Владислав Крапивин

Мальчик девочку искал

Тыквогонские приключения

Три кита и бесконечность

Всякий знает, что экзамены связаны с тревожными чувствами. У одних появляется внутри (в душе или в животе) замирание. У других бегают по коже щипалки. Еще у кого-то кусается в носу или чешутся пятки. Последнее особенно неприятно – попробуй почесать, если ты в башмаках. А босиком на экзамены, как известно, не ходят.

Четвероклассник Авка из императорской школы номер два ничего такого не испытывал. У него была другая особенность. При всякой опасности (а экзамен, сами понимаете, опасность) начинал Авка икать. Не очень громко, но без остановки и равномерно.

Он опасался, что и сейчас будет так же. Хотя, казалось бы, чего бояться-то? География – это ведь не занудная арифметика с ее дурацкими задачками про бассейны, из которых вытекает вода, и про двух рыцарей, которые издалека скачут навстречу друг другу…

Арифметика была уже сдана. И еще два экзамена – по родному языку и по древнетыквогонскому – тоже. Причем оба вполне успешно, с оценкой "десять", что означало "достойно одобрения". География – последний экзамен, после которого прощай начальная школа, и здравствуй, императорская гимназия. А поскольку он последний, решили провести его особенно торжественно. Не в классной комнате, а в актовом зале.

В зал вызывали по одному. Школьный сторож дядюшка Вува (по причине важного события одетый в желтый мундир со шнурами) открывал дверь и важно читал по списку:

– Маргарита Амба!.. Розалия Батонус!.. Томас Вавага!..

Красавица Марго и длинная конопатая Розка вскоре вышли из класса с задранными носами. Оно и понятно – отличницы. Ничего, кроме "двенадцати" (то есть "выше всяких похвал"), они никогда не получали. Интересно другое – Томчику Ваваге тоже присудили "дюжину". Ему просто повезло: вытащил билет с заданием рассказать про путешествия адмирала Фердинанда Турнагеля. Кто про них не знает! Маленький, похожий на скромного второклассника Томчик тихо сиял от счастья. Авка со вздохом порадовался за него, икнул первый раз и услышал:

– Август Головка!

За узкими высоченными окнами сиял июньский полдень, но в зале стоял торжественный полумрак. Такой, что под сводчатым потолком горели масляные лампы. В дальним конце зала за длинным столом сидела Комиссия: две полные дамы из Управления императорских школ и председатель – профессор Императорского университета господин Кантонелий Дадан. У господина профессора была козлиная бородка, похожие на донышки стаканов очки и вишневая шапочка академика.

Авка на ослабевших ногах пошел по черно-белым плитам к столу. В трех шагах остановился – руки по швам, голова в таком поклоне, что подбородок уткнулся в грудь.

– Ученик… ик… четвертого класса Август… ик… Головка явился для проверки знаний по гео-ик-графии…

Сбоку от комиссии сидел господин Укроп, Авкин классный наставник. Худой, как шест голубятника. Он проткнул ученика Головку взглядом: "Прекрати немедленно!" А как Авка (ик!) мог прекратить?

Комиссия, однако, смотрела на четвероклассника Августа доброжелательно. Ну, икнул разок, с кем не бывает от волнения. Зато поклонился как надо, внешний вид тоже заслуживает похвалы. Подстриженные ниже ушей волосы старательно расчесаны на две стороны, лицо умыто до свежей розовости, синяк на подбородке припудрен и еле виден. Правда черный костюмчик тесноват (видать, служит не первый год) и бархат его местами потерт, а у плеча даже заплатка, но откидной воротник и кружева на обшлагах и у колен светятся снежной чистотой. Башмаки надеты на босу ногу, однако начищены до лакового блеска и украшены белыми бантиками…

Дама, сидевшая слева от профессора, сказала медовым голосом.

– Очень хорошо голубчик. Готов ли ты взять билет?

– Готов, ик-сударыня…

– Подойди и возьми… Какой тебе нравится?

"Никакой мне не нравится…"

– С вашего позволения, вот этот…

– Бери же, – улыбнулась дама справа от председателя. – Смелее, мой мальчик.

Мальчик икнул еще раз и взял.

– Ну, читай! – нервно сказал господин Укроп. И, кажется, подумал: "Если этот балбес не перестанет икать, я его убью".

Но Авка перестал!

Потому что бывает же на свете везение! Не только для Томчика Ваваги!

– Садись вон туда, у края стола, и обдумывай ответы, – строго велел господин Укроп. – Имей ввиду, у тебя пять минут.

– Простите, а можно сразу? Без обдумывания? – это Авка спросил уже без икоты, звонким голосом.

– О-о-о! – одобрительно сказали дамы, а председатель посмотрел на смелого четвероклассника с любопытством. Лишь господин Укроп поерзал опасливо, но возражать комиссии не посмел.

Первый вопрос был: перечислить главные вершины хребта Большой Ящер, что отделяет Тыквогонскую империю от Диких областей на юге. Авка не только перечислил, но и показал их на карте, которая висела позади стола, ниже портретов. И ни разу не ошибся. Потому что такая карта была у него и дома, над кроватью (только поменьше).

Второй вопрос был еще пустяковее: какие ветры дуют над Тыквогонией в разные времена года? Это знает каждый, кто хоть немного в жизни занимался запуском воздушных змеев. А кто этим не занимался?

Самая главная трудность заключалась, конечно, в третьем вопросе. Но Авка огласил его отчетливо и бесстрашно:

– Рассказать про общее устройство мира!

– Ну-с, ну-с… – Профессор Дадан глянул из-за очков с любопытством. Он был географ и философ.

– Весь наш мир состоит из четырех главных частей, – храбро сообщил Авка. – Это земля, мировой океан, небесная твердь и светила, которые расположены между небесной твердью и землей. Светила бывают неподвижные и подвижные. К неподвижным относятся звезды. Они состоят из сгустков негаснущей огненной материи и поэтому кажутся с земли горящими искрами и фонариками. А подвижные светила – это планеты, Солнце и Луна. Планеты – бывшие звезды, которые какими-то природными силами были сорваны со своих мест и теперь блуждают в пространстве. Луна – большой шар, наполненный легким светящимся газом. Одна половинка шара непроницаема для света, а другая – прозрачная. Шар медленно вращается, поэтому мы видим в течение месяца разные фазы Луны…

Авка шпарил целыми фразами из учебника. Но не только. Порой он говорил подробнее, потому что успел к своим десяти годам немало прочитать об устройстве вселенной.

– Самое главное светило – Солнце. Оно своими лучами согревает землю и дает ей жизнь. Каждое утро Солнце встает из океана, а вечером снова уходит в глубины… Среди ученых нет одинакового мнения на этот счет. Одни считают, что из океана каждый раз появляется новое Солнце, которое только что родилось. Другие пишут в своих книгах, что Солнце всегда одно и то же, только всякий раз оно появляется из океанской воды свежее и умытое… А еще есть третья точка зрения…

– Ну-ка, ну-ка… – Профессор Кантонелий Дадан воздвигнул на лоб очки и взял в кулак бородку. Он был сторонником как раз третьей точки, которая не упоминалась в школьных учебниках.

– Есть ученые которые говорят так: Солнце всегда одно и то же и все-таки каждое утро оно совсем новое. Это, кажется, называется "единство противоречий", только мы это еще не проходили… – здесь четвероклассник Головка умело вплел в свой голос нотки смущения. Я, мол, знаю, что выбрался за рамки школьной программы, но не хочу показаться нескромным. – Этими вопросами занимается наука философия, которую в начальных классах еще не изучают…

– Так-так… – с удовольствием покивал профессор. – Но где же вы, молодой человек, получили такие сведения?

– В журнале "Всё вокруг". Папа его выписывает, ну и… я тоже читаю… иногда.

Профессор Дадан, который был одним из редакторов этого популярного журнала, расцвел. Дамы тоже улыбались одобрительно (хотя ничего не понимали в устройстве мира). Мало того! Даже два императора с больших, в полный рост портретов смотрели на четвероклассника Головку милостиво и с поощрением.

На одном портрете был основатель империи Канаттон Первый – худой, бородатый, с косматыми бровями (он давным-давно помер). На другом – румяный, усатый и молодой Валериус Третий, ныне здравствующий монарх Тыквогонии, которого любили. Оба императора – в парадных латах, алых мантиях и коронах, похожих на позолоченные тыквы.

Слева от Канаттона висел еще один портрет, с баронессой фон Рутенгартен. Это была представительная дама со значительно поджатыми губами. В правой руке она держала что-то вроде тонкой указки и как бы похлопывала ею по левой ладони. В отличие от императоров, она смотрела на четвероклассника Головку без всякой ласковости. Взгляд ее говорил: "Сейчас тебе повезло, но это не значит, что мы никогда не встретимся".

Классный наставник господин Укроп тоже был настроен сдержанно. Он не любил философию и опасался, что его питомец сболтнет что-нибудь не то.

– Если почтенная комиссия не возражает, пусть ученик Головка теперь спустится с небес и поведает нам о земле… хе-хе…

Авка уверенно поведал:

– Земля, если представить ее в уменьшенном виде, напоминает макушку тыквы, погруженной в мировой океан. Однако, на самом деле это не тыква, а, скорее, плоский каравай, который своей нижней частью лежит на спинах трех китов. Киты эти – громадные живые существа, которые были и будут всегда. От них зависит прочность и спокойствие всей земной жизни…

– А скажи-ка, дитя мое, – ласково перебил Авку дама справа от председателя (видимо, наиболее умная), откуда люди знают про китов? Какие есть доказательства их существования?

– Доказательств много. Во-первых, мы иногда ощущаем колебания земной коры. Это значит, киты слегка пошевеливаются, потому что устают от неподвижности. Во-вторых, у песчаных берегов Дикой области раз в несколько лет возникают громадные водовороты и волны – это киты разгоняют хвостами всякую морскую живность, чтобы она не щекотала им пузы… то есть животы… А еще известно, что двести лет назад мореплаватель капитан Даниэль Гургон с морского отдаления видел приподнятый край земли, а под ним громадные китовые глаза и раскрытые пасти, из которых извергалась вода… Ну и, кроме того, про китов есть много народных сказаний, а ученые доказали, что легенды не возникают на пустом месте… – Это Авка опять ввернул фразу из статьи. И добавил уже от себя: – В разных сказках у китов есть даже имена: Мудрилло, Храбрилло и Хорошилло. Наверно, это не совсем по-научному, но зато говорит, как жители Тыквогонии и других стран любят китов…

– А скажи-ка, что киты кушают? – вдруг задала вопрос улыбчивая дама, что сидела от профессора слева.

Авка не растерялся и здесь.

– По этому вопросу ученые тоже спорят. Одни говорят, что китам вообще не нужна пища, это ведь не обычные животные, а о с н о в а м и р а. А некоторые считают, что киты заглатывают в огромном количестве океанских рыб и водоросли…

– Но где же напасешься столько рыб на таких громадин? – игриво подначила Авку дама.

– Но ведь океан-то беспределен!.. Если вы окажетесь на океанском берегу, то увидите, будто небо вдали сливается с водным простором, и эта граница слияния называется горизонт, но это лишь обман зрения, потому что на самом деле никакого слияния нет. Небо и океан совершенно бесконечны и не соединяются нигде и никогда… – И дальше Авка опять не удержался: – Хотя некоторые ученые утверждают, что в бесконечности есть какая-то своя конечность, только не простая, а… ну, она как бы сливается с бесконечностью. Это, кажется, называется "диалектика", только мы ее тоже еще не проходили…

Господин Укроп сморщился, но профессор Дадан был в восторге:

– Браво! Браво!.. Господин наставник, вы можете поздравить себя с такими глубокими знаниями своих питомцев! Это уже четвертый ученик подряд, который заслуживает оценки "выше всяких похвал"! Причем я бы особо отметил его интерес к вопросам мироздания, а также умение образно и ярко излагать свои мысли.

Авка скромно разглядывал свои башмаки, в которых отражались лампы. И так же скромно сказал:

– Ваша высокоученость, мои знания ничуть не больше, чем у других учеников нашего класса. У нас все любят географию. – Он слыхал, что академиков принято называть именно так, "ваша высокоученость".

Господин Укроп опасливо ерзал на стуле и бросал на Авку, в з г л я д ы. И Авка понимал, что ох как рискует. Но он понимал и то, что профессору и дамам не очень-то хочется несколько часов сидеть в этом скучном зале и одного за другим допрашивать несчастных четвероклассников.

Председатель и академик Кантонелий Дадан спросил четвероклассника Головку вкрадчиво:

– Вы утверждаете, коллега, что любой ваш одноклассник мог бы ответить не хуже вас?

Авка украдкой глянул на своего учителя.

– Ну… если говорить совсем честно, ученик Минутка, наверно, мог бы слегка сбиться. Недавно он путался в названиях рек. Но, возможно, к экзамену он подтянулся, ваша высокоученость…

Председатель торжественно обратил очки к Авкиному наставнику.

– Господин… э-э-э… Укроп. То, что мы слышали, свидетельствует о весьма похвальных успехах вверенных вам учащихся. Полагаю, что нет смысла подвергать ваш класс дальнейшему испытанию. Будет разумно, если все получат те же оценки, что четыре опрошенных ученика, и отправятся на вполне заслуженные каникулы…

– Вы очень добры, ваша высокоученость. Однако, что касается ученика Минутки, то я все-таки…

Комиссия сдвинула головы и начала совещаться вполголоса.

Потом Авке велели пойти в коридор и пригласить в зал всех, кто ждал экзамена.

И четвертому классу было объявлено, ч то каждый удостоен оценки "двенадцать". Кроме ученика Минутки которому поставили "десять", что значило "достойно одобрения".

Чопки

Ух как ликовал четвертый класс! Как радостно лупили находчивого Авку ладонями по спине, как наперебой угощали лимонными леденцами и пахучей жевательной смолкой!

Конечно, весь этот гвалт был уже не в зале, а на школьном дворе.

Больше всех радовался большой и пухлый Тит Минутка, который никогда не путался в названиях рек, поскольку сроду не знал ни одного. До этого часа он с тоской ждал экзамена, трескучего провала и унылых летних занятий. А потом – осенней переэкзаменовки. А еще – объяснения с папашей, водителем грузового тыквоката, который (папаша, а не тыквокат) был скуп на слова и скор на поступки. Теперь Тит, в жизни не получавший больше "шестерки" (то есть "средне с натяжкой"), одарил Авку дюжиной разноцветных стеклянных шариков и костяным шахматным рыцарем.

Разбегаться по домам не хотелось. Надо было вместе отпраздновать неожиданную радость. И вот кто-то крикнул:

– Бежим на озеро!

– Ура, на озеро! Купаться! – весело завопили все, даже отличницы Марго и Розка. Даже смирный Томчик Вавага, который плавал, как оловянная ложка и за ним нужен был глаз да глаз.

– Буль-буль-кувыркуль! – Это был у здешних мальчишек и девчонок особый "купальный" клич. -

Кто соврёт, что плавать зябко,

Тот сушеная козявка!

И пестрая ватага ринулась от школы вниз по улице Стекольщиков.

На бегу отдирали от рукавов, штанов и подолов осточертевшие кружева, совали их в карманы. Срывали с башмаков бантики. Кое-кто скинул и башмаки, потому что на дороге еще не везде просохли лужи, которые оставил ночной дождик. Башмаками хлопали друг о дружку, как ладонями, а иногда и приятеля по спине.

Озеро лежало от школы не близко. Сперва бежали, скакали и топали через Сад Синих рыцарей, среди столетних дубов и тополей. Потом по улице Принцессы Анны-Терезы, где стояла мраморная статуя девчонки с облупленным носом (принцесса жила двести лет назад и чем прославилась – никто не знал). Затем – через площадь Императорского кота Клавдия (или просто Кошачью), которая с трех сторон была окружена остатками древней колоннады…

На площади ватагу обогнал скрипучий грузовой тыквокат – всех обдало запахом прокисшей тыквенной каши. Два уличных стражника в старинных касках запереглядывались – у колымаги явно были не в порядке фильтры на выхлопных воронках. Но тыквокат лихо свернул в один из переулков Козьей слободы, а догонять его стражникам было лень.

Ватага, фыркая и заживая носы, устремилась в тот же переулок, он вел к Городскому берегу. А тыквокат притормозил! Из кабины высунулся широченный лысый дядька с императорскими усами.

– Тит! А ну стой, босяк! Ты почему носишься, как пьяная коза? А экзамен?!

Выпускник императорской начальной школы Минутка бесстрашно шагнул к кабине и показал папаше две растопыренные пятерни.

– Чего-чего? – не поверил тот. – Ладно, дома я пропишу тебе не одну десятку, а несколько…

Но приятели Тита наперебой подтвердили, что он сдал экзамен с оценкой "достойно одобрения". Старший Минутка засиял, как зеркальный щит рыцаря Лабудана.

– Прыгайте в кузов! Раз такое дело, отвезу вас, куда хотите!

Они хотели на другой берег озера, где можно купаться вдали от взрослых. И тыквокат, скрипя плетеным кузовом, повез шумную компанию по кольцевой дороге. Мимо желтых песков и широкой синей воды. Мимо хутора Зеленая Пятка. Мимо черного замка маркиза Грогуса. Этот сумасшедший маркиз сотню лет назад для пущего страха выкрасил свое жилище масляной сажей. Глядеть на такие стены и башни и впрямь стало жутко. Но природа не потерпела этого безобразия. Черные камни раскалялись под солнцем, а потом трескались от ночного холода. Скоро по всему замку пошли трещины и он стал рассыпаться. С горя маркиз бросил обветшавшую твердыню, уехал куда-то на безлюдное побережье и там сгинул в безвестности. А замок с той поры стоял пустой и мрачный, как легенда о Всеобщей Погибели. Конечно, теперь в нем водилось множество призраков. Даже ясным днем и в большой компании бродить по замку решались далеко не все…

Впрочем, очень скоро черный замок остался позади. Дорога обогнула Приозерную рощу, и тыквокат стал на границе травы и песка, недалеко от воды. Путешественники с хохотом посыпались из кузова. Тыквокат погудел медной трубой, дунул из воронок еще раз кислым запахом и укатил.

У рощи стояла полуразвалившаяся сторожевая башня. От башни тянулась к берегу и уходила далеко в воду невысокая каменная стена. Это были остатки старинного укрепления. Стена делила песчаную полосу и прибрежное водное пространство пополам. Будто нарочно для мальчишек и девчонок.

Вообще-то столичным школьникам полагалось плавать и нырять в купальных костюмах. У мальчиков они были похожи на длинные полосатые майки, сшитые между ногами. У девочек – разноцветные безрукавки и юбочки с оборками. Посудите сами, что за удовольствие плескаться в воде в таких вот нарядах! Все равно что лизать варенье через стеклянную крышку. Поэтому при каждом удобном случае школьный народ удирал на загородные берега.

Здесь, по разные стороны стены, можно было раздеться отдельно друг от друга. И в воде каменная кладка надежно разделяла купальщиков и купальщиц. Только слышны были тем и другим смех и визг, да иногда через камни перелетали брызги. Были в камнях узкие дыры – остатки бойниц, – но в них никто ни за кем не подглядывал. По крайней мере, мальчишки за девчонками – никогда. Ходили слухи, что среди больших парней есть такие любители, но нормальные люди (то есть Авкиного возраста) подобными глупостями не занимались. Во-первых, больно надо! Во-вторых, такие дела считались бесчестными. Они были из тех поступков, которые назывались "гугнига".

Тот, кого уличали в "гугниге", получал стыдную кличку "бзяка". Это, если один раз. А за несколько "гугниг" – виноватый делался "бзяка с отпадом". От такого звания избавиться было почти невозможно. Разве что уехать далеко-далеко. Или совершить геройство. Например, ночью пробраться в черный замок Грогуса и принести оттуда доказательство – кусочек от старинной мозаики со стены главного зала (картин из такого стекла больше не было нигде). Или сделать вредному учителю такую пакость, после которой неминуема встреча с баронессой фон Рутенгартен…

Песчаное дно у берега было твердое и пологое, без опасных ям и коряг. Даже для тех, кто плавал еле-еле, не было риска. Правда бестолковый

Томчик Вавага ухитрился-таки залезть на глубокое место и пустил было пузыри, но Авка и Тит Минутка вовремя ухватили его за уши. Вытащили на отмель и пинками прогнали на берег. Томчик не обиделся – понимал, что это для его же пользы.

Бултыхались, ныряли и гонялись друг за дружкой недолго. Вода в начале июня была не очень-то теплая. Скоро, посиневшие и в пупырышках, стали выбрасываться на теплый песок – на свои разделенные старинными камнями половины пляжа. И оказалось, что на мальчишкином участке теперь не только четвероклассники второй школы. Были и еще несколько ребят. В общем гвалте они втесались в компанию и купались, а теперь вместе со всеми грелись на солнышке.

Во-первых, это был Данька Белоцвет, младший паж из императорского дворца. К Даньке относились хорошо. Он был славный, любил возиться с малышами и никогда не задирал нос из-за того, что служит при дворе. За некоторыми другими, кто имел отношение к императорской свите, водилось такое: "Мы придворные, вы нам не компания, в нас благородная кровь". Но Данька-то понимал, что все люди одинаковые и кровь ни при чем. Да к тому же, если разобраться, у кого она не благородная?

В битве с коричневыми герцогами Капаррура, что случилась четыреста лет назад на Горьком поле, участвовало все мужское население Тыквогонии, и после победы император Тит Многомудрый всем уцелевшим и погибшим пожаловал рыцарское достоинство. И теперь любой сапожник или дворник мог вытащить из домашнего сундука хрустящий пергамент с бледно раскрашенным дворянским гербом и девизом.

В Авкиной семье тоже был такой документ. Сверху там виднелась витиеватая надпись на старотыквогонском: "Тружусь для новых всходов". А на рыцарском щите – изогнутый садовый нож и лопата. Потому что Авкин пра-пра… (уже не сосчитать, сколько этих "пра") …дедушка Серебран Головка в мирной жизни был садовником. А его потомок, Авкин папа, несмотря на благородный титул, работал старшим счетоводом в императорской конторе по учету тыквенных семян.

Кстати, не надо думать, что слово "императорский" означало в Тыквогонии какую-то особую важность. Просто все, что было не в частном, а в государственном владении, называлось именно так. "Императорская школа номер два", "Императорские пивные ларьки", "Императорский детский парк с каруселями", "Императорская фабрика соломенных шляп" и (простите уж!) даже многоместная казенная уборная на краю площади Цветоводов именовалась "Императорский общественный туалет". И тот песок, на котором сейчас валялись ребятишки, был "Императорский дикий загородный пляж".

Да, но мы отвлеклись от рассказа. Речь-то шла о Даньке Белоцвете. Даньку приветствовали как своего. Тем более что сейчас, без придворного (и без всякого) костюма, он ничем не отличался от остальных.

Кроме Даньки в компании появились два императорских гимназиста-первоклассника (на год старше Авки и его приятелей) и второклассник второй начальной школы Гуська Дых.

Гуська был костлявым глазастым существом с головой, похожей на остроконечное яйцо, к которому приклеили прямые волосы из соломы. Со своей мамой – портнихой тетей Анилиной – он жил по соседству с Авкой. Взрослые считали, что мальчики дружат. Но, конечно, это была не равноправная дружба. Просто получилось так, что год назад Авка спас Гуську от бродячего пса. Пес гавкал и наскакивал на семилетнего пацаненка, который ничего плохого ему не сделал, а, наоборот, вздумал по доброте душевной угостить собачку пирожком с тыквенной кашей. Со стороны пса это была "гугнига". Авка выдернул у забора репейный стебель и огрел зверя комлем по морде. Раз, другой! Тот наконец удрал. А Гуська с той поры считал Авку великим храбрецом и героем. Не знал, что при своем "подвиге" Авка чуть не напустил в штаны и потом икал до вечера.

И вот уже целый год Гуська был предан Авке всей душой. Однако без назойливости. Готов был выполнить любую просьбу, но не липнул, не таскался следом, если Авка не звал его. Как говорится, знал свое место. И за это Авка слегка уважал Гуську. Даже почти никогда не называл его хлястиком, хотя именно так у мальчишек было принято именовать подобных приятелей-оруженосцев.

Была для их приятельства и еще одна причина – похожие имена. По-настоящему Гуську звали "Густав". По вечерам, когда матери из окошек скликают домой сыновей, не поймешь, что разносится в воздухе: "Густав, Густав, Густав!" или "Август, Август, Август!" Получается: "Ав-гус-тав-гус-тав-гус-тав!.."

Сейчас у Авки было прекрасное настроение, и он обрадовался Гуське:

– Гусенок, ты как тут оказался?

– Услыхал, что вы столкнули географию и укатили сюда. И бегом за вами, короткой дорогой.

Короткая дорога была не та, по которой добирались на тыквокате, а слева от озера. По ней до города совсем недалеко.

Авка подарил Гуське три стеклянных шарика: желтый, лиловый и зеленый. Гуська порадовался, поразглядывал их на свет и спрятал в карман широченных белых брюк – подвернутых и с красной заплатой на колене. Они валялись рядом с ним на песке.

– Авка, этими шариками можно играть в чопки?

– Конечно! Каждый стоит пять чопок, не меньше…

Их разговор услыхали те, кто по соседству, и сразу понеслось:

– А давайте играть в чопки!

– Ура, в чопки!

– Давайте! У кого что есть?

Чопки – азартная игра. Конечно, учителя ее запрещали. Раз-другой поймают, и пожалуйте к баронессе фон Рутенгартен. Но здесь, на "Императорском диком пляже", была вольная воля!

Вообще-то чопка – это жестяная крышка от пивной бутылки. Если простая, то и цена у нее самая малая, "одна чопка". Если золотистая – две чопки. Если с картинкой – три. Но играли и на всякую другую мелочь: на стеклянные шарики, шестеренки от часов, шпульки от ниток, брошки, огрызки цветных грифелей. В общем, на то, что найдется в карманах. Заранее договаривались, какая штучка сколько стоит. Про Авкиного шахматного рыцаря решили, что двадцать чопок. Про шарики – семь.

Императорский паж Данька Белоцвет вежливо спросил через стену:

– Девочки, будете играть с нами в чопки?

На него зашикали: вот дурень, придется же залезать в костюмы, а кому охота. Впрочем, девочки ответили из-за камней, что они такими глупостями не занимаются, у них нормальная игра. Слышна была считалка:

Мальчик девочку искал

Между сосен, между скал,

Средь людей и средь зверей,

Средь зажженных фонарей.

Звал ее

На берегу,

А девчонка -

Ни гугу…

И тут же всегдашний спор: за сколько слов считать "ни гу-гу? За одно, за два или даже за три? (Потому что некоторые считали: «гугу» надо писать через черточку.)

Мальчишки тоже начали считаться, встали в круг.

Чопки-чопки, мелочопки,

Поскакайте из коробки!

Я считаю!

Я считаю!

Угадайте – где какая! -

Это хором. И при последнем слове каждый выкидывал перед собой пальцы – кто сколько задумал (а можно и нисколько, нолик из пальцев).

А дальше – сложный расчет: какая сумма сложилась из торчащих пальцев, где грудка чопок с таким номером, кто ее должен расшибать… Конечно, тут случалось немало споров. Но до драк не доходило. Драться во время игры – "гугнига", а после игры уже неохота…

Нынче особенно везло кучерявому Бастиану Каталке. Он изрядно обчистил всех остальных. Даже Авкиного рыцаря выиграл (правда Авка выкупил его за три шарика). Неплохо играл и серьезный, обстоятельный Кир Очкарик. А пострадал больше всех Данька Белоцвет. Он вошел в азарт, ставил чопку за чопкой и проигрывал все подряд. Продул даже любимую медную звездочку от шпоры конного гвардейца. И так ему хотелось отыграть эту звездочку!

Данька не выдержал. Оторвал от своих придворных штанов две золоченые пуговки. Каждая – аж по сорок чопок!

– Попадет тебе, – сочувственно сказал Гуська.

– Отыграюсь!

И не отыгрался. Пуговки тоже ушли к кучерявому Баське.

Императорский паж сел на песок и заплакал. Через час ему полагалось явиться во дворец, на дежурство. А как в таком виде?

Все насупленно замолчали. Баська посопел, подполз по песку к Даньке, сунул ему в кулак пуговки.

– На, не реви…

Данька благодарно шмыгнул носом.

– Ты не думай, я потом отдам. Все восемьдесят…

– Да не надо. Только больше не играй на казенные… Эй, у кого есть нитки-иголки?

У мальчишек, разумеется, не было. Штаны и пуговицы бросили через стену девочкам.

– Пришейте побыстрее! А то во дворце Даньке оторвут не пуговки, а голову!

Девчонки поворчали, но работу сделали быстро. Перекинули штаны обратно. Данька замахал ими, стряхивая песок. Штаны были очень узкие, похожие на рыцарский стяг с двумя длинными косицами. Одна косица желтая, другая красная. Данька влез в них торопливо и со скрипом. Потом натянул зеленую бархатную курточку с пуфами у плеч, сунул ноги в лаковые полусапожки с кружевами на отворотах. Нахлобучил зеленую шапочку с перьями. Кружевным обшлагом вытер щеки.

– Девочки, спасибо! Ребята, я побежал! – И замелькал разноцветными ногами.

Стали собираться домой и остальные. Кое-кто отправился немедля, другие поныряли напоследок и тоже двинулись к дороге. По двое, по трое.

Скоро на мальчишечьей половине остались только Авка и Гуська. А за стеной, кажется, вообще никого.

Авка не спешил, дома делать нечего. Разве что заставят перекладывать поленницу для просушки, но в этом интересного мало. Но и в воду ему не хотелось, накупался до озноба. А Гуське хотелось. Он, такой тщедушный на вид, совсем не боялся холода. Готов был плескаться в озере часами, хотя плавал не многим лучше Томчика Ваваги.

– Авка, я окунусь разок, можно?

– Только не лезь на глубину.

– Нет, я рядышком! – И умчался.

Авка лениво поглядывал, как незагорелый еще и костлявый Гуська плещется недалеко от берега, грелся под солнышком и размышлял. О том, что сегодня что-то не так. Какой сбой-то в нормальном течении событий. Нет, ничего плохого не случилось, наоборот. И с экзаменом великая удача, и на тыквокате прокатились (Авке такой случай привалил впервые в жизни), и… Данькина неприятность закончилась так неожиданно и по-доброму.

Досадно, что Данька пустил слезы. Реветь (даже потихоньку) из-за проигрыша – дело недостойное, даже если тебя ждет нахлобучка. Конечно, бзякой за это не назовут, но и сочувствовать не будут. А сегодня вот – все Даньку пожалели, это же видно было.

Пуговки ему бы в любом случае отдали, но под клятву, что завтра же вернет долг, причем с наценкой. Да еще и похихикали бы. А сейчас вон как вышло! Кучерявый Каталка вроде бы не из самых добреньких, а поступил прямо как рыцарь Татан Великодушный из книжки "Тыквогонские легенды". Все это как-то непонятно.

Сбой привычных правил вызывает в душе напряжение (даже если это хороший сбой). Не страх, но какое-то ожидание. Будто за одной необычностью случится ч т о – т о е щ е. Авка по опыту знал, что часто так и бывает. Например, прошлым летом он отвел в стадо Матильду, вышел на опушку рощи и увидел в небе тройную, небывалой яркости радугу! Полюбовался, подумал "к чему бы это" и почти сразу наткнулся в траве на Мукку-Вукку (она и сейчас живет у него в доме). А осенью было такое: с утра в Авкиной голове придумалась глупая песенка -

Хорошилло и Мудрилло

Не поладили с Храбриллой.

Тра-та-та! Красота!

Кто-то будет без хвоста! -

а в полдень качнулась земля – киты, видать, и впрямь чего-то не поделили. Правда землетрясение было слабенькое, ничего не разрушилось, только целых полчаса звонили колокола городских часов да в Императорском детском парке сами собой крутились карусели…

Вот и сейчас, после всех нынешних событий, Авке казалось – вот-вот ч т о – т о произойдет. Порой делалось вокруг тихо-тихо. И загадочно. Как во сне. Это было приятно и… страшновато. Авка наконец тряхнул головой.

– Гусенок! А ну вылезай! Весь уже синий! – (Хотя с берега было не разглядеть, синий он и ли еще какой.)

Гуська послушно выскочил на песок. Запрыгал, захлопал себя по ребристым бокам. Авка, ворча для порядка, растер его своей рубашкой.

– Одевайся живо!

Гуська прыгнул в широченные штаны, натянул их до подмышек. Авка со вздохом стал натягивать школьный костюм. Было немного жаль, что ничего так и не случилось. И, видимо, уже не случится…

Но…

Что-то на миг закрыло солнце. Свистнуло над головами. Пронеслось, замедлило полет. Зависло над берегом в сотне шагов от мальчишек. Круглое, большущее, сверкающее выпуклым стеклом.

– Ложись, – быстро сказал Авка. И они с Гуськой зарылись подбородками в песок.

Какая форма у Земли?

Полукруглое ч т о – т о лежало неподвижно. Частью в воде, частью на песке. Может, это Луна раскололась надвое и прозрачная половина плюхнулась сюда, на Императорский дикий пляж?

Если так, это будет великое открытие. Авка прославится на всю Тыквогонию и окрестные страны (ну, и Гуська заодно). Надо пойти и посмотреть.

Только почему-то не очень хотелось вставать.

Авка посмотрел на а Гуську. Тот смотрел на Авку с испугом, но и с готовностью выполнить всякую команду. "Что ж, пошли", – хотел уже сказать Авка. Но в этот миг в блестящий купол бесшумно разъехался. В темной щели возник мальчишка. Он уперся в края ладонями, раздвинул щель пошире и шагнул на песок.

И сразу пошел к Авке и Гуське.

И чем ближе подходил, тем понятнее делалось: не мальчишка это, а девочка.

Да, одежда была мальчишечья – такие же, как у Авки узкие брючки до колен (только не бархатные, а, кажется, кожаные), тесная серая безрукавка со шнуровкой на груди, тупоносые башмаки на босу ногу. И стрижка короткая, и никаких сережек, брошек и бус. Но по легкой походке, по чуть заметной плавности движений все же можно было угадать девочку.

Гуська, видимо, тоже угадал. Извернулся и быстро сменил лежачую позу на сидячую, обхватил колени. Авка тоже торопливо сел. А потом встал. Сообразил: девочка-то незнакомая, неизвестно откуда и, скорее всего, без всякой вредности и склонности к дразнилкам. А он – житель здешних мест. Можно сказать, хозяин на этом берегу. Значит, надо вести себя как подобает.

– Привет, – сказала девочка.

Она стояла теперь в двух шагах. На лбу ее, отжимая назад светлые прядки, сидели большущие очки. Вернее, прозрачная полумаска. Странная такая. И слово "привет" прозвучало тоже странно: слегка растянуто ("приве-ет") и с незнакомой ноткой (лишь после Авка вспомнил, что это называется "акцент").

Авка сдвинул босые пятки и наклонил голову:

– Здравствуйте, сударыня…

Она сморщила похожую на изгиб кукольного ботинка переносицу.

– Давай без церемоний, ладно? – (Без "церемо-оний" – получилось у нее.) – Тебя как зовут?

– Август… Авка. А это Гуська.

Гуська стоял рядом и смущенно отряхивал песок с широченных штанин.

– А меня Звенит.

– Где у тебя звенит? В ухе, что ли? – сумрачно от стеснения спросил Гуська. И глянул исподлобья.

Она не обиделась. Показала в улыбке большие редкие зубы.

– Имя такое – Звенит. А можно – Звенка. Так меня мой дед зовет. И ребята…

Авка пошвыркал ступней о песок и сказал опять:

– А это Гуська.

– Ага, – согласился Гуська. – То есть Густав.

– Вот и хорошо, – еще шире улыбнулась она.

– Что хорошо? – подозрительно спросил Гуська.

– То, что познакомились. Вы ведь первые, кого я здесь увидела… Как называется этот берег?

– Это… Императорский загородный дикий пляж, – отозвался Авка. Он был удивлен.

Удивилась и Звенит:

– Значит, у вас тут империя?

– Что значит "у вас"? – Авка слегка обиделся. – Ты сама-то откуда. Из Диких областей, что ли?

– Тогда почему ты не черная? – придирчиво спросил Гуська. – И даже ничуточки не коричневая.

– У нас в Никалукии нету никого черных и коричневых. Разве что сильно загорят. Но это лишь к концу лета… И никакой империи тоже нету. У нас давно уже самая республиканская республика с выбранным президентом.

– В какой это еще Никалукии? – возмутился Гуська. Авка остановил его взглядом (все-таки с гостьей говоришь) и с достоинством возразил:

– Во всем мире, который расположен под небесной твердью, страны под названием Никалукия нет. Вы, видимо, шутите.

– Ничего себе шуточки! Тогда откуда же я, по-вашему? – Протяжные интонации у нее совсем исчезли.

– Не знаю. Только не из этой… не из Никалукии. Я, к вашему сведению, только сегодня сдал экзамен по географии, причем весьма неплохо. И карту мира помню назубок… вот, – Авка большим пальцем ноги уверенно изобразил на песке неровный круг. Расчертил его несколькими линиями. – Вот наша Тыквогония, она занимает главное место. Вот хребет Большой Ящер, а за ним Дикие области, которые раньше вели с нами войны, но теперь заключен мир. Вот здесь Северный Тыквореп, это в самом деле республика, с президентом, но она вовсе не Никалукия. А тут вот было еще герцогство Караутана, но в прошлом веке оно соединилось с империей, хотя герцог там есть до сих пор…

Звенит слушала Авку без улыбки. Потом уперлась ладонями в перемазанные чем-то черным колени и склонилась над песочной картой.

– Ну и что? Ты ведь нарисовал только свой материк…

– Чего-чего? – опять не очень дружелюбно встрял Гуська.

– Ну, здесь только ваша часть земной поверхности. А наша Никалукия совсем на другом материке. К западу от вас. Называется Большая Элефанта. Потому что есть еще Малая Элефанта, там действительно живут темнокожие племена, но не черные и не коричневые, а лиловые…

– Сказки для детей дошкольного возраста, – задумчиво сказал Гуська. И глянул на Авку в поисках поддержки. И Авка понял, что стройная система мироздания требует его решительной защиты.

– Чушь! – отрубил он. – Извините меня, Звенит, но вы вешаете нам на уши тыквенную ботву. Давно доказано, что никаких… этих, материков, кроме нашего, в мировом океане совсем нет.

Она, не разгибаясь, повернула к Авке лицо:

– В каком, в каком океане?

– В… мировом. В бесконечном… – Авка вдруг ощутил странную неуверенность.

Звенит выпрямилась, сняла очки-полумаску, почесала ею мочку правого уха (там сидела круглая родинка). Глаза у девочки были серые с зелеными прожилками. И не было в них насмешки. Скорее – сочувствие.

– Мальчики, вы не обижайтесь, только… ох и отстали вы тут с вашей географией. Бесконечный океан… Вы небось до сих пор думаете, что Земля – плоская, как сковородка?

– Ничего подобного! – опять вознегодовал Гуська. И Авка поддержал его:

– Ничего подобного! Земля вот такая! – Он ладонями изобразил нечто выпуклое. – Высшая точка взгорбленности: восемь тысяч девятьсот шестьдесят девять локтей над плоскостью океана!

– Да ведь никакой плоскости нет! Неужели здесь до сих пор никто не открыл, что Земля – круглая, как мяч?

Авка даже разочаровался.

– У-у! Это же старые легенды! У нас некоторые мудрецы про такое еще в средние века рассказывали! Это называлось "круглотыквенная ересь" и считалось вредным учением. Мудрецов заставляли от нее отрекаться.

– И все до одного отреклись?

– Ха, попробуй не отречься, когда тебя сажают в медный таз с водой и снизу нагревают до кипения! То есть даже не до кипения, а пока не заорешь: "Ой-ёй-ёй, отпустите, она не круглая!"

– У нас тоже заставляли отрекаться, тоже в средние века, – насупленно сообщила Звенит. – И многие тоже… Но несколько ученых стояли на своем до конца, хотя их сожгли на костре. И поэтому "круглое" учение победило.

И опять вмешался Гуська.

– На костре, конечно, жутко, но там зато героизм. А какой героизм, если ты сидишь в горячем тазу без штанов…

Это была, без сомнения, здравая мысль, но Авка вдруг очень смутился. Почему-то он представил в таком нелепом положении (то есть в тазу) себя. И он разозлился на Гуську. Но злость не показал, потому что вдруг Звенит (или Звенка?) догадается о ее причине! И чтобы не догадалась, он быстро сообщил с ученым видом:

– То, что Земля не может быть шаром, давно доказано. Это называется "опыт профессора Живобрагуса". Профессор взял круглую тыквочку за хвостик, обмакнул ее в воду и сказал: "Смотрите! Если бы Земля была такой формы, океан давно стек бы с нее, как с этого плода стекает вода!" Ну? Что ты тут возразишь?

– И тыква сразу сделалась совершенно сухой?

– Ну… не сразу, конечно…

– Вот видишь! На ней осталась тоненькая пленка воды! А на земном шаре такая пленка и есть океан!

– Пфы! Океан не может быть пленкой! – заявил Гуська.

– Но это же в планетарных масштабах!

– В каких масштабах? – не понял Авка.

– В пла-не-тар-ных. Шаровая Земля называется планета. Некоторые ученые считают, что планет много и они летают вокруг Солнца.

– Ученые? – с невинным видом сказал Гуська.

– Планеты, – терпеливо разъяснила Звенит. – И там тоже есть материки и население.

– Вы все рехнулись там, в своей Никалукии, – заявил Гуська (и не заметил, как тем самым признал существование этой страны).

Звенит, кажется, обиделась. Чуть-чуть. Авка быстро уловил это "чуть-чуть".

– Гуська! Девочка у нас в гостях, а ты… Извинись немедленно!

И Гуська немедленно извинился (попробовал бы отказаться!):

– Простите меня, пожалуйста. – Поник головой и затеребил свои необъятные брюки. Но было ли его раскаяние искренним?

Авка встретился с девочкой глазами, застеснялся очередной раз и решил, что пора наконец спросить о главном. О том, что с самого начала жгло его любопытство.

– Скажите, Звенит… то есть скажи… на чем это ты прилетела? У вас уже изобрели тыкволеты?

– Ой, нет, это по-другому называется! Гра-ви-то-план…

– Как-как? – разом сказал Авка и Гуська.

– Ну… такой аппарат, в котором есть механизм против земного притяжения… Все дело в магнитах. Они ведь одними полюсами притягиваются друг к другу, а другими отталкиваются… Или у вас такое открытие тоже еще не сделали?

– Как это не сделали! – возмутился Гуська. – У нас даже игрушки такие есть, попрыгунчики с толкательными магнитами!

– Вот и хорошо! Значит, вы поймете… У нас изобрели большой земной антимагнит. Который к земле не притягивается, а наоборот… В общем-то это не новая идея, про нее еще в одной старинной книжке написано, о путешествиях Гулливера. У вас тут такой нет?

Авка и Гуська замотали головами.

– Ну, ничего… В общем, такой "антипритягатель". Большущее колесо из особого сплава, в нем-то главный секрет… Ну и построили гравитоплан. Это первый, опытный образец…

– А как тебя-то в него пустили? – недоверчиво сказал Гуська.

– Ох… – девочка Звенит помотала головой, села на корточки, подперла щеки и снизу вверх по очереди глянула на Гуську и на Авку. Глаза ее сделались несчастными. – Никто меня не пускал… Эта штука стояла на площадке недалеко от нашего дома. Конечно, там были охранники, но они не знали, что в заборе дырка. А я знала… А в кабине лежала инструкция: как запускать двигатель. Горелки не были включены, но оказалось, что в котле еще сохранилось давление, от недавнего испытания. А я-то не знала. Ну и нажала кнопку… Мой дедушка говорит про такое: "Бес под локоть боднул"…

– Бес – это нечистый дух с рогами? – уточнил Гуська.

– Ну да! Он боднул, а я пришла в себя уже на высоте. Поглядела – облака рядышком, а город еле виден в заднем иллюминаторе…

– В чем? – удивился Гуська.

– В окошке, балда, – сказал Авка. И Звенит посмотрела на него с уважением. И Авку – будто маслом по сердцу. (Хотя, казалось, с чего бы?)

А Зенит со вздохами продолжала:

– Ну, что тут делать-то? Пришлось читать инструкцию до конца, да поскорее. Чтобы не брякнуться. Хорошо, что она короткая… Первым делом разожгла горелки, нужно было держать давление. Потом попробовала управлять – туда, сюда. Ничего, слушается… Ну, и надо бы возвращаться.

– А как приземляться, в инструкции тоже написано? – с пониманием спросил Авка.

– Ох, написано… Только не написано, ч т о будет дальше. Взгреют ведь так, что небо с овчинку покажется…

"Небо с овчинку" – это надо запомнить, – подумал Авка. Но мельком. А главная мысль была с опаской и сочувствием: "Неужели там даже девчонок посылают к какой-то ихней баронессе?"

– А дальше-то что? – подал голос Гуська (тоже, кажется, с сочувствием).

– Дальше я подумала: семь бед – один ответ… – (Авка мельком запомнил и это выражение, неведомое в Тыквогонии). – И решила: сперва полетаю как следует, а потом уж стану реветь и обещать, что "я больше не буду"… – (Авка отметил, что такая фраза в империи широко известна: видимо, у нее всемирное распространение). – Ну и помчалась в сторону моря. Думаю: хоть на корабли сверху погляжу…

– И поглядела? – Авка присел на корточки рядом с ней.

– Да! На всякие!

Гуська присел с другой стороны. Спросил по-доброму так, без насмешки:

– А лететь не страшно?

Звенит опять вздохнула:

– Сперва страшновато, а потом ничего… Возвращаться в тыщу раз страшнее. И я наконец придумала: полечу на восток, там, говорят, есть какие-то незнакомые земли. Открою их, и тогда меня не будут очень сильно ругать. Ведь такое открытие – это слава на всю Никалукию!

– Ну вот, ты и открыла! – подскочил Авка. – Теперь тебе ничуточки не попадет! И может, даже памятник поставят!

– Да не надо мне памятник! Лишь бы дома не попало… Ох, а кто мне поверит, что я нашла неизвестный материк? Нужны какие-то доказательства!

Авкины мысли сработали с быстротой и точностью:

– Я дам тебе учебник географии за четвертый класс! Мне он все равно уже ни к чему. Там про нашу Землю много всего понаписано, а у вас такой книжки и не видали никогда…

– Как замечательно! – Звенит просияла. В буквальном смысле. Ее торчащие скулы засветились, глаза заискрились и совсем позеленели, широкий рот разъехался в улыбке и снова открыл большие неровные зубы.

"А ведь она совсем некрасивая, – прыгнула у Авки мысль. – Почему же я тогда…"

Ч т о он "тогда", Авка не посмел произнести даже мысленно. Посмел только назвать ее так, как хотелось с самого начала:

– З… Звенка… Я сейчас сбегаю домой и принесу учебник… Ой! Меня же точно больше не отпустят. Или пошлют на выгон Матильду встречать, или заставят поленницу перекладывать…

Гуська – он был преданный человек. И понимающий.

– Я сбегаю! Я знаю, где твои книжки на полке! А если спросят, совру, что учебник надо в школу сдать. Что ты ждешь там…

– Гуська, ты герой! – возрадовался Авка.

– Я не герой, я… – Он не договорил и глянул нетерпеливо: бежать?

Для него все было просто. Он видел, что Авка уже принял за правду рассказ про страну Никалукию. А раз Авка принял, значит, так оно и есть. Нечего сомневаться, надо делать дело…

Авка же и в самом деле совсем поверил незнакомой девчонке.

Ну, насчет планет, летающих вокруг солнца, это, конечно, бред. Насчет того, что у Земли форма круглой тыквы, – тоже масса сомнений. Хотя, с другой стороны, это помогает соединить понятия бесконечности и конечности океана. Как известно, шар не безграничен, однако попробуйте найти там конец и начало!.. А в том, что Звенка прилетела из неизвестной республики Никалукии, Авка теперь окончательно уверился. И был счастлив: ведь он – первый (вернее, они с Гуськой), кто в Тыквогонии узнал о неведомой земле! А еще был счастлив по причине, в которой боялся признаться даже себе…

– Ну, я полетел? – Гуська нетерпеливо пританцовывал.

– Ой, подожди минутку! Надо еще вот что… У вас есть керосин? Знаете, что это такое?

– Конечно, знаем! – обрадовался Авка. – Не с лучинами же мы сидим по вечерам!

– А можно достать полную канистру?

– Полную что? – разом сказали Авка и Гуська.

– Сейчас! – Звенка умчалась, исчезла в щели купола (гра-ви-то-плана) и сразу вернулась с серебристым четырехугольным сосудом. Большим, но, видимо, легким. Он гудел, когда Звенка на бегу поддавала его коленками. – Вот! Надо, чтобы по самое горлышко. А то весь керосин кончился, я еле успела выбрать гладкое место для посадки. Еще бы чуть-чуть – и бряк на деревья или крыши… Без керосина не разжечь горелки, а без них не раскрутить колесо антимагнита. И не взлететь. Антимагнит работает лишь тогда, когда крутится…

– Понятно, – деловито отозвался Авка. – Только Гуське эту посуду полную сюда не дотащить. Придется идти двоим: Гуське – за книжкой, мне – в керосиновую лавку…

– Я дотащу. То есть довезу на тележке, – храбро пообещал Гуська. И поманил Авку, когда тот хотел заспорить. Они отошли, и Гуська быстрым шепотом сказал:

– Ты разве не понимаешь? Ей же будет страшно одной на чужом берегу.

Нет, он в самом деле был хороший человек. И вовсе даже не глупый.

– Ладно, Гусенок, шпарь!.. Стой! А деньги-то… – Авка стал нащупывать в кармане среди разных чопок монетки. К счастью, керосин в тыквогонской столице стоил гроши. Тех денежек, что нашел Авка, вполне должно было бы хватить на двадцать императорских мерных кружек.

Гуська взвихрил песок босыми пятками и умчался.

Авка снова подошел к Звенке. И опять они посмотрели друг на дружку и стали глядеть себе под ноги.

– Звенка…

– Что?

– А… ты сможешь прокатить меня на своем гр… на своей машине? Хоть немножко, над берегом? И еще Гуську, тоже чуть-чуть…

Звенка виновато сморщила нос.

– Я… понимаешь, кабина-то одноместная. Вдвоем нельзя. Гравитоплан не потянет.

– Но ведь он рассчитан на взрослого! А мы с тобой по весу как раз, будто один взрослый! А Гуська еще легче меня!

– Да, но кресло-то сбалансировано точно посредине. Строго на продольной и поперечной осях. Тебе придется сесть сбоку, и нарушится равновесие…

– И сразу – бульк? – грустно спросил Авка.

– Или бряк…

– Ну а поглядеть-то, как там внутри, можно?

– Конечно!

Принцесса и барабанщик

Внутри оказалось непривычно и удивительно. Будто в громадной сахарнице с прозрачной выпуклой крышкой. А стенки были непрозрачные. Обтянутые чем-то вроде черной замши. И повсюду на них светились и мигали стеклянные капли (что в них там горело, непонятно). Посреди "сахарницы" стояло низкое, очень мягкое на вид кресло. Перед креслом – наклонный коричневый столик. Он похож был на ученическую парту, но с множеством белых и черных клавиш – как на школьном клавесине.

– Садись в кресло, если хочешь, – разрешила Звенка. – Только ничего не нажимай.

У Авки и в мыслях не было чего-нибудь нажать. Ненормальный он, что ли? Надавишь непонятную штучку и вмиг под облака! Или куда подальше… Он даже руки заложил за спину. Но в кресло сел. С удовольствием. Оно обхватило его прохладной мягкостью. Сразу ясно – нездешняя мебель.

Звенка устроилась сбоку от кресла. Надавила крайнюю клавишу, и щель в куполе беззвучно закрылась. Сквозь прозрачную крышу небо казалось еще синее, чем на самом деле. А облака – еще белее и пушистее. Чудеса! Но… сейчас Авке уже не очень хотелось к облакам. И он подумал с опаской: а что, если Звенка все-таки надавит нужную клавишу и они – фью-у-у… Конечно, хорошо бы, но лучше не сейчас…

Но Звенка больше ничего не нажимала. Только объяснила:

– А вот эти рычагом управляют: вверх, вниз, вправо, влево…

– Я догадался…

– Можешь за него подержаться, он пока отключен.

Авка осторожно подержался.

– Звенка… А долго ты сюда летела?

– Трудно понять. Наверно, долго, но в полете время сжимается, про это в инструкции тоже написано. Мне-то показалось, что часа два, а сколько часов дома прошло… это мне подробно объяснят, когда вернусь… Ох, что будет…

– Но ты же вернешься с открытием! С доказательством!

– Только на это и надежда… Но ведь может получиться, что сперва нахлобучка, а потом уж начнут слушать про открытие…

"Может", – мысленно согласился Авка. И пожалел Звенку. А она сидела рядом на корточках, и ее волосы щекотали Авкины пальцы, которыми он вцепился в подлокотник.

В гравитоплане пахло чем-то незнакомым – похоже на листья осокоря после дождя, но с горчинкой. И была в запахе легкая тревога.

Авка пошевелил пальцами (чтобы Звенкины волосы пощекотали их сильнее) и спросил:

– А ваша Земля в океане как держится? На чем? Прямо в дно упирается или, как у нас, лежит на трех китах? – И тут же испугался: вдруг она засмеется? Скажет, что киты – сказка!

Звенка не засмеялась.

– У нас про это по-всякому говорят. Но большинство ученых считает, что материк держится на трех великанских слонах, а они стоят на гигантской морской черепахе. И вот она-то плавает в океане…

– Может, так и есть, – вежливо сказал Авка, хотя не очень-то поверил в слонов и черепаху.

– Может быть… – отозвалась Звенка и почему-то вздохнула.

– Все-таки странно все это… – сказал Авка.

– Что?

– То, что на наших землях мы друг про друга до сих пор ничего не знали.

– Потому что между материками чудовищное расстояние… – (У нее получилось "чю-удовищное").

– Не такое уж чудовищное, раз ты долетела.

– Это, наверно, потому, что в гравитоплане время сжимается… А наши корабли до вас никогда не доплывали. И ваши до нас тоже…

– Потому что они далеко в океан и не ходят. Наши капитаны говорят: "Зачем уходить далеко в бесконечные воды? Они везде совершенно одинаковые и ничего нового там нет. Есть только опасность, что заблудишься, когда уже совсем не видно земли. Вот и плавают вокруг… этого, материка…

– У нас в общем-то так же. Но все-таки иногда устраивают дальние экспедиции. Так, например, открыли Малую Элефанту. И с той поры нет-нет, да и начинаются разговоры: а может быть, где-нибудь на земном шаре есть еще какие-то материки?.. Тем более что один раз случился удивительный случай…

– Какой?

– Это было лет десять назад, я сама, конечно, не помню, мне дедушка рассказывал. Однажды прилетел на берег большущий матерчатый шар, надутый теплым воздухом, к нему была привязана корзина, а в ней сидел человек. Совсем оголодавший. Он разговаривал на таком языке, что его еле поняли. А когда поняли, то удивились: он говорил, что прилетел с какой-то земли, про которую у нас никто не слыхал. На этой земле, мол, великие пустынные поля, сплошь усыпанные песком и там водятся громадные звери с рогами на морде и сухопутные крокодилы длиной в сто локтей… А еще, говорил он, там есть города с башнями из синего и зеленого стекла и с садами, которые растут почти что в воздухе, на высоких прозрачных мостах… Ему почти никто не поверил. Решили, что он просто повредился в уме во время полета…

– А может быть, все же есть такая земля? – сказал Авка. Почему то шепотом.

И Звенка шепнула:

– Может быть…

И шепоток ее был такой же теплый и пушистый, как волосы, которые щекотали Авкину руку. И он вдруг понял, что ему не так уж интересно, есть на свете земля с чудовищами и стеклянными башнями или нет. То есть, конечно, интересно, только это не главное. Главнее было другое: радоваться тому, что неизвестно откуда свалившаяся Звенка говорит с ним доверчивым шепотом и тихонько дышит рядом.

В общем, Авка чувствовал себя, как кусок сливочного масла, который положили на теплую сковородку. И без сомнения, чувство это было то самое, за которое (если кто-то узнает!) можно удостоиться звания "бзяка-влюбляка".

Конечно, такое звание было не столь обидным и скандальным, как, например, "бзяка-бояка" или "бзяка-трепака" (то есть ябеда). Некоторые храбрецы, случалось, даже не отпирались, а говорили: "Дураки! Мы с ней просто дружим! Нельзя, что ли?.." А находились и такие герои, которые заявляли прямо: "Ну и что? Ну и да! Хочу и буду, не ваше дело, тыквы прокисшие!" И добавляли многообещающе:

Кто сболтнет еще хоть раз,

Десять раз получит в глаз!

Но для этого должен быть очень смелый характер. И, наверно, очень сильная влюбленность. У Авки же характер был так себе, средний по смелости. А что касается влюбленности… он и сам не знал. Просто чувствовал, что тает (и даже непонятно, почему: ведь некрасивая же!). Чтобы не растаять совсем, Авка торопливо спросил:

– А колесо этого, антимагнита, оно где?

– Внизу, под полом. Когда оно вертится, пол слегка дрожит и от этого подошвам щекотно… – Звенка неуверенно хихикнула.

– А почему оно от горелок вертится? Как бумажная вертушка от теплого воздуха?

– Нет, что ты! Там паровая машина! Горелки нагревают воду в котле, пар толкает в трубах поршни, а они раскручивают колесо… У вас есть такие машины?

– Есть. Но их редко используют. Если только сильный неурожай тыкв…

– А при чем тут тыквы?!

– Потому что у нас вся цивилизация на тыквах держится. – Слово "цивилизация" Авка выговорил с солидностью выпускника императорской начальной школы. Будущего гимназиста. – И двигатели на них работают. Берется большая тыква, в нее впрыскивают специальное вещество, вроде жидких дрожжей, потом вставляют трубку. В тыкве начинается брожение, по трубке идет сильный толкательный газ, и его можно использовать как угодно. Хоть для машин на фабрике или мельнице, хоть для тыквокатов, чтобы грузы возить без лошадей… Есть тыквы с громадным запасом газовой энергии! Особенно сорт "Драконий желудок".

– Как здорово! У нас ничего такого нет… А тыквы не взрываются?

– Конечно нет! Их же вкладывают в специальные железные шары. В "тыквосферы"… Хотя некоторые взрываются! Есть специальный сорт, называется "Гнев императора". Это тыквы моментального действия. Если в них вколют возбудитель, они через несколько секунд – трах! бах! шарах! С таким грохотом! И все разметают вокруг! Их бросают во врага специальными катапультами… Но это, если война. А войны у нас уже давно не было, с тех пор, как заключили мир с Дикими областями. Потому что чего с ними делить-то? У них своя цивилизация, бамбуково-помидорная… Наш император и их вождь Каса-Бамбукус Вдумчивый решили, что лучше торговать, чем тысячам людей пробивать головы неизвестно зачем…

– Он и правда вдумчивый, этот… Бамбукус. И ваш император тоже.

– Ага. Его у нас все уважают. И его папу уважали. Он запретил учителям лупить детей, отменил смертную казнь и велел министру тыквенного хозяйства каждый год выдавать бесплатно бедным семьям по десять хлебных тыкв. А тем семьям, где много детей – еще дополнительно по две тыквы сливочно-шоколадного сорта… А ваш президент какой? Хороший?

– Да ничего… Только вот с этим гравитопланом из-за него были всякие трудности. Колючки-рогатки…

– Почему?

– Не хотел, чтобы его изобретали. Денег на эту работу не давал… Ну, ученые наши этот опытный образец все же построили. А я его… Ой-ёй-ёй, что теперь бу-удет…

– Ты же сделала великое открытие, – напомнил Авка.

– Да… Но еще неизвестно, понравится ли оно там, у нас. Взрослые – они такие… непредсказуемые.

"Это верно", – вздохнул про себя Авка. Но Звенке сказал:

– Все будет нормально… Только вот Гуська где-то застрял. Может, лавка закрыта на перерыв? Или колесо у тележки отвалилось? Гуська ее сам сколачивал, хлипкое сооружение…

– По-моему, он хороший, – задумчиво сказала Звенка. – Он твой друг?

– Ну… вроде того.

Звенка сильно шевельнулась у кресла. Снизу вверх, от подлокотника, строго глянула на Авку.

– Как это так? Друзей "вроде того" не бывает. Друг, он – или "да", или "нет".

– Ну… я не так выразился. Друг… – Было бы долго и неловко объяснять девочке из другого мира тонкости мальчишечьих отношений в Тыквогонской империи.

– По-моему, он очень добрый, – успокоившись, продолжала Звенка. – Только с виду немножко забавный. Особенно его штаны.

– Они от старшего брата. Поэтому большущие.

– А почему заплата смешная такая, красная? Неужели белой материи не нашлось?.. Ой, здесь, наверно, мода такая, да?

– Не мода, а обычай. Брат, покуда не вырос, был императорским барабанщиком, это его форменные брюки. Все придворные барабанщики ходят с красной заплатой на левом колене.

– Почему?

– Потому что однажды случилась история… Еще целый век тому назад… Тогдашний император и его дочка, ей лет десять было, вроде как нам, поехали на открытие нового императорского цирка. Он и сейчас посреди столицы стоит. Ну, конечно, в городе полный трам-тарарам, почетный караул, музыка. У цирка вдоль улицы с одной стороны императорские трубачи, с другой – императорские барабанщики. А один барабанщик, самый маленький (звали его, говорят, Бустик), опоздал на это дело. Он вышел со своим барабаном из дома как полагается, заранее, но в одном переулке ему повстречались вредные пацаны. Знаешь, бывают такие…

– Бывают. У нас тоже… – вздохнула Звенка. И пересела с пола на мягкий подлокотник, потому что устала сидеть на корточках. Она обняла Авку за плечо и тепло дышала ему в заросшее темя. И это было такое… замирательное ощущение. И Авка, не решаясь шевельнуться, рассказывал дальше:

– Вот, они его окружили и давай задирать:

Барабанщик, тра-та-та!

Голова твоя пуста!

В барабане дырка,

Не ходи до цирка!

Начали стукать по барабану, дергать за эполеты, за аксельбанты, у него ведь на мундире много было всякого такого. Бустик начал, конечно, отмахиваться, а они тогда – в драку…

– Все на одного?!

– Нет, что ты! Это была бы гугнига, и они сделались бы бзяками с отпадом…

– Что за гугнига?

– Это, значит, совершенно бессовестное дело. А бзяки…

– Про бзяк я знаю. А что было дальше?

– Они заставили его драться с каждым поодиночке. Бустик был маленький, но не трусливый. Одному разбил губу, другому вляпал под глаз. Самому ему тоже досталось, но он держался – ведь императорский барабанщик, а не кто-нибудь! И когда он третьему противнику расквасил нос, его отпустили. Даже помогли надеть как следует барабан и дали булавку, чтобы пристегнуть оторванный эполет… И Бустик помчался! Он уже опаздывал! А недалеко от цирка случилась еще одна беда. Он споткнулся на мостовой и рассадил себе о булыжник, сквозь штанину, колено… Кое-как дохромал до строя, встал на левом фланге, и тут подскакивает начальник всей музыкантской команды, тамбур-полковник по прозвищу Тыквоквас. "Это что такое! Это что за вид! Как ты посмел! Вот как всыплю тебе в казарме три дюжины барабанных палок!.." Тогда еще разрешалось такое… Но времени уже не было, в дальнем конце улицы закричали ура, значит, показалась императорская карета. Тамбур-полковник показал Бустику во-от такой кулак и оставил в строю, иначе шеренга была бы неполной… Бустик стоит, а по щекам слёзы. Там, с мальчишками, он ни слезинки не уронил, а сейчас… ну, обидно же, и боль в коленке отчаянная, да и страшно: вдруг правда дело кончится палками?.. И даже вытереть щеки нельзя, потому что велено стоять навытяжку…

– Бедняжка, – вздохнула Звенка. И Авке стало приятно, будто она пожалела не давнего Бустика, а его самого.

– Ага… – кашлянул он. – А карета всё ближе. И вот уже поравнялась с флангами музыкального строя. И Тыквоквас уже поднял свой жезл с кисточками чтобы скомандовать трубачам и барабанщикам торжественное приветствие, но карета вдруг – стоп! Это велел император. Высунулся из кареты и говорит: "Эй, тамбур-полковник, идите-ка сюда!" Тот подскочил, отсалютовал, докладывает: "Ваше императорское величество! Императорские трубачи и барабанщики для торжественной встречи вашего императорского величества и ее императорского высочества построены. Разрешите начать церемонию?"

Авка рассказывал с удовольствием. Эту историю он слышал много раз, знал ее во всех подробностях. А говорить он, как нам известно, умел. И Звенка теперь слушала почти не дыша.

– Император поглядел на толстого тамбур-полковника Тыквокваса и говорит:

"Подождите вы с церемониями. Лучше скажите, почему это у вас вон тот мальчик с барабаном плачет?"

Тыквоквас был большой трус. Он все время боялся, что его выгонят с должности за пьянство. Тут он затрясся и давай оправдываться:

"Ваше императорское величество, этот скверный мальчишка чуть не опоздал на парад, бежал изо всех сил и поэтому в таком безобразном виде. Простите. Мы не успели принять меры. Поверьте, государь, он будет примерно наказан!"

А император, он был неплохой дядька, нахмурился и спрашивает:

"За что же, полковник, вы хотите его наказывать? Он же бежал, чтобы успеть в строй и выполнить свой долг! Сразу видно, как торопился, даже ногу поранил. Вы, господин Тыквоквас, наверно, не помните, как это больно, когда в детстве разбиваешь коленку?"

Тамбур-полковник совсем обалдел от страха:

"Так точно, никак нет, ваше императорское величество. То есть так точно, никак да. То есть…"

И тут рядом с императором оказалась принцесса. У нее были веснушки и решительный характер. Она сказала:

«Мальчик. Иди сюда. Пойдем со мной. – И повела Бустика в карету. Там она велела ему засучить штанину, смазала содранное место какой-то щипучей туалетной водой (у принцесс ведь всегда много такого с собой), а между делом выспросила про все, что с ним случилось. Потом перевязала колено своим платком. – Ну вот, теперь все в порядке. А полковника не бойся, он тебе ничего не сделает».

Бустик посопел, вытер слезы и говорит:

"Спасибо, ваше высочество. Только из барабанщиков меня все равно прогонят".

"Почему?"

"Видите, что случилось с брюками… Красное пятно теперь до конца все равно не отстирать, дыру незаметно не зашить, а на новые штаны денег дома нет. Мы ведь должны покупать форму за свои деньги…

Тогда принцесса высунулась в окошко кареты и велела:

"Полковник, подойдите сюда! Повелеваю, чтобы отныне у всех барабанщиков на левом колене была красная заплата. В память о храбром поступке барабанщика Бустика!"

Тыквоквас, конечно, глаза выкатил и:

"Слушаюсь, ваше императорское высочество!"

– А император? – спросила Звенка.

– А ему что? Жалко, что ли? Тем более, что дочку он любил и выполнял все ее желания. Если, конечно, они не вредили империи. Но это-то ведь не вредило… А принцесса потом стала приглашать Бустика во дворец – на всякие праздники и просто так, поиграть. И они подружились…

– И потом… поженились? – с замиранием прошептала Звенка.

– Нет, – вздохнул Авка. – Принцессы ведь должны жениться только на принцах, такое правило. Но, говорят, они были друзьями всю жизнь. Принцесса даже предлагала Бустику, когда он вырос, занять должность главного военного капельмейстера при дворце. Это в сто раз важнее, чем тамбур-полковник. Но Бустик отказался…

– Почему?! Обиделся на нее?

– Да ничуть не обиделся. Наоборот, спасибо сказал. Но он тогда был уже знаменитый музыкант, играл не на барабане, а на скрипке. И поэтому стал первой скрипкой императорского симфонического оркестра, а потом дирижером… Он сочинил музыку для песни, которая знаменита и сейчас. Она вроде как второй наш гимн.

Тыквы полезны во все времена,

Но всех отраднее время весна.

В этот период везде, там и тут,

Ранние тыквы в мае цветут…

Авка немного стеснялся, но пропел куплет звонко и чисто. Ведь сейчас он был представитель всей Тыквогонии.

– Очень славная песня, – искренне похвалила Звенка. – У нас тоже хорошие песни есть. И гимн… Только я спеть не смогу. Мне Бутузо на ухо наступил.

– Кто наступил?

– Ну, так у нас говорят, если у человека никакого музыкального слуха. Бутузо – это один из слонов, которые будто бы держат материк и стоят на черепахе. А других слонов зовут Пузо и Грузо.

– А черепаху?

– А у нее нет имени, только титул. "Ее великое величество Всемирная Черепаха".

– У меня дома тоже черепаха есть. Только не великанская, конечно, а вот такая, – Авка раздвинул ладони. – Но она хоть и маленькая, а тоже необыкновенная. У нее две головы. Не веришь?

– Верю… но разве такие бывают?!

– Очень редко, но бывают. Я ее прошлым летом нашел в траве, на выгоне, когда встречал Матильду. Это наша корова. А еще у нас есть кошка Заноза, но она ленивая, с ней неинтересно. Вот когда котята появляются, другое дело. Но мама велит их потом раздавать знакомым… А у тебя кто-нибудь есть?

– У дедушки есть два кота – Фонарь и Плюха. И большой пес Кактус. Они все втроем очень дружат. И я с ними…

– Ну, это у дедушки. А у тебя дома?

– А я чаще живу у дедушки. У него интересно, он смотритель маяка. А мама и папа всегда заняты, дома бывают редко…

– А они… кто?

– Ну… папа заведует одной конторой. А мама ему помогает…

Авка уловил в Звенкином голосе неохоту к такому разговору. И сразу сказал о другом. Полушутя:

– Давай-ка выберемся наружу. А то я так привыкну к этому креслу, что меня потом силой не вытащишь…

Но под шуткой он скрыл тревогу. Во-первых, он беспокоился: почему долго нет Гуськи? Во вторых, опасался: вдруг кто-то посторонний появится на берегу и увидит этот… гра-ви-то-план. И незнакомую Звенку. Конечно, ничего тут не поделаешь, но лучше заметить гостей заранее, чтобы приготовиться к объяснениям.

"А ты ведь врешь, – толкнулась в Авке ехидная (вернее "самоехидная") мысль. – Прежде всего ты боишься, что увидят, как ты сидишь рядом с девчонкой, чуть не в обнимку…" – "И ничего не в обнимку! И ничего не боюсь!" – "Ладно уж, вылезай. И не ври. А то будешь сам для себя бзяка-завирака"…

Звенка нажала клавишу, купол разошелся, и они прыгнули на песок.

Желтая ласточка

На берегу никого не было. Только тени от кустов качались на песке под ветерком. Он тянул с воды и был свежим, но солнце жарило все сильнее и перебивало эту свежесть.

Звенка зажмурилась навстречу солнцу, раскинула руки и вдруг сказала:

– Давай искупаемся, пока Гуськи нет. Все равно делать нечего.

Авка обмер. Уши вмиг раскалились. Что делать-то? Признаться, что нет у него купального костюма? Почему-то ужасно стыдно… А у самой-то, у Звенки, откуда купальный костюм? Она ведь взлетела случайно! Или там у них, в Никалукии, другие обычаи? Может, там… вообще без всяких купальников, как в Диких областях? Вот скандал-то…

Авка вполне натурально стукнул зубами, как от озноба:

– Знаешь, я тут недавно два часа подряд купался, до полного посинения. До сих пор дрожу, как на воду посмотрю…

– Ну, тогда я одна окунусь! А ты… – Звенка засмеялась, – карауль, как доблестный рыцарь, мою воздушную карету!

– Ладно, – выдохнул Авка и ничком брякнулся на песок. Опять зарылся в него подбородком. Потому что так можно делать вид, что вовсе и не смотришь на девчонку. Да и не хотел он смотреть! Потому что это была бы совсем гугнига… Но… может, она булькнется в воду прямо в одежде? Может, у них так полагается? И Авка посмотрел. Чуть-чуть, одним глазком…

Звенка, беззаботно насвистывая, сбросила безрукавку и белую рубашонку. Приплясывая, стягивала узкие брючки…

"Я же вовсе и не смотрю! Я… только с миганьем, на всякий случай. Вдруг ногу подвернет или споткнется, когда побежит в воду… Ох…"

Но нет, купальник на ней был. Только вовсе не такой, как у здешних девчонок. Совсем-совсем коротенький, желто-золотистый и облегающий щуплую Звенку, как вторая кожа. Здешние девчонки зафыркали бы и захихикали. Но… Звенка-то ничуть не боится! Вскинула руки, колесом прошлась по песку.

– Авка, у вас так умеют?!

Надо было защищать честь Тыквогонии! Тут уж не до боязни! Авка вскочил и тоже прошелся колесом. А потом с разбега кувыркнулся в воздухе. И от этого кувырка страх из него вылетел окончательно. Чего такого? Звенка как Звенка, самый подходящий у нее костюм. И девчонки, увидев и пофыркав, скоро понаделали бы себе таких же…

– Я побежала! Если потону, завещаю гравитоплан тебе!

Ничего себе шуточки!

Но она не думала тонуть. Сразу было видно, что плавает не хуже, чем скачет. Махая тонкими руками, она доплыла до валуна, что серым полушарием торчал над синей водой. Забралась, вытянулась вверх как струнка, раскинула руки, взлетела желтой ласточкой и ушла в воду…

Да, она была похожа на золотистую ласточку-песчанку, которые водятся в скалах на безлюдных побережьях. В отличие от черных ласточек, это редкая порода. Авка видел такую только один раз на загородной экскурсии, но запомнил прекрасно…

Звенка долго не показывалась из воды, и Авка уже забоялся, но вот она вынырнула. И вразмашку – к берегу. Выбежала, заплясала на одной ноге, приложив к уху ладошку. Совсем как здешние ребята. Потом встала перед Авкой, будто желтый стебелек, обняла себя за мокрые плечи.

– Вода теплая, а сейчас зябко, на ветерке-то.

Авка деловито посоветовал:

– Беги за стену, сними там да выжми…

– Зачем? Это быстросохнущая ткань, новое изобретение. Она даже греющая. Потрогай… – и Звенка приложила Авкину ладошку к своей твердой, с проступившими ребрышками груди. Шелковистая ткань и правда была сухой. Но теплой ли – Авка не разобрал. Потому что ощутил, как под ней толкнулось Звенкино сердце. Будто у взятого в ладони котенка. Хотел подержать ладонь еще, но испугался и уронил руку. Потом сварливо сказал:

– Ткань-то сухая, а сама ты мокрая. Вот простынешь на ветру и отправишься не домой, а прямо на небо. Ну-ка… – Он скинул куртку, сдернул рубашку и рубашкой этой начал растирать Звенке плечи, голову, руки. Так же, как недавно Гуське. И опять ничуть не стеснялся, потому что боялся по правде: вдруг и в самом деле простудится!

Звенка не спорила, только фыркала и смеялась. Потом сказала из-под рубашки:

– Ты совсем как мой дедушка, когда вытаскивает меня из ванны.

– На месте дедушки я бы дал тебе шлепка. Чтобы не ныряла в незнакомом месте. Вдруг там камни!

– Там вода прозрачная, все дно видно!

– Мало ли что там видно… – Авка снова стал вытирать ей плечи. Тёр и поглядывал по сторонам. Кругом по-прежнему не было ни души (и это хорошо). И Гуськи не было (а это плохо). Но вот он появился наконец! Причем как-то незаметно, Авка увидел его уже вблизи. Гуська стоял, держа увязшую в песке тележку на двух деревянных колесиках и открыв от удивления рот. Впрочем, тут же он его закрыл, будто не видит ничего особенного (умница все-таки).

Авка бросил на песок рубашку.

– Где тебя носило столько времени?

– Меня мама поймала на улице, я еле успел эту посуду спрятать в лопухи. Повела домой и говорит: "Никуда не пойдешь, пока не поможешь мне выжать все белье". Я попробовал зареветь, но бесполезно…

– Все у тебя всегда не так… – проворчал Авка. Звенка (она одевалась) глянула укоризненно:

– Зачем ты его бранишь? Гуська молодец… Давайте горючее, мальчики…

Они отвязали от тележки канистру и вдвоем (тяжеленная!) подтащили к похожему на громадного жука гравитоплану – он будто замер в ожидании. Звенка забралась внутрь, Авка и Гуська, поднатужившись, протянули ей канистру. Звенка ухватила ее (сильная!)

– Помочь? – Авка приготовился прыгнуть под купол.

– Не надо, я уже установила… Подождите… – Она возилась в кабине минуты две. Наверно разжигала горелки. Потом выскочила к мальчишкам. – Ну вот… сейчас все будет готово.

– И улетишь? – тихо сказал Гуська. Глаза у него стали очень синие и очень круглые.

– Да… – Звенка опустила голову. – Мне совсем-совсем пора…

– Тогда держи… – Гуська выволок из-за пазухи растрепанный учебник географии.

– Ох! Я же чуть про него не забыла! Спасибо, Гусенок! – она его назвала так же, как Авка, и он заулыбался. Звенка пошарила в кармане брючек. – Вот, возьми на память. Ты ведь меня так выручил, просто спас! – И она вложила в Гуськину ладонь крошечного прозрачного зайчонка. Из зеленого стекла.

– А мне? – выговорил Авка и кашлянул, потому что запершило в горле (и защипало в глазах). – Мне можно что-нибудь… тоже…

– Да… вот, – Звенка прижала к его ладони что-то маленькое, колючее…

Это была янтарная птичка. Узкокрылая, золотистая. Желтая ласточка!

– Мы такими стекляшками играем в чалки, – тихо объяснила Звенка. – Не бойся, она не бьющаяся… Посмотришь на нее и вспомнишь, как мы тут… повстречались. Потому что…

– Что? – одними губами казал Авка.

– Ну… мы ведь, наверно, никогда больше не увидимся.

– Почему?! – вскинулся Авка. – Вы там понастроите этих… летучих штук и станете прилетать к нам! Часто!

– Это еще когда… И неизвестно, будут ли их строить. Наше правительство почему-то боится новых открытий. А к этому гравитоплану меня теперь не подпустят на три тысячи локтей. Запрут его на сто замков…

– А если… все-таки… – Полностью расстаться с надеждой было для Авки выше сил.

– Ну, может быть, – согласилась Звенка. Так взрослые утешают малыша. И вдруг:

– Авка…

– Что? – почему-то испугался он.

– Можно я… поцелую тебя на прощанье?

Мысль о прозвище "бзяка-целовака" (гораздо более скандальном", чем "бзяка-влюбляка") лишь на миг скользнула у Авки. Он втянул воздух, зажмурился и сказал:

– Ага… Ладно…

И ощутил, как теплые и мокрые Звенкины губы ткнулись ему в щеку. Подождал и открыл глаза. И встретился со Звенкиными глазами – грустными и блестящими. Но в тот же миг Звенка засмеялась, повернулась к Гуське.

– И тебя – тоже! – Нагнулась, чмокнула его в висок и прыгнула к куполу. Не оглянувшись, нырнула в щель. Купол мигом закрылся. И странная штука – гравитоплан – бесшумно взмыла в высоту. И пошла над озером – черное блюдце с прозрачной выпуклой крышкой. Блюдце делалось все меньше, меньше. И наконец пропало в синеве, мигнув напоследок стеклянной искрой…

Вот и все…

– Какая она… – вздохнул Гуська. – На глазах слезинки, а смеется…

– Ты никому про нее не говори, – проговорил Авка. Хмуро проговорил, потому что… слезинки, кажется, были и у него.

– Конечно, никому… Да никто и не поверит… Я вот только думаю: неужели никто не видел, как она летит над Тыквогонией? От моря до нас сотня миль.

– Может, кто и видел, да глазам не поверил. Или решил, что это такой змей запустили…

– Наверно…

– Идем домой, Гусенок.

– Идем… – Но Гуська не пошел, а вдруг сел на песок. – Авка, я хочу правду сказать… а то буду совсем бзяка. Ты меня отругай, только не сильно, ладно?

– Что такое? – Авка быстро сел рядом.

– Меня мама не ловила… Я долго не шел, потому что испугался собаки. Той самой. Она опять там бегала, и давай гавкать на меня. И хотела зубами за штаны… И никак не уходит с дороги. И никого прохожих нету, чтобы прогнать ее… Я стоял, стоял, а она караулит. Тогда я пошел домой, взял тыковку-хлопушку, вернулся да как запущу в эту зверюгу! Так рвануло! В соседнем доме аж стекла звякнули! А зверюга – под ворота… А потом еще хозяин лавки не хотел керосин продавать. Говорит: "Зачем тебе? Мы маленьким не продаем!" Ну, я наврал, что мама велела срочно купить, ни капли в лампах не осталось…

Печаль расставания рождает в душе доброту и любовь к окружающим. Авка взъерошил Гуськины волосы.

– Не бзяка ты, Гусенок, а молодец. С собакой справился, керосин добыл, Звенку выручил. Герой.

Гуська заулыбался с осторожной радостью. Взял двумя пальцами зеленого зайчонка, стал смотреть сквозь него на солнце. Авка посадил себе на колено желтую ласточку. В ней зажглась искра. Авка тихонько накрыл янтарную пташку ладонью. И показалось, что в ласточке – тук, тук – еле заметно бьется крошечное сердце.

Страдания и пирог с клубникой

– Ведь некрасивая, – в сердцах выдохнул Авка. И на ходу срубил прутом желтую головку шипоцвета. И повторил со звонкой досадой: – Ну, некрасивая же!

Рыжая с белыми пятнами Матильда, которая шла впереди, обиженно оглянулась.

– Да не ты, не ты, – сказал ей Авка. – Ты-то у нас красавица.

А говорил он про Звенку. Звенкино лицо стояло перед ним ну прямо как портрет, и Авка понимал, что оно не забудется. А в сердце сидела колючая (как все тот же шипоцвет) печаль. Она, эта печаль, могла быть не такой колючей и даже приятной, если бы оставалась надежда на новую встречу. Но Авка понимал, что надежды нет. Между ним и девочкой по имени Звенит – океан. И, конечно же, Звенку никто в ее Никалукии не подпустит больше к гру… гра… (тьфу!) этому летательному аппарату. И никогда эта круглая штука уже не плюхнется на Императорский дикий загородный пляж…

Ну, не плюхнется – и не надо! Жил же он до сих пор, не зная никакой Звенки, и был счастлив! Зачем она ему? Добро бы красавица была, из-за которой не страшно сделаться бзякой-влюблякой, а то ведь…

Но эти рассуждения не приносили покоя. Звенкин портрет маячил перед Авкой, будто повешенный на стенку. И колючий шарик в сердце шевелился так, что из глаз выжимались слезинки.

"А может, ничего не было? – прыгнула в Авкиной голове спасительная мысль. – Может, я просто задремал там на песке, и круглая летучая штука с девчонкой просто приснилась!"

Но не тут-то было! Твердая стеклянная ласточка сидела в нагрудном кармане и напоминала о себе при каждом шаге.

На Авке был сейчас не бархатный костюм, а холщовая рубашка и такие же штаны длиною чуть ниже колен. Такая одежда, в которой обычный тыквогонский мальчишка чувствует себя нормальным человеком. Оно и понятно – кто же в парадном школьном наряде пойдет на выгон встречать корову! Кстати, можно было бы и не встречать, Матильда прекрасно знала дорогу к дому. Но мама сказала: "Сходи, пригони ее, а то будет плестись, как твоя Мукка-Вукка". И Авка послушался. Тем более что по дороге в одиночестве можно было разобраться в своих сердечных чувствах.

Но не получалось это – разобраться-то.

"И чего она во мне застряла? Ведь некрасивая!.."

Авка чуял, что колючая печаль теперь долго не оставит его. Может быть, никогда. И надежда, что это был только сон, совсем напрасна. Единственная широкая лямка штанов проходила как раз по нагрудному карману, прижимала его к Авкиной груди, и стеклянная ласточка там шевелилась как живая.

Сытая Матильда неспешно шагала по тропке среди лебеды и шипоцвета. Авка – босой и насупленный – брел в трех шагах позади. Меланхолично наблюдал, как увесисто качается налитое Матильдино вымя. Авка любил парное молоко, но сейчас мысль о кружке такого молока (с краюхой, посыпанной крупной солью) не приносила привычной приятности. Потому что желудочными радостями не прогнать сердечную тоску.

Матильда свернула с пустыря в Конопляный переулок, где среди других окраинных домов стоял и Авкин дом – с зелеными ставнями у окошек, с плетнем, украшенным рыжими кувшинами и развешенными для просушки половиками, с крылечком в три ступени.

Столица Тыквогонии была, конечно, прекрасна. Ее центр славился просторными улицами, площадями, памятниками и многими замечательными зданиями: императорским дворцом, театром, Музеем тыквенной цивилизации, мужской и женской гимназиями, гостиницей "Золотая тыква", торговыми рядами (тоже, разумеется, императорскими). Но окраины выглядели по-деревенски, и жизнь там текла вполне сельская. Многие императорские чиновники, закончивши дневную службу, шагали в свои осевшие среди лопухов дома под крышами из сушеных тыквенных корок, чтобы вместе с женами повозиться на огородных грядках и позаботиться о корме для всякой домашней живности.

Авкин папа, императорский счетовод Пилипп Головка, вел такой же образ жизни. Впрочем сейчас он еще не вернулся со службы. Авкин старший брат Бума сегодня до заката дежурил на посту в городском парке. Он был курсантом школы младших командиров Императорской охраны порядка и в эти дни проходил практику.

Мама встретила Матильду ласковыми словами, увела ее в хлев, и там зазвенели о подойник тугие струйки. Авка остался на крыльце. Сел на ступеньку.

"Ведь некрасивая же…"

Но эти бесконечные повторения не помогали. И ласточка опять колюче шевельнулась в кармане.

Сбоку от крыльца закачались лопухи, из-под них вышла Мукка-Вукка. Ткнулась левой головой в голый палец на Авкиной ноге.

Круглая Мукка-Вукка была размером с тарелку. Спину ее покрывал костяной серо-коричневый панцирь с узорами-завитушками. Снизу панциря не было, на выпуклом животе – плотная кожа со складками и бородавками. Мукка-Вукка любила, когда ей почесывают эту кожу – ногтем, щепкой, твердой тыквенной корочкой.

Авка положил черепаху панцирем себе на колени, поскреб ей пузо мизинцем. Та довольно зашевелила толстыми лапами. Авка вынул из кармана ласточку, поцарапал бородавчатое брюхо стеклянным крылышком. Мукка-Вукка заулыбалась двумя маленькими ртами.

– Эх ты, чудо-юдо… – вздохнул Авка. Вечернее солнце покрыло траву оранжевым налетом, зажгло в желтой ласточке пушистую искру. Авкина печаль стала не такой колючей, как раньше.

– Хорошая ты, – сказал он Мукке-Вукке с новым вздохом. – Все у меня хорошие. И мама, и папа, и Бума (хотя и вредный иногда, не дает поносить свою портупею). И Матильда, и кошка Заноза… И зачем мне еще какая-то заморская Звенка? Ведь правда же?

Мукка-Вукка не отвечала (это и понятно). Однако она четырьмя глазками-бусинами смотрела как-то уклончиво, мимо Авки. Мол, хитришь ты, братец, сам себя хочешь обмануть.

Авка вздохнул пуще прежнего, отправил Мукку-Вукку в лопухи, спрятал стеклянную птичку в карман и стал сидеть на крыльце просто так. И сидел до той поры, когда пришли отец и брат и мама позвала всех пить чай.

За чаем Авка повеселел. Потому что в честь школьных успехов младшего сына мама испекла сладкий пирог. Причем не с надоевшим тыквенным повидлом, а с настоящей ранней клубникой из императорских парников (конечно, дорогая она, однако ради такого дела можно и потратиться).

Папа хвалил сына и говорил, что, когда он, Пилипп Головка, уйдет на пенсию, Авка вполне может занять его место в счетоводной конторе. Брат Бума подарил Авке старые курсантские эполеты. Авка тут же нарисовал на них генеральские звезды и целый час чувствовал себя командиром Императорской гвардии.

Но когда легли спать, печаль и тревога опять взяли Авку в плен.

"И чего привязалась? Ведь некрасивая же!.. А может быть, она все же когда-нибудь прилетит?"

Мальчишечья деревянная кровать была старая (на ней еще дедушка спал в свои школьные годы). Она скрипела под Авкой, как рассохшаяся телега на ухабах. Утомленный дежурством Бума сказал из-за дощатой стенки:

– Чего ты вертишься, как голый червяк в крапиве? Влюбился, что ли?

Это он просто так, с досады высказался, но Авка обмер и стыдливо притих. И с перепугу заснул. И ему приснилась громадная двухголовая черепаха (кажется, прабабушка Мукки-Вукки), на которой он с Гуськой катался вдоль границы Диких областей. Кругом росли мохнатые пальмы, бамбук и банановые деревья (но без бананов). И Авка думал, что за этой границей, может быть, не Дикие области, а республика Никалукия. И вдруг из зарослей выбежит Звенка?

Но Звенки не было, только в знойном воздухе стрекотали прозрачными крыльями искристые желтые птички. Разве разберешь, какая из них т а с а м а я? А Гуська надоедливо ныл: почему на банановых деревьях нет ни одного плода?

– Да перестань ты канючить, обжора! – в сердцах сказал ему Авка.

Гуська примолк. Широко раскрыл жалобные глаза со слезинками. Авку сразу кольнула совесть. Сам-то он совсем недавно лопал пирог с клубникой, а Гуська сладкого не видит неделями. Можно было бы догадаться, пригласить Гусенка на чай. Конечно, он не равноправный друг, а так, хлястик, но все же…

"Ладно, проснусь и утром угощу, пирог еще остался", – решил Авка. Тут Гуська, черепаха и южная природа растворились в сумерках, и дальше Авка не видел никаких снов.

Дело пахнет керосином

Спал Авка допоздна – так его умотали события вчерашнего дня. И его не будили – пусть ребенок выспится в первое утро каникул. Мама сама проводила Матильду к пастухам, папа отправился считать тыквенные семена, Бума в своей желто-розовой форме с аксельбантами опять ушел на практику. Только Заноза грелась под солнышком на подоконнике, да шуршала под кроватью Мукка-Вукка.

Авка помнил про Звенку. Но помнил и то, что, когда спал, обещал себе угостить Гуську пирогом. Конечно, Гусенок давно встал, он ранняя пташка. Надо выйти на крыльцо да кликнуть его с соседнего двора.

Но звать Гуську не пришлось. Он поджидал Авку на заборе и сразу прыгнул навстречу.

– Гусь, хочешь пирога с клубникой?

– Не-а…

И Авка увидел, что лицо у Гуськи похудевшее, совсем треугольное, а глаза горестные – такие, как в недавнем сне.

– Что с тобой? Опять с какой-то собакой не поладил?

Гуська сообщил голосом, сипловатым от слезинок:

– За мной дядька Вува приходил, сторож…

– Зачем?

– Хотел меня и маму к вашему Укропу отвести…

– Да зачем?! – ничего не понял Авка. Но встревожился.

– Потому что ваш Укроп нынче вместо школьного директора. Директор болеет, а он – заместитель…

– Да зачем ты Укропу-то?! И твоя мама…

– Потому что Банка наябедничал, что я покупал керосин…

– Какая банка?

– Ну, Квазимр Банка, хозяин керосиновой лавки! Он не поверил, что я керосин для хозяйства купил. Сперва-то продал, а потом, видать напугался. Вдруг я какой-нибудь пожар натворю! И пошел сперва вечером спрашивать у мамы, а ее дома нету. Тогда он пошел в школу и наябедничал там. А заместитель Укроп сегодня с утра пораньше послал к нам Вуву…

– Ну и что? – с нехорошим предчувствием сказал Авка.

– А мамы опять нету, раным-рано ушла на рынок. Вува взял меня за руку и повел к Укропу одного… А тот: "Говори, зачем керосин? Для какого хулиганского дела?.."

– А ты?

– А я что… Я говорю: "Мама велела"… А он: "Как только она вернется с рынка, приведешь ее ко мне. Будем разбираться, зачем посылает малолетнего школьника за огнеопасным товаром. Если ты не наврал, она будет платить штраф. А если наврал… – говорит, – пора тебе познакомиться с госпожой баронессой"…

– И что теперь? – глупо спросил Авка. В душе его вырастала тихая паника.

– Я не знаю что… Мама придет, и тогда не знаю что… Я не боюсь, что попадет. То есть боюсь, но маленько. Но я не понимаю, что говорить про керосин-то… – Гуська совсем уже сырыми глазами глянул на Авку, которого он (это понятно сразу!) не выдаст никогда в жизни. Пускай его, Гуську, хоть на каторгу отправляют!

Вот она жизнь человеческая! Казалось бы, каникулы – гуляй и радуйся! – а тут с первого дня такой подарочек!

– Ничего тебе не надо знать, Гуська, – обреченно выдохнул Авка. – Иди домой, сиди там тихонько и не бойся…

Он сунул ноги в растоптанные башмаки, которые валялись на крыльце. В школу босиком – неприлично. И шагнул сразу с трех ступенек. Бывают случаи, когда нет у человека выбора. Хоть лопайся от страха, а надо идти. Потому что иначе будешь такой бзяка с отпадом, что лучше не жить на свете… Да и не в этом дело даже. Просто… не отдавать же несчастного Гусенка на съедение бессердечному Укропу и не менее бессердечной судьбе.

В школьных сводчатых коридорах было пусто и гулко. Никто не попался навстречу, даже сторож Вува. И Авка пошел прямо к директорскому кабинету. Он сообразил, что Укроп должен сейчас находиться там.

Авкины башмаки стучали по плитам уверенно, однако внутри у него сидело что-то похожее на замороженную тыкву средних размеров. Авка понимал, что останавливаться нельзя. Замрешь на секунду, и страх тут же лишит тебя последних сил.

Он крепко постучал в дверь с резными узорами в виде молодой тыквенной ботвы.

– Войдите, – сказал из-за двери знакомый укропий голос.

Авка потянул дверь и встал на пороге. Нагнул в школьном поклоне голову.

– Здравствуйте, господин Укроп.

– Следует говорить "господин классный наставник", хотя ты уже и не в моем классе, Август Головка.

– Извините. Я подумал, что вы теперь не просто наставник, а еще и заместитель директора, вот и…

Господин Укроп, тощий, в мундире со стоячим воротником, сел за столом прямее.

– Ты прав. Но тем более тебе следовало понимать, что нельзя появляться передо мной таким встрепанным и помятым. Судя по всему, ты сегодня не умывался и не причесывался.

– Я умывался и причесывался, господин заместитель директора, – безоглядно соврал Авка. – Но я очень спешил, поэтому опять растрепался…

– Что же послужило причиной твоей поспешности, Август Головка?

– Потому что Гуська не виноват!

– Что за Гуська? Излагай обстоятельства правильно составленными фразами.

– Ага… То есть я излагаю… Второклассник Густав Дых, которого вы сюда вызывали… из-за керосина… Он ни при чем, это все я…

Господин Укроп был достаточно опытный школьный работник, он сразу ухватил суть дела.

– Хочешь сказать, что это именно ты спровоцировал его поход за керосином?

– Я не спро… не ци… ну, просто очень надо было, я ему и велел…

– Почему же он не сообщил мне об этом чистосердечно?

– Ну, господин Ук… заместитель директора! Он же не мог наябедничать! Это же гугнига!

Укроп сморщился:

– Август Головка! Здесь не место для уличных словечек… Я понимаю, что этот несознательный второклассник Дых твой "хлястик". Так это у вас, кажется, называется? И твое стремление взять на себя ответственность за его необдуманный поступок достойно некоторой похвалы. Но объясни в этом случае, зачем керосин т е б е?

Это объяснить было труднее всего. Звенкин "портрет" как бы снова всплыл перед Авкой. "Не выдавай меня…" Глупая! Да если бы он и рассказал правду, разве Укроп поверил бы? "Твое упрямство и сочинительство, Август Головка, заслуживает дополнительного взыскания…"

Авка стал смотреть на свои растоптанные башмаки. С видом полностью раскаявшегося воспитанника.

– Господин заместитель директора… Я хотел пропитать керосином внутренность нескольких сухих тыкв. Чтобы получились бомбы с фейерверком. Чтобы пускать их из катапульты…

Господин Укроп на глазах похудел еще больше. Скорбно сообщил:

– Воистину нет предела хулиганской фантазии нынешних учеников…

– Господин заместитель директора, это я один придумал!

– А если бы ты устроил пожар? Ты мог сжечь нашу славную столицу!

– Но я же хотел взрывать бомбы на пустом берегу, там нечему гореть!

– А если бы ты поджег сам себя!

– У меня все равно ничего не получилось… Господин заместитель директора, я больше так не буду…

– Надеюсь. Думаю, что назначенное наказание послужит твоему исправлению… Конечно, ты уже окончил нашу школу, но еще числишься в ее списках, потому что свидетельство об окончании тебе пока не выдано, и я имею полное право поступать с тобой в соответствии со школьным уставом…

– Да, господин заместитель директора… – Замороженная тыква внутри Авки таяла. Дело близилось к развязке. Пускай она хоть какая, а все равно легче…

– Я полагаю, тебе будет полезно в течение двух недель с утра до обеда проводить время в школе, помогать господину Вуве подметать полы и чистить на всех дверях медные ручки…

"О-о-о! – тыква заледенела опять. – Две недели каникул в корзину с объедками!"

– Или… – в глазках Укропа мелькнули ехидные огоньки. – По-моему, за четыре года школьной жизни ты так и не познакомился с баронессой фон Рутенгартен. Есть возможность исправить эту оплошность… В общем, выбирай сам: господин Вува или госпожа баронесса.

Тяжелая тыква наглухо примерзла к желудку и кишкам. Морозный ужас разбежался от нее по всем жилкам. Только не баронесса! Авка уже открыл рот… Но… две недели неволи! С ума сойти… Да и к тому же, от судьбы не уйдешь. Не сейчас, так в гимназии. Не такой уж Авка примерный мальчик и отличник, чтобы ни разу не побывать у старой дамы. Рано или поздно это случается почти с каждым из мальчишек столицы. К тому же, вредный Укроп мог разболтать, что ученик Август Головка испугался баронессы. И быть тогда Авке бзякой-боякой…

– Не, – выдавил Авка. Не хочу я с ним, с Вувой…

– Вот как?

– От него воняет табаком, – сумрачно сообщил Авка, чтобы отрезать все пути.

– Ну что ж, ценю твою решимость, Август Головка, – тонко улыбнулся Укроп. – Надеюсь, баронесса пахнет приятнее…

Он достал из стола розовый листок со школьным штампом.

– Это ордер. После… беседы госпожа баронесса распишется на корешке, и ты принесешь его мне или, если меня не будет, отдашь господину Вуве. Можешь при этом зажать нос, хе-хе… Необходимую дозу воспитательного лекарства госпожа фон Рутенгартен определит сама, когда ты ей чистосердечно поведаешь о своей керосинной авантюре. Надеюсь, она будет снисходительна. Ступай. Тебе повезло, сегодня среда, приемный день у баронессы. И думаю, что, ввиду каникул, очереди к ней нет…

Авка пошел. По коридорам, по солнечной летней улице. На мягких от слабости ногах. Казалось, что все смотрят ему вслед – кто сочувственно, кто с насмешкой.

Самое время было разозлиться на Звенку, из-за которой весь этот ужас! И навсегда выкинуть ее из сердца! Но… Звенка снова маячила перед Авкой в воздухе, и на лице ее были жалость и страдание. И просьба о прощении… А стеклянная ласточка в нагрудном кармане виновато шевелилась, робко напоминала о себе. "Не раздавить бы, когда начнется… это…" – зябко подумал Авка. И решил, что будет во время "воспитательной беседы" держать птичку в кулаке – для пущей смелости и терпеливости.

Авка словно разделился на двух человек. Один – сумрачный и решительный, второй – отчаянный трус, который готов был (ик!) бежать на край света, куда-нибудь в самые глухие джунгли Диких областей. Но первый, сумрачный, был чуточку сильнее. По крайней мере, именно он командовал ногами, и ноги приближали Авку к дому баронессы.

Дом стоял на улице Чистильщиков. Он был похож на небольшой замок. Двухэтажный, под крутой черепичной крышей и с узкими, как бойницы, окнами. Сбоку была пристроена башня – глухая, граненая, словно огрызок великанского карандаша.

В башне баронесса фон Рутенгартен принимала посетителей.

Их, посетителей-то, хватало во все времена, хотя никто не стремился к баронессе по своей воле.

Баронесса считалась служащей ГВИПа – Главного Ведомства Императорской Педагогики – и носила звание советника первого разряда по делам воспитания. Такое высокое звание она получила очень давно, еще при отце нынешнего императора, добросердечном Титусе Мягкая Тыква.

Этот мудрый гуманный правитель затеял однажды в Тыквогонии большие реформы. Назначил престарелым жителям пенсии, отменил смертную казнь, закрыл две большие тюрьмы и вынес на всеобщее обсуждение закон о справедливом отношении к юным подданным его величества. По этому закону взрослым запрещалось в делах воспитания применять всякое рукоприкладство. Отныне – только доброта и умные педагогические беседы. Однако закон не получил одобрения. Возмутились родители, а также дедушки, бабушки, дядюшки и тетушки. Мол, что же это получается? Значит, никто не сможет собственному сорванцу надрать уши, дать подзатыльник или взгреть его хворостиной? До чего мы докатимся с такими порядками! Что будет с крепкими тыквогонскими семьями, которые, как известно, составляют основу общества!

Императору пришлось уступить. Он сделал в законе поправку. В ней говорилось, что домашнее воспитание остается на усмотрении ближайших родственников. Но в школах – ни-ни!

Тогда вознегодавали все наставники юношества. Как воспитывать в учениках послушание законам и благородство характера, если они перестанут бояться? Если будут знать, что теперь даже самого отпетого нельзя оставить после уроков и всыпать по тому месту, на котором потом больно сидеть? Директор столичной гимназии даже подал в отставку и объявил недельную голодовку протеста.

Однако Титус Мягкая Тыква был не только добросердечный, но и упрямый. Решил больше не отступать. Надавил на Императорский Совет, и тот утвердил новый закон.

Учителя объявили, что "снимают с себя всякую ответственность". Они нарочно перестали следить за порядком, и дисциплина в школах покатилась вниз, как спелая тыква с наклонной грядки. Тем более что во многих классах и правда нашлись охотники безнаказанно повалять дурака. "Вот видите!" – злорадно говорили наставники. Его величество "скреб тыкву" и не знал, как быть. Отменять закон? Это было бы подрывом императорского авторитета.

И тут на помощь несчастному самодержцу пришла вдова барона Фигуса фон Рутенгартена. Вдова была молода, энергична и, видимо, хотела получить солидный государственный пост.

– Ваше тыквосердечное величество, – сладко сказала она, – дело решается очень просто. Воспитывать наших милых деток по-старому в школах нельзя, это несомненно. Однако родителям такое позволено, а также и другим близким членам семей. Объявите меня родственницей всего юного населения, которое я люблю всей душой. Дайте мне титул Всеобщей Доброй Тетушки. И тогда классные наставники могут отправлять ко мне всех своих питомцев, которые нуждаются в эффективных воспитательных мерах. Уверяю вас, государь, у меня получится. Будут, как говорится, и козы целы, и тыквы зрелы.

Император испытующе посмотрел на баронессу Клавдию Лилиану фон Рутенгартен, урожденную Ку-Татамуха. Баронесса и в те молодые годы не отличалась красотой. Левый глаз ее косил, острый подбородок торчал вперед, горбатый, сплющенный с боков нос глядел вправо. Но взор ее излучал энергию, за сладкостью тона пряталась твердость характера.

– Да будет так, – облегчением произнес Мягкая Тыква. – А то ведь недалеко и до бунта…

Скоро баронесса сделалась известной фигурой во всей Тыквогонии, а особенно в столице. Портреты ее появились в каждой школе. Успеваемость и дисциплина в императорских учебных заведениях ощутимо улучшили показатели. Педагоги потирали руки. Они в любой момент могли заполнить специальную бумажку и вручить ее нарушителю порядка:

– Отправляйся-ка, голубчик, в гости к любимой тетушке!

Всеобщая Тетушка назначила специальные приемные дни: среда и суббота для столичных деток, воскресенье – для иногородних, которых обязаны были доставлять к ней родители. Впрочем, жителей других городов и деревень было немного. Зато юные сорванцы главного города Тыквогонии часто стояли перед тетушкиной башней в очереди. Особенно по субботам, когда дотошные классные наставники подводили итоги за неделю.

Порой очереди были длинные. Здесь ожидали своей участи и питомцы начальных школ, и гимназисты, и поварята общественных императорских кухонь, и дворцовые пажи, и мальчишки-подмастерья, и кадетики Тыквогонского военно-музыкального училища – все, кого придирчивые взрослые уличили в разных нехороших (по их взрослому мнению) делах..

Нельзя сказать, что среди ожидавших царило уныние. Юные жители тыквогонской столицы были довольно жизнерадостным и беспечным народом. Поэтому в хвосте очереди всегда наблюдалось оживление. Здесь болтали, менялись чопками, играли в "раз щелчок, два щелчок" и рассказывали анекдоты про учителей и его величество. Однако в середине вереницы настроение было уже серьезным, разговоры перемежались вздохами, смеха не слыхать. А в самой башне, в прихожей перед кабинетом баронессы, люди молча переминались и посапывали, придерживая заранее расстегнутые штаны. Оно и понятно! Из-за дубовых дверных плах иногда доносились сдержанные подвывания и жалобные просьбы о снисхождении.

Каждые две-три минуты дверь кабинета со скрипом отъезжала, из-за нее выскакивал и тут же удирал из прихожей тетушкин "собеседник". А хриплая птица Мурлыкара, сидевшая под притолокой, возглашала:

– Будьте любезны, следующий! Пр-ра-ашу вас!

Мурлыкара по размерам, по форме тела и головы (а также по повадкам) была явная ворона. Однако перья не черные, а будто лисий мех! Откуда взялось это рыжее создание, никто не знал. Может, прилетело из самых дальних Диких областей – там, говорят, еще водились всякие неизвестные птицы-звери. Или баронесса (которая, по слухам, была немного ведьма) специально вывела такую породу. Для более сильного зловещего впечатления! Ведь у каждого посетителя баронессы и без того (ик!) кошки душу царапают, а тут еще: "Добр-ро пожаловать на пр-рием!"

Конечно, Авка все это знал лишь по рассказам. Рассказы, кстати, были скупые. Те, кто побывал у баронессы, на осторожные вопросы "ну, как там" хмыкали и отвечали: "побываешь – узнаешь". И те, кто еще не побывал, сцепляли в замочек пальцы и незаметно стукали правым локтем по дереву: "Пронеси, судьба". Авка тоже, случалось, делал "замочек" и стукал, да вот, не пронесло…

Что поделаешь, никто не знает своей судьбы. Говорят, подобной участи в детстве не избежал даже нынешний император, а в ту пору наследник престола. Что-то натворил он во дворце, и его в закрытой карете, окруженной конными гвардейцами, доставили к баронессе. В четверг, в не приемный для других день. Потом, когда принц сделался самодержцем, среди школьников появилась светлая надежда. Мол, скоро новое величество отменит на денек закон о запрете смертной казни и велит оттяпать Всеобщей Тетушке голову. Или, по крайней мере, отправит ее в бессрочную ссылку подальше от столицы. Но ничего подобного не случилось. Мало того! Скоро стало известно, что государь пожаловал баронессе фон Рутенгартен медаль ордена "За бескорыстное тыквоусердие" второй степени.

Вот и пойми этих взрослых!.. Среди старших школьников даже возникла тайная организация "За свержение!" Но вскоре оказалось, что свергать императора не надо, потому что человек он незлобивый и правитель довольно мудрый. Даже не отправил к баронессе ни одного из разоблаченных подпольщиков. Только повелел каждому из них поставить отметку "хуже некуда" по грамматике, потому что очень уж безграмотно писали они свои листовки…

Баронесса за долгие-долгие годы педагогической службы постарела, конечно. Однако сил и твердости характера не утратила. Порой жаловалась в ГВИПе на утомление, но уходить на пенсию не желала и от помощников отказывалась. "Простите за нескромность, но где вы найдете людей с моим талантом воспитателя?"

Все это вспоминалось Авке на ходу, само собой, позади главных мыслей и чувств. Какие чувства – это (ик!) понятно. А мысли… в общем-то, и они понятные.

Может, все-таки удрать куда-нибудь и спрятаться, пока все не позабудется? Но ведь мама с папой с ума сойдут: куда девалось младшее дитя? К тому же, трусить и уклоняться от встреч с баронессой считалось у мальчишек неприличным. Не совсем гугнига, но все же явное малодушие, и "бзяку-бояку" можно заработать запросто. Нет уж, будь что будет…

Ноги двигались не очень-то быстро, но все же доставили беднягу к жилищу баронессы фон Рутенгартен. Серый, из крупных булыжников дом придвинулся к Авке вплотную. Он был зловещий, как старинная тюрьма на площади Императора Клумбуса Покорителя. Правда, тюрьму эту Авка видел лишь на картинках, ее четыре века назад разнесла по камушкам армия мятежных ремесленников.

От брусчатого тротуара к сводчатому входу в башню вела сквозь гусиную траву и одуванчики хорошо натоптанная тропинка. И никого по близости не было, только цвиркали кузнечики. Мирно так… Все с той же ледяной тыквой в животе Авка (ик!) пошел по тропинке. Потянул за кольцо массивную наружную дверь. Она отошла неожиданно легко. Авка пинком прогнал последнюю мысль о бегстве и шагнул в сумрак башни.

Впрочем, не такой уж сумрак. В два оконца падали лучи. Освещали длинные лавки вдоль каменных стен. Было зябко и пахло копотью. Со щелканьем качали медный маятник могучие настенные часы. В глубине была еще одна сводчатая дверь. Над ней, на торчащей из стены балке шумно заворочалось рыжее пернатое существо.

– Госпожа бар-ронеса! К вам пр-ришли! – голос был как у колдуньи по имени Ржавая Помидора из кукольного театра. "Из рогатки бы тебя!" – подумал Авка, но без большой злости. Злиться всерьез не было сил. Из-за двери глухо донеслось:

– Даже в каникулы нет покоя… Ну, раз пришли, пусть заходят! – И сколоченная из сучкастых горбылей дверь медленно отошла. Кажется, сама собой.

– Пр-ра-ашу! – сказала гадкая птица. И Авка пошел. И вошел.

Тыквофон

Баронесса фон Рутенгартен оказалась не такой, как на портретах. Там она была солиднее, упитанней, не со столь кривым носом и не с таким косым глазом. А здесь – ну, ведьма ведьмой. Сидела она в широком кресле, на плечах – мохнатая, будто козья шкура, накидка.

Голос был сиплый и недовольный. Но громкий.

– Что скажете, молодой человек?

Авка ощутил, как наливаются противной теплотой уши.

– Ик… вот… – на ватных ногах подошел, протянул смявшийся в кармане листок. И поник головой. Но из-под упавших волос украдкой все же наблюдал за Всеобщей Доброй Тетушкой. И даже мельком глянул по сторонам. Где тут то самое… которое для воспитания? Но были только обычные стулья, широкий письменный стол и тумбочка с непонятным аппаратом: какая-то штуковина из шестеренок с трубой вроде духового контрабаса. "Может, станок для пыт… ик… ок?" Но ведь известно, что для вразумления своих гостей баронесса использует лишь гибкие ветки молодых тыквогонских акаций…

Читала баронесса без очков. Глядя левым глазом в розовый листок, правый (черный, с колючей искрой) она воткнула в Авку.

– Ну-с, любезнейший Август Головка, что послужило причиной вашего приятого здесь появления?

– Там ведь написано, – бормотнул он.

– Ничего не написано! Этот ваш господин Укроп изрядный лодырь, не мог заполнить документ как положено! – Баронесса бросила на пол бумажку и потребовала уже другим тоном:

– Говори, чего натворил-то?

– Я это… из-за ик… керосина…

И, глядя на растоптанные башмаки, икая и дергая на животе лямку, Авка скомкано поведал придуманную историю про бомбы.

– Ну и вот… Гуська-то ни ик… при чем… А он… то есть господин Укроп говорит ему…

– Хватит, – перебила баронесса. И Авка увидел, что она смотрит обыкновенными, не косыми глазами. – Это е м у ты мог вешать на уши тыквенный салат. А м н е надо знать истинные факты.

– Но… я же…

– Август Головка! Не усугубляй свою вину бессовестным враньем! Я люблю правду!

Авка понял, что сейчас заревет.

– Но если я… ик… правду… вы же скажете, что совсем вранье!

– А ты попробуй, – усмехнулась Всеобщая Добрая Тетушка.

– А вы…

– Что?

– Не взгреете сильнее, если покажется, что вру?

– Там будет видно, – утешила баронесса. – Ну?

– Мы с Гуськой были на дик… иком пляже, и туда прилетела такая круглая штука… Плюхнулась у воды… Вот, вы уже не верите! А Гуська тоже видел…

– Перестань раньше времени дергать штаны, – опять усмехнулась баронесса. Возьми стул и сядь передо мной… Вот так. Подыши спокойно и рассказывай по порядку.

И Авка стал рассказывать по порядку. Сперва сбивчиво, а потом довольно связно. Не забывайте, это был начитанный ребенок, умел говорить. А баронесса, к тому же, слушала с явным интересом. Подперла костлявым кулаком подбородок. Будто и не зловещая госпожа фон Рутенгартен, а простая несердитая бабка. Авка увлекся и даже икать почти перестал. Даже подзабыл, з а ч е м он сюда явился.

Посреди рассказа мелькнула мысль: а не выдает ли он какую-то тайну, не вредит ли своей болтливостью Звенке? Но тут же подумал: "А какая тайна, какой вред? Звенка и ее Никалукия все равно за бесконечным океаном…"

Конечно, он не стал говорить, как Звенка купалась, и как он боялся, что она простудится. В основном – про этот… гра-ви-то-план. И про Звенкины рассказы о дальней земле.

– Ну и вот… и улетела… А если не верите, то у меня доказательство, птичка. Смотрите…

Баронесса посмотрела. На желтую ласточку, потом опять на Авку. И вдруг спросила:

– А что, красивая девочка?

Авка мигнул.

– Да некрасивая! – досадливо вырвалась у него. – Только…

– Только засела в голове и никак не забыть, – догадливо закончила баронесса.

У Авки опять затеплели уши. Он вновь затосковал. И по Звенке, и от того, что вспомнил: зачем он здесь. "Ох… уж скорее бы… Ик…"

И баронесса словно услыхала его внутреннее иканье и оханье. Решительно выбралась из кресла, шагнула к закрытой двери, глянула наружу сквозь глазок.

– А, да там еще один посетитель! Что же эта швабра из перьев молчит? Заснула в рабочее время… Ладно, придется все делать по правилам…

"О-о-й-й…" – Авка вжался в стул. Баронесса обратила на него деловитый (опять с заметным косоглазием) взор.

– Ну-ка скажи "А-а!"

– Зачем?

– Без вопросов. Живо!

– А… ик, кхе…

– Не кряхти, а чисто!.. Ну?

– А-а-а! – со звоном отчаянья завопил Авка. И сам испугался.

– Очень хорошо. Голос номер семь… А теперь обещай молчать до конца жизни про все, что здесь увидишь и услышишь. Иначе сотворишь самую черную гугнигу и будешь бзяка с полным отпадом… Ну? Даешь слово?

– Д… даю… Только вы… ик.. не изо всех сил, ладно?

– Ладно, – хмыкнула баронесса.

Она шагнула к странной штуке на тумбочке. Засунула между шестернями маленькую продолговатую тыкву. Опустила на нее что-то вроде блестящей ложки. Крутнула сбоку колесо с изогнутыми спицами. Тыква завертелась, из жестяного контрабаса донеслось шипение… А потом:

– Ай!.. Нет!.. Ой-ёй-ёй! Не надо!.. Простите, пожалуйста! А-а-а-а!..

У Авки отвис подбородок, и очередной "ик" застрял на полпути.

Кто-то сидящий в трубе аппарата вопил совершенно по-мальчишечьи. Ну, почти как Авка прошлой осенью, когда он три раза подряд схлопотал "хуже некуда" по чистописанию и у доброго папы "лопнуло терпение, подобно переспелой семенной тыкве".

– Ой! Ваше сиятельство, не надо больше! А-а-а! Хватит!..

– Ладно, хватит так хватит, – покладисто кивнула баронесса и остановила машину. Оглянулась на Авку. – Ну, как? По-моему, очень похоже на твой голос, не правда ли?

– Не… ик… знаю… – Авка часто мигал. Ничего не мог понять. И наконец боязливо спросил: – А… ик… это… зачем?

– Неужели не ясно? Чтобы тот, кто дожидается в прихожей, ни о чем не догадался раньше времени. Если побоится немного, это не вредно. Пусть посидит и подумает, что здесь всё – на самом деле…

– А… "на самом деле" значит не будет? – дошло наконец до Авки, и душа его робко возликовала.

Баронесса выпрямилась и с высоты роста устремила на мальчишку обиженно-гордый взгляд.

– Посмотри на меня внимательно, Август Головка. Да, я далеко не красавица. Но разве я похожа на чудовище, которое мучает несчастных детей?

В ответ Авка очередной раз икнул. Кто ее знает, похожа или нет? Вообще-то явная ведьма. Но говорят, среди ведьм встречаются и не злые…

Баронесса продолжала:

– Много лет назад я попросилась на эту должность для того, чтобы избавить юных жителей Тыквогонии от жестокостей школьных наставников. Потому что с детства знаю, как это несправедливо. В пансионе Добрейшей Сандокрассы, где я училась, все просто стонали от злых придирок сестер– воспитательниц. И я дала себе слово…

– Но вы ведь… были девочка… – Несмело перебил Авка. – А к вам сейчас посылают мальчишек…

– Да! И это еще несправедливее… Мальчики по своей натуре склонны к шалостям, озорству, непослушанию и всяким фокусам. Многие не любят учить уроки, говорят взрослым дерзости и купаются без спросу. Что тут поделаешь? Так было всегда и будет впредь, пока наш мир держится на трех китах. Порой мальчишечьи выходки вызывают немалую досаду, это понятно. Однако переделывать мальчиков путем суровостей и строгостей бесполезно и вредно. Это все равно что переделывать законы природы. Природа не терпит бесцеремонного вмешательства, оно нарушает гармонию мироздания… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Д-да… – неуверенно отозвался Авка и тихо икнул последний раз.

– Вот и хорошо. И помни, что ты клятвенно обещал молчать. Иначе меня выгонят с должности. Впрочем, ты мальчик не хуже других, а за долгие годы меня не выдал еще ни один…

– А вы, значит… никого никогда?.. – не сдержал любопытства Авка.

Баронесса слегка опечалилась:

– Нельзя сказать, что никогда. Изредка попадаются столь негодные личности, что я вынуждена… соответствовать своей должности. Что мне было делать с двумя юными злодеями, которые чуть не довели до инфаркта уличного кота? Они привязали к его хвосту пустую сушеную тыкву-погремушку, и бедное животное полдня носилось по улицам столицы!.. Бывали и другие случаи, да… Иначе как бы я подновляла коллекцию голосов? – И она погладила жестяной раструб. Потом вздохнула: – Но такие случаи редкое исключение…

– Теперь понятно, почему император наградил вас медалью! – радостно догадался Авка.

– А вот и непонятно, – сухо сообщила баронесса. – Потому что с его высочеством я обошлась по всем правилам. Это была просьба его мамы императрицы, и я не могла обмануть ее величество…

– Что же он такое натворил? – опасливо спросил Авка.

– Вообще-то это государственная тайна… но ты обещал молчать о нашей беседе. Наследник продул друзьям-приятелям в известную тебе игру "чопки" какую-то императорскую реликвию. И не стал говорить, кому именно проиграл. И отказался требовать ее обратно, сказал, что за это его обзовут "бзяка-отбирака"… Вот его и доставили сюда… Впрочем, его высочество не был на меня обижен. Когда все закончилось, он даже сказал: "Благодарю вас, мадам. Я думал, это будет гораздо неприятнее".

"Наверно, за это и медаль", – проскочило в голове у Авки. Но сказал про другое (дернуло его за язык):

– А голос принца у вас тоже сохранился?

Авка уже понял, что машина с трубой умеет не только вопить по-мальчишечьи, но и запоминать голоса.

– К сожалению, нет. Я включила запись, но во время процедуры его высочество героически молчал, а его храброе сопение аппарат уловить не сумел.

– А как он действует? – опять не сдержал любопытства Авка.

– Довольно просто. Звук попадает в трубу и заставляет колебаться вот эту металлическую пластинку с иглой. Игла выцарапывает на кожуре вертящейся тыквы зубчатые бороздки. Это и есть запись голоса. А звучание – это обратный процесс. Игла бежит по бороздке и заставляет звучать трубу. Главное, чтобы тыква была гладкая, иначе иголка спотыкается…

– До чего замечательно! – выдохнул Авка. – Ваше сиятельство, это вы сами придумали?

– Нет, это давнее изобретение моего покойного мужа. Фигус фон Рутенгартен был большой любитель музыки. У него в замке каждую неделю играл замечательный оркестр, и барон решил оставить на память лучшие музыкальные произведения. Для этого и придумал тыквофон…

– Что?

– Что такое "тыква", известно. А "фон" на одном из древних языков означает звук. Отсюда и название аппарата… Но изобретения полагается регистрировать в Императорской патентной коллегии. А там всякие ученые мужи воспротивились. Как, говорят, можно подменять скрипучем тыквенным звучанием живые голоса оркестровых инструментов и песен! Надругательство над искусством! И запретили!

– Но ведь никакого скрипа почти не слыхать! Вовсе даже настоящий голос!

– Да, но попробуй убедить коллегию! Она даже постановила: сломать тыквофон!.. Ну, ломать его барон, конечно, не стал и даже сохранил кое-какие музыкальные тыквы, однако все это под секретом. Достоянием тыквогонского общества изобретение так и не стало…

– Всякие власти почему-то очень боятся новшеств, – горько посочувствовал баронессе Авка. – Вот в Никалукии… ну, там, где Звенка… еле-еле разрешили построить гра… ви-то-план. А теперь, наверно, запретят насовсем…

Сейчас, когда страхи ушли, Звенкино лицо снова как бы висело в воздухе перед Авкой. Некрасивое, печальное и… незабываемое. И Авка снова понял, что эта грусть – надолго… Он протяжно, почти со стоном, вздохнул.

Баронесса внимательно взглянула на него.

– Ты мне почему-то весьма симпатичен, Август Головка. Давай-ка я оставлю для коллекции твой голос…

– Ой, нет… – Авка опять машинально вцепился в лямку.

– Ты не понял. Я попрошу тебя что-нибудь сказать в трубу… Негромко, чтобы не услышали за дверью… Скажи, например, какое-нибудь заветное желание. Не стесняйся. Имей в ввиду: если желание сохранено в записи на долгий срок, оно все время действует на силы природы, и, может быть, силы эти в конце концов поспособствуют его исполнению… А?

"Может, правда?"

– Н… ну хорошо… Только вы никому-никому это не давайте слушать, ладно?

– Бзяка буду.

Баронесса запустила маховик тыквофона. Подвинула Авку лицом к трубе.

– Говори, Август Головка…

Авкины уши опять стали горячими. Он зажмурился.

– Хочу… ик… чтобы Звенка прилетела снова… или… – Авка с трудом договорил фразу и прерывисто задышал.

– Замечательно! – Баронесса остановила колесо. Передвинула на тыквочке "ложку" с иглой. Крутнула маховик опять. – А теперь слушай…

Сперва сквозь шипенье прозвучал голос баронессы: "Говори, Август Головка…" А после заикающийся мальчишка тихо выговорил: "Хочу… ик… чтобы Звенка прилетела снова… или… чтобы я как-нибудь сам оказался на ее берегу… Вот…" Затем – сбивчивые вдохи и выдохи…

Неужели это правда он, Авка? Чудеса…

– Ваше сиятельство… А еще… можно, я спрошу?

– Можно.

– Как вы думаете… есть какая-нибудь возможность добраться… туда?..

– До девочки?

– Ну да…

– Не знаю, голубчик. Честно говоря, по-моему, нет. Наша техника еще не доросла до такого… Может быть, потом…

– Когда потом-то… – прошептал Авка. И чуть не уронил слезинку…

Баронесса вздохнула совсем по-старушечьи:

– Кабы знать… Я ничем не могу тебе помочь. Был бы жив мой супруг, тогда другое дело, он был замечательный изобретатель…

– Значит, всю жизнь так и мучиться? – горько сказал Авка. Не баронессе, а себе.

– Что поделаешь, голубчик. От любви лекарства нет… Разве что одно – забыть.

– Не забывается же…

– А вот это можно попробовать… Есть одно очень сильное средство…

– Это, что ли, как тех, за кота? – выговорил Авка печальную догадку. И подумал: "Может быть, пусть? Зато потом – облегчение…"

– Я совсем не про то! В коллекции барона сохранилась одна тыква с записью замечательной музыкальной пьесы. Называется "Соната забвения". Неизвестного старинного композитора. Барон говорил, что, если послушать эту музыку один раз, мучения души становятся легче. А если дважды – причина мучений забывается совсем. Я, правда, не пробовала, потому что не привыкла прятаться от страданий. Но тебе-то зачем страдать в такие юные годы?.. Хочешь послушать сонату?

– Да! – с горьким нетерпением качнулся вперед Авка.

Баронесса покивала. Достала с полки тыквочку лимонного цвета, вставила ее в зажимы тыквофона вместо прежней.

– Это должно быть тихо, чтобы тот, кто в прихожей, не удивлялся: что там у них за концерт? – Она заткнула жестяной контрабас большущей пробкой, от которой тянулся шланг из длинного тыквенного стебля. Шланг раздваивался, и к двум концам были приделаны пустотелые половинки сушеной тыквы-шуршалки. Их соединяло упругое медное полукружье – по размеру головы.

– Садись, Август Головка… – И баронесса надела тыквенные половинки ему на уши. Авка услышал шелест и шуршание.

Он сидел и смотрел, как баронесса идет к тыквофону, как поправляет ложку с иглой, как берется за маховик… Но видел это как бы через портрет Звенки. Девчонкино лицо снова было перед ним – полупрозрачное, печальное и… ну, такое… Звенкино…

– Нет! – Авка быстро снял шуршащие полутыковки. – Не надо… Простите, ваше сиятельство, но не надо… Пусть…

– Вот как? – Баронесса подняла левую бровь.

– Да… – вздохнул Авка. И повторил: – Пусть… – И (странное дело!) слегка повеселел.

Две головы

В прихожей баронессы томился и топтался, не решаясь присесть на лавку, императорский паж Данька Белоцвет.

– О! – удивился Авка, когда вышел.

– О… – удивился и Данька, увидев знакомого. Впрочем, не очень.

– Привет! – сказал Авка.

– Привет… – грустно отозвался императорский паж. И кажется, удивился снова: Авкин бодрый тон не вязался с недавними воплями за дверью. В глазах Даньки Белоцвета появился страдальческий вопрос: "Ну, как там?" Авка, разумеется, только хмыкнул и пожал плечами. Скоро, мол, узнаешь.

Данька был не в пажеском костюме, а в обычной мальчишеской одежке, вроде как у Авки. Но все же в шапочке с перьями и в сапожках с кружевами на отворотах. Как ни как, придворный. Только было Даньке сейчас от этого звания не легче.

Авка спросил:

– Тебя за что?

– За штаны… Помнишь, как я торопился после игры в чопки? Оказывается, надел штаны задом наперед. Прибежал на дежурство, встал в шеренгу и тут чуть не помер с перепугу. У всех левая нога желтая, правая красная, а у меня наоборот. Его величество прошел мимо, ничего не заметил, ему это все пофигу. А у старшего церемониймейстера аж рожу перекосило. Кулак мне показал из-за спины. А потом вызвал к себе и говорит: "Или пиши рапорт об увольнении со службы, или завтра отправляйся с визитом к ее сиятельству фон Рутенгартен"… А мне как увольняться-то? Без моего жалованья семейство с голоду зачахнет…

"Бедняга…" – И чтобы Данька не мучился лишним ожиданием, Авка сказал:

– Иди уж. Там свободно.

Тут проснулась рыжая тварь Мурлыкара и запоздало начала орать:

– Пр-роходите! Не задерр-рживайтесь! Па-апр-рошу поскор-рее!

Данька с чувством глянул на нее. Поежился и шагнул к двери.

– Постой! – Авка обогнал Даньку и нажал на дверь плечом. Потому что вспомнил! Один болезненный вопрос сидел в нем занозой позади других страхов и печалей. – Подожди, я только спрошу…

Дверь тяжело закрылась за спиной, и баронесса обратила на Августа Головку удивленный взгляд.

– Ваше сиятельство, простите… можно, я задам еще один вопрос?

Баронесса благосклонно кивнула.

– Ваше сиятельство, а кот… ну, тот, к которому привязали погремушку… Вы не знаете, что с ним стало? Он не помер со страху?

– Конечно нет! После воспитательной беседы я велела этим двум сорванцам отыскать бедное животное и доставить ко мне. Дала ему успокоительных капель и оставила жить у себя… К сожалению, моего любимого Феликса уже нет в живых, дело-то было больше двадцати лет назад. Но отведенные ему судьбой годы он прожил здесь весьма благополучно… И надеюсь, что на своем кошачьем небе он теперь вспоминает меня с добрыми чувствами… – Баронесса, кажется, слегка прослезилась.

– Большое спасибо, – выдохнул Авка. – А то у меня скребло внутри: что с ним стало?

– Значит, ты любишь животных?

– Ага… – почему-то смутился Авка.

– И у тебя тоже есть кот?

– Кошка. Заноза… Только у нее очень ленивый характер, с ней не так уж интересно. Корова Матильда гораздо веселее. А еще у меня есть черепаха Мукка-Вукка. Ласковая такая. У нее две головы…

– Что-что?

– Да, две головы. По-научному это называется "аномалия"…

– Но ведь это большая редкость!

– Да. Но бывает…

– Послушай, Август, я тебя не понимаю!

– Что? – мигом перетрусил он.

– Ты тут страдал от разлуки, спрашивал: как быть? А почему ты не посоветовался с этой… Маккой-Каккой?

– Вы… шутите, ваше сиятельство, да?

– Какие шутки! На свете нет никого мудрее, чем двухголовые черепахи! Об этом написал еще давным– давно в своем труде "Дурость и ум" ученейший Сильвестр Котокригус, философ и астроном. Правда потом его объявили еретиком, но это не меняет дела…

– Я не читал…

– Ах да, конечно. Книга же объявлена лженаучной… Тем не менее советую тебе побеседовать со своей… Боккой-Воккой.

– Но как? Она же не умеет!

– А ты пробовал задавать ей вопросы?

– М-м… нет, – вынужден был признать Авка.

– Вот видишь! Иди и попробуй… Ступай. Тот, кто в очереди за тобой, небось уже исстрадался душой.

– Это Данька Белоцвет, паж! Ваше сиятельство, он нисколечко не виноват! Он…

– Ступай, Август Головка. Мукка-Вукка ждет… Да не забудь отнести в школу квитанцию.

Конечно, Авка не поверил баронессе. Наверно, эта дама со странным характером размякла от воспоминаний о любимом коте Феликсе и решила пошутить с мальчишкой. Тем более, что он, Авка, ей явно понравился (только непонятно, почему).

Так Авка размышлял по дороге в школу. Там он сунул корешок ордера в лапу сторожу Вуве и заспешил домой.

Дома Авка отыскал Мукку-Вукку под кроватью. Сел, положил ее спиной на колени. Погладил кожаный живот. Черепаха улыбнулась обоими ртами. Две пары глазок блестели, как черные бусинки. Умно так…

– Ну, что скажешь, мудрая Мукка? – вздохнул Авка. (С грустью вздохнул, потому что Звенка не забывалась.)

И случилось чудо.

– Не Мукка, а Мукка-Вукка, – тонко, с "кошачьим акцентом", произнес левый рот. Чуть капризно. А правый спросил:

– Про что говорить-то?

– О-о-о… – обалдело сказал Авка.

– Вот тебе и "о-о", – насмешливо отозвались оба рта.

Авка перепуганно оглянулся на дверь. Хорошо, что дома никого нет. Иначе случилось бы то, что по-научному называется "сенсация".

– Значит… ты по правде умеешь говорить?

Черепаха двинула четырьмя лапами, устроилась на спине поудобнее. Глазки заблестели насмешливо.

– А ты все еще не веришь?

– А… я… то есть нет… то есть да, верю… Только…

– Что?

– Почему ты… почему вы раньше не разговаривали?

– Разве ты меня о чем-то спрашивал? – кошачьего акцента поубавилось, и в голоске послышались старушечьи нотки.

– Н-нет…

– То-то и оно, что нет. А у черепах сдержанный характер. Они умнее людей и не любят зря болтать языком. Языками…

– Простите, пожалуйста… – Авка понял, что никогда уже не сможет говорить Мукке-Вукке "ты" и не посмеет бесцеремонно гладить ей брюхо. Он осторожно посадил двухголовое создание рядом с собой на лоскутное одеяло. И сказал опять: – Простите, пожалуйста… Я не знал, что вы такая ученая…

– Мы, черепахи, не столько ученые, сколько мудрые от природы.

– А можно мне вас спросить?..

– Спрашивай, я отвечу, если вопрос не очень глупый. После долгого молчания отчего не поболтать.

– Скажите, уважаемая Мукка-Вукка, вы… одна черепаха или две?

– Конечно, одна! Разве ты не видишь?

– Но голов-то у вас две… Я и подумал…

– Две головы – это наиболее полное проявление двойственной натуры. Так наглядно двойственность проявляется редко, но вообще-то она присутствует в каждом живом существе. Особенно в разумном. Это называется "диалектика". Разве ты сам не ощущал иногда, как внутри тебя будто сидят два человека и спорят друг с другом? Тянут в разные стороны!

– Ох ощущал… Даже совсем недавно…

– Да-да! По дороге к баронессе. Один Авка в тебе стремился удрать на край света, а другой упрямо двигал ногами в нужную сторону.

"Всё ей известно", – поежился Авка.

– Вы, наверно, знаете, что баронесса и посоветовала мне поговорить с вами?

Мукка-Вукка покивала обеими головами.

– Баронесса умная женщина. Почти как черепаха… Я не исключаю даже, что она мысленно общается с Всемирной Черепахой…

– Простите, с кем?

– Не перебивай… С Всемирной Черепахой, на которой стоят слоны, подпирающие соседний материк…

– Значит, это правда?

– Что "правда"? Черепаха? Как же она может быть неправдой, если от нее пошел весь черепаший род? Мы все ее пра-правнуки. Отсюда и наша мудрость. Мы до сих пор иногда ведем с великой пра-прабабушкой мысленные беседы. На ультра-коротких волнах геомагнитного поля…

– Уважаемая Мукка-Вукка! Вы, наверно, знаете всё-всё на свете?

– Гм… – сказал правый рот. А левый заметил: – Утверждать это было бы нескромно…

– Но все равно вы же ужасно мудрая!..

– Гм… – с удовольствием сказали оба рта.

– Вам, конечно, известно, что вчера с того материка прилетала одна девочка… И что я… ну, в общем…

– Известно, – с легким скрипом отозвалась правая голова.

– Но это не вызывает у меня одобрения, – сообщила левая.

– П-почему?..

– Потому что влюбленность это самая большая человеческая глупость, – ворчливо разъяснил правый рот.

– Хотя опыт показывает, что с этим ничего не поделаешь, – вздохнул левый.

– Вот именно, – горько согласился Авка. – А раз не поделаешь… то что же делать-то? Посоветуйте, пожалуйста, уважаемая Мукка-Вукка. А то ведь жить тошно.

– Если тошно, почему отказался слушать "Сонату забвения"?

– Потому что… тогда еще тошнее было бы…

– Очень глупо ты рассуждаешь, – сказали оба рта.

– Ага… Я же не черепаха.

– Это нетрудно заметить… А чего бы ты хотел?

– Ну… я бы хотел… чтобы она опять появилась здесь…

– К сожалению, тут я не могу помочь.

– Никак?!

– Черепахи не мыслят такими мелкими категориями, как поступки и судьбы отдельных людей. Это не наш масштаб. Мы можем обсуждать явления планетарного масштаба. Можем, собравши вместе общую черепашью волю, влиять на океанские течения, на климат, на извержения вулканов… Ну и так далее… Только поступаем так мы крайне редко. Потому что все это не имеет смысла. Ты меня понимаешь?

– Ага… Тогда…

– Что?

– Тогда, уважаемая Мукка-Вукка… не могли бы вы…

– Что? Изъясняйся связно и четко.

Авка не мог так изъясняться. В душе его боролись (вот она двойственность!) робость и отчаяние. А Звенка по-прежнему глядела сквозь пространство. И словно подбадривала.

– Я это… как раз о планетарном масштабе… Не могли бы вы попросить уважаемую Всемирную Черепаху подползти вместе со своим материком к нам поближе? Ну, так, чтобы можно было плавать туда-сюда на лодках?

Конечно, это была наглая просьба. Безумный проект! Но ведь на безумства планетарного масштаба как раз и толкает человека любовь. Иногда…

Мукка-Вукка повозилась на одеяле и сообщила двумя ртами.

– Нет, это исключено.

– Слишком тяжело ей, да? – с грустным пониманием сказал Авка.

– Всемирная Черепаха стационарна.

– Больна, да? – Авка слышал, что больницу иногда называют стационаром.

– Не больна, а неподвижна. Давно приросла животом к океанскому дну. Ведь на ней три слона да еще целый континент. А возраст уже не юный… Хорошо нашим китам, Храбрилле, Мудрилле и Хорошилле. Они по сравнению с Черепахой мальчишки. Вот и плавают себе в свободно-подвешенном состоянии, не касаясь подводного грунта… Кстати!…

– Что?! – с непонятной надеждой откликнулся Авка.

– Послушай, мальчик! Почему бы тебе… раз уж так страдаешь… не обратиться к китам? Для них дальнее плавание не столь уж большой труд. Скорее развлечение…

– Ой… А вы, значит, можете с ними поговорить? На этих, на магнитных волнах?

– К сожалению, нет. Они ведь не черепахи. Диапазон их биополя совсем не тот, что у нас…

Авка ничего не понял. То есть понял только, что ничего не выйдет.

Как же быть-то, в самом деле. Ехать к океану и ловить там какого-нибудь небольшого кита, чтобы помог в переговорах с Храбриллой, Мудриллой и Хорошиллой? Но кит не черепаха. Любой китенок, сам того не заметив, прижмет мальчишку пузом к дну или берегу, и… прощай всякая любовь.

Мукка-Вукка прочитала Авкины мысли.

– Ловить китенка не надо. Надо тебе поговорить с тремя главными китами напрямую. Не-по-сред-ственно.

– Но как?! Они же во-о какие! Они меня даже не заметят, как я не замечаю микроба!

– Это уж как у тебя получится. Можно найти способ… Для начала тебе следует подобраться к этим чудам-юдам поближе. Может, получится забраться к одному из них в ухо и там изложить свою просьбу. Лучше всего к Мудрилле. Говорят, он самый рассудительный…

– Но у китов, по-моему, нет ушей…

– Есть, только незаметные, маленькие.

– Ага, "маленькие"! Самое маленькое наверняка размером с Южнопомидорноре озеро в Диких областях. Как оно услышит мой писк?

– У китов очень тонкий слух… По крайней мере, ты мог бы попытаться.

"Чушь какая!" – возмутился один из двух Авок, которые сидели в нем. А другой тут же взъерошился: "А почему чушь? Боишься, да?" – "Кто боится? Дурак ты!"– "Сам дурак! Бзяка-бояка!" – "Кто-о? А в поддыхалку хочешь?!"

Но давать в поддыхалку пришлось бы себе. Авка не стал и сумрачно спросил:

– А как туда добираться-то? К китам…

Черепаха молчала, прикрыв четыре глаза пленчатыми веками. Полминуты молчала, минуту…

– Уважаемая Мукка-Вукка… – осторожно напомнил о себе Авка.

– Подожди. Я думаю… – И думала еще минуты три. Или вечность…

– Под материком, как под черепашьим панцирем, есть большие пустые пространства. Говорят, некоторые расположены прямо над китовыми спинами. Окажешься там и можешь гулять прямо по Мудрилле или Хорошилле. Или Храбрилле. Это уж как повезет… Погуляешь, порасспрашиваешь местных жителей и, может быть, доберешься до китового уха…

– А они там есть, жители-то? – с большущим сомнением спросил Авка.

– По некоторым слухам, есть. Спустишься – сам увидишь…

– Там, небось, темнотища, как у кита в желудке, – поежился Авка.

– Не знаю… Про пустые пространства очень мало достоверных сведений. Даже Всемирная Черепаха толком ничего не знает, это ведь не ее материк, а китовый…

– Ни фига себе! И я, значит, должен лезть в эту преисподнюю, – плаксиво сказал Авка.

Мукка-Вукка хмыкнула.

– Ничего ты не должен. Ты спросил, как соединить материки, я дала совет. А дальше дело твое…

Конечно, два Авки тут же сцепились между собой. Один убеждал, что переться в неизвестные глубины – предприятие глупое и смертельно опасное. И даже Звенкино лицо перед его глазами размазалось и растаяло в воздухе. Но перед глазами другого Авки не растаяло. Наоборот, сделалось еще более живым и… ожидающим. И стеклянная птичка зашевелилась в нагрудном кармане. Этот Авка боялся, наверно, не меньше того, другого, но… посопел и спросил:

– А как туда пробраться-то? Есть какой-нибудь проход?

– Есть, и не один. Самый ближний совсем недалеко отсюда. Я про него знаю от знакомой черепахи, которая долго жила на Щетинистом острове.

– Это на Буром болоте, что ли?

– Вот именно…

Бурое болото лежало у южной окраины столицы. Довольно пакостное место. Вода была коричнево-рыжая, из нее часто поднимались пузыри. Они с брызгами лопались, выбрасывая тухлый запах. Среди кочек жили рыхлые недружелюбные жабы, куцые желтые змеи "суслепки" (не ядовитые, но скользко-противные) и всякая мелкая нечисть. Особенно гадкими были большущие водяные пауки-мохнатки с волосатыми лапами. На этих лапах они бегали, не проваливаясь в воду. У мохнаток был подлый характер и привычки пиявок. Они бесшумно подбирались сзади и присасывались к ногам ртами-хоботками. Жуть… Потом на коже оставались розовые бугорки, которые долго чесались.

Островок был круглый, небольшой, шагов сто в поперечнике, с горкой посредине. На горке сердито растопыривал ветви высохший осокорь-великан. Он словно грозил издалека дюжиной корявых рук: "Только попробуйте, суньтесь…"

И все же мальчишки иногда пробирались на остров. Там густо подымался сухой тростник с удивительно прямыми и легкими стеблями. Из него получались прекрасные стрелы для луков и невесомые каркасы для воздушных змеев. Тростник стоял по берегам желтой щетиной – отсюда и название.

Прошлым летом Авка с компанией мальчишек дважды побывал на Щетинистом острове и гордился: поход в такое зловещее место – доблестное дело. И теперь Авка сказал:

– Был я там. И никакого прохода не видел. И другие не видели.

– Потому что вы собирали тростник на берегу. Никто не подходил к сухому осокорю. И уж тем более никто не забирался на него.

– А с него, что ли, видно подземную дыру?

– Не с него, а на нем… Там, у самой развилки, есть дупло. Как раз, чтобы пролезть такому, как ты, мальчику. Внутри дерево давно уже пустое, можно сказать – труба. И труба эта как раз ведет в подземные пространства…

Мукка-Вукка говорила теперь твердо, обеими ртами, и это придавало ее словам особую достоверность.

– А долго спускаться по той трубе? – опять поежился Авка.

– Слазишь – узнаешь, – ответила Мукка-Вукка. Тем же тоном, что побывавшие у баронессы мальчишки отвечали на боязливые вопросы еще не побывавших. Авке не понравилась эта ирония. Но расспрашивать он больше не стал. Из самолюбия.

– Фонарик не забудь, – посоветовала черепаха. – И оставь родителям записку. Мол, уезжаю на несколько дней в деревню, в гости к однокласснику. Потому что неизвестно, сколько времени ты проболтаешься под землей… Потом, конечно, получишь взбучку, но, по крайней мере, не будет большого беспокойства…

– Я попрошу Гуську, чтобы он сказал маме, – пробурчал Авка.

Сухой осокорь

В том, что будет взбучка, Авка не сомневался. И хорошо, если только словесная… Но это все – потом. А пока ожидалось приключение.

Известно, что у всех тыквогонских мальчишек есть в организме особый орган или нерв, похожий на торчащую упругую проволочку. Зацепишь, и начинает она вибрировать, щекотать душу. Зацепить ее легче всего упоминанием о какой-нибудь тайне. А щекотание души – это желание приключений. Часто оно такое сильное, что человек забывает обо всем на свете.

По правде говоря, и Авка позабыл про многое: и про осторожность, и про возможные неприятности, и… даже про Звенку. Ему виделся теперь только сухой осокорь, с черным дуплом. Что там? И душа томилась ожиданием таинственных событий. И двое мальчишек в этой душе уже не спорили друг с другом – оба стремились на Щетинистый остров.

Впрочем, Звенка позабылась не надолго. Скоро ее лицо (ну, некрасивое же!) опять замаячило перед внутренним Авкиным взором. И когда Авка окликнул через забор Гуську, и тот быстро перелез, и они сели на крыльцо, Авка не стал ничего скрывать:

– Вот что, Гусенок… Я, кажется, совсем…

– Что?

– Ну, это… влюбился.

– В ту самую? – с пониманием сказал Гуська. – В Звенку?

– Ну, в кого же еще! Не в баронессу же… Можешь теперь презирать меня. Говорить "бзяка-влюбляка"…

– Что ты! Не буду… Я же понимаю… Я, может. сам бы в нее влюбился, если бы она была помоложе…

Оказывается, он держал в кулаке зеленого зайчонка. Звенкин подарок.

– Ведь некрасивая же… – с тихим надрывом сказал Авка.

– Да… А все равно… – Видимо, Гуська и вправду все понимал, хотя и "хлястик".

– Тогда слушай, – выдохнул Авка. И рассказал все. Про Мукку-Вукку, про китов, про неведомые подземные пространства. И про свой отчаянный план.

Гуськины глаза сделались большущими. И сырыми.

– Мукка-Вукка твоя – настоящая дура! – звонко сказал он. – Вот сгинешь там где-нибудь! Как тебя искать?

– Может быть, и не сгину…

– Ага, "может быть"… Тогда… Тогда вот что! Полезем вместе!

– С ума сошел?

– Нет не сошел!… Ну, или сошел! Все равно! Или прибей меня на месте, или я все равно не отцеплюсь! – Гуська вскочил и до подмышек подтянул свои великанские штаны с красной заплатой.

У Авки даже в глазах защипало от такой преданности. На секунду. Но он сурово сказал:

– Не выдумывай, Гусь! Я имею право рисковать только своей головой!

– А я тоже… своей…

– Сделаем вот что. Ты проводишь меня до осокоря. Потом вернешься и скажешь, что я укатил в деревню к Бастику Каталке…

– Нет! Я лучше с тобой!

– Кто из нас старший? Ты и ли я? Делай, что тебе говорят… А если не вернусь через три дня, скажешь правду. Пусть тогда ищут… Но этого не будет, я вернусь. Ты только все сделай как надо.

– Взгреют…

– За что? Ты здесь ни при чем!

– Тебя взгреют, когда вернешься.

– А! Это да!.. Ну и пусть. Лишь бы сдвинуть материки…

И Авка с Гуськой пошли на южную окраину. И оказались у Бурого болота.

Было знойно, пахло тухлой рыбой. Среди мохнатых кочек булькало и квакало. У Авки, несмотря на жару, – мурашки по спине. Но что делать-то – не домой же идти. Тем более, что Звенка сквозь нагретый воздух смотрела с ожиданием. "Всё из-за тебя", – сказал ей Авка, но, конечно, без досады, а так, с горьковатым юмором.

Он снял башмаки, связал их шнурками и повесил на шею. На шее же висел керосиновый фонарик с круглым стеклом. Больше ничего Авка с собой не взял. Какой смысл запасаться вещами, если не знаешь, к у д а идешь.

Гуська был босиком. Он скинул свои широченные брюки и надел их на плечи как воротник. Штанины завязал на груди. И храбро встал рядом с Авкой.

Потонуть в Буром болоте было нельзя, оно очень мелкое. И жижа не густая, не трясина. Но провалиться в жижу до пупа, а то и до подмышек – это вполне. И чтобы такого не случилось, надо было старательно выбирать дорогу. С кочки на кочку. А когда от одной до другой далеко, то вброд. Так, чтобы не глубже, чем по колено, а то после не отмоешься.

Подобрали на берегу палки, чтобы отгонять всякую нечисть. Авка подвернул до отказа и без того куцые штаны.

– Гуська, ты шагай за мной нога в ногу. И если что – хватайся за мою лямку.

– Ага, буду хвататься…

Но он не хватался. Он умело прыгал по кочкам вслед за Авкой. И так же храбро шагал через коричневую жижу. Под ступнями, на дне, пружинил слой мертвых водорослей. От них бежали по ногам щекочущие цепочки пузырьков. Иногда выскакивали на поверхность большущие пузыри – лопались так, что брызги летели до губ. Тьфу!..

Пахло теперь, как внутри тыквы-вонючки.

– Мама! – завопил вдруг Гуська и шарахнул палкой по болотной каше.

– Ты чего?! – взвился над кочкой Авка.

– Паук-мохнатка!.. Я их пуще всего на свете боюсь.

– Я тоже, – честно сказал Авка.

– Я, наверно, больше. Я… чуть струю под себя не пустил.

– Ну и пускай на здоровье. Все равно без штанов. Только не ори так больше, а то я… тоже… Ай! – Страшилище на мохнатых лапах подобралось и к Авке. Он перепуганным ударом зашвырнул его за дальнюю кочку. Оттуда проплюхали животами две полновесные жабы. Палку обмотала собой желтая суслепка – некусачая, но отвратительная. Авка метнул ее прочь как из пращи. Гуська сзади взвизгнул и плюхнул палкой опять.

"Дурак я! Надо было оставить его на берегу". Но теперь до Щетинистого острова было ближе, чем до оставшейся сзади земли. Сухой осокорь чернел в желтоватом мареве. Он казался громадной, нарисованной тушью обезьяной-раскорякой.

– Гуська, оглядывайся чаще, запоминай дорогу. Обратно-то пойдешь один.

– Я и так… чтобы они опять не… ай! Впился все-таки!

Авку мохнатки тоже куснули два-три раза. Укусы ныли.

– Гусь, давай я возьму тебя на плечи.

– Не-е! Оба плюхнемся с головой… Да уже близко!

Всякий путь кончается, кончился и этот. Твердый остров с царапающим ноги сушняком показался раем. Жесткой травою соскребли с ног болотную грязь. Поплевали на ладони, потерли паучьи укусы. Полегчало…

Сквозь высохший, звонко шуршащий тростник пошли на взгорок.

Наклонный ствол осокоря оказался громадным – пять человек не обхватят. Авка и Гуська запрокинули головы. Черепаха не наврала. Высоко, у самой развилки, чернела круглая дыра.

– Заберешься? – неуверенно сказал Гуська.

– А чего! Тут вон какие выступы! – И цепляясь за наросты на коре, Авка полез как по склону выпуклой скалы.

Было нетрудно, мешали только висевшие на шее башмаки и фонарик. Но и с этой помехой Авка добрался до дупла без единого роздыха. Глянул в дыру. Чернота. Посмотрел сверху на Гуську. На его тревожное глазастое лицо.

– Ну? Что там видно? – крикнул Гуська.

– Там видно н и ч е г о, – честно сказал Авка. – Только пахнет как в погребе. Сейчас засвечу фонарь.

Цепляясь локтем за край дупла, он вынул из кармана коробок, зубами вытянул из него спичку. Чиркнул головкой о кору. Желтый огонек осторожно просунул под стеклянную колбочку. Фитилек оделся плоским пламенем.

Внутри дупла, недалеко от кромки, Авка нащупал выступ. Надел на него тесемочную петлю фонарика. Огонь высветил вогнутые, обросшие чем-то стены "трубы" и уходящие вниз железные скобы.

– Гуська, я вижу ступеньки! Значит, здесь уже кто-то бывал! Ничего страшного!.. Ну, всё! Я пошел! – Он перебрался ногами через край, нащупал ногой верхнюю скобу. – А ты, Гусенок, давай домой! Скажешь там как договорились! Ну, ты помнишь! Да?

– Я помню!

– Тогда иди! Возьми еще мою палку и лупи мохнаток с двух сторон, если полезут!

– Ага… буду лупить…

– Ну, иди!

– Сперва ты! Я погляжу, как ты спустишься, и пойду!

– Только сразу же!

– Ладно!

– Честно?

– Бзяка буду!

Авка нащупал ногой еще одну скобу. Край дупла оказался на уровне глаз. А фонарь висел у щеки. Авка хотел перехватить скобу, промахнулся, зацепил фонарь пальцами. Он сорвался и полетел в черноту.

Мамочка! Что же теперь? Авка перепуганно глянул вниз. Желтая звездочка мерцала на страшной глубине. Но все же не погасла. Где она там? Вдруг уже на спине одного из китов? А вдруг керосин разольется, вспыхнет и обожжет беднягу? И тот дернется, махнет хвостом! Тогда что? Всеобщая катастрофа?

Стать виновником такой беды Авка не мог! Он стал суетливо перебирать руками и ногами, нащупывал все новые скобы. Все ниже, ниже. И опять Авка глянул в глубину. Огонька не было! Видимо, фонарик потух. Авка понял это и со страхом и с облегчением. Всеобщей катастрофы не будет. Но что будет с ним, с Августом Головкой?

Подняться обратно?

Отверстие дупла еле светилось на большущей высоте.

Авка замер, вцепившись в скобу. Подышал. Подумал. В конце концов, эти гнутые ступени куда-то же ведут. К какому-то дну. А там, на дне, он зажжет спички, отыщет фонарик… А двигаться вниз легче, чем вверх. Только железо скоб режет босые ступни. А башмаки болтаются на груди и мешают. Но обуваться в висячем положении ох как рискованно: загремишь за фонарем. Авка дернул узел связанных шнурков, и башмаки усвистали вниз. Этим он отрезал себе путь назад. Если не найдет обувь и вернется домой босиком, папа с мамой устроят ему "летние каникулы"…

Плен и вызволение

Авка стал спускаться дальше. Будто в закопченную фабричную трубу. И спускался долго. Сперва еще был виден вверху слабый свет. Но в конце концов последние отблески растаяли во мгле.

Пахло гнилым деревом и влажной землей. Так же, как в пещере, которую Авка и Гуська осенью вырыли на краю Огуречного оврага, в корнях упавшего ясеня. Но из той пещеры можно было выбраться в один миг, а отсюда – как? И куда?

Саднило ладони, руки-плечи гудели. Ступни резало уже нестерпимо. Чтобы отдохнуть от этой рези, Авка повисал иногда на руках.

Ему казалось, что спускается он целый час. Или целый день. Или год… Конечно, много раз Авка думал, что никогда он не доберется до дна. И что пора двинуться наверх, пока в руках и ногах есть еще хоть капелька силы.

Скорее всего, никаких Храбрилл, Мудрилл и Хорошилл нет на свете и про Всемирную Черепаху Мукка-Вукка все сочинила. А солнце, облака и много-много всего хорошего – есть! И очень хотелось в светлый мир, где мама, папа, друзья-приятели, ясные летние дни. Где ждет Авку верный Гуська….

Но другой Авка, дышал рядом с этим, который боялся, и опять проявлял двойственность человеческой натуры:

"А как же Звенка?" – спрашивал он.

"Ну и что – Звенка? Ну и пусть… ик…"

"Если полезешь обратно, это будет гугнига".

"Сам ты гугнига! Ик… Любой на моем месте испугался бы!.. И все равно никто не узнает".

"А ты сам? Разве ты никто?"

"Я… ой!"

Ой – потому что стонущая от рези ступня не нащупала очередную скобу.

В первый миг это было даже приятно: вместо безжалостного железа прохладная пустота. Но тут же растекся по Авке испуг – от затылка до пяток. Что дальше-то?

Может, просто не хватает одной скобы?

Авка потянулся ногой глубже, глубже и не нащупал ничего. Ик… Он перехватил гудящими пальцами скобу, что была у груди, свесил ноги, поболтал. Повисел. Перехватил руками еще одну скобу, еще… Эта была последняя. А под ногами по-прежнему только воздух. Ох, а как же теперь обратно-то? Авка попытался ногами нащупать стенку этого бесконечного дупла. Но пальцы и пятки не нашли ничего.

Что же теперь? На руках не подтянуться. Так и болтаться? Авка чувствовал, что проболтается он с минуту, не больше. А потом7 В какую ужасную неизвестность он полетит?

Авка задрыгал ногами и заорал. Хотя это было, конечно, бесполезно. Мало того, это было опасно! Потому что проржавевшая скоба, за которую он держался, стала прогибаться вниз.

"Ой, не надо! Пожалуйста. Не надо!.. Ой!!

Скоба обломилась.

Каждый, кто падал во сне, знает, какая это жуть. И Авка завопил изо всех сил. А потом замолчал Встречный упругий воздух заткнул его крик, будто резиновой пробкой. А вокруг свистела черная невесомость…

Но эта невесомость-то – на время полета. А потом наверняка – трах! И… Что "и"? Авка не знал и знать не хотел. Мысли его были короткие и встопорщенные, как шерсть перепуганного котенка. "Не надо!.. Ай!… Мама!… Что будет? Не надо…" Потом наконец спасительная мысль: "Ох, да это же сон! Сейчас бряк – и проснусь!"

Но Авка не брякнулся. Полет стал замедляться, как замедляется скольжение на санках, когда крутой спуск переходит в пологий склон, а потом в горизонталь… Авка повис в темноте.

И уже не было невесомости. Была опять сила тяжести, только с непонятным направлением. Словно к Авке привязали множество шнуров и тянули сразу во все стороны. Он покачался на этих шнурах и замер. В тишине и непроглядности. Потаращил глаза во мраке. Прислушался. Подумал с досадой: "А дальше-то что? Уж лучше бы хлопнуться… Ой, нет, не надо!"

Авка осторожно подергался. И тогда услышал голос.

Голос был не тихий и не громкий. Шелестящий. Он доносился как бы отовсюду. И было в нем неудовольствие:

– Ну, чего теперь дрыгаться-то? Если уж провалился, виси спокойно и растворяйся.

– Как… ик… растворяйся?

– Очень просто, – отозвался голос-шелест. – Расслабься, дыши ровно и начнешь помаленьку таять. Сам не заметишь, как растворишься.

– В чем? – прошептал Авка. Его по уши наливал страх, но под страхом копошилась мыслишка: надо тянуть время, тогда, может быть, придет какое-то спасение. И он повторил: – Ик… в чем растворяться-то?

– Во мне… – В голосе послышалась нотка самодовольства.

– А ты… ик-кто?

– Ты мог бы обращаться ко мне на вы. Я старше тебя лет на двести.

– Простите, пожалуйста. Но все-таки вы кто?

– Я Большая Черная Пустота. Короче говоря, БЧП.

– Зачем? – от удивления Авка даже стал чуточку меньше бояться.

– Что значит "зачем"? – слегка обиделась БЧП.

– Не сердитесь, пожалуйста. Но… ик… у всего на свете есть свое предназначение… – Авка и в такой жуткий момент не потерял способность к рассуждениям. – Вот мне и хочется знать: у вас какая задача существования?

– Гм… задача… Ну, она простая: глотать все, что мне попадется, и растворять в себе. Превращать в ничто.

– А зачем?

– Что ты все время повторяешь этот глупый вопрос! "Зачем, зачем"…

– Вовсе он не глупый, – с последней каплей храбрости заявил Авка.

– "Зачем"… Потому что такая у меня природа.

– Никогда не слышал, что под землей есть Большая Черная Пустота… – И подумал: "Чертова Мукка-Вукка! Не могла предупредить!… Или тоже не слышала?"

– Никто не слышал. Потому и попадаются.

– Понятно… А вы, значит, появились двести лет назад?

– Приблизительно… А тебе-то не все ли равно?

– Конечно не все равно! Уж если я должен в вас раствориться, то имею же я право знать, кто вы и зачем!

– Гм… ну, хорошо. Пожалуй, ты прав. Ладно, все равно ты никому не сможешь рассказать. Я попала под землю из души принца Кастаньетто.

– Это который потом стал императором Кастаньетто Счастливым?

– Да… Но счастливым он сделался после, а сперва был наоборот. В жизни ему с детства ничего не нравилось и никого он не любил. Про него говорили: абсолютно пустая душа.

– Ну и… ик… что?

– Не перебивай… Отец принца, император Тамбурино Всякомудрый, позвал из южного загорского племени знаменитого колдуна Рапамапатаункахапа по прозвищу Сумчатый Слон. Этот великий маг и целитель… кстати, потом он провалился в бездонное ущелье, и я его растворила, а перед этим мы долго беседовали на научные темы… Так вот, этот Сумчатый Слон достал из свой сумки на животе сушеные банановые листья, на которых были написаны всякие рецепты, долго читал, скреб в затылке, а затем схватил принца за ноги. И так тряхнул этого негодного парня, что черная пустота… то есть я… вылетела из его души наружу. Рапамапатаункахап поймал меня, запаял в стеклянный шар и бросил в старинный бездонный колодец…

– Как же вы из колодца-то выбрались? – с притворным интересом спросил Авка (тянуть, тянуть время!).

– Мне повезло. Шар зацепил каменный выступ в колодезной стенке и разбился. А я просочилась глубоко под землю. И поняла: раз я пустота, значит, мое дело все на свете превращать в пустоту.

– И много успели превратить? – вежливо поинтересовался Авка.

– Очень много. Тут и живые существа, и разные предметы, и целые деревни, и рыцарские замки… Потому-то я и стала такая обширная. Занимаю всю подземную часть мироздания.

"Так она и китов когда-нибудь сожрет", – подумал Авка. И еще подумал: "Но сначала меня… Ой, мама…"

И БЧП, кажется, услыхала эту мысль.

– Ну? Ты готов?

– К чему?

– До чего бестолковый! К растворению!

Авка ощутил обмирание как в прихожей баронессы фон Рутенгартен, только сильнее.

– Ой, нет еще! Подождите… ик…

– Чего ждать-то? Чем скорее, тем меньше хлопот…

– А больно не будет?

– Нисколечко, – успокоила БЧП. – Некоторые говорят, что это даже приятно. Будто таешь на солнышке.

"Не хочу я такой приятности!"

– Здесь ведь нету никакого солнышка!

– Я сказала "будто"… Не упрямься, мальчики должны слушаться старших.

– Не хочу, – хныкнул Авка.

– Это не имеет ни малейшего значения, хочешь ты или нет. Процесс необратим…

– Отпустите меня домой, пожалуйста!

– Какой хитрый! Ты не хочешь растворяться, а я не хочу отпускать. Да я и не смогла бы, если бы даже и захотела. Ты ведь уже внутри меня…

Авка задергал руками и ногами.

– Что ты опять дрыгаешься! Мне щекотно!

– Простите, пожалуйста… Но я… ик…

– Что ты все время икаешь! Это неприлично!

– А что делать, если у меня такая природа! У вас своя природа, растворительная, а у меня… ик… своя…

– Надеюсь, это не заразно?

– Очень… ик-заразно! Имейте в виду! Я растворюсь, а икота прилипнет к вам. Она – нерастворимая!

– Этого еще… ик… не хватало!

– Вот видите! Будете икать до конца своих дней!

– У меня не будет конца… ик-дней…

– Тогда еще ужаснее! Будете икать бесконечное время.

– С ума сой… ик… ти!.. А впрочем… ну и пусть! Это даже забавно. Это будет мне разнообразить длинные годы пустого ик-ожидания.

– Замучаетесь!

– Не твоя забота. Поторапливайся… Ты уже начал ик-растворяться?

"Кажется, начал. Потому что икота от меня отделилась. Жаль… Даже ее жаль, икоту. А уж себя-то…"

Он так и сказал с покорностью судьбе:

– Жаль…

БЧП отозвалась почти сочувственно:

– Жалей – не жалей, а никуда не денешься.

И в этот миг Авку осенило:

– Да мне ведь не только себя жаль! Еще и вас!

– Это с какой стати?

– Потому что напрасно вы решили, что у вас не будет конца дней!

– Почему напрасно? А что… ик… будет?

Авка приказал себе перестать бояться и значительно произнес:

– Насколько я понял, ваша генеральная задача: растворять всё на свете. Так?

– Ну… ик-так…

– А потом что?

– То есть… как это что?

– Ну, когда вы поглотите всё-всё на свете: и землю, и китов, и океан, и небо со светилами, что будете делать дальше?

– Дальше? Ик…

– Ну да! Что потом-то?

– Потом… ик… буду царить одна во всем мире. Всемирная Черная Пустота…

– Вместе с икотой, – ехидно добавил Авка.

– Ну и пусть. Ик… Все равно буду царить…

– Ну и… ик… не будете, – заявил Авка. Теперь его "ик" было насмешкой. – Ничего не выйдет!

– Почему?!

– От своих привычек-то вы никуда не денетесь! Все равно вам будет хотеться что-нибудь съесть и растворить. Чем дальше, тем сильнее. Это же как голод… Икать и терпеть. Потом еще. И еще… И наконец начнете поедать и растворять себя!

– Ик… как это?

– А вот так это, – со сдержанным злорадством подвел итог Авка. – И не останется на свете ничего, даже Всемирной Черной Пустоты…. Только икота останется! Весь мир будет сплошной Великий Ик!

– Ик-странно… Знаменитый Рапамапатаункахап ничего не говорил о возможности такого варианта, когда мы беседовали на философские ик-темы .

– Это он вам назло! Чтобы вы попали в собственную ловушку!

– Я не хочу, – хныкнула Большая Черная Пустота. Почти как Авка.

– Это не имеет никакого значения. Процесс необратим.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Понятия не имею… хотя нет, имею!

– Так говори же ик-скорее!

– А зачем?

– Как зачем? Чтобы я не погибла!

– Ха! А мне-то что до вас?

– Гм… ик-да… ты прав… Но ты же сам сказал, что тебе жаль меня!

– Разве сказал?

– Ик-конечно! Честное слово!

– Ну… тогда ладно. Слушайте. Прежде всего вам надо изменить свою природу. Перестаньте глотать все, что попадется.

– Я не сумею…

– Надо попробовать.

– А как?

– Вам необходимо разобраться в себе. Может, внутри у вас есть что-то не только такое… глотательное и растворительное. Может, когда вас этот… Рамакака… така…

– Сумчатый ик-Слон…

– Ну да! Может, когда он вас выбрасывал из принца, к вам прилипла частичка нормальной человеческой души? Ну, хоть одна молекула!

– А как я это ик-узнаю?

– Загляните внутрь себя.

– Ага, "загляните!" В такой-то темноте…

– Я про это и говорю! Нужен какой-то свет!

– Легко сказать! Где я его возьму? В черной пустоте!

"Решайся, – сказал себе Авка. – Другого выхода нет". И решился. С размаха двинул себя кулаком по глазу!

Каждый, кому попадало таким образом, знает, какие искры летят из глаз. Ого!.. И у Авки полетели. Целый сноп! И главное – они не погасли!

Авка надеялся, что так и будет. Даже не надеялся, а верил. Потому что иначе быть не могло! В таких вот странных обстоятельствах очень многое зависит от мысли. А мысль Авкина была об искусственном солнце!

Искры слетелись в один сияющий клубок. Солнце не солнце, но что-то похожее разгоралось во мгле. Шар горячего света, разрастаясь, умчался вдаль и оттуда начал пробивать и раскалывать глыбы тьмы. Они расползались и таяли, как черный лед.

– Ай… Осто… ик… рожнее, пожалуйста… – Это последнее, что сказала БЧП. И перестала быть Большой Черной Пустотой.

Шнуры притяжения лопнули, и Авка снова завопил от страха. Потому что опять полетел вниз! На сей раз – к зеленой земле.

– А-а-а! – И бултых в большущий стог свежего сена.. Такая вот счастливая у него, у Авки, судьба.

Пирожки и кочерыжки

Пахучие травинки залезли Авке в ноздри. Он зажмурился и зачихал. Потом выбрался из сена по плечи. Кругом зеленел обширный луг со стогами. На горизонте туманно синело что-то вроде города. Не было никакой подземной черноты, в безоблачной вышине лучисто сияло солнышко.

Авка подвигал руками-ногами. Кажется, ничего не болело… Ой, нет, болело – под глазом. Но это ерунда, не первый раз. Авка вылез из стога, собрал с себя сухие стебли. Посмотрел под ноги. Он стоял среди обычного клевера и желтых цветков под названием "утята". Может быть они растут прямо на спине одного из китов? Поди разберись! Авка понял, что без помощи местных жителей ему – ну, никак. Оглянулся. И – опять удача! Местный житель вышел из-за стога. И приветливо сказал Авке:

– Доброе утро.

Это был мальчик. Удивительный мальчик! Сразу видно, что очень воспитанный и ничуть не задиристый. Примерно Авкиного возраста или чуть постарше. Пухлые щеки мальчика были чистыми, синие глаза умными, а светлые волосы длинными до плеч. На мальчике был белый костюм с отглаженными брюками и короткой курточкой. Из-под ворота наружу пышно выбивался зеленый бант с белыми горошинами. В тыквогонской столице так одевались (и то не всегда, а для концертов) юные певцы и скрипачи. А здесь? Может быть, в этом краю все мальчишки такие?

Авка снял с мятых штанов еще одну травинку и вежливо наклонил голову.

– Доброе утро…

– Признаться, я никого не ожидал тут встретить, – улыбнулся мальчик (он просто излучал доброжелательство). – Думал погулять в этом безлюдном месте, пополнить запас поэтических впечатлений… тем более что такая славная погода и наконец-то появилось настоящее солнышко… Иду и – вдруг такая неожиданная встреча…

– Извините, если я помешал вам, – в тон собеседнику отозвался Авка. Надо было приспосабливаться к местным обычаям.

– Ничуть не помешали! Наоборот!.. Я просто удивился! Вы будто с неба упали!

Авка глянул вверх, мигнул от солнечного света.

– Пожалуй, так оно и есть…

– О-о! Вы хотите сказать, что попали сюда из Верхнего мира?

– Боюсь, что так, – признался Авка. – Я забрался в дупло, долго спускался куда-то, потом меня чуть не проглотила Большая Черная Пустота, еле спасся… И вот…

– Как это замечательно! Я до сих пор не был знаком ни с кем из верхних жителей. Мои бабушка и дедушка были оттуда, но я их, к моему горькому сожалению, не помню… Ох, но вы, кажется, ушиблись! Наверно, вы стукнулись глазом о колено. Такое случается при падении с высоты…

– А что, заметно?

– М-м… взгляните сами. – Вежливый мальчик достал из кармана зеркальце. Авка взглянул. Да-а, синяк под глазом был полновесный. Скажем, как после выяснения отношений с кем-то из одноклассников.

– Это не об колено, – вздохнул Авка. Он считал что не следует делать тайну из своих приключений. – Это я сам себя кулаком. Чтобы искры из глаза. А иначе как разогнать темноту…

– О-о! – снова обрадовался мальчик. – Так не от этих ли искр загорелось нынешнее солнышко? Ведь до сих пор мы жили при всяком случайном свете. Искусственные солнца у нас делаются в мастерских и подвешиваются над каждым кварталом и площадью, они похожи на фонари. О настоящем солнце мы знали понаслышке, очень ждали что оно наконец появится, и сегодня утром – такая радость! В городе будет праздник…

– А давно ли оно появилось?

– Около двух часов назад.

– Тогда это не я, – вздохнул Авка. – Я звезданул себя по глазу всего две минуты назад. И сразу свалился сюда.

– Нет, это вы! Просто вы очень долго падали, а показалось, что быстро. Это называется "эффект темпорального сжатия", нам объясняли в школе. Правда я не всё понял, потому что с физикой и математикой, увы, не в ладах. Другое дело – словесность и риторика…

"Оно заметно", – подумал Авка и вежливо заметил:

– Видимо, у вас в школе очень сложные программы.

– Для кого как. У меня, к сожалению, чисто гуманитарный склад ума…

– У меня тоже… И я не понимаю. Неужели искры из глаза могут зажечь настоящее солнце?!

– Конечно! Солнце может вспыхнуть от чего угодно, если его очень долго и очень сильно ждут!.. И кроме того…

– Что? – опасливо спросил Авка.

– Как я понимаю, эти искры были частью вдохновенного горения, не правда ли?

– Простите, как это?

– Но вы же ударили себя, чтобы одержать победу над черной всепоглащающей Пустотой! Не так ли?

– Ну… да.

– Значит, вы совершили подвиг!

– Какой там подвиг! – искренне воспротивился Авка. – Я с перепугу.

– Подвигу ведь все равно, отчего он совершился, – рассудительно заметил мальчик. – Главное результат. И результат – вот он. Сияет… Подождите… У меня сочинилось вот что!

Мечтал весь наш Глубинный мир,

Чтоб вместо маленьких светил

Взгорелось общее светило

И чтоб на всех его хватило -

И вот пришел сей светлый пир!

– Вы настоящий поэт!

Пухлые щеки юного стихотворца стали розовыми.

– Не совсем настоящий… Но я стараюсь. Одно мое стихотворение было напечатано в газете "Глубинные новости". По поводу открытия нового фонтана. Там, на мой взгляд, есть неплохие строчки… – Мальчик возвел к небу взгляд и почти пропел:

Хвалить мы будем неустанно

Всех тех, кто подарил фонтан нам.

Всему воскликну миру я:

«Прекрасна светлая струя!»

– Замечательно, – сказал Авка (почти искренне).

– Я рад, что вам понравилось… И… может быть, нам пора уже познакомиться?

– Конечно! Меня зовут Август Головка. А уменьшительное имя – просто Авка.

– Замечательно!.. А мое имя – Пунтий Закваска… Одноклассники и родители зовут иногда сокращенно: Пуня… – И он тихонько вздохнул. – Но это временно. Когда я начну печататься всерьез, то возьму себе поэтический псевдоним…

– Какой? – с интересом спросил Авка. Потому что Пунтий Закваска явно ждал этого интереса.

– Я думаю… Лучезар Крылатый. Как вы считаете, это не очень претенциозно?

– Пре… что?.. А! Нет, что вы! В самый раз… А уменьшительное имя можно сделать Лучик. Ну, будто маленький луч. Тоже… по-поэтически…

– Вы правы!

– Если хотите, я так и буду вас звать. Прямо сейчас… – Авка, по правде говоря, чувствовал, что не лишним будет подсластить отношения с местным жителем. Пригодится…

– Я… конечно, не возражаю. Наоборот, – расцвел Пуня-Лучик. – Это послужит мне даже как бы лишним толчком… к поэтическому развитию. Дело в том, что я не мыслю себе в жизни другого занятия, кроме стихотворного труда. Я изложил это даже в своем поэтическом кредо.

– В чем?

– Вы не знаете, что такое кредо? – изумился Лучик. И смутился. – Ох, извините…

– Кажется, знаю, – вспомнил Авка.. – Нам говорили на уроке истории. Это вроде как главная установка. Такое основное понятие…

– Да! И вот как оно у меня звучит:

На свете дела лучше нету,

Как быть прославленным поэтом

И воспевать весь мир вокруг.

И будет каждый тебе друг…

Потому что каждый поэт должен ко всем испытывать дружеские чувства… Вот я увидел вас и сразу…

– Я тоже, – сказал Авка совсем уже без всякой хитрости. Потому что Пуня-Лучик и правда был славный. Может, в Авкиной школе кто-то и хихикнул бы: "бзяка-задавака", но Авка видел, что у Лучик сыплет свои стихи не для хвастовства, Это он из безоглядной любви к поэзии, тут уж ничего не поделаешь. Зато добрый.

– Только, пожалуйста, никому не называйте мой полный псевдоним, – осторожно попросил будущий Лучезар Крылатый. – Он пока тайна. Вы ведь не выдадите?

– Конечно, нет! Выдавать чужие тайны – это самая подлая гугнига!

Лучик удовлетворенно кивнул. Видимо, что такое "гугнига", в этом мире знали.

– Скажите, Авка… а у вас есть какая-нибудь тайна? – спросил Лучик очень деликатно.

Авка не удивился. Кажется, у них с Лучиком намечалась дружба, а в этом случае всегда принято делиться тайнами.

– Конечно, есть, – вздохнул Авка. – Иначе зачем бы я сунулся в тот пустой осокорь очертя голову? Но это долгая история. Рассказать?

– Разумеется! – И Пуня-Лучик с размаха уселся в сено. К своему блестящему костюму он относился с поэтическим небрежением. Авка сел рядом. И рассказал все с самого начала – про Звенку, про Мукку-Вукку и свои планы.

Лучик был хотя и поэт, но не совсем бестолковый. Суть вопроса он уловил быстро. И деловито высказал свои суждения.

По его словам, БЧП была никакая не пустота, а, скорее всего, обрывок старого гравитационного поля (то есть силы тяготения). Она думала, что кого-то растворяет, а на самом деле только пропускала сквозь себя и сваливала сюда, в подземный мир. За долгое время здесь набралось столько всего – и вещей, и живых существ, что начала развиваться своя особая цивилизация…

Насчет китов здесь тоже слышали, но до них еще очень далеко. И помочь Авке сможет, пожалуй только Председатель ПУУКа (Подземного Универсально-Ученого Круга) – знаменитейший и всё знающий академик Уко Двуполовинус.

– До него, наверно не добраться, – загрустил Авка.

– Я постараюсь помочь. Мы немного знакомы. В прошлом году он выступал у нас в школе с лекцией про вывернутые пространства, а я читал ему стихотворное приветствие:

Мы рады, что Вы здесь, глава ПУУКа -

Великий наш Двуполовинус Уко,

И пусть же осеняет нас всегда

Прекраснейшая Ваша борода!

Потому что у него седая бородища – во, как два крыла! Он потом подозвал меня и говорит: "Юноша, у вас талант. Заходите как-нибудь в гости, поговорим о музах…" Ну, я не заходил, конечно, стеснялся. А теперь можно попробовать.

Да, в самом деле удача не оставляла Авку! Может, и правда до встречи со Звенкой не так уж далеко?

– Идем скорее!

Лучик с готовностью поднялся. По луговой траве они зашагали к синевшему вдали городу. Но почти сразу Авка спохватился:

– Ох… А как я с таким синяком-то? Что скажут люди в вашем городе?

– Скажут: герой! Когда узнают, что это ты зажег солнце! – Во время беседы они незаметно перешли на ты.

– А не попадет? – поежился Авка.

– За что?

– Мало ли… Раньше тоже зажигали. А их за это на костер или в темницу… – Авке вспомнились кое-какие факты из уроков истории.

– Не попадет. Наоборот, будут прославлять и благодарить… Хотя…

– Что? – испугался Авка.

– Если бы даже и то, чего ты боишься… Страдания облагораживают человеческую жизнь.

Авка сказал, что не хочется ему облагораживаться таким способом. Некогда это, и вообще…

– И все-таки я тебе завидую, – вздохнул Лучик.

– Нашел чему…

– Да я не про костер и темницу, а про те страдания, которые уже есть. Из-за Звенки. Мне бы такие! Любовные муки поэту во как нужны, а их у меня еще ни капельки не было… Да и вообще никаких…

– Совсем никаких страданий? – посочувствовал Авка.

– Только мелочь всякая. Например, объяснение с папой, когда он узнал про переэкзаменовку по математике… Правда одно серьезное страдание имеется, но я уже притерпелся. Потому что никуда не денешься…

– А… какое оно? – осторожно сказал Авка.

– Ты ведь и сам видишь…

– Ничего я не вижу! Где оно?

– Посмотри на меня как следует.

– Ну… смотрю. И что?

– Разве у меня поэтическая внешность?

– А разве нет? И прическа, и бант…

– При чем тут бант! Поэты должны быть стройные, с талией, а я… Девчонки меня зовут "Пу-Пу". То есть "Пуня-пупсик"…

Лучик и правда был кругловат. Не только лицом, но и телом. Пухлые формы слегка распирали тесный костюмчик. Но Авка деликатно утешил нового приятеля:

– Не переживай. По-моему ты вполне…

– "Вполне" от слово полный…

– Я не это хотел сказать!

– Что ни говори, а все равно… Да я сам виноват! И здешние законы природы. Ты погляди вокруг внимательно!

Авка и без того заметил, что природа здесь с причудами. Например, он пускал на ходу Пуниным зеркальцем зайчиков – по траве, про кустам – и эти солнечные блики превращались в желтых бабочек. Неподалеку прошли две ярко-зеленые коровы. Вокруг летали круглые, плохо различимые предметы – похожие на блюда с бутербродами и большие полупрозрачные тыквы. Авка почти не удивлялся. Мало ли что бывает в незнакомом мире. И, к тому же, такое ощущение, будто ты во сне.

Лучик щелкнул пальцами. Перед ним и перед Авкой повисла в воздухе большущая глиняная миска с поджаристыми пирожками. У Авки моментально побежали слюни.

– Бери уж, – вздохнул бедный Пу-Пу. – Все равно пропадать.

– Почему? – перепугался Авка. Он уже успел надкусить изумительный пирожок с малиновым вареньем.

– Да не тебе, а мне… Мучная пища мне полностью про-ти-во-по-казана. А я не могу удержаться. Пончики и плюшки люблю так же, как стихи. И стоит о них подумать, как миска или поднос – нате вам, перед носом.

– И каждый так может?!

– Не каждый, а у кого яркое поэтическое воображение. Но у меня-то оно как раз такое…

"Плохо твое дело", – подумал Авка (не забыв при этом сжевать второй пирожок; он ведь завтракал-то давным давно, в другом мире).

– Послушай, Лучик, ты это… борись с собой. Проявляй силу воли. Вот как раз тебе и будет страдание. Польза и для поэзии, и для тела…

– Не могу, – со слезинкой в голосе признался Лучик. – Думаешь, я не пробовал? Это сильнее меня…

– Тогда придумай мучной стряпне замену, – посоветовал Авка (и съел пятый пирожок; миска всё не улетала). – Такую, от которой не полнеют.

– Например… – сумрачно сказал Лучик (он тоже ел пирожок, безнадежно так).

– Например… у вас тут разводят капусту?

– Конечно. Пирожки с капустой я тоже люблю.

– Не смей думать о пирожках!.. У нас, когда мама начинает солить капусту, от каждого кочана остаются кочерыжки. Они очень сладкие и полезные, в них витамины. А потолстеть от них совершенно невозможно. Посмотри на меня!

Лучик с печальной завистью посмотрел на поджарого тонконогого Авку. Авка же подумал: "Интересно, а у м е н я есть поэтическое воображение?"

– Кыш! – приказал он миске с пирожками (которые не убывали). Зажмурился и представил медный тазик с кочерыжками. Открыл глаза… Ура! Тазик был тут как тут, а пирожков след простыл!

– Бери! – велел Авка Лучику. И захрустел кочерыжкой сам. – Ну как?

– Н-ну… – с большим сомнением отозвался Лучик. Жевал он без радости.

– Не "ну", а прекрасно! У тебя же богатое воображение!

– И что с того?

– Вот и вообрази, что это самая прекрасная еда!

– Что-то… никак…

– Какой же ты тогда поэт? Извини уж, но тогда ты… так навеки и останешься "Пу-Пу".

– Нет!! – Лучик вцепился зубами в кочерыжку, как тигр в пойманную дичь. Даже зарычал тихонько. И сгрыз хрустящее угощенье в три секунды.

– Вот так и живи дальше, – наставительно произнес Авка. И повторяй заклинание…

– Какое?

– Сейчас досочиняю… – Авка вдруг тоже ощутил в себе стихотворные способности. – Минутку… Вот!

Очень вредны пирожки и пышки,

Хоть у них весьма приятный вид.

Лучше от капусты кочерыжки!

Можно грызть их даже до отрыжки,

Это ожиреньем не грозит!

– О-о! – изумился будущий поэт Лучезар Крылатый. И сам не заметил, как сглодал еще кочерыжку. – Неужели это ты… сам… сейчас…

– Ну да…

– Значит, ты тоже поэт!

– Нет, что ты! Я раньше никогда не сочинял. А здесь… это от того, наверно, что рядом ты. От тебя исходит поэтическое излучение!

– Ну уж… – с удовольствием смутился Лучик.

– Конечно!.. Ты только смотри, не отказывайся от кочерыжек!

– Ладно… А ты все-таки поэт. Несомненно! Какая блестящая рифма: "Кочерыжки – отрыжки"! И какая аллитерация! Тревожный звук "р-р" так и перекатывается в строчках: "гр-ры… гр-ро…"

Авка не знал, что такое аллитерация и скромно молчал. Лучик же явно завидовал Авкиным стихам, хотя и скрывал это за восторгом.

– Знаешь что? Давай я подарю эти строчки тебе! – нашелся Авка.

– Ну что ты…

– Нет, правда! Я дарю!

– Но это же будет нечестно, если я их… себе…

– Они все равно почти твои! Если бы мы не встретились, я бы никогда их не сочинил! Все дело в твоем излучении…

– Ну, если ты настаиваешь…

– Изо всех сил настаиваю! – И чтобы совсем убедить Лучика, Авка хитро добавил: – Только я попрошу одну награду.

– Любую!.. А какую?

– Когда ты станешь знаменитым и будут напечатаны твои книжки, ты мне подаришь одну со своей подписью…

– Конечно!.. Мало того, я даже посвящу тебе поэму с этими самыми строчками! Про кочерыжки! Она будет называться "Страдания поэта при выборе между телесной и духовной пищей"… А еще, если ты позволишь, я напишу поэму про любовь. Про твою. Потому что своей у меня пока не было… Ох, нет! Чуть не забыл, это же тайна!

– Да ладно уж, – махнул рукой Авка. – Тайна эта не надолго. Все равно придется рассказывать и вашему… Двуполовинкусу, и китам. Иначе как сдвинуть материки?.. Ох, Лучик, а я ведь босиком! Неудобно как-то в таком виде к академику…

Дело в том, что ни башмаков своих, ни фонарика. Авка, разумеется, не нашел. Наверно, БЧП забросила их в другое место. А может, и правда растворила…

– Наоборот, это хорошо! Сразу видно, что ты после опасного путешествия!.. Значит, можно браться за поэму? У меня уже родились несколько строчек. Послушай!

Ноет, как разбитая коленка,

Чувство под названием разлука.

И стрелою, пущенной из лука,

Я лететь к тебе мечтаю, Звенка…

Эти стихи понравились Авке всерьез. Сильно! Даже в глазах защипало. Потому что скуластая зеленоглазая Звенка (некрасивая!) удивительно ярко вспомнилась опять. Знала бы она, в какие дали ради нее угодил Авка!

– Лучик! Идем скорее!

Чудеса чудес и всяческие чудеса

И они зашагали по луговой траве – мимо зеленых коров (интересно, а молоко у них тоже зеленое?), мимо стеклянных башенок, похожих на громадные бутылки, заткнутые павлиньими перьями.

Несколько раз вокруг Авки и Лучика начинали летать непонятные шары. Они были похожи на пятнистые тыквы, окруженные синеватой дымкой.

– Лучик, это что?

– Планеты, – обыкновенным голосом отозвался юный поэт.

– К… какие планеты?

– Ну, вроде нашей, только в ином масштабе. Они залетают к нам из других пространств. Наверно, им здесь уютнее, чем в безвоздушном космосе…

Авка, уже привыкший к мысли, что Земля – круглая, спросил с пониманием:

– Значит, на них и люди есть? И киты под материками? И…

– На некоторых есть… Уко Двуполовинус иногда эти планеты исследует. Он говорит, что многие – в точности как наша, только в уменьшенном виде.

– А вон тот шар? Тоже планета?

– Где?.. Ай!..

К ним тихо подлетал полупрозрачный серый шар локтей десять в поперечнике. Он колыхался, как студень.

Это была явно не планета. Шар с м о т р е л на мальчишек синими круглыми глазами (каждый величиною с таз. И непонятно улыбался красным толстогубым ртом. Потом широченный рот распахнулся во всю нижнюю половину шара. По губам прошелся розовый пузырящийся язык. Видно было, что рот сквозной. За ним голубело небо.

В первый миг Авка не очень испугался. Шар выглядел добродушно. Лучик, однако, взвизгнул, вырвал из травы тяжелый стебель чертополоха с земляным комлем. Сунул в руки Авке:

– Отбивайся! Гони его!

Авка перепуганно замахал:

– Кыш! Пошел!

Лучик замахал таким же стеблем:

– Пошел отсюда! Убирайся! Мы ничего плохого не сделали!

Но шар не убрался. В неторопливом полете он попытался обойти мальчишек с тыла.

– Авка, давай спиной к спине! Лупи сильнее! И смотри ему прямо в глаза, не отворачивайся! Тогда не сунется!

– Кыш! – снова завопил Авка И при этом глядел то в один, то в другой большущий зрачок (он в них отражался). Попал стеблем по нижней губе. – Иди отсюда! Чего надо?! Мы тебя не трогали!..

Шаровидная рожа сморщилась, будто собралась чихнуть. Не чихнула, а сказала с глухим чавканьем:

– Хулиганы. Еще увидимся… – И круглое существо медленно уплыло за травянистый пригорок.

Лишь сейчас Авка понял, что он перепуган до полусмерти. В горле застряла целая очередь затвердевших "иков". Колени прыгали так, что вот-вот ускачут от хозяина. Мускулы обмякли, как полоски вяленой тыквы.

– Л… Л-лу… Л-лучик, это кто?

– Т… такой… местный житель. Их называют "шароглоты". Видел, какая пасть? Если зазеваешься , хлоп губами – и нету тебя…

– С… совсем?

– Ну, не совсем "совсем". Однако можешь оказаться в гадостном месте. На каком-нибудь дальнем болоте, например. Сидишь мокрый, жеваный и не знаешь, куда идти. Или на необитаемом острове среди крокодилов и удавов… Или еще хуже – в кабинете у директора школы. "А скажите-ка, голубчик, где вы гуляли во время урока алгебры?"

– Жуть какая… – передернулся Авка.

– Да… По правде говоря, я первый раз видел шароглота так близко. Они появляются нечасто. И вообще-то они нападают на тех, кто сделал что-нибудь нехорошее. Так говорят… Ими маленьких детей пугают:

Не реви, а то придет

Круглый дядя шароглот.

Кто ревет по целым дням,

Шароглот его ням-ням…

"Интересно, где бы я оказался, если бы он меня "ням-ням"?.. – Авку передернуло опять. Он украдкой скосил вниз глаза: сухие ли штаны?.. Уф, кажется, до э т о г о не дошло. А то бы скандал на весь подземный мир…

А "Пу-Пу" – он ничего, храбрый парень, хотя и с нежной поэтической душой.

– Ты, Лучик, молодец, не растерялся!

– Ты тоже…

– А чего он к нам привязался-то? Мы же ни в чем не виноватые!

– Ох, разве бывают совсем не виноватые люди? – философски отозвался поэт Лучик.

– Может, он решил, что я драчун? Из-за синяка… Или учуял, что я нездешний?

– Кто их, шароглотов, знает, – вздохнул Лучик. – Да ты не бойся. Если он улетел, то скоро не сунется…

И они пошли снова – к синевшему вдалеке городу.

Впрочем, город недолго синел и оставался далеким. Он приближался так быстро, будто ехал навстречу. И делался разноцветным. Словно большая картинка-разворот из книжки "Тыквогонские народные сказки"… Хотя нет! На тыквогонскую столицу город был не похож. В нем подымалось над крышами множество острых стеклянных башен – будто закрученные по спирали великанские сосульки. Когда подошли совсем близко, Авка увидел, что башни сверху до низу обвиты лесенками, галереями и желобами. По крутым желобам с визгом и хохотом съезжали на тротуарные плиты ребятишки. И смешивались с толпой.

Толпа была радостная – с красными и желтыми шарами над головами, с пестрыми флагами и веерами. Там и тут лопались хлопушки, выбрасывали синий и оранжевый дым. У него был запах тополиных почек.

– Празднуют появление солнца, – торопливо объяснил Лучик. – Авка, ты пока не говори никому, кто ты такой и откуда. А то потащат на площадь, начнут приветствовать. А нам сперва надо к академику.

И они заспешили сквозь толпу. По улицам и лестницам, по площадям с каруселями. Над головами, среди ярких воздушных шаров иногда проплывали шароглоты, но их, кажется, никто не боялся.

– Далеко еще? – выговорил запыхавшийся Авка.

– Да, порядочно. Он живет за Южным парком, на улице Мыльных Пузырей… Но можно сократить путь, если через площадь Кипящего Чайника.

– Ну и давай! Через Чайник!

– Тогда не отцепляйся от меня! – И Лучик ухватил Авку за руку..

Они побежали по широченной лестнице, на которой танцевали и пели девочки в платьях, похожих на цветастые абажуры.

– Извините… Извините… – направо и налево говорил Лучик.

Лестница привела на крутой дрожащий мостик. А мостик – на круглую площадку. Улицы, люди и даже воздушные шары оказались далеко внизу. Авка понял – он с Лучиком на верхней площадке башни.

– Вот он, Чайник! – часто дыша, сказал Лучик. И вытянул вниз руку.

На площади посреди яркого многолюдья возвышался сверкающий желтый купол. Круглая медная гора!.. Ох, да это и правда был чайник! Только ростом с пятиэтажный дом! Крышка – размером с купол цирка! Изогнутый носик чайника (вернее, носище!) на конце слегка расширялся и раздваивался. Этот черный, похожий на рот чудовища раструб смотрел прямо на Авку и Лучика. Из него шел прозрачный пар.

– Зажмурься, пожалуйста, – попросил Лучик. – Не надо смотреть по сторонам, а то промахнемся.

– Куда промахнемся? Подожди. А…

– Поехали! – Лучик дернул Авку за руку.

– А-а-а! – Их закружило и понесло вниз. Авка понял, что они мчатся по скользкому винтовому желобу. И, конечно, зажмурился. С перепугу. Но желоб скоро кончился, и Авка – опять же с перепугу – распахнул глаза. И перестал вопить, потому что воздух в груди кончился. Зато вокруг был сплошной воздух. Вылетев из желоба на половине башенной высоты, Авка и Лучик мчались теперь в свистящей пустоте. Над площадью! И раздвоенный раструб ("носик"!) стремительно приближался к ним.

Это что же такое! То БЧП, то шароглот, то медное чудище! И каждый норовит сожрать! Мысль эта мелькнула у Авки со скоростью полета. А полет длился секунду. Авка вдохнул пахнувший чайной заваркой пар и темноту. И они с Лучиком понеслись (опять как по желобу) внутри изогнутого туннеля. Авка был уверен – в кипяток!

Слава Богу – не в кипяток. Но в кипение и бурление радостной толпы. Авка и Лучик оказались в ней, едва "носик" выбросил их внутрь гигантского чайника.

Множество рук подхватило мальчишек, понесло, завертело и под крики ура доставило на широкое, покрытое синим бархатом возвышение. Здесь стояли четверо толстых мужчин в белых париках и золотых мундирах с алыми лентами через плечо. Они аплодировали.

Толпа тоже аплодировала. Тысячи людей стояли на кольцевых ярусах, и Авка понял наконец, что он в громадном цирке. Сквозь прозрачный купол хрустально сияло солнце. "А сверху казалось, что медный", – мелькнуло у Авки.

– Да здравствует наш избавитель от мрака!.. Слава юному зажигателю солнца!.. – слышно было среди общего гула!

– Вляпались, – шепнул Авке на ухо Лучик. (Он так и не выпустил Авкину руку. Настоящий друг!) – Откуда они узнали?

– Может шароглот разнюхал и разболтал? – Авке вспомнились черные ноздри над круглой шароглотовой губой.

– Может быть…

– Что делать? Мне же надо к Дву… к Половинкусу…

– Попробую перехватить инициативу… – Да, Лучик был находчивый малый! Он поправил бант и вскинул руки.

– Господа! Почтенные и уважаемые жители Глубинного мира! Мы просим тишины!.. – Видно, Лучику было не впервой выступать перед массой слушателей. Голос его звеняще врезался в беспорядочный гвалт. – Да! Мы просим тишины! Ну, успокойтесь же, пожалуйста, ёлки-палки, черт побери!!

Последний вопль возымел действие. Шум стал угасать, и скоро внутри цирка-чайника прекратилось всякое бурление. Лучик помахал воздетыми руками.

– Господа! Я автор многих стихов Лучезар Крылатый! Мне посчастливилось первым встретить того, кто принес нам долгожданный солнечный свет! И это дает мне право от имени всех нас обратиться к нашему другу и герою с поэтическим приветствием!

Левую руку Лучик заложил за спину, а правую устремил к слушателям. И закричал звонче прежнего:

О, здравствуй, Август наш Головка!

Самоотверженно и ловко,

И даже не жалея глаза,

Ты солнце подарил нам разом!

И дальше – то, что Авка уже слышал при знакомстве:

Мечтал наш весь Глубинный мир,

Чтоб вместо маленьких светил

Взгорелось новое светило

И чтоб на всех его хватило!

И вот пришел сей светлый пир!

Секунды три многотысячное собрание молчало. Видимо, от восхищения. Потом гигантский чайник забурлил с новой силой. Рукоплескания и восторженные вопли достигли такого кипения, что запросто могла сорваться и улететь прозрачная крышка.

Лучик не растерялся. Он раскланивался, поворачиваясь вокруг оси и прижимая левую руку к банту. А правой толкнул Авку в поясницу:

– Кланяйся тоже…

Авке что делать? Он деревянно растопырил локти и равномерно, как игрушечная лошадка, нагибал голову. И при этом понимал, что все это ужасно: никакой он вовсе не героический, а нелепый, встрепанный, с перемазанными болотный грязью ногами, в жеваных штанах с перекрученной лямкой, в растерзанной рубахе и с клочьями сена в волосах…

"Как я до сих пор не помер от всего, что случилось?"

Один из четырех мужчин – самый полный, в самом пышном парике и с самой широкой лентой через плечо шагнул к Авке и Лучику. Его лицо с пухлыми щеками и тремя подбородками излучало восторг, счастье и благодарность. Было видно, что он по-настоящему, без всяких подвохов, добрый дядька. Голос его радостно булькал:

– Блистательные наши юные друзья!.. Благороднейший маэстро Лучемор…

– Лучезар, ваше превосходительство… – деликатно сказал Лучик.

– Да-да! Талантливейший Лучезар Окрылённый! Вы своими стихами выразили наши общие чувства и настроения. Ваша поэтическая речь войдет в летописи! Будучи восхищен ею, я, мэр Глубинной столицы Полупомпилий Квадратус, считаю необходимым вручить вам от имени всего нашего населения Большую серебряную медаль "Поэтический глас народа"!

– О, ваше превосходительство… – выдохнул обомлевший от счастья стихотворец Лучезар. И на его белой курточке засверкало что-то похожее на монету с атласным голубым бантом.

– А вы, несравненный Август Головка… – счастливый мэр обратил сияющее лицо к Авке. – Вы, наш несравненный друг, свершили такое, что достойны самой высочайшей награды Глубинного мира! И я считаю за честь вручить вам ее. Это Орден Всех Созвездий! Он таинственными путями попал в наши края из Верхних стран и долгие годы хранился в столичной сокровищнице. А ныне нашел своего достойного кавалера!..

У Авки гудело в ушах. Стыд какой! Ведь ничего же он не сделал героического, только разок треснул себя по глазу! Надо немедленно объяснить это, иначе – полновесная гугнига!

Но объяснить ему не дали. Три напудренных золоченых чиновника столпились перед Авкой и – под восторженный вой зрителей – прицепили к нему орден. Это была большущая звезда со множеством переливчатых камешков и золотой штуковиной посередке. Она увесисто оттянула вниз рубаху (от которой пахло болотом и сеном).

– Но ваше превосходительство…

– Не надо! Не надо благодарить! Ваш подвиг выше всяких наград!..

"Провалиться бы куда-нибудь…" – хныкнуло внутри у Авки. И даже Звенкин образ исчез из памяти.

– Господин мэр… – Это негромко, но внятно вмешался Лучик. – Прошу прощения, но в протоколе встречи возникла неточность. Вначале я должен был сопроводить Августа Головку к его высокоучености господину Уко Двуполовинусу. Ведь это он отвечает за способы сообщения между разными пространствами. Будет весьма неловко, если мы заставим его ждать.

– Да! Да! Ни в коем случае! Сию минуту!.. Только попрощайтесь с массами! – Его превосходительство Полупомпилий Квадратус помахал массам руками. Лучик тоже. Пришлось так же поступить и Авке (при этом орден царапал булавкой кожу под рубашкой). После чего мэр что-то шепнул ближнему чиновнику. Тот кивнул. Топнул блестящей туфлей. Бархатная площадка шевельнулась и плавно пошла вниз.

"Вот и проваливаемся", – с облегчением подумал Авка. Арена оказалась на уровне глаз и уплыла вверх. Мэр со свитой и Авка с Лучиком оказались в круглой комнате. Светили пузатые фонари. Освещали широкий выход с лестницей.

– Юные друзья, представители мэрии проводят вас!

– Нет-нет! Не беспокойтесь! – Лучик ухватил Авку за рукав. – Я знаю дорогу! Здесь недалеко!

– Но не забывайте, что в семь часов вечера во дворце Городского собрания торжественный банкет!

– Да-да! Благодарим! – И Лучик потянул Авку к лестнице. Мэр и чиновники махали им вслед пухлыми ладонями в кружевных манжетах.

Лестница вывела в сад с густой желтой акацией. Авка бухнулся на ближнюю скамейку.

– Лучик, подожди. Я… как разбитая бутылка, у которой перемешали все осколки…

– Какой замечательный поэтический образ!

– Да ну тебя с образами… Надо отдышаться.

– Надо, – послушно сказал Лучик. И с минуту смирно сидел рядом. А потом:

– Можно я посмотрю орден? – И придвинул лицо к сверкающей звезде. Авка тоже скосил на нее глаза. В центре звезды блестел золотой знак Цветущей императорской тыквы. А лучи были усыпаны разноцветными кристалликами. Неужели драгоценные?

– Какая прелесть, – шепотом восхитился Лучик.

– Надо как-то вернуть. Мне его по ошибке дали.

– С чего ты взял, что по ошибке! Ты зажег солнце!

– Я нечаянно…

– Это неважно! Не выдумывай! А то получится, что и мне… по ошибке…

– Что?

– Медаль. Ведь мне ее дали за то, что я т е б я приветствовал! – И Лучик прижал серебряный кругляк к курточке. Не хотелось ему отдавать.

– Тебе дали за талант!

– Не просто за талант, а за стихи про т е б я!

Авка нерешительно посопел. Обижать Лучика было никак нельзя. Вон сколько раз уже он выручал Авку! С дружеским бесстрашием! Ну и, кроме того, Лучик… он, наверно, немножко прав. Потому что солнышко-то вон оно, светит в точности как в тыквогонском небе…

– Ладно… Только я его все-таки сниму. – Авка отцепил и затолкал колючий орден в карман. – Его надо на парадном камзоле носить, а я как чучело на тыквенных грядках…

– Если хочешь, зайдем ко мне, у меня найдется костюм и башмаки. Конечно, брюки и курточка тебе широковаты, но мама ушьет…

– Бедная мама! Вот обрадуется, когда увидит такого оборванца!

– Мама будет счастлива!.. Только мы живем за Северным мостом, на другом краю города.

– Это снова через всякие горки-чайники? Я помру на полпути…

– Тогда пошли так! Все равно ты герой!

– Подожди…

Рядом булькал струями маленький фонтан. Авка поболтал в мраморном бассейне ногами, смыл остатки болотной грязи. Прохлада вернула силы. Не все, правда,. а частичку. Авка вытянул из волос несколько соломин.

– Лучик, у тебя есть гребешок?

– Разумеется!

Авка расчесал кудлатую голову. Поддернул штаны, раскрутил лямку, заправил рубашку. Лучик наблюдал с одобрением. Потом спросил:

– А помнишь, что сказал его превосходительство?

– Что? Он много там говорил…

– Про фамилию…

– А! Полупомпилий Квадратус!.. По-моему, лучше бы ему называться "Круглус".

– Нет, про мою фамилию! Про поэтическую. Он ошибся и сказал не "Крылатый", а "Окрыленный". По-моему это звучит лучше. Как ты думаешь?

– Думаю – да… Идём!

Его высокоученость

Представьте себе великанские, размером с цирковую арену тарелки. Представьте, что они сложены вверх дном в стопки разной (но очень большой!) высоты. И что десятка полтора этих кособоких ребристых башен кое как сдвинуты друг с другом. Представили? Тогда знайте, что именно так выглядел дом самого ученого человека в Глубинном мире – академика Уко Двуполовинуса.

В одной из "тарельчатых" башен была прорезана дверь. Вернее прямоугольный проход. Лучик за руку втащил оробевшего Авку в темный коридор, где пахло почему-то листьями орешника. Сперва шли почти на ощупь. Но шагов через десять замерли и зажмурились от разгоревшегося света.

– Кто такие? – спросил неприятный голос. В нем была странная смесь кошачьего мяуканья и жестяного скрежета.

Коридор перегораживала кирпичная стена. В ней блестела тяжелая, с начищенными медными узорами дверь. У двери в кресле сидел… сидела?.. сидело?.. существо. Ни на кого не похожее. С туловищем из клепаного железного ящика, с торчащими, как у гигантского кузнечика, суставами длинных, по-всякому согнутых лап. С головой, напоминающей шароглота, но маленького – размером с тыкву-неваляшку.

– Кто такие? – повторило существо. Без всякого дружелюбия.

– Мы… это… – промямлил Авка. – Мы хотели…

– Выражайтесь короче и конкретнее.

Тогда Лучик поправил медаль и задрал пухлый подбородок.

– Вы видите перед собой Августа Головку, которой зажег солнце. А я – его полномочный представитель в Глубинном мире, Лучезар Окрыленнный, лауреат Большой серебряной медали "Поэтический глас народа"!

– Поэт значит… – сказало существо. Круглые, как пуговицы, глаза его сощурились, а толстые красные губы сложились в ироническую улыбку.

– Поэт! – с вызовом отозвался Лучик.

– Ну и что? – сказало существо.

– Что "ну и что"? – возмутился Лучик.

– Сюда-то вы зачем явились?

– У нас крайне важное дело к его высокоучености.

– Какое?

– А вы, собственно говоря, кто такой? – опять рассердился Лучик. – Почему вы нас допрашиваете?

– Я привратник академика! Господин Двуполовинус изготовил меня специально, чтобы я не пускал всяких… кто с дурацкими изобретениями и глупыми просьбами.

У Авки противно застонало внутри. Ясно, что е г о просьба покажется академику сверхглупой.

Но Лучик задрал подбородок выше прежнего.

– У нас вовсе не то! Наше дело такое важное, что мы можем говорить о нем только лично с его высокоученостью. А если вы нас не пропустите, последствия могут быть не-об-ра-ти-мые.

Привратник мигнул. Прошелся выпуклыми синими глазами по обоим.

– Ладно. Поэт пусть проходит. А босому нельзя. Неприлично.

– Но ведь именно Ав… господин Головка должен изложить дело!

– Я сказал – нельзя.

– А вот мы посмотрим! – Лучик ухватил Авку за руку и шагнул к двери. Но механическое создание выбросило поперек пути несколько многочленистых ног. А одну угрожающе согнуло:

– Щас вделаю по лбу!

Лучик отскочил.

– Вы не имеете права! Мы пожалуемся господину Полупомпилию Квадратусу!

– Хоть генеральному судье, – с удовольствием сказал привратник.

– Сразу видно, что в голове у вас ржавые стружки, – мстительно заявил Лучик.

– Разумеется! – ничуть не обиделся привратник. – Железная окись лучше всего годится для магнитной памяти. У этой технологии великое будущее…

– Зато у вас… – опять начал Лучик, но Авка дернул его сзади за куртку.

С точки зрения Авки Лучик вел себя глупо. Совершенно по-дурацки! Ну, обругают они эту упрямую железяку, а дальше что? Возвращаться с носом?

– Господин привратник, извините нас, мы погорячились. Потому что очень устали… Вы конечно правы, босиком неудобно. А можно мне взять у… господина Окрыленного его башмаки и пойти в них? А господин Окрыленный подождет меня здесь… – и Авка опять дернул Лучика: не спорь!

Привратник прикрыл жестяным веком один глаз. В голове у него тихонько поскрежетало.

– Пожалуй, это наиболее адекватный вариант. Обувайся и ступай. А поэт пусть посидит со мной. Он придумает про меня стихи.

– Еще чего!

– Он придумает! Поэты они все такие: сперва упрямятся, а потом сочиняют! – И Авка ткнул приятеля в поясницу. Лучик надулся, но больше не спорил.

Белые атласные туфли оказались тесноваты, но ничего, терпеть можно. Привратник вытянул ногу-щупальце к двери, нажал медный завиток. Дверь с переливчатым звоном повернулась. Привратник предупредил:

– Там, где коридор делится на два, свернешь налево. Это самый короткий путь… – И кажется хихикнул.

Авка кивнул насупленному Лучику – жди, мол, не скучай – и шагнул через порог. В нем звенело нетерпение. Такое, что робости почти не осталось. В самом деле, хватит уже приключений! Пора наконец решить дело с китами! Звенка… она ведь, наверно, помнит и ждет…

Авка заспешил по мраморному коридору. Светили круглые лампы. Скоро коридор и правда разошелся в две стороны. Авка повернул налево – как было сказано. Сделал еще несколько шагов… и полетел вниз.

Который уже раз за сегодняшний день!

Впрочем опять ничего страшного не случилось. Авку поймало в свои объятия глубокое пушистое кресло.

Стояло кресло посреди обширной комнаты. Здесь было столько всего непонятного, что даже бесполезно разглядывать, все равно не разберешься. Стеклянные шары, изогнутые трубы, полированные ящики, незнакомые деревья в кадках. И груды большущих, как кожаные чемоданы, книг.

Из-за одной такой груды суетливо выбрался старичок. Сухой, кривоплечий, ростом едва ли больше Авки. В зеленом вязаном колпачке, в длинном кожаном переднике.

– А, посетитель! – весело закричал он тонким голосом, который называется фальцет. – Прямо с потолка! Это, конечно, проделки Пустобрехуса! Мой привратник любит такие шуточки. Чтобы в люк – и бултых! Ума не много, но чувства юмора не отнимешь! Не обижайтесь на него, он раньше служил почтовым ящиком в редакции журнала "Смех и грех"!..

– В… ваша высокоученость… простите… здравствуйте… я… – Авка начал выбираться из кресла. Он понял, что перед ним знаменитый академик Уко.

Раньше Авка думал, что этот великий ученый – личность ростом под потолок, с могучей седой бородою и в профессорской шапке, как у тыквогонского Кантонелия Дадана. А оказалось – вон что… Но борода была! В самом деле могучая. Два широких белых крыла, которые на концах скручивались в сосульки. И она не оставляла сомнения – Авка попал к тому, к кому хотел.

– Простите, ваша высокоученость, я…

– Сиди, сиди! Я про тебя все знаю! Это ты запалил в зените негаснущий источник света! Молодец! Мне самому давно следовало заняться этим, да руки не доходили! Но мне тут забот еще хватит! Надо ведь, чтобы солнце временами пряталось за горизонт, население не выдержит вечного дня! Тем более что все привыкли к слабеньким искусственным светилам… Ну, ничего, с этой проблемой я разберусь!.. А у тебя, почтеннейший Август, какие теперь проблемы? Не знаешь, как выбраться к себе наверх?

– Господин Двуполовинкус, я…

– Двуполовинус… Впрочем, это неважно! Как меня только не называли в разные времена, в разных пространствах! Ты, друг мой, представить не можешь, сколько во вселенной этих пространств! И в скольких мне пришлось жить!..

Академик говорил очень оживленно (даже мелкие брызги летели с губ). Нос его при этом дергался и качался. Это был удивительный нос. Похожий на коротенький хобот со складками на переносице. На складках косо сидели круглые очки. Почти такие, как надевал Авкин папа, когда садился за сверхурочную работу со своими ведомостями. Только у папы оба стекла были целые, у академика же одно с трещиной, а вместо другого вообще пустота. Сквозь такие странные очки блестели два маленьких желтых глаза.

"Ох… – мелькнула у Авки догадка. – неужели…" И он не удержался:

– Ваша высокоученость? А не вас ли звали раньше Рапа… мапа… Ну, то есть Сумчатый Слон?

– Конечно, конечно! Вот из-за этого! – Уко Двуполовинус похлопал по животу. Там к переднику был пришит обширный, тяжело отвисающий карман. – В этой сумке, с которой я не расстаюсь, у меня замечательный аппарат. Он обладает колоссальной магнитной памятью и способностью к быстрым размышлениям…

Авку дернуло за язык:

– Со ржавыми стружками, да? Ой…

К счастью, академик не обиделся.

– Не совсем так, не совсем… но в основе своей… впрочем, это долго объяснять. Эту штуку я всегда ношу с собой и в случае необходимости подключаю к голове… А откуда ты знаешь мое прозвище?

– Большая Черная Пустота про вас говорила… Как вы с ней беседовали, когда провалились сверху…

– Не провалился! Не провалился, молодой человек, а отправился в подземные области с научными целями!

– Простите…

– А что, неужели эта неприятная особа все еще болтается между Верхним и Глубинным мирами? Давно следовало заняться ею, да нет времени.

– Она уже не болтается! Она куда-то подевалась, когда я… когда зажегся свет.

– А! Прекрасно! Одной заботой меньше… Ну, а у тебя-то, любезный Август Головка, какие заботы? Что привело тебя в обитель старого, ссохшегося над загадками природы отшельника? А? Если хочешь домой, то…

– Нет… То есть я очень хочу, но сперва…

– Сиди, сиди… Вдохни поглубже… Теперь не спеша выдохни… Вот так. И начинай спокойно рассказывать.

И Авка, так и не выбравшись из кресла, начал рассказывать. Конечно, не очень спокойно, однако без икоты. (Кстати, оказавшись в Глубинном мире, он ни разу не икнул. Даже в самых невероятных обстоятельствах.)

Академик Уко Двуполовинус сидел напротив – верхом на лавке. Поглаживал на животе отвисший карман. Левый глаз прикрыл, а правым – сквозь пустое очко – понимающе глядел на Авку. Иногда кивал. От такого молчаливого понимания Авка осмелел. И просьбу о сближении материков изложил совсем уже ровным голосом, как отличник на экзамене.

Уко Двуполовинус покивал опять (нос его покачался, очки чуть не упали).

– Как всё повторяется, – со вздохом произнес он. – Разные пространства, разные времена, а сюжет все один и тот же… Когда мне было столько лет, сколько тебе и меня звали Вовка Лисичкин, и нос у меня был не такой, а вроде твоего, одна девочка тоже… Она звала меня "мой Лисёнок". Хотя потом… Но не будем о грустном! Надеюсь, у тебя все сложится иначе! Например, как у юного принца Реокассо Белокурого, которому я на планете Зеленая Шулеглоба помог отыскать принцессу по имени Светка Никанорова. Впрочем, она не была принцессой. Но это неважно…

– Значит, вы мне поможете?! – подскочил над креслом Авка. – Ой, простите, что перебил…

– Ничего, ничего. Если меня не перебить, я могу предаваться воспоминаниям до бесконечности. Вспоминания, друг мой, сладкий удел старости, и… А что ты сказал?

– Значит, вы мне поможете?

– Вернуться домой?

– Да нет же! Сблизить материки! С помощью китов!

– О-о-о! – академик Уко Двуполовинус будто проснулся. Глянул на Авку двумя глазами. – Дитя мое, ты ставишь глобальную задачу!

Авка утонул в кресле по макушку. И горько прошептал оттуда:

– Значит, нельзя?

– Что значит "нельзя"? И что значит "можно"? – Академик слез со скамьи и зашагал среди шаров и приборов. – Все относительно, друг мой! И чтобы не нарушить гармонию природных сил, следует выяснить: соответствует ли важность причины масштабам предстоящих действий?

Причина явно не соответствовала. Авка провалился еще глубже, и у него намокли глаза. Уко Двуполовинус мельком глянул на него и заходил быстрее. Почти забегал.

– Подожди, подожди! Я ведь не сказал "нет"! Я пока просто рассуждаю. Материки двигать – не в чопки играть… С одной стороны, постановка вопроса абсурдна. А с другой… мало ли случаев, когда именно абсурдный подход приводил к позитивным сдвигам космического масштаба? Взять, например, случай с планетой Кактуселла и… Впрочем, это неважно… А в нашем случае… Я мог бы написать научную книгу "Любовь как движущая сила глобальных геопреобразований". Мой вечный оппонент магистр Яконако Будитто из Обратного мира опять придет в ярость, но в конце концов так ему и надо…

И ученый муж забегал с такой скоростью, что Авка не успевал вертеть головой, – вокруг кресла, среди приборов, между книжных груд! А один раз академик даже пробежался по вертикальной плоскости! По ковру, который висел на единственной не закрытой полками и аппаратами стене. Он видимо, сам смутился этого поступка. Перескочил через бочку с оранжевым кактусом и остановился перед Авкой. Расправил крылья бороды.

– Так о чем же мы говорили?

– О китах, ваша высокоученость.

– Да! Именно!.. И вот в чем вопрос! Как эти самые киты отнесутся к нашей проблеме? Воспримут ли они её в нужном ракурсе?

– А если их очень-очень попросить?

– Хм… попросить… Ты думаешь, с ними легко беседовать? Наверно, тебе кажется, что они – обыкновенные морские киты, только очень крупного размера…

– А разве нет? – осторожно сказал Авка из кресла.

– Ох, мальчик… Все зависит от точки зрения. Правильнее всего этих "китов" следует рассматривать как три философские категории. Как три идеи мира… Так называемый Мудрилло – это разум, способность к анализу и умение выбрать оптимальный вариант развития. Храбрилло – устремленность и движущая сила. А Хорошилло – эстетика, стремление к наиболее полной гармонии мира… Ты меня понимаешь?

– Конечно! – соврал Авка. И спросил: – А поговорить-то с ними все-таки можно?

– Попробуем, попробуем… И если тебе хочется видеть в них именно китов, то… Может быть, это даже облегчает задачу…

– А долго до них добираться? – опасливо спросил Авка и подумал: "Неужели опять куда-то вверх тормашками?"

– Добираться никуда не надо. Это делается иначе… вот так! – Уко Двуполовинус ухватил два крыла бороды, свел вместе их острые концы. Между ними проскочила трескучая искра (Авка подпрыгнул в кресле). Со стены шумно упал ковер. Под ним открылась штукатурка с трещинами. Но тут же трещины растаяли, стена стала прозрачной и зеленой. За стеклом колыхнулась толща воды. В ней различимы были пузырьки и водоросли.

Авка широченно раскрыл глаза.

Из водорослей показалась рыжая кошачья морда.

– Мр-р… – донеслось из-за стекла.

– Подожди, голубушка, – слегка досадливо отозвался академик. – Пообщаемся позже. А пока посиди у себя в раковине. Иначе можешь уменьшиться до размеров молекулы, у меня эксперимент с перестройкой масштабов.

Кошка скорчила обиженную мину. Вильнула туловищем, и… оказалось, что тело у нее кошачье лишь спереди, а сзади – большой рыбий хвост.

– Ой! – не сдержал удивления Авка. Уко Двуполовинус оглянулся:

– Это Агнесса. Раньше она была обыкновенной кошкой, но ужасно любила свежую рыбу, и в конце концов такая страсть привела ее к биологической перестройке. Видишь, получилась кошка-русалка… Доказательство того, что все хорошо в меру… Впрочем, по натуре она осталась обычной кошкой. Иногда приходится брать на руки и чесать за ухом. На основе этого случая мною написана статья для "Межпространственного биологического вестника", но в редакции сидят такие ретрограды… Ты знаешь, кто такие ретрограды?

– Ага… – опять соврал Авка. – Ваша высокоученость, а как с китами-то?

– Ах, да! Киты, киты, киты… небывалой красоты… Пам-парам-парам… там-там… Надо спроецировать их на эту поверхность в приемлемых размерах… мерах… мерах… Там-тарам… – Академик опять соединил волосатые сосульки бороды. На тот раз электричеством шарахнуло так. что по углам подпрыгнули стеклянные шары, Авка громко сказал "ой". Кошачья русалка Агнесса метнулась за стеклом и пропала.

И наступила звенящая тишина.

Курс вест-норд-вест

Прошла минута.

Зелень за громадным стеклом просветлела. В ней обрисовались три… чего три? Какие-то темные полушария… с глазами и пастями… О-о-о! Китовые головы! Авка перепуганно сжался в кресле. Не китов он испугался, а того, что вот он, э т о т м о м е н т!

Уко Двуполовинус вскочил на стопку книг-чемоданов.

– Приветствую вас, господа! – возгласил он фальцетом.

– Добрый день. Прекрасная погода, не правда ли? – отозвалась левая пасть.

– А чего надо-то? – не так любезно сказала правая. – Давайте сразу к делу.

– Очевидно, у вас проблемы, профессор? – солидно осведомилась средняя.

Голоса были – даже и не голоса, а будто мягкие толчки пространства. Казалось, что стекло слегка выгибается.

– Проблемы не у меня! – обрадованно закричал Уко Двуполовинус. – Они вот у этого молодого человека!.. Август Головка, поприветствуйте господ Мудриллу, Храбриллу и Хорошиллу!

Авка выскочил из кресла, встал навытяжку и трижды сделал школьный поклон – как на экзамене.

Громадные головы в воде слегка пошевелились – видимо, в ответных поклонах. Затем средний кит (наверняка Мудрилло!) солидно попросил:

– Нельзя ли узнать суть дела?

– Можно! – подпрыгнул на книгах академик. – Суть проста! Мальчик влюбился! А предмет его обожания находится на другом континенте! На черепахином! Представляете ситуацию?! Средств сообщения никаких, техника еще не доросла, а у мальчика изболелось сердце!

– Угораздило пацана, – хмыкнул правый кит. – Плюнул бы да забыл! Поближе нет, что ли, никого?

– Ах, что вы говорите, Храбрилло! – возразил тот, что слева. – Сердцу не прикажешь. Любовь – одна из главных сил мировой гармонии, и относиться к этому чувству следует трепетно.

– Ну и трепещи, – буркнул Храбрилло. – А мне эти сердечные страдания пофигу…

– Как вы можете так рассуждать!

– Господа, не ссорьтесь! А то опять будет землетрясение, – вмешался рассудительный Мудрилло. – Профессор! Чувства этого симпатичного мальчика заслуживают уважения, но… влюбленных мальчиков множество, и если по желанию каждого двигать материки…

– Господин Мудрилло! В вашем суждении есть определенная логика, однако же… в большинстве случаев девочки находятся от влюбленных мальчиков недалеко. А здесь ситуация уникальная. И Август Головка нашел оригинальнейший способ ее решения. Впервые в истории! Мы должны уважать приоритеты!.. А?

– Должны-то должны… А что скажет население?

– А ему не все ли равно? – осторожно вмешался Авка. – если ехать потихоньку, никто ничего и не заметит.

– До поры, до времени, – возразил Мудрилло. – А когда начнется сближение…

– Это будет прекрасно! – перебил Хорошилло. – Возникнет возможность общения многих человеческих душ!

– Гм… – сказал Храбрилло.

– Почему "гм"? Я вас не понимаю!…

– Пилить куда-то через весь океан… не зная, что из этого выйдет.

"Бзяка-бояка!" – стиснул зубы Авка. Но промолчал, конечно.

А Хорошилло не промолчал:

– Можно подумать, что вы не Храбрилло, а Лентяйло.

– Одно другому не мешает, – философски зевнул Храбрилло.

– Но это же не составит вам никакого труда! – опять вступил в спор Уко Двуполовинус. – Один раз шевельнете хвостами и дальше поплывете по инерции. В конце концов, какая разница: быть в неподвижности или плыть? Ведь неподвижность – всего лишь одна из разновидностей движения!

– В ваших суждениях есть логика, – опять согласился Мудрилло. – Однако я боюсь, что…

– А я не боюсь! – вдруг гаркнул Храбрилло. Так, что стекло выгнулось полушарием. – И терпеть не могу, когда кто-нибудь боится рядом! Плыть так плыть! Меньше слов, больше дела!

– Но… – опять начал Мудрилло.

– Никаких "но"! Сколько можно торчать на одном месте? У меня пузо обросло ракушками! Да здравствует экспедиция!

– Хорошо, пусть да здравствует, – глубоко вздохнул Мудрилло. – Я подчиняюсь большинству, хотя последствия непредсказуемы… Но куда же плыть-то? Профессор укажет направление?

– Разумеется! Если обозначить географический северный полюс нулевым градусом, то курс будет -двести девяносто два! Или, выражаясь по-старинному, вест-норд-вест! Но вам надо согласовать систему прокладки курса. Известно, что у господина Мудриллы внутри гирокомпас, не подверженный магнитным влияниям. Господин Храбрилло, наоборот, привык ориентироваться по магнитным силовым линиям. А господин Хорошилло предпочитает полагаться на интуицию. Две тысячи лет назад это едва не привело к расколу континента. Когда вы передвигали его к востоку, чтобы уберечь от прямого попадания кометы Бородатая Баба…

– Чего-то не помню… – виновато побурчал Храбрилло.

– Было, было… – сокрушенно вспомнил Хорошилло. – Мы в тот раз непростительно дали волю эмоциям…

Мудрилло заявил с капитанской твердостью:

– На этот раз воли не будет. Направление стану держать я, а вы поплывете справа и слева без фокусов…

– Как пристяжные лошади, – хмыкнул Храбрилло.

– Мудрилло прав, – сказал Хорошилло. – Не следует делать одну глупость дважды.

– Тогда что? Поехали! – гаркнул Храбрилло, и стекло едва не лопнуло.

– Так сразу? – усомнился Мудрилло.

– А чего ждать, если решили?

– Пусть Мудрилло определит, как лечь на курс, – напомнил Хорошилло.

– Да это не проблема. Признаться, я уже…

– Тогда вперед! – с нетерпеливым бульканьем скомандовал Храбрилло. И неожиданно пропел: – Давай-ка, ямщик, потихонечку трогай…

– Спокойно, спокойно! Только по моей команде, – велел Мудрилло. – Все вместе… Прощайте, профессор. Всего хорошего, мальчик… – И стеклянная стена превратилась в штукатурку. И ковер сам собой приклеился к ней. А Уко Двуполовинус прыгнул с книг.

– Ну вот и…

В этот миг пол под Авкой слегка поехал в сторону. Стеклянные шары звякнули, за ковром опасливо мявкнула Агнесса.

– Ого! Значит, уже поехали! – обрадовался академик. – Поздравляю вас, Август Головка, вы на пути к осуществлению мечты.

– Ох… спасибо… А долго это будет?

– Не знаю, не знаю. Это зависит от китов. Надеюсь, за месяц управятся…

"Это ничего", – подумал Авка. И вспомнил:

– Ох… а как же мне теперь домой-то?

– Нет ничего проще! Я же обещал помочь!.. Сейчас я выведу тебя на Липовый бульвар, по нему добежишь до улицы Всеобщего Восхищения. Там на углу площадка. Остановка… гм… транспорта. Он тебя моментально доставит на поверхность.

И не успел Авка оглянуться, как оказался снаружи дома, на аллее среди густых лип.

– Счастливого пути, друг мой. Возможно, еще увидимся

– Но ваша высокоученость! Там, с привратником, остался Лучик! То есть Лучезар Окрыленный! Мой друг! Он не знает…

– Не волнуйся, он тебя скоро догонит! На то и "окрыленный". Шагай!

Авка зашагал. Оглядывался: "Догонит ли?"

Зря он тревожился. Очень скоро из-за цветущей между липами желтой акации выбрался встрепанный Лучик.

– Авка! Хорошо, что ты здесь! Бежим, пока не догнал!

– Кто?

– Ну, этот тип! Привратник! Я от него еле ушел! Он хотел оторвать и намагнитить мне уши!

– За что?!

– За стихи…

Конечно, этот разговор был уже на бегу. Но бежать в тесных башмаках было больно, и Авка скоро захромал.

– Подожди… Наверно, уже не догонит. А догонит – мы ему каблуками по носу! На… – он скинул туфли и одну дал Лучику, а вторую сжал, как оружие. Дальше двинулись шагом.

– Ну, как там с китами-то? – часто дыша спросил Лучик.

– Нормально. Уже поехали…

– Не может быть!

– Правда поехали. Ты что ли не заметил, как толкнулась земля?

– До того ли мне было? Еле спасся от этого придурка!

– А что за стихи-то?

– Он пристал: сочини да сочини!. У меня лопнуло терпение! Я ему и прочитал:

Мы знаем, что Дву-

половинусу Уко

Подвластна любая

на свете наука.

Но все ж один раз

изготовил он брак:

Привратник его

получился дурак!

Он ка-ак завопит, как заскрежещет! Хвать меня за шиворот, за подол! Чуть медаль не оторвал… Я бежать! Он за мной! У меня две ноги, а у него… Хорошо, что рядом кусты, он застрял…

– Теперь уж не догонит, – опять успокоил Авка. Но все же оглянулся.

Они дошли до конца аллеи. Вывеска на розовом столбе указывала, что именно здесь улица Всеобщего Восхищения. Улица была красивая, с розовыми, узорчатыми, как пряники, домами, но никакого восхищения вокруг не наблюдалось. Видимо, население Глубинной столицы устало ликовать и разошлось по домам. Только пушистое солнышко по-прежнему сияло в зените. Оно освещало на тротуарах сломанные вертушки, лопнувшие шарики, обертки от конфет и прочий праздничный мусор.

– Да, повеселились, – высказался Лучик. Почему-то без удовольствия.

– А где остановка-то? – забеспокоился Авка.

– По-моему, вон там…

У края мостовой виднелась площадка под черепичной крышей. Подошли. К витому столбику навеса была приколочена доска с неаккуратной надписью:

Ост. тр.

А пониже непонятное добавление:

(хи-хи!)

– Странное дело, – озабоченно сказал Лучик.

– А чего странного?

– Не знаю… Ладно, подождем. Может, появится извозчик?

– Разве на извозчике можно уехать в Верхний мир?

– Смотря на каком…

И Авке представилась железная колесница со множеством фонарей, запряженная механическими существами вроде привратника Пустобрехуса.

Но ничего похожего не появлялось. Ничего и никого. "Не нравится мне это", – подумалось Авке. Ему очень хотелось домой. Даже сильнее, чем к Звенке.

Наконец к площадке подковыляло странное создание (Авка уже ничему не удивлялся). Это был черный кожаный мешок ростом с мальчишек, с большими коровьими глазами в верхней части и с короткими отростками – видимо, руки-ноги, только без пальцев. А еще у мешка был короткий хобот с воронкой. Воронка со свистом и хлюпаньем втягивала мусор.

Лучик смотрел на незнакомца с опаской, Авка же… ему почудилось в черном мешке что-то знакомое.

Мешок ласково помахал длинными ресницами.

– Здравствуйте, – сипло донеслось из воронки. – Август, вы меня не узнаете?

– М-м… – уклончиво сказал Авка.

– Я бывшая БЧП! Которая вас чуть-чуть не растворила… Теперь я понимаю, что была не права. Надеюсь, вы не очень обижены на меня?

– Н… нет. Но, по-моему, вы сильно изменились…

– Конечно! И внешне, и внутренне! Многократно уменьшилась в объеме, свалилась сюда и не знала, чем заниматься дальше! Спасибо господину Квадратусу! Он выяснил, что я могу теперь всасывать и растворять лишь всякие мелочи, разную ненужную чепуху, и назначил меня уборщицей мусора. Самая подходящая для меня должность! Всегда хватает работы, а сегодня – особенно! Всего хорошего… Ох, сколько сора! До чего неаккуратные граждане… – И бывшая БЧП, сопя и булькая, заковыляла дальше.

– Ну вот, теперь от нее только польза, – с удовольствием сказал Авка. – А то хотела царить во всем мире.

– Царить она не будет, – сумрачно сказал Лучик. – Но и наверх тебя не отвезет… Кстати, а зачем тебе туда? Здесь ты прославленный герой и… А-а-а!

Авка подпрыгнул и оглянулся. К ним, как воздушный шар, тихо подплывал двухсаженный шароглот. Он аппетитно облизывал толстые губы.

– Иди отсюда! – заорал Лучик.

– Убирайся! Пошел вон! – завопил Авка.

Оба замахали башмаками, которые все еще держали в руках (у каждого по одному).

– Махай – не махай, а песенка твоя спета, Лучезар Окрыленный, – густым довольным голосом, – заявил шароглот.

– Почему?! Чего я плохого сделал-то?! – взвыл несчастный стихотворец.

– А чего хорошего? Надо к переэкзаменовке готовиться, математику учить, а ты болтаешься неизвестно где! Мать с отцом себе места не находят… Ну-ка…

– А-а! Не надо!..

Но было поздно. Пузырчатый язык шароглота сделался узким и длинным. Дотянулся, опоясал бедного Лучика поперек живота и рывком унес в распахнувшуюся пасть. Хлоп! – красные губы сомкнулись. Шар сделал глотательное движение. Улыбнулся и поплыл прочь.

Да что же это! Будто и не было на свете Лучезара Окрыленного! Авка окаменел.

– Эй! Пора, – басовито сказали у него за спиной. Авка деревянно обернулся.

Другой шароглот колыхался в двух шагах.

– Ну-ка… – Он деловито вытянул язык.

– Я… не…

Но упругая сила сняла Авку с тротуара и унесла… куда унесла? Он не понял. В какой-то пахнущий зубным порошком сумрак. Показалось Авке, что его скрутили в длинный жгут, завязали множеством узлов и швырнули вверх. Он летел, летел и… шлепнулся.

Посидел, раскинув ноги, открыл глаза. И увидел, что он – под сухим осокорем. На Щетинистом острове.

Самый надежный друг

Первая мысль была о Лучике. Радостная. "Если жив я, значит, и он – тоже!"

Вторая мысль: "Ох, а башмак-то у меня!" Потому что Авка все еще сжимал в руке белую атласную туфлю. Небось, влетит Лучезару, когда явится домой изжеванный да еще наполовину разутый. Родители не поглядят, что Окрыленный…

"Да ведь и мне влетит! Мои-то башмаки тоже тю-тю…"

Однако сам страдай, а друга спасай. Авка, постанывая от ушибов, добрался по осокорю до дупла. Оттуда по-прежнему пахло гнилым деревом и грибами. Авка пустил в темноту руку с башмаком и разжал пальцы. Может быть, по хитрым путям Глубинного мира башмак доберется как-нибудь до хозяина…

Потом Авка сел в развилке. Тыквогонская столица синела за болотом – башни, крыши, купола. Шпили императорского дворца. Солнце было желтым, предвечерним. "Сколько же времени-то прошло?"

Надо было возвращаться. Авка посмотрел вниз.

Внизу, у могучего подножья ствола спал в колючей траве Гуська.

Он спал, устроив из необъятных белых брюк постель – одну штанину подстелил под себя, другой накрылся. Съежился, как буква Z. Мелко двигал ногами в розовых бугорках от укусов пауков-мохнаток.

"Значит, все же не пошел один через болото! Ну, я тебя…"

Авка скатился вниз. Не очень-то ласково шевельнул "хлястика" ногой. Честно говоря, дал пинка.

– Хорошо устроился! Как на маминой кровати!

Гуська поднял лицо. Оно было острее обычного, на щеках серые полоски. Но он тут же заулыбался. Шире, шире. Сел.

– Ой! А-а-авка… Ты живой!

Еще и сияет!

– А ты хотел, чтобы неживой!

– Нет! Я наоборот хотел! Я знаешь как боялся! Тебя нет и нет… Я думал: подожду еще один день, а потом полезу за тобой…

– Как… еще один? А сколько их прошло?

– Сегодня уже третий…

"Ну да! Там-то, внизу, солнце незаходящее! Все дни – как один…"

Но эта мысль проскочила где-то позади другой, главной: "Ох, а мама с папой что скажут!"

– И ты… все это время торчал здесь?!

– Конечно! Я тебя ждал…

У Авки – слезы фонтаном!

– А ты понимаешь, что сейчас дома творится? У отца сердце больное! Меня по всей Тыквогонии ищут! И тебя, идиота, заодно! Думают, что мы где-нибудь потонули!.. Бзяка-бояка поганая! Испугался паршивых мохнаток…

Гуська перестал улыбаться. Глаза… они сделались не глаза, а глазища. Он встал. Отвернулся от Авки. Молча натянул штаны, подпоясал их под мышками веревочным пояском. Оглянулся через плечо.

– Ты, наверно, сам… идиот, вот!! – Он все же не посмел сказать "бзяка". – Ты… что ли, думаешь, будто я здесь безвылазно? Я же сходил, как ты велел! Всё сказал! Что ты… что мы в деревне. А потом опять сюда… чтобы ждать… – И слезы у него, как у Авки…

Нет, все же не как у Авки. У того – ручьем, а у Гуськи – крупные капли. Они смывали на щеках старые полоски и оставляли новые. Видимо, вспомнился жуткий переход туда и обратно среди кусачей болотной твари.

В первую секунду пришло к Авке облегчение – дома все в порядке. Но это лишь на миг. А в следующий миг…

Гуська плакал не отворачивая лица. Капли падали с треугольного подбородка. На подбородке был розовый бугорок – как на ногах. Неужели и сюда допрыгнула подлая мохнатка?

Всякие чувства приходилось испытывать Авке. И стыд тоже. Но самый большущий стыд из тех, что случался раньше, был крошечный пустяк по сравненью с нынешним. С тем, что липко и беспощадно вылился на Авку, заставил съежиться и задохнуться. И не просто стыд, а еще и режущая жалость к измученному и отчаянно храброму Гуське. И понимание, какой он, Авка… нет, не бзяка… Тут даже подходящего названия не найдешь, разные там "бзяки" и "гугниги" – это просто ласковые слова.

Господи, что же делать-то?!

Авка оглянулся. Сквозь размытый от слез воздух увидел то, что хотел. Сухой, торчащий из травы стебель тыквогонского черного репейника. Толщиной почти в руку, высотой до груди. Яростно потянул его, вырвал с земляным комлем. Сунул эту палицу Гуське в руки:

– На…

– Ты чего? – испугался Гуська.

– На!

– Авка, ты чего…

Авка вытянул руки по швам и низко наклонил голову.

– Огрей меня по башке… Не один раз, а сколько хочешь. Хоть сто!

– Зачем?

– Огрей, а потом прости… Ладно?

Гуська уронил палицу. Поднял мокрое лицо. Придвинулся, взял Авку за лямку.

– Ты, значит, больше не злишься на меня?

– Я? На тебя? – Авка взял Гусенка за птичьи плечи. – Я был глупый, как пустая тыква. Даже не понимал, кто мой самый настоящий друг…

Гуська уткнулся Авке в грудь треугольным подбородком. Розовым бугорком. Глянул снизу вверх.

– А сейчас… Значит, я больше не буду хлястик?

– Хочешь, я буду твоим хлястиком? – почти искренне сказал Авка.

– Не-а… Я хочу, чтобы мы одинаково… – И уже не подбородком, а щекой прижался к пыльной Авкиной рубашке.

Они были одни на Щетинистом острове, и можно было не стесняться такого вот чересчур нежного выражения дружеских чувств (если бы кто увидел, сразу: "Бзяки-обслюняки!"). Впрочем, эту трогательную сцену почти сразу прервал житейский случай. Веревочный Гуськин поясок ослаб, и пришлось ловить штаны. Это насмешило и Гуську, и Авку. Почему-то очень насмешило. Они принялись хохотать – сильнее, сильнее, пока оба не свалились в жесткую траву. Рядышком. Посмеялись еще. Потом сели под осокорем. Гуська весело подышал и спросил тоном равноправного человека:

– Авка, а как там внизу-то? Договорился с китами?

– Все в порядке. Уже едем…

– Вот, значит, почему был толчок! Будто кто-то качнул остров…

– Ага. Это когда они двинулись в путь. Мудрилло, Храбрилло и Хорошилло… Сперва поспорили, а потом согласились.

– Авка, расскажи! Ну, всё-всё, как там было…

– Ладно…

Очень хотелось домой, но не обижать же Гуську! И Авка начал рассказывать по порядку. Про все свои приключения. Вплоть до толстогубой и языкастой пасти шароглота.

Гуська притиснулся к Авке плечом.

– Жуткая какая страхотища! Я бы помер… Авка, ты будто рыцарь Шампур Тыквонадутый! Помнишь, его великан сглотнул, а тому хоть бы что!

– Ты ведь тоже как рыцарь, Гуська. Два перехода через болото в одиночку… Ох, а как ты тут один ночью-то?

– Ну, так… – без героизма в голосе отозвался Гуська. – Ничего… Только мороз по коже, когда шкыдлы воют…

– Кто воет?

– Шкыдлы. Это вроде болотных крыс, только с обезьяньими лапами. Они тут совсем недавно появились…..

– Я никогда не слыхал про таких!

– Я раньше тоже не слыхал. Мне про них недавно рассказал Фуба Горшок. Ну, знаешь, большой такой, его из гончарного училища выгнали, он теперь тыквенными семечками торгует на рынке…

– Врет, наверно!

– Не, он сказал: бзяка-засрака буду, если вру…

– Ты чего такие слова говоришь!

– Это он, а не я.

– А ты повторяешь! – Но тут Авка вспомнил, что Гуська уже не хлястик, нечего воспитывать. Сменил тон: – Ты этих… шкыдлов только слышал? Не видел их?

– Не… Ты не бойся, говорят, они только ночью вылезают из камышей. А при солнышке не показываются и не нападают.

"Ага, не бойся теперь… Сейчас ведь опять пилить через болото". Кстати, солнышко стояло уже невысоко.

– Гуська, пора…

– Пора… – Он зашевелился. – Ох, а зачем я в штаны-то влез! Опять снимать…

– Не надо, я тебя на плечах перенесу.

– Еще чего! Маленький я, что ли?

– Не маленький, а… ты и так натерпелся вон сколько!

– Ты тоже.

– Упрямый ты, Гусенок, – с уважением сказал Авка.

– Ага… Авка, а где орден, который тебе дали? У тебя?

Орден был у Авки. Царапал острыми лучами ногу через карман.

– Вот, смотри…

– Ух ты! – Гуська покачал на ладони увесистую звезду. – Наверно, весь драгоценный. Вон сколько всяких алмазов… Жалко, что носить нельзя. Сразу начнут спрашивать, откуда. А если будешь рассказывать, узнают и про китов. И тогда попадет, верно ведь?

– Я и не собираюсь носить… И вообще этот орден не мой! – осенило Авку

– А чей?

– Твой! Твоя награда! За то, что ты меня не бросил и так героически ждал! На!

– Что ты… – Гуська отступил. Даже насупился. – Не надо…

– Но почему? Бери! Это мой подарок!

– Авка, так ведь нельзя. Им же т е б я наградили. По закону. Такое ведь не дарят…

– Ну… тогда пусть он будет наш общий!

– Ладно, – отозвался Гуська, но все еще с сомнением. – Или нет… лучше вот как. Смотри, тут один камешек вываливается. Давай я возьму себе е г о. Мне хватит и этого.

– Ну, как хочешь, – Авка был слегка обижен. Хотя… Гуська, видимо, прав. Что он стал бы делать с этой звездой?

"А я – что?"

Но эта мысль была уже не главная. Главное, что солнце скатывалось к левому краю болота.

– Пойдем, Гуська. А то и правда… эти…

– Пойдем! А шкыдлы не полезут, они боятся света! У нас ведь вот что есть! – Он сбегал за осокорь и принес… Авкин керосиновый фонарик! А еще – его башмаки!

– Гусь, откуда это?!

– Я вчера вечером сижу тут, и вдруг они мне с дерева прямо на голову! Я так перепугался сперва…

"Снова чудеса Глубинного мира…"

Авка обрадовался башмакам больше, чем фонарю. Перейти болото еще можно до сумерек, а за потерю башмаков отругали бы обязательно.

Гуська вылез из штанов и опять надел их как плащ. Поднял из травы репейную палицу. Хитровато глянул из-за плеча:

– Это на всякий случай. Для мохнаток…

– Ага, боишься все-таки, – поддел его Авка.

Гуська, сказал серьезно:

– Я боюсь… Только не этого.

– А чего?

Гуська оперся подбородком на палицу. Глянул виновато и честно:

– Я боюсь, что ты… когда найдешь Звенку, раздружишься со мной.

– Ты с ума сошел?! – ахнул Авка.

– А разве так не бывает?

– Конечно нет! Она и ты… это всё совсем по-разному!

Он вдруг сообразил, что, пока обмирал перед шароглотами, пока разбирался тут с Гуськой, Звенка вроде бы и забылась. Неужели совсем? Значит, всё зря? И незачем было расшевеливать китов?

Но нет, приключения – это все равно хорошо. А Звенка… да куда она денется? Только подумал, и вот – опять смотрит сквозь теплый шевелящийся воздух. Да еще и улыбается, будто поддразнивает. "У, некрасивая…" – поддразнил ее и Авка. И вздохнул.

Самокат и другие виды транспорта

Гуська, сделавшись полноправным Авкиным другом, не стал к нему липнуть и навязываться. Наоборот, он теперь появлялся у Авки реже. А когда приходил, держался самостоятельно. С достоинством. Это Авке нравилось.

Однажды Гуська прикатил на Авкин двор на блестящем голубом самокате. Это доска-подножка, у нее два колесика и руль на длинной палке. А на руле – блестящий звонок, чтобы встречные прохожие не зевали. Одной ногой стоишь на доске, другой толкаешься. И мчишься над гладкими тротуарными плитами или настилами бреющим полетом, как ласточка. Самокаты продавались в центре столицы, в богатых магазинах, и стоили ого-го сколько! Авка о таком чуде на колесах и мечтать не смел!

– О-о, Гуська! Это чей?

– Мой.

– Откуда?!

Гуська не стал хитрить и важничать. Рассказал, что недавно шел по улице, крутил в пальцах подаренный Авкой зеленый камешек и повстречал длинновязого Фубу по прозвищу Горшок. Фуба отвесил губу.

– Гусь, где взял?

Конечно же Гуська сказал:

– Нашел.

– Подари, а?

– Шибко умный ты, Фуба, – сказал Гуська.

– Ух ты, гусенок ощипанный! Отберу да еще по шее дам!

– А я всем скажу! Будешь бзяка-воровака!

– А не докажешь!

– А докажу! Авка видел, как я этот камешек нашел! И вдруг он у тебя! А?

Фуба посопел, прикидывая последствия.

– А еще брату скажу, – добавил Гуська.

– Да ты чё, я пошутил… А давай меняться!

– На что?

– Хочешь самокат?

Гуська, конечно, хотел! Правда, мелькнула мысль: камешек – Авкин подарок! Но… от такого подарка только опасность и больше ничего. Фуба разболтает, все начнут допытываться: откуда такая драгоценность? Чего доброго, разнюхают про орден, а потом и про все Авкины дела… А самокат – это же сказка наяву!

Фуба нетерпеливо тер кончики пальцев.

– Ну? Давай камень, а через час будет самокат! Подкачу прямо к калитке!

– Не врешь?

Фуба Горшок выкатил честные глаза, куснул сгиб левого мизинца, отмахнулся рукой.

– Ты что! Я на гугнигу сроду не пойду! Быть мне бзякой с отпадом до старости!

И не соврал! Вскоре доставил к Гуськиной калитке самокат.

Авка выслушал историю без одобрения. Потому что пройдоха Горшок облапошил Гусенка, будто грудного младенца. Наверняка он отнес изумрудик на Пустырь Попрошаек позади главного рынка. Там стояли ряды щелястых торговых лавок, в которых неразговорчивые дядьки с хитрыми глазами покупали без лишних вопросов любые вещи. Известно, что у Фубы с такими дядьками были кой-какие дела. Конечно же, Горшок получил в сто раз больше, чем стоит доска на колесиках.

– Эх ты, Гусь лапчатый…

У того сразу – глазища в пол-лица:

– Авка, ты обиделся, да?

– При чем тут "обиделся". Просто за этот камешек можно было не самокат купить, а тыквокат с мотором…

– Наверно. А кто бы нам продал? Сразу бы: "Откуда у вас драгоценность?"

Да, Гуська был не так уж наивен.

В самом деле – владеешь сокровищем, а толку от него никакого, один страх. Никому даже не покажешь! Сразу начнут душу тянуть как щипцами! "Где взял? Говори правду!" И ведь вытянут всё – взрослые они такие! Но когда вытянут, ни за что не поверят, что э т о правда. И начнут снова: "Не морочь голову, отвечай честно! Откуда у тебя эта вещь?"

Авка так и таскал орден в кармане. А на ночь прятал под подушку. Случалось, что прятал и днем: то в тайнике под хлевом, то в лопухах у забора. Но не надолго. Потому что все время боялся: вдруг кто-нибудь найдет?

Иногда он даже думал: "Может, утопить?" Но было жаль. И опять же страшно: вдруг из Глубинного мира явится какой-нибудь чиновник и спросит – мальчик, а где наша награда?

А награда сквозь карман исцарапала всё бедро, приходилось прикладывать подорожники…

– Гуська, а что ты маме скажешь про самокат? Откуда он?

– Скажу, что ты дал покататься.

– Рехнулся, да? Меня ведь тоже спросят!

– Ну… скажем, что кто-нибудь из ребят дал. Из тех, кто на Горке катается… Данька Белоцвет!

– А у него есть?

– Не знаю. А кто будет проверять?

– Ох, Гусь! Я и не знал, что ты такой хитроумный…

Тот виновато шмыгнул ноздрей. Глянул как прежде, как "хлястик".

– Авка, пойдем на Горку, а? Покатаемся…

Горкой назывался пологий спуск на улице Стекольщиков. Он был вымощен гладкими гранитными плитами. Здесь и гоняли сверху вниз счастливые обладатели самокатов.

Кто откажется от такой радости?

– Пошли, Гуська!.. Только подожди, я спрячу эту фиговину, а то совсем без ноги останусь. – Авка бегал за хлев и затолкал орден под кирпичи, оставшиеся от ремонта колодца. Они лежали под кучей мусора.

Потом Авка и Гуська до вечера резвились на Горке.

Самокатчиков собралось больше десятка. Сперва катались просто так, потом устроили соревнования. В несколько заездов. Авке не очень-то везло, а Гуська занял второе место. Потому что самый легонький из всех. Он бы, возможно, и первое занял, но мешали его широченные брюки – путались и парусили на встречном ветру.

Чтобы стать чемпионом в новых состязаниях, Гуська сбегал домой и вернулся в зеленых трусиках с клетчатыми карманами на заду. Но победить не успел. Авке пришло время встречать с пастбища Матильду, и Гуська сказал, что пойдет с ним.

Да, Гуська настоящий друг! Мог бы ведь гонять на своих колесах до сумерек, но не оставил Авку. Потому что вдвоем веселее.

Гуська левой рукой тащил через траву самокат, а правой вынул из клетчатого кармана стеклянного зайчонка – Звенкин подарок. Вертел в пальцах. Зайчонок был зеленый и прозрачный, как орденский камешек. Только уж зайчонка-то Гуська никому не отдаст, ни на что не променяет, это Авка понимал. Он достал из нагрудного кармашка желтую ласточку. Они с Гуськой посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Когда Авка и Звенка встретятся и будут видеться часто-часто, Гуська тоже будет с ними. Как братишка.

Так думал Авка по дороге к пастбищу, и все тревоги уходили от него. Было хорошо среди ласковой травы, под теплым вечерним небом. И скоро будет еще лучше, потому что два материка в Мировом океане постепенно сдвигаются, и страна Никалукия делается все ближе.

В том, что киты двигают материк, Авка был уверен. Об этом говорила Мукка-Вукка.

В первый же вечер после возвращения из Глубинного мира Авка рассказал Мукке-Вукке про все свои приключения. Та понимающе кивала обеими головами. Тогда Авка спросил:

– А как ты думаешь, движется наша земля с китами?

Черепаха прислушалась. Покивала опять:

– Движется.

– А почему ничего не заметно?

– Еще долго не будет заметно. Это уж потом, ближе к концу путешествия начнется тарарам…

– Ка… кой тарарам? – обмяк от страха Авка.

– Знать бы, какой… Поживем – увидим. А ты что думал? Изменишь всю карту мира – и никаких последствий?

– А… какие последствия?

– Непредвиденные, – суховато отозвалось умное двухголовое создание.

– Но вы же сами посоветовали! Чтобы я к китам…

– Я посоветовала, а ты сделал…

– Но вы же не сказали, что будет что-то плохое!

– А я и сейчас не говорю. Но готовым надо быть ко всякому…

Авка опять ощутил в себе "двойственность натуры". Одна его половина очень встревожилась. Прямо хоть спускайся опять к Уко Двуполовинусу и тормози китов! Но вторая тут же затосковала: "А как же Звенка?" И сказала первой: "Чего уж теперь-то! Все равно их не остановить". А Мукка-Вукка успокоила их обоих:

– Не надо поддаваться панике. В конце концов, для тебя главное что? Увидеться с девочкой? Увидишься. Уж это-то я тебе обещаю…

И Авкина тревога улеглась. До ночи.

А ночью Авка вдруг проснулся. Будто воткнулась в него булавка ордена. Мукка-Вукка сказала: "Уж это-то я тебе обещаю". Но каким тоном сказала! Словно хотела продолжить: "А что будет дальше, я не знаю…" Да, а что дальше? Может, Звенка его уже и не помнит! Или помнит лишь еле-еле… Ну, встретились на берегу, поболтали… Ну, помог достать керосин для обратного пути. А она… ну, да, чмокнула его в щеку. А может, у них в Никалукии просто такой обычай… Ласточку подарила на память? Ну и что? Наверно, это просто из вежливости. Гуське вон зайчонка подарила…

Может быть, увидит Авку, поздоровается, скажет несколько слов и убежит по своим делам. Играть с никалукскими мальчишками…

Потом Авке так и приснилось: она бегает в догонялки с незнакомыми пацанами, а он стоит в сторонке и не смеет попроситься в игру. От такого горя Авка проснулся. Помигал. Звенкино лицо – зеленоглазое и скуластое привычно повисло перед ни в сумраке комнаты. Звенка смотрела хитровато.

– Ты чего это… – хмуро сказал ей Авка.

Звенка прищурилась и показала язык. Но… тут же засмеялась. Тогда Авка тоже показал ей язык. И тоже засмеялся. И уснул уже спокойно…

Когда они с Матильдой вернулись к дому, Гуськина мама окликнула сына из-за забора:

– Иди ужинать! Носишься целый день, совсем как спичка с глазами стал!

Гуська затолкал самокат за поленницу и убежал. Авка же вспомнил про орден и пошел за хлев. Надо вынуть из тайника, а то мало ли что.

Он оглянулся, отодвинул под кучей мусора кирпич… Ордена не было.

НЕ БЫ-ЛО!

Авка от ужаса сделался жидким, как тыквенная мякоть.

Ну, кто, КТО мог разнюхать и украсть?

Значит, кто-то знал про орден с самого начала? И следил? Но к т о? Ну, не Гуська же, в самом деле!

Авка сел и привалился к стенке хлева. Как пришибленный. Как приговоренный. Потеря ордена грозила всякими бедами. Какими именно, Авка не знал, но чувствовал – громадными. А еще хуже предчувствия бед была непонятность. Неизвестность.

Раньше Авка с такого перепуга завелся бы икать без остановки. Но икота осталась у БЧП, и теперь Авка только часто переглатывал.

Что было делать? Только одно – бежать к Гуське и вместе с ним с головой нырнуть в жуткие догадки. Две головы лучше, чем одна…

Кажется, Авка это не просто подумал, а пробормотал.

– Наконец-то ты это понял, – послышался мяукающий голосок.

– Мукка-Вукка!

– А кто еще? Его величество Валериус Третий? – она выбралась из-под сухой тыквенной ботвы. – Что, кавалер? Перепугался?

– Мукка-Вукка, вы что-то знаете? – качнулся к ней Авка с проснувшейся надеждой.

– Кое-что… – хмыкнула правая голова. А левая сообщила: – Это я прибрала твой сувенирчик. А то ты, бедняжка маешься с ним, не знаешь, куда девать.

– Уф… – Авка шумно задышал. С великим облегчением. – Мукка-Вукка, а где он?

– У меня под панцирем.

– Ой… а разве ваш панцирь поднимается?

– Как крышка чемодана. Только я это никому не показываю, неудобно раздеваться при посторонних.

– Но звезда же колючая, всю спину вам исцарапает.

– Я уложила ее булавкой вверх. К тому же, спина у меня под панцирем жесткая…

– Спасибо вам, Мукка-Вукка…

– На здоровье… Когда понадобится – скажешь, я вытряхну.

– Ладно. Только, наверно, никогда не понадобится…

– Как знать… Захочешь вспомнить приключения в Глубинном мире, достанешь награду, поглядишь…

– Я эти приключения и без награды помню!

– Не очень-то помнишь, – ворчливо отозвалась правая голова. – Там по тебе скучает твой друг Лучезар Окрыленный, а ты…

– А я… Что я? Я про него тоже все время вспоминаю! – И это была почти правда. Ну, не все время, однако очень часто Авка думал: "Как там Лучик-то? Что с ним?"

– Иди к дому, постучи по водосточной трубе у крыльца, – сказала левая голова.

– И что будет?

– Иди, иди. Что-нибудь будет…

Авка поспешил к крыльцу, заколотил по гулкому железу. В трубе загудело, заскрежетало. И в лужу, что осталась от вчерашнего дождика, вылетела из ржавого горла бутылка. Нездешнего вида – квадратная, с маленькой головкой. Сквозь мутное стекло был виден свернутый в трубку бумажный лист. Авка попробовал его вытрясти, но бумага растопырилась – и никак. Пришлось идти за хлев и кокнуть бутылку кирпичом. Мукка-Вукка неодобрительно смотрела четырьмя глазами, но ничего не говорила.

Авка, волнуясь, развернул листок.

Здравствуй, Август!

Удивлённо

Не распахивай глаза.

Это пишет Окрылённый

Верный друг твой Лучезар.

Думал я: "Ах, как бы мне бы

Весть послать тебе?" И вот

Мне помог решить проблему

Мой знакомый шароглот…

Все письмо было стихотворным. Понимая, что не всякому читателю нравятся длинные стихи, перескажем послание Лучезара обычными словами.

Лучик сообщал, что, будучи проглоченным, он оказался ни где-нибудь, а в собственной комнате, за столом с разложенными тетрадками и учебником математики. Там же находились мама и папа. С двух сторон они взялись было воспитывать "ленивого обалдуя" (это слово рифмовалось с маминым высказыванием "вот несчастье – породила дурня на свою беду я"). Но увидев медаль и узнав про поэтические успехи сына, родители смягчились. Даже расчувствовались. И папа сказал, что, может быть, есть смысл определить Лучезара в лицей, где обучают изящным искусством, а математикой не очень допекают.

Впрочем, переэкзаменовку Лучик через пару дней сдал и получил оценку "более или менее". А теперь пишет поэму о недавних приключениях.

Что касается шароглота, который так бесцеремонно слопал поэта Окрыленного, то он оказался совсем не злым существом. После переэкзаменовки он повстречался Лучику на безлюдном бульваре, поздравил с положительной оценкой и просил не обижаться. Просто у них, у шароглотов, такая природа: доставлять людей туда, где им полагается быть, потому что они, шароглоты, не что иное, как сгустки особого энергетического поля, которое внутри пространства просверливает дыры и сокращает расстояния. Живут они в Глубинном мире очень давно, еще с той поры, когда у этого мира было совершенно другое устройство. По правде говоря, и сами не помнят, откуда они взялись и зачем…

Этот шароглот (его зовут Леонпупо Номер Два) явно чего-то хотел от Лучика. И наконец признался: он ужасно боится, что поэт Окрыленный напишет про него – в отместку за глотание – сатирические стихи. Оказывается, все шароглоты очень боятся критики, особенно если она с рифмами. От этого у них нарушается энергетическая структура и снижаются глотательные рефлексы.

Лучик, он же добрый малый, пообещал, что подвергать стихотворному бичеванию шароглота не будет. Тем более что большого вреда он, Леонпупо (Номер Два!) Лучику не нанес, а несколько секунд острых ощущений поэту лишь на пользу.

Потом Лучик спросил, не может ли уважаемый Леонпупо Номер Два еще раз проглотить его и таким путем перенести в гости к другу Августу Головке. Леонпупо виновато развел пухлыми лапами. Они, шароглоты, могут перебрасывать людей и предметы лишь внутри одного пространства, а Верхний мир – пространство уже совсем другое.

– Но ведь Авку-то перебросили!

– Да. Потому что он из т о г о пространства. Его "энергетическое я" знало дорогу домой.

Лучик загрустил.

– Но, – сказал шароглот, – я могу указать вам путь, по которому вы попадете в Верхние области самостоятельно.

Он повел поэта Окрыленного на пустырь позади городской водокачки и показал в зарослях бурьяна глубокую черную воронку.

– Если вы прыгнете туда, то очень скоро окажетесь в гостях у вашего друга.

– Прыгну вниз, а окажусь наверху?

– Да. Таковы хитрости межпространственных сообщений…

Лучик поглядел в узкую темноту и с грустью понял, что этим путем к Авке не попадет. Хотя он и питался теперь одними кочерыжками, но…

– А нет ли другого пути, пошире?

– К сожалению, нет.

– А если я брошу туда письмо, Авка его получит?

– Несомненно!

И Лучик отправил вот это послание в бутылке.

В нем он сообщал еще много интересного.

Оказалось, что академик Уко Двуполовинус наладил движение солнца и оно теперь по вечерам аккуратно скатывается за край Глубинного пространства, а утром появляется на радость всем жителям.

Железный привратник Пустобрехус ушел от академика и сделался профессиональным игроком в трехмерное домино. Дает сеансы одновременной игры. Недавно вышел скандал. Соперником Пустобрехуса оказалась бывшая БЧП – ныне старшая городская мусоросборщица Ноздря. Эта самая Ноздря во время игры всосала в себя две мешавшие ей фишки и попыталась растворить их. Фишки не растворились, застучали друг о друга в брюхе, обман открылся. Пустбрехус назвал Ноздрю пройдохой.

Я буду твердить до последнего вздоха:

Пройдоха, пройдоха, пройдоха, пройдоха!

Они подрались. Судьи их растащили и запретили играть в течение недели. Ноздря выплюнула в судей непереваренные фишки и принялась шумно икать. И не может остановиться по сей день…

В конце письма Лучик благодарил за башмак – тот прилетел к нему прямо на кровать. Неизвестно откуда! А еще Лучик выражал надежду, что рано или поздно похудеет до "необходимой поперечности" и сумеет навестить Авку. А может быть, Авка сам еще раз соберется в Глубинные края?

Может, по стволу ты смело

Вновь залезешь высоко

И – главою в пустотелый

Вниз ведущий осокорь!

Авка поежился. Раз на раз не приходится, не всегда угодишь в мягкое сено. Как хряпнешься этой самой "главою" о камни! И придется Лучезару сочинять последнюю надпись, которая, кажется, называется "эпитафия". Тем более что БЧП теперь там нет, некому на полпути затормозить падение.

А вот письмо отправить надо! Наверно, если бросить его в дупло, оно как-нибудь доберется до Лучика!

Мукка-Вукка подтвердила, что обязательно доберется.

Авка пошел в дом, достал ручку с пером и пузырек с чернотыквенным соком. Положил перед собой вырванный из тетрадки лист. Вздохнул. Хорошо им, поэтам, из них слова сами собой выскакивают, да еще так складно. А он, Авка, писем сроду не сочинял, некому было.

"Здравствуй, Лучик! Твоя бутылка вылетела из трубы. Я очень…"

В тот момент хлопнула дверь. Примчался с дежурства старший брат. Весь такой встрепанный! Закричал посреди комнаты:

– Вы тут сидите и ничего не знаете! А мы едем! Вся земля наша едет непонятно куда! Ну что? Испугались?!

Авка не испугался. Внутри у него радостно ухнуло: "Наконец-то!"

Муки совести

Откуда берутся слухи? Где они рождаются, как размножаются, почему обрастают фантастическими подробностями? Ученым это до сих пор неизвестно. И самая большая загадка – невероятная скорость слухов. Еще не вышли экстренные газеты, еще не заработал императорский передатчик известий – тот, что с помощью поднятых на высоченных столбах разноцветных фигур пересылал во все края Тыквогонии важные сообщения, – а столица уже гудела и новости неслись по ней, как ручьи после бурного ливня.

Авка и Гуська бегали по улицам и площадям, вбирали эти новости в четыре уха.

Все жители столицы уже знали, что три кита, на которых держится земная твердь, сдвинулись с места и плывут в сторону летнего заката. Были, правда и такие. кто не верили в китов, говорили, что это бабушкины сказки. Но и они утверждали, что в мире творится неладное и что добром все это не кончится.

Большинство взрослых склонялись к мысли, что киты рехнулись, потому и попёрли неизвестно куда. Скорее всего они вот-вот перессорятся, расплывутся в разные стороны, земля треснет, сползет частями с китовых спин и погрузится в океанскую пучину. Но были и такие, кто утверждал, что киты вместе доплывут до громадной воронки, через которую по вечерам ныряет в океан солнце. Ну а там дело ясное – все вместе буль-буль в подводную неизвестность. Находились, правда, и оптимисты. Океан-то, говорили они, бесконечный, значит, и путешествие может длиться бесконечно долго. По крайней мере, на наш век хватит…

Но оптимистам верили немногие. Общее мнение было таково, что наступают смутные и тяжкие времена. Многие хозяйки бросились закупать в лавках соль, спички и керосиновые фонари, хотя совершенно непонятно, зачем эти запасы в случае всеобщей катастрофы. Особенно соль! Уж ее-то в бесконечном океане бесконечное количество…

Когда Авка вернулся домой, мама зачем-то увязывала в узлы одежду и укладывала в сундук с мягкой подкладкой золотисто-синий фаянсовый сервиз – самую большую семейную ценность.

– Ма-а! Не бойся, ничего не случится! – бодро утешил ее Авка. – Просто китам надоело быть одним! Они узнали, что где-то далеко есть земля на черепахе со слонами, и поплыли знакомиться!

Мама сказала, чтобы Авка не болтал чепуху и помог укладывать вещи.

– Да зачем?

– На всякий случай. Все так делают.

Старший брат Бума – он храбрый и неглупый – поддержал Авку. Сказал, что нет никакой разницы, как тонуть: с упакованными вещами или без них. Мама сказала, что беспутные сыновья уморят ее гораздо раньше всеобщей катастрофы.

– Мама! Не будет никакой катастрофы! Честное тыкворыцарское! Ну, поверь мне! Полная бзяка с отпадом буду, если вру, вот! – Авка куснул сустав левого мизинца и отбросил руку.

Мама… она посмотрела на Авку внимательно и, кажется, поверила. Или по крайней мере поняла, что вещи паковать действительно глупо. Махнула рукой и пошла успокаивать соседку, Гуськину маму (а Гуська в это время сам ее успокаивал).

А папы дома не было. Потому что, какие бы ни надвигались катастрофы, императорские счетоводы должны находиться на своих местах.

Старший брат Бума тоже был человек долга. И отправился на вахту курсантского патруля – следить, чтобы нехорошие слухи не вызывали в городе беспорядков.

Оставшись один, Авка вытащил из-под кровати черепаху.

– Уважаемая Мукка-Вукка! Ска…

– Скажу, скажу! – перебили Авку две черепашьих головы. – Откуда всё стало известно? Вчера ночью астроном-любитель Титто Одноглазый (вообще-то он аптекарь) взялся наблюдать за скоплением звезд Лягушачья Икра и вдруг заметил, что скопление это сместилось по отношению к другим звездам. И мало того! В других созвездиях тоже был беспорядок. Они медленно сдвигались и меняли контуры. Простой зевака, глазеющий на звездное небо, не обратил бы на это внимания, но старый звездочет с телескопом… О-о-о! Титто Одноглазому сразу стало ясно – смещение звезд говорит о том, что материк меняет в мировом океане свои координаты!

Взволнованный до глубины души астроном-аптекарь накапал себе тройную порцию успокоительных коньячных капель и поделился открытием с женой. Та, несмотря на поздний час, кинулась к соседке и поделилась с нею. Ну и пошло-поехало…

– А далеко еще до той земли, где Никалукия? – осторожно поинтересовался Авка.

– Достаточно далеко, – отозвалась правая голова. А левая сообщила: – И, конечно, еще много событий может случиться, пока доедем…

– Каких событий? – перепугался Авка.

– Кабы знать, – сказала левая голова. А правая промолчала.

До полуночи Авка вертелся в постели, не мог уснуть от всяких тревожных мыслей (и Звенкино лицо, которое то и дело представлялось ему, было тревожным). Но все же заснул. И проснулся поздно, от Гуськиного стука в окошко.

Гуська притащил ворох газет, которые на улицах раздавали императорские почтальоны.

Во всех газетах было написано, что, да, замечено некоторое смещение материковых пластов, но опасаться этого явления не следует. Ученые утверждают, что это естественный природный процесс. Подобное случалось и раньше, в доисторические времена, и никаких катастрофических последствий не имело. Его императорское величество Валериус Третий призывает всех своих подданных сохранять спокойствие, потому что сам он совершенно спокоен.

Далее сообщалось, что сдвижение материка в западном (с некоторым отклонением к северу) направлении можно было предвидеть еще давно. Однако сотрудники императорской обсерватории не проявили необходимой бдительности, не заметили вовремя смещения светил и не предупредили население. Это и явилось причиной паники и нелепых слухов. За безответственное отношение к своим обязанностям директор обсерватории, главный императорский астроном и географ профессор Никус Трипалка императорским указом освобожден от своей должности и посажен под арест. Его ждет судебное разбирательство. А всё остальное – в полном порядке, дорогие граждане Тыквогонии. Живите без тревог и готовьтесь к сбору летнего урожая тыкв…

– Во всех газетах одно и то же, – зевнул Авка.

– Кроме этой… – Гуська выдернул из клетчатого кармана на трусиках сложенный желтый лист. Это была газета под названием "Чистая правда, вам говорят!" Независимое и не подчиненное императорской цензуре издание. Его распространяли не почтальоны, а нанятые редакцией громкоголосые мальчишки. На первой странице "Чистой правды" крупными буквами было напечатано, что всякие призывы к спокойствию – чушь на тыквенном масле. Что император проморгал приближение катастрофы, вот и призывает всех не волноваться. Да еще сваливает вину на несчастного директора обсерватории. Он отправит беднягу на бессрочную каторгу, а сам на своем королевском тыквокате удерет на главную вершину Тыквогонии – гору Золотой Пуп, куда, конечно же, не доберутся воды всемирного потопа.

– Ой-ёй-ёй… – тихонько сказал Авка. И скорчился от нового, похожего на сверлящую зубную боль страха.

– Да чепуха же это! – весело успокоил его Гуська.

– Что – чепуха?

– Ну, разве можно забраться на Золотой Пуп на тыквокате? Они даже на Горке буксуют!

– При чем здесь тыквокат? При чем здесь Пуп? Я про главного астронома… про Никуса Трипалку. Его же – на каторгу. А он же ни в чем не виноват!

– А… почему не виноват? – глупо сказал Гуська.

– Ну, как он мог всё это предвидеть?! Откуда он знал, что какой-то Август Головка свалится в подземный мир и уговорит китов…

– Не ты ведь их уговорил, а этот… Половинкус.

– Уко Двуполовинус. А я – его…

Авка беспомощно сел на пол у подоконника. Гуська – рядом. Попытался заглянуть в Авкино лицо. Спросил шепотом:

– И что теперь?..

Авка горестно шевельнул плечами.

Гуська неуверенно сказал:

– Ведь никто в Тыквогонии не знает, что всё это из-за тебя. Только я знаю. Но я же никому же никогда не скажу…

– Ты-то не скажешь, – благодарно и печально прошептал Авка. – А сам-то я… если из-за меня человека на каторгу…

Гуська ткнулся носом в побитые на Горке колени. Все тыквогонские школьники, даже в первых классах, знали, что сваливать свою вину на другого – гугнига. И если из-за тебя сильно пострадал невиноватый – будешь ты бзяка с отпадом до конца жизни. А здесь… здесь вообще получится бзяка всемирного масштаба.

– Авка… давай признаемся, что это мы вдвоем. Я ведь тебе помогал…

– Спасибо, Гусенок, – всхлипнул Авка. – Ты вот что… Если там, на каторге, разрешают свидания, ты меня навещай иногда, ладно? И… если материки соединятся, разыщи Звенку. Пусть она меня тоже хоть разок навестит…

– Авка, маленьких ведь не отправляют на каторгу! Ну… может, еще раз пошлют к баронессе, вот и все!

Авка всхлипнул опять. Наивный ребенок Гуська…

– Маленьких за м а л е н ь к и е провинности не отправляют на каторгу. А если т а к а я…

– А какая такая? Ничего же плохого не случилось! Нету никакого преступления!.

– Ну да! А с двигать с места всю землю без разрешения императора – разве не преступление? – Это Авка будто не сам сказал, а услышал безжалостного прокурора в темно-лиловой мантии и с золотым тыквогонским гербом на груди. Как на картинке в учебнике "Основные законы Тыквогонии".

Гуська раздумчиво постукался о коленки лбом.

– Авка… а давай признаемся… императору!

– Кому-у?!

– Прямо его величеству! Все же говорят, что оно… то есть он самый умный, самый добрый, самый справедливый. А если он такой, то он же во всем разберется! И поймет, что ты… что мы не виноваты!

– Разбирается не император, а судьи, – скорбно вздохнул Авка.

– Но если они скажут, что мы виноваты…

– Не мы, а я…

– …Если скажут, что виноваты, император, может быть, помилует! За честное признавание! – Гуська хотел сказать, конечно, "чистосердечное признание".

Да, он и правда наивный Гусенок… Но… может быть, не совсем наивный? По крайней мере было в его словах что-то… какая-то капелька надежды.

– Ох ты Гуська… Ну кто меня пустит к императору?

– А знаешь что? Надень мои барабанщиковые штаны! Скажешь, что из барабанной команды и пройдешь во дворец!

– Да кроме штанов-то еще мундир нужен! И барабан! И вообще… Думаешь, любого барабанщика пустят к его величеству? Данька Белоцвет говорил, что надо кучу всяких паролей знать, чтобы попасть в императорские покои…

– А давай поговорим с Данькой! Может, он знает эти пароли!

– Если и знает, разве скажет? Он же не имеет права!

– Ну, может, что-то посоветует!

Гуська был прав. Не сидеть же просто так! Когда ищешь выход из беды, на душе все-таки легче! Авка пружинисто вскочил.

– Пошли!.. Ой, подожди минуту! Может, Мукка-Вукка тоже что-то посоветует!

Черепаху опять выволокли из-под кровати. Но она ничего советовать не стала. Правая голова ее вообще спала, болталась на шее, и глаза были под пленками. А левая вяло пробормотала, что каждый, кто заваривает кашу всепланетного масштаба, должен расхлебывать сам.

– Я тебя предупреждала…

Авка с досады тряхнул двухголовое создание так, что из-под панциря вылетел и больно стукнул по ноге колючий орден. Авка сунул его в карман. Задвинул Мукку-Вукку ногой под кровать.

– Гуська, идем искать Даньку!

– Лишь бы он был не на дежурстве!

Микрочих

К счастью, Данька оказался дома. Вернее, на своем заросшем лопухами дворе.

Посреди двора стоял обширный, но покосившийся дом с облупленными колоннами – фамильное поместье. Когда-то Данькина семья жила, не зная бедности, но три года назад его отец, капитан конной гвардии Григус Белоцвет простудился на маневрах и умер. Теперь жили на отцовскую пенсию и Данькино придворное жалование. Было оно "еле поели да ложку облизали", потому что считалось – служить при дворце и без того большая честь. Но все же без этих денег было бы совсем худо. Данькина мама и так едва сводила концы с концами: ведь были у Даньки еще два брата и две сестренки, все меньше его.

Сейчас эта мелкая родня обступила Даньку, который что-то мастерил, сидя на корточках . Здесь же сопели от интереса трое соседских пацанят самого младшего школьного возраста. Данька любил возиться с таким маломерным народом.

– Даня! – окликнул Авка с пяти шагов. Тот встал, глянул из-за нечесаных голов малышни, обрадовался.

– Подождите, я сейчас! – И скомандовал ребятишкам: – Р-разойдись!

Они разбежались. Данька оседлал доску с привязанной под нею тыквой-чихалкой, ухватился за прибитую поперечину, ударил тыкву голой пяткой. Под доской засвистело, и она… Да, представьте себе! – она подняла Даньку над лопухами на половину его роста. И он поплыл верхом на этой доске по кругу!

Выписав петлю, Данька приземлился перед Авкой и Гуськой. Тыква под доской пошипела, сплющилась и затихла.

– Ну, как? – с веселой гордостью спросил Данька.

Не надо забывать, что Авка и Гуська были из племени тыквогонских мальчишек. А это, как известно, люди жизнерадостные и способные в один миг загораться неожиданным интересом. Могут забыть (по крайней мере, на время) о самых больших неприятностях, если увидят что-то любопытное. А уж если сверхлюбопытное…

– Дань, что это!? – в два голоса сказали Авка и Гуська. После чего одинаково оставили открытыми рты.

Данька был откровенный человек и добрый приятель. Тут же рассказал о своем открытии, которое случилось вчера.

Это было такое открытие, что Даньку даже не взволновали новости про поплывшую куда-то землю. Пусть плывет, если охота, у Даньки дело поинтереснее!

Но сначала, для тех, кто не бывал в Тыквогонии, надо рассказать про тыквы-чихалки.

Это самый бесполезный для хозяйства сорт. Не годится ни для еды, ни для выработки энергии. Потому что внутри чихалки не мякоть, а едкая, как желтый перец, пыль. Если такая тыква лопается, чиханье стоит во всей округе! Но лопаются чихалки редко – у них очень прочная упругая оболочка.

Несмотря на их бесполезность, чихалки все же иногда выращивали. Ради забавы. Потому что снаружи они были красивые, в пестрых узорах. Из маленьких тыквочек можно было делать новогодние украшения. Большие надевали на колья изгородей.

А еще крупные тыквы-чихалки можно было гонять ногами, будто кожаные мячи. Но для этого следовало обезвредить опасную начинку. А то как треснет от удара башмаком – сразу не игра, а больничная палата!

Обезвреживали чихалкину внутренность маслом из сливочных тыкв. Сверлили дырку, наливали в нее масло через воронку. Оно пропитывало ядовитую пыль, та высыхала и спекалась в твердые безвредные горошины. Они весело гремели внутри оболочки. При желании можно было даже вытрясти их через отверстие, но обычно для этого не хватало терпения, так и гоняли трескучие разноцветные мячи…

Вчера, вернувшись с дворцовой службы, Данька решил изготовить для малышни такой мяч. Отыскал в подвале чихалку средних размеров, велел брату Пестику принести бутылку с маслом и воронку. На дворе они влили в тыкву полбутылки. Заткнули отверстие огрызком карандаша, стали ждать. Обычно для такого дела требовалось полчаса. Чтобы масло действовало побыстрее, Данька хлопнул узорчатый шар ладонью.

И тогда шар засвистел! Подпрыгнул! Поскакал!

Семилетний Пестик обалдело шлепнулся в траву. Данька тоже сперва перепугался. Но почти сразу кинулся за беглой тыквой. Догнал, упал на нее пузом. Свистящий шар приподнял мальчишку, завертел и понес по воздуху в двух аршинах от травы. Снизу из тыквы била упругая гудящая струя.

– Хорошо, что дыра оказалась внизу. А то меня продуло бы навылет! Я уж потом это понял и чуть лужу не пустил с перепугу, – признался Данька Авке и Гуське.

– А дальше что? – сказали те разом.

Ожившая тыква таскала Даньку по двору недолго, с четверть минуты. Потом обессилела и стихла.

– Я полежал на ней и понял, что открыл новый вид энергии. Чихательной!

Гуська почесал макушку.

– А почему раньше никто ее не открыл? Сколько капали маслом в чихалки – и ничего…

– В том-то и дело, что маслом! А Песька перепутал бутылки! Они же глиняные, непрозрачные. Он притащил кислое молоко…

– А в нем какая сила… – недоверчиво сказал Авка.

– Я сперва тоже думал: какая? Думал, думал… А потом понял! В кислом молоке есть бактерии! Ну, такие специальные микробы, от которых оно скисает. Они ведь – живые существа. А какое существо устоит перед чихалкиной пылью! И вот один чихнул, второй, третий! И пошло, пошло! Начала вырабатываться сила!

– Микроб – он же крохотульный. Какая от его чиха сила, – сказал Гуська.

– От одного – никакая. Но их же там… билли-трилли-миллионы! Как начнут чихать один за другим, а потом все вместе! Происходит цепочная реакция… И полетели! Я специально смастерил воздушный самокат. Называется "микрочих". Вчера тренировался весь вечер, двадцать четыре тыквы извел! Из прошлогодний запаса…

– Дань, дай прокатиться! – выдохнул Авка, забыв про все на свете.

– И мне… – сунулся вперед Гуська.

– Ладно… Вообще-то я своей мелкой команде обещал, ну да вас можно пустить без очереди, гости же…

В самом деле, Данька золотой человек!

– Только учтите, управлять надо осторожно, – предупредил он. – Наклоном туловища… В какую сторону захотите повернуть, туда и наклоняйтесь. А если прямо – нагибайтесь вперед. Только не сильно, а то зароетесь носом! Я один раз во как впилил! – Данька показал на щеке ссадину. – И не поджимайте ноги, а то ка-ак вляпает выхлопом, без пяток останетесь!

– А если захочешь, можно набрать высоту? – спросил Авка. Сам еще не зная, зачем.

– Можно. Надо остановить движение вперед. Тогда струя начнет поднимать тебя. Только это опасно. Энергии-то хватает секунд на десять-пятнадцать. В зависимости от объема тыквы. Если не успеешь снизиться, брякнешься с высоты. Я один раз брякнулся с двух саженей, тоже синяк… – Но показывать синяк Данька не стал – понятно, где он…

Авкины тревоги спрятались позади новой радости. Гуськины, кажется, тоже. Данька выделил им для катания по две тыквы. Первый раз у Авки получилось не очень, но кое-что он все-таки усвоил. И второй раз ощутил себя опытным воздушным наездником. Даже подняться по вертикали попробовал, как учил Данька. И поднялся. Правда спуск получился слишком крутым, Авка перелетел через руль, но отделался лишь привычной ссадиной на колене.

А Гуська – тот вообще молодец. Данька даже позавидовал:

– Ты будто всю жизнь ездил на микрочихе.

Гуська скромно поулыбался. Но тут же лицо его стало похудевшим, треугольным. Он, Гуська-то, оказывается, помнил о главном деле крепче Авки. Он за лямку оттянул Авку в сторону.

– Пора сказать ему…

И горькая забота опять взяла Авку в свои холодные лапы. И беспощадная каторга замаячила впереди. Но он храбро сказал:

– Идем домой.

– А как же…

– Идем. Даньку нельзя впутывать в наши дела. Если все откроется, его ведь тоже могут… за решетку. Как сообщника. А у него вон сколько малышни…

– Но кто же нам поможет, если не он?

– Он уже помог…

– Как?

– Идем, идем…

Они помахали Даньке ладонями – уже от калитки. Прокричали спасибо.

– Приходите еще! – отозвался он. – Только не завтра! Завтра мне на дежурство, таскать шлейфы за фрейлинами!

– Надоело? – посочувствовал Авка.

– Хуже кислой тыквенной похлебки!.. Я просил перевести в барабанщики, а министр церемоний говорит: "Ишь чего захотел, много вас таких…"

– Свинья он! – сказал Авка.

– Ты уж держись! – подбодрил императорского пажа Гуська.

– Придется…

– И гляди, чтобы твои детки не свихнули шею на микрочихе! – посоветовал Авка.

– Не-е! Я им даю тыквочки с запалом всего на пять секунд! Не успеют разогнаться!..

Когда прошли полквартала по улице Золотых Семян, Гуська сумрачно сказал:

– Ну и что дальше?

– Пошли на Цветочную гору.

– Зачем?

– Оттуда лучше всего видать дворец.

– Август, ты что задумал? – спросил Гуська тоном строгого равноправного друга.

Но Авка молча шагал вперед.

Гуська сжал губы, сунул кулаки в клетчатые карманы и, видимо, решил больше ни о чем не спрашивать.

По лестнице в четыреста ступеней поднялись на Цветочную гору. Это было самое высокое место в столице, за исключением Императорского холма, где стоял дворец. На горе была окруженная колоннами площадка. С нее жители столицы и приезжие люди любовались видом главного города Тыквогонии. Но сейчас никто не любовался. Весь народ толпился на улицах, площадях и рынках, обсуждал слухи: куда едем? что будет?

С площадки казалось, что дворец совсем недалеко – вот он, как на картинке.

– Гуська, видишь главную башню?

– Ну и что?

– Видишь полукруглое окно вверху?

– Ну и что?

– Все говорят, что там кабинет императора…

– Ну и что?

В самом деле, что такого? Каждый знал, что там кабинет императора. Нередко в окне показывалась фигура в белом мундире и золоченой короне-тыкве. Снизу лица было не разглядеть – башня-то ого-го какая! – но тыквогонцы знали: это его величество, размышляя о нуждах империи, обзирает страну. Находились, правда, злые языки, они болтали, что это вовсе не император, а специальный придворный. А некоторые даже говорили: чучело. Но таких было немного.

– Смотри, Гусь, наружная стена совсем недалеко от башни.

– Ну и ч… – начал опять Гуська и глотнул. И быстро сказал: – Авка, не надо.

– У нас в кладовке есть во-от такая чихалка. Куда там Данькиным! Хватит на целую минуту. Если сперва вверх, а потом вот так, – Авка горизонтально провел над площадкой ладонью, – прямо в окно…

– Авка, не надо!

– А что делать-то? Так и жить? И все время думать, что из-за тебя человека сгноили в тюрьме? И притворяться, что… хороший и честный… перед Звенкой… Так, да?

– Ты не долетишь до окна, – беспощадно сказал Гуська. – Или долетишь, но промажешь, вляпаешься в стену. А потом вниз – и в лепешку…

– Ну и пусть!

– Тебе пусть. А твоей маме?

– Ну… чего маме… – ослабел Авка. – У нее еще Бума есть. Скоро женится, будут внуки. Хватит маме хлопот без меня…

– Дурак, – убежденно сказал Гуська.

– Ну и пусть дурак. А что еще делать? Ты знаешь?

Гуська не знал. Мало того, в глубине души он понимал: нет у Авки выхода. Потому что кто же сумеет долгие годы жить и помнить каждый день, что он самая предательская бзяка с отпадом? Ну, некоторые взрослые – те, наверно, смогут, у них закаленные характеры, а из нормальных пацанов – никто.

И Гуська ужаснулся. Не столько из-за Авки, сколько из-за себя. Потому что у него, у Гуськи, судьба была еще страшнее. Авка улетит в императорское окно и пропадет там во дворце неведомо на сколько времени. А Гуське снова маяться. Как на Щетинистом острове, у осокоря. Нет страшнее муки, когда ждешь и ничего не знаешь…

Но Гуська зажал в себе слезы. Потому что настоящий друг должен не хныкать, а помогать тому, кто задумал геройское дело. Иначе будешь мокроглазая бзяка-бояка, а то и похуже…

Они пришли в Авкин двор, отыскали за хлевом доску ростом с Гуську. К передней части прибили руль-поперечину, к задней приспособили плоский хвостовик из куста жести, чтобы легче удерживать направление полета (Авка придумал!). Авка разыскал в кладовке веревочную сетку, чтобы прикреплять тыкву к доске. Потом раздобыл в кладовке бутылку с кислым молоком.

– Чего это вы мастерите? – спросила мама с крыльца.

– Воздушный самокат! – весело сообщил Авка, пряча бутылку за поясницей. Мама покачала головой: ох уж эти мальчишкины фантазии…

Потом Авка прикатил несколько тыкв-чихалок, в том числе и самую главную – в полтора обхвата.

Все имущество уложили в большущую корзину, поставили ее на Гуськин самокат и отвезли на пустырь за Гороховым ручьем, где рос высокий, с пушистыми головками белоцвет (сразу вспомнился Данька – ох, придется ли Авке еще увидеться с ним?). Здесь Авка испытал свой микрочих с тыквами средних размеров.

Все получилось даже лучше, чем у Даньки. Потому что хвостовое оперение! И по вертикали микрочих подымался послушно. Правда один раз Авка забылся, скрючил ноги, и струей сорвало левый башмак.

Гуська тоже прокатился один раз. И сказал:

– Авка, давай лучше я полечу к его величеству. Я легче. А ему ведь все равно, от кого слышать признавание…

Авка только вздохнул:

– Хороший ты человек, Гусенок…

И они повезли микрочих с главной тыквой ко дворцу.

По дороге Авка вспомнил, что негоже являться к императору в обтрепанных штанах и рубашке – этакий уличный шалопай. Надо было надеть костюм, в котором сдавал экзамены. Однако возвращаться – дурная примета. И мама обязательно спросит: "Куда это ты собрался такой нарядный?" Можно, конечно, сказать, что на экскурсию в Императорскую кунсткамеру, но… нет, врать маме не хотелось. Конечно, раньше это случалось: и насчет отметок в школе, и по поводу всяких приключений. Но сейчас-то, когда, может быть, гибель на носу… Зачем лишний грех брать на душу?

Дворец на Императорском холме был окружен высоченными стенами из желтого кирпича. Поэтому даже в пасмурную погоду он казался освещенным солнцем. Так и должна выглядеть резиденция его величества!

Часовые на стенах появлялись лишь изредка – просто для порядка. Потому что какой сумасшедший полезет на неприступные вертикали!

Под стенами тянулись аллеи с дубами и вязами, но не везде. Местами – просто лужайки в зарослях желтой акации. Здесь были прекрасные места для игры в прятки. Вот и сейчас из-за кустов слышалась девчоночья считалка:

Мальчик девочку искал

Среди сосен, среди скал…

Но, к счастью, на той лужайке, куда выбрались по склону Авка и Гуська, никого не оказалось.

В этом месте между главной дворцовой башней и стеной было самое короткое расстояние. Сейчас башню скрывала зубчатая кромка стены, однако Авка все рассчитал заранее и знал: здесь самая подходящая точка для взлета.

С помощью зажатого в пальцах стебелька определили время. Было начало пятого. В самый раз! Данька рассказывал как-то, что в четыре часа во дворце обед, на котором обязательно присутствует император. Авка влетит, спрячется и подождет, когда его величество вернется в кабинет. ("А если не вернется?" – "Буду ждать до упора…").

Они быстро снарядили микрочих. Закрепили под доской одетую в сетку чихалку-великаншу.

Гуська потрогал ее босой ногой.

– Авка… Она больше тех, на которых мы летали, всего в два раза. Их нам хватало, пока считали до пятнадцати. Значит, эта – до тридцати. Думаешь, хватит до окна?

– Она в поперечнике больше в два раза! А в объеме, значит, в восемь! Вы этого еще не учили во втором классе… Не бойся, долечу!

Но Гуська боялся. И за Авку, и за себя. Как он будет ждать…

– Гусь, ты это… Если до завтра не вернусь, скажешь маме, куда я девался. Или лучше Буме…

– Ладно…

– И не хлюпай носом. Я не промахнусь мимо окна, не дрожи…

– Ага… Ты только сразу не взлетай, я сбегу с холма, чтобы видеть: попал ты в окно или нет.

– Ладно. Я досчитаю до ста и уж потом… Ну, беги…

– Сейчас… – Но Гуська не побежал сразу. Сперва они неловко облапили друг друга и постояли так три секунды.

– Гуська, если что… ты скажи Звенке… ну, в общем, как было дело…

– Сам скажешь. Только целься в окно как следует…

– Ладно… – И Авка легонько толкнул Гусенка вниз по склону. Тот помчался, мелькая желтой рубашонкой и клетчатыми карманами.

"Один… два… три…" – Авка с натугой перевернул микрочих, вставил в тыкву воронку, вылил в нее полбутылки молочной кислятины.

"Тридцать девять, сорок, сорок один…"

Мальчик девочку искал

Среди сосен, среди скал… -

тараторили опять за кустами девчонки. Авка постарался представить Звенкино лицо – чтобы оно оказалось перед ним, как раньше. Но не получилось… И не надо! Все равно они больше не увидятся… Он сел на доску.

"Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, девяносто…"

Чихалки после кисломолочного вливания не срабатывали сами по себе. Надо было дать им крепкого шлепка. И Авка – при слове "сто" – дал! И вцепился в руль-поперечину.

Свистящий толчок бросил его вверх. Гораздо сильнее, чем прежде! Только бы удержать равновесие! Желтая кирпичная кладка заструилась вниз. Воздух прижал Авкины волосы к макушке Мелькнули могучие зубцы с бойницами. И вот башня! Совсем близко. Тоже будто скользит вниз… Сверху приехало полукруглое окно – то самое! Авка круто нажал на передний край доски – вперед!

Темное распахнутое окно, вырастая в размерах, понеслось на Авку. На миг вспомнилась пасть шароглота… Трах!

Снова игра в чопки

Все-таки Авка немного не рассчитал. Большущая чихалка нижним краем зацепилась за каменный подоконник и взорвалась! Авка же – вперед! Он сбил коленями руль-поперечину и вместе с нею влетел в апартаменты его величества.

Поехал по скользкому паркету (и казалось Авке, что едет он очень долго). Наконец перед носом увидел золоченую ножку дивана. Быстро-быстро забрался под этот диван. Колени болели. В голове гудело. В ушах свистело. Рулевую палку Авка так и не выпустил – скрючило пальцы.

В душе был ужас. Не от полета. То, что он жив и даже не покалечен, Авка понял сразу. Но, конечно же, сейчас появится императорская стража, вытянет дерзкого негодяя за ноги из-под дивана и так, вниз головой, отнесет в темницу. Потому что вон как грохнуло! Наверняка весь дворец встал на дыбы!

Но никто не приходил. Очень осторожно Авка высунул голову. Обширный кабинет его величества был пуст. Золотилась бронза портретных рам. Поблескивала цветным стеклом громадная, как перевернутая клумба, люстра. В полукруглой нише отражали оконный свет серебристые рыцарские латы.

Авка наконец выпустил палку. Посопел. Что дальше-то? Может, вылезти? Жутко…

Раздались равномерные шаги. Отошла белая с бронзовыми узорами дверь. Авка моментально втянул голову под диван. Теперь он опять видел только шахматный паркет и нижний край двери. Из-за этого края показались лаковые сапоги со шпорами. Авка попятился на четвереньках еще дальше. Зацепился теменем за твердый выступ.

– Ай…

– Кто там?! – голос у вошедшего был высокий и сердитый.

– Это я… – пискнул Авка.

– Марш из-под дивана!

Авка торопливо застучал коленями и локтями. Вылез. Встал полусогнувшись.

Он сразу узнал императора.

Узнал, хотя его величество был не похож на свои портреты. Он оказался не румяным красавцем, а пожилым дядькой с худым бледным лицом (только усы – такие же, как на портрете, острые, будто пики). Очень высокий и тощий, но с заметным круглым животиком под белым мундиром. "Будто удав, проглотивший тыкву", – мелькнуло у Авки. Но он тут же прогнал это обидное для его величества сравнение. Тем более, что император держал навскидку длинный пистолет со стволом-воронкой.

– Руки вверх! – приказал Валериус Третий.

Авка не только вскинул руки, но и весь потянулся вверх, изо всех сил. Так, что кисти рук вылезли из мятых рукавов, а кромки узких штанин вздернулись выше побитых колен.

Его величество пригляделся.

– Тьфу ты! Я думал, заговорщик… Руки вниз.

Авка уронил ладони вдоль бедер.

– Кто таков? – сухо спросил император.

– Я… с позволения вашего величества… выпускник… ик второй императорской школы Август ик-Головка… – Видимо, Авка передал Большой Черной Пустоте не весь запас икоты.

Тут он, кстати, вспомнил, что императора следует приветствовать по особому дворцовому этикету. Данька Белоцвет однажды на пляже показывал, как кланяются придворные. Авка выгнул руки кренделями и упер пальцы в бока. Выставил правую ногу, а на левую слегка присел. Несколько раз развел руки и согнулся в пояснице. Император наблюдал за ним с некоторым любопытством. Потом вздохнул:

– Ладно, не старайся, если не умеешь. – Он почесал краем воронки губу под колючими рыжими усами. Склонил набок голову с ершистой (тоже рыжеватой) прической.

– Ну и как ты сюда попал… Август Икголовка?

– С позволения вашего величества… я… влетел в окно.

– Ну, если и влетел, то без позволения моего величества… Однако не вешай мне на уши ботву. Насколько мне известно, юные подданные империи еще, слава Богу, не научились отращивать крылья.

– Я, с позволения ва… то есть без позволения… не на крыльях.

– Тогда как же? Парение духа?

– С поз… На тыкве-чихалке, ваше величество… ик… Ик!

– Прежде всего перестань икать.

– Хорошо, ваше им… ик…

– Ты что, не понял? Это мой императорский приказ!

– Слушаюсь, ваше императорское величество! – Авка вытянулся в струнку и понял, что больше не икнет ни разу в жизни.

– Вот так-то… – Валериус Третий поставил пистолет воронкой на зеленый письменный стол. Сел в обширное кресло с золотыми львиными мордами на подлокотниках. При этом его мундир сморщился на животе, серебряные эполеты на худых плечах приподнялись, а витые шнуры на груди закрутились восьмеркой. – Садись… Икголовка.

– С позволения вашего величества, просто Головка…

– Все равно садись.

– Я не смею при вашем величестве…

– Садись тебе говорят!

Авка, как подрубленный, опустился на краешек дивана.

– Тот-то же, – буркнул император. – А теперь рассказывай. Про чихалку.

– Видите ли, ваше величество… тут случилось открытие…

Говорить было страшновато, но ослушаться – еще страшнее. И Авка сбивчиво рассказал, как придумали микрочих.

– Этого мне еще не хватало… – скорбно сказал император. – Представляю, что теперь начнется на дворах и улицах… Видимо, придется взять выращивание чихалок под государственный контроль. А начальника дворцовой охраны я уволю на пенсию.

– За что, ваше величество?!

– За то, что не предусмотрел такой способ проникновения во дворец! Старый ротозей…

– Ваше величество, не надо! Он же не знал… Получится, что из-за меня пострадал еще один невиноватый…

– Вот как? А кто первый?

– Это… ваш главный астроном… профессор Никус Трипалка.

– Л-любопытно. И в чем же он виноват? То есть не виноват?

– Ни в чем… Это все я…

– Что ты?

– Ну… что киты сдвинулись…

– Сейчас, кажется, я сдвинусь…

– Не надо, ваше величество! Я все объясню… Я ведь за этим и прилетел…

– Н-ну?.. – Валериус Третий подался вперед.

– Ох… сейчас… – И понурив голову, тяжко сопя, трогая помусоленными ладонями колени и царапая башмаками паркет, Авка поведал всю историю. Без лишних подробностей. Про шароглотов, например, даже не упомянул, это не имело отношения к делу. Не все ли равно, как он вернулся! Но про Уко Двуполовинуса и китов Авка рассказал во всех деталях. И, конечно, пришлось признаться: чего ради он, Август Головка, ринулся во все эти приключения. Про девочку Звенку…

Рассказу про дальний материк с черепахой и слонами и про Глубинный мир его величество не удивился. Возможно, он кое-что знал про них и раньше – все-таки не простой смертный, а глава государства. Слушал и кивал. И все больше мрачнел.

Когда Авка закончил, император с полминуты безмолствовал. Наконец печально спросил:

– Ты хоть представляешь, что ты натворил?

Авка осторожно глянул исподлобья:

– Что? Ничего же плохого не случится…

– Да? Ты думаешь, контакт с неизвестной цивилизацией – это детский праздник в столичном парке? Откуда мы знаем, какие у них там нравы?

– Хорошие. Звенка говорила…

– Она такая же бестолочь, как ты… А если эта Никалукия захочет присоединить Тыквогонию к себе? Завоевать нас? У них техника-то, видать, похлеще нашей! Как пустят эти самые… гравитопланы! Ты знаешь, что такое бомбардировка с воздуха?

Авка не знал. И перепугался пуще прежнего.

– Ваше величество, а зачем она? Эта… бом…

– Откуда я знаю, зачем! Затем, что люди так устроены! Вся прошлая история – это сплошные войны! И вот когда мы наконец устроили общее примирение, объединились с герцогством Караутана, заключили договор с северным Тыкворепом, уговорили Дикие области, нате вам!..

– А может, ничего плохого не будет? – уныло сказал Авка.

– "Может"… А как знать заранее? Все равно теперь надо переводить промышленность на военные рельсы. Выращивать урожай боевых тыкв. Может быть, придется даже вводить опять всеобщую воинскую повинность… И все из-за твоей… дурной головки, Август Головка.

Авка опустил дурную головку к самым коленям. И все больше пропитывался пониманием: какой он жуткий преступник. И слышал сквозь виноватость, как сквозь вату:

– Ну, а если даже они не будут воевать? Бывает, что мирные контакты еще страшнее. Откуда мы знаем, какие у них там обычаи? Вдруг научат нашу молодежь таким фокусам, что хоть стреляйся… – И Валериус Третий взял со стола пистолет.

– Ваше величество, не надо! – рванулся к нему Авка. Он решил, что император от всех огорчений решил и впрямь расстаться с жизнью.

– Что не надо?.. Тьфу!.. – Его величество швырнул пистолет за спинку кресла, тот улетел в окно. – Он не настоящий, игрушка с детской поры… Сядь… Где столько синяков-то заработал?

– А… – горестно махнул рукой Авка и снова сел. Что были его синяки по сравнению с грядущими бедами государства.

– Тебя как зовут? – вдруг спросил император. – Не по полному протоколу, а нормально?

– Авка…

– Ну и что нам с тобой теперь делать, Авка?

– Со мной? Или вообще…

– Сначала… с тобой, – хмыкнул его величество.

– Со мной-то все понятно, – с горькой покорностью судьбе рассудил Авка. – На каторгу, в рудники. Да?.. А что со страной, я не знаю… Не я ведь император, а вы…

– Вот так всегда! – Валериус Третий выскочил из кресла. – Кто-нибудь что-нибудь натворит, а император отдувайся! Всю жизнь…

– Простите, ваше величество… – Авка наконец вспомнил, зачем он здесь.

– Вот-вот! Теперь "простите"!

– Я не про себя. Я про главного астронома. Он-то не виноват.

– Господи, да при чем здесь этот старец? Никто не сажал его в тюрьму! Он устал от своей сварливой жены, вот и попросил меня упрятать его подальше. Живет в моем загородном дворце и ломает голову над смещениями созвездий… А его супруга распускает слухи.

– Правда?! Вот хорошо! – возликовал Авка. Но тут же вспомнил о собственной участи: – А меня… в тюрьму, да?

В бледно-голубых глазах императора появилось что-то новое. Вроде ехидного любопытства.

– А тебе туда очень надо?

– Нет, но…

– К сожалению, не получится. Решение о тюрьме принимает суд, а судьям требуются веские основания. Кто из них поверит твоим россказням о Глубинном мире?

– Ваше величество, но это правда! Бзяка буду! Вот! – Авка куснул мизинец и отбросил руку.

Император прищурился.

– Да я-то верю тебе… Авка. Но суду нужны неопровержимые доказательства.

Тут бы Авке придержать язык и поискать способа убраться подальше. Что еще надо-то? Главный астроном на свободе, никакая Авкина вина не доказана… Но, видно, если человек ступил на горький путь покаяния, остановиться трудно.

– У меня есть доказательство! – И Авка выхватил из кармана сверкающий орден. – Вот! Мне его дали там! За то, что зажег солнце искрами из глаза!.. Где бы еще я взял такой?

– Ух ты-ы! – Валериус Третий по-гусиному вытянул шею. – Не может быть! Неужели?.. – Он выхватил сверкающую звезду из Авкиных пальцев. – Где ты взял?!

– Я же говорю! Там! Они сказали, что когда-то он упал к ним сверху…

– Так и есть! Поэтому и не могли найти его все сыщики Тыквогонии… Из-за этой штуки я в детстве претерпел массу неприятностей!

– Ой… – сообразил Авка. – Так это вы её проиграли в чопки!

– Да… А ты откуда знаешь?

– М-м… слышал где-то, – замялся Авка. Не хватало еще выдать баронессу!

– Ох и громкая была история… – Глаза его величества затуманились. Видимо, воспоминаниями детства. – Это звезда императорского ордена Утреннего Тыквоцвета. Она существовала в единственном экземпляре. Ее вручали наследнику престола, как только тот появлялся на свет, и принц обязан был носить ее всегда и везде… А я что? Ветер гулял в голове. Хотелось быть, как все пацаны… Однажды играл в чопки с мальчишками, с сыновьями дворцовой обслуги, на пустыре за императорской конюшней… там у нас был пятачок для тайных сборищ… Ну и увлекся, продул всю мелочь, все конфеты из карманов, все бляшки-пряжки с камзола. А потом и звезду… Думал, на следующий день отыграю, а назавтра тот, кто выиграл, в рёв: "Ваше высочество, я ее потерял!" Ну, не выдавать же беднягу! Это был Гапка Чох, сын старшего конюха, смирный такой, белобрысый. Папаша его прибил бы… – Император пригорюнился.

– За это вас и к баронессе?.. Ой, простите, ваше величество.

– За это… В том, что проиграл звезду, я признался, наследному принцу врать негоже. Но у кого она сгинула, говорить отказался. По всей Тыквогонии объявили поиски, но звезда – как сквозь землю…

– Так и случилось, – вздохнул Авка.

– Да… А мама воспитывала меня в строгой справедливости. "Ты хотел быть как все? Вот и отправляйся к ее сиятельству, как обыкновенный школьник…" Такие, брат, дела…

Авка на миг увидел вместо взрослого Валериуса Третьего щуплого светло-рыжего Валерку. И пожалел его. И тут же Авку осенило:

– Ваше величество. Но если в тюрьму меня нельзя, а я все же виноват, отправьте меня к баронессе!

"Даже если на этот раз будет и по правде, все-таки не каторга…"

Император опять склонил голову. И прищурил правый глаз.

– А ты хитер, мой юный друг. Ты наверняка уже бывал в гостях у ее сиятельства и знаешь, что она только развлекает своих клиентов всякими байками…

– А разве вас она… не…

– Что-о? Наследника престола? Да я бы этой старой ведьме откусил уши!.. Впрочем, тогда она была еще не старая… Кстати, мы очень мило провели время, она мне демонстрировала свой тыквофон… Тебе тоже?

Авка опустил голову.

– Я понимаю, она взяла с тебя слово молчать по гроб жизни, – покивал его величество. – Но император имеет право освобождать от клятвы.

– Да… – со вздохом признался Авка. – Ваше величество, а почему тыквофоны запрещены?

– Потому что… у всякого изобретения две стороны. С одной – польза, а с другой… черт его знает, что получится. Тыквофон – устройство нехитрое, когда его разнюхают, эти штуки в каждом доме появятся…

– Ну и что?

– Кабы знать – что! А если студенты и кадеты научатся крутить на них свои бестолковые песенки? Те, которые сейчас голосят под струнный звон… Всю страну захлестнут волной! Вместо "Тыквы полезны во все времена…" всюду будет… эта…

Еду в тык-вагоне я

Через Тыквогонию!

Всюду тыквы, тыквы, тык…

В отдаленье и впритык…

Или еще хлеще!

Ты милее мне в сто раз,

Чем красотки-выскочки,

Пара золотистых глаз,

На груди две тыквочки…

Тьфу!… – и его величество закашлялся. Видимо, понял, что излишне увлекся цитатами из песенок, даже запел. Добавил угрюмо: – Какое уж тут патриотическое воспитание…

Авка эти песенки слышал повсюду. И от Бумы в том числе. Подумал: "Все равно уже захлестнули". Но сказать такое, конечно, не посмел. А император вдруг махнул рукой:

– А… все равно придется разрешить. Нужно будет играть боевые марши и гимны, оркестров не хватит, когда начнем готовиться к обороне…

– А может, всё обойдется? – осторожно сказал Авка.

– Ну да! Заварил кашу, а теперь "обойдется"…

– Значит… мне все-таки в тюрьму? – опять впал в уныние Авка.

– К сожалению, не получится. Я же говорю: нет доказательств твоей вины…

– А орден?

– Что "орден"? Кто поверит, что ты раздобыл его там?.. Поэтому убирайся домой и держи язык за зубами. Имей ввиду: сведения про Никалукию – это пока государственная тайна.

– Ваше величество! А может быть, мне опять спуститься в Глубинный мир и попросить китов, чтобы затормозили?

– Гм… А как же эта твоя… Звенка?

– Ну, что поделаешь… – Авка был сын своей страны. Он понимал, что никакая любовь не должна быть причиной общегосударственных бед. Хотя слезы заскребли ему горло.

Император опять сел в кресло. Положил ногу на ногу. Покачал высоким кавалерийским сапогом.

– Не имеет смысла… Если рассуждать всерьез, не так уж ты и виноват. В том, что случилось, есть историческая закономерность. Знаешь, что это такое?

– Ага. Мы проходили…

– Ну вот… Раз уж там, в Никалукии, появились эти летательные штуки, все равно они нас обнаружат. Может, и к лучшему, что мы двинулись к ним первые. Как говорится, преимущество инициативы… Да и китов ты едва ли остановишь. Скажут: "Мы тебе кто? Извозчики, что ли?"

Император был, конечно, мудр. Он опять покачал сапогом и сказал задумчиво:

– Да, любовь великая сила. Даже двигает континенты…

Авка засопел. Император вдруг спросил:

– А что, славная девочка, да?

– Ага… – Авка засопел сильнее.

– Ладно… Тебе надо исчезнуть незаметно. Сейчас спущу из окна канат с узлами. С детских лет сохранился… Сумеешь слезть по нему?

– Ага… То есть, конечно, сумею, ваше величество!

– Вот и чудесно! А под стеной, у серого камня, есть в репейнике лаз наружу. Про него никто не знает, кроме меня. Сам когда-то рыл… Тебе он в самый раз.

– Спасибо, ваше величество!

– На здоровье… Да, эту штуку-то не забудь! – Император подбородком показал на край стола, где блестела орденская звезда.

– Ваше величество, зачем?! Это же ваш орден!

– С какой стати он мой? Я его проиграл в чопки. А тебя им наградили! За дело!

– Да не надо мне его! Я с ним намучился! Возьмите!

– Да как же я могу? Проигранное не берут назад! Кто узнает, сразу: "Бзяка-отбирака!"

– Ну… тогда я вам его дарю!

– Друг мой! К сожалению, государственные награды не дарят. И это очень жаль. Потому что, по правде говоря, такое сокровище в казне было бы сейчас не лишним…

– Тогда… – И Авка чуть не задохнулся от своей дерзкой идеи.

– Что?

– Ой… Вы только не гневайтесь, ваше величество.

– Обещаю – не буду. Что?

– Вы ведь… можете выиграть его обратно. У меня…

– В чопки?

– Ну да!

– Прямо сейчас?

– Ну да!. Если угодно вашему величеству.

– Угодно… – Император быстро встал. – Хотя… а если я проиграю?

Авка с нарочитым спокойствием пожал плечами:

– Тогда… значит, судьба, ваше величество. – И подумал, что продуть партию императору он как-нибудь сумеет. Продувать – не выигрывать!

Валериус Третий, однако, был не дурак.

– Но ты должен дать слово, что будешь играть честно. Иначе – бзяка-поддавака.

Что делать-то?

– Даю… – вздохнул Авка.

Император потер ладони.

– Но имей ввиду: я в юные годы играл оч-чень недурно. Просто мне один раз не повезло… Во сколько ты оценишь звезду?

– Не знаю? Может, в тыщу?

– Ладно… Используем вот это! – Валериус Третий выдвинул тяжелый ящик, вынул картонную коробку. Высыпал на зеленое сукно груду позолоченных канцелярских кнопок. – Такие годятся?

– Конечно!.. То есть годятся, ваше величество!

Тому, кто не знает игру в чопки, сейчас бесполезно объяснять ее правила и хитрости. А кто знает – поймет, сколько времени надо, если на кону не десяток чопок, не сотня даже, а целая тысяча! Пока всякие расчеты, пока расстановка, пока прикидочные ходы…

– Твои будут на том краю, а мои здесь…

– Ага… А можно взять вон те шарики с прибора? Ими здорово будет гонять!

– Возьми… Э, постой! А почему ты первый катаешь? Надо жребий!

– Младшие же всегда первые начинают!

– Да? В наше время такого правила не было.

– Наверно, всем было одинаково лет.

– Ну, возможно, возможно… Ладно, кати…

Играть на большущем твердом столе это вам не на песке, не на травке. Одно удовольствие! Хрустальные шарики сталкивались, разбегались, сшибали золоченые кнопки на пол…

– Ваше величество, у вас вон какие руки, а я не могу дотянуться!

– Не беда, лезь на стол!

И Авка прыгнул на зеленое сукно побитыми коленями (которые все еще побаливали).

Император скинул мундир, остался в рубашке с кружевами. Нервно дергал на животике красные подтяжки, когда Авка целился шариком.

– Ты почему катишь с того угла? Так нельзя!

– Почему нельзя? Это же мой край!

– Все равно! Слева по косой черте не полагается!

– Это третьим ходом не полагается! А у меня второй!

– Как это второй! Ты за два хода подряд забрал у меня тридцать штук! Тринадцать и семнадцать!

– Тринадцать было в позапрошлый раз!

– В позапрошлый было четырнадцать, я их потом отыграл! Считать не умеешь!

– Это вы не умеете! Я же помню!

– Стыдно будущему гимназисту не знать арифметики!

– А императору не стыдно?!

Казалось, вот-вот дело дойдет до "бзяки-завираки" или чего-нибудь похлеще. Но нет! Оба все-таки помнили, что обещали играть честно.

Несколько раз кто-то стучал в дверь.

– Я занят! – громко отзывался Валериус Третий. – Он лежал животом на краю стола, болтал в воздухе сапогами и целился шариком по Авкиным позициям. А между тем за окнами уже вечерело.

Наконец император упал в кресло. Авка задом наперед съехал со стола и сел на паркет.

– А-а-а… – На паркете оказалась перевернутая кнопка.

– Заживет, – сказал его величество.

– Да… Но мне уже домой пора. Надо на пастбище за Матильдой.

– А как нам быть-то?

В самом деле, как быть? Долгая бурная игра не привела ни к какому результату. Силы оказались равны. Сколько ни старались, в итоге ничья.

– Ваше… ой… величество… А если орден запрещено дарить, то, может быть, поменяемся? Или… ой… тоже нельзя?

– Гм… А на что ты хотел бы поменять его?

– А вот на это… Можно?

Авка давно уже приглядывался к стоявшим в углублении рыцарским латам. Доспехи были не взрослые, а будто на мальчишку. Ростом вроде Авки. Вот в таких бы оказаться на пустыре, где игра в старинный турнир!

Император задумчиво потрогал усы.

– Это мне подарил герцог Татах Караутанский. На девятый день рождения. Сперва были великоваты даже…

– Значит, нельзя?

– Нет, отчего же. Давай… Мне они ни к чему, наследник тоже вырос, внучки этим не увлекаются… Только ведь эти жестянки ерунда по сравнению с "Утренним тыквоцветом".

– При обмене это неважно! К тому же в ордене одного камешка нету. Он… потерялся…

– Чепуха, новый вставим!

– Значит, договорились?

– Забирай доспехи!.. А дома-то что скажешь? Спросят: где взял?

– Ой, да… А знаете что? Можно сказать, что вы прибирались в кабинете, выбрасывали всякий хлам и отдали это дежурному пажу…

– Ничего себе хлам!

– Взрослые же не разбираются!.. Вот, будто вы отдали эти латы Даньке, а они ему не по росту, он выше меня. И он подарил мне…

– Кто подарил?

– Данька Белоцвет! Вы его, конечно, не помните, у вас тут пажей целая толпа, но это неважно. Он мой приятель…

– Небось, обидно будет приятелю-то. Вроде бы сперва подарили доспехи ему, а потом – отдавай другому…

– М-м… – Авка заскреб затылок.

– Может быть, ему и правда что-нибудь подарить? Так сказать, за участие в нашей секретной сделке?

– Может быть… Ой, знаете что? Ваше величество, сделайте Даньку барабанщиком! Он давно хочет, а министр церемоний не разрешает!

– Договорились.

– А вы не забудете?

– Август Головка! Император никогда ничего не забывает, – веско сообщил Валериус Третий, натягивая мундир. – Я позабочусь и о твоем приятеле Даньке, и о доспехах. Завтра утром они будут у тебя на крыльце. А ты позаботься, чтобы нынешний наш разговор остался тайной. Твоей, моей… ну и Данькиной.

– Ладно!.. Ой, а можно, я расскажу еще Гуське? Это мой лучший друг.

– Ну… если лучший, то можно. А больше – ни одной живой душе!

– Бзяка буду! – И Авка снова куснул мизинец.

Спуск по канату прошел быстро и без риска. Его величество на всякий случай обвязал Авку тонкой веревкой и постепенно выпускал ее. Называется – страховка. Внизу Авка сбросил страховочную петлю, помахал императору ладонью и нырнул в репейники, что росли между башней и стеной. Никто не заметил.

Почти сразу Авка отыскал серый камень, а под ним заросшую нору. Втиснулся. И скоро вылез по ту сторону стены, в кусты желтой акации. Заскользил по склону. Знал, что где-то внизу ждет его Гуська.

И Гуська ждал. У самого подножья холма. Совсем похудевший от долгой тревоги. Распахнул руки, чтобы поймать разогнавшегося Авку. Поймал, и оба свалились в одуванчики.

– Авка…

– Гусенок! Все в порядке! Ура!

Сближение земель

Утром, когда пришла. пора отправлять на пастбище Матильду, Авка вышел на крыльцо. Сощурился от солнышка. У крыльца стояла большущая картонная коробка – неизвестно откуда. Авка увидел ее, когда перестал щуриться. Он отодрал заклеенную крышку.

В коробке были доспехи!

Ух ты-ы… Гремя и путаясь во всяких железяках, Авка влез в металлические штаны. Увидел на заборе разинувшего рот Гуську.

– Гусенок, помоги!

Тот помог Авке застегнуть на боках выпуклый, с медными узорами панцирь, надеть щитки на руки-ноги, нацепить колючие наколенники и налокотники. Наверно, кое-что Авка перепутал с непривычки, но все равно было здорово. Только забрало на шлеме плохо держалось в поднятом положении, то и дело брякало вниз. Один раз прищемило Авке мизинец. Сквозь щели забрала смотреть было неудобно. Его подняли повыше и привязали шнурком от Авкиного башмака. После этого Авка дал примерить шлем Гуське.

Вышла на крыльцо мама.

– Силы небесные! Это что еще за чучело?

– Из дворцового утиля. Данька подарил, – небрежно сказал Авка. Мама только рукой махнула. Тут всемирная катастрофа на носу, а у мальчишкам только бы забавляться.

А коровам – только бы сочной травки поесть! И потому повели Матильду в стадо. Гуська пошел в шлеме, Авка в остальном снаряжении. Было тяжеловато, в штаны и панцирь лезли головки шипоцвета и не хотели вытряхаться. Но все равно Авка чувствовал себя отважным тыквогонским рыцарем по имени Квазибур Стальная Нога.

Другие мальчишки – те, кто гнал пастбищу своих телок и бычков, разевали от восхищения рты.

– Авка, где взял?.. Авка, а они настоящие?.. Авка, придешь на пустырь играть в турнир?

Конечно, Авка пришел. Вместе с Гуськой. Турнирный пустырь находился под стенами черного замка маркиза Грогуса. Из щелей тут постоянно сочились страхи и легенды о древних чудовищах и витязях. А когда на турнире человек в настоящих доспехах – тут вообще сказка до замирания души!

Авка играл в полном снаряжении лишь первые полчаса. А потом… ну, каждому же охота примерить хоть частичку настоящих доспехов! И не будешь же "бзяка-недавака". Вот и оказалось, что шлем опять у Гуськи, стальные штаны (еле налезли!) у Тита Минутки, налокотники – на щуплых руках Томчика Ваваги. Ну итак далее. Все боевые детали – поножи и наручные щитки, чешуйчатые перчатки и наплечники, острые пластинчатые туфли и склепанный из стальных колец воротник – разошлись по друзьям-приятелям. Хватило всем. Авка оставил себе только панцирь, изукрашенный узорами-завитушками. Без полного комплекта было даже удобнее – легче махать оружием.

К стуку деревянных мечей и хлопанью плетеных щитов теперь примешивалось настоящее рыцарское лязганье.

Дух зловещего маркиза Грогуса наверняка следил за мальчишками с черных зубчатых стен. Вспоминал свое детство…

Сперва воевали как на поле боя – стенка на стенку. Потом решили устроить поединки. Каждый, хихикая, придумывал имя прекрасной дамы, за которую собирался сражаться.

– Звенит! – сказал Авка, дождавшись очереди.

– Что звенит? – не поняли остальные.

– Имя такое – Звенит!

– Ух ты… – с уважением заметил Томчик Вавага.

А не склонный к тонким чувствам Тит Минутка хихикнул:

– Звенит, гремит, брякает…

За это он в первой же схватке был повергнут Авкой на песок. И лишился, железных штанов, которые Авка забрал в качестве трофее.

И вообще Авке нынче везло. Он одерживал победу за победой и постепенно возвращал себе все части доспехов. Наверно, потому, что Звенка была с ним словно бы совсем рядом. Он даже чувствовал касание ее волос (как тогда, в гравитоплане).

Только с Гуськой сражаться Авка не стал. С лучшими друзьями не сражаются даже из-за прекрасных дам. И шлем остался на Гуське…

Когда все выдохлись, появился на пустыре Данька Белоцвет. В белых брюках с красной заплатой, в синем мундире с золотыми пуговицами и с большущим желтым барабаном. Всё это добро только что бесплатно выдали Даньке в дворцовой кладовой по приказу его величества. Данька весело подмигнул Авке: я, мол, все знаю.

Даньку поразглядывали, повосхищались им, и ратные упражнения начались снова. Потому что всем же хочется посражаться и помаршировать под настоящий барабан!

Наверно, дворцовый устав запрещал использовать барабаны Императорской гвардии для уличных игр. Но ведь на всех материках и во всех пространствах известно, что "если нельзя, но очень хочется, то немножко можно"…

Рыцарские дела так увлекли мальчишек, что никто и не помнил о страхах, тревогах и слухах. О том, что киты куда-то тащат несчастную Тыквогонию и прилегающие к ней страны.

Но остальные люди, особенно взрослые, помнили. На улицах и площадях по-прежнему бурлили всякие разговоры. И так продолжалось несколько дней.

Через неделю на деревьях и фонарных столбах появились большущие жестяные трубы, вроде духовых контрабасов. Из них раздался голос монарха Тыквогонии Валериуса Третьего. Это заработали десятки наскоро изготовленных тыквофонов. Техническая новинка так изумила подданных его величества, что они даже не сразу вникли в смысл записанной на гладких тыквочках речи. Но потом привыкли к новинке, вникли и стали успокаиваться. Ведь император утверждал, что "все будет хорошо, даже прекрасно". А кому же верить, если не императору.

Находились, правда, и такие, кто говорили: "Ха-ха, слушайте его больше!" Но их было не много.

Скоро, однако, появились новые слухи-страхи. Потому что взрослых тыквогонцов мужского рода стали призывать в армейские казармы для всяких военных упражнений. Зачем? Давным-давно такого не бывало!

– Просто так, для традиции, – уверяли императорские чины. – Ведь у каждого из вас есть рыцарский герб, а рыцари должны помнить, как надо держать оружие.

Чинам никто не верил, конечно. Неужели собираемся воевать? С кем? И почему на побережье восстанавливаются древние укрепления? Зачем предписано увеличить урожай разрывных тыкв оборонного значения? И для чего к императору приезжали военный министр Северного Тыкворепа, командующий морскими силами герцогства Караутана и начальник туземной гвардии Диких областей?

"Они приезжали для переговоров о всеобщем разоружении", – уверяла главная столичная газета "Тыквенный лист". Но газета "Чистая правда, вам говорят!" утверждала, что все наоборот…

Эта же газета первой оповестила тыквогонцев о настоящей причине военных приготовлений. Новость была "тыквопотрясная", как выразился Авкин брат Бума.. Оказывается, киты плывут не просто так, а на сближение с какой-то неведомой землей! О которой раньше никто "ни тыквой, ни укропом"!

И как репортеры прознали такой секрет? Впрочем, всякая тайна когда-то раскрывается…

Это что же будет-то, а? Жили-жили, забот не знали, и вот вам!

Гулкие трубы тыквофонов произнесли новую императорскую речь. О том, что, да, в самом деле, мы постепенно сближаемся с неизвестным ранее материком. Но это вовсе не причина для паники. Наоборот! Скорее всего, контакты с новым для нас миром принесут Тыквогонии радость всяких открытий и ознаменуют начало еще одного этапа развития цивилизации. И в любом случае долг каждого – сохранять спокойствие…

Но спокойствие не сохранялось. Кипели споры. Все давали друг другу советы. Пожилое население склонялось к тому, что на всякий случай следует укрыться в джунглях Диких областей, туземцы не выдадут. Но школьникам очень хотелось поглазеть (хотя бы издалека!), какие там неизвестные берега и что на них интересного. Кадеты, студенты и старшеклассники устраивали шумные сходки и шествия. "Да здравствует новая география!" "Да здравствуют новые порядки!"

Молодой и бородатый Симус Какалоша – председатель студенческого союза "Вольные магистры" – на собрании в Императорском театре заявил:

– Пускай случится что угодно, лишь бы не прежняя жизнь! Мы заживо гнием от скуки! Нам осточертела наша кислотыквенная цивилизация, которая даже не цивилизация, а вчерашняя каша без соли! Да здравствует союз с неведомым, но прекрасным миром!

Симусу Какалоше хлопали с криками и топотом.

В ответ выступил Валериус Третий. Он сказал, что орать на митингах гораздо легче и веселее, чем тыквы сажать. Но от этого еще никто не стал сытым. А в прекрасном неведомом мире, куда так стремится небритый Какалоша, наверняка так же, как и здесь, не терпят лодырей. Особенно таких, которые третий семестр подряд не могут сдать зачет по тыквогонскому праву. И велел капитану императорской охраны оштрафовать Какалошу на две недельных стипендии – за выражение "кислотыквенная цивилизация". Какалоша начал рвать бороду и кричать он нарушении свободы слова. Ему объяснили, что штраф – не за свободу, а за хамство. Студенты завопили. Тут же создали комитет в защиту своего председателя. Император плюнул. Тем более что оштрафовать бородатого оратора все равно было нельзя – стипендию он не получал. Из-за провалов на экзаменах…

А киты, между тем, не снижали равномерной скорости (она была уже вычислена – сорок шесть миль в сутки), и Звенкин материк был все ближе. Это Авка знал, что он – Звенкин. Да еще Гуська, император и Данька. Остальные же ничего пока про новую землю не знали. Некоторые (особенно старики и бабки) теперь поговаривали: "Чего раньше сроку боимся-то? Может, ничего там и нету…"

Но такая неизвестность продолжалась недолго. Скоро земли сблизились так, что капитаны парусников и тыквоходов стали различать в дальних плаваниях чужие берега. Между тыквогонским и никалукским берегами начали сновать быстроходные суда государственных служб. Так оно и бывает. Населению ничего еще неизвестно, а государственные службы уже начинают всякие разведки и переговоры – в предвидении неизбежных контактов.

Стало известно наконец, что республика Никалукия и другие страны "черепахово-слонового" континента настроены дружелюбно. Хотя кто их знает.

Появились новые слухи. Говорили, что кто-то из моряков видел не только дальние берега, но и стоявших на черепахе гигантских слонов. И что слонов этих зовут Пузо, Грузо и Бутузо. От тех же моряков стало известно, что юго-восточные берега чужого континента в точности повторяют очертания северо-западного края нашей всем известной земли. Только шиворот-навыворот. Где в Тыквогонии полуостров, у Нукалукии залив. И наоборот. Словно два материка составляли когда-то одну землю, а потом раскололись и разъехались. Может, оно так и было в незапамятные времена…

Среди всех этих шумных событий почти незамеченным остался скандал с баронессой фон Рутенгартен. Какая-то бзяка все-таки донесла начальству, что ее сиятельство неправильно воспитывает посылаемых к ней школьников. То есть никак не воспитывает, а только развлекает всякими байками и зубоскалит над педагогами.

Гордая баронесса не стала отпираться и заявила, что ее метод воспитания – самый лучший. Он основан на доброте и понимании детских душ. Ну, какие чиновники вынесут подобные речи? Баронессу уволили и лишили пенсии. Однако, император, тут же назначил ее директором училища, где юные тыквогонцы постигали премудрости звукозаписи и почти каждый день изобретали новые аппараты.

А однажды случилось вообще невероятное. К Авке пришел барабанщик Данька Белоцвет и шепотом сказал:

– Пошли со мной. Тебя зовет император.

– Зачем? – перепугался Данька.

– Он сказал мне по секрету, что ему все осточертело. Хочет развеяться и сыграть в чопки. А с кем? Не звать же министра церемоний!

– Давай тогда еще Гуську возьмем! Вчетвером – в самый раз!

– Давай…

Проникли в лаз под стеной (Данька был, конечно, без формы). Потом Данька долго вел их запутанным ходом (кажется, в толще стены и под землей). Вышли прямо из-за книжного шкафа в кабинете императора. Его величество потирал руки. Потом сказал виновато:

– Устал я, господа, от всей этой свистопляски. Хочется хоть пару часов пожить по-человечески. В прошлый раз, когда играли с Авкой, я был просто счастлив. Будто опять наследный принц десяти с половиною лет…

Снова разложили на столе золоченые кнопки. Авка стал искать по карманам: что бы поставить на кон? Случайно вынул стеклянную ласточку.

– Вот ее и ставь! – обрадовался Валериус Третий. – Даю за птичку тридцать чопок!

– Нет, ее нельзя! – И Авка выставил полдесятка оловянных рыцарей, которых прихватил из дома.

Гуська положил на стол полдюжины стеклянных кубиков. И потрогал клетчатый карман, в котором сидел стеклянный зайчонок: "Тебя – ни за что…"

Данька Белоцвет втащил из кармана десяток блестящих пуговок от своего прежнего, пажеского костюма – теперь-то можно!

Делать первый ход предложили Гуське – самому младшему. Но он сказал, что ради справедливости надо посчитаться. Считать полагалось самому старшему. И Валериус Третий начал:

Мальчик девочку искал

Среди сосен, среди скал…

– Простите, государь, но это девчоночья считалка, – перебил Данька.

У императора обиженно поползли вверх колючие усы.

– Как это девчоночья? Мы раньше всегда так считались! Я по-твоему кто был? Девочка?

– Нет, но…

– Это общая считалка, – примирительно сказал Гуська. – В ней и про девочку, и про мальчика. Нету никакой разницы. Считайте, ваше величество

Потом пошла игра. Сначала вроде бы спокойно, а через полчаса уже дым коромыслом: шум и споры. Один раз Валериус Третий даже назвал Авку бзякой-зажимакой. Но сразу извинился. Потому что Авка вовсе не зажимал проигранного рыцаря, а лишь хотел обменять его на пять Данькиных пуговиц, чтобы расплатиться по частям.

Его величество оказался азартным игроком. Проиграл Гуське серебряную шпору с левого сапога и очень огорчился – шпора была еще дедушкина. Предложил выкупить за пятьдесят монет. Но брать за чопки деньги считалось неприличным (бзяка-торговака!). Император куда-то сходил и принес пригоршню золоченых колокольчиков – раньше такие цепляли к своим форменным платьям императорские фрейлины. Гуська поделился колокольчиками с Данькой и Авкой, те были в проигрыше…

Потом императору пришла пора идти на дворцовый ужин (в дверь стучали несколько раз). Валериус Третий проводил гостей за шкаф, к потайной двери.

– Ваше величество, а почему вы в прошлый раз спускали меня из окна? – спросил Авка. – Здесь такой удобный путь.

– Дверца была замурована. Вчера мы с Даней отковыряли своими руками, специально для вас…

На прощанье император сказал, что скоро материки сойдутся совсем близко, но полностью соединиться они не смогут. В прибрежных водах маленькая глубина, и киты сядут на мель, если чересчур близко сунутся к чужой земле.

– Будет пролив мили полторы шириной. Оно и хорошо. Водная граница на всякий случай не помешает.

Приключения на берегу

Все случилось, как предсказал его величество. Через несколько дней киты начали замедлять ход, а на океанском горизонте стали вырастать незнакомые берега. Они медленно приближались и наконец замерли.

В самом деле, образовался пролив мили в полторы. Даже простым глазом различимы были рыжие глинистые обрывы, башни большого города. А в подзорные трубы хорошо видно было мельтешение пестрого народа.

С этой стороны, на тыквогонском берегу, людей собралось тоже видимо-невидимо. Не только приморские жители, но и множество народа из столицы. Хотя от столицы до побережья была добрая сотня миль!

Конечно, мама и папа сперва не хотели отпускать сюда Авку. " С ума сошел! Один в такую даль! Ты там потеряешься! Тебя задавят в толпе!.. А где будешь есть и спать?" Но все в конце концов решилось великолепно! Отец Тита Минутки сказал, что поедет на берег на своем тыквокате, возьмет с собой сына и может прихватить нескольких его приятелей. Там в рыбачьей деревне есть у него двоюродный брат, который может поселить мальчишек в лодочном сарае ("Только не вздумайте баловаться со спичками!").

Вот это была удача!

Кроме Тита и Авки поехали Томчик Вавага, кучерявый Бастик Каталка и его приятель Кир Очкарик. И, конечно же, Гуська!

Звали и Даньку Белоцвета, но оказалось, что он едет на берег с императорскими барабанщиками. Те будут участвовать в торжественной встрече императора Тыквогонии, президента Никалукии и всяких других правителей с обоих материков – герцогов, губернаторов, вождей и премьеров.

Многие тыквогонцы готовы были не дожидаться официального торжества, а попрыгать в лодки, на плоты или даже оседлать специальные надувные колбасы и поскорее кинуться к дальнему берегу. Знакомится с неизвестным народом! Кое-кто припас уже всякие товары для торговли и обмена. Однако пограничная стража с копьями и тыквами-вонючками плотно оцепила побережье. Всем нетерпеливым говорили одно и то же:

– Нечего соваться вперед императора! Успеете! Сначала его величество обо всем договорится с никалукскими властями, а потом уж будем пускать всех желающих. Только с особой печатью в паспорте.

На чужом континенте, видимо, рассуждали так же: ни одна лодка с той стороны не пристала к здешнему берегу. Если не считать, конечно, катеров и пышных галер со всякими правительственными курьерами – они готовили предстоящую встречу.

У мальчишек никаких паспортов, разумеется, не было. Но Авка и Гуська рассуждали просто: в пограничном оцеплении все равно найдется дырка. Надо только не соваться в самую гущу народа, который будет глазеть на торжества. Надо отойти по берегу подальше, дождаться сумерек, тихонько сесть на плот, и – погребли!

Плот они вдвоем соорудили заранее – из остатков старого забора, которые нашли в зарослях дубняка за деревней. Другим ребятам ничего говорить не стали. Зачем лишние люди, если ты собираешься на свидание!

Гуська опять был в своих необъятных белых штанах – выстиранных и поглаженных ради торжественного случая. Авка сперва тоже хотел надеть парадный костюм, но потом решил:

– Я лучше надену доспехи.

Это ведь здорово, если он предстанет перед Звенкой в костюме юного рыцаря! Уж тогда она обязательно остановит на нем восхищенный взгляд. Если даже… если даже сейчас уже и не помнит о нем…

Гуська, однако, мыслил более здраво:

– А если булькнешься с плота в этом железе? Никакие киты тебя не спасут.

– Не булькнусь! Плот вон какой большущий, не опрокинется! Мы на нем переедем как на корабле!

– Ладно, переедем. А где там искать Звенку? – сказал опять трезвомыслящий Гуська.

Авка и сам думал про это. Сперва казалось: едва они переправятся, и Звенка тут как тут. Но… как она узнает, где именно надо ждать Авку? Да и будет ли ждать? Может, и не думает о нем. А он как ее отыщет среди многотысячной толпы?

А может быть, Звенки и не будет в толпе? Вдруг она скажет: "Больно мне надо толкаться там! Все ноги пообступают…" И останется дома…

А дома – это где? В своей столичной квартире или… Она же любимая дедушкина внучка! А дедушка смотритель маяка! Она часто живет у него. И она знает, что Авке это известно!

Авка попросил у Тита Минутки дядюшкину подзорную трубу. С ней Авка и Гуська опять убежали на берег – в "свои", привычные уже заросли дубняка. Обшарили трубою весь дальний берег. Много интересного было там – и чудные дома с треугольными башнями, и зеркальные купола, и разноцветные паруса у пристаней, и толпы на длинных набережных. Но Авка торопился (Тит дал трубу лишь на полчасика). И мельком глянув на чужую жизнь, Авка стал искать г л а в н о е.

– Не туда смотришь, – сказал догадливый Гуська. – Маяк, он во-он где! На правом мысу. Простым глазом видно.

И Авка увидел маяк. На высоком каменном выступе. Бело-черная круглая башня со стеклянной надстройкой. В трубу все показалось очень близким. Было видно, как полощется выстиранное белье на веревке, протянутой от башни к приземистому домику. На крыльце сидел кудлатый пес. Ходили куры…

А людей не было. И все же Авка всем сердцем ощутил: это т о с а м о е м е с т о!

Так он и сказал Гуське.

Гуська опять остудил его:

– Может, тебе просто кажется.

– Нет! Я чувствую! – И все же Авка засомневался.

Гуська (ох, что бы Авка без него делал?) деловито предложил:

– Давай узнаем точно: Звенкин это маяк или нет?

– Как?!

– Птичка-то у тебя зачем?..

Гуська забрал у Авки желтую искрящуюся ласточку. Выдернул из подола Авкиной рубахи нитку. Обвязал ею скользкую стеклянную птичку.

– На, держи… Да не качай, пусть висит спокойно.

Ласточка повисла на нитке, зажатой в Авкиных пальцах.

– Ну и что? – грустно сказал Авка.

– Подожди… Смотри, куда повернулся клюв!

Стеклянная головка смотрела на дальний маяк.

– Гуська, это, может, случайность…

– Сам ты случайность! – И Гуська крутнул птичку. Она повертелась и опять замерла клювом к маяку.

– Ура… – тихонько выдохнул Авка. И толкнул желтую ласточку сам. И снова она, покачавшись, указала головкой т у д а.

И так было много раз. И Авка радовался все больше, даже приплясывал. И уже не смотрел на Гуську. А тот стоял рядом и держал на ладони зеленого зайчонка. Авка наконец заметил это и почему-то смутился. А Гуська сказал тихонько:

– Он стал очень теплый…

Торжественная встреча назначена была на завтра. На вечер. Чтобы можно было с двух сторон запустить роскошный фейерверк. А сейчас плотники с разных берегов сколачивали посреди пролива две обширные платформы со столбами, перилами и бархатным навесом. Одну – для глав государств, другую для почетных гостей и оркестров. Никалукские мастера все были в желто-черных клетчатых жилетах. В трубу можно было увидеть, как они угощают мешковатых тыквогонских работников чем-то из блестящих бутылок.

Но в конце концов глазеть на пролив и дальний берег надоело. Вся компания побежала за ближний мыс, чтобы искупаться без помех. Потом решили поиграть в галки-обгонялки, трое на трое.

Гуська быстро глянул на Авку и начал расчет:

Мальчик девочку искал

Среди сосен среди скал,

Средь людей и средь зверей,

Средь зажженных фонарей.

Звал ее на берегу,

А девчонка – ни гугу!

"Все равно тебя найду!

И с собою уведу!"

Удивительное дело, никто не заспорил, что считалка – девчоночья. Авка же понял: Гуська совершил еще одно маленькое колдовство, в дополнение к колдовству с ласточкой.

Вечер пришел светло-синий, с пухлой луной, которая отражалась в спокойном проливе. По всему берегу горели костры. И за проливом по всей береговой кромке тоже мерцала оранжевая россыпь огоньков. И переливались огни города. Доносилась незнакомая музыка. У здешних костров тоже играли на тыквогуслях и крутили мелодии на маленьких переносных тыквофонах.

Авка и приятели посидели у костра. Поели ухи, которую приготовила тетушка Тита Минутки ("Титовая тетушка"!). Улеглись в сарае на старых парусах, от которых пахло смолой и водорослями. И долго болтали о том, о сем. Гуська наконец сонно засопел у Авкиного плеча. А тот еще долго лежал с открытыми глазами и видел в темноте Звенку…

Новый день был длинный, опять с купанием, играми и веселой беготней среди береговой толпы. Но много рассказывать об этом не стоит. Потому что главным для Авки были не эти дела, а его нетерпение. Да и для Гуськи тоже.

Наконец солнце съехало к дальнему берегу и стало прятаться за никалукские шпили у купола. Тит Минутка сказал, что пора двигать на берег – к тому месту, откуда лучше всего будут видны платформы и вся церемония. Это примерно в миле от деревни.

– Нас там всех переплющат в толпе, – вздохнул осторожный Кир Очкарик и заранее спрятал в карман очки (а что он увидит без них?).

– Мы заберемся на деревья, – решил Тит. Хотя как раз ему-то лазать по деревьям было труднее всех.

Чем дальше, тем больше становилось у воды людей. Скоро уже мальчишки еле пробирались. Авка взял Гуську за руку, они отстали от компании. Потом скажут: потерялись в толпе. А на самом деле – назад в деревню. Торжественная встреча государственных лиц пройдет как-нибудь без них. А их курс – на маяк!

Авка в сарае покидал в мешок гремучие латы, Гуська подтянул штаны, и оба – за деревню, в дубняк.

Здесь было тихо, пахло листьями, соленой пеной и песком. Кусты подступали к самой воде. Плот почти целиком прятался в ветках, но был уже на плаву. Только оттолкнуться самодельным веслом – и поехали.

Солнце спряталось, небо над головой начало синеть по-вечернему. Проступила в нем круглая луна.

Авка с Гуськиной помощью застегнул на себе доспехи. Только шлем надевать пока не стал.

– Нельзя сейчас плыть, – озабоченно сказал Гуська. – На воде нас тут же сгребут…

– Подождем…

Вдали уже играли оркестры. Но было еще очень светло. "Да и будет ли темнее-то? При такой луне…" – досадливо думал Авка.

Они с Гуськой сидели на песчаном пятачке среди кустов, и делать было нечего. И от этого ничегонеделанья в Авке опять зашевелились тревоги и сомнения. "А вдруг это не тот маяк"… "А вдруг Звенки там нет"… "А вдруг она и не помнит…" И неизвестно, до чего довели бы несчастного Авку эти мысли, если бы…

Хлоп! Шмяк!

– Ой-й… – Это прямо из воздуха, из пустоты плюхнулся незнакомый встрепанный мальчишка. – Ой, мама… – Он сел, раскинув ноги в перемазанных белых брюках и взялся за поясницу.

Авка и Гуська упали навзничь. Потом тоже сели.

– Привет, – сказал мальчишка. И вытер нос порванным рукавом с кружевами.

– П… привет… – Авка мигал. – Лучик! Это ты?

– Я! Не узнал?

– Ты… какой-то не такой…

– Тощий да? Посиди-ка целый месяц на одних кочерыжках! Зато теперь без труда влез в черную воронку на пустыре. И вот! – Он артистически развел руками. -

Мой друг, я вновь перед тобой!

Хотя немножко больно. Ой…

Потому что этот дурак выплюнул меня сюда вместе с иканьем. Он подцепил эту заразу у Ноздри, у бывшей БЧП. Ну, я и треснулся… -

Но боль моя, она пройдет!

Зато я здесь пред вами. Вот!

Да, без сомненья, это был Лучезар Окрыленный!

– Авка, я сразу вас узнал! Обоих! – заявил он. – Хотя Гуська мне известен лишь по твоим рассказам, а сам ты в железном одеянии. Откуда такое?

– Императорский подарок… Да подожди ты! – взвыл наконец Авка. – Откуда ты свалился-то? Как? Зачем?

– Отвечаю в обратном порядке: чтобы увидеться с вами; через черную межпространственную воронку; с пустыря за рынком.

– А кто тебя выплюнул?

– Мой друг Леонпупо Номер Два. Шароглот.

– Через воронку?

– Да нет же! Через воронку я сам! Но она доставила меня только на остров посреди болота, к сухому дереву с дуплом. А Леонпупо Номер Два самостоятельно проник за мной. Я ему говорю: "А где же тут Авку-то искать?" А он отвечает: "В пределах одного пространства я могу тебя доставить куда угодно. И к кому угодно. Только представь в своем воображении этого "кого-то" как можно отчетливее. Вот я тебя и представил… Авка, а почему вы не там, где всеобщее торжество?

– Да ну его, это торжество! Нам надо поскорее на тот берег! Поплывешь с нами?

– Разумеется! Я почти закончил поэму "Любовь и киты". Надеюсь, Звенке она понравится.

– Я тоже, – сказал Авка. Вежливо, но с уколом ревности.

– Тогда поплыли?

– Светло еще. Стража сцапает.

– Тогда позволь мне примерить твои доспехи! Думаю, сейчас они мне будут в самый раз. Я так давно мечтал хоть на краткий миг стать похожим на рыцаря!

Авка закряхтел. Расстегивать и стаскивать, а потом надевать опять множество железных причиндалов, конечно, не хотелось. Но еще меньше хотелось обижать Лучика. Вон в какую даль примчался, чтобы повидаться!

– Гусь, помоги…

Гуська, сопя, начал помогать. Он-то понимал Авку. Но он стеснялся незнакомого поэта и потому молчал. И лишь когда они с Авкой закончили обряжать Лучика, Гуська спросил:

– Скажите, пожалуйста, как ваш шароглотный друг… Леонпопо пролез за вами в воронку? Авка говорил, что он громадный.

– Леонпупо Номер Два. Для него это раз икнуть. Он способен деформироваться как угодно. Может сделаться тоньше сосиски…

– А сейчас он там, на Щетинистом острове?

– Нет, он обещал догнать меня. Возможно, скоро познакомитесь.

Гуська повел плечами. Не был он уверен, что ему хочется знакомиться с шароглотом.

– Авка, может быть, нам пора?

– Светло еще.

– Да, но…

В этот миг из кустов прыгнули на песок двое. В расшитых камзолах и съехавших на бок белых париках. Ухватили Лучика за налокотники.

– А, вот вы где! Еле нашли вас! Почему же вы не вместе со всеми? Вас ждут на церемонии!

– Зачем?! Я не хочу! – завопил поэт Окрыленный.

– Но вы же главный виновник торжества! Ведь это вы придумали сблизить материки! Вас должны чествовать!

– Это не я!

– Это не он! – вмешался Гуська. Но Авка наступил ему на ногу.

– Как же не он?! Как же не вы?! – закудахтали люди в камзолах. – Императорская разведка доложила, что вы в рыцарских латах! Эти люди знают все! Идемте, идемте! Это приказ министра церемоний!

– Но здесь ошибка! Путаница!

– Не слушайте его, – громко заявил посланцам министра Авка. – Он просто стесняется! – А Лучику сказал быстрым шепотом: – Выручай! Ты же привык выступать! А мне надо к Звенке…

– Но я же…

– Лучик, пожалуйста!

Он был настоящий товарищ – Лучезар Окрыленный.

– Хорошо, – кивнул он посланцам. – Но если вы ошиблись, вся ответственность ляжет на вас!

– На нас, на нас! Мы не ошиблись! – И они под руки потащили Лучика сквозь кусты. Он погромыхивал. Потом крикнул издалека:

– Леонпупо пускай ждет меня здесь!

Гуська догнал его и отдал шлем. Потом вернулся

– Будет скандал, – уверенно сказал он.

– Будет. Но потом. А теперь надо плыть. А то разберутся и поймают.

Гуська не спорил. Он был рад, что Авка без доспехов – меньше риска. А Звенка узнает его и так!

…Забегая вперед, следует сказать, что скандала не было. На церемонии торжественной встречи мальчик в рыцарских латах с большим артистическим даром прочитал стихи:

Ура счастливому моменту!

Мы к вам приплыли по воде!

Сближенье наших континентов -

Сближенье разных всех людей!

На нашей великанской тыкве

Должны мы жить без всяких драк!

А кто к сей мысли не привыкнет,

То он – простите, – он дурак!

Мощные тыквоусилители разнесли эти слова над водою, и они достигли обоих берегов. Массы народа притихли, потрясенные простотой и глубиной только что прозвучавшей поэтической мысли.

В этой тишине толстый белобородый президент Никалукии спросил у императора Валериуса Третьего:

– Воевать не будем?

– Мы – ни за что на свете! Бзяка с отпадом буду! – Его величество куснул мизинец с перстнем и отбросил в сторону руку. Президент поступил так же! Потом они обнялись. Следом стали обниматься герцоги, премьеры и туземные вожди обоих материков. Народ закричал ура. В небе заметались лучи дальнобойных сигнальных фонарей. Взлетели охапки разноцветных ракет. Оркестры заиграли заранее отрепетированный марш. Юные барабанщики, мешая им, радостно лупили по гулкой коже…

До песчаной проплешины среди дубняка этот шум долетал приглушенно. А фейерверк виден был прекрасно, только Авка и Гуська почти не смотрели. Они с пыхтеньем пытались сдвинуть с места плот. Оказывается, он подзастрял.

Авка по колено вошел в воду и тянул причальную веревку. Гуська, стоя на плоту, толкался веслом. Раз!.. Два!.. Десять!.. Двадцать!..

– Поехали! – Авка прыгнул на бревна

– Поехали да не туда! – Из кустов шагнул стражник в медной шишкастой каске. Копьем с крючковатым наконечником он зацепил плот и подтянул обратно к веткам. – Я смотрю, умелые вы парни!

И откуда взялся?!

– Вам жалко, что ли! – в сердцах заорал Авка.

– Не жалко, а служба, – добродушно разъяснил пограничник. – делаем, что велено.

Авка от досады совсем потерял голову:

– Я пожалуюсь императору! Он… мой друг!

Стражник и тут не потерял спокойствия:

– Император – он наш всеобщий друг. А приказ этот как раз от него. Чтобы никто из его друзей раньше срока на тот берег ни-ни. А то начнется такая дружба…

Авка плюнул, прыгнул с плота на берег. Они с Гуськой отошли от воды и сели на остывший песок. Спорить было бесполезно. Тем более что рядом со стражником появился еще один, с тыквометательной пращей. Как шарахнет тыквой-глушилкой, не оклемаешься до утра…

– Справились с маленькими, да? – пробубнил Гуська.

Тот, что с пращой, отозвался неласково:

– Я гляжу, маленькие, да удаленькие. Не отправить ли на заставу, а то ведь не доглядим, уплывут.

– Пожалуй, отправим, – согласился, который с копьем. – Ты побудь здесь, а я сведу… – И шагнул к Авке и Гуське, которые вскочили. – Ну-ка, голубчики… Ай!… Эй! Вы кто? Ежели с того берега, то здесь пока нельзя!.. И нечего пасть разевать, мы пуганые…

Это он уже не мальчишкам. У тех над головами повис большущий, сажени две в поперечнике, светлый шар. С глазами и широким ртом. Он вбирал в себя отблески ракет, свет фонарей, лунные лучи и сам казался луной из театральной сказки.

– Видать, заморское чудо, – осторожно сказал тот, что с копьем. – Вы, ребятки, не бойтесь. Ежели он чего, то мы его… того…

Но ребятки и не боялись. По крайней мере, Авка.

– Леонпупо Номер Два!

– Он самый… – голос у шароглота был, как у пустой бочки, которая слегка простудилась. – Лучезарчика-ик не встречали?

– Встречали! Он просил, чтобы вы подождали его здесь! – Авка подпрыгивал от радости. А Гуська жался к нему.

– Эй… – опять неуверенно донеслось от стражников. Тогда Гуська оторвался от Авки. Задрал треугольный подбородок.

– Господин Леонпопо…

– Леонпупо Номер Два!

– Да-да! Господин… Номер Два… Не могли бы вы нам помочь?

– В чем… ик… дело?

– Дело в том, что мы друзья Лучезара… а вон те вредные люди к нам пристают… Не могли вы их…

– Куда? – гулко и деловито спросил шароглот.

– На остров с осокорем! Где вы были недавно! – опять подскочил Авка.

– Ик… делов-то… – выдохнул шароглот и облизнулся.

– Э… – заговорил стражник с копьем. – Вы не это… а то мы это… А-а!

Леонпупо Номер Два выплеснул длинный язык, и у нес патрульного в пасть. Вместе с копьем. Сделал глотательное движение. Второй патрульный тонко завопил и бросился вдоль воды. Но стремительный язык догнал и его…

– Вот, – сыто выговорил шароглот. Облизнулся снова. – Оба уже под деревом. Как огурчики. Только малость осипшие с непривычки… Ах ты, нечистая сила, глотку уколол копьем… Ладно, зато, кажется, избавился от иков… Что-нибудь еще?

– Большое спасибо, – торопливо сказал Гуська. – Теперь мы поплывем. На ту сторону…

Но в этот момент из-за ближнего мыса появилась длинная лодка. Целый патрульный взвод – дюжина черных копий над светлой водой.

– Тыква-ать, тыква-два! – командовал кто-то гребцами.

– Тьфу ты! – чуть не заплакал Авка. Даже застонал тихонько.

– Опять неприятность? – гулко озаботился шароглот.

– Конечно! Вон их сколько! Всех ведь не переглотаете. Да еще с копьями…

– С копьями затруднительно… хотя можно. Только зачем? Давайте, я лучше самих вас – куда надо…

– Ой… а можно?! Вон туда, к маяку! – За проливом вдали от городских огней равномерно вспыхивала зеленая мигалка.

– Авка, не надо, – слабым шепотом сказал Гуська

– Гусь, да ты чего? Это же один миг!

– Авка, я боюсь… – И стало понятно, что боится он нестерпимо. Иначе бы не признался.

– Ну… тогда… беги по берегу к ребятам, постарайся найти их. Или дождись в деревне…

И тут же Авке стало стыдно. Ужасно стыдно! Почти так же, как тогда, на Щетинистом острове, когда он ни за что обругал Гуську.

– Гусенок, я пошутил! Прости! Я же знаю, что ты меня не бросишь!

– Да… Но я о ч е н ь боюсь…

– Нет! Ты боишься не о ч е н ь, обыкновенно. Зажмурься и прижмись ко мне…

– Значит, мы вместе?!

– Конечно… ой… Господин Левенпупо Номер Два, вы можете нас вместе? А то Гуська немножко не привык…

– Делов-то.. – опять отозвался шароглот, и Гуська накрепко обхватил Авку. И… на этот раз и правда – один миг.

Мальчик девочку нашел…

Авка мягко опустился в колоски незнакомой травы. На четвереньки. Рядом приземлился Гуська – тоже на коленки и ладони.

Постояли так, глянули друг на друга.. По Гуськиному острому лицу пробегали зеленые отблески. Это высоко над ними загорался и угасал маячный фонарь. Не ярко. Маяки только издали кажутся яркими, а вблизи – как настольная лампа.

Колосок попал Авке в ноздрю, и он чихнул.

– Это… что ли, уже все? – недоверчиво сказал Гуська.

– Да. А ты боялся…

– Не так уж я и боялся… Ой… – И Гуська пропятился. Потому что перед ним и перед Авкой возник лохматый пёс.

– Гуська, не бойся! Это, наверно, Кактус!.. Ты – Кактус?

Пес пошелестел хвостом по колоскам.

– Ты хороший… – Авка безбоязнненно притянул за косматые щеки голову Кактуса. Лбом коснулся мокрого собачьего носа. – Ты знаешь, где Звенка? Ты отведешь нас к ней?

Кактус опять пошелестел хвостом. Повернулся. Оглянулся на Авку (и на Гуську): "Пошли?"

И они пошли. Вверх по тропинке, среди шуршащих колосков. Было очень светло – главным образом от разбухшей белой луны. Ну, еще и далекий фейерверк доносил цветные сполохи.

Перед Кактусом вышли на тропинку два большущих кота. Деловито зашагали впереди.

– Это Фонарь и Плюха, – шепотом сказал Авка. Сердце у него стукало.

– Мр-р… – отозвался один из котов.

А Гуська ничего не сказал. Он с частым дыханием шагал сзади, и трава шуршала по его штанинам.

Тропинка привела к домику, что стоял вблизи башни. Рядом с домиком подымалось корявое дерево. В двух шагах от него торчал столб. Между столбом и деревом висела доска на веревках – качели. На качелях сидела Звенка. В белом светящемся платьице.

Авка сразу понял, что это она. И сразу сказал:

– Звенка…

– Ой… – Она прыгнула с доски и шагнула к Авке, запнувшись за кота. И, чтобы не упала, Авка поймал ее за руки.

– Авка, это ты? – И звук "а" знакомо растянулся в ее голосе.

– Это я… А это Гуська…– Авка оглянулся.

– Здравствуй, Гуська.

– Ага… здравствуй… – Гуська нагнулся и обнял за шею Кактуса. Видимо, он перестал бояться собак.

– А я думала, что ты там, – сказала Звенка Авке (он все еще держал ее за руки; она стала шевелить сандалеткой траву).

– Где – там?

– Где встреча. Сказали, что ты должен выступать там с речью.

– Кто это сказал?! – старательно возмутился Авка.

– Диктор. Трансляция же идет!

– Кто идет?

– Не кто, а что. Передача по магнитному волноводу, на репродукоры… Ты читал там стихи. Только мне показалось, что голос не твой.

– Да не я это! Я… попросил знакомого поэта. А сам сюда…

Тогда Звенка сказала:

– Какой ты молодец… – и покачала его ладони в своих. – А как ты догадался, что с ю д а?..

– Ну… догадался…

– А я… тоже догадалась. Не пошла с папой на церемонию. Он так настаивал, рассердился даже. "Неужели, – говорит, – тебе не интересно поглядеть вблизи на настоящего императора?" А я говорю: "Не-а…" А он: "Твой знакомый мальчик тоже будет там…" А я…

– А ты? – тихо спросил Авка.

– Я подумала: "Больно я ему там нужна…"

– Я же не там, а здесь, – совсем уже тихонько сказал Авка.

– Да… ты молодец…

И оба замолчали от смущения, которое накрыло их как пушистым платком. А луна горела все пуще, а цветные взмахи света всё пролетали по траве и по башне. Музыка вдали играла "Вальс трех китов".

Наконец Авка спросил (чтобы хоть что-то сказать):

– А кто твой папа? Раз он там, на встрече…

– Ох… – Звенка вынула руки из его ладоней. Низко наклонила голову. – Ты только не сердись на меня…

– За что?

– Я в тот раз не сказала… Папа вице-президент Никалукии.

– Ну и что?

– Некоторые думают… если дочка важного лица, то вся такая воображала…

– Ты же не такая!

– Не… Да я не столько папина дочка, сколько дедушкина внучка. Все так говорят.

– А где твой дедушка?

– Наверху, у фонаря. Смотрит в трубу на все это представление… Хочешь наверх?

– Ага… потом…

– А с папой я тебя тоже познакомлю. Он вовсе не какой-то там солидный чин и генерал. Наоборот. Ты не бойся…

– Да я и не боюсь. Чего такого! – расхрабрился Авка от смущенья. – Мы недавно играли в чопки с самим императором. Гуська, скажи! – И опять оглянулся На Гуську.

Тот стоял теперь поодаль. Вместе с лохматым Кактусом. И не только с ним. Рядом была еще девочка. В таком же, как у Звенки платьице, тонкая, ростом с Гуську. Белоголовая (луна искрилась в ее волосах).

– Кто это? – шепотом удивился Авка.

– Лютик. Внучка дедушкиного друга, в гости приехала…

Гуська что-то показывал на ладони девочке с мальчишечьим именем Лютик (а может, и не с мальчишечьим; может, здесь так принято). Загорелась на миг зеленая искра. Гуська засмеялся негромко и переливчато. Он редко так смеялся – лишь тогда, когда было ему очень-очень хорошо.

"Ну вот и славно, – подумал Авка. – Вот и… просто чудесно". И с души скатился последний камушек.

Он опять взял Звенку за руки – теперь уже смело – и повел к качелям. Сели рядышком. Между ними бесцеремонно протиснулся растрепанный кот. Заурчал. Можно было различить, что он рыжий.

– Это Фонарь?

– Это Плюха. А Фонарь вот, погладь его.

Авка нагнулся и погладил черно-белого Фонаря. Тот начал елозить пушистым боком про Авкиной ноге, словно хотел стереть с нее густые царапины.

Гуська опять засмеялся в отдалении. И девочка Лютик тоже…

– Тебе сильно влетело за тот полет? – осторожно спросил Авка.

– Не сильно. Средне. Конечно, ругали, но и радовались: вернулась живая-здоровая. А гравитоплан заперли на семь замков.

– А учебник пригодился?

– Не очень. Никто не поверил, все говорили, что чья-то шутка. А потом начальник секретного комитета спрятал его в сейф.

– Бзяка!

– Да…А правда, что это ты заставил ваших китов сдвинуться с места? – Звенка наклонила к нему голову. К самой щеке.

– Какие у тебя волосы… щекотательные… – вздохнул Авка.

– Ну, скажи. Про китов…

– Я не заставлял, а попросил. И не я даже, а профессор Уко Двуполовинкус… Двуполовинус то есть… Там была такая куча приключений. Ты и не поверишь..

– Я поверю! Расскажи!

И Авка стал рассказывать. Всё по порядку. От путешествия к сухому осокорю и до того, как Леонпупо Номер Два переправил его и Гуську к маяку.

Звенке все понравилось. Особенно про шароглотов.

– Попроси Лучика! Пусть он подружит тебя с каким-нибудь шароглотом. Тогда сможешь бывать здесь, когда захочешь.

– Ага, я попрошу… Знать бы про них заранее! Можно было бы не беспокоить китов.

– Нет, что ты! Все равно хорошо, что земли сошлись!

– Да, пожалуй… Это называется "исторический прогресс".

В стороне опять засмеялись Гуська и Лютик. Над "прогрессом"?

Авка и Звенка покачались. Авка наклонился и глянул Звенке в лицо. У нее в глазах зажигались зеленые точки. Вроде той искорки на ладони у Гуськи.

– Ты чего? – стесненно спросила Звенка.

– Так просто…

"Почему я думал, что некрасивая?" И качнулся сильнее.

Луна была похожа на белую тыкву. Вокруг нее наконец высыпались звезды. Тыквенные семечки!.. Две звезды сорвались и упали на огороды за рыбачьей деревней.

– Авка, я знаешь что подумала? – Звенка пушисто засмеялась.

– Что?

– Вот они упали на вашу тыквогонскую землю, и вдруг из них вырастут заколдованные тыквы!

– Или… шароглоты! – осенило Авку. – Они ведь похожи!

– Да! И не такие, как сейчас, а сверхволшебные. Чтобы с ними путешествовать среди звезд…

– И по разным пространствам…

…Тогда они еще не знали, что со временем так и будет. Добродушные толстощекие шароглоты станут расти на грядках и получат научное название – "биокапсулы дальней связи". А ведущий специалист по изучению многослойных пространств Август Головка будет получать выговоры от жены.

– Почему наши дети опять прогуливают уроки? А этот круглый дурак Тимоша Номер Семь вместо того, чтобы доставлять их из школы для выполнения домашних заданий, помогает им болтаться в неизведанных областях вселенной!

– Но, ласточка моя, какой смысл болтаться в изведанных областях?

– Да, мамочка, какой? – ласково встревал в разговор непричесанный младший сын по имени Гуська. И осторожно двигался к двери, за которой ждал его Тимоша Номер Семь.

– Ты куда? А уроки? Марш назад, я кому сказала!.. Ну, только вернись домой!.. Это всё ваше воспитание, господин академик!

– Ну… наверно, и ваше немножко, сударыня, – осторожно напоминал академик Головка. – Вспомни себя в двенадцать лет. Как ты верещала от восторга, когда, когда Леонпупо Номер Одиннадцать перенес нас в Заоблачный город. У меня до сих пор в ушах… з-звенит…

– Еще и дразнится… – прятала улыбку супруга академика (надеюсь, вы догадались, какое у нее имя).

Но все это будет потом, в новом веке. Пока же Авка и Звенка сидели рядышком, а с лунного неба падали все новые звезды. Вдали играла музыка. Гуська и Лютик развеселились и вместе с Кактусом носились в шуршащей траве. Потом к ним присоединились коты…

Здесь мы вполне можем расстаться с нашими главными героями, поскольку повесть подошла к концу. Но есть, пожалуй смысл, сказать несколько слов о других персонажах.

Лучик сделался, разумеется, знаменитым поэтом. В школах изучают поэму Лучезара Окрыленного "Любовь, ты и киты".

Даниил Белоцвет стал в конце концов полным генералом музыкальной службы и командовал всеми юными барабанщиками Тыквогонии и сопредельных государств.

Авкин брат Бума дослужился до капитана сторожевой службы. Но потом он вдруг ушел в отставку и занялся живописью. Широко известно его громадное полотно "Встреча континентов" и портрет изобретателя первого тыкволета Густава Дыха.

Император Валериус Третий со временем сильно постарел, светло-рыжая прическа совсем поседела. Ядовитая газета "Чистая правда, вам говорят!" однажды написала, что его величество перестал управлять страной, впал в детство и часто играет в чопки с дворцовыми барабанщиками и пажами. Государь, однако, не растерялся. Через газету "Соединенные земли" он ответил злопыхателям статьей, полной достоинства и логики. Во-первых, – писал он, – император имеет право заниматься всем, на что будет его желание, поскольку он самодержец всея Тыквогонии. А во-вторых, всякий монарх тем лучше, чем он меньше вмешивается в государственные дела. Особенно, когда дела эти идут прекрасно! Государь должен быть подобен капитану судна – тот не появляется на мостике, если плавание благополучно.

Большинство тыквогонцев одобрило статью императора, а барабанщики выбрали его своим почетным командиром.

Кошка Заноза в те полные приключений дни, когда сблизились материки, родила пятерых серых котят. Авка раздал их друзьям-приятелям, а самого пушистого подарил Звенке. Котенок Микрочих подружился с Фонарем и Плюхой, и Звенкин дедушка говорил, что скоро Маячный мыс придется переименовать в Кошачий. Но это он так, шутя…

У Матильды тоже появилось дитя – рыжая ласковая телочка Виолетта. Авка очень полюбил ее и даже пустил слезу. когда мама сказала, что Виолетту пора продавать. Здесь на выручку пришла соседка тетя Анилина Дых. Она решила, что купит Виолетту для себя и для Гуськи.

Видите, как всё хорошо кончается!

Да, надо еще объяснить, почему черепаха Мукка-Вукка в последние дни перед сближением континентов была такая сонная и не желала помогать Авке. Скоро выяснилось, что в развилке шеи у нее набухает болезненный бугорок. И в конце концов стало ясно: это растет третья голова!

Двухголовые черепахи – они хотя и редкость, но явление, известное науке. А вот про трехголовых до той поры никто не слыхал! Про небывалое событие стало известно Всемирной Черепахе, которая держала на себе слонов и вместе с ними – Звенкин материк. Всемирная Черепаха официально назначила Мукку-Вукку своей советницей, и теперь они целыми днями вели беседы на своих биомагнитных волнах.

А что касается стоявших на черепахе слонов, то их звали вовсе не Пузо, Грузо и Бутузо, а Митя, Андрюша и Шурик. И они… Но нет! Про слонов – это совершенно другая повесть. Впрочем, и она кончилась благополучно.

2000 г.

Content

Владислав Крапивин
Мальчик девочку искал
Тыквогонские приключения

Три кита и бесконечность

Чопки

Какая форма у Земли?

Принцесса и барабанщик

Желтая ласточка

Страдания и пирог с клубникой

Дело пахнет керосином

Тыквофон

Две головы

Сухой осокорь

Плен и вызволение

Пирожки и кочерыжки

Чудеса чудес и всяческие чудеса

Его высокоученость

Курс вест-норд-вест

Самый надежный друг

Самокат и другие виды транспорта

Муки совести

Микрочих

Снова игра в чопки

Сближение земель

Приключения на берегу

Мальчик девочку нашел…