его гортанный говор. – Ходи сюда!

Тризор не шевельнулся – где это видано, чтоб при живом тысяцком в лагере командовал какой-то пришлый? Но тысяцкий хмуро кивнул и староста осторожно присел на указанное место.

– Исполать! – только и смог вымолвить он.

– Ты из бояр? – чуть опустив уголки губ, спросил ромей.

– Еще покуда нет… – уже успокоившись улыбнулся Тризор. – Но если все будет ладно…

– Метишь, значит… Это хорошо. У меня есть для тебя подарок.

– Что!? – Тризор вскочил, как осой укушенный, глаза затуманились пеленой испуга.

На какой-то миг ему показалось, что все это во сне, что такого быть не может и сейчас он проснется в холодном поту и воздаст благодарность Богам за то, что весь этот страшный день – всего лишь плод уставшего разума. Но тут же забытая тяжесть оружия налила руку крепчающей мощью и староста, будто громом прибитый, воззрился на протянутый ромеем меч. Тот самый меч, его собственный.

Тризор почувствовал себя на гране безумия, словно мир опрокинулся дырявым корытом – где это видано, чтоб ромей отдавал что-то задаром? Разве что вельможа подарит сверкающую безделушку императору, да сам император откупится от вновь разбуянившихся русичей десятком лодий товара и золота. А тут ни за что, ни про что…

Но рука сама сжала рукоять, а в уме промелькнуло, что он теперь будет единственным в Киеве русичем, которому дозволено носить оружие. Пояс змеей опустился на пол, глухо звякнув медным кольцом, Тризор поднял его, стараясь не уронить достоинства и вскоре подарок занял положенное ему место.

– Благодарствую… – поклонился староста. – И за что мне такая честь?

– За службу. – отмахнулся ромей, словно за один миг русич перестал его интересовать. – А мне пора своим путем двигать. И так я тут засиделся.

Тысяцкий, тоже не обращая внимания на Тризора, почтительно вывел ромея под руку и они стали прощаться уже снаружи. Староста судорожно пытался припомнить, когда еще он попадал в такую же странную, необъяснимую ситуацию, а главное чем это кончилось. Складывалось все не очень-то добро, потому как необъяснимое и неизвестное ничего не приносит, кроме опасных приключений – ни славы, ни выгоды.

Он прислушался. Голоса тысяцкого и ромея постепенно отдалялись, словно поляк пошел проводить дорогого гостя. И решение привычно созрело в мозгу, налилось соком и жизненной силой. Оно не требовало разума, только звериное чутье и жизненный опыт, ведь даже крыса принимает такие решения по сотне раз в день.

Бежать… Тихо, спокойно, как можно незаметнее. Прочь отсюда, прочь из Киева… А там поглядим. Если уж Боги дали возможность во время бунта уйти за ворота, то только последний дурень ей не воспользуется. Он осторожно отодвинул полог и как ни в чем не бывало двинулся в сторону Киева. Там по реке можно добраться куда угодно…

А кругом уже вовсю шла подготовка к напуску – поляки получали приказы, вооружались, строились. Топот ног сливался в единый протяжный гул, ржание коней и звон оружия подчеркивали ожидание боя. Никто не замечал тихого неприметного русича, даже дозорные у куста шиповника – пришел, ушел… Значит так надо. Не их дело разбираться в таких мелочах.

Быстроногие гонцы и конные разведчики разнесли наказ Бутияна со скоростью ветра. И не успело солнце наполовину склониться к западу от своего полденного места, как десятитысячная рать разом двинулась на Киев, сотрясая землю до основания. Скрипели колеса повозок, ржание коней тонуло в рокочущем топоте, лязге и, не смотря на приближающийся вечер, стало светло как в самый яростный полдень – тысячи доспехов и острия отточенных копий полыхали отчаянным блеском, в десять тысяч раз усиливая сияние солнца. И если степняки наступали беспорядочным лохматым ковром, то поляки шли не спеша, чинно и ровно, больше заботясь о правильности строя, чем о скорости напуска. Такому воинству спешить действительно некуда…

Владимир, переодевшись и выбрившись, стоял на гребне стены, а грозное мерцающее сияние отражалось в его темных глазах. От одежды калики осталась только перемотанная грязной тряпицей рука, но даже на вопрос Белояна князь отмолчался, словно прятал под бинтом не рану, а что-то постыдное и худое.

– Надо забить ворота накрепко. – бросил он подошедшему Претичу. – Направь туда Микулу, он из простолюдья, его горожане охотней слушают. Пусть заваливают створки чем смогут, от пожара много всяких тяжестей осталось.

Привычно передать приказ было некому, поэтому воевода кряхтя полез со стены сам, а Владимир мрачнее тучи остался наверху, глядя как его собственная огромная тень становится все длиннее и гуще, словно огромным копьем пытаясь остановить вражью рать. Рать, которую остановить невозможно.

И все же за один день русичи остановили ее у казарм дважды… Но теперь превосходство в числе и силе настолько сокрушительное, что думать о победе даже как-то постыдно, словно в мыслях пытаться уйти от неизбежного. Сего дня Киев существовать перестанет. Но и занять его врагу не удастся. Они смогут войти только на ровное, дотла выгоревшее место, какое остается после пожара в степи. Пусть тогда радуются победе.

Когда ворота накрест забили толстенными брусьями, Микулка, не обращая внимание на боль во всем теле, стал подносить самые тяжелые бревна, оставшиеся после пожара. Горожане никак не могли привыкнуть к тому, что он, едва не проседая в землю, одной рукой таскает такие тяжести, какие и вшестером не без труда поднимают здоровенные мужики.

Завал получился на совесть и некоторое время о воротах можно не беспокоиться – сходу никакой таран не возьмет, а каменья, пущенные из балист, просто увязнут в хитросплетении наваленных бревен.

Но Микулка никак не мог успокоиться – оставшееся после пожара добро словно само просилось в дело, да и легче потом будет строить по расчищенному. В отличии от Владимира он нисколько не сомневался в победе – раз уж не помер под копытами обезумевших лошадей, то на небо все же придется взбираться как-то иначе. Ну и лешак с ним! Сейчас не о себе, о других надо думать.

От разрушенных теремов к воротам народ выстроился живой цепочкой, работали как муравьи, слаженно и быстро, правда и без особой спешки, как и пристало русичам. Микулка трудился сам, примером подбадривая других, поэтому бегать приходилось через всю площадь. Здорово мешала больная рука, но беспокоило не это… Из головы никак не шло, что укрепляя ворота приходится растаскивать могилу одного из лучших друзей.

К своему стыду паренек не знал, какого племени Ратибор, по какому обычаю следует править тризну, и только память верно хранила образ удивительного стрелка. Сам Микулка был из полян, хоронивших родичей в земле, но Зарян выучил южному обычаю – предавать тела героев огню. Это здорово успокаивало, ведь если Ратибор из южан, хотя явно не тиверец и уж точно не улич, то в огне ему самая почетная смерть. И все же Микулка ничего не мог сказать наверняка – когда друзья уходят, порой с грустью понимаешь, насколько мало узнал о них в суете дней…

Под опаленными бревнами часто открывались зияющие ямы еще дымящихся подполов и нужно было держать уши востро, чтоб не ухнуться в черную горячую глубину. И все же Микулка, задумавшись, чуть не шарахнулся в такую ловушку со всего маху. Тут бы одной сломанной рукой дело не ограничилось! Хорошо, что выкатившееся из под ноги полено упало в душную черноту раньше, чем паренек успел занести ногу над пугающей бездной.

– Тьфу ты… – устало ругнулся он и собрался уж было обойти препятствие, но странный звук, донесшийся снизу, заставил замереть как струя водопада на лютом морозе.

Внизу стонал человек. Какая-то странная уверенность сжала грудь сильнее, чем стягивающие ребра бинты, сердце заколотилось с отчаянием навеки замурованного и Микулка, теряя голос, заорал что было сил:

– Люди!!! Белояна сюда! Скорее, скоре… Тут…

Тело не выдержало напряжения чувств и паренек безвольно рухнул на колени, словно горевшая в нем сила наконец спалила сама себя, оставив внутри только звенящую пустоту.

К нему бежали, пытались оттянуть от провала, но он, в накатившем безумии, вырывался и дергался, наводя на мужиков, видавших всякое, совсем не беспричинный страх.

– Белояна сюда… Белояна… – почти лишившись чувств шептал он. – Тут… Ратибор Теплый Ветер. Живой!

Его все-таки оттащили, видимо дремавшая в теле сила на время покинула исстрадавшееся тело, в яму полетели концы веревок, по шестам полезли взлохмаченные люди, перемазанные густой сажей пожарища.

Из ямы действительно вынули Ратибора… Весь он был мокрый, обугленный кафтан рассыпался от каждого движения, а с почерневшей кольчуги струились чуть заметные клубы пара. Ни волос, ни ресниц, ни бровей не было, лицо и руки вздулись болезненной краснотой, но дыхание струилось хоть и слабо, но ровно, а порой с опаленных губ срывался громкий, протяжный стон.

Микулка немного пришел в себя лишь когда над недвижимым другом склонился верховный волхв.

– Худо дело… – хмуро прорычал Белоян. – Ожоги-то чепуха – шкура облезет и все дела, я и не таких вытягивал… А вот рана на руке очень опасная. Важные жилы перебиты, крови много ушло. Но до чего же везучий! Это же надо – попасть именно в погреб… И не просто попасть! Если бы не кольчуга, он бы крышку подпола не прошиб, сгорел бы на полу как сухая лучина. А так зашибся конечно крепко, но зато пламенем едва опалило. Потом, когда пожар водой заливали, куда все стекало? В подпол… Что горело – потухло, что нагрелось – остыло… Хотя под кольчугой, наверняка, вся шкура буграми… С рукой тоже… Он ведь даже перетянуть ее не смог! Так, навязал кое как тряпицу. Но она кровью пропиталась и так от жара скукожилась, что накрепко стянула перебитые жилы. Повезло… Если от потери крови не загнется, то еще поживет.

Собравшиеся перешептывались, покачивали головами и в это самое время поляки шарахнули в городские ворота…

Каменья, выпущенные из балист, рвали воздух злым шелестящим роем, выбивали из стен целые кучи раскрошенной трухи, а в воротах прошибали такие дыры, будто не из вековых дубов они срублены, а из хилых липовых чурбачков. Но наваленная куча бревен не зря забрала столько труда и времени, теперь пока ее не спалишь, в город не войдешь, потому как сходу не проскочишь, а если лезть через завал, то сверху горожане угостят наскоро припасенными бревнами и камнями.

Но поляки и не спешили… Мудрые воеводы уже поняли, что Бутиян попал в западню, меж собой делили освободившееся княжье кресло, а тысяцкие и сотники неспешно, но основательно окружали город ратью, выстраивали в несколько рядов балисты, раставляли лучников, подтягивали к дрожащим воротам конницу.

Днепр изменился до неузнаваемости – по воде стягивались тысячи лодий, напоминая странный ледоход против течения, вот только лед был не белый, а черный, поблескивающий оточенным булатом оружия. Только самые именитые воеводы знали, о чем думал Бутиян, когда говаривал про свою готовность встретить русских богатырей… Кроме этих лодий в уличских землях укрепились еще пять тысяч поляков, подвластных молодому княжичу и когда Киев был успешно взят, все они получили наказ сдвигаться к самому городу. Они отправились вдоль Днепра пешим порядком и к нынешнему вечеру должны быть тут. Должны – значит будут. Чернобородый научил не опаздывать…

Микулка хотел бы остаться с Ратибором, но Белоян убедил, что помочь ему сейчас ничем нельзя, только себя мучить зряшным волнением. Стрелку нужен был сон, питье и спокойствие, да травы, чтоб отвести начинающуюся лихоманку. В остальном полагаться приходилось на волю Богов и на крепость тела – если сдюжит, значит сдюжит, а на нет и суда нет.

При упоминании Богов, в Микулкиной голове созрело решение, которым, словно одной стрелой, можно было убить двух зайцев – и город укрепить, и принести Богам такую жертву, какой они давненько не видывали. Во спасение Ратибора…

– Люди! – еще не совсем оправившись от потрясения, вымолвил он. – Ворота, даже с завалом, не простоят долго, а когда рухнут, в город ворвется конница. Но есть способ всю ее извести зараз… Ну, если не всю, то ОЧЕНЬ много. Но я говорю вам это не просто так, я спрашиваю вашего доброго согласия, потому как задумка моя вся держится лишь на ваших руках, плечах и соленом поте. Нужно разобрать мостовую у самых ворот и вырыть за ними большую яму в два человеческих роста. И пока поляки не заполнят ее телами, в город им не пройти. А яма – не стена! Ее не развалишь и не сожжешь!

Толпа радостно загудела.

– Гоже, Селянинович! – кричали мужики.

– Только бы заступов хватило! – беспокоились другие.

Но инструмента хватило на всех… Даже бабы взялись за лопаты и кирки, даже дети, заливаясь потом, таскали корзины с вынутой землей. Микулка работал у самых ворот железной киркой, одной рукой разбивая здоровенные камни, какие никому сходу одолеть не удавалось. Раньше их нагревали угольями, а потом заливали холодной водой, чтоб потрескались. Но дремучая силища молодого витязя позволяла колоть глыбы с одного-двух ударов, вызывая восторг у детей и добрую зависть у трудовых мужиков.

Дело двигалось споро, но и от ворот почти ничего не осталось, только на ершистом завале все и держалось. Радовало лишь то, что поляки не спешили в напуск, а издалека, балистами, старались расчистить все, что можно, чтоб потом так же не спеша войти в город конницей – без помех, ровно, красиво. Как на праздничном выезде.

Они-то представляли, будто насмерть перепуганные русичи прячутся по щелям… Но разве могли они подумать, что под грохот и шелест летящих камней горожане работают. Весело и споро, с шутками, прибаутками и залихватской показушкой – кто больше возьмет, да дальше кинет.

Но даже до странности терпеливым полякам надоело без толку молотить в бревна и они, наконец, подтащили к воротам сифоны с греческим огнем. Русичи были готовы, натаскали от колодцев воды для тушения, но каково же было их удивление, когда жаркий дымный огонь от воды не гас, только расплывался, разгорался еще сильнее. Бурлящая огненная смола легко прилипала к дереву, сжирала, текла дальше и сползалась в вырытую яму, отбрасывая в небеса удушливые клубы черного дыма. Догорающие бревна и бушующее в яме пламя остались единственной преградой полякам. Теперь им нужно было только ждать, изредка выплевывая сифонами длинные огненные струи. Скорее для острастки, чем для розжигу, потому что пламя захватчикам было уже не на руку.

Владимир, глядя на это с побитой камнями стены, хмуро покусывал губы – против такого огня человеку сражаться не дано. Цивилизация… Ящер бы ее побрал! От понурых мыслей он даже не сразу заметил новую опасность – огромный, до бела раскаленный шар, со скоростью брошенного камня летящий со стороны приседающего солнца.

– Только волшбы нам еще не хватало! – невесело произнес он.

И тут же запнулся, потому что раскаленный комок огня ударил не в стену, а словно корова языком слизал пловину балист и сифоны с греческим огнем. От его прикосновения полыхнула степь, греческий огонь ухнул, содрогнув воздух и взметнулся ввысь жутким огненно-дымным грибом. Второй шар прилетел непонятно откуда и через пару мгновений прокатился по польской коннице, не оставляя за собой ничего, кроме мертвой обугленной плоти.

– Ого! – шепнул поднявшийся на стену Претич. – Да это кто-то из наших! Ничего себе – силища… Колдовской огонь!

Следом за первыми прилетели еще пять шаров. Огненный кулаки каждым ударом содрогали землю, вздымая тучи пыли, пепла и дыма. От прикосновения каждого из них поляки испарялись сотнями, оставляя на земле красивые лужицы расплавленных доспехов. Вскорости на полторы версты от ворот не осталось ни одного живого врага, трава и редкие деревья полыхали огненной бурей, но огонь постепенно умирал, требуя свежей пищи.

– Я знаю кто это! – радостно воскликнул Владимир, припомнив слова Ратибора о новом сильномогучем богатыре. – Ну теперь держитесь, песьи дети! Знаешь, воевода, что значит этот колдовской огонь? Богатыри прибыли! Дуй вниз, раздавай людям оставшееся от поляков оружие. Пусть готовятся к сече!

– Это к какой такой сече? – сморщил израненный лоб Претич.

– Польское воинство добивать!

14.

Как лютый шторм сметает выстроенные человеком причалы, как буйный ветер ломает даже вековые деревья, как река смывает все на своем пути, так и русские богатыри с тылу врубились в польскую рать.

От ударов палицы Муромца, тяжелые пешцы десятками взлетали в небеса как перепуганные стаи птиц, высоко-высоко кувыркались расплющенными стальными лепешками и падали на землю подобно сверкающему снегу.

Тяжеленная сабелька Лешака металась в туче народа как мерцающая молния, выкашивая врагов будто сочную густую траву. Целые лавины крови разом обрушивались на онемевших от страха поляков, сбивая их с ног тугими волнами.

Добрыня дрался пешим, но широкое лезвие его топора снимало иноземную рать, как ковш снимает пену с доброго меда. Земля дрожала под грозной поступью богатыря, проседала под ногами, от чего за ним оставался след, как от прокатившегося через песок валуна.

Белый плюмаж на Руслановом шлеме играл в людском море буруном пены на синих волнах, толстенное копье накалывало корчившихся людишек, как повар накалывает тушки рябчиков на закопченный ветрел. Разъярившийся конь топтал поляков будто опавшие листья, тяжелые копыта мяли и давили человеческую массу, как винодел давит драгоценные ягоды босыми ногами. Все вокруг чавкало, хрипело и лязгало, подковы вышибали из вражьих доспехов такие снопы искр, что казалось, будто конь скачет по дороге из фиолетового звездного света, окруженный зыбким трепещущим маревом.

Через остывающую у ворот яму перекинули доски и огромная толпа, вооруженная чем попало, бурливым водяным потоком хлынула в дымящееся пространство чистого поля. Горожане рвались не драться в честном бою, они жаждали мести, уничтожения, хотели раздавить и размазать, как давят ядовитых змей прочными сапогами.

Солнце, словно испугавшись увиденного, резвее покатилось к закату, покраснело, будто смутившись, умерило нестерпимый блеск. Во главе горожан на израненных ногах ковылял Микулка, в уцелевшей руке меч скалился в чистое небо грозным клыком, избитое лицо сияло радостью мщения.

– Гоните их на восход! – командовал он. – Прямо в Собачий овраг!

Поляки вихляли, увертывались, но общая масса вражьего войска перла как стало баранов в базарный день. Горожане гнали их как овчарки, покусывая тылы и стороны строя.

Но коннице все же удалось обойти киевлян с западной стороны и обрадованный тысяцкий повел всадников прямиком в распахнутые ворота. Оставшимся за стенами ребятишкам осталось только оттянуть прикрывшие яму доски и конница на всем скаку ухнулась в еще горячую глубину, смешивая человеческую плоть с острыми обломками конских костей. Поняв, что случилось, тысяцкий дал наказ отходить, но всадники оказались зажатыми между заполненной кровью ямой и тылами наступающих горожан. Места для разгона не было, поэтому киевляне, не смотря на уязвимость пешего строя, легко брали всадников на вилы, рогатины и захваченные при бунте копья.

Когда-то десятитысячная рать теперь раздробилась на жалкую тысячу перепуганных до смерти людей и горожане выклевывали их, как коршун выклевывает отбившегося от стаи цыпленка. Польское воинство растворялось крупинками соли в воде, а тех, кто еще держал строй, гнали в страшный Собачий овраг. Псы, почуяв свежую кровь, вылезали из логовищ и терпеливо ждали своей очереди, высунув языки по жаре.

Сершхан умирал… Сожженные до плеч руки топорщились серыми обломками костей, торчащими из до черна обугленной плоти. Он уже никого не узнавал, да и жизни хватало только на чуть заметное дыхание. Мякша сидел у его ног и плакал, упершись почти детскими локотками в подаренную перед боем саблю, а Волк молчал, стиснув зубы и казалось, что пронзившее душу горе превратило его в глыбу холодного камня, навсегда отошедшего за зыбкую границу между живым и неживым.

Пряная трава чистого поля щекотала ноздри духом свободы, киевляне добивали последние сотни поляков, окрашенные не то кровью, не то закатом в густые багряные цвета. Микулка успел найти друзей раньше, чем Сершхан испустил последний дух, но попрощаться с умирающим уже не смог – душа накрепко засела в царстве Нави.

– Ратибор тоже… – грустно вымолвил паренек. – Белоян не уверен, что наш стрелок доживет до утра. Сколько боли в один долгий день…

Волк промолчал, только еще глубже замкнулся, его пришлось расталкивать, чтоб отвести в город. Он и ступал как оживший мертвец – без мысли, без чувства, без присущего ему яростного жизненного огня.

Поляков добили раньше, чем село солнце, но по всей ширине Днепра остались темные лодьи, полные ратников, ожидающих своего часа. Они ждали пятитысячную подмогу, свежую, готовую к тяжкому бою. Достать их не было никакой возможности, поскольку меткие стрелы пронзали осмелевших русичей раньше, чем те ступали на влажный край берега. Так что не смотря на победу, киевлянам радоваться было рано – черные пятна лодий мелькали в подступающих сумерках хуже, чем бельмо на глазу. От них так и веяло страшноватой, затаенной опасностью.

Все же до заката решили справить тризну по героям, а поскольку погибших было не счесть, Владимир приказал собраться за воротами, в чистом поле. Волхвы горячо обсуждали кто какого племени и как кого хоронить, но оказалось, что большинство погибших поляне и только с десяток пришлых тиверцев и радимичей.

Кладбище устроили почти у Днепра, где у прохладной воды высокая тополиная роща касалась верхушками синих небес. Хоронили без домовин, но со всеми почестями, а сотни пылающих факелов проводили красноватым светом уходящее солнце.

Отдельную могилу отрыли для Перемыхи, чуть поодаль Волк выбрал место для Сершхана. У изголовья героев вбили толстые столбы, на которых резами вычертали кто они и как погибли. Перемыхины жены и дочки не рыдали в голос, не стонали, а только склонили над могилой головы и роняли в душистую землю горькие слезы. Вокруг них собралась не малая толпа – обсуждали, чем и кто может помочь, а друзья думали, как не дать умереть торговому делу. Теперь Перемыхина семья уж точно ни в чем не узнает нужды! Да и дочкам мужей не искать придется, а только выбирать.

Микулка, Волк, Мякша и сам Владимир с Белояном склонили головы над могилой Сершхана. Волк уже не блуждал бездумным потерянным взглядом, нашел в себе твердость собрать волю в кулак и остаться по эту сторону Яви. Владимир достал из под плаща сияющую в свете факелов гривну и одел на врытый в сырую землю столб.

– Светлая тебе память, богатырь! – тихо вымолвил он.

– Вольным жил, вольным умер… – вздохнув, добавил Микулка.

Ученик волхва, в длинной белой рубахе, продрался через толпу и вежливо окликнул Белояна.

– Ратибор очнулся! – сообщил он. – Грозится терем разнести, коль его на похороны не выпустят.

– Разнести? – сверкнул клыками верховный волхв. – Да он и встать-то не сможет! Вот, Ящер… Ладно, готовьте носилки и тащите его сюда! А то сейчас не знаю, а как выздоровеет, точно припомнит.

Однако когда стрелка принесли, выглядел он куда лучше, чем все ожидали. И хотя красный был, как хорошо сваренный рак, но в глазах светилась такая жажда жизни, что стоящие рядом впитывали ее будто сухая земля влагу. Он даже привстал на локтях, чтоб лучше разглядеть могилу старого друга.

– Теперь мне помирать никак нельзя… – чуть слышно прошептал он опаленными губами. – Нас и так остается все меньше.

После похорон Владимир, прямо у могилы Сершхана, устроил военный совет, чтоб решить, что делать с засевшими в лодьях врагами.

– Днепр широк… – зычно вымолвил Муромец. – А по воде до них не добраться – поязвят стрелами, собаки. Тут не нам нужно решать, а Белояну. Без волшбы не справиться…

– Был бы греческий огонь, можно было б и без волшбы. – вздохнул Добрыня. – А так не знаю. Может под водой скрытно проплыть?

– Долго ли ты под водой продержишься? – отмахнулся Владимир. – Надо притащить сюда пса-Бутияна, пораспросить у него. Может чего поведает… Заодно у меня должок к нему есть… Как раз место тут доброе – могила героя. Да, для мести самое то…

Четверо мужиков с копьями, не без труда довели польского князя до кладбища, толпа норовила разодрать его голыми руками, выдавить глаза, выдрать волосы. Но слово Владимира – закон для Руси. Бутяна все же вытащили из толпы и поставили на колени перед князем, уткнув острия в спину.

– Ну что, собака? – с нарочитым превосходством спросил Владимир. – Навоевался? Киев тебе восхотелось? Ну-ну… Кто же тебя научил сюда войной ходить, а?

Бутиян молчал, хотя дрожал от страха как облезлый пес под промозглым дождем.

– Еще узнаешь… – все же выдавил он из себя. – В порошок тебя сотрут, варвар…

– Да. Страшно. Если бы каждый раз после таких угроз меня убивали, то я бы умирал чаще, чем ясное солнце под конец дня. Желающих моей смерти шибко много, а вот выйдет ли у кого? Зато тебя, тварь, я действительно сотру в порошок. За все милые забавы, какие ты тут учинил. Ты думал, что Киев можно не завоевать, а купить? Хорошая была задумка – жадность в русичах один из злейших пороков. Это кто-то тебе подсказал, понимаю. Но все же выше нее много чего есть хорошего. Бросив перстень под ноги калике народного бунта не остановишь. И чтоб до тебя лучше дошло, я тебе этот перстень верну. Факел сюда!

Ему поднесли факел и он, медленно размотав тряпицу на левой руке, достал из занемевшего кулака большой золотой перстень. Тот был в кулаке так долго, что острыми гранями протер кожу до мяса, но, не скривившись от боли, Владимир насадил украшение на острие кинжала и сунул в чадящее пламя факела. Золото нагревалось долго, но все же раскалилось до тусклого сияния в темноте, лишь тогда князь вынул его из пламени и обхватив зашипевшей тряпицей надел на палец Бутияна.

Поляк завизжал как поросенок под ножом мясника, глаза от боли чуть не вылезли наружу, он повалился на бок и задрыгал ногами, словно припадочный.

– Носи на здоровье… – презрительно скривился Владимир. – Нам такого добра не надо. Не визжи ты как щенок, чтоб тебя… Лучше скажи, какого лешего тут твои лодьи стоят?

– А я тебе скажу… – корчась в траве, прошипел Бутиян. – Они ждут погибели вашей, пятитысячную рать, которая вот-вот выйдет из темного леса…

Владимир насторожился, не зная, верить или нет, но тут из тополиной тени неожиданно раздался спокойный, но уверенный голос:

– Уже не выйдет…

Волк встрепенулся – чуткие уши и верная память хорошо запомнили эту манеру говорить, этот сильный, волевой голос. И тут же в свет факелов шагнул человек, лицо которого заставило вздрогнуть даже Муромца, который вообще ничего не боялся.

– Меня зовут Жур. – поклонившись, представился незнакомец Владимиру, безошибочно уставившись в него взглядом выжженных глаз. – Прости, князь, но я не успел на подмогу, путь слишком труден.

Владимир хотел спросить, чем мог помочь в битве слепой странник, но не по возрасту богатый жизненный опыт удержал его от опрометчивой фразы. Он лишь шевельнул пальцем, чтоб утащили все еще стонущего Бутияна.

Жур сделал короткую паузу и чуть улыбнувшись краями губ продолжил:

– Зато я принес добрую весть. Этот… – он небрежно кивнул вслед поляку. – Зря надеется на подмогу. Кроме стрелков в этих лодьях, у него не осталось совсем никого. Вся пятитысячная рать загинула в лесу. В странном лесу… Они зашли туда в полдень, а к утру следующего дня ни один ратник не вышел. Зато я следом за ними прошел без помех.

Ратибор издал жутковатый шкрежечущий звук и никто сразу не понял, что он так смеется опаленным горлом.

– Предназначение… – прошептал он. – Лес выполнил предназначение, о котором говорили волхвы. Боги вдохнули в него жизнь не случайно… Часть русской земли. Сама земля. Живая.

– Ты бы помолчал… – грубо рыкнул на него Белоян. – Сорвешь горло, потом всю жизнь будешь шипеть аки змея подколодная. Расскажешь потом, когда немного очухаешься.

Владимир спросил, стараясь не глядеть Журу в глаза:

– Ты знаешь, как разделаться с этими лодьями?

– Я затем и пришел. Хотя и не только для этого… Мне потом нужно перемолвиться парой слов с Ратибором и его соратниками.

– Успеешь еще! – махнул рукой Владимир. – Говори по делу!

– Извести эти лодьи может Волк. Я не буду говорить как, потому что это может быть его тайной, но он меня уже понял. Так?

Волк сощурившись глянул на Жура и коротко кивнул:

– Мне нужен высокий польский щит, за какими они лучников прячут. И отойдите все к городу, я справлюсь один.

Владимир расспрашивать не стал, а когда принесли щит, первым направился к городу.

Когда Волк, прикрывшись щитом, подошел почти к самому берегу, с лодий взвились не меньше сотни тяжелых стрел и, словно дождь по крыше, заколотили в крепкий булат, высекая яркие злые искры. И хотя щит был изогнут крутым полукругом, прикрывая тело с краев, но пара боковых стрел сразу же впилась в плечо правой руки. Толстая кожа куртки немного сдержала кованные наконечники, но они все равно глубоко рассадили кожу, намочив рукав свежей кровью. Полякам мешала стрелять темнота, но таким количеством стрел можно бить и без прицела. Главное, чтоб они глядели на берег, а не в воду… Хотя чего они не видели в воде? Они уверены, что опасность может подойти только с берега.

Витязь не стал подходить к самой реке, а просто склонил голову и впустил теплое дыхание в шумящую глубину подвешенной к шее раковины.

– Гой еси… – тут же отозвалась морянка. – До чего же тут у вас неспокойно… Стрелы летают…

– Мы это называем войной. – из-за щита буркнул певец. – Очень худое дело. Вроде как у вас с тритонами. Ты из воды особо не высовывайся, а то зашибут ненароком…

– Ого! – развеселилась девушка. – Настоящая земная война?

– Настоящей некуда… – зло фыркнул Волк. – Помоги! Видишь те лодьи?

Морянка ответила не сразу, но вскоре ее чистый голосок грустно зажурчал ручейком:

– Ты один раз позвал меня просто так и уже дважды зовешь на подмогу. Неужто у вас такая тяжкая жизнь? Или вы сами не можете жить хорошо? Не гоже нам вмешиваться в дела людские… Даже не знаю, что тебе ответить.

– Отвечай как есть! – вздохнул витязь. – Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Только я вот что тебе скажу – этот враг, не просто враг русичей. Они совсем другие… Я ни разу не слышал, как они поют, понимаешь? Хотя видел их заставы, всю ночь пролежал возле лагеря… Подумай, каким может стать мир, если его завоюют люди, не слагающие песен?

– В таком мире не будет места НАМ… – тихо сказала морянка. – Ни морянкам, ни лешим, ни смокам со Змеями… Я тебя поняла! Отходи к городу, сейчас от их лодий одни щепки останутся!

Из-за щита Волк не мог видеть, как она скрылась в волнах, он хотел взглянуть на прекрасное тело, но беспрестанно бившие стрелы не давали высунуться даже краешком плеча. Он вжался в щит и осторожно попятился подальше от берега, изредка вздрагивая от пробившего кожу булата. Уколы казались не страшными – расстояние и толстая одежка сводили силу удара почти на нет, но кровь утекала из многочисленных ран, а вместе с ней уходили силы. Голова пошла кругом, к горлу подступила нехорошая тошнота, а пить хотелось так, словно уже третий день перся через прокаленную солнцем пустыню. Волк даже представил палящее солнце, хрустящий под ногами песок и не удержавшись повалился в густую, прохладную от ночной росы траву.

Он не видел, как Днепр вздыбился волной выше киевских стен, как подросший Кит-Рыба колотил хвостом в обнажившееся дно и как польские лодьи, крутясь будто легкие щепочки, одна за другой исчезали в огромной острозубой пасти. Не мог он видеть и Мякшу с Микулкой, со всех ног бегущих ему на помощь.

15.

Волк очнулся у себя дома. Полыхавший в печи огонь выталкивал через ставни прохладу первой осенней ночи, звезды дрожали в потоке тепла, словно покачивались на коротких невидимых нитях.

Ратибор постанывая лежал рядом на лавке, густо устланной свежей соломой, Микулка сидел у окна, уложив переломанную руку во всю ширину стола, а Жур возился с печью, поглядывая на закипавшую воду в горшке.

– Очнулся? – чуть улыбнулся волхв. – Я думал вы славные витязи, а побили вас, будто мальчишек на ярмарке. Да, учить вас еще, учить… Ничего, это дело поправимое! Хотя вас тоже понять можно, пробуете все чуть ли не на нюх, тыкаетесь, как слепые щенята.

– Уж кто бы говорил о слепоте! – огрызнулся Ратибор, с трудом разлепляя потрескавшиеся губы. – А если что-то хочешь сказать, говори яснее.

– Куда уж яснее! – шире усмехнулся Жур. – Я ведь сразу понял, что за меч у Микулы, я даже знаю, кто был его предыдущим хозяином.

Микулка чуть челюсть об стол не зашиб, так рот раскрылся от удивления. А волхв продолжал, как ни в чем ни бывало:

– Старый Зарян… Но раз у Микулы его меч, значит этот самый Микула должен быть его учеником. Не спер же он меч у старика? Я и помыслить не мог, что спер, тем более после того, как парнишка Змея одолел. Но вот дальше… Дальше оказалось, что у вас у всех такие мечи. Разные и одинаковые одновременно. Но все вы какие-то… Недоученные, что ли. Вроде и чувствуете что-то душой, а умом ничего не знаете.

– Не знаем о чем? – хлебнув из стоявшего на столе кувшина, поинтересовался Волк.

– О Страже. – спокойно ответил Жур.

Ратибор попробовал приподняться, но каждое движение давалось ему с огромным трудом.

– Стража? – хрипло вымолвил он. – Мой отец тоже… говорил. И Барсук баял о том, что нас нечто связывает. Говори! А то мы действительно… как слепые.

Жур отошел от печи и присел на краешек лавки.

– Стража… – задумчиво начал он. – Никто точно не знает, когда она возникла, но можно предположить почему. А вот ЗАЧЕМ, я могу сказать точно. Раз вы были у Барсука, то уже знаете, откуда взялись ваши мечи. Каждый, взявший в руки Камень, становится властным над душами мертвых и может вбивать их в булат при ковке меча. Но уже во время ковки меч начинает… воздействовать на владельца. Именно поэтому все высекают на клинках одну и ту же надпись. Задумано это было не для какой-то Стражи, а лишь затем, чтоб воины, знавшие особую манеру боя с порождениями Зла, могли и после смерти обучать тех, кому перейдут мечи. Эта манера боя хранится ТОЛЬКО в колдовских мечах. Они получают ее через Камень.

Он снова встал, пошурудил в печи и не оборачиваясь сказал:

– Но после древней битвы на Перевале, войны стали происходит меж людьми, а не между людством и Злом. Да, первые усобицы. Зарян всегда мне рассказывал о них с болью. Надобность в необычном свойстве мечей отпала, – убивать людей оказалось не сложно, но Камень-то остался… Мало кто знает, куда он делся после той страшной битвы, но люди Стражи по крупицам собирали истории о нем, нередко переплетенные с полуправдой и откровенным вымыслом. Чаще всего и вернее всего путь Камня определялся по колдовским мечам, за столетия их наковали довольно много, но в разных местах, с разными целями и разными чувствами.

Жур вытянул из печи парящий горшок, поставил на стол и сев поудобнее, продолжил свой необычный рассказ:

– Но через столетия оказалось, что не все порождения Зла были уничтожены в этом бою. Часть все же прокралась через Рипейские горы с лютой зимней стужей, затерялась среди людей. У людства не мало пороков, но только три из них являются не просто пороками, а ТВАРЯМИ. Да, настоящими, живыми, разумными. Грозные чудища иного мира, могущие поражать не плоть, а души людей.

Он сделал короткую паузу, словно усилием воли стараясь вымолвить их имена:

– Трусость, Равнодушие и Жадность.

Все промолчали, не веря в услышанное. Все это казалось горячечным бредом, придумкой обезумевшего слепого волхва.

– Ты назвал не имена тварей… – безнадежно отмахнулся Волк. – Это просто людские пороки. Их не счесть – зависить, предательство, подлость…

– Я тоже не поверил сразу. – грустно улыбнулся Жур. – Но покопайтесь в себе и не найдете этих пороков! Трусость может ходить лишь по пятам за Микулой, поскольку Зарян впрямую не завещал ему меч. Вы можете завидовать, можете злиться, обманывать, лениться, предаваться сотням других пороков, но Трусость, Жадность и Равнодушие не могут войти в ваши души. Это одно из многого, что отличает вас от других людей. Порокам подвержены все, но от Тварей вы защищены мечами. Они не могут питаться теплом ваших душ.

Ратибор почти привстал от напряженного внимания, кожа в нескольких местах треснула, открывая опаленное мясо, на солому брызнули капли крови.

– Не верится… – хрипло сказал он. – Я привык видеть врага… Разить его мечом. А тут? Неужели нашим предназначением является бой с тенями, с бесплотными призраками? Не пойму… И верить не хочется. Какая же манера боя годится супротив тварей, которых и увидеть нельзя? Страшно… А как они выглядят в своем мире?

Жур грустно кивнул головой.

– Это неведомо никому. Я тоже не сразу поверил… Все это надо не просто услышать, а почувствовать, впитать, принять. Никак не иначе. Против бесплотного противника нужно и бесплотное оружие. Таким оружием стала Честь. Лучшее оружие против Трусости, Жадности и Равнодушия. А ведь именно эти твари ПОРОЖДАЮТ все остальные пороки. Они, подобно мухам, откладывают в душах яйца и из них вылазят черви зависти, предательства, подлости и обмана. Трудно поверить, но это так. Именно с таким Злом приходилось в стародавние времена сражаться людям. Сражаться впрямую! Это вам не Змеев бить…

Друзья переглянулись уже без нарочитого недоверия. Многое в словах волхва было понятным, многое походило на правду.

– Честь… – задумчиво протянул Волк. – Я как-то не могу представить ее оружием. Привычнее думать о ней как о человеческом достоинстве…

– Человеческий ум, – продолжил Жур. – Не может осознать того, что выходит за рамки Яви. Но эти чудовища, подвластные Злу, находятся за ее пределами. Их родина – Навь. Поэтому присутствие тварей мы чувствуем именно душой, а не разумом, не глазами, не телом. Наша душа одновременно и в Яви, и в Нави, через нее мир и единяется в Правь. Поэтому Трусость, Равнодушие и Жадность поражают именно душу – легче дотянуться. Когда-то, когда в жилах людей текло больше огненной крови Богов, многие могли ДУШОЙ выковывать в себе Честь. Раньше все люди были вооружены Честью. Те кто не мог выковать ее сам, могли, следуя советам соратников, перестроить свои души так, что они создавали в себе не оружие, но щит. Сейчас мы не различаем Честь как оружие и Честь как щит. Но разница есть. И не малая. Честь, как оружие, дана только вам и другим, носящим колдовские мечи. И вы, своим примером, можете помочь другим людям создавать в себе щит против тварей. Только щит. Сражаться можете только вы.

Волк согласно кивнул – это объяснение разъясняло хоть что-то.

– Но как может выглядеть такое сражение? – спросил он.

– Как бой. – серьезно ответил Жур. – Зло может прорваться в Явь во плоти. Так и было на Перевале. Оно, воздействуя на пораженных людей, может управлять ими, заставлять делать все, что угодно. А нежитью оно правит и вовсе играючи. Поэтому вы воины, а не волхвы или трудовые люди. Именно чужими руками оно расширяет границы Нави…

Уже после битвы на Перевале случилось так, что мечи попали в разные руки, в разные страны и не собрав их хоть небольшим числом, нельзя было сражаться со Злом. Это были трудные времена… Трусость, Равнодушие и Жадность пожирали людей изнутри безнаказанно, все больше расширяя владения Зла. Видя это, Боги решили вмешаться в людские дела. Ведь людство оказалось самым слабым местом на границе Нави и Яви. Они решили собрать вместе тех, кто вооружен колдовскими мечами, а значит и Честью. Да… Хотя точнее будет сказать, что один человек решил вмешаться в дела Богов. А уж затем Боги замыслили то, что случилось потом. Но это уже совсем другая история, тем более что из нее, в общем-то, ничего не вышло. Тот, кто должен был по воле Богов объеденить носящих мечи в Стражу Чести, не захотел этого делать. Он просто убежал от своего предназначения. Его в Страже так и зовут – Беглецом. Но стоит отдать ему должное – без него Стражи бы не было. Только он, общавшись с Богами напрямую, ведал об их задумке, только он мог рассказать об этом людям. И он рассказал. Дважды. Всего двум очень разным людям. А дальше все вышло так, как должно было выйти – Боги не делают за людей то, что они должны делать сами.

Волхв подул в остывавшее варево, внимательно поглядел на зеленоватую пенку и продолжил:

– Первый и создал то, что называется Стражей, а второй… У Беглеца был один старый друг. Зарян… Он сам мне рассказывал об этой странной дружбе и о том, как Беглец зажег его душу рассказами о древнем мече, вмерзшем в ледяную глыбу на Буяне-острове. До этого Зарян ничего о Страже не ведал, а Беглец не рассказывал, поскольку нельзя войти в Стражу, только услышав о ней. Ее надо почувствовать, впитать, принять… И вернее всего это чувство приходит с мечом, когда души бывших владельцев начинают беседовать с тобой, рассказывать, поучать. Сразу чувствуешь себя частью целого.

– Это точно… – задумчиво кивнул Микулка. – Чувство то еще… Помнится, я чуть не чокнулся, когда в голове заворчал чужой голос.

– Да… Чаще всего так и бывает. Годы проходят, прежде чем владелец меча понимает, что к чему. Но то, что все вы встретились, совсем не случайно! Хотя и волшбы никакой в этом нет. Просто те, кто носит такие мечи, живут немного иначе других. Не по краю дорожки ходят, а по самой середке, не по узеньким извилистым тропкам, а по широкому гостинцу. Вот и встречаются… Разве что лбами друг о друга не бьются.

– Ну а главное в чем? – нетерпеливо спросил Волк. – Для чего эта Стража нужна? Просто ходить с этой Честью?

Жур встал, взял с печи берестяной ковш и до краев наполнил горячей, темно-коричневой жижей из горшка.

– Эта Стража создавалось для уничтожения Зла, но сейчас, по прошествии многих веков, она служит немного иным целям. Многие пытались уничтожить Зло, но все чаще это кончалось тем, что борьба с ним сама превращалась в Зло. И тогда стало ясно, что главная задача – поддерживать равновесие между Злом и Добром, а не добиваться полного уничтожения. Я много думал об этом, но так и не понял, почему, если уничтожить все Зло, то оставшееся Добро постепенно становится Злом, будто без черных сил этот мир невозможен. Это как верх и низ – сколько не убирай снизу, а все равно из оставшегося верхнего, что-то будет ниже, а что-то выше. Получается, что БОРЯСЬ со Злом, Зла не одолеть. Нужно умножать Добро, тогда и Зла станет меньше. Но вы воины, а не зодчие, вы по сути своей разрушаете, а не строите. Но в этом есть и глубокий смысл.

В комнате повисла задумчивая тишина, только горячий воздух посвистывал в печной трубе, да редкие сверчки пели песни, забыв, что уже наступила осень.

– Разрушение по сути есть Зло. Можно спорить об этом, выдумывать разные байки, где разрушение выдавалось бы за Добро, но суть остается. Разрушение – Зло, а созидание – Добро. Что бы ни разрушалось, что бы ни созидалось… Уже созданное можно, конечно, использовать со злым умыслом, но само созидание имеет в себе светлую силу. Ведь даже выковав меч, не обязательно им убивать. Вы видали как работает коваль? Что орало кует, что меч – во все вкладывает свет души. Он ли виноват в том, что мечом потом убивают?

Жур тяжко вздохнул, и все сразу поняли, что сам он на собственной шкуре испытал все эти искания.

– Но вы воины, а не зодчие… Я как-то спросил Заряна, отчего взявший в руки Камень кует именно мечи, а не что-то полезное. Почему Стража зиждется на разрушении, а не на созидании? Он ответил очень странно, но это запало в душу. Мы, говорит, есть то наименьшее Зло, которое необходимо для торжества Добра. Главное не перейти черту. Поэтому теперь Стража не дает Злу РАСПОЛЗАТЬСЯ без меры, заставляет оставаться в положенных ему границах, ведь в отличии от Добра, Зло всегда старается занять больше места. В этом и есть ваше предназначение, предназначение Стражи – уничтожать В ЛЮДЯХ Трусость и Жадность. Именно уничтожать, по другому вы не умеете. Иногда, очень часто, уничтожать приходится вместе с людьми… Каждому витязю отведена своя роль, каждый незаменим. Конечно, потери есть и у вас, но каждая потеря в Страже – тяжкая утрата, поскольку проходят годы, десятилетия, прежде чем новый наследник меча войдет в силу. С каждой такой потерей Зло становится крепче. Поэтому и даны вам необычные умения и мудрость предшественников, чтоб могли противостоять Злу почти без потерь. Почти. Но все что вам дано, дано не задаром. Это тяжкая доля и великая честь – состоять в Страже. Вам многое позволено, но и спрос велик.

– И что же нам такого позволено? – придирчиво спросил Ратибор, – Волк хоть успел выучиться зверем оборачиваться… А у нас только мудрость этих… предшественников. И тяжкая доля.

– Вам дано куда больше, чем может казаться! Знаете ли вы, что путь каждого предсказан звездными знаками? Каждого… Но не вас! Каждый из вас имеет на небе только звезду рождения, больше ничем в вашей жизни не правят звезды. По звездам нельзя прочесть где вы, чем заняты, что с вами случиться завтра… Вы сами движете звездами. Теперь вся ваша жизнь пойдет под одним звездным знаком, единым для всей Стражи. Под знаком Пути. Ваш Путь вечен, как вечна борьба сил Света и Тьмы. Даже после смерти вы останетесь в Страже, влив души в булат мечей. И чем вас больше, тем меньше сил каждого нужно для поддержания равновесия. Потому Камень так важен. Боги дали мне возможность стать витязем Стражи, но я не использовал ее, пошел по кривой тропке. Теперь бы ничего не пожалел для того, чтоб обрести эту возможность снова.

– У тебя такая возможность есть. – пожал плечами Волк.

– О чем ты?

– Мы знаем, где сейчас Камень. И как немного очухаемся, сразу пойдем за ним. Если пойдешь с нами, сможешь сковать свой собственный меч. Нам же пара крепких рук, мудрая голова и волховское уменье лишним не будут. Идет?

Жур замер с ковшом в руках, по рукам пробежала мелкая дрожь, будто рябь по спокойной воде. Он поставил ковш на стол и медленно поднял слепое лицо.

– Вы знаете где сейчас Камень? – потрясенно спросил он.

– Да мы почти держали его в руках! – зло буркнул Микулка. – Если бы не проклятый Громовник…

– Вы знаете Громовника?! – Жур не удержался и сел на лавку. – Где он сейчас?

– А ты у Микулы спроси. – попробовав засмеяться, закашлялся Ратибор. – Он его точнехонько в грудь стрелой! Все, на дне морском твой Громовник. Не подымется. Только меч от него и остался.

– А меч где? – жутковатым шепотом выдохнул волхв.

– Вот этого мы не знаем. – пожал здоровым плечом Микулка. Один из наших, его Витимом звать, пошел по следу меча, а мы отправились в Киев. Может он скоро объявится? Тогда обо всем и узнаем.

Жур не ответил, но по его лицу разлилась такая смертельная бледность, что друзья не на шутку перепугались. Он сразу стал похож на обычного слепого, который не видит ничего, кроме мира внутри себя. И этот мир был пугающе зол, словно черная тень в черноте ночи снова преследовала по пятам.

– Выздоравливайте быстрее! – непослушными губами прошептал Жур.

Он сказал это таким голосом, что друзья невольно замерли, а ночь за окном показалась не такой уж спокойной и мирной. Бесконечный Путь снова грозил превратиться в бесконечную опасность.

Content

Дмитрий Янковский
Знак Пути
(Воин-2)

Пролог

Часть первая

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

Часть вторая

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.