Андрей Кивинов

Умирать подано

Автор категорически гарантирует, что при написании романа не пострадало ни одно животное и все изложенное – вымысел.

80-летию уголовного розыска посвящается.

ПРОЛОГ

Лето в Новоблудске выдалось позднее. Снег сошел только в мае, потом почти месяц поливали дожди, превращая разбитые за зиму городские магистрали в грязную кашу. Река Блуда, разделяющая город на две половины, пару раз выходила из берегов и затапливала первые этажи расположенных слишком близко домов. Наводнения были в Новоблудске делом обычным, как в Венеции, жители домов-неудачников с радостными прибаутками эвакуировались заранее.

Своей славной историей город уходил в конец прошлого века, когда царский геолог Степан Блудов по пьяни побился об заклад с графом Стропилиным, что найдет здесь нефть. При этом попросил профинансировать экспедицию, отдав в залог фамильное поместье под Санкт-Петербургом. Стропилин пари принял и дал денег, благо ничего не терял. Блудов снарядил команду и через три месяца привез Стропилину бутылку отличной, чистейшей нефти. Привез нелегально, а на ушко графу доложил, что месторождение, им открытое, – глубины невиданной и в Европе, по всем признакам, самое богатое. А нефть-то через лет пяток весьма ходовым товарчиком будет. И не хочет ли их сиятельство вложить имеющиеся у него свободные средства в наивыгоднейшее предприятие? Процентов пятьсот годовых ему как с куста обеспечено.

Граф был не лох, решил все увидеть собственными глазами. Прихватив для контроля знакомого ученого немца, вместе с Блудовым отправился к только что открытому месторождению. Прибыв в российскую глухомань, он увидел пару построенных на берегу реки времянок и буровую вышку, приводимую в движение тощей кобылой.

Ученый немец, осмотрев местность, сделав пробы и замеры, подтвердил их сиятельству, что в недрах есть нефть. «Натюрлих, майн фройнд, натюрлих». Довольный граф вернулся в столицу, тут же оформил покупку земельного участка с источником и перевел на счет компании «Блудов без сыновей» приличную сумму для развития нефтяного бизнеса. Бизнес пошел в гору. Навестив через месяц месторождение, его сиятельство обнаружил уже целый поселок, несколько буровых вышек и счастливого Блудова, сидящего верхом на пегой лошадке и следящего за разработкой родных недр. В честь первооткрывателя поселок окрестили Новоблудском. В его же честь речку нарекли Блудой.

Отобедав с геологом, граф вернулся в Санкт-Петербург, радуясь, что ассигнации вложены не напрасно и через годик-другой можно будет прикупить дворец где-нибудь на Невском.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Очутившись однажды волей случая в тех краях, Стропилин решил завернуть к Блудову и поинтересоваться, когда следует ожидать первых дивидендов. Но – о ужас! – кроме кобылы, блуждающей между застывшими буровыми вышками и пощипывающей травку, в Новоблудске не оказалось ни единой живой души. Спрашивать у кобылы, куда подевались Блудов и народ, было бесполезно, кобыла – животное глупое. Хоть и с больной головой, граф в срочном порядке вернулся домой, чтобы найти геолога и выяснить, почему не ведутся работы. Однако найти Степана не получилось – Блудов исчез вместе с компанией, а деньги со счета были переведены в какой-то прусский банк. Поместье же, оставленное Блудовым в залог, представляло собой развалившуюся избу, огороженную плетеной изгородью.

Стропилин пригласил из университета знакомого профессора геологии и срочно попросил его сгонять в Новоблудск, оплатив все транспортные расходы и суточные. Профессор охотно выполнил просьбу графа, через месяц вернулся и доложил, что никакой нефти в Новоблудске и окрестностях не было и быть не может, зато есть весьма приличный коксующийся уголек, и ежели их сиятельство желает… Их сиятельство не желал. Граф решил забить стрелку немцу, но, как оказалось, тот отбыл на родину примерно в то же время, когда в Пруссию отбыли капиталовложения.

Обломившись с процентами, граф ударился в меланхолию и неделю пьянствовал, но вскорости забыл про беду и зажил себе в своем старом дворце. В конце концов, ассигнации он позаимствовал из царской казны, а с царем граф всегда договорится, царь ведь не бандит какой из сибирских лесов.

Блудова, конечно, объявили в розыск с санкцией на арест, но словить так и не смогли. Следы Степана теряются в сумерках истории, и что с ним произошло, ученые с уверенностью сказать не могут. По некоторым непроверенным данным, после революции по приглашению новых властей Блудов вернулся в Россию как стойкий борец с царизмом, но был расстрелян в застенках ВЧК, добровольно рассказав перед этим, где находятся экспроприированные им у Стропилина денежки. Денежек-то с учетом их удачного размещения за «бугром» скопилось прилично.

Что касается поселка, то он не погиб. В брошенных домах обосновались беглые каторжники, скрывающиеся от охранки революционеры, бродячий люд, занимавшийся на дорогах всякими шалостями, и прочая милая публика. При Советской власти сюда добавились недобитые враги народа и контрреволюционеры всех мастей. Поселок расширился, перекинулся на другую сторону реки, и к нему проложили железную дорогу. Репрессированная интеллигенция обнаружила здесь залежи медного купороса, готового к употреблению, и Новоблудск вскорости приобрел стратегическое значение. Угля, кстати, интеллигенция не нашла. За последующие несколько лет население города выросло почти в десять раз, в тридцатые годы он был переименован в Красноблудск, но после перестройки ему вернули историческое название.

Промышленным гигантом Новоблудск так и не стал, единственным представителем тяжелой индустрии был секретный завод по переработке медного купороса в ракетное топливо, да и тот к расцвету перестройки надежно встал. Тем не менее в трудную годину город не вымер и не опустел, потому что жители его очень быстро сориентировались в обстановке и вовремя поменяли призыв «Коммунисты – вперед!» на лозунг «Деньги вперед!». С деньгами в Новоблудске был некоторый дефицит, зато у всех имелись «бабки», а как известно, деньги и «бабки» – не одно и то же. Поэтому никто не митинговал, не бубнил и не требовал выплаты долгов. Хотя по большому счету в этом город мало чем отличался от десятков других «сити», разбросанных по необъятным просторам Родины.

В центре города, на привокзальной площади, возвышалась фигура вождя угнетенных масс. Вождь, отведя правую ногу назад, левой рукой указывал в сторону ближайшего гастронома. За эту позу новоблудцы окрестили памятник «футболистом». «Футболист» служил единственной скульптурной достопримечательностью города, поэтому в период расцвета демократии его не снесли по чисто эстетическим соображениям.

С приходом капитализма к архитектурному облику Новоблудска добавились ларьки, рекламные плакаты и тумбы, шопы и супермаркеты, но, к сожалению, не убавилось грязи, луж и рытвин на дорогах – позорного наследия социализма.

Когда человек, первый раз приехавший в Новоблудск, ступал ногой на привокзальную площадь, его тут же окружала вниманием бесхозная детвора, прося подать на хлебушек и «Орбит» от кислоты. Если человек от неожиданности терялся либо слишком долго искал «на хлебушек», к нему подваливала детвора постарше и побольше, иногда небритая. Приветствуя гостя дружеским похлопыванием по плечам, небритые мальчики спрашивали: «Тебе что, падла, детям на хлебушек жалко? У нас в городе все лучшее – детям».

Накормив голодных детей, человек делал второй шаг и попадал в Новоблудский Диснейленд – тусовку лохотронщиков, шулеров, крутильщиков и гадальщиков. Ознакомившись с аттракционами, гражданин изрядно терял в весе и третий шаг делал практически налегке. Теперь ему открывался комплекс сервисных услуг – такси до центра со скидкой, комната в центре с суперскидкой, девочка-люкс просто даром. От столь выгодных предложений перехватывало дыхание, клиент быстро соглашался и в итоге оставался с этой самой скидкой, на которую можно было купить разве что обратный билет с рук – как потом выяснялось, фальшивый.

Гость, прибывший в город на персональном транспорте, перед самой табличкой «Новоблудск» нарывался на полосатый шлагбаум и суровых мужичков в камуфляже и красных железнодорожных фуражках. Случайный прохожий мог стать свидетелем любопытного диалога:

– Стоять. Вы как к нам ехали? Через Украину? note 1

– Да.

– Тогда сорок долларов за транзит.

– А если не через Украину?

– Тогда не надо.

– Значит, я ехал не через Украину.

– Тогда проезжай.

Заповеди «Лохов бояться – в долг не брать» и «Лоха кинуть не грешно» бережно передавались из поколения в поколение и неукоснительно соблюдались в быту.

Новоблудск подарил Родине трех воров в законе, двух маньяков, одного депутата Государственной думы, рок-группу «Мочить» и автора бестселлера «Кровь из носа» Альберта Рыхлого.

Управлял городом избранный народом мэр, использовавший для своей предвыборной кампании, как поговаривали недобрые языки, вы-

Пучку от благотворительных лотерей и добровольные пожертвования коммерческих структур в фонд «Новоблудские сироты», проще «общак». Впрочем, возможно, эти слухи в бессильной злобе распускала проигравшая сторона, а мэр служил Новоблудску на идейных началах, верой и правдой. Срок его идейного правления истекал в июле, что грозило городу политическим шоу с привлечением всех видов художественной самодеятельности. Воля народа находилась в опытных руках.

К началу описываемых событий все радиостанции обещали затяжные дожди и грозы, однако с утра на всей территории Новоблудска палило солнце…

ГЛАВА 1

– Теперь самое главное… – Шеф снял очки, бросил их на пачку свежих сводок и обвел присутствующих в кабинете обжигающим, взрывоопасным взглядом.

Те, кто хорошо знал привычки начальника райотдела, догадались, что сейчас Виталий Андреевич Вдовин действительно выложит самое главное и, вероятно, не самое приятное, хотя после разгона, устроенного им за последние часы, мало кто мог предположить, какие претензии он припас на посошок.

Начальники отделов, служб, заместители и заместители заместителей, капитаны, майоры и подполковники, уткнувшиеся в свои рабочие блокноты, подняли глаза и напряженно замерли в ожидании последнего слова.

Встрепенулся даже руководитель милицейского автохозяйства, приглашенный сегодня на утреннее совещание и нечаянно уснувший, пригревшись у батареи. Казалось, «все главное» было уже сказано. Хреновые результаты проведенного накануне рейда, обвальный рост детской преступности, нерациональное планирование рабочего времени, бардак в сводках и прочие не менее важные проступки. Подчиненные неубедительно оправдывались, пытались перевести стрелки на других. Более опытные не переводили и не оправдывались – молча соглашались, разводили руками и украдкой поглядывали на огромные настенные часы.

– Так вот, – Виталий Андреевич немножко замешкался, кашлянул в кулак, как бы собираясь с мыслями, и наконец громовым голосом выдал:

– В конце концов, черт возьми, сколько можно напоминать, что в сортире после себя надо спускать?! Неужели трудно дернуть ручку?! По коридору не пройти – не райуправление, а конюшня! Сами же нюхаем! Мне что, выговорешниками вас учить?! Все, свободны, давайте по рабочим местам!

По перепаду в голосе шефа все поняли, что посошок идет от сердца и в силу этого заключительная часть выступления действительно главная. Рейды рейдами, планы планами, а по коридору каждый день ходим. Пару раз пройдешь, и детская преступность тебя больше не заботит.

– Юрий Сергеевич, задержитесь, – Вдовин кивнул на стул начальнику отдела уголовного розыска Громову.

Громов, мужик сорока с небольшим лет, с темными кругами под глазами, оставшимися после суточного дежурства, но с чисто выбритым подбородком, вернулся и присел на указанное место.

Он молотил в районе давно, лет пятнадцать, занимая руководящие должности, но не являясь при этом карьеристом, как можно было бы подумать, заглянув в его личное дело. Юрий Сергеевич относился к той категории сотрудников, в которых способности к управленческой деятельности заложены самой природой, и кресло свое занимал по призванию, а не благодаря карьере. Многие его коллеги, не один год пропахав в качестве рабочих пчел и потом получив портфель, быстро слетали, не удержавшись в кресле. Что и понятно, здесь было недостаточно одного знания азов – ценились прежде всего способности политика, стратега, психолога. А к тому же Громов был просто порядочным мужиком, смотревшим на вещи с позиций здравого смысла, которого в системе Министерства внутренних дел становилось все меньше и меньше, а значит, фигура начальника уголовного розыска становилась все более и более неудобной. Нервотрепки делали свое созидательное дело, за последний год Громова дважды прямо из кабинета увозила «скорая», но до пенсионного возраста оставался целый год, и приходилось терпеть, зарабатывая гарантированный кусок хлеба к старости.

Вдовин расстегнул китель, подошел к аквариуму с единственной выжившей рыбкой, достал корм, бросил щепотку на поверхность воды. Рыбка лениво подплыла к угощению, но тут же, передумав завтракать, скрылась в траве.

– Ну и пошла ты… – Виталий Андреевич бросил коробочку и вернулся за стол. – Жить захочешь, сожрешь.

– Мяса надо, – подсказал Громов.

– Нет мяса… Так, Сергеевич, за вчера что-нибудь появилось?

Громов пожал плечами:

– Да откуда? С крыши, что ли, упадет? Дай Бог, обход закончим целиком да свидетелей найдем. Сейчас на объем вся работа. История скандальная, докладывать и оправдываться будем часто и долго, так хоть не с пустыми руками на ковер выйдем.

– Можешь не объяснять. Персоны VIР, будь они… Вот, почитай, – Виталий Андреевич извлек из стола свежий номер газеты и протянул Громову, – началось уже. Резонанс, версии. Все, мать их, на политику переведут. Бабку в подъезде прибьют из-за пенсии, так никакого резонанса, никаких газет, а здесь устроили фейерверк… А иная бабка в сотню раз больше уважения заслуживает, чем этот… Журналисты независимые, паппарацци херовы. Вся их независимость до первого расстройства желудка.

Продолжая ворчать, Вдовин вновь поднялся и направился к голодной рыбке. Юрий Сергеевич развернул газету и прочел указанную заметку под броским заголовком «Уходя, гасите всех».

Статья была посвящена совершенному три дня назад убийству господина Салтыкова, крупного чиновника из окружения мэра. Леопольд Степанович, так звали погибшего, хотя и не имел официальной приставки «вице», но несомненно играл несколько ведущих партий в оркестре исполнительной власти. Само по себе убийство чиновника такого ранга способно наделать много шума, а если добавить к этому ряд событий, произошедших накануне, то станет очевидным, почему к расследованию дела проявлялось столь пристальное внимание.

Предстоящие в недалеком будущем выборы вовлекали в гонку все новых лиц, любое маломальское событие могло трактоваться в выгодном тем или иным кругам свете и, конечно, использоваться в собственных интересах. Что, впрочем, характерно для любой политической интриги в любом цивилизованном обществе. Но поскольку российское общество до конца цивилизованным назвать все-таки стремно, то и методы политических разборок были в большинстве своем стремные. Из чужих кроватей и саун, ресторанов и ночных клубов выползал компроматик, до нужного времени прятавшийся под замком; обретали смелость независимые журналисты; возбуждались показательные уголовные дела; денежными таранами пробивались двери кабинетов, а контрольными выстрелами – черепа. Короче, создавалась нормальная рабочая обстановка.

Именно в такой обстановке на территории райотдела, возглавляемого полковником милиции Вдовиным, и случилась неприятность с Леопольдом Степановичем Салтыковым. Последний третьего дня был найден в собственной квартире с пулевым ранением головы и, соответственно, со всеми признаками кончины. Нашла покойного жена, вернувшаяся из двухнедельного тура по Европе и крайне недовольная тем обстоятельством, что ее не встретили на вокзале, как было условлено. Горя желанием устроить скандал с, как минимум, битьем посуды, она поймала такси, примчалась домой, открыла дверь ключом и с горечью поняла, что скандал сорвался. Леопольд Степанович без посторонней одежды – в смысле совсем без одежды – лежал на супружеском ложе, обнимая подушку, через которую и был произведен выстрел.

Супруга, поголосив для приличия, обратилась в государственные учреждения, набрав на телефоне «ОЗ» и «02».»03» развело руками и удалилось. «02» осталось с полным набором соответствующих мероприятий. Квартиру в порядке живой очереди навестили человек пятьдесят, каждый смог насладиться чудесной обстановкой четы Салтыковых, а кое-кто даже вынес пару вещиц на память. Супруга, возможно, пожалела, что обратилась в компетентные органы, ибо органы, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, были все-таки компетентными, а первая версия при раскрытии любого преступления гласит: «Кто преступление обнаружил, тот его и совершил». Жена тут же отправилась на трое суток в изолятор временного содержания, где существенно расширила кругозор, сравнивая местный комфорт с комфортом европейского отеля. Пока она занималась этим, сыщики проверяли, действительно ли она прибыла из Европы, действительно ли добралась на такси и действительно ли скорбит об утрате. Все подтвердилось, кроме последнего. Вдова по Леопольду Степановичу не убивалась.

Медик установил, что смерть наступила в результате пулевого ранения головы из настоящего пистолета пару дней назад. Криминалисты отыскали на итальянской мебели отпечатки женских пальчиков, а жена перед отправкой на нары успела обнаружить пропажу кое-каких вещичек, в том числе подаренного ей ко дню рождения фарфорового сервиза «Рафаэль». Мгновенно закрутилась машина розыска по горячим следам, в районные подразделения полетели ориентировки, был создан штаб, поселившийся в ленинской комнате местного отдела милиции, прибыли приданные силы, внесшие еще больше сумятицы. «Силы», чтобы не крутились под ногами, тут же отправили на обход жилмассива ловить свидетелей. Дальше все пошло по трафарету – планы, отчеты, сводки, короче, бумага.

Версию ограбления средства массовой информации мгновенно отвергли. Чиновник такого ранга не мог быть ограблен, выражаясь модным языком, «по определению». Он мог быть только убит по заказу с дальнейшей инсценировкой налета. В милицейских же кругах гипотеза с ограблением, наоборот, выдвигалась на первое место, что вызывало бурю негодования в прессе: «Сейчас найдут козла отпущения и прикроют дельце!»

Так или иначе, но ни козлом, ни настоящим убийцей даже не пахло. Пахло, как заметил Вдовин, только из милицейского сортира в конце коридора.

Однако кое-какую характеристику на Леопольда Степановича за истекшие трое суток получить все же удалось. Пока основанную по большей части на слухах и сплетнях, в протоколах допросов не фиксируемых, ибо, как и в большинстве аналогичных убийств, источники информации отнюдь не спешат занять очередь в следственные кабинеты для правдивого рассказа. А если что и расскажут, то по большому секрету, с глазу на глаз, без записей. Вся же надводная часть чистосердечно заносится на бумагу, подписывается и подшивается в уголовное дело, прочтя которое, можно сделать вывод, что какие-то подонки отправили на тот свет второго Христа, любимца народа или, на худой конец, борца за счастье негров.

До прихода во власть Леопольд Степанович боролся за всеобщее счастье в кресле директора крупного предприятия, занимавшегося строительством «пирамид» из добровольных взносов физических и юридических лиц. Когда «пирамиды» достигли критической высоты и стали видны из кабинетов налоговой полиции, Салтыков с тяжелой ношей на душе и в кармане покинул кресло директора, сменив его на чиновничье – более недосягаемое для полицейских и публики, так и не дождавшейся обещанного счастья.

Перемещению помогли верившие в Салтыкова товарищи из мэрии, не без участия и поддержки которых он в свое время начал благородное пирамидное движение.

Спустя неделю после торжественного въезда в новый кабинет главного бухгалтера оставленного предприятия нашли застреленным в подъезде. На что Леопольд Степанович горестно заметил: «Вот и занимайся бизнесом после этого».

Через год в городе сменилась власть, но борец за счастье остался на своем боевом посту. По каким причинам, сказать было сложно – либо имел покровителей в Москве, либо успел доказать свою преданность новой администрации.

Кресло чиновника в мэрии открывало новые горизонты для старых замыслов. Прежде всего благодаря появившимся связям. Обладая широкой, где надо, натурой, экс-предприниматель оброс нужными связями быстро и умело. Приставка «экс» сильно расстраивала Леопольда Степановича, поэтому он факультативно, исключительно из соображений ностальгии, владел десятком-другим фирм у нас и не у нас. Разумеется, без записи в трудовой книжке – чиновникам, к несчастью, не рекомендуется совмещать службу народу с ностальгией подобного рода. Фирмы преуспевали – держась за руль власти и обладая доступом к новоблудскому бюджету, Салтыков успешно обходил рифы и мели. Процветание вполне могло не нравиться конкурентам, не имевшим поддержки сверху, вследствие чего Салтыкова и устранили. Тем более что сферы коммерческой деятельности чиновника были весьма аппетитны для криминальных ртов. Бензин, водка, строительство…

Статья перешла на другую полосу, Громов перевернул страницу.

«За что ж и кто убил чиновника из мэрии? Ответит ли следствие на эти вопросы? Вряд ли. Как показали предыдущие годы, ни одно убийство подобного рода раскрыто не было, потому что никому не надо поднимать ил со дна и мутить воду. Мы провели собственное журналистское расследование, и вот что удалось установить.

Две недели назад в город прибыла следственная бригада Генеральной прокуратуры для проверки ряда сигналов, поступивших в центр, о фактах коррупции в администрации Новоблудска. Сигналы касались в том числе и покойного, чья истинная роль в правительстве города теперь может так и остаться загадкой. По данным, полученным из определенных кругов, Леопольд Степанович Салтыков играл роль «серого кардинала» Его величества. И при бывшем величестве, и при настоящем. Серые кардиналы нужны любому правителю, даже сказочный Карабас-Барабас не мог обойтись без услуг некоего Дуремара, подрабатывающего помимо ловли пиявок стукачеством и выведыванием всякого рода тайн про ключики, дверцы и клады. За что получал дополнительную корочку хлеба.

Но вот вопрос – не имел ли случайно господин Салтыков белой папочки с голубой тесемочкой, в которой хранил секреты самого хозяина-короля? Ведь нынешний король когда-то служил в свите предыдущего монарха. И стал бы кардинал молчать, попав в сети прокурорской бригады? И не хотела ли прокуратура найти у него именно эту папочку? Увы, ныне это весьма затруднительно. Бригада опоздала ровно на сутки – Леопольда Степановича «чисто случайно» застрелили именно накануне назначенного у него обыска. Не подтверждает ли разгром в квартире, что убийца искал ту самую папочку, вовсе не интересуясь личным имуществом чиновника?

Я думаю, будет очень трудно получить ответы на все эти вопросы. Убийство Салтыкова – прямое следствие агонии нынешней администрации, стремящейся во что бы то ни стало удержаться у власти, не брезгующей при этом самыми грязными средствами. А если удержаться не получится, то никаких материалов для последующих разоблачений остаться не должно. Уходя, гасите всех!»

Финал статьи был обильно удобрен зычными терминами «коррупция», «беспредел», «мафия» и «бандитизм».

«Еще раз мы можем убедиться, что решающим аргументом в нашем обществе является пистолетный выстрел или удар ножом из-за угла. Власть, порождая преступный беспредел, сама этот беспредел и использует… Можно ли поймать собственную тень? Будут ли найдены настоящие убийцы? Мы ждем…

Артем Карасев».

– Ну и что? – Громов свернул газету и положил ее на стол. – Обычная заказная статейка. «По данным, полученным из определенных кругов…» Херня это все на масле «Рама».

– Но генпрокуратура действительно работает в городе, и более того, работает с установкой – накопать на мэра. Вероятно, в Москве его фигура нравится далеко не всем.

– Да нам-то какая разница, по большому счету? Раскрывать мокруху все равно придется. Фактов о том, что Салтыков действительно располагал «компрой» на главного, этот Карасев не привел, так, игра слов. Кардинал, папочки всякие… Газетчиков понять можно – кость бросят и ждут реакции. Завтра напишут, что Леопольд трахнул Клаву Шифер, так что ж нам теперь, фокусника Копперфильда колоть?

Рыбка в аквариуме легла на грунт и замерла, словно уснув. Вдовин постучал пальцем по стеклу.

– Тот, кто заказал статью, имел вполне конкретную цель – придать делу чисто политический окрас, – чуть помолчав, сказал он. – Теперь от нас потребуют копать и в этом направлении. Копать и, соответственно, отчитываться. А всякие Артемы Карасевы будут стоять рядом, чтобы тут же доводить до публики результаты. Судя по тому, что он знал про обыск, информаторы у него хорошие.

– По-моему, вы все усложняете, Виталий Андреевич, будем рыть в тех направлениях, которые выберем сами, а газетчики что хотят, то пускай и пишут.

– От прессы нынче отмахнуться тяжело. Поверь, найти убийцу после этой публикации будет гораздо сложнее. У него теперь есть очень неплохая версия… Идиотское положение – если папочка действительно была и убийство произошло из-за нее, нам будут мешать одни, если же все это бредни, поднимут лай другие. Мне это напоминает скандал в коммуналке – две семьи не могут поделить унитаз, но виновата во всем милиция… По обходу нашли что-нибудь?

– Пусто. Два квартала прочесали, не до конца, конечно, многих дома нет. Никто не видел, чтобы из подъезда Салтыкова выносили вещи. Вещичек, кстати, много пропало, в том числе и крупногабаритных – телик, музыкальный центр… Видимо, ночью работали.

– Он всегда голый спал?

– Со слов жены, по-всякому. Вообще мужик не дурак был кобельнуться. Падок на бабенок. Это его третья жена. Да, чуть не забыл, от нас еще трех оперов в группу эту требуют. Ну где мы народ возьмем? И так всю землю оголили, заявки принимать некому, а грабежи сыплются один за другим. Позвоните, что ли, в Главк – нет у нас людей.

– Людей нигде нет. Отправим участковых.

– Участковых тоже нет.

– Ладно, разберемся… Что Главк еще наметил? Кроме как людей требовать?

– Как всегда. Задания агентуре, проверка судимых, отработка сигналов…

– Я по существу спрашиваю.

– По существу ответить не могу, план не писал. Наша задача – обход.

– Хорошо, иди отдыхай… Если по Салтыкову что появится, сразу доложи… Вот черт, что такое?'

Вдовин взял маленький сачок и помешал воду в аквариуме.

Рыбка медленно перевернулась и всплыла на поверхность кверху брюхом.

– Последняя сдохла! Ты посмотри, за неделю шестая. Кормлю ведь, ладно б забывал! Кислорода, может, не хватает или света?

Громов подошел к аквариуму, сочувственно взглянул на только что преставившуюся гуппи.

В аквариумах он разбирался гораздо хуже, чем в оперативно-розыскной деятельности, зато последняя научила его «зрить в корень», безошибочно находя причину тех или иных явлений. С рыбки взгляд переместился на столик, где лежал пакетик с кормом.

– Вы их этим угощаете? – Юрий Сергеевич с удивлением взял пакетик в руки.

– Ну да! Верку попросил сухого корма купить. А что, плохой корм? – Виталий Андреевич взял со своего стола очки.

– Ну как сказать… «Сухой суп „Новоблудский аромат“. Для приготовления высыпать содержимое в кипящую воду и помешивая варить в течение 15 минут. Соль и перец добавить по вкусу». Виталий Андреевич, вы кипятильник в аквариум забыли сунуть. И поперчить.

– Какой аромат? Вера! – Вдовин выхватил у Громова мятый пакетик и поднес к глазам.

В кабинет заглянула взволнованная секретарша, жизнерадостная толстушка средних лет.

– Слушаю, Виталий Андреевич?

– Ты что рыбам купила? – шеф потряс пакетиком.

– Рыбам? Я думала, это вам. Вы ж сухого корма попросили. Я и решила, что вам суп в пакетиках нужен. Купила самый лучший, его даже по ящику рекламируют во время сериалов.

– Лучший?!

– Да, наш комбинат производит.

– А почему иероглифы на обороте?

– Может, на экспорт в Китай идет. Вам не понравился? Хорошо, я куплю другой.

– Возьмешь этот «аромат», сваришь и съешь в обед. Я проверю! Перед тем как есть, вызовешь реанимационную бригаду. – Вдовин протянул секретарше пакетик.

Когда Вера покинула кабинет, шеф раздраженно пробубнил:

– Аромат новоблудский… Мать етицкая. Все самому приходится делать. Где у нас зоомагазин?

– Если честно, не знаю. Если бы там кража была, тогда знал бы. В справочнике «Весь Новоблудск» посмотрите.

– Ладно, ступай. Насчет людей я позвоню. Юрий Сергеевич взял со стола свою рабочую папку и скрылся за дверью.

***

– Мочи, мочи его!

– Черт, патроны кончились! Прикрой меня! Вон он, вон, справа!

– Вижу, не дергайся, сейчас сделаем! Оба!

– Молоток, попал! Осторожней, под лестницей еще один. Стреляй, стреляй же!

– Погоди, дай прицелиться получше. Куда он, красавец, денется?

– На крыше третий! Он из «калаша», похоже, поливает. Бля, зацепил меня!

– Ложись! За бочку падай!

– Да будешь ты стрелять, в конце концов?! Взял «пушку», так стреляй!

– У меня тоже патронов в обрез! Чего орешь-то?

– А фигли? Промазал, блин! Не умеешь стрелять, не стреляй! Все, я убит!

– Я тоже. «GAME OVER».

– На войне как на войне, – оперуполномоченный криминальной милиции Коля Гришин положил световой пистолет от изъятой у наркоманов игровой приставки «Денди» и записал в блокнот количество набранных очков. – Обидно, Макс, почти до конца уровня дошли.

– Если бы ты не промазал, наверняка дошли бы.

Колин сосед по кабинету, само собой, тоже оперуполномоченный той же криминальной милиции Максим Кравченко, нажал кнопку сброса, выключил питание и плюхнулся на диван.

– Может, еще разок?

– Надоело. У меня через пять минут люди будут. Блин, ответ же в управу не отослан. По этому Салтыкову. Давай-ка набросай быстренько.

– Сегодня твоя очередь.

– У меня люди вызваны, говорю! В следующий раз я за тебя отстреляюсь.

Коля порылся в бумагах, разбросанных по столу, нашел мятый лист и, разгладив, положил его справа от себя. На листе была изображена форма ежедневного отчета о работе по раскрытию убийства гражданина Салтыкова.

– Так, проверено на причастность… Скольких мы проверили?

– Ты ж записывал.

– Ну да, – Гришин заглянул в блокнотик, куда за несколько минут до этого внес результат стрельбы по компьютерным ковбоям. – Двадцать два очка, тьфу, человека.

– Пиши.

– Двадцать два. Отлично. Дальше. Раскрыто Других преступлений… Сколько раскрыли?

– – Парочку где-то. Совсем зарываться не будем.

– Записал. Дальше…

Успешно используя данные игровой приставки «Денди» и собственную оперативную сметку, молодые детективы быстро отчитались за трудодень.

Внеся красивым почерком цифры в предусмотрительно отксерокопированный бланк, Николай отправился в пешеходную прогулку до дежурной части, заслать факсом в управление свежерожденный отчет.

Гришин с Кравченко были ровесниками, обоим натикало по двадцать одному – пик житейского опыта, рассудительности и половой зрелости. За спинами обоих остались десять классов школы и три года средней Новоблудской академии милиции. В Новоблудске имелась только средняя академия милиции, просто академия не полагалась по статусу. За пару месяцев, что выпускники отработали на земле в отделе, они сумели доказать, что их жизненный опыт находится на вполне достаточном уровне, а знаний, полученных в академии, вполне хватит для обеспечения нужных Родине показателей. Были, конечно, и досадные срывы, но кто ж из нас не ошибался?

Коля, например, когда в отделе кадров его попросили сфотографироваться на «ксиву» – удостоверение, на следующий день притащил полароидный снимок, на котором был запечатлен сидящим в кресле с белой болонкой на руках. Над головушкой младшего лейтенанта милиции висел плакат «Мумий Тролля», а сам главный персонаж снимка был облачен в черный пиджак на голое тело. Хорошо хоть без погон.

В отделе кадров к выпускнику отнеслись с пониманием, осторожно объяснили, что звания «младший Мумий Тролль милиции», к несчастью, не существует, и предложили сняться по новой, согласно нормативу. Увидев норматив, Коля расстроился, но фотографироваться пришлось: красные корочки позволяли бесплатно кататься в автобусе и ходить на ночную дискотеку в дом культуры.

После этого кличка «Мумий Тролль» намертво прицепилась к Гришину.

Кравченко тоже получил достойное прозвище – Безумный Макс. Не потому, что походил на крутого Мела Гибсона из одноименного фильма, а потому, что действительно был без ума. Как и напарник, он успел проявить себя на ниве детективной службы. Справедливости ради надо отметить, что действовал он от чистого сердца, горя желанием самоутвердиться и заслужить авторитет. Для начала Кравченко решил поймать какого-нибудь сексуального маньяка. Фильм «Молчание ягнят» был его любимым, и он постоянно цитировал реплики главных героев. И вот как-то вечером, возвращаясь с ужина в отдел, маньяколов заприметил в кустах подозрительную личность мужского пола. Личность, с опаской озираясь по сторонам, застегивала ширинку, что и позволило Максу правильно сориентироваться и усмотреть в личности сексуала. Мысль, что товарищу приспичило отлить, не смогла найти места в охваченном азартом мозгу оперуполномоченного.

По-ковбойски выхватив из поясной кобуры пистолет и широко раздвинув ноги, Макс прицелился в голову «маньяка» и сурово выдал:

– Руки в гору, работает НУР, ты есть арестованный!

«Маньяк», может, и не понял, кто такой «НУР» я где он работает, но руки на всякий случай поднял. Держа задержанного на мушке, Кравченко довел его до крыльца отдела. На крыльце до мужика наконец доперло, что его привели в ментуру, – испугавшись штрафных санкций, он решил смыться к чертовой матери. Спрыгнув с крыльца, мужик резко рванул к кустам шиповника, окружающим отдел. Макс лязгнул затвором «Макарова» и метнулся следом.

– Врешь, не уйдешь!

«Но, видно, не судьба была пули мне отведывать…» Прямо за кустами маленькая старушка выгуливала большого ротвейлера. На «маньяка» ротвейлер среагировать не успел, зато успел среагировать на сотрудника НУРа. Ей, собаке, по большому счету плевать, кого кусать – что маньяка, что мента, – она, гадина, в «ксиву» не смотрит, она, сволочь, на бегущую задницу реагирует

Через секунду Максимовы брюки затрещачи и месте приложения собачьих челюстей. Кравченко, услышав треск, развернулся, пнул ротвейлера и пальнул «на ошупь». Темнота не дала возможности сделать прицельный выстрел, пуля ударилась об асфальт, отрикошетила и умчалась в сторону родного отдела. Грохот выстрела напугал животное, и оно, помахивая коротким хвостом, убежало доложить хозяйке о происшествии.

Но происшествие на этом, к сожалению, не закончилось. Та самая умчавшаяся пуля угодила в ногу дежурного, вышедшего на крыльцо покурить. Успев проорать: «Шухер! Наших бьют! Чечены в городе!», дежурный рухнул. На злополучное крыльцо выскочил помощник с автоматом у бедра и, заметив направление указательного пальца раненого товарища, открыл ураганный огонь по кустам.

От геройской смерти Макса спасло дерево, росшее за кустами. Старушка умчалась после первых звуков канонады, «маньяк» вообще не понял, что происходит, а влюбленные, слава Богу, в кустах не целовались. Короче, обошлось без жертв, если не считать выбитые автоматной очередью стекла в находившемся рядом с отделом коммерческом магазине. Однако от коммерсантов никаких жалоб не поступило, менты являлись их «крышей», а жаловаться на «крышу» самой «крыше» совершенно абсурдно и не правильно.

Стрельбу списали на убежавшего «маньяка», у Макса временно отобрали пистолет, а дежурному выписали премию на лечение ноги. К сожалению, раскрыть какое-нибудь преступление молодому пополнению пока не удалось, но ребята не унывали – будет и на нашей улице маньяк…

Коля Мумий Тролль отправил факс и вернулся в кабинет.

– Да, хорошо бы этого Салтыкова раскрыть, прикинь? Нас бы сразу в Управу перевели, а то надоело в мелочевке ковыряться да отчитываться с утра до вечера.

– Ага, там не тут. Все, пора до дому, люди ко мне не пришли, завтра снова вызову.

– Что за люди-то?

– Хрен его знает. Позвонил опер с соседнего отдела, сказал, что два другана каких-то хотят у нас на земле «хату» антиквара одного выставить. Вот я их и вызвал, чтобы мозги прочистить. Не самому ж за ними бегать, согласись. За сто баксов в месяц пускай министр бегает. За эти «бабки» я только на работу приходить должен. Ну что, готов?

– «Браслеты» берем?

– Конечно. Не на трамвае же ехать. Молодые нуровцы освоили довольно удобный способ избегать поездок на общественном транспорте, и никто теперь не мог заявить, что у них отсутствует оперативная смекалка. Сцепившись наручниками, друзья выходили на дорогу и голосовали. Когда рядом тормозил частник, один предъявлял «ксиву» и говорил примерно следующее: «Мужик, я из милиции, бандюгана поймал, помоги до отдела доставить, тут рядом, километров двадцать».

Мало кто отказывал, мент ведь мог запомнить номер и слить в ГАИ, чего не хотелось. Поэтому подвозили. Добравшись до места, коллеги выходили, расстегивались и разбегались по домам, благо жили неподалеку друг от друга. Бандита обычно играл Мумий Тролль, имевший характерную для этой прослойки населения внешность. Но после небольшого промаха решили меняться ролями.

Месяц назад рядом с ними остановился джип, из которого выглянул бритый детина. Макс по привычке светанул «ксивой», кивнул на «арестованного» и попросил подкинуть. Детина ухмыльнулся, вывалился из джипа и вдруг резким справа заехал Максимке в челюсть. Максу хватило.

Детина же расплылся в улыбке и похлопал Колю по плечу: «Давай, братан, ищи у него ключи и вали к черту, мусорок полчаса точно пролежит».

Пролежал мусорок значительно больше. Полчаса в тот день и неделю после на больничном со сломанной челюстью. Зато появился опыт – теперь, прежде чем представляться, мусорки оценивали машину и водителя.

В коридоре их догнал дежурный.

– Хлопцы, с теткой потолкуйте. Велик у сынка ейного дернули. Возле магазина.

– Не фиг оставлять без присмотра. В вечер Плахов, а мы отработали.

– Да пропал где-то Плахов, выручайте, мужики.

– Степаныч, ну что ты такой волнительный? Велик уже уехал, догонять поздно. Пускай тетка сидит и ждет, раз прошляпила.

На улице, перед тем как достать наручники, Коля проворчал:

– Затрахала мелочевка. В Управу надо скорее, в Управу…

ГЛАВА 2

– Сегодня мне стукнуло сорок, – старший оперуполномоченный Игорь Плахов, почесав под мышкой, повернулся к водителю «уазика». – А вчера – всего тридцать пять человек. Прогресс. Серега, сейчас направо, территорию не знаешь ни фига.

– Я на рынок заверну, колодочки посмотрю. Здесь дешевле. Марамои, запчастей не дают, на свои приходится покупать. Завтра техосмотр, а тормоза ни в жопу.

– Ты гляди, у нас заявочка висит.

– Ходите пешком, если умные такие. Завтра вообще без колес останетесь.

Машина свернула с основной трассы в «рукав» и притормозила возле деревянного забора, ограждающего автомобильный рынок Новоблудска.

– Мужики, минут десять, не больше… – Водитель выскочил из машины и направился к центральному входу.

– Хорошо.

Рынок располагался на территории бывшего стадиона. Стадион стал бывшим после того, как Футбольный клуб второй лиги, новоблудское «Динамо», уличили в проведении договорного матча и дисквалифицировали на три года. Администрация, дабы стадион не пустовал, разрешила организовать здесь автомобильный рынок. На одной половине поляны торговали собственно автомобилями, в основном подержанными, на второй – запчастями, в основном ворованными.

– Давай курнем.

Плахов вышел из машины, предлагая сделать то же самое сидящему сзади молодому участковому Димке Телегину.

Тот последовал примеру, достал пачку болгарского «Опала».

– Слышал, Димыч, что на рынке-то делается? – Игорь затянулся и кивнул на забор.

– Не… Обвешивают, что ль?

– Отстреливают. Мужичков убивают. Уже третий случай по городу. Мне вчера с Управы звонили, спрашивали, не знаю ли кого на рынке.

– Каких мужичков?

– Посредников. Приходит кто-нибудь на рынок «тачку» сдать, а сам стоять не может, дела там, к примеру, еще что. Но тут пацаны на сей случай имеются. Они при машине остаются заместо продавцов. Как только «тачку» толкнут, хозяину звонят, приезжай, мол, за деньгами. А так как ребята знают в торговле толк, с каждой «тачки» навар имеют – баксов по двести-триста. Наличкой, разумеется. Но за последний месяц троих таких продавцов в подъездах завалили. Они как раз свой навар получили, а их как раз поджидали – хлоп из «пушки» в башку, деньги цап и ноги. Просекаешь? Кто-то с рынка, похоже. Или сам стреляет, или наколочку дает.

– Да иди ты… Из-за двухсот баксов человека хлопать?

– – А может, как в анекдоте? «Ты зачем, гад, старушку замочил?» – «Чтоб деньги забрать». – «Так у нее всего рубль был!» – «Ну и что? Одна старушка – рубль, две старушки. – два…» Так и здесь. А мочат потому, что боятся – вдруг продавец узнает. Стало быть, с рынка человечек, местный.

– Может, и так. – Телегин взглянул на часы. – По нашей жизни и двести баксов для кого-то богатство.

– Во-во. У меня стукачок есть на рынке, попробую закинуть удочку. У нас на земле пока тьфу-тьфу, жмуриков с рынка не находили, слава Богу, но где три трупа, там и четыре, и пять. Серия. Ребятам уже терять нечего, не завяжут.

Вернулся водитель, держа в руках завернутые в полиэтилен колодки.

– Во, сервис. Ворованные, но как на Западе-в упаковочках.

– Взял бы да изъял. Зачем «бабки» платить, тем более из своего кармана? – пожал плечами Телегин, выбрасывая окурок и садясь в «уазик».

– А я, по-твоему, платил? Еще не хватало. У них ни сертификатов, ни чеков. Они мне с радостью в глазах колодки отдали, сказали спасибо за покупку и еще в пакетик завернули. Ну что, катим?

– Катим, катим. Граждане заждались.

– Что за заявочка-то? – Водитель срезал угол, проехав прямо по газону.

– Грабеж какой-то.

– Тогда с музыкой едем, – водитель врубил сирену.

Через десять минут Телегин с Плаховым поднимались по лестнице жилого дома. Еще через пять спускались обратно. Милицию вызвала гражданочка, час назад купившая по очень дешевой цене на базаре индийского чайку высшего сорта производства Новоблудской чайной фабрики № 1. Придя домой, решила чаек заварить. Но чаек не заварился – вместо него заварились опилки. Возмущенная беспределом хозяйка не нашла ничего умнее, как вызвать милицию. «Грабеж в особо циничной форме!»

Плахов покрутил пачку с опилками в руках и выбросил ее в ведро: «Чего шум поднимаете, гражданочка? Не нравится чай, пейте кофе. А еще раз вызовете из-за такой ерунды, заставим пить что заварилось. Можете жаловаться».

Еще из подъезда Плахов и Телегин услышали гневную брань водителя.

– Что, Серега, стряслось? Кто обидел?

– Сучьи коты! Вы гляньте, какие мне колодки сунули! А я думаю, зачем они, бляди, в пакетик их завернули! – Водитель швырнул на землю пару металлических болванок, больше напоминающих баночки из-под «Пепси», нежели колодки. – Сейчас заскочим туда на обратном пути, я им покажу, как лоха из меня делать.

– Из тебя, Серега, лоха не делали, ты лох и есть. Даром только триппер раздают. Поехали в отдел. Серега махнул рукой и завел двигатель.

– Трых-пых-шмых-брых, как понял? – выдал прикрепленный к «торпеде» рваный динамик рации.

Серега достал из-под сиденья микрофон и ответил:

– Понял. Левобережная, 20, скандал. Заедем. Мужики, заглянем, это по пути, чтобы потом с базы не возвращаться?

– Не люблю скандалов, – вздохнул Телегин. – Нажрутся и бьют друг другу рожи. А зарежут кого, не дай Бог, с меня же и спросят, где, мол, профилактика. Я что, у дверей караулить должен, чтобы они не дрались?

– Ладно скандалы, – перебил Игорь, – нам предложено заняться профилактикой заказных убийств. Провести анализ – на каких улицах и когда чаще всего убивают по заказам. Затем на этих улицах выявить коммерческие структуры, посетить и предупредить о возможном убийстве ихних боссов. Прикинь, Серега? Приду это я к директору компании и влуплю: «А вы не боитесь, товарищ, что вас могут устранить? Имейте в виду, что сейчас много заказных убийств». Я думаю, что после такой профилактики товарища как минимум на носилках унесут. Вон двадцатый дом, давай во двор, посмотрим, что там за скандал. Квартира какая?

– Сам же слышал, что только дом дали.

– По твоему «Пионеру» разве что услышишь… Место происшествия заметили сразу, едва въехали во двор. У последнего подъезда собрались человек десять, которые, завидев милицейскую машину, приветственно замахали руками.

– Во, а говорят, что милиция в нашем городе не нужна. Раз вызывают, значит, нужна. – Телегин любил пошвыряться штампованными фразами.

– Спасибо, что подвез бесплатно, – добавил Плахов.

Серега, который в силу профессии выезжал на каждую заявку и считал себя мастером «кухонных разборок», извлек из-под сиденья дубинку и первым ринулся в бой.

Игорь, в чьи функциональные обязанности не Ходило участие в подобных конфликтах, тем не менее тоже вышел из машины. Он предпочитал участвовать во всех конфликтах, даже чисто бытовых – любая бытовуха могла преподнести весьма неожиданный сюрприз. Информация сама не приходит, ее надо искать.

– Сержант Парамонов, – представился Серега и сощурил глаз, выбирая, по кому из граждан нанести первый прицельный удар. – Что случилось!

– Там парень в подъезде лежит, – ответил круглолицый усатый мужик. – В крови весь! Мертвый, похоже. Мы «скорую» вызвали.

Плахов, уловив фразу «мертвый, похоже», опередил Серегу, шагнувшего к подъезду.

– Никого не пускай. Димыч, поговори с народом. И будь проще, народ это любит.

Человек лежал на ступеньках лицом вверх, и Игорь без особого труда определил, что слово «похоже» отпадает. Жмуриков за пять лет службы в ментуре Плахов насмотрелся вволю.

На вид покойнику было лет двадцать. Открытые стеклянные глаза, залитые кровью, сжатые судорогой пальцы. Игорь наклонился пониже, осветил лицо фонариком. Кровь не давала сразу определить причину смерти, понятно было одно – вряд ли парень упал сам.

Плахов направил луч на ступени. В свете фонарика блеснула валяющаяся у стены гильза.

– Тьфу, бля…

Где-то на втором этаже хлопнула дверь, сверху сбежал отрок с фиолетовыми волосами и кучей сережек в ушах.

– Тормозни, – Плахов поднялся с корточек. – Милиция. Близко не подходи, глянь, откуда, кто такой, может, знаешь?

– Ух ты! – фиолетовый ошалело выпучил глаза. – Чего, ему плохо?

– Нет, уже никак. Ну что?

– Блин, это Витька Краснов с третьего этажа, в нашей школе учился.

– С кем живет?

– С мамашей.

– Не бандит случайно?

– Кто? Витек? Не, какой он бандит, он на рынке автомобильном крутится, «тачки» помогает толкать.

Плахов снова опустился на корточки, достал сигареты.

– Накаркал, урод. Четвертый…

– Кто четвертый?

– Это я так… Иди на улицу, не отсвечивай. В подъезд заглянул Телегин.

– Ну что, Игорюха?

– Какой остряк нас на скандал вызвал? Скажи Сереге, пусть свяжется по своему «Пионеру» с дежуркой, закажет группу. Мокруха тут. И не пускай никого.

Сделав глубокую затяжку, Игорь еще раз посмотрел в глаза убитого парня и, обойдя труп, поднялся на третий этаж.

ГЛАВА 3

Штаб предвыборной кампании кандидата в мэры Аркадия Викторовича Боголепова сосредоточился в левом крыле Дворца культуры и техники имени героев-новоблудцев. Каких именно героев и что такого геройского они совершили, не знал никто, однако никто и не сомневался в их существовании: общество без героев что стена без обоев. Над крышей развевался на ветру трехцветный российский стяг, только повешенный вверх ногам – красное сверху, белое снизу.

В правом крыле ранее размещался кинотеатр, ныне превращенный в вещевой рынок, центр досуга молодежи и театральную студию. Аркадий Викторович выбрал Дворец в качестве штаба из стратегических соображений. Здание находилось в центре города, барахолка привлекала электорат из рабочих слоев населения, центр досуга всегда был полон молодежи, а студия собирала по вечерам интеллигенцию и богему. Таким образом, реклама обеспечивалась как бы сама собой, без вложения дополнительных средств, за счет близости к народу.

Народ мог запросто прибыть на прием к кандидату, выпить с ним чайку, угоститься дармовым бутербродом и поплакаться на трудности сволочной жизни.

При каждом удобном случае маэстро подчеркивал свою исключительную близость к электорату. Приемная, где он утешал простых новоблудцев, напоминала комнату спившегося гегемона. Дощатый скрипучий пол с постеленным на него узким вытоптанным половиком-дорожкой, грязно-желтые дешевые обои, бурые разводы на потолке, лампочка Ильича вместо люстры, печка-буржуйка с выведенной в форточку трубой, поленница дров (вероятно, кандидат работал холодными ночами) и прочая утварь мещанского быта. Аромат забившегося сортира. Особенно умилял круглый стол со стоящими на нем мятым самоваром и початой бутылкой водки. Смотри, народ, никаких евростандартных офисов, никакого шуршания «черных» денег. Весь я тут, прост как правда. Заходи, народ, мы с тобой одной масти.

Правда, на всякий случай в дверце приемной Боголепова был установлен скрытый рентгеновский металлоискатель. Народ, конечно, стоит приближать к телу, но с подстраховкой, народ ведь разный бывает, в душу каждому не заглянешь, так хоть под одежду.

Портрет-плакат кандидата размерами два на три занимал нишу для афиш, и посторонний человек мог решить, что в ДК выступает постоянный гастролер разговорного жанра. Портрет изображал Аркадия Викторовича стоящим перед замершим в ожидании чуда электоратом на фоне очертаний мертвых труб медно-купоросного завода. Глаза Боголепова были наполнены трагизмом и неподдельной болью.

Под портретом всегда сидел попрошайка-нищий, которому кандидат, выходя из штаба, каждый раз подавал на хлеб. Чуть левее дежурил охранник, следящий, чтобы конкуренты или просто хулиганствующие молодчики не испохабили образ защитника народа. В биографическо-рекламной справке, висящей под портретом, утверждалось, что коренной новоблудец Аркадий Викторович Боголепов, родившись в 1951 году в семье простого сталевара и не менее простой сельской учительницы, прошел тяжелый трудовой путь от мелкого работника общепита до президента крупнейшей компании, причем на этом пути Аркадий Викторович неизменно подвергался репрессиям и травле за свою непримиримую позицию.

Далее следовало описание душевных и деловых качеств маэстро Боголепова. После прочтения этой характеристики у человека мог возникнуть лишь один вопрос – почему у Аркадия Викторовича до сих пор нет нимба над головой?

И тем не менее человек внимательный сразу понимал, что биографа явно кинули с гонораром, ибо как мог тот же сталевар сожительствовать с сельской учительницей? Ну если только сталепрокатный цех находился на свиноферме, тем более что стали в Новоблудске отродясь не катали.

Тот же внимательный человек мог задать глупый вопрос, а где, собственно, Боголепов проходил путь от и до. Но никто таких вопросов не задавал, увлекаясь текстом ниже.

И уж никто никогда не догадался бы заглянуть в милицейский информационный центр и подать запрос о судимостях кандидата. Нет, человека с таким набором положительных черт просто невозможно отождествить с понятием «уголовный кодекс». Впрочем, если бы кто и закинул удочку, то ничего не вытащил бы – не потому, что маэстро совсем не грешил, просто файлы, пачкающие имидж Боголепова, были старательно уничтожены имиджмейкерами с помощью заинтересованных милицейских кругов.

Сам Аркадий Викторович не считал себя грешником. Какой же это грех – торговать ресторанной колбасой? Не было тогда у народа колбасы, а Аркадий Викторович ее народу давал. Ну, в смысле продавал. И всегда, между прочим, народ говорил ему «спасибо». А долбаное государство вместо «спасибо» вкатало пятерик, да еще с конфискацией.

Второй раз государство обидело маэстро спустя десять лет, уличив его в хищении вверенного имущества в особо крупных размерах. Убедить судей в том, что средства, отпущенные бюджетом на строительство детского садика, ушли именно туда, а вовсе не на загородный домик подсудимого, к сожалению, не удалось, и Аркадий Викторович загремел еще на восемь долгих лет.

Выйдя на волю в девяносто четвертом, Боголепов с горечью отметил, что злой рок поменял плюсы на минусы – брала печаль за незаслуженно потраченные годы. Хотя те же годы подарили горемыке такой богатый опыт, который он вряд ли бы получил, проживая на свободе в своем загородном домике. Именно благодаря опыту коренной новоблудец выбился в президенты крупнейшей компании и теперь готовился стать отцом, ну, в смысле мэром. Компания, кстати, процветала, несмотря на то что товарного производства в Новоблудске почти не было. Перед началом предвыборной гонки фирма из незвучного «Пасьянса» была переименована в патриотический «Родимый край». Когда Аркадия Викторовича спрашивали, а чем занимается «Родимый край», тот пускался в долгие путаные объяснения, несколько похожие на те, что он давал на последнем суде. Если до собеседника не доходило, ответ упрощался: «Чего ты хочешь, падла?»

Какие политические силы стояли за спиной маэстро Боголепова, электорат, разумеется, не знал, сам же кандидат при каждом удобном случае подмечал, что является независимым и действует исключительно по собственной воле, в отличие от всяких продажных марионеток. Как коренной новоблудец Аркадий Викторович имел врожденные способности к убеждению.

В настоящую секунду он обнимал за плечи старушенцию, пришедшую на прием.

– Ты чувствуешь, мать, радость? Ты, простая русская женщина, и я, простой русский мужик, слившись в одно, сами решаем судьбу городе Чувствуешь, мать, радость?

– У нас газ месяц назад отключили, сынок. Плохо без газа-то. На лектричестве дорого, чайку лишний раз не попить.

– Знаю, мать, знаю, что без газа плохо. Будет газ! Зуб даю, то есть обещаю – будет! Иди и передай всем – как только Боголепов станет па… то есть мэром, будет газ. И все будет! Кстати, о чае… Сергей Иванович!

В апартаменты тут же заглянул облаченный в косоворотку и кирзачи верзила.

– Напоите женщину чаем, – отдал команду кандидат. – Ступай, мать, подумай, за кого тебе отдать голос. И бутерброды, Сергей Иванович, бутерброды.

Верзила мрачно кивнул и открыл дверь перед бабулей.

– Достала, проститутка старая, со своим газом, – проворчал Боголепов, вытирая об грязную портьеру руки. – Небось «капусты» полные чулки натрахала.

Он подошел к столу, нажал кнопочку селекторной связи.

– Зина, там есть еще кто на прием?

– Да, шесть человек.

– Объяви, что на сегодня все. Пускай Сергей Иванович напоит всех чаем и проводит.

– Хорошо. Тут Руслан Григорьевич подошел, спрашивает, можно ли к вам?

– Да, пригласи.

Через секунду в кабинете появился помощник кандидата Руслан Григорьевич Мухаев по кличке Муха, тридцатилетний прохиндей, начинавший политическую карьеру в поездах дальнего следования, где обыгрывал денежных пассажиров в карты.

Щелкнув замочками, он открыл «дипломат» и выложил на стол несколько ксерокопий каких-то документов.

– Я нашел кое-что весьма полезное. Взгляните. Аркадий Викторович надел тяжелые очки и прочитал заголовок.

– Обалдел, что ли?! «Закон о погребении»… На хера нам это надо?!

– Не торопитесь, патрон. Очень полезный документик. Оказывается, по этому закону граждане имеют право на бесплатные похороны.

– Ну и что?

– Где вы у нас видели бесплатные похороны? О существовании этого закона просто-напросто никто не подозревает. Я специально посетил кладбищенскую контору под видом покой… тьфу, убитого горем родственника, где мне выкатили какой-то сумасшедший прейскурант да еще пожаловались, что им плохо живется, не на что лопаты и рукавицы покупать, зимой негде чайку попить, а на кладбище приходится на личных джипах приезжать. Когда же я заикнулся о законе, в кабинет вошли два милых малых с лопатами на плечах, и я сразу понял, что задавать такие вопросы в данном заведении неэтично. Вы теперь догадываетесь, о чем речь?

– Не совсем.

– Вот экономический расчет, – Мухаев протянул Боголепову еще один лист. – Обоснование, так сказать. Тот кандидат, кто пообещает горожанам бесплатные похороны, автоматически выиграет выборы!

– Да ну?! – у Аркадия Викторовича перехватило дыхание.

– Конечно! Я все подсчитал! У нас в городе Две третьих населения – пенсионеры, недостатка покойников не наблюдается. И все они волей-неволей задумываются о грядущем, потихоньку собирают на могилку, зная, что это удовольствие стоит приличных денег. Мы же, вернее вы, озвучиваете тезис о бесплатном захоронении, ссылаясь на этот закон! Вы обещаете, что, как только станете мэром, твердой рукой наведете порядок в кладбищенском бизнесе, разгоните кровопийц, наживающихся на человеческом горе, гарантируете бесплатное погребение, и поверьте – две трети голосов ваши!

Боголепов принялся возбужденно протаптывать дырку в половике.

– Ты уверен, что такой закон существует?

– Вне всякого сомнения, я все проверил, прежде чем идти к вам. Завтра же мы вобьем в предвыборную программу пункт: «Каждому новоблудцу – бесплатную могилу!»

На пару секунд оба замерли и уставились друг на друга.

– Звучит как-то… – первым прервал паузу Боголепов. – Чепуха полная – «каждому по могиле». Толпа решит, что мы начнем массовый отстрел.

– Хорошо, тогда по-другому: «Каждому новоблудцу – бесплатный комплекс ритуальных услуг».

– Не все знают, что такое ритуальные услуги, да и длинно слишком.

– Ладно, в конце концов, есть литературный редактор, он придумает, чтобы было и понятно, и убедительно.

– Хорошо, объясни ему все. Если надо, подключим прессу. Карасев возьмет у меня еще одно интервью для «Вечернего Новоблудска». Как дела с артистами?

– Майкл Джексон отказался.

– Кто такой?

– Так, америкашка один, по-кошачьи петь умеет. Его в народе любят.

– Что, денег мало заслали?

– Гастроли у него какие-то. Ну да черт с ним. Договорились с группой «Мочить» на пару концертов в вашу поддержку. Они популярны в столице, да и у нас тинэйджеры тащатся. Говорят, конкуренты от компартии подписали Мадонну. Представляете, капиталистическая поп-звезда будет агитировать за светлое будущее.

– Вряд ли, у коммунистов нет «капусты».

– Если, Аркадий Викторович, вы считаете, что они проводят кампанию на одни членские взносы, то вы ошибаетесь. Все у них есть.

– Ладно, «Мочить» так «Мочить». Руслан Григорьевич снова сунулся в «дипломат» и вытащил очередную папку.

– Вот, мы подготовили две экономические платформы, точнее два комплекта предвыборных тезисов. Ознакомьтесь и решите, какой отдать в печать.

– К черту экономику, – махнул рукой Боголепов. – Народ все равно ни хрена в ней не смыслит, нечего ему цифрами башку забивать. Наш народ любит не мозгами, а сердцем. Душой открытой. Я лучше с народом водки выпью или песню ему спою, народ за мной и пойдет. А проценты да расчеты заумные сердцем не понять, они только путаницу вносят. Будем проще – вот мухи, вот котлеты! С этим все. Как дела по Салтыкову?

– Ген прокуратура изъяла все бумаги по его фирмам, со дня на день появятся результаты. Боголепов взглянул на календарь.

– Будь предельно внимателен. Главное, не упустить момент. Информация должна появиться в прессе мгновенно. Леопольд – наш главный козырь. Как раз для народа. Для сердца.

– Я помню, – Мухаев преданно посмотрел в глаза кандидата. – Если мы не обыграем, то обыграют нас.

– Что, кстати, с убийством? Раскрывается?

– Не очень. Версия о причастности нынешнего папы-мэра основная, папа же не любит, когда копаются в его белье и белье его папиков. Менты побьются в двери лбами, расшибутся, угомонятся и будут дальше водку жрать. Ваша фамилия в деле пока не мелькает.

– Что значит «пока»? Я должен быть в полной уверенности, что она вообще там не будет мелькать. И вообще, какое отношение я имею к этому Салтыкову?

– Да никакого, конечно, это я по запарке. Но если вдруг обнаружится, что отношение есть, мне сразу просигналят, поверьте.

– Никогда не говори мне «поверьте». Меня это оскорбляет.

Аркадий Викторович вернулся за стол.

– Что-то у меня голова разболелась, мигрень. Будешь выходить, скажи Зине, чтобы принесла «Упсы».

– Выпейте лучше водки, Аркадий Викторович. Удивительно оживляет. От нашей «Упсы», говорят, волосы выпадают.

– А от нашей водки может отпасть кое-что другое. Делай что ведено. И отпусти водителя, я поеду домой с народом, на автобусе.

– Хорошо. – Мухаев кивнул и вышел в приемную.

ГЛАВА 4

– Своя девчонка ближе к телу, – Плахов приставил горлышко пивной бутылки к металлической ограде и стукнул по пробке ладонью.

– Фигня, Игорюх, женщины – не та проблема, на которую стоит тратить наши драгоценные нервные клетки. Не получилось с этой, получится с другой. Вон их сколько ходит, красавиц. Если из-за каждой убиваться, в тридцатник ляжешь в яму. Во, смотри, смотри, какая краля покатила. Эй, девушка, вы на самокате умеете кататься? Могу научить.

Игорь оторвался от горлышка:

– Семь лет все-таки… Это не в киношку сбегать. Правда, все к этому и шло, но я пытался… Все для нее. А! До сих пор очухаться не могу.

– Значит, не любила! Кто любит, тот терпит. И общагу, и тараканов, и зарплату. Тебе ж не пятнадцать лет. Тридцатник скоро, должен в людях разбираться, тем более в женщинах. Видишь такое дело – ставь вопрос ребром, а не бегай за ней с соплями по колено. Чо те надо? Что ты хошь? И все!

– Да ладно, Ильюх, у меня не тот случай.

– Хочешь единственно верный дружеский совет? Не прыгай перед бабами козликом! Все они по своей сути лживы в большей или меньшей степени. Потерял одну – найдешь другую. Идешь сегодня в ночник, снимаешь деваху, тащишь на «хату» и, как говорится, получаешь полное моральное удовлетворение. А там, глядишь, зародится новое светлое высокое чувство. Главное, подарок не подцепи. Безопасный секс – это так же естественно, как чистить зубы. Завтра же позабудешь про все свои совершенно напрасные переживания, проснувшись утром бодрым, жизнерадостным чуваком, со всех сторон полезным мировому сообществу. Поверь, проверено не единожды. Хочешь – проснемся вместе. У меня по графику секретная засада. С «хатой» только напряг. Жена вчера от предков вернулась, у меня нельзя. Ну что, ищем светлое чувство?

– Пиво разбавлено, – поморщившись, ответил Игорь.

– При чем здесь пиво, старина? Ты сегодня какой-то несобранный.

Старший оперуполномоченный управления уголовного розыска Илья Виригин, или просто Ильюха, взял у Игоря бутылку и сделал глоток.

– Пиво как пиво. Теплое немного. Он вернул бутылку приятелю и достал сигареты. Виригин был маленьким крепышом с чересчур выпирающим животом и стрижкой «завтра на фронт». Если у Плахова ремень на брюках присутствовал по причине слишком стройной фигуры, то у Виригина причины присутствия ремня были полностью противоположными. Короче, ни тот, ни другой не тянули на сформированный киноиндустрией образ суперполицейского, да даже просто полицейского. К тому же ни тот, ни другой не обладали черными, зелеными или, на худой конец, красными поясами всяких там единоборств, а стреляли из рук вон плохо – на последних стрельбах Плахов ни разу не попал в мишень, потому что стрелял в чужую. В которую, впрочем, тоже не попал.

Виригин, не имея красного пояса, имел красный нос, но шибко по этому поводу не убивался. Вообще он был толстокожим и непробиваемым, никогда на людях не показывал своих чувств и, в отличие от Плахова, близко к сердцу всякую чепуху не принимал. Выслушав в свой адрес какие-либо непотребные замечания, он доверительно улыбался и мягко отвечал: «Успокойтесь, товарищ, все там будем. Кого принесут, кого приведут, кого прилетут».

Пять лет назад Плахов познакомился с Виригиным в территориальном отделе, когда только пришел на службу. Виригин к тому времени уже отмолотил трояк на земле и считался аксакалом, дедушкой. Но в ментуре, не то что в краснознаменной, дедовщина не прижилась, и Илья на первых порах совершенно искренне наставлял Плахова на путь истинный, в самом хорошем смысле этого слова. Игорь, естественно, не стал слепо копировать методы Ильи, стараясь найти свой стиль работы, что вполне нормально для человека творческого, а работа опера – это прежде всего творчество.

Виригин же к четвертому году службы от творчества несколько отошел, все чаще используя принцип «мозговой атаки», как он это называл. Атака производилась не в отношении своего мозга и не в переносном смысле. «Ну если человек настолько тупой, что по-другому ему совершенно ничего не объяснить?! У меня интеллект не резиновый, на каждого дурака не хватит».

Справедливости ради стоит отметить, что в отличие от некоторых коллег Илья дубиной без разбора не махал и беспредел не устраивал, тонко чувствуя черту, за которую нельзя переступать, зная, что «необходимо», а что «достаточно». И расходиться с человеком старался мирно, без обид. Подумаешь, подрались, теперь зато водку пьем. Обиды, конечно, все равно были, Илью таскали в прокуратуру, на суды в оргинспекторский отдел, однако никаких крупных неприятностей у него не было. Все всё прекрасно понимали, тем более что жалобщики в результате оказывались за решеткой, а победителей, как известно, не судят.

«Запомни, Игорюха, кого не таскают, тот ни фига и не раскроет, акромя убийства мухи на столе, да и то если муха выживет и даст показания…»

На «мозговую атаку» глаза закрывали еще и потому, что Виригин считался ментом идейным, пришедшим раскрывать преступления, а не «ставить крыши», «сажать на заказ» либо «стричь бабки».

Три года друзья просидели в одном кабинете, глотая общий сигаретный дым, а потом Илье предложили место в управлении, куда он и перешел, посчитав, что на земле засиделся – «королевство у нас маловато, разгуляться негде».

В последнее свое дежурство, хохмы ради, он сделал из своей одежды чучело, набив ее газетами, и повесил на люстру спиной к дверям. Все, в общем-то, прошло нормально, не считая, что первой утром в кабинет вошла уборщица Зинка, которую потом успешно увезли на «скорой». Плахова же вид висящего на люстре коллеги не смутил, он без всяких эмоций снял чучело, разделал, газеты выкинул, а одежду аккуратно сложил на столе.

В управе Виригина посадили на линию убийств. Именно ему досталось убийство Салтыкова, как он от него ни отбрыкивался. С Игорем Илья виделся почти каждый день, штаб по раскрытию базировался в актовом зале их родного отдела.

Двадцать минут назад, столкнувшись в коридоре, опера решили пропустить по пивку – долгожданное солнце превращало кабинеты в сауны, и организмы требовали влаги.

Илья извлек из кармана пиджака свою бутылку, обручальным кольцом сковырнул пробку и сделал пару долгих глотков.

– Чегой-то утомился я, Игорюха, с этим Салтыковым. Каждое утро в управу на доклад летаю. «Что за сутки наработано, что собираетесь предпринять?..» От планов и цифр скоро наступит полное и необратимое половое бессилие. Проку от них, как от бюста Дзержинского в нашем сортире.

– Хоть что-то реально выплывает?

– Откуда там реальному взяться? Куда ни сунешься, сразу по рукам бьют. Связи же у Леопольда сам знаешь какие. Могу записную книжку дать полистать. Попробуй, бля, вызови кого… Сразу звонок сверху – а зачем это вы господина Писькина вызываете? Больше не вызывайте, он себя ни в чем виноватым не считает, поэтому от винта. А первого, кого следовало бы поколоть, – так это нашего папу-мэра. Но разве ж дадут? И при этом каждый день долбят – когда раскроете, когда раскроете? Сами бы и раскрывали.

– Ладно тебе страдать. Обход-то доделали?

– Растягиваю удовольствие. Людей нагнали со всего города, надо ж чем-то озадачивать. Когда выйду на пенсию, напишу бестселлер «Как раскрывалось убийство Салтыкова». Стану миллионером. Большего бардака я не видел.

– Классики говорили – если есть бардак, значит, он кому-то нужен.

– Соглашусь. Глянь, какая пошла. Эх… Виригин допил пиво и поставил бутылку на асфальт.

– Версий по Салтыкову, конечно, до задницы, не знаешь, за какую уцепиться. Чего ради к нему прокуратура нагрянула, причем генеральная? Когда последний раз в наше захолустье наведывались столь высокие гости?

– В газетах писали, что ищут компромат на Мэра.

– Фигня. Салтыков знал, что приезжает команда из Москвы, и никакой папочки у него никто бы не нашел. Мэру совершенно не выгодна смерть своего чиновника. Леопольд был ключевой фигурой по финансированию его избирательной кампании. Разумеется, по теневому финансированию.

– Откуда информация?

– Городок у нас маленький. Так вот, в приехавшую бригаду входила не только прокуратуре. но еще ОБЭП и налоговая. И приехали они с очень точной наколкой в кармане. Не бросились проверять все подряд, а нагрянули в конкретные коммерческие структуры, так или иначе связанные с Салтыковым. К примеру, в самое крупное городское агентство недвижимости, фактическим хозяином которого был Леопольд, на пищевой комбинат, организовавший в прошлом году массированную продажу акций народу. Моя бестолковая супруга купила парочку, за что неделю замаливала грехи на кухне. И знаешь, что ребята выкопали? Огромную финансовую дыру. Граждане, сдавшие деньги в агентство на покупку квартир, остались без денег. Счета банка, где хранились их вклады, оказались пустыми. То же самое произошло и с акциями.

– И каковы же размеры финансовой дыры?

– Проверка пока еще копает, но уже на сегодняшний день порядка ста «лимонов» нарыли…

– Лихо. – Плахов улыбнулся и поставил свою бутылку рядом с виригинской.

– Причем в те конторы, где все более-менее благополучно, ребята даже не совались. А отсюда вывод: они заранее имели установку, которую и воплощали в жизнь.

– И куда же уплыли денежки?

– Кабы знать… Хотя с учетом политической ситуевины предположить можно. Все средства клиентов тут же пускались в оборот, а дивиденды шли на предвыборную кампанию. Прокручивал «бабки», вероятно, сам Салтыков, который обладал непосредственным доступом к деньгам, то есть держал в своих цепких ручках все финансовые нити. Нет Салтыкова – машина выходит из строя.

– Он что, один знал, где деньги?

– Второй – это тот, кто дал наколку. Вот этого второго я и пытаюсь вычислить. И искать его надо в окружении самых реальных претендентов на кресло мэра. Пока я не могу понять, зачем надо было натравливать органы – не проще ли хлопнуть Салтыкова и воспользоваться деньгами? Реальных кандидатов двое – барыга Боголепов, неизвестно откуда выплывший, и коммунист П6-тухлов. Как я погляжу, на агитацию народа Боголепов денег не жалеет. С его же подачи в прессу попала идея с компроматом. Этот журналюга Карасев уже, в общем-то, и не скрывает, на чьей стороне работает. Вероятно, жирный кусочек ему заслали.

– Наметки есть на человечка?

– Искать его можно либо через прокурорскую бригаду, хотя, скорее всего, они втемную получили команду, либо копаться в связях претендентов. Что тоже весьма сложно, человек не дурак засвечиваться.

– Способ стремный какой-то. Я имею в виду способ убийства. Не проще ли по старой доброй привычке снайпера где-нибудь посадить или бомбу заложить под «тачку»?

– Да как сказать? Снайпер, даже очень квалифицированный, не дает стопроцентной гарантии, всякое бывает – заметить могут, шнурок у объекта развяжется. Бомба тоже штука ненадежная – сколько примеров, когда клиент жив оставался. А тут нужен стопроцентный успех. Салтыков последние полгода с ОМОНом ползал, они даже дежурили по ночам под его окнами. Но в тот вечер часиков в шесть вечера он ребят отпустил – чуть ли не в приказном порядке. Чего ради? На следующий день у Леопольда прилетала жена, то есть последняя свободная ночь…

– Кобельнуть решил?

– Вполне может быть. А девочку под него поставили центровую и без твоих вот комплексов. Довела мужичка до оргазма и мозговую атаку провела. Грабеж – это так, для отмазки. Но начальство который день спрашивает, сколько судимых за грабежи проверено на причастность. Все мои расклады им до одного места, главное – объем работ показать.

Илья проводил взглядом еще одну длинноногую подружку.

– На Востоке мудрые люди запрещают своим бабам ногами светить. В этом что-то есть. У тебя на рынке, слышал, чудак какой-то завелся. Валит людей ни за член собачий.

– Да, четвертая мокруха.

– Ну, жди пятой. Совсем, что ль, глухо?

– Пока да. Завтра встречусь на рынке с человечком своим. Там этих продавцов-посредников штук двадцать. За последние двенадцать дней продано девять «тачек». Результат – четыре трупа. Кое-кто все-таки донес денежки до дома. Освободившиеся вакансии были тут же заняты новыми людьми.

– И не боятся ведь…

– Я толковал с продавцами. А что им делать? Хоть какой-то кусок хлеба. Конечно, бомбит кто-то из своих, четко знающий, что продавец заработал.

– Место блатное?

– Не сказал бы. Но чужаков на рынок стараются не пускать.

– Так, может, обиженный появился?

– Может. Гадать не буду, договорюсь с человеком, тот просигналит, когда «тачка» уйдет. Работать, правда, не с кем. Молодые какие-то ненадежные, по-моему, они еще не поняли, куда работать пришли. Опять вчера отличились. Зацепили возле вокзала черного, притащили в отдел и давай колоть на теракт в Буденновске. А черный и не черным вовсе оказался, а дипломатом, арабским, как потом выяснилось. Безумный Макс ему пальцы под гирю сует – говори, обезьяна, где Шамиль Басаев прячется. А араб по-русски еле-еле, в штаны наложил с перепугу. Надо ж, попал в «рашн полис». Пришлось сына пустыни до утра водкой отпаивать, несмотря на ихний сухой закон, чтобы конфликта международного избежать. В общем, то еще у нас пополнение. Серега Фролов в вашей бригаде, а Петька в отпуске.

– Да какой базар? Скажешь – подмогнем.

– Лады, попробую зарядить человека. Илья взглянул на часы:

– Ну чо, в ночное-то идем? Если мне память не отшибает, у тебя вчера произошла личная драма.

– Блин, только отвлекся, так ты опять.

– Сердечные раны надо выжигать каленым железом. Значит так, «хату» я найду, на бутылку водки тоже, встречаемся в девять возле «Отвертки». Баб там немерено, и все хотят. Вопрос будем решать конкретно – либо-либо, аморе-аморе.

Илья, плюнув на работу, направился к автобусной остановке. Плахов постоял немного, бездумно рассматривая рекламный щит водки «Блудофф», затем, очнувшись и вздохнув, двинул через парк к дому.

«Здравствуйте, меня зовут Сергей, мне тридцать два года. Это моя жена и мои дочки. Правда, они хорошие? Не так давно я занялся бизнесом. Красивая жизнь, красивые города, красивые женщины. Когда я вернулся домой, то узнал, что меня ищет братва. Полгода я скрывался. Потом меня убили. Очень жаль.

Фонд защиты молодых бизнесменов от организованной преступности».

Артем еще раз пробежал глазами текст, раздраженно скомкал лист и выбросил в ведро. «He то, где-то это уже было. Хуже нет работать на заказ. Я что, сочинитель рекламы?!»

Артем вылез из-за стола, выключил компьютер. Несмотря на наличие техники, некоторые наброски журналист предпочитал делать на бумаге.

Он пошел на кухню поставить кофе, решив сделать вынужденный перерыв в творчестве. Творчество без вдохновения все равно что кошелек без денег. А вдохновение пропало час назад. когда позвонили из редакции и заявили, что гонораров сегодня не будет и завтра, возможно. тоже. В банке какие-то проблемы. Интересное дело. Статья вышла неделю назад, народ покупал, читал, получал удовольствие, а в банке до сих пор проблемы. Но Артем Карасев здесь при чем? Гению журналистики теперь приходится сочинять всякую рекламную ахинею, чтобы не протянуть ноги.

Гению шел двадцать третий, жил он в однокомнатной квартире скончавшейся недавно бабушки и второй год подавал надежды в «Вечернем Новоблудске». В журналистику он пришел по зову сердца, решив стать трибуном униженных и оскорбленных, а конкретнее – освещать криминальные события в родном городе.

Мастерство давалось нелегко. После первого же освещения убийства какого-то авторитета Артему подсветили глаз. Чтобы лучше видел проблему. Начинающий журналист, прочитав сводку происшествий, где сообщалось об упомянутом убийстве, мгновенно построил собственную версию, которую и изложил в свежем выпуске газеты. Версия больно затронула определенные круги, и круги, в свою очередь, больно затронули автора.

Автор не сдался, однако собственных версий больше не строил, предпочитая выяснять их в соответствующих органах. Но благодаря нападению о журналисте заговорили, он попал в струю и был зачислен в штат «Вечернего Новоблудска», в криминальный отдел. Особенно удавались Артему статьи о сексуальных маньяках и убийствах на религиозно-фанатической почве, когда можно было порадовать читателя сценами кровавого насилия над беззащитной жертвой. С каждой публикацией Артем шлифовал перо, его статьи «Кровавая кукуруза», «Маньяк ползет по следу», «Беспредел на кухне» и другие нашли отклик в сердцах простых и очень простых новоблудцев и принесли автору служенные авторитет и уважение.

Когда не хватало фактуры, репортер не унывал. Интервью с киллером, потрясшее читателей пугающей откровенностью, он забацал сидя перед зеркалом. Вопрос – ответ…

Задержки с гонорарами вызывали у Артема искреннее удивление и досаду. Не юнец же, но мастер.

Мечтой молодого дарования по-прежнему оставалась информация, способная встряхнуть не только маленький Новоблудск, но и всю Россию, ведь, как известно, кто владеет информацией, тот владеет миром. А удивлять народ статьями о маньяках и грабителях становилось все труднее и труднее. Кровь и сперма приедались, и публика уже вяло реагировала на броские заголовки статей. Хотелось серьезной работы.

Шанс повысить свой рейтинг появился с началом предвыборной кампании, когда сенсации начали сами всплывать на поверхность, надо было лишь схватить их первому. У Артема же была масса возможностей. Его имя по-прежнему было на слуху, а массмедиа в предвыборной скачке – сила номер раз.

Поэтому Карасев, в общем-то, не удивился, когда пару недель назад в редакцию позвонил вежливый господин и бархатным голосом попросил к трубке Артема Вениаминовича. Господин представился Русланом Григорьевичем Мухаевым, помощником кандидата в мэры Боголепова, и предложил забить стрелку в испанском ресторане «Амиго» для сугубо конфиденциальной беседы. Артем охотно отреагировал.

Ресторан ему понравился. Руслан Григорьевич – тоже. В ходе уточнения устрицами господин Мухаев сообщил Артему, что у него имеется кое-какая информация о коррупции в нынешней администрации, и предложил поделиться с журналистом данными сведениями для последующего озвучивания в прессе. Эта информация, со слов помощника, имела такой же взрывной характер, как видеокассета о банно-прачечных похождениях одного бывшего министра.

– Что, тоже баня? – уточнил заинтересовавшийся Артем.

– Гораздо, гораздо интереснее, – интриговал Руслан Григорьевич, подкладывая гостю спаржу. – Вы прославитесь на всю Россию, а то и дальше.

– Почему вы обратились именно ко мне?

– Вы талантливы и правдивы.

– Да. это так. Можно еще устриц? Дальше беседа перешла в детовое русло, Руслан Григорьевич пояснил, что информация должна поступить со дня на день, имеется чисто техническая неполадка, но материал обязательно будет передан Артему Вениаминовичу. А пока она ожидается, не может ли Артем Вениаминович за отдельное вознаграждение продать, ой, виноват, предать огласке кое-какие фактики Артем гордо ответил, что он независимый журналист и втемную работать не желает. Такие убеждения

Руслан Григорьевич понял и назвал сумму отдельного вознаграждения. Через две микросекунды Карасев, хорошенько все обдумав, твердо ответил-

– Да.

Когда принципиальная договоренность была достигнута, собеседники испили кофе, выкурили по стомиллиметровой сигарете и, сказав друг другу «Грасиас», расстались.

Для начала Артем взял у кандидата интервью, затем написал о нем глубокую аналитическую статью с элементами драмы.

Затем последовал ряд публикаций, так или иначе направленных на укрепление позиций кандидата. Артем, получая полное творческое удовлетворение, не забывал и об обещанной ему информации. «Да, да, извините, дорогой Артем, – уверял Мухаев, – еще немного, и вы получите материалы. Не сомневайтесь в твердости наших слов».

Артем включил газ, поставил воду, бросил взгляд на штабель грязной посуды в раковине и забитое мусором ведро в углу. Вот она, суровая жизнь репортера, может из человека свинью сделать…

Он подошел к раковине, повернул кран, но приступить к помывке не успел – помешал звонок телефона.

– Артем Вениаминович, здравствуйте, это Руслан Григорьевич. Мы не могли бы сегодня встретиться? Я подготовил вам лекарства, можно приступать к лечению.

– К какому, черт возьми, лечению? – уронил челюсть журналист.

– Но мы же договаривались, Артем Вениаминович.

– А-а-а, – Карасев вспомнил, что Мухаев просил соблюдать конфиденциальность. – Да, я готов.

– Тогда в девять подходите к «Амиго», там вас будет ждать аптекарь в черном костюме. Он вам все объяснит. Постарайтесь, чтобы послезавтра лекарство попало к больному.

– Это невозможно. Я должен все изучить, литературно обработать, отдать редактору, в смысле главврачу, на проверку. В каждой избушке свои погремушки.

– Хорошо, но максимум, что у вас есть, это еще один день, потом лекарство может потерять лечебные свойства. Дорога пилюля к поносу.

– Фу… В девять подъеду. До встречи. Артем положил трубку и вернулся на кухню. Вода в турке закипела, он убавил огонь и засыпал кофе. Опять посмотрел на раковину. Ну не судьба. Делают, делают из человека свинью.

ГЛАВА 5

– Подождите, подождите, где еще вы найдете такую «тачку» за такую сумму? Вы проверьте, проверьте. Крылышки новенькие, стоечки… Подвесочка – конфетка.

– Начинка у вашей конфетки подпорчена.

– Зря, вот это вы зря. Пятьдесят тысяч на счетчике, движок в Германии собран, а у них говна не делают.

– Что, движок не родной?

– Почему не родной? Просто собран в Германии. Берите, берите машину. Завтра ее уже не будет, впрочем, я могу для вас придержать, если решите подумать. Четыре тонны за такую красавицу – это просто даром. Да-ром.

Покупатель покачал головой, уперся в капот, несколько раз качнул машину и, ничего не ответив, отправился дальше.

– Не лох, – кивнув на него, сказал Витька Плахову.

– Может, «бабок» просто нет.

– Не было бы «бабок», суетился бы, меньжевался. Прикидывал бы, где взять. А тут сразу отвалил. Просек, что дерьмовая «тачка».

– Почему?

– Видите, она в тени стоит, а не на солнце. После аварии. И чтобы не менять стоечки, их пластилином обмазали да закрасили из баллончика. Полчаса на солнце, и потечет крыша. Ха-ха… Тут еще и не такие фокусы мастрячат.

– И что, покупают?

– ~ А то. Не будь лохов, не было б и кидал. Плахов еще раз посмотрел на публику автомобильного рынка. Никакого принципиально-г0 отличия от того же продуктового базара.

Предложения, торги, споры, деньги, суета. Карманники, лохотронщики… В автомобильном ряду девять машин, с виду довольно пристойных. Две иномарки, остальные – наши. Плакатики на лобовых стеклах. Пробег, год выпуска, цена. На травке, в тени воздвигнутого навеса, человек десять продавцов. Как только в глазах посетителя промелькивает хоть искорка интереса, и стайки выскакивает человек и очень располагающим голосом предлагает помощь. Человечку не надо выполнять социалистические обязательства, делать план и соблюдать КЗСЛ. Он работает на себя. Рынок. Надо – спляшет голым на крыше «Жигулей».

Чуть подальше от входа протянулись лавки с запчастями. Наверное, здесь можно купить все, более или менее имеющее отношение к транспорту. Отдельно – автомобильная радиоаппаратура. Постоянный музыкальный фон.

Рынок начинает работу рано, первые продавцы появляются в шесть утра, хотя официальное открытие – в девять.

Игорь, сев на ящик, прислонился к стене. Ночное удалось на славу, поэтому сейчас башка трещала как после трепанации и слипались глаза.

Незатейливый рецепт Виригина от сердечной боли был хорош для таких же незатейливых ситуаций. Плахов же мучился-маялся серьезно. Ночные похождения эту боль притупили, сделав ее из острой ноющей.

Красоток подцепили быстро и без хлопот, благодаря умельцу Виригину. Плахов молчал и изображал грустного героя. «Хата» оказалась притонистого вида, да еще однокомнатной, но все неудобства устранило приворотное зелье. Виригин читал какие-то жлобские стихи, девчонки смеялись. Игорь рассказывал страшилки. Ментами не представлялись. Плахов работал железным дорожником, Илья – фальшивым монетчиком.

После – традиционные танцы, традиционные поцелуи-обнимашки, традиционный… В общем, «либе-либе». Сейшн. На душе не просветлело. Правда, и совесть не мучила, когда утром Игорь пытался вспомнить, как зовут партнершу. Спросил шепотом у Ильи, но тот только загоготал ответ: «Ах, столько, столько сердец разбилось, ах, столько, и сколько их будет, сколько – она не знает сама…»

Перед тем как появиться в отделе, Плахов завернул к своей общаге, принял душ. дернул сто грамм из дежурной бутылки и более-менее пришел в себя.

В отделе нарвался на начальника райуправления Вдовина, заехавшего по каким-то делам.

– Помятый ты какой-то, Плахов.

– Никак нет, товарищ полковник! Ништяк-с.

Ильюха на службе не появился. Игорь для конспирации спросил у сидящих в «красном уголке» оперов из его бригады, где их старший. «Встреча с „барабаном“ у него, после обеда будет».

Отсидев сходку, Игорь собрался с силами, напился воды и пошел на авторынок поболтать с Витькой, знакомым торгашом. Загулы – вещь нужная, даже необходимая, но мокруху раскрывать надо. Не потому, что начальство рано или поздно спросит, а просто потому что надо.

Витька уже ждал на рынке, накануне Плахов по телефону договорился с ним о встрече. Фамилия у Витьки была Монахов, соответственно и кликуха подобралась сама собой: Монах. Витька торговал на рынке мелкой автомобильной чепухой – лейблами для «иномарок», брелоками, игрушками, свечами зажигания. Лоток он ставил не в дальних рядах, а рядом с автомобилями. Человек, только что купивший машину, как правило, сразу становится щедрее и тратит деньги на всякую ерунду типа талисманов на зеркало заднего вида.

Пару лет назад Витька активно практиковал мелкие кражи. С брошенных во дворах «тачек» он снимал эмблемы, дворники, скручивал антенны, которые впоследствии толкал на рынке, но однажды был пойман хозяином «опеля», бит и доставлен в участок.

Плахов, разбиравшийся с материалом, понимал, что за подобные кражонки Монахову не дадут даже условно, но мозги парню прочистил. А после сдал Витьку стоявшей за дверью и плакавшей матери.

Семья Монаховых была вполне достойной: отец – кандидат наук, мать – заслуженный педагог. Родители очень переживали случившееся, искренне удивлялись, не желая верить, что их сын, которому ни в чем никогда не отказывали, мог заняться подобными проделками. Мать после этого несколько раз по собственной инициативе приходила к Игорю, докладывая, что сын взялся за ум и ничего подобного впредь не совершит.

Плахов, твердо помнивший оперский принцип, который гласил, что получать информацию надо отовсюду и использовать для этого следует любую возможность, Витьку в покое не оставил и иногда дергал для «консультаций».

Витька тоже пользовался знакомством, так, по мелочам – повесточку выписать на работу любимой девушке, чтобы не уволили, совет юридический получить бесплатно.

Как обычно и бывает в подобных случаях, «консультации» плавно перешли в стукачество, правда в стукачество не явное, а, если можно так сказать, пассивное. Монахов сам никогда не прибегал к Игорю и не сдавал всех налево и направо удовольствия или выгоды ради. Когда у Плахова возникал информационный голод на автомобильную тему, он дергал Витьку и тонко, уклончиво намекал: «У нас, Витенька, вчера „шестерочку“ голубую увели, не знаешь ли ты случайно, кто?» Иногда Витенька случайно знал. Иногда нет. Все знать не может никто.

Сам Монах после влета не приворовывал, пристроился на рынок, а товар ему поставляли малолетки. Та же лейбла для «иномарки» уходила за пятьдесят рэ, торговля приносила определенный доход, и весь риск теперь сводился к умению быстро свернуть столик при появлении на рынке налоговой полиции или ОМОНа. Впрочем, о предстоящих рейдах на рынке знали как минимум за два дня.

Витьке шел двадцать третий, армию благодаря родительским связям он профилонил.

– На прожиточный минимум хватает? – Плахов кивнул на столик с товаром.

– Мало, конечно, а где сейчас другое найдешь?

– Сколько в месяц выходит?

– Когда как, но баксов двести делаю.

– Как и я, даже больше… Ну ладно, я чего от тебя хотел. Ты человек, знающий рынок, может, подбросишь идейку. Слыхал про трюки в парадняках?

– Еще бы. Мужики каждый день про это трендят. Кто-то свой фигачит.

К столику подошел молодой парень, покрутил брелок, спросил цену. Двадцать.

Игорь подождал, пока покупатель рассчитается с Монаховым, затем поднялся с ящика.

– Давай-ка отойдем. Минут на пятнадцать. Неудобно тут, суета. Попроси мужиков барахло покараулить. Ларек за выходом знаешь? Я там жду.

Витька сменил табличку с угрожающей надписью «В долг и милостыню не даю!» на более мирную «Ушел на базу» и направился следом за Плаховым, озираясь по сторонам, словно опытный шпион.

– Ну и о чем еще мужички трендят? – продолжил тему Игорь в уединенной, секретной обстановке.

– А чего? – Витька сунул в рот сигарету, прикурил. – Все грамотно. «Бабки» на кармане, встреть в подъезде да отбери. Продавцов вон сколько, на кого думать?

– На последнего. На того, кто останется.

– Ну, можно и так, – усмехнулся Монахов.

– Ждать долго, а у меня пенсия скоро. Поэтому соображай, чего я от тебя хочу. С мужичками вашими я, как ты, наверное, знаешь, встречался, не со всеми, конечно. Пытался, как мог, серьезность ситуации объяснить. Еще буду встречаться и еще буду объяснять. Но мужики на откровенность мою плевали и никаких подозрений не имели.

– Понятно, не на того ментовку наведешь, потом вместо машин инвалидные коляски рекламировать будешь.

– Правильно соображаешь. Может, действительно никого не подозревают, но вряд ли. Подозревают и подозрениями делятся. Тьфу, блин, башку ломит.

– Отдыхали, Игорь Романович? Плахов прислонился к ларьку.

– Нет, рейдовали. Ты понял, к чему я?

– Рейдовать вредно. Были, конечно, базары. Есть наметочки, только, Игорь Романович…

– Я тебя умоляю.

– Нас вместе видели. Надо было где-нибудь в другом месте стрелку забить.

– Не дрейфь. Я каждый день тут отсвечиваю и постоянно с кем-то беседую. Не подставлю я тебя, не переживай. Хоть раз подставил когда? Ты от меня ничего плохого не видел. Так что толкуй, какие мыслишки у народа?

Витька наморщил лоб, не решаясь начать.

– Раз заикнулся, выкладывай. Я ж теперь не слезу. Тут мокрухи, а посему подход жесткий. Захочу – завтра ни тебя, ни твоих пацанов-уродов на рынке не будет. А если придется, весь рынок к чертям собачьим разгоним.

– Вообще-то есть мыслишка… Вы будочку слева от входа видели? Там «тачки» оформляют. Ну, куплю-продажу. Там же покупатель хозяину «бабки» передает, а посредник свою долю получает.

Витька прервался, раздумывая, не слишком ли он смел в своих предположениях.

– Дальше, дальше, комрад.

– Чувак-то, который справки-счета выписывает, он же все видит. Хозяева «тачек» одни никогда не приходят за «бабками», только с сопровождением, их не очень-то опустишь, а посредника – запросто. Мужики, короче, на этого оформителя грешат. Либо сам, либо сливает кому.

– Что за злодей?

– Прелов, Димой, кажется, звать. Но все его так – Прелый да Прелый.

– Ну и почему на него мужички думают?

– Во все дни, когда стреляли, он работал. И вообще, не любит его народ.

– Ты прям как на выборах. Народ не любит… За что не любит-то?

– Он год назад на рынке появился, сначала тоже посредником работал, потом борзеть начал, клиентов переманивать, цены сбивать, а тут это не принято, не по правилам. Мужички ему раз объяснили, другой. Он их послал. Это тоже не по правилам – посылать. Ну и получил промеж рогов за борзоту. На время исчез с рынка, а потом в конторке появился. По слухам, Матвеев-Пионер, авторитет, который рынок держит, сам туда его пристроил. Смотрящим. А Прелый – говно по натуре, злопамятный. Он еще тогда мужикам грозился.

– Судимый, не знаешь?

– Не спрашивал. Наколки вроде есть.

– С Прелым понятно, проверим. А еще?

– Я больше не знаю ничего, честно. Вам лучше с Мотылем перетолковать. Длинный такой, в белой футболке. Он вроде бригадира, профсоюзного босса, все непонятки решает.

– Он и Пионеру отстегивает?

– Наверное.

– А кто твой налоговый инспектор?

– Вам-то не все ли равно?

– Было б все равно, не спрашивал бы. Мне хотя бы так, факультативно. Кто владеет информацией, тот владеет рынком.

Витька кисло усмехнулся:

– Вашим же и плачу.

– Каким нашим?

– Ментам. На рынке которые.

– Постовым, что ль?

– Видимо. Сержантам. Плахов зевнул.

– Этим можно. Пайковые срезали, санитарно-курортные убрали, кроме почетных грамот, никакого материального интереса. А жрать надо. Да семьи кормить. Согласись, не грамоты ведь женам таскать? А так они мужики хорошие. Ты плати аккуратно, не уклоняйся.

– Уклонишься тут.

– Значит, больше ничего не знаешь… Плохо, Виктор, моя на твою надейся, а твоя мою больно огорчать.

– Я ж говорю, у продавцов своя тусовка.

– Как часто «тачки» уходят?

– Ну, это угадать невозможно. Иногда за неделю ни одной, а бывает, в день по три.

– Ты понял, к чему я это спросил?

– Примерно. Просигналить?

– Именно. По возможности сразу, как только засечешь, кто взял «бабки». Телефон видишь? Из него и просигналишь.

– Тот телефон только жетоны жрет, специально для этого и поставили.

– В общем, найдешь, откуда брякнуть. Поможешь – озолочу. Постовым, по крайней мере, платить не будешь. Да, и по возможности обойдись без рекламы. Молодых людей, жующих «Риглиз», можно встретить где угодно. Лады?

– Мне только рекламы не хватало. И так полрынка косилось, как я за вами уходил.

– Лучше идти за мной, чем со мной. Так и передай, если спрашивать будут. Все, ступай к народу, поход на базу закончен. Жду звонка. Очень жду.

Казино «Голден Бокс», что в переводе с иноземного означает «Золотой коробок», неделю назад радушно распахнуло свои скрипучие двери новоблудскому гегемону. От многочисленных заведений подобного рода, имевшихся почти на всех центральных улицах города и ориентированных на денежных клиентов, «Голден Бокс» отличался тем, что был рассчитан на публику категории «Б», то есть униженных и оскорбленных. Вместо пришедших с Дикого Запада бильярда, рулетки и покера здесь культивировались родные развлечения – «коробок», «колпачки» и «очко». Никаких жетонов не было в помине, на кон ставились живые «бабки» либо вещи. Если у посетителя лишних «бабок» или вещей вдруг не оказывалось, он не чувствовал себя обделенным – ему предлагалось сыграть на щелбаны, которые пробивал специально натренированный «щелкунчик», тихо сидящий в дальнем углу рядом о носилками. При входе в казино гегемона встречала служба безопасности в ватниках, перепоясанных солдатскими ремнями, – пара конопатых рыжих амбалов с не обезображенными интеллектом добродушными мордами. Обстановка радовала глаз нарочитым отсутствием роскоши. Изрезанные ножами игровые столы, закопченный низкий потолок, крашеные стены с ржавыми разводами от тянущихся вдоль них труб. Крупье – не слащавые мальчики с бабочками, а разухабистые небритые мужики в потертых пиджаках на голое волосатое тело, сжимающие зубами потухший «Беломорканал» и могущие при случае без лишних церемоний закатать в рожу.

Вместо бара со всякими там виски-мартини – буфетная стойка с греющим душу простоо человека репертуаром: самопальная водяра с мухами, разбавленное пиво, крепленая бормотуха. На закусь – селедочка, соленые огурчики и столовские котлетки. Обязательная ностальгическая табличка: «Помоги, товарищ, нам – убери посуду сам». На эстраде изводил душу баянист, наигрывая шлягеры типа «Степь да степь кругом».

За входом – строгая надпись: «Казино „Голден Бокс“ является частным заведением, и администрация вправе не пускать посетителя без объяснения причин. Посещение казино в галстуке не рекомендуется». Рядом с табличкой красовался портрет основателя и содержателя притона-казино – Аркадия Викторовича Боголепова.

Несмотря на злобные выпады скептиков, «Голден Бокс» за первую неделю существования побил все рекорды посещаемости, что и понятно: кто не любит приобщиться к цивилизации? И кому не хочется, находясь в приятной компании гегемонов, небрежно бросить: «Вчера в казино банк сорвал, чисто-конкретно, шикуем, братишки!» Братишки шиковали, поднимая стакан за здоровье нормального мужика Аркаши Боголепова.

Нормальный мужик Боголепов завернул сегодня утром в свое заведение, находясь в скверном настроении. Для начала в автобусе, куда кандидат втиснулся для сближения с народцем, ему резанули карман и увели трубку-телефон. Там же, в автобусе, он увидел передовицу свежего «Новоблудского вестника», являющегося рупором нынешней администрации. Заголовок до крайности взволновал Аркадия Викторовича – забыв про уведенную трубку, он выскочил из общественного транспорта, пересел в ползущий следом джип и велел гнать к «Золотому коробку».

Купив на лотке газету, он зашел в казино, но был остановлен не признавшими хозяина мудаками-охранниками, которые предложили ему снять «селедку», то есть галстук. Рассвирепев, кандидат Растолкал дуболомов и поднялся в свой кабинет на втором этаже. Прочитав передовицу, он сунул было руку за пазуху, но, вспомнив, что трубка подарена народу, грязно выругался и принялся давить кнопки стоящего на рабочем столе телефона.

– Муха-бляха! Ты видел? Ты, говорю, сегодняшний «Вестник» видел? Херово, что не видел! Тебе, козлу, кто информацию по бесплатным похоронам слил? А ничего! Слушай вот. «Оценив ситуацию и проведя ряд экономических расчетов, я пришел к выводу, что, начиная со следующего месяца, могу гарантировать малоимущим горожанам, а также пенсионерам похороны за счет городского бюджета. Выбирайте – гарантированные ритуальные услуги или кладбищенский беспредел! Мэр города Новоблудска». Я тебя спрашиваю, кто тебе подсунул идею с похоронами и за сколько? Так… Так… За сколько?!! Слушай теперь сюда. Эти вот деньги, которые ты просрал, вернешь в десятикратном размере. За моральный ущерб. Потому что если помощник лох, то и хозяина считают лохом! Мне мои деньги достаются потом и кровью. Какая разница, чьей кровью, я тебе повыдрючиваюсь! Карасев принес статью? Как нет? Он охренел? Чего резину тянет за яйца? Найди его и напряги. Выборы через две недели! Даю тебе час и жду в штабе.

Боголепов швырнул трубку и мрачно уставился на афишу «Золотого коробка». «Народное казино! Работает круглосуточно. В программе любимые народные игры, стриптиз, дискотека, выступления звезд эстрады. Для женщин вход бесплатный, для остальных – тоже».

Аркадий Викторович, вспомнив что-то, резко вскочил со стула и вышел в зал. Заметив директора заведения, кивком подозвал его к себе.

– Когда стриптиз будет?!

Директор виновато показал на двух мужиков, ползающих по сцене.

– Сцена не готова, Аркадии Викторович. Покрытие плохое, скользкое. Вот как ребята сделают…

– Мне плевать на ребят, понятно? Народу нужен стриптиз! У тебя что, «бабок» нет? Найди нормальных рабочих, а не этих забулдыг. Они уже неделю ковыряются. Чтоб сегодня вечером был стриптиз. Девок нашел?

– Нашел. Первоклассные танцовщицы, работали в лучших стриптиз-барах Европы…

– Стоп! Никакой Европы. Не надо нам слепого копирования заграницы. У нас должен быть свой, русский, народный стриптиз, а не гнущиеся на палках тощие размалеванные обезьяны. Под хрен знает какую музыку! Подбери нормальных, дородных баб, и пускай раздеваются под «Мурку» или «Коробейников».

– Хорошо, попробуем.

– Я вечером заеду, проверю. Не будет стриптиза – заставлю самого раздеваться и «Барыню» плясать.

Окинув придирчивым взглядом свое детище, Боголепов буркнул что-то нечленораздельное и вышел вон.

ГЛАВА 6

Внеплановое совещание оперативного состава района, назначенное на двенадцать, породило среди сотрудников массу разных тревожных слухов, особенно в связи с приездом самого начальника управления внутренних дел Новоблудска и главы районной администрации. Ни тот, ни другой пока не прибыли, и собравшиеся в актовом зале опера в течение пятнадцати минут делились соображениями, сплетнями, травили анекдоты и безвозмездно обменивались оперативной информацией. На трибуне уже заняли свои места районный милицейский шеф Виталий Андреевич Вдовин, начальник розыска Юрий Сергеевич Громов и другие официальные лица – в основном представители различных контрольно-организующе-направляющих служб. Мест на трибуне всем не хватило, ибо численность начальства раза в два превышала численность оперсостава, поэтому руководители разместились на принесенных из кабинета стульях.

Структура внутренних органов Новоблудска была построена по схеме, типичной для большинства городов земли русской, но имела при этом и индивидуальные особенности. Река Блуда, делящая город на два района, делила и милицию на два больших райуправления – Северное и Южное. В каждом райуправлении имелось по несколько территориальных отделов.

Координировал работу Главк, размещающийся рядом с вокзалом на тихой тенистой улочке. Ударной силой Главка являлся штаб, где трудилось порядка трехсот опытных офицеров милиции, умеющих в совершенстве пользоваться калькуляторами, а то и компьютерами, на которых подсчитывались основные милицейские показатели.

Помимо штаба, в управе размещались организационно-аналитический, контрольно-ревизионный, воспитательно-методический и другие не менее важные отделы, где несли вахту еще около пятисот опытных офицеров милиции.

Управление уголовного розыска, к коему относился и Илья Виригин, занимало пять кабинетов на последнем этаже и имело в штате целых пятнадцать человек, включая начальство.

Руководство Главка вполне резонно полагало, что благодаря созданной мощной штабной, контролирующей и направляющей поддержке город должен занимать лидирующее положение в России по части борьбы с преступностью. Но увы. Новоблудск по всем показателям находился на предпоследнем месте, опережая только Чечню. У милицейских начальников это вызывало вполне объяснимый гнев и претензии к подчиненным. «Мы для вас все условия создаем, а вы подводите. Нехорошо это, не по-товарищески и не по совести. Будем всех иметь»

Северным райотделом руководил Вдовин, а Южным – временно никто. Прежний начальник южан плохо кончил и сейчас находился в бегах. Влетел он не по традиционной коррупции, а по весьма редкой статье нового кодекса – из-за хакерства. Дело в том, что основным показателем милицейской работы на протяжении последних пятидесяти лет является раскрываемость преступлений. Вся информация из отделов стекалась в городской информационный центр в виде статистических карточек. Там карточки обрабатывались, сведения заносились в компьютер, который и выдавал соответствующий процент раскрываемости. В зависимости от этого процента раздавались звания, премии, медали и ордена.

Шеф южан пару лет назад, видя, что дела в его райуправлении совсем ни к черту, покумекал и нашел самый простой выход из создавшегося неблагополучного положения. Договорился с хакером-студентом и стал платить ему из денег на оперативные расходы, а тот, проникая в систему информационного центра, забивал туда нужные цифры.

Через пару месяцев раскрываемость преступлений в Южном райуправлении подскочила с сорока процентов до девяноста, что поначалу не вызвало удивления – шеф для конспирации уволил ряд заместителей, провел несколько показательных рейдов в выходные дни и устроил проверку в отделах.

Еще через месяц на погоны подполковника упала очередная звездочка, его уже не поднимали на совещаниях для вздрючки, и вообще все было прекрасно.

Вдовин, командующий северянами и находившийся ввиду успехов южан в постоянной опале, рвал и метал. Что за чертовщина – он три шкуры спускает с подчиненных, но выше полтинника раскрываемость в его районе не повышается, а у южных третий год под девяносто! Что, по ту сторону Блуды менты другие или жулики бестолковые все время попадаются?!

Погорел товарищ полковник по-глупому. Хакер-студент потребовал прибавки к жалованью, а оперативные расходы министерство сократило. Платить из своих шеф не собирался, а потому развел перед юношей руками. Юноша тоже развел руками и слил историю в соответствующие инстанции. Но позиции южан в соответствующих инстанциях были сильны, полковника в последнюю минуту предупредили, и он благополучно избег задержания, убыв через черный ход и прихватив казенный позолоченный чернильный набор и чайник «Мулинекс». До настоящего времени шеф так и не вернулся. Сдавать ментов ментам – последнее дело, и хакера арестовали. Чтоб другим неповадно было.

Вдовин вышел из опалы, получил долгожданного полковника и подумывал о продолжении карьеры. Сегодня он, как и все, с некоторой тревогой ждал приезда высоких гостей, гадая, какого черта они решили навестить район.

Гости тем временем запаздывали. Наконец появился глава администрации, а еще минуту спустя и сам папа со свитой. Стульев не хватило, и заместитель по тылу ринулся из залы в поисках мебели.

Когда все расселись, шеф взял слово. Безумный Макс и Мумий Тролль, сидевшие в последнем ряду, поставили тетрисы на паузу.

Для начала генерал напомнил личному составу, какой он раздолбай. В смысле состав, а не генерал. Что таких дармоедов и бездельников еще не видел свет, что в соседнем районе дела гораздо лучше и поэтому надо принимать строгие меры. В районе буйным цветом цветет коррупция, имеют место факты пьянства и утраты удостоверений, от граждан поступают жалобы на отсутствие культуры у сотрудников, в то время как в городе проводится операция «Культурному Новоблудску – культурную милицию». И тому подобные безобразия.

– Игорюх, – шепнул сидящий рядом с Плаховым Виригин, – у меня, кажется, проблемы. По утрам мучительно больно, ну, когда по малому… понимаешь?

– Иди ты! – побледнел Плахов.

– А у тебя как?

– Да хрен его знает, пока вроде нормально. Обычно ведь дня три.

– У меня раньше. Погуляли, блин. А если б я жену… Ну полная засада!

– На фоне общего падения морального духа сотрудников растет пьянство, разврат, грубость, хамство. Сотни граждан, приходя в милицию, покидают ее неудовлетворенными…

– У меня знахарь есть в поликлинике, ничего мужик, – шептал Илья, – но берет много. Стоху.

– Баксов?

– Нет, гульденов. А у меня ни одной заначки. Последнюю с тобой и прогудели. Все из-за тебя – драма, драма… Как чувствовал, что паленые бабы, других надо было снимать. Поймаю, блин, ух…

– А я здесь при чем? Сам кричал – любовь нельзя купить за деньги, но можно купить ее имитацию. Допокупались. Я, может, тоже того… Завтра утречком обрадуюсь.

– Вопиющие факты разгильдяйства, нерадивости, безответственности сплошь и ????? ????? ?????? ? ?????????????. ??? ????????? ???????? ????????????(tm) по всем видам преступлений, разгул уличной мафии и наркобизнеса. За что государство должно платить нам зарплату? И я полностью разделяю позицию центра. Не за что!

– Чего делать-то, Игорюх? «Бабки» нужны. Одолжишь?

– Стоху могу. Рублями.

– Что мне стоха? Мало. «Если бы знать, где мне деньги искать…»

– Еще у кого-нибудь займи.

– Время дорого. Запустишь, потом вообще хана…

– Триппер излечим на любой стадии, даже если ноги отсыхать будут. Не переживай, вон у мужиков перехвати до получки. С получки отдашь. Что, не люди?

– Они сами в долгах по уши. Бля, может, продаться кому? Здоровье дороже совести. А вдруг там еще что-нибудь намоталось? Вроде СПИДа? Все тогда…

– Безопасный секс, безопасный секс – резину небось в ларьке брал? Это ж «секонд-хэнд».

– Может, материалку подпишут? В связи с тяжелым семейным положением?

– У нас материалку подписывают только на свадьбу либо на похороны.

– Ну хоть подыхай!..

– С учетом сказанного, руководство приняло решение сократить денежное содержание оперативного состава за счет пайковых средств, выделяемых из бюджета, а также временно не предоставлять материальной помощи.

– Чего-чего? – Илья посмотрел на трибуну. – Это сколько ж я теперь получать буду? Стоху баксов в месяц? Лихо, как раз триппак вылечить.

– Зато теперь можешь не подыхать. Объявив о финансовом сюрпризе, шеф со свитой быстро удалился с совещания. Глава администрации сообщил, что в местном бюджете денег нет, и тоже отбыл Через пять минут в зале остались только опера и Громов

– Красиво развели, – горько усмехнулся он, – вчера у южан кричали, что по сравнению с нами они в говне. Сказали бы прямо: шахтеры бастуют, надо дыры латать, так оно хоть честно. А тут мы же еще и виноваты.

– Сергеевич, как жить-то? Может, на заявки не ездить?

– Не знаю, мужики. Одно могу сказать – держитесь.

– Сколько ж можно? Вон клерков как собак нерезаных, их бы и сокращали.

– Мы опера, мужики…

Не проронив больше ни слова, Громов, опустив голову, будто боясь смотреть в глаза подчиненных, покинул зал.

Игорь вернулся в отдел в начале третьего. Полчаса опера еще сидели в актовом зале, обсуждая новость. Пришли к логическому заключению: себя не прокормишь – государство не прокормит. Насколько искренними были призывы воспользоваться формой и должностью для личных нужд, сказать было нельзя. Для большинства сидящих эти призывы являлись сиюминутной реакцией, выбросом негативных эмоций, на самом же деле это большинство имело внутреннее табу, порог, через который никогда не переступило бы. Насколько ослабло это табу после сегодняшнего события, покажет только время. Если захочет.

Безумный Макс с Мумий Троллем не сильно переживали по поводу урезанных пайков, они находились под родительской опекой, и вряд ли предки дадут им пропасть.

Игорь раскрыл блокнотик, нашел нужного человека, набрал номер. Человек на том конце к телефону не подходил.

Месяц назад человек, некогда проходивший по одному делу в качестве потерпевшего, предложил Игорю дополнительный приработок – охранять по ночам небольшой магазин. Вневедомственная охрана просила слишком много, частные структуры – тоже, а человек хотел сэкономить. Тогда Игорь отказался, но сегодня решил вернуться к разговору, жрать-то, в конце концов, надо, на призывах «держаться» не выедешь. Да и не воровство это, по большому счету…

Едва Плахов повесил трубку, телефон нанес ответный звонок.

– Слушаю.

– Здравствуйте, а Игоря можно услышать? Молодой, довольно приятный женский голосок показался Плахову знакомым.

– Это буквально он и есть.

– Игорь, привет, это я, Настя. Помнишь?

– Помню, – воспитанно ответил Плахов, хотя на самом деле пока ничего не вспоминалось.

– Мы не могли бы с тобой сегодня увидеться? Обалденно надо.

«Какая-такая Настя? – лихорадочно вспоминал Плахов. – Пора принимать „Тонакан“«.

– Могли бы. Подходи, я до семи на месте.

– Я не хотела бы у тебя, объясню после…

– Злые силы идут по следу?

– Вроде того. Игорь, пожалуйста, мне очень надо тебя увидеть.

– Ладно, увидишь. Даже бесплатно, вход для дам свободный. Где, когда и как?

– Давай в восемь там же… «Настя, Настя… Ну полный провал… Где „там же“?»

– Не, там же не хочу. Далековато. На вокзал подходи и жди возле памятника вождю. Ты во что одета будешь?

– Ну, я еще не знаю, в джинсы, наверное, и в кофту. Какая разница?

– Это я так, профессиональная привычка.

– Ты что, забыл меня?

– Да как можно тебя забыть?! У меня профессиональная память. Как у Йогана Вайса.

– Ладно, Йоган, тогда до вечера. У памятника так у памятника, если сотня метров для тебя далековато. Пока.

Игорь положил трубку. «Может, номером девочка ошиблась? Сотня метров от памятника?»

Игорь глянул на карту Новоблудска, украшающую кабинетную стену.

«На старом месте? Дом престарелых, что ли? Настя, Настя…»

Плахов представил памятник, напрягая мозги вспоминая окружающую обстановку в радиусе сотни метров. Гастроном от слова «гастрит», аптека с «Тонаканом», «Отвертка» с «венерами».. «Отвертка». Ночной клуб. Настя! Это же… Наконец-то! Один диван на четверых. Безопасный секс. Кое-кто уже осознал, кое-кто пока нет. Пока. Может, и встреча поэтому? «Знаешь, Игорек, а у меня СПИД». А-а-а-а!!!

«Анонимная проверка на венерические заболевания. Конфиденциальность гарантируется, выздоровление – нет. Плата по таксе. Тел…»

Нет, нет. Что она, дебилка полная? Наградить мента ценным подарком и об этом же ему сообщать? Очень неразумно.

Тьфу-гьфу-тьфу…

«Кстати, блин, а откуда она узнала, что я мент. Мы же железные дорожники и фальшивые монетчики! Хотя… Водка „Блудофф“, правду не скроешь. Пьяно-пьяно».

Игорь немного успокоился, взял с полки любимую книгу – «Полный каталог казней и пыток». Книга была издана местным издательством, красочно, с иллюстрациями и схемами, даже с фотографиями. Яркое, ненавязчивое описание средневековых и современных чудачеств никогда не приедалось, и книгу можно было читать сколь угодно долго, всегда открывая для себя что-то новое. Из нее оперуполномоченный Плахов наконец-то узнал, как выглядит «испанский сапожок» и что такое «колесовать».

Книга была полезна и в других отношениях. Иногда она нечаянно забывалась на столе, и подозреваемый, которому дали время на «подумать», мог ознакомиться с каталогом. Если подозреваемый не умел читать, что по нынешним временам вполне нормально, выручали картинки и схемы, например, по вырыванию ногтей и прокалыванию десен. О фотографиях нечего и говорить. Они производили на смотрящего столь сильное впечатление, что взаимопонимание с оперуполномоченным достигалось на удивление легко.

Если же клиент по уровню развития успешно соревновался с шимпанзе и не понимал, что это за штука перед ним лежит, можно было просто-напросто врезать каталогом ему по башке, благо штука весила килограмма три. Некоторые клиенты только это и понимали. Знания вбивались в голову населения книгами. «Любите книгу – источник знаний», «Лучший подарок – книга», «Не лает, не кусает, а в дом…» Нет, это не оттуда.

Каталог подарил Игорю знакомый издатель, специализирующийся на выпуске научно-популярной литературы. В минуты тяжелой депрессии или сильного душевного волнения книга оказывалась незаменимым средством для поднятия настроения. «Тебе сейчас плохо, а каково ребяткам на картинках? То-то. Тебе уже хорошо».

Боль отпускала без всякой «Упсы».

Еще один подарок от того же издателя стоял рядом с каталогом и нес не менее значительную эмоциональную нагрузку. «Подготовка диверсанта. Советы профессионала». Что нам советовал профессионал? Например, в отделе «Психологическая подготовка» рекомендовалось поймать кролика, саперной лопаткой отрубить ушастую голову, сделать глубокий вдох, выпить кровь, сделать глубокий выдох. Милая такая, добрая психологическая подготовка. Кролика ведь поймать надо! Ты побегай по лесу с лопаткой саперной за кроликом. Вот в чем смысл! Когда надоест носиться по кустам, ты этой лопаткой половину взвода укокошить сможешь. Вместе с профессионалом, который такое посоветовал.

Игорь попытался проделать фокус «вдох-выдох» с бутылкой водки, но не получилось.

В разделе «Физическая подготовка» предлагались такие душевные рецепты, по сравнению с которыми «пытки и казни» выглядели игрой ребенка в песочнице.

Книги, со слов издателя, уходили «влет», и сейчас готовился третий сборник народной и популярной серии – «Советы начинающему патологоанатому». С картинками. И с эпиграфом из золотого шлягера: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»

В восемь Плахов прибыл к памятнику, сел на гранитный приступок, прямо под кепкой вождя, которую тот сжимал в руке. Скульптор, вероятно, обладал плохо развитым чувством панорамы. Если смотреть на памятник со стороны гастронома, создавалось совершенно четкое впечатление, что вождь справляет нужду. Из кепки.

Когда власти коммунистического Красноблудска заметили ошибку ваятеля, последнего тут же отправили в ГУЛАГ, а к гастроному приставили милиционера, чтобы отгонял зевак от «критической точки». В народе эту точку окрестили «постом номер один». Милиционеры стояли вплоть до перестройки. Когда же пост утратил актуальность, скульптора посмертно реабилитировали, на что последнему было уже абсолютно начхать.

На противоположной стороне, с тыла вождя, пристроился другой вождь – чудак, нарядившийся индейцем, бьющий в там-там и призывающий приезжих заглянуть в ресторан национальной кухни «Вигвам Оцеолы», где можно угоститься почти настоящим мясом бизона.

Настя не опоздала, и Плахов понял, что не ошибся. Именно с этой дамой они имитировали любовь пару дней назад.

– Привет, ты не на «тачке»?

– – Я на роликовых коньках. Нам специальные выдали, на происшествия гонять. Желтые такие, с черной полосой и мигалкой.

– Пойдем тогда во двор. Вон в ту арку.

– А нас там маньяк не ждет?

– Не ждет.

Игорь поднялся с гранита, отряхнул брюки.

– Слушай, Настюх, ты откуда узнала, что я мент? Мы с Ильюхой вроде не рапортовались.

– Случайно. У тебя удостоверение из брюк выпало, когда ты их на стул вешал. Я посмотрела и назад положила.

– Спасибо, однако, – Плахов в душе перекрестился.

– А что, Илья тоже?.. Ну, мент?

– Он теперь не просто мент, он теперь сердитый больной мент. Догадываешься, почему? И между прочим, очень хотел бы встретиться с твоей подружкой.

Они пропустили грузовик, перешли дорогу и зашли в арку.

– С Тамарой? Она мне вообще-то не подруга. Так, в «Отвертке» познакомились недели две назад. Илью наградила? Я не знала, что она того.

– А ты-то не того? Я-то могу чувствовать себя спокойно? Или так, относительно?

– Можешь.

Игорь второй раз перекрестился в душе.

Они заметили скамейку-качели и приземлились на нее.

«А девочка совсем ничего, – отметил Плахов, – реснички подведет, так и совсем королева. „Мисс Новоблудск“. Как же я тогда не разглядел…»

Насте было где-то двадцать три, может, больше. Внешность не отличалась приторностью журнальных красавиц, но что-то притягательное в ней, несомненно, имелось. Хотя красоту каждый понимает по-своему. Есть, правда, общий секрет, делающий неотразимой практически любую женщину: масло «Рама» – на волосы, и никакой перхоти в критические дни.

Настя достала сигарету.

– Я, Игорь, посоветоваться хотела…

– Понимаю, дала в долг, а теперь не возвращают? В смысле денег.

Все обращения в милицию за советами сводились в основном к одной и той же долговой теме в разных вариациях.

– Нет, что ты. У меня в милиции знакомых, кроме тебя, нет, и обратиться больше не к кому. Хорошо вот тебя встретила. Ты ведь в уголовке?

– В «ксиве» написано именно это.

– И еще, Игорь, я тебе сейчас попробую все объяснить, ты только не считай меня идиоткой, ладно?

Плахов пожал плечами.

– Ну, если тебя не преследует маньяк, КГБ. ассирийская мафия и прочие страшилки… Ты давай рассказывай о проблеме, потом вместе решим, идиотка ты или нет.

– А ты никому?..

– О Господи…

Настя затянулась, стряхнула пепел.

– У меня есть родная сестра. Вероника, помнишь, я рассказывала?

Игорь не помнил, но кивнул.

– Помню, редкое имя.

– Мама любила поэтические имена – Анастасия, Вероника.

– Любила?

– Да, она умерла. Давно.

– А батя?

– Батя – бухарик конченый. Жалко его, конечно, отец все-таки. Инженером когда-то был хорошим.

– С ним живешь? – По оперской привычке Игорь на ходу задавал уточняющие вопросы.

– Да, у нас квартира в Кирпичиках. «Кирпичиками» назывался относительно новый район города, где первые дома строились из красного кирпича.

– Вероника постарше меня, ей сейчас двадцать пять. Очень красивая девчонка. Она раньше медсестрой работала в городской больнице, потом ушла… Сам понимаешь, за двести тонн туберкулезникам утки разносить – удовольствие ниже среднего. Потом как-то все не устроиться было, с мужиком своим она разошлась, он шизик какой-то, короче…

– Вляпалась?

– Пока нет, но все к тому идет. Она на иглу залезла, понимаешь? Я уже просто не знаю, что делать. Ей постоянно «бабки» нужны, а я ведь тоже не могу ее на шею сажать, мне, в конце концов, свою жизнь надо устраивать.

– По «Отверткам»?

– Ты, между прочим, там тоже был.

Игорь промолчал. Верно ведь…

– А я деньги не печатаю, на рынке кручусь, собачий корм да кетчуп продаю.

Настя докурила сигарету, сделала паузу, собираясь с мыслями.

– Давно она на игле? – спросил Плахов.

– Точно не знаю. Я месяца два назад случай» ее хлам нашла – шприцы, склянки, жгут. Раньше тоже видела ее дурной, под дозой, но Верка лишь отмахивалась – не бойся, мол, баловста это, захочу – завяжу. Ну и скатилась, как шарик под горку.

– Слушай, Настя, картинка знакома и банальна, поэтому ты от солнышка глазки-то не прячь. Если хочешь, чтобы я помог. С наркотой твоя сестричка связалась еще в больнице, верно?

– Кажется.

– Не кажется, а так оно и было. Согласен на туберкулезниках не проживешь. Лекарств толкала?

– Да.

– На чем и погорела, но связи остались. Приютили, не дали пропасть, в ямку упасть. Друзья познаются в еде. Так?

– Верно, в общем… – как бы стесняясь, оветила Настя.

– Ты не меньжуйся, дело житейское, можно сказать, привычное. На чем она? Сидит на чем?

– Я не знаю. Приносит откуда-то дрянь да колется в ванной.

– Ты именно из-за этого меня дернула?

– Нет, Игорь, не только… Я Верку все равно очень люблю, все-таки единственный родной человек. Батя не в счет, он про нас забыл бы давным-давно, если бы не жили вместе. Верка-то если честно, не постоянно у меня деньги брала, только когда совсем ломало, а так где-то сама подрабатывала. Позавчера рассказала где…

– Старушек в подъездах мочила?

– Игорь, я не знаю, что делать, понимаешь Я ей не сказала, что к тебе пошла. Мне кажется ты не такой, как все менты, не такой, как друг твой. Я поэтому и хочу тебе все рассказать. Ведь само собой ничего не рассосется.

– Само собой – нет, – подтвердил Плахов, которому слегка польстило, что он «не такой», хотя он и не мог понять, в чем именно. – Ну и где Вероника трудилась? Не бойся, хватать и сажать в камеру не буду.

Настя взяла новую сигарету.

– Много куришь. Прервись.

– Да, хорошо. – Настя сунула сигарету назад, в мятую пачку. – Ей наркотики козел один достает, некий Сережа. Он раньше в «Отвертке» вышибалой работал, а сейчас в казино трудится, в «Коробке золотом», знаешь, народное, для гопоты.

– Слышал.

– Он там охраной командует. Верка сказала, что они давно знакомы, она вроде даже любила его. Он ее на иголку и посадил, сука. Верка тоже дура. Красивая, знаешь, какая! Охренеть просто, даже сейчас. Могла запросто нормального найти, любой бы прицепился. Так нет ведь… Связалась с тараканом.

– Это бывает. Любовь – вещь непредсказуемая, как правительство, и даже опасная.

– Ну не пятнадцать же лет бабе! В общем, этот обломок кораблекрушения из нее куклу ручную сделал, в собачку дрессированную превратил. Поди туда, трахнись с тем, получишь конфетку. Ходила, трахалась. А сам знаешь, бабу просто так ни под кого не подкладывают.

– Причины есть всякие, понимаю. Взяточка натурой нужному человечку. А у сестры твоей выхода нет – лучше в постельку с клиентом, чем в койку с капельницей. Тем более что ломка в нашей системе здравоохранения не очень-то проходит. Но что все-таки случилось?

– Да, Игорь, сейчас… Где-то неделю назад она мне все рассказала. Ее как-то ломало по-жуткому, она опять к вышибале этому потащилась или он ее вызвонил, я не помню. Тот пакетиком помахал, и вперед, девочка, к станку. Слушай и запоминай. Подкатись в девять к «Отвертке» и встань у пальмы. Пальму видел в кадке? Вот у нее. Подойдет такой лысоватый мужичок, поедешь с ним Отработаешь по полной программе и еще кое-что сделаешь. Сыпанешь, что дам ему в кофеек, а когда уснет; уйдешь до дому до хаты Верка поначалу испугалась. Сережа ее за волосы потаскал но потом вроде успокоился, объяснил что ничего опасного для здоровья в порошке нет, просто мужик поспит пару часиков, и все. Он мол в одно место приехать собирается, где его совсем не ждут Так пусть лучше поспит Beрка, дуреха, и поверила. Может конечно, говорит что не знала … Она совсем завралась. В общем поехала к «Отвертке», там мужик ее подцепил посадил в крутое авто привез на «хату». Часа два она у него была. Порошок в кофе бухнула, мужик отпал. Верка оделась и отвалила. Двери только прикрыла, замок не защелкнула. Сережа попросил.

– В таком случае твоя сестра либо действительно полная дурочка, либо кривляется. Хотя признать человека дураком может только суд.

– Мне кажется, ей уже все равно было. За дозу сделала бы все, что ни попросили. Вот она и сразу к Сереже помчалась за ширевом своим поганым. Сережи в «Отвертке» не было, Beрка потопталась, потопталась и отвалила, решила до утра потерпеть. Утром позвонила ему, и он сказал, чтобы Верка вечером за дозой приехала. К болоту. Знаешь, где Блуда мелеет? Там сейчас стройка идет. Прибудет человек и дозу передаст, а Верка чтоб языком не трепала, не дай Бог проболтается, у кого была вчера, ей башку, как лампочку, выкрутят. Я в тот день на рынке торговала, а Верка дома одна сидела, вернее лежала, ломало ее. У нас радио в комнате висит, постоянно включено. По нему как раз новости передавали. И про убийство «шишки» из мэрии сказали.

– Убийство Салтыкова?! – Игорь напрягся как пружина, стараясь усидеть на месте и не заскакать козлом вокруг скамейки.

– Его.

– Она у Салтыкова и была?

– Верка сначала не поняла, даже внимания не обратила. Но потом услышала, где случилось убийство. Телик врубила, а тут фотку показывают и некролог читают. Он, короче, Салтыков этот. На болото не поехала, испугалась. Я в тот день получку принесла, немного, рублей триста, Верка всю ее у меня и выцыганила. Пообещала вернуть. Ни фига мне тогда про Салтыкова не сказала. Сползала куда-то к вокзалу, купила дозу. На другой день собрала вещички кое-какие и свалила.

– Куда?

– Не знаю. Просто ушла. Меня дома не было, а батя не спрашивал. Неделю не появлялась и не звонила. Я испсиховалась, в ментовку заявлять хотела, в морг звонила да в больницы. Сережа раза три приезжал – где Верка, где Верка? В Караганде! Затащил девчонку в блудняк, баран стриженый…

Настя выпустила пар посредством легкого мата эротического характера.

– Вот, а позавчера объявилась. Позвонила часов в восемь вечера, здрасьте, я ваша Вера… Где ты, милая? По телефону она ничего объяснять не стала, попросила приехать к ней. Куда еще, спрашиваю? Оказалось, она в общаге у одноклассницы своей зависла. У Ленки Гореловой. Я ей конечно, ответила, послала к черту с ее заморочками, но Верка разнылась – прости да прости, приезжай да приезжай. Плюнула, поехала. Общаги заводские на левом берегу знаешь?

Плахов кивнул.

– Нашла кое-как Ленкин барак крысиный захожу в комнату, красавица моя тоскует в одиночестве, как всегда обдолбанная – принцесса на иголочке. Ну, рассказывай… Рассказала. Про Сережу, да про мужика, заморочку вот эту свою. И еще кое-что. Она, когда с вокзала с дозой возвращалась, в подъезде на мужика нарвалась она его в «Коробке» видела, тоже из охраны бoeц. На верхней площадке отсвечивал. Верка не одна в подъезд зашла, с соседом, и в окно сразу вы глянула. Охранник по лестнице сбежал, вдоль дома прошмыгнул и за угол. Ее, получается, встречал, вышибала хренов. До Верки наконец доходить стало, что по большому вляпалась, могли и чек на гробик со скидкой выписать. Вот тогда и свалила. Неделю гасилась у Ленки, а когда «бабки» потребовались, мне брякнула. Ну что Игорь, мне с ней делать, а? Сколько можно? Па чему она такая непутевая?

– Все не могут быть путевыми. – Плахову не хотелось разводить философский кисель на тем морального падения и разгула наркомафии в молодежной среде. – Давай-ка уточним кое-что. Она только тебе про Салтыкова рассказывала?

– Да. Ленка ничего не знает.

– Ты сама-то ничего интересного в окружающей обстановке не наблюдала после ее ухода дома? Ну, мальчишки странные в подъезде, непонятные звонки по телефону?

– Звонил только Сережа, а на мальчиков я просто не обращала внимания. Может, кто и стоял, но мне до лампочки было.

– Кстати о Сереже. Верка еще что-нибудь болтала о нем?

Настя пожала плечами:

– Почти ничего. А, погоди. Вентилятор у него кличка.

– Как?!

– Вентилятор Он нажрался как-то в кабаке; содрал со стены вентилятор и давай по залу носиться: «Приготовиться к прыжку, мы над объектом…»

– Что, парашютист?

– Диверсант бывший вроде. Прибабахнутый.

– С вертолета, наверное, свалился, – усмехнулся Игорь. – Без парашюта.

– Наверное.

– Да, еще момент. Верка из «хаты» мужика этого ничего попутно не прихватила? «Хата» у дядечки неслабая. Статуи, картинки, сервиз «Рафаэль», даже фонтан, говорят, из «Мартини».

– Не знаю, Верка ничего не говорила. Прихватить, конечно, могла, но она ведь у меня потом денег просила.

– Так, может быть, все же… Не только порошочек в кофеечек?

– Что ж я, дура, тогда к тебе идти? Да и рассказала бы Верка.

– Хорошо бы мне с ней поговорить. Тет-а-тет.

– Она ничего не скажет, можешь даже не пытаться. Она после этого и мне ничего не скажет.

– Ну и дура, в таком случае. Так ей и передай. Лучше сказать мне, чем потом Господу Богу или ангелам жаловаться. Она-то что собирается делать? Так и будет носиться по общагам и подвалам? Долго не побегаешь. Уедет в другой город – все равно найдут. Это не милиция, без вести пропавших граждан находят на раз, после чего их уже никто не находит. А вернется домой – пускай тут же отпевание заказывает. Телефон церкви дать?

– Все равно она не будет с тобой разговаривать.

– Это смотря как объяснить. Охрану мы ей не дадим, не положена у нас такая роскошь важным свидетелям, но что-нибудь придумать можно.

– Игорь, помоги, пожалуйста, ты такой… хороший.

Слово «хороший» Настя произнесла почти шепотом.

Плахов улыбнулся.

– От того, что я хороший, твоей сестре легче не станет. Хороших много, Насть. Да и потом не такой уж я и хороший. Ты меня всего второй раз в жизни видишь.

Он поднялся с качелей.

– Давай сделаем так. Сопли тут не фиг по щекам размазывать, оно без толку. Поговори еще раз с Веркой, попробуй убедить ее встретиться со мной. Никаких бумаг, никаких протоколов. Магнитофонов в карманах тоже не будет. Она там же, в общаге будет жить?

– Пока да. Хотя Ленка уже намекает.

– Я сейчас ничего советовать не буду, мне самому надо информацию переварить. Но по сторонам все же поглядывай, сестрица твоя теперь в положении, и ты автоматом тоже.

– Ты уходишь?

– Да, у меня кое-какие делишки. Я завтра в три тебе позвоню, будь дома.

– Постараюсь.

– Пока.

Записав телефон Насти, Игорь направился не в арку, через которую они зашли во двор, а в противоположную сторону, к подворотне, ведущей на соседнюю улицу.

«Мило, мило… Особенно история с „ксивой“, выпавшей из брюк».

На пьянки Игорь удостоверение никогда не брал, не взял его и в последний раз. Но девчонку эту под него никто не подкладывал, это очевидно. Девочек они с Ильюхой сами выбирали, история с сестрой легко проверяется, на квартире у Салтыкова на бокалах остались кое-какие пальчики…

«Ты хороший…» Это невозможно сыграть, как ни тренируйся. «Ты не такой, как все…» Влюбилась, что ль? Зачем тогда про «ксиву» врать? Сплошные дебри.

Ничего, прорвемся.

Игорь не считал себя сыщиком экстракласса, тем более что таких все равно не существует. Но те чувства, которые он испытывал сейчас, можно было сравнить с чувствами художника, сумевшего завершить считавшийся изначально невыполнимым труд. Что это – закономерность, везение, Удача, – в принципе не столь важно. Как говорит Илья, Бог не фраер, левому не подмажет. То, что Плахов услышал несколько минут назад, вполне законно могло встать в один ряд с творением Пикассо. Если смотреть на розыск как на живопись. Просто повезло? Ну, пускай так. Главное – результат, а этот результат есть у Плахова. И ни у кого другого.

Игорь вышел со двора. Возле арки гаишник тормошил нарушившего что-то водителя.

– Почему превышаем-то?

– Да машина понесла, командир.

– Она что, лошадь? А ну-ка дыхните.

– И тебе приятно будет, да?

– Потерплю. А ногу зачем в окно высунул?!

– Так коробка – автомат. Одной ноги достаточно.

Плахов перешел улицу на красный свет, он очень торопился.

ГЛАВА 7

Рашид, маленький татарин двадцати пяти дет, еще раз пересчитал деньги и сунул в нагрудный карман джинсовки.

– Тяжелая «тачка», хозяин. Очень тяжелая. До рассвета вряд ли доживет.

– За тяжелую и плачу хорошо, – резко ответил продавец машины, явно не желавший еще раз доставать бумажник.

– Оно наверное…

Рашид в принципе остался доволен заработком и намекал на дополнительное вознаграждение скорее по привычке, рассчитывая на щедрость прежнего владельца машины. «Тачка» действительно была тяжелой – гнилая «четверка» с изношенным «до костей» движком. Прогоревший глушок залепили фольгой, чтобы не ревел, а сверху закрасили «серебрянкой». Ржавые крылья и пороги замазали черной мастикой. Колдовать пришлось долго. Рашид приложил все свое умение, охмуряя покупателя, но хозяину это не объяснить. Правда, уговор хозяин, в общем-то, не нарушил. Заплатил три сотенных, как и обещал.

Мужик буркнул что-то себе под нос и направился в сторону будки, где его ждала процедура оформления купли-продажи авто. Авто официально оценили в сто баксов, все остальное, как принято в нормальном обществе, пошло мимо кассы.

Рашид считался на рынке большим специалистом по продажам, хотя раньше к торговле не имел никакого отношения. На его относительно небольшом боевом счету было штук двадцать проданных «тачек», в том числе и «мерседес» 1939-го года выпуска. Купившему «мерседес» нагрузили, что именно на этой штучке раскатывал по Берлину Юстас-Штирлиц, и даже предъявили сертификат, заверенный в контрразведке.

Знай про способности Рашида какая-нибудь крупная фирма, его давно бы пригласили возглавить отдел маркетинга. Но Рашид своих замечательных способностей не афишировал, мало того, после каждой удачной сделки какое-то время на рынок носа не казал. Купивший «тачку» доверчивый гражданин, обнаружив через пару дней, что его приобретение способно ездить исключительно на буксире, начинал искать справедливости и возвращался на рынок в поисках жулика-продавца. Именно продавец мог получить первый удар в глаз – хозяин редко сам толкал свое железо. Однако продавца на рынке не обнаруживалось, адреса, согласно общепринятым правилам, никто не знал, и покупатель, пару дней полетав по рынку, в конце концов плевал и шел искать буксир. Были и более настойчивые лохи, но сколько бы они ни ждали, обидчик не показывался – тому предупреждающе «семафорили».

Рашид спрятал калькулятор, достал блокнотик и записал в него несколько цифр. Все идет очень удачно. Еще пара сделок, и ему хватит на приличную «восьмерку». Семь вечера. Надо сваливать пока Прелый занят с оформлением. Козел cpaный, снимает долю, налоговый инспектор долбаный. Менты снимают, Прелый снимает… Почему Рашид должен отстегивать свои кровные?

Пару раз Рашиду удавалось улизнуть от дани – он сваливал с рынка сразу, как только получал деньги, а потом, появившись, заявлял, что ему заплатили гораздо меньше. Проверить слова Рашида было можно, но Прелый этим не занимался.

Рашид обошел левую трибуну, где находился главный выход с рынка-стадиона, забрался по скамейкам к мачте электронного табло, перелез через заграждение и скользнул по железной трубе на землю, словно Тарзан по лиане.

Поймав частника, он доехал до дома, расплатился и направился к своему подъезду. Дома, по его расчетам, никого не было, родители еще не вернулись с работы, он мог достать из тайника свои накопления и в спокойной обстановке пересчитать их. Рашид любил считать деньги. Он разглаживал купюры, раскладывал из них пасьянсы, а иногда, в приливе нежности, даже целовал.

Квартира находилась на последнем этаже дома, лифт не предусматривался, но Рашид, с детства живший здесь, давно привык к этому неудобству. Неспешно покуривая сигарету, он принялся подниматься по лестнице.

На его площадке какой-то урод выкрутил лампочку. Над квартирой находился технический этаж, на который вел еще один лестничный пролет. Рашид порылся в кармане, достал зажигалку и ключи. Кое-какой свет проникал сквозь лестничное окно, но его было недостаточно. С третьей попытки зажигалка сработала, и Рашид поднес ее к двери, освещая замочную скважину.

Быстрые шаги, спускающиеся с техэтажа, заставили его повернуться. Он поднял огонек в руке и вгляделся в темноту.

– Ты?! Здорово!

Рашид отпустил кнопку, зажигалка погасла.

– Угадал. Я.

– Ко мне, что ль?

– Ага, к тебе. Не хочешь, значит, делиться?

– А ты-то тут?..

Договорить Рашид не смог. Он вообще не сообразил, что произошло в следующую секунду, просто не успел сообразить. В его голову уперлось донышко пластиковой бутылки из-под «Пепси», раздался хлопок, будто лопнул воздушный шарик, и удар страшной силы отбросил татарина к стенке.

Ловкие пальцы пробежались по карманам его куртки и извлекли заработанные днем деньги. На площадку, разумеется, никто не вышел, лопнувший шарик – не повод для паники.

Переложив деньги себе в карман, человек бросил пистолет в пакет и скрылся на техническом этаже.

На следующий день популярная газета «Вечерний Новоблудск» поместила на первой полосе большую публикацию о первых раскопках и находках прокурорской бригады, присланной в город разбираться с коррупцией. Публикация преподносилась как журналистское расследование, хотя человек проницательный сразу понял бы, что автор просто озвучил слитую кем-то негласную информацию. Ведь никаких официальных заявлений от органов для прессы не делал. Статья отличалась хорошим литературным cтилем и вследствие этого несла дополнительную ударную силу. Она принадлежала перу молодого таланта Артема Карасева, вполне заслуженно взлетевшего на вершину журналистского Олимпа Новоблудска.

Проверка ряда фирм, так или иначе имевших отношение к убитому в недалеком прошлом господину Леопольду Салтыкову, открыла взору народа безрадостную картину. Особенно грустно дела обстояли в конторах, оперирующих финансами населения. Например, строительная корпорация «Интершифоньер», возводившая новые дома за счет долевого участия вкладчиков, кроме бетонного забора вокруг офиса, ничего не возвела. Сделанные народом добровольные взносы в дело улучшения жилищного строительства как-то растворились и на момент проверки отсутствовали, а имущества, окруженного офисным забором, хватило бы только на постройку сортира в блочном доме.

Такое же положение наблюдалось в компаниях, торгующих недвижимостью. Клиентские деньги, которые по всем правилам должны были храниться в банковских сейфах, хранились неизвестно где и у кого. Финансовая яма, то есть долг населению, составляла вполне аппетитную сумму в несколько миллионов пресловутых долларов США.

Все грехи, как заведено в подобного рода случаях, валились на козла отпущения – бедного мистера Салтыкова, – ибо валить на мертвого удобно со всех точек зрения. Это нужно не мертвым, это нужно живым. Прокурорские разоблачения больно били прежде всего по администрации. Вставал резонный вопрос – кто допустил и кто будет покрывать народные убытки? Назревал шумный скандал, грозящий массовым выходом на панель доверчивой части населения, – только этого не хватало накануне выборов.

Одним словом, удар по престижу мэра и его команды был нанесен весьма точно и выверенно, а главное – от него было трудно отмахнуться. Одно дело – вас обвинят в секретной связи с секретаршей, израильской разведкой либо федеральной службой безопасности, здесь нет пострадавших, кроме, может, слабоумных моралистов, и совсем другое – если вы виновны в воровстве вполне реальных денег, принадлежащих вполне реальным субъектам.

От показанной по телевизору порнографической сцены в баньке всегда можно отмазаться, был бы язык подвешен как надо, а с товарищем, стучащим в двери и требующим свои кровные, честно заработанные у станка пятьдесят тысяч баксов, не особенно поспоришь. И кто ж после этого понесет отдавать свои голоса жулику и проходимцу? Понесут отдавать как бы честным, незамазанным.

От последствий такого удара вряд ли получится скрыться за вертлявыми спинами приглашенных звезд отечественной эстрады и призывами «Не дадим задушить демократию!». Потому что Демократия может сама тебя задушить. Мозолистой рукой одураченного гегемона.

Первые последствия поднятой Карасевым волны стали сказываться уже через пару часов. Бетонный забор «Интершифоньера» плотным кольцом окружила группа любителей наличных денег, . Грозя массовой голодухой и актами самосожжения. Составлялись списки будущих жертв и тексты ультиматумов. В агентство недвижимости «Новоблудские крыши» ворвалась группа и быстро разобрала движимое имущество – компьютеры, люстры, картины, офисную мебель, при этом размазав по стенам ни в чем не повинный персонал.

Мэр позвонил милицейскому шефу и потребовал выделить силы для защиты общественного порядка и спокойствия. Шеф ответил: «Йес» и дал команду ОМОНу. ОМОН также ответил: «Йес», отправился в дежурную часть получать слезоточивый газ и тяжелые бронежилеты.

Обстановка накалялась с каждой минутой словно забытая на плите сковородка. Для крупного города подобное разоблачение, может, осталось бы незамеченным, но, к несчастью, Новоблудск не являлся таковым, и любая новость достигала ушей электората очень быстро. Местное телевизионное вещание влачило жалкое существование, имея всего пару часов в сетке, по этому пресса оставалась главным животворящим источником новостей и скандалов.

Артем Карасев, открывший народу глаза на проделки, что творились под крылом правящих кругов, был вполне доволен и где-то даже счастлив – не каждому журналисту удается бросить вызов сильным мира сего, вызов, способный опрокинуть королевский трон. Да, он, Артем, действительно талантлив, и по меньшей мере велик. Пусть теперь редактор какой-нибудь вшивой газетенки только попробует позвонить ему и предложить опубликоваться на общих основаниях или сочинить рекламу. На общих основаниях пускай публикуется Вася Пупкин, а он – Артем Карасев. Гений, звезда, божество…

В шестнадцать часов «Запорожец» Аркадия Викторовича Боголепова припарковался возле здания Новоблудского телецентра. Как всегда, скромный в быту кандидат предпочел любимую народом машину. Через пятнадцать минут у Боголепова начинался прямой эфир, бесплатно предоставленный телевидением для предвыборной речи. Боголепов выглядел спокойным и уверенным в себе, приветливо раздавал рукопожатия персоналу телецентра. Речь была заучена еще накануне и несколько раз отрепетирована перед зеркалом. Впрочем, даже если какой-нибудь оборот и выскочит из головы по причине слабеющей памяти – это не беда, за телекамерой стоит монитор с бегущей строкой. Главное, за спиной – правда.

Напудрив в гримерной лоб и нос, посвежевший кандидат занял место в студии, после рекламы «Блендамеда» и команды «Начали!» поздоровался со зрителями, пожелал им здоровья-счастья и перешел к обозначению основных моментов своей предвыборной программы под общим заголовком «Кто мешает нам жить и как с ними бороться».

Жить народу Новоблудска мешали все кому не лень, народу грозило вымирание и истребление, если, конечно, срочно не принять экстренных мер по наведению должного порядка.

Роль спасителя народа Боголепов предлагал возложить на него как на единственного честного и ничем не запятнавшего себя политика.

Поскольку примерно тo же самое предлагали и все остальные кандидаты, Аркадий Викторович быстро переключился на более конкретную проблему.

– Все мы сегодня в очередной раз смогли Убедиться в полной неспособности действующей власти осуществлять контроль за идущими в городе процессами. Сотни людей, простых, честных, милых, в одночасье лишились своим денег по вине насквозь коррумпированной администрации. Спрут коррупции и преступности протянул свои липкие щупальца до самых дальних окраин города. Что ответит сегодня мэр на совершенно справедливые требования горожан вернуть их деньги? Он ничего не сможет ответить, ибо самого себя невозможно посадить за решетку. Обидно, ей-богу, блин, обидно, когда видишь плачущих людей, часами стоящих в пикетах. Обидно еще и потому, что знаешь – ни фига, вернее, ничего они не получат, сколько бы ни стояли. Деньги их в загородных виллах, в шикарных лимузинах, в пятизвездочных западных отелях, на банковских счетах тех, кому они вчера отдали свои голоса.

Как человек, глубоко оскорбленный подобным положением дел, видящий неспособность и нежелание нынешних властей помочь пострадавшим людям, я беру на себя эту трудную, но благородную миссию. Я вынужден взять ее на себя. Поверьте, я не альтруист и не сумасшедший, но видеть слезы в глазах голодных детей невыносимо. На сегодняшнем заседании правления недавно созданного нами фонда «Родимый край», паханом, э-э-э, председателем которого я являюсь, решено протянуть руку помощи пострадавшим от действий жуликов горожанам. Да, это решение далось нам нелегко, но сострадание, порядочность, вера в добро перевесили чашу весов. Прямо с завтрашнего дня фонд начинает выплату денег лохам, в смысле обманутым. Конечно, мы сразу не сможем удовлетворить всех, поэтому будем подходить к каждому индивидуально, учитывая его социальное положение. Запишите контактный телефон, по которому можно связаться с фондом и получить разъяснения о порядке выплат. Наши двери будут открыты круглосуточно, и все желающие будут приняты…

В заключительной части своего предвыборного обращения Аркадий Викторович отметил, что v него с народом много общих интересов – наркомафия, отмывание грязных денег, международная проституция и другие, – бросил пару соплевыжимательных фраз и, еще раз пожелав электорату здоровья, попрощался со зрителями.

Эфир закончился в семнадцать ноль-ноль. В семнадцать ноль одну в офисе фонда «Родимый край» раздались первые звонки.

***

Данные, полученные из информационного центра, не несли в себе ничего заслуживающего внимания. Впрочем, Плахов ни на что и не рассчитывал.

Господин Анохин Сергей Олегович, он же Вентилятор, имел незапятнанную судом биографию, и все его криминальное прошлое заключалось в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии, за что он пару раз задерживался ново-блудской госавтоинспекцией. А в остальном, прекрасная маркиза, все вери гуд. Хотя, даже если в справке оказалось бы с десяток-другой судимостей, это ничего не изменило бы. Славное прошлое, оно хоть и славное, но прошлое.

Утром Плахов навел оперативные справки у коллег, проведя ускоренный социологический опрос на тему «Вентилятор как продукт распада общества» – говоря проще, что это за мудозвон и откуда он нарисовался. Нарисовался Анохин достаточно традиционно. Обладая навыками диверсанта-любителя, полученными на службе царю и отечеству, лет шесть назад он занял место в боевых шеренгах братвы, ударным трудом и аморальным поведением добился присвоения высокого звания «Бандит международного класса».

Удачное стечение обстоятельств, а может, наличие сильных покровителей и боевого опыта помогло Вентилятору не загреметь на лесосеку и не пасть от пули братьев по оружию. С годами крепли профессиональное мастерство, авторитет и организаторские способности. Вентилятор слыл в своих кругах образованным бандитом, он сумел прочитать книгу «Кровь из носа», знал столицу Уругвая и численность населения Аддис-Абебы, чем неоднократно поражал неотесанную молодежь на стрелках и терках, внося в ее ряды панику.

Сколоченное на ларьковых «крышах» состояние требовало отмывания и включения в легальный оборот, поэтому Сергей Олегович и учредил охранную контору, подтянул бывших ментов и недобитых при великом криминальном переделе «быков», нарядил их в пятнистые шаровары, вручил дубинки, табельные стволы и отправил ограждать физических-юридических лиц от преступного беспредела.

Вентилятор был первым в Новоблудске, кому разрешили использовать огнестрельное оружие, что говорило о наличии хороших связей во властных структурах. Сам Анохин постоянно болтался со стволом и во время напряженных диспутов то и дело небрежно откидывал полу пиджака, давая возможность собеседнику разглядеть темно-коричневые щечки своего главного аргумента.

Фирма Вентилятора зацвела, в течение года наплодив филиалов в виде служб безопасности различных заведений – банков, ночных клубов, ресторанов и казино. Последний филиал возник в «Золотом коробке», систему безопасности которого разрабатывал лично Сергей Олегович.

Однажды, после случая вооруженного нападения неизвестных на постового милиционера, Вентилятор даже обратился к руководству управления внутренних дел с предложением об охране сотрудников, но получил грубый отказ. «Напрасно, – подумал Анохин, – тот же опер работал бы гораздо продуктивнее, чувствуя за своей спиной надежную защиту».

По словам источников, любимым увлечением Сергея Олеговича была выпивка, но таким увлечением страдала добрая треть города. Однако, как ни странно, это хобби никак не сказывалось на коммерческом успехе Анохина.

Все остальные сведения о народном защитнике представляли собой литературно не обработанные слухи, марающие облик честного бизнесмена.

Плахов скомкал полученную справку, выкинул в ведро и принялся поглощать пирожок, купленный по пути на службу. Процесс пищеварения прервал звонок.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– С трудом.

– Врешь. Помнишь, Плахов, сколько тебе осталось? Четыре года, три месяца, девять дней и шесть часов. Жди, Плахов…

Пи-пи-пи…

Игорь улыбнулся И положил трубку. Он, конечно, узнал звонившего – молодой дегенерат, да три назад задушивший свою мамашку из-за квартирного вопроса. Жениться решил, а женщина с мамашкой жить не хотела. Задушил, завернул труп в простыню, вынес ночью в ближайший лесок, забросал землей, после чего со слезами на глазах, заламывая руки, притащился в милицию. «Мама пропала. Ушла на болота. Не вернулась».

Плахов, сидевший на заявлениях, как-то недобро отнесся к словам юноши. Без должного сострадания. Слишком наигранно паренек пускал слюни. Задав пару аккуратных вопросов, Игорь убедился, что перед ним злостный обманщик, и через час непринужденной беседы сорвал со злодея маску. Злодей покаялся и показал, где схоронил родительницу. Поехали, откопали. Потом возник адвокат, напевший убивцу, что, не найди органы тело, сидел бы сейчас юноша в квартире с молодой женой и смотрел передачу «С добрым утром, страна».

Юноша внял совету и пошел в отказ, заявив, что это не мамочкин труп, мол, органы, дабы повесить на невинного дело, подсунули в яму совершенно постороннего покойника. И поди проверь! Ведь зубы – единственное, что у нее осталось своего. Науськиваемый адвокатом, юнец продолжал разливаться соловьем – мол, его жутко избили и заставили при понятых показать нужное место в лесу. Эту провокацию устроил оперуполномоченный Плахов в сговоре с прокуратурой. Свободу Юрию Деточкину!!!

Судья в ходе процесса утвердительно кивал головой, слушая пламенную речь подсудимого, но восьмерик любящему сыну все равно впаял, отправив паренька в колонию усиленного режима. Милиция, она, конечно, может дельце сварганить, но до подбрасывания трупов еще не докатилась. Труп ведь не наркота, бесхозных трупов даже в милиции нет.

Юноша затаил лютую злобу на Плахова и теперь по праздникам, а то и по будням названивал из колонии, отсчитывая оставшееся Плахову время существования. Игорь уже смирился и ждал скорого конца.

Насте Плахов позвонил с утра, а не в три часа, как обещал. Еще раз попросил устроить свидание с сестрой. «Посули ей хоть тройную дозу, но стрелку забей». Только с помощью Вероники появлялся шанс раскрутить убийство Салтыкова. Веронику ищут. Ищут не для того, чтобы цветочки подарить за блестяще выполненный половой акт с последующим убаюкиванием клиента. Ищут, чтобы следом за клиентом отправить. И как только найдут – тут же будут отправлять. Что оперуполномоченному Плахову, по большому счету, и надо. Прыгнет он в нужный момент с потолка, скомандует: «Хенде хох!», и поймает обормотов с поличным. Возможно даже, при удачном стечении обстоятельств и «пушка» у обормотов окажется, с которой на Салтыкова ходили.

А приди сейчас Плахов в офис к господину Вентилятору, воскипи там праведным гневом и скажи, глядя в бельма преступные, удивленные: «Чего ж ты, сволочь охранная, творишь?!», то и услышит в ответ: «Какого рожна приперся?! Врач-психиатр принимает в соседнем доме».

И будет Анохин две тысячи раз прав, ибо слова какой-то обдолбанной Верки по своей достоверности приравниваются к рекламе пилюль от облысения.

Следить же за Вентилятором, телефончики его слушать, своих людей в доверие втирать хочется, но не можется. Так называемых оперативных расходов, выдаваемых по большому блату, хватит лишь на бак бензина в казенных «Жигулях». А за бак бензина при всем уважении и любви к органам никто не станет втираться в доверие к Вентилятору. «Нам это надо как коту презерватив. Идите-ка вы, органы, и втирайтесь сами».

Настя пока не отзванивалась. Зато навестил Виригин со своим маленьким другом на букву «Т». Несмотря на курс интенсивной терапии, друг упорно не хотел расставаться с организмом старшего опера Главка. Скорее всего, лозунги Ильи о бесплатных медицинских услугах сотрудникам милиции не взволновали венеролога, и тот мог вгонять в задницу опера вообще все что угодно, вплоть до воды из-под крана. Курс лечения должен оплачиваться по курсу валюты. Однако болезнь не выбила Виригина из строя, и выглядел он достаточно бодрым и уравновешенным. А то, что слово «педерасты» было самым благозвучным в его приветственном выступлении, так это ж издержки профессии – с кем поведешься…

– Ты почитай эту мутоту! – Илья размахивал «Вечерним Новоблудском». – Мы работаем по мокрухе и ни черта не знаем, а какой-то сраный Карасев все, видишь ли, знает! Обидно, бля, обидно! Когда я в биографии Салтыкова ковыряться стал, когда дружков-чиновников попытался вызвать, так мне тут же – по рукам, по рукам! Чтоб не совался куда не след! Сам шеф пригласил меня на чаек и популярно объяснил, куда стоит лезть, а куда – нет. Я помчался в бригаду прокурорскую из Москвы – здрасьте, давайте вместе работать, одно, мол, дело делаем, а мне и там – до свиданья. Идите, проверяйте подучетников, у нас другая задача! У них, Игорюха, другая выходит задача. Я-то по наивности думал, что одна и та же – мокруху раскрывать. А какой-то Карасев, хрен баламутный, все знает! И версии строит, хоть в консультанты приглашай!

– Это говорит о вашей слабой профессиональной пригодности, товарищ Виригин, – спокойно ответил Игорь. – То, что журналист знает больше официальных лиц.

– Я вот с этим журналистом встречусь, посмотрим, чья пригодность пригоднее и чье лицо официальное. Спрошу, кто это ему про Салтыкова наплел. А не скажет, поедет на пятнадцать суток, будет брать интервью у мелких хулиганов. Сразу поймет, где свобода слова, а где свобода тела. Кстати, слышал, еще одного рыночного уложили? Татарчонка. Так же, в подъезде. Какой это уже эпизод? Шестой?

– Пятый. Называется, лошадь взяла галоп, полет нормальный.

– Не верю я, что это из-за денег. Ну не бывает такого! Пара сотен баксов – труп. Мне кажется, посредников с рынка вытесняют. Либо чтобы их место занять, либо вообще к черту.

– Не те «бабки», не те интересы, – покачал головой Плахов. – Нормальные бандюги такую мелочевку контролировать не будут, они на водке да на бензине миллионы имеют, на фига им эти посредники сдались?

– А ненормальные? Придет такой питекантроп на рынок, поводит хоботом, срисует и накатит. Мелочь не мелочь, а штуку баксов в месяц будьте любезны отдать на благоустройство Рынка. Для непонятливых повторяю – штуку в месяц. Вопросы есть? Есть. Можно не отдавать? Сегодня узнаешь. А народ не то чтобы непонятливый, он очень даже понятливый, просто каждый считает, что именно его не убьют. По принципу: самолеты падают, но что же теперь – не летать?

Плахов спорить не стал – толку-то? Виригин еще немного помахал газетой, уточнил, нет ли до получки, и удалился в «красный уголок» руководить и направлять. Игорь пока не рассказывал Илье о встрече с Настей, сначала надо поговорить с Вероникой. Да и по другой, причине – на корабле возникнет паника, как уже не единожды бывало. Шлюпки на воду, и давай веслами махать – кто куда!

Раскрытие такого убийства – это минимум президентская медаль на китель и пара месячных окладов в кошель. Но главное – престиж. Авторитет. «Я вам не лопушок-шестерка, я Салтыкова поднял!»

Немного погодя поделиться все равно придется, в одиночку много не наподнимаешь, вариант «Крутой Плахов, правосудие по-новоблудски» не прокатит. Брать в подмогу Макса с Колькой тоже несерьезно, ребята слишком суетливы – сначала стреляют, потом спрашивают фамилию.

Становилось душно. Игорь полностью открыл окно, но от этого стало еще хуже – кабинет располагался на солнечной стороне. Два пацаненка лет шести играли прямо под окном с большой красивой куклой. Дорогая игрушка, умеющая плакать, смеяться, даже говорить примитивные фразы на английском. Как живая.

Надо же, пацаны в куклы играют… Плахов задержался у окна, наблюдая за мальчишками. Те бережно укладывали куклу на сделанную из веточек кроватку, заботливо укрывали носовыми платками.

Все, Балби, спокойной ночи. Селега, поджигай.

«Селега» щелкнул зажигалкой, пацаны сорвались с места, отбежали метров на десять и замерли.

Через секунду прохожие вздрогнули от громкого хлопка. Барби подпрыгнула метров на пять вверх, разлетелась в воздухе на множество ошметков и приземлилась на задымленный газон.

– Клево!!! Клево!!! Селега, я тащусь, в натуле клуто!

Мальчишки радостно попрыгали и, смеясь, умчались в сторону парка. Игорь перегнулся через подоконник и глянул вниз. В траве лежала кудрявая кукольная голова. Лицом вверх. Барби смотрела на Плахова стеклянными глазами и по-прежнему улыбалась…

Как живая.

ГЛАВА 8

Часа в три позвонил Монахов. Увлекшись салтыковским вариантом, Игорь как-то позабыл о своем уговоре с Витькой и не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Сегодня «тачка» уходит. «Девяточка» вишневая, почти нулевая. Посредник тонну получает.

– Сегодня и получит?

– Конечно. Клиенту уже позвонили, скоро, наверное, «бабки» привезут.

– Понял. Кто посредник?

– Пилюлькин, ну, это кликуха, он раньше санитаром в морге работал, а сейчас на рынке халтурит.

– Фамилию не знаешь?

– Баранов, кажется, Генка. Он на Болоте живет в новом доме. И еще, Игорь Романович, сегодня опять Прелый в будке сидит. И когда Рашида убили, он тоже сидел. Понимаете? А тут целая штука баксов. Зуб даю, пойдут.

– Как Пилюлькин этот выглядит?

– Он рыжий такой, тощий и длинный, как стропило. В белой футболке.

– Возраст?

– Как мне где-то.

– А баксы когда подвезут?

– Да в любой момент, говорю ж, хозяину уже позвонили. Но час Пилюля здесь еще проторчит, это точно.

– Ладно, Витек, спасибо за труды, я сейчас прикину тут.

– Только, Игорь Романович, как и договаривались, я вам не звонил.

– Хорошо.

Плахов положил трубку, отхлебнул из стояще на столике бутылки «Пепси». Да, напряг. Одно круче другого. И как всегда, вовремя. Там Настя, тут какой-то Пилюлькин.

Игорь глянул на часы. Пять вечера. До Болота минут пятнадцать езды на машине, минут сорок на автобусе. С машиной вряд ли получится, на заявах. Ладно, доберемся. Цейтнот, цейтнот. Может, просто сгонять на рынок и самому доставить этого Пилюлькина домой? Объяснить все… Так он и сам знает, что ихнего брата отстреливают. И что потом? Так всех и развозить по домам?

Может, вообще не ехать сегодня? Не всех же подряд стреляют? Хотя и тонна баксов, и Прелый… А ежели застрелят, что тот же Монахов скажет? «Ну вы, Игорь Романович, дали! Я ж предупредил…» Значит, придется съездить. Может, повезет, прихватим. Да и на душе как-то спокойней будет. Ситуация «знал, но не среагировал» гораздо хуже ситуации «среагировал, а зря».

Плахов выполз из кабинета. Была пятница, короткий рабочий день, большинство сослуживцев под благовидными предлогами отлучились до понедельника, лишь из кабинета дознавателя доносился одинокий стук машинки. Но дознавателя на задержание не пригласишь, у него свой бизнес. Участковые тоже вряд ли – принимают граждан.

Можно пойти к шефу, объяснить ситуацию. Он найдет людей – но когда? Пока народ соберется, пока ему растолкуешь… А у нас цейтнот.

Игорь заглянул к младшим. Как ни странно, и Безумный Макс, и Мумий Тролль находились на рабочих местах, внимательно изучали свежий номер эротического журнала «Плейблудск».

– Собирайтесь, орлы. Пушки к бою. Надо потрудиться.

– Будем брать?! – оживился Макс.

– Будем. Через десять минут на выходе. Остальное объясню по дороге.

В дежурке обнаружился не успевший слинять участковый Телегин.

– Куда еще ехать, Игорь? У меня шесть человек вызвано. Давай в понедельник съездим.

– Про вызванных людей расскажешь жене и шефу. Товарищ дежурный, выдайте участковому табельное оружие, мы идем на войну.

Машина, как Плахов и предполагал, каталась по заявкам, просить дежурного одолжить личную смысла не имело. Придется ловить частника и нахальным образом его кидать.

Что и было проделано. Группа захвата и бы строго развертывания захватила «шестерку» и, развернув ее в противоположную сторону, попросила подбросить до Болота.

– Двадцатник.

– А больше можно? У нас сегодня аванс. Гуляем.

– Едем.

Игорь хорошо знал район Болота – дом, где жил Пилюлькин, стоял немного в стороне от основных кварталов новостроек. Рядом, почти вплотную возводился второй, из окон которого можно будет спокойно понаблюдать за местностью.

Всю дорогу Плахов молчал, покусывая спичку. Когда прибыли, сунул водиле фальшивы полтинник и, кивнув остальным на недостроенный дом, коротко бросил:

– Туда.

Когда поднялись на второй этаж, Игорь в нескольких словах обрисовал задачу. В конце добавил:

– Значит так, господа. Информация непроверенная, недозрелая, может, напрасно я вас побеспокоил, но не расслабляться. Бойцам терять не чего, пять душ за ними есть, живыми вряд ли сдадутся. Если, конечно, придут. Теперь делимся мальчики – налево, девочки – направо. Я попробую на крыше залечь, ты, Димыч, и ты, Макс гребите вон к тем кирпичам – место шикарное Пилюлькина не пропустите. Колян, оставайся здесь.

– Он в какой подъезд-то пойдет?

– В крайний. Точнее сказать не могу, не успел узнать.

В доме было всего два подъезда, что несколько облегчало задачу. Два – не десять.

– Заходите сразу за Пилюлькиным. Ты, Колян, сечешь за подъездами, начнутся заморочки – перекрываешь дверь.

– Стрелять можно?

– Сам решай. Но лучше не надо. Это не «Денди». Вы, мужики, на кирпичах не отсвечивайте, возьмите хоть по пиву для формы. Я сейчас по лестницам пробегусь, гляну, все ли спокойно. А то вдруг уже сидит воробей на жердочке и караулит червячка. Запомнили, как Пилюлькин выглядит? Длинный, худой, рыжий, в белой футболке. Ну что, ни пуха?

Плахов сбежал вниз, пересек двор и зашел в первый подъезд. После душной улицы здесь было вполне комфортно. Парадная еще не успела пропитаться ароматом продуктовых отходов и кошачьих фекалий, но стену уже украшала фраза, выполненная баллончиком-распылителем: «Обстоятельства переменчивы, принципы – никогда! О. Бальзак».

«Фу, как грубо, – подумал Игорь, – могли бы поаккуратнее написать, по линеечке».

Он бросил взгляд на подвальную дверь-решетку, проверил замок. Заперто. Вряд ли убивец имеет ключ. Он, как и Плахов, узнал про Пилюлькина только сегодня. Если вообще узнал.

Игорь вызвал лифт, поднялся на последний, десятый этаж. Проникнув на чердак, вылез на крышу, подошел к краю, осторожно посмотрел вниз. Прыгнуть бы! Да полетать!

Ввиду отсутствия нормальных путей к самому дому машины не подъезжали. Пилюлькина можно будет засечь метров за сто от парадняка. Подойти он может только со стороны дороги.

Игорь поднял глаза и окинул взглядом родимую сторонку. К горлу подступила песня и чуть не задушила. А не устроить ли здесь смотр площадку «Новоблудская панорама»? Можно будет деньги с туристов брать, особенно с иностранных. Не Париж, но все-таки…

Выход на крышу со стороны второго подъезда тоже был открыт для посетителей. Игорь толкнул дверь, нырнул на чердак, подобрал кусок проволоки и сцепил дверную ручку с металлическим косяком. На замок не потянет, но дверь блокируется. Размотать можно, однако потребуется время.

Сбежав по лестнице на первый этаж и осмотрев все площадки, Игорь снова перешел в первый подъезд и уже пешком проделал путь на крышу. Тишина. Никаких воробышков в ожидании доктора Пилюлькина на жердочках не сидело.

Вдоль края крыши тянулся невысокий кирпичный парапет. Игорь подобрал кусок доски и, усевшись на него по-турецки, стал наблюдать за двором. Телегин с Колькой тусовались на кирпичах, Макс маячил в окне строящегося дома. Маловато народу. Еще неизвестно, сколько этих. Вряд ли одиночка трудится. Кому-то надо выслеживать, кому-то на шухере стоять.

По крыше гулял ветерок, немного разгоняя духоту, принося запахи мазута и вяленой рыбы. В паре километров от дома, на берегу Блуды, дымил коптильней рыбоперерабатывающий заводик. В Блуде водились уклейки и королевские ерши.

«Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду, нагонял беду. Видно, не судьба, видно, не судьба…»

Игорь вытащил пистолет, глянул в ствол, нахмурился. В стволе можно было картошку сажать иди выращивать шампиньоны. Плахов извлек магазин, снял затвор, достал платочек… В башке закрутился рекламный ролик: «Нынче хороших стволов уж не делают. Я всегда сама пистолеты мастерю, в подвале, как меня мать учила. А как отстреливаться начну, сразу пацаны на звук бегут. Так мне и говорят, лучше твоих стволов, бабушка, ничего не видывали. Конечно, что с душой к людям сделано – всегда хорошо…»

Игорь разложил на парапете запчасти, подобрал гвоздик и, обмотав его платком, принялся шлифовать ствол, периодически поглядывая сквозь него на солнышко.

Человек, похожий на Пилюлькина, возник на горизонте без десяти восемь, когда солнце начало клониться к закату. В течение последнего часа в подъезд зашли три женщины, двое детей и пять мужиков. Выходящих Плахов не считал. Приметы заходивших Игорь чиркал в блокнот – на всякий случай.

Да, это, похоже, человек с валютой. Пилюлькин двигался прямо к подъезду, над которым затаился оперуполномоченный. Двигался максимально быстро, почти бежал, сжимая под мышкой сумку-»визитку». И подъезда он достигнет всяко быстрее, чем оперуполномоченный проверит положение дел на этажах. Последний товарищ зашел в дом минут пять назад, возможно, именно он и встречал сейчас свою очередную жертву.

По крайней мере, на хвосте у Пилюлькина никто не висел.

Игорь передернул затвор, махнул рукой Телегину и, стараясь не греметь ботинками и всяким металлическим хламом, хранящимся в карманах, осторожно спустился на чердак.

Из-под ног сиганула потревоженная бездомная кошка, затаилась в темном углу, пялясь сверкающими глазами. Плахов вздрогнул, погрозил хвостатой пистолетом. Скрипучую дверь на площадку он предусмотрительно оставил открытой.

Оказавшись на десятом этаже, на несколько мгновений замер, прислушиваясь. Первое, что различил, – уханье собственного сердца, будто после километрового кросса. «Тихо, тихо… Я самый спокойный и хладнокровный. Я Стивен Сигал, мне все по хрену…» Тренинг не удавался сердце по-прежнему ухало.

Сложность заключалась еще и в том, что Плахов не знал, на каком этаже живет Баранов-Пилюлькин. Придется очень тихо спускаться вниз и хватать всех, кто окажется в подъезде. Ну, в смысле не всех, а одного. Хватать резко и, возможно, с расслабляюще-упреждающим ударом «йоко-гере». В случае ошибки потом придется выкатить бутылку за причиненные неудобства. Да и вообще, какой полицейский боевик без сцен насилия и жестокости? Боевик без мордобоя – деньги на ветер. Носа четыре, как минимум, сломать придется.

Шарахнула входная дверь, но лифт остался на месте. Баранов, вероятно, двинулся наверх пешком, стало быть, живет не выше третьего. Вряд ли Пилюлькин тренирует выносливость, прыгая вверх-вниз по ступенькам.

Игорь скатился на восьмой этаж, опять замер, прислушиваясь. Мельком глянул на улицу через лестничное окно, заметил Телегина и Кольку, бегущих к подъезду.

ХЛОП-П-П!.. Если выстрел сделан по-настоящему грамотно, то это звучит именно так… ХЛОП-П-П

Ветер с моря дул! Видно, не судьба… Следующим звуком был болезненно-испуганный вопль:

– А-а-а!!!

Еще через мгновение – бумс! Умирать подано! Плахов летел вниз, перепрыгивая через пять ступенек, рискуя заработать вывих или перелом шеи, отчасти специально создавая неимоверный грохот и аварийную ситуацию, отвлекая убийцу, не оставляя времени на повторный выстрел. Четвертый, третий… Быстрее!!! Пистолет зацепился за металлические перила, выскользнул из руки, отлетел к стене. Тьфу, е… Проиграно две секунды. Полное фиаско для спринтера. Второй…

Пилюлькин стоял на карачках, упершись лбом в бетонный пол. «Не вели казнить, надежа-царь!» Запах пороха, кровь. Умирать подано! Плахов не тормозил. Время! Он не считал себя трусом, он постоянно внушал себе, что в любой, самой смертельно-дерьмовой переделке не потеряет голову, сохранит хладнокровие и выдержку, подобно непрошибаемым ребятам Голливуда. Переделки случались и раньше, Игорь, по крайней мере, старался ничем не выдать свое волнение, гоня страх. Но переделки переделкам рознь, а абсолютных героев нет.

Там, этажом ниже, козел, только что стрелявший в человека и до этого уложивший пятерых. Козел, готовый стрелять без промедления, видя в этом единственную возможность спасти свою козлиную шкуру. И он будет стрелять! Снизу и сверху – суки-менты! А жизнь прекрасна, и жить хочется. Всем. И ему, и Плахову. И Телегину, и салаге Кольке. И мычащему, истекающему кровью Баранову-Пилюлькину.

Липкий, противный страх, вызванный естественным и самым основным инстинктом – жить, – с одной стороны, безумный азарт и ненависть – с другой.

Плахов прыгнул на площадку между этажми. На фоне почтовых ящиков мелькнул черный силуэт. Игорь не стал разглядывать лица, при всем желании не смог бы разглядеть – темно. Стреляй!!!

Ба-бах!!! Пистолет прыгнул вверх, один из ящиков вздрогнул и покосился. Игорь вновь нацелил ствол на силуэт.

– Ох…ел?!! Поляны не сечешь?!!

Это был крик Телегина. Участковый сделал пару пьяных шагов вперед, попав в луч, падающий из окна. Выражение «нет лица» не скажет ничего. «Нет лица» в кубе чуть-чуть сказать может.

Игорь опустил оружие, так же «в кубе» уставился на Телегина. Снизу, из-за перил, показалась голова Кольки.

– Вы чо?

Телегин, выходя из шока, подскочил к совершенно очумевшему оперу и заехал ему кулаком в грудь.

– Ты чего, бля?! Куда палишь-то?! Мудила грешный!

Игорь прислонился к стене, удерживая равновесие.

– А где он? Я думал, это он!

– Глаз нету, что ли?

Плахов оттолкнул пышущего жаром Телегина, рванул вниз. К ненависти добавилась обида.

Подвал был по-прежнему закрыт. За несколько секунд открыть и снова закрыть навесной замок невозможно. Да и незачем. Игорь, не обращая внимания на матюги Телегина, снова выскочил на площадку, взглянул на окно. Заперто! Чертовщина!

Колька Мумий Тролль наклонился к стонущему Баранову и что-то попытался спросить. Кажется, фамилию. На площадке четыре двери. Первая – заперта! Вторая – заперта! Третья. Ключ! Из замочной скважины торчал ключ.

Плахов толкнул дверь и замер на пороге. Хватит, настрелялся. Как хорошо, что он всего лишь раз навещал тир и не пристрелял как следует свою пушку. На месте почтового ящика могла оказаться голова участкового инспектора Телегина. А ящику, в принципе, все до ящика.

Шикарный, весь в арках коридор, отремонтированный по последнему слову моды, вел в дальнюю комнату – мимо прохода на кухню и еще одной двери – Планировка была типовой, Игорь регулярно посещал такие «хаты», прибывая по заявкам о кражах. Дверь в дальнюю комнату открыта. Игорь задержал дыхание, будто перед прыжком в воду, и рванул по коридору.

Буме! Трах! Опять двойка…

Левым плечом супермент зацепил прислоненную к блестящим обоям грязную стремянку. Стремянка загремела, больно ударив Плахова по пятке. Тьфу!

Несмотря на откровенную засветку, перед самым порогом он резко присел и снизу заглянул в комнату.

Интерьер, хоть и был довольно богат, позволял Убедиться, что в настоящую секунду комната не обитаема, а открытое нараспашку окно объясняло, почему она не обитаема. Игорь выпрямился, пересек комнату и глянул вниз. На распаханной под клумбу земле четко отпечатались глубокие следы. На мраморном подоконнике – свежая грязь. И все. «Видно, не судьба, видно, нет любви, видно, надо мной поглумился ты!» Шлягер для лохов. Типа Плахова.

Игорь вернулся на площадку, по пути поставив стремянку на место. Колька как наименее эмоционально перегруженный догадался вызвать «скорую» – накручивал диск телефона. Телегин курил, приникнув к сигарете, как аквалангист к шлангу. «Кислородная палочка» мгновенно сгорела, и участковый тут же прикурил новую.

– Так получилось, можете жаловаться, – чуть слышно оправдался Игорь.

Телегин, не отвечая, махнул рукой. Баранов уже вышел из болевого шока, сидел, прислонившись к стене и зажимая рукой кровоточащую рану на левом плече.

– Дырка одна? Пилюлькин кивнул,

– Ну-ка, покажи… Не бойся, не умрешь. Так, нормально…

Плахов вытащил из брюк ремень, наложил раненому жгут.

У дверей квартиры валялась пробитая пластиковая бутылка-глушитель. Тут же пистолетная гильза.

– Колюнь, найди в «хате» коробки какие-нибудь или тряпки, закрой это хозяйство, чтобы не хватали все подряд. И вызови местных. Только по телефону лишнего не лепи, а то полгорода сбежится. – Дав указания младшему, Игорь кивнул Телегину. – Ну как, Димыч? Отлегло? С меня кабак, без базара.

– Знаешь что?..

– Кончай ныть, – оборвал участкового Плахов – Сказал же, что лоханулся, каюсь. Жив? Жив. Проблема закрыта. Хочешь вломить? Вламывай. За себя отвечу. Не в первый раз.

– Фиг ли стрелял-то?

– Ящик мне почтовый не понравился; понял? Не люблю черный цвет. Сказал же, с меня кабак за накладку.

– Хороша накладка. Парой сантиметров ниже…

– Одна милая блондиночка из кино про мушкетеров сказала: «Если бы я стреляла в вас, мы бы тут не разговаривали. Я стреляла в лошадь». Все понял? Я стрелял в ящик.

Телегин плюнул и замолк.

– Давай лучше жертву в «хату» перетащим. Комрад, разговаривать можешь?

– Могу, – прошептал Пилюлькин.

– Вставай, ты не в ногу раненный. Плахов с Телегиным подхватили жертву под мышки, перенесли в комнату и уложили на диван.

– Давай, пока «скорой» нету и ментов, рассказывай, что случилось.

– А вы-то кто?

– Полиция Лос-Анджелеса. Сержант Кольт. Гуляли тут по подъезду. Давай, давай, время – мани. Как самочувствие-то? Гуд?

– Больно. Я ни хера не понял, блин. В парадияк захожу, поднимаюсь. Ключ достал, в замок только вставил, тут шаги сверху, я обернулся, хрен какой-то как с потолка упал. Стволом с бутылкой мне в рожу целит. Я раньше боксом занимался, реакция ничего, успел «башню» убрать. Тут хлопок, боль в плече. У-у-у…

Пилюлькин сделал вынужденный перерыв.

– Меня к стенке швырнуло, чувак сумку из рук рванул и пушку в лобешник мне. Я орать – не орется. Зажмурился, хана, решил. Он – щелк, щелк… Короче, осечка у него вышла. Я глаза открыл, а его уже нет…

– Рожу запомнил? Или, может, узнал?

– Да я и разглядеть-то не успел. Пара секунд… Он на фоне окна был. Силуэт один.

– Но пушку разглядел?

– Еще бы не разглядеть.

– Ну хоть что-то запомнил? Рост, сложение…

– Ростом с вас, наверное, сложение… Не знаю. Он, кажется, в костюме спортивном был. Темного цвета. Больше ничего не запомнил. Быстро все…

– В сумке что было?

– Да ничего такого, в общем. «Бабок» штук пятьдесят, очки темные, права, расческа.

– Пятьдесят штук?! Всего? Точно ли?!

– Мать дала утром.

– А сам-то чем подъедаешься?

Пилюлькин опять замычал.

– Ничего у тебя обстановочка, – Игорь обвел рукой с шиком отделанную комнату. – Тоже на мамины деньги? Хотя не люблю задавать глупые вопросы раненым гражданам, в которых стреляют из-за полтинника. Они всегда найдут, что ответить. Так кто ж тебя? И почему?

– Не знаю, может, перепутали с кем-то? – Баранов пожал плечами.

На пороге послышались голоса, заглянул Myмий Тролль.

– Там «скорая» приехала. Плахов поднялся с кресла.

– Мы еще побеседуем. Пообстоятельнее. Лечись, комрад.

Потом подошел к окну, снова глянул вниз, на следы, и прикусил губу.

Обидно, однако…

GAME OVER.

ГЛАВА 9

Субботний эфир новоблудского канала ти-ви, как обычно, начался с выпуска городских новостей. В паузах между рекламными блоками зритель мог узнать о вчерашних событиях на политических фронтах. На фронтах намечались перемены.

– Давайте спросим у простых горожан, что они думают об инициативе Аркадия Боголепова, предложившего добровольно помочь пострадавшим от неблаговидных действий лже-бизнесменов. Вот, кажется, идет простой горожанин. Простите, можно вас на секундочку? Спасибо. Представьтесь, пожалуйста.

– Непроторенный Игнат Людвигович.

– Скажите, Игнат Людвигович, что лично вы думаете?

– В прошлом году я хотел купить сыну однокомнатную квартиру. Мы с женой копили деньги со дня нашей свадьбы – я простой сборщик посуды, зарабатываю немного, в аккурат. Собрав за двадцать лет нужную сумму, мы снесли ее в агентство «Новоблудские крыши», где и сдали. Полгода нам подбирали вариант, но так и не подобрали, а потом и вовсе закрылись вместе с деньгами. Жена после этого слегла в больницу с острой недостаточностью, а сын по-прежнему вынужден спать в ванной. Я потерял всякую надежду, потому что вчера в «Вечерке» прочитал о «Новоблудских крышах». И только благодаря таким людям, как Аркадий Боголепов, я сегодня могу вздохнуть спокойно – мой сын больше не будет спать в ванной.

– Вам возместили убытки?

– – Да! Сейчас я иду прямо из фонда «Родимый край», где мне выдали первую половину ущерба, а вторую обещали выдать через месяц. Я верю этим людям, они вернули мне надежду на справедливость, я безмерно благодарен им и горжусь, что живу с ними в одном городе.

– Игнат Людвигович, кому вы отдадите свой голос на предстоящих выборах мэра?

– Я выбираю «Тайд», извините, Аркадия Боголепова.

– Спасибо, удачи вам и счастья. До свиданья.

Как видите, реакция простых людей проста – они за справедливость. Они сделали свой выбор. А вы?

– И мы сделали. – Аркадий Викторович выключил телевизор и повернулся к Мухаеву. – Руслан, мне сказали, что в «Ведомостях» какой-то обормот извратил мои чистые намерения?

– Да, я уже позвонил Вентилятору, он побеседует с товарищем возле подъезда и попросит дать опровержение. Вчера мы отправили письма благодарных горожан во все городские газеты и на радио.

– Какие еще письма?

– Я ж говорю, благодарных обманутых горожан. Профессор лингвистики два дня строчил за пару сотен. Молоток, здорово получилось. Что ни письмо, то драма.

Аркадий Викторович подошел к огромному зеркалу и завязал на шее скромный зеленый галстук турецкого пошива, тоже показывавший близость Боголепова к народу.

– Может быть, снять пиджак, а, Руслан? Как говорят в народе, по одежке встречают…

– Пожалуй. Народ боится человека в пиджаке.

– Правильно.

Кандидат скинул пиджак, взял со стола аптекарские весы и вернулся к зеркалу. Согнув руку в локте, он занял позу богини правосудия.

– Глаза завязать?

– Мне нечего скрывать от народа. Когда будет фотограф?

– Да должен уже быть.

– Сходи узнай, может, заблудился.

Мухаев кивнул и вышел.

Аркадий Викторович осторожно поправил уложенные парикмахером волосы, сдул пудру и перхоть с сорочки и в течение минуты менял выражение лица, словно актер – маску. Выбрав нужный «фейс», он удовлетворенно улыбнулся, положил весы и крикнул в сторону дверей:

– Ну, где этот блядский фотограф?! Все шло как нельзя лучше.

***

Выходные по обыкновению были отменены. Плахов торчал в кабинете и сочинял рапорт на списание отстреленного патрона. Крупных разборок накануне не произошло, впрочем, Игорь их и не боялся. Подумаешь, пальнул. Никого ж не уложил. Право имел? Имел. Телегин – молоток, не застучал.

Чтобы не подставлять Монахова, начальству вкрутили типовую байку о проверке бандитского притона. «Шли адрес проверять, а тут стрельба. Вмешались, как того требовал долг». – «Благодарим за службу!»

Рапорт писался в трех экземплярах – в прокуратуру, руководству и службе материального обеспечения, выдававшей боеприпасы. «Ксерокса» не было, Игорь по третьему кругу описывал вчерашние похождения. «Тревожным хмурым вечером, патрулируя территорию городских окраин…»

Обида за прокол не проходила. Ладно, этот шизофреник сбежал-, а ведь действительно, парой сантиметров ниже… Сейчас бы сочинял рапорт в следственном изоляторе.

Вчера, когда чуть успокоились, выяснили ситуацию. Как только Баранов подошел к двери подъезда, Телегин с Колькой сорвались с кирпичей. Хвоста за торгашом не было. Сразу соваться не стали, решили поработать на слух. Хлопок услышали, но на рожон не полезли – думали хапнуть стрелка на выходе. Удобнее, чем в парадняке. Стрелок, однако, не объявился, и Телегин, поняв, что ждать не фиг, поднялся на первую площадку к ящикам, где чуть и не получил от коллеги сувенир на вечную память.

В тот же вечер обошли все квартиры подъезда. Плахов заглядывал в блокнотик, сравнивая приметы, разыскивая входивших. На пятом этаже жил мужик, зашедший последним, перед Барановым. «К себе поднялся пешком, лифт не хотел ждать. Я все время пешком хожу – полезно. Нет, на этажах никого не было. Я бы запомнил, я все запоминаю – полезно».

Полный туман. Стрелок-невидимка. Инвизибл мен. Только этого не хватало. Где-то он ведь должен был ждать, не на потолке же. В лифте? Как он тогда Пилюлькина увидел? Теоретически можно предположить, что именно в этом подъезде жили какой-нибудь приятель или приятельница стрелка, у которых и прятался этот придурок. Предположить можно, но только очень теоретически. За час договориться… «Я тут у тебя хлопца одного попасу, о'кей?» Каким бы приятель ни был, при таком предложении призадумаешься.

Но, черт побери, ведь когда-то он зашел в подъезд и где-то ведь сидел?!

Минут за сорок до стрельбы Плахов срисовал парня в спортивном костюме, добросовестно записав приметы в блокнот. Во время обхода парня не нашли, лица Игорь не разглядел, а синие костюмы были в каждой второй квартире. Прямо не дом, а спортивное общество «Динамо».

Одно радовало – хоть на время стрелок угомонится. Он уверен, что его запомнили, и с рынка резко исчезнет. А то и из города. Ведь, может, его не просто запомнили, а узнали! Что, Пилюлькин молчать будет, если узнал? Такие шалости не прощаются.

Пилюлькин, которого сейчас на всякий случай охраняли омоновцы, не только не узнал, но и, чучело, ничего не запомнил. С ним обязательно надо будет поболтать, уточнить, где и кому он баксы засветил. Сегодня же надо будет к нему съездить. Или завтра.

Игорь закончил рапортовать, сложил бумаги и потащился к заместителю отдела по личному составу, несшему сегодня вахту от руководства.

Тот прочитал рапорт, удовлетворенно кивнул и до окончания проверки предложил сдать в дежурку оружие.

– Это еще зачем?

– Ты кем работаешь, голубок? Капитаном? А я подполковником. Будь любезен не обсуждать приказы.

Зам пришел в ментуру из новоблудской мотострелковой дивизии и, вероятно, считал, что «капитан» – это профессия. А уставные отношения чтил, как мусульманин – Коран.

– Не, я не понял, а как без ствола-то? – не унимался Плахов.

– В таком случае расскажи мне упражнение номер три. И основные характеристики пистолеты Макарова.

Плахов когда-то учил основные характеристики, но впоследствии забыл за ненадобностью. Был бы ствол под мышкой, а сколько он весит пускай знатоки из «Что, где, когда?» учат. Что полкило, что полтора. Он, в конце концов, не золотой. Братва вон палит без всяких зачетов,

– Не помню я, какая разница?

– Вот выучишь, сдашь экзамен, тогда и получишь оружие. В понедельник, кстати, зайдет в канцелярию, распишешься за своего подростка.

– К-какого еще подростка?!

В принципе Плахов давно уже перестал удивляться всякого рода заскокам верховного начальства, но некоторые идеи до сих пор заставляли в изумлении раскрывать рот.

– Надо внимательно слушать на штабных совещаниях. В связи с ростом подростковой преступности и беспризорщины к каждому офицеру милиции прикрепляется трудный подросток.

– Чем прикрепляется? Клеем?

– Приказом! Ясно? В канцелярии возьмете данные и распишешься в получении.

– И фиг ли с ним делать?

– Воспитывать и направлять. В конце каждого месяца отчет о мероприятиях. Если, не дай Бог, сядет или еще какой номер отколет, пеняй на себя.

– О-о-о…

Игорь вышел от зама. Это достойно. На заявах некому сидеть, а теперь еще и обормота какого-то куда-то направлять. Горшок за ним выносить не надо?

– Игорь, – окликнул Плахова дежурный, – заявочка есть.

– Что такое?

– На берегу Блуды отдыхающие нашли скелет ноги. Боятся купаться. Сгоняй, убери.

– Не поеду, у меня пушку отобрали, пускай зам убирает.

– Это не входит в его обязанности.

– А в мои не входит воспитателем работать.

– Я доложу.

– Докладывай.

Пистолет Плахов сдавать не стал, расписываться в получении подростка – тоже. Не знаю ничего, не слыхал…

Зайдя в кабинет, набрал номер.

– Алло! Настя?! Привет, Плахов это, ну что? Говорила с Веркой? Так, ага, отличненько. Давай адрес общаги, я к пяти подъеду. И ты подъезжай. Да не бойся ты, нет у тебя в телефоне никаких «жучков». Хотя погоди секунду, лучше я за тобой заскочу и вместе поедем. Хорошо? Ну, до встречи.

Игорь бережно опустил трубку. Что-то непонятное происходит. Настя стала единственным светлым лучиком в сплошном мраке последних событий его жизни. Пока она ему просто нравилась, тот визит в «Отвертку» оказался судьбоносным. Он, конечно, ничего про нее не знал, мог бы навести справки, Новоблудск – город небольшой. Но не хотел. Не хотел ломать романтическую ауру, без которой, по его глубокому убеждению, не могут складываться отношения между мужчиной и женщиной. В любом возрасте у человека остается право совершать глупости – ради благосклонного или признательного взгляда.

Не так давно Плахов выезжал на суицид, по-простому, на самоубийство. Один новоблудский бизнес-авторитет, он же бывший предводитель братского дворянства, имевший довольно жесткий характер, вполне трезвый рассудок и не страдавший сентиментальностью, пустил себе пулю в сердце из-за того, что полгода назад в автокатастрофе разбилась его жена. На столе в комнате авторитет оставил груду золота и три записки – матери с просьбой простить, братве с указаниями неотданных долгов и ментам с заявлением, что виновных искать не нужно, а пистолет купил на рынке у неизвестного. Как потом показало вскрытие, стрелялся авторитет абсолютно трезвым. Игорь в очередной раз убедился, что «пятый элемент», сколько бы его ни пытались рассматривать с позиции логики, никогда не будет подвластен законам этой самой логики.

Правда, сам Плахов стреляться не собирался и другим не советовал. Глупость тоже должна иметь предел.

Его, конечно, беспокоила та мысль, что в первую же ночь знакомства Настя с легкостью прыгнула к нему в койку. Стало быть, и раньше прыгала, и дальше прыгать будет. Но какое-то чувство подсказывало Игорю, что для нее, как и для него, та ночь была своего рода отдушиной, через которую они выбросили из себя мешавший им душевный хлам. Ведь Настя предпочла Плахова, хотя Виригин сначала пытался заклеить именно ее.

Так или иначе, Игорь очень хотел увидеть Настю и остаться с ней по возможности дольше. Для чего и переиграл место встречи. Хотя он постоянно утверждал, что совмещать личные и служебные интересы ни в коем случае нельзя, от этого жди только неприятностей, сейчас он не понимал, что его волнует больше – раскрытие неподъемного «глухаря» или возможность увидеть Настю.

Сегодня утром он погладил свою лучшую рубашку и достал из кладовой парадные ботинки хотя последнее время совершенно не обращал внимания на свою внешность – сочетание «пиджак-кроссовки» стало привычным. Почему-то он был уверен, что наряжается не напрасно и обязательно встретится с Настей. Детский сад, в общем.

Перед работой заскочил в салон и, отдав последние полсотни, сделал модельную стрижку. Класс, заодно и башку вымыл. В сейфе лежали оперативные деньги, которых хватит на пару дней. «С получки верну казне…»

До встречи оставалось три часа. Плахов решил посвятить их бумажной волоките. Все что-то пишут, все чего-то хотят.

«Заявление. Требую привлечь к уголовной ответственности неизвестное лицо африканской национальности, не оплатившее услугу в гостинице „Голубая Блуда“ в размере 200 (двухсот) долларов (баксов). С уважением, гр. Косая, бюро интимных услуг».

Требуется – привлечем. Заявление исчезает в мусорной корзине.

Звонок. Плахов? Плахов. Узнаешь? С трудом.

Врешь. Помнишь, Плахов, сколько тебе осталось? Четыре года, три месяца, шесть дней и восемь часов. Жди, Плахов.

Пи-пи-пи…

Секс по телефону. «Шел бы лучше гробы колотить или лес валить. Кто этого мстителя к трубке-то пускает?»

С оставшимися заявами Игорь разобрался так же аккуратно и быстро. Вытащил из сейфа не сданный в дежурку ствол, глянул на свой помолодевший облик в висевшее на стене автомобильное зеркало и помчался совмещать служебную деятельность с личной.

Тем вечером домой, в общежитие, Плахов не вернулся. Забыл дорогу. Боевик требует не только крови, но и красивых постельных сцен. Постельная сцена происходила на «хате», любезно предоставленной коллегой и другом Ильей Ви-ригиным, отправившим свое семейство на лето в деревню. Сам же коллега и друг на текущую ночь переместился в плаховскую общагу, ибо отлично понимал, что в жилище приятеля никакой красивой постельной сцены не получится. Свою двухкомнатку Виригин тоже не считал дворцом, но по крайней мере там не было усатых насекомых и имелся душ.

Описание постельной сцены, несмотря на кон жанра, опускается, но можно отметить, мебель и люстра не пострадали и соседи в стену не барабанили, протестуя против шума.

Однако до этого безобразия Плахов, как и было оговорено, пообщался с Вероникой. Она действительно оказалась весьма миловидной особой – даже после насыщения организма огромным количеством всякой дури черты ее лица остались утонченными и привлекательными. Леопольд Салтыков, слывший невероятным бабником, вполне мог клюнуть на такую приманку, забыв о всякой осторожности.

Вероника повторила историю о своем последнем приключении. Плахов, попросивший Настю оставить их наедине, убедил Веру не ретушировать неудобные моменты, а говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Неудобных моментов оказалось не так уж и много. Пара свистнутых колготок. «Сама не знаю, почему взяла». Вентилятор? Парень, конечно, со странностями, но деньги зарабатывать умеет, то есть совсем не дурак. Имеет определенный вес среди братвы, но на авторитета не тянет. Во-первых, не судим, во-вторых, как поговаривают, без понятий. Сегодня одно скажет, завтра – другое. Языком шелестит без тормозов. Убить? «Да кто его знает? Сам, может, и не убьет, но нанять – запросто».

– Салтыков не тот пряник, тут только самому надо, – прокомментировал Плахов. – Значит, слушай, Вероника, и смотри. Любимый твой, Вентилятор то бишь, ищет тебя очень настойчиво, сама знаешь зачем. Не дурочка, кино смотришь. И если на месте не упразднит, то дозу подсунет лошадиную, пол-Новоблудска свалить можно. А стало быть, придется тебе все время прятаться, как устрице в ракушке, но долго не напрячешься – город у нас огромный, на одной окраине чихнешь, на другой «чтоб ты сдох» скажут. Уедешь – все равно достанут, потому что Вентилятор хочет и дальше спокойно зарабатывать свои охранные деньги. И памятник для тебя он хоть у самого Зураба Церетели закажет, лишь бы лежала ты в кургане над Блудой-рекой, а не стояла в суде в качестве живого свидетеля.

Ферштейн? Уловила, к чему склоняю? Кто-то должен уйти. Либо ты, либо Вентилятор. Если мы не вмешаемся, процентов этак сто, что уйдешь именно ты. Хотя, Вероника, как решишь. Сможешь сама выкрутиться – пожалуйста. Покровителя найдешь – ради Бога! Ищи. Только у тебя сейчас денег на стакан семечек не наберется, а тебе ведь еще «лечиться» надо. Выйдешь за «лекарством», тут тебя и подлечат.

Гарантии? Извини, я не фирменный магазин. Но сделаю все, что смогу. Потому как меня не только твоя судьба волнует, но и судьба твоей сестры. Причем последнее даже, наверное, сильнее. Вот такая гарантия.

Ничего особливо сложного делать тебе не придется. Сегодня у нас суббота. В понедельник, часов в десять, позвонишь из автомата (деньги на жетон есть?) своему милому Пропеллеру-Вентилятору, поплачешь, расскажешь, что тебе очень плохо, больно, просто подыхаешь (да ты и так подыхаешь). После чего предложишь встретиться. Место встречи, которое, как известно, изменить нельзя, назначишь сама. Не согласится, тогда встречайся, где он скажет. Завод железобетонных изделий имени Клары Цеткин знаешь? «Бетонку», короче? Он уже два года как отбетонился, сейчас не фунциклирует и бетон народу не выдает. Знаешь? Хорошо. Одной стороной завод выходит на Блуду – там, где раньше причал был. Вот на причале стрелку и забей. Часика на три. Если Вентилятор спросит, почему именно там, скажи, что тебе так удобнее. Скорее всего, он возражать не будет, предложение твое примет с радостью. Все. Дальше перезваниваешь мне и докладываешь о результатах переговоров. Если все складывается, до двух сидишь в общежитии и в два часа стартуешь на встречу. Автобус «двойка». Минут сорок езды. Как видишь, ничего сложного. Потом? Потом наши проблемы.

Разговор постепенно перешел на общечеловеческие темы, на погоду, анекдоты про новых русских и обсуждение последнего голливудского блокбастера «Гигантик», который никто из присутствующих не смотрел, но насчет которого единодушно согласились, что он хорош как средство от насморка. Настя, разумеется, уже была приглашена в комнату.

Настя не скрывала своих чувств к Плахову, постоянно подмечая его героизм, благородство и ум. Плахов комплименты не опровергал, прикидывая, где срочно найти «хату», чтобы продолжить укреплять чувства.

Часов в шесть они оставили Веронику и пошли болтаться по городу. Из развлечений Игорь мог предложить только «Золотой коробок», потому что вход туда был бесплатным, но не стал этого делать по эстетическим соображениям. В восемь опер дозвонился до Виригина, уточнил состояние здоровья коллеги, объяснил серьезность положения и попросил пересечься для обмена ключами. Здоровье у Ильи было по-прежнему подорвано, он глушил боль водкой, но для друга ничего не пожалел. Обмен состоялся, и в десять вечера Плахов и Настя слились в угаре на виригинском диване.

Когда первые кошмарные страсти немного улеглись и сознание вернулось из любовного полета на твердую почву, Настя вновь заговорила о Веронике.

– Игорек, скажи мне, с ней все будет в порядке?

– Конечно.

– Ты мне обещаешь?

Разумеется, в такую минуту Плахов мог ответить только одно. Смешно было бы сказать: «Нет. Видишь ли, ее все равно грохнут, а труп утопят в Блуде».

– – Обещаю.

Настя еще теснее прижалась к Игорю, запустив пальцы в его модельную стрижку.

Утром в воскресенье детектив Плахов проводил Анастасию, приехал в общежитие, разбудил вдрабадан пьяного Виригина, отдал ключи и сказал: «Сенкью». Илья промычал: «Ол'райт» – и вернулся в туман цвета темного пива. Игорь откушал кофейного напитка с окаменевшим пряником и свалил в отдел, оставив друга в покое, ведь завтра друг должен находиться в отличной боевой и физической форме.

Из отдела Плахов отправился в городскую больницу навестить раненого торговца Пилюлькина. Несмотря на почти бессонную ночь, Плахов чувствовал себя превосходно. Любовь действительно окрыляет, хочется творить прекрасное, а в применении к оперской работе – сажать, сажать и сажать.

Пилюлькин лежал со скорбным выражением лица в палате общего режима, и появление Плахова радости в его глаза не добавило. Детектив похлопал потерпевшего по раненому плечу, посоветовал мужаться и предложил выйти в коридор.

– Итак, милый мой Баранов, – начал он, когда просьба была выполнена, – я трачу свой единственный выходной на твою подстреленную персону, поэтому в целях экономии времени попрошу очевидные факты не искажать и глупости всякие не выдумывать. Йес? Йес. Было у тебя сумочке не полтинник наших, а как минимум полтонны ихних, может, больше. Получил ты их за продажу вишневой девятки. Криминала тут, общем, никакого нет, окромя нарушения правил валютных операций, но это фуфло. Так?

– Так.

– Ты у нас шестой по счету. В курсе?

– Слышал что-то.

– Ничего ж себе «что-то». Весь рынок ломает головы, а ты «что-то» слышал. И что именно?

– Из-за «бабок» стреляют.

– Или из-за места?

– Может. Но на меня никто не накатывал.

– Пятницу, надеюсь, не забыл? Тогда расскажи все поподробнее. Начиная с того момента, как продавец передал тебе денежки и ты почувствовал себя счастливым. Проверка на искренность. Сколько передал?

– Тонну.

– Правильно. Черный нал? Бардак! Пилюлькин порылся в карманах полосатой больничной пижамы, выудил пачку «Кэмела» и прикурил. Пока он собирался с мыслями, Игорь успел изучить плакат «У нас не курят» и стенд «Советы чумолога», посвященный профилактике чумы. Чума, как выяснилось, половым путем не передавалась, и этот факт чрезмерно обрадовал опера.

– У них не курят, – кивнул Игорь на табличку.

Пилюлькин не отреагировал, продолжая собираться с мыслями.

«Чего ж ты, милый, из санитаров-то ушел? Там местечко поденежнее, хотя и не очень приятное. Но все дело в волшебных пузырьках, то есть в привычке». Месяца три назад в морге убили санитара и изуродовали пару трупов. Даже на том свете гражданам не уйти от криминальных разборок. Рай вовсе не гарантирует райскую жизнь. Подумал, наверное, Пилюлькин и решил: «Ну его к бесу! На евростандарт скопить успел – и ладно, на тачку скоплю на рынке». И ушел из морга, пока не вынесли. В березовом ящике цвета красного дерева.

– Ну что, обкурился? Тогда слушаю. Баранов бросил окурок за скамейку и, деловито прокашлявшись, заныл:

– Ну чо? Мужик подкатил, «бабки» отмаксал, и все.

– Не все. Во сколько подкатил, при ком отмаксал? Я ж предупредил – подробненько.

– Часа в три приехал, как и договаривались. Я ему утром позвонил – так и так, «тачку» берут. За восемь тонн. Он ставил за семь, то есть тонна моя. «Бабки» у покупателя с собой, сегодня и рассчитаться можно. Он часа в три на рынок и подкатил, с командой своей. Они в будке рассчитались да бумаги оформили.

– Как сделку оформляли, не в курсе?

– Без понятия, мне это до фонаря.

– Ну, кто в будке обычно сидит?

– От рынка кто-нибудь и нотариус. Во второй комнате кассир – девка молодая, ничего, кстати.

– Она тоже в курсе ваших наваров?

– Не знаю, – облизнул губы Пилюлькин. – Вообще-то она вертится возле «тачек», курит, с мужиками болтает. В будке-то скучно целый день сидеть.

– Прелый в пятницу работал?

– Да, – как-то боязливо ответил бывший санитар.

– Хорошо. Где тебе продавец «бабки» передал?

– Отошли в сторонку, да передал. Никого рядом не было. А про то, что я штуку срубил многие знали. Этого ж не скроешь, все виду.

– Ладно, а потом что? Сколько ты на рынке с деньгами слонялся?

– Часа два где-то.

– Чего сразу не свалил?

– А что дома сидеть? Пока с мужиками потрепался, пока дернули по сотенке.

– Где дернули и с кем?

– Прямо на рынке, на трибунах. Коньяк тут же брали, в бочке.

– В какой еще бочке? Конину что, как квас разливать стали?

– Да, что-то типа того. Какая разница – бочка, бутылка? И там, и там самопал. А из бочки дешевле. Торгаши и прикинули – зачем в бутылки разливать, марки клепать, все равно никто не поверит. Вот из бочки и продают. Бочка одна, а краников несколько. Хочешь – «Арарат», хочешь – «Наполеон». Ноу проблеме. Цены, конечно, разные.

– Ага… Ну, шут с ним, с коньяком, едем дальше. С кем бухал?

– Да нас человек пять было. Мы специально не договаривались. Кто-то предложил, ну и пошли.

– Все посредники?

– Нет, Витек еще был, крыльями торгует. Иногда к нам подваливает.

– – Фамилию не знаешь?

– – Без понятия. Блондинчатый такой, лет двадцать пять. У него лоток третий от входа.

– Он мог знать про твои деньги?

– В приципе мог. Я ведь проставлялся… Ясно, что не просто так.

– И часто он к вам подключается?

– Врать не буду, со мной в первый раз. Да Витек и адреса моего не знает.

– А кто знает?

Пилюлькин закатил глаза:

– Никто вроде. Я трепался, конечно, что «хату» купил на Болоте, в новом доме. А вот телефон Прелый знает. Он всех телефоны знает ну, у кого есть, или адреса.

– Зачем?

– Так полагается. Если вдруг претензии какие у клиентов возникнут либо непонятки всякие. Чтобы продавца быстро найти.

– Сколько ты отстегивал Прелому? Баранов загрустил.

– Ну… Если… Вот…

– Сколько?

– Пятую часть полагается.

– То есть двести баксов с тонны. Заплатил?

– Ну, понимаете… Мне «бабки» позарез были нужны, за ремонт в выходные расплатиться, а то там проценты закапают. Я хотел с Прелым побазарить, чтобы со следующей «тачки» все вернуть. Я и мужикам объяснил, когда пили.

– Побазарил? С Прелым?

– Я заходил пару раз в будку, его на месте не было. Решил в понедельник все растолковать.

– А он сам не может тебе счетчик включить

– Может, конечно. Кто ж любит, когда в долг берут? А не отдал вовремя – все равно что в долг ВЗЯЛ.

Плахов скрестил руки на груди и вытянул ноги, принимая образ «своего парня».

– Кстати, Ген, имей в виду, что разговор У нас сугубо личный, можно сказать, интимный, никаких протоколов я тебе не подсовываю. Понимаешь, о чем речь?

Баранов утвердительно кивнул.

– Так что не дрейфь, чума половым путем не распространяется. Откуда Прелый на рынке образовался? И вообще, как он по жизни?

– А че как?.. Козел.

– Меткая характеристика. У нас все делятся на две категории – козлы и не-козлы. В чем же козлиность господина Прелого?

– Он сначала тоже посредником был. Мало того что взялся неизвестно откуда, так еще и правила свои устанавливать стал, цены сбивать. Ну, «пиплы» ему объяснили, что это нехорошо.

– Больно объяснили?

– Пару ребер, думаю, сковырнули, ну и носяру…

– А он?

– Пропал куда-то, отлеживался, наверное. Летом вдруг раз – и в конторке объявился, смотрящим. Якобы его туда сам Матвеев поставил.

Саша Матвеев по кличке «Пионер» слыл самым крупным преступным авторитетом города – тоже, кстати, собирался баллотироваться в мэры, но в последний момент отказался, потому что уголовное дело, возбужденное в отношении него по обвинению в бандитизме, было наконец-то прекращено. Матвеева признали бизнесменом – разумеется, честным. Следователь, прекративший дело, сразу после этого уволился и сейчас мирно окучивал грядки на только что купленном участке с трехэтажным Домиком.

– Короче, – продолжал Пилюлькин, – он, когда объявился снова, ставочку сразу поднял. Мы раньше пятнадцать процентов максали.

– А предыдущий смотрящий куда делся?

– Да хрен его… Говорят, без вести пропал, вместе с «тачкой».

Историю с Прелым Игорь уже слышал от Монахова, но лишние детали никогда не помешают. Витька, к примеру, не говорил про поднятие ставки и пропажу прежнего смотрящего.

– Среди убитых были мужики, которые и били Прелого?

– Были… Гусь и Славка Рыбин. Славка – нормальный дядька, он тогда «пиплов» и сгоношил с Прелым разобраться.

Плахов сделал пометку в блокнотике.

– Двигаем дальше. Долю ты, значит, утаил и поехал до дому. На чем добирался?

– Частника поймал. Так, левый мужик. За двадцатник довез. Ну и все, вышел из «тачки» и прямо к парадняку.

– Точно не было никого в подъезде?

– Что ж я, слепой? Поднимаюсь, открываю дверь, ну и…

– Да, это уже слышали. Так откуда он все же появился?

– По-моему, с верхней площадки. Не с потолка же.

В течение следующего получаса Плахов выжимал из бедолаги приметы стрелка, но ничего нового не выжал.

– Последняя просьба. Вот тебе лист, – Игорь открыл папку, – перепиши всех из вашей тусовочки. Кого знаешь, конечно. Пиши, пиши. Я всех запомню, а сам документ съем. В общем, мне нужны фамилии, имена, кликухи, все что знаешь.

– Да я не очень…

Плахов сунул в пальцы Пилюлькину авторучку, еще раз похлопал его по больному плечу и вернулся к стенду с чумой. Чума приближалась к городу в виде очагов сусликов и бомжей.

ГЛАВА 10

Дорога огибала дом правительства – милый особнячок, построенный в сталинскую эпоху для нужд НКВД. Энкавэдешников подвинули на привокзальную площадь – в здание, где сейчас размещался ночной клуб «Отвертка». Особнячок занял обком партии. Обкомовцы, в отличие от чекистов, оказались людьми незакаленными, постоянно зябли и велели во дворе особнячка построить кочегарку с трубой.

Когда в великое перестроечное время партию отлучили от народа, обкомовцы временно оставили свой штаб, чтобы чуть погодя вернуться в других костюмах. Кочегарку сносить не стали, пристроив к ней небольшую баньку с бассейном. Мэр любил побаловаться парком и свежим можжевеловым веничком. Труба кочегарки несколько портила внешний вид особнячка, она просматривалась отовсюду, издалека, за что и получила в народе ласковое имя «член правительства». В праздничные дни трубу обвязывали трехцветным полотнищем и украшали электрическими гирляндами – чтобы отпраздновавший гегемон мог ориентироваться по ней в темное время суток.

Машина подпрыгнула на ямке, Плахов злобно поморщился, прикусив язык.

– Починили дорожку, макаронники…

Игорь не случайно помянул макаронников. В прошлом году центральную магистраль города подписались ремонтировать итальянские строители, приглашенные городским руководством. Сумма, выделенная из местного бюджета на это мероприятие, служила надежной гарантией, что Новоблудск в будущем получит как минимум Елисейские поля. Итальянцы на полгода перегородили проспект, где и ковырялись, по не начались дожди, а с приходом осени свалили на свою солнечную родину. Новое дорожное покрытие продержалось неделю, а затем дало трещины, просело и развалилось на мелкие кусочки. Начальник дорожного хозяйства дал приказ и за одну ночь магистраль очистили от обломков, придав ей первоначальный вид.

Новенькая «иномарка», пару раз проехав с ветерком из одного конца города в другой, превращалась в старенькую, поэтому заботливая госавтоинспекция повесила знак ограничения скорости до 20 километров в час, хотя никто и так не рискнул бы превысить скорость – даже если бы катался на танке.

Мэр, выступив по местному телевидению, во всех бедах обвинил комаров, которые в неимоверных количествах летели с Блуды и мешали труду итальянских рабочих, вследствие чего последние вынужденно допускали брак, а один итальянец даже умер от укусов. В заключение речи мэр предложил выделить дополнительные средства на борьбу с комарами-убийцами.

Денег в казне не оказалось, но их тут же изыскала налоговая полиция, проведя пару добросовестных рейдов на центральном рынке города. Все встало на свои места, и в ближайшие месяцы планировалось вновь выписать итальянских рабочих, а с комарами покончить раз и навсегда. Начальник дорожного хозяйства к свежепостроенному родовому замку с башенками планировал, добавить поле для гольфа, а это оказалось достаточно дорогим удовольствием…

– Чего ты раньше тему не слил? – Виригин, развалившись на переднем сиденье, повернулся к Плахову.

– А зачем волну гнать? Я и сейчас-то ни в чем не уверен. Сам же знаешь, папики аврал бы включили.

Илья нажал на прикуриватель.

– Я пока папикам ничего не докладывал, но если дельце выгорит, доложить придется. У меня уже всякая фантазия иссякла, как ни утро – один и тот же вопрос: что наработано, что наработано? Не командир, а попугай какой-то. Я уж и так и сяк, и по третьему кругу одно и то же докладываю. Скоро списки судимых кончатся, кого проверять?

Проверка судимых на причастность к убийству Салтыкова проводилась достаточно серьезно и досконально. Судимый вызывался по телефону либо притаскивался постовыми из пивняка в «красный уголок» отдела милиции, где ему задавались вопросы согласно специально составленному вопроснику.

«Знакомы ли вы с Салтыковым?»

«Нет, не знаком».

«Каков был характер вашего общения?»

«Да какой, к бесу, характер, если я с ним не знаком?»

«Испытывали ли вы к потерпевшему неприязненные отношения?»

«Нет, не испытывал, мне ваш Салтыков до одного места!»

«Где вы находились в ночь с такого-то на такое-то?»

«Да черт его знает, не помню, наверное, спал».

«Есть ли у вас огнестрельное оружие?»

«…?»

«Хорошо, вы свободны. Следующий. Знакомы вы с Салтыковым?..»

За день на причастность отрабатывалось до десятка судимых всех мастей и рангов, о чем утром рапортовалось в письменном виде наверх. Работа отличалась творческим подходом – рано или поздно птичка попадет в умело расставленные сети. Просто нужно время.

– Старик, я тебя не виню, – Виригин приставил прикуриватель к сигарете, пыхнул дымом в приоткрытое окно, – просто надо было сразу сказать мне. Я бы хоть какие-нибудь мероприятия по этому Вентилятору провернул. Попасли бы его, установочку сделали бы.

– А чего его пасти? – возразил Игорь. – Корова, что ли? Он в офисе сидит, а вечером по бабам шастает.

– Все равно. Может, с кем-нибудь из великих людей и засветился бы. Да и сегодня получше подготовились бы. А то опять с бухты-барах-ты. Даже на место предварительно не сгоняли. Какого ляда ты причал выбрал? Где мы там засядем? В воде, как караси? С соломинками в зубах?

– Какие в Блуде караси? – покосился на Виригина водитель, заядлый рыбак. – Последний раз двух тощих ротанов за целый день вытащил. В глаза коту стыдно смотреть.

– Да при чем здесь караси? Это я так, для метафоры.

– Хорошая штука? Никогда не пил.

– Какая штука?

– Ну вот ты сказал… «Метакса», что ли?

– Сиди и рули, умник. Так чего ты старый причал-то выбрал?

– Отстань, а? – махнул рукой Плахов. – Выбрал и выбрал. Публики бестолковой поменьше, место укромное. Вентилятор там уже наверняка побывал, и есть шанс, что на стрелу он приедет лично. Да ты не паникуй раньше времени, у нас еще два часа. Успеем расположиться и даже рыбку половим. Есть у меня на этот счет одна идейка…

– – Баба где нас ждать будет?

– Нигде. Подъедет к трем прямо на причал. Береженого Бог бережет. Не фиг лишний раз вместе отсвечивать.

Вероника позвонила Плахову в одиннадцать, как они и договаривались. Перед этим в десять разговаривала с Вентилятором «Больно мне, больно, не стерпеть эту злую боль…» Вентилятора звонок заметно взбодрил, судя по отсутствию матерных оборотов в репликах. «Где ж ты плаваешь, рыбка моя блудливая? Понимаю, понимаю… Конечно, подъеду куда скажешь, родная. Я ж по тебе все слезы выплакал в подушку. Куда? Какой причал? Ну ладно, давай причалим. В три жду. Как я по тебе скучал, милая Вероника…»

«Милая Вероника» было сказано с плохо скрываемым скрипом зубов и где-то даже на грани нервного срыва.

Плахов, выслушав Веронику, велел ждать его в общаге и никуда больше не высовываться, думать о чем-нибудь хорошем и добром. Затем порылся в столе и отыскал самопальный микрофон-передатчик, изготовленный в кружке «Самоделкин» двенадцатилетним радиолюбителем. Радиус действия устройства ограничивался десятью метрами, но ничего другого на вооружении у милиции не было, а если и было, то получить подобную аппаратуру возможности не представлялось.

Приемник был размерами с записную книжку, то есть достаточно компактным, хотя дизайн его подкачал. Торчащие проводки, изолента… Микрофон помещался в пачку сигарет, что для Джеймса Бонда, наверное, великовато, но для милиции вполне пригодно. В общем, грех жаловаться – по сравнению с так называемыми хим-ловушками передатчик был чудом шпионской техники.

К слову, химловушка представляла собой коробочку для ювелирных изделий, внутри которой вместо изделия на резиночке висела пробка из-под уксуса, в которую насыпался красящий порошок. Злодей открывал коробочку в надежде поживиться золотишком, резиночка раскручивалась, и порошочек рассыпался, пачкая руки и одежду несмываемой дрянью. Так что, если залезший ночью в продуктовый ларек гад был облачен в «Карден» или «Хуго Босс», считай, настроение ему Министерство внутренних дел испортило напрочь. Именно для этих целей и расставлялись в ларьках вышеописанные устройства, а вовсе не для поимки ворюги, потому что ходить по улицам в перепачканной красной краской одежде, привлекая всеобщее внимание, может только законченный кретин либо наркот, которому уже все до фени. Пробочка, резиночка – двадцать первый век…

Плахов вставил в микрофон свежекупленную батарейку и помчался к Веронике. Встретившись, передал «жучка», замаскированного под пачку болгарских «Родопи», пояснив, что игрушку желательно держать на свежем воздухе как можно ближе ко рту говорящего. «Устройство повышенной чувствительности, понимаешь?» Затем объяснил, как себя вести. Приехать ровно к трем, потребовать расплаты на месте, ни в коем случае не поддаваться на уговоры отъехать в укромное местечко, не садиться в машину, и вообще с причала ни ногой. В крайнем случае вопить, что насилуют. «Вопросы есть? Тогда сверим часы. Часов нет? Ладно, держи мои. Не потеряй, это „Тиссот“ новоблудской часовой фабрики. Подарок за освобождение заложников от министра. Нет, заложников министр не брал, он часы дарил».

Вернувшись в отдел, Игорь нашел в «красном уголке» успевшего покраснеть от алкоголя Виригина и обрисовал ситуацию. Илья, как и следовало ожидать, поначалу обиделся – «тоже мне друг, я от начальства отбиваюсь как могу, из задницы лезу, а он такую информацию жмет!» Уняв дрожь в руках, Виригин побежал договариваться с командирами насчет «тачки» – не на УАЗе же канареечном ехать на секретное задержание.

В час дня, вооружившись пистолетами «Макарка», слезоточивым газком «Черемуха», электрошокерами «Щелкунчик», наручниками «Нежность», дубинками «Аргумент-1» и «Аргумент-2», шинопрокалывателями «Диана» и захватив пару орлов из приданных сил, выехали на дело.

– Да, вот еще, чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу Илья. – Мне в отпуск с той недели, надо профосмотр проходить, анализы сдавать, а я как-то побаиваюсь, хрен его знает, что у меня там в моче плавает. Я еще не совсем курс лечения закончил, с башлями тяжело. Не дай Бог какую-нибудь спирохету найдут – вой поднимут, в кадры стуканут, до супруги слушок дойдет. Мне это крайне неинтересно. Да колоть начнут – с кем, когда… Ты б, старый, не мог за меня в баночку пописать, а? Там, в поликлинике, «ксиву» не спрашивают. Завтра сделаешь, а? И кровь заодно сдашь. А я потом за тебя пойду. Не надо? Ну, как хочешь…

К заводу железобетонных изделий имени Клары Цеткин прибыли в тринадцать двадцать. Тошнотворное влияние Запада больно сказалось на бывшем промышленном гиганте. Производство оказалось задушенным мощной рукой конкуренции, ведь с пятидесятого года, то есть с момента постройки, техническое состояние завода не менялось, а деньги, выделенные на реконструкцию Министерством тяжелой промышленности, шли на более срочные нужды – например, на улучшение жилищных условий руководства и загранкомандировки по обмену опытом В результате новоблудский бетон стал неконкурентоспособен, торговая марка «Клара Цеткин» исчезла с рынка, сбыт прекратился, зарплата заморозилась, а работяги, помитинговав, разбрелись кто куда.

Машину припарковали прямо в цеху, проехав через главные ворота, охраняемые бдительные вахтером, непонятно что тут делающим. Но, судя по освобожденному от оборудования цеху, сиди батя совсем не напрасно. «Хочешь станок на дачу забрать? Плати! А как ты думаешь, кому? Угадай с трех раз».

До ближайших жилых строений было версты две, но автобус сюда ходил исправно, что вселяло надежду на возрождение гиганта.

Приказав братьям по оружию ждать в машине, Виригин с Плаховым обогнули цех, кое-как перелезли через кирпичный забор и вышли к главной водной артерии любимого города. Берега артерии окаймлял дохлый кустарник, наиболее болотистых местах шумел камыш. Деревьев, которые должны были гнуться, не произрастало по причине загубленной тяжелой промышленностью экологии. В целом главная артерия представляла собой унылое зрелище, способное вогнать в тоску и испортить настроение любому ступившему на ее заповедные берега.

Причал – нелепая железобетонная конструкция, одним концом сброшенная в воду, – белел метрах в ста от точки приземления оперов. Выбрать место для засады было совсем не просто, каждый метр окружающей среды отлично просматривался с дороги. Просматривался и простреливался. Правда, и враг просматривался и простреливался.

Игра «на живца» – вещь эффективная, но крайне рискованная. Любой промах, и живца сожрут. Доказывай потом, что «мы тут случайно оказались, рыбку рыбачили». Риска быть не должно. Риск в этом случае, не благородное, а бестолковое дело. Погода к засаде тоже не располагала, но на погоду и вовсе глупо жаловаться.

– Ну что? – Виригин приложил руку ко лбу, щурясь от бьющих в глаза солнечных лучей. – Как говорил старик Сусанин, мы слишком далеко зашли. Слушаю предложения, коллега. Лично я в воду не полезу.

Плахов поднялся к забору, с высоты рассматривая причал. Пара по пояс голых рыбачков, расставив дюжину удочек, сидела спиной к операм на деревянных ящиках.

Игорь вернулся к Виригину.

– Какой сейчас может быть клев?

– Это ты к чему?

– Там рыбаки тусуются. В два-то дня? На жаре? Витька говорит, что в Блуде даже ротаны передохли. Может, сходить, глянуть, что они гам наловили? И обшмонать заодно?

– Не мешало бы, – согласился Илья. – Нам такие соседи без надобности. Пошли.

– Я один сгоняю. Ты со стороны погляди вдруг еще кто объявится. Мир не без добрых козлов.

Плахов поправил кобуру, спрятанную под рубашку, и, перепрыгивая через разбросанные в изобилии отходы бетонного производства, двинулся к причалу. Илья переместился к забору, наблюдая за приятелем. Выбравшись на причал, Игорь подошел к рыбачкам. Илья не мог разглядеть их лиц, но, судя по комплекции, им было в районе двадцатника. Плахов минут пять поговорил с ними, заглянул в ведро, прогулялся по причалу. Новых действующих лиц на сцене не появилось, по крайней мере Виригин никого не заметил. Игорь пару раз плюнул в воду, полюбовался окрестностями, кивнул пацанам и вернулся на берег. Через пять минут он стоял рядом с Виригиным, отряхивая брюки от репейника.

– Ну что?

– И правда ловят. Полведра вот таких, – Плахов стукнул ребром ладони по запястью.

– Кого таких-то?

– Пираний… Откуда я знаю? Они сами не знают. Рыба и рыба, хоть и с ушами. Пацаны говорят, что каждый день здесь торчат. В пять уходят. Прямо на рынок. По полтахе имеют.

– Иди ты! Это ж больше, чем мы! Какого ляда, спрашивается, нам тратить свои… Тьфу, слов нет. Сиди на солнышке, любуйся природой, дергай удочки!

– Скучно, – коротко ответил Плахов. – Через неделю взвоем.

– Здесь тоже вот-вот взвоем. Полиция Лос-Анджелеса. Триппер вылечить не на что… Пошли за мужиками. Время скоро.

Автобус зашипел, скрипнул дверями…

– Конечная, – объявил пенсионер-кондуктор. – Поедете назад, платите еще раз.

Вероника вышла. Она оказалась единственной пассажиркой, доехавшей до кольца. Автобус развернулся и умчался в сторону города, оставляя за собой шлейф поднятой пыли. Согласно «Тиссоту» было без пяти три.

Несмотря на жару, ее ужасно знобило. Перед уходом она выгребла подружкину аптечку и уничтожила весь запас аспирина. Ничего другого не оказалось. Аспирин не снял мышечную боль, от него лишь начал ныть живот. Чуть не забыв оставленный Плаховым микрофон, она потащилась на встречу.

Сейчас Вероника находилась в полуобморочном состоянии, и ей было абсолютно безразлично, что случится через пять минут. Вернее, нет, не безразлично. Она очень хотела, чтобы приехал Сережа, дал ей дозу, денег, отвез домой… Ей снова будет хорошо и спокойно. Правда, в это не очень верилось, но этого очень хотелось. А менты? А Настя? Ментам Вероника не верила. У этого Плахова пиджак минимум пятилетней давности, он перед Сережей просто никто, шкет дворовый. Так он и хочет помочь Веронике, ага. Услышал про Салтыкова и заходил ходуном. Еще бы, за поимку убийц Салтыкова банкиры пятьдесят тысяч сулят. Будь на месте Салтыкова пьянь-рвань, даже не рыпнулся бы. А Сережа умный, он столицу Уругвая знает.

«Настя… Она от этого Плахова оторваться не может, прилипла как пиявка, но… Вроде как сестра. Сережа. Сереженька. Может, зря я переживаю? Ведь его голос сегодня… Он так искренне волновался. Так невозможно притворяться, я просто сумасшедшая, сама себе внушила какие-то дурацкие подозрения. Может, нормально все? Мало ли кто убил этого Салтыкова? Там дверь осталась открытой… А Сереженька, он такой добрый, говорил, что сам зависит от каких-то людей, он ведь не заставлял, а только просил помочь ему. Даже когда посылал в чужую койку. Он знает, что сейчас мне ужасно плохо, просто вешалка, и обязательно привезет лекарство. Он добрый, милый…»

Вероника разглядела причал, тропинку, ведущую к нему вдоль заводского забора. На заборе сидела пара ворон и дивно пела. «Менты, наверное. Замаскировались», – усмехнулась Вероника, потому что ни одной живой души вокруг не разглядела. Сережиной машины на остановке не было, значит, он опаздывает, у него дела. Конечно, у него дела…

Она добрела до конца забора, на секунду остановилась, выбирая наиболее удобный спуск к причалу. На причале рыбачили пацаны. Этюд маслом «Мальчики, ловящие рыбу в Блуде».

Очередная волна озноба окатила ее. К ознобу физическому добавился озноб душевный. Как ни уговаривала себя Вероника, что все хорошо, что все в порядке и бояться нечего, но чем меньше времени оставалось до встречи, тем сильнее ее трясло. Плахов предупредил, чтоб с причала ни ногой… Глупости. Сережа ничего ей не сделает. Он ее любит… Она поедет с ним.

Вероника ступила на полусгнивший деревянный настил, покрывающий бетонную основу, прошла метра три, остановилась и прислонилась к ржавым железным перилам, тянущимся вдоль причала. Уже три. Она достала купленную перед тем, как сесть в автобус, сигарету, добыла из зажигалки огонек, затянулась, пытаясь унять дрожь.

– Бросай курить, вставай на лыжи! Ты плохо выглядишь, милая моя.

Вероника резко обернулась на голос. Сережа стоял внизу, под ней, на берегу. Он был одет в неброский спортивный костюм и кроссовки. Так сразу и не узнаешь… Оттолкнувшись, он высоко подпрыгнул, уцепился за леер и через секунду оказался рядом с Вероникой. Краем глаза покосился на рыбачков.

– Ты бы еще в Магадане стрелку забила. И вообще, что за прятки, голубушка? Сказано же было, отзвониться без всякой фуфлы…

– Прости, Сережа, мне было очень плохо. Прости. Мне и сейчас плохо.

Вентилятор сунул руки в карманы куртки, усмехнулся.

– Когда плохо тебе, постарайся, чтобы из-за этого не было плохо другим.

– Прости, пожалуйста, Сереженька, – Вероника сцепила пальцы, – я больше не буду, правда. Ты привез, да?

– Я что, больной, с собой возить? Утирай сопли, поехали к человеку, я куплю.

– Ты на машине?

– Нет, на вертолете. Ми-8, мать твою.

– Я просто не видела…

– И слава Богу, пошли.

Вентилятор, пребывающий, похоже, в скверном настроении, схватил Веронику за локоть и потащил к берегу.

– Ой, мне больно!

– Пошли, говорю, быстрее! Сама ныла, что плохо.

«С причала ни ногой, если жить хочешь. Поняла?»

– Погоди…

Вероника никак не могла сделать выбор между страхом и болью. Она посмотрела в сторону берега – ни Плахова, ни группы поддержки. Наверное, он все-таки не приехал. Скорее всего просто не поверил ей. Какой Салтыков? Девке ширево надо, чтобы ноги не протянуть, вот и сочиняет истории…

– Ну, в чем дело еще? – Вентилятор сильнее сжал локоть Вероники.

– Мне ж плохо, я не могу быстро…

– Могу, не могу… – Сергей раздраженно дернул Веронику за руку, резко присел и взвалил ее на плечи – такси подано.

Затем спортивной походкой двинулся к забору. Вероятно, он поставил машину с другой стороны завода…

Перед глазами замелькали трава, песок, камни. Вероника хотела закричать, но не смогла. Вцепилась в спортивную куртку Вентилятора. Трава исчезла, остался один песок.

– Ахтунг! Милиция! Мордой в забор! Картинка мгновенно перевернулась, мелькнул кусок голубого неба, резануло солнце по глазам. Болезненный удар о землю. Вероника упала неудачно, боком на острый камень, лицом в жесткий песок.

Сверху, над головой, послышалось хрипло рычание, за которым последовали звуки возни.

– Ты че, не понял, яйцеголовый? В поликлинику сдам на опыты, у-у-у, блин!..

Вероника протерла глаза. Прямо перед ней согнулся в поясе маленький мужичок, скривившись от боли и сжимая руками свое мужицкое хозяйство. У забора на земле кувыркались Вентилятор и Плахов, дубася друг друга как-то вовсе не по-киношному, скорее по-мальчишески, по-детски, будто шалопаи, не поделившие яблоко. К дерущимся бежали еще двое, у одного из которых Вероника различила автомат.

Коренастый кое-как выпрямился, сунул руку под джинсовую куртку и вытащил красный баллончик.

– На, козел! Нюхай!

Струя газа с шипением вырвалась на свободу.

– А-а-е!!! Ослеп, что ли?!!

Плахов отпустил Вентилятора, зажав глаза руками, и Сергей мгновенно вскочил на ноги, коротким, хлестким ударом еще раз приложил несчастные гениталии Виригина и, заметив двух приближающихся людей, бросился прочь, к причалу.

Виригин грузно свалился на песок и уже даже не пытался вопить, издавал лишь какой-то жуткий гортанный хрип. Яичница-глазунья.

– Мужики, у него под курткой пушка! – Плахов на слух уловил появление подмоги. – Скинуть не дайте!

Щелкнул затвор автомата.

– Стоять, урод! Стрелять буду!

Вентилятор мгновенно сориентировался. За причалом кусты, по ним не побегаешь, кто знает, вдруг менты и правда стрелять начнут. К остановке не побежишь, там наверняка тоже ждут. «Тачка» на той стороне Блуды, где ментов точно нет. Эти же, за спиной, в воду вряд ли полезут. Он как чувствовал, как чувствовал, что нарвется на засаду. Хорошо хоть подстраховался – оставил свой джип на том берегу, а Блуду перешел вброд. Ну Верка, крыса… Снюхалась с мусорами. Ничего, увидимся еще. В интимной обстановочке.

Вентилятор выскочил на причал, помчался к противоположному краю. Здесь Блуда была глубокой, но со спокойным течением, и он перемахнет ее под водой минуты за три. Главное, чтобы сейчас с пушкой на кармане не взяли, а по поводу беготни отовраться легко будет, любой адвокат вытянет. «Кстати, пушку в реке и скину, хотя жалко, совсем новая, один раз только стрелял».

Сергей поравнялся с пацанами, до кромки причала осталось метра четыре…

– А-а-а-а! – вырвался из глотки дикий вопль. Стоп, машина. Полный назад! Айсберг! Вентилятору показалось, что к голени правой ноги приложились раскаленной железкой. Раненой птицей он спикировал вниз, едва успев подставить руки, но все равно пропахав носом настил. Скривился от нестерпимой боли, схватившись за «копыто». Подуть на синячок не получилось.

Один из рыбачков бросил на причал короткий ломик-тормоз, прыгнул на ушибленного Вентилятора и прижал коленом его шею к доскам, а второй схватил руки и начал зачем-то выкручивать пальцы. Через пять секунд подбежавшие опера защелкнули на руках вконец отупевшего Анохина «Нежность».

– Спасибо, пацаны. Выручили. Прямо спецы. Как клев-то? Много вытащили?

– Хера в ступе, – рыбачок, так ловко обращающийся с ломиком, поддал ногой ведро, из которого выплеснулась грязная вода.

– А чего ж вы тут ловите-то?

Вот его и ловим, – второй ткнул пальцем продолжающего стонать Вентилятора. – Макс, я, кажется, ему ногу сломал.

– У него вторая есть, – резонно ответил Макс. Появился проморгавшийся Плахов с покрасневшим, как помидор, «таблом», направо-налево отплевывающийся и сморкающийся. Виригин, судя по воплям, доносившимся с берега, временно выбыл из строя.

– Попал Ильюха… Ему вместе с шарами зрение отшибло. Ну как вы? Пушку не скинул? Макс, обшмонай-ка этого спринтера.

Безумный Макс расстегнул спортивную куртку Вентилятора, ощупал торс, выудил небольшой револьвер, положил на причал и продолжил проверку карманов.

– Сунь взад, – приказал Плахов. – Сейчас с понятыми изымем, чтоб не вонял потом.

– Ад-во-ка-та, – выдавил чуть опомнившийся от боли Анохин. – Суки позорные…

– Сука – не наука! Можешь жаловаться. А адвокат вон на берегу по тебе плачет в позе краба. У него и так проблемы со здоровьем кое-каких органов, а теперь просто «SOS». Он тебе и права, и обязанности разъяснит. Колюнь, сгоняй-ка на завод, там сторож скучает, пусть понятым поработает, ну и еще кого пошукай.

Мумий Тролль натянул футболку и умчался на завод, воодушевленный удачей. Наконец-то они отличились! Опер Главка не справился, а они сделали! Надо было этому десантнику и вторую рогу сломать, чтобы не прыгал больше.

Плахов вернулся к раненому другу. Виригин сидел на песке, прислонившись спиной к забору и как-то отрешенно-тупо глядел в небо. И что-то бормотал. Судя по тому, что из позы краба он вышел и перестал пугать ворон своим богатырским ревом, ему стало лучше. Игорь опустился рядом, вытащил из виригинской куртки пачку сигарет, зажигалку и прикурил. Вероника сидела на траве и размазывала сопли по лицу.

– Скажи, Илья, ты знаешь, что такое бациллус пестис?

– Не-е-е…

– Это микроб, вызывающий острое инфекционное заболевание под названием «чума». У человека, заболевшего чумой, начинается лихорадка, его знобит, появляются опухоли в паху. На коже выступают пятна темного цвета. Часто чуму называли бубонной.

– Да?

– Да. Греческое слово «бубон» означает «пах». В семнадцатом веке от рук чумы погибла половина населения французского города Лион.

– Откуда знаешь?

– Это должен знать каждый. К тому же в детстве я болел чумкой.

– Ты это вообще к чему?

– Просто так.

– А-а-а.

Виригин пошевелил нижними конечностями, но тут же скорчился, как от взятой в рот незрелой рябины. Расстегнул рубаху, прижал ладошку к волосатой груди.

– Если б ты знал, старина, как мне плохо.

– «Брук Бонд»! Он вернет тебя к жизни, поднимет настроение, научит кататься на коньках.

– Так просто? Даже обидно. Ну чо, поймали смотрю, кузнечика Сережу? Пускай жужжит-молится диверсант. А это что за пацаны?

– Не узнал? Безумный Макс да Колька Мумий Тролль, опера наши.

– А что они тут делали?

– Я отправил. Они тут с одиннадцати парятся.

– Зачем?

– Рыбу, блин, ловят. Наверное, тебе не только низ, но и верх отшибло. Как зачем? Во-первых, местность наблюдали, во-вторых, Вентилятор вряд ли стал бы при свидетелях Верку мочить. А как бы мы ее иначе прикрыли? Этот хрен, похоже, здесь и собирался ее грохнуть, один приехал, без братвы. Макс его еще в двенадцать засек, когда он по берегу ползал.

– Ну, грохнул бы… Было бы за что арестовать, – вялым голосом цинично подметил Виригин.

Вероника не слышала последней фразы, иначе могла бы плохо подумать о старшем оперуполномоченном уголовного розыска.

– А мне чего не сказал, конспиратор таили? – продолжал страдать от физической и душевной боли старший оперуполномоченный.

– Не успел. – Плахову не хотелось затевать долгие споры о вреде стукачества и безоговорочном доверии в ментовском братстве.

– Теперь твои пацаны на весь город разметут, кого задержали. Через час все газеты отстучат, что есть подозреваемый по Салтыкову. А еще через час подозреваемый махнет нам ручкой и скажет: «Бай-бай». Таких Вентиляторов надо по-тихому брать, по-тихому приземлять, а уж потом на доклад топать и перед фактом ставить. Тогда еще есть какой-то шанс, труднее обратный ход дать. Нам ведь начальство что велело? Велело судимых на причастность проверять по предложенной схеме. Вот и проверяйте.

– Ни Макс, ни Колька не знают, кого задержали. Я ж не дурнее некоторых. А им только дай кому-нибудь ноги переломать. Им это счастье…

Плахов пустил пару дымовых колечек.

– О чем они там базарили-то, на причале? Илья по-прежнему разговаривал, глядя на небо боясь не то что голову повернуть, но и глаз скосить – каждое движение отдавалось резкой болью в поврежденном месте.

– Да хрен его знает. У меня проводок приемнике отпаялся по дороге. Сейчас у Верки спросим.

Со стороны завода показался Колюня, ведя на буксире сторожа и какого-то ханыжного вида мужичка.

– О, Мумий Тролль понятых откопал, пойду актик составлю. У козла ствол на кармане. Плахов поднялся, отряхивая брюки.

– Боевой?

– Семен Семеныч…

– Ага, стало быть, есть у нас методы против Кости Сапрыкина. – Илья оторвал руку от груди и, опираясь на стенку, занял вертикальное положение. – Давай оформляй изъятие за незаконную игру на бильярде, а я с ним в отделе ох как поговорю…

ГЛАВА 11

Независимый репортер Артем Карасев готовил покушение. На самого себя. Покушение кукольное, не взаправдашнее, жить пока хотелось, и жить достойно. Планируемая акция могла бы здорово повысить уровень народной любви К несгибаемому трибуну. Мафия мстит за нанесенный по ее гнилому организму смелый удар! Мафия не хочет новых ударов. Заткнуть рот, запугать, затравить, загасить – это единственный способ действий озверевших беспределыциков-бандитов…

Маленький, простой, скромный журналист Артем Карасев храбро встал на пути беззастенчивого криминала, раскрыл народу глаза и в итоге пал жертвой кровавого насилия. «Мы с тобой, Артем! – скандируют сотни новоблудцев. – Спасибо, Артем! Ты наш народный герой, ты проливаешь за нас свою кровь!»

Так, стоп, желательно обойтись без крови. С другой стороны, без крови неубедительно и могут не поверить. Значит, кровь пролить придется. Но немного. Хотя бы просто обозначить. Как бы пролить.

Плачущие девушки, стоящие в очереди у дверей палаты, апельсины в пакетах, цветы, письма… Да, без крови нехорошо.

Но, блин, больно ведь! Тихо, тихо, надо не суетясь все обдумать, все рассчитать, разложить по полочкам.

Артем приготовил чистый лист. Достал подборку материалов о громких покушениях и нападениях на журналистов, медицинскую энциклопедию и справочник стрелкового оружия.

Взрыв отпадает сразу. Хотя было бы красиво. Журналист получает посылку от неизвестного, но адская машинка не срабатывает по причине технической неувязки. При вскрытии присутствуют посторонние, могущие впоследствии подтвердить факт покушения. Красиво, но нет крови. Чтобы была кровь, нужен взрыв, а взрыв штука такая – чуть не рассчитаешь с зарядом, и мозги прилипнут к редакционным стенам. Все, отбой, забыли. Не надо нам такой дешевой популярности.

А вот… Журналист избит неизвестными в подъезде собственного дома. Пиная героя по лицу, неизвестные кричат: «Получай, борец с мафией, за свои смелые выступления! Больше ты не будешь писать про то, как у нас воруют». Неизвестные кричат, случайные свидетели слышат. Потом рассказывают, что преступники глумились над беззащитной жертвой исключительно по идейным мотивам, а не по каким-то там пьяно-бытовым.

Все, в общем, прекрасно, но жаль лицо. Ведь пинают-то обычно по морде. Можно, конечно, воспользоваться услугами гримера, но где гарантия, что гример не проболтается? Да и отсвечивать на газетных фото и телеэкране с заплывшими фарами или опухшим носярой как-то не эстетично. Тоже нам герой, не смог лицо отстоять. Герой с бланшем вызывает не уважение, а брезгливость. Настучали по «репе» – сиди и не вякай. Лечись лекарствами.

Артем посмотрелся в зеркало и критически покачал головой. Представил, как на улице каждый встречный будет тыкать в него пальцем и шептать – во, это тот самый писака, которому выписали… Нет, для него, человека тонкой душевной организации, такой вариант неприемлем. Имидж должен иметь чистое, красивое лицо. Как, к примеру, у мальчиков из группы «Нас-нас».

Однако хватит сочинять велосипед. К черту свежее решение. Старое не значит плохое.

…Простреленный навылет пулей заказного киллера, журналист упал на холодный асфальт, прижимая к сердцу последний номер «Вечернего Новоблудска» со своей разоблачающей мафию статьей. Благодаря мужеству и профессионализму врачей жизнь репортера вне опасности… Милиция ищет убийцу, возбуждено уголовное дело… Очередной акт насилия по отношению к работникам средств массовой информации. Доколе? Мы спрашиваем – доколе?..

Перед покушением звонки редактору: «Если ваш писака не бросит писать, то мы его самого спишем. Пальцы поотрубаем. На руках и ногах. Пусть рассказывает, как в полях колосится золотая рожь. Еще одна не правильная статейка, и его следующий репортаж будет посвящен мемориальному кладбищу. Мы правду не любим и другим не дадим. Точка. Мафия».

Но Артем лишь небрежно улыбнется: «Я провожу одно частное расследование, угрозы неизбежны, но я не боюсь, это они пусть боятся меня».

Звонки продолжаются с неделю, и к ним привыкают, как к предвыборным речам. Артем едет на тайную встречу с осведомителем-агентом, но не доезжает. Во дворе среди бела дня в него стреляют. Пуля попадает в мягкие ткани, не задевая жизненно важных органов. Повезло. Судьба.

Фото раненого журналиста на больничной койке. Интервью для центральных газет, для первых каналов телевидения. Комментарий мэра города, обещания начальника милиции найти изуверов-убийц. Мужественный журналист не сломлен, он продолжит борьбу. За ним правда-матка.

От удовольствия Артем почесал перхотистую голову. Профессионалами не рождаются, ими умирают.

Он скинул рубашку и придирчиво осмотрел тощий, вспотевший от напряжения торс. Черт, маловато мягких тканей. Куда стрелять-то? Надо бы пивка с месяцок попить, говорят, способствует жирообразованию. Завтра же начну. Какой части вашего тела не помешает дополнительный объем?

Репортер оттянул кожу на груди. В принципе можно сюда, но докторишки заподозрят неладное, а никаких сомнений быть не должно. На карту поставлена честь.

Артем перелистал подшивки. Да, стреляют в нашего брата, стреляют. Что делать, на всех не угодишь.

Насчет стрелка надо, кстати, подумать, и о месте покушения тоже. Чтобы стрелялось стрелку спокойно, как в тире. Точно и аккуратно, а то промажет еще чего доброго, киллер хренов.

Журналист отрыл в кипе бумаг, сваленных на столе, взлохмаченный блокнот и принялся искать телефон одного старинного приятеля по школьной скамье, которому можно было поручить такое ответственное дело, как стрельба по стоящему кабану. В школе приятель не выползал из тира, любил это дело и, вполне возможно, пронес любовь через всю жизнь. Сейчас он, кажется, сидел без работы и искал применение своим невостребованным талантам. За пару сотен согласится. А может, даже за одну…

Мысли прервал звонок телефона.

– Алло.

– Слышь ты, козел, ты когда, журналистская морда, «бабки» вернешь? Надоело, знаешь, братан, ждать. Короче, пугало, если через неделю «бабок» не будет, вместо клюва вставим авторучку. Понял?

Артему стало грустно и противно. Услышав гудки, он положил трубку и взял сигарету.

«Вот! А говорят, журналистам не угрожают. Еще как угрожают. Покруче, чем банкирам. „Бабки“, „бабки“… Ну подумаешь, занял. Верну же. Два года ждали, могут еще подождать. Приспичило им. Нет у меня сейчас „бабок“, нет».

Артем тяжело вздохнул и пошел в ларек за пивом.

***

– Ну?!

– Во!

– Иди ты?!

– Ну!

Диалог означал следующее – Виригин расколол Вентилятора. Илья ворвался в плаховский кабинет, с ходу приложился к пивной бутылке и, захлебываясь пеной, пробулькал:

– Наш он, старик, наш!

Игорь от радости хлопнул ладонью по столу. В цвет, бляха, в цвет!

Когда Анохина привезли в отдел, Виригин решил использовать метод «момента истины»: «Дайте мне его, дайте! Сейчас он узнает, что такое закон гор! Только сделайте телевизор погромче! Ошибки надо не исправлять! Их надо смывать! Кровью!»

И остались они наедине… На часок.

– Рассказывай! – Плахов был возбужден не меньше Ильи.

– Я расколол его, Игорюха! Ты сечешь, старый?! Рас-ко-лол!

По довольной физиономии Виригина можно было сказать, что сейчас он самый счастливый человек на свете, страдания на берегу Блуды казались далекими и призрачными.

Илья опустошил бутылку, вытер губы рукавом.

– Короче, ccыклo он по жизни. Сперва-то начал гундосить – адвоката, адвоката… Имею право молчать, по херу веники, я диверсант… Ну, я шторки задернул, лампочку включил: «Будет „тебе сейчас и адвокат, и „скорая помощь“. Мы с тобой для начала про мою душевную травму побазарим. Ловко ты копытами машешь, не иначе учился. Только по шарам-то лупить запрещено. Международной конвенцией. Даже в боях без правил запрещено. Это тебе не бильярд. Так что готовься, Пропеллер, к физическому воздействию на половые органы. Либо говори, почему этот шоколад называется „Альпен гольд“, вернее, кто Салтыкова зафигачил?! И имей в виду, что пушка твоя по науке изъята, Верка тебя по самые бакенбарды загрузила, и имеем мы на тебя очень серьезные виды, вплоть до высшей меры. Но это после, а сейчас… Священная инквизиция“.

Тут-то он закурить и попросил. А когда курить просят, считай, победа. Покурил он, пожался и блеять начал. Я, если честно, сам не ожидал такой удачи.

– Бывает. – Плахов не раз сталкивался с тем, что крутые и понтовые молодцы «плыли» при первых намеках на уголовное преследование. – Я так думаю, что пушка та самая.

– Точно! Из нее Салтыкова и валил! У нас теперь полное финансовое обеспечение проекта!

– Ты давай колись, потом на батуте попрыгаем.

– В общем, это он Верку подписал. Она Леопольда обработала и с «хаты» свалила, не соврала, не знала она ни черта. А партию в пэйнтбол уже заканчивал Вентилятор.

– Ну ясен перец, что он! А его самого кто на Салтыкова науськал?

Поставленный вопрос Виригина несколько смутил:

– Вот тут музыкальная пауза. Лепит, что когда-то Салтыков совратил его женщину и, совратив, бросил. Женщина не вынесла позора и прыгнула с моста в Блуду. За эту обиду Вентилятор и приговорил Салтыкова. То есть, как это на юридической фене, имел к потерпевшему личные неприязненные отношения. А так как от прилюдной дуэли в чистом поле Леопольд уклонился, то и пришлось…

– Не самая удачная версия, – перебил Игорь. – Лучше бы так. В юности Салтыков страдал педофилией и однажды, поймав маленького Вентилятора, поглумился над ним изрядно. Вентилятор обратился к органам правосудия, но педофил Салтыков был оправдан за недостатком улик. И тогда жертва сам решил наказать извращенца. Как ты говоришь, по закону гор. А то женская честь…

– Да все понятно, старина. Но нам сейчас на мотивы его плевать! Важно, что он вообще балаболить начал. Пусть будет баба, пусть бабушка, пусть хоть любимая канарейка – начхать. Главное, от мокрухи он не отказывается. Мы сейчас быстренько закрепляемся – экспертизку по стволу, очную ставочку с Веркой, уличную… Прокуратура его хлопает в казенный дом, а там уж он нам все доложит. Кто науськал и зачем. В нашей тюрьме с этим строго. «Песчаный карьер?» – «Я!!!» – «Стройка?» – «Я!!!» – «Мясокомбинат?» – «Я!!!» Го-го-го…

– Вы мясник, Виригин, но я с вами согласен.

– Еще бы, сыскная работа – это тебе не марку шампуня по пене определять и не сорт табака по пеплу. Давай так, созванивайся с прокурорским следаком, объясняй ситуацию. Только сразу предупреди, чтобы не верещал, как птица-говорун, а по-тихому все делал. Сегодня очную ставочку пускай проводит и Вентилятора на протокол допрашивает. А я сейчас с этим мстителем) еще часок покалякаю, морально подготовлю к мягкой посадке. И сегодня же на трое суток его и приземлим. За три дня экспертизу по стволу проведем, а потом… Эх! Он нам ой как много всяких историй расскажет. Про ужасы нашего городка. Ферштейн?

– Я-я, герр майор!

– Выполняйте.

– Как самочувствие, герр майор? Осмелюсь напомнить, вам был нанесен запрещенный удар.

– Попрошу без ехидства! На моем месте должен был быть ты.

– Напьюсь – буду!

– Да, вот еще, у него на том берегу «тачка» осталась. Целый джип. А нам ездить не на чем. Сгоноши ребят, пусть перегонят. Заодно обыщут, может, к пистолету какой довесок найдут. Только потолковей пацанов отправь, чтобы себе в карманы по рассеянности ничего не положили.

– Где ж их взять, толковых?

Виригин вернулся в «красный уголок» к Анохину, изрыгающему свои чистосердечные мысли на бумаге. Удрать он не мог – Илья ограничил свободу перемещений писателя посредством наручников «Нежность», сцепленных на ногах. Ускакать, конечно, можно, но недалеко, максимум до дежурной части, потом странность в походке заметят.

Плахов, оставшись один, сразу позвонил Насте и успокоил. Сейчас в ее зеленых глазах он выглядел героем, что, без сомнения, замечательно. Кино без драмы, что хлеб без «Рамы».

– Все в порядке, милая. Ну я ж обещал… у нас по-другому и не бывает… Не за что. До вечера, целую.

Нет, как все-таки удачно! Ради такой вот удачи, ради этого наслаждения, ради того, чтобы доказать всему свету, что как бы там они ни выкаблучивались, а ты их все равно сделаешь, переиграешь, победишь – ради этого и хочется оставаться в ментовской шкуре!

Сейчас бы супчику, да с потрошками! Оле-оле-оле-оле…

Супчику и в самом деле не помешало бы… Жрать хочется вне зависимости от процента раскрываемости. Черт, еще ведь за общагу не заплатил, комендант зудит как комар… А до получки… Ладно, выкручусь, не в первый раз, в конце концов.

Игорь позвонил следователю прокуратуры, молодому парнишке, сидящему на деле Салтыкова, и, ничего не объясняя, попросил срочно приехать в отдел. Тот пообещал быть через час. Плахова это вполне устраивало, тем временем он настроит Веронику на очную ставку, чтобы не передумала подруга в самый неподходящий момент, чтобы не тряслась, а грузила любимого, как и было обещано последнему, по самые бакенбарды.

Телефонный звонок задержал Игоря на пороге кабинета.

– Да, слушаю.

– Здравствуйте, с вами говорят из отдела криминальной хроники детской газеты «Будильник». У нас есть информация, что вами задержан подозреваемый в убийстве Леопольда Салтыкова.

Вы не могли, бы прокомментировать это событие?

– Что сделать?

– Ну, прокомментировать. Вы действительно задержали убийцу? И что он говорит?

– Кто?

– Как кто? Убийца, конечно же.

– К сожалению, ничего. Он оказался глухонемым.

– Мы можем сообщить об этом в завтрашнем номере?

– Можете.

– И каковы мотивы?

– Секундочку, сейчас попробую изобразить. Примерно такие – оле-оле-оле-оле…

– Не понимаю.

– Это ваши проблемы, до свиданья. Плахов нажал на рычаг, продолжая держать трубку возле уха. «Оле-оле-оле-оле». Как все-таки это здорово – свобода слова! У человека есть право на получение «утки». Главное – ее поймать. И, судя по всему, ловят ее классно. М-да… Самая секретная информация – это та, которая никому не нужна, либо которую знают все. В следующий раз, когда, блин, соберусь кого-нибудь задерживать, сообщу об этом в газету. Заранее. Самый надежный способ избежать утечки.

В общем-то, Игорь не расстроился – не сегодня завтра все и так стало бы достоянием гласности. Просто теперь придется наращивать темп гнать на пределе, что совсем не здорово. В спешке порой забываются всякие формальные мелочи, которые потом играют роль айсберга, выплывающего из тумана в самый неподходящий момент. «Мать их за ногу, я ведь сегодня еще и дежурю! Не дай Бог, заявка приключится…»

Поразмышлять на безрадостные темы не дал очередной звонок.

– Да, – Игорь убрал палец с рычага.

– Кто?!

– Я.

– Кто «я»?! – голос отдавал командирскими нотками.

Плахов мгновенно, как обычно в таких случаях, «включил дурку».

– Кто вы, не знаю, а кто нужен?

– А куда я попал?

– А куда вы звоните?

– Я вот тебе сейчас побыкую… Это Вдовин. Где там Плахов?

Начальник райотдела никогда не звонил операм напрямую, как правило, связывался через дежурного.

– Это он буквально и есть, Виталий Андреевич.

– До меня тут слухи дошли, что вы Салтыкова поднимаете?

– Мы вообще-то его третий месяц поднимаем, чуть не надорвались.

– Ты не кривляйся. Кого вы там взяли? Почему не доложили?

– Да зачем вас, Виталий Андреевич, всякими глупостями беспокоить? Ваш рабочий день и так по секундам расписан, мы тут сами разберемся…

– Я тебе дам, сами… К вечеру привезешь подробную справку. Кто задержан, как, почему… Безо всякой самодеятельности чтобы, ясно? Салтыков – это тебе не колесо из багажника.

– Да, с колесом его не спутаешь, у колеса ни головы нет, ни ног…

– Я слышал, ты «крышуешь», а, Плахов?

– Что делаю?

– «Крышу» фирмачам ставишь. Смотри, мил человек, как бы не проштрафиться. Попадешься – не взыщи.

– Я не виноват, Виталий Андреевич, они сами приходят. Стоят у дверей и канючат: «Возьми нас под „крышу“, Плахов». Жалко людей, приходится брать. Как им без «крыши»? А что касается справки, то все вопросы к товарищу Виригину, я лично убийством Салтыкова не занимаюсь, мне колес из багажников хватает.

Плахов умышленно перевел стрелки на Илью, тот Вдовину не подчинялся и мог послать его подальше без всяких последствий.

Вдовин, секунды две посопев в трубку, неожиданно сменил тон:

– Да ладно, Игорь, действительно, можно и без писанины обойтись. Ты мне так, по-товарищески, по-ментовски расскажи, что у вас наработано. Ты в мое положение тоже войди, вдруг вы там напортачите, а я даже не в курсе? Как вас потом вытаскивать?

– Спасибо, конечно, Виталий Андреевич, заботу, только, насколько я знаю, Виригин с утра подучетный элемент проверяет. Четыре проверки, сейчас с пятым занимается. Кино такое есть «Пятый элемент». Может, расколол, может, нет Так что вытаскивать нас ниоткуда не надо, а материальную помощь я б у вас попросил по случаю. Тысяч двадцать хотя бы. Из общаги выгонят, если за жилье не заплачу.

– Хорошо, хорошо, подъезжай, подпишу! Но насчет «крыш» я тебе серьезно говорю, не балуй…

Вдовин дал отбой.

«Да уж, не до смеха, – подумал Плахов, столько „крыш“, что скоро негде жить будет».

Так, кто следующий позвонит? Министр или президент? «Ну будь другом, Плахов, скажи нам по-товарищески…»

Звонку Вдовина Игорь не удивился. Он давно уже понял, что шансов заслужить славу больше не у того, кто раскроет, а у того, кто первым доложит. А в случае облома – наоборот, по фуражке получит непосредственный исполнитель. Реально-конкретно, битьем по бюджету. Начальство тоже может получить, но так, формально-опосредованно. Как говорится, у победы много родителей, а поражение – сирота.

За Салтыкова же медалька на китель или подарок ценный очень и очень светит. Да и авторитет подскочит среди фирмачей, любовниц и бандюганов. Среди ментов-то вряд ли, менты и так видят, кто есть кто. Но разве не хочется перед бабенкой какой в ресторанчике за рюмкой коньяку небрежно бросить: «Медаль? Да пустяки, за убийство Салтыкова… Было дело, раскрывал». Еще как хочется. После этого бабенка растает и будет домогаться крутого парня прямо на столике, только успевай рюмки отодвигать… Да и фирмач призадумается: «Посмотри ты, какая у нас крутая „крыша“, какие убийства раскручивает. Нас бы заодно не раскрутила… Надо бы срочно оклад повысить и премиальные выдать».

Все знают, сначала человек работает на имя, а потом имя – на человека. Вдовину перед пенсией ой как авторитет поднять хочется, он ведь в шефы какой-нибудь «безопасности» метит, с окладом согласно нажитым заслугам. Да и перед ментовским начальством не помешает приподняться – район хоть и в дерьме, а такое убийство раскрыли. Молодцом! Надо бы с ними помягче, пощирше…

Насчет очередного звонка Плахов не ошибся.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– Нет.

– Врешь, Плахов, узнаешь. Помнишь, сколько тебе осталось?

– А, это ты, календарь говорящий. Помню помню. Четыре года, три месяца, два дня.

– И семь часов. Жди, Плахов.

Пи-пи-пи…

Как быстро бежит время. Особенно когда ни черта не успеваешь. Еще Прелый со своим рыночными проделками… Прелого надо «сливать» в соседний район, одному все равно не потянуть, в конце концов, из пяти убийств только четвертое – на родной земле, так почему один Плахов должен суетиться? Дурнее других, что ли?

Телефон снова затрещал, но Игорь не стал снимать трубку – задолбали. Закрыл кабинет, заглянул в паспортный стол, где на скамеечке сидела, а вернее, уже лежала Вероника. «О-о-о, кажется, с нами хворь приключилась, как бы не пришлось отменять спектакль».

– Э-э-эй, – Плахов дотронулся до плеча девушки, – скажите, здесь собираются молодые люди, чтобы весело провести время? И все они нюхают кокаин. Давайте спросим, почему?

Вероника тихо застонала, еще плотнее прижав колени к груди. Судя по мокрому лицу, она не спала, ее лихорадило, хотя в паспортном столе было прохладно.

«Только бы не чума… – почему-то подумал Плахов. – Да, с такими свидетелями работать и работать. Нечего девку мучить…»

Он зашел в дежурку, вызвал «скорую», а после навестил «красный уголок» и кивком попросил Илью выйти.

Виригин гордо, по-павлиньи расхаживал по паркету и читал вслух признание Вентилятора. Последний, приложив к раненой ноге намоченный платок, тихо страдал.

– Ага. – Илья деловито спрятал в папку мелко исписанный лист и вышел в коридор. – Ну что, следак будет?

– Будет. Минут через сорок. Прикинь, мне уже журналюги названивают да начальство напрягает – дайте информацию по Салтыкову, знаем, что человека тормознули… Быстро ребята пронюхали. Главное – откуда? Я ни сном ни духом. Может, ты кому ляпнул?

– Да нет вроде… Я и не общался еще ни с кем. О, погоди-ка, – лицо Ильи внезапно просветлело, – твои ж бойцы молодые в дежурке хорохорились. Они, наверное, и растрепали. Ты их предупредил?

– Нет, а зачем? Они ничего не знали.

– Как не знали, если на обратном пути в машине ты сам только и делал, что Салтыкова поминал.

– Что, действительно?

– Нет, приблизительно… Ну блин, сейчас налетят голуби. Может, свалить куда вместе с Вентилятором и следаком, а? Не дадут ведь организаторы спокойно дело доделать. Ты тоже хорош – языком не махай, языком не махай, а сам?

– Да я как-то… – Игорь развел руками. «Оле-оле-оле-оле». Допелся. Будет тебе теперь и супчик, и потрошки. Сколько лет в ментуре, а дурь так и не выветрилась. Сколько раз обжигался… Нет, это, наверное, неизлечимо.

– Я пока никому ничего не говорил, – пытался оправдаться опер. – Имей в виду, тебе Вдовин звонить будет.

– Это хоть десять раз. Как позвонит, так и трубку положит. Заказчик бы не пронюхал, вот чего боюсь. Если уже не пронюхал.

– А Вентилятор что? По-прежнему погибшая любовь?

– Разумеется, – Виригин хлопнул кулаком по ладони. – Выдумал байку и вцепился в нее, как клещ. Еще бы, не дурак, понимает, что доказухи хватает – и ствол, и Верка, не отвертишься. Но заказчика хрен сдает, жить все ж хочется. А так – получит по суду восьмерик, братва на зоне подкормит, под какую-нибудь амнистию поможет попасть. Если же сдаст – считай, в расход.

– Кстати, о Верке. Она уже никакая, я «скорую» вызвал. Из нее сегодня свидетель, как из меня – водитель высокой культуры вождения. Пусть лучше подлечат, а то загнется неровен час, вообще с одним стволом останемся.

– Ладно, в случае чего в изоляторе очную ставку проведем. Давай дожидайся следака, объясняй ему все, пои, корми, хоть бабу подкладывай, но чтоб Вентилятора на трое суток закрыл. Я чуть погодя тоже ему нагружу, что есть команда всех подозрительных в тюрьму и надолго. Пусть не дрейфит, прикроем.

Предложение поить, кормить и бабу подкладывать не являлось пустой болтовней. Следователи попадались разные, порой упрямые и капризные. Особенно осторожно рекомендовалось обращаться с незнакомыми, новичками. Работали, конечно, и нормальные следаки, те, что «за совесть», но таких оставалось все меньше и меньше, наверное, в силу тех же причин, по которым все меньше и меньше оставалось порядочных людей во всей системе. И в милиции, и в прокуратуре, и в судах.

Следователь, являясь независимым процессуальным лицом, вообще находится на особом положении. Опер, каким бы гением ни был, избрать меру пресечения для подозреваемого не может, это входит в компетенцию следователя. Захочет следак – арестует, захочет – на подписку отпустит, захочет – вообще скажет, что улик мало, гуляй, друг. Он же независим. По закону. А что вне закона, так это никого не волнует. Что хотите, то и думайте. «Вы считаете, что я „на лапу“ взял, а я считаю, что человек может находиться на подписке, а не в тюрьме. Я ему верю! Он хороший! Пусть идет с Богом. Сейчас мое ПРАВО! Законное».

…Законное не законное, а брали не только деньгами. Мясом, коньяком, а один – даже йогуртами.

Да ладно б только взятки. Плахов знавал следователя, который решал судьбу подозреваемого, исходя из собственного настроения. Если у следака было прекрасное, бодрое настроение, он злоумышленника жалел и отпускал, если, наоборот, скверное, последнему ничего хорошего не светило. Настроение же служителю закона повышала обычная чашка кофе – стоило ему отпить бодрящего напитка, как у добряка появлялось желание прощать всех налево-направо без Разбора.

Плахов знал эту черту характера и, когда следователя вызывали в отдел, прятал все, что хоть Приблизительно напоминало кофе. Тот, походив, Постреляв по кабинетам кофейку и ничего не получив, становился мрачным, как грозовая туча. сверкал глазами и отправлял попавшегося гражданина на нары, что и было нужно Плахову. В случае же, когда опер считал, что человека не стоит арестовывать и ломать ему жизнь, в кабинете следователя ждала дымящаяся чашка, сахарок и булочка.

Да, если б публика хоть примерно знала, на каких тонких ниточках порой висят человеческие судьбы!.. Хорошо, что не знает.

Станция скорой помоши находилась в сотне метров от отдела милиции, поэтому машина по вызову Плахова примчалась довольно быстро;

Минут через двадцать. Врач, осмотрев Веронику, коротко скомандовал санитарам: «Носилки!» Плахов, услышав это приказание через приоткрытую дверь паспортного стола, попытался вмешаться:

– Э, секундочку… Какие носилки, она нам здесь нужна. Может, укольчик какой?.. Таблеточку?

– Бога ради, молодой человек. Пускай остается. Только будьте любезны расписку мне, что вы отвечаете за ее жизнь – У нее острый аппендицит при полном истощении организма на фоне наркотической абстиненции.

– Аппендицит? Только этого не хватало. И когда она оклемается?

– Недели через две после операции, как минимум. Это в лучшем случае.

– Куда ее?

– В первую городскую.

Появились санитары, переложили Веронику со скамейки на носилки.

Плахов вышел в коридор и немного постоял, глядя вслед процессии. «Было два-ноль, теперь два-один, но пока еще в нашу».

ГЛАВА 12

Рейтинг кандидата в градоначальники Аркадия Викторовича Боголепова заметно вырос благодаря успешно проведенной беспрецедентной акции с возмещением убытков обманутому народу. «Живые» деньги – самый могучий козырь в любой игре. Если перед ослом поставить ведро с бумагой и ведро с травой, то его раздумья нельзя будет назвать выбором, ибо результат очевиден и известен заранее. При этом осла не будут посещать мысли – откуда в ведре травка, где ее накосили и кто. Он схавает и попросит еще. Повернет свою серую морду к тому, кто угостил его.

Аркадий Викторович, будучи прекрасным знатоком человеческой натуры, позаботился о том, чтобы электорат, получив назад отобранные при нынешнем правительстве сбережения, не запил на радостях и в нужный срок пришел к урнам. Боголепов возвращал народонаселению половину, а то и треть суммы, обещая выплатить остальное после победы на выборах. Хочешь получить остаток – голосуй. Или не получишь. И ни один благодарный избиратель, со слезами радости на глазах пересчитывающий сладко шуршащие купюры, не откажет себе в удовольствии явиться за второй партией травки. И к урне прибежит, и весь двор за собой приведет. Психология – наука побеждать.

Кстати, во второй раз класть в ведерко травку вовсе не обязательно. Извините, кончилась травка. Колорадский жучок съел. Радуйтесь, что хоть половину получили, при старом конюхе и этого бы не увидели, как и собственных ослиных ушей. А будете возмущаться – отключим газ! Это теперь в нашей власти.

Боголепов не собирался останавливаться на достигнутом, ведь у соперников тоже есть головы, разбирающиеся в психологии, и неизвестно, какой трюк выкинут конкуренты. Тщательно изучив нюансы предыдущей предвыборной кампании, проанализировав все ходы и ошибки участников гонки, он весьма уверенно вел свой корабль к финишу, ловко обходя подводные камни и встречные течения.

Боголепов пробежал глазами передовицу свежего номера «Вечернего Новоблудска», остановился на хит-марафоне, составленном Артемом Карасевым по материалам независимого социального опроса, умиротворенно хрюкнул и сложил газету. На финишную прямую вышли два парусника. Полторы недели и…

Он должен оправдать «високое довэрие». Оказанное ему «високими» людьми, которых он уговорил сделать нужную ставку. Люди вложили в него деньги, люди ждут от него победы и мудрых, справедливых решений после. Они очень обидятся, если Аркадий Викторович займет хоть и почетное, но второе место. Он, правда, ничего и не гарантировал, есть, в конце концов, форс-мажорные обстоятельства и объективные причины. Другое дело, если он останется за чертой исключительно из-за собственной ошибки, собственного недомыслия или просчета. Люди в этом случае потребуют как минимум возвращения кредитов. А кредитов-то, положа руку на сердце, уже, в общем-то, и нет. Не в смысле что нет совсем. Они есть и вполне прекрасно чувствуют себя на счетах одной альпийской страны. Просто Аркадий Викторович посчитал лишним использовать их в предвыборной кампании, решив, что выиграет ее и так. К тому же у него был еще один источник финансирования, вполне гарантирующий победу…

Победу. Полторы недели. Пока никаких сбоев, полет нормальный, так держать.

Он встал из-за рабочего стола, откинул с окна пеструю деревенскую занавеску, выглянул во двор. Народ активно прибывал. Биомасса, из которой умный человек вылепит что угодно. Сегодня в актовом зале выступал народный целитель, профессор каких-то оккультных наук Даниил Стар, приглашенный Боголеповым для бесплатных сеансов. Целитель снимал с народа порчу, к заговаривал хвори, защищал от зомбирования, заряжал воду, а заодно изгонял дьявола. Народ шел активно, целитель был раскрученным и популярным. Аркадий Викторович оценил его талант еще на зоне, где тот мотал срок под псевдонимом Федя Сыроежкин за кражу зимнего пальто из магазина. В лагерной самодеятельности будущий чародей исполнял роль Офелии, а Боголепов – Гамлета.

Бабульки, осторожно неся в руках баночки с драгоценной заряженной водицей, уходили от Дворца культуры, с благодарностью оглядываясь на окна актового зала.

Аркадий Викторович прослезился. Стук в дверь оторвал его от созерцания лубочной картинки, кандидат задернул занавес и вернулся к столу.

– Да.

Охранник неуклюже доложил, что прибыл «ну, этот, блин, как его, в натуре… Руслан, во!».

– Просите.

Мухаев был неподдельно взволнован, и Боголепов решил не терять времени на церемонию приветствия.

– Плохие новости, Руслан? Помощник бросил свой саквояж на дореволюционную оттоманку, закурил.

– Вентилятора хапнули.

– Кто? За что? Когда? – Аркадий Викторевич выпалил три вопроса за десятую долю секунды.

– По Салтыкову хапнули.

– Уверен? Может, все же на чем другом?

Кандидат с хрустом сжал пальцы.

– Не на чем его больше хапать, да и информация железная. Он сейчас в северном изоляторе.

– Рассказывай!

– Утром, часиков в десять, я заезжал в «Коробок», он там был, выглядел совершенно спокойно, как всегда. По кофейку с ним дернули, о бабах потрепались. Анекдотики… В пять вечера мне звонок на «мобилу» от хорошего человека. Так и так, Сережу торпедировали с пушкой на кармане. Бригада по раскрытию убийства Салтыкова. Ни где, ни почему, человек не знает, но к вечеру обещал все выяснить. Я-в «Коробок», с пацанами покалякал. Где-то в полдень Сережа нарядился в спортивный костюм, сказал, что будет через три часа, и свалил на джипе.

– Уже вечер. Человек не звонил?

– Пока нет.

– Ладно, подождем. Все еще не так печально. В конце концов, он когда-то близко знал Леопольда, его могли просто вызвать для дачи показаний.

– Для дачи показаний людей вызывали каждый день, но ни разу не было объявлено, что убийство раскрыто, вернее, есть подозреваемый…

Неприкуренная сигарета выпала из распахнутого боголеповского рта.

– Как? Как раскрыто? Ты чего лепишь?

– За что купил, за то и продаю.

Возникла пауза, вызванная мучительным осмыслением случившегося. Боясь резкого перепада децибелл, а может, еще чего, Руслан перешел на шепот:

– Я пока даже предположить не могу, на чем его хлопнули. Сережа успокоил меня на сто процентов. Баба, которая была у Леопольда, на другой день утопилась в Блуде, нигде, абсолютно нигде Вентилятор не светанулся, пушка скинута…

– Пальцы? – тоже шепотом уточнил Боголепов.

– Я вас умоляю.

– Ты уверен насчет ствола? А насчет бабы?

– Я то же самое спрашивал у Вентилятора. Несколько раз. Сережа сказал, что, если я спросу еще раз, он заедет мне в грызло. Он, мол, профи и следов не оставляет. Я больше не спрашивал.

– Профи вонючий… Ни один настоящий профи так никогда не скажет, потому что нельзя быть вверенным до конца, оставил ты следы или нет. Петух он расфуфыренный, а не профи. Чувствую, ствол тот не скинут, да и баба не утонула… Ты сам труп видел?

– Мне больше делать не хрен, как на трупы глядеть. В газетах читал. Как раз пару дней спустя утопленницу под мостом нашли. Вентилятор зуб дал, что она и есть. А поди проверь… Ее, кроме него, никто не видел.

– Вот ведь…

Боголепов, будучи не в состоянии сидеть на месте, принялся шаркать ботинками по скрипучим половицам. Ну надо же так! Он только что рассуждал о всяких ошибках, просчетах, только расслабился – и на тебе! Получи сюрприз, откуда не ждали. И если что, здесь его, Боголепова, личная вина. Ссылки на какого-то дурня Вентилятора не прокатят, скажут – надо было найти другого, умного.

Так любовно, так мастерски воплощенная Комбинация может рухнуть из-за какой бестол-ковщины, нелепицы. Нет, нет, надо уметь искать лазейку из самого беспросветного тупика. Обратного хода нет. Так что хватит показывать свое волнение фраерам-подчиненным, надо взять себя в руки и спокойно продолжать дело.

– Вентилятор нигде не замазан как наш человек?

– Кроме «Коробка», нигде. Но он охраняет не только «Коробок», другие заведения тоже…

– А с тобой? Ты ж сам трепал, как торчал у него в офисе да водку с ним жрал в кабаках.

– Ну и что? Все это можно объяснить деловыми переговорами. У нас же не Нью-Йорк и не Москва, я с половиной города знаком. И не так много хороших охранных контор. Вот и общались.

– Это все замечательно, милый друг, но только в одном случае – если наш профи Вентилятор будет молчать, как рыба об лед. А ну заговорит? Или уже заговорил? Мент нынче без совести пошел, за ноги подвесить, что высморкаться. Это раньше манерничали. Ты знаешь, почему его повязали? Вот тогда сразу вспомнятся и офисы, и кабаки, и анекдоты о бабах… А там и на меня глаз косить станут. Убийство мне не пришьют, я. собственно, Леопольда не мочил, но тень упадет Мне такая реклама в самую жопу, особенно нынче. Кандидат путается с криминалом, ай-ай-ай… Газетчики в один момент раструбят, только волю дай. Значит так, у себя дома все как следует проверь. Еще раз, не торопясь. Чтобы никаких документов, касающихся наших отношений с Вентилятором. Кроме деловых.

– Да их и не было, – возразил Мухаев.

– А я говорю, посмотри! Не было, не было, а потом в какой-нибудь сортирной газетке народ видит фотку, где вы с Вентилятором сношаете шлюху в сауне. В два смычка! Дальше. Во что бы то ни стало свяжись со своим человеком, сегодня же. Засылай любые «бабки», но к утру мы должны знать, о чем Вентилятор лопочет. Само собой, пусть сделает все возможное, чтобы этого дурня вытащить. С его должностью это по силам… Найди Карасева, пускай будет готов написать статью о кознях органов. Пока все. И главное, держи меня в курсе. Что у нас завтра по плану?

– Встреча с избирателями в городском музее. Вот, кстати, цитаты по искусству. – Мухаев достал из «дипломата» несколько отпечатанных листов.

– К черту цитаты, обойдусь, на это народ не купишь, слишком умных боятся. Вызови машину, сегодня я не хочу таскаться по автобусам.

Руслан Григорьевич подхватил «дипломат» и, едва заметно кивнув, направился к двери.

– Да, вот еще… – окликнул помощника Боголепов. – Я ужасно не люблю непопулярных мер, но… Ты понимаешь… Кстати, как сыграли немцы с хорватами?

– Проиграли. Ноль-три.

– Расслабились старички, зазнались…

– Это все, Аркадий Викторович?

– Да, иди.

– Я позвоню вам.

В актовом зале завыли. Чародей Стар-Сыроежкин приступил к групповому изгнанию дьявола.

Витька Монахов замшевой тряпочкой аккуратно протер серебристую зигзагообразную эмблемку «опеля», поймал глазом блик и протянул ее покупателю.

– Вчера завезли. Прямо с Германии. Потому и стошечка. Фирма.

Пузатый бородач покрутил лейблу в толстых пальцах, зачем-то посмотрел сквозь нее на солнце.

– Сертификат есть? Я не лох, не кинешь. Левак небось?

– Говорю ж, фирма. – Витька нагнулся за столик, порылся в старом, тощем «дипломате»:

– Пожалуйста, сертификат.

Бородач развернул вчетверо сложенный замусоленный листок, придирчиво ознакомился с содержанием.

– А почему вот тут краски нет? – ткнул он в эмблему,

– Это технологический брак. Можно скинуть пятерочку.

– То-то. – Мужик вернул сертификат, достал пухлый лопатник, отслюнявил девяносто пять карбованцев. – Дураков-то нет.

– Давайте я в пакетик упакую, – услужливо предложил Витька. – Бесплатно.

Мужик покрутил приобретение, мотнул бородой и убрал лейблу в карман.

– Так донесу.

– Спасибо за покупку.

Гордый собой бородач неспешно направился к выходу с рынка.

***

«Конечно, дураков нет», – согласился мысленно Витька, пересчитывая деньги. Он тоже без сертификата не дурак торговать. Приходится за червонец покупать у Кольки Профессора. Профессор на своем компьютере за пять минут любой сертификат сбацает, хоть на космическую станцию «Союз», хоть на картину Римского-Корсакова «Грачи прилетели». С печатями, подписями и водяными знаками. Еще червонец – на саму эмблему. Пацанам больше и не надо, на косячок хватит. Они за ночь этих эмблемок с полмешка насшибают. Эту лейблу от «опеля» Витька уже по пятому кругу толкает.

Так что для умного человека не жалко и пятерочку скинуть. А иногда и десяточку. Для очень умного.

Монахов довольно усмехнулся, спрятал чистый доход в поясную сумочку и, воодушевленный успехом, принялся зазывать публику:

– Значки, значки. Автомобильные эмблемы любых марок. Гарантия качества, дешевые цены, поставка прямо с заводов-производителей, без посредников. «Форд», «опель», «мерседес», «тойота» и все что захотите! Возможны… – Сворачивай свой секс-шоп… Двухметровая тень тяжело опустилась на столик с товаром. Тембр голоса, кроме мордобития, никаких дивидендов не предвещал.

Витька запнулся на слове «скидки» и опасливо: покосился назад, в душе рассчитывая, что сворачивать шоп предложено соседу. Не угадал. Пара манерных тяжеловесов лучезарно смотрела на Монахова, небрежно разминая хрустящие пальцы, словно боксеры, ждущие сигнала гонга. Сразу захотелось упасть и сдаться. Вы мне, господа?

– Ага. Тебе. Пойдем-ка, парубок.

Конечно, можно было отказаться, сославшись на неотложные дела, больную бабушку, повестку в военкомат и тому подобное. Можно было просто свалить, прыгнув через стол, но тогда прощай, рынок. Можно было попонтоваться, понты дороже пистолета. Можно было. Но не нужно. Очень хотелось жить. Раскатают по рингу и ухо откусят. Витька узнал господ. Преловские холуи. Чук и Гек. Говорят, почки опускают с двух касаний.

– Мужики, какие проблемы? Может, здесь разберемся? У меня товар.

– Щас в жопу тебе твой товар засунем, петух. Витька загрустил и дрожащими пальцами принялся укладывать сертифицированный товар в спортивную сумку.

– Ты чо, дурик? – похлопал его по спине Чук. – Может, еще пописать сходишь? Или сигаретку скуришь? Никто твое фуфло не тронет. Эй, мужик, покарауль.

Стоящий рядом торговец, уловив обращение, дипломатично кивнул во избежание недоразумений.

Преловские бойцы, подхватив Монахова под руки, ловко выудили его из-за стола и, плавно покачиваясь, повели к светлому будущему.

Витька, конечно, догадывался, чем вызван визит молодых людей – гайдаровцев. Он задолжал Прелому за место. Ну, не то чтобы задолжал, просто не успел отдать. Собирался, собирался, но все как-то руки не доходили, а ноги не доносили. Месяца два, возможно, три. Когда должен, время летит ужасно быстро.

Витьку провели мимо лотков с товарами для видеопиратства – коробочками для фильмов, лазерными лицензионными наклейками-голограммами, чистыми кассетами. Своего видео-рынка в Новоблудске не имелось, но охватывать массы культурой необходимо, поэтому пираты арендовали кусок земли на стадионе. Тут же, в будке, производилась лицензионная продукция и раскидывалась по лоткам. Настоящие, «правильные» кассеты на рынок не допускались, а привозившим их умникам прокалывали колеса на машинах.

Монахов лихорадочно выдумывал причину своей забывчивости, но ограничение свободы передвижения препятствовало и свободе мысли. В башку, кроме волшебного «учил, но забыл», ничего не залетало. Теплилась надежда, что Пре-| лому понадобилась эмблемка на «мерсачок».

Чук и Гек обогнули конторку шефа и втолкнули Витьку в неприметную дверь с обратной стороны заведения. Прелый сидел в небольшой, уютной комнатке без окон, превращенной усилиями дизайнеров и ремонтников в довольно симпатичный офис. Ласково жужжал кондишен, ограждая хозяина от летнего зноя, рыбки в аквариуме снимали напряжение, а сладкая музыка из тюнера настраивала на лучшее.

Сам хозяин трудился за рабочим столом, щелкая пальцами по клавиатуре компьютера и делая пометки в журнале. Увидев вошедших, он положил «паркер» на стол и сложил руки на груди.

– Ага, господа, спасибо. Так, Виктор, секундочку…

Он отыскал нужный файл, щелкнул «мышью». Заурчал принтер, выводя в свет распечатку.

– Пожалуйста, ознакомьтесь, – Прелый извлек лист бумаги и протянул Витьке. – Вы задолжали казне шестьсот двадцать три рубля восемнадцать копеек – с учетом пени, набежавшего за два месяца. Это безобразие, господин Монахов.

Витька осторожно взглянул на ровные, аккуратные строчки необычного документа. Все точно. Сумма налога, время последней выплаты, проценты… Фамилия, имя, отчество. Домашний адрес. Безупречная штабная культура.

– Ведь вас же, Виктор, предупреждали, что надо быть аккуратным. Предупреждали?

– Я хотел отдать… Заходил как-то, тебя не было.

Чук приблизился к Витьке сзади и нанес короткий расслабляющий удар локтем в область поясницы. Монахов вскрикнул и рухнул на колени. Чук, не останавливаясь на достигнутом, легким движением руки опрокинул беднягу на ковер.

– Будьте любезны, Виктор, обращаться ко мне на «вы». Это во-первых. Во-вторых, если бы вы хотели, то непременно нашли бы меня, я бываю здесь почти ежедневно. Значит, не хотели. И я расцениваю это как попытку обмана. А нет ничего хуже, чем чувствовать себя дурачком. Надо очень четко различать, Виктор, кого можно динамить, а кого – нельзя. Господа, взыщите с Виктора долг.

Чук приподнял лежащего в трансе Монахова, а Гек перерезал кухонным ножом ремень поясной сумки. Кухонный нож не являлся холодные оружием, и Гек смело таскал его в кармане для самообороны от хулиганов. Распотрошив сумку, он высыпал бумажные деньги и мелочь перед Прелым. Тот отсчитал нужную сумму, спрятал ее в сейф, а остаток протянул Геку.

– Верните, пожалуйста, Виктору. Нам лишнего не надо. И выбейте чек. Мы, в отличие от некоторых, доходы не скрываем.

Гек швырнул сдачу уже приходящему в себя Витьке.

– Прекрасно. Имейте в виду, Виктор, что в случае аналогичного конфликта вас ждут более радикальные меры. Мы очень надеемся на обоюдовыгодное и, главное, честное партнерство. Вы согласны?

– Чо?.. – Монахов размазал рукавом кровь, текущую из рассеченной об пол губы.

– О, как здесь все запущено… Короче, падла сраная, еще раз «бабки» зажмешь, пидором сделаю и урою на хер! Понял, в натуре?!

– Да, – по возможности быстро отозвался торговец.

– То-то. Все, вали отсюда. Да, стой-ка. Ты, говорят, с ментами шушукаешься? О чем, не расскажешь, а?

Чук отпустил Витьку. Тот кое-как встал с пола, выпрямился.

– С какими ментами? С рыночными? Так с ними все шушукаются, – попытался оправдаться Витька.

Хрымс! Чук повторил трюк с локтем, и Монахов вновь оказался на ковре.

– Все, хватит. Еще пришибешь киндера. Уберите его отсюда. Так, Витьку вычеркиваем, – Прелый вернулся к клавиатуре. – Осталось шесть человек. Злостных неплательщиков. Уклонение от уплаты налогов преследуется по закону. Заплата и спи спокойно. До свиданья, Виктор.

«Быки» подхватили расслабившегося Монахо-а под мышки, протащили до дверей и придали скорение смачным пинком тяжелого ботинка фирмы «Поллини». Витька приземлился метра через три, упершись разбитым носом в щедро нагуталиненные кирзачи.

– О, товарищ старшина, це хто?

– Это мелкий нарушитель общественного порядка, к тому же пьяный. Вызывай буксир. Зашипела рация.

– «Невод», «Невод», я «Рыба», я «Рыба», как слышишь? Мелкий пьяный на рынке, как понял, прием.

Витька почувствовал, что поясная сумочка, зажатая в руке, вдруг вырвалась и взлетела вверх, оцарапав пальцы металлической застежкой.

– Шо, товарищ старшина, пусто?

– Да, потерял все где-то. Или вытащили. Пьяного обобрать ума не надо.

Сумочка заботливо вернулась в Витькину руку. Настроение у Монахова испортилось окончательно. «Козлы», – подумал он.

ГЛАВА 13

Следователю районной прокуратуры Паше Орешкину, служившему на вверенном посту четвертый месяц после окончания Новоблудского вагоностроительного колледжа, шел двадцать третий год.

Получив диплом, Паша вдруг понял, что строительство вагонов в родном городе – не самая доходная стезя, их, собственно, даже негде строить. Он недельку пострадал и в конце концов отправился на биржу труда, обещавшую молодому специалисту гарантированный кусок счастья. Среди предложенных занятий оказались вакантными следующие – воспитатель частных детей, медбрат и охранник в психушке. Но, увы, все они требовали соответствующих навыков и документа, подтверждающего наличие последних, поэтому Паша впал в отчаяние, осознав, что три предыдущих года совершенно напрасно выяснял, где в вагоне тамбур, а где сортир. Народу его исключительные познания совершенно не требовались.

Самое обидное, что диплом не избавлял его владельца от чувства голода. Кушать хотелось постоянно, растущий организм настойчиво требовал калорий, грозя забастовкой.

Проблема решилась почти случайно – тоскуя как-то в пивной, Орешкин встретил одноклассника, который проболтался, что в районной прокуратуре есть вакансия следователя. Товарищ, занимавший ранее эту должность, устроил распродажу вверенных ему вещдоков по бросовым ценам, после чего исчез в неизвестном направлении. Паша заинтересовался, он в душе считал себя специалистом по юриспруденции, недаром по пятницам смотрел детективный сериал «Коломбо».

Попытка – не пытка. Захватив свои вагоностроительные корочки, он отправился в управление кадров, где заявил о себе и своем желании пребывать в первых рядах борцов с мафией. Одноклассник Пашу не обманул, вакансия была, Даже не одна, публика с юридическими дипломами предпочитала адвокатскую практику, что больно сказывалось на кадровой политике в прокуратуре.

Пашу приняли по-доброму, с душой, правда, поинтересовались, был ли в техникуме курс Основ Государства и права и какова оценка кандидата. Оценка оказалась удовлетворительной, и Пашу зачислили в штат следователей. Костяк этого штата составляли два человека – Иван Федорович Изюмов, опытный, но в силу этого спившийся следователь, начинавший службу еще при Иосифе Виссарионовиче, и Анечка, студентка-практикантка юридического колледжа, находящаяся на шестом месяце беременности и планировавшая после окончания практики свалить в декрет. Поэтому явление Орешкина пришлось как нельзя кстати. На первых порах Пашу прикрепили к Ивану Федоровичу – для порядка и самосовершенствования.

В общем-то, Паша Орешкин был неплохим юношей, но в силу небогатого житейского опыта пока плохо различал оттенки тех или иных людских поступков, видя лишь черное или белое. Но, как говорится, наивность – не порок, она вылечивается с каждым новым синяком и выговорешником.

Паше положили оклад в полторы сотни американских денег, посулили квартальную премию и попросили работать честно, взяток не брать, следственных секретов не выдавать, предупредив о страшных последствиях. Паша пообещал быть честным и бдительным, хотя и так не помышлял о перечисленных проступках,

***

Попав под чуткое руководство Ивана Федоровича и выслушивая его удивительные воспоминания о старых добрых временах, Орешкин быстро освоил азы следственной практики. «Эх, – смахивая слезу с морщинистой щеки, качал головой Федорович, – где они, золотые годы? Что за менты пошли, что за прокуроры? С бандитами на „вы“; Адвоката, телефонные звоночки, передачки… Тьфу! Еще б они кололись. А у нас все кололись! Не было случая, чтоб не кололись! Адвоката?! Пальцы в дверь – херак, и весь тебе адвокат! Ну, твое здоровье…»

Федорович, несмотря на почтенный возраст, находился в здравом рассудке, твердой памяти и бурлил энергией.

К окончанию третьего месяца службы Паша научился заполнять бланки протоколов, и начальство посчитало возможным поручить ему расследование убийства Леопольда Салтыкова. Орешкин не возражал, тем более что дело было «глухим» и вся нагрузка по поимке убийц ложилась на оперативников во главе с Виригиным. Пару раз наведывался надзирающий прокурор, знакомился с делом, вращал зрачками, стучал по столу и бульварно обзывал Орешкина, грозя уволить к чертовой матери. Но не увольнял. Уволить легко, найти проблема…

Десять минут назад униженный и оскорбленный Паша вышел из кабинета районного прокурора и поплелся в свой кабинет, где его ждал Виригин. Федорович сидел за соседним столом, изучая заключение экспертизы о наличии у потерпевшей по изнасилованию следов жиро-потовыделений насильника.

– Ну? – Илья поднялся со стула.

– Как в танке, – Орешкин бросил дело на стол и достал сигарету. – Зажигалка есть?

– На, – Виригин дал прикурить. – Что значит «как в танке»?

– Никакого ареста. Максимум подписка о невыезде. За ношение пушки. А убийство, извините…

– Чего-чего? – не понял Илья.

– Я ни при чем, – Орешкин упредил бранную полемику, – я все объяснил. Как сумел. Но прокурор тоже объяснил. Какое убийство? Вентилятор пошел в отказ, заявил, что пистолет ему подсунули при задержании, а в убийстве сознался под влиянием психофизического воздействия Виригина.

– Какого воздействия?

– Психофизического.

– И когда он в отказ пошел? Вчера ж сидел ровно и не тявкал.

– С адвокатом пообщался. После и пошел. Верка в больнице, на протокол не допрошена, стало быть, пока не свидетель. Экспертиза, что из этого ствола Салтыкова пришили, еще не готова. Что предъявлять-то? Хочешь, иди к прокурору сам, пообщайся…

Виригин грустно переглянулся с Федоровичем. Тот усмехнулся и вернулся к пото-жировым выделениям. Все всё понимали без сурдоперевода. Чисто-конкретно. В очередной раз сработал жизненно важный принцип «А оно мне надо?» Надо прокурору брать на себя риск и подписывать санкцию на арест по такому скандальном делу? «Нет уж, господа, я до пенсии хочу спокойно досидеть. Вот соберете железные улики, тогда и приходите за санкцией. Дам».

А может, здесь замешан и другой принцип… Тонкий намек сверху или сбоку. Этого – отпустить. Очень просим. За ценой не постоим. А в случае отказа имейте в виду, что жизнь дается один раз. То-то дело оставили в районной прокуратуре… С районным прокурором гораздо легче общаться, нежели с городским.

Вот и уплыли улики… И Орешкину так спокойней, потому он перед прокурором и не рвал рубаху на груди. Тихо зашел, тихо доложил, тихо согласился и тихо вышел.

Возникла пауза, каждый думал о диалектике.

– Жалко, – тонко подметил Орешкин.

– Жалко у пчелки, пчелка на елке… Виригин лихорадочно соображал, что предпринять. Завтра в три у Вентилятора истекает трехдневный срок. Сейчас шесть вечера. Звонить начальству и жаловаться на прокурора глупо, прокурор независим и может послать подальше даже министра внутренних дел. А если дана установка «на свободу с чистой совестью», то и подавно пустое дело. В системе можно рассчитывать только на свои силы, если они, конечно, остались.

…Так, Верку сегодня же допросим, хоть под наркозом, хоть под эфиром, а протокол пускай подписывает. Это Плахов сделает. Вентилятор… С ним еще потолковать, узнать, кто это на него психофизическое давление оказал. Прокурор… Здесь сложнее. Если есть команда-просьба, то даже десять протоколов и чистосердечных признаний не помогут. Тьфу, может, лучше пойти водку квасить? Оно успокаивает.

– Сам-то что думаешь делать? – Илья посмотрел на Орешкина.

– Надо девку допросить, потом экспертизу дождаться…

– А потом Вентилятора вызвать по телефону из дома или из «Коробка». Он с такой радостью прибежит, аж вспотеет от усердия.

– Не, а что я-то могу? Я ж предлагаю, иди к прокурору, общайся!

– Я пойду, – неожиданно вызвался Федорович, бросив в стол заключение экспертов. – Давай дело. Есть у меня что ему сказать. Мне, бляха, за державу обидно… Я у этих говнюков никогда задницу не лизал и не собираюсь.

Чью задницу имел в виду Федорович, Виригин уточнять не стал.

– Давай, Федорович, попробуй, мы помолимся за тебя. Если что – бутылка как с куста.

Старый следователь вылез из-за стола, подошел к шкафу, открыл рассохшиеся створки, извлек «малек», закупоренный свернутой бумажкой, стакан, засохшую луковицу.

– Обойдусь… Адвокаты, они, конечно, ушлые, особливо если за деньги. Будьте здоровы.

Хлопнув одним махом стаканчик, Федорович закусил луковкой, убрал инвентарь в шкаф, после чего сунулся в сейф и достал тонкую папочку. Присоединив ее к делу, громко икнул, сунул в карман полинявшего пиджака пачку папирос и вышел из кабинета.

Виригин в предвкушении праздника потер руки, он почему-то не сомневался, что Федорович доведет дело до ума. Сняв трубку телефона, он стал звонить Плахову. Ни фига! За так бить по шарам старшего оперуполномоченного еще никому не позволялось!

***

– Можно, Анатолий Львович?

– Да, Иван Федорович, пожалуйста. Что по изнасилованию?

– Нормально все. Сама дала.

– Ну и славно. Это сразу чувствовалось. Сучка не захочет… Прекращайте дело.

– Да это со слов подозреваемого сама дала. А по жизни-то не сама. Стремно в подвале самой давать да со связанными руками. Мазохистка, что ли?

– Вот как? Хм… Оставьте-ка мне дело, я повнимательнее изучу.

Районный прокурор достал из висящего на спинке стула пиджака носовой платок и вытер вспотевший лоб.

– Жарковато сегодня. К дождю.

Аркадий Львович занимал свое кресло с полгода, после смещения предыдущего прокурора, который пошел на повышение. До этого Аркадий Львович, как водится, был замом, а еще раньше – следователем. Он увлекался поэзией и любил подекламировать позднего Шарля Бодлера.

– Я, Толь, вот что заглянул, – размеренно начал Иван Федорович, перекатывая между пальцами папиросу. – Ты чего санкцию на этого мокрушника не даешь?

– На которого? – удивленно-непонимающе спросил прокурор.

– Да на этого, – Федорович положил на стол дело. – Там ведь нормалек полный. Мало ли что он в отказ пошел? Первый раз, что ли? Его на одном стволе упаковать можно, без всякого риска. Не вменит суд мокруху, за ствол все равно сядет. Чего ты выкобениваешься? Заслали, может?

– Вы что себе позволяете? – нервно вспыхнул Анатолий Львович. – Если вы заслуженный работник, это еще не дает вам право делать всякие грязные намеки… Я не собираюсь перед вами отчитываться о своих решениях. Санкцию не дал и давать не намерен. Там все шито белыми нитками. Я знаю этого Виригина, он не только ствол способен подсунуть, но и целую бронетанковую дивизию. А как чистосердечные признания получаются, не мне вам объяснять. Я закон не нарушаю и другим не дам. Идите к себе и работайте.

– Да я, конечно, пойду, – стоптанным ботинком Иван Федорович пристукнул торчащую паркетину. – Но обидно получается. Толь. Ты про белые нитки Орешкину талдычь, а я-то все как сквозь стекло вижу. Либо дрейфишь, либо заслали. Ты не сердись, Толь, напрасно. Я что вижу, то и говорю, у меня выслуга давным-давно имеется, хоть завтра уволюсь. Да и годы позволяют. Не надо, Толь, людей за скотину-то держать.

– Я подозреваю, Иван Федорович, что вы приняли. Немедленно идите домой и ложитесь спать, иначе я напишу служебную записку в городскую прокуратуру.

– Ой, испугался… Ну принял грамм пятьдесят, так оно стимулирует. Трезво-нормость жизни. Закон, значит, блюдешь? Может, все же подпишешь санкцию, раз по закону?..

– Вас кто, Виригин послал? Так вот учтите и передайте, что я у него на поводу не пойду, как бы ему этого ни хотелось.

– Меня еще никто никуда не посылал. Нет, посылали, конечно, но я не шел. Потому-то и могу теперь говорить что угодно кому угодно. А то служебная записка… Хе-хе. На меня в свое время агентурные сообщения строчили. С кем спал, с кем пил, у кого брал. За одну такую бумажку четвертак давали. Да только мне до задницы было, потому что не брал. И сажал супостатов по делу…

– Послушайте… И не дымите здесь своим ужасным «Беломором», потом неделю не проветрить, – Анатолий Львович брезгливо помахал рукой, разгоняя едкий дым.

– Прости, разволновался, – Иван Федорович крючковатыми, сухими пальцами вмял окурок в пепельницу. – Я тут одну историю вспомнил. Чисто между делом. Очень такая смешная история. Я тебе ее расскажу, а потом действительно спать пойду, а еще лучше – на пенсию. Сколько можно? Пора на рыбалочку, поудить да внучат уму поучить, а то растут оболтусами, сплошные танцульки на уме. Все, все, не отвлекаюсь… Году эдак в позапрошлом, когда мы с тобой. Толя, в одном кабинете следачили, жил в Новоблудске паренек один. Да ты ж должен его помнить! Тезка мой, Ваня Сарафанов. Он же как раз по твоему делу и проходил. Да и в школе вы вроде вместе учились! Шебутной такой малый, вспомнил?

– Ну… – Анатолий Львович вновь полез за платком. – Обычное изнасилование. С отягчающими. И чего?

– Да ты мне тут про закон толковал, а в том деле с доказательствами-то похуже было, чем сейчас по Вентилятору. Ну, бляха, кликуха… Вентилятор.

– Нормально там было все. Его кровь нашли у бабы на платье, она ему морду расцарапала. А то, что он пьяный в говно был, дела не меняет. Водку меньше жрать надо.

– Ай, молоц-ц-ца! Действительно, полный ажур! И баба, Катька, кажись, Ваньку опознала, и кровь совпала, и рожа расцарапана. Воистину, сгубила водка человека. Он ведь, бедняга, даже до суда не дотянул, повесился в камере от обиды. Первый раз попасть в «хату», да с такой неавторитетной статьей… У парня ни одного ребра целого. Тут в петлю не то что полезешь – запрыгнешь. Ты вот, я гляжу, хорошо это дело запомнил.

– Я все свои дела хорошо помню, – торопливо ответил прокурор, давая понять, что ему надоели бредни выжившего из ума, да к тому же пьяного следователя. – И всякие истории мне слушать некогда.

– Да погодите вы, ваше преосвященство. Ты ведь, Толик, тогда, как Орешкин сейчас, к прокурору с делом ходил, санкцию просил.

– Ходил, потому что были основания. И получил, между прочим.

– Между чем? Хе-хе. Еще бы не получить, экспертиза – штука точная, не обманешь. Верно?

С этими словами Иван Федорович раскрыл принесенную им папочку и вытащил пару листов, сцепленных скрепочкой.

– Мой сын, не дай постели датских королей служить кровосмешенью и распутству… Вот она, родимая. Настоящая. С подписью, со штемпелем. Давай-ка почитаем, поинтересуемся.

Иван Федорович нацепил очки.

– Так, цифры пропускаем, в пролетарскую суть вникаем… Ага, вот. Выводы. «Направленные на исследование следы бурой жидкости, изъятые с платья гражданки Райман Е.М., являются кровью второй группы, резус положительный. Кровь, принадлежащая гр. Сарафанову И. В., относится к первой группе…» Тыры-пыры, тыры-пыры… Во как! Это, стало быть вовсе и не сарафановская кровь на Катьке-то была? А Ивана-то арестовали! Значит, то ли прокурор слепой, то ли я идиот. Как думаешь, Толик? Я идиот?

Анатолий Львович обильно увлажнился потом, еще раз промокнул лоб и выжал платок. Щеки порозовели, – видно, общение с коллегой вызывало раздражение кожи.

– Может, магнитные бури тогда налетели, или затмение луны приключилось, раз прокурор группы крови перепутал? Ан нет! Не было тогда ни бурь, ни затмений. Это хитрожопый следователь Толя затмение устроил, сунул в дело совершенно другое заключение. Где и группы совпадали, и резусы. Тип-топ. Ай, молоц-ц-ца! Глупо волноваться из-за каких-то там пятен. Будут пятна какие надо. А как следователь эксперта сумел уговорить, без разницы. Главное, что поехал Ваня Сарафанов в тюрьму. Выпить, конечно, Ваня любил, особенно на халявку. Как уж его к этой Катьке занесло? Чего он там у нее пил и сколько? Не известно. Проснулся, в итоге, с ширинкой расстегнутой да рожей расцарапанной. Катька сопли утирает горючие, а в дверь участковый стучит-барабанит. «Что, Катюша, случилось?» – «Да как же, Иванушка? Ведь домогался ты до меня грязно, а потом и вовсе надругался над девичьей честью. Трахнул, короче. Неужто не помнишь?» А Иванушка до того уставший был, что действительно не помнил. Участковый Ваню – в кандалы и в участок. Следом Катенька с заявлением. А потом и следователь Толя подключился, дельце возбудил. Такая, блин, вечная молодость.

Анатолии Львович больно переваривал услышанное – капельки пота, будто сережки, повисли даже на мочках прокурорских ушей. Его, как истинного любителя поэзии, не могло не огорчить услышанное. Особенно тот факт, что первое, настоящее заключение эксперта сейчас вдруг оказалось у этого старого козла.

А старый козел Иван Федорович не унимался:

– И чего это следователь Толя такое рвение проявил? Он все дела по изнасилованиям еще на начальной стадии разваливал – «сама дала!». А тут… Какого, спрашивается, члена? Как раз дело в нем, в члене. Ведь кроме того, что Толя с Ваней в одной школе учились, так еще и за одной и той же дивчиной бегали. А дивчина гарна взяла да и Ваню выбрала, не понимая, что страдает Толя и мучается душою. И ни на какие Толины уговоры не поддавалась, и слушать-то ничего не желала. Обидно стало Толе, что его, крупного следственного работника с отдельной квартирой, променяли на какое-то быдло из общежития. Не по-взрослому это, не по-серьезному. И стоит, наверное, раскрыть невесте глаза, кто есть на самом деле ее будущий супруг-избранник. Какой он маньяк-насильник. На первых встречных женщин кидается, просто Чикатило. Сексу – бой! Спасибо, Толя, спасибо, родной. Раскрыл ты мне очи мои затуманенные А Толя от радости, что так судьба повернулась, потерял голову свою находчивую да вот эту бумажку на столе и бросил без хоза. Нельзя такие бумажки без хоза бросать. Их глотать надо или, на худой конец, сжигать в пепельнице, а пепел в форточку выдувать, как Штирлиц делал.

– Это ты, значит, у меня по столу шакалил? – прошипел задетый за живое прокурор.

– Я не шакалил, а присматривал, как наставник. Нельзя в системе без призора да присмотра. И если б паренька в тюряге не задавили, эта бумажка бы еще тогда нашлась. Но… Преставился раб Божий Иван, царство ему небесное. Бумажка-то уже вроде как бесполезна для него, выкинуть ее да забыть. Но в нашем деле любая бумажка дороже свободно конвертируемых рублей. Я и приберег ее до лучших времен, как знал, что пригодится… Вот я и хочу сейчас вернуть ее тебе. Дорог шампунь к перхоти…

– Можешь свою сраку ею подтереть.

– Это ты, Толик, сгоряча, от досады, – все так же спокойно и размеренно продолжал Иван Федорович. – Можно, конечно, и подтереться, да испачкаться боюсь… Дело-то в архиве лежит, поднять не долго. И рассмотреть повнимательнее, что в нем за экспертизка. Да почитать, что там Катенька говорила. Кстати, а не с ней ли я третьего дня тебя в кабаке на площади приметил? Рыженькая такая, в белой юбчонке? И кабак ничего, из дорогих. ан вы, оказывается, в сотоварищах ходите? Дружба, никак?

– Хм… Ладно, давай по-деловому. Сколько хочешь?

– Чего? Денег, что ли?

– Что ли.

– Ты, наверное, Толик, главного не осознал. Не деньги мне, старому человеку, нужны. А раскаяние твое, глубокое осознание случившегося. Чтоб порадовался я за душу спасенную.

– Ты прямо апостол.

– Много повидал, Толик, да всякого. Как, к примеру, в Питере блокадном всю бригаду поваров к стенке поставили, потому что булочки к завтраку в Смольном недостаточно теплыми оказались. Я тогда совсем молоденьким был, несмышленым… Сам всяческих глупостей натворил. И теперь вот искупить хочу, чтобы перед Господом не с одними грехами предстать. Ты, когда до моих годков доживешь, поймешь. А в тридцать лет, конечно, только Христос не грешил. Так его за это и на крест.

Федорович еще раз громко икнул и открыл на нужной странице уголовное дело.

– Давай-ка, Толя, арестовывай Анохина, нечего ему на воле блудить. Не ошибешься. А улики – вещь наживная. Будет желание, будут улики.

Следователь развернул дело и положил его перед прокурором.

– Не морщи мозг, Толик, подписывай санкцию. Вон там, в верхнем углу.

Толика обуревали тяжкие думы. Подписывать санкцию было не ведено – не ведено жестко и решительно. Старшими товарищами по службе. Смотрящими и надзирающими. От настроения которых находилась в прямой зависимости карьера молодого прокурора. Ни карьеру себе, ни настроение им портить не хотелось.

Анатолий Львович, конечно, не знал всей подоплеки, но прекрасно понимал, что за Вентилятором стоят строгие дяди, которые совершенно не заинтересованы в раскрытии их маленьких секретов. Угораздило ж этих чудо-оперов Анохина тормознуть, да еще со стволом на кармане… Писали б лучше свои справки.

…И самое досадное, что уже пообещал. Сделать все возможное.

Федорович, наверное, догадался о терзаниях Анатолия Львовича.

– Ты, Толь, не шибко переживай, ежели кому пообещал. Тебя ж ведь завтра самого, чуть что, мордой в эту бумажку сунут. Почему, спросят, не подписал? Почему преступника не арестовал по всей строгости закона? Нехорошо. Напрасно. Стук прямо в темя – и нету Кука. Одни люди уходят, другие приходят, а что сделано, то сделано. Потом захочется исправить, ан поздно…

Анатолий Львович расстраивался все сильнее и сильнее – Федорович, несмотря на то что был пьяным, рассуждал трезво. И как оно может получиться? Старик совсем плох. Возьмет маразматик да и сунет эту чертову экспертизу какому-нибудь поборнику справедливости. А поборников, их хлебом не корми, дай только ближнего в асфальт закатать. Объясняй потом на нарах, что вовремя бумажку не порвал и ею враги воспользовались.

Из двух зол…

Матюгнувшись в душе и от души, Анатолий 1ьвович взял со стола ручку и вывел в углу постановления на арест свой автограф. Правда не размашисто, как обычно, а стеснительно мелко.

– Ай, молоц-ц-ца! – похвалил прокурора Иван Федорович. – Чувствую раскаяние и авторитетность поступков. Приятно, когда в человеке видно не прокурора, но человека.

Он поднялся, захлопнул дело.

– Экспертизу! – напомнил бдительный Анатолий Львович.

– Ах да, пожалуйста. Больше не бросай, чай не фантик от жвачки…

Вернувшись к себе, Федорович первым делом ринулся к шкафу и принял за победу.

– Порядок, Федорович? – нетерпеливо спросил Виригин.

– Юноши, у вас таблеток от голода нет? Закусить бы. – Федорович порылся» в шкафу, но, видно, запасы закуски иссякли. – Эх, молодежь… Конечно, порядок! Не было б порядка, я бы не вернулся. Что ж ты, Паша, нормально не объяснил Анатолию Львовичу всю ситуацию?

– Да объяснил я…

– Как же объяснил, когда он ни про ствол, ни про Верку ничего не слышал. А как услышал, аж ручку у меня из рук выхватил, пальцы от радости ходуном ходили. Ой, он от счастья колотуху забыл поставить, а я-то, старый дурень, не напомнил. Сходи еще разок, потревожь малость. А заартачится вдруг, напомни про дело братьев Токаревых – от моего имени, конечно. Он тебе весь лист печатями разукрасит.

ГЛАВА 14

– Лет двести назад в Италии жил один художник. Жак Линне, кажется. Он был очень похож на одного разбойника, которого ловила полиция. Очень сильно похож. Кое-кто донес, его и арестовали. Посадили в тюрьму. Он клялся, что никого не грабил и не убивал, но никто не верил, и его ждала виселица. Тогда в ночь передо казнью он попросил у охранника угля и нарисовал на стене портрет Мадонны – такой великолепный, что охрана, пришедшая утром за Жаком, застыла от восхищения. Линне поверили и отпустили на свободу, судьи посчитали, что человек, рисующий такие картины, не способен совершить преступление.

– Да? – Плахов скептически посмотрел на Настю. – А вдруг он все же того, грабил? А жить захочешь, не то что Мадонну нарисуешь, самого Майкла Джексона изобразишь.

– При чем здесь Майкл Джексон?

– Мадонну-то нарисовал.

– Да ну тебя… Никого он не убивал, а то, что сделал, – настоящее чудо.

– Тоже мне чудо, – рассмеялся Игорь. – Вот у нас как-то такой чудило попался. Двоих замочил. Так никаких картин этот урод не рисовал.

Заслал следователю через адвоката десять тонн и спокойно вышел на подписку о невыезде без всякого угля. Вышел и не вернулся. До сих пор где-то ходит. Так и твой Линне, наверное. А картинка на стене – так, предлог, для блезиру…

– Ты законченный циник, – обиделась Настя.

– Можно поспорить, – возразил Плахов, – но не хочу. Был бы я циником, плыла бы сейчас твоя сестрица где-нибудь в низовьях Блуды, а Вентилятор вместо камеры сидел бы в кабаке и жрал судака в тесте, вместо макарон с тараканами.

Настя помолчала немного, допила вино, а потом серьезно спросила:

– Ты уверен, что все в порядке? С Вентилятором? Того-то за десять тысяч отпустили…

– Не терзайся, Анастасия, прорвемся. – Игорь разлил остатки вина по фужерам и убрал бутылку со стола. – Скотланд-Ярд всегда стоял на защите семьи Баскервилей. Никуда наш дружок не денется. Будь он трижды Пикассо и четырежды Лючано Паваротти. За любовь!

Вино, купленное в ларьке, слегка отдавало марганцовкой, несмотря на многочисленные нашлепки, голограммы и печати на бутылке.

– «Шанель номер пять». С элементами жидкости для снятия лака. Закусывай, – Плахов кивнул на тарелку с нарезанными огурцами.

– По-моему, нормальное вино.

– Вскрытие покажет. Ты чего какая-то утомленная? Да не переживай, говорю. Верку охраняют, я договорился с шефом – даже если художник через адвоката весточку корешам залет, чтобы те сестру твою обработали, не беда. Их самих так обработают, в соседней палате лягут.

– Игорь, а ты бьешь людей? Ну, я имею в виду, на работе?

– Опца-дрица… – Плахов удивленно посмотрел на Настю. – Это мы к чему?

– Сама не знаю. Не представляю тебя…

– В роли инквизитора, – закончил Игорь.

– В общем, да.

– И напрасно! Допрос без пытки, что игла без нитки.

– Да я серьезно спрашиваю…

– Бить или не бить, вот в чем вопрос. Я серьезно и отвечаю. У меня даже книга в кабинете есть – каталог пыток и казней. С картинками. Я строго по ней работаю, а ты что хотела? Чтобы я личным обаянием бандюг раскалывал? Так обаяния моего минут на десять хватает, потом лезет гнилая сущность.

– Меня только не бей, если попадусь.

– Тебя – не буду! Мне с тобой еще жить. К слову, был у нас опер один, Ленька Косорот. Такой же, как я, отмороженный, даже еще покруче. Любил он дубиной где надо и где не надо помахать. Прозвище у него было Великий Немой. Жутким косноязычием страдал, двух предложений связать не мог. Поэтому говорил он мало, предпочитал, когда люди сами рассказывали, а еще лучше – писали. Одну фразу, правда, он постоянно бубнил: «Что нужно сделать, когда не помогает паяльник? Нужно взять еще один паяльник». Ногти, конечно, не вырывал и зубы напильником не стачивал, но допрашивал с пристрастием регулярно. На чем и спалился.

Припечатал как-то гражданина к стене, а стена хлипкая оказалась, давно на ремонт напрашивалась, не выдержала… Прямо контур в ней и остался. Гражданин потом с претензиями в контрольные органы помчался, Леньку быстренько на гражданку списали, а отпечаток закрыли сейфом. Кстати, ту стену до сих пор так и не починили. Но не суть.

Остался Косорот без средств на жизнь, запил с горя. Ничего, кроме дубинки, в руках отродясь не держал. Только хотел пропадать, но повезло, встретил приятеля-журналиста. Тот услышал про беду и говорит: «Давай к нам, в газету. В отдел криминальной хроники. Как раз сейчас вакансия есть. Ты и тему хорошо знаешь, и связи в ментовке остались. Получать будешь не меньше – это по крайней мере». А Ленька и отвечает: «Я бы с радостью, но ведь не то что писать, я и говорить нормально не умею, какой из меня журналист?» – «Да ерунда, это не главное. Никто сразу профессионалом не становится. А работа наша с твоей прежней схожая. И там, и там один результат – статья».

Подумал, подумал Ленька и согласился. Журналист его редактору отрекомендовал как надо, мол, давно человек пишет, но пока нигде не публиковался. Зачислили Косорота в штат, редактор ему первое задание дает: «Поезжай к одному крупному товарищу и возьми у него интервью на тему криминала в нефтяной сфере. Это сейчас очень актуально. Товарищ много должен знать, он сам, по имеющейся у нас информации, в криминале по уши. А после статейку напиши. Желательно к понедельнику». – «Ладно, – отвечает Ленька, – напишу».

В тот же день позвонил этому нефтянику, а тот – «у меня времени нет на всякие глупые интервью, я, мол, не эстрадная звезда, а крупный предприниматель». Ленька выслушал спокойно, Посочувствовал, попрощался, а потом повесточку выписал: «Прошу явиться тогда-то, туда-то, иметь при себе паспорт. В случае неявки будете доставлены приводом». Удивительно, но мужик пришел – наверное, узнать решил, с каких это пор в редакцию газет по повесткам вызывают, да возмутиться справедливо.

Не знаю уж, как он возмущался, но когда редактор решил заглянуть в кабинет, посмотреть как новый журналист работает над статьей, то увидел весьма душевную сцену. Рядом с подоконником, одной рукой пристегнутый к батарее, сидел какой-то позеленевший дядька и свободной рукой писал что-то на листе бумаги. Ленька же расхаживал по кабинету гоголем, покручивая в руках ментовскую резиновую дубинку – оставил себе на память о службе в органах.

Редактор не понял сначала, что такое творится, задал вопрос на отвлеченную тему: «Когда, Леонид Семенович, статья готова будет?» Леонид Семенович к пристегнутому подошел, через плечо заглянул и отвечает: «Минут через пятнадцать-двадцать. Да тут и не на одну статью хватит, ту целый букет! Товарищ коммерсант пишет слабовато, зато фактура классная!»

Конечно, после этого Леньку из газеты турнули, он сейчас магазин элитного женского белья охраняет. Но статью напечатали. Про нефтяной бизнес. Почти один в один, с незначительной редакторской правкой. Не знаю, имела ли статья читательский успех, но прокуратуре она понравилась. Автора арестовали, возбудив уголовное дело. Статья называлась: «Явка с повинной, или Король бензоколонки». Ну что, я тебя не утомил. А то если заскучала, давай еще «Шанеля-муската» возьмем.

– Нет, не хочу…

Плахов поднялся и задернул занавеску. По коридору общаги с визгом промчался табун – соседские дети играли в «мафию».

Игорь взял чайник.

– Посиди, я сейчас.

На кухне к нему подошел Вадик из седьмой комнаты, шестилетний пацан.

– Дядя Игорь, а Сережа когда вернется?

– Не знаю, Вадик, – растерянно ответил Плахов. – К школе. Наверное.

– У меня его «Киндер». Вот, – Вадик протянул маленький автомобиль из «Киндер-сюрприза». – Просто у меня такой уже есть. Передайте Сереже.

– Да, Вадик, хорошо.

Игорь с минуту постоял у плиты, глядя в пустоту, затем очнулся, положил игрушку в карман рубашки, выключил газ и вернулся в комнату.

***

Паша Орешкин бегло осмотрел стол, проверяя, не забыл ли чего, захлопнул «дипломат» и крикнул матери, возившейся на кухне:

– Ма, я поехал. Будут звонить – я целый день в конторе.

Паша жил с родителями, на свою жилую площадь перспектив пока не было. Жениться не хотелось, дурное дело – не хитрое, гулять-плясать – это пожалуйста, но под венец – Боже упаси. Все его приятели, разменявшие свободу на мнимое счастье, теперь при каждой встрече плакались, вспоминая беззаботное холостяцкое Бремя. Не слушались, а теперь ползают с колясками по двору да охают.

Сегодня Паша встал пораньше, еще раз прочитал текст обвинения, которое собирался предъявить Вентилятору. Это был Пашин дебют, первый арест, и облажаться не хотелось. Тем более что адвокат у Анохина – юрист с двадцатилетним стажем, значит, будет цепляться за любую не правильно поставленную запятую. Поэтому весь вчерашний вечер Паша потратил на муки творчества, используя краткие указания Федоровича, справочную литературу и орфографический словарь. Естественно, что обвинение Орешкин предъявлял только по факту незаконно носимого ствола – убийство Леопольда Салтыкова ничем, кроме признания, пока не подтверждалось, да к тому же Анохин от него отказался.

Часть материалов дела Паша взял домой сейчас положил в «дипломат». Постановление на арест тоже было здесь. Виригин вчера снял с постановления ксерокопию, чтобы обрадовать Вентилятора и, воспользовавшись «хорошим» настроением заключенного, попробовать раскрутить его на заказчика.

Федорович тоже обещал приехать на службу пораньше, чтобы прочитать Пашино творение, выявить недочеты и ошибки. Затем предстояло отпечатать шедевр на машинке – пожалуй, наиболее сложная часть работы. Печатал Паша пока медленно, одним пальцем, а уложиться надо было к трем часам, после чего следовало бежать в изолятор и совершать таинство обряда. Вечером еще к зубному, не забыть бы номерок…

Паша бросил в «дипломат» приготовленные матерью бутерброды, щелкнул замочками и с Богом отвалил.

Погода по-прежнему радовала невыносимой жарой, даже утром на улице было душно. На пляж бы, да с девчонками… А тут потей в кабинете, парь мозги. И чего его понесло в прокуратуру? Во всем Коломбо виноват. Как там все красиво, никакой писанины, никаких санкций. Ходит себе мужичок, улыбается, с полуоборота всех раскалывает.

Паша пересек тенистый двор, направляясь к арке, ведущей на проспект. У помойки урчала старенькая «пятерка» с мятым крылом. Мужик в очках ковырялся в моторе, ворча и страдальчески морща лоб. Заметив Орешкина, он выпрямился и окликнул следователя:

– Парень, будь другом, давани газок. Карбюратор ни в жопу, никак не отрегулировать.

– Вообще-то я спешу… – на ходу ответил Паша. – Извини, батя.

– Да секундное дело, – настаивал водитель. – Я тебя подброшу. Куда тебе?

– На Гагарина.

– Почти по пути, я на аллею Партизан, выручи.

Паша прикинул, что ему действительно по пути, притормозил, поставил «дипломат» на землю и сел за руль.

– Давай потихоньку. – Мужик склонился над капотом, ковыряясь в карбюраторе. – Еще, еще… Стоп. Порядок. Сейчас поедем, спасибо.

Паша пересел на пассажирское сиденье, а водитель вытер руки об ветошь и закрыл капот.

– Фу, ну ведро. Черт дернул «копейку» продать… Каждый раз такая задница!

Пару раз газанув, мужик посмотрел на приборы, матюкнулся и дал задний ход. Включил приемник.

– Для слушателей «Кислотной волны» передаем прогноз погоды. Сегодня в Новоблудске ожидается повышение температуры до 35 градусов. За последние сто лет это рекордная отметка. Что было раньше, сказать не можем, не засекали…

«Ого, – подумал Паша, – спарюсь в кабинете…».

Ничего другого он подумать не успел. Изображение перед глазами вздрогнуло, рассыпалось на миллион искрящихся осколков, звук пропал, сменившись сверлящим гулом. Секунду-другую жуткая боль разрывала голову, но после все пропало, и Паша почувствовал себя значительно лучше. В том смысле, что вообще перестал чувствовать что-либо.

***

« – Первый раз я столкнулся с органами пять лет назад. Тот день помню как сейчас. Прогуливаясь по набережной Блуды, я обдумывал строфу, ведь в ту пору увлекался поэзией, писал стихи, даже публиковался. Вдруг ко мне подлетели люди в масках, сбили с ног, порвали вечерний розовый костюм и заковали в наручники. Ничего не объясняя, отвезли в Северный райотдел внутренних дел, где в присутствии подготовленных заранее понятых изъяли из моего кармана пистолет кустарного производства. От возмущения я не сумел сказать ни слова, но мне, собственно, и не позволили говорить, затолкав в камеру. Вероятно, пистолет подсунули мне в машине. Находясь в шоке, я не давал себе отчета в своих действиях, подписывая все подряд. Хотя папа всегда наставлял меня ничего не подписывать.

– В связи с чем вам могли подложить оружие?

– Я подозреваю, что своими стихами мог за тронуть весьма влиятельных лиц, которые и дали органам команду взять меня. Ведь ничем другим кроме поэзии, я тогда не занимался. Кстати, по еле задержания мне не вернули две золотых цепи, «мобилу» и лопатник с деньгами, где-то тонны три там было, американскими…

– И чем же закончилась для вас эта провокация?

– Увы, она не закончилась, а только началась. Мне дали два года лишения свободы. Общий режим, зона… И обиднее всего то, что пострадал я за правду. Освободившись, я вернулся в родной город, но моя вера в людей не ослабла, и я еще надеялся на торжество справедливости. На зоне я много писал, составил целый сборник. сонетов, посвященных родному краю, и намеревался издать его. Друзья встретили меня конкретно, подарили джип «чероки». Но не прошло и двух дней, как я опять оказался за решеткой.

– Что случилось на сей раз?

– Я купил торт, цветы, сел в подаренный джип и поехал навестить любимую женщину, которая ждала моего возвращения, верила и любила. Но мне не суждено было увидеть ее и обнять. Вновь люди в масках, наручники, камера… Опять Северный райотдел.

– Что вам подложили и почему?

– На этот раз в джипе обнаружили два автомата Калашникова и несколько гранат, а в моем пиджаке оказался пакетик кокаина. Причины? Они очевидны. Человека, хоть раз попавшего в поле зрения нашей милиции, не оставят в покое до конца дней. Слишком многим не дает покоя то обстоятельство, что судимый – и вдруг на свободе. А то, что я кого-то там убил, – чистый оговор и фабрикация. Возможно, кто-то боялся публикации моего сборника, страшился разоблачений, а поэтому вновь дал команду.

~ Вы, как я вижу, даже в неволе продолжаете работать.

– Да, бумага, ручка постоянно со мной. Я не теряю присутствия духа, по-прежнему верю в справедливость и продолжаю писать стихи.

– Вы не могли бы что-нибудь прочесть нашим читателям? Из последнего…

– С удовольствием. Вот, пожалуй, это… Лирика.

Над Блудой-рекою закат настает,

Идет на работу, конкретно, народ.

Машет дубинкою мент на посту,

Еду на стрелку я по мосту.

Пасутся стада, блин, на том берегу,

Вернусь ли, в натуре, сказать не могу.

Кружится над миром опять воронье,

И целится киллер, блин, в сердце мое…

– Прекрасно, Александр. Желаю вам от всей души справедливого, мудрого судейского решения, новых творческих успехов и веры в добро.

– Спасибо.

…Евтушенко как-то сказал, что поэт в России – больше чем поэт. Еще раз убеждаюсь в справедливости этих слов. Наверное, кто-то из вас содрогнется, прочтя трагическую исповедь Александра, кто-то сожмет от боли кулаки. Да, с какой беспечностью мы разбрасываемся нашим культурным достоянием, с какой легкостью кованым милицейским сапогом втаптываем в грязь собственную национальную гордость. Доколе? Пишите, пишите нам, что вы думаете по этому поводу. Нельзя оставаться в стороне, ведь завтра любой из нас может оказаться на месте Александра. Спецкор Артем Карасев».

Плахов дочитал газету, сунул ее в папку и выглянул в окно автобуса. Стихи запали в душу, особенно строчка про мента на посту. Ведь он не просто стоял, как столб, он махал дубинкой. Это не могло не волновать. А киллер? Трагедия.

Автобус медленно переполз через тот самый мост, по которому ехал на стрелку лирический герой, и затормозил на остановке. Игорь возвращался из больницы. Тоже в лирическом настроении. Допросить Веронику так и не удалось, похоже, что вместо аппендикса ей удалили часть мозга, отвечающего за память. Впрочем, врач успокоил, заверив, что через недельку с памятью будет полный аншлаг. Восстановится. А сейчас конечно… Удивительно, что она имя свое помнит.

«Лучше бы она вспомнила, как Леопольду отраву в кофе сыпала, а имя, если что, новое придумаем. Не принцесса, в конце концов…» – думал Плахов, глядя на плывущие за окном дома.

Игорь поднялся, протиснулся к дверям, мельком взглянул на хронометр. Полчетвертого. Орешкин, наверное, уже в изоляторе, арестовывает Анохина. Ильюха вчера вечером ходил к Вентилятору, но чем закончился разговор, Плахов не знал. С утра Игорь мотался по заявкам, в два отправился в больницу к Веронике. Настя утром осталась в общаге, чтобы провести генеральную уборку жилища отшельника.

В дежурке Плахова кивком поманил зам по личному составу. Когда опер подошел, зам ткнул в верхнюю пуговицу плаховской рубахи и приказал:

– Расстегни.

– Это еще зачем?

– Ну расстегни, расстегни, говорю. Игорь на всякий случай огляделся по сторонам, ожидая подвоха, но, не заметив ничего подозрительного, расстегнул пуговку. Зам, слегка наклонившись, заглянул за ворот, рассмотрел грудь опера, выпрямился и сделал пометку в блокноте.

– Все, застегивай.

– Чего это он? – вполголоса спросил Игорь у дежурного, когда зам ушел к себе.

– Телеграмма из управы пришла – составить списки всех сотрудников, имеющих цепочки.

– Иди ты!

– На, смотри, – дежурный протянул оперу листок. – Реальная фенька.

Игорь пробежал феньку глазами, бросил на стол.

– Так тут про другие цепочки сказано. Те, что «ксиву» к порткам крепят. Вон же: «В связи с участившимися случаями утраты служебных удостоверений прошу предоставить списки сотрудников, имеющих цепочки».

Дежурный развел руками:

– Мне по фиг. Хоть про цепочки от унитаза. Я телеграмму передал, а дальше начальство само пускай разбирается.

– Виригина с управы не видел?

– Бегал с полчаса назад, потом вроде на улицу вышел.

– Подождем. – Плахов взял свежие материа лы и отправился к себе.

Мумий Тролль и Безумный Макс гонялись компьютерных машинах, оттачивая водительское мастерство. Лидировал Макс.

Виригин объявился в начале пятого, влетев в плаховский кабинет огнедышащим змеем, круша все, что попадется под руку, изрыгая пламенные струи ядреного мата. Наконец он сложил крылья, приземлился на стул и коротко выразился по существу дела:

– Все, проорали!

– Чего?

– Не чего, а кого! Вентилятора! Я этого змееныша Орешкина удавлю вот этими чистыми, непорочными руками! Пидор гнойный, салобон дешевый…

– Ты не рычи. Что стряслось?

– Я с Орешкиным вчера все обговорил, все разжевал и растолковал. В два он должен был в изолятор причесать, к козлу этому. С обвинением по стволу. Федоровича еще попросил подстраховать. Я с утреца в Главк, к себе поехал, с бумагами разбираться да рапортину на отпуск подписать. То-се, с мужиками потрепался, закусить сходили в «Погребок», а в начале четвертого решил в изолятор брякнуть, узнать, как у Орешкина дела. А мне этот урюк дежурный лепит: «Орешкин до трех не объявился и не позвонил, а стало быть, в соответствии с законодательством я гражданина Анохина выпустил на свободу».

Я не въехал сначала, шутит, думал. «По какому закону? Что ты гонишь? На него санкция есть». А этот непрошибаемый: «Ничего не знаю, хоть десять санкций. Семьдесят два часа прошло – счастливого пути. Я в тюрьму сесть не хочу из-за вашего раздолбайства. Твой Орешкин мог бы позвонить и предупредить, что задерживается. Я б часок-другой подержал, рискнул, Да и то…»

Короче, плюнул я, «тачку» у руководства взял и пулей в изолятор, на месте ситуацию выяснять, да толку-то… Перелаялся с этими мудаками. Уперлись, как бараны, – инструкция, инструкция, проверка приедет, кому отвечать? Я их спрашиваю – да хоть раз в жизни приезжала? Не приезжала, а сегодня возьмет и приедет. Тоже мне, поборники законности, ссут кипятком из-за любого пустяка. Ты раньше слышал, чтобы кого-то без следователя отпускали? Да никогда такого не было! И сутки, и двое передерживали, никаких проблем!

Игорь не знал, что ответить. Тупо глядя на Виригина, он наконец буркнул:

– А может, пошутили?

Ничего другого в голову просто не приходило.

– Хороши шутки на третьи сутки. Бля, на крайняк позвонили бы, цирики пархатые, предупредили бы, что выпускают. Мы бы Вентилятора хоть встретили да в нашу камеру посадили, пока Орешкин не объявится. Так нет же – по-тихому, по-тихому. Лети, Карлсон, к себе на крышу.

– Ты Орешкину звонил?

– Еще как! Федорович сказал, что с утра юноша не объявлялся. И дома нет, мамаша говорит, на работу ушел.

– Что делать будем?

– Да хрен его?.. Так обосраться перед отпуском! Теперь и не погуляешь!

Виригин в отчаянии поддал ногой упавшую со стола пачку сигарет.

– Как последних лохов обули! Просто по-детски! И кто обул?! Свои же!

– Ты думаешь, в изолятор команду дали?

– Да не думаю! Уверен. Никакой цирик не возьмет на себя ответственность выпустить убийцу. А теперь, черти, все на инструкцию и закон валят! Что за страна, мать их всех задери! Ты-то бабу допросил? Верку?

– Бесполезняк. В экстазе Верка, поет одну и ту же песню – я ворона, я ворона…

– Чего?

– Ворона. Как ее допросишь?

Затрещал телефон. Плахов схватил трубку.

– Да. Да, здесь. Так… Где?! Ну шиздец!.. Хорошо, хорошо, все поняли. Давай, мы на месте.

– Что еще там? – спросил Илья.

– Засаду в Марьиной роще перебили. В области нашли Орешкина. На берегу Блуды. С черепно-мозговой, в отключке. Без документов, без денег. Сейчас в больнице под капельницей. Случайно опознал больной какой-то. Федорович звонил, он подъедет скоро. Прокурор в больницу рванул.

– Жить будет?

– Не спросил. Раз сразу копыта не откинул, выживет. Федорович сказал, что дело по Вентилятору с Орешкиным было. Правда, кое-какие материалы остались…

– Ну, пошла плясать губерния! Это ж все, что нажито незаконным трудом… Лихо ребята шуруют, только успевай в «скорую» звонить.

– Знать бы, какие ребята… Виригин ядовито улыбнулся.

– Они сейчас первым делом Вентилятора загасить должны, а с их-то ловкостью… Так что зря он с кичи слез. Сидел бы на нарах, стихи писал.

– Ты тоже статью читал? Карасевскую?

– Я не читаю, не умею, знаешь же. Они все пишут. Мне вчера Вентилятор наколочку в камере дал на ребят.

– Он же в отказе…

– Это для Паши Орешкина он в отказе. А у меня не очень-то поотказываешься. Сначала я ему, конечно, постановления партии бац на стол. Пляши – письмо! Видел бы ты, что у него с Рожей стало. Волосы – карандашами, ручонки затряслись, глазик задергался. А я усугубляю: «Не валяй дурака, Америка! Твоим корешам ты наименее интересен, особенно если „бабки“ за Салтыкова получить не успел. Не успел ведь?» Точно. Чувствую, что не успел. «А если ты и знаешь что лишнее, так в камере тебя задавить гораздо удобнее и приятнее, нежели на воле. Упадешь ночью с нар и квакнешь от сердечной недостаточности. Никакой подгузник не поможет. Одно счастье – от СПИДа не умрешь. Доходит наконец до твоих плесневелых мозгов, почему прокурор санкцию подписал? Думаешь, на идейных началах? А „мерсак“ его видал? Наверное, на идейных началах купил. А он взял и подписал! Ну, дошло наконец?!»

И легонько ладошкой по затылку его – стук. Чтобы из застоя вышел да соображал.

«Давай, – говорю, – без протокола, выкладывай, что знаешь, не так обидно будет. Хотя… Чего мне тебя уговаривать да убеждать? Ты мне, в общем-то, тоже неинтересен. Чистосердечное твое – в деле, пушка вот-вот с экспертизы придет, Верка допрошена с подробностями, санкция подписана, так что отдыхай, Вентилятор, крути пропеллеры, все равно не улетишь. Глумился я над тобой, значит?.. Так я над всеми глумлюсь, уж второй десяток. И, как видишь, успешно. А ты пока разминай, тренируй поясничку. Поставят тебя завтра в „хате“ в позу оленя, пьющего из ручья, и пройдутся по очереди. Весь вечер на арене ручной Вентилятор со своей задницей!»

Тут парнишка стал совсем плох, я даже испугался, не переусугубил ли? Но нет, поскрипел он зубами, поплевался, ну и выдал тайну золотого ключика.

Виригин подвинул стул поближе к Плахову.

– Ты только пока никому… Как оно теперь все обернется? Следаков внаглую стали мочить, ребята бескрышные. Вентилятор, конечно, тоже всего не знает, ну, если не врет. Его на мокруху какой-то Руслан Мухаев подписал. Не слыхал про такого?

– Нет. Бандюган?

– Помощник Боголепова, кандидата в мэры. Который «бабки» народу раздает да в автобусе ездит. «Коробок» он еще открыл.

– Да, знаю, на каждом столбе портреты висят. Клоун в косоворотке.

– Клоун не клоун, а народ за него прет, даже соседка моя, бабка старая, раньше за коммунистов была, а сейчас за этого. Говорит – наш он, наш, чаем поит, за душу с каждым беседует, не то что нынешние. Много ли народу надо? Так что шансов-то у этого клоуна побольше. Кто, интересно, за ним стоит и за веревочки дергает? Не сам же он вылез? Денежки нужны на представление цирковое…

– Не отвлекайся. Они там все хороши.

– Ну да… Вентилятор Руслана этого давно знает. Они когда-то то ли боксом вместе занимались, то ли борьбой, не суть. А Вентилятор к Салтыкову вхож был, девок ему подгонял, тот любил это мероприятие. В его-то чиновничьей шкуре шибко не поблядуешь, личность публичная, на виду. А хочется. Каждый мужик имеет право налево. Я сам такой же. Имел за это Вентилятор по сотенке с телки. Мелочь для него, но зато с большим человеком на «ты». Человек и с лицензией на охранные фирмы помог, и мандат на ношение табельного оружия обеспечил. Какого еще лешего Вентилятор так резко в гору пошел? Полгорода его цирики охраняют, да в парикмахерских и банях дежурят.

– Где они сошлись-то? Анохин с Салтыковым?

– Случайно якобы. Лет семь назад. Выручил Сережа Леопольда, тот к нему и привязался.

– Как выручил?

– «Тачку» у Салтыкова дернули, а Вентилятор вернул. «Порш», дорогая игрушка. Особенно по тем временам. Ну и сдружились. Потом – девицы, может, еще что, это не столь важно. А месяца полтора назад Руслан подъехал – не выручишь ли? Много Леопольд на себя брать стал, зарывается. Сережа и взялся – мол, действительно Леопольд оборзел в последнее время, не помогает ни хрена по хозяйству.

– За так? Взялся?

– Говорит, что за так. Вполне возможно. Руслан наверняка мог нагрузить, что после победы Боголепова Вентилятор станет в новоблудском бизнесе персоной номер один, а победит нынешний папа, так и будет Сережа бани да шопы охранять. Какая-то условная, символическая сумма могла иметь место, но небольшая, Анохин от безденежья не страдает и забастовок по поводу зарплаты не устраивает. В общем, ударили по рукам. Салтыков, как ты знаешь, все время с охраной ползал, в подъезде стрелять несподручно. Со снайпером связываться тоже не резон – лишний рот, да и промазать может. Вот Вентилятор и решил Верку использовать. Как приманку. Самый надежный способ. Позвонил Леопольду, предложил девочку вкусную. У того жена в отпуске, момент удобный. Серега для пущей надежности намекнул, что девочка может за так отработать, то есть бесплатно. Леопольд и забыл, что бесплатный секс бывает только после свадьбы. Сто баксов пустячок, а приятно. Дальше все как Верка рассказала.

Плахов скептически покачал головой.

– Маловато будет. Вентилятор должен был знать, зачем убивает Салтыкова. Он не дурачок покупаться на одни обещания – в отличие от народных масс. Должны быть железные гарантии.

– Я то же самое ему сказал. Долго Сережа капризничал, но все ж поделился. Уговорил я его: «Чего тебе теперь-то тень на плетень наводить, ты и так по почти полной программе мне отрапортовался, давай уж, милый, до конца».

Никаких гарантий Руслан Сереже не давал, их и быть не может. Расписку, что ли, писать? Но финансовое обоснование нарисовал. Леопольд, если ты помнишь, строил пирамиды. Рекламировал формулу нового экономического чуда. Я сам чуть сдуру не вляпался. Приятель школьный как-то позвонил – так и так, заработать хочешь? Тогда подгребай, научу. Встретились, привел меня в крутое заведение, все клерки с бабочками, как халдеи в кабаках. Крендель выполз навстречу в золотых очках и смокинге:

«Здравствуйте, господа. Наша компания открыла секретную формулу коммерческого успеха, и мы непременно объясним ее вам, но немного погодя. А для начала сделайте небольшой вступительный взнос – пятьсот бакинских. Как только вы приведете к нам еще трех членов, вы получаете полторы тысячи, если еще трех – шесть тысяч и так далее… Когда вы заработаете определенный авторитет, мы откроем вам нашу формулу, и вы станете миллионерами». Я послушал и спрашиваю: «Слышь, фраер, а может, тебя на пятнадцать суток ухайдакать? Ты мне и так, бесплатно, все откроешь».

Короче, отвалил я, а приятель остался. Встретил я его недавно. Стоял, митинговал у мэрии, требовал деньги вернуть…

Ну, я опять отвлекся. Таких компаний было несколько. Ни налоговая их не трогала, ни менты. Потому как стоял за их тылами господин Салтыков и ограждал от неприятностей. В общем-то, он сам их и организовал. Я, честно говоря, был уверен, что времена «МММ» давно кончились, да, видно, ошибался. Такая же история и с конторами по мнимонедвижи мости и псевдостроительству. Представляешь, какие «бабки»?! А народ все жалуется, что зарплату не дают. После убийства Леопольда это дерьмо всплыло, и тут вдруг Боголепов объявился. Сеятель хренов, деньги он обманутому народу раздавать принялся. Так вот, Вентилятор думает, что это те самые салтыковские денежки и есть. Руслан, когда они договаривались, намекнул, что есть у них информация по местонахождению этих «бабок». Слил один порядочный человек. Понял теперь комбинацию?

– Ты думаешь, этих денег хватит на избирательную кампанию?

– И еще на следующую останется. А добавь к ним сумму, выделенную на выборы легально. Плюс деньги людишек, заинтересованных в победе Боголепова. Ого-го!

– Да, сурово. Один урод деньги у господ изымает, второй его разоблачает и все благородно возвращает. Правда, приходится первого урода убить, пока он с деньгами не смылся.

– Во-во. Через неделю выборы. Боголепов сейчас за счет этой комбинации с таким отрывом впереди, что другие отдыхают. Многие сразу свои кандидатуры сняли, чтобы головы не морочить. И нынешний наш папа сейчас мозги ломает – как так? Вот тебе и клоун. Когда на кону власть, о правилах игры можно забыть. Не только какому-то Орешкину черепушку снесут, а и всей городской прокуратуре, если что.

Виригин на секунду замер, затем поднял с пола пачку сигарет.

– Слушай, Игорюха… Все это хорошо, но… Вентилятор-то соскочил. Стало быть, наш вчерашний разговор без протокола… Ну, ты понимаешь?.. Я им теперь ой как неудобен…

– Не гоношись. Самое разумное – договориться с тобой. Не мочить же? Ты мог уже сотне человек все рассказать, отрапортоваться и доложиться. Им бы до выборов без шухера дотянуть, а там моя твоя не понимай. Вентилятор сейчас отлежится в берлоге либо свалит куда-нибудь в Европейское сообщество с глаз долой. Надо Федоровича попросить, чтобы розыск официальный объявил. Ему, наверное, дело передадут. Руслану Сережа вряд ли про свою откровенность в камере скажет. Иначе тут же пулю в лоб получит за недержание мочи в экстремальных условиях. В общем, один у Вентилятора выход – валить к чертовой матери. И вряд ли в ближайшей перспективе мы его отловим.

– Пожалуй, – немного спокойнее согласился Илья. – Не, ты пойми, я не за свою бесценную персону переживаю. Эти ж политики хуже триппера, хрен его знает, когда икнется.

Плахов вдруг вскочил со стула.

– Верка! Вот где икнется! Вентилятор не свалит из города, пока не разберется с ней!

– Ее охраняют?

– На всех не напасешься! Никто ее не охраняет. Сняли пост. Приказом свыше. Народу нет.

– Так фиг ли мы базар-то разводим?! – Илья подскочил к окну, выглянул во двор. – «Тачка» на месте. Рвем в больничку. Не опередили бы нас политики.

В дверях столкнулись с Федоровичем. Старик тяжело дышал, капельки пота на висках говорили о жестких физических перегрузках. Следователь достал мятый платок и жестом попросил оперов задержаться.

– Федорович, пожар. Через час вернемся, обсудим.

– Поосторожнее, сынки. Пашка, похоже, уже не оклемается. Чудо, если очухается. Илья с Игорем переглянулись.

– Ладно, Федорович, побережемся. Умирать подано!

ГЛАВА 15

«Таким образом, появившиеся в некоторых средствах массовой информации сообщения о раскрытии убийства Леопольда Салтыкова и задержании преступника не более чем очередная „утка“. Мы не раз сталкивались с тем, что представители органов внутренних дел кормят нас обещаниями раскрыть то или иное громкое преступление, но ничего подобного не происходит. А страсти вокруг убийства чиновника тем временем накаляются.

Вчера было совершено нападение на следователя прокуратуры Павла Орешкина, ведущего дело Салтыкова. Пока не известно, связано ли нападение с профессиональной деятельностью следователя. Сейчас он в тяжелом состоянии находится в городской больнице».

Независимый репортер Артем Карасев поставил дату и послал документ на распечатку. Принтер заурчал, выдавая свежерожденную заметку для вечернего номера.

На экране купленного недавно «Панасоника» страдала поп-дива, норовя проглотить микрофон. Камера так удачно залезла диве в рот, что Артем разглядел в нижнем ряду гнилой зуб. «Все мы смертны», – подумал непонятно к чему репортер. Дива спела и уступила место новому рекламному боевику про убийство микробов «Коме-том» с хлоринолом.

Артем выключил компьютер, допил остывший кофе, бросил текст в «дипломат», после чего с антресолей осторожно достал тряпичный сверток. Это был купленный на черном новоблудском рынке мелкокалиберный пистолет итальянского производства. Пистолет Артем приобрел для воплощения в жизнь плана покушения. Мелкокалиберное оружие лучше вписывалось в общую стратегию – оно было дешевле и обладало гораздо меньшей убойной силой, нежели нормальное. То есть не причиняло серьезных повреждений при попадании пули в жизненно важные органы. План таковое попадание не предусматривал, но пуля, как известно, без мозгов.

Положив сверток поверх текста, Артем захлопнул «дипломат» и покинул свое уютное жилище, отправившись на стрелку с киллером. Киллер, тот самый одноклассник, имевший склонность к начальной военной подготовке, Лешка Шкрабов, ждал Артема в условленном месте, исключающем возможность слежки. Предварительная договоренность о покушении была достигнута, сегодня предстояло передать оружие. Шкрабов, правда, сначала удивился, потом испугался и попытался уклониться, но сотня долларов аванса заставила его одуматься и согласиться. Вторая сотня ждала его после осуществления затеянного.

Самопокушение Артем готовил тщательно, гораздо серьезнее, чем готовил бы покушение на кого другого. От исхода зависела биография и сольная карьера. А то и сама честь. Не дай Бог, за задницу возьмут, не отпишешься.

В поисках подходящего места он изъездил полгорода. Наконец выбрал тихую улочку с парой. жилых домов и романтичным сквериком. За сквериком тянулся кирпичный забор, вероятно, покинутое секретное производство – на карте города этого объекта не имелось. Между забором и домом оставался проход метра два шириной, выходящий на соседнюю улицу – достаточно многолюдную, чтобы затеряться в толпе после отстрела. Именно по ней должен был отходить киллер Шкрабов. Артем начертил в масштабе, с указанием севера и юга, план места происшествия. Пришлось пару раз наведаться в скверик поздно ночью и с помощью рулетки замерить необходимые для чертежа расстояния. Шкрабов будет сидеть в сквере, за большим кустом шиповника. Артем в урочный час подойдет к клумбе, тогда Шкрабов выскочит из шиповника и пальнет в жертву под углом семьдесят градусов по отношению к лицевой части корпуса. Пуля при таком градусе не должна нанести проникающее ранение – лишь слегка коснувшись кожи, она умчится дальше. Но это будет второй выстрел. Первый, пристрелочный, Лешка сделает в воздух для привлечения внимания публики. Окна обоих домов выходили в сквер, и свидетели, видевшие, как стреляли в журналиста, найдутся. Да и в самом скверике иногда гуляют мамаши с колясками, тоже подтвердят.

Далее Шкрабов сбрасывает пушку и отбывает восвояси через проход между домом и забором. Вооружившись секундомером, Артем несколько раз замерил время отхода и вывел среднее арифметическое. Не привлекая внимания окружающих, пару дней подежурил в кустах, наблюдал за милицейскими постами. Постов не наблюдалось, что было хорошим знаком.

Покушение планировалось на послезавтра, сегодня же Артем передаст киллеру пистолет и коробочку с патронами для пристрелки.

Оставалось раздобыть пару кубиков новокаина, чтобы заморозить место ранения. На всякий случай, если не получится с заморозкой, запастись «солпадеином», чтобы сразу нанести боли ответный удар. Зачем терпеть-то напрасно?

Артем посмотрелся в зеркало, висящее на стене, поправил мужественную челку, спадавшую на лоб, нацепил черные очки и помчался на стрелку со Шкрабовым.

Главврачу психиатрической больницы №2 г. Новоблудска

Тов. Страцилло А. А. от сторожа-вахтера Касаткина Н. И.

Сообщаю, что во время моего дежурства по смене на посту номер два (закрытая проходная на Бесстыжевском переулке) я несколько раз замечал в кустах одного и того же подозрительного человека. Человек сидел в вечернее время, наблюдал за окнами и больницей. Также он производил замеры местности и бегал с секундомером в руках. Подозреваю, что он готовит побег заключенного из тюремной части больницы. Прошу выделить деньги в сумме двух тысяч рублей на покупку сторожевой собаки породы овчарка и трех тысяч рублей на мясо в связи с тяжелым материальным положением семьи.

Сторож-вахтер Касаткин Н. И.

Резолюция: «Бухгалтерия. Пр. оплатить. Страцилло». Подпись.

Начальнику Северного райуправления внутренних дел

Тов. Вдовину В. А. от главврача психиатрической больницы № 2 Страцилло А. А.

В связи с имеющейся у нас информацией о подготовке побега заключенного из тюремного отделения больницы прошу усилить патрулирование района Бесстыжевского переулка и улицы Кастро.

С уважением, Страцилло А. А

Резолюция: «Тов. Семиструйко Б. П., пр. обеспечить. Вдовин». Подпись.

Вентилятор продрал глаза, не вставая дотянулся до стакана с теплой водкой и осушил его одним глотком. Башка требовала притока свежей крови, и оставленные предусмотрительно сто грамм оказались весьма кстати. Закуска пропадала на столе, но добраться до него было. пока тяжеловато, и господин Анохин решил потерпеть до полного восстановления сил. Он откинулся на подушку и, рассматривая идеально побеленный потолок, предался воспоминаниям. Воспоминания перенесли его в камеру районного изолятора временного содержания. Анохин еще раз услышал лязг поворачиваемого ключа и гнусавый бас цирика: «Выходи».

«В тюрьму, – подумал в ту секунду Вентилятор. – Эх, какого парня сажают». Но в дежурной части начались непонятки. Ему выдали изъятое имущество, сунули авторучку, попросили расписаться.

– Свободен, – прочитав подписанную Вентилятором бумагу, сказал дежурный.

– Совсем? – от неожиданности ляпнул президент охранной фирмы.

– Нет, завтра можешь вернуться. Если захочешь.

– То есть меня что, отпускают?

– Да.

– А почему?

– Бланки постановлений на арест закончились.

«Так может, ксерануть?» – чуть не брякнул не на шутку удивленный Вентилятор, но вовремя спохватился. Сказали на выход, значит, шагай, пока не передумали.

На улице дважды посигналили, и он, обернувшись, увидел «бомбу» – черный «мерсак» представительского класса с тонированными стеклами. Других освобожденных узников за спиной не было. Сергей твердым шагом двинулся к приоткрытой двери. Хотя папа всегда предупреждал его не садиться в незнакомые машины.

– С выходом, – растянул рот в улыбке паренек, сидящий на переднем сиденье. Лицом он походил на мясорубку. – Вещи все вернули?

– Даже шнурки.

Машина рванула, точно вписавшись в узкий выезд с милицейского двора. Вентилятор узнал встретившего его человека – пару раз виделся с ним в компании Руслана.

– Тебе отлежаться надо. Пару дней. Вентилятор послушно кивнул, он до сих пор плохо соображал и все никак не мог поверить в случившееся.

Через полчаса они пересекли границу города и, преодолев километров пятьдесят, въехали в курортно-заповедную зону. Еще через полчаса Вентилятор вышел из машины и в сопровождении человека-мясорубки поднялся по ступеням трехэтажного особнячка с башенками по углам. Его проводили в комнату, указали на кресло.

– Здесь вас не найдут. Руслан Григорьевич будет завтра утром. Он велел подождать.

– Слышь, мужик, пожрать бы да дернуть… Там не харчи, а блевотина вареная.

– Конечно. Все в холодильнике. Мясорубка удалилась, хлопнув дверью. Сергеи не стал приставать с расспросами, за время поездки спутник не проронил ни слова, вероятно, товарища наделили исключительно полномочиями прислуги.

Вентилятор встал с кресла, сделал круг вдоль стен. Окна оказались зарешеченными, что нисколько не насторожило – особнячки желательно оберегать от набегов малоимущей части мафии. Насторожила закрытая снаружи на ключ дверь. Сергей подергал ручку, врезал пару раз по филенке.

– Слушаю? – раздался голос снаружи.

– Отлить бы.

– Экологический унитаз за шторкой в комнате.

Вентилятор постоял еще с минуту возле дверей, гадая, что бы это все значило, потом вернулся в кресло. Значить это могло только одно – он сменил одну камеру на другую. Правда, более комфортабельную – с экологическим унитазом, холодильником, столом, креслом и диваном.

Впрочем, теперь горевать было поздно, лоханулся так лоханулся, поэтому единственно правильное решение – нажраться до усрачки, заглушить тоску и успокоить нервы.

Что и было проделано в следующий час-с хвостиком…

Воспоминания обрывались на попытке попасть вилкой в маринованный грибок. Вентилятор поднес к глазам циферблат «Роллекса». Десять утра. Кровь, устремившаяся по расширенным водкой сосудам к мозгу, возвращала к жизни лучше всякой «Упсы». Голова начала потихоньку соображать и анализировать ситуацию, которую давным-давно следовало взять в свои руки.

В конце концов, Сергей Анохин не суслик в шляпе, на пальцах не разведешь, он личность известная и сам кого хочешь в позу оленя поставит. Мухе еще кряхтеть и кряхтеть до него. Хорошую он себе избенку срубил, порадоваться можно за друга.

Вентилятор оторвался от подушки, поднялся с дивана и воспользовался экологическим унитазом. Спать он завалился прямо в спортивном костюме и кроссовках, поэтому одеваться нужды не было,

Щелкнул замок, в покои проник свежий воздух. Следом появились Руслан Григорьевич Мухаев, бывший спарринг-партнер по ковру, и вчерашняя ходячая мясорубка.

– Фу, какой запах… Он разбудил весь дом. Владлен, включи кондишен.

«Ну и кликуха», – подумал Вентилятор, наблюдая, как верзила жмет кнопочки на пульте управления кондиционером.

– Привет, старина. – Мухаев закрыл за собой двери и сел в кресло. – Хорошо спалось? Я вижу, свеж, как молодая картошка. Ну, paсказывай.

Владлен занял боевую стойку возле дверей.

– Муха-бляха, кончай тут гнилые понты кидать. Чего тебе рассказать? – Вентилятор плюхнулся на диван и закинул ногу на ногу.

Мухаев не отреагировал на похмельный демарш приятеля.

– Как чего? Расскажи, почему ты в изоляторе оказался. За что?

– Какая, в манду, разница?! Ствол мне мусора подсунули, хотели статью припаять. Ты ж знаешь, им покоя не дает, что я в люди вышел. Но обломилось у них…

– То есть тебя выпустили?

– А то не видишь?! Вообще, какого члена меня сюда затащили? У меня там бизнес валится. Кто за простой заплатит?

– Ну, старина, вынужден тебя огорчить. Выпустили тебя, можно сказать, по ошибке, случайно. И сейчас усиленно разыскивают. Санкцию-то на твой арест не отменяли. А случайность, к слову, обошлась мне в десять тысчонок. Это к вопросу о деньгах.

На самом деле свобода Вентилятора стоила Мухаеву вдвое меньше, но почему бы не округлить?

– И ты, вместо того чтобы спасибо сказать, грубишь. Неприглядно, Сережа.

– Все приглядно. «Бабки» я тебе хоть сейчас верну. Тем более что это не «бабки». Может, я чего не понимаю, а? Так ты без дураков объясни.

Вентилятор по-хозяйски подошел к холодильнику и достал банку джин-тоника.

– Хорошо, – Руслан открыл «дипломат». – Давай без дураков. Почитаем. «Чистосердечное признание. Начальнику новоблудской милиции от Анохина Сергея Валерьевича, несудимого…» Похвально, Сергей Валерьевич, ты, стало быть, человек с чистым сердцем, да еще и несудимый. Большая редкость. «Я, такой-сякой, чистосердечно признаюсь, что на почве личных неприязненных отношений застрелил Леопольда Салтыкова из пистолета…»

Вентилятор заметно переменился в лице, будто услышал собственный некролог. Джин-тоник сразу утратил вкус, хотя сушняк по-прежнему терзал с лютой силой. Досаду вызвало не содержание собственного творения, а факт нахождения оного в руках собеседника. Оказаться там оно могло только одним образом. От этого крикливого оперка с разбитыми шарами. Которому позавчера в камере Вентилятор без протокола сдал истинного заказчика, попавшись на стра-шилки-пугалки как последний лошок. Впрочем, это сейчас хорошо рассуждать…

По лицу Анохина поползли красные пятна, пока еще не трупные. Вероятно, от стыда.

– «…Прошу смягчить мою участь, так как столь необдуманный проступок я совершил на почве сильного душевного волнения. Впредь подобного обязуюсь не совершать».

Мухаев отложил чистосердечное признание и поднял глаза на Вентилятора.

– Неужели обязуешься? Кстати, молодец. Написано без ошибок. Правда, забыл указать столицу Уругвая, это ж твой любимый город, но сделаем поправку на волнение и ответственность момента. Ну, что скажешь?

Вентилятор решил не искать оправданий, ибо их не было, а использовать шарнирный принцип «морду – ящиком, пальцы – зонтиком».

– А шел бы ты, Руслан, в Красную Армию замполитом. Даже если я в чем и виноват, то я… не виноват, понял? Ты, бля, скажи спасибо, что я только эту мудню написал, а не полное собрание сочинений про ваши кренделя с маком! Нашел чем стращать.

– До полного собрания сочинений дойдем… Ты пальцы не гни, сломаешь. Так на кой ты вот это начирикал?

– Когда тебе «слоника» сделают, еще не то начирикаешь.

– Какого еще слоника?

– Аттракцион такой в ментовке бесплатный. Покруче «американских горок». Ручки за спину, на репу противогаз, и шланг туда-сюда, туда-сюда. Пережимают, пока шары на стекла не выпрыгнут. Не то что Леопольда на себя возьмешь, но и расстрел царской семьи.

– А семью не ты случайно?

– И президента Кеннеди. И Чернобыль взорвал.

Про «слоника» Вентилятор узнал из каталога казней и пыток, а также из рассказов знающих людей.

– Ну хорошо, но я-то тебе никакого «слоника» не делал, когда про бабу твою спрашивал. И что получил в ответ? Обещание в грызло. Профи ошибок не делают… А ствол? Сэкономить решил? Тоже мне, «Миф-универсал», сохраняет капитал. Да с такими партнерами даже я стану экономным хозяином.

– Да кто ты вообще такой, Руслан?! – продолжал «быковать» Вентилятор, понимая, что ничего другого не остается. – Ты, бля, барыга дешевый, а я тебе не пацан зеленый. За мной девять нераскрытых грабежей и убийств! Я таких, как ты, на мизинцах разводил. Подумаешь, баба! Хоть десять баб! Кончай свое нытье.

Мухаев по-прежнему оставался невозмутимым.

– Я хочу услышать, что еще ты рассказал в милиции. Поэтому сейчас проведем следственный эксперимент. Владлен, у нас противогаз есть?

– Был где-то. Огород опрыскивать.

– Будь добр, принеси. Понимаешь, Сергей, все большие поражения начинаются с маленьких недоделок. Что, согласись, особенно обидно. Там забыл, сям недосмотрел, а в результате – обвал национальной валюты. Мясорубка исчезла за дверью. – Я очень рассчитываю на твою откровенность, мы давно знакомы, и никогда прежде у нас не возникало подобных проблем. У тебя была спокойная ночь, было время подумать…

– Чихать я хотел на твои проблемы. – Вентилятор резво шагнул к двери, намереваясь воспользоваться подходящим моментом. – У меня три сотни рыл на кормушке, только икну, растерзают…

Воспользоваться моментом не удалось. Владлен оказался начеку, встретив убегавшего укоризненным взглядом и ударом чугунного кулака в область солнечного сплетения. Вентилятор не успел среагировать, поперхнулся и, отлетев к дивану, тяжело засопел.

– Пожалуйста, – Владлен протянул сложенный противогаз Мухаеву.

– Спасибо, Владлен. Помоги мне немного, Ты ведь специалист по вопросам недвижимости.

– Да, – симпатяга был исключительно лаконичен.

Он подошел к пытающемуся подняться на ноги Вентилятору, долбанул ему локтем в сонную артерию и, схватив обмякшее тело в охапку, перетащил на стул. Усадив Анохина, специалист по недвижимости достал из кармана моток веревки и довольно ловко, действуя почти автоматически, привязал Вентилятора к стулу. Руки зафиксировал за спиной.

– Пожалуйста.

На всякий случай он остался рядом с жертвой следственного эксперимента. Жертва уже вышла из коматозного состояния и могла ориентироваться в пространстве, хотя и с трудом.

Мухаев, повозившись, натянул тесный противогаз на мокрое от пота лицо Анохина и пару раз даванул на шланг.

– Превосходно. Маловат, правда, не по размеру, но извини, мы не в милиции, какой есть…

Вентилятор пробубнил что-то, надо полагать, непечатное, пару разков дернулся и на время успокоился.

– Вот и прекрасно. Итак, Сергей, я повторяю свой вопрос. Что еще, кроме написанного, мы рассказали большевикам? Ты готов ответить?

– У-у-у…

– Владлен, сними.

– Кого?

– Не кого, а чего. Противогаз.

– Да.

Анохин сплюнул на пол, прокашлялся.

– Ты, пидор сраный, сволочь, гад…

– Будем ждать. Владлен…

Мясорубка легким движением руки вмазал крикуну по животу и вновь превратил Вентилятора в «слоника».

Мухаев пережал шланг.

«Слоник» затрепыхался «бабочкой», рыча «тигром» от возмущения. Стекла противогаза затянуло белым туманом. «Всплываем, командир! Забыли кислород закачать!»

– Смотри, Владлен, в милиции работают далеко не бездарные люди. Новую пытку придумала жизнь…

– Да.

– Будь добр, подержи шланг, мне надо позвонить. Нет, нет, перегни. Вот так.

Вентилятор закивал головой, давая понять, что он созрел для базара и вот-вот откинет кеды.

– Ага, очень хорошая процедура. Дадим еще одну попытку.

Руслан Григорьевич указал Владлену на противогаз.

Анохин, впрочем, замышлял недоброе. Рассказывать он ничего не собирался, понимая, что в этом случае его ждет. Да и кому рассказывать? Засранцу Мухаеву?

Владлен дернул шланг вверх, но противогаз стащить не сумел – Сергей прижал подбородок к груди. Пришлось наклониться и дернуть еще раз, что связанному и требовалось. Он качнулся на стуле и с отчаянием затравленного волка, изо всех оставшихся сил, зарядил лбом в плоский нос Мясорубки. Тот пошатнулся, зажав разбитый шнобель ладонями.

Но, к несчастью, это оказалось единственным, что сумел предпринять затравленный волк. Освободить ноги, как он рассчитывал, не удалось, а бегать на голове умеет только колобок. К тому же стул от удара упал на спинку, и Анохин лишился всяких шансов на благополучный исход. Однако он не сдавался, с бешеным упорством пытаясь освободиться от веревок.

Специалист по недвижимости, чуть подправив нос, изобразил на лице безмерную радость и, не дожидаясь команды, бросился на обидчика.

– Ну, вы тут сами разбирайтесь… – пробормотал Руслан Григорьевич и бесшумно покинул место происшествия, решив не тратить время на пустое.

Вентилятор ничего лишнего в милиции не рассказал – это очевидно. Ну и не расскажет, надеемся…

***

О том, что случилось минутой позже в оставленной Мухаевым комнате, легко догадаться с одного раза. Радовало только то, что хотя бы, в отношении одного горожанина боголеповская команда сдержит предвыборные обещания. Горожанин будет похоронен хотя и без почестей, но бесплатно. Однако вряд ли эта новость здорово обрадовала бы Анохина-Вентилятора.

ГЛАВА 16

– Настя, ну подожди… О, Господи, Боже мой! Ты можешь не кричать? Давай нормально поговорим… – Плахов дернул телефонную трубку, чуть не уронив аппарат со стола. – Не плачь ты!

– Черт меня дернул все тебе рассказать! Зачем я вообще тебя встретила?! Это ведь вы ее убили, вы!

– Да никого мы не убивали! Настя, трубку не вешай, давай встретимся.

– Чтобы и меня кончили, да?! Конечно, кто я такая? Торговка с рынка, взять нечего! Вы твари продажные, вам что человек, что таракан – без разницы! Я видеть тебя не хочу! Ни тебя, ни твоего Виригина. Вы только на словах хорошие! Сколько вам заплатили?

– Настя, послу…

Связь оборвалась. Игорь швырнул трубку на стол.

– Тьфу, бля!..

Настю он понимал. Что ей теперь объяснять? Все равно не поверит. Вентилятора отпустили, Вероника в морге… Стало быть – твари и к тому же продажные. За прошлые годы Игорь подобных речей всласть наслушался, привык и даже перестал обращать внимание. Но сегодня он выслушал эти слова от Насти, от человека, которого меньше всего на свете хотел обидеть, от человека, с которым, как ему казалось, был знаком давным-давно, от единственного человека, близкого ему.

Вероника умерла вчера вечером. Когда Илья с Игорем примчались в больницу, она была еще жива, но побеседовать с ней, тем более допросить ее, по-прежнему не представлялось возможным. Она лежала в палате с какой-то полупарализованной бабкой, и любой посторонний мог свободно посетить ее, поэтому опера решили предотвратить очередной промах и остаться на страже до возвращения к больной сознания. Медсестры, случись что, отстреливаться не будут, а допросить Веронику жизненно необходимо.

В десять вечера Илья заглянул в палату… Врач был удивлен не меньше ментов, ведь дело шло на поправку и особых поводов для беспокойства не было. Дежурная реплика – «вскрытие покажет».

Насте Игорь звонить не стал. Но, наверное лучше бы позвонил…

Плахов зарычал, сжав голову ладонями.

– Ты чо? – в кабинет ввалился мокрый, как невыжатая тряпка, Виригин.

– Да так… – Игорь взял брошенную трубку, положил на аппарат. – С Настюхой объяснялся. Поди докажи теперь. У нее истерика.

– Да, жизнь повернулась тазом, – согласился Виригин, вытирая мокрую голову о занавеску.

– Кто это тебя?

– Да ты в окно выгляни! Прорвало наконец.

Бегом передвигался.

Только сейчас Игорь расслышал монотонный шум за окном, прерываемый раскатами грома.

– Есть во что переодеться? – Виригин стащил носки и принялся их отжимать.

– Пляжные туфли, по краже изъяли. Правда, бабские.

– Фигня, на голубой танец приглашать не буду, давай… Я, старик, в отличие от тебя сегодня не страдал, а делом полезным занимался.

Илья влез в красные женские босоножки на высоченной платформе.

– И как они в таком ходят? Так вот, в больнице с врачом потолковал. Вскрывающим. Процентов на девяносто, по всем признакам, передозировка наркотой. Где-то успела Верка зарядить. Я в палату, к бабке: «Говори, мать, кого тут, в палате, заприметила?» Бабка не до конца парализована, память работает, вспомнила. Где-то за час до нас Верке сестричка укол забабахала. Молодая сестричка, бабка ее раньше не видела. Блондиночка крашеная. Я – в ординаторскую, к врачам. Короче, нет у них никакой блондиночки крашеной, и укол в это время Верке не полагался. Стало быть, не фиг нам больше в СС делать, потому что лохи мы и мудаки! Что я, что ты, извини за прямоту! Особенно я. Потому что на тебя рассчитывал. Поставить пост – самое первое дело. Потом хоть сам ее задуши, но до завершения следственного процесса будь любезен безопасность обеспечить.

– На всех постов не хватит, – огрызнулся Игорь. – Ты ж знаешь, что я самому Вдовину звонил, просил людей. Он обещал.

– А зачем Вдовину-то? Ты б еще в Москву позвонил. Что, в отделе начальников нет?

Плахов не стал заострять внимание. Людей бы все равно не дали, куда бы ни обратился.

– Вспомнил. Он сам позвонил. Тебя разыскивал, а я как раз Верку в больницу сдал. Ну, я заодно людей и попросил. Ничего не объясняя.

– Совсем ничего? – насторожился Виригин.

– Ну так, в общих словах… Надо человека в больнице постеречь пару деньков. Он пообещал дать команду.

– Думаю, он не только команду дал, но и наколочку… Верку ширнули не сразу, а после того, как у Паши дело увели с признанием Вентиляторским. Поняли, что девочка где-то у нас. Кто наколку на больницу мог дать?

– Да кто угодно. Пол-отдела видело, как ее «скорая» забирала.

– Да! – хлопнул в ладоши Виригин. – Только никто в отделе не знал, кто это такая и по какому варианту проходит. Кроме одного Вдовина, которому ты сам про больницу и доложил. А уж дальше просчитать – дело плевое.

– А сам-то ты нигде не брякнул на радостях? Еще тот баламут.

– Я знаю, где можно баламутить, не волнуйся. А с Вдовиным года два назад одна история была, я тогда еще на земле работал. Я б о ней и не вспомнил, кабы Вентилятор Боголепова не упомянул. Гулял один барыга свой день рождения в ресторане. Гостей созвал солидных, тоже барыг в основном. Боголепова пригласил, хотя как раз тогда они какой-то вопрос не могли полюбовно решить. Здание, кажется, не поделили. Аркаша прямо в ресторации подарок преподнес. Презент. Ствол именной с гравировкой: «Васе Пупкину с пожеланиями долгих лет».

– Что, настоящий ствол?

– Ну! Бельгийский, боевой. Восьмимиллиметровый. Погуляли гости, давай разъезжаться. Именинник – последним. С супругой. А на выходе его два оперка из райотдела хлоп под ручки и шмон организовали. Пушечку, как положено, изъяли. А именинник – бухой, бестолковый. От ствола и не отказывался. «Да, мой подарок, друзья подарили. По мишени стрелять». Ну, подарок не подарок, а ношение огнестрельного оружия мы, господин Пупкин, имеем. Потом уже Пупкин опомнился, отпираться стал – не мое; подсунули… Да поздно. И куда отпираться, когда гравировка на долгую память Васе Пупкину?

Заперли Васю в трюм, дельце возбудили, как по закону положено. Закон у нас суров и справедлив. И сидел Вася Пупкин до суда в зарешеченном офисе, где его заодно и окучили. Проблема здания сама собой решилась. На суде Васе, конечно, условно дали, но за полгода, что он не у дел провел, все его хозяйство развалилось, и пошел он по миру. Я эту историю от оперка услышал, который ствол изымал, – попили мы с ним водочки по одному случаю. Так вот он мне по большому пьяному секрету рассказал, что команду встретить именинника получили лично от Вдовина. И тот попросил все сделать аккуратно, без лишней болтовни, чтобы человечка не засветить. Вот теперь и соображай, почему тебе товарищ начальник звонил и интересовался. Я чувствую, Вдовин на хорошем прикорме сидит, он, по сути, и вашим и нашим, за копейку и споем, и спляшем…

Виригина перебил телефонный звонок. Плахов снял трубку.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– Да пошел ты, табло лагерное! – Игорь подложил трубку. – Ну, гнида конская!

– Ты про кого?

– Про Вдовина.

– Я думаю, у него до Боголепова еще один интерес. Если Аркаша победит, то считай, Вдовин становится шефом городской милиции. Генеральская звездочка, власть… Он ради этого всю свою тощую задницу порвет. То-то он в управу зачастил. Команду себе вербует.

Не знаю, случайно или нет, но меня сегодня шеф дернул и спросил, почему в отпуск не ухожу, график сбиваю. Да когда это было, чтобы в нашей системе в летний отпуск насильно гнали? Никому, никому, Игорюха, не надо, чтобы мы в дерьме ихнем ковырялись. Наоборот, не раскроем, и слава Богу.

Получается, заинтересованных-то в раскрытии Двое. Ты да я. А какой у нас интерес? Да очень простой, и никому, кроме нас, не понятный.

Работа это наша, которую нормально делать хочется. Их дело – стрелять друг друга, мое – раскрывать. И все! Ни хера мне больше не надо! И ты хоть укакайся от своих амбиций политических, ничего я тебе за это не сделаю, но если ты совершил гадость, будь любезен ответить, а не строй из себя жертву репрессий.

За окном грохнул очередной раскат, прервав монолог Виригина.

– Эх, как прорвало-то. Не затопило бы. Так что ведено мне в отпуск собираться. Укачусь к своим дочкам в деревню, буду рыбку ловить и гори все синим огоньком.

Илья поднялся со стула и сбацал чечетку на платформах. Заглянул дежурный и, никак не отреагировав на увиденное (у оперов чего только не увидишь, раз танцует в бабских туфлях, значит, надо), обратился к Плахову:

– Игорь, Вдовин звонил. К трем часам тебя вызывает.

– Зачем?

– Мое дело передать.

Дежурный скрылся.

– Ну вот и отпели новоблудские соловьи по милым моему сердцу Игорю Плахову и Илье Виригину… Не простыть бы перед деревней. Чай есть?

– Найдем. Игорь достал из стола пачку, кипятильник и стеклянную кружку. Кружка была небьющейся, что как-то раз подвело одного ушлого субъекта. Субъекту светило лет восемь, и он во время допроса у Плахова попросил чайку перед дальней дорогой. Плахов, не разглядев злого умысла, угостил. Субъект же ответил черной неблагодарностью – неожиданно плеснул чаем в лицо опера, чтобы затем разбить кружку, острым осколком-розочкой ткнуть в глаз менту и под шумок свинтить из кабинета. ан незадача. Бум кружкой об угол, а та не бьется. Он – сильнее, опять никак. Что за канитель? Плахов уже глаза протер, а тот все бил и бил, даже про побег забыл, любопытство одолело – как так и почему?

Игорь сходил за водой, воткнул в розетку штепсель.

– В общем, не знаю я, Игорюха, что делать, а посему отчаливаю в деревню. – Виригин скинул неудобные туфли и остался босым. – Но не все так плохо в нашем департаменте. Мокрушников хапнули по авторынку.

– Когда?! – Плахов чуть не смахнул со стола свою небьющуюся кружку.

– Вчера. В управе чуть ли не фуршет по этому поводу. Начальство бегает по коридорам, в ладоши хлопает.

– Кто такие?

– Я подробностей не успел узнать, в больницу спешил. В управе после твоего случая с Пилюлькиным срочно бригаду создали, все дела объединили. Откуда-то информация пошла, что оформитель какой-то при делах.

– Прелый?

– Точно, Прелый.

– А информация откуда?

– Не знаю, говорю ж. Стуканул кто-то или по телефону позвонил. Мужики пошли к Прелому в контору, раком поставили, обшмонали. У него там еще одна конторка есть, с другой стороны вход. В ящике стола пачку патронов надыбали, тэтэшных. Той же серии, что и на убийствах. Один в один.

– И пушку?

– Пушки нет, но расколют – сам скажет, где искать. Блокнотик записной в кармашке был, с адресами и телефонами всех посредников. И главное, с цифрами, кто сколько должен. Представляешь, сука какая – у кого долгов натекало, в расход пускал, чтобы другие вовремя отстегивали. Его в наш изолятор упаковали, мужики ему душу наизнанку вывернут. Сам он вряд ли стрелял, но хлопцы у него знатные – скорее всего, они и мочили. Чук и Гек. Их, правда, не тормознули, сейчас ловят.

– У меня на Прелого тоже информация была, но не разорваться же. Вон материалов по кражам сколько, – Плахов кивнул на стопку бумаг. – Я даже половину прочитать не успел. А сегодня еще и дежурю.

Чай закипел. Игорь бросил в кружку заварку.

– Да, это хорошо, конечно… Я про Прелого.

– Конечно. Папики уже рапорта в Москву строчат на премии и медали. Уважаю.

– Как всегда. А исполнители бегают, их еще отловить надо, тогда как им терять нечего, сейчас набомбят да свалят на юга…

– Возможно.

– Чего от меня Вдовину надо? Первый раз персонально дергает.

– Съезди, послушай. Имей в виду наш разговор, арии-то не пой перед ним. Как освободишься, сразу позвони.

Виригин отхлебнул чая и снова сунул ноги в бабские пляжные туфли.

Этим утром Артем Карасев проснулся без будильника, что было хорошим знаком. Он подметил закономерность – день складывался удачно, если будильник звонил вхолостую. Но и без примет все шло отлично – согласно утвержденному |и скрупулезно проработанному плану, который до минимума сводил всяческий риск.

Всю прошедшую неделю редакцию «Вечернего Новоблудска» сотрясали телефонные звонки неизвестного с затаенной угрозой в голосе. Голос настойчиво просил известного репортера Артема Карасева заткнуться и не писать разоблачительных статей на политические темы. Далее приводилась статистика. О количестве нападений на представителей средств массовой информации. Звонки шли как напрямую к редактору, так и в репортерский отдел. Артем мужественно улыбался: «Если б хотели убить, не угрожали бы».

Вчера удалось напроситься на интервью с самим собой, где он упомянул об угрозах и отношении к ним. «Я не боюсь, потому что пишу правду. А угрозы – это проявление слабости, бессильной злобы. Они не пугают меня, а наоборот, заставляют работать еще активнее, писать еще смелее и ярче…» – «Вы бы побереглись, Артем…»

Киллер Шкрабов загодя, в три часа дня, занял – место в кустах в Бесстыжевском переулке. На случай непредвиденных обстоятельств типа организации в районе покушения велопробега или учений по гражданской обороне. План немного подпортила погода – в грозу публика не очень любит болтаться по улицам и пялиться на разборки со стрельбой, но, с другой стороны, больше свидетелей, сидящих у окон. Жаль, нельзя Дать объявление.

В обед Карасев завернул в редакцию. Сдал свежие материалы и предупредил начальство, что в четыре у него назначена важная встреча – позвонил один человек и предложил эксклюзив на нынешнее правительство города. Эксклюзив якобы убойной силы, о связи мэра с сектой «Аум сенрике».

«С Богом», – сказало руководство. Перед поездкой Артем заскочил в сортир, отлил и вколол себе в левую грудь, под сосок, пару кубиков новокаина. Операция под местным наркозом началась. До покушения оставалось менее получаса.

Шкрабов с пистолетом ждал в кустах и прилежно мок под дождем. Ровно без пятнадцати четыре Артем расплатился с частником и через минуту уже стоял в центре сквера, выкуривая одну сигарету за другой и бросая взгляд на часы через каждые полминуты. Очень кстати прекратился дождь. Артем выбрал место почище, не хотелось сдавать в химчистку дорогой костюм. Хотя все равно придется, кровь ни «Тайдом», ни «тетей Асей» не отстираешь. Он думал одеться в прикид попроще и подешевле, но потом вспомнил, что фото попадут на первые полосы центральных газет и выглядеть надо достойно.

Справа, метрах в десяти, ждал условного сигнала Шкрабов, сжимая в руке тщательно пристрелянный пистолет.

Мимо проползла бабуля с палочкой и авоськой, подозрительно покосилась на журналиста. Зашла в подъезд. «Отлично, – подумал Карасев, украдкой ущипнув себя за грудь для проверки наркоза. – Один свидетель есть. Сейчас прилипнет к окну». Грудь не ощущалась. Артем отшвырнул окурок и бросил контрольный взгляд на часы. Полторы минуты.

Шкрабов должен выскочить, как только жертва покушения поставит «дипломат» на землю. Это условный сигнал. «Дипломат» жертва должна поставить в тот момент, когда в сквере появится более или менее подходящий свидетель, способный в дальнейшем пересказать увиденное и оказать первую помощь истекающему кровью репортеру.

Карасев поправил титановую пластинку, вложенную для страховки в левый нагрудный карман, и, оглянувшись, заметил нужного свидетеля – сутулого пенсионера в темно-синей спецовке с собакой на поводке, идущего от забора прямо в сквер. Медлить было нельзя. Пора. «Героями не рождаются, героями умирают», – сказал самому себе для поддержания духа независимый репортер и решительно поставил «дипломат».

Зашевелились кусты, киллер Шкрабов бесшумной рысью выскочил из засады и со скоростью тридцать километров в час устремился к выпятившей грудь цели.

Первый выстрел, как и условились, был бутафорский, для привлечения внимания общественности. Его Шкрабов произвел блестяще, отправив пулю в окно второго этажа.

Но затем случилось страшное. Пострашнее, чем крушение банка «Император». В действия заговорщиков вмешалось природное явление, связанное с быстрым перемещением воздуха при его сжатии и расширении после электрического разряда, – иначе говоря, гром. Случилось это безобразное явление в ту самую секунду, когда пуля Шкрабова влетела в гости к посторонним людям.

Треснуло конкретно, сердито и, главное, вовремя. Рука киллера Шкрабова дрогнула, палец нажал спусковой крючок раньше времени, когда ствол пистолета еще не занял правильную позицию, а находился на полпути к цели. Цель же в самый последний миг под влиянием основного инстинкта – спасения репутации и целостности персоны – не смогла встретить пулю лицом и автоматически развернулась тылом. Дело не в смелости, дело в рефлексах. Даже зная, что патрон холостой, все равно отвернешься, а уж боевой…

Куда угодила пуля, киллер Шкрабов не видел, потому как, отбросив пистолет в мокрую траву, со всех ног (40 км/ч) мчался к спасительному проходу между домами. За спиной, метрах в трех от него, вдруг раздался подозрительный и весьма неприятный звук. Не в силах сдержать любопытство, Шкрабов обернулся и едва успел закрыть руками правильные черты лица. Иначе бы они превратились в не правильные.

Еще через секунду бедный киллер смог убедиться, что хоть овчарки и не жуют «Орбит» после «Педигри», но зубы имеют отменные. И весят эти милые существа не меньше восьмидесяти кило, иначе почему он так быстро, почти мгновенно оказался на земле?

Шкрабов с детства не любил собак – по причине врожденной боязни, усиленной рекламой средств защиты от нападений бешеных друзей. Поэтому щелкающие перед его благородным профилем слюнявые челюсти парализовали волю к победе и даже сопротивлению. Оставался последний защитный рефлекс – крик, который и был воспроизведен на высоких нотах безо всякой фонограммы.

– Фу, Дружок, сидеть! Фу, тебе говорят!

«Хорош Дружок, чуть не выпустил кишок», – сочинил строфу барахтающийся на асфальте киллер, видя, как сутулый пенсионер пытается угомонить овчарку.

– Это он стрелял, он! Тихо, Дружок. Сидеть, мать твою так!..

«Неужели это Дружку? Про стрельбу? Спятил, мухомор».

Грянул новый раскат грома, и у Шкрабова заложило уши. Он вскочил на ноги и понял, что старик не спятил. И объяснял дедушка про стрельбу не собачке, а двум закамуфлированным постовым милиционерам, зашедшим в проход в поисках приключений.

«Влипли», – мудро рассудил Шкрабов и поднял руки, узрев направленные на него пистолеты.

Когда с помощью виртуозно выполненной подсечки его уложили обратно на асфальт, он сумел поднять голову и посмотреть на бывшего одноклассника, втянувшего его в конфликт с властью. Одноклассник кувыркался по траве, дико вопил и грязно ругался, вцепившись руками в правое полушарие своей задницы.

«Попал», – подумал Шкрабов.

Главврачу психиатрической больницы № 2 г. Новоблудска

Тов. Страцилло А. А. от сторожа-вахтера Касаткина Н. И.

Докладная

Сообщаю, что сегодня в 15.45, находясь на вверенном мне участке (закрытая проходная в Бесстыжевском переулке), заметил подозрительного человека, о котором докладывал ранее. Человек постоянно смотрел на часы и наблюдал за больницей. Для проверки личности мной был вызван наряд милиции особого назначения. В связи с длительной задержкой наряда я решил собственноручно поймать неизвестного, используя сторожевую собаку породы овчарка по кличке «Дружок».

Во время моего приближения к неизвестному из прилегающих кустов выскочил второй неизвестный и открыл по мне прицельный огонь из пистолета. Я вынужден был дать команду «фас»Д Дружку. Неизвестный попытался скрыться, но был задержан Дружком с поличным и передан в» руки подъехавших властей. Первый неизвестный также попытался скрыться, но не сумел по причине тяжелого огнестрельного ранения.

За проявленный героизм и мужество при задержании особо опасного вооруженного преступника прошу наградить меня почетной грамотой и денежной премией в размере одной тысячи рублей, а Дружку выдать 10 кг говяжьей вырезки.

Сторож-вахтер Касаткин Н. И, офицер запаса войск противокосмической обороны.

Резолюция: «Отдел кадров, пр. подготовить! приказ. Страцилло А. А.». Подпись.

ГЛАВА 17

– Разрешите?

– Да, заходи. Садись.

Вдовин нажал кнопку селектора.

– Анатолий Степанович, зайдите ко мне. Плахов опустился на стул, поправил наплечную кобуру. В кабинете появился заместитель по кадрам райуправления Карпенко Анатолий Степанович, по совместительству – отец родной, воспитатель и идейный наставник. Плахов с ним почти не общался, хватало своего, отделенческого. Не задавая никаких вопросов, Карпенко сел напротив Игоря, вполоборота к шефу. Вызвали – объяснят.

Вдовин задумчиво посмотрел на Плахова, чмокнул губами и с чугуном в голосе спросил:

– Я тебя предупреждал, чтоб не крышевал?

– Никак нет! – твердо парировал Плахов. – Не предупреждали!

Вдовин несколько смутился, вероятно, рассчитывал на другой ответ, но быстро взял себя в руки.

– Хватит, шут гороховый, уже дошутковался! Вот, Анатолий Степанович, у нас, можно сказать, ЧП. Да, прикрой, пожалуйста, двери. С сортира несет, как из ямы выгребной. Хоть кол на голове теши, один черт никто за ручки не дергает.

– Я подготовил два приказа о наказании. Поймал с поличным. Будем бить рублем.

Кадровик поплотнее затворил двери в кабинет. Вдовин открыл именную папочку, достал листок-шпаргалку.

– Ну что, Плахов, ты, похоже, отработал. Что ж так дешево продаешься, а?

– Продался бы дороже, не покупают.

– Такие дела, значит, Анатолий Степанович, помнишь, где-то месяц назад у нас некий Раскорякин сбежал из отдела?

– Конечно, мы служебную проверку проводили…

– Плохо проводили. Недобросовестно. «Опять двадцать пять», – подумал Плахов, вспоминая, сколько бумаги перевел на всевозможные рапорта по этой истории. Раскорякин, Четырежды судимый за грабежи малый, попался в пятый раз. Уже на мокрухе. Ткнул по пьяни братишку ножиком, в общем-то обычное дело по нынешним временам. Тут же уснул, рядом с покойным – спокойной ночи, малыши. В отделе заканючил, что убил не он, а третий – бандитского вида гад, которого Раскорякин видел, как водится, впервые и раньше не встречал.

«Четко помню одно – Серегой звали. Или Лехой… А кровь на рубахе – помочь хотел! А мамаша? Так дура она старая, фамилию свою не помнит, какой из нее свидетель?! Извини, командир-начальник, но я чужого на себя ни за какие деньги не возьму, грех это…»

«Ну, не возьмешь за деньги, вручим бесплатно». Вручить не удалось, Раскорякину подфартило. Плахова, который «вручал чужое», срочно вытащил дежурный из-за какой-то ерунды, и Игорь попросил Безумного Макса приглядеть за задержанным. Вернувшись, он застал кабинет пустым. Макс спокойно сидел у себя и колол грецкие орехи. «А Раскорякин где?» – «Так не было его в кабинете. Я думал, ты забрал». Побегали, поискали, но зря.

После Плахов долго и нудно отписывался – как вышло, что задержанный за тяжкое преступление уголовник спокойно ушел от оперуполномоченного, сказав сержанту на воротах, что его отпустили. Отписался Плахов на строгий выговор, взяв вину на себя.

Бегал Раскорякин не так уж и долго – недели две, до первого крупного запоя. Плахов с ним больше не общался, беглеца сразу отвезли в прокуратуру и передали в старые добрые руки Федоровича, который без признаков печали на лице оприходовал Раскорякина в следственный изолятор. В тюрьме Ракорякин отбросил детские иллюзии и, пока не поздно, признался в душегубстве. Выговор Плахову в связи с этим признанием не сняли.

– Позвонили мне вчера из оперчасти тюрьмы, пока так, неофициально, по старой дружбе, – продолжил Вдовин. – Так вот, Раскорякин в камере треплется, что за выход из милиции заплатил Плахову тысячу дойчмарок. Причем уже после побега… Заметь, Анатолий Степанович, говорит он это не на допросе у следователя, а в камере, то есть о попытке оговора Плахова не может быть и речи. Начальник оперчасти спрашивает, давать ли делу официальный ход – письменные показания из Раскорякина они вышибут, в смысле получат хоть завтра. Я, конечно, попросил подождать, нам самим надо разобраться, это ведь пятно на райотделе, позор несмываемый. Теперь каждый прохиндей будет думать, что нуровца купить можно. За дойчмарки.

Нельзя сказать, что слова шефа вызвали у Плахова эпилептический припадок, но бодрящего действия тоже не оказали. Целая тысяча. «Этих денег нам с Лелей надолго хватит. В Кисловодск хотя бы поедем…»

– Я еще тогда почувствовал неладное, – озабоченно потер подбородок кадровик, – но не хватало доказательной базы.

– Теперь хватает. Что скажешь, Плахов?

– Не брал! – бодро оправдался Игорь. – Не был, не был, не был – даже рядом не стоял! Мне хватает оклада и пайковых.

– Это ты на оклад в «Отвертке» гулял? – задал красивый вопрос Анатолий Степанович. – С приятелем своим из управы, с Виригиным, кажется?

– Есть такой, – подтвердил Вдовин. – Из той же серии. Как его в Главке держат, да еще на такие дела сажают? Ему бабские трусы искать в самый раз, и то не доверил бы.

«Ну все, Ильюха, – подумал Плахов, – как только Вдовин сядет за большой стол, можешь заказывать маленький. Для отвальной. В „Отвертке“. Интересно, какая холера нас там срисовала, да еще кадровику донесла? Денег-то потратили по паре червонцев на водяру. А вход бесплатный, по льготному абонементу – в службе безопасности все свои, хотя и в прошлом. Пустили к культуре приобщиться. Наверное, кто-нибудь и цыкнул…»

– Так на какие гулял-то?

– Да в общем-то случайно все вышло. Жарко было. Купили мы с Виригиным по бутылочке «Колы». Знаете, такие, с желтыми пробочками. А на дне пробочек – картинка. Половинка велосипеда, футболки или стодолларовой купюры. Чтобы выиграть, надо найти две бутылки с обеими половинками. Так верите, у меня на пробке левая часть сотни оказалась, а у Виригина – правая! Нам даже продавец сказал – везучие вы мужики, у нас в городе только «левые» выпускаются. Вот мы на радостях сотенку и промотали в «Отвертке». А что, нельзя? Или нам в Дом культуры милиции идти? Так там барахоловка вещевая…

– Угомонись, милый, отшутковался. – Вдовин бросил на стол шпаргалку. – Я тебя колоть не собираюсь. Мне вот этого – за глаза и за уши. Был бы ты мужиком, так хоть шута горохового из себя не строил бы. Да, взял, время такое… По-человечески понять можно.

– Я не понял, вы меня на явку с повинной напрягаете? Да побойтесь Бога, Виталий Андреевич! Я медкомиссию на днях проходил. Сказали, что психически здоров.

– Ну и хорошо. Стало быть, не пропадешь. Анатолий Степанович, готовьте приказ. Единственное, Плахов, что я тебе могу предложить ввиду твоих прошлых заслуг, это уйти по собственному, чтобы биографию не марать. А это, – Вдовин постучал по шпаргалке, – так и быть, оставлю в черном ящике.

– А я считаю, что нельзя спускать такие факты на тормозах, – возразил кадровик, – мы и так доспускались. На дверях отдела кадров надпись повесили: «Вход платный»! Маркелова из ОБЭПа знаете? Вчера торговал арбузами в рабочее время.

Черные подписали. Куда уж дальше? Продаться за арбузы!

Плахов знал Маркелова. У того тяжело болела жена, и он вынужден был подрабатывать на стороне, чтобы покупать лекарства.

– Мы только и говорим – чистые руки, чистые руки. А устроим парочку проверок с соответствующими последствиями, и говорить ничего не надо будет. Все время мы на прошлые заслуги ссылаемся, это что ж получается – один раз отличился, и всю жизнь безобразничай? Ты, Плахов, подростка трудного взял на контроль? Воспитание осуществлял?

– На контроль взял, но воспитывать не буду. А насчет проверки я с вами полностью согласен. Съездим в тюрьму, с Ракорякиным встретимся. Узнаем, откуда у него тонна дойчмарок. Пускай расскажет. А мы проверим. Проверять так проверять, верно? Ишь, орел, он бы мне еще в гульденах давал. Раскорякин и дойчмарка – понятия несовместимые, как «Шанель» и нашатырный спирт. И не собираюсь я ни по собственному, ни по какому.

– Хорошо, – не стал возражать Вдовин. – Анатолий Степанович, проведите по Раскорякину проверку, если подтвердится, а я думаю, подтвердится, направьте материалы в прокуратуру для возбуждения уголовного дела. Приказ на увольнение, тем не менее, готовьте, я подпишу.

– Какие указать основания? – кадровик щелкнул авторучкой.

– Основания? Плахов третьего дня во время дежурства отсутствовал на службе. Три часа. Возьмите рапорта с дежурного и начальника отдела. И к четвергу подготовьте приказ.

– Так за что?

– Как за что? За прогул! Во время дежурства надо находиться на месте и принимать заявителей, а не бегать по бабам или магазинам.

«Ай, молоц-ц-ца, как говорит Федорович», – подумал Плахов, а вслух произнес:

– Напрасно вы так. Я и баб, и шмотки давным-давно через Интернет заказываю. С доставкой в кабинет. Так что нет нужды бегать.

– Замену найдем, – не обращая внимания на плаховский демарш, продолжал Вдовин. – Мне, кстати, звонили сегодня по поводу одного паренька, рекомендовали. Все, Плахов, к чертовой матери!

– Паренька?

– Сегодня же сдашь оружие и материалы.

И на все четыре стороны… Да, Анатолий Степанович, вот еще…

Вдовин вытащил из кителя бумажник, положил на стол червонец.

– Купи пружину на дверь в сортир. Ну не доходит до людей! Как свиньями были, так и остались. В крови за собой дерьмо не спускать.

Киллер Шкрабов постоянно просил воды. Виригину надоело ходить со стаканом по коридору туда-сюда, он нацедил полведра и поставил перед задержанным.

Зашедший случайно в «красный уголок» замполит обратил внимание на бледную физиономию Шкрабова, ведро и засученные по локоть виригинские рукова.

– Тебя били? – по-отечески спросил замполит у киллера.

Шкрабов с надеждой поднял глаза на начальника, но по пути взгляд зацепился за крепкий кулак Виригина.

– Нет, – обреченно выдохнул Лешка.

– А почему? – замполит скрипнул каблуками и скрылся за дверью.

Шкрабов заплакал. Виригин понял, что раскаяние близко и можно погладить юношу по бритому затылку, прочитать лекцию на тему эластичной совести, предложить чайку и даже утереть сопли.

Полтора часа назад, когда Илья заталкивал в шкаф двадцать три тома оперативно-поискового дела по убийству Салтыкова, собираясь отчалить в отпуск, в «красный уголок» ворвался отделенческий дежурный и стеснительно сообщил, что в Бесстыжевском переулке стрельба, стрелок задержан, раненый отправлен в больницу. И не мог бы Виригин поработать с задержанным, потому что Плахов на приеме у начальника, а другие оперативные уполномоченные на местах отсутствуют.

Виригин, как отпетый опер, тут же забыл про отпуск, тем более что стрелок задержан. Затолкав в спешном порядке свои секретные труды в Шкаф, хранивший когда-то полное собрание сочинений вождя, он ринулся за дежурным и уже через минуту общался с привезенным «киллер-сюрпризом», выгнав любопытных. Не фиг тут шоу устраивать. Прокуратура выехала на место происшествия для осмотра, и часа полтора у Ильи было, правда, не чистого времени. Начальство всех мастей будет беспокоить с интервалом в пять минут и требовать обстоятельного доклада, чтобы организовать работу, а посему Илья приступил к дознанию немедленно, без вступительного слова о чистосердечном признании.

Шкрабов же, как человек честный, но в тонкостях уголовного права не разбирающийся, решил, что признание – вещь не принципиальная и даже где-то необязательная. Киллер был прекрасен в своем устном творчестве, словно былинный сказитель. Разве что без гуслей.

Виригин терпеливо выслушал повесть о белом бычке и превратностях его судьбы. Про то, как в скверике гуляющий Шкрабов нечаянно подобрал дьявольскую игрушку, нечаянно передернул затвор и еще более нечаянно нажал на крючок. И нет его вины, что выстрелил пистолет и попала пуля в неизвестного сказителю человека. Не разбирается Шкрабов в пистолетах по причине стойкого пацифизма.

Выслушав, Илья закатал былинщику справа.

Былинщик замкнулся в обиде, но после второй оплеухи разомкнулся и попросил воды.

– А разве можно бить людей? – с тревогой в голосе спросил он, выпив первый стакан.

– Тебя – можно, – коротко ответил Виригин. Шкрабов опять попросил воды и уголовный кодекс.

Выплакавшись, он заявил, что готов к деловому разговору, и уточнил, не будет ли ему послаблений в случае чистосердечной правды. И где там адвокат?

Адвоката ждать долго, а у меня котлеты стынут, – сказал на это Виригин и снял часы.

– Да, да, я все понял.

Опустив историю своей тусклой жизни, Шкрабов в спешном порядке геройски вломил журналиста Карасева вместе с его грандиозным замыслом.

– Скажите, он жив? – по завершении влома спросил стрелок.

– Не знаю, не знаю, но показания дать успел. – Виригин действительно не знал о состоянии Карасева. – Поэтому вот ручка, вот бумага, и быстренько за работу. Все то же самое, только в письменном виде. Скидка срока на десять процентов, как при сезонной распродаже. Вперед. Есть время разбрасывать камни, а есть не разбрасывать.

Оставив киллера наедине с мыслями, Илья переместился в дежурную часть для доклада о предварительных успехах в раскрытии.

– А что «терпила»? Будет жить?

– Конечно, будет. Только стоя. Помощник оторвал голову от газеты.

– Мужики, кончайте ямбом крыть. Что, Шекспиры?

– Молчи, глупец. Илья, меня начальство разрывает, что там?

– Неосторожное обращение с оружием. Один У другого ствол покупал, испытывали, ну и… Этот наш припух и в бега.

– Тьфу, я-то так рассчитывал на заказушку.

– Тебе не все ли равно?

– Да как сказать. Приятно просто. На самом деле дежурному было приятно попасть в приказ. Умелая организация работы, задержание наемного убийцы… Как минимум месячный оклад в виде премии. А за нечаянный выстрел в задницу?.. Накрылась премия в квартал.

– Короче, он там сейчас все напишет, я проверю, и пускай прокуратура с ним кончает. У меня отпуск в «красном уголке» или в деревне? Так как раненый?

– Говорю ж, ничего страшного. Касательное ранение самых мягких тканей. Завтра выпишется. Откуда ствол у него?

– У мальчишки выменял. На два «Плей-блудска».

Виригин вернулся к летописцу Нестору-Шкрабову.

– Скажите, меня расстреляют?

– Нет, – твердо успокоил Илья. – С этого года у нас введен электрический стул. Две тысячи вольт, и никакого крематория. Дай-ка почитаю.

Виригин изъял у творца лист, пробежал глазами.

– Нормально. Только слово «жопа» пишется через «о». Это так, на всякий случай. А в целом – молодец. Так и быть, заменим электрический стул на газовую камеру. Свежее дыхание облегчает понимание. Это я оставляю у себя. Буду перечитывать при плохом настроении. Что писать и объяснять следователю, я сейчас расскажу.

– А вы кто?

– Я тут пол мою.

Через полчаса Виригин определил несчастного киллера в камеру хотя и не газовую, но по степени воздействия не менее сильную, и помчался в больницу к раненому репортеру для претворения в жизнь внезапно возникшего черного плана.

Водитель Серега заботливо окатил из шланга желто-синий бок «уазика», смыл грязь с колес и выключил воду.

– Одно и осталось – внешний вид. Внутренний отсутствует. Все, Игорюха, я на торпеду икону повешу, и вы, пока на заяву едете, сможете грехи замаливать. Тормозов – ноль, резина – как голова у Ленина, а теперь еще и фары не горят.

На жалобы Сереги Плахов давным-давно не обращал внимания, водители обязаны жаловаться на лысую резину или слабые тормоза, как зять – на плохую тещу. Это их водительское профессион-де-фуа. Черта характера.

– А мне теперь, Серега, все равно. Что молись, что не молись. Выгнали меня большевики из колхоза. Пойду в буржуинство, к Плохишам.

– Чего? Рапорт, что ли, написал?

– Ага. Как несоответствующий высокому званию офицера новоблудской милиции. Беру мало. Давай твоих курнем, что ли…

Водитель достал из нагрудного кармана сигареты, угостил Плахова.

– Я тут тоже рапорт писал, – продолжил жалостливую тему Серега. – Подумаешь, диван теще на дачу перевез. И надо ж на начальника автохозяйства было нарваться. У него дача рядом. Устроил разгон. Казенный бензин, казенная резина… Нашему командиру застучал. Сам-то, можно подумать, на личных «Жигулях» бревна для баньки возил. Теща говорит, всю дорогу ментовские грузовики разворотили. Я, между прочим, никуда не докладывал.

– Прав тот, кто первый.

Серега принялся вытирать лобовое стекло.

– Плахов! – из открытого окна отдела высунулась круглая физиономия дежурного. – Где тебя носит? У меня заяв накопилось, как вшей у дворняги. Давай быстро!

– Не дам, – отозвался Игорь и, бросив окурок, медленно направился к дверям. – Мне показали красную карточку. Поля не вижу.

– Какую еще карточку? – не унимался дежурный. – Заявы, говорю, висят. Мне, что ли, по-твоему, ехать?

– Ладно, погоди, сейчас подойду. Игорь не стал сворачивать к дежурке, решил минут пять поторчать в кабинете, успокоиться и перевести дух. Перед кабинетом на лавочке сидела старушка и читала газету. При приближении Плахова она подняла голову, сняла очки и приветливо улыбнулась:

– Ой, Игорек… А я к тебе.

«Вот только тебя. Марь Санна, сейчас и не хватало», – подумал Плахов.

Старушка жила на его участке. Год назад нее свистнули старинный самовар, залезли через открытое окно первого этажа. Больше брать было просто нечего. Плахов оформлял заявку. Самовар так и не нашелся, возможно, его просто выкинули – ввиду неисправности и ветхого состояния.

Плахов списал материал в архив по малозначительности. Марь Санна несколько раз заходила в отдел спроведаться, а потом стала появляться просто так, поболтать. Она блюла активную жизненную позицию, разбиралась в тонкостях политических интриг, следила за прессой и была ужасно говорливой для своих семидесяти двух лет. Накопленный багаж информации она регулярно, пару раз в месяц, выплескивала на Плахова, который по неосторожности как-то позволил ей задержаться на лишние полчаса. Конечно, во второй раз можно было рявкнуть построже и указать на дверь, но Плахов не стал этого делать.

Никакая газета и никакой телевизор не заменят человеческого общения, а одиноким людям, особенно в старости, оно необходимо, как лекарства. Про Марь Санну вскоре уже весь отдел знал, и, когда опера не было на месте, она дожидалась его возле дверей.

Помимо пересказа газетных историй, она любила пожаловаться на бытовые проблемы. Которых у нее, как у любого человека, имелось в изобилии. Бабуля еще не выжила из ума и могла весьма стремно пройтись по «новым русским» либо по рекламе товаров народного потребления.

В общем-то никаких проблем от общения с Марь Санной у Плахова не возникало, если не считать, что порой появлялась она весьма не вовремя, как, к примеру, сегодня.

– Марь Санна, вы, как всегда, очаровательны, но я сейчас убегаю.

– Я подожду, Игорек. Во сколько ты вернешься?

– Да уже все. Наверное, не вернусь.

– А завтра?

– И завтра не вернусь. Совсем не вернусь. Уволили меня. За прогул.

Бабуля поправила свою модельную стрижку I и обидчиво спросила:

– А куда ж я теперь ходить буду?

– В ночной клуб, Марь Санна, сходи, в паб или в казино.

– Была я в казино на той неделе, скучно. Что за удовольствие фишки переставлять? В пэйнт-больчик бы…

Плахов открыл дверь, прошел в кабинет. Марь Санна остановилась на пороге.

– Ты правда уходишь, Игорек?

– Правда. Заявки висят. Пять минут передохну только.

– А мне и хватит, – обрадовалась старушка и, перешагнув через порог, уселась на стул.

Плахов пожал плечами.

– Что, Марь Санна, все не можешь понять, бил Клинтон Монику или не бил? Так вроде раскололся. Бил.

– Ой, – махнула рукой Марь Санна, – я б этой Левинской, лахудре крашеной, сказала бы при встрече. Сгоношила мужика, а потом еще безо всякого стыда слюни по экрану размазывает.

– Правильно. Все женщины такие.

– Пес-то с ней. Я по старому делу. Самовар мой нашелся.

– Да ну?

– Я сама сначала не поверила, когда мне соседка рассказала. Пошла специально, посмотрела. И точно! Стоит родимый, он самый!

– И где?

– В приемной у кандидата нашего! У Боголепова! Он из него народ чаем поит! Ты представляешь? Из моего самовара…

– Уже да. Представляю.

– А как мне его назад-то получить? Самовар-то?

Плахов улыбнулся:

– Прийти да забрать.

– Не отдадут же!

– Хорошо, Марь Санна, я буду в тех краях, сам изыму.

Старушка облегченно вздохнула.

– У меня еще одно к тебе дельце, Игорек. Вот слушай. Третьего дня надоело сидеть дома, решила до почты прогуляться, письмо жду от сестры. А у нас недавно ремонт сделали в подъезде. Богатей какой-то две квартиры прикупил и на ремонт подъезда раскошелился, чтобы гостей не стыдно приглашать было. Дом-то у нас хороший, крепкий, а парадная загажена шпаной да забулдыгами. Вот он и постарался, очень пристойно сделал. Потолки побелили, дыры заштукатурили, свет провели. Приятно зайти.

– В туалет.

– И не говори, Игорек! Уже приспособились! Хоть охрану сажай, а как справляли нужду, так и будут. Но я не о том. Вот, значит, выхожу до почты и вижу, что на площадке электрики возятся. Два парня молодых. Я на первом живу, а они между вторым и моим ковыряются. Стремянку расставили и чинят чего-то. Я сначала никакого внимания и не обратила, хотя чего чинить, когда все работало и только ремонт закончился? С почты прихожу – опять стоят. Главное – свет горит, а они ковыряются, даже без перчаток резиновых.

Я спрашиваю: «Что, сынки, электричество сломалось?» Отвечают: «Да, мать» Проводка, мол, гнилая. А проводку у нас, Игорек, меняли всю. Новую поставили. Во всем подъезде. Я в квартиру-то вернулась и в жилконтору мастеру знакомому позвонила – не было ль заявки на электриков, пробей-ка.

– Ну, Марь Санна, тебе у Мюллера работать. В момент Штирлица колонула бы на явку с повинной.

– Да ты дальше слушай. Отзвонился мне мастер через час. Не было никаких заявок в нашем Доме. «Может, конечно, из „Новоблудскэнерго“ ребята, но они б у нас отметились». Я опять за Дверь. Эти все чинят. Ушли только часов в восемь вечера. Я – к щитку. А там никаких следов ремонта – все как было, так и осталось.

Утром на другой день пошла в ларек за булкой. Опять стоят! Я уж не стала вида показывать. С ларька вернулась, и к окну. От меня все видно – кто приходит, кто уходит. Минут через двадцать Андрюшка с четвертого этажа вышел, а следом, минуты не прошло, эти электрики. Стремянку на плечо и со двора вон. Вот такие дела, Игорек.

Плахов улыбнулся. Страсти шпионские. Миссия невыполнима, агент ноль-ноль-семь-с-половиной выходит на тропу любви. Склонности к шпиономании у определенной части населения ярко выражены и переходят в панику.

– Ну и что, Марь Санна? У меня в общаге водопроводчики каждый день что-то чинят, а горячей воды как не было, так и нет. Сказать спасибо должна, что люди без света вас не оставляют.

Бабуля растерянно захлопала накладными ресницами.

– Так ладно б делали они что-нибудь, а то ведь просто стоят. Высматривают. У нас народ богатый в подъезде. Тот же Андрюшка.

– Что за Андрюшка-то?

– Да с рождения в доме живет. Чекулаев. Хулиганистый был мальчишка, стекло мне в малолетстве разбил на кухне. Озорной. Сейчас в лицее учится. Родителей хорошо знаю. Отец раньше начальником на комбинате работал, а нынче – коммерсант. Машина у них богатая. Не их ли квартиру ограбить решили? Андрюшка . сейчас один живет, родители в Германию, что ли, на все лето укатили, бизнес крутить. Квартира без присмотра постоянно. Соседа-то по площадке вряд ли станут грабить, пьянь зловредная, только тараканов плодит, а Чекулаевых-то запросто.

Фамилия показалась Плахову знакомой. По крайней мере, где-то он ее точно слышал. Редкая фамилия. Хотя за шесть лет работы на земле в башке полный винегрет из фамилий. Вполне возможно, старший Чекулаев обращался в милицию по поводу кражи из машины. Да, кажется, так оно и было.

– Марь Санна, они вас ограбитв хотят. У Чекулаевых наверняка сигнализация.

– У меня после самовара брать нечего. Когда изымешь, приглашу на чай.

– Хорошо. Марь Санна, пора мне. Дежурный кличет, – Плахов поднялся со стула.

Старушка взяла свою плетеную сумочку-авоську, спрятала туда газету, поднялась.

– Хорошо, хорошо, ухожу. Но за чекулаевской квартирой присмотри. Не к добру это.

– Присмотрю.

Плахов не стал объяснять, что стоять возле квартиры все равно не сможет, да и вообще… Нет его здесь больше.

Проводив старушку, он зашел в дежурку. Работать, если честно, не хотелвсь. Совсем ничего не хотелось.

ГЛАВА 18

История с покушением на известного криминального репортера Артема Карасева подняла настоящий смерч гнева в новоблудских массмедиа. Прогрессивная журналистика вновь заговорила о нашествии темных сил на свободу слова, о восстановлении железного занавеса, а самые прогрессивные потребовали у власти бесплатного разрешения на ношение огнестрельного оружия. Многие публикации впрямую связывали случившееся с предстоящими через три дня выборами. Репортер смог добыть серьезную информацию на одного из кандидатов, но за это получил пулю. Версия оказалась вкусной, ее подхватили и раздули. Мнение самого раненого репортера ни одна газета и ни одна телепередача не приводила, ссылаясь на отказ Карасева заострять внимание на его персоне. К тому же он оставил за собой право изложить свою точку зрения в ближайшем выпуске «Вечернего Новоблудска».

О личности киллера пресса сообщала крайне мало, публикуя в основном интервью со сторожем психиатрической больницы, сумевшим задержать гада почти на месте преступления. Органы правопорядка никаких заявлений не делали и от комментариев отказывались. Тайна следствия. У органов свои секреты. Это позволило самым смелым коллегам Карасева сделать вывод – либо к покушению причастны сами органы, либо Шкрабов оказался случайным прохожим, на которого теперь повесят всех собак, ибо настоящего преступника правоохранительная система найти, как всегда, не в состоянии.

У дверей палаты Артема дежурил наряд ОМОНа, у окон – наряд поклонниц, в основном из числа старшеклассниц средней школы, расположенной неподалеку. Лозунги типа «Артем, мы лав ю», «Артем форева» украсили приемный покой и – чисто по ошибке – вход в морг. В больничном сквере группа тинейджеров гнусавила под расстроенные гитары песни Цоя.

Сам виновник суматохи попросил омоновцев никого к нему не пускать, заявив, что будет работать. Действительно, всю субботу Артем провел с авторучкой в руках, а в воскресенье вызвал главного редактора и передал готовый материал.

Статья под риторическим заголовком «Кто заказал песню?» вышла в понедельник вечером и заняла всю первую полосу номера. В центре публикации стояла фотография лежащего на больничной койке мученика-автора, чуть ниже – небольшой снимок места происшествия. С цветами на асфальте.

Содержание оказалось весьма любопытным, скорее от Артема ожидали пафосных слюней, как это случается в аналогичных ситуациях. Еще в самом начале статьи автор предупредил, что несет полную ответственность за публикуемые материалы и готов отстаивать свою точку зрения где угодно, так как располагает всеми необходимыми документами.

И совсем уж никто не мог предположить, что речь в статье пойдет вовсе не о покушении на автора, а об убийстве господина Леопольда Салтыкова. Мастерство слога и, главное, вполне правдоподобная фактура не оставляли сомнений в подлинности тех или иных утверждений. Карасев резал правду-матку с плеча, не пряча героев под инициалами с точкой.

«Кто такой Салтыков? Господин, одурачивший полгорода с молчаливого благословения нынешних властей. Господин, чрезмерно любивший женщин одноразового употребления. Господин, чье прошлое скрыто синим туманом, а Дорога к власти отмечена цепью загадочных трагедий…

Но хватит! О покойных – только хорошее. Чтобы не встречались. Давайте лучше о живых. Господин Салтыков был застрелен неким Сергеем Анохиным по кличке «Вентилятор», возглавляющим несколько охранных структур и находящимся нынче в розыске, а может, даже и на том свете. Зная страсть Леопольда к женщинам, Анохин использовал в качестве инструмента некую наркоманку по имени Вероника, подложив ее в койку к ничего не подозревающему чиновнику. Салтыков находился в добрых отношениях с Вентилятором, их знакомство уходило корнями в начало девяностых. Вероника, ныне тоже покойная, усыпляет бдительность клиента посредством сонных капель, а Анохин беспрепятственно доводит дело до конца, инсценируя впоследствии ограбление.

Кто же, кто заказал песню «Дорога в облака» для Леопольда Салтыкова? А давайте подумаем вместе. Салтыков держал в руках все ключи от банковских сейфов, где хранились и приумножались похищенные им средства. Все рассуждения что он был «серым кардиналом», оказались беспочвенными. Возможно, он и располагал компроматом на мэра, но не в большем объеме, чем другие чиновники. Салтыков был обычным ворюгой, и не стоит придавать ему облик святоши. Единственный вопрос, который пока остается открытым, – куда должны были пойти украденные миллионы? На избирательную кампанию, на счастливую старость? Можно точно сказать, что не на защиту негров от СПИДа и не на постройку храма Пуки-вуки в Центральной Африке…»

Затем с неподдельным гневом Артем направил свое острое перо в сторону главного конкурента мэра – Аркадия Викторовича Боголепова. Ага, попался, народный любимец! Косоворотка и кирзачи – это еще не близость к народу. Что это ты за денежки раздаешь? Не те ли самые денежки? Салтыковские? Те самые, те! На денежках ведь не написано, чьи они. И уж не твой ли помощник Русланчик Мухаев попросил Анохина «помочь» с Салтыковым? Ведь Мухаев с Анохиным – друзья детства и юношества, вместе ковер. борцовский топтали.

И обошлась помощь чисто по себестоимости – пять тысяч долларов. Так сказать, номи-. нально, ведь главная награда ждала Вентилятора после победы Боголепова на выборах – режим наибольшего благоприятствования и послабления на деловом рынке Новоблудска…

«А теперь, уважаемые горожане, делайте выводы. Получите ли вы обещанный остаток украденных у вас кровных? Можно ли доверять власть человеку, идущему к ней по трупам? В больнице умирает молодой следователь прокуратуры Павел Орешкин, расследовавший дело Салтыкова и вышедший на след убийц. Как только я получаю материалы, в меня стреляют. Кровь превращается в „Пепси-колу“, пуля и нож – единственный аргумент обезумевших политиков, зовущих нас в средневековье!..»

Финал журналистского расследования украсили цитаты от классиков и статьи от уголовного кодекса.

Наверное, если бы «Вечерний Новоблудск» за-бабахал подобную статью менее известной личности, чем Артем Карасев, это не вызвало бы особого шума. Мало ли кто хочет в очередной раз утопить в дерьме народного заступника? Но Артем, во-первых, был человеком, которому верили, во-вторых, он никогда не отличался любовью к нынешней администрации, открыто поддерживая оппозицию. Статья к тому же была подана умело, никто не заподозрил автора в том, что он просто переметнулся в противоположный лагерь. И то – дерьмо, и это – дерьмо, но какое сильнее воняет – выбирать вам, дорогие земляки. Выбирайте.

Тираж газеты разошелся за пару часов. Аркадия Викторовича Боголепова публикация Застала по пути на одну из последних предвыборных встреч с избирателями – заключенными следственного изолятора. Кандидат хотел выслушать жалобы на условия содержания, поговорить за жизнь и пообещать в случае прихода к власти поднять уровень тюрьмы до шведских критериев, обеспечив заведение спортзалом, игротекой, большим прогулочным двориком и даже двухместными номерами. Только, братва, голосуй.

В пути ему на трубку позвонил Мухаев и рассказал о Карасеве. Аркадий Викторович остановил машину и приказал охраннику сбегать за газетой. Прочитав статью, скомкал «Вечерний Новоблудск» и велел разворачиваться. Ничего страшного, пара тысяч голосов уркаганов большой роли не сыграют.

Перед штабом его уже ждала съемочная бригада телевидения, несколько журналистов и пара паппарацци. В ответ на просьбу прокомментировать статью Боголепов согнул руку в локте и летящей походкой прорвался сквозь строй прессы в свои предвыборные апартаменты. Жест был зафиксирован, и довольные папарацци умчались проявлять пленки.

Аркадий Викторович обиделся до злобы. Не столько из-за возможных последствий и потерянных голосов, сколько из-за человеческой подлости, коварства и предательства. «Убью», – думал он, пребывая в состоянии аффекта. Мухаев как всегда вежливо поднялся.

– Что это?!! – кандидат рявкнул так, что в актовом зале прекратилось пение. – Откуда этот урод, в жопу раненный, все узнал?! Твоя работа?! Кому продался?!

Мухаев в любой ситуации сохранял хладнокровие.

– Успокойтесь, Аркадий Викторович, держите себя в руках, чтобы потом не валяться в ногах. Это не моя работа. Никаких других аргументов я приводить не собираюсь.

Спокойный голос помощника сбил боевой настрой шефа.

– Я попытаюсь разобраться, – продолжал Мухаев.

– Вырви у этого писаки глотку! Что там еще у него за материалы?! Ты, кстати, сказал, что заплатил за Леопольда червончик. Это как понимать?

– Вы кому доверяете, Аркадий Викторович? Мне или Карасеву?

– Я теперь никому не доверяю.

– Напрасно. Сядьте и успокойтесь. Сейчас подойдет адвокат, я уже вызвал. Составим иск в суд о клевете и оскорблении. Затем сделаете заявление для прессы. Текст уже готовят. Больше никаких комментариев. Карасевым я займусь.

– Сегодня же!

– Не волнуйтесь.

– Я спокоен. Что еще?

– Нужны деньги. У меня есть сведения, что к делу подключилась ФСБ и Генеральная прокуратура.

– Надо экономить, – строго напомнил Боголепов. – На ФСБ дам, прокуратура перетопчется. Против меня нет никаких улик. А про Вентилятора я узнал только сегодня из газеты.

– Еще одна неприятность. Пропал без вести наш курьер с деньгами для… Ну, не важно. Опасаюсь, что его ограбили. Он вез их в коробке из-под торта, могли подумать, что при деньгах.

– Он один вез всю сумму?

– Да. Охранник накануне с яблони упал, сломал .ногу.

– С какой яблони?

– У него во дворе яблоня, он лазает… Я проверил.

Аркадию Викторовичу почему-то захотелось выпить. Водки «Боголеповской», производство которой началось в прошлую пятницу на первой линии Новоблудского молокозавода.

Федорович открыл скрипящую от боли и старости створку шкафа, достал шкалик, остатки луковицы, стакан и чайную кружку. Разделил водку поровну.

Виригин взял кружку.

– Ну давай, за раба Божьего Павла.

Следователь посмотрел на стакан и осушил одним глотком. Закусывать не стал, пододвинул луковку оперу.

– Да я так… – Илья тоже обошелся без закуски.

– «Предварительное следствие считает, что план убийства созрел у обвиняемой в процессе засолки огурцов…» – Федорович прочитал цитату из валяющегося на столе уголовного дела. – Вот, Илья, только на это предварительное следствие и способно. Вместо уголовного процесса – процесс засолки огурцов. Но я тебя понял. Я за Пашку… Эх…

Виригин ждал, пока Федорович изольет чувства.

– Ты говоришь, политика? Милый ты мой Ильюша, у нас сейчас нет и не может быть никакой политики. Если две шайки рвут друг у друга долю, это не политика – это уголовщина! А лозунги и программы – так, для форсу, для пыли. Пока есть что воровать – будут воровать. Пока есть кого кидать – будут кидать… Я – политик. Херитик ты, а не политик! Насшибал дани с ларьков да с барыг, купил костюмчик за десять тонн, сел в лимузин, брякнул по ящику парочку бредовых лозунгов, и на тебе – готовый политик! Ай, молоц-ц-ца! Много ли толпе надо?! Народ как был блаженным, так и остался! Выйди сейчас на площадь и начни деньги собирать на какой-нибудь навоз для омоложения, обещая прибыль и вечную молодость, – побегут, бегом побегут. Последнее с себя снимут и отдадут. А начнешь учить – еще и побьют. С таким народом мы непобедимы, горы свернем.

Ты во мне, Ильюша, не сомневайся, – Следователь поднял слегка мутные глаза. – Ты думаешь, я из ума выжил? Козел старый? Да, козел, да, старый. Но не выжил. Сто двадцать вторую выписать? note 2 На самого Боголепова? Да легко? И что значит на самого? Тоже мне, барон прусский! Мы генералов контрразведки штабелями паковали! Только успевай вагоны подавать! А тут какой-то Боголепов! Тьфу, уклейка вяленая!

– Может, и арест сделаешь? – подзадорил Виригин.

– Сделаю! Не потому, что ты меня уськаешь, меня уськать бесполезно, а потому, что – за Пашку!

Федорович саданул жилистым кулаком по уголовному делу.

– Я, может, когда и шел против совести, вынужден был идти, но сейчас душа, Ильюша, горит. Не хочу я с остывшей-то душой к Господу явиться… Не должна душа у человека стынуть, не человек это уже, а холодильник с кишками. Езжай, задерживай супостата. А соточку note 3 я выпишу. Основания? Свидетели прямо указывают на лицо! Вот, в газете! Черным по белому! И этого тормози, Мухаева! Его-то точно на абордаж возьмем, пойдет у меня в тюрьму и не пукнет. Прокурор наш нынче всех арестовывает, если попрошу. Кому другому с санкцией откажет, но мне – ни в жизнь. Верит и уважает. Будешь еще?

– Не, Федорович, спасибо. Мы после поплотнее посидим. Я, как ты говоришь, – на абордаж Ты, главное, сам больше ни-ни, я на тебя очень рассчитываю.

– Ильюша, – нагнулся следователь к уху Виригина, – если при задержании с подозреваемыми случится оказия, ну не полная, конечно, оказия, я этого дела даже и не замечу.

– Спасибо, Федорович. Ты прямо мысли мои читаешь. У меня тоже кое-что для тебя есть. Илья полез за пазуху и достал магнитофонную кассету. – Тут Вентилятор записан. Песня «Позову тебя с собой». В изоляторе исполнял, по моей заявке. Тут и про Муху-бляху, и про Боголепова. Конечно, не доказуха, но в случае чего прикроешься…

Илья оставил следователя одного, сбежал со второго этажа здания прокуратуры.

Радостно и гордо на сердце. Потому что правосудие все-таки существует. Правда, не благодаря мудрому закону и совершенному механизму по его соблюдению и обеспечению. А благодаря пьянице-следователю со старческими заскоками, оперу с голой задницей, ни хрена не имеющему, но чего-то хотящему… А с другой стороны, и пускай. Зная механизм, знаешь и его больные места. Знаешь, где надавить, где подмазать, где, наоборот, пружинку сковырнуть. А поди просчитай, что у Федоровича заклинит, поди просчитай, что оперок девчонку соблазнит, а та ему душу откроет… Не просчитать. Вот и делайте выводы, господа, прежде чем в заманчивые приключения пускаться. И не задавайте после глупых вопросов, и не валите все на нелепый случай. В каждом случае, как и в шутке, – только доля случая…

На первом этаже Виригин завернул в место общего пользования. На табуреточке сидела бабуля и читала книжку. «Кровь из носа – II».

– Молодой человек, у нас обслуживание платное, туалет служебный, – посмотрела она придирчиво поверх очков.

– Сколько? – по инерции дернулся Виригин.

– Три рубля.

– Я свой, – Илья показал «ксиву» и обслужился бесплатно.

***

Артем Карасев переживал случившееся тяжело болезненно. Если карьера каким-то образом будет сохранена, то физическая неприкосновенность целиком зависела от омоновцев, кемаривших в креслах у дверей палаты. Рана физическая зажила давным-давно, рана душевная не проходила, именно поэтому репортер не спешил на выписку, каждое утро давясь больничной манкой. Больница хоть как-то гарантировала безопасность, а выпишут – прощай, родной ОМОН. Поэтому сегодня с утра Артема терзали мигрени, вызванные не иначе как огнестрельным ранением.

Лечащий врач после осмотра понимающе покачал головой и продлил срок больничного еще на пару дней.

«Обиделись, наверное, – думал журналист о своих бывших „друзьях“. – Но и меня понять можно. Люди могут лишиться своего кумира. А я нужен людям. Многие отказываются от вечернего чая, чтобы купить газету с моей статьей…»

…Сначала Артем гневно отверг предложение этого крикливого Виригина: «Я не знаю, кто в меня стрелял и почему!. Мне угрожали – весь отдел подтвердить может. Пальцы рубить хотели! Назначили встречу… Почему засохнуть, по чему клоун? Я не эпилептик, я известная личность…»

С «эпилептиком» пришлось смириться, когда в нос уперлось сочинение компаньона Шкрабова с «жопой» через «ё». Но защитная реакции осталась: «Клевета, навет… Он хочет избежать справедливого наказания», – «А как насчет отпечатков на стволе, а?» Пришлось смириться окончательно. Как всякий опытный криминалист, Артем понимал, что против такой улики идти бессмысленно, слово «отпечаток» действовало фатально.

Он попросил апельсинового сока, пил долго и жадно, а потом принялся облегчаться – рассказывать горькую и безжалостную правду. Виригин слушал и сочувственно кивал. Выслушав, похлопал по плечу и по-отечески произнес:

– Я знал, что ты классный мужик, но на будущее учти, это качество не очень-то влияет на начальную скорость полета пули. А теперь выбирай, мой незадачливый друг. С одной стороны – скандал, позор, постыдное бегство и связанные с этим бытовые проблемы, а с другой – героический профиль на первых полосах газет, девочки под окнами и у подъезда, зависть врагов и уважение друзей.

– А еще альтернативы? – деловито уточнил Артем.

– Есть и третий, самый смешной вариант. Сесть в тюрьму.

– Я готов на второй, – быстро выбрал Карасев.

– Я чувствовал это. Но придется чуток потрудиться. На почве криминала, по части которого, как я понимаю, ты большой мастак. Фактура моя, обработка твоя. Срок – сутки. Все равно бездельничаешь. Даю слово боевого командира, что факты подлинные, достоверные и, главное, скандальные. Против журналистской этики тебе идти не придется. Одна мелкая накладочка – кое-что не подтверждено документально, но у нас же не уголовное дело, верно? Пускай господа читатели сами выводы делают. Ну что, членовредитель, по рукам?

– А Шкрабов? – вовремя вспомнил Артем.

– Не бзди. Твой трахнутый жизнью друг больше ничего не скажет. Он будет расстрелян на рассвете у кремлевской стены. Шутка. Его просто задушат в камере. У нас там в тюрьме стенд висит – «Сегодня в прессе note 4». Шкрабовская фотка уже на нем…

Потом Виригин рассказывал про Вентилятора,

Боголепова, Салтыкова и прочих, а Артем делал пометки в блокноте, сжимая зубы от негодования и обиды. После его научили, что говорить по поводу ранения. На всякий случай он записал и это. Всю субботу он трудился над статьей. Под вечер выполз в холл и позвонил редактору. Омоновцы мирно спали. У одного из рук выпал «тетрис». Артем поднял игрушку, выключил и аккуратно положил рядом…

Карасев запрокинул голову и уставился в потолок. Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста. Захотелось зарыться под одеяло и никогда оттуда не высовываться. Глядишь, и не найдут.

Привезли ужин. Рыхлая медсестра с тележкой. Гречневый суп с жареной селедкой. Приятного аппетита. Умирать подано. Артем отказался. Еду могли отравить. По крайней мере, после обеда симптомы были налицо, еле успел до «очка» добежать.

Следом за сестрой в палату просунулось веснушчатое лицо омоновца-»тетриса».

– Слышь, командир, нас снимают, будь здоров.

– Как? Как снимают? – Артем выскочил из-под одеяла, забыв надеть тапочки.

– Выборы на носу. Будем охранять предвыборные урны. Приказ.

Омоновец исчез, несколько секунд Артем слышал гулкий стук кованых сапог по больничному коридору. Потом все стихло.

Карасев заплакал.

ГЛАВА 19

Плахов вывалил на стол из сейфа пачку дел оперучета, приготовил чистый лист, порывшись в столе, нашел авторучку.

Мумий Тролль сидел напротив, готовый принять дела.

– Тащи тряпку из сортира, надо бы протереть. Давно здесь лежат.

Плахов вытянул наугад оперативно-поисковое дело 1928 года, дунул, подняв столб пыли. Дела переходили из поколения в поколение, вернее, они так и лежали в сейфе, а составлялись лишь акты передачи. Этим же сейчас предстояло заняться и Плахову – составить акт. Подобный архив имелся у каждого опера, строгий гриф «секретно» не позволял освободить сейфы от макулатуры.

Игорь открыл корочки. «Дело по аграблению частнова портнова Мефодина, совершеное неисвестным 25 сентября 1928 года в ево квартире 7 на улице Красной комуны». Плахов с удовольствием отметил, что как сейчас, так и тогда опера писали с ошибками. Едва заметная, почти стертая карандашная пометка в левом углу – «Раскрыто. В архив». Вероятно, вследствие рассеянности либо нехватки времени дело в архив так и не списали, а передавали год за годом посредством актов.

Плахов перевернул страничку, улыбнулся. «План перваначальных опиративно-слетственных действий. Абстоятельства дела… Первый пункт – праверка на причасность лиц, склоных к онологичным преступлениям. Срок. Исполнитель – Безручко».

Резолюция сверху: «Тов. Безручко П. Г., план составлен неконкретно, без учета социального происхождения потерпевшего». Подпись.

Дело хранило еще несколько документов, а в самом конце Плахов обнаружил объемную справку проверяющего. Проверяющий был строг и принципиален. «В ходе проверки дела мной установлено, что старший лейтенант Безручко П. Г. ведет аморальный образ жизни, не соответствующий званию комсомольца. Так, с 10 по 13 октября он прогулял работу, находясь дома у проститутки Софьи Алмазовой по кличке „Этажерка“, пьянствовал на ее деньги и заразился триппером. Вследствие этого работа по делу не ведется. Также им выявлено только три человека, занимающихся подпольным кустарным производством и частно-коммерческой деятельностью, вместо десяти по утвержденному руководством плану. Прошу применить к Безручко необходимые меры…»

Вспомнился Ильюха. Преемственность поколений налицо и ниже лица. Интересно, сколько стоило вылечить триппер семьдесят лет назад. А дело-то раскрыто. Нашел этот Безручко П. Г милого, что ограбил портного Мефодина. Может, как раз эта самая Сонька-Этажерка и шепнула между первой и второй…

На внутренней части серой картонной обложки просматривалась выцветшая бледно-голубая чернильная надпись: «Тов. Иванов, в связи с гибелью Безручко П. Г. срочно передайте дело другому оперативнику для списания в архив». Плахов захлопнул корочки, взглянул на кипу, выгруженную на стол.

– Колюня, мне тут, похоже, долго возиться, я когда акт нарисую, тебя позову.

– Лады, я у себя тогда, тоже попишу. Мумий Тролль исчез, и через секунду из в кабинета послышался рев гоночных автомобилей. Коллега резался на «Денди» в «Ралли Париж-Дакар».

Приказ кадровик выдал с опережением графика – во вторник вместо четверга. Утром дежурный передал радостную весть оперу и отобрал пистолет. После передачи дел Плахову вручат обходной лист и поздравительную открытку.

По поводу нового места работы Игорь не шибко переживал. Знакомые из охранных структур давным-давно заманивали сладкими пряниками, поэтому без хлеба не останется. Томило другое. Как-то все одновременно свалилось. Месяц, наверное, такой. Самый жаркий. Семьи лишился, с Настей черт-те что получилось, а теперь еще и с работы попросили… Значит, прогневал ты, Плахов, Боженьку, просто так и кошка не родит, не бывает наказаний без вины.

Самое смешное, что Игорю сейчас ничего не хотелось предпринимать. Он смотрел на происходящее устало и безразлично, сквозь какой-то туман, притупляющий все желания и чувства. Сегодняшнее утро он просидел за столом, тупо смотря в одну точку, а потом очнулся и принялся за сейф. Предстояло не только разгрести дела, висящие на его лицевом счету, но и пересмотреть все документы, даже мелкие бумажки, чтобы когда-нибудь после они не попали в чужие руки и не поломали чью-то героическую жизнь.

Он поставил цифру «один», 1928 год, номер дела, взял следующее. Процедура заняла чуть больше часа. Некоторые особо секретные дела хранились у зама в диване – в сейфе не хватало места. Шеф догуливал отпуск и должен был вернуться с Украины через недельку.

Закончив с актом, Плахов выдвинул верхний ящик стола, подтащил поближе мусорную корзину. Бумаг накопилось много – в основном ненужных. Обрывки телетайпных сводок, листочки с кучей телефонов, изъятые у шпаны и братвы записные книжки, фотки… Колода замусоленных карт, схема «Как проехать по Новоблудску». Плахов просматривал записи, рвал ненужное, бросал в корзину.

«В связи с активизацией чеченских бандформирований прошу проверить находящиеся на обслуживаемой территории общежития согласно плану и адресной программе. Отчет к такому-то…»

Вспомнился Безручко. Им тоже предлагали проверять. Согласно плану. Кажется, лиц, занимающихся коммерцией. Преемственность поколений. Проверять всегда найдется кого. Интересно, как он погиб?

«22.03.98 года в своей квартире №20 дома

№ 8 по ул. С. Буденного заявитель Рыжиков отдал своему знакомому Штусеру Владимиру Богуславовичу, проживающему в Англии, сто восемьдесят тысяч рублей для совместной коммерческой деятельности. Отданные деньги гр. Штусер поменял на 30 тысяч американских долларов и уехал в Англию…»

– Денег обратно не возвращает, вызов не присылает, а шлет Рыжикову одни лишь приветы и открытки на Новый год, – дополнил Плахов телетайпную сводку, скомкал ее и метнул в корзину.

«О, список какой-то… А, Баранов-Пилюлькин в больнице рожал, – вспомнил Игорь. – Посредники. Надо. Витьку Монахова навестить, обрадовать, что не зря милиция доппаек получает. Хотя ему-то какое дело? Как и мне, в общем-то…

А все равно клево, стукнули не стукнули, сидит Прелый и не кукарекает. Надо будет мужикам позвонить, может, колонулся оформитель? Так, из спортивного интереса узнать, где ж этот фантом-стрелок спрятался, когда я чуть Телегина не уложил…»

Плахов автоматически просмотрел список и отправил следом за телетайпом про Штусера… На мгновение замер, будто вспомнил что-то до боли знакомое. Нет, показалось. Надо прерваться, покурить. В гонки с Мумий Троллем погонять. Это все от нервных перегрузок. Игорь задвинул ящик, с полминуты поглазел на свою любимую трещину в стене… Нет, нет, не почудилось, не показалось.

Он быстрым движением пододвинул корзину, нашел только что выброшенный список, разгладил на столе. Все, вспомнил! Третьей сверху корявым почерком Пилюлькина было выведено имя – Чекулаев Андрей…

Игорь выдохнул. Спокойно, все это чепуха… Марь Санна сказала, что он учится в лицее, а летом подрабатывает. Ну и что? Даже если посредником? Очень может быть. Это вовсе не значит, что электрики пасли его.

…Не лезь, Плахов, не лезь никуда! Ты уже влез разок. И ты уже никто, это не твое дело… Угомонись! Электрики… Не было заявок, дом после ремонта… Убийца, хорошо зная место, знал распорядок дня посредников-продавцов. Ну да, это подтвердилось – у Прелого нашли записную… И главное – патроны. Не ломай башку, успокойся. Не более чем совпадение, Новоблудск – город маленький.

Плахов почувствовал, как застучало, забарабанило в висках. Да, нашли у Прелого патроны.

Где нашли и почему? Потому что кто-то позвонил и стукнул. Нашли в рабочем кабинете, в столе. Будет ли держать в столе, почти на виду, такие игрушки человек, за которым шесть трупов? Если только не совсем отмороженный? А Прелый совсем не отмороженный. Отмороженных смотреть за рынком не ставят.

Плахов попытался унять волнение, сунул в рот огрызок карандаша, потом сбегал в дежурку, стрельнул закурить. Затянувшись, взял интеллектуальную паузу, попытался переключиться на что-то другое. Надо бы объясниться с Настей, но она бегает, как маленькая… Ладно, о Насте потом.

…Электрики. Сосредоточился. Может, и раньше перед убийствами в подъездах якобы чинили проводку? Можно было бы спросить у Пилюлькина, не встречал ли случайно? Да кто ж знал?

Плахов вспомнил подъезд, где жил Баранов. «Как, ну как стрелок попал к квартире? Не на потолке же висел, как паук. Да и увидел бы я его. Негде ему было висеть… Лестница, площадка, дверь квартиры, коридор Пилюлькина, комната, европейский стандарт… Стоп, мотай назад… Евростандарт, коридор…»

Наверное, удар по темени веслом оказал бы на Плахова меньшее воздействие. Цепочка маленьких, никак не связанных друг с другом фактиков на какое-то мгновение образовала четкую и ровную линию, но всего лишь на мгновение, тут же распавшись на кусочки. Слишком смелой была картинка, почти нереальной. Словно облако, в очертаниях которого можно случайно заметить Венеру, но секундой позже не заметишь ничего, как ни всматривайся…

Плахов увидел. Не Венеру, конечно, но шедевр не менее впечатляющий. Убийца отталкивался не от момента продажи машины, он сначала выслеживал жертву и ждал, когда та продаст «тачку», чтобы спокойно, не суетясь, встретить ее в подъезде. С Пилюлькиным же вышло наоборот – Монахов позвонил и сказал, что ушла «тачка» и на девяносто девять будет налет. «Они не упустят такого шанса…» Он убеждал меня в этом! Но ведь я сам его попросил! Могло совпасть? Могло. Как и с электриками…

Мотив… Деньги? По двести-триста баксов с трупа? Может, и мотив. Для песенки про зайцев. Не нужны ему деньги. Азарт хищника, адреналин… Ломка без постоянного ощущения опасности. Он уже не может без этого, как наркоман без свежей дозы. Игра на краю пропасти, в кратере действующего вулкана.

Линия восстановилась, теперь Плахов цепко держал ее в голове; не давая ей развалиться. Электрики, патроны у Прелого, раненный в плечо Пилюлькин, евростандарт, стремянка… Он схватил трубку, поискал в блокноте номер. – Марь Санна! Это Плахов Игорь. Я насчет электриков. Не было больше? Понял. Я, главное-то, забыл спросить, как они выглядели? Так. Так… Здорово! Это не вам… Схожу за самоваром, схожу. До свиданья.

Плахов хлопнул в ладоши, выплюнул на пол окурок, зарычал – то ли от счастья, то ли от ярости.

Инстинкт охотника… Никто не понимает состояния человека, готового битых шесть часов стоять с ружьем наперевес в холодном болоте и Хдать утиную стаю. Никто, кроме стоящего рядом такого же человека. Когда забывается озноб, боль в ногах и спине, дальняя дорога, мировые проблемы и бытовые мелочи, когда ты готов застрелить любого, кто помешает тебе, пусть даже нечаянно спугнув добычу…

Никто не поймет охотничьего инстинкта сыщика, кроме другого сыщика… Все уходит в какой-то параллельный мир, остаются прицел, мушка и добыча…

Тот, кто не понимает этого, будет в случае твоего промаха барабанить ногами по полу, раздавать выговоры и увольнять, брызгать слюной, обвиняя в раздолбайстве и непрофессионализме. Кто-то просто покрутит пальцем у виска и скажет: «Да ты дурак, парниша, лечиться надо. Не понимаю я тебя. Чего ради? Какой мотив? Деньги? Так нет их. Престиж, слава? Так хоть разбейся, никто про тебя не вспомнит, наоборот, не дай Бог, не за тем погонишься – растопчут, размажут, заклюют. Чего ради, дурик? Чего ради ты ворочаешь трупы, гниешь в сырых подвалах, ловишь туберкулез в прокуренных камерах, рвешь нервы? Чтобы к сорока пяти, дотянув до пенсии, загнуться от инфаркта или спиться? Успокойся, милый, уймись, пора умнеть. Жизнь – не киношка».

«Да, наверное. Только шли бы вы, ребята, в это, как его, – в „очко“… А то подвернетесь под горячую руку со своими умными речами».

Плахов затоптал окурок, вышел из кабинета, толкнул дверь Мумий Тролля.

– Колька, бросай руль. Прокатиться надо.

– Далеко? – Кравченко умело обошел соперника на экранном повороте.

– Нет. На рынок. Снять кой-кого.

– Я дежурю, нельзя отлучаться, сам знаешь. Случись чего… Вон с Максом сгоняй, все равно ни черта не делает.

– У тебя пушка есть? Дай на всякий случай. Верну скоро.

– А твоя-то где?

– Изъяли за отсутствием разрешения на ношение. Уволили Петруху, Пал Артемыч, кадровик зарезал… Сегодня утром. Давай ствол, короче. Застрелиться хочу.

– Ты только это… – Колька нажал на паузу. – Не вляпайся. Оно тебе, вообще, надо?

– Если что, скажу, взял без разрешения, оглушив хозяина. Не гоношись, не вляпаюсь.

Мумий Тролль вытащил из навороченной импортной кобуры пистолет и передал Плахову.

Безумного Макса на месте не оказалось. Зато в коридоре повстречался участковый Телегин, примерявший перед доской почета новую форменную кепочку.

– Классно смотришься, Димыч. Просто Ди Каприо. Пены только не хватает.

– Какой еще пены?

– Морской. И сосулек на ноздрях. Поехали развеемся. Знаю место, где водяру гонят левую. Качество – круче заводского. Изымем, а то мне проставляться по случаю дембеля надо, ну и ты себе ящик-другой презентуешь.

– Чего, приказ был? Тебе ж до выслуги еще трубить и трубить.

– Я работаю на особых условиях – у меня год за три. Иди к машине, я сейчас. Телегин снял кепочку.

– С тобой как свяжешься, так потом свечку Господу ставь за спасение жизни.

– Я люблю тебя, Дима, и денег на свечку с оперрасходов выделю. Только ты расписку с батюшки возьми, что свечку купил и поставил. А то прогуляешь казенные пеньезы.

В дежурке Плахов застал водителя.

– Серега, до рыночка автомобильного туда и обратно слетаем?

Вмешался дежурный:

– Ты тут не командуй. Во-первых, машиной распоряжаюсь я как дежурный, во-вторых, у тебя приказ был, так что будь любезен на такси или на автобусе. А Сергей едет на скандал. Давай, кстати, поторопись, уже второй раз звонили, вроде как за ножи схватились. Шура!

Из комнаты отдыха вышел резервный милиционер.

– Давай на скандал.

Водитель свернул газету, развел перед Плаховым руками:

– Извини…

Игорь выскочил во двор. Старенькая, изъятая у рокеров «Ява» с нарисованной звериной мордой на бензобаке стояла возле окна дежурного, Плахов открутил крышку бензобака, стукнул по нему ладонью. Бензин есть. Выдернул провода – замкнул контакты. Рокер содержал «тачку» на высшем уровне, аккумулятор работал как часы.

– Садись, – кивнул Плахов Телегину.

– Обалдел? Я ж в форме!

– Водяра уйдет. Туда уже ОПЭП выехал, могут обогнать. На, накинь сверху,

Плахов стащил свою короткую курточку, оставшись в рубахе. Пистолет переложил в карман брюк.

– Ну, подставишь ты меня, фокусник…

– Не ссы, Ди Каприо, не утонем.

Игорь саданул ногой по педали, со второго удара мотор завелся. Пару раз крутанув ручку газа, Плахов вскочил в седло. Телегин перекрестился, плюнул и сел сзади.

– У брательника свадьба скоро. Может, и коньячок накроем! – прокричал он в ухо оперу.

– Накроем, всех накроем. Игорь отпустил сцепление, «Ява» сорвалась с места, перемахнула через газон.

– Куда, урод?! Изъят ведь по протоколу! До-ложу-у-у… – голос дежурного утонул в реве двигателя.

Плахов прибавил скорость, мотоцикл выскочил со двора, обогнул траншею с трубами и полетел по улице.

– Не гони так! Убьемся! Слева, слева смотри! – орал Телегин.

– Полет нормальный, Димыч! – Плахов не обращал внимания на вцепившегося в него участкового, лавируя между неуклюжими машинами. – Зато погуляем как!

Скорость он сбросил только возле рынка-стадиона.

– Сиди здесь, я сейчас, – Плахов заглушил двигатель. – Гляну, чтоб не спугнуть. Там, в шиномонтажке они тусуются…

Миновав ворота, он свернул в сторону автомобильного ряда. «Черт, а как его везти, если что? Не на руле же? Ладно, лишь бы тормознуть, а там разберемся. Еше никаких гарантий, что я попал в „яблочко“. Абсолютно никаких. Все эти теоретические выкладки хороши на лекциях в милицейской академии».

Нужного ему человека на месте не оказалось. Плахов, в общем-то, предполагал это и пожалел, что сразу не поехал к нему домой. Он окрутился минут пять среди торговцев, сбегал к лоткам автозапчастей. Пусто. На обратном лути к выходу навестил будку по оформлению сделок.

Внутри было трое, включая попугая в клетке. На месте арестованного Прелого сидел юноша с косичкой, а за его спиной курила у окошка стройная бухгалтерша. Клиенты отсутствовали, что избавляло Плахова от стояния в очереди, хотя он и так не стоял бы в ней.

– Хозяин, «тачки» сегодня уходили? Хозяин настороженно поднял глаза.

– А собственно?..

– Тебе привет от Прелого. Увидеться не желаем? Могу организовать. Давай телись. Милиция.

Плахов светанул не отданным еще удостоверением. «Косичка» обиженно насупился, но в журнал полез. Бухгалтерша перешла от окошка к своему столу, наверное, чтобы спрятать патроны.

– Девушка, это не вы случайно наколочки на посредников даете?

– Я, – честно призналась бухгалтерша.

– Я это сразу почувствовал. Ну как насчет «тачек» – то, чемпион? Чего ты там роешься, можно подумать, у тебя тут конвейер.

– А можно повежливее? – сделала замечание дама.

– Нельзя. Потому что мешает.

Парень закрыл журнал.

– «Форд-скорпио» сегодня продали, девяносто четвертого года.

– Кто посредник?

– Какой посредник? – уверенно-убежденно удивился «косичка».

– Собирайся, чемпион, – уверенно-убежденно ответил Плахов. – Я тебе сейчас объясню, какой посредник. Между мужиком и бабой во время любви.

– Что вы давите? Я же не могу вам так сразу сказать.

– Понимаю, не одобрят. Ну, будем считать, что я тебя допросил с первой степенью устрашения. Барышня подтвердит.

– Я вам не барышня, – огрызнулась барышня.

– Тогда ваше величество. Ну что, принц?

– «Тачку» Андрюха Чекулай продавал, трехсоточку наварил.

– Давно ушел?

– Откуда мне знать? Я чего, секундомер?

– Минут двадцать назад, – неожиданно подсказала бухгалтерша. – Я у окна стояла, он уходил.

Плахов вытер вспотевший от суматохи лоб и едва слышно прошептал:

– Ну вот я и в «Хопре»…

Через секунду он летел к выходу, расталкивая рыночных, словно вор, утащивший с прилавка ватрушку.

Телегин курил, поглядывая на часы.

– Ну где ты? У нас развод скоро, а я шефа не предупредил.

– Пушка с собой? – Плахов тяжело дышал, соединяя контакты.

– С собой… А зачем там пушка?

– Враги окопались и сменили точку на трассе. В случае задержания начнут уничтожать улики и оказывать вооруженное сопротивление, так что патрон в патронник настоятельно рекомендую заслать.

На ближайшем перекрестке вышла заминка – дорогу перегородила свадебная процессия длинной вереницы украшенных ленточками цветами дорогих лимузинов. Машины ползли медленно, как на похоронах, включив клаксоны.

– Тили-тили-тесто, жених и невеста, – пробормотал нетерпеливо Плахов и, чтобы не терять время, вырулил на тротуар. Не успел добавить газа, как мотоцикл нервно вздрогнул и заглох.

– Да что с тобой, двуногий друг? – Игорь яростно замолотил по рычагу, пытаясь завести мотор. – Карбюратор, что ли, старенький?

С четвертого удара двигатель ожил, но тут же снова заглох.

– Видно, не судьба… Слазь, Димыч, приплыли. Здравствуйте, девушки.

– Чо тако?

– Машина отказывается выполнять свой гражданский долг. Ножками придется.

– Далеко?

– Километра не будет. Минут в семь уложимся. Ты кроссы на зачетах бегал?

– Бегом, что ли, побежим?

– Ага. Иначе останется твой брат без коньяка на свадьбу. Сам видишь, с техникой туго.

Плахов прислонил мотоцикл к дереву, наручниками сцепил спицы с рамой, чтобы не утащили «Яву» как ,есхозно стоящую.

– Может «тачку» поймаем?

– Во-первых, денег нет, во-вторых, добежим быстрее.

– Ладно.

Парочка пустилась в бега: один – сверкая красными лампасами, второй – придерживая в кармане пистолет, чтобы не выпал и не перепугал мирных новоблудцев.

– Теперь сюда слушай, – сбивчиво сказал на бегу Плахов, пока не израсходовались силы. Помнишь подъезд, где я тебя чуть не того?

– Еще б…

– Я там все облазал, но так и не нашел, где этот козел сидел. Сейчас только доперло.

– Так мы снова?..

– Ага. Дубль два.

Участковый зацепился за поребрик, но на ногах устоял.

– Фиг ли с водкой-то накалывать? Мне серьезно нужно достать, и как можно дешевле. Так и знал, что не стоит с тобой связываться.

– Будет тебе, Димыч, и водка, и коньяк, и амаретто с чесноком…

Игорь сделал паузу, говорить становилось тяжело, а до дома Марь Санны еще два квартала.

– Так вот, – выдохнул он, – знаешь, где он сидел?

– Ну?

– В квартире этого раненого.

– У него ключи, что ли, были?

– Были… Фу, бляха-муха, тяжело… Баранов сам ему их отдал.

– Дурак, что ли, Баранов этот?

– Это мы дураки, а они ой какие умные. Погоди секунду, сдох…

Плахов затормозил, грудь тяжело ходила вверх-вниз, бок свело колющей болью.

Полноватый Телегин нуждался в отдыхе еще сильнее, к тому же он был в двойной обертке. Дима вытащил кепочку и вытер ею мокрый лоб.

– Кинули нас по всем правилам кидального искусства. Врубился как? В паре они молотят, понимаешь? Рана у Пилюлькина – тьфу, пустяк. Неужели в упор промахнуться можно? Стреляя в ничего не ожидающего человека? Даже слепой попадет. А тут надо же – промахнулся.

Ну козлы хитрожопые, чего только не выдумают, чтобы задницу прикрыть. И патроны Прелому – сто процентов их ручек дело.

– Какому Прелому?

– Бандюгану, который «тачки» оформлял… Все, бежим.

– Да ты объясни, куда бежим-то?

– Они посредника Чекулаева под видом электриков пасли. Чекулаев сегодня при «бабках». Минут двадцать назад с рынка отвалил. Кранты ему, если не успеем.

Менты вновь включили форсаж.

– Точно они пасли?

– Точно не бывает никогда. Я на «хате» у Баранова стремянку видел у стены. Уф… Старую такую, раздолбанную… А вспомни, какая у него «хата» – евростандарт, ничего лишнего, все на своих местах. И плюс Марь Санна мне стуканула, что один из электриков рыжий. Верной дорогой бежим, товарищ.

За спиной остались оба квартала, дом Чекулаева – во дворе, за поворотом.

– Так, не гони… – Плахов остановился возле угла последнего перед двором дома. – Если они там, то двор секут зорко, ушлые, меня сразу срубят. Парадняк в центре, всяко на глаза попадем. Ты давай этот дом обойди и в правый парадняк скройся. Я – в левый. Наверх поднимайся и на чердак лезь. Там перекрестимся и лестницу проверим. Если хлопцев нет еще – присмотрим, где сесть.

– Опять ждать, что ли? У меня развод. Первый раз вовремя на работу пришел, а опять по дыне получу!

– Да не ной ты! Разведут тебя еще, и неоднократно.

Плахов осторожно выглянул из-за угла и осмотрел пятиэтажку. Силуэтов в окнах центральной лестницы не заметил. Но это ничего не значило – окна отражали дневной свет, как зеркала.

– Все, давай. – Игорь вытащил пистолет, передернул затвор. – Сыграем партейку в пэйнт-бол.

Он подмигнул участковому и устремился обратно – вокруг дома. Телегин побежал в противоположную сторону.

Участковый достиг цели раньше – правая сторона дома находилась ближе. Он остановился на углу чекулаевской пятиэтажки, заметил Игоря, входящего с другой стороны во двор, а затем под окнами первого этажа прошмыгнул в парадную. Подъем по лестнице занял минут пять – Димыч слишком много сил отдал бегу. Вход на крышу был закрыт решетчатой дверью с замком. Телегин толкнул другую дверь – маленькую, обшитую железом, ведущую на чердак. Дверь тяжело пошла вперед, и, согнувшись, участковый перешагнул через порог. Кряхтя, сопя и ругаясь, он пересек низкий чердак.

Трах! Телегин вздрогнул и выпрямился, стукнувшись головой о балку. Звук породила потревоженная кошка, спрыгнув с балки на куски старых водопроводных труб, разбросанных по чердаку.

– Тьфу, дура серая!

Здесь оказалось темнее, зарешеченного окошечка не было, пришлось пробираться на ощупь. Наконец Телегин достиг дверцы следующей лестницы. Потянул за ручку. Словно и не тянул. Дверь то ли намертво забили гвоздями, то ли просто заперли на надежный замок. Делать нечего, придется возвращаться.

Чердак в доме был устроен по-идиотски, делился стенами, как корабль, на отсеки, и в каждой перегородке было по две двери – с левой стороны и с правой.

Плахову эта особенность конструкции не помешала. Все двери на его стороне оказались открытыми. Он гораздо быстрее Телегина преодолел полосу препятствий и уже стоял перед дверцей на заветную лестницу, когда участковый только залезал в последний чердачный проем.

Плахов вытер о брюки взмокшую ладонь и покрепче сжал пистолет. Аккуратно, как можно тише, потянул дверь на себя. Тихо открыть не удалось, дверь заскрипела, как старый диван. Понимая, что шухариться не имеет смысла, он дернул за ручку и выпрыгнул из темноты на светлую лестничную площадку. «Ну вот я и в „Хопре“…»

Внизу, на фоне яркого оконного проема, стояли двое.

ГЛАВА 20

– Я жду вас; друзья, постарайтесь не затягивать процедуру. И посмотрите в тумбочке вдруг чего лежит.

Мухаев толкнул дверь микроавтобуса и засек время. Рабочий день в больнице уже закончился, персонала минимум, да и тот сонный.

Друзья – пара глобусообразных юношей и миловидная дама с крашеными волосами по кличке «Белоснежка» – уверенным шагом направились сторону больницы. Глобус нес складные носилки, Глобус-2 – пакет с халатами.

– Люди в белых халатах у постели склонились моей… – пропел Мухаев и принялся ждать.

Задача у троицы была не самая сложная – притащить этого недоделанного Карасева, чтобы тут доделать. Белоснежка вколет дозу, а санитары доставят груз к цели. Бойцов отряда милиции особого назначения отозвали от больного в приказном порядке – не без причастности Руслана Григорьевича, – поэтому никаких препятствий на пути санитаров не возникнет. Могут, конечно, сидеть родственники и прочий посторонний контингент, но ребята – санитары опытные, найдут, то сказать. «На процедуры! Водные!»

Поскольку опасности не было, Руслан Григорьевич сам решил поучаствовать в операции под кодовым названием «Прыщ». К тому же ему не терпелось лично пообщаться с Карасевым – и как можно скорее. Не дожидаясь, пока журналиста доставят на загородную фазенду. Владлен сидел за рулем микроавтобуса и читал боевик «И снова кровь из носа», украдкой вытирая слезу.

Мухаев отмерил мальчикам десять минут, максимум пятнадцать, у него на сегодня еще был намечен ряд важных мероприятий, и отклонение от графика хотя бы на минуту приравнивалось к преступлению. Впрочем, пятнадцати минут хватит.

Руслан Григорьевич откинул сиденье, вытянул ноги и закрыл глаза. Он никогда не расслаблялся – даже в бытовых обстоятельствах, не говоря Уже о том, когда речь шла о работе. Но сейчас он чувствовал смертельную усталость и решил хоть на пять минут отключиться. Штирлицу хватало двадцати, Мухаеву – пяти. Через тридцать секунд он спал здоровым сном, и ему снилась огромная, покрытая жиром сковорода, которую он никак не мог отодрать с помощью «Фейри», в то время как друзья давным-давно резвились с девками…

Еще через четыре минуты сон был прерван осторожным стуком в стекло микроавтобуса. Сковорода улетела вместе с «Фейри», Руслан Григорьевич вздрогнул и очнулся. Возле дверей стоял невысокого роста крепыш и обезоруживающе улыбался.

Мухаев выпрямился, приоткрыл двери автобуса,

– Тебе чего?

– Простите, что разбудил, но это не по злому умыслу. Вы, если мне память не отшибает, Руслан Григорьевич? Мухаев?

Владлен заложил страницу плетеной закладочкой. Мухаев внимательно оглядел крепыша, но, так и не узнав, переспросил:

– И чего?

– Вы, ради Бога, извините, но я на всякий случай уточнил. – Парень еще более приторно улыбнулся. – Предупредить хотел…

– О чем?

– Как-то даже неловко, простите, если обижу, но… Похищение человека уголовно наказуемо. Кажется, до восьми годков. На мой взгляд, это несправедливо. За какого-то борзописца – такой срок. И жальче всего, что ничего вы уже сделать-то не можете. Право, мне очень грустно… Въезжаете?

Мухаев пока еще не въезжал, возможно, сон про сковороду плавно перетек в легкий кошмар. Владлен вообще ничего не понимал. Он не привык думать без команды.

– Чего ты лепишь? Ты кто такой?

Мухаев сбросил маску интеллигентности, к которой так привык за последнее время и которую даже полюбил.

– Я?! Леплю? Да Господь с вами, Руслан Григорьевич, вон смотрите, парочку с носилками видите? Людей в белом?

На пороге больницы показались Глобусы с носилками в руках. На носилках, заботливо укрытое простыней, лежало тело. Следом, опасливо озираясь, семенила Белоснежка.

– Куда ж они, интересно, направляются? И кто там под простыней лежит? Берусь угадать с одного раза. – Крепыш игриво щелкнул пальцами. – Идут они прямо сюда, а несут тело всемирно известного журналиста, гордость Новоблудска, Артема Карасева. «Спят усатые игрушки…» О, и девочка-припевочка следом. Еще раз попробую угадать – именно она применила свои медицинские познания. Умеет она укольчики колоть. Тогда девочке, сейчас вот мальчику… Да. Придется над ней усидчиво поработать, чтобы поделилась своими секретами мастерства. А ребята-то как улыбаются? Сейчас рожи от счастья треснут. О награде небось мечтают за удачно выполненное боевое задание. Сколько отстегнете-то, Руслан Григорьевич? Советую не скупиться, они ведь тоже хотят в сентябре в Ниццу съездить. К тому же они так много знают. И расскажут, непременно расскажут. Ну что, угадаешь с первого раза, кто я такой? Руки вверх, петух!

Мухаев приблизительно догадывался, что крепыш к фонду защиты гласности не относится.

– Владлен, гони!

Владлен погнать не мог – в открытое окно автобуса вторглась дубинка «Аргумент-2» и, словно кий по шарику, резко и точно щелкнула Владлена в висок. Помощник выронил книгу и положил голову на руль.

– Стойте, идиоты! Назад! – Мухаев, видя тяжелое положение личного телохранителя, решил криком предотвратить трагедию.

Глобусы же восприняли его вопль как приказ поторопиться и прибавили газу.

Руслан Григорьевич понял, что остался единственный выход – рвать когти. Потом, если что, можно будет кричать о провокации. Главное – чтобы сейчас не схватили, с поличным. Эти долбаные санитары действительно все на него свалят…

– Помогите, грабят!!! – прибег он к испытанному средству. – Пусти, сволочь!

Однако максимум, что ему удалось сделать, – это высунуть ногу из автобуса и поставить ее на землю. Крепыш дернул за ручку двери и прищемил конечность.

– Кто тебя грабит, жертва реформ? Виригин только убивает.

– Пусти, сука!!! Больно!

– Да не больнее, чем по яйцам! А вот и носилки. Привет, мужики! Как обошлось?

– Нормально, – ответил Глобус-1, шедший в авангарде. – Даже не хрюкнул.

– Радостно! Зато теперь вы похрюкаете! Двумя секундами позже Глобусы и в самом деле хрюкали, пытаясь оторвать лица от матушки-земли, что было нелегко. Омоновцы нагло пользовались своим численным превосходством и «Аргументами». Нагло и умело.

– Чего еще не разучились делать в России, так это бить морды, – точно подметил Виригин.

Девица-Белоснежка засуетилась, но после грубого приложения физической силы прилипла к автобусу.

– Ну вот, я же вас, Руслан Григорьевич, предупреждал, что нельзя людей похищать, не по-христиански это. Надо было одуматься, принять меры к раскаянию.

Виригин отпустил дверь, Мухаев дернулся вперед, выпрямился, но тут же с надсадным воем согнулся в поясе.

– Я ж говорил, что так больнее. «Упреждающий удар» называется… Ай-ай-ай, какой беспредел. Просто хулиганство, честное слово, понимаешь ли. Можете жаловаться…

Затем Виригин подошел к брошенным в процессе задержания носилкам. Карасев мирно спал, улыбаясь сладкой, младенческой улыбкой.

– Вот кому лучше всех! Не иначе видит во сне, как на суде дает правдивые показания. Вишь, Руслан Григорьевич, как улыбается?! Лишь бы проснулся, свидетель.

Виригин сунул в кобуру так и не пригодившийся пистолет и кивнул омоновцам на лежащего Мухаева:

– Мужики, никогда не доводите человека до такого плачевного состояния. Унесите тело в машину…

***

После темного чердака Плахов секунду-другую адаптировался к свету. Лица людей на фоне окна он разглядел не сразу. Они, впрочем, тоже его не видели – слишком внимательно наблюдали за двором, не рассчитывая на визит сверху.

«Молодых людей, жующих „Риглиз“, можно встретить где угодно. Давайте спросим, почему?»

Плахов старался выглядеть как можно спокойнее, хотя это давалось нелегко. Сердце опять ухало в груди, так что остро чувствовался каждый удар. Руки были словно чужими, ватными – то ли от внеплановой физической нагрузки, то ли от взрывоопасной, на грани фальстарта ситуации.

Молодые люди узнали Игоря, переглянулись, но никак не отреагировали – появление опера оказалось полной неожиданностью.

Оба были наряжены сообразно обстановке – в черные куртки, черные брюки и вязаные шапочки на макушках. Близнецы-братья. Пилюлькина выдавали рыжие кудри, торчавшие из-под шапочки, они выбивали его из общей строгой композиции.

– Не жарко, Витек, в шапочке-то? Можешь снять, а то опрелости начнутся, придется сбрить. Перхоть обратно…

Плахов держал Монахова на прицеле, и тот чувствовал, что дергаться не стоит, опер будет стрелять. Они смотрели друг другу в глаза, словно боксеры перед финальным поединком – не отрываясь, с ненавистью и смертельной обидой.

– Надо было, Витек, Пилюлькину в башку зарядить, оно вернее. Тогда бы вашу чудесную историю на раз схавали. А сейчас я все могу испортить… Так, молодые люди, лучше не дергайтесь.

Внизу хлопнула дверь. Вероятно, Димыч. (Это действительно был он.) Плахов вздрогнул и на мгновение отвлекся. Пилюлькин сорвался и кубарем скатился по лестнице.

– Стоять!

Плахов сделал шаг вперед, но вовремя вспомнил пословицу про двух зайцев. Когда же он вновь поднял глаза на Монахова, то увидел в нескольких метрах от себя черный зрачок пистолета…

Они стояли друг напротив друга и тупо, безостановочно жали на спусковые крючки. С диким отчаянием, не целясь, ничего не соображая, не чувствуя боли от разрывающих их плоть пуль… Пули не могли пробить психологический шит, болевой шок не наступает в момент наивысшего душевного напряжения. Они походили на индусов, истязающих свои тела и не чувствующих боли по причине фанатической веры, – с той лишь разницей, что индусы делают это по доброй воле…

Слова никогда не передадут и сотой доли ощущений, испытываемых стреляющими друг в друга людьми, которые переступили через границы безумия. Какая там меткость, какое спокойствие?! Победить может только полузвериная сила ненависти…

Пальцы давили на курки, глотки орали, кровь заливала площадку… «Спасите наши души!»

«На тебе, сука, на!!! За все, сука, получи! За пацана моего, за Настю, за Верку, за опера Безручко!!! За меня!..»

«Сдохни, ментяра поганый, мне терять нечего, но один туда не пойду! Подыхай, подыхай!!!»

Дуэль напоминала компьютерную игру из серии «убей-их-всех», когда герой не погибает после первого же попадания, а лишь несет урон, но при этом имеет возможность стрелять – пока не закончились патроны или жизнь.

Умирать подано!

Последним выстрелил Плахов, пистолет прыгнул в руке, затвор встал на задержку. Пуля вонзилась точно в грудь Монахова, удар отбросил Витьку к стене.

Монахов выронил свой ТТ и сделал шаг вперед, протягивая руки к горлу врага. Плахову показалось, что Витек не попал в него ни разу, боли так и не было, инстинкт сохранения жизни давным-давно отказал, спрятавшись в тень…

Плахов тоже отбросил пистолет, вернее, тот выпал сам – не хватало сил держать его. Детский кошмарный сон выплыл из небытия – чудовище, страшное и неуязвимое, нападает, ты хочешь его убить, но не можешь, твои удары бьют в пустоту, ты не чувствуешь рук, задыхаешься от нехватки воздуха, хочешь кричать, но голоса нет! Последняя надежда – проснуться.

Чудовище нападало. Плахов бил кулаками, пытался схватить его и придавить, растоптать и размазать по стене… Проснуться было невозможно. Тогда, повинуясь последнему проблеску сознания и разума, он что было сил оттолкнулся от каменного пола и взлетел в высокое небо…

Телегин, держась за разбитый Барановым нос, тяжело дыша, преодолел последний пролет лестницы и застыл, увидев гладиаторскую арену, за стеленную пороховым дымом. Плахов лежал и Монахове, вцепившись окровавленными пальцами в куртку убийцы.

Димыч убрал руку от носа, сделал осторожный шаг. Столько крови он никогда не видел. Оцепенение не давало возможности действовать, он просто таращился на лежащих перед ним людей, не в силах что-либо предпринять.

Взгляд участкового вдруг остановился на маленьком предмете, не вписывающемся в общую картину. Сначала Димыч подумал, что это брелок, выпавший из кармана. Почему-то захотелось посмотреть, что это такое. Он нагнулся – на полу валялся миниатюрный пестрый автомобильчик, такие обычно прячут в «Киндер-сюр-призе»…

В тот же миг Димыч очнулся, выпрямился и бросился к ближайшей квартире вызывать «скорую»…Внизу, на первом этаже, выл и рвался пристегнутый наручниками к батарее Пилюлькин-Баранов…

Через пятнадцать минут к подъезду подошел молодой человек.

– Ого! У нас чего, революция? Толпа жильцов, две машины «скорой», милиция наводили на соответствующие мысли.

– Братва вроде пострелялась, – ответил стоящий рядом парень. – Обычная канитель. «Бабки» не поделили.

– Много полегло?

– Один готов, второй еще трепыхается, увезли на «скорой». Туда им и дорога, «быкам».

– Соглашусь.

– Ты откедова валишь, Андрон?

– С рынка. Дернуть за бога торговли не хочешь? Я сегодня приподнялся чуток, ставлю.

– «Тачку» толкнул?

– Ага. Юбилейную. Вторую. Надо бы табош обмыть, чтобы и дальше улыбалось.

– Я категорически не возражаю. Давай только досмотрим, интересно, блин…

***

В среду народ Новоблудска повалил к урнам. брошенные на охрану порядка дополнительные силы ОМОНа зорко высматривали среди электората потенциальных возмутителей спокойствия и проводили в их отношении профилактические действия. Возникающие там и тут стихийные митинги умело гасились путем разъяснительной работы в массах.

Повод для народного гнева был очевиден – провокация нынешних властей в отношении главного претендента на трон Аркадия Викторовича Боголепова, заступника и благодетеля. Возмущенные горожане с большой охотой давали интервью шныряющим по центральным улицам телекорреспондентам, клеймили позором власть, способную на все, лишь бы остаться на второй срок. Политические обозреватели экали и ыкали, надували щеки, рассуждая о возможных последствиях и истинных причинах случившегося.

Скандал вызвал отголоски в столице, и «Вести» регулярно сообщали о новоблудских событиях. Резко упал курс рубля на Новоблудской бирже, что грозило финансовым кризисом. Правительственные эксперты срочно вылетели в Новоблудск для выяснения ситуации на месте. В крупнейших столичных казино срочно организовали тотализатор на результаты выборов. В некоторых кругах к задержанию Боголепова отнеслись спокойно, всего лишь как к довольно удачному методу ведения политической борьбы, и взяли урок на заметку.

Лишь в одном мнение абсолютно всех совпадало – никакой уголовной подоплеки в «новоблудском деле» нет. Газетные выкрики «Руки прочь!», «Фашизм не пройдет!», «Опять – 37?» и тому подобные заняли первые полосы. Рок-группа «Мочить» забацала благотворительный концерт на ступенях Дворца культуры и техники, а все средства перевела на счет организованного под шумок фонда «Защита демократии от демократии». А может, и не перевела, но обещала. Наиболее отпетые сторонники кандидата на время ушли в подполье, куда жены конспиративно носили им йогурты и куриные окорочка.

Сам Аркадий Викторович вторые сутки парился на нарах изолятора временного содержания. Время от времени он передавал на волю «малявы» с заявлениями для прессы и свежерожденными стихотворениями о родине. Сержант-цирик «малявы» в счет авторитета Боголепова не принимал, а наличных денег у задержанного не было. Приходилось скатывать записочки в шарики и выплевывать через трубочку наружу. Адвокату Аркадий Викторович, будучи человеком опытным, «малявы» не доверял. Через трубочку – надежнее.

Задержали его в самый неподходящий момент – прямо в «Золотом коробке», куда он заехал на первый сеанс народного стриптиза. Когда в зале погас свет и на сцену выпорхнула первая стриптизерша в желтой безрукавке и рукавицах, в спину сидящему за столиком кандидату уперся твердый предмет, и вкрадчивый голос шепнул:

«Хорош блядей смотреть, бельма лопнут, собирай манатки».

Аркадий Викторович дернулся было к охране, но охрана пропала. Когда его уносили из зала, стриптизерша под дружное «Эх, ухнем!» стягивала левый кирзач.

Дальше последовали волна гнева, обещания дойти до министра, всех уволить и посадить. Какой-то морщинистый хрыч, дыша в кандидатское лицо луком и перегаром, заявил, что он следователь прокуратуры, обвинил Аркадия Викторовича в организации убийства и отправил на трое суток.

«Я – Боголепов, я – будущий мэр Новоблудска! – доказывал задержанный. – Вы вообще соображаете, что делаете?! Завтра же народ сломает стены и освободит меня! Какое убийство?! У меня неприкосновенность!»

Народ стены не сломал, а неприкосновенности у бедняги еще не было, он слукавил.

В соседней камере делал подкоп Руслан Григорьевич Мухаев, задержанный тем же следователем по тому же обвинению. Кроме того, ему вменялось похищение человека. И если с первой статьей он еще мог рассчитывать на коммерческий успех, то со второй все было железно. Похищенный репортер Карасев выказал необыкновенную твердость и принципиальность в своих показаниях. Что, в общем-то, характерно для людей, в которых стреляют и которым нечего терять.

Иногда хозяин и помощник перестукивались азбукой Морзе, но выходило плохо.

Таким образом, выборы вроде бы и были, а вроде бы их и не было. На брифинге еще не свергнутый папа города поклялся мамой, что к аресту своего соперника абсолютно не причастен, но на предложение освободить ответил отказом, ловко сославшись на закон.

Следующим утром после подсчета голосов оказалось, что до необходимого минимума не дотянул ни тот, ни другой. Один – в связи с тем, что сел в тюрьму, а другой – в связи с тем, что его туда посадил. Городу грозило отсутствие главы, и вопрос «Кто займет место в „Доме с членом“?» оставался открытым…

Некоего господина Виригина, ни черта не смыслящего в политике, подло сорвавшего выборы и оставившего горожан без власти, гораздо больше радовало собственное возвращение к нормальной половой жизни. Совесть при этом была чиста…

***

– Плахов?

– Нет.

– Врешь, Плахов. Я тебя узнал. Помнишь, сколько тебе осталось?

– Чего? Денег?

– Жить.

– Да уж всяко больше, чем тебе, засранец. Виригин положил трубку и вновь склонился над ящиком стола. Безумный Макс ждал на пороге.

– Нет, не помню, где оставил. Ладно, после отпуска найду. А что делать – если в башке бардак, значит, это кому-то нужно.

– Что потерял-то?

– Конверт с баксами. Шутка. Переписку секретную. По списанию оперрасходов. Фиг ли их вообще секретить? Можно подумать, от этого денег больше станет. Дают сраную сотню, а бумаги писать на целый роман. Да еще секретить. Скажи, Макс, тебе когда братва денег засылает, она с тебя расписку берет?

– Мне не засылают, – надулся Макс.

– Хорошо, извини. Лично с меня еще ни одной бумажки не взяли. Хотя кто его знает, сколько бригадиру для меня из общака выписали? Пять тонн или десять? Вот! Все на самосознании!

– Государство – не банда.

– Точно, Макс! Мы – не бандиты, бандиты – не мы! Ладно, если найдешь где – брось к себе, я после отпуска заберу.

Виригин задвинул ящик стола и вышел из Плаховского кабинета.

На улице он увидел курящую у дверей отдела Настю.

– О, Настюха! Ты чего тут?

– Да случайно… – Настя, вероятно, жалела, что наткнулась на Виригина. – Меня в прокуратуру вызвали. К Изюмову какому-то.

– А… Федорович – мужик хоть и со странностями, но правильный. Так что не бойся.

– Да я и не боюсь, просто думала, что всё уже…

– Всё будет на том свете, Настюх. А нынче – живем. И брось ты эту соску. Как говорил Витя Цой: «Курящая мать никогда не станет отцом».

Виригин подмигнул Насте и побежал на автобусную остановку.

Note1

Здесь и далее матерные обороты диалогах опускаются, но подразумеваются

Note2

122-я статья УПК – задержание по подозрению в совершении преступления на трос суток

Note3

Соточка – та же самая 122-я статья УПК

Note4

«Пресс», «пресс-хата» (мил.) – наиболее «комфортабельная» камера в тюрьме

Content

Андрей Кивинов
Умирать подано

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Note1