Андрей Кивинов

Псевдоним для героя

Названия реальных фирм и торговых марок, встречающиеся в тексте, скрытой рекламой не являются! Это безвозмездная благотворительная акция автора в пользу упомянутых компаний. Надо ли говорить, что все изложенное ниже является абсолютной выдумкой и все совпадения случайны? Конечно, не надо, но на всякий случай я скажу…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

– Обилечиваемся, дорогие мои зайчишки, обилечиваемся, ушастые. Кто билетик не возьмет, тот на шапочку пойдет! – бабуля-контролер, на ходу поигрывая легкими рифмами, ловко продиралась сквозь бурелом пассажиров к задним сиденьям автобуса. – Ты, моя красавица, обилечиваться будешь, али на старость копишь? Студенческий? Ах ты, умница! Ну, учись на здоровье, душа моя, на дураках воду возят.

Бабуля поправила сумку с выручкой, погладила, словно любимого кота, валики билетов, похожие на рулончики туалетной бумаги для куклы Барби, и двинулась дальше.

– А ты, красавчик, тоже студент? – обнажив металлические фиксы в теплой улыбке, спросила она угрюмого пассажира лет сорока.

– Военнообязанный, – тот произвел тяжелую химическую атаку парами спирта, залитого накануне внутрь, и гордо развернул красные корочки.

– Да ты ли это, касатик? – бабуля придирчиво посмотрела на предъявленный документ, придерживая очки. – Твой ли анфас?

– Я, мамаша! Век воли не видать! Фронтовик! Вчера из горячей точки! Кровь проливал. Усы просто сбрил, да в звании повысили! До майора! – пассажир провел ребром ладони по шее.

– Расписали тебя тоже в горячей точке? – старушка кивнула на синюю от татуировок ладонь фронтовика, – майор ты мой героический. Как прокатится парочка таких майоров, так ко мне дамочки зареванные бегут – кошелечки потерялись, не находились ли? Ха-ха-ха…

Военный спрятал мандат и повернулся к двери.

– Студенты, фронтовики… Хоть самой за всех плати, – миролюбиво ворча, бабуля продолжила охоту на зайцев. – Я, ребятки, вас люблю, приготовьте по рублю! Вот умница моя, держи билетик, красавица. Так… А вы у нас кем будете? Эй, ясный мой свет!

Старушка наклонилась к юному амбалу, развалившемуся на заднем сиденье в позе тюленя, отдыхавшего на льдине.

– Проездной, – лениво промычал тот, почесав увесистой пятерней небрежно выбритый, прыщавый подбородок и распрямив ногу.

– А покажем проездной, если он у нас с собой! – очевидно, бабуля являлась внештатным поэтом автопредприятия и печаталась в стенгазете.

– Дома забыл, – тюлень выпрямил вторую ласту и повернул к окну недовольное лицо, давая понять, что диспут закончен.

Поэтически настроенной старушке такой ответ не прибавил вдохновения, ее заработок впрямую зависел от платежеспособности пассажиропотока.

– Ты мой склерозничек! Молодой, а уже такой забывчивый. Узелки завязывать надо. А у меня одноразовый проездной стоит рублик. Быстренько платим за проезд. Слышишь, рассеянный ты наш? Тебе говорю. Чего глазки отводишь?

Парень нехотя повернул бритую голову, мило, по-бегемотски зевнул и, причмокнув языком, ответил:

– Пошла в жопу, чучело старое! Сказал же, дома забыл. Отвали.

Бабуля обиженно огляделась по сторонам. Пассажиры из числа мужчин мирно спали, укачанные тряской, из числа женщин судорожно уткнулись в любовные романы. Гражданской поддержки ждать не приходилось.

– Стало быть, не желаем обилечиваться? Нехорошо это, хлопчик, не по понятиям. Автобус государственный, а государство уважать надо. Ты не меня сейчас послал, а государство наше правовое. Нельзя так.

Хлопчик оскалился, занес кулак, намереваясь грубо нарушить общественный порядок, но вдруг, вытаращив глаза, замер… Старушенция, поправив очки, отработанным движением откинула сумку, распахнула синий форменный пиджак, сунула руку подмышку, и через секунду в лоб тюленя-зайца уперся короткий ствол обреза времен социалистического раскулачивания.

– А ну бабки гони на «тикет», пельмень факнутый, пока репу не снесла! Живо!

Мужчины вздрогнули, проснувшись, женщины оторвали глаза от эротических страниц. На переднем сиденье заплакали дети. Тюлень студнем сполз вниз, подогнув ноги, хотя сползать было уже некуда. Волосяной покров на голове встал по стойке «смирно», пунцовые пятна растеклись по бледному лицу, мгновенно покрывшемуся испариной.

– Ты чо?.. Я не по…

– Щас поймешь, сволочь! Рубль гони, если жить хочешь. Я тебе быстро устрою правовое государство!

– Понял, понял… Нормалек все, мамаш, момент…

Пошарив в кармане, он извлек скомканный червонец. Не опуская обреза и держа на мушке широкий лоб, бабуля отсчитала сдачу и вместе с оторванным билетиком сунула ее парнишке. Затем ловко, по-ковбойски крутанула обрез на пальце и воткнула оружие за пояс юбки.

– То-то же у меня! С вами, быками, по-другому никак. Государство без уважения, что огород без удобрения, – вновь порадовав окружающих рифмой, она повернулась к следующему пассажиру. – Ну а ты, родной, государство уважаешь?

…Автобус подпрыгнул на ямке, Шурик вздрогнул и разлепил глаза. Бабуля внимательно, с лукавой искоркой во взгляде наблюдала за ним сквозь толстые линзы своих очков.

– Я – платил, вот!!! – он испуганно заслонился мятым билетиком.

Женщина пожала плечами.

– Да я помню, милый, помню. Остановку свою не проспи. Следующая Забодаевская! – Она развернулась и, расталкивая граждан, словно ледокол торосы, поплыла к передним дверям. – Платим, платим за проезд, а не то Бабайка съест!

Шурик зевнул, скосился на мелькавший за окном пейзаж, после чего поинтересовался у попутчика:

– Вы не выходите на следующей? Парень, не ответив, убрал ногу, пропуская его к выходу.

На остановке Шурик еще разок зевнул и, поправив пятерней волосы, проводил взглядом отъезжающий автобус.

– Ну и сны… Братва в автобусе?.. Обрез?

Спать хотелось чертовски, практически он вчера и не ложился, просидев за столом до семи утра, доводя статью до высшей кондиции. В восемь покинул родные стены общежития, чтобы к назначенному времени добраться до редакции «Новоблудского вестника». Заметив свободное место в автобусе, присел и мгновенно вырубился, прижавшись лбом к холодному стеклу. Спасибо бабуле – разбудила.

Василий Егорович Коваль, главный редактор «Вестника», ждал Шурика в десять. Оставалось еще полтора часа, чтобы перегнать рукопись на дискету. Обычно Шурик пользовался стареньким 386-м, стоявшим в кабинете Тамары, комендантши его общаги. Но накануне та сорвалась в деревню на похороны родственницы, забрав ключи от кабинета. Пришлось договариваться с Витькой Горловым, знакомым журналистом, освещающим культурную жизнь родного города в «Вестнике». Горлов пообещал прийти пораньше и предоставить орудие труда коллеге по перу.

Шурик миновал пятнистого вахтера, принадлежащего, как гласила табличка, к охранной фирме «Пилар», осуществляющей защиту редакции от внешних и внутренних врагов. Двухметровый хмурый страж оторвался от сборника анекдотов, взглянул на вошедшего и перевернул страницу, не заподозрив у гостя вражеских намерений. Шурик про себя заметил, что в «Пиларе» служат, наверное, исключительно жлобы, ибо название фирмы хоть и звучало благообразно, но переводилось с английского как «столб». Впрочем, в этом был определенный смысл – столб ассоциируется с прочностью, высотой и неприступностью.

Сам Шурик не дотягивал до ста семидесяти и недолюбливал господ чересчур высокого роста.

Витька не опоздал, он сидел, зарывшись в кипу пестрых журналов с глянцевыми обложками, вооружившись толстым маркером.

– Нас утро встречает «Роксетом»! – увидев на пороге Шурика, он сложил ладони в пожатии, подняв их над годовой. – Как жизнь?

– Если забыть, что мы когда-нибудь умрем, то ничего. Хотя местами не очень. Я как раз в таком месте.

– Не стоит прогибаться под изменчивый мир… «Машина времени». Неважно выглядишь. Отдыхал?

– Вкалывал. Ко мне муза приходит исключительно по ночам.

– Счастливчик. А ко мне – только когда жена в деревню уезжает… Врубай агрегат. Пароль помнишь?

– Я его и не знал.

– «Утекай».

– Куда?

– Пароль – «утекай». Старенький, пора сменить. Нажми на кнопку, получишь результат.

Горлов, вследствие прямого и продолжительного контакта с отечественной эстрадой, профессионально деформировался и общался с окружающими в основном посредством цитат из шлягеров. Он был лично знаком с самыми великими представителями музыкального Олимпа державы, вплоть до Иосифа Кобзона, и, как поговаривали, такое знакомство обогащало его необыкновенно. В журналистской тусовке он носил кличку «Глоткин» за свое умение орать на концертах, поддерживая того или иного исполнителя. А однажды на выступлении местной поп-дивы Марго вообще заменил целый зал, ибо присутствовал на супер-шоу в гордом одиночестве. Что не помешало ему на следующий день рассказать в «Вестях» о полном аншлаге, спекуляции билетиками и великолепном празднике, устроенном королевой Марго для земляков-новоблудцев. Само собой, тут же публиковались восторженные отзывы фанов, утверждающих, что после такого зрелища и умереть, к черту, не страшно. Пара фоток запечатлела беснующуюся толпу с плакатами «риееп», подтверждавшими, что Марго действительно королева.

Шурик познакомился с Витькой лет шесть назад, сблизившись на почве любви к пиву и группе «Эйс-оф-Бейс», в то время покорившей сердца простых россиян. Горлов-Глоткин, уже ходивший в журналистских авторитетах, ввел Шурика в местную тусовку и отрекомендовал. Сейчас культурный репортер-хроник находился в том возрасте, когда душа по-прежнему остается молодой, но живот плавно превращается в брюхо. Как и в юности, Витька таскал жиденькую косичку, двухдневную щетину, скрашивающую тройной подбородок, а в свет выходил в неизменной кожаной безрукавке и линялых джинсах с замшевыми нашлепками в паху и на коленях.

Над головой Витьки на двух кнопках висел календарь-плакат рок группы «Мочить» с автографами ее участников в память об интервью, данном когда-то Горлову. Нынче «Мочить» осела в столице, изредка наведываясь в родной город с благотворительными гастролями. Пустоту противоположной стены разбавлял пожелтевший плакат по технике безопасности пятнадцатилетней давности. По конвейерной ленте ползли плоские детали, а из-под валика, двигающего ленту, торчала изуродованная, окровавленная рука. Пояснительная надпись сверху, в силу приобщения социалистической державы к благам империализма, имела слегка курьезный смысл. «НЕ ПОПРАВЛЯЙ ПРОКЛАДОК НА ХОДУ!» Плакат мог удачно украсить гинекологический кабинет.

Вообще же Витькины апартаменты требовали срочного капитального ремонта, как тяжелораненый воин носилок, из чего следовал прямой вывод о независимости и неподкупности издания, живущего на государственные дотации. Дотации, конечно, могут сочетаться с немецкими обоями, подвесными потолками и кондиционерами, но плохо. Гораздо сильнее они бросаются в глаза на фоне облупившихся стен и готовой в любую секунду рухнуть на башку люстры, плафоны которой до середины заполняли дохлые мухи. Василий Егорович Коваль, вероятно, не мог допустить и мысли, что в трудную для народа годину его сотрудники будут наслаждаться комфортом под размеренный шум вентиляторов, закинув ноги на компьютерные столы, словно обожравшиеся империалисты из какого-нибудь «Вашингтон пост».

Шурик ухмыльнулся, набрал пароль и приступил к партии фортепьяно, периодически заглядывая в ноты. Печатал он быстро, почти вслепую, и за сорок минут рассчитывал уложиться. Статья была посвящена некой конторе, предлагавшей населению заняться серьезным бизнесом – изготавливать в домашних условиях сырье для средства от облысения. Бизнесмен, подписавший с фирмой контракт, за пару сотен покупал специальный порошок и в течение двух месяцев обрабатывал его по особой технологии. Затем полученное сырье возвращалось назад, за что фирма выплачивала уже целую тысячу. Сырье контора поставляла ведущим производителям шампуне в мире, в том числе «Проктор энд Гембл», «Пан-тин-про-ви» и, конечно же, «Джонсон и Джонсон». (НЕ РЕКЛАМА!) Восторженные отзывы хозяев упомянутых компаний, а также различные дипломы международных конкурсов украшали стены новоблудской фирмы. Уставший от вынужденного безделья народ повалил в контору, вытащив из чулок черный нал, хранимый на черный день, либо взяв кредит под проценты у друзей и близких. Многие покупали порошок оптом, получив при этом ощутимую скидку и увозя мешки с волшебным порошком на ручных тележках. Очередь из желающих поучаствовать в изготовлении знаменитых шампуней и приобщиться к деловому миру Запада двойным кольцом опоясала офис фирмы. Некоторые очередники, сияя неподдельным счастьем и потрясая разлохмаченными денежными пачками, рассказывали окружающим, как уже по третьему разу вкладывают в волосяной бизнес свободные средства. Только за первую неделю существования свою посильную лепту в борьбу с облысением внесли около пяти тысяч горожан. Технология же производства сырья была чрезвычайно проста. Достаточно рассыпать порошок по банкам или кастрюлям и поливать кипяченой (обязательно кипяченой!) водой раз в три дня. Добившись нужной консистенции по истечении двухмесячного срока, процедить полученную биомассу и принести ее в фирму, где мгновенно получить расчет сполна.

На самом же деле чудо-порошок представлял собой смесь обычного мела и хлебных отрубей, скупаемых по дешевке на местной пекарне. После второго полива кипяченой водичкой волшебная смесь разбухала и наполняла квартиру специфическими ароматами, словно в гостях побывал взвод объевшихся горохом солдат. Но хозяева терпели, ведомые чувством радости за сограждан, чьи плеши вскорости превратятся в непроходимые джунгли. Срок возврата сырья на базу наступал примерно через месяц, первые участники программы, стоя на хорошо проветриваемых лестничных площадках, уже прикидывали, как потратят честно заработанный табош. К созданию товарищества с ограниченной ответственностью приложили ручки некоторые влиятельные персоны из администрации, страдавшие облысением, ограждая борцов с этой бедой от мелких неприятностей, типа налоговой полиции или санитарной инспекции.

Шурику же информацию слил живущий в его общаге бывший менеджер фирмы, обиженный на подельников несправедливым, с его точки зрения, дележом прибавочной стоимости. Угостив журналиста разбавленной водкой, он поведал ему на ушко как о составе порошка, так и о лицензиях и дипломах, мастерски сляпанных безработным дизайнером за двадцать баксов. Шурик за информацию ухватился, она претендовала на сенсацию, побывал в офисе фирмы, пощупал порошок, кое-что перепроверил и сел за работу.

Как известно, существуют две степени отсутствия денег. Денег нет, и денег нет совсем. Шурик пока находился на первой, но морально созрел для второй, посему гонорар за статью мог оттянуть неприятный момент. Сама же публикация создала бы определенную рекламу автору, что не менее важно, чем наличие в кармане денежных знаков. Размещать материал в какой-нибудь газете цвета утренней мочи не имело смысла, только авторитетное издание, не запятнавшее свои страницы желтизной, гарантировало читательский интерес и внимание. Из местных печатных органов к последним Шурик относил лишь две газеты – «Новоблудский вестник», до перестройки носивший имя «Красноблудская правда», и «Вечерний Новоблудск», награжденный в семидесятых орденом Дружбы народов за серию статей о бесправном положении североамериканских индейцев племени маури. Накануне Шурик позвонил Василию Егоровичу, которого знал лично, благодаря опять-таки Витьке, и предложил любопытнейший материален. Коваль заинтересовался и назначил встречу на десять утра.

Витька выбил розовую сигарету из пачки «Собрания» (НЕ РЕКЛАМА!), щелкнул фирменной «Зиппо» (ОПЯТЬ НЕ РЕКЛАМА!) и, откинувшись на стул, затянулся.

– Ну как? Успеваешь?

– Порядок, – Шурик набрал последнюю фразу «Стыдно, товарищи» и перекинул набранный текст на дискету.

– А у нас далеко не порядок. Ты прикинь, старикан, без зарплаты сидим седьмой месяц! – Глоткин стряхнул пепел в забитую доверху розовыми окурками пепельницу. – Это кому рассказать… Какая боль! Какая боль! («Чайф») На энтузиазме работаем голом, на преданности делу.

Витька приложил пухлую ладонь к жилетке.

– А если честно, старикан, хочется плюнуть на все, сесть в зеленоглазое такси, сказать: «два счетчика, шеф», и махнуть к чертовой матери, куда глаза глядят. Просто мы опавшие листья, навсегда и больше не вместе, а на сердце – пустота («Гости из будущего»),

– Махни.

– Эх… Не могу, – культурный хроник убрал руку от сердца, – не могу я без вот этого, – он кивнул на разбросанные журналы, – как десять лет назад попробовал, так и не оторваться… Привыкли, можно сказать, руки к топорам…

За окном пискляво завыла автомобильная сигнализация.

– О дьявол, опять сработала, – Витька схватил со стола брелок и нажал кнопочку. Писк прекратился.

– Прикинь, сотенную отдал, чтоб Шаляпина note 1 настроили. Уродцы! Сегодня покажу им автосервис. Будут в багажнике сидеть и выть вместо сирены, когда надо.

Шурик вытащил дискету.

– Выключать?

– Не надо, пускай гудит.

– Все, спасибо, Вить. Я к Ковалю.

– Удачи. Ты не пропадай. Будет время, бери пузырек и подваливай. Кстати, слышал? К нам «Крысы в городе» приезжают через месяц. Самая модная команда сейчас на Руси. Хочешь, аккредитацию устрою. Я вот интервью с ними делаю, – Витька кивнул на пачку журналов, – не могу найти, как солиста звать. Ты не помнишь случайно?

– Не помню… Как же ты у них интервью берешь? Они ж через месяц…

– Мы должны быть первыми. А потом… – Витька махнул рукой. – Они все одно и то же говорят…

До назначенной встречи осталось три минуты, Шурик решил подождать. Егорович слыл педантом. Слова Витьки о семимесячной задержке зарплаты огорчали, но Шурик не падал духом. Газета, в конце концов, выходит исправно и раздается в киосках не задаром. Поднявшись на второй этаж, он остановился перед дверью редактора, тщательно вытер ноги и постучал.

В приемной, как и положено, сидела секретарша – раскрашенная матрешка лет двадцати пяти, выражением глаз напоминавшая васнецовскую Аленушку, собравшуюся утопиться. Шурик приуныл еще больше: при таком положении дел в редакции гонорара могло хватить лишь на обратный автобусный билет.

– Здравствуйте, моя фамилия Тихомиров. Василий Егорович мне на десять назначил.

Матрешка взглянула на перекидной календарь и указала на дверь шефа.

– Проходите.

Василий Егорович, сидя за бескрайним столом, беседовал по телефону. Заметив Шурика, он кивком указал на стул.

Коваль, как принято в нормальном обществе, тоже имел кличку. Коллеги и близкие друзья в неформальной обстановке называли его Батискаф либо Батискафыч. То ли за внешнюю схожесть с названным агрегатом – Василий Егорович был лыс, невысок, плотен и носил огромные плюсовые очки-иллюминаторы. А может, ввиду своей непотопляемости. Точнее, не своей личной, а газетной. Упади вечером (тьфу-тьфу!) на Новоблудск натовский ядерный фугас, утром в бронированные двери бомбоубежища постучится почтальон и предложит свежий номер «Вестника». Последний раз Шурик видел Василия Егоровича два года назад в клубе журналистов, на каком-то фуршете. Сейчас, присматриваясь к Батискафычу, он обратил внимание на две маленькие детали, оставшиеся с тех пор неизменными. Петелька-вешалка на пиджаке Коваля, как тогда, так и сейчас, была оторвана и торчала над воротом маленькой антенной. А дужка очков по-прежнему крепилась к оправе канцелярской скрепкой. Все это подчеркивало известную консервативность шефа «Вестей».

– Да на хера, прости мою душу грешную, нам твои мемуары?! Лабуда какая-то! Ты что, Березовский или Моника Левински?! Скандал нужен, понимаешь? Сенсация! Номер горит, прикажешь мне твои бредни ставить про первую любовь? – грохотал Коваль, нервно постукивая кулаком по зеленому, украшенному плешью сукну стола. – Тебе что ведено было, а?

Шурик воспрянул духом: его история про чудо-порошок могла оказаться весьма кстати, а соответственно дороже на пару червонцев. Хорошо бы вернуть Тамаре долг, хоть частично рассчитавшись за свое проживание в общаге.

Батискафыч замер, выслушивая аргументы-оправдания своего собеседника. Неожиданно он приоткрыл рот, как карп в стоявшем у стены аквариуме, и снял очки-иллюминаторы.

– Кого избили?! Пугачеву?! Аллу? Где?! На каком рынке? Так… А что она там делала?.. Какую еще картошку?.. Так… Погоди, погоди, на сколько ее обвесили? На полкило? Это точно? А кто драку начал? Она?! А Филипп не с ней был? Как какой Филипп? Киркоров, соловей наш голосистый… Что значит не та Пугачева? Однофамилица? И тезка вдобавок?.. Знаешь, красавец, что за такие шутки в приличном обществе делают? Козлят! От слова «козлить». Ставят в позу и козлят!

Коваль вернул очки на нос и перевел дух.

– Ладно, раз ничего другого нет, дадим это. Лепи текст, на титул вынесем только заголовок «Избита Алла Пугачева», а комментарий, что это однофамилица, будет на третьей полосе вторым шрифтом. Садись работай, к двум жду.

Василий Егорович положил трубку и облегченно выдохнул:

– Фу, вроде заткнули брешь… В мире существует только ОДНА Алла Пугачева. Никаких однофамилиц, верно? Ну, что у тебя?

Шурик положил дискету на стол.

– Скандальная история. Фактура эксклюзивная, проверенная. Тема серьезная, как раз для вас.

Секундой позже Шурик пожалел о последней фразе: Коваль был лыс. Но слово – не воробей…

– Почитаем, – Батискафыч зарядил дискету в свой «Пентиум», вывел текст на экран и поправил очки.

Последующие пять минут прошли в мертвой тишине, прерываемой лишь щелчками «мышки». Даже карп в аквариуме замер и уставился на хозяина, вероятно полагая, что от его реакции на статью будет зависеть количество жратвы в кормушке.

– Ну что ж, неплохо, – Василий Егорович пригладил остатки волос на макушке, опять снял очки и повернулся к Шурику. Карп вильнул хвостом и скрылся в водорослях.

– Фактура действительно сильная, да и стиль хорош. Особенно концовка. «Стыдно, товарищи». Слушай, а может, все-таки порошок… Ну, это, действует? Я уже все средства перепробовал, – Коваль ткнул большим пальцем на лысину.

– Не помогает, – лаконично ответил Шурик, – проверено – волос нет.

– Ну ладно. Материал берем, у нас как раз окошечко есть.

Затем, чуть пригнувшись к столу, едва слышно прошептал:

– Двести баксов. Устроит?

У Шурика началась аритмия. Такой суммы ему еще не предлагали ни в одном периодическом издании. Двести баксов! Он моментально перемножил услышанную цифру на текущий курс. Пять тонн! Учитывая, что в кармане скромно ждал своей участи последний сморщенный червонец, такая финансовая терапия не могла не возбуждать. При рациональном использовании этих денег хватит месяца на три-четыре! И главное, засветка! Перспектива! Толчок!

Карп высунул свою плоскую башку из зарослей и уставился на Шурика, едва заметно шевеля плавниками.

Двести баксов за ночь работы! Сильно!

– Устроит, – почему-то тоже шепотом ответил оглушенный счастьем Шурик.

– Хорошо. Приноси деньги, в пятницу поставим в номер.

Карп сдвинулся поближе к стеклу, проглотив проплывавшую мимо дохлую козявку.

Шурик секунду-другую обдумывал произнесенную Батискафом фразу, но, поняв, что собственного «ай-кью» ему не хватит, переспросил:

– Я не расслышал, Василий Егорович. Какие деньги? Куда приносить?

Карп тревожно замолотил хвостом по стенке аквариума.

– Ну как какие? Ты ж сказал, что двести баксов тебя устроит?

– Да, вполне…

– Так в чем же дело? Приноси, текст поставим.

– Кому приносить?

– Лучше мне, но если меня не будет, оставишь Ане, – Коваль взглядом показал на дверь.

Шурик покосился в указанном направлении. Ай-кью потихоньку оживало, доводя до сознания страшную догадку. Не зная, какой еще уточняющий вопрос можно задать в сложившейся ситуации, он воспользовался первым, подвернувшимся под язык:

– А зачем?

Карп выпустил из зубастого рта пузырь, будто усмехнувшись. Вопрос, без сомнения, вызвал у Батискафыча удивление, причем, судя по наморщенному лбу, неподдельное. Петелька пиджака заняла строго вертикальное положение.

– Ну ты, родной, спросил… Кто ж тебя «за так» в серьезную газету поставит? У меня штатные репортеры на картотеке восьмой месяц, а я вдруг левый материал опубликую? И как же людям после этого в глаза смотреть прикажешь? Карп залег на дно и забился в судороге. Падение с велосипеда на ровной дороге было бы менее неожиданным и, главное, менее болезненным.

– То есть, чтобы вы поставили мой материал, я же вам еще двести баксов заслать должен?

– Но ты же согласился? Ладно, так и быть, на первый раз тащи сто пятьдесят – и по рукам. И не «заслать»… Оплатить. Что я, взяточник, по-твоему?

– Так у меня, это, как бы нет.

– Нет или как бы нет?

– Нет.

– А зачем же ты статью принес?

Карп наполовину зарылся в аквариумные камни, не прекращая вертеть хвостом, давая понять, что он умирает со смеху.

– Так вот… – Шурик развел руками, не зная, что и ответить.

– И какие проблемы? – Коваль, быстро надев очки, заглянул в блокнот, – какие проблемы, Саша? Сколько ты за эту тему получил? Пятисоточку, как минимум. А я по совести прошу, всего сто пятьдесят. Меньше, извини, не могу.

– Так я же ничего не получил, я как бы сам…

– Как бы или сам?

– Сам.

– Ты хочешь сказать, что написал это по собственной инициативе?

– Конечно. Получил информацию, проверил, обработал…

Карп подыхал со смеху. Василий Егорович доброжелательно улыбнулся. Петелька-индикатор упала на ворот.

– Извини, Александр, но ты можешь рассказывать это вон ему, – палец ткнул на карпа, – а я в журналистике, слава Господу, уже четвертый десяток… Все ясно? Хочешь, скажу, как дело было? Пожалуйста! Подошел к тебе какой-то господин хороший, положил в нагрудный карман конвертик и попросил описать все вот это «динамо». Зачем – не знаю, хозяин – барин. Ты где сейчас подвешен?

– Нигде, но пишу для «Рассадника», – вяло ответил Шурик.

– Во! Стало быть, получаешь мало. «Рассадник» у нас сегодня цветет. Поэтому ты с радостью согласился. Может, и без радости. И еще тебя попросили пристроить материал в газету посолидней, типа моего «Вестника», а договор оставить в тайне. Так что не «сам», Сашенька, а «как бы сам». Именно, «как бы».

Побившись вдоволь о камни, карп вновь застыл на месте, пучеглазо уставившись на гостя.

– Но я и вправду сам! Мне никто не платил, – начал оправдываться Шурик, будто провинившийся школьник, – поверьте, Василий Егорович. И денег у меня последний червонец. Я надеялся, что…

– Я ж тебе сказал, мне своим архаровцам платить нечего! Кризис! Долгов, как вшей на дворняге. Ты посмотри, сколько бумага стоит? Как бы вообще газета не того, тьфу-тьфу. Горлов вон уйти грозится, а Горлов сейчас нарасхват, авторитет, Кобзона вроде знает. Как удержать? А ты говоришь, поставьте…

Коваль раздраженно кивнул на монитор:

– Да и текст, по правде говоря, доработать не мешало бы. Стержень, конечно, есть, но стиль до нашего уровня не дотягивает. Штампов многовато, желтизна местами видна. Чувствуется, что торопился. Так ведь?

– Ну, так… Не полгода же мне статью писать? Не повесть все-таки.

– Какая разница? Качество прежде всего. Качество – это наше лицо. Давай так сделаем. Бери статью назад, недельку над ней посиди, доработай. Приноси в следующий четверг, посмотрим, что получится.

Василий Егорович сделал пометку в блокноте.

– А это?.. – Шурик виновато сконфузился, – ну… Деньги?

– Там видно будет, – сухо ответил Батискаф, – если текст получится качественный, на нашем уровне, возможно, поставим его так, без оплаты… Хотя ведь откровенная «заказуха». Рука не поднимается. Держи.

Он вынул дискету и положил на стол.

– Накануне позвони, я назначу время. Дерзай. Да, погоди-ка… У тебя телефончик есть? Вдруг все-таки раньше получится. Анька тебе брякнет.

– Телефон есть у коменданта, – заметно скисшим голосом ответил Шурик, – но у меня в комнате параллельный.

– Какого коменданта?

– Общежития.

– Ты в общаге, что ль, живешь?

– Да, в «бетонке», от завода железобетонных изделий. Имени Клары Цеткин.

– Понятно. В общем, работай. Творческих успехов.

Карп развалился на камнях кверху брюхом, закрыв глаза, будто загорающий курортник на пляже.

В коридоре Горлов-Глоткин шептался с известным криминальным репортером Артемом Карасевым. Карасев, молодой человек двадцати пяти лет, начинал когда-то в «Вечернем Новоблудске», прославился после совершенного на него покушения note 2 и теперь находился в свободном творческом плавании. Благодаря раскрученному имени его охотно публиковали многие издания, в том числе и «Вестник», хотя в «Вестнике» работал собственный криминальный корреспондент Макс Кутузкин. Вдохновленный появлением на книжном рынке сборников «Бандитская Россия», «Москва бандитская» и прочих бестселлеров о бандитских вотчинах, Карасев решил осчастливить земляков аналогичным творением, назвав его более гордо и благозвучно «Мафия Новоблудска». Это в Москве да в Питере бандюги. В Новоблудске исключительно мафия. Судя по многочисленным анонсам, горожане смогут узнать о собственной коза-ностре через месяц-другой.

Шурик был знаком с Карасевым, так сказать, визуально, на каком-то фуршете они стояли за столом рядом, брали закуски из одной тарелки, запивая шампанским из одной бутылки. Схомячив штук шесть пирожных и пару бутербродов, Карасев заарканил одинокую журналистку с коммерческой радиостанции и умчался с ней обсуждать проблемы творчества, прихватив с фуршетного стола пузырь коньяка.

– Ну как? – Витька, заметив расстроенного Шурика, прервал разговор с Карасевым.

– А никак, – обреченно махнул рукой тот.

– Бывает… Что поделать, брат? Забиты теплые места («Воскресенье»). Батискаф бабок не дает?

– Сам просит.

– И то и другое я видел не раз («Машина времени»). Не переживай («Секрет»). Возьми папироску, дерни винца («Агата Кристи»).

– Но это ж нелепица! Все равно, что самого себя разводить и самому себе забивать «стрелку».

– Гляжусь в тебя, Шурик, как в зеркало (Юрий Антонов).

Назад, в общагу, Шурик возвращался пешком. Для начала мая было жарковато.

ГЛАВА 2

Творческий путь журналиста Александра Тихомирова начинался в малотиражке «Красный монолит» новоблудского завода железобетонных конструкций. Газета освещала трудовые будни железных бетонщиков, расходясь тиражом в пятьсот экземпляров по территории предприятия. Слово «красный» в названии последнего было традиционным для эпохи социалистического реализма, но при этом имело красивую слезовыжи-мательную историю. Мемориальная доска, долгое время висевшая возле проходной, гласила, что на этом месте в 1905 году царская гвардия расстреляла мирных рабочих, выступивших против режима. В память о пролитой крови невинных трудящихся завод и назван красным. Автора текста сознательно либо по незнанию ввели в заблуждение. В девятьсот пятом году, кроме зловонных болот, в округе ничего примечательного не имелось. А если бы рабочих вдруг и занесло помитинговать в трясину, то царская гвардия только бы обрадовалась – сами утонут. Впрочем, сейчас про эту историческую неточность все позабыли, а доску как-то ночью свинтили бомжи и сдали в пункт приема цветных металлов.

Шурик трудился на «Красном монолите» с начала девяностых, устроившись как раз перед нашествием приватизации на родную землю. Биография его не была заляпана пятнами общественных язв, но и не претендовала на звание выдающейся. Из анкеты, аккуратно заполненной в отделе кадров, усматривалось, что пол у Шурика исключительно мужской, место рождения – поселок Малая Шушера Новоблудской области, читает и переводит английский со словарем, за рубежом родственников не имеет, в армии службу проходил. На заводе Шурик появился по зову сердца и приятеля отца – дяди Лени, посулившего молодому рабочему место в общежитии, квалифицированный труд и достойную заработную плату. Леонид Сергеевич возглавлял профсоюзный комитет «Монолита», активно защищая права некоторых членов трудового коллектива согласно имевшемуся у него списку.

Шурик-предложение принял, несмотря на то что родители имели собственный дом в Малой Шушере. Ведь поселок есть поселок. А Новоблудск, хоть и не Чикаго, но все ж город. К тому же душа просила свободы, которая прежде всего подразумевала отсутствие родительской опеки. Шурик был единственным ребенком в семье, двадцать семь лет назад мать родила его, не доносив пару месяцев. Больше детей она иметь, увы, не могла, и Шурик оказался последним мужчиной в роду. Отец всю жизнь шоферил на местном автобусе, мать сидела в поселковом узле связи, отправляя телеграммы. Окончив школу без похвальной грамоты, Александр Тихомиров отправился защищать воздушные рубежи Родины в рядах ракетных войск, а демобилизовавшись, принялся искать место под малошушерским солнцем, недельку пропьянствовав, как того требовал воинский обычай. Тут и подвернулся дядя Леня, земляк, заехавший как-то к отцу вспомнить юность. После четвертого пике на «Столичную» он похлопал сидевшего рядом Шурика по плечу и по-отечески произнес:

– Не хрен тебе, Александр, в деревне делать. Давай к нам, на «Монолит»! У нас перспектива, загранкомандировки, собственный профилакторий! С крышей помогу, с учебой решим. Ну? Гляди, пока предлагаю, а то у нас люди по году места ждут.

На самом деле на «Монолите» существовал резкий дефицит кадров, и дядя Леня при каждом удобном случае заманивал трудовые кадры загранкомандировками и профилакторием.

«Была не была!» – согласно мотнул хмельной головой Тихомиров-младший, мысленно представляя себя в западноевропейской стране на конференции по обмену железобетонным опытом. И через неделю, в должности специалиста погрузочно-транспортных работ, он уже корячил по заводу тележку с бетонной шпалой, набираясь необходимого для будущей поездки опыта. Оклад в девяносто карбованцев придавал творческому труду необыкновенное вдохновение. С крышей дядя Леня не подвел, пристроив молодого специалиста в отдельную семиметровую комнату заводской общаги и по блату поставив на городскую очередь. Имея склонность к гуманитарным дисциплинам, Шурик поступил на заочное отделение Новоблудского государственного университета, став примером для подражания молодому поколению общежития. «Шурыч! – соблазняло по вечерам поколение, – водку будешь пить?» – «Нет, – твердо отвечал студент-грузчик, кивая на учебник, – у меня завтра зачет по Гегелю». – «А может, тогда к девкам?» – «Не могу, говорю же – Гегель». – «За что тебя Боженька-то так наказал?»

Шурик не обращал внимания на обидные упреки, гармонично развиваясь со всех сторон. Днем физически, таская шпалы, вечером – духовно, лохматя учебники по философии. На почве поэзии он сошелся с комендантом общежития Тамарой, одинокой дамой средних лет, обожавшей Блока и писавшей стихи. Стихи до Блока не дотягивали, радуя глаз читавшего рифмами типа «розы – слезы», «туча – круча» и тому подобными. Шурик терпеливо слушал, громко восхищался и настоятельно требовал писать дальше. За это Тамара не подселяла к нему соседа, позволяла пользоваться служебным телефоном, стоявшим у нее в кабинете, и разрешала приводить гостей после ноля. Грешно было не пользоваться перечисленными благами. Организм, даже ослабленный сваями и Гегелем, настойчиво и совершенно справедливо жаждал удовольствий определенного рода, тем более что коллектив на предприятии «Красный монолит» состоял в основном из прекрасных женщин. На первую получку Шурик купил в комиссионке деревянную тахту, ибо скрипучие пружины казенной железной кровати совершенно выбивали процесс из нормального течения и после первых аккордов в стены барабанили соседи, требуя остановить разврат.

Собственно, тахта и привела Шурика в чудесный мир журналистики. Отдав год активной жизни тележке и бетонным шпалам, он вдруг явственно осознал, что на девяносто рэ гармонично развиваться абсолютно нереально. Познания же в филологии никоим образом на личном бюджете не сказывались, и Шурик уже подумывал, не пора ли кончать с Гегелем, от цитат которого начинало тошнить. Но в этот самый момент слух о грузчике-филологе дошел до ушей редактора «Цемента», который немедленно решил поведать читателям о молодом рабочем, отправив к нему для интервью начинающего корреспондента Нину. Шум цеха не давал поговорить откровенно, и молодой рабочий предложил провести беседу в более спокойной, серьезной обстановке, к примеру, в комнате общежития на Первой Махровой. Что было встречено начинающим корреспондентом с плохо скрываемой радостью в глазах, то есть исключительно по-деловому.

Интервью удалось. Шурик слегка очумел от тем, затрагиваемых при общении, но держался достойно. Нина же пришла в восторг, слушая грамотные, прекрасно сформулированные ответы. Эмоции лились через край. Завистливые соседи пытались сорвать встречу рабочего с представителем печати стуками в картонные стены и криками о недопустимости нарушения правил социалистического общежития. Утром, подводя итоги и глаза, Нина заметила, что неплохо бы опубликовать целую серию репортажей об Александре Тихомирове, человеке нового мышления. Человек, ползавший по полу в поисках носка, прокряхтел: «Легко».

Неожиданно Нина с ужасом вспомнила, что сегодня должна сдать материал в рубрику «Ветер перемен» о мастере арматурного цеха Федоре Семиглазове. Редактор «Цемента» слыл самодуром и рубил премии по любому поводу. Задержка же с материалом грозила лишением тринадцатой зарплаты, а то и выговором. Самое страшное, что Нина даже не успела познакомиться с Семиглазовым и, соответственно, понятия не имела, как на нем отразилась перестройка. К счастью, мастера немножко знал Шурик. Говорили, что как до перестройки, так и после Семиглазов трезвым на работу приходил крайне редко, ведь, по его словам, «руководить этим б…твом без стакана во лбу крайне противопоказано». Конец цитаты. При общении с коллективом Федор, не таясь, использовал фразеологические обороты, способные вогнать в краску даже почетную шлюху. Собственно, это была вся информация, которой располагал Тихомиров. Нина расплакалась, не в силах смириться с мыслью о будущем выговоре. «Фиг-ня! – заботливо успокоил ее Шурик, – сейчас борьба с пьянством, как раз в яблочко».

– Какое яблочко, Саша?! Чтоб меня этот Семиглазов завтра в цемент закатал?! И при чем здесь «Ветер перемен»?

– Тогда я сам. Мне цемент не страшен. Я не зря шпалы целый год возил, – Шурик схватил валявшуюся на столе авторучку и тетрадку с конспектом по языкознанию, – а ты пока вымой пол и посуду.

Уборка комнаты заняла около часа, и ровно столько же ушло на статью, едко клеймившую позором пьяницу и матерщинника Семиглазова. Шурик погрыз кончик ручки, обдумывая заключительную фразу, и наконец вывел классическое:

«Стыдно, товарищ! Александр Тихомиров». Нина, вернувшись с кухни, прочла очерк, вытерла пот со лба и облегченно выдохнула: «Ты умница, Саша! Я спасена!» Затем схватила сумочку, диктофон, чмокнула гордого собой Шурика и помчалась в редакцию «Цемента».

Через пару дней в столовке к Шурику подвалил мастер Семиглазов и, хлопнув его сзади по плечу накачанной железобетонной лапой, пробасил:

«Ну ты, етицкий корень, дал!» Филолог, став похожим на голодный обморок, намертво сжал в руке алюминиевую вилку, решив живым не сдаваться. Но Федор неожиданно обнажил в улыбке щербатые, прокуренные зубы и, наполняя воздух ароматом спиртосодержащих продуктов, дружелюбно добавил: «Спасибо, братишка! С меня пол-литры». После громко икнул и, выдав порцию легкого, ажурного мата, пошел забивать послеобеденного «козла». Шурик, по-прежнему сжимая вилку, на ватных ногах выполз в коридор и позвонил в редакцию «Цемента» по висящему на стене местному телефону.

– Нин, это я, Саша. Статья вышла?

– Да, Сашенька. В сегодняшнем номере. Мы ее чуть-чуть отредактировали. Поздравляю с дебютом. Гонорар на следующей неделе начислим. Тебе не горит?

– Не горит. А что, за это еще и деньги платят?

– Конечно.

– Сколько?! – скорее из интереса, нежели из корысти, спросил Шурик.

– Двадцать два рубля восемнадцать копеек… Кстати, если надумаешь еще о ком-нибудь написать, будем рады.

– Я тоже буду. Пока.

Выбросив вилку, новорожденный журналист бросился в туалет, где всегда лежала стопка «Цемента». Но свежего номера там не оказалось. Пришлось бежать в канцелярию. Газета еще благоухала типографской краской. Шурик развернул ее, не уходя из канцелярии, и, пробежав глазами, нашел родную фамилию под статьей. Очерк был размещен не в рубрике «Ветер перемен», а в столбце «Творчество наших читателей» и назывался «Живет такой мастер».

«Вот уже второй десяток лет по-ударному трудится на нашем предприятии мастер арматурного цеха Федор Семиглазов. Совсем юнцом пришел он в цех, и с тех пор вся его жизнь крепко-накрепко связана с арматурой. Товарищи за глаза называют его „Железным Федором», а он и не обижается, скорее наоборот, гордится таким званием… Те, кто не первый год знаком с Федором Михайловичем, сказали мне по секрету, что больше всего на свете любит мастер почитать в обеденный перерыв своего знаменитого тезку Достоевского, а после прочтения надолго задумывается о загадках русской души. Может, благодаря этому сумел Федор Михайлович грамотно организовать производство арматуры в родном цеху, постоянно добиваясь отличных показателей? А недавно он выступил застрельщиком еще одной прекрасной инициативы. Полностью поддерживая борьбу правительства с пьянством, предложил организовать в цеху клуб трезвенников, в задачи которого входит агитация за здоровый образ жизни помощь оступившимся, создание выездной бригады, выпуск стенгазеты…»

Затем на полстолбца растянулась прямая речь героя публикации, в которой Семиглазов рассказывал о бескорыстной любви к животным и о необходимости перестройки сознания. Вместо шуриковского «Стыдно, товарищ» финал украсило:

«Так держать, Железный Федор!»…

«Что держать? – подумал Шурик. – Стакан, что ли?» Минут пять он переваривал прочитанное, пытаясь понять, в чем же смысл Ниночкиной фразы «чуть-чуть отредактировали». Ведь от первоначального варианта в статье остались только два слова. Александр Тихомиров. Наверное, в ту минуту Шурик напоминал Карлсона, который прыгнул с крыши и вдруг вспомнил, что оставил дома пропеллер. «Какой Достоевский?!! Какой клуб трезвости?!! Таким откровениям самое место в медицинской карточке душевно раненного! Я сейчас устрою этому „цементному» редактору клуб трезвости!»

Хлопнув дверью так, что в стоящей на канцелярском столе пишущей машинке звякнул колокольчик, Шурик выскочил в коридор, но вдруг замер, вспомнив загадочное слово «гонорар». Он присел на подоконник, еще раз, без суеты, перечитал очерк. «А может, и правда Семиглазов Достоевского любит? А матерится из-за близости к народу. Тем более кто нынче не матерится? Можно подумать, писатели наши, кудесники строки, исключительно высоким ямбом общаются. Или правители. Хрен там. Чешут похлеще гопоты у ларька. И водку трескают будь здоров! Что, Достоевский не пил? Поговаривают, еще как закладывал, особенно когда в карты продувался… В общем, для двадцати двух рублей совсем и не плохо…»

В следующем номере, не без участия Ниночки, появилась еще одна заметка начинающего журналиста Александра Тихомирова. На сей раз она посвящалась трубоукладчику Семену Кайкину, построившему на территории завода настоящий парник для выращивания огурцов. Огурцы поступали прямо с грядки в столовую, сохраняя витамины и свежесть. С утра до позднего вечера рабочий подвязывал рассаду, удобрял грядки и боролся с сорняками. «Перестройка в действии, перестройка шагает по стране!» – такими словами заканчивался материал. На снимке улыбающийся Кайкин держал двумя руками здоровенный огурец, причем в весьма интригующем положении. «Я достаю из широких штанин…» Фотографию комментировал текст с небольшой, но обидной опечаткой: «Вот такого красавца вырастил ТРУПОУКЛАДЧИК нашего предприятия Семен Кайкин». Хорошо хоть не отрастил… За фотку Шурик получил лишний червонец.

Новое увлечение затягивало, как трясина. Вскоре Шурик стал своим человеком в «Цементе», и редкий номер обходился без его смелых материалов. Набивалась рука, появился стиль. Помогало и незаконченное филологическое образование. Короче, все шло к логическому концу. Теплым летним утром Нина в торжественной обстановке сообщила, что готовиться стать матерью и уходит в декрет. Имя отца держалось в строгой тайне, но, судя по тому, что целый ряд публикаций журналистки посвящался дяде Лене, в свалившемся на нее счастье наверняка был замешан профсоюзный комитет. Освободившуюся вакансию предложили занять Шурику. «Не мужицкое это дело – пером скрипеть», – пристыдил дядя Леня, но приказ подписал.

С тележкой и шпалой, таким образом, было покончено. В «Цементе» работали два штатных корреспондента. Шурик и ветеран пера Степан Андреевич Перегуда, по кличке «Перегудыч», начинавший свою карьеру во времена холодной войны между Штатами и Советским Союзом. Остальные авторы печатались в рубриках «Творчество наших читателей» и «Нам пишут». «Запомни, – любил повторять Шурику Перегуда, – труд журналиста не должен оцениваться цифрой в ведомости на зарплату». – «Я понял», – отвечал Шурик, покусывая карандаш в раздумьях над очередной фразой. Он действительно понял, поэтому для начала пропихнул в газету Тамарино стихотворение, за что та разрешила провести в его комнату телефон, запараллелив со своим. Это было очень удобно, персональная связь открывала огромные профессиональные возможности для молодого, одинокого человека. Ремонт комнатных стен совершенно бескорыстно произвел бригадир штукатуров, растроганный заметкой «Золотой мастерок». С каждым днем Шурик все больше убеждался в волшебных свойствах пера и не жалел, что сменил профессию.

Но в один прекрасный, вернее совсем не прекрасный денек все рухнуло. В заводские ворота постучалась приватизация, тасуя в костлявых руках колоду ваучеров. Государственное предприятие «Завод железобетонных изделий имени Клары Цеткин» превратилось в акционерное общество закрытого типа, а работяги в партнеров. Ускоренную распродажу оборудования и имущества руководство объяснило новой государственной стратегией. В профкоме рядом с дядей Леней занял место проводник стратегии – богатырского вида юноша, с лицом, похожим на барабан. Не потому, что оно было круглым, а потому, что по нему непроизвольно хотелось ударить палочкой. Должность проводника звучала как «советник по общим вопросам». Через месяц советника расстреляли прямо на проходной, изрешетив из двух автоматов. На его место пришел другой – жилистый мужичонка лет пятидесяти, с выколотыми на правой руке церковью и тремя буквами «ЗЛО», означавшими «За все легавым отомщу». Дверь профкома украсила новая, позолоченная табличка «Чих-Пых, основной по коммерции и безопасности». Дядя Леня, отстоявший в нелегкой борьбе свою долю акций, рванул на Кипр, где прикупил средних размеров бунгало с фонтаном, и теперь отстаивал права работников в основном по мобильному телефону. Производство бетона постепенно свернулось, что было объявлено вторым этапом стратегии. Начались стратегические задержки с зарплатой и бессрочные отпуска. Когда гегемон затосковал, боссы предложили рассчитываться с ним остатками цемента и бетонными шпалами. Но кашу из цемента не сваришь, шпалы в быту вещь не очень нужная, и

Гегемон отказался.

Герой первой тихомировской публикации мастер Семиглазов после закрытия арматурного цеха неделю гудел, а на восьмой день был найден холодным рядом с пустой канистрой из-под технического спирта. Окоченевшей рукой он сжимал роман Достоевского «Бесы».

Руководство призывало народ не паниковать, обещая наступление третьего этапа, и предлагало вкладывать лишние сбережения в акции предприятия и становиться полноправными участниками реформ. Народ вкладывал. Перегуда печатал в еще не

Закрытом «Цементе» мудреные экономические статьи, в которых никто ничего не понимал, даже сам автор. Через полгода по опустевшим и остывшим цехам гудел веселый ветер и бродили стаи бездомных животных, в основном собак. Остатки приватизированного оборудования заводчане растащили по дачным участкам. Кабинеты в административном здании сдавались в аренду торговцам бананами и зубной пастой, благодаря чему на промышленном гиганте существовала видимость производства. Командиры, свалив все стратегические просчеты на «черный вторник», умыли руки. Чих-Пых, прокричав на прощание: «Ша, козлы!», сел в джип и скрылся в сиреневом тумане…

Когда «Цемент» зацементировался, Перегудыч с грустью покачал мудрой головой и обречено изрек:

– Все, отписались. Валить надо.

И, не дожидаясь окончательной победы демократии над заводом, тоже махнул торговать зубной пастой.

Шурик решил остаться. Во-первых, он был привязан к заводу пропиской, во-вторых, до конца не верил в крах бетонного колосса. Уйти, в конце концов, никогда не поздно. Тамара во время великой стратегии смогла отстоять здание общежития, даже ездила на «стрелку» с Чих-Пыхом, положившему на него глаз и решившему толкнуть его каким-то столичным деятелям. Те же, в свою очередь, планировали разбить здесь ночной клуб с рулеткой и номерами. Говорят, что когда Чих-Пых принялся кривить рожу, брызгать слюной и заламывать пальцы, Тамара засветила ему в левое ухо, отчего основной по коммерции грохнулся на землю, потом вскочил и, рванув версачевскую рубашку на груди, прокричал: «Врете, менты-суки, живым не сдамся!..» Тамара вернулась в общагу и сдала подвальное помещение польским товарищам под склад элитной французской парфюмерии. Благодаря этому жизнеобеспечивающие системы здания продолжали функционировать, хотя

И с перебоями.

Шурик, оставшись не у дел, стал лихорадочно искать применение своему репортерскому таланту. Но мир новоблудских масс-медиа оказался тесен и повернулся к Тихомирову задом. Много вас тут таких, талантов непризнанных. Пооколачивав пороги местных изданий и слыша туалетное «занято», он понял, что надеяться можно только на собственные силы и всё ту же проверенную временем подругу – тахту. Тахта, конечно, уже поскрипывала, выпестовала за годы не одно поколение клопов, но функции свои выполняла исправно.

Перегудыч как-то заметил, что чем хуже жизнь, тем больше фуршетов. Фуршеты постоянно сопровождали выдающиеся события типа открытия ларьков или презентации фирм. И журналисты были здесь всегда почетными гостями, несшими рекламу в массы. Попасть на фуршет Шурику не составляло никакого труда, по поводу чего бы тот ни проводился. Красные корочки с магическим словом «ПРЕССА», выданные ему в «Цементе», гарантировали свободный доступ к столу. За очередным таким столом, устроенным, кажется, по поводу открытия первого новоблудского ночного клуба «Отвертка», Шурик случайно пересекся взглядами с главным редактором еженедельного журнала «Рассадник» Людмилой Анатольевной Цветковской, милой дамой плотного сложения. «Рассадник» освещал вопросы приусадебного хозяйства и прикладного садоводства, выходя в яркой глянцевой обложке и на шикарной финской бумаге. Что сразу наводило на мысли о серьезном покровителе, отмывавшем денежки посредством данного издания. Все-таки огородная грядка, даже прекрасно ухоженная, с точки зрения читательского спроса заведомо уступает той же голой женской заднице, пусть и не ухоженной совершенно. И стоит ли тратить на статьи о колорадском жуке дорогущую финскую бумагу? Присутствие главного лица «Рассадника» на явно не огородном мероприятии тоже наводило на соответствующие мысли. Поэтому упомянутое пересечение взглядов, приведшее впоследствии героев на тахту, было со стороны Шурика, наверное, не совсем случайным. Как, впрочем, и со стороны Людмилы Анатольевны. Хоть и замужнему, редактору не хватало в судьбе чуточку похотливого мужского внимания. Тахта устранила существовавшие жизненные неудобства. На следующий день Шурик уже строчил «Кулинарные советы» в качестве внештатного корреспондента «Рассадника», а Цветковская предавалась сладостным воспоминаниям, с надеждой на новые, более сильные впечатления. Гонорары огородного журнала хоть и не позволяли наслаждаться жизнью в неразумных пределах, но железно обеспечивали регулярным трехразовым питанием. Что касается кулинарных советов, то их Александр Тихомиров беззастенчиво передирал из аналогичных изданий, меняя слова местами, а когда ничего подходящего не находил, выдумывал рецепты из головы, в твердой уверенности, что все равно по ним готовить никто никогда не будет. И жестоко просчитался. Какая-то ненормальная женушка решила сделать своему крутому богатому котеночку маленький сюрприз для поддержания домашнего очага. Пошла к газетному киоску, выбрала самый дорогой, красивый журнал и приготовила по рецепту бабы Шуры (под таким псевдонимом работал мастер-кулинар Тихомиров) баранину под шубой. Неизвестно, куда вкралась ошибка, то ли в баранину, то ли в шубу, но на следующий день в редакцию влетела разъяренная хранительница очага и, потрясая «Рассадником» перед лицом Цветковской, заявила, что засудит это осиное гнездо к чертовой матери. При этом требовала отдать в ее заботливые женские ручки полоумную бабу Шуру. Оказалось, что после второго куска баранины супруг почувствовал тяжелое недомогание, перешедшее в приступ безудержной рвоты. Когда баранина оказалась в унитазе, у бедняги поднялась температура и началась лихорадка. Приехавшая реанимационная бригада зафиксировала острое пищевое отравление и увезла пострадавшего в больницу, где ему пришлось сделать переливание крови. Выйдя из лихорадки, тот прошептал неприятное слово «сука» и вызвал своего нотариуса. Как оказалось, за неделю до сюрприза стареющий муж оформил завещание на свою любимую, но еще молодую супругу… А теперь эта хитрая тварь, дабы сохранить завещанное барахло, решила перевести стрелки на беззащитную бабу Шуру из миролюбивого журнала «Рассадник»!.. «Не выйдет! – ответила на демарш Людмила Анатольевна, – наш журнал людей не травит! Я сама готовила баранину под шубой и, как видите, жива!»

Но, во избежание аналогичных конфликтов, Шурика перекинули на более безопасную тематику «Советы огороднику». Здесь, в случае чего, все можно свалить на переменчивые погодные условия. Псевдоним тоже пришлось сменить. Теперь советы раздавала бабушка с редким, но красивым именем Прозерпина.

Плавное течение жизни сохранилось, но, увы, ненадолго. Относительное постоянство, как известно, существует только на кладбище. Дождливым осенним вечером в мирно стоявший у обочины экскаватор на скорости сто шестьдесят километров в час въехал «мерсачок», за рулем которого сидел скромный чиновник городской администрации, носивший в определенных кругах кличку «Чугун». Все, что осталось от бедняги, кремировали и погребли при большом стечении иномарок. Вроде бы это событие не должно было сказаться на положении дел в «Рассаднике», но, блин, сказалось. Сначала исчез глянец с обложки, потом посерела бумага. На шесть страниц уменьшился объем, упал тираж, и, что самое безобразное, обвалились гонорары. Пришлось сократить штаты. Шурик не стал выяснять у Людмилы Анатольевны причин, ей и без того было тяжело после трагедии с Чугуном, памяти которого «Рассадник» посвятил целую полосу. Кстати, после гибели чиновника развалилось хозяйство еще в десятке достойных учреждений, в том числе паре газет. Шурик, к его чести, не оставил Цветковскую наедине со своим горем. И хотя держать внештатного автора являлось теперь для журнала непозволительной роскошью, Людмила Анатольевна сохранила рубрику «Советы огороднику». Что касается гонораров, то их не хватало теперь даже на квартплату, вследствие чего Шурик вновь вынужден был полюбить поэзию, громко восторгаясь новыми строфами Тамары. Однако стихами сыт не будешь, желудок, привыкший к регулярному приему пищи, подло требовал продолжения банкета. Но кроме как таскать тележку и писать никому не нужные заметки, господин Тихомиров ничего не умел. Диплом же филолога в настоящий момент был подложен под ножку стола, чтобы последний не качался. К сожалению, другого применения ему не нашлось. Шурик, однако, не падал духом. По выходным он таскал на городском рынке мешки с картошкой, на буднях мотался по издательствам, предлагая свою творческую продукцию. В принципе, на сегодняшний день Шурик мог осветить достаточно профессионально, с журналистской точки зрения, любую тему. Начиная от балета и заканчивая чудесами мануальной терапии. Даже если толком не знал, что это такое. В основном его услугами пользовались редакторы откровенно бульварных изданий, давая заказ написать статьи типа «Тайные страницы биографии Леонардо Ди Каприо» или «Пытки в древнем Китае». Задание выполнялось в течение получаса, со спокойным сердцем. Вряд ли кто проверит – тянули в древнем Китае жилы специальными крючками или не тянули, болел ли в детстве Ди Каприо свинкой или не болел? Еще смешнее предположить, что Лео подаст в ново-блудский суд за причиненный моральный вред.

Но грянул кризис, бульварные газеты упали в цене, и редакторы вежливо отказывались от услуг талантливого, но левого автора. Даже родной «Рассадник» в любую минуту мог стать чужим, Цветковская все чаще поглядывала на дверь. Заказные статьи на политические или коммерческие темы на страницах ее журнала смотрелись бы как корона на свинье, реклама удобрений не делала погоды, а рассчитывать на самоокупаемость было по меньшей мере нелепо.

Вновь обострился вопрос всех времен и народов – деньги, вернее, где их взять. Родителей Шурик не тревожил, хотя мать помощь предлагала. На разгрузку вагонов рассчитывать уже не приходилось, там существовала очередь из желающих потаскать мешки и ящики. Оставался еще один проверенный способ – долги, но круг кредиторов был ограничен, и в ближайшем будущем журналист предполагал услышать твердое «нет».

Личная жизнь, в серьезном понимании этого слова, пока не ладилась. Единственная и неповторимая дорогу молодому человеку до сих пор не перешла, хотя Шурик настойчиво шарил глазами по местам ее возможного появления. Года три назад вроде нашарил. В читальном зале библиотеки университета. Классическое место. Она сидела рядом и читала труды Вольтера. Он расчихался, она предложила ему «Колдрекс» (НЕ РЕКЛАМА!). Впоследствии выяснилось, что это был не «Колдрекс», а обычный аспирин, а Вольтер – не Вольтер, а развлекательный журнал «Бенгальские огни». Ну и что, в конце концов? Главное, познакомились. Он проводил ее до дому и влюбился. Она призналась, что тоже. Роман продолжался неделю, ровно до того дня, когда Шурик пригласил ее домой, то есть в общежитие. Семь квадратных метров сделали свое черное дело, убив любовь на корню. Она заявила, что ошиблась в чувствах, находясь под впечатлением от Вольтера, и ушла насовсем.

После этого урока Шурик не спешил раскрывать приглянувшимся дамочкам душу и заводил с ними исключительно дружеские контакты, как правило, переходящие в физические, но не более. Сегодняшняя история с Ковалем Шурика совершенно не удивила. И Коваля он где-то понимал.

На государственных харчах с голодухи опухнешь. А заказные статьи?.. Шурик был уверен, что их не пишут только те, кому не предлагают. Либо предлагают, но задешево. И он бы, наверно, написал. Стоит ли перед самим собой лицемерить? Жрать захочешь – сбацаешь. А какую силу имело газетное слово, никому объяснять не надо. Посильнее танков и бронебойной артиллерии будет. Особенно когда в нужное время и в нужном месте. Правительства в отставку гуртом уходят после маленькой заметки на первой полосе. Пятая власть.

Правда, осознание этого факта пока никак не сказывалось на судьбе маленького, безработного, никому не известного журналиста из провинциального города Новоблудска.

ГЛАВА 3

Вернувшись в общежитие, Шурик не обнаружил на вахте денежных переводов на свое имя, поднялся к себе и завалился спать. Никаких снов ему не снилось. Разбудил журналиста неназойливый стук в дверь. Шурик взглянул на будильник, зевнул и пополз открывать. На пороге стоял Генка-борода, бездомный мужчинка сорока лет, которого Тамара по доброте пустила жить в кладовку на первом этаже. В кладовке хранился казенный инвентарь типа швабр, ведер, ломаных стульев и прочего дворницкого барахла. Генка соорудил из стульев лежак, на котором и коротал долгие ночи. Разумеется, не за так, каждое утро он подметал территорию вокруг общежития, ибо штатный дворник отказался это делать. Мол, здание ведомственное, заводское, а раз ведомство мне не платит, пускай само хабарики с собачьим дерьмом и убирает. Генка не отлынивал, метлой владел в совершенстве и крышу отрабатывал на совесть. Никто не знал, откуда он появился, сам же Генка на эту тему не распространялся. К Шурику он заглядывал частенько, как к малосемейному. Сначала по чисто бытовым вопросам, а после просто так, поболтать или опростать рюмку в маленькой, но компании. Шурик заподозрил в Генке признаки хорошего образования, поднимая стакан с бормотухой, тот не ограничивался линялым «будь здоров», а цитировал Кафку и Шопенгауэра, что, впрочем, не мешало ему надираться до примитивной отключки. Однажды Генка похвастался, что закончил театральную студию, но в институт поступить не смог по причине отсутствия блата. При этом добавил, что никакой институт не превратит бездарь в талант, ибо талант категория не материальная и от блата независимая. Шурик, естественно, поинтересовался, откуда Генка родом и как его занесло в Новоблудск. Генка ответил по-сократовски: «Я родом из Вселенной». Больше об этапах своего жизненного пути он ничего не говорил, беседуя с Шуриком на отвлеченные темы философского направления.

– Шура, это я. Чего, разбудил? – Генка виновато смотрел на помятое лицо журналиста.

– Я уже просыпался.

– Ну, все равно извини… Ты счастлив оттого, что ты Александр Тихомиров, а? Шурик потер ладонью глаза.

– Ген, ты чего? Метлой перемахал?

– Хе-хе… Сальвадор Дали, просыпаясь по утрам, говорил: «Я счастлив оттого, что я Сальвадор Дали. Что бы мне сегодня гениального сделать?» Так я спрашиваю, ты счастлив оттого, что ты Александр Тихомиров?

– Ах, ты в этом смысле. Нет, Ген, не счастлив. И гениального сегодня ничего делать не собираюсь. Разве что побриться. Чего хотел-то?

– А я как раз собираюсь. И идея гениальная есть.

Генка вытащил из брезентовой штормовки, заменяющей ему почти весь гардероб, зеленую бутылку с этикеткой новоблудского портвейна и ласково погладил.

– Подфартило… А один не могу. Составишь коллектив?

Планов на вечер у Шурика не было, завтра он собирался проведать родителей, поэтому отошел от двери, пропуская Генку в комнату.

– Заходи, с закусью только беда.

– У меня есть, – Генка бросил на стол два кубика «Галины Бланки» (НЕ РЕКЛАМА!), – вприкуску схаваем.

От Генки несло целым букетом ароматов – хлоркой, запахом половых тряпок и даже средством для мытья посуды «Фейри». (НЕ РЕКЛАМА!) Шурик приоткрыл форточку.

– Почему лицом грустный? – спросил Генка, разливая мутно-розовый портвейн по стаканам.

– Козлов много, – Шурик присел на тахту.

– Не будь козлов, не было бы и волков. Экологическое равновесие называется. Давай за него и выпьем.

– Мне от этого не легче, – Шурик поднял стакан, – всю ночь пахал и за это же свои деньги максать должен.

Портвейн оказался не портвейном, а химическим составом, по вкусу напоминавшим подсоленный раствор марганцовки. Генка отломил кусочек «Галины Бланки» и с наслаждением разжевал. Шурик не стал.

– Подумаешь, ночь… Иногда полжизни отдать не жалко…

– А ты, когда просыпаешься, счастлив тем, что ты Генка?

– Ну, я, конечно, не Сальвадор Дали, но стать бы гением не отказался. Или хотя бы… Чтоб каждая бычара на рынке об меня ноги не вытирала.

Генка со злобой посмотрел на окно. Вероятно, сегодня с ним обошлись не совсем вежливо, примерно как и с Шуриком.

– А что касается счастья… Пока мне всего хватает. Вполне.

Он извлек из бездонных недр штормовки короткий окурок.

– Это только кажется, – Шурик взял стакан и допил марганцовку.

Василий Егорович Коваль, прочитав документы, собранные юристом редакции, остался вполне доволен. Теперь эта сволочь, подавшая на газету в суд, может подтереться своим стомиллионным иском. Честь и достоинство, видишь ли, уронили. Не путай ресторанную вазу с унитазом, и честь стоять будет. Подумаешь, президент компании. Сейчас этих президентов что ворон на свалке. Обидели беднягу, хулиганом назвали…

Коваль бросил папку с документами на дальний край стола и погрузился в материал об инициативах городской администрации. Задумки были хороши, особенно первая. В честь двухсотлетия великого русского поэта Пушкина планировалось возвести монумент на одной из ново-блудских площадей, таким образом отдав дань уважения всемирно признанному гению. Инициатором выступал один из вице-мэров города, отвечающий за финансовые вопросы. Автор статьи с яростью доказывал, что город не может оставаться в стороне, когда все прогрессивное человечество собирается отметить столь славный юбилей. «Мы говорим о духовном возрождении, но при этом забываем, что сейчас мальчишка с томиком Пушкина в руках дороже сотни мудрецов, кричащих, что шансы нации упали до нуля!..» Деньги на памятник предлагалось выделить из казны, и за этим процессом городской финансист поклялся проследить лично.

Коваль исправил пару орфографических ошибок и подписал текст в печать. К чтению следующей заметки он приступить не успел: в дверь заглянула секретарша, предварительно постучав три раза. Это означало, что к Василию Егоровичу пожаловали гости, не имеющие отношения к штату газеты.

– К вам, – коротко доложила Анечка. Батискафа раздражала такая форма доклада. Разумеется, ко мне! Не к карпу же!

– Кто? – так же коротко спросил он, хотя уже знал, кто стоит за дверью.

Час назад ему звонили и назначили встречу.

– Двое. Они говорят, что договаривались.

– Хорошо, пусть пройдут.

Коваль не ошибся, в кабинет зашли именно те, кого он ждал. Василий Егорович поспешно вышел из-за стола, растянув челюсть в сердечной улыбке и протягивая гостям обе руки.

– Очень рад. Кофе, чай? Коньячок? Вошедшие сухо поздоровались и уселись в кресла для почетных гостей. Карп осторожно поднялся с грунта и затаился в водорослях, как снайпер в засаде. Коваль запер дверь на ключ и вернулся на свое место.

– Слушаю, Владимир Сергеевич, – услужливо, словно официант к клиенту, обратился он к сидящему слева от него мужчине.

– Это я хотел бы послушать, уважаемый господин редактор, – тот, кого звали Владимиром Сергеевичем, раскрыл дипломат и достал свернутый номер «Вестника», – что это такое?

Палец уперся в статью «Эх, ухнем!». Батискафыч поправил очки, вглядываясь в текст. Материал вышел накануне за подписью Макса Кутузкина, криминального репортера «Вестника», и был посвящен весьма популярной в народе водке «Дубинушка». Полгода назад в городе открылась новая производственная линия, и этот прекрасный напиток появился на прилавках магазинов и ларьков, причем появление сопровождалось грандиозной рекламной кампанией, не прекращающейся до сегодняшнего дня. Василий Егорович отлично помнил ролик, чуть ли не ежечасно крутившийся по местному ти-ви. Сюжет ролика был основан на популярных пушкинских мотивах, то есть на патриотизме и любви к национальным святыням. Злобный Фарлаф пронзает мечом мирно спящего под ночной луной Руслана и похищает прекрасную Людмилу. Черные силы торжествуют. Но неожиданно на фоне луны появляется мудрое лицо старца, говорящего: «Пока не наступила ночь, Руслану я смогу помочь». В следующих кадрах старец подносит дымчатую бутылку к святому источнику. Наполнив ее, он возвращается к мертвому Руслану, окропляет его раны и несколько капель вливает покойному в рот. Руслан оживает. «Что это было, отец?» Старец подносит к глазам героя бутылку и торжественно произносит:

«Дубинушка. Счастливый конец. Сделано в России». Спасенный Руслан гордо скачет в Киев, вместо меча сжимая в руке бутылку. Стоп-кадр. Надпись поперек экрана: «Дела давно минувших дней – преданья старины глубокой. Александр Сергеевич Пушкин. Двести лет со дня рождения». Несмотря на то что телереклама алкоголя была запрещена, ролик крутили, ведь прежде всего он пропагандировал национальную идею.

Разливалась «Дубинушка» в бутылки, по форме напоминающие Спасскую башню Кремля. Красочная этикетка с репродукцией репинских «Бурлаков» гарантировала, что водка изготовлена по старинным русским рецептам, на основе воды из святого источника и чистейшего зернового спирта. Название в чем-то соответствовало содержанию, после первого стакана голове наносился тяжелый удар, не хуже, чем дубинкой. Водка имела бешеный успех в городе, мало того – несколько европейских стран выразили готовность закупать ее по довольно приличным ценам.

Собственно, все это Макс в статье и описал. В преамбуле. А затем он поведал изумленному читателю, что водичку для модного и дорогого напитка берут вовсе не из святого источника, и никакой линии по его производству не существует в помине. Бодяжит «Дубину», как обзывали ее алкаши, в пустующем цеху прядильно-ниточного комбината бригада специально обученных деятелей, разбавляя грузинский спирт водой из ржавых канализационных труб. Этикетки смастрячены на устаревшем компьютере, а бутылки по дешевке закупаются в Молдавии. Все остальное сделала ее величество реклама. В заметке не говорилось, кто и на чьи деньги устроил такой впечатляющий промоушн, но пара намеков на городские власти имелась. Публикация снабжалась фотографией цеха, окруженного колючей проволокой и охраняемого людьми с автоматами и собаками злобных пород.

Василий Егорович дал добро на публикацию, предварительно выяснив у Макса, сможет ли тот доказать истинность своих слов в суде. Макс утвердительно кивнул, заверив, что располагает неопровержимыми доказательствами и в любую секунду готов их представить. Каких-либо знакомых имен и фамилий в заметке не мелькало, и Батискафыч поставил визу. Газета, в конце концов, обязана раскрывать народу глаза на негативные проявления.

– Так что это? – повторил вопрос Владимир Сергеевич тоном, от которого у Коваля похолодели ноги.

– Я плохо вижу отсюда, разрешите… – редактор протянул руку за газетой. – Спасибо. «Эх, ухнем!», Максим Кутузкин… Хм. Автор наш, но текста я что-то не припоминаю. Минуточку…

Шеф «Вестника» был дипломатом и по возможности уклонялся от прямого ответа. Он пробежал глазами хорошо знакомый текст и поднял голову.

– И что? Это не правда?

– Кто дал разрешение на выход этой пурги? – не ответив, переспросил Владимир Сергеевич.

– Я не могу так сразу сказать… Возможно, один из замов. Но в чем, однако, проблема? Статья не соответствует действительности?

– Проблема в том, драгоценный мой Василий Егорович, что со следующего месяца вы лишаетесь нашей моральной и материальной поддержки. Думаю, надолго. Надеюсь, за это время вы поймете, что можно доверять замам, а что надо делать самому.

Карп выплыл из засады и прилип к стеклу, осторожно поглядывая на кормушку.

– Помилуйте… Давайте разберемся, Владимир Сергеевич. Мы примем меры, накажем виновного… Уволим… Возможно, нас подставили, слили непроверенную информацию, я недоглядел…

Сейчас Батискафыч походил на оправдывающегося перед дорожными инспекторами нарушителя. Что и понятно. От господ, сидевших перед ним, напрямую зависел материальный достаток прославленного издания. Конечно, Василий Егорович ужасно переживал по этому поводу, матеря про себя гнилую ситуацию, но прекрасно понимал, что скажи он «нет», завтра на его месте будет сидеть новый редактор, говорящий только «да». И о людях думать надо. Вон, редактор «Молодежи Новоблудска» играет в независимость, и что хорошего? Репортеров ветром качает, они с голодухи скоро свою независимую газету жевать начнут. Нынче время такое, независимость на бутерброд не намажешь, даже на очень маленький.

Владимир Сергеевич являлся личным поверенным господина Лазаревского, выдающегося банкира, нефтяного магната и просто хорошего, доброго человека, державшего в своих цепких руках половину золотого запаса города. У каждого свой путь к золотому запасу, каков был путь у Геннадия Лазаревского, не столь важно. Пусть это будет его маленьким секретом. Главное – вот он, ключик от дверцы, висит на брючном ремне. Коваль познакомился с Лазаревским полтора года назад, когда независимое издание было намертво придавлено тяжелой пятой демократии. На те крохи, что поступали в редакцию из казны, можно было издать газету форматом со спичечную этикетку и тиражом десять экземпляров. Крутиться самому, как это делали коллеги из желтых изданий. Коваль считал ниже собственного достоинства. Он человек солидный, заслуженный. Он не будет, подобно пустоголовому шефу «Бенгальских огней», торговать в электричках собственным продуктом. Ну и плевать, что теперь шеф «Огней» на джипе ездит, джипы у многих есть, а авторитет еще заслужить надо. Услышав о бедственном положении уважаемой, авторитетной газеты, меценат Лазаревский искренне взмахнул руками и тут же предложил посильную помощь, выраженную в условных единицах. Растроганный Коваль не мог не отреагировать на такое проявление чувств и согласился. Все встало на свои места и до сих пор прочно стояло. Сам банкир был в редакции один раз, все дела с газетой решал Владимир Сергеевич, сорокалетний муж, никогда не снимавший черных очков, даже в черной комнате. Вряд ли он страдал глазной болезнью, скорее наоборот, взглядом он мог просверлить дырку в лобовой броне танка. Вот и сейчас Коваль чувствовал жжение в области собственной головы и с радостью нырнул бы в аквариум к карпу.

По наблюдениям Батискафа, Лазаревский оказывал спонсорскую помощь еще парочке независимых государственных изданий, судя по тому, как охотно они предоставляли свои страницы под темы, так или иначе связанные с магнатом. Разумеется, позитивные темы.

Вторым сегодняшним гостем был начальник охранного предприятия «Пилар», чьи богатыри бдили на проходной «Вестника». Звали его просто Валера, своим видом он напоминал раннего Шварца из фильма «Хищник». У него отсутствовала шея, и голова сидела на плечах, как кочан на грядке. Коваль знал, что находящиеся сейчас в кабинете господа поддерживают дружеские и деловые отношения, поэтому их тандему не удивился. К слову, охрану газете предложил опять-таки Владимир Сергеевич, озабоченный ростом уличной преступности в городе. Он же и подтянул Валеру-Пилара.

В сегодняшнем визите Коваля насторожило одно обстоятельство – по обоюдной договоренности все встречи подобного рода проходили на нейтральной территории. Любой знает – истинная благотворительность подразумевает конфиденциальность. Стало быть, сегодня особый случай.

– Что значит недоглядел? – мрачно возмутился поверенный Лазаревского. – Такие недоглядки называются в Уголовном кодексе преступной халатностью, повлекшей тяжкие последствия…

– Тяжкие?

– Да уж не легкие, уважаемый Василий Егорович. Мне пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам, чтобы ОБЭП и налоговики, нагрянувшие по вашей милости в цех, покинули предприятие с миром и не мешали производству. А вот взгляните, – Владимир Сергеевич извлек из дипломата лист с аккуратными столбцами цифр, – это обработанные данные о продаже «Дубинушки» за вчерашний и сегодняшний дни. Впечатляет? Вы догадываетесь о последствиях этой вашей банды? Где ваша журналистская этика?

Батискафыч, побледнев, как утренний болотный туман, взял в руки лист. Петелька пиджака рухнула вниз, словно срубленная береза. Карп заметался по аквариуму, решив, что сейчас в воду опустят кипятильник.

– Откуда у вас вообще сведения об этой водке? Вы уверены, что они подлинные?

– Я доверяю своим сотрудникам, – жалобно ответил Коваль, про себя полоскал последними словами мудака Макса, – Кутузкин трижды страхуется, прежде чем писать материал.

– Так вот, сведения непроверенные, а стало быть, ложные. По вашей милости задеты честь и достоинство очень уважаемых персон.

– Конкретно, – добавил пару Валера.

– Эти персоны не позволят упражняться в остроумии всяким Кутузкиным, и за «голых корольков» придется ответить.

– Натурально, – вновь подал голос шеф «Пилара», – гнилой базар.

– Я же сказал, – простонал совершенно упавший духом Батискафыч, – мы примем меры…

Визитеры посмотрели на редактора взглядом гаишника, которому нарушитель вместо денег предлагает справку об отсутствии оных.

– Конечно, примете, и немедленно, – Владимир Сергеевич извлек еще один лист, – вот текст опровержения. Здесь сказано, что по вине редакции допущена грубая ошибка. Речь в статье «Голые корольки» шла вовсе не о водке «Дубинушка», а о кавказских аферистах, занимающихся ее грубой подделкой. Соответственно, редакция приносит всем пострадавшим свои извинения. Опровержение должно быть опубликовано в ближайшем номере.

– Это невозможно, номер сверстан…

– Что?..

– Все в порядке, конечно поставим.

– Вот фотография, ее также поставите, – поверенный протянул снимок Ковалю. На снимке был запечатлен ленточный конвейер, по которому ползли ровные ряды бутылок. Пара рабочих в белых халатах и с марлевыми повязками на

Лицах контролировали процесс. Объектив камеры непреднамеренно зацепил красную табличку на конвейере – «SMIRNOFF». Табличку сквозь свои черные очки поверенный, вероятно, не разглядел…

– Поставим, – покорно кивнул Коваль.

– Второе. Сегодня же выясните у своего Кутузкина, кто ему слил тему. Если есть какие-нибудь документы, отберите. Сможете? Или нам заняться?

– Постараюсь.

– И последнее, – Владимир Сергеевич вновь опустил руку в дипломат, – вот материал. О коррупции в высшем звене. Написан одним молодым автором. Очень талантливым. Мы хотим помочь таланту. Во вторник материал должен стоять в номере. На первой полосе. Тем самым вы сможете хоть как-то возместить причиненный сегодня ущерб. Прошу.

Василий Егорович осторожно взял протянутую папку, словно это была ядерная боеголовка без предохранителя, просмотрел текст. С первого раза ничего не понял, по причине волнения. Но, в любом случае, ответ был предопределен заранее.

– Хороший материал. Мне очень понравилось. Оригинальный стиль, грамотное изложение. Опубликуем с удовольствием.

– Ну и прекрасно, – поверенный щелкнул замочками, – теперь маленькое, но обязательное условие…

Карп всплыл на поверхность и лег в дрейф, вращая глазами, словно подводная лодка перископом.

– Каким образом эти документы попали в редакцию, должны знать только три человека. Догадались кто?

– Догадался, – шеф «Вестника» поочередно обвел гостей глазами, – а можно уточнить один момент?

– Пожалуйста.

– Если нам вдруг предъявят претензии или обратятся с иском в суд… На кого ссылаться? И будут ли у нас необходимые доказательства, если вдруг, не дай Бог, кто-то заявят, что все написанное клевета?

– Василий Егорович, неужели вы, уважаемый журналист, не помните закона о печати? – Владимир Сергеевич раздраженно пожал плечами. – Вы вовсе не обязаны расшифровывать источник информации. Вот на закон и ссылайтесь. Что касается подлинности сведений, можете не сомневаться, они достоверны. Абсолютно достоверны. Я уверен, что у вас не будет проблем. Если проблемы вдруг появятся, их возьмет на себя Валерий Иванович.

– Да, но…

– Вот и договорились. Если вы заметили, статья никем не подписана. Наш юный талант необыкновенно скромен и не претендует на авторство. Можете поставить фамилию кого-нибудь из своих. Того же Кутузкина, например.

– Да, скромность – забытое качество.

– В таком случае, до свидания. Будем считать сегодняшнее происшествие досадной промашкой. Еще раз напоминаю о конфиденциальности нашего разговора. Сами понимаете, какие могут быть последствия.

– Задница, – как всегда лаконично добавил Валера.

Гости поднялись и, не простившись, вышли из кабинета. Карп залег на глубину, поняв, что в ближайшем будущем он без продовольствия не останется. Василий Егорович вполголоса выругался, заглушая сердечную обиду, и еще раз, уже более спокойно, перечитал текст.

Речь в нем шла о каких-то взаимозачетах и акциях нефтяных компаний. Коваль слабо разбирался в экономике нового времени и суть вопроса так и не уловил. В «Вестнике» был специальный репортер по экономическим вопросам, но его отослали в Москву на семинар пить водку за казенный счет. Статья носила откровенно обличительный характер, причем имя одного из обличаемых насторожило Василия Егоровича. Алексей Буров, самый авторитетный преступный лидер Новоблудска по кличке Крендель. Также упоминался покойный Чугун, чья смерть, как утверждалось в статье, была связана с описываемыми махинациями. Все это совершенно не нравилось Ковалю: Лазаревский мог оставить без денег. Крендель – без головы. Говорят, что свой псевдоним последний заработал, после того как на широкомасштабной разборке вырвал из рук противника двустволку и связал дуло узлом. Случилось это лет десять назад, в эпоху капиталистического романтизма, когда в моду входило движение «каждому ларьку – надежную защиту». Нынче Крендель остепенился, сам на подобные мероприятия не катался, решая острые вопросы в своем громадном офисе на улице Белых меньшевиков (бывш. Красных большевиков). Василию Егоровичу совершенно не улыбалось попасть на прием в этот офис и потеряться в его извилистых коридорах. А крайним в этой неприглядной истории мог стать именно редактор «Вестника». Иначе какого черта холуй Лазаревского на совершенную секретность намекал? Он-то, в случае чего, руками разведет: «Какой павлин-мавлин?!» А Василий Егорович отдувайся как хочешь.

И как сможешь. Лазаревский через газету свои вопросы решает, ладно б сам ангелом был. Борец с коррупцией хренов! Скверное положеньице. Коваль отбросил на угол стола материал, поднялся и принялся ходить по кабинету.

В принципе он мыслил правильно. Лазаревский решал свои вопросы, и никакой борьбой за идею тут не воняло. Естественно, Батискафыч не мог просчитать направление главного удара, хотя на самом деле комбинация с газетой была довольно проста. Лазаревский давным-давно вынашивал светлую мечту о единоличном контроле над топливным рынком родного города. Но примерно такую же, и не менее светлую мечту вынашивал и Крендель. Стороны были примерно равны по силам и питали друг к другу, в силу пересечения интересов, нездоровые чувства, перераставшие порой в открытый огонь из автоматов и гранатометов. Возможность склонить чашу весов в свою сторону появилась у Гены Лазаревского после того, как один из людей Кренделя слил информацию о финансовых аферах патрона при проведении взаимозачетов. Слил он ее, разумеется, под большим секретом, умоляя никоим образом его не засвечивать. Лазаревский поклялся, человек мог пригодиться в дальнейшем, терять такого агента во вражеском стане было бы крайне расточительно. Реализовать предоставленную информацию могли только те, кому это и положено, – правоохранительные органы в лице налоговых полицейских и борцов с экономической преступностью. К слову сказать, органы тоже были поделены поровну. Северное райуправление прикармливал Крендель, Южное – Лазаревский, а Главк и тот и другой. Именно бойцам правопорядка под покровом ночи и предоставил полученную компру. Гена Лазаревский, воодушевив на подвиг соответствующей подвигу оплатой. Хотя и без оплаты те считали делом чести зацепить оборзевшего вконец Кренделя, защелкнув на его толстых лапах хромированные наручники. Но Леша хоть и слыл отморозком, но законченным дураком не являлся. Его экономические советники обставляли махинации так умело и грамотно, что повода начать уголовное преследование не возникало. Бумаги были чисты, как первая любовь. Лишь правильное сочленение превращало отдельные звенья в преступную цепочку. Получался замкнутый круг – чтобы возбудить уголовное дело, нужны были основания, но чтобы получить основания, нужно доказать преступный умысел, то есть возбудить дело. Аргументы типа Крендель – бандит поводом и основанием для возбуждения уголовного дела, к сожалению, не являлись. Операция грозила провалиться, органы, готовые к подвигу, справедливо указали Лазаревскому на возникшую проблему. «Утром повод – вечером подвиг, вечером повод – утром подвиг. Иначе пустой базар». Лазаревский посовещался со своими юристами, которые подсказали ему необыкновенно простой выход из тупика. При этом убивались сразу два зайца – возбуждалось дело и «прикрывался» источник информации. Оказывается, поводом для начала уголовного преследования может послужить обычная газетная статья, в которой достаточно разъяснить читателю суть махинации, то есть сложить звенья. Прокурор, прочитав статью, стукнет кулаком по сукну, возмутится и даст соответствующую команду о проверке описанных безобразий. Силу удара кулаком можно оговорить с прокурором отдельно, в домашней обстановке. Хотя посвящать органы в газетную комбинацию, по понятным причинам, не стоит.

Колесики закрутились, механизм заработал. Статья была изготовлена за два дня лично Геннадием Лазаревским, вспомнившим ради такого дела комсомольскую юность, когда он отвечал за выпуск стенной газеты в райкоме. Честь поместить творение на своих страницах выпала самой авторитетной городской газете «Новоблудский вестник», находящейся в прямой зависимости от папы Гены. Правда, тут же возникала очередная проблема. Что делать с главным редактором Василием Егоровичем! Ковалем? Ведь Крендель первым делом примчится к нему и не удовлетворится ответом «я имею» право хранить молчание» или «обращайтесь в суд». Плавать Ковалю после такого ответа в аквариуме вместе со своим карпом. И булькать, пока кислород в легких не кончится. После второго погружения все расскажет… Конечно, Крендель догадается, откуда ветерок дует, но пока Коваль не расколется, предъявить ничего не сможет. Придется Ковалю круглосуточную охрану обеспечивать месяца на два. С судом вопрос тоже можно уладить, да и не пойдет Крендель ни в какой суд. А через два месяца Леше не до разборок с Батискафом будет… В конце концов, всегда есть старый, проверенный способ – сердечная недостаточность либо отравление некачественными продуктами. Коваль старенький, много ли ему надо? Йогурт просроченный скушал, пукнул, и некролог на стенке.

Всех этих черных замыслов своего финансового бога Василий Егорович, разумеется, не знал и сейчас лихорадочно обдумывал, как выкрутиться из щепетильного положения. Он прекрасно понимал: опубликовать эту заказуху под своей фамилией или фамилией кого-то из своих – все равно что прийти в воровскую «малину» и интеллигентно спросить: «Простите, где здесь ближайший обменный пункт валюты? У меня с собой двадцать тысяч долларов, хочу немножко поменять». Но не печатать тоже нельзя. Потоптавшись вокруг стола минут пять, он выглянул в приемную и попросил Анюту срочно найти Кутузкина. Криминальный репортер оказался на месте и тут же примчался по зову шефа.

– Ты, кажется, говорил, что имеешь подстраховку на случай заморочек, – Батискафыч показал на статью про водку, – верно?

– Верно, имею, – уверенно ответил Макс.

– Ну и в чем это выражается? Документы, фотографии?

– Что-нибудь случилось, Василий Егорович?

– Не случилось бы – не спрашивал. – Коваль раздраженно бросил перед собой очки. – Выкладывай, откуда информация?

– Информация от надежного человека, у меня есть магнитофонная запись нашей с ним беседы.

– Что за человек?

– Я пообещал нигде не называть его имени. Это справедливо, все-таки сенсация.

– То есть у тебя, кроме этой записи, ничего нет?

– Почему, есть еще фотографии. Я сам снимал. Зашел в цех под видом торговца мелким оптом. Предлагал наборы китайских карандашей, помните, нам на Новый год дарили? Прежде чем меня грубо выставили, я пару кадров успел сделать.

– И с чем ты на суд собираешься идти? С какой-то кассетой, где неизвестно кто записан, и с фотографиями, где неизвестно что заснято? Твой этот информатор, он в суде свои слова подтвердит?

Макс слегка замешкался, но. духом не пал.

– Выходит, нам вообще ни о чем нельзя писать? – Можно… Ты как на человека вышел?

– Никак. Он сам предложил. Ему за нацию обидно. Не мог видеть, как нас травят.

У Василия Егоровича больше не возникало вопросов, он вновь нацепил очки и вручил Кутузкину лист и фотографии, принесенные Владимиром Сергеевичем.

– Вот текст опровержения, проверь, чтоб не было ошибок, и отдай Михалычу, пусть поставит в завтрашний номер. И впредь все материалы, прежде чем нести ко мне, показывай юристу. Без его визы лучше и не подходи. Далее…

Батискафыч на секунду задумался, потом вывел на экран нужный файл и нажал на печать. Когда принтер замер, он вытащил отпечатанный текст и тоже передал его Максу.

– Вот любопытный материал, действительно проверенный и действительно сенсационный. Единственное, что нужно сделать, – переписать его другими словами, сохранив фактуру. Времени на это много не надо, до шести управишься. Я Михалыча предупрежу, он поставит текст вместо интервью с этим театралом, как его… Ну, не важно. У нас тут свой театр.

Макс бегло ознакомился с распечаткой. Переделать статью до неузнаваемости действительно не составляло для него большого труда. Порой, когда возникал острый дефицит на фактуру, а начальство требовало объем, он залезал в Интернет либо отыскивал подходящий материал малоизвестных изданий и гримировал его по всем правилам журналистского макияжа. После чего выдавал за свой. Справедливости ради надо отметить, что подобными фокусами Макс не злоупотреблял, иначе мог рано или поздно нарваться на истинного автора и, соответственно, на предъяву. Хотя для многих его коллег такой творческий метод был единственным.

– Кем подписываться?

– Кем угодно. Можешь собой.

Зная честолюбие Кутузкина, Коваль был уверен, что Макс поставит под текст свое имя. Впрочем, принципиального значения это не имело. Батискафыч нашел наиболее безболезненный выход, при котором хоть как-то соблюдалось правило «волков и овец».

Карп выпрыгнул из воды и сделал в воздухе сальто, отдав дань восхищения своему любимому хозяину.

ГЛАВА 4

Утром Шурику позвонила главная «рассадница» Людмила Анатольевна, попросив срочно приехать. Голос Цветковской отдавал горчинкой, и Шурик почуял беду. Наспех приведя себя в порядок после вчерашнего научно-философского заседания с Генкой, он рысью помчался в «Рассадник». Плохие предчувствия сбылись, Цветковская сидела в кабинете и плакала. Увидев вошедшего Шурика, она подняла красные глаза и прошептала:

– Нет больше «Рассадника».

– Почему?

– Мы не нужны людям… Боже, какая неблагодарность.

Людмила Анатольевна вытерла слезы и закурила. |

– Вот, Саша, данные продаж за этот месяц, – она ткнула сигаретой в скомканный листок, – мы даже не смогли окупить затраты, не говоря уже о прибыли. А я в этот номер всю душу вложила.

Для последнего номера Шурик готовил заметку «Консервирование горошка в домашних условиях». «Черт, надо было лепить, как самогон гнать или „дурь» варить, сейчас бы горя не знали, – с досадой подумал он, – горошком и так все ларьки заставлены. Прокол».

– Чтобы погасить долг, придется продавать оргтехнику, – продолжала страдать Цветковская.

– А журнал? Что будет с журналом?

– Боюсь, журнал придется закрыть. Я искренне не понимаю, в чем причина случившегося. Неужели журнал так плох, скажи мне, Саша, только откровенно.

«Баб надо было голых на обложку вместо огурцов маринованных, или пару-тройку трупов», – откровенно ответил Шурик про себя, вслух же произнес:

– Журнал классный, ты сама знаешь. Просто народ у нас деградирует, не дотягивает до «Рассадника». Сейчас ему только «клубнику» подавай.

– Да, наверное, Саша. Я знала, что ты поддержишь меня. Хотя… вот статья про клубнику. Как подрезать усы.

– Это не про ту клубнику. Сорт другой.

– Я не очень разбираюсь в клубнике. Господи, как все хорошо было до кризиса. Кто этот кризис устроил? Своими руками б… С людьми не рассчитаться.

Людмила Анатольевна смяла руками продажный листок. Шурик сочувственно вздохнул, догадавшись, что гонорар за «горошек» будет законсервирован навсегда.

– И куда ты теперь? – спросил он.

– Не знаю, – Цветковская помахала рукой, разгоняя дым, – в «Мире беспредела»

Есть вакансия замредактора, предлагают. Мне не очень хочется, криминал не моя тематика, но если ничего не найду…

«Мир беспредела» веселил читателей криминальными ужасами, творящимися в их тихом провинциальном городке, издаваясь в основном на бандитские деньги. Этот журнал Шурик никогда бы не применил в качестве мухобойки, иначе рисковал бы запачкать обои кровью.

– Ко всему можно привыкнуть, – успокоил он Людмилу, прикидывая, что иметь знакомого замредактора совсем не плохо. («Иметь» – в смысле иметь.) – Я бы сразу не отказывался.

– Я пока и не отказываюсь. Просто опасаюсь, получится ли?

– Полагаю, что непременно.

На автобусной остановке продавались газеты. «Покупайте газетки – одну себе, две соседке!» Шурик наскреб на свежий «Новоблудский вестник». Автобус не подавали, он присел на газонное ограждение, развернул номер. Быть в курсе городских событий – обязанность любого работника пера, вне зависимости, печатают тебя или режут.

«На рынке избита Алла Пугачева! Страница З». Заголовок занимал как минимум половину листа, красуясь на фоне темного контура, напоминающего прическу национальной звезды. Шурик не бросился на третью страницу, зная, о какой Пугачевой идет речь в заметке. Он остановился на второй, три четверти которой занимала статья «Лысина не порок». По мере чтения лицо Шурика приобретало краповый оттенок, а когда он закон чил, руки самопроизвольно смяли «Вестник», а губы так же самопроизвольно прошептали: «Ну, крыса…» Подали автобус, но Шурик продолжал сидеть на ограде, напоминая коммуниста, потерявшего партбилет.

Это была та самая статья, которую он накануне притащил Ковалю и за которую Коваль клянчил бабки. Разумеется, статья была переписана заново, другими словами, но Шурик безошибочно угадал свою фактуру. Как «Запорожец» не полируй, а «мерсаком» он не станет. (НЕ РЕКЛАМА!) А подпись чья? Шурик вновь развернул газету, абсолютно не рассчитывая увидеть под текстом родную фамилию. «Максим Кутузкин. Собств. корр.» Макс?! Хотя, конечно. Не Глоткин же? Криминальная хроника. Ворюги поганые. Ненавижу!

Подали второй автобус. Шурик затолкал газету в карман куртки, прыгнул в раскрывшиеся с лязгом двери. Салон оказался почти пуст, человек пять пассажиров и бабуля-контролер. Та самая. Шурик решительно подошел к ней и протянул руку.

– Бабка, дай обрез! На время. Очень надо!..

На проходной «Вестника» Шурика не пустили. Сегодня подступы охраняли уже два прекрасно вышколенных «Пилара».

– Пропуск?

– Я к Василию Егоровичу, мы договаривались.

– Пропуск?

– Он сказал, так можно пройти.

– Пропуск?

К счастью, в редакцию возвращался Горлов-Глоткин.

– Привет! Сегодня дождь и скверно (Максим Леонидов). Ты к кому?

– К Максу. Он здесь?

– Не знаю, но если он уйдет, это навсегда, так что лучше не дай ему уйти (снова Максим Леонидов).

– Проведешь? У меня пропуск не заказан.

– Все в наших руках («Алиса»).

Макса на месте не оказалось. Придется ломиться напрямую, к Ковалю.

«Плевать, все равно ничего не теряю». Шурик проскользнул мимо все еще не утопившейся Анюты, не спросив у нее разрешения на аудиенцию. Василий Егорович сидел за столом, щелкая калькулятором. На грохот захлопнувшейся двери он поднял голову.

– А, Саша… Здравствуй, дорогой. Ну что, будем печатать?

– Не будем! Это как вообще понимать? Шурик швырнул на редакторский стол скомканный «Вестник».

– Лысина не порок, значит? Кажется, в моем варианте это называлось «Лекарство от денег».

– Какая лысина, какой вариант? – Коваль поправил очки и пододвинул газету. – Успокойся, пожалуйста. Сейчас разберемся. Посиди.

Он бегло прочел статью, после чего удивленно посмотрел на Шурика.

– И что тебе не нравится?

– Это моя фактура. Та самая, которую я вчера положил на ваш стол и которую вы мне завернули. А сегодня она выходит за подписью Кутузкина. На простом языке это называется кидалово.

– Я не знаю, к сожалению, простого языка. А ты не допускаешь мысли, что Максим мог тоже получить подобную фактуру? Можно подумать, ты у нас в городе единственный и неповторимый добытчик информации. Кстати, он еще неделю назад заикался об этой афере с порошком, но я тогда был занят более серьезными вопросами. Да и сенсация ли это, по большому счету? По сравнению с «МММ» – это баловство какое-то.

– И тем не менее вы поставили это баловство в номер, вы продаете газету, получаете деньги. За мою статью! Какой, к бесу, Максим? Вы сравните тексты. Он даже не перепроверял мои сведения! Я нечаянно ошибся в дате, и надо же, какое совпадение – он тоже ошибается именно в этом!

Коваль совершенно не смутился.

– Я не вникал в эти детали, Максим принес мне текст, я его утвердил. Если б я по каждому материалу собственноручно ковырялся в фактуре, выискивая неточности, газета выходила бы раз в месяц… Я тебя, Саша, прекрасно понимаю. Ты собирал информацию, писал текст, и вдруг так получилось, что тебя опередили. Это очень знакомое мне чувство. Обидно, весьма обидно. Но это мир журналистики, издержки профессии. Бегуны стартуют вместе, но первым приходит только один.

– Если подставит второму подножку.

– Хорошо, что ты хочешь? Чтоб мы дали опровержение? В чем? Мол, ошиблись с автором? Бред… Гонорар? Пардон, подо что? Ты же неглупый парень. Прежде чем ломиться в дверь, надо определиться, что ты хочешь получить. Согласен?

Шурик был не согласен. Но понял, что спорить с Батискафычем так же нереально, как укладывать феном волосы скульптуре Ленина на вокзальной площади. Оставалось лишь пожать плечами и с позором покинуть зал. Что он, действительно, хочет? В рожу дать Батискафу? Потом не оберешься… Стоит ли?

– Хорошо, – Коваль снял очки, – раз уж так получилось и ты считаешь себя задетым, сделаем вот что. По справедливости, как ты говоришь, по-простому. Ты полагаешь, что я украл твою фактуру и отдал Кутузкину для переделки. Ладно, пусть так и будет. Вчера Максим принес мне свой материал, довольно интересный. Я тебе его отдаю, ты читаешь, и завтра он выходит под твоим именем. Гонорар я, естественно, размечу на тебя. Делаю я это исключительно для того, чтоб из-за всяких нелепых совпадений не страдала честь издания. Устроит тебя такой вариант?

Шурика, если честно, сейчас устроил бы любой вариант, связанный с улучшением материального положения. Разумный, конечно, вариант, «Черт, а может, действительно совпадение? Издержки профессии…» Но бросаться на шею Ковалю он не торопился.

– Сначала надо посмотреть, что за материал.

– Разумно. Пожалуйста, держи, – Батискафыч передал Шурику несколько листов, – все проверено, все доказано, юрист утвердил.

– А Максим? Он даст добро? – С Максимом я договорюсь. Честь издания! дороже личных амбиций.

Шурик положил листочки на колени и начал читать. Чтение не доставило ему особого удовольствия, по причине того, что, во-первых, от бумаги пахло бензином, и, во-вторых, он почти ничего не понял. Какие-то экономические выкладки, схемы. Две вещи он все же смог уловить. Речь шла о больших бабках и каком-то дегенерате Бурове, превратившем благородный и светлый нефтяной бизнес в кормушку для свиней. Литературный стиль, хотя и был украшен изречениями Омара Хайяма, претендовал на стенную газету в детском саду. А слово «бессовестный» было позорно написано через «з».

– Что скажешь? Неплохой материал, верно?

– Неплохой, – согласился Шурик, – а про что он?

– Ну как же… Про… Я, кстати, не буду возражать, если ты подгонишь его под свой стиль. У тебя есть стиль?

Стиля у Шурика не было, он вообще не понимал, что это такое, но на всякий случай ответил утвердительно:

– Конечно.

– Вот и поработай. Номер еще не сверстан, у тебя есть пара часов. Сейчас прикинем, сколько это будет стоить, – Коваль включил калькулятор, – триста пятьдесят рублей сорок восемь копеек с учетом налогов. Деньги можно получить сегодня до пяти. Годится?

У Шурика заурчало в животе, что было воспринято Ковалем как знак согласия.

– Ну и отлично. Можешь поработать в кафе, там у нас спокойно и тихо. Материал оставишь в канцелярии. Паспорт с собой?

– С собой, – вновь ответил желудок.

– Тогда никаких проблем. Да, вот еще… Если вдруг кто полюбопытствует, откуда информация, знаешь, куда посылать?

– К вам или к Максу.

– К закону о печати. Ты имеешь право не называть источников информации. Впрочем, вряд ли кто полюбопытствует. Все изложенное в статье слишком очевидно.

В кафе пахло едой. Шурик попытался абстрагироваться, но не сумел: за соседним столиком принимал пищу сутулый субъект, чавкая и сопя, как боров у корыта. Шурик еще раз прочитал статью и еще раз ничего не понял. Обильное слюноотделение мешало сосредоточиться. Субъект от борща перешел к жареной рыбе, окончательно выбив из рабочего ритма. «Ладно, хрен с ним», – Шурик вытащил авторучку и, начертав под текстом два слова: «Стыдно, товарищ», помчался в канцелярию.

ГЛАВА 5

Алексей Максимович Крендель, по фамилии Буров, получил печальную весточку в самом неподходящем месте. В текущий момент он присутствовал на открытии нового изолятора временного содержания Северного районного отдела внутренних дел в качестве почетного гостя. Изолятор временного содержания – это специальное закрытое учреждение, где проводят время господа, задержанные органами за героизм, но еще не отправленные в тюрьму. Как правило, срок пребывания в данном учреждении относительно небольшой и ограничивается тремя сутками, но это не значит, что человек должен испытывать всякого рода бытовые неудобства и тяготы. Особенно человек солидный и уважаемый. Можно представить себе состояние бедняги, каждое утро принимающего ванну с теплым молоком, который, попав нечаянно в изолятор, вместо ванны получит ржавое ведро для отправления естественных нужд. Наливайте и купайтесь. А на завтрак вместо волшебного йогурта «Данон» (НЕ РЕКЛАМА!) его угостят овсянкой из зерна урожая 1912 года. Кстати, именно в этом году и был построен прежний изолятор, правда, тогда в нем располагалась конюшня городской жандармерии. После Великой революции конюшню реконструировали, повесили на окна решетки, в стойла притащили деревянные нары и под звуки «Интернационала» перерезали алую ленточку, впустив первых посетителей. С тех пор здание не ремонтировалось, ибо таких расходов в городском бюджете ни коммунисты, ни демократы не предусмотрели. К счастью, в отличие от застойных времен, в последние годы конюшню все чаще и чаще навещали лица, привыкшие к европейскому комфорту и достатку, которые справедливо стали требовать человеческого к себе отношения. Власти отреагировали на требования урезкой дневного пайка. Здесь тебе нары, а не Канары. Вы б, волки позорные, еще шведский стол попросили…

Но нашлись, слава Богу, люди в городе, чужое горе воспринимающие как свое. Вернее, человек. Алексей Максимович Буров. Было бы желание, а средства сыщем. Милицейское начальство от предложения спонсора не отказалось: дареному «мерсаку» под капот не смотрят. Через день несколько крупных коммерческих компаний с энтузиазмом откликнулись на почин Бурова, выразив готовность влиться в проект. Работа заспорилась, и спустя полгода новый изолятор распахнул свои гостеприимные двери всем желающим и не желающим. Алексей Максимович подошел к делу творчески и в то же время по-хозяйски. Камеры в новом КПЗ были трех категорий. Как номера в отеле. Обычные, с удобствами и люкс. Камеру себе выбирал сам задержанный, в зависимости от финансовых возможностей. К примеру, сутки пребывания в люксе обходились в пять сотен зеленоглазых. В стоимость входило трехразовое питание, ежедневная смена белья, уборка и мелкие услуги. Люкс был оборудован кондиционером, также имелся телевизор, небольшая библиотека и даже надувной бассейн. Алексей Максимович планировал и телефон, но это противоречило каким-то идиотским ведомственным приказам. За отдельную плату узник мог попросить в номер игровую приставку, магнитофон и дополнительную пайку. Вся выручка планировалась пойти на обслуживание тюремного комплекса.

Как ни странно, но появились и противники проекта, в том числе и потенциальные клиенты, чтившие воровской кодекс чести. «Чо задела, в натуре? Какой-нибудь прыщавый молокосос, трахнувший девку в подъезде, будет чалиться в люксе только потому, что у его папаши-барыги капусты несчитано? А уважаемый человек, с пятью ходками за спиной, но без бабок, окажется в простой хате? Где понятия? Чтоб „петух» над нормальной братвой лежал?!» «Не нравится – не залетай, – спокойно реагировал на подобные предъявы Крендель, – а хочешь парашу нюхать, так у нас еще Южный изолятор есть. Там пальцы и ломай».

Акцию широко осветила пресса. Крендель пообещал, что со временем благоустроит и городскую тюрьму, благо спонсоры всегда готовы помочь.

Сейчас Алексей Максимович стоял на небольшой площадке вместе с представителями администрации, милиции и духовенства в лице батюшки, только что освятившего новый изолятор. Митинг уже заканчивался, перед микрофоном застрял полковник в зеленой форме, бубнивший про воспитательную роль государства.

– Крендель, у нас тут штормит…

Алексей Максимович обернулся на шепот. За спиной пристроился его первый заместитель Алик Камаев, по кличке «Черный прапор», эстонец по паспорту и неизвестно кто по национальности, человек, заочно приговоренный к смертной казни сразу семью государствами, правда, парой из них условно.

– Спятил? Официальный тусняк! Какой я тебе Крендель? Газетчики кругом! – так же шепотом отчитал зама Крендель. – Что там стряслось?

– Банда про тебя в газете вышла, падла какая-то написала. Про тему с бензином. Мне уже стуканули, что на днях к нам прискачет проверка.

– Откуда прискачет?

– Отовсюду. Прокуратура, налоговая и обэпники. Гуртом. Как говорят у нас в Эстонии, может случиться «кергуду».

– Ступай в машину, я сейчас. Не маячь, говорю!

Алик растворился среди митингующей общественности.

– Слово предоставляется Алексею Максимовичу Бурову, человеку, благодаря которому сегодня для нас распахнул двери новый изолятор!

– Дорогие друзья…

В машине Крендель спокойно, без суеты прочитал статью «Бензобак», опубликованную в свежем «Новоблудском вестнике». Так же спокойно скомкал газету и выкинул в окошко.

– Поехали. На базу.

В изолятор под аплодисменты запускали первую партию граждан в наручниках. Кто-то был с цветами.

– Рассказывай, что сделано, – Крендель не стал дожидаться возвращения в офис.

Алик достал из кармана изящный блокнотик из крокодиловой кожи.

– «Новоблудский вестник» держит папа Лазаревский. Статья написана специально для ментов, у них теперь руки развязаны.

– Сука! Это в его ключе. Ничего, разберемся.

– Я уже позвонил ему.

– И что?

– Послал меня на родину. Ничего не знает, газет не читает. Если сами лохи, языками шлепаете без разбора, то сами и расхлебывайтесь. А его нечего впутывать. Он за каждого журналюгу отвечать не намерен.

– Ну, пропидор. Обставился, значит? Хорошо… Кто редактор?

– Какой-то Коваль, старый пердун.

– С ним не встречался?

– Не успел. Сегодня навещу.

– На рожон без толку не лезь. Сначала вежливо, понял? Спроси, кто дал наколку, в смысле информацию, есть ли подтверждение? Припугни судом.

– Может, лучше…

– Я ж говорю, вежливо! Наведи справки про этого Тихомирова. Шавка дешевая, я ему покажу «стыдно, товарищ». У него тоже спроси насчет стукачка.

– А если не скажет?

– Ты, вообще, чем слушаешь? Повторяю – спроси!

– Понял, спрошу, – Камаев сделал пометку в блокноте, – вежливо так вежливо.

– К журналюге, пожалуй, сам не ходи, не фиг тебе там светиться. Потом устроят галдеж в газетах. Отправь кого-нибудь. Вон, Сергей Петровича и Виктора Михайловича. Все равно без дела сидят, пускай они и спросят.

Крендель изживал в себе идиотскую привычку обращаться к сослуживцам по кличкам и разговаривать на жаргоне. «Что тут у нас, малина бандитская или бизнес серьезный?» Правда, пока это не всегда удавалось, поэтому под стекло стола он положил небольшую памятку-словарик, украдкой поглядывая в него на официальных встречах.

«Стрелка» – деталь часового механизма.

«Мочить» – погружать что-либо в воду.

«Терка» – кухонный инструмент для натирания продуктов.

«Козел» – копытное животное с рогами.

И так далее…

Многие еще не понимали инициативы шефа и по забывчивости могли окликнуть товарища грязным «погонялом». К слову, «погоняла» упомянутых Сергея Петровича и Виктора Михайловича были «Ирокез» и «Челюсть» соответственно. Неизвестно, из-за чего получил свое индейское имя первый, но Витю якобы наградили кличкой после того, как он откусил мизинец охраннику на зоне. Как и за что оказался в этом не богоугодном местечке юноша, никто уж нынче и не помнил. Впрочем, это могло быть красивой легендой, а на самом деле «Челюстью» его звали за грушевидную форму черепа. Разумеется, груша росла на плечах основанием вниз.

– С ментами я улажу. В центик, блин, может влететь. Если это Лазаря подстава, то он их наверняка спонсировал. С немцами хуже. Я еле уговорил их поставлять наш мазут на Украину через Германию. А теперь обломиться может… Какие убытки несем! Из-за вонючих газетных засранцев, с которых и взять нечего. Сам бы руки переломал! Срослось бы, и снова переломал!

– С этим-то как раз не сложно. Я записал, – первый зам вновь сделал памятку в блокнотике.

– Когда с газетчиками разберешься, поедем к Лазарю с предъявой, то есть как ее… претензией. Ответит, красавец, никуда не денется, петушок божий…

Наверное, это не могло оказаться обычным совпадением. «Это – судьба», – сразу сделал вывод Шурик. Не передери Макс его статью, он не поехал бы к Батискафу, не поехал бы к Батискафу – не получил бы денег, не получил бы денег – не заскочил бы в кафе, не заскочил бы в кафе – не встретил бы…

Ее звали Машей. Имя из старинных сказок. И сама словно из сказки. Воздушная и волшебная. Маленькая фея снов.

Кафе называлось тоже сказочно – «Колобок». Правда, какие-то подонки оторвали и унесли две первые буквы (медь!), поэтому в народе кафе обзывали «Лобком». Впрочем, это не имеет к повествованию совершенно никакого отношения.

Она ела мороженое. Шурик увидел ее сразу, едва переступив порог, хотя в кафе было еще человек десять посетителей. Минуты две он стоял у дверей, не двигаясь, и полировал ее глазами. Ослепшими глазами, поймавшими солнечный зайчик. За ее столиком было свободное место. Шурик подсел и тоже заказал мороженое, ненавязчиво попросив помочь с выбором. Так же ненавязчиво пожаловался на жару, захватившую город необычно рано (бедная погода, она всегда плохая!), и между делом представился. «Вы настоящий журналист?!» – «Да, и довольно известный. Завтра в „Вестнике» выйдет моя статья». – «Обязательно куплю. Первый раз разговариваю с живым журналистом». – «А до этого только с мертвыми»? Ха-ха… Он чихнул. Она предложила «Колдрекс». Он отказался, поинтересовавшись, что Маша думает о Вольтере. Маша честно призналась, что ничего, потому что не читала…

Из «Лобка» Шурик выполз без головы и денег. Головой играли в футбол амуры, а деньги пересчитывал бармен. Но про деньги Шурик сейчас даже не вспоминал. Черт с ними, были бы еще, потратил бы и эти. Какая она, самая, самая… Машенька. Шурик уже мысленно представлял, как прижимает ее к себе, как гладит ее мягкие волосы, как впивается в губы… Машенька…

Она опаздывала. На дежурство. Маша работала в городской больнице медсестрой. Готовилась поступать в медицинский. В Новоблудске не было медицинского, она поедет в Питер, там у нее отец. А здесь мама. Шурик не стал распространяться о своих жизненных коллизиях, вдруг слово «общага» опять окажется роковым, а он хотел видеть Машу снова и снова… Он боялся даже подумать о том, что больше никогда ее не увидит. Переклинило головушку, подорвался на блондинке. Машенька.

Она не оставила свой телефон. Шурик сначала упал духом, но потом решил, что она права, раздавать телефоны первым встречным весьма легкомысленно. Он чирканул свой, вернее Тамарин, на салфетке, соврал, что визитки оставил в редакции. Она спрятала салфетку в сумочку. Шурик с жаром врал, как брал интервью у Киркорова, как в составе специальной бригады ездил в Чечню, как… Короче, врал. Лишь бы она слушала, лишь бы не уходила… Она жила рядом с кафе, в дни получки заскакивала сюда поесть фирменного мороженого… Он вспомнил историю и про мороженое. Как на его глазах в магазине какая-то бабуля по слепоте душевной взяла с прилавка вместо мороженого пластмассовый муляж, сунула его в сумку и ушла, не слыша крика продавца. Кушай, внучек. Приятного аппетита…

Шурик проводил ее до подъезда. Потом начал нести какой-то сумбур, полностью утратив трезвость в рассуждениях. Маша засмеялась и сказала:

«Мне пора, пока». Шурик стоял возле двери подъезда минут десять, не решаясь двинуться с места. Наконец тряхнул головой, промычал что-то веселое и, зачем-то заглянув в мусорный бачок, пошел на остановку.

От гонорара осталось три десятки. Прежде чем вернуться в общагу, он завернул к ларькам и купил бутылку вина за двадцать восемь рублей. Сунулся в каморку к дворнику Генке. Самое интересное, даже ничего не успел объяснить. Генка, посмотрев на Шурика, почесал бороду и сказал:

– Есть роли, которые не сыграть ни одному артисту. Можешь поверить. И после коротко переспросил:

– Дамочка?

– Не то слово…

– Месяц май…

Утром Шурик находился примерно в таком же настроении, какое бывает у товарища, которому смертную казнь через повешение заменили на два года тюрьмы условно. Машенька… Он решил, что сегодня часа в три пойдет к ее дому и будет ждать, пока она не придет. Хоть до утра, хоть до следующего утра, хоть до… Машенька… Нет, не в три, прямо сейчас. Прямо сейчас.

Встреча Алика Камаева с главным редактором «Новоблудского вестника» прошла на бестолковом уровне. Нормальному ходу разговора, во-первых, мешали указания Кренделя быть вежливым, а во-вторых, два сидящих за спиной переростка с кирпичным выражением на лицах. Еще парочка таких же расположилась в предбаннике. Один из них, прежде чем пропустить в кабинет, бесцеремонно обыскал гостя, забрав «Магнум», с которым Алик не расставался никогда, даже во сне.

– Я пока не улавливаю сути проблемы, – Батискафыч походил на юнца, случайно узнавшего, откуда берутся дети, – вас что конкретно интересует?

– Я хочу знать, кто вам рассказал про это? – Алик ткнул окольцованным пальцем в статью «Бензобак».

– А что, изложенное не соответствует действительности?

– Совсем не соответствует. Ни сзади, ни спереди.

– В таком случае, я могу вам сказать следующее. Во-первых, я не знаю, кто предоставил журналисту данную информацию, это не мое дело, а во-вторых, даже если бы и знал, то ничего вам рассказывать не обязан. Согласно закону о печати, я имею право не называть источников. Я уверен, что журналист располагает документальным подтверждением своих слов, это норма работы любого нашего автора.

«Какой еще, на хрен, закон?» – подумал Алик, но вспомнил, что пистолет отобрали и придется терпеть.

– Алексей Максимович Буров будет подавать предъяву в суд. Обижены его честь и достоинство.

– Это его право. Вот там, если потребуется, мы и предоставим все необходимые документы. А сейчас я не вижу предмета для разговора.

Алик приподнялся. Товарищи за спиной тоже.

– Так что передать Крен… Алексею Максимовичу?

– Передайте, что я искренне сожалею о возникшей проблеме, – Коваль тоже поднялся, – что поделать, это закон жанра. Всегда будут недовольные. Он может, кстати, встретиться с журналистом. Если Саша Тихомиров сочтет нужным, то все пояснит.

В приемной, возвращая Черному прапору пистолет, охранник мягко предупредил:

– Передай своему Кренделю наш пламенный привет. И больше беспокоить Василия Егоровича по пустякам крайне не рекомендуем. Пупок развяжется.

Эстонец хотел тут же открыть огонь, но патроны в стволе были предусмотрительно конфискованы в пользу охранной фирмы «Пилар», поэтому оставалось лишь улыбнуться в ответ.

– До свидания.

ГЛАВА 6

Маша появилась только утром следующего дня. Шурик, уже находившийся на грани вымирания, вскочил со скамейки и метнулся к подъезду. Он провел в Машином дворе весь вчерашний день и прошедшую ночь, боясь пропустить ее возвращение. Это, конечно, чистое «шекспирство», глупость, но, если бы потребовалось, он провел бы на лавочке всю неделю. Хорошо, что майская ночка была тепла и не пришлось скакать вокруг дома, чтобы согреться. Амуры, по-прежнему гонявшие в футбол головой бедняги, перешли от разминки к серьезной игре. Помимо радостных, Шурика навещали всякие мрачные мысли, которые волей-неволей рождаются в мозгу, когда понимаешь, что объект сердечных мук провел ночь вне стен родного дома.

– Привет, Маша…

– Саша?! Здравствуй. Ты что тут делаешь? Тщательно готовивший тронную речь журналист мгновенно сбился с курса и простонал в ответ:

– Случайно… Тебя увидел… Ну…

– А я с дежурства. Тяжелая ночь была. Два летальных исхода, представляешь? Один парень, совсем молодой, с дозой не рассчитал, не смогли откачать. Двадцать лет.

– С какой дозой? – Шурик после бессонной ночи соображал в режиме задержки.

– Наркотики. Перекололся.

– Да, жалко… Маша, ты вечером свободна?

– Не знаю еще. А что?

– Может, сходим куда? На дискотечку там, или просто…

– Хорошо, я позвоню тебе. Часиков в пять. Сейчас я с ног валюсь, надо передохнуть.

– Да, я тоже устал… Позвони обязательно, ладно? Даже если никуда не захочешь.

– Ладно, позвоню, – улыбнулась Маша. – Я, кстати, твою статью прочитала. А ты смелый. У нас в больнице многие читали. Привет тебе передают. Классно. Ленка, моя напарница, сказала, что здорово ты какого-то Кренделя умыл.

– Да обычное дело, – потупился Шурик, вспоминая, кто такой Крендель и что он про него написал. Не было вроде никакого Кренделя. Был Буров. Алексей Максимович.

– Ну, до вечера, – обнадежила Маша и, еще раз улыбнувшись так, что у журналиста подкосились нижние конечности, скрылась в подъезде.

Один из амуров пробил штрафной, и мяч влетел в девятку. Не иначе Рональде. Возвращение домой происходило как у опытных пьяниц – на автопилоте. Ничего не соображаю, но дорогу найду.

Маша позвонила, как и обещала, в пять. Шурик предусмотрительно попросил Тамару не снимать трубку и в течение дня дежурил на телефоне. Часа два он блаженно спал на боевом посту, этого хватило, чтобы снять усталость. Маша сообщила, что у нее есть немного времени и можно куда-нибудь сходить. Счастье схватило Шурика за глотку наманикюренными пальчиками, он едва смог прошептать, что будет ждать Машу в шесть, возле ее подъезда. А куда им пойти, решим на месте. Повесив трубку, он искренне перекрестился и бросился в душ приводить себя в порядок. У него оставалось минут тридцать на сборы, по армейским понятиям – вагон времени, но по ухажерским – цейтнот. К тому же надо было успеть раздобыть хотя бы полтинник. Идти на свидание без денег – все равно что на рыбалку без бутылки. У Тамары просить бесполезно, он ей и так по гроб задолжал. У Генки вообще денег нет. Оставался еще сосед, но, кажется, его не было дома. Эх… Вот она, истинная поэзия жизни. Ты готов для любимой женщины звезду с неба сорвать, а приходится думать о двадцати несчастных копейках, которых может не хватить на прозаический флакончик духов. Не жидкость же для снятия лака ей дарить?

Машенька… Прихватило так, что не отпустит. Это тебе не подружку зацепить для нарушений правил общежития. Тут сам на карачках поползешь, если потребуется.

Соседа дома не оказалось. Выручил Генка, к которому Шурик заглянул без особой

Надежды. «Башку не потеряй, жрать нечем будет», – сухо сказал он, доставая из-под шконки заначку. Шурик прикинул, что сегодня можно обойтись катанием на лодке в городском парке. Не стоит баловать девушек на первых порах всякими боулингами или «кенгуру под майонезом». А то привыкнут.

Маша вышла из дома, опоздав минут на пять, в течение которых Шурика вновь активно навещали мысли типа «А вдруг передумала?». На ней была беленькая блузка, жакет и средней длины юбочка. Все было подобрано со вкусом. Шурик, оказывается, раньше совершенно не придавал значение тому, во что одеты его подружки. Какая разница? Главное, что под, а не над. Оказывается, разница была, да еще какая.

– Ну, господин журналист, куда пойдем?

– В сад. Пардон, в парк. Я хочу показать тебе самое красивое место в городе.

Ирокез почесал пятерней подбородок и, повернувшись к Челюсти, спросил загробным голосом:

– Ну и какого хера мы второй день этого шибздика пасем? Вчера всю ночь в тачке сидели, теперь, блин, ползай за ним. А щас чего? На водном велосипеде за ним плыть? Кайфово мы смотреться будем. Может, еще и уточек покормить? У тебя булочки нету? Давно бы уж за шкирятник, да в Блуду башкой. А телку его за уши и в стойку. И никаких проблем.

– Алик велел. Чтоб с лазаревскими его засветить. Или с нашими… С теми, кто ему про бензин слил.

– Чего там светить? Два контакта в ноздри, и сам засветится. Позвони эстонцу, спроси, сколько еще за этим обрубком кататься?

Челюсть снял с торпеды трубку, набрал номер. Доложил обстановку, выслушал ответ.

– Все, – он поставил трубку на место, – пришло время «Пепси». (НЕ РЕКЛАМА!).

– Пусть всегда будет «Пепси», пусть всегда будет «Кола», пусть всегда будет «Фанта», пусть всегда будет «Спрайт»!

Ирокез отхлебнул из зеленой стеклянной бутылки с этикеткой «Спрайт». В бутылке был «Джонни Вокер» (НЕ РЕКЛАМА!). Крендель под страхом увольнения запретил пить на службе, приходилось маскироваться. Даже от Челюсти, который мог застучать.

– Они вдвоем в багажник-то поместятся?

– Впихнем…

Надо ли объяснять, что, когда висишь вверх ногами, испытываешь некую странную неловкость, сравнимую примерно с той, что охватывает душу при виде отбойного молотка на столике дантиста. Плюс явный дискомфорт, вносимый ненавязчивой мыслью-вопросом: «А как я здесь оказался и почему?» Эта мысль совершенно заглушает боль от веревки, впившейся в лодыжки, и абсолютно не дает рассмотреть окружающую действительность. Впрочем, постепенно неловкость проходит, зрение адаптируется, и вот уже на фоне пугающей темноты различимы контуры тяжелых, дурно пахнущих ботинок, остановившихся в двадцати дюймах от носа. Из чего напрашивается утешительный вывод, что висишь ты в непосредственной близости от землицы-матушки и головушку, в случае обрыва веревки, не расшибешь.

Шурик, к положению которого и относились названные наблюдения, оторвал взгляд от пола и попытался перевести его наверх, а если относительно собственного тела, то вниз. Частично это удалось. Из упомянутых гигантских ботинок росли черные брюки, затем начиналась шелковая рубашка теплых тонов, усиленных золотом висящей цепи, и завершал композицию фрагмент плохо выбритого подбородка размером с туркменскую дыню. Выше (ниже) ничего рассмотреть не получалось даже при активных качательных движениях.

– Во, очухался, – тяжеловесный бас принадлежал хозяину подбородка-дыни, – с добрым утром, кочерыжка.

– Здрасте, – отозвался Шурик, по резкому встряхиванию тела понявший, что приветствие обращено к нему.

– Переворачивать будем?

– Как хочешь, мне лично и так удобно. Последняя фраза принадлежала второму лицу, которого Шурик не видел, и не очень-то и хотел.

– Сдохнет еще.

Шурик почти не ушибся при падении. Переворачивать, как обещано, его не стали, а просто перерезали веревочку. Подставить руки он не смог, они находились где-то за спиной, связанные чем-то липким, скорей всего скотчем. Приподнявшись, он сел на пол и секунд десять настраивал вестибулярный аппарат, который абсолютно не хотел настраиваться. Такое ощущение, что Шурик смотрел телевизор с перевернутым экраном. Наконец адаптация завершилась, и он вернулся в исходное виртуальное положение.

Помещение, в котором происходили описываемые события, представляло собой что-то среднее между деревенским сараем и трюмом танкера. Но Шурика в первую очередь волновало не это. Глупо любоваться восходом солнца, сидя на электрическом стуле. Волновало его положение в целом, как говорил когда-то президент Горби. Башка, в отличие от компьютера, не оборудована кнопочкой «backspace», приходилось все вспоминать самому, что давалось через силу.

…Они бродили по парку, по дорожке, ведущей к водопаду. В самой дальней части парка бурлил водопад искусственного происхождения. Крайне живописный. Две трубы, торчащие прямо из стенки небольшого оврага. Вода ниспадала из труб в озерцо цвета мореного дуба. Что это за трубы и что это за вода, Шурик не знал, но более романтичного места в городе не существовало, и он решил привести сюда Машеньку. По пути он, с помпезностью катафалка, рассуждал о тонкостях философии, сыпал цитатами из любимого Гегеля, в общем, не отдавал отчета в своих действиях. Маша была проще, она рассказала, что в больнице работает не столько из-за заработка, сколько из-за рекомендации, необходимой для поступления в медицинский. Врачом хочет стать по призванию… Когда они подошли к озеру, Шурик нагнулся, пытаясь увидеть в озере свое отражение, и в ту же секунду его ноги резво полетели куда-то вверх, а охваченная любовными мыслями голова нырнула вниз, зачерпнув

Раскрывшимся ртом порцию теплой водички. Вкус у водички оказался так себе – слабый раствор уксуса в соленой моче. Находился Шурик в этом экзотическом состоянии до тех пор, пока наличие кислорода в крови не стало критическим и связь с внешним миром оказалась потерянной. Все предшествующие попытки вынырнуть или как-то изменить положение оказались тщетными, оставалось смиренно рассматривать дно водоема. Последний кадр запечатлел зеленую бутылку из-под «Спрайта», плавно, словно подводная лодка, опустившуюся на грунт в десяти сантиметрах от глаз. Потом наступила кромешная тьма, и сколько она продолжалась, засечь не получилось. Когда же немного расцвело, мир оказался перевернутым. Сейчас вместе со зрением, кряхтя, возвращались и остальные чувства. И вот наконец-то Шурик без труда различал двух чудовищ, стоявших напротив, и совершенно отчетливо слышал их дивные речи.

«А Маша?! Где Маша?!»

Шурик приподнялся на ноги, огляделся. Маша неподвижно сидела на стуле в темном углу сарая, похожая на маленькую статуэтку египетского фараона, и укоризненно-ошалевшим взглядом смотрела на Шурика. Собственно, ничего другого она и не могла. Руки находились за спиной, вернее за спинкой стула, нижнюю часть лица, словно медицинская маска, закрывала широкая полоска. Попыток вырваться Маша не предпринимала, что говорило о высоком качестве китайского скотча. Интересно, какие сейчас у Маши мысли? «Пригласил милок на свидание, потеряла милка сознание…»

Шурик перевел глаза наверх. Над головой болталась веревка, прикрепленная к какой-то балке под потолком. Наконец-то он смог сделать малорадостный вывод о месте нахождения. Это был чердак, вероятно, старого дома, судя по ветхости перекрытий и количеству паутины. Источником света служили два круглых оконца у основания крыши. Пол был засыпан мелким гравием, прекрасно поглощающим звуки шагов, так что топай не топай – никто не услышит. А это было бы не лишним: Шурик уже понял, что привезли их сюда не за тем, чтоб показать выступление дрессированных крыс.

Одно из чудовищ тем временем достало из кармана свернутую газету, прислонило ее к балке и всадило нож, длиной с акулий плавник. Второе подошло к Шурику, дыхнуло в лицо «Джонни Вокером» и, положив руку-шпалу на плечо, промурлыкало:

– Ну что, обрубок, давай покалякаем. Тебя Сашей зовут, да? Мы тебе другое имя придумали, более подходящее. Должно понравиться. Труп. Ничего? В переводе с китайского означает «енд», то есть конец. Так вот, Труп, прочитали мы тут одну статейку, вот эту.

Чудовище сорвало газету со столба и наклонило к свету.

– Называется «Бензобак». Говорят, твоя, Труп, работа? Верно?

Шурик героически не отзывался, подбирая достойный ответ. Хотя ответ был начертан под статьей жирными буквами, и подбирать, собственно, было нечего. Тем не менее он решил побороться.

– Не совсем.

– Как это, Труп? Тут же вот написано – Труп Тихомиров. Или это другой Труп? И другой Труп деньги, наверно, получал? А мы сейчас вот у нее спросим. Челюсть, отлепи ей бубнилку, тока чтоб не визжала.

– Не трогайте ее, это я писал, – обреченно признался Шурик. Маша и так по его милости попала – хуже некуда. К тому же она подтвердит, что статья написана им.

– Ага, молодец. Труп. Теперь вопрос «намбер ту». От кого ты про это знаешь? Желательно фамилию, имя, отчество. Ты понял вопрос? Кто тебе слил эту мочу?

Шурик сделал шаг назад и, зацепившись за трубу, рухнул вниз.

– Да не волнуйся ты так, – Ирокез поднял журналиста за шиворот с такой легкостью, будто это и не журналист, а вешалка с курткой, – мы пока только спрашиваем… Расскажи и умри спокойно, га-га-га…

Попал, товарищ Шурик. Положение было идиотским со всех точек обстрела. Откуда он знает, где Коваль взял фактуру? Перевести стрелки на Коваля? Что после этого скажет Маша? Хорош писака. Выдумать первую попавшуюся фамилию? Можно, но это на крайний случай. А сейчас-то?..

– Не знаю, я читал про это где-то, – оставалось тянуть время, надеясь, что на чердак заглянет дворник и прогонит чудовищ метлой.

– Где это ты читал? Уточни-ка, Труп.

– Не помню… Кажется в «Комсомольской правде». В Новоблудском приложении. Я просто передрал…

Маша застонала. Вероятно, в предыдущую секунду Шурик пал в ее глазах как журналист.

– Ответ не засчитан. Труп. Мы внимательно читали каждый номер «Комсомольской правды». Не было там ничего про бензобак. Стыдно, товарищ, обманывать.

Ирокез чуть пригнулся и локтем припаял Шурику в живот. В очередной раз имидж журналиста упал ниже плинтуса. И самостоятельно подняться уже не мог.

– Пусть валяется, меньше шума, – внес в беседу рациональное звено Челюсть, – и потише мочи, пришибешь еще раньше срока. Жизнь хороша, когда бьешь не спеша.

– Слышь, говнюк, я на тебя время тратить не собираюсь. Хватит пузыри пускать. Кто рассказал тебе про бензин и кто заплатил бабки за статью?! Быстро соображалку настраивай.

– А может, ему жилы вытащить, чтоб вспоминалось удобнее? Я как-то статью читал, тоже в газете, что в Китае так пытали. Моментально народ кололся.

«Черт, угораздило… Хорошо, я не написал, как там ломали пальцы бамбуковыми палочками». – Шурик дал себе клятву не сочинять больше для желтых изданий сведений, не имевших места в жизни общества.

– Ну, – поддал ногой Шурику Ирокез, – долго телиться будешь?

– Мне редактор текст дал. Велел доработать. Я не знаю, откуда у него фактура.

Закладывать невинного Макса Кутузкина было делом последним, а до Коваля вряд ли эти динозавры доберутся.

Ирокез скосил глаз на Челюсть, тот отрицательно помотал головой. Очередной подарок Шурик получил куда-то в область левой почки. Ногой. Качественно, по доступной цене.

– Были мы у редактора. Труп! Он сказал, что байда твоя! Короче, пидорок, даю последнюю попытку, – Ирокез достал из-за пояса короткий ломик.

Пот выступил на лице бедного Шурика, словно утренняя роса на траве. Несерьезно было думать, что красавчик решил поправить крышу дома. Второй тем временем шагнул к Маше и ловко приподнял ее вместе со стулом, перенеся поближе. Откуда на чердаке стул, Шурика в настоящий момент волновало меньше всего.

Ирокез небрежно размахнулся и с первого удара переломил переднюю ножку стула. Маша свалилась набок, лицом ударившись о камни.

– Следующей будет твоя вонючая клешня! Ты слышишь, Труп?! Кто заказал эту херотень?!!

«Где, блин, дворник?!»

Шурик выплюнул порцию песка, влетевшего в рот после предыдущего удара, и еле слышно прошептал:

– Не знаю…

Добавить к сказанному было нечего, сдавать Макса он не стал, по причине врожденной порядочности.

– Ну, сучонок!

Солнечный зайчик, отразившись от блестящего металла, прыгнул Шурику в глаз, и через мгновение журналисту показалось, что левую руку перекусили огромными кусачками. Чуть повыше кисти. Слепящая вспышка боли тут же перекинулась на все тело, атакуя широким фронтом. Зайчик рассыпался на мельчайшие осколки, закружившиеся в безумном вальсе. В общем, сказочно красиво… Сие представление сопровождалось мощными шумовыми эффектами, самопроизвольно вырывавшимися из перекошенной глотки. Орал Шурик от души, что на его месте делал бы каждый.

– Заткни его! – Челюсть опасливо посмотрел на дверь чердака. – Полквартала сбежится!

Ирокез схватил кусок ветоши, когда-то служивший нижним бельем какому-нибудь бомжу, и с силой ввинтил его Шурику в рот. Ветошь пахла крысиной мочой. Шурик, разумеется, уже снова лежал на камешках, извиваясь ужом, пытаясь хоть как-то унять боль. Скотч выступал в качестве смирительной рубашки и не давал покувыркаться вволю.

– Слушай, урод, – зашептало в ухо чудовище, – сейчас, бля, такое же случится с твоей бабой, а потом снова с тобой. Считаю до трех…

Шурик с отчаянным усилием открыл глаза. Лучше б не открывал.

Машенька…

– Раз-Машенька!!!

– Два.

Шурик замотал головой, ударившись о бетонную балку. Ирокез вырвал кляп.

– Ну?!

«И что говорить?»

Ломик завис над Машей.

– ЭТО БЕТОН! – полувыкрикнул, полупростонал Шурик. Почему это слово пришло ему в голову, он в ту секунду не понял, может, потому, что голова соприкасалась с бетонной балкой.

Ломик опустился.

– Какой еще бетон? Кто такой? – с неподдельным любопытством и более мягким тоном спросил Ирокез.

Несмотря на боль, ужасно тормозившую мыслительный процесс, Шурик понял, что лучше не молчать.

– Бетон. Гена Бетон. Авторитет… Шурик сглотнул слюну, сделал паузу, выигрывая секунды для разбега фантазии. Сочинить правдоподобную отмазку – было его единственным спасением. Он профессионал, он должен… Ирокез переглянулся с Челюстью.

– Ты про такого слыхал?

Ответ Челюсти мог стать окончательным приговором.

Но случилось то, что в мелодрамах называют чудом. Хотя, может, и не было никакого волшебства. Сработала старая истина. Незнание рождает осторожность.

– Чего-то вроде слышал… Шурик от волнения забыл о боли. Давай, давай дальше…

– Он сейчас силу набирает… Я слышал, бензин под себя подмять хочет. – Шурик хорошо помнил принцип некоторых своих коллег – чем откровеннее ложь, тем больше в нее верят.

– А ты-то его откуда знаешь?

– Я его не знаю. Мне парень знакомый позвонил, Серега Иванов, мы служили вместе. Спросил, правда ли, что я журналист? А потом предложил подзаработать. Я на нулях был, согласился сдуру… Он мне фактуру и слил. Я, конечно, поинтересовался, чей заказ. Он и сказал, что Гены Бетона. Попросил помалкивать…

Серега Иванов, может, и существовал в природе, и даже далеко не один, но в списке знакомых Шурика такого господина не имелось. Проверить же, с кем Шурик служил в армии, чудовища сейчас вряд ли смогли бы, даже при наличии дюжины ломиков.

– Где твой Серега дохнет? Шурик заметил, что Трупом его больше не называют.

– Я точно не знаю, он сам не местный. Говорил, что в гостинице номер снимает. Он, кажется, в тюрьме сидел.

– И сколько он тебе отмаксал?

– Двести. Двести баксов.

– Чего-то жидковат твой Бетон.

– Он не мой… Мне Серега платил. Чудовище положило ломик, достало сигарету. Минута обсуждения.

– Крендель велел ему обе руки сломать, – голосом аккуратного отличника произнес Ирокез, – я свое отработал, теперь твоя очередь.

Шурик внезапно почувствовал себя больным, которому хирург перед началом ампутации заявил, что закончился наркоз. Челюсть подобрал ломик, шагнул к журналисту и перевернул на другой бок. Прицелился и резко замахнулся…

Шурик вскрикнул.

– Припух, трухлявый, – Челюсть опустил ломик, не нанеся удара.

Тем не менее несчастный журналист испытал уже знакомые ощущения.

Великая сила рекламы.

Челюсть, в отличие от Ирокеза, был бандитом практичным, старавшимся из каждого предприятия извлечь материальную выгоду. В детстве он мечтал заняться легальным бизнесом и сейчас использовал любой случай для накопления первичного капитала. Челюсть планировал открыть в Новоблудске сеть ресторанов быстрого обслуживания и даже подбирал звучное название, листая по вечерам орфографический словарь. Ирокез крутил пальцем у бритого виска, на что Челюсть философски отвечал: «Плох тот братан, который не мечтает стать олигархом». Вот и сейчас, глядя на лежавшее тело, он прикидывал, что ломать руку просто так расточительно. Сломать ее никогда не поздно, но почему бы на этом не подзаработать?

– Теперь слушай внематочно, ублюдочный писака, – он склонился над Шуриком грозовой тучей, – байду твою с Бетоном мы проверим. Не дай Бог не срастется, сломаем вторую клешню. Это первое. Теперь второе. Ровно через сорок дней притаранишь неустойку. За моральный вред. Двадцать тонн грин. Двести у тебя уже есть, осталось собрать совсем немного.

– Да откуда?! – Шурик, у которого не было и двухсот, прекрасно осознавал нереальность требований.

– Твои проблемы, старичок. У твоих предков, кажется, берлога есть в Малой Шушере, пускай толкнут. Кстати, не вздумай отвалить на курорт. Не найдем тебя, найдем предков. И вот ее, – Челюсть кивнул на Машу.

Шурик стиснул зубы.

– Силовые структуры тревожить не надо, – продолжал радовать условиями игры Челюсть, – а то я из тебя Биг-Мак сделаю. С луком. Ты запомнил сумму? Двадцать тысяч долларов. Не ошибись, у меня есть машинка для пересчета денег! Через месяц я тебя найду. Не будет бабок, будет маленькая трагедия. «Скупой».

– Может, все-таки сломаем клешню? – попытался исполнить свой профессиональный долг Ирокез. – Крендель же велел.

– А мы скажем, что сломали. Думаешь, Крендель справку от врача попросит? Ирокез пожал плечами.

– Давай хоть с девочкой тогда побесимся. Чего, зря ее сюда волокли?

– Это можно. Мартышка симпапотная. Эй, старичок, ты не обижайся, хорошо? Мы тебе тоже оставим. Ты посмотри, кстати, вдруг чего не знаешь? Потом пригодится.

Чудовища направились к Маше. Шурик дернулся, но боль не давала даже перевернуться. Он глотнул чердачного воздуха и на высоких частотах заорал:

– Коз-лы-ы-ы!!!

– Эй, кто здесь?

Чердачная дверь скрипнула, луч фонарика разрезал чердачный полумрак.

– А сам-то ты кто? – грубо отозвался Ирокез.

– Я дворник. Ну-ка марш отсюда. Весь чердак заорали, наркоманье поганое.

«Ну, наконец-то. Где ж ты раньше был, добрый человек?»

– Какой еще дворник?

– Сейчас участковый тебе объяснит какой. Григорич, иди сюда…

Челюсть с Ирокезом переглянулись, на лицах сверкнула искренняя досада.

– Тьфу, мать твою… Валим. Ты все запомнил, выкидыш? Ровно через сорок дней. Или готовь гипс…

Попрощавшись с Шуриком, чудовища метнулись к лестнице. Как они объяснялись с дворником, слышно не было, но в течение последующих десяти минут на чердак никто не заглядывал. Развязать, а точнее отклеить, оставленных на месте преступления граждан они не догадались. Выбирайся теперь, как знаешь. Хоть крыс проси, чтоб развязали.

Шурик, немного отлежавшись, предпринял слабую попытку подняться. Это удалось сделать в два этапа. Сначала он, оттолкнувшись лбом от пола, встал на колени, затем выпрямился полностью. Веревка, стягивающая ноги, осталась висеть на балке, и таким образом Шурик мог совершать поступательные движения. В отличие от Маши, наглухо прикованной скотчем к стулу.

– Я сейчас. Маша… Потерпи.

Шурик, кривясь от боли, продолжавшей терзать руку, добрался до Маши, опять встал на колени и впился зубами в скотч, державший ее руки. Лента оказалась прочной, будто ее специально делали для подобных случаев, к тому же явно не хватало диверсионных навыков. Шурик неожиданно вспомнил, как писал заметку про американских «Морских котиков» – бойцов специальных подразделений разведки. Статью заказал медицинский журнал «Лекарь» в целях рекламы зубной пасты «Аквафреш». (НЕ РЕКЛАМА!) Оказывается, «Морские котики» чистили зубы исключительно этой пастой и поэтому могли перегрызть якорную цепь, чтобы угнать вражеский крейсер.

Шурик предпочитал отечественный «Жемчуг» (НЕ РЕКЛАМА!), поэтому возня со скотчем заняла еще добрых десять минут, не считая время на передышки. Наконец обрывки скотча упали на пол, Шурик облегченно вздохнул и сел на трубу. Маша растерла затекшие кисти, отлепила скотч ото рта.

Да, показал любимой девушке самое красивое место в городе… Красивее не сыщешь. Аттракцион «Пещера ужаса». Точнее, «Чердачок чудес». Спасибо, что не на минное поле привел. А имидж? Честного журналиста? Мало того что пасквили заказные пишет, так еще и заказчика сдает. Правда, несуществующего заказчика, но толку-то… Короче, как комментировать случившееся, Шурик и отдаленно не представлял. На Машином месте он, наверное, поднялся, сказал:

«До свидания», а еще лучше «Прощайте» – и покинул бы аттракцион. Навсегда. А дворнику выкатил бы пузырь.

Маша не сказала: «До свидания», она освободила ноги, подошла к Шурику и тихо произнесла:

– Повернись.

Со скотчем она справилась быстро, аккуратно размотав его, вместо того чтобы разорвать. Шурик помимо боли в руке испытывал ужасное головокружение и жажду.

– Снимай куртку, погоди, я помогу. Рука опухла, словно от укуса гигантской осы. Шурик боялся посмотреть на предплечье.

– Так больно? – Маша дотронулась до опухоли.

– Блин-н-н…

– У тебя, кажется, перелом. Закрытый. Как у Никулина. В больницу надо.

– Я счастлив, что не открытый. Будто заново родился. Сволочи…

– Это настоящие бандиты, да?

– Да уж не фальшивые. Даже с водяными знаками. Маш, я тебе все объясню, хорошо? Прости, это глупость какая-то…

– Потом. Сейчас в больницу надо.

– С гипсом ходить придется?

– Да. Главное, чтоб осколков не было. Потерпи чуть-чуть, я шину наложу. Веревку надо снять, погоди.

Маша распутала веревку, на которой полчаса назад болталось бренное тело журналиста, нашла обломок доски и принялась за работу. Шурику казалось, что от ее прикосновений боль растворяется и улетает в темноту. Машенька…

– Все… Пойдем отсюда. Я помогу.

ГЛАВА 7

Генка пригубил своего любимого портвешка и, не выпуская из руки, поставил стакан на табурет.

– Я, пока в общагу не пристроился, на вокзале кантовался. В пустом вагоне. Днем подрабатывал помаленьку. На вокзале всегда халтуру найти можно. Вещички поднести, вагон почтовый разгрузить, перрон подмести. Начальник вокзала меня знал, с деньжатами не обижал. Вот, значит… А сортира нормального на вокзале не было. И сейчас, наверно, нет. Обычная будка на четыре дырки. А народу, прикинь, сколько? Как поезд придет, так очередь. Через неделю яма полна-полнешенька… Мне Андреич, ну, начальник, и предложил дерьмо убирать. За полташечку. Я человек не брезгливый, согласился. Кому-то ведь и этим заниматься надо. Полташечки мне как раз на неделю хватало. Нашел я робу старую, сапоги, лопату совковую и приступил к почетным обязанностям. А чтобы народ не смущать, на двери сортира табличку вешал: «ПЕРЕУЧЕТ». В ларьке попросил. Другой не нашел. Ну, переучет и переучет, кому какое дело, что там переучитывают… В общем, в положенный срок, когда дерьма поднакопилось, повесил я табличку и в забой спустился. Мужицкую половину очистил, за женскую принялся. И тут какая-то за-сранка, то ли слепая, что табличку не видела, то ли терпеть не могла, в заведение и проникла. Уселась прямо над моей непокрытой головой, да как… Господи, прости мою душу грешную, не удержался я от такой наглости! Кому приятно? Как гаркну вежливым тоном! «Что ж ты, корова, вытворяешь-то?! Пьяная, что ли?!» Дамочка взвизгнула от испугу да в очко задом и провалилась. Мало того что провалилась, так еще и застряла, бестия! И самостоятельно выбраться никак не может по причине широкой кормы. А самое ужасное, что щеколду изнутри заперла. Как прикажешь ее доставать?! Она визжит, что твой поросенок, про поезд что-то, да про мужа. Я из ямы выбрался, к дверям подхожу, двери крепкие. Пришлось с петель снимать, а после прохожих просить, чтоб помогли они гражданочке. Да хрен там. Никто не подписывается. Хорошо, Нинка, бомжиха вокзальная, за треху согласилась… Для меня эта история паскудно закончилась. Гражданочка на поезд опоздала, муженек один на курорт уехал. Она жалобу накатала начальнику, судом пригрозила. Андреич ей ущерб компенсировал, чтоб сор из избы не выносить, а меня прогнал с вокзала… Но я и не унижался, а с поднятой головой ушел. Как говорили мудрые, человек достойный, упав, встает и идет дальше, а ничтожный разбивается и плачет, сидя на заднице…

Закончив цитатой, сочетавшейся с рассказом, как навоз с жемчугом, Генка залпом допил портвешок и хлопнул стаканом по табурету.

– Выкрутимся, Шура. Главное, духом не падай.

«Говорить легко», – подумал Шурик, поправляя тесемочку, на которой висела загипсованная рука. Положение-то было похуже, чем у опоздавшей на поезд гражданки.

Машин диагноз подтвердился, рука оказалась сломана. Вероятно, Ирокез знал тонкости ремесла. Адрес Шурика господа бандиты наверняка имели, как и адрес родителей. Навели справочки, разведчики. Заглянуть могут в любой момент, как только поймут, что никакого Бетона на белом свете не существует. Думать о последствиях этого визита так же больно, как самостоятельно рвать зубы плоскогубцами. Самое печальное, что Шурик абсолютно не видел выхода. Удрать невозможно, откупиться тем более (Двадцать тонн! Совсем спятили!), в органы не заявишь… В больнице у Шурика спросили, где он получил травму. «С экскаватора упал, – ответил бедняга, – изображал курс рубля». В общем, положение, названное в классике задницей. Ложись на тахту и жди.

…Коваль – гад, рожа батискафная. Предупреждал ведь Макс Кутузкин, предупреждал, что подставить может. Были уже случаи. Вон, с Серегой Старухиным хотя бы. Написал Серега какую-то заметку про депутата-ворюгу. На следующий день в редакцию помощники депутатские заявились и в присутствии коллектива Старухину зубы пересчитали. Пригрозили, не будет опровержения – похороним. Коваль громогласно заявил, что этого беспредела так не оставит, что в ближайшем номере расскажет народу о возмутительном происшествии… Но ничего не рассказал, наоборот, поместил то самое опровержение. Мол, по вине журналиста допущена ошибка, журналист наказан в дисциплинарном порядке… Старухин после этого перешел в «Бенгальские огни».

«Хотя чего теперь на Коваля валить? – Шурик поморщился, пригубив портвешка. – Самому надо было думать».

…А еще Маша… Шурик все рассказал ей, прямо там, в больнице. Она выслушала и уехала домой, оставив влюбленного с гипсом. И правильно сделала. Если первое свидание, как в песне, прошло «на высоте», то что же будет дальше? В общагу Шурик вернулся за полночь, в больнице оставаться не стал. Встретил на ступеньках Генку, страдавшего бессонницей. «Что с рукой? Бриллианты?» – «Да, приблизительно. До сих пор в глазах блестят». Генка предложил портвешка. Уселись у него в каморке, в комнату Шурик подниматься не стал, вдруг его там уже ждут? Хотя не должны. Дня два-три будут искать Гену Бетона…

Генка разлил по стаканам остатки портвейна. Портвейн, наверно, гнали там же, где и «Дубинушку», по рецепту «Инвайт плюс спирт», но Шурику сейчас было все равно. Не став дожидаться очередного рассказа из Генкиной жизни, он опрокинул стакан, занюхал гипсом и поднялся. Надо идти к себе и попытаться заснуть, башка как чушка чугунная. Уйти в сон и не возвращаться…

Спал Шурик до девяти утра, проснулся резко, словно вынырнул из глубины на поверхность. Минут десять лежал без движения и смотрел в потолок. Гипс придавал ему сходство с недоделанной мумией. Головная боль улетучилась, можно было приступать к разбору полетов. Условия игры Шурик представлял отчетливо, оставалось предложить вариант прохождения. Такой, чтобы не зависнуть на каком-нибудь уровне. Посоветоваться было решительно не с кем, разве что воспользоваться рецептом из последнего боевика новоблудской звезды детектива Альберта Рыхлого «Судьба Бригадира». Книгу журналисту месяц назад подарил сам автор на презентации. Роман, в силу высокого слога, оказался сложным для восприятия, и чтение забуксовало на тридцатой странице. Герой произведения, бывший землекоп-могильщик по прозвищу Бригадир, еще довольно крепкий старикашка, мстил мафии и связанным с ней властям за поруганную честь любимой внучки. Где и как надругались над внучкой, Шурик уже подзабыл, но точно помнил, что Бригадир использовал в качестве орудия возмездия остро отточенную лопату, которой в силу бывшей специальности владел в совершенстве. Бестселлер пользовался у населения бешеным успехом. Рыхлый задрал нос и требовал, чтобы его имя произносили с ударением на первую букву, по типу Альберта Гора.

Увы, Шурик не владел лопатой в совершенстве, но даже если бы и владел, от метода Бригадира отказался. Не ходить же с лопатой по улице все время. Этой же лопатой тебя и закопают…

Менты? Нарушение правил. Чем это грозит, объяснять не надо. Противник не условный, рука сломана не условно, а по-настоящему, и все последующие действия будут соответствующими. Впрочем?.. Это если обратиться официально, с заявой… Но ведь можно просто посоветоваться, тем более есть с кем.

Шурик соскочил с тахты, отрыл в кипе сваленной на столе макулатуры блокнот, пролистнул до нужной страницы. Вот, есть… Мой друг Иван Лакшин. Оперуполномоченный уголовного розыска, целый капитан. Он должен подсказать, у них в ментуре таких историй по пять штук в день. Шурик набрал номер, придерживая телефонный аппарат загипсованной рукой. Повезло, Лакшин оказался на службе и хоть временем, по обыкновению, не располагал, но Шурика принять согласился.

С Ваней Лакшиным журналист познакомился еще во времена процветания железобетонного завода. Из арматурного цеха кто-то уволок козловый кран. Шурик присутствовал на осмотре места происшествия в качестве понятого. А осмотр как раз и проводил Лакшин. Мало того, Ваня родился в соседнем с Малой Шушерой поселке, то есть с Шуриком они были почти земляками. Кран так и не нашелся, но журналист про сыщика Лакшина не забыл и впоследствии несколько раз наведывался к нему, чтоб поклянчить информацию для криминальных сюжетов. Приходил он, как правило, не с пустыми руками, поэтому информацию получал без отказа. Правда, последний раз он видел Ваню почти год назад и опасался, вспомнит ли про него опер. Опер вспомнил.

Через час, заняв по пути у Тамары очередную партию наличности (на лекарства, святое дело!), Шурик примчался в Северное управление внутренних дел. В кабинете Лакшина сидел незнакомый сотрудник, который подсказал, что Ваню повысили в должности и перевели на второй этаж. Поднявшись, Шурик уперся в дверь с табличкой «Церковная комната», справа от которой находился кабинет Вани. Шурик постучался.

– Войдите.

За прошедший год Иван Лакшин заметно прибавил в живом весе. Вместе с неброской золотой цепаркой, оттягивающей вниз подушкообразную голову, он весил килограмм девяносто против семидесяти пяти прошлогодних. Как выяснилось в подготовительной беседе, нынче он занимал должность оперуполномоченного по борьбе с организованной преступностью и получал за это на десять рублей больше. Шурик обрадовался: подвесившие (лучше не вспоминать!) его вчера господа относились именно к этой категории преступников. То есть организованные преступники. Но Ваня, выслушав рассказ журналиста, скептически покачал головой:

– Крендель, значит? Да, попал ты, братан, врагу не пожелаешь. Не знаю, что и посоветовать… Ты хоть представляешь, кто это?

– Примерно.

– Это человек, который держит полгорода. Самый крутой пахан Новоблудска. Мы его пятый год разрабатываем-разрабатываем, не можем разработать. Все схвачено. По весне зацепили вроде, так за месяц три свидетеля накрылись вместе с потерпевшим.

– Как это накрылись?

– Первый в Блуде утонул, переплыть решил. Второй по пьяни с моста свалился, третий, кажется, под электричку угодил. Разрезало пополам, как бревно на лесосеке… А терпилу до сих пор ищем. И вряд ли найдем.

– Так что, вообще ничего нельзя сделать?

– Понимаешь ли, Саша… Написать заяву ты, конечно, можешь, возьмем мы этих двух громил, может, даже арестуем… Но Крендель-то гулять останется. Всасываешь проблему? Сумеешь ты до суда дотянуть, а на суде от показаний не отказаться?

– Сумею, наверно… Они ж мне руку сломали.

– Вот то-то и оно. Все так говорят поначалу. А потом начинаются кружева. У всех родственники, личное имущество, собственная жизнь, обратно. А кирпичи, которые сверху на голову падают, не разбираются, хороший ты человек или плохой., .. Кстати, о руке. Ты ведь что в больничке сказал? Про экскаватор, кажется?

Шурик не ответил.

– Охрану мы тебе при всем желании и любви тоже не обеспечим, – продолжал открывать горькую правду Ваня, – у нас на заявки ездить не на чем, талоны на бензин еще в прошлом квартале кончились. Ты пойми, старина, не потому что не хотим, а потому что не можем. Два дня максимум покараулим тебя, и все. Дальше сам себя охраняй. А плюс адвокаты вмешаются, суд ребят под залог выпустит или под подписку, в связи с какой-нибудь трихомонадой липовой. Или не липовой… Если ты к этому всему готов, то пожалуйста, вот ручка, бумага, пиши заявление.

К этому Шурик готов не был. Он на секунду представил, как больные трихомонадой Ирокез с Челюстью приходят к его родителям, покручивая пальцами ломики, словно барабанщики палочки. А Маша, а он сам?.. Не с лопатой же, действительно, прыгать? Шура-Бригадир.

– А что бы ты на моем месте сделал? – Шурик предпринял еще одну попытку.

– Я? Не приведи Господь, конечно, так попасть… Попытался бы договориться, бабок бы занял. Отдавал бы потом потихоньку. Жизнь дороже. Стоп, погоди. Можно еще один вариант попробовать. Ты пристройку рядом с райотделом видел? Кирпичную?

Ваня выплыл из-за покосившегося стола, подошел к зарешеченному окошку и указал куда-то вниз.

– Там охранное предприятие, я знаю кой-кого из их начальства. Они с семи вечера включаются, ты подваливай. Я поговорю с командирами, может, посоветуют что-нибудь… Мы-то, сам видишь, никакие. Как в песне – часто слышим мы упреки от родных, что работаем почти без чаевых…

Шурик скорее по инерции, нежели специально, взглянул на пристройку. Что они могут посоветовать? Больше не писать заказных статей? Так это он и сам знает.

– Сходи, сходи обязательно, – настаивал Ваня, – хуже-то не будет.

– Не будет, – голосом приговоренного к колесованию ответил Шурик, обреченным взглядом окинув милицейские стены. Стены местами обвалились, словно здание райуправления попало в эпицентр семибалльного землетрясения. С потолка в специально подставленное ведро капала желтая жидкость, ведро наполнилось до краев. Единственный стул, на котором сейчас восседал журналист, ужасно скрипел и грозил рассыпаться в прах. Шурик вспомнил английских сыщиков из Скотланд-Ярда, которые также предлагали посетителям рассохшиеся стулья и по силе скрипа определяли, врет человек или нет. Вряд ли Ваня использовал этот старинный метод, просто у него не было других стульев.

– Старина, извини, у меня стрелка через полчаса важная. Нельзя опаздывать. Если будут еще проблемы, заходи, поможем.

– Спасибо, Вань… Да, слушай, а что это у вас за церковная комната? Рядом с тобой?

– Начальство придумало. Там раньше ленинская комната была, а теперь вот – церковная. Чтоб грехи замаливать. Возьму я, к примеру, взятку или кражу раскрыть не смогу. Раньше водку хлестал бы, а теперь пойду, покаюсь, и душа не так болит. Все по уму. Иконки там висят изъятые, батюшка раз в неделю приходит, причащает. Удобно…

На улице Шурик завернул к пристройке. Дверь украшала бронзовая табличка, выполненная в стиле барокко. «Индивидуально-частное предприятие „Дзержинец». Прием граждан с 19.00».

Днем Шурик позвонил Маше. Женский голос ответил, что Маши нет, и спросил, что передать.

Шурик повесил трубку, не передав ничего. Хотелось позвонить Батискафу, но, представив его непрошибаемую физиономию, он отказался от звонка. Все равно двадцати тысяч не даст. Завтра надо съездить к родителям, предупредить. Рассказать о повешенном долге. Гражданском.

Погода стояла, как назло, превосходная, никак не вязавшаяся с замечательным настроением. В общаге почти никого не осталось, народ принимал солнечные ванны на берегу Блуды. Шурик распахнул окно, выходившее на теневую сторону. В комнату, подобно звену «Люфтваффе», тут же влетела когорта тяжелых черных мух и начала массированную бомбардировку. Рука под гипсом ужасно чесалась, что добавляло молодому человеку бодрости и свежести.

Тем не менее, памятуя, что в любом лабиринте всегда есть выход, Шурик усиленно его искал. Из скудных сведений об отечественном бандитизме он примерно знал, что когда на тебя наезжают, надо искать «крышу». И возлагать решение последующих проблем на ее надежные, широкие плечи. За это платить добром либо деньгами. Либо договариваться на личных симпатиях. Порывшись в блокнотике, Шурик отыскал телефон личного симпатяги, по слухам входившего в плотные слои новоблудской мафиозной интеллигенции. С симпатягой журналист был связан узами армейской службы, воспоминания о прелестях которой сохраняются, как правило, на всю оставшуюся жизнь. Однополчанина звали Егором, он был постарше Шурика на полгода, демобилизовался раньше и ударился в большой рэкет. Встретившись с Шуриком пару лет назад на презентации магазина спортивной обуви, он оставил номер своего мобильного телефона и, в случае проблем, предлагал звонить. О принадлежности сержанта Егорки к ордену святого братства Тихомиров догадался по джипу «митцубиси» (НЕ РЕКЛАМА!), определенному лексикону и пистолету «Кольт» (НЕ РЕКЛАМА!), незаконно висевшему под мышкой. Сейчас оставалось надеяться, что телефон у однополчанина не изменился, что сам он не в тюрьме и находится на этом свете в живом виде. «Где же вы теперь, друзья-однополчане?..» Шурик набрал номер.

– Алле!

– Егор? Привет! Это Саша.

– С «Уралмаша?» Какой Саша?

– Тихомиров. Третья ракетная бригада Западного военного округа.

– А, Шурыч! Так бы и шелестел. Здорово, брателла! Как сам?

– Не очень. Встретиться надо, поговорить. Проблемы у меня. Совет нужен опытного человека.

– В ментовку, что ли, влетел? Соскочить не можешь?

– Нет, не в ментовку. Объясню при встрече. Только мне срочно, Егор.

– Лады. Давай, знаешь, где стрелу забьем? Через час возле церкви. Меня на крестины подписали, папой крестным, прикинь? Я на джипаре буду, увидишь. Бай!

– Бай, – по инерции ответил Шурик, вешая трубку.

А если он сам у Кренделя рабо… или как там у них называется? А эта парочка горилл – его ближайшие коллеги? Одно успокаивает. Церковь рядом. Сразу и отпоют. Эх…

Через час Шурик прибыл в условленную точку. Джип Егора он увидел сразу: удивительно, но однополчанин за два года не сменил средство передвижения.

– Залазь! – Егор приоткрыл дверцу. – Здоров. Опа! Никак подстрелили?

– Закрытый перелом.

– У меня вот тоже, – однополчанин продемонстрировал кулак, крепко стянутый бинтом, – костяшку выбил. Прикинь, сидим вчера в кабаке с пацанами, о том о сем болтаем, про живопись там, про кино, и вдруг один бык тупорылый заявляет нам, что Гоген был без уха! Думал, лохи перед ним, в натуре! И лечит так конкретно, любой поверит. Я чувак спокойный по жизни, ты знаешь, но не удержался и в скулу ему врубил. Запомни, говорю, пидор, что Гоген был хромой, у него один костыль был короче другого, а без уха – Ван Гог! Быка, короче, пацаны увезли, а я вот костяшку выбил. Сначала-то и не почувствовал, после уже гляжу – опухла. Ну, а у тебя-то как житуха, брателла?

Шурик решил не пороть горячку, а для начала ограничиться намеками.

– Егор, ты про Кренделя ничего не слыхал? Егор неожиданно выпрямился и скорчил рожу, словно человек, увидавший в борще таракана с аквалангом.

– Ты, брателла, дал! Ты, вообще, в каком городе живешь? Не в Венеции часом? Это ж смотрящий!

– Куда?

– Что куда?

– Глядящий.

– Да не глядящий, блин, а смотрящий. За городом. Пастырь наш божий. Ты на людях где-нибудь такое не спроси… Это он тебе, что ли, клешню сломал?

– Кажется.

– Я сразу въехал. Это чучело по-другому с людьми базарить и не умеет. Как вышло-то?

Шурик вкратце изложил суть конфликта, опустив сцену с подвешиванием за ноги и историю с Ковалем.

Однополчанин почесал забинтованной рукой нос, потом приоткрыл дверь и сморкнулся на дорогу.

– Двадцать тонн, значит, повесил? Это еще по-божески, мог бы и сороковник влупить, боров жирный. Прикидываешь теперь, каково нам с такими уродами терки тереть? Ну-ка, повтори, как эти два чувака выглядели?

Шурик еще раз обрисовал своих новых знакомых. По возможности ярко. Егор секунд десять шарил в лабиринтах памяти и удовлетворенно кивнул:

– Знаю. Ирокез и Челюсть. Законченные быки. Особенно Челюсть. Якорную цепь перекусить может.

Шурик почувствовал освежающий прилив бодрости, сопровождающийся холодом в ногах.

– У Ирокеза знаешь почему такое погоняло? Он на разборке у барыги одного скальп снял. Голыми руками. Прикинь, какой пробитой

Вдобавок к руке у журналиста зачесалась и голова. Из ворот церкви вынесли гроб. Шурика передернуло.

– Да, все мы гости на этой тусовке, – вздохнул однополчанин, заметив гроб, – вот чувак оттусовался. Никаких теперь головняков, ни базаров, ни стрелок, ни разборок…

– Кто это?

– Да откуда ж я знаю?.. Покойник.

– А мне-то как быть?

– Понимаешь, Шурыч, – неподдельно тяжело вздохнул Егорка, – будь на их месте не Крендель, а хотя бы Бабуин или Сохатый, я б за тебя без базара вписался. Развели бы. Но с этим костоломом как разговаривать, ума не приложу. Тем более мы только-только с ним экологическое равновесие установили. Он к нам не лезет, мы к нему.

Шурик не стал уточнять, кто «мы», это могло задеть Егорку за живое.

– Попробуй в ментуру сходить. Глядишь, подцепят.

– Не пойду. Не ведено.

– Тогда линяй на юга. Отлежись с годик, оно тут само утрясется.

– А родители? Дом же сожгут, кретины. Или продать заставят.

– Хороший дом?

– Да обычный. Изба в поселке.

– Купи тогда ствол, лучше помповик. Могу адресок подсказать, там подешевле отдадут.

– Спасибо, Егор, у меня есть, – соврал Шурик, чтоб сменить тему. – То есть тупик?

– Тут одно из двух, либо самому валить, либо их гасить. Всех, начиная с Кренделя. Во, крестничек мой подъехал, – Егорка кивнул на остановившуюся кавалькаду представительских иномарок, – приспичило блаженному на старости лет в веру обратиться.

Из черного лимузина тяжело вывалился субъект лет тридцати пяти, похожий на питбультерьера, и, переваливаясь на кривых лапках, в сопровождении свиты вошел в церковь.

– Все, Шурыч, извини, мне пора. Не люблю опаздывать. А с Кренделем ты лучше мирно разберись, а то без ушей оставит.

Егорка облизнулся у протянул перебинтованную руку.

– Бывай…

На пороге индивидуально-частного предприятия «Дзержинец» Шурика остановил высокий блондин в черных ботинках. Его макушка витала в районе двухметровой отметки, а ботинки сорок седьмого размера были сшиты, вероятно, по спецзаказу. Как и камуфляжный костюмчик, напоминавший расцветкой скисший салат «Оливье».

– К кому? – поздоровался блондин.

– Я не знаю точно, обо мне должны были предупредить, – словно оправдываясь, ответил Шурик.

– Фамилия?

– Тихомиров. Александр.

– Постой здесь.

Блондин скрылся в темном коридоре. «Интересно, глаза завяжут?» – почему-то спросил самого себя журналист. Блондин вернулся довольно быстро и мотнул головой:

– Проходи. Вторая дверь слева.

«Не завязали».

Вторая дверь слева не имела опознавательных знаков, чувствовалось, что конспирация в заведении поставлена на широкую ногу. Шурик толкнул дверь и замер на пороге, словно восковая фигура в музее мадам Тюссо. В роскошном, со всех точек зрения, кабинете сидел оперуполномоченный по борьбе с организованной преступностью Ваня Лакшин. На нем был строгий черный костюм, белая рубашка с вышивкой и яркий галстук кровавого цвета. Сверху, над широким офисным столом, висела голова кабана, подстреленного на охоте, а на полу распласталась лосиная шкура с подпиленными рогами. Ваня в момент появления Шурика рассматривал двустволку старинного образца. Увидев Шурика, он отложил оружие и поднялся из-за стола.

– Прошу. Извини за беспорядок, уборщица приболела, а я не успел.

Шурик нерешительно переступил порог и вновь остановился.

– Проходи, проходи. Садись, – Ваня указал на широченное кожаное кресло в углу кабинета. – Кофе будешь?

– Буду, – честно признался журналист.

– Анюта, кофе сделай два раза. С сахаром, – Лакшин нажал кнопку селектора. – Ну, что у тебя за беда стряслась?

– Так я ж тебе утром…

– А, с Кренделем, что ли? Ты извини, если я подзабыл чего. Денек сумасшедший сегодня. Днем в салон иномарок гранату швырнули, хорошо, не сработала, а ближе к вечеру котельная рванула. Пришлось выезжать, похоже, теракт.

– В котельной?

– Запросто. Топливно-энергетический комплекс. Реальные бабки. Людей без тепла власть не оставит, а тепло – это деньги, а где деньги, там бомбят. «Граждане, это сторона улицы наиболее опасна!» Так что там у тебя с Кренделем? Наехали?

Шурик был вынужден еще раз повторить трагическую историю. В силу трехкратного пересказа она уже не казалась столь трагичной. Анюта принесла кофе, Шурик вспомнил, что утром видел эту дамочку в коридоре отдела милиции, кажется в форме старшего лейтенанта. Ваня, как показалось Шурику, на сей раз слушал его более внимательно, по ходу делая пометки в блокноте.

– Диагноз понятен, будем резать, – подвел он черту, нежно погладив приклад двустволки, – положение тяжелое, но не безнадежное.

Ноги Шурика немножко оттаяли.

– Для начала тебе нужна охрана. Человека два, но лучше три. Охрана у нас квалифицированная, вся после горячих точек. Ребята надежные, работают на совесть. Будем ставить?

– Ну, наверно…

Ваня сделал десяток щелчков на клавиатуре урчащего «Пентиума».

– Второе. Родители. Тоже человечка три не помешало бы. Где, говоришь, они живут? В Малой Шушере?

– Да.

– Это хуже, но приемлемо, – пальцы вновь застучали по клавишам. – Давай по срокам определимся. Месяц – это как минимум, а то и все три. Береженого кто бережет?

– Бог.

– Не только. Есть еще фирма «Дзержинец». Теперь основное – Крендель. Фигура серьезная, соответственно и подход нужен особый. Обычно в подобных случаях мы забиваем стрелку, виноват, назначаем встречу и проводим разъяснительную беседу. Фирма наша в городе авторитетная, пользуется уважением, и, как правило, мы вопросы решаем.

– А если они не согласятся?

– В принципе, таких прецедентов пока не было, хотя вру – один раз случилось. Пришлось прибегнуть к силовым мерам, в итоге восемь лет с конфискацией. Ты ж понимаешь, кому с законом охота связываться? Всегда надо искать бескровный путь. Вот, пожалуй, и все по твоему вопросу. Мелочи, типа бензина, прослушки телефонов и прочего, я прикину отдельно. Стопроцентных гарантий, сам понимаешь, дать мы не можем, их вообще никто дать не может, но работаем мы профессионально и всяких форс-мажоров стараемся не допускать. Клиент не должен испытывать никаких неудобств. Это для нас закон. Если тебя мое предложение устраивает, сейчас заключаем договор, и с Богом.

– Устраивает, но…

– Тебе надо подумать? Никаких проблем. Мой телефон знаешь, звони в любое время. О, телефон-то ты не знаешь. Тот, в кабинете, не в счет. Звонить лучше сюда. Держи визитку. Это секретаря, это мой. Внизу – факс. Он включен круглые сутки. Еще кофе?

– Нет, спасибо.

– Ты не стесняйся, будь как дома.

– Нет, я правда не хочу.

– Да, кстати, я тебе могу скидочку по оплате сделать, как своему. Хотя у нас и так расценки ниже городских, но для своих мы по минимуму делаем.

– И сколько это будет?..

Шурик наконец задал вопрос, который вынашивал последние пятнадцать минут.

– Момент…

Принтер, загудев, выдал расчетный листок.

– Держи. Здесь без скидки, так что делай поправку. Внизу полная стоимость.

Шурик с трепетом взял листочек, несший, подобно святому письму, избавление от страданий. «На одного мальчика наехала братва, но однажды он нашел на берегу моря письмо…»

Лучше б не находил…

Избавление от страданий в «Дзержинце» стоило девятнадцать тысяч девятьсот девяносто пять долларов по курсу Новоблудского центрального банка. На пять баксов меньше, чем…

– И сколько скидка? – голосом смертельно простуженного уточнил Шурик.

– Баксов двести могу уступить. Чего у тебя с лицом? Ты думаешь, это дорого? Побойся Бога, Саша. У тебя есть гарантия, что после того, как ты отдашь капусту Кренделю, он с тебя слезет? Этой публике только дай живца заглотить. А у нас ты от таких повторов застрахован полностью. Если на тебя накатят во второй раз в течение года эти же люди, мы отработаем бесплатно. В договоре есть специальный пункт. Обратно, личная безопасность, безопасность родственников. Подумай. В других конторах с тебя запросят на червончик больше, как минимум.

«Перепиши письмо двадцать раз и разнеси по почтовым ящикам, а сам приходи в фирму „Дзержинец». Мальчик так и сделал…»

– Спасибо, Вань…

На ступеньках общежития сидел и плакал пьяный Генка.

– Ты чего. Ген? – Шурик остановился перед бездомным.

– Все, Сашок. Отжил я.

– Как это? Болячку нашли, что ли?

– Тамарка выгоняет.

– За что?!

Генка грязным рукавом утер нос. От рукава несло чесноком, Генка специально натирал рукав, чтобы занюхивать портвешок.

– Пришел я, Сашок, с рынка, чуток уставший, развезло на жаре. Тамарку встретил. Она попросила в котельную сходить, кран какой-то отвернуть и за давлением последить. Котельную знаешь нашу, на той стороне?

– Ну?

– Ключ мне дала, объяснила, где давление смотреть. Манометр там есть. Как до красной черты дойдет, так кран завернуть. Батареи ей приспичило промыть к зиме. До зимы еще как до коммунизма, а ей приспичило. Пошел я в эту чертову котельную, открутил кран, ну и прикорнул ненароком на трубе, потому что уставший. А оно как рванет! Я чуть контузию не получил, до сих пор в башке звенит. Кипяток шпарит, хорошо, выскочить успел. Тамарка прибежала, орет, как маршал на параде, обзывается. А за что? Я что, не человек? Уснуть не могу? Пускай бы спецов вызывала батареи промывать, так нет – все на халяву, все Генка давай! Спасатели притащились, даже менты. Думали, бомба. Ползали по трубам, взрыватель искали. Рвануло-то хорошо, полстены вынесло. Только, Сашок, между нами. Я Тамарке, конечно, не сказал, что уснул. Хотя… Один хрен, выгнала. Еще и кипятком окатила, стерва! Я, видишь ли, общежитие без тепла на зиму оставил, мол, кто за ремонт котельной платить будет? Но кипятком же зачем?

Генка замолчал, отгоняя комаров.

– Ключ от каморки отобрала, зараза, и выгнала. Иди, Гена, живи под кустом, как собака. Я с горя принял немного…

– И куда ты теперь?

– Сегодня вон, на скамейке перекантуюсь, а завтра пойду на вокзале место бронировать. Может, Андреич ту историю с теткой в сортире позабыл уже, пустит в вагон. А не пустит, сам залезу. Скоро похолодает, что, подыхать прикажешь? Я принципиально не хочу! Прин-ци-пи-аль-но!..

– Хочешь, у меня сегодня заночуй. Тамара наверняка уже ушла, не прогонит. Только на полу придется спать.

– Да хоть на батарее, тьфу, как вспомню… С проблемой Шурика неприятности Генки соотносились как комариный укус с полным параличом. Но это все же были неприятности, и не стоило оставлять человека наедине со своей бедой.

– Пойдем.

За стенкой громко орал телевизор. Транслировали рестлинг, американский мордобой, замечательное зрелище для высокоинтеллектуальной публики. Два размалеванных придурковатых амбала носились по рингу и с остервенением лупили друг друга всеми имеющимися частями тела под| восторженные аплодисменты зала. Одного такого^ удара хватит, чтоб испортить человеку настроение на полгода, а американцы верят, что мужички дерутся по-настоящему. Иначе чего они так орут? Чарующие реплики комментирующего поединок Фоменко перекрывали рев трибун и разносились аж до первого этажа общаги. «Какой, какой удар! Непобедимый Сид Вишес по кличке Мудак получил по яйцам, и, кажется, сейчас ему не совсем хорошо. Ой! Еще раз! Это уже не по правилам, хотя никаких правил в рестлинге нет!..»

Шурик давно привык к звуковому сопровождению и в стену не стучал. Генка устроился на стуле в позе мыслителя и ушел в себя. Зазвонил телефон. Шурик выждал паузу, убедился, что Тамары на месте нет, и снял трубку. (Может, Маша?)

– Алло.

– Здорово, Труп Узнаешь?

Ноги мгновенно покрылись инеем, словно в носки положили килограмм «Минтона». (НЕ РЕКЛАМА!) Голову же, наоборот, обдало кипятком. (Не Маша.)

– Д-да… Здравс-стуйте…

– Ты что ж. Труп, такое творишь, а? Решил с нами посоревноваться? Жаловаться ползал? Это напрасно. Не подумавши. Еще раз пожалуешься, пойдешь на собачий корм в консервах. Что ты нас в блудняк ввел? Никто про твоего Гену Бетона ни хера не слышал. Учти, Труп, если через пару дней не найдем, твой вшивый организм не будет подлежать восстановлению. Пока, Труп, дыши ширше…

Пи-пи-пи…

Генка уже спал. Шурик опустил трубку на рычаг и в полном изнеможении упал на тахту. «Сволочи! Все сволочи! Уже застучали. Никому нельзя верить! Что же делать, что же мне делать?..»

«…Бригадир готовился к. бою. Мозолистая, сильная ладонь сжимала черенок лопаты, клинок которой был натерт восковой свечой. Этому приему Бригадира научил старый землекоп Савелий, три десятка отмахавший лопатой на кладбище. Клинок, натертый свечой, входил в землю мягко, словно в бутербродное масло, резал даже промерзший грунт… Лопата была старенькая, но крепкая. Сделанная когда-то по специальному заказу из особой, высоколегированной стали, она практически не тупилась и не ржавела. После увольнения Бригадир не оставил ее на кладбище, взяв на память. Не думал, что пригодится…

Человек приближался. До куста, где притаился бывший землекоп, оставалось метра три, не больше. „ Спокойно, спокойно, – настраивал себя Бригадир, – ты должен это сделать, ты можешь… Помни, как они поступили с Ксюшей». Но он не мог ударить сзади. У него был свой, личный кодекс чести. Кодекс землекопа. Он – не они! Когда человек поравнялся с кустом, Бригадир резко выпрямился…»

Шурик зажмурился. Он захотел уйти в спасительную темноту. Как в сказочном детстве, когда можно спрятаться, закрыв глаза. Ал, и нету меня. Ищите! Он зажмурился еще сильнее, до боли в глазах. Нет, он здесь, в этой комнате, в этом городе, в этой задни…

Рестлинг за стенкой кончился, начались ночные новости. О текущих событиях Шурик в основном из-за стенки и узнавал.

«Как передают наши корреспонденты, на днях в городе Новоблудске была избита народная артистка России Алла Пугачева. Нападение на певицу, по нашим данным, произошло на рынке, куда она отправилась за продуктами. Из-за чего возник конфликт и какие телесные повреждения получила Алла Борисовна, сейчас уточняется. К сожалению, мы не смогли получить комментарии у самой певицы, она находится в Англии. Мы будем следить за дальнейшим развитием событий…»

Шурик открыл глаза и истерично захохотал. Помимо своей воли, словно огромный заводной «мешочек смеха», вернее мешок. Смех шел откуда-то изнутри, сопровождался слезами и размахиванием сломанной рукой… Истерика со знаком плюс. Реакция защиты.

Генка вздрогнул, проснулся.

– Ты чего, Сашок?

Шурик перевел дух, сел на тахту.

– Ничего, Ген. Сон смешной приснился. Будто я какому-то мужику голову лопатой отрубаю. А она не отрубается, ха-ха….

Генка отреагировал прозаически:

– Бабки есть? Может, я сбегаю?

– Не стоит, Ген, – Шурик вытер слезы, – само пройдет.

Два дня… Они даже узнали его телефон. Они не уйдут, они не успокоятся… И он ни на кого не может рассчитывать, кроме как на себя. На себя, не умеющего ничего. Бригадир хоть лопатой махал классно, а он что может?

Взгляд остановился на старенькой перьевой авторучке – подарок матери на окончание школы.

Кто он? Профессиональный врун?

КТО?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

– Ваша пресса, господин президент.

Вышколенный лакей, облаченный в смокинг с отливом, держа на полусогнутой руке поднос с газетами, бесшумно переместился к столу и с почтительной миной на усатой морде замер.

– Благодарю. Оставь, – Алексей Максимович указал на угол стола.

Лакей поклонился и грациозной, отлично поставленной походкой покинул кабинет Кренделя.

Любовь к изящным манерам Буров привил себе с детства, когда в четырнадцать лет оказался в Новоблудской тюрьме для малолеток по обвинению в нанесении тяжелых увечий тогдашнему чемпиону города по подпольным боям без правил. В камере, где парился будущий президент, томились еще восемь юнцов, в том числе и один негр – сын новоблудской проститутки, обслуживавшей зарубежных гостей. Звали его Васей, он, разумеется, говорил по-русски и по манерам ничем от своих бледнолицых земляков не отличался. Подсел он за банальный грабеж, отобрав у сверстника часы и пластик жвачки. Буров, чья фантазия уже тогда не имела разумных границ, использовал соседство с Васей фантастическим образом. Из простыни Васе скроили белую сорочку, из черной бумаги свернули «бабочку», и теперь каждое утро негр брал на кухне тележку с баландой, развозил ее по камерам и вежливо по-английски произносил:

«Ваше кофе, господа». Поначалу с английским были проблемы, но Крендель пристыдил товарища, чуть не открутив ему ухо, и языковый барьер тот преодолел.

С тех пор Алексей Максимович не мог отказать себе в подобных украшающих быт мелочах и держал при офисе пару-тройку халдеев. Чтение по утрам газет тоже вошло в привычку, он посвящал этому занятию полтора часа ежедневно. Особое внимание он, конечно же, уделял местной прессе, что и понятно. Хозяин обязан знать, что творится в своем доме. Начинал Крендель с анекдотов, повышающих тонус, затем переходил к колонке криминальной хроники, как наиболее актуальной с профессиональной точки зрения, оставив на закуску сексуальные изыски звезд и политические извращения…

Как только за лакеем закрылась дверь, Алексей Максимович взял «Новоблудский вестник», лежавший сверху, и развернул на нужной странице. Анекдотов не напечатали, пришлось сразу заняться криминалом. Хроника сегодня не отличалась масштабностью, в колонке упоминалось о пожаре с летальным исходом, изъятии ОМОНом у малолетки двух граммов анаши и двух дорожно-транс-портных происшествиях. Крендель хотел уже отложить газету, перейдя к следующей, как в самом низу столбца заметил заголовок «ВЗРЫВ В КОТЕЛЬНОЙ».

«13 ИЮЛЯ ОКОЛО 16 ЧАСОВ В КОТЕЛЬНОЙ, ПРИНАДЛЕЖАЩЕЙ ОБЩЕЖИТИЮ ЗАВОДА ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫХ КОНСТРУКЦИЙ ИМЕНИ КЛАРЫ ЦЕТКИН, ПРОГРЕМЕЛ МОЩНЫЙ ВЗРЫВ.

В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЛНОСТЬЮ ВЫВЕДЕНА ИЗ СТРОЯ СИСТЕМА ТЕПЛОСНАБЖЕНИЯ МИКРОРАЙОНА. ПО СЧАСТЛИВОЙ СЛУЧАЙНОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЖЕРТВ НЕТ. ПРИБЫВШИЕ НА МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ СОТРУДНИКИ МИЛИЦИИ И ФСБ НЕ ИСКЛЮЧАЮТ, ЧТО ИМЕЛ МЕСТО ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЙ АКТ. МОЩНОСТЬ ВЗРЫВНОГО УСТРОЙСТВА СООТВЕТСТВОВАЛА 300 ГРАММАМ ТРОТИЛОВОГО ЭКВИВАЛЕНТА. ПО МНЕНИЮ ИНФОРМИРОВАННОГО ИСТОЧНИКА ИЗ ОРГАНОВ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, В ГОРОДЕ НАЧАЛСЯ ПЕРЕДЕЛ ТОПЛИВ-НО-ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО РЫНКА, СВЯЗАННЫЙ С ПОЯВЛЕНИЕМ В НОВОБЛУДСКЕ ПРЕСТУПНОЙ ГРУППИРОВКИ, ВОЗГЛАВЛЯЕМОЙ НЕКИМ ГЕНОЙ БЕТОНОМ. ЧЛЕНАМИ ДАННОЙ ГРУППИРОВКИ УЖЕ СОВЕРШЕН ЦЕЛЫЙ РЯД ТЯЖКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ, В ТОМ ЧИСЛЕ ЗАКАЗНЫХ УБИЙСТВ. ЭТА КОМАНДА ОТЛИЧАЕТСЯ КРАЙНЕЙ ЖЕСТОКОСТЬЮ, СПЛОЧЕННОСТЬЮ И ОРГАНИЗОВАННОСТЬЮ, В СВЯЗИ С ЧЕМ ЕЕ УЧАСТНИКИ ДЛИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ ОСТАЮТСЯ НЕДОСЯГАЕМЫМИ ДЛЯ ОРГАНОВ. МЫ БУДЕМ СЛЕДИТЬ ЗА ДАЛЬНЕЙШИМ РАЗВИТИЕМ СОБЫТИЙ».

Подписи под текстом не было. Вернее, стояло стандартное «Отдел расследований». Крендель грозно свел брови и еще раз, более внимательно, прочел заметку. Что еще за Бетон? Где-то он уже про него слышал… Где?

Буров позвонил в золотой колокольчик, стоящий на столе. Мгновенно, словно джинн из кувшина, появился лакей.

– Позови Алика. Срочно!

Лакей испарился. Через секунду из кувшина вынырнул Черный прапор. – Слушаю, Алексей Максимович?

– Это ты мне про Бетона рассказывал? – – Крендель отложил газету в сторону, впившись в помощника тяжелым взглядом.

– Бетон? Гена, кажется?

– Да, Гена. Напомни-ка.

– Так это свежая история. Ирокез с Челюстью журналюгу за ноги подвесили, который про «Бензобак» написал. Журналюга и сознался, что его Бетон подрядил.

– Все, вспомнил… На, почитай, – Крендель швырнул газету на край стола, – в самом низу, про взрыв.

Алик, присев на кресло, взял газету. Читал он еще слабовато, по слогам, поэтому на ознакомление с текстом ушло минуты три.

– Что скажешь? – спросил Алексей Михайлович, когда эстонец поднял глаза.

– Взрыв был точно. Я живу рядом, рвануло так, что у меня кота контузило, к ветеринару пришлось тащить. Теперь заикается.

– При чем здесь твой кот?

– Жалко просто, когда из-за таких отморозков животные страдают.

– Откуда этот Бетон выполз?

– Мы пробивали, но думали, что…

– Что?

– Что журналюга соврал.

– То есть плохо пробивали, так?

– Ну, не совсем…

– В ментуре узнавал?

– Алексей Макс…

– У братвы?

– Я спросил кой у кого… Не слышали. Крендель хрустнул костяшками пальцев, что было дурным знаком.

– Я не буду тебе сейчас ничего говорить, Алик. Надеюсь, ты все уже понял сам.

– Конечно, – эстонец не боялся ничего на свете, но моральное унижение было для него самым страшным наказанием, и он предпочел не нарываться, – я все сделаю.

– Город мой, и я не пущу сюда никаких Бетонов! Найди его и… – «Принеси голову», – продолжил мысль эстонец.

– Потом посмотрим, что это за Бетон. Я боюсь, что он связан с ментами, это им нужна была статья про бензин.

– Вроде с ментами у нас мир… Договорились ведь. Изолятор им подарили.

– Мир с северными, а нас прессует управа. К тому же время идет, люди уходят, появляются новые.

Алик тоже хотел ввернуть что-нибудь философское, но ничего, кроме «век воли не видать», не вспомнил.

– У тебя неделя срока. В следующий понедельник представишь подробный отчет, – подвел черту Крендель, – запиши!

Помощник сделал отметку в блокноте. Крендель учил подчиненных аккуратности и штабной культуре.

– Узнаешь что-нибудь раньше, сообщай немедленно. Работай!

Черный прапор быстро встал и скрылся из кабинета с максимально разрешенной скоростью.

«Кретины, никакой ответственности! – подумал, оставшись один, Алексей Максимович. – И это в то время, когда наша общественная организация не полностью рассчиталась с государством по налогам…»

Крендель подошел к окну, приоткрыл жалюзи и взглянул на любимый город. Его город. Родной… Как он прекрасен, особенно сейчас, в конце мая„ когда все цветет и зеленеет. Какой здесь чистый воздух! Где еще в мире найдешь такой воздух?! Нигде не найдешь, даже в штате Огайо…

…Мочить, мочить!!!

– Сашенька!.. Что, что у тебя с рукой?! – добрые глаза Цветковской переполнялись шокирующим ужасом.

– Террор, – коротко ответил Шурик, – сепаратисты. Воины ислама.

– Какой террор, Сашенька?! Какой ислам? У нас, в Новоблудске?

– Про взрыв в котельной слышала? Вот, зацепило.

– Какой кошмар! Что ж ты в дверях-то, проходи. Кофе будешь? По собственному оригинальному рецепту.

– Не вижу повода отказаться.

Шурик упал в кресло, вытянул ноги, осмотрелся. Офис замредактора журнала «Мир беспредела» напоминал аттракцион «Пещера ужасов», разве что здесь было гораздо светлее. Белые стены были обильно украшены фотографиями кровавых сцен, орудий пыток и очаровательных физиономий покойников. Прямо напротив сидящего Шурика висел плакат, изображающий детину с бензопилой в волосатых лапах на фоне привязанной цепями к столбу обнаженной красавицы. Столб был залит кровью, из чего напрашивался вывод о дальнейшей участи девчонки. «МИР БЕСПРЕДЕЛА – ЧИТАЕМ ВСЕЙ СЕМЬЕЙ! Подписной индекс…»

В углу кабинета Шурик заметил ту самую пилу, топор, несколько ножей, банку с красной краской, ржавые кандалы, отчлененную руку, цепь и швабру. Все это хозяйство было небрежно свалено в кучу, словно забытое вышедшим на пенсию палачом. Цветковская, хлопотавшая с чайником, обратив внимание на настороженный взгляд Тихомирова, успокаивающе махнула рукой:

– Фотографы инвентарь у меня бросают. Представляешь, во всей редакции кладовки нет. Раньше хранили в коридоре, в шкафу, но после того как голову украл кто-то, я к себе все перетащила.

– Какую голову?

– Из папье-маше. Хорошо, хоть рука осталась. Людмила Анатольевна поставила на столик кофе, приготовленный по обещанному оригинальному рецепту – пол-ложечки на ведро воды. Заботливо размешала сахарную песчинку. Минут десять обсуждались общие вопросы, связанные с тяготами жизненного пути и недостатком денежных средств. Потом перешли на профессиональные темы.

– Просто не с кем работать, Сашенька! Была б моя водя, я бы этих бездарей на версту к перу не подпустила. – Цветковская поставила чашку и протянула руку к лежащим на столе бумагам. – Ты только послушай, как пишут. «В дверях его встретил бывший хронический алкоголик Лукошкин, а ныне труп…». Или вот, один умник выдал. «На месте преступления убийца совершил акт дефекации (насрал)». Я спрашиваю, зачем уточнять? А он отвечает – не все знают, что такое дефекация! И ведь не выгонишь – сплошные блатари! Приходится фотографиями полосы заполнять. Меня уже от этих отрезанных рук и ног даже не тошнит, представляешь? Привыкла! Вчера велели поехать в морг и отснять процедуру вскрытия. В ближайшем номере выйдет эта красота. – Обязательно куплю.

– Я тебя умоляю, Сашенька.

– Тиражи-то держите?

– Самое поразительное, что да. Даже собираемся прибавить со следующего месяца. Двадцать тысяч делаем. Для Новоблудска это рекорд, больше ни у кого нет.

Шурик кивнул на детину с бензопилой:

– Это кто?

– Из рекламного отдела мальчик. Эдик Петухов. У него дома три кошки. Мы сейчас из него торговую марку журнала хотим сделать. Вроде как Макаревич на пельменях.

Шурик представил угрюмую рожу на красочной упаковке, заполненной отрубленными пальцами, но вслух комментировать не стал.

– А это? – показал он на яркую фотографию, пришпиленную к стене рядом с плакатом. На фото юная особа с шикарными формами, опоясанная пулеметными лентами, заменяющими одежду, целилась в Шурика из пистолета.

– Аллочка, спецкор. Наша «мисс Беспредел»… Как кофе?

– Класс! Лучше только в Бразилии.

– А вообще-то я по «Рассаднику» скучаю, – вздохнула Людмила Анатольевна, – как там прекрасно было.

– Я тоже, – поддержал Шурик, – каждую ночь грядки снятся. Послушай, Люд, тебе текстик не нужен? Профиль ваш, фактура эксклюзивная. Про братка одного.

– Маньяк? Педофил? – деловито отозвалась Цветковская.

– Я ж говорю, братан. Бандит. Может, найдешь местечко? Гонорар вперед не обязательно.

– Найти-то не сложно… Жалко, что не маньяк. У нас сейчас на них дефицит, а шеф требует. Писал ты?

– Нет, парнишка один знакомый. Написано нормально, гарантирую. Очень хочется парню помочь, а то пропадет талант. Вот дискета.

– Я почитаю, – Цветковская взяла дискету, – но обещать ничего не могу… Он жив?

– Кто? Автор?!

– Да нет же! Бандит этот.

– По-моему, да.

– На свободе?

– Вчера еще был.

– Дело в том, что шеф дал установку, – Людмила Анатольевна виновато потупила взор, – писать только про тех бандитов, которые или на том свете, или сидят. Хорошо сидят. Чтобы без последствий… Публика среди них всякая попадается, иной прочитает, а потом гранату в окно залимонит.

– Этот не залимонит. Если залимонит, я сделаю ремонт за свой счет. Могу дать расписку. Он исключительно порядочный бандит.

– А кто такой, кстати?

– Бетон. Гена Бетон. Не слышала?

– Читала что-то. Кажется, в «Вестнике».

– Да, там писали.

– А почему он Бетон?

– В этой статье, – Шурик показал на дискету, – сказано, что он во время какой-то разборки двух бойцов в бетон живьем закатал. Лет десять назад. С тех пор так Бетоном и зовут. Блатным только повод дай, сразу кличку вешают, или, как это у них называется – погоняло.

– Ужас какой… Он редакцию в бетон не закатает?

– Сказал же, не бойся… Бандитам тоже реклама нужна.

Цветковская еще раз вздохнула:

– Все равно жаль, что он не маньяк. А про некрофилов у твоего знакомого нет?

– Не знаю, вряд ли… Я вечерком позвоню, хорошо? А то парень волнуется.

– Позвони. А может… Ты меня давно в гости не приглашал, – Людмила Анатольевна игриво укусила свой мизинец.

– Приглашу. Потом. Сейчас боюсь застудить.

Шурик страдальчески кивнул на гипс. Приглашать Цветковскую в его творческие планы не входило, хотя это, без сомнения, заметно ускоряло появление статьи в журнале. Ох уж эти женщины. То ли дело с Максом Кутузкиным. Два пузыря спиртосодержащего продукта, и никаких проблем. Приносите еще. Поставим с пометкой «Срочно в номер!».

Рубить с плеча и говорить Людмиле Анатольевне: «Давай останемся добрыми, хорошими друзьями!» – Шурик по понятным причинам тоже не стал. Дорога в «Мир криминала» окажется для него мгновенно заказанной.

– Поправляйся скорее, – пробежавшая по лицу Цветковской тень досады подсказала Тихомирову, что на личном фронте замредактора без перемен.

– Сам хочу, – обнадежил женщину мужчина, поднимаясь с кресла, – как только снимут гипс. Да, вот еще… Ты мне фотоаппарат на денек не одолжишь? Любую мыльницу. Я свой вместе с рукой сломал. Хорошо?

Бригадир с треском летел через кусты, пригибаясь к земле как можно ниже, хотя ниже было некуда. Но выпрямляться нельзя, его могли заметить и открыть огонь. Силы заканчивались, до спасительного берега реки оставалась еще метров триста, а собаки уже дышали в спину. Он перепрыгнул через сваленное бурей дерево, зацепился плечом за торчащий сук, грязно выругался. Ссадина была неглубокой, но страшно болезненной. Впрочем, через секунду бригадир уже не чувствовал боли, охваченный жаром погони. Клинок лопаты снес возникшую на пути тонкую березку, словно тростинку. „Быстрей, давай же быстрей!», – он яростно заставлял себя не сбавлять скорости. В мелькнувшей за кустами воде качнулась бледная луна. Еще немного… Собаки не полезут в воду без команды.

Слева, буквально в метре, клацнули челюсти. Бригадир кувырнулся через правое плечо, уходя от броска огромного, черного как ночь ротвейлера. Пес проскочил вперед, промахнувшись. Пропахал передними лапами землю, пытаясь затормозить…

Река шумела впереди, сразу за полянкой и окружающим ее частоколом кустов. Но полянку надо еще перебежать, а сил осталось на несколько шагов. Второй пес выскочил из темноты, но вдруг замер, не решаясь прыгнуть. Огромный самец, размером с крупного волка. Он тяжело дышал, клочья пены падали между коротких кривых лап. Первый зверь, закончив тормозить, бросился назад и сейчас находился за спиной у Бригадира. Со стороны усадьбы доносились крики преследователей. Бригадир поднял голову и увидел черное, в бусинках звезд небо. Он понял, что стоит в центре поляны, и искать спасения на деревьях бесполезно. Собаки, рыча, приближались, пока еще не решаясь прыгнуть на неподвижную фигуру человека. Но они прыгнут, они обязательно прыгнут, и тогда конец. А через две минуты здесь уже будут враги…

Бригадир глухо застонал, обнажая старые, пожелтевшие, но по-прежнему крепкие клыки, отскочил в сторону и быстрым, как удар самурайского меча, движением поднял над головой лопату. Первый ротвейлер прыгнул…

Заметка о взрыве котельной, напечатанная в «Новоблудском вестнике», появилась еще в тройке местных газет, разумеется, в переработанном и расширенном виде. Это не удивительно, город не был избалован вниманием авторитетов и террористов, и новость стала сенсацией. Также о чрезвычайном происшествии сообщили две коммерческие радиостанции и местный телевизионный канал. Последний не просто ограничился сообщением, но и попросил начальника управления внутренних дел прокомментировать событие. «Есть мнение, что за взрывом стоит некий преступный авторитет Гена Бетон. Скажите, вам знакомо это имя?» – «Конечно. Его преступная группировка, равно как и все остальные группировки, находится на постоянном контроле нашего поля зрения. Не так давно в ходе операции „Торнадо» мы задержали нескольких ее активных членов. Изъято два десятка стволов огнестрельного оружия и около пяти килограммов взрывчатки. Сегодня мы знаем, в каких ресторанах обедает группировка, в каких банях моется, поэтому ее ликвидация – дело времени. Горожане могут спать спокойно…»

К тиражированию террористической новости Шурик Тихомиров не имел никакого отношения. Сработало старое правило – настоящий журналист может получать информацию где угодно, даже от другого журналиста. Или соседнего издания. Читатель должен знать правду? Должен. На языке профессионалов это называлось компиляцией, на обычном – передиралово.

Криминальный репортер Артем Карасев услышал о проделках Гены Бетона случайно, от возмущенного Макса Кутузкина, к которому завернул по рабочей нужде.

– Смотри, передрали внагляк и хоть бы спасибо по факсу послали, ворюги! – Макс сунул Артему мятый номер «Трудового Новоблудска» и ткнул пальцем в заметку «Взрыв в котельной». – Мне не жалко, пускай дерут, но не так борзо! Заплати и печатай спокойно. Пять газет, по червончику с носа, итого полташечка на черный вторник. Согласен?

– А то! Чего за материал?

– Про Генку Бетона, беспределыцика нашего.

– Дай-ка…

Как специалист по беспределу, Артем не мог пропустить мимо ушей любимое слово. В последнее время он не всегда успевал следить за текущей хроникой, полностью отдавшись работе над «Мафией Новоблудска». Издатели торопили, они уже прилично потратились на раскрутку будущего книжного шлягера. Артем нервничал, бестселлер получался не очень толстый, а издатели платили за объем. Материала катастрофически не хватало, автор решил нафаршировать книгу фотографиями, которых, однако, тоже не хватало. С фотографиями выручил знакомый фотограф. Под глубоким секретом он сварганил десяток постановочных снимков, запечатлевших сцены бандитской жизни. На одном из них подонок в бордовом пиджаке живьем закапывал в могилу связанного бизнесмена. Бизнесмен кричал, широко разинув рот. Роль жертвы пришлось играть Карасеву, ибо никто из нанятых натурщиков в могилу лечь не согласился по причинам суеверия. Артем не боялся быть опознанным, в объектив попал только кричащий рот. Пояснительная надпись утверждала, что снимок сделан скрытой камерой и является эксклюзивным. Равно как и все остальные.

И все-таки издание не дотягивало до нужных габаритов, Артем лихорадочно искал новых героев для своих страниц. Маньяков, извращенцев и прочих уродов-сатанистов он решил пока не задействовать, в надежде, что посвятит им отдельный сборник «Новоблудск сексуально-маньячный». Оставалось две недели до срока сдачи рукописи, потом издатели начнут резать ставки.

К Максу Карасев заскочил в надежде выклянчить парочку-другую свежих историй, чтобы, причесав их на свой пробор, сунуть в любимое детище. Макс, к слову, не очень-то охотно делился с Карасевым, считая того выскочкой, халявщиком и фигурой дутой. Подумаешь, в задницу из пистолета попали… На жопе царапина, а крику на всю страну…

– Бетон? – Артема вопросительно прищурил глаз, просматривая заметку. – Что за пряник?

– Здрассте… – Кутузкин решил зацепить конкурента по криминальному перу за живое, – ты в каком городе живешь? Таких людей в лицо знать надо.

– Я знаю, конечно, – небрежно ответил Артем, бросая на стол «Трудовой Новоблудск», – не все, разумеется, но знаю.

– Говорят, он не наш, не местный. С весны здесь сшивается. Помнишь, в мае из Блуды двух покойничков рыбачки выудили? В цементных ботинках. Вроде его ребят работа.

Покойников из Блуды рыбачки действительно вытащили. По поводу остального Кутузкин умышленно заблуждался, дабы вызвать у собеседника нездоровую зависть к его осведомленности. Артем, впрочем, не выказал удивления.

– Да, я в курсе… Те двое его людей на пять тонн развели, сами виноваты. А про взрыв тебе в ментуре слили?

– Щас! Дождешься от них… Есть у меня человечек, к Гене вхожий. Только, старина, это сугубо между…

Макс обернулся на кабинетное окно и, не узрев прилипшего к стеклу вражеского уха, продолжил:

– Между нами.

– Да какие вопросы! – развел руками Артем. – Сам умирай, а источника прикрывай.

– Я тебя могу свести, если хочешь, конечно. Пообщаетесь с глазу на глаз, глядишь, что-нибудь и подскажет. Но сразу предупреждаю – не для записи. В смысле не для статьи.

– Ну, о чем базар?! – твердо заверил Карасев.

– И второе. Источник головой рискует, а поэтому…

Макс лукаво улыбнулся: Ничего страшного не произойдет, если он снимет пару сотенок с этого расфуфыренного павлина. За все надо платить. Лучше деньгами. Главное, не передозировать.

– Что? – насторожился Артем.

– Поэтому захочет материальной страховки.

– Сколько?

– Откуда я знаю? Но в сотни две уложишься. Не так, в принципе, и много.

– Фотки сможет достать?

– Легко. Бетон в семейном кругу, представляешь? Где ты еще такое найдешь?

Артем задумался, взвешивая в голове «за» и «против». Двух сотен было жалко, но, с другой стороны, если он получит информацию, то уложится в срок с книгой и потерю компенсирует. К тому же материал о Бетоне, несомненно, обогатит «Мафию», никто не упрекнет автора в незнании темы. А по поводу «разговора без записи», так это чепуха. Без записи ты с любимой общайся, а не с журналистом. Короче, все ясно.

– Без проблем. Забивай стрелу на завтра, я подъеду.

– 0'кей, я брякну тебе вечерком.

– Про фотки не забудь у человека спросить.

– Конечно.

Артем, сославшись на заботы, исчез, увлекая за собой шлейф «Дульче Габбаны» (НЕ РЕКЛАМА!) и более сложный аромат несвежих носков. Второе было явно ощутимей, поэтому Макс распахнул окно и покинул рабочее место, решив отсидеться у Глоткина до восстановления атмосферы.

Роль осведомителя сыграет тесть, лишняя сотня ему не помешает. С фантазией у него порядок, врать умеет без стеснения в карих глазах и красноты на впалых щеках. Полную лажу гнать, конечно, не стоит, придется встретиться с Тихомировым и про этого Бетона что-нибудь разнюхать. Он говорил, что много знает. С фотографиями сложнее, левак не прокатит. Хорошо б у Тихомирова были.

ГЛАВА 2

Старший оперуполномоченный по борьбе с организованной преступностью Иван Лакшин склонился над чистым листом, собираясь написать очередное агентурное сообщение. Автоматически рука вывела шаблонное «источник в условиях сугубой секретности сообщает…», после чего зависла над бумагой, ибо на этом информация заканчивалась. Сыщик по привычке оглядел углы кабинета и, ничего достойного там не обнаружив, сердито бросил ручку на стол. «Кто, ну кто придумал эту чернильную ерунду?!» Задачка на устный счет – на связи состоит десять агентов, от каждого положено родить две бумаги в месяц, итого дважды десять – двадцать бумаг. И не просто бумаг, а наполненных особо ценной оперативной информацией о тех, кто мешает нам жить! О жуликах, бандитах, убийцах или, на худой конец, бытовых хулиганах. Наиболее интересные сведения из жизни названных товарищей заносятся в секретный файл милицейского информационного центра. Опять-таки не абы для чего, а для дела. Захотел ты узнать про злодея Яшку Шустрого, заполнил секретный запросик и получил из секретного файла секретный ответик, с помощью которого Яшку и накрыл! Охватим агентурной сетью все взрослое население страны! Нанесем преступности ответный удар! Но… Все горе в том, что теория с практикой, как это ни грустно, расходятся, особенно когда теорией занимаются те, кто и близко не знаком с практикой… И не получается два раза в месяц… Ибо источник, он тоже человек, сегодня пашет, а завтра пляшет. А ты ему обратно – обязан два раза в месяц! Почему? Потому что! Обязан! Да ну вас к черту! Ничего я вам не обязан!

К слову сказать, согласно той же теории, встречаться со своей агентурной сетью и получать ценную информацию полагалось не где придется, а в специально отведенном месте, называемом таинственным словом «конспиративная квартира»,

Или просто «кукушка». Таковая действительно имелась в доме на соседней улице – обычная однокомнатка на втором этаже. И все вроде бы нормально, кабы опять не вмешательство ее величества – жизни. Ну какой, скажите, дурак будет использовать свободную, государственную, бесплатную жилую площадь для встреч с какой-то там сетью, а любимых женщин водить к себе домой или в кабинет, вздрагивая от каждого шороха? Боясь нарваться на соседку, начальника, тещу или, не дай Бог, жену? Не надо нам такого сексуального удовлетворения. А конспиративная квартира на то и конспиративная, что если тебя кто и застукает, то всегда можно сослаться на рабочие вопросы. «Разработка у меня. Прошу не отвлекать». Впрочем, засветка практически исключалась, хотя ключи от «кукушечки» имелись у многих. Механизм встреч был давно отлажен и конфузов не допускал. Интерьер квартиры состоял всего из двух предметов – колченогой тахты и картины Айвазовского «Девятый вал» в виде картонной репродукции. Во время встречи с источником картина ставилась на окно, и заинтересованные лица сразу видели, что тахта занята. Работа с сетью велась в райуправлении активно, Лакшин, проходя мимо секретного окна, ни разу не видел его пустым. А однажды его посетила шальная мысль, что график встреч с агентурой, составляемый начальником ежемесячно, придуман вовсе не случайно…

Ваня, у которого на связи стояло целых восемь источников (любовницы не в счет!), особенно болезненно переживал за свою сеть. Из этой великолепной восьмерки четверо были, как бы помягче сказать, вымышленными, двое в настоящий момент сидели, один окончательно спился, а последний вообще умер год назад. Тогда Ваня не успел скинуть дело в архив, и сейчас, чтобы не получить справедливый нагоняй, продолжал поддерживать с источником «связь». Собственно, о том, что агент преставился, Иван узнал случайно, встретившись на базаре с женой покойного и передав ему привет.

Таким образом, агентурная сеть сыщика Лакшина существовала исключительно на бумаге, что не избавляло его от чернильной пытки два раза в месяц. Фантазией старшего оперуполномоченного, увы, природа-мама наделила чуть лучше, чем дятла, и рассчитывать на собственные силы по этой причине он не мог. Но на любую хитрую директиву есть ум с резьбой. В критические дни Ваня шел к киоску, покупал пару-тройку газет, находил в них криминальную хронику и принимался за работу. Дело спорилось, благо ничего не приходилось выдумывать, а лишь обрабатывать прочитанное. Затем он шел в информационный центр, располагавшийся этажом ниже, и перегонял полученные сведения в секретный файл. Теперь оставалось лишь получить квартальную премию за работу с агентурным аппаратом и потратить ее с максимальной пользой.

Ваня швырнул ручку и выдвинул верхний ящик стола, где лежал номер «Новоблудского вестника». Номер был старым, но это Лакшина не смутило, старая информация бумагу не испортит. Прочитав криминальную страничку, он отложил газету и снова взялся за перо. Через пятнадцать минут первое агентурное сообщение увидело свет.

«Источник „Фикус» в условиях сугубой секретности сообщает, что, по проверенным данным, в городе появилась преступная группировка, возглавляемая неким Геннадием по кличке „Бетон».

Группировка хорошо оснащена, организована и законспирирована. Сам Бетон, по сведениям источника, отличается жестоким характером, граничащим с беспределом. Не исключено, что именно он совершил взрыв котельной общежития завода железобетонных изделий. Источник полагает, что начался передел топливного рынка и Бетон запугивает конкурентов. Возможно, в ближайшем будущем его группировка совершит еще ряд аналогичных преступлений».

Сообщения писались в четкой, давно установленной форме, не допускавшей литературщины. Это не Макс Горький, это жизнь. Вторая «сообщенка» была аналогичной по смыслу, но иной по содержанию. Ваня старался дублировать информацию, это придавало ей необходимую достоверность.

«Источник „Кактус» в условиях сугубой секретности сообщает, что на днях встретил своего случайного знакомого мужчину по имени Паша, который хвастался, что является бригадиром в команде преступного авторитета Гены Бетона. Гена хочет подобрать под себя топливный бизнес, для чего собирается провести несколько устрашающих акций. Одну он уже совершил – взорвал котельную в одном из районов города. Паша считает, что их команда самая крутая в городе, а Гена Бетон – ставленник столичных криминальных кругов или спецслужб».

Больше информации, представляющей оперативный интерес, в газете не обнаружилось, поэтому Ваня решил прерваться, сходить отобедать и купить по пути свежий «Вестник». Оберегая государственную тайну, Лакшин аккуратно сложил бумаги в специальную папочку с золотым тиснением «СОВ. СЕКРЕТНО», убрал ее в верхний ящик стола, накрыв сверху «Ново-блудским вестником». Сегодня Ваня заказал на обед утку, томленную в печи, с яблоками и черносливом, поэтому торопился к назначенному сроку.

– Я перекусить, буду через час, – предупредил Иван сидящего за соседним столом напарника. Тот проснулся и согласно кивнул.

Как только старший оперуполномоченный свернул за угол, напарник осторожно открыл его стол и извлек папочку с золотым тиснением. Напарник не был предателем или засланным в милицейскую среду бандитом, просто два раза в месяц перед ним возникали те же проблемы, что и перед Лакшиным. К тому же он пришел на службу в органы совсем недавно, оперативной обстановкой владел плохо, точнее совсем не владел, но овладеть стремился в кратчайшие сроки. Способ, выбранный им для этого, отличался простотой и доступностью. Не можешь сам, передери у товарища.

Через минуту папочка вернулась на прежнее место, а напарник со скоростью армейского писаря строчил секретное донесение. Закончив, он подул на чернила и помчался к начальнику регистрировать бумагу. Получив визу, напарник гордо спустился в информационный центр и занес ценную информацию о Гене Бетоне в городской милицейский «Х-файл».

– Это он? – Максим Кутузкин, сдвинув на нос солнцезащитные очки, взглянул на фотографию незатемненным взором.

– Да, – опасливо оглянувшись по сторонам, ответил Шурик.

– Не похож он на отмороженного.

– Внешность обманчива. Вспомни Чикатило. С виду одуванчик Божий, а народ что капусту шинковал.

– Это точно Бетон?

– Странный ты, Макс. Нет, это Филипп Киркоров. Он, по-твоему, на каждой фотке автограф должен ставить? Или печать? Кстати, сниматься Бетон не любит, эта картинка уникальная, почти единственная.

Кутузкин понимающе кивнул головой и еще раз поднес фотографию к близоруким глазам.

– Он здесь не свежий, года три назад, – пояснил Шурик, – сейчас, может, и изменился чуток.

– Где взял?

– Случайно. Ко мне дружбан армейский как-то закатывал, Серега Иванов. Фотки показывал. Он с Бетоном дружбу водил, много про него трепался. Мы за встречу ночку посидели, а утром, когда Серега откатил, я картинку под столом нашел. Завалилась. Только, Макс, это между нами…

– Естественно, – Макс положил фотографию на столик изображением вниз.

– Просто мне лишних проблем не надо, и так хватает. Рассказать я тебе про Бетона расскажу, это не жалко, а картинку могут просчитать. Бетон же долго разбираться не будет, ему человека замесить, что мне в Блуду с высокого обрыва пописать.

– Я все понял… Сколько хочешь за фотку?

– Тебе, как своему, отдам почти даром. Две соточки. Старик, пойми правильно, я рискую…

Макс прикинул, что с Карасева он снимет как минимум полтонны, и полез в карман.

– У меня с собой сто пятьдесят, полтинник отдам с получки.

– Так вам же ее не платят. Горлов жаловался.

– Ему не платят, потому что она ему не нужна. Мне платят.

Кутузкин убрал бумажник и крикнул халдею:

– Старичок, еще бутылочку сделай. Темного.

Затем раскрыл блокнот и щелкнул авторучкой.

– Давай, выкладывай. Блин, музыка мешает…

Алик Камаев позвонил в дверь условным кодом – семь раз, после чего она тут же открылась. Хозяин посторонился, пропуская эстонца в квартиру.

– Вон туда, – махнул он в сторону темного коридора.

Камаев прошел в указанном направлении и оказался в уютной гостиной, дальний угол которой занимал сверкающий белизной рояль. Рояль был хорош, особенно Алика удивили ножки-русалки, сделанные, судя по всему, из слоновой кости. На крышке небрежно валялись ноты и пистолет в наплечной кобуре.

– Дочка занимается, – пояснил хозяин, улыбнувшись, – иногда я балуюсь.

Камаев не понял, к чему относилась реплика, то ли к роялю, то ли к пистолету, но уточнять не стал. Хозяин подошел к роялю и сыграл фрагмент Лунной сонаты.

– А «Мурку» можешь? – по инерции спросил опешивший Алик.

– В другой раз. Давай к делу. Пить будешь?

– Я не пью.

– Ну, нет так нет, – хозяин бережно опустил крышку рояля, убрал пистолет в стол и присел на диван. Алик опустился в кожаное кресло напротив.

– Значит, так, – человек взял со стола несколько листочков, – Бетон у нас засвечен. В закрытой оперативной базе. Проникнуть в нее достаточно сложно, но мне распечатку сделали за два часа.

Черный прапор удовлетворенно кивнул. Хозяин протянул ему верхний листок.

– Вот, читай.

Эстонец принялся за работу, но вдруг резко поднял ошарашенные глаза, словно документ с грифом «Сов. секретно» рассказывал о тонкостях орального секса.

– Что это за херотень зеленая? Фикус, кактус, кипарис?

– Псевдонимы, – абсолютно серьезно ответил хозяин, – Бетон проходил по сообщениям сразу нескольких источников, поэтому информации можно доверять.

Алик принял позу задумчивого врубелевского демона и продолжил чтение. Через минуту он яростно скомкал листок и прошипел:

– Я так и думал, что это московская братва! Суки позорные! Ведь год назад все с ними решили. Что ваше, что наше. Нет, блин, опять на чужой кусок свое поганое хайло разевают! Отморозка этого контуженого прислали! И все по-тихому норовят! Нет чтобы по-людски, стрелу забить, перетереть, если непонятки какие. На худой конец, просто предъяву сделать!

– Москва, – понимающе вздохнул хозяин, – Они сначала мочат, потом разговаривают.

– Это все? – эстонец швырнул смятый листок на журнальный столик из натурального малахита.

– Наверняка нет. Я же делал запрос только по кличке. Нужна хотя бы фамилия. Похоже, он появился в городе недавно, иначе в базе было бы больше данных. К тому же, если честно, в нашу базу попадают крупицы, остальное на ум идет. Башка – самая надежная база.

– А сам-то слышал про него?

– Разумеется. Может, кофе? У меня хороший, натуральный, прямо из Уругвая.

– Давай. Я покурю здесь?

– Конечно.

Хозяин скрылся на кухне. Тайм-аут на кофе он взял умышленно, дабы собраться с мыслями. Про Бетона он впервые услышал сегодня утром, от самого Алика Камаева, попросившего навести справки о Гене по милицейской линии. Забраться в «Х-файл» было делом пяти минут, поговорить же с народом не удалось, весь рабочий день ушел на итоговые совещания. А с трибуны не спросишь: «Товарищи офицеры, никто про Бетона не слыхал»? Но ответить сейчас отрицательно Камаеву он не мог, годами поднимаемый рейтинг обвалится тут же, на месте. «Мы знаем все, мы профессионалы, мы дорогого стоим». Фантазия, развитая на итоговых совещаниях, не подкачает. Главное, обставиться с фамилией этого Гены. А то как-то глупо – мы про него знаем все, кроме фамилии.

Кофеварка заурчала, хозяин выключил агрегат, поставил на поднос кухонный инвентарь и вернулся в комнату.

– Прошу… Так на чем мы остановились? Ах Да, Бетон. Фигура, сразу скажу, интересная. Начну с фамилии, вернее фамилий. Он их тусует, как шулер колоду. Есть у нас одна версия, ведь сменить фамилию не так-то просто…

– Что за версия?

Хозяин поставил чашечку и заговорщически, с тревогой в голосе, ответил:

– Возможно, за Бетоном стоят московские спецслужбы… Понимаешь?

– Не совсем.

– Человек глубокого внедрения… – Куда – внедрения? – Не задавай идиотских вопросов. Генерал контрразведки или гэбэ не может приехать к тому же Кренделю и гнуть пальцы. – Почему не может? Приезжали…

– Это дураки приезжали, которые сейчас либо в Лефортово вшей кормят, либо на кладбище гноятся. Умные не приезжают. Умные находят такого вот Бетона, который будет пальцы гнуть, бомбы бросать и прочее, а товарищи из кабинетов останутся чистыми, как моча Жириновского!

– При чем здесь моча Жириновского? – в очередной раз удивился Камаев.

– Политикой надо интересоваться. Жириновский заявил, что у него моча, как слеза младенца. Но речь не о нем… Господа из центра задают направление и организуют прикрытие… У нас ведь даже фотографии Бетона нет. Все про него слышали, но никто не видел! Чудеса!

Алик отхлебнул кофе, в котором без труда узнал продукцию малого предприятия «Буза», подконтрольного Кренделю, и недоверчиво покачал головой.

– Я сомневаюсь, что Новоблудск мог заинтересовать московских «сюртуков»*, чего им тут ловить?

* Сюртук (блатн.) – сотрудник спецслужб.

– Но ты сам говорил, что воров заинтересовал. Через Новоблудск проходит нефтепровод, это уже немаловажно. Когда на столе пусто, голодные переходят к объедкам. А на столе уже давно пусто… Ты помнишь, кстати, историю с заместителем прокурора города? В начале года?

– Который с окошка упал?

– Да, с окошка… По слухам, перед смертью он сильно интересовался Бетоном и собирался дать санкцию на арест нескольких человек из его команды. Но не успел.

Хозяин слегка плутовал. Заместитель городского прокурора действительно выпал из окошка, но не по чьей-то злой воле, а по собственному пьяному раздолбайству. Решил понтонуться перед любовницей и выпить шампанского, стоя на карнизе. Выпил. Первой с десятого этажа приземлилась бутылка, секундой позже каскадер. Пресс-служба прокуратуры подлинные обстоятельства смерти, естественно, сокрыла, представив случившееся как покушение, связанное со служебной деятельностью покойного. Так почему бы сейчас не использовать сложившуюся ситуацию? Покойнику, по большому счету, все равно.

– Из его квартиры пропали документы, телефон стоял на прослушке. Это почерк спецслужб. Обычные бандиты никогда бы не стали инсценировать несчастный случай. Им проще тачку заминировать.

– Что еще говорят?

– Бетон хоть и беспределыцик, но с башней дружит. Крайне осторожен, не исключено, что прошел подготовку в закрытых подразделениях разведки. Дисциплина в его бригаде железная, за ослушание или прокол мгновенная смерть. Постоянные тренировки, как он называет – командно-штабные учения. Представь, приезжает Бетон в какое-нибудь место с секундомером в Руках и звонит своему заму: «Тревога, ситуация номер два». Это означает – прибыть на стрелку. Или разборку. Потом включает секундомер. Кто не уложился в норматив, тонна баксов штрафа. Нет денег, руби палец. Мы нашли по весне несколько трупов с простреленными затылками и отрезанными мизинцами. Есть данные, что это его люди…

Вообще-то людей с простреленными затылками находили в городе регулярно и не только по весне, но… Какая разница?!

– И заметь, – продолжал блистать эрудицией хозяин, – братва обычно с ларьков начинает или с барыг мелких, постепенно, так сказать. А этот сразу на топливо замахнулся. Да без надежного прикрытия он бы и велосипед не заминировал!

– Возможно, – задумчиво произнес Алик. Теперь история с заказной статьей смотрелась несколько в ином свете. Московские «сюртуки» в погонах легко могли дать команду «сюртукам» Новоблудским, чтобы последние набросились на Кренделя.

Он одним глотком осушил чашку и поднялся.

– Хорошо, благодарю за кофе. Хозяин проводил гостя, на пороге отечески похлопал Алика по плечу и улыбнулся:

– Береги себя, время неспокойное. Алексею Максимовичу мой нижайший поклон.

– Передам, – озлобленно буркнул Камаев. Он быстро сбежал по ступенькам, обогнул дом, перешел улицу и сел в ожидавший его темно-бордовый «опель». (НЕ РЕКЛАМА!)

– Кто пил?! – принюхавшись к салонному воздуху, резко спросил эстонец у распластавшихся на заднем сиденье Ирокеза и Челюсти.

– Никто! Век воли не видать! Мы только «Спрайт» трескаем! – Ирокез продемонстрировал темно-зеленую бутылку. – Мнительный ты стал, Алик, как дядька Борман.

– Почему виски шмонит? «Джони Вокером»?

– Не знаю. Гаишник жало в салон совал, надышал. Ну, чего там по этому Бетону?

Камаев обернулся к своим «воробушкам» и прорычал:

– Идиоты! Совсем очленели? На хера ломать руки, если человек раскололся! Отрихтовали б да отпустили! А теперь, умники, молите Бога, чтоб вам бритые затылки не проломили!

– Кто?! Этот обрубок, что ли?!

– Нам сейчас только войны не хватало! Вам, козлам, что, плохо живется? Давно у пацанов на кладбище не были? Так вот, сходите, навестите. Заодно местечко присмотрите. И конный бюст отлить не забудьте! Я теперь за ваши пустые чайники фальшивого рубля не дам!

Он запустил двигатель и, резко крутанув руль, выскочил на дорогу.

ГЛАВА 3

– Будьте добры, «Мир беспредела», – Маша протянула в окошечко газетного киоска купюру, получив взамен свежий номер журнала. Она не принадлежала к числу поклонниц бульварного чтива, предпочитая тратить свою маленькую зарплату на более нужные вещи, тем более что журнал стоил совсем не дешево. И сегодня она прошла бы мимо киоска, если бы не… Приключение на чердаке, едва не закончившееся плачевно, тем не менее встряхнуло, добавило адреналина в кровь. Таких «ярких» впечатлений Маша не испытывала ни разу в жизни. В детстве она часто представляла себя принцессой, попавшей в плен к чудовищу или демону. Но всегда появлялся отважный рыцарь и спасал ее. Шурик не очень походил на рыцаря, но на чердаке он держался достойно, даже вися вверх ногами. В Маше неожиданно проснулся спящий дух легкого авантюризма, который, наверное, есть в каждом. «Не влезай, убьет!» Не полезу. Но хоть прикоснусь. Хоть посмотрю. Хоть в журнальчике. Конечно, Маша жила не в собственном идеальном мире, каждый день слышала про бандитов, но в тесный контакт с представителями этой славной профессии пока не входила. Бог миловал. Был, правда, однажды контакт опосредованный, ее напрямую не задевший. В больницу привезли господина с пулей в животе. Операция длилась часов двенадцать и завершилась благополучно. Но утром в реанимацию заглянул другой господин, спокойно подошел к раненому и добил его двумя выстрелами в голову. Потом весь медперсонал вызывали в милицию и выпытывали приметы стрелка, но их никто не запомнил, потому что стрелок носил на голове капроновый чулок.

Обложку «Мира беспредела» украшал оголенный по пояс мускулистый юноша, разрывающий другому юноше рот, словно Самсон пасть льву. Юноша с разорванным ртом стоял на коленях, заливая богатый интерьер фонтаном алой крови. Процесс явно не доставлял ему удовольствия, судя по страдальческому взгляду и судорожно сжатьм кулакам. Товарищу сверху, наоборот, процедура нравилась, он задористо улыбался, обнажая стройный ряд белоснежных зубов. На ремне висел здоровенный пистолет, из заднего кармана брюк выглядывала резная рукоятка ножа. Несмотря на внушительный арсенал, юноша предпочитал работать вручную. Броская надпись под картинкой: «КРОВАВЫЙ ПУТЬ ГЕНЫ БЕТОНА». И более мелким шрифтом внизу: «Новоблудск на пороге новой криминальной войны».

Маша вздрогнула. Не от веселой картинки, конечно. Бетон… Там, на чердаке Саша сказал этим чудовищам, будто статью заказал Бетон. Да-да, Гена Бетон. Значит, он обманул ее, заверяя после, что никакого Бетона не существует, что он выдумал его, лишь бы от них отстали! Боже мой, неужели он действительно связан с бандитами?

Маша сунула журнал в сумку, решив прочитать статью в автобусе. Сейчас она ехала в больницу, но не на дежурство, а за рекомендацией в институт. Накануне она поговорила с Юрием Федоровичем, главврачом. Тот пообещал, что никаких проблем не будет, и велел приехать завтра к одиннадцати утра. Хорошая рекомендация нужна была Маше обязательно, без нее делать в Питере нечего.

Прочесть статью в переполненном автобусе не удалось – Маша едва смогла втиснуться в переднюю дверь. Когда она выскочила возле больницы, часы показывали без пяти одиннадцать.

Юрий Федорович находился у себя. Это был грузный муж лет сорока, страдающий повышенной потливостью и одышкой в силу чрезмерного курения. Он носил тяжелые минусовые очки, отчего его блуждающие глазки терялись на необъятных просторах лица. Маше он почему-то напоминал сваренную луковицу. Ее сменщица-подружка Ленка, девушка без комплексов, утверждала, что скорее он похож на жирную жабу в очках.

– Можно, Юрий Федорович? – Маша заглянула в кабинет.

– Заходи, – в голосе заведующего больницей чувствовалось недовольство, – садись. Ты представляешь, нам опять урезают бюджет! Совсем рехнулись! У нас из лекарств остались только градусники! Из них половину мы из дома принесли! Давление человеку померить нечем! А жрать что больные должны? Суп из рыбьей чешуи?! Больница, мать его… Название.

Юрий Федорович достал последнюю сигарету, скомкал пустую пачку, метнул ее в мусорное ведро, но промахнулся.

– Что у тебя, напомни?

– Рекомендация. В институт.

– Ах, да. Сколько ты у нас?

– Полгода.

– Маловато, конечно. Годик хотя бы… Эх, Машенька, куда ж ты лезешь? Неужели не видишь, что творится.

Юрий Федорович исподволь оценил Машины колготки. Настроение его в связи с этим заметно улучшилось.

– Я с детства хотела стать врачом, – растерявшись, Маша ограничилась банальной фразой.

– В Питер собираешься?

– Да, там у меня отец, поможет.

– А здесь с кем живешь?

– Вдвоем с матерью.

– А замуж?.. – лукаво улыбнулся главврач.

– Не думала пока. Успею еще.

– И правильно. С этим торопиться некуда. Я вот тоже не женат. Ничего, вполне обхожусь.

Юрий Федорович улыбнулся еще лукавее, отчего его двойной подбородок превратился в тройной. Маша не была так категорична в суждениях, как Ленка, но в подсознании отметила, что шеф действительно похож на жабу. За полгода она почти не общалась с ним напрямую, а на всякие гадкие слухи о главвраче не обращала внимания, слухи для того и выдумываются, чтобы из белого сделать черное.

– Да, заболтались однако, – Юрий Федорович спохватился, затушил окурок и пронзил Машу придирчивым взглядом, от которого Маше захотелось прикрыться сумочкой, – рекомендация, значит? Я, к сожалению, не успел поговорить с Маргаритой Сергеевной…

– Она сегодня работает, пожалуйста, можно ее позвать.

Маргарита Сергеевна была заведующим отделения, Маша трудилась под ее непосредственным началом.

– Конечно, позвать можно, но… Все-таки полгода слишком маленький срок. Мы привыкли абы как, по шаблону. А потом ко мне приходит молодой специалист, который клизму поставить не может, не говоря уже, чтоб элементарный аппендикс удалить. Понимаешь? Я тебе так скажу – хочешь стать хорошим врачом, годик-другой «утки» потаскай и банки поставь. Я сам так начинал. Два года санитария, прежде чем в институт сунуться. И нисколько об этом сейчас не жалею. Такая практика только на пользу. Согласна?

Маша растерялась. В ее жизненные планы совершенно не входило терять еще один год впустую, но спорить с Юрием Федоровичем тоже не хотелось, рекомендация напрямую зависела от него.

– Наверное, – чуть слышно ответила она.

– – Ну и отлично! Куда тебе торопиться? Поработай, руку, так сказать, набей. А на будущий год спокойно поступишь. Договорились?

– Юрий Федорович, я уже отправила заявление, – попыталась возразить Маша, – ходила на курсы. Какой смысл терять целый год?

– Заявление – это чепуха, курсы даром тоже не пропадут. А год ты не потеряешь. Поверь, я тебе только добра желаю. Ты мне еще спасибо скажешь.

– Пожалуйста, дайте рекомендацию, я вас очень прошу.

Юрий Федорович насупился и тяжело выдохнул:

– Н-да… Хорошо. Дам. Но…

Он вылез из-за стола и подсел к Маше. Кислый пивной выхлоп, сопровождающий его персону, не смогла бы заглушить самая мощная жевательная резинка, даже с голубыми кристаллами «Про зет». Халат едва сходился на выпирающем животе, и казалось, что пуговицы вот-вот лопнут и разлетятся по углам. Юрий Федорович положил руку на спинку Машиного стула и, нагнувшись к ее уху, прошептал:

– Ты понимаешь, я человек одинокий, в чем-то даже несчастный. Ты вот во мне начальника видишь, не больше… А любой начальник прежде всего человек, он душу имеет. Ты спасибо скажешь и забудешь, а мне знаешь как обидно?

– Вам нужны деньги, Юрий Федорович? – Маша, кажется, уловила направление мыслей шефа.

– Деньги мне не нужны, – он буравил Машу своими маленькими глазками, – может, мы проведем вечерок-другой вместе? К примеру, у меня дома. Тебе понравится. Там и рекомендацию напишем. Самую лучшую.

Машу чуть не вытошнило. Она поднялась со стула. Юрий Федорович продолжал мило улыбаться, словно эдакий игривый гномик, подсматривающий за Белоснежкой, принимающей душ.

– Хозяин – барин, Машенька. Но ничего не бывает просто так. Разве я не прав? Ты хочешь учиться, я хочу… Не делай такие глазки. Все останется сугубо… Не хочешь в квартире, можно отдохнуть в сауне. У меня есть отличная сауна на примете. Люкс, пальчики оближешь.

Юрий Федорович прихватил толстыми волосатыми пальцами Машину ладонь.

– Спасибо, я не переношу жару, – Маша брезгливо отдернула руку. «Мир беспредела» выпал из сумки на пол. – И я не люблю ходить в гости к незнакомым людям!

Едва сдерживая себя от нахлынувшей ярости, она шагнула к дверям.

– И напрасно, – не вставая с места, сухо ответил главврач.

В коридоре Маша столкнулась с Ленкой.

– Ты чего сегодня здесь?

– За рекомендацией приезжала для института, – Маша чуть не рыдала.

– К жабе, что ли?

– Да.

– Дал?

– В гости зовет… Мерзавец похотливый.

– А-а-а, – без удивления в голосе усмехнулась Ленка, – он всех зовет, только повод дай. Озабоченный.

– Мне от этого не легче.

– Ты что, плачешь? Господи, нашла из-за чего убиваться. Прокатись, трахнись, делов-то. Как маленькая. Потерпишь пять минут. Резинку только купи, чтоб не залететь.

– Лен, ты серьезно?

– Странная ты какая-то, Машка. Нынче даром только помереть можно. И то еще… Тебе нужна бумажка или нет?

– Я что, проститутка, по-твоему?

– Почему? Ты не путай сардельку с пальцем. Не ты ж ему предложила? Так что не терзайся. Ну, есть еще вариант. Можно братву на него наслать. У тебя есть бандюги знакомые?

– Нет у меня никаких бандюгов, – она присела на подоконник.

– Зря. Бандюгов надо иметь знакомых, без них сейчас никуда. Время такое. Я могу с одним поговорить, если хочешь. Когда тебе рекомендация эта нужна?

– Не позже чем через полтора месяца. Но лучше раньше.

– Времени – вагон. Ну что, поговорить с пацаном? Он жабе конец оторвет и отсосать заставит, если жаба бумажку тебе не нарисует.

– Спасибо, Лен. Обойдусь.

– Зря… Жаба видит, что за тебя вступиться некому, вот и борзеет. Я его хорошо знаю. Хрена с два он тебе мандат выдаст, пока своего не получит. Так что либо давай, либо сопли глотай…

За потерянным журналом Маша возвращаться не стала.

***

Он открыл глаза.

Словно и не открывал. Черная пустота. Сплошная тьма без единого просвета. И кромешная, оглушающая тишина, какая бывает в запаянном цинковом гробу, опущенном в землю на трехметровую глубину. Или в каюте затонувшего корабля.

Еще была боль. Раскиданная по всему телу. Тупая и вязкая. Он не мог понять, где ее источник… Но боль – это хорошо. Значит, он жив.

…Первую собаку он ударил точно в голову, клинок лопаты вонзился в череп промеж коротких, подрезанных ушей. Собака устояла и, чуть присев, попятилась назад, издавая предсмертный, захлебывающийся вой. Кровь из раны брызнула с напором воды, прорвавшей старую батарею парового отопления. Он смахнул горячие брызги с лица и рванул лопату на себя, но, увы, она намертво засела в голове девяностокилограммового чудища, которое уже билось в предсмертной агонии. Древко, мокрое от крови, выскользнуло из рук, он остался безоружным перед вторым псом, еще более страшным и обезумевшим… Он и сам уже ничего не соображал, ярость помутила рассудок, превратив человека в бешеного зверя. Но, даже находясь в этом состоянии, он понимал, что без оружия ему ничего не светит. Надо вернуть лопату. Вернуть любой ценой… Он сорвал с себя старенький свитер и отшвырнул его в кусты. Это отвлекло пса на долю секунды. Прыжок… Он схватил лопату и, раскачав, вырвал из мохнатой головы уже сдохшего зверя. Второй пес оказался проворнее и хитрее. Не бросился к горлу жертвы, а, коротко разбежавшись, прыгнул и впился в ногу.

Слепящая боль пронзила бедро, человечья кровь смешалась с собачьей… Если у животного гепатит или бешенство, сливай воду, прививку здесь сделать негде… Он понял, что проиграл. Пес не разомкнет челюсти даже мертвым. Со стороны леса раздались выстрелы. В сотне метров от поля боя или немного дальше. Как обидно, что он не сумел… Не сумел… Господи, помоги умереть без мучений. Не-е-е-е-т!!!..

Резкий взмах, рубящий удар остро отточенного клинка. Удар всей его жизни, всего его духа… С криком несчастного, летящего в пропасть… Хрясъ!!!

Падая, он напоролся на острый пенек, торчащий из земли, но даже не почувствовал этого… На бедре, словно гигантский нарост на стволе березы, висела черная собачья голова. Туша зверя билась в конвульсиях, поливая траву пульсирующей, дымящейся кровью. Неожиданная удача придала сил. Он вскочил на ноги, хромая, бросился к реке, сжимая зубы при каждом очередном шаге. Пес, даже мертвый, служил своему хозяину, до конца выполняя долг – челюсти, словно тиски, сжимали плоть…

Бежать было недалеко. Прежде чем зайти в воду, он попробовал оторвать собачью голову. Бесполезно… Раздался еще один выстрел, пуля раскидала камушки в метре от ног. Он воткнул лопату за ремень и, присев, нырнул в набежавшую волну. Холодная вода чуть взбодрила его и притупила боль. До противоположного спасительного берега сотня метров, не больше, река в этом месте чуть сужалась. Он надеялся осилить расстояние минут за десять. Но, увы, не принял в расчет висящую на бедре собачью голову, большую потерю крови, страшную усталость и быстрое течение реки. Силы покидали его со скоростью таяния льда, помещенного в раскаленную духовку, а берег словно замер на фотографии. Он уже не чувствовал ног, едва поднимал тяжелые руки, хватал жадным ртом воздух, перемешанный с вонючей речной водой. Над ним чернело звездное небо, и ему вдруг показалось, что он приближается к звездам. От этого стало удивительно спокойно, даже легко, как бывает после неистовой ночи любви. Он закрыл глаза и прекратил сопротивление, отдавая свое израненное тело в объятия шумящей реки…

В тот самый миг, когда последние осколки сознания покидали его, ступни коснулись илистого дна… Больше он не помнил ничего.

Сейчас ему было тепло. Он попробовал поднять руку, это удалось, хотя и с трудом. Рука тут же упала, словно налитая свинцом…

Где-то сзади, за головой он различил шорох, оттуда же заструился слабый, мерцающий свет, скорей всего свечи. Внезапно холодная сталь разжала ему зубы, и рот наполнился чем-то вязким и кислым. Йогурт. Да, точно – йогурт. Он хотел уже проглотить его, но вдруг вспомнил, что не все йогурты одинаково полезны… Кто-то когда-то говорил об этом. Он задержал дыхание и с силой выплюнул белую массу себе на грудь.

– Глупенький… Это волшебный йогурт. «Данон». В нем только натуральные компоненты, улучшающие пищеварение. Тебе надо подкрепиться. Ты очень ослаб.

Голос был мягким и глубоким. От него веяло удивительным теплом и уютом. Такой голос не мог принадлежать врагу. Он повернул шею. В метре от него, на табурете лежала зловонная собачья голова с разверзнутой пастью и выпученными мертвыми глазами.

– Ой, извини, не успела убрать, – мелькнула тень, и голова пропала.

Его лба коснулась теплая ладонь. Запахло хорошим кофе, кажется, «Нескафе Голд».

– Кто ты? – прошептал он.

– Ангелина. А ты Бригадир, верно? Я узнала тебя по лопате. Ты мстишь за внучку. О тебе пишут все газеты. Ты такой молодец, я бы так никогда не смогла.

– Да, я Бригадир…

***

В восемь утра по шоссе, ведущему в город, с крейсерской скоростью двести километров в час катил черный «ровер» (НЕ РЕКЛАМА!), разрезая стену дождя тупым хромированным носом. На борту лимузина помимо водителя находились новоблудский мини-олигарх Геннадий Лазаревский, развалившийся на переднем сиденье, и пара преданных телохранителей от «Пилара». Секьюрити отличались не только отменной физической выправкой и профессиональными навыками, но и врожденной немногословностью, что было особенно симпатично. Парочка обходилась языком жестов, словно дикие индейцы из далекой Аризоны. Лазаревский всегда брал только их на мероприятия, не подлежащие, по разным причинам, огласке. Если же, к примеру, кто-то по злому умыслу либо по неосмотрительности интересовался у них, где провел вечерок господин олигарх, то тут же получал в табло без малейшего промедления.

Сейчас Геннадий Петрович возвращался как раз с такого пикантного мероприятия, поэтому привычного эскорта сопровождения за «ровером» не следовало. Мероприятие, именуемое в простонародье «блядками», завершилось час назад в одной из его загородных резиденций. В добрые старые времена Лазаревский не утомлял себя подобной конспирацией, но теперь он именовался олигархом и действовал осмотрительно: любое пренебрежение нормами общественной морали могло ударить серпом по имиджу. Примеров хоть отбавляй. К тому же он состоял в законном браке и, как любящий муж, не хотел огорчать милую супругу. Отказаться от подобных мероприятий он не желал, они вошли в полезную привычку и позволяли снять нервное напряжение. Кроме сидящих сейчас в машине лиц, никто не знал об этой маленькой слабости олигарха. Девчонкам, которых привозили с завязанными глазами, под страхом смерти запрещали снимать повязки даже в процессе непосредственного соития и прочих удовольствий порнографического характера. Едва рассвело, девчонок отвезли назад в город, .затем охрана вернулась за самим Геннадием Петровичем, чтобы доставить его в привычную среду обитания. В принципе. Лазаревский мог никому не объяснять, куда и для чего он направляется, но опять-таки, с целью избежать грязных сплетен, накануне предупредил своего зама, что едет на деловую встречу особливой важности. «Возникла серьезная интрига, требующая моего срочного и непосредственного вмешательства. В общем, качу на стрелку. Буду утром. Трубку отключу, не звони».

Олигарх приоткрыл глаза и посмотрел в боковое окно лимузина. За тонированным стеклом мелькал бесконечный лес, местами разрываемый гранитными склонами. Легкий туман стелился вдоль трассы. Тучи затянули небо до горизонта, и ливень, скорей всего, не прекратится до вечера. Впрочем, Лазаревского это волновало меньше всего, погода не влияла ни на курс доллара, ни на кредитную политику, ни на отношения с противниками и врагами. Хотя, если бы Кренделя шандарахнуло вдруг молнией, Геннадий Петрович изменил свою точку зрения. Интересно, почему Алексей Максимович никак не отреагировал на газетную статью? Это не в его правилах. Прислал к Ковалю какого-то чурку, и все. Чувствует, что расклад сил нынче другой, что наездами сопливыми да стрелками понтовыми уже не ответишь? Или замышляет чего, сволочь хитрая? Надо быть наготове. Крендель хоть и сменил «Адидас» на «Версаче» (ТО И ДРУГОЕ НЕ РЕКЛАМА!), хоть и гундосит правильные речи по телеку, а как был отмороженным, так и остался, губошлеп.

Лазаревский бросил взгляд на часы. Он опаздывал. В девять приедут господа партнеры из столицы, а он еще хочет заскочить домой, переодеться в другой костюм. (Эх, классно вторая девчонка работала, как ее, Жанна, что ли?..)

– Прибавь, – приказал он водителю, напряженно всматривающемуся в заливаемое водой лобовое стекло.

– На пределе идем, Геннадий Петрович, две соточки.

Лазаревский обожал лихую езду, он жил в таком же ритме, заставляя всех подстраиваться под него.

– Машина двести двадцать выжимает, прибавь, говорю.

(В следующий раз ее снова надо подтянуть, хороша…)

Водитель, в прошлом призер шоссейно-кольцевых гонок, утопил педаль акселератора до отказа. Впереди, метрах в ста, показался последний поворот, сразу за которым мост через Блуду – и город. Обычно за поворотом прятались в кустах гаишники, называвшие трассу «Дорогой жизни» – она в прямом смысле кормила строгих инспекторов. Но в такой дождь вряд ли они дежурили на боевом посту. Машин на трассе почти не было, лишь редкие грузовики медленно ползли навстречу. Гонщик по спортивной привычке шел прямо по осевой линии, уходя с нее только на крутых поворотах. Последний вираж крутизной не отличался, и можно преодолеть его по центру шоссе. Водитель сбросил скорость, плавно повернул руль и тут же снова добавил газа, увеличивая силу сцепления колеса с дорогой. Он отлично знал этот участок и мог проехать по нему с завязанными глазами.

Но знание и опыт не могут повлиять на подарки судьбы в виде какой-нибудь консервной банки под названием «Москвич-412» (НЕ РЕКЛАМА!), ведомой персональным пенсионером всесоюзного значения. И хоть тащился он на пердячем пару, выжимая всего километров сорок в час, но слишком уж близко от осевой линии. Да и вынырнул из водяной завесы как-то неожиданно, точно айсберг перед «Титаником». А при таком раскладе все равно, что «Москвич», что броненосец «Потемкин», зацепишь – даже боли не успеешь почувствовать…

«Ровер» вильнул носом, уходя вправо. В обычных условиях ничего страшного, даже при такой скорости. Но сейчас трасса кипела от дождевых потоков, делавших ее скользкой, как лед. Иномарку повело и едва не выбросило на обочину, но водитель сумел удержать машину на асфальте. Однако в силу этого она оказалась на встречной полосе, по которой бодро шел груженный песком «КамАЗ», не боящийся грязи. (НЕ РЕКЛАМА!) Водитель «ровера» вновь крутанул руль, другого выхода просто не оставалось. В итоге на мост машина Лазаревского выскочила задницей, потеряла управление и по спиральной траектории полетела к ограждению. «КамАЗ» не остановился, его водитель, убедившись, что столкновения не произошло, с чистой совестью помчался дальше.

«Ровер», прочертив колесами на асфальте прощальный иероглиф, словно паутину, порвал металлическую преграду и с сорокаметровой высоты рухнул в темные воды Блуды. Последнее, что увидел в своей жизни Геннадий Петрович Лазаревский, был кусочек затянутого тучами неба, мелькнувший в тот момент, когда машина ударилась о поверхность реки. А последнее, что он сказал, вернее, проорал, относилось к ненормативной лексике и переводилось на светский язык как «изнасилованный конь»…

Остановился «ровер» через двадцать метров, опустившись на дно реки. Спустя пару минут возле разорванного ограждения притормозила первая машина, хозяин которой заподозрил неладное…

ГЛАВА 4

– Ты думай, с кем базаришь! Ты с депутатом базаришь, понял?!! – Алексей Максимович не выдержал напряжения телефонного разговора и сорвался на крик. Еще бы, всякий недодавленный прыщ будет ему. Кренделю, предъявы делать! Да еще таким тоном!

– Так вот я тебе как депутат скажу – еще раз позвонишь, полетишь в Блуду следом за хозяином! Сявка!

Алексей Максимович шарахнул трубкой по аппарату и перевел дух.

– Кто это? – спокойно спросил сидящий перед столом шефа Камаев.

– Пристебай Лазаря. Который в очках черных все время ходит, как слепой. Про понятия мне грузить начал. Прикинь, мне, депутату городского собрания! Мол, за Лазаря ответить придется. Очленели, совсем очленели!

– Вы напрасно ему нагрубили. Теперь могут быть проблемы.

– С какой стати? Лазарь гнида, но я его не мочил! Я ему, козлу, на могилу венок из баксов заслал!

– Он бы вам тоже заслал, – эстонец стряхнул пепел, – мы им намекали, что подлянку с газетой просто так не оставим.

– Да, но статью заказал Бетон, ты ж сам кричал! – Крендель вылез из-за стола и подошел к огромному глобусу, украшавшему интерьер кабинета. Откинув северное полушарие, он извлек из недр Земли бутылку «Камю». (НЕ РЕКЛАМА!)

– Конечно, но люди Лазаря могут об этом не знать.

Крендель, как уже упоминалось, не употреблял в рабочее время, но сейчас пошел против совести. Спирт, в отличие от чая, действительно поднимал настроение. Буров скрутил пробку, плеснул коньяка в чайный стакан и залпом хлопнул.

– Все равно, я не обязан оправдываться ни перед органами, ни тем более перед всякими сраными подтирками! Со мной этот юмор не пройдет.

– Придется… Не знаю, как в органах, но у Лазаря щелкоперы отмороженные, особенно в «Пиларе». Не постесняются средь белого дня из подствольника шмальнуть.

– Что ж мне, теперь из бункера не выходить? Или из города свалить? А как народ без меня? Избиратели?

Крендель швырнул бутылку внутрь глобуса и вернул северное полушарие на прежнее место.

– Если захотят, то и с бункером взорвут – продолжил Алик, – я о том, что не стоит горячиться. Они сейчас за каждое слово цепляются. Зачем вы пригрозили Слепому, что он полетит в Блуду следом за Лазарем?

– Сам нарвался! Меньше пальцы ломать надо, я ему не лошок ушастый! Сначала пусть в своем стойле разберутся, а потом уж сюда звонят! Ты, кстати, выяснил, что там стряслось?

– На мосту-то? Похоже, Бетона работа. Да не похоже – чисто его, – эстонец затушил окурок о подметку.

– Выкладывай, выкладывай, – недовольно поторопил Крендель.

– Прежде всего, способ, – с рассудительностью Штирлица начал Камаев, – я пошмонал в ментовских и комитетских архивах, посидел в публичке. Надыбал несколько похожих ликвидации.

– То есть?

– Катастрофы, где гибли уважаемые люди. Так вот, почти в каждом случае погибшие так или иначе стояли на пути спецслужб…

Ни в какой публичке эстонец, разумеется, не сидел, он и читал-то через пень-колоду, но шефу нравились ссылки на авторитетные заведения.

– Это их фишка. Работают так, что ни одна экспертиза не подкопается. Даже сами усопшие не понимали, что случилось.

– А при чем здесь Бетон?

– В определенных кругах бытует мнение, что он – ставленник московских «сюртуков». Человек глубокого внедрения. Сейчас идет расчистка дороги… Обратите внимание, к власти в стране постепенно приходят люди из органов.

Крендель, все схватывавший на лету, переломил пополам фирменный «Паркер» (НЕ РЕКЛАМА!) и промычал:

– С-суки…

– Очком чую, что Бетон забил Лазарю стрелу, добазариться они не сумели, ну и… Где был в ту ночь Лазарь? Вопрос? Как он с моста свалился? Прикинь, ни одного свидетеля не нашли. Свалился к тому ж в самом глубоком месте. Тачку до сих пор не достали, и вряд ли будут доставать.

К слову, самого Лазаревского и его несчастных спутников местные спасатели извлекли из машины уже через три часа после аварии. «Ровер» действительно решили оставить на дне до лучших времен, ибо после удара о воду он потерял товарный вид.

– Стали бы нормальные пацаны такие балаганы играть? Да в сто раз проще Лазарю тротила под сиденье зарядить. Вот вы бы, например, стали бы?

– Много чести, – в запарке бросил Крендель, но тут же спохватился. – Э, ты думай, чего лопочешь! Какой я тебе пацан?

Возникла неловкая пауза, воспользовавшись которой, Алексей Максимович украдкой вернулся к глобусу.

– Твои предложения? – спросил он, прикончив второй стакан.

– Прежде всего надо встретиться с лазаревскими кентами, объяснить про Бетона. Поверят не поверят, вопрос второй. Постараемся, чтоб поверили. Главное, время оттянем. А то они на могиле клятвы раздавали, что за ценой не постоят, как бы сгоряча второй фронт не открыли. А поостынут немного, дозой ужалятся и угомонятся. Второе. Я сгоняю в Москву, потолкую с ворами. Вдруг там власть сменилась, смотрящего У нас решили нового поставить, а вас подвинуть.

– Чего ради? Я ни на копейку никого не продинамил. В общак еженедельно засылаю, как договорились.

– Не знаю, у них в столице-матушке восемь пятниц на неделе. А «сюртукам» на общак вообще наплевать.

– На общак никому не наплевать, даже премьеру, – уверенным и крепким, как спирт, голосом возразил Крендель.

– Тем более надо сгонять в Москву. И теперь основное. Бетон на Лазаре не остановится, дальше полезет. А дальше – это мы. Не получилось у него через налоговиков и ментов нас спалить, попрет в лоб. Надо быть готовым. А еще лучше упредить… Вы понимаете?

– Не дурнее… Хотя мне, как депутату, на сердце больно от таких мыслей.

Крендель бросил ностальгически печальный взгляд на стоящий за стеклянной витриной тефлоновый утюг «Муленекс», перевязанный голубой ленточкой. (НЕ РЕКЛАМА!) Утюг был подарен Алексею Максимовичу десять лет назад на день рождения и хранил теплую гравировку на гладящей поверхности. «Бери от жизни все. Лехе Кренделю от новоблудской братвы». Простой, милый подарок, а как согревает… Первый барыга, которому Крендель водрузил подарок на тол-стое пузо, покаялся в грехах уже через семь минут. Сколько еще господ таскали на своих животах тату «Бери от жизни все…»?

Впоследствии Алексею Максимовичу дарили презенты и покруче, на тридцатилетие вообще внесли в банкетный зал живого банкира, перевязанного ленточкой и с долговой распиской в кармане… Но утюг, хоть давно и вышел из употребления, нагонял на Кренделя легкую, непонятную грусть, поэтому сейчас подарок хранился в офисе, под сигнализацией, словно бесценный музейный экспонат. Где ты, доброе старое время?..

– Ты слышишь? – очнулся Алексей Максимович от приступа сентиментальности. – Больно мне от таких мыслей!

– А кому не больно? Я, можно подумать, тащусь…

***

Хмурым сентябрьским вечером, когда сизые хлопья тумана сгустились над мутной зловещей водой, на безлюдном берегу затормозила черная сверкающая иномарка. Из нее вывалились трое крепко сбитых парней, придерживавших под куртками тяжелые свертки. Случайный путник, волею судеб очутившийся в этом мрачном месте, разглядел плоские, небритые лица, маленькие глазки под тяжелыми нависшими лбами и одинаковые адидасовские костюмы под кожаными куртками. Троица нервно переминалась с ноги на ногу, устремив задумчивые взгляды в туманную даль. Парни явно кого-то ждали, обеспокоенно поглядывая на часы… И все же зловещий силуэт появился совершенно неожиданно – он словно вырос из-под земли, вызвав у остальных легкую оторопь.

– Бетон, мать твою! – прохрипел один из парней, чуть отшатнувшись назад. Другой, по виду главный, шагнул навстречу мрачной фигуре. Второй шаг он сделать не успел – меткий выстрел из обреза остановил его навсегда. Двое его приятелей кинулись врассыпную, даже не попытавшись выхватить спрятанные под куртками короткоствольные автоматы, но и им не удалось уйти далеко. Через несколько секунд все было кончено. Отработанным движением стрелявший сунул за пояс обрез, запахнул плащ и, даже не оглянувшись на лежавшие без движения скрюченные тела, растворился в тумане.

Эта леденящая душу история, происшедшая около десяти лет назад в Нижнем Бодуне, заставила

Содрогнуться даже видавших виды оперативников и вскоре облетела весь город, обрастая новыми ужасающими подробностями и деталями. Молодые спортсмены, зверски расстрелянные на берегу, входили в состав крупнейший преступной группировки, державшей в страхе весь город. Экспертиза установила: все трое убиты выстрелом в сердце, смерть наступила мгновенно, что свидетельствовало о высоком профессионализме стрелка. Увы, это кровавое преступление так и осталось нераскрытым, хотя сыщики с Нижнего Бодуна могут с уверенностью сказать, кто в тот далекий сентябрьский вечер трижды нажал на спусковой крючок обреза…

Говорят, что никто доподлинно не знает цвета его глаз. Никто не может точно назвать его фамилию. И то и другое он менял неоднократно. Неизменной остается, пожалуй, лишь кличка. Бетон. Своего рода товарный знак, клеймо. И имя – Гена. Личность, овеянная всевозможными слухами и легендами. Он всегда появляется неожиданно, словно Летучий Голландец, и так же неожиданно пропадает, оставляя за собой длинный кровавый след. География его „подвигов» велика, начинаясь от Владивостока и заканчиваясь Санкт-Петербургом. Долгое время его узнавали по почерку – меткий выстрел из обреза в сердце, исключительная дерзость, граничащая с безрассудством. По слухам, появившись на время в северной столице, он расправился с оппонентом прямо у стен Петропавловки, расстреляв его из обреза под грохот полуденной пушки. А после спокойно затерялся в толпе туристов. Впоследствии он сменил визитную карточку, повесив обрез на стену. Теперь в его арсенале есть не только традиционные тротил и пластит, но даже радиоуправляемые снаряды.

Еще одна черта Бетона – неуязвимость. Почерк почерком, но правоохранительным органам нужны и более осязаемые улики, которых, как правило, он не оставляет. Удивительно, но Бетон ни разу не сидел и даже не привлекался! На этот счет имеется любопытная версия, вполне достоверная, – за Бетоном стоит могущественный и грамотный покровитель, ограждающий его от возможных неприятностей. Вероятно, этот же покровитель дает Бетону свои маленькие поручения, связанные с ликвидацией неугодных лиц.

Сейчас, по оперативным данным, Гена Бетон обзавелся бригадой-командой, набранной им из „достойного» контингента. Кандидат в бригаду тщательно проверяется на благонадежность. Выйти из команды по собственному желанию он уже не может, в случае провинности его увольняют выстрелом из обреза. Своего рода дань традиции. Надо ли говорить, на каком уровне находится организованность и дисциплина в группе? Бригада законспирирована не хуже внедренных сотрудников ГРУ и ФСБ, по непроверенным данным ее подготовкой занимались лучшие профессионалы из названных организаций, обучая премудростям наружного наблюдения, минирования и прочим дисциплинам. Сам Гена давно не просто киллер, он проводник интересов, можно сказать представитель центра, решающий вопросы на местах. А это он умеет делать великолепно.

Еще Бетон обожает лицедейство, смену масок. В Екатеринбурге он появился в облике бездомного, а в Краснодаре под видом респектабельного предпринимателя. Притом финансовых трудностей он не испытывает, по слухам, на его счетах в колумбийских банках находится более четырех миллионов долларов. Что и говорить, личность загадочная и неординарная.

Весной этого года Бетона заметили в Новоблудске. Что привело его сюда? Вероятно, покровитель решил включить город в сферу своих жизненных интересов. Что, в общем-то, неудивительно: несмотря на упадок экономики, в Новоблудске есть весьма лакомые кусочки – нефть, газ, медный купорос…

Взрыв котельной на Первой Махровой, загадочная смерть одного из лидеров теневого мира Новоблудска Геннадия Лазаревского, несколько трупов, найденных в лесном массиве, – вот далеко не полный список деяний, приписываемых Гене Бетону. Увы, лишь приписываемых. Свидетелей и улик, как всегда, нет, и предъявить обвинение преступнику в случае его поимки правоохранительные органы вряд ли смогут. Какие действия предпримут местные бандитские лидеры в связи с появлением Бетона, можно только гадать. Договориться с Бетоном мирным путем невозможно, но терпеть его беспредел тоже никто не собирается. Так или иначе, город на пороге новой криминальной войны.

Нам удалось получить единственную фотографию Гены Бетона в неформальной обстановке. Приносим читателю свои извинения за не очень хорошее качество снимка.

***

Тамара перевернула страницу «Мафии Новоблудска», еще пахнущую типографской краской, и, ойкнув, застыла, подобно мушке в капле янтаря.

– Что такое? – насторожился Шурик.

– Это же, это же… – комендантша осторожно, боясь еще раз взглянуть на снимок, ткнула в него мизинцем, – это же Генка…

– Ты о чем? Какой Генка?

– Да вот же… Только без бороды.

Шурик взял у Тамары книгу, рассмотрел фото.

– Ну да – Генка. Он самый. И чего?

– Так ты почитай.

Пока Шурик изучал очерк, Тамара украдкой выглядывала в окно, охала и едва заметно крестилась.

– Круто! Он, оказывается, авторитет, – констатировал Шурик, – да еще какой! Чих-Пых, которому ты в ухо закатила, букашка по сравнению с Генкой.

– Ты представляешь, а я его в подсобке держала, а когда прогоняла, кипятком окатила. Он же нам общежитие взорвет! Кто ж знал-то, Шурик? С виду такой спокойный, подметет дворик, бутылочку выпьет и спит на лавочке.

– Хе-хе, с виду, – усмехнулся Шурик, – а ты на других посмотри. Сегодня – хлопает Кобзону, а завтра лихо топчет зону… С виду они лорды английские, шнурки, и те от Юдашкина (НЕ РЕКЛАМА), а полжизни из лагерей не вылезали. С кипятком ты, Тамар, погорячилась.

– Может, это все-таки не он, – Тамара забрала у Шурика книгу, – похож просто? Тут снимок размазанный.

– Да как не он? Я-то уж Генку знаю… Я, кстати, сразу в нем неладное заподозрил. Он Монтеня наизусть шпарил, да еще на французском. Где ты видела бомжа, который Монтеня на французском цитировал? А что он в подсобке жил, так это обычная конспирация. Сама подумай, кто будет искать бандитского авторитета в подсобке общежития?

– Что ж делать-то теперь?

– Что-что? Извиняться придется. И чем быстрее, тем лучше.

– Да, да, я извинюсь.

– И мало того – предложи ему комнату. Он, скорей всего, откажется, но зуб на тебя держать уже не будет. У тебя есть комната свободная?

– Нет, но Петров шестой месяц за свою не платит, можно выселить.

– Срочно выселяй. Сегодня же. Мебель туда нормальную поставь и все остальное. Чтоб никаких претензий.

– Конечно, конечно, – засуетилась Тамара, открывая в компьютере файл со списком жильцов, – а Петрова я и так хотела выгонять. На водку у него, паразита, деньги всегда есть, а как до кварплаты дойдет, так…

Тамара опять на мгновение превратилась в янтарную мушку.

– А как же я теперь его найду?

– Кого, Петрова?

– Да Генку! У него ж ни прописки, ни фамилии, Где он жить-то собирался?

– Надо прикинуть. Я его в районе вокзала недавно встретил. Скорей всего, он где-то рядом и обитает. Так и быть, пару деньков я покручусь, может, увижу.

– Спасибо, Сашенька… Только ты ему не говори, что я книжку читала, а то он не поверит, что я от чистого сердца извиниться хочу.

– Само собой. Я тоже дурачком прикинусь… Шурик сунул под мышку «Мафию» и направился к себе. «Мафия» вышла в свет два дня назад, почти все средства массовой информации Новоблудска, включая местное телевидение, осветили это неординарное событие. Издатели потрудились на славу, отпечатав тираж всего за две недели. За первый же день было продано три сотни экземпляров, рекорд в книготорговле. Некоторые газеты опубликовали фрагменты и фотографии из книги. Физиономия Бетона замелькала на страницах прессы, слухи о пришествии нового авторитета мгновенно поползли по улицам, подобно вулканической лаве, проникая в каждый закоулок. Бабульки, глядя на его мерзкую улыбку, крестились, предприниматели хмурились, интеллигенция осуждающе качала головой, а дети плакали.

Через полчаса, находясь в своей комнате, Шурик услышал страдальческие вопли пьяницы и злостного неплательщика Петрова, коего грозная Тамара спускала с лестницы. Журналист наклонился и толкнул спящего на полу Генку.

– Просыпайся, авторитет. Завтра новоселье. С тебя пузырь.

***

– Раз, два, три… двенадцать, – Ангелина пересчитала зарубки на черенке лопаты, – что это?

Бригадир не знал, что ответить, ведь Ангелина была так мила, чиста и до смешного простодушна. Как она отреагирует на жуткую правду? Не нанесет ли он ей психологическую травму? Девочка держала в руках оружие, унесшее двенадцать человеческих душ, не считая собачьих.

– Это производственный брак. Дефект.

– А-а-а… Я думала, это покойники. Знаешь, снайперы обычно на прикладах винтовок зарубки делают, чтоб не забыть, сколько народа завалили.

– Это брак, – не решился признаться Бригадир, – поставь ее на место, хотя нет, дай-ка сюда.

Ангелина протянула лежащему на топчане Бригадиру лопату.

– У тебя бруска нет ? Ножи точить.

– Был где-то. Правда, старый.

– Ничего… Я смотрю, какая у тебя мебель классная. Дорогая, наверно?

– Вовсе нет, – ответила девушка, доставая из комода ящик с инструментами, – в поселке салон открыли, кстати, тоже «Ангелина». Если оптом брать, то хорошие скидки. Хочешь, адрес дам?

– Нет, спасибо. Все равно ставить некуда.

Ангелина нашла брусок, Бригадир приподнялся в кровати и, положив лопату на колени, взялся за работу, мельком поглядывая на хозяйку. Девушка села в кресло напротив и с интересом стала наблюдать, как брусок скользит по широкому лезвию.

«Удивительная девушка, – подумал Бригадир, проведя большим пальцем по лезвию лопаты, – живет отшельницей, в такой глухомани, словно лесная фея. Ни телефона, ни телевизора, электричества, и того нет. Раз в неделю газеты, за которыми приходится ездить в поселок. Другой бы на ее месте давным-давно повесился на осине или крышей тронулся, а она – ничего, живет себе в удовольствие… И так похожа на Ксюшу. Наверно, небу было угодно, чтобы именно сюда меня вынесла река…»

Он пересчитал зарубки. Да, Ангелина не ошиблась – двенадцать. Осталось еще три. Лишь бы хватило сил и упорства. Лишь бы хватило ненависти. Бригадир бросил еще один взгляд на Ангелину. Та перехватила его и мило улыбнулась.

– Скажи, а что ты думаешь об эзотерической стороне теории кармических взаимодействий?..

– Это ты о чем? – удивился бригадир.

– Ты никогда не задумывался о себе как о мессии, призванном корректировать экзистенцию отдельных индивидуумов, стоящих на более низкой ступени ментального уровня? По сравнению с тобой они обыкновенные монады, которые находятся в начале долгого изнурительного пути к свету…

– Монады? Да они просто мудаки…

За окошком послышался ровный гул мотора. «Митцубиси-паджеро» – определил Бригадир.

– Ты ждешь кого-нибудь? – он резко обернулся к девушке.

– Никого, – побледнела она, – сюда даже участковый не заглядывает. Братва иногда приезжает из ружей по бутылкам попалить, но сейчас не сезон.

Гул приближался. Бригадир, спрятав лицо за стоявшими на окне кактусами, посмотрел на улицу. Он не ошибся, из-за поворота, выбрасывая из-под колес комья земли, выполз огромный, черный полноприводной джип.

– Это за мной, – прошептал Бригадир, откинув одеяло.

– Это, наверно, за тобой, – догадалась и Ангелина, вскакивая с кресла.

Он попытался подняться с топчана, но тщетно, слишком тяжелы были раны, полученные в последней схватке. Бригадир тихо застонал и сжал лопату. Придется принять бой прямо здесь, на топчане. А если у них автоматы? Они же, монады, не играют по честным правилам, они добьют лежачего и не покраснеют… Сволочи.

«Ничего, хоть одного, но заберу с собой. До двери метра три, я не промахнусь».

Бригадир сел поудобней и приподнял лопату над головой, словно копье. Тринадцатый… Это будет тринадцатый…

– Подожди, не стоит, – бросилась к нему Ангелина, – замочишь максимум одного, а кто добьет остальных? Лучше я спрячу тебя…

Она подставила плечо, помогла Бригадиру подняться.

– Туда! – кивнула она на маленькую дверь в стене. – Но учти, придется потерпеть, там не очень хорошо пахнет, все никак не доходят руки купить освежитель.

– Пустяки, – Бригадир, опираясь на плечо девушки, сделал первый шаг.

Лопату он переложил в левую руку.

– Быстрее, – поторопила Ангелина, – давай лопату, я подержу. Тебе же тяжело.

– Ничего, своя ноша не тянет, – он дал себе клятву ни при каких обстоятельствах не расставаться со своей верной спутницей.

Ангелина толкнула ногой дверь, и через мгновение они оказались в тесной кабинке с характерным удушливым запахом.

– Прыгай туда! – девушка указала на зияющую в полу дырку, напоминавшую огромный кариес.

– Туда?!! Это же…

– Я знаю. Другого выхода нет. Помни о Ксюше

– Там глубоко?

– Тебе будет по шею. Если они заглянут сюда, придется нырнуть.

Бригадир склонился и заглянул вниз. Терпкое зловоние ударило прямо в лицо, потревоженные мириады черных мух рванулись наверх… Снаружи раздался грубый стук в дверь.

– Открывай, манда! Мы знаем, что он здесь! Слышишь ? Сейчас спалим твою берлогу к чертовой матери!

– Прыгай, – горячо прошептала Ангелина, – прыгай! Я отвлеку их!

Бригадир бесшумно сел на край дырки, свесив ноги, и, набрав в легкие побольше воздуха, соскользнул вниз… «Ничего, дорого вам обойдется это купание…»

***

– Ой, Геночка, – Тамара прижала ладони к сердцу, – куда же ты ушел-то от нас?!! Посмотри, как исхудал-то… Заходи скорее, присаживайся.

Может, чайку?

– А пива нет? Трубы горят, – Генка почесал ухо и плюхнулся на диван.

– Пивка? Конечно, конечно, мы вот Сашу попросим сходить, – комендантша незаметно протянула Шурику червонец и умоляюще посмотрела ему в глаза.

Шурик взял деньги и помчался к ларьку, где всегда имелась «Балтика» – самое достойное пиво для авторитета. (НЕ РЕКЛАМА!)

Тамара повернулась к зевающему на диване Геннадию и снова засуетилась.

– Может, еще что-нибудь, Геночка?.. Ты уж меня прости, дуру непутевую, я тогда вспылила в сердцах, после уж одумалась, а те… вас уже и нет. Котельную-то мы починили, вы там и ни при чем вовсе, оно само взорвалось…

– Да ну?

– Конечно. А с кипятком-то как неудобно вышло! Я ведь думала, что там вода холодная. Да и не хотела я вас облить, нечаянно ведро выскользнуло.

– Бывает, – опять почесал ухо Генка, – я тут тоже перепутал. Мне один дурик треху задолжал и не вертает третий месяц. А вчера смотрю – чешет по вокзалу. Я подлетаю и сразу в глаз – на, падла! А это, блин, вовсе и не он, а просто на него похожий! Хе-хе! Так я еле-еле копыта от ментовки унес!

Генка заржал лающим смехом. Тамара захихикала следом, покачивая головой. Вдоволь насмеявшись, она осторожно подсела к авторитету.

– Я вот подумала, а зачем вам в подсобке-то жить? Холодно там, да и неудобно. Воняет плохо. А у нас комнатка освободилась. На пятом этаже, окошко во двор, тишина, прохлада. Петров на днях съехал. Может, вы там поселитесь?

– Крыша б мне не помешала, а то холода стукнут – пропаду.

– Ну, так прямо сейчас и заселяйтесь. Мебель там новая, белье чистое, после Петрова мы прибрались, клопов потравили.

– Это хорошо, клопов я жутко не люблю. Слышь, Тамар, ты червончиком не богата? А еще лучше – пятнашечкой. Через неделю верну. Или две.

– Конечно, бери, – Тамара полезла в сумочку, прикидывая, что у авторитета сложности с переводом денег из Колумбийского банка.

Вернулся Шурик, поставил на комендантский стол бутылку «Балтики». Генка зубами сорвал пробку, выплюнул ее в угол, сделал пару затяжных глотков и, задорно икнув, сказал:

– Ну, чего, поглядим на хавирку? Тамара протянула Генке ключ от комнаты, висящий на атласной веревочке.

В коридоре, пока Тамара возилась, закрывая дверь комендантской, Шурик ткнул Генке гипсом под ребро и прошептал:

– Ты кончай бакланить, авторитет. Держи марку-то, а то нарвемся, обоих укокошат. Лучше молчи, а то брякнешь чего-нибудь не в тему.

– Да я пока привыкнуть не могу, – виновато прошептал бывший бездомный.

– Привыкай. Или внушай себе – я крутой, я крутой, я крутой…

– А народ-то знает, что я крутой?

– Узнает…

ГЛАВА 5

Старший оперуполномоченный по борьбе с организованной преступностью Иван Лакшин получал заслуженную взбучку от руководящего звена, стоя на ковре в большом кабинете.

– У тебя совесть есть?! – стыдило Ваню звено. – У нас на территории, под самым носом завелась банда, а ты сидишь целыми днями в кабинете и палец о палец! Мне все уши прожужжали про этого Бетона! Что не стрясется – сразу Бетон! От журналистов отбоя нет! А ты за этот месяц раскрыл только кражу курей с рынка. Курей, кстати, вернул?

– Половина погибла при задержании, вторая сама сдохла. Я акт о списании составил.

– Только акты и умеешь составлять… Выяснил, где Бетон живет?

– Он хаты меняет раз в три дня! Попробуй, угонись!

– А бойцов его установил?

– Не успел. У нас же проверка за проверкой!

– Ты на проверки не вали, они и до тебя были, и ничего – мы со своими обязанностями прекрасно справлялись.

Ваня потупил взор.

– Через неделю чтоб у меня на столе лежала подробная справка об этом отморозке. Дожили, он скоро городом управлять будет, а оперуполномоченный по организованной преступности Лакшин не знает, где тот живет! Спрашивается, за что Лакшин получает денежное содержание? За то, что приходит на службу?

Ваня склонил голову под тяжестью справедливых обвинений.

– Наша задача, чтоб люди на улицах спали спокойно, – продолжало наезжать звено, – и чужих бандитов в городе не было! Своих хватает! Надеюсь, тебя не надо учить работать? Поставь «ноги» за ним, пускай недельку походят, установи связи, адреса, явки… Возьми, одним словом, в разработку.

– «Ноги» на три месяца вперед расписаны, моя очередь только в августе, – известил Ваня.

– Хорошо, можно и без «ног» обойтись. Масса способов. Наркоту у него изымите или патрончик какой. В камеру упакуйте и колите до самой задницы по полной схеме. Я что, тебя учить должен?

– Вы хотите, чтоб мы ему дозу зарядили в карман?

– Тьфу ты, как маленький!.. – звено с негодованием хлопнуло в ладоши. – Я тебе говорю – изымите, а не зарядите!

– Чтоб изъять, надо сперва зарядить.

– Короче, действуй как хочешь, но чтоб этого Бетона в городе не было. Это дело нашей чести. И совести. Ясно?

– Ясно.

– Тогда ступай и работай. Едва Ваня покинул кабинет, звено сняло трубку и набрало номер.

– Алло! Алик? Передай Алексею Максимовичу, что мы приняли активные меры. Взяли в оперативную разработку. В ближайшем будущем вопрос решим. Да, да, решим… Ой, вот еще что. У нас юбилей скоро, тридцать лет райотделу, хотим отметить, артистов пригласить, премии лучшим сотрудникам выписать. Ты передай, пожалуйста, Алексею Максимовичу…

– Марго – наш достойный ответ Бритни Спирс! – загоготал Горлов-Глоткин, бросив на стол жирный маркер, – как бы я ее… Га-га-га!!!

– Кого, – уточнил Шурик, – Марго или Бритни?

– Обеих! Одновременно!

– Одновременно невозможно по физиологическим причинам, – возразил сидевший за своим столом Макс Кутузкин, – с которой бы начал?

Культурный хроник ткнул пальцем в только что составленный хит-парад «Обжигающая десятка».

– Согласно народным симпатиям! С Марго!

– Хочу заметить, что симпатии новоблудского народа резко разнятся с симпатиями мировой общественности. Кстати, а кто в твоей десятке на третьем месте?

– Старушка Шер. Еще держится.

– Как интересно. Скажи честно, Виктор, – сложил руки на груди Макс, – а вот, к примеру, я имею шанс стать поп-звездой? Хотя бы местного значения? Знатоки говорят, у меня неплохой баритон.

– Если тебе знатоки зашлют тонн пятьсот наличкой, то Брайан Адаме, слушая тебя, удавится от зависти. По крайней мере, в нашем городе.

– Понятно. Слыхал, Шурик? Я горжусь, что живу в обществе равных возможностей… Жаль, что мне никто не помогает их реализовать.

– Напрасно иронизируете, коллега… Не показывайте вселенское знание жизни. Жрать хочется вне зависимости от этого. Философствовать сладко на сытый желудок. Верно, Шурыч?

Шурыч отстранение кивнул.

– А ты чего к нам? – спохватился Глоткин. – Опять компьютер нужен?

– Материальчики Батискафу принес. Может возьмет? Как у инвалида умственного труда, – Шурик покрутил здоровой рукой дискету, после чего положил ее на стол Макса.

– Сомневаюсь. Он совсем в последнее время озверел. Мало того что чужих авторов не пускает, так и нам налево халтурить не дает. А что такого? Если я честно работал, тратил время на сбор информации, писал текст, то почему я не могу продать его любому изданию? Почему я должен выбросить текст в корзину только потому, что он не понравился Батискафу? Ему не понравился – другим понравится!

– Э-э, ты, Витенька, не путай, – ехидно улыбнулся Кутузкин, – Батискафыч не любит, когда наш выстраданный эксклюзив одновременно появляется в нескольких изданиях. Заметь, одновременно. То есть день в день.

– Я б на его месте тоже не любил. – Самое обидное, что это рикошетом бьет и по нам. Помнишь мою статью про сумасшедших проституток? Прикинь, Шурыч, выходит в «Вестнике» мой материал. И в тот же день почти такой же текст появляется в «Трудовом Новоблудске» за подписью какой-то сраной Полины Лаптевой! У этой дуры не хватило мозгов даже перепроверить мою информацию! Я случайно ошибся в одном фактике, и точно такая же ошибка оказалась и у Лаптевой! Компиляторы проклятые! А меня Батискаф вызвал, наорал, лишил премии и пригрезился выгнать, если такое еще раз случится! И попробуй отмойся!.. Я после эту Полину нашел и в глазки-то ей посмотрел!

– Надо было трахнуть! – гаркнул Глоткин. Культурный хроник в любой ситуации

Искал повод для удовлетворения половой нужды и то же самое советовал остальным.

– Да она страшная, как чеченский террорист. Говорят, она у всех материалы передирает, не только у меня. Крыса.

– Так что, к Батискафу бесполезно идти? – вернулся к собственным проблемам Шурик.

– Мечты сбываются (Юрий Антонов), – пожал плечами Горлов, – сходи, попробуй. Я тебе про настрой шефа сказал. Но кто его знает, на руку твою посмотрит и сжалится. А чего у тебя с рукой-то?

– Печатал текст – подвернул.

– А-а-а… Если что, у меня знакомый нейрохирург есть, могу свести.

– Спасибо, у меня уже заживает, – заверил Шурик, тронутый искренней заботой Витьки, который с тем же успехом мог предложить помощь гинеколога-окулиста.

Он поднялся со стула и, сделав «бай» здоровой рукой, скрылся за дверью. Ни к какому Батискафу он не пошел, сразу спустился на первый этаж и, подмигнув клюющему носом «Пилару», покинул редакцию «Новоблудского вестника».

Горлов-Глоткин, мурлыкая: «А у меня корь, и значит – я умру», сгреб в папку «Обжигающую десятку» и отправился к наборщицам. Макс вернулся к прерванной визитом Тихомирова работе. Фактуры для статьи не хватало, приходилось вытягивать объем за счет аналитики, с которой Кутузкин был в неприязненных отношениях. Лить воду он не умел, как правило, передирая умные мысли из различных цитатников и справочников. Помучившись минуты три над очередным предложением, он оттолкнул клавиатуру и закурил, решив собраться с мыслями. Уставший взгляд упал на стол, наткнулся на ярко-желтую дискету. Такой у Макса не было. «А, Шурыч забыл», – вспомнил Кутузкин. Он секунду-другую смотрел на дискету, затем вылез из-за стола, выглянул в коридор и закрыл дверь на защелку. Вернувшись, вставил дискету в компьютер и вывел содержимое на экран.

«ДВА ТРУПА НА ПЕПЕЛИЩЕ! ОЧЕРЕДНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЕНЫ-БЕТОНА?

Вчера после страшного пожара в одной из квартир дома 2 по улице Бесфонарной были обнаружены два обгоревших мужских трупа. Пожарные прибыли туда уже через четыре минуты после получения сигнала тревоги, но, увы, квартира выгорела дотла. Внимательно обследовав место происшествия, наряд наткнулся на два мужских тела, лежавших на кухне. Их личности установила вызванная пожарниками оперативно-следственная бригада. Хозяин, 25-летний П., и его 28-летний гость С. состояли на учете в милиции как наркоманы. Окончательное заключение о причине их смерти даст судебно-медицинская экспертиза. Однако по рабочей версии, высказанной одним из оперативников, в данном случае имел место поджог с целью сокрытия убийства. Причем в числе первых подозреваемых в этом преступлении упоминался преступный авторитет, известный в определенных кругах под прозвищем „Гена Бетон». Как нам стало известно из особо информированного источника, оба погибших входили в бригаду вышеназванного авторитета и не так давно решили отойти от дел. Отступничество вообще не поощряется в криминальной среде, а тем более в бригаде такого короткого на расправу беспределыцика, как Гена Бетон. Но, несмотря на почти стопроцентную уверенность правоохранительных органов в причастности этого авторитета к убийству П. и С., по всей видимости, следствие снова зайдет в тупик. Гена-Бетон не оставляет следов…»

Подписи под текстом не было. Макс еще раз прочитал заметку, улыбнулся и скопировал файл с дискеты, после чего извлек ее из компьютера и положил на прежнее место. Затем в уже скопированном тексте поменял местами несколько слов и поставил подпись «Полина Лаптева»…

Можно было, конечно, сунуть заметку и в «Вестник» под своим именем, но Тихомиров обидится. Ничего, «Трудовой Новоблудск» опубликует без проблем, у них с криминалом дефицит, хорошо хоть Полина Лаптева иногда выручает…

ГЛАВА 6

– Главное, не нервничай и не кивай согласно на каждое слово. Ты – авторитет, тебя уже полгорода боится. Много не болтай, лучше брови хмурь, – Шурик подтолкнул Генку к дверям модного салона одежды, – и башку не чеши.

– А ну не узнают?

– Не узнают, пойдем в другой магазин. Но мне кажется – узнают. Ходи, выбирай костюмчик. Там, в углу, – Шурик показал на дальнюю часть торгового зала, – дешевка висит, тебе это не надо. Ступай сразу к фирменным шмоткам, на то, что дешевле двух тонн, даже не смотри.

– Да не разбираюсь я!

– Там ценники висят! Галстук выбери баксов за пятьсот, не меньше!

– Платить-то кто будет, Шурыч?!

– Да они и заплатят! Им дешевле выйдет! Долго не зависай, нам еще тачку выбирать сегодня. Ты водить, кстати, умеешь?

– В армии грузовик водил. Но прав нет.

– Это мелочи. Все, я жду на скамейке. Все в твоих бандитских руках. Блин, вокзалом от тебя несет, что, помыться не мог?

– Воды нет горячей в общаге! Котельную-то я того…

– Ладно, ступай с Богом. Да, и шузы выбери, не забудь, а то в сандалиях как-то не впечатляет.

Генка, по привычке почесав впалую грудную клетку, перевернул латунное распятие, сплюнул под ноги и дернул на себя тяжелую стеклянную дверь.

…Через десять минут в кабинет директора салона ворвался взволнованный администратор – миловидная дама, злоупотребляющая косметикой и ювелирными украшениями.

– Олег Михайлович, там в зале… Как вам сказать – бандит!..

Директор протянул руку к телефону.

– Нас грабят? Сейчас вызовем милицию… Стоп, а где наша охрана?!

– Нет, вы не так поняли. Нас не грабят. Он просто зашел… Вещи выбирает.

– Да что ты взбаламученная какая-то?! Объясни нормально – что за бандит и кого он выбирает?

Администратор взяла с директорской книжной полки творение Карасева и, открыв на нужной странице, показала фотографию.

– Вот этот. Бетон. Гена Бетон. Отморозок-беспределыцик.

– Дай-ка… Да, слышал про такого. Точно он?

– По лицу – один в один, одет странновато, как гопник последний, но тут написано, что он оригинал. К турецкому «Версаче» даже не подошел, в костюмах роется по пять тысяч.

– Как ведет себя?

– А никак! Девочки спрашивают, чем помочь, – а он отвечает, помогите деньгами, будет, мол, рад любой сумме. И больше ни слова, только пялится исподлобья да брови хмурит.

– Понтуется… Нужен ему костюм, как же… Не иначе к салону присматривается, чтоб «крышу» поставить.

– Так у нас есть крыша… Может, позвонить, спросить, что делать?

– Верно… Иди в зал, посмотри за ним пока. Едва дама-администратор вышла из кабинета, директор по памяти набрал номер телефона.

– Алло, Алексей Максимович? Это Шестяриков беспокоит, салон модной одежды на Верхнеблудской. У нас тут гость один пожаловал. Некий Бетон, Гена Бетон. Знаете такого?.. Нет, пока не наезжает, просто товар смотрит. Может, вы подъедете, на всякий случай? Так… Так… Понял… Хорошо. Извините за беспокойство. До свидания.

Олег Михайлович повесил трубку и про себя грязно выругался. «Какой идиотизм! Подойти, спросить, наезд ли это или предъява? Если наезд – забить стрелку! Тогда они, видишь ли, приедут! Молодцы! Что у этого сумасшедшего Бетона на уме? Достанет сейчас гранату да разнесет салон к чертовой матери вместе с товаром, продавцами и дневной выручкой!»

Директор отхлебнул из бутылки боржоми (НЕ РЕКЛАМА!) и направился в зал разводить ситуацию.

Когда он спустился вниз, Генка крутился перед зеркалом, напялив поверх грязной футболки шерстяной пиджак от «Гуччи». (НЕ РЕКЛАМА!)

– Здравствуйте, – растекся в медовой улыбке директор, – что, пиджачок понравился?

Генка нахмурил брови и, сверкнув очами, сердито спросил:

– Ты кто?

– Я тут… – смутился Олег Михайлович, – – я директор.

– А-а-а, тогда ладно. Да, ничего клифт, маловат только.

– Никаких проблем, – успокоил директор и щелкнул пальцем, – у нас в зале не весь товар.

– Фигово.

– Просто для особо важных персон предусмотрено индивидуальное обслуживание.

– То-то… Тащите, – Генка через голову стащил «Гуччи», бросил его на голову манекена и присмотрелся к набору женского белья «Ламбада».

Двое молоденьких продавщиц метнулись к служебному входу и через пять секунд внесли в зал пару великолепных костюмов.

– Пожалуйста, – директор лично представил Генке товар, держа костюмы за плечики, – очень рекомендую. Черный – настоящий «Армани», говорят, такой же носит Элтон Джон, серый – от «Кельвина Кляйна». Хотите примерить?

– Валяй! – Генка схватил Кляйна и влез в пиджак. – Полный атас!

Спустя полчаса авторитет был .облачен в следующую одежку: носки, трусы и майку «Биг стар», сорочку «Труссарди», галстук «Хуго Босс», ботинки «Шеллус» и шляпу «Дульче Габбана». (НЕ РЕКЛАМА! КЛЯНУСЬ! БЛАГОТВОРИ-ТЕЛЬНОСТЬ!) В отдельный пакет продавцы упаковали пару джемперов, шерстяные подштанники, подтяжки и кожаный плащ. Во второй пакет бережно уложили прежнее имущество авторитета.

Генка подхватил пакеты и смело двинул к расчетному узлу, рядом с которым, скрестив руки на груди, стояли два жлоба-охранника. Директор услужливо бросился следом. Девушка-кассир, обработав ценники, выдала чек с пятизначным числом и положила его перед авторитетом. Авторитет нахмурился и оттопыренным мизинцем подвинул чек поближе. Олег Михайлович моментально уловил перемену в настроении и не рискнул пускать ситуацию на самотек. Он схватил чек и радостно объявил:

– Поздравляю вас! Вы оказались тысячным посетителем нашего салона, и мы делаем вам подарок! Выбранный вами товар вы получаете бесплатно! Таковы условия нашей рекламной кампании! Поздравляю! От всей души поздравляю!

– Во как?! – растопырил пальцы Генка. – Здоровско! Держи краба! Авторитет протянул руку.

– Приходите еще, будем всегда рады, – директор ответил на рукопожатие.

– Ну, раз бесплатно, то я еще вот это прихвачу… Ничего котлы, – Генка перегнулся через прилавок и вытащил золотые швейцарские часы за две тысячи долларов.

– Пожалуйста, пожалуйста, – одобрил директор. – Ну все, покеда, девчонки! – Генка подмигнул улыбающимся продавщицам, сунул часы в нагрудный карман и, подхватив пакеты, ногой распахнул двери салона.

«Слава Богу, пронесло», – облегченно выдохнул Олег Михайлович, провожая взглядом лидера самой свирепой преступной группировки.

Шурик, ожидавший авторитета на скамейке, привстал от изумления.

– Ну, ты просто – Роберт де Ниро! Мать моя, хоть прямо в Канны!

– Отличные ребята там у них. Прикинь – повезло. Я тысячным покупателем оказался! Ну, и по этому поводу мне халяву сделали! Не пришлось даже пальцы гнуть. Я и тебе свитерок прихватил, держи! – Генка протянул Шурику пакет.

– Спасибо. Будем надеяться, что в автосалоне сегодня беспроигрышная лотерея. Погнали!

Шурик ошибся ненамного. Вечером авторитет подкатил к общаге на сверкающей «хонде», полученной в качестве приза за участие в благотворительной акции «Лицом к людям». «Хонда» с турбодвигателем была оборудована по последнему слову японского автомобилестроения, в том числе и электрическими стеклоподъемниками, с которыми Генка никак не мог наиграться. Обмыли приобретение в элитарном ресторане «Ленин», заказав копченого угря, портвешок «Бордо» 1898 года и две «Балтики». (НЕ РЕКЛАМА!) За счет заведения, естественно. Генка вжился в образ, осмелел и даже обозвал метрдотеля козлом…

Челюсть сладко потянулся в постели, протер сжатыми кулаками глаза и, нажав кнопку на пульте, включил свою любимую Бритни Спирс. Взглянул на стенные часы. Одиннадцать. Нормально. Челюсть, как будущий олигарх, привык планировать день, иногда до минуты. Даже завел себе специальный блокнотик для этой цели, куда заносил предстоящие мероприятия, в том числе и весьма сомнительные с морально-правовой точки зрения. Каждое утро традиционно начиналось с просмотра записей. Не вставая с кровати, Челюсть протянул руку к журнальному столику и взял упомянутый блокнот.

«Так… Набить морду автослесарю, плохо сделал колесо, падла, – Челюсть поставил галочку, означавшую, что мероприятие выполнено. Морду он набил бракоделу еще на прошлой неделе, так сказать досрочно. – Второе. Встретить маму с Сочей, отдыхала старушка, поезд в час дня. Встретим. Третье. Отдать Ирокезу пять баксов. Тьфу, зараза… Четвертое. Получить с Трупа двадцать тысяч…»

Челюсть поковырялся карандашом в зубах, стимулируя мыслительный процесс. «Какой еще Труп? Кто такой?» Он встал с кровати, выключил Бритни и сосредоточился. Затем еще разок посмотрел на запись и ударил себя ладонью по широкому лбу. «А-а-а! Блин! Журналюга! Которому клешню сковырнули на чердаке! Точно! У него ж сегодня срок! Отлично!»

Челюсть резво вскочил и потер руки. Настроение приподнялось – как все-таки согревают душу приятные хлопоты. Да и вообще, надо уметь радоваться мелочам. Он побежал в ванную, принял душ, позавтракал кукурузными хлопьями с молоком, взбодрился кокаинчиком, вернулся в спальню и снова завел Бритни. На подушке валялась «Мафия Новоблудска», которую Челюсть изучал накануне до двух ночи. Книгами молодой человек вообще-то не увлекался – еще на херню время тратить, но данным изданием заинтересовался, оно вызывало профессиональное любопытство и, главное, было с фотками. Листая страницы, он лелеял тайную надежду увидеть в ней и себя, или хотя бы найти упоминание о собственной выдающейся персоне. Но не увидел и не нашел, в связи с чем неподдельно огорчился, поклявшись набить лицо писателю при первом удобном случае. Даже безголовый засранец Ирокез ухитрился попасть в кадр – в какой-то бане он парился с двумя шлюхами, где его и щелкнули. Вчера кричал, что с писаки кожу снимет и натянет вместо обложки, но на самом деле счастлив был, аж светился, будто собака Баскервилей. Гордился и всем книгу в нос совал. Челюсть где-то даже завидовал напарнику.

Среди прочих знакомых и незнакомых физиономий на страницах «Мафии» он заметил невзрачного мужичонку, облик которого никак не соответствовал авторитетным стандартам. Челюсть удивился еще больше, когда прочел надпись под фотографией. Как, этот обмылок с картонным «акробатом» note 3 на шее и есть знаменитый Бетон, про которого трещат на каждом углу? Да его мизинцем проткнуть можно, дистрофика. И на роже вечное похмелье написано… Челюсть отыскал нужную страницу и с интересом прочитал очерк, посвященный авторитету. Потом вновь долго рассматривал фотку. «Ну, никогда бы не подумал… Хотя… Сейчас пацан десятилетний может подойти и пику под ребро вставить, если закурить не дашь…» Заснул Челюсть с испорченным настроением, но сейчас оно, слава Богу, нормализовалось и стабилизировалось.

Он сделал пару запланированных звонков, дал команду шестеркам, чтоб встретили маму с поезда, и стал морально готовиться к пополнению личного бюджета.

***

– Ты извини, не прибрано… Ты присядь вот сюда, я сейчас, – Шурик от волнения не знал, за что хвататься, будучи похожим на любовника, попавшего в классическую ситуацию, связанную с возвращением мужа из командировки. То ли с балкона прыгать, то ли брюки надевать. Брюки, правда, на Шурике в настоящий момент имелись, спортивно-кальсонного фасона, но из другой одежды присутствовал только гипс на руке. Услышав стук в дверь, он решил, что это Генка, и не стал обременять себя облачением в представительскую форму одежды. Генка хоть и авторитет, но перетопчется. Достаточно кальсон. Когда же вместо плохо выбритой хитрой рожи журналист неожиданно увидел милое лицо Маши, то со стыда был готов сгореть на костре священной инквизиции. Он схватил валявшуюся на столе футболку, неуклюже напялил ее прямо поверх гипса.

– Я как раз прибраться решил, – бросая судорожные взгляды на паутину в углах, оправдывался он, – тебе надо было позвонить, я бы подготовился… Ты меня как нашла?

– Да ты успокойся, – Маша присела на предоставленный стул, незаметно смахнув с него пыль, – ты ж адрес в больнице оставил.

– А, ну да, да… Все равно, это так, так неожиданно. Я тут над статьей работал, с ночи засиделся, – продолжал лепетать журналист, – срочная работа.

Он поднял часы, валявшиеся на полу возле тахты. Два дня. Насчет статьи он не врал, вчера договорился с Цветковской, что сделает эксклюзивное интервью с Бетоном для «Мира беспредела», в результате спать лег аж в четыре утра. В час ночи заглянул поддатый Генка, со следами грубого падения на фирменном костюме. Рассказал, как гудел в «Лобке», а чертов халдей, не признав в нем авторитета, вызвал вышибалу. Вышибала же оказался не нашим, не бандитским, а омоновцем, халтурившим за деньги, вместо того чтоб проливать кровь в горячих точках. И, вероятно, не знающим о положении вещей на криминальной арене родного города. Типа, кто есть кто. Услышав, что наличности у Генки не имеется, он без всякого трепета и уважения поднял авторитета за шиворот итальянского пиджака, дотащил до дверей, и, развернув, со смаком залепил ему тяжелым сапожком в область поясницы. Хорошо, что в «Лобке» в столь поздний час почти не было ротозеев, и никто не заметил морального унижения самого кровавого человека в истории Новоблудска. Генка по привычке пытался растопырить пальцы и загундосил: «Ты, говно пятнистое, на кого руку поднял?! Ты на Бетона руку поднял!» Но, услышав в ответ: «А мне по хер. Бетон ты или Гондон», убрался прочь с тоской на пьяном лице. Тем более что охранник пригрозил надуть его и лопнуть, если еще раз увидит в «Лобке». Шурик успокоил униженного и оскорбленного авторитета, пообещав в ближайшее время поставить обнаглевшего вышибалу на место, но на всякий случай предупредил, что прежде чем пить на халяву, желательно выяснять, кто охраняет учреждение общественного питания. Затем отвел Генку в его комнату и уложил спать. Сегодня после обеда они собирались съездить в коммерческий банк, поговорить с президентом о бессрочном кредите, а также заскочить в телефонную компанию, где приобрести мобильную трубку со стопроцентной скидкой. А то несолидно. Повезло, что вчера не пострадало лицо уважаемого человека, иначе «фейс-контроль» мог не сработать, а это главный залог успеха. «Главное, рожу береги!» – постоянно наставлял преступного лидера журналист. Вообще-то до вчерашнего инцидента в «Лобке» быть авторитетом Генке очень нравилось. Он уже вошел в роль, разучил несколько основных фигур из пальцев, умело пользуясь этим при каждом удобном случае. Кое-где на него смотрели с плохо скрываемым восхищением, кое-где с почтительным страхом. А позавчера, когда он заглянул в привокзальный магазин купить сигарет, к нему осторожно подкрался директор и спросил, не может ли многоуважаемый Гена решить вопрос с крышей? Генка сразу-то не просек тему, пальцы раскорячил, наехал на товарища, мол, ты думай, с кем разговариваешь, окорок говяжий! Я Бетон, а не плотник, чтоб крыши тебе чинить. За что тут же получил в подарок два пузыря «Наполеона» и блок «Кэмела». (И ТО И ДРУГОЕ – НЕ РЕКЛАМА!) Выйдя из магазина, вспомнил о втором значении слова «крыша», но возвращаться не стал. Это мелюзга дворовая пускай ларькам да лабазам крыши ставит, а он не того уровня человек, про него книги пишут…

Маша не планировала заходить к Шурику, она приехала в этот район к знакомой портнихе, а та задерживалась на час. (Хотя? Объяснение для всех, кроме себя.) Поэтому почему бы не навестить заодно… Кстати, Шурик чем-то похож на американского актера Майкла Фокса из «Назад в будущее», которого Маша обожала в детстве. Интересно, как у него рука? В смысле, у Шурика. Да, и вообще? Когда они виделись в последний раз? Недели две назад? Или три? Почему он не звонит? Решил, что в ее глазах он теперь мокрое место? А когда приключилась та история? Месяц назад? Или больше? Мысли автоматически перескочили на больную волну. Через три, максимум четыре недели рекомендация должна быть в Петербурге. Жаба при встречах ехидно улыбается и подмигивает… Ленка крутит пальцем у виска…

Почему-то она захотела увидеть Шурика именно сегодня, выдумала портниху и приехала…

– Кофе будешь? – на ходу предложил Шурик, носясь по комнате и поднимая смерч из пыли, тетрадных листков, пустых пакетов из-под кефира и грязного белья. Смерч умелой рукой направлялся в шкаф, где и оседал на нижней полке.

– С удовольствием.

– Сейчас…

Кофе в заначке не было, пришлось стрельнуть у соседей. Пока Шурик, сияя от нежданно свалившегося счастья, носился с чайником по коридору, Маша разглядывала место обитания великого журналиста. И хотя место не радовало изяществом обстановки и больше походило на логово наркомана, Маша не огорчилась этому обстоятельству. По очень простой причине. Здесь никогда не жила женщина, а если и жила, то очень давно! Прыгать или танцевать «шуба-дуба» Маша по этому поводу, конечно, не стала, но сердечко у нее приятно кольнуло. Она нарисовала на пыльном столике рожицу и улыбнулась.

– Ну, не Диснейленд, конечно, – заметил журналист, вернувшись с чайником и банкой кофе. – Как у тебя дела? Документы отправила?

– Нет еще, с рекомендацией проблемы.

– Что такое? Насыпай кофе, правда, сахара нет.

– Ничего, я так… Главврач не дает.

– Денег, что ли, просит?

– Какой ты догадливый.

– Менталитет, – Шурик разлил кипяток.

– Не денег… Ладно, Бог с ним. Рука-то как?

– Нормально. На той неделе гипс снимут. Срослось, тьфу-тьфу…

Маша поставила чашку в центр нарисованной рожицы.

– Саша, я тебя все хотела спросить… Ты мне сказал тогда, на чердаке, что никакого Бетона нет, что ты его выдумал…

– И что? – спокойно спросил Шурик.

– Но я читала про него, даже фотографию в книге видела. Значит, это все-таки была заказная статья? И тебе платят бандиты?

– Нет… Бандиты мне не платят. Что касается заказных статей… Можно продаваться, но не быть продажным. Это разные вещи. А Бетон? Поверь, я тебя ни в чем не обманул.

Шурик пустился в долгие, туманные объяснения о теории случайностей и ее влиянии на развитие базиса. «Да, я назвал Бетона, но разве я мог предположить, что существует настоящий бандит с таким именем? Совпадение, абсолютное совпадение, я сам чуть не обалдел. С бандитами я ни-ни… А вообще я тихий и славный…» Маша внимательно смотрела на журналиста, но так и не смогла заметить ни тени смущения на его лице. Что ж, не исключено и совпадение…

Шурик вдруг вспомнил, что в дырявых «трениках» выглядит не совсем славно, сказал: «Ой», – бросился в шкаф и, отрыв парадно-выходные брюки, пробормотал:

– Маш, я сейчас. Извини…

Перешагнув через табурет, он дернул на себя ручку комнатной двери и замер, словно статуя «Мальчик со штанами»…

Перед ним, покручивая на пальцах ключ от машины и загробно ухмыляясь, стоял Челюсть. Сегодня он выглядел еще страшнее, чем тогда на чердаке. А может, просто там было темнее. Шурик попятился назад и чуть не свалился, на-ткнувшись на табуретку. Маша обернулась на шум и пролила кофе на платье.

– Здорово, Труп! Гляжу, узнал? Финита, бля, комедия! О, и куропатка твоя в гнездышке. Привет, куропатка! Я вам любовь не испортил?

Челюсть прикрыл за собой дверь, ногой пододвинул табурет и грузно плюхнулся на него, широко раздвинув ноги.

– Ты не забыл, Труп, какой сегодня замечательный день? Когда ты наконец можешь возместить нанесенный тяжелый моральный ущерб. Надеюсь, ты подготовился и оправдаешь мои справедливые надежды. Короче, гони бабки!

Челюсть достал блокнотик и заглянул в него краешком лилового глаза.

– Согласно документам, двадцать тысяч баксов. Но, так и быть, могу взять в рублях, хотя это я не правильно. Андестенд, Труп?

Шурик опустился на тахту и на автопилоте пробормотал:

– У меня нет…

– Чего-чего, – насторожился Челюсть, – нет?!

Шурик посмотрел на Машу. Девушка была белее одинокого паруса из одноименного стихотворения классика. Во непруха! Ну почему она зашла именно сегодня?! Именно сейчас?! Как это не правильно и несправедливо!

– У меня нет денег, – повторил Тихомиров.

– То есть, если я конкретно въехал, – Челюсть сунул руку за пазуху и вынул уже знакомый Шурику ломик, – ты по-скотски отнесся к моим конкретным словам. Вместо того, чтоб собирать бабки, ты сидишь с телкой и гоняешь чаек. Ты не прав. Труп. Я рассчитывал на твою порядочность. А ты дешевый динамщик. Может, ты чего не так понял? Может, ты забыл сумму? Так у телки бы спросил. Как не стыдно, Труп?

Шурику стыдно не было, он лихорадочно шарил глазами по комнате, пытаясь найти что-нибудь потяжелее. Увы, ничего, кроме авторучки, на глаза не попадалось, а ею, в лучшем случае, можно пристукнуть только таракана.

– Понимаешь, Труп, дело даже не в бабках. Дело в моем упавшем достоинстве. Как оно у меня упало, так с тех пор и не встает. Теперь меня, по твоей милости, будут считать лохменом. Я ненавижу, когда меня держат за лохмена.

Челюсть крутанул ломик, Шурик схватил авторучку. (В глаз воткну!) Маша схватила чашку с остатками кофе.

– В общем так, Труп, – с ледяным спокойствием сказал Челюсть, не заметив манипуляций оппонентов, – сейчас я тебе сломаю вторую клешню, как и обещал, а через неделю ты готовишь двадцать пять кусков. Согласись, я беру недорого. За то, что ты сегодня выкинул, приличные люди гасят на месте, безо всяких отсрочек. Но тебе повезло, я сегодня добрый.

– ЗАТО ТЕБЕ НЕ ПОВЕЗЛО. Я СЕГОДНЯ ЗЛОЙ…

Челюсть замер, в его лиловых глазах мелькнула легкая тень удивления.

Кто это там еще кукарекает? Он медленно, нехотя повернул могучую шею в сторону двери. Маша вскрикнула. Шурик, опустив руку с авторучкой, прошептал:

– Бетон…

На пороге комнаты стоял Генка. В элегантном карденовском (НЕ РЕКЛАМА!) клифте на голое тело и итальянских туфлях на босу ногу. Плоскую грудь украшал пятидюймовый золотой крест. Висящий на длинной, до пупа, цепи. Указательный палец левой руки – шайбообразный перстень с вензелем. Что украшало правую руку, присутствующие не видели – она была спрятана за спину, под пиджак. Левой же Генка небрежно опирался на дверной косяк. И никаких эмоций в зеленых глазах.

– Бетон, – шепотом повторила Маша.

– Бетон, – прохрипел про себя Челюсть, автоматически поднимаясь с табурета.

Он узнал авторитета. Почти сразу. Да, Бетон. Почти такой, как в книжке… Только живой…

Для Челюсти случившаяся оборотка оказалась полной неожиданностью. Сейчас он пребывал примерно в том же состоянии, что и кинозритель, которому вместо «Влюбленного Шекспира» вдруг показали учебный фильм по ампутации конечности. Челюсть не был трусом и, зайди сюда пара быковатых жлобов, он бы только улыбнулся, ибо таких вариантов за свою бурную жизнь насмотрелся до дури. Но сейчас что-то холодное и противное защекотало в животе, что-то ужасно неприятное скользкой змеей поползло наверх к горлу. Челюсть не мог пока понять, что это обычный человеческий страх, нормальная реакция сохранения шкурки. И еще фактор внезапности. Он предполагал, что этот заморыш притащит каких-нибудь своих дохлых

Приятелей, и был готов к этому. Но что за него вступится сам Бетон?.. За которым столько мертвяков, что можно строить мемориал… Не может такого быть! Не по правилам!.. Бетон. Этот безумно спокойный взгляд, рука, спрятанная за спиной. Одно неосмотрительное движение, одно неосторожное слово, и он выхватит обрез, не знающий промаха… И ничего нельзя сделать. Помпуха осталась в машине. Кто ж знал? Как обидно…

Челюсть пукнул.

Непреднамеренно.

Страх. Основной инстинкт… Комната наполнилась атмосферой тревожного ожидания.

Генка прищурил правый глаз и покосился на ломик.

– Ну-ка, положь свою приблуду, – он прикрыл входную дверь.

Челюсть медленно выполнил команду, аккуратно опустив ломик на пол. Затем снова выпрямился. Генка едва дотягивал ему до подбородка.

– Какие бабки тебе нужны, толстомясый?

– Погоди, Бетон… – Челюсть выставил ладони.

– Не сучи ручонками-то, – Гена оттопырил мизинец, – спокойней разговаривай.

Правая рука авторитета по-прежнему оставалась за поясом. Челюсть пал духом. К такому обращению он не привык. Его не боялись. А стало быть, бояться должен он.

– Понима…

– Ты, толстомясый, не на него наехал, – перебил Генка, показав мизинцем на Шурика, – ты, падла, на меня наехал. Это мой человек, и наехать на него могу только я.

– Я не знал, Бетон, – Челюсть не отрывал глаз от руки с обрезом, – клянусь, не знал! Он не сказал.

Ключи от машины выскользнули из руки на пол.

– Не бухти! И так воздух испортил. Как это не знал, кабан жирный? Ты чего в блудняк меня вводишь? Сашок, ты ему говорил?

Обалдевший Шурик автоматически кивнул:

– Говорил…

– Слыхал? Или ты глухой по жизни? Так я тебе сейчас ершик подарю для ушей. Одноразовый.

Генка был прекрасен в своем образе. Словно заслуженный артист на премьере спектакля «Никто не хотел подыхать». Зритель затаил дыхание. Челюсть не знал, куда девать руки. Они отвлекали, мешали сосредоточиться и достойно ответить на поставленный вопрос.

Челюсть икнул.

– То понос, то икота, – весело прокомментировал Генка, – слышь, Сашок, не эта ли куча навозная тебе руку сломала?

– Эта… Вернее, второй. Но этот тоже был.

– Ах, вот оно у нас как?!..

Правая Генкина ноздря нервно задергалась. Челюсть смахнул тыльной стороной ладони капельку пота, повисшую на носу.

– Бетон, я не хотел, это Ирокез ломал, клянусь мамой! Он беспределыцик! А я, наоборот, отговаривал! Ну, клянусь, Бетон! Он же, козел, никого не слушает! Ну, чего я мог сделать, сам подумай! Саша, скажи ему!

– Это тебе думать надо, как отсюда живым выйти, – Генка перешел к классике жанра, процитировав фразу из «Места встречи», – мне лично насрать и на тебя, и на твоего кореша. Ты здесь, ты и отвечать будешь. Короче, молись, толстомясый. Я тебя не больно кончу. Пиф-паф, и ты уже на небесах…

Наверно, Генка все-таки перегнул с последней репликой, увлекся текстом. Степень нервного напряжения у Челюсти зашкалила за предельно допустимую норму. А у кого б не зашкалила? Когда тебя через секунду-другую пригвоздят к стене зарядом картечи, не время отвлекаться на посторонние темы. Вступают в дело оздоровительные рефлексы, существование которых когда-то научно доказал академик Павлов.

Маша вскрикнула. Генка повернул голову. Челюсти этого хватило. Он присел и метнулся вперед, словно трактор, вырвавшийся из болота, оставив после себя сгусток выхлопных газов. Генка прилип к шкафу. Челюсть, не обратив на это внимания (Абзац!), вынес своим многопудовым телом дверь вместе с косяком и помчался по коридору общаги со скоростью, которой бы позавидовал мировой рекордсмен, накачанный допингом.

Секунду-другую стояла мертвая тишина.

– Ушел, гад! – отлип от шкафа Генка. Маша быстро поднялась и, не произнеся ни слова, шагнула к двери.

– Маша, подожди, – Шурик схватил ее за руку, – я сейчас все объясню…

– Пусти, – Маша выдернула руку, – я все прекрасно видела. Совпадение, значит? До свидания, Саша. Желаю удачи на творческом пути.

Машин тон не оставлял никаких надежд, Шурик выпустил ее руку. Маша переступила через валявшуюся дверь и пошла прочь. Блин-н-н!!! Второе свидание, и опять «в десяточку». Хороший парнишка, с таким свяжешься, и придется всю жизнь под обстрелом ходить.

– Я ни в чем тебя не обманул! – отчаянно прокричал ей в след журналист. – Я ни в чем тебя не обманул!

– Нисколько не сомневаюсь, – холодно раздалось в ответ.

Шурик поднял свороченную дверь. Ого! Вместе со стеной вынес. Лишь бы Тамара не заметила. Хотя теперь уже все равно. Он вернулся в комнату и устало упал на тахту.

Генка вынул из-за спины резиновую грелку и швырнул на стол.

– Замучила спина. На вокзале застудил, должно быть. А еще этот урод вчера в «Лобке» добавил. Вот Тамарка грелку дала, поясницу греть… Классно я толстяка уделал? Ну чего, Шурыч, в банк-то едем за бабками?

– Едем, – затор моженно ответил Шурик. Генка подобрал с пола ключи от машины.

– Во, боевой трофей! Схожу, погляжу, что за тачка. Понравится – себе возьму.

– Ты не зарывайся. Как бы этот трофей нам боком не вышел.

Генка почесал начинающую лысеть репу и спокойно заметил:

– Фигня! Тарзана бояться – в лес не ходить!

ГЛАВА 7

– Скажите, Геннадий, как вы относитесь к наводнившим город слухам о вашей причастности к ряду громких преступлений, и, в частности, к гибели известного бизнесмена Лазаревского?

– Я вам так отвечу – все это фуфло. У меня с Лазаревским никаких заморочек никогда не было, поэтому какого черта мне его мочить ? Слухи распускают те, кому выгодно повесить это убийство на меня. А кому выгодно? Тем, кто Лазаревского и шлепнул! Это же проще пареной редьки! Вообще, я давно хочу найти парочку болтунов и подрезать им языки.

– Хорошо, с Лазаревским понятно, а другие?

– Да откуда у вас такие данные? Я клопа в жизни не задавил… Выдумываете черт-те что. Я всю жизнь занимаюсь честным бизнесом, начинал с нуля, торгуя глиняными лошадками, потом сумел встать на ноги. Причем сам, не платя взяток и не отстегивая так называемым крышам. Естественно, это многим не нравилось. Давались команды в отношении меня, в частности на фабрикацию уголовных дел. Меня уже обвиняли и убийствах, и в бандитизме, и хрен знает в чем. И, как видите, я на свободе. Потому что я никого не убивал, не организовывал банду и не насиловал.

– Можно ли в сегодняшней России заниматься честным бизнесом?

– Нельзя, но я занимаюсь.

– То есть перед законом вы абсолютно чисты?

– Ага. Хотя нет, один раз я перешел улицу на красный свет и до сих пор об этом сожалею.

– Два года назад в вас стреляли из автомата, но вы чудом остались живы. У вас есть предположения, кто это мог сделать и почему?

– Да перепутали! У меня в подъезде бабка жила, ее и пасли, чтоб ограбить. А тут я. Вот и пальнули. Хорошо, промазали.

– До нас дошли слухи, что вы собираетесь заняться большой политикой? Если не секрет, то чем конкретно?

– Да без разницы. Может, в Думу мотанусь – надо бы среди этих слуг народа, клоунов порядок навести, – а может, в мэры подамся, город из дерьма вытаскивать. А то до чего докатились, людям вечером на улицу не выйти погулять.

– Понятно. И последнее. Что вы пожелаете нашим читателям?

– Ну, чего им пожелать? Чтоб Кремль стоял да бабки были. А кто будет про меня сказки сочинять, так вот пусть лучше он их не сочиняет, да?

– Спасибо, до свидания.

– Покеда.

***

Крендель еще посмотрел на улыбающуюся физиономию Бетона под текстом, на заголовок «Гена Бетон о времени и о себе», швырнул свежий номер «Мира беспредела» на пол и сжал кулаки.

– Город он из дерьма вытаскивать собрался, паскуда! Не убивал он никого! С бабкой его перепутали. Лошадка глиняная!

Алик Камаев поднял журнал с пола и, разгласив обложку, положил на стол шефа.

– Никаких понятий у лося сохатого! Половину моих магазинов под себя подмял! Лазарь покойный просто ангел по сравнению с этим ублюдком! – Алексей Максимович перевел дух. – Что у тебя нового?

– В приемной сидят Ирокез и Челюсть. Позавчера Челюсть разговаривал с Бетоном. Позвать их?

– Да, пусть войдут.

Окровавленная повязка, туго перетягивающая голову, и страдальческий взгляд делали Челюсть похожим на бойца, вернувшегося с чеченских фронтов. К тому же он прихрамывал на левую ногу. Ирокез выглядел привычно спокойно, и его узкие глазки не выражали никаких эмоций.

– Выкладывай, – без предисловий дал команду Крендель.

– Короче, так было, – голосом умирающего наркомана начал Челюсть, – приехал я к журналюге, который про нас говна понаписал. Помнишь?

– Помню. Зачем приехал?

– Ну, это, – замялся Челюсть, – просто… Вдруг он чего опять задумал? Так, предупредить.

– Тебя кто-нибудь просил об этом?

– Нет… Я мимо его берлоги проезжал, вспомнил…

– Ладно, дальше.

– Журналюга дома был, с телкой своей сидел. Я так, чисто нормально с ним поздоровкался, типа, без грубости. Больше ничего сказать не успел, как Бетон ввалился. На шарнирах весь такой, в «Диоре». Давай накатывать с порога, типа тебя кто сюда звал? Я, конечно, тоже на него наехал, мол, а ты что за засранец? В падлу мне перед всяким бакланьем пасовать. Не в моих правилах, ты знаешь…

– Дальше!

– Он, блин, не слова не говоря, волыну из-за пояса хвать и мне в лобешник. Во такая дура! Челюсть развел руки метра на полтора.

– А я ствол в тачке оставил, как назло. Кто ж знать мог, что Бетон у журналюги окажется?.. Бетон курок взвел и спрашивает, кто, типа, его корефану клешню сломал? Я Ирокеза подставлять не стал, ну, я, говорю. Эта сука у меня ключи от тачки забрал, потом велел молиться. И запомни, сказал, в этом городе я хозяин. Я – смотрящий. Ни Крендель, ни менты голимые, а я – Бетон. И кто с этим не согласный, полетит в Блуду вслед за Лазарем!

– Отморозок, – прошипел Крендель, сжимая кулаки.

– Он мне ствол под ребро ткнул, вот сюда, – Челюсть указал точку на теле, – рожу скривил и на курок даванул. Я-то, ты знаешь, просто так не дам себя кончить, ствол подцепил, пуля вверх пошла. Только бошку мне цепанула. Бетон пока опомнился, я к выходу, ворота выбил и на улицу. Он мне вдогонку пальнул, но промазал. Я тачку поймал и в больничку, бошку перевязать. Вот такие, Крендель, замороки. Бетон никого ни в член не ставит, я видал беспредельщиков, сам беспределыцик, но таких волков? Чтоб без предъявы мочить? Куда страна катится?

Челюсть поправил повязку. Шишку он себе действительно набил, когда вынес лбом дверь, что же касается крови, то ее заменила краска, купленная в художественном салоне. Брошенный возле общаги джип Челюсть забрал пару часов спустя, найдя дома запасные ключи. Из машины ничего не пропало, кроме фляжки с «Джони Во-кером», лежавшей в бардачке. Ствол по-прежнему был под сиденьем, в коробочке для инструментов. Устраивать разборок по поводу виски Челюсть не стал…

– Да, а вдогонку он орал, что и меня, и Ирокеза один хрен завалит, – добавил Челюсть, скосив нежный взгляд на приятеля, – а Кренделя гранатой взорвет!

– Гранатой? – уточнил Камаев.

– Точно не помню, короче взорвет.

– Хорошенькие дела, – Буров забарабанил пальцами по столу, – веселенькие. Алик, сколько у нас стволов?

– Минутку, – Камаев достал блокнотик, – сорок реально и пятьдесят – резерв.

– Сколько надо на сборы?

– Если объявить тревогу, под ружьем будут через час. С полным боекомплектом.

Человек посторонний решил бы, что сейчас идет военный совет в Филях.

Совет прервал телефонный звонок:

– Буров! – Крендель снял трубку. – Так… Громче можешь говорить? Так… Один? И что хочет? Понял. Если наедет, забей стрелку. Да не собаку, идиот!.. Плевать мне, как твою собаку зовут! Назначь ему место и время, мы сразу подтянемся. Запомнил? Все!

Крендель бросил трубку на стол.

– Собаку у него Стрелкой, видишь ли, зовут. Деревня.

– Кто это?

– Клерк из агентства недвижимости. Моего агентства. Шефа нет на месте, а этот дурень сельский не знает, что делать. Бетон к ним притащился.

– Зачем?

– Он не знает. Пока просто шарится, картинки разглядывает.

– Наш пострел везде поспел, – вспомнил народную мудрость Камаев.

Алик накануне вернулся из столицы, где пробивал тему с Бетоном. Служебная командировка чуть не закончилась трагически. На вокзале эстонца, как лицо подозрительной национальности, тормознул наряд милиции особого назначения и грубо обыскал. Хорошо, что эстонец вовремя заметил бойцов и, прокричав: «Ах, как прекрасен воздух Москвы!», широко раскинул руки. После этого жеста на соседнюю платформу упал пакетик с кокаином, который тут же унесли привокзальные голуби. Менты спросили, не везет ли Камаев взрывчатку, и, не дав ответить, вывернули у него карманы и выпотрошили кейс. Убедившись, что взрывчатки нигде, в том числе и в бумажнике, нет, эстонца с миром отпустили, прихватив на память о встрече пятьсот долларов.

Ясной информации о Бетоне Алик получить не сумел. Авторитетные люди, с которыми встретился посланец Кренделя, отвечали уклончиво: «Все может быть… Видишь, что у нас творится. Премьеров меняют, комитетчики и менты до власти дорвались, на нас чхать хотели, своих людей во все дыры суют, может, и Бетон ваш из их конторы. Грустно…» Единственным, кто не уклонялся от прямого ответа, был старый вор в законе, доживавший свой век в психо-туберкулезном диспансере. «Генка? Знаю я этого жигана, – прокашлявшись, твердо кивнул он, – встречался. Шебутной мальчонка. Нехороший. Понятия не уважает и старых людей. Во, видал рубец на пузе? Он писанул».

Вор показал на шрам в районе расположения аппендикса…

Вернулся Алик в Новоблудск неудовлетворенным, так толком ничего про Бетона и не узнав.

– Хорошо, все свободны, – сказал Буров, – Алик, ты тоже. Скажи людям, чтоб были наготове…

Подчиненные поднялись и покинули кабинет. Челюсть хромал уже на правую ногу, но Алексей Максимович этого не заметил.

Оставшись в одиночестве, Крендель набрал номер.

– Алло, это Буров. Я хотел узнать, как дела по Бетону?.. И сколько вы его еще собираетесь разрабатывать?.. Да какое мне дело, что у вас конец квартала! Как бабки ко Дню милиции просить, так никаких концов, а как дело делать, так некогда. Этот хрен со стволом постоянно ходит. Взять за жабры, да к параше, безо всяких разработок… Что значит, не так все просто? Короче, возьмете этого козла, с меня премия. Не обижу, не бойтесь… С преступностью надо бороться, а не бабки считать. Все, пока.

Смотрящий положил трубку и, промурлыкав: «Педерасты», открыл глобус.

***

– Какой вкусный виноград, никогда такого не пробовал, – Генка чмокнул языком, выплюнув под стол косточку, – только косточки большие.

– Это не виноград, это маслины. Не плюй под стол, на нас люди смотрят, – упрекнул Шурик.

– Да и пусть смотрят, жалко, что ли? Денег ведь не прошу. Очень мне эти штучки нравятся, – он ткнул вилкой в последнюю маслину, – попроси еще.

Шурик щелкнул пальцем, мгновенно подбежал официант и замер в тревожном ожидании.

– Еще маслин.

– Сию минуту. Не желаете ли доброго вина?

– Портвешка? – оторвался от тарелки Генка. – Тащи!

Официант поклонился и убежал выполнять заказ.

Генка откинулся на спинку стула:

– Ишь как понесся. Будто заяц за морковкой. Хе-хе… Уважает.

Он погладил впалый живот и сладким голосом сказал:

– Обожрался… Первый раз в жизни. Красота… Как хорошо-то. Слышь, Сашок, где ж ты раньше-то был? Давно бы уж в богатеях ходили.

– Тебе нравится быть богатым?

– А тебе нет, что ли? Да я к таким заведениям, – Генка обвел зал рукой, – подходил только, чтоб хабарик подобрать! Да меня каждая сволочь пакостная ногой норовила пнуть! А теперь?! Вон как суетятся.

Вернулся официант с тарелочкой маслин и бутылкой вина. Разлил портвейн по бокалам.

– Вот за это давай и выпьем. Здоровеют портвешок, – Генка залпом опростал бокал, – и главное – свобода! Сам себе хозяин, что захотел, то и сделал!

– Кажется, месяц назад ты был не менее свободен, – уточнил Шурик.

– Понимаешь, Сашок, – Генка закурил и вальяжно вытянул ноги, – все относительно. Какая это свобода, если каждое утро надо думать, что ты будешь жрать вечером? Это уже не свобода. А настоящую свободу ты просто не должен замечать. У меня знакомый на вокзале был, лет десять зону топтал. Так он говорил, свобода – это декорация, которую не замечаешь, пока ее не уберут.

– Ты все упрощаешь… Деньги и власть свободным еще никого не сделали.

– Ну и хрен с ним. Мне сейчас жизнь нравится гораздо шибче, чем раньше. Эй, мужичок!

Прошу плеснуть!

Официант подсуетился. Генка затушил окурок об обшивку ресторанного стула.

– Пепельница же есть, – вновь упрекнул Шурик.

– Извини, забыл. – Авторитет отправил в рот маслинку и запил винцом. – А скажи-ка, любого можно вот так же, из грязи в князи?

– Любого.

– Как любого? – расстроился Генка.

– Как видишь. И не одного. За пару месяцев так раскручивают, что полстраны за них голосует, а раньше и не знал-то никто.

– Чего ж ты сам-то? Давай, за компанию!

– Мне не поверят.

– А говоришь, любого, – успокоился авторитет.

Ресторанный оркестр негромко затянул мелодию Леграна.

– Во, музычка, – встрепенулся Генка, – только загробная какая-то. Эй, мужик в трико, у нас что, похороны сегодня?!

Пианист опасливо посмотрел в сторону их столика.

– Ну-ка, повеселей что-нибудь сбацай! Типа, это – иногда мне кажется, иногда мне хочется, ты-ры, пы-ры, растопыры, – Генка помахал руками, словно дирижер.

Пианист приложил руку к груди, поклонился и что-то сказал музыкантам. На сцену выпорхнула певичка и, пританцовывая, запела хит Алсу.

– Вот, это по-нашему! Давай, коза!

Генка выскочил из-за стола, взгромоздился на сцену и, обняв певичку, бросился в пляс. Певичка натянуто улыбалась, но петь не прекращала. Авторитет сорвал пиджак, закрутил над головой в такт музыке и принялся подпевать.

«Иногда мне кажется – иногда не кажется – иногда я жду тебя – иногда не жду тебя… Эх, бля – три рубля!»

Шурик подозвал официанта.

– Счет.

– Сию минуту.

За соседним столиком сидели двое мужчин в строгих костюмах.

– Ты знаешь, кто это? – вполголоса спросил один другого.

– Где?

– Вон, на сцене с бабой?

– Нет.

– Это Бетон. Гена Бетон. Мокрушник известный. Авторитет.

– И что?

– Пойдем отсюда, от греха подальше, пока не заметил. А то нажрется да пальбу устроит, придурок чокнутый…

«Иногда я пьяная, иногда – не пьяная!!!..»

***

– Где ты его прячешь, крыса болотная? Мы знаем, что он здесь! – хриплый бас раздался над головой Бригадира.

Он узнал бы этот голос в самой шумной толпе. Голос врага. Как долго он хотел его услышать… Скрипнула дверь, загрохотали тяжелые охотничьи ботинки, упало нечаянно задетое ведро.

– Тьфу, дьявол!..

– Шеф, смотри, что я нашел! Иди сюда!

– Сейчас приду!

Враг склонился над выгребной ямой. Что он мог там увидеть? Но все же посмотрел. Внимательно. Прикрыв рот ладонью. (Да уж, не Франция!) Каким-то седьмым чувством Бригадир предугадал его намерение и на мгновение раньше, набрав в легкие ядовитого воздуха, нырнул вниз, погрузившись в кромешную тьму…

Когда спустя минуту он выпрямился, жадно дыша, в сортире уже никого, кроме мух, не было. Бригадир вновь прислушался.

– Чье это, а? Я последний раз спрашиваю, сучка сельская.

– Я не знаю… Кто-то из туристов забыл.

– Какие еще туристы? Ты что, издеваешься над нами, прошмандовка? Витек, тащи канистру…

Вероятно, они нашли что-то из его вещей, скорей всего, окровавленные брюки.

– Сейчас пропустим ее по разку, а потом подпалим вместе с халупой. Держи, держи ее…

Голос утонул в звуках возни. Наверное, Ангелина пыталась вырваться, но тщетно. Раздался треск разрываемого платья, затем леденящий крик несчастной девушки. Бригадир заткнул уши. Точно так же они поступили с Ксюшей, она так же кричала, так же умоляла о пощаде… Ублюдки! Он поднял глаза. До отверстия было метра полтора, не так и высоко, если бы… Если бы он стоял на твердой почве, а не плавал в вязких нечистотах. Самостоятельно выбраться невозможно. Абсолютно невозможно… Но зато, если бы он выбрался… Они ждут его откуда угодно, только не отсюда. И они слишком, увлечены. Это был бы приятный сюрприз, это была бы славная охота. Бригадир застонал… Лопата. С ним же лопата, можно попытаться. Подпереть ее к стене и, встав на нее, дотянуться до отверстия…

Ангелина кричала так, словно ее пахал слон… «Молодец, она отвлекает их. Погоди, погоди, я сейчас… Помогу». Бригадир поднял лопату и приставил ее под углом к стене, прямо под отверстием. Попробовал на прочность. Лишь бы выдержала… Должна. Древко было из карельской сосны. Порода прочная, но гибкая. В старину корабелы строгали из нее мачты парусников. Он поставил ногу на торчавшее из дерьма древко. Оперся о стену рукой и прыгнул… Пальцы скользнули по краешку отверстия, Бригадир не удержался и рухнул вниз, сорвав с насиженных мест вихрь черных мух… Протирая глаза, выпрямился и вновь устремился к лопате. Должно получиться. Докажи им, докажи! Бедная Ангелина. Она уже не кричала, а тихо, жалобно постанывала. С четвертого раза ему удалось удержаться. Он перевел дух и подтянулся, выбираясь из дырки. Руки скользили, мухи кусались. Бригадир уперся локтями в края отверстия, затем дернулся и вывалился наружу. Он молил Господа, чтоб кому-нибудь из врагов не приспичило. Быть услышанным он не боялся, негодяи слишком увлеклись своим мерзким занятием, да и мухи гудели, словно реактивная турбина.

Бригадир выпрямился, стер с лица фекалии. Лопата осталась внизу. Идти без нее на вооруженных бандитов – все равно что охотиться на кабана с канцелярской скрепкой. Надо достать лопату. Он быстро осмотрелся. Кроме рулона туалетной бумаги «Хаггис» и ржавого ведра, ничего в сортире не имелось. Ведро! Бригадир оторвал проволочную ручку, согнул из нее крюк. Склонился над отверстием, широко раскинув ноги, чтобы не свалиться. Крюком зацепил древко и вытащил лопату. Все, ребята, сейчас поговорим. Потолкуем…

Он приоткрыл дверь сортира, выглянул в коридор. До комнаты, из которой по-прежнему доносились стоны Ангелины и тяжелое рычание мучивших ее зверей, метров пять. Главное – неожиданность, главное – результат, а не участие.

Он шагнул в коридор. Ступни скользили по полу, пришлось опереться на лопату. Бригадир считал шаги. Перед дверью комнаты остановился, вытер ладони о стену и сжал лопату в боевой позиции.

– Витек, что-то дерьмом несет. Сходи, дверь прикрой в сральнике.

– Лады.

Бригадир отступил на шаг и поднял лопату на уровне шеи.

Дверь распахнулась…

ГЛАВА 8

Генка нажал кнопочку стеклоподъёмника и после того, как стекло бесшумно опустилось, сунул в протянутую ладошку червонец.

– Держи, конфет купи.

Пацан протер боковое зеркало, и Генка дал ему еще один червонец. Довольный мальчишка пошел к обочине, рассовывая деньги по карманам. Загорелся зеленый, Генка, улыбнувшись, рванул сразу со второй передачи, оставляя за спиной попутные машины. На обочине голосовали две девчонки. Генка притормозил.

– Залазь, девочки. Прокачу с ветерком. Одна заглянула в салон.

– Отдохнуть не желаете? – улыбнулась она. – С ветерком?

– Отдохну с удовольствием! – Генка сверкнул только что вставленными золотыми фиксами.

– За удовольствие – отдельная плата.

– Ой! – вскрикнула вдруг вторая и потащила подружку от машины.

– Ты чего? – зашептала та.

– Не узнала, что ли? Это ж сам Бетон. Авторитет-беспределыцик. Пошли отсюда, еще изуродует…

Генка нажал на газ. Не хотят кататься, не надо. Он любил катать девчонок, просто так, без всяких посторонних мыслей. Один раз подвез бабку с тяжелыми сумками. Бабка перекрестила его.

Да, здорово быть авторитетом. Когда Генка заявился к начальнику вокзала, выгнавшему его в свое время, тот чуть под поезд не бросился со страха. «Ах, Геннадий, это я не со зла, это вспылил я просто… Прошу покорно простить… Всегда к вашим услугам, если билетик там понадобится на Южное направление или еще чего по нашей линии…» Генка великодушно простил, потрепав начальника по плечу: «Ладно, живи пока… А на поездах я не езжу. В падлу».

Бороду, жалко, сбрить пришлось. К бороде Генка привык и без нее даже в «Кардене» чувствовал себя голым. Зато зубы вставил. В лучшей городской клинике. Расплатился из взятого в банке кредита, хотя мог и не расплачиваться. На днях присмотрел квартирку. Пятикомнатную, в престижном районе. А то не пристало авторитету жить в заводской общаге с клопами, пускай даже и в отдельном номере. Квартирку продавал какой-то еврей, бросающий страну на произвол судьбы. Деньги потребовал вперед, невзирая на Генкин имидж. Обидно, взятого в банке кредита может не хватить, а дадут ли еще один – вопрос. Ничего, если Сашок имидж поднимет, дадут. Квартирка хорошая, большая, а дом с теплым, сухим подвалом…

Вообще настроение у Генки было превосходным, он наслаждался жизнью и, как говорилось в рекламе «Пепси» (НЕ РЕКЛАМА!), брал от жизни все. В кармане хрустели ассигнации, над головой была крыша, под задницей новенький автомобиль, но главное – он, наверное, первый раз в жизни чувствовал себя не рваным листиком на ветру, а самим ветром. Свободным и грозным. И от этого душа наполнялась гордостью и поэзией. Все проблемы мгновенно решались, все двери открывались, стоило произнести волшебные слова: «Ты думай, с кем разговариваешь! Я – Бетон!»

Был теплый летний вечер, Генка проскочил мост через Блуду и вскоре подъехал к родному общежитию. У Шурика горел свет, можно заскочить, дернуть портвешка. Генка отоварился, купив пару бутылочек в винном салоне. Он затормозил на площадке перед входом, выключил двигатель и приоткрыл дверь «хонды»…

Выйти из машины у Генки не получилось. Выйти самостоятельно. По той причине, что его оттуда вынули. Ловко, быстро и умело. Словно огурец из банки. Авторитет даже не успел сообразить, что произошло. Сначала в стекле мелькнула пятнистая маска, затем дверь распахнулась и Генка получил резкий, сокрушительный удар по только что вставленным зубам. Пока он пытался сориентироваться в пространстве, кто-то схватил его за шиворот, выволок из машины, приподнял над землей, а затем с размаху швырнул на асфальт, сопровождая сей бросок упругим щелчком ногой по Генкиным гениталиям. После такой психологической обработки бедняга перестал чувствовать боль и с полным безразличием смотрел на разбросанные по асфальту золотые фиксы.

– Работает ОМОН! Лицом вниз, руки за спину! – сквозь сплошной гул, заложивший уши после ударов, Генка расслышал строгий приказ. Теперь он понял, почему омоновцы кричат так громко.

Генка не смог выполнить команду, он просто не мог сообразить, где у него руки и есть ли они у него теперь вообще. Но люди в масках были опытными, они не только нашли его руки и сцепили их наручниками, но и поставили авторитета в вертикальное положение, придерживая под локти с двух сторон.

– Он чистый, – раздалось откуда-то сзади, – только бабки.

– Проверьте тачку. Внимательно. Он без ствола не ходит.

– Пусто! – раздалось через минуту, в течение которой Генка медленно выходил из коматозного состояния.

– Не может быть, дай-ка я сам… Вот, а это что? Давай понятых. Вон, из общаги кого-нибудь пригласи.

Генка выплюнул зуб и тряхнул головой.

– Ну что. Бетон, оклемался? Давай познакомимся. Старший оперуполномоченный по борьбе с организованной преступностью Иван Лакшин. Капитан Лакшин. Давненько хотел с тобой пообщаться.

Круглолицый улыбчивый крепыш махнул красными корочками.

– Бу-бу-бу-бу, – промычал Генка, ибо язык застрял в щели от выбитых зубов.

– Бухти не бухти, а влип ты сегодня основательно, по самые гланды. Ни один адвокат не отмажет… Так, это понятые? Очень хорошо. Товарищи, подойдите сюда.

Генка увидел Тамарку и Петрова – гоношистого мужика, комнату которого сейчас занимал авторитет. Сам же Петров теперь обитал в подсобке с метлами.

– Взгляните, – Лакшин распахнул дверцу «хонды», – мы, на ваших глазах, обнаружили под задним сиденьем этой машины пакетик с шариками серого цвета. О чем сейчас составим протокол изъятия. Вы приглашены в качестве понятых и должны подтвердить этот факт в суде; По закону.

– Какой пакетик, какой суд? – тяжело соображал Генка, наблюдавший сквозь туман, как Тамарка и Петров, согласно кивая бошками, расписываются в бумаге.

Когда процедура оформления завершилась, Лакшин поблагодарил участников и коротко приказал омоновцам:

– Этого в отдел, машину я сам пригоню. Генка почувствовал, как ноги оторвались от земли, взлетел на метр и мгновение спустя оказался в черном замкнутом пространстве.

– Документы есть?

– Чьи?

– Я сейчас объясню, чьи.

В лицо ударил свет стоваттной настольной лампы. Генка сощурился и отвернул голову. В кабинете пахло нашатырем.

– Прямо смотреть!

Из всех документов у Генки имелась только справка-счет на «хонду», выданная в автосалоне, да и то без фамилии и адреса владельца. Паспорт он заложил еще лет десять назад в каком-то шалмане – не хватало на выпивку. Денег после не нашел и махнул на «серпастый» рукой. Толку от .него, как от рубля в Америке, одни только неприятности, любой гад сразу в прописку совался, которой Генка давным-давно лишился. А так всегда соврать можно, что дома документы забыл. Свидетельство о рождении Генка просто-напросто потерял и теперь фамилию свою документально подтвердить не мог, хотя, разумеется, ее помнил. Из родни у него тоже не осталось никого. Родители давно умерли, братьев-сестер не народилось. Имелась, правда, бывшая жена, из-за которой у него и пошла наперекосяк вся жизнь. Генка родился в Ростове, там же возмужал. Отслужил в армии моторизованным стрелком, потом закончил театральную студию и пару лет исполнял роль Серого Волка на детских

Утренниках. Мать умерла, когда ему было двадцать два, отец погиб на стройке. Генка женился, прописал любимую супругу в родительскую квартиру, горько впоследствии об этом пожалев. Супруга оказалась девушкой с целеустремленным характером, подала через полгода на развод да еще отсудила жилплощадь. До последнего квадратного сантиметра. Какое-то время Генка обитал в родном Доме культуры, продолжая выть волком, а когда культурное учреждение сдали в аренду коммерческим структурам, перебрался на чердак родного дома, ибо коммерсанты в услугах театральной звезды не нуждались и попросили очистить помещение. Звезда с горя запил, но не спился окончательно, помня, что человек – это звучит гордо. Зимой, когда по чердаку ударили холода, перебрался на вокзал и ночевал в вагонах. Как-то уснул, а проснулся в Тамбовской области. Состав перегоняли порожняком. В Ростов возвращаться не стал… И пошло-поехало. Бомж в законе. Прошлым летом жизнь загнала Генку в Новоблудск. До криминала, надо сказать, он не опускался, даже в самые тяжелые времена. Иногда по ночам ходил по пустым вагонам и собирал забытые рассеянными пассажирами вещички. Но тут никакого криминала. Кто виноват. что ты раззява? В ментовку, конечно же, попадал, в основном за бродяжничество, но больше суток там не задерживался, ибо никому он там нужен не был.

– Так где документы? – суровый голос Лакшина выдернул Генку из нахлынувших воспоминаний.

– Потерял.

– Фамилия? Генка сглотнул кровь.

– Фуфайкин, – он назвал первую пришедшую на ум фамилию, так как никакого значения она не имела.

– Повые…ся захотелось? Да, Бетон? Лакшин резво выскочил из-за стола и ногой выбил из-под Генки табурет. Генка свалился на плохо вымытый пол лицом вниз, больно ударившись правой скулой.

– Ты что, не понял, где находишься? Здесь тебе не малина бандитская и не сходняк! И мы тут перед тобой на цырлах ходить не будем! Волчина бешеная. Мы тебя быстро на место поставим! Раком!

Текст сопровождался многократным болевым приемом – ударами кулаком в область почек. По их силе бедняга понял, что волшебные слова в данном заведении помогут вряд ли, и лучше о них временно позабыть. Когда Генку возвращали в исходное положение, он увидел начертанный на стене лозунг «Сущность закона – человеколюбие. У-У-У. Шекспир». Лакшин вернулся за стол, поправил лампу, и лозунг исчез.

– Слушай сюда, Бетон. Я с тобой возиться долго не собираюсь. Может, ты где в другом месте и авторитет, а здесь – козел. Это первое. Второе. Подвигов за тобой столько, что пора давать Звезду героя. Но об этом мы после поговорим, когда я к тебе в тюрьму приеду. А пока давай-ка об этом потолкуем. И учти, здесь не лохи работают, меня еще никому не удалось провести.

Оперуполномоченный покрутил перед Генкиным носом конвертиком с печатями. Как ни странно, встряска подействовала на Генку отрезвляюще, он наконец сообразил, куда попал, хотя пока не понимал, за что. Судя по выбитым зубам, не за нарушение правил дорожного движения

Конвертик ни о чем ему не говорил, но интуитивно Генка догадался, что вряд ли в нем лежит рождественская открытка с купидонами.

– Здесь пакетик, обнаруженный в твоей тачке под сиденьем. Заключения экспертизы пока нет, но мне и так ясно, что там героин. Грамм примерно двадцать. Ты понимаешь, что сие значит?

– Нет, – честно ответил Геннадий.

– Не прикидывайся… Это значит до трех лет лишения свободы. Что скажешь. Бетон? Твоя штучка?

– Нет, – еще раз честно ответил Генка.

– Конечно… Все так говорят. Да нам до задницы. Изъято в твоей тачке, с понятыми, по закону. Значит, тебе и сидеть. Твоя тачка?

– Нет, – в третий раз честно признался Генка, внезапно сообразив, что раз тачка не его, то и все, что в ней лежит, тоже чужое.

– Как это не твоя?! Что ты из меня идиота делаешь? Ты ж на ней разъезжаешь, – Лакшин отцепил от пачки бумаг справку-счет и поднес к глазам.

Случившаяся через секунду с лицом оперативного уполномоченного метаморфоза могла украсить любой голливудский фильм и заставить Дени де Вито со своими дешевыми ужимками свалить на пенсион… Как уже говорилось, справка-счет не имела данных владельца, Генка до сих пор не соизволил вписать в нее свою драгоценную фамилию. На учет в ГИБДД машину не ставил и подавно. Таким образом, любой, вписавший свое имя в справку-счет, становился хозяином новенькой «хонды». Опытный в юридических вопросах Лакшин просек эту тему моментально, быстрее, чем профессор математики сосчитал бы в уме, сколько будет дважды три. Так же быстро Ваня понял и другое. Если сейчас экспертиза признает изъятое героином (а она, блин, признает!), будет возбуждено уголовное дело, и машина уедет в закрома родины! Что, конечно же, несправедливо с моральной точки зрения. Кто занимался разработкой Бетона? Родина? Кто рисковал жизнью при задержании? Родина? Хрен там! Ваня рисковал!

– Я не въехал, – Ваня строго посмотрел на Генку, – чья это машина?

– Ничья, – простодушно ответил Генка.

– Что значит «ничья»? Ты-то где ее взял?

– Понимаете, иду вчера по улице. Подходит мужик. Спрашивает, тачка нужна? А кому ж не нужна? Он мне ключи и отдал.

В иной ситуации за подобное циничное вранье Лакшин без зазрения совести сровнял бы собеседника с полом, но сейчас снисходительно закивал головой:

– То-то… Сразу так бы и говорил. Меня еще никто не смог обмануть. Мужика этого знаешь?

– Да откуда?! Говорю, на улице подошел.

– То есть, получается, машина бесхозная?

– Получается, – Генка попытался развести руки, но не смог из-за наручников.

– Хорошо, так и запишем, – угрожающе произнес Лакшин, в душе моля Бога, чтоб Бетон не отказался от показаний.

Он вытащил из папки лист, со скоростью опытного стенографиста изложил рассказанную историю и положил рожденный документ перед Генкой.

– Читай! Стой-ка. Фамилию забыл указать. Фуфайкин, кажется?

– Да. Он самый.

Лакшин внес добавление в текст и вернул лист Генке.

«По существу заданных вопросов поясняю, Что вчера вечером ко мне подошел неизвестный мужчина, примет которого я не запомнил, и предложил в подарок автомашину марки „хонда» красного цвета, не объясняя цели своего поступка. Я взял машину и пользовался ей, пока меня не задержали сотрудники милиции. Что находится в машине под сиденьем, я не знал. Число, подпись».

– Уточнения есть?

– Нет, так оно все и было.

– Смотри, дело твое. Тогда подписывай. Под текстом.

Генка поставил закорючку, напоминающую букву «Ф», и вернул бумагу Лакшину.

– Пеняй на себя, Бетон, если обманул, – цементным голосом изрек Ваня, пряча документ в папочку, – а теперь проваливай. И запомни, не вздумай с нами юмор шутить.

Опер освободил Генку от оков и кивнул на дверь.

– А машину можно забрать? – уточнил освобожденный авторитет.

– Так она ж не твоя, – со счастливой улыбкой Ваня извлек из папки листочек и покрутил им перед Генкиным носом, – она бесхозная. Как только найдется хозяин, мы ее вернем.

«Хрен с ней, – подумал авторитет, – здоровье дороже, тачку мне еще подарят».

Не дожидаясь повторного предложения, он поспешил покинуть кабинет, на пыльном полу которого остались следы его падения. Лакшин, подождав, пока хромающие шаги авторитета не стихли за поворотом коридора, схватил справку-счет и положил ее перед собой. Закрома перебьются. Он трепетно поднес к бумаге авторучку, но вдруг замер, окинув осторожным взглядом кабинет. На прошлой неделе его знакомый из отдела собственной безопасности предупредил Ваню по дружбе, что некоторые кабинеты поставлены на визуальный и слуховой контроль и особо ответственные мероприятия лучше проводить на стороне. Ваня бросил ручку и сделал невинное лицо. Посидев с таким лицом минут пять, он скрылся с рабочего места, переместившись в соседний «церковный» кабинет. Святое место гарантировало безопасность от всяких «жучков» и «глазков», только самый закоренелый богохульник зарядил бы сюда шпионскую технику. А таких нет даже в отделе собственной безопасности. Присев под иконой Николая Чудотворца, Ваня печатными буквами вписал в справку-счет свою горячо любимую фамилию, пополнив свой личный автопарк еще одним транспортным средством. Оставались сущие пустяки – уничтожить материал о задержании Бетона, благо он не был зарегистрирован, и доложить руководящему звену, что уникальная операция-разработка сорвалась по не зависящим от Вани обстоятельствам. «Ну, не смогли! Наказывайте! Готов лишиться премии!..»

ГЛАВА 9

Крендель, услышав за окном знакомый шум, приоткрыл штору и одним глазом выглянул на улицу. Дурная привычка реагировать на звуки тормозящих у дома машин впиталась в нутро прочно, избавиться от нее вряд ли возможно без специального комплекса психологических упражнений. Она, в принципе, не очень раздражала смотрящего, но вызывала ряд неприятных рефлексов из серии «не пора ли валить». Заметив знакомый бампер «мерседеса» и черную крышу следующего за ним джипа, Алексей Максимович отошел от окна и вернулся к завтраку. Прибыл конвой, в смысле охрана, сопровождающая Бурова от дома к офису. Секьюрити появились точно по расписанию, минута опоздания грозила увольнением с хлебосольной должности. После последних событий авторитет распорядился увеличить число охранников вдвое, мало того, приказал Камаеву приезжать лично, что последнему крайне не хотелось ввиду необходимости рано вставать.

Черный прапор был сегодня явно расстроен. Он быстрым шагом миновал холл с колоннами, направившись к гостиной, где завтракал босс. Обычно он не отрывал хозяина от утреннего приема пищи, дожидаясь его в холле.

– В чем дело, Алик? – Буров не терпел, когда к нему входят без доклада, особенно в домашней обстановке. Вдруг он, к примеру, горничную на столе имеет?

– Бетон соскочил!

– Как?! Почему?!

Крендель вырвал из-за воротничка салфетку и швырнул ее на стол.

– Пока до конца не ясно, – Камаев докладывал стоя, не рискуя сесть из соображений этикета, – вчера вечером его взяли с помощью ОМОНа. В тачке. Одного. Под сиденьем нашли дозу героина.

– Кто задерживал?

– Лакшин. В отделе Бетон пробыл всего час. Выйдя, свалил, и где он, сейчас никто не знает.

– Час?! С дозой героина? Бред… Минимум на три дня можно ухайдакать. Даже если героин не его. Разработка у них, разработка… Разработчики хреновы! Никому веры нет! Ты им звонил?

– Нет еще. Я думаю, Бетона им приказали выпустить.

– Кто?

– Я ж рассказывал, что это человек глубокого внедрения. Агент «сюртуков». Один звонок из Москвы, и Бетон на свободе. Иначе и быть не может. У Дикого изъяли три грамма кокса – второй год на нарах кантуется, а этот часа не просидел.

– С-суки, – прошептал Крендель, вынимая из-за пояса трубку, – позорные, гнилые суки. Он быстро набрал номер.

– Алло! Это Буров! Доброе, доброе… Какое оно, в жопу, доброе! Как вы ухитрились Бетона проорать?! …Каких еще улик?! Что значит нет? А куда они делись? Улики не бабочки, сами не улетят! Героин, по-твоему, пудра сахарная?.. Да мне-то какая разница, что у него адвокат крутой!.. И чего? Так. Короче, ко Дню милиции хрен вам, а не банкет с артистами! В столовке отметите, а плясать гопники задержанные будут! Чего-чего? Ты никак мне грозишься? Ты с кем разговариваешь, уважаемый? Ты…

Крендель швырнул трубку, разбив ее о стену. Это было еще одной вредной привычкой, поэтому дома всегда имелось несколько запасных мобильных телефонов.

– Нет, Алик, ты только послушай, чего мне этот ментон наговорил! У Бетона, видишь ли, адвокаты навороченные, свидетелей кто-то там запугал, сам Бетон в полном отказе, улики улетели! Куда они могли улететь? Вот он – героин! Что его, адвокат в навоз превратил?

– Это бывает, – спокойно ответил Камаев, – в Нижнем меня хапнули с «калашом», а потом в протоколе он превратился в отбойный молоток.

– Зачем тебе отбойный молоток? – не понял с первого раза Крендель.

– Я подкоп делал, – не подал вида эстонец.

– И главное, он мне еще грозится! Они ж у меня с этих вот рук жрут! Я этому попрошайке дачу отгрохал!

Алексей Максимович продемонстрировал Заместителю натруженные пальцы.

– Я им КПЗ новый подарил! За свои кровные! – Крендель не мог прийти в себя от возмущения. – Мне что, бабки с неба падают?! Мне что, их девать некуда?! Мама второй год холодильник новый просит!..

– У нас в Эстонии говорят, неблагодарный друг хуже врага.

– Умные у вас там люди, в Эстонии, как я погляжу.

Крендель вылез из-за стола, вытер губы манжетой (чертовы привычки!) и царской поступью направился в гардероб, находившийся на втором этаже дома. Пользоваться лифтом он сегодня не стал, для снятия стресса необходимо движение, любой психолог скажет. Переодевшись в костюм, он так же пешком спустился вниз и кивнул ожидавшему его Камаеву:

– Поехали.

За дверьми охранники окружили Бурова плотным кольцом, и эскорт двинулся в сторону машин, которые ждали возле главных ворот, метрах в пятидесяти от дома. В целях безопасности по краям дорожки был посажен высокий кустарник, ограждавший авторитета от случайной пули снайпера. Впереди эскорта, по обыкновению, шел Камаев, в случае какой-либо опасности или других непонятных заминок он должен дать сигнал охране или принять удар на себя, чего он, если честно, хотел не очень.

Внезапно Алик остановился и поднял правую руку: это был условный сигнал, означавший опасность. Охранники мгновенно обнажили оружие и блокировали с четырех сторон Кренделя. Алексей Максимович замер на месте, всматриваясь вперед через плечо телохранителя.

– Что там?

– Не двигайтесь. Старший, ко мне! – по-военному приказал Камаев.

Лысый охранник отделился от группы сопровождения и, сжимая пистолет двумя руками на американский манер, осторожно двинулся к эстонцу. Когда он поравнялся с Аликом, тот молча указал на тонкую струну, натянутую поперек дорожки на высоте пары дюймов от земли. Струна была довольно умело замаскирована, лишь опытный глаз мог заметить ее в траве.

– Что это? – шепотом спросил секьюрити. Алик присел на корточки и посмотрел на кустарник.

– Растяжка.

– Точно?

Камаев аккуратно раздвинул кустарник. На специальной подставочке лежала противотанковая граната, к кольцу которой была прикреплена струна.

– Да, – согласился старший и, развернувшись, прокричал:

– Всем в укрытие! План номер один! Телохранители схватили Кренделя под руки и помчались назад, к дому.

Старший поднес ко рту рацию.

– У нас проблемы! Вызови сапера. – Он посмотрел на Камаева:

– Ментов вызывать?

– Пока не надо.

– Ментов не надо! Как понял?

– Сапера вызвать, ментов не надо, – ответила рация.

Эстонец осмотрел подставочку с гранатой.

– Мы бы зацепились, когда шли к дому. Но не зацепились, – он внимательно посмотрел на лысого охранника, – почему?

Тот, сделав умное лицо, пожал плечами.

– Действительно, странно.

– Кто-нибудь шел по дорожке, пока я находился в доме?

– Никого. Да и некому.

Алик встал на четвереньки, склонился над струной и принялся обследовать ее сантиметр за сантиметром.

– Вот, – через две минуты он ткнул пальцем в небольшую кочку, – это здесь.

Он вытащил из кармана складной нож и нежно подцепил кочку. Из земли торчал небольшой стержень, на котором лежала струна.

– Старый способ, – он поднялся и отряхнул грязь с брюк, – там стеклоподъемник от машины. Управляется с брелка.

Охранник обтер вспотевшую лысину и, сглотнув слюну, высказал свое отношение к случившемуся.

– …. (Запрещено цензурой!)

***

– Сашок… Сашок… Сашок… Что я им сделал, а? – Генка лежал на тахте и стонал, держась за свороченную челюсть. – Ладно б поссал на газон или пьяный бы валялся. Ехал ведь как человек, никого не трогал… Сколько зубов не хватает?

Шурик склонился над авторитетом и заглянул в приоткрытый рот.

– Трех с половиной. Наверху.

– Ох!.. Только вставил. Золотые. Они что, специально?

– Думаю, нечаянно. Целились в нижние. Ничего, Ген, главное жив, зубы вставим. Тебе сейчас отлежаться надо, пока опухоль не спадет. Я ж предупреждал, береги лицо. Оно твоя визитная карточка. С лицом ты – все, без лица – пустое место.

– Не уберег… И часики умыкнули. Хорошие были часики, красивые. Попросили б, я им сам бы подарил, а зачем тырить-то, да еще в нюх бить? Где совесть у людей?..

– Совесть здесь ни при чем, у них работа такая.

– Сашок, может, зря мы все это затеяли? Не нравятся мне такие попадалова.

– А маслины в кабаках нравится жрать? И на тачке с девками разъезжать? Сам плакал, что раньше любая скотина об тебя ноги вытирала. А сейчас кто посмеет?

– Зато раньше зубы не выбивали. Генка прижал лед к распухшей щеке.

– Ты хочешь назад? В светлое прошлое?

– Я водки хочу. Или портвешка. У нас нет?

– Нет. Но можно купить. На деньги, которые у тебя есть, пока ты Бетон.

Генка снова застонал. Шурик вышел из комнаты. За дверьми стояла взволнованная Тамара, держа в руках тазик со льдом.

– Ну, как там, Геночка?

– Плохо… Злой.

– Сашенька, – с мольбой посмотрела на Шурика Тамара, – ты объясни ему, что я не знала.

– Что не знала?

– Когда в протоколе расписывалась. Они ведь меня обманули, сказали, чистая формальность, Геночке за это ничего не будет. А оно вон как вышло нехорошо. Мне так неудобно теперь. Может, льда еще надо?

– Льда не надо, сгоняй за водкой лучше. Плохо человеку.

– Бегу! Какой брать?

– Подороже.

– Да, да… Сашенька, ты объясни Геночке, не забудь.

– Объясню.

Тамара поставила на пол тазик и резвой горлицей полетела в магазин.

– Не человек кормит имя, но имя человека, – философски отметил про себя Шурик, глядя ей вслед, – вернее, поит. А также одевает, обувает, но иногда бьет в морду.

***

Крендель откупорил бутылку абсента, выдернув пробку зубами. Выпил половину прямо из горлышка.

– Будешь? – предложил Камаеву.

– При исполнении, – отказался эстонец. Алексей Максимович допил абсент и швырнул бутылку под стол.

Расслабиться было необходимо, на трезвую голову можно спороть горячку. Не каждое утро тебя встречает противотанковой гранатой.

– Какие есть мысли? – чуть успокоившись, обратился Крендель к своему спасителю.

– Это Бетон. Однозначно. Больше некому.

– А лазаревские?

– Те давно угомонились. Я встречался с ними, они тоже думают, что Лазаря замочил Бетон. Помнишь, что Челюсть говорил?

– Ну?

– Бетон грозился тебя взорвать. А после вчерашней истории сам Бог велел.

– Э, ты поосторожней… Бог велел. – Ну, я в смысле…

– При чем здесь я? Его менты обидели, пускай их бы и взрывал.

– Элементарно, босс. По чьей просьбе Бетона окучила ментовка, а? Вы думаете, они не могли донести эту информацию до его ушей? Случайно или не случайно…

– Скоты менторогие…

– Скорее второе. Они натравили Бетона на нас, а им дали команду сверху. Вот и весь ответ.

– Я замочу этого ублюдочного Бетона! Собственными руками!

Крендель в настоящую секунду походил на Адольфа Гитлера, кричавшего: «Я не пущу русских в Европу!»

– Это легче сказать, чем сделать. Бетон залег на дно, убить его не так просто, много было желающих. Он профи, хоть и безбашенный, – как всегда спокойно ответил Алик.

– У нас тоже есть профи! – не успокаивался Алексей Максимович. – Я сам профи!

– Вы потеряли квалификацию, босс. Не будем горячиться. Как говорят у нас в Эстонии, на каждого мудреца хватит девять грамм свинца.

– Как он мог заложить гранату? Кругом охрана!

– Я предупреждал, что нельзя покупать охранникам в будку телевизор. И тем более подключать эротический канал. Территорию Бетон, похоже, обследовал загодя, а поставить растяжку – дело трех минут.

– Всю сегодняшнюю смену уволить к чертовой матери! Небось менты бывшие?

– Контрразведка.

– Вот из-за таких засранцев Союз и развалился! Вместо того чтоб демократов душить, они шлюх смотрели! Уволить!

Камаев сделал пометку.

– Что ты предлагаешь? Терпеть эту гниду? – Буров сверкнул контактной линзой.

– У меня есть план. Надо забить Бетону стрелку и поговорить.

– Не о чем мне с этим козлом разговаривать. Почему его нельзя просто замочить, как все нормальные люди делают?

– Чтобы замочить, его надо сперва найти. А на стрелку он приедет.

– Ты уверен?

– Смотря как приглашать. На стрелке спросим, что он хочет, поторгуемся, а не получится добазариться…

– На стрелках нельзя стрелять, забыл? Если он пробиток, то мы не пробитки, и что такое честь и совесть – хорошо знаем.

– Можно и не стрелять. Гранатами забросаем. А о чести не беспокойтесь, босс. Вам за нее прибавку не платят. Лучше будет, если Бетон смотрящим станет?

Крендель поморщился от такой перспективы, автоматически сложив из пальцев пару кукишей.

– А вы при нем холуем бегать будете, – продолжал убеждать Камаев. – Пивко или коксик ему таскать.

– Ладно, действуй… Подготовимся. Сколько у Бетона людей?

– Думаю, не больше тридцати стволов.

– Не уверен – не забивай… Сам кричал, что с Бетоном шутить нельзя.

– Я договорюсь с лазаревскими, они дадут нам в помощь своих людей.

– Хорошо. Когда и где?

– Через два дня. На берегу Блуды, возле старого моста. Лучше места не найти. Там и людей спрятать можно, и разбежаться в случае заварушки.

Алексей Михайлович достал из стола карту города, нашел нужное место.

– Годится… Стой-ка… А как мы ему забьем стрелку, если не знаем, где он дохнет? Эстонец на секунду задумался.

– Челюсть! Он же разговаривал с ним! У журналюги! А журналюга – человек Бетона. Через него стрелку и забьем. Сейчас.

Камаев по памяти набрал номер на своем мобильнике.

– Челюсть?! Гну! Где журналюга живет, к которому ты ползал? Так… А телефон есть? Погоди, пишу… А звать его как? Какой труп? Я спрашиваю, как его по жизни звать? Саша? Все, по-кеда.

Алик щелкнул авторучкой.

– Идиот… Вот телефон, можно звонить. Сами будете?

– Звони ты, я выпивши…

– Хорошо, – помощник Кренделя вновь набрал номер. – Алло! Это Саша? Молодой человек, передайте Бетону, виноват, Геннадию, что с ним хочет встретиться один человек. В пятницу, на берегу Блуды, возле старого моста. В девять вечера… Очень авторитетный человек… Ну хорошо, хорошо, Алексей Максимович Буров, если это так важно. Предприниматель. У него есть деловое предложение. Это не телефонный ба… разговор. Мы очень надеемся. Если Бетон не

Приедет, у него будут проблемы, возможно, серьезные. Передадите?.. Вот и прекрасно. Камаев убрал трубку в пиджак.

– Зачем ты ему пригрозил? – спросил Крендель.

– Может, я должен был извиниться? За то, что гранату заметил. Кстати, до пятницы я рекомендую не покидать дом.

– А если он не приедет?

– Приедет… Я ведь вежливо попросил…

ГЛАВА 10

Буме!..

Витек не успел даже вскрикнуть – лопата мягко вошла в шею, перерубив позвонки, словно нож гильотины. Голова, оставляя извилистый кровавый след на полу, закатилась обратно в комнату, выпучив широко раскрытые глаза, в которых застыл тревожный вопрос: «Чо это, типа, было?»

…Перешагнув через бьющееся в конвульсиях тело, Бригадир ввалился в комнату. То было зрелище, достойное пера великого Стивена Кинга. Перед бандитами стоял не тихий, убогий пенсионер-землекоп, но лесной демон, плод безумной фантазии художника-извращенца, выписавшего свое творение свежей кровью и дерьмом. Настоящей кровью и настоящим дерьмом. На шоколадном, как у негра, косматом лице экс-могильщика бешеным огнем сверкали воспаленные глаза. Крепкие, натруженные руки сжимали лопату, с острого лезвия которой стекали на пол алые капли. В самом кошмарном сне не увидишь подобного. И пусть на Бригадире не было брюк, по лицам бандитов пробежала судорога ужаса, ибо ждал их не легкий бой, а тяжелая битва с непредсказуемым концом.

«Ну что, суки, не ждали»? – мрачно ухмыльнулся бывший землекоп, ловко крутанув лопату на пальцах, разгоняя вокруг себя волны фекального смрада. Связанная Ангелина с восхищением смотрела на мстителя.

Первый метнулся к брошенному на печь пистолету, но, не сделав и шага, рухнул на пол, с диким воплем вцепившись в разрубленное сухожилие руки. Мгновение спустя – второй сокрушительный удар. Лопатой сверху! Н-на! Бригадир вложил в него все оставшиеся силы. Но, увы, усталость и волнение сыграли свою роль, он промахнулся. Клинок вместо шеи врезался под лопатку и намертво застрял в спине. Бандит кулем осел на пол и грохнулся лицом вниз. Из перекошенного рта черным потоком хлынула черная кровь. Бригадир рванул лопату, но окровавленный черенок выскользнул из рук. Черт!

Второй, придя в себя, воспользовался заминкой и, выхватив из-за пояса охотничий нож, с криком:

«Я убью тебя, хорек вонючий!!!», прыгнул на землекопа. На нем тоже отсутствовали брюки, но Бригадиру от этого легче не стало. Враг был молодым, крепко сбитым бойцом, налитые свинцом мускулы играли под дубовой кожей. К тому же он хорошо отдохнул и был полон сил, в отличие от раненого землекопа, едва стоявшего на ногах. Их взгляды скрестились, словно шпаги. Бригадир узнал его. Это он, тот самый щелкопер, что верховодил бандой извращенцев, глумившихся над Ксюшей. Пять долгих месяцев Бригадир охотился за ним, и вот наконец… Перед внутренним взором мелькнуло заплаканное, перепачканное тушью «Маскара» лицо внучки, ее большие, полные соленой влаги глаза. «Деда, неужели они не понесут уголовной ответственности?! Они кричали, что в прокуратуре у них все схвачено и в милиции тоже. Неужели на свете нет справедливости, деда?» – «Есть, есть правда», – думал тогда Бригадир, прижимая к седой волосатой груди голову девочки. «Сколько их было?» – «Пятнадцать»…

Что победит сегодня – молодость и сила или справедливость и ненависть?..

Враг целил в глаз, Бригадир успел увернуться, лезвие, просвистев рядом с виском, отсекло мочку уха. По инерции соперник пролетел вперед, разнеся в щепки маленький деревянный столик. Тут же развернулся и прыгнул снова, направляя кинжал на сей раз прямо в сердце. Такой удар мог пронзить грудь насквозь, и ни один блок не смог бы его остановить. Пришлось отступить. Началась неистовая охота, похожая на травлю медведя. Кинжал рассекал воздух, из дурно пахнущей глотки врага со свистом вырываюсь тяжелое дыхание и брызги слюны. Взмах, второй!.. Еще! Давно не захватывало дух? Тогда попробуй это! Клинок высек искры, зацепив каменную печь. Удар в шею! Бригадир подставил предплечье, кровь брызнула в лицо бандита. Члены деревенели с каждой секундой, старик понял, что сейчас он свалится без сил. Сделав еще один шаг назад, он уперся в стену. Все, отступать дальше некуда. Справа мешала печь, слева шкаф… Бригадир мрачно ухмыльнулся приближающейся смерти, раненой рукой откинул со лба седую прядь и пригладил бороду. Ангелина неистово кувыркалась по кровати, пытаясь освободиться от пут.

– Все, старый пердун, добегался, – промычал негодяй, – сейчас я выпущу кишки тебе, потом кончу ее, а потом вернусь в город и изнасилую в особо извращенной форме твою полоумную внучку, накатавшую на меня телегу в ментуру. Чтоб не было так обидно. Обещаю, ей понравится, и она попросит еще. аль, ты не увидишь этой живописной сцены…

Поглумившись минуту-другую, он улыбнулся, словно пьяный маньяк, и поднял кинжал. Бригадир сжал зубы. Как обидно! Как близка была победа! Увы, нет в мире справедливости. Прощай, Ксюша, и извини, что я не смог выполнить обещания…

Он закрыл глаза, увидел в темноте ночи раскосые глаза внучки…

– Бригадир! Держи!

Враг обернулся на крик. Бригадир разжал веки. На тахте стояла Ангелина, сжимая в руках лопату, вырванную из спины второго бандита. Для подонка с кинжалом это было полной неожиданностью. Как эта сучка смогла развязаться?

– Держи! – еще раз крикнула Ангелина и по высокой дуге метнула оружие загнанному старику…

Это была великолепная картина. Воистину, нет границ человеческим возможностям! Что движет им, венцом творенья? Что движет им, когда, казалось бы, нет сил даже шевельнуться, когда пересохшие губы не складываются в последнее «прощай», когда мир вокруг рушится и распадается на молекулы, атомы… Когда… Нет, это не объяснить обычными законами физики или психологии, это не объяснить вообще…

Неукротимый дух вернулся в бренное тело и, слившись в последнем страстном порыве, в едином стремлении победить, заставил Бригадира взвиться вверх. По-кошачьи изогнувшись, землекоп поймал лопату и, падая, успел нанести разящий, смертельный удар, напрочь снесший врагу макушку черепа..,

…Он не знал, сколько времени прошло после этого. Минута, час?.. Когда он открыл глаза, Ангелина лежала на тахте без сознания, забрызганная кровью и мозгами. Бандит сидел возле печи на полу, уронив половину своей головы на грудь, заливаемую потоком пузырящейся крови. Его правая рука по-прежнему намертво сжимала кинжал. Бригадир шевельнулся, дополз до покойника, закрыл ему глаза, разжал сведенные агонией пальцы и извлек оружие. Затем, бережно положив лопату на колени, сделал на древке три последних зарубки…

Он поднял усталый взор и увидел полоску солнечного света, пробившуюся сквозь пыльное окно. По его изможденным, впалым щекам потекли слезы…

***

– Нам, кажется, стрелку забили. Вернее, тебе, – Шурик положил трубку и с сочувствием посмотрел на страдальца Генку.

– Какую еще стрелку? – авторитет поставил на стол рюмку и занюхал водку рукавом карденовского пиджака, по привычке натертого чесноком.

– Стрелка – это обряд такой у братвы. Впрочем, уже не только у братвы… Встречаются люди и интеллигентно беседуют. В тихом, уютном уголке, без свидетелей.

– Что такое стрелка, я и без тебя знаю, – обиделся Генка, – не в Африке живу. Кто забил-то?

– Крендель. Смотрящий за городом. В пятницу, возле старого моста.

– Зачем?

– Какое-то у него деловое предложение. Генка плеснул водки и аккуратно, не дотрагиваясь рюмкой до распухших губ, ввел водку в ослабленный организм.

– Совсем без зубов-то не останусь?

– Не останешься. По их обычаям, на стрелках зубы не выбивают, только за жизнь общаются. Анекдоты там, шуточки всякие… Зубы – следующий этап.

– И чего делать?

– Встречаться. Думаю, у них мирные намерения. Скорей всего, хотят просто познакомиться.

Генка опять лег на тахту и запричитал:

– Ой-ой-ой… Познакомиться. Этот Лакшин тоже познакомиться хотел. А потом по сопатке ногой. Может, не ехать, Сашок? Боязно мне что-то.

– Они тебя еще сильнее боятся, Ген. Иначе б не звонили. А чтоб и дальше боялись, придется съездить. Иначе грош цена твоему авторитету.

– Еще одну статейку напишешь.

– Всего должно быть в меру. Живое дело никакие статейки не заменят. Да тебе и говорить-то там ничего не надо. Пусть они говорят, а ты щеки надувай, дескать, не интересны вы мне, шелуха от семечек.

– Ох! – продолжал вздыхать Генка.

– Хуже будет, если они поймут, что ты, мягко говоря, самопал. Вот тогда тебе точно «зе енд». И мне заодно.

Шурик опустил глаза на сломанную руку. Завтра снимут гипс. Еще неизвестно, как там все срослось. Говорят, если срастется не правильно, надо ломать по новой. Прекрасные, наверно, ощущения. Но все же это лучше, чем инструмент хирурга Челюсти.

– Надо съездить, – решительно заявил Шурик, – не бойся, я подстрахую. Из пулемета. Черт, машину у тебя отобрали… А на автобусах авторитеты не ездят. Даже на такси. По крайней мере, на стрелки.

– Ой, боязно что-то, – продолжал гундосить Генка.

– А в кабаках с бабами плясать тебе не боязно? Не дрейфь! Ты – Бетон, крутой мужик!

– В пятницу, говоришь? Ладно, хрен с ними, сгоняю…

Бетон уткнулся в стену и захрапел. Шурик еще раз посмотрел на гипс, потом на авторитета… Обрез бы Генке… Но с холостыми…

– Тихомиров!

– Да, это я.

– Держите, – пожилая медсестра протянула конверт с рентгеновскими снимками.

– Там порядок?

– Это вам врач скажет, я только снимки делаю, – женщина скрылась за ширмой.

Шурик извлек снимок, посмотрел сквозь него на свет, ничего не понял и убрал фотографию своих костей обратно в конверт.

– Спасибо.

– Не за что, – донеслось из-за ширмы. Рентген пришлось делать в больнице, в поликлинике отключили электричество за неуплату. Теперь надо вернуться, показать снимок врачу. Гипс сняли утром, врач обнадежил, сказав, что на ощупь – порядок, но рентген не помешает. Позвонил в больницу, договорился, чтоб щелкнули.

По коридору прокатили тележку с пациентом. Рядом бежали врачи, колдуя на ходу, медсестра держала над головой капельницу.

– Мы теряем его! Пульс нитевидный! Мы теряем его!

– Давление падает!

– Нужен разряд!

– Какой разряд?! Спирт, спирт давай!

Процессия скрылась за поворотом коридора. Шурик постоял немного, глядя ей вслед, пожал плечами и повернулся в противоположную сторону, к выходу…

– Маша? Здрав…

Она попыталась сделать вид, что не заметила Шурика. Отвернула лицо в сторону наглядного пособия «Что мы знаем о проказе», висевшего на стене, и прошла мимо. Шурик схватил ее за руку.

– Маша, подож… Она плакала…

– Машенька, что случилось, кто тебя? – Шурик был ошарашен встречей.

– Никто. Пусти! – она вырвала руку и быстро пошла дальше по коридору, прикрывая лицо ладонью.

– Вот дурочка, – усмехнулся кто-то за спиной, – корчит из себя неизвестно что. Как маленькая.

Шурик повернулся. Сзади стояла молодая девица в белом халате.

– Простите, Маша – моя знакомая. Что с ней?

– Ай! – пренебрежительно махнула рукой девица, – сама себе создает проблемы. Рекомендацию ей для института надо, а Жаба не дает, пока она с ним не того…

– Какая жаба?

– Не какая, а какой. Главврач. Суслик наш озабоченный. А Машка живет в каком-то выдуманном мире. Давно бы уж… Ну и будет еще целый год говно за паралитиками убирать. Ты сигареткой не угостишь?

Шурик протянул пачку.

– Спасибо… Меня Леной звать. Ты правда Машку знаешь?

– Правда… Послушай, Лен, ты передай ей… Хотя нет, не надо…

Шурик, тупо посмотрев на портрет прокаженного, резко развернулся и пошел к выходу.

Если она не получит рекомендации, то не поедет поступать, не поедет поступать – еще на год останется здесь… И он сможет видеть ее… А в Питере ее быстро кто-нибудь охмурит. В Питере она про какого-то Шурика из общежития и не вспомнит…

На улице его окликнули:

– Шурыч! Здорово, брателла!

Рядом притормозила легковушка, «хонда» красного цвета. Генкина «хонда». Шурик сразу узнал ее по вмятине на бампере. Неделю назад, когда они ехали искупнуться, Генку подвел глазомер, и он зацепил стоящий у обочины черный джип. Из джипа тут же выскочил разъяренный неврастеник, похожий на лысеющего орангутанга, и, раскорячив пальцы, с воем бросился к обидчику. Генка благородно остановился, собираясь извиниться, хотя мог и свалить. Орангутанг, изрыгая с детства знакомые каждому слова, рывком распахнул двери «хонды», играючи выволок водителя, замахнулся для справедливого акта возмездия и вдруг застыл в позе мальчика, прячущегося от молнии. Чуть погодя, выйдя из позы и приложив ладони к сердцу, он бубнил, проглатывая слова, какой-то нечленораздельный монолог. «Бетон, блин, я нечаянно тут тачку бросил… Бетон, с меня кабак, в натуре, извини, выпил, я все починю, у меня в сервисе схвачено… Вот, держи… Мало? Базара – ноль!..». Генка, пряча три сотенные в карман, великодушно простил и похлопал неаккуратного товарища по плечу. «Учись ездить, братишка, а то на ремонте разоришься».

Сейчас Шурик решил было, что Генке вернули машину, но, увы, за рулем сидел не авторитет, а однополчанин журналиста – Егорка. Лицо его озаряла акулья улыбка, от которой всем становилось светлей. И слону, и даже маленькой улитке.

– Садись, Шурыч, подкину! Тебе куда?

– В поликлинику, на Таракановскую, – растерянно ответил журналист.

– Нормалек, по пути. Залазь!

Егорка с места взял в галоп, оставив на асфальте черный след от колес и облако сизого дыма в атмосфере.

– Мировая тачила! (НЕ РЕКЛАМА!) – он ласково погладил торпеду. – С места рвет, как ужаленная. Всех делаю!

В подтверждение он газанул и легко обошел по обочине ползущий самосвал.

– Повезло, по дешевке взял. Джипарек мой помнишь? Расколошматил всмятку. Как чувствовал, что не надо водку с пивом мешать. Ну, и влетел в овражек. Краном вытаскивали. На мне-то ни царапины, а на джипарь смотреть больно.

– А эту где взял?

– Прикинь, мент знакомый позвонил. Говорит, тесть тачку нулевую пригнал из Европы для себя. Но придется продать, дескать, бабки срочно нужны. Отдает по номиналу, за двадцатку. Я сгонял, посмотрел. Точно, нулевая тачила, бампер только помят. В гараж тесть ментовский не вписался. Но червончик за это скинул. Такая штучка в салоне трешницу стоит. Двести лошадей, сечешь? Сплошная электроника. Мой джипарь отдыхает на трассе. Люка, жалко, нет, но я договорился, вырежут.

– Да, без люка плохо, – – согласился Шурик, с грустью глядя на дорогу.

– Тесть ментовский, прикинь, свинья, бычки о сиденья тушил! – Егорка ткнул пальцем в прожженную дырку. – За это еще тонну снять можно было, да я лоханулся, не заметил сразу.

Шурик понимающе кивнул головой. Действительно, хоть Генка и стал авторитетом, но на его манерах это никак не отразилось.

– У тебя-то как?

– Ничего… Гипс сегодня сняли, снимки вот сделал.

– С запуткой-то разобрался? Крендель вроде на тебя наезжал? – Разобрался… – Крендель нынче присмирел… Ходят слухи, его вчера взорвать хотели. Якобы Гена Бетон. Слыхал про такого? – Читал в газете.

– Резкий папик. Мочит всех без разбору. С Кренделем у него дорожки пересеклись, он ему гранату и заложил. Охрана вовремя заметила, а то отскабливали бы сейчас мозги от стены. По мне, так жалко, что заметила. Кренделю туда и дорога.

– Это точно Бетон?

– Больше некому, у остальных задница сморщится Кренделя гасить. Гена и Лазаря в Блуде утопил, ясен перец. Крендель в пятницу Бетону стрелу забил, во потеха будет. Куликовская битва – два. Кто-то из них домой точно не вернется. Комсомольцы, блин, добровольцы…

– Погоди, я слышал, на стрелках только разговаривают? – взволнованно уточнил Шурик.

– Брось ты, Шурыч… Раньше – да, манерничали. Понятия всякие блюли. А теперь кто первым ствол достанет, тот и прав. Мы уже с пацанами тотализатор устроили. Кто кого из них замочит.

Егорка выскочил на тротуар, обошел пробку из трех машин и лихо, со свистом влетел в поворот.

– И на кого ты поставил?

– На Бетона, ясен перец! Две тонны! Кренделю, борову жирному, там ловить не хрен. Ко мне его бойцы подкатывали, мол, съездить с ними, подсобить. Распустили сопли – в город чужаки лезут, надо объединяться, давать отпор. Патриоты сраные. Я отказался. Не потому что боюсь, а хочу, чтоб Бетон Кренделю навалял по самые брови.

– А если Бетон не придет?

– Это Крендель скорее сдрейфит… А Бетон – мужик! Авторитет. Придет, иного и быть не может, потому что не может быть никогда…

Однополчанин резко притормозил возле поликлиники.

– Приехали! С вас червончик! Шутка! Ха-ха! – от Егоркиных голливудских зубов отскочил солнечный зайчик. – Ты чего? Да пошутил я!

Шурик вышел из стоп-кадра.

– Да, спасибо…

– Покеда, брателла! Телефон знаешь, звони. Погодка классная, на природе посидим, девчонок свозим в Блуде искупаться.

– Пока.

Егорка, выкинув хабарик в окошко, умчался, оставив шлейф выхлопных газов и мотив знакомого шлягера Марго, лившегося из мощной акустической системы «хонды». «Ты кинул меня – я осталась одна…»

«И чего теперь делать? – Шурик присел на высокий бетонный поребрик. – Ехать нельзя, Убьют. И не ехать нельзя, тоже убьют. Не сразу, но от этого не легче. Да, пикантная ситуация.

Черт, впутал я Генку, зубы бедняге уже выбили, теперь вот остальное на подходе. Свалить, может, к бесу?..»

Мимо, громыхая по дороге, словно барабан, промчался милицейский джип производства Ульяновского автомобильного завода. (НЕ РЕКЛАМА!) В боковых окнах мелькнули голые по пояс милиционеры в фуражках. Жара! Шурик поднялся и, решая на ходу идиотский ребус, пошел в общагу, забыв про врача и снимки. Рука не кривая, и ладно.

ГЛАВА 11

Оперуполномоченный по организованной преступности, вернее по беспощадной борьбе с ней, Иван Лакшин, уточнив у секретарши, на месте ли руководящее звено, и получив утвердительный ответ, постучал в дверь кабинета.

– Войдите.

– Разрешите?

– А, Лакшин… Заходи. Что у тебя? Звено ухаживало за декоративными кактусами, опрыскивая их из распылителя.

– У меня есть проверенная оперативная информация, – Лакшин вынул из папочки и положил на стол шефу написанное от руки агентурное сообщение.

Звено нацепило очки и взяло листок.

– Что за хренотень?.. Прикуп, вист… Преферанс, что ли?

– Виноват, – покраснев, Лакшин вынул из папки другой листок, – это шифровка, а само сообщение вот.

Не дав шефу опомниться, он вырвал у него из рук бумагу с записью партии префа и, скомкав, сунул ее в карман. Звено, недовольно хмыкнув, опустилось на стул.

– К черту твои каракули. Ты на словах объясни.

– Хорошо. Крендель забил стрелку Бетону. В пятницу, в девять вечера у старого моста. По моим данным, они приедут со стволами.

– Зачем?

– Вряд ли чтоб устроить турнир по биатлону. У нас есть неплохой шанс взять обоих. Подождать, пока отстреляются, и выскочить из засады, мол, мимо проезжали, услыхали стрельбу…

– Сдурел? Это незаконно, – резко перебило звено, – стыдно предлагать такие вещи. Сведения точны? Откуда информация?

– Агент «Кактус»… Он давно на связи и ни разу не подкачал.

Звено сняло очки и нервно забарабанило пальцами по сукну стола.

– Крендель, Крендель… Поймать такую птицу с поличным совсем неплохо… Он нам, правда, изолятор новый построил, и вообще… С другой стороны, зарывается, ох как зарывается… Божком себя считает, местного значения, органы ни во что не ставит, думает, купил с потрохами. Да и Бетон не подарок, такого орла приземлить – большая удача. Добро! Будем брать!

Звено утвердительно кивнуло, возвращая агентурное сообщение Лакшину.

– Планируй операцию, вечером доложишь. Задействуй ОМОН, наружку. И языком поменьше… Если штабные пронюхают, туши свет, сам знаешь.

– Хорошо…

Ваня убрал бумагу в папку и отправился планировать операцию. Звено вернулось к кактусам.

«Поглядим, поглядим, Алексей Максимович, как вы теперь запоете… Соловушка голосистый. А то, ишь – смотрящий. Будешь смотреть, куда мы велим. В парашу…»

Звено выглянуло в окно. Дворовый пейзаж глаз не радовал. Грязно и уныло. Другое дело – вид из окна начальника управления. Все как на ладошке. Простор и широта… Но нынешнему начальнику не до любования из окна… Шеф к увольнению готовится по служебному несоответствию. И кресло вот-вот освободит. А кого вместо поставить? Только человека, зарекомендовавшего себя как профессионала, как честного и умного сотрудника. К примеру, отправившего за решетку двух самых отпетых бандитов города. Да, такой человек – достоин. Он очистит улицы от мафии. Он не остановится и пойдет дальше – в большую политику, чтобы принимать нужные народу законы и подзаконные акты. А то и в мэры. Народ будет его любить…

…Если бы Шурик знал, что носит экзотический Псевдоним «Кактус», то, наверное, огорчился…

Алик Камаев свернул на проселочную дорогу, прогнал километров пять, затем, взяв из багажника рюкзак, бросил машину и дальше двинулся пешком, вдоль берега Блуды. Метров через двести он остановился, придирчиво осмотрелся по сторонам и осторожно положил рюкзак на землю. Впереди в утреннем тумане возвышался старый мост, середина которого давно рухнула, вследствие чего этой переправой через реку никто не пользовался. По слухам, рухнула она не сама, и не по воле Божьей. Мост являлся стратегическим объектом, и в период классовых боев молодой демократии со старым режимом какой-то спятивший сапер, то ли демократ, то ли коммунист, заложил под него пару килограмм тротила и привел объект в негодность, чтоб последний не достался врагу. Сапера задержали, осудили, но он попал под политическую амнистию и вышел на свободу. Мост же до сих пор не восстановили по причине отсутствия валютного транша из-за бугра. Дорога к мосту быстро поросла травой, и теперь сюда, кроме редких рыбаков и живописцев, никто не ездил. Первым было удобно закидывать с моста спиннинг, вторые писали его с натуры, чтоб затем продать полотна туристам на привокзальном рынке. В городе, кроме бронзового монумента вождю всех времен и народов, никаких достопримечательностей не имелось, поэтому взорванный мост стал негласным символом Новоблудска, и его виды в различных ракурсах тиражировали местные мастера кисти и карандаша.

Именно здесь, где сейчас остановился зам Кренделя, и была забита стрелка с Бетоном. Небольшая рощица пролегла вдоль берега Блуды, прикрывая место от посторонних глаз со стороны противоположного берега. Сзади пустырь, по правую руку овраги. Добраться сюда можно только одним путем, тем, которым воспользовался сейчас Камаев. Стало быть, если опередить Бетона, приехав раньше, то получаешь дополнительный шанс. Впрочем, Алик притащился сюда в семь утра вовсе не затем, чтобы полюбоваться утренним туманом, и даже не для того, чтобы провести рекогносцировку перед боем. Место он знал превосходно по предыдущим встречам на высшем уровне. Безлюдно, тихо, удобно. Никто не помешает привязать к груди собеседника паровую батарею и скинуть получившуюся конструкцию с моста в реку…

Еще разок внимательно осмотревшись, эстонец развязал рюкзак, извлек коробку из-под сока «Нико» (НЕ РЕКЛАМА!) и саперную лопатку. Присев на колени рядом с большим белым валуном, вырыл неглубокую ямку и положил в нее коробку. Затем аккуратно присыпал землей, сверху накрыл предварительно снятым дерном. Пригладил траву руками, придавая ей первоначальный вид. Хотя и так никто не заметит. Поднялся, отряхнул брюки, убрал лопату в рюкзак и двинул назад к машине.

В коробочке находился, само собой, не сок, иначе поступок Камаева выглядел бы чересчур замысловато для такого умного человека, как он. Там лежали сто граммов одного из самых популярных сортов отечественной взрывчатки – пластита, детонатор и взрыватель. Устройство приводилось в действие с расстояния, путем передачи радиосигнала с брелока. Похожая штучка была найдена на участке Кренделя. И схожесть эта не ограничивалась чисто техническими характеристиками машинки. Дело в том, что и то и другое изготовил и установил один человек – Алик Камаев. И предназначались обе коробочки тоже одному человеку. И вовсе не Бетону…

…Алик давно точил зуб на хозяина. Крендель держал его за цепного пса, которого можно пнуть ногой, прогнать, пристрелить. Пес-то был предан, но преданность тоже имеет границы. И главное, пес никогда не сможет стать хозяином, пока хозяин не уйдет сам. Но Буров уходить сам явно не торопился, а стать хозяином Камаеву нестерпимо хотелось. Он представлял себя папой Новоблудска, мечтал занять кресло тайного лидера, а не бегать у всяких бывших быков на посылках. Оставалось одно – убрать с дороги мешающих персон, возможно насильственным путем. С Лазарем повезло, либо сам свалился в Блуду, либо Бетон помог. Но если б не помог, долго б все равно не протянул. В то утро прямо за мостом его встречали люди Камаева с автоматами наперевес, и кабы не авария… От людей Алик позже избавился, вручив им вместо наркоты стрихнина и спалив трупы в квартире. А дурни газетчики повесили пожар на Бетона.

Появлению Бетона в городе эстонец поначалу огорчился. Что еще за субъект федерации и чего ему тут понадобилось? Но потом пораскинул мозгами и разработал свой гениальный, с его точки зрения, план. Кто нам мешает, тот нам поможет. Услыхав, как Челюсть кричал, что Бетон обещал взорвать Кренделя, Камаев решил этим удачным обстоятельством воспользоваться и столкнуть конкурентов крепкими лбами. Конечно, взрывать Алексея Максимовича там, на дорожке усадьбы, Алик не собирался. Это было б слишком просто, да и вину Бетона братве еще доказать надо. А теперь Алик герой, теперь он спаситель. В глазах новоблудской общественности. Теперь он Кренделю, можно сказать, брат кровный. (Крендель, гад, хоть бы бутылку абсента выкатил!) Короче говоря, все любому образованному человеку понятно. Бетон хотел взорвать, но не получилось, Крендель забил Бетону стрелку, на которой кто-то падет смертью храбрых либо просто смертью. Хорошо бы оба… Однако рассчитывать на случай или крутость Бетона эстонец не мог. Крутость крутостью, но всякое бывает. Возьмет да и промажет. Поэтому пришлось сегодня подняться ни свет ни заря, приехать к старому мосту и спрятать рядом с камнем «Крендель-сюрприз». Теперь осталось объяснить хозяину, где надо встать, и в нужную секунду нажать на кнопочку. Ба-бах!!! Многочисленные свидетели справедливо решат, что это происки подлеца Бетона, и откроют в ответ шквальный огонь из всех видов стрелкового оружия. Вряд ли Бетон выкарабкается, каким бы крутым ни был… В результате тяжелого и продолжительного боя погибли лучшие люди города Новоблудска – Крендель Алексей Максимович и Бетон Геннадий Батькович. Светлая память… Новым лучшим человеком назначен Камаев Алик, человек благородный и исключительно полезный городскому хозяйству и всему обществу в целом…

Алик вернулся к машине, швырнул рюкзак на переднее сиденье и, еще раз оглянувшись, нырнул в салон. Закурив, он пустил двигатель и вырулил на дорогу.

Спустя пять минут из рощицы на берегу вышел человек в камуфляже и, пригибаясь к земле, побежал к валуну. Отдышавшись, он присел рядом с камнем и внимательно осмотрел землю. После вытащил нож и аккуратно подцепил дерн, под которым лежала коробка.

– Понятненько, – прошептал человек и принялся за работу…

ГЛАВА 12

Шурик по огромным заклепкам вскарабкался на металлическую надстройку старого моста и осторожно выглянул из-за балки. Вид превосходный. Отсюда, с высоты птичьего помета, место предстоящей стрелки обозревалось великолепно, словно в музее-панораме «Битва под Новоблудском». Жалко, нет бинокля для полного ощущения присутствия. Еще бы не свалиться ненароком вниз от переживаний, железная опора под ногами достаточно узка, к тому же поднялся сильный ветер, заставлявший надстройку дрожать. До воды метров тридцать, в жару смельчаки ныряли отсюда вниз, но Шурик к таковым не относился и даже не хотел представлять, что испытает, если вдруг сорвется. Дабы не искушать судьбу, он принял более устойчивое, горизонтальное положение, растянувшись вдоль балки на животе и крепко обхватив ее, словно буржуин мешок с деньгами.

До официального начала церемонии оставался примерно час, но, как известно, иногда лучше потерять час до, чем пропустить хоть одну минуту после. Добирался сюда Шурик на частнике, конечную часть пути проделав, разумеется, пешком. Генке он рекомендовал тот же маршрут, на что последний неопределенно пожал плечами. «Туда-то доберусь, главное, обратно». «Главное, не опоздай, – предупредил Шурик, на всякий случай отдавая авторитету собственные часы, – и не вздумай пить». – «Не буду», – поклялся авторитет.

Блуда перед мостом имела резкий изгиб, в результате левый берег подмыло, и он превратился в отвесную стену, поверх которой тянулись густые заросли бузины. Прямо от них начинался пустырь, усеянный большими валунами, сверху похожими на черепа павших в битве воинов. Пейзаж дополняли черные вороны, сидящие на камнях, словно зрители в ложе. Узкая тропинка петляла по пустырю, начинаясь от заброшенной дороги и убегая в рощицу. Красное солнце клонилось к закату. Репин. Холст. Масло. Из ненаписанного…

Шурик прислушался. Сквозь шумовую завесу, создаваемую ветром, ухо уловило характерные звуки движущихся транспортных средств индивидуального пользования. Отец Шурика, всю жизнь крутивший баранку, умел безошибочно определять марку машины по звуку работающего мотора и часто, смотря кино, смеялся, когда «жигуль» тарахтел не по-»родному». Киношники на такие мелочи внимания не обращали. Тихомиров-младший отцовскими способностями не обладал, поэтому сейчас поднял перископ, в смысле голову, и посмотрел в направлении дороги. Уши журналиста не подвели – по дороге, словно гусеница, ползла вереница из десятка машин, оставляя за собой огромный шлейф пыли. «Красиво идут, – подумал Шурик, – минометик бы сюда для полного удовольствия». Перед пустырем кавалькада остановилась, из машин вышли человек двадцать и рассредоточились по местности. Двое направились в рощицу, еще пара к бузине, один побежал к мосту.

«Не заметил бы, – Шурик обнял балку еще сильнее и опустил голову, – а то придется нырять». Добравшись до опоры, человек взобрался на нее и улегся буквально в двадцати метрах от журналиста, положив рядом с собой автомат, по всей видимости, настоящий. Шурик выплюнул в ладонь жевательную резинку, опасаясь, что мистер уловит свежее дыхание и примет соответствующие меры. Человек ничего не уловил, мер не принимал, и Шурик вновь поднял перископ. Особых изменений пока не происходило. Из огромного джипа вышли два гражданина и общались между собой, не отходя от машин. Шурик никогда раньше не видел Кренделя, но интуиция подсказывала, что один из них и есть присматривающий за городом авторитет.

Тихомиров не ошибся. Это действительно был Буров, покинувший свой бронированный домик на колесах, дабы осмотреться и, если нужно, окопаться. Вопреки этикету, он приехал сюда на целых сорок минут раньше, по настоянию Камаева, суетившегося сейчас рядом. «Поймите, босс, сегодня особый случай! Бетон чхать хотел на наш этикет, поэтому нечего тут стесняться…» Ради особого случая пришлось открыть сейф-тайник, вмурованный в стену под портретом супруги с хомяком, и достать семейную реликвию – пистолет ТТ югославского производства, с которым Алексей Максимович начинал свой трудовой путь. Очистив вороненого друга от плесени и пыли, авторитет со сладостной ностальгией сунул его за пояс брюк. Вот уже как лет пять он не брал в руки огнестрельного оружия, по причине ненадобности. Его постоянно окружали профессиональные бодигарды с разнообразными стволами. Да и потом… Кто осмелится руку поднять? Можно было, в принципе, и сегодня не брать, группа сопровождения вооружена по последнему слову, но… Ностальгия, блин…

– Где базарить будем? – Крендель взглядом великого полководца окинул местность.

– Видите те камни? – Камаев указал на скопление валунов зажатой в пальцах сигаретой, – Лучшего места не найти.

– Почему? По-моему, гораздо лучше возле леса. А у камней и спрятаться негде.

– Бетону тоже негде… Я правильно расставил людей. Они могут держать его на прицеле со всех точек обстрела. Бетон налево, и они налево, Бетон направо, и они… А в лесу деревья мешают;

Главное, стойте на одном месте и ни шагу в сторону.

– Они в меня-то не попадут, люди твои?

– Исключено, босс. Стрелки высочайшей квалификации. И инструмент качественный. Электронное наведение. Бетон даже дернуться не успеет.

– Где они раньше были, твои умельцы? – проворчал Крендель, поправляя за поясом пистолет. – Я вот что решил. Ты со мной пойдешь. Спину прикроешь. Да и говорить вдвоем сподручней.

– Босс, я с удовольствием, но… – Алик чуть изменился в настроении. – Но Бетон может подумать, что…

– Плевать мне, что он подумает… Сам говорил, он без понятий. А если ты ссышь, так и скажи прямо. Короче, идешь со мной.

– Черт, я ствол забыл… Впопыхах, – Камаев расстроенно продемонстрировал пустую кобуру.

– Возьми у Лешего волыну. И пару обойм на всякий случай.

Алик еле слышно прошептал какую-то похабщину и пошел к стоящему сзади «форду», в котором сидел юноша по кличке Леший. Такой поворот его совершенно не устраивал. Спину, видишь ли, прикрывай… Вон, Леший пусть и прикрывает, а у нас другие виды.

– Леший, – Камаев сунулся в окно машины.

– Чо? – вздрогнул, просыпаясь, молодой человек, получивший свое прозвище из-за маскировочных веток, постоянно украшающих голову, даже в быту и во время сна.

– Пойдешь с шефом. Прикроешь спину.

– Чью спину?

– Ну не свою же, идиот.

– А почему я? Пусть Челюсть идет. У меня насморк, – Леший шмыгнул носом.

– Приказы не обсуждать. Бери волыну и вперед.

Леший недовольно покачал листвой на голове, нехотя вылез из машины и направился к Кренделю. Он был человеком военной закалки, всю сознательную жизнь отдав армии, но перед началом чеченской кампании нелегально покинул ее ряды, проще говоря, дезертировал и теперь служил контрактником у Бурова.

Провести Кренделя, однако, не удалось.

– Я сказал, возьми у него волыну! – повторил приказ Алексей Максимович, после чего Камаеву ничего не оставалось, как подчиниться.

Он взял у Лешего револьвер и встал за спину к шефу. Шеф нервничал, пощелкивая пальцами.

– Какого черта мы притащились в такую рань?

– Бетон мог приехать еще раньше, – аргументировал Алик.

Последующие пятнадцать минут они стояли молча, тревожно всматриваясь в окружающую действительность. Пока действительность не внушала опасений, и на присутствие противника ничто не указывало. Противник, как уже говорилось, мог появиться лишь со стороны старой дороги, которую надежно контролировали войска Алексея Максимовича.

– Ну, и где он? – Крендель откинул крышечку карманных часов. – Уже две минуты десятого.

– Тихо… Слышите?

Со стороны пустыря послышался тарахтящий, харкающий гул. Крендель приложил ладонь ко лбу. Камаев поднес к глазам полевой бинокль.

– Что там? – спросил Буров, которому мешало заходящее солнце.

– Сейчас… О, блин! Это он…

– Дай-ка! – Крендель вырвал у Алика оптику.

Прямо по полю, подпрыгивая на валунах, сминая кусты и ломая редкие деревца, к ним приближался огромный грузовик с какой-то штуковиной в кузове. Грузовик двигался медленно, иногда пробуксовывая на сыпучем грунте и выбрасывая вверх из трубы клубы черного дыма. За рулем сидел один человек, кажется, в костюме и галстуке. Когда машина огибала глубокую воронку, Крендель рассмотрел ее целиком.

– Это… Это же экскаватор!..

Действительно, это был огромный карьерный экскаватор, с гигантскими колесами и таким же внушительным ковшом. Алексей Максимович вспомнил, что на выезде из города они обогнали этого динозавра, медленно ползущего по обочине. Вероятно, подъезжая к мосту, экскаватор свернул с дороги и дальше устремился к месту стрелки напрямик, через поле.

– Он бы еще на бульдозере приперся. И что это значит? – спросил Крендель, возвращая бинокль.

– Лишь одно. Он собирается нас похоронить.

– Мы еще посмотрим, кто кого похоронит, – авторитет дослал патрон в патронник и вернул пистолет за пояс.

Боевики Алексея Максимовича покинули кабины, окружили старшего и, не отрываясь, следили за тяжелой машиной. Такая штучка сомнет в лепешку даже бронированный джип. Экскаватор тем временем замер, задрожал и заглох в трех десятках метров от заветной полянки, выбранной Камаевым для переговоров. Из него на землю спрыгнул человек и приветливо помахал рукой.

– Бетон, – прошептал Буров, узнав человека в лицо. – Он что, один?

Братва за спиной зашепталась. «Лихой мужик… Может, там ракета у него?.. Говорил я, надо на танке… Отморозок… Ладно б с банкиром встречался, а то ведь с Кренделем. Все по фигу…»

– Заткнитесь! Хорош ныть, – оборвал смотрящий, – оружие к бою. Алик, пошли. Без команды не стрелять…

– Погодите, шеф, – Камаев вновь приложился к биноклю, – не мог он один приехать, не мог. Вон, в леске кто-то копошится… Может, проверить? Поболтайте пока с Бетоном, а я мигом туда и обратно…

– Ирокез! Челюсть!

– Мы!

– Проверьте, кто там. Алик, пошли, я сказал.

Поняв, что увиливать бесполезно, эстонец взвел бронебойный кольт и тяжело двинулся за хозяином. Ирокез с Челюстью с «калашами» наперевес устремились к лесу. Бетон, заметив идущих к нему людей, захлопнул дверь экскаватора и тоже шагнул вперед. Руки он держал в карманах брюк, что не предвещало ничего хорошего.

– Мастер, зуб даю, у него гранаты, – шепнул Камаев, – если метнет, падай за тот камень.

– Разберемся, – зло отозвался Алексей Максимович, продолжая шагать вперед размашистой походкой, делавшей его похожим на бойца рестлинга, выходящего к рингу. («Ой, смотрите!!! Смотрите, кто идет!!! Это же гроза рестлинга, сам Бык-Кренделино, по прозвищу Новоблудский Уродец! Да уж, не красавец! Сейчас, сейчас он надерет задницу всем этим Засранцам…» Комм. Ник. Фоменко.)

Никаких гранат у Генки, к сожалению, не имелось и в помине.

Единственным предметом, которым он мог воспользоваться для самообороны, была открывашка со штопором, как раз и лежавшая в одном из карманов. Знай авторитет, что его встречает кодла с пушками и перьями, он бы умер от разрыва печени, не успев выехать из городской черты. Пока же он не улавливал в поведении господ сволочных намерений и спокойно шел им навстречу.

Шурик на мосту открыто высунулся из-за балки и, не отрываясь, следил за развитием драмы… «Не угодно ли вам примириться?..»

Противники сходились.

Десять шагов, девять, восемь… Крендель сунул руку под пиджак. Бетон тоже (зачесалось). Крендель тут же вынул, Бетон тоже. , Пять, четыре…

Шурик от волнения отпустил балку и чуть не свалился с моста. Человек внизу даже не посмотрел наверх, не до того…

Два… А теперь поцелуйтесь и обнимитесь…

– Шухе-е-ер!!!

Крендель, Алик и Бетон разом обернулись на истошный вопль, раздавшийся со стороны леса. В ту же секунду вопль захлебнулся, заглушенный железным басом мегафона:

– Граждане бандиты! Вы окружены! Сопротивление бесполезно. Приказываю сложить оружие и лечь на землю!

– Кто это там гавкает?! – автоматически поинтересовался Крендель.

– С тобой, хорек, не гавкает, а разговаривает капитан Лакшин. Слыхал такого?

Крендель выхватил из-за пояса пистолет и направил ствол на мгновенно позеленевшего Генку.

– Ты ментов навел?! Получи, сука! Генка зажмурился и отважно выставил руки вперед. Что-то тяжелое скользнуло по лбу, отчего пахан опрокинулся на камни и замер, боясь открыть глаза. Чуть погодя чьи-то сильные, добрые руки приподняли его, обыскали от воротника до носок и швырнули обратно на землю, словно куль с картошкой. Когда же авторитет решился мужественно приоткрыть правый глаз, то снова увидел перед собой Кренделя, но уже в позе речного рака, с заломленными за хребет клешнями. Клешни заломились, естественно, не сами, а с помощью двух господ в пятнистой форме, при виде которых у Генки заныли зубы.

– У меня ничего нет, – горячо доказывал Крендель господам, – никакого оружия! Клянусь. Это не мой ствол! Это ствол Бетона!..

Рядом, стоя в позиции футболиста, получившего мячиком в пах, примерно то же самое пытался объяснить Камаев…

Конечно же. Крендель легко мог выпустить в Бетона половину обоймы и от всей своей щедрой души желал этого, но… В другое время. Открыть же огонь в присутствии посторонних, заинтересованных лиц все равно что выйти на ринг против обкурившегося носорога. После первого же выстрела получишь ответную пулю от притаившегося в кустах снайпера, и даже если останешься в живых, огребешь лет десять за покушение. Оно надо? Увольте… Самый мудрый шаг в такой ситуации – поскорее избавиться от оружия и спокойно ждать. «Пистолет? Какой пистолет? Не мо-е-е-е… Адвока-а-а-та…» В Бетона смотрящий запустил пушкой скорее от досады, нежели по необходимости. Камаев последовал примеру, но промахнулся. Омоновцы выскочили, как черти из табакерки, секундой позже. Где они прятались, никто из задержанных не понял, но каждый отметил, что прятались молодые люди довольно умеючи.

Оставшуюся возле машин группу сопровождения также разоружили и положили лицом вниз весьма профессионально, в результате чего Леший стал заикаться. Ирокеза и Челюсть спеленали, когда они сунулись в лес. Надо отдать должное, но Ирокез повел себя мужественно, успев проорать: «Шухер!» Правда, теперь он вряд ли что-то сможет сказать без сурдопереводчика, да и то отлежав пару месяцев на отделении челюстно-лицевой хирургии.

Автоматчика, затаившегося под Шуриком, постигла примерно та же участь, ибо он поднял руки недостаточно быстро, замешкавшись на долю секунды. Но этого повода для бойцов, выскочивших из-под моста, вполне хватило, чтобы начать упреждающие действия, при виде которых Шурик вторично чуть не упал с моста.

Генка потер рассеченный рукояткой пистолета лоб и поморщился от боли.

– Бетон, встать! – словно глас Божий, откуда-то сверху донеслась команда.

Генка отреагировал вяло, за что тут же получил сапогом по заднице. Это внесло ясность, и он поторопился.

– Всех на дорогу!

В Генкину спину ткнулся ствол автомата, указав направление движения.

– Ну что. Бетон? Я ж говорил, долго ты не отгуляешь, – довольный Лакшин хлопнул Генку по плечу. – С возвращеньицем. Теперь ты у нас надолго.

– Это за что? – уточнил на всякий случай Геннадий.

– За компанию, – пошутил оперуполномоченный по организованной преступности и, обернувшись к своим, спросил:

– Что в экскаваторе?

– Трохи нашли, – коренастый старлей легко подкинул на руке обрез, – прямо под сидалищем лежал.

– Еще есть вопросы, Бетон?

Вопросов у Генки не было, даже своим далеко не выдающимся умом он понимал, что экскаватор – не «хонда» и вряд ли приглянется родной милиции. Хотя напрасно. По бездорожью шпарит как танк, опять-таки яму вырыть можно без проблем.

– А у этих чего? – кивнул Лакшин на Кренделя и эстонца.

– Мелочь всякая, – старлей протянул Лакшину каску, в которой, словно грибы в лукошке, лежали отнятые у бандитов вещички. Тот профессионально оценил товар и извлек из кучи брелок от автомобильной сигнализации.

Алик перекосился от ужаса. Он стоял в метре от заложенной им утром мины, и если этот дурик сейчас нажмет кнопочку… А дурик, судя по всему, именно это и собирался сделать. Идиотская врожденная привычка – раз есть кнопочка, значит, надо на нее обязательно нажать. Птичка, блин, выскочит! Черт, жмет ведь, жмет!!!

– Ложись!!! – громовым раскатом прокатилось эхо над полями, поднимая в небо потревоженных ворон.

Прокричав, Алик рухнул в траву и вжался в грунт, словно придавленный трехтонной плитой таракан. Из земли вырвался небольшой фонтан огненных брызг, сопровождаемый слабым хлопком.

– Вставай, подрывник, – рассмеялся Лакшин, бросая брелок в каску. – Ты кому бомбу-то заложил? Бетону, что ли?.. Слышь, Бетон, с тебя простава за сохранность здоровья. Кабы мы зарядик не убавили, лететь бы тебе сейчас над Блудой. Понятые, все видели?

Два мужичка, стоявшие в сторонке, утвердительно кивнули. Генка перекрестился, хотя в Господа не веровал. Крендель, молча наблюдавший за сценой, о чем-то задумался и вдруг, резко оттолкнув омоновца, подскочил к эстонцу.

– Ах ты, падла черножопая! Собака эстонская! На хозяина руку поднял! Взорвать решил?! Задушу, пидор нерусский…

Обидные слова сопровождались не менее обидными ударами по лицу лежащего Алика ботинками сорок пятого размера.

– Ну-ка, брек! – раздалась команда, и Кренделя оттащили от лежащего товарища.

– Что-то нервишки шалят, Алексей Максимович. Отдыхать надо чаще.

Буров, тяжело дыша, посмотрел на советчика. Напротив, в новом полковничьем, с иголочки, мундире стояло руководящее звено Северного отдела внутренних дел, мило, дружески улыбаясь.

– Ты?! – искренне удивился Крендель.

– Не ты, а вы, хамло, – звено ткнуло пальцем в широкую грудь Кренделя. – Кстати, а почему вооруженный, особо опасный преступник без наручников?

– Никуда не денется, – заверил старлей.

– Береженого Бог бережет… Надеть! И на остальных тоже.

Смотрящего заковали в американские кандалы, подаренные им же милицейскому ведомству в качестве генеральной спонсорской помощи. Возмущению последнего не было предела. (Опускается.)

– И кто это здесь преступник? – закончив с вульгарно-бранной частью, Буров перешел к существу вопроса.

– Как кто?! Вы, уважаемый Алексей Максимович! Не знаю, как в штате Огайо, но в нашем государстве незаконное ношение огнестрельного оружия – уголовное преступление. До четырех лет. А если по предварительному сговору, то все шесть.

Звено, подцепив прутиком за скобу, подняло пистолет ТТ с земли.

– Извольте… Вы взяты с поличным. Или это дырокол?

– Это не мой! – яростно огрызнулся Крендель. – Мало ли что тут с войны валяется?

– Не было в наших краях войны… Лакшин, верните оружие, куда положено. И это тоже, – звено кивнуло на кольт Камаева.

Ваня четко выполнил приказ руководства, без дрожи в руках воткнув оба ствола за пояса несчастных. Затем взял у старлея обрез и сунул его Генке.

– С поличным так с поличным, – Лакшин обернулся к мужичкам. – Господа понятые, подойдите поближе… Отлично. Сейчас мы в вашем присутствии изымем у этих людей оружие и составим протокол. Будьте добры, взгляните.

Оперуполномоченный прутиком указал на рукоятки и ствол обреза, эротично торчащий из Генкиных плохо выглаженных брюк. Понятые синхронно кивнули, после чего Лакшин умело изъял оружие, разрядил и сложил на травку.

– Распишитесь.

– Ах ты, морда ментовская! – опять взорвался оскорбленный до глубины души Крендель, – сволочь неблагодарная! Забыл, кто тебя начальником сделал?! Кто дочке твоей толстожопой белый рояль с русалками подарил? Кто вас, козлов, креветками кормит?! Кто вам столы на праздники накрывает?!!

– Начальником меня назначило Министерство внутренних дел, а остальное – клевета, – спокойно ответило звено. – Всех в машины!

Крендель прыгнул вперед и зубами вцепился в погон звена.

– Фука, фука пофорная…

Омоновцы бросились к Кренделю, оставив Генку и Камаева без присмотра. Камаев, находившийся в тяжелой депрессии, ничего дурного не помышлял. Генка же понял, что это его единственный шанс. Он сорвался с места, опрокинул одного из понятых и со скоростью молодой лани помчался к обрыву. Наручники за спиной ужасно мешали, но болевшие челюсть, лоб и копчик придавали сил и вдохновения. Пара омоновцев бросилась следом, громко ухая сапогами. Бег и им давался с трудом – тяжелые бронежилеты и каски весили в сумме килограммов тридцать, а маски затрудняли дыхание. Правда, они, в отличие от беглеца, были людьми тренированными и выносливыми. Генка же, избалованный алкоголем, никотином и вынужденным бездельем, начал задыхаться уже после первых десяти метров спринта. Таким образом, погоня обещала быть недолгой. За спиной послышался крик Лакшина: «Не стрелять! Брать живым!»

Генка поймал ртом слепня, зацепился за камень, но устоял. Слепень ужалил в язык и улетел. Преследователи уже дышали в спину чесночным перегаром, еще несколько усилий, и их цепкие руки вопьются мертвой хваткой в карденовский пиджак.

– Стоять, пидор!

«Сам пидор», – подумал Генка, но не остановился, понимая, что в этом случае его ждет, как минимум, реанимационная палата.

До обрыва пять метров! Четыре! Три!..

Руки тянутся к пиджаку, приклад автомата заносится для страшного удара…

Два!

Рука хватает воротник!..

Один!

Приклад опускается!

Ноль!

Воротник трещит! (Подделку сунули! Убью!)

Генка летит в шумные воды Блуды. Омоновцы замирают на самом краешке, не рискуя прыгнуть следом. Тяжелы жилеты, утянут на дно. Бурная ярость! Прощай, премия!

Быстрое течение подхватило авторитета и понесло к мосту. Плыть самостоятельно бедняга не мог, во-первых – не умел, а если бы и умел, то в наручниках далеко бы не проплыл. Единственное утешение, что на дворе лето, и вода теплая. Омоновцы с обрыва наблюдали за героическим заплывом, пока Генка не исчез за поворотом… Генка же, наглотавшись грязной водицы, уже задыхался и практически ничего не соображал. Река несла его безвольное тело к бетонным сваям, торчавшим из воды. За них можно бы зацепиться и отдышаться, но как зацепиться, если руки твои скованы одной цепью? А если проскочишь мост, все – здравствуйте, рыбки, кушать подано. Генка замолотил ногами по воде, пытаясь переместиться левее, хотя бы метра на полтора, тогда есть шанс упереться в сваю. Ну! Ну! Ох, е…!

Не получалось… Не хватило каких-то пяти дюймов! Генка поровнялся со сваей, но не мог за нее ухватиться! Он летел мимо! Стой, сволочь, стой!!! Тормози!!!

Не тормозилось… Плакать хочется… Как обидно! На фига я вписался в это говно? Жил бы себе на вокзале, никому б дела не было. А сейчас? Тону! Тону!!! А-а-а!!!

Из последних сил он дернулся к свае, голова чирканула по холодному камню… Все, бесполезно…

Ой!

Генка почувствовал резкую боль в затылке, вернее в волосах. Ноги резко пошли вперед, по течению. Он от неожиданности нелепо дёрнулся и проглотил очередную порцию воды.

– Руку, руку давай… Тихо ты, не брыкайся! Что-то потянуло Генку назад, к свае. За волосы. «Попался», – блеснуло сознание. Авторитет запрокинул голову и посмотрел назад…

– Шурыч!!!

Шурик, словно Тарзан, вися на свае, держал одной рукой Генку, не давая ему уплыть.

– Руку! Руку!!! Генка кивком показал за спину. Шурик отпустил волосы, ухватился за цепочку наручников и подтянул авторитета к себе.

– Вставай на крюк ногой. Вон торчит! Генка заметил, что из сваи по всей высоте торчат куски арматуры, по которым, вероятно, Шурик и спустился к воде. (Рояль! Рояль в кустах! Хрен с ним, зато жив!)

– Шу… Шурыч!!! Я больше не хо… не хочу…. Верни все взад!.. Тьфу! Ох, мамочка!..

– Верну, верну… Как ты, нахлебался? Отдышись, и полезем. Тут рядом.

– Мне обрез подсунули, Шурыч, морду разбили, пиджачок порвали… Слепень еще, сволочь летучая, за язык цапанул. Я ведь с открытой душой, Шурыч…

– Спокойно, спокойно… Поползли… Они уже ушли, не бойся…

На берегу Генка лег на травку и закрыл глаза. Шурыч осматривал наручники.

– Пилить придется… Ты зачем на экскаваторе приехал? Я слышал, на танках, на вертолетах на стрелки ездят, но чтоб на экскаваторе?!

– С мужиком знакомым договорился за пузырь. Мы вместе вагоны когда-то разгружали, а сейчас он на стройке. Не пешком же мне в город возвращаться? А так хоть какие ни есть, а колеса. Генка выплюнул головастика.

– Сашок… Я прошу, как человека прошу – верни меня назад. На вокзал. Буду спокойно гальюн чистить, ну его к бесу, этот авторитет… Одни синяки из-за него. Как хорошо раньше было… Свобода, сам себе хозяин. Верни, Сашок, пожалуйста…

– На тебя не угодишь… А как же маслины?

Всеобщий почет?

– Не нужен мне почет, когда зубы наперечет, – срифмовал страдалец. – Вернешь, а?

– Тебе уехать придется, наверное…

– Уеду, не впервой, а сортиры чистить в любом месте надо. Ты, главное, сделай, чтоб меня не искали. Чтоб отстали все от меня. Сделаешь, Сашок?

– Сделаю. Сам тебя породил, сам тебя и утоплю… Но у меня последняя просьба, личная… Пока ты еще не утонул…

ГЛАВА 13

Участковый Егошкин переступил порог избы и снял фуражку.

– Здоров, Сигизмундыч.

Бригадир, варивший пельмени «Раванелли», обернулся на голос.

– Здравствуй, лейтенант. Проходи. Хотел чего?

– Да вот, рейдую, решил заглянуть. Давненько тебя не видно было.

– Ужинать хочешь ? – предложил Бригадир. – «Раванелли» у меня сегодня. Очень вкусные пельмени, мясо натуральное, тесто не плавится даже при сорока градусах, особые добавки…

– Спасибо, Сигизмундыч, я уже… Егошкин прошел в комнату и уселся на табурет.

– «Круговорот» читаешь ? – кивнул он на брошенную газету.

– Да. Неплохое издание. Сильные авторы, острые темы… Оформление, обратно, цена невысокая. Я подписался на почте, так дешевле.

Участковый положил фуражку на стол и взял газету.

«КРОВАВАЯ БОЙНЯ В ЛЕСУ».

– Беспредел, – пробежав заметку глазами, заметил лейтенант, – троих лопатой укокошить… А всего, говорят, уже семнадцать за ним. Тьфу-тьфу, в нашем районе ни одного эпизода. Но искать все равно заставляют.

Бригадир искоса посмотрел на Егошкина.

– Кого?

– Ну, этого… Пока не установили. Почерк один и тот же. Довольно редкий – лопатой мочит. Мотивы тоже не ясны.

– Семнадцать, говоришь?

– Вообще-то есть версия, что не все эпизоды его, – Егошкин отмахнулся газетой от назойливой мухи.

– А чьи?

– Под него работают… Многие убитые занимали высокие посты. Теперь, если мужичка возьмут, всех собак на него и повесят, а дела закроют.

– Закроют ? В кодексе написано, что дело можно или приостановить, или прекратить, или направить в суд. Про «закрыть» ничего нет.

– В кодексе? – удивился Егошкин. – Надо же! Не читал. А я уже год закрываю, и ничего…

Бригадир достал с полки Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации и протянул участковому:

– Дарю. Почитай на досуге. – Спасибо, Сигизмундыч, – лейтенант спрятал взлохмаченную брошюру в форменную сумку. – Да, такого красавца поймать – минимум внеочередное звание. И почетная грамота за подписью министра. А то и медаль. – Точно не будешь есть? – хозяин вылавливал пельмени из кастрюли. – Может, водочки ?

– Водочки? Грамм сто принял бы… А то до утра рейдоватъ.

Бригадир достал из шкафа граненый графинчик и две стопочки.

– А Ксюха где? – поинтересовался Егошкин.

– В лицее. Должна вернуться скоро.

– Да какой же лицей в одиннадцать вечера?

– У них коллоквиум сегодня. Бригадир полил «Раванелли» сметаной «Боярушка» и перемешал. Разлил водку.

– Давай за здоровье и долголетие. Выпили. Участковый поставил стопку, достал папиросы «Беломорканал».

– Можно?

– Кури… Зря от пельменей отказался. Хороши.

И сметанка отличная.

– Я чего Ксюху-то вспомнил, – участковый разогнал рукой папиросный дым, – не знаю, как тебе и сказать… Я в прокуратуру сегодня заходил по своим делам, со следователями поболтал о том о сем. Ксюху же вроде изнасиловали?

– И чего?

– Да следователь говорит, не было там никакого изнасилования… Мол, призналась ему Ксюха во всем. Ты извини, Сигизмундыч, но она в спецуре на учете состоит как валютная дама… В районной гостинице тусовалась, прихватывали ее наши пару раз. Учебу в путяге, то есть в лицее, запустила, вытурить могли. Вот чтоб не вытурили, она заяву и накатала об изнасиловании. Дескать, тяжелая психологическая травма, не могла заниматься, уроки учить… Сейчас-то дело уже закрыли, ну, в смысле прекратили, но нервов людям пришлось изрядно помотать… Давай-ка еще по капелюшечке, да пойду я дальше. Три адреса проверить надо с ранее судимыми. На причастность. Ты чего, Сигизмундыч? Мотор, что ли, прихватило?

Бригадир схватился за горло, сдавленно закашлялся и упал на пол. Лицо пошло синюшными пятнами, рот жадно хватал воздух, глаза вылезли из орбит.

– Сигизмундыч, блин, ты чо, подавился? Бригадир пальцем показал на тарелку с пельменями.

– Ох ты, Боже ж мой! – вскочил с табурета Егошкин и врезал кулаком по спине старика.

Изо рта Бригадира со свистом вылетел склизкий пельмень.

– Жрешь всякую дрянь, – участковый помог хозяину подняться, – купил бы лучше мяса.

Бригадир не ответил, тяжело дыша и вытирая платком пот.

– Ладно, давай за спасение. Лейтенант налил еще водки и залпом опрокинул стопку.

– Вот водовка у тебя, действительно, мировая. Не «Урожай», часом?

– «Тибеда».

– Запомню. Ну все, бывай… Чего у тебя лопата-то на стенке висит? Ты б еще грабли повесил…

…Бригадир стоял на вершине холма и смотрел вдаль. Тяжелый, вязкий туман укутал равнодушную землю. Лишь кое-где местами сквозь толстую, влажную шубу выглядывали маленькие-зеленые островки стремительно уходящего лета… Холодный ветер рвал седую бороду, пронизывал насквозь смертельно уставшую душу…

Неужели все зря? Последние силы растрачены на месть, которая была его смыслом и целью, поддерживала его в самые тяжелые минуты, раздувала костер гаснущего сознания. А ведь он уже считал себя своего рода мессией, мстящим не только за поруганную честь любимой внучки, но и спасающим мир от всякой нечисти… Он, Бригадир, делал мир чище и добрее, избавляя его от пятнадцати ублюдков, способных грабить, насиловать, убивать. Он выполнял свою миссию, не ожидая никакой награды, даже простого человеческого спасибо. А теперь? Черное оказалось белым? Кто были эти люди? Что знал он о них? Особенно о толстяке, первым упавшем к его ногам? Что он кричал перед смертью?..

– Бригадир!!!

Он поднял глаза к небу. Почудилось…

– Бригадир!!! Он обернулся.

– Ангелина?! Ты?! Как ты меня…

– Да, это я! Я все знаю… Не переживай. Мы все имеем право на ошибку. Ну, ошибся, ну бывает. Ты же считал себя правым. Ты мстил. Вспомни Ницше: питать мысли о мести и осуществить ее – значит испытать сильный припадок лихорадки, который, однако, проходит. Но питать мысли о мести, не имея силы и мужества выполнить ее, – значит носить в себе хроническую болезнь, отравление души и тела… Пойдем со мной. Она улыбнулась и протянула ему руку

– Пойдем, Бригадир…

– Ты веришь мне? – глаза старика наполнились слезами, – веришь?

– Верю, Бригадир. Ты классный чувак! Он прижал Ангелину к себе, погладил ее мягкие каштановые волосы.

Потом обнял девушку за тонкую талию, закинул лопату на плечо, и они медленно спустились с холма.

– Куда теперь, Ангелина? У меня нет выбора. Завтра для меня не наступит никогда.

– Наступит. А выбор есть всегда. Мы еще можем успеть на избирательный участок и проголосовать за движение «Единение».

– Ты уверена, что они достойны?

– Я уверена, что они победят. А нам надо быть с победителем. Не так ли, Бригадир?..

***

– Ох, и попили мы вчера… Горлов-Глоткин припал к горлышку пивной бутылки, словно к святому Граалю.

– С кем? – спросил Шурик, включая компьютер.

– С Максом… Не хотели ведь. Марго коньяку выкатила, ее собираются по телеку крутануть, в программе «Доброе утро, Крутой», не – «Доброе утро, Китай». Ну, в общем, как-то так… Продюсер подсуетился… Марго и преставилась. Мы раскатали пузырек, еще захотелось. Знаешь, как оно бывает, чего тебе говорить. Макс сгонял, взял парочку. Да без закуси… Лица стерты, краски тусклы… («Машина времени».) Ох, е-е-е (Чайф).

– Это из какой песни? Культурный хроник вновь припал к животворящему сосуду.

– Из народной… А потом конфуз вышел. Макса, придурка, на девок потянуло. Давай, говорит, вызовем. Есть у тебя девки знакомые?

– Девок-то полно, вызвать не долго. Тьфу, как вспомню… Открыл я блокнотик, высмотрел телефончик какой-то Нади. Номер набрал – и по схеме. Надя? Надя. Узнаешь? А чего ж не узнать? Ты свободна сейчас? Свободна. Приехать можешь ко мне в редакцию? Посидим, поболтаем, молодость вспомним. Хорошо, приеду. А подружка у тебя есть свободная? Ну, есть. Захватишь? Ладно. Адрес помнишь мой? Естественно. Жду… Ох, мама моя дорогая, лучше б я книжку записную дома забыл… Через час заваливается к нам моя собственная жена с ейной лепшей подружкой Асей. Обе в белом… Ты прикидываешь, до чего мы надрались?! Я домашний телефон узнать не смог! Ха-ха-ха… Хорошо, к их приезду Макс уже сломался и язык у него отказал… Пришлось в тачку загрузить и домой отправить, к маме. Девки, девки…

Горлов допил бутылку и убрал ее под стол. – А вообще хреновы у нас дела, Шурыч. Как Лазарь сгинул, так все и покатилось под откос. Капиталовложений нет, а без них не работа, а издевательство. Если спонсора не найдем, через пару месяцев закроемся, к чертям собачьим. Батискафыч кидается на всех, как собака. Да карп у него вдобавок копыта откинул… Все из-за Бетона этого чокнутого. Своими бы руками… Мы с Максом место себе потихоньку ищем. Макс вроде с «Миром беспредела» договорился. Только между нами, Шурыч. Он там с Цветковской шалит, типа любовь у них. Хотя «Мир» тоже скоро свернется. Поговаривают, его Крендель держал. А Крендель теперь сам знаешь где. В изоляторе собственного изготовления. Вместе со своими обалдуями в надувном бассейне плавает.

– «Беспредел» не свернется, – возразил Шурик, – у них тиражи сумасшедшие, они без спонсора вытянут.

– Ну, дай Бог. А я вот не знаю, куда и податься. В желтые газеты приглашают, но меня не тянет. У меня все-таки имя. Не гений, конечно, но… Оно дороже денег. У тебя-то как?

– Кручусь… Компьютер в общаге завис, в смысле уперли, приходится от руки писать.

– Да, кругом криминал. Шагу не ступи… Короче, Шурыч, ежели не купит нас никто, то не знаю, что и делать.

Несчастный Глоткин положил голову на стол и мгновенно захрапел. В кабинет заглянул Артем Карасев.

– Привет. Макса нет?

– Заболевши. Состояние средней тяжести.

– Черт… Появится, передай, что я заходил… Макс появился через четверть часа, когда Шурик заканчивал со своей писаниной. От него за версту разило дешевым одеколоном, налитым, казалось, даже в ботинки. Лицо, в отличие от глоткинского, не несло печати загробного уныния, наоборот, сияло свежестью и мажорной энергией. На вчерашнюю интригу указывала лишь рубашка, одетая шиворот-навыворот.

– Привет, Шурик, – Кутузкин пожал руку и сел за свой стол, – припозднился я чуток, вчера с источником до трех ночи беседовал. Интересная фактурка есть. Горлов спит, что ли?

– Да, тоже работал.

– Знаю я, как он работает. Небось с Марго своей безголосой арии пел… Так вот, классную я историю накопал. На скандальчик тянет. Только, Шурыч, все промеж нами…

– Как всегда.

– Ты читал «Судьбу Бригадира»? Рыхлый которую накарябал?

– Да. Осилил. Фуфло полное.

– Это без сомнения. Но самое интересное, что писал ее вовсе не Рыхлый.

– А кто? Лев Толстой?

– Круче! Парнишка один, студент с филфака. Рыхлый после первой книжки, как ее, «Кровь из носа», нос задрал, с ним и не поздороваться. Амбиций, как у гения. Издатели его напрягают, давай, дальше пиши, а Рыхлый заладил: я – великий, я вдохновения жду. А сам обленился, по кабакам и бабам целыми днями гонорары просаживает… Когда с деньгами приперло, он студента и уговорил за полцены новый роман сбацать. А тот над Рыхлым приколоться решил, взял да и слепил этот бред про могильщика с лопатой. Рыхлый даже и не читал. Самое стремное, что издатели тоже не читали. Главное, фамилия Рыхлого на обложке. Марка торговая, ярлык. Напечатали тираж громадный. Потом прочитали, за головы схватились. И ты думаешь, в накладе остались?! Хрен там! Все продали, а сейчас допечатки штампуют! Народ на «ура» схавал! Самая рейтинговая вещь. Только и слышишь на каждом углу про Бригадира. Какой-то режиссер крутой, чуть ли не Михалков, экранизировать собрался, спонсора уже нашел. Обалдеть! Рыхлый вообще сейчас интервью только после письменного запроса дает, да ещё и не каждому. Чудеса!

– Менталитет.

– Какой, в жопу, менталитет?! Идиотизм!..

Студент продолжение заканчивает, вот-вот выйдет. «Реквием Бригадира». Издатели уже весь тираж продали оптовикам, хотя сам текст еще в глаза никто не видел! Кормят народ кукурузой воздушной. Вроде как еда, а не еда. Лопаешь, лопаешь, а, один черт, голодный… Хорошо искусство.

– Один английский издатель лет двести назад заметил – на рыночной площади трава не растет… А насчет кукурузы… Пока ее лопают, будут и сеять. Откуда ты про Рыхлого-то знаешь? – Да сам студент мне и разболтал! Поплакался. Лоханулся, мол, надо было под своим именем писать, а так половину гонорара Рыхлому отстегивать приходится. А за рекламу скрытую вообще только Рыхлый получает! За пельмени всякие, йогурты, водку да политику.

– Ты что, завидуешь? Возьми и тоже что-нибудь напиши. Типа «Кинжал в глотку». Уж не хуже Бригадира получится, я думаю.

– У меня имени нет… Если только с Рыхлым договориться или женский псевдоним взять. Нынче дамский роман в моде.

– Имя есть у всех… А также руки, башка и прочие составные части творческой личности. Дерзай.

Макс порылся в карманах, отыскал половинку подушечки «Орбит» (НЕ РЕКЛАМА!) и метнул ее в рот.

– Тебя тут Карасев искал, – вспомнил Шурик.

– Захочет, еще зайдет… Я ему материалы про маньяков обещал раздобыть. Сексуальных. Не успеваю, правда, ни фига. Ладно, подсочиню что-нибудь сам… Ты-то чего у нас?

– Машина нужна, – кивнул Шурик на монитор.

Горлов захрапел и сполз под кресло.

– Совсем Витька слабый стал, – вздохнул Кутузкин, – пару стопок выпьет, а потом неделю – отходняк… Ты для нас текст делаешь?

– Для «Аргументов». Они новоблудскую вкладку открыли. Договорился на пару заметок.

– Слушай, – оживился Кутузкин, – а им криминального хроника не надо? А то мы тут потихоньку закругляемся.

– Не знаю, но спросить могу… Все» я побежал.

Компьютер выплюнул дискету, Шурик задвинул стул.

– Пока, Макс. Витька проснется, от меня поклон.

Едва Тихомиров переступил порог, Кутузкин по-кошачьи прыгнул к компьютеру. «Лишь бы текст не уничтожил…»

Текст оказался на месте, Шурик не имел привычки прибирать за собой.

«КРУПНЫЙ УЛОВ НОВОБЛУДСКОЙ МИЛИЦИИ

В минувшую пятницу возле Старого моста сотрудники Северного отдела внутренних отдел провели блестящую операцию, в результате которой был задержан крупнейший преступный авторитет нашего города Алексей Буров, известный в определенных кругах как Крендель. Вместе с лидером преступной группировки в сети правоохранительных органов попали более двух десятков боевиков. Всем задержанным предъявлено обвинение в незаконном ношении оружия и хранении наркотиков. В данный момент они арестованы и находятся в следственном изоляторе. Задержание произошло во время встречи Бурова с еще одним лидером преступного мира, печально известным Геной Бетоном, долгое время державшим в страхе половину города. По мнению сотрудников милиции, авторитеты встретились с целью договориться о разделе сфер влияния. Оперативники получили информацию, что одним разговором дело бы вряд ли ограничилось, и приняли активные меры. Любопытно, что Бетон к месту встречи приехал на экскаваторе, находящемся в угоне. К сожалению, самого Бетона захватить не удалось: отстреливаясь, он добежал до Блуды и прыгнул в воду с обрыва. Преследовавшие его омоновцы утверждают, что на поверхность он не всплывал. Таким образом, не исключено, что свой кровавый путь Бетон закончил на дне Блуды. По крайней мере, никаких сведений о нахождении его в городе в органы не поступало. Мы будем следить за развитием событий».

– «Аргументы», «Аргументы», – прошептал Кутузкин, перегоняя текст в свою папку, – но только после нас…

ГЛАВА 14

Шурик поднялся на этаж, нашел нужную дверь, в нерешительности остановился на пороге. «А может, в ящик почтовый положить? Нет… Что я как пионер? А вдруг ее дома нет?» Он прислушался, затем нажал звонок. За дверью послышались шаги, мелькнула тень в глазке, повернулся ключ.

– Здравствуй, Маша…

Она была в джинсах и свитере. И, как всегда, До обидного красива.

– Здравствуй.

Голос спокоен, строг и холоден. Взгляд еще холоднее.

– Маш, я на минутку, даже проходить не буду, – Шурик рукой подпер дверь, боясь, что ее сейчас захлопнут, – передать тебе кое-что хотел.

– Маш, кто там? – из комнаты раздался бодрый бас, принадлежащий явно не подружке.

– Это ко мне… Сейчас.

Шурик грустно улыбнулся, достал из пиджака конверт.

– Маш, я слышал… Тогда в больнице, чисто случайно, что ты рекомендацию так и не получила… Ленка сказала. Это правда?

Маша слегка нахмурилась.

– Правда, но это мои проблемы и я разберусь с ними сама.

– Конечно… Но если вдруг не разберешься, то вот. Держи. Там все, что надо.

Маша чуть смутилась, не зная, как поступить, но любопытство взяло вверх, и она забрала конверт. Открыв, достала сложенный пополам листок. Прочитала и подняла на Шурика удивленные, но чуть потеплевшие глаза. – Это настоящая? Где ты взял?

– Настоящая… Печать, подпись? Никакой липы. А где взял, там уж нет… Подарок это тебе от нас.

– От кого от нас?

– От меня и… Гены.

– Гены?

– Бетона. Пять минут беседы с твоим докторишкой и… Это видеть надо было.

– Подожди, я читала. Бетон утонул…

– Опечатка…

Из комнаты вышел молодой человек. Шурик вспомнил, что встречал его в больнице.

– Коля, это Саша. Саша, это Коля. Очень приятно.

– Будут еще проблемы, телефон знаешь. Бетон, конечно, не святой, но, увы, пока без него никуда. Так уж получается. Гуд лак. Учись на пятерки.

Шурик чмокнул Машу в щеку и сбежал по лестнице.

Да, я не Бригадир…

Маша посмотрела ему вслед и едва слышно прошептала: «Спасибо».

– Эй, папик! Нашел где лечь! Тебе что, гостиница тут?

Генка проснулся, открыл глаза, посмотрел наверх. Над ним стоял главарь вокзальных попрошаек по кличке Фурункул, следивший за их трудовой дисциплиной и не допускавший чужаков на вокзал города Угробинска. Он озлобленно пялился на Генку, держа руки в карманах дерматиновой куртки, усеянной голубиным дерьмом и прожженной в нескольких местах.

– Не понял, что ли? – повторил Фурункул, несильно поддав Генке ногой, – иди в парк дрыхни или плати за крышу.

Генка подскочил с картонных коробок, на которых лежал, выставил пальцы и заорал:

– Ты, баран, думай, с кем разговариваешь! Я Бетон, понял?! Бомж в законе! Я тебя щас по стене размажу! Сам в парк иди! Я таких, как ты, пачками гасил!

Фурункул осадил, вытащил язвенные руки из карманов и принял оборонительную стойку.

– Мужик, погоди…

Внезапно Генка замер, что-то вспомнив, опустил руки и совершенно спокойным тоном произнес:

– Да ладно, пошутил я… У меня портвешок есть. Давай дернем за знакомство. Я Генка. Из Ростова.

Фурункул облегченно выдохнул.

– Так бы и говорил сразу. Выпить не откажусь, раз угощаешь.

– Угощаю. – Генка достал из-за пазухи початую бутылку «Каберне». – Вон скамеечка пустая. Аида. Закуски нет, могу чесночку дать.

Вокзальный авторитет согласно кивнул головой, и господа, обмениваясь негромкими фразами, степенно направились в сторону парка.

***

– Мама, да успокойся ты! Не плачь! Ну что ты, в самом деле!.. Никто наш дом не снесет. Да мало ли что они решили… Построят дорогу в другом месте… Это мы еще посмотрим; Отец как, нормально? Слава Богу. Лишь бы не болел… Ну что ты опять! Все нормально будет, я уже тут кое-что делаю. Не переживай, на улице не останетесь, обещаю. Все, мам, пока. Отцу привет. Приеду, приеду. Через недельку где-то. Сейчас с делишками разберусь и вырвусь. Целую… Не плачь, мам…

Шурик положил трубку.

– Что случилось? – взволнованно спросила Тамара.

– Какую-то магистраль хотят через Малую Шушеру пустить, коммерческую. А она как раз через наш дом проходить будет. Дом, соответственно, под снос. Родителей уже обрадовали. Месяц сроку, чтоб поменялись или продали. А кто же его купит при таком раскладе? Власти и слушать ничего не хотят, все деньгами замазано. Мать вон плачет без конца. Конечно, всю жизнь там прожила, а теперь – милости просим. На старости лет на улицу.

– И что делать?

– Не знаю. Придумаю что-нибудь…

– Хочешь, я еще почитаю? – Тамара взяла в руки тетрадь со стихами собственного изготовления.

– Читай…

Река Блуда – спокойна и тиха,

Лишь светом залита луны,

По ней плывут шалуньи-чайки

И ловят рыбку из воды.

Вот и любовь моя, как птица,

Кружит в полночной тишине,

И лето звездное ей снится,

И вся душа моя в…

– Ой, новости начались, – прервал Шурик, – сделай-ка погромче.

Тамара прибавила звук у стоящего в ее кабинете телевизора.

«…ПЕРЕХОДИМ К СООБЩЕНИЯМ НА КРИМИНАЛЬНУЮ ТЕМУ. ВЧЕРА НОЧЬЮ В ЗДАНИИ СУДА ОБЛАСТНОГО ЦЕНТРА МАЛАЯ ШУШЕРА ПРОИЗОШЕЛ СИЛЬНЫЙ ПОЖАР. ОГНЕМ УНИЧТОЖЕНО НЕСКОЛЬКО ТОМОВ УГОЛОВНЫХ ДЕЛ, НАХОДИВШИХСЯ В КАНЦЕЛЯРИИ. ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЖЕРТВ, ПО СЧАСТЛИВОЙ СЛУЧАЙНОСТИ, НЕТ. ПРИЧИНЫ ПОЖАРА УСТАНАВЛИВАЮТСЯ. ПО МНЕНИЮ КОМПЕТЕНТЫХ ИСТОЧНИКОВ, НЕ ИСКЛЮЧЕНА И ВЕРСИЯ ПОДЖОГА. ОГОНЬ УНИЧТОЖИЛ НЕСКОЛЬКО УГОЛОВНЫХ ДЕЛ, ПО КОТОРЫМ ПРОХОДИЛИ ЛЮДИ ИЗ НЕДАВНО ПОЯВИВШЕЙСЯ В МАЛОЙ ШУШЕРЕ ГРУППИРОВКИ НЕКОЕГО АВТОРИТЕТА ПО КЛИЧКЕ ВИТЯ ТОПОР. ТЕПЕРЬ, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ПОДСУДИМЫХ ПРИДЕТСЯ ВЫПУСТИТЬ НА СВОБОДУ…»

– Выключи, надоело, – попросила Тамара, тошнит уже от этих разборок. – Нет чтоб фильм про любовь показать. Когда у нас все это кончится?

– Не знаю, – грустно вздохнув, пожал плечами Шурик.

Он поднялся, выключил телевизор и пошел в свою комнату.

Note1

Шаляпин (жарг.) – сигнализация. Здесь и далее примечания автора

Note2

Эти события описаны в романе «Умирать подано».

Note3

Акробат (жарг.) – распятие

Content

Андрей Кивинов
Псевдоним для героя

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Note1