Андрей Кивинов

Полное блюдце секретов

И судья говорил, что все дело в законе,

А священник – что дело в любви,

Но при свете молний становится ясно –

У каждого руки в крови…

Наутилус Помпилиус. Альбом «Титаник».

ПРОЛОГ

1987 год

Игорь в который раз пытался прокрутить в памяти события вчерашнего дня. Бешеная карусель не могла остановиться ни на секунду, и он не мог ухватить ниточку, чтобы разобраться во всем происшедшем. Даже здесь, в спокойной, если можно так сказать, обстановке.

Обстановка располагала. Пять квадратных метров, без окон, без дверей. Дверь, конечно, была. С иллюминатором-решеткой, снаружи прикрытой фанеркой, периодически поднимающейся и открывающей деловито-настороженное лицо сержанта-сторожа.

Изолятор временного содержания. Красиво звучит. Обычная камера на три места. Два занято – он и какой-то пенсионер, без меры смоливший дешевые сигареты, извлекаемые из всевозможных укромных мест гардероба: носков, подкладки пиджака и даже ботинок.

Прямо фокусник.

Игорь зажмурил глаза и попробовал сосредоточиться. Прошел пятый час пребывания в этом изолированном местечке. Все происшедшее казалось глупым сном, приснившимся после обильного запоя…

***

Бред, чудовищная ерунда. Почему я здесь? Что я сделал? Я не сделал ничего. Где Анюта? Она сидела в кабинете, когда меня вели. Я не успел ей ничего объяснить. Один взгляд. Больше не дали. А дальше? Сказали, трое суток. Семьдесят два часа. А потом?

Возможен арест. Какой арест? За что? Слишком тяжкое преступление. Сто какая-то статья. Что я там подписывал? Я же не читал, я просто не мог читать. Я не считаю себя в чем-то виноватым. Они обещали разобраться. Почему тогда я здесь?

***

Взгляд остановился на тусклой лампочке под потолком. Там тоже была лампочка. Тоже тусклая и тоже единственная. И двор, как эта камера, четыре стены и черное небопотолок.

Анюта зачем-то сказала: «Будь осторожен». Впрочем, нет, она говорила это всегда. У них опасный двор. Шпана. «Какая шпана, Анечка? Я никого не боюсь. У меня есть ты…»

«При чем здесь я, дурачок?» «Не знаю. Пока ты есть, ничего не может случиться».

***

Черт, зачем я носил этот нож? С ним спокойнее. Психологический барьер. Для кого?

Я спускался пешком. Дурак, поехал бы на лифте, разминулись. Они же не ждали меня во дворе. Конечно, нет. Они гуляли. Без цели. И увидели меня случайно. Под этим единственным фонарем. Или с целью? Нет, нет. Какая, к чертям, цель? Заводочка по пьяни. Выпить и не подраться? Сегодня ж праздник! «День седьмого ноября – красный день календаря. Посмотри в свое окно, все на улице красно…» Долговязый подошел первым. Что он хотел? Конечно, стандартное «закурить». Ну, разумеется. И я, конечно, ответил, что нет. Виноват, поспешил. В некоторых случаях нельзя говорить «нет». Раскинуть надо было крылья, как аисту на гнезде: «Старый, какие проблемы? Щас найдем. А может, лучше вмажем? Мне вот должок вернули, целый червонец!» Или что-нибудь подобное. А то просто:

– Нет.

И, конечно, им не понравилось. Дальше по избитому сценарию:

– А чего ты, в натуре? Хамишь, гнида!

И удар – прямой и резкий.

Шапка летит в грязь. Не новая, но жалко, другой нет. Я выпрямляюсь после «нырка под руку» и отвечаю коротким снизу. Три года секции по дедушке-боксу. Поэтому только шапка в грязь, а не я сам. Долговязый, раскидывая перья, летит к стене. Координация нарушена «Московской» или «Столичной». Нарушена сильно, но не до конца. На ножках удерживается…

Игорь вздрогнул, как будто проснувшись, и потрогал ушибленный затылок. Что там дальше? Темнота. Он зажмурился.

Второй ударил бутылкой. Я не успел «нырнуть». До конца «нырнуть». Скользящий, не прямой, но все равно неприятно. Был еще третий, Должен был быть. Подсекли из темноты. Твердо и расчетливо. Сзади под ступни. Я упал на бок, автоматически ударив рукой по асфальту – механизм страховки во всех видах единоборств. Едино… Тут не прокатило, тут не едино. Трое… Или больше.

В ход пошли ноги. Долговязый носит, несмотря на холод, туфли-лодочки. Попади в ребро – нет ребра.

Я свернулся клубком, закрыв виски руками. Руки против ног. Ну, хоть бы кто прошел, хоть бы выглянул в окно! Ведь фонарь! Ну, помогите, гады!

Было больно. Когда «лодочка» прошла в зубы. Между сжатых на лице рук. Но боль заставляет действовать. Человек наделен болью не для того, чтобы охать и ахать, а для того, чтобы узнать: «Время пришло! Игра на секунды!»

Нож лежал в правом кармане куртки. Главное – подняться. Откатился в полузамерзшую лужу. Армейский маневр: выстрелил – перебежал – откатился. Должен доводиться до автоматизма. Спасибо старшине – довел.

Они реагируют не сразу. Жертва в нокауте, осталось добить. Без суеты и нервных срывов. Они наверху.

Браво, Игорь Валериевич! Добыто преимущество в метр. Очень хорошее преимущество – еще раз поймать окровавленными губами «лодочку», но теперь уже с небольшого разбега ее владельца. К тому и шло. Я поднялся на колено. Долговязый, похоже, левша. Опорная – правая. По футбольному замахивается. Очень удачный момент – удар влет по мячу. Мяч – моя голова. Когда влет, получается сильно. «Лодочка» – бутса летит в мяч. А я знал. (Ты знал, ты знал – так нечестно!!! Тьфу, понты дешевые!) Достаточно еще раз «нырнуть». Как можно ниже, сколько позволяет одноколенная стойка и глубина лужи. «Нырнул»! «Лодочка» проходит по волосам. Опорная нога остается в одиночестве. На, сучара! Получите, сэр! Сдачи не надо! Нож раскрывается уже в движении. Хорошая конструкция, лезвие летит вперед. Армейский подарок. Делали перед дембелем, полулегально и дарили друг другу. На память.

Долговязый закричал: «Ой!» Потом тоже встал в одноколенную стойку. Вероятно, нож перебил сухожилие. Что, приятель, лужа? Понимаю, понимаю, не хотел. Двое других замирают под фонарем. Когда кричат «Ой!», надо подумать, не слишком ли мы торопимся. Однако у долговязого хорошая анестезия – пузыря два «Столичной» внутрительно. То, что доктор прописал. Поэтому «Ой!» – реакция на промах, а не на перерубленное сухожилие.

Второй мой удар пришелся в корпус. Идиот, зачем?! Запарка? Возбуждение? Обида?

Сейчас хорошо прикидывать. А тогда как-то возможности не было. («Подождите, ребята, я сейчас прикину, как тут с вами разобраться поудобнее…») Тогда одно было – спастись!

Они бы не ушли, пока не добили. Они уже запустили движок, не остановишь.

Долговязый упал на спину, по киношному раскинув руки. Прямо под ноги оставшимся стоять.

– Сука, у него перо!!!

Это кто-то про меня. Ага, сам «лодочник».

Кажется, прошло еще несколько секунд, прежде чем он заорал по-настоящему. Как резаный.

– Витек, ты чего, в натуре?

Я выставляю окровавленный нож перед собой:

– Что, крысы, приссали? Ну, давай, бля, кто следующий?

«Крысы» буксанули. «Крысы» бегут. В ближайшую нору – выход из двора-колодца. Я не побежал. Я дурак. Я нагнулся над долговязым и зачем-то начал извиняться.

Возбуждение прошло так же резко, как и появилось, уступив место мысли о том, что я спорол какую-то ерунду. Жар охватил башку, пульс лупит по вискам паровым молотком.

– Слышь, парень, куда я тебя? Очень больно, да? Я не хотел, извини.

Ему, наверное, больно. Продолжает орать, хотя несколько тише. Кажется, я попал ему в живот. Я швыряю нож в угол двора, в кучу мусора, сваленную прямо на земле. От обиды, что так глупо влип. Потом опять пытаюсь помочь долговязому. Он кричит:

– Сука вонючая!

И бьет меня неподрезанной ногой. Я замечаю, что вода в луже грязно-красного цвета.

Все на улице красно!

– Ну, погоди, я ж помочь хочу, я ж не специально!..

Кто-то все-таки смотрел в окно. Два мента-постовых появились во дворе очень вовремя, когда я благородно обхаживал долговязого. Меня обхаживать не стали. Еще один удар, теперь уже хромовым, начищенным до зеркала сапогом, и я снова на земле. Я плююсь кровью и пытаюсь хоть что-то объяснить. Руки уже за спиной, жесты невозможны.

Говорить больно. Чувствую языком, что одним верхним зубом стало меньше, а раздутая губа уже превратилась в пельмень, доставая до носа. «Лодочник» вонючий…

***

Игорь открыл глаза, потрогал губу. Опухоль спала, боль не прошла. В дежурной части врач вызванной «скорой» брезгливо осмотрел его лицо, залил губу зеленкой и клеем и прилепил пластырь. Для тебя сойдет, сойдет, радуйся, что у нас бесплатная медицина. В камере Игорь сорвал пластырь, тот все время намокал от влажного дыхания и неприятно раздражал.

Долговязого увезли на «скорой». Игорь слышал, как дежурный говорил с больницей.

«Похоже, я пробил ему печень. Черт, не сдох бы».

В дежурной камере держали где-то с час. Затем его забрал товарищ в штатском.

Оперуполномоченный. С какой-то хохлятской фамилией на «О». То ли Фоменко, то ли Хоменко.

***

Что я там говорил? Что не хотел? Что они первые? Конечно. Я оправдывался. Товарищ никак не реагировал. Сидел неподвижно, как статуя, смотрел прямо в глаза. Потом записывал, уточняя по ходу детали. Спросил про нож. Я ответил. Честно. Я ведь не считаю себя виновным. Спросил, не знаком ли я с потерпевшим. Долговязый – потерпевший? Смешно! Это я потерпевший. Нет, он. Он в больнице, он и потерпевший.

Потом я расписывался под текстом, толком его так и не прочитав. Сплошной туман в глазах. Потом снова камера. Еще часа три ожидания. После девушка лет двадцати двух, почти ровесница, сказала, что она следователь и будет вести мое дело. Что-то спрашивала про адвоката. Как и Хоменко-Фоменко, писала, только дольше и подробнее.

Я опять оправдывался, опять подписывал. Она сказала, что задерживает меня на трое суток по подозрению. Когда вели назад в камеру, через приоткрытую дверь кабинета я увидел Анюту. С ней беседовал Фо-Хоменко.

Ночь в дежурной части, утром привезли сюда. Часа через два подсадили пенсионера.

***

Щеколда противно лязгнула, раздался голос сторожа:

– Обед.

Игорь сел на нары. Голова слегка кружилась. Он еще раз ощупал челюсть и губы. Есть можно. Если глотать не жуя. Ну, этот обед можно и не жуя.

Сержант налил в белую миску жидкий суп. Во вторую шмякнул макароны с песчинками фарша.

– Побыстрее, мужики.

Дверь закрылась.

Игорь кое-как начал вливать в себя суп.

– Где это тебя? В ментовской?

Игорь обернулся на соседа. Тот спокойно прихлебывал суп, не придавая никакого значения вкусовым качествам варева.

– Подкинули к празднику.

– Тот, кто подкинул, жив?

– Вроде да. А с чего вы решили, что был кто-то еще?

– Хе-хе. На блатного ты не похож. Праздник, как известно, дело пьяное, но твое лицо очень грамотно разбито. Плюс то, что ты здесь. Значит, не сам упал.

– Я не виноват.

– О, понимаю. Как хорошо я это понимаю, Первый раз, да?

– Да.

Пенсионер поковырялся пальцем в зубах и сплюнул на пол.

– Зараза, рыбная кость. Помои.

Игорь поморщился и отодвинул тарелку. Рана на губе открылась, и заглатывать суп с примесью крови стало совсем невмоготу.

– Ешь, ешь. Здесь тебе не заводская столовая, добавки не будет.

– Не хочу.

Пенсионер приступил к макаронам.

Я, когда в первый раз подзалетел, тоже не виноват был. То есть не считал себя виноватым. В двенадцать лет стащил полбуханки хлеба, чтобы с голодухи не загнуться.

Пацан, что взять? Думал брюхом, а не головой. Знаешь, сколько дали? Шесть годков.

Игорь недоверчиво усмехнулся.

– Было время золотое. И ничего не попишешь. Стащил, значит виноват.

– Сейчас-то, слава Богу, проехали. Должны разобраться. Они же первыми прицепились.

А мне что, лежать и ждать, когда запинают?

– Хе-хе, время проходит, камни остаются. Пока их не уберут. Не торопись считать себя правым. Тебя как величать?

– Игорем.

– Павел Николаевич. Трудовой стаж безвозмездной помощи государству двадцать лет и три месяца. Пять командировок по всей России-матушке с небольшими отпусками.

Ношу почетное звание «ООР». Знаешь, что такое?

– Нет.

– Особо опасный рецидивист. Игорь ухмыльнулся:

– Очень приятно.

Павел Николаевич облизал тарелку.

– Я, Игорек, тебе это не просто так сказал. Этими достижениями нешибко хвастают. Об этом обычно помалкивают. На воле. Но мы не на воле.

– Меня отпустят.

– Лет через восемь. Я тоже думал, что отпустят. Поторопился, но ты не спеши. Тебе не двенадцать. Зачем тебе туда?

– Куда?

– Туда, к нам.

Павел Николаевич посмотрел на Игоря сверлящим взглядом, от которого тот вздрогнул.

– Я могу подсказать, как выйти из этих стен и оставить в заднице тех, кто тебя сюда засунул.

– Чего это ради?

– Потому что, Игорек, ты лох и в игры с государством покамест не играл. Сейчас твой ход, но уму-разуму я учу тебя не потому, что ты такой молодой – прекрасный – невиновный. Мне до фонаря, виновен ты, не виновен, зарезал или застрелил. Я им хочу масть сбить.

Пенсионер сделал особый упор на слове «им».

– Усекаешь? Лишний разок оставить систему в дураках не помешает. Очень, знаешь ли, приятно. Потешиться на старости лет, поиграть с государством в шахматы. Их ход, мой ход, ты – фигура. Либо пешка, либо король. Это уже от тебя зависит. Ну как, сыграем?

Напоминаю, сейчас наш ход.

Игорь лег на нары.

– Сами-то вы чего здесь, если такой умный?

– А это мое дело. Имею ряд проблем, которые могу решить только лично и только там. – Павел Николаевич скрестил пальцы перед глазами.

– Значит, если бы вы захотели, то вышли бы?

– Нет. Сейчас уже нет. Впрочем, за что я здесь и почему, тебя не касается. Мы за тебя базарим. Не дрейфь, Игорек, я многим помог лучше любого адвоката. Самый хороший адвокат – собственная шкура, запомни. Правда, и самый дорогой.

– Что-то многовато у вас командировок с таким адвокатом.

– Их могло быть в десять раз больше. Все относительно, верно? Игорь пожал плечами:

– Может быть.

Щеколда снова лязгнула. Сержант забрал посуду.

Павел Николаевич извлек из-под воротника пиджака очередную папиросу.

– Хотя ладно, хозяин – барин. Можешь поиграть сам. В одиночку.

– Но меня должны выпустить.

– От того, что ты повторишь это еще двадцать раз, дверца не откроется. И никто ничего тебе не должен. А вот закрыть за тобой дверцу они должны. Это их хлеб, и, поверь, дело они крепко знают.

Игорь запрокинул голову, убрав подушку. Чепуха. Любой здравомыслящий человек, услышавший эту историю, немедленно встал бы на его, Игоря, сторону. Он же оборонялся, он, в конце концов, защищал свою жизнь. И по-другому не мог ее защитить.

А этот герой соцтруда явно перегибает палку. Восемь лет… Глупости, чушь! Хотя, с другой стороны, что Игорь знал о милиции, о правосудии?

С милицией он сталкивался только несколько раз – по причине своей профессии.

Работая в «такси», волей-неволей контактируешь с ГАИ. Но это так, дорожная милиция с узконаправленной спецификой. А здесь, конечно, другое. Покруче.

Игорь начал вспоминать фильмы про сыщиков. Замелькали лица актеров.

«Чтобы ты вышел отсюда, мы рисковали жизнями…»

Интересно, кто-нибудь сейчас рискует жизнью, чтобы он вышел отсюда? К примеру, Фоменко-Хоменко или та девочка-следователь с длинной косой? Вряд ли. Но они хотя бы должны поговорить с долговязым. Он подтвердит, что начал первым. Девчонка что-то говорила про нож. Холодное оружие. Неужели нельзя просто так таскать нож? Просто так?

«Может, все-таки послушать, что этот уркаган присоветует. Я ведь ничего не теряю.

Советы – они только советы, им можно следовать, а можно их забыть».

– Ты его ножом?

– Да, – прервав размышления, ответил Игорь.

– Нож скинул?

– Выбросил в мусор.

– Сказал им?

– Да.

– Плохо. Нож – это улика и отдельная статья. Но ничего, покумекаем. Давай еще раз, подробненько, с самого начала, гораздо подробнее, чем операм и следователю.

Игорь снова положил под голову подушку.

– Хорошо.

Он рассказал все заново. С момента прощания с Анютой до момента водворения в ИВС.

Павел Николаевич изредка перебивал его, как и девочка-следователь, уточняя некоторые моменты происшествия.

Игорь закончил рассказ риторическим вопросом:

– Видите, разве я виновен? Это же самооборона.

– Выкинь из головки это слово, Игорек. Это не самооборона, это даже не превышение самообороны. Это статья сто восемь, часть один. Или два, если тот, длинный, отбросит копыта. Но думаю, что не отбросит. «Бакланы» живучи. Лучше б, конечно, отбросил.

Тогда ты один останешься.

– А те двое?

– Те двое зарылись по шхерам и сами в ментовку не побегут.

– Но длинный может их назвать.

– Может. Поэтому лучше б он загнулся.

– Да ну, к черту. Пускай живет. Хорошо б он их не знал. Вдруг они только в этот день познакомились!

– Возможно. Но не очень на это рассчитывай. Так, свидетель у них наверняка есть: кто-то вызвал ментовку, значит, видел, что вас было четверо. Теперь слушай и запоминай.

Завтра или, может, сегодня тебя снова будут допрашивать. Скорее всего, девочка.

Допрашивать как подозреваемого. Опера этим не занимаются. Пока тебя допросили как свидетеля. Так полагается. Сейчас у тебя якобы появятся новые права. Это туфта бумажная. Ничего у тебя не появится. Поменьше придавай значения этому словоблудию.

Допрашивать тебя будут прямо здесь, тут, в ИВС, есть специальная комната. На допросе ты пойдешь в отказ.

– Не понимаю. Зачем?

– Слушай, Игорек, и не перебивай. Ты простился со своей Анютой и почапал к себе домой. В ее дворе ты увидел трех дерущихся парней. Само собой разумеется, ты, как благородный человек, попытался их растащить. А точнее, ты просто заступился, так как двое на одного – это не по понятиям. Когда ты оттащил одного из парней, второй выхватил «перо» и ударил длинного. Сначала в ногу, потом в живот. Тут кто-то закричал из окна. Так тебе показалось. Парень бросил нож в мусор и побежал. Тот, которого держал ты, вывернулся и ударил тебя ногой в лицо. Ты, естественно, упал. После этого он тоже убежал. Ты поднялся, начал помогать длинному, и в этот момент вас застала милиция. Усекаешь?

– Подождите, но я же уже дал показания, как все было. Их же из дела не вырвать.

– Пустяки. Тебя в отделении били?

– Нет.

– Хорошо. Тебя пугали? Тебе угрожали?

– Да вроде тоже нет. Этот Хоменко сказал, чтобы я не играл с огнем и рассказывал все, как есть. А то будут неприятности.

– Во! А говоришь, не угрожали! По-твоему, это застольный анекдот? Это самая что ни на есть угроза. Ты так жутко испугался, что просто вынужден был оговорить себя от греха подальше. Что, собственно, и сделал. Поэтому попросишь У девочки листок бумаги и напишешь жалобу на имя районного прокурора. Так, мол, и так, застращали опера в усмерть, пришлось себя оговорить. Побольше жалости.

– Да, но этот Витек, он же будет говорить другое.

– Конечно, будет. Но ты обыгрывай ситуацию. Те двое – его знакомые, и он не хочет их подставлять. Может, хочет с них «бабки» снять, потом. Поэтому сейчас грузит все на тебя. Самое главное, когда девочка будет тебя пытать, постарайся узнать, что говорит длинный. Это трудно, но можно. По принципу: «А вы пойдите, спросите у него!». Девочка молодая, проколется. Если длинный не двинул коня, его уже допросили.

– А свидетель?

– Тут придется рисковать, ничего не попишешь. Только вряд ли он из окна разглядел, кто был с ножом. Ты же сказал, что там темно было.

– Если не считать фонаря.

– Все равно вряд ли. По крайней мере, в лицо тебя точно не разглядели. Дрались вы не больше минуты. Вот, собственно, и все. Девочка проглотит, ей меньше хлопот. Ты в отказе, дело зависает «глухарем», не надо возиться с тобой, со свидетелями, с бумагами.

Это операм «палки» нужны, следакам это наследство по фигу. Главное чтобы тебя сейчас выпустили, не предъявив обвинения. Читай внимательно все, что будешь подписывать. Я уверен, что при такой версии ты соскочишь. Будешь лепетать про необходимую оборону – сядешь надолго.

– Мне надо подумать.

– Думай. Время есть. И учти, это твой единственный шанс. Единственный…

Сержант увел Игоря вечером того же дня, а через час вернул в камеру. Павел Николаевич лежал на койке, не снимая ботинок.

– Как дела, Игорек?

Игорь сел на свою койку и уставился в пол.

– Не знаю. По-моему, она не поверила.

– Это ее проблемы. Ты сам ничего не напутал?

– Кажется, нет.

– Что длинный говорит, узнал?

– Да. Она сама прочитала мне протокол.

– Ха-ха, неужели?

– Да, когда я начал ссылаться на него.

– Прекрасно, Игорек. Что мы имеем?

– Он не знает тех двоих. Они познакомились в тот день случайно, в каком-то пивняке.

Потом якобы пошли в гости к длинному. По пути встретили меня, я был пьяный.

– Так-так…

– Разумеется, зацепился первым, просто так, без причины. Потом вытащил нож и ударил длинного. В ногу и в живот. Те двое убежали. Я вернулся, чтобы добить, но он начал отбиваться, и в это время появилась милиция.

– Отлично! Вы один на один. Про ту парочку забываем. Жалобу накатал?

– Да.

– Как девочка отреагировала?

– По-моему, никак. Послушала, записала. Сказала, чтобы я не спешил и подумал.

– Это так, для тумана. Обвинение предъявила?

– Значит, не будет постановления на арест Завтра вечером тебя выпустят.

– Вы уверены?

– Ну, если ты не сморозишь какую-нибудь глупость.

– Странно. Неужели можно отговориться от чего угодно?

– Нет. Тебе повезло. Ты не успел завязнуть слишком глубоко. И заметь, ведь ты же действительно не виновен.

– Да. Тем более странно. Соврав, я получаю свободу, которая полагается мне и так.

– В философии это называется законом отрицания отрицания. Однако, Игорек, не расслабляйся. Как только длинноногий выйдет из больнички , вам устроят очную ставочку. Не дрейфь, вали все на тех двоих, прямо ему в глаза. После этого можешь спокойно жить дальше, даже не вспоминая, что когда-то посетил это госучреждение. – Павел Николаевич показал пальцем на стену.

Игорь помолчал немного, затем поднял глаза на собеседника:

– Простите, Павел Николаевич, может, я спрошу глупость… Я должен буду вам что-нибудь?

Судимый тихонько рассмеялся:

– Ты пока здесь. А потом я же говорил, что ты только фигура, а я игрок. Глупо требовать что-то от фигуры, которую сам поставил на нужную клетку. Или упрекать ее, если сам проиграл партию. Ложись, Игорек, завтра их ход.

Игорь вздрогнул от громыхания щеколды. Тусклая лампочка после сна слепила глаза.

Он спал крепко, избавляясь от накопившейся двухдневной усталости.

– Королев, подъем.

Игорь по инерции глянул на руку, забыв, что часы перед посадкой отобрали. Павел Николаевич похрапывал, уткнувшись лицом в стену.

– Который час?

– Два.

– А что случилось?

– Руки в ноги и на выход. С тобой хотят поговорить.

Игорь влез в ботинки, потер глаза и пошел за сержантом.

«Какого черта? Что еще за ночные разговоры? Дали б поспать…»

Сержант распахнул двери комнаты, где несколько часов назад Игорь беседовал с девочкой.

За столом сидел оперуполномоченный Фоменко. Он кивнул на привинченный к полу стул и чиркнул спичкой. Игорь сел.

Фоменко выпустил вверх струю дыма:

– Значит, тебе угрожали, да?

Игорь не ответил, опустив в пол глаза.

– Ну, хорошо, уважаемый, сам придумал, или кто подсказал? Думаю, что второе, у тебя самого фантазии и мозгов не хватит. Советы бывалых людей это, конечно, здорово, но надо знать, когда ими стоит воспользоваться, а когда лучше пропустить мимо ушей. Ты, выходит, решил поиграть с законом? Ну что ж, игра хорошая, но слишком велика ставочка. Этой дурочке ты рассказал красивую историю и теперь надеешься, что на этом поставят точку. Ошибаешься, на этом поставят запятую. Выходит, тебе угрожали? – закончил Фоменко тем же, чем и начал.

– Да, – чуть слышно выдавил из себя Игорь.

– Знаешь, Королев, мне, честно говоря, абсолютно наплевать на твою биографию как таковую. Я не собираюсь тебе ее менять, не собираюсь тебя уговаривать и в чем-то убеждать. Выбор в конечном итоге за тобой. И пришел я сюда только потому – я говорю тебе об этом прямо, – что не терплю, когда мой труд из-за всяких дурочек летит коту под хвост. Мне мой хлеб достается дорого, но добываю я его от души. И чтобы долго не словоблудить, я сейчас нарисую тебе две возможные ситуации, а уже после снова послушаю тебя.

Ситуация первая: ты и дальше стоишь в отказе, плачешь, что тебя запугали, и надеешься соскочить. При этом, естественно, не зная, что у меня в запасе на такие вот случаи. А на такие случаи у меня всегда есть что-нибудь в запасе, иначе я был бы плохим опером и работал где-нибудь в патрульно-постовой службе, а не в уголовке. Также ты забываешь, что впереди еще один день, за который можно очень-очень много сделать.

Особенно когда делаешь с душой. А я уж постараюсь. Не выношу, когда на меня строчат липовые жалобы. Так вот, к примеру, я проведу опознание. Сажаю тебя, рядом еще двух красавцев – вьюношей и приглашаю двух понятых и одного свидетеля, который, разумеется, сразу тебя опознает.

– Там было темно.

– Он тебя опознает! Потому что нож твой и потому что именно ты был с ножом. Разве я иду против истины? Надо будет, я найду еще свидетелей, если следователю одного покажется мало. Но, думаю, не покажется. Потому что к опознанию я приложу еще кое-что. К примеру, заключение эксперта, что на полированной поверхности рукоятки ножа имеются отпечатки пальцев некоего Игоря Валерьевича Королева. Нож, кстати, найден. В одной из тех самых мусорных куч.

После этого Игорь Валерьевич Королев может выдумывать и говорить все, что захочет. Что его били, пытали, загоняли под ногти иголки и булавки, угрожали, пугали…

Что он никого не бил ножом, что нож вовсе не его… Ну, и так далее. Все эти доводы в расчет приниматься уже не будут. Доказательная база достаточно основательна. И наш дорогой Игорь Валерьевич прямо отсюда уезжает в следственный изолятор, говоря проще, в «Кресты», где томится до суда в безделье и скуке.

На суде он по-прежнему бьет себя копытом в грудь, утверждая, что вышла ошибочка.

Суд изучает доказательства и, убеждаясь, что Игорь Валерьевич просто-напросто хочет соскочить, выносит строгий, но справедливый приговор. То есть назначает максимальный срок из тех, что предусмотрены в Кодексе. Для справки – по сто восьмой, части первой, полагается восемь лет лишения свободы. Можешь мне верить, можешь не верить, но тем, кто стоит в отказе, максимальный приговор почти всегда обеспечен. И это справедливо. Кто-то должен платить за мои стоптанные ноги, за мое потраченное на поиски улик время, за мои нервные клетки. Так что расплата идет сполна.

После суда бедный, невиновный Королев отправляется на зону с каким-нибудь соблазнительным режимом, где и проводит в тоске, печали и раздумьях последующие восемь лет. Уедет Игорь Валерьевич, так и не попрощавшись, так и не поцеловав перед дальней дорогой свою любимую невесту Анечку.

– При чем здесь Анюта? – не выдержал Игорь.

– Да не знаю, будет ли она ждать целых восемь лет какого-то уголовника. Ведь это самые лучшие годы человеческой жизни. Думаю, не будет. Она, во-первых, не глупа, а во-вторых, весьма симпатична. Упорхнет в чье-нибудь гнездышко.

Игорь начал нервно кусать ногти.

– И еще запомни: нормальными людьми оттуда, как правило, не возвращаются.

Проверено многочисленными опытами. За первой ходкой следует вторая, потом третья…

И понеслось. Вся жизнь испорчена брошенными в юности неосторожными словами: «Это не я».

Теперь ситуация вторая. Ты чистосердечно рассказываешь правду, без всяких там «угрожали», «пугали», в дальнейшем не юлишь и не выкручиваешься. Свободу в виде подписки о невыезде я тебе, конечно, гарантировать не могу: во-первых, это во власти только следователя, и во-вторых, «сто восемь» – это не семечки. То есть возможен тот вариант, что ты все равно едешь в «Кресты».

Как видишь, играю я честно, ничего тебе не гарантируя. Но… Ты зарабатываешь множество очков в свою пользу. К примеру, ты можешь делать упор на самооборону, на то, что никогда раньше ничего криминального не имел, что активно помогал следствию.

Вполне возможно, суд учтет твои доводы и переквалифицирует сто восьмую на сто одиннадцатую. А наказание там – тьфу, как правило, условное. Заметь, что, если ты стоишь в отказе, ни о какой переквалификации и речи быть не может. Но даже если суд оставит сто восьмую статью, то приговор ни в коем случае не будет максимальным.

Фоменко затушил сигарету о торец стола и выбросил окурок за батарею.

– С учетом обстоятельств, с учетом твоей личности и, главное, признания ты получишь немного. Но самое важное здесь то, – Фоменко выдержал паузу, что ты сможешь поговорить со своей Анютой. Имеется в виду до суда, конечно. Один на один. Живой разговор не заменят никакие письма и «малявы» . Верно, согласись?

Игорь потер виски ладонями. Господи, как он запутался. Он ничего не понял из того, что сказал ему Фоменко, кроме последних слов. О том, что он сможет увидеть Анюту. Он не знал, правду ли говорит Фоменко или сочиняет, но мысль о том, что он сядет в тюрьму, так ничего и не объяснив Ане и не простившись, напрочь заглушала все остальное. Всякую логику, всякий трезвый и холодный расчет.

– Вот так, милый мой Игорек, теперь выбирай. Колхоз-дело добровольное…

– Каким образом я смогу ее увидеть? Вы приведете ее сюда?

– Нет. Сюда ее не пустят. В «Кресты» тем более. Я могу организовать вам свиданьице у себя. Причем опять-таки все зависит от тебя. После того как ты дашь правдивые показания, следователь повезет тебя на уличную операцию, то есть на проверку показаний на месте. Ты показываешь и рассказываешь, как все происходило, – что-то типа театра одного актера. Тыкаешь пальцем в кучу, куда скинул «перо», фотографируешься на память вместе с понятыми, ну, и все, в принципе.

После уличной, как правило, заезжают в отделение, следователь там прочитает тебе протокол. Потом он, вернее она, захочет отобедать, сходить в туалет, позвонить маме.

Ну, мало ли, что может ей захотеться. Вот в этот момент я и приглашу к себе в гости твою Анюту. Вы чирикаете минут двадцать-тридцать в моем кабинете, не касаясь, разумеется, запрещенных тем, как то: пропаганда войны, передача шифрограмм западным спецслужбам и, конечно, твой арест. Не, объяснять ей ты можешь, но чтоб не было никаких договоров об алиби или как убрать свидетелей. Понял?

Игорь сглотнул слюну.

– А вы… вы не обманете?..

– А какой смысл? Ты идешь навстречу мне, я, естественно, тебе. О, поэзия в прозе.

Если следователь вдруг не захочет отобедать, я сделаю так, что она захочет. Это уж мои проблемы.

– Хорошо… Хорошо, я все покажу.

– Я и не сомневался, что мы договоримся. Ты ведь неглупый парень, зачем портить себе жизнь?

Фоменко нажал кнопочку на стене.

Зашел сержант.

– Все, дорогой, спокойной ночи. Иди, спи. И попутно вспоминай, как там все было/ Уличная будет завтра. И поменьше слушай советчиков.

Сержант вывел Игоря из комнаты. Павел Николаевич не спал. Он лежал на койке и курил.

– Что случилось, Игорек? Игорь сел напротив и, как прежде, уставился в пол.

– Я не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Ничего не знаю…

– Так, занятно… Я полагаю, тебя вытаскивал этот Фоменко? Игорь кивнул.

– Ну, а ты?

– Я признался.

– Зачем?

– Я не могу. Не могу рисковать. Я хочу увидеть Анюту.

– Ты ее и так увидишь завтра вечером. Что он там тебе наплел?

– У них есть свидетель.

– Очень сомневаюсь. Иначе Фоменко не прискакал бы к тебе в два ночи.

– Я ничего не знаю, – зачем-то снова повторил Игорь. – Я хочу видеть Анюту.

– Дурак ты, паря. – Павел Николаевич затушил окурок и отвернулся к стенке. – Поэтому надоел ты мне. Делай, как не знаешь. Когда в мужской базар встревает баба, я убегаю в сторонку. Подальше…

Игорь лег на койку и закрыл глаза.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

– Так вот, господа, эта веселенькая собачка называлась бультерьером. Такая маленькая, похожая на белого поросеночка с розовым пятачком. И по природе своей ласковая и преданная хозяину до безумия. В данном случае – хозяйке. Но главное ее достоинство помимо преданности способность сжимать челюсти с давлением до двадцати пяти атмосфер. Вы знаете, что такое двадцать пять атмосфер? Суньте руку в гибочный пресс узнаете. И если этот маленький ротик на чем-то сжимается, даже любимый хозяин с трудом убедит собачонку отпустить то, за что она там уцепилась.

Такое вот необычное животное. А глупый и неосмотрительный мужичок как раз его в расчет и не принял, не разбирался ни фига в породах. Ну, подумаешь, бегает по кустам что-то свиноподобное и поскуливает. Ногой пни – улетит к ближайшей березе. Пшла вон!

А мужичок-то, короста, не просто так по парку прогуливался. Он, короста, интересным паскудством занимался. Одиноких лыжниц насиловал. Как снежок выпадет, нацепляет он белый маскхалат с вязаной шапочкой – и в парк. Парк большой, лыжниц много. Которые воздухом лесным подышать решили, которые жирок растрясти. Двигают лыжами по лыжне, любуются зимними пейзажами. Не спеша, со смаком. А этот ухарь тут как тут. Как партизан под елкой. Ага, едет красотка. Оружие к бою. Вокруг, кроме ворон и галок, никого. Шапочку на глаза, сзади прыг дамочке на лыжи – стоп, машина! Дамочка по инерции носом вперед, на коленки бух и никуда! Крепления ботинки держат, мужичок лыжи не отпускает – попалась бабочка в сачок.

Мужик же использует неожиданно представившуюся возможность познакомиться в самых скотских целях. Ну, в смысле похотливых. Стягивает с нижней половины лыжницы верхнюю и прочую одежды и уестествляет дамочку в ускоренном варианте. Парк, как я уже говорил, большой, кричать бесполезно, мужичок специально места поукромней выбирает. Закончит он это безобразие и в лес. Как будто и не было. Многие дамочки даже и понять не успевали, что произошло. Снежный человек, что ли, в парке завелся?

Может, стоит сообщить в научный институт?

В институт, однако, не сообщали, а все больше в наше отделение шли. Мы этот чертов парк обслуживали. И так-то от него хлопот – то грабежи, то убийства, а тут еще такие лыжные фокусы. Ну, прямо, фристайл порнографический.

Прикидываете, шесть эпизодов уже надыбали, а как ловить, черт его знает. Не самим же в маскхалатах по кустам прыгать. И через средства массовой информации лыжниц не шибко предупредишь. В принципе, это сейчас запросто, чуть что – товарищи, по улице гуляют маньяки, будьте бдительны! А тогда – ни-ни. Нечего панику разводить в нашем самом безопасном городе. Чувствуем, если седьмой эпизод случится, нас, оперов, начальство само, как лыжниц, уестествит. Точно придется маскхалата шить и по парку партизанить.

Но как повезло нам и как не повезло мужичку! Число семь действительно магическое.

Дамочка каталась на лыжах не одна, а со своей маленькой подружкой, бультерьеркой по кличке Крэйзи. Надо ж такую кликуху придумать!

И когда крошка Крэйзи увидела описанную мной сценку, она просто из себя вышла от такого нахальства и бесстыдства. На ее преданных собачьих глазах лишают чести любимую хозяйку! Бардак! Команда «Фас!» в таких случаях даже не требуется. Тихонько разгоняемся, тихонько взлетаем и тихонько вешаемся на голой заднице мужичка, сжав челюсти на все двадцать пять атмосфер.

Ничего паровозик получился. Дамочка орет, мужичок даже не орет, а извергает рев турбин сверхзвукового истребителя, Крэйзи висит, как присоска, и отцепляться не собирается. Мужичок, забыв про жертву, прямо со спущенными штанами помчался по лыжне в свободном направлении; хозяйка опомнилась, и за ним. Через пару километров нагнала, благо была неплохой лыжницей. Собачка как висела, так и висит; народ, гуляющий по парку, шарахается; мужичок уже не истребителем, а тяжелым бомбардировщиком воет.

Хозяйка: «Крэйзи, фу! Фу!». Но какое, к черту, «фу», если поругана хозяйская честь.

Никакого «фу». Короче, пока половину задницы у мужичка не оттяпала, не успокоилась…

– Ты не устал тараторить, Вовчик? Скажи, сам сочинил или рассказал кто?

– Вот те крест – было! Позвони в мой бывший отдел, там все эту историю помнят.

Мужичку семь лет влепили и третью группу инвалидности. Но как с одной половиной задницы жить-то?

Рассказчика перебил телефонный звонок. Вовчик снял, трубку.

– Белкин слушает… Казанцева нет, он в морге… Что значит, когда умер?! Он в морг на опознание уехал. Что-нибудь передать? Ну, как хотите.

– Достали казанцевские козы, – пожаловался Белкин, положив трубку, Единственный номер постоянно занят из-за его баб. Петрович, скажи ему, пускай домашний телефон дает. А то к нам, как в справочное Аэрофлота. Звони, не звони – глухо.

– Я говорил, бесполезно. Он утверждает, что все его знакомые дамы состоят у него на оперативной связи, а значит, это служебные дела, а не личные. Поэтому и телефон должен быть служебный.

– Сказал бы я, на какой связи они у него состоят. Диван, посмотри, еле жив. Еще пара его «оперативных встреч» – и мы останемся без мебели. Прикинь, Петрович, ему нормальных баб уже не хватает, он уже с женами убитых бандитов шалит. Мол, отрабатывает на причастность. Как мордашка ничего, Казанова тут как тут-дайте отработаю. Даже если дело не его.

– Брось ты, Вовчик, – вмешался в разговор третий из находившихся в кабинете, опер Паша Гончаров, – Казанова неисправим, а его амурные шашни действительно иногда помогают.

Белкин не стал спорить, склонившись над бумагами.

Вновь затрещал телефон.

– Во, опять какой-нибудь казанцевский бабец. Скажи, что Казанцев из морга не вернется. Разлагается.

Паша поднял трубку.

– Это тебя, нытик. Наверное, тот мужик из парка с половиной задницы.

Вовчик, ухмыльнувшись, подошел к телефону.

– Владимир Викторович, здравствуйте. Это Олег Уткин. Помните, из девяносто второго дома?

– Помню. Здорово.

– Вы извините, что отрываю… Это не вы, случаем, занимаетесь делом Мотылевского?

Вовчик удивленно поднял бровь:

– Мы все им занимаемся, но персональную ответственность несу действительно я. Это моя территория. А ты что, знаешь, кто его завалил?

Паша и Петрович разом уставились на Белкина.

– Нет, я не знаю… Просто есть люди, которые хотели бы пообщаться с вами по этому вопросу. Меня попросили связаться. Я здесь навроде посредника.

– А что, люди не могут узнать у дежурного телефон отделения по раскрытию убийств?

Самим не позвонить?

– Да нет, могут, конечно. Но когда кого-то знаешь, лучше напрямую.

– Ну, хорошо. Но хоть они-то знают расклад?

– Не думаю. У них, возможно, имеются подозрения. Вообще-то, они хотели бы поговорить неофициально…

– Поэтому тебя и попросили. Понятно. Хорошо, пускай подъезжают. Адрес знаешь?

– Да, вытрезвитель. Простите, а нельзя где-нибудь в другом месте? На стороне? А то вытрезвитель как-то несолидно.

– Ничего подобного. Они хотят поговорить со мной, интерес имеют они, поэтому условия ставлю я. Мне здесь нравится. А что касается вытрезвителя, то могу сказать, что недавно у меня в гостях был мужичок, у которого в кабинете стоит прямой телефон с Черномырдиным. И ничего, мужичок ушел от меня вполне удовлетворенный беседой.

Людей интересую я, а не обстановка, верно?

– Ладно, я передам. Когда к вам можно подъехать?

– Сегодня в пять. Я буду на месте.

– Они представятся от Олега.

– Да я уж догадываюсь, что не от Патриарха Всея Руси. Пока.

– Что там? – полюбопытствовал Петрович.

– Начинается, – вздохнул Белкин. – Как бандита грохнут, так «стрелки» идут, «разговоры», «секреты». Когда Мотылевского нашли, позавчера? Во, уже звонят.

– Кто?

– Откуда мне знать? Сегодня в пять познакомлюсь. Это звонил Уткин Олег, фраерок мелкий с моей бывшей территории. Так, ничего особенного, сам никуда не вписывался, но знал много. Приторговывал наркотой, в застойные времена фарцевал. Ему сейчас тридцатник где-то, в последний раз я встретил его года два назад, на улице, случайно.

Понятия не имею, что он сейчас из себя представляет. Но до уровня Мотылевского вряд ли дорос. Здесь, видишь ли, встречаться не хотят…

– Ну, иногда действительно полезнее встретиться на стороне. Не все любят казенные стены.

– Да я в гнездо осиное залезу ради крупицы полезной информации. А тут, чувствую, старую песню заведут – мы в долгу не останемся, вы постарайтесь, вы уж как-нибудь, а сами мы и рады бы помочь, да ничего не знаем. Кроме того, скажут, что Мотылевский был прекрасным другом, мужем, автори… не, этого не скажут. Слово «авторитет» в нынешнее время имеет единственное значение.

Так что пускай сами приезжают. Посмотрят на наши стены, может, денег на ремонт дадут. Тот, что с Черномырдиным по телефону прямому болтает, обещал, да не дал. А я его специально тогда к нам вытащил.

Белкин откинулся на стуле и сложил ладони на затылке.

Убийство Мотылевского представляло собой типичную вариацию на тему бандитскокоммерческих разборок и имело очень туманные перспективы раскрытия. Как и все аналогичные убийства. Поэтому выхватывать сабли из ножен и с криком «Да-а-а-а-ешь!!!»

Мчаться к заветной цели как-то не хотелось. «Все, что нужно, мы, конечно, сделаем, но не спеша, не торопясь, без особенного внутреннего настроения. Сцапаем то, что само приплывет в руки. А не. приплывет – что же, не смогли, мы не всесильны».

Мотылевский действительно занимал высокую ступень на питерской бандитскоиерархической лестнице. Его возраст приближался к сорока, он считался патриархом, «стариком». Фамилия его была если не нарицательной, то не менее известной, чем фамилии Малышева и Кумарина.

По словам подъехавших на место РУОПовцев, Мотылевский, в отличие от многих авторитетов, не очень старался прикрываться коммерческой деятельностью и принимал непосредственное участие во всяческих разборках и наездах. По слухам, скатавшись в прошлом году в Швецию поохотиться на уток, он вместо утки подстрелил бывшего соотечественника, что-то там не поделившего с фирмой, которую прикрывала группировка дяди Славы. Но слухи к делу не пришьешь, поэтому шведские власти только развели руками, объясняя, что слово «глухарь» интернациональное, «глухари» водятся и в России, и в Швеции, так же как и утки.

Официально Мотылевский являлся директором какого-то АОЗТ. АОЗТ это нигде не проявлялось и нигде не рекламировалось, потому что даже сам шеф, наверное, до конца не представлял, чем занимается его предприятие. Но чуть что – я директор, я не бандит.

О похождениях Мотылевского на отчизне РУОПовцы не распространялись, возможно, из-за того, что не хотели раскрывать профессиональные секреты, а возможно, потому, что попросту ничего не знали.

До позавчерашнего дня Вовчик знал о Мотылевском лишь чуть больше обыкновенного гражданского человека, черпающего сведения из средств массовой информации и трамвайных сплетен. Район, обслуживаемый убойным отделом, где трудился Белкин, данным авторитетом не контролировался, поэтому перекинуться словечком о возможных причинах убийства было не с кем. Местных же бандитов убийство интересовало только с той позиции, что завтра с любым из них могла приключиться подобная история.

Мотылевский был найден застреленным в одной из своих многочисленных конспиративных квартир, разбросанных по всему городу. Прописку же имел в какой-то коммуналке, где, разумеется, никогда не появлялся.

Жил покойный, как и подобает людям его положения, где считал нужным, вернее – необходимым, поэтому и держал большое количество «хат», а отнюдь не из-за того, что любил пустить пыль в глаза, показывая свою состоятельность. Вынужденная мера предосторожности. При заморочках никогда не помешает иметь пару глаз за спиной и несколько подземных нор-убежищ.

Обнаружил его сосед по площадке, отреагировав на незапертую дверь квартиры напротив. Авторитет лежал на пороге, ногами к выходу, застреленный тремя выстрелами в спину. Плюс контрольная пуля в затылок.

Судя по кровавым брызгам на стенах площадки и на двери, пули были выпущены в ту же секунду, как он открыл замок. Ключи так и остались зажатыми в руке. Затем, вероятно, тело перетащили за порог, чтобы не пугать покойником жильцов, где и бросили. Двери почему-то закрывать не стали, хотя по элементарной преступной логике чем позднее найдут труп, тем лучше. Не были забраны документы, что обычно практикуется при убийствах. А тут – пожалуйста, паспорт, права, визитки. Выстрелов никто не слышал, это как раз неудивительно. Стрелковое оружие совершенствуется, и прицепить глушачок на любую модель пистолета – что гвоздь в стенку вбить.

Точного времени смерти установить не удалось. На этаже располагалось по две квартиры, дом имел лифт, сосед, обнаруживший Мотылевского, вернулся домой поддатый в одиннадцать вечера и через полчаса, слегка протрезвев, вызвал милицию.

Судебный медик, рассмотрев свой длинный градусник, констатировал, что несчастье приключилось около трех-четырех часов назад. А может, двух. В принципе, неважно, потому что негодяи уже смылись, и организовывать преследование по горячим следам не имело смысла.

Начальник районного уголовного розыска, вырванный прямо из-за вечернего стола, ковыряя мизинцем в зубах и выхаживая вокруг лежащего тела, цинично подметил: «Какое гнусное самоубийство», но следователь прокуратуры не прислушался к его логичным доводам и без зазрения совести возбудил «глухаря» по сто третьей статье. Столбик процента раскрываемости убийств упал еще на одно деление.

Закончив возиться с протоколом осмотра, следователь заметил, что покойного должен опознать кто-нибудь из родственников или знакомых. Белкин, дежуривший от убойного отдела, долго голову ломать не стал. Он нашел визитку господина Мотылевского Владислава Сергеевича, коммерческого директора АОЗТ «Снежинка», и набрал указанный на ней номер телефона.

«Здравствуйте. Господин Мотылевский, к сожалению, не может сейчас поговорить с вами. После сигнала оставьте свое сообщение, и при первой возможности он перезвонит вам. Спасибо».

«Да не за что, – ответил Вовчик. – Передайте господину Мотылевскому, что он вряд ли сможет позвонить мне и вообще кому бы то ни было, потому что сейчас находится по такому-то адресу совместно с опергруппой, расследующей его убийство».

Этого вполне хватило, чтобы через полчаса у дверей квартиры объявились крайне взволнованные ребята с «Мотороллами» в руках. Вместо того чтобы спокойно побеседовать, ребятишки начали нервно суетиться, кричать, размахивать руками, а один даже блеванул в мусорный бачок этажом ниже.

Вовчику удалось найти в команде старшего и поговорить с ним наедине в квартире соседа. Собеседник постоянно курил, никак не мог сосредоточиться и на вопросы, поставленные опером, отвечал крайне невнятно. Вовчик выяснил, что последний раз живым Славу Мотылевского видели около шести вечера в кабаке «Ромашка», где авторитет имел обыкновение закусывать.

Около семи кто-то позвонил на его «Мотороллу», но сути разговора никто не понял, Слава отвечал односложно – «да» и «нет». В течение дня была масса звонков, но именно этот запомнился собеседнику, потому что покойный никак его не откомментировал, а сразу после разговора заметно помрачнел. На вопросы типа «Что, Слава, непонятки?» Мотылевский не реагировал, выпил две по сто коньяку, чего обычно в это время суток не делал, и в восемь вечера укатил на своем «Мерсе» вместе с двумя охранниками и водителем в неизвестном направлении. Охранников сейчас ищут, и через несколько часов они будут здесь. В последнем Вовчик усомнился, потому что наверняка сначала с ними захотят побеседовать товарищи убитого, а для любого разговора нужно время. И если охранники и водитель что-то знают, то вряд ли они предстанут перед Вовчиком – скорее, они предстанут перед Всевышним.

Адрес, где был обнаружен Мотылевский, знал очень ограниченный круг лиц. Квартира использовалась в основном для любовных развлечений и изредка для деловых встреч.

Появлялся здесь авторитет нерегулярно, то есть когда в голову взбредет, и никому не отчитывался, почему именно сегодня он выбрал это жилище.

Квартира имела три комнаты и обставлена была с подобающим шиком ванна, к примеру, была с гидромассажем, а уж видео-аудио-безделушек никто даже не считал. Как выяснилось впоследствии, записано было гнездышко на какую-то бабулю, неизвестно где находящуюся и неизвестно, существующую ли в обществе. По крайней мере, гидромассаж заделали явно не для нее.

На вопрос о возможных мотивах убийства Мотылевского собеседник Вовчика виновато пожал своими широкими плечами и покачал большой бритой головой. По этому жесту Белкин понял, что либо товарищ ничего не знает, либо мотивов настолько много, что выбрать сразу наиболее подходящий очень проблематично.

Эксперт-криминалист обнаружил на входных дверях несколько следов пальцевых захватов, но кому они принадлежат – то ли Мотылевскому, то ли соседу – пьянице, то ли убийце, то ли рядовому или начальствующему составу райотдела – сказать пока, естественно, не мог.

Короче говоря, поприсутствовав на месте происшествия, Вовчик твердо уяснил, что надо запасаться бумагой и с самого первого дня браться за заполнение белых корочек оперативно-поискового дела. Либо раскрывай, либо показывай, как раскрываешь. Если не будет ни того, ни другого, случится конфуз с занесением в личное дело.

Белкин потянулся и вылез из-за стола. Осмотрев в поисках остатков кофе банки, в изобилии присутствующие на кабинетном подоконнике, и ничего не обнаружив, он вернулся на место.

Выдвинув ящик стола, он достал оттуда чистый лист и белого заводного цыпленка.

Повернув пару раз ключик, Вовчик поставил цыпленка на блюдце и отпустил руку.

Цыпленок запрыгал и застучал клювом по фарфору.

Паша вытаращился на коллегу.

– Белкин, ты что, совсем, что ли? Детство в «очке» заиграло? Может, тебе куколку купить или настольный футбол?

Вовчик, помолчав несколько секунд, негромко ответил:

– Ты ничего не понимаешь, Гончар. Это самый надежный агент. Смотри, что он делает.

Стучит. Безвозмездно, бескорыстно и от всей души. Он знает о всех секретах на этом блюдце. Мне остается только записывать. Мне ничего не надо выдумывать. Никакой липы.

Белкин взял ручки и написал на чистом листе:

«Секретно. Экземпляр единственный. Принял Белкин. Агент Цыплаков. Место встречи обусловлено. 6 мая 1995 года. Источник сообщает, что, выполняя ранее полученное задание, встретился со своим приятелем Уткиным Олегом. В разговоре Уткин упомянул, что знаком с людьми, могущими иметь сведения об убийстве преступного авторитета Мотылевского. Сам Уткин о причинах и мотивах убийства не догадывается».

Поставив точку, Белкин сунул бумагу в корочки и остановил цыпленка.

– Отлично, агент Цыплаков. Вы нам очень помогли. Продолжайте выявлять сведения о личности убитого и причастных к его смерти лицах.

Гончаров покрутил пальцем у виска и рекламным голосом изрек:

– Я работаю врачом-психиатром уже пятнадцать лет. И мне достаточно одного взгляда, чтобы определить среди моих клиентов потенциальных самоубийц. Всем им я советую пользоваться мылом «Сорти-фрут». Оно прекрасно мылит веревку и идеально подходит для задуманного мероприятия! Мыло, создающее настроение! Красивый исход без особых хлопот!!!

– Давай, Гончар, давай. Очень остроумно. Ты такой веселый, потому что на методсовет по этому «глухарю» не поедешь. Но ничего, я, вообще-то, в отпуск собрался. Так что в кабинете тебе отсидеться не удастся. Психиатр…

Глава 2

– Слышь, мужички, у меня со стола дело пропало. Никто не брал?

Таничев хмыкнул и ткнул пальцем в стену:

– А ты вот этот плакатик внимательно изучал?

На плакатике симпатичная девочка прижимала к мордашке рулон туалетной бумаги.

«Сама нежность» – гласила пояснительная фраза, начертанная рядом с личиком.

Плакатик притащил опер Казанцев, а ему, в свою очередь, подарила этот «шедевр» какая-то знакомая, работавшая в метро.

Белкин потер затылок:

– Петрович, ты хочешь сказать, что какая-то бестия перевела мое дело на туалетную бумагу? Я понимаю: когда Казанове приспичит, он все без разбора тащит, но чтоб целое дело?!

– А ты у меня хоть одну бумажку на столе видел, Шарапов?

– Нет, конечно. Потому что мне твои бумажки на фиг не нужны. Да и никому не нужны.

Разве что начальству.

– Хм… В общем-то, верно. А что такое дело? Это куча бумажек. Поэтому и оно на фиг никому не нужно. Не переживай, поищи у себя получше. А может, действительно Казанова тырнул?

– Там секретные бумаги были.

– Новые напишешь.

– Неохота.

– Что делать, мой друг?

Белкин начал выдвигать ящики полуразвалившегося стола, который заменял Вовчику сейф.

В кабинет зашел оперуполномоченный Константин Сергеевич Казанцев, попросту Казанова, вернувшийся из морга.

Он плюхнулся на свое место и многозначительно прокомментировал:

– Фу!

– Казанова, ты у меня со стола дело не брал? – поинтересовался Белкин.

– Оно мне нужно, как машинка для полировки ногтей. Хотя нет, от такой машинки я б не отказался, девки визжали бы.

Петрович пожал плечами: мол, что я говорил? Белкин опять стал рыться в ящиках.

– Во, нашел. Вниз провалилось. Слава Богу. Белкин раскрыл корочки и начал расшивать тесемки.

– Ну, что в морге? – спросил Таничев.

– Да нормально. Опознали красавца. Представляете, мужики, захожу я в ихнюю прозекторскую, где трупы потрошат, на столах там парочка клиентов лежит, кишки пораскинув, а эти сидят, обедают.

– Кто, трупы?

– Санитары. Врач уже ушел, они остались покойников зашивать. Кивают мне, мол, проходите, мы сейчас. Я прошел, жду, когда они закончат. Мне ж моего найти надо, не самому ведь по холодильнику ползать. А эти не спешат, жуют себе и чайком из термоса запивают. А обстановочка там, хочу вам сказать, очень к обеду располагающая.

Особенно запашок. Этим же все по боку. Один протягивает мне бутерброд с какой-то дрянью и говорит: «Угощайтесь, прекрасные миноги». Сволочи, я тут же чуть не блеванул, извиняюсь за нелитературное слово. Хорошо, пообедать не успел.

Чернушники…

– Да, любят они миног, – подтвердил Таничев.

– Петрович, я на обратном пути в одно место зарулил, раздобыл списки нудистов района. Завтра выдерну парочку.

– Кого-кого? – Белкин и Таничев одновременно посмотрели на Казанцева.

– Ну, этих, которые деньги старинные собирают. Надо бумаг подсобрать по «мокрухе»

На Лесной, где коллекционера завалили.

– Нудисты? Это те, что голыми ходят? Теперь уже на собратьев по оружию смотрел Казанцев:

– Голыми? Это еще зачем?

– А им так деньги удобнее собирать. Слышь, Константин Сергеевич, я тоже в детстве Эйнштейна с Франкенштейном путал, но чтоб нудистов с нумизматами…

Казанцев озадаченно посмотрел на свой список.

– Да ну вас к черту! Какие еще нумизматы?! Нумизматы – это обезьяны такие, А те, что деньги собирают, это как раз нудисты. Вот, гляньте.

Костик достал из ящика стола белые корочки.

– Пожалуйста, план мероприятий по делу, утвержденный тремя начальниками. Третьим пунктом идет: «Проверить на причастность нудистов, проживающих на территории района». Мало того, резолюция какого-то босса из Главка:

«Тов. Казанцев, почему отработано так мало нудистов? Активируйте работу». Так что, господа, никаких ошибок. Хотя, в принципе, какая разница – нудисты, нумизматы, один черт – «глухарь».

Таничев перевел взгляд на Белкина, затем опять указал на плакатик с «Самой нежностью».

– Это вам к вопросу о ценности наших бумаг. Белкин пожал плечами и снова склонился над своим делом.

В небольшом коридоре, соединяющем кабинет с улицей, послышались шаги, затем раздался стук в дверь.

– Заходите.

На пороге возникли три фигуры.

– Белкин кто?

Вовчик взглянул на вошедших, затем на часы:

– Я.

– Мы от Уткина.

– Проходите. Стулья в углу. Петрович, иди в кладовую, мне побазарить нужно. Таничев понимающе кивнул.

– Константин Сергеевич, ты бы тоже переселился на время туда со своими нудистами.

Казанцев не возражал. Взаимная договоренность. Когда кому-то нужно поболтать один на один, остальные исчезают и не подслушивают.

Троица села на предложенные места. Первому, самому старшему по возрасту и, вероятно, по положению, было лет сорок. Строгую прическу, смазанную каким-то блестящим составом, красили седые волосы на висках и челке. Он был облачен в строгий костюм серого цвета и белую рубашку с пристегивающимся воротником; на шее красовался изысканный шелковый галстук. Нижнего белья Белкин разглядеть не смог. На среднем пальце правой руки висел перстень-печатка весьма внушительных размеров.

Сама рука сжимала антикварную трость с рукоятью в виде кошачьей головы. Глазки котейки сверкали, возможно, натуральным изумрудным блеском. То есть вполне представительный видок. Не то что у Казанцева, месяц ходившего в одной рубахе.

Второй гость был помоложе лет на десять. Он был менее разборчив в тонкостях одежды и украшениях, но зато имел более крупные габариты организма.

Третий посетитель, молодой товарищ лет двадцати пяти, совсем уж не знал меры в ювелирных прибамбасах. Их было так много, что Белкин просто не смог заострить внимание на чем-то конкретном. Чем-то товарищ напоминал саркофаг фараона Тутанхамона. Прически как таковой на голове не было, а под спортивным костюмом глянцево-синего цвета угадывалась суровая мускулатура. Товарищ жевал резинку, периодически выдувая пузыри.

Все остальные элементы внешности Белкин решил рассмотреть по ходу разговора.

– Слушаю вас. Хотя для начала давайте представимся.

– Да, – коротко ответил старший и протянул Вовчику визитную карточку.

«Шалимов Борис Сергеевич. Коммерческий директор ТОО „Мотылек"“.

Белкин поднял глаза. Очень приятно. Еще один авторитет. Фамилия была известна Вовчику, хотя живьем он видел директора «Мотылька» впервые. И известна она была вовсе не потому, что «Мотылек» парил на вершине питерского бизнеса. Шалимов, как и убитый Мотылевский (странное совпадение: Мотылевский

– «Мотылек», что-то в этом есть), являлся довольно внушительной фигурой в преступном табеле о рангах. Правда, в отличие от погибшего коллеги, он отошел от непосредственного участия во всяких криминальных гадостях и занялся легальным бизнесом. Но от этого не стал менее авторитетным. Мозги всегда ценились выше грубой силы, а то, что Шалимов держал под контролем такую крупную стаю бойцов и просто сочувствующих, говорило, что мозгами он располагает в нужном количестве.

Года четыре назад, освободившись из мест лишения свободы, Шалим сколотил довольно сплоченную бригаду и взял под контроль пару крупных точек по сбыту наркотиков, применив метод «возгонки и абсорбции», то есть устранив недовольных и подмяв под себя остальных. Одолевая впоследствии редут за редутом, он расширял границы своих владений и охватывал заботой все новые сферы чужой деятельности. Поговаривали, что Шалим весьма умелый организатор и, отойди *он от дел, его группировка, оставшись без лидера, мгновенно развалится.

Впридачу к традиционным способам обработки клиентов, таким как запугивание, покушение и физическое воздействие, он применял и весьма нестандартные. Были известны случаи, когда он «приглашал» для обработки крупных банкиров или предпринимателей психолога-гипнотизера, причем не шарлатана с липовым медицинским дипломом, а высококлассного специалиста если не с мировым, то с достаточно громким именем.

В дальнейшем Шалим пошел по традиционному пути: потихоньку превратился в капиталиста-бизнесмена, с одной – лицевой – стороны, оставаясь бандитским авторитетом и лидером, с другой – теневой.

Белкин, впрочем, знал о Шалимове не больше, чем о Мотылевском. Но один факт был известен ему доподлинно. И увидев визитку своего гостя и фамилию, стоящую на ней, именно этому факту и удивился. Группировки Мотылевского и Шалимова враждовали.

Конечно, любая группировка мечтает занять лидирующее положение, избавившись от конкурента, и ни о какой дружбе и любви между командами не может быть и речи, но наряду с этим всегда существует и джентльменский подход – не лезь в наши дела, и мы не будем лезть в твои; не занимай нашу территорию, и мы оставим в покое твою; не стреляй по нашим людям, и мы не откроем огонь по твоим. И так далее. В любом, даже в самом «гнилом базаре» можно всегда найти компромисс.

Поиски же компромиссов между Мотылевским и Шалимовым всегда проходили крайне болезненно. Может, потому, что они контролировали районы, расположенные по соседству, и пути их пересекались чаще, чем надо, а может, из-за несхожести характеров. Гибкости и расчетливости Шалимова противостояли дерзость и напор Мотылевского. Белкин перевел взгляд на сопровождающих Шалимова.

– Мои замы по экономической линии, – ответил Шалимов за них. – Виктор Михайлович и Денис.

– Слушаю.

– Вам сказали, что мы по поводу Мотылевского?

Вовчик кивнул.

– Перед началом нашего разговора я хочу обратить внимание на пару моментов.

«Красиво излагает, – подумал Вовчик. – Наверняка знает, чем отличаются нудисты от нумизматов».

– Во-первых, – продолжал Шалимов, – о нашей беседе, по возможности, должны знать всего четверо.

Шалим обвел рукой присутствующих.

– Надеюсь, не стоит беспокоиться о записывающей и подслушивающей аппаратуре? – уточнил он.

– Помилуйте, – развел руками Белкин. Он не лукавил, никаких «жучков» никто из убойного отдела не ставил. За «жучков», запущенных другими службами, он, естественно, ручаться не мог, но глубоко сомневался, что кому-то могло взбрести в башку их слушать.

– Момент второй. Я не буду вводить вас в долгие и запутанные взаимоотношения между лицами, о которых пойдет речь, а попробую обрисовать ситуацию буквально в двух словах.

– Ваше право.

Шалимов поставил трость к столу. Вовчик обратил внимание, что движения Бориса Сергеевича плавны и лениво-неторопливы, как у кошки.

– Да, еще один момент, который, впрочем, можно отнести непосредственно к теме.

Гибель Славы мало нас тронула, он не входил в число наших друзей. Однако мы крайне заинтересованы в раскрытии этого убийства.

Белкин поднял бровь.

– Сейчас поясню. Вы, несомненно, уже в курсе, чем занимался Слава. Газетчики дорвались до «клубнички». Но и без них никаких секретов о характере его истинной деятельности для вас наверняка не существовало.

– Разумеется. Газеты, кстати, писали и о вас.

– Что делать! Оговорить человека, когда-то сидевшего, ничего не стоит. Но беседа наша сугубо доверительная, и я не буду что-то вам доказывать. Скажу все же, что кое-что из написанного имеет под собой почву.

Белкин улыбнулся:

– Без проблем.

– Да, так вот. На сегодняшний день сложилась такая ситуация, что вину в смерти Мотылевского необоснованно возлагают на меня. Точнее, на моих людей.

– А это не так? – подковырнул Белкин.

– Это не так. Никто из моих людей не имеет отношения к этому делу. Поэтому-то мы и заинтересованы найти настоящего убийцу.

– Вот как? Какой же негодяй думает на вас?

– У Мотылевского, как вам известно, довольно мощная семья.

– И что же заставляет эту «семью» предполагать, что это вы убили их «папу»?

– Это довольно сложно объяснить, но я постараюсь.

Шалимов достал из пиджака навороченный портсигар и вытащил из него обыкновенный «Беломор».

– Около двух лет назад одна крупная компания, назовем ее А, решила построить в центре города элитный респектабельный комплекс для отдыха. Туда должны были входить ресторан, казино, небольшая гостиница европейского уровня и магазин. Все это планировалось разместить в одном здании – на Рябиновой, 25. Там когда-то был обычный жилой дом, пошедший на расселение в связи с капремонтом. Как вам, может быть, известно, для того чтобы оформить договор аренды помещения с последующим выкупом, надо предоставить в КУГИ документы, подтверждающие, что фирма располагает необходимыми средствами. Среди документов, к примеру, должны быть баланс предприятия и справка о средствах на его расчетном счету.

К сожалению, на тот момент времени фирма А не располагала такими средствами. Вы догадываетесь, выкупить дом целиком в престижном районе, это не дачу в Синявино построить.

Тогда руководитель предприятия обращается к своему знакомому «кенту», о, простите, Бога ради, к своему знакомому предпринимателю, директору компании Б. Тот не возражает перевести необходимую сумму на счет фирмы своего коллеги по бизнесу. Но с маленьким условием: деньги возвращать не обязательно, зато все доходы от будущего комплекса делить в отношении три к семи. Условие было принято, причем без всякого документального оформления, потому что, как я уже отметил, директора ходили в «кентах». Просто один написал другому расписочку на переведенную сумму.

Договор аренды для простоты был оформлен на фирму А. Потом началось строительство, длившееся до апреля этого года. И наконец в апреле комплекс был открыт, вы могли читать об этом событии в прессе.

И все бы прекрасно, но возникла неожиданная проблема. Приятель А решил отказаться от своего обещания платить треть доходов, а предложил вернуть занятую сумму с учетом инфляции плюс небольшие проценты. Вы понимаете, что такие повороты не приняты в деловом мире. Слово должно держаться.

– Понятно. И обиженный бизнесмен Б обращается к своим защитникам, то есть к «крыше».

– Обиженный бизнесмен обратился ко мне. Будем считать, что я действительно был и есть его «крыша».

– Соответственно, если я правильно догадался, – продолжал Белкин, господин Мотылевский являлся «крышей» фирмы А. Верно?

– Вы правильно догадались. И зная Славу, я могу предположить, что идея простого возвращения денег исходит от него, а не от директора. После этого мы несколько раз встретились с Мотылевским на высоком уровне и пытались урегулировать возникшую запутку. К сожалению, это так и не удалось сделать. Мотылевский не признает никаких методов, кроме силовых. Тем не менее, мне удалось договориться с ним еще на одну встречу, чтобы окончательно расставить все точки над «i».

– И что же?

– Встреча не состоялась по одной причине. Накануне Слава был убит.

В комнате повисла тишина. Белкин посчитал, что нет смысла затягивать переговоры.

– И теперь у ребят Мотылевского возникли кое-какие нехорошие подозрения в отношении вас?

– Совершенно верно.

– И вы хотите доказать, что убийство совершено не вашими людьми и инициатива исходит не от вас. Хорошо, если б Мотылевский остался жив, каковы ваши шансы получить эти тридцать процентов?

– Весьма невелики.

– А теперь?

– Как ни странно, еще меньше.

– Тогда чего вы переживаете? Идите и объясните это Славиным пацанам, они от вас и отвяжутся.

Шалимов улыбнулся.

– Спасибо за совет. Они не поверят, потому как, зная, что мы ничего не получим от предстоящей встречи, решат, что Шалимов убрал Мотылевского хотя бы по причинам морального удовлетворения. Но, поверьте, я не делал этого.

– Верю, верю. Я вообще всем верю.

– Для них же не достаточно одного моего слова. Им нужны более веские доказательства. Что поделаешь, благородство вырождается.

– И если вы не представляете этих доказательств…

– Пацаны не хотят крови, – неожиданно вступил в разговор Денис-Тутанхамон.

Вовчик так же резко ответил:

– Зато «пацаны» хотят ездить на «Мерсах» и отдыхать в Ницце. И считают, что для этого достаточно надеть бордовый пиджак, побрить макушку и сунуть в карман ствол. А когда оказывается, что пиджаков и пистолетов много, а «Мерседесов» мало, начинают искать справедливость с помощью этих самых пистолетов. Скромнее надо быть, товарищ, начинать с «Запорожца» и Крыма…

– Спокойно, Денис. Мы действительно, Владимир Викторович, не хотели бы затевать междоусобицу. Худой мир лучше хорошей войны.

– Так не затевайте.

– Мы встретились вчера с ребятами Славы. Они дали нам месяц на поиск доказательств. Потом последует ответный ход.

– А далее цепная реакция.

– Не исключено. Поэтому нам крайне важно получить эти доказательства. Понимаете, нужен даже не столько человек, сколько улики.

– Да, чего уж .тут не понять? Но, простите, я-то чем могу помочь? Я не знаю даже близких друзей Мотылевского. Где я вам раздобуду эти доказательства? У Славы, кроме той запутки, что вы мне рассказали, наверняка еще масса других. Тут года не хватит, чтобы разобраться… К тому же хочу заметить, что заказные убийства практически не раскрываемы, если исполнены грамотно. А Славу валили не пацаны зеленые. В смысле пацаны, но не зеленые. Вам же самим проще найти эти доказательства.

– Согласен. Мы уже задействовали несколько иных каналов помимо вашего. И не исключено, что мы получим кое-какую информацию. От вас же зависит ее реализация.

Понимаете?

Белкин безразлично ответил:

– Понимаю.

– И конечно, не за спасибо, Владимир Викторович.

Белкин оторвал глаза от эротического календаря под стеклом.

– Десять тысяч долларов, – Первая фраза, сказанная третьим гостем.

– Лучше ремонт этого помещения, – ответил Вовчик.

Шалимов еще раз улыбнулся.

– Базара нет. Спонсорство нынче модно. Итак, вы согласны?

– Согласен, но без всяких гарантий в успешном исходе.

– Разумеется. Но многое, конечно, зависит от нас. Вам, как я уже говорил, остается только реализовать информацию…

Нечаянно Белкин зацепил блюдце. Пружина внутри игрушки пришла в движение, и цыпленок несколько раз стукнул клювом.

– Что это? – удивился Борис Сергеевич.

– А, что-то вроде талисмана. Если меня ждут неприятности, он начинает стучать, и я отказываюсь от принятых решений. Шутка. Это просто игрушка. Кто-то забыл.

– Да, если бы он действительно мог предсказывать будущее, я, пожалуй, купил бы себе парочку в «Детском мире».

– Как мне выйти на вас, если что-то появится? По этой визитке?

– Да. Первый телефон установлен в офисе. До одиннадцати часов меня можно застать там, я провожу планерку. Второй – «Моторолла». На всякий случай вот вам еще один номер, Виктора Михайловича.

Спутник Шалимова протянул свою визитку.

– Еще раз прошу сохранить нашу беседу в тайне.

Борис Сергеевич плавным движением поправил волосы и взял трость.

– Всего доброго, Владимир Викторович.

– До свидания.

Троица вышла. На их месте тут же возникли Таничев и Казанцев.

– Ну что, Вовчик?

Белкин, как и обещал, все «сохранил в тайне»:

– Обычное дело. Война «крыш». Это приходил Шалимов со своими замами по экономической линии. У них с Мотылевским вышла запутка из-за какого-то борделя.

Накануне большой «терки» Мотылевского грохнули, и – теперь его пацаны грешат на шалимовских. И если последние не оправдаются, начнется бойня. Посулили нам десять штук баксов, если поможем. Я выторговал ремонт.

– Ты что, согласился?

– Без всяких гарантий, вдруг повезет. Это ж не взятка. Я их баксы и не взял бы.

Западло. На них кровушки много. А ремонт – дело другое. Пускай министерство пожирует немного.

– Они что, совсем оборзели? – возмутился Казанцев – Постреляют друг друга, а потом в ментуру приходят – защитите. Пускай сами разбираются.

– Это и смущает, – задумчиво произнес Таничев. – У них не принято обращаться в ментуру с подобными просьбами. Это их внутренние разборки. А такое обращение явно противоречит их кодексу чести. И идти им надо было не к Вовчику, а либо в РУОП, либо к нашему начальству, чтоб оно команду дало. А кто такой Белкин? Простой опер.

– Черт его знает, может, действительно приперло. Шалим, как мне показалось, опасается, что грохнут прежде всего его самого. А тут и к Богу и к черту побежишь.

– Да ну, это они красочки сгущают, – сказал Казанцев, – Так уж они и начнут стрельбу, перетрут еще разок и разойдутся.

– Извини… В том году, помнишь, за два месяца восьмерых тамбовских завалили. А все потому, что один гоблин другого козлом обозвал прилюдно. И понеслось – «За козла ответишь!». Все погибшие, между прочим, считались друзьями и ходили в одну школу.

Контрольные друг у друга списывали, из рогаток пуляли на переменах. Потом заменили рогатки на стволы. До чего дошло – после очередного убийства в милицию прибегали родители еще живых бандитов и требовали защитить мальчиков от покушений. Причем не скрывая, что их детишки занимаются непотребными вещами. Их спрашивают: «А с чего вы решили, что вашего дитятю убьют?». А они: «Как с чего? Ваську убили, Сережку убили, а мой в их бригаде числится, где гарантия, что он следующим не будет?». Вот так.

«Не дети наши виноваты, что бандитами стали, а нестабильное положение в обществе».

Демагоги. До скандалов даже доходило. Видишь, из-за «козла» восьмерых почикали, а тут такого авторитета уложили…

– А что за бордель?

– Понятия не имею. Сказали, что в прессе было. Элитный центр отдыха на Рябиновой.

– Знаю я эти центры. Наш ОНОН недавно накрыл один такой. У половины посетителей изъяли кокаин, у второй – «Экстази». Заметьте, там собиралась далеко не дворовая публика – богема, крупные коммерсанты, бандиты.

– Что-что изъяли?

– «Экстази». Пилюли такие. Одну сожрешь – и две недели кайф ловишь. На них обычно серп и молот выдавливают, либо зайчика плейбойского. Простому наркоману из подвала такая штучка не по карману. У этих элитных клубов основной доход валит не от продажи антрекотов и не от варьете с голыми пионерами.

– Да, возможно. Поэтому Шалимов и хотел наложить лапу на треть доходов. Хорошая жила.

– Знаешь что, Володя, ты не спеши лезть в это дело, – негромко произнес ПетровичПоверь моим седым волосам, они приходили не за этим.

Белкин пожал плечами:

– Ладно, тем более, я все равно не знаю, с чего начать. А поэтому займусь-ка я непосредственно обязанностями.

Он завел цыпленка и отпустил руку. Затем достал чистый лист:

«Секретно. Экземпляр номер… Принял Белкин. Агент Цыплаков. Место встречи обусловлено. Дата.

Источник сообщает следующие, ставшие известными ему факты:

Убийство преступного авторитета Мотылевского связано с финансовым спором о дележе доходов от элитного центра отдыха на Рябиновой, 25, с группировкой, возглавляемой другим авторитетом, Шалимовым. Однако на происшедшей после убийства «терке» Шалимов заявил, что не имеет к трагедии никакого отношения. Представители мотылевской группировки дали ему месяц срока для предоставления доказательств своей невиновности. Сам источник не располагает данными о том, что в преступлении замешан или не замешан Шалимов.

Задание. Продолжайте выявлять сведения о причастных к убийству Мотылевского лицах».

Глава 3

Опер территориального отдела Серега Викулов носил несколько обидную кликуху «Музыкант». Возможно, оттого, что учился в консерватории, откуда был репрессирован за неуспеваемость. А может, потому, что свою природную любовь к музыке широко использовал в нынешней работе. В частности, внедрил в отделе изобретение западных спецслужб из фильма про «ошибки резидента» – музыкальную шкатулку, которую несколько усовершенствовал.

В одну из камер отдела он вмонтировал пару динамиков, а в стол дежурного свой старый кассетник. Как только в камеру попадал какой-нибудь подозреваемый, Серега приносил кассету и заводил песню. На кассете была записана всего одна песня, но столько раз, сколько позволяло время звучания кассеты. Каждые сорок пять минут дежурный или его помощник переворачивали кассету, и песня, таким образом, звучала вновь и вновь.

Репертуар был подобран со вкусом. Для особо тяжелых случаев Викулов использовал дешевую отечественную попсу. Для менее крепких подозреваемых в ход шли национальные звуки народов Севера. Не брезговал Серега и западной музыкой, но использовал ее реже, в основном она предназначалась для лиц старшего поколения.

Посаженный в «шкатулку» клиент поначалу радовался… На нарах лежал мягкий матрац, нижняя часть стен была обита поролоном. И «прекрасный» голос Влада Сташевского ублажал слух: «Не верь мне, милая, не верь, не верь, не верь…». Вот такая забота о людях. Чтобы не было скучно, мы заводим вам музычку. Однако через полчаса человечек начинает с опаской поглядывать на стены, а еще через час он уже барабанит в дверь и исступленно орет: «Выруби!!!». А в ответ звучат все те же слова: «Не верь мне, милая, не верь, не верь, не верь…».

Еще через час товарищ тихонько начинал плакать, потому что понимал – до утра пластинку не сменят. Часа в три ночи камера сотрясалась от его прыжков, но предусмотрительно прибитый к стенам поролон гасил удары.

Утром, когда Музыкант выводил клиента из шкатулки, тот нервно смеялся, спрашивал, где он находится, и сам же отвечал: «Не верь мне, милая, не верь, не верь, не верь…».

После такой дискотеки разговаривать с ним было на удивление легко.

Некоторые все же не кололись, но после сеанса внимание их было заметно притуплено, реакция замедлена, а нервы порядком расшатаны. Так или иначе, клиент где-нибудь да прокалывался.

Серега не считал такой метод противозаконным, полагая, что если у товарища и могут быть претензии, то предъявлять их надо автору и исполнителю шлягера. В конце концов, сам он уже в течение десяти с лишним лет постоянно слушает «цеппелиновскую» «Лестницу в небо», но с ума до сих пор не сошел.

В работе Серега был фанатиком. Его отдел был самым худшим в районе, но если и держался на плаву, то только благодаря Музыканту. По всему району ходили анекдотические сплетни про Викулова. Многие просто считали его чокнутым.

Рассказывали, что когда он ехал с невестой в ЗАГС, то решил заскочить в отдел, выкатить коллегам-операм пузырь «Шампанского». Но узнав, что те колют квартирного вора, присоединился к ним, позабыв и про «Шампанское», и про свадьбу.

Спустя полчаса невеста пошла в отдел искать своего жениха, потому что время поджимало, а опаздывать на регистрацию не хотелось. Она застала Музыканта в белой свадебной рубахе, без галстука и без пиджака. Копна волос его была дико взъерошена, от дорогой прически, сделанной утром, не осталось и следа.

На регистрацию молодожены все же опоздали. Серега так увлекся, что с невестой чуть не случилась истерика. В довершение во время торжественной регистрации Музыкант настоял, чтобы обращение «уважаемые свидетели» всякий раз заменялось на «уважаемые понятые». Развелись молодожены через месяц…

Существовала еще одна крайне любопытная сплетня про Викулова. Когда у него не хватало денег до получки и ему не на что было купить продукты, он брал удочки и шел на пруд ловить с пацанами карасей и ротанов, которыми и питался по вечерам. Музыкант никогда не знал, что такое «левые» деньги, и никто не слышал, чтобы он брал взятки.

Когда Гончаров с Белкиным приехали по вызову дежурного, Музыкант был уже на месте. Он сидел на корточках перед трупом и внимательно рассматривал землю, освещая ее фонариком. Рядом с лежащим телом бегал небольшой пудель, не решаясь подойти к Сереге. Поодаль участковый записывал в блокнот объяснения какой-то дамочки неряшливо-пьяного вида.

– Здорово, Музыкант. – Белкин и Гончаров по очереди поздоровались.

– Привет, убойщики. С очередным вас «глухарьком».

– Спасибо. Выкладывай, что тут.

– Вон ту курицу видите? – Серега кивнул на женщину, с которой толковал участковый.

– Ну.

– Минут сорок назад она тут болталась. Навстречу женщина с пуделем. Эта решила пуделя подразнить. Пьяная, что возьмешь? Собака давай лаять на весь двор. Вдруг хлопок откуда-то сверху, выстрел. Затем второй. Первым этой пьянице капюшон на куртке пробило, а вторым… Во, женщине прямо в шею.

Вовчик присвистнул, затем поднял голову. Огромный дом-корабль отсвечивал окнами квартир еще не уснувших жильцов. Время – полночь.

– Установлена? – Он кивнул на лежащую женщину.

– Да. – Музыкант достал из кармана паспорт и протянул Белкину – Из того дома.

Вовчик открыл документ. Тридцать лет. Десятилетний сын. Мужа нет.

– Родственники в курсе?

– Откуда? Эта дура только сейчас нас вызвала.

Музыкант поднялся.

– Не видно ни хрена, темно. Хотел первую пулю найти. Вторая, наверное, в шее.

Он окинул взглядом огромный дом и прошипел:

– Ну, сука…

Белкин сунул паспорт в карман.

– Стреляли на лай собаки, не целясь, наверняка по-пьяни.

– Да уж, явно не заказное убийство, – согласился Паша, – Надо дом на уши ставить.

– Поставим, – зло отозвался Музыкант.

Подошел участковый.

– Серега, куда эту красавицу? Я закончил.

– Пусть в машине посидит в отделе поговорим поподробнее. Кстати, это твой дом?

Участковый кивнул.

– Кто там ствол иметь может?

– За всеми не уследишь, – начал оправдываться участковый. – Но один адрес знаю. В третьей парадной комитетчик живет. У него ствол на постоянном ношении.

– Жалобы были на него? Пьянство, дебош?

– Вроде нет.

– Ладно, проверим. Стреляли с последних этажей.

Подъехал ответственный от районного милицейского руководства. Ему еще раз рассказали ситуацию. Прокуратура, медицина и эксперты задерживались, что неудивительно. Ночью одна дежурная бригада на город.

– Дом сейчас пойдем шерстить? – спросил Музыкант у Белкина.

– Дождемся утра. Сейчас только панику поднимем. Если этот стрелок узнает, что кого-то завалил, ляжет на дно или свинтит. А так вычислим. Гончар, оставайся, ты все равно до утра, дождись прокуратуру, мы с Серегой в адрес сходим, может, родственники что знают. Я потом домой.

– Лады.

Белкин с Музыкантом двинулись в направлении черневшего невдалеке дома.

– Глупая смерть, – закуривая, негромко произнес Музыкант. – Обидней всего вот так.

Идешь, гуляешь, и на тебе. Молодая баба, жалко.

– Всех жалко. И любая смерть глупа. Вон когда бандитов убитых оформляешь, думаешь, туда ему и дорога, мудаку. А потом на родственников посмотришь, послушаешь их – и тоже вроде жалко. Тоже ведь человек, со своей пустой и не правильной жизнью…

Нет, некоторых все же не жалко. Попадаются экземплярчики. Дай закурить.

– Ты же футболист.

– Плевать. Приспичило.

Музыкант достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

– Пришли. Вон тот подъезд. Так, пятый этаж. Пошли пешком.

Дверь в квартиру была не закрыта. Белкин бросил недокуренную сигарету и прислушался.

– Бабушка, ну где же мама? Нам завтра в восемь вставать, везти Симбу на прививку.

– Ложись, Сашенька. Мама, наверное, болтает с кем-нибудь, с тетей Наташей, может…

Ложись с Богом, проснешься – мама уже вернется.

Белкин кивнул Музыканту:

– Пошли.

Они миновали небольшой коридор и остановились на пороге комнаты. Мальчик испугался, увидев двух незнакомых мужчин.

– Здрасьте…

Пожилая женщина лежала на кровати.

– Квартира Никитиных, да?

– Да, а что случилось? Вы кто?

– Да мы тут… Хм. Вы не могли бы пройти с нами на кухню?

– А бабушка не может ходить, она инвалид.

– А кто-нибудь еще есть из взрослых?

– Да, мама, но она сейчас гуляет с собакой. Белкин посмотрел на Музыканта. Серега не поднимал глаз от пола, боясь, наверное, смотреть на жильцов этой квартиры. Лицо же его было абсолютно спокойным. Но когда Вовчик нечаянно перевел взгляд на руки Музыканта, то увидел кулаки, сжатые до белизны на резко очерченных костяшках.

***

Костик, осмотрев двери, нажал звонок. Какого-либо плана он не вырабатывал, решив ориентироваться на ходу. Задача перед ним стояла не из простых. Ведь спросить напрямую «А не вы ли, часом, вчера палили из окна?» было бы крайне непрофессионально. К тому же он работал один, в отличие от остальных: Белкин проверял квартиры с Таничевым, а двое младших оперов, Колька с Лешкой, тоже составляли пару. Гончаров отсыпался.

В двух проверенных квартирах Костика постигла неудача. В первой прямо через дверь сварливый женский голос откровенно послал его, а во второй проживала глухая старушенция, которая так и не смогла понять, чего добивается от нее парень в мятой .рубахе и с алюминиевым крестом на шее.

Пока Костик делал отметки в составленном на пачке сигарет плане квартирного обхода и горевал о своих неудачах, двери открылись. За ними на фоне освещенного коридора вырисовывались контуры очаровательной фигурки. Разумеется, женской.

Фигурка кокетливо склонила головку на плечо и, вопросительно взглянув на Казанову, спросила:

– Вам кого?

Рот Костика автоматически расплылся в улыбке.

– Вас, конечно. Из ми-ли-ции.

– Из милиции?

– Д-да. По-го-во-рить.

Костик, словно погремушкой, помахал удостоверением.

Фигурка взяла влево, пропуская дяденьку-милиционера. Девушке было лет двадцать, может, чуть больше, и когда Костик увидел ее личико в свете коридорного бра, он чуть было не лишился дара речи. Принцесса. Нет, не принцесса. Королевна!

Тем не менее, он заставил себя оторвать глаза от девочки и бегло осмотрел коридор.

Судя по всему, в квартире жили египтологи, как подсказала Казанцеву ментовская эрудиция. На стенах были развешаны многочисленные папирусы с изображением египетских богов и закорючек-иероглифов.

У входа в комнату стояла статуя настоящего негра в позолоченной юбке. Казанова видел такие в учебнике истории. Рядом с негром висела огромная фотография пирамид.

Костик автоматически отметил, что фотография бракованная, потому что на ней не хватало верблюда и надписи «Camel».

– Слушаю вас.

– Простите, а как вас…

– Ира.

– Дело в том, Ирина… А может, пройдем в комнату, тут в двух словах не объяснишь…

Девочка пожала плечиками:

– Пожалуйста.

Казанова пропустил даму вперед:

– Пардон-с.

В комнате неуловимо витала та же атмосфера Древнего Египта. Правда, над кроватью висела репродукция более позднего периода, изображавшая обычную корзину с цветами.

– О! – воскликнул Казанова. – Шилов, если не ошибаюсь.

Девочка в изумлении подняла брови:

– Вы разбираетесь в живописи?

– Я много в чем разбираюсь, – уклончиво ответил Костик, потому что это была единственная картина, автора которой он знал. И то только потому, что в их туалете висел календарь с изображением этих же самых цветочков. В минуты «раздумий» автор запоминается волей-неволей. Особенно если поверх цветов наклеить непристойную картинку.

– Мне, вообще-то, не очень нравится Шилов. Техника, конечно, классная, но слишком уж идеалистично. Это мамина картина.

– Да, и я не в большом восторге от него. Простите, неужели и вы увлекаетесь Египтом?

Такая фраза была брошена Костиком явно по растерянности. Его могли не так понять и проверить, тогда как его познания в области египтологии ограничивались тем же учебником истории для пятого класса.

Казанцев плюхнулся в широкое кресло. Ирина тоже села.

– У меня папа археолог. Но мне и самой нравится Египет. Это так интересно, так романтично. Я не ослышалась, вы и в египтологии разбираетесь?

– Это мое хобби, – не моргнув глазом, соврал Костик, – Знаете, за день набегаешься, нервы помотаешь, а домой придешь, полистаешь книги, посмотришь картинки, так хорошо становится, все забываешь, прямо как в другой мир попал. Пирамиды, фараоны…

Какое величие!

Ирочка подставила ручку под подбородок и закинула ногу на ногу. Костика слегка передернуло.

– Да, это действительно величественно.

Далее Ирочка, закатив глаза к потолку, завела песню о величии Древнего Египта.

Некоторые слова Казанцев слышал впервые в жизни. «Эхнатон, Седьмая династия, Верхний Нил, Луксор, Карнак, Амон-Ра…» Нет, с ОМОНом он знаком хорошо, там у него работало несколько приятелей.

Он, не отрываясь, смотрел в глаза Ирочке и постоянно кивал, давая понять, что он со всем согласен и в вопросах древности не лох зеленый.

– Хотите, я покажу наши альбомы? Папа сам снимал, когда был в Египте.

– Вопрос! С удовольствием.

Ирочка поставила табуретку и полезла на антресоль.

Константин Сергеевич зажмурился от греха подальше.

– Вот, смотрите. Это Каир.

Костик подсел к Ирочке, нечаянно опустив руку ей на колено.

– Это Национальный музей. Там сейчас хранятся сокровища из гробницы Тутанхамона.

Костик кивнул.

– Качество не очень, там запрещено снимать со вспышкой.

– Красивая девочка, – ткнул Казанова в одну фотографию.

– Это, вообще-то, Тутанхамон. Неужели вы не узнали?

– Господи, действительно. Как же я не разглядел старину Тутанхамона?!

– Он не был стариком. Он умер в восемнадцать лет.

– Хм… В восемнадцать? И что, сам умер? Сомневаюсь я, однако, завалили, небось, парня по заказу. Эти, как их, жруны… не, жрецы.

– Что-что сделали?

– Ну, убили. С чего бы ему самому-то умирать?

– В принципе, есть подозрения, что так оно и было.

– Да, опера у них, наверное, никудышные были, расколоть не смогли. Попади к нам…

Костик расстегнул пуговицу на рубашке. Блеснул алюминиевый крест на давненько не стиранной веревке.

– Совсем недавно в долине Фараонов нашли еще одну гробницу, – продолжила Ирочка. – Было бы здорово, если б она оказалась не разграбленной.

– Наши нашли?

– Нет, американцы.

– Тогда есть шанс.

– Говорят, что скоро в Петербург приедет выставка из Египта.

– Мы обязательно сходим.

– Да, я мечтаю увидеть все своими глазами.

– А я-то уж как… – перешел на шепот Костик.

– Смотрите, а это египетский древний алфавит. Можно написать свое имя иероглифами.

Вас как звать?

– Константин.

– Это значит «постоянство».

– Да, да…

– А в профиль вы похожи на Рамзеса II. Вам никто про это не говорил?

– Ты первая. А Рамзес ничего мужик?

– У него было сорок две жены, и умер он в девяносто два года.

– Будь у меня столько, я б даже до утра не дожил.

– А вы бы хотели попасть туда, в древность, в Египет?

– Я мечтаю об этом каждую ночь. Мечтатель с профилем Рамзеса совсем уж откровенно прижался к Ирочке, а рука его переместилась по ее ножке чуть выше. Ирочка, впрочем, не обратила на это ни малейшего внимания, опять пустившись в рассказы про фараонов. При этом тоже перейдя на шепот:

– А моя самая большая мечта – побывать внутри пирамиды. Я обязательно поеду туда.

– Мы поедем туда вместе…

– Правда?

– Без вопросов.

Альбом с фотографиями упал на пол, потому что руки Ирочки покоились уже на казанцевских плечах, а их губы слились в страстном поцелуе…

Константин Сергеевич пришел в себя только за дверьми Ирочкиной квартиры.

Договорившись встретиться на следующей неделе, чтобы обсудить статью какого-то профессора-египтолога, он поцеловал девушку на прощанье. В полном блаженстве он брел по лестнице, забыв про все на свете. В подъезде было тихо. Костик достал сигареты и закурил. Все-таки одному работать не так уж и плохо. Работать… А, черт!

Казанова взлетел обратно к квартире и снова надавил на звонок.

– Ты что-то забыл, Костя?

– Да, одну вещь хотел спросить. Ты не знаешь, кто тут у вас стреляет из окон?

– А… Это, наверное, сосед снизу. Он, как напьется, начинает по лающим собакам стрелять. Папа делал ему замечания, да без толку.

– А в милицию не звонил?

– Нет. Страшно ведь. Сосед-то, знаешь, кто? Бандит…

***

Вечером того же дня квартиру соседа накрыли. В смысле сначала открыли, а потом накрыли. Без стрельбы, без штурма и без погони по комнатам. Применив старый способ «Ах, как нехорошо врать». Позвонили в дверь и спросили пьяным голосом Вадика.

Вадик оказался дома. Он мирно отдыхал на тахте. Двери открыла женщина. Как выяснилось позже, любимая женщина. Судя по синякам на ее руках и лице, любил Вадик страстно и пылко.

У окна, на полу, Музыкант, решивший составить компанию убойщикам, нашел две гильзы. Сам ствол оказался спрятанным в тайнике, который без труда обнаружили, стоило только посрывать обои со всех стен. Тайник, правда, находился в тахте.

Вадик поначалу попытался устроить диспут на тему «Нарушение уголовнопроцессуального законодательства и неприкосновенность жильца в переходный период», но развития спору не дали, уведя стрелка в отделенческую машину. Он еще не был в курсе, что прошлой ночью убил женщину.

«Любимая сожительница» не очень защищала своего милого. Вероятно, достал. Она подтвердила, что у него есть такой задвиг – стрельба на звук. Говорит, что навык очень может пригодиться в жизни. Что касается его бандитского настоящего, то она не исключает, что таковое существует. Правда, чем конкретно дышит Вадик и в какой команде практикует, она не знала.) Хотя, может, и знала, но не сказала.

Обстановочка в квартире была не ахти, и вряд ли стрелок занимал высокую должность в «колхозе». «Бык», ну, в крайнем случае, «бригадир».

Когда он, сидя в машине, увидел изъятый пистолет, то начал высказывать всяческие непристойности и утверждать, что не пройдет и суток, как его выкупит братва, что они, менты, все в кулаке, все куплены и всех их он видел на одном органе. Изобразить орган он не сумел – помешали наручники.

Музыкант, присутствовавший на выступлении, попросил Белкина привезти оратора к нему, если тот и дальше будет придерживаться такой же позиции. При этом он одарил «бычка» взглядом забойщика скота на мясокомбинате, отчего «животное» на время заткнулось. Белкин кивнул в знак согласия:

– Конечно, Сережа…

Следователь прокуратуры, дождавшись возвращения убойщиков, выписал постановление о задержании любителя стрельбы на звук.

– Ты что ему вменяешь? – спросил Белкин, когда следователь закончил.

– К сожалению, только сто шестую, неосторожное убийство. Ну, еще незаконное хранение оружия. У него же не было умысла убивать Никитину. Он нечаянно…

– И сколько ему светит?

– Года три.

– Три года за «мокруху»?!

– Извини, не я законы сочиняю.

Глава 4

«Секретно. Экземпляр номер… Принял Белкин. Место встречи обусловлено. Дата.

Агент Цыплаков.

Источник сообщает, что, выполняя ранее полученное задание, устанавливал возможные мотивы убийства преступного авторитета Мотылевского. Однако сведений, представляющих оперативный интерес, получить не представилось возможным. Работа затруднена тем, что источник не имеет хороших связей в группировке Мотылевского.

Задание. Продолжайте работу, устанавливайте связи».

Белкин сунул свежепринятое сообщение в корочки. Неделя прошла впустую. Он еще раз вызвал ближайших знакомых Мотылевского, но те, как и прежде, пожимали плечами.

Об истории с центром элитного отдыха не прозвучало ни слова.

На возглавляемое Мотылевским АОЗТ «Снежинка» Вовчик натравил налоговую полицию, но полицейские пока не отзванивались.

Петрович обещал было вытащить для беседы какого-то знакомого со своей бывшей территории, начинавшего по молодости вместе с Мотылевским, но сейчас знакомый пребывал где-то за «бугром».

Вовчик вспомнил, что скоро и ему в отпуск. Не очень удачное время начинался чемпионат ГУВД по футболу, и ему придется сидеть в городе. Но на недельку он все же сможет выбраться на родину, к матери. Подумав об отпуске, он вдруг вспомнил и про профосмотр – ежегодную медицинскую комиссию. А в поликлинике такие очереди.

Казанова вроде тоже собирался, надо будет с ним поехать, за компанию.

Телефон прервал мысли Белкина.

– Слушаю.

– Владимир Викторович?

– Да.

– Здравствуйте, вас беспокоит Виктор Михайлович. Помните?

Белкин быстро начал прокручивать в голове список своих знакомых.

– Да, конечно, – ответил он, так и не вспомнив.

– От Шалимова, – на всякий случай пояснил собеседник на том конце провода.

– Да, да, я понял.

– У нас есть для вас кое-какая информация. Вполне достоверная.

– Слушаю.

– За два дня до смерти Мотылевский повздорил с одним своим подчиненным и отстранил его от дел. Я выражаюсь фигурально.

– Понимаю.

– У Славы возникли подозрения, что тот работает не только на него, но и крутит что-то на стороне. В «Ромашке» между ними произошла довольно серьезная потасовка, во время которой Слава прилюдно обозвал подчиненного «козлом» и вычеркнул его из списка своих друзей. Это вполне серьезная причина для убийства. Тем более, что товарищ отличается необузданностью нрава. К тому же он сидит на игле, и у него немножко подтекает башка. Я думаю, вам достаточно только поговорить с ним. Он не может без дозы.

– Откуда вы знаете про разборку?

– Это нетактичный вопрос, Владимир Викторович, мы же говорили, у нас есть каналы.

– Давайте данные этого деятеля.

– Записывайте. Олег Рашидов, кличка «Таблетка».

– Как?

– Таблетка. Пишите адрес. Он живет там постоянно, и вечером его можно застать дома.

Вовчик чирканул адрес на календаре.

– Напоминаю, Владимир Викторович, что мы стараемся держать слово.

– Да уж, не забуду. Один момент, Виктор Михайлович, если Рашидов имел повод стрелять в своего хозяина, то он ведь тоже попал под подозрение мотылевских бойцов, верно? И неужели те не обсудили с ним этот вопрос?

– Дело в том, что для них существует только одна версия, вы знаете какая. Мы же считаем ее в корне неверной и хотим помочь вам найти другие варианты. До свидания.

Виктор Михайлович резко оборвал разговор.

– До свидания, – ответил Белкин, уже положив трубку.

– Кто это? – поинтересовался находившийся в комнате Казанцев.

– Те, шалимовские. Подкинули идейку.

– Реальную?

– Пока не знаю. У тебя есть планы на вечер?

– Поход в музей. В Эрмитаже выставка «Сокровища Древнего Египта».

– Совсем, что ли, спятил? Какой Египет? Поехали со мной, надо адресок проверить один.

– Во сколько?

– Часиков в восемь. Эрмитаж, между прочим, до шести.

– Эрмитаж, если честно, меня интересует не больше Египта.

– Бабы опять?

– Не без этого. Ну, ладно, завтра сходим. Позвоню, перенесу экскурсию.

– Да, скажи, что экскурсовод заболел.

– Пошляк. Я сейчас сгоняю по своим вопросам, а к восьми подгребу.

– «Ствол» возьми в дежурке.

– У меня на постоянке, – Костик поднял рубаху, под которой прямо за поясом был засунут пистолет.

– Не потеряй.

– Не потеряю.

В половину восьмого вечера опера вновь встретились в родной комнате. Дежуривший Петрович уехал на какое-то бытовое убийство. Гончаров был выходной после суточного дежурства. Младшие опера с сегодняшнего дня сгинули в учебном отпуске. Хотят стать умными, поэтому учатся. Им легче, они младшие, ответственности за низкую раскрываемость не несут.

– Погнали. – Белкин передернул затвор и сунул пистолет под мышку.

Они сели в «Жигули» начальника розыска, дежурившего сегодня по району. Машину они выпросили на час чуть ли не под расписку.

– Пионер Белкин!

– Я!

– Скажи честно и откровенно, глядя в глаза своим товарищам по отряду, сколько бандитских авторитетов ты лично завалил в этом учебном году?

– Кажется, троих.

– Как? Всего троих? Но на последнем собрании ты торжественно поклялся убрать пятерых! Тебя никто не тянул за язык. Так-то ты держишь свое пионерское слово?

– Я хотел… Не получилось.

– Плохо, пионер Белкин, плохо. Бери пример с Гончарова, он уже перевыполнил личный комплексный план. Сейчас мы ограничимся вынесением тебе строгого выговора и вызовом в школу родителей, но если и к следующему собранию ты не выполнишь обязательств, то лишишься галстука.

Водитель опасливо поглядывал в зеркало.

– Ребята, мне кажется, вы полнейшие идиоты.

– Спокойно, мастер. Следи за дорогой. Мы просто обсуждаем вчерашнюю газетную статью, где какой-то умник доказывает, что милиция убивает бандитских и воровских авторитетов.

– А вы не убиваете?

– Конечно, убиваем. Чем ты слушаешь? Казанова опустил боковое стекло и прикурил.

– Слышь, Вовчик, а как мы на этот адрес вышли, если что?

– Как всегда. Источник сообщил. А кто у меня источник, никого волновать не должно. Ни прокуратуру, ни суд, ни наше начальство, ни президента Ельцина. Оперативная информация, что глупые вопросы задавать? Это в Америке слово агентуры является доказательством, а у нас – фиг.

Дом, где жил Рашидов, находился в двадцати минутах езды от вытрезвителя, на территории соседнего района. Здание оказалось нового проекта, с длиннющими лоджиями, разделенными бетонными перегородками.

Ровно без десяти восемь опера замерли перед дверью рашидовской квартиры, внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся изнутри.

– Дома, – прошептал Казанова. – Я шаги слышу. Паркет скрипит. Давай, звони.

– Погоди. Я ничего не слышу. – Да ты чего? Во-во, слышишь… Вовчик, полагаясь на музыкальный слух партнера, нажал на звонок.

Однако кукиш. Паркет по-прежнему скрипел, но дверь открываться не торопилась.

– Засел, гад. Может, дверь вынесем?

– Чем, плечами? Давай подождем.

– Чего ждать? У меня время не казенное.

– Все равно ломать нельзя. Оснований нет. По «шапке» получим.

– Я с тебя худею, Вовчик. Первый раз, что ли? Погоди, я сейчас.

Казанцев сбежал вниз по лестнице и через минуту вернулся с бутылкой «Русской» в руке.

– Нашел время, – недовольно поморщился Белкин.

– Во, подвального разлива, специально выбирал. Сплошной керосин с примесями воды, – не обращая внимания на белкинскую реплику, ответил Казанова. – Сейчас убедишься.

Он зубами сорвал пробку и облил водкой нижнюю часть дверей. Потом достал из своей огромной поясной сумки, где помимо пистолета помещалась масса других необходимых вещей, зажигалку и, чиркнув ею, поднес огонек к дерматиновой обшивке.

Дверь мгновенно вспыхнула, едкий дым стал заполнять подъезд.

– Во, гляди. А мы эту гадость пьем. Чистейший бензин, хоть танки заправляй.

Затем он позвонил в соседнюю дверь. Через несколько секунд им открыл мужичок лет сорока.

– Товарищ, у вас тут пожар, – указав на горящую обшивку, спокойно произнес Костик, перед этим сбив пламя, чтобы создать впечатление, якобы дым валит изнутри, – Телефон помним?

– Да, да, сейчас вызову.

– Действуйте.

– Казанова, кажется, затухает.

– Какие проблемы, коллега? – Костик плеснул из бутылки на дверь. – Ах, классная водочка.

Затем снятым с ноги ботинком он снова сбил пламя. Поролон затлел, создавая дымовую завесу.

– Что ж там гореть может? – удивленно спросил Костик, когда отзвонившийся сосед вновь высунулся из своей квартиры. – Утюг, может, кто не выключил?

– Хозяев нет, они в командировке, а квартиру парню одному сдают. Он странный какой-то.

– В смысле?

– Как пьяный все время, а водкой не несет.

– Понятно.

Костик, повернувшись к Белкину, сделал пояснительный жест – пальцем в вену.

Белкин пожал плечами.

– Тогда точно утюг не выключил, идиот. А посторонние страдать должны. Не люди, свиньи. Сосед согласно кивал. Послышалась сирена пожарной машины.

– Надо бы встретить их. Сосед еще раз кивнул и побежал вниз. Костик быстро достал из куртки пузырь и добавил огоньку.

– Хорошо горим.

Пожарные бегом поднимались на площадку.

– Что горит?

– Да вот же, квартира. Смотрите, дым изнутри валит, надо дверь выносить. Хозяев дома нет, а может, угорели уже. Как бы на другие квартиры не перекинулось.

Пожарные действовали быстро и профессионально. Могучая дверь была вырвана из проема вместе с косяками. Комната успела наполниться поролоновым дымом. Двое в противогазах нырнули в смрад с огнетушителями наперевес. Старший стал отдавать команды по подключению воды.

Через полминуты из квартиры вышел один из пожарных.

– Все, не успели. Он уже того.

– Как того? – обомлел Казанцев.

– Угорел.

Костик и Белкин, позабыв о дыме, бросились в комнату.

Рашидов-Таблетка сидел в потертом кресле, склонив голову набок. Руки свисали плетьми, касаясь пола. Рядом с правой валялся полупустой шприц.

– Точно, угорел, – вздохнув, прокомментировал Казанцев. Он поднял правую руку мертвеца. – Тут уже не «дорога», а целая Байкало-Амурская магистраль.

Белкин по привычке нагнулся, осмотрев пол. Под задней ножкой кресла лежал предмет, напоминающий сломанный нож. Вовчик поднял его. Действительно, рукоятка ножа с кнопочкой на боку.

– Выкидуха, – заметил Казанцев.

Белкин осторожно нажал кнопочку. Пружина распрямилась, но вместо лезвия выскочила алюминиевая расческа.

– Оригинальная вшегонялка. – На зоне такие делают, пояснил Костик, Сувенир.

Белкин сложил расческу и сунул себе в карман.

– В коллекцию. Игрушка ему больше без надобности, а в моем музее такого экспоната еще нет.

Вовчик коллекционировал всякую блатную, зоновскую и бандитскую атрибутику.

Пожарные тем временем затушили источник возгорания и бегали по квартире, разгоняя дым и мух.

– Еще один секрет, – сев на диван, сказал Белкин.

– Тут как раз никаких секретов, – ответил Казанцев. – Сам себе капут. С дозой не рассчитал.

– Ну, ты же слышал, кто-то ходил по квартире?

Как бы отвечая на вопрос Белкина, из коридора, подняв вверх огромный хвост, вышел пушистый зеленоглазый котяра.

ЧАСТЬ 2

Поднимаясь в лифте, постоянно оглядывайтесь.

Рекомендация «Как не стать жертвой преступления».

Глава 1

– Кстати, к вопросу о судьбе. У нас в отделе лет десять назад был занятный случай. – Петрович положил ручку. – Безобидная ситуация. Ехала одна дамочка с вечеринки домой в автобусе. И так случилось, что ее прихватило. В смысле живота. Объелась оливок и миног. Так прихватило, что невтерпеж. Прямо в автобусе нельзя, не поймут. Решила дотянуть до леса. Как в песне. Есть на нашей территории небольшой лесок. Время, надо сказать, позднее, на улице мороз, и можно спокойно уладить проблему в кустах.

Дотерпела. Прыг из автобуса – и бегом к кустам по сугробам. Дальше подробности опускаю, стесняюсь. Короче, присела она и давай опорожняться. А потом получилось, как в рекламе, – «результат на лицо».

Под этим кустом храпел пьяный работяга. Он .тоже с вечеринки домой возвращался, в сильной стадии. Сердобольные и безголовые граждане выкинули его из автобуса на этой остановке, чтобы не лишал он их приятной поездки. Мужичок и побрел, куда глаза не глядят. Дополз до куста, рухнул и уснул.

Проснулся оттого, что ему по лицу жидким стулом вмазало. Да еще с характерным запахом. Что за ерунда? Сейчас узнаем. Хвать холодненькой ручонкой за теплое местечко. Дяденька Кондратий.

Дамочка вылетела на дорогу, не одевая юбчонки, чуть не угодив под колеса проезжавшего мимо милицейского УАЗика. Наш водитель едва машину не угробил, до чего удивлен был. Очень неожиданный ракурс. На вечернюю зимнюю дорогу выскакивает симпатичная дамочка с задранным подолом. Может, чего хочет?

А она орет, как собакой укушенная. Ей – что случилось? Почему крик и отсутствие нижнего белья? Она не отвечает, только в направлении кустов машет.

Наши стволы повытаскивали и пошли в заданном направлении. Нашли мужичка. А тот уже снова уснул, несмотря на неблагоприятные условия. Сержант давай его будить, и все больше ладошками по лицу. Разбудил. «Слышь, мужик, а что у тебя с рожей? Разбили, что ли?»

Короче, привезли дядьку в отделение, разморозили, умыли – вернее, сам он умылся, – потом в вытрезвитель сдали. Мужик утром с претензиями – а кто это меня обгадил, испортив лицо и новую куртку? Ему и отвечают-дурилка ты пьяная, да ты сейчас должен бежать в магазин, покупать корзину цветов и бутылку «Наполеона» и нести все это одной благородной сеньоре. Потому что если бы эта сеньора на тебя не насрала, лежал бы ты до сих пор под кустом, медленно покрываясь инеем. Замерз бы к черту.

Не знаю, подарил ли он дамочке цветы и коньяк, но с жалобами больше не приходил.

Вот ты, Паша, к примеру, что предпочел бы – благородную смерть на морозе или позорное дерьмо на лице?

– Что-то у вас с Белкиным темы странные – голая женская задница на фоне зимнего леса. Прямо навязчивая идея. – Такова жизнь.

Таничев вновь склонился над бумагами. Сидевший за своим столом Гончаров разбирал полученные в канцелярии бумаги. Заметив конверт, он разорвал его и извлек отпечатанные листы папиросной бумаги. Прочитав содержание, он неожиданно прыснул со смеху. – Ты чего?

– Да, после таких приговоров я действительно начинаю верить во все ваши байки. Я месяц назад запрос в горсуд отправил, хочу дело в архив списать. Без приговора, сам знаешь, нельзя. Теперь слушай. «Именем тыры-пыры, суд приговорил гражданина Скворцова Андрея Николаевича к высшей мере наказания, расстрелу с конфискацией имущества, и лишению прав управления транспортными средствами сроком на пять лет…» Ну как?

– Да ничего такого. Бандит, небось? Вот и будет на том свете на велосипеде вместо «Мерседеса» кататься. Целых пять лет. Очень справедливый, я считаю, приговор.

– Хорошо, слушай дальше. Про его подельщика. «Учитывая, что гражданин Сарафанов И. П. положительно характеризуется по месту жительства и работы, оказывал активную помощь следствию, чистосердечно раскаялся в содеянном, имеет на иждивении одного ребенка, суд считает, что его исправление невозможно без изоляции от общества. Тырыпыры, а поэтому назначает ему наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии усиленного режима». Это как прокомментировать?

– Очень просто. У вас, товарищ, свои понятия, а у нас свои. Может, по вашим понятиям за чистосердечное раскаяние и следует дать условный приговор, но по нашим – извиниподвинься. Марш на зону. А то до абсурда докатиться можно – завалит пятерых, чистосердечно раскается и гуляет себе дальше.

Паша отложил приговор и принялся изучать другие документы. Одним из них была «малява», найденная в передачке одному приятелю, сидящему в «Крестах», и направленная в их отдел для оперативного использования. «Маляву», скорее всего, написала женщина, потому что кроме бесконечно повторяющегося «люблю» в ней никакой оперативной информации не содержалось.

Прочитав ее, Паша глубоко вздохнул, еще раз убедившись, что жизнь за порогами тюрьмы не кончается, и, как бы ни был тяжел грех, совершенный сидящими, есть люди, которые ему верят и любят. «Маляву» тюремные опера вполне могли отправить адресату. Паша убрал бумагу в стол, не став выбрасывать ее, как обычно поступал с никчемными документами.

Однако следующее письмо отправилось прямо в корзину. Оно было перехвачено на пути в зону. Отправляли его вполне легально, но что-то оперчасти не понравилось в нем, и его решили передать в районный отдел. На конверте стояла серьезная резолюция одного из замов РУВД: «Тов. Гончаров, прошу проверить на причастность к убийству».

«Здорово, Серега. Пишет тебе твой кореш Валерик. Как живешь, братан? Сколько тебе осталось, братишка?» Дальше шли описание погоды, жалобы на отсутствие денег и счастья.

Но, видимо, в следующей части бдительные опера откопали какой-то подтекст:

«А на днях нажрался спирта. Вумат. Прямо из ведра лакал. Потом полез кататься на жопе с крыши. Зараза, упал прямо на ведро с граблями, все еб…ще себе разворотил, до сих пор не заживает. Вот так, братишка, и живем

– гуляем, пьем и девок жмем».

Паша оттопырил нижнюю губу. Так-с, кого из троих следует проверить на причастность – братишку Серегу, слаломиста Валерика или его задницу? И главное, на какое убийство?

Поэтому письмо, несмотря на всевозможные штампики и резолюции, летит в ведро.

Без граблей. Чудеса…

Звонит телефон. Паша снимает трубку и слушает. Через некоторое время кладет ее на место и негромко говорит Таничеву два слова:

– Поехали. Седьмая.

На этот раз убойщики приехали далеко не первыми, не повезло с машиной. Когда они подошли к дому, характерная для таких случаев толпа зевак уже облепила место происшествия. Издалека Паша заметил крутящегося в народе Музыканта и направился для начала к нему. Серега тоже заметил Гончарова.

– Привет, Серега.

Музыкант кивнул, повернувшись, бросил стоявшей с ним женщине: «Подождите»

– и подошел к Паше.

– Принимайте халтуру. Дождались. – Опять он? – Похоже, бляха. – Жива?

– Насмерть. Стали б вас вызывать. Подключайтесь.

Паша зло плюнул на асфальт. Седьмая женщина – и первая, которая умерла.

Предыдущие шесть, слава Богу, выжили.

Нападения начались неделю назад. В первый день пострадало сразу четверо.

Молодой человек вполне благопристойной наружности, с небольшой собачкойболонкой, заходил следом за какой-нибудь девушкой в подъезд, вместе с ней садился в лифт, после чего спрашивал этаж и, когда слышал ответ, выхватывал нож и наносил удары жертве в верхнюю часть тела – в шею, грудь, руки. Затем убегал, не беря у потерпевшей никаких вещей.

Все жертвы были молодыми, симпатичными Девушками из одного микрорайона, никогда не знавшими о существовании друг друга. Из чего напрашивался вывод, что товарищ страдает острой мозговой недостаточностью в крайне серьезной форме.

Один день он взял для перекура, после чего повторил вояж, немного переместившись в географическом отношении. Все остальное осталось без изменений – подъезд, лифт, собачка, нож.

Открытие второй части охотничьего сезона ознаменовалось нападением на двух девушек сразу. Обе, остались живы. «Скорая» во всех случаях поспевала вовремя, потому что происшествие быстро обнаруживалось. Но обычно при таких ранениях смерть от потери крови неизбежна.

Срочно создали оперативную группу, согнали человек сто ментов со всего города, составили фоторобота собачника и, снабдив приметами, разослали всех перекрывать возможные места появления маньяка. То, что это маньяк, сомнений ни у кого уже не вызывало. У последних двух жертв тоже похищено ничего не было.

Чертили схемы, пытались делать анализ и высчитать, где он объявится в следующий раз, совершенно забывая, что дураки не руководствуются никакой логикой и угадывать ход их мыслей – дело пустое.

Специально выделенная бригада ездила по психоневрологическим диспансерам и беседовала с врачами, предъявляя фоторобот. Но композиционный портрет – вещь весьма субъективная, и на его достоверность полагаться не стоило.

Прессу и телевидение пока не подключали, решив не создавать очередного ажиотажа.

Сегодня наверняка подключат, тем более, что придурок имел достаточно однообразный способ действий и всегда был с собачкой.

«Группу пролетарского гнева», то есть убойный отдел, тоже пока не поднимали по тревоге. Хотя товарищ и имел явное намерение убить, но ведь не убил, а убойщики вступают в бой только при наличии трупа.

Сегодня халява кончилась. Впрочем, что толку от одного человека, когда сто пятьдесят безуспешно роют носом землю?

– Что-нибудь есть? – спросил Паша у Музыканта.

– Как и в те разы, наверное. С теткой-то уже не побеседуешь. Со слов вон той бабули, женщина вошла в подъезд, правда, входил ли кто следом, бабка не заметила, отвернулась. Но это ни о чем не говорит. Последний раз он ждал жертву, вернее жертв, возле почтовых ящиков. Якобы газету доставал. Зато бабуля заметила, что минуты две спустя из подъезда вышел молодой парень в малиновой куртке, длинноволосый, в кепочке-бейсболке, с маленькой белой собачкой на поводке. Опять эта сука… – А куда пошел?

– Вон в тот подъезд. Мы слазили туда и обломились. Проходной.

– Ну, значит, не такой он и дурак, хочу заметить. А потерпевшая?

– Лет сорок, ничего особенного, одета неброско. Я насчитал четыре ножевых. Может, больше, там кровища сплошная. – Весело. Еще, кстати, не вечер. – Черт!

Подъехал автобус с районными экспертами. Постовой активно разгонял толпу, не очень стесняясь в выражениях. Странно, ничто не вызывает такого любопытства, как чужая смерть.

Про совпадение примет Паша спрашивать не стал. Они совпадали. Он помнил их наизусть – все уши прожужжали на сходках у начальника. Двадцать пять лет, малиновая куртка, длинные черные волосы, белая собачка-болонка. Малиновый цвет куртки тоже, кстати, говорил о том, что товарищ еще не окончательно спятил. На малиновом не видно крови…

– Твоя земля? – спросил Паша у Музыканта. – Да, – мрачно ответил Серега.

– Ты потом собери с участковых справки по обходу, ОПД все равно мне заводить.

– Хорошо. Хотя, может, попадется? Совсем уж оборзел.

– Чикатило двадцать лет ловили. – Эх… Подошел Таничев.

– Привет, Серега. Мужики, там муж тетки вернулся. Пойдем, покалякаем.

– А, – махнул рукой Музыкант. – Без толку. Что он вам скажет? – Все равно надо, хотя бы формально. Опера двинулись к подъезду. – Хуже всего, когда дурак, – опять запричитал Музыкант. – Никакого страха, никакого смысла. Опасный урод.

– Да, – ответил Таничев. – Дураки опасны. Недавно в нашем РУВД взяли на работу дурака. Следователем. Самого настоящего идиота, состоящего на учете в психушке. Как он прошел комиссию? Но раз взяли, значит, прошел. Сейчас, в принципе, всех берут. Так вот, для преступников это был самый опасный человек. Для преступников любого ранга – начиная от мелкого наркомана и заканчивая бандитским боссом.

Он, как это ни странно звучит, руководствовался только законом. Приносят ему, к примеру, дипломат с пятью тысячами баксов и говорят: «Давайте, товарищ, разберемся по справедливости. Не должен наш брат сидеть в тюрьме».

Дурик башку почешет, потом УПК откроет, полистает и отвечает: «А здесь про пять тысяч ничего не сказано, извиняюсь. Тут про арест сказано, извиняюсь». И хлоп братана за решетку.

Столько он за полгода пересажал, сколько иной за всю жизнь не смог. И не боялся ведь ничего – ни угроз, ни подстав. Одно слово, дурак. Я действую по закону, я действую по закону…

– А сейчас он где?

– Слили парня. Кто-то из крупных мафиози не на шутку встревожился, когда его братву в порядке живой очереди начали отправлять в тюрьму. И пожаловался руководству РУВД. Сначала попытались на взятке хлопца слить. Подключили РУОП, зарядили в дипломат такую сумму, что нам троим до конца дней хватит и детям еще останется. Ан хрен. Дурак опять в кодекс пальчиком потыкал и постановление на арест – будьте любезны. Ну, тогда пришлось действовать старыми методами. Нашли в деле какую-то незначительную ошибку и уволили.

– Ты хочешь сказать, что те, кто не берет и действует по закону, дураки?

– уточнил Музыкант.

– Не обязательно. Но в нашем следственном отделе такой прецедент был единственным. А сказать я хочу, что дураки опасны.

В подъезд посторонних не пускали. Опера кивнули постовому, и тот посторонился, пропуская их к месту происшествия.

Женщина лежала в лифте, свернувшись калачиком. Как говорят медики, в эмбриональной позе. В свете экспертизных юпитеров кровь выглядела неестественно яркой. Как большая, постеленная на пол красная тряпка.

Женщину, должно быть, застигнуть врасплох не удалось – на ладонях имелись многочисленные порезы. Наверное, это и сгубило ее. Предыдущие жертвы не оказывали сопротивления, поэтому собачник, нанеся два-три удара, убегал. Сегодня он, видимо, рассвирепел от противодействия и довел дело до ужасного конца.

Рядом с головой валялась небольшая дамская сумочка. Одета женщина была действительно неброско – обычное голубое платье в белый цветочек.

Она жила на пятом этаже. Муж сидел на кухне, подперев голову рукой и уставившись в одну точку. Он вернулся домой уже после трагедии и, постояв немного возле лифта, ссутулившись, поднялся в квартиру. С ним пока никто не говорил, давали время немного успокоиться. Ему было лет двадцать пять на вид, что немного удивляло, ведь его жене наверняка уже за сорок. Но любовь зла и часто выходит за рамки традиционных устоев.

Паша вытащил из-под стола вторую табуретку и достал блокнот.

– Простите, молодой человек, вы в состоянии отвечать на наши вопросы?

Парень вздрогнул и оглядел присутствующих:

– Да, да, конечно.

– Прошу не удивляться вопросам, может, они покажутся жестокими и нелепыми.

– Пожалуйста.

– Это ваша жена? Вы опознали ее?

Парень закрыл глаза. Чувствовалось, что его горе было неподдельным.

– Да, это Галя, – вполголоса ответил он.

– У вас есть ее документы?

– Да, секундочку.

Парень открыл дверцу настенного шкафа и достал пачку документов, перетянутых черной резиночкой.

Паша нашел паспорт и стал переписывать данные.

– Вы не расписаны? То есть она вам не жена?

– Она мне жена. Если для вас имеет значение штампик в паспорте, то для нас – нет.

– Вы прописаны здесь?

– Нет, Она прописана одна, вернее с дочерью.

– Сколько дочери?

– Одиннадцать. Галя поздно родила.

– А где дочь?

– Не знаю. Возможно, гуляет.

– Я правильно понимаю, есть еще настоящий муж?

– Нет, он умер пять лет назад. Сердце…

– Чем занималась Галя?

– Работает на кондитерской фабрике. То есть работала.

Молодой человек склонил голову над столом и зарыдал.

Музыкант с Пашей переглянулись. Петрович, решив не вмешиваться в разговор, спустился еще раз вниз, потолковать со свидетелями.

Парень поднял голову и вытер глаза:

– Извините.

– Ничего, ничего, мы понимаем. А вы сами, если не секрет, чем занимаетесь?

– Нет, конечно. Мелкая коммерция. Формально безработный. А так, что подвернется. В основном, рыба. Закупаю в рыболовецких совхозах и раскидываю по магазинам. На жизнь хватает.

– Ваши документы можно?

– Да, конечно.

Парень достал из заднего кармана брюк коричневые корочки.

– Там паспорт, права, пластиковая карточка – это пропуск в гараж.

– Да, я разберусь, Андрей Олегович.

Паша вновь взялся за ручку.

– Расскажите про сегодняшний день, – – вступил в разговор Музыкант.

Парень еще раз вытер глаза:

– Да все как обычно. Утром, часов в восемь. Галя пошла на работу, в полдевятого ушла Лена В школу. Я был дома часов до десяти, ждал звонка от партнера. Потом поехал на Садовую, там есть складские помещения, надо было договориться об аренде. Проторчал там до часу, ждал руководство. Затем прошвырнулся по автомагазинам, сгонял на авторынок, в Купчино. В машине глушок прогорел, хотел новый купить.

– У вас есть машина?

– Это Галина. От первого мужа осталась. Старенькая «копейка». Вся сыплется. Но еще бегает. Я по доверенности езжу.

– Сегодня вы на машине ездили?

– Да, разумеется. Где-то в половине четвертого я вернулся в гараж, поставил машину и пошел домой перекусить. Гараж у нас рядом, минут пять ходьбы. У подъезда народ, милиция. Я как чувствовал. Сон сегодня очень плохой снился.

Андрей снова положил голову на кулак.

– Еще один, не очень, может быть, корректный вопрос. Гале сорок один, вам двадцать пять…

– Ну и что? – резко вздернулся Андрей. – Я люблю ее, понимаете? Люблю!

Музыкант согласно кивнул:

– Где вы прописаны?

– В области, – ответил за него Паша, уже переписавший паспортные данные в свой блокнот. – Во Всеволожске.

– Там родители, – подтвердил Андрей. – У нас свой дом.

– Когда дочь возвращается из школы?

– Часа в два. Потом гулять уходит. Господи, ей-то как сказать?

– У Галины были какие-нибудь заморочки? Может, кто-нибудь ей угрожал?

– Какие заморочки могут быть у простого пекаря с фабрики? Не было у нее ничего.

– А по мужской линии? Она довольно симпатичная женщина, мог быть какой-нибудь горячий воздыхатель? Чересчур горячий?

– Я бы знал. Галя любила меня.

– А где вы познакомились?

– Случайно, на одной вечеринке, у ее подруги. Примерно год назад. Боже мой, за что же ее? За что?

– Не знаем. Может, ограбить хотели. Она стала сопротивляться, ну и…

– Да, Галя могла. У нее очень гордый характер.

Вернулся Таничев.

– Там прокуратура приехала. Серега, сходи, объясни им, что к чему.

– Вы останетесь жить здесь, Андрей?

Парень покачал головой.

– Нет. У меня с Леной не очень, да и вообще. Тяжело. Поеду к родителям.

– А Лена?

– Придется отправить к тетке. У Гали есть сестра на Гражданке, Других родственников нет. Скажите, вы найдете их? Найдете?

– Как повезет, старик, – тяжело вздохнув, ответил Гончаров.

Он убрал блокнотик и вышел из квартиры.

Дурак ходит по улицам. Длинноволосый клоун в малиновом балахоне и с маленькой болонкой. Он очень любит кататься на лифте. С девочками. Сумасшедший.

Глава 2

– Не, мужики, я с Белкина точно худею. Пошли с ним вчера профосмотр проходить в нашу поликлинику. Я первый осмотрелся, бумажку получил, что жив-здоров, сижу в коридоре, жду Вовчика. А двери там тоненькие, все слышно, о чем в кабинете базарят.

Врачиха Вовчику и говорит: «Молодой человек, вам бы надо обследоваться. У вас не все в порядке по мужской линии. А вы еще такой молодой. Должно быть, где-то простудились.

Вам грозит импотенция, если не принять мер».

Если бы мне такой диагноз поставили, я бы выпрыгнул из ее кабинета прямо в Мойку.

А Белкин: «Да Бог с ней, с мужской линией. Скажите, доктор, ногами-то я смогу двигать?

Скоро чемпионат ГУВД по футболу начинается!». Просекаете? Совсем двинулся.

– Казанова, не суди о людях по себе. Если человек любит играть в футбол, в этом нет ничего зазорного.

– Не, Петрович, я тоже футбол уважаю, но менять женщин на какую-то беготню по полю? Мрак. Кстати, видели телек вчера? Про маньяка нашего рассказывали. Пурги нагнали, как всегда. Если еще пара эпизодов приключится, женщины выйдут на улицы с плакатами.

Таничев закрыл стол и поднялся.

– Все, мужики, я отсыпаюсь. Если что, звоните, подойду. Паша, я тут бумаги оставил на столе. Будет время, отнеси прокурору. Он просил очень. И напомни ему насчет карточек.

– Хорошо, Петрович.

Карточки, о которых упомянул Таничев, были больной темой в отношениях между прокуратурой и милицией. Согласно установленной в Министерстве внутренних дел системе, преступление считается раскрытым не когда преступник оказывается за решеткой, а когда в информационный центр будет направлена специальная карточка, уведомляющая об этом. Карточку должен заполнять следователь.

Милицейские следователи вовремя заполняли карточки, потому что на них всегда имелись рычаги воздействия. А вот на прокурорских следователей, в производстве которых находились дела об убийствах, таких рычагов не имелось. Пардон, другое ведомство. И даже если все убийства в районе фактически были раскрыты, но карточки заполнены не были, считалось, что в районе нулевая раскрываемость. И по «шапке» в этом случае получали опера и их начальники, но не прокуратура.

Показатель по раскрываемости убийств считался основным. Доходило до того, что раскрыть преступление было легче, чем «выбить» из следователя статистическую карточку. И процентов тридцать рабочего времени уходило на «терки» с прокуратурой.

Высокое милицейское начальство стало применять старый принцип: «Бей своих». Не смог заставить следователя заполнить карточки – плохой опер. Подставляй задницу.

Опера крутились как могли. Кто-то таскал в прокуратуру водку и поил следователей, кто-то влезал в душу, кто-то сам заполнял карточки, давая следователю расписаться.

В некоторых случаях доходило до маразма. Говорят, в одном из районов опер, получив «строгача» за то, что не смог выбить карточки, пришел к следователю и заявил, что, если к вечеру тот не заполнит эти несчастные бумажки, он будет вынужден обратиться к братве. Следователь, естественно, принял это за шутку. Однако вечером, когда он шел по улице, рядом с ним остановился черный «Мерседес» с тонированными стеклами, из которого выплыли четверо ребят характерной наружности.

«Что ж, вы, товарищ, обижаете одного нашего знакомого? Мы не знаем, какие там бумажки вы не заполнили, но, если такие факты повторятся, вам придется ходить вприсядку».

При этом ребята похлопывали следователя по плечам своими громадными ладонями и очень кровожадно улыбались.

Чем закончилось дело, история умалчивает. Потому что, скорее всего, история была выдумкой доведенных до крайности оперов.

Сейчас вопрос с карточками стоял особенно остро. В Главке сменилось руководство, и показатели должны обязательно ползти вверх.

Появился Белкин. Он протянул Казанцеву бумажку и сел на свое место.

– Так, Рашидов Олег Васильевич, пара ходок, разбой и наркотики. Ну что ж, вполне мог не любить Мотылевского и пустить ему пулю в затылок. Но, к сожалению, если это он, то вряд ли мы его колонем, а? Мертвые молчат.

– В РУОПе нет на него информации.

– Это ни о чем не говорит.

Белкин раздвинул лежавшие на столе бумаги и, посмотрев на визитку под стеклом, набрал номер.

– Виктор Михайлович? Звонит Белкин. Вы уже в курсе, что ваша информация оказалась чересчур любопытной?

– Вы задержали Таблетку?

– В общем, да. Но у него случился интересный диагноз – смерть от отравления.

Передозировка одного веселого раствора. К сожалению, нам не удалось поговорить с ним по душам.

– Вы уверены, что он отравился?

– Позвоните в морг врачу, производившему вскрытие. Можете позвонить в территориальный отдел, я уверен, что материал по факту смерти бедняги уже в архиве.

Поэтому извините, Виктор Михайлович, но мы вряд ли привяжем Рашидова к убийству Мотылевского. Даже если найдем на дверях его пальцы. Надо что-нибудь еще.

Посущественней.

– Хорошо, – чуть помедлив, ответил шалимовский зам. – Хорошо, мы подумаем и перезвоним.

– Пожалуйста. – Вовчик положил трубку.

– Ну, как эрек… о Боже, реакция?

– По-моему, удивлен. Однако жаль, мы, похоже, останемся без ремонта.

Белкин извлек очередной чистый листок.

«Секретно. Экземпляр номер… Принял Белкин. Место встречи обусловлено. Агент Цыплаков. Дата.

Источник сообщает, что незадолго до смерти Вячеслав Мотылевский имел крупную ссору с неким Олегом Рашидовым по кличке Таблетка. Таблетка входит в группировку Мотылевского.

В кафе «Ромашка» Мотылевский прилюдно отстранил Рашидова от дел, обозвав его «козлом», что, по бандитским понятиям, является недопустимым. Источник не исключает, что Рашидов, будучи по натуре мстительным и неуравновешенным, мог застрелить своего бывшего шефа.

Задание. Продолжайте продолжать».

– Вовчик, ты бы дернул кого-нибудь из мотылевских бойцов. Узнать, была ли там в «Ромашке» заводочка у папы с сынком.

– Я звонил им. Правда, до нашего визита к Таблетке. Ответ, как всегда, отрицательный – «что-то не припоминаем». Про казино-бордель они тоже не припоминают. Ничего не помнят, двоечники.

– Так, может, они Таблетку и того… Шприц в вену. На всякий случай. Чтобы не гадать, он или не он. Пусть будет он.

– Сомневаюсь. Надо им со шприцами возиться, лишние подозрения вызывать. Проще в лесок или в речку.

– И то верно. Меня тут на досуге интересная мысль посетила. Если сейчас прочистить дно всех водоемов нашей Северной Венеции, то можно выловить столько «глухарей», что процент раскрываемости будет со знаком минус. Или вообще превратится в иррациональное число.

– Ничего подобного, товарищ математик. Наших ухарей-оперов ничем не удивишь. Процент останется тем же. То есть намеченным наверху. Все утонули сами. Сами.

– А если гиря на ногах?

– А то у нас самоубийц мало?

– А если полчерепа снесено?

– Упал с моста, по пути зацепив сваю.

– Хорошо, а нож в спине?

– Грибов объелся. Пошел ты подальше, выбрал тему. Когда найдем, тогда и будем думать.

– Да, господа, – вступил Гончаров. – Слышал бы вас кто посторонний… Точно, чокнутые.

– Да ладно. Вон я тут в соседний район ездил, в убойную. Во где мастера. В парке нашли скелетированный труп. Скелетированный, но с ножевыми ранениями. Вечный «глухарь». Одежда уже сгнила. Но ребята фантазией не обижены. «Давайте, – говорят, – ему форму оденем военную сороковых годов и на войну спишем». Полная чернуха.

– Ну и как, списали?

– Без понятия, но я не удивлюсь, если да. А что делать? Нормальные ребята вынуждены заниматься такими вот фокусами. Кио такое во сне не снилось.

– Система…

Высокий спор прервал телефонный звонок.

– Гончарова. Паша? Дежурный Королев. Сейчас позвонили из Центрального района. К ним пришел мужик и сказал, что это он порезал всех наших женщин. Я уже позвонил в группу по его поимке, они машину отправили за ним. Вы давайте тоже подключайтесь.

– Понял. Спасибо, Григорич.

– Да не за что.

Паша довольно потер ладони:

– Маньяк с повинной пришел. Наверное, после вчерашней передачи по телеку. Я помчался в группу. Его сейчас подвезут, послушаю, что толкует наш красавец.

– Позвони, как там.

– Если у них найдется телефон.

Паша, на ходу рассовывая по карманам блокнот, зажигалку, сигареты, покинул кабинет.

Через двадцать минут он был в территориальном отделе.

***

Лариса вышла из переполненного троллейбуса и одернула помятую юбку. Бардак, «час пик» давно закончился, а доехать до дома еще труднее. Сегодня отменили две лекции.

Маленький праздник. Родителей дома нет. Она договорилась с ребятами, что вырвется из института пораньше, наведет порядок, что-нибудь приготовит на скорую руку, и они устроят сабантуйчик.

Витька наверняка подарит ей цветы. Она призналась себе, что согласилась на этот сабантуйчик только из-за него. Витька такой смешной. Недавно он притащил в институт живую ящерицу и выпустил ее на лекции по начерталке. Пацан. Лариса знала, что по Витьке сохнут как минимум с десяток ее сокурсниц. И конечно, ей было хорошо от того, что он только ей уделяет внимание. Интересно, какую хохмочку он выкинет сегодня?

Лариса быстро пробежалась по расположенным вдоль остановки ларькам с продуктами, прикупила на оставленные матерью деньги овощей, колбасы и хлеба.

Спиртное и сладкое привезут ребята. На минуточку она остановилась у столбика из кассет. У нее ничего нет из музыкалки, а сабантуйчик без танцев

– это посиделки пенсионеров.

Лариса выбрала кассету, посчитала деньги. Как раз. Она купила сборник хитов, сунула в сумочку и быстро пошла к дому, время поджимало. До их дворика было минут десять ходьбы. Не очень удобно. Она миновала свой детский садик, пересекла еще одну улицу и направилась к девятиэтажному точечному дому.

На скамейке у подъезда никого не было. Соседские старушки выходят после четырех, когда становится немного попрохладней. А в этом году такой необычно жаркий май!

Лариса расстегнула пуговку блузки и зашла в. прохладный подъезд. Как во всех точечных домах, подъезд был просторным и хорошо проветривался ввиду наличия второго выхода.

Лифт был где-то наверху. Она нажала кнопочку, и он, громыхая, пошел вниз.

Неожиданно Лариса вздрогнула, что-то мягкое коснулось ее ног.

– Фу, Портер, фу. Извините, пожалуйста.

Девушка посмотрела вниз. Забавная белая болонка на поводке тыкалась влажным носом в ее туфли.

Лариса улыбнулась.

– Ничего.

Какая грозная кличка для такой собачки.

Молодой человек в малиновой болоньевой курточке подтянул поводок и улыбнулся Ларисе.

Она видела его впервые. В доме она жила с рождения и поэтому знала почти всех. Наверное, к кому-нибудь в гости. Симпатичный парень. Чем-то напоминает Витьку. Он, видимо, зашел следом.

Двери лифта раскрылись. Парень пропустил Ларису, затем зашел сам, резко дернув поводок. Собачка взвизгнула.

– Вам какой? – спросил он.

– Шестой.

– Мне третий. Поехали.

Лифт вздрогнул, поднялся чуть выше уровня лестничной площадки и неожиданно остановился.

Лариса удивленно взглянула на пульт управления. Парень большим пальцем держал кнопочку «стоп».

– Что-нибудь…

Досказать она не успела. Резкая боль пронзила все тело. Как будто до нее дотронулись раскаленным металлическим прутом. Она хотела закричать, но не смогла, в груди не было воздуха, поэтому изо рта вырвалось шипение.

Удар пришелся прямо в правую половину спины. Лариса смогла повернуться лицом к дверям и увидела улыбающееся лицо парня. Лицо монстра.

Она опустила глаза. На раскрытую щелочку ее блузки был направлен окровавленный нож. Лариса протянула к ножу руки, но в следующую секунду лезвие резко метнулось вперед, и девушку обдало новой болевой волной. На сей раз такой сильной, что ноги сами собой подогнулись, и она тут же упала на пол, свернувшись калачиком.

Парень отпустил кнопку «стоп» и нажал на первый этаж.

– Портер, ты опять заляпался. Мне надоело тебя мыть.

Он вышел из лифта, нечаянно поддав ногой вывалившуюся из женской сумочки кассету с хитами…

Глава 3

– Значит, ты и есть тот человек, который режет женщин и девушек в лифтах?

– Да, это я.

– И с какой целью ты совершаешь эти, как бы полегче сказать, подвиги?

– Я получаю импульсы. Я убиваю не девушек. Это посланницы ада.

– А ты кто сам?

– Избранник. Я послан освободить Землю.

– Ну и хорошо. Миссия вполне ответственная и почетная. Давай теперь займемся конкретикой. Сколько же раз, товарищ народный избранник, ты получал импульсы?

– Семь раз.

– И ты помнишь те места, где нападал на женщин?

– Я не нападал на женщин, я выполнял миссию.

– Хорошо, хорошо, выполнял миссию.

– Да, я помню эти места.

– Ты можешь показать их?

– Могу.

– Идем дальше. Чем ты наносил удары, в смысле выполнял миссию?

– Кухонным ножом.

– Где сейчас нож?

– Я выбросил его в кусты.

– Ты помнишь, где эти кусты?

– Да, помню.

– И покажешь нам?

– Конечно.

– У тебя есть собака?

– Да.

– Какой породы?

– Болонка. Белая болонка.

– Где она – сейчас?

– Я утопил ее.

– Господи, на фига?

– Так мне велели. Я выполнил миссию. Я поразил семерых, магическое, божественное число.

– Тоже мне, Герасим с Му-Му… Значит так, сейчас поедешь с нами, покажешь, где выбросил нож. Затем те места, где ты миссию выполнял.

Хорошо.

– Паша, можно тебя на секунду? – негромко позвал Гончарова Музыкант.

Оба вышли за двери. С «избранником» остался третий опер.

– Ну что, позвоним в прокуратуру? Пускай проводят уличную. Вполне возможно, что этот «избранник» не врет. «Крышу» у него капитально заклинило. Для начала найдем нож.

– Пусть по карте покажет, где теток резал.

– Я предлагал. Он не из нашего района. Плохо ориентируется. С болонкой-то совпадает. Чего гадать? Поехали.

– Хорошо, звони в прокуратуру, я позвоню экспертам, пускай пришлют человека с видео, надо записать. Да, понятых бы еще…

– Сделаю. Сейчас выдерну пару судимых. Через час милицейский автобус с прокурорско-экспертной бригадой, понятыми и «избранником», прикованным наручниками к запястью Викулова, отъехал от 'отдела. Паша остался на базе, решив по возможности максимально раздобыть сведений о жизни сдавшегося маньяка. Он перешел в кабинет Музыканта. Последний делил его с молодым опером, недавно пришедшим из школы милиции.

Паша поздоровался с ним и попросил воспользоваться телефоном.

– Над чем страдаем? – спросил он, накручивая диск.

– Опер зло стукнул ладонью по пачке бумаг, лежащих на столе:

– Во, отечественный бизнес. У нас тут недавно мигрелы шиномонтажную мастерскую открыли. Теперь каждое утро я получаю по десятку заявлений от автомобилистов по поводу пробитых колес. Мне друг один рассказал, мигрелы пацанам по штуке отстегивают, а те ночью колесики шилом или ножичком протыкают. Идиоты. Пацана, если постовые и задержат, все равно не привлечешь, только подзатыльник подаришь. А мигрелы, естественно, клешнями разводят «Извыны, дарагой, какие калеса?».

– Да, – усмехнулся Паша, – это по-нашему. Как у Жванецкого. Чтобы холодильники ломились от яств, надо покупать маленькие холодильники. А что делать? Ты вот себя на их место поставь. – Паша положил трубку, линия была занята. – Колеса водители не так уж часто протыкают. И если просто сидеть и ждать клиентов, бизнес засохнет. А мигрелы тоже кушать хотят. Брось ты, по сравнению со строителями «пирамид» или бандитскими «папами» они святые люди.

– Мне от их святости не легче. Целыми днями сижу и списываю в архив эти сраные колеса. А у меня «земля» тяжелая, одни грабежи. Когда ими заниматься?

Паша не стал больше убеждать молодого коллегу и вновь принялся накручивать диск телефона.

Автобус с «избранником» и его почетным конвоем вернулся через час. Серега ввалился в кабинет, рухнул на стул, чуть было не сломав его, и зло пробасил:

– Ну, мудила…

– Нашли нож? – полюбопытствовал Гончаров.

– Какое… Сначала на Гражданку потащились, мол, там кусты растут. Приползли, говорим, показывай, где перо. Этот козлина-«избранник» вдруг вспоминает, что кусты не здесь, а на Канонерском острове. Ни фига себе разница. Ладно, поехали. А там он начинает петь, что кусты в Купчино. На нас уже понятые как-то нехорошо смотрят. Я тогда отвел этого маньяка в сторонку и спрашиваю, так, слегонца: «Слушай, депутат Балтики, а ты, часом, не свистишь? Может, не стоит в Купчино ехать?». А он как заржет и говорит: «Стоит, стоит, я так люблю кататься на машинке». Ну, я…

– Он жив?

– Жив. В общем… Ох, дежурный сейчас психушку вызывает. Я подозреваю, что «избранник» вчера телек посмотрел.

– Да, я замечал: как о крупном происшествии объявят, так на другой день всякие «избранники», как тараканы, ползут сдаваться. Этот, наверное, из той же стаи.

– Да уж.

Затрещал местный телефон. Музыкант снял трубку и вяло ответил:

– Слушаю, Коля.

Через минуту он так врезал трубкой по аппарату, что пластмасса разлетелась по всем углам комнаты.

– Спокойнее, Серега.

– Сука! Он подрезал еще двоих. В том же районе.

– Живы?

– Да. Обе в больнице. Одна студентка, вторая безработная.

– Может, не он?

– Опять малиновая куртка и болонка. Я поехал в больницу, попробую поговорить с девушками.

– Давай поделимся, быстрее будет. Я к студентке, ты ко второй.

– Хорошо, только, Паша, поподробнее.

– Не учи.

Паша проверил, на месте ли его блокнотик, и вместе с Музыкантом отправился в дежурку выяснять, в каких больницах находятся раненые.

«Секретно. Экземпляр номер…

Место встречи обусловлено.

Агент Цыплаков. Дата.

Задание. Вам необходимо установить личность неизвестного, совершающего нападение на женщин в лифтах. Его приметы: возраст 20-23, среднего роста, длинные черные волосы, одевается в малиновую куртку и черные брюки. Ходит с белой болонкой.

Задание дал Белкин».

Студентка была в сознании. Изрядно поругавшись с врачами реанимации, облачившись в бахилы и малостерильный халат, Паша проник в послеоперационную.

Стараясь не зацепить капельницы, шланги и прочую медицинскую технику, он взял табуретку и подсел к девушке.

– Лариса, да?

– Да, – полушепотом ответила она.

– Ты шибко не переживай. Я говорил с врачами, ничего серьезного, через недельку будешь бегать, как пионерка. Давай так, я буду рассказывать, а ты добавляй или исправляй, если я что напутаю. Идет?

– Лариса чуть заметно кивнула.

– Это случилось где-то в районе часа дня, да? Хорошо. Ты возвращалась домой, шла с остановки, верно?

– Да.

– Он зашел следом. Молодой парень, длинные черные волосы, малиновая куртка и белая собачка.

– Вы, вы его поймали?

Паша покачал головой.

– Ты не первая, к сожалению… Вот, взгляни, похож?

Паша поднес к глазам студентки небольшой листок с композиционным портретом маньяка, составленным со слов других потерпевших.

– Да, похож. Хотя я плохо запомнила. Все случилось очень быстро.

– Он что-нибудь говорил?

– Спросил, какой этаж.

– И все?

– Да, больше ничего.

– Он что-нибудь забрал у тебя? Золото, деньги?

– Нет, когда меня выносили, санитар отдал сумочку соседке.

– Ты не заметила ничего необычного в его поведении или внешности?

– Необычного? Вы считаете, что просто так ударить ножом человека – это обычно?

– Не лови меня на ошибках, я плохо владею русским.

– Он был очень спокойным. Он не был взволнован.

– Да, обычно при таких делах сильно потеют ноги.

Девушка закрыла глаза.

Паша понял, что шутки в данном учреждении неуместны.

– Вот еще, – проговорила Лариса, не открывая глаз. – Он назвал свою сучку. У нее такая необычная кличка.

– Какая? – Паша наклонился поближе к студентке.

– Портер…

***

– Надо дать повторное объявление по телеку и поместить фоторобот в газетах.

Внешность он не изменяет.

– Значит, он не видел первую трансляцию. Если же он срисует свою физиономию в газете или на экране, затихарится.

– И, тем не менее, это лучше, нежели оформлять трупы.

– Да, всяких мудаков я навидался – и насильников, и грабителей, – но чтоб просто так мочить баб?!

– Откуда мы знаем, просто или не просто? Может, он кончает в штаны, когда режет? Лет десять назад по Невскому гулял один придурок и протыкал шилом женские попки. Кайф ловил, как будто шарики воздушные хлопал.

– Его поймали?

– Поймали. После того как половину гуляющих по Невскому составили переодетые менты. В то время это можно было позволить, вал не тот, что сейчас. Если б наш придурок родился лет на десять пораньше, его давно бы взяли. Под каждым кустом засада бы сидела.

Паша выкинул в форточку окурок. Буквально через мгновение из-за окна послышалась чья-то ругань. Гончаров вернулся к столу.

– Его болонку зовут Портер. Это сорт пива. Может, он имел отношение к пиву? Работает на каком-нибудь пивоваренном заводе или раньше работал, а?

– Толку-то? У нас четыре или пять заводов. Это нереально.

– Все равно ничего лучше нет. Пускай хлопцы, вместо того чтоб на остановках впустую торчать, берут фотороботы и едут по заводам. За два дня справятся. Вдруг кто опознает?

– Ладно, подкинем идейку. Да, кстати, тебе тут из прокуратуры следак звонил. Что-то хочет разузнать по поводу той, которую насмерть. Просил перезвонить, как объявишься.

Паша переставил телефон поближе к себе и набрал номер.

– Здорово, Семеныч. Гончаров. Тебя уже обрадовали еще парочкой эпизодов?

– Да, слышал.

– Чего хотел?

– У нас тут в коридоре сидит одна дамочка. Подруга той, убитой. Говорит, что кое-какие ее вещи сейчас в квартире потерпевшей. Ключи от квартиры у меня. Дочку забрала к.

Себе сестра убитой, но ключи я им не отдал, пускай побыстрей оформляют опекунство.

Разрешил взять детские вещи и одежду для похорон. Дверь там опечатана.

– А сожитель?

– Я его выгнал. Он там не прописан, поэтому пускай к себе во Всеволожск едет.

– Ну, и чего ты хочешь?

– Я сейчас дам женщине ключи, она заедет за тобой в отдел, и вы сходите. Дом у вас под боком.

– Очень интересное занятие.

– Не канючь. Я тебе одну интересную вещь сообщу взамен.

– Ну?

– Помнишь пушку, которую вы у стрелка по собакам нашли?

– Само собой.

– В ноябре прошлого года в Выборгском районе из нее стреляли во время налета на квартиру. Тяжело ранили хозяина.

– А этот что говорит?

– Пока ничего. Он все ходатайства пишет. «Я отказываюсь давать показания в связи с плохим самочувствием. Улучшению самочувствия может способствовать встреча с адвокатом один на один». И так далее.

– Ладно, я перезвоню выборгским операм, Пускай из него жилы тянут. Сделают опознание, пальчики проверят. Никуда не денется. Главное, что он упакован, а в «Крестах» не шибко покуражишься. Ты лучше пару карточек скинь, с прошлого месяца обещаешь. А то я свою «крышу» попрошу, они тебе «стрелочку» быстро забьют…

– Хорошо. Где тебя найти?

– Седьмой кабинет. У Музыканта.

– Я ее направляю. Жди.

Паша повесил трубку.

Музыкант порылся в карманах висевшей на спинке стула куртки, достал кошелек, открыл его и, вздохнув, убрал на место.

– Паш, одолжишь? Хоть червонец, до получки.

Паша вынул из брюк бумажник и протянул Сереге десять тысяч.

– Слышь, Серега, это правда, что ты карасей ловишь, когда «бабок» не хватает?

Музыкант сердито нахмурился:

– Вранье. Увидели один раз с удочками, теперь пускают сплетни. Что мне, одолжить не у кого?

– Тебе не надоело на «земле»? Сколько ты уже в отделе?! Лет шесть?

– Семь.

– Переходи к нам. У нас вакансия. Хватит с колесами и паспортами ковыряться.

Музыкант не ответил. Он открыл свой взлохмаченный телефонный блокнотик и начал кому-то названивать.

Глава 4

Паша сорвал бумажные бирки с замочных скважин и открыл дверь.

– Заходите, Людмила Ивановна.

Женщина сняла туфли, прошла в комнату и села на диван.

Гончаров при посещении чужих квартир ботинок не снимал. Потому что в некоторых квартирах было грязнее, чем на улице, особенно если в них мочились на пол. Носки потом не отстирывались никаким «Тиксом».

Людмила Ивановна была ровесницей погибшей. Она пояснила, что познакомилась с Галей еще в техникуме, то есть лет двадцать назад. После окончания учебы их служба не прерывалась до последних дней. Она бьиа свидетельницей на Галиной свадьбе, потом крестной матерью Алены.

Паша безразлично кивал, пока она рассказывала кусочки своей биографии. Он не спрашивал ее ни о чем, его мало интересовала история чужих для него отношений.

– Простите, можно я немного посижу? Мне не очень хорошо. Знаете, я не могу представить, что не услышу больше Галин голос.

Паша опять безразлично кивнул.

– Бога ради.

Лариса Ивановна продолжала:

– У меня много связано с этой квартирой. Ведь может так получиться, что я здесь в последний раз.

– Почему? Дочка же осталась?

– Да, конечно, но Леночка же не будет жить одна. А с Галиной сестрой у меня не очень…

Ужас, как все быстро, сначала Сережа, потом Галя…

– А этот, ее нынешний муж?

– Я немного не понимала Галю. Любовью там, конечно, и не пахло. Мне кажется, она просто боялась остаться одна.

– Это у вас она познакомилась с ним?

– Да, у меня. Он, в общем-то, случайно зашел. Хотя чаще всего люди находят друг друга именно таким образом.

Паше показалось, что в последних словах Людмилы Ивановны прозвучала потаенная зависть.

– Вы не спешите, молодой человек? Я побуду еще немного?

Паша спешил, но торопить женщину не стал.

Он присел на стул и тоже начал рассматривать комнату. Обычная обстановка обычной квартиры. Ему почему-то вспомнились слова Петровича, что никто сейчас не застрахован от криминала – ни президент банка, ни рабочий жилконторы.

На мебельной стенке, выстроившись в ряд, стояли забавные меховые игрушки.

Игрушки были действительно необычны, Паша никогда не видел таких в магазинах.

Как бы прочитав мысли Гончарова, женщина поднялась с дивана и подошла к игрушкам.

– Это Галя сама шила. Правда, здорово? Она очень любила это занятие. Сначала шила для Леночки, потом просто так.

С минуту посмотрев на игрушки, Людмила Ивановна направилась во вторую комнату.

Паша на всякий случай двинулся следом.

– Это Леночкина комната. Смотрите, это она вместе с Сережей. Совсем маленькая.

Женщина подошла к детскому письменному столу и взяла в руки фотографию в рамке.

– Хорошенькая девочка.

– Да, ничего.

Людмила Ивановна обвела взглядом комнату и, тяжело вздохнув, вернулась в гостиную.

Паша украдкой взглянул на часы. Женщина заметила его движение.

– Да, да, я иду, извините. У Галочки должен быть мой фотоаппарат, она брала у меня, когда в отпуск ездила. Еще набор посуды… Она отмечала сорокалетие Сережи, было много народа.

– Вы знаете, где лежат вещи?

– Фотоаппарат, наверное, здесь. – Людмила Ивановна открыла бар и достала «мыльницу» «Кодак». – Если вы сомневаетесь, я могу принести паспорт на него.

– Верю, верю. – Паша еще раз взглянул на часы.

– Сервиз тут, в шкафу.

– Пожалуйста.

Людмила Ивановна извлекла из платяного шкафа картонную коробку и стала засовывать ее в полиэтиленовый пакет.

– Я помогу, – перехватил коробку Гончаров. Засовывая сервиз в пакет, он ненароком коснулся руки Людмилы Ивановны. Она заметно дрожала.

– Что с вами?

– Извините, нервы… Галочка…

Женщина заплакала.

Паша понял, что уйдут они из квартиры нескоро, и мысленно поблагодарил Семеныча.

– Идем, идем, извините…

Подруга прошла в прихожую, где наделю туфли. Затем, вытерев слезы, она взяла пакет и произнесла:

– Спасибо. Извините еще раз. Я готова.

Паша согласно кивнул и вышел из квартиры. Пытаясь справиться с незнакомым замком, никак не желающим закрываться, Паша украдкой бросил взгляд на ожидавшую женщину. Людмила Ивановна сильно побледнела и кусала свои пухлые пунцовые губы.

***

– Представляешь, Костик, какая у них была любовь? Первое, что увидели археологи, открыв саркофаг, был засохший букетик незабудок. Среди золота, украшений, несметного богатства. Она положила цветы последней, и даже через столько лет они не рассыпались в прах и не истлели.

Казанова, выбросив окурок сигареты в Неву, согласно кивнул:

– Любовь – не картошка.

Как это ни парадоксально звучало, Костик, оказывается, очень давно не гулял с девушкой. «Гулял» – это от слова «прогуливаться». Обычно он не тратил драгоценное время на принятые условности типа ухаживаний, вечерних вздохов под луной и прочих кино-книжных глупостей. Он прямо и открыто говорил очередной своей знакомой, чего он от нее хочет. И, как правило, отказа не получал. Действовали какие-то тайные чары, заложенные в него Матерью Природой. Вроде гипноза.

Поэтому, гуляя сейчас с Ирочкой, он чувствовал себя несколько скованно.

– У нас тут тоже одна история была. С саркофагом. Забавный случай.Костик взял Ирочку под руку. – Получил один лейтенант очередное звание и решил по этому поводу вмазать со своими собратьями-ментами. Обычай такой звездочки обмывать. Святое дело. Обмывали втроем, и очень сильно. Так сильно наотмечались, что новоиспеченный старлей самостоятельно двигаться уже не мог. Но у нас есть еще одно правило – сам погибай… ну, дальше ты знаешь.

Взяли двое еще державшихся на ногах третьего и потащили домой, благо жил он рядом с отделом. Все бы хорошо, но во дворе бедняги оказался не закрытым люк. Куда старший лейтенант в темноте и угодил. Эти стоят мамочки, кореш сквозь землю провалился. Потом дошло. Стали звать: «Шура, Шура…». А Шура башкой стукнулся и в нокаут ушел.

Ребята, к их чести, бедолагу в люке не оставили. Кое-как достали. Повезло, что люк с лесенкой был. Притащили старлея домой, открыли двери, положили на диван. В квартире никого, жена где-то задерживается. Шура, извиняюсь за столь неблагозвучную подробность, начал блевать. Все еще не приходя в сознание. Ребята и тут не оставили друга в беде, дотащили до туалета, положили его буйну голову на унитаз и ушли иа квартиры, хлопнув дверью.

Шура же, проблевавшись вволю, пришел в сознание. Последние его связные воспоминания относились к тому моменту, как он провалился в люк. И что же он видит, очнувшись в туалете? Он ничего не видит, потому что друзья, экономя электроэнергию, выключили свет. Зато слышит журчание воды в трубах. И шестым чувством понимает, что он еще в люке. Караул! Надо выбираться. Он взбирается на унитаз и пытается дотянуться до свободы. АН Фиг. Потолок.

Шура, естественно, думает, что какие-то уроды задвинули крышку. Все, саркофаг.

Обмыли звездочки. Замуровали живьем в люке.

Начинает старший лейтенант орать и вопить, стоя на унитазе и постукивая ручонками по потолку.

В этот момент зажигается свет, и в туалет заходит жена бедняги. И знаешь, что спросил Шура, увидев супругу?

– Что?

– «Мариша, а ты что, тоже в люк провалилась?»

Ирочка рассмеялась.

– Если честно, скорее всего, эта история не имела места в жизни, просто вспомнилась, когда ты заговорила про саркофаг.

Они свернули с набережной, решив пройти к станции метро дворами. Время приближалось к полуночи, и хотелось успеть до закрытия подземки.

– Красивый двор, – подметила Ирина.

– Да, ничего.

– Сейчас таких не строят.

– Не до того, людям жить негде.

На скамейке, под роскошным деревом, заседала небольшая компания неблагородного происхождения и воспитания. Мат был слышен во всех соседских дворах.

– Пошли быстрее, – шепнула Ирина.

Костик не возражал. Слишком часто по утрам, рассматривая сводки, он узнавал о жутких и диких происшествиях, случавшихся на улицах города. »…Группой подростков избит гражданин такой-то; с открытой черепно-мозговой травмой он доставлен в больницу, где, не приходя в сознание, скончался…» »…Без видимых причин избит группой неизвестных гр. такой-то. Диагноз – разрыв печени, перелом трех ребер, ушиб головного мозга. Состояние крайней тяжести…»

«Бакланы». Обкурившиеся своей дури или перепившие керосина. Казанова ненавидел «бакланов».

Их все же заметили. Один отделился от компании и догнал.

– Мужик, штучку не одолжишь? Пивка бы.

Товарищу было лет восемнадцать, но его еще не повзрослевшее лицо с козлиной бородкой не сочеталось с крепко сбитой, накачанной в зале фигурой. Жилетка, надетая на голое тело, подчеркивала достоинства комплекции. Это Казанцев выглядел по сравнению с ним подростком.

– Не одолжу. Пиво вредно для печени.

– Я не просек, мужик! Ты что, залу…ся?

Дальше понесся малоприятный «базар».

– Товарищ, мы тебя трогали? – как можно спокойнее ответил Костик, наблюдая, как еще четверо отделились от скамейки и дружно направились в их сторону.

Он взял Ирину под руку и пошел к выходу со двора.

– Э, погоди-ка, мужик, давай побазарим. Успеешь еще своей телке сунуть.

Костик повернулся.

– Чего пялишься, убогий? «Очко» заиграло? Сейчас зафиксируем.

– Валера, клиент что-то не понимает?

– Клиент жадный.

– Зато девочка у него ничего.

Ирина прижалась к Казанцеву.

Всем было до двадцатника, и все были пьяны. Но главное, они были в стае.

– Ну что, куколка, может, посидишь лучше с нами?

– Смотри, как прилипла.

Ирина прошептала:

– Ребята, ну, пожалуйста… Что вам надо?

В отличие от древнеегипетского, язык современности не отличался изысканностью выражений.

– Отвалите, мужики, – не двигаясь с места, произнес Казанцев.

– Сначала ты дашь нам закурить, – Валерик пустил струю дыма в лицо опера и небрежно похлопал своей здоровенной рукой по его щеке.

– Хорошо, держи… – Костик достал пачку «Космоса».

Парень презрительно усмехнулся. Хилятик.

Однако то, что произошло в следующую секунду, заставило его немного протрезветь.

«Хилятик» резко сунул правую руку куда-то за спину, и через мгновение в лоб Валерику был нацелен черный ствол со вставленной в дуло сигаретой.

– Ну, держи, держи…

Тем не менее, винно-водочные пары еще заглушали всякий страх, и отступать от задуманного плана очень не хотелось. Что за на фиг?

– Он у тебя пистонами заряжен или спичками?

Парень протянул руку к пистолету, но тут же отдернул, потому что из дула вырвался столб пламени, и грохот выстрела заставил присесть. Где-то за спиной послышался звон разбитого стекла.

– Второй влетит в башку. – Костик опустил пистолет до уровня лба собеседника.

– А это тебе за «девочку». – Удар в пах согнул Валерика в поясе.

Кто-то из парней попытался приблизиться, однако Казанова резко развернул руку.

– Стоять, «бакланы»! Не дай Бог… А теперь быстро по норам, крысы, и если еще раз я увижу вас в этом дворе, перещелкаю по очереди.

Ирина неожиданно закричала. Казанцев вздрогнул и повернулся к ней, что в подобной ситуации было весьма неблагоразумным поступком.

Один из парней, согнувшись, прыгнул на опера. Ввиду большой разницы в весе Костя не смог удержаться на ногах и покатился на газон, не выронив при этом пистолет. Тут же он получил сильный удар туфлей в правую половину живота. На мгновение он поднял глаза и увидел надвигающуюся на него огромную тень.

Костик выставил перед собой показавшийся ему неимоверно тяжелым пистолет и нажал на гашетку…

Глава 5

Таничев вернулся с устроенной сходки в РУВД необычно рано.

– Твою три-господа-бога-душу-мать! Казанова человека подстрелил. Только этого не хватало.

– Где? – Белкин с Гончаровым задали вопрос одновременно.

– В центре. С девкой гулял, какие-то орлы прицепились.

– Насмерть?

– Да нет, ерунда, ляжку прострелил. Все равно черта с два отпишешься. Туда группу ночью вызывали.

– А Казанова где?

– В местном отделе. Я сейчас туда рву. А то никто ничего толком не знает.

– Ты один едешь?

– С начальством. Вы тут, мужики, дурью не майтесь, надо поднять что-нибудь.

– Ты брякни оттуда.

– Лады.

Таничев сгреб со стола все бумаги, сунул их в ящик и вышел из кабинета.

– Туфта какая-то, – проговорил Гончаров. – Казанова спокойный, как танк, это умудриться надо заставить его вытащить «ствол».

– Плохо, если он под газом был. Вылетит из ментуры.

– Да лишь бы не посадили, а работу найдем.

– Я схожу в дежурку, узнаю поподробнее.

– Давай.

Вовчик вышел вслед за Таничевым.

Паша вылез из-за стола и начал нервно расхаживать по кабинету. Действительно, никто из нас не застрахован от криминала.

Он, конечно, не знал, что там с Костиком приключилось, но предполагал, что, если б тот был без оружия, дело могло бы закончиться куда плачевней.

Всеобщая мозговая недостаточность в острой форме. Общество маньяков, бандитов и «бакланов». Без намеков на хотя бы временную остановку.

Паша подошел к столу Петровича. У Таничева под стеклом лежал тетрадный листок с тремя словами, написанными красным фломастером: «НИКОМУ НЕ ВЕРЫ».

Петрович как-то говорил, что эта бумажка заменяет ему все ведомственные приказы и инструкции, все кодексы и своды законов, все учебники и все бестолковые речи начальства на оперативных совещаниях. Всякий раз, когда он слушал расстилавшегося перед ним травой собеседника и уже готов был поверить его стуку кулаками в грудную клетку, он смотрел под стекло и, читая надпись, покачивал головой: «Извини, приятель, ты меня не убедил».

Порой это действительно помогало. Попадались такие артисты, до мастерства которых очень далеко звездам нашего экрана. Трудно не поверить. Невозможно не поверить. И даже хочется посочувствовать, понять и помочь. АН нет – «НИКОМУ НЕ ВЕРЫ».

Паша не до конца принимал этот девиз, полагая, что хоть кому-то надо верить. Зато он разделял другое правило Таничева: «Ничего не происходит просто так». Любому, даже самому пустяшному событию должно найтись хоть какое-то объяснение. Кусочки мозаики, собранные вместе, должны образовывать цельное полотно. И если какой-нибудь кусочек выпадает, надо искать этому разумное объяснение. Чудеса бывают только в снах и сказках.

Паша вспомнил вчерашний день. Что-то выпадало из мозаики, что-то не находило объяснения, что-то не давало покоя. Может, бледное лицо Ларисы Ивановны, может, ее губы, может, сам визит в квартиру Галины. Так ли нужен на второй день после смерти лучшей подруги забытый фотоаппарат и столовый сервиз? Да, это выпадает. Это не объясняется обычной, житейской логикой. Здесь не надо быть Перри Мейсоном.

Паша сел за стол Таничева и уставился на три слова: «НИКОМУ НЕ ВЕРЫ». Первое и последнее правило. Никому не верь, никому… Он закрыл глаза.

«Можно я посижу немного, мне очень плохо… Я не могу представить, что больше не услышу ее голоса… У меня много связано с этой квартирой, ведь может так получиться, что я здесь в последний раз… Это Галя шила. Правда, здорово? Она очень любила это занятие. Сначала шила для Леночки, потом просто так…»

«Она очень любила это занятие…»

«Она очень любила это занятие…»

Бледное лицо, явное расстройство…

«Я здесь в последний раз…»

Паша тряхнул головой. Мозаика…

Через секунду он уже лихорадочно листал верный блокнотик, пытаясь найти нужную страницу.

Никому не верь, никому не верь, никому не верь…

***

– Леночка, я понимаю, тебе очень тяжело, я не могу представить себя на твоем месте, хотя уже взрослый и многое повидал. И все-таки давай еще раз все рассмотрим, как взрослые люди. Мы делаем это, чтобы поймать…

Окончание фразы Паша договаривать не стал. Слово «убийца» режет слух при общении с детьми.

Девочка сидела на том месте, где вчера сидела Людмила Ивановна, и, наверное, не понимала, чего от нее добиваются. Паша и сам не мог до конца понять, чего же он добивается. Каким-то образом объяснить несколько нелогичное вчерашнее событие.

Хотя, может, это только ему кажется, что оно нелогично. Любой другой, выслушав Пашу, покрутил бы пальцем у виска. Сестра Галины стояла возле дверей и раздраженно смотрела на Гончарова. Что он хочет от ребенка? Девочке и без того тяжело…

– Леночка, сосредоточься. Посмотри еще раз… Все ли в порядке в комнате, все ли так, как всегда? Ты ведь живешь здесь. Что-то необычное сразу бросится в глаза. Не волнуйся, мы никуда не спешим. Ну?

Девочка сидела, как в школе за партой, положив руки на колени, послушно слушая учителя.

– Нет, я ничего не вижу.

Паша выпрямился: «Черт, „пустышку“ тяну».

Никому не верь…

– Леночка, это твои игрушки? Я слышал, мама их сама шила. Очень красивые…

Девочка перевела глаза на сервант, а затем повернулась к женщине.

– Тетя Дня, кто-то забрал моего клоуна. Моего любимого клоуна…

Ребенок неожиданно громко заплакал:

– Где мой клоун? Он был там, рядом с мишкой.

Леночка вскочила с дивана и подбежала к женщине, уткнулась лицом в ее платье.

– Отдайте мне Сеньку! Отдайте!

– Леночка, он найдется, наверное, мама убрала его…

– Он все время стоял здесь… Мама не могла убрать его…

Плач девочки перешел в настоящую истерику.

Тетя Аня бросила еще один осуждающий взгляд на стоявшего посреди комнаты Гончарова.

– Делать вам нечего…

– Скажите, вы, случаем, не знаете, на какой фабрике работала Галя?

– Конечно, знаю. На «Маяке».

– Еще один вопрос. Может, очень несуразный. У вас, а точнее – у Гали, есть знакомые сотрудники милиции? Мужья подруг, братья там, не знаю кто еще.

Тетя Аня покачала головой:

– Не слышала.

– Ладненько. Пойдемте. Леночка, мы обязательно найдем твоего клоуна. Как его звать?

Кажется, Сенька? А во что он был одет?

Девочка немного успокоилась и потерла глаза:

– В такой красный пиджачок с заплатками и зеленые штаны. Тоже с заплатками. А на ногах туфельки с шариками.

– Завтра я привезу тебе твоего клоуна.

– Правда?

– Спрашиваешь.

– Я буду ждать. Я сейчас у тети Ани живу. Вы знаете ее дом?

– Ну, я же как-то нашел вас. Пойдемте, Анна Григорьевна, я спешу. Ключи будут в прокуратуре.

Паша выпустил тетю Аню и Леночку, закрыл уже знакомый замок и, не став опечатывать двери, сбежал вниз по лестнице.

Истина, еще вчера казавшаяся бесконечно расплывчатой, потихоньку начала принимать видимые очертания.

***

Посетив кондитерскую фабрику, Паша перекусил в пышечной и вновь отправился в микрорайон, где жила Галина.

Не без труда отыскав кооперативную автостоянку, он зашел в дирекцию, размещавшуюся в кирпичном домике-скворечнике на бетонных сваях.

Полная женщина, сидевшая за столом, по-видимому, бухгалтер, выслушав Гончарова, отрицательно покачала головой:

– Мне кажется, со сторожами говорить бесполезно. Через ворота проезжают десятки машин, и запомнить время прибытия каждой нереально. Тем более, что никто и не засекает. Зачем?

– Я с вами совершенно согласен. Я так хотел, на всякий случай.

– Погодите, молодой человек. – Женщина повернулась к дисплею компьютера.

– Я, похоже, все-таки смогу вам помочь, но только если у вашего человека есть магнитная карта.

– Да. – Паша начал хлопать по карманам в поисках своего блокнотика. – У него есть магнитная карта.

– Тогда посмотрим. Дело в том, что у нас большая часть гаражей переведена на магнитные карты. Это гораздо удобнее – не надо возиться с пропусками, не надо выбивать плату с должников. Ворота просто не откроются, если имеются задолженности по взносам, да и сторожам проще. У нас раньше были угоны, сейчас нет.

– Это трогает. А время здесь при чем?

– В компьютере есть все – данные машины, данные хозяина вплоть до серии и номера его паспорта и водительского удостоверения, его взносы в кооператив. Плюс то, что вас интересует. При въезде-выезде машины фиксируется время и поступает на компьютер.

Эти сведения хранятся всего десять дней, затем автоматически стираются из памяти.

– Лихо! – потер руки Паша. – Заведу, пожалуй, себе такой же, чтоб потом вспоминать минувшие дни.

– Десять дней еще не прошло?

– Слава Богу, нет.

– Давайте данные машины и дату.

Гончаров протянул блокнотик, в который он педантично переписал всю информацию о сожителе Галины.

Бухгалтер начала щелкать кнопочками.

– Вам повезло. Записывайте.

Паша перегнулся через стойку, посмотрел на дисплей и ухмыльнулся. «Никому не верь!» Даже если все очевидно и бесспорно.

– Скажите, пожалуйста, а данные о судимости ваша машина предоставить не может?

– Нет, – усмехнулась бухгалтер. – Но, в принципе, будь у меня модем и код допуска – пожалуйста.

Паша вытянул подбородок.

– Какая хорошая машинка. А скажите, к примеру, можно ли вытащить из какого-нибудь американского банка круглую сумму и перевести на ваш счет?

– Думаю, что это вполне реально. Тут один хакер ко мне клинья подбивает. Кандидат наук, а нынче БОМЖ. Живет у нас в пустующем гараже. Все пороги уже обил – дай поиграть, да дай. Но я его отваживаю. Ведь действительно. переведет на наш кооператив валюту из Национального банка Америки, потом ведь не оправдаешься.

Паша вылез из «скворечника», спустился по лесенке и вновь пошел в знакомый двор.

Он остановился возле подъезда, где жила Галина, и осмотрелся, пытаясь вспомнить маршрут убийцы. Наконец он увидел проходной подъезд, где исчез парень, и направился туда.

Подъезд отличался той нередкой особенностью наших домов, которая называется «А год назад у нас был дворник». Прикосновения волшебной метлы бетонный пол не ощущал месяцами.

Мусоропровод, куда скидывался не только хлам, но и пищевые отходы, благоухал, как сортир очкового типа. Гончаров осторожно миновал двери помойки, на верхнем торце которых примостилась впечатляющих размеров крыса, и, миновав узкий коридор, оказался на противоположной стороне дома. Набрав в легкие свежего воздуха, он снова вернулся в подъезд, погрузившись в «сладостный» аромат.

Вход в подвал был прикрыт металлической решеткой. Паша дернул на.весной замок и убедился, что тот не содержит внутри никакого закрывающею механизма к такая вещь, как ключ, здесь абсолютно лишняя деталь.

Толкнув решетку, он спустился по захламленной мусором лестнице вниз. К аромату мусоропровода добавился запах кошачьей мочи и затухшей воды. Однако эта адская смесь не очень смутила Пашу. Они столько раз выезжали на трупы БОМЖей, обитавших в таких вот норах, что выработали иммунитет против любой вони.

Он нашел выключатель и щелкнул тумблером. Удивительно, но в подвале зажглась лампочка. Пол был песчаный, словно пляж на Финском заливе. Держись и загорай. С крысами за компанию. Солнца, правда, маловато.

Согнувшись, чтоб не расшибить голову, Паша пошел вдоль стены подвала, всматриваясь в «пляжный ансамбль». Голых девчонок и киосков с газировкой не наблюдалось. Только какой-то дурень наклеил на стену достаточно красочные рекламки «Китикэт» и «Херши-колы». Не иначе, о бездомных кодаках и кошечках заботился.

За изгибом водопроводной трубы-артерии Паша засек торчащее древко лопаты. Он извлек орудие труда и осмотрел его лезвие. К сожалению, кроме того, что лопатка изготовлена на радиозаводе им. Калинина, Гончаров ничего не установил.

Он присел на корточки и стан рассматривать пол-пляж под другим углом зрения, Как тому учит наука криминалистика. Здесь могут быть следы. «Следы, следы! Друг, туда не ходи, там следы, прошу, друг!!!»

Следы, может, когда и были. «Следы на песке». «Я готов целовать песок, по которому ты ходила…» Ах, как романтично! Но этот песок целовать не хотелось.

«Скажите, Холме, что это за шум?»

«Это вода спешит по трубам».

«А почему воняет дерьмом?»

«Это элементарно, Ватсон. Наклал кто-то…»

Паша, не выпрямляясь, «гусиным» шагом дотащился до самого темного угла подвала.

Грунт здесь имел несколько другой состав. К песку добавились комки земли и грязи.

Ассорти-драже. Тает во рту, а не в руках.

Разумно рассудив, что зыбучие пески в питерских подвалах – вещь невозможная, Гончаров воткнул лопату в землю-матушку и начал копать, подбадривая себя тем, что пираты водились везде, а зарытые клады не писатели выдумали.

Клад, который он увидел, поразил его настолько, что, выбросив лопату и не опасаясь разбить голову о потолок, он стремительно выскочил из подвала на лестницу и начал хватать ртом спертый воздух подъезда. Придя в себя, он закрыл решетку, повесил бутафорский замок и позвонил в ближайшую дверь.

– Телефон есть? Милиция!

– Пожалуйста. А чем это от вас так пахнет?

– Подвальная милиция, БОМЖей ловим.

– Давно пора, житья нет. Вон телефон.

Паша набрал номер:

– Семеныч, здоров. Достоевский-Гончаров беспокоит. У тебя адрес этой подруги, что вчера вещи забирала, имеется? Отличненько. Теперь телефон. Мерси.

Паша нажал на рычаг и набрал еще один номер.

– Людмилу Ивановну могу иметь? Очень жаль. Это из милиции… Куда?! Давно?! Чтоб вы все…

Очень коротко и ясно.

– Виноват, благодарю, – откланялся он перед хозяйкой квартиры.

– А в соседний подвал пойдете? Там тоже живут.

– Не пойдем! Сейчас везде живут. БОМЖи тоже люди, побыли бы сами пару дней без крыши над головой…

Не слушая ответных фраз, Паша вылетел из квартиры, скатился по лестничным ступенькам и помчался в территориальный отдел.

Глава 6

– Я имею удовольствие сообщить вам, что не содержащая сахарного песка жевательная резинка «Ксилит» с диролом наконец-то одобрена Министерством внутренних дел для потребления сотрудниками как единственная резинка, стимулирующая работу головного мозга и предстательной железы.

Произнеся сию сложную скороговорку, Таничев упал на свой стул.

– Ну что, Петрович?

– Плохо, Вовчик. На Казанову вешают всех собак. Не правомерное применение оружия, превышение власти, злостное хулиганство. Хорошо хоть в оскорблении президента не обвинили. Идиотизм…

– А этот, раненный, кто?

– Да никто. Обморозок местный. Его опера как облупленного знают. Бандит с примесью «баклана»… А что Казанове делать было? Я сам не знаю, как бы себя вел, будь на его месте. Пятеро на одного… А поди докажи теперь. Во-первых, этот член бритый вроде как потерпевший, во-вторых, Казанова-мент, в-третьих, не па своей территории и в нерабочее время.

– Хороший подходик. Что ж нам теперь, в нерабочее время и из дому не выходить? Да и потерпевший потерпевшему рознь. Жаль, что не в нашем районе. Здесь бы Мы быстро утрясли.

– Ты ведь глянь, он же мог свинтить, и никогда б его никто не нашел. Так нет, «скорую»

Вызвал, жгут наложил собственным ремнем, а теперь еще и крайним стал. Сполочизм, никто ментам не верит.

– Ты сам все время твердишь: «Никому не верь, никому не верь…».

– Правильно, конечно…

– Казанову хоть отпустят?

– Обешали. Материал заштамповали, местная прокуратура теперь дней десять будет голову ломать, что с ним сделать-то ли дело возбудить. то ли в архив списать.

– Лучше б второе.

– Там следак – тетка. Будем надеяться, Казанова ее обработает.

– Зачем нам вообще «стволы» дают?

– Как зачем? Чтоб на стрельбы ездить, на «Динамо». Нормативы сдавать. Я, правда, последний раз лет пять назад там был, да и то случайно.

Таничев сунул руку под мышку и убедился, что пистолет на месте.

– Достоевский где?

– Не знаю. Маньяка, наверное, ловит.

– У тебя ничего по Мотылевскому не проявилось?

– Пусто. Договорился со знакомым РУОПов-цем, завтра сгоняю к ним, перебазарю.

Может, есть что у них. Слушай, магери-то Казановы позвонили?

– Да, я соврал; что он задерживается. Ничего больше не объяснял.

Белкин захлопнул корочки. «Полиция Майами. Отдел нравов». «Простите, можно я применю оружие на поражение?.. Иначе вы ведь меня убьете». «Стреляйте, лейтенант, стреляйте. Что вы, право, как. не родной? Закон же позволяет. Огонь!»

***

Викулов оказался на месте. Выслушав Пашу, он развел руками.

– Ты ж сам знаешь, старый, как у нас с этим! Один УАЗ и «Жигуль» шефа. Шеф на Литейном совещается., а УАЗ на заявках, дежурный не даст.

– Серега, вилы…

– Да не меньжуй ты, вернется – вызовем да потолкуем.

– Сомневаюсь я, что она. вернется.

Музыкант хлопнул ладонью по коленке.

– Что за бляха.. я прямо не знаю. Хоть у бандитов «тачку» проси.

– Может, кто из ваших свою даст?

– Во Всеволожск? Не смеши.

– Не на электричке же ехать! Черт с ним, поехал бы, кабы не время…

– Хорошо, рискнем. Ну, гляди, Гончар, если «пустышку» вытянем, отдуваться будешь сам.

– Лады, Серега, давай.

Опера вышли из кабинета и направились в дежурную часть. Водитель с резервным милиционером торчали там, ожидая заявок.

– Юрик, слушай, я где-то свою папку забыл, наверное, в «тачке». Дай ключ на минутку, проверю.

Водитель, которому было лень самому выходить из отдела, достал из кармана ключи и протянул Викулову.

– Там ручка тугая, посильнее дерни.

Викулов кивнул и забрал ключи.

– Вперед, старый…

Машина-канарейка стояла прямо под окнами дежурного. Музыкант открыл двери, прыгнул на переднее сиденье, затем впустил Пашу.

– Там кнопочка под «торпедой», нажми. Секретка.

Паша быстро выполнил боевое задание.

– С Богом! Какая неожиданность, нет здесь моей папочки…

Серега запустил движок и резко врубил заднюю передачу.

УАЗик развернулся и, выпустив в атмосферу черную струю дыма, выскочил с милицейского двора на проспект.

Музыкант сплюнул в форточку:

– Ох, я с бодуна, вчера оттянулись слегонца. Тяжеловато, не протаранить бы кого.

– Да ты уж постарайся.

– Постараюсь. Этого только мне не хватало. Дежурный, наверное, уже руководству названивает. На сколько мы там зависнем?

– Откуда ж я знаю? В один конец час…

– Бензина только б хватило. Да, пахнет финиками. Накормят по самые «помидоры».

– Куда ты? «Кирпич» же!

– Это для фраеров «кирпич». Здесь большой угол срежем. Ты не воспринимай все буквально, Паша. Когда я вижу знак «Ограничение скорости» или «Обгон запрещен», для меня это означает одно – если не повезет, можно в лепешку разбиться.

– Да, тогда действительно не следует обращать внимания на эти глупые картинки.

Паша показал пальцем на знак «Ограничение скорости до двадцати километров в час».

Музыкант кивнул, сбросив скорость со ста до девяноста.

– Кстати, ты хоть посвяти в проблему. Вы, убойщики, скрытные какие-то, сплошные секреты…

– А я разве не рассказал?

– Хе-хе, кроме того, что тебе позарез нужна тачка для поездки во Всеволожск, я ничего не слышал. Ты крыльями больше махал, как страус: «Вилы, вилы…». Охота все-таки знать, из-за чего я завтра схлопочу по «шапке» от «папы». Всего-то шестьдесят километров, право, какие пустяки. Всеволожск…

– Езжай по Мурманскому, так короче.

– Да уж разберусь. Ну что, старый? Ты от «базара» – то не увиливай.

– Помнишь подъезд, куда пошел этот козел с болонкой после седьмого эпизода? Где со смертельным?

– Конечно. Мне ж первому бабка его показала.

– Там, в подвале, я нашел зарубленную болонку и красную куртку. Они были зарыты в песок. Может, там есть еще что типа парика и бейсболки. Я не очень-то копался. Воняло сильно. Потом с понятыми пороемся.

– Да ну?! Лихо! Он что, каждый раз новую собачку заводит? И куртки меняет, как папа Карло?

– Нет, Серега. Настоящий маньяк не имеет к этому убийству никакого отношения.

– Ничего не пойму. С чего ты взял?

– Просто применил основной принцип Петровича: «Никому не верь!». Сегодня я съездил на кондитерскую фабрику, где работала Полина.

– Ну и?

– У ее напарницы муж работает постовым. Ориентировку с приметами маньяка заставляли заучивать каждого сотрудника. Постовой пересказал ее жене. Из добрых побуждений: мол, будь осторожна. Та из тех же добрых чувств предупредила Галину. Тем более, что придурок орудовал в ее микрорайоне. Галина, в свою очередь, тоже поделилась…

– С кем?

– С тем, кто убил ее. Со своим сожителем-мужам. Который любит ее до беспамятства.

– И за что он ее?

– Пока не знаю. Вероятно, повод был серьезный. Какая крутая обстава, достал где-то болонку, парик…

– Это как раз мелочи. Подошел к любому универсаму, подождал, когда какая-нибудь бабуля своего Бобика к перилам привяжет, а сама за хлебом уйдет, и вперед, шавку под мышку и в ближайший двор. А парики – вон, у метро в полный рост. Хошь – мужской, хошь – женский…

– Причину убийства может знать один человек, некая Людмила Ивановна, ближайшая подруга Галины. Вчера она побывала в квартире, а сегодня поехала во Всеволожск. Часа три назад. Вряд ли она собралась подышать чистым воздухом Ленинградской области. Я опасаюсь, что она вознамерилась с предъявой к этому сожителю заявиться. Вопрос – на фига ему такой свидетель, а? Только, Серега, не добавляй газу, мы и так чуть не протаранили две машины.

– Хе, прямо детектив.

Машина выскочила на пригородную трассу, миновала пост ГАИ и, не снижая скорости, помчалась дальше. Трасса была хорошей, Серег а занял левый ряд и врубил мигалку.

– Минут через двадцать будем.

– Скорее всего, болонку он накануне где-нибудь спрятал, может, в том же подвале.

Когда Галина ушла на работу, а Лена – в школу, он перенес собаку домой. Лена в тот день должна была идти на день рождения к однокласснице, прямо после школы. Он знал об этом, .девочка готовила вечером подарок. Галину этот ухарь ждал дома, зная время ее возвращения. Увидев ее в окно, он нарядился и встал возле лифта. Дальше действовал, как настоящий маньяк: четыре удара, один в сердце. Галина и закричать, наверное, не успела. «Ой, Андрюша, ты?» «Я, Галя, я…» Педик сраный…

– Да, кстати, настоящего ни в одном случае не видели в бейсболке.

– У бейсболки длинный козырек, хорошо скрывает лицо. Кроме того, он не убегал, а уходил, чтобы свидетели запомнили одежду. В подъезде он спустился в подвал, убил собаку заранее приготовленной лопатой и зарыл свои декорации в песок. Лопата там же, в подвале.

– Живодер, я его научу любить животных. Лишь бы хапнуть.

– А потом с невинной рожей явился домой и пустил слезу.

– У него ж вроде алиби.

– Херня у него, а не алиби. Не владеет он компьютерной грамотой, деревня.

Серега не стал ничего уточнять. Они подъезжали.

***

– Конечно, Игорь Петрович, конечно. Я и тебя понимаю, и мужиков. Да не будь у него «ствола», мог бы сейчас лежать в больнице вместо этого козла, а то и еще хуже. Знаю, что творится на улицах. Мент, не мент… И я бы стрелял. И все там правомерно, по большому счету. Безо всяких ссылок на инструкции. Но ты ж знаешь, какая обстановка в райотделе. Да садись ты!

Петрович сел на стул.

Начальник районного уголовного розыска достал сигареты.

– Я, Иваныч, не понимаю, при чем тут обстановка. Что, менты стреляют мало? Наши вон сколько палят.

– Да, стреляют, но ты не путай ситуации. Казанцев был не при исполнении, да и не это главное…

– У него есть разрешение на постоянное ношение. Зачем оно ему тогда нужно?

– Петрович, ты не толкуй мне прописные истины. Я тебе про другую обстановку в районе говорю…

Таничев тоже закурил. Начальник был его ровесником, они начинали когда-то в одном отделении, поэтому обращались друг к Другу на «ты». Петрович частенько узнавал у шефа новости, не предназначенные для других ушей.

Шеф мрачно взглянул на старшего убойщика.

– Боюсь, Петрович, там такого шанса не упустят. Даже если Казанцев тысячу раз прав.

Палец показал в потолок.

– Я ж тебе не просто так про обстановку заикаюсь. Виктор Михайлович на волоске, сам знаешь. Малейший повод… Скажу по секрету – претендент имеется.

Таничев усмехнулся. Начальник РУВД, Виктор Михайлович, действительно висел на волоске. Не сошелся с Главком по нескольким вопросам. И дело вовсе не в том, что райотдел плохой, были в городе гораздо хуже. Дело прежде всего в том, что на местах должны быть свои люди. По возможности свои. Которые поведут правильную политику.

Правильную, то есть нужную.

По слухам, Виктор Михайлович занимал неверную позицию и с нужного курса постоянно сбивался. Поэтому на него копали. Чтобы заменить. Копали, видимо, удачно, в течение месяца он получил два крупных взыскания-строгача и неполное служебное.

Парочка проведенных проверок выявила недостатки в руководстве личным составом.

Очень плохо, Виктор Михайлович. Смотрите, не дай Бог что…

Бог дал.

Петрович не удивился. Жизнь побила .ключом. «Никому не верь!»

– Слышь. Иваныч. Парня жалко. Неужели не вытянем?

– Сделаем все. что можно, о чем речь? Но ты не забывай, чтоб начальника райотдела скинуть там надо усмотреть нарушение. Даже если все было по закону. А раз нарушение, значит, статья. А в данной ситуации нарушение усмотреть элементарно.

Забыл сказать: «Стой, стрелять буду» – и пожалуйста.

– Н-да…

– Мне сразу не понравилось сегодняшнее общение с прокуратурой. Тем более ребята местные сказали, что она к ним вполне лояльна. И раньше закрывала глаза на более серьезные вещи.

– Ты что. думаешь, им велели возбудить на Казанову дело?

– Ну, впрямую вряд ли. Все ж другое ведомство…

Таничев больше ничего не уточнял и не переспрашивал. Пушечное мясо всегда было, есть и будет. Чем-то нужно кормить акул, чтоб акулы не съели тебя самого.

Проторенная дорожка. И главное, бесконечная.

Таничев поднялся.

– Ты к себе или домой? Могу подкинуть.

– К себе. Гончарова дождусь. Где-то завис по маньяку.

Не простившись, Петрович вышел из кабинета.

«Фигово, Казанова. Тобой собираются кормить акул. Чтоб они подавились. Так что, Костик, не жди объективного подхода и не верь ласковым речам. Ты один. Ты совершенно один. Против своих и против чужих. И рассчитывай только на себя. Удачи тебе, парень…»

Глава 7

– Ты был когда-нибудь во Всеволожске? – Музыкант вглядывался в таблички на домах.

– Да ты понимаешь, не судьба. Выйду, бывало, на дорогу, голосну, скажу: «Как насчет Всеволожска?». А в ответ одно и то же: «Пошел да пошел». Ты первый не послал. Куда ты? Мы здесь уже были.

– Вышел бы да спросил.

– Вон тетя, тормозни.

Паша выскочил из машины и стал расспрашивать женщину. Та рукой указала направление.

– Все, правильно едем. Давай прямо, в конце улицы направо. Это частный сектор, окраина. Лишь бы собаки не было. Не переношу.

– Пристрелим к черту, и весь разговор.

– Хватит. Казанова уже пристрелил одного, теперь бьется, как муха в паутине. Вон, кажется, сожительский дом. Ты прямо к окнам-то не подъезжай, сдурел, что ли?

Сожитель снова в подвал спрячется. Любит он такие места.

Музыкант остановил машину в пятидесяти метрах от дома.

– Значит, так, очень культурно спрашиваем Андрюшу. Серега, ты понял? Культурно.

Музыкант, имевший довольно суровую мужскую комплекцию, приобретенную, вероятно, не столько по наследству, сколько в результате постоянных упражнений с виолончелью, славился на все РУВД своими резкими задержаниями.

– Если его нет дома, так же культурно узнаем, где он и когда прибудет.

– Кем представимся?

– Ну, как всегда. Лучшими друзьями.

Собаки в доме не оказалось. Раньше, может, и была, но Андрюша, наверное, использовал ее как учебное пособие. Задушил и закопал.

Викулов, поднявшись на крыльцо, несколько раз постучал в дверь.

Здесь, видимо, было не принято спрашивать: «Кто там?».

Дверь благополучно открылась. Благополучно открывший мужчина благополучно стоял на пороге.

– А, здрассте. Андрей-то дома?

– Здравствуйте, он ушел. А вы кто будете?

– Неужели не видно? Лучшие друзья советской пионерии. Ну, и его, конечно. Помните классическое? «Это Игорь и Юля. А это т друзья, молодые коммерсанты…» Так где Андрюха? Все ж из города ехали, столько бензина сожгли. Да и «тачку» угнали чужую.

Шутка.

– Я не знаю, он не сказал. Ушел по делам. Может, что ему передать? У него ж горе, .жена погибла на днях. Так-то он у нее жил.

– Да, мы в курсе. Действительно горе. Передавать, пожалуй, ничего не надо, мы лучше потом заскочим. Он когда обещался ко двору?

– Понятия не имею.

– Да, вот еще, женщина к нему не приезжала? Такая, лет сорока, тоже коммерсантка?

– Да, была. он с ней и ушел.

– Мама-перемама, когда? Во сколько?

– Да с полчаса где-то.

– Полный модерн, Серега.

Из комнаты раздался женский голос:

– Олег, кто там? Не с почты?

– Нет, к Андрею. Он не сказал, куда пошел?

– Да женщину провожать, – откликнулись из комнаты.

– Куда провожать? На станцию? – уточнил мужчина.

– Да, он покороче дорогу ей покажет.

– А до станции как лучше добраться? – прервал супружье воркование Гончаров. – Мы залетные, здесь не были никогда.

Мужчина вышел на крыльцо:

– Вон по той дороге, прямо через лесопарк. Так быстрее всего.

– Поняли, мы где-нибудь через часок снова заскочим.

– Пожалуйста.

Паша с Музыкантом побежали к машине.

– Ты чувствуешь, да? Просекаешь тему? – на бегу спросил Гончаров.

– Еще бы, только, боюсь, мы припозднились. За полчаса можно придушить подругу, закопать, снова откопать, снопа придушить и снова закопать.

– Да, если рытье земли становится приданием. Но ты учти, он же не сразу приступит.

Музыкант с места взял в галоп. В УЛЗике что-то надрывно начали постукивать и постанывать.

– Техника, мать их. Заглохнем сейчас где-нибудь под березой Всеволожского лесопарка. Куда поедем-то?

– Давай по этому парколесу, то есть наоборот. До станции вряд ли ребятки дошли. Что он ее, под поезд кидать собрался? А лес самое то. Для деловых разговоров. Поговорили, поцеловались – и за дело. Бандиты не зря сюда на свои «стрелки» ездят.

От основной дорожки лесопарка в разные стороны разбегались живописные тропинки.

Лабиринт. Налево пойдешь – труп бандита найдешь, направо пойдешь сгоревшую «тачку» найдешь, прямо пойдешь – «глухаря» найдешь.

Музыкант выбрал самую широкую, чтоб вписаться УАЗИКОМ.

Гуляющей публики в лесопарке не наблюдалось. Навстречу попались лишь две старушки, бредущие под руку по главной аллее.

– Вчера она была одета в белое платье, смотри внимательнее. Может, еще болтают.

– Сомневаюсь. Если нам повезет, это будет такая натяжка сюжета…

– А ты веришь в хэппи-энд?

– Да не очень. Вон, гляди, что-то белое. Ух, черт! Какой же идиот повесил в этой глухомани рекламу «Херши»?

– «Союзконтракт». Наверное, специально для грибников и бандитов. Если хорошо поискать, можно найти и коммерческий киоск.

УАЗик прыгал по кочкам, рискуя оставить на тропинке колеса. Вскоре машина уперлась в траншею с водой.

– Все, приплыли. Обломись, старуха, мы на корабле. Тут даже не развернуться.

– Зря мы с главной аллеи свернули. Надо было через весь парк махануть. Закрывай машину, пробежимся пешком. Оно и лучше, не так громко, как на «тачке». Если ты, конечно, не гудишь, когда бегаешь.

Музыкант выпрыгнул из УАЗика, хлопнул дверью, и опера, перепрыгивая через кусты и кочки, понеслись к главной аллее.

– И снова копыта, как сердце, стучат!

– Это ты про себя?

– Нет, это я про тебя!

Викулов, обладающий природным слухом, натренированным на той же виолончели, услышал крик первым.

– Баба, век свободы не видать! Баба орет!

– Я ничего не слышал.

– Туда! – Серега указал направление пальцем. – Скорее, бляха! И не греми так костями, я ничего не слышу.

Крик повторился. Теперь его расслышал и Паша.

Они добавили газу, ломая ветки и не обращая внимание на полное отсутствие дороги.

О подточенной никотином дыхалке старались не вспоминать.

– Зараза, ведь потом скажут, что мы взяли его чисто случайно!

– Мы его еще не взяли, – хрипел задыхающийся Музыкант. – Гляди, опять реклама!..

Опера увидели их в глубокой воронке, оставшейся со времен войны. Воронка обросла папоротником и высокой травой.

Зрелище могло быть прекрасной иллюстрацией к замечательным стихам: «Вдруг какой-то паучок нашу муху в уголок. Поволок…». Человек же развращенный решил бы, что кто-то занимается любовью. Правда, руки Людмилы Ивановны не обнимали с нежностью талию партнера, а судорожно цеплялись за его рубашку. Партнер же самозабвенно душил бедную даму.

«Душит от всей души», – усмехнулся про себя Гончаров.

Музыкант на каламбуры времени не тратил. Вспорхнув невесомым слоном с края воронки в ее недра и получив дополнительное ускорение от земного притяжения, он со всего размаха врезал своей кроссовкой в бок сожителя.

– Ну, чего ты пристал к женщине, бачок сливной, видишь, она не хочет?!

Сожитель – муж рухнул на бок, но довольно быстро поднялся, кинул лихорадочный взгляд на невесть откуда появившихся ментов и на четвереньках пополз из воронки.

– Паша, займись тетенькой, а я с товарищем побазарю.

Паша был, конечно, не против оказать женщине первую помощь – святой долг человека и паро… о, милиционера.

Музыкант двумя мощными прыжками выбрался из воронки и вторично сбил с ног несостоявшегося душителя-любовника.

– Под маньяка, значит, закосил? Хитрый мальчишка, обмануть хотел. Давай ручонки-то, чего прячешь?

Сожитель ручонки не прятал, а протирал ими глаза, потому как после второго Серегиного удара он пропахал лицом лесной грунт. В ответ он лопотал что-то вроде: «Вы ничего не докажете».

– Да уж, конечно. – Музыкант покрутил перед лицом наручниками. – Проведешь ночку с Владом Сташевским, сам все расскажешь.

Муж-сожитель истолковал эту фразу несколько превратно, решив, что опер слегка спятил от лесного воздуха.

Паша выполнял свою миссию не менее успешно. Он уже привел Людмилу Ивановну в чувство, и сейчас она растирала шею, кашляла, сплевывала в траву всякую гадость и ревела. Гончарову некогда было ждать ее окончательного выздоровления.

– Что было в клоуне?

– В каком клоуне? – продолжая кашлять, спросила Людмила Ивановна.

– Ну, в таком, в кукольном… Который на стенке стоял?

– Не знаю, кто там у вас на стенке стоял, а вот того точно надо к стенке поставить…

Женщина показала на Андрюшу.

– Погодите, вы ведь тоже поняли, что это не маньяк, верно? После того как вчера побывали в квартире?

– Поняла… Дайте отдышаться.

– Извольте. Серега, тебе помочь?

– Нет, нет, мы тут уже со всем обрешились. Ты глянь, что я у него отобрал.

Музыкант кинул Паше моток веревки.

– Он собирался ее в ту канаву, где мы «тачку» бросили. Слышите, женщина? Он бы вас в ту канаву, где мы «тачку» бросили.

Людмила Ивановна наконец кое-как оклемалась и встала на ноги.

– Ну что, двигаться можем?

– Помогите мне вылезти.

– Нет ничего легче.

– Ты тоже вставай, – подтолкнул Музыкант вновь севшего на землю обысканного сожителя. – На меня дежурка все концы свалила за машину, надо возвращаться побыстрому.

Гончаров вытащил женщину из воронки.

– Ну что, Людмила Ивановна, вы так и не ответили на мой вопрос. Кстати, ваш обидчик не сегодня-завтра все равно скажет. Мне просто любопытно, я не люблю ждать.

– Из квартиры исчезли бриллианты.

– Мама миа! С чего вы решили?

– На стене нет подушечки для иголок. В детской комнате. Она висела прямо над фотографией. Там Галя хранила бриллианты и золото.

– Много?

– Очень.

– Может, вы посвятите меня в семейные тайны? Вам все-таки жизнь спасли. Не каждый день бывает.

– Драгоценности остались после Сережи. Золото в основном фамильное, бриллианты он привозил из плавания. Знаете, все закупали машины, аппаратуру, шмотки, а он вкладывал деньги в камни. В некоторых странах они намного дешевле, чем у нас.

– Контрабанда, что ли? А таможня?

– Не смешите.

– И сколько было в подушечке?

– Я, сами понимаете, точно сказать не могу. Со слов Гали, там и камней, и золота где-то на сто миллионов по сегодняшним ценам.

– Неплохой куш.

– Сережа копил все это для Леночки. Ну, и для Гали, конечно, тоже. Я одна знала, где лежат камни. Галя посвятила меня на случай, если с ней что-нибудь случится. Всякое ведь бывает, правильно?

– Правильно.

– На подушечку никто не позарится, если, к примеру, залезут в квартиру. Обычный предмет, да еще иголками весь утыкан.

– Обидно.

– Что обидно?

– Это я о своем, не обращайте внимания. Обидно, теперь опять скажут, что мы раскрыли убийство случайно.

– Когда я увидела, что подушечки нет, сразу заподозрила Андрея. Не так давно Галина рассказывала, что он просил у нее денег. Вляпался в какую-то историю или его кинули – точно не знаю. Короче, просил. У Гали не было такой суммы. Ну, если не продать кое-что из алмазов. Я ее отговаривала, совсем ведь на шею сядет. Вроде уговорила.

– А откуда этот узнал про ценности?

– Должно быть, Галя сама сказала. Совсем голову из-за него потеряла. Любовь… Хоть бы не трепалась, где спрятаны.

– Да, лучше б вы ее не отговаривали. Глядишь, была бы сейчас жива.

– Сволочь, он бы не успокоился, пока бы все не перетаскал.

– Не вовремя она ему про маньяка рассказала. Подкинула мысль, как получить драгоценности без всяких подозрений. Ну, а позвольте спросить, почему вчера вы не поведали мне эту историю?

– Смотрите, кто это здесь повесил рекламу «Херши»?

– Ерунда, местные жители шизуют. Продолжайте.

– Я сначала сама хотела сказать ему, пристыдить…

Паша громко рассмеялся:

– Ну, прямо в краску беднягу вогнали, до чего он расстроился. Ой, Господи… Скажите честно, Людмила Ивановна, хотели поиметь долю? Это я сразу пойму. А то пристыдить…

Хе-хе, не говорите больше никому, засмеют ведь.

– Вы не имеете права так говорить!

– Ну, ладно, не буду. А скажите тогда, какого черта вас понесло в этот лес? Вы что, дорогу до станции забыли? Людмила Иванна, поговорим без протокола? Здесь никого нет. Хотя бы потому, что вас вытащили из ямы. А то плавали бы сейчас вон в той канаве.

Райское наслаждение. Следователю потом расскажете, что хотите. А сейчас правду, только правду.

Лучшая подруга опять закашлялась:

– Хорошо. Я приехала просить, чтоб он Вернул все Леночке. Мы говорили в его комнате.

Довольно долго. Он от всего отказывался. Тогда я сказала, что заявлю про камни в милицию. Он еще немного поотпирался, потом согласился. Сказал, что подушечку спрятал в лесу, но продолжал утверждать, что Галю не убивал. Мы пошли. Неожиданно он столкнул меня в воронку и стал душить…

– Послушайте, Людмила Ивановна, – резко перебил ее Гончаров. – Мне по большому счету наплевать на вашу позицию. Моя задача поймать убийцу, что мне иногда удается.

Я вполне допускаю, что он мог заманить вас сюда якобы за камнями. В отношении же всего остального… Знаете, он, – Паша показал пальцем в небо,

– видит все. И рано или поздно каждому воздаст по заслугам. И мне, и вам, и всем остальным. Я атеист, но почему-то верю, что это случится. И воздаст он вам прежде всего за глупость и жадность, которые ослепили ваши глаза бриллиантовым блеском. А ваша так называемая правда выглядит уродливо и жалко. Поэтому лучше молчите. Я и так уже все понял.

Он открыл двери УАЗика и пропустил Людмилу Ивановну.

– Заводи, Серега.

***

…Все хорошо, но какая вражина помылила клоуна?

Глава 8

Белкин сидел на вращающемся стуле в кабинете информационного центра и трепался с приятелем программистом. Полгода назад программист перешел из райотдела в Главк, и Вовчик, иногда бывая на Литейном, забегал к нему в гости.

Утром Белкин побывал в РУОПе, этажом выше. Серьезной информации он, конечно, не получил, на что, впрочем, и не рассчитывал. Ведомства стараются хранить свои секреты, даже несмотря на приятельские отношения между их сотрудниками. И выдают тайны в довольно ограниченных количествах.

Вовчик поимел несколько фамилий пацанов-братанов из окружения Мотылевского, причем не особо близко стоявших к нему, посмотрел какие-то любительские фотографии, на которых был запечатлен авторитет во время пьянки в ресторане «Ромашка», пробежал глазами список установленных заведений, контролируемых его группировкой, потрепался о возможных мотивах и, поболтав о пустом, отбыл.

Перед уходом он попросил прокинуть по РУОПовским учетам задержанного стрелка по собакам. Не просто же так тот кричал, что за ним придет братва. Просьба была выполнена, и Белкин с удивлением узнал, что стрелок действительно засвечен в РУОПе и состоит в группировке не кого иного, как Шалимова, его недавнего визитера-просителя.

Произнеся затертое: «Мир тесен», Вовчик распрощался.

Программист, Сергей Михайлович, бьл лет на пять постарше Белкина, но тоже до безумия любил футбол, на почве которого, собственно, и сошлись родственные души.

Сейчас, правда, разговор отклонился от футбольной темы.

– Извини, Володя, я понимаю, что вам некогда, что у вас бумаги, люди, преступления. И тратить время на лишнюю писанину совсем не хочется. Но, в конце концов, это ведь нужно не мне, не моему начальству. Это нужно вам. Завтра ты уйдешь и унесешь с собой всю информацию, накопленную за годы, и пришедшему на твое место придется начинать с нуля. Не хочу говорить дешевые банальности, но на пороге двадцать первый век.

– Да я, в общем-то, и не спорю…

– Меня иногда приглашают на лекции в школу милиции. Я всегда привожу там интересный пример. Старинный английский лук, как это ни удивительно, по многим параметрам превосходит современное стрелковое оружие. Он пробивал всадника на расстоянии в двести метров. Насквозь. Тот же пистолет Макарова эффективен только при стрельбе до пятидесяти метров. Но у лука бесшумность, плюс безотказность. А скоро-стрельность?

Четыре стрелы в минуту! Всего вдвое меньше, чем у пистолета.

Но почему же им тогда не пользуются, почему он навечно повис на стенах, музеев?

Даже не потому, что имел большие габариты. Стрелка из лука готовили годами, начиная с четырехлетнего возраста. И только к тридцати он в совершенстве осваивал это оружие.

Очень дорогое удовольствие. Убили в бою – и все насмарку. А пистолет? Полгода пострелял и, в принципе, можешь держать оборону. Я к чему все это, ты вот годами тренируешь свое оперативное мастерство, годами накапливаешь информацию, стираешь зубы, а приходит молодой парень после школы, щелкает кнопочками и сразу получает все, что ему необходимо. Раз – и вся информация перед ним. И разве это плохо?

Поверь мне, ваши нынешние методы работы давно пора повесить на стенку в музей, как английский лук, хотя, конечно, в чем-то они себя еще оправдывают.

– Чтобы заложить информацию, надо ее получить. Много твой школьник наполучает? А вон Гончарова или Казанову никакой компьютер не заменит. Опер это тебе не станок с программным управлением и не Ай-Би-Эм. Это, по большому счету, даже не профессия.

Что-то типа туберкулеза – один раз подцепишь, а мучаешься всю жизнь.

– Очень оригинальная аллергия. Но разве, не соглашаюсь с этим, Володя? Я говорю только о методах, об эффективности вашего труда. Зачем чесать левое ухо правой рукой? Не всю же информацию вы получаете в результате своих оперативных методов?

Есть информация, лежащая на поверхности, которую не надо добывать, снашивая ноги!

Чего тебя учить? На тех же осмотрах мест происшествий, во время прописки ранее судимых. Достаточно занести в машину приметы. Через неделю ты забудешь, а машина – нет. Тебе эта информация может никогда и не понадобится, а твоему коллеге очень поможет.

– Короче, ты агитируешь меня заполнять карточки?

– Ты, Володя, как-то односторонне все воспринимаешь. А даже если и карточки? Я уже говорил, что это не мне нужно, а прежде всего вам.

– Ну, я не возражаю. Заполняю иногда…

На самом деле Белкин не очень-то их и заполнял. В них было слишком много непонятных пунктов, они были весьма объемны, за что и получили название «простыней».

Многие опера гнали в карточках откровенную липу, чтобы не тратить время на поиски подлинной информации.

– Вы постоянно капаете на мозги прокуратуре, чтоб она вовремя заполняла свои карточки, а сами?

Вовчик согласно кивнул:

– Бывает.

Сергей Михайлович повернулся к компьютеру.

– Ты помнишь адрес какого-нибудь своего глухого убийства? Достаточно улицу и номер дома.

– Помню.

Белкин назвал адрес конспиративной квартиры Мотылевского.

Программист заработал пальцами. Через минуту на экране появился нужный файл.

– Пожалуйста. Здесь данные по этому дому с 1993 года. Мы сейчас требуем, чтобы опера поднимали старые дела и направляли нам карточки для заполнения банка данных.

Смотри – в 1993 году здесь было две квартирные кражи, одно разбойное нападение и один грабеж в подъезде. Вот данные за прошлый и этот год. Однако про убийство ничего нет.

Белкин виновато пожал плечами:

– Я не успел.

– А почему кто-то успел? У всех же дела, и время не резиновое.

– Да ладно тебе, Михалыч. Тут, наверное, липы половина.

– Это уже другой вопрос, тоже, кстати, к вам. Что положишь, то и возьмешь. Но ты-то пока вообще ничего не положил.

– Приеду, заполню. Кстати, давай набери-ка еще один адресок. Проверка на липу. Чтоб ты не очень на свою технику молился. Рябиновая, 25.

Белкин назвал адрес расселенного дома, будучи уверенным, что никаких преступлений в нем не было и быть не могло.

– Ну, пожалуйста. Без проблем. Смотри.

Вовчик взглянул на дисплей, и в следующую секунду изо рта непроизвольно вырвалось:

– Ох, ни… (Далее опускается.) Сидящие в кабинете девушки-программистки удивленно повернули головы.

– Володя, мы не одни.

– Извините, я нечаянно.

Он хлопал по карманам в поисках авторучки.

– Погоди, Михалыч, я перепишу. А это не туфта?

– Позвони в отдел, тому, кто заполнял карточку. Да не суетись ты, сядь. Сейчас распечатаю.

Программист нажал несколько кнопок, принтер пришел в движение.

– Видишь, Володя? Вот и итог нашего спора. Тебя заинтересовала информация, которая оперу, сюда ее забившему, может, абсолютно не нужна. С тебя пузырь.

– Хорошо, Михалыч. Если это не лажа, я перешлю.

– Да ладно, я шучу. Держи.

Сергей Михайлович вытащил распечатку и протянул Белкину.

Володя свернул бумажку и спрятал в заднем кармане брюк.

– Михалыч, я пошел. Засиделся.

– Давай. Привет нашим. Будь здоров.

На пороге Белкин обернулся.

– И все равно, Михалыч. Нас рано еще вешать в музей на стенку…

***

– Я тебя сколько раз учил, куда надо стрелять? А? Все впустую. Запомни еще раз: стрелять надо в башку. Чтоб после не возникало никаких претензий и жалоб. Хлоп – и лишение права управления автомобилем сроком на пять лет! А теперь сиди и отписывайся. – Гончаров ехидным голосом читал нотации.

– Я туда и целил. Прямо между глаз. Но дуракам везет, – в такт коллеге мрачно шутил Казанцев.

– Ничего подобного. Лучше стрелять надо. На стрельбы ездить, в тир ходить после работы. Повышать свой профессиональный уровень. Ты когда последний раз из пистолета стрелял?

– Года три назад, при задержании. Правда, вверх и всего один раз.

– Ну, ни в какие ворота! Один раз? Вверх? Какое ж это задержание? Вон, Музыкант, если задерживает кого, пока две обоймы не выпустит, не успокоится. Кстати, Константин Сергеевич, мы вчера лжеманьяка задержали. В лесу, между прочим.

– Что значит «лже»? Еще одного дурака, что-ли?

– Сегодня он, может, и сошел с ума, после викуловской «шкатулки», а до этого был умным, я бы сказал, даже чересчур.

– То-то ты веселый не в меру сегодня.

– Конечно. Извини, имею право. Мы вчера с Музыкантом под это дело по двести приняли. Серега больше с горя, ему таких вставили за то, что дежурную «тачку»

Умыкнул, – до самого вечера страдал. Пока не выпил. Я сегодня в кадрах был по своим делам, видел проект приказа. Кадровик печатал. Примерно так выглядело: «За грубое нарушение служебной дисциплины, выразившееся в том-то, сем-то, Викулову объявить строгий выговор. За участие в раскрытии тяжкого преступления и проявленную при этом оперативную смекалку и профессионализм ранее наложенное взыскание снять».

Я кадровику и говорю: «Ну, и не лень тебе бумагу переводить? В балансе-то ноль». А он отвечает «Надо вовремя реагировать, а то завтра все начнут УАЗики угонять».

Грамотно, да? Зачем давать нам машины, когда можно такие приказы штамповать?

Казанцев, выслушав Гончарова, тяжело вздохнул:

– Я выговорешником вряд ли отделаюсь. Пушку уже отобрали.

– Правильно сделали. Не умеешь стрелять, удирай бегом.

– Да я б удрал лучше. Если б не Ирка.

– Еще один грубейший прокол. Не надо выставлять себя героем в глазах женщины. Им этот дешевый героизм по боку. Современной женщине прежде всего нужны деньги.

«Бабки», «бабки» и еще раз «бабки»… И никакие ласковые речи не заменят им чарующих звуков денежно-печатающего станка, А героическое гуляние по подворотням – это, знаешь ли, не актуально. Как и песня про зайцев.

– Что-то тебя шарахает из стороны в сторону.

– Ничего подобного. Я взрослею и с каждым днем умнею и умнею. Когда мне будет пятьдесят, я стану таким умным, что смогу сочинять сценарии рекламных роликов.

– Кончай базар. Достал.

– Да ладно тебе, Костик. Я ж тебя поддержать хочу в трудную минуту, чтобы ты не упал и тоже смог дожить до пятидесяти лет. А для этого нельзя ничего принимать близко к сердцу. Обязательно должен быть выход эмоций. Кто-то пьет, кто-то шизует. Ну, стрелял, ну, не попал чуток, ну, отобрали пушку, ну, проведут служебное расследование… Ну, возбудят дело. Как возбудят, так и прекратят. А не прекратят, попросим братву, они наедут на прокуратуру, хлопнут пару прокуроров для острастки, и никаких проблем.

Главное, не раскисай. Хочешь хохму?

Сидим вчера у Сереги, расслабляемся. Приезжает один опер из Главка, уже расслабленный. Ты, может, знаешь, Вовка Коноплев. Шкаф такой, двухметровый. Не помню из какого отдела. У него свой, весьма своеобразный метод беседы с подозреваемыми. Он садится напротив человека, с минуту пялит на него глаза, потом бьет себя кулаком по нагрудному карману и спрашивает: «А ты знаешь, кто я такой?».

После достает из этого кармана свою главковскую «ксиву» и тычет человеку в нос: «Вот кто я такой!». При этом полагает, что человек тут же упадет в ноги и начнет рассказывать правду. Мало кто падает, но это и не суть.

Для Володи самое главное – процесс. Вот это: «А ты знаешь, кто я такой?». Да, так вчера зарулил. Грамм пятьсот во лбу точно было. «Дайте, мужики, поколоть кого-нибудь, для поддержания формы». Ну, Музыкант привел пьяницу – на, коли на здоровье.

Вовка, как всегда, табуретку напротив, и глаза в глаза. Мы остались на всякий случай, чтоб он не переборщил. А у Вовки глаза кровью наливаются, как у быка. Наконец созрел для своего коварного лобового вопроса. Хлоп себя по карману: «А ты знаешь, кто я такой?!». Всю душу в вопрос вложил. Вдруг снова по карману хлоп, после по другому – хлоп, затем вскочил и давай по карманам хлопать. А потом поворачивается к нам, чуть не плача, и таким жалобным голосом мямлит: «Мужики, абзац, я, кажется, „ксиву“ потерял».

Мы как сидели, так и завалились. Особенно когда на его бедное лицо посмотрели. Не переживай ты так, Казанова. Выкрутимся. Пустое.

Глава 9

Белкин стоял перед «зеброй» – переходом широкого проспекта и наблюдал забавную, с его точки зрения, сцену. Два здоровенных «быка» – амбала, оба в высоких белых кроссовках и атласных спортивных костюмах, оба с короткими стрижками и максимально толстыми цепями, стояли друг перед другом в бойцовских стойках и периодически демонстрировали публике чудеса рукопашного боя.

Это были далеко не показательные выступления. Неподалеку стояли две черные «тачки», слегка поцеловавшиеся бамперами, отчего последние несколько утратили прежний респектабельный вид. По этому-то поводу и сошлись в смертельной схватке за правое дело обладатели «тачек» и костюмов. Публика окружила спорящих плотным кольцом и предпочитала не вмешиваться. Вовчик тоже не торопился прийти к кому-нибудь на выручку.

Обладатель «Пумы» очень удачно изобразил «вертушку». Обладатель «Адидаса»

Ответил «ножницами». Белкин прикинул, что, если б таким ударом зацепило его самого, он летел бы вдоль «зебры» – перехода до противоположной стороны улицы. Ребята же только повели подбородками и заняли исходные позиции.

«Что там такое, что?» – слышались голоса из задних рядов. Всем ведь посмотреть охота.

– Да ничего особенного, коммерсанты бьются.

После очередной «вертушки», проведенной по нижнему уровню коммерсантом в «Пуме», кто-то закричал: «Милиция!». Однако крикуна сразу оттеснили на галерку.

Вовчик никак не отреагировал на крик. Лет пять назад он бы, может, и сунулся, пальнул пару раз и крикнул: «Брек!». А сегодня не хотелось, даже при наличии пистолета. Потом ведь не отпишешься. В конце концов, они не грабят друг друга, а всего лишь спорят по поводу машин.

Представление, однако, было неожиданно и бесцеремонно прервано. Кольцо зевак прорвал постовой милиционер. Он был такого маленького роста, что даже в сапогах едва доставал до груди коммерсантов. Плохо ушитая форма висела на. нем мешком, а серая кепочка с гербом закрывала уши. Однако он решительно встал между бойцами, как рефери, дунул в свисток и развел руки. Самое удивительное, что драчуны тут же успокоились и, виновато пожимая плечами, начали что-то доказывать милиционеру.

Толпа, недовольная прерванным гладиаторским боем, стала рассасываться.

Гладиаторы B сопровождении сержанта двинулись в сторон) своих «тачек», без перерыва тыкая друг в друга пальцами в «гайках» и на ходу объясняя ситуацию.

«Ну, никуда без ментовки», – заключил Белкин и двинулся через переход.

Покрутившись вO дворе, он нашел нужное здание, а точнее, территориальный отдел милиции, и зашел внутрь.

Его должны были ждать. Час назад он договорился с местным опером о встрече. Под табличкой «Дежурная часть» висела реклама «Херши». Спросив у дежурного, где находятся опера, и услышав ответ, Вовчик прошел в указанном направлении.

Опер был занят весьма необычным делом. OH оклеивал древний стенд, посвященный семидесятилетию Ленина, картинками из порнографических журналов. Вовчик представился и, встав рядом, начал изучать творение. Безобразия были подобраны точно по формату имевшихся на стенде фотографий, а прежние надписи опер оставлял.

Например, под фотографией групповухи пояснительный текст гласил: «В. И. Ленин среда делегатов съезда». А от созерцания картины «В. И. Ленин на испытании первого советского электроплуга» Белкин даже покраснел.

– Ну, ты уж совсем. Чем тебе вождь не угодил?

– Зуб имею.

Опер задумчиво осмотрел стенд, выбирая свободное от эротики место.

– В семьдесят девятом меня выгнали из школы за то, что в учебнике истории ему рога пририсовал. Так что никто не обвинит, что тогда я в тряпочку помалкивал, а сейчас глумлюсь. Это мое личное дело.

– А увидит кто?

– Издалека не видно, а близко к Ильичу и не подходят.

– Да, забыл спросить, Морозов – ты?

– Не, Димка у шефа, сейчас подгребет. Садись пока.

Димка подгреб через секунду.

– Из убойного? – увидев Вовчика, спросил он.

– Да.

– Ты опять маешься, марксист? – обратился он к коллеге. – Иди лучше раскрой чего-нибудь.

– Ага, сейчас сбегаю.

– Пойдем в актовый, там никого, тут не дадут поговорить.

Выйдя из кабинета, Дима сказал:

– У него деда в сороковом расстреляли. А бабка еще жива. Так он хоть так… Не обращай внимания.

– Да у нас, в общем, тоже оригиналы имеются.

Небольшой актовый зал действительно оказался пуст. Они сели на первый ряд.

– Слушаю.

– Я звонил в ваш убойный отдел. В девяносто третьем их еще не сформировали, поэтому обстоятельства того дела они знают только по бумагам. А так как я догадываюсь, как пишутся бумаги, то решил лучше к тебе. Это твоя «земля»?

– Да, все верно. Я и начинал по той истории. Паскудное дельце. До сих пор ту квартиру помню. И не забуду, наверное. Мрак… Закурим?

– Давай. Извини, стрельну.

– Ничего.

Дима протянул Белкину пачку сигарет.

– Дом был уже расселен. Почти расселен. Две семьи всего не выехали. Ну, если точно, одна как раз выезжала, на чемоданах сидела, а вторая… Это где-то в октябре было, в начале.

– Да, я в курсе.

– Их бродяга один обнаружил. Тогда много нищих по дому ползало. Кто ночевал в пустых квартирах, кто просто шакалил, вещички забытые искал, чтоб продать… Я всякое видел, но такое! Ты был в этом доме?

– Нет.

– Пугающее строение. Колонны, темные лестницы, подвальные решетки. Вроде чей-то бывший особняк. Трехэтажный. Ну, ладно, это все так, музыка… Квартира располагалась на третьем этаже. Дверь хоть и старинная, но крепкая. Сломана не была. Хозяева сами открыли.

Женщину нашли на пороге. Она, наверное, и открывала. Пулевое в грудь. Похоже, из ружья или обреза. Пуля – жикан, охотничья. Полспины вынесла. Мужчина, ее муж, лежал в кровати. Мы потом узнали, он не ходил, инвалид. С ногами что-то или с позвоночником.

Ему разнесли голову топором. Лежащему. Хорошо, хоть без мучений, суки.

Дима сплюнул под ноги.

– А третий труп?

– Девчонка. Не совсем, конечно. Двадцать три года. Ей хуже всего. Ее последнюю.

Шестнадцать ножевых. И самое паскудное… Оттрахали… Вскрытие дало. Симпатичная девчонка. Мы думали, дочь ихняя. Оказалось, невестка будущая. Она помогала им, хозяйке одной тяжело было с неподъемным мужем. Иногда оставалась. В ту ночь как раз… Скорей всего, это случилось ночью. Судебный медик определил. Даже если она и кричала, никто не услышал дом-то пустой. Да и одеты все были в ночное.

– Невестка? А сын?

– Сын сидел. Он «откинулся» месяц спустя, в ноябре.

– Мотивы убийств?

– Трудно сказать. Можно было бы грешить на бродяг, из квартиры пропало много вещей, Сразу в глаза бросалось. Знаешь, валялся блок питания от магнитофона, а магнитофона не было. Все шкафы вывернуты, вешалки пустые на полу. Без разбора гребли. Семья не очень богатая, точнее, совсем не богатая. Ни антиквариата, ни шмоток дорогих, ни техники. Могли грабануть, воспользовавшись тем, что дом пустой. А там как повезет. Что найдем, то и возьмем. С другой стороны, БОМЖи не использовали бы огнестрельное оружие, для них это дорогое удовольствие.

– Наркоши? Они любят такие местечки для тусовок. И обычный грабитель вряд ли стал бы насиловать.

– Возможно. Я тогда подергал своих людей. но безуспешно. Никто не слышал про этот налет, Хотя, конечно, это ни о чем не говорит. Могли не знать. А под дозой, конечно, запросто… Страха нет.

– С сыном-то говорили? Может, его заморочки? Не поладил с кем на зоне. По какой статье он мотал?

– Сто восьмая, первая.

– Хорошая статейка. Что натворил?

– В восемьдесят седьмом в драке кого-то ткнул ножом. Но парень не блатной, нигде до этого не светился. Ему тогда двадцатник, кажется, был. Шесть лет «звонком» отмотал.

Сказал, что с судьей не повезло.

– С судьей везет тому, кому везет с деньгами.

– Согласен. Когда он еще сидел, мы запрос на зону направили, чтоб его там допросили по поводу убийства родственников. Ответа мы не получили. Это и понятно. Меньше чем через месяц парень освободится, придет и сам все объяснит. Собственно, так и получилось. На зоне ему и не сказали ничего. Не хотели, наверное, расстраивать. Он когда дверь увидел опечатанную, сразу к нам. Тяжелый разговорчик получился. Сашка, который над Лениным стебется, ему транквилизатор кольнул, чтоб не свихнулся парень сразу. Тут есть, от чего свихнуться. Семью и невесту потерял.

Ничего полезного он не рассказал. На зоне, конечно, были конфликты, особенно в первый год. Но где их нет? И никто из-за таких конфликтов мочить целую семью не станет. Определилась более-менее по вещам пропавшим, да и то старым. Новых он сам не видел. Там, представляешь, даже ломаный фотоаппарат унесли. Марамои.

Димка затушил окурок о подошву.

– Одну идейку он, правда, подкинул. В последнем письме, которое он получил от родителей, говорилось, что у них проблемы с расселением дома. Дом неожиданно пошел под расселение им стали предлагать смотровые, но отец, проживший здесь с рождения, и думать не хотел с переезде. Тогда им кто-то якобы стал угрожать Мол, съезжайте побыстрее, если жить хотите. Но вполне возможно, угроз не было, парень сказал что отец имел странности в характере и мог сгущать краски. Я сходил на всякий случай в исполком. Мне сказали, что дом идет на капитальный ремонт в связи с его дряхлостью.

Никаких угроз, в принципе, и быть не могло. И имеются прецеденты, когда люди остаются. Для них же хуже. Отключат свет, телефон, воду Потом сами кусают локти. Та семья? Да, им предлагали очень хорошие варианты в новостройках. И никуда бы не делись, съехали, ecли бы… Короче, «глухарек» остался.

– А девушка чем занималась?

– Она не ленинградка. Жила в общежитии от прядильной фабрики, где работала. Они деньги на свадьбу копили, сын присылал понемногу Она у них в семье уже как своя была, поэтому и ночевала.

– А где сейчас парень?

– Честно говоря, не знаю. Он приходил» потом пару раз, спрашивал, поймали кого или нет. Но я с ним не разговаривал, просил Сашку Знаешь, тяжело с людьми говорить, которым ничем не можешь помочь. Вроде как виноватым себя чувствуешь. Что я могу? Из адреса парня выписали, когда сел. Он вроде говорил, что уедет из города. Чтоб забыться. Так что где он сейчас, я не знаю.

– В доме-то, кстати, бордель устроили, знаешь?

– Еще б не знать. Добавили мне работенки. Элитный клуб, мать его.

– А в плане предусматривалось, что дом пойдет под увеселительное заведение?

– Понятия не имею. Как раз это меня не очень-то интересовало. Вряд ли, думаю. Сейчас многие организации и фирмы скупают бывшую жилую площадь в центре города. Слушай, у тебя что, информация есть по этому убийству?

– Нет, ничего нет. У нас на «земле» Мотылевского грохнули, слыхал, наверное. По поводу этого дома он имел запутки с другой группировкой. Вернее, доходы от вновь испеченного предприятия не поделили.

– Во, уже началось. Деятели. Конечно, доходное местечко. Я туда ходил знакомиться.

Все же моя «земля». У них там даже проститутки для гостиницы официально в штате.

Прям отель пятизвездочный. Не удивлюсь, если наркоту можно купить у портье.

Рассадник триппера и бандитизма. Ну, ладно, у меня там люди вызваны; если у тебя все, я пошел. Собственно, я больше ничего и не знаю. Мы тогда покрутились с месяцок плотно, были сигналы, но все не то оказалось. Ну, а чем дальше, тем глуше. Новые «мокрухи», новые разбои. Более перспективные дела. Короче, «глухарь».

– Данные сына есть?

– В деле должны быть. Либо в прокуратуре. Брякни в убойную.

– По осмотру не помнишь? Следы, пальцы?

– Пальцев полным-полно было, все заляпано, ребятки не шибко тихарились. И обувка тьма. Толку-то? На кого примерять?

– Ты мне не подскажешь адрес паспортной службы?

– Ты думаешь, это из-за дома? Сомневаюсь. Какой смысл? Это налет, перешедший в убийство. Кураж в пьяном угаре.

– Да, возможно…

– На, если хочешь, сходи, поговори. Паспортный там же на Рябиновой, через дом.

Белкин кивнул и протянул руку Морозову. Он не стал излагать свои мысли и версии. Он видит этого человека впервые и не дает гарантии, что он тут же не побежит с докладом в бордель, который только что страстно обличал. Никому не верь. А если и не побежит, какой ему интерес до чужой «мокрухи»? Это Вовчика интерес. Вроде как в картах. Игра на интерес. С очень нехилой ставочкой. А показывать свои карты при таких ставочках просто глупо. Вот и не будем. Кругом одни шулера. Никому не верь. Никому…

***

«Королев Игорь Валериевич, 1967 года рождения, уроженец Ленинграда, выписан в 1988 году в связи с осуждением. Место работы – средняя школа номер…»

Белкин повернулся к паспортистке.

– А почему он выписан в 1988 году? Он ведь в 1987 сел?

– Полгода прошло – и выписали. В соответствии с законом.

– Понятно. Вы, случайно, не в курсе расселения двадцать пятого дома по Рябиновой?

Там два года назад произошло убийство семьи.

– Я слышала эту историю. Кажется, их ограбили. А вас что конкретно интересует?

– Дом действительно должен был идти на расселение? И как потом получилось, что он перекочевал в нежилой фонд?

– О, это не к нам. Идите в исполком, в КУГИ. Мы только пропиской-выпиской занимаемся. Но, если честно, мы тогда действительно удивились. Дом еще вполне был пригоден для жилья, жалоб от квартиросъемщиков не поступало. На нашем участке есть дома в гораздо более плачевном состоянии, но их не расселяют. Начальству, впрочем, виднее.

Белкин достал из архива следующую карточку. Переписал данные соседей Королевых.

В одной квартире жила семья из трех человек, во второй одинокий мужик. Мужик был прописан с шестьдесят первого года, то есть наверняка хорошо знал Королевых. Вовчик посмотрел на часы с календариком. До названного Шалимовым срока оставалось восемь дней. Можно еще подсуетиться. А то ведь правда перестреляют друг друга без разбора.

Петрович как-то сказал, что порой истину не видно, потому что она лежит на самом видном месте. К чему это, Вовчик? Как к чему? Вполне возможно, Шалимов и его компания ищут причину слишком глубоко. А мы поищем ее на поверхности.

Белкин захлопнул блокнотик и вновь обратился к паспортистке:

– Позвонить можно?

Глава 10

– Присаживайтесь, Константин Сергеевич. Вынуждены еще раз потревожить вас. Кое-что не связывается.

– Да, пожалуйста.

Женщина в прокурорской форме раскрыла папку и извлекла документы. Она была симпатична, но униформа портит любую внешность. Данную мысль Костик вслух решил не высказывать. Будем официально вежливы.

– Я беседовала вчера с потерпевшим. Кстати, знаете сколько ему лет? Семнадцать. А вы взрослый человек и к тому же сотрудник милиции. Нашли, с кем связываться.

Потерпевший утверждает, что вы первые пристали к нему и его друзьям. Вставили в пистолет сигарету и наводили на потерпевшего, говоря, что сейчас дадите ему прикурить.

Такой факт имел место?

Костик ухмыльнулся.

– Имел. Знаете, как здорово смотрелось. А еще я хотел заставить их снять штаны и целовать друг друга в задницу. Извиняюсь за откровенность. Совсем глупый стал – что думаю, то и говорю.

– Может, вы не верите мне? Прочтите сами его объяснение.

– Да ладно, как можно вам не верить?

– Так вы согласны с его показаниями?

– Не-а.

– Хорошо. Вы в прошлый раз утверждали, что действовали строго по закону о милиции, в той его части, что касается применения оружия. То есть представились, вытащили пистолет, произвели выстрел вверх, предупредили, что будете стрелять на поражение и только после этого, убедившись, что иного выхода у вас нет, выстрелили в потерпевшего.

После каждого перечисления Казанова утвердительно кивал головой.

– Каким же образом одна пуля выбила окно на третьем этаже близлежащего дома и попала в портрет хозяина, висевший на стене?

– Хозяин висел на стене?

– Не паясничайте. Портрет.

Казанцев был неприятно удивлен. Допижонился. Когда он стрелял, вроде никакого дома не было. А может, он не заметил его от волнения?

– Отрешетить могло. У нас случай, знаете, какой был? Задерживали на квартире вымогателей. Участковый пистолет достал и пальнул вверх для предупреждения. Пуля отрекошетила, и ему же в макушку шлепнула. Хорошо, что башка оказалась деревянной, поэтому он отделался синяком.

– Вы понимаете, Казанцев, что речь идет о возбуждении уголовного дела против вас?

– Конечно. Я так не хочу на зону, просто не представляете.

– Вы туда попадете.

– Можно водички попить? Пересохло.

– Пейте.

Казанцев опрокинул графин, не наливая воду в стакан.

– Я готов.

– Далее. Со слов потерпевшего и свидетелей вы не представлялись сотрудником милиции, не предъявляли своего служебного удостоверения.

– Какая неожиданность! Надо же! По-моему, я предъявил не только удостоверение, но и справку, что оно настоящее. Вместе с удостоверением я показал вкладыш, разрешающий посещение паспортных столов, бумажку, что прошел медицинский осмотр, и, кажется, выписку из протокола соревнований по стрельбе, где мной было занято почетное четвертое место.

– Если вы не прекратите паясничать, я доложу вашему руководству.

– Все, молчу. Ни в коем случае не докладывайте. У начальника обострится язва.

– Я не могу проводить между вами и потерпевшим очную ставку, потому что дело еще не возбуждено. Вы это прекрасно знаете. Но в материале имеются явные противоречия.

В ваших с ним показаниях. То есть очная ставка необходима. Я не вижу иного выхода при той позиции, что вы заняли.

– Нормальненько. Если я сейчас расскажу, что шел вечером пьяный, пристал к невинным подросткам, угрожал им пистолетом, после чего пальнул в одного, – никаких разногласий не будет. Зато точно будет уголовное дело. Если же я останусь на своих первоначальных показаниях, то появятся разногласия, и тоже необходимо будет возбудить дело. Я мысль слабо улавливаю, что мне сейчас говорить?

– Все вы улавливаете. И все прекрасно понимаете. Знаете, кстати, кто родственники у потерпевшего?

– Лучше не говорите, опять придется прятаться под стол.

– Они могут дойти до Смольного.

– О, вы мне напомнили еще одну забавную историю, не относящуюся к нашей теме. Но я вам все-таки расскажу. Очень хочется, аж распирает. Мой знакомый друг, дипломат, недавно побывал в Париже. Город такой. Сидит он как-то в ресторане, обедает, и вдруг соседний столик занимают русские, вернее, российские туристы. Как это сейчас принято говорить, «новые русские». Хотя по возрасту они были далеко не так новы. В общем, старые «новые русские».

Чисто по коммунистической привычке они достают пузырь водки, заказывают по порции закуски и начинают угощаться. Как вы, может, знаете, во всем мире не принято в рестораны и кафе приносить свое. И не надо даже таблички «Приносить и распивать запрещается». Мужичкам же побоку, глушат себе спокойно горькую.

Подходит официант и культурно так намекает, что, товарищи русские туристы, у нас так не делается. Будьте любезны убрать. И знаете, как они отреагировали? Один вскочил, схватил бед ного официанта за отвороты ливреи и стал кричать примерно следующее: «Я тебя, буржуй, научу уважать русских! Вот я вернусь домой, дойду до Смольного, и там с тобой разберутся!». Представляете? Французскому официанту, который по-русски понимает всего два слова – Горбачев и перестройка. А прикиньте, если б понимал все остальное? Сцена, достойная пера Задорнова.

Я не пойму, почему все идут в Смольный? Он что, медом намазан? Или там крутые разводящие сидят? У нас сейчас две команды бандитских не могут между собой разобраться, может, их тоже в Смольный отправить? Пускай разведут ребят.

– Я смотрю, у вас на все случаи жизни есть истории, – усмехнулась женщина.

– Точно, полные карманы. Постоянно при мне. Хотите еще что-нибудь услышать?

– Я хочу услышать от вас правдивые показания.

– Я их уже изложил в рапорте. Вы его не потеряли?

Женщина не отреагировала на вопрос Казанцева. Она достала чистый бланк объяснения и произнесла:

– Сейчас я переспрошу вас по перечисленным пунктам. Подумайте, прежде чем давать ответ…

Спустя полчаса Костик вышел из кабинета. В коридоре он случайно столкнулся со следователем, работавшим раньше в их районной прокуратуре.

– Привет, Казанцев. Слышал, слышал, молоток, я б тоже стрелял. Люблю это дело. Ты у Светки, что ли, был?

– Да. Как она?

– Нормальная баба, не замужем.

– Я не про это. По работе как? Ментов много посадила?

– Кто, Светка? Да ты что? Она, наоборот, всегда за вас. Сколько вариантов уже было, встречались и покруче, чем твой, со смертельными исходами. И никто пока не сел. Менты в нашем районе буквально молятся на нее.

– А чего она на меня наехала?

– Ну, не знаю, может, велел кто?

– Да на фига? Рядовой случай, подумаешь, ляжку обморозку прострелил. Не голову же, в конце концов.

– Значит, у него такая ляжка, ценнее головы. Ладно, давай, У меня люди. Будешь еще – забегай.

Костик пожал руку следователю и пошел к выходу.

***

Белкин вышел из трамвая, сориентировался и направился к огромному – как ему показалось, бесконечному – дому. Дом, конечно, не был бесконечным, но имел столько изгибов, что отыскать нужную квартиру было непросто.

Нужная квартира оказалась на первом этаже. Прежде всего Вовчик увидел то, что и ожидал увидеть. Рекламу «Херши» на серой двери. Внимательно ее изучив, он нажал звонок.

– Здравствуйте, я из милиции, я звонил.

– Да, да, проходите, вон туда, на кухню.

Открывший дверь пожилой мужчина указал направление.

– Присаживайтесь, слушаю вас.

Белкин осмотрел кухню. Ничего необычного, кроме решетчатого люка на полу, он не заметил.

– Я по поводу вашего бывшего соседа, Игоря Королева. Ваши квартиры находились на одной площадке. Вы поддерживали отношения с семьей Королевых?

– Конечно, я в этом доме прожил тридцать два года, с шестьдесят первого. А Валера, отец Игоря, вообще жил там с рождения. Валера немного помладше меня. Мы друзьями были, дружили, так сказать, семьями. Моя-то Вера умерла четыре года назад. А через год с небольшим и Валера с Мариной… Ужас. Вы, видно, хотите узнать о том убийстве, да?

– А с вами уже беседовали?

– Нет, хотя я вряд ли смогу чем помочь. Я узнал про него случайно. Звоню, звоню – никто трубку не берет. Поехал сам, а там дверь опечатана.

– А что натворил Игорь? Он же сидел.

– Глупейшая история. Игорька знаю с его рождения. Валера с Мариной часто оставляли его у нас, еще маленького. У нас своих детей не было, он для нас навроде сына. Очень спокойный парень. Немного замкнутый. Школу окончил, отслужил армию, потом в «такси»

Устроился. А тот случай… Мы были на суде, плакали. За что ему столько дали? Шесть лет. Мы-то Игоря знали и уверены – не стал бы он ни на кого с ножом нападать. Нож-то он таскал так, на всякий случай, все ж водителем «такси» работал, боялся, что ограбят…

Мужчина взглянул на люк.

– Ничего, если я грамм сто сухенького? Тяжко.

– Да, пожалуйста.

Хозяин наклонился к странному люку посреди кухни, поднял крышку и спросил, глядя вниз:

– Витек, сухенького зашли. «Монастырская» есть?

У Белкина отвисла челюсть.

– Есть, давай тару, – отозвался голос из-под пола.

Хозяин взял со стола веревку с привязанным пакетом и спустил ее вниз. Через пару секунд вытащил назад и извлек из пакета бутылку «Монастырской избы».

– Будете, молодой человек? Хорошее вино.

Вовчик наконец-то пришел в себя.

– У вас что, в подвале винный завод?

– Да нет, обычный магазин. Ребята-кооператоры подвал арендуют, устроили лабаз. С той стороны дома вход, может, видели. Арендовали, оборудовали там все, вдруг хлоп!

Санитарная служба и пожарники примчались – нельзя здесь ничего устраивать, потому что вентиляции нет. Ребята – как так, вон, в соседнем доме такой же магазин, и никакой вентиляции? Им и намекнули – хотите торговать, платите мзду. И такую сумму завернули, что у ребят всякое желание торговать разом отпало. Потом ко мне пришли – выручай, Егорыч, санитары с пожарниками за горло взяли, мы у тебя в квартире люк прорубим для вентиляции, а за это можешь бесплатно харчеваться у нас. В пределах разумного, конечно. Да я и не наглею, не обираю ребят. А что, взаимная выгода. Одно плохо: когда они по ночам товар разгружают, звону много, но я привык, вроде уже не замечаю.

– А дом не рухнет?

– Так арматура-то осталась, все по науке.

Егорыч протолкнул пробку внутрь бутылки.

– Давайте, Владимир…

– Викторович. Благодарю.

Хозяин наполнил два бумажных стаканчика из-под «Кока-колы».

– Ваше здоровье. Оба выпили.

– Закусить хотите? А то сейчас сделаем, – указал Егорыч на люк.

– Спасибо, не стоит. Вино слабое. Давайте продолжим.

– Да, Игорек… В общем, зазря парня упекли, я вам скажу. Шел он от Анечки, это девушка его, прицепились трое. Потом, как водится, драка. Игорек хоть боксом и занимался, да как против трех-то! Ну, и пустил в ход нож. Больше по запарке, не по умыслу. Одному брюхо-то и проткнул. Милиция там же, на месте, его взяла. Он ничего не скрывал, как было, все рассказывал. Зря, может. Игорек-то врать не любил, прямой парень. Только против него все обернулось. Тот инвалидом остался, с брюхом распоротым. Поэтому и срок большой Игорьку дали.

Марина, мать его, сколько тогда слез проплакала. Валера с ногами мучился, а после этого и вовсе слег. Первое письмо только через четыре месяца получили. Режим, ничего не поделать. Мы все читали. Анечка ждала его. Они, когда еще Игорь в «Крестах» сидел, расписаться хотели, да Ане восемнадцати не было, не разрешили. Такие дела, Володя.

Аня постоянно к Валере с Маринкой ходила, считай, уже свой человек в семье. А когда Валера слег совсем, так она и жить у них стала.

– У меня есть сведения, что им угрожали. Якобы в связи с расселением дома.

– Да, что-то такое было. Как бы тебе сказать? Валера очень упрямый по характеру.

Когда предложили расселяться, он и слушать ничего не захотел. Это ж переезд, а с его ногами? Мы бы, конечно, помогли, да и друзей у него много было, но он не соглашался.

Как прирос к этому дому. Понять можно, центр, вся жизнь здесь. Что у человека в его положении остается? Воспоминания, близкие люди да родные стены. Я поначалу, когда извещение получил, тоже удивился. Вроде дом крепкий еще, а его на капремонт. Мне потом объяснили – мол, внутри балки прогнили, рухнуть может. Поэтому в срочном порядке давайте в новостройки. Я лично и не возражал. Место у нас красивое, почти центр, но зато там воздух. Ну, в смысле здесь. – Егорыч показал на окно. – Лес рядом, за грибами прямо из дома ходить можно. Мне смотровая на первый этаж пришла, обычно не хотят на первом этаже жить, но я даже и не раздумывал. И правильно – зато теперь всегда с харчами. А по нынешним временам это очень много. Давайте еще.

Белкин кивнул. Алкоголь – большое дело в доверительной беседе.

Егорыч порылся в рваном полиэтиленовом пакете и достал два засохших пряника.

Потом наполнил стаканы, взял свой и осушил большими глотками. Чувствовалась рабоче-крестьянская закалка. Нам что водка, что французский портвейн, лишь бы в башку давало.

Белкин тоже выпил.

– Петр Егорыч, так что там по поводу угроз?

– Да, сейчас. – Егорыч закусил пряником. – Примерно неделю спустя, как переехал, я к Валере заглянул. Марина тоже дома была. Бутылочку захватил. Валера не такой как всегда. Я спрашиваю, что, мол, случилось. Он и отвечает: «В аккурат до твоего прихода двое наведались». Марина-то всегда двери не спрашивая открывает. Ввалились.

Молодые вроде, крепкие. Так и так, дорогие хозяева, не понимаем мы что-то, почему вы еще здесь. Вам что, предлагаемые квартиры не нравятся? Почему всем нравятся, а вам – нет? А Марина даже не ездила ничего смотреть. Она все для Валеры делала. Ну, и ответили парням, что никуда съезжать не собираются. Вон, соседний дом расселяли, кто не захотел остался.

А они – не волнует нас соседний дом, а вы, если не хотите по хорошему, съедете по плохому. На тот свет. Срок дали, кажется, неделю.

Я Валеру-то уговаривать принялся. Не майся дурью, давай переезжай, снова соседями будем. Кто его знает, зачем они приходили? Какая тебе разница, где лежать, а смена обстановки, наоборот, на пользу. Он на меня давай кричать: «Никуда я уезжать не собираюсь, здесь родился, здесь и помру!». А Марине говорит – сходи в исполком, да в милицию заяви. Нет такого закона, чтобы людей без их желания из квартиры выселяли, пускай даже на другую, более хорошую площадь. Замки купим покрепче. Ничего, никто нас не выгонит.

Я-то, зная Валеру, сразу понял – бесполезно спорить.

– Это единственный раз, когда им угрожали?

– Я не знаю. Мне они не говорили, а может, не хотели говорить. Я как-то спросил, ходила ли Марина в милицию. Она ответила, что нет. Выходит, не угрожали.

– У вас были какие-нибудь подозрения после их убийства? Я имею в виду, подозревали ли вы кого-нибудь? В частности, тех приходивших парней. Или вы тоже думаете, что их просто ограбили?

– Не знаю, Володя. Все могло быть. Брать-то у них нечего. Имелись накопления кое-какие, золотишко, но все это мелочи. Из-за этого троих убивать? Мы с Игорьком тоже долго думали, но так ничего и не решили. Не знаю, одним словом.

– Минуточку, когда вы беседовали с Игорем?

– Ну, когда он освободился. А куда ему еще податься? Ни у Валеры, ни у Марины близких родственников в городе нет, так, седьмая вода на киселе. Он мой адрес узнал по справочной и приехал. Возмужал парень. Я пустил его, где-то с месяц он у меня жил.

Жалко Игорька. Он не столько по родителям убивался, сколько по Анечке. По ночам ее звал. Я уши затыкал, не мог слышать. Тяжело. Шесть годков она его ждала, а всего месяца им не хватило. Он мне фотографию Анечкину показал, старенькую такую, где она девочка совсем, из студенческого билета вырванную. Им тогда, в 87-м, свидание устроили, кажется, за то, что Игорек признался. Минут двадцать всего. Тогда он эту фотографию у Анечки и забрал. Ждать ее попросил. Она и так бы его ждала.

Игорек дрянью какой-то колоться стал, чтоб забыться. Пил сильно. Я отговаривал:

Держись, мол, парень, не надо в яму-то скатываться. Не знаю, послушал, нет, потому как через месяц он уехал.

– Куда?

– Кажется, в Саратов. К Аниным родителям. Что ему в Питере-то делать? Гол как сокол, угла своего и то нет. Его ж выписали, и под расселение он, стало быть, не попал. А там квартира есть, да и родители Анечкины вроде не чужие люди, они только рады будут.

Здесь бы пропал Игорек.

– Он адреса не оставил?

– Обещал звонить оттуда.

– Звонил?

Егорыч вздохнул:

– Не звонил. Да я и не сержусь. Понимаю парня. Зачем лишний раз рану незажившую тревожить…

– Но жизнь-то не кончается.

– Верно, конечно.

– И с того времени от него не было никаких сигналов?

Хозяин еще раз вздохнул:

– Не было.

Егорыч разлил остатки вина по стаканам, приподнял крышку люка и крикнул:

– Витек, тару прими.

Бутылка улетела вниз, в подставленные руки.

– Вот такие дела.

Собеседники кивнули друг другу и допили «Монастырскую избу».

– Петр Егорович, постарайтесь вспомнить тот месяц, что Игорь жил у вас. Точнее, события того месяца. Чем он занимался, может, кого приводил, куда звонил?

– Заниматься-то ему особо нечем было. Несколько раз в милицию ходил, в исполком.

На кладбище через день. А так все на диване лежал. Гостей не было. Старые друзья, что до посадки с ним водились, разъехались да разбежались. Понятно, какой он теперь друг, с тюрьмой за плечами? Звонить – звонил, но я не вникал и не спрашивал.

– Деньги были у него?

– Да откуда, если он с моей пенсии занимал?

– Вернул?

– Вернул. Перед отъездом. Сказал, что перезанял где-то.

– Еще один, может быть, странный вопрос. Как он вам показался – после зоны, я имею в виду, по характеру, по сути, если хотите? Зона ведь очень сильно меняет человека.

– Игорек изменился. Даже если не брать в расчет его беду. Словами это, правда, трудно объяснить. Он стал злее.

– Вы сказали, что тогда, после угроз, они сменили замок, значит, наверняка не открывали двери чужим, особенно когда остались одни в доме. И все-таки открыли. Кому они могли открыть?

– Ну, Володя, вы многого хотите, я же не ясновидец. Что, купиться не могли? Почта, из жилконторы там, еще что-нибудь.

– Ночью?

– Они тогда письма от Игоря ждали, как раз по срокам должно было прийти, а ящики почтовые хулиганы сломали.

– В каком таксопарке он работал?

– Ой, кажется, в Московском районе, рядом с Ленинским. Да, он там меньше года шоферил. Погодите, Володя, а вам что, Игорь нужен?

– Да, есть информация, что то убийство все-таки связано с его пребыванием на зоне.

Серьезная заморочка, – соврал Белкин, чтоб не вызывать лишних подозрений,

– поэтому хотелось бы переговорить с Игорем. А он разве не писал ничего?

– Да вроде нет. У него ж в каждом письме половина для Анечки. А так писал, что сошелся с хорошими людьми, в обиду не дают, да и он сам старается марку держать.

Новичкам тяжело всегда.

– Да, все верно. Значит, сейчас Игоря нет в городе? Точно?

Петр Егорович сделал еще один глубокий вздох:

– Один раз мне показалось…

– Что?

– С месяц где-то назад… Мне показалось, что я его видел. Я ездил в центр по делам. И там, на Гороховой, возле одного ресторана, вроде «Огонек». Может, я ошибся. Слишком невероятно.

– Так что, что?

– Там стояла машина. Не наша, заграничная. Такая большая, черная. Из нее вышел парень. Правда, он был в черных очках, и видел я его мельком, секунды две, не больше.

И все-таки, мне показалось, это был Игорек.

– Так показалось или нет?

– Не могу сказать, Володя. Я после-то прикинул. Как он тут оказаться мог? На такой машине, в таком шикарном костюме. Да вряд ли. Наваждение. Я часто Игорька вспоминал, могло и померещиться.

– Простите, а вы не пользовались в то утро услугами вашего погребка?

– Если честно, было. Грамм двести принял, скрывать не стану.

– У вас есть фотография Игоря?

– Только очень маленького. Новый год мы отмечали вместе, давно, где-то в семьдесят пятом.

– Да, тогда действительно не пойдет. Все, спасибо, Петр Егорович, извините за беспокойство.

– Ничего, ничего. Если что, заходи, Володя. Я сейчас почти всегда дома. Пенсия, как оказалось, не очень веселая штука.

– Да, хорошо. До свидания.

Белкин еще раз взглянул на люк, пожал руку пенсионеру и вышел на улицу.

Рядом с подъездом, притягивая жителей новостроек режущей глаза вывеской, и вправду обнаружился вход в подвальный магазинчик. Чудеса.

Глава 11

Гончаров подтянул ремень брюк. Пушку бы не потерять. Он, как и Казанцев, носил ствол не в плечевой кобуре, а сзади, в поясной. При их комплекции это гораздо удобнее, ничего не выпирает, ничего не мешает. Один раз Паша очень долго рассматривал понравившуюся ему кобуру. Ларьки в изобилии предлагают сей ходовой нынче товар.

Даже попросил у девушки-продавщицы разрешения примерить, и даже сунул в кобуру по забывчивости своего табельного приятеля-кормильца. Девушка, впрочем, нисколько не удивилась, оценила героический вид Гончарова и произнесла заученное когда-то: «Вам очень идет, непременно берите».

Паша покрасовался перед зеркалом, поприсе-дал, попрыгал, довольно похрюкал, но, когда узнал цену, очень скромно снял планируемую покупку, переложил пистолет в свою старенькую, поясную и, сказав продавщице, что кобура ему тесновата, покинул ларек.

Продавщица, пожав плечами, повесила товар на витрину. Не поймешь этих бандитов…

– Петрович, я на уличную. С липовым маньяком. Покажет, куда камешки да «гайки» – серьги зарыл. Говорит, что якобы в огороде. Хрестоматийное место. Потом в подвал, где собачка. Тоже пускай показывает. Так что на целый день, наверное. Пока Семеныч все там запишет…

– Он в расколе, сожитель-то?

– Да-а. Все по науке. Музыкант поработал. Парнишка действительно вляпался. Кинул какого-то чудика на «бабки», тот к своим друзьям-покровителям помчался, а те, как водится, врубили «счетчик».

– А собаку где он взял?

– У старушки отобрал на другом конце города. Накануне. Привязал ее в подвале, а утром забрал. Там же, в подвале, зарыл парик, бейс-болку и куртку. Уже после убийства.

Он до того все предусмотрел, что приготовил бутылку с водой, кровь смыть. Бутылочку, кстати, тоже изымем. С доказухой у нас порядочек.

– А клоуна-то нашел?

– Да, он, оказывается, за шкаф упал, там дырка с ладонь шириной. Бывает же?!

– Смотрите, чтоб в подвале или на огороде «муженек» вас лопатой не оглоушил. Ему «вышачок» мерещится, на все пойдет.

– С нами Терминатор едет, он ему и дернуться не даст.

Терминатор – так звали вовсе не служебную собаку, этим почетным званием был наделен один сержант милиции. Получил он его не за внешний вид, который, надо сказать, был мелкокалиберным, а за то, что год назад в одиночку задержал целый автобус с бандитами, ехавшими на рынок громить черных. Кто-то позвонил в дежурку и предупредил о надвигающемся межнациональном конфликте, назвал время погрома и приметы автобуса с боевиками.

Так получилось, что сержант оказался в дежурке один – в выходные дни в отделе всегда минимум народа, и из этого минимума кто-то постоянно обедает, а кто-то спитотдыхает. Не растерявшись, сержант достал из оружейки автомат, вырвал из машины начальника замок зажигания, соединил провода напрямую и полетел на захват.

К рынку вела единственная трасса, у которой и притаился милиционер. Он успел тик-втик, автобус показался на дороге через минуту. Терминатор аккуратно поджал «Икарус»

«Жигулями» к обочине и вынудил остановиться. Потом так же аккуратно предложил водителю открыть двери, наведя на него короткоствольный Калашников. Первая проба оказалась неудачной, в автобусе ехали немецкие туристы. «Вир зинд нихт ферштейн, герр полицай». Но не ошибается тот, кто ни фига не делает.

Второй заход оказался в тему. Повторив маневр, сержант заскочил в следующий автобус и, убедившись, что пассажиры на немецких туристов не катят, продырявил потолок короткой очередью. Затем, продемонстрировав знания основ русского разговорного языка, заставил всех выйти на улицу и прилечь на газон. Впоследствии один из бандитов сказал по секрету, что их дважды останавливали инспектора ГАИ и каждому водитель отстегивал по заранее приготовленной «тонне» баксов. Сержант же получил после этого случая свою грозную кликуху, денежную премию в четверть оклада и репутацию крутого парня. Что, наверное, является основным для настоящего мужчинки.

– По маньяку что-нибудь слышно? Я имею в виду не этого.

– Пока затихарился, гадина. Наверное, все-таки в телеке себя увидел. Несколько раз крутили. Сейчас заводы пивные трясут, но пока мимо.

– Он снова объявится. Не сегодня-завтра.

– Вполне возможно.

Гончаров вышел из кабинета.

Белкин еще раз перечитал составленную депешу: «Начальнику УВД г. Саратова. В связи с расследованием тяжкого преступления прошу срочно проверить, не проживает ли в Саратове по адресу: улица Краснознаменная, дом 12, квартира 34, гражданин Королев Игорь Валерьевич, 1967 г. р. При отсутствии Королева в адресе прошу опросить жильцов на предмет его возможного местонахождения. Ответ телетайпом, материал почтой».

Белкин свернул лист в трубочку и направился в дежурную часть посылать телеграмму.

***

Машина притормозила на небольшой улочке Петроградской стороны. Почти одновременно из подъезда вышел человек в надвинутой на глаза кепке и прыгнул на заднее сиденье «иномарки». Машина плавно отъехала и, покрутившись по улицам, остановилась неподалеку от кафе «Зурбаган». Сидящий на переднем сиденье пассажир, не оборачиваясь, произнес:

– Коленька, вон та машинка, видишь? Очень неприятная. Кажется, она катится за нами аж с Невского.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, нас невозможно было проследить.

– Хорошо, мой дорогой. Полагаюсь на твой профессиональный глаз. Ну, какие у нас новости, дружок?

Последний вопрос был обращен к подсевшему человеку.

– Кое-что есть. Повезло немного. Шеф ушел, оставив кабинет открытым, я полистал бумаги. Скоро проверка, он собрал все дела в районе, чтоб наставить резолюций.

– Прекрасно. Не томи, пожалуйста.

– В основном полнейшая туфта, стучат на соседей, на мелкую шпану, наркоманов и прочую дохлятину. Но есть и интересные бумажки. Кое-кто барабанит на «братву».

– Слушаю.

– Некто Цыплаков. Состоит на связи у Белкина. Это опер из убойного отдела. Слава Богу, на вас пока ничего нет, но все равно опасно. Информация внутри семей расходится достаточно быстро, и нет никаких гарантий, что завтра и у вас не появится проблем.

– Цыплаков – это фамилия?

– Нет, псевдоним.

– Что о нем известно?

– К сожалению, ничего. Но вполне возможно, что он человек высокого уровня.

– Вот как? Это почему?

– В некоторых бумагах идет речь о таких вещах, которых рядовой «бык» просто не может знать. А поэтому он опасен.

– Действительно. Сколько будет стоить узнать эти данные?

– Я попытаюсь найти кого-нибудь в информационном центре…

– Сколько, дорогой?

– Пятьсот.

– Вопрос улажен. Даже если лично ко мне этот Цыплаков никакого отношения не имеет, мы перепродадим информацию. Просьба не затягивать. Каждому Иуде свой кнут.

– Постараюсь пробить на этой неделе.

– Хорошо. Ты сделал то, о чем я просил в прошлый раз? Человек уже в розыске?

– Да, я объявил его в розыск. Хотя сейчас с этим трудновато.

– Перестань ныть. Если б это было просто, ты не получил бы таких премиальных. Как скоро его задержат?

– Сложно сказать. Объявить в розыск вовсе не означает, что каждый постовой будет высматривать его физиономию в толпе. Если он случайно где-нибудь влетит в ментовскую и не соврет своих данных, мне сразу отзвонятся. Я его якобы по грабежу разыскиваю.

– Постарайся ускорить процесс. Человек нужен нам позарез. Он не держит слова и должен быть наказан.

– Хорошо. Есть еще что-нибудь?

– Да, вот список следователей. Прочти и запомни. У них в производстве дела на наших людей. Прощупай, кому можно дать.

– Сделаю.

– Тогда всего доброго, дорогой. До скорой встречи. Коленька, вон у того домика тормозни.

Машина свернула вправо и, проехав пару сотен метров, вновь остановилась. Человек на заднем сиденье поглубже надвинул кепочку и вышел из машины.

– Давай, Коленька, в «Зурбаганчик» заскочим. Покушать время. Да, какая интересная нынче жизнь. И главное, Коленька, никому нельзя верить, никому. Даже себе.

При этом человек извлек из бардачка кассетный магнитофон и остановил запись.

– Хе-хе. Люблю молодых и глупых. Кого-ток увяз, всей птичке кранты. Верно, Коленька?

«Секретно. Экземпляр единственный. Принял Белкин.

Агент Цыплаков.

Дата. Место встречи обусловлено.

Источник сообщает, что новых данных о причастных к убийству Мотылевского им не получено. Тем не менее, источнику удалось наладить контакты в группировке Шалимова, и не исключено, что в ближайшее время информация появится. Также источник сообщает, что в одном из подвалов в районе метро проживают два БОМЖа, которые употребляют наркотики.

Задание. Продолжайте».

Вернувшись из дежурной части РУВД, Белкин набрал номер своего приятеля из РУОПа.

– Витек, я снова по Мотылевскому. Нет от «братвы» покоя ни светлым днем, ни темной ночью; Знаешь, на Гороховой ресторация есть, «Огонек»? Это, случайно, не Покойного «папы» вотчина?

– Я на память сказать не могу, если хочешь, уточню. Но, кажется, нет, он в том районе не тусовался.

– Еще проблема, Витек. У вас много фоток всяких. Если скажешь, что нет, не поверю.

Любите вы на кнопочку подавить. Может, даже видеозаписи найдутся. Как бы поглядеть?

Само собой, не всю коллекцию. Только то, что относится к любимым моим командам – Шалимова и Мотылевского.

– Вовчик, то, что есть у меня, я тебе, конечно, покажу, это мои личные сбережения, и я ими как хочу, так и распоряжаюсь. Что касается остального массива, забитого в компьютер, сам понимаешь… Лучше официально.

– Официально долго. Мне позарез нужно. Срочно.

– Есть выходы?

– Кое-что выплывает, без всякой конкретики пока. Есть свидетель, видевший киллера.

Вполне возможно, из шалимовских бойцов. Надо бы фотки показать накоротке.

– Хорошо, я постараюсь подобрать что-нибудь. У нас, сам знаешь, конспирация до третьего колена. Не шибко поспрашиваешь.

– Да, понимаю. Полное блюдце секретов.

– Чего, чего?

– Так, поговорка одна. Ты не слышал, кто там на место Мотылевского метит? Все ж в «семье» не без «папы».

– Не слышал. Это генсеки сразу в кресло садились, а у «братвы» такое кресло дороговато стоит. За него повоевать требуется. Хотя бы для проформы.

– Хорошо, Витек, я завтра Перезвоню и подскачу. Бывай.

Белкин положил трубку. Маловато времени. Неделька. Завалят мотылевские ребята невинного Шалимова и даже не извинятся. Потом шалимовские возьмут в руки, стрелковое оружие, сядут в джипы и покрошат штучек пять-десять мотылевских «быков».

Ну, и те не простят подобной подлянки. Пока руки держат шашку, пока есть в жилах хоть капля крови, пока портит воздух хоть один враг, пока есть у врага хоть один не расстрелянный и не взорванный «Мерседес», не будет ему покоя…

Такой разворот событий вполне реален. В Москве сами собой ликвидировались две крупнейшие группировки. И тоже началось с убийства лидера. В некоторых, особо демократических газетах двигались смелые версии, что ФСК и милиция спокойно взирали на войну команд, даже не пытаясь вмешиваться. И не свидетельствует ли это о том, что конфликт был спровоцирован самими органами, дабы таким способом покончить с организованной преступностью?! Все на поимку ментовских провокаторов!

Белкин достал баночку с кофе и воткнул чайник. Петрович ушел пить пиво, Казанова отсыпается. Ночью нашли забитого насмерть мужчину. В канализационном люке. Кто-то шизовал, Казанова крутился до утра. Прощаясь, сказал, что дельце не глухое, можно поднять, только нужно время. Время, время. Всем нужно время.

Белкин посмотрел на блюдце. Затем принялся суммировать в голове разбросанные по разным углам факты, пытаясь получить единую картинку.

Мотылевского валят на конспиративной квартире. Круг знавших адрес? Неизвестен.

Валят накануне решающей встречи по поводу дележки доходов от открывшегося борделя. Не раньше, не позже. Вызывают по телефону. Возможно, по телефону. Звонок в «Ромашку» еще ни о чем не говорит. После убийства в милицию приходит Шалимов и просит найти доказательства его невиновности. Не означает ли это, что сам он и убил конкурента?

Спустя какое-то время он сдает Рашидова-Таблетку, якобы бывшего члена «семьи»

Мотылевского, отстраненного шефом от дел и имеющего обиду на «папу». Это подтвердилось? Нет, это не подтвердилось.

Был ли Рашидов в команде Мотылевского, действительно ли последний обидел его?

Это не есть факт, месье Дюк. Имеются еще хоть какие-нибудь улики на Таблетку? Ничего.

А тот звонок? От Шалимовского зама? Как же он сказал? «Вам достаточно только поговорить с ним». Только поговорить… Только поговорить, чтобы расколоть на убийство авторитета, не имея при этом никаких других улик!

«Я не видел еще таких идиотов, которые бы после разговора признавались в подобных вещах. Черт, я сам полный идиот. „И за услуги вы получаете десять тысяч долларов“.

Они же нашли элементарного «козла отпущения». Который бы действительно признался!

А если бы в дальнейшем возникли какие-нибудь нестыковки, то дыры залатались бы с помощью баксов. Я б сам их и залатал. Не начальство, не прокуратура. Я бы грыз зубами землю, и никто бы не удивился! Опер честно выполняет свой долг. Умница, молодец, отметим в приказе!

Вот почему они пришли ко мне! Поработайте, Владимир Викторович, поработайте, это ваши прямые обязанности. Очень меткий удар! Если б Таблетка раскололся, я что, стал бы доказывать его невиновность? Нет, я бы посадил его. Стопроцентно! И автоматически снял бы с Шалимова подозрения.

Но Таблетка умирает и умирает, скорее всего, не сам. Что может означать только одно:

Кто-то не хочет, чтоб с Шалимова снимались подозрения. Стало быть, Шалимов действительно не имеет к убийству никакого отношения. Ему просто сделали серьезную предъяву, и он попытался обставиться. И в свете всего сказанного напрашивается второй вывод. Ни о какой дележке доходов не может быть и речи. Провоцируется столкновение лбами двух крупнейших группировок города! А чтобы решиться на такое, надо иметь очень серьезный мотивчик. Очень! Не приказ какого-нибудь маразматика-генерала покончить с организованной преступностью, а что-нибудь покруче.

Мой загадочный знакомый Игорь Королев имеет такой мотивчик. Может, еще кто имеет, но я пока нашел только Игорька. И самое главное. Про этот мотив, я уверен, не знают ни шалимовские, ни мотылевские бойцы».

Вовчик выпил кофе и поехал в исполком того района, где когда-то жил Королев.

Глава 12

На следующий день Вовчик и Витек, менты двух пока дружественных ведомств, сидели друг против друга в одном из кабинетов Большого дома и рассматривали картинки.

– Здесь качество плохое. Снимали в темноте, из машины. Тут лучше, это сами бандюги фотографировали на «полароид», а мы после задержания изъяли.

– Где это?

– На Васильевском, в кабаке. Чей-то день рождения.

Белкин взглянул на следующую фотографию. Рядом с респектабельным, седовласым дядькой, облаченным в строгий смокинг с отливом, стоял какой-то гопник лет сорока в драном спортивном костюме, с огромным крестом на дохлой груди, исколотой шедеврами нательной живописи. Руки тоже отливали синевой. Парочка явно контрастировала.

– Кто это?

– Так, шелупонь. Бывшая и настоящая. Не заслуживает внимания. Урки.

На следующей фотографии молодая четверка позировала перед объективом, обнявшись за плечи. Братки. Особенно хорош крайний слева. Засандалит картечью из помпухи и глазом не моргнет.

– Тоже мелочь. Вот эти двое уже на том свете, а оставшуюся пару ловят за их убийство.

Витек достал новую пачку фотографий из сейфа.

– Это поинтереснее. Здесь только шалимовские. Вот он сам.

– А это где?

– Презентация какого-то общества закрытого типа. В «Невском паласе». Смотри, узнаешь кого-нибудь?

Белкин увидел лица известных всему Питеру людей – тележурналистов, работников мэрии, любящих давать интервью, и известных артистов.

– Это, кстати говоря, абсолютно открытая съемка. На презентацию была приглашена пресса. Наши тоже сходили. Под видом журналистов. Шалимов основной учредитель общества. Тут много его ребятишек. Кружочками обведены. Как дети малые, любят перед объективами покривляться. Вот этот четырежды судимый.

Среди гостей Белкин разглядел обоих замов по экономической линии.

– Это тоже его? – указал он на Дениса-Тутанхамона.

– Да, телохранитель. Вот это адвокат, тоже весьма высокого уровня.

– А данные на всех есть?

– Нет. Документы стремно было проверять, испортили бы вечеринку.

– Здесь добрую половину можно не глядя в «Кресты» отправлять, не ошибешься.

– По сути дела, да. Но, как Жеглов говорил, на лбу у них не написано, что они бандиты и убийцы. Вот, кстати, еще один интересный кад-рик. Наши пересняли все их «тачки». Тоже ведь пригодиться может. Большая половина оформлена на организации. Ну, это обычное дело, чтобы не конфисковали.

Мы как-то арест на имущество одного авторитета накладывали. Он из кабаков не вылазил, «тачки» менял через неделю, а конфисковали, знаешь, что? Старенькую радиолу на лампах, которая пылилась в комнатке, где он был прописан. Вот это, говорит, и есть все мое имущество. Одна в жизни отрада – музычка. От папы в наследство осталась. А вы и ту конфискуете, душегубы.

– Я могу взять на время эти фотки?

– Бери. Можешь даже себе оставить, я еще нарисую. Шучу, просто у нас негативы есть.

Тут, конечно, не все его головорезы, и вряд ли твой свидетель опознает киллера. Как раз этот контингент не очень любит позировать. Тут верхушка.

– Скоро методсовет по этому убийству, надо хоть что-то в корочки положить.

– Понимаю. Нас тоже, наверное, пригласят.

– У вас-то ничего не мелькало?

– Не знаю. Может, у кого-нибудь что-нибудь имеется. Но мы тоже общество закрытого типа. Никто не будет бегать по коридорам и орать: «Ура, ура, я знаю, кто грохнул Мотылевского!». В кулуарных же беседах все склоняются, что это работа Шалима.

Странно, вот она братская жизнь. Раньше ведь в корешах ходили. И начинали на пару.

– Как? Шалим с Мотылем были приятелями?

– А ты что, не знал? Они и сидели как соучастники. Уже потом не поделили что-то. Не поделить всегда найдется что. Скорее всего, один не хотел быть вассалом другого.

Кресло всего одно. Когда Мотылевский, а может, Шалимов отпочковался, начался раздел «земли», «общака», а тут без стрельбы не обойтись.

Год назад где-то они сильно повздорили из-за трех студенческих общаг, стоявших как раз на границе. В общагах хорошо шел сбыт наркотиков, каждый хотел взять под контроль такой лакомый кусочек. В итоге по три трупа с каждой стороны. Так что бандитская дружба крепка до поры до времени, пока не появится какой-нибудь денежный клин.

– Погоди, в девяносто третьем они еще корешили?

– Ну, точной даты их развода настольные календари нам не сообщают, но, по-моему, как раз в это время у них пошли запутки. И дело шло к логическому концу. Рано или поздно это бы случилось.

– Шалиму от этого сейчас не легче.

– Выкрутится. Это хитрая лисица. Везде свои люди. Он сейчас в депутаты метит.

Получить иммунитет.

Вовчику это польстило. Скоро и у него в депутатском корпусе будут знакомые.

– Ладно, спасибо, Витек. – Белкин собрал фотографии в «дипломат».

– Да не за что.

Белкин поднялся, протянул Витьку руку и ухмыльнулся.

– Депутат, значит… Хе-хе…

***

Ровно без четверти шесть, когда, улицы города максимально заполнены транспортом всех сортов и марок, ничем не выделяющийся старенький «Москвич» белого цвета втиснулся в рядок машин, припаркованных в центре небольшой площади, и там остановился. Пассажир и водитель из машины не выходили.

– По-моему, мастер, мы выбрали не самое удачное место. Обзор как на ладони, – оглянулся по сторонам пассажир.

– Самая лучшая конспирация – отсутствие ненужной конспирации. Не волнуйся, у меня никогда не бывает проколов.

– Вы плохо знаете Питер. Это большой город.

– Для меня это не имеет значения. Принципы работы одинаковы везде. Имеет значение сумма. Но об этом после. Слушаю тебя.

Собеседник, к которому были обращены последние слова, протянул листок, на котором был отпечатан текст.

– Здесь все. Запомните и листок верните мне. Я постарался максимально детализировать условия.

Водитель взял бумагу и углубился в чтение. Ему было где-то в районе тридцати пяти.

Незапоминающаяся внешность соответствовала весьма скромной одежде пиджачок, однотонная темно-синяя рубашка, вытертые джинсы. Этакий отмолотивший смену работяга, направляющийся на огород к жене и детишкам.

Он быстро закончил чтение.

– Работа сложная. Обрати внимание на эти пункты. – Он показал пальцем нужную строку. – Но имеется масса сведений, которых мне не придется добывать самому. Они достоверны?

– Абсолютно.

– Хорошо. Второе – сроки. У меня, как я вижу, не так много времени.

– Поэтому-то мне и порекомендовали вас.

– Клиент высокого ранга, я никогда бы не взялся за работу, если б не был уверен в человеке, предложившем мне ее. Понимаешь? Я работаю прежде всего на него.

– Я тоже.

– Держи, я запомнил. Только, Бога ради, не играй в шпионов и не жги ничего в машине.

Когда выйдешь, разорви и выкини в любую помойку.

– Я понял. Скажите, я могу положиться на качество работы?

– Глупый вопрос. Я никогда ничего не гарантирую. Все может случиться. Но до сегодняшнего дня я не допускал брака.

Водитель завел двигатель и выехал на проспект.

– Где тебя высадить?

– У «Астории», это рядом с Исаакием.

Водитель не ответил. Минут через десять, проехав по самому короткому пути, он притормозил у дверей отеля.

Пассажир положил на «торпеду» пару купюр и, не говоря ни слова, вышел. Никто из прохожих не обратил внимания на эту обычную сцену – человека подкинули, заработав на бензин.

Пассажир прошел метров сто по уходящей от отеля улице и вновь открыл дверь машины. Опять-таки весьма непрестижной марки. На сей раз он сел на заднее сиденье.

– Как дела, Игорек? Все в порядке?

– Да, благодарю, Павел Николаевич.

В машине, кроме Павла Николаевича, сидел водитель.

– Тебя подвезти?

– Да, домой.

– Хорошо.

Павел Николаевич кивнул водителю, тот вырулил с разрисованной белыми полосами парковочной зоны.

Затем пожилой человек достал портсигар и прикурил папиросу.

– Я должен вам что-нибудь? – спросил Игорь.

– Ты постоянно задаешь этот странный вопрос, Игор„к.

– Потому что это стоит денег.

– Брось, мой мальчик, забивать голову ненужными мыслями. Я не люблю заниматься благотворительностью, пуская пыль в глаза мировой общественности, но я никогда не забываю про свои неоплаченные векселя. Какова бы ни была сумма, пусть даже такая мизерная.

Павел Николаевич улыбнулся. Затем провел морщинистой, со вздутыми венами рукой по бело-желтым волосам.

– С годами становишься сентиментальное, Игорек, как это ни странно. И это не так плохо, мой мальчик. Перед дальней дорогой думаешь только о том, что останется позади. Плохо, когда одни камни.

Павел Николаевич затушил окурок.

– Сюда.

Машина остановилась.

– До свидания, Игорек. Ты знаешь, где меня найти.

Павел Николаевич протянул руку.

– Да, еще раз спасибо.

– Перестань, Игорек. Ты меня нисколько не стеснил. И не беспокойся больше об этом.

Он никогда не ошибается. Если, конечно, не случится чудо. Но чудес, к счастью, а может, к сожалению, не бывает. Да, чудес не бывает.

Машина затормозила, Игорь вышел.

Павел Николаевич взял с «торпеды» свой портсигар ручной работы, обрамленный по периметру настоящими бриллиантами, переложил его в карман потертого пиджака и вполголоса то ли водителю, то ли самому себе сказал:

– Какая редкая удача, что у твоих противников есть такие замечательные враги. Они все сделают сами. Тебе остается только немножко им помочь…

Глава 13

Петр Егорович сдвинул очки на нос и посмотрел на Белкина:

– Володя, вы уверены, что он должен быть здесь? Виноват, но фон несколько необычен.

– Не уверен. Мало того, если он тут и есть, то так просто вы его не узнаете. Он мог изменить внешность. Отрастить усы, надеть очки… Я к вам поэтому и приехал. Вы знали его двадцать лет и можете опознать в любом, так сказать, виде. Смотрите, смотрите…

Петр Егорович вновь начал перекладывать фотографии.

– Мать честная, а это кто? Знакомое лицо.

Белкин заглянул через плечо пенсионера:

– Артист Баклажанов.

– Точно ведь. Да не может здесь быть Игорька, он же никто, а тут публика какая!

Белкин стоял у окна, постукивая пальцами по подоконнику.

– Садись, Володя, стульев, что ли, нет?

– Ничего, насижусь еще.

Пенсионер отложил фотографии, сделанные внутри «Невского паласа», и перешел к уличным.

Вовчик уловил резкий вздох Петра Егоровича, потому что, не отрываясь, смотрел на лицо пенсионера:

– Что?!

– Я не знаю, но…

– Это он?!

– Понимаете, я плохо вижу, очки слабые…

– Вы узнали его? Который? Петр Егорович, ну!

– Вот этот, что садится в машину. Я не могу представить. Почему же он ни разу мне не позвонил?

– У него не было жетона.

Петр Егорович снял очки и уставился на свой люк.

– Володя, открой, пожалуйста, пусть поллитра зашлют.

– Может, не стоит?

– Стоит, стоит. Значит, тогда, на Гороховой, мне не показалось. Что же он?.. Я ж как отец ему…

Белкин рассматривал фотографию. Молодой, крепкий парень в строгом костюме открывал или закрывал двери «иномарки». Внутри «Паласа» он ни разу не попал в объектив. На улице, вероятно, его щелкнули аппаратом с сильным приближением, с противоположной стороны Невского. Номер машины просматривался не полностью.

«Иномарка» стояла несколько особняком и попала в срез кадра.

Белкин пересмотрел другие фотографии. На них машины не было вовсе. Фотограф оставил ее без внимания, как не участвующую в происходящих событиях.

Модель все же удалось рассмотреть. Черная «Мазда», не очень престижная «тачка», если, конечно, сравнивать со стоящими перед входом.

– Он сильно изменился?

– Нет, почти нет. Только волосы. Раньше он был русым.

Володя нагнулся к люку. Из нагрудного кармана белкинской рубахи на пол вывалился нож-расческа, найденный в квартире Рашидова. Вовчик проворчал что-то и убрал расческу в карман.

– Погоди, Володя…

– Что?

– Это, это нож?

– Нет. – Белкин извлек расческу и нажал на кнопочку.

– Можно посмотреть?

– Да, пожалуйста. Зоновский сувенир, один чудик подарил, ныне покойный. У меня много таких игрушек. На зоне иногда настоящие шедевры делаются. Это-то так, баловство.

– А тот, который покойник… Откуда у него эта расческа?

Белкин выпрямился:

– Петр Егорович, вам что, знаком этот сувенирчик?

Пенсионер положил сувенир на стол и, опять уставившись в люк, пробормотал:

– Это расческа Игорька…

Белкин не удержал крышку люка и после ее громкого падения произнес весьма содержательную фразу:

– Да-а-а?!

***

Утром следующего дня Белкин сидел в аппаратной вычислительного центра ГАИ, ожидая ответа на поставленную компьютеру задачу.

Программистка, приятная и общительная женщина, щелкала клавишами и постоянно шутила, разговаривая не то с опером, не то с компьютером. Белкин мрачно рассматривал висящий на стене напротив рекламный плакат «Херши». Приемник выдавал красивую мелодию.

– Володя, тебе нравится Стинг?

– Кто?

– Который поет.

– А… Не знаю, я не увлекаюсь.

Женщина замурлыкала вместе со Стингом:

– «Мазда», «Мазда», цвет черный… Люблю я ваши головоломки, ребятишки. Иногда такое задаете…

– Очень надо.

– Само собой… Ну, старушка, думай, думай, Ага, посмотрим. Кое-что есть. Позишн намбер уан. Вот твоя «Мазда». Черная, номер, год выпуска. Хозяин – акционерное общество «Ракушка», адрес – Васильковая, 8.

– «Мотыльки», «Ромашки», «Огоньки»… Просто ангелы небесные… Что, это все?

– Да, конечно. Съезди на Васильковую, узнай, кто управляет «Маздой».

– Напрасно прокачусь. Знаю я эти «Ракушки-Ромашки». Одно из двух – либо какой-нибудь барак с БОМЖами, либо, наоборот, заведение, куда без сопровождения ОМОНа лучше не заходить. А то мигом «раком» сделают. Я, видишь ли, Надя, не героический парень, как ты, наверное, думаешь. И в том, и в другом случае данные водителя я вряд ли узнаю. Н-да, слабовата ваша техника. Я надеялся получить все, вплоть до содержания гемоглобина в крови и пробы на реакцию Вассермана.

– Погоди, я могу прокинуть машину по административной практике. Если ее хоть раз задерживали и составляли протокол о нарушении, данные водителя есть в компьютере.

Посиди, сейчас посмотрим.

Надя вновь повернулась к компьютеру.

– Ага, вот он, наш голубчик. Превышение скорости. А ты обижался на мою красавицу. Записывай.

Белкин взглянул на экран.

«Да, пожалуй, парень не успокоится, пока не перебьет всех».

Игорь Королев превратился в Игоря Стасова, взяв себе фамилию убитой в девяносто третьем году невесты.

***

Казанова стоял перед висящим на стене треснувшим зеркалом и, поворачиваясь в разные стороны, довольно бубнил:

– Классно! Представляете, сама связала. Мне еще ни одна женщина таких подарков не делала Петрович, как?

– Здорово.

– Глянь, видишь, вышивка на груди? Это картуш, египетский наворот. Внутри иероглифами вписано мое имя. А это – ключ, символ жизни. Круто, да? Ирка сама связала.

Костик радовался, как ребенок, еще раз повторив, что Ирка связала свитер сама.

– Я ей тоже что-нибудь подарю. Что ей подарить, а, мужики?

– Тоже что-нибудь свяжи.

– Я, кроме рук, ничего не вязал.

– Ну, купи тогда. Вон, в универмаге. Влетел Гончаров.

– Мужики, труба! Маньяка повязали!

– Точно?

– Точно! Я только что из отдела. Участковый зацепил. Почти с поличным. Тот снова на охоту вышел, опять со своей сучкой. Васька из-за собачки его и тормознул. А у того «перо» на кармане выкидное. Васька его на прицел и в отдел, к Музыканту. А Серега с помощью своей шкатулочки его и раскрутил! Знаете, кем оказался? Продавцом пива в ларьке. Так что с Портером немножко промахнулись.

– А с крышей как?

– Течет со всех щелей. С десяти лет на учете.

– И что поясняет?

– Очень стесняется девушек. Все никак не решался познакомиться. Постоит, помнется, а потом в обидку впадает. И за нож.

– Да, повезло, стеснительный наш еще долго мог стесняться.

– Ну, насчет везения это вопрос спорный. Васька, между прочим, уже второго маньяка берет. Он ведь мог и не тормозить этого собачника. На фига лишние хлопоты?

– Все равно прозаично. Безо всяких схем, чертежей, психологических анализов и глубоких теорий. Шел по улице и задержал. Не суперполицейский с «Магнумом» под мышкой, а обычный участковый. Как-то неинтересно.

– Там сейчас газетчики понаехали, телевидение. Завтра опять пурги нагонят. А Музыкант совсем с ума спятил. Вмазал стакан, заперся в кабинете и песни распевает!

Просекаете? Точно чокнутый!

– И что поет?

– Что-то на английском, кажется, «Битлов».

Белкин усмехнулся.

– Серега – счастливый человек. Просто многим не понять его счастья. Его счастье не купить ни за какие деньги.

Таничев кивнул Белкину:

– Володь, выйдем на минутку.

Белкин вышел вслед за Петровичем на улицу.

– Чего, Петрович?

Старший убойщик достал папиросу.

– Херово дело. Звонили из РУВД, на Казанову возбудили статью. Я не хочу ему говорить. Он сейчас тоже весь от счастья млеет, со своим свитером…

– Ну, блядство… Может, прекратят?

– Не знаю. Следачка нормальной теткой оказалась, она материал отказала, мол, все правомерно. Это в горпрокуратуре отменили, возбудили статью и дело себе оставили.

Следачке тоже вставили. Мол, вы обязаны бороться с преступниками, а не покрывать их.

И наши туда же. Но мне даже не из-за этой весточки «доброй» позвонили. Просят, чтоб я уговорил Казанову накатать рапорт на увольнение задним числом. За день до стрельбы.

Перестраховщики. Как у него в таком случае табельный ствол оказался? А, тоже что-нибудь придумают. Пошли они… Сами пускай уговаривают.

– Тьфу, – сплюнул Вовчик под ноги. – Казанова преступник. Совсем спятили. Так бы на бандитов дела возбуждали.

– Ничего не попишешь. Политика – дело грязное. Игрища на свежем воздухе.

– Что ему светит?

– Смотря какая установка. Я ничего не исключаю.

– Где справедливость, Петрович? Казанова скоро как червонец в ментуре. И что он нажил? Кишки распоротые да больное сердце. Молодой мужик, а ходит с пилюлями в кармане. Вон, суки молодые приходят, через год «тачки» да квартиры покупают, твари продажные, и здоровы, как кабаны… Ненавижу! Где справедливость, Петрович?

– Не знаю, Володя.

Белкин не успокаивался:

– Когда мои новые соседи узнали, что я мент, перестали со мной здороваться. Мне, конечно, плевать, переживу, но почему так?! Из-за этих продажных сук ментура превращается в помойку, в которую плюют все кому не лень! А на тех, кто пытается вытянуть ее из этой помойки, поборники законности возбуждают дела. Свои же просят уволиться, чтобы прикрыть задницу. Ненавижу!

Белкин саданул кулаком по кирпичной стене:

– Если что с Казановой будет, я этого губошлепа молодого сам прихлопну, как таракана.

– Ты только не лезь. Остынь. Чего воздух сотрясать впустую?

– Да я не сотрясаю. Обидно, бляха.

– Ладно, пошли, скажем как-нибудь. Может, действительно обойдется. – Таничев сделал глубокую затяжку.

Вовчик еще раз саданул по стене и двинулся вслед за старшим.

Глава 14

Вечером того же дня Белкин с Гончаровым стояли во дворе дома-колодца и рассматривали окна третьего этажа. Сам дом располагался на набережной Обводного, выходя окнами на канал. Свет в нужной квартире не горел. Это вовсе не означало, что хозяина нет дома, в город пришли «белые ночи».

Опера пытались заметить колебания штор, мелькание теней или другие признаки бытия. Парой часов раньше Вовчик побывал у соседей, малообщительных людей, по всей видимости, не любящих давать интервью для газеты об условиях жизни в старых кварталах. Хотя Белкин был предельно вежлив и предъявил свое удостоверение, обернутое в корочки с яркой надписью «Пресса».

Немного промахнулся с должностью. Оперуполномоченный газеты «Смена» звучит как-то настораживающе. Но главное он все-таки выудил Королев-Стасов действительно живет в квартире напротив. Появляется нерегулярно, потому что работает торговым агентом. «Такой же агент, как я журналист, – подумал Вовчик и откланялся. – Однако какой лопух, назвать гаишникам адрес. Хотя откуда ему знать про Надину „подружку“ с такой большой и хорошей памятью?»

Белкин позвонил в двери, решив ошибиться квартирой, если что. Но никто ему не открыл, и он уехал, чтобы попозже вернуться с Пашей.

– Там черного хода нет? – уточнил Гончаров. – Дом старый, буржуйский.

– Нет, я проверил. Плохо, он «тачку» свою здесь не оставляет. По крайней мере, соседи ни разу не видели. Придется пасти.

– Может, лучше зарядим кого? Чтоб цыкнули, когда придет?

– Если только моего Цыплакова. Остальных опасно. Сдадут.

– Давай в подъезд зайдем, а то отсвечиваем тут, как Онегин с Ленским.

Опера зашли в дом, поднялись на второй этаж. и сели на подоконник.

– Ну, и сколько мы тут торчать будем?

– Не знаю, – зло пробурчал Вовчик.

– Мой личный рекорд сидения на мусорном бачке в подъезде составляет двенадцать часов. Жаль, этот вид спорта не включен в Олимпийские игрища. Надо будет мэру закинуть удочку, у него ж в МОКе все схвачено. Пускай будет. Я стану Олимпийским чемпионом. Представляешь, попьем?

– Где это ты такие рекорды ставил?

– Еще в своем отделе. Тоже приехали в адрес к одному черному. У того двери бронированные, не очень-то выломаешь. Позвонились, он дома. «Давай, друг, открывай, милиция».

В принципе, он нам как свидетель был нужен. Правда, как важный свидетель. Но черные, сам знаешь, не очень разговорчивая публика, кроме «Мамой клянусь», ничего не выудишь. Ну, и этот давай выпендриваться. Ничего, мол, не знаю, двери не открою, боюсь, приходите утром. Часов в восемь. Что делать? Придем утром, он, естественно, не откроет, а потом насвистит, что ушел за пять минут до нас, хитрожопый.

Ну, ладно, думаем, обезьяна, ты – хитростью, а мы – упорством. Решили ждать, рисковать нельзя было. Телефончик ему, как водится, ножичком отключили и в почетный караул засели. Подъезд типа как здесь, не лучший вариант для засады. Кроме мусорного бачка никакой мебели. БОМЖи внизу, в подвале, жили, но мы к ним не пошли, они б за ночлег денег сняли немеряно.

Короче, до утра на одном бачке сидели, в цивильных костюмах. Перематюкались, злые, как собаки, в восемь звоним. Кукиш! Не открывает, притаился где-то в сортире, гадина.

С нами Серега Панкратов был, резкий парень, больше всех страдал. Прикидываем, как быть. Напротив пожарная часть. У черного четвертый этаж. Панкратов побежал договариваться.

Где-то через полчасика черный, довольный и гордый тем, что провел ментов, как детей, подходит к окошку с чашечкой кофе и сигаретой и видит неожиданную картинку.

Прямо к его окну приставлена пожарная лестница, и по этой лестнице ползет очаровательный парнишка с очумевшим личиком, что-то там говорящий на национальном диалекте и грозящий пальчиком, а если точнее, кулачком. А окошечки-то у нас не бронированные.

Мама! Бегом к двери: «Я сам, я сам, извините, звонка не расслышал, спал крепко, а можно на санкцию взглянуть?». Мы, как я говорил, не на обыск приехали, а поболтать. Но откуда бедняге знать, что у Панкратова на слово «санкция», произнесенное черным, весьма болезненная реакция? Особенно усугубленная вынужденной бессонницей.

Поэтическая, можно сказать, реакция – «Кулак в пятак». В общем, черный все нам поведал. Он, оказывается, всю жизнь ментов за лохов держал, потому и прокололся.

– Это все, конечно, замечательно, но сидеть на бачке до утра не в жилу. И пожарной части здесь поблизости нет. Да и знать бы наверняка, что он дома… Кроме того, ты улавливай разницу между ним и черным. На шалимовские презентации в «Невский палас» шушеру не приглашают. Лихо, однако, парнишка за полтора года приподнялся. Не всякий сумеет.

– Больше его нигде нельзя хапнуть? Может, он тут раз в месяц появляется?

– Есть какая-то «Ракушка», где его «тачка» подвешена. Я пробивал обычная коммерческая структура. Наверняка Шалим – «крыша».

– Так, может, прямо у Шалима и спросить, что за фраерок? У него ж прежде всего интерес.

– Я хочу сначала сам с парнишкой пошептаться. Поэтому и брать его надо по-тихому, без рекламы «Херши». А по-тихому и одного можно только здесь. Если дать ориентировку по городу, про нее через полчаса будут знать – все кто ни на есть, даже кошки подвальные. Хреново, время поджимает. Черт его знает, когда он тут нарисуется.

– А, тебе ж в отпуск скоро. Проставляться собираешься?

– Проставлюсь. Ладно, пойдем, поговорим с людьми. Вон, в той хате вроде ничего мужик живет, чекист по жизни, может, разрешит у себя посидеть пару деньков. И окна у него как раз по двор выходят, приготовиться успеем.

– Толку-то, Вовчик? У нас людей – ты да я. Сидеть в засаде – роскошь по нынешним временам. Тем более, скоро конец полугодия. Надо карточки из прокуратуры выбивать.

Занятие для настоящих мужей. Чак Норрис припух бы со своим карате.

– Поговорим с Музыкантом, еще кого-нибудь найдем. Люди – не проблема. Посвящать не будем. Их задача – хапнуть и доставить.

– Ну, тогда можно.

– Парень, кстати, резкий, бывший боксер, да и кто знает, что у него в башке. Очень уж необычная биография. Все, докуривай, пошли к мужику. Побольше пыли в глаза – и разрешит, никуда не денется. Главное, чтоб Игорек объявился.

***

– Держи, держи крепче, а то выпадет раньше времени. Давай быстрее.

– Тише! Чего орешь на весь дом? Все, я пошел. Жилет идиотский, под мышками жмет. А ты дистанцию держи, главное.

– Выдержу. Идет, идет, давай…

***

…Игорь закрыл машину, нажал на кнопочку сигнализации и устало направился к своему подъезду. Неделю его не было дома, он вернулся в город и мечтал сейчас только об одном – дотащиться бы до кровати и отоспаться, чтобы к утру быть свежим и бодрым.

Он не стал, по обыкновению, ставить машину на стоянку, решив бросить ее во дворе.

Перед выходом из тачки, он достал из миниатюрного тайника пистолет и переложил в карман. Дома тоже имелся тайник, сделанный им самим в толстом подоконнике. Так, на всякий случай.

Он зашел в тихий подъезд и начал восхождение по крутой лестнице старого дома.

Лифт давным-давно пришел в негодность, но даже когда он еще работал, Игорь предпочитал подниматься пешком.

Сверху спускался парень в мешковатой куртке с огромным тортом в руке. Парень придерживался за перила, потому что явно притупил свой вестибулярный аппарат изрядный дозой «Херши».

Игорь посторонился, прижимаясь к стене. «Скорее, скорее, пропускаю ведь».

Неуклюжий субъект все же зацепил его своим идиотским тортом, причем так неудачно, что веревка, стягивающая коробку, лопнула и кулинарный шедевр полетел под ноги.

Торт действительно был очень красивым. Игорю даже стало немного жаль парня, который, чуть не плача, присел на корточки и стал собирать разлетевшиеся по ступенькам кремовые цветы.

– Извини, мужик, но ты сам…

Он тоже присел, чтобы помочь. Хотя торт теперь можно было нести только в мусорный бачок.

Парень без перерыва бубнил под нос: «Во, бля, непруха…» – и рисковал покатиться по лестнице вслед за своим тортом.

Переляпавшись в креме, он полез в карман за платком. Игорь протянул руку за веревкой, но в эту секунду сильный толчок отбросил его – он даже не смог выпрямиться.

Локоть неуклюжего парня прижал шею к стене, а в переносицу уперся ствол пистолета.

Еще мгновение спустя кто-то слетел с третьего этажа, прижал коленом его руку к полу и защелкнул наручники.

– Мужики, вы чего?

– Тс-с! Производится экологически чистое задержание без выброса в атмосферу пороховых газов. Короче, милиция. Сплошное беззаконие.

– Ты извини, мужик, если что не так, – произнес второй. – Но береженого Бог бережет.

Лицом к стене, ноги врозь.

Игорь поднялся со ступенек. Наручники сковали запястья за спиной. Первый парень ловко ощупал его пиджак.

– О, какая штуковина. Смотри, Вовчик, ты как чувствовал. Давай-ка понятых, из любой квартиры.

Парень повертел в руках пистолет, затем снова положил его в карман Игоря.

– Ты пойми, старик, по закону надо с понятыми. Сейчас они подойдут, и мы изымем. Хорошо? А то ведь ты потом кричать будешь, что «пушку» тебе менты подсунули. Любите вы, коммерсанты, это дело. Ты, кстати, не дергайся, под «стволом» все ж. Боксер, значит? Я вот тоже люблю на виолончели поскрипеть иногда.

При чем здесь виолончель, Игорь не понял. Из квартиры вышли мужчина с женщиной, из-за их спин выглядывал второй парень.

– Чистая формальность, господа, чистая формальность. Пара минут, не больше. Давай, Серега.

Музыкант по-новой извлек пистолет, разрядил его, положил на ступеньки, туда же складировал ключи от машины и квартиры и бумажник.

– Остальное мелочевка. Действуйте, коллега.

Белкин достал свернутый листок, положил его на коробку с тортом и принялся писать акт изъятия пистолета.

– Вот здесь, пожалуйста, чирканите. Благодарю. Всем спасибо, съемки окончены.

Понятые ушли в квартиру.

– Парень, ничего, если мы на твоей «тачке» до отдела доедем, а? У нашей пропеллер полетел.

На улице Белкин шепнул Музыканту:

– Ты что, с тортом поаккуратнее не мог? Будь наш, черт с ним. А то ж хозяйский, мужик нас больше никогда к себе не пустит.

– А ты что, собираешься сюда возвращаться? Ха-ха. Давай ключи, да сваливаем. Дверь захлопнул?

– Да.

– Ну и все. Едем. Я и так целый день потерял.

– Почему потерял? Как раз сегодняшний день я бы не назвал потерянным. Он очень находчивый. Каламбур-с…

Глава 15

– Ты что, думаешь, я тебя колю? Мне это не очень-то надо, Игорь. Я если и не знаю чего, так это только деталей. Я честно говорю, что «мокруху» Мотылевского нам тебе никогда не вменить, если ты про нее сам не расскажешь. Такие убийства процессуальным порядком не раскрываются. Но иногда это и не требуется. Я свою задачу выполнил на все сто. А вот твой грандиозный замысел поставлен под угрозу срыва.

– У меня нет никакого замысла.

– Я понимаю, ты человек судимый, грамотный. Весьма решительный и достаточно хитрый. Но никогда нельзя быть до конца уверенным в собственных силах, потому что ты живешь не среди сказочных героев-лилипутов, а среди таких же решительных и грамотных людей. И вот тебе два варианта.

– Опять два варианта? Мне уже как-то предлагали два варианта.

– Но тебе их все ж предложили? Ты мог выбрать любой. Выбрал? Сиди, кури. Я не знаю, кто и что там тебе предлагал, у нас сейчас свои «терки».

К слову сказать, я тот самый опер, К которому приходил твой «папа» Шалимов.

Игорь резко взглянул на Белкина.

– Да, именно я. Ты, наверное, уже понял, про какие два варианта я тебе толкую? Понял, понял. Шалим, к примеру, не знает про историю с твоей погибшей семьей, извини, если затронул больную тему. Шалим ничего не знает про вот эту расчесочку, изъятую с понятыми из квартиры некоего Рашидова. Шалим даже не подозревает, из-за чего весь сыр-бор. Он смотрит на ситуацию со своей колокольни. Откуда видны только долги, денежные заморочки и конкуренты, постоянно стоящие на его светлом пути. Но никак не это.

И как ты, возможно, знаешь, Борис Сергеевич предложил мне энную сумму, если я смогу намекнуть на причину гибели его бывшего товарища Мотылевского. Я, пожалуй, смогу неплохо приподняться. Как думаешь?

– Мне все равно.

– Врешь, Игорек, врешь. Не для того ты рисковал всем, что у тебя осталось, чтобы сейчас все так просто отдать. А посему ты очень хочешь услышать мои два варианта. Так вот, вариант первый. Ты, естественно, остаешься у нас, не фиг было «пушку» таскать, а я сегодня звоню Борису Сергеевичу и довожу до его авторитетного сведения изложенные тебе только что факты. Думаю, что его удивление, как и благодарность, не будет иметь границ. Дальнейшие события меня мало интересуют. Ты попадешь снова на Нары и, проснувшись однажды, поймешь, что был не прав. Потому что проснешься мертвым.

Таких вещичек, как это ни жаль, не прощают. А потом все помирятся и продолжат свою деятельность на благо великой Родины. Ну, и на свое благо, конечно.

Вариант второй. Ты тоже остаешься у нас, извини, вынужден повториться, не фиг было «пушку» таскать, рассказываешь мне то, чего я еще не знаю, и спокойно садишься за ношение огнестрельного оружия. спокойно. Шалим не узнает от меня ничего. От меня. За других не ручаюсь.

– Зачем в таком случае вам это надо?

– А потому, что я опер. Это моя работа – знать все. Тебе, может, не понять этого, да и не надо ничего понимать. И второе… Я не хочу быть гуттаперчевым мальчиком на чужой жердочке. А меня попытались сделать таковым. Ты же сам знаешь это.

Вот такие делишки, старый. Верить, не верить – дело твое. Ты не в «Блеф-клубе», банан не получишь. Времени на раздумья у тебя нет. В этот кабинет ты больше не вернешься.

Игорь играл желваками, уставившись в пол.

– Хорошо, я расскажу вам. Но не потому, что выбрал один из ваших липовых вариантов, я все равно вам не верю. И не потому, что боюсь Шалима. Он уже ничего не сможет изменить. Я хочу, чтобы хоть кто-то знал, почему завтра они начнут убивать друг друга.

Белкин взглянул на календарик под стеклом. Завтра срок, о котором говорил Шалимов.

– И их уже не остановите ни вы, ни кто-либо другой! Вам уже не остановить их. Я их знаю!

И все будет происходить на ваших глазах!

Они будут думать, что стреляются из-за своих поганых баксов, «Мерседесов», из-за своих чванливых авторитетов, из-за крикливых глоток и дешевых понтов! Начав стрельбу, они не остановятся, пока не перебьют друг друга до последнего человека… И никогда не узнают, что все происходит из-за вот этой маленькой девочки…

Игорь руками, сцепленными «браслетами», резко рванул за нагрудный карман пиджака и, оторвав его, достал фотографию. Желтый, потрескавшийся клочок бумаги со следами чернильного штампа.

– Это она? – зачем-то спросил Белкин, прекрасно зная, кто запечатлен на снимке.

– Да.

Он подержал фотографию в руках и положил на стол.

– Ты знаешь, кто… Кто убил их?

Игорь опустил взгляд и отрицательно покачал головой:

– Я не смог узнать. И решил…

– Уничтожить всех, – закончил Белкин.

– Да.

– В том числе и невиновных?

– А там нет невиновных! Невиновным там нечего делать!

– Почему ты решил, что убийство связано с расселением твоего дома?

– Я узнал, не сразу, правда… Сначала думал, что это грабеж. Родители писали мне, что им угрожают, но я не мог поверить, что их убьют из-за этого!

– Ты долго сидел. Критерии сдвинулись, планка опустилась очень низко.

– Я хотел уехать в Саратов, к Аниным родителям. У них квартира, меня бы пустили. Так, хотя бы без прописки. Найти убийц я не помышлял, это ведь просто нереально…

Однажды я встретил одного человека. Очень серьезного человека, но я уверен, ни вы, ни РУОП про него ничего не знаете. Может, конечно, и знаете, но как про карманника, да и то бывшего.

Мы встречались всего один раз, но он вспомнил меня. Я рассказал ему все, я рыдал, а он молчал и слушал. Через неделю он нашел меня и подтвердил, что убийство связано с домом. Он мог добыть эти сведения, но я все равно не верил. Тогда он предложил мне остаться в городе и убедиться во всем самому, а заодно попытаться вычислить убийц. Я согласился. Он помог мне подняться. Через полгода я уже входил в совет директоров.

Они сами себя так называют. Шалим и верхушка его команды.

Никаких фирм, решивших открыть в нашем доме центр элитного отдыха, не было и в помине. Я имею в виду, настоящих коммерческих фирм. Липовые, конечно, существовали. Это Мотыля с Шалимом затея. У Шалима были хорошие связи в КУГИ и исполкоме, у Мотыля – «бабки». Единственное неудобство надо было провернуть все очень быстро. Один из соседних домов действительно шел под расселение. Но вместо него пошел наш. В конечном итоге, все решают деньги и страх…

Быстро у них не получилось из-за моей семьи. Это отец виноват. Он не понимал, наверное, с кем связался…

Вечером накануне убийства Мотыль с Шалимом квасили в кабаке. По-пьяни начали «базар», что из-за каких-то хроников-ветеранов встало их грандиозное детище. «Братвы»

Было ползала, многие слышали этот «базар». Ни Шалим, ни Мотыль не давали команды.

Какая-то сука решила подсуетиться перед «папами»… Утром родителей и Анечку нашли…

Когда я узнал это, Мотыль с Шалимом уже находились в «путках». Я не смог найти убийц. Я даже не смог выяснить, к кому они отошли – к Шалиму или к Мотылю.

Спрашивать открыто было нельзя. У Шалима все стучат друг на друга. Он осторожный жук.

– Это правда, что он метит в депутаты?

– Да, правда. Когда закончилось строительство, Шалим с Мотылем снова перехлестнулись. Каждый хотел урвать кусок пожирнее. Я тоже ездил на «стрелки». До стрельбы пока не доходило.

– Кто убил Мотыля? Кто исполнитель?

– Какая вам разница? Заказ сделал я. Я не буду скрывать сейчас, потому что через секунду смогу отказаться.

– Звонил ему тоже ты?

– Я. Самый простой способ войти к человеку в доверие – это сказать ему правду. Я сказал, что хочу продать информацию о готовящемся на него покушении. Ему же необходимо до нашей встречи молчать, потому что я сильно рискую – кругом одни стукачи, – а на мои вопросы отвечать односложно. Он согласился. Я спросил, есть ли у него квартира по такому-то адресу, тем самым убедив, что действительно кое-что знаю.

Потом я сказал, чтобы он приехал на эту квартиру и ждал моего звонка. Только один.

Если я увижу, что он не один, то на связь не выйду. Он опять согласился. Через некоторое время я должен был прийти и все ему рассказать.

– Как ты узнал адрес?

– Это не самое сложное. Пару дней поездил за Мотылем на машине-«такси», которую одолжил у своего приятеля.

– Ах, да, ты ж таксист.

– Адрес я пробил давно, где-то за месяц до убийства. Себе алиби я обеспечил, весь вечер находясь с Шалимом. У него не возникло никаких подозрений на мой счет. Как грохнули Мотылевского, вы, наверное, знаете. Его ждали в подъезде, а когда он открыл квартиру…

– Убийство лидера такого ранга стоит дорого. Игорь усмехнулся:

– Вы считаете? Оно стоит гораздо дешевле жизни моих близких. Шалим заменьжевался, когда ему сделали предъяву. Очень заменьжевался. Причина убийства слишком очевидна, что бы он там ни лепетал. Но эта хитрая бестия нашла способ выкрутиться. Он пришел к вам, перед этим заставив Таблетку взять на себя Мотылевского.

– Ну ничего ж себе! Что значит «заставил»? Неужели Таблетка не понимал, что, как только сделает признание, он обречен на экскурсию в городской крематорий.

– У него не было выбора. За Таблеткой два трупа в области. Шалимов же предложил выбор: либо он сдает его ментам и «стенка» обеспечена, либо тот рискует и получает за это десять тысяч. Таблетка выбрал второе. Правда, он попытался сдернуть, за что получил от шалимовских «быков». Про комбинацию знали всего четверо – сам Шалим, два его зама и я. Я узнал все от того, обвешанного цепями, от Дениса. Попарился с ним в баньке. Он лох, хоть и высоко стоит. Не знаю, зачем Шалим его держит. Вы-то поняли, зачем они к вам приходили?

– Понял.

– Таблетка плотно сидел на игле…

– Ты сам его?

– Да. Вы же нашли расческу. Хотя для суда это тоже не доказуха. Я потом вспоминал, где мог ее потерять. Я приехал к Рашидову, когда он ждал вас. С порога вырубил. Есть навыки. Затащил в комнату, посадил в кресло и уколол чем надо.

– «Херши-колой»?

– Да, в усиленном варианте. Пока этого кабана ворочал, тогда, наверное, расческу и выронил. Шалим опять ничего не прочухал. Подъезд Рашидова пасли шалимовские хлопцы, чердак был закрыт на крепкий замок. Правда, после первого силового предупреждения Таблетка никуда бы не сорвался. А что касается замка, то накануне я поменял его на аналогичный, только собственный… Пришлось поработать слесарем. Вот, собственно, и все. Оставшееся время мы дружно искали убийц Славы Мотылевского.

– Ты постоянно жил на Обводном?

– Да.

– А где ты был эту неделю?

– Ездил в Саратов. У Ани скоро день рождения, я навещал ее стариков.

– Откуда «ствол»?

– Ну, это уж совсем мелочи. Я, кстати, не буду от него отказываться. Срок там – тьфу, отсижу, если что. Пережду огонь. Чтоб потом добить тех, кто выживет.

Последние слова Игорь произнес с нескрываемой злобой.

– Неужели ты серьезно рассчитываешь, что будет нанесен ответный удар? Неужели Мотылевские бойцы совсем без головы, чтобы начинать войну? Предъява предъявой, а стрельба стрельбой.

– Ответный удар будет нанесен. Завтра. А словами они не бросаются. Это не по понятиям. Достал «ствол» – стреляй!

Произнеся это, Игорь посмотрел на Белкина, как победивший гладиатор смотрит на поверженного противника – с гордостью и осознанием того, что он наверху.

– Ответный удар будет нанесен… А потом! Ха-ха-ха!..

С Игорем неожиданно случился приступ истерического хохота. Белкин не удивился. Он стукнул кулаком в стену, и через секунду в маленький кабинет зашел Гончаров.

– Паш, давай-ка его на жердочку.

Королева пересадили на другой стул и пристегнули одной рукой к батарее. Игорь продолжал смеяться.

– Что, с головушкой худо? – спросил Гончаров, когда они с Белкиным перешли в другой кабинет.

– Да, тут, пожалуй, можно стать пациентом врачей узкой специализации.

Вовчик сел за стол и самому себе прошептал:

– А все-таки он принял мой второй вариант.

Затем он сунул руку в потайной карман и достал портативный диктофон, взятый напрокат у экспертов. Прокрутив ленту, он немного послушал и задумчиво произнес:

– Действительно, все записалось.

– Что будем с ним делать, Вовчик?

– Звони местным, пускай забирают и лепят двести восемнадцатую. Бутылку только с них стряси.

– Это само собой. А этот-то сказал что-нибудь?

– Пусто, как в трюме списанного танкера. Зря пасли. Обидно, столько времени ухлопали.

– Ну, не без этого. – Паша стал накручивать диск.

Белкин переложил диктофон на стол.

Почему он засмеялся? А его торжествующий взгляд? «Ответный удар будет нанесен.

Будет». И после смех. Черт, неужели он… Ну, конечно. Бесспорно. Он сам заказал убийство Шалимова. Завтра. Точно в срок. А потом…

Вовчик извлек кассету. Доказательство. То, что может предотвратить бойню. Время еще есть. Ее надо просто дать послушать. Черт, тогда Королев труп. Тьфу!

Он сделал из бумаги небольшой конверт, Вложил туда кассету и заклеил.

Как быть-то?

Появился Казанова, еще не уволенный и не посаженный, но под статьей. Потому что над своим столом он повесил табличку с надписью «Статья». Любому постороннему сразу становилось ясно, что Костик «сидит под статьей».

Он сел под «Статью» и расстегнул куртку.

– Хотите новость, мужики?

– Ну?

– Помните того чувачка, что по собакам стрелял?

– Ну?

– Вчера суд отпустил его под залог в связи со слабым здоровьем.

– Не может быть, – удивленно произнес Белкин – Откуда у него залог? Там, в хате, кроме драной тахты ничего не было.

– Кто-то внес. Он, между прочим, на весь двор кричит, сколько заплатили за освобождение и какой срок ему обещает адвокат. Есть у меня в том дворе человечек.

– Ну, и какой же? Срок какой?

– Два года.

– Два года за убийство?!

– Два года за неосторожное убийство. А внес «бабки» понятно кто. Ты ж сам говорил, что он шалимовский боец.

– Погоди, за ним же разбой в каком-то районе. С раненным «терпилой».

– Ты меня, Белкин, удивляешь. Разбой же прошлогодний, «палку» за раскрытие все равно не срубить, зачем же ездить колоть, время тратить? За этот год уже насыпалось…

Ты бы, что ли, поехал?

Вовчик запрокинул голову и уставился остекленевшими глазами в потолок, разбитый молниями-трещинами.

…Бабушка, ну где же мама? Нам завтра в восемь вставать, везти Симбу на прививку…

Бабушка, ну где же мама, ну где же мама… Бабушка…

Белкин резко сунул руку в стол, после чего поднялся.

– Мужики, я через полчаса. Этого сдайте.

Вовчик выскочил из кабинета.

Минут через сорок он вернулся и, не произнеся ни слова, достал из-под стекла визитку Шалимова. После набрал номер.

– Борис Сергеевич? Здравствуйте, некто Белкин, если не забыли. Я сделал то, о чем вы просили. Пускай завтра, в семь утра, ваш человек подъедет на Балтийский вокзал и заберет из ячейки номер сорок восемь камеры хранения то, что там будет лежать. Код А321. Легко запомнить. Ровно в семь утра.

Я надеюсь, это оградит вас от возможных разборок. Если вы будете удовлетворены, положите после в ту же ячейку деньги, обещанные на ремонт нашего помещения. До свидания.

Вовчик устало сел на стул и повесил трубку.

– Слышь, Вовик, а по-моему, ты нам не все рассказываешь. Так нечестно.

– Я ведь, как и ты, Гончар, с каждым днем умнею. Тоже хочу ролики придумывать.

Поэтому извини. Может, это и нечестно, зато надежно. Сами потом спасибо скажете, что ничего не знали. Все, погнали по домам. Я дрыхнуть хочу. Устал.

Глава 16

– Казанова, тише ты. Дай послушать – Гончаров повернул ручку старенького радиоприемника, висевшего на стенке.

– Продолжаем криминальную хронику. Сегодня в девять утра при выходе из подъезда своего дома выстрелом в голову был убит известный бизнесмен и общественный деятель Борис Шалимов. Многочисленная охрана бизнесмена оказалась бессильна перед несомненно профессиональным наемным убийцей. Выстрел был произведен с дальнего расстояния, по всей видимости, с крыши или чердака расположенного напротив дома.

Убийца хорошо знал распорядок дня погибшего, что говорит о тщательной подготовке преступления. Прибывшие на место происшествия сотрудники правоохранительных органов не выдвинули никаких версий трагедии. Возбуждено уголовное дело, ведется расследование.

– Так, господа, мы, кажется, остались без ремонта. Белкин, подозреваю, твоих грязных рук дело. Еще раз случится такой казус, пойдешь в угол на полдня. Слышал, правоохранительные органы не могут выдвинуть ни одной версий. Бардак!

– Просто стесняются называть бандита бандитом, добавил Казанцев.

– Он ничего не понял, – негромко произн„с Белкин. – Но это не наша вина.

Он вытащил из стола очередной чистый листок и написал привычное:

«Секретно. Экземпляр номер… Принял Белкин.

Место встречи обусловлено.

Агент Цыплаков. Дата.

Источник сообщает, что, выполняя полученное задание, он встретился с бандитским авторитетом Шалимовым на Балтийском вокзале и предупредил о готовящемся на него покушении.

Однако Шалимов воспринял предупреждение как глупую шутку и не принял соответствующих мер.

Задание. Не давалось в связи с окончанием разработки».

Вовчик положил перед собой еще один лист.

«Секретно. Рапорт.

В связи с переездом агента Цыплакова на новое место жительства в другой регион страны предлагаю дальнейшую связь с ним прекратить.

Старший оперуполномоченный отделения по раскрытию убийств, старший лейтенант милиций Белкин В. В.

Подпись. Дата».

Спрятав бумаги, Белкин извлек из стола диктофон, перемотал пленку назад и включил воспроизведение.

Из динамика раздалось шипение.

– Действительно, все отстиралось… Предполагаю, господа, что раскрываемость убийств в ближайшем будущем немножко упадет. Что делать? Многие не хотят жить мирно. А как говорил один мой знакомый американский корешок по фамилии Рэмбо, «Они хотели войны – они получат войну». Не убивай, и не убит будешь. Правда, вот это кто-то другой говорил.

Так что запасайтесь бумагой, господа, работы предстоит много. Ох!.. А я немного отдохну. Согласно графику.

– Володя, ты помнишь, что за тобой должок?

– Я все материалы сдал. Не придирайся, Петрович.

– А как насчет вербовочки? Пора бы тебе поискать кандидата. Цыплакова-то ты, кажется, списывать собрался. А то пролетишь с летним отпуском.

– Петрович, я ж сегодня последний день. После отпуска займусь.

Таничев развел руками:

– В отпуск идешь ты, а не я. Ты и отпускное будешь подписывать у начальства…

Белкин опять уставился в потолок и еще раз горестно охнул.

За окнами районного медицинского вытрезвителя бушевал солнечный июнь…

ЭПИЛОГ

Белкин стоял перед прилавком универмага «Детский мир».

– Девушка, покажите, пожалуйста, вон того заводного петушка. Да, да, красненького.

Ага, отлично. Вы не знаете, он хорошо стучит?

– Сейчас заведем, посмотрим.

Девушка несколько раз повернула ключик и поставила петушка на стеклянный прилавок. Петушок запрыгал, барабаня своим клювиком.

– Он очень хорошо стучит. Заверните. Да, и еще вон ту пачку бумаги. Которая потолще.

Выйдя из универмага, Вовчик достал петушка из кармана и, оглянувшись по сторонам, произнес:

– Поздравляю вас, агент Петухов. Вы приняты на связь в отделение по раскрытию умышленных убийств. Надеюсь, мы сработаемся. А сейчас первое боевое задание. Тут недавно одного авторитета уложили, некоего Мотылевского. Надо бы подсобрать информацию, а то у нас ни одной рабочей версии. Ведь методсовет скоро. Действуйте.

Вернув игрушку на прежнее место и переложив пачку бумаги в другую руку, Белкин усмехнулся и, шаркая своими старенькими кроссовками, направился к ближайшему киоску покупать «Спорт-экспресс».

Content

Андрей Кивинов
Полное блюдце секретов

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЭПИЛОГ