Владимир Козлов

Политика

(сборник рассказов)

Понедельник[1]

Остановка. Толпа злых раздраженных людей, которым пришлось выбраться из теплых постелей, чтобы идти на работу.

Подъезжает автобус, и они, расталкивая друг друга, рвутся внутрь, чтобы занять сиденья – если еще есть свободные. Я вхожу последним и встаю возле дверей: пройти некуда, автобус набит битком.

Через две остановки заходит контролер и начинает продираться через толпу пассажиров. Все глядят на него, как на идиота – одурел он что ли, в час пик проверять билеты? А ему наплевать: прет себе по салону, раздвигает толпу локтями и сует всем под нос свою «корочку».

– Что у вас за проезд?

У меня – ничего. Месяц только начался, и я забыл купить проездной. Сую контролеру помятую сотню. Он продвигается дальше.

Пробка. И спереди и сзади – море машин. Автобус «завис» как минимум на десять минут. Ну вот, обязательно опоздаю.

Конечная остановка. Метро. Выскакивая из автобуса, случайно толкаю толстую тетку. Она вопит:

– Осторожней надо! Осторожней!

Толпа несет меня к входу в метро. Сую карточку в турникет, она с жужжанием проходит через него, вылезает. Я забираю ее и я прохожу. Бегу по эскалатору, расталкивая идиотов, загородивших проход баулами.

Втискиваюсь в вагон. Стукнув, закрываются двери. «Следующая станция «Дмитровская»».

Вокруг – недовольные серые лица. Дед с опухшей рожей. Лысый дядька с толстой книгой, обернутой в газету. Растрепанная тетка с большой сумкой. На боковом сиденье спит бомж. Рядом с ним – все его имущество в рваных пакетах. Воняет. Пассажиры, поглядывая на бомжа, крутят носами.

На следующей станции перехожу в другой вагон. Поезд трогается, и сразу же резко тормозит.

– Наверное, бомбу нашли, – шепчет какой-то дядька.

Я закрываю глаза. Минут через пять поезд трогается.

Переход на кольцевую. Толпа по-черепашьи медленно залазит на эскалатор. Я наступаю на пятку мужику с газетой «МК». Он поворачивается и недовольно смотрит на меня. Я отвожу глаза.

Подъем по эскалатору. Бежать неохота – все равно опоздал. Вообще, это не страшно: никто никого не заставляет приходить ровно в десять, хотя, вроде как, и желательно.

На улице дождь. Высокий дядька в мокром пальто сует мне в руки рекламный листок. Я выбрасываю его, не читая. Дождь холодный и противный, а зонтик я сегодня забыл.

К подъезду здания не пробраться: все заставлено мерседесами и джипами. В машинах сидят унылые водилы и мордовортоты-охранники. Это приехали клиенты соседей по офису. К нам такие редко заходят, у нас не тот масштаб.

Наконец доползаю до офиса, мокрый и замерзший. В офисе тоже холодно.

Включаю компьютер. В «ящике» – куча имэйлов, но все один спам: английский язык за две недели, заправка картриджей, как заработать деньги в интернете. Никто не ответил на мои предложения – вот уроды.

Вид у коллег подавленный. Я спрашиваю у секретарши:

– Что за фигня такая? Набухались в выходные – и сейчас отходняк?

– Да нет: шеф чудит. Кузю уволил десять минут назад. Говорит: не отрабатываешь своих денег. Кузя ему: какие деньги, я на проценте сижу, без зарплаты. А шефу хоть бы что: ну, значит, процент свой не отрабатываешь, мы другого на твой процент посадим. Кузя вышел, дверью хлопнул.

– Про меня что-нибудь спрашивал?

– Да. Сказал, чтоб зашел к нему, как придешь – я забыла сказать. Но ты не бойся, тебя он не выгонит, ты же у нас лучший «сэйлс».

Постучавшись, захожу в кабинет. Шеф сидит за огромным – больше бильярдного – столом, засыпанным бумагами. Кроме бумаг, на столе только пепельница, набитая окурками. Компьютера нет: шеф компьютером не пользуется, все для него делает секретарша. За спиной у него – полки с книгами, как у профессора. Он, вроде, и был когда-то профессором или доцентом.

– Привет. Заходи, садись. Новость знаешь? Я выгнал Кузю на хер. Достал он меня. Ни хера от него толку нет. Но ты не бойся, к тебе претензий поменьше. Но есть. У тебя – потенциал, бля, а ты тратишь его на херню, время используешь нерационально. Перекуры всякие: если вышел, то сразу на пятнадцать минут. Ты что, одну сигарету куришь пятнадцать минут? Или выкурил, а потом стоишь, треплешься? Так и целый день можно простоять. То один подойдет покурить, то другой. С одним поболтаешь, с другим. Вот введут, бля, запрет на курение, во всем здании – тогда посмотрите.

– А что, хотят ввести?

– Хотят, но не введут. Не боись. Короче, иди и работай. Я хочу, чтобы ты свой потенциал показал, а не груши здесь околачивал. Что там с АТМК?

– Ничего пока. Отправил вчера факс, жду ответа.

– Ну жди, бля, с моря погоды. Нет, чтобы взять, да самому позвонить. Ты так неделю будешь сидеть и ждать, пока тебе Духов ответ пришлет. Ладно, все, иди, время дорого.

Забираю у секретарши факсы. Ни одной хорошей новости. Все то же самое: «для принятия окончательного решения нам требуется следующая информация», «спасибо за проявленный к нам интерес», «мы внимательно рассмотрели Ваше предложение», «к нашему большому сожалению, мы вынуждены», «обдумав ваше предложение, мы пришли к выводу», «к сожалению, ответ будет отрицательным». Все вежливые стали – просто вообще. Раньше не отвечали, и все, а сейчас лепят отмазки.

Выхожу покурить на лестницу. На ней расстелен ковер, он заплеван, засыпан пеплом и бычками. Стас, дизайнер из рекламного, стоит и курит «голуазину». Его стильный зеленоватый пиджак помят, и сам он выглядит плохо.

– Привет, – говорит Стас и сует мне руку. Она холодная и вялая, как дохлая рыбина.

– Ну, как выходные? – спрашиваю я.

– Супер. Гудел с пятницы вечера. Сначала пошли с Левой и Пашей в баню, там – по пять пива, конечно, потом заехали в ночник, взяли еще два ящика – и к Паше домой. Его жена в больнице – рожать собралась, так что хата свободна. Часов в двенадцать решили ехать на «Точку». Почему на «Точку» – не знаю: говенный клуб. Но поехали. Там концерт уже кончился, что было, даже не посмотрел – а какая нам разница? Зацепили коз, лет по шестнадцать, не больше. Ну, я потом с одной откололся и поехал к себе. Ну и мы с ней потом всю субботу и все воскресенье, короче. Сходим, купим у Сэма травы – и вперед. На работу сегодня не мог встать. Хотел закосить, потом думаю: ладно, схожу. И правильно сделал. Прихожу – говорят, шеф Кузю выгнал. Ко мне вроде как подбирается. Но я ждать не буду сам скоро уйду – ищу себе новое место.

Я тушу бычок о подоконник и бросаю в урну. Не попадаю, наклоняюсь, подбираю его с пола и кладу поверх бумажек, апельсиновых корок и яблочных огрызков.

Стас не смотрит на меня: он набирает телефон на мобильнике.

Выхожу из кабинки туалета. У зеркала трется какой-то староватый мужик – видно из госконторы, которая владеет зданием. Он приглаживает свои нереально черные волосы – видно, крашеные.

Я мою руки, не глядя на мужика. Горячей воды нет. И никаких салфеток или, хотя бы, сушилки. Приходится вытереть руки о рубашку. Ну, козлы – нормальный туалет сделать не могут. Офисное здание все-таки, крутые фирмы сидят, и всем все до лампочки. Интересно – и женский туалет тоже такой?

Возвращаюсь в офис. Вроде как пора обедать. Хорошо бы куда-нибудь свалить и задержаться подольше, чтоб шеф не видел: он сам любит уехать «обедать» часа на два-три. Но сегодня погода поганая и дел выше крыши.

Спускаюсь в буфет, покупаю две пачки чипсов – и назад, за работу. Жую чипсы, просматриваю имэйлы, нажимая на клавиши жирными пальцами.

Набираю номер АКТМ.

– Здравствуйте, Николая Сергеевича можно к телефону?

– Нет, он сейчас занят. Перезвоните, пожалуйста, через два часа.

Ну, урод. Набираю «Стандартинвест». Гудки. Наверно, обедают. Да нет, не должны: уже третий час.

Выхожу на перекур. У окна – две молодые девчонки из другой фирмы. Я видел их несколько раз, но не общался. Слушаю их разговор.

– …неплохая была дискотека, короче.

– Экстези ели?

– Нет, не было ни у кого. Все предлагали – и траву, и героин, и ЛСД, а экстези не было ни у кого. Потом познакомилась с одним, ну и поехала к нему.

– И как он?

– Обыкновенно. Нормально, можно сказать.

– Будешь еще с ним встречаться?

– Не знаю. Может быть.

Я тушу сигарету о подоконник и возвращаюсь в офис.

Шеф здесь, никуда не уехал. Собирает всех в свой кабинет на совещание. Только этого еще не хватало – как минимум полчаса промывки мозгов.

– …«Трэйдинтер» хочет нас раздавить. И вы это прекрасно знаете, а занимаетесь ерундой, как будто вам наплевать на свою фирму и на ее будущее. Вместо того, чтобы работать лучше и вытеснить их с рынка, занимаетесь говном. Нечего перекуры по три часа устраивать, имэйлы свои личные писать часами, по телефону болтать. Давайте, соберемся и…

Я смотрю в окно. Идет дождь. Старуха в плаще торгует лимонами, укрывшись зонтом. Разбрызгивая лужи, проезжают машины. Торопятся куда-то злые мокрые прохожие.

– …Ну, надеюсь, вы поняли, что я вам хотел сказать. Все, теперь – работать.

Скорей бы конец рабочего дня, скорей бы свалить из этого офиса. Все достало. Это называется жизнь? Сиди, гробь себя целыми днями, занимайся говном, чтобы заработать какие-то деньги.

Опять звоню в АКТМ. Секретарша вежливо говорит, что Духов на переговорах. Сижу, ничего не делаю, смотрю в окно.

Заходит Парамонов, еще один сэйлс. Его не было целый день. Я говорю:

– Привет. Где ты был?

– В разъездах. Встречи с клиентами, бля.

– Результат какой-нибудь есть?

– Да какой там результат? Голяк. А у тебя?

– То же самое. Задрало все.

– Ну, меня давно все задрало. Ну, а что, бичевать идти или на госконтору за копейки корячиться?

– Не знаю. Иногда – сегодня вот, например, – хочется все бросить. Чувствую, что я здесь гроблю себя.

– Мне тоже хотелось. Много раз. Ну и что? Еще раз говорю, куда ты денешься? Ты что, умеешь делать что-то еще? На завод, к станку пойдешь? А, может быть, говно убирать? Не пойдешь, же, правда?

– Не пойду.

– Ну, вот. А что до настроения, то оно не только у тебя, у всех сегодня такое: осень, дождь, лето кончилось, холодно в офисе, да еще и ситуация мрачная из-за того, что шеф козлится. Все причины для тоски, короче. А привалит заказ с хорошим процентом, так ты по-другому заговоришь.

– Может быть.

Без пяти шесть. Наконец-то можно уйти. Выключаю компьютер.

– Ты идешь? – спрашиваю я у Парамонова.

– Посижу еще. На имэйлы надо ответить. Ну, давай.

– Давай.

На улице дождь. Чувствую себя усталым, как будто целый день мотался по городу. Уныло бреду к метро, стою на эскалаторе. Толпа заносит меня в вагон.

Остановка. Подъезжает автобус. Народ рвется занять сиденья, застревая в дверях. Я захожу последним. Двери закрываются.

Праздник строя и песни[2]

В конце февраля, перед 23-м, в школе проводили «праздник строя и песни». Каждый класс, с первого по седьмой, делал себе «военную» форму и строем проходил по спортзалу с речевкой и песней. За двумя столами в углу спортзала сидели завуч, директор, военрук и зампред профкома завода шин – наших шефов. Они распределяли места.

Классы с первого по третий соревновались отдельно. В прошлом году наш класс, тогда 2-й «б», занял второе место, а в этом мы надеялись стать первыми: прошлогодний победитель, 3-й «в» класс, стал сейчас 4-м «в» и участвовал в конкурсе со старшими. А в прошлом году они заняли первое место не только в школе, но и на районном конкурсе, а на общегородском – второе, и директор всегда приводил их в пример другим классам.

Наша учительница Валентина Петровна – некрасивая, рано постаревшая (она была тогда не старше тридцати, но лицо все в морщинах) – очень волновалась: а вдруг не получится, и мы не займем первого места в школе? Или, еще хуже, займем, но потом опозоримся на «районе»?

Мы начали готовиться к конкурсу в конце января. Родители Веры Сапрыкиной достали через знакомых в театральном кружке буденовки и красные полоски, чтобы пришить на рубашки. Выучили песню:

Белая армия, черный барон

Снова готовят нам царский трон

Но от тайги до Британских морей

Потом начали репетировать. Каждый день после уроков Валентина Петровна шла узнавать, есть ли урок в спортзале, и если урока не было, мы всем классом шли туда и маршировали с речевкой и пели песней. Иногда Валентина Петровна приглашала учительницу физкультуры, Ксению Филимоновну, последить за тем, как мы маршируем.

Дней за десять до конкурса Валентина Петровна устроила «чистку»: убрала тех, кто мог испортить выступление класса.

– Цыганков, тебя на конкурс опасно брать: придешь еще, чего доброго, в грязной рубашке или полоски забудешь пришить. И ты, Журавин, то же самое.

Цыганков был маленький худенький неприметный пацан. Он был самым младшим в многодетной семье, которая жила в частном доме за шинным заводом. Кличка у него была Ссуль: от Цыганкова по утрам часто воняло мочой, и все понимали, что он ночью ссался в постель. Кроме того, он часто приходил в школу в грязной рубашке. Обычно этого не замечали, но когда мы раздевались перед физрой в узенькой вонючей каморке, и он вешал свою рубашку на крюк, видна была грязная полоска на воротнике. Я не называл Цыганкова «Ссуль» только потому, что сам прекратил ссаться в постель уже во втором классе.

Второй неудачник, Журавин, отсидел по два года в первом и во втором, и сидел теперь второй год в третьем. Ему уже было двенадцать или тринадцать. Жура был косой, и рот у него всегда был открыт, но он считался первым хулиганом, курил и состоял на учете в детской комнате милиции.

Кроме них, Валентина Петровна с подсказки Ксении Филимоновны не взяла Коркунову – толстую неприметную троечницу, которая никак не могла попасть в ногу – и меня. Я был высокий и неуклюжий и маршировал некрасиво. Валентина Петровна долго совещалась с Ксенией Филимоновной – я слышал, как они произносили мою фамилию. Валентину Петровну, должно быть, смущало, что я хорошо учился. Но, в конце концов, она, наверно, решила, что интересы всего класса – а то и всей школы, если попадем на «район» – важнее моих интересов.

Я расстроился и пришел домой грустный. Когда я вечером рассказал про все родителям, мама сказала:

– Давай, я пойду в школу и поговорю с этой дурой.

Но папа ее убедил не идти.

– Ты ее только против Сережи настроишь, – сказал он. – За конкурс ведь оценка не ставится, а все оценки зависят от нее.

Скоро я понял, что ничего не потерял, а наоборот только выиграл. После уроков мне не нужно было больше переться в спортзал и маршировать, как дебил. Вместо этого я шел домой, переодевался, включал телевизор или радиолу, обедал, потом садился делать уроки и старался сделать их побыстрее, чтобы потом играть со своим конструктором или рисовать в тетрадках.

Когда до праздника осталась неделя, ради подготовки пожертвовали даже уроками. Если спортзал был свободен уже на первом уроке, Валентина Петровна задавала задание, и класс шел репетировать. Мы – четверо «неудачников» – тоже шли вместе со всеми, а потом, пока остальные маршировали, сидели на длинных облезлых деревянных скамейках у стены и смотрели, как они маршируют. Валентина Петровна всегда психовала.

– Ну, что это такое? – орала она. – Как вы прошли? Как вы спели? Это же стыд-позор. Хотите меня опозорить, учительницу свою? Перед всей школой? Мне другим учителям в глаза будет стыдно смотреть, если мы не займем первое место.

* * *

– Сегодня репетируем два урока – второй и третий. Спортзал будет свободен, – сказала Валентина Петровна сразу после звонка.

Класс закричал:

– Ура!

Почти всем нравилось, что вместо уроков класс готовился к конкурсу. Мне было все равно и даже немного обидно: я честно учил уроки, а их никто не проверял.

– Пошлите гулять на втором уроке, – сказал мне и Цыганкову Жура. – Пусть они ходят, хоть обосрутся.

Мы сидели втроем на скамейке. Коркуновой не было – заболела.

– А если заметит, что нас нет? – спросил я.

– Не ссы, не заметит.

Цыганков ничего не сказал, просто пошел с нами. С ним никто не дружил и никуда с собой не звал, и он, наверно, был рад, что Жура позвал и его.

– Пошлите сначала посмотрим – может, булочки в буфет привезли. Тогда можно спиздить, – сказал Жура.

Буфет был рядом со столовой, на третьем этаже. Столовую я ненавидел за то, что там нас заставляли есть липкую невкусную размазню манной каши или водянистое картофельное пюре с рыхлым соленым огурцом. А однажды Иваньков из «в»-класса нашел в котлете таракана, и вся столовая сбежалась смотреть на него, а Ленку Выхину из нашего класса вырвало – прямо на стол.

Зато в буфете, кроме выложенных на витрине засохших бутербродов с сыром, продавались и всякие вкусные вещи – например, пирожки с повидлом по пять копеек. Правда, их завозили редко, а, когда завозили, выстраивалась огромная очередь, и пирожков хватало не всем. Но даже если пирожков не доставалось, были еще булочки с маком, коржики и сахарные крендели. И все это несли на третий этаж от черного хода, к которому подъезжала машина с хлебозавода, прямо по лестнице, потому что грузового лифта в школе не было. Буфетчица Ольга Борисовна – старая сухая тетка – обычно звала на помощь одну из судомоек, и они вдвоем волокли корзину с пирожками и коржиками на третий этаж, стараясь сделать это во время урока, чтобы не пытались украсть что-нибудь из корзины.

Нам повезло. Внизу только что разгрузили машину, и Борисовна с судомойкой в грязном фартуке несли наверх корзину с булочками.

– Подбегаем, хватаем по две – и вниз, – скомандовал Жура.

– Ах, вы, еб вашу мать, поубиваю! – крикнула судомойка, но за нами не погналась. Мы выскочили на крыльцо, забежали за угол и стали, давясь, есть булочки.

– Курить будете? – спросил Жура, когда мы доели.

– Я буду, – сказал я.

– А ты, Ссуль?

– Я тоже.

Жура вытащил из кармана мятую пачку «Примы» и дал нам по сигарете, потом достал зажигалку и прикурил нам и себе. Я держал сигарету во рту, не зная, что надо с ней делать.

– Ты давай, тяни, хули она у тебя там сама горит? – Жура засмеялся.

Я потянул и закашлялся. Посмотрел на Цыганкова – он курил, как Жура, затягиваясь и выпуская дым. У меня так не получалось.

– Пошлите теперь в магазин, батон спиздим, – сказал Жура.

– А ты что, булочками не наелся? – спросил я.

– Не-а.

– Может, оденемся в гардеробе?

– Ну, вы одевайтесь, если хотите, а мне и так не холодно.

Мы тоже не пошли одеваться, остались, как были – в костюмах и тапках.

В магазине Жура шепнул нам:

– Учитесь, бля, дети.

Он незаметно сунул батон под куртку и спокойно прошел мимо кассы и вышел на улицу. Мы выскочили за ним.

– И часто ты это делаешь? – спросил я.

– Всегда, – Жура захохотал. – Понял, Ссуль? Это тебе не в постель ссаться.

Я подумал, что Цыганков обидится, но он ничего не сказал.

– Ну, что, теперь – на лифте кататься? – Жура отломил кусок батона и протянул остаток нам.

Мы с Цыганковым отломили по куску. Я заметил, что у него грязные руки – не только в чернилах, но и в какой-то коричневой гадости.

Мы пошли к девятиэтажному дому, единственному во всем районе, в котором был лифт. Жура шел чуть впереди, мы с Цыганковым – за ним.

– Я буду только с тобой кататься на лифте, – сказал Цыганков. – С Журой не буду.

Жура нажал на красную кнопку лифта, и двери раздвинулись.

– Ты езжай, а мы за тобой, – сказал я.

– Ладно, я жду наверху.

Жура зашел в кабину, нажал на верхнюю кнопку. Двери сомкнулись, лифт с шумом уехал наверх. Было слышно, как где-то высоко он остановился и двери открылись. Кнопка погасла, и я нажал на нее.

Когда лифт подъехал, мы с Цыганковым влезли в кабину. Пластиковые стены кабины были обрисованы ручкой, а лампа на потолке обмазана сажей. Я нажал на верхнюю кнопку.

– Ты нормальный пацан, – сказал Цыганков. – Давай, ты будешь мой друг.

– Давай.

Лифт приехал на девятый, мы вышли из кабины. Жура ждал нас у железной лестницы в лифтовую, из которой был ход на крышу.

– Каморка открыта. Полезли, – сказал он.

Мы поднялись за ним по ободранной железной лестнице в лифтовую, оттуда – на крышу, засыпанную снегом. С крыши был виден весь наш район: несколько пятиэтажек, школа, целые улицы деревянных домов. По улицам ехали машины, а вдалеке дымил завод шин. По краю крыши проходил невысокий, около метра или чуть ниже, барьер.

Жура подошел к краю крыши, перегнулся через барьер и глянул вниз. Потом он сел на барьер и свесил вниз ноги, как если бы там было низко. У меня заныли от страха ноги: я боялся высоты.

Жура повернулся к нам.

– Идите сюда. Что вы ссыте? Здесь классно.

Он достал сигареты, закурил. Цыганков подошел к нему, и Жура передал ему пачку и зажигалку. Цыганков взял сигарету и прикурил. Я не мог себя заставить сдвинуться с места.

– Ну что, слабо сесть, как я? – сказал Жура Цыганкову. – Я понимаю: ты – Ссуль.

Цыганков молча отдал ему сигареты и зажигалку. Мои ноги заныли сильнее, и я подумал, что сейчас сам обоссусь от страха.

Цыганков потрогал рукой барьер. Он для него был слишком высоким, и он не мог просто сесть на него, как Жура. Цыганков закинул на барьер одну ногу, оттолкнулся другой, поскользнулся и упал вниз.

Жура посмотрел на меня.

– Пиздец Ссулю. Но он доказал, что не ссуль. А ты – нет.

Жура слез с барьера и подошел ко мне.

– Ссуль ты, Никонов. Маменькин сынок.

Я боялся, что он ударит меня, но он не ударил.

– Пошли вниз. Сейчас менты приедут. Будут спрашивать.

– А если просто уйти? Как если бы нас здесь не было?

– Ты что, дурной?

Мы спустились вниз. На том месте, куда упал Цыганков, толпились люди. Подъехали скорая и машина милиции. Мне казалось, что это все сон, и я вот-вот должен проснуться.

Милиционеры посадили нас в машину и привезли в опорный пункт. Нас допрашивали по одному в детской комнате.

– Признавайся, столкнул его с крыши? – спрашивал мент, схватив меня за воротник рубашки под самым горлом. – Быстро признавайся, гаденыш.

Я молча плакал. Потом пришли родители, и мент меня отпустил. Мы втроем пошли домой. Всю дорогу мы молчали.

* * *

Праздник строя и песни отложили на день из-за похорон Цыганкова. Мы ходили на похороны всем классом. Цыганков лежал в гробу, а над ним причитала его мама. Она была уже пьяная и время от времени начинала ругаться матом. Валентина Петровна много плакала. В классе говорили, что ее посадят в тюрьму, потому что Цыганков погиб, когда у нас должен был быть урок.

На празднике строя и песни наш класс занял первой место, а потом, на «районе», – только пятое. Валентину Петровну не посадили в тюрьму, но она ушла работать в другую школу, и в четвертой четверти нас учила практикантка из пединститута, Анна Сергеевна.

Метро[3]

Я была уверена, что встречу его в метро. Он будет спускаться по эскалатору, а я – подниматься, и он заметит меня и помашет рукой: спустись, я подожду внизу. И я спущусь, и мы посмотрим друг на друга и …

Я не помню уже, из-за чего мы поссорились. Из-за какой-то мелочи. И он исчез. Не позвонил. Я звонила сама. Но он не хотел разговаривать, говорил, что нет смысла, что все закончилось, что «взаимных претензий нет». И после этого мне тоже уже не хотелось с ним разговаривать, такие разговоры меня утомляли, высасывали из меня энергию. Мне казалось, что если бы он позвонил мне сам, все было бы по-другому. Но он не звонил.

* * *

Странно, что я здесь работаю уже два года. Не понимаю, что общего у меня с коллегами. Мне с ними скучно. У них скучные лица. Каждый занят своим маленьким убогим мирком, каждый копит на новую машину или на квартиру или, хотя бы, на отдых на «приличном» курорте. Все разговоры про это.

Сегодня Елена Петровна, замдиректора по кадрам, тетка под пятьдесят, спрашивала меня о «планах». Ее интересует, не планирую ли я в скором времени выйти замуж и родить ребенка. Ей важно знать это, чтобы правильнее «позиционировать» меня в планах фирмы на будущее. Я сказала ей, что пока никаких планов нет, и она как-то пожала плечами, как будто осталась недовольна таким ответом.

В офисе я общаюсь только с Инной. Она – почти подруга, хоть я давно поняла, что у нас с ней ничего общего, кроме возраста и отвращения к остальным: бывшим комсомольцам, учителям и госслужащим – короче, «совкам», которые так и остались «совками», сколько бы не притворялись и не пытались быть «современными».

Когда мы с ней остаемся одни в кабинете, всегда высмеиваем начальство. Наша любимая поговорка: «хороший шеф – это мертвый шеф». И это – правда: все они только стремятся выжать из тебя побольше, а заплатить поменьше. Но чаще всего мы с Инной общаемся по утрам, делимся новостями за кофе, когда офис еще полусонный и даже чем-то приятный. Не то, что в конце рабочего дня, когда скорей бы домой, к телевизору, и кажется, что никто не нужен…

* * *

В метро я рассматриваю других пассажиров. Замученные серые лица – что утром, что вечером. Утром – не выспавшись, не потрахавшись, как следует, завтрак наспех, детей – в детский сад или в школу, и вперед, бегом, впрячься в лямку государства или хозяина, и работать до шести, потом снова – метро, и снова с замученными лицами, «после трудного дня». Раз в год – недолгий незапоминающийся отдых, и снова туда же.

Даже те, кто одет хорошо, глядят недовольно и зло. Наверное, из-за того, что приходится ехать в метро, а не на машине. Может, машина в ремонте, или еще не накопил на такую, которую хочет, а ездить на плохой – западло.

* * *

На меня смотрят. Довольно часто. В основном, почему-то, юного вида студенты и дядьки средних лет. Студентов я, наверно, отпугиваю тем, что «не в их стиле»: костюм, каблуки – почти каждый день. Самой уже надоело. Раньше, в институте, я одно время даже мечтала так одеваться, насмотревшись какой-то дурной рекламы про эффектных «бизнесвумен». Мне казалось, что это элегантно. Да, элегантно в том смысле, что китайский ширпотреб еще хуже. Только и всего. А сейчас мне гораздо больше нравится «альтернативный» стиль, и я для него еще не такая старая, но как-то уж слишком резкая получилось бы перемена, да и не станешь ведь так ходить на работу – Елена Петровна сразу устроит обструкцию.

* * *

Он смотрел на меня, сидя напротив, а потом, когда я вышла из вагона, догнал и сказал:

– Извините, нельзя ли с Вами познакомиться?

Я ответила:

– Можно.

Я сказала так только потому, что давно уже ни с кем не знакомилась в транспорте или на улице, и потому что он выглядел хорошо: лет тридцать пять, брюнет, высокий и, в общем-то, симпатичный.

Поднявшись по эскалатору, мы зашли в ближайшее кафе. Он заказал обоим вина, и я не хотела, чтобы он сразу же после этого предложил пойти к нему. Я бы пошла, но хотелось, чтобы это произошло по-другому. Но он не сказал, что можно пойти к нему, а предложил встретиться завтра. Я сказала, что завтра я не могу, хотя, на самом деле, могла, а послезавтра – пожалуйста.

Мы встретились и пошли в ресторан, и он ничего не рассказывал о себе, а я не спрашивала. Сама я говорила много: и про работу, что скучно и вообще непонятно, что дальше, и про то, что что-то закончилось с окончанием института: «программа-минимум» выполнена, и остается лишь пустота и скука. Он внимательно слушал и время от времени кивал головой.

Когда официант принес счет, он сказал, что можно пойти к нему. Он сказал это не пошло без дурацкой улыбки. И я согласилась.

В его квартире была какая-то нереальная чистота и порядок. Он повесил мой плащ, поставил ботинки в отведенный для них угол, дал мне тапки, сунул ноги в свои. Мне это все не понравилось. Я поняла, что он – закоренелый идейный холостяк, который время от времени знакомится с девушкой только для секса.

Мне сразу захотелось уйти: настолько неприятным был этот его идеальный порядок в квартире, и он посреди этого порядка смотрелся невыигрышно, неинтересно. Не знаю, почему я не ушла…

Он достал из бара бутылку вина и бокалы, и я заметила, что бокалов там всего два.

Я спросила:

– Почему у тебя только два бокала?

– Мне достаточно: я не приглашаю больше одного гостя.

– И эти гости – девушки?

– Да. А зачем мне мужчины? Мужчины мне не интересны. Я все о них знаю, и хорошее, и плохое, потому что я сам – мужчина.

– Ну, интерес – это одно… А просто кто-то, с кем бы было приятно провести время, а не только…

– Не только – что?

– Секс.

– А никогда и не бывает, чтобы только это. Девушка должна меня чем-нибудь заинтересовать, понравиться, иначе… Мне же не семнадцать или там восемнадцать, когда главное – секс, а все остальное – так, обертка. Если девушка мне не кажется достаточно умной и интересной, я ее просто не приглашаю к себе, какой бы привлекательной она не была.

Я и после этого не ушла. Мы выпили вино. Я слегка опьянела. И осталась.

Утром он ходил по кухне в махровом халате, сосредоточенно готовил завтрак. Когда я сказала «Доброе утро», он посмотрел на меня такими пустыми глазами, каких я еще не видела. Так, наверно, было у него много раз. Он не скрывал, что потерял ко мне интерес.

Он предложил мне водки, я отказалась. Тогда он налил себе, выпил. Грустно улыбнулся.

– Может быть, я и хочу, чтобы все было по-другому, а, может быть и нет, – сказал он.

– Кто ты по профессии?

– Финансовый аналитик.

Мне не было жалко его. И отвращения тоже не было. Но я вдруг испугалась, что теперь вся жизнь у меня будет состоять из таких вот случайных и пустых встреч, которые не приносят ни яркого кайфа, ни полного отвращения.

* * *

Через две недели, в субботу, мы пошли с Таней в ночной клуб. Давно хотели увидеться и сходить куда-нибудь вместе, чтобы просто поговорить. Домой не хотелось: у меня – хозяйка квартиры, у нее – родители.

Народ в клубе был пестрый – от подростков, стащивших или выпросивших у родителей деньги, до коротко стриженых сорокалетних мужчин, которые, похоже, недавно вернулись из зоны.

Подростки активно пытались знакомиться и приглашали нас танцевать. В конце концов мы пересели за столик в углу, в самом конце зала. За соседним столиком сидели два парня, они не обратили на нас внимания.

Мы с Таней сидели и пили вино. Потом она предложила познакомиться с парнями за соседним столиком и сама подошла к ним. Оказалось, что они – совсем молодые ребята, студенты. Тоже, как и мы, встретились, чтобы пообщаться вдвоем и тоже непонятно зачем пришли для этого в шумное людное место. Один был проездом в городе, другой здесь учился. Ему я дала свой телефон – уже под утро, когда уходили. Он особенно не просил, но сказал, что позвонит.

* * *

Он позвонил почти через неделю. Предложил встретиться, выпить пива. Я согласилась: у меня все было пусто, и скучно, однообразно. За неделю не произошло ничего, кроме того, что в метро несколько раз заговаривали пьяные мужики, но я на них не реагировала.

Мы с ним сидели в баре. По стенам были развешены засушенные бабочки в коробках под стеклом. Играла не слишком громкая музыка – можно было разговаривать, но разговаривать было не о чем.

Он с удовольствием пил пиво и говорил, что день, прожитый без пива, – это не день для него. У него в левом ухе было три серьги, а в правом – одна. Он снял свитер, остался в майке, и я увидела, что на предплечье у него – татуировка в форме дракона. Я спросила:

– Ты что, родился в год дракона?

– Нет. Это – просто так.

– А какую музыку ты любишь слушать?

– Любую. Какая разница, в принципе? Ну, конечно, чтоб танцевальная, и чтобы не русская попса. Главное – чтобы в клубе была атмосфера приличная, поменьше лохов и колхозников.

– Часто тусуешься в клубах?

– В общем, да.

– А деньги где брать?

– Деньги? Ну, деньги то есть, то нет, чаще нет – увы. В основном, конечно, беру у родителей. Работать – нормальной работы нет, а за гроши на дядю пахать – спасибо, не надо. Потом, после института, будет видно, что делать. Не хочу сейчас думать про это. Рано. Еще целый год, ну, чуть меньше, чем год. Но все равно время есть. А тебе нравится в твоей фирме?

– Нет, не нравится.

– Ну вот – видишь? Куда мне спешить?

Мы выпили по три кружки пива, потом поехали к нему. Он сказал – никого нет дома.

Утром оказалось, что его мать – дома. Она долго с кем-то болтала по телефону про погоду, про цены на рынке и про соседей, и я не могла даже выйти в туалет. Потом она, наконец, ушла.

Я спросила:

– Почему ты не сказал, что мать дома?

– Какая разница? Это что, что-нибудь изменило бы?

Он отвернулся к стене и опять заснул. Я оделась и вышла.

На улице было мерзко и пусто. Сыпал мелкий снег-крупа. Редкие прохожие смотрели угрюмо и злобно.

Я спустилась в метро. Стоя на эскалаторе, я увидела его: он ехал вверх. Он повернулся и посмотрел на меня. Или не на меня. Не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Я не успела крикнуть ему или помахать рукой. А потом, внизу, я не перешла на другой эскалатор, чтобы подняться наверх и попытаться его догнать.

На трубах[4]

Мы сидим на трубах теплотрассы у кольцевой дороги. Дымит ТЭЦ. Стас поет под гитару песни «Наутилуса» и «Кино». Лето скоро кончится. Мы все лето просидели на трубах. Пили пиво. Слушали Стаса, хоть он и не очень хорошо поет.

Стас допевает «Башетунмай» и присасывается к бутылке пива.

– Я не люблю Цоя, – говорит Гоша. – За его примитивные тексты и примитивную музыку.

– Значит, ты левый чувак, – злобно отвечает Стас.

Он тащится от «Кино», прошлым летом ездил в Ленинград, чтобы записать в звукозаписи все их альбомы. Потом мы у него их переписали. Мы все тащимся от «Кино». И Гоша тоже. Просто он выделывается, потому что сейчас с нами Ленка. Она сидит рядом со мной, и я обнимаю ее за плечи.

– Классно как, – Стас задирает голову. – Небо. И звезды…

– И трубы, – говорит Гоша.

– Что трубы?

– Ничего. Просто трубы. И дома корявые. И дым от ТЭЦ.

Гоша смотрит на нас, как будто это мы виноваты, что ему здесь не нравится жить. А может, он снова выделывается.

– Да, ладно, что тебе за дело до дыма из труб? – говорю я.

– А тебе что, не надоело жить здесь, у кольцевой дороги, в этих сраных домах с алкашам и идиотами? А у вас в Москве тоже так, Ленка?

– Что – так?

– Ну, районы такие однообразные, дома. Люди-придурки?

– Не знаю. С виду, наверное, так же. А люди… Ну, они более разные…

* * *

– Почему Гоша такой злобный? – спрашивает Ленка.

Мы идем по двору. Я провожаю ее домой.

– Не знаю. Наверно, жалеет, что не сбежал в пятнадцать лет из дома. А сейчас ему уже шестнадцать. Поздно: не получится так, как в песне.

Мы подходим к моему дому.

– Если не торопишься, можем залезть на крышу, – предлагаю я. – Скорее всего, ход открыт.

– Вообще-то, не тороплюсь.

Мы поднимаемся на лифте на последний этаж, потом по металлической лестнице в лифтовую, а оттуда – на крышу. Внизу монотонно светятся окрестные девятиэтажки.

– Ни разу не была на крыше, – говорит Ленка. – Весь район по-другому выглядит. Потому что темно, наверно.

– Не так уродливо.

– Может быть.

– Тебе здесь не нравится. Хочешь скорей обратно в Москву.

– Откуда ты знаешь?

– По тебе видно.

– Значит, ты наблюдательный.

– Нет, правда.

– Что – правда?

– Что тебе здесь не в кайф.

– Нет, здесь неплохо. Бабушка. И ты. И Стасик, и Гоша – тоже нормальные ребята. Я вас столько лет знаю…

– А сейчас ты скажешь, что мы какие-то другие становимся, и ты – тоже другая, и общих интересов все меньше…

Ленка улыбается. Я достаю пачку «Космоса», даю ей сигарету. Мы закуриваем.

– Лето кончается, – говорю я. – Жалко.

– Ну и что? Будет осень, потом зима. Зимой тоже бывает классно. А потом – новое лето. Совсем другое, не похожее на это. Каждое новое лето – другое, оно не похоже на прошлое.

Ленка смотрит на меня и улыбается.

В гудрон крыши впечатался мусор – осколки стекла, бумажки, сигаретные пачки. Ленка ложится на спину, кладет руку под голову. Я придвигаюсь и целую ее. В губы. Неуклюже, но решительно. Она отворачивается.

– Не надо.

– Хорошо. Не буду.

Я отодвигаюсь и тоже ложусь на спину, смотрю на звезды и летящий среди них самолет.

– Завидую тем, кто сейчас куда-то летит, – говорю я.

– Я тоже.

Мы бросаем окурки на гудрон крыши, и от них отскакивают красные искры. Где-то внизу слышны голоса и шум машин.

Мы подходим к барьеру у края крыши и слегка облокачиваемся на него, чтобы почувствовать страх, от которого ноет в ногах и в животе.

Ленка спрашивает:

– Ты чувствуешь страх высоты?

Я киваю.

– Если бы этого страха не было, все давно бы попадали с крыш и балконов и переломали бы шеи и позвоночники.

Мы отходим от края, садимся, закуриваем.

– Послезавтра, – говорит Ленка.

– Что – послезавтра?

– Уезжаю послезавтра.

– Так скоро?

– Да.

* * *

Купаемся в «Вонючке» – узкой грязной речушке за пустырем. Купаться в ней запрещено, потому что туда сливают всякую гадость с химкомбината, но многие все равно купаются, даже Ленка. Она классно выглядит в своем ярко-зеленомом импортном купальнике. Пацаны мне завидуют.

Мы залезаем на кучи песка, которые накопал год назад земснаряд – земснаряд увезли, а песок остался – и зарываемся в песок. Вокруг, на обоих берегах Вонючки, торчат ряды одинаковых девятиэтажек, а над ними, сплющиваясь к горизонту, висят облака.

– Ты помнишь, когда в первый раз здесь купалась? – спрашиваю я у Ленки.

– Не помню. Мы раньше, когда была маленькая, сюда каждый год приезжали, но купалась я или нет, не помню. А потом родители развелись, и несколько лет мы вообще не приезжали. А потом я приехала одна, и мы с бабушкой пришли купаться. Мне лет двенадцать было. И там пацаны купались – такого же возраста, как и я, или чуть старше. Они купались на надутых камерах, а потом вылезли из воды и пошли вдоль берега – наверно, домой. И там был мальчик один без ноги. Он прыгал на одной ноге и катил свою камеру. Меня это очень тогда потрясло.

– Видел я того пацана в детстве. Пару раз. Он не отсюда, просто приезжал к кому-то.

– У него протез обычно?

– Не знаю. Я его только на Вонючке видел. И что с ним случилось, тоже не знаю. Ладно, хватит про всякое грустное.

Сверху над нами пролетает самолет-«кукурузник». Мы смотрим ему вслед.

* * *

Сидим на трубах и пьем портвейн, закусываем белым хлебом. Можно сказать, мы провожаем Ленку. Солнце уже зашло, и на небо наползают с востока темно-синие рваные облака, становится холодно.

– Вот фигня какая, – говорит Стас. – Лето кончается. Скоро и на трубах не посидишь по-нормальному.

– Хер с ними, с трубами. Не всю же жизнь на них сидеть. – Гоша смотрит на Стаса, выпивает свое вино и передает мне стакан. Я наливаю себе.

– А хоть бы и всю жизнь. Мне здесь по кайфу.

– Ни хера тебе не по кайфу. Просто тебе сейчас нечего делать, вот ты и сидишь здесь с нами. А потом закончишь школу, поступишь в институт…

– А может, я никуда поступать не буду.

– Будешь. И я буду. Куда-нибудь. Чтоб в армию не идти. А ты, Ленка, куда?

– В историко-архивный.

– А-а-а…

– Спой, Стас. А то что-то сегодня ты только пьешь. У тебя петь лучше, чем пить получается.

– Ну, ладно…

Стас поет песню «Видели ночь». Когда он выпивши, у него получается лучше. Не то, чтобы совсем хорошо, но лучше, чем когда трезвый.

Подходим с Ленкой к ее подъезду.

– Давай зайдем ко мне, – говорит она. – Чаю выпьем.

Подъезд такой же, как мой: воняет мочой, на лестнице валяются окурки, а стены лифта коряво расписаны названиями хэви-метал групп.

Ленка открывает дверь своим ключом и шепчет мне:

– Старайся потише: бабушка уже спит.

Квартира воняет нафталином и старыми тряпками, как почти все квартиры, в которых я когда-нибудь был. Ленка включает свет в тесной прихожей, забитой старой обувью и шмотьем. Мы разуваемся.

– Пошли сразу в комнату. Я сделаю чай и принесу.

Я подхожу к окну. Девятый этаж. Панорама всего района. Уже поздно, и светится мало окон. Слышно, как гудят машины на кольцевой.

Ленка приносит чай и начатую пачку печенья.

– Ты, наверно, не смогла бы здесь жить, – говорю я. – У вас в Москве все по-другому.

– Не смогла бы.

– А приезжать тебе нравится?

– Раньше нравилось, а сейчас – не знаю.

– Поэтому ты так рано едешь назад? Еще ведь две недели до школы.

– Да.

– Что – да?

Ленка улыбается. Мы целуемся, стоя перед окном.

– Твои будут тебя ругать, если ты не придешь?

– Не знаю.

* * *

Мы стоим у открытого окна и курим. Скоро утро. Не слышно никаких звуков, только монотонный гул машин на кольцевой.

– Тебе было хорошо? – спрашивает Ленка.

– Да.

Я вижу, что ответ ее разочаровал. Надо было сказать «классно» или «офигительно» или что-нибудь в таком духе.

* * *

На кухне звенят кастрюли. Значит, бабушка уже встала. Я испуганно смотрю на Ленку.

– Не бойся. Я взрослый человек. Мне – семнадцать через три месяца.

– И она это понимает?

– Понимает, но не хочет смириться. Мы из-за этого ссоримся.

– Во сколько твой поезд?

– В двенадцать ноль две. Как раз хватит времени, чтобы собраться и доехать до вокзала.

– Проводить тебя?

– Нет. Я терпеть не могу, когда провожают. Ругаюсь всегда насчет этого с бабушкой. И она уступает.

– Ты позвонишь из Москвы?

– Да.

Я выхожу из комнаты. На кухне что-то жарится, наполняя прихожую запахами. Я тихонько обуваюсь и отрываю входную дверь.

* * *

Стою на балконе, пью пиво из папиного загашника, курю и смотрю на серые облака. Мне погано. Я понимаю, что Ленка не вернется сюда, не приедет, потому что ей с нами неинтересно, потому что ее жизнь – там, в Москве, а здесь – бабушка, которая скоро умрет, и друзья детства, которые просрут свою жизнь в спальном районе говенного города.

Я возвращаюсь в комнату, набираю номер Стаса.

* * *

Сидим на трубах. Внизу валяются бутылки из-под портвейна. Стас берет гитару и начинает петь «Группу крови».

Гоша наклоняется к моему уху и шепчет:

– Я был влюблен в Ленку. Позапрошлым летом. Но я ничего не сказал ей. Боялся. А ты – молодец. Я даже это… рад. Ну, ты понимаешь.

– Спасибо.

Я улыбаюсь, мы жмем друг другу руки. Стас обрывает песню на середине.

– Что такое?

– Ничего.

* * *

У меня – бодун. Ничего не хочется, никто мне не нужен. Пошли вы все в жопу. Я – никто. Пустое место. Пацан, который всю жизнь проживет в этом городе, в этом сраном районе. У меня слишком много лени, слишком много пассивности, чтобы что-то менять. Я ненавижу себя. Я не знаю, чего я на самом деле хочу. Я даже не уверен, люблю ли я Ленку. Не уверен, хочу ли куда-нибудь отсюда уехать. Может, я могу жить только здесь и больше нигде.

Я иду на кухню, открываю кран, наливаю в стакан воды. По радио говорят, что погиб Цой. Разбился на мотоцикле.

За окном пасмурно. Дождя нет, но все небо в серых мрачных облаках.

Убийца[5]

Я понял, что хочу его убить. И что смогу это сделать. Никто меня не остановит и не сможет мне помешать. И за то, что я убью его, мне ничего не сделают. Меня никогда не найдут.

Я все сделаю грамотно и расчетливо. «Мотива преступления» нет. Мы никогда не знали друг друга. Они с Таней расстались три года назад и, по крайней мере, два года не виделись.

Никаких поводов для ревности. Разве что, для мести. Но за что мстить, знаю один только я. Таня и то этого не понимает, а если бы он узнал, за что я хочу ему отомстить, то подумал бы, что я больной.

Мне повезло: я знаю его адрес и телефон. Я переписал их из старой Таниной записной книжки – она ее потом сожгла. Я видел и его фотографию, она ее тоже сожгла.

Теперь все будет просто. Нужно только поехать в тот город, где он живет – это недалеко, всего три часа на автобусе, – последить за ним, выбрать удобный момент и убить.

Вряд ли он стал крутым и обзавелся надежной машиной или, тем более, охраной. Вероятность этого близка к нулю, что бы он не говорил в свое время Тане. А он ей много чего говорил. «Только коммерция – достойное занятие для мужчины». Она мне потом рассказала.

Думаю, в моей ненависти к нему есть что-то классовое. Хотя он – далеко не крутой. Не из тех, что ездят на дорогих внедорожниках и покупают дома во Флориде. Он – обычный реальный пацан. Такие живут в одном подъезде со мной, когда-то учились в той же школе, что я, а сейчас стали средней руки спекулянтами, катаются на подержанных «бумерах», вечерами сидят в кабаках и при каждом удобном случае стараются показать, что они лучше, чем все остальные. Я ненавижу их, и дело здесь вовсе не в зависти: то, что есть у них, мне не нужно, а что мне нужно – то у меня есть. Но я не хочу согласиться с тем, что они правы, а я – нет.

Я убью его – без всяких моральных и прочих проблем. Он заслуживает смерти, и жалости у меня к нему нет. А убить – это несложно, не надо быть профессионалом, надо просто этого захотеть. Я это понял в какой-то момент. Понял, что да, смогу, и это несложно. Вернее, я понял, что если по-настоящему захотеть, то можно сделать все. Даже убить. Тем более, когда есть, за что.

Он разрушил ее. Вернее, ее еще не было. Была аморфная масса, «глина». И он слепил из нее кусок говна, и получилось бы еще большее говно, если б она не сопротивлялась.

«Книжки ваши, музыка классическая – все это говно. Это кончилось, это неактуально. Ну, базарили люди, книги читали, в театры ходили, а что из этого получилось? А те, кто книжки эти писал и спектакли делал, они вас просто наебывали, а сами жили в свое удовольствие. Они и сейчас хорошо живут. Страна в говне, а им все до жопы. Люди на заводе вкалывали, а они – книжки, театры».

«Я сам раньше таким был, давно. Романтиком, бля. Алые паруса, стихи и прочая поебень. Все это кончилось. Пиздец. Сейчас – новые времена. Сейчас есть одно, самое главное. Это деньги. И если ты можешь их заработать, ты выживаешь, если нет – ты в конце. А вы можете сидеть там в своих академиях, писать книжки, сколько хотите. Я знаю одно: без денег вы – говно».

«Все изменилось. Теперь мужик – это мужик. При «совке» он мог получать меньше бабы, а если и больше, все равно мало. Некоторые «крутились», но мало. А сейчас я понимаю, что я – мужик. Что я могу заработать, что моя жена никогда не будет работать».

И она ему верила. Думала, что так и надо. Что всякая ерунда вроде новой машины и отдыха на островах – это и есть настоящее. То, ради чего жить. И до сих пор верит, хоть уже и не так.

Он убедил ее бросить музыку. «Что ты скрипкой своей заработаешь? Ничего. За границу сможешь уехать? С концертами ездить? Хуйня это. Для этого надо быть гением, бля. Музыкантов море, а уехали – единицы. Остальные здесь, все в жопе торчат».

«А все эти неформалы и волосатые – это чмо. Надели тряпки из «секонд-хэнда», денег у родителей спиздили, потом пьют или ширяются – мудаки».

Она ушла от него. Не сразу, а через год. Он женился на парикмахерше, у него родился ребенок. Они все равно потом виделись с Таней время от времени. Он водил ее в кабаки, поил мартини и водкой, потом вез в чью-нибудь чужую квартиру ебать.

А потом она уехала в другой город. Бросила консерваторию, поступила в экономический институт, чтобы получить хорошую профессию и зарабатывать много денег.

Не знаю, любила она его или нет. Но она поверила ему. А он научил ее жить. Стал самым главным и настоящим. Но никогда не любил. Потому она и ушла. Но запомнила его поучения, много раз повторяла мне его фразы. Но хуже всего, что она во все это поверила.

Она не любит меня. Я ей не подхожу. С моими книжками, философией и андеграундом. Без интереса к карьере, успеху и бабкам. Чтобы зарабатывать бабки, всегда нужно делать что-то такое, что делать в лом.

А его я убью. Серым тусклым ноябрьским утром, когда уже холодно и старухи уже не сидят у подъездов, я его подкараулю. Прислонюсь к батарее в подъезде, чтобы согреться. Вздрогну, когда щелкнет замок – вдруг не он? Но это будет именно он. Гляну в лицо, пока он будет спускаться по лестнице, а рука уже на курке, а пистолет – в пакете. И несколько выстрелов-щелчков: никто не услышит, а услышат – не поймут, что это было. Он упадет, я брошу пакет с пистолетом и не спеша выйду на улицу, пройду через пустыри, мимо гаражей, в соседний микрорайон, а оттуда – на троллейбусе на автовокзал. И вот уже дождь за окном автобуса, грязное шоссе и мокрые голые деревья.

1987[6]

Двадцатого апреля к нам в город приехали панки, чтобы праздновать день рожденья Гитлера. Я ничего про это не знал, просто шел по центру и увидел, что на проспекте Мира – драка, прямо посредине проспекта. Некоторые из дерущихся были обычными пацанами, а некоторые – с сережками и выбритыми висками.

Машины на проспекте остановились и сигналили, но никто на них не обращал внимания. Подъехал ментовский «козел», но три мента не могли ничего сделать против сотни дерущихся.

Я остановился и наблюдал за дракой, и вокруг меня прохожие тоже остановились и смотрели. Некоторые говорили:

– Что это за безобразие, в центре города? Куда смотрит милиция?

Потом приехали еще менты на трех машинах и стали хватать тех, кто дрался, а они разбегались в разные стороны. Прохожие начали расходиться и я тоже ушел.

* * *

На следующий день одноклассники рассказали, что те, что с сережками и выбритыми висками, это панки. Они приехали праздновать день Гитлера, но местные пацаны встретили их, как надо. Двое наших, Бык и Свирепый, тоже ездили драться с панками.

Ленка, соседка по парте, сказала мне на уроке истории:

– Это были ненастоящие панки. Настоящие день Гитлера не празднуют. Мне брат сказал. Настоящие не такие, они – нормальные, не то, что эти гопники.

Она зовет гопниками Быка и Свирепого, и всех других пацанов, которые ездят драться за наш район. А Ленкин брат учится в пединституте. Он ушел от родителей в общежитие, потому что они его вечно пилили за длинные волосы и за музыку, которую он слушал. Его и в милицию несколько раз забирали за буржуазные ценности. Но это раньше, сейчас за это не забирают.

Мы с Ленкой сидим за одной партой почти восемь лет, с первого класса. Нас раньше всегда дразнили «теретеретеста, жених и невеста». На самом деле мы вообще не дружили, часто ругались и могли не разговаривать неделю и больше, хоть и сидели рядом. А в восьмом классе так получилось, что только я и она учимся хорошо и делаем все уроки. Тогда мы стали списывать друг у друга, чтоб меньше было домашней работы. Договаривались заранее, кто будет алгебру делать, а кто – химию. А иногда Ленка приносила в школу иностранные журналы про музыку, которые брат ей давал почитать. Мы с ней смотрели их на географии или на химии.

* * *

Дня через два после «дня Гитлера» Ленка принесла мне кассету. Сказала, что это «панк-рок», а группа называется «Секс пистолз» – «сексуальные пистолеты». Она мне и раньше давала послушать всякий рок – и «Лед Зеппелин», и «Пинк Флоид», и «Битлз». Но когда я пришел домой, вставил кассету в свою «Весну» и включил, мне она понравилась больше, чем все остальное. Я стал скакать по комнате и махать руками, и соседка снизу, тетя Шура, застучала по батарее.

Назавтра в школе я сказал Ленке:

– Да, это классная музыка.

– Да, ты прав. Это – клево. Вот это настоящие панки. В наших газетах про них пишут, что они, хоть и протестуют против буржуазной действительности, но все равно дегенераты и моральные уроды. А мне брат рассказал, что это они специально – одеваются так и стригутся, чтобы всех раздражать, чтобы все их ненавидели. А нас с тобой тоже ведь ненавидят, за то, что мы учимся хорошо и за то, что из нормальной семьи. И учителя тоже нас ненавидят, потому что мы много болтаем такого, что им неприятно.

– Откуда ты знаешь?

– Все знают. Но это все ерунда. Если хочешь, приходи сегодня ко мне, послушаем музыку – мне брат много кассет принес. Родители эту музыку ненавидят, но сегодня их дома не будет.

Ленкин отец – учитель математики и алкоголик. Про него говорят, что он много раз попадал в вытрезвитель, и что за это его выгоняли с нормальной работы. Сейчас он работает сторожем. А еще, он – бывший поэт, и его стихи лет десять назад или больше печатали в городской газете. Ленка ненавидит своих родителей, а они ненавидят ее. Они ругают ее постоянно за то, что у нее поведение «неуд». Ленка, хоть и отличница, но ругается с учителями и задает им вопросы с подколкой. В седьмом классе ей не дали за поведение похвальную грамоту, хоть у нее были и все пятерки. Классная говорит, что после десятого ей напишут такую характеристику, что ни в один институт не возьмут. Но Ленка всегда ей отвечает:

– Ну и пусть. Мне все равно.

А я, наоборот, веду себя тихо, и Классная часто приводит меня в пример. Мне тогда стыдно, противно и неприятно.

* * *

Ленка угостила меня вином. Мы пили из больших граненых стаканов. Я никогда раньше не пил вино, только шампанское иногда, за столом на семейных праздниках.

Ленка сказала:

– Ты только не думай, мы целоваться не будем и ничего другого. Даже не думай. Если полезешь – сразу выгоню и дружить с тобой больше не буду и брату скажу, чтобы он тебе набил морду. Но ты все равно лучше, чем все эти колхозники и кретины.

Ленка включила «Секс Пистолз» на полную громкость.

Я спросил:

– А соседи не прибегут?

– Прибегут. Только мы им не откроем. Если только милицию вызовут – тогда придется открыть.

Мы выпили еще понемногу, потом Ленка сказала:

– Ты же умный, ты должен понять, что это все лажа. Только музыка – класс, такая, как эта. И те, кто ее слушают, то есть, панки, тоже классные. Давай мы с тобой будем панками? Или ты испугался? А я не боюсь. И вообще, я сильнее тебя. Можем с тобой побороться.

Ленка поставила свой стакан, и мы слезли с дивана на пол и стали бороться. Она пыталась положить меня на лопатки, и мне это было смешно, я хохотал и не сопротивлялся, и она положила меня на лопатки.

– Ну что, видишь, какая я сильная?

Ленка взяла со стола бутылку, разлила вино по стаканам. Я выпил все залпом, и мне стало легко, в голове зашумело и закружилось, и я решил, что обязательно стану панком, а то Ленка скажет, что я соссал, и больше не будет меня никогда уважать, и никогда больше я вот так не приду к ней домой, и мы не будем пить с ней вино…

Дома я сразу прошел в ванную, открутил кран и подставил голову под струю, чтобы от холодной воды протрезветь. Я не хотел, чтобы мама заметила, что я пьяный. Но она услышала, что я в ванной, и заглянула.

– Что случилось? Ты выпил? С кем? Признавайся быстрее.

Но я не признался. Я просто лег спать.

* * *

Утром жутко болела голова. Мама уже ушла на работу, в квартире не было никого. Я нашел в ящике под трельяжем старую машинку для стрижки и выстриг себе виски. Получилось не очень ровно, ну и плевать. Я начесал волосы надо лбом – получилось почти, как на фотографии в газете, где была статья про панков. Вместо голубой школьной рубашки я надел черную, а вместо школьных штанов – джинсы, и галстук не надеваю вообще.

Пока я шел по коридору, на меня глазела вся школа. Я зашел в кабинет – первым уроком химия. Все обернулись и стали смотреть на меня. Многие хохотали, кое-кто крутил пальцем у виска. А Ленка одобрительно улыбнулась, и на все остальное мне было насрать.

В кабинет зашла классная, остановилась.

– В чем дело, почему у тебя такой внешний вид?

– А какой внешний вид? Все как обычно, только галстук забыл надеть…

– А рубашка? А брюки? А прическа?

– Рубашки все в стирке и штаны школьные тоже. А почему бы в старших классах не ввести свободную форму одежды?

– Вон с урока.

– Тогда и я тоже уйду, – говорит Ленка. – Человека ни за что выгоняют – он ничего не нарушал.

Пока Ленка идет по проходу, многие злорадствуют и хихикают.

Вечером мама ругала меня – Классная позвонила ей на работу и все рассказала.

– Из-за этих своих фокусов не получишь медаль, – сказала мама.

– А мне медаль не нужна.

– А что тебе нужно?

– Ничего.

Мама заплакала, и сказала, что если бы с нами жил папа, то я бы не вырос таким идиотом.

* * *

Ленка на следующий день тоже пришла в школу, одетая в новом стиле, и у нее получилось гораздо лучше, чем у меня. В правом ухе сидели две сережки – она сказала, что вторую дырку проколола сама. А еще она выстригла виски и пришла без передника, зато в ярко-красных колготках и кедах.

– Но учиться мы должны хорошо, как всегда, как будто ничего не произошло, чтобы не к чему было доколупаться, – сказала она. В стране – перестройка и демократия, и они не имеют права нам запретить одеваться и выглядеть так, как хотим.

На перемене нас вызывал директор. Я в первый раз оказался в его кабинете. Там стояли два стола буквой «Т», в углу – несколько застекленных шкафов, в них – почти ничего, только маленький белый бюст Ленина и несколько книжек.

– Вы же отличники, могли бы быть гордостью школы, а вместо этого!.. – заорал на нас директор. – Что это за внешний вид, что за форма одежды? На кого вы похожи? Вы должны пример остальным показывать. Подумайте о своем будущем. Вам же такую характеристику напишут, что ни в один институт не возьмут, да и поведение – неуд, никакой медали не видать.

– Нам медали ваши не нужны, – ответила Ленка. – Это они вам нужны для отчетности, для районо.

Директор даже не удивился Ленкиной наглости: привык уже.

– Колпакова, сколько с тобой разговаривать можно? Позоришь свою мать, она здесь работала, была на хорошем счету, одна из лучших учителей. Придется ее вызывать.

– Вызывайте. Это ничего не изменит.

Мне стало стыдно, что я ничего не сказал в ответ на вопли директора, одна Ленка за двоих отдувалась. И тогда я улыбнулся так неприятно и гнусно, как только мог.

Директор подлетел ко мне и дал оплеуху.

– Нечего тут смеяться. Серьезные дела обсуждаем. Не возьмем вот в девятый класс, и пойдешь в ПТУ, как миленький. И наплевать, кто ты там, отличник или двоечник.

Директор, наверно, подумал, что раз я отличник, то сдачи не дам, и меня можно бить. Если так, он ошибся.

Я размахнулся и со всей силы двинул ему под дых. Директор сложился пополам, потом выпрямился, прислонился к столу и посмотрел на меня удивленно, как будто не мог поверить.

– Учеников бить нельзя, – сказала ему Ленка. – А вы его первый ударили. Он защищался, я свидетель.

Директор ничего не сказал – ему попадало и раньше, и все это знают, но от отличника – первый раз.

* * *

Мы с Ленкой сидели на заднем крыльце и курили. Она научила меня курить, а сама начала еще год назад. Было тепло, но серо и пыльно, и листья на деревьях еще не распустились.

– Молодец, – сказала мне Ленка. – Я думала, ты зассышь и не дашь ему. Так и надо. И не бойся, он никому ничего не расскажет.

На следующей перемене ко мне подошли два здоровых пацана из десятого класса, Клещ и Гурон. Все их друзья свалили после восьмого в училище, а они решили пойти в девятый и как-то умудрились дотянуть до выпуска, хоть и раньше учились на тройки.

– Э, малый, ты думаешь, что ты самый здесь основной? – спросил у меня Гурон.

– Нет.

– А хули ты тогда так вот в школу пришел? Тебе можно, а другим – что, нельзя?

– Всем можно, кто не боится.

– А ты, че, смелый такой? Отпиздим – не будешь выебываться.

Я ничего не сказал. Подумал, что вряд ли они будут бить меня прямо сейчас.

– Ты, короче, смотри, – сказал Клещ. – Мы тебя трогать не будем – со своего района, со своей школы. А в центр поедешь – сразу получишь пизды. Подумают – панк недобитый, еще со дня Гитлера.

– А что с ними сделали?

– С кем?

– С панками.

– Ничего. Ну, почти ничего. Так, отпиздили некоторых, а остальных менты повязали. Это и тебя ждет. Готовься.

* * *

Вечером мы сидели на крыше Ленкиной пятиэтажки и курили. В ее подъезде был люк на крышу, и мы вылезли через него.

– Говно все. Город – говно. Зачуханная дыра. – Ленка затянулась и посмотрела на закат. Крыша была засрана голубями, и повсюду валялись бычки и осколки бутылок. Мы еле нашли место, где сесть.

– В Москве или в Питере – вот там – да, панки и металлисты и прочие всякие неформалы, а здесь – одни пролетарии и бывшие зэки. Говно, говно, говно. Уеду в Москву поступать после восьмого класса.

– Куда?

– Не важно. В какой-нибудь техникум. Главное – чтобы подальше отсюда.

– А если поведение неуд?

– Не поставят. Зассут. Знают, что я тогда в районо письмо напишу и в облоно и еще куда-нибудь. Думаешь, они захотят, чтобы в школу проверка пришла? Эти козлы боятся проверок.

* * *

Первого мая мы пошли со всей школой на демонстрацию. Сначала хотели забить, но потом Ленка сказала, что надо сходить: пусть все смотрят на нас, пусть знают, что и в нашем районе – не одни только пролетарии и уроды.

Когда садились возле школы в троллейбусы – их специально подали, чтобы отвезти нас в центр, – подбежал директор и завопил:

– А вы куда?

– Как это – куда? – ответила Ленка. – На демонстрацию в честь Дня международной солидарности трудящихся.

Она сказала это серьезнейшим голосом, как будто стихотворение про коммунизм рассказала. Все вокруг захохотали. Директор только рукой махнул.

Как только троллейбусы довезли нас до центра, мы с Ленкой откололись от школьной толпы и пошли искать ее брата. Он был в колонне своего института – волосатый и рядом с ним такие же все волосатые, в кожаных куртках и джинсах. И они выделялись из всей колхозной толпы, хоть и расцвеченной лозунгами и транспарантами. Мы с ними пошли во дворы и там пили портвейн.

Я мало врубался в то, о чем говорил Ленкин брат со своими друзьями, но мне и не было нужно. Зато я классно смотрелся, и рядом с ними мне было не стыдно. Перед демонстрацией Ленка начесала мне волосы в разные стороны и залила лаком «Прелесть», и себе она сделала то же самое. А еще я обрезал рукава у старой джинсовой куртки и написал на спине белой нитрокраской для окон «Sex Pistols» и «Fuck Off» – это «пошел на хуй» по-английски, мне Ленка объяснила.

Мы попрощались с тусовкой Ленкиного брата и пошли искать свою школу. Навстречу нам перли куда-то три коротко стриженых быка.

– Э, малые, что это такое? – заорал нам один. – Что за внешний вид? Ну-ка идите сюда.

Он схватил меня за воротник и хотел куда-то тащить.

– Ну-ка отъебись от него, – сказала ему Ленка. – А то получите счас пизды.

– От кого это, бля?

– От брата и от его друзей. Они в политехе учатся, вон их колонна стоит. Может, подойдем, а?

– А кого он там знает?

– Зверобоя знает и Рыжего. И еще много кого.

Бык отпустил меня.

– Ладно, можешь идти, но одного встретим – готовься. Лучше постригись нормально и не ходи в этом говне. Я тебе по-хорошему говорю.

Мы вернулись к школьной колонне. Снова подбежал директор.

– Ребята, вы лучше бы погуляли. Не надо с нами идти.

– А почему это нет? – спросил его я.

Директор запсиховал.

– Как тебе не стыдно позорить школу! А был ведь на хорошем счету. Это все Колпакова, это она на тебя так влияет. Да от тебя вином пахнет… Вон из колонны! Чтоб я тебя больше не видел, и с матерью будет серьезнейший разговор.

Мы повернулись и пошли прочь.

* * *

Все праздники я тусовался с Ленкой у нее дома. Ее родители уехали на дачу, и нам никто не мешал. Мы выпили пиво, которое ее папа заначил, и выкурили все его сигареты.

– Все равно, они знают, что я пью и курю, – сказала мне Ленка. – И ничего в этом нет плохого, если девушка пьет и курит. Это не значит, что она блядь, ты понял? А целоваться с тобой я не буду. Ты мне не нравишься как мужчина. Ну, в общем, нравишься, но не очень.

* * *

В первый день после праздников Ленка в школе не появилась. Я не знал, в чем тут дело, и решил зайти к ней после уроков. На геометрии меня вызвали к директору. В кабинете сидела моя мама. Она плакала. Как только я подошел, она выдала мне оплеуху, потом еще и еще. Я закрылся руками, а директор зачем-то оттащил маму: ему, наверно, должно было быть приятно, что меня бьют.

Мама села на стул и снова заплакала, а директор посылает секретаршу за водой в туалет.

– Твоя подружка уже доигралась, – сказал он мне. – Психические отклонения. Утром сегодня забрали в больницу.

Я не поверил в психические отклонения. Родители Ленки давно угрожали сдать ее в дурку, и вот теперь сдали. Я выбежал из кабинета, на улицу и дальше – на остановку.

* * *

На остановке, где мне нужно было пересаживаться на автобус, чтобы ехать в дурдом, я увидел тех самых быков, которые доколупались к нам на демонстрации. Они меня сразу узнали, и я не успел спрятаться.

– Какая встреча, – сказал тот, который хватал меня на демонстрации.

Я побежал, и сразу понял, что зря: на остановке было много людей, и при них меня бы не тронули, а сейчас…

Они догнали меня во дворе, возле мусорных баков и начали бить. Я упал в грязь, закрыл руками голову и лицо. Они били меня, а я кричал:

– Все равно вы – суки, гондоны, пидарасы! Мне насрать на вас, я не боюсь.

Они еще попинали меня, выгребли все копейки и ушли.

Во дворе было пусто, от мусорки воняло каким-то гнильем. Я вдруг заметил, что на деревьях появились свежие листья, и подумал, что учебы осталось совсем немного, а потом начнутся каникулы, а сейчас я приду к Ленке в больницу и скажу ей «привет».

Продавщица[7]

Без десяти двенадцать ночи. Я покупаю в гастрономе возле памятника неизвестному дядьке бутылку пива и сажусь на свободную скамейку. Дед-бутылочник подбегает с открывалкой. Другой дед злобно смотрит на него: не успел.

Рядом на скамейках сидят компании тинейджеров, громко орут и хохочут. Я не спеша пью пиво. Домой идти неохота.

Подходит мужик – здоровый, толстый и пьяный.

– Э, пацан, послушай. Я это, приезжий, в командировке короче. Где тут можно бабу снять у вас?

– Если проститутку, то лучше на «стометровке» или на Машерова, но это – тридцать баксов минимум. Если хочешь, бери мотор, и поедем.

– Тридцать баксов? Да за тридцать баксов я ее сам убью на хуй.

– Ну, тогда ничем не могу помочь.

Мужик идет к ближайшей тинейджерской компании, хлопает кого-то из пацанов по плечу, начинает втирать. Я наблюдаю и жду, что он их достанет, и они насуют ему пиздюлей, но они неадекватно спокойно реагируют на его базар, что-то даже отвечают, потом мужик сам откалывается и идет в сторону проспекта.

Пива еще полбутылки. Смотрю по сторонам. Соседняя скамейка со стороны проспекта пустует: сидевшая на ней компания только что отвалила. Из темноты выходит и садится на нее баба в «левой» джинсовой куртке, надетой поверх платья. Колхозница, само собой. Ну и что?

Она вытаскивает сигареты, закуривает. Я встаю, подхожу.

– Здравствуйте. А можно здесь с вами сесть?

– Да.

Сажусь, делаю глоток пива.

– А что это вы так поздно – и одна?

– С работы шла – я в магазине работаю продавцом, – зашла к девчонке одной, выпили по пятьдесят капель. Теперь вот домой пешком идти надо: к нам автобус уже не ходит.

– А пива не хотите?

– Ну вообще-то можно. – Она тянет руку к бутылке.

– Нет, зачем так? Я лучше еще по бутылке куплю. Только ты никуда не уходи, хорошо?

– Ладно.

Поднимаюсь и иду к магазину, на ходу допивая оставшееся пиво. Когда мне было лет шестнадцать, у нас на районе работала продавщицей кваса молодая девка – лет девятнадцать-двадцать, ничего такая. Мне она нравилась, и я пару раз дрочил на нее. Но подъябываться не подъябывался: малый еще был, а она ходила с Гнидой – с этим лучше было не связываться. Я, правда, ее только издалека видел, квас не покупал, потому что раз ночью пацаны такую бочку с квасом открыли и мыли в ней ноги и сцали в нее, так что я такой квас больше не пью.

В магазине очередь: все отделы закрыты, работает только «ночник», и в нем толпится народ – за пивом и водкой.

Я беру две пива. Если она не дождется – херня, выпью все один.

Но она ждет, снова с сигаретой во рту. Дед-бутылочник тут как тут с открывалкой. Вспоминаю, что не отдал ему первую бутылку – поставил на асфальт у дверей магазина. Но он вряд ли про это помнит, у него уже мозги не работают.

Откупориваю бутылки, возвращаю открывалку деду.

– Ты продавцом в каком отделе работаешь?

– В винно-водочном. – Она улыбается. – Оно вообще-то нормально, только когда сама с бодуна, а утром еще мужики подходят – девушка, а какая водка хорошая? Еще наклонится низко, весь его перегар нюхать надо. Ему лишь бы похмелиться, а он еще – какая хорошая?

Вообще, она не такая жуткая. Только что колхозница – джинсовка эта, как пять лет назад носили, волосы немытые, жирные, собраны в хвост, помада дешевая.

По дорожке идет мужик с авоськой, смотрит на нас.

– Э, рабяты, вы тут не бачыли таких двух здаровых бугаёу? Адзин таки лысый, а други не, не лысы.

– Нет, не видели, – говорю я.

– А то я да сястры прыехау, агурцоу прывёз, а яны, гады, бачуць, что с дярэуни – и ёбнули па галаве, агурцы забрали, грошы што были усе. Я – у милицию, а там яны гавораць: иди ишчы сам, если увидиш – скажы нам, мы их забяром. Так я во хажу, ишчу. Не бачыли таких?

– Говорю же – не видели.

– Ну, ладна, вы извините, кали што. Я яшчэ падыйду.

Мужик отходит.

– Хер он кого найдет, – говорю я. – А если найдет, они ему еще пиздюлей насуют.

Баба улыбается.

– Ага. Наивняк он такой, конечно. Одно слово – с деревни.

Отпиваю еще пива. Она вытаскивает еще сигарету из пачки – последняя. Сминает пачку и бросает в мусорку. Мимо. Прикуривает прозрачной зажигалкой, затягивается, выпускает дым. Я спрашиваю:

– Тебя как зовут?

– Таня. А тебя?

– Вова. Слушай, Таня, у меня дома водка есть. Можем поехать выпить.

– Вообще можно. Только надо сигарет купить.

– Хорошо, остановимся возле универсама, зайдем.

Допиваем пиво, отдаем бутылки деду и выходим на проспект. Я торможу первую машину – «Форд-Эскорт». За рулем – тетка, рядом – мужик.

– В Малиновку довезете?

– А сколько дашь?

– Тысячу.

– Ладно, поехали.

Мы забираемся на заднее сиденье. Машина трогается.

– Включай третью, – говорит мужик. – Да нет, сначала сцепление выжми. Да, вот так, правильно, молодец.

– Она еще и ездить не умеет, – шепчет Таня. – Счас врежемся куда-нибудь… – Она кладет голову мне на плечо и дремлет.

Едем по плохо освещенным улицам. Мелькают одинокие прохожие. Машин навстречу почти нет.

– Возле универсама остановите, пожалуйста, на минутку, – говорю я.

Выхожу, покупаю пачку L&M, двухлитровую бутылку апельсиновой воды «Вейнянский родник», двести граммов колбасы и булку хлеба.

Подхожу к машине, сажусь.

– Долго ходишь, – говорит мужик. – Знали бы – не повезли бы вас. Время дорого.

– Меня не было пять минут.

– Доплачивать за это надо.

– Ладно, доплачу еще сотню. Поехали.

Выходим у дома, я сую мужику деньги, и они отъезжают.

– Скорее, я в туалет хочу, – говорит Таня.

Пока она в туалете, я нарезаю колбасу и хлеб, ставлю на стол две тарелки, две рюмки и два стакана – для «Вейнянского».

Она выходит из туалета и, не заходя в ванную, идет прямо на кухню.

– Это что, все? А больше у тебя ничего нет?

– А что, мало?

– Ну, я не знаю…

Открываю холодильник – там только батон, одно яйцо, начатая пачка масла и полбутылки кефира.

– Странный ты какой-то. За такси тысячу отдать не жалко, а чтоб холодильник наполнить, так нет.

Я пододвигаю табурет.

– Садись.

Разливаю водку. Чокаемся и пьем, я запиваю «Вейнянским», цепляю вилкой кусок колбасы. Она спрашивает:

– А что мы без музыки сидим?

Я включаю в магнитоле ФМ-радио. Играет западная попса. Она смотрит на мои полки с кассетами и дисками.

– Зачем тебе столько всего этого? Ты что, диджеем работаешь?

– Ага.

– А на каком радио?

– Не скажу.

– Ну и не говори.

Наливаю по второй, выпиваем.

– А я вот школу фотомоделей закончила.

– Да?

– Да, в доме культуры тонкосуконного комбината. Семь месяцев – триста долларов.

– А почему не работаешь фотомоделью?

– Из наших никто не работает, только одна девчонка – так у нее связи, а без связей на такую работу не устроиться. А мне и продавцом, в общем, неплохо: нормальная работа, ничего. Пятнадцать тысяч зарплата и тысяч пять каждый месяц еще получается кроме того, а то и больше – ну, ты понимаешь. Мне мой говорит – да, я замужем, я не говорила – переходи, типа, в магазин в Мачулищах, там у его бабы квартира есть, она нам может отдать. Так там зарплата – десять тысяч всего, и ничего не спиздишь. Так я ему и говорю – что я там себе куплю на такие деньги?

Я смотрю в окно. В доме напротив светятся два или три окна.

– А у меня кассета есть с собой, – говорит она. – Сборник «Союз». Она поднимается и идет в прихожую – ее джинсовка осталась там – и приносит пиратскую кассету без коробки. Я кривлюсь.

– Может не сейчас, а потом?

– Нет, давай сейчас, мне эта музыка не очень нравится.

Сую кассету в магнитолу и жму на «плэй», не отматывая на начало.

– А у тебя есть листок бумаги и ручка? – спрашивает она.

– Зачем?

– Написать, какие песни, а то у меня коробки нет.

– Тебе прямо сейчас надо это делать?

– Ну а что тут такого?

Я даю ей бумагу и ручку, а сам иду в комнату. Там почти никакой мебели – только кровать и телевизор. Ложусь на кровать и думаю, что делать дальше. Надо бы поскорее раскрутить ее – и спать. А вообще ебаться не особо хочется.

Возвращаюсь в кухню.

– Это Лариса Черникова. «Вспоминать не надо», – говорит она и что-то корябает на листке.

Я предлагаю:

– Давай допьем.

– Давай.

Разливаю водку. Чокаемся. Я выпиваю, наливаю в стакан «Вейнянского». Колбасы уже нет – как-то она быстро ушла. Она отпивает и отставляет рюмку.

– А это, кажется, Натали – «Облака». Или нет?

– Возьмешь у меня? – спрашиваю я.

– Слушай, давай не будем, а? Все так хорошо было. Ладно?

– Что ладно?

– Ничего.

– Нет, ты мне скажи – что ладно?

– Да хватит, перестань.

– Что перестань?

– Ничего. – Она наклоняется к своей бумажке. – Так, а это Иванушки – «Тополиный пух». – Она пишет на бумажке.

Я бью ногой по ее табуретке, табуретка опрокидывается, она летит на пол.

– Ты что, дурной?

– Это ты под дуру играешь. Думаешь, мне выпить не с кем, так я тебя позвал? Ну-ка сосать, а то вообще отсюда не выйдешь.

Я расстегиваю штаны, вываливаю хуй. Она берет его в рот и начинает сосать. Я кладу руки ей на голову, чтобы направлять, и сразу отдергиваю: голова у нее грязная и вся в перхоти. От нее еще и воняет, но не говном или сцулями, как от бомжей, а какой-то гарью, что ли.

Я долго не могу кончить, потом, наконец, спускаю ей в рот. Она выплевывает малофью на пол.

– Ты что, дурная? Пол ведь чистый, блядь.

Беру тряпку, вытираю малофью и бросаю тряпку в раковину, где грязная посуда.

– Все, пошли спать.

Я выключаю магнитолу.

В комнате снимаю джинсы и майку, остаюсь в трусах. Она ложится, как была: в платье.

– Ты что, не разденешься?

– Нет.

– Ну, как хочешь.

* * *

Я просыпаюсь первый. Она сопит. Платье задралось, и видны некрасивые белые трусы.

– Подъем! – Я трясу ее за плечо. Она открывает глаза, поднимается и идет в туалет.

Я выхожу на балкон. Бодуна нет – водку с пивом не смешивал: сначала одно, потом другое.

Возвращаюсь в комнату.

– А сколько время? – спрашивает она.

– Полдесятого.

– Бля, мне надо скорей домой, а потом на работу.

– Дорогу одна найдешь?

– Нет.

– Ладно, сейчас чаю попьем и пойдем.

Я ставлю чайник на газ и иду в туалет. Воняет говном: не побрызгала после себя освежителем.

Сцу, иду в ванную мыть руки. В раковине ее волосы и перхоть, на моей расческе – тоже.

Молча пьем чай с батоном.

– Давай поставим кассету, – говорит она.

– Нет, не надо.

Я достаю из магнитолы ее кассету, отдаю. Она сует ее в карман джинсовки вместе со своим списком песен.

Выходим из подъезда и поворачиваем к остановке.

Подходит автобус.

– Давай лучше на маршрутке, – говорит она. – На автобусе долго.

Я не отвечаю.

Подходит маршрутка, мы садимся, я отдаю водиле деньги. Кроме нас в машине только двое мужиков в костюмах и с портфелями.

Выходим на конечной – на вокзале.

– Ну, пока, – говорю я.

– Пока.

Иду пешком ко вчерашнему гастроному, покупаю бутылку пива и сажусь на ту же скамейку. Сейчас почти все скамейки пустые. Подбегает все тот же дед с открывалкой. В руке у него еще и сухая рыбина.

– Тараночки не желаете?

– Нет, спасибо.

Откупориваю пиво. Дед уходит.

Ниагара[8]

Сижу после занятий в университетской библиотеке, листаю Rolling Stone. В журнале рекламируется клуб BMG – я заказал через него диски, а платить, само собой, не собираюсь.

В библиотеку заходит Оля из Калининграда. Я махаю ей рукой, она подходит. Нормальная девчонка, хоть и некрасивая.

– Hi, what’s up?

– Not much. How are you?

– I’m okay. What about you?

Я пожимаю плечами.

– Хочешь поехать с нами в этот уикенд на Niagara Falls?

– Что это?

– Ниагарский водопад. – Она смеется. – Стыдно не знать.

– Он же, вроде, далеко отсюда – в Канаде.

– Не так уж далеко. Миль, может триста. Мелисса, ну, моя руммэйт, ты ее видел, предлагает поехать на ее машине.

– А кто еще поедет?

– Ну, Ахмед, само собой – у нее на него краш. Не знаешь, что такое «краш»? Влюбилась, короче говоря. Ну, значит, каждый может еще взять с собой по одному человеку. Он, конечно, пригласил Бахыта, а я хочу, чтобы поехал ты. Пусть хоть один нормальный человек будет, а то они меня за поездку знаешь как достанут?

Казах Бахыт достает Олю весь семестр. Рассказывала – они ездили вместе в Олбани, и там возле какой-то гостиницы он ей открытым текстом сказал: как бы было классно, Оля, снять с тобой номер в гостинице и залечь на целый день в постель. Она его прокидывает, потому что он – мудак и потому что у нее есть парень, тоже сейчас в Штатах по студенческому обмену, только в другом университете, в штате Юта.

Я спрашиваю:

– Когда выезжать?

– В пятницу вечером, после классов Мелиссы, а назад – в воскресенье. Она предлагает поехать к ее маме в Буффало, переночевать, потом в субботу – на Ниагару, вернуться, опять переночевать – и утром назад.

– У меня работа слетает, целая смена, четыре часа почти двадцать баксов.

– Ну и что? Посмотреть Ниагару – это в сто раз важнее твоей работы.

– Ладно, уговорила.

В пятницу вечером собираемся в кафетерии. Все с рюкзаками. Ахмед – добродушный высокий узбек, всегда улыбается. Здороваюсь с ним и Бахытом за руку. Киваю Оле и Мелиссе. Мелисса – настоящая колхозница: толстая, низкорослая, ходит всегда в грязных спортивных штанах и ветровках. Она спортсменка, играет в лакросс, и ей за это дали стипендию в университет. Но она все равно тупая – Оля делает ей письменные работы.

Идем к стоянке машин. Дура Мелисса забыла, где поставила свою «Тойоту». Ищем ее минут десять.

На кампусе полно добитых машин, но ее – одна из худших: крылья проржавели насквозь, стекла грязные, краска облезла. Я шепчу Оле:

– На такой тачке мы до Буффало не доедем.

Оля махает рукой – типа, ерунда, все будет в порядке.

Ахмед садится спереди – здесь это место почему-то называют «Shotgun», ружье. Я, Оля и Бахыт втискиваемся сзади.

Радио в машине нет. Мелисса с гордостью рассказывает, что его вытащили в Буффало два года назад, а на новое денег нет. Ахмед просит ее повторить почти каждое слово – он знает английский хуже всех.

Едем по безликим маленьким городишкам. Возле припаркованных у домов тракторов Deer и грузовиков Ford носятся чумазые дети и собаки.

– Задрала меня уже эта Америка, – говорит Бахыт. – Хочу домой.

– Два месяца осталось, – говорю я. А потом – хочешь, не хочешь, а сядешь в самолет и полетишь в свою Алма-Ату.

– Не Алма-Ату, а Алматы, – поправляет он.

– А какая разница?

– Наша столица теперь называется Алматы.

– Хорошо, пусть Алматы. А ты, Ахмед, будешь покупать у Сэма видик?

Сэм – бывший питерский фарцовщик, он уже четвертый год в универе, сейчас – «senior», то есть, на последнем, четвертом, курсе, и потихоньку распродает свое барахло. Он хотел впереть Ахмеду видик, который в бывшем Союзе работать не будет, там другой стандарт.

– Не-а, не буду. Мне сказали, что можно найти дешевле.

– Ну, ищи-ищи.

Бахыт говорит:

– В пан-шопах надо смотреть, это типа комиссионок, только дешевле все. Там можно нормальный видик взять баксов за пятьдесят.

Машина глохнет.

– Fucking shit, – говорит Мелисса.

Она несколько раз пробует завестись – облом. Поворачивается к нам.

– Guys, кто-нибудь разбирается в машинах?

– Нет, – отвечаю я. – А ты что, не разбираешься? Ты же ездишь на машине?

– Ну и что? Если надо, всегда можно позвонить механику.

– Ну, тогда звони.

Она выходит из машины, мы – за ней. Маленький городок с однотипными двухэтажными домами. Через дорогу – бар. Мы заходим.

Внутри бар мало чем отличается от всех прочих, в которых был за полгода в Америке: стойка, стулья на четырех металлических ножках, стаканы, пивные краны, стена бутылок, зеркало в деревянной раме.

Пока Мелисса звонит по никелированному телефону в углу, я заказываю пиво себе и Оле, Бахыт – виски с колой, Ахмед – ничего: он экономит, хочет побольше всего накупить.

Несколько трактористов в почерневших от грязи голубых джинсах лениво смотрят на нас.

Мелисса возвращается.

– Я вызвала механика, он приедет через час. И я позвонила моей бабушке – она живет здесь недалеко, тоже в верхнем штате Нью-Йорк – тридцать миль отсюда, на ферме. Она приедет и заберет нас к себе, мы переночуем, а утром я заберу машину, и мы поедем на Niagara Falls. Хорошо звучит?

– Да, – говорит Оля.

Я заказываю по второму пиву. На улице темнеет. В бар заваливает еще народ – сплошные трактористы.

– Куда поедешь на весенних каникулах? – спрашивает Оля.

– Не знаю еще. Может, и никуда.

– А что на кампусе делать?

– Ничего. Сидеть, книжки читать.

– Ну, если только…

Мелисса торчит на улице – ждет механика. Ахмед поперся с ней, Бахыт тоже – за компанию, чтобы не сидеть с нами «третьим лишним».

– Никуда мы не попадем, ни на какую Ниагару, – говорю я.

– Посмотрим еще. Не будь таким пессимистом. Думай положительно, как они здесь говорят.

В дверь заходит Мелисса, идиотски улыбается и орет на весь бар:

– Guys, у меня хорошая новость, и у меня плохая новость. Плохая новость – механик забрал машину и не знает, когда будет готова, а хорошая новость – бабушка вот-вот приедет.

– Отлично, – говорю я. – Просто замечательно. На ферму к бабушке вместо Ниагарского водопада.

– Расслабься. – Оля хлопает меня по спине. – Неужели тебе не интересно побывать на настоящей американской ферме?

– Не знаю. Наверное, не очень.

Минут через сорок заходит бабушка Мелиссы – высокая мужеподобная старуха в широких джинсах и короткой ветровке. С ней – молодая девушка, лет восемнадцать. Знакомимся. Девушка – младшая дочка бабушки, соответственно – Мелиссина тетя. Ее зовут Энн. Бахыт тут же начинает к ней подкалываться.

– Тебе что-нибудь купить?

Она испуганно смотрит на него, говорит «No».

Садимся в бабушкину машину – огромный корявый «додж» семидесятых годов. Энн – спереди, все остальные на заднем сиденье. Энн крутит приемник, находит песню «Нирваны», качается в такт. Мелисса громко разговаривает с бабушкой, называя ее Gram, сокращенно от grandmother.

– Почти как «грамм», – шепчу я Оле.

«Додж» въезжает на ферму. Громадина хлева и сравнительно маленький дом. Мы заходим, из прихожей попадаем в кухню.

Там сидят за столом двое мужиков – дедушка и Мелиссин дядя, Пит – ему лет тридцать пять, он лысый и красномордый.

Нас тоже сажают за стол, ставят яичницу, сосиски, апельсиновый сок. Моя тарелка плохо вымыта, на ней отпечаток губной помады, как на стаканах в наших вокзальных буфетах. Мелисса обсуждает с бабушкой, что с нами делать. Бабушка говорит:

– Я не могу дать свою машину, она нужна мне вечером – ехать в церковь. Пусть твоя мама приедет и свозит вас всех на Niagara Falls.

Мелисса звонит маме в Буффало, разговаривает, закрывает трубку рукой, спрашивает у бабушки:

– Gram, а ты заплатишь ей за бензин, если она приедет?

– No way, – говорит бабушка, скривив губы: «ни за что».

После ужина переходим в большую комнату, рассаживаемся по креслам и диванам.

Пит включает телевизор. Идет комедийное шоу, прерываемое смехом «из зала».

Пит заговаривает с Олей.

– Значит, вы из России, да?

– Можно и так сказать, но вообще, из самой России только я, Ахмед – из Узбекистана, Бахыт – из Казахстана, а Влад – из Белоруссии.

– А, я знаю Белоруссию, – ухмыляется Пит. – Тракторы.

Он начинает базарить про тракторы «Беларусь», называя их «Билэрэс», с ударением на втором слоге. Говорит он медленно, с трудом подбирает слова.

Из ванной выходит, завернувшись в полотенце, Энн и поднимается наверх. Бахыт смотрит на ее плохо вытертые ноги, торчащие из-под полотенца. Ему ничего не светит, и он это знает.

Пит выходит в кухню, возвращается с бутылкой пива, нам не предлагает, и мы теряем к нему интерес.

Заходит бабушка, говорит, что Олю поселят на втором этаже, в отдельной комнате, Мелисса будет спать в комнате Энн, а мы втроем – на диванах в гостиной. Оля говорит нам «Спокойной ночи» и уходит. Телевизор работает, я дремлю, потом открываю глаза. Ахмед и Мелисса лежат на диване, обнявшись, и целуются.

Просыпаюсь. В окна – солнце. Ахмед и Бахыт храпят на диванах. Мелиссы не видно.

Нас зовут завтракать. Апельсиновый сок, тонкие полоски жареного сала – они называют это «бекон», – тосты и кофе. Я спрашиваю у Оли:

– Ну, какие у нас планы?

– Пока никаких. Мелисса должна звонить механику в двенадцать.

– Все ясно. Никаких Niagara Falls, просидим уикенд на ферме, как идиоты.

– Я уже говорила – тебе не хватает «positive attitude», положительного отношения к жизни.

– Может быть.

После завтра загружаемся в бабушкину машину, Энн садится за руль. Ей надо заехать по делам в свою школу, потом – к родственнице, чтобы Мелисса сказала ей «Hi».

В школе – турнир по баскетболу. В коридорах толпятся родители, американский колхозный плебс. В спортзале шлепает мяч. Я смотрю на цветные фотографии на стенах – американские пацаны и девчонки сыто улыбаются в объектив. Энн возвращается, сделав свои дела, и мы опять грузимся в машину.

Родственница живет на окраине маленького поселка. У крыльца валяется разобранная гоночная машина. В доме – грязно и убого, воняет гнилью. Родственница долго обнимает Мелиссу, потом прибегает ее сын – года три-четыре, – дико визжит, увидев нас, и снова убегает.

– Муж Хэзэр – автогонщик-любитель, – с гордостью говорит Мелисса. – Он тратит почти все деньги на свои машины.

Мы выходим, садимся в «додж» и едем назад на ферму.

Гостиная. Телевизор. Комедийное шоу. Актриса с голливудской улыбкой жалуется, что коммунисты хотели украсть ее бюстгальтер. Пит довольно хохочет. Бахыт кривится и бурчит:

– Идиотизм.

Ахмед и Мелисса обнимаются.

В двенадцать Мелисса звонит механику. Машина будет готова в понедельник.

– Но вы, guys, не расстраивайтесь – погостите здесь на ферме, а завтра утром придумаем, как вернуться в университет.

Три часа. Про обед никто не говорит. Пит уже выходил на кухню, стучал дверями шкафов, холодильника, потом вернулся к телевизору. Мелисса с Ахмедом тоже куда-то свалили.

В четыре я предлагаю:

– Пошли прогуляемся, купим чего-нибудь пожрать.

Никто не спрашивает, куда мы. Я даже не знаю, кто еще дома. Пит с бутылкой пива дремлет у телевизора.

Выходим из ворот фермы на узкую асфальтовую дорожку.

– Ну, и в какую сторону? – спрашивает Бахыт.

– Какая разница? – говорю я.

– Ладно, пойдем туда, – показывает Оля. В той стороне – какие-то постройки, вроде ферм.

Через полчаса доходим до автозаправки, покупаем в магазине пиццу – ее, замороженную, тут же разогревают – и по бутылке пива. Садимся на сухую прошлогоднюю траву рядом со стоянкой и жуем.

– Зато экзотика, – говорит Оля.

Заправка воняет бензином, в траве валяется смятая банка от кока-колы и пустой пакет от чипсов «Lay’s».

– Ну, они и уроды, – говорит Бахыт.

– А что ты думал? – отвечаю я. – Вот тебе настоящая Америка.

Вечер. Сидим у телевизора. Пит смотрит американский футбол. Ахмед с Мелиссой обнимаются. Энн собирается на свидание. Оля в своей комнате готовится к контрольной по Computer Science – «компьютерной науке». Ужина не предлагают, но мы и не голодные. Я вытаскиваю из рюкзака книгу – Достоевский, «Записки из мертвого дома», – поднимаюсь по деревянной лестнице и стучу в дверь.

– Come in, – кричит Оля.

Я захожу.

– Можно тут у тебя почитать? А то там этот телевизор дурацкий.

– Да, конечно.

Оля сидит посередине кровати, разбросав вокруг себя учебник, тетрадь и распечатанные на компьютере бумажки.

Я сажусь на кресло-качалку в углу, раскачиваюсь и читаю. Оля шелестит бумажками.

– Вот попали, да? – говорю я. – Называется, Ниагарский водопад.

– Ага.

Я поднимаюсь с качалки и пересаживаюсь к Ольке на кровать. Она говорит:

– Бахыт умрет от злости. Закрой дверь изнутри.

Я закрываю дверь на защелку, осматриваю комнату – в ней нет ни музыкального центра, ни просто радио. Ладно, обойдемся без музыкального фона.

Оля сбрасывает с себя шмотки и залезает под одеяло. Я начинаю расстегивать рубашку. Снизу доносится шум телевизора. Там все еще идет американский футбол.

Утро. Мелисса молотит в дверь, кричит, чтобы шли завтракать. В кухне Бахыт злобно смотрит на нас с Олей.

– Я все расскажу твоему бойфренду, – шепчет он.

– Что ты ему расскажешь?

– Все.

– Ты не знаешь ни телефона, ни имэйла.

– Узнаю.

– Go ahead, действуй.

На завтрак – опять «бекон», тосты и апельсиновый сок.

Мелисса говорит:

– Бабушка не может отвезти нас в университет. У нее дела. Давайте вызовем такси.

– Такси? Сколько это будет стоить? – спрашивает Бахыт.

– Долларов пятьдесят – по десять на человека.

Бахыт кривится. Ахмед молчит. Он, может, и не все понял, но что надо платить десять долларов – наверняка.

– Давайте автостопом, – предлагает Бахыт.

– Нас слишком много для этого, раз, – говорит Мелисса. – И здесь обычно не подбирают автостопщиков, здесь у всех свои машины.

– Закажите лимузин, – предлагает Пит. – Это всего баксов семьдесят, зато будете ехать, как кинозвезды. И пить шампанское.

Он громко и дебильно хохочет, бабушка тоже.

Ахмед напряженно смотрит на него, потом говорит:

– Вы дадите нам шампанское?

Пит и бабушка хохочут опять.

– Откуда у нас шампанское? – говорит Пит. – Мы же не fucking кинозвезды.

После завтрака – опять гостиная, опять телевизор. На кухне Мелисса, бабушка и Пит совещаются, как доставить нас в университет. Мелисса хочет раскрутить бабушку, чтоб она нас отвезла, но она упирается.

– Здесь почти сто миль. Знаешь, сколько это бензина?

Ближе к обеду находится мужик с соседней фермы, который соглашается нас отвезти, причем бесплатно. Проблема – у него «трак», спереди только два места, а сзади – кузов. Над кузовом он обещает установить крышу, чтобы получился фургон.

Три часа. «Трак» подъезжает. Сзади – фургон, но он весь заставлен какими-то ящиками. На них лежит матрас. Я, Бахыт и Оля забираемся на него и ложимся на спину. Ахмед и Мелисса садятся в кабину.

Чтобы убить время, всю дорогу поем песни. Чаще всего – «Гуд бай, Америка».

На кампус въезжаем в шестом часу вечера, говорим дядьке «спасибо» и расходимся по своим общагам. Моя – на самом краю кампуса. Навстречу идет девушка. Я не знаю ее, но она смотрит на меня и растягивает губы в резиновой улыбке.

Весна[9]

Они познакомились на школьной дискотеке перед восьмым марта. Он заметил ее и спросил у Коня, одногруппника по училищу:

– Слушай, что это за пила, а?

– Светка Шаблович. Учится в 38-м училе.

– Сейчас ходит с кем-нибудь?

– Не знаю. Скорее всего, нет.

– Иди побазарь с ней, скажи, что я хочу с ней ходить.

– На хуй она тебе упала? Пацаны говорили, она уже с половиной района перееблась…

– Ты это видел?

– Нет, сам не видел, но говорили.

– Тогда не надо гнать. Иди поговори.

Она разговаривала с подругой и курила. Конь подошел, недолго поговорил с ней и вернулся.

– Все нормально. Иди теперь сам побазарь.

Он подошел.

– Привет. Меня зовут Антон.

– А меня Света.

– Сегодня дискотека не очень.

– Ага, не очень.

– Ты уже сейчас домой? Могу проводить.

– Хорошо, проводи.

Они вышли на улицу. На крыльце несколько человек курили, сплевывая на кучу грязного снега. Она сказала:

– Скорей бы уже стало тепло.

– Ага.

Они шли к ее дому молча. Когда подошли, он сказал:

– Давай завтра съездим в центр.

– Хорошо, во сколько?

– Давай в семь на остановке. Ну пока.

– Пока.

* * *

Они встретились, сели в троллейбус и поехали в центр.

– Пошли, может, в кино? – предложил он.

– Пошли.

Троллейбус ехал через индустриальные окраины, отделявшие район, где они жили, от центра. Этот район специально построили лет двадцать назад для рабочих окрестных химзаводов и других вредных производств, и он так и назывался – «Рабочий поселок».

Они молча доехали до кинотеатра «Родина» и вышли. В «Родине» шел американский фильм – на него решили и сходить. Во время фильма он несколько раз выходил покурить в туалет, вытряс там мелочь у центровых малых. Она смотрела на экран, не отвлекаясь.

После фильма они зашли в коктейль-бар. Он дал денег малому в начале очереди на два по сто пятьдесят мороженого с сиропом и два молочных коктейля. Кто-то в очереди начал выступать, но он не обратил внимания.

Они сели за столик и начали есть мороженое погнутыми алюминиевыми ложками.

– Завтра дискотека в клубе, – сказал он. – Приедут «космонавты». Будем пиздиться. Наши некоторые будут с бабами. Если хочешь – поехали. Не бойся, тебя никто не тронет. Баб обычно не трогают.

– Хорошо. Я поеду.

Они вышли из троллейбуса. Было холодно. Она взяла его под руку.

Возле ее подъезда он спросил:

– Дома кто-нибудь есть?

– Ну… Вообще никого.

– Давай зайдем. Дашь пожрать чего-нибудь. – Он криво улыбнулся, в первый раз за вечер.

Они зашли в однокомнатную бедно обставленную хрущевку. На столе стояла швейная машина и валялись выкройки.

– Ты с кем живешь? – спросил он.

– С мамой.

Она включила старый телевизор «Электрон» и принесла из кухни тарелку каши, кусок батона и банку варенья.

– А мяса что, нету?

– Нету.

Он сел на продавленный диван и стал есть.

Она смотрела на него. На худом, почти красивом лице, неумело накрашенном дешевой косметикой, не было никакого выражения.

Он поднял глаза от тарелки.

– Садись, чего стоишь и смотришь?

Она села рядом с ним на диван.

Он доел, поставил пустую тарелку и банку на столик, повернул голову и посмотрел на нее.

– Ну, что, раздевайся.

– А может не надо… Мама должна скоро придти.

Он никак не прореагировал.

Она разделась полностью, он остался в высоко натянутых носках, облезло-голубой майке и «семейных» трусах. Она легла, он стянул трусы до колена и полез на нее. Она никак не реагировала.

Он кончил ей на живот, слез, быстро оделся и пошел в прихожую. Она накинула халатик и пошла следом.

– Завтра на остановке в семь, – сказал он и вышел.

* * *

Он сидел и курил с приятелями на остановке. Остановка была вся засыпана мусором и заплевана. Боров, коренастый паренек небольшого роста, спросил у него:

– Ты что, ходишь со Светкой? Она ж конченая. У нее триппер был, и аборт ей делали. Кидай ты ее, на хуй.

– Не пизди.

– Хули ты сразу «не пизди»? Я тебе говорю, как пацану.

– Сказал – не пизди. Я могу и не понять.

Он резко ударил Борова кулаком в живот. Тот скорчился и тут же получил еще по носу и в челюсть. Остальные молча наблюдали. Боров сидел на земле и трогал грязными руками губу.

* * *

Когда пацаны всей толпой вывалили на улицу, она осталась танцевать. Она слышала, что во время дискотек в клубе химзавода часть бывают драки, и боялась. От страха ее движения в танце были резкими и отрывистыми.

На улице началась драка между «рабочими» и «космонавтами». На него кинулись сразу двое здоровых пацанов, он упал, и они добили его ногами. Кто-то заорал:

– Менты!

Толпа рассеялась.

К ней подбежал пацан с Рабочего.

– Иди, там твоего постелили.

Она выбежала из клуба. «Рабочие» стояли около входа и курили, рядом стояли два мента. Один пацан объяснял ментам:

– Он просто споткнулся и упал. Вот его подруга – сейчас заберет.

Другой пацан сунул ей деньги и сказал:

– Лови мотор и вези его домой.

Они приехали на такси к его дому. Он оперся на нее, и они дошли до подъезда. Она спросила:

– Ты как?

– Хуево. Почки, бля, отбили.

Он позвонил в квартиру на первом этаже. Открыла мать. Отец в трусах выглянул из комнаты. Оба выглядели, как пьющие люди. В квартире воняло самогонкой.

– Ну что опять случилось? Допрыгался? – заорала мать.

– А это кто такая? Нам тут твои бляди не нужны! – присоединился отец.

Он подошел к отцу и ударил его в нос, потом сам охнул и прислонился к стене. Отец спрятался в комнате.

– Я, наверное, пойду, – сказала она и выбежала из квартиры.

* * *

Через несколько дней он пришел к ней днем, и они трахались на диване, укрывшись выцветшим одеялом – в квартире было холодно. Синяки у него на лице пожелтели, и разбитая губа почти зажила.

Неожиданно щелкнула дверь, и вошла ее мать. Он сильно сжал ей руку и сказал:

– Не дергайся.

Мать заглянула в комнату и закричала:

– Ах ты сука, еб твою мать! Проститутка, шлюха, мать свою позоришь.

Он вылез из-под одеяла и без всякого стеснения начал одеваться. Мать продолжала кричать. Выходя из комнаты, он злобно посмотрел на нее и сказал:

– Заткнись, сука.

Мать замолчала и присела на табуретку, как была – в пальто, со съехавшим с головы нелепым платком. Хлопнула входная дверь. Дочка слезла с дивана, набросила халат, подошла к ней, обняла за плечи. Они сидели и плакали.

* * *

Он пил с друзьями в подвале, в «конторе». В углу лежали гантели и штанга, а стены были оклеены фотографиями голых женщин.

Бык гнусно улыбнулся и сказал:

– Я вчера видел твою в городе с каким-то мудаком.

– Не пизди.

– Нет, правда, видел. Я его не знаю, он не с нашего района.

– Пиздишь.

– Ну, спроси у Фали. Фаля, помнишь, мы его бабу вчера видели в центрах с каким-то лохом.

– Ага, помню. А что тут такого? Ты что, ее не знаешь?

Они разлили чернило из последней бутылки. По полному стакану не получилось. Он выпил, молча встал и пошел к двери.

Он поднялся по лестнице и позвонил в ее дверь. Она открыла сама, и он сразу ее ударил – кулаком, в лицо. Она упала, и он стал пинать ее ногами, тут же, в дверях. Из комнаты прибежала мать.

– Ты что делаешь, гад?

Он повернулся и пошел вниз по лестнице. Мать кричала:

– Я сейчас милицию вызову! Светка, как его фамилия? Где он живет?

* * *

Он, Боров, Фаля и Даник пьяные шлялись по району. Навстречу шел высокий мужик в черной куртке.

– Э, ты, дай закурить! – крикнул Бык.

Мужик не ответил.

– Э, ты что не слышал?

Мужик презрительно посмотрел на пацанов и сказал:

– Я не курю.

– Что, спортсмен, наверное? – всунулся Даник, самый маленький по росту и возрасту. Чтобы старшие над ним не издевались, он всегда наглел больше всех.

Мужик промолчал.

Даник подскочил к нему и замахнулся. Мужик увернулся и ударил Даника кулаком в нос. Тот упал.

– Э, бля, наших бьют! – заревел Бык.

Мужик смотрел на пацанов злобно и жестко.

Бык и остальные кинулись на него. Мужик отбивался ногами и кулаками, пока ему не попали по яйцам. Он присел, его сбили с ног и стали молотить ногами – то по очереди, то все сразу. Больше всех старался Даник. Мужик не кричал.

Прохожих не было. Из окон ближайшей пятиэтажки драку наблюдали несколько старух. Когда пацаны ушли, мужик остался лежать на тротуаре.

* * *

Менты приехали за ним ночью. Двое вошли в комнату и выволокли его из постели. Он сопротивлялся и кричал:

– Э, в чем дело? Что вы от меня хотите?

Один мент ударил его кулаком в нос, потом ногой по яйцам.

– Он еще спрашивает, в чем дело. Вы, пидарасы, человека убили.

Оба мента начали молотить его ногами. Мать стояла рядом и плакала. Из соседней комнаты выглядывали отец и сестренка.

– Это еще только начало. Все еще впереди, готовься, – сказал второй мент.

* * *

Она сидела дома с матерью.

– Сколько ему светит? – спросила мать.

– От семи до пятнадцати. – Она заплакала, потом поднялась и пошла на кухню.

Через открытую форточку слышны были голоса детей – у них начались весенние каникулы. Светило солнце. Она взяла в правую руку кухонный нож, зажмурилась и перерезала себе вены на левой. Нож упал на пол. Лезвие с налипшими хлебными крошками было вымазано кровью.

Римэйк[10]

Десять лет назад в моем подъезде жили совсем другие люди. Сейчас почти никого из них нет. Исчезли куда-то и мои школьные кореши: кто-то спился и просрал квартиру, кого-то кокнули, кто-то свалил за бугор. Разве что из стариков кто остался: доживают на свою копеечную пенсию, смерти дожидаются. А так все армяне и прочие черножопые. Целыми толпами. Детей куча – даже по-русски не говорят. Раз кивнул одному, типа привет, так он что-то по-своему прорычал.

И это Москва – столица России, называется. Превращается в какой-то черножопый заповедник. Трогать они меня не трогают, конечно, но все равно неприятно.

Соседи по площадке – все армяне да азеры. Не с кем даже пива попить. Вот жизнь настала.

* * *

Я, когда вернулся, полгода пил. Приходил в себя, к жизни возвращался, можно сказать. Все деньги пропил, потом все, что в квартире было, точнее, что от стариков осталось: своего-то и не было почти ничего. Оставил только кровать одну и стол на кухне. Ну, и машину не продал – так она меня сейчас кормит: таксую на ней.

Когда понял, что так дальше нельзя, устраиваться как-то надо, пошел к Андрону. Я его давно знал, еще по «технарю», но дел с ним не имел давно. Ну, посидели, выпили. Он все расспросил, а про себя не рассказывал, конечно. Потом говорит: иди таксовать – как минимум баксов пятьсот в месяц будешь делать, я с кем надо поговорю, а больше ничем не помогу.

* * *

Некоторые боятся по ночам таксовать, а мне все равно, ночь или день. Бывает, конечно, всякое. Раз подобрал каких-то отморозков – в Алтуфьево им надо было. Сели – и сразу нож к горлу, чтоб не платить. Ну, довез я их, конечно. Вылезли. А у меня в машине кусок прута стального лежит, 16 миллиметров. Я его схватил, выскочил – и на них. Они – убегать. Одного догнал, дал по башке пару раз, он – с копыт. Второй, наверное, от страха обосрался. Стоял, сопли размазывал. А я в машину – и до свидания. Про деньги не подумал даже, хотя, скорее всего, и не было у них. Откуда у таких деньги?

Но хуже всего – всякие наркоманы и прочая тварь подобная. Если укололся или обкурился, то все ему до жопы. Я таких, конечно, стараюсь не брать, но иногда попадаются, суки. Их истреблять надо, блядь. Это уже не люди, а уроды.

* * *

Про пятьсот баксов Андрон не соврал. Это как минимум, а обычно всегда больше. Заплатил кому надо, чтоб на стоянке спокойно стоять, за бензин, масло там, а остальное – твое. Ну, машина, конечно, добивается, но еще пару лет поездит, а там видно будет. Может, к тому времени на новую накоплю. Мне-то особо деньги не на что тратить. Ну, пожрать, одеться. Телевизор вот купил, видик. Фильмы всякие смотрю – в основном боевики российские вроде «Брата-2». Вот настоящее кино, не то, что американское говно всякое.

* * *

Не знаю, куда мы катимся. Москва превратилась хуй знает во что. Одни, бля, бичи, проститутки и наркоманы кругом. Ночью езжу – проститутки рядами стоят на Садовом. А те, кто не стоят, все равно бляди.

Раз сели пацан с бабой. Солидного вида такие, модные. Не торговались: сколько сказал, за столько и поехали.

Только доехали до Садового – жопа моя чувствует: что-то не то. Посмотрел в зеркало, а она наклонилась и у него отсасывает. Хотел их выкинуть из машины на хер, потом подумал – ладно, пускай. Сиденье только потом вытирать пришлось.

Ненавижу этих современных баб. Которая – так готова с тебе прямо в машине дать, чтоб только отвез бесплатно. Но не на того напала. Денег нет – вали отсюда. А бывает еще хуже – улыбается, хуе-мое, в кошельке три рубля, а глазки строит. Думает, что я познакомиться там хочу, стрелку забить. Нет, таких я вообще на дух не перевариваю. Если так смотрит, то денег нет. Значит – до свиданья.

* * *

Познакомился раз с одной. Вроде, нормальная: двадцать семь лет, бухгалтер, не замужем. Сказала, что и не была. Я ее из Владыкино на Юго-Запад вез. Разговорились. Вроде – неплохая баба. Ну, забил стрелку. Она сначала мялась: ну, не знаю, не знаю. Потом, вроде как, ладно.

Встретились – ну а дальше что? Я баб давно никуда не приглашал. Ну, прогулялись по бульвару. Она мне все жаловалась: работы много, шеф поганый. Я слушал, слушал, а самому и рассказать нечего. Про свою работу, что ли? А что про нее рассказывать? что вожу всяких уродов всю ночь до утра?

Как раз подошли к какому-то бару. Я сказал: давай зайдем.

Зашли. Бар такой современный, под заграницу. Малышня вся эта модная – и все бухие или под кайфом. Встали у стойки. Народу – не протолкнуться. Я спросил: может, пойдем отсюда? А она: нет, мне здесь нравится.

Взял ей кофе – она сказала, алкогольного ничего не пьет, – а себе пива. Из-за музыки ничего не слышно, да и разговаривать не о чем было. Посидели, допили и вышли.

Проводил ее – и все. Потом звонил – то дома нет, то встретиться не может, занята. А потом прямо сказала: не звони сюда больше. Что, сразу нельзя было? Зачем было тянуть кота за хвост?

* * *

Ненавижу всю эту мразь. Наркоманов, проституток, блядей, бичей, алкашей. Кажется, взял бы автомат и поливал всех, пока не подохнут. И притягивает же их эта Москва. Все сюда лезут, как шакалы на падаль. А кто виноват? Мэр, конечно. Допустили весь этот бардак, а теперь, сколько не вводи регистраций-перерегистраций, ничего не сделаешь. Да им и насрать на самом деле. В мэрии – одни козлы: только и смотрят, чтоб побольше денег спиздить.

* * *

Я понял, что убью его. Просто убью – и все. Остопиздело. Даже если не один он виноват. Но мне-то какая разница? Купил пушку – хороший «вальтер», – глушак справил. Все, как надо.

* * *

Ее я в первый раз ночью на Кольце заметил, недалеко от Сухаревской. Стояла с другими проститутками, совсем еще малая: лет шестнадцать, не больше, а намазалась сильнее, чем все остальные. Они что-то там выясняли между собой, ругались. Я ехал медленно. Одна заметила меня, хотела подойти, но я рукой махнул – отвали. Потом эта, малая, психанула и побежала прочь ото всей толпы. За ней – сутенер, догнал, схватил за волосы, пиздить начал, а я мимо ехал и смотрел. И мне ее даже жалко стало, дуру. Подумал, что, может, надо выйти и насовать этому черножопому прутом по башке.

Меня потом всю ночь ломало, что не вышел. А на следующую ночь специально к ним подъехал, типа бабу хочу снять, и она там тоже была, но сама к машине не подошла. Другие подошли, а я пальцем на нее показал. Сколько? Сто. Я сказал: ладно. Села на переднее сиденье. Тронулись.

Куда поедем?

Никуда. Покатаемся.

Ты что, прямо в машине хочешь?

Нет, я вообще ничего не хочу.

Ты что, серьезно?

Серьезно.

Слушай, ты, может быть, ненормальный? Вези меня назад.

Не бойся, я-то как раз нормальный.

Достал из кармана сотку, отдал ей.

Считай, что все уже было. Говорю тебе, я – нормальный, а вот ты? Зачем тебе все это надо?

Ты что, мне здесь морали читать будешь? Думаешь, если деньги дал, то все уже?

Не психуй. Я тебе ничего доказывать не собираюсь. Сама должна понимать. Тебе сколько лет?

Шестнадцать.

Москвичка?

Нет. Из Курска.

Ну и на хера тебе все это? Это ведь опасно. Отвезут куда-нибудь – и все. Знаешь, сколько таких, как ты, убивают?

Ты меня не учи. Если хочешь, давай тебе сделаю…

Не надо.

Ну, как хочешь…

Отвез ее назад, а сам поехал таксовать дальше.

* * *

После обеда мэр должен был выступать на празднике – по радио сказали, у меня в машине все время радио, как без него? Пришел домой в пять утра, спал до десяти, потом до обеда смотрел телевизор. Оделся, сунул пушку с глушаком под куртку и вышел.

Поставил машину во дворах – я все заранее там разведал – и пошел к толпе.

Он еще что-то говорил, потом сказал «спасибо», выслушал аплодисменты, поулыбался и попер через толпу к машине со своей охраной. А я – навстречу ему, рука в кармане. Тут один охранник что-то почувствовал, заслонил его и другим на меня кивает – типа, разберитесь, кто такой. Ну, я всех растолкал – и бегом во дворы.

Не догнали. Я в машину – и ходу.

* * *

Не получилось – и ладно. Может, и хорошо. Только пустота какая-то, блядь, внутри появилась.

Домой не поехал. Катался по городу, таксовал до самой ночи. Потом подъехал к Сухаревской. Она там стояла со всеми. Помахал – подбежала.

Ну, что? Хочешь бросить все это и уехать?

Да ты что? Как уехать? Что ты такое говоришь? Это – моя работа.

Это – работа?

Тут сутенер этот ее подошел черножопый.

Ну, что, какая проблема? Или плати деньги, бери баба или давай отсюда.

Я достал пистолет и всадил в него всю обойму. Он – с копыт. Проститутки запищали на всю улицу. Я схватил ее, посадил на переднее сиденье, сам – за руль и рванул.

А она так спокойно на меня посмотрела и сказала: не бойся, номер они вряд ли запомнили, мы на номера никогда не обращаем внимания.

Отвез ее к родителям в Курск. Они сначала орали на нее, потом простили. Люди простые, рабочие. Налили мне стакан самогонки – я выпил. Написал на листке бумаги свой адрес и телефон – и назад, в Москву.

* * *

Она прислала мне письмо через месяц. Пишет:

«Я тебя ненавижу. Зачем ты это сделал? Я теперь не могу вернуться – боюсь. Они меня убьют. В Москве мне было лучше. А теперь надо снова ходить в школу, а потом дома видеть поганые рожи родоков. Ну зачем ты это сделал?»

Я по-прежнему таксую. Все как раньше.

Дорога[11]

Напротив здания вокзала – кривобокая елка, украшенная лампочками, а на самом здании – светящиеся цифры «1990». Позавчера был Новый год, а сегодня я сижу в поезде. Я в первый раз путешествую один, без родителей.

Напротив меня сидит армянин. Он студент, едет на каникулы к себе в Ереван. Тоже через Москву. Его самолет в одиннадцать-тридцать. Мой – в одиннадцать-сорок пять, если, конечно, будут билеты – я не купил билет заранее.

– У нас там сейчас война, – говорит армянин. – Ты понимаешь?

– Что, обычная война?

– Ну да, обычная, можно сказать.

– А из-за чего?

– Из-за Карабаха.

– Ты боишься?

– Нет.

Армянин снимает пальто. Под ним у него черный костюм и белая рубашка. Я не знаю, зачем он так нарядился в поезд.

Проводница разносит чай, и мы пьем его, глядя в окно на свои тусклые отражения и мелькающие огни. Кроме нас, в купе никого, и через проход, на боковых местах тоже никто не сидит.

– Почему у тебя так рано каникулы? – спрашиваю я. – У вас же, студентов, каникулы обычно в конце января?

– Я на пятом курсе. Уже все сдано. Остался только диплом. А ты куда едешь?

– К брату. В Салехард, это на Севере.

– Знаю, где это. В каком ты классе?

– В девятом.

Мы расстилаем постели. Я нечаянно обрушиваю занавеску на окне и долго вожусь, прилаживая ее на место.

Иду в провонявший говном туалет. В раковине чей-то плевок с соплями. Когда выхожу, возле дверей ждет очереди девушка. Ей лет двадцать, под белой майкой выделяются соски немаленьких грудей. Вот если бы зайти с ней сейчас вместе в туалет…

Возвращаюсь к своей полке и ложусь спать.

Проводница будит весь вагон часа за полтора до прибытия. За окнами темно. Сонные люди в мятых шмотках с налипшими перьями и мусором встают в очередь в туалет.

Поезд прибыл, выходим. Нам с армянином по пути – на аэровокзал. Я предлагаю ехать на метро, он говорит:

– Давай на такси. Я тебя подвезу.

На стоянке очередь – человек сто, и мы идем в метро. Поездов нет. Ждем минут двадцать.

Наконец, поезд подходит, мы доезжаем до станции «Аэропорт», выходим, садимся на трамвай, чтобы проехать две остановки до аэровокзала. Контролер. Армянин протягивает ему три рубля – думает, хватит на штраф за двоих. Но это у нас штраф рубль, а в Москве – два, и контролер дает ему рубль сдачи, а я сую ему два своих.

На аэровокзале облом: билетов нет ни на сегодня, ни на завтра, только на пятое. Выхода нет, придется два дня и две ночи тусоваться в Москве, но я даже и рад. Покупаю билет, и мы идем с армянином в буфет.

Он берет только чай, я – чай и обрезки ветчины с консервированным горошком. Встаем у круглой стойки. Рядом бомж открывает крышку над батареей, вытаскивает оттуда носки, снимает ботинки и начинает натягивать носки на грязные ноги. Армянин морщится и торопливо допивает свой чай. Мы с ним прощаемся, и я выхожу из аэровокзала.

Я был в Москве несколько раз – тоже по дороге к брату, только с родителями. Мы ходили по магазинам, стояли в очередях, искали дефициты, а Москвы толком и не видели.

Еду на Красную площадь. Я там уже был несколько раз с родителями, когда ходили в ГУМ. Доезжаю до «Площади Свердлова», поднимаюсь по эскалатору, иду по длинному подземному переходу.

У мавзолея – очередь, на Красной площади – толпы туристов. Они фотографируются на фоне Спасской башни и стен Кремля.

Времени у меня целая куча, и я решаю обойти пешком вокруг Кремля. Мимо меня катят черные «Волги», в них сидят толстомордые бюрократы с портфелями. Такого их количества сразу я ни разу не видел.

Кремлевская стена гораздо длиннее, чем я себе представлял, и мне хочется повернуть назад, но я заставляю себя дойти до конца.

Сижу в столовой, жую котлету с макаронами. На столе – тошнотворно-розовое пятно пролитого кем-то борща. Ко мне подсаживается мужик в очках и с портфелем. Он ставит портфель на пол, в грязную лужу, оставшуюся от чьих-то ботинок, идет к раздаче и приносит два стакана чая.

Одним глотком выпивает первый стакан и поднимает на меня глаза.

– Вот скажи мне, куда мы катимся?

Я вижу, что он пьяный. От него плохо пахнет – не только водкой, но еще и гнилыми зубами и, может быть, какой-нибудь гадостью в желудке.

– Не знаю.

– А я тебе скажу. Страна катится в пропасть. Скоро всему наступят кранты. Три года назад я тоже думал – Горбачев, перестройка, будем жить лучше… Все это ерунда. Посмотри вокруг: страна разваливается, в магазинах пустота, а Горбачев все пиздит, пиздит… Только пиздеть умеет.

Мужик залпом выпивает второй чай, встает и уходит. Через грязное стекло я вижу, как он неуклюже и нетвердо бредет по тротуару, размахивая во все стороны портфелем.

Стемнело. Я сажусь в электричку и еду в Быково – ночевать. Я мог бы переночевать на вокзале, но мне хочется именно там, в аэропорту, из которого я послезавтра утром улетаю.

В вагоне ко мне подходит мордатый пацан, садится напротив, рядом со старым мужиком, читающим «Московский комсомолец». Пацан смотрит на меня и говорит:

– Привет. Сигареты есть?

– Нет.

– А куришь?

– Нет, не курю.

– И не куришь, и сигарет нет?

– Нет.

– Ну, пошли просто постоим в тамбуре, я покурю.

– Пошли.

Выходим в тамбур. Он достает пачку «Явы».

– Может, закуришь?

– Ну, давай.

Он дает мне сигарету и прикурить, закуривает сам.

– Ты вообще куда едешь?

– В Быково.

– В аэропорт?

– Да.

– А куда летишь?

– На север, к брату.

– Слушай, дай мне десять рублей.

– У меня нет.

– А сколько есть? Двадцать пять? Тогда дай мне двадцать пять, а я тебе пятнадцать.

Я молчу.

– Знаешь, откуда я? Из Люберец. Знаешь, что за город такой?

Конечно, я знаю. Читал в газетах про «люберов», которые ездят на разборки в Москву, бить неформалов. Люберцы на этой же линии электрички, что и Быково, только дальше.

– Ну, что? Давай, а то сам знаешь, что будет.

Электричка замедляет ход, подъезжая к станции, и пацан смотрит на перрон, как будто собирается выходить.

– Тебе же до Люберец.

– Нет, до Ждановской. Ну, быстрее.

Я сую руку в карман, вытаскиваю мятую десятку, но ему не отдаю, сжимаю в кулаке. Двери открываются. Пацан ждет. Я раздвигаю двери вагона и выхожу из тамбура. Если он не выйдет на этой станции, то мне капут. Но он выходит, поглядев на меня скорее удивленно, чем злобно.

В здании аэропорта пусто. Я снимаю ботинки, ложусь на дерматиновые сиденья в зале ожидания и сразу вырубаюсь.

Утром иду в буфет, пью чай с черствой булкой, потом сажусь в электричку и еду в Москву. За окном мелькают серые заборы и безликие промышленные корпуса.

Через полгода я закончу школу, и надо будет куда-нибудь поступать. Я, правда, еще не знаю, куда. Раньше был уверен, что буду поступать в Москве, а сейчас уже не знаю. Боюсь не поступить. Ведь если не поступлю, то заберут в армию, а это – жопа. Мне по-прежнему нравится в Москве, хоть здесь сейчас грязно, серо и неуютно. Я хочу здесь жить. Или нет?

Вечер. Я иду по Арбату. Я уже был здесь несколько раз с родителями, но мне захотелось приехать еще раз одному. Ничего не изменилось: все так же торгуют всякими советскими сувенирами, плакатами с голыми девками и гороскопами. Тут и там кучки людей собрались вокруг поющих или что-то рассказывающих. Какие-то двое ребят поют под гитару. Песня заканчивается фразой «Все рокеры в жопе, а джазмены в пизде». Им начинают бросать в шапку копейки.

В витрине киоска – значки с портретом Горбачева. Перестройка, гласность – это все, конечно, классно, но почему все меньше становится всего в магазинах, и чем дальше, тем хуже, и люди злятся и вспоминают, как хорошо было в семидесятых?

Еду в метро на вокзал, чтобы сесть в электричку на Быково. Уже поздно. Напротив меня в пустом вагоне мальчик и девочка. Им лет по четырнадцать, не больше, но видно, что они не брат и сестра, а парень и девушка на свидании. Они балуются, как маленькие дети, скачут на сиденьях, встают и бегают друг за другом по вагону. Я замечаю, что они не разговаривают, а объясняются знаками. Мальчик и девочка – глухонемые.

Вспоминаю Иру из 9 «б». Несколько раз я приглашал ее в кино, потом провожал домой, и она никогда не соглашалась, чтобы я зашел с ней в подъезд. А в последний раз, перед самым Новым годом, после того, как мы ходили в кино на фильм «Утоли моя печали», она разрешила мне зайти с ней в подъезд, и я трогал под пальто и свитером ее грудь, и мы целовались. Я в первый раз вспомнил ее с тех пор, как сел в поезд.

В электричке ко мне подходит алкаш в сером поношенном пальто. Останавливается, рассматривает меня, потом говорит:

– Можно мне возле вас примоститься?

Я киваю головой. Место рядом со мной свободно, и напротив тоже никто не сидит.

Он садится, потом кладет голову мне на колени. Я вскакиваю.

– А ты хитрый, – говорит он и улыбается. У него нет двух передних зубов, остальные – гнилые и почти коричневого цвета. Он поднимается и идет дальше по вагону. На нас никто не смотрит, всем на все плевать.

Спать еще не хочется, и я сижу в зале ожидания аэропорта, смотрю телевизор. «До и после полуночи». Людей рядом почти нет, только какая-то тетка в тапках и замызганном халате – наверное, уборщица аэропорта, – а с ней девочка, скорее всего, дочка: косая, с дебильным выражением лица. В руке она держит банку с какой-то гадостью, похожей на размоченный хлеб.

На экране клип Чайфа «Поплачь о нем, пока он живой».

– Да, правильно, так оно и есть, – говорит тетка. – При жизни никого не ценят.

Я молчу.

– А ведь они, сволочи, погубили страну. Везде они: и в правительстве, и в ЦК, и в верховном совете. Вот ведь гады какие.

– Кто они? – спрашиваю я.

– Да неужели вы не поняли? Жиды.

Нет, я не понял. Похоже, тетка просто сумасшедшая, как и ее дочка. Поднимаюсь и иду искать скамейку поудобнее, чтобы на ней спать.

Просыпаюсь от шума: аэропорт ожил, начались утренние рейсы. У меня до вылета еще часа три, и я иду в буфет выпить чаю с булочкой.

Америка[12]

Мы ехали с Джуди в стриптиз-бар, или, как она его называла, Nudie-bar. Оба – пьяные в умат, и я боялся, что она врежется на своем траке – здоровом форде с трехместной кабиной и длиннющим кузовом – в столб или в другую машину, или что нас остановят менты и повяжут обоих. До сегодняшнего вечера я даже не знал как ее зовут, вернее слышал, конечно, – мы четыре месяца были в одном классе по истории искусства, – но не запомнил.

– Все, приехали, – сказала Джуди.

Мы выпрыгнули из трака. На безликом, похожем на сарай, здании светилась вывеска – «Бар Белая Луна». В тесном предбаннике я заплатил кавер за обоих – по три доллара, – и мы вошли в зал.

В центре торчал помост, и вокруг него на стульях сидели несколько мужиков. Еще несколько столиков стояли у стен. Светилась неоновой рекламой пива «Миллер» стойка бара. Играла музыка – что-то типа «Зи Зи Топ».

Я взял два пива, мы сели за пустой столик. Вокруг сидели, в основном, мужики, и несколько парочек лет около сорока. Сегодня Джуди сказала мне, что ей сорок – то есть, она была старше меня на пятнадцать лет.

– А что здесь парочки делают? – спросил я у нее.

– Приезжают «завестись» перед сексом. Заводятся, запрыгивают в тачку и едут к кому-нибудь домой или ебутся прямо в машине.

На помост вышла девушка в трусах, туфлях и больше не в чем.

– Давай пересядем поближе, – предложил я.

– Окей.

Когда мы пересели, девушка уже танцевала перед усатым мужиком в ковбойской шляпе, и он совал ей за резинку трусов пять баксов. На помост выскочила следующая и пошла прямо ко мне. Блондинка, невысокая, с волосами до плеч и тоже в белых трусах и черных туфлях.

Перед выходом она, наверно, обильно полила себя дезодорантом, запах ударил мне в ноздри, и я чуть не блеванул. Может, их специально заставляют перед каждым выходом выливать на себя полубутылки дезодоранта, чтоб какой-нибудь привередливый клиент, не дай бог, не ощутил какой-нибудь телесный запах.

Девушка танцевала передо мной – крутила тазом, притопывала и махала руками. Глаза мои были чуть выше уровня ее коленей. Я поставил пиво на помост и дотронулся руками до ее бедер.

– Убери руки, – сказала она и улыбнулась. – Хочешь, я о тебя потрусь?

Я кивнул.

Она наклонилась, сняла с меня очки, положила их рядом с моим стаканом пива и начала водить грудями по моим волосам и лицу. Груди ее были довольно большие. Я задыхался от запаха дезодоранта.

– Теперь ты мне дашь на чай? – спросила она.

Я вытащил пятидолларовую бумажку, оттянул резинку ее трусов и сунул туда купюру. Она отошла от меня к Джуди, наклонилась и что-то ей сказала. Джуди испуганно замотала головой. Я догадался, что она предложила и о нее потереться.

Джужи наклонилась мне к уху и возмущенно зашептала:

– Говорит – давай я о тебя потрусь. Я что, лесбиянка какая-нибудь?

Другого я от нее не ждал. В общей студенческой толпе Джуди выглядела «колхозницей» в своих вечных джинсах бананах – у нас такие носили году в восемьдесят пятом, наверное, и в Америке тоже – и с крупной завивкой. Кроме того, у нее было мужеподобное лицо и рост около ста восьмидесяти сантиметров.

До этого вечера я никогда бы не подумал, что окажусь с ней сначала в одной машине, потом в стриптиз-баре, а в середине ночи – у нее в постели.

Мы праздновали окончание учебного года всем классом истории искусства – в нем было только шесть человек: я, Джуди, китаянка Ли, пуэрториканка Роуз, усатый очкастый тридцатипятилетний Стив и тайваньская девушка Джейн – из-за которой я и напился в жопу. Я к ней несколько раз подкалывался, и она всегда обаятельно улыбалась и эмоционально жаловалась, как ей не нравится в Америке, как здесь все гнусно и погано, а их в школе и потом в университете учили, что Америка – это просто супер, и т д и т п. Но от предложений сходить вместе в какой-нибудь бар в ближайший уикенд она вежливо отказывалась, а недавно я узнал, что у нее есть бойфренд – англичанин.

Праздновали мы в баре «Йоги», и она привела туда своего бойфренда. Все остальные пришли сами по себе, в том числе и профессор Джейкобс – старый седой дядька с пивным пузом. Для него это был последний семестр, он уходил на пенсию.

Англичанин мне не понравился. Он много болтал, и улыбался и гримасничал. Джейн тоже улыбалась, прислушиваясь к каждому его слову. Видно было, что она понимает не все из того, что он говорил.

– Как ты думаешь, что держит их вместе? – спросил я сидевшую рядом со мной Джуди.

– Секс, – ответила она и похабно улыбнулась.

Прислушавшись к ее разговору со Стивом – он сидел с другой стороны – я понял, что она пытается раскрутить его на поход в стрип-бар. Перед этим Стив рассказал, как он однажды, готовясь к экзамену, для эксперимента выжрал полную бутылку вина.

– Я хотел убедиться, что смогу ответить экзамен в любом состоянии, – самодовольно разглагольствовал Стив.

Более скучного и унылого типа, чем он, не было во всем университете. Он всегда выполнял все задания в классе, ни разу за семестр не пропустил занятия, засыпал бедного Джейкобса идиотскими вопросами и никогда не шутил и не смеялся.

Когда Джуди предложила купить еще кувшин пива, все начали придумывать отмазки, в том числе Стив, и остались только я, она и Джейкобс – этот никуда не спешил: он был старый холостяк.

Мы быстро разделались с кувшином и пошли с Джуди играть в бильярд два на два против пьяных в дупель юных американок. Играли все одинаково плохо и вообще больше хохотали с того, какие делали друг другу подставы, чем играли. Я пытался клеиться к обеим, но они, как и большинство американок, меня игнорировали.

Игра закончилась – мы с Джуди выиграли и взяли по этому случаю еще кувшин пива и вернулись к столику. Джейкобс болтал с каким-то пареньком, наверное, бывшим своим студентом. Мы налили ему пива и стали медленно допивать остальное.

В баре шумели толпы студентов, как и мы празднующих конец семестра. Для Джуди это был последний семестр, через несколько дней она должна была получить диплом магистра.

– Ты остаешься на церемонию? – спросил я.

– Нет. Я завтра еду в Кливленд.

– А что в Кливленде?

– Бойфренд.

– Понятно.

Я разлил из пиво из кувшина в наши с ней бокалы. У Джейкобса был еще полный – он так и не притронулся к пиву, все что-то обсуждал с тем пареньком.

– Ты предлагала Стиву поехать с стрип-бар?

– Да. Я люблю праздновать по-настоящему, а не так, чтобы выпить по стакану пива – и по домам. А Стив – слишком уж консервативный.

– Да, точно.

– А хочешь, я с тобой поеду в стрип-бар?

– Давай.

* * *

Стриптизерша, которая терлась об меня, танцевала сейчас перед мужиком, сидящим рядом с Джуди, а ко мне уже подошла следующая. Эта не предложила потереться о меня, только покрутила бедрами и спросила про чаевые. Я сунул ей в трусы доллар – хватит с нее. Минуты через две после нее появилась следующая.

– Пошли отсюда, мне надоело, – сказала Джуди.

– Окей.

Я одним глотком допил пиво и поднялся.

– Давай сделаем секс в машине, – сказал я, когда мы вышли на улицу.

– Не надо. Поехали лучше ко мне домой – это недалеко.

Она завела мотор и начала разворачиваться.

– А что будет, если тебя остановит коп?

– Я сделаю с ним секс.

– А если это будет женщина-коп?

– Тогда я сделаю с ней секс.

– Ты же сказала, что ты – не лесбиянка.

Она не ответила.

Мы выехали на дорогу и довольно медленно покатили по ней.

– У тебя есть дети? – вдруг спросила Джуди.

– Нет. А у тебя?

– Ну, своих у меня нет, а у моего бойфренда их двое.

– Но это же не твои дети.

– Ну, вообще, да.

Мы остановились возле Джудиного дома, вылезли из трака, она открыла ключом дверь. Квартира у нее была маленькая – студио-эпартмент, кухня не отделена от комнаты. По всем углам стояли коробки и сумки с упакованными в них вещами. Кровати не было, на полу валялся тюфяк.

– Я свой футон уже продала. Придется спать на полу.

– Хорошо.

Она сняла штаны и осталась в красных трусах.

– Выключи свет, – попросил я.

– Хорошо.

Я разделся и лег на тюфяк. Она сходила в туалет и вернулась уже без трусов и вообще без ничего. Мне больше всего хотелось лечь и вырубиться, но я все же попытался потрогать ее отвислые груди и конскую задницу – безрезультатно, хуй не стоял.

– Извиняюсь, – сказал я.

– Ничего страшного, все в порядке. Я понимаю, ты сегодня много выпил. После трех пинт пива мужчина уже не может это делать. Если хочешь, могу отвезти тебя домой. Или оставайся и переночуй здесь, а утром я тебя отвезу. Ты ведь живешь в Редбад Эпартментс, да?

– Да. Спасибо. Я останусь.

Я лег и тут же вырубился. Когда проснулся, была еще ночь. Джуди негромко храпела рядом. Я почувствовал, что хуй встает, и начал трясти ее за плечо. Она открыла глаза.

– Давай поебемся, – сказал я.

– Хорошо. У тебя есть резинка?

– Нету.

– Ничего страшного, у меня есть.

Она дотянулась до своей сумки, покопалась в ней, достала презерватив и дала мне. Я разорвал упаковку и надел его на хуй. Он тут же лег. Я попробовал дрочить, но это не помогло. Я сказал:

– Отсоси у меня.

– Окей.

Я стащил презерватив и отбросил в сторону. Она наклонилась и начала сосать. Я кончил секунд через тридцать и тут же вырубился.

Утром меня разбудила Джуди. За окном было серо, шел дождь. У меня был жуткий бодун, и про секс даже и мыслей не было, тем более с Джуди. Я оделся. Она натянула на себя без трусов серые спортивные штаны с растянутыми коленями и надела красную куртку. Мы вышли из дома и сели в ее трак.

– Давай остановимся у магазина на заправке, купим томатного сока. Он хорошо помогает от похмелья, – сказала Джуди.

– Хорошо.

Я не выходил из машины, и она принесла две бутылочки сока – одну мне, одну себе.

Она отпила из своей и завела мотор. Мы ехали по пустым мокрым улицам – было еще, наверное, часов семь утра.

– Владимир, а ты уверен, что ты ночью в меня не кончил? – спросила Джуди.

– Мы же не ебались, ты только делала мне блоу-джоб.

– Ну, все равно. Мы были такие пьяные. – Она заулыбалась.

– Нет, я уверен, ничего такого не было.

– Когда ты возвращаешься в Россию?

– Через год.

– Значит, тебе еще можно будет писать на университетский имэйл?

– Да.

– Напиши мне его, ладно?

– Хорошо.

Я вырвал из блокнота бумажку и написал на ней свой имэйл.

– Я практически уверена, что не буду беременна, но если что, я тебя проинформирую. Хорошо?

– Хорошо.

Мы въехали в ограду Редбад Эпартментс.

– Куда теперь?

– Вон к тому подъезду.

Джуди остановила трак.

– Спасибо, что подвезла. Счастливо.

– Пока.

Я выпрыгнул на дождь и захлопнул дверь.

Мальчик, девочка[13]

– Дохлый, а ты знаешь, что Ленка Кокорина с этой четверти будет опять у нас учиться? – спрашивает Кузя и мерзко лыбится.

– Заливай больше – сегодня первое апреля.

– Нет, по натуре – слово пацана. Она теперь с мамашей у бабы будет жить, ее мамаша с папашей развелись. Ты за ней бегал в первом классе, ага? Но не сцы, она щас такая деловая стала, что ты в пролете, понял?

Мы с Ленкой сидели за одной партой больше года – с начала первого класса. Оба отличники, оба примерные – нас всегда тыкали другим: смотрите, мол, как надо. А во втором, когда рассадили к двоечникам, чтобы мы на них положительно влияли, мы даже обиделись на учительницу, и по классу пошли слухи, что это, типа, любовь, и нас потом постоянно подкалывали. А Шеремет из четвертого класса – он рядом с Ленкой жил и бегал за ней, а сейчас уже полгода, как в спецучилище по хулиганке – поймал меня после уроков и бил по яйцам, и в «солнышко» и в нос, и я потом долго лежал на куче сухих листьев и не мог подняться. Но я про это никому не рассказал, потому что из-за Ленки.

У Ленки была родинка возле уголка рта – маленькая, почти незаметная. А еще она зимой в первом классе, когда все остальные девки надевали под платье уродливые шерстяные штаны, всегда приходила в класс в колготках. Я еще думал: неужели ей не холодно? А потом заметил случайно, что она снимает свои шерстяные штаны в гардеробе и кладет в сумку со «сменкой».

Ленка ушла от нас во втором классе, после второй четверти – родители получили квартиру на микрорайоне, и она перешла в тридцать вторую. Здесь у Ленки осталась баба, и она к ней иногда приезжает, но я ее редко вижу – последний раз, может, года два назад видел, но мы даже не поздоровались – типа не узнали друг друга.

* * *

Второго утром Ленка заходит в класс. Я бы ее никогда не узнал, если б не Кузя. Мелирование, в левом ухе три сережки, платье короткое – почти мини. У нас в классе никто так не ходит.

Смотрит на всех, кивает – типа, здравствуйте, – и идет ко мне: я сижу один.

– Привет. Ты меня помнишь?

– Ага.

– У тебя свободно?

– Да.

Она садится.

– Ну как твои дела? Все еще отличник?

– Да, почти. В той четверти одна четверка была – по физкультуре.

– А я давно уже не отличница. – Улыбается. – Надоело.

Заходит химица, начинается урок.

От Ленки пахнет не так, как от других наших баб – какими-то особыми духами. И вообще она не такая, как другие наши девки. Классная баба – красивая и вообще. Лучше, чем Зданович из девятого или Опанюк из десятого «б». Наверное, у нее есть пацан – ну и ладно.

На русском задают сочинение по Онегину.

– Вова, а ты мне поможешь написать? – спрашивает Ленка. – А то я сочинения писать ненавижу. Ну, поможешь, да ведь?

– Ладно, хорошо. А когда?

– Сдавать надо в пятницу. Вот давай в четверг после уроков останемся, и ты поможешь. Я сама напишу, что смогу, а ты мне только подскажешь, как это все вместе соединить, чтоб красиво было, ладно?

– Хорошо. А почему у тебя три сережки в ухе?

– Ну как почему? Так модно. Это здесь так еще никто не носит, потому что здесь – деревня. А в центре уже давно все носят по много сережек. А ты знаешь, как я вторую дырку проколола? Сама, иголкой. Выпила две рюмки водки, чтоб не больно было, и проколола. Потом вырубилась и обрыгалась вся. Мама меня чуть не убила, когда пришла с работы. А третью уже потом в поликлинике прокололи – там, где и первую.

Ленка проколола уши в первом классе, раньше, чем все другие девки. Учительница на нее тогда косо смотрела: типа, отличница, лучше бы про учебу думала, а ей – сережки.

* * *

Четверг. Сидим с Ленкой после уроков в «химии». Дежурные уже убрали класс и свалили. На всех столах, кроме нашего, стоят стулья. Ленка ничего не написала сама, и я диктую ей сочинение от начала до конца. Я свое написал еще вчера и пересказываю его ей, немного изменяя. Через окно видно, как в другом крыле, в спортзале, какой-то класс играет в волейбол. Мы сидим здесь уже два часа. Я голодный, даже голова начинает болеть.

– Ну вот, все, – говорю я.

– Спасибо, Вова. Ты меня просто спас. Не представляешь, как я ненавижу писать эти сочинения. Я их давным-давно сама не писала. Мне всегда или кто-нибудь помогал или я все из книжки сдувала.

Спускаемся в гардероб, одеваемся и вместе выходим на улицу. Там серо и холодно.

– Ну пока, я на остановку, – говорит Ленка.

– А ты разве не у бабы живешь?

– Я то там, то здесь. Пока.

– Пока.

* * *

– А ты знаешь, что Ленка блядует? – говорит мне Кузя после географии. – Мне пацаны на районе говорили, что она уже давно не целка, еще с седьмого класса. У нее был пацан – там, на микрорайоне, и он ей целку сломал, короче, а потом она и с другими начала. Но ты не сцы, она тебе не даст, потому что ты дохлый, ясно?

Перед русским Ленка стоит в коридоре и болтает с Загорским из девятого. Он ей что-то такое говорит, что она хохочет. Загорский – здоровый пацан, один из самых «основных» в школе. Ленка тоже что-то говорит ему, наверное, подкалывает, и он хватает ее сзади за шею и заламывает руку назад – мучает, а она только хохочет, типа ей приятно.

* * *

Мы вдвоем с Ленкой идем к остановке. Ей – на троллейбус, а мне – в магазин за хлебом.

– Вов, а Вов? А ты мне новое сочинение поможешь написать – про перестройку?

– Не-а.

– Почему?

– Не хочу.

– Ну, давай я тебя как-нибудь отблагодарю. Ты ведь писал в пятом и шестом классе пацанам контрольные за солдатиков пластмассовых и за наклейки с машинками?

– Откуда ты знаешь?

– Кузя рассказал.

– А-а.

Да, писал – это правда. Но до дома солдатиков и наклейки донести успевал не всегда: пацаны ловили меня и отбирали все, что давали перед контрольной. Иногда я от них убегал. А классе в седьмом солдатики стали мне до лампочки, – меня тогда, кроме дрочки, ничего уже не интересовало, – и я перестал решать за них контрольные. Пацаны повыступали немного, поклеили разборки, а потом успокоились.

– Ну что? Хочешь, я тебе что-нибудь принесу за это?

– Нет, не хочу.

– Или как-нибудь отблагодарю?

– Как?

– Ну, я не знаю. – Она смотрит мне прямо в глаза и чуть-чуть улыбается.

– Ты не сделаешь того, что я бы хотел, – говорю я и краснею, как рак.

– А вдруг? – Ленка опять улыбается. – Ты скажи сначала, а то как я могу догадаться сама?

– Ты знаешь.

– Ничего я не знаю. Ладно, вот троллейбус. Я поехала. Давай в четверг опять останемся после уроков, может, что-нибудь придумаем, а?

– Ладно.

* * *

– Ну, так что ты там такое хочешь, а сказать боишься, а? – спрашивает Ленка.

Мы опять сидим на последней парте в «химии». Дежурные ушли, классная и лаборантка – тоже. Они нам оставили ключ, чтоб мы закрыли кабинет и отдали потом ключ уборщицам. Пока дежурные подметали и мыли пол, я делал домашнюю по химии на завтра, а Ленка что-то писала в своей тетради. Я думал, она пишет черновик сочинения.

– Ты все сама знаешь, – говорю я и краснею.

– А вот и не знаю. Ты скажи.

– Все ты знаешь, ты просто издеваешься.

– Да не издеваюсь я, кинься ты. – Она не улыбается, смотрит серьезно.

– Ну, я хочу, чтобы ты мне дала.

Она улыбается и сразу же морщится.

– И тебе не стыдно о таком думать, а? Ты же отличник все-таки, хороший мальчик?

Ленка хохочет, я молчу.

– А если я про это классной расскажу? Или пацанам нашим? Они тебе темную на физкультуре сделают. Ладно, не бойся. Не скажу.

Она берет мою ладонь и подносит к своим грудям.

– Хочешь потрогать?

Я киваю.

– Ну так дотронься, чего ты боишься? Я разрешаю.

На черном кружевном фартуке – комсомольский значок с мордой Ленина. Я сую руку немножко пониже значка и нащупываю Ленкину грудь. Она маленькая и мягкая. У меня встает, и я кладу другую руку на колено, чтобы она не заметила.

– А теперь сочинение, да?

* * *

На химии классная читает нам морали.

– …И в который раз прошу вас обратить внимание на внешний вид. Мне уже Николай Николаевич сделал замечание по поводу Кокориной. Мало того, что платье укоротила – еле попу прикрывает – и мелирование это дурацкое, так еще и три сережки в ухо вставила. Нашлась мне здесь неформалка. Чтоб завтра же две сережки сняла. По одной в каждом ухе еще ладно, но чтоб три…

Пока классная все это говорит, я рисую карандашом на листке в клеточку голую бабу. Получается довольно похоже на Ленку. Я пририсовываю ей в одном ухе три сережки и показываю рисунок Ленке.

– Ты что, хочешь сказать, что это я? А ты меня что, видел? И не увидишь, можешь не надеяться, ясно?

– Кокорина, тише! – орет классная. – Только про нее говорили, и опять она – сидит, болтает на уроке.

Ленка берет листок и комкает его.

– Ты слишком много на себя берешь, понял? – говорит она шепотом. – Думаешь, если сочинение помог написать, то я теперь под тебя должна ложиться, да? А ты знаешь, что ты на своем районе – ноль, никто. Ты водку хоть раз пробовал, а? А курил? А в «трест» хоть раз ездил на дискотеку? А за свой район хоть раз лазил? Ты лох самый настоящий, вот ты кто. Ты дохлый, тебя все шпыняют. Да с тобой ни одна баба никогда ходить не будет, ты это знаешь? А если я своему пацану скажу, про что ты меня просил, то он знаешь, что с тобой сделает?

* * *

Я заперся в туалете и дрочу. Думаю про Ленку, представляю себе, как она приходит ко мне, и я один, мамы нет, и я ставлю музыку, и мы пьем коньяк, который стоит в баре уже, наверное, года два, и едим шоколадные конфеты с ликером, которые маме подарили на день рождения, и она сказала, чтобы я их не смел трогать. А потом мы раздеваемся и ложимся на диван…

– Ты еще долго там будешь сидеть? – спрашивает мама.

– Да нет, сейчас, выхожу.

Последние движения – и малофья брызгает вверх, потом падает на коврик. Я растираю ее носком, чтобы мама не заметила.

* * *

Мы с Ленкой дежурим после уроков – убираем «химию». Я ставлю стулья на столы, а она подметает пол.

– Слушай, Ленка, ты за то не обижайся, ладно?

– На обиженных воду возят, понял?

– Значит, не обижаешься?

– Нет, конечно.

– Слушай, а у тебя сейчас время есть? Может, пойдем ко мне, музыку послушаем? У меня темы классные есть: «Модерн токинг» – третий альбом, «Джой»…

Ленка швыряет веник в сторону.

– Как вы меня все заебали – это просто пиздец какой-то.

Она сталкивает стулья со столов на пол – они с грохотом падают, – потом подходит ко мне и заглядывает в глаза.

– Что тебе от меня надо, а? Что ты хочешь? Я тебе русским языком говорю: я не люблю ебаться, мне это не нравится, ты понял? Хули вы все ко мне лезете, а?

Она сбрасывает со столов еще несколько стульев, потом садится на пол и плачет. Я не знаю, что делать – подойти ближе или нет. Платье у нее задралось, еще чуть-чуть – и были бы видны трусы. Она замечает, куда я смотрю и рукой сама задирает платье – открываются трусы под черными капроновыми колготками.

– Видел? Больше не увидишь. – Она резко поправляет платье. – Ну что стоишь? Давай убирать дальше, а?

Pulp Fiction[14]

Она появилась в фирме обычным безрадостным осенним днем. Алексей поднял глаза от компьютера и отметил, что в бухгалтерии новая сотрудница. По работе он никак не сталкивался с бухгалтерией, заходя туда раз в месяц – получить зарплату у Веры Ивановны – средних лет полной тетки с крашеными волосами и множеством золотых колец и сережек. Там работали еще две или три тетки подобного вида. Ушла ли одна из них или начальство решило расширить штат, он не знал, да особенно этим и не интересовался.

Она стала мелькать в офисе, проходя иногда через комнату, в которой сидел Алексей. Он обратил внимание на то, что у нее много шмоток, не то, чтобы дорогих, но и не дешевого вида. Он подумал, что, наверное, она немалую часть своей зарплаты тратит на одежду, хотя это его, конечно, никак не касалось.

Скоро Алексей заметил, что рассматривает ее всякий раз, когда она проходит мимо. Здороваться они не здоровались, порядка такого не было: фирма большая, и не все друг друга знали или как-то пересекались. До этого он ни на кого из офисных девушек внимания не обращал.

На работе все общались, в основном, внутри узких группок, интересы которых не пересекались, и контакта с ней возникнуть у него не могло. А подойти и познакомиться было бы все равно, что подойти и познакомится на улице.

Существовали, конечно, варианты. Например, можно было случайно оказаться в одном вагоне метро по дороге на работу и пройти вместе пять минут до офиса и о чем-то поговорить, «лучше узнать друг друга», и это было бы вовсе не «знакомство», а так, общение двух, можно сказать, коллег.

Но такой возможности не предоставлялось, приходили и уходили они в разное время. А просто подойти и заговорить о чем-нибудь, показать свой интерес, Алексей не хотел, но не потому, что боялся слухов и сплетен, – на это было наплевать, – а потому, что не знал, что дальше. Вдруг у них не окажется ничего общего, и, значит, все надежды сразу разрушатся?

Наблюдая за ней, Алексей понимал, что она не такая уж красивая, хотя, пожалуй, и привлекательная. Многие девушки, на которых он обращал внимание в метро, были красивее и ярче, но не запоминались, не привлекали и не притягивали его. Алексей понимал, что все происходящее – случайность, что на ее месте могла оказаться другая девушка, и она так же заинтересовала бы его, причем без каких-либо оснований, просто из-за того, что попадала бы в поле зрения слишком часто. Девушки из метро мелькали и исчезали, и каждая была нереализованным шансом, уникальным, но ничем не примечательным, и он упускал их без сожаления.

А потом она исчезла. И он, получая зарплату, спросил у Веры Ивановны:

– Что, поредели ваши ряды?

– Да, ушла Оля, предложили в полтора раза большую зарплату, и к дому ближе. Молодые – у них как-то проще получается. Пришла, два месяца поработала – и на новое место. Это нам, старикам, трудно так вот все бросить и уйти…

Через неделю Алексей про нее забыл. «Странно, неужели она мне нравилась?» – думал он. – «А вот нет ее – и все: «out of sight, out of mind», как пели Shocking Blue. А странно вышло – я так ничего про нее не узнал. Если бы познакомился, могло оказаться, что она – хорошая девчонка, вдруг и получилось бы чего. Или наоборот. А теперь вот никогда уже не узнаю. Прикольно.»

* * *

Прошло полгода, и я увидел ее в метро. Два месяца перед этим я встречался с Илоной, а потом мы разругались, обозвали друг друга всякими последними словами и чуть не подрались. Мне потом стыдно было – цивилизованные люди так не поступают, только алкаши какие-нибудь или бомжи.

– Привет. Ты меня не помнишь? Ты ведь работала прошлой осенью в «СТМ»?

– Да, работала. И тебя припоминаю. Ты все там же?

– Там, где мне еще быть? А ты?

– Пока нигде. Временно не работаю. Отдыхаю от трудовой жизни.

На ней было светлое коротенькое платье и босоножки-шлепанцы. На плече – миниатюрная сумка.

– Как насчет того, чтобы пойти поесть мороженого?

– Можно, вообще. А где?

– Сейчас будет Павелецкая, там есть Баскин и Робинс.

– Окей, пошли. Люблю Баскин энд Робинс.

* * *

В кафе было почти пусто, сидела только семья: мама, папа и двое детей, все жевали мороженое. Мы ели молча.

– Поехали ко мне, – вдруг сказала она.

– Поехали.

Внезапность приглашения меня не смутила. К ней, так к ней. Это еще ничего не значит, хотя всякое может быть.

По дороге Оля рассказывала о себе. Любит фильмы «Pulp Fiction» и «Кислотный дом», музыку Guano Apes и Verve и последний альбом Red Hot Chili Peppers. В прошлом году читала «Поколение П» Пелевина и «Голубое сало» Сорокина, а в этом году не прочла еще не одной книжки. Живет в Алтуфьево и ни разу не выезжала из Москвы за все 23 года жизни.

Возле ее дома зашли в палатку и купили бутылку «Арбатского» и торт.

Она открыла ключом дверь. Квартира выглядела обычно: две комнаты, общая и ее.

– А где родители?

– На даче.

Выпили вино, съели полторта. Пришла подруга-соседка, Верка, принесла бутылку шампанского – ее тут же выпили и начали мазать друг друга остатками торта. Я подумал, что скоро начнется оргия, только вот придется еще сходить в магазин за алкоголем.

Потом мы сидели с Олей на диване, почти обнявшись, а Верка вышла из комнаты, вернулась, что-то ударило меня по голове, и я вырубился.

Я очнулся привязанным к стулу. Дико болела голова. На диване сидели и смотрели на меня Оля и Верка.

– Вы что, ебанулись? Что вам от меня надо?

– А тебе что от меня было надо? На фига поехал домой к не знакомой практически девушке? Потрахаться на халяву захотелось? Готовься, сейчас все наоборот будет. Теперь мы тебя трахнем.

Верка захохотала.

– Нет, вы что – серьезно? – Мои слова прозвучали по-дурацки и испуганно, как будто я говорил со здоровыми парнями в темном переулке.

– Серьезнее некуда, – сказала Оля. – Ты ведь любишь Тарантино?

– Люблю.

– А как ты думаешь, что я Верке сказала по телефону, когда приглашала ее?

– Я не слышал, как ты ее приглашала. Я думал, она сама пришла.

– Правильно, не слышал, ты был в туалете, дрочил, наверное, готовился к оргии. А я сказала ей, что поймала муху. А теперь мы с тобой поиграем в «Бешенных псов». Как насчет отрезать ухо? И она взяла со стола нож, вымазанный кремом с торта.

– Нет, девчонки, вы что?

– А что?

– Нет, ну я же вас знаю, ну, тебя, по крайней мере. Работали когда-то вместе.

– Ну и что, что работали? Мы даже не разговаривали ни разу.

– Но ты мне все равно нравилась.

– Неужели?

– Ладно, пора затыкать ему рот – надоел уже, – сказала Верка.

– Ну, вот ты и заткни.

– И заткну.

Она, не задирая платья, сняла трусы, скомкала и засунула мне в рот, вытащила из кармана носовой платок и затянула вокруг головы, чтобы я не выплюнул кляп. Потом Верка посмотрела на меня, улыбнулась и ударила кулаком в нос. Потекла кровь. Она повернулась к Оле.

– Ну, что? Теперь самое время для «Криминального чтива». Чем мы его трахнем? Бутылкой из-под шампанского или бутылкой из-под вина?

– Ты шутишь?

– Да нет, серьезно. Ты ж сама предложила.

– Да, но как-то…

Я подумал, что это какой-то сумасшедший сон. Болела голова, кровь из носа текла по подбородку, от трусов во рту хотелось блевать.

– Ну что, будем отрезать чуваку ухо? – спросила Верка.

– Нет, ты, что? Он же нас сдаст потом.

– Не сдаст. Мы ему сначала ухо, а потом и самого – на кусочки. И выкинем на помойку.

– Ты что, с ума сошла? У меня в квартире?

– Не ссы, шучу. Мы его только немного поучим. Покажем кое-что. А то думает, что познакомился с девушкой – и сразу в постель. Нет, парень. Ничего подобного.

Она опять ударила меня кулаком в нос. Я вместе со стулом полетел на пол, но, падая, успел втянуть голову в плечи.

Оля и Верка подскочили и начали бить ногами. Я мычал и ныл.

– Теперь поссы на него, Верка, – сказала Оля.

Верка встала надо мной, расставив ноги. Я закрыл глаза. Моча полилась на волосы, защипала разбитую губу и нос.

– Ну что, вкусно? – комментировала Оля. – Ну, наверное, хватит с него. А что теперь?

– Убьем, – весело ответила Верка.

– Ладно, давай серьезно.

– А что тут серьезно? Отпустим – и все, – Верка содрала с меня платок, вытащила изо рта мокрые от слюны трусы и бросила на пол.

– Нет, отпускать так просто нельзя, – сказала Оля. – Он на нас тут же кинется. Давай лучше его вырубим сначала, а потом вынесем из квартиры.

– Нет, девчонки, вы что? Не надо. Я сам уйду, обещаю, не трону.

– Не базарь.

Оля взяла бутылку из-под вина. Подошла, примерилась. Я уклонился, вывернув шею. Попало по ключице.

– Ай, блядь, ты мне ключицу сломала! Блядь, сука.

– Дай я.

Верка выхватила у нее бутылку и замахнулась. Мне смертельно хотелось ссать. Ключица горела, болели почки и разбитая голова.

– Отпустите, – сказал я негромко.

Оля села на диван напротив меня.

– Ты понимаешь, что мы могли бы с тобой сделать? Мы могли бы тебя трахнуть бутылкой из-под вина. Или ухо отрезать. А потом убить…

– И расчленить, – вставила Верка.

– … Но мы этого не сделали. Хотя могли. И у нас есть друзья. Много друзей. И я тебе обещаю, что если ты сделаешь глупость, тебе потом будет очень плохо, в сто раз хуже, чем было сейчас… Ты понял?

– Понял.

– И тебе надо забыть номер этого дома и этой квартиры и как мы выглядим. Мы никогда не встречались с того времени, как я ушла из фирмы. Понял?

– Понял.

Они вместе со стулом выволокли меня в прихожую. Оля открыла дверь и выбросила на лестничную площадку мои кроссовки. Я заметил, что обе держат в руках по ножу.

– Короче, мы сейчас разрезаем веревки, ты встаешь и без шуток выходишь и исчезаешь. Понял?

– Понял.

Оля разрезала веревки и сказала:

– Пошел.

Я встал, переступил порог, резко развернулся и сунул ступню в дверь, прежде чем они успели ее закрыть. Ногу прищемило, я взвыл.

– Режь ему палец! – закричала Оля.

Я вырвал ногу, дверь тут же захлопнулась. Я сел на ступеньку, обул кроссовки, зашнуровал и начал спускаться по лестнице.

Оля[15]

Первый день осенних каникул у нас подло украли – заставили «мыть школу»: тереть корявые стены с отслоившейся краской, драить парты, обрисованные фломастером и делать прочую подобную ерунду, которая никому не нужна: через неделю каникулы кончатся, и все опять будет засрано.

Я бы с радостью не пошел на эту уборку, но тогда поставят «неуд» за поведение. Знают, как шантажировать, суки. Знают, что выпускной класс, и мне нужно хорошее поведение.

Несколько человек все равно не пришли: нашли отмазки или просто забили. Раза два в класс заглядывал идиот-директор. Проработав двадцать лет в школе, он совсем одурел и даже не умеет разговаривать по-нормальному, всегда только кричит.

К середине дня уборка закончилась. Классной не понравилось, она забухтела, что плохо – и насрать, пусть сама убирает. Дома я включил телевизор – там была одна лажа. Я валялся на диване, смотрел, как синеет небо в окне, слушал «Группу крови», курил на балконе, потом просто плевал на прохожих, пока не замерз.

Оля училась на класс старше меня, тоже была отличницей. Мы вместе участвовали в придурочных мероприятиях – седьмое ноября, первое мая, первое сентября. Мы не здоровались – это было не принято. Классе в седьмом узнал, что Оля «ебется». Это сказал мне Гудрон из нашего класса. Я не поверил, потому что она была не такая, как другие, про кого говорили такое же. Те были вульгарные двоечницы, в мятых передниках и спортивных штанах под платьями.

Тогда в нашей школе как раз разразился «трипперный скандал»: две девчонки из параллельного класса загуляли и не пришли в школу три дня подряд. Их «классная» решила сходить к той, которая ближе живет – в доме рядом со школой, – и оказалось, что обе все эти три дня трахались с какими-то бывшими зэками, которые только откинулись. Зэков посадили за совращение малолетних, а девчонок отправили в КВД на анализы. У обеих обнаружили триппер.

Я в первый раз увидел Олю с пацаном, когда учился в восьмом. Это было на школьной дискотеке. На дискотеки ходили начиная с восьмого, и это была одна из первых моих дискотек. Я жутко стеснялся, потому что не умел танцевать и стоял всю дискотеку у стенки, наблюдая, как танцуют другие.

На дискотеке было много чужих, хотя говорили, что никого не пускают, только с восьмого по десятый классы. В середине дискотеки Горбатый, «основа» всего района, подскочил к «старому» – лет двадцать пять – мужику, который неизвестно, как здесь оказался, и раза четыре ударил по морде. Мужик упал, и на него накинулись пацаны помладше. Кто-то из учителей включил свет, и тогда я увидел Олю. Она была в длинной узкой юбке, танцевала с пацаном лет восемнадцати – я его знал наглядно, много раз видел у нас на районе.

Музыка остановилась. Оля и пацан, который был с ней, вышли из актового зала. Я тоже вышел и пошел прогуляться по этажам. Света не было. В коридоре на втором этаже, за штабелем старых поломанных парт, целовались Оля и ее пацан, и он лез рукой ей под кофточку.

Пацан заметил меня.

– Что ты, малый, здесь делаешь? Ну-ка вали отсюда. А то счас…

Я повернул обратно.

Говорили, что после десятого, Оля ездила поступать в Москву, но не поступила. Она готовилась поступать еще раз, а пока работала продавцом в книжном магазине. Я случайно увидел ее в троллейбусе и заговорил. Раньше не решился бы никогда, но что-то изменилось после последних каникул в школе – Наташа, наша детская с ней любовь, скамейки, подъезды, звезды на небе, кино, кафе-бар, поздно домой, по ушам от родителей.

Оля сидела на последнем сиденье, лицом к задней площадке. Я сел рядом с ней и сказал:

– Привет. Как дела?

– Привет. Дела не очень. Работаю в книжном. Все надоело: магазин, город, район. Хочу вырваться отсюда, уехать. На будущий год снова буду поступать. А ты куда пойдешь после школы?

– Еще не знаю. В какой-нибудь институт… Не в армию же идти? А можно тебя проводить?

– Да можно, даже очень кстати: фонари все разбили и не заменят никак, темная улица. Я хоть там и давно живу, но все равно.

– А что ты делаешь в субботу вечером?

– Не знаю еще, но если хочешь, можем встретиться. У тебя это первый день каникул?

– Да, точно.

– Заставят прийти мыть школу?

– Как всегда.

Мы сидели в кафе. Я взял по пирожному, по чашке кофе и по пятьдесят грамм коньяку. Оля курила, сбрасывая пепел в железную пепельницу.

– Оля, ты не обижайся… А можно тебе задать один вопрос?

– Можно, конечно.

– Ну, ты пойми, мы, может быть, мало знаем друг друга… Вернее, не мало знаем, но мало что друг про друга. Ну, ты понимаешь… Про тебя в школе ходили всякие слухи – давно, еще класса с восьмого?

– Знаю, конечно, что я шлюха и проститутка и блядь и тэ дэ и тэ пэ. Меня это не волнует. А тебя?

– И меня тоже нет.

– Ну и отлично.

Она улыбнулась.

Потом я взял еще по пятьдесят коньяку, и стало тепло и совсем хорошо. Мы вышли на улицу и болтали о чем-то, неважно о чем. И вдруг кто-то схватил меня за плечо и сказал:

– Э, ты, дай закурить?

Пацану было лет восемнадцать, я никогда его раньше не видел. Рядом стояли еще двое таких же, как он – среднего роста, с короткими волосами. Я не подумал, что он на меня залупается, потому что парня с девушкой обычно не трогали никогда и ни в одном из районов города. Может, он правда хотел сигарету. Но у меня их не было. У Оли были, но попросили не у нее, а у меня. И я сказал:

– У меня нет.

– Значит, надо дать на бутылку, а то все может плохо кончиться.

У меня оставалось три рубля с мелочью, и я бы мог отдать им этот «трюльник», и мы бы пошли с Олей дальше, гуляли бы с ней еще долго, потом бы я проводил ее. Но я не отдал им «трюльник». Я сказал:

– Хуй.

Кулак въехал мне в нос, я упал, успев выставить локти и втянуть голову в плечи. Пацаны подскочили, чтобы отработать меня ногами.

Оля спокойно сказала:

– Подождите ребята.

– А что такое, коза? – спросил тот, который ударил меня. Он улыбнулся, обнажив челюсть. Сверху не было зуба.

– Если сегодня все плохо кончится для нас, то завтра вы сами об этом можете пожалеть.

– Чего это мы пожалеем?

– Мало ли что? Всякое ведь бывает, всякие ситуации.

– Не, слушай, ты вообще с какого района?

– А какая разница? Я людей знаю в разных районах. Я, например, Иванчика знаю.

– Да? А не врешь.

– Нет, не вру.

– Ладно, идите. – Пацан несильно ткнул меня в бок своим грязным ботинком. – А ты скажи спасибо девушке, а то мы бы тебя… Ну, ты понял.

Пацаны зашагали по улице прочь. Я поднялся. Оля дала мне платок. Я вытер кровь и спросил:

– А кто такой этот Иванчик?

– Какой-то центровой кент, типа в законе. А ты подумал – мой бывший любовник?

– Нет, я ничего не подумал.

– И хорошо. Я знаю, что мы будем делать теперь. Мы поедем ко мне и будем пить водку – у меня есть в заначке. После такого надо расслабиться.

Мы пошли к остановке троллейбуса.

Курск[16]

15/08/2000, 17:04

Офис. Я подхожу к окну. С кондиционера на пятом этаже капает вода.

Боб говорит мне, просматривая свои имэйлы:

– Надо лететь в Мурманск, писать статью про затонувшую подводную лодку.

– Зачем нам это? Мы что – крупная газета? Сделаем материал по сообщениям агентств, по теленовостям – как всегда.

– Нет, надо ехать. Все туда едут – все телеканалы, все радиостанции, все газеты, даже самые мелкие. Кто не напишет про это – останется в жопе. Мы должны ехать.

– Что, вдвоем?

– Да.

– А как ты объяснишь Лондону, зачем ехать вдвоем? Они заноют, что дорого.

– Я не говорю по-русски.

– Тогда давай поеду я. Пришлю оттуда статью по мэйлу, а ты ее отредактируешь и отправишь в Лондон.

– Нет, я тоже должен ехать, это – очень особое событие. Важно для карьеры журналиста. Ты что – не понимаешь?

Боб говорит секретарше Насте, чтобы она заказала нам с ним билеты на ближайший рейс до Мурманска. Я, Боб и она – весь персонал московского бюро газеты. Зачем нужна Настя, я не понимаю. По-английски она говорит на уровне средней школы – закончила ее в этом году, – печатает одним пальцем, сообразительности никакой. Только миленькое детское личико и готовность в любой момент потрахаться с Бобом на диване во второй комнате.

Билеты есть только на субботу, до этого все разобрано. Настя звонит в гостиницу, бронирует нам двухместный номер – одноместных нет. Боб кривится.

– Я не хочу нюхать твои российский носки.

– А я – твои английские.

18/08/2000, 17:21

Шереметьево-1, бар. Боб стоит у стойки с двумя здоровыми мужиками. На стойке – пластиковые стаканы от пива, разорванные пакеты чипсов. Я подхожу.

– Привет, – говорит один мужик. – Мы с Варшавы. А матка у меня русская, я говорю по-русски.

Поляки суют мне руки, я жму их, хлопаю по плечу Боба.

– Тоже летите в Мурманск?

– Да.

– Пошли тогда, уже посадку объявили.

После регистрации выпиваем с Бобом по пиву. Поляки куда-то пропадают.

В самолете мое место посередине, у Боба – возле прохода. Около окна – девушка в черном свитере.

После взлета она спрашивает:

– А вы что – иностранцы?

– Боб – иностранец. Англичанин. А я – русский. Ты по-английски говоришь?

– Не-а. А он по-русски?

– Тоже нет.

Девушек всегда больше интересует Боб. Англичанин все-таки, денег море, можно сходить в ресторан, потом в бар, а потом, само собой, – к нему домой, если он к тому времени не вырубится. Но сейчас он дремлет, откинувшись на спинку сиденья – в аэропорту выпил не меньше двух литров пива.

– А как тебя зовут?

– Анна. А тебя?

– Вова.

– Очень приятно.

– Взаимно. Ты из Мурманска?

– Нет, из Мончегорска. Это недалеко, всего 150 километров. Была в Москве в командировке. А вам зачем в Мурманск?

– Мы – журналисты. Писать статью про «Курск».

– А-а-а.

Стюардесса везет по проходу тележку с бухлом, случайно толкает Боба. Он открывает глаза и говорит:

– Давай купим бутылку мартини.

– Зачем?

– Угостить девушку.

– Ты мартини будешь? – спрашиваю я у Анны.

– Нет, я за рулем. У меня машина на стоянке в аэропорту.

– Ясно.

Я перевожу Бобу, он закрывает глаза и отрубается.

18/08/2000, 19:33

Самолет едет по полосе. Анна говорит:

– Давайте, я вас подвезу. Вам в какую гостиницу?

– «Мурманск».

– Почти что по дороге.

Выходим на летное поле. Холод собачий. Я не подумал, что Мурманск севернее Москвы, и полетел в одной рубашке.

Идем мимо облезлого здания аэропорта к стоянке. Сквозь асфальт пробивается чахлая трава. Автостоянка – на отшибе, выглядит пустынно.

– Сейчас будет прикол, если машину угнали, – говорит Анна и улыбается.

Машина на месте – почти новая «десятка». Мы садимся. Боб немного протрезвел. Он спрашивает меня:

– А где поляки?

– Откуда я знаю, где поляки? И зачем они тебе?

Анна говорит:

– Только я должна вас предупредить – я еще неопытный водитель, поэтому езжу всегда по правилам. А там есть одно место, где все едут с превышением, и кто сзади, на меня злятся.

За окнами – холмы и желтеющие деревья. Боб спит, Анна старательно ведет машину.

Сзади кто-то долго сигналит. Нас обгоняет добитый «фольксваген», водитель показывает «fuck».

– Ну вот, я же вам говорила…

Въезжаем в город. Замусоренные улицы, пятиэтажки с облупившейся краской. Нелепо одетые люди. Здесь, наверное, жутко скучно.

Останавливаемся у гостиницы. Снаружи – обычная кирпичная пятиэтажка. Анна пишет на бумажке свой телефон.

– Только это – рабочий. Домашнего у меня нет. Нужно сказать, чтобы позвали Анну из отдела финансов.

Я кладу бумажку в карман. Анна по очереди протягивает нам руки.

– Ну, приятно было познакомиться. Звоните, если будет время.

Боб дежурно улыбается своей «западной» улыбкой.

18/08/2000, 21:02

Поднимаемся в номер. Совковая тумбочка, две кровати с мятыми покрывалами. Зато в ванной – импортный унитаз и смеситель.

– Я ожидал, что будет хуже, – говорит Боб.

– Ты всегда ожидаешь хуже.

– Давай сегодня никуда не пойдем. Начнем завтра с утра.

– А сегодня и идти некуда, сейчас стемнеет.

Я включаю телевизор. Новости. «Курск». Спасательные работы осложняются плохими погодными условиями.

Боб не понимает русского и начинает болтать.

– Наши английские журналисты – говно и хуесосы. Есть только один хороший – он на пресс-конференции спросил у Блэра: «Почему вы так радушно принимали Путина, который замарал себе руки чеченской кровью?»

– А чем твой Блэр лучше Путина?

– А я не говорю, что лучше. Одинаковые подонки.

– Нет, говоришь. И вообще, какое вам – англичанам – дело до того, что происходит в Чечне, а? Вам что, Северной Ирландии мало? Хули вы всюду лезете?

– Северная Ирландия – часть Соединенного Королевства.

– А Чечня – часть России.

– Ничего подобного. Россия просто пытается подчинить ее, а Чечня ведет освободительную борьбу.

– Слушай, ты полтора года в России, а еще не научился говорить по-русски. Но зато ты уверен, что понимаешь то, чего мы не понимаем. А мы все, по-твоему, дураки, да?

– Нет, но в России нет такой долгой демократической традиции, как на Западе…

– Засунь ты в жопу свою демократическую традицию…

– …и вы еще не осознали ценности гражданского общества.

– А ты уверен, что оно нам нужно, ваше гражданское общество?

Я больше не хочу с ним разговаривать. Выключаю телевизор, сбрасываю шмотки и ложусь. На белом пододеяльнике несколько зашитых дырок.

Боб говорит:

– Я пойду в бар.

– Хорошо. Ключ только один, пусть останется у меня. Постучишь, когда вернешься. Боб выходит, хлопнув дверью. Я засыпаю.

Звонок телефона. Просыпаюсь, хватаю трубку.

– Алло?

– Добрый вечер. Извините за беспокойство. Не хотите ли познакомиться с симпатичными девушками?

– Иди в жопу.

Бросаю трубку, поднимаюсь и иду в туалет поссать. За входной дверью шум.

– Джон, дай мне еще пятьдесят долларов, – говорит женский голос.

Я ложусь.

19/08/2000, 8:35.

Боб еще спит. Он приперся в четыре утра, пьяный в жопу. Я трясу его за плечо.

– Пошли завтракать.

Спускаемся в кафе, берем себе по яичнице-глазунье с сосисками. Худая прыщавая девушка лет восемнадцати собирает со столиков грязную посуду.

– Скажи ей, что если она поднимется сейчас со мной в номер и отсосет у меня, я дам ей пятьдесят баксов, – говорит Боб.

– С чего ты взял, что она пойдет? Она не проститутка, она здесь официанткой работает. Насчет проституток никаких проблем – мне вчера три раза звонили.

– Меня проститутки не интересуют. Хочу с этой.

– Нет, ты объясни – с чего ты взял, что она у тебя возьмет?

– Пятьдесят баксов – большие деньги. Она здесь столько зарабатывает за месяц.

– Не буду я ей такое предлагать, хочешь – сам и предлагай.

Доедаем, поднимаемся в номер. Я сажусь на телефон. Чтобы попасть в Видяево, откуда ушла лодка и где сейчас родственники подводников, нужно специальное разрешение из генерального штаба, из Москвы. Для этого нужно отправить туда запрос по факсу. Насти в офисе нет – воскресенье. Придется отложить на завтра.

– Ну что, поехали на вокзал? – спрашивает Боб.

– А что там делать? Давай лучше останемся, посмотрим по телевизору, как разрезают лодку. На РТР прямая трансляция.

– Нет, это все ерунда, это будет на всех каналах. Нам нужны родственники, нам нужно сделать статью «человеческого интереса».

– Ладно, поехали.

Я беру диктофон, Боб – свою навороченную «мыльницу», и мы спускаемся вниз. В баре сидят поляки, пьют пиво. Кроме них – еще человек десять иностранных корреспондентов. Большинство их и все русские журналюги живут в другой гостинице.

Ждем троллейбуса. Через дорогу, около универмага, стоят цепью поперек тротуара валютчики в кроссовках «рибок» и теплых куртках «колумбия».

На вокзале – тоже толпа журналюг, в основном – иностранцы. Трое офицеров-подводников с распечатанными на принтере бумажками «Курск» встречают родственников. Еще один – с такой же бумажкой, но в гражданском, в джинсовой куртке. Я подхожу к нему, спрашиваю:

– Извините, а кто у вас там, на «Курске»?

– Боевые друзья.

– Как по-вашему – спасут их?

– Мы все на это надеемся.

Боб фотографирует его, показывает, как развернуть бумажку, чтобы лучше получилось. Мужик смотрит на нас с презрением.

Холодно. Мы покупаем в киоске у вокзала помойный кофе, согреваемся.

Подходит поезд, офицеры спускаются на перрон, толпа журналистов – за ними. Некоторые остаются, в том числе мы. Все равно вести их будут через вокзал, другого прохода нет, а автобус с табличкой «Курск» припаркован на привокзальной площади.

Офицеры ведут худого деда, один несет его чемодан.

Сзади бегут журналюги, на ходу орут:

– Что вы чувствуете, что ваш сын там? Как вы все это принимаете?

Дед молчит. Один офицер на ходу снимает фуражку, вытирает платком лысину.

Мы идем за ними в толпе корреспондентов. Деда доводят до автобуса, сажают и закрывают дверь. Бредем назад к вокзалу.

Я смотрю на расписание: прибытия поездов нет до шести вечера. Возвращаемся в гостиницу.

В баре поляк рассказывает:

– Мы поймали машину, ехали на пункт. Сказали – документа нет, назад.

Мы с Бобом выпиваем по пиву и поднимаемся в номер.

На РТР разрезают какой-то отсек «Курска». Та же самая картинка – на СиЭнЭн и других каналах.

Я закрываю глаза и вырубаюсь.

19/08/2000, 18:16

Вокзал, прибыл какой-то поезд. Подводники ведут заплаканную женщину. У нее на руках – ребенок.

– Кто у вас там?

– Муж, капитан третьего ранга…

– Что вы чувствуете?

Она начинает плакать. Журналюги похожи на шакалов, которые бросаются на падаль. Мне противно.

– Пошли в гостиницу, больше поездов сегодня не будет, – вру я Бобу.

19/08/2000, 22:14

Боб тусуется в баре, а я смотрю телевизор, хотя это бесполезно – уже понятно, что никого не спасут. Я надеваю рубашку и спускаюсь вниз.

Боб заказывает мне и себе по пиву. Бар постепенно наполняется иностранными журналюгами.

– Я разговаривал с парнем из Ассошиэйтед Пресс, – говорит Боб. – Он сегодня съездил в Видяево и побеседовал с родственниками.

– У него было разрешение?

– Не было. Разрешение есть только у РТР. Он нашел таксиста, которому разрешен въезд в Видяево, дал ему сто долларов, и он провез его в багажнике. Он поговорил с родственниками, сделал отличную статью «человеческого интереса».

– Неужели ты не понимаешь, что родственникам сейчас не до этого, что сейчас просто некрасиво их дергать, а?

– А что здесь такого? Людям интересно прочитать про них.

– Прочитать про то, как им херово? Чтобы какой-нибудь сраный обыватель прочитал и порадовался, что, по сравнению с ними, он счастлив?

Боб не отвечает. Я молча допиваю пиво и беру нам еще по одному.

– Смотри, – говорит Боб. – Это Кевин. Я и не знал, что он в России. – Он показывает на длинного чувака с бритой головой и сумкой фотоаппаратуры. Мы работали в одной газете шесть лет назад. Об его лысую голову разбито немало пивных бокалов.

Боб встает и подходит к Кевину. Они обнимаются.

20/08/2000, 02:02

Я сижу в баре и болтаю с проституткой. Ее зовут Катя.

– Как тебе нравятся журналюги?

– Вообще не нравятся. У них нет денег или они жмутся.

– А кто не жмется?

– Бизнесмены.

– Журналисты все бедные.

– Не надо ля-ля. Они здесь по пятьдесят долларов за ночь пропивают.

– Это от безысходности. Нас никуда не пускают, вот мы сидим и бухаем.

Я думаю над тем, пригласить ее в номер, и в конце концов решаю, что нет смысла: слишком много выпил. Я встаю с круглого высокого стула и говорю:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Катя криво улыбается.

Боб сидит за одним столиком с Кевином и поляком.

– Поехали играть в бильярд! – орет он мне.

– Куда?

– Она знает. – Боб кивает на проститутку с черными крашенными волосами.

– Ладно, поехали.

20/08/2000, 02:44

В бильярдной – никого, кроме нас пятерых. Проститутка сидит на стуле и курит. Мы играем в бильярд по парам: я с поляком против Боба с Кевином. Мы дуем.

В перерыве между партиями Кевин берет в баре бутылку водки «Русский стандарт» и разливает.

20/08/2000, 04:31

Частник подвозит нас до гостиницы, Боб сует ему пятьсот рублей. Я вылезаю из машины и сразу падаю. Вставать не пытаюсь, ползу по ступенькам на карачках.

20/08/2000, 12:46

Сегодня Боб улетает. Статью он написал, но хочет выжать из поездки максимум. Он инструктирует меня:

– Пойди на улицу с диктофоном, поспрашивай у людей, что они думают про все это. А в шесть часов, ты говорил, должен прибыть самолет с родственниками – поезжай в аэропорт, вдруг удастся с ними поговорить. И тогда завтра можешь вылетать утренним рейсом. Хорошо?

– Хорошо.

20/08/2000, 15:31

Боб садится в такси и уезжает в аэропорт, а я иду в авиакассу подтвердить вылет на завтра. Опрашивать никого не собираюсь, если он не забудет – сочиню все сам.

В авиакассе – ни одного человека. Вылет на завтра подтверждают: места есть, большинство журналюг улетели сегодня.

20/08/2000, 22:12

Сижу в баре, пью третий стакан пива. Завтра часов в одиннадцать буду в Москве. Надоел уже этот сраный Мурманск.

21/08/2000, 04:11

Просыпаюсь на полу в своем номере еще толком не протрезвевший. Рука – в трусах, ладонь вымазана засохшей спермой.

Снова засыпать нельзя – просплю рейс.

Брестская крепость[17]

За окном автобуса мелькают поля, деревянные домики, коровники и силосные башни.

Классная берет микрофон, стучит по нему, дует.

– Слышите меня, ребята?

– Да!

– Хочу еще раз напомнить наш план на сегодня. Едем, пока не станет темно, останавливаемся в лесу на ночлег, ставим палатки, ужинаем и ложимся. А завтра с утра выезжаем, чтобы часам к двенадцати прибыть в Брест.

– А картошку печь будем? – спрашивает Синицына.

– Да, конечно, и картошку печь, и сало жарить… А вот вы помните, ребята, сколько лет назад была оборона Брестской крепости?

– В сорок первом, значит сорок шесть лет назад! – кричит выскочка Кутепова.

Онищенко говорит мне:

– Пацаны взяли «смагу». Будешь пить?

– Не, я не пью.

– Что, не куришь и не пьешь? Здоровеньким помрешь, да? А поебаться хочешь? Мы не курим и не пьем, только девок мы…

Нестеренко поворачивается к нам.

– Онищенко – ты такой уже пустомеля…

– Чего это я пустомеля?

– Сам знаешь.

– А хочешь, докажу, что не пустомеля? – Он улыбается. – Хочешь попробовать?

Нестеренко фыркает, отворачивается.

Онищенко наклоняется мне к уху, шепчет:

– Знаешь, с кем можно из наших баб поебаться? С Колтаковой. Она уже не целка. Ее летом в деревне пацаны отработали.

– Откуда ты знаешь?

– Она сама рассказала. Что, поверил? Один ноль в мою пользу. Нет, конечно, – пацаны говорили. Короче, один пацан, типа она с ним ходила, завел к себе домой, а потом еще и друзья евоные пришли – накончали ей на пузо, на платье. А она – заяву ментам.

– И что?

– Сели пацаны. По пятнадцать лет – прикидываешь? За то, что групповая. Слушай анекдот. Судят мужика. За групповое изнасилование крупного рогатого скота… Поднимается он. У него спрашивают: а где остальные, где – группа? Я был один.

Онищенко хохочет, я улыбаюсь. Он спрашивает:

– Что понял?

Я киваю.

Стоим на поляне – я, Онищенко, Курилович, Малеев и Усаченок. Все курят, кроме меня.

Малеев говорит:

– А я там знаете, что видел? Затычки. Бабы наши меняли затычки, и старые выбросили.

– Пиздишь, – говорит Усаченок.

– Пошли – покажу, если не веришь.

Онищенко спрашивает:

– А где, в какой стороне?

– В той. – Малеев показывает в сторону леса. Онищенко поворачивается ко мне.

– Пошли посмотрим, Вова.

– Ай, неохота.

– Пошли, что ты ломаешься, как целка? – Пацаны хохочут. – Мы сейчас придем, без нас не начинайте.

– Еще сначала принести надо. – Курилович идет к палаткам.

Выходим с Онищенко на поляну. Курилович держит в руке зеленую бутылку из-под водки.

– Ну что, нашли?

– Не-а. Дай-ка шахнуть, – говорит Онищенко.

– Значит, плохо искали. Держи.

Онищенко отпивает, смотрит на меня.

– Что, может ебнешь, Вова? А то…

Я беру бутылку, подношу ко рту. В ней – мутная самогонка. Горлышко мокрое, в слюнях. Я делаю глоток, протягиваю бутылку Куриловичу. Онищенко перехватывает, делает большой глоток.

– Малый, ты что – охуел? – орет Малеев. – Хочешь один все выжрать?

– Ты говорил – еще есть вторая…

– Ну и что, что есть? А на завтра?

– Завтра возьмем пива.

– Где ты его возьмешь?

– В Бресте. Я тебе отвечаю. Иди за второй, пока Классуха не засекла, что нас нет.

Идем к костру. Онищенко дебильно улыбается, шатается, цепляется за деревья. По остальным ничего не заметно. Курилович хватает Онищенко за плечи.

– Малый, кончай выебываться. Классная засечет – всем пиздюлей ввалит, не только тебе.

– Классная… С пиздой красной…

– Сейчас договоришься… Будет тебе и с красной, и с голубой.

Бабы и Классная сидят у костра, жарят на прутиках сало. Классная говорит:

– А вот и наши мальчики… Где это вы ходите? Мы уже заскучали…

Малеев говорит:

– Мы спать пойдем… Завтра вставать рано…

– Как хотите. А то посидели бы с нами…

Нестеренко смотрит на Санину, ехидно улыбается. Она – самая красивая в классе, лучше всех одевается. Сейчас она в коричневых штроксах «Rifle» с заклепками и в серой югославской ветровке.

Онищенко тихонько поет мне в ухо:

Два футболиста сняли бутсы,

Легли на поле и ебутся.

Наша палатка – за автобусом. Онищенко расстегивает ширинку, сцыт на колесо. Малеев орет:

– Ты что – от водил хочешь получить?

– Водилы – пидарасы, я их завафлю…

– Смотри, чтоб тебя не завафлили, понял?

Онищенко застегивает ширинку, лезет в палатку. Курилович говорит:

– Думаете, ему так дало? Он просто выебывается. Видели – перед Классной ничего такого не говорил. Ну что, ложимся?

– Ну а хули еще делать? – Малеев плюет под ноги. – Бухла больше нет…

Малеев и Курилович лезут в палатку. Усаченок говорит мне:

– Пошли со мной – я покурю.

– Ладно.

Усаченок достает из пачки «Столичных» сигарету.

– Ты точно не будешь?

– Точно.

– Да, ты ж примерный. Ладно…

Он чиркает спичкой, прикуривает, затягивается. Со стороны костра слышны шаги. Усаченок выкидывает сигарету.

На поляну выходят Колтакова и Кутепова. Колтакова говорит:

– А что это вы тут делаете?

– Где Классная? – спрашивает Усаченок.

– Наверно, в автобус пошла, спать…

Усаченок поднимает с земли сигарету, достает коробок.

– Она что, в автобусе будет спать?

– Да.

– А почему не с вами, не в палатке?

– Это ты у нее спроси. Дай лучше сигарету.

– Ты разве куришь?

– Так, балуюсь.

Я тоже тянусь к пачке.

– И ты, Вован? Ну вы даете, примерные… Пошлите, может, погуляем? Не сцыте, не к костру. Здесь дорога есть прямо к шоссе.

Усаченок с Кутеповой идут впереди, я и Колтакова отстаем от них метра на три. По шоссе едут фуры и легковые. Я говорю Колтаковой:

– Я хотел у тебя спросить… Мне про тебя говорили…

– И кто это говорил, если не секрет?

– Секрет.

– И что они такое говорили?

– Ну, что ты… Летом, в деревне…

– Ну и что с того?

– Просто хотел спросить, правда это или нет?

– А любопытной Варваре на базаре кое-что…

Она дотрагивается до моего живота, опускает руку ниже и отдергивает – у меня встал. Колтакова хохочет.

– Никого не слушай, ясно? Одна я знаю, что там было на самом деле, но никому не скажу, если не захочу, понял?

– Понял.

– Давай лучше про что-нибудь другое поговорим. Ты после восьмого куда пойдешь, в девятый?

– Ну да, а куда еще? – я обнимаю ее рукой за талию. – А ты?

– Не знаю еще. Время есть.

– Сколько того времени? Май кончается…

– В крайнем случае, в девятый меня всегда возьмут, да?

Я медленно пододвигаю руку к ее правой груди. Она резко останавливается, сбрасывает мою руку.

– А вот это не надо, ладно? А то я сейчас пойду спать.

Подходим к автобусу. Костер потух. Водитель Миша курит у заднего колеса.

– Где вы ходите? Знаете, сколько время? Два часа ночи.

– Но вы Елене Семеновне не скажете? – говорит Кутепова. – Пожалуйста…

– Не сцыте, не скажу.

* * *

Классная говорит в микрофон:

– Сейчас все выходим и идем в крепость…

Я говорю:

– Елена Семеновна, а можно мне остаться? Я уже был в крепости… И у меня что-то голова болит.

– Ну, если голова болит… Вообще-то, откалываться от коллектива нехорошо, но ладно…

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза.

Стоим у фонтанчика. Через дорогу – двухэтажный универсам. Малеев дает Онищенке рубль.

– Тебе две?

– Ага.

– А ты, Вова, будешь?

– Одну.

Я даю ему две «пятнашки» и «двадцарик».

– Значит, вам троим – по две, Вове – одну, ну и себе я две. Короче, пошел я.

Онищенко подходит к двум пацанам. Им лет по семнадцать-восемнадцать. У одного на куртке – круглый значок, что на нем – отсюда не видно.

Курилович говорит:

– Зря Малого послали – надо было идти всем. А то насуют ему и бабки заберут.

Онищенко идет с местными пацанами за магазин. Курилович кричит:

– Малый!

Он не оборачивается.

– Ну что? – спрашивает Малеев. – Где пиво?

– Нету. Они как узнали, что мы с Могилева – хотели отпиздить. Позвать еще здоровых пацанов… я нас еле отмазал. Пришлось отдать деньги.

– Ты что, охуел – все деньги?

– Они обыскивали, повели за магазин и обыскивали.

– Малый, я тебя сейчас убью, на хуй. Надо было самим брать – вдруг бы продали?

Сижу возле палатки, читаю книгу – «Туманность Андромеды». Подходит Малеев.

– Вова, иди-ка сюда. Надо поговорить.

Кладу между страниц закладку, захлопываю книгу, поднимаюсь.

Выходим на поляну. Там – Онищенко, Усаченок, Курилович и Колтакова. Малеев хватает Колтакову за руку.

– Ну что, ебал он тебя или нет?

Она выхватывает руку.

– Не твое дело, понял? И только тронь меня, не дай бог…

– А ты меня не пугай…

– А я тебя не пугаю. Потом сам увидишь…

Колтакова идет к автобусу. Все смотрят на меня. Онищенко противно улыбается. Малеев говорит:

– Ты что, думаешь – самый умный, да? А мы все – дурные?

– А что такое?

– Ничего.

Он резко поднимает руку, я вздрагиваю.

– Не бойся, мы тебя бить не будем. Мы тебя немного поучим.

Курилович кричит:

– Вали его! Темную!

Стучу по двери автобуса. Открывает Классная.

– Елена Семеновна, можно я в автобусе буду спать? Мне что-то в палатке холодно…

– А почему у тебя куртка мокрая? И вся в зелени?

– Это я поскользнулся…

– Ладно, заходи…

На переднем сиденье расстелена газета, на ней – нарезанное сало, вареные яйца, хлеб, соленые огурцы.

Через проход сидят Миша, второй водитель Валера и географичка Прудникова.

Я ложусь на заднее, широкое сиденье.

Классная негромко говорит Мише:

– Хороший ученик… Мать в родительском комитете… Нельзя…

Миша что-то бурчит, шелестит бумагой. Звенят стаканы.

Натягиваю кроссовки. Ноги за ночь распухли, еле влезают. Миша и Классная спят на переднем сиденье, обнявшись. Валера и Прудникова – тоже вместе, через проход. На полу валяются две пустых бутылки от водки.

Я осторожно, чтобы их не разбудить, закрываю дверь автобуса. Холодно. Я застегиваю куртку.

Возле палатки курит Онищенко.

– Привет! – Он сует мне руку, я жму ее. – Ты где спал, в автобусе? Ладно, ты не обижайся за это. Пошли, что-то покажу…

– Затычки?

– Какие, бля, затычки? Ты что, дурной? – Он смеется.

Идем по лесу в сторону шоссе. Онищенко останавливается.

– Дай слово пацана, что никому не скажешь.

– Слово пацана.

– Дай зуб.

Я цепляю ногтем передний зуб.

Он сует руку в карман, достает значок. На нем – Томас Андерс с Дитером Боленом и надпись «Modern Talking».

– Я вчера у пацана купил.

– За сколько?

– За четыре.

– Значит, они не забрали у тебя деньги?

– Нет. Но ты мне зуб дал, что никому не скажешь. Все, пошли назад.

Subway[18]

Перехожу с Охотного ряда на Театральную. Впереди мелькает спина девушки в куртке с нашитыми светящимися полосками, как у гаишников. У стен перехода продавцы трясут визжащими игрушками. Девушка ускоряет шаг, я тоже. Бегу вниз по ступенькам. Впереди меня падает тетка, у нее задирается пальто и юбка, мелькают трусы под колготками. Внизу девушка поворачивает в сторону Тверской. Мне – к Новокузнецкой.

На скамейке сидит пьяная старуха и тупо смотрит на меня. Я иду к середине платформы.

По полу вагона перекатываются жестянки от коктейля Hooch. Напротив меня спит, положив голову на обшарпанный дипломат, бухой мужик. У ободранного металлического поручня – тетка с морщинистым лицом. Рядом с ней на полу два набитых чем-то пластиковых пакета, один с рекламой «МТС», другой – «спасибо за покупку». Между теткой и мужиком втиснулась пьяная девушка. Она то открывает глаза и смотрит под ноги, на грязный пол с прилипшими обрывками бумажек, то опять вырубается.

На Кантемировской тетка выходит. Я пересаживаюсь на ее место, трогаю девушку за локоть.

– Извините…

Подъезжаем к Домодедовской. Я говорю:

– Вставай. Выходим.

– А какая станция?

– Домодедовская.

– Мне до Красногвардейской, вообще-то.

– Ничего, я тебя потом провожу.

– Ладно.

Я веду ее по переходу, потом вверх по ступенькам. «Галерея Водолей» светится синим, МакДональдс – красно-желтым. Два кавказца в цветочной палатке играют в нарды.

– Идти далеко?

– Минут десять.

– Давай на автобусе… Или что здесь, троллейбусы, да?

– И автобусы, и троллейбусы, но сейчас поздно, их не дождешься. Цветочники поднимают глаза от нардов и смотрят на нас. Я веду ее дальше. Молчим. По Каширке проносятся машины.

Возле скопления гаражей-«ракушек» сворачиваем к дому.

– Ну, скоро уже? А то я счас обписиюсь.

– Две минуты. Если так невтерпеж – сядь вон за гараж.

– Не, я так не хочу. Лучше потерплю.

Я часто вижу из окна, как за «ракушками» ссут малолетки – и девки и пацаны. Пацаны стоят, повернувшись к окнам спиной, их лиц не видно, а девки всегда смотрят на окна – видит их кто-нибудь или нет?

Первая дверь, кодовый замок – один, два, четыре, ноль, вторая дверь, лифт, шестой этаж. Черная железная дверь общего коридора, дверь квартиры.

Замок заедает, но со второго раза открывается. В прихожей она роняет сумку на пол и в пальто бежит к ванной, открывает дверь – не туда. Открывает туалет, жмет на выключатель. Закрывается изнутри. Шелестит одежда, льется струя.

Я снимаю ботинки и куртку, прохожу на кухню. В пепельнице воняет утренний бычок, рядом на столе – три арбузные корки и прилипшие семечки.

Звук смыва, шум воды. Я достаю из холодильника остаток арбуза – середина почти вся вырезана.

Она выходит из туалета, держа в руке пальто.

– Арбуз будешь?

– Давай.

Она бросает пальто на табурет и сама садится на другой. Я сую ей ложку.

– Лучше так, ложкой. Резать уже нечего.

– Ага.

– Пить будем?

– Так, если немножко.

Я достаю из холодильника бутылку водки – в ней еще половина – и начатый литровый пакет томатного сока G-7, беру с подоконника два стакана. Она аппетитно жует арбуз.

– Тебе с соком?

– Да, конечно.

Наливаю себе и ей водки и сока, поднимаю стакан.

– Ну, давай.

Она берет свой. Чокаемся. Я смотрю в окно. Красный джип Wrangler переезжает через разделительный газон и вкатывается на заправку.

Она выпивает водку с соком одним глотком, отставляет стакан и ковыряется ложкой в арбузе. Я пью медленно, разглядываю на плите темные пятна от кофе и присохшие макаронины. Она отрывается от арбуза и смотрит на меня.

Я говорю:

– Смой помаду.

– А?

– Смой помаду. Я не люблю.

– А некоторым нравится.

– Мне нет.

* * *

Я просыпаюсь первый. Возле дивана валяются ее скомканные трусы с колготками и джинсы, завязанный на узел презерватив со спермой, золотистая упаковка «VIZIT» и ее оторванный край. Мои шмотки лежат на кресле вместе с ее черным свитером и белый лифчиком.

Я сажусь на кровати, беру со столика пачку сигарет, закуриваю.

Она открывает глаза, улыбается.

– У тебя квартира ничего такая. Ты один живешь?

– Да.

– А кем работаешь?

– В издательском доме. Дизайнером.

– А-а-а.

– Наверное, зарплата хорошая, да?

– Ну, так, ничего. Хотелось бы больше, конечно. Денег много не бывает, сама знаешь.

– Еще как. Я вот все пыталась устроиться на работу, на собеседования ходила, а там везде нужно или компьютер знать или чтоб полный рабочий день. А у нас свободного посещения не дают, только одной девчонке дали, но у нее родители какие-то крутые, они ее и на работу сразу устроили в турфирму. Получает шестьсот или семьсот долларов, представляешь? Одевается классно, в салон красоты ходит…

– Сигарету дать?

– Нет, я не курю. Бросила. Денег столько на это уходит, да и пользы никакой. Курила на первом курсе, в общаге – там делать нечего было, вот и смолили все, а сейчас с подружкой комнату снимаем на Красногвардейской… Ой, сколько времени?

– Полдевятого.

– А, тогда все нормально. Мне к третьей паре сегодня. А тебе во сколько на работу?

– К двенадцати.

– А выходные когда?

– Как у всех, суббота и воскресенье.

– Слушай, а давай может, куда-нибудь сходим в субботу, а? Например в Б-2, девчонки говорили – классный клуб, новый еще, ничего такой.

– Посмотрим.

– Ну, я, наверное, пойду.

Она вылезает из-под одеяла, начинает одеваться. Я курю, прислонившись к ковру.

– Ты меня проводишь?

– Знаешь, тебе лучше вернуться к метро – и одну остановку до Красногвардейской.

– А в какую сторону метро?

– Давай покажу.

Я слезаю с дивана, натягиваю трусы, подхожу к окну.

– Вот смотри. Выйдешь из подъезда – и направо, потом – в арку, выйдешь вон туда, и потом прямо-прямо. Вон там метро.

– Хорошо. Где тебе написать мой телефон?

– Напиши на газете. Там и ручка где-то рядом.

Она пишет телефон, сует мне газету – старую «Антенну». 393 48 20. Оля.

Стою в прихожей, прислонившись к косяку. Она натягивает ботинки, берет с пола сумку.

– Ну, пока.

– Пока.

Я закрываю дверь на замок.

Последние года два я знакомлюсь только в метро. Часто по дороге от Театральной до Домодедовской. Иногда, если есть настроение, можно вернуться в центр. Раз катался так три часа – и все зря, в день Святого Валентина в том году. Тогда у меня был комплекс насчет праздника влюбленных.

У Берроуза читал про то, как они с приятелем грабили в метро алкашей. У них это называлось lushworking – обработка пьяных. Получается, что я делаю то же самое, только с бабами.

* * *

Вечером мне на мобильный звонит Колян из пятого подъезда. Мы с ним одно время вместе работали в «Коммерсанте» – я дизайнером, он – журналистом. Что он делает сейчас – точно не знаю. Он уже много где работал, но отовсюду выгоняли за пьянку. Познакомились с ним в метро – ехали вместе с работы. Я тогда только устроился в «Коммерсант». Оказалось, он снимает квартиру в моем доме. Он стал иногда звать меня на пиво, но что-то уже давно не звал, последний раз – полгода назад, а то и больше.

– Привет, слушай, тут такие дела – у меня писатель сидит из провинции. Бухаем, короче. Заходи пообщаться.

– А что за писатель? Известный? Как его фамилия?

– Фамилия тебе ничего не скажет. Он еще как бы начинающий. Сейчас вот первая книга выходит в Москве. Заходи, короче.

– Я еще на работе. Часа через полтора буду, не раньше.

– Поторопись, а то мы весь виски выпьем.

По дороге от метро захожу в магазин на углу дома, покупаю бутылку водки и пакет томатного сока.

Поднимаюсь на лифте, звоню. Открывает Колян в белой майке «Too Drunk To Fuck» и синих обрезанных джинсах. На майке – старые пивные пятна. Сую ему водку и сок, снимаю ботинки.

– Пока ты добирался, герой наш уже это… Отдыхает, короче.

Заходим на кухню. На столе – пустая литровая бутыль Jack Daniels и батарея бутылок от пива «Бочкарев». В углу сидит на полу коротко стриженый бугай в косухе. Глаза у него закрыты.

– Это что, он?

– Ага.

– Похож на скинхеда какого-то.

– Это все так, эпатаж. Ну, ты меня понимаешь. А вообще он – классный чувак.

– А откуда, из какого города?

– Точно не помню. Из Иркутска, что ли… А может, из Новосибирска.

– А как зовут хоть?

– Сергей Романов. Ладно, все это херня. Давай лучше выпьем.

Я тянусь к своей бутылке водки – она стоит на подоконнике. Колян говорит:

– Может, сначала пива? Там не все пустые, в некоторых еще есть.

– Нет, давай лучше водки. Раз вы, шакалы, все виски выжрали, мне не оставили.

– Виски он покупал – получил здесь аванс за книгу и проставился.

– Ага.

Я открываю бутылку, Колян ставит мне рюмку. Наливаю себе и ему, выпиваем. Я рукой беру с тарелки кусок нарезанной красной рыбы.

Бугай поднимает голову, открывает глаза.

– А мне?

– Ну, мы думали – ты спишь. Вот, знакомьтесь. Это – Сергей, начинающий беллетрист, а это – Олег, один из лучших газетных дизайнеров города Москвы.

Мы с бугаем жмем друг другу руки. Колян наливает всем троим, выпиваем.

– Колян, а почему мы без музыки сидим? – спрашивает бугай.

– Магнитола вчера накрылась. Стояла здесь на холодильнике, и я ее нечаянно зацепил.

– Это плохо. А то бы послушали что-нибудь. Я вообще-то больше по панку. Мне тридцать лет все-таки, что мне еще слушать, кроме панка?

– А какой ты панк слушаешь? – спрашиваю я.

– Самый разный. От «Красной плесени» до Ramones. А вот сегодня купил Cure восемьдесят девятого года – Disintegration. Такой альбом – просто супер.

– Так это же не панк никакой.

– Ну и что, что не панк? А вот и панк. Все, что классное, все панк. Понял?

– Ага.

Мы добиваем бутылку, и бугай опять вырубается.

* * *

Спускаюсь в метро на Новокузнецкой. Выпили с Кузьмой по бутылке пива, и он попер куда-то по своим темным делам. Вагон до отказа набит пьяными пролетариями и серыми унылыми тетками. Свободных мест нет. В углу сидит бухая девка в косухе – лет девятнадцать или двадцать. Ее голова мотается в разные стороны, потом она закрывает глаза и вырубается.

На Каширской седой бородатый дед выходит, и я сажусь на его место – прямо напротив девки. Она открывает глаза, смотрит перед собой, наклоняется и начинает тошнить. Несколько капель блевоты попадают на размазанные по лицу волосы. Тетка рядом с ней вскакивает и отходит подальше. Девка перестает тошнить, вытаскивает из кармана косухи смятый платок, вытирается. На полу у ее ног красноватая лужа блевоты, она топчется в ней своими «гриндерсами».

Домодедовская. Я поднимаюсь и трогаю ее за руку.

– Пошли.

– Куда?

– Домой.

– А какая это станция?

– Домодедовская. Пошли.

Я волоку ее по подземному переходу. Бабка продает семечки, поставив стакан на деревянный ящик из-под бананов.

Дома я сразу тащу ее в комнату, швыряю на кресло.

– Пить будем?

– Мне по хер.

– Ну, как хочешь.

Приношу из кухни водку, тарелку с нарезанными помидорами и огурцами – осталась от вчерашнего. Она спит, откинувшись на спинку кресла. Трясу ее за плечи – бесполезно. Наливаю себе рюмку, выпиваю.

Включаю ЭфЭм. «Наше радио». Я его ненавижу, но лень копаться в дисках, что-нибудь выбирать. Все уже переслушал по сто раз, все надоело.

Я расстегиваю пуговицу и молнию на ее джинсах, лезу в трусы. Тампон. Shit! Можно, конечно, вытащить его и устроить кровавую оргию, но сегодня нет настроения.

Я перетаскиваю ее на диван, сам сажусь рядом – чтобы дотягиваться до бутылки и рюмки. Беру пульт, включаю MTV без звука – не потому, что боюсь ее разбудить, а потому что от их песен меня тошнит. Наливаю водки.

Просыпаюсь в одежде. Она копается ящиках письменного стола – ищет money. Пускай. Я знаю про такую фишку, и всегда закрываю квартиру изнутри, а ключ прячу.

– Доброе утро.

Она оборачивается.

– Доброе утро.

– В рот возьмешь?

– Нет. Давай так.

– Тебе ж нельзя.

– Уже можно.

– Ладно, только надень сначала косуху.

– Зачем?

– Так просто.

– Ну, как хочешь.

* * *

Играет «Гражданская оборона». Мы пьем пиво,

Она лазит по моим полкам с дисками.

– У тебя столько «Гражданки» – охереть. Я не знала, что такие, как ты, ее слушают.

– Какие такие?

– Ну, как бы старые.

– Это все херня – старые, молодые.

– Ну, вообще да. Только непривычно как-то. А на концерты «Гражданки» ты тоже их ходишь?

– Не-а, уже лет десять, как не хожу.

– А мы вот недавно были с девчонкой в «Улан-Баторе». Классно было, просто супер. Хотели потом к ним в гримерку зайти, но охранники не пустили.

– А зачем в гримерку?

– Ну, не знаю… Поговорить.

– Про что?

– Не знаю.

– А ты бы еблась с Летовым?

– А почему такой вопрос?

– Обычный вопрос. Еблась бы или нет?

– Спрашиваешь всякую херню.

– А сосала бы у него?

– Хватит, задрал меня своими вопросами. Дай лучше диск переписать – «Звездопад».

– Не дам. Я диски из дома не выношу. Если хочешь, приноси кассету – запишу.

– Ага.

Она одевается в прихожей.

– Оставишь телефон?

– Говорю же, нет у меня телефона. Живу в общаге. Сама позвоню, если захочу.

– А если не захочу?

– То не позвоню.

– Ну, ладно.

– Пока.

Дверь захлопывается.

Я иду на кухню. На Каширке – пробка. Троллейбусы, фуры, мерседесы.

Я зажигаю газ и ставлю чайник.

Ламбада[19]

Богачев, институтский комсорг, нажимает на кнопку «play» магнитофона «Toshiba». Играет Ламбада. Катя встает и, покачивая бюстом, начинает танцевать. Она, как и я, учится на «технологии материалов», только на курс старше: перешла на третий. Кроме нее и меня, на поездку в Германию претендуют одногруппница Кати Ирка Давыдова и парень со «сварочного производства» – его фамилию я не знаю. Нас рекомендовали преподаватели немецкого – мы единственные, кто что-то учил, остальные просто балдели. Богачев сказал, что канцлер Коль лично пообещал Горбачеву каждый месяц приглашать пятьсот человек в Германию – возраст от шестнадцати до двадцати пяти, – и мы будем первой такой группой: по пятьдесят человек от каждой республики, десять от нашей области.

Катя приближается к Богачеву и руками манит его: встань и потанцуй со мной. Тот кладет ей руки на пояс, и они движутся взад-вперед по красной дорожке секретарского кабинета. Ламбада заканчивается, следующая песня на кассете – «Есаул» Газманова.

Богачев уменьшает звук почти до нуля, садится за свой стол.

– Все, теперь – рекомендации, а то в райкоме приколупаются – и ни в какую Германию не попадете. Обидно будет, да?

* * *

Вокруг большого стола сидят все пятьдесят человек белорусской группы, в том числе я, Катя и Ирка. Парня со «сварки» не взяли – оказалось, что у него в Германии работает папа, и он там был уже несколько раз.

Второй секретарь комитета комсомола БССР обводит нас взглядом, начинает говорить:

– В общем, я без предисловий. Главное – шарить в немецком. Кто не шарит – купите какой-нибудь разговорник, а то самим будет хуже потом. Помню, ездил когда-то давно, еще в институте, в Англию. А я в школе испанский учил и в английском не шарил вообще. И со мной парень один поселился – сказал, что знает английский нормально. Оказалось – не знал ни фига. «Рашен, рашен» – и все. Приходит хозяйка, говорит, что обедать пора – а мы вообще не врубаемся, что она хочет. Это первый момент. Второй – насчет подарков. Сами ничего не просите. Все вам подарят – джинсы, кроссовки там, прочую дребедень. Но просить ничего не надо. Семьи должны быть нормальные, за этим там строгий контроль. Правда, проколы случаются. У нас ездила группа в прошлом году – там был такой Саша, тихий парень, спокойный. И попал он к какой-то немке религиозной. Она его в церковь водила все время, а когда уезжать – всем другим джинсы подарили, плеер кому-то, магнитофон, а она ему – пачку печенья. Ну, все конечно, с пониманием отнеслись, поделились, кто чем мог.

И третий момент. Вас там будут расспрашивать, ясное дело, про то, что у нас происходит, как люди живут, и тэ дэ, и тэ пэ. Так вот, чтоб глупости не говорили, вроде того, что ездите в Минск за колбасой и так далее. Все понятно? Сопровождать вас будет Петренко Игорь Сергеевич, прошу любить и жаловать.

Бородатый дядька встает, кивает.

– Только будет он без бороды – как на фото в загранпаспорте. Ну, удачно вам съездить.

* * *

Самолет снижается. Видны домики, крытые черепицей, едущие по автобану машины. Все – маленькое, как игрушечное. Оля, не отрываясь, смотрит в окно. Я, чтобы больше увидеть, прижимаюсь к ней слишком близко. Она не обращает внимания.

Оля учится на филфаке нашего пединститута, старше меня на год. Я приметил ее еще в Минске, когда она старалась отколоться от могилевской группы, показать, что не с ними. Я ее понимаю – слишком много колхозников и идиотов.

* * *

Автобус везет нас в Гамбург на мюзикл «Кэтс». С некоторыми едут «гостевые родители», моя Дорис и Олин Хельмут. Мы с Олей сидим на одном сиденье, Хельмут и Дорис – тоже вместе, через проход.

В начале салона Катя развлекает народ:

– А теперь я исполню вам песню голосом нэпманской шлюхи…

Она начинает пытаться петь. Хельмут, наклонившись к нам с Олей, что-то говорит. С небольшой задержкой я понимаю:

– Эта девушка что, пьяна?

Оля пожимает плечами и улыбается. Она говорила, что Хельмут – хороший семьянин и отец, что они втроем, с его трехлетним сыном играют во всякие игры.

* * *

Возвращаемся из Гамбурга. «Кэтс» не произвел на меня впечатления вообще. Дядьки и тетки в кошачьих шкурах танцевали и пели на непонятном немецком, было похоже на советские мюзиклы по телевизору. А Оле понравилось, она даже подходила в антракте к сцене, где актеры давали автографы, и главный кот расписался ей на билете.

За окнами куски леса чередуются с одинокими домами. Выезжаем на равнину. На небе – почти полная луна и клочья серых облаков.

Оля говорит:

– Представь себе, что все это происходит много лет назад, и где-то там, за теми холмами, живут первобытные люди, которые охотятся на мамонтов…

Это первая глупость, которую она говорит за все время поездки. Я не слушаю, просто смотрю в окно. По другой стороне автобана, двигаясь нам навстречу, пролетают машины с зажженными фарами.

Оля трогает мою руку, медленно проводит по ней своей ладонью, потом берет средний палец и начинает сжимать. Я придвигаюсь поближе, тянусь губами к ее лицу. Она отстраняется.

– Я не хочу здесь, при всех…

– Ну а где?

– Не знаю.

Она пожимает плечами.

– Придумай что-нибудь.

* * *

Постучавшись, Дорис заходит в комнату.

– Вова, тебя к телефону.

Я подхожу к аппарату в прихожей.

– Алло?

– Алло. Это Оля. Мне надо поговорить. Срочно. Сможешь выйти сейчас?

– Да, конечно.

– Это буквально на полчаса. Еще успеешь собраться. На площади возле ратуши, хорошо?

– Хорошо.

На площади – овощной рынок. Немецкие крестьяне, стоя в кузовах своих грузовиков, продают зелень, картошку и помидоры. Ночью резко похолодало, у меня мерзнут уши.

– Ты извини, – говорит Оля. – Мне просто не с кем больше поговорить, ты же знаешь… В общем, Хельмут предложил мне вчера семь тысяч марок за то, чтобы я с ним спала.

– Что, серьезно?

– Ну, а как – в шутку, что ли? Ингрид с Руди куда-то ушли, и он постучал ко мне в комнату. Просил, умолял… А потом предложил семь тысяч марок… Вот во сколько меня оценил…

– Сука он бюргерская. Хочешь, я разобью ему морду?

– Ты что? Ни в коем случае. И вообще никому – ни слова. Я тебе доверяю, поэтому и рассказала… Я не могла держать это в себе, надо было кому-то сказать.

– Не бойся, я никому не скажу.

Оля прижимается к моей куртке, я глажу ее по спине. Сегодня в четыре часа мы улетаем домой.

* * *

– Ребята, помогите там нашим! Игорю из иняза подарили три телевизора, надо помочь донести, – говорит Петренко. В Германии он жил с минской группой.

Антон из Витебска затягивается сигаретой, презрительно ухмыляется.

– Не, я чего-то не понял. Ему подарили три телевизора, а мы их должны таскать? Или, может, он один нам отдаст – на всех, по запчастям?

Я иду вслед за Петренко.

Игорь – высокий, в очках, с длинными волосами – стоит в начале перрона. У ног – три больших сумки и огромный рюкзак. Я хватаю одну из сумок, Петренко – вторую. Игорь берет остальное.

В расстегнутой сумке – действительно телевизор, правда, судя по виду, не новый.

* * *

В купе – Игорь, Антон, я и Оля. Игорь рассказывает:

– Мы с хозяевами ездили в Дортмунд, на запись «Петерс Поп Шоу» – его даже у нас на Новый год покажут. Билеты – по семьдесят марок.

– И кто там выступал в этом году? – перебивает Антон.

– Много кто. Для меня главное – «Депеш Мод».

– Что, серьезно?

– Да.

– И что они пели?

– Несколько песен из последнего альбома, потом прошлись по старым хитам.

– Не, ну это вообще… Я бы несколько лет жизни отдал за то, чтоб туда попасть…

– Я устала, – говорит Оля. – Может, давайте ложиться?

– Хорошо, мы выйдем, – говорит Игорь. – И минут через пять вернемся. А ты пока располагайся.

Стоим в тамбуре. Игорь с Антоном курят.

– Я, конечно, фигею, – говорит Игорь. – Вот это – настоящая жизнь, не та жопа, в которой мы существуем. У меня там голова никогда не болела, живот никогда не болел, вы прикидываете?

– Да, Германия – это круто, – говорит Антон, затягиваясь сигаретой. – А из пластинок везешь что-нибудь?

– Да, конечно купил «Violator» «депешей».

– Его я тоже купил. А что еще?

* * *

«Икарус» едет по Москве. Темно, почти ночь. Уличные фонари светят через один. В вывеске «булочная» горят только три первые буквы.

Сзади Игорь болбочет:

– Нет, я просто в трансе… Я теперь понимаю, когда Гребенщиков говорит в интервью, что приезжает из-за границы и неделю пьет беспробудно… Я тоже приеду домой и буду пить, потому что просто вообще…

Я беру руку Оли, сжимаю, поворачиваюсь к окну и смотрю на окна домов, закрытые занавесками. Оля забирает руку.

* * *

Утро. Минский вокзал. Воняет гарью и мазутом. По засранному перрону лениво катит тележку одинокий носильщик в замасленной телогрейке. Я выхожу из вагона, подаю руку Оле. Она, спускается по ступенькам, крепко держится за меня. К ней подскакивает невысокий чувак с редкими усиками. Они обнимаются и целуются.

Отцепившись от чувака, Оля говорит:

– Знакомьтесь. Это – Вова, а это – Вадим.

Мы жмем руки. Вадим ниже меня, одет в совковую серую куртку и коричневые брюки.

– Ну что, на автовокзал? – спрашивает Вадим.

– Нет, нам сначала в комитет комсомола – забрать паспорта, – говорит Оля. Мы сдавали советские, когда ехали, и сейчас нам должны их вернуть. А заграничные надо сдать.

Идем к метро. Вадим тащит Олину сумку, я – свою. Она говорит ему:

– Ну, я потом уже все расскажу – дома. Чтобы не повторять одно и то же сто раз, хорошо?

* * *

Отдираю фотографии от полированных пластин электроглянцевателя. На одной – Оля, она в одном платье: в тот день было очень тепло, мы ездили в парк аттракционов на окраине Бремена. Я катался на какой-то штуке, где кабина с людьми вращалась вокруг своей оси, и в какой-то момент мы зависли вверх ногами. Я боялся, что из кармана посыплется мелочь. Потом я фотографировал Олю на фоне светящихся балаганов.

На другой фотографии мы вчетвером – я, Катя, Оля и Клаус, сын моих «гостевых родителей». Он некрасивый, со скобой на зубах и обезьяньей челюстью.

Я беру трубку, набираю номер Оли.

– Алло, здравствуйте, а Олю можно?

– Привет, это Оля.

– А… Я тебя не узнал. Это Вова. Я напечатал вот фотографии, мог бы как-то тебе передать… Можно завтра встретиться в центре…

– Нет, завтра не выйдет. Завтра я выхожу замуж…

– Извини, не знал. Ну, я тебя поздравляю.

– Спасибо. Ты звони потом, обязательно, хорошо?

– Да, хорошо.

* * *

В аудиторию заходит Илья Николаевич Литвинюк – препод философии. За окном торчит громадина Дома советов. Моросит дождь. Литвинюк невесело улыбается.

– Да, такое впечатление, что мы медленно, но верно движемся к диктатуре.

– Чего это вы так думаете? – спрашивает кретин Фальковский, золотой медалист деревенской школы, директор которой – его отец.

– Ну, не один я так думаю… Вон, по телевизору всякие люди про это уже говорят. Так что, не удивлюсь, если к концу учебного года ваш староста будет вставать и докладывать в полувоенной форме о том, что группа готова к занятию.

Староста, «армеец» Валькович, неопределенно хмыкает.

– А вообще, у меня к вам такое объявление, – говорит Литвинюк. – В институте решили делать газету. Называться будет «Инженер», печататься у нас же на ротапринте, и распространяться среди, по-казенному говоря, профессорско-преподавательского состава и студентов. И меня назначили главным редактором. Поэтому предлагаю тем, кто хочет попробовать себя на ниве журналистики, не стесняться и подойти ко мне после пары. Договорились?

Некоторые кивают.

– А сейчас чем хотите заняться? Древнегреческой философией, или обсуждением актуальных тем?

– Обсуждением! – раздаются несколько голосов.

У нас с Литвинюком не было еще ни одной «нормальной» пары – мы все время говорим с ним «за жизнь».

* * *

На полке коммерческого отдела в универсаме «Габрово» – бутылки водки «Столичная» и ценник: «пятнадцать рублей, без талонов».

– Ну что, берем одну «банку»? – спрашивает Рыжов.

– А ты что предлагаешь – сразу две? – Рацкевич хохочет.

Я отдаю ему пятерку, он сует деньги продавщице.

Стоим во дворе серой сталинской пятиэтажки. Бутылка в руках у Рыжова – он только что сделал глоток.

– Пятнадцать – это еще ничего, – говорит Рацкевич. – Скоро сделают тридцать, а может и больше. Все будет дорожать раза в три, скорей всего, с нового года.

Я спрашиваю:

– Откуда ты знаешь?

– Мне мать говорила – им в райкоме недавно сказали. Но по секрету, чтоб всем подряд не болтали, а то старики всю муку скупят и сахар – вообще в магазинах будет пустец.

* * *

Глаза замдекана Дымковича бегают. Он смотрит то на меня, то в окно.

– Значит, решил заняться журналистикой?

– Да.

– И что за тема? Зачем надо брать у меня интервью?

– Ну, редактор сказал – Илья Николаевич – что интересно было бы сделать два интервью – с человеком, который вступает в КПСС, и с тем, кто вышел из партии…

– И какие ко мне вопросы?

– Ну… В-общем, основной вопрос, почему вы решили сейчас вот вступить в партию?

– Потому что идет борьба, можно сказать, за КПСС в обновленном составе, за то, чтобы в партию пришли новые энергичные люди, которые будут принимать решения… Скажем так, не только проводить в жизнь линию Политбюро, но и выдвигать инициативы…

У Дымковича нос с горбинкой и довольно длинные волосы сзади. В институт он приезжает на новой «восьмерке» кофейного цвета – на такой же ездит декан и второй его зам, Курченко.

Последний раз я приходил к Дымковичу летом, за разрешением на поездку в Германию. Он посмотрел на меня и сказал:

– Ну, ты вроде и сейчас неплохо одет, зачем тебе еще ехать?

На мне были дешевые польские джинсы-«мальвины» и черная майка с надписью красными буквами «Chanel», тоже из Польши. Дымкович поулыбался и подписал заявление.

* * *

Кто-то хлопает меня по плечу сзади. Это – Вадим.

– Что, тоже в четвертый корпус?

Я киваю.

– А что за пара?

– Электроника.

– «Шляпа» ведет? Ну, Акуленко?

– Да.

– Помню урода. Он у нас тоже вел. Доколупался что-то до меня, курсовую раза три переписывал. Ну, сдал в конце концов, и по экзамену он вписал мне тройбан – и отлично, мне больше не надо. Госоценка! Зато теперь никогда не здороваюсь с ним.

Мы подходим к четвертому корпусу. Он новый, построили только в прошлом году, но штукатурка на фасаде уже обвалилась.

– Ну, давай, – говори Вадим.

Мы жмем руки.

– Давай. Оле – привет!

– Обязательно.

Отделение неврозов[20]

Я сижу в палате и смотрю в окно. В доме через дорогу, на втором этаже, горит лампочка без абажура. Я жду, когда в комнате кто-нибудь появится, чтобы посмотреть, кто там живет. Но никто не приходит.

В палате больше никого нет. К обоим соседям пришли их родственники, и они вышли в фойе. А меня сегодня никто не навестил.

В семь старуха-медсестра зовет на ужин. Я беру с тумбочки стакан, который принес из дома вместе с ложкой – все больные сами приносят стаканы и ложки, потому что посуды в больнице на всех не хватает. На дне стакана плавает пенка от киселя, который давали на обед, но мне лень идти в туалет и мыть его. Я выхожу из палаты.

Еду приносят из главного корпуса и раздают в угловой комнате, за ординаторской. Я встаю в очередь. Через пять минут пожилая санитарка сует мне овальную металлическую тарелку с куском жареной рыбы и размазней картофельного пюре. Подставляю стакан, и она из чайника наливает мне компот из сухофруктов.

Сажусь за свободный столик в углу. Рядом, за другими столиками, сидят больные из нашего отделения: тетки в надетых под фланелевые халаты спортивных штанах, мужики в застиранных больничных пижамах. Кроме них – несколько парней примерно моего две возраста и двое девушек. У одной перебинтованы оба запястья.

Я заметил ее уже давно. Вчера мы вместе с ней были на групповой терапии. Она пришла в майке с портретом Курта Кобэйна и надписью «I hate myself and want to die».

Нас всех – несколько человек из разных палат – посадили в мягкие, «самолетные» кресла. Перед началом один высокий мужик в синем спортивном костюме и больших очках в черной оправе сказал врачу, невысокой темноволосой тетке:

– Доктор, вот вы мне поясните, пожалуйста, в чем смысл этой процедуры? Насколько она эффективна? Понимаете, я очень жесткий человек, и мне надо твердо знать, что она эффективна, а иначе у меня нет никакой мотивации.

Кожа у него была бледная, и на ней выделялись красно-сизые полопавшиеся сосуды на щеках.

Врач посмотрела на него и сказала:

– Ни один здравомыслящий врач не может дать вам стопроцентной гарантии, что та или иная процедура или весь комплекс лечения, будут эффективны.

Мужик открыл рот, хотел что-то возразить, но так ничего и не сказал.

Потом все по очереди несли чушь про свои проблемы. Девушка в майке с Кобэйном рассказывала:

– …Мы еще некоторое время встречались, потом он сказал, что все кончено, и он уходит и потом… ну, потом… короче, я решила…

В ее обоих ушах по несколько дырочек, в которых раньше были сережки. Но сейчас она без сережек и вообще без украшений и косметики.

После ужина захожу в туалет. Там пахнет сигаретным дымом, и хлоркой. В унитазе плавает размокший бычок, а пол засыпан пеплом. Тут же на полу валяются куски ваты с засохшей коричневой кровью. Такие дают в процедурном кабинете после укола, чтобы подержать у того места, куда сделали укол.

Двое ребят – примерно, мои ровесники – стоят у окна, курят и пьют пиво из бутылок. Один – невысокий, стриженый налысо, со шрамами на голове и поломанным носом. Второй – с длинными волосами, серьгой в ухе и фенечками.

– …Ну и, короче, он подваливает ко мне – ну, типа, что за дела и хуе-мое и тэ дэ и тэ пэ, – рассказывает лысый. – И я ему прямого. Он – на жопу.

Лысый делает затяжку, и я вижу, как дрожат его пальцы.

Я выхожу из туалета. По коридору идет Поэтесса. Я так ее называю, потому что случайно узнал, что она пишет стихи.

Это было во второй день утром. После завтрака меня вызвали к врачу, в ординаторскую. Врачей там оказалось двое, обе женщины. Когда я вошел, одна из них уже разговаривала с Поэтессой – бледной, коротко стриженной, в черном спортивном костюме. Я сел на стул у другого стола и оказался к ним спиной.

«Моя» врач посмотрела на меня и подбадривающе улыбнулась.

– На что жалуемся, молодой человек?

– Ну, безразличие какое-то ко всему, ничего делать не хочется.

– А когда началось?

– Не знаю. Не помню. А вообще – не так давно. Этой осенью.

– А причины какие-нибудь были? Ну, там, разрыв с девушкой?

– Нет, не было.

– А девушка есть у тебя?

– Нету.

– И не было?

– Была.

– И что?

– Разошлись.

– Мирно и спокойно?

– Да, мирно и спокойно.

– Ты расстроился?

– Нет, не очень.

– Почему?

– Не знаю.

Образовалась пауза, и я услышал, как вторая врач спросила у Поэтессы:

– И ты вообще не хотела идти домой?

– Нет, не хотела. Оставалась на работе и сидела там и писала стихи…

«Моя» врач полистала мою историю болезни, подняла на меня глаза и снова улыбнулась.

– Ну, пока ничего страшного я у тебя не вижу, Владимир. Некоторое нервное истощение. Отсюда – апатия и безразличие. Никаких симптомов депрессии нет. Полежишь, пройдешь курс – уколы, таблетки, иглоукалывание…

– …Ты до сих пор пишешь стихи?

– Да, пишу.

– А пробовала их публиковать?

– Нет. А зачем?

– Ну, можешь идти, – сказала «моя» врач.

– Спасибо.

Я встал и вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

Утро. Только что закончился завтрак. Я иду в процедурный кабинет на укол. В процедурном пахнет спиртом. Пожилая медсестра отбивает головку у капсулы с лекарством, набирает его в шприц и колет меня в задницу. Ногу сводит противная судорога. Я натягиваю штаны и, прихрамывая, выхожу из кабинета.

В палате вытаскиваю из шкафа куртку, надеваю ботинки и иду гулять. Выпал снег, и унылый окраинный пейзаж с корпусами заводов, пустырями, железной дорогой, автостоянками и облезлыми домами, кажется каким-то новым.

Прохожу мимо магазина. У дверей стоят несколько алкашей. Они смотрят на меня злобно и тоскливо. Внизу, у речушки, гуляет Поэтесса. На ней черная куртка и темно-синяя вязаная шапочка.

Мне хочется подойти к ней и познакомиться и поговорить о чем-нибудь, может быть, о стихах… Но я знаю, что никогда не подойду.

* * *

После тихого часа ко мне приходит мама – приносит апельсиновый сок, бананы и яблоки.

– Ну, как ты здесь?

– Нормально.

– Что-нибудь болит?

– Нет, все в порядке.

– А настроение как?

– И настроение нормальное.

– Смотрю, ты совсем не рад меня видеть.

– Рад, конечно. Что ты такое говоришь?

– По твоему голосу этого не скажешь.

– Обычный голос.

Мама смотрит по сторонам. Соседей сейчас нет. У них на тумбочках – книги, и яблоки, и бананы, и апельсиновый сок, и стаканы, с которыми мы ходим в столовую.

– А как тебя пустили в палату?

– Обыкновенно. Поговорила с дежурной медсестрой – она и разрешила. Я пообещала, что недолго.

– Обычно не пускают никого. Все сидят в фойе.

– Видела я это ваше фойе. Там сейчас даже сесть негде – все занято. Поговорить по человечески не дадут.

Говорить нам больше не о чем. Я механически открываю «Солярис» – я читал его перед приходом мамы. Прочитываю полстраницы. Мама недовольно говорит:

– Ты что, книжку читаешь? Тебе со мной и говорить не о чем?

Я закрываю книгу и смотрю на нее. Она улыбается и обнимает меня. Я молчу.

* * *

Вечером сижу в коридоре и смотрю телевизор. Рядом еще человек десять. По телевизору – бразильский сериал. Я не видел ни одной предыдущей серии, и не знаю, о чем речь, но мне надоела палата, надоели соседи, и я просто хотел куда-нибудь сбежать.

На посту медсестры начинает звонить телефон – один гудок за другим: значит, междугородный звонок. Толстая тетка в спортивных штанах, обтягивающих ее зад так плотно, что пропечатываются контуры трусов, вскакивает и бежит к посту.

– Ес, хэллоу май дарлинг, – орет она в трубку. Народ поворачивает головы в ее сторону.

– Ес. Ес. Ай ноу. Ес, – продолжает она орать, потом надолго замолкает: слушает. Ей лет тридцать пять, и у нее нелепая завивка на выбеленных волосах.

– Ай мис ю, ай нид ю, ай лов ю, – орет она и кладет трубку. На место не возвращается, а уходит в свою палату на другом конце коридора.

– Вот выйдет замуж за своего голландца, вылечится там, и будет жить «тип-топ», а мы будем тут всю жизнь париться. Так ведь? – говорит тощая некрасивая тетка. Никто ей не отвечает.

* * *

Меня вызывают на иглоукалывание. Врача еще нет – она приходит три раза в неделю из другой больницы, и сейчас опаздывает. Я лежу на кушетке в полутемной комнате. За неплотно прикрытой дверью разговаривают медсестры.

– …а он еще и орет. Понимает ведь, на какую зарплату здесь люди работают, но все туда же.

– Уйти бы в частную поликлинику: там и зарплата, и условия человеческие, а здесь…

– Как ты уйдешь? Везде нужен блат, а раз нет блата, то будем здесь киснуть, и нет никому до нас дела.

Поэтесса сегодня выписалась. Ее никто не встречал, и она шла к остановке одна, в той же черной куртке и черных спортивных штанах, с сумкой через плечо.

Входит врач – еще довольно молодая, с усталым лицом.

– Здравствуйте.

– Добрый вечер.

– Как самочувствие?

– Как обычно.

Она моет руки, достает иголки и начинает втыкать их мне в лоб, переносицу, за уши. Это неприятно, но я уже привык. Она заканчивает и куда-то уходит. Я открываю глаза и смотрю на тусклый потолок.

* * *

Меня выписали. Я иду от здания больницы к остановке мимо витрин, безвкусно украшенных к Новому году, до которого еще полмесяца. Несколько дней назад я нашел под креслом в фойе скомканный листок из тетради в клеточку. На нем было стихотворение. Не знаю, кто его написал – Поэтесса или девушка в майке с Кобэйном или кто-то еще.

Ненавижу себя и хочу умереть

Ненавижу себя но хочу жить

Люблю себя но хочу умереть

Ненавижу себя и хочу умереть.

«Светлый путь»[21]

На экране телевизора в углу вагона – фильм «Красная жара». Американцы в форме наших ментов говорят по-русски с корявым акцентом. В другом углу – еще один телевизор, на него смотрят те, кто сидит напротив. Окна занавешены серыми пыльными шторами.

Хозяин видеосалона, чувак в обрезанных джинсах, без майки идет по вагону, собирает деньги.

Пожилая тетка говорит:

– Не буду я платить, я села, потому что в тех вагонах сидячих мест нет. Я вообще туда не смотрю.

– Меня не волнует, смотришь ты, или нет. Раз села, то давай плати, а то выкину из вагона – пойдешь пешком по шпалам.

Тетка лезет в сумку, достает смятые рубли.

Я сую пацану трешку и рубль, говорю:

– За двоих.

Папа дремлет, прислонив голову к стене.

Я спрашиваю у тетки:

– А какая следующая станция?

– Каролино-Бугаз.

Толкаю папу в плечо.

– Сейчас наша, выходим.

Он снимает с полки чемодан, я беру сумку.

На экране у Шварца спрашивают:

– А вы чем обычно расслабляетесь?

– Водкой.

У здания станции – старый «пазик». Папа спрашивает водилу:

– До базы отдыха «Светлый путь» не довезете?

– «Светлый путь»? Вообще я еду в «Строитель», но это рядом. Могу и вас докинуть. Сколько дадите?

– А сколько вы просите?

– Ну, десятку, хотя бы.

– Мы от Одессы, с видеосалоном за столько доехали. Давай хотя бы за пятерку.

– Ладно, садитесь. Сейчас еще подождем троих в «Строитель»…

Автобус трясется на дороге из бетонных плит. По левой стороне – бараки баз отдыха, за ними – море. У бараков с криками носятся дети, ходят загорелые до черноты дядьки и тетки.

Папа выбрасывает бычок в окно, говорит:

– Я как услышал название базы отдыха, долго смеялся. Думал – есть чувство юмора у тех, кто названия придумывает. Потом сказали, что есть колхоз такой – «Светлый путь», и это его база отдыха, потому и название такое.

Я спрашиваю:

– Что, там одни колхозники будут?

– Вряд ли. Им никуда ездить не надо, у самих море под боком. А база – это чтоб денег заработать, путевки вон нам на завод дали. Мы раньше арбузы у них покупали по дешевке – по двадцать копеек за килограмм, а в этом году уже все – цены поднялись, теперь по пятьдесят, почти как в овощном.

Выпрыгиваем из автобуса. За металлической оградой – два двухэтажных корпуса, крытых шифером. К одному приделана вывеска «б/о Светлый путь». Между корпусами – проход к морю. У двери с надписью «Администрация» толпятся несколько человек, на асфальте стоят чемоданы и сумки. Худой мужик в голубой расстегнутой тенниске улыбается и кричит папе:

– А вот и Николаич! А я в профкоме спрашиваю – кто еще будет из наших? Они говорят – Семенов с техотдела. А помнишь, как мы в восемьдесят восьмом отдыхать от завода ездили? Тоже под Одессу, только со стороны Николаева. Жили в палатках, и каждый день – дождь… Помнишь?

Папа подходит к мужику, жмет его руку.

– Конечно, помню. Такое, Костя, не забывается.

– Ты с пацаном приехал? И я тоже со своим, и с Любой.

Рядом стоит толстая тетка в старомодном летнем платье в горошек и соломенной шляпе. Ноги у нее белые, с выпершими венами.

– Игорь! – орет Костя. – Я тут тебе друга нашел, иди познакомься.

Пацан примерно моего года курит, облокотившись на ограду. Он в синих спортивных штанах и тенниске «Lacosta» в красно-черную полоску, выше меня сантиметров на десять.

Пацан поворачивается и подмигивает мне. Я подхожу, мы жмем руки.

– Я – Игорь. Ты слышал, короче.

– А я – Сергей.

– Ты где живешь, на Рабочем?

– Да.

– А я – на КСИ. Враги, короче. – Игорь улыбается. Половина переднего зуба у него отколота. – Но это херня, здесь не до того. Все будем с местными крестами махаться.

– А они что, полезут?

– Ясен пень, полезут. – Он кидает бычок под ноги, сплевывает. – Ты учишься или работаешь?

– Поступил учиться. В машиностроительный.

– А-а, ученый будешь, значит. А я в тридцать третьем училе, на автокрановщика. Последний курс остался. Ты с семьдесят четвертого года?

– Да.

– Ну и я тоже. Слушай анекдот. Идет мужик по улице. Остановится – харкнет и говорит, типа – петь я им еще буду, петь я им еще буду. Потом еще остановится, харкнет – и опять – петь я им еще буду. Подходит второй – что такое, типа? А вот доколупались придурки и говорят – спой нам или мы тебе за щеку дадим. Петь я им еще буду…

Папа махает мне, я подхожу. Он обнимает меня за плечи и негромко говорит:

– Соцков этот Костя предлагает нам с ними в одной комнате… Здесь комнаты все, в основном, на четыре человека, и можно поставить пятую кровать…

– А двухместных что – нет?

– Есть пару штук, но только для блатных. Давай, может, с ними, а то как подселят кого-нибудь… И тебе веселее будет с этим Игорем. Ну что?

– Ладно, давай.

Директор базы ведет нас в комнату. Он без рубашки, в светлых штанах, над ремнем торчит резинка трусов. Мы идем по скрипучим доскам мимо дверей комнат. На ржавых перилах сушатся купальники и плавки.

Директор открывает ключом дверь, крутит ручку старого черного выключателя. Загорается лампочка без абажура, вокруг нее летают мошки.

Пол в комнате засыпан песком, вдоль стен – железные кровати с тюфяками и подушками в пятнах.

– Ну, располагайтесь, не буду вам мешать. Пятую кровать сейчас принесем, – говорит директор и выходит из комнаты.

Игорь прыгает на кровать у окна.

Идем с Игорем вдоль баз. Он напевает:

– «Россия», «Космос» и «Континенталь»…

Навстречу – две девушки в вареных польских шортах и майках «Chanel». Игорь подмигивает им. Одна, с длинными светлыми волосами, улыбается. Мы идем дальше.

– Я вчера в такое время был уже в ауте, – говорит Игорь. – Сначала шахнули с батькой по две пива, потом я к мужикам подсел – тоже в Одессу ехали. Мы с ними водочки, все чики-чики. Херово, что мамаша поехала – будет мозги ебать. С батькой мы это… поймем друг друга, короче. Ладно, пошли назад – нечего тут ловить, надо посмотреть, что на своей базе, какие там пилы, а то пока будем еблом щелкать, всех разберут.

Народу на пляже немного. Некоторые сворачивают одеяла и простыни, идут к корпусам. Три девушки загорают на простынях.

– Ну что, пойдем побазарим? – спрашивает Игорь.

– Ай, неохота.

– Ну, как хочешь. А я пойду.

Он идет к девушкам, присаживается на корточки, что-то говорит им. Они поднимают головы, улыбаются.

Игорь возвращается.

– Знаешь, кто они? Поварихи, здесь, на базе, в столовой работают. Практика у них типа. Это заебись, значит можно будет чики-чики. – Он улыбается. – «Россия», «Космос» и «Континенталь»…

– Купаться будешь?

– Не-а. Что-то не стоит у меня сегодня на это дело. А ты?

– Я искупнусь.

Я снимаю шорты, майку, бросаю на песок и иду к воде.

Стоим с Игорем у металлической сетки, за ней – дискотека. Парочки танцуют ламбаду.

– Секани, вон та ничего.

Он показывает на девушку в короткой джинсовой юбке. Она танцует с высоким волосатым пацаном.

– Пацаны, бухнуть не хотите?

Мы поворачиваемся. Два пацана в джинсах-«мальвинах» и черных майках. У одного в сетке трехлитровая банка, закрытая крышкой.

– Бухнуть – это всегда пожалуйста, – говорит Игорь.

Пацан достает банку, снимает крышку, отпивает сам, передает приятелю. Приятель делает глоток, дает банку Игорю. Игорь надолго присасывается к банке, икает, передает ее мне.

– Нет, я не буду.

– Чего так?

– Неохота.

– Ты вообще не пьешь или перед батькой не хочешь?

– Вообще.

– Ну ты, Серый… Ладно, херня. – Он отдает банку пацанам. – Слушайте, это самое, мы тут только приехали сегодня, где здесь баб зацепить можно?

– На трассе. Ну, на этой дороге, короче, на которой все базы. – Пацан с банкой махает рукой. – Только не нарвитесь на аккерманских – будете пизжены. По себе знаем. – Он улыбается. – Ну, мы порыли. Держите краба.

Пацаны жмут нам руки и уходят.

Игорь спрашивает:

– Ну что, на дискотеку пойдем?

– Ай, ну ее…

– Правильно. В жопу дискотеку. Пошли лучше в бар – я там один видел. Бар «Ольга».

– Ну пошли.

В баре накурено, играет песня Газманова «Есаул». Мы садимся за столик. Игорь спрашивает:

– Ты точно ничего не будешь?

– Точно.

Он приносит себе вино в пластиковом стакане, садится, достает пачку «Астры», закуривает. Я смотрю на двух девушек в углу. На столе у них – бутылка вина, два пластиковых стакана и распечатанная шоколадка в фольге. Игорь спрашивает:

– Тебе что, они понравились?

– Нет, так просто.

– Ладно, не пизди. Так и скажи, что понравились. Но мы к ним не пойдем, понял? Потому что они уродины. Мы себе лучше найдем. Не сегодня, так завтра. Еще две недели есть, да?

– Ага.

На столе в комнате – наполовину пустая трехлитровая банка с самодельным вином. Мать Игоря лежит на кровати с газетой «Совершенно секретно», папа и Костя сидят за столом.

– А вот и наши ребятки, – говорит Костя. – Что, выпьете по пять капель?

– Мой не пьет, – говорит папа и улыбается. – Он у нас трезвенник.

– Трезвенники и язвенники… – начинает Костя. – Игорь, а как дальше?

– Не помню.

– Так, ладно, допиваем и ложимся, а то уже первый час ночи. Да, Николаич?

Сижу на одеяле на пляже. Медленно темнеет. На скамейке у моря девушка читает книгу и курит. Я встаю, подхожу к скамейке, спрашиваю:

– Можно?

– Нет.

– Что, нельзя сесть?

– А, сесть… Я думала – ты просишь сигарету. Как сигареты подорожали, все сразу стали просить.

– Нет, я вообще не курю.

Я сажусь на край скамейки.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, да?

– Наверное.

– Ты тоже на этот заезд, с двенадцатого?

– Да.

– А сам откуда?

– Из Могилева.

– А я с Киева.

– И как здесь тебе нравится?

– Нормально.

– А как тебя зовут?

– Лариса.

– Очень приятно. А я – Сергей.

– Взаимно.

– Покажи, что читаешь…

Она поворачивает книгу обложкой ко мне. Жорж Сименон «Неизвестные в городе».

– Читал?

– Не-а. Интересно?

– Нормально.

Сидим молча. Далеко на горизонте плывет пароход. Я говорю:

– Смотри, пароход.

– Ага, вижу.

– А что, если…

– Слушай, Сергей, я хочу побыть одна, хорошо?

– Хорошо, извини.

Я встаю со скамейки, иду к своей комнате.

Папа и Костя вынесли табуретки, поставили перед дверью, сидят, закинув ноги на перила, пьют пиво. Папа говорит:

– Сережа, не хочешь с нами в видеосалон на десять часов?

– А что там?

– «Греческая смоковница», эротика.

– Не, неохота. Я лучше посплю.

После ужина сижу на качелях на пляже. Темно. С дискотеки доносится музыка – Богдан Титомир. Подходит тетка – я ее много раз видел в столовой.

– Підемо. В однієї дівчини день народження, а хлопців немає. Підемо.

Она берет меня за руку и тянет. Я спрыгиваю с качелей.

Заходим в столовую с заднего хода. Там – десяток поварих-практиканток за двумя сдвинутыми вместе столами.

– От ще одного хлопця знайшла, – говорит тетка.

На углу сидит Игорь, он махает мне рукой, сдвигается со стулом в сторону. Тетка подсовывает стул. Я сажусь между Игорем и некрасивой поварихой с прыщами на лбу. Пацанов, кроме нас с Игорем, нет.

Другая тетка – толстая, с высокой прической – обходит стол, наливает в граненые стаканы вино из жестяного чайника. Игорь говорит мне:

– Это – их мастерица.

– А вторая? Та, которая меня привела?

– Не знаю, может быть, тоже… Хуй их тут просцышь…

Мастерица возвращается на место и говорит:

– Ну, раз у нас сьогодні іменини…

Она обнимает девушку рядом с ней, достает из кармана двадцатьпятку, дает девушке. Та зажимает деньги в кулаке. Мастерица целует ее в губы.

Все чокаются, я тоже поднимаю стакан, чокаюсь с Игорем и прыщавой, выпиваю. Верхняя губа начинает неметь. Игорь шепчет в ухо:

– Я сегодня две палки поставил поворятам, сначала одной – вон той, Оксане… – Он кивает головой на высокую крупную девушку. – … И вон той еще – Таньке. Прикинь – две палки за один день. Даже как-то не это самое… поплохело. Потом пробежался вдоль берега – и все зэ.

Повариха в «мальвинах» и белой кофте включает магнитофон – «Весну 301». Играет медляк – «Чистые пруды» Талькова. Я говорю прыщавой:

– Можно тебя?

Она кивает головой.

Мы топчемся на месте. Поварихи танцуют друг с другом, Игорь за столом базарит с мастерицей.

Песня заканчивается. Прыщавая говорит:

– Пішли покуримо.

– У меня нет.

– У мене є.

Выходим на улицу. Небо – черное, низкое, все в звездах. Она достает пачку «Родопі», вынимает сигарету, прикуривает.

Из столовой выходит Игорь. Он спрашивает:

– Что это вы тут уединились?

– Так, покурити вийшли, – говорит прыщавая. Она улыбается Игорю. Он обнимает ее за плечи, она не вырывается.

– Дай потянуть, а то мои кончились.

– Тримай.

Она протягивает Игорю сигарету. Он мнет рукой ее левую грудь под платьем, на другой руке выставляет мне три пальца.

Просыпаюсь. В трусах – засохшая корка спермы, они воняют. Я не помню, что мне снилось. Папа, Костя и мать Игоря спят, кровать Игоря – пустая.

Вытаскиваю из сумки чистые трусы, надеваю, беру пакет с зубной щеткой и пастой, выхожу из комнаты.

Игорь спускается по ступенькам вагончика-туалета.

– Привет. Что ты вчера так рано отчалил? Там эта, Оксана, ну, которую я первую вчера… Начала, короче, лезть, а я уже на нее и смотреть не хочу… Ты б ее мог, как нечего делать…

– А эта, прыщавая?

– Ну и что, что прыщавая? Нормальная баба, мы с ней покувыркались на одеяле на пляже. Только не дает – целка еще. А эта, Оксана… Не представляю, как можно каждый день – и с одной бабой… Ладно, пошел я отсыпаться.

Сидим с Игорем на пляже. Волны накатываются на берег. Я спрашиваю:

– Ты сегодня купался?

– Ага, утром. Смотри – пила какая, пошли зазнакомимся.

На скамейке сидит девушка, смотрит на море. Ноги накрыты одеялом.

– Здравствуйте, девушка, – говорит Игорь. – Вам не холодно здесь одной?

– Не-а, совершенно не холодно.

– Ну и хорошо.

– А как вас зовут?

– Допустим, Оля.

– А меня, допустим, Игорь, а это, допустим, Серый.

На качелях – двое поварих, одна махает Игорю, зовет к себе.

– Я сейчас.

Он идет к качелям.

– Что это за клоун? – говорит Оля.

Я ухмыляюсь, пожимаю плечами. Она спрашивает:

– Ты любишь море?

– Ага. А ты?

– Обожаю. Каждый год езжу. Ты откуда сам?

– Из Могилева.

– А я из Винницы.

– Погуляем, может?

– Давай. Только я малого своего возьму, хорошо?

Идем втроем по песку. Малому лет десять, он белобрысый и противный. Слева – коробка недостроенной базы отдыха. Кусок пляжа около нее не освещен. На одеяле обнимается парочка. У моря бренчит на гитаре мужик в джинсовой панаме.

Оля рассказывает:

– Я учусь в педучилище – мы его «педулище» зовем. Скучно там – вообще. И не только в училище, в городе скучно, пойти некуда, дискотек нормальных нет…

– А как тебе здесь дискотеки?

Она морщится.

– Разве это – дискотеки? Это не дискотеки, а не знаю что… Ты не куришь?

– Нет.

– Попроси мне у кого-нибудь сигарету.

Впереди сидят две девушки, курят. Я говорю:

– Извините, у вас не будет сигареты?

Одна хлопает по карману розовых штанов.

– В комнате пачка осталась. Сейчас принесу. Вам три?

– Нет, одну.

Стоим, смотрим на море – в темноте оно сливается с небом. Малый кидает камнями в волны. У берега купаются два мужика.

Девушка приносит сигарету. Я говорю:

– Спасибо.

Она кивает. Я отдаю сигарету Оле, она прикуривает у девушки. Мы отходим. Оля говорит:

– За сигареты спасибо не говорят.

– Да?

– А ты что, не знал?

– Не-а.

Подходим к своей базе отдыха. Я спрашиваю:

– Завтра погуляем еще?

Оля пожимает плечами.

– Будет видно.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Брожу по пляжу. Оли не видно. Под деревянным столбом сидит пацан с гитарой, поет. Его слушают несколько поварих. Одна – рыжая, веснушчатая, не знаю, как ее зовут – говорит мне:

– Привіт. Сідай послухай – красиво пече.

Пацан начинает новую песню:

Я сижу один в пустой квартире

На полу валяется рубашка

Я не знаю, что творится в мире

Знаю, что ко мне придет Наташка…

Подходят Игорь и Оля. Оля снимает кофту, остается в майке. Она кладет кофту на песок, садится на нее. Игорь садится рядом, обнимает Олю за плечи. Пацан поет:

Сколько это будет продолжаться

Знают только я и дядя Вася

Это я его зову Наташкой

Потому что мы с ним пидарасы.

Игорь хохочет, поварихи кривятся. Пацан говорит:

– Ну что, кто вина хочет? У меня шесть литров.

– Ні, ми не будемо, – говорит веснушчатая. – Нам рано вставати на роботу.

Она поднимается, ее подруги тоже.

На песке – пустые трехлитровые банки. Пацан стоит на коленях, держится за столб, тошнит. Игорь вырубился. Я пил меньше всех, совсем чуть-чуть, и поэтому почти трезвый.

Подсаживаюсь к Оле, обнимаю ее за талию. Она открывает глаза.

– Тебе чего?

– Так просто.

Она пожимает плечами, берет с песка банку – в ней чуть-чуть на дне, – подносит к губам, допивает. Ее медный браслет съехал, на запястье – толстые выпуклые шрамы.

Светит луна. Я рассматриваю Олино колено. Прыщик. Царапина. Несколько тонких волосков. Наклоняюсь и целую ее в колено. Она отдергивает ногу.

– Отвали, кому сказала? Отвали.

Я отодвигаюсь. Она поднимается и, шатаясь, идет к корпусу.

Светло. Я качаюсь на качелях. Пацан из тридцать второй комнаты сцыт на перила. Он говорит мне:

– Привет.

– Привет.

– Как погудел, нормально?

– Ага.

– Я тоже заебись. Домой в бабских трусах пришел, прикидываешь? Ты слышал, что за хуйня в Москве творится?

– Не-а.

– Горбачева на хер скинули, теперь Янаев.

– А кто это такой?

– Хер его знает.

Из комнаты выходит папа.

– Привет. Гуляешь?

– Ага.

Он достает из пачки сигарету.

– А мне вот что-то не спится.

– Слышал, что он говорил, что в Москве?

– Да, я знаю. Слышал вчера по радио.

Над морем висит ярко-красный шар солнца.

Поэзия[22]

Блэйк курит на кухне, сидя на полу и прислонившись к плите. Дверь открывается, и заглядывает Нокс.

– Деньги есть?

– Нет.

– Плохо. Бухло кончилось.

– Ну так что?

Блэйк открывает форточку, выбрасывает бычок. В комнату залетает мерзлый воздух. Блэйк кривится.

– А еще весна называется, апрель…

– Какая разница – весна, не весна? Тебе старики квартиру оставили: тепло и сухо, бля. Сиди – бухай или траву кури. Не то, что мне: опять думай, где бы переночевать.

– Сегодня не у меня. Ирка остается.

– Ну, я и не просил особо.

Торшер с оранжевым абажуром освещает комнату с мебелью конца семидесятых: стенка, мягкий уголок. По телевизору идут без звука новости ОРТ. Играет Нил Янг. Повсюду валяются пустые бутылки из-под пива и вина. На диване – Нокс, еще двое парней и две девушки. В углу, в кресле, еще одна пара целуется.

Блэйк подходит к музыкальному центру и уменьшает звук.

– Стихи почитать?

– Ай, неохота, в следующий раз, – говорит парень на диване, рядом с Ноксом.

– Ну, как хотите.

* * *

Блэйк с Иркой лежат под одеялом на разложенном диване. Больше в комнате никого. Горит торшер.

– Мрак какой-то, – говорит Блэйк. – Хотел напиться, а бухла не хватило. Апрель месяц, а настроение, как поздней осенью. Ничего не происходит, скука полная.

– Пора тебе со всем этим кончать: компании каждый день, бухло. Тебе двадцать четыре года. Сколько можно так жить?

– Ты что, ебанулась? Что это за занудные разговоры?

– Мне надоело. Найди себе нормальную работу. Что это за работа – ночным сторожем?

– Все нормально. Было вон целое поколение «дворников и сторожей».

– Было. Двадцать лет назад.

– Ну и что? Меня такая работа устраивает. Мне нужно много свободного времени: я стихи пишу.

– Кому твои стихи нужны?

– А кому сейчас любые стихи нужны? Я пишу не потому, что мне хочется быть «поэтом», чтоб меня издавали.

– Тебя и не издают. Ты ж посылал куда-то стихи – везде отказ.

– Мало ли, что посылал. Все равно, я для себя пишу.

– Скажи еще, что не можешь не писать.

– Могу. Но я хочу писать и потому пишу.

– А по-моему ты другого хочешь. Сидеть и ни хера не делать, и чтоб жратву приносили, и траву, и бухло. И чтобы потрахаться было с кем. Так ведь?

– Что с тобой сегодня такое? Мало выпили? Ну, шла бы с Ноксом и остальными – они догоняться поперлись.

– И пойду.

Ирка вылезает из-под одеяла, поднимает с пола трусы, натягивает. Блэйк отворачивается к стене.

* * *

Утро, на часах семь. Звонит старый черный аппарат стоит на полу рядом с диваном. Блэйк открывает глаза, берет телефонный провод, тянет за него и вырывает вилку из розетки. Звонки прекращаются. Блэйк закрывает глаза.

* * *

Ирка собирает свои вещи и бросает их в большую бело-синюю сумку «адидас». Блэйк сидит на диване и молча наблюдает, как она выдвигает ящики в стенке. Он смотрит в окно. Идет снег.

– Что с тобой такое? – спрашивает Блэйк. – Три года все нормально было, а теперь что-то в голову стукнуло.

– Ничего не нормально было. Очень даже так себе. Но я еще на что-то надеялась. А сейчас все вообще достало.

– Ну, достало – так достало.

– У тебя деньги хоть есть?

– Есть. Я зарплату получил.

Ирка берет сумку и выходит.

* * *

Утро. Блэйк вставляет вилку телефона в розетку и набирает номер.

– Привет, Нокс. Чем занимаешься?

– Привет. Так, ничем. А ты куда пропал? Звоню – никто не подходит. Заходил пару раз – звонок не работает. Стучу – никто не отвечает. Я думал, ты уже в Москву свалил. Помню, ты что-то базарил, что поедешь жить в Москву, стихи свои просовывать.

– Никуда я не свалил. Ирка ушла от меня.

– Да?

– Ага.

– И что теперь?

– Ничего. Давай сходим куда-нибудь.

– Давай.

– Ты сейчас на работе?

– Да.

– Во сколько заканчиваешь?

– В пять.

– Хорошо. Давай в пять-пятнадцать в центре возле гастронома.

– Давай.

* * *

Во дворе гастронома, около кучи грязного снега, Блэйк и Нокс пьют из горла вино, заедая батоном. Каркает ворона. Темнеет.

– Ну, что, куда пойдем? – спрашивает Нокс.

– Не знаю.

Навстречу идет девушка в широких черных штанах с карманами на коленях и ярко-синей куртке.

– Эй, подруга, – кричит ей Нокс. – Порекомендуй, куда бы нам пойти развлечься.

– В клуб «Подвал». Здесь неподалеку.

– А ты с нами?

– А деньги есть?

– Есть.

– Тогда с вами.

У входа в клуб припаркованы несколько «мерседесов» и джипов.

– Говенное место, мажорное, – говорит Блэйк.

– Ничего, спокойно. – Нокс подмигивает девушке. – Зайдем посмотрим.

Внутри клуба стены покрыты граффити, и в них вмурованы ржавые железяки. За столиками сидят коротко стриженые люди в темных костюмах и галстуках, контрастируя своим видом с «альтернативным» оформлением клуба. Играет «Зи Зи Топ».

Блэйк, Нокс и девушка садятся за свободный столик недалеко от входа.

– Ну, ты и место предложила. Какой-то питомник бандитов, – говорит Блэйк. – Мне здесь не в кайф. Может, свалим сразу?

– Да нет, все в порядке, даже прикольно. Я здесь была пару раз.

– Ну а мне не прикольно.

– Тебе давно уже ничего не прикольно, – говорит Нокс и поворачивается к девушке.

– Как тебя зовут?

– Алиса.

– А на самом деле?

– На самом деле – неважно.

Подходит официантка в короткой юбке и черных колготках, бросает на столик черные папки меню.

Блэйк листает говорит официантке:

– Три пива туборг, светлого. – Он смотрит на Нокса и Алису. – Вы еще чего-нибудь хотите?

Они пожимают плечами.

– Пока все, – говорит Блэйк официантке.

За соседним столиком сидят трое здоровых мужиков, коротко стриженных, в пиджаках и белых рубашках. Весь стол заставлен тарелками с едой и пивными кружками. В центре – графин водки. Один из мужиков поворачивается и остекленевшими глазами смотрит на Блэйка. Тот отворачивается.

Официантка идет по залу с подносом грязной посуды.

– Эй, девушка, вы про нас не забыли? – кричит ей Нокс. Она спокойно смотрит на него и молча идет дальше.

Блэйк встает и подходит к бармену.

– Где здесь туалет?

Бармен махает рукой в сторону черной бархатной занавески.

В туалете у раковины стоит мужик с соседнего столика, который смотрел на Блэйка. Он громко блюет, потом отворачивается от раковины, замечает Блейка и идет на него, наклонившись и вытянув голову вперед. На высоком из-за лысины морщинистом лбу висят капли пота.

Блэйк вытаскивает из сапога нож. Рука дрожит. Он всаживает нож в живот бандиту и несколько раз поворачивает. Бандит, глухо вскрикнув, падает на пол. Кровь льется на кофейного цвета кафель, покрытый грязными отпечатками ботинок.

Блэйк бросает нож в раковину и пускает воду, потом заскакивает в кабинку. Он отрывает от рулона кусок бумаги, снимает штаны и трет задницу, бросает бумагу, вымазанную дерьмом в унитаз и выскакивает из кабинки. Бандит лежит на полу. Кровь растеклась по кафелю. Блэйк берет из раковины нож и сует в сапог.

Блэйк выходит из туалета и на ходу кричит Ноксу и Алисе:

– Сваливаем!

– Хочешь – сваливай, нам и здесь нормально, – отвечает Нокс. Алиса тупо улыбается.

Блэйк открывает дверь своей квартиры, включает в прихожей свет, проходит в комнату.

Звонит телефон. Блэйк выдергивает вилку из розетки. Он открывает шкаф, достает оттуда рюкзак, бросает в него шмотки, потом бежит в ванную, на ходу сбрасывая с себя одежду.

Блэйк с рюкзаком выходит из подъезда и сворачивает на дорожку, ведущую во дворы. Пройдя мимо пятиэтажек, он выходит на улицу и поднимает руку. Останавливается облезлый светло-коричневый «москвич».

– На вокзал, – говорит Блэйк водителю.

Идет мокрый снег. С шумом работают дворники. Блэйк смотрит на пустую неосвещенную улицу.

* * *

Утро. Блэйк лежит на верхней полке в плацкарте и разглядывает серый пейзаж из чередующихся кусков леса, одноэтажных домиков и индустриальных помоек. Мелькают снежные проплешины. На нижней полке старуха ест жареную курицу, бросая кости на газету. Ее руки лоснятся от жира.

Через проход, на боковом месте, два мужика пьют водку и о чем-то спорят. Перед ними на столике на расстеленной газете, лежит буханка хлеба, от которой они отщипывают куски, и несколько головок чеснока.

* * *

Вечер. Москва. Ярославский вокзал. Блэйк идет в толпе прибывших. Навстречу катят свои тележки носильщики, а в конце платформы толпятся таксисты. Один спрашивает у Блэйка:

– Куда едем?

– Никуда.

– Что, так и будем жить на вокзале?

– Ага.

Блэйк выходит из трамвая и идет к старому кирпичному дому с торчащими на фасаде лифтами. На домофоне он набирает номер квартиры: «102». Звонит электронный звонок. Раз, другой, третий. Никто не берет трубку.

Блэйк достает пачку «Явы», вытаскивает сигарету, закуривает. Возле подъезда стоит старуха в грязном темно-зеленом пальто. Она держит на поводке овчарку и смотрит на Блэйка. Он тоже смотрит на нее, бросает бычок в урну и уходит.

Блэйк идет по Арбату. Темнеет. Торговцы картинами и сувенирами сворачиваются. Волосатый парень поет под гитару «Оранжевое настроение». Человек пять слушают его, став полукругом, среди них – девушка в нечистых голубых джинсах и черной куртке, с распущенными волосами. Когда песня заканчивается, она с шапкой обходит остальных слушателей, подходит и к Блэйку. Он бросает в шапку рубль.

– Сигареты есть? – спрашивает она.

Блэйк достает пачку «Явы», протягивает ей. Парень начинает следующую песню – «Группу крови». Девушка вытаскивает две сигареты, одну сует в карман, а другую зажигает прозрачной зажигалкой.

Девушка и Блэк стоят рядом и слушают.

– Это была последняя песня, – говорит парень.

Люди расходятся, девушка подбегает к каждому с шапкой. Один Блэйк никуда не уходит. Гитарист укладывает свой инструмент в футляр со множеством наклеек.

– Ты приезжий? – спрашивает у Блэйка девушка с шапкой.

– Разве не видно?

– Не факт. Если хочешь, можешь переночевать у нас с Владом. У него здесь неподалеку квартира – от бабки осталась. Хорошо так: вышел, поиграл на Арбате – сразу лавэ есть, можно идти за пивом или за травой.

* * *

Утро. Блэйк в одежде лежит на старом диване в комнате с высоким потолком, обставленной мебелью пятидесятых: огромный письменный стол, такого же стиля книжный шкаф и сервант. По углам комнаты – стопки книг, на которых клочьями лежит пыль.

Блэйк встает, подходит к окну. Над домами нависает мрачная башня МИДа. Он выходит в коридор и, пройдя мимо закрытой двери, попадает на крохотную кухню. Там стоит холодильник – старый поцарапанный «ЗИЛ» обтекаемой формы. Блэйк открывает его и заглядывает внутрь: пусто, только кусок лаваша и несколько проросших луковиц. Он отламывает от лаваша и жует, глядя через окно на детей в песочнице, потом выходит из кухни, приоткрывает дверь и заглядывает в комнату. Вчерашние девушка и парень спят на широкой кровати. Она открывает глаза.

– Ну, что стоишь? Иди к нам, присоединяйся.

* * *

Блэйк с рюкзаком идет по бульвару. Вечереет. Тепло. Толпы народа гуляют, сидят на скамейках и на траве, пьют пиво. Под деревом двое девушек – им лет по семнадцать-восемнадцать – мочатся, сидя на корточках. Одна из них нагло, безо всякого стеснения смотрит на Блэйка и улыбается. Он отворачивается.

Впереди слышны крики. Парень невысокого роста бежит через газон бульвара, за ним гонятся двое здоровых, коротко стриженых бугаев.

– Держите этого урода! – орет третий, тоже коротко стриженый, с маленькой бородкой.

Парень перебегает проезжую часть. Возле припаркованных машин его догоняют и начинают бить ногами. Он падает. Люди на бульваре поворачивают головы в сторону драки и смотрят.

Блэйк вытаскивает из сапога нож и подходит к бугаям. Двое месят ногами лежащего на земле парня, а бородатый стоит рядом и орет:

– Мы тебе, сука, покажем. Будешь знать в следующий раз.

– Что такое? – спрашивает Блэйк.

– Ничего. Иди отсюда. Не твое дело, – говорит «главный». Два других бугая останавливаются и смотрят на «главного». Блэйк молча проводит ножом в воздухе.

– Слушай, ты ни хера не знаешь, что у нас с ним за дела. Хули ты лезешь? Мы сами разберемся, а?

Блэйк молчит. Парень, все еще лежа на земле, трогает пальцем разбитую губу. Его светлая куртка вымазана грязью.

– Ладно, уходим, – говорит «главный». Он поворачивается в сторону глазеющих на бульваре.

– А вы ничего не видели. Иначе все – трупы.

Все трое быстрым шагом уходят. Блэйк поворачивается и идет в другую сторону. Парень медленно поднимается.

Блэйк спускается в метро. К нему подходят двое ментов. Один делает неопределенный знак рукой, второй говорит:

– Документы.

Блэйк вытаскивает паспорт и дает менту. Тот листает его.

– Регистрация есть?

– Нет. Я только приехал.

– Где билет?

– Нету, не отдала проводница.

– Пошли с нами.

Блэйк идет за ментами в отделение милиции, которое тут же, в переходе, у входа в метро. Там сидят еще двое ментов.

– Оружие есть? – спрашивает один.

– Только нож.

– Доставай.

Блэйк вытаскивает из сапога нож, отдает менту.

– И на хуя тебе такой нож, а? – спрашивает мент и резко бьет Блэйка ногой по почкам. Блэйк падает. Мент наклоняется, обыскивает Блэйка, достает кошелек, потом начинает бить его по почкам. Остальные менты подключаются. Они пинают Блэйка ногами, стараясь попасть по яйцам или в лицо. Блэйк прикрывает лицо ладонями.

Мент втаскивает Блэйка в обезьянник, закрывает решетку. Там на деревянных скамейках сидят двое бомжей. Блэйк потягивается на руках и тоже садится на скамейку. Один бомж дружелюбно улыбается беззубым ртом.

* * *

Утро. Вчерашний мент отпирает клетку.

– Буков, на выход.

Дремлющий Блэйк открывает глаза и поднимается с лавки. Рядом храпят оба бомжа.

– Я связался по месту прописки – там на тебя ничего нет. Вали из Москвы и побыстрее, чтоб тебя здесь не было, а то поставим на особый учет, ясно? Тем более, нож этот твой. За него вообще могли с тобой знаешь, что сделать?

Мент протягивает Блэйку паспорт.

– А кошелек?

– Какой еще кошелек? Не было у тебя никакого кошелька.

Блэйк выходит из ментовки. В переходе к метро уже людно: спешит на работу бедно одетый, пролетарского вида народ. Блэйк находит в кармане помятый проездной на пять поездок, разглаживает, сует в турникет. Машина выплевывает его, Блэйк пробует еще раз – карточка проходит, и турникет пропускает его.

Круглый павильон станции «Новокузнецкая». Блэйк подходит к толстому очкастому парню в костюме и с дипломатом.

– Извините, у вас не найдется двух рублей?

Парень брезгливо смотрит на Блэйка – непричесанного, в грязной куртке с отпечатками ментовских ботинок, с синяками, – лезет в карман, достает жменю мелочи, выбирает из нее четыре монеты по пятьдесят копеек и дает Блэйку.

– Спасибо.

Парень отходит. Блэйк смотрит по сторонам, замечает мужика средних лет с усами и идет к нему.

* * *

Блэйк, держа в одной руке шаурму а в другой две бутылки пива «балтика-девятка», садится на газон за павильоном метро. Он кладет шаурму на траву, открывает одну бутылку о другую, делает долгий глоток, откусывает от шаурмы, потом задирает голову и смотрит на небо. По нему плывут облака.

Третье июня[23]

Зазвонил будильник. Я открыл глаза и вылез из-под одеяла. Я встаю по будильнику много лет и никогда не помню, что раньше – я открываю глаза или вылезаю из-под одеяла: все происходит механически.

Дверь маминой комнаты была закрыта – она еще спала. Я вышел на балкон. Было пасмурно, но тепло – градусов двадцать, не меньше. На качелях качалась девочка в синих джинсах и розовой кофте.

Я вернулся в комнату, выдвинул ящик стола и достал старую папину электробритву в пластмассовом черном футляре. Папе ее подарили на сорокалетие – к футляру приклеена полированная железка с гравировкой: «Николаю Петровичу от коллектива техотдела. 26/06/1974». Он умер, когда я учился в девятом классе. Остались часы «Слава», показывающие число и день недели, и эта бритва. «Славу» я носил весь десятый класс и первый курс института, а потом, в «учебке», разбил. Бритва оставалась дома, и я опять стал ею бриться, когда вернулся. Несколько раз носил ее в дом быта – менять ножи. Потом там сказали, что таких ножей больше нет – модель давно снята с производства. Я нашел такую же бритву на барахолке, купил и переставил ножи.

Я закончил бриться, открутил крышку бутылки с лосьоном, вылил немного на ладонь и провел рукой по подбородку и шее. Снял ножи, стряхнул волоски в урну, сложил бритву в футляр. Надел черные тонкие джинсы из секонд-хэнда и клетчатую рубашку.

На кухне я зажег газ и поставил чайник. В открытую форточку залетел комок тополиного пуха, прилип к раме окна. Я открыл холодильник, вынул батон и пластмассовую масленку. В маминой комнате заскрипела кровать. Я отрезал три кусочка батона и всадил нож в затвердевшее масло. Мама в халате заглянула на кухню.

– Доброе утро.

– Доброе утро, мама. Чай будешь?

– Нет, попозже. Что-то плохо спала – проснулась ночью, не могла потом долго уснуть, только под утро. Просто с тобой посижу.

Она села на табуретку.

– Я видел папу во сне.

– Как ты его видел?

– Будто я пришел к нему на завод по какому-то делу и ждал, пока он освободится. А больше ничего не помню…

– А я ни разу его не видела, представляешь? За все восемнадцать лет…

Крышка чайника начала подпрыгивать, из-под нее вытекла струйка воды. Я выключил газ, налил в чашку заварки, потом кипятку.

* * *

Я шел вдоль забора. В лужах, оставшихся после ночного дождя, отражалось серое небо. Редкие машины ехали в сторону центра. Прохожих не было вообще. Я ни о чем не думал и радовался этой полной пустоте. Мне казалось, что я полнее, чем всегда, ощущаю существование – все окружающее и себя в нем. Или началось что-то новое, но я еще не понял, что.

Из-под черной ленты на столбе торчал букет пластмассовых цветов. В этот столб врезался и погиб Санька Костин. Я тогда заканчивал десятый класс, и в день его похорон у меня был экзамен по физике, поэтому я не смог поехать на кладбище.

Олька сидела на ступеньках у «пункта» и курила. Я кивнул ей, поздоровался с Колей и Джимом. К Галузе не подошел, кивнул ему головой. Он молча посмотрел на меня. Я прислонился к стене, задрал голову и глянул вверх. Небо было пустым и монотонным – ни одного облака.

Зашумел мотор, из-за поворота выехала фура. Олька встала, выбросила бычок, улыбнулась, показав золотой зуб. Она была в сером халате поверх черных джинсов и свитера.

– Ну, бойцы невидимого фронта, вперед! – сказала Олька. – Она открыла дверь склада, заставленного ящиками с пустыми бутылками.

Водитель фуры, толстый дядька в спортивных штанах, откинул задний борт и оттянул брезент. Внутри стояли пустые ящики – штабелями по пять штук. Я, Коля, Джим и Галуза начали таскать ящики в пустую половину склада. Водитель сел на крыльцо, вытащил пачку «Явы» и закурил. Он никогда нам не помогал.

* * *

Наклонившись, я уперся руками в колени, постоял так секунд пять. Пустые ящики были выгружены, полные – со стеклотарой – погружены в фуру. Олька расписалась на накладной, и водитель полез в кабину.

Олька подошла к нам, сунула руку в карман своих джинсов, достала пачку десяток, стала отсчитывать. Галуза первый протянул руку, получил свою долю и, ничего не сказав, двинулся в сторону пятиэтажек.

Я, Коля и Джим зашли в беседку во дворе пятиэтажек. Изнутри она вся была расписана черным фломастером: «Король и шут», «Ария», «Вика, я люблю тебя очень сильно», «10 «а» класс 12/09/03».

Коля стряхнул с лавки засохшую грязь, поднял глаза на нас.

– Какой идиот придумал сидеть не на лавке, как люди, а на этой херне, а на лавку ноги ставить?

Я пожал плечами.

– Сколько себя помню, все так сидят.

– И ты так сидел?

– Сидел, когда пацаном был – лет в пятнадцать-шестнадцать.

– Значит, и ты – идиот.

– Спасибо за комплимент.

– Пожалуйста.

Джим открыл водку, я расстелил газету и стал резать хлеб. Коля достал из пакета желтые пластиковые стаканы.

* * *

Джим разлил остаток водки по стаканам, выплеснул себе последние капли, пробурчал:

– Ну, будем.

Мы чокнулись, выпили, стали закусывать. Джим сощурил левый глаз и спросил у меня:

– Андрюха, а ты правда учился в Москве?

– Ты это спрашивал раз, может, сто. Да, правда.

– Хоть миллион. В университете, да? На Ленинских горах?

– Не в университете. В МАМИ – Московский автомеханический институт. Всем давно знают.

– И на кого ты учился, на автомеханика, да?

– Ага.

– И что потом?

– Ничего. Первый курс, потом армия…

Коля спросил:

– А в армии не из той пушки стрельнул, да, Андрон?

– Это тебя не касается.

– А ты не заводись, не надо. Ты всех уже задрал, своей честностью. Ничего не ворует, говорит всегда правду… А мы, если подворовываем, то уже что, не люди?

Я промолчал.

– Нет, ты скажи – не люди, да? Или государство у нас охерительно честное?

К беседке подошел невысокий плотный мужик. Его макушка блестела лысиной, а над ушами торчали давно не стриженные жесткие рыжие волосы.

– Здравствуйте, мужики! Приятного аппетита.

Мы молча кивнули. Мужик улыбнулся.

– Есть работа для вас, если вы, конечно, не против. Если возьметесь, то будем рады. Только, правда, не всем. Нужно два человека – мебель поднять на этаж. Даю по сотке на брата. Как, нормально? Вот ты и ты. – Он показал на меня и на Колю.

– А я чем тебе не понравился? – спросил Джим.

– Одет не слишком опрятно.

Мы пошли за мужиком к сорок девятому дому – пятиэтажке рядом с моей. В угловой квартире на первом этаже кто-то вставил стеклопакеты – одни на весь дом. У второго подъезда стояла «ГАЗель», набитая мебелью.

– Хватайте, наверно, сначала диван – и на четвертый этаж, тридцать вторая квартира.

Я запрыгнул в кузов «ГАЗели», взял диван, толкнул вниз. Коля взялся, потащил на себя. Я спрыгнул, взялся с другой стороны.

Квартира была не пустая. В прихожей висело зеркало, на стене в большой комнате – репродукции и чеканки. Полная тетка в широких черных штанах и красной кофте сказала:

– Сюда его несите, к этой стене.

Я узнал ее – это была Верка Курченко, моя одноклассница. Мы целовались в десятом классе на выпускном, хотя тогда все напились и многие целовались. Мы поставили диван на пол, пододвинули к стене. Я посмотрел на нее.

– Ты меня помнишь?

– Сейчас вспомнила. Ты молодо выглядишь. Не скажешь, что тебе уже тридцать четыре.

– А мне еще нет. В августе будет.

– Ну, все равно. А я вот вернулась на родину, можно сказать. Я как вышла замуж за Леню – вы его видели, тоже «пед» наш закончил, на физкультурника, сейчас в охранной фирме работает – мы у его родителей жили. Там квартира побольше, три комнаты, но все равно… А ты как? Рассказывай…

* * *

Я вынул из ящика «Аргументы и факты», прошел три пролета вверх, открыл квартиру ключом. Мама была на кухне. Я положил газету на холодильник.

– Что так долго сегодня? Суп, наверно, остыл.

– Работа одна подвернулась – мебель поднять на четвертый этаж. – Я вынул из кармана остатки десяток и новую хрустящую сотню, положил на газету. – Помнишь Курченко из моего класса? Она с семьей переезжает. В квартиру родителей – те в деревню уехали жить.

– Помню ее, конечно. И маму помню ее – виделись на собраниях, я с ней и сейчас здороваюсь. – Мама взяла тарелку, сняла крышку с кастрюли с супом. – И как у Веры дела?

– Нормально. Муж, двое детей. Закончила пединститут, физмат, работает в школе – в тридцать шестой.

Мама поставила передо мной тарелку.

– Да, и у тебя все могло быть по-другому – если б не армия…

– Мама, давай не будем про это, прошу тебя… Я сто раз уже говорил, что армия не при чем… Вернее, дело не только в ней. То, что я так живу, – это мой выбор, понимаешь? Ты сейчас покиваешь, а завтра – опять все сначала, да? – Я улыбнулся маме и тронул ее руку.

– Ты давай кушай.

* * *

Ветер шевелил тюль на открытой балконной двери. За балконом шелестели листья старой яблони. Я отложил «Тошноту» в сторону и лежал на кровати, глядя на листья и кусок неба в окне. В первый раз я прочитал «Тошноту» пятнадцать лет назад, в армии, и мне тогда очень понравилось.

Мама в своей комнате занималась английским с Ирой. Она ее «репетировала» уже целый год – Ира готовилась поступать на иняз. Она всегда говорила мне «здравствуйте», когда я был дома.

Дверь маминой комнаты открылась. Она постучала ко мне.

– Андрюша, к тебе можно?

– Да, конечно.

Мама заглянула в комнату.

– Андрюша, ты не проводишь Ирочку? А то мы сегодня с ней засиделись… Только до трамвая…

– Не надо, Мария Петровна, я сама.

– Обязательно проводит. И разговоров не может быть.

Я встал с дивана и вышел в прихожую. Ира сказала «Здравствуйте» – мы с ней сегодня еще не виделись. Я кивнул в ответ и стал натягивать кроссовки.

Мы вышли из подъезда. Ира шла чуть спереди – в темно-синих джинсах и коричневой курточке, с черной кожаной сумкой и пакетом с тетрадками и учебниками. Бабки на лавке посмотрели на нас. Я отвернулся.

Ира сказала:

– Мне ваша мама много о вас рассказала…

– Когда она успевала? Вы же все время говорите, говорите, говорите…

Ира улыбнулась.

– Ну, в перерывах, когда пили кофе… И она все время заговаривала о вас. Что вы – талантливый человек, но в жизни вам не повезло.

– Это она так думает…

– А вы считаете по-другому?

– Я не считаю, что мне не повезло. Каждый живет свою жизнь… Понимаю, маму это расстраивает, и я этого не хочу, я люблю ее, но…

– И вы не отказались бы от своего образа жизни, чтобы сделать счастливым одного человека на свете – вашу маму?

Мы вышли к улице Пролетариев. По ней катились машины, гуляли компании парней и девчонок.

Ира сказала:

– Знаете, я больше всего на свете не люблю однообразие. Мне хочется, чтобы что-то постоянно менялось, но ведь все и так меняется, ничто не стоит на месте, не правда ли? В нашей жизни появляются новые люди, мы путешествуем, переходим на другую работу…

Прогремел трамвай в сторону кольца. Мы перешли пути и подошли к остановке.

Ира сказала:

– А можно вам вопрос задать? Глупый-глупый?

– Задавайте, конечно.

– А сами вы счастливы?

– Иногда. Счастья не может и не должно быть много. Но мне нравится моя жизнь.

– Это такой нон-конформизм?

– Можно и так сказать. На самом деле, я просто не попал в эту струю. Фальшиво, все строится на обмане. Ценности – деньги и то, что на них можно купить. Я не хочу в этом участвовать.

Подъехал трамвай в сторону центра. Ира серьезно посмотрела на меня и сказала:

– Спасибо, что проводили. И спасибо за беседу. Мне было правда очень интересно.

– И мне тоже. До свидания.

– До свидания.

Она поднялась по ступенькам. Двери закрылись. Трамвай отошел.

Политика[24]

Я выхожу из общаги – черные джинсы, кожаная куртка, бело-красно-белый платок на шее. Сегодня – демонстрация против Лукашенко. Иду один – соседи по комнате динамят мероприятие. Валяются на кроватях и плюют в потолок, потому что денег на водку нет. Козлы.

Навстречу – скучный задроченный народ. Им нет дела ни до политики, ни до всего остального. Только бы купить кусок колбасы, сожрать и засесть на весь вечер у телевизора, смотреть тупые сериалы. Мне их не жалко.

Сбор на площади Якуба Коласа. Издалека вижу толпу и бело-красно-белые флаги. Узнаю чуваков с факультета МО, здороваюсь. Мы стоим, курим, ждем, пока подтянутся еще люди.

Впереди кто-то дает команду – вперед. Идем по тротуару к оперному театру – там разрешено провести митинг. По проезжей части нельзя – вдоль тротуара стоят ОМОНовцы, ждут, чтобы кто-нибудь отбился от колонны. Не дай бог – отволокут во дворы и отобьют почки.

Со мной в колонне – чуваки с других факультетов, наших сегодня нет вообще. Мы орем: «Ганьба», «Луку за краты» и «Жыве Беларусь». Прохожие косо смотрят на нас: мы им мешаем идти по своим поганым делам, им приходится прижиматься к домам, пропускать нас.

Народу мало – максимум тысяча. Подойдут еще прямо на митинг, но мало. Такой колонной особо не погудишь. Собрать бы тысяч десять-пятнадцать, тогда ни ОМОН, ни менты ничего бы не сделали. Хоть на Администрацию президента иди.

Подходим к оперному. Там около сотни наших с флагами и плакатами «Жыве Беларусь», но еще больше ментов и ОМОНовцев. Откуда они только берутся? Как с мафией воевать, так их нет, а как оппозицию давить – все тут как тут. В автобусах – тоже ОМОНовцы. Сидят, ждут, играют в карты, смотрят в окна на нас.

Митинг начинается. Возле нас бегает журналистка – она была на прошлом митинге, и я ее раза два по «ящику» видел. Кричала что-то про демократию и свободу слова. Лет тридцать, одета по фирме.

Два мента, майор и старлей, смотрят на журналистку. Майор говорит:

– И эта опять здесь… Чмошная, бля, вафлями закиданная. Каждый раз ждет момент, чтоб залупнуться. Думает, сука, что если журналюга, то не тронем. Раз заволокли в автобус, дали пизды. Потом, правда, вони столько было – свобода слова, пресса, хуе-мое. Еле отбрехались.

– Она замужем?

– Какое там замужем? Развелась. С такой сукой ни один мужик жить не будет.

– Да, не говори ты.

Журналистка подходит ко мне.

– Добрый день. Светлана Рябова, газета «Минский курьер». Можно задать несколько вопросов?

– Да, конечно.

Она достает из сумки диктофон, сует мне под нос, жмет на кнопку.

– Сначала представься. Как тебя зовут, где ты учишься или работаешь?

– Антонович Сергей. Учусь на третьем курсе БГУ, факультет психологии.

– Скажи, почему ты пришел на сегодняшнюю акцию?

– Ну, как почему? Чтобы выразить свой протест против политики правящего режима. Идет обнищание народа, экономика загнивает, а чиновники обогащаются.

– А насколько, по-твоему, такие уличные акции могут быть эффективны в борьбе с режимом?

– Не очень эффективны, потому что ходит мало людей. Если бы ходило больше, то власть бы нас боялась и что-нибудь делала. А так – прислали милицию и ОМОН и могут ни за что не волноваться.

– А как ты считаешь, чем объясняется низкая политическая активность молодежи, студентов?

– Ну, людей сейчас мало интересует политика. Большинству надо только денег побольше и развлекаться, а на политику им как бы… положить.

– А они что, не видят связи между политической ситуацией в стране и уровнем жизни?

– Наверное, не видят. Не знаю.

– Хорошо, спасибо.

Она выключает диктофон и уходит. Я, вроде, все правильно сказал. Пусть бы вставила в статью. Но если газета попадет к декану… В том году выгнали троих с МО за митинги – так их сейчас в Прагу пригласили учиться. Бесплатно. Повезло парням. Чуваки с их потока говорили – им там еще и бабки платят, нормальные причем: на пиво хватает.

Митинг кончается. Главные оппозиционные политики бочком выбираются из толпы и садятся в свои тачки, чтобы отвалить, пока не началась какая-нибудь фигня. Часть народу тоже сваливает, кроме самых активных, в том числе нас, студентов. Кто-то предлагает идти на проспект и к площади Независимости. Народ стремается: по проспекту идти не разрешали, а значит менты имеют право всех свинтить. Или сразу не свинтят, а подождут, пока разойдемся, и повяжут по одному. Но это фигня. Гулять так гулять.

Нас остается сотни две. Мы беремся за руки, чтоб менты не выдергивали по одному, и идем к проспекту.

Менты идут за нами и по бокам, но молчат и никого не трогают – значит, не было приказа. Недалеко – те самые майор и старлей. Откуда-то вылазит Рябова, подваливает к майору.

– Добрый день. Светлана Рябова, газета «Минский курьер». Разрешите задать несколько вопросов?

Мент отмахивается.

– Отойди, не до тебя тут.

– Как это отойди? Как это не до меня? Как ты разговариваешь, во-первых, с женщиной, а, во вторых, с журналистом, осел?

Несколько наших останавливаются посмотреть, что будет. Я тоже. Мы подходим поближе. Остальные притормаживают, поворачивают головы.

– Иди лучше отсюда, а то счас в машину затянем – узнаешь, как права качать.

– Да ты – урод, знаешь ты это? – орет журналистка. – Ты – грязь, рвань, с тобой ни одна нормальная женщина не ляжет, ясно?

Майор замахивается на нее кулаком. Я подскакиваю и бью ему ногой по яйцам. Он приседает, остальные менты кидаются на нас. Отбиваться нечем – палок нет, и выломать тоже нечего – ни плиток, ни забора. Мы рвем во дворы. Из автобусов уже выскакивают ОМОНовцы с дубинками: дождались, наконец, своего часа. Сидели, скучали в автобусах, а сейчас можно помахать дубинкой, сломать кому-нибудь пару ребер.

На ходу вижу, как двое ментов схватили Рябову и волокут к автобусу. Она махает ногами и руками, старается в кого-нибудь попасть. Да, не повезло тетке. Но ей все равно ничего не будет – подержат полчаса и отпустят. А вот если меня повяжут, то это жопа: отобьют почки и дадут пять суток «за участие в несанкционированном митинге и сопротивление властям».

Забегаю в арку. Двор, машины, гаражи. За мной – еще несколько наших, сзади – ОМОНовцы. Прячусь за гаражами. Жутко хочется срать – от страха, само собой. За гаражом уже лежат две высохшие кучи говна. Я пристраиваюсь, чтобы в них не наступить, снимаю штаны. Будет, конечно, прикол, если ОМОНовцы заглянут за гаражи и заметят меня в таком виде.

Во дворе – шум, крики. Кого-то молотят, он орет. От моей кучи говна поднимается пар. Я вытаскиваю из кармана листовку «Беларусь у Эуропу, Лукашенка – у жопу». Мы такие брали у Саковича с пятого курса и потом разбрасывали в аудиториях. У меня осталось штук десять. Вытираю листовкой жопу, подтягиваю штаны и тихонько выглядываю из-за гаража.

Два ОМОНовца накинулись на лысого дядьку в очках, с кожаной сумкой на плече и лупят дубинками по почкам. Дядька орет, как резаный. Сумка медленно соскальзывает с плеча на землю. ОМОНовцы уволакивают мужика.

Больше во дворе никого. Выжидаю еще минут пять и выхожу из-за гаражей. Темнеет. Я подхожу к сумке, заглядываю внутрь. Две бутылки водки. И все. Никаких документов или бумаг, ничего. Можно забирать и нести к чувакам в общагу. Мы победили! Лукашенко – в жопу!

1997[25]

– Не знаю, зачем согласилась с тобой пить, – говорит она.

– Ты жалеешь?

– Не знаю. Нет.

Мы сидим на балконе ее девятиэтажки и курим. В комнате, на столе – почти допитая бутылка дешевого вина, два стакана, остатки хлеба и колбасы.

Над балконом летают ласточки. Скоро лето. Из свежей зелени там и тут торчат такие же однотипные девятиэтажки.

Я люблю ее и я рад, что она сегодня другая, не депрессивно-отстраненная, как обычно, а веселая. И я понимаю, что все это искусственно и только благодаря алкоголю, а иначе она ждала бы, когда я уйду и намекала бы долгими паузами в разговоре, которые образуются оттого, что она просто молчит, не отвечает на мои слова, даже если это вопрос, притворяется, что не слышит и не замечает меня, как будто меня нет вообще. И тогда мне приходится уходить и потом снова звонить и напрашиваться в гости и слушать отмазки о том, что дома – тетя, и она не любит, когда к ней приходят, просто терпеть не может, такая вот злая тетя-фурия. На самом деле она хорошая и добрая – позволяет непутевой провинциальной племяннице жить у нее, в тесной однокомнатной квартире, и кормит ее и заботится о ней.

А Оля тратит все свои деньги – стипендию и подачки родителей – на косметику и ненавидит богатых мужчин, которые пытаются с ней знакомиться. Она издевается и смеется над ними. Один такой урод пытался познакомиться с ней даже при мне – в метро, когда я провожал ее после учебы домой. Он был в дорогом пиджаке, с золотыми цепями и говорил с ней, как будто меня не было вообще, и говорил всякие обидные вещи:

– Ты что, его всерьез принимаешь? Да он же бедный студент, пустое место, зачем тебе он нужен?

Я хотел дать ему в морду, чтобы сломать его ублюжеский нос, и пусть меня потом забирают менты или убивают бандиты – плевать. Но она сказала мне:

– Успокойся. Он не к тебе обращается.

А потом повернулась к нему и сказала:

– Вы мне не нравитесь совершенно, для меня вы – пустое место, а не он.

И он стоял, как обоссанный, а люди, которые слышали разговор, одобрительно хохотали: народ ненавидит богатых, даже не за их богатство, а за то, что они много выпендриваются, считают, что если есть деньги, то они лучше всех.

* * *

– Ты будешь в институте восстанавливаться? – спрашиваю я.

– Может быть да, может быть нет – не знаю. Я не знаю, чего я конкретно хочу, и как бы не хочу себя заставлять делать выбор сейчас. Я не спешу, время есть… Ну, вот, видишь, с кем ты связался – бездельница и тунеядка я, и во всему у меня полная неопределенность. – Она улыбается красиво и грустно.

Я думаю, что сейчас можно будет ее поцеловать, я уже держу ее за руку, и она говорит:

– Вот видишь, если бы мы не пили с тобой, ты бы не держал сейчас меня за руку…

– А можно тебя поцеловать?

– Не нужно. Лучше не спрашивать. Пошли, лучше допьем – там еще оставалось вино.

Я злюсь, потому что она решила, что я испугался, а я вовсе не испугался, просто хотел, чтобы все было красиво… Не знаю, чего я хотел.

Мы допиваем вино – а допивать почти нечего, в бутылке осталось на дне, каждому по чуть-чуть – и снова выходим на балкон, чтобы выкурить еще по сигарете. Там все те же ласточки, деревья и дома, и снова становится хорошо, просто от того, что она здесь, рядом, стоит с сигаретой и молчит, потому что сказать просто нечего. От алкоголя и всего остального я растаиваю и улетаю куда-то и смотрю на нее так сентиментально, что она испытывает дискомфорт и поэтому выбрасывает окурок и уходит в комнату.

Я докуриваю не спеша, плюю вниз с девятого этажа. Мне пора домой, потому что тетя вот-вот вернется, и она не хочет, чтобы тетя знала, что к ней кто-то может придти. Поэтому, уходя, я заберу бутылку и брошу в мусоропровод. Мне кажется, что конспирация эта лишняя и ненужная, и из-за нее мы прощаемся скомкано.

– Пока.

– Пока.

– Ну, я позвоню.

– Позвони.

* * *

Мы сидим в моей комнате. Я снимаю крохотную комнатушку в трехкомнатной квартире, на первом этаже. Хозяева придавлены капитализмом. Жили себе, работали на часовом заводе инженерами, потом завод остановился, зарплату платить перестали, а уходить оказалось им некуда: нигде не нужны инженеры по часовым механизмам. Пробовали торговать – не вышло, перебиваются временными заработками. Чтобы пополнить семейный бюджет, сдали мне комнату.

Со мной они всегда вежливые, даже, наверное, чересчур, а между собой все время ругаются и скандалят из-за денег – мне все слышно.

А сегодня они уехали на дачу, и в квартире пусто и хорошо. Я сходил в магазин, купил бутылку водки, полтора литра колы, триста граммов вареной колбасы и батон. Больше денег ни на что не было – и не надо, этого будет достаточно.

Еще пять часов, а мы с ней договорились на семь, но я волнуюсь: а вдруг не придет? Чтобы чем-то заняться, а не сидеть и не колотиться, я убираю свою комнату, навожу в ней порядок. Играет музыка – новая, еще никому не известная группа «Мумий тролль», которая только что появилась, и я ее случайно услышал, а потом разыскал в ларьке кассету. Мы будем слушать ее весь вечер. Ей понравится, должно понравиться.

Звонок. Я открываю дверь, и по ее лицу непонятно, рада она или, наоборот, жалеет, что пришла ко мне. За окном пищат дети. Иногда они заглядывают в окно, встав на ящики из-под бананов. Поэтому я завешиваю окна, и в комнате становится сумрачно.

Я включаю «Мумий тролль» – песню про девочку и кота, который кота и «мама, делай меня точно» и «нас с тобой твой друг не увидит вместе», и «круизер», который смотрит в небо своими беспомощными колесами…

Мы сидим за столом. Это – мой письменный стол, а сегодня еще и обеденный. Я говорю:

– Ты знаешь, почему мне понравилась эта группа? Потому что это как бы про нас, это тот самый мир, в котором мы живем. Я узнаю себя в нем.

Она улыбается. За окном продолжается вечерняя жизнь, дети играют в войну или в футбол или просто бегают по двору и визжат, воют сигнализации на машинах, потому что пробегающие мимо дети заводят их, старухи у подъездов обсуждают последние сплетни.

– Странный ты какой-то, – говорит она. – Нет, я не говорю, что это плохо, мне по-своему нравится даже… Но ты мало говоришь и мало про себя рассказываешь и… ну, так не ведут себя с девушкой, ты это понимаешь?

Она хохочет и я тоже, мне дико смешно, потому что я действительно не знаю, как себя вести с девушкой и даже если бы не был влюблен, все равно не знал бы.

Потом я говорю:

– Нет, почему это я – странный? Это они все странные и живут в каких-то клетках, в которые сами себя загнали, просиживают вечера и выходные у телевизора с бутылкой пива и радуются, что у них есть это пиво, а на все прочее наплевать и наплевать на то, что, на самом деле, все по-другому и ненормальных всяких слишком уж много стало, которые не хотят жить вот «нормально».

– Нет, ну а что плохого в том, чтобы иметь нормальную работу и нормальную квартиру, и чтоб хорошая семья и все остальное и…

– Давай лучше выпьем, чем все эти серьезные разговоры. Зачем это нужно, а?

– Да, ты прав, зачем все это нужно, лучше пусть…

Водки больше нет, и денег нет ни у меня, ни у нее. Мы идем гулять, обнявшись, и искренне верим, что нас не убьют по ошибке или от скуки какие-нибудь злобные хулиганы, не только не убьют, но и угостят сигаретами. Так и выходит на самом деле. Мы прощаемся с пьяными хулиганами, улыбаемся и говорим ненужные благодарности, ненужные потому, что они пьяные и забудут о нас, как только мы отойдем, а мы забудем о них.

Мы садимся на скамейке под навесом остановки, на которой сейчас никого, и целуемся. На дороге – ни одной машины. Слышно, как поют птицы, но непонятно, где они, потому что деревья все далеко.

Послесловие/комментарии

1

Рассказ написан в феврале – марте 2001 года, через несколько месяцев после переезда в Москву и отражает мои впечатления от столично-офисной жизни, которые потом появляются и в рассказе «Офис» и романе «Плацкарт».

2

В 99-м году я написал текст под названием «Школа» – он состоял из рассказов, соответствующих каждому классу с первого по десятый, плюс выпускной вечер. Что-то из последних классов вошло потом в роман «Школа», остальное отправилось в мусорку, кроме «Четвертого класса», из которого летом 2001-го и получился «Праздник строя и песни». Он был опубликован на каких-то сайтах и в странном журнале «Наша улица», который давно уже не издается. Материал, в общем, автобиографический – помню, как задрали меня все эти «праздники строя и песни» каждый год перед 23-м февраля.

3

Рассказ 2000-го года. Первая попытка написать текст от имени кого-то, с кем себя не идентифицирую – в этом случае, девушки. Текст довольно долго висел в одном из многочисленных онлайновых журналов со сложным Интернет-адресом.

4

Один из самых любимых моих рассказов. Написан в начале августа 2001-го и потом публиковался на сайтах и в «Нашей улице» вместе с «Праздником…» В «Гопников» я его не включил, решил, что он не вписывается по настроению, слишком лирический и ностальгический. Кстати, один чем-то похожий рассказ в сборник все-таки попал – «Братишка».

5

«Ранний» рассказ – из 1999-го года, наивный, неумелый, но эмоциональный. Нигде не публиковался и не вывешивался. Я его немного поправил и отредактировал в 2005 году.

6

Первоначальное название было «Панки», и написал я этот рассказ в феврале 2000-го года. Переписанный в 2002-м вариант был напечатан в красноярском журнале «День и ночь», а в 2005-м году я его еще раз переписал и поправил довольно жестко. Вот в нем практически ничего нет автобиографического – сплошная фантазия на тему «а что могло бы быть бы, если бы…» Драк с «панками» я в реальности не видел, хоть и слышал про них очень много от моих «основных» одноклассников, которые тогда, в восьмом классе, ездили их «пиздить». Поэтому и не знаю, кто это были такие, откуда приезжали и почему, если они были «панками», праздновали день рождения Гитлера. У девочки-одноклассницы был «прототип», но опять же на уровне «если бы». И она этого, скорее всего, никогда не узнает.

7

Практически автобиографический рассказ о «событиях» одной ночи в июле или августе 1999-го года, записанный через три года после того.

8

2003 год, конец января. Тоже кусочек автобиографии – слегка приукрашенный и «олитературенный». Первое мое столкновение с «реальной Америкой» – дебильно-нищеебским «white trash». Время действия – март 1996-го года. Интересно, где они сейчас – «прототипы» героев? Контактов с ними после не поддерживал. Опубликован в 2003-м году вместе с интервью и еще двумя рассказами в днепропетровском журнале «НАШ» – увы, уже закрывшемся – и в журнале «День и ночь» (Красноярск).

9

Рассказ 2000-го года, первое название – слишком попсовое – было «Любовь». Чернушно-лирическая зарисовка, «набросок» к «Гопникам». Переписан в 2005-м.

10

«Таксист (Римэйк)»

Рассказ вызвал наибольший резонанс из всего, что когда-либо висело на моем сайте. Типа, «на фига так делать?» Да, была такая идея – написать рассказы-«римэйки» любимых фильмов. Идея, конечно, эстетская, и я от нее потом отказался, написал только «Таксиста» и «римэйк» еще одного фильма, но настолько «свободный», что от оригинала там ничего вообще не осталось. Это было в 2001-м году. А «Таксист» до сих пор остается любимым фильмом, хотя понятно, что его героя полностью перенести в нашу реальность, конечно, нельзя, только какие-то черты и детали.

11

Воспоминание 2002-го года о поездке в гости к брату за 12 лет до этого. Из-за того, что заранее не позаботился о билете на самолет, пришлось ночевать в аэропорту «Быково», днем уезжая в Москву на электричке. Зато увидел «во всей красе» Москву времен поздней перестройки – полная «охуелость».

12

Рассказ 2002-го года. Действие происходит в 99-м. Очень много того, что в рассказе, было на самом деле. Очень много, но не все.

13

Лето 2002 года. Идея написать такой рассказ пришла во время одной из поездок в Могилев – еще одна «фантазия на тему» школьных воспоминаний.

14

Рассказ 2001-го года, его я отправил в «Ад Маргинем» вместе со всеми остальными, которые потом вошли в «Гопников», и он, единственный, в конце концов, в книгу не вошел. Как объяснили издатели, не из «концептуальных» соображений, а потому, что они хотели его продвинуть в какую-то антологию и/или в журнал «Playboy». Не получилось. А рассказ, вообще, хоть и прикольный, веселый, но несколько эстетский, в духе «Sex & Violence».

15

Один из самых «старых» рассказов – первый вариант написан в ноябре 1998-го года, следующий – в 2000-м году, основательно поправлен в 2005-м. Оля действительно существовала и училась в моей школе на год старше меня, но я с ней «контактов не имел». Имел, еще в восьмом классе, мой приятель-одноклассник, а я передавал ей от него записки. В них он предлагал ей «ходить с ним». Оля ему вежливо отказала. История, случившаяся с героями в рассказе – реальная, но произошла со мной и другой девушкой позже.

16

История из жизни. В 2000-м году, когда затонул «Курск», я работал журналистом в московской англоязычной газете, и редактор послал меня в Мурманск «освещать ситуацию». Освещать к тому времени было уже, в общем, нечего – все подводники погибли, хотя про это еще и не было объявлено, и вся журналистская интернациональная тусовка пьянствовала и приебывалась к прибывавшим родственникам подводников, пытаясь сделать «историю человеческого интереса».

17

Осень 2003. Воспоминание о поездке с классом в Брест в конце мая 1987-го. Практически ничего не придумано, все как было. Рассказ в начале 2006-го опубликован в Интернет-журнале «Text Only».

18

Римэйк своего же рассказа, сделанный в 2003-м году. В результате, то, что получилось, вписывается в один ряд с другими рассказами про «Московско-корпоративную реальность» – «Офис», «Понедельник» и т д.

19

Рассказ написан летом 2005-го и попал в сборник уже после всех остальных. Почти документальный «отчет» о поездке в Германию осенью 1990-го. Я учился тогда в Могилевском машиностроительном институте, и из райкома комсомола «пришла разнарядка» на четырех, что ли, человек. Нужно было знать немецкий язык, и главным фактором были рекомендации соответствующих преподавателей. Получается, что за свой уровень немецкого (слегка выше среднего) я должен был быть благодарен школьной учительнице Анне Ивановне – подробно описанной в «Гопниках» под именем Тамары Ивановны. Имен всех «прототипов» уже не помню, кроме девушки Оли. Ее звали Лена Борисова.

20

Первый вариант написан в 2001-м году. «На документальном материале». Очень мрачный и депрессивный получился рассказ.

21

Лето 2003-го года. База отдыха колхоза «Светлый путь», может быть, до сих пор еще существует в Каролино-Бугазе под Одессой. Первый раз я там отдыхал с отцом в августе 1990-го года, а потом еще несколько раз без него, последний раз – в 94-м. «На материале» этих поездок написан еще рассказ «Крым» и флэшбэк в «Плацкарте».

22

Самый длинный, пожалуй, мой рассказ – много раз переписывавшийся и существующий даже и в форме сценария короткометражного фильма. 2001–2002 год. Опубликован в 2003-м году в журнале «НАШ».

23

2004 год, и по настроению рассказ близок писавшемуся тогда же «Плацкарту». Предполагалось, что он войдет в качестве «бонуса» в книгу, но в конце концов, «Вагриус» решил выпустить роман без «бонусов».

24

Едва ли не единственный рассказ на «современном» (после 90-го года) «белорусском материале». Написал его в 2002-м году, и почему-то мне тогда не понравилось то, что получилось, и я его никому не показывал и на сайт не вывешивал. Потом, через три года, я перечитал рассказ и подумал, что он, в общем, неплохой: прикольный, с юмором, и, в то же время, про серьезные вещи.

25

Еще одна «уникальная редкость» – нигде «не засвеченный» рассказ 2000-го года, тщательно переписанный через пять лет. Из той же «серии», что и «Убийца»: эмоций больше, чем всего остального.

Content

Владимир Козлов
Политика

Понедельник

Праздник строя и песни

Метро

На трубах

Убийца

1987

Продавщица

Ниагара

Весна

Римэйк

Дорога

Америка

Мальчик, девочка

Pulp Fiction

Оля

Курск

Брестская крепость

Subway

Ламбада

Отделение неврозов

«Светлый путь»

Поэзия

Третье июня

Политика

1997

Послесловие/комментарии