Андрей Кивинов

Боль. Нестерпимая боль

«Мама, мы все тяжело больны.

Мама, я знаю, мы все сошли с ума…»

Виктор Цой

Пролог

Боль. Нестерпимая боль. Такое уже было однажды, когда он тонул. Солнце в глаза и бесконечное море. Тоща боль была в мыслях, потому что ему показалось, что всё, это конец, конец всему. Сейчас снова солнце в глаза, но нет моря, а боль охватила всё тело, голову, руки. И мысли. И снова, как тогда, хотелось закрыть глаза и проснуться. Закричать:

«Нет! Это всё не со мной! Я же сплю! Сейчас проснусь и ничего этого не будет! Нет, я не хочу!

Почему я?! За что? Почему солнце темнеет? Затмение? Ночь? Как же это всё получилось? Люди, сделайте же что-нибудь! Помогите! Игорёк, Аннушка, где вы?

Почему туман? Я не хочу туда! Нет! Вспышка… Не в глазах, в висках! Боже, какая боль… Я улетаю, где я, где руки, где всё? Я хочу проснуться, хочу!

Помогите! Умоляю, умоляю…»

Через секунду хрипы стихли.

– Готов, – произнёс один, ослабляя удавку на шее водителя. – Давай на заднее сидение, живо! Ключ из руки забери. Да не сажай ты его, брось! Прыгай быстрее, я завожу.

– Куда? Там пост ГАИ, давай в объезд!

– Ерунда, проскочим. Накрой его чем-нибудь. У меня в сумке бутылка, влей ему на всякий случай. Да не трясись. Всё нормалёк.

– Не трясусь я, сам орёшь со страху.

– Всё, засохни.

Машина вырулила на областную трассу и понеслась прочь от города.

Близился теплый ленинградский вечер.

Часть первая

Глава 1

Рабочий день уже почти закончился. Оперсостав 85-го отделения милиции заперся в кабинете инспектора Кивинова и травил байки из собственной практики.

– Это, конечно, круто, но у меня получше хохма была. Шнифта помните, ну, Соколова? – обратился к остальным молодой оперативник Петров. – Так он жёнку свою попугать решил, жутко ревнивая она у него была. Достал верёвочку, в сортире к трубе привязал, а сам на унитаз и давай висельника изображать. А квартира-то коммунальная, первым сосед домой вернулся. Зашёл по малой нужде, а там Шнифт в петле качается. Сосед, конечно, «скорую», милицию, а потом снова к Шнифту и давай по карманам бегать. Деньги выгреб, ещё там что-то.

Потом часы стал сдирать. Ну, тут Шнифт не выдержал, возмутился. «Совесть поимей, – говорит, – часы-то Ленка подарила, убьёт ведь, скажет – пропил».

Сосед варежку раскрыл да на пол в гальюне и рухнул. Соколов из петли вылез, мужика откачивать начал. Тут «скорая» как раз, соседу укол сделали и с собой увезли. «Повезло, – говорят Шнифту, – что вы дома оказались, ещё б немного и задохнулся бы. Не знаете, зачем в петлю-то он полез?»

Сидящие в кабинете дружно загоготали. Кивинов поднялся с дивана и открыл окно.

– Ну и жарища – начало июня, а печёт, как в Африке, хоть бы дождь прошёл, что ли.

– Это точно. У меня уже полчаса кабинет от потерпевших проветривается, – согласился опер Дукалис. – Сейчас бы на озерко закатиться, покупаться, шашлычков пожрать.

– А заодно и девочек с шампанским. Если уж мечтать, так ни в чём себе не отказывать.

– Сейчас нам Соловец устроит шашлычки с девочками. Он с очередного разгона в Главке вот-вот вернуться должен.

Как бы в подтверждение сказанного дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник начальник уголовного розыска Соловец.

– Что расселись? – недовольно произнёс он. – Заняться нечем? Ещё час работать, а ну по местам! Андрей Васильевич, зайди ко мне.

Кивинов переглянулся с Дукалисом – «Что я говорил?»

– Слушай, – сказал Соловец, когда Кивинов сел перед ним, – сегодня мне опер из детской тюрьмы звонил, с Лебедева. Ты, кажется, Васильевым занимался?

– Было дело, мой клиент. Он за стёкла лобовые арестован.

– Да, да, я помню. Он следователя требует, что-то там рассказать хочет, может, ещё эпизоды. Он сначала сюда позвонил, но вот следователю лишние эпизоды не нужны, а нам бы сейчас очень не помешали. Поэтому завтра едь на Лебедева, побеседуй с Васильевым, тем более, что это твой знакомый. Можешь прямо из дома.

– Ладно, мне не жалко. Его вообще-то зря закрыли, могли бы на подписке оставить, он хоть и вор, да какой-то безобидный.

– Давай, отзвонись мне оттуда.

«Решётки, решёточки, тёмные ночи, я люблю вас, решёточки, очень…» – насвистывал Кивинов, шагая длинными коридорами детской тюрьмы. Каждый шаг отдавался звоном – пол был покрыт тонкими металлическими пластинами на случай побега какого-нибудь узника.

Стенки, двери, камеры, контролёры. Оружие есть? Нет. Разрешение? Кто у вас? Васильев? Подождите. Жду.

Кивинов остался в следственном кабинете. За окном маленький дворик с елями, пара лозунгов на кумаче. За стеной – перестук пинг-понга – возможно, единственного официально разрешённого развлечения для малолеток, не считая газет. Лязгнул замок, контролёр ввёл паренька лет пятнадцати.

– Привет, Юра, – поздоровался Кивинов. – Садись.

– Я и так сижу.

– Ты пока не сидишь, а находишься под следствием. Сядешь после суда.

– А может, условно?

– Может, но скорее всего, сядешь. Из тюрьмы в девяноста процентах – путь на зону, и лишь в десяти – всякие там условности и прочее. Я тебе сразу об этом говорю, чтоб ты не мучался. Как говорят японцы, самая страшная пытка надеждой. Поверь, если ты на лучшее надеешься, а получишь срок – это сломать может. А так перетерпишь.

– Да я и так уже сломанный.

– Это только кажется. Но давай по существу, я ведь не успокаивать приехал, а по твоей просьбе, и времени у меня мало.

Васильев замялся, посмотрел в окно.

– А это правда, – спросил он, – что если я милиции помогу, на суде зачтётся?

– Смотря чем поможешь. Если по своему делу – может быть. А остальное – вряд ли, судье это до лампочки.

– А если не по делу, то хоть в камеру другую пересесть можно будет?

– Что, в своей не сладко? Думаешь, в других лучше?

Неожиданно Васильев заплакал.

– Ты что? – удивился Кивинов. Юрка расстегнул рубашку.

– Смотрите, прописку устроили на транзите.

Грудь Васильева представляла собой один огромный синяк.

– Ого, круто, чем это тебя так?

– Кулаком. Двое держали, третий удары отрабатывал, потом менялись. И в камере не лучше. Все старше меня попались. По утрам раком ставят и по шее бьют. Называется «черепашку кормить». Потом шею не повернуть. И весь день мытарят, то носки постирай во рту, то парашу вылижи языком. Не могу больше. Переведите куда-нибудь.

Кивинов достал сигареты. То, что в детских тюрьмах беспредела больше, чем в знаменитых Крестах, он хорошо знал. Малолетки жестоки и завоевать авторитет, в отличие от взрослых, стремятся, в основном, кулаком.

– А на «глазок» поставят, так ещё и от цириков достанется – дубинками по рёбрам. Не будешь в глазок смотреть – в камере изобьют, посмотришь – снаружи отлупят. Помогите, а?

Васильев вытер нос рукавом.

– Чем же я тебе помогу, не я ж тебя стёкла заставлял вынимать?

– Ну, хоть поговорите, чтобы перевели. Я выйду – помогу.

– Извини, Юра, но я тебя что-то не понимаю. Ты что, меня сюда только за этим вызвал? Тебе, конечно, здесь туго, и поговорить с операми я могу, но есть же куча начальников в тюрьме, это их работа за твоим содержанием следить. Ты к ним обращался?

– Чтобы меня вообще убили? Я ещё не совсем чокнутый.

– А что касается твоей помощи потом, то извини, таких обещаний я столько наслушался – уши болят. Дорого яичко в Христов день. Если есть что для нас интересное – выкладывай, а в авансы я не верю.

– А про что рассказать?

– Меня всё интересует, не только стёкла лобовые. Кражи, наркота, угоны, короче, всё, и желательно поконкретнее Юрка вытер слезы.

– Я многого-то и не знаю. Наркотой на Ветеранов торгуют в переходе метро, по карманам бегают на рынке.

– Ну ты молодец! Да наркотой сейчас на всех углах торгуют. Ты бы ещё рассказал, что там колпачки крутят, а то вдруг мы не знаем. Нет, парень, так не пойдёт. Я что, три часа на дорогу потратил, чтобы узнать про наркоту на Ветеранов? Хватит слюни пускать, иди в камеру, честно говоря, мне уже скучновато становится.

– Нет, нет, ну подождите хоть немного, я не хочу в камеру, пожалуйста.

Кивинов снова присел на свой стул.

– Юра, я никогда не поверю, что ты ничего не знаешь. И кажется, я догадываюсь, почему ты меньжуешься. Тебе, конечно, тут плохо, но вытерпеть можно, а вот на воле длинный язык отрезают. После отсидки жизнь-то не кончается, а как тебя там встретят после того, как ты кого-то заложишь, это вопрос. Ну, ты шибко не переживай. Всё, что ты мне расскажешь, я использую так, что на тебя никто никогда и не подумает даже.

– Да плевать мне на это. Мне сейчас здесь выжить надо. У нас уже двое повесились. А когда выйду, разберусь. Но я, правда, пока ничего не знаю.

Кивинов снова встал.

– Стойте! – вдруг заорал Васильев и громко рассмеялся. – Вспомнил, вспомнил! Был случай один.

«Да, круто тут его задавили то плачет, то смеётся. Точно говорит, ему бы сейчас выжить, а на последствия плевать – вломит кого угодно, хоть мать родную, да ещё смеясь. Исправительно-трудовая система. Из любого человека тряпку сделают, не то что из Васильева».

– Ну, давай, послушаем.

– Сейчас, сейчас, когда же это было? Кажется, месяца два назад. Я на рынке возле метро «Проспект Ветеранов» крутился. Сошёлся с командой одной – они в колпачки играли. Свердловские. Приедут в Питер, поработают и в другой город. Потом снова сюда. Многие на игле. А вообще, их человек семь. Там рыжий один такой, Максом звать, вернее Максимом, но все его Максом звали. Я как-то с ним ширево искал, его ломало, он попросил помочь достать за бабки. А у меня были связи кое-какие, помог. Скорефанились, одним словом. Я несколько раз потом для него доставал. Однажды, когда он под дозой был, наплёл мне про каких-то крутых ребят, про гаражи. Они якобы водителей на трассе убивают, а машины продают. Ловят на трассе тачку получше, якобы доехать, потом удавку на шею и каюк. Где-то у них гаражи есть, в которых они номера на двигателе и кузове перебивают, но где, он не говорил.

– Ну, и где этого Макса теперь искать?

– Его сейчас в городе нет, но скоро появится – это точно. Их команда уже два раза сюда наезжала. Где-то на Стачек они хату снимают. Как появятся здесь, вы его вызовите и поговорите.

– Превосходно! Так он и прибежал, да ещё с рассказом о каких-то крутых ребятах. Нет, Юра, так не пойдёт. Мы же договорились – конкретную информацию. А то какой-то Макс знает каких-то бойцов, которые неизвестно где убивают водителей. И после этого ты просишь о помощи. Ты у этого Макса-то не поинтересовался, откуда он их знает? Может, он сам водителей мочит, а?

– Нет, он колпаки крутит. А откуда он ребят знает, я точно не могу сказать, но думаю, что это с адресом связано, где они жили.

– Почему?

– Он заикнулся, что разговор дома был, когда выпивали. А он дома только там мог быть, где снимал.

– На Стачек, говоришь? А про хозяина хаты, естественно, не рассказывал?

– Нет, не помню.

– И что, это всё?

Васильев опустил голову.

– Слушай, давай начистоту. Ты это всё не сочинил?

– Нет, нет, что вы! Вы про них кого угодно на Ветеранов спросите. Они скоро приехать должны.

– Ладно, Юра. С руководством я поговорю, чтобы тебя перевели, но не знаю, будет ли толк. Если сразу себя правильно не поставил – всё, труба. В тюрьмах такие телефоны – лучше «Панасоника» будут. Ты ещё до камеры не дойдёшь, а там всё про тебя знать будут – кто такой и что из себя представляет. Письмо матери напишешь? Я передам.

– Не буду. Сука, ни одной передачки нет, всё пропивает. Что я ей напишу?

– Как хочешь. В таком случае пока. Ни пуха тебе.

– До свиданья. Не забудьте попросить насчёт камеры.

Когда Васильева увели, Кивинов заглянул в оперчасть.

– Мужики, Васильева можно пересадить? Говорит, обижают шибко.

– Ты что? Камеры и так переполнены, по двенадцать человек сидит, спят по очереди. Тут не до переводов. А Васильев у нас находится в 37-й, если я не ошибаюсь… Точно. Так это самая спокойная, пускай спасибо скажет, что в другую не попал.

Кивинов вышел. «Неудобно с Васильевым получилось. Всё-таки жаль его, хоть ничего толкового он и не рассказал».

Глава 2

Вернувшись в отделение, Кивинов зашёл к Соловцу. У того сидел молодой парень южной национальности.

– Привет, Андрей Васильевич. Познакомься – наш новый сотрудник – Каразия Эдуард Александрович.

– Можно просто Эдик, – произнёс парень, протягивая руку.

– Откуда? – поинтересовался Кивинов.

– Из Гагр, но в Питере уже пять лет, институт здесь закончил, потом на посту в Выборгском стоял.

– Он пока у Дукалиса в кабинете посидит, потом место найдём.

– Наше отделение становится интернациональным – есть латыш, украинец, теперь вот абхазец. Менты всех стран – объединяйтесь.

– Что в тюрьме? Толковое есть?

– А, – махнул рукой Кивинов, – сказок понарассказывал и ничего конкретного. Только время зря потерял.

– Бывает. Зайди в дежурку, материалы получи, вчера насыпались.

Кивинов вышел и направился к дежурному. Жара на улице сказывалась на атмосфере в помещении. Дежурный, расстегнув рубашку, сидел за пультом и обмахивался газетой. Сапоги стояли рядом, наверно, в качестве освежителя воздуха.

Помдеж курил у окна, пуская дым колечками. Сейчас было самое спокойное время суток, когда дежурная часть могла немного расслабиться. Обычно в это время из-за дверей дежурки доносилось постукивание игральных костей или удары фишек домино, но сегодня, вероятно, из-за жары никто не играл. Мозги плавились. Но через два часа всё изменится. Помещение наполнится гомоном доставленных постовыми пьяниц, БОМЖей и хулиганов, стенаниями потерпевших, плачем потерявшихся детей и прочими, ни с чем не сравнимыми звуками, возникающими только в милицейских дежурных частях. В такое время Кивинову нравилось бывать здесь по двум причинам: и с чисто профессиональной точки зрения в общем шуме ухо оперативника могло уловить информацию, не слышимую другими – и из любопытства посмотреть на праздник человеческих страстей.

Порой тут в течение получаса разыгрывались и комедии, и драмы, созданные невидимым режиссёром, возникали курьёзные и нелепые комбинации, проявлялись и самые низкие пороки людей, и подлинное благородство. Ситуация менялась иногда в течение какой-то минуты, но никогда не выходила за рамки, удерживаемая крепкими руками дежурного. Поэтому эта фигура была уважаема в отделении и по авторитету занимала, пожалуй, второе место после начальника.

Конечно, если дежурный сам по себе был фигурой, а не тонущим в океане моряком, хватающимся в панике за всё что угодно, лишь бы удержаться на плаву, Кивинов зашёл в помещение дежурки. Над камерой висело световое табло, принесённое кем-то со станции метро и возвещающее, что «Посадки нет». Вот только после буквы «О» краской была вписана ещё одна буква «Д», в результате чего получилось «Подсадки нет». Когда в камере кто-то сидел, табло загоралось.

Также на стекле «аквариума» была выведена приятная глазу фраза «Кабинет психологической разгрузки», а внутри, на специальной полочке, лежала церковная и юридическая литература. Главное забота о человеке. Обидно только было, что человеки, попадавшие в «аквариум», этого не понимали, и поэтому юридическая литература вся шла на самокрутки, а церковная – на туалетную бумагу.

Взяв книгу происшествий, Кивинов пробежал глазами страницу. Так, что тут мне – угон, кража велосипеда, кража доверием золота, потеряшка и мошенничество. В общем, терпимо, думал, будет хуже. Если считать всё остальное, всего четырнадцать материалов.

– А потеряшка почему мне? Ими же участковые занимаются.

– Твой участковый в отпуске с сегодняшнего числа, поэтому тебе отписали.

– А чего заявительницу не опросили? Голое заявление и всё. Кто заяву принимал? Лущук? Он же теперь только через три дня придёт. Ладно, пойду разбираться.

Вернувшись к себе, он разложил материалы, минут двадцать полистал их, затем набрал номер телефона.

– Анна Петровна? День добрый. Кивинов из уголовного розыска. Супруг не появлялся? Да, что-то он задерживается, У меня просьба – вы не могли бы подойти сюда, поподробнее всё надо выяснить да и записать кое-что, хорошо? Да, да, в 85-е. Не можете? Ах, звонка от мужа ждёте, понимаю. Тогда я сам зайду, если не возражаете. Через полчасика где-то. Не прощаюсь.

Кивинов положил трубку, затем снова набрал номер и вызвал некоторых людей по материалам. Спустя десять минут он вышел из отделения.

– Проходите, пожалуйста, молодой человек. Чай будете?

– Нет, спасибо.

– Простите, вас по имени-отчеству?…

– Андрей Васильевич. Давайте на кухне, чтоб не топтать.

– Ничего, ничего, проходите в комнату.

Кивинов зашёл в комнату и сел в кресло, положив папку с бумагами на колени.

– Слушаю вас.

– Как бы вам объяснить. Вы не обращайте внимания, я волнуюсь. Мы с Серёжей двадцать лет прожили, всё хорошо было. Мне дежурный сказал – подождите, может, к другой женщине уехал или ещё куда-нибудь, мол, сбежал от вас. Так это всё ерунда. Я у него одна была, да сын ещё. Никуда он не мог сбежать, никуда.

Анна Петровна заплакала.

– Успокойтесь, он вернётся. Расскажите, когда он ушёл, куда – всё поподробнее.

– Два дня назад он за машиной пошёл. У нас машина, «девятка» новая, пять лет копили. Что-то там сломалось, и он её в мастерскую недели две назад отогнал, знаете, в ту, что на Стачек, у Кировского завода. Вот туда и поехал. Часа в четыре. Домой не вернулся. Я вечером в милицию позвонила, но мне сказали, что если в течение трёх дней не придёт, вот тогда и обращайтесь, а пока больницы обзванивайте. Но вчера я всё-таки оставила заявление. У него же документы были с собой, если б в больницу попал, наверное, уже б сообщили.

– Не всегда, он же не президент, а обычный гражданин. Вы в мастерскую звонили?

– Даже ездила туда. Механик сказал, что машину он получил, расписался и уехал. Деньги он вперёд внёс.

– На работе нет? У друзей?

– Нигде. Я всех обзвонила. Вы извините, у меня не прибрано, я места себе не нахожу.

– Ничего страшного. А кстати, где он работал?

– На «Темпе», объединение такое, знаете? На Садовой. Начальником отдела.

Анна Петровна убрала платок от лица. Глаза припухли, под ними тёмные круги: сразу видно, не спала эти ночи. В молодости она, вероятно, была красивой девушкой, и даже сейчас, во время разговора, несмотря на всё своё горе, она то и дело украдкой поглядывала в зеркало напротив и поправляла волосы.

– Скажите, он на машине халтурил, ну, я имею в виду, попутчиков брал?

– Нет, что вы! Серёжа осторожный очень был. Он хоть и на высокой должности, а по характеру мягкий, я бы даже сказала, трусливый. Он мне сам всё время говорил, что сейчас в стране такое творится – убить запросто могут. Ну, знакомых, конечно, подвозил, бесплатно, разумеется. Может, всё-таки в аварию попал? Он же неопытный водитель. Как вы думаете, Андрей Васильевич? Или всё из-за машины?

Зазвонил телефон. Анна Петровна встрепенулась, бросила платок на пол и побежала в коридор.

Кивинов оглядел комнату. Ничего особенного, как у всех. Семья жила на трудовые. На стенах фотографии. Портрет мужчины, и рамка, как штурвал от самолёта, сделана. Лётчик, наверное. Коврик на полу. Страшно. Ведь он уже не придёт, чудес не бывает. Как она держится? Может, ещё не догадывается? А ведь где-то здесь появилась смерть. Она смотрит из-за занавесок, с экрана телевизора и с портретов на стенах. Она выползает из углов и улыбается, протягивая костлявые руки к ещё живым. Потому что она знает, Серёжа не вернётся, как бы всем этого ни хотелось. Это она садится попутчиком в машину и затягивает узлы на шее водителя, это она летает над огромным городом, собирая дань. Смерть входит в тела убийц и их руками творит зло.

Кивинов выглянул из окна. Июньское солнце пекло, но в комнате даже при открытых шторах было темно. Он поёжился. Вошла Анна Петровна.

– Сын звонил. Он в ГАИ был, там у него знакомые попросил, чтобы машину в розыск объявили.

– Там не объявят. Не хотелось бы вас огорчать, но здесь могут появиться некоторые проблемы. Если бы машину угнали, розыск начался бы немедленно, а так вроде пока и неясно, что там с ней. Но вы не волнуйтесь, у меня в картотеке знакомый один есть, я туда позвоню, скажу, чтоб на учёт поставили. У вашего мужа враги были или заморочки какие-нибудь?

– Нет, вроде бы ничего не было, по крайней мере, я не знала. Он спокойный был, знаете, есть такой тип людей – увальни.

– А машину он как покупал? В магазине? Или с рук?

– Нет. К ним на производство пришло несколько автомобилей. Часть денег объединение заплатило, поэтому не так дорого вышло. Цены-то сейчас какие бешеные на машины.

– Желающих много было, наверное?

– Серёжа говорил, что очень многие хотели, но машин всего пять штук было.

– Значит, были и недовольные распределением?

– Не знаю. Сергей сказал, что ему со жребием повезло, а так особо недовольных, кажется, не было.

– Простите, а это кто в штурвале?

– Это отец Серёжи. Он погиб на учениях в 73-м. В Крыму служил, в эскадрильи, летал на грузовом самолёте. В полку его не очень любили, он, в отличие от Серёжи, очень строг был, солдат гонял. А однажды на десантирование с новобранцами полетел. На взлёте какой-то болт отвинтился и подкрылок зашкалило, самолёт винтом вниз пошёл. Отец-то Серёжин не растерялся и штурвал руками зажал, чтобы самолёт подольше в воздухе удержать. Там уж никакой автопилот не помог бы. Вот так он и держал, пока пацаны не выпрыгнули. Сам не успел. У нас ещё один штурвал такой есть. Не настоящий, самодельный. Его Серёжа на машину поставил, вместо руля, в память об отце.

– Так неудобно же, он ведь не круглый.

– Он обод сделал. Серёжа умелец у меня. Красиво вышло. Но, Андрей Васильевич, что же делать? Ведь что-то делать-то надо, он же не мог бесследно…

Анна Петровна опять заплакала. Кивинов записывал объяснение. «Если бы я знал, что делать. В городе пять миллионов, а тут никаких зацепок. Мало ли где можно попутчика взять. Жизнь сейчас ничего не стоит. Машина дороже. Ради новой „девятки“ можно и рискнуть. И с трупом проблем нет – вывез в лес и зарыл. Вечный „глухарёк“.

Кивинов записал приметы машины, приободрил Анну Петровну, сказав дежурное «Будем искать», и вышел из квартиры. Вспомнился утренний визит в тюрьму.

Рыжий Макс, пропавшие водители. Совпадения, не больше, если совсем не туфта.

А чем жене помочь, я не знаю.

Опера в отделении вообще не занимались розыском пропавших без вести.

Участковый опрашивал всех возможных свидетелей, а затем, если пропавший не находился, отправлял материал в РУВД, в специальную розыскную группу, которая уже вплотную искала «потеряшку».

В редких случаях возбуждалась 103-я, и вот тогда к делу подключались опера с отделения и Главк. Кивинов оформлял материал только потому, что не было участкового.

«Завтра опрошу народ в мастерской и на работе и материал в РУВД отправлю. Мне велосипед искать надо.»

Глава 3

Асфальт нагрелся, как плита, по трещинам медленно растекались смоляные пятна, неприятно липнущие к подошвам. Улица была пустынна. Город словно заснул, убаюканный жарким днём. Даже к вечеру жара не спадала.

Кивинов, обмахиваясь папкой, вернулся в отделение. В дежурке уже царило оживление. В дверь камеры кто-то барабанил, настойчиво требуя прокурора, а в аквариуме сидело двое пьянчужек, через минуту целовавшихся друг с другом.

«Точно Ремарк заметил: алкоголь сближает людей гораздо быстрее, чем интеллект», – подумал Кивинов.

Постовые ввели в помещение даму лет сорока. «Опять мама Тома здесь и, естественно, под газом», улыбнулся Кивинов. Украшением дам французского двора была мушка на щеке. Постоянным украшением мамы Томы был фингал под глазом. Он никогда не исчезал с её лица, только изредка менял свой цвет, как хамелеон. Мама Тома была уникальной женщиной. Её знало всё отделение. Она имела пятерых мужей, которые все, как один, являлись особо опасными рецидивистами и постоянно садились, культурно уступая друг другу место у супружеского очага. Единственный сынок её тоже находился где-то в ГУЛАГе. Мама, папа, я – судимая семья. Правда, сама Тамара никогда не влетала в тюрьму.

– О, Андрюша, – засмеялась она, завидев Кивинова, – я срочно хочу просить политического убежища в твоём кабинете, а то тут кругом сплошные грубияны, ты один джентльмен.

– А где ж твой супруг дражайший? Придёт за тобой или нет?

– Который? Генка или Генка? Ха-ха-ха, они у меня все хорошие – не успеваю зубы вставлять. Ну ты, ты, – ткнула она постового, – не мешай, крутится тут под ногами, не видишь, с начальником беседую.

Кивинов снова улыбнулся. Что-то было притягательное в Тамаркиной бесшабашности, потому как, несмотря на гопницкий облик, она была незлой и совсем не глупой тёткой.

– Я б с удовольствием помог, но месячный лимит на твою отмазку от штрафа, увы, уже исчерпан. Извини.

Кивинов зашёл к Дукалису забрать печатную машинку. Машинка была настоящим раритетом – «Ундервуд» 20-го года, без знаков препинания, но в приличном состоянии. Единственная во всём уголовном розыске и хранимая вследствие этого с особой любовью. Дукалис обучал Каразию премудростям оперативной работы.

– Главное на первых порах тебе усвоить следующее – работа с потерпевшими. Без этого никуда. Допустим, приходит к тебе заявитель. Не спеши хватать ручку и брать от него заяву. Это никуда не убежит. Сначала послушай. А потом применяй основное правило Анатолия Дукалиса, которое называется «Заговаривание зубов». А у Анатолия Дукалиса есть пять этапов заговаривания зубов. Этап первый: посочувствуй, но при этом тактично намекни, что он сам виноват. В девяти случаях из десяти в происшествии виноват сам потерпевший. Либо напьётся и его опустят, либо машину бросит без присмотра, либо дверь нормальную в квартиру не поставит, ну, и так далее.

Этап второй: пожалуйся на загруженность и нищету милиции, мол, не до вас, но всё это тоже тактично. У нас убийства каждый день, а вы со своей кражонкой. Если после этого человек не уходит, наступает третий этап. Запиши на листочек, что он там хочет, и объясни, что поможешь, но пока без заявления, потому что наличие уголовного дела сейчас нежелательно, вот когда найдём преступника, тогда и возбудим. А то нам придётся писаниной заниматься вместо поисков. После этого ты можешь показать какие-нибудь фотографии из альбома, назвать фамилии судимых из этого района, так, для вида. Этап четвёртый: отвлеки человека от его проблемы, расскажи смешную историю или анекдот, а лучше аналогичный его преступлению случай, но который произошёл с кем-нибудь другим. И напоследок, чтобы он никуда не пошёл жаловаться, объясни, что территория отделения делится на участки и что, кроме опера, обслуживающего его участок, абсолютно никто в раскрытии этого преступления не заинтересован ни в Главке, ни в Министерстве Внутренних Дел. При этом ты ничуть не покривишь душой, ибо, собственно, так оно и есть. Но всё это, конечно, относится к тому случаю, если заявитель принёс «глухарь», то есть явно не раскрываемое преступление.

Короче, твоя задача тактично объяснить, что он погорячился, придя в милицию. Это на первых порах трудновато будет, но когда ты этому научишься, можешь смело считать, что стал опером. А пока ты ещё птенец. – Ты сейчас научишь Эдика чему не надо. Не слушай этого оболтуса. Главное – научись справки и бумажки писать. Как Жеглов говорил – грамотная бумажка в нашем деле дорогого стоит.

– Он про спрос говорил, а не про бумажки.

– Ерунда, бумажки важнее.

– Кстати, о бумажках. У меня уже все бланки кончились и листы чистые. Ты только посмотри, на чём пишу – «Акт технического оборудования объекта». В столе нашёл, кто-то по наследству оставил. Где бумагу-то брать?

– В канцелярии возьми.

– Канцелярия сама попрошайничает. Бардак.

– Брось ты. У меня уже месяц ни одной лампочки не горит, пишу только днём, а по вечерам, если дежурю, у Соловца сижу. Так что, Эдик, привыкай к спартанским условиям. Посидишь с полгодика у Толика, пока тебе три метра не выделят. Вон в 84-м и таких условий нет. Опера, как в камере, по пять человек сидят. Ни тебе человечка вызвать, пошептаться, ни бумаг в тишине пописать. Какая в такой обстановке, к чертям, работа? Помню, Юрка Михайлов, опер ихний, мучался-мучался, а потом вытащил стол из отделения, поставил в садике напротив, под яблоней, и сел там бумаги писать. Людей туда же вызывал. Начальник, конечно, к нему: мол, что, рехнулся? А Юрик, молодец: «Нет, – говорит, – пока кабинета у меня не будет, никуда не уйду, хоть увольняйте». И хрусть яблочком с дерева. Может, так бы там сидеть и остался, если б секретные бумаги писать не начал. Разложит на столе дела всякие и пишет себе. Прохожие, конечно, интересуются, что это за чудо там сидит под яблоней? А Юрик в ус не дует. Ну, а когда он стукачей туда приглашать начал, тут начальство засуетилось. Отгородили ему закуток фанерой в Ленинской комнате, он туда и переехал. Кстати, нам тоже так сделать надо. Ленинская комната пол-отделения занимает, работать негде. На фига эта комната нужна? Пару раз в году собрания провести да пол в субботник помыть? Надо будет Георгичу предложить.

Кивинов вышел из кабинета и направился к себе. Должны были подойти люди, вызванные им по материалам. Он сел в кресло и ещё раз пролистал заявления, чтобы не перепутать, кого зачем вызывал. Иногда из-за большого количества преступлений невозможно запомнить, кто есть кто, и опер беседует с вызванным по абсолютно другому вопросу, вызывая, естественно, у оппонента справедливый гнев и возмущение.

Кивинов взял из пачки верхнее заявление и решил более внимательно изучить его, чтобы вникнуть в суть проблемы.

Заявление поступило через канцелярию ГУВД, то есть заявитель обратился прямо на Литейный, а оттуда оно было спущено в территориальное отделение с резолюцией проверить и принять меры.

Кивинов, положив перед собой заяву, начал читать:

«Начальнику всей милиции от гражданки Умновой С. А., проживающей там-то, сям-то. Заявление. Довожу до вашего сведения, что последнее время меня преследует банда насильников и извращенцев. Путём гипнотического влияния на мою ауру, они нагоняют на меня порчу и, пользуясь моим беспомощным состоянием, насилуют. За последний месяц я потеряла в весе пять килограммов. Меня постоянно мучают головные боли. Акты изнасилования происходят путём передачи энергии через Космос…»

Дальше Кивинов читать не стал. Всё ясно. Заявление его, в общем-то, не удивило. К нему и до этого обращались по поводу слежки КГБ, напускания радиации в розетки и по телефону, подкладывания инопланетянами в пищу отравы и прочего бреда. О порче, правда, ещё не было. Его удивило другое. Резолюция начальника – проверить и принять меры. Ну, раз есть резолюция, придётся проверять, просто так, в корзину, эту заяву не выкинешь.

Следующее заявление было посвящено краже магнитолы из машины. Ничего, в принципе, необыкновенного, если не считать, что потерпевший обращался в милицию уже в пятый раз и всё в течение полугода. И кстати, по поводу одной и той же магнитолы. Его фамилия уже стала нарицательной в 85 отделении. А всё объяснялось очень просто. Товарищ застраховал машину в каком-то коммерческом агентстве, а потом только строчил заявы в милицию. Если ещё в первые разы он писал о разных магнитолах, то все последние заявления, вероятно, в силу слабой фантазии жалобщика, были посвящены одной и той же.

Самое обидное, что все всё понимали, но послать ходока подальше не могли.

Доказательств, что он сам «крутит динамо», занимается мошенничеством, – к сожалению, не было, поэтому приходилось возбуждать вечные «глухари» и молчать в тряпочку.

Одно утешение, что ущерб он наносил фирме, а не сотруднику. А фирма и сама зачастую «динамо крутит». Так они друг у друга и воруют.

Кивинов кинул заяву на стол, слез со стула и подошёл к окну. Обидно, что основное время приходится тратить на такие вот заявления, а на серьёзные вещи ничего не остаётся.

Мысли его постоянно возвращались к визиту к жене Суворова. Да, он хотел помочь ей, любой человек сейчас может оказаться в подобной ситуации. Но как?

Дукалис говорил как-то, что машины ворованные в бывшие союзнические республики увозят, но попробуй, перекрой границы. Это только в кино – трубку снял, команду дал перекрыть и понеслось. А тут в лучшем случае воду в туалете перекроют. Впрочем, кино и есть кино. Если снимать про то, как есть, никто и смотреть не будет.

На следующий день Кивинов отправился в мастерскую. Сев на трамвай, он достал детектив и углубился в чтение. «Следователь прокуратуры Прохоров достал пистолет и прижался к дереву». Да, круто. Кто это написал? Ага, он бы хоть позвонил сюда, что ли. Откуда, интересно, следователь прокуратуры взял пистолет? Не иначе, как у ментов попросил напрокат или в Хозтоварах купил. А может, он у него водяной? Так что, Прохоров, плохи твои дела, прижимайся, не прижимайся к дереву. Кивинов захлопнул книгу. Не люблю, когда люди пишут о том, с чем никогда не сталкивались. Так, это здесь, кажется, прибыли.

Зайдя в помещение мастерской, он осмотрелся. Пара машин стояла на яме, в углу курило несколько человек в рабочих комбинезонах. Под потолком располагалась стеклянная кабинка с надписью на дверях – «Директор». Кивинов поднялся наверх.

Директор, мужчина лет сорока пяти, круглолицый, с большими залысинами, сидел за столом и что-то подсчитывал на калькуляторе. Подняв глаза, он посмотрел на Кивинова.

– Вы ко мне?

– К вам. Из милиции. Ненадолго. Пара минут найдётся?

– Да, да, конечно, присаживайтесь, где найдёте. Слушаю вас.

– Три дня назад гражданин Суворов Сергей Алексеевич забирал у вас свою машину. Белая «девятка». Припоминаете?

– А как же, сам ему и отдавал.

– Прекрасно. В котором часу это было?

– Кажется, в начале пятого. А можно спросить, что случилось?

– Он пропал без вести вместе с машиной.

– Господи, может, в аварию попал?

– Может быть, но тогда бы машина нашлась.

– Да что вы! У меня приятель как-то в «Камаз» влетел в области. Машину на пост ГАИ оттащили, а его – в больницу. Через неделю только его там родственники нашли. Никому ведь дела нет, что у тебя горе.

– Вы не заметили, он себя нормально вёл? Не волновался? Не дёргался?

– Да, вроде, нет. Машину мы хорошо сделали, да там ерунда была. Он поблагодарил, сел и уехал. Вот и всё, пожалуй.

– В разговоре случайно не упоминал, куда поедет?

– Нет, по-моему.

– Бензина много было в баке?

– Половина точно, да он ещё здесь до полного залил, из своей канистры.

– Понятно. В общем, ничего подозрительного?

– Абсолютно ничего.

– Разрешите, я объяснение оформлю. Всё-таки вы последним его видели. Фамилия как ваша и имя-отчество?

– Пожалуйста, пожалуйста. Шаахов Валерий Петрович.

– Я так понял, вы директор в мастерской?

– Да и по совместительству – бухгалтер, отдел кадров и кассир. А что делать, кручусь, как белка в колесе.

– Рэкет-то не достаёт? Я смотрю, тут у вас иномарки стоят.

– Как вам сказать? Серьёзные люди понимают – с нас пока брать нечего, всё на налоги да на зарплату рабочим уходит, а от шушеры бритоголовой никто не застрахован. На той неделе приходили трое. Борзые. Мы, говорят, тамбовцы, будешь нам отстёгивать. Прямо, так, в лоб. Раньше хоть предлог какой-нибудь сочиняли либо охрану предлагали, либо неустойку какую-нибудь требовали. А сейчас в нагляк. Я тогда карту достаю и говорю им, найдёте, где Тамбов находится – буду платить без вопросов, а нет – свободны. Они стоят, мнутся, не понимают. А я тогда и говорю: «Эх вы, недоумки. Тамбов находится в Тамбовской области». Потом взял старшего за шиворот и с лестницы вниз спустил. Они в крик: «Убьём, сожгём, в пруду утопим!» Но ничего, больше не приезжали.

– Вы всё-таки поосторожней. Слышали, наверное, что владельцев шиномонтажных мастерских убивают? Уже пять случаев в этом году.

– Что делать, – вздохнул Шаахов. – Охрану нанять я не могу, денег нет. Вообще, кошмар какой-то творится. У нас полгода назад рабочий ушёл с мастерской, а домой не вернулся. До сих пор не нашли. В тот день получка была. Страшно жить.

– Ладно, вот здесь подпишитесь и на обороте тоже. Спасибо. Я ваш телефон запишу, если что уточнить надо будет – позвоню. Всего доброго.

– Да, да, до свидания… – Валерий Петрович вновь углубился в свои расчёты.

Кивинов вышел на улицу. Скорей бы отпуск. Ещё три недели. Не дотяну.

Успеть бы все материалы списать, а то Соловец не отпустит. Выйдя к трамваю, он решил не ехать на нём, а добраться на метро до Ветеранов и оттуда прогуляться пешком в отделение.

Сразу у выхода из подземки Кивинов остановился у киоска с газетами купить чего-нибудь свеженького. До самого проспекта протянулись ряды ларьков и лавок. Целый рынок. Южные торговцы зазывали купить свои яства, причём на прилавках у них лежали не только абрикосы, помидоры и прочие теплолюбивые фрукты и овощи, но и обычная картошка, морковь, капуста. Их-то они явно из Грузии да из Армении не привозили.

Пару раз на рынке устраивались погромы нашими мафиози, многие торговцы отправлялись с тяжёлыми телесными повреждениями в больницы, но появлялись другие, и рынок продолжал торговать.

Возле одного из ларьков расположились кидалы, крутильщики колпаков с шариком. Кивинов подошёл поближе. Крутильщик, сидящий на корточках, зазывал прохожих: «Кручу-верчу – запутать хочу! За острый глаз плачу, за неверный с вас получу! Хоп-хоп-хоп! Где шарик? Ну, мужик, давай, давай, не бойся, отгадай!» Три колпачка замерли на фанере. Стоявший рядом парень ткнул в один из них ногой. Колпак опрокинулся. Шарика не было. «Э-э-э, не угадал! За неудачу получу», сидящий принял от парня тысячную купюру. Парень отошёл.

«Свой, – подумал Кивинов, – очень легко деньги отдал. На фанере осталось два колпачка. Крутильщик поднялся и принялся снова уговаривать граждан угадать, где шарик. В эту секунду один из зевак, стоявших вторым эшелоном, присел и приподнял один из колпачков. Шарика там не было. Тот быстро поставил колпачок на место и поднялся. Мужчина неподалёку впился глазами в оставшийся колпачок. Шарик там.

– Ну, кто, кто скажет, где шарик? Ваши пять – мои десять!

– Давай, – громко произнёс мужик. – Играю!

– Ваши пять – мои десять, по рукам! При вас считаю, никуда не убегаю! Раз, два, три, четыре, пять. – Крутильщик получил от мужика пять тысяч.

Мужик нагнулся и хотел приподнять колпачок с шариком. Но в это мгновение пацан, стоявший рядом, присел и первым, как бы случайно, поднял колпачок.

Из—под него выкатился шарик.

– Ты чего? – разом закричали крутильщик и мужик. – Игру сорвал, гад! Не платил, а играешь. Ничего, дядя, сейчас переиграем, – обратился к пострадавшей стороне крутильщик. – Не повезло.

– Отдай деньги! Вы специально всё подстроили!

– Ты что, приятель? – К мужику тут же подошли двое крупных парней. – Хочешь – играй, деньги на кону, а нет – вали отсюда, пока цел.

Кивинов усмехнулся. Деньги были уже у кидалы и назад он их не отдаст.

Мужчина растерянно посмотрел на фанерку, крутильщик раскидал колпаки: «Ну, давай». Мужик, конечно, не отгадал. Кивинов не стал вмешиваться. В следующий раз будет умнее. Он огляделся. Неподалёку от играющих стоял бригадир: парень, которому кидала отстёгивал подоходный налог. Кивинов знал его. Иногда проигравшие обращались в милицию, и тогда бригадир делал «возвратку». Но в большинстве случаев никто в милицию не шёл.

Инспектор подошёл к бригадиру. Тот тоже узнал опера.

– Убрать? – сразу спросил он.

– Не надо, – пускай крутят, – ответил Кивинов. – Слушай, тут свердловские не играют?

– Было дело. Сейчас их нет. Наши прогнали. Борзые, как танки, пришлось проучить.

– Не сильно проучили?

– В самый раз.

– Вернуться могут?

– Возможно. Может, в другом составе.

– Как насчёт просигналить?

– Можно. Телефончик оставь.

Кивинов продиктовал. Бригадир записал на спичечном коробке.

– Не забудь.

– Постараюсь.

«Размечтался, – про себя подумал Кивинов. – Позвонит, как же. Хорошо будет, если не предупредит, что менты ими интересовались».

Поглазев на ларьки, он отправился назад в отделение.

Глава 4

Детский инспектор Волков срывался на крик.

– А что, его за это по головке гладить? Он пацану обе щеки прострелил! На всю жизнь шрам! Да если бы моему ребёнку какой-нибудь недоносок щёки пробил, я бы не в милицию пошёл, сам бы родителям морду набил!

– Как вы смеете!? – визжала сидевшая напротив Волкова дама. – Вы не мальчика моего должны наказывать, а тех, кто ему пистолет продал. Безобразие! А Гоша ещё ребёнок – тринадцать лет всего!

– Тринадцать лет! А откуда у него такие деньги?

– Не знаю, может, он мороженым торгует. Вы все, все против Гоши – и школа, и милиция! А он хороший мальчик, спокойный. Верните мне его немедленно. Я буду жаловаться!

– А откуда у него под кроватью столько магнитофонов автомобильных?

– А это не ваше дело! Это, может, всё моё!

– Что, и машина есть? – А что с того, если нет? Может, будет скоро!

– Ваш сын – вор! Вы же сами его топите!

– Это вы его топите! А Гоша хороший мальчик. На вас ещё управу найду! Отдайте мальчика.

– Ждите на улице. Я сейчас запишу объяснение и можете забирать ублюдка своего!

– Что? Да как вы смеете!? Дайте бумагу. Я в суд на вас подам за оскорбления.

– Берите, пишите куда угодно – в суд, в ООН, Папе Римскому, но только на улице, вы меня достали!

Дамочка схватила бумагу и выскочила из кабинета. Зашёл Кивинов.

– Ты чего раскричался?

– Да ну, коза старая! Гошу Баранова знаешь? Это мамаша его. Он, сучонок, пистолет где-то пневматический купил, в школу принёс и первоклашке обе щеки прострелил, навылет. Пацан в больнице. А Гоша под шумок кучу наложил перед кабинетом завуча и свалил. Я его в подвале отловил. А мамаша за него грудью стоит. Другая бы отодрала ремнём, а эта всё сюсюкается. Гадёныш. Скорей бы ему четырнадцать стукнуло, сразу бы посадил. А так очередная комиссия. А для него это – тьфу. Сейчас я его притащу.

Через минуту Волков ввёл Баранова.

– Ну что, урод? Я тебя предупреждал последний раз, чтобы ты угомонился? Не понимаешь? Я тебя сейчас родителям пацана того отдам. Они с тобой лучше милиции разберутся!

– Я не стрелял в него, пулька от стенки отскочила.

– Да там пять человек видели, как ты в него пальнул. Хватит выкручиваться!

– Они врут все. Наговаривают, сволочи.

– А кучу кто навалил у дверей?

– Не я, можете экспертизу сделать.

– Сделаю, я всё сделаю. И на мамашу твою даже не посмотрю!

– А что, эта дура уже здесь? Мопед мне не хочет покупать.

«Крутой малый, – подумал Кивинов. – Мамаша за него грудью стоит, а он её дурой. Впрочем, ничего удивительного, родительская любовь порой слепа».

Волков схватил Баранова за шиворот и потащил его по коридору. Зайдя в туалет, он ткнул его в унитаз и сказал:

– Гадь! На экспертизу!

Тот снял штаны, сходил по-большому и выпрямился. Волков схватил его за волосы, нагнул и ткнул лицом в дерьмо.

– На, говнюк, получай экспертизу! Может, поумнеешь!

Затем вытолкнув его из туалета, Волков произнёс:

– Иди к мамочке! Но запомни, ещё раз что-нибудь натворишь, вообще в горшке утоплю, понял?

Баранов молча стёр дерьмо с лица, повернулся и побежал на выход. Волков захлопнул двери кабинета.

– Ты, по-моему, переборщил. Мамаша же сейчас такой вой поднимет.

– Пускай, плевать. У пацана, которому он щёки прострелил, тоже мать есть. Отца, жалко, нет, умер, а то бы он сам ему ноги повыдергал.

Волков зло посмотрел в окно.

– Что творится! Мало того, что взрослые друг друга убивают, так ещё и дети начали. Что дальше будет? Ты только посмотри, что творят – вон у меня на столе сводка лежит, последний пункт.

Кивинов подошёл к столу и, взяв ленточку телетайпа, прочитал:

«05.07.93 года около 20 часов у дома 185 по Ленинскому проспекту у кооперативных ларьков почувствовала себя плохо гр-ка Тимофеева Татьяна Ивановна, 1932 г. рождения, урож. Ленинграда, прож. Ленинский пр., 187-2-15, после чего упала.

В это время к ней подбежал мальчик 12-13 лет, выхватил у неё из рук сумку и скрылся. В сумке находились деньги в сумме 5000 рублей одной купюрой, паспорт, пенсионное удостоверение инвалида. Примет мальчика не запомнила.

Доложено начальнику 85 отделения милиции. Материал для проверки Волкову».

– Тимуровцы херовы, – зло произнёс Волков. – Мишка Квакин хоть яблоки воровал, а эти пионеры вообще поля не видят, мать их. Слов нет.

Кивинов шел по узкому коридору главного корпуса объединения «Темп».

Особого желания приезжать сюда не было, но по возможности необходимо, чтобы в материале было побольше бумаг, а для этого надо опросить как можно больше людей. И во-вторых, как бы муж с женой ни любили друг друга, у них всегда есть маленькие секреты, которые, возможно, известны сослуживцам, друзьям и даже случайным знакомым. Словом, вдруг да появится зацепка.

Объединение располагалось в дореволюционном особняке рядом с Садовой.

Вернее, только главный корпус находился там, а небольшие экспериментальные цеха сосредоточились во дворе. Как объяснили на вахте, «Темп» был чисто исследовательской конторой и никакой осязаемой продукции не выпускал.

Должность Сергея Алексеевича Суворова была достаточно высока. Он был начальником отдела, в который входили десятки отделений, по три-четыре лаборатории в каждом. Всего в подчинении у него было около пятисот сотрудников – инженеров, техников, рабочих. Имелось два зама, один из которых был приятелем Сергея Алексеевича. Кивинов, позвонив ему, договорился о встрече.

В шараге было относительно спокойно. Трудящиеся разъехались по отпускам, колхозам, отгулам. На лестницах курили несчастные, пролетевшие с летним отпуском. Повсюду обсуждались вчерашний футбольный матч, жаркая погода и маленькая зарплата.

«Ну конечно, – подумал Кивинов, – если всё время стоять тут и курить, зарплаты не прибавится.»

Найдя нужную дверь, он постучался и вошёл.

Помещение кабинета зама, по-видимому, было устроено в бывшей дворянской спальне: высоченные потолки, лепка по углам и в центре, у люстры. Правда, самой люстры не было, а висел совковый белый шар с лампочкой на 40 ватт.

Останки камина, прикрытые диванчиком. Портрет Ленина, память эпохи застоя. В углу шикарный резной стол с зелёным сукном. Тоже наследие прошлого, только более далёкого.

– Виктор Николаевич? Инспектор Кивинов из милиции. Я звонил сегодня.

– Да, да, молодой человек, проходите, присаживайтесь.

Заместителю Суворова было лет сорок с лишним, он был сухим жилистым мужчиной с довольно неприятным взглядом. «Чем-то на белогвардейца похож», подумал Кивинов.

Почему на белогвардейца, он и сам не знал. Похож и всё. Несмотря на жару зам был одет в чёрный костюм с галстуком. На столе, как шмель, жужжал вентилятор.

– Есть что-нибудь новое? – спросил он, когда Кивинов сел.

– Пока нет. Виктор Николаевич, я так понимаю, что помимо деловых отношений вас с Суворовым объединяли ещё и дружеские. Расскажите о нем поподробнее.

– Ну, прежде всего, дружбой в полном смысле этого слова наши отношения назвать нельзя. Всё-таки больше приятельские, основанные на совместной работе. Я бывал у него несколько раз на днях рожденья, праздниках. Знаю Анну Петровну, Игоря. Вместе ездили за город иногда. Как руководитель он человек неплохой, требовательный, но справедливый, но вот как специалист – не очень. Но это между нами, я надеюсь?

Кивинов кивнул.

– Поверхностное знание предмета, но, в принципе, для руководителя его ранга это и не столь важно. Главное, он создал отличный коллектив талантливых специалистов, переманив их из других мест. Людям приятно с ним работать. А это подчас для начальника важнее, чем углубленное знание того, с чем работаешь.

– Я понял вас. То есть его любили как начальника?

– Ну, слово «любовь» здесь немного неуместно, но уважали, и конфликтов почти не возникало.

– Почти?

– Без мелких эксцессов нигде не обойтись.

– Ну, а по жизни, вне работы, так сказать?

– Насколько мне известно, врагов у Суворова не было. Завистники – возможно – у любого преуспевающего человека они есть. Но из-за зависти убить человека, мне кажется, невозможно.

– Почему вы решили, что его убили?

Виктор Николаевич смутился, полез в стол, достал оттуда пачку сигарет, пошарил внутри, а затем судорожно скомкал и выкинул в корзину.

– Но его столько времени нет. Любому уже станет понятно, он не может быть жив.

– Да, но мог произойти несчастный случай, а не убийство.

– Но он бы нашёлся, вернее, его труп. А машина? Мне кажется, это всё из-за машины.

Виктор Николаевич явно нервничал.

– Кстати, он брал попутчиков? Бензин всё-таки дорогой, на одну зарплату особо не наездишь? – спросил Кивинов.

– Да, он занимался извозом.

– Интересно. Он что, сам вам об этом рассказывал? Или вы видели?

– Рассказывал. Да вы и сами подумайте – он на работу на машине ездил, а из Кировского района сюда минут тридцать езды, так зачем машину порожняком гонять?

– А супруга категорически утверждает, что Суворов не занимался извозом.

– Ну, я не знаю. Может, она не в курсе была или не поощряла.

– Виктор Николаевич, вы хотите помочь Суворову? Тогда давайте договоримся, что секретов между нами сейчас быть не должно, и поэтому я надеюсь на вашу искренность. Разговор дальше этого кабинета не выйдет.

– Я понимаю вас/

– Тогда откровенно. Человек не может быть идеальным. Что плохого вы можете сказать о нём – спиртное, посторонние женщины, связи с преступниками?

– Не понимаю, куда вы клоните?

– Я хочу найти Суворова и должен знать о нём всё до мельчайших подробностей. Имея машину, можно закадрить девчонку, съездить на пикник, к примеру. Да мало ли что ещё могло случиться.

– Нет, нет, в этом плане можете быть спокойны, никаких подобных связей у него не было. Да и машину он приобрёл недавно, всё свободное время на неё гробил. С новыми машинами всегда много хлопот.

– А у вас есть машина?

– Да, «Москвич».

– Вы помогали Суворову заниматься с машиной?

– Да, он иногда просил о помощи. Я был пару раз у него в гараже – проверяли тормозные колодки.

– Вы знали, что он поставил машину на ремонт?

– Да, знал.

– И знали, когда он её заберёт?

– Да.

– А ещё кто-нибудь знал об этом? Я имею в виду, здесь? Суворов любил посторонним о машине рассказывать?

– Да, многие знали. А куда вы клоните?

– Вправо.

– Не понял?

– Тогда влево. Никуда я не клоню. Он говорил, куда собирался поехать после мастерской?

– Да, кажется, домой.

– Он это только вам говорил?

– Послушайте, молодой человек, вы что, меня подозреваете?

Кивинов игнорировал вопрос.

– Я спрашиваю, он только вам говорил?

– Ну, да, кажется.

– А что вы в тот день делали? Ну, когда он пропал?

– Здесь был, потом домой поехал, хотя я точно не помню.

– Вспомните!

– Ну, да, можно у жены спросить.

– Хорошо. Анна Петровна сказала, что машины распределялись по жребию. Расскажите об этом поподробнее.

Виктор Николаевич с явным облегчением вздохнул.

– Вы и об этом знаете? Да, машины распределялись по жребию, но только среди тех лиц, которые стояли на очереди в профкоме.

– А что, Суворов не стоял?

– Его включили в список без очереди. Всё-таки начальник отдела.

– А простите за нескромный вопрос – вы были в том списке?

– Я был и есть в общем списке очередников, но конкретно в том, где был Суворов, меня не было.

– Честно говоря, я что-то не понимаю.

– Я объясню. В профкоме есть список сотрудников, желающих купить машину. Их много, я думаю, около ста человек. Допустим, приходит с завода предложение на пять машин, но у предприятия нет денег. Тогда десять первых очередников платят по полцены каждый и выкупают те машины. Потом эти десять человек кидают жребий, пятеро счастливчиков получают по автомобилю, а пятеро остальных обеспечиваются машинами потом, когда у предприятия появляются деньги. Так везде делается. Так вот, Суворова не было ни в одном списке, а я же состою в общем, но в этот раз в розыгрыше не участвовал.

– Стало быть, были недовольные?

– Да, вероятно. Шушуканье было.

– А где можно взять список этой десятки и всех остальных, кстати, тоже?

– В профкоме, это на первом этаже.

– Хорошо, я зайду туда. Вот мой телефон, если узнаете что о Суворове или подозрения появятся какие-нибудь, позвоните. До свиданья.

Кивинов вышел из кабинета и, пройдя через приёмную, начал спускаться по лестнице. Но вдруг вспомнив о секретарше, строгой женщине лет двадцати пяти, – «а почему бы и нет?» – остановился и вернулся назад.

– Прошу прощения, в прошлую пятницу, вечером, я приходил к товарищу Суворову за договором, но не застал его. Он вам его не передавал?

– В прошлую пятницу Сергей Алексеевич рано ушёл. С тех пор его на работе не было. Может, он Виктору Николаевичу оставил?

– А Виктор Николаевич был здесь в пятницу вечером?

– Тоже не было. Они вместе с Сергеем Алексеевичем ушли, часа в три.

– Понятно, спасибо.

Кивинов вышел. «А говорил, что до конца сидел, орёл. Ладно, зайдём в профком. Не нравится мне всё это. Хорошо бы кабинетик его обшмонать и квартирку, в том числе, но пока не могу, не имею права».

Детский инспектор Волков поднялся со своего стула и закрыл форточку. И это в такую-то духоту.

В кабинете сразу перед его столом сидело трое подростков. Старшему было лет четырнадцать, остальным по двенадцать. Судя по внешности, явно не из приличного общества. Прямые сальные волосы первого были убраны в маленький хвостик, в левом ухе висела круглая серьга. На подбородке прыщи. На кисти наколка буква «В». Одет он был в шорты-брюки, вырезанные из старых джинсов, и грязную белую майку. Два других паренька немногим отличались от своего главаря – и по одежде, и по причёскам, но старший был покрепче физически и, видимо, хорошо их держал в кулаке.

Закрыв форточку, Волков вернулся за стол.

– Ну-с, орёлики, приступим к нашим играм. Вопрос пока единственный и неповторимый – кто приволок гранату в школу и подложил её под дверь учительской? Я жду. Сначала, Вовик, слушаю тебя, как старшего в вашей шайке.

– Мы не шайка, мы рок-группа. А гранату не мы принесли. Почему сразу мы? Чуть что – Вовик, Вовик. Мало ли кто ещё мог это сделать? Сразу на нас. Обидно.

– Ваша жизненная позиция мне ясна. Попрошу отвечать сидящих рядом господ.

– Не мы, Вячеслав Петрович. Ну почему, правда, всё время на нас думают?

Волков достал из стола стакан, поднёс к стоявшему на тумбочке сифону с газировкой, налил и с наслаждением выпил.

– А-а-а, – чмокнул он, – да потому, что в этой школе других таких бойцов нет. И вы не уйдёте отсюда, пока не расскажете, как всё было.

Волков откинулся на кресло, сложил руки на животе и закрутил пальцами.

Судя по его довольному лицу, он снова что-то задумал. В отличие от оперов, занимающихся взрослыми, он не мог прибегать к жёстким методам ведения допросов. Поэтому он постоянно вынужден был выдумывать что-нибудь оригинальное – либо детектор лжи из пустого ящика, либо «автоагент» – включенный магнитофон в кабинете, где сидели подозреваемые подростки, когда сам он «случайно» выходил по вызову. Да и ещё многое другое.

Он снова наполнил стакан шипучей газировкой, но пить не стал, а поставил на стол. В кабинете от жары дышать становилось всё труднее и труднее.

Вовик с жадностью посмотрел на воду, сглотнул слюну и тихонько спросил:

– Можно?

– Да, конечно, Вовик, дуй.

Вовик схватил стакан и залпом выпил. Двое других попросить газировочки не осмелились.

Волков подождал ещё немного.

– Вовик, тебя сегодня на уроках не было, а в школе тебя видели. Я ещё раз спрашиваю, зачем ты подложил гранату? Революцию хотел устроить? А ты знаешь, что своей дурацкой бомбой ты чуть Шурку Плоскина… тьфу ты, завуча не убил? Если бы военрук вовремя гранату не заметил и не выкинул бы во двор, где она и рванула, ты понимаешь, что бы было? Хоть чуть-чуть, своими куриными мозгами?

– Да не мы это, честное слово.

– Но ведь вас видели.

– Наговаривают. Всегда мы крайние.

– А почему так? – Волков снова налил в стакан газировки. – Почему на тебя думают? Да потому что ты своими идиотскими выходками достал всю школу. Как какое происшествие, так обязательно Вовик.

Липкий сироп вязал Вовику рот.

– Можно ещё?

– Пей, пей, – спокойно сказал Волков. – Так почему, я тебя спрашиваю, любая заморочка без тебя не обходится? У тебя что, дефект конструкции или мозги в заднице? Где ты «лимонку» взял, подрывник?

– Не брал я ничего.

– Ну, хорошо. Сейчас мы по этому поводу запишем с каждого объяснения.

Волков не спеша достал из стола бумаги, поменял пасту в ручке и стал оформлять «шапку» объяснения.

Вовик начал нервно покряхтывать и незаметно сжимать колени. Судя по всему, почки у него работали хорошо, и Волковская газировка уже перетекла из желудка в мочевой пузырь. Вовик дёргал скулой и постоянно сводил ноги.

Наконец он не вытерпел и спросил:

– А можно мне на минутку? Ну, туда?

– Да ради бога. Но только тогда, когда объяснение запишем и притом правдивое. Ключик-то вот он, от дверей.

Вовик судорожно дёрнулся.

– Что, ещё водички хочешь? Пей, не стесняйся. Между прочим, – Волков положил ручку на стол и снова откинулся в кресле, – вот у тебя серьга в ухе. Нет, я не против, но знаешь ли ты, откуда возник обычай среди мужиков носить серьги? Я сейчас расскажу.

Голос у Славы был плавен и тягуч. Он никуда не спешил.

– Морякам вешали серьги, когда они проходили Босфорский пролив, то есть становились морскими волками. Также серьги носили казаки, но те по другой причине. Если казак был единственным сыном у матери, у него была одна серьга, а если последним мужчиной в роду, то две. Перед боем есаул строил казачий разъезд и командовал «Равняйсь!», потом «Смирно», и таким образом видел, у кого сколько серёг в ушах, а у кого их нет. Потом казаки с одной серьгой уходили во второй эшелон строя, а с двумя вообще оставались в резерве. Таким образом, серьги носились по вполне гуманным мотивам. Наш народ, как известно, самый добрый. Далее, было также много других обычаев.

«Давайте записывать», – прошептал покрасневший, как помидор, Вовик. По его лицу было видно – внутри его существа ведётся сейчас мучительная борьба между головой и мочевым пузырём. Неизвестно, что было лучше. Сделать лужу в кабинете значит навсегда потерять с таким трудом завоёванный авторитет в школе и во дворе. Рассказать про гранату – тоже показать свою слабость перед младшим поколением. Ладно бы их не было, а то сидят тут рядом, козлы, и смотрят.

– Хорошо, записывать, так записывать. Но только правду, иначе будем сидеть здесь до вечера.

Вовик затрясся. Он уже совершенно открыто засунул руки между ног и согнулся пополам.

Волков опять взял ручку, опять поменял пасту и приготовился записывать.

Победил мочевой пузырь.

– Ладно, – исступлённо прокричал Вовик, – я гранату принёс, и подложил я. Хотел Зою Петровну напугать. Она ключи от радиорубки забрала, где аппаратура лежит – гитары, усилители. Я не знал, что она боевая.

– Ну вот, совсем другое дело, а то не я, не я. По глазам же было видно, что врёшь. Ну, а гранату ты где взял? Только не ври, что раскопал в Синявино.

– На рынке купил вещевом, за десять штук.

– Да ну! Кто же учебную гранату за десять штук продаст? А деньги где взял?

– Кольцо у матери взял золотое, хотел усилитель купить новый. А учебная граната столько и стоит. Настоящая – четвертной.

– Ну, ладно, пока поверим. Сейчас запишем чистосердечное признание.

Пока Волков писал, Вовик уже ходил в присядку. Глаза его вылезли из орбит, по лицу струился пот. Наконец Слава протянул лист Вовику, тот не читая подписал и с надеждой спросил у Волкова:

– Можно?

– Да что, я тебя держу? Дверь, между прочим, не заперта. Туалет напротив.

Вовик опять судорожно дёрнулся, подскочил к двери и, толкнув её, выскочил из кабинета.

– Вернуться не забудь! И чего он терпел, а, ребята?

С точки зрения закона никто к Волкову придраться не мог, если бы, конечно, кто-нибудь не догадался отправить на экспертизу его газировку, куда он, выпив свой стакан, незаметно кинул мочегонное.

Глава 5

– Что там с потеряшкой? Не нашёлся?

– Нет, Георгич. По-моему, он с концами.

– Не держи материал. Сколько уже прошло? Неделя? Отправляй в РУВД.

– Завтра отправлю.

– Он, кажется, с машиной пропал? Свяжись с 84-м, там парня одного прихватили за нападение на таксиста. Может, и наш вариант – его работа.

– Когда?

– Пару дней назад. Арестовали, наверное.

– Хорошо, узнаю, что там.

Когда Соловец вышел, Кивинов связался с опером из 84-го.

– Привет, это Кивинов. Юра, ты, что ли?

– Здорово, я.

– Что там за боец у вас задержан? Который таксиста опустил?

– А, Куприн. Так он отпущен.

– Как отпущен? Не понял.

– Следователь усмотрел 206-ю и его на подписку отпустил.

– Как 206-ю? Ну-ка, расскажи, как там дело было.

– Ты что, наше следствие не знаешь? А чего тогда удивляешься? Куприну деньги нужны были на наркоту, он такси поймал. Когда мимо парка проезжали, он удавку водителю на шею набросил, а когда тот вырубился, выручку забрал и бежать. Думал, что водитель коньки отбросил. Но тот только сознание потерял, потом очнулся и к постовым. Те в машину к нему сели и давай по дворам кружить. Возле Ветеранов Куприна и тормознули.

– Ну, и какая ж здесь «хулиганка»? Чистейший разбой!

– Это мы так рассудили. А следователь – по-другому. Ущерб, говорит, какой нанесён? Четыре с половиной тысячи. У водителя только смена началась. А уголовная ответственность сейчас за госразбой с пяти тысяч наступает, поэтому состава преступления тут нет. Могу хулиганство возбудить. А по хулиганству, сам понимаешь, никого не арестовывают. Вот так. Самое обидное, что вроде как мы виноваты, что бандюгу отпустили. Потерпевший же не врубается в наши заморочки. Он ко мне на другой день прибежал, а не к следователю – почему, мол, его выпустили, он, наверно, вам взятку дал. Вы все, менты, купленные. И ничего ведь ему не докажешь. Обидно.

– Вообще обалдели. Причём тут размер ущерба? Это при краже ущерб важен, а тут – разбой, а по большому счёту покушение на убийство. Этот следак что, кодекса не знает?

– Кодекс кодексом, а практика практикой. У нас много чего в кодексе написано, а в жизни всё наоборот. Ты, что ли, всё по кодексу делаешь?

– Ладно, дай данные Куприна этого, я его примерить на один вариант хочу.

– Да это ж с вашей территории клиент, судимый, на Стачек живёт.

– Ладно, тогда сам найду. Пока. Кивинов положил трубку. Совсем следствие оборзело. Таких бойцов отпускают. Хотя чему удивляться? Кресты-то переполнены, да и по арестанскому делу надо сроки соблюдать. А если человек на подписке, можно и повременить.

«Куприн, Куприн. Я что-то не слышал, надо будет у Георгича спросить, что он из себя представляет».

Кивиновские тайваньские часы сыграли полдень. До отпуска оставалось двенадцать с половиной дней.

– Мишель, тебе ещё не надоело в ментуре?

– Да вроде нет. А к чему это ты?

– Да просто так. Хандра нашла. Пять лет назад всё по-другому было. Может, устал уже? Не знаю. Мы тогда какие-то одержимые были, фанаты. Азарт был. Опыта не было, а азарт был. А сейчас исчез. Хочется убежать от всего, спрятать башку в песок, как страусу, и гори всё синеньким.

– Да брось ты. Тоскливо – иди выпей, а хочешь – вместе пойдём.

– Нет, Мишель, водкой тоску не разгонишь и стакан проблем не решит. А почему азарт пропал? Да потому, что всё равно стену кирпичную кулаками не пробьёшь, сколько ни бейся. Что от нашего азарта? Кому он нужен? Обществу? Начальству? Никому. Зачем стену долбать, если отсидеться можно. И что обидно, конца этому не видать. Смотри убийств сколько, а разбоев? Руки опускаются. Мы одно раскрываем, а сверху ещё десяток. Как будто потолок на тебя рухнул, а ты ручонками голову закрываешь. Не закроешься. Обидно, что от нас почти ничего не зависит. Общество преступников производит, а мы их ликвидировать должны. А что мы можем? За последние пять лет хоть что-то в ментовке изменилось? Да ни фига. Люди на всех углах кричат: «Куда милиция смотрит? Куда милиция смотрит?» А вы сами куда смотрите, если дети ваши старух грабят, а вы их покрываете? Общество само производит преступников, само должно и уничтожать. Но не руками милиции. Мы так, за порядком смотреть должны. Милиция, что ли, из человека убийцу делает? Нет, общество. А если столько убийств, значит общество поражено смертельно. И милиция тут не панацея. Как говорят наркоманы – поздно пить боржоми, если печень в штанах. Соловец говорит, сожми зубы и держи штурвал – это я ему тут про лётчика одного рассказал. Но самолёт-то падает. Тебе, может, не понять, что я тут наговорил. У тебя ещё азарт есть. Это хорошо. Если не растеряешь – молоток, а я, кажется, уже выдохся.

– Кончай, преступность всегда была и будет, а мы должны просто работать, как до нас работали и как после работать будут. А опустим руки – точно хана. И не фиг тут теории строить. А что сейчас время тяжёлое – это ты верно сказал. Но Америку ты не открыл. Помнишь, кино про Жеглова? Там Шарапов со стариком-евреем одним спорит, кто с преступностью покончит – милиция или общество. Это сорок пять лет назад было, а спор этот ни в чью пользу так и не решился. Эры милосердия не наступило. Эра жестокости, скорее. Всё, кажется, пришли.

Опера остановились перед массивной дверью в подъезде одного из блочных домов.

– Ну и дверца. Это ж кожа, кажись.

– Да, похоже. Слушай, а кто предки у этого Куприна, может, миллионеры?

– Не знаю. Давай звонись.

Петров нажал звонок. Запел соловей, но двери никто не открыл. Кивинов дёрнул ручку. Глухо.

– Зараза, как же его достать? Мне кажется, он дома засел. А может, плюнем? Всё равно неизвестно, он это или нет. Как его сейчас колоть? Сидел бы в Крестах, было бы куда проще.

– Ты точно захандрил. Но, слава богу, у меня ещё есть азарт. А что в нашем деле главное? Творческий подход. Вечерком, вот увидишь, дверь вот здесь стоять будет, причём без особых наших усилий на то. Я ему сейчас покажу кожаную обивку.

Миша достал коробок и стал засовывать спички в замок.

– Всё, снимаю я белые перчатки. Значит, они грабить могут и убивать, а мы должны по закону? «Будьте любезны, повесточку вам, не могли бы подойти?» Да пошли они… Сейчас, гад, ты у меня сам двери откроешь. Всё, пошли, Андрюха, часика через три подойдём, всё в ажуре будет, вот увидишь.

Спустя три часа Петров с Кивиновым вернулись в подъезд. Поднявшись на этаж, они обнаружили взломанную дверь, стоявшую рядом с проёмом, и мужчину, сосредоточенно работающего стаместкой. Петров подмигнул Кивинову – «ну, что я говорил?»

– День добрый, Славу Куприна можно увидеть?

– Он напротив живёт, в 58-й. Вы поглядите, ребята, что сделали, паразиты. Спичек в замок насовали. Попались бы мне – руки бы поотрывал. Куда милиция смотрит!? Я только замки сменил, недели ещё не прошло.

Мужчина перешёл на более крутые фразы. Кивинов посмотрел на Мишу. Тот чуть побледнел, потом покраснел, потом опять побледнел. Кивинов подошёл к 58-й квартире и толкнул дверь. Она вообще оказалась не заперта. Втащив туда Мишу, он прошептал: – Ты откуда адрес этот взял?

– С картотеки, откуда же ещё? Там неразборчиво написано было – то ли «56», то ли «58». Я к Волкову на всякий случай подошёл, уточнить. Он карточку заполнял. Славка сказал, что 56-я квартира. Не повезло. Я ни при чём.

– Пошли в комнату. Раз дверь открыта, должен кто-то дома быть.

Опера на цыпочках миновали прихожую и вошли в комнату. В углу, на тахте, валялся Куприн. Одна рука вытянута. На ней от запястья и до локтя – дорожка уколов.

– Жив?

– Жив. Под дозой.

Кивинов только тут ощутил запах ацетона в комнате. На электрической плитке стояла банка с варевом. На полу – штук пять шприцев.

Он наклонился над Куприным и похлопал его по щекам. Тот застонал. Кивинов приоткрыл ему веко. На жёлтой роговице застыл чёрный зрачок. «Желтушник». Гепатит – производственная болезнь наркоманов.

– Миша, что он там варит?

– Солому.

– Вызови «скорую», он, похоже, загибается. Нет, это чмо вряд ли на «девятке» уехало. Ему бы перехватить чего-нибудь, пока ломки нет, а большего и не надо. Смотри, в квартире – шаром покати.

Петров огляделся. На чёрных от грязи и копоти стенах ничего не было, кроме плакатика с какой-то рок-группой. Из убогой тахты лезла вата, на линолеумном полу застыли разводы растворителя. Слой грязи, слой пыли.

Потолок в подтёках. На кухне то же самое плюс кучки дерьма на полу. Унитаз сломан. Вонь.

Кивинов открыл окно и вернулся в комнату.

– «Скорую» ждать будем?

– Давай. Может, в чувство приведут, поговорим. Сколько лет ему?

– Семнадцать.

– Интересно, сколько ещё протянет?

– Года два, не больше.

– Козёл. Его уже ничего не спасёт. Как говорили в древнем Египте – горбатого пирамида исправит.

– В армию точно не возьмут. Он, кроме шприца, ничего не поднимет.

– Давай в коридор выйдем, я сейчас от ацетона сам забалдею.

Они вышли на лестницу и закурили. Подъехала жёлтая машина реанимации.

Через несколько минут Куприна вынесли из квартиры на носилках.

– Вы кто ему? – спросил врач.

– Да никто, мимо шли.

– Вовремя шли. Полчаса бы и загнулся.

Санитары загрузили носилки в машину.

– Пошли, Миша, жаль, что пустышку протянули – Куприн к моему потеряшке отношения не имеет, не тот уровень.

Глава 6

Дежурный зашёл в кабинет Дукалиса, когда тот отрабатывал хук снизу на висящей в углу комнаты груше. Каразия скромно сидел за вторым столом и учился писать справки. Толик остановил занесённую для удара руку в перчатке и вытер лоб.

– Тебе чего?

– Анатоль, ты сегодня по заявкам. Петров вчера рапорт на снятие мужичка одного оставил, мы его ночью с квартиры сняли, он в камере сейчас, а Петров – в вечер. С мужичком-то работать надо. Что он, до вечера сидеть будет?

– А я-то тут при чём? Петров рапорт написал, а работать я должен? Хорошие мульки. У меня самого дел по горло.

– Да, я вижу. – Дежурный кивнул на грушу.

– А на спортивную подготовку, между прочим, время положено. Ты хоть спросил у мужика, за что его привезли?

– Это не мои обязанности. Мои обязанности – следить, чтобы он в камере не сидел, поэтому если ты сейчас с ним работать не будешь, я его выпускаю, а то он уже прокурора требует.

– Ишь ты, поборник законности. Забыл, что ли, как трезвым мужикам штрафы выписывал? Ладно, погоди, сейчас решим.

Дежурный вышел. Дукалис стянул перчатки, повесил их на гвоздь и зло произнёс:

– Ну, Миша, я тебе вечером вставлю пистон! Хоть бы кому сказал, зачем ему этот деятель нужен. И ведь домой ему не позвонишь, телефона у него нет. Запомни, Эдик, на будущее, главное – забота о гражданах, то есть о нас, коллегах. Если кого снимаешь, то сам с ним и работай. Интересное дело, можно подумать, мужик этот мне сейчас на грудь кинется со слезами и рассказом о своих приключениях.

Ворча, Дукалис поправил галстук и вышел в дежурную часть. Там, откинув отработанным ударом щеколду, он заглянул в камеру. В ней, забившись в угол, сидел мужичок лет сорока, хлипкий телосложением, с козлиной бородкой и зло смотрел на опера.

Дукалис шагнул внутрь.

– Разрешите поинтересоваться, за что мы тут сидим?

– Вы кто, прокурор?

– Не совсем, но тоже хороший человек.

– Я буду разговаривать только с прокурором. Это же надо, совсем менты обнаглели. Ночью поднять с постели, притащить в отделение, кинуть в камеру, ничего не объясняя, и главное, неизвестно за что! Я, мать вашу, такую цидулю напишу – всех вздрючат!

– Стоп, стоп, что там насчёт ментов?

– А ничего! Мы в демократическом обществе живём, это раньше на ментов управы не было, а сейчас найдётся.

Дукалис захлопнул дверь и остался в камере один на один с задержанным.

– Мужик, ты чего, не понял, куда попал? Ты не в милицию попал, а в уголовный розыск. Ты чего, родной, разницы не улавливаешь? А за ментов мы с тобой без протокола поговорим. Так за что тебя привезли?

– Не знаю я ничего, идите вы все на…

– Так, это уже аргумент. Хорошо, дядя, я сейчас туда пойду, но ты пойдёшь быстренько за мной, вернее, поползёшь.

Дукалис вышел из камеры и вернулся в кабинет.

– Раздевайся, – скомандовал он сидящему Эдику.

– Зачем? – испуганно-удивлённо спросил тот.

– Поможешь прочитать лекцию о правах человека в демократическом обществе.

– Ты что, голубой?

– Да, да, голубой, аж синий, давай раздевайся!

– Совсем?

– Трусы можно оставить.

Эдик вышел из-за стола и механически, уставясь на Дукалиса, стал развязывать галстук. Через минуту оба стояли в комнате в семейных трусах.

Трусы Дукалиса переливались зелёным, а Каразии – фиолетовым цветами.

– На, надень на голову, – протянул Толик дырявый полиэтиленовый пакет. – Нет, нет, дыркой вперёд, вот так. Всё видишь? Молодец.

– Толик, ты что? Может, не выспался?

– Вперёд, – не реагируя на вопрос, приказал Дукалис, и оба, быстро проскочив коридор, запрыгнули в дежурную часть.

– Шапку! – лаконично обратился Дукалис к дежурному. Тот, уставившись на двух оперов, как врач на душевнобольных, открыл тумбочку, достал оттуда милицейскую шапку-ушанку с опущенными ушами и козырьком и протянул Дукалису.

– Вы чего, орлы, с ума спятили?

Дукалис, не отвечая, оглядел дежурку, быстрым движением скинул трусы и остался в чём мать родила. Открыв камеру, он шагнул внутрь, Каразия безропотно следовал за ним.

Задержанный открыл от изумления рот.

Дукалис, нагнувшись к нему, прошептал:

– Ну, так за что тебя задержали?

Пока мужик соображал, что ответить и почему на доблестных сотрудниках нет их культурных костюмчиков, Дукалис крикнул:

– Эдик, держи ему ноги! – прыгнул на мужика и, напялив ему по самые плечи шапку, прижал его голову к стене.

Волосатая грудь Толика вздымалась, как у быка, когда он с силой налёг на уши шапки, перекрывая бородачу весь кислород. Каразия намертво сцепил руки на дёргающихся ногах мужчины.

– Я тебе сейчас покажу ментов, ты меня ещё раз пошлёшь, – шептал Дукалис.

Через минуту он снял ушанку с головы задержанного. Лицо того посинело, из глаз катились слезы, он конвульсивно открывал и закрывал рот и хватался руками за шею. Пока он дёргался, Дукалис повернулся к Каразии и сказал:

– Хорошая штука. «Шапка Мономаха» называется. Эй, мужик, ты не прикидывайся, это маленькая доза, я сейчас добавлю.

В тесной душной камере запахло нашатырным спиртом.

– Что это? – спросил Каразия.

– А что, в Выборгском этого не применяют? Зря, отличная вещь. Никаких следов. Правда, товарищ? Как дышится, свободно? Ну что, продолжим оздоровительный сеанс?

Дукалис понюхал шапку.

– Нет, ну это несерьёзно. Совсем не пахнет. Эдик, сходи за пузырьком.

Задержанный замахал руками.

– Ага, кажется, в нас просыпаются остатки совести. Ну, слушаю, что ты там натворил?

– Да, да, моя работа, – захрипел бородач, – но я не хотел, она сама напросилась.

– Что это твоя работа, я и не сомневался, – ответил Дукалис, который, разумеется, и близко не представлял, о чём идёт речь. – Молодец, ещё в детском садике учат – старшим надо говорить правду.

Он подошёл к двери камеры, дотянулся до стола дежурного, взял лист бумаги и авторучку и вернулся назад.

– Вот тебе бумага, напишешь сам, как всё было, на суде зачтётся. И смотри, без ошибок!

Опера покинули камеру, Дукалис натянул трусы, и оба вышли в коридор.

Стоявшие у паспортного стола дамочки томно заулыбались, увидев Толин торс.

В кабинете Дукалис не спеша стал одеваться.

– Эдик, пакет можешь снять.

Тот медленно стащил пакет с головы и сел на стул.

– Чего сидишь, одевайся.

– А зачем, зачем всё это было? Пакет, трусы?

– Ты ещё молодой и не предусмотрительный. Не знаю, что он там натворил, но не исключено, что его мы отпустим, после чего он прямым ходом в прокуратуру почешет, слышал, наверное, как грозился? А что он там скажет? Что двое голых оперов, у одного из которых на голове был надет пакет, устроили ему «Шапку Мономаха»? Ну и как на него прокурор посмотрит? Правильно, как только что дежурный на нас. Его после этого и слушать никто не будет, а то и скорую вызовут, чтобы в дурдом отправить. Это же тактика проведения допроса, научный, психологический подход. Правда, в учебниках про это не пишут, а зря. Полезная вещь.

Зазвонил телефон.

– Дукалис у аппарата.

– Это Петров, привет, Толик.

– Ага, лёгок на помине.

– Слушай, совсем забыл, я мужика велел снять дежурке. У меня информация есть, что он счётчики электрические по ночам свинчивает с подъездов. Ты побеседуй с ним, можешь не колоть, я вечером приду, займусь.

– Ну, спасибо, родной. Ещё раз так забудешь, будешь вместо меня в выходной дежурить.

Дукалис повесил трубку, поправил галстук и вернулся в дежурную часть.

Зайдя в камеру, он взял у задержанного и начал читать вслух:

«Я чистосердечно раскаиваюсь, что на той неделе я ударил свою сожительницу Надю Смирнову, отчего она упала и умерла. Тело я спрятал в пруду за домом. Я не хотел, она напала на меня первая. Я боялся идти в милицию, долго думал, но наконец сам пришёл и написал это заявление. Прошу смягчить мою участь».

Дукалис почесал затылок, потом равнодушно посмотрел на мужика и произнёс:

– Ну, это мы и без тебя знаем. Ты почему про счётчики не написал, а? Тебе курс восстановления памяти повторить?

– Какие счётчики? Не понимаю… – запинаясь, забормотал мужик.

– Которые ты в парадных скручивал. Электрические.

– Да вы что? Ничего я не скручивал, клянусь. Вот Надю ударил – было, а про счётчики ничего не знаю.

– Ладно, разберёмся, сиди и вспоминай.

Дукалис захлопнул дверь камеры и ещё раз прочитал писанину. «Да, видно, шапочка – действительно хорошая штука, надо будет рискнуть на себе попробовать».

«Следователь прокуратуры Прохоров достал пистолет и прижался к дереву».

Кивинов на секунду задумался, отложил книгу и взял список работников «Темпа», стоящих в очереди на машины. Фамилии, адреса. Ну, и что с ними делать? Вызывать и спрашивать: «Простите, это не вы случайно пришили Суворова, а то что-то его долго нет?» Да их всех только на судимость проверять – полгода уйдёт. А с Виктором Николаевичем что делать? В лес, что ли, отвезти, повесить на берёзу и пытать, пока не вспомнит?

Заглянул Петров.

– Андрюха, труп у нас, возможно, криминал, не поможешь?

– Сейчас иду. Далеко?

– На Стачек.

– Иди к машине, я к Соловцу зайду, может, он захочет съездить.

Возле подъезда дома-хрущёвки шумели люди. Опера прошли внутрь.

– Господи, что же творится? Где ж управу-то найти? За детей страшно.

Кивинов подошёл к дворнику, нашедшему труп, и коротко спросил:

– Где?

Тот молча указал на подвал.

– Свет там есть?

– Есть.

Петров с Кивиновым приподняли дверь-крышку и спрыгнули вниз. Соловец остался беседовать с дворником. Лампочка на 15 ватт тускло освещала подвал.

– Лужи какие-то, и откуда только, подвал-то ведь сухой?

– Бля! Это кровь! Осторожнее, не вляпайся. Где он там?

– Вон, в углу под коробками.

Кивинов осторожно начал снимать пустые картонные коробки с тела.

– Свежак, минут сорок назад примочили, кровь даже не запеклась.

– Аккуратнее, не перепачкайся.

Запах подвальной плесени и свежей крови густо смешались в этом тесном и душном подвале. Постепенно становилось нечем дышать.

– Миша, выбей окошко, задохнёмся.

Петров вышиб подвальное оконце.

– Кошмар!

Кивинов снял последнюю коробку и застыл как вкопанный. На полу в луже крови лежало какое-то месиво, когда-то бывшее человеком. От головы осталось одно сплошное бурое пятно.

– Кто ж его так? Невероятно! Хорошо хоть сразу нашли, через неделю бы уже гнить начал.

У Кивинова зачесались ноги. Подвальные блохи. В подвал заглянул Соловец.

– Ну что там?

– Мокруха, Георгич.

– Давайте сюда, здесь кое-что есть.

Петров с Кивиновым второго приглашения ждать не стали – блохи начинали подниматься выше.

– Смотрите, – сказал им Соловец, когда опера вылезли. От подвала тянулся след из кровяных капель, вверх по лестнице и на второй этаж. Стены подъезда тоже были все в кровавых мазках.

– Пошли!

След обрывался у обшарпанной двери. Соловец нажал звонок. Тишина. Он приложил ухо к двери и прислушался. Затем стукнул кулаком в дверь.

– Ломай!

Петров отошёл на пару шагов и, прыгнув, ударил ногой в замок. Картонная дверь вылетела с первого удара.

Кивинов заскочил в квартиру. Петров с Соловцом следом. Кровь была повсюду – на полу, на обоях, на мебели.

– Сюда!

Кивинов опустил руку с пистолетом. В одной из комнат на тахте спокойно похрапывал мужик. В этой комнате, говоря языком протокольным, первоначальная обстановка нарушена не была. Соловец ткнул мужика.

– Вставай, вредно днём спать.

Мужик шевельнулся и приоткрыл глаза. Затем сел на тахте и почесал грудь.

Наличие в квартире посторонних людей абсолютно его не удивило.

– Чего надо?

Мужику было лет тридцать, трёхдневная щетина и опухшие красные глаза говорили о том, что он сейчас в крутом запое. Под ногами перекатывались пустые флаконы жидкости для обезжиривания.

Петров не стал объяснять мужику, что именно им надо. Он схватил его за майку, вытащил в коридор и, ткнув его носом в кровь, спросил: – Что это?

Тот посмотрел немного на кровавые следы и сел на табуретку.

– Дай закурить.

– Я тебя спрашиваю – что это?

– Да не знаю я. Уснул – всё в порядке было. Вы чего, менты, что ли?

Соловец шарнул ладонью по затылку мужика.

– Не проспался ещё, да? Я тебя сейчас быстренько разбужу. Кто это сделал, кто?

– Да пошёл ты, не помню я ничего.

– Миша, давай орла этого в УАЗик, поехали в отдел. Нам тут больше делать нечего. Сейчас прокуратура приедет. Они труп оформят, а участковые обход сделают. Впрочем, ладно, ты дождись их здесь, а мы поехали. Смотри, чтобы в подвал никто не лазал.

В отделении мужик протрезвел. Кивинов налил ему пива, и тот немного поправил здоровье.

– Давай, Коля. В поганую ты историю влип. У тебя в квартире убийство произошло, а кроме тебя там никого. Понимаешь, чем пахнет?

– Да вы что, мужики? Не убивал я никого. Правда, когда уснул, всё в порядке было, клянусь. Я же работяга, зачем мне кого-то убивать?

– Где работаешь?

– На Кировском, Только сейчас в отпуске бессрочном, четвёртый месяц уже. Работы нет, платят пособие по четыре штуки в месяц. Жену в деревню отправил, к матери.

– А пьёшь на что?

Николай замялся.

– Квартиру сдаю иногда.

– Вот видишь, Коля, ты работяга, не судимый, и век бы в милицию не попал, да вот сейчас влип круто. Прокуратура тебя точно закроет. А в тридцать пять лет в первый раз на кичу попасть тяжело будет. Тебе это надо? Ты себе помочь не хочешь, а мы тебе что должны? Да тебя подставили под статью с чистой совестью, а ты кого-то выгораживаешь. Слышь? Тогда так и скажи. Мы тебя пока не просим на протоколе расписываться. Вместе потом решим, что записать. Я тоже думаю, не твоих рук это дело, ты здесь крайний, пойми.

Коля тёр лоб.

– А не помнишь ты потому, что думаешь, что тебя это не коснётся. Отсидеться хочешь, моя не знаю ничего! Не получится! Дурак, ведь тебя следующего грохнут! Ты жив, пока здесь сидишь! Там же не люди были. Показать, что с мужиком сделали, показать? Ну, говори!

– Ладно, семь бед – один ответ. Что я, из-за кого-то на нары пойду? Козлы. Зачем я их пустил?

– Рассказывай.

– Квартиру они у меня снимали.

– Кто они?

– Четверо из Свердловска. Молодые. Я им второй раз сдаю. Не знаю, что тут в городе делают. Позавчера снова приехали, на недельку попросились. Я их как-то на Ветеранов видел, они колпаки крутили, ну, знаете, с шариком.

– Знаю.

– Старшего Максимом звать, рыжий такой, ещё одного – Босс, а других не знаю как. В прошлый раз только Макс с Боссом были.

– Что сегодня было?

– Не помню я, честно. Мы с утра вместе выпили, они угостили. Потом я ещё принял. Они туда-сюда ходили, бегали. Потом я уснул, а вы разбудили. Поверьте, ну не знаю я, кого они грохнули. Я вам сначала боялся говорить, они шальные какие-то, испугался. Бывало, Макс придёт, глаза навыкате, чушь несст, как будто заговаривается, а потом за нож схватится и давай стену тыкать, орать, как псих, хотя вроде и не пьяный.

– Сколько лет ему?

– Не знаю, на вид – восемнадцать-двадцать.

– Где его найти можно?

Коля пожал плечами.

– Не знаю, честно, не знаю. Я даже фамилии его не знаю. Из Свердловска. Всё, больше ничего не рассказывал.

– Думай, Коля, думай. Он же псих, он вернётся, он тебя достанет!

– Сейчас, что ещё? О, вспомнил. Он, в прошлый раз когда приезжал, бабе одной звонил, кажется, в Гатчину, мне потом счёт с АТС пришёл. Он дома где-то валяется, если не выкинул.

– Понял. Когда это было, вспомни точнее?

– Сейчас июнь? В апреле он приезжал, а звонил, кажись, в десятых числах.

Соловец переглянулся с Кивиновым. Взгляда было достаточно. Кивинов уже бежал на выход из отделения. До телефонного узла было полчаса езды. Он поймал в дежурке водителя Сердобойцева, и через минуту машина неслась по Стачек.

Рыжий Макс. Из Свердловска. Пропавшие водители. Васильев в тюрьме. Убитый в подвале. Анна Петровна. Пошла раскрутка, пошла! Азарт. Бешеный. Вижу цель! Игра, охота ничто по сравнению с этим азартом. «Я достану тебя! К чёрту теории, я пробью эту стену! Давай, жми, жми! Это не надо обществу, это не надо начальству, это надо мне!»

– Георгич, это точно в Гатчине. Записывай адрес. Я сейчас вернусь и рванём туда!

Через полчаса Кивинов вернулся с узла. Опера снова сели в машину и понеслись в область.

– Только бы повезло. Если сдёрнут из города, тогда всё – «глухарь». Ну, составим фоторобот этого Макса, а дальше что? Он в Питере уже не появится.

– Да, тут как подфартит.

Каразия с Дукалисом сидели сзади. Дукалис обтирал тряпкой смазку с автомата, а Каразия курил, пуская дым в открытую форточку.

– Мы рановато приедем. Он что, сразу туда побежит? Он же в крови весь, отсидеться должен.

– Подождём до утра, если понадобится. Завтра отоспимся.

– Я завтра по району дежурю.

– Что делать, Толян? Мы же фанаты.

– Подъезжаем. Ищите улицу. Я Гатчину совсем не знаю. Красный проспект или улица.

Через пять минут машина остановилась возле небольшого кирпичного домика. Частный, скорее всего.

– Как бабу звать?

– А я откуда знаю? На АТС имён нет. Фамилия – Комарова.

– Что будем делать? Надо на разведку сходить.

– Давайте я, – сказал Каразия. – Тут цыган много, а я похож.

Он широко улыбнулся золотым ртом.

– Давай, мы по углам страхуем. Эдик подошёл к двери и постучал.

– Кто там? – раздался женский голос, и в глазке замелькала чья-то тень.

– Дорогая, Марцинкевича где найти, цыгана? Где-то рядом живёт.

Двери распахнулись. На пороге стояла девушка лет двадцати в блузке и лосинах.

– Это через дом, вон туда, – махнула рукой девица. Эдик придержал дверь ногой.

– Тихо, милиция. Кто ещё дома?

Кивинов с Дукалисом уже стояли на пороге.

– Никого, а что случилось? В чём дело?

– Есть тема, давай зайдём.

– Проходите.

Дукалис, выставив автомат, уже осматривал комнаты.

– Ты с кем живёшь?

– С предками.

Кивинов осмотрелся. Ничего домик. Мебель финская, люстры хрустальные, золочёные зеркала. Неплохо для Гатчины.

– Тебя как звать?

– Мариной.

– Мариша, я надеюсь, мы найдём общий язык. К тебе лично претензий нет. Но нас один дружок твой интересует – Макс. Из Свердловска. Как насчёт вспомнить?

– Я почему-то сразу подумала, что из-за него.

– Почему?

– Он звонил сегодня.

– А ну-ка, поподробнее.

– Да ну, козёл какой-то. Я с ним случайно познакомилась, на концерте «Алисы», в марте. Тогда всё равно было, кто рядом с тобой, откуда. Фанатизм, возбуждение.

– Переспали, конечно?

– Это к делу не относится. Потом он мне пару раз звонил, встречались. Но мне он не понравился. Какой-то чокнутый, да и гумозный.

– Какой?

– Ну, гумозный, чмошник. Грязный, противный. Я его отшила, но он всё равно звонил, потом пропал куда-то. А сегодня снова позвонил. Я ему сдуру сказала, что предки на югах, а он приехать напросился. Я не разрешила, но, думаю, он приедет. Какой-то возбуждённый весь, как ужаленный.

– Во сколько звонил?

– Часа полтора назад.

– А когда обещался быть?

– Не сказал, может, к вечеру.

– Ясно. Значит так, Марина, мы у тебя посидим. Есть у нас к нему пара вопросов.

– А что он сделал, если не секрет?

– Да, мелочи, в колпачки много выиграл.

– Да, он говорил, что играет.

– Ну вот, надо возвратку делать.

– А как вы узнали, что он со мной знаком? Адреса-то, кроме него, никто не знает.

– Профессиональная тайна.

Два часа пролетели незаметно. Кивинов отзвонился Соловцу и объяснил ситуацию. Решили ждать до упора, тут рисковать нельзя. В это время года почти не темнеет – белые ночи. Дукалис сидел с автоматом у окна и, чуть приоткрыв занавеску, смотрел на улицу, Каразия шептался с Мариной.

В начале девятого в двери постучались.

– Открывай, – шепнул Эдик. – Откроешь, отойди от двери, а его впусти.

Марина подошла к двери.

– Кто там?

– Я, Максим, давай быстрей.

Марина открыла двери, в дом вошел долговязый парень с рыжей шевелюрой.

– Одна?

Марина молчала.

Парень оглянулся, и в этот момент нога Каразии, мелькнув рядом с Маринкиным лицом, врезалась в грудь Макса. Тот, как фантик на ветру, отлетел прямо в мощные объятия Дукалиса. Парень хотел было вырваться, но опер поднял кулак, и тот мигом закрыл лицо руками.

– Не дергайся, я ударю – ты и не заметишь. Руки давай.

Щелкнули браслеты. Парень уже полностью пришел в себя и не сопротивлялся.

– На выход!

Макс вдруг повернулся и закричал Марине:

– Убью, сука! Заложила! Запомни, я тебя достану, паскуда, запомни!

Каразия пнул парня под зад:

– Пошел отсюда, говнюк!

– Эдик, где ты так научился ногами махать? – спросил Кивинов.

– В секцию ходил летом, когда еще постовым был.

– Лихо, а у меня все руки не доходят, вернее, ноги. Все, поехали, уже поздно. Мариша, пока. Привет папе.

– Я боюсь, вы его отпустите, он же вернется, вы слышали, что он кричал?

– Не боись. Угрозой хребет не сломаешь, а корешок твой у нас надолго останется, поверь.

Глава 7

Из протокола допроса:

«Мы встретили его на Ветеранов, он играл с нами в колпаки. Светанул деньгами. Босс предложил нам проиграть ему немного, а потом вместе сходить на Стачек, где мы снимали комнату, якобы за деньгами. Там напоить и ограбить. Так и сделали. Мужик выиграл у нас двадцать пять тысяч, а я сказал, что с собой денег нет, хочешь сходим, тут рядом, отдадим деньги. Он согласился. Мы впятером пошли домой. Хозяин спал пьяный. Мы прошли в комнату, где жили. Витька достал деньги. Мужик забрал. Я предложил выпить за выигрыш. Он не отказался. Выпили, у нас было. Он собрался уходить. Мы уговаривали остаться, но он сказал, что спешит, и поднялся. Тогда я ударил его по голове восьмикилограммовой гантелей. Он упал. Я снова стал бить его гантелей. Когда он кончил стонать, мы с Боссом подняли его и вынесли на лестницу, предварительно забрав у него деньги. На площадке он снова зашевелился. Тогда я ударил его в живот ножом. Потом мы потащили его в подвал. Там, бросив его в угол, мы начали забрасывать тело картонными коробками, хранившимися в подвале. Мужик снова застонал. Я схватил кирпич и ударил его по голове. Босс присел рядом и стал наносить удары ножом в грудь, мужчина стонал, а Босс кричал: „Давай, умирай! Ну, умирай скорее, гад!“ Я тоже стал бить его ножом. Потом, забросав его коробками, мы вышли из подвала. В квартире смыли с себя кровь и решили разбегаться. Я хотел вернуться в Свердловск, а куда собирался Босс, я не знаю. Я позвонил своей знакомой в Гатчину и договорился переночевать у нее. Приехав туда, я был задержан милицией. Нож я закинул на крышу трансформаторной будки радом с домом…"

Из справки судебно-медицинского эксперта:

«На теле гражданина Полозкова Юрия Борисовича, 32-х лет, обнаружено 567 ножевых ранений, 48 переломов костей черепа, множественные ушибы мягких тканей и разрывы внутренних органов…»

Кивинов положил справку на стол. Ни в одном воспалённом мозгу писателя романов ужасов не возникнет такой сюжет. Ни в одном полицейском боевике нельзя увидеть того, что показывает сама жизнь. Страшная правда, страшней любого ночного кошмара. Нормальный человеческий ум просто не воспримет такое. Гомо сапиенс – человек разумный. Все с ужасом смотрят на соседей, не видя ужаса в своём доме. Этой зимой на Стачек вырезали всю семью, даже собаку, из-за двух видиков и какого-то золота. На Ветеранов хладнокровно перерезали горло мужчине, отказавшемуся выпить с убийцей стакан водки. В лифтах убивают девчонок из-за дешёвых серёжек. Город затопила волна убийств.

Смотрите! Это всё в вашем доме! Завтра волна захлестнёт и вас, не спасут ни бронированные двери, ни сторожевые собаки, ни охранники-профессионалы, ни милиция.

А убитый Полозков ехал покупать телевизор, по пути к метро сыграл в колпаки. Страшная шутка. Деньги на телевизор он выиграл в какую-то лотерею, проиграв при этом жизнь.

Кивинов сидел в ИВС и беседовал с Максом.

– Босса вы вряд ли теперь найдёте. Он уже был в ментовке. В апреле. Влетел с обрезом. Его сначала арестовали и даже в Кресты отправили, но потом на подписку отпустили. Он доволен был, мы ещё смеялись, подписку о невыезде из Питера дал, оставив при этом свердловский адрес. А где он сейчас, я не знаю, он в Казахстан собирался. Это ж он, гад, подбил нас на это дело.

– Ты с себя стрелки-то не переводи, сам хорош. Ты что, на игле сидишь?

– Да. Вчера в камере ломало, на стену прыгал, печень, думал, вывалится. Но сейчас вроде полегче. Меня куда – в Кресты?

– Наверно, но десять суток тут будешь. Ты догадываешься, что я с тобой не только о Боссе приехал поговорить? У меня к тебе тоже интерес имеется.

– Да я всё про себя рассказал.

– А про других?

– А что про других? Я не знаю ничего.

– Жаль, что ты не судимый и многого не понимаешь. Не знаешь, что до суда лучше всё рассказывать. Не следователю, нет. Нам, уголовному розыску. Потому что для тебя сейчас важнее, не сколько сидеть, а как сидеть. То ли мужиком на зоне быть, то ли опущенным, то ли два пайка жрать, то ли из ШИЗО не вылазить. А это всё в наших руках. Один звонок в оперчасть – и ты на коне, другой – ты в дерьме. Понял? Мне не протокол от тебя нужен, а разговор.

– Но я действительно ничего не знаю.

– Такую фразу я слышу от каждого задержанного, а дней через десять не успеваю показания записывать, когда он на своей шкуре поймёт, куда попал. И совесть моя чиста! И тебя это ждёт, потому что ты убийца, и сколько бы тебе ни влепили, жизнь мужику не вернёшь! Поэтому я не буду вскакивать по ночам и мучаться угрызениями – как там мальчик на зоне, не плохо ли ему? Не погорячился ли я? Если дошли мои слова до тебя, вопрос по существу. Бойцы, которые водителей убивают? Только не ври, что не знаешь!

– А вы откуда знаете?

– По глазам вижу!

– Да, слышал, было дело.

– Ну вот, а говоришь, ничего не знаешь. Давай так, чтобы тебя каждый раз носом не тыкать, как котёнка в молоко, рассказывай сам.

Кивинов немного поуспокоился.

– Я-то их не знаю. Это в марте было. Мы в первый раз тогда в Питер приехали. Хату сняли у мужика. Правда, не сразу. Неделю по городу болтались. Вот тогда это и произошло. Мы на концерт ходили, «Алисы». Я на том концерте Маринку подцепил, поехали к ней в Гатчину. Она сказала, что предков дома нет. А они оказались дома. Мы в подъезде перепихнулись, она домой пошла, а я на улице остался. Ночь уже была. Хотел на вокзал пойти, а он закрыт оказался. Холодно было. Я недалеко от вокзала на стоянке грузовик увидел, с фургоном, вернее, с брезентовым верхом. Залез я, в угол забился и заснул.

Проснулся от того, что машина тронулась. Хотел выскочить, а потом думаю, может, она в Питер едет, мне всё равно туда, и остался.

Пока ехали, я из кузова выглядывал, но где мы, я не знал. Минут сорок ехали. Когда мотор заглушили, я выскочил, осмотрелся. А куда дальше, не знаю. Бараки кругом какие-то, сараи, грязища везде. Одна дорога, а вокруг пустырь. Нет, думаю, такое такси мне не надо. Тут явно не Питер, попробуй выберись. Решил подождать, а когда они снова поедут, заскочить. Не пешком же по грязи выбираться оттуда. Да и холод собачий, продрог до костей – я-то в одной джинсовке да футболке. Спрятался за сараем крайним и жду: Из машины два парня вышли, один сарай ключом открыл, и оба туда и нырнули. Что-то там минут пять перекладывали, потом стали железо какое-то таскать и в фургон грузить. Кругом тишина, вот я разговор их случайно и услыхал. Один другому вроде как достижениями хвастал. «Всё удачно прошло, – говорит, – клиент даже не задёргался. Вот что значит опыт, привычка». И заржал, как конь. Второй спрашивает: «Тачка хорошая? Новьё?» Тот отвечает: «С нуля, тысяч пять пробег. Ха-ха, ловкость рук и пять лимонов в кармане, и, главное, никакого риска». – «Не каркай, давай грузи, эти лимоны ещё получить надо, а здесь голова нужна, а не руки, это тебе не водил душить». Я так тогда и присел. Ну и влип! Хорошие ребята. Если у них в привычку вошло шофёров убивать. У меня сразу всё желание отпало ехать с ними. Да тут снег пошёл. Не, думаю, лучше рискну, глядишь, не заметят. Кончили они грузить, завели колымагу свою и давай по ухабам выбираться. Я машину догнал, в фургон прыгнул. Пока ехали, в дырочку смотрел. Как дома появились, я на светофоре и выскочил. Вот и вся история.

– А почему на Ветеранов трепался, что знаком с ними и даже пил вместе?

– Ах, вон откуда вы про это узнали!? Везде стукачи, лишнего не брякни. Кто ж это, если не секрет? Местные или наши? Нет, не пил я с ними и, тем более, не знаком. А трепался так, чтобы цену набить, крутизну, что ли, показать. Мы просто трепались, кто кого из крутых ребят знает. Вот я и брякнул, даже наплёл, что знаю, где гаражи.

– Бойцов-то не разглядел?

– Не очень, темно ведь было. Так, одежду только. Один – маленький, коренастый, лет двадцать пять. Он в куртке джинсовой на меху был. Мех на воротнике, знаете, белый такой, ненастоящий.

– Искусственный.

– Вот, вот, второй повыше, здоровый. Куртку я не помню, а на голове шапка большая была, пушистая.

– Меховая, ну, ушанка?

– Во, во.

– А цвет?

– Тоже белый, кажись, или белый с чёрным.

– Машину помнишь? Марку, цвет? Внутри что лежало?

– Машина, кажется, «МАЗ», я плохо разбираюсь. Знаете, тупорылая такая. Зелёного цвета. Брезент обычный. Во, вспомнил – на брезенте полоса чёрная была, в том месте, где кузов кончается. Когда туда ехали, внутри пусто было, а обратно – они деталей насовали от машины.

– Каких деталей?

– Да я не разбираюсь, крышки какие-то, фары, бампера мятые. Детали-то все гнутые-перегнутые, только на переплавку годятся. Я ещё подумал, может, они металл в Прибалтику гонят.

– Ну и где ты выскочил? Место помнишь?

– Плохо. Я тогда первый раз в Питере был, попробуй сообрази, куда тебя черти занесли.

– Ну куда ты оттуда поехал?

– Да вроде на метро, до Ветеранов.

– А садился-то где, садился?

– Сейчас, сейчас. Там вокзал, кажется, был какой-то.

– Какой? Московский, Витебский, Балтийский?

– Во, Балтийский, точно! Рядом речка была.

– Обводный?

– Ну, не знаю, может быть.

– А пока ехали, ничего не заметил? Мосты, памятники, дома?

– Не было вроде ничего. Всё деревья, деревья, поля, а потом как-то резко раз – и вокзал.

Кивинов прикинул. В районе Балтийского только одна дорога выходила с поля прямо в город. Митрофаньевское шоссе. Вторым концом оно упиралось в Московский проспект, то есть опять в город. Значит, гаражи где-то там.

– Кружились много? Поворотов много было?

– Да не помню я! Попробуй в темноте разбери что.

– Вот тебе лист, нарисуй, что помнишь, как гаражи стояли, бараки. Может, дома, деревья. Всё, что запомнил.

Макс взял ручку и, морща лоб, начал выводить на бумаге линии. Минут через пять он протянул лист.

– Ну, Репин, как успехи? Здорово, почти с натуры. Теперь расшифруй.

– Вот здесь машина стояла, тут я сидел, из этого сарая они железо таскали, а вот дорога.

– Трудновато понять. Вдохновения не вижу. Таких мест по городу тысячи. У тебя что в школе по рисованию было?

– Как смог, так и нарисовал.

– Ладно. Придётся съездить с нами на место через пару дней. Я пока сам поищу, а если не получится, тебя возьму. Тебе всё равно делать нечего, а так хоть развлечение.

«Странно, вроде парень как парень и не выпендривался. И что на них находит? Может, вирус какой-нибудь появился, типа СПИДа, как кто подцепит, так крыша течёт, чуть что – на нож? По весне муж жену застрелил. Двадцать пять лет вместе прожили, не ссорились никогда, выпивали, конечно, но не сильно. А пришла как-то домой с опозданием, ссориться стали, он револьвер достал отцовский да пальнул. С первого выстрела – наповал. Соловец тогда с Дукалисом его трое суток кололи, а он сидел и молчал. Потом оказалось, в шоке был, сам понять не мог, что произошло. В конце концов рассказал всё, конечно. Истерика была, когда показывал, как всё было. Вот и думай, что с ним случилось. Не иначе, как вирус подцепил».

Кивинов вернулся в отдел. Цветок в кабинете совсем засох, поливать его вовремя было неразрешимой задачей.

Кивинов взял графин и пошёл в туалет, где имелась раковина. Там стоял Волков и наклеивал над унитазом очередную эротическую картинку. Стен уже не было видно – Волков лепил фото поверх старых.

– Ничего, – усмехнулся Кивинов, набрал воды и вернулся в кабинет.

Зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Вячеслава Петровича можно? – раздался из трубки женский голос.

– Он в туалете, бабу клеит, перезвоните. – Кивинов повесил трубку.

Зашёл Волков, вытер руки о занавески и сел на диван.

– Тебе мадам только что какая-то звонила.

– Как спросила? – Волков зажал пальцами нос и прошамкал: – Вячеслав Петровиша?

– Точно.

– А, директор школы. Просит лекцию прочитать о правовом воспитании. Мне, можно подумать, делать нечего. Ещё раз позвонит, скажи, меня нет и не будет неделю.

– Понял, не дурак.

– Я вообще тебе список принесу, для кого меня нет, а ты мне свой составь, раз телефоны у нас параллельные.

Из дежурной части донёсся перезвон гитарных струн. Кивинов с Волковым переглянулись.

– Это еще что? Концерт, может? Пойдём глянем. В дежурке уже было полно народу – участковые, постовые, паспортистки.

– Тихо, тихо, – зашипели они, когда опера вошли. На стуле в центре дежурной части сидел поддатый мужик потрёпанного вида и наигрывал на гитаре лирическую мелодию. Пальцы виртуозно перебирали струны, и чувствовалось, что мужик – профессиональный гитарист. Дежурный, подперев голову рукой, сидел за отключенным пультом.

Музыкант с надрывом взял последний аккорд и закончил тему. Кое-кто захлопал.

– Что тут такое, концерт, что ли?

– Композитор штраф отрабатывает. По пьяни влетел. Помдеж сначала штраф выписать хотел, а мужик сыграть предложил. Вот на три тысячи нам тут и играет. Лихо у него получается, смотри, даже пьяницы в «аквариуме» заслушались.

Музыкант снова завёл мелодию. Кивинов постоял минут пять, потом вышел на улицу и отправился в ближайшее кафе выпить чашечку кофе для бодрости.

Посидев немного там, поболтав с продавщицей, выслушав пару свежих сплетен из жизни микрорайона и купив по блату полкило недорогой колбасы, он решил прогуляться по территории. Это был своеобразный традиционный моцион после кофе. В кабинете никакой информации не получишь, а гуляя можно всегда встретить знакомое лицо, перекинуться парой словечек с судимым, послушать жалобы родственников на своих домочадцев, соседей – на соседей, знакомых – на знакомых. Помимо материалов оперативник должен владеть информацией об обстановке на территории, о появлении новых лиц, о слухах и сплетнях. Не праздного любопытства ради, конечно. Иногда вроде бы самая заурядная информация могла сыграть решающую роль в раскрытии какого-нибудь преступления. Порой опер знал о людях такие факты, о которых те сами давно забыли.

– Андрей, – окликнул его знакомый голос. Кивинов обернулся. Следом за ним шёл участковый отделения Витя Сафонов. Он работал сегодня при дежурной части, выходя на заявки о скандалах, пьянствах и кастрюльных вопросах. Витя слыл крутым парнем. Гопники и пьяницы предпочитали исчезать с улицы, когда он появлялся на своём участке.

– Привет, – протянул руку Кивинов. – На заявку?

– Туда. Водитель на обеде, хожу пешком. Как раз на твоей территории. Составишь компанию?

– А что там?

– Да точно не знаю. Позвонили жильцы, говорят, в соседней квартире посторонние появились. Там женщина прописана, но не живёт, где-то за границей сейчас. А в квартире кто-то собирается, по ночам голоса слышны. Надо проверить, может, наркоманы появились, да выгнать их, если что.

– Ну пойдём, посмотрим.

Через пять минут милиционеры отыскали нужную квартиру. Витя, будучи парнем довольно бесцеремонным, не найдя звонка, врезал кулаком по чёрной дерматиновой обивке. В коридоре послышались шаги, и через секунду дверь отворилась.

На пороге стояла личность неизвестно какого пола, одетая в какие-то балахоны, сделанные, судя по всему, из простыней и пододеяльников. Бритую голову украшал странный убор, чем-то напоминающий пивную кружку. В ушах, ноздрях и прочих естественных украшениях лица болтались украшения неестественные, сделанные из подручных материалов. За спиной личности была видна комната, в которой на полу, согнув спины, сидели аналогичные существа.

Ноздри защекотал густой запах курений, вырвавшийся из квартиры.

Витя сдвинул фуражку на затылок, вытащил изо рта хабарик и шагнул в квартиру.

– Участковый Сафонов, – спокойно представился он, казалось, ничуть не удивившись внешнему облику открывшего двери. – Документики попрошу!

– Снимите обувь, у нас служба.

– Че-е-е-во? – Витя отстранил товарища в белом и нагло двинулся в комнату. – Я тебе сейчас башку сниму! Что это тут у вас за сборище? Ну-ка, все документы!

Кивинов, решив верующих не обижать, остался на пороге.

Молящиеся зашевелились.

– Послушайте, мы секта…

Далее Кивинов уловил слово, которое нормальный человек выговорить просто не смог бы. Что-то начинающееся на «бр».

– Я не знаю, что вы там за «бр», – ответил Витя, – но что такое нарушение порядка, я знаю хорошо. Вы тут прописаны?

– Нет, но нам разрешили пользоваться квартирой хозяева.

– Да ну? И в жилконторе отметка есть?

– Нет.

Витя внимательно осмотрел страждущих и остановил свой взгляд на одном, несколько не вписывающемся в коллектив, верующем. Вместо белого балахона на нём был надет обычный совдеповский пиджачок, а из-под рваных брюк выглядывали грязные пятки. Тот опасливо озирался на участкового, что-то бормотал себе под нос в такт остальным, хватал рукой с подноса рис и быстро засовывал в рот.

Витя подошёл к нему, оценил пиджачок и, похлопав «бра» по спине, произнёс:

– Вставай, бабуин, потом доешь.

Мужичок неохотно поднялся.

– Документы?

– Дома забыл.

– Ясно, тогда на выход.

– А за что? Вы не имеете права!

– Тебе наши права объяснить? Пошёл к дверям, папуас!

Мужчина недовольно вышел из комнаты.

– Так, граждане «бр». Ровно через три часа я вернусь, и если вы тут ещё будете находиться, то всей компанией отправитесь на пятнадцать суток. Не фиг тут поклоны отбивать, пора дворы мести.

Прицепив верующего в пиджаке к себе наручниками, Витя вышел из квартиры.

– Ты чересчур, по-моему, – сказал Кивинов. – Хотят люди молиться – ради бога. Не наркоту же они там варят.

– Ничего, пускай на соседней территории молятся, а мне тут сект всяких не надо. Сегодня не варят, а завтра заварят. Видал, у них там отрава какая-то дымит? Может, это гашиш. Ну, а ты, Гондурас, чего тут забыл?

– Я молюсь, я «бр»…

– Костюмчик у тебя не форменный. Простыней, что ли, не хватило?

Мужик не ответил.

Вечером, спустя пару часов Сафонов, встретив в коридоре Кивинова, сказал:

– Знаешь, что это за приятель в пиджаке, ну, которого из квартиры мы притащили?

– Ну?

– Беглый «химик» из Краснодара. Он, паразит, к этим «бр» пристроился. У них, говорит, хоть рису во время молитв пожрать на халяву можно. Да и искать среди них не будут. Орёл. Но у меня не забалуешь. Я ихнего брата даже среди обезьян в Африке узнаю. Профессионал.

Глава 8

Через пару дней, договорившись со следователем прокуратуры, занимавшимся убийством Полозкова, Кивинов забрал из ИВС Макса, прицепил его наручниками к своей руке, посадил в отделенческий «Жигулёнок» и отправился на поиски гаража. Сердобойцев недовольно ворчал, предвидя неопределённость маршрута.

– Давай к Балтийскому, – скомандовал Кивинов. Машина вырулила на пыльную улочку. В этом районе располагались заводские и фабричные корпуса, жилых домов почти не было. Официально район был объявлен зоной, не пригодной для жилья из-за антисанитарных условий и загрязнённости воздуха, но даже из тех редких домишек, что ещё оставались, никто выезжать не хотел. Куда же поедешь? Не на вокзал же.

Мимо проскочило какое-то депо, потом куча песка, в которой, как муравьи, копошились детишки. Пыль поднималась с дороги и, как роса, оседала на дома, деревья, людей. Вскоре машина выехала к вокзалу.

– Куда дальше? – спросил Сердобойцев.

– На Митрофаньевское, направо. Ты ничего там не сочинил? – обратился к Максу Кивинов. – Не хочется время зря терять.

– Точно тут выскочил. А вот куда дальше – не помню.

– Вспоминай, времени у нас немного, а бензин вообще на вес золота.

– Мне, что ли, это надо? Я вам и так помогаю.

– Это правильно, надеюсь, ты не собираешься линять по дороге? Не советую.

Максим смотрел по сторонам.

– Во, точно тут ехали – кладбище проезжали. Тогда хоть и темно было, но кресты я рассмотрел.

– Отлично, я вижу, наркотики не лишили тебя остатков разума и памяти.

– Здесь – налево, но куда дальше – не помню.

– Давай, Олег, рули куда-нибудь, может, повезёт, найдём.

Машина выехала на грунтовую дорогу и, подпрыгнув на ухабе, сбавила скорость.

– Чёрт, подвеска полетит, – ворчал Сердобойцев. – И что тебе в кабинете не сидится? Вечно заносит куда-то к чёрту на рога.

– Твоё дело педали жать и баранку крутить. Давай, прибавь лучше.

– Ага, сейчас, а машину ты чинить будешь? Если эту угробим, пешком бегать будете, понял? Командуй, куда дальше.

Кивинов посмотрел на Макса.

– Ну? Не помнишь?

Макс покачал головой.

– Бардак. Центр города, а как пустыня, ни домов, ни знаков. Олег, тут где-то гаражи должны быть или сараи…

– Сразу бы спросил. Есть тут, но я туда не поеду – машину только угроблю. Хочешь – иди пешком.

– Далеко?

– Да нет, километра не будет. Я вас высажу где-нибудь, а там пройдёте.

– А что там за гаражи?

– Без понятия. Они, по-моему, ещё с войны стоят. Может, раньше там люди жили. Сейчас брошены. Всё, приехали. С вами идти?

– Пошли, поможешь.

Все трое вылезли из «Жигулей».

– Вот, прямо по дороге. Тут только на грузовике можно. Представляю, что здесь осенью творится, когда дожди идут.

По краям дороги валялись груды лома, шпалы, бетонные плиты, арматура.

Между плит кое-где уже пророс иван-чай. Место абсолютно заброшенное. Кивинов впервые попал сюда. Такое впечатление, будто ты оказался в глухой деревне, где не знают, что такое дороги, машины, телефон. Только дымящиеся трубы завода за леском напоминали, что они находятся почти в центре города-гиганта. Какой-то замогильной мрачностью веяло от этих мест, груд ржавеющего железа, развалившихся деревянных бараков.

Кивинов достал рисунок Макса.

– Ну, голубь, показывай. Это где-то тут.

Макс осмотрелся, потом показал непристёгнутой рукой в глубь строений и произнёс:

– Туда.

Перепрыгнув через канаву, искатели пошли дальше. Кругом не было ни души.

– Вот, – вдруг остановился Макс, – там я сидел, а вон гараж, куда они заходили.

– Точно?

– Да, видите – двери с замком, а больше нигде такого нет.

Кивинов отстегнул Макса, передал его Сердобойцеву и подошёл к двери.

Навесной замок и металлические двери – чёрта с два сломаешь. Обойдя гараж, он осмотрел стены в поисках щелей, но ничего подобного не обнаружил.

Оглянувшись по сторонам, он нашёл пару пустых ящиков, поднёс к одной из стен, поставил друг на друга и вскарабкался на крышу. Отодрав кусок рубероида, он попробовал поднять покрывающие крышу доски. Одна из них поддалась. Кивинов снял рубашку и нырнул в образовавшуюся щель.

Внутри гаража ничего хорошего не оказалось. Вернее, оказалось, если можно назвать хорошим рваные колёса, мятые крылья от машин и никуда не годные куски крашеного металла.

«Тьфу-ты, может, он чего напутал? – подумал Кивинов, потирая ушибленную при прыжке ногу. – Кому этот хлам нужен? Какие-нибудь сборщики вторсырья».

По площади гараж был невелик – метров пять в длину и три в ширину.

Обломки машин валялись в полном беспорядке. Кивинов включил китайский фонарик-авторучку и принялся ползать по углам. «Может, что для дома найду полезного. Мне уголок нужен, полку повесить». Осторожно, чтобы не испачкать брюк, правой рукой он приподнял мятую крышку багажника, откинул её, посветил и замер на месте. На земле, уже слегка покрытый ржавчиной, с торчащими снизу проводами лежал штурвал истребителя.

Часть вторая

Глава 1

– Андрюха, сегодня рейд ночью. Ты водку уже купил?

– Ещё нет.

– А чего сидишь? Скоро уже вечер.

– Сейчас в универсам сбегаю.

– Зачем так далеко? В подвале шоп открылся. Там дешевле, чем в магазине.

– Сколько брать?

– Сам смотри, я себе уже взял.

– Закусь есть?

– Найдём.

Фразы метались между двумя соседними кабинетами, посредством открытых дверей. Причем, голосовые связки практически не напрягались.

Соловец, держа перед глазами шпаргалку, распределял посты: – Дукалис-Волков идут на Стачек, Кивинов-Каразия – на Ленинский, я и Петров – на Жукова. Рейдуем до пяти утра, потом домой и спать. Тормозить всех, особенно, кто с запчастями от машин. Ловить лучше с поличным. Если к машине подойдут, сразу не хапайте, пусть вскроют, не беда, если стекло разобьют, машина не ваша. Когда возьмут что-нибудь, отойдут метров на пять, тогда и задерживайте. Всех в отделение. Надо сбивать волну, а то по десять машин за ночь вскрывают. Рации возьмёте в дежурке. А что делать, не умеем работать головой, будем работать ногами. Всё, по местам. Удачи.

Кивинов зашёл к Каразии.

– Готов?

– Всегда готов, – сверкая зубами, улыбнулся Эдик. – Слушай, я сразу потом домой поеду, пакет с собой возьму. Вот, пацану купил.

Эдик достал из пакета автомат. Не настоящий, конечно, игрушечный.

– Ух ты, копия АКМ, где купил?

– В ларьке на Ленинском.

– Завтра тоже куплю, красивая штука.

– Подержи. – Эдик отдал пакет Кивинову, поправил рацию под курткой, проверил пистолет и забрал пакет назад.

– У тебя где?

– В термосе, где же ещё? Не бутылку же с собой брать.

– Нормалёк, а у меня во фляге. Ну что, в бой?

– Да, пошли. Приятно почувствовать себя в родной стихии. Я же постовой.

Белая ночь вступила в свои права. Последние прохожие спешили по домам. Бродячие собаки прятались в подвалах. Город отдыхал от жаркого дня. Ещё не появились комары. Кивинов одел ватник-фуфайку, а Каразия – кожаную куртку и кепку-аэродром. Оба смотрелись просто великолепно, особенно вместе. Эдик сбивал одуванчики на газонах. Кивинов, сунув руки в карманы брюк, неторопливо брёл по тротуару.

Вдоль домов-монстров протянулись ряды машин. Их надо охранять – много краж.

Эдик принялся напевать абхазскую песенку, Кивинов достал спичку и сунул в рот. Каждый шаг, каждый шорох, звук отдавались гулким эхом в ночном воздухе.

– Ты никогда не задумывался, почему ночью так тихо? – спросил Кивинов.

– Потому что все спят, – просто ответил Каразия. – Слушай, что ты собираешься с тем гаражом делать?

– Не знаю пока. Засаду там не посадишь – некого, да и без того пока забот хватает. Днём квартиры летят, ночью – машины, не успеваем заявы принимать. Но что-нибудь придумаем. Я туда ещё хочу съездить, поискать повнимательнее. Может, повезёт.

– А машину не пытался найти? Фургон?

– А как? Я что тебе, ясновидящий? В Гатчину надо ехать и там копаться. А это, считай, день угробить, а то и два. А Соловец и так косится – опять не в своё дело лезешь. Явно не наша Мокруха. Свои раскрывай, вон директора магазина в подъезде расстреляли, вот и копайся. А по потеряшкам всё равно «глухаря» не возбудят, стало быть, нечего и искать.

В ночной тишине раздался визжащий женский крик.

– Бежим, это где-то там, недалеко.

Завернув за угол, опера увидели поддатого мужика, бьющего по лицу какую-то дамочку, тоже явно навеселе.

– Получай, сука! Где шляешься?

Каразия подошёл к мужику.

– Генацвале, в чём дело? Зачем бьёшь? Ей больно!

– Не твоё дело, сейчас и тебе дам. Это моя жена, хочу – бью, хочу – не бью.

Дамочка тоже вдруг набросилась на Каразию.

– А твоё какое дело? Это мой муж, хочет и бьёт. Пошёл вон отсюда, развелось черножопых, даже ночью прохода нет.

– Пойдём, Эдик, – сказал подошедший Кивинов, – каждому своё.

Каразия сплюнул.

– Набить ему морду, что ли, за черножопого? Выговор ведь влепят.

– Брось, пойдём, нам угонщиков ловить надо. Вызови машину по рации, пусть их заберут, в отделении поговоришь.

– Всё настроение испортили. Надоело мне болтаться. Гады, иномарок себе наворовали, а на гараж скинуться не могут. А ты ходи, охраняй, здоровье гробь. Больше делать мне нечего. У меня тоже жена, сын есть, а я тут болтаться должен.

– Да успокойся ты. Пора приступать ко второй части Марлезонского балета.

– Где?

– Пошли в подъезд, или на крышу.

Через минуту опера уже сидели на крыше, поставив термос и расстелив газетку, на которой аккуратно были разложены бутерброды.

– Ну что, погнали? За рейд, будь здоров.

– О, здорово. Хорошая водка. Ты где брал, в подвале?

– Там.

– Знаешь, кто там шоп-то открыл?

– Нет.

– Эльдар, постовой наш.

– Да ну? Стой, а из милиции он не ушёл?

– Нет, а зачем? Работает сутки через трое. Жена за границу ездит, шмотки привозит, он торгует. Чем не бизнес? И никакой рэкет не достанет – над головой милиция.

– Слушай, может, тоже чего-нибудь откроем. Сыскное бюро, например, «Кивинов и дураки», а?

– Почему дураки?

– Дураки-то будут, кто ж ещё к нам придёт? Как частные конторы работают? Найдём, не найдём – всё равно платите. Сами понимаете – гарантий никаких. Ну что, давай по второй?

– Давай.

– Красота. Надо покемарить да по домам. Будем считать, что порейдовали удачно, воров, правда, не поймали, но ничего, в другой раз повезёт.

Спустя час Каразия растолкал Кивинова.

– Всё, пора. Сейчас для вида кружок пройдём и домой.

Спустившись с крыши, опера вышли на улицу. Прохожих ещё не было. Четыре утра. Через несколько минут светать начнёт. Кивинов снова достал из пакета Каразии автомат и перекинул через плечо.

В переулке застучали каблучки. Из тёмной аллеи вышла молодая дамочка и, нервно прижимая к себе сумочку, торопливо пошла по проспекту. Навстречу двум бравым ребятам из милиции. Каразия сдвинул кепку на лоб, растопырил руки и с кавказским акцентом прошептал: – Ты куда, сэстра? Пойдём сы нами. Дамочка испуганно свернула в сторону.

– Вы кто? Что вам надо?

– Тебя! – ответил возникший из темноты Кивинов и, направив на неё автомат и скорчив жуткую рожу, страшно прохрипел: – Съедим! А-а-а!

Дамочка ломанулась через кусты.

Кивинов закинул на плечо игрушечный автомат и подмигнул Каразии.

– Ну, теперь она по ночам одна ходить не будет, а следовательно, не падёт жертвой чьих-то низменных страстей. Профилактика!

– Всё, я на метро, гони автомат.

Кивинов отдал автомат Эдику, пожал ему руку и пошёл в отделение досыпать на диване. Сильно он не спешил. По двум причинам – до конца работы оставалось ещё полчаса и необходимо было немного проветрить мозги.

Ровно в пять утра он объявился в дежурной части. Помдеж с красными глазами бегал от телефона к телефону, дежурный выдавал бронежилеты и каски постовым и участковым. Увидя Кивинова, помдеж крикнул ему:

– Андрюха, быстро получай бронежилет и назад на Ленинский. Полчаса назад двоих с оружием видели, по приметам те, что с зоны несколько дней назад бежали. Начальника РУВД подняли с постели, два взвода ОМОН уже район оцепили. Будем чердаки и подвалы прочёсывать. Далеко они уйти не могли.

– Приметы какие?

– Один в ватнике, длинный, второй – чёрный, в кожаной куртке и кепке. У длинного автомат был. Давай быстрее. Они на женщину хотели напасть.

Кивинов незаметно выскочил из дежурки, икнул и сказал сам себе:

– Я, пожалуй, пойду, а то ловля вооружённых бандитов по ночам и в привычку ведь войти может, а это вредно.

Качаясь, он дошёл до дверей кабинета, открыл его, рухнул на диван и мгновенно заснул.

В десять утра его разбудил Соловец и довольно произнёс:

– Отлично порейдовали, четыре группы задержали. Кто-то ОМОНовцев вызвал, повезло. Те территорию прочесали и целую камеру ворья натащили. Все с вещами – кто с колёсами, кто со стёклами лобовыми, кто с магнитофонами. Мы уже восемь машин вскрытых нашли. Представляешь, как раскрываемость поднимется? Завтра снова в рейд пойдём. А сейчас иди домой, отсыпайся, спасибо за работу.

Глава 2

Пару дней спустя, когда эпопея с рейдами успешно завершилась, Кивинов решил снова прокатиться на Митрофаньевское шоссе. Перед этим он позвонил Анне Петровне и договорился о встрече. Про штурвал он ей не рассказывал, не хотелось расстраивать женщину раньше времени. Сейчас он думал уточнить приметы Суворова, его пропавшей машины и каких-нибудь вещей, находившихся в ней.

Анна Петровна постарела на десять лет. Видно, она уже смирилась с тем, что Серёжа не вернётся, но всё-таки где-то в душе ещё надеялась. Как говорится – надежда умирает последней.

– Проходите, Андрей Васильевич, ничего нового нет?

– Пока нет, но мы ищем, не волнуйтесь. Анна Петровна тяжело вздохнула и села на стул, подперев голову рукой.

– Не могу я больше. Не знаю, как и жить-то дальше. Хоть бы тело нашли, а то неопределённость какая-то. Был человек и нет. Так же не бывает, ведь что-то должно остаться.

Кивинов немного помолчал. Потом спросил:

– Вы машину свою хорошо знаете? Может, мелочи какие помните или вещички? Многие в машинах книги хранят, инструменты, канистры, короче, утварь разную.

– Да нет, я не очень помню. Игорь лучше знает, сын. Сейчас я его позову. Игорь, зайди на минутку!

Из соседней комнаты выглянул парень лет двадцати.

– Я всё слышал, можно не повторять. Я так сразу сказать не могу. Пойдёмте в гараж, я посмотрю, чего нет.

– Далеко?

– Не очень, минут двадцать на троллейбусе.

– Игорёк, внимательно посмотри, – засуетилась Анна Петровна, – это важно.

Через полчаса Кивинов с Игорем были уже в гараже. Игорь распахнул двери, зажёг свет. Кивинов достал блокнот и ручку. Гараж как гараж, верстачок, полки. В углу запаска, бидон, пара насосов, одежда. На верстаке тиски и две канистры.

– Насоса ножного нет, – сказал Игорь, – синего, с манометром, набора инструментов – в чёрной коробке, немецкого. Чего ещё? – Он в задумчивости огляделся. – Вроде всё, отец перед ремонтом почти всё из машины выложил. В бардачке атлас лежал в синей обложке, потрёпанный, очки тёмные в чёрной оправе, ну и мелочь – свечи запасные, авторучка. Кажется, всё.

– Всё, так всё, давай закрывай. – Кивинов вышел из гаража. – Если что ещё вспомнишь – перезвони.

Он направился к остановке. Какая-то мысль, как назойливая муха, крутилась в голове. Что-то не так, что-то я там увидал. Может, только кажется?

Мнительный стал. Нет, нет, было. Такое бывает – только что помнил, потом резко забываешь и силишься вспомнить, но не можешь, как ни старайся. Есть даже термин медицинский. Мучаешься потом. Вот и сейчас так. Ладно, пока не буду голову ломать, может, ещё вспомню.

На троллейбусе он доехал до метро, а оттуда – до Балтийского вокзала.

Поймав грузовик, он подсел к водителю, показал удостоверение и попросил подкинуть до упора. В нужном месте он сошёл с машины и знакомой дорогой отправился к баракам. Наглотавшись вдоволь пыли, через сорок минут он прибыл на место. Снова составив ящики, он вскарабкался на крышу, оторвал знакомую доску и спрыгнул вниз.

Включив фонарь, Кивинов нагнулся и, приглядываясь к каждой железке, начал осматривать гараж. Копаться было неудобно, запчасти валялись друг на друге, и приходилось растаскивать их. При этом поднимающийся вверх толстый слой пыли вовсю оседал на потной футболке и забивался в нос и в рот. В раскалённом солнцем, душном гараже было как в парилке.

Кивинов достал платок, вытер вспотевший лоб и продолжил поиски.

– Вот это, пожалуй, пойдёт. Фу, хоть не зря съездил. Повезло.

Приподняв диск колеса, он вытащил из-под него разбитое стекло от «Жигулей» и переписал гравировку – семизначное число. Затем, ещё раз осветив фонариком гараж, он приподнял железную бочку, перетащил её под отверстие, запрыгнул на неё и вытянул руки. До потолка оставалось не более двадцати сантиметров. Не рискнув прыгнуть, Кивинов слез с бочки, нашёл мятое ведро с какой-то жидкостью, вылил её и поставил ведро на бочку. По гаражу прокатилась волна бензинового аромата. Кивинов опять вытер лоб и вдруг вспомнил. «Точно! Есть! Как же я сразу не догадался? Может, он, конечно, перепутал или забыл? Нет, нет, он уверен был. Во, гад, неужели туда концы идут?»

Он быстро заскочил на бочку, но прыгнуть на крышу не успел, так и застыв в ужасе. Несмотря на всю духоту, холодный пот потёк по вискам, а сердце забилось как бешеное. К гаражу подъехала машина. Мотор, выдохнув последний хлопок газа, заглох. Грузовик. Кивинов сиганул вниз и, не зная, что делать, в панике огляделся. Прикидываться шлангом он умел, но бампером или багажником ещё не научился. Быстро стащив с себя светлую футболку, он забрался в угол, подлез под мятое крыло и замер. Двери гаража раскрылись.

Его часы хронически спешили, и поэтому ему всё время казалось, будто он постоянно опаздывает. Это раздражало, но идти в мастерскую было лень.

Сегодня опять. Ведь до встречи ещё час, можно трижды съездить туда и обратно. И всё же нога с силой выжимала педаль газа. Да успокойся, говорил он себе, не гони, время есть. Всё, после светофора скину. Правая рука, замершая на переключателе скоростей, вспотела. Он обтёр её о брюки и вытер лоб. Жара. Осевая мелькала перед капотом, отражаясь в лобовом стекле. Откуда выскочил мотоциклист, он так и не понял, лишь импульсивно крутанул руль, освобождая дорогу. Бампер следующей сзади машины ударил его в бок. «Жигули» занесло на встречную полосу, прямо под колёса летящего навстречу «Икаруса».

Он отпустил руль и закрыл лицо руками. Непроизвольно из его горла вырвался крик. Удар пришёлся в заднюю часть «Жигулей». Это его спасло. Ремни безопасности лопнули, как нитки, он вылетел через стекло и упал в траву, тогда как искорёженная машина, кувыркаясь, летела в овраг. Он по инерции зажмурился, обхватил голову руками и вжался в землю. По пальцам что-то потекло. Через мгновение он ощутил острую боль и провалился в темноту.

В палате, куда он попал, кроме него, лежал ещё один человек. Открыв глаза, он увидел потолок, белые плафоны ламп, шнуры электропроводки. Боли не было. Он попробовал пошевелить пальцами, но не смог. Их как будто не было.

Подняв голову, он убедился, что всё на месте, и понял, что просто ещё не закончилось действие общего наркоза.

«Что же там было? Где я, где машина? Я ведь опаздываю на встречу. Чёрт, какая там встреча! Хорошо хоть жив. А может, нет? Жене позвонили?» Сознание постепенно возвращалось. Он вспомнил обстоятельства, разбитую в хлам машину. Обидно, ведь он даже ещё всю сумму в магазин не выплатил по рассрочке. Машину теперь только под пресс. Ничего, главное, жив. С деньгами разберёмся.

Двери палаты распахнулись. Жена, медсестры.

– Витенька, милый, как у тебя? Что же ты так, как же?

– Всё нормально, – прошептал он. – Я цел. Не повезло немного, что врезался. – Он улыбнулся. – Не плачь, всё о'кей. – Машину жалко, вдребезги.

– Да ладно, смотри – руки-ноги целы, а на машину накопим.

Жена положила на тумбочку пакет с продуктами, потом стала гладить плечо мужа.

– Витенька, поправляйся, я каждый день приходить буду. Не волнуйся ни о чём. С машиной я уже всё решила. Сначала в мастерскую сходила, там сказали, что восстановлению не подлежит, только под пресс. Не знала, что и делать. А вчера вечером какой-то парень позвонил, спросил, не у вас проблемы с машиной. Я говорю, да. Он: «Могу помочь. Я случайно узнал, что у вас авария была. Ничего страшного, я и не такие лохматки восстанавливал». Представляешь, за полцены договорились. Повезло. Так что поправляйся, не переживай.

Жена поцеловала его в небритую щёку и вышла из палаты.

«Я еле жив остался, а у неё только машина на уме». Он закрыл глаза и повернулся головой к стенке.

Глава 3

Кивинов зажал нос руками, боясь чихнуть от поднятой пыли. «Предупреждал Соловец – не лезь, не лезь, да видно, правильно сказано – сколько не говори, халва, халва, а во рту слаще не будет. Чёрт, пистолет оставил в сейфе. „Следователь прокуратуры Прохоров достал пистолет и прижался к дереву“. Надо же, совсем как в книжке. Только жаль, нет пистолета, да и дерева тоже нет. Вернее, дерево есть, лежит тут под крылом и нос зажимает».

– Кто-то опять бочку перетащил, делать нечего, весь проход загородили, – раздался в гараже чей-то голос.

– Чибис, наверное, он вчера приезжал. Козёл, мешала, что ли?

Кивинов выглянул из-под крыла.

Возле бочки стоял коренастый парень в чёрной майке, по рукам его перекатывались внушительные бицепсы. Судя по внешнему облику, в детстве старушкам в общественном транспорте мест он не уступал. Легко приподняв бочку, он швырнул её в угол, чуть не задавив Кивинова.

Кивинов зажмурился. «Может, сорваться и рвануть? Пока очухаться успеет, я уже далеко буду. Нет, сиди, не дёргайся. Они не побегут, пуля догонит».

– Давай, тащи, – сказал культурист, расчистив место в центре гаража.

Второй трудящийся вытаскивал из кузова фургона куски грубо разрезанного корпуса легковушки. Сбросив один из них на землю, он спрыгнул, поднял его и перетащил в гараж. Культурист подключился к работе. Минут через пять они закончили разгрузку и, закурив, вышли из гаража.

Кивинов не слышал разговора – ему было не до того. Он думал об одном – лишь бы не засекли.

«Чибисы какие-то, а страусов нет? Они что, металлолом собирают? Хобби с детства. Пионеры. Даже галстуки вяжут, ха, пеньковые. Нога затекла. Они долго курить собираются? Ребята, это вредно, закругляйтесь, перекур окончен.

Без премии останетесь. Сгрузили и отваливайте. Если они через пять минут не уедут, я не выдержу и ногу вытащу, вот тоща-то это колесо мне на башку и свалится. Тьфу-ты, тут ещё и крысы. Только вас не хватало. Чем они тут питаются, резиной? Или железом? Пошли вон, соседки, я не вкусный, бр-р-р, какая гадость!»

– Поехали, – раздался наконец голос. Культурист подошёл к гаражу, закрыл двери и повесил замок.

Кивинов выдохнул и выпрямил ногу. Она приятно заколола. Вытерев футболкой лицо, он вылез из-под крыла, добрался до стенки и прильнул к незаметной снаружи дырочке. От гаража отъезжал зелёный фургон с чёрной полосой на борту. Номера Кивинов не рассмотрел, но машину запомнил. Через несколько минут он выбрался на крышу, спрыгнул и осторожно вышел на дорогу.

Волков стоял у окна в кабинете Дукалиса и наблюдал за толпой, что билась возле пивного ларя напротив. Окна были распахнуты настежь, сквозь решётки задувал освежающий ветерок. Дукалис сидел за столом и сверял с актом количество изъятых у одного подпольного изготовителя бутылок водки.

– Может, рискнём, продегустируем?

– Без закуси опасно. Хорошо, если он «Рояль» водой разводит, а если керосин?

– Да, рискованно, – согласился Волков и вновь стал изучать толпу, скрестив на груди руки.

– Посадили, сынок? – вдруг послышался жалобный женский голос под окном.

Волков глянул вниз сквозь решётки. Там стояла какая-то старушка и с состраданием разглядывала опера. Слава наморщил лоб, после чего так же жалобно ответил:

– Да, мамаша, упекли вот, сижу.

– У меня тоже сынок сидит. Вася Копейкин, не слыхал?

– Нет, мать, не помню.

– Если в тюрьме-то встретишь, привет передай, скажи, жива-здорова, пускай не переживает.

– Ладно, если встречу – передам.

– Как кормят-то вас, поди плохо? Смотри худой какой.

– Да, мать, на хлебе и воде сидим, да и это менты отбирают.

– Погоди-ка маленько, я сейчас в магазинчик сбегаю, колбаски тебе куплю.

Старушка засуетилась, порылась в сумке и пошла в сторону универсама.

Волков сел на подоконник и повернулся к Дукалису.

– Ну что, сколько там?

– Погоди, не сбивай, помоги лучше коробки передвинуть. Пока сто сорок бутылок.

– Хорошо. Жаль, отдавать придётся. Там на бой ничего нельзя списать?

– Посмотрим, но думаю, не больше пары пузырей.

– Да нам больше и не надо. Миша не пьёт, Эдик дежурит, а Кивинов умотал куда-то.

Волков слез с окна и стал помогать расставлять коробки по углам. Одна из бутылок была открыта.

– Во, сейчас продегустируем.

Слава достал стакан, налил половину, подошёл к окну и свистнул.

– Эй, мужик, иди, выпей, чтобы мне легко сиделось, в тюрьму увозят.

Крайний с очереди за пивом оглянулся, увидел стакан в окне и вприпрыжку подбежал к Волкову.

– Держи. – Слава привязал стакан к портупее и спустил из окна. – Глотни за меня.

Мужик выдохнул и опрокинул стакан в рот.

– Ну как? – поинтересовался Волков.

– Хо, – захлебнулся мужичок. – Спасибочки. Хорошая штука. Ещё не угостишь?

– Не могу, брат, остальное на зону возьму.

– Ну, будь здоров. – Мужичок вернулся в очередь.

– Пить можно, – резюмировал Волков. – За закусью кто пойдёт?

– Вместе сейчас сгоняем.

– Лады, давай закругляйся.

– Сынок, – послышался голос с улицы. Волков подскочил к окну и сделал грустную мину.

– Вот, перекуси. Ой, как бы тебе передать?

– Сейчас, мамаша, придумаем что-нибудь. – Слава отвязал от портупеи стакан и привязал пакет. Затем высунул конструкцию в окно и сказал: – Спасибо, мать. Клади в пакет.

Старушка стала перекладывать продукты.

– Всё, кушай на здоровье. Не забудешь, Вася Копейкин? Может, свидишься.

– Не забуду, встречу – привет передам.

– Ну, спасибо, родной, выходи поскорее.

– Ага.

Волков подтянул пакет к решётке и рукой достал свёртки.

– Так, что тут? Колбаска, сыр, хлеб, огурец. То что надо. Накрывай. Повезло и бежать не надо. Сервис как на Западе.

– У тебя совесть есть? Может, она это на последние купила?

– Можно подумать, я её просил.

– Между прочим, я, как юрист, усматриваю в твоих действиях 147-ю – мошенничество. Так что скоро ты её сына и вправду увидеть сможешь.

– Кончай балаболить, доставай свой наборчик. Мне почему-то из твоих рюмок больше пить нравиться, изжога не мучает потом.

Утром следующего дня Кивинов шагал по коридорам Большого дома. «Как в купейном вагоне, – подумал он, – двери, двери, туалет. Куда же мне тут? О, это здесь». Накануне он перезвонил Игорю Суворову и уточнил всё, что хотел.

Подозрения подтвердились. Чтобы устранить последние сомнения, оставалось сделать ещё один шаг.

Кивинов зашёл в кабинет.

– О, Андрюха, привет, каким ветром?

– Конечно, попутным.

В кабинете сидело четыре человека. Один из них встал, подошёл к Кивинову и протянул руку. Это был отдел, курировавший линию розыска без вести пропавших граждан. Сюда со всех районов стекалась информация о «потеряшках» и о найденных, но неопознанных трупах. Здесь она анализировалась, систематизировалась и загонялась в компьютер.

Сотрудника, поздоровавшегося с Кивиновым, звали Федей. В своё время он год работал в 85-м отделении, но тяга к мертвецам привела его в этот отдел.

– Что новенького, как Георгич? – Фёдор вернулся за заваленный всяческими бумагами стол, а Кивинов опустился в кресло напротив.

– Да нормально, воюем. Держим штурвал. А ты как?

– Да вот, смотри, – он ткнул пальцем в бумаги, – и вон в углу ещё столько же. Писанины на год вперёд.

– Работка не позавидуешь. Не надоело с макулатурой возиться?

– И не говори, во где! Ты прикинь, сколько бумаг надо исписать, карточек заполнить, чтобы оформить дело на без вести попавшего. По старым меркам это ещё куда ни шло, но сейчас – вилы. Каждый день кто-то пропадает. Компьютер поставили, а писанину не отменили, вот и мучайся. Труп находят неопознанный, а чтобы проверить, есть ли похожий потеряшка, надо гору бумаг перелопатить. И всё вручную, а народа мало. Ты-то зачем?

– Да успокойся, не переживай, что ты мне-то плачешься? У меня забот не меньше. Вон, министру внутренних дел скажи. Мне у тебя покопаться придётся. Хочу посмотреть все дела на мужчин, пропавших с машинами.

– Думаешь, это просто? У нас ведь все потеряшки в куче – и с машинами, и без. Тебе за какой период надо?

– Думаю, пока за год.

– Вон в том шкафу. Доставай папки, только осторожнее, не перепутай. Они по хронологии сложены. Располагайся у окна, листай.

Фёдор раскрыл очередную папку и стал названивать в морг.

Кивинов, вынув из кармана блокнот, принялся сосредоточенно листать дела.

Иногда, прочитав дело, он надолго задумывался, некоторые откладывал сразу.

Работа предстояла большая. Не вставая, он просидел так два часа. Просмотрев наконец последнюю папку, он спросил:

– Это всё?

– Кроме тех, что ещё из районов не поступили.

– То-то я смотрю, моего водителя нет.

– Когда он пропал?

– Недели две назад.

– Тогда ещё только месяца через пол к нам поступит.

– Понятно. С такой оперативностью только динозавров искать. Им спешить некуда.

Фёдор вздохнул:

– А что делать?

Кивинов попрощался с присутствующими, спустился по лестнице и вышел на Литейный. Ему нравился этот уголок Питера. От Литейного отходили тихие улочки, по которым он любил гулять, заглядывая в уютные кафе-подвальчики.

Недалеко, в красивом парке стоял кинотеатр «Ленинград», куда Кивинов, ещё будучи студентом, вместе со своими коллегами бегал с лекций. В то время здесь шли самые лучшие фильмы, и народ всё время толпился у касс. Ещё не знали видиков и кабельного телевидения. Сейчас по-другому. Возле афиш почти никого нет, как бы крут боевик ни был.

Кивинов шёл к станции метро. «Это всё, конечно, здорово, но что дальше делать, ума не приложу. Надо с Георгичем прикинуть. Ребятки, похоже, серьёзные. Но сначала прокатимся в Гатчину».

На другой день, вечером, приехав из Гатчины, Кивинов рассказал о своих сомнениях Соловцу. Тот, выслушав, заинтересовался, освободил Кивинова на два дня от дежурств и попросил держать его в курсе событий.

Кивинов заперся у себя и стал обзванивать гражданское население.

Утром следующего дня он встретился с одним своим знакомым гаишником, – молодым парнем по имени Вадик – сел в его милицейский «Жигуль», и они вместе рванули на другой конец города.

Через час они подъехали к кооперативной стоянке. Перед сторожевой будкой стоял мужчина в спортивном костюме и нервно перебирал пальцами. Увидав машину ГАИ, он направился к ней.

– Здравствуйте, – обратился он к инспекторам, когда те вышли из машины. – Моя фамилия Чернышёв. Сергей Иванович. Это вы мне звонили?

– Мы, мы, – ответил Кивинов. – Где машина?

– На месте. Но поверьте, я никакого наезда не совершал, проверяйте, пожалуйста.

– Но ведь вы ставили машину на ремонт?

– Так это когда было! А на той неделе я вообще никуда не ездил. Приболел. Вон, хотя бы у сторожа спросить можно.

– Спросим, спросим.

В углу стоянки под брезентом стояла голубая «девятка».

Чернышёв снял брезент и спрятал его в салон.

– Смотрите, пожалуйста.

Кивинов кивнул Вадиму. Тот положил фуражку на крышу, открыл капот и начал ковыряться в двигателе.

– Техпаспорт можно? – спросил Кивинов.

– Да, вот, пожалуйста.

Кивинов достал свой блокнот, сверил записи с данными техпаспорта и ухмыльнулся.

– Ну дают, орлы! Что с вашей машиной было, когда в ремонт отдавали?

– Ох, целая история. В аварию влетел в области. Сам цел остался – ни царапинки – выскочить успел. А машина вдребезги. Жалко, новая. Сначала хотел за бесценок отдать, а потом парень какой-то позвонил и предложил за недорого починить.

– Недорого это как?

– За полцены автомобиля. Я не торговался, где я за полцены «девятку» возьму? А он успокоил, сказал, что машина будет как новая, не узнаю, мол. Короче, я согласился.

– А мастерская где находится?

– На Славы, в Купчино. У меня адрес дома записан.

– Хорошо, я потом возьму.

Вадим, постелив на землю брезент, уже ковырялся под машиной. Через пару минут он вылез, отряхнул брюки и надел фуражку.

– Да, умельцы. Такое впервые вижу.

– Что-нибудь не так? – спросил Чернышёв.

– Да нет, всё в порядке, за исключением одной мелочи. Это не ваша машина.

– Как не моя, вы что, смеётесь? Номера-то мои, и на кузове, и на двигателе.

– Остатки вашей настоящей машины покоятся на Митрофаньевском шоссе, – произнёс Кивинов.

Глава 4

– И как ты на эту машину вышел? – спросил Соловец.

– Ну, это не великая проблема была – по гравировке, которую я в сарае со стекла списал. Позвонил в ГАИ, у них по номеру кузова машину установил, ну и с Вадиком к хозяину прокатились, под видом проверки на причастность к аварии.

– Каразия готов?

– Да, он скоро там будет. Дукалис с Волковым на «Жигулях» страхуют, если, конечно, Сердобойцев со своими амурными делами где-нибудь не застрял.

– Машина сколько там стоит?

– Неделю, должны уже переделать.

– Как снимать его будем?

– А чего там снимать? Это в кино без стрельбы не обойтись, а мы позвоним – он сам прибежит. Он же пока ничего не подозревает.

Кивинов достал блокнот» набрал номер телефона и спросил:

– Товарищ Шаахов? Здравствуйте, Это Кивинов из милиции. Узнаёте? У меня просьба к вам, не могли бы вы на пять минут подскочить сюда? Да, в отделение. Чисто формально, уточнить кое-что. Адрес знаете? Жду.

– Нехорошо обманывать порядочных людей, – усмехнулся Соловец, когда Кивинов положил трубку. – На пять минуток? Ха-ха. Что, придёт?

– Обещал через двадцать минут.

– Подождём.

Соловец взял графин и стал поливать цветы. Кивинов возбуждённо мерил шагами кабинет начальника.

– Я, честно говоря, сначала на зама Суворова грешил. Дёрганый какой-то весь. Да и алиби не было. А потом выяснил. Он к своей дочери ездил. Сейчас со второй женой живёт, а от первой дочь осталась. Нынешняя супруга запрещает её видеть, ревнует, вот он по пятницам и ездит туда.

Кивинов закурил.

– Странно всё-таки, – продолжал он, – может, и правда, Бог есть? Погибший в 73-м отец Суворова, сам того не зная, помог найти убийцу сына.

Через пятнадцать минут в дверь постучались.

– Войдите.

– Вызывали? – в проёме показалось округлое лицо директора мастерской.

– Да, присаживайтесь, Валерий Петрович.

– Что-нибудь выяснилось насчёт машины?

– Да, кое-что выяснилось, – ответил Кивинов, присев напротив Шаахова. – Лучше всего будет, Валерий Петрович, если вы сами всё расскажете.

– Я не понимаю…

– Ничего страшного. Я могу начать за вас, а вы поправите, если что. Идёт? Так вот. Вы задумали это дело два года назад, когда вас выгнали из ГАИ по компрометирующим обстоятельствам. Как я узнал, что вы там работали? Спрячьте из вашего кабинета фуражку и жезл. Не знаю, что там за обстоятельства, но думаю, они никак не связаны с честным отношением к службе. Но это не столь важно. Главное оказалось то, что, оставшись не у дел, вы призадумались, потому как, кроме махания полосатой палкой, ничего не умели.

Кивинов начал входить во вкус, прямо как Эркюль Пуаро.

– Не знаю, может, у вас поначалу и не было преступного умысла, а была нормальная идея – открыть мастерскую и заниматься ремонтом автомобилей. Но, получив помещение на Стачек и столкнувшись с реалиями сегодняшних дней, вы поняли, что честным трудом жизнь не устроить. В этом я вас не обвиняю, сейчас воруют многие, в силу обстоятельств, а не по желанию. Да, воруют, но не убивают! Не убивают в таких количествах и из-за такой ничтожной наживы.

Вы никогда не видели людей, у которых без вести пропали их близкие? А впрочем, видели, к вам же приходили узнать, куда от вас уехал муж, сын или брат.

Но это лирика. Подобрать подходящую команду для вас труда не составило – вы многих «выручали» на дорогах, когда работали в ГАИ, в том числе, и ребят с криминальным прошлым. А потом уже вступила в действие придуманная вами схема. Для начала находился пострадавший в аварии человек, у которого машина не подлежала – или почти не подлежала – восстановлению и не была застрахована. Ему предлагалось за полцены восстановить колымагу. Человек, конечно, с радостью соглашался. Найти таких пострадавших вам тоже особого труда не составило. В ГАИ, слава богу, осталось много связей, достать сводку происшествий можно без вопросов.

Машина, конечно, ни на какой ремонт не ставилась. Сначала она привозилась в мастерскую и валялась в гараже. Клиент видел её, когда приходил заключать договор. Потом начиналось уже второе действие – найти похожую машину.

Приходилось ждать, пока какой-нибудь владелец не привезёт на ремонт аналогичную марку. Хорошо, если такого же цвета, но если другого – не беда – перекрасим. Оформлялись бумаги, и он со спокойной душой оставлял у вас машину. А теперь самое главное. Я никак не могу понять, где вы нашли умельца так великолепно перебивать номера на агрегатах – на кузове, двигателе, раме, а? Без специальной экспертизы разницу установить невозможно.

Далее, в назначенный день владелец второй машины являлся за ней в мастерскую, убеждался, что всё в порядке, платил и уезжал. Естественно, не проверяя, какие номера стоят на частях машины. В пути его каким-то образом тормозили ребята приятной наружности, кидали на шею удавку или били по голове, точно я сказать не могу, а затем увозили тело. Куда? В Гатчину, где передавали труп водителю зеленого фургона. Кому принадлежит машина, надеюсь, вам сообщать не надо? Сами знаете – управлению Гатчинского кладбищенского хозяйства. Врубаетесь, где можно поискать трупы пропавших водителей? Во-во, на Гатчинском кладбище. Хорошее местечко – труп как в сейфе. Но ребяток, совершивших убийство, эти проблемы уже не волновали.

Теперь их цель была – перегнать машину назад в мастерскую. Тут же, на шоссе, менялись номера, и любой риск, таким образом, исключался. Машина находится на ремонте в мастерской, всё официально оформлено, а мы проводим обкатку.

Впрочем, ГАИ не сильно придирается, если не нарушать правила. А они, я думаю, не нарушали. Дальше дело техники. На машину ставились уцелевшие после аварии первой тачки детали – подголовники, фары, колёса, не знаю, что там ещё, если надо, машина перекрашивалась, а затем в таком виде отдавалась первому владельцу.

Тот, конечно, был рад – за полцены оторвал новую тачку – и спокойно ездил на ней, проходил техосмотры, потому что замена номеров была сделана очень профессионально. Если же какие-либо подозрения у владельцев и возникали, рассеивать их они не спешили. Зачем же терять машину? Психология жадности.

Это вы рассчитали очень грамотно. В целом – великолепный план. Ну а остатки битой машины на том же зелёном фургоне свозились в гараж на Митрофаньевском. Тут уже вас жадность погубила. Всё-таки железо, да и всегда что-то на замену среди этого хлама найти можно. И перевозить спокойно – никто проверять не будет, что в кладбищенской машине везётся. Прекрасно, не надо рисковать с продажей машины, с оформлением техпаспортов. Вжик петлю и готово. Вы спрашиваете, наверное, почему бы просто не угнать подходящую машину где-нибудь со стороны? Отвечаю. Во-первых, угон – это всегда риск, во-вторых, мастерские подобного рода любит навещать милиция и проверять, что там в них чинят, и в-третьих, хозяин мог случайно увидеть машину и, как бы вы её ни гримировали, опознать. А так и машина, и её хозяин в вечном розыске. Ищи, не ищи, не найдёшь. Да, как я уже говорил, план просто великолепен. Но была маленькая неувязочка. Если слишком часто машины будут пропадать после отъезда из мастерской, это может вызвать нежелательные подозрения. Поэтому спустя полгода вы открываете ещё две мастерские, оформив их на подставных лиц. Вернее, это я нашёл две, может, их и больше. Одна – в Купчино, на проспекте Славы, а другая – на Долгом озере. Зная нашу ментовскую систему, вы понимали, что никто систематизацией и сопоставлением фактов заниматься не будет.

Круг работников этих мастерских был почему-то одним и тем же. Меня сразу смутил режим работы мастерской – сутки через трое. Кстати, набирая свою команду, вы иногда просчитывались. Кое-кто начинал догадываться, что дело нечисто, а может, и открыто говорил, что не хочет связываться с такими вещами. Скорее всего, второе, мне всё-таки кажется, что про переделку машин знали все. Я ещё не проверял список ваших работяг, но думаю, там имеются весьма героические личности – с нашей, милицейской, точки зрения.

Между прочим, вы при первой нашей встрече упомянули про пропавшего без вести мастера. Я думаю, он как раз из тех, кто, поняв, чем вы занимаетесь, отказался работать, поэтому сейчас его тоже надо искать на Гатчинском кладбище.

Шаахов почернел лицом и осунулся. И без его признания стало ясно, что опера били, если не в десятку, то очень близко.

– Это был ваш первый прокол в беседе со мной, тогда, в мастерской. Второй же состоял в том, что вы упомянули, как Сергей Алексеевич заправил машину и бензин не у вас купил, а из своей канистры. Я сначала не придал этому никакого значения, но потом, посетив с его сыном гараж, увидел на верстаке ещё две канистры. Но Сергей Алексеевич был человеком среднего достатка, поэтому сомневаюсь, что у него было целых три канистры – зачем столько? Да и тем более» перед отправкой машины в ремонт он всё из неё вытащил. Значит, в багажнике канистры быть не могло, кроме того, какой здравомыслящий человек будет отдавать машину в ремонт, оставив в багажнике полную канистру бензина? И с собой он никакой тары для бензина не приносил, а стало быть, залить бак в вашей мастерской да ещё и из своей канистры он никак не мог, не в мешке же полиэтиленовом, который вы ненароком за канистру приняли, он бензин принёс?

– А может, я просто оговорился, – каким-то загробным голосом произнёс Шаахов.

– Нет, Валерий Петрович, нет. Вы знали, что милиция рано или поздно к вам придёт, и готовились к разговору, продумывая каждое слово. И упомянули о полном баке Суворова не просто так. Раз бак полон, уехать далеко можно – не ищите, мол, здесь.

Шаахов вдруг согнулся пополам и, обхватив голову руками, громко зарыдал.

– Не надо из нас слезу жать, – сказал Соловец. – Мы тут таких концертов насмотрелись – в театре не увидишь.

– Дайте явку подписать, с повинной.

– Нет, мужичок, никаких явок. Можешь её себе в одно место засунуть, догадываешься в какое? Вот, вот, именно туда. Потому что ты сука, хоть и мент бывший. И никакая явка тебе не поможет. Если по суду вышку и не получишь – всё-таки сам-то ты никого не мочил – так и срок тебя всё равно не спасёт. Знаешь, что с ментами бывшими на зоне делают?

– Георгич, мы ещё разговор не закончили. Мне пока не ясно, кто из них непосредственный исполнитель. И второе – почему водители всё время подсаживали попутчиков? Сейчас опасно посторонних подсаживать. То, что вы на везенье надеялись – повезёт – остановит, не повезёт – не остановит, – я не верю. Слишком уж всё продумано. Но ничего, минут через двадцать всё узнаем.

Шаахов вопросительно взглянул на Кивинова.

– Да, да. Сейчас у вас на ремонте стоит белая «девятка»? Там какая-то ерунда сломалась. Её неделю назад парень один поставил.

– Грузин?

– Абхазец.

– И что?

– Это машина начальника РУВД, которую я выклянчил под личную ответственность. Обидно, если ваши умельцы уже номера на ней перебили. Так вот, уже через десять минут этот абхазец придёт забирать её, всё согласно сроку изготовления. Тут-то мы и посмотрим, кто его на трассе тормознуть попытается, а поближе с ребятами потом познакомимся. За машиной наши поедут. Я это придумал на случай, если вы колоться не будете. Чтоб с поличным взять. Как раз на Митрофаньевском объявилась разбитая «девятка», а значит, такого случая вы не упустите.

Шаахов вдруг побледнел. Он поднял голову и, выпучив рыбьи глаза, с трудом прохрипел:

– Мудаки, неужели вы главного не поняли? Они не ловили машину на улице – они садились в неё прямо в мастерской!

Кивинов сначала не понял. Потом вскочил со стула и, мельком взглянув на Соловца, выбежал из кабинета.

Глава 5

Милицейский УАЗик, завывая сиреной, летел по проспекту Стачек. Машины послушно освобождали левую сторону.

«Чёрт, а? Доигрался в детектива. Ведь что может быть проще – сесть в машину прямо в мастерской? Какой водитель откажется подбросить мастера, починившего его тачку? Давай, Саша, жми, может, Эдик ещё там».

Подъезжая к месту, машина выключила сирену и сбавила ход. Кивинов издалека увидел стоящих у ворот мастерской Петрова и Дукалиса.

– Где Эдик? – крикнул он, когда УАЗ тормознул рядом с ними.

– Где-где? В заднице! Уехал только что! Сердобойцева, козла, до сих пор нет, обещал ведь к пяти.

– Садитесь! Быстро! Куда он поехал?

Дукалис закинул на заднее сиденье сумку с автоматом и прыгнул сам. Петров следом.

– Как вы договорились? Куда он отправится?

– На Стачек, а потом к центру.

– Он рабочих не брал или ещё кого-нибудь?

– А ты откуда знаешь? Да, двое пареньков подсели. Рабочие. Попросили по пути до метро подбросить.

– Тут до метро всего полкилометра! Вы что, не врубаетесь, что это за пареньки? Попутчики! Они такие же рабочие, как я гинеколог.

Машина уже тронулась.

– Куда? – невозмутимо спросил водитель, как будто происходящее абсолютно его не касалось.

– На Стачек, потом к метро. Сколько времени прошло?

– Минут семь-восемь.

– Жми, давай по встречной. Слушай, у Эдика же рация включена на передачу, у него в сумке должна была лежать. Включи нашу!

– От наших раций – как от мёртвого матюгов! Это ж железнодорожные рации, для сцепки вагонов. Их в милиции используют, чтобы новые не разрабатывать! Дальше километра не берут!

– Всё равно, держи включённой!

Машина подъехала к станции метро. Белой «девятки» нигде не было видно.

– Давай дальше по Стачек. Сирену не врубай, только мигалку. Где же они? Я Сердобойцева прибью к чёртовой матери!

Все присутствующие смотрели по сторонам, безбожно матерясь.

– Они же убьют его! Эдик, держи штурвал!

– Смотрите, вон они, за мостом, на обочине! Тихо, тихо, спокойно. Они стоят. Бля, стёкла тонированные, не увидишь ни хрена. Слушай рацию. Да сделай ты погромче!

Водитель вывернул звук до отказа.

Из динамика вырвался стон, за которым последовали хрипы и какое-то шипение.

– Опоздали, бля! Давай тарань! Тарань!

Водитель спокойно свернул вправо и направил УАЗик прямо в бампер белых «Жигулей». Главное, есть приказ старшего, поэтому он за последствия не отвечает.

На скорости семьдесят километров в час УАЗ протаранил пологий зад белой «девятки». Кивинов вместе с кучей осколков вылетел через лобовое стекло и приземлился прямо на крышу «Жигулей», Дукалис ударился о переднее кресло и на несколько секунд вырубился. Миша Петров вследствие своего маленького роста успел упереться ногами в спинку водительского кресла и ни капли не пострадал. Выскочив из машины, он выхватил из сумки автомат, разбил прикладом боковое стекло и сунул ствол в салон.

– Не двигаться! Шевельнётесь – стреляю! Я чокнутый, в Афгане служил, перестреляю всех на хер и ничего мне не будет! Оружие в окно, живо! Потом по одному из машины!

Столкновение, вероятно, сильно сказалось на психическом состоянии попутчиков. Они в панике крутили головой, дёргали заклинившие ручки дверей, не понимая, что произошло. Эдик бездыханно лежал на руле. С лица на джинсы капала кровь. Кивинов, тоже не отличающийся особенными признаками жизни, сполз на лобовое стекло. Лоб его украшала рубленая рана.

Из УАЗика вылезли Дукалис и водитель, наконец-то пришедшие в себя после столкновения. Дукалис снял Кивинова с машины, долбанул автоматом в стекло и вытащил его. Затем, просунув свои здоровенные руки-клещи в салон, он схватил за отвороты одного из пассажиров, выволок его из машины и одним ударом опрокинул на асфальт. После чего, вытащив Каразию, он осторожно уложил его на траву. Эдик был жив, но без сознания. На шее его краснела узкая борозда.

В это время Петров уже вязал ремнём первого бойца. Второй кричал, что он выйдет сам, и просил обойтись без рук.

Дукалис перетащил Кивинова поближе к Эдику.

Подъехала машина ГАИ. Остановились любопытные водители, замер многолюдный проспект. Дукалис бросил автомат в покорёженный УАЗ и закричал:

– «Скорую», «скорую», мудаки, потом протокол свой составите!

И сполз на траву. Только тут он почувствовал, что изо рта у него хлещет кровь. Удар о сидение УАЗа разорвал ему лёгкое.

Эпилог

Следователь прокуратуры Прохоров вытащил пистолет и прижался к дереву.

Кивинов хватал его за куртку и пытался оттащить. Бесполезно. Прохоров уже обрастал веточками и зелёными побегами. Пистолет превратился в большой желудь. Кивинов поднял топор и принялся колотить им по дереву. Топор гнулся, как пластмассовый, не оставляя на стволе никаких следов. Следователь с надеждой смотрел на Кивинова и плакал. Откуда-то появился Гоша Баранов. Он заряжал пневматический пистолет и стрелял по щекам бедного Прохорова.

– Не надо, Гоша, – умолял Кивинов. – Ему и так больно.

Гоша повернулся к Кивинову и прицелился, но в этот момент с дерева слетел мужик на двери, крича во весь голос:

– Кто мне спичек в дверь навтыкал? Убью, убью гада!

– Это не я, – отпирался Кивинов, – не я!

– Ты, ты, больше некому. Иди сюда-а-а-а-а…

Кивинов проснулся в холодном поту. На тумбочке стоял будильник, на полу валялась книга с детективами. Закладка в ней всё так и оставалась на старом листе – Кивинов никак не мог осилить этот роман.

Он окончательно проснулся и сел на кровати. На соседней койке храпел Дукалис, напротив – Каразия.

Все трое находились в госпитале МВД. Ничего страшного ни с кем не случилось. Они легли сюда не по собственному желанию, а по настоянию врачей и Соловца. Лежать в душной палате в такую погоду не хотелось никому.

– Вставайте, орлы! – сказал Кивинов. После чего подошёл к умывальнику, посмотрелся в зеркало и хлебнул из-под крана. – Скоро обед, а мы всё дрыхнем.

Рана на лбу зажила, правда, теперь мучили головные боли и ночные кошмары.

Дукалис перестал харкать кровью, а Каразия вполне оправился от шока.

– Слышите? Подъём! Жребий пора кидать, кому бежать.

– Какой жребий? – недовольно спросил проснувшийся Дукалис. – Я уже два раза бегал, а ты – ни одного.

– Не спорьте, – потягиваясь, произнёс Каразия. – Сегодня Георгич обещал быть, я думаю, догадается захватить. Подождём.

– На выписку когда обещают?

– Смотря кого. Меня пока не хотят. Подозревают гепатит. Какой к чёрту гепатит, если мне по башке дали? Может, я нечаянно наркоманом стал? Это, выходит, мне тут месяц торчать? Я домой хочу.

– Интересно, как там Петров с Волковым? По очереди, наверно, дежурят. Только успевай заявы принимать. До раскрытий, я думаю, там дело даже не доходит.

– Хватит о работе. Скоро обед. Пошли погуляем, тут где-то женское отделение есть.

На этих словах двери палаты распахнулись, и на пороге возник улыбающийся Соловец.

– О, к нам приехал, к нам приехал Олег Георгич дорогой!

– Хватит подхалимничать, инвалиды. Я ненадолго. Дел много.

– Георгич, лекарство-то принёс, а то мучаемся по-страшному?

– Держите, алкоголики. – Он раскрыл дипломат и достал бутылку водки.

– По коням! Толян, тащи стаканы.

Когда все четверо уселись на койках вокруг больничной тумбочки и наполнили гранёные стаканы, Соловец произнёс:

– Ну что? Для начала вкратце я хотел бы вас ознакомить с оперативной обстановкой на территории.

– Брось, Георгич. Ты же не на совещании. Давай выпьем. За нас. Смотри – хохол, русский, латыш и абхазец! Здорово. Четвёртый Интернационал. И не грызёмся между собой, как где-то. А почему? Потому что одно дело делаем, одной жизнью живём, из одной бутылки пьём. И никогда между нами войны не будет. Вот за это и выпьем. Будьте здоровы, господа.

Опера выпили.

– Андрей Васильевич, – сказал Соловец, поставив стакан, – вам личный привет от начальника РУВД за лично вами разбитую его личную «девятку». После вашего выхода из больницы он очень срочно хочет вас лицезреть.

– А у меня гепатит, между прочим. Карантин – месяц.

– А что, никак нельзя выкрутиться? – спросил Дукалис.

– Можно. Если написать рапорт на материальную помощь. Не одному, конечно, Кивинову, всему РУВД. Так, наверное, и придётся сделать.

– А с бойцами этими что, Георгич, с попутчиками?

– Да всё нормально. Мы с Петровым дело до ума довели. Вся команда арестована – и питерские, и гатчинские. Знаете, кстати, кто номера перебивал? Студент один, с Техноложки. Это он придумал, как делать, чтобы экспертиза не обнаружила подмены. Умелец. Вместо того, чтобы машины новые разрабатывать, он другое изобретал, паразит. А впрочем, чему удивляться? На инженерском окладе сейчас протянуть трудно, а здесь свои способности подороже продать можно. Всего эти команды восемь убийств на себя берут.

– Во, гады! Человеческую жизнь на полмашины меняли!

– Мне Борисов с Главка звонил. Обиделся, что без них всё провернули. Мы бы, говорит, в разработку хорошую их взяли, задержали бы красиво.

– Ну да, а за это время ещё бы пару водителей задушили. А потом мы же в цейтноте постоянном работаем, на разработки времени нет, нам, кроме раскрытия убийств, ещё стёкла лобовые искать надо.

– Ну что, по второй?

– Наливай.

– Что там ещё у нас?

– Гоша Баранов своей мамаше любимой в компот жидкости для тараканов влил, за то, что мопед не купила.

– Хороший мальчик.

– Да, ничего. Мамаша в реанимации, но жить будет. Маму Тому помните? Муж по пьяни бутылкой убил. Жалко, неплохая была баба. И обиднее всего, что подонка этого посадить не можем. Ходит, гад, воздух портит и улыбается. Свидетелей-то нет.

– Знаете что? – вдруг серьёзно сказал Кивинов. – Это вирус.

– Ты чего, не пугай, палату каждый день моют.

– Я не о том. Это вирус. Вирус убийства. Человеческая жизнь перестала быть ценностью. Наш большой организм поразил этот вирус. И никакого иммунитета. И нет врача, который бы вылечил от этого-вируса, кроме нас самих. Эра жестокости. Почему? Я не знаю. Не знаю, почему муж с женой жили душа в душу, а теперь палят друг в друга, почему в школах дети избивают сверстников до полусмерти и стреляют в лицо из купленных мелкашек. Почему убивают за медную цепочку? Может, это наказание? За что? Ведь наш народ был самым добрым. Может, идет война? Да вроде нет. Что же происходит? Ну, не молчите.

– Давай выпьем. Ты просто стал меланхоликом.

– Да я никогда так хорошо себя не чувствовал, как сейчас. Но мне страшно. Правда, страшно. Вирус не выбирает жертву, он поражает всех. Завтра нас с вами. А пить я, пожалуй, не буду. Противно.

Кивинов поставил стакан на тумбочку и оглянулся на стену.

– Да, может, ты и прав, – сказал Соловец, тоже ставя стакан. – Но это наш век, нам в нем и жить. Держите штурвал, сыщики.

Content

Андрей Кивинов
Боль. Нестерпимая боль

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог